Расселл Хобан

Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов. Кляйнцайт

© Russell Hoban, 1973, 1974

© Валерий Вотрин, перевод с английского, 2001, 2002, 2019

© «Фантом Пресс», 2019

Валерий Вотрин

Носитель языка

Уже на склоне жизни Расселл Хобан признавался, что любит придумывать слова: «Частенько, когда я остаюсь один, я хожу по дому и произношу разные слова, которые не имеют никакого смысла. Например, “блигфо”!

Или “зарп”! Мысленно коверкать слова уже вошло у меня в привычку». Совершенно логичное заявление для человека, который, по его же выражению, посвятил себя поиску и изображению странности. А что может быть страннее языка – этих звуков, складывающихся в слова, понятные одним и совершенно непроницаемые для других, наделенных множественными смыслами шумов, живого звона в ушах, сотрясения воздуха, недостижимой попытки передать значение того, что не до конца ясно самому говорящему. «В конце концов, сколько человек говорят на одном языке, даже когда они говорят на одном языке?» – задается вопросом Хобан. Всю свою долгую жизнь он пытался ответить на этот вопрос, оставив после себя шестнадцать романов, которые невозможно отнести ни к одному жанру, – шестнадцать длинных упражнений в странности.

Его родителями были бедные еврейские эмигранты из украинского местечка Острог. Расселл Хобан родился 4 февраля 1925 года в Лансдейле, штат Пенсильвания. В семье говорили на идише – отец Хобана, социалист по убеждениям, работал заведующим отделом рекламы в «Джуиш дейли форвард» – ежедневной газете, выпускавшейся на идиш для еврейской аудитории. Отец умер, когда Расселлу было одиннадцать. В пять лет ребенок начал рисовать – и это стало его ремеслом на всю оставшуюся жизнь.

Чуть больше месяца поучившись в университете Темпла («Я был такой мелкий пацан с тонким голосом в окружении больших ребят, которые говорили басом, и девушек, которые были женщинами»), в 18 лет Хобан записался в армию и всю войну прослужил радистом на Филиппинах и в Италии. Несмотря на то что сам Хобан вспоминал о своей службе с иронией, его наградили вполне серьезной Бронзовой звездой за доставку сообщений на линию фронта под огнем противника. В 1944 году он был комиссован с гепатитом и переселился в Нью-Йорк, где перепробовал множество профессий, пока в 1947 году не устроился коммерческим иллюстратором и копирайтером. С 1955 года иллюстрация стала его постоянной профессией – он нарисовал несколько обложек для «Тайм» и стал штатным иллюстратором «Ньюсуик» и «Спортс иллюстрейтед». Писать же он начал почти случайно: «Я ездил по Коннектикуту, делая наброски бульдозеров, и эти эскизы попались на глаза другу, который решил показать их издателю». Так вышла первая детская книжка Хобана «Что оно делает и как это работает?» (1959). В следующем году вышла «Фрэнсис ложится спать» – первая из целой серии книжек про семью барсуков. Хобан становится детским писателем – автором небольших книжек для малышей; иллюстрировали эти книжки он сам либо его первая жена Лилиан.

В 1965 году Хобан устраивается копирайтером в «Дойл Дэйн Бернбак», ведущее нью-йоркское рекламное агентство. Тогда же он начинает писать (урывками, по вечерам и в обеденное время) свой первый полновесный роман – «Мыш и его дитя». Темноватая философская сказка о семье заводных мышей, роман этот вышел в 1967 году и ныне считается классикой детской литературы. С этого странного текста (выпущенного по-русски в 2006 году под названием «Мышонок и его отец») и начался странный писатель Расселл Хобан. Впоследствии он вспоминал: «Роман удостоился единственной крошечной рецензии в “Нью-Йорк Таймз”, автор которой заявил, что книга – полная галиматья».

В 1969 году Хобан перебирается в Лондон – думая, что на время, но оказалось, что навсегда. Страстный любитель британских рассказов с привидениями и почитатель творчества Шеридана Ле Фаню, Монтегю Роудза Джеймза и Оливера Онионза, Хобан хотел жить в городе, который изображен в их рассказах. К тому времени он также созрел для взрослой прозы: «Когда я очутился в Лондоне, я понял, что хочу писать о мужчинах и женщинах, а не о заводных мышах и маленьких зверушках».

С 1973 года он начинает писать «взрослую» прозу: один за другим выходят его романы «Лев Боаз-Яхинов и ЯхинБоазов», «Кляйнцайт», «Черепаховый дневник», «Риддли Уокер», «Пилгерманн». В 1975 году он расстался с Лилиан и женился на немке Гундуле Аль – Гундел из посвящения к «Льву Боаз-Яхинову и Яхин-Боазову».

Первый его «взрослый» роман (1973) заслужил признание такого же литературного аутсайдера, Питера Бигла: «Это одна из тех непередаваемо прекрасных книг, которые попадаются тебе, когда ты уже оставил всякую надежду прочесть что-нибудь подобное… Мне бы хотелось быть ее автором». «Непередаваемый», «свежий», «превосходный», «завораживающий» – рецензии на роман прямо пестрят этими словами. Скитания блудного сына, львиный ров, столпы пред храмом Соломоновым, имена которым Яхин и Боаз, «мне ли не пожалеть Ниневии, города великого…», – столько и еще столько же смыслов и вечных сюжетов сочетал в своем романе Расселл Хобан из Лансдейла, рассказывая историю сына, который отправляется на поиски ушедшего отца. Книгу причислили к жанру фэнтези, но единственный сверхъестественный элемент в ней – это то, что действие происходит в мире, где львы давно вымерли, а память о них сохранилась в виде ассирийских барельефов, изображающих сцены охоты на львов. Роман вне устоявшихся жанров, «Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов» – один из лучших образцов «спекулятивной» прозы, исследующей различные сценарии будущего, которое могло бы произойти.

В дальнейшем проза Хобана – притчевая, полная мифологических аллюзий, языковых игр и черного юмора – заслужила среди критиков прозвание «магический сюрреализм». Лучшим образцом этого сюрреализма является роман «Кляйнцайт» (1974), черная притча на тему греческого мифа об Орфее. Главный герой романа, Кляйнцайт (что по-немецки означает «маленькое время», а в переводе на английский оборачивается другим смыслом и приобретает значение «заурядного, рядового»), внезапно получает увольнение, ощущает непонятную боль, оказывается в больнице, влюбляется в прекрасную медсестру, и все это – в один день. Затем оказывается, что болезнь его лежит не где-нибудь, а в области гипотенузы, диапазона и асимптот. Игра продолжается, и на сцену выходят стретта, тема и ответ, фуга и прочие музыкальные термины, что превращает болезнь Кляйнцайта в метафору, условие человеческого существования в том странном городе, состоящем только из Лазарета и Подземки; в то же время он и Лондон 70-х со всеми характерными его приметами. Кляйнцайт – господин Заурядов и Орфей, его Сестра – Эвридика, Подземка – царство мертвых, Аид, и сами персонажи не устают повторять, что они – часть мифологического сюжета, такого же древнего, как сама жизнь. Вся эта игра смыслами и безоглядное переворачивание, травестирование известных сюжетов напоминает Джойса, а сам Хобан называет также Конрада и Дикенза. В тексте же постоянно упоминаются Фукидид, Платон, Ортега-и-Гассет, Уордсуорт, Милтон, цитируются отрывки из их произведений: Хобан – мастер литературных реминисценций. «Кляйнцайт» – роман о писательстве, о шатких, неустойчивых отношениях между искусством и действительностью. Это самый любимый роман Хобана, в котором, по его собственному признанию, он обрел «естественный голос».

Однако при всей необычности ранней взрослой прозы Хобана его писательская репутация сложилась благодаря главному его произведению – постапокалиптической антиутопии «Риддли Уокер» (1980). Именно здесь любовь Хобана к коверканию привычных слов обрела высшую форму – литературную. Роман написан на том английском, каким, по мысли автора, язык должен стать, пережив ядерную войну и два тысячелетия темных веков после ядерного катаклизма: «Seeing that boars face in my mynd that morning in the aulders and seeing it in my mynd now I have the same thot I had then: If you cud even jus see 1 thing clear the woal of whats in it you cud see every thing clear. But you never wil get to see the woal of any thing youre all ways in the middl of it living it or moving thru it. Never mynd». Отношения между этим языком и читателем хорошо описал Питер Кэри: «Если “Риддли Уокер” на первый взгляд и выглядит как невычитанный Чосер, не отчаивайтесь. Вы будете свободно говорить на этом языке уже к началу второй страницы». Именно физическое преодоление языка, непрерывные попытки прорваться к смыслу каждой фразы делают чтение этой книги таким увлекательным. Роман моментально создал вокруг Хобана культ – я лично знаю людей, переписывающихся на языке Риддли Уокера; в 2005 году в Лондоне прошла первая конференция, посвященная творчеству Хобана, «The Russell Hoban Some-Poasyum» (искаженное «симпозиум»). Не остались в стороне и критики – Херолд Блум включил роман в свой авторитетный «Западный канон». Энтони Берджесс заявил, что «именно такой и должна быть настоящая литература».

Как и большинство авторов, Хобан вновь и вновь возвращался к любимым темам. Одни и те же образы и лейтмотивы проходят через все его романы – миф об Орфее, картины Вермеера, львы, сердечная болезнь и вообще нездоровье как условие человеческого существования (центральная тема «Кляйнцайта»). Размышления о языке, этом «палимпсесте всех усилий и истории человечества». И смерть, конечно. Хобан умер 13 декабря 2011 года в своем доме в Фулеме, на юго-западе Лондона, где прожил последние 40 лет своей жизни. О собственном конце он однажды выразился так: «Мне кажется, смерть для меня будет хорошим карьерным ходом. Люди будут говорить: “А, Хобан! Интересный писатель, надо бы взглянуть”».

Он скромничал, конечно, – Хобана читали и читают, любили и будут любить. Теперь он пришел и к русскому читателю – спустя сорок с лишним лет после публикации первых его взрослых романов.

Уверен, сам бы он наверняка оценил такой карьерный ход.

Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов

Посвящается Гундел

Ты гонишься за мною, как лев,

и снова нападаешь на меня,

и чудным являешься во мне.

Иов 10:16

1

Львов больше не осталось. А когда-то львы были. Нет-нет и в мерцании жара на равнинах очерк их бега еще мелькал на сухом ветру, смуглый, великий и мимолетный. Нет-нет и вздрагивала медового цвета луна от безмолвия призрачного рева в восходящем воздухе.

И колесниц больше не осталось. Колесницы, утратившие ветер и бездорожные в ночи, спали на высоких своих колесах, притихнув в гробнице последнего царя.

Развалины царского дворца выкопали из земли. Вокруг цитадели, где раскопали дворцовые здания, дворы, храмы и гробницы, – сетчатый забор. У ворот – сувенирная лавка и буфетный киоск.

Колонны и потолочные балки, падшие и выеденные термитами, пометили ярлыками и расчистили. Шакалы средь них больше не охотятся. Где раньше грелись на солнце змеи и ящерицы, дневной свет поступает нынче сквозь стеклянные люки в крыше новой постройки, облекшей громадный зал, где в камне вырезана царская охота.

Образы лошадей и людей, колесниц и львов измараны непогодой, стерты дождем, выщерблены и источены пылью, что жалила их, когда выл сухой ветер. Теперь новые стены вокруг них, новая кровля над ними. Температура поддерживалась термостатом. Жужжал безмолвием кондиционер воздуха.

Жена и сын были у Яхин-Боаза, и жил он в городке вдали от моря. С площади взлетали голуби, ныряли над нею и вновь усаживались на глиняные стены, красные черепичные кровли. Фонтан бил стройной серебряной струей среди старух в черном. Собаки знали, где всё, и сновали в переулках позади лавок, словно по делу. С высоких мест поглядывали кошки, исчезали за углами. Многие женщины стирали в каменных корытах у городской колонки. Проезжая в автобусах через город, из окон выглядывали туристы и видели, как торговцы, продававшие желтую медь, слоновую кость и ковры, пьют кофе в тени навесов. Посреди улицы курили продавцы фруктов и овощей.

Яхин-Боаз торговал картами. Он покупал карты и продавал их, а некоторые, для особого пользования, составлял сам или заказывал делать другим. Этим же ремеслом занимался его отец, и стены лавки, что принадлежала еще отцу, были увешаны глянцевыми голубыми океанами, зелеными трясинами и пастбищами, бурыми и оранжевыми горами, бережно заштрихованными. Продавал он карты городков и равнин, а иные делал на заказ. Юноше он мог продать карту, какая показывала, где можно отыскать одну особенную девушку в разные часы дня. Продавал он карты мужей и карты жен. Поэтам продавал карты, на которых было видно, где другим поэтам в голову приходили мысли силы и ясности. Продавал карты, по каким копать колодцы. Продавал святым людям карты видений и чудес, лекарям – карты болезней и несчастных случаев, ворам – карты денег и драгоценностей, а полицейским – карты воров.

Яхин-Боаз пребывал в том возрасте, какой называется средним, однако сам не верил, что впереди у него столько же лет, сколько позади. Женился он очень юным и женат был теперь больше четверти века. С женой своей часто бывал он бессилен. По воскресеньям, когда лавка не работала, а Яхин-Боаз весь долгий день оставался дома с женой и сыном, он пытался выкинуть из ума пожизненное свое отчаяние. Часто думал он о смерти, о том, что его не станет, а громадное темное плечо мира вечно будет отворачиваться от его ничто в черноте навеки. Лежа со спящей женой, он увиливал от смерть-мысли, раскрыв глаза и кривясь в темноте спальни над лавкой. Часто снились ему покойные мать и отец, когда спал он на их кровати, но очень редко мог припомнить он свои сны.

Порой Яхин-Боаз засиживался один в лавке допоздна. Лампа с зеленым абажуром на письменном столе отбрасывала его тень на карты позади него на стене. Он ощущал безмолвное ожидание всего искания и обретения, какое жило в картах, развешанных по стенам, сложенных стопами в выдвижных ящиках шкафов. Закрывал он глаза – и видел четкие линии разными цветами, что отмечали пути переселений рыб и животных, ветров и океанских течений, путешествия к сокрытым источникам мудрости, тропы сквозь горы к жилам драгоценных металлов, тайные пути по городским улицам к запретным удовольствиям.

Закрыв глаза, он видел карту своего городка, где площадь, городская колонка, каменные корыта для стирки, улица с торговцами и сам он были закреплены и постоянны. Затем вставал он из-за стола и бродил туда и сюда по темной лавке, касаясь пальцами карт и вздыхая.

Вот уже несколько лет Яхин-Боаз работал над картой для своего сына. Из множества различных карт, что прошли через его руки, из сообщений тех, кто приносил ему сведения, и землемеров, из книг и дневников, какие он читал, из собственных записей и наблюдений составил он громаду подробного знания, и знание это вправлено было в карту для его сына. Он постоянно что-то прибавлял к ней, усовершенствуя, а необходимое исправляя, чтобы карта никогда не устаревала.

Жене и сыну Яхин-Боаз о своей карте ничего не говорил, но тратил на нее почти все свое свободное время. Он не думал, что сын примет от него лавку, да и не хотел этого. Хотел же он, чтобы сын его отправился в мир, и хотел, чтобы сын для себя отыскал этого мира больше, чем нашел он, Яхин-Боаз. В наследство мальчику он отложил немного денег, но бо́льшим его наследием должна была стать карта. Ей полагалось быть ни много ни мало, а генеральной картой всех карт, которая покажет сыну, где найти все, чего бы ни пожелал он искать, и тем самым обеспечит ему подобающее начало в мужской жизни.

Сына Яхин-Боаза звали Боаз-Яхин. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец решил, что настало время показать ему карту карт.

– Все на свете что-то ищут, – сказал Яхин-Боаз Боаз-Яхину, – и благодаря картам все, что отыскано, уже не теряется. На стенах и в шкафах этой лавки – целые века отысканья.

– Если все отысканное никогда больше не теряется, отысканью когда-нибудь настанет конец, – заметил Боаз-Яхин. – Придет такой день, когда станет нечего отыскивать. – Он больше походил на мать, чем на отца. Его лицо было таинственным для отца, тот чувствовал, что если постарается угадать мысли сына – чаще окажется неправ, чем нет.

– Такими словами молодые люди любят выводить из себя старших, – ответил ему Яхин-Боаз. – Очевидно же, что всегда можно отыскать что-то новое. А если говорить об уже отысканном, ты бы что – предпочел, чтобы все знание выбросили, дабы ты стал невежей, а мир обрел новизну? Этому они учат тебя в школе?

– Нет, – сказал Боаз-Яхин.

– Рад это слышать, – сказал Яхин-Боаз, – ибо прошлое – отец настоящего, как я – твой отец. И если прошлое не может научить настоящее, а отец не может научить сына, то истории не стоит и длиться, а мир впустую потратил много времени.

Боаз-Яхин взглянул на карты по стенам.

– Прошлое не здесь, – сказал он. – Здесь только настоящее, в котором прошлое что-то оставило.

– И это что-то – часть настоящего, – сказал ЯхинБоаз, – а потому должно применяться настоящим. Смотри, – показал он, – вот я о чем. – Он вытащил из ящика в шкафу карту карт и расстелил ее на прилавке, чтобы сын мог на нее взглянуть. – Я много лет над ней трудился, – сказал Яхин-Боаз, – и она будет твоей, когда ты станешь мужчиной. Все, что бы ты ни пожелал искать, на этой карте есть. Я изо всех сил ее обновляю и все время что-то прибавляю к ней.

Боаз-Яхин взглянул на карту, на города и поселки, на голубые океаны, зеленые трясины и пастбища, на бурые и оранжевые горы, бережно заштрихованные, на четкие линии, вычерченные чернилами разных цветов: линии эти показывали, где он мог бы найти все, известное его отцу. Он отвернулся от карты и уставился в пол.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Яхин-Боаз.

Боаз-Яхин ничего не ответил.

– Почему ты ничего не скажешь? – спросил его отец. – Взгляни на этот труд многих лет, где все так ясно нанесено. Карта эта представляет не только годы моей жизни, истраченные на нее, но и годы других жизней, истраченных на сбор тех сведений, какие здесь есть. Что можешь искать ты такого, чего карта эта не покажет тебе, как найти?

Боаз-Яхин взглянул на карту, затем на отца. Он оглядел лавку, опустил взгляд на свои ноги, но ничего не сказал.

– Прошу тебя, не стой и не молчи, – произнес ЯхинБоаз. – Скажи что-нибудь. Назови такое, чего эта карта не покажет тебе, как найти.

Боаз-Яхин вновь оглядел лавку. Посмотрел он на железный дверной упор. Изображал он припавшего к земле льва. С полуулыбкой посмотрел Боаз-Яхин на отца.

– Льва? – сказал он.

– Льва, – произнес Яхин-Боаз. – Мне кажется, я тебя не понимаю. По-моему, ты со мной не всерьез. Ты прекрасно знаешь, что львов теперь нет. Всех диких истребили охотники. Всех в неволе сгубила болезнь, какую блохи переносят из одной страны в другую. Не понимаю, что за шутку ты решил со мной сыграть. – Пока говорил он, в уме у него распахнулись огромные таинственные янтарные глаза, светящиеся и бездонные. Распустились огромные лапы с когтями, тяжелые и могучие. Раздался беззвучный рык, округлый, беспредельный, шар отраженья, воссоздавший розовый шершавый язык, белые зубы смерти. Яхин-Боаз покачал головой. Львов больше нет.

– Я не шутил, – сказал Боаз-Яхин. – Я взглянул на дверной упор и подумал о львах.

Яхин-Боаз кивнул, положил карту обратно в ящик, прошел в глубину лавки и сел за свой письменный стол.

Боаз-Яхин же поднялся к себе в комнату над лавкой. Выглянул в окно, в ясные сумерки, на темнеющую красную черепицу крыш и верхушки пальм вокруг площади.

Затем он уселся и поиграл на гитаре. Комната вокруг потемнела, и сколько-то он играл в тусклом свете от фонарей с улицы. Не здесь, говорила гитара стенам комнаты. Вне здесь.

Боаз-Яхин отложил гитару и зажег лампу на столе. Из ящика он вытащил листок бумаги с грубым наброском карты. Многие линии стерты и вычерчены заново. Бумага была грязна, и карта казалась пустой – то ли дело та, какую показал ему отец. Легонько повел он линию из одной точки в другую. Затем стер ее и убрал карту. Потушил свет, лег на кровать, стал глядеть на свет фонаря с улицы на потолке и слушать голубей на крыше.

2

Каждую ночь Яхин-Боаз видел сны и каждое утро забывал их. Как-то ночью ему приснился ножничник, о котором в детстве ему рассказывала мать. Ножничник наказывал тех мальчиков, которые мочили постели, – отрезал им носы. Она говорила тогда носы? Во сне Яхин-Боаза ножничник был огромен, весь в черном, с широкими горбами плеч, длинным красным носом и бородой, как у его отца. Яхин-Боаз ужасно провинился, и жуткими ножницами ему должны были отрезать руки и ноги. «Очень болеть совсем не будет, – сказал ножничник. – Вообще-то ты с большим облегчением избавишься от этих тяжелых отростков – такую тяжесть таскать тебе не под силу». Когда он отрезал Яхин-Боазу левую руку, на звук получилось как будто по бумаге, а боли не было. Но Яхин-Боаз вскрикнул: «Нет!» – и проснулся с бьющимся сердцем. Потом снова заснул. Наутро свой сон он не забыл. Жена готовила на кухне завтрак, а он сидел на краю кровати, пытаясь вспомнить, сколько лет назад перестал просыпаться с эрекцией. Не смог вспомнить, когда это случилось последний раз.

Спустя несколько месяцев Яхин-Боаз сказал, что уезжает на пару недель в полевую экспедицию. Уложил планшет для карт, чертежные инструменты, компас, бинокль и прочее полевое снаряжение. Сообщил, что в соседнем городе его ждет землемер и они направятся вглубь суши. После чего сел на поезд в морской порт.

Прошел месяц, а Яхин-Боаз не возвращался. БоазЯхин открыл ящик, где хранилась карта карт. Ее там не было. В ящике вместо нее лежали купчая на дом и банковская книжка. Дом и сбережения передавались жене Яхин-Боаза. Половину средств со счета сняли. В ящике лежала записка:

Ушел искать льва.

– О чем это он? – спросила жена Яхин-Боаза. – Он что, свихнулся? Львов найти невозможно.

– Он ищет льва не такого облика, – сказал БоазЯхин, показывая на дверной упор. – Он о чем-то ином. И он забрал карту, которую обещал отдать мне.

– Он половину наших сбережений забрал, – сказала его мать.

– Если мы до сих пор жили, не тратя их, – ответил Боаз-Яхин, – сможем прожить и без той половины, какую он взял.

Боаз-Яхин и его мать взяли дело в свои руки, и те часы, когда Боаз-Яхин не ходил в школу, он продавал карты в лавке и поручал особые заказы землемерам, тем, кто собирал данные, и чертежникам. Как и его отец, он постепенно узнал о том многом, что ищут люди, и о тех местах, где это можно отыскать. Часто думал он о карте карт, которую ему обещали.

Как старик, сижу я в лавке, продавая людям карты, чтобы помочь им отыскать всякое, размышлял БоазЯхин, потому что мой отец забрал мою карту себе и сбежал отыскивать по ней новую жизнь. Мальчик стал стариком, а старик стал мальчиком.

Из ящика письменного стола Боаз-Яхин вытащил свой старый набросок карты и вновь принялся над ним трудиться. Он говорил со сборщиками данных и землемерами, а в блокнот себе заносил все, что б ни показалось ему полезным. Обходил улицы и переулки своего городка поздно ночью и рано утром. Все больше и больше постигал он то, чего ищут люди и где они это находят. Боаз-Яхин прилежно работал над своей картой, но та оставалась пустой и невнятной, если сравнивать с той, какую показал ему отец. Линии у него получались смазанные и кривые, им недоставало узора разумной цели.

У маршрутов, изображенных на карте его отца, имелись такие ясность и логика, от каких потуги Боаз-Яхина казались ему убогими. Он не был уверен в том, чего искать, и мало верил в собственную способность что-нибудь найти. Одному землемеру он поведал о своих затруднениях.

– Долгие годы я визировал, вымерял и привязывал тот пункт или иной к лицу земли, – сказал землемер, – а когда возвращался в те же места, обнаруживал, что мои вешки выдернуты, а межи колеблются и теряют точность. Я визирую, вымеряю и вновь вкапываю вешки, зная, что их снова выдернут. И теряются не только вешки и межи – то же нужно знать о картах, и я сообщу тебе такое, за постижение чего я заплатил многими годами: все найденное обязательно потеряется вновь, а ничего из найденного вновь никогда не потеряется. Ты это способен понять? Ты еще мальчишка, поэтому, может, и нет. Ты в силах такое понять?

Боаз-Яхин поразмыслил над словами землемера. Слова-то он понимал, но их смысл в него не проник, потому что их смысл не отвечал в нем ни на один вопрос. У себя в уме увидел он прямоугольник синего неба, окаймленный темными лицами. Почуял в себе рев и безмолвно открыл и закрыл рот.

– Нет, – ответил он.

– Ты еще мальчишка. Постигнешь, – сказал землемер.

А Боаз-Яхин продолжал работать над картой, хоть и без подлинного интереса. Места, куда раньше он намеревался отправиться, и маршруты, какими собирался этих мест достичь, теперь казались ему нелепыми. Чем больше думал Боаз-Яхин об отцовой карте карт, тем больше сознавал, что, когда Яхин-Боаз ее показал ему, сам он не умел судить о ее ценности. Дело было вовсе не в аккуратности или доводке – теперь он видел, что размах и подробности замысла лежали далеко вне его. Эта карта казалась ответом на все, и отец ее у него забрал.

Боаз-Яхин решил отыскать отца и попросить у него карту карт. Он понятия не имел, где мог сейчас оказаться Яхин-Боаз, но и не думал, будто отыскать его можно, пытаясь следовать за ним от городка к городку, от деревни к деревне и через горы и равнины. Ему казалось, что на свете должно быть место, какое ему сперва следует найти, и вот уже в этом месте он будет знать, как продолжать свои поиски.

Он походил в лавке по проходам, минуя и вновь минуя карты в шкафах, карты по стенам. Постоял, глядя на дверной упор с припавшим к земле львом.

– Ушел искать льва, – сказал он. Львов больше нет. Нет больше львиных мест. – Место львов, – произнес он. – Чертеж места львов. Чертог львов. Дворец львов. – В пустыне был дворец львов, о котором он читал. То был чертог, где в своей гробнице лежал последний царь, а на стенах громадного зала в камне были высечены сцены великой царской охоты. Боаз-Яхин посмотрел на карту и увидел, что дворец – возле городка, до которого всего три часа автобусом.

Днем в ту пятницу Боаз-Яхин сказал матери, что на выходные поедет в соседний городок проведать друга. Та ему дала немного денег на дорогу, а когда мать вышла из кабинета в глубине лавки, он взял еще денег из кассы. Сложил в рюкзак кое-какую одежду, взял гитару и свою неоконченную карту, отправился на автовокзал и купил билет в один конец.

В автобусе ехали мальчишки и девчонки его лет, смеялись, болтали, ели взятую в дорогу снедь, обжимались. Боаз-Яхин отвернулся от них. У него была девушка, с которой он ни разу не предался любви. Он с ней не попрощался. Теперь рядом сидел какой-то толстяк, от которого пахло лосьоном для бритья. На выезде из города Боаз-Яхин бросил взгляд на проплывающие за окном бензоколонки и лачуги, крытые гофрированной жестью. За городом он наблюдал за сухой бурой землей, тощими холмами, мелькающими телефонными столбами. Порой стояли и ждали люди с дешевыми чемоданами. Однажды автобус затормозил, пропуская через дорогу отару овец. Небо темнело, покуда в окне ему не стало видно только собственное лицо.

Когда автобус прибыл на место, бензоколонки сияли, оказались безжалостно освещены и закрыты. Все остальное было темно, если не считать нескольких кафе, озаренных желто-красным, с жиденьким воем музыки и вонью прогорклого жира. По пустым улицам трусили собаки.

Человек в билетном окошке сказал, что дворец в трех милях от города, а следующий автобус пойдет туда в десять утра. Боаз-Яхин взвесился, купил шоколадный батончик и вышел на дорогу.

Желтые фонари отстояли далеко друг от друга, между ними – чернота. Луны не было. Машин ездило немного, и между ними он слышал стрекот сверчков и далекий собачий лай. Боаз-Яхин даже не пытался поймать машину, и никто не предложил подвезти. Шаги его по камням обочины звучали далеко от всего на свете.

Наверное, нескоро добрался он до сетчатой ограды вокруг цитадели, где из пустыни выкопали дворец. Неподалеку от запертых ворот он увидел озаренное лампой дневного света окно низкой постройки, за которым сидели и пили кофе охранники.

Боаз-Яхин перекинул рюкзак через ограду и услышал, как тот шмякнулся на другой стороне. Снял ремень, пряжкой пристегнул его к ручке на гитарном чехле, перекинул ремень через плечо, вскарабкался на забор, оцарапав пальцы и порвав себе штаны о торчащие концы проволоки на гребне, и тяжко перевалился на ту сторону.

При свете звезд он видел достаточно хорошо, чтобы отыскать постройку, где располагались руины огромного зала и резьба львиной охоты. Дверь стояла незапертой – и так он понял, что охранники наведываются сюда с обходами. Над собой Боаз-Яхин увидел световые люки, однако внутри здания было гораздо темней, чем ночь снаружи. Он на ощупь осторожно продвигался вперед. Нашел чулан, пахший мастикой для натирки полов, нащупал внутри швабры и метлы. Расчистил себе место на полу так, чтобы можно было сесть, прислонясь спиной к стене. Потом он заснул.

Проснувшись, Боаз-Яхин взглянул на часы. Четверть седьмого. Он приоткрыл дверь чулана и увидел дневной свет в здании. Прошел мимо барельефа, пока еще не глядя на него. Смотрел он в пол, пока не добрался до конца зала и коридора, где были туалеты. Облегчившись, вымыл руки и лицо, посмотрел на себя в зеркало. Трижды произнес свое имя:

– Боаз-Яхин, Боаз-Яхин, Боаз-Яхин. – Затем единожды произнес имя своего отца: – Яхин-Боаз.

По залу он вернулся, не глядя на стены по сторонам, но держался середины, глядя на световые люки. Когда же был готов, остановился и посмотрел налево.

Вырезанный в буроватом камне был лев с двумя стрелами в хребте – он прыгал сзади на царскую колесницу, вцеплялся зубами в высокое колесо ее и умирал на копьях царя и его копейщиков. Лошади неслись галопом дальше, борода хладноликого царя тщательно завита, царь смотрел прямо назад поверх колесницы, поверх льва, вцепившегося зубами в колесо и умиравшего на копье. Обеими передними лапами лев вцепился во вращающееся колесо, что тащило его вверх на копья. Зубы его впились в колесо, морда сморщилась в оскале, брови хмуро сведены вместе, из-под их теней прямо вперед глядели глаза. У царя лицо не выражало ничего. Он смотрел поверх льва и вне его.

– Царь – ничто. Ничто, ничто, ничто, – проговорил Боаз-Яхин. Он заплакал. Кинулся в чулан, закрыл дверь, сел в темноте на пол и зарыдал. Закончив плакать, он покинул здание через тот выход, который не видели охранники из караулки, и прятался за сараем, пока первый автобус не привез зевак, чье присутствие позволило ему свободно гулять повсюду.

Боаз-Яхин вновь вошел в зал. Прежде чем вернуться к тому льву, кого увидел первым, он мельком оглядел другие барельефы львиной охоты. Там было много львов, которых убивал тот же хладноликий царь – стрелами, копьями, даже мечом. Никто из этих других львов не имел значения для Боаз-Яхина. Долго, пока вокруг него болтали голоса и мимо шаркали шаги, вглядывался Боаз-Яхин в умирающего льва, вцепившегося зубами в колесо.

Потом он выбрался наружу и побродил среди раскопанных развалин нескольких дворцовых построек, дворов, храмов и гробниц. Небо было бледно и жарко. Все – львиного цвета, низкое, смуглое, сломанное, заповедное в забвении, обнаруженное так, чтоб утраченность его закрепилась и сделалась постоянной, окруженное забором, со сломанными клыками, лишенное покровов времени и почвы, поруганное, немотствующее.

Неподалеку от развалин дворца указатель определял высокий курган как искусственную насыпь, где стояли зрители, покуда царь охотился на львов, освобожденных из клеток на равнине внизу.

Боаз-Яхин вскарабкался на холм и сел, глядя на львиного цвета равнину, ныне усеянную детворой и взрослыми, которые фотографировали друг дружку, жевали сэндвичи и пили газировку. Взрослые рассматривали планы цитадели и тыкали пальцами в разные стороны. Дети разливали напитки себе на платье, пачкались едой, ссорились, носились, разгуливали и прыгали яростно и беспорядочно. В тонком мареве их голоса подымались, словно вонь старой стряпни в многоквартирном доме. Над равниной мерцала жара, и Боаз-Яхину почудилось, будто он видит в воздухе бег львов, смуглый, великий, мимолетный. Он почуял в себе умирающего льва, вцепившегося зубами в колесо. Отпустив все остальное, он мог себе позволить быть со львом.

И, будучи со львом, он почуял в себе вкус, яростный, памяти о ловушке и падении в нее, о синем прямоугольнике неба над головой, о темных лицах, глядящих сверху в яму, о тяжком плетенье ячей сети, что рухнула на него и прильнула, и удушила, и обессилила его ярость. Темнота ямы, синева неба и глядящие темные лица маленьких темных людей, что были чужаками в любой земле, темных человечков, которые читали ветер, которые читали землю, по которой ступали. Охотясь, они озирались по сторонам и нюхали воздух. В незримом воздухе, вмещавшем духи зверей живых и мертвых, перебирали они проворными, сильными пальцами – и вытягивали, как долгую нить, дух животного, которого поймают. Лев мог убить их ударом лапы, стой они пред ним, но они были слишком хитры. Лев для них – что дитя.

В Боаз-Яхине возникла память о тяжелых повозках с клетками – о тряске, и о суши, и о жажде. Затем – о деревянных клетях на равнине, и поверх каждой стояла другая клетка, поменьше, где, как птицы, примостились маленькие темные хитрые люди. Шестами открывали они дверцы клетей и гнали львов в жар дня, к месту их смерти.

Львы из клетей выступали осторожно, порыкивая и сердито хлеща хвостами. Припадали к земле, рыча, меж тем как загонщики и их собаки наступали на них, дабы двигались они вперед, чтобы на них там охотился царь. Сухой ветер предлагал лишь хаос. Сухой ветер пел охотника, на кого охотятся, его последняя добыча далеко позади. Сухой ветер ревел и ярился, был копьями по щитам, лаял в глотках мастифов, пел в тетивах смерть, смерть, смерть.

И вот львы на равнине. Загонщики и собаки, копейщики и щитоносцы возвели стены, сквозь которые львам не проломиться, каких им не перепрыгнуть. На высоких колесах выкатывались колесницы, и царь слал стрелы, сея смерть среди львов.

Львы храбры, но надежды у них никакой. Будь у них свой царь, он повел бы их против царя колесниц и коней. Но у львов не оставалось времени выбирать себе царя. Колесницы уже средь них, копейщики и лучники охраняют своего царя и несут смерть каждому льву.

Последний лев, оставшийся в живых, – как раз тот, кого другие сделали бы своим царем, если б им позволили. Он был крупен, силен и свиреп и, с двумя стрелами в хребте, – еще жив. Стрелы жгли в нем огнем, зрение меркло, в ушах ревела кровь, а колеса колесниц рокотали. Пред ним и над ним, уносясь прочь, блистающий царь хладен в колеснице своей, копье наизготовку, копейщики рядом. Умирающий царь-лев прыгнул, вцепился в высокое и вращавшееся колесо, что подняло его к копьям. Рыча и хмурясь, впился зубами он в колесо, что подняло его и вознесло во тьму.

Лев пропал. Там, где был лев, вдруг стала пустая головокружительная чернота – похожее ощущение, когда слишком быстро разгибаешься после того, как долго был согбен.

Боаз-Яхин вновь осознал людей – они фотографировались, ели сэндвичи, пили газировку. Он прислушался к призрачным ревам за голосами, разобрал лишь кипень отсутствия в полости безмолвия: так можно услышать море в раковине.

– Львов больше нет, – произнес Боаз-Яхин.

Он подумал об отце и карте, которую тот забрал. Что можно было б найти, не унеси Яхин-Боаз прекрасную карту с собой! У него, сына продавца карт, картографа и любителя карт, не имелось к картам никакого таланта, он не мог сам составить ни одной, что не была б дурацкой, уродливой и замаранной, и так вот отец наказал его – оставил без карты и одного со своею брошенной матерью, торчать в темной лавке по-стариковски, ждать, когда на двери звякнет колокольчик, ждать, чтобы продать средство обретения другим взыскующим.

В рюкзаке у Боаз-Яхина вместе с его одеждой и неоконченной картой лежали карандаш, бумага и маленькая линейка. Он вернулся в зал львиной охоты, одинокий среди людей вокруг. Тщательно измерил умирающего льва, прыгавшего на царскую колесницу. Измерил торчащие из льва стрелы, также измерил копья царя и царских копейщиков. В другой части того же барельефа была стрела, пронзившая умирающую львицу. Виднелись оба конца стрелы, и Боаз-Яхин сумел измерить ее полную длину. Все свои измерения он записал, аккуратно сложил бумагу и сунул в карман.

После этого покинул зал львиной охоты и вновь взошел на высокий курган, холм зрителей. Здесь он просидел долго. Забирая деньги из кассы в кабинете, Боаз-Яхин был уверен, что в лавку не вернется. Раньше он видел себя одиноким скитальцем – на улице играет на гитаре, на мостовой открыт чехол, чтобы прохожие кидали в него деньги. Однако в бессловесном отказе развалин вокруг, во вспомненном стуке его шагов по камням дорожной обочины минувшей ночью услышал он безмолвие неготовности.

Он побывал со львом. В нем это было. Пришло к нему, и что-то заставило его измерить изображение льва и изображения копий и стрел. Он не знал, зачем это сделал. Что-то большее может прийти к нему. В это место он явился найти, что делать дальше, а он хотя бы нашел, чего дальше не делать: он пока не станет искать отца. Он покамест вернется в лавку.

В сувенирном ларьке у ворот Боаз-Яхин купил фотографию барельефа львиной охоты с изображением умирающего льва, что прыгает на царскую колесницу и вцепляется зубами в колесо. Еще он взял сэндвич и апельсиновую газировку. Когда подъехал автобус, Боаз-Яхин вернулся в городок, а оттуда следующим автобусом поехал к себе.

3

Поздняя ночь была в том городе, где жил теперь ЯхинБоаз. Он лежал без сна, глядя на розовато-серое ночное небо, оправленное в его окна. Здесь в ночном небе всегда отражался отсвет огней великого города. Он шевельнул рукой, чтобы закурить, и девушка, чья голова лежала у него на груди, повернулась во сне, скользнув рукой по его телу. Гретель. Он произнес в уме ее имя, подался вбок, чтобы взглянуть на ее спящее лицо, отвернул одеяла восхититься всем ее изяществом, улыбнулся в потемках, накрыл ее снова.

Лежа, Яхин-Боаз наблюдал, как дым медленно плывет в сумраке комнаты. Он подумал об историях, сказках из детства, в которых юноша отправлялся искать счастья по белу свету. Отец в начале сказки всегда умирал, и юноша отправлялся в путь с несколькими грошами в кармане, корочкой хлеба, скрипкой или мечом. Бывало, по пути находил или выигрывал он что-нибудь волшебное. Карту, быть может. Яхин-Боаз обнажил зубы в темноте, но не улыбнулся.

Теперь он сам, Яхин-Боаз – старик, ищет счастья по белу свету, старик, захотевший новой сказки, не согласный быть мертвым. Юноша остался дома лавочником и сотоварищем своей покинутой матери. В уме ЯхинБоаз увидел лицо своей жены, отвернулся от него и перед ним всплыло лицо сына его Боаз-Яхина – за витриной лавки, в тени навеса, он заглядывал в тени, выискивая взглядом отца, и улыбался.

Яхин-Боаз выбрался из постели. Не зажигая никакого света, прошел в соседнюю комнату. Здесь стоял его письменный стол, и на нем лежала та карта карт, которую он обещал сыну своему Боаз-Яхину. В свете из окна он мог разглядеть кое-какие маршруты и места, нанесенные на нее.

Голый в темноте, Яхин-Боаз коснулся карты.

– Есть только одно место, – сказал он. – Это место – время, и это время – сейчас. Другого места нет. – Он провел пальцами по карте, затем отвернулся. Небо стало светлее, чем прежде. Пели птицы. – Я так и не дал ему помочь мне с картой, – произнес Яхин-Боаз. – Иногда он хотел проложить отрезок границы, но я ни разу ему не позволил. Он показывал мне маленькие грязные карты, какие составлял сам, и хотел, чтобы его похвалили. Хотел, чтобы мне нравилась его музыка, хотел, чтобы я был им доволен, но я так и не сказал ему того, что он хотел услышать. И я бросил его сидеть в лавке и ждать, когда звякнет колокольчик над дверью.

Яхин-Боаз снова лег в постель и прижался к Гретель. Теперь по утрам он просыпался с эрекцией.

4 Вернувшись в город, Боаз-Яхин не пошел в дом матери.

Стояла суббота. Мать ждала его не раньше вечера воскресенья, да и домой идти ему пока не хотелось.

Вместо этого он с автостанции позвонил своей девушке и отправился к ней. Ожидая, когда она ему откроет, он вдруг вновь почувствовал себя со львом. То была вспышка – мигнула и погасла, полная странности. От нее он ощутил себя отъединенным от обычной жизни, разлученным со всеми людьми у себя в уме и с девушкой Лайлой, кого он сейчас ждал. Было ему виновато и тягостно.

Дверь открылась. Лайла взглянула Боаз-Яхину в лицо.

– Все в порядке? – спросила она. – Ты выглядишь чужим.

– Я чувствую себя чужим, – ответил он. – Но все в порядке.

Они направились к площади. Уличные фонари походили на светящиеся плоды, переполненные знанием.

Боаз-Яхин ощутил их свет у себя во рту и задумался, кто он есть. Он крепко ощущал спелую черноту коньков крыш на фоне ночного неба, терпкость крыш и куполов городка, вправленных в ночное небо. Цвет и ощупь мостовой, сущность ее, были напитаны вкусом.

С Лайлой он никогда не раздевался донага, никогда не предавался с нею любви, никогда не делал этого ни с кем. Оргазмы случались у него лишь с ним же самим, скомканные от стыда и чуткости к шагам в коридоре. Он вспомнил свое лицо в зеркале зала с резьбой львиной охоты. Кто же, задумался он, выглядывал из глазниц его лица?

– Что ты намерен делать? – спросила Лайла.

– Не знаю, – ответил он. – Думал, уйду искать отца. Но вернулся. Я сидел на холме, и было еще не время. Я чего-то ждал. Не знаю, чего я жду. Я пока не готов идти.

Тонкая струя фонтана с журчанием взмывала в звездный свет, непрерывно опадала назад. Встречались и разбегались собаки, каждая – своей дорогой. Боаз-Яхин и Лайла сели на скамейку. Шелестели пальмы. Уличные фонари не изменились. У него болело в горле.

– Я тоже жду, – произнесла она. – Они сидят в гостиной и смотрят телевизор. Такое чувство, будто дом навис надо мной. По воскресеньям мне с ними всегда уныло. Я не знаю, куда идти.

Когда я уйду, подумал Боаз-Яхин, пойдешь ли ты со мной? Горло его вылепило слова, но он их не произнес. Подумал о своем уходе – и в нем теперь было море. Однажды он бывал на судне, на летних каникулах с родителями.

– Посреди океана, – сказал он, – все зелено, громадно и вздымается, и ты чуешь носом глубину его и соль. Утром серый туман, влажный на лице, холодный в животе. Большие морские птицы не теряются никогда.

Они могут сидеть на океане, качаясь на волнах. – Когда уйду, пойдешь ли ты со мной? – снова подумал он и опять не произнес эти слова вслух.

– Да, – сказала она.

– Куда можем пойти? – спросил он. – В смысле, сейчас. Куда мы сейчас пойдем?

– Не знаю, – ответила она. – К нам на крышу. Они сидели там после ужина, но теперь, наверное, уже спустились. Может, сейчас уже спят.

Лайла и Боаз-Яхин взяли с собой на крышу одеяло. Воздух не холодил их нагие тела. Звезды были крупны и ярки. Она уже знала любовь и вылепила себя для него, поместила себя туда, где был он, приветила его в себе. Его ошеломил дар. За веками в глазах у него все было львиного цвета, залито солнцем. Когда пришла чернота, в нем стали рев и вознесение, потеря и нахожденье себя. После ему сделалось бесстрастно, неимоверно легко. Он был с Лайлой и со львом, и он был один. Он знал, что, когда будет готов уйти, уходить ему придется одному. Они проспали на крыше, пока небо не побледнело. Потом Боаз-Яхин вернулся в дом своей матери.

– Это я, – сказал он, слыша, как она проснулась, когда он миновал ее дверь.

– Войди, – произнесла она. – Поздоровайся.

Он оставил рюкзак и гитару в передней. Они прислонились к стене. Мы уходили отсюда навсегда, сказали они. Мы вернулись. Вонь старой стряпни казалась Боаз-Яхину непреодолимой. А если она заболеет и мне придется о ней заботиться? – подумал он. Уйди я сейчас, она хотя б останется здоровой. Он вошел в комнату матери.

Мать Боаз-Яхина оглядела сына при свете зари в комнате.

– Ты дома раньше, чем я ожидала, – произнесла она. – Ты выглядишь чужим. В чем дело?

– Ни в чем, – ответил он. – Я себя прекрасно чувствую. Пойду в лавку. У меня там домашнее задание осталось.

Боаз-Яхин положил обратно деньги, взятые из кассы. Над головой он услышал материны шаги, ощутил, как сквозь него хлынула волна жара, за нею – всплеск отчаяния. Останься тут, говорили шаги. У меня теперь ничего нет. Не покидай меня. Боаз-Яхин заскрипел зубами.

Позднее, когда мать вошла к нему в комнату позвать к завтраку, он стоял на коленях на листе бурой оберточной бумаги, которую отмотал с рулона в лавке. Бумага расстилалась по всей ширине пола, а он расчертил ее на большие квадраты. На ней лежала фотография барельефа с умирающим львом, вцепившимся зубами в колесо. Листок прозрачной ацетатной ткани, разложенный поверх снимка, он расчертил квадратиками поменьше. Теперь, приводя то, что он рисовал в каждом крупном квадрате на бурой бумаге, в соответствие с тем, что было в каждом маленьком квадрате на фотографии, Боаз-Яхин совершенствовал точную копию, которая была того же размера, что и лев, которого он измерил. В свой рисунок он не включил колесницу и царя: рисовал он лишь льва, две стрелы в нем и два копья у его горла, что убивали льва.

– Что ты делаешь? – спросила мать.

– Нужно для учебы, – ответил Боаз-Яхин. – Я спущусь через минуту.

Он ощутил, как к нему подступает бытие-со-львом. Не нужно было вспоминать это ощущение – оно пришло, когда он ему открылся. Чуял львиную жизнь, тяжесть и мощь, и ее накат, словно у реки насилия, спокойной и громадной. Чуял, как львиная жизнь нахлынула в смерть – наставшую, дабы затемнить эту жизнь, – а сам был на подвижном острие равновесия между ними. Поначалу он тонко чертил свои линии карандашом, затем твердо обводил их фломастером. Линии у него получались жирные и черные. Бурая бумага была чиста и не запятнана.

5

Гретель, работавшая в книжном магазине, помогла Яхин-Боазу устроиться продавцом в другой. Получал он немного, а хозяин души в нем не чаял. Вокруг ЯхинБоаза витал такой дух исканий и находок, что покупатели на него отзывались. Люди, годами не искавшие ничего в книгах, обнаруживали новые аппетиты к знанию, стоило им поговорить с Яхин-Боазом. Иному, пришедшему осведомиться о новейшем романе, он мог продать не только роман, но и биологический трактат о жизни муравьев, экологическое исследование древнего человека, философский труд и историю мелких парусных судов.

С картами, разумеется, равных ему не имелось. Он так умел развернуть карту, что выглядело это чем-то никак не меньше эротики, картографическим обольщением. Люди покупали у него кипы карт и целые атласы мест, куда никогда не отправятся, – лишь потому, что Яхин-Боаз придал неотразимости этим цветным изображениям океанов, континентов, дорог, городов, рек и портов.

На работе Яхин-Боаз был весел и неутомим – и с нетерпением ожидал каждого вечера с Гретель. В то время им требовалось мало сна, они жадно предавались любви, целыми часами беседовали и надолго уходили гулять поздно ночью. Яхин-Боазу уличные фонари казались светящимися плодами, переполненными знанием. Он ощущал во рту их свет и изумлялся, что это он, Яхин-Боаз, пробует на вкус ночь и любовь, какую обрел он в великом городе. Он крепко ощущал спелую черноту коньков крыш на фоне ночного неба, терпкость крыш и куполов городка, вправленных в ночное небо. Цвет и ощупь мостовой, сущность ее, были сильны вкусом. Их с Гретель шаги по мостам над рекой от правды звучали чудесно.

Гретель была почти на двадцать лет моложе ЯхинБоаза, и он начал влюбляться в нее, когда услышал, как она говорит о своем отце, которого никогда не знала.

Отец Яхин-Боаза был высоким пригожим мужчиной, который построил свое картографическое дело из ничего, курил дорогие сигары, ставил спектакли в местном драматическом кружке, имел красивую любовницу, хотел, чтобы сын его стал ученым, и умер, когда ЯхинБоаз еще был студентом.

Отец жены Яхин-Боаза держал в городке бакалею и владел в пустыне местом, какое хотел озеленить деревьями и апельсиновыми рощами. Много лет лишал он средств свою семью, вкладывая деньги в место в пустыне. Оно еще не зазеленело, когда отец взял туда жену и детей – и умер. Они вернулись в городок.

Гретель выросла без отца, никогда не видела его. Отца убили на войне, когда ей не исполнилось и годика. Мать ее больше не вышла замуж.

Яхин-Боаз познакомился с Гретель, когда покупал книги у нее в магазине. Он постоянно заходил туда и как-то раз пригласил ее пообедать. Она была высока, светловолоса, голубоглаза, полна сельской свежести. Такая розовощекая, такая милая и прелестная, совсем как дама на крышке сигарной коробки. Они поговорили о тех местах, откуда прибыли. Городок Гретель находился всего в нескольких милях от того знаменитого лагеря, где тысячи из народа Яхин-Боаза погибли в газовых камерах и вознеслись в дыму из труб крематориев. Гретель рассказала Яхин-Боазу о своем мертвом отце, который был солдатом в медицинских частях.

Рассказывать ей было мало что. Он выращивал овощи на продажу, и ее мать и брат продолжали это дело. Он немного рисовал. У них дома висела нарисованная углем вересковая пустошь, на которую Гретель смотрела и думала о ней. Отец играл на скрипке. Она видела его сборники музыкальных упражнений. Когда-то поговорила с его другом-пианистом, кто помнил, как они вместе играли сонаты. Отец был астрологом-любителем и сам составил гороскоп, который предсказал его гибель на войне.

Яхин-Боаз слушал, как Гретель тихонько рассказывает об умершем человеке, которого не знала. Он гадал, в каких ее чертах, в каких жестах и движениях продолжает жить ее отец, в каких мыслях и узнаваньях. Никогда прежде не знал он, чтобы женщина так нежно хранила у себя в уме мужчину, как Гретель помнила своего неведомого отца. Никогда еще не знал он женщину с таким нежным умом. Она же еще не встречала мужчину, с кем себя чувствовала настолько собой, ощущала, что самая ее суть столько значит, настолько ценна. Они влюбились.

Когда они в первый раз предались любви, Яхин-Боаз был чуть ли не вне себя от такого достижения. Эта высокая белокурая девушка, дочь воинов, обнаженная под ним, смотрит на него снизу вверх в страхе и радости, в восторге и гордой покорности! Он, сын книжников, согбенных мужчин в черном, поколений прилежных беженцев. Семя мое в твое лоно, думал он. Мое семя во чреве дочери воина. В то же время он будто бы брал самую жарко желаемую девчонку его мальчишества, тогда недостижимую, а теперь женщину средних лет, в кусты плотской невинности и радости. Он ее сильный и хитрый старик. Яхин-Боаз был невообразимо доволен собой.

С восторгом обнаружил он, что любит Гретель не за что-то такое, что счел бы годным в прошлом. Не за разум или достижения. Не за то, что она делала. Он любил ее просто потому, что она есть. Вот это да, думал Яхин-Боаз. Любовь без цели.

Он нанял небольшой фургон, победно перевез ее пожитки из ее комнаты к себе в квартиру. Она утвердила свое семейное положение тем, что прибралась. Осторожно подступила она к беспорядку у него на письменном столе в субботу, когда он прилег вздремнуть. Это может быть опасно, думала она, но я обязана это сделать. Не могу удержаться.

Яхин-Боаз не спал – слышал, как она передвигает все предметы и перекладывает все бумаги у него на столе, вытирая пыль. Плевать, думал он. Даже если она выбросит все в окно, я ее люблю.

При уборке Гретель рассмотрела карту карт.

– Не думаю, что ты сделал ее для своего сына, – произнесла она, когда он рассказал ей о карте. – Мне кажется, ты сделал ее для себя.

– Ты действительно так считаешь? – спросил он.

– Да. И карта привела тебя ко мне, так что я вполне ею довольна.

Яхин-Боаз коснулся гладкой кожи на ее талии, провел пальцем по изгибу ее бедра.

– Поразительно, – сказал он. – Восемнадцать лет я жил, тебя еще и на свете не было. Тебе исполнился годик, когда я женился. Ты так молода!

– Состарь меня, – сказала Гретель. – Израсходуй меня. Сноси меня.

– Я не могу тебя состарить, – ответил Яхин-Боаз. – А вот ты считаешь, будто можешь меня омолодить, а?

– Я ничем не могу тебя сделать, – сказала Гретель, – разве что, наверное, иногда делать тебе удобно. Но я думаю, молодого Яхин-Боаза никогда и не было, пока старый не забрал свою карту и не сбежал. Так что теперь есть Яхин-Боаз, которого прежде никогда не было, и он – у меня.

Порой, едучи в подземных поездах, он видел краем глаза заголовки тех газет, какие читали другие пассажиры. ЯХИН-БОАЗ ВИНОВЕН, гласили они. Когда же он вглядывался заново, слова менялись на обычные международные новости.

6

Боаз-Яхин закончил свой первый рисунок. То была точная полномасштабная копия умирающего льва, двух стрел и двух копий, что убивали его.

Теперь, перенеся линии этого рисунка на другой лист бурой бумаги, он сделал второй рисунок. Такой же, как первый, только одной стрелы во льве больше не было. Она лежала на земле под его задними лапами, как будто промахнулась.

Время от времени поглядывая на снимок, Боаз-Яхин начал обращать больше внимания на колесо. Он помнил бездвижность первоначального камня под его взором и под пальцами, когда он его коснулся. Всегда и навсегда прыгающий умирающий лев, никогда не достигающий великолепного пустоликого царя, что вечно отступал пред ним, вечно уносился к безопасности благодаря высокому колесу, вечно вращающемуся. Никакой разницы в том, что царь нынче так же мертв, как и лев. Царь всегда ускользнет.

– Колесо, – вслух произнес Боаз-Яхин. Ибо все дело в колесе, а колесо – это колесо. Скульптор знал это, а теперь оно стало известно и Боаз-Яхину, когда вращенье его отобрало у него отца и карту, а принесло темную лавку, и колокольчик, и дверь, и ожидание. Боаз-Яхин пожалел о том, что колесо сделалось ему известным. Лучше бы он не признавал колеса.

Боаз-Яхин покачал головой.

– Укусить колесо недостаточно, – произнес он.

Дверь в его комнату стояла открытой, и в проеме возникла мать. Волосы ее были растрепаны, и она, казалось, никак не могла успокоить лицо. В руке она держала нож.

– Все еще для учебы? – спросила она.

– Да, – ответил Боаз-Яхин. – Зачем тебе нож?

– Вскрывать письма, – ответила мать. Умолкла, затем произнесла: – Не надо ненавидеть своего отца. Он болен рассудком, болен душой. Он безумен. В нем чего-то недостает, там пустота, где что-то должно быть.

– Я не ненавижу его, – сказал Боаз-Яхин. – Я, кажется, вообще ничего про него не чувствую.

– Мы поженились слишком молодыми, – сказала она. – Мой дом, дом моих матери и отца, казалось, навис надо мной. Мне хотелось уйти. Но не в то место в пустыне, куда уходили все деньги, не в то место, что было ложью, не в то место, которое никогда не станет зеленым. Они сидели в гостиной, слушали новости по радио. По воскресеньям узор на ковре наполнял меня отчаянием, превращался в джунгли, что поглотят меня. – Она провела рукой перед глазами. – Мы могли бы устроить себе свое зеленое место. Я хотела, чтобы он стал тем, кем мог стать. Хотела, чтобы он оставался самым лучшим, каким бы мог, хотела, чтобы он использовал то, что в нем имелось. Нет. Вечно отворот, вечно неудача. Вечно пустыня и сухой ветер, что все высушивает. Я и сейчас не дурнушка. Некогда я была красива. В ту ночь, когда поняла, что люблю его, я заперлась в ванной и разрыдалась. Знала, что он принесет мне несчастье, ранит меня. Знала. Твой отец – убийца. Он убил меня. Он отобрал твое будущее. Он сумасшедший, но во мне нет к нему ненависти. Он не ведает, что сотворил. Он пропащий, пропащий, пропащий. – Она вышла, закрывая за собой дверь. Боаз-Яхин слушал ее неверные шаги по коридору, вниз по лестнице к себе.

Он завершил второй рисунок и спустился в лавку за очередным листом бурой оберточной бумаги. Почти все карты на стенах в клочья искромсаны ножом. Ящики выдвинуты, а карты разбросаны по полу.

Боаз-Яхин взбежал по ступенькам в комнату матери. Нож лежал на тумбочке у кровати. Рядом стояла пустая склянка из-под снотворного. Мать его то ли спала, то ли была в беспамятстве. Он толком не знал, сколько таблеток оставалось в пузырьке.

– Укусить колесо недостаточно, – сказал Боаз-Яхин, вызывая врача.

7 Яхин-Боазу приснился его отец, который умер, когда Яхин-Боаз первый год учился в университете. Во сне он стоял на отцовых похоронах, но был моложе, чем принимают в университет. Он был маленьким мальчиком и вместе с матерью подошел ко гробу среди цветов, чей аромат крепок и смертоносен. Отец лежал с закрытыми глазами, лицо нарумянено, выглажено и пусто, брови не хмурились, борода торчала вверх пушкой. Руки скрещены на груди, а в мертвой левой руке – свернутая в трубочку карта. Свернули ее рисунком наружу, и Яхин-Боаз видел кусочек голубого океана, кусочек суши, красные линии, синие линии и черные линии, дороги и рельсы. По краю было выведено четким почерком: «Сыну моему Яхин-Боазу». Яхин-Боаз не осмеливался потянуться к карте, не смел забрать ее из мертвой отцовой руки. Он взглянул на мать и показал на карту. Откуда-то из платья она вытащила ножницы, отрезала кончик бороды мертвеца и показала Яхин-Боазу.

– Нет, – сказал Яхин-Боаз матери, которая обратилась его женой. – Я хочу карту. Она оставалась у него в левой руке, а не в правой. Оставлена для меня.

Его жена покачала головой.

– Ты еще слишком мал для такой, – произнесла она. Вдруг стемнело, и они оказались в постели. Яхин-Боаз потянулся, чтобы коснуться ее, обнаружил между ними гроб и попытался его оттолкнуть.

С грохотом упала тумбочка, и Яхин-Боаз проснулся.

– В львиной, а не в правильной, – повторил он на родном языке. – Для меня.

– Что случилось? – спросила Гретель, садясь на кровати. Они всегда разговаривали между собой по-английски. Теперь она не понимала, что он говорит.

– Она моя, я уже большой для нее, – продолжал Яхин-Боаз на своем языке. – Что это за карта, что за океан, что там за время?

– Проснись, – сказала Гретель по-английски. – С тобой все в порядке?

– Что мы за время? – спросил Яхин-Боаз по-английски.

– Ты имеешь в виду, который час? – переспросила Гретель.

– Где время? – настаивал Яхин-Боаз.

– Сейчас четверть шестого, – ответила Гретель.

– Оно совсем не там, – произнес Яхин-Боаз. Сон выпал у него из ума. Он не смог ничего в нем вспомнить.

8

Матери Боаз-Яхина промыли желудок, и два дня она провела в постели.

– Не понимаю, из-за чего столько шума, – сказала она поначалу. – В пузырьке оставалась всего пара таблеток. Я не пыталась себя убить – я просто не могла заснуть, а одной таблетки никогда не хватает.

– А мне откуда было знать? – спросил Боаз-Яхин. – Я только увидел, что ты натворила в лавке, а потом нож и пустую склянку.

Позже мать сказала:

– Ты спас мне жизнь. Вы с врачом спасли мне жизнь.

– Ты, по-моему, говорила, что в пузырьке оставалось всего две таблетки? – спросил Боаз-Яхин.

Мать резко откинула голову, искоса мрачно взглянула на него. Ну и дурак же ты, должно быть, сказал этот взгляд.

Боаз-Яхин не знал, чему верить – истории про две таблетки или мрачному взгляду. Нипочем не угадаешь, что она сейчас отчудит, подумал он. Возьмет и сделается инвалидом, а я заботься о ней. Колокольчик звякает над дверью, а ее голос зовет сверху. Он сбежал и бросил меня прибирать за ним. Те два дня, что мать провела в постели, Боаз-Яхин сидел дома, а по вечерам в дом приходила Лайла и готовила для них.

В темной лавке по ночам Боаз-Яхин предавался любви с Лайлой, на полу между шкафами с картами. В темноте он смотрел на смутный отсвет ее тела, его частей, какие он теперь знал.

– Вот эту карту он у меня отобрать не сумеет, – произнес он. Они засмеялись в темной лавке.

Боаз-Яхин сделал третий рисунок: вновь умирающий лев прыгает на колесницу, кусает колесо. Только теперь обе стрелы не торчали в нем, обе стрелы лежали на земле у него под лапами. Копья все еще были у горла.

Он сделал четвертый рисунок: обе стрелы и одно копье под лапами льва.

Он сделал и пятый рисунок, где обе стрелы и оба копья лежали на земле под лапами льва, а вечером отправился на автобусе в городок около развалин дворца последнего царя. С собой он нес лишь свернутые в рулон рисунки.

Вновь шагал он от автостанции к безмолвной дороге под желтыми фонарями. На сей раз всё: стрекот сверчков, дальний лай собак, камни дорожной обочины у него под ногами – уже не звучало так, будто далеко от всего: все это – звуки того места, где он был.

Подойдя к цитадели, он, как и прежде, перебросил сверток с рисунками через сетчатую ограду и перелез сам. Вновь охранники пили кофе за окном, озаренным лампой дневного света. Под луною подошел он к зданию, где были барельефы львиной охоты. Как и прежде, дверь стояла незапертой.

Боаз-Яхин открыл ее, и зал львиной охоты с лунным светом, лившимся в стеклянные люки, стал теперь тем местом, где был Боаз-Яхин. То было место его времени, домашнее место. Здесь он пробудился и вышел из темного чулана, здесь плакал перед царем львов и царем колесниц. Здесь выговаривал свое имя и имя отца своего. Он знал это место, место знало его.

Боаз-Яхин строго прошел серединой зала в свете луны, сиявшей сквозь стеклянные люки. Остановился перед умирающим царем львов, посеребренным тусклым лунным светом: лев прыгал на колесницу, что вечно уносила царя прочь.

Боаз-Яхин раскатал рисунки, вынул из кармана камешки, чтобы ровно прижать их к полу.

Выложил первый рисунок на пол перед царем львов. На рисунке его, как и на барельефе перед ним, во льве было две стрелы, два копья у горла его.

– Стрелы жгут огнем, и сила наша убывает, – произнес Боаз-Яхин. – Копья остры и убивают. Колесо вращается и уносит нас во тьму.

Он взял второй рисунок, выложил поверх первого.

– Одна стрела выдернута, – объявил он. – Плоть, что истекала кровью, цела, невредима.

Он разостлал третий рисунок на втором.

– Выдернута вторая стрела, – сказал он. – Тьма гаснет. Сила возвращается.

Он накрыл третий рисунок четвертым.

– Первое копье лежит у нас под ногами. У копейщика царя пустые руки, – сказал он.

Он накрыл четвертый рисунок пятым, затем сделал шаг назад. В лунном свете глаза львиного царя смотрели на него из тени бровей.

– Второе копье, последнее оружие, царское копье, лежит у нас под ногами, – произнес Боаз-Яхин. – Мы возносимся вращеньем колеса, живые и сильные, неумирающие. Ничего нет меж нами и царем.

9

Большой город был тих, пели птицы, а небо теряло свою темноту. Часы сказали полпятого. Яхин-Боаз не мог спать дольше. Он встал с постели, оделся, сделал себе чашку кофе и вышел из дому.

Улица была влажна, а на мостовой лежали мокрые цветки с деревьев, нависавших над перилами. Улица поблескивала в синеватом свете фонарей и синем предрассветном свете с неба. Каркнула ворона, медленно хлопая крыльями над головой перед тем, как усесться на колпак над дымовой трубой. Вдоль по улице мягко прошелестело такси, наехало на один канализационный люк, другой, всякий раз дважды лязгая ими. Телефонная будка, словно большой красный абажур, освещала поникшие цветы каштана.

Шаги Яхин-Боаза звучали ранне-утренне. Шаги его, подумал он, повсюду в любой час. Иногда он с ними, порой – нет.

Перед ним была река и темная глыба моста под фонарями на фоне бледнеющего неба. Яхин-Боаз услышал, как позади лязгнул люк, и поймал себя на том, что ждет второго лязга, когда приподнявшийся край падает обратно. Но никаких машин он не услышал. Второй лязг не раздался.

Он оглянулся через плечо и увидел – меньше чем в сотне футов, в синей заре – льва. Тот был крупен, массивен, с тяжелой черной гривой. Он поднял голову, когда Яхин-Боаз повернулся, и теперь стоял без движенья одной лапой на крышке люка. Его глаза, ловя свет уличных фонарей, горели, как верные бледно-зеленые костры в тени его бровей.

Церковные часы пробили пять, и Яхин-Боаз осознал, что льва он услышал прежде, чем увидел. Волосы у него на загривке приподнялись, он ощутил смертельный холод. Сначала он услышал льва. Никакой надежды на то, что, как с теми газетными заголовками, это ум шутит с глазами.

На улицу выехало такси, оно приближалось ко льву сзади. Тот рыкнул и оборотился, такси быстро развернулось кругом, скрылось там же, откуда приехало. Яхин-Боаз не шевельнулся.

Лев вновь обратился к нему, голова подалась вперед, взор устремлен на Яхин-Боаза. Он словно не двигался, а лишь легонько перемещал вес и становился ближе прежнего. Снова – и ближе.

Яхин-Боаз сделал шаг назад. Лев замер, одна лапа чуть приподнята, глаза вечно на Яхин-Боазе. Главное – не бежать, подумал Яхин-Боаз. Лев, казалось, весь подбирается. Ну уж точно он слишком далеко, не допрыгнет, подумал Яхин-Боаз. Сделал еще шаг назад, стараясь двигаться так же тонко, как делал это лев. На сей раз он заметил, как вздыбились и опустились плечи льва, как скользнули его тяжелые лапы.

Пятясь к мосту, Яхин-Боаз достиг угла, не отрывая взгляда от льва. Слева и справа за ним лежала дорога вдоль набережной. Он услышал, как по мосту подъезжает такси, повернул голову лишь так, что заметил: огонек СВОБОДНО зажжен. Он поднял руку, показывая вдоль набережной.

Съехав с моста, такси свернуло вправо и притормозило рядом с Яхин-Боазом. Тот по-прежнему стоял лицом ко льву, спиной к такси.

Водитель опустил стекло.

– Вам назад или вперед? – спросил он.

Яхин-Боаз нащупал позади ручку, открыл дверцу, сел в машину. Дал таксисту адрес книжного магазина, где работал.

Такси отъехало. В заднее стекло Яхин-Боаз видел, что лев стоит неподвижно, голова поднята.

Такси гладко гудело вперед. Уже совсем рассвело, и другие машины ехали впереди, позади, по обеим сторонам. Яхин-Боаз откинулся на спинку. Затем нагнулся вперед, опустил стеклянную перегородку между собой и таксистом.

– Вы там не видели ничего, когда я садился? – спросил он.

Таксист взглянул на лицо Яхин-Боаза в зеркальце заднего вида и кивнул.

– Здоровенный такой, да?

У Яхин-Боаза закружилась голова.

– Но почему тогда… Почему вы… – Он не знал, чего бы ему хотелось от таксиста.

Тот смотрел прямо перед собой, а такси гудело в потоке уличного движения.

– Мне-то что, – сказал он. – Я думал, это ваше.

10

Предложив свои рисунки царю львов, Боаз-Яхин сжег их на равнине, где раньше львов убивали. В буфетном киоске взял большую металлическую мусорную корзину, сунул в нее свои рисунки и поджег.

Он ожидал, что охранники увидят пламя, и стоял возле холма зрителей, где у него была возможность скрыться с глаз, когда прибегут. Никто не пришел. Пламя затанцевало ввысь, по-над равниной поплыли искры и хлопья обугленной бумаги, огонь быстро умер.

Боаз-Яхин снова перелез через сетчатую ограду, пешком вернулся в городок и уснул на автостанции.

В автобусе домой ему стало уютно. Было ему бесстрастно и легко, чисто и пусто, как бывало после того, как он предавался любви с Лайлой. Он думал о дороге к цитадели мертвого царя, о том, что чувствовал каждый раз, когда шел по ней. Как и зал львиной охоты, она теперь стала его местом, отпечаталась на карте его ума. Ее дневной свет и темнота ее были теперь в нем, ее сверчки и лающие собаки, и камни ее. Он мог странствовать по той дороге, когда б ни вздумал, где б ни оказался.

Вернувшись домой, Боаз-Яхин не застал матери. Он был рад оказаться один, рад, что не нужно разговаривать. Пошел к себе в комнату и вытащил незаконченную карту. На нее он нанес дом Лайлы, дворец последнего царя, равнину, где раньше убивали львов, холм, на котором он сидел, дорогу, по какой ходил, и две автостанции.

Домой явилась мать, приготовила ужин. За столом она говорила о том, как трудно управляться с лавкой, о том, что она все время усталая, как мало удается ей спать и до чего сильно потеряла она в весе. Иногда Боаз-Яхин видел, что лицо ее ждет ответа, но не всегда мог вспомнить, о чем она говорила. Ее лицо сделалось чужим, и чужим стал он для себя самого. Вновь чувствовал пустоту, но то была не легкая пустота, что была у него в автобусе. Словно что-то покинуло его, и теперь он должен последовать за ним в мир. Ему не сиделось на месте, он хотел двигаться дальше.

– Почему? – спросила его мать.

– Что почему? – спросил Боаз-Яхин.

– Почему ты так на меня смотришь, я сказала, – сказала мать. – О чем ты думаешь? Ты как будто в тысяче миль отсюда.

– Не знаю, – ответил Боаз-Яхин. – Не уверен, что вообще о чем-то думал. – Он думал, может, я никогда больше тебя не увижу.

Поздно той же ночью он спустился в лавку и стал разглядывать одну большую настенную карту. Смотрел он на свою страну на ней и на то место, где был его городок.

Водил пальцем по глянцевой поверхности, ощущал линии исканий, что вели прочь из его городка и других городков, из его страны и других стран, сливаясь в великом городе далеко за морем. Отец его, подумал, будет там, а с ним – и карта карт, какую обещал он Боаз-Яхину.

Он зашел в контору, открыл кассу. Та была пуста. Значит, мать заметила отсутствие денег и их возвращение, когда он их брал в прошлый раз. Боаз-Яхин пожал плечами. У него самого было довольно денег, чтоб жить недели две или около того, если будет ночевать под открытым небом, и у него с собой гитара.

Он собрал рюкзак, положил в него свою карту, взял гитару. Матери оставил записку:

Найду отца и верну мою карту.

Он сходил к дому Лайлы и сунул записку под дверь:

Я думал, что попрошу тебя уйти со мной,

но должен идти один.

Боаз-Яхин вышел из спящего городка, мимо пальм и площади, где струя фонтана нескончаемо вздымалась и опадала, мимо темных лавок и домов, мимо собак, что расходились своими несколькими путями, мимо ярких закрытых бензоколонок. Он вышел на дорогу, услышал, как перекатываются под ногами камни обочины, ощутил в дороге ночь и утро, что уже наставало.

11

Таксист подмигнул, когда Яхин-Боаз с ним расплачивался. Значит, льва он не видел, подумал Яхин-Боаз. Заметил, что я иностранец, и решил, что я пьяный, а потому насмехался надо мной.

Когда Яхин-Боаз выбрался из такси, у книжного магазина льва не было, и в этот день он больше не появлялся. Яхин-Боазу было смертельно жутко, когда лев его скрадывал, но после в нем возникла странная радость. Львы уже вымерли. Львов больше нет. А вот у него лев есть. «Я думал, это ваше», – сказал ему таксист, подтрунивая над иностранцем, который, как он считал, пьян.

Он и вправду мой, думал Яхин-Боаз. Лев есть, и льву этому, реальному или воображаемому, вполне по силам осуществить мою смерть. Я это знаю. Но он мой лев, и я рад, что он существует, пусть даже я перед ним в ужасе.

Яхин-Боаз дошел до кофейни поблизости и принялся бродить перед ней взад-вперед, как часовой, пока та не открылась. Стоило подумать о льве, как он ловил себя на том, что ходит иначе, отдельный от прочих людей, помеченный такой опасностью, а то и смертью, что была неповторима. Он держался с меланхолической гордостью, словно царь в изгнании.

Когда кафе открылось, он взял себе кофе и сидел, разглядывая шедших мимо людей. Чувствовал он себя новым и четко очерченным, будто заново нашел сам себя и стал обреченно одинок среди миллионов, словно только что шагнул из аэроплана. Все обретенное теряется вновь, впервые подумал он. И все же ничего обретенного вновь не теряется. Что такое карта? Есть лишь одно место, и это место – время. Я – в том времени, где обретен лев.

Весь день в книжном магазине лев жил у него в уме. Он не сомневался, что лев объявится снова, и только гадал, как он, Яхин-Боаз, поведет себя при следующей их встрече. Он не ведал, всамделишный ли это лев в том же смысле, в каком всамделишны он сам, его магазин и улица. Одно он знал: лев может его убить.

Тем вечером дома он был очень весел и предавался любви с Гретель изысканно и алчно, чувствуя себя международным путешественником, человеком зажиточным, ценителем вин. Он заснул с фигурой льва в уме, каким видел его в последний раз: голова поднята в первом свете дня, упорная и требовательная, словно безмолвно призывает патриотический долг.

Вновь проснулся он в половине пятого. Гретель крепко спала. Яхин-Боаз вымылся, побрился и оделся. Из глубины холодных полок под кладовкой, где он его спрятал, достал бумажный сверток, сунул его в хозяйственную сумку. После чего вышел наружу.

Он прошагал по улице к дороге вдоль набережной, остановился на углу и оглянулся. Ничего не увидел.

Яхин-Боаз перешел на речную сторону дороги и двинулся вдоль парапета, глядя на реку и лодки, что покачивались на своих швартовках. Миновал следующий мост, и небо сквозь паутину его балок становилось ярче.

Таким ярким все было, когда я оглянулся на него в окно такси, подумал Яхин-Боаз. Интересно, перестает ли он там быть в самый разгар дня.

В небе над рекой громоздились темные тучи и театральные огни, словно это небеса на морских картинах. Река плескалась и журчала под стеной. Дорога вдоль набережной проснулась от машин попарно и тройками, от велосипедиста, бегуна в спортивном костюме, проходящей юной пары: темнота минувшей ночи меж их близкими лицами, длинные волосы спутаны.

Яхин-Боаз устал, спал он слишком мало, его ожидание казалось теперь нелепым. Он повернулся и двинулся туда же, откуда пришел.

Юная пара, миновавшая его, сидела на скамейке, сонно обнявшись. На мостовой рядом с ними сидел лев и глядел на Яхин-Боаза.

Тот как раз смотрел на реку и увидел льва, только когда оказался ярдах в пяти от него. Львиная голова подалась вперед. Зверь присел, хлеща хвостом. Глаза у него были таинственные, светящиеся, бездонные. Яхин-Боаз почуял льва. Жаркое солнце, сухой ветер и смуглые равнины.

Яхин-Боаз не осмеливался двинуться ни на единый шаг. Ни на миг не сводя со льва взгляда, он сунул руку в хозяйственную сумку и нащупал лежавший в ней сверток, сумку выронил, чтобы обе его руки остались свободны. Дрожащими пальцами развернул он пять фунтов бифштекса, которые принес с собой. Швырнул их льву, чуть не упав при этом сам. Мясо влажно и плотно шлепнулось на землю.

Лев, пригнувшись, подобрался к мясу и сожрал его, рыча и не отрывая взгляда от Яхин-Боаза. Когда тот увидел, как лев ест мясо, вся храбрость его покинула. Он бы лишился чувств, если б лев не двинулся.

Лев доел мясо и прыгнул на Яхин-Боаза. Тот с криком перемахнул через парапет – и в реку.

На поверхность он вынырнул, давясь и отплевываясь от грязной воды, которой наглотался, и глянул наверх, пока его быстро уносило течением. Увидел два бледных лица юной пары над краем парапета, они подскакивали и двигались вместе с ним. Никакого льва.

Яхин-Боаз плыл близко от стены, позволяя течению поднести его к бетонным ступеням, что спускались к воде. Здесь он выволокся на берег, шатаясь, поднялся по ступеням и остановился у запертой калитки, отгораживавшей ступени от мостовой. Он посмотрел во все стороны, но льва не увидел.

Перед ним стояли юноша и девушка, лица бледные, косматые волосы косматее прежнего. Они тянулись вперед помочь ему перелезть через калитку, но Яхин-Боаз, все еще неистово дрожа, сумел перебраться сам.

– Вы нормально? – спросил парень. – Что произошло?

– Да, я нормально, спасибо, – ответил Яхин-Боаз на своем языке. – А вы что видели?

Юноша и девушка сконфуженно затрясли головами, и Яхин-Боаз повторил, уже по-английски:

– Спасибо. Что вы видели?

– Вы остановились возле нас, развернули кусок мяса и бросили его на мостовую, – сказала девушка.

– Потом мясо задергалось и запрыгало, – продолжил юноша, – разорвалось на куски и пропало. После этого вы закричали и прыгнули в реку. Что случилось?

– Больше вы не видели ничего? – спросил ЯхинБоаз.

– Это всё, – ответил юноша. – Вы уверены, что вам нормально? Вам разве помочь не надо? Что произошло с мясом? Как вы это устроили? Почему прыгнули в реку?

– Вы гипнотизер? – спросила девушка.

Яхин-Боаз, смердя рекой и стоя в растекавшейся луже, покачал головой.

– Все нормально, – произнес он. – Я не знаю. Спасибо вам большое. – Он повернулся и побрел домой медленно и с опаской, часто останавливаясь и оборачиваясь.

12

Боаз-Яхин стоял на обочине. На спине рюкзак. Его черный гитарный чехол, горячий от солнца, стоял, прислонившись к Боаз-Яхину. Дорога мерцала от зноя. От дома он и на пятьдесят миль не отъехал – и не знал, отправила ли мать за ним полицию. Мимо, как пули, ныли машины, за ними тянулись долгие отрезки пустоты и тишины.

Тарахтя, подъехал старый, горбатый с виду открытый грузовик, заваленный апельсинами, и остановился, смердя мешаниной топлива, апельсинов и древесины апельсиновых ящиков. Из окна высунулся водитель. На нем была старая черная фетровая шляпа, у которой отрезали поля. Оставшееся было слишком велико для ермолки и слишком мало для фески. Лицо его выражало слишком многое.

– Куда движешься? – спросил он.

– В порт, – ответил Боаз-Яхин.

– Влезай, – сказал водитель.

Боаз-Яхин влез и положил рюкзак и гитару на полку за сиденьем.

– Что в гитарном чехле? – спросил водитель, перекрикивая рев и грохот грузовика, когда они тронулись.

– Гитара, – ответил Боаз-Яхин.

– Спросить не вредно, – сказал водитель. – Мог быть и автомат. Не станешь же ты утверждать, что у всех с гитарным чехлом в нем гитара. Законы вероятности против.

– В фильмах, мне кажется, гангстеры берут футляры от скрипок, – заметил Боаз-Яхин.

– Так то в фильмах, – сказал водитель. – В жизни совсем другое. Жизнь полна сюрпризов.

– Да, – зевая, сказал Боаз-Яхин. Он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза, вдыхая сложный запах топлива, апельсинов и древесины апельсиновых ящиков.

– Фильмы, – произнес водитель. – Вечно в фильмах полно мужиков с оружием. Как ты считаешь, почему?

– Не знаю, – ответил Боаз-Яхин. – Людям нравится возбуждение, насилие.

– На афишах вечно, – продолжал водитель, – герой целит из пистолета, стреляет из ружья. Потому что мы, мужчины, чувствуем себя безоружными. Улавливаешь?

– Нет, – ответил Боаз-Яхин.

– Я разговаривал с профессионалами – с учеными, с лекторами, – сказал водитель. – Это весьма распространенное эмоциональное состояние. Мы, мужчины, чувствуем себя без оружия. Понимаешь?

– Нет, – ответил Боаз-Яхин.

Водитель протянул руку, схватил Боаз-Яхина между ног, крепко сжал, убрал руку, не успел Боаз-Яхин вздрогнуть.

– Вот что я имею в виду, – сказал водитель. – Мужское оружие.

Боаз-Яхин достал рюкзак с полки за сиденьем и положил его себе на колени.

– Ты это зачем? – спросил водитель.

Боаз-Яхин не ответил. Водитель с горечью кивнул, глядя на дорогу, обе руки – на руле.

– Им бы фильмы снимать о бабах, которые отбирают у нас оружие, – сказал он. – Правда никому не нужна.

– Можете высадить меня в этом поселке, куда мы въезжаем, – сказал Боаз-Яхин. – У меня тут дядя живет, и мне надо его повидать прежде, чем поеду в порт.

– Я тебе не верю, – сказал водитель. – Ты ничего не говорил о дяде, когда я тебя подобрал.

– Я забыл, – сказал Боаз-Яхин. – Но мне надо с ним повидаться. Я должен сойти здесь.

Они уже почти въехали в поселок. Грузовик, ревя и грохоча, даже не сбавил ход.

– Я могу высунуться в окно и позвать на помощь, – произнес Боаз-Яхин.

– Валяй, – сказал водитель. – Ты, верно, из дому сбежал. Начнешь ерепениться – я тебя в полицию сдам.

С обеих сторон пролетал поселок: куры, собаки, дети, дома, заправки, навесы, лавки, фургоны, машины, грузовики, автоматы с газировкой, шест цирюльни, кинотеатр, заправки, дома, дети, собаки, куры. Грузовик ревел и грохотал. Поселок уменьшался в зеркале заднего вида.

– Ты жесток, – сказал водитель. – Жесток, как вся молодежь. Вы приходите в этот мир, желаете того и сего. «Возьми меня сюда, возьми меня туда», – говорите вы миру. Вы не смотрите на людей, которые предлагают вам дружбу, а не только подвезти вас или накормить, или за чем вы там еще протягиваете руку. Вы не видите их лиц. Для них у вас нет чувств.

– Знай я, что вы так разгорячитесь из-за того, что подвозите меня, ни за что бы к вам не сел, – сказал Боаз-Яхин.

– Вот ты едешь в порт, – сказал водитель. – Что ты там будешь делать?

– Отработаю свою плату за проезд на судне, если смогу, – ответил Боаз-Яхин, – или заработаю денег, чтобы заплатить за него.

– Каким образом? – спросил водитель.

– Не знаю. Играть на гитаре. Обслуживать столики. Работать в доках. Все, что смогу.

– А куда поплывешь на судне?

– А зачем вам все знать?

– А почему бы мне не знать все, что я могу выяснить? Это большая тайна – куда ты поплывешь на судне?

– Искать отца, – сказал Боаз-Яхин.

– Ах-х-х! – произнес водитель так, словно ему наконец удалось выковырять из зуба застрявший кусок мяса. – Искать отца! Отец сбежал?

– Да.

– А у твоей матери новый мужчина и тебе он не нравится?

Боаз-Яхин попытался представить мать с кем-то другим, не с его отцом. Ум снабдил Боаз-Яхина картинками родителей вдвоем. Когда он убрал из картинок отца, поместить туда оказалось нечего. Завел бы его отец себе новую женщину? Он убрал из умственных картинок свою мать. Отец, из которого вычли, просто выглядел одиноким. Боаз-Яхин покачал головой.

– У моей матери никого нет, – сказал он.

– Чего тебе надо от отца, если ты его ищешь?

Слово карта пришло Боаз-Яхину на ум – и стало не-словом, таким словом, какого он никогда не видел и не слышал, звуком без смысла. Нечто очень большое, нечто очень маленькое, казалось, присутствует у него в уме, но самому ему у него в уме, похоже, места не было. Он заерзал на сиденье. Водитель грузовика в своей странной шляпе и с лицом, выражавшим слишком многое, вдруг показался ему не-личностью. Лев, подумал Боаз-Яхин, но ощутил лишь пустоту на месте того, что его покинуло. Он увидел карту тела Лайлы, распростертой на полу в темной лавке. Пропала. Нет карты.

– Ну? – сказал водитель.

– Он кое-что мне обещал, – произнес Боаз-Яхин.

– Деньги, имущество, образование?

– Кое-что еще, – сказал Боаз-Яхин. – Не хочу об этом говорить.

– Кое-что еще, – повторил водитель. – Нечто тайное, благородное, даже священное, такое, что может быть лишь между мужчинами. А что ты ему принесешь?

– Ничего, – ответил Боаз-Яхин. – От меня он не хочет ничего.

– Ишь какой ты щедрый, – сказал водитель. Он тяжело вздохнул. – Родители – тайна. Иногда я думаю о своих отце и матери миль десять или пятнадцать подряд. Отец был состоятельный и известный человек, интеллектуал. Каждое утро прочитывал газету с начала и до конца, всю целиком, и изрекал много глубоких мыслей. Мать моя была шлюха.

– А кто был ваш отец? – спросил Боаз-Яхин.

– Сутенер, – ответил водитель, – и гомосексуалист в придачу. Классическая профессия, классические принципы. Иногда он в знак особой милости занимался любовью с матерью, но иметь детей не намеревался. Я представляю собой триумф блуда над сводничеством… Мать всегда говорила мне, что отцовство сломило дух моего отца. Он бросил нас, когда мне было пять. Я вырос среди черного шелкового исподнего, розовых кимоно, вони вчерашней выпивки в залапанных стаканах, пепельниц, набитых мертвыми сигаретами, и антисептика… Вот поэтому я всегда говорю: будь себе и отцом своим, и сыном. Тогда сможешь много и подолгу беседовать сам с собой, а если часто разочарован, то ты ничем не хуже любого другого отца с сыном. Черное шелковое исподнее так приятно на коже, когда ты один.

Испод, подумал Боаз-Яхин. Свой испод мы прикрываем исподним. А у меня испода нет. Дорога к цитадели, придорожные камни, холм, равнина львиного цвета, смуглое движенье, царь львов, там, откуда ушел он, – пустота. У меня есть испод, подумал Боаз-Яхин.

– Думаю, своего отца я разочаровал, – произнес он.

– Скорее, он разочаровался в себе, – сказал водитель. – Нужно заниматься любовью с чужими людьми, когда только можешь.

– А при чем здесь мой отец?

– А ни при чем. Свет не сошелся клином на твоем отце.

– Почему с чужими?

– Потому что это единственная личность, какая только есть, – сказал водитель. – Когда узнаешь получше лицо, или голос, или запах – думаешь, что личность эта уже не чужая, но это ложь. Только с чужим лицом и наготой чужого тела все становится чище.

Боаз-Яхин молчал, слушая грохот грузовика и вдыхая запах топлива, апельсинов, древесины апельсиновых ящиков.

– Я все время езжу по этой дороге туда и обратно, – сказал водитель. – На ней всегда чужие лица, новые лица тех, кто вышел в мир, направляются к порту. Я еду в порт, возвращаюсь все время.

Боаз-Яхин молча прижимал к себе рюкзак.

Грузовик затормозил, рев разделился на отдельные перестуки, дребезги и взвизги. Водитель заехал на обочину, остановил грузовик, заглушил двигатель. Положил руку Боаз-Яхину на колено.

– Не надо, – сказал Боаз-Яхин.

– Хотя бы ненадолго, – попросил водитель – На дороге между прошлым и будущим. Дай мне хоть немного своей незнакомости, незнаемости и своей новизны. Дай немного себя. Будь мне отцом, сыном, братом, другом. Будь мне хоть чем-нибудь ненадолго.

– Нет, – сказал Боаз-Яхин. – Не могу. Извините.

Водитель заплакал.

– Прости, что приставал к тебе, – проговорил он. – Теперь оставь меня, пожалуйста. Мне нужно побыть одному. Уйди, пожалуйста. – Он потянулся за Боаз-Яхина и открыл дверцу.

Боаз-Яхин достал с полки за сиденьем гитару и вылез наружу. Дверца захлопнулась.

Боаз-Яхин хотел дать что-нибудь водителю грузовика. Он раскрыл рюкзак, поискал в нем чего-нибудь в подарок.

– Подождите! – крикнул он, стараясь заглушить рев двигателя, когда грузовик завелся вновь.

Но водитель его не услышал. Боаз-Яхин видел его лицо, все еще в слезах, под старой черной шляпой без полей, что не была ни ермолкой, ни феской, когда грузовик выезжал на дорогу, унося с собой запах топлива, апельсинов и древесины апельсиновых ящиков.

Боаз-Яхин закрыл клапан рюкзака, щелкнул пряжкой. Внутри не было ничего такого, что могло бы стать даром для водителя грузовика.

13

Яхин-Боаз и дальше просыпался очень рано поутру, всегда – зная, что где-то на улицах его поджидает лев. Однако поскольку видел, как тот ест настоящее мясо, он больше не осмеливался выходить наружу, пока не проснется и не зашевелится весь прочий мир. В рабочее время и по вечерам льва он не видел. Почти все время Яхин-Боаз был возбужден.

– Ты предаешься любви так, словно впервые здороваешься и в последний раз прощаешься, – сказала ему Гретель. – Будешь ли ты здесь завтра?

– Если у меня есть завтра, я буду здесь, если здесь – то место, где я, – отвечал Яхин-Боаз.

– Кто может просить большего? – сказала Гретель. – Человек ты надежный. Настоящая скала.

Яхин-Боаз думал о льве постоянно – как тот съел взаправдашнее мясо, как юная пара льва не видела, зато наблюдала, как поедается мясо. Он не осмеливался снова встретиться со львом без чьего-либо профессионального совета.

Он осторожно завел разговор с хозяином книжного магазина.

– Современная жизнь, – сказал Яхин-Боаз, – особенно современная жизнь в крупных городах – создает в людях сильные напряжения, не правда ли?

– Что современная, что древняя, – согласился тот. – Где жизнь, там и напряжение.

– Да, – сказал Яхин-Боаз. – Напряжение и нервы. Прямо удивительно, что могут сотворить нервы.

– Ну, у них же не без системы, – отвечал хозяин. – Ведь если у тебя нервный приступ, приступом тебя берет нервная система. Что может человек против системы?

– Точно, – согласился Яхин-Боаз. – У него могут быть иллюзии, галлюцинации.

– Да что ни день, – сказал хозяин. – Вот у меня, к примеру, иногда возникает иллюзия, что этот магазин – деловое предприятие. А потом я возвращаюсь в реальность и осознаю, что это всего лишь дорогостоящее хобби.

– Да, но те, у кого бывают галлюцинации, – стоял на своем Яхин-Боаз, – сильные галлюцинации, – как им можно помочь?

– Какого рода сильные галлюцинации приходят вам на ум? – спросил хозяин.

– Ну, скажем, плотоядные, – ответил Яхин-Боаз. – Разговор поддержать.

– Плотоядная галлюцинация, – произнес хозяин. – Можете привести мне пример подобной?

– Да, – сказал Яхин-Боаз. – Предположим, человек видит пса, которого, скажем, в обычном смысле нет. Кроме него, никто этого пса не видит. Человек скармливает псу собачью еду, и все видят, как собачья еда поедается собакой, которую они не видят.

– Довольно необычная галлюцинация, – произнес хозяин, – уж не говоря о расходах на ее содержание. А какой породы эта галлюцинаторная собака?

– Я, собственно, не собаку имею в виду, – сказал Яхин-Боаз. – Я говорил гипотетически, чтобы дать представление о том, что у меня на уме: как реальность и иллюзия могут иногда путаться и всякое такое. Собаки здесь ни при чем. Я имел в виду, вероятно, проконсультироваться насчет этого со знающим человеком. Можете мне кого-нибудь порекомендовать?

– У меня есть друг, и он психиатр, – сказал хозяин, – если вы имели в виду что-то связанное с умом. С другой стороны, если она ест настоящий собачий корм, тогда не знаю. А специалист он дорогой.

– Да надо мной, в общем, не каплет, – сказал ЯхинБоаз. – Может, позвоню ему, а может – и нет. Иногда лучше прояснить для себя ситуацию, чем постоянно держать в уме.

– Разумеется, – сказал хозяин. – Если как-нибудь захотите взять отгул, сами понимаете…

– Отнюдь, – сказал Яхин-Боаз. – Со мною полный порядок. – Он позвонил психиатру и назначил встречу на следующий день.

Приемная врача располагалась в многоквартирном доме, на самом верху четырехэтажного запаха стряпни. Яхин-Боаз поднялся по лестнице, позвонил, сам вошел и сел на диван-кровать в большой кухне, пока не появился врач.

Врач был приземист, с длинными рыжими волосами и бородой, а одет так, будто по выходным чинит чтонибудь у себя дома. Он включил электрический чайник, приготовил чай в маленьком китайском заварнике, поставил на поднос вместе с ним две фарфоровые чашки и сказал:

– Входите.

Они вошли в комнату, служившую ему кабинетом, и сели на стулья друг напротив друга. У стены стоял диван-кровать. У другой – большой стол, заваленный книгами и бумагами, на нем пишущая машинка, два магнитофона, портфель и несколько куч больших бурых конвертов и папок. На столиках поменьше, стульях, на полу, каминной доске и на полках – еще книги и бумаги.

– Начинайте где угодно, – сказал врач.

– Начну со льва, – сказал Яхин-Боаз. – Мне не по карману приходить больше одного раза, так что я сразу к делу. – И он рассказал врачу о двух своих встречах со львом, сделав особый упор на пяти фунтах бифштекса. – И всегда я знаю, что до рассвета он будет ждать меня где-нибудь на улицах, – сказал Яхин-Боаз. – Знаю я, конечно, и то, что львы вымерли. Львов больше нет. Поэтому он не может быть всамделишным. Он может быть всамделишным?

– Он ест всамделишное мясо, – ответил врач. – Вы это видели, это видели другие.

– Верно, – сказал Яхин-Боаз. – И мясо – это я.

– Ну да, – подтвердил врач. – А потому давайте не будем мелочиться, всамделишен он или нет. Он способен причинить всамделишный урон. Он – в самом деле задача, которую так или иначе нужно решать.

– Как? – спросил Яхин-Боаз, взглянув на часы. Он платил за пятьдесят минут консультации, и десять минут из них уже истекли.

– Постарайтесь припомнить ту ночь, после которой вы впервые увидели льва, – сказал врач. – Ничего вообще не приходит на ум? Какие-нибудь сны?

– Ничего, – ответил Яхин-Боаз.

– А тем днем?

– Ничего.

– На работе тоже ничего? По телефону вы сказали, что работаете в книжном магазине.

– В книжном ничего не случилось. В другой лавке, правда, был дверной упор в виде льва, в моей собственной лавке, где я продавал карты до того, как приехал в эту страну.

– А что с этим упором? Что-нибудь на ум приходит?

– Мой сын сказал, что моя карта не покажет, где найти льва.

– А что с сыном?

– Его зовут Боаз-Яхин, – сказал Яхин-Боаз. – Так звали и моего отца. Тот основал дело, торговлю картами. Он сбежал от своего отца. А я сбежал от своего сына. От моих жены и сына. Мой отец говорил, что мир для того и сделан, чтобы искать и находить. Карты не дают тому, что найдено, вновь потеряться. Так говорил мой отец. Однако все найденное всегда теряется вновь.

– Что потеряли вы?

– Годы самого себя, свою мужскую зрелость, – ответил Яхин-Боаз. – Есть только одно место, и это место – время. Почему я держу у себя карту, которую обещал ему? Мне она не нужна. Я мог бы ему ее оставить. Мог бы послать ему.

– Вашему отцу?

– Мой отец умер. Сыну.

– Почему же вы ему ее не отдали?

– Я оставил ее себе, сохранил, чтобы найти то, чего так и не нашел.

– Что именно?

– Я хочу поговорить о льве, – сказал Яхин-Боаз, взглянув на часы.

Врач раскурил трубку, потратив на это, как показалось Яхин-Боазу, чуть ли не целую минуту.

– Ладно, – сказал врач из тучи дыма. – Что такое лев? Лев – то, что может вас убить. Что есть смерть?

– У нас есть время в это углубляться? – спросил Яхин-Боаз.

– Я вот о чем: что есть смерть в этом контексте? То, чего вы хотите, – или чего не хотите?

– Кому ж охота умирать? – спросил Яхин-Боаз.

– Вы удивитесь, – заметил врач. – Давайте попробуем выяснить, чем бы стало для вас ваше убийство львом.

– Конец, – сказал Яхин-Боаз.

– Было б это, скажем, для вас наградой?

– Вовсе нет.

– Было бы, ну… что противоположно награде?

– Наказание? – спросил Яхин-Боаз. – Да, наверное.

– За что?

– Мои жена и сын могли бы излагать это вам весьма протяженно, – сказал Яхин-Боаз, вновь поглядывая на часы. – А меж тем лев выжидает каждое утро перед зарей.

– Он приходит к вам в квартиру или следует за вами на работу? – спросил врач.

– Нет. Но он – где-то там, и я знаю, что он там.

– Ну да, – сказал врач. – Но вы же сами выбираете, встретить его или нет, да?

– Да.

– Так мы говорим о том, что вы боитесь выйти и встретить льва-мясоеда. Вы боитесь, что примете наказание.

– Об этом я не думал, – произнес Яхин-Боаз.

– Каких людей наказывают? – спросил врач.

– Всяких, полагаю.

– Присяжные удаляются обдумать, – сказал врач. – Присяжные входят вновь. Судья спрашивает: «Как вы находите ответчика?»

– Виновным, – ответил Яхин-Боаз. – Но откуда приходит лев? Объясните.

– Ладно, – произнес врач. – Зайду в этом, уж как сумею, далеко. Но вам следует помнить, что у меня не только нет всех ответов, но и большинства вопросов нет в том, что касается вас. Забудем о формальностях. Лев есть нечто экстраординарное, и питается ли он мясом или играет на кларнете – вопрос скорее академический.

– Он бы не убил меня кларнетом, – сказал ЯхинБоаз.

– Лев, – продолжал врач, – способен по-настоящему воздействовать на вас. Но это не страннее телевидения, к примеру. Прямо сейчас в эфире передают изображения разговаривающих, поющих, танцующих людей, возможно, там есть даже изображения львов. Будь в этой комнате телевизионный приемник, мы б увидели эти образы. Мы б могли слышать голоса, музыку, звуковые эффекты. На нас они бы эмоционально воздействовали в самом деле, хотя образы были б всего лишь образами.

– Это не вполне сопоставимо с моим львом, – сказал Яхин-Боаз. – К тому же все, у кого есть телевизионный приемник, могут увидеть передачи, о каких вы говорите. А моего льва вижу только я.

– Предположим, – сказал врач, – что вы единственная личность на свете, у которой имеется приемник, способный принимать эту конкретную передачу. – Он поглядел на часы. – Приемник вины и наказания.

Яхин-Боаз посмотрел на часы. Осталось меньше минуты.

– Но откуда приходит лев? – спросил он. – И где передатчик?

– От кого вы ждете наказания?

– От всех. – Яхин-Боаз удивился, услышав себя, как раз когда у него в уме неожиданно восстали отец и мать. Люби нас. Будь таким, каким мы хотим, чтоб ты стал.

– Покамест дойти мы можем лишь досюда, – произнес врач, вставая. – На этом нам придется остановиться.

– Но как мне выключить программу? – спросил Яхин-Боаз.

– Вам хочется? – спросил врач, открывая дверь.

– Ну и вопрос! – сказал Яхин-Боаз. – Хочется ли мне! – Но пока дверь за ним закрывалась, он уже подсчитывал стоимость ежедневного бифштекса для льва.

14

Боаз-Яхин сидел на обочине и отмечал на карте место, где его оставил водитель грузовика.

Он по-прежнему сидел там, думая о водителе грузовика, когда подъехал небольшой красный кабриолет с опущенным верхом, где играла музыка. У него были иностранные номера, а за рулем сидела красивая загорелая женщина примерно одних лет с его матерью.

Женщина улыбнулась очень белыми зубами и открыла дверцу. Боаз-Яхин сел в машину.

– Куда едешь? – спросила она по-английски.

– В порт. А вы куда? – спросил Боаз-Яхин, осторожно подбирая английские слова.

– Как когда, – отвечала она. – Я довезу тебя до порта. – И она плавно вывела красную машинку на дорогу.

После встречи с водителем грузовика Боаз-Яхин ощущал, будто его прежнее мирное состояние незнания ничего о людях счищено с него, как кожура с апельсина. Он сомневался, можно ли натянуть ее обратно. Он сидел рядом с блондинкой, и ему казалось, что все людские истории написаны у них на лицах, и прочесть их способен кто угодно. Быть может, подумал он, теперь ему удастся общаться еще и с животными, деревьями, камнями. Лев вернулся к нему кратко, словно воспоминание из самого раннего детства, затем пропал. Боаз-Яхину стало совестно оттого, что по его вине расплакался водитель грузовика.

Он взглянул на блондинку. Казалось, она несла свою женскость так, как грузчики в порту носят на одном плече свои крючья – блестящие, заточенные, острые.

Мимо мчал ветер, ерошил им волосы. Музыку играла пленочная машинка. Когда одна сторона доиграла, женщина перевернула кассету, и возникла новая музыка. Она была плавная и полная – и звучанием своим напоминала великолепные коктейль-бары в фильмах, где неприступные с виду женщины и обходительные неистовые мужчины с первого взгляда понимали друг дружку.

Боаз-Яхин знал историю этой блондинки, как если б она рассказала ему все. Несколько раз замужем, ныне – богата и разведена. Подобно водителю грузовика, ищет новые лица, желающие познать мир. И она тоже не прочь, чтоб он ненадолго стал для нее чем-то на дороге между прошлым и будущим.

По пути им подвернется гостиница или мотель, красная машинка подъедет к нему и остановится, и блондинка посмотрит на него, как смотрят кинозвезды, – подняв тонкие брови, без единого слова.

В номере окажется прохладно и сумрачно, щелястый солнечный свет будет проникать сквозь жалюзи. В бокалах зазвякает лед. Говорить она будет низко и хрипловато, прижав губы к его уху. Закажут обслуживание в номер, тихое, уважительное и завистливое – какой-нибудь молодой человек на год-два старше Боаз-Яхина.

Она окажется искусна и тигриста, доставит ему наслажденье так, как прежде он не ведал, и он будет ей давать, потому что нечестно всегда брать без отдачи. Он будет ее чужаком, а она – его. Он ублажит голодный призрак водителя грузовика своей щедростью к этой женщине. Стоить ему это будет нескольких дней – она не захочет быстро с ним расстаться, – но оба они этим обогатятся.

Боаз-Яхин думал о частях ее тела, что могут быть не тронуты солнцем, о том, каким окажется аромат ее плоти и вкус ее. У него началась эрекция, и он осторожно скрестил ноги.

После она предложит ему денег. Он их, конечно, не примет, хотя деньги ему страшно нужны. С другой стороны, спросил он себя, есть ли разница нравственно между этим и получением денег за игру на гитаре и пение?

Ветер стих, музыка стала громче, машина остановилась. Боаз-Яхин осмотрелся, нет ли где гостиницы или мотеля, но ничего не увидел. Вправо уходила дорога.

– Я только что вспомнила, – сказала женщина, – мне нужно здесь свернуть. Лучше я высажу тебя сейчас.

Боаз-Яхин взял гитару и рюкзак, выбрался из машины. Женщина захлопнула дверцу и защелкнула ее.

– Если мальчик твоего возраста смотрит на меня так, как ты, – сказала женщина, – значит, у одного из нас все скверно. Либо я не должна так думать, либо ты не должен так смотреть.

Красная машинка отъехала прочь, играя музыку, прямиком к морскому порту.

15

В уме Яхин-Боаз никак не мог отделаться от аналогии с телепередачей. Он принимает льва. Лев – наказание. Жена и сын, конечно, желали б его наказать. Хотел ли он быть наказанным? Просто ли наказание лев? Он не мог ответить на эти вопросы простыми «да» или «нет».

Лев ел настоящее мясо. А чем он питался после того, как три дня назад сожрал пять фунтов бифштекса? Отощал ли он теперь, оголодал ли, торчат ли у него ребра? Если это лев, который являлся лишь ему одному, то кто, как не он, обязан его кормить?

В магазин зашел покупатель и спросил книгу по древнему искусству Ближнего Востока. Яхин-Боаз предложил ему две книги в мягких обложках и одну в твердом переплете и вновь стал распаковывать пришедшую утром поставку.

Покупатель был одним из постоянных клиентов магазина, про все свои покупки ему хотелось поболтать.

– Львы просто замечательны, – заметил он.

Яхин-Боаз разогнулся от книг, бурой бумаги и шпагата, резко насторожившись.

– Какие львы? – спросил он.

– Вот, – сказал покупатель, – на барельефах северного дворца. – Он положил открытую книгу на стойку перед Яхин-Боазом. – Полагаю, скульптор придерживался определенных правил в изображении царя и прочих человеческих фигур, однако львы сильно отличаются от такого – у каждого свой индивидуальный трагический портрет. Вы видели оригиналы?

– Нет, – ответил Яхин-Боаз, – хотя раньше жил недалеко от развалин.

– Вот так всегда, – заметил покупатель. – Рядом с тобой одно из чудес света, вершина искусства своего времени, а ты живешь с ним рядом и даже не побеспокоишься на него взглянуть.

– Да, – сказал Яхин-Боаз, перестав обращать внимания на его слова. Он переворачивал страницы, рассматривая снимки барельефов львиной охоты. Добрался до умирающего льва, вцепившегося зубами в колесо.

– Довольно легко заметить, к кому скульптор благоволил, – продолжал покупатель. – Заказ-то, верно, был царский, но сердце свое художник отдал льву. При всем внимании к деталям его одежды и кудряшкам в бороде царь – не более чем иероглиф, символ царского величия. Но лев!

Яхин-Боаз не сводил глаз со льва. Он его узнал.

– Царь чуть ли не вторичен, – не умолкал покупатель. – Смертельная растяжка львиного тела встречается с длиной копий, на которые он бросается, становится одним долгим диагональным рывком вечно противостоящих сил. Удар этот уравновешен на вращающемся колесе, а в центре – хмурая морда умирающего льва, вцепившегося в него зубами. Мастерская композиция и все вот это прочее. Царь и вправду вторичен – он динамический противовес. Он там лишь держит копье, а только царь по званию своему будет достоин смерти того льва.

Да, думал Яхин-Боаз, эту хмурую гримасу ни с чем не спутаешь. Это его гримаса, и грива росла на лбу точно так же. Глаза в тени расставлены так же. Когда он видел льва в последний раз, тот был худее, подумал он, чем тут показано. А он ничего не давал ему поесть столько дней! Способен ли лев питаться лишь тем, что приносил ему он, Яхин-Боаз? Больше никто его не видел. А сам он видел ли кого-нибудь еще?

Казалось, взглядом своим Яхин-Боаз овладел львом на картинке так, что тот не мог бы принадлежать больше никому. Клиент почуял, что его тонкое понимание становится несущественным. Ощутил легкую тревогу за книгу, которую покупал, и, как бы оберегая ее, слегка забарабанил пальцами по стойке.

– Я беру эту книгу, – сказал он и вытащил чековую книжку.

– Но это же колесо, – вдруг произнес Яхин-Боаз, не отрывая взгляда от неумолимого колеса с шипами, о восьми спицах на фотографии, часть его уже потерялась в эрозии и выветривании камня. – Колесо. Он должен это понимать. Это не царь. Может, царь даже не хочет, чтобы лев умирал. Знает, что лев – тоже царь, возможно, даже более великий, чем он сам. Это колесо, колесо. Вот в чем все дело. Скульптор знал, что это колесо, а не царь. Кусать его бесполезно, но кто-то должен это делать. В этом и есть вся суть.

– Можно расценивать и так, – сказал покупатель. – Вообще-то, – он взглянул на часы, – мне уже пора.

– Да, – произнес Яхин-Боаз. Машинально он выбил чек и завернул книгу, в душе гадая, сколько фунтов мяса понадобится, чтобы лев оставался в хорошем теле. Должно, конечно, быть мясо и подешевле бифштекса. Конина? Как знать, если позвонить в зоопарк, они смогут ему посоветовать, – скажет им, что-де тигр, а не лев. Мог ли сам лев не знать, что это колесо? Но ведь должен – у него на морде столько знания.

– Будьте любезны, – произнес покупатель, – можно мне книгу?

– Да, – ответил Яхин-Боаз, наконец-то вручая ее покупателю и думая о том, до чего это странно: кто-то другой будет носить фотографию животного, так тесно и причудливо соединенного с ним.

Весь остаток дня он нервничал и дергался, ставил книги не на те места и забывал куда. Быстро и внезапно перебегал он из одного конца магазина в другой, не помня зачем. Ум его метался с одного на другое.

Он трепетал перед львом, дрожал и холодел при мысли о нем, но в то же время страстно желал его увидеть. Кормить льва, похоже, стало теперь его причудливой обязанностью, и он беспокоился, во сколько ему это обойдется.

Яхин-Боаз позвонил в зоопарк, сказал, что изучает материал для журнальной статьи, и спросил, сколько мяса в день требуется одному взрослому тигру. Подождал, пока девушка из зоопарка наведет справки.

Вернувшись к телефону, она сказала, что каждому тигру дают двенадцатифунтовый окорок шесть раз в неделю, а один день зверей оставляют голодать.

– Двенадцать фунтов, – повторил Яхин-Боаз.

Ну, это вместе с костями, добавила она. Мяса в таком куске может быть от шести до семи фунтов.

А сколько может лев… то есть, он хотел сказать – тигр… голодать?

Она вновь удалилась. От пяти до семи дней, сообщила она по возвращении. Тигры в диком состоянии могут потреблять от сорока до шестидесяти фунтов за раз, а после этого ничего не есть целую неделю. Так что вполне можно сказать, что без еды они могут обходиться от пяти до семи дней.

А где они покупают мясо для тигров?

Они берут забракованное, сообщили ему и дали имена мясников, которые таким торгуют.

Забракованное мясо! – подумал Яхин-Боаз, положив трубку. От этой мысли ему стало неуютно. Забракованное мясо, ну уж нет. Лучше он сэкономит на чем-нибудь другом.

Потом он вновь озаботился колесом. Свою жизнь он увидел как след колеса, отпечатавшийся в пустыне, оставленный этим непреклонным и чудовищным качением вперед. Ему хотелось заставить льва понять: колесо, что вечно уносило невредимого царя прочь от него, уносило царя и от него самого. Сколько бы колес ни было там, в реальности колесо только одно. Колесо на повозке с клеткой, привезшей льва к месту его гибели, было колесом царской колесницы, поспешно несущей царя к его будущей смерти. Есть лишь одно колесо, и ничто и никто не могут с ним ничего поделать.

Яхин-Боаз взял на складе другой экземпляр книги по искусству и несколько раз в тот день заглядывал в него. Часто еле сдерживался, чтоб не разрыдаться. Ему хотелось купить книгу, но он подумал о стоимости бифштекса и просто взял ее почитать. Когда магазин закрылся, он поспешил с книгой домой, а по пути зашел купить мясо.

У мясника он посмотрел на туши, висевшие на крюках, загляделся на их наготу.

Весь вечер он сидел за письменным столом, безмолвно, с книгой перед собой, рассматривая фотографию льва, вцепившегося зубами в колесо. Гретель уже начала разбираться в его настроениях и привыкла к ним. Уже не спрашивала Яхин-Боаза, почему у него порой бывает такое лицо.

Он знал, что до рассвета выйдет и встретит льва. Чувствовал себя приговоренным к смерти – и очень удивился, обнаружив, что хочет предаться любви. Бывали времена, когда ему казалось, что различные части его не подчиняются единому руководству.

После он лежал, глядя на тленье ночного неба над большим городом. Затем уснул, ему снилось, будто он бежит по исполинской карте карт, а обод колеса громадной колесницы с бронзовыми шипами катится за ним, царапает спину, вырывает из нее плоть, все время настигает его.

Проснулся он в половине пятого, напрочь позабыв свой сон, вымылся, побрился, оделся и вышел наружу, прихватив мясо для льва.

Яхин-Боаз увидел его сразу же, как только сделал шаг из здания. Лев разлегся прямо на мостовой через дорогу, и свет от фонаря сверху чертил резкие черные тени под его нахмуренными бровями.

Он уже знает, что я знаю, кто он такой, подумал ЯхинБоаз. Мы с ним земляки. Ноги у Яхин-Боаза ослабли, под ложечкой похолодело. Он хотел и не хотел приближаться ко льву – и чувствовал, как тело само движется вперед, а ум сидит у него в голове, как пассажир, выглядывая из глаз и видя, как лев растет, а дистанция между ними сокращается.

Освещенная красная телефонная будка располагалась всего в нескольких ярдах левее, и он двинулся к ней, приближаясь ко льву по диагонали. Когда будка оказалась в десяти футах от него, а лев – в двадцати перед ним, Яхин-Боаз остановился. Вновь ощутил он запах жаркого солнца, сухого ветра, львиный запах.

Лев медленно поднялся на ноги и встал, глядя на него. Он явно отощал, заметил Яхин-Боаз.

Чуть дальше продвинулся вперед, бросил льву мясо. Тот прыгнул, вцепился в мясо, держа его между лапами, быстро сожрал, рыча. Облизнулся, глянул на Яхин-Боаза, глаза – как верные зеленые костры.

– Лев, – услышал себя Яхин-Боаз, – мы земляки, ты и я. – Голос его казался громким на пустой улице. Он поднял взгляд на темные окна квартир позади льва. – Лев, – произнес он, – ты пришел из той тьмы, куда колесо увлекло тебя. Чего ты хочешь?

Вместо ответа ум показал ему пустыню львиного цвета, поющее безмолвие под жаром солнца, когтистый солнечный свет раскрывался нескончаемо в глазах его ума, львиный свет, золотая ярость, чернота.

– Лев, – произнес Яхин-Боаз. Львиное чувство, подаренное ему умом, повергло его в робость, над ним господствовало властное присутствие льва, он понял, что ему трудно продолжать. – Лев, – сказал он, – кто я, чтоб говорить пред тобой? Ты царь среди львов, я вижу это ясно. Я – не царь среди людей. Я не ровня тебе. – Говоря, он смотрел в глаза льву, видел его лапы, хвост. А краем глаза наблюдал освещенную телефонную будку и понемногу продвигался к ней. – Но это ты, лев, высмотрел меня, – продолжал он. – Я тебя не искал. – Он умолк, услышав от себя эти слова. Лев явился из вращающейся тьмы колеса. Не вступил ли он, Яхин-Боаз, в эту тьму, ища по своей карте?

Небо быстро бледнело. Как и в первое утро, над головой медленно прохлопала крыльями ворона, устроилась на колпаке трубы. Может, та же самая ворона. При мысли о вращающейся тьме, из которой вышел лев, Яхин-Боазу захотелось прикрыть глаза и вступить в нее, но он боялся.

Потом на уме его напечатлелись слова – крупные, могучие, вселяющие веру и почтение, словно изречение бога заглавными буквами:

ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА ПРЕД ЛИЦЕМ ЛЬВА

Он чувствовал, как во сне, слои смыслов тех слов, что встали в уме его, словно высеченные в камне храма.

Яхин-Боаз закрыл глаза, ощутил, как медленно подымается в нем тьма, почувствовал в себе ее нескончаемое вращенье, положился на то, что она постоянно движется. Вновь у себя в уме увидел он солнечный свет, густые узоры цвета, испещренные падающим золотом, солнечный свет, как на восточных коврах.

С улыбкой вспомнил о тьме. Да, удобно подумал он в лучах солнца, она всегда вращается. В одну сторону. Назад хода нет. Чернота взметнулась сквозь солнечный свет, яркая от ужаса, змеистая, блистательная. В одну сторону. Назад хода нет. Я прекращу существовать в любой миг, подумал он. Мирозданья больше нет. Меня нет больше.

Он рухнул сквозь черноту, притонул сквозь время к освещенной зеленью жиже и первобытной соли, к зеленому свету сквозь тростники. Бытие, ощущал он, есть. Продолжается. Верь в бытие. Он упокоился навзничь в своем уме, ожидая вознесенья.

Из зеленого света и соли поднялся он, открыл глаза. Лев не пошевелился.

– Владыка мой Лев, – произнес Яхин-Боаз. – Я верю бытию. Я верю тебе. Я страшусь тебя и счастлив, что ты существуешь. С почтением говорю я с тобой, и кто я, чтобы говорить пред тобой?.. Имя мое – Яхин-Боаз, я торговец картами, картограф. Имя отца моего – Боаз-Яхин, он торговал картами до меня. Имя сына моего – БоазЯхин, и нынче он сидит в лавке, где я его оставил. Нет в нем любви к картам, я думаю, и, быть может, никакой – ко мне… Кто я? Мой отец в гробу своем лежал с бородой, торчавшей с его подбородка пушкой. Когда был жив, он хвалил меня и ожидал от меня многого. С раннего детства я рисовал карты четкие и красивые, ими восхищались. Мои родители ждали от меня великих дел. Для меня. Хотели для меня великого. И я, конечно, тоже его для себя желал. – Яхин-Боаз почувствовал, как горло его напрягается – звуком, вылепившимся и готовым, и рвущимся высказаться, высокой единственной нотой, бессловесной мольбой. – А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – издал он его – этот голый жаждущий звук. Уши льва отпрянули. – Они хотели, – выговорил ЯхинБоаз. – Я хотел. Два хотения. Не одно и то же. Нет. Не то же самое.

Лев тихо присел, глаза с зелеными кострами не отрывались от лица Яхин-Боаза.

– Как звучит не-хотение, владыка мой Лев?

Лев встал на лапы и заревел. Звук заполнил всю улицу, подобно паводку, великой реке, звучащей львиным цветом. Из своего времени, со смуглого бега по равнинам, из ловушки и падения, из прямоугольника синего неба над головой, из своей смерти на копьях на сухом ветру вперед во тьмы и огни, что вращаются к утреннему свету над городом и рекой с ее мостами, лев послал свой рев.

Яхин-Боаз плыл по реке звука, шел по долине его, шел ко льву и к глазам его, уже янтарным поутру.

– Лев, – произнес он. – Брат Лев! Лев Боаз-Яхинов, благословенный гнев сына моего и золотая ярость! Но ты не только это. Ты – от нас обоих, меня и моего утраченного сына, и ты – от моего отца и меня, утраченных друг для друга навеки. Ты – от всех нас, Лев. – Он подошел ближе, вперед метнулась тяжкая когтистая лапа и сбила его с ног. Он перекатился и вскочил, рухнул к телефонной будке и оказался уже внутри, закрывая дверь, ожидая бьющегося стекла, тяжелой лапы и ее когтей, и раскрытой пасти смерти. Он лишился чувств.

Когда сознание вернулось к Яхин-Боазу, светило солнце. Левая рука ужасно болела. Он увидел, что рукав у него висит окровавленными лохмотьями, вся рука в крови, на полу телефонной будки кровь. Она еще текла из длинных глубоких разрезов, оставленных львиными когтями. Часы у него разбились, застыли на половине шестого.

Он открыл дверь. Лев исчез. На улице шевелилось еще мало что, никто не ждал на автобусной остановке. Должно быть, еще раннее утро, думал он, ковыляя к квартире и оставляя за собой кровавый след.

Он хотел сказать льву о колесе и только теперь осознал, что это совсем выскочило у него из головы.

16

Настал вечер, а Боаз-Яхин все еще был в пути. В последнем городке, где он останавливался, ему удалось заработать немного денег: он спел под гитару, купил немного хлеба с сыром и поспал на площади. Так каждую ночь можно дотянуть до утра, думал он, сидя на лавке и глядя на звезды.

Сейчас он утомился, а сумерки казались более одиноким временем, нежели ночь. Вечно дорога, говорили сумерки. Вечно угасает день. От вида движущихся по вечерней дороге фар под еще светлым небом у Боаз-Яхина теснило в горле. Он помнил, как раньше был дом, где он спал каждую ночь, – а еще отец с матерью.

Неровно тарахтя, рядом притормозил и остановился старый мятый фургон, от которого несло топливом и фермой. За рулем сидел молодой мужчина с грубым небритым лицом, щурился.

Он высунулся из окна, оглядел чехол от гитары, БоазЯхина, кашлянул.

– Какие-нибудь старые песни знаешь? – осведомился он.

– Какие именно? – спросил Боаз-Яхин.

– «Колодец»? – сказал фермер. Промычал мотив мимо нот. – Там еще о девчонке – она ждет своего ухажера у колодца, а тот все не идет. Старухи на площади ее спрашивают, сколько раз удастся ей наполнить кувшин. А девчонка смеется и говорит, что не наполнится он до той поры, покуда не увидит она улыбку милого…

– Я ее знаю, – сказал Боаз-Яхин. Он спел фермеру припев:

Глаза, как маслины, черней не найдешь.

Сладки поцелуи, сладка его ложь.

Глубок тот колодец, и дна не видать.

Кто поцелуй подарит завтра, никто не может знать[1].

– Точно, – сказал фермер. – А «Апельсиновую рощу»?

– Да, – ответил Боаз-Яхин. – Ее тоже.

– Ты куда едешь? – спросил фермер.

– В порт.

– До него тебе еще день, если не больше. Хочешь денег заработать? А потом я тебя туда подброшу.

– А что надо делать? – спросил Боаз-Яхин.

– Поиграешь для моего отца, – объяснил фермер. – Споешь ему. Кончается он. – Он открыл дверцу, БоазЯхин сел, и фургон тронулся. – Его трактором переехало, разворотило всего, – сказал фермер. – Остановился на уклоне, забыл воткнуть ручник и зашел проверить зацеп у бороны. А трактор возьми да покатись на него. Всего подавил. Колесо прямо по нему проехало, половину ребер переломало, легкое разорвано. Он долго пролежал с внутренним кровотечением, пока не сообразили его поискать… Сам виноват, черт его подери. Никогда уже не задумывался о том, что творит. Ну да ладно. В общем, так оно все и вышло. Пускай послушает песни, что Бенджамин певал, а потом помрет, и все закончится… Сейчас-то он говорить не может, понимаешь. Лежит, тужится изо всех сил, лишь бы вздохнуть. Правая рука вообще не шевелится. А левой рукой, одним пальцем, пишет на тумбочке имя – Бенджамин. А Бенджамина-то я предъявить ему не могу. Вот и решил, пусть хоть песни послушает. Может, разницы и не почует. Сукин сын. – И он заплакал.

Мой второй плачущий водитель, подумал Боаз-Яхин.

– А Бенджамин – это кто? – спросил он.

– Мой брат, – ответил фермер. – Десять лет назад ушел из дома. Ему было шестнадцать тогда. С тех пор ни слуху ни духу.

Он свернул на ухабистую грунтовку. Фары глядели на камни и грязь, в открытые окна врывался стрекот сверчков. Дорогу усеивали коровьи лепехи, по обеим сторонам расстилались пастбища, пахло скотом. Жидкую травку, бледную в свете фар, будто неохотно вытягивали из земли стебелек за стебельком.

Тряска не прекратилась, пока впереди не показались освещенные окна, пока фургон не въехал в раскрытые ворота и не остановился подле сарая, крытого гофрированным железом. Позади сарая стоял хлев, сбоку – дом. Дом был угловатый и неприглядный, сложен из цементных блоков, с черепичной крышей. В дверном проеме стояла женщина, против света чернела ее грузная фигура.

– Жив еще? – спросил фермер.

– Конечно, жив, – ответила женщина. – Он уж не первый год помирает. С чего б ему сейчас-то поспешать лишь оттого, что его переехало каким-то трактором? А это кто? По-твоему, сейчас время таскать дружков на ужин или ты решил открыть молодежную гостиницу?

– Я подумал, недурно было б музыки отцу послушать, – произнес фермер.

– Ишь ты, – сказала мать. – От такого-то всем веселей станет. Да у нас нервы того и гляди полопаются, пока твой отец помирает. Тебе с такими задумками надо бы где-нибудь на курорте работать, в гостинице. Светским распорядителем.

– Тебе полегчает, если мы так и проторчим тут всю ночь, или нам все-таки можно войти? – спросил фермер.

– Заходите, добро пожаловать, развлекайтесь, устраивайтесь поудобнее, – сказала мать. Отлепилась от дверного косяка и направилась в кухню.

– Я так думаю, наш гость не откажется чего-нибудь съесть, – сказал фермер вслед своей матери.

– Что угодно, – ответила та. – Круглые сутки. Угождать вам – моя высшая радость.

Фермер и Боаз-Яхин уселись в гостиной, украшенной плохонькими картинками на стенах, миской с фруктами на буфете, коротковолновым радиоприемником, несколькими книжками да безвкусными вазами. Пробелы между вещами в комнате разделяли их, а не связывали.

– Может, пойдем глянем, как он там? – предложил фермер. – Коль помер, так есть ли прок ему петь. – Он встал, повел наверх. Боаз-Яхин с гитарой шел следом, глядя в спину, обтянутую истрепанной рубахой со всохшим в нее потом, на тяжелые широкие штаны, из одного кармана у них торчал ржавый болт, а из другого моток проволоки.

– Даже если умер, может, ему славно было бы песенку сыграть, – произнес Боаз-Яхин. – Если никто не против.

Наверху отец лежал на прочной темной кровати, а вокруг него стояла комната. Стояли стулья, стояли обои, стояли окна в стене, а за окнами стояла ночь.

У кровати высился хромированный шест с поперечиной, а у той на крюке висела пластмассовая бутыль, пластиковая трубка кормила собой большую вену в отцовой руке.

Белые бинты обматывали ему грудь и правое плечо. Кожа у него на шее и груди, необычайно открытая рас-пахом ворота, вся была сморщена, и темна, и обветрена. В других местах кожа была белой и неопытной с виду. Глаз он не открывал, голова на подушке откинута, борода торчала с подбородка пушкой. Дыхание у него свистело внутрь и наружу, трепетало, ломалось, длилось неровно.

Запястье, окрашенное, как и шея у него, выходило из тонкой белой руки, представлялось запястьем мальчишки. Ну их, эти годы, говорило запястье. Вот так я лежало на покрывале, когда кто-то другой был мужчиной, а я – мальчишкой. Тогда в моей руке ничего не было, нет ничего в ней и теперь.

В кресле у кровати сидел врач. Он был в темном костюме и сандалиях, надетых на темные носки, поглядывал на часы, поглядывал на отцово лицо.

– Больница-то в двадцати милях отсюда, – пояснил фермер Боаз-Яхину. – Неотложку вызвали, сюда не могла добраться много часов. Доктор вот приехал, сделал все, что мог, посоветовал сейчас его не ворочать.

Фермер взглянул на врача, показал на Боаз-Яхинову гитару.

Врач взглянул на отцово лицо, кивнул.

Мать внесла кофе, фрукты и сыр, пока Боаз-Яхин настраивал гитару. Кофе она налила врачу, своему сыну и Боаз-Яхину, потом уселась на стул с прямой спинкой и сложила руки на коленях.

Боаз-Яхин заиграл и запел «Колодец»:

У колодца она ждет,

Когда миленький придет…

Звук гитары круглился и ширился, отлетал от него к стоявшим стенам, возвращался к середине комнаты, говорил стенам: «Не вы. Вне вас».

Отцово дыхание свистело внутрь и наружу неровно, как и прежде. Когда Боаз-Яхин запел припев, мать подошла к окну и встала перед своим отражением в ночи:

Глубок тот колодец, и дна не видать.

Кто поцелуй подарит завтра, никто не может знать.

Боаз-Яхин запел «Апельсиновую рощу»:

Там, где роща апельсинов утром

стелет тень, было пусто

двадцать лет назад день в день.

Где в пустыне веял ветер, мы

кинули все силы, дали воду, и теперь

здесь растут апельсины.

– Ты привел трактор? – спросила у сына мать.

– Поставил в сарай, – ответил тот. – У него глаза открылись.

Отцовы глаза, большие и черные, уставились прямо в потолок. Левая рука водила по тумбочке у кровати.

Его сын нагнулся над отцовой движущейся рукой, проследил за пальцем, чертящим буквы на темном дереве тумбочки.

– П-Р-О… – прочел он. Палец двигался дальше. – Прости, – сказал сын.

– Вечно его шуточки, – произнесла мать.

– Бенджамина-то он простит, – заметил сын. – Всегда.

– Может, он имел в виду вас, – сказал доктор.

– Может, он просит, – сказал Боаз-Яхин. – Для себя.

Все повернулись посмотреть на него, и в этот миг отец умер. Когда все вновь повернули головы к отцу, дыхания уже не слышалось, глаза были закрыты, рука на тумбочке не шевелилась.

Боаз-Яхин переночевал в комнате, что некогда была Бенджаминовой. Утром мать распорядилась насчет похорон, а сын повез Боаз-Яхина в порт.

Они провели в дороге весь день, лишь на полпути остановившись пообедать в кафе. Сын побрился и надел костюм со спортивной рубашкой. Когда прибыли в порт, стоял вечер. Небо показывало, что они у моря.

По крутым мощеным улочкам они спустились к воде, выехали открытой мощеной набережной у пристани к кафе с красными и желтыми лампочками, нанизанными снаружи. Огни судов и лодок, ошвартованных у пирсов, и огни зданий набережной отражались в воде.

Фермер вытащил из кармана сложенные деньги.

– Нет, прошу вас, – сказал Боаз-Яхин. – Между нами не должно быть денег. Вы дали мне что-то, я дал что-то вам.

Они пожали руки, фургон отъехал, вскарабкался по мощеным улочкам назад, к дороге, прочь от порта.

Позже, когда Боаз-Яхин размечал свою карту, он понял, что единственное имя, какое получилось дать той семье, было «Бенджамин».

17

Добравшись до квартиры, Яхин-Боаз снова потерял сознание. Гретель срочно вызвала неотложку, и его унесли на носилках.

В приемном покое больницы Яхин-Боаз заявил, что пьяным поранился об острые зубцы ограды. То же сказал и медсестре, которая промывала его раны, когда та его спросила. Когда зашить самые глубокие порезы пришел врач, он тоже спросил, как Яхин-Боаз ими обзавелся.

– Зубцы на ограде, – пояснил Яхин-Боаз.

– Ага, – произнес врач. – Похоже, ограда кинулась на вас с неимоверной скоростью и силой. И протащила свои зубцы вам по всей руке. Довольно опасно дразнить такие ограды.

– Да, – согласился Яхин-Боаз. Он опасался, что, выйди вся правда наружу, его запрут в психушку.

– А это не были случайно зубцы на ограде в зоопарке вокруг клеток с тиграми? – продолжал врач.

– Не видел я никаких клеток с тиграми, когда это случилось, – стоял на своем Яхин-Боаз. Насколько он понимал ситуацию, на него могли наложить большой штраф, аннулировать разрешение на работу, даже паспорт отобрать. Но, конечно, никто б не смог доказать, что он лез в клетку с тиграми.

– Полагаю, в вашей стране существует определенное количество странных культов, странных обрядов, – сказал врач.

– Я атеист, – ответил ему Яхин-Боаз. – Нет у меня никаких обрядов.

Пока врач зашивал раны Яхин-Боаза, ординатор позвонил в зоопарк выяснить, были ли за последние сутки какие-либо происшествия, связанные с тиграми, леопардами и прочими крупными кошачьими. Зоопарку сообщить было нечего.

– Я б не удивился, если б выяснилось, что он носит какой-нибудь амулет, – сказал врач, когда Яхин-Боаз ушел, – я просто не удосужился посмотреть. Они приезжают в эту страну и пользуются всеми благами Национальной системы здравоохранения, но среди своих держатся старых обычаев.

Вечером за ужином ординатор сказал жене:

– В зоопарке творятся такие вещи, о которых рядовой гражданин и не подозревает.

– Среди животных? – спросила жена.

– Животные, люди, – какая разница, если дело доходит до такого? – произнес ординатор. – Культы, половые оргии, всякое. Нашу иммиграционную политику неплохо бы хорошенько пересмотреть, как бы там ни было. Наш образ жизни не сможет неопределенно долго противостоять этому наплыву из-за границы.

– Однако животные, знаешь, – из-за границы, – сказала жена. – Какой зоопарк без них? Подумай, как нашим детям будет их недоставать.

Гретель и Яхин-Боаз в тот день оба не пошли на работу. Яхин-Боаз отдыхал в постели, вся рука – в белых бинтах. Гретель ухаживала за ним – посредством супа, мятного чая, бренди, заварного крема, штруделя. Весь день она готовила и пекла, гремя и грохоча на кухне и напевая что-то на своем языке.

Тем утром, придя домой весь в крови, Яхин-Боаз свалился в обморок, ничего не объяснив, а в карете «скорой помощи» попросил не вдаваться в подробности. Гретель давно уже знала о его ранних отлучках из квартиры, однако ничего не говорила. Если ему нужно куда-то уходить каждое утро без четверти пять, пусть идет без разговоров. В то утро ее ужаснул его вид, но она молча выслушала историю о зубцах на ограде, рассказанную в больнице, – и продолжала не задавать никаких вопросов. Ее вопросонезадавание, как высокое безмолвное существо, весь день бродило по квартире и таращило глаза на Яхин-Боаза.

Почти весь день Яхин-Боаз не мог ничего делать – лишь сосредоточенно тратил все силы на то, чтобы не разъехаться. Змеистая черная блистательная паника, что взбухла в нем, когда он закрыл глаза пред лицем льва, сорвала промокшую гниющую крышку с колодца ужаса в нем, в тот колодец ум его канул, словно гулкий камень.

Он съежился под одеялами, обхватив себя руками, трясясь от озноба, который не могли отвести ни суп, ни бренди, ни мятный чай. Оглядывая комнату, глаза его не могли впитать достаточно света. Во дне же, как ни разнился он от солнечного к серому, нормального света оказалось еще меньше. Сумерки были отвратительны.

Лампы, когда их зажигали, казались немощными, тщетными. Ужас его стоял в нем крепко, пока сам он лежал. Обратно в здесь-и-сейчас его вводило лишь беспокойство о том, как раздобыть льву еще бифштекса.

– Ты пойдешь сегодня в магазин? – спросил он Гретель как бы невзначай.

– Я была там вчера, довольно много всего купила, – ответила она. – Нам ничего не нужно, разве что ты чего-нибудь захочешь.

– Нет, – сказал Яхин-Боаз. – Мне ничего не нужно. Все равно спасибо. – Он стал прокручивать в голове разные способы того, как упомянуть ей про семь фунтов бифштекса. Он не мог, например, сказать прямо: «Возьми семь фунтов бифштекса в мясной лавке». Он не мог сначала трижды посылать ее за двумя фунтами мяса, а потом еще раз – за одним. И он не мог отправиться за ним самолично – вернуться пришлось бы незаметно или в вызывающем молчании.

Пока он размышлял, Гретель сновала по квартире: из спальни в гостиную, из гостиной на кухню, наполняя комнату домашними звуками, невнятно напевая, принося ему кофе, шоколадные батончики, моя, вытирая пыль. Молчание росло в нем, точно каменный столп, а в это время ее вопросонезадавание сновало по квартире вслед за ней, выглядывало у нее из-за плеча и таращилось на него.

Спустя какое-то время Яхин-Боаз сказал с напряжением в голосе:

– Нам хорошо вдвоем, тебе и мне. Все эти месяцы были хороши.

– Да, – произнесла Гретель и подумала: «Ну, вот и начинается, скверные новости».

– Мы можем быть вместе, а можем быть и поодиночке друг с дружкой, – продолжал Яхин-Боаз, – каждый наедине с собой, с собственными мыслями.

– Да, – сказала Гретель. Кто мог на него охотиться? – подумала она. Братья его жены? С ножами? Откуда порезы на его руке? Это не от ножей.

– Мы можем рассказывать друг другу все, всякое, – говорил Яхин-Боаз. – А еще можем позволять друг другу держать в себе такое, о чем не рассказывать.

– Да, – сказала Гретель. Нет, не братья его жены, решила она. Братья другой женщины? Или сама другая женщина? Я на восемнадцать лет младше его. Она что, еще моложе? Красивее?

– Если бы я попросил тебя сходить и купить семь фунтов бифштекса – и не задавать вопросов, согласилась бы ты? – спросил Яхин-Боаз.

– Да, – ответила Гретель.

– Спасибо, – сказал Яхин-Боаз. – Возьми у меня в бумажнике деньги. Он на письменном столе. – Вздохнул, ему стало легче и сонно. Пойдет ли он, не пойдет ли завтра утром встречаться со львом? Он подумает об этом после, когда проснется перед зарей.

Яхин-Боаз задремал. Ему приснилась равнина львиного цвета, и он сам медленно брел по ней, а вокруг ничего не было видно. Из безмолвия за спиной услышал он катящийся шепот, что становился громче, медный и тяжелый.

Не оборачиваясь, знал он, что это колесо, и позыв спасаться стал в нем гигантским, уже не вмещался в тело. Претворить позыв в действие он не мог, потому что в такой громаде пространства бежать невозможно. Негде спастись. Под плоским синим небом лишь вневременной пробел вокруг, и Яхин-Боаз продолжал медленно брести, а позыв спасаться скакал в нем, как бы стремясь разорвать ему горло.

Колесо все ближе, звук – громче, заполнял собой пустоту равнины. Яхин-Боаз почувствовал на своей спине шипастый бронзовый обод – тот сминал его, впечатывая в него свой след, перекатываясь через него, но не катясь дальше, не укатываясь прочь. Вот вновь наехало сзади, гулкое голосами, и на ободе его теперь, вращаясь вместе с колесом, были гробы отца его и его матери.

Колесо еще раз перекатилось через него, разнося гробы в щепки, вминая мертвые тела в его тело, – мужское естество его отца, живот и груди матери, что стали теперь животом и грудями его жены, и уже ее тело на колесе сминало его. Он повернулся и приник к ней, лицом к лицу и передом к нагому переду, а колесо давило его. Это ничего, подумал он. Это путь назад, колесо отнесет меня назад. Мир теперь не пропадет. Мир и я будем снова.

Он взглянул вверх, пока колесо по нему прокатывалось, увидел, что оно прокатывается за него, увидел, как над головой его пролетают копья, целя в его сына БоазЯхина, в ком уже засели две стрелы, и он прыгал на колесо.

– Другого больше не будет, – произнес Яхин-Боаз. Не будет больше великого темного колеса мирового плеча, отворачивающего от него. Он засмеялся и почувствовал над собой тепло своей нагой матери. – Это уже ничего, – сказал он ей, пока она раскрывала свои ноги-ножницы и опускала на него свой вес. Лезвия охватили его пенис, когда он втолкнул его, надежно и уютно, поглубже в свою жену. – Мир вновь, я вновь, – произнес он. – Другого больше не будет.

Он проснулся: Гретель лежала отчасти на нем, положив голову ему на грудь. Ее слезы были влажны у него на коже. Как я здесь? Кто она? – думал он, целуя ее влажное лицо. Что я делаю с ней? Из сна своего он не помнил ничего. В уме у него была память о воскресных поездках, когда он сидел между отцом и матерью, с ужасом глядя, как угасает свет солнца. На таких прогулках в машине его вечно тошнило.

Гретель приготовила ужин и внесла его на подносе. Сидя на кровати, Яхин-Боаз ел и недоумевал, как он оказался в этом месте и с этой девушкой. Гретель сидела на краю кровати со своей тарелкой на коленях и ела молча.

Той ночью Яхин-Боаз спал хорошо и проснулся как обычно. В сумраке утра он прошел в гостиную, к своему письменному столу и разостланной на нем карте карт.

Яхин-Боаз провел пальцем по гладкой бумаге. Если резко ткнуть, его палец проделает в карте дыру, пройдет насквозь и высунется с другой стороны, не пронзив ничего, кроме толщины бумаги. Вот и его жизнь сейчас, похоже, такова: он может продырявить собой тонкую бумагу города-карты, по которому ходил, и он возникнет с другой стороны, всего лишь проделав дыру в не-всамделишности.

Яхин-Боаз заговорил с картой.

– Говорит человек месту: «Что ты дашь мне?»

Отвечает место: «Бери, что захочешь».

Говорит человек: «А чего я хочу?»

Не знает место, что ответить.

В свой черед место спрашивает: «Зачем ты здесь?»

Человек смотрит в сторону и не может заговорить.

Яхин-Боаз снова коснулся карты, после чего отвернулся.

И пяти не пробило, а он уже вышел на улицу, в руках – хозяйственная сумка с бифштексом. Там было темно и дождливо, и, только увидев блестящую от дождя улицу, он осознал, что, похоже, снова решил встретиться со львом. Лев тоже вымокнет? – спросил себя он.

Лев тоже вымок и блестел. Под дождем львиный запах был сильнее. Яхин-Боаз тут же швырнул ему мясо, и лев сожрал его, рыча. С забинтованной рукой ЯхинБоазу было проще со львом, как-то по-товарищески, как будто они оба сражались в войне на одной стороне.

– Товарищ Лев, – сказал он. Ему понравилось, как он это сказал. – Товарищ Лев, ты убьешь меня или не убьешь. Твоя хмурая гримаса – та же, какую я видел на лице своего сына и на лице своего отца. Быть может, она та же, какую я вижу в зеркале. Пойдем, прогуляемся немного.

Яхин-Боаз повернулся ко льву спиной и направился к реке. Он шел по набережной, изредка оглядываясь, идет ли за ним лев. Тот шел. Что он видит? – спрашивал себя Яхин-Боаз. Только ли меня? А всего остального там нет?

Со львом по пятам Яхин-Боаз миновал первый мост ко второму, поднялся на тот по ступеням, глядя на тросы и темное небо, ощущая лицом дождь. На середине он остановился, оперся спиной о парапет. Лев остановился в десяти футах от него и стоял, высоко держа голову, наблюдая за ним.

– Доктор Лев, – произнес Яхин-Боаз, – глядя на карты, которые я рисовал, мой отец утверждал, что я стану человеком науки. Но он ошибался. Человеком науки я так и не стал. Деньги на мое образование он истратил впустую. – Он засмеялся, и лев присел. – Я жив, он умер, а деньги выброшены на ветер… Он говаривал: «По тому, как он пишет, как чертит, по его точности, ощущению порядка, по вопросам, какие он задает, могу сказать, что этот мальчик будет ученым. Уж он-то не станет просиживать в лавке, ожидая, когда звякнет дверной колокольчик»… Однажды, когда я был мальчишкой и еще играл в войнушку, он принес мне два подарка, из которых мне полагалось выбрать. Один был костюм ковбоя, из тех, какие показывают в фильмах, чудесный серебристо-черный костюм – сомбреро, кожаный жилет, широченные кожаные штаны, усеянные серебряными заклепками, и патронташ с двумя сверкающими пистолетами в серебристо-черных кобурах… А другим был микроскоп и коробка с научным оборудованием и материалами – предметные стекла, пробирки, мензурки, реторты, мерные стаканчики, препараты, книжка с описаниями экспериментов. «Выбирай», – сказал он мне… Я хотел серебристо-черную кожу, сомбреро, сверкающие пистолеты. Выбрал микроскоп и пробирки. Вы смотрите на часы, доктор Лев? Небо темное, но уже почти день.

Яхин-Боаз двинулся ко льву. Лев с рычанием попятился. Яхин-Боаз закричал:

– Я ПОВЕДАЛ ТЕБЕ О ТОМ, ЧЕГО КОГДА-ТО ХОТЕЛ. ТЕБЕ СТАЛО СКУЧНО, ЛЕВ? НЕКОГДА Я ЯСНО ЧЕГО-ТО ХОТЕЛ, НЕ БОЛЬНО-ТО МНОГО. НЕУЖЕЛИ ТВОЕ ВРЕМЯ ТАК ДРАГОЦЕННО, ЧТО ТЕБЕ НЕВМОГОТУ БОЛЬШЕ СЛУШАТЬ?

Лев повернулся к Яхин-Боазу спиной, сбежал по ступенькам с моста и пропал из виду за парапетом набережной.

Яхин-Боаз последовал за ним. Когда он вышел на набережную, льва на ней уже не было. Лишь дождь, мостовая и улица, мокрая и блестящая, шипение проносящихся мимо машин.

– ТЫ НЕ СЛУШАЛ МЕНЯ! – закричал Яхин-Боаз в пустой воздух, в дождь. – КОГДА-ТО Я ХОТЕЛ ЧЕГО-ТО И ТОЧНО ЗНАЛ, ЧЕГО ХОЧУ. Я ХОТЕЛ СЕРЕБРИСТОЧЕРНЫЙ КОВБОЙСКИЙ КОСТЮМ С ДВУМЯ ПИСТОЛЕТАМИ.

– Гляди бодрей, приятель, – сказал полицейский констебль, с которым Яхин-Боаз столкнулся на ступеньках. – Может, Дед Мороз тебе принесет. У тебя прорва времени до декабря.

18

Боаз-Яхин шел по пристани в темноте, за огнями кафе. Над гаванью висели соты огней большой новой гостиницы, а за ней – разноцветные огоньки и дымные пламена нефтеперегонного завода. Из гостиницы ветерок то и дело доносил танцевальную музыку. Вокруг звуков музыкальных автоматов из кафе сплошь висела тьма, словно красно-желтые лампочки снаружи. Боаз-Яхину не хотелось заходить в кафе. Он пока не желал вновь играть на гитаре за деньги.

Он вышел на пирс между суденышками, привязанными с обеих сторон, поскрипывающими на швартовах, а вода гавани плескала в их борта. На каких-то лодках горел свет, некоторые были темны. За водой, у выхода из гавани, вращался и вспыхивал огонь на молу. Боаз-Яхин чуял рыбу и кислое вино, запах просоленного дерева лодок, запах портовой воды, шлепающей по сваям и настилу.

Чуял он топливо, апельсины и древесину апельсиновых ящиков – и подумал о водителе грузовика. Запах шел от суденышка с огнями в рубке и световом люке каюты. Бимсом лодка была широка, пузата и выкрашена в синий, ближе к носу приземистая мачта, на коротком гике вяло свернут парус. По бортам висели автомобильные шины. Высокий нос, загибавшийся сам на себя с определенными классическими притязаниями, украшался двумя слепыми деревянными глазами навыкате и бахвалился древним якорем. За кормой был привязан синий ялик.

Я штука всамделишная, говорили загибающийся нос, деревянные глаза, древний якорь: буролицые мужчины щурились в утренний туман, женщины в черном ждут. Может, мы с морем тебя убьем.

Боаз-Яхин прошел по пирсу вдоль борта судна, прочитал на корме название – «Ласточка». Порт приписки, куда отправлялись апельсины, был тем, куда хотел отправиться и он. Там сумел бы найти другое судно, что отвезет его дальше, – или же Боаз-Яхин поедет по суше к тому городу, где рассчитывал найти отца.

Он присел на выступающую балку, вынул гитару и стал наигрывать «Апельсиновую рощу» без слов, думая о пустыне из песни, что была вдали от моря, о редкой зелени травы на ферме семьи Бенджамина.

Из рубки «Ласточки» появился человек, прислонился спиной к переборке, почти все лицо его в тени. Он был в мятом темном костюме, мятой белой рубашке без галстука и остроносых темных ботинках. Походил он на потрепанного официанта.

– Ничего, – произнес человек. – Ничего песенка. Хорошо звучит, когда такая музыка над водой играет.

– Спасибо, – сказал Боаз-Яхин.

– Я вижу, ты на лодку смотришь, – сказал человек. – Милашка она у меня, э? Глаз к ней липнет. «Ласточкой» зовут. По волнам летает, как птица. Она с другой стороны. Здесь таких не строят.

Боаз-Яхин кивнул. Он ничего не смыслил в лодках, но эта казалась медлительной, неуклюжей, тяжеловесной.

– Вы на ней под парусом ходите или у нее есть двигатель? – спросил он.

– Двигатель, – ответил человек. – Парус на ней лишь для остойчивости. Когда папаша мой был жив, ходила под парусами. Сейчас нет. Слишком много хлопот, нахрен. Так я прихожу сюда, иду обратно, на берегу развлекаюсь хорошенько, никаких напрягов. Сюда вожу вино и сыр, назад апельсины, дыни, что угодно. А ты куда-то путь держишь, верно? Едешь куда-то. Куда ты едешь?

– Куда вы везете апельсины, – ответил Боаз-Яхин.

– Ты тут крутишься, лодку ищешь. Надеешься, что, может, сумеешь отработать проезд на ту сторону, – сказал торговый моряк. Когда огонь в устье гавани вспыхнул и повернулся, осветилась одна сторона его лица. Он широко улыбался – крупные зубы, лицо отчаянное. – У меня предчувствие было, как тебя увидал, – продолжал купец. – Бывает так – посмотришь на человека и что-то почуешь. Готов поспорить, ты никогда не плавал, не стоял за штурвалом, не умеешь готовить, и если я прикажу тебе отдать швартовы, то ручаюсь, что ты и знать не будешь, за какой канат браться.

– Точно, – сказал Боаз-Яхин.

– Так я и подумал, – сказал купец. Опять широкая улыбка. – Это ничего. Тебе все равно повезло, потому что мой двоюродный брат со мной назад не пойдет. Можешь помочь мне ее перегнать. Я покажу тебе, как править, и тебе нужно будет только не заснуть.

– Хорошо, – произнес Боаз-Яхин. – Спасибо.

– Выйдем утром, – сказал купец. – Можешь переночевать на борту.

Шконки располагались внизу рядом с камбузом, и от них пахло топливом, просоленным деревом, табачным дымом и старой жарехой. Боаз-Яхин взял одеяло и лег на палубе, глядя на звезды, крупные и яркие, качавшиеся над ним. Между ним и звездами проносился луч портового маяка, когда огонь вращался. Он уснул с мыслями о Лайле и той ночи, когда они с нею спали на крыше ее дома.

Утром его разбудило солнце прямо в лицо. На мачте примостилась профессиональная с виду чайка. Она презрительно глядела вниз на Боаз-Яхина желтым глазом, который говорил: я уже к делу готова, а ты еще спишь. Другие чайки летали над гаванью со скрипучими криками, вопили над мусором за кафе, сидели на мачтах и штабелях.

В каком-то кафе купец угостил Боаз-Яхина кофе и булочками. Потом принял на борт топливо, уладил таможенные формальности, поднял парус для остойчивости и завел двигатель. С яликом на буксире «Ласточка» пропыхтела мимо грузовых судов и танкеров, из чьих камбузов доносились звяк чашек и запах кофе. Там и сям мужчины в трусах или пижамах опирались на леера, глядя вниз, стоя в утренних тенях, что медленно ползли в свете солнца по металлическим палубам. Вот это жизнь, думал Боаз-Яхин. Вот что значит быть в этом мире.

Они вышли из устья гавани, миновали старый каменный мол с маяком, который в сильном солнечном свете стоял теперь сонно, как сова, и оставили позади фарватерные буйки, преодолевая свежий западный ветер и небольшую зыбь. Солнце искрами и бликами плясало на зеленой воде. Все еще восседавшая на топе мачты чайка выразила своим глазом уверенность, что вышли поздно, да что уж тут.

На купце по-прежнему были его остроносые ботинки, темные брюки от костюма и мятая белая рубашка, только теперь более мятая и не такая белая, а пиджак он не надел. Суденышко на ходу медленно покачивало, оно зарывалось носом, а пузатый корпус бился о зыбь. Солнце отблескивало от небольшого латунного колеса, когда купец перебирал его спицы.

– Тяжело идет, э? – спросил он. – Не для движка ее строили, кошелку старую. Строили под парус.

С движком на ней – что большую тяжелую оладью гонять по ухабистой дороге. Изматывает.

– А почему не поднимете парус? – спросил БоазЯхин.

– Потому что она теперь моторизована, – отозвался купец. Казалось, он чуть ли не злится. – Она уже не может ходить под парусом. Это не как встарь. Мой старик гонял меня, бывало. Если такая под парус оснащена, у тебя на ней две мачты, большие длинные реи. Чтобы сделать поворот, всякий раз должен спускать рей, поворачивать его на другую сторону мачты и поднимать вместе с парусами на наветренной стороне. Целое парусное дело. «Шевелись, мальчик! Прыгай!» Так его и слышу. Большой был моряк мой старикан. Ну и нахер. Теперь у нас новые времена, э? Человек он был чудесный. – Купец сплюнул в окошко рубки с подветренной стороны. – Ходил под парусом, как черт, ничего не боялся. Великий лоцман. Подобного никто и не видал никогда. В любое время знал, где находится. Посреди темной ночи, ни суши, ни зги не видать, а отец знал, где он.

– А вы как знаете, где находитесь, когда земли не видно? – спросил Боаз-Яхин. В рубке он не заметил ничего научного с виду, кроме компаса да шкал двигателя и топлива. Никаких инструментов, напоминавших бы навигацию.

Купец показал ему деревянную доску, в которой было просверлено много дырочек – колесом с тридцатью двумя спицами картушки компаса. Под ним – короткие вертикальные линии отверстий. В некоторых торчали штырьки, привязанные к доске бечевками.

– Когда надо, я пользуюсь этим, – пояснил купец. – Каждый компасный румб разделен на получасы. Штырьком я отмечаю, сколько времени держусь какого-то курса. Внизу отмечаю скорость. Прибавляю или отнимаю, если ветер и течение попутны или противны, – и так знаю, где нахожусь. Так мой отец делал, так делаю и я.

– Я думал, для этого нужны особые инструменты, лоции, карты, надо визировать и все такое, – сказал Боаз-Яхин.

– Это чушь для повес на яхтах, – сказал купец. – Я знаю ветры, течения, дно, я знаю, где нахожусь. Зачем мне вся эта машинерия? Мой отец был лучший моряк, лучший лоцман из нашего порта. У нас в деревне пятнадцать-двадцать человек капитаны своих судов, а приди туда ты, чужак, и спроси Капитана, все поймут, что ты о нем, ни о ком больше. От него я научился морю.

– У вас был хороший отец, – сказал Боаз-Яхин.

Купец кивнул, снова плюнул в оконце рубки.

– Никто с ним не сравнится, – сказал он и вздохнул. – «Береги лодку и следуй за морем», – говорил он мне. Оставил мне ее по завещанию. И вот он я теперь. В этом рейсе апельсины, в следующем вино, сыр, оливки, что угодно. Неплохая жизнь, э? В смысле, этим мужчине и должно заниматься – не держать ресторан или что там еще на берегу. Разодетый все время, как господин, клиентуру приветствуешь, помнишь всех по именам, чтоб они важничали. Белые скатерти, цветы, щелкаешь пальцами, подзывая буфетчика. На стене – фреска с бухтой и гротами. Как ни крути, для некоторых и так – образ жизни. Тут всякие нужны, э?

– Да, – ответил Боаз-Яхин. – Думаю, да.

– Вот то-то и оно, – сказал купец. – Для меня, как и для отца моего, это море. Но другое всегда неплохо смотрится, знаешь, – то, чего у тебя нет, дорога, которой не пошел. – Он высунул руку в оконце, похлопал по стене рубки. – С «Ласточкой» не пропадешь, – добавил он. – Она у меня что надо.

Мимо проплывал берег – отрезки бурого, отрезки зеленого, старые рыжие скалы, утесы львиного цвета, развалины фортов, нефтяные резервуары, баки для воды, трубопроводы. Кварталы, плоскости и грани домов, крыши, стены, углы, разбросанные по склонам холмов, и каждый отбрасывает утреннюю тень. Белые стены, красные черепичные кровли, прорезанные черным окна и двери. Грозди лодок, выкрашенных в синий, выкрашенных в белый. Лодки парами и тройками, одиночные лодки проплывали мимо. Порою танкер, а то большой белый круизный лайнер. Чайка спорхнула с топа мачты, когда «Ласточка» устремилась в море, оставив берег за кормой. Соленый ветер пах морской глубиной.

– Где мы по карте? – спросил Боаз-Яхин ближе к полудню. Земли не было видно.

– Нет у меня карты, – ответил купец. – Морская карта – это картинка. Что толку от картинки, на которой нарисован океан, когда у тебя под рукой весь океан, – бери, читай. Мы в полусутках от порта и в двух сутках от цели. Держи этот курс, а я схожу чего-нибудь приготовлю.

Впервые оставшись один в рубке, Боаз-Яхин вдруг ощутил всю тяжесть моря, по которому тяжко плюхала «Ласточка», всю глубину и тяжесть его, вздымающиеся против ее старого днища. Движок равномерно пыхтел, гоня ее дальше. Она легко подчинялась штурвалу, когда Боаз-Яхин отдавал или принимал спицу, не отрывая глаз от подрагивавшей картушки компаса. Впереди по курсу солнечный свет танцевал на воде, и танцующий свет скакал на подволоке рубки, словно мистические сигналы, словно слова-вспышки неизвестного языка. Синий ялик тащился за кормой, словно детеныш лодки, шлепая носом по воде в кильватере «Ласточки», а его кильватерная струя поменьше кратко расходилась позади. Впереди жаром против неба и воды мерцал дым из трубы камбузной печки, в нем колыхались ближние и дальние образы других лодок и судов.

Иногда Боаз-Яхин видел, как лицо его отражается в стеклах рубки, припоминал бесстрастный лик царя, хмурую морду царя львов. На миг вернулось бытие-сольвом – и снова исчезло. Опять пустота, позыв вперед, к чему-то вышедшему из него.

Колесо царской колесницы, колесо у него в руке… Он чувствовал себя на грани понимания чего-то, но не мог двинуться дальше. Крепко держался за бытие там, где был.

На палубу вышел купец с салфеткой через руку, на подносе он нес накрытое блюдо, бутылку вина, корзинку с хлебом, бокал, прибор, чистую сложенную салфетку. Поднос он поставил на крышку люка, снял с руки салфетку, разостлал ее, аккуратно расставил все по местам: блюдо под крышкой, бутылку вина, корзинку с хлебом куда полагается, отступил, критически все осмотрел, а затем пришел на корму к оконцу рубки.

– Господский стол накрыт на террасе, – торжественно объявил он. – Штурвал возьму я. Сам уже поел внизу перед тем, как принести тебе обед.

Под крышкой обнаружился омлет, очень легкий и нежный, приправленный травами. Боаз-Яхин уселся на крышку люка и стал есть и пить, а купец смотрел на него из рубки, улыбаясь своей отчаянной улыбкой и показывая крупные зубы.

После обеда купец отправился вздремнуть, оставив Боаз-Яхина вести судно. А когда снова взялся за штурвал, сказал:

– Ночью будем стоять полную четырехчасовую вахту. – Вечером он велел Боаз-Яхину разогреть рагу из банки и сварить кофе и поужинал прямо в рубке. – Пока я останусь здесь, – сказал он Боаз-Яхину. – А ты можешь сходить поспать.

Когда купец разбудил Боаз-Яхина, на часах было два пополуночи. Боаз-Яхин выглянул из оконца темной рубки, но впереди не увидел ничего, кроме свеченья волны от носа в черноте ночи.

– А вы не боитесь оставлять меня одного за штурвалом на целых четыре часа? – спросил он. – Что мне делать, если что-нибудь пойдет не так?

– А что может пойти не так? – спросил купец. – Тебе остается только не спать и не пересекать курса больших кораблей. Ходовые огни у нас зажжены. Вот здесь можешь включить топовый огонь, если думаешь, что тебя кто-то не видит. Вот кнопка туманного горна. Я уже показывал тебе, как стоять за штурвалом и давать задний ход машине. Если захочешь отлить, можешь закрепить штурвал вот этими двумя огонами по обе стороны.

– А как мне остановить судно, если понадобится? – спросил Боаз-Яхин.

– Зачем?

– Не знаю. Но вдруг надо будет?

– Это тебе не автомобиль – надавил на тормоз и встал, – сказал купец. – И глубоко тут для якоря. Придется тебе огибать препятствия или давать машине задний ход, если что-то внезапно возникнет по носу. Учти, если заглушишь движок и выпустишь из рук штурвал, парус развернет судно против ветра, и оно резко сбавит ход, а затем постепенно остановится совсем. Так?

– Так, – сказал Боаз-Яхин.

Купец глянул на часы, переместил некоторые штырьки на своей навигационной доске, задал Боаз-Яхину новый курс по компасу.

– Через пару часов на горизонте по правому борту будет маяк, – сказал он. – После того как мы его пройдем, ничего не появится до самой моей вахты. Ты только держись того курса, что я тебе дал. Так?

– Так, – ответил Боаз-Яхин. Купец спустился в каюту, и Боаз-Яхин остался в темной рубке наедине со светящейся картушкой компаса и тусклыми зелеными глазками датчиков. Впереди, в черноте, от носа вечно разбегалась светящаяся волна, а деревянными глазами «Ласточка» слепо пялилась в ночь.

Спустя какое-то время одиночество стало уютным, темнота стала просто тем местом, где он был. Боаз-Яхин вспомнил дорогу к цитадели и развалины дворца, как в первый раз они показались ему совсем нигде, а потом стали тем местом, где он был. Колесо удобно лежало в руках. Отыскав отца, он просто скажет ему: «Можно мне мою карту, пожалуйста?» Ничего больше.

Возник свет, огонь маяка, что вращался и вспыхивал, но был он гораздо ближе, чем горизонт, гораздо скорее, нежели через пару часов, – и горел он по левому борту.

Он говорил – правый борт, подумал Боаз-Яхин, и он сказал, что появится огонь на горизонте через пару часов. Он со своей хрен́ овой доской и колышками. БоазЯхин заглушил движок, отпустил штурвал и спустился будить купца.

– Который час? – спросил тот. – Что случилось с двигателем?

– Я его заглушил, – ответил Боаз-Яхин. – Сейчас четверть четвертого, по левому борту маяк, и он довольно близко.

– Черт, – сказал купец и кинулся к трапу. Едва он соскочил со шконки, вдоль киля жутко заскрежетало. Когда они выбежали на палубу, суденышко резко подскочило, они услышали треск обшивки. Лодку приподняло еще раз, снова скрежет и треск досок.

– Прыгай в ялик и греби подальше, – спокойно приказал купец Боаз-Яхину, пока они скользили по накренившейся палубе к корме.

Гребя прочь от «Ласточки» в темноту, Боаз-Яхин услышал, как завелся движок, и тут же вспыхнул огонь на клотике. «Ласточка» зияюще выпрыгнула из ночи, море вновь вознесло ее, она задним ходом сошла со скал и клюнула носом, а купец бултыхнулся в воду подальше от борта.

Моя гитара и карта, подумал Боаз-Яхин. Пропали. Когда купец уже забрался в ялик, едва не потопив его при этом, топовый огонь скрылся под водой, и они снова оказались в темноте, которую регулярно прочесывал сноп света от маяка.

– Сукин сын, – повторял купец. – Сукин сын.

Волны плескали в борт ялика, когда Боаз-Яхин греб прочь от скал, что потопили «Ласточку». Он видел, как купец горбится, подаваясь вперед, темнее неба у него за спиной. Когда б луч маяка ни обмахивал их, Боаз-Яхин видел его мокрую белую рубашку и темные брюки, его мокрое лицо с открытым ртом. Внезапно Боаз-Яхина охватило чувство, что он со львом. Он едва не взревел. И тут же чувство пропало. Пустота.

– Как я мог это допустить? – тихо произнес купец. – Откуда ты взялся? Какой бес овладел мной настолько, что я доверил лодку твоим рукам? Матерь Божья, кто послал тебя мне?

– Это вы со своей хрен́ овой доской и колышками, – сказал Боаз-Яхин. – Как этот маяк оказался не на той стороне и не в то время?

– Это ты мне скажи, – произнес купец. – Я-то был уверен, что ты хотя бы можешь держать в руках штурвал и глядеть на компас. В полночь, когда я ушел спать, ты был на верном курсе. Скажи мне, роковой мой, бесенок дьяволов, податель печалей, что ты сделал потом?

– Вы ушли вниз не в полночь, – заметил Боаз-Яхин.

– Ладно, – согласился купец. – Я ушел вниз в десять минут первого. Не вполне в полночь. Мы тут не такие точные, как на военном флоте. Покорнейше прошу простить.

– И не в десять минут первого, – сказал Боаз-Яхин. – Я как раз смотрел на часы.

– Не шути со мной, дьяволенок, – сказал купец. Их омыл свет, и Боаз-Яхин заметил на его лице сомнение.

– На часах было два пополуночи, – сказал БоазЯхин. – Маленькая стрелка на двух, большая – на двенадцати. Если, по-вашему, это десять минут первого, ничего не имею против, считайте как хотите.

– Десять минут первого – это наоборот, – произнес купец. – Маленькая стрелка, большая стрелка.

– Чудесно, – сказал Боаз-Яхин. – Вы быстро учитесь.

– Два ночи, стало быть, не десять минут первого, – сказал купец. – Когда я задал тебе новый курс, выходит, мы на два часа опоздали в то место, где, я думал, находимся.

– Так, – сказал Боаз-Яхин. – Я держался этого курса, и вот куда мы приплыли.

– Сукин сын, – произнес купец. – Большая стрелка и маленькая стрелка.

– «Береги лодку и следуй за морем», – сказал БоазЯхин и засмеялся.

– Я тебе вот что скажу, – произнес купец. – Нахуй это море. Я нипочем не смогу получить страховку за «Ласточку» из-за того, как мы ее потопили, но у меня участок земли, который можно продать, и я открою ресторан.

– О ресторане одно известно, – сказал Боаз-Яхин, – когда просыпаешься наутро, он стоит точно там же, где накануне, когда ты засыпал.

– Так, – сказал купец. – Значит, вот оно что. Я умываю руки. Все решило море.

– Скажите, как называются эти скалы, что нас потопили?

– Про скалы не знаю. А маяк зовется «Поднебесная синь».

– С-И-Н-Ь или С-Ы-Н?

– С-И-Н-Ь, – ответил купец.

– Там, где пошел ко дну сын, – сказал Боаз-Яхин. – Ну что ж, на моей новой карте скалы будут называться Скалы Поднебесного Сына. С-Ы-Н-А. Я именую их в вашу честь.

– Спасибо, – произнес купец. – Я глубоко польщен.

Небо побледнело, и в воде они увидели плавающие апельсины. Купец перегнулся через борт и выловил два.

– Если господин желает завтракать, – сказал он, – стол накрыт.

19

Оставшись и без мужа, и без сына, жена Яхин-Боаза теперь обдумывала положение, в каком оказалась. Первые месяцы после ухода Яхин-Боаза она жутко мучилась, представляя его в объятьях молодых и красивых женщин. Куда ни погляди, всюду мерещились ей девушки и молодые женщины, и все они были настолько красивы, что она удивлялась, как мужчины могут среди них выбирать. Но затем она поговорила с другими женщинами, и все сошлись на том, что мужчины в возрасте ее мужа часто поступают так же, как он, что после нескольких месяцев или года они тоскуют по удобствам и привычкам, какие оставили, и, если им позволят, возвращаются. Она преисполнилась решимости встретить такую возможность с позиции силы. Что вернется сын, она не рассчитывала и не тратила сил на то, чтобы выследить его. Да и попыток отыскать его отца не делала. Она сосредоточила всю свою энергию на лавке. У нее давно имелись собственные представления о том, как вести дела, и теперь она применила их на практике.

Перво-наперво наняла она девушку в помощь. Запаслась дешевыми книжками в мягкой обложке и броско выставила их в витрине. Разработала серию карт, предсказывающих судьбу каждому знаку зодиака. Взяла на продажу у местных кустарей амулеты и дешевую оккультную бижутерию. В гостиной над лавкой посадила хиромантку – пожилую даму с иссиня-черными волосами и пронзительным взглядом, одетую во все черное: она обязана была делиться с женой Яхин-Боаза процентом своей выручки. Чтобы создать вокруг нее атмосферу, добавили кофейный автомат, столики и стулья, и возникли завсегдатаи, пившие кофе. Побольше публики привлекал маленький ансамбль молодых музыкантов, игравший народные песни, – за них платили, кладя деньги в корзинку, которую пускали по залу. Скоро жена Яхин-Боаза зарабатывала за неделю столько, сколько ее муж мог заработать за целый месяц.

Во время работы она была ровна, даже весела. Не то воскресные дни. Воскресенья наедине с Яхин-Боазом часто угнетали. В его отсутствие они пугали. Оказалось, что одной по ночам ей тяжело управлять мыслями. Она часто мыла голову и принимала много ванн, роскошных от разного ароматного мыла и эссенций, но при этом старалась не смотреть на свое тело. Часто глядела она в зеркало на свое лицо и не бывала уверена, как его расслабить, что сделать ей со ртом. То она месяцами не носила обручальное кольцо, то надевала его снова, то снимала опять. Читать она стала больше, нежели за много лет, и каждый вечер принимала снотворное. Часто ей снился Яхин-Боаз, а когда бодрствовала, то, как бы она себя ни занимала, он не шел у нее из головы.

Боаз-Яхин приходил ей на ум реже. Порой он казался ей чужаком. Они никогда не мыслили одинаково, никогда не были близки так, как, рассчитывала она, могут быть близки мать и сын. Сейчас он меньше всего напоминал ей отсутствующего сына – скорее пустоту, конец чего-то. Иногда ее удивляло, что не слышно его шагов, его гитары, она ловила себя на мысли о том, что ему приготовить. Иногда гадала, чем он сейчас занимается. В нем отец, думала она. Пропащий он, скитается в поисках хаоса. Иногда они двое сливались у нее в уме.

Она глядела на книги стихов, которые Яхин-Боаз дарил ей, когда они были молоды. Посвящения полнились любовью и страстью. Некогда он находил ее прекрасной и желанной. Она считала, что он красив, он возбуждал ее – тот юноша, с которым она сотворит зеленое место, место силы и достиженья. Тогда она ощущала в нем величие, как обитатель пустыни чует воду, и жаждала испить той воды. Она полюбила его и заперлась в ванной, и плакала там, ибо знала, что он сделает ей больно.

Познакомились они с Яхин-Боазом в университете. Она изучала искусствоведение, он готовился по естественным наукам, блестящий грамотей. Затем необъяснимо он провалил экзамены, бросил университет, чтобы работать в лавке своего отца. Вскоре после отец умер.

А потом и она оставила университет, и они поженились, и, казалось, много долгих лет жили в комнате над лавкой вместе с матерью Яхин-Боаза, страдавшей хроническими хворями, пока та однажды не попала под автобус. Если б не тот автобус, думала жена Яхин-Боаза, она и сейчас была бы здесь, в окружении своих лекарств, поучала бы меня, как нужно заботиться о ее сыне, и рассказывала, какая прекрасная жизнь была у них, когда муж был жив, и до чего прекрасный муж был отец, не упоминая мне о его любовнице, о которой знали все, кроме нее. Знала ли она? Прекрасный муж. Такой же, как и мой отец с его зеленым местом в пустыне. Хорошее место никогда не рядом, мужского сердца никогда здесь нет.

Когда погибла мать Яхин-Боаза, жена его думала, что он выплывет к новой жизни. Никогда не отказывалась она от убеждения, возникшего у нее, когда она в него влюбилась, что он станет знаменитым ученым. Она всегда чувствовала в нем этот позыв искать и находить, талант связывать между собой, казалось бы, разрозненные данные. Она знала, что сумеет выпестовать его дары и помочь ему их развить.

Она не ждала от него быстрого взлета к известности – с его-то незаконченным образованием и отложенным началом жизни, – но и не сомневалась, что он не замедлит найти для себя пристойную ученую специальность – жучков там или древние артефакты, – на которой построит себе репутацию. Она воображала письма от коллег-ученых со всех концов света, доклады ее мужа на различных симпозиумах, статьи в журналах, гостей из-за рубежа, пьющих кофе, слушающих музыку, засиживающихся в их доме допоздна, мягкий свет лампы, свет культуры, успеха и значительности. Яхин-Боаз же отправился работать в лавку и не нашел для себя никакой ученой специальности.

Она пыталась вдохновить его на расширение и развитие дела. Он был доволен и так.

Она пыталась заинтересовать его загородным домом. Его не увлекло.

Ушло. Ничего. Сухой ветер в пустыне. На ум ей пришел узор на ковре из ее детства, и она содрогнулась. Вот она теперь. Другой ковер. Пальмы на площади шелестели в свете уличных фонарей. Шары ламп были все равно что огромные слепые глаза, улица под окном пуста, мимо трусила собака с черной трусившей тенью. Вот она, а его нет, средних лет мужчины, который отворачивался от нее в постели или предавался любви так хило, что она чувствовала себя чем-то меньше женщины, был неспособен ни ублажать, ни наслаждаться. А ведь она тогда видела, как он смотрит на девушек. В лавке, на улице, где бы ни был. Всем, чем не был он с нею, обнажаясь, он бы старался быть с кем-нибудь новым. Новым и юным. Но фальшивым. Лживым для его брошенных талантов. Лживым для лучшего в нем, что нынче будет утрачено навсегда, потеряно навеки. Как странно, что ему нужно было все это так рано бросить, таким молодым, так давно. Как странно, что все эти годы он занимался картами, бумажными призраками нахождения, этой мастурбацией нахожденья, а в нем все нахождение мертво! Теперь ему ничего не остается – лишь умереть, вот правда. Бедный дурень, бедный сумасшедший неудачливый сын и муж. Она вытащила из ящика стола свое обручальное кольцо, бросила его на пол, топтала его, пока не погнулось, затем положила обратно в стол.

Жене Яхин-Боаза не было больше дела до того, где сейчас был Яхин-Боаз, но она ощущала сильную нужду написать ему письмо. Она рассудила, что он может работать только в магазине, где продаются карты или книги. У сборщиков данных, которые выполняли особые заказы на карты, она добыла названия и адреса основных журналов по книготорговле в пяти иностранных столицах. В каждом журнале она поместила объявление, извещающее Яхин-Боаза о том, что в таком-то абонентском ящике его ожидает письмо. В каждый журнал она послала его копию:

Яхин-Боаз, чего ищешь ты с картой карт, которую стащил у своего сына, и сбережениями, которые украл у своих жены и ребенка? Что скажет тебе твоя карта? Где твой лев?

Теперь ты ничего не можешь отыскать. Для тебя никогда не существовало, не могло существовать львов, неудачливый человек. Когда-то у тебя был талант, сила и ясность мышления, но они пропали. Ты оторвал себя от всякого порядка, ты вверг себя в хаос. Что было

в тебе свежим и сладким, стало затхлым и кислым. Ты – отброс себя самого.

Однажды утром ты проснешься и поймешь, кто бы ни лежал с тобою рядом, от чего отказался ты, что натворил. Ты погубил меня как женщину, ты погубил себя, свою жизнь. С тех пор как ты провалил свои экзамены, ты совершаешь медленное самоубийство, и вскоре подойдешь ты к его концу.

Твой отец с его сигарами, его театральностью, его любовницей, о которой ты ничего не знал, пока я тебе не сказала, – твой отец, великий человек, умер в пятьдесят два года. Сердце у него было плохое, и умер он от него. Тебе сейчас сорок семь, и у тебя тоже плохое сердце.

Ты проснешься среди ночи – ибо тот, кто рядом с тобой, не сможет остановить смерть, – и услышишь биение своего сердца, которое вечно стремится к своему последнему удару, твоему последнему мигу. Где б ты ни был, кто б ни был подле тебя, – у тебя остались считаные годы, и когда-нибудь, внезапно, они подойдут к концу. Последний миг настанет сейчас, и ты поймешь, что потерял, и эта отчаянная мысль станет твоей последней.

Ты захочешь вернуться ко мне, но ты не можешь вернуться. Теперь ты можешь идти только одним путем – тем, который избрал.

Это последние слова, которые ты когда-либо услышишь от женщины, что была когда-то твоей женой.

Отправив пять копий этого письма, жена Яхин-Боаза почувствовала себя свежей, ясной и чистой. Когда она возвращалась с почты (она не могла доверить столь важную задачу кому-либо, она хотела своими глазами увидеть, как письма исчезают в прорези), ей вдруг помстилось, что впервые за много месяцев она различает небо, чувствует свет солнца и воздух у себя на лице. Голубей вознесло вверх с площади – как будто сам дух ее встал на крыло у нее внутри. Шаг ее сделался упруг, глаза ярки. Мужчина моложе обернулся посмотреть на нее на улице. Она улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Я буду жить долго, подумала она. Во мне крепкая жизнь.

В лавке она принялась напевать себе под нос песенки, которые много лет не вспоминала. Вошел старик, вся одежда у него была в пятнах, табачной крошке и перхоти. Он-то не доживет до таких лет, подумала она.

– Карта гуляки? – спросил старик. – Не появилось новой?

– Вы имеете в виду карту вуайеров? – переспросила жена Яхин-Боаза с яркой улыбкой.

– Я не говорю по-французски, – проговорил старик и подмигнул.

Она прошла в комнатку позади лавки, открыла шкаф с папками и вытащила карточки.

– Два переулка можно вычеркнуть, – сообщила она. – Служанка в окне спальни исчезла, а новая задергивает шторы. Тот дом, где две девушки всегда оставляли включенным свет, сейчас пуст и выставлен на продажу. Обновленная карта еще не готова.

Старик кивнул, словно бы для него это ничего не значило, и сделал вид, что интересуется изданиями в мягкой обложке.

– Разрешите показать вам карту пастбищ, – предложила жена Яхин-Боаза. – Там можно смотреть на овечек и коровок. Вы не представляете, что происходит на фермах. – Она смеялась. Старик покраснел, повернулся и вышел из лавки, споткнувшись о львиный упор в открытых дверях. Сквозь витрину жена Яхин-Боаза следила, как он идет по улице. Мимо трусили собаки, не глядя на него.

Под вечер в лавку зашел землемер, который некогда рассказывал Боаз-Яхину о картах. Был он высок, с обветренным лицом, и от него веяло далью, ветром пустыни в открытых пробелах. Он отдал жене Яхин-Боаза особо заказанные карты, над которыми трудился.

– Некоторые, – сказал он, когда они покончили с делами, – в картах не нуждаются. Они создают для себя места и всегда знают, где находятся. Мне вы кажетесь таким человеком.

– Мне карты не нужны, – отозвалась жена ЯхинБоаза. – Карты для меня ничего не значат. Карта притворяется, будто показывает тебе, что́ там есть, но это ложь. Нет ничего, пока не сделаешь так, чтобы что-то было.

– А, – произнес землемер. – Но сколько людей об этом знает? О том, что постичь невозможно, – все равно, знаешь ты об этом или нет.

– Я это знаю, – сказала она.

– А, – произнес землемер. – Вы! Вот что я вам скажу – с такой женщиной, как вы, моя жизнь была бы другой.

– Вы говорите так, словно вся ваша жизнь уже позади, – сказала она. – Вы не так уж стары. – Она подалась вперед через стойку. Он подался к ней. Сверху, из кофейни, доносилась музыка. Помощница выбила покупку и загремела деньгами в кассе. Лев у двери, казалось, улыбался, когда покупатели входили, выходили. Теперь почти все время она держала дверь в лавку открытой. – Мужчина, как вы, – произнесла жена Яхин-Боаза, – был бы просто находкой для нефтяных компаний, иностранных инвесторов. Ежемесячный бюллетень, к примеру, со свежей информацией по собственности и тенденциям развития. Кто знает, каких высот вы б достигли, если б захотели? Мужчина, который знает, что к чему, видит, как все должно делаться, и прикладывает к этому руку… – Перед ней возникли залитые светом служебные кабинеты, большие окна с видом на море, схемы войн, щелканье телетайпов, конференции, телефоны со множеством кнопок, посетители из-за рубежа, статьи в деловых журналах. Она взялась за принесенные им карты, снова отложила их. – Границы, – сказала она. – Колодцы. Водяные колодцы. Слыхали когда-нибудь о водяном миллионере?

Что там с водяными акциями на бирже? – Они оба засмеялись.

– Видите, о чем я? – спросил землемер. – Я думаю мелкими мыслями, вы же – крупными. А! – Они подались друг к дружке через стойку, оба мыча песенку, что доносилась из кофейни наверху. – Быть может, мы бы нынче вечером поужинали? – спросил он.

– Я бы не возражала, – отозвалась жена ЯхинБоаза. Под вечер она велела помощнице запереть лавку, а сама поднялась к себе пораньше. Долго лежала в ванне, томясь в шелковистом жаре парящей воды, нюхая пахучие пузырьки, возвращаясь чувством к юности, что все еще где-то в ней была, к возбужденью предстоящего вечера. Она вспомнила, как в университете писала тихие пейзажи – солнечными полуднями, когда волосы ей развевал ветер. Она вытащит из шкафа ящик с красками. Вновь начнет рисовать, сидеть где-нибудь на солнышке в тихих местах, чувствовать ветер. Зеленые места.

Она оделась, тщательно наложила макияж, перед запотевшим зеркалом попробовала расслабить рот. В сумерках поднялась на крышу, поглядела, как на площади темнеют в угасающем свете пальмы. Ей пришла на ум песня, которую тихонько напевал ее отец, а вечерний бриз колыхал ей волосы:

Там, где роща апельсинов утром

стелет тень, было пусто

двадцать лет назад день в день.

Где в пустыне веял ветер, мы кинули все силы, дали воду, и теперь здесь растут апельсины.

Недавно она снова выпрямила свое обручальное кольцо и надела его на палец, и теперь дотронулась до него. Ей вспомнился младенец Боаз-Яхин, хохочущий при купании в раковине, она сама что-то напевает на кухне, молодой Яхин-Боаз. Она захлопнула свой ум для этих воспоминаний. Подумала о разосланных пяти копиях письма и улыбнулась. Голуби кружили над площадью, и она заплакала.

20

Твердыня наша – наш Господь[2], пела в уме Гретель, пока стояла за прилавком книжного магазина и слушала голоса хора в церкви городка, где она родилась. Деревянные хоры церкви расписаны были сценами из Библии – румяные лица, синие и алые одеянья, слишком много цвета, отчего в глазах оставался привкус марципана. Три креста на Голгофе, черные небеса, серые тучи. Воскресение из мертвых, пронизанное множеством золотых лучей света, Иисус в белых мурашках на коже. Жена Потифара, развратная, роскошная, домогается Иосифа[3].

Из глубины к тебе взываю, пел в ней хор. Мертвые аристократы в крипте под алтарем были теперь лишь акустикой. Звукопоглотителями, в каких бы латных рукавицах и при мечах ни были они, свирепые в битве и погоне, подле – их целомудренные мертвые жены, добродетель их нетронута. Безмолвно лежали они под алтарем, но тем громче вопили в святилище каменными статуями, молились каменными истуканами, гомонили каменным молчаньем в гимне. Из глубины к тебе взываю, Господи, услышь мой зов. Улица за окном двигалась в своем медленном ежедневном марше автобусов, машин, пешеходов.

– Вы торгуете шариковыми ручками? – спросила дама.

– Нет, – ответила Гретель. – Спросите в газетном киоске на углу.

– А поздравительные открытки есть?

– Нет, – отвечала Гретель. – Извините, только книги.

Ей вспомнились яблочные огрызки. Почему яблочные огрызки, что за яблочные огрызки? Побуревшие яблочные огрызки осенью в соседском саду. Желтые листья, и она по ним шаркает, садится на корточки и ест брошенные кем-то яблочные огрызки. Дома – корзины яблок. Почему же ей хотелось чужих бурых огрызков? Сколько ей было тогда? Пять, может, или шесть. Самое раннее ее воспоминание. Что приснилось Яхин-Боазу? Что поджидало его во сне? Что поджидало его снаружи ранним утром? Как ему удалось выйти на улицу и вернуться со следами когтей на руке? Для чего мясо? Для того, чего он боялся. Нечто могло его убить. Он сам хотел, чтобы оно его убило? Предаваясь любви, мужчина не мог бы совсем уж лгать. Яхин-Боаз любил как человек, который хочет жить, как мужчина, который хочет ее. Как может он одновременно так полниться жизнью – и таким отчаянием? Его лицо над нею в постели было легким и любящим, утреннее лицо перед рассветом – изможденным, загнанным.

– Может, как-нибудь на днях пообедаем? – Вот что он ей сказал в тот первый раз, купив книгу о струнных квартетах. Тогда у нее был другой мужчина. По средам и выходным. Не то чтоб я не хотел на тебе жениться, говорил он. Просто мама не переживет, если я женюсь не на еврейке. Ну да. Теперь вот еще один. Может, как-нибудь на днях пообедаем? Ну, давай пообедаем. Мой народ убил шесть миллионов вас. Он принес ей одну розу. В тот день желтую, позднее красные. Она рассказывала о своем покойном отце. Никто другой раньше не спрашивал ее об отце, не приглашал его из безмолвия. Яхин-Боаз поцеловал ей руку, прощаясь у книжной лавки. Это не превратится, чувствовала она, в среды и выходные. Когда-то она хотела принадлежать мужчине полностью, и вот спокойное лицо мужчины заявляет на нее свои права, – и она этого страшится.

Теперь его загнанное лицо просыпалось рядом с нею каждое утро. Твердыня наша, пела про себя Гретель, навязывая свою волю хору. Звук перерастал в рык львиного цвета, бурную реку свирепой… чего? Не радости. Жизни.

Свирепой жизни. Я знала, что с ним буду счастлива, буду с ним несчастна – все, и еще больше всего, чем когда-либо прежде в моей жизни. Там есть что-то такое, что не умрет. Твердыня наша – наше что-то.

21

Ночное небо, розовато-серое, тесно прильнуло к трубам, крышам, несмело дотронулось до черных мостов и извилистой реки. Я прекрасно, лишь когда вы на меня смотрите, говорило небо.

Я не могу быть всеми, произнес Яхин-Боаз, мудрый умом сна и зная, что сон есть сон. Слова его служили ответом, вопрос к которому был ощущеньем чего-то очень большого, чего-то очень маленького. Какая часть этого – я сам?

Ха ха, рассмеялся ответ, расхаживая в уме, который забудет его по пробуждении. Видишь, как это просто? Мужчина или женщина. Выбирай.

Что-то очень большое, что-то очень маленькое, подумал Яхин-Боаз. Есть всхлип, который я не выпускаю наружу, есть проклятье, какого не вымолвлю, есть поворот – от кого, есть черное плечо – чего?

Ну, сказал ответ, это такое место, которого ты пытался избежать, но его не избежишь.

Я могу накрыть его картой, сказал Яхин-Боаз. И тогда возникнет мир.

Он расстелил карту, такую тонкую! Как папиросная бумага. Черное плечо взметнулось сквозь нее, порвало ее. Словно со вздымающейся горы, отпал Яхин-Боаз прочь.

Я могу накрыть картой, снова произнес он, расстилая обширные мили папиросной бумаги над черной бездной. Он легко пробежал по ее поверхности, а та зыбилась на вздымавшемся жутком черном ветру. Смотри! – закричал он, проваливаясь сквозь рвущуюся папиросную бумагу. – Я не падаю!

Ну да, был ответ. Видишь, как просто? Преданный или предатель? Выбирай. Что б ни выбрал, выиграешь утрату всего.

В горле я рыдаю, сказал Яхин-Боаз.

Да, был ответ.

Я ругаюсь в темноте, сказал Яхин-Боаз.

Да, был ответ.

От меня всё отворачивается, сказал Яхин-Боаз.

Потеря нескончаема, был ответ.

Она спасет, сказал Яхин-Боаз.

Кого предал ты, ответ был.

Он спасет, сказал Яхин-Боаз.

Кто отвернулся от тебя, ответ был.

Мир там, если я крепко держусь за него, сказал Яхин-Боаз.

А что там, если отпускаешь? – ответ был. Слабо́ выяснить?

Я отпущу, если смогу держаться, пока отпускаю, сказал Яхин-Боаз. Карты лучше из львиных шкур, чем из папиросной бумаги, подумал он. Он стоял на подоконнике снаружи и смотрел вниз. Далеко под ним пожарные натянули львиную шкуру.

Не стоит говорить мне, чтоб я прыгнул, произнес Яхин-Боаз. Даже во сне.

Все мы знаем, какой «нет» формы, был ответ.

Ну да, сказал Яхин-Боаз. Мы знаем, и это знают нети.

А что, у твоих нетей рта нету? – был ответ.

Подойди-ка поближе, мрачно сказал Яхин-Боаз ответу. Тот был очень большой, а Яхин-Боаз очень маленький и испуганный. Он проснулся с быстро бьющимся сердцем, ничего не помня.

Половина пятого, сказали часы на тумбочке. Лев, должно быть, ждет. А пусть его голодает, решил Яхин-Боаз и снова уснул.

22

– Я не могу его найти, – произнес во сне Боаз-Яхин на своем языке.

– Что? – спросила девушка, лежащая рядом на узкой верхней койке в предрассветном сумраке каюты. Девушка говорила по-английски.

– Куда идти, – не просыпаясь, ответил Боаз-Яхин по-прежнему на своем языке.

– Что ты говоришь? – спросила девушка.

– Уродские карты. Не могу делать милые карты. Только где я побывал, – ответил Боаз-Яхин. – Пропал, – произнес он по-английски, просыпаясь.

– Что пропало? Ты сам?

– Который час? – спросил Боаз-Яхин. – Я должен быть в кубрике до завтрака. – Он взглянул на часы у себя на руке. Половина пятого.

– Ты всегда пропащий? – спросила девушка. Они угнездились, как две ложечки, ее нагота тепла и настойчива у его спины, рот ее – у его уха. Темнота в иллюминаторе серела. Боаз-Яхин попытался припомнить свой сон. – Так ты всегда пропащий? – сказала девушка.

Боаз-Яхину хотелось, чтобы она немного помолчала, он попытался призвать исчезнувший сон.

– Найденное всегда снова теряется, – произнес он.

– Да, – сказала девушка. – Это хорошо. Так и есть. Сам додумался или вычитал где-нибудь?

– Тш-ш, – сказал Боаз-Яхин, стараясь втиснуться вместе с нею в молчание. Иллюминатор выглядел слепым глазом в сумрачной каюте. На том круглом слепом глазу, белевшем утренним туманом по ту сторону, он, казалось, видел свою карту – ту, что по памяти начертил заново после того, как их с купцом подобрало большое белое круизное судно: его городок, его дом, дом Лайлы, одна автостанция и другая автостанция, дорога к цитадели, зал с барельефами львиной охоты, холм, на котором он сидел, дорога в порт, место, где его высадил водитель грузовика, короткая поездка с женщиной в красной машине, ферма, где умирающий отец написал пальцем ПРОСТИ, плавание «Ласточки» к Скалам Поднебесного Сына. Большой город, где, по его мысли, теперь жил его отец, а с ним – та другая, лучшая карта, карта его будущего.

Карта растаяла, остался лишь круглый слепой упорный взгляд тумана. Под этим взглядом Боаз-Яхин усомнился в том, что отцова карта хоть как-то ему пригодится. Он помнил ее большой и красивой. А сейчас она ему казалась маленькой и скученной, слишком аккуратной, чересчур уж выверенной, слишком мало осведомленной о неведомых местах, о местах ночных, ждущих за местами дневными, о тех «где-то», которые выпадают из раскрытых лон «нигде». Он себя чувствовал потерянным, как не случалось с ним после того, как он побывал со львом.

– Карты, – тихо произнес он. – Карта – мертвое тело того, где был. Карта – нерожденное дитя того, куда направляешься. Карт нет. Карты – изображения того, чего нет. Не нужна она мне.

– Как красиво, – сказала девушка. – Карт нет. А что тебе не нужно?

– Та карта моего отца, – ответил Боаз-Яхин.

– Как это хорошо, – восхищенно произнесла девушка. – Это твое? Ты пишешь? Звучит как начало стихотворения: «Та карта моего отца…» Что?

– Она его, – сказал Яхин-Боаз. – Так пусть себе и оставит. – Он отбросил простыню, перевернул девушку на живот, укусил ее за ягодицы, соскочил с койки и оделся.

– Сегодня вечером я покажу тебе свои стихи, – сказала она.

– Ладно, – произнес Боаз-Яхин, а соседка девушки по каюте, зевая, вернулась оттуда, где провела ночь. Он возвратился в кубрик и приготовился подавать завтрак первой смене.

Купца ссадили в последнем порту. Боаз-Яхин подрядился до порта приписки замещать одного списавшегося на берег посреди рейса официанта. Оттуда он мог бы по суше добраться почти до самого города, где ожидал найти отца. Боаз-Яхину больше не требовалась карта, однако он хотел найти отца и сказать ему об этом. Подавая тем утром завтрак, он думал, что скажет отцу.

Оставь ее себе, скажет он. Мне она не нужна. Мне не нужны карты. Поначалу он представлял лишь самого себя, видел и слышал, как сам произносит слова, а отца своего в уме не наблюдал. Затем попробовал представить Яхин-Боаза. Возможно, тот будет лежать в грязной постели, небритый, больной, быть может – умирающий. Или облезлый и бледный, затерянный в какой-нибудь лавчонке пыли в великом городе, или стоящий один на мосту под дождем, глядя на воду, сломленный. Что ты нашел со своей картой? – скажет он Яхин-Боазу, своему отцу. Настало ли у тебя то будущее, какое ты так ярко мне описывал? Стал ли ты от него счастлив?

Звякали тарелки, музыка играла безымянно свои мелодии, какие всегда одинаковы в аэропортах, барах и лифтах, ссорились между собой дети и оставляли яичницу несъеденной. Родители сидели рядом, а их повседневные лица и шеи выпирали из выходной одежды, губчатые спины и дряблые руки женщин в платьях, открытых сзади солнцу, праздничные брюки на мужчинах с конторскими стопами. Девушки в витринах магазинов их летнего платья демонстрировали залежи, не распродававшиеся круглый год, рты их покорно приоткрыты, глаза затуманены надеждой или расчетливо остры.

Боаз-Яхин ходил, скрываясь за улыбкой, обслуживал из-за взгляда, смотрел сверху вниз на лысины, бюсты, задевал бедрами пылкие плечи, благодарил, кивал, улыбался, уносил прочь, сновал взад и вперед сквозь распашные двери и камбузные запахи. У любого присутствующего здесь были некогда отец и мать. Любой был когда-то ребенком. Эта мысль ошеломляла. От стоп мужчин в праздничных брюках ему хотелось рыдать.

Боаз-Яхин обслуживал столик девушки, с которой спал минувшей ночью. Она вылепила ртом слово «привет», коснулась рукой его ноги. Он посмотрел ей в вырез платья на груди, подумал о прошлой ночи и о ночи грядущей. Когда же поднял голову – увидел, что на него смотрит ее отец.

Отцово лицо хлопотало очками в роговой оправе и бородой. У отца были печальные глаза. Эти глаза вдруг заговорили с Боаз-Яхином. Ты можешь, а я не могу, сказали отцовы глаза.

Боаз-Яхин перевел взгляд на мать, смотревшую на отца. Ее лицо говорило нечто такое, что часто говорило и лицо его матери. Но он никогда не обращал внимания на то, чем оно было. Забудь это, помни то, говорило ее лицо. Какое такое это требовалось забыть? И какое то – помнить? Боаз-Яхин подумал о дороге в порт и о времени после того, как его высадил водитель грузовика, когда Боаз-Яхину показалось, что он способен разговаривать с животными, деревьями, камнями.

За окнами ресторана искрилось под солнцем море. Проплыла часть какого-то острова, кучка руин, развалины крепости, колонны храма, две фигуры на холме. В воздушных потоках подле судна воспаряли и опадали чайки. Это, сказало море. Только это. Что? – подумал Боаз-Яхин. Кого? Кто выглядывает из глазниц у меня на лице? Никто, сказало море. Только это.

– Спасибо, – поблагодарил Боаз-Яхин, обслужив мать и отведя взгляд от ее бюста.

Той ночью он вновь отправился в девушкину каюту.

– Подожди, – сказала девушка, когда он принялся стаскивать с себя одежду. – Я хочу прочесть тебе стихов.

– Я просто хочу поудобнее устроиться, – ответил Боаз-Яхин. – Слушать я могу и без одежды.

– Ладно, – сказала она и вытащила из ящика толстую папку. Море и небо снаружи были темны, напор судна рассекал его светящуюся волну от носа, гудели машины, жужжали кондиционеры, лампа у койки создавала уютное зарево.

– Они почти все без названий, – сказала девушка и начала:

Смоль скал вскипает в нетях неба,

Лишь смоль, неба нет над

Далью дольней, извитой

Реки багреца, утл, черен мой

Челн, мертв

Груз-Бог, гнетет

Лодку, слеп глаз.

Слеп у меня в межножье истукан отца…

– Черт, – вырвалось у Боаз-Яхина. – Опять отец.

…Лиши плевы смерть, осемени

Мой разгром, восстань из ничего,

Возжелай дочь.

Лот был опоен, соль

Жены за спиной, столп

В пустыне. Камень – мой лот, мертв

Кормщик-Бог.

Слепец,

Зри

Звезду.

– Что думаешь? – спросила девушка, окончив читать.

– Не хочу думать, – ответил Боаз-Яхин. – Можно мы немного не подумаем? – Он стянул с нее майку, поцеловал ей груди. Она увернулась от него.

– Это все, что я такое? – сказала она. – Что можно схватить, что можно сношать?

Боаз-Яхину удалось укусить ее за бок, но уже с меньшей убежденностью. Она сидела без движения, выглядела задумчивой.

– Ты красивый, – ероша ему волосы, произнесла она. – А я тебе красивая?

– Да, – признал Боаз-Яхин, расстегивая на ней джинсы. Она откатилась по-прежнему в джинсах.

– Вовсе нет, – сказала она. Лежа на животе, она листала свои стихи в папке. – Ты так говоришь, потому что хочешь сношаться. Не предаваться любви, а именно сношаться. Я тебе никакая не красивая.

– Идет, – согласился Боаз-Яхин. – Ты мне никакая не красивая.

Он спрыгнул на пол и натянул брюки.

– Вернись, – сказала она. – Ты и это не всерьез.

Боаз-Яхин опять стащил брюки и вскарабкался на койку. Когда оба стали голы, он взглянул сверху ей в лицо.

– Теперь ты красивая, – сказал он.

– Черт, – произнесла она и отвернулась. Она лежала, отвратив лицо, недвижная, пока Яхин-Боаз пытался предаться любви. – Ох, – хныкнула она.

– Что такое?

– Мне больно.

Боаз-Яхин потерял эрекцию, вытащил.

– Ну его к черту, – сказал он.

– Дочерям положено сексуально привлекать отцов, – сказала она, когда он надувшись лежал рядом, – а я нет. Я и ему не красивая. Однажды он сказал мне, что мальчики будут любить меня за мой ум. В каком-то смысле гад он.

– Боже мой! – произнес Боаз-Яхин. – Меня уже так тошнит от этих отцов! – Он уселся, свесив ноги с края койки.

– Не уходи, – произнесла она. – Черт бы драл, неужели я должна вымаливать каждую паршивую минуту человеческого общения? Неужто я должна платить своей киской за каждую минуту внимания? Ты что, не можешь поговорить со мной, как одна личность с другой? Дать что-нибудь еще, кроме своего хера? Да и тот не дается – ты только берешь.

Боаз-Яхин почувствовал, как детство его исчезает, как будто его запустили из него на ракете. Словно бы древне зная, понял он, что невинность и простота отчалили из его жизни. Он застонал и откинулся на подушку, вперившись в подволок. Лайла казалась давным-давно, ее больше не найти.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он.

– Поговори со мной. Будь со мной. Будь со мной, а не с моими частями.

– О боже, – произнес Боаз-Яхин. Она права. Он не прав. Он никогда не хотел быть с ней. В начале почувствовал, что она не станет возражать, а ему требовалась девушка, с которой понежиться, просто никто. Но все – кто-то. Он проклял свое новое знание. Эту девушку он знал всего несколько дней, и уже показалось, что вся жизнь – ошибка. У него возникло чувство, что они с ней в одной связке на холодном отвесном склоне. Он ощутил громадную усталость.

– Что? – спросила она, глядя ему в лицо. – Что случилось?

Боаз-Яхин глядел в подволок, вспоминая Лайлу и первую ночь с ней на крыше, яркие звезды, каково было ощущать, что тебе хорошо и ты ничего не знаешь. Лев вступил ему в ум и пропал, оставив пустоту, что понуждала его вперед.

– Что ты хочешь делать? – спросила девушка. – В смысле, не сейчас. Вообще, в жизни.

А что я хочу делать? – подумал Боаз-Яхин. Хочу найти отца, чтобы сказать ему, что мне не нужна его карта. Карьерой это не назовешь.

– Черт, – произнес он вслух.

– Да ты интеллектуал, – отметила девушка. – Настоящий глубокий мыслитель. Попробуй выразить себя словами – так, для разнообразия.

– Я не знаю, чем буду заниматься, – произнес БоазЯхин.

– Ты очень интересный человек, – заключила девушка. – Такие интересные личности не каждый день попадаются. Расскажи мне о себе побольше. Раз мы теперь побывали в постели, давай познакомимся. Ты вообще хоть чем-нибудь занимался? Писал стихи, к примеру, или рисовал? Играешь ли на музыкальном инструменте? Я пытаюсь вспомнить, почему я пошла с тобой в постель. Ты был красивый и сказал что-то хорошее. Сказал, что ищешь своего отца, который искал льва, а я сказала, что львов больше нет, а ты сказал, что есть один лев и одно колесо, а я сказала, что это красиво, а потом тебе хотелось только сношаться.

Боаз-Яхин был уже на полу и одевался.

– Я играю на гитаре, – сказал он. – Я начертил уродскую карту и потерял ее, а потом начертил другую. Как-то раз я срисовал с фотографии льва. Я никогда не писал стихов. И картин никогда не писал. – Он был зол, но, произнося это, вдруг безответно воодушевился, возгордился. Было в нем что-то, не слившееся в стихах или картинах, нечто неведомое, недоступное, но не уменьшенное, нетронутое, оно ждало, чтобы его нашли. Попытался это отыскать, нашел лишь пустоту и тогда устыдился, смирился, ощутил, что ошибался во временной своей гордыне, покачал головой, открыл дверь и ступил в коридор.

Закрывая за собой дверь каюты, он увидел, что к нему приближается отец девушки. Лицо девушкиного отца очень покраснело. Он остановился перед Боаз-Яхином, и тот увидел, что лицо его трудится под очками в роговой оправе и бородой.

– Добрый вечер, сударь, – произнес Боаз-Яхин, хотя стояла глухая ночь. Он попытался обогнуть отца, но тот заступил ему дорогу. Он был мал ростом, не выше Боаз-Яхина, однако Боаз-Яхин чувствовал свою вину и выглядел соответственно.

– Добрый вечер, сударь! – передразнил его отец девушки с ужасающей гримасой. – Добрый вечер, отец номер такой-то девушки номер такой-то. Именно так. Легко и гладко.

В уме у себя Боаз-Яхин увидел карту моря, его островов и портов. Если его высадят в ближайшем порту по жалобе пассажира, ему предстоит сделать еще один рейс, придется искать другое судно, других людей с их жизнями и историями, которые отяготят его жестким и тяжким знанием. Как будто рубашка его и все его карманы были набиты огромными комковатыми картофелинами нежеланного знания. Хотелось бы ему оказаться в конце своего путешествия, когда какое-то время не нужно ни с кем разговаривать.

– Извините меня, пожалуйста, сударь, – произнес он. Но отец загораживал ему дорогу.

– Что ты такое? – задал он вопрос. – Должно быть, жизнь для тебя – это одна девушка за другой, а иногда женщина постарше, кто приплачивает за услуги. То ты – официант на лайнере, то пляжный мальчик на курорте. Тебе перепадают дочери, с которыми их отцы ночей не спали, когда те болели, выслушивали об их неприятностях, желали им всего лучшего. А тут ты со своим гладким лицом, ясными глазами и длинными волосами.

Боаз-Яхин сел на пол, положив руки на поджатые к груди колени. Он покачал головой. Почти готов был расплакаться, но засмеялся.

– И тебе это смешно? – произнес отец.

– Вы не знаете, над чем я смеюсь, – сказал БоазЯхин. – У меня ничего не получается легко и гладко, и моя жизнь далеко не череда девушек – это скорее череда отцов. И было б вам легче, окажись у меня морщинистое лицо, слезящиеся глаза и короткие волосы? Ваша дочь тогда пошла бы в монахини?

Лицо его собеседника смягчилось за очками и бородой.

– Трудно отпускать, – сказал он.

– И держаться трудно, – сказал Боаз-Яхин.

– За что? – спросил тот.

– За колесо, – ответил Боаз-Яхин.

– А, – произнес отец. – Это колесо я знаю. – Он улыбнулся и сел рядом с Боаз-Яхином. Они сидели на полу и улыбались, а судно гудело, жужжали кондиционеры, и темное море скользило по обоим бортам.

23

Темнота ревела со львом, ночь кралась его безмолвием. Лев был. В неведении о не-существовании он существовал. В неведении о себе самом он был весь залитая солнцем ярость со спокойной радостью в середке, он был ярость бытия-охотником, вечно возрождающаяся, чтобы пожрать не-бытие. Колесо было, когда он смугло несся по равнине, впечатывая свое движенье в благодарный воздух. Прежде он умер, вцепившись зубами в колесо, что прокатилось дальше и оставило его мертвым. Колесо длилось, длился лев. Он был невредим, ничем не умаленный, ничем не возвеличенный, абсолютный. Ел он или не ел мясо, был зрим или незрим, познан, когда было о нем знание, не познан, когда знания не было. Но всегда он был.

Не было для него ни карт, ни мест, ни времени. Под его поступью катила круглая земля, вращалось колесо, снова вознося его к смерти и жизни. Через его бытиельвом скользили звезды и чернота, пело утро, утишала ночь, заря прорывала свой дневной свет из лона жизненного ужаса. Океаны вздымались, хрупкие мостики смыкали извилистый след дней, восходящий воздух пел львиный полет в крыльях птиц. В часах тикало львиное время. Оно билось в ударах сердца, в шагах, бредущих, ничего не ведая, в душах повинных и горестных, душах любви и боли. Его призвали, он пришел. Он был.

24

После своей последней встречи со львом Яхин-Боаз чувствовал себя незрелым, глупым, потрясенным. То, что лев повернулся теперь к нему спиной, пугало еще больше, чем нападение накануне. Словно настоящее изрыгнуло его, как Иону. Он лежал на сухой земле, хватая воздух ртом, под оком взыскующего Бога.

– Бога нет, – произнес он, – зато взыскания существуют, поэтому с такой же вероятностью может существовать и Бог. Возможно, он, в конце концов, и есть.

– Люди всегда думают, что Бог с ними, – заметила Гретель. – Но Бог, возможно, в мебели или с камнями.

Иди и проповедуй[4], вспомнил Яхин-Боаз, умом попрежнему с Ионой. Царь спит со своими колесницами, львы мертвы. Я не отметил львиный дворец на моей карте карт. На Боаз-Яхиновой карте карт. У меня есть лев, и ему я уже рассказал о ковбойском костюме.

Он попытался вспомнить, почему прежняя жизнь казалась ему невыносимой. Признаться, он не чувствовал себя цельной личностью, но, по крайней мере, был умеренно удобно устроившимся неудачником, кому достает всего, кроме яичек. Вот если б ему перепадали угождения нены, вернее – жены, но без самой жены! Поблудится, получится ли без нее обойтись, он сомневался. Несмотря на новообретенную мужественность, у него ничего не было, он был ничто. Изумлялся тому, что и дальше предается любви с Гретель. Что-то живет во мне собственной жизнью, полной аппетита, подумал он. Где я, когда это происходит? На какой карте?

Отчего мне теперь страшно? – думал Яхин-Боаз. Импотентом я был в безопасности. Яйца иметь небезопасно. Сейчас я буйствую, как жеребец, а душу мою тошнит от ужаса. Жеребцы наверняка не боятся, львы не боятся. У меня есть лев. У меня нет льва – это я у льва есть. Лев меня галлюцинирует. Это льву рано поутру является Яхин-Боаз. Импотентом мне было надежно. Что это за чепуха была, мол, желаю мужского достоинства, раз я такой идиот? Пусть его голодает, лев этот. Не желаю его видеть. Пускай передают что угодно, я не стану принимать.

Несколько дней Яхин-Боаз, просыпаясь в положенное время, засыпал снова, дуясь, а в воображении его лев тощал день ото дня. Рядом с ним каждое утро в половине пятого просыпалась Гретель и с закрытыми глазами ждала, когда он выйдет, – а Яхин-Боаз снова засыпал и видел сны, которых не мог припомнить.

Яхин-Боаз видел сон. Он смотрел в микроскоп на подсвеченную каплю воды. В воде плавала зеленая сферическая форма многоклеточной животной водоросли. Тысячи крохотных шевелящихся жгутиков на ее поверхности вращали изумрудный шарик водоросли, как маленькую землю.

Яхин-Боаз усилил увеличение, вгляделся глубже в одну из сотен клеток. Ближе, ближе сквозь светящуюся зелень. О да, сказал он. В блистающем поле линзы совокуплялись нагие фигурки его отца и матери, а вокруг них сплошь темнота. Такие большие, а он такой маленький. Плечо, отвертывающееся внутри светящегося зеленого мира в капле воды.

Клетка съежилась, уменьшилась, отступила в зеленый вертящийся мир, что вновь закрылся, а жгутики толкали его искристыми оборотами.

В отличие от бесконечно длящейся бесполой амебы, произнес лектор, данный организм различил в себе мужские и женские клетки. Происходит половое размножение, а вслед за ним – другое явление, не известное амебе:

смерть. Как выразился один естествоиспытатель: «Оно должно умереть, ибо завело детей и более не нужно». Потому-то это колесо умирает. Изобретение колеса – ничто по сравнению с изобретением смерти, а это колесо изобрело смерть.

Яхин-Боаз вновь усилил увеличение, опять всмотрелся в ту же клетку. Темнота среди сияния. Его мать вскрикнула. Лектор, кивая в своем обсыпанном мелом сером костюме, отгородил его от того, что происходило в темноте. Это колесо, породившее смерть, сказал он.

Яхин-Боаз швырнул себя в темную сияющую трубу микроскопа, увидел зеленое колесо, что светилось перед собой, запрыгнул на него, прижимая его к себе, пытаясь остановить его вращенье.

Колесо не умрет, сказал он, кусая его, чуя на вкус его влажную зелень. Это колесо породило детей, но он не умирает. Умирают львы.

Пожалуй, это род интеллектуального самоубийства, произнес лектор, глядя сверху на Яхин-Боаза, лежащего в бумажном гробу, с бородой, наставленной на лектора, чья борода тоже нацелилась вниз на него.

Теперь вы мертвы, сказал Яхин-Боаз лектору. Но крышка бумажного гроба опустилась на Яхин-Боаза. Нет, произнес он. Вы, не я. Поверните все вспять. Пусть вместо него умрут маленькие зеленые клетки. Вечно мне умирать. Тогда был я, и теперь тоже я. Когда мой черед, когда умрут другие?

Оно вращается дальше, но это не твой черед, сказал лектор. Он никогда не настанет.

Мой черед, произнес Яхин-Боаз. Он отходил от гроба, оглядываясь на него и замечая, что тот стал гораздо короче, нежели прежде. Из него не торчала отцова борода. Рука, державшая карту, стала меньше, моложе. Мой черед, мой черед, заплакал он, почуял льва, заплакал и захныкал во сне.

Гретель проснулась, оперлась на локоть, посмотрела на Яхин-Боаза в тусклом свете, посмотрела на его перебинтованную руку, которую он вскинул к лицу. Взглянула на часы. Четыре утра. Она повернулась на бок, спиной к Яхин-Боазу, и лежала так без сна.

В половине пятого Яхин-Боаз проснулся, ощущая усталость. Того, что приснилось, он не помнил. Вымылся, побрился, оделся, взял мясо для льва и вышел из дому.

Лев стоял через дорогу. Яхин-Боаз приблизился к нему, швырнул мясо, посмотрел, как лев ест. С засевшим в ноздрях львиным запахом повернулся и, не оборачиваясь, направился к набережной.

Когда Яхин-Боаз и лев немного отошли по улице к реке, из-за угла дома, где жил Яхин-Боаз, выступил полицейский констебль. И тут же отступил назад, потому что из дома вышла Гретель, полностью одетая и с хозяйственной сумкой в одной руке.

Гретель посмотрела в сторону реки, затем последовала за Яхин-Боазом и львом.

Констебль немного выждал, затем последовал за Гретель.

Яхин-Боаз шел вдоль набережной по той стороне, что была дальше от реки. Остановился он рядом с садом, над которым высилась статуя человека, некогда обезглавленного после теологического диспута с королем[5]. На мостовой стояла скамейка. Рядом – телефонная будка. Небо было затянуто, предрассветный свет сер, над тихой рекой чернели мосты.

Яхин-Боаз повернулся и встал лицом ко льву. Дальше по улице девушка с хозяйственной сумкой шагнула в дверной проем. За нею на боковую улицу свернула темная мужская фигура. Больше никого видно не было.

Яхин-Боаз сел на скамейку. Лев лег на мостовую в пяти ярдах от него, не сводя глаз с Яхин-Боазова лица.

– Вечно хмурый, как мой отец, – сказал Яхин-Боаз. – Как мне было становиться ученым, отец Лев? Наука – это постигать. Что я тогда мог постичь? Постижением всегда занимались другие, они постигали, что во мне есть, что из меня должно выйти, что мне лучше всего. Я же не постигал, кто я такой, чего хочу. Теперь я постигаю меньше и мне страшно.

Звук собственного голоса и слова, что он говорил, прискучили Яхин-Боазу. Он ощутил, как его затопило волной раздражения. Не желал он говорить того, что говорил. Чего хочет этот лев? Лев был настоящий, мог его убить – очень даже мог в любой миг. Яхин-Боаз почувствовал, как весь исчезает в ужасе, ощутил, как возвращается, движется дальше.

– Мысли мои мне бесполезны, и я не могу вспомнить свои сны. Я забыл больше своей жизни, чем помню, а с забыванием я растерял и свое бытие. Ты чего-то ждешь от меня, отец Лев. Может, лишь моей смерти. Может, ты уже опоздал. Может, я тебя к ней обогнал. Не то чтоб моя смерть мне принадлежала… Один мой учитель выразился, что я совершил интеллектуальное самоубийство, когда провалил свои экзамены. Но наука – это постигать, а как я мог что-либо постигать, как сделать из постижения профессию? Мелочи, да. Места на карте… Когда убиваешь себя, ты убиваешь мир, но он не умирает. У него было плохое сердце, так что в этом я вообще был не виноват. Почему он никогда не разговаривал со мной? Почему всегда казалось, будто он разговаривает с тем местом, где меня еще нет? Почему он всегда держал передо мной одежду, в которую мне полагалось запрыгнуть? Он разговаривал с костюмами, каких я так и не надел. Один пустой рукав поверг его. Пустое плечо от него отвернулось. Он сомкнул уста и лег, но он во мне живее, чем я сам… Я – трус, и ты со мною терпелив. Ты – благородный лев. Ты хочешь, чтобы смерть моя встала во мне, как мужчина, прежде чем ты набросишься. Ты презираешь все, что отворачивается… Но если ты убьешь меня, я стану еще живее, чем когда-либо, сделаюсь крепким, как медный колесный обод. Мой сын почувствует меня, тяжкого и незавершенного, на своей спине, громадой у себя в уме.

Яхин-Боаз помолчал, затем встал.

– Возможно, я тоже никогда не говорил со своим сыном, – произнес он, – а разговаривал с тем местом, где его не было. Теперь я говорю с тобой, его гневом. Встану перед тобой, посмотрю на тебя. Если я не смотрел на него, то теперь хоть посмотрю в глаза тебе, его ярости. Моей ярости. Могу ли я реветь, как ты? Могу ли исторгнуть крупный звук цельного гнева? – Яхин-Боаз попробовал зарычать, зашелся в кашле.

Лев присел, собираясь перед прыжком, хлеща хвостом по бокам. Лев взревел, и река львиного рыка покатилась рядом с другой рекой, громовая под расколотым небом.

– Нет! – закричала Гретель, подбегая ко льву сзади. – Нет! – Она отбросила прочь сумку, и теперь в ее руке был нож, который она там прятала. Она держала нож, как держат его в драке, лезвие продолжало линию ее запястья, готовое бить вглубь и вверх.

– Назад! – завопил Яхин-Боаз. Но лев повернулся на звук голоса Гретель. Яхин-Боаз увидел, как собрались к прыжку его мускулы, бросился ему на спину в тот миг, когда лев прыгнул, а пальцы его сомкнулись в гриве, лицо погреблось в грубых вонючих волосах.

Повернув голову, чтоб захватить правую руку ЯхинБоаза в челюсти, лев не допрыгнул, а Гретель отскочила.

– Эй, вы! – заорал появившийся констебль, колотя дубинкой по мостовой. – Так не пойдет! Прекратите немедленно!

– В будку! – закричал ему Яхин-Боаз. – Закройте ее в телефонной будке!

Но Гретель уже бросилась на льва, вогнала нож ему в горло. Густая грива отвела лезвие отчасти, но оно вошло, и лев выпустил руку Яхин-Боаза и теперь мотнул головой к Гретель.

– Эй, вы! – кричал констебль. Он оттаскивал Яхин-Боаза от льва и отталкивал Гретель.

Сильный, как безумец, Яхин-Боаз бросился, раскинув руки, на Гретель и констебля, шарахнул их обоих о телефонную будку. Вместе с Гретель они отпихнули констебля, чтоб не мешал, и успели отворить дверь, затем грубо втолкнули его внутрь.

– Ну уж нет, – произнес констебль, лицо красное. Уже много раз доводилось ему вмешиваться в семейные ссоры, и не единожды воюющие стороны вот так обращались против него. Одновременно он поймал Гретель за запястье той руки, которой та держала нож, и двинул Яхин-Боаза коленом в промежность.

– Болван! – ахнул Яхин-Боаз, сползая от боли на пол. В красном и золотом мареве с черными падучими огнями он чувствовал ярость, что была слишком велика для его тела, слишком сильна для его голоса, беспредельна, не ограничена временем, янтарноока и когтиста.

– Боже правый! – произнес констебль, воззрившись через стекло на улицу. – Там же лев!

– Ага! – произнес Яхин-Боаз, ликуя. – Теперь вы его видите! Ну и как он вам? Он большой, он сердит. Никому не может отказать, э?

Зажатый между Гретель и стенкой телефонной будки, констебль отчаянно извивался, а Гретель, окровавленный нож все еще в руке, свирепо взглянула на него.

– Прошу прощения, сударыня, – произнес констебль. – Я пытаюсь дотянуться до трубки. – Он еще раз взглянул через плечо на льва, набрал номер околотка, оглянулся опять.

Потом назвал себя, доложил о своем местонахождении.

– Я думаю, нам здесь понадобится, – говорил он, – бригада пожарных с помпой. И большая сеть. Крепкая. Нет. Не пожар. Вообще-то животное. Да, я бы так сказал. С крепкой клеткой, знаете, как можно быстрее. И «скорую помощь». Ну, скажем так – крупный хищник. Нет, я – нет. Ладно, тигр, если настаиваете. Откуда мне знать? Да, буду оставаться на месте. До скорого.

Едва констебль повесил трубку, на улице раздался визг тормозов и вслед за ним – удар. Заглянув за Яхин-Боаза, констебль увидел, что на дороге остановились две машины, перед одной и зад другой всмятку. Оба водителя оставались сидеть на местах. Яхин-Боаз и Гретель смотрели не на машины, а за них, на мостовую и парапет вдоль реки.

– И где же он? – спросил констебль.

– Где же что? – переспросил Яхин-Боаз.

– Лев, – сказал констебль.

– Львы вымерли, – произнес Яхин-Боаз.

– Со мной такие штуки не пройдут, приятель, – сказал констебль. – Смотри, у тебя кровь из руки.

– Зубцы на ограде, – пояснил Яхин-Боаз. – Споткнулся. Упал. Опять напился.

– А вы, сударыня? – спросил констебль.

– А я хожу во сне, – сообщила Гретель. – Понятия не имею, как я сюда попала. Мне так неловко.

– Вы двое оставайтесь здесь, – приказал констебль. Он открыл дверь будки, огляделся по сторонам и вышел наружу. Водители никуда не делись – так и сидели в машинах, не открывая окон. Констебль подошел к первой машине, показал жестом, чтобы водитель опустил стекло.

– Почему остановились? – спросил констебль.

– Необычайное дело, – ответил водитель. – Моя нога как-то соскользнула с педали газа и нажала на тормоз. Сам не знаю, как это случилось.

– Что вы увидели перед собой, когда остановились? – спросил констебль.

– Вообще ничего.

Констебль вернулся ко второй машине.

– Что вы видели? – спросил он.

– Только то, что машина, шедшая передо мной, остановилась так внезапно, что я не успел затормозить, – ответил водитель.

– Больше ничего? – спросил констебль.

– Вообще нет, – сказал водитель.

Констебль записал их имена, адреса и номера машин, и они медленно уехали.

Послышался многоголосый рев: это на высокой скорости подлетели и дали по тормозам пожарная помпа, «скорая помощь», пожарная машина и полицейский патруль, все с включенными мигалками. Из полицейской машины вышли вооруженные люди.

– Где тигр? – спросили пожарные и полицейские в один голос.

– Какой тигр? – переспросил констебль.

– Я косо смотрю на розыгрыши, Филлипс, – произнес суперинтендант полиции. – Вы потребовали пожарную машину, крепкую сеть, «скорую помощь» и людей из зоопарка с клеткой. Вот они все. – Тут подъехал фургон из зоопарка. – Ну и где же этот ваш крупный хищник, или тигр, или кто там еще?

– Вас, должно быть, этот тип разыграл, пока я лежал без сознания, – сказал констебль. – Я пытался разнять драку этой парочки и так сильно приложился головой об угол будки, что на короткое время совершенно потерял сознание.

– Значит, это вы все это вызвали, выдавая себя за констебля? – спросил суперинтендант Яхин-Боаза.

– Не знаю, – ответил Яхин-Боаз. – Мне как-то смутно. – Он ощущал слабость. Сняв куртку, он обмотал ею свою руку, и теперь куртка вся намокла от крови.

– Что стряслось с его рукой? – спросил суперинтендант у констебля.

– Зубцы на ограде, – сказал Яхин-Боаз.

– У нее был нож, – доложил констебль. – Лучше отдайте его мне, сударыня.

Гретель отдала ему нож. Крови на нем уже не было.

– Вы берете их под стражу? – спросил суперинтендант.

– Наверное, – отвечал констебль, – состояние умственных способностей этих людей таково, что они представляют собой опасность и для себя, и для других, так что лучше нам сдать их под наблюдение согласно Акту об умственном здоровье.

К Яхин-Боазу подошел один из приехавших работников зоопарка. Он был маленький и темный, постоянно озирался по сторонам и словно к чему-то принюхивался.

– Мне, наверное, нельзя будет взглянуть на руку этого господина? – спросил он.

Констебль размотал окровавленную куртку с руки ЯхинБоаза, слущил окровавленный драный рукав рубашки.

– Да, и впрямь, – сказал человек из зоопарка ЯхинБоазу. – Очень умственное. Как вас угораздило получить эти конкретные следы зубов?

– Зубцы на ограде, – ответил Яхин-Боаз.

– Нож, – произнес констебль. – К тому ж она могла мужчину в драке укусить.

– Просто тигрица, – сказал с улыбкой человек из зоопарка, показывая зубы и принюхиваясь.

Уже совсем настало утро. Небо посветлело так, каким в тот день и будет. Облака над рекой обещали дождь, вода под мостами текла темно и густо. На набережной суетились машины, велосипедисты и пешеходы. Пожарная помпа, завывая сиреной и сверкая мигалками, уехала обратно в часть. За ней последовала «скорая помощь», тоже с сиреной и мигалками, забрав Яхин-Боаза, Гретель и констебля. Замыкала процессию полицейская машина.

На месте стоял лишь фургон из зоопарка, покуда темный человечек обходил со всех сторон телефонную будку, взад и вперед ходил перед статуей человека, лишившегося головы за какое-то представление о правде, бродил по мостовой вдоль набережной. Он ничего не нашел.

25

Миром, похоже, владело франкмасонство бензоколонок, чудовищных цистерн и вышек, абстрактных конструкций нечеловеческих происхождения или цели. В вышине гудели провода, громадные стальные ноги недвижно вышагивали по устрашенным пейзажам мимо стогов, немых слепых сараев, телег, гниющих возле навозных куч на колдобинах по пути к уединенью, где бурое жилье горбилось плечами из-под земли. Мы давно это знаем, говорили лачуги с травой на крышах. Холмы высились и низились, молчаньем паслись коровы, козьи глаза глядели гадальными камешками. Через крыши и стога, поверх камня и дерева поселков и городов сигналами крепких грубых красок перемигивались непонятные имена и знаки. Плоть и кровь тщетно пытались договориться голосками дыханья, ноги спешили, волочились, нажимали на педали. Минуемые на дороге лица задавали вопросы без ответа. Ты! – восклицали лица. – Нам!

Бензоколонки, заграбаставшие весь мир, взывали к своим собратьям-чудищам. Огоньками сверкали дальние вышки. Бензоколонки продолжали притворяться и заправлять машины и грузовики, поддерживать вымысел о том, что дороги – для людей. По милям мира без усилий ползли обширные трубы. Громадные вентили регулировали поток. В море вспыхивали огни. В самолетах играла музыка. Никогда не именовала музыка трубы и бензоколонки, громадный стальной скрад, что хохотал шагавшими ногами. Бог – с нами, говорили вентили и вышки. С нами, говорили камни. По дорогам двигались машины.

Боаз-Яхин чувствовал, как из-под него раскручиваются мили. У его ноги была теплая нога Майны. Ногу ее тоже звали Майной, как теперь и всю остальную ее. После ночей в ее каюте ее нектость себя в нем утвердила.

Слова приходили ему в голову незванно, не встречая сопротивления. Они были там, как запах, что несет с собой воспоминание, или перемена в температуре воздуха: отец должен жить, дабы отец мог умереть. Боаз-Яхин внутренне застонал. Утомительные инверсии кувыркались у него в мозгу. Обретенное и потерянное, всегда и никогда, все и ничего. Откуда явились эти новые слова? Что от него нужно? Что делать ему с подобным?

Уже не такие тонкие, как воздух, а словно закованные в доспехи, неумолимые, холодные от ночного ветра трудно истоптанной дороги, варварские от дикого неведомого смысла, какому бесполезно сопротивляться: отец должен жить, дабы отец мог умереть. Скорее! Что скорее? В Боаз-Яхине, как языки пламени, вздымались жаркие волны раздражения. Он потел, невежественный и встревоженный.

– Миром владеют бензоколонки, – говорила Майна. – Цистерны и вышки сигнализируют друг дружке крепкими грубыми красками. У коз глаза – как гадальные камешки.

– Это очень точно подмечено, – произнес ее отец. – Так и есть. Урим и туммим[6].

Хватит мне все рассказывать, думал Боаз-Яхин. Хватит преподносить мир. Я увижу коз и бензоколонки или не увижу. Пусть будут тем, чем будут для меня.

– Разве никто не проголодался, кроме меня? – спросила мать Майны.

– Ты должен прочесть одну книгу, – говорила Майна Боаз-Яхину. – Это записная книжка поэта.

Нет, ничего я не должен, думал он. Скорее. Что скорее? В нем вихрем взметнулось задышливое ощущение спешки.

– То место, где о смерти дяди или смерти дедушки, как сильно в нем это было и как долго, – произнес отец. – Незабываемо.

– Я знаю, – сказала Майна. – И тот человек с потешной походкой, за которым он шел на улице.

– Я умираю с голоду, – произнесла мать.

– Посмотри в путеводителе, – сказал отец. – Где мы сейчас на карте?

– Ты же знаешь, как мне с картами, – сказала мать. – Я провожусь долго. – Она неуклюже развернула карту.

– Смотри, – сказал отец, показывая пальцем на карте. – Мы сейчас где-то здесь, направляемся на север.

– Не отвлекайся от дороги, – сказала мать. – Хорошо б ты не ехал так быстро. Миль пять назад нам встретилось местечко, которое с виду приглянулось, но оно пропало, не успела я тебе сказать, чтоб ты притормозил.

– Вон, – сказала Майна.

– Что? – спросил отец.

– Там было апельсиновое дерево во дворике из рыжей глины, – сказала Майна. – И белые горлицы.

– Я могу развернуться, – предложил отец.

– Ничего, – сказала Майна. – Я даже не уверена, ресторан ли это.

– Где мы? – спросил отец. – Ты уже нашла нас на карте?

– Ты меня так нервируешь, когда мне нужно смотреть на карту, что у меня руки трясутся, – ответила мать.

Взятая напрокат машина гудела сама себе. Что б ни случилось, я тут ни при чем, говорила она. Спереди на них бессчетными остро сфокусированными зернами дороги, что катила под колесами и прялась позади, бросались мили. Боаз-Яхину стало душно в машине с Майной и ее родителями. Он глубоко задышал, медленно выдыхая. Жаль, что он принял их предложение подвезти. Жаль, что у него теперь нет гитары и он не странствует в одиночку и медленнее. Но его подмывало спешить. Пустота прыгала у него внутри, несясь к чему-то.

– Та дорога! – вдруг воскликнула мать. – Вон! Милях в пяти по ней будет старый трактир, в путеводителе пять вилок и ложек. Уже проехали. Ты попросту не желаешь притормаживать.

Отец резко развернул машину кругом, чиркнув при этом по борту фургон, который как раз их обгонял, не удержался на дороге, взмыл по насыпи и врезался в дерево. Звякнули разбитые фары. Из раскуроченного радиатора засочился пар. Все на миг стихло. Я тут ни при чем, сказала машина.

Это все она, подумал отец.

Это все он, подумала мать.

Это все они, подумала Майна.

От этой семьи вечно жди чего-то такого, подумал БоазЯхин. Мое счастье, если удастся убраться от них живым.

Бензоколонки, вентили, вышки и громадные стальные ноги, что шагали по пейзажу, не сказали ничего.

Все смотрели на всех. Похоже, никто не пострадал.

– Боже мой, – сказала мать.

– Ну да, – сказал отец. – Очень хорошо. Теперь можно дойти до твоего чертова знаменитого пятивилочного и пятиложечного трактира пешком.

– Боже мой, – повторила мать. – Моя шея.

– Что там с твоей шеей? – спросил отец.

– Пока не знаю, – сказала мать. – Пока на ощупь вроде ничего, но иногда последствия шейного вывиха проявляются месяцы спустя.

– Но сейчас-то она вроде в порядке, – сказал отец.

– Не знаю, – сказала мать.

– Вы могли нас всех убить, – произнесла Майна.

Отец выбрался из машины поговорить с шофером фургона. У фургона была вмятина в боку и несколько глубоких царапин.

– Извините, – сказал отец. – Это я виноват. Я не видел, что вы едете.

Шофер фургона покачал головой. То был крупный человек с кротким лицом и вислыми усами.

– Бывает, – отозвался он на своем языке. – Вы из другой страны, еще не привыкли к этим дорогам.

– Виноват был я, – сказал отец уже на этом языке. – Я не посмотрел, я не увидел. Я сожалею.

– Теперь нам надо заполнить бланки с подробностями аварии, – сказал шофер фургона. Они обменялись водительскими правами, страховыми картами, записали данные.

– Я так и знала, что-то произойдет, – сказала Майна Боаз-Яхину. – Так и чувствовала. Если посадить моих маму с папой в абсолютно неподвижный ящик, без колес и без мотора, они сумеют его разбить психокинезом.

Ехать на машине уже было нельзя. Шофер фургона доставил их вместе с багажом на бензоколонку. Здесь договорились отбуксировать разбитую машину и взять напрокат другую.

– С таким же успехом можем теперь отправиться в тот пятивилочный и пятиложечный трактир, – сказал отец. Шофер фургона предложил их довезти, и все забрались в фургон, кроме Боаз-Яхина.

– Ты же приглашен, между прочим, – сказал отец. – И мы направимся в порт у канала, как только раздобудем другую машину. – Прошу тебя, сказали отцовы глаза, не уходи от нас пока. Полюби мою дочь еще немного. Пусть она будет тебе красивой.

– Большое вам спасибо, – произнес Боаз-Яхин. – Вы были очень щедры, но теперь я хочу снова постранствовать сколько-то один.

Останься, сказали глаза матери. Ей отца нельзя, а тебя можно.

Боаз-Яхин поцеловал на прощанье Майну, пожал руки отцу и матери, не глядя им при этом в глаза. На клочке бумаги Майна написала свой домашний адрес, сунула в карман Боаз-Яхину. Он зашагал по дороге прочь от бензоколонки.

– Как вам это удается? – услышал он голос Майны – она спросила у родителей, не успел фургон отъехать. – Как вы вдвоем делаете так, что всё вдруг не здесь?

26

Яхин-Боаза привезли в ту же больницу, где раньше перевязывали его раны. Тот же врач заметил его у регистратуры и увлек за собой от медсестры, поманив заодно и констебля. Гретель осталась в приемной с другим констеблем.

– Меня это ничуть не удивляет, – сказал врач. – Я знал, что рано или поздно дело дойдет до полиции. Что, ограда снова вцепилась в вас зубцами, так?

– Так, – ответил Яхин-Боаз.

– Ну что ж, – произнес врач. – Буду с вами прям, дорогой мой. Если вы рассчитываете остаться в этой стране, вам бы уж гораздо лучше научиться нашим обычаям. Эта ваша возня с крупными хищниками тут не пройдет. Животных в зоопарках выставляют для развлечения широкой публики, а не для извращенных религиозных обрядов пришлого элемента. – Он повернулся к констеблю. – Он уже второй раз в таком виде поступает, кстати сказать.

Констебль не желал, чтобы его втягивали в дискуссию о крупных хищниках.

– Там с ним одна дамочка, – сказал он.

– Ну конечно, – сказал врач. – «Ищите женщину», да? Не ходя вокруг да около, в девяти случаях из десяти под таким вот лежит секс. – Он отхватил ножницами остатки рукава Яхин-Боазовой рубашки и смазал раны антисептиком. – Жжет немного, э? – осведомился он, когда Яхин-Боаз побледнел. – На этот раз вас цапнули довольно глубоко, дружок. Могу признаться – я считаю этот случай постыднейшим злоупотреблением Национальной системой здравоохранения. Надеюсь, будет следствие, – добавил он констеблю, обрабатывая и бинтуя раны.

– Ну, мы как раз его сдаем под наблюдение, конечно, – ответил констебль.

– Истратить еще немного казенных средств, э? – сказал врач. – Все как по писаному. Этот малый со своим культом, женщинами и обрядами… – Он примолк, расстегнул Яхин-Боазу рубашку, поискал амулет, не нашел и продолжил: – Вы привозите его сюда, да еще небось с эскортом мотоциклистов, я его тут подлатываю, и теперь он вдобавок задарма проведет выходные в психушке. А там еще кого-нибудь в свою веру обратит. Где вы его нашли такого и что ж там произошло?

– На набережной, – ответил констебль. – У женщины был нож. – На какую-то секунду он встретился глазами с врачом, отвел взгляд, столкнулся им с лицом Яхин-Боаза, снова отвернулся.

– А вы не морочите мне голову, старина? – спросил его врач. – Вы ж не пытаетесь мне сказать, что дамский нож оставляет следы зубов крупного хищника – как верхней челюсти, так и нижней?

– Сами же говорите, со всем этим делом нужно хорошенько разобраться, – сказал констебль. – Если вы с ним закончили, нам лучше пойти.

– Разумеется, – ответил врач. – Вы не против сообщить мне свою фамилию и номер, правда? Хочу какнибудь позвонить, узнать, как дело движется.

– Пожалуйста, – сказал констебль. Он записал фамилию и номер, отдал их врачу и отвез Яхин-Боаза и Гретель в околоток.

Там их встретил другой врач с папкой в руке. Гретель осталась ждать с констеблем, а врач завел Яхин-Боаза в маленький кабинет.

– Ну что, старина, – начал он, глядя на бинты ЯхинБоаза, – дома нелады?

– Нет, – ответил Яхин-Боаз.

– Хлопоты с иностранцами, значит? – предположил врач. – Кто такой товарищ Лев?

– Товарищ Лев? – переспросил Яхин-Боаз.

– Ну да, – подтвердил врач. – Женщина, живущая с вами на одной улице, однажды очень рано утром проснулась от ваших криков. Вы о чем-то спорили с неким товарищем Львом. Когда она дошла до окна, тот уже пропал, а вот вас она описала точно. Что скажете?

– Не знаю, – ответил Яхин-Боаз.

– Может, спорил кто-то другой, не вы?

– Не знаю.

– Вы не предпринимали попытку самоубийства незадолго до этого?

– Попытку самоубийства, – повторил Яхин-Боаз. Раны у него очень болели, он очень устал, больше всего ему хотелось лечь и уснуть.

– Юная пара, наблюдавшая ее, описала человека, очень похожего на вас, – продолжал врач. – Они были весьма обеспокоены. Право, нам надо было побеседовать с вами тогда же. Товарищ Лев тоже был замешан?

– Нет никакого товарища Льва, – сказал Яхин-Боаз.

– Тогда на кого вы кричали?

– Не знаю.

– А что сказал вам этот неизвестный человек или люди?

– Не знаю, – ответил Яхин-Боаз. Ситуация уже стала знакомой. Врач, как некогда и отец, протягивал ему пустой костюм, чтоб он в него запрыгнул. Яхин-Боаз слишком устал, чтоб в него не прыгнуть. – Вот что он сказал, – сообщил он врачу и попытался зарычать. То не был звук всамделишного гнева – лишь горького и покорного раздражения, покорного в предзнании, что гнев его останется без всяких последствий. Его немощный рык оборвался приступом кашля. Он вытер глаза, обнаружил, что плачет.

– Ну да, – сказал врач. – Очень хорошо. – Он подписал ордер о помещении в лечебницу. После чего Яхин-Боаза вывели наружу ждать с констеблем, а в кабинет к врачу ввели Гретель.

– Каковы ваши отношения с этим человеком? – спросил врач.

– Близкие.

– А ваше положение – каково именно оно?

– Из рабочего класса. Я продавщица в книжном магазине.

– Я имел в виду семейное.

– У меня его нет. Я незамужняя.

– Вы с этим человеком живете вместе?

– Да.

– Сожительница, – произнес врач, записывая это слово. – И что именно вы делали этим ножом?

– Я с ним со-гуляла.

– Вы действительно напали на этого человека с ножом?

– Нет.

– Пожалуйста, опишите, что произошло.

– Не могу.

– Он гулял налево с какой-то другой женщиной?

Гретель твердо посмотрела на него. Ее манера смотреть на врача была схожа с тем, как в то утро она держала нож. Она принадлежала мужчине, который дрался со львом, и вела себя соответственно. Врач напомнил себе, что он врач, но почувствовал, что не так внушителен, как ему бы хотелось.

– Вы видите двух иностранцев, и картинка для вас немедленно упрощается, – произнесла Гретель. – Женщины, а не дамы. Секс, страсть, уличные драки. Горячие чужеземцы. Какая наглость!

Врач кашлянул, мимолетно воображая, как занимается с Гретель сексом, страстью и уличными драками.

– Тогда, быть может, вы мне опишете, что произошло? – спросил он, покраснев.

– Я не собираюсь вам ничего описывать, – произнесла Гретель, – и не понимаю, чего вы от меня хотите.

Врач снова напомнил себе, что он врач.

– Согласитесь, сударыня, – начал он чопорно, – что гулять с ножом – занятие довольно двусмысленное: никогда не знаешь, кто может пораниться. Думаю, вам тоже неплохо бы побыть где-нибудь в мире и покое несколько дней и все это спокойно обдумать. – Он подписал такой же ордер.

Ожидая фургона, который должен был отвезти их в лечебницу, Яхин-Боаз и Гретель сидели на скамейке, а констебль тактично прогуливался неподалеку.

Слезы текли по лицу Яхин-Боаза. Он взглянул на Гретель, снова отвернулся. У него заболела голова. Отчего-то во всем этом виновата она. Если б не накинулась на льва… Нет. Даже еще раньше. Появился бы перед ним лев, если б он не… Нет. Что и говорить, лев в любом случае его… что?

Карта. Не здесь. Дома, на письменном столе. В другом столе, в лавке, где некогда он был продавцом карт ЯхинБоазом, лежала записная книжка. Были ли в ней свежие записи, какие он не включил в карту карт? Карта лежала на столе. Закрыты ли были окна? Стол стоял у окна, и если шел дождь… А кто будет кормить льва?

Его разум рвался вперед, но он слишком устал, чтобы обращать на него теперь внимание. Он сидел на скамье с перебинтованными руками, и по лицу у него текли слезы. Гретель прислонялась к нему, ничего не говоря.

Фургон остановился, двери открылись. Возникли зеленые кусты и лужайки вокруг симпатичного здания из старого красного кирпича с белым куполом и позолоченным флюгером.

Моргая от солнца, Яхин-Боаз и Гретель выбрались из фургона, вошли в лечебницу, где их приняли, раздели, обследовали, дали лекарства и определили его в мужское отделение, ее – в женское, которые носили имена деревьев. Запах стряпни бродил по коридорам, словно певец разгрома.

Яхин-Боаз в пижаме и халате лег на койку. Стены были кремовые, занавески – темно-красные с желто-голубыми цветами. Вдоль каждой стены и створчатых окон до пола, смотревших на лужайку, выстроилось по длинному ряду коек. Солнечный свет мягко клонился книзу по стенам – не с жесткостью улиц снаружи. Воскресный солнечный свет. Прекрати сопротивление, и я обойдусь с тобой милостиво, говорил этот свет. Яхин-Боаз уснул.

27

Суда тонут подо мной, думал Боаз-Яхин. Машины разбиваются. У фермы он облокотился на ограду и посмотрел в глаза козе.

– Что? – спросил он козу. – Даешь урим или даешь туммим. – Коза отвернулась. Козы отворачиваются, подумал он. Отец должен жить, дабы отец мог умереть. Это стало мелодией, какую напевал ум, подгоняя Боаз-Яхина вперед.

Зачем я спешу? – подумал он. Нет у меня ничего общего ни с его жизнью, ни с его смертью. Но в Боаз-Яхине сидела спешка. У него не было ни рюкзака, ни гитары, нечего теперь носить. Когда «Ласточка» пошла ко дну, паспорт нашелся в кармане. Паспорт да деньги, что заработал он на круизном судне, да новая карта, да зубная щетка, да еще одежда – вот и все, что у него теперь было.

Он широким шагом шел по дороге, быстро, сигналя на ходу, чтобы его кто-нибудь подвез. Кто на сей раз? – думал он. Мимо ныли, ревели, гудели и тарахтели машины, фургоны, грузовики мотоциклы.

Возле него притормозил фургон, который отвез Майну и ее родителей в старый трактир. В окно высунулось большое кроткое лицо шофера, вопросом произнесло название порта на канале. Боаз-Яхин повторил название и прибавил:

– Да. – Шофер открыл дверцу, и он сел.

На своем языке шофер сказал:

– Не думаю, что ты говоришь на моем языке.

Боаз-Яхин улыбнулся, приподнял плечи, покачал головой.

– Я не говорю на вашем языке, – сказал он поанглийски.

– Так я и думал, – отозвался шофер, поняв скорее его жест, а не слова. Кивнул, вздохнул и занялся шоферством. Впереди у них в четкий фокус втекали бессчетные зерна дороги, закатывались под колеса, прялись позади.

– Все равно, – сказал шофер. – Поболтать охота.

– Я знаю, каково это, – сказал Боаз-Яхин, понимая голос, а не слова. Теперь он говорил уже не по-английски, а на своем языке, и голос его стал гибче. – Мне тоже охота поболтать.

– Тебе тоже, – произнес шофер. – Тогда поговорим. Ничуть не хуже множества разговоров, какие я вел с людьми, говорившими на том же самом языке. В конце концов, если глядеть в корень, сколько людей говорят на одном языке, даже когда они говорят на одном языке?

– В конце концов, – сказал Боаз-Яхин, – я не впервые говорю с тем, кто не понимает того, что я говорю. К тому же сколько людей говорят на одном языке, даже когда говорят на одном языке?

Они посмотрели друг на друга, пожали плечами, вздернули брови.

– Так и есть, – сказал шофер на своем языке.

– Так и есть, – сказал Боаз-Яхин на своем.

– Пробел, – произнес шофер. – Вот о чем забавно подумать. В кузове моего фургона полно пробелов. Я привез их из моего городка. Но по пути я несколько раз открывал дверцы. Так тот ли там пробел из моего городка или это уже несколько разных новых пробелов? Иной раз о таком вот задумываешься. Загрузи кузов фургона стульями – и вопроса б не возникло. Предполагаешь, что пробел между стульями всю дорогу останется неизменным. А вот пробел – нечто иное.

Боаз-Яхин кивнул, не поняв ни слова. Но голос шофера, крупный и кроткий, как весь он, был ему приятен. С ним очень хотелось беседовать.

– Я преподнес свои рисунки, – сказал он, удивляясь от того, что слышит, как произносит это, но довольный, что это говорит. – Я поднес свои рисунки. Я сжег рисунки. Что-то вышло из меня, оставив во мне пробел. Иногда я ощущаю, будто спешу к чему-то впереди. К чему? Я спешащий пробел. Отец должен жить, дабы отец мог умереть. Вы – отец? Наверняка вы сын. Любой мужчина из тех, кто жив, – сын. Мертвые мужчины – тоже сыновья. И мертвые отцы – сыновья. Нет этому конца.

– Ты молод, – сказал шофер. – У тебя вся жизнь впереди. Ты, может, о таком не задумываешься. Думал ли я в твоем возрасте? Не помню. Мне кажется, в тебе есть пробел. Что ты в него сложишь?

– Это пространство не всегда было пусто, – произнес Боаз-Яхин. – Только после того, как я предложил рисунки. Теперь я спешу. К чему? Зачем? Не знаю. Лев. Я нечасто произносил это вслух, то слово, то имя. Лев. Лев, лев, лев. Что? Где? – Он подался вперед, словно опираясь на скорость фургона вперед. – Что он забрал карту карт, обещанную мне, – что это мне? Мне она не нужна. Карты. – Он вытащил из кармана ту новую, что сделал на круизном судне, открыл окно, хотел выбросить, но раздумал, положил карту обратно в карман, закрыл окно. – Я сохраню ее так же, как люди хранят дневники, но карты не нужны мне для того, чтобы что-то найти. – Он заскрипел зубами, хотел зареветь, хотел применить к чему-нибудь насилие. – Годы и годы, – продолжал Боаз-Яхин. – Мои глаза лишь на уровне края стола. «Давай я помогу, – сказал я. – Давай сделаю хоть уголок». Нет. Ничего. Он не хотел мне давать. У меня не получались чистые красивые линии. Ему все время приходилось все делать полностью. Он смотрел на меня, но говорил с тем местом, где меня не было. «Ты войдешь за мною в лавку, – говорил он. – Тебя снаружи ждет большой мир». Отлично. Хорошо. Ступай в большой мир. Уходи. Я не годился для работы с ним. А теперь он вышел в большой мир. И лавка ему, и мир ему. А мне – ничего. – Он снова заскрипел зубами. – Мне надо… Что? Что мне нужно сделать? Мне нужно ему сказать… Что?

Что надо мне ему сказать? Отец Бенджамина написал прости. Простить кому что? За что прощать? Кто может дать прощенье? Он протягивал мне костюм, чтобы я в него запрыгнул: скитальца. Вот тебе карта. Затем сам взял и сбежал с моей картой. Я влез в скитающуюся одежду. Теперь он счастлив? – По щекам Боаз-Яхина струились слезы.

– Боже святый! – произнес шофер. – Эк тебя пробрало! После всего этого в тебе уж точно пробел. Ей-же-ей. Что-то есть такое в дороге. Один думает, один говорит. Фургон пожирает мили, душа пожирает мили. В порту я собираюсь загрузиться деревянными ящиками. Внутри у них – оборудование для нового пресса местной газеты. Жена редактора сбежала с торговцем. Вот ему и нужно новое оборудование. Это обоснованно. Будет печатать новости на своем новом оборудовании. Тот родился, этот умер, такой-то открывает булочную. Может, даже новость о том, что он еще раз женится. И все это получится из того, что сейчас – пробел. В этом есть глубины. Много о чем можно подумать. Из пробела – будущее. А если нет пробела, куда ж будущее тогда совать? Все это складывается, если не пожалеешь времени это обдумать. Приятно с тобой беседовать. Очень идет мне на пользу.

Боаз-Яхин вытер глаза, высморкался.

– Мне приятно беседовать с вами, – сказал он. – Очень идет мне на пользу.

28

Человек на койке рядом с Яхин-Боазом сидел по-турецки и писал на листе большого блокнота редактору ведущей городской газеты. «Учитывая то обстоятельство, что наша городская санитарная служба занята своими прямыми обязанностями, то есть регулярной очисткой улиц, – писал он, – неудивительно, что до сей поры не принято никаких мер по решению проблемы накапливания отражений. Как бы ни старались частные лица со всей возможной тщательностью освобождать свои дома от зеркал и занавешивать окна, а также прикрывать полированные столы, они ежедневно сталкиваются с публичными зеркалами, витринами, со всеми этими бессчетными отражающими поверхностями, с которых дерзко таращатся, насмехаясь над ними, лица, как их собственные, так и лица чужаков, копившиеся там десятилетиями и двадцатилетиями.

Как законопослушный гражданин и налогоплательщик…» Он прекратил писать. До него дошло, что мимо его кровати к створчатым окнам движутся фигуры, и он поднял голову. Трое пациентов стояли у окон, глазея на лужайку. Двое санитаров поднялись со своих стульев, выглянули и уселись обратно.

Письмописец встал и подошел к группе у окна, тут же почувствовав, что у них есть какая-то тайна, из которой санитары исключены. Какое-то время и он глазел на лужайку, зеленую и золотую в предвечернем солнечном свете. Затем вернулся к своей койке и сел на краешек, глядя на спящего Яхин-Боаза. Смотрел он на него пристально, и через полчаса Яхин-Боаз открыл глаза.

– Ваш? – спросил письмописец. – Чей же еще – ведь вы здесь единственный новичок. – У него были небольшие аристократические усики и козлиная бородка. Глаза бледно-голубые и очень колючие. – Чем вы его кормите?

Яхин-Боаз улыбнулся и вопросительно поднял брови. После могучей дозы успокоительного он был вял, и вопрос не сразу стал ему ясен.

– Лев, – пояснил письмописец и увидел, что ЯхинБоаз отчасти насторожился. – Это ваш лев, правильно? По-моему, он прибыл с вами.

– Он здесь? – спросил Яхин-Боаз.

– Прогуливается по лужайке, – подтвердил письмописец.

– Его все видят? – спросил Яхин-Боаз.

– Лишь немногие из нас. Те на лужайке, кто увидел его, сразу же забежали в дом, когда он возник. Кое-кто из персонала и несколько псевдопсихов по-прежнему снаружи с ним, в упор его не замечая. Должен заметить, он, похоже, воспитанное животное. Никого не беспокоит.

– Думаю, он вообще никого не замечает, – сказал Яхин-Боаз.

– Естественно. Кто кого вообще замечает? – произнес письмописец. – Вот я и говорю: чем вы его кормите?

Яхин-Боаз насторожился и сделался скрытен. Держись всего, что имеешь, сказал солнечный свет, клонясь книзу по стене. Ему не хотелось, чтобы кто-то еще знал, что или сколько ест его лев.

– Откуда вы знаете, что он вообще ест? – спросил он.

Лицо письмописца вспыхнуло. Его словно ударили.

– Извините меня, – произнес он. – Прошу вашего прощения.

Яхин-Боаз мгновенно понял, что поступил так же невежливо, как один герцог, владеющий редкой и дорогой маркой автомобиля, по отношению к другому, такой машины случайно не имеющему. Он покраснел.

– Простите меня, – сказал он. – На него уходит примерно шесть-семь фунтов мяса в день, шесть дней в неделю. Я кормил его бифштексом, но не регулярно.

– Беда со снабжением, – уютно произнес письмописец. – Полагаю, к пастушьему пирогу или мясу в тесте приспособиться он не сумел? Тут, на земле, мясо тощевато.

– Не знаю, – ответил Яхин-Боаз. – Возможно, он вообще способен обходиться без еды. Он вполне всамделишный, но не в обычном смысле.

– Вполне, – чопорно произнес письмописец, как один герцог другому, кому такое объяснять нет нужды.

Яхин-Боаз умолк. Прямо сейчас видеть льва ему не хотелось, и он стал думать о других людях, которые могут его видеть. Вот уже один такой хочет льва покормить. У Яхин-Боаза заболела голова.

– Почему они тоже видят его, другие? – спросил он скорее у себя самого, но вслух.

– Тут уж извините, старина, – ответил письмо-писец. – Но здесь такого следовало ожидать. Почему, в конце концов, они сунули нас в дурдом? Все нормальные люди согласны с тем, что кое-чему не следует позволять быть возможным, и они управляют своим восприятием соответствующе. Очень сильны – эти нормальные люди. Мы не так сильны, как они. То, чему не позволено быть возможным, прыгает на нас, звери и бесы, потому что мы не знаем, как их не впускать… Другие здесь могут прыгать на нас, видеть мои лица и вашего льва, даже если вам захочется обниматься с ним, как с плюшевым мишкой. Если бы ваш лев был невозможен, вы были бы счастливы делиться этой невозможностью. Но люди становятся такими собственниками, когда дело доходит до возможностей, пусть даже опасных. Жертвы превращаются в хозяев. Возможно, вам бы стоило немного повзрослеть. Быть может, однажды вам даже придется отпустить вашего льва.

– А ваши лица? – спросил Яхин-Боаз.

– Они накапливаются быстрее, чем их увозят, – самодовольно ответил письмописец. – Всегда будут еще.

– Прелестно, – произнес человек, только что вернувшийся к своей койке на другой стороне. Хотя руки его оставались пусты, а сам он был в халате и пижаме, он казался одетым щеголевато и со вкусом, а в руках держал туго свернутый зонтик и почтенную газету. – Прелестно, – продолжал он. – Прелестные жена, дети, дом, погода, центральное отопление, карьера, сад, обувные шнурки, пуговицы и стоматология. Все современные удобства – или ближайшее к ним из предлагаемого. Прелестные банковские уроки, музыкальные счета, прелестные мили на галлон. Прелестный экзаменационный простой уровень, усложненный уровень, ровня уровня, уровня ров. Прелестный ровный взгляд у нее, каким она проникает сквозь все, кроме.

– Кроме чего? – спросил Яхин-Боаз.

– Это я и имею в виду, – сказал туго свернутый. – Кроместь всего вокруг. Домой я больше не хожу. Прощай, желтая птичка. В том-то и муть, дорогуша.

– Суть, – сказал Яхин-Боаз.

– Дай мне суть, и я найду в ней муть, – произнес туго свернутый. – Вы сейчас не с квадратными разговариваете, любезный. Не пытайтесь проскользить мимо на кроссвордах и девяностодевятилетней аренде. Пробелы все равно больше здешних зиккуратов, и карабкаться еще ох как высоко. Глубже колодца.

– Круглее колеса? – произнес Яхин-Боаз.

– Забегаете вперед, милашка, – сказал туго свернутый. – Пусть само происходит.

– Не будьте таким снобом, – сказал Яхин-Боаз.

– Кто бы говорил, – сказал туго свернутый. – Он с его львами, дорожными чеками и фотоаппаратами. Ожирение – мать расширения. Сучка вовремя мое побрила. Хоть разберите чертовы замки да отправьте домой по камешку, мне-то что. Отвалите вы со своим львом оба. Туристы.

– И совсем не нужно говорить таким тоном, – заметил Яхин-Боаз.

Туго свернутый заплакал. Стоя на койке на коленях, он нагнулся вперед, погребя голову в руках, выставив зад.

– Я не нарочно, – произнес он. – Дайте мне погладить льва. Он каждый день может есть мой ужин.

Яхин-Боаз отвернулся, лег на спину, заложив руки за голову, и уставился в потолок, пытаясь отыскать безмолвие и уединение в пространстве над собой, что шириной было якобы с его койку, высотой с палату – и его личным поместьем. Солнечный свет сказал: как только начнешь сомневаться, все потеряешь. Начинай уже.

– Нет, – сказал Яхин-Боаз занавескам. Пропадешь, сказало красное, сказали желто-синие цветы. Мы пребудем. Многие приходили сюда и уходили, сказал запах стряпни. Всех разгромили.

Яхин-Боаз осознал, что к его койке прибыл некто со стопами врача психиатрической лечебницы. Раньше он иногда слышал часы, чьи тик-таки становились словами. Когда заговорил врач, его слова превращались в тиктаки, если только Яхин-Боаз как следует не вслушивался.

– Как тик-так у нас? – спрашивал врач. – Тик-так?

– Очень так, спасибо, – отозвался Яхин-Боаз.

– Тик, – сказал врач. – Все тик будет так, я не сомневаюсь.

– Я тоже думаю так, – ответил Яхин-Боаз.

– Ночью тикали как? – спросил врач.

– Очень так, – ответил Яхин-Боаз. – Не припоминаю никаких снов, которые забыл.

– Вот и тик, – сказал врач. – Так тикать.

– Физкультпривет, – произнес Яхин-Боаз, делая двумя пальцами жест вверх.

– В знак победы делают иначе.

– Когда увижу победу, так и сделаю, – сказал Яхин-Боаз.

Докторовы стопы ушли, а с ними – сам врач. Появились гражданские ноги. Знакомые ботинки.

– Как вы себя чувствуете? – осведомился хозяин книжного магазина. – С вами все хорошо?

– Благодарю, неплохо, – ответил Яхин-Боаз. – Очень любезно зайти с вашей стороны.

– Как вы здесь очутились? – спросил хозяин книжного магазина. – Выглядите вы как обычно. Это из-за той галлюцинации с собачьим кормом?

– Вроде того, – ответил Яхин-Боаз. – К сожалению, полицейский констебль ее тоже увидел.

– А, – сказал хозяин книжного. – Лучше всегда, знаете ли, держать такие вещи при себе.

– Хотел бы я это себе оставить, – ответил ЯхинБоаз.

– Все уладится, – сказал хозяин книжного. – Покой вам пойдет на пользу, и вернетесь на работу отдохнувшим.

– И вы без сомнений примете меня снова? – спросил Яхин-Боаз.

– Отчего ж нет? Вы продаете книг больше, чем любой другой продавец, что у меня был. А расклеиться порой может всякий.

– Спасибо.

– Не за что. Ах да, в книготорговом еженедельнике тут было объявление. Письмо для вас в абонентском ящике. Вот оно.

– Письмо для меня, – повторил Яхин-Боаз. Он открыл конверт. В нем находился другой конверт со штемпелем его городка – того, где когда-то он был Яхин-Боазом, продавцом карт. – Спасибо, – произнес он и положил письмо на тумбочку.

– А здесь немного фруктов, – сказал хозяин книжного, – и пара книжек.

– Спасибо, – сказал Яхин-Боаз. Он вытащил из пакета апельсин, подержал его в руке. Книжки в бумажных обложках были двумя сборниками сверхъестественных и страшных рассказов.

– Литература ухода от всамделишности, – сказал хозяин книжного.

– Ухода, – повторил Яхин-Боаз.

– Я еще зайду, – произнес хозяин книжного. – Выздоравливайте поскорее.

– Да, – сказал Яхин-Боаз. – Спасибо.

29

Только ты, сказала черная вода, проносясь мимо парома в ночи.

– Только я что, бога ради! – произнес Боаз-Яхин. Рядом он никого не видел и говорил вслух. Он стоял, облокотившись на поручни, вдыхал черноту моря и проклинал воду. – Каждая херь со мной разговаривает, – продолжал он. – Оставьте меня в покое ненадолго. Я поговорю с вами как-нибудь в другой раз. Нельзя меня все время торопить. – Он прошел на корму, увидел, как в зловещей тишине вздымаются и опадают полеты белых чаек над кильватерной струей. Из темноты на свет. Со света в темноту. Боаз-Яхин погрозил им кулаком. – Я даже не знаю, там ли он! – сказал он. – Я даже не знаю, там ли его ищу.

Знаешь, сказали белые крылья, что безмолвно вздымались и опадали. Не говори нам, что не знаешь.

– Именно это я вам и говорю, – произнес БоазЯхин, перегибаясь через перила. – Я не знаю. – На юте он никого не видел и заговорил громче, закричал в темноту и кильватерной струе: – Не знаю! Не знаю! – Двух чаек скосило друг к дружке, словно брови, и они на миг составили бледную хмурую гримасу, следующую за судном. Боаз-Яхин поставил ногу на нижний леер и перегнулся еще дальше, вглядываясь в темноту, где скрещивались и разлетались белые крылья.

Он почувствовал, как сзади его за ремень схватила рука. Обернулся и оказался лицом к лицу с женщиной. Его оборот вынудил ее руку наполовину обвить его, и лица их сблизились.

– В чем дело? – спросил Боаз-Яхин.

– Отойди от перил, – произнесла она, продолжая держать его за ремень. Ее голос он уже слышал. Они передвинулись на свет из окон салона, и он ясно разглядел ее лицо.

– Вы! – произнес он.

– Ты меня знаешь?

– Вы меня подвозили. Много месяцев назад это было, на той стороне, по дороге к порту. У вас была красная машина, магнитофон в ней играл музыку. Вам не понравилось, как я на вас смотрел.

Она отпустила его ремень. Под рубашкой плоть его пылала там, где его обвивала ее рука.

– Я тебя не узнала, – сказала она.

– Почему вы схватили меня за ремень?

– Мне было нервно видеть, как ты перегнулся эдак через перила и орешь в темноту.

– Думали, прыгну за борт?

– Нервно, и все. Ты смотришься старше.

– Вы смотритесь любезней.

Она улыбнулась, взяла его под руку, пошла с ним по палубе мимо освещенных окон. От ее груди у его предплечья руке было жарко.

– Вы и впрямь думали, что я прыгну за борт? – спросил Боаз-Яхин.

– У меня сын примерно твоих лет, – ответила она.

– Где он?

– Не знаю. Он мне не пишет.

– А где ваш муж?

– С новой женой.

Они обошли по палубе весь паром, затем еще раз. Услышать от нее, что ее муж сейчас с новой женой, было не то же, что слово «разведена», которое возникло у Боаз-Яхина в уме в тот день на дороге.

– Ты изменился, – сказала она. – Стал взрослее.

– Стал мужчиной?

– Стал личностью. Больше мужчиной.

Они выпили коньяку в баре. В коридоре группа студентов с рюкзаками пела, а один играл на гитаре. Милъя, дай мне быть твоим соленым псом, пели они[7].

Когда паром причалил, они съехали на берег в красной машинке.

– Цель вашего визита? – спросил таможенник, заглядывая в паспорт Боаз-Яхина.

– Отдых, – сказал Боаз-Яхин. Таможенник взглянул на его лицо, его черные волосы, потом на блондинку рядом. Поставил печать в паспорте, вернул его.

Шел дождь, барабаня по брезентовому верху. С дороги подскакивали бесчисленные всплески, встречая капли, падавшие сверху. Впереди у них размазывались красные габаритные фонари. Да, нет, да, нет, говорили дворники на лобовом стекле. Женщина вставила в магнитофон кассету. Там, где роща апельсинов утром стелет тень, было пусто двадцать лет назад день в день, запела пленка на языке страны Боаз-Яхина. Где в пустыне веял ветер, мы кинули все силы, дали воду, и теперь здесь растут апельсины. Женский голос, жесткий и полный ярого солнечного света.

Бенджамин, подумал Боаз-Яхин. Прости.

– Это можно купить на кассете? – спросил он.

– Конечно, – ответила она.

Боаз-Яхин покачал головой. Отчего б и не кассеты мыслей? Любые. Вот так изобретение. Щель в голове, и ты просто суешь туда кассету для настроения, какого желаешь. Лев. Да, знаю, подумал Боаз-Яхин. Ты у меня в уме. А я у тебя.

– Апельсины, – произнесла женщина. – Апельсины в пустыне. – Она смотрела прямо перед собой во тьму, в красные задние огни, и ехала дальше сквозь дождь. За час они не сказали ничего.

Свернув с магистрали, она проехала еще две-три мили и остановилась у небольшого деревянно-кирпичного дома с тростниковой крышей. Боаз-Яхин посмотрел на нее.

– Да, – сказала она. – Дома.́ Дома у меня есть. Три в разных странах. – Она взглянула ему в лицо. – Тогда, в машине, ты думал о гостинице, да?

Боаз-Яхин покраснел.

Она зажгла торшеры, сняла в гостиной чехлы с мебели, ушла на кухню сварить кофе. Боаз-Яхин набрал из корзины щепок, взял угля из угольного ящика, затопил камин. В отсветах пламени являлись и пропадали книги на полках, красные, коричневые, оранжевые, все их страницы тихи. На врезках рам от картин виднелись тонкие отблески золота. Боаз-Яхин почувствовал запах кофе, бросил взгляд на диван, отвернулся, взглянул на пламя в камине, сел в кресло, вздохнул.

Они пили кофе. Она курила сигареты. С ними, словно незримое существо, поднеся к губам палец, села тишина. Они смотрели в огонь. Тишина смотрела в огонь. Огонь бурлил и шептал. Они оба сидели на полу, на восточном ковре. Боаз-Яхин смотрел на узор, асимметрию между неровными рядами и каймой ковра. Он скрыл асимметрию между ними своим телом, придвинувшись к ней ближе. Поцеловал ее, ощущая, будто его намертво может сразить молнией. Она расстегнула на нем рубашку.

Когда они разделись, ее тело оказалось удивительным. Как будто от того, что ей не позволили быть женой, плоть ее осталась упругой и юной. Боаз-Яхина ошеломила невероятная всамделишность происходящего. Опять, сказали книжные корешки, золотые отблески на рамах.

Боже мой, подумал Боаз-Яхин и повел ее к дивану. Она повернулась и ударила его в челюсть. Она была сильна, и удар оказался не женский. Спортивно развернувшись, как боксер, она ударила его, потверже упершись ногами и вложив в кулак весь вес. В глазах Боаз-Яхина вспыхнули разноцветные огни, затем на миг все почернело, а он пролетел через комнату и рухнул в кресло. Он лишился дара речи.

Нетвердо он поднялся. Обнаженная, она приблизилась к нему и ударила в живот. Из него вылетело все дыханье, когда она резко согнула колено. Вновь чернота и разноцветные огни, боль и тошнота. Покатившись по полу, Боаз-Яхин поймал ее за щиколотку, когда она попыталась пнуть его пяткой. Дернул, и она, вскрикнув, со стуком рухнула. Он переполз к ней на четвереньках, жестко треснул ее по лицу тылом ладони. Она перекатилась на бок, поджала колени и просто лежала и плакала, а из носа у нее текла кровь.

Боаз-Яхин лежал с нею рядом, пока боль и тошнота не отступили. Затем встал, потрогал ее ногой, помог встать, отвел к дивану, взгромоздился на нее, как тот, что явился с колесницами и копьями, и сполна ею насладился.

– Ты, – сказала она ему на ухо. – Апельсины в пустыне.

Наутро был солнечный свет. Боаз-Яхин чувствовал себя бессмертным, непобедимым, посвященным в тайны, благословленным.

30

Уж лучше не вскрывать мне это письмо, думал ЯхинБоаз, вскрывая письмо. Угасаю, угасаю, говорил предвечерний солнечный свет, клонясь книзу по стене, клонясь на красных шторах, на желтизне, на синеве цветов. Смотри, как тактично я умираю! – говорил солнечный свет. Следом сумерки. Гасни со мной.

Яхин-Боаз начал читать. На соседней койке что-то строчил письмописец. К примеру, лицо Вайолет, писал он. При всем моем уважении, имеется ли в сем лице необходимость? Она вышла замуж за молодого лейтенанта, с которым я когда-то ее познакомил. Все говорили, что ребенок – вылитый он. Однако только сегодня утром лицо Вайолет оказалось в ложке. И даже не в серебряной. Даже, заметьте, не в чистой.

По другую сторону туго свернутый изучал журнал с фотографиями девушек в черных поясах с подвязками и чулках, достигавших трудных соположений. Высоким фальцетом он тихонько напевал «Часто ночью тихой»[8].

Письмописец поднял голову. Туго свернутый отложил журнал, прекратил петь. Яхин-Боаз убрал письмо в ящик тумбочки, бросился спиной на постель и уставился в потолок в молчании, наполнившем пространство волнами ужаса. Двое мужчин по обе стороны от Яхин-Боаза ощутили, как будто их приваривают к грохочущему металлу какого-то чудовищного колокола, который ритмично их уничтожает.

– Прекратите лязгать, будьте добры? – произнес туго свернутый. – У меня мозг из костей вышибает. – Он скорчился у себя на койке и зажал уши.

– И верно, – сказал Яхин-Боазу письмописец, – думаю, у вас достанет учтивости не потакать себе в подобных эффектах. Я слышу звон бьющихся зеркал по всей округе. Приложите хоть чуточку усилий, будьте любезны?

– Извините, – сказал Яхин-Боаз. – Я не знал, что делаю что-то. – Она сказала, плохое сердце. Его отец умер от плохого сердца, и у него самого тоже плохое сердце. Его и впрямь иногда прихватывало, отчего врач заключил, что он сердечник и ему лучше поберечься. Внезапно он ощутил, что сердце его четко очерчено у него в теле, совершенно уязвимое, оно ждет неизбежного. Angina pectoris[9]. Говорил ли об этом что-нибудь врач? Однажды Яхин-Боаз поискал это в словаре. Нечто связанное с опасениями или страхом неминуемой смерти, гласил словарь. Он должен помнить, что не следует опасаться или бояться неминуемой смерти. Он закрыл глаза и в уме увидел карту своего тела с органами, нервами и кровеносной системой, окрашенными в наглядные цвета. Сердце качало кровь, гнало ее по разбегающимся венам и артериям. По всей этой ожившей карте кружила кровь, оборот за оборотом. Казалось чудом, что сердце не перестает качать. Как может оно не прекращать двадцать четыре часа в сутки сорок семь лет? Оно ни на миг не останавливалось передохнуть. Когда остановится, придет конец всему. Нет больше мира. Осталось так мало лет, и они вдруг все исчезнут, последний миг будет сейчас. Невыносимо! Отец умер в пятьдесят два. Мне сорок семь. Еще пять лет? Может, и меньше.

Ты захочешь вернуться ко мне.

Да, я хочу вернуться. Почему мне хотелось уйти? Что было так плохо? Уж точно так плохо я себя не чувствовал никогда.

Письмописец вместе с туго свернутым встали и отправились в комнату отдыха. Яхин-Боаз подошел к медсестре, попросил чего-нибудь успокоиться. Ему дали транквилизатор, он вернулся к койке и порассуждал сам с собой.

Она вообще-то не сможет заставить мое сердце остановиться, думал он. Этот вид магии не действует, если не уверен, что у другого человека есть сила. Верю ли я, что у нее есть сила? Да. Но эта сила не такая особенная. У нее ведь не достало силы уберечь меня, правда? Нет. Тогда может ли она обладать силой убить меня? Конечно, нет. Верю ли я в это? Нет.

Яхин-Боаз прижался ухом к подушке, прислушиваясь к биению сердца. Карта, думал он. Карта Боаз-Яхинова будущего, которую я украл, будущего, иметь какое я не могу. Брошу курить.

Он зажег сигарету, поднялся с койки, встал у стены. Как только мне станет получше, думал он, брошу курить. Отец с его сигарами. Чего ради ей нужно было рассказывать мне про его любовницу? Она узнала это от своей тетки в драмкружке, но зачем было говорить об этом мне?

Он подумал о воскресных поездках в детстве, запахло обивкой в салоне машины, посмотрел в лобовое стекло на угасающий свет солнца, почувствовал отца с одной стороны, мать с другой, сам он между ними, его тошнит. Я не совершал самоубийства, думал он. Самоубийство совершило меня.

Все его невспомненные сны словно прошли безмолвно у него за спиной, по одному прокрадываясь между ним и стеной и ухмыляясь над его плечом невидимым призракам, стоящим перед ним. Если я быстро обернусь, подумал он – и обернулся. Что-то очень большое, что-то очень маленькое юркнуло за угол его сознания. В любом случае, был ему ответ на стене перед ним: преданный или предатель. Преданный и предатель.

– Образумься, – тихонько сказал Яхин-Боаз стене. – Я не могу быть всем.

Утрата бесконечна, отозвалась стена. Осмелишься отпустить?

– Не знаю, – сказал Яхин-Боаз.

Предположим, предположила стена, иногда он смеялся вдали от дома. И что? Ты ничего ей не должен. Он хочет отдохнуть. Если ты встанешь, они лягут. Следуй своим нетям.

– Лев, – безмолвно произнес Яхин-Боаз, лишь лепя это слово губами.

О да, сказала стена. Играй сам с собой.

Яхин-Боаз отвернулся. Все остальные шли на ужин. От мысли о еде ему стало тошно, запах из столовой был оскорбителен. Несомненно, лев все еще снаружи. Теперь он будет ждать все время, до самого конца. Каждый захочет его покормить, поглазеть на него, поделиться им. Нет, нет, нет.

Туго свернутый принес свою тарелку к двери возле створчатых окон.

– Кис-кис, – позвал он, как зовут кошек. Подошли еще трое и встали поблизости, глядя ему через плечо. Один, человек с круглым белым лицом, обернулся на Яхин-Боаза и что-то сказал другим. Все рассмеялись.

Яхин-Боаз почуял в себе невообразимые ярости, бесконечности НЕТ. С криком ворвался он в группу у окна, разбросал их во все стороны и выскочил на лужайку.

31

Прибыв в большой город, Боаз-Яхин остановился у приятелей блондинки. Когда он сказал им, что его отец, возможно, продает карты, они посоветовали ему поместить объявление о Яхин-Боазе в еженедельнике книготорговли, что он и сделал.

Боаз-Яхин купил себе столько одежды, сколько необходимо, и дешевую гитару, и каждый день спускался на станции подземки петь и играть. На заработанные на круизном судне деньги он проживет несколько месяцев, но ему хотелось продержаться столько, сколько нужно будет оставаться в большом городе.

Его объявление должны были напечатать не раньше будущей недели, а пока он ежедневно пел под гитару на двух разных станциях подземки. Свой приход туда он подгадывал так, чтоб оказаться на одной, когда люди едут на работу, и на другой, когда возвращаются домой. Каждый день он отправлялся на новые станции в надежде встретить Яхин-Боаза. У каждой станции были свой звук и свое ощущение. Иные выглядели так, словно ЯхинБоаза здесь найти было невозможно, другие казались многообещающими. Боаз-Яхин составил список последних. Если ответа на объявление не поступит, со временем на своем гитарном пути он оставит лишь эти станции.

Объявление появилось, но никаких телефонных звонков или писем, адресованных Боаз-Яхину в тот дом, где он остановился, не последовало. Он продолжал ездить по своему гитарному маршруту, каждый день пробуя новые станции. Зарабатывал он теперь достаточно для дешевой жизни, нашел себе комнату и осел в ней, покуда не отыщет отца. Он больше не спрашивал себя, знает ли он – или откуда ему известно, – что Яхин-Боаз в городе. Он ощущал это как несомненный факт. Каждый день справлялся о звонках или письмах, и каждый день ничего не было.

Ухо Боаз-Яхина уже привыкло к реву приезжающих и отъезжающих поездов, к непрерывным бессчетным шагам, приближающимся, удаляющимся, к голосам и отзвукам. Он пел песни своей страны – о колодце, маслинах, овцах на холмах, о пустыне, апельсиновых рощах, голос его и гитара отдавались эхом в проходах и лестничных маршах под землею великого города.

Боаз-Яхин поместил еще одно объявление, подписался на сам еженедельник книготорговцев и отправлялся с гитарой на новые станции подземки. Его начала узнавать его постоянная публика. На каждой станции те же лица день за днем улыбались ему, а монетки падали в гитарный чехол. Он улыбался в ответ, благодарил, но кроме этого ничего никому не говорил. По утрам видел солнечный свет, а по вечерам – как тот угасает. Над ним город был громаден от всего, к чему вели линии на карте карт. Мосты пересекали реку, над площадями кружили птицы, а Боаз-Яхин жил под землей, пел в проходах и на лестничных маршах. Слово «лев» он не упоминал вслух с тех пор, как его подвез к порту на канале шофер фургона.

Боаз-Яхин поймал себя на том, что меньше думает словами, чем прежде. Его разум просто пребывал, и в нем были люди, бывшие с ним рядом, времена, в которых он жил. Звуки, голоса, лица, тела, места, свет и тьма приходили и уходили.

У него не возникало сексуального аппетита, он не хотел ни с кем разговаривать, ничего не читал. Часто по вечерам тихо сидел у себя в комнатке, ничего не делая. Порой тихонько наигрывал на гитаре, импровизируя мелодии, но чаще у него не рождалось никакого желания выпускать наружу то, что было в нем, да и не искал он ничего нового, что принять в себя. Какие бы мысли и вопросы ни сидели у него в уме, они вели собственные разговоры, на которые он обращал мало внимания. Ощущение пустоты, спешащей к чему-то, стало ждущей недвижностью.

Ночами иногда он гулял по улицам. На площадях шелестела листва деревьев. Статуям сияли огни. Часто он, казалось, – без мысли. Ему перестало быть важным, кто смотрит сквозь глазницы его лица, и перестало иметь значение, кто заглядывает внутрь. Не было у него на шее никакого амулета, никакого волшебного камешка не держал он в руке. Ничего он не держал. Он был. Время текло сквозь него беспрепятственно.

Однажды Боаз-Яхин принес свою гитару на станцию подземки, положил раскрытый чехол перед собой и настроил инструмент. Однако заиграл не сразу.

Его миновали лица. Эхом отдавались шаги, тарахтя, как дождь. Приходили и уходили поезда. Боаз-Яхин прислушивался дальше шагов, за поезда и отзвуки – к тишине. Он заиграл собственную музыку, импровизируя вокруг тех мелодий, что сочинил у себя в комнате. Он не желал выпускать из себя эту музыку, но не мог себя сдержать.

Он играл мерцанье жара на равнинах и движенье бега, мелькающего на сухом ветру, смуглое, великое и мимолетное. Он играл безмолвие призрачного рева на восходящем воздухе под дрожащей луной медового цвета.

Он играл львиную музыку и пел. Пел без слов, одними модуляциями голоса, который взлетал и падал, светлый и темный на сухом ветру, в залитой светом пустыне под землей огромного города.

За шагами, за поездами и отзвуками услышал он рев, затопивший коридоры, словно великая река звука львиного цвета. Он услышал льва.

32

Нет льва. Ничего. Слабый запах жаркого солнца, сухого ветра. Зеленая лужайка темнела, пустая в сумерках. Ха ха, сказали сумерки. Угасаем, угасаем.

Яхин-Боаз стоял посреди пустой лужайки со сжатыми кулаками. Мог бы и знать, думал он. Я был тут, был готов, на самом гребне огромной накатывающей волны. Исчез. Возможность упущена. Он ушел. Больше я его не увижу.

Медленно двинулся он назад. Те, что смеялись у двери, осторожно поглядывали на него издали.

– Как мы себя чувствуем? – спросил один санитар, кладя тяжелую руку ему на плечо. – Мы же больше не будем взбрыкивать сегодня вечером? Мы же не хотим, чтобы нас подключили к стенке, правда? Потому что немного ЛЭШ – как раз то, что нужно, чтобы разгладить морщинки у нас на лбу и успокоить нас как следует.

– Чувствую хорошо, – отвечал Яхин-Боаз. – Взбрыкивать не буду. Все успокоилось. Не знаю, зачем устроил такой ералаш.

– Прелестно, – произнес санитар, сжав Яхин-Боазу затылок. – Молодец.

Яхин-Боаз медленно прошел к своей койке, сел на нее.

– Что такое ЛЭШ? – спросил он письмописца.

– Лечение электрошоком. Шоковая терапия. Прелесть. Время от времени, когда лиц становится для меня слишком много, я взбрыкиваю, и они мне ее разрешают. Очень успокаивает.

– Вам нравится? – спросил Яхин-Боаз.

– Других праздников, на самом деле, я себе позволить не могу, – объяснил письмописец. – А эта штука отлично взбалтывает мозги. Можно забыть кучу всякого. Иногда все возвращается лишь через несколько месяцев. Я считаю, у каждого должен быть переносной аппарат ЛЭШ, вроде транзистора. Это так несправедливо – оставлять парнишку в одиночестве и без защиты, на милости мозга. Мозгам-то на вас плевать, знаете. Они поступают, как им заблагорассудится, и вот пожалте.

– Транзистор, трансмистер, трансмиссис, транспредки, – произнес туго свернутый. – Чистый рок. Балдеж. «Ей в колыбели гробовой вовеки суждено с горами, морем и травой вращаться заодно»[10]. Иногда целыми неделями не бывает ничего, кроме воскресений. Почему бы им не передвинуть воскресенье на середину недели, чтобы ты мог сунуть его в ИСХОДЯЩИЕ у себя на столе? Но нет. Ублюдки хреновы. Пускай теневой кабинет над этим поломает голову у себя в кабинетах, да и солнечный кабинет заодно. Человек есть продукт своих воскресений. Не говорите мне о наследственности. Дарвин убрался на Галапагосы, чтобы в воскресенье с родителями не кататься. Мендель клал горошком. Все рассказывают мальчику о сексе, но никто не излагает ему фактов воскресенья. Дом там, где сердце, да, поэтому пабы никогда не разорятся. Прости нам наши воскресенья, как мы прощаем тех, кто воскресает против нас. Родитель или дитя, без разницы. Одолжите мне понедельник, Христа ради. – Он заплакал.

– Сегодня не воскресенье, – сказал Яхин-Боаз.

– Нет, оно, – произнес туго свернутый. – Воскресенье всегда. Для этого изобрели дела – дать людям конторы, где можно укрыться пять дней в неделю. Даешь семидневку, говорю я. Все неуклонно становится хуже. Сволочи бесчеловечные. Куда делся ваш лев?

– Ушел, – ответил Яхин-Боаз. – И не вернется. Он всегда появляется по рабочим дням, а тут всегда воскресенье. – Он жестоко улыбнулся, и туго свернутый заплакал еще пуще, зарылся под одеяло и накрылся с головой.

Яхин-Боаз знал: никакого льва для него здесь больше не будет. Он не заслужил этой огромной, нарастающей в нем волны ярости, она была навязана ему коварными происками тех, которые собственного льва не имели. Ему придется хорошо себя вести, быть спокойным, глушить в себе ужас и ждать прихода ярости, пока отсюда не выберется. Придется скрывать лязг в себе, носить свой ужас, словно серую арестантскую робу, безразлично позволять всему течь сквозь себя.

С той поры поступь у него сделалась, как у многих других пациентов. Даже обутым он, казалось, ходит босиком, бесплечен, обезвручен. Запах стряпни пел о разгроме. Яхин-Боаз кивал, посрамленный.

– Как тикаем? – спросил врач, когда стопы вновь принесли его к Яхин-Боазу.

– Спасибо, очень хорошо, – ответил Яхин-Боаз. Отныне он будет помнить, что отвечать врачу нужно так, словно тот говорит настоящими словами.

– Таксно, – сказал врач. – Я ведь говорил, что все тик будет так.

– Это верно, – сказал Яхин-Боаз. – И вы были правы.

– Иной тик только так и требуется, – произнес врач. – Что и говорить, иногда вокруг столько тиков, что сойти с така очень даже просто.

– И не говорите, – ответил Яхин-Боаз.

– Тик, – сказал врач. – Именно тогда хороший тик с таком тикуют тикчеса, и так пациент тикходит в тикбя.

– Ну да, – подтвердил Яхин-Боаз. – Мир и покой творят чудеса, и я действительно прихожу в себя.

– Вот и тик, – сказал доктор. – Мы без протикания вытакаем вас отсюда.

– Чем скорее, тем лучше, – сказал Яхин-Боаз.

– А как быть со всеми этими львами? – спросил врач, и все слова прозвучали ясно и отчетливо.

– А кто говорил о львах? – переспросил Яхин-Боаз.

– В таком месте очень сложно таиться, – сказал врач. – Слухи разносятся очень быстро.

– Я действительно кое-когда мог упомянуть о льве, – ответил Яхин-Боаз. – Но если и так, то говорил я иносказательно. Быть неправильно понятым очень легко, знаете ли. Особенно в таком месте.

– Вполне, – сказал врач. – Ничего проще. Но как быть с укусами и следами когтей?

– Ну, – сказал Яхин-Боаз, – я думаю, каждый имеет право на собственную половую жизнь. Некоторым нравятся аксессуары из черной резины. Взрослые люди в возрасте согласия и прочее – вот как мне кажется.

– Вполне, – сказал врач. – Главное – не выносить это за порог своего дома, знаете ли. Я такой же современный человек, как и все, но такое нельзя выпускать на улицу.

– Вы, конечно, правы, – сказал Яхин-Боаз. – Иногда выходит из-под контроля.

– Но следы когтей и укусы, – произнес врач. – Таких не может оставить человек.

– Шкуры животных, – пояснил Яхин-Боаз, – можно достать целиком, знаете, с когтями и зубами. С ними, однако, покончено. Право же, мне ужасно стыдно за все произошедшее. Я просто хочу возвратиться к моей работе и вновь осесть в нормальной жизни.

– Хорошо, – сказал врач. – Вот это уже разговор. Теперь осталось недолго.

Навестить Яхин-Боаза пришла Гретель. Он едва о ней думал с тех пор, как его положили в лечебницу, и предпочел бы не думать о ней и сейчас. Яхин-Боаз изумился, увидев ее такой молодой и красивой. Моя женщина, подумал он. Как это произошло? Опасно иметь яйца, но есть в этом и что-то славное.

– Завтра меня выписывают, – произнесла она.

– Что ты им сказала? – спросил Яхин-Боаз.

– Сказала, что все это из-за секса. Вы же знаете, какие мы бываем, горячие иностранцы. Сказала, что решила, будто ты бегаешь с другими тетками, ревность моя довела меня до дикости, и я сама не помню, как оказалась на улице с ножом.

– И они готовы тебя выпустить?

– Ну, я сказала, что обычно бы так не расстроилась, но из-за беременности все это показалось мне чересчур. И врач сказал – ну что ж, конечно, бедная незамужняя мать и тому подобное. И еще спросил, как быть с отцом, а я заверила его, что причин для беспокойства нет, все будет в порядке, однако мы не сможем пожениться, пока ты не получишь развод. И он потрепал меня по руке и пожелал всего наилучшего, и сказал, что надеется, я больше не стану выскакивать на улицу с ножом, а я сказала, что, конечно, нет, и вот завтра меня выпускают.

– Насчет беременности ты здорово придумала, – сказал Яхин-Боаз.

– Да, – сказала Гретель. – Здорово. Так и есть.

– Что так и есть? – не понял Яхин-Боаз.

– Я беременна.

– Беременна, – повторил Яхин-Боаз.

– Ну да. У меня случилась двухнедельная задержка, и я проверилась сразу перед тем, как попасть в психушку. Так и не выбрала подходящий момент сказать тебе об этом в тот день, когда они нас сюда сунули. Ты рад?

– Боже правый, – произнес Яхин-Боаз. – Еще один сын.

– Может быть и дочь.

– Сомневаюсь. Думаю, мой вечный удел – отцы и сыновья.

– О женитьбе я сказала только для врача. Мне на это наплевать.

– Об этом мы должны поразмыслить, наверное, – сказал Яхин-Боаз.

– Но не здесь и не прямо сейчас, в любом случае, – ответила Гретель. – Каково тебе снова стать отцом?

– Я счастлив за ребенка, – сказал Яхин-Боаз. – Но не знаю, каково мне снова стать отцом. Я даже не знаю, каково мне было становиться отцом даже раз, не говоря уже о двух.

– Что б ни случилось, все будет хорошо, – сказала Гретель. – Твердыня наша – наше что-то.

– Что ты имеешь в виду – что б ни случилось?

– Если ты меня бросишь. Или же лев…

– Ты думаешь, я тебя брошу?

– Кто же знает. Но это неважно. Я все равно буду тебя любить, и ребенок тоже. Я расскажу ему о его отце, и он тебя тоже полюбит.

– Ты думаешь, лев меня убьет?

– А ты хочешь, чтобы лев тебя убил?

Яхин-Боаз посмотрел на Гретель, ничего не отвечая.

– Что можно сказать о льве? – произнесла она. – Львов больше не осталось, но у моего мужчины есть лев. Лев есть у отца моего ребенка.

Яхин-Боаз кивнул.

– Может быть, – продолжала Гретель, – если ты снова выйдешь его встретить…

– Я скажу тебе, – сказал Яхин-Боаз.

– Ладно, – сказала Гретель. – Когда вернусь домой, сделаю уборку, чтобы квартира тебя встретила, как полагается. По-моему, тебя скоро выпишут. Я не стану тебя навещать, если только ты мне не позвонишь. Тебе есть о чем подумать.

– Есть, – сказал Яхин-Боаз. Он поцеловал ее. Моя женщина, подумал он. Мать моего ребенка. Я – неженатый отец, и мое сердце может остановиться в любую минуту.

Еще раз его навестил хозяин книжного магазина.

– Вы становитесь довольно популярны, – сказал он и протянул ему газету книготорговцев, в которой было объявление:

Яхин-Боаз, свяжись, пожалуйста, с Боаз-Яхином.

Следом давались номер телефона и номер абонентского ящика. Яхин-Боаз их записал.

– Яхин-Боаз, свяжись с собой самим перевернутым, – сказал хозяин книжного. – Странное послание.

– В смысле – мной перевернутым? – спросил ЯхинБоаз.

– Имена, – ответил хозяин книжного. – Яхин-Боаз, Боаз-Яхин.

– Это мой сын, – сказал Яхин-Боаз. – Он – не я перевернутый. Я не знаю, кто он. Я не очень хорошо его знаю.

– А кто кого может знать? – спросил хозяин книжного. – Каждый человек – что тысячи книг. Новых, репринтных, имеющихся в наличии, распроданных, художественных, документальных, поэтических, дрянных. Всяких. И что ни день – разных. Еще повезет, если в руки попадется та, что требуется, куда там ее узнать.

Яхин-Боаз смотрел, как хозяин книжного выходит из лечебницы со скромно беззаботным и удобным видом, попытался припомнить, когда ему самому в последний раз было легко на уме. Скоро я буду распродан, думал он. Все те книги, какие я суть. И мой тираж закончится, навсегда. Оставив по себе нового сына. Пути назад нет. Волна ужаса затопила его существо. Нет, нет, нет. Да. Пути назад нет. Будь она проклята. Будь прокляты они обе – та, от кого он ушел, и та, кто стоит сейчас между ним и тем, кого он оставил. Возврата нет. Он не хотел еще раз становиться отцом. Он еще не перестал быть сыном, последний миг близился с каждым ударом его сердца, которое он теперь не выпускал из виду ни на секунду. Его сердце и все другие органы его уставшего тела, без отдыха все эти сорок семь лет. И нависший над ним последний покой, о каком невыносимо думать. Последний миг наступит сейчас, написала она.

Он пробовал отыскать у себя в уме убежище от ужаса, чтобы письмописец и туго свернутый не жаловались на его лязг, и он избегал общества кого бы то ни было. Угощался столькими успокоительными, сколько медсестры могли ему выделить, как можно больше спал, развлекался половыми фантазиями, умственно пел песни. В той песне, что стала привычной, было всего одно слово: лев. Лев, лев, лев, пел его ум под танцевальные ритмы, боевые гимны, колыбельные.

Он не написал Боаз-Яхину и не позвонил ему. Когда врач делал обходы, Яхин-Боаз разговаривал взвешенно и бодро, говорил, что покой подействовал на него благотворно и он стремится продолжать свою жизнь.

– Такрасно, – сказал врач. – Между тем, как вы тикали тогда и такаете сейчас, – огромная разница.

– Да, и впрямь, – сказал Яхин-Боаз.

– Возникли новые тикбязанности, а? – произнес врач. – Счастикливый отец, я слышал. Всего наитакчего вам. Она молода и так сногсшибательна. Успел увидеть ее перед выпиской.

– Спасибо, – сказал Яхин-Боаз.

– Надеюсь, никакого больше таксилия, – продолжал врач. – В ее-то, знаете, тикложении.

– Боже правый, конечно, нет, – сказал Яхин-Боаз.

– Молодец, – произнес врач, стиснув плечо ЯхинБоаза. – Вот и тик.

На исходе третьей недели в лечебнице Яхин-Боаза выписали. Шагая по коридорам к главному выходу, он смотрел себе на ноги, стараясь ступать осторожно, как человек обутый.

На выходе он столкнулся с тем врачом, кто лечил его раны, – того сопровождали констебль, социальный работник и санитар, все трое крепко держали врача.

– Проклятые черномазые оскверняют наших женщин, – говорил врач. – Атеисты, сектанты, половые извращенцы, радикалы, интеллектуалы.

– Физкультприветик, – сказал санитар, завидев ЯхинБоаза. – Всего наилучшего и не спешите вернуться.

– Что случилось с доктором? – спросил Яхин-Боаз.

– Набросился на жену с кочергой, – пояснил санитар. – По ее словам, он давно не прикасался к ней ничем твердым.

– Шлюха, – сказал врач. – Она шлюха. – Он воззрился на Яхин-Боаза. – У него есть лев, – выговорил он, – а никому нет до этого дела. Власти смотрят сквозь пальцы. Еще и улыбается. У него есть лев.

33

Заслышав рев, Боаз-Яхин осознал, что в мире есть только одно место. Это место – время. В нем был лев, и в нем был он сам. Теперь он знал, что, возможно, догадывался об этом, когда кричал во тьму и в белый кильватер парома, расходившийся за кормой. Должно быть, догадывался об этом всегда – с того мига, когда впервые увидел нахмуренную львиную морду, впившуюся зубами в колесо. Он сделал слабую попытку поддержать вымысел обычной реальности, поместил объявление в газете книготорговцев. Но ко льву нес он свою пустоту внутри многие мили. И именно зова льва ждал в этом городе.

Он положил гитару в чехол, поднял его и пошел на звук, вслушиваясь за шаги, голоса, поезда, отзвуки эха.

Снова рев. Он исходил из некоего места и при этом, казалось, был у него внутри. Никто другой, похоже, не слышал его, никто не остановился прислушаться или присмотреться к нему, если бы звук доносился из самого Боаз-Яхина. Ничего не видя и не слыша, шел он по проходам, поднимался по лестничным маршам, по эскалатору на улицу, чуя знойное солнце, сухой ветер и смуглые равнины.

Мимо уличного движения, мимо автобусов, грузовиков, машин, шагов, голосов, аэропланов над головой, судов на реке слушал он, медленно идя. Все утерянное отыскивается вновь, думал он. Отец должен жить, дабы отец мог умереть. В нем были все лица, все голоса с того мига, когда он впервые взглянул на бездвижный камень, в котором умирающий лев вцеплялся зубами в колесо, все небеса и дни, океан, что принес его к тому времени, где был лев и был он. Он шел и в уме пел свою песню без слов.

На запад последовал за ревом он, не видя ничего, и на юг к реке и ее мостам. Снова обретен, снова потерян, думал он. Отец должен жить. Сквозь Боаз-Яхина текло время. Бытие было. Равновесный, плыл он со временем и бытием, следуя за львом, его лицо рассекало воздух, ум его пел без слов.

Одинокий среди тех, с кем шел по улицам, вслушивался он в рев, что вел его дальше, и оказался на набережной. Охваченная своими мостами, река текла под небом. Боаз-Яхин больше не слышал рева. Он сел на скамью лицом к реке, вытащил гитару и тихонько заиграл львиную музыку.

День гас, на небе и в реке возникла луна. Боаз-Яхин играл на гитаре, ждал.

34

Наутро после своей первой ночи дома Яхин-Боаз проснулся без эрекции. Здравствуй, вечность, подумал он. Теперь вспомнил, что почти все время последние несколько недель у него по пробуждении не было эрекции.

Вздохнул, подумал, как падает желтая листва, подумал о тихих колоколах в монастырях, прохладных надгробиях, поэтах и композиторах, умерших в молодости, о пирамидах, развалинах исполинских статуй, о сухом ветре в пустыне, о летящих по нему крупицах песка, жалящих, о времени.

Прошлой ночью они предавались любви, и, как всегда, это было хорошо. Кто-то себя хорошо чувствовал – он, она, оно, они. Яхин-Боаз желал им всем удачи в новом начинании. Землю следует населить людьми, чтоб их носило одиночество. Поздравляю.

Гретель еще спала. Он под одеялами положил руку ей на живот. Еще один мозг, где уместится мир. Еще один носитель этого мира. Как заболевание, этот мир передавался от одного к другому, и каждый страдал в одиночку.

И все же – крохотный сюрприз, лови, пока не улетел: одиночество на деле не хуже обычного. Даже сейчас, когда смерть кружила по нему с каждым ударом сердца, оно не становилось хуже. В безопасности утробы он был один. Ужас, что в нем сейчас, был и тогда. Ужас, неотделимый от первобытной соли, зеленого света сквозь тростники. Ужас и сила жизни неотделимы. В безопасности вместе со своими женой и сыном он раньше был один, натягивал на голову одеяла каждого дня, чтоб отгородиться от ужаса.

Тут же, без якоря и затерянный в этом времени с Гретель, он был наедине с ужасом, но не более один, чем будущая личность у нее в утробе. Восход, попался. Снова ночь. Здравствуй, ночь. Не темнее обычного. Не темнее, чем до меня. Не темнее, чем для тебя в ее утробе перед твоим началом. Необходим миллион нетей, чтоб создалось одно да. Кто сказал это? Я это сказал.

Он выбрался из постели, постоял голый, потянулся, посмотрел на еще-не-совсем-утренний свет в окне, прислушался, как поют птицы. Я обещал ей сказать, подумал он.

Он обещал мне сказать, подумала Гретель, не открывая глаз.

Он осторожно раскрыл ее, поцеловал ей живот. Я ей сказал, подумал он.

Он сказал, подумала Гретель. Что? С закрытыми глазами она слышала Яхин-Боаза в ванной, слышала, как он одевается, варит кофе, выходит из дому. По-моему, он не купил мяса, подумала она. По-моему, он не взял с собой мясо.

Лето, думал Яхин-Боаз. Проходят времена года, воздух у меня на лице мягок, день, что настает, будет летним днем. Это лучше моей себялюбивой ярости в лечебнице. Нет никакого волшебства, никто и ничто не поможет мне. Бесстрастный перед зарей, я должен совершить это один, с ничего, из ничего. В руке он нес свернутую карту карт. Через дорогу стоял лев. Яхин-Боаз вытащил из кармана конверт, адресованный Гретель, внутри – чек на ее имя, на все его сбережения. Он опустил его в почтовый ящик возле телефонной будки. В той еще горел свет. Каштан, влажный от утра, стоял весь в листве. Запах льва недвижно висел в воздухе.

– Мяса нет, – сказал льву Яхин-Боаз. Он повернулся и пошел к реке. Лев двинулся за ним. Как и в первый день, над головой пролетела ворона. Яхин-Боаз дошел до моста, свернул направо, спустился по ступенькам на ту часть набережной, что ниже уровня улицы. Слева были парапет и река, справа – подпорная стенка. Позади Яхин-Боаза лестница на мост, перед ним – перила по краю каменной кладки и ступени к воде. Лев шел за ним. Яхин-Боаз повернулся к нему лицом.

Никакого волшебства. Всамделишность невыносима, неизбежна. Свирепая смерть. Свирепая жизнь. Быть за всеми мыслимыми пределами. Быть беспредельным, ужасающим, свирепым посредником между смертью и жизнью, безразличным к обоим, презирающим смертные различья. Нахмуренные брови. Янтарные глаза, светящиеся и бездонные. Раскрытые челюсти, горячее дыхание, розовый шершавый язык и белые зубы конца света. Яхин-Боаз чуял льва, видел, как тот дышит, как ветерок колышет его гриву, как мускулы перекатываются под смуглой шкурой. Необъятный, лев властвовал над пространством и временем. Отчетливый, впереди самого воздуха вокруг себя. Непосредственный. Сейчас. Больше ничего.

– Лев, – произнес Яхин-Боаз. – Ты ожидал меня перед рассветами. Ты ходил со мной, ел мое мясо. Ты был внимателен и равнодушен. Ты нападал на меня и отворачивался. Ты был зрим и незрим. Вот мы здесь. Теперь есть только то время, что есть… Жизнь, – сказал Яхин-Боаз. Шагнул влево. – Смерть, – сказал он. Шагнул назад вправо. – Жизнь, – произнес он, спокойно посмотрел на льва, пожал плечами. – Карт нет, – сказал Яхин-Боаз. Развернул карту, которую держал, свернул ее иначе, чтобы сплющилась, чиркнул спичкой, поджег ее. Затанцевали язычки пламени. Он выронил карту, когда пламя поглотило ее, океаны с континентами потемнели, корчась в огне. – Карт нет, – повторил Яхин-Боаз.

Он вспомнил Боаз-Яхина младенцем, как тот смеялся при купании в раковине. Вспомнил, как пела жена. Он вспомнил, каким был живот Гретель под его губами, вспомнил, как Боаз-Яхин, еще мальчик, стоит у лавки и заглядывает в окно, его маленькое таинственное лицо, затененное навесом. Вспомнил пальмы и фонтан на площади.

– Назад пути нет, – сказал Яхин-Боаз.

Как раньше давно, в уме у него возникли слова, большие, вселяющие веру и почтение, словно изречение бога заглавными буквами:

ЗАПЕТЬ ПРЕД ЛИЦЕМ ЛЬВА

Яхин-Боаз заглянул в глаза льву. Кто-то спускался по ступеням с моста с гитарой, играл на гитаре, играл львиную музыку.

Яхин-Боаз не трепетал. Голос его был тверд. Его даже удивило, насколько силен его голос, как приятен. Он пел:

Лев, лев, десяток тысяч лет,

Другой десяток тысяч, и все еще

Движенье бега твоего,

Смуглое, великое, движенье бега твоего

Впечаталось в воздух.

Земля покрыла янтарные очи твои, лев,

Десяток тысяч лет, другой десяток.

Мертвы цари, о лев,

И стал землей их прах,

Земля покрыла твои очи, лев,

Как сквозь стекло, ты смотришь сквозь нее,

Все вертится то колесо, где ты погиб, а ты взмываешь.

Река с мостами, лев,

И вечно переправы, утренние птицы,

Движенье бега твоего,

Смуглое, великое в воздухе.

Плотен и переливчат был воздух, густ от времени. Вкус соли был во рту Яхин-Боаза, Боаз-Яхина. С океаном позади, отец узрел льва сквозь зеленый свет тростников, прекратил быть собой и только был. Канал, по которому взбухала жизнь, вернулся вновь на землю, к океану. Громадный у него внутри миллион восстающих нетей создает одно да. Нет слов. Не было достаточно великого нет. Яхин-Боаз открыл рот, Боаз-Яхин открыл рот.

Звук затопил все пространство, словно паводок, великая река звука львиного цвета. Из своего времени, от смуглого бега по равнинам, от ловушки и падения в нее, и от прямоугольника синего неба над головой, из своей смерти на копьях в сухом ветру вперед, во все тьмы и огни, что вращаются к утреннему свету над городом и над рекой с ее мостами, лев, отец, сын посылал свой рев.

– Ну да, – докладывал констебль на мосту по маленькой рации. – Так точно. Стою на северной стороне моста. Лицом к западу, смотрю с лестницы вниз. Там двое мужчин и лев. Ну да. Я знаю. Лев не привязан. Я трезв как стеклышко. И в полном рассудке. Думаю, нам понадобится здесь хорошая бригада пожарников с помпой. И большая сеть, крепкая. Ребята из зоопарка с крепкой клеткой. И еще «скорая помощь». Да, я знаю, что это второй раз. И поскорее. – Констебль осмотрел мост, выбрал такую позицию, откуда можно быстро вскарабкаться на фонарный столб или прыгнуть в реку, и стал ждать.

Еще, подумал Яхин-Боаз. Это еще не все. Я не прошел весь путь. Я еще не перестал сознавать биенье моего сердца, не доел свой ужас, не достаточно разгневался.

Пусть придет, пусть произойдет. Вновь слова в мозгу:

ЯРИТЬСЯ ВМЕСТЕ СО ЛЬВОМ

Ничего другого не хватит. Нет больше мысли. Открылся его рот. Рев опять. Он это или лев? Он чуял льва. Жизнь, смерть. Он метнул себя на необъятность льва.

Боаз-Яхин прыгнул на спину льва с другого бока, уткнулся лицом в жесткую гриву и жаркую смуглую шкуру, обхватил руками и вцепился пальцами в ярящуюся гибель.

Яхин-Боаз и Боаз-Яхин кричали в ослепляющем огне боли, обнажившиеся нервы и порванная плоть пылали, мышцы рвались, ребра ломались, лев вторгся в них и лев их убивал, рождались они львом, воя в тысячелетиях боли, невозможно втягивая в себя бесконечности льва. Чернота. Свет. Безмолвие.

Руками они обхватывали друг друга. Они были целы, невредимы. Между ними никакого громадного зверя. День на реке был ярок, воздух тепел. Они кивнули друг другу, покачали головами, поцеловались, засмеялись, заплакали, выругались.

– Ты выше, – сказал Яхин-Боаз.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Боаз-Яхин. Подобрал гитару, положил ее в чехол. Они поднялись по ступенькам, свернули на улицу к квартире Яхин-Боаза. Мимо, вспыхивая и ревя, пронеслись пожарная помпа и красная машина. «Скорая помощь», полицейская машина, полицейский фургон, фургон из зоопарка, все вспыхивая и ревя.

– Ты позавтракаешь с нами, – говорил ЯхинБоаз. – Ничего, если я сегодня немного опоздаю на работу.

Констебль шагнул вперед, когда помпа, неотложка, машины и фургоны со скрежетом остановились. Мгновенье спустя он стал центром круга полицейских, пожарных, людей из «скорой помощи» и зоопарка, а также его суперинтенданта. Темный человечек из зоопарка принюхался, осмотрелся, нагнулся разглядеть мостовую.

Суперинтендант посмотрел на констебля, покачал головой.

– Не дважды, Филлипс, – произнес он.

– Я знаю, как это выглядит, сударь, – ответил констебль.

– У вас хороший послужной список, Филлипс, – сказал суперинтендант. – Хорошие перспективы для повышения, впереди замечательная карьера. Иногда нам всем бывает как-то чересчур. Семейные неурядицы, экономические давления, нервное напряжение, всевозможные заботы. Я хочу, чтобы вы поговорили с врачом.

– Нет, – ответил констебль. Он бережно положил свою рацию на парапет моста. – Нет, – сказал он снова. Снял каску, поставил ее рядом с рацией. – Нет, – повторил он еще раз, снял мундир, аккуратно свернул его и положил рядом с каской и рацией. – Там был лев, – произнес он. – Там есть лев. Лев есть.

Он кивнул суперинтенданту, выбрался из круга, расступившегося по обе стороны от него, и в одной рубашке пошагал по улице прочь.

Кляйнцайт

Посвящение: Джейку

I. От А к В

Вот опять, точно сигнал по проводу. Ясная ослепительная вспышка боли от А к В. Что за А? И что за В? Кляйнцайт не желал знать. Он думал, его гипотенуза на той стороне. Хотя кто ее знает. Ему всегда было боязно смотреть на анатомические схемы. Мышцы – да. Органы – нет. От органов вечно жди неприятностей.

Вспышка. Вновь от А к В. Диапазон у него был тверд на ощупь и распух. Сухая кожа на черепе шелушилась. Он поместил лицо перед зеркалом ванной.

Я существую, сказало зеркало.

А я? – спросил Кляйнцайт.

Не моя печаль, ответило зеркало.

Ха ха, засмеялась больничная койка. И близко не от Кляйнцайта, даже не видела его, вообще стояла на другом конце города. Ха ха, засмеялась больничная койка и затянула песенку, что замычалась сквозь ее железные члены и оббитую эмаль. Ты и я, от А к В. У меня тебе подушка в изголовье, сказала койка, у меня тебе медкарта в изножье. Медсестра и ее сиделки слушают всю ночь. Капельницы и пузырьки, кислородные баллоны и маски. Все разложено. Будь как дома.

Отвянь, сказал Кляйнцайт. Он оставил зеркало пустым и отправился на работу, пребывая за своим лицом в коридорах Подземки и садясь в поезд. В руке портфель-дипломат, под мышкой Фукидид, «пингвиновское» издание «Пелопоннесской войны». Книга для ношенья, он даже ее не начал читать.

НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО, сказал заголовок в бульварной газетке рядом. Он его презрел, глянул на голую девушку на следующей странице, затем вывернул шею еще раз посмотреть на заголовок, ОПЯТЬ НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО, сказал тот. Я вам не мешаю? – осведомилось лицо, читавшее газету. Отвернулось вместе с заголовком и голой девушкой. Скотина, подумал Кляйнцайт и закрыл глаза.

Ну что вам сказать? – обратился он к неведомой публике у себя в уме. Какая разница, кто я или есмь ли я?

Публика ерзала на сиденьях, позевывала.

Ладно, сказал Кляйнцайт, давайте изложу иначе: вы читаете книгу, и в книге этот человек сидит у себя в комнате совсем один. Так?

Публика кивнула.

Так, сказал Кляйнцайт. Но на самом деле он вовсе не одинок, видите ли. Есть писатель, который об этом рассказывает, есть вы, кто это читает. Он одинок не в том смысле, в каком одинок я. Вы не одиноки, если есть тот, кто это видит и расскажет об этом. А вот я – одинок.

Что тут нового? – спросила публика.

Возможно ничего нынче вечером, к утру прояснение, ответил прогноз погоды.

Давайте я так изложу, сказал Кляйнцайт. Что называется, с азов: у меня есть бритва «Жилетт-Текмэтик». Ее лезвие – полоса сплошной стали, и после того, как побреюсь раз пять, я переставляю ее на следующий номер. Первый номер последний, и это, конечно, важно, да? Затем бреюсь этим первым номером десять, может, пятнадцать раз, пока не куплю новую кассету. А почему – мне и невдомек. Задачка не по зубам, э?

Публика разошлась, ему зевали пустые сиденья.

Кляйнцайт вышел из поезда, влился в утренний натиск по коридору. Среди стоп заметил он лист желтой бумаги, формат А4, ненаступленный. Подобрал его. Чист с обеих сторон. Он положил его себе в дипломат. Проехал вверх на эскалаторе, глядя под юбку девушки девятью ступеньками выше. Булочки к завтраку, сказал он себе.

Кляйнцайт поднялся на лифте, вошел к себе в кабинет, сел за свой стол. Набрал номер доктора Розоу и записался на прием. Так-то лучше, сказала койка в больнице на другом конце города. Уж мы с Сестрой обо всем позаботимся, и бутылочку оранжада на тумбочке ты получишь, как все.

Не буду сейчас об этом думать, подумал Кляйнцайт. Вытащил лист желтой бумаги из дипломата. Толстая была эта бумага, шершавая на ощупь, грубая и крепкая на цвет. Такой нужен простой стол хвойного дерева, беленые стены, голая комната, подумал Кляйнцайт. В историях всегда простые хвойные столы. За ними сидят юноши и строчат на обычной писчей бумаге стандартного формата. Единственное их пальто висит на единственном колышке в беленой стене. Есть ли вообще простые хвойные столы, голые комнаты? Кляйнцайт сунул бумагу в пишущую машинку вместе с копиркой и листом потоньше, отряс на машинку немного перхоти и принялся сочинять телевизионную рекламу зубной пасты «Бзик».

II. Сестра

Сестра проснулась, встала с кровати, розовая, как заря. Розоперстая, розостопая, розососковая. Высокая, крепкая, фигуристая, Юноне подобная. Вымылась и почистила зубы. Простой белый лифчик, панталончики из «Маркса-и-Спенсера». Ничего причудливого. Надела форму, шапочку, жесткие черные Сестринские туфли.

Палата А4, пожалуйста, сказала она туфлям. Те ее туда доставили. Какое наслаждение – видеть, как она идет! Стены были прохладны и свежи с обеих сторон, коридоры улыбались отраженной Сестрой.

У себя в кабинете Сестра управилась с кабинетными делами, выкурила сигарету, отперла медицинский шкафчик, окинула взглядом свою империю. Вассалы кашляли и вздыхали, пожирая ее глазами, выпученными над кислородными масками. Однажды принц ко мне явится, подумала Сестра.

Она обошла их, изящно несомая на Сестринских туфлях, влача за собой облака милосердия и либидо, сопровождаемая тележкой с лекарствами. «А-а-ах-х!» – вздыхали они. «О-о-ох-х!» – стонали они. Глубоко дышали они кислородом, скромно мочились в бутылки под простынями. Какая койка это окажется? – думала Сестра.

Шел дождь. Свет в палате был серебрист, музыкален. Потолок витиевато крепился, точно крыша перрона на викторианском вокзале. Свежепокрашенными в кремовый викторианскими подкосами. Серебряный дождесвет, зеленые одеяла, белые простыни и наволочки, все пациенты на своих местах, хрусткие молоденькие сиделки, голубые и белые, аккуратно содействуют. Все опрятно, подумала Сестра. Какая это окажется койка?

III. Под зад

– Как движется? – спросил Творческий Директор из между своих бакенбардов.

– Думаю, мне удалось, – ответил Кляйнцайт из-под перхоти. – Начинается с того, что мужчина толкает тачку, полную клади. Музыки нет, слышно лишь его дыхание, да скрип тачки, да стук клади. Затем наезд камеры, крупный план. Широкая улыбка – он достает из кармана тюбик «Бзика», поднимает его, не произносит ни слова. Что вы думаете?

Творческий Директор сел в своих узких брюках, закуривать не стал, потому что не курил.

Кляйнцайт закурил.

– Подход cinéma veritе́[11], – сказал он.

– Почему тачка с кладью? – спросил Творческий Директор, на десять лет моложе Кляйнцайта.

– Почему нет? – ответил Кляйнцайт. Он умолк, поскольку боль сверкнула от А к В. – Она годится не хуже чего угодно еще. Она лучше уймы всякого.

– Вы уволены, – сказал Творческий Директор в своей зауженной сорочке.

IV. У доктора Розоу

– Гипотенуза – потешный орган, – сказал доктор Розоу у себя в кабинете на Харли-стрит[12]. Доктору Розоу было лет пятьдесят пять, джентльмен до последнего дюйма, и выглядел он так, что еще сто лет протянет, даже не запыхавшись. Журналы в его приемной тянули фунтов на двести. Его кабинет был оснащен жестянкой пластырей, иглой для взятия крови, маленькой стойкой с пробирками и электрическим камином времен Регентства[13]. Имелся у доктора Розоу и стетоскоп. Доктор осмотрел его, щелчком стряхнул немного серы. – О гипотенузе нам известно не до ужаса много, – произнес он. – Да и о диапазоне, если уж на то пошло. Можно всю жизнь прожить, даже не ведая, что у вас есть то и другое, – но уж если они взбрыкнут, неприятностей не оберешься.

– Вероятно, пустяк, э? – спросил Кляйнцайт. – Просто дергает немного от А к В… – Вот опять – на сей раз ему точно вогнали поперек раскаленный железный прут. – Немного дергает от А к В, – сказал он. – Вероятно, у всех такое иногда бывает, я полагаю, хм-м?

– Нет, – ответил доктор Розоу. – Сомневаюсь, что у меня и три случая в год наберется.

Три случая чего, чуть не спросил Кляйнцайт, но не спросил.

– И ничего серьезного, э? – спросил он.

– Как у вас со зрением? – осведомился доктор Розоу. Он раскрыл папку Кляйнцайта, заглянул в нее. – Мушки, точки плавающие не замечали?

– А они разве не у всех бывают? – сказал Кляйнцайт.

– Как у вас со слухом? – спросил доктор Розоу. – Слышали когда-нибудь эдакое кипенье в совершенно безмолвной комнате?

– А это разве не просто акустика в комнате? – сказал Кляйнцайт. – В смысле, комнаты и впрямь кипят, когда в них тишина, разве нет? Такое едва различимое тонкое шипение.

– Давление у вас хорошее, – сказал доктор Розоу, все еще глядя в папку. – Давление у вас – как у человека значительно моложе.

– Я каждое утро бегаю, – сказал Кляйнцайт. – Полторы мили.

– Хорошо, – сказал доктор Розоу. – Мы оформим вас в больницу прямо сейчас. Завтра вам подойдет?

– Прелестно, – сказал Кляйнцайт. Он вздохнул, откинулся в кресле. Потом снова выпрямился. – Почему я должен ложиться в больницу? – спросил он.

– Лучше понаблюдать, где мы со всем этим, – сказал доктор Розоу. – Сдать кое-какие анализы, то-сё. Беспокоиться не о чем.

– Ладно, – сказал Кляйнцайт. Под вечер он приобрел авантюрного вида пижаму, отобрал со своих полок книги для больницы. Положил в сумку «Размышления о “Дон Кихоте”» Ортеги-и-Гассета. Это он уже читал, снова читать не придется. Фукидида он понесет в руке.

V. Прибытие

– Ах-х-х! – застонала Сестра, кончая в объятьях доктора Кришны. – Ты предаешься любви, как бог, – сказала она позже, когда они лежали бок о бок, куря в темноте. – Выходи за меня, – сказал доктор Кришна. Он был юн, смугл, красив и талантлив.

– Нет, – ответила Сестра.

– Кого ты ждешь? – спросил доктор Кришна. Сестра пожала плечами.

– Я наблюдал, как ты обходишь свою палату, – сказал доктор Кришна. – Ты ждешь, что на какой-нибудь появится мужчина. Ты чего ждешь – заболевшего миллионера?

– Миллионеров не кладут в палаты, – ответила Сестра.

– Чего тогда? – спросил доктор Кришна. – Какого человека? И почему больного? Почему не здорового? Сестра пожала плечами.

Утром ее жесткие черные Сестринские туфли доставили ее в палату А4. На койке у окна лежал Кляйнцайт и смотрел на нее так, точно видел ее насквозь – «Маркси-Спенсер» и все прочее.

VI. Герой

Ох нет, подумал Кляйнцайт, увидев Сестру, это уж слишком. Будь я даже здоров, каков я, вероятно, нет, будь я молод, каков я уже нет, слишком громоздко такое искушенье, лучше бы ему не поддаваться. Даже на локотках она меня на лопатки положит, как смею я прицениваться к ее бедрам? Он приценился к ее бедрам и почувствовал, как в нем нарастает паника. За сценой звучала боль, точно дальний рог у Бетховена в увертюре. Возможно ли, что я герой? – задался вопросом Кляйнцайт и налил себе стакан оранжада.

Сестра пощупала его медкарту, заметила Фукидида и Ортегу на тумбочке у койки.

– Доброе утро, мистер Кляйнцайт, – произнесла она. – Как вы сегодня?

Кляйнцайт был рад, что на нем авантюрная пижама, рад, что с ним Фукидид и Ортега.

– Очень хорошо, спасибо, – ответил он. – Как вы?

– Спасибо, прекрасно, – сказала Сестра. – Кляйнцайт – это что-то по-немецки?

– Герой, – ответил Кляйнцайт.

– Я так и думала, что это должно что-то значить, – сказала Сестра. Возможно, тебя, сказали ее глаза.

О небеса, подумал Кляйнцайт, а я еще и безработный.

– Я хочу немного крови, – произнесла Сестра и погрузила шприц ему в руку. Кляйнцайт отдался чувственности и разрешил крови течь.

– Спасибо, – сказала Сестра.

– Когда угодно, – ответил Кляйнцайт.

Вот и все, подумал он, когда она уходила с его кровью, теперь возврата нет. Он сел на край койки и посмотрел на соседний монитор. На его экране слева направо последовательно возникали крохотные вспыхи; пых, пых, пых, пых, непрерывно появлялись они слева, уходили направо. Они быстро обегают аппарат кругом внутри и возникают снова? – поинтересовался Кляйнцайт.

– Захватывает, правда? – спросил молодой человек на соседней койке. – Способны ли они и дальше так? – задаешься вопросом. Или остановятся? – Он был очень худ, очень бледен, выглядел так, словно вот-вот вспыхнет и в один миг исчезнет.

– У вас что? – спросил Кляйнцайт.

– Растянутый спектр, – ответил неминуемо горючий. – Если начнется гендиадис, все может… – Тут он не щелкнул пальцами, а резко прошипел. – …Вот так, – сказал он.

Кляйнцайт хмыкнул, покачал головой.

– А у вас? – спросил Очаг Возгорания.

– Вообще-то я не болен, – ответил Кляйнцайт. – Анализы сдаю, то-сё.

– Да нет, вы больны, – сказал Очаг. – По виду у вас гипотенузное. И чуточку диапазона, возможно. Мочитесь в две струи?

– Ну, когда белье весь день перекручено, сами понимаете… – сказал Кляйнцайт.

– И дальше себя в этом убеждайте, – сказал Очаг. – Не падайте духом. Я, знаете, говорю по-немецки.

– Это вы молодец, – сказал Кляйнцайт. – Я нет.

Очаг вновь прошипел.

– Только без обид, – сказал он. – Может, замечали: люди в последнее время выглядят иначе. Должно быть, болваны меняются.

– Болваны, – сказал Кляйнцайт. – О.

– Сначала меняются болваны в витринах, – сказал Очаг, – потом люди.

– Не думал, что это кто-нибудь замечает, кроме меня, – сказал Кляйнцайт. – Болванов, может, создает Бог. Людей создает человек. – Он скрестил ноги и задел гибкий кабель к монитору Очага. Штепсель вылетел из розетки, последний вспых погас и развеялся дымом, экран потемнел.

– О господи, – произнес Очаг. – Я пропал.

Кляйнцайт снова подключил аппарат.

– Вы вернулись, – сказал он. Вместе они стали смотреть, как через экран движутся вспыхи. Ужас, думал Кляйнцайт. Если бы мне пришлось все время смотреть на вспыхи, через некоторое время мне б захотелось, чтобы они прекратились. Пых, вспыхнул его ум. Пых, пых, пых, пых. Прекрати, сказал Кляйнцайт. Откинулся спиной на койку, койка вздохнула.

Мой, сказала койка. Как долго я ждала. Ты не похож на других, так никогда не бывало.

В уме Кляйнцайт увидел коридор в Подземке.

Зачем? – спросил он.

Просто показываю, ответил ум.

Что? – спросил Кляйнцайт. Нет ответа от ума. В теле его зазвучал дальний рог.

Наша песня, сказала койка и обняла его.

А в квартире зеркало ванной выглянуло наружу и не увидело никакого лица.

Существую ли я? – спросило зеркало.

В кабинете Кляйнцайта на листе желтой бумаги у него на письменном столе человек толкал тачку, полную клади, и ощущал у себя в кармане тюбик зубной пасты «Бзик». Что это за Сизифова сделка? – говорил человек. Почему «Бзик»?

В музыкальном магазине глокеншпиль мечтал о коридоре в Подземке.

VII. Кровь Кляйнцайта

– Радуйся, Мария, благодатная, – сказала Сестра.

Доктор Кришна вынул язык из ее уха.

– Ты кончаешь? – спросил он.

– Извини, – сказала Сестра. – Я что-то далеко отвлеклась. Кончай, не жди меня.

– Прибыл больной миллионер? – спросил Кришна.

– Он не миллионер, – сказала Сестра. – Его имя означает «герой».

– Это как – его имя означает «герой»? – переспросил Кришна.

– Кляйнцайт, вот как его зовут. По-немецки значит «герой».

– По-немецки Кляйнцайт означает «маленькое время»[14], – сказал Кришна, чуточку пихаясь в нее.

Сестра засмеялась.

– Только герой мог сказать, что Кляйнцайт означает «герой», – сказала она.

Доктор Кришна съежился, вытащил, оделся. Сестра лежала голая на кровати, словно горизонтальная крылатая победа. Ум Кришны взметнулся желаньем. Он вновь разделся, немощно бросился на нее.

– Это прощание, – проговорил он. – На посошок.

Сестра кивнула, не открывая глаз, подумала о согревшейся у нее в руке крови Кляйнцайта в склянке, которую держала. Анализы показали уровень децибелов – 72, светочувствительность – 18 000 и отрицательную полярность – 12 процентов. Полярность ей не понравилась, та могла сдвинуться в любую сторону, да и децибелы оставляли желать лучшего. Но зато светочувствительность у него! Ей раньше никогда не попадалось 18 000. Ее видно в этих его усталых глазах, подумала она, пока Кришна кончал.

– Спасибо, – сказал он.

– Тебе спасибо, – ответила Сестра, одна стоя у окна, вдруг осознав, что Кришна ушел больше часа назад. Нежно дождило. С нежным дождиком ничего не сравнится, подумала она. Ум показал ей коридор в Подземке. Почему его? – сказала она, прислушиваясь к отзвукам шагов, к спотыкучему перезвону мелодии, полной ошибок. Мое мнение таково, сказала она Богу, что здоровых не бывает.

Ты на себя посмотри, – посоветовал Бог. Кто может быть здоровее?

А, женщины, сказала Сестра. Я о мужчинах говорю. И так, и иначе все они больны.

Ты правда так считаешь? – спросил Бог. Он зарядил дождем чуть сильнее. Что я сделал не так? В чем ошибся?

Не могу точно сказать, о чем я, сказала Сестра. Это просто звучит глупо. В смысле, дело не в том, чтоб найти здорового мужчину, а в том, чтобы найти того, кто правильно пользуется своей болезнью.

В кабинете Кляйнцайта человек, толкавший перед собой на желтой бумаге тачку, полную клади, ощутил, как его мнет Творческий Директор. Что-то вдруг потемнело, произнес он, падая в мусорную корзину и все еще чувствуя в кармане тюбик «Бзика».

VIII. Коридор в Подземке

А! – сказали стены, прислушиваясь к шагам, нравится нам тишина, прелестные формы тишины меж очертаньями шагов.

На полу коридора лежал лист чистой желтой бумаги формата А4. Его еще не замарал ничей след.

Подошел оборванец, облаченный комковато, с окладистой рыжей бородой и яркими голубыми глазами. Через плечо у него на веревке висела скатка с постелью, а нес он две хозяйственные сумки. В одной, вероятно, – полбутылки вина. Он глянул на лист бумаги, лежащий на полу коридора, обошел его, затем поднял, осмотрел с обеих сторон. Нигде ничего не написано. Вытащил из кармана черный японский фломастер с нейлоновым кончиком. Уселся, прислонился к стене, вынул из одной сумки планшет, положил на него бумагу и жирным черным почерком написал:

ЧЕЛОВЕК С ТУЧКОЙ, ПОЛНОЙ ГРАДИН

Вынул бумагу из планшета, положил на пол коридора и с отзвуками ушел прочь.

Вот этот мир[14], произнес человек на бумаге. Вот величие во мне. Почему тучка, полная градин? Будет ли музыка?

Да, сказала музыка. Звучала она чуть дальше по коридору. То была музыка губной гармоники, нервные, шаткие звуки – порой они трусили, как трехногая собака, а иногда бросались гремучей змеей. Играло попурри из «Соленого пса», «Ручья увечных»[15]и «Розы Баллиду». Вместе их скомкали так, будто первый мотив влепился прямиком в фонарный столб, а два следующих – за ним по пятам.

Когда рыжебородый добрался до музыки, он ее заиграл. Играл он ее на губной гармонике, какую вынул из кармана. Из хозяйственной сумки он достал замурзанную вельветовую кепку, бросил ее на пол засаленной подкладкой вверх.

Ну и фонограмма, произнес человек с тучкой, полной градин.

Дзень, сказали два пенса, падая в фуражку.

Когда? – спросил глокеншпиль в музыкальном магазине.

Позже, сказали стены коридора.

IX. Стрелочка в квадрате

Ночь, медленно хрипит, удар за ударом. Сестра теперь дежурит ночами, тлея в освещенном нактоузе своего кабинета, надзирая за палатой, словно капитан с мостика, наблюдая, как черный нос судна вспарывает белую волну, наблюдая за оком компаса, самоцветом вправленного в темноту. Гул машин, качка моря, безмолвное ревенье, кипенье и вздыханье. Сумрак палаты. Стоны, бульканье, удушье, аханье, плеск в подкладных суднах. Вонь. Стоны. Проклятья.

Сестра, отчета не пишет. Не читает книгу. Не курит.

Не думает. Чувствует, как ночь подымается в свете лампы удар за ударом. Поговори со мной, произносит Бог.

Нет ответа от Сестры, настроенной на ночь, удар за ударом возносящейся.

Кляйнцайт не спит, наблюдая за вспыхами на мониторе Очага: пых, пых, пых, пых. Очаг спит. В теле Кляйнцайта звучит дальний рог. Еще рано, Господи. Зловоние суден. Небо будто бурый бархат, красно подмигивает аэроплан. Так высоко, так улетает прочь! Пропал!

Вдруг Лазарет. Вдруг припал к земле. Я у него между лап, подумал Кляйнцайт. Он исполинск. Я понятия не имел, как долго он ждет, до чего тяжко терпенье его. О Господи.

Не докучай мне подробностями, сказал Бог.

Пых, пых. Пых…

– Кубки и золото! – вскричал Очаг, извиваясь в темноте. – Бархат и подвески, юность и безрассудство.

Вот и случилось, подумал Кляйнцайт. Гендиадис.

Сестра там была, доктор Кришна, две сиделки. Вокруг койки Очага задернули шторки.

Раздался жуткий налетевший кувыркающийся булькающий звук.

– Прободение спектра, – сказал доктор Кришна.

– Стрелочка в квадрате, – тихо промолвил Очаг.

Сиделки вкатили передвижной стартовый барьер. Вздымались и вздыхали меха.

– Ничего, – произнес доктор Кришна за шторкой. – На этом всё.

Кляйнцайт закрыл глаза, услышал колеса, шаги, открыл глаза. Шторки раздвинули, койка Очага опустела, экран темен. Никого.

ВОТ, произнес Лазарет, ВОТ Я. ОЩУТИ МЕНЯ ВОКРУГ СЕБЯ. Я ВСЕГДА БЫЛ ЗДЕСЬ, ЖДАЛ. ВОТ. ЭТО. ТЫ.

А-а-ах-х! – застонала койка, прижимая Кляйнцайта к себе, пока кончала.

Нет, сказал Кляйнцайт, съежившись в темноте. Ни звезды не увидеть в буром бархате. Ни аэроплана.

Что? – спросил Кляйнцайт.

Будь темен, сказала тьма. Не показывайся. Будь темен.

Х. Ни души в Подземке

Посреди ночи ВЫХОД вел к железным воротам, что были заперты. Эскалаторы не ездили вверх и вниз, они были только ступенями. Никто по ним не поднимался, по ним не спускался. Никто не смотрел на девушек в исподнем, неизменных на плакатах, это эксплуатирует женщин, гласили круглые наклейки, налепленные на промежности, груди. Наклеек никто не читал.

СМЕРТЬ ЧЕРНОМАЗОЙ СРАНИ, гласила стена, СМЕРТЬ ИРЛАНДСКОЙ СРАНИ, СМЕРТЬ ЖИДОВСКОЙ СРАНИ, СРИ СМЕРТЬ. ССЫ СМЕРТЬ. ПЕРДИ СМЕРТЬ. ПОТЕЙ СМЕРТЬ. ДУМАЙ СМЕРТЬ. БУДЬ СМЕРТЬ. ЖИВИ СМЕРТЬ. СМЕРТЬ ЖИВЫМ.

На плакате УЧИСЬ КАРАТЕ один человек швырял другого на мат, говорилось от руки: Валяй, дай-ка я тебя отымею.

На плакате «Ивнинг Стэндард» мультяшный человечек ехал на эскалаторе, где все, кроме него, смотрели на плакаты девушек в исподнем. Меня работа отупляет, говорил он от руки.

Озноб, сырость, ночь подымались из черных тоннелей, от бетонных перронов, от стальных рельсов сквозь тьму. Никто плакатов не читал.

ГРЕЙС И БОБ, гласила стена. ИРМА И ДЖЕРРИ. СОРВИГОЛОВЫ. АРСЕНАЛ[16].

ОДЕОН, гласила киноафиша. СЕГОДНЯ НА ЭКРАНЕ: «УБОЙ КОНЧАЕТ СМЕРТЬ». И всем не терпелось кончить вместе с ним! На афише мужчина в облегающей одежде целил из двустволки между ног. За ним поленницей лежали голые девушки. Вокруг взрывались в море суда, с рельсов сходили поезда, обстреливаемые вертолетами, взлетали на воздух замки, с утесов срывались мотоциклисты, под водой перестреливались аквалангисты. В главных ролях ШТЫРЬ КОНСКЕР, МАКСИМУС ПИХ, ГРОМАДНА ПУДЕНДА, МОНИКА ВКОЙКИНГ. В фильме также снимается ГЛОРИЯ ГОЛЯК в роли Сисяндры. Режиссер ДИМИТРИОС САТИРОС. Автор сценария Ариадна Наскокс по мотивам романа Хэрри Дайвдолга «Убой по жизни». Дополнительные диалоги Гертруды Аналь. Композитор и дирижер Лубрикато Шелкозад. Автор и аранжировщик музыкальной темы «Пососи мой леденец» Фрэнк Дилдо, исполняет группа ЛОБКОВЫЕ ЗАЙКИ с разрешения корпорации «Соситон Рекординг». Исполнительные продюсеры Херолд Содом-мл. и Сол Спермски. Продюсер Мортон Аналь-мл. Снято в формате «СпермоВижн», подразделение «Напалм Индастриз». Записано в студии «Соситон», подразделение «Содом Кемикалз», совместно с «Напалм Индастриз», подразделение «Аналь Петролеум Вазелин». Релиз «Напалм-Аналь». Категория «Х» – Только для Зрелых Публик.

Афишу никто не читал.

Слушай, сказала Подземка.

Никто не слушал. Из черных тоннелей подымался озноб.

Ты здесь? – спросила Подземка. Ответишь?

Никто не ответил.

Ты ли Орфей? – спросила Подземка.

Нет ответа.

XI. Музыка

Кляйнцайт выскользнул наружу без хлопот: он направился в ванную, неся одежду под халатом, вышел в халате поверх одежды, спустился по пожарной лестнице, оставил халат у дверей.

Луна была полна, как луна на старых меццо-тинто, японских эстампах. Изысканная, драматичная. Стремительные облака, спецэффекты. Глянув вниз, луна увидела Кляйнцайта, сидящего в скверике перед зарей. Напротив скверика – музыкальный магазин: «СКРИПИЧКА. Все на складе».

Кляйнцайт глянул на луну. Жду, сказал он.

Луна кивнула.

Легко тебе кивать, заметил Кляйнцайт. Это ж не тебе нужно быть героем. Зачем я ей сказал, что мое имя значит это? Я не герой, я слишком много чего боюсь. Штырь Конскер, Максимус Пих, такие вот ребята в фильмах, у кого вокруг глаз эдакий причудливо бестрепетный вид и кто не курит – видно, что они никогда ничего не боятся. К тому же они очень опасны в гневе, никто с ними ничего лишнего себе не позволяет. Потому-то и стали они героями фильмов – люди с первого взгляда видят, что такие они и есть. Женщины сходят по ним с ума, школьницы развешивают их плакаты. А ведь Штырю Конскеру сорок семь лет. На два года старше меня. Максимусу Пиху пятьдесят два. Невероятно. И я уверен, его никогда не клонит в сон после обеда.

Извините, сказала луна. Я только чайник поставлю.

Кляйнцайт кивнул. В его глазные яблоки три раза стукнул день.

Утро для мистера Кляйнцайта, сказал день.

Я мистер Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт.

Подпишите здесь, пожалуйста.

Кляйнцайт подписал.

Благодарю вас, сэр, сказал день и вручил ему утро.

Ну да, сказал Кляйнцайт. Сквер окончательно проснулся от людей, вокруг него гудели машины. Фон зданий, крыш, неба, уличных шумов, мира.

Ну да, сказал Кляйнцайт и побрел через дорогу к «СКРИПИЧКЕ».

– Чем могу помочь? – спросил человек за прилавком.

– Я даже не знаю, чего, собственно, хочу, – сказал Кляйнцайт.

– Имели в виду какой-нибудь особый инструмент? – спросил человек.

Кляйнцайт покачал головой.

– Походите, посмотрите, – сказал человек. – Может, он к вам придет.

Кляйнцайт улыбнулся, кивнул. Не рог, уж в этом-то он был уверен. Оглядел пикколо, флейты и кларнеты. На столько кнопок никаких пальцев на свете не хватит, подумал он, а ведь еще и дуть надо. Глянул на скрипки, виолончели и контрабасы. Кнопки хотя бы – нечто определенное, подумал он. Открываешь дырку – или затыкаешь ее. Со струнами вообще пропадешь. Перед ним встал глокеншпиль.

Как поживаете, произнес Кляйнцайт.

Не жеманничай, сказал глокеншпиль. Ты же меня ищешь. £48.50. Я то, что надо, на таких в Лондонском симфоническом играют.

Даже не знаю, сказал Кляйнцайт.

Ладно, сказал глокеншпиль. £35 без футляра. Обычная картонная коробка. А инструмент тот же.

Футляр кусается, сказал Кляйнцайт.

Профессиональный, ответил глокеншпиль. Особенный. Много ли черных футляров в форме усеченного треугольника видел? Люди начинают гадать, что это такое. Не цимбалы, не цитра, даже не пулемет. С девушками знакомиться. Они сойдут с ума, желая знать, что у тебя там такое.

Скажу тебе кое-что, сказал Кляйнцайт. Я даже нотам не обучен.

Гляди, сказал глокеншпиль, выставляя два ряда своих серебряных пластинок, каждая нота обозначена буквой: G, A, B, C, D, E, F и так далее.

G#, A#, C#, D#, прочел Кляйнцайт на пластинках верхнего ряда. Как произносится #?

На полтона выше, сказал глокеншпиль.

Кляйнцайт взял палочку, выстукал несколько нот. Глокеншпиль издавал серебристые звуки, что висели, дрожа в воздухе, – первые еще отзывались, когда раздались последние. Волшебно, подумал Кляйнцайт. Аж жуть. Я мог бы сочинять мелодии, сказал он, и записывать буквы, чтоб потом опять сыграть.

Вот видишь, сказал глокеншпиль. Ты музыкален. Коекто да, кое-кто нет. Ты – да.

– Возьму вот это, – сказал Кляйнцайт человеку. – Что это?

– £48.50 с футляром, – ответил тот. – Глупо столько платить за футляр. Берите в картонной коробке за £35.

– Я имею в виду, что это? – повторил Кляйнцайт. – Инструмент.

– Глокеншпиль, – произнес хозяин, склоняя голову, чтобы лучше разглядеть Кляйнцайта.

Кляйнцайт кивнул. Глокеншпиль. Он выписал чек и унес глокеншпиль в футляре. Девушки в сквере смотрели на футляр, смотрели на него.

XII. Может сдвинуться в любую сторону

В свой выходной Сестра лежала в постели, ночевала, но не спала. Не видела снов, не бодрствовала. Дрейфовала. Она слышала спотыкливые серебряные ноты, видела себя в коридоре Подземки. Интересно, почему, думала она. Иногда кажется, будто я совершенно у этого мира внутри и не могу выбраться.

Поговори со мной, сказал Бог.

Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, сказала Сестра, Творца неба и земли, и всего видимого и невидимого; и в единого Господа Иисуса Христа…

Христа ради, поговори со мной, сказал Бог.

Прошлой ночью, произнесла Сестра, когда умер тот мальчик, с гендиадисом, мне хотелось потом кинуться к Кляйнцайту и обнять его, я хотела, чтоб он тоже меня обнял.

Как так? – спросил Бог.

Сам знаешь, сказала Сестра. Ты же все знаешь.

Нет, не все, сказал Бог. Я ничего не знаю так, как люди знают это. Я – то, что я и все такое, но на самом деле я ничего не знаю. Расскажи, как ты хотела обнять Кляйнцайта.

Слишком утомительно объяснять, сказала Сестра. Надоело мне постоянно болтать. Когда я вернулась в палату, его там не было. Если он сбежал, мне не хочется об этом думать.

Почему это? – спросил Бог.

Ты и впрямь ничего не знаешь, сказала Сестра. Пора купаться, сказала она своим стопам. Голые, они доставили ее в ванну.

Позднее, не в своем медсестринском мундире, а в узком брючном костюме, она пришла в палату. Задыхались, ахали, пялились. Кляйнцайт вернулся на свою койку у окна в дальнем конце ряда, уставился на Сестру через всю ширь палаты и видя ее одежду насквозь, как и прежде. Доктор Розоу, сопровождаемый двумя сиделками, дневной медсестрой и молодыми ординаторами докторами Мягти, Складчем и Кришной, как раз заканчивал обход у последней койки в А4, где лежал больной полутенью.

– Ну, мистер Нокс, – сказал доктор Розоу, – сегодня вы смотритесь гораздо ярче, чем на днях.

Нокс учтиво улыбнулся.

– Думаю, мне лучше, – произнес он.

– О да, – сказал доктор Розоу, – я б так и решил. Внутреннее сгорание у вас сейчас куда регулярнее, чем прежде. Мы подержим вас на той же дозе «Пламо» и последим за состоянием.

Группа переместилась в кабинет Сестры, за нею – сама Сестра.

– У него в анамнезе частичное затмение, вот у этого, – сказал доктор Розоу. – Возможно, понадобится делать еще одну рефракцию. – Мягти, Складч и Кришна пометили себе.

– А как быть с Кляйнцайтом? – спросила Сестра. – С тем, у которого гипотенуза.

– Вот вам преданность делу, – сказал доктор Розоу. – Приходит в свой выходной, не может удержаться от работы.

– Ну так как же с ним? – сказала Сестра. – Кляйнцайт. Гипотенуза.

– Ну, вы же видите, какая у него полярность, – сказал доктор Розоу. – Может сдвинуться в любую сторону.

– Вниз? – спросил Мягти.

– Вверх? – спросил Складч.

– На восток? – спросил Кришна.

– На запад? – спросила Сестра.

– Вполне, – ответил доктор Розоу. – И имейте в виду, что при подобной гипотенузе, как правило, возникают и какие-то неприятности с асимптотами. Мы вовсе не хотим, чтоб он потерял ось, но в то же время нам нужно следить за высотой его тона. Прогоним-ка его через Ряд Баха-Евклида, посмотрим на результат анализа.

Сестра подошла к койке Кляйнцайта у окна.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе утро, – ответил Кляйнцайт. Они с Сестрой одновременно взглянули на койку Очага. Сейчас на ней спал какой-то толстяк. Хроническое незаполнение объема. Без монитора.

Ну? – сказало лицо Сестры.

Кляйнцайт показал на глокеншпиль под своей койкой.

– Скрипичка, – сказал он. – Все на складе.

Сестра раскрыла футляр, мягко тронула пальцами серебряные ноты.

Вспомни, сказал глокеншпиль.

Что вспомнить? – спросила Сестра.

Вспомни, сказал глокеншпиль.

Сестра закрыла футляр, села на стул, посмотрела на Кляйнцайта, улыбнулась, несколько раз кивнула, ничего не говоря.

Кляйнцайт улыбнулся в ответ, тоже, ничего не говоря, покивал.

XIII. Вверх и вниз

Да тут сплошь крупные красотки, подумал Кляйнцайт, снимая пижаму и надевая халат, воздушно завязывавшийся сзади. И такие цветущие. Каждая словно с трудом сдерживает энергию в своей тугой натянутой коже.

Какие розовые щеки! Комната была уныла холодными жесткими поверхностями, тяжелым оборудованием.

– Так, – произнесла Юнона из Рентгенкабинета. – Проведем с вами Баха-Евклида. Делаем мы это двумя путями.

– В смысле… – сказал Кляйнцайт.

– Вниз через глотку и вверх через зад, – сказала миловидная прислужница проницательного аппарата. – Выпейте это, до дна. На здоровье.

Кляйнцайт выпил, содрогнулся.

– Теперь лягте на бок сюда на стол и разведите руками ягодицы.

Кляйнцайт сжался, развел ягодицы, ему вставили клизму и чем-то накачали. Перемена роли, подумал он.

Извращение. Он ощущал, что надулся так, будто вот-вот лопнет.

– Оставайтесь на боку. Глубокий вдох. Не дышите, – сказала Юнона. Бум. Щелк.

– Я вам сейчас, кажется, весь стол обделаю, – сказал Кляйнцайт.

– Сдержитесь, пока рано, – сказала Юнона. Бум. Щелк. – Туалет по соседству. Уже недолго. – Бум. Щелк. – Ну вот. Теперь можете облегчиться и сразу возвращайтесь.

Кляйнцайт извергся в туалете, возвратился тенью самого себя.

– Станьте здесь, – сказала Юнона. – Локти назад, глубокий вдох. – Бум. Щелк. – Теперь боком. – Бум. Щелк. – Все готово. Спасибо, мистер Кляйнцайт.

– С моим удовольствием, – сказал Кляйнцайт. И вот обязательно так закончиться? – подумал он. После такой близости!

Весь изнуренный, он добрался до своей койки, уснул. Пока спал, ему в голову забрался рыжебородый человек из Подземки.

А ничего тут у тебя местечко, произнес он в голове Кляйнцайта.

Я вас не знаю, сказал Кляйнцайт.

Ты кончай тут со мной придуриваться, приятель, сказал Рыжебородый. Вытащил из хозяйственной сумки лист желтой бумаги, что-то на нем написал, протянул Кляйнцайту. Тот взял бумагу, увидел, что она чиста с обеих сторон.

Помнишь? – спросил Рыжебородый.

Что помню? – спросил Кляйнцайт и проснулся с быстро бьющимся сердцем.

XIV. Не совсем то

Шесть утра, и Лазарет выспался. Пить чай, сказал он.

Пациенты вздыхали, ругались, стонали, открывали или закрывали глаза, выбирались из-под кислородных масок, пили чай.

Толстяк на соседней с Кляйнцайтом койке сел, улыбнулся, покивал над своей чашкой. Из прикроватной тумбочки вытащил четыре фруктовые булочки, разрезал их пополам, намазал маслом, четыре половинки намазал конфитюром, а четыре – черносмородиновым вареньем, выстроил их взводом и серьезно съел, вздыхая и время от времени покачивая головой. – Интересный случай, – произнес он, завершив.

– Кто? – спросил Кляйнцайт.

– Я, – сказал толстяк. Он скромно улыбнулся, владелец собственной персоны. Позади него на койке села тень Очага, покачала головой, ничего не сказала. – Я никогда не наедаюсь, – сказал толстяк. – Хроническое незаполнение объема. Медицинская наука никак не может в этом разобраться. Пособия мне и близко не хватает. Я подал на грант.

– Чей? – спросил Кляйнцайт.

– Совета по искусству, – ответил толстяк. – На метафорических основаниях. Удел человека.

– Удел толстого человека, – сказал Кляйнцайт. Он не рассчитывал, что это скажет. Его вынудили фруктовые булочки.

– Наглец, – сказал толстяк. – Где ваши друзья и родственники?

– Вы о чем это? – спросил Кляйнцайт.

– О том, что сказал, – ответил толстяк. – Я провел здесь уже три периода посещений. Всех в палате, кроме вас, либо кто-то посетил, либо добросовестно презрели. Вы видели, что старого Григгза регулярно не посещают три его дочери, два сына и пятнадцать или двадцать внуков. Вы видели, что меня регулярно посещают мои жена, сын, дочь, двое двоюродных и друг. И что вы на это скажете?

– Ничего, – ответил Кляйнцайт.

– Не годится, – сказал толстяк. – Так не подобает. Я не из тех, кто видит, как под каждым кустом таится иностранная угроза, учтите. Ничего подобного. Мне безразлично, атеист вы, или коммунист, или же черномазый какого угодно разбора. Но я, видите ли, любопытен. Чем больше вынюхиваю, тем больше мне хочется вынюхать. Я просто никогда не насыщаюсь. Вас не посещают – и вами не пренебрегают. В вас что-то не совсем то, не вполне вписывается в обычный удел человеческий, если вы следите за мыслью.

– Не вполне обычный удел толстяков, – сказал Кляйнцайт. И вновь не рассчитывал он, что это скажет.

– Не годится, – сказал толстяк. Он вытащил из своего запаса три сосиски в тесте, рассудительно их съел. – Нет-нет, – проговорил он, стирая с губ крошки. – Я, очевидно, слишком многочислен для вас, а вы просто уклоняетесь. Детские воспоминания?

– Что с ними? – спросил Кляйнцайт.

– Назовите одно.

Кляйнцайт не смог. В памяти у него не было ничего, кроме боли от А к В, увольнения в конторе, приема у доктора Розоу, приезда в больницу. Больше ничего. Он побледнел.

– Видите? – произнес толстяк. – Вы просто не желаете держать экзаменовку, а? Как будто выдумали себя экспромтом. Ну так мне-то что. Вот только я оказался необыкновенно проницательным наблюдателем. Никогда не насыщаюсь. Пока отложим, не так ли?

Кляйнцайт кивнул, вполне разгромленный. Он залег и не высовывался, отворачивался, когда кто-нибудь проходил мимо.

Вновь оставил он больницу, направился в Подземку, встал на перроне, читал стены, плакаты. СМЕРТЬ ЖИДОВСКОЙ СРАНИ. Энджи и Тим. ЧЕЛСИ. Меня работа отупляет. ОДЕОН. УБОЙ КОНЧАЕТ СМЕРТЬ. И всем не терпелось кончить вместе с ним! КЛАССИКА. УБОЙ КОНЧАЕТ СМЕРТЬ. Когда он кончил, они начали! СМЕРТЬ ЧЕРНОМАЗОЙ СРАНИ. Меня тупло порабощает. Фиговые Хрустики Палмна-Королевские Дядюшки Жаба. Цельный молочный шоколад, крупные кусочки фиг, стронций-91. Трико Красотка Полли. Жена не хочет меня бить.

Он заглянул в круглый черный тоннель, послушал, как рельсы ежатся перед приходом поезда, увидел огни у поезда впереди, затем окна, людей. НЕ КУРИТЬ, НЕ КУРИТЬ, НЕ КУРИТЬ, не НЕ КУРИТЬ. Он сел в вагон, закурил. НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК В ВАШЕЙ ЖИЗНИ СИДИТ НАПРОТИВ ВАС? – спросила реклама. Доверьтесь Компьютеру Дат и Свиданий, и он найдет вам нужного человека. Место напротив Кляйнцайта было пусто. На отражение в окне он решил не смотреть.

Кляйнцайт вышел из Подземки, свернул на улицу, двинулся вверх по склону. Серое небо. Зябкий ветер. Кирпичные дома, двери, окна, крыши, трубы, медленно взбираются по склону шаг за шагом.

Он остановился перед домом. Старый красный кирпич и восходящая сырость. Старый тенистый дверной проем, выкрашенный охрой. Старые выкрашенные в зелень трубы, льнущие к фасаду, ветвящиеся, как лозы. Старые зеленые перила оград. Стертые ступени. Окна ничего не видели. Сбрендив в кирпиче своем, старый дом вставал на дыбы, словно слепая лошадь.

Будь домом моего детства, сказал Кляйнцайт.

Обои заплакали, ковры вспотели, воздух заскорузл от запаха старой жарки. Да, сказал дом.

Кляйнцайт облокотился на зеленые шипы ограды, подняв голову, взглянул в серое небо. Я не очень молод, сказал он. Мои родители, верно, уже умерли.

Отправился на кладбище. Наискось растет высокая трава, стертые камни. Мертвое кладбище. Я не так стар, сказал Кляйнцайт, ну да ладно.

Серость прекратилась, солнечный свет поступал сверху так жестко, что трудно было хоть что-то увидеть. В траве кипел ветер. Буквы, вырезанные в камнях, почернели от времени, потускнели тишиной, могли сложиться в любые имена или никакие вообще.

Кляйнцайт встал перед камнем, произнес: Будь моим отцом.

Моррис Кляйнцайт, сказал камень. Родился. Умер.

Будь моей матерью, сказал Кляйнцайт другому камню.

Сэди Кляйнцайт, сказал камень. Родилась. Умерла.

Говорите со мной, сказал Кляйнцайт камням.

Я не знал, сказал отцов камень.

Я знала, сказал материн.

Спасибо, сказал Кляйнцайт.

Он подошел к телефонной будке. Отличное место цветы выращивать, подумал он, вошел внутрь, возложил руки на телефон, не набирая номер.

Брат? – спросил Кляйнцайт.

Никто не может тебе ничего рассказать, произнес голос из предместий.

Кляйнцайт вышел из телефонной будки, вошел в Подземку, сел в поезд. Реклама сказала: ВАМ БЫ ЛУЧШЕ СТАТЬ ПОЧТАЛЬОНОМ.

Он вышел из Подземки, свернул в конный двор, занятый двумя «ягуарами» типа Е, одним «бентли», одним «порше», разнообразными ярко окрашенными «мини», «фиатами», «фольксвагенами». Остановился перед белым домом с синими ставнями. По бокам входной двери – черные каретные фонари.

Больше не твои, сказали синие ставни.

Пока, папуля, сказали два велосипеда.

Кляйнцайт кивнул, отвернулся, миновал газетный киоск, мельком взглянул на заголовки. ПЛАЧЬ-КА, БОГА РАДИ. Он вернулся в больницу.

Вокруг койки толстяка шторки задернули. С ним были Мягти, Складч и дневная медсестра. Две сиделки вкатили предвестник. Кляйнцайт услышал, как толстяк сопит.

– Я чувствую полноту, – выдохнул толстяк. Тишина.

– Кончился, – сказал Складч. Сиделки укатили предвестник. Шторки раздвинулись с той стороны, где Кляйнцайта не было. Вышла дневная медсестра, посмотрела на него.

– Я… – произнес Кляйнцайт.

– Что? – спросила сестра.

Хотел сказать толстяку, подумал Кляйнцайт. Сказать что? В его памяти не осталось ничего такого, что ему сказать. Лишь боль от А к В, увольнение в конторе, прием у доктора Розоу, приезд в больницу и дни в больнице. Больше ничего.

Это что, сказал Лазарет. И что это. Это то, что есть что.

XV. Пасть

Назавтра Лазарет выпустил когти, снова втянул их, сделал бархатные лапки, убрал их, сместил тушу свою с одной ягодицы на другую, скрестил ноги, поиграл с цепочкой для часов, покурил трубку, безмятежно покачался в кресле.

Сказать тебе кое-что, мальчик мой? – спросил Лазарет.

Скажи кое-что, ответил Кляйнцайт, тараканом увиливая от одного полоза кресла-качалки, что опускался раздавить его.

Так, сказал Лазарет. Сильно ли ты расстроился, когда я съел Очага и толстяка?

Кляйнцайт поразмыслил про них. Чем были имена их? Вернее, есть до сих пор. Имена не умерли, имена плыли дальше пустыми лодками. Имя толстяка было – и есть – М. Т. Поппс. А какое имя носил Очаг?

Сильно? – произнес Лазарет, покуривая трубку.

Что? – спросил Кляйнцайт.

Расстроился, что я их съел.

Легкий завтрак, я полагаю, сказал Кляйнцайт.

А ты кое-что смыслишь, сказал Лазарет. Ты умен.

Куда деваться, ответил Кляйнцайт, высматривая себе мышиную норку поменьше.

Да, сказал Лазарет и стал одной бесконечной черной пастью. Даже о зубах не позаботился. Просто одна бесконечная черная пасть, зловонное дыхание. Кляйнцайт юркнул в норку. Если тут такие норы, подумал он, то мыши должны быть с быков.

Скажу тебе кое-что, произнесла пасть.

Да, скажи мне кое-что, ответил Кляйнцайт.

Может, у тебя квартиры, и дома, и улицы, и конторы, и секретарши, и телефоны, и новости каждый час, произнесла пасть.

Так, ответил Кляйнцайт.

Может, у тебя промышленность, и карьера, и телевидение, и сигналы точного времени по Гринвичу, произнесла пасть.

Так, ответил Кляйнцайт. Это славная текстовка. Так и поет.

У тебя даже, может, на телефоне несколько кнопок, а в кармане одни лишь пачки десятифунтовых банкнот, и скользишь ты по улицам в «роллс-ройсе» «Серебряная тень», произнесла пасть.

Нагнетается славно, сказал Кляйнцайт. Но не перестарайся. Выдай-ка мне теперь, знаешь, ударную концовку.

Пасть зевнула. Я забыла, что хотела сказать, произнесла она.

Ну, тогда приветик, сказал Кляйнцайт.

Приветик, отозвалась пасть.

XVI. Другая музыка

Рыжебородый нашел еще один лист желтой бумаги. Чистый с обеих сторон.

На чем мы остановились? – спросил он бумагу.

Штучка, больная до пятен? – предположила бумага.

Не помню, произнес Рыжебородый. Ибсен это сказал – или Чехов?

Любой, сказала бумага.

Любой сказал, что если в Первом акте ты намерен показать револьвер в выдвижном ящике стола, то тебе прям-таки лучше что-нибудь с ним сделать к концу Третьего.

То драма, сказала бумага. А это желтая бумага.

Ну да, сказал Рыжебородый. Устал я от этих выкрутасов. Чаю?

И два сахара, пожалуйста, ответила желтая бумага.

Рыжебородый пошел по коридорам Подземки, свернул сям, свернул там, добрался до двери с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, вытащил из кармана ключ, отпер дверь. В комнате не было ничего, кроме лампочки, свисающей с потолка, да раковины у стены.

Из скатки и сумок Рыжебородый вытащил электрический чайник, фарфоровую чашку с блюдцем, ложечку, нож, пакетик чаю, пакетик сахару, пинту молока, полфунта масла, банку клубничного варенья и четыре фруктовые булочки. Включил чайник в розетку, приготовил чай, съел фруктовые булочки, намазав их маслом и клубничным вареньем.

Хорошо, когда липнет, сказала желтая бумага.

Запомни это, сказал Рыжебородый.

Теперь это часть меня, сказала желтая бумага.

Комната тряслась от звука поездов, сжималась от озноба из черных тоннелей Подземки.

Рыжебородый разостлал на полу газеты, на газетах расстелил скатку. Привал, сказал он.

Днем, сказала желтая бумага. Осознай вину.

Осознаю, ответил Рыжебородый. Но мне хочется спать. Я устал. Мне трудно днем не спать.

Штучка, больная до пятен, сказала бумага.

Прекрати, сказал Рыжебородый. У меня глаза слипаются.

Тот, у кого последнего был ключ от этой комнаты, сказала желтая бумага.

Что с ним? – спросил Рыжебородый.

Да ничего, сказала желтая бумага.

Что с ним? – повторил Рыжебородый.

Ничего, говорю, сказала желтая бумага. Ха ха. Штучка, больная до пятен?

Рыжебородый написал слова на желтой бумаге.

С тобой приходится вкалывать, сказала желтая бумага. Ты не очень-то шевелишься. Строка в день – это медленно.

Рыжебородый улегся, смежил веки, заснул.

Из своего черного озноба подала голос Подземка. Он ли Орфей?

Нет, ответила недреманная желтая бумага. Не он.

Пока Рыжебородый спал, Сестра в тугости и круглоте своего узкого брючного костюма спустилась в Подземку. Вот это место, подумала она. То самое, что на днях мне мой ум показывал, и там была музыка. Она походила взад и вперед по коридору, стараясь призвать к себе музыку, слышанную в уме.

Просыпаясь, Рыжебородый уложил скатку и хозяйственные сумки. Моргая и отяжелев, вышел он средь шагов и лиц, плакатов и письмен на стенах. Шел, пока не достиг того места, где была его музыка, перед киноафишей, МЕЖДУ, сказала афиша, ТЕПЕРЬ НАКОНЕЦ-ТО – ЖГУЧЕЙ ИСТОРИЕЙ СЕСТЕР НОГГ. «Нас ничему не развести!» – сказали они, и не подозревая о том, что их ждет! ТАКЖЕ НА ЭКРАНЕ: ПЕРЕВОРОТ. «Меня уже тошнит пялиться в потолок!» – сказала она. Низкая зарплата вредит потенции рабочего класса, сказал почерк на афише. Только не в Стритеме, сказала другая надпись. Генделев орган всегда стоймя, другая надпись.

Рыжебородый вытащил кепку из хозяйственной сумки, метнул ее наземь. На губной гармошке сыграл «Блюз желтой собаки»[17]. Его миновали шаги и лица. В кепке одна медь.

Мимо прошла Сестра. Рыжебородый оторвал губы от губной гармошки, сказал:

– Ням ням!

Сестра не отреагировала. Ее Сестринские туфли пронесли ее мимо, развернули, принесли обратно – все вдумчивым шагом.

– Потеряла что-то, Ням-Ням? – спросил Рыжебородый.

Сестра покачала головой, повернулась и пошла в другую сторону. Здесь была музыка, думала она. Но не эта. Другая музыка. Ее ум отправился к Кляйнцайту. Почему Кляйнцайт? Я подумаю об этом, когда придет время, подумала она.

– Ты наслушала уже по крайней мере на десять пенсов, – сказал Рыжебородый. – И сплошь подлинный этнический материал.

Сестра бросила в кепку пять пенсов.

– Я слушала вполуха, – сказала она. В Лазарет, пожалуйста, сказала она своим туфлям. Они ее туда доставили.

XVII. Очень рады

После того, как в палате потушили свет, Кляйнцайт унес глокеншпиль в ванную, закрыл дверь. Здесь парковали кресло-каталку с дырой в сиденье для отправления надобностей. Усевшись на него, Кляйнцайт упокоил глокеншпиль частично у себя на коленях, а частично – на краю ванны. Снял с футляра крышку. Там было две палочки, но он подумал, что лучше всего начать с одной. Из кармана халата вытащил сложенный листок из блокнота и японскую ручку.

Так, сказал Кляйнцайт палочке. Ищи ноты. Палочка неуклюже звякнула.

Как насчет небольшой прелюдии? – сказал глокеншпиль.

Кляйнцайт поласкал его палочкой.

Славно, сказал глокеншпиль. Еще немножко. Славно.

Кляйнцайт поделал еще немножко, записал ноты, обретая мелодии. Немного погодя играл уже двумя палочками. Над ванной, трепеща, висели мягкие серебряные звуки.

Славно, сказал глокеншпиль. Так славно. А-а-ах-х!

В виде постлюдии Кляйнцайт немного поласкал его палочками.

Мне нравится, как ты это делаешь, произнес глокеншпиль.

Ты очень любезен, сказал Кляйнцайт.

В дверь постучала Сестра.

– Войдите, – сказал Кляйнцайт.

– Это, стало быть, и есть музыка, – сказала Сестра.

Кляйнцайт скромно пожал плечами.

Никто ничего не сказал. Он сидел в кресле-каталке с палочками. Она стояла у дверей.

Затем села на край ванны рядом с глокеншпилем, лицом к Кляйнцайту. Ее правая коленка коснулась правого колена Кляйнцайта. Очень рады, произнесли их колени.

Я ей нравлюсь, подумал Кляйнцайт. Как пить дать. Действительно нравлюсь. Почему я? Бог его знает. Колено у Кляйнцайта задрожало. Он не хотел оказывать давление и не хотел терять позиции.

Почему Кляйнцайт? – спросил Бог у Сестры.

Не знаю, сказала Сестра. Ей вспомнилось: маленькой она мазала себе брови зубной пастой.

– Ты что это сделала со своими бровями? – спрашивала ее мать.

– Ничего, – отвечала Сестра из-под корки зубной пасты.

– Мне дела нет, что ты там вытворяешь со своими бровями, – говорила мать, – но не лги мне, что ты ничего с ними не делала, не то в постель отправишься без ужина. Так что ты сделала?

– Ничего, – ответила Сестра и отправилась в постель без ужина.

Потом мать все-таки принесла ей поесть, но Сестра так и не призналась в зубной пасте.

Кляйнцайт оказал давление. Сестра давление вернула. Оба тихо вздохнули. Кляйнцайт кивнул, затем покачал головой.

– Что? – спросила Сестра.

– Бах-Евклид, – ответил Кляйнцайт.

– Не беспокойтесь, – сказала Сестра.

– Ха, – ответил Кляйнцайт.

– Хотите знать? – спросила Сестра.

– Нет, – ответил Кляйнцайт, – но я не хочу и не знать. Я хотел бы вообще здесь не появляться, но если б я не появился…

Вполне, сказали их колени.

– Когда доктор Розоу сообщит мне результат? – спросил Кляйнцайт.

– Завтра.

– Вы знаете?

– Нет, но могу выяснить. Надо?

– Нет. – Кляйнцайт поерзал в кресле-каталке. Завтра уже почти настало. Раньше своим органам он доверял, пока те не взбрыкнули этой болью… Если вдуматься, боли он не чувствовал день или больше.

Тантара, сказал дальний рог. Всегда о тебе думаю. Вспышка: от А к В.

Спасибо, сказал Кляйнцайт. На чем он остановился? Доверял своим органам, покуда они не взбрыкнули болью. Теперь о том, чем они занимаются, знает рентгеновский аппарат, он доложит об этом доктору Розоу, а тот передаст ему.

Зачем надо было впутывать сюда посторонних? – спросил он свои органы.

Мы ж не сами помчались к доктору Розоу, правда? – ответили те. Мы и сами желали оставить это между собой, разве нет?

Давайте без дискуссий, сказал Кляйнцайт. Не по нутру мне ваш тангаж.

Фу-ты, ну-ты, сказали его органы. Они принялись беспорядочно зудеть, ломить, неметь и вопить от боли. Кляйнцайт в панике обхватил себя руками. Они вовсе не друзья мне, думал он. Как-то само собой разумеется, что наши органы нам друзья, но в самый ответственный миг у них, похоже, не оказывается вообще никакой верности никому.

Я здесь, сказала коленка Сестры.

Терпеть тебя не могу, отозвалось колено Кляйнцайта. Ты прямо пышешь здоровьем.

Хочешь, чтобы я заболела? – спросила коленка Сестры.

Нет, сказало колено Кляйнцайта. Я не про это. Будь здоровым, круглым и красивым. Я люблю тебя.

Я тоже тебя люблю, сказала коленка Сестры.

Кляйнцайт положил глокеншпиль на пол, поднялся с кресла-каталки, поцеловал Сестру.

XVIII. Взбучка завтра в раскладе

Утро в Подземке. Шаги и лица густы и крикливы без речи, наползают, словно рыбья чешуя, отзываясь эхом в коридорах, сдергивая покровы с пустоты, брошенной стоять ночью на перронах. Недвижные лестничные марши тронулись, переросли в эскалаторы. Из тоннелей вперед выстрелило огнями, и чернота вскричала, разбудила Рыжебородого в ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА.

Тот совершил утренний туалет, позавтракал, уложился, вышел из ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Там и сям обронил он листы желтой бумаги, проехал на поезде до следующей станции, разбросал еще бумаги. Сел на другой поезд и до самого утра разбрасывал желтую бумагу на станциях подземки. С последней станции на своем маршруте он проделал весь путь обратно, ища разбросанные собой листы.

Поднял первый, какой нашел. Он был чист с обеих сторон.

Я вообще не обязан что-то писать, сказал он бумаге. Иль мог бы написать елизаветинскую любовную лирику. «К Филлиде», например.

Взбучка завтра в раскладе, сказала бумага.

Я тебе сказал, что уже от этого устал, сказал Рыжебородый.

Вот невезуха, сказала бумага. Взбучка завтра в раскладе.

Я не хочу, сказал Рыжебородый.

Давай-ка напрямик, сказала бумага. Дело не в том, чего хочешь ты. А в том, чего хочу я. Так?

Так, сказал Рыжебородый.

Так, сказала бумага. Взбучка завтра в раскладе. На этом пока все. Свяжусь с тобой позже.

XIX. Эпиталама

Поздравляю, сказал Лазарет Сестре.

Почему ты со мной разговариваешь? – спросила та.

Мы никогда прежде не говорили.

Прежде мне это не приходило в голову, сказал Лазарет. А теперь пришло. Счастливая, счастливая, счастливая пара, э? Лишь больные достойны красоты или как?

Лишь те, кто в пижамах, завоевывают тех, кто в узких брючках, да? Я тебя в таких видел. Я подмечал, с жаром.

И без них тебя видел. Ой да-с. Лишь на склоне лет случается сорвать сочную юную сливку, хм-м? Хо хо, ха ха.

Кгхм-ф-ф. Тс-с-с-с. Да. Гм!

Смотри не надорвись, сказала Сестра.

И не подумаю, ответил Лазарет. Я цвету, я преуспеваю, я расту. Харф. Гурф. Рук-к-к. Ах!

Молодец, сказала Сестра. Должно быть, у тебя еще куча дел, тебя прямо-таки на части рвут. Не стану тебя задерживать.

Отнюдь, ответил Лазарет. Это я тебя содержу.

Здесь я зарабатываю себе на жизнь, в смысле, сказала Сестра.

Нет, сказал Лазарет. В смысле – я держу тебя, твою красоту, твою твердость, твою узкобрючность, твою пухлоту, всю тебя. Он тебя не получит. Не обсуждается. Ты встречалась с Подземкой?

Я была в Подземке, сказала Сестра.

Но не встречалась, заключил Лазарет. Есть разница. Однажды, быть может, ты встретишь Подземку. Пока же скажем, из чистого легкомыслия, что у меня имеется некая связь с Подземкой. В иные мгновения я, несомненно, стану утверждать иное. А в данный миг скажу так. Если б я велел тебе подумать об Эвридике, это была б интересная аллюзия, но слишком уж натянутая, ты не находишь.

Да, ответила Сестра.

Лазарет стал высок, отдален, громаден. Его викторианский потолок с подкосами взмыл, словно в соборе, серый свет вознесся недосягаемо.

Подумай об Эвридике, произнес Лазарет. Призови на память, произнес Лазарет, Эвридику.

ХХ. Краткий кайф

Мир – мой, пел Кляйнцайт. Сестра меня любит, и мир – мой.

Вздор, сказал Лазарет. Твоего здесь ничего, приятель.

Даже ты сам не твой. Ты свой менее всего. Слушай.

Тантара, сказал дальний рог. Все ближе, милок. Бам!

Из А в В с фейерверками и шутихами. Ху-ху, окликнул черный косматый голос за сценой.

Видишь, о чем я? – спросил Лазарет.

Кайф был краток, сказал Кляйнцайт.

XXI. Асимптоты

Грезя, Кляйнцайт оглянулся на А. Как же далеко! Так далеко, что возврата уже нет. Ему не хотелось прибывать в В слишком рано. Фактически вообще не хотелось прибытия в В. Он запнулся обо что-то, увидел, что это низ В. Так скоро! Он проснулся, когда койка Очага и толстяка приняла нового пассажира. То был старик, подключенный к такой сложной системе трубок, насосов, фильтров и конденсоров, что сам человек казался всего-навсего чем-то вроде соединительной гарнитуры, вспомогательной для той аппаратуры, в какой он был всего лишь звеном в циркуляции всякого, что подавалось по трубкам, качалось насосами, процеживалось фильтрами и конденсировалось. Вновь с монитором. Очень медленные вспыхи. На сей раз начну правильно, подумал Кляйнцайт. Не хочу терять еще одного. Подождал, пока не убедился, что аппаратура старика работает гладко, затем представился.

– Как поживаете? – сказал он. – Меня зовут Кляйнцайт.

Старик чуть повернул голову.

– Поживаю, – вымолвил он. – Шварцганг.

– Ничего серьезного, надеюсь, – сказал Кляйнцайт.

– Онтогенез, – произнес Шварцганг. – Никогда не знаешь. – Он был, видимо, слишком слаб для законченных фраз. Кляйнцайт заполнял пробелы сам.

– И впрямь никогда не знаешь, – согласился он.

– Бок… слишком скоро, – выдавил Шварцганг.

– А с другого бока можно узнать все слишком уж скоро, – вновь согласился Кляйнцайт. – О да, ха ха. Тут вы абсолютно правы.

– Дело, – произнес Шварцганг.

– Конечно, дело это нешуточное, – сказал Кляйнцайт. – Не надо понимать меня неверно. Иной раз стоит, знаете, посмеяться – или сойдешь с ума.

– И, – сказал Шварцганг.

– Посмеешься и сойдешь с ума, – сказал Кляйнцайт. – И опять вы правы. – Он налил себе стакан оранжада, подобрал утреннюю газету, углубился в фотографию Ванды Дойкинз, 17, победительницы конкурса «Мисс Гернси». «Как бы тяжело ни было идти, – цитировалась в газете Ванда, – я стараюсь никогда не терять упругости. Я всегда знала, что впереди у меня – кое-что крупное».

Каков настрой, подумал Кляйнцайт. Прекрати меня обжимать, велел он койке.

У нас с тобой лишь этот миг, ответила койка, больше ни в чем нельзя быть уверенным.

Не говори ерунды, сказал Кляйнцайт. Оставь меня наедине с мыслями.

Сегодня тот самый день, сказала койка. Результаты Баха-Евклида. Ужасно – ждать. Они не посмеют забрать тебя у меня, это не должно вот так кончиться.

СВЯЩЕННИК-НУДИСТ ОБЛАЧИЛСЯ, прочел Кляйнцайт и стал читать весь очерк, чтобы заглушить койкино вещание. Я ничем не лучше того малого с тачкой, полной клади, подумал он. Я его написал, и вот он. Позади ничего, а впереди одна кладь. У Ванды Дойкинз впереди кое-что крупное, но ей семнадцать. Сколько осталось мне? Может, доктор Розоу сегодня заболеет, возможно, не придет. Я б мог сбежать. Работы нет. Есть глокеншпиль. Надо быть отважным, с нею без этого никак. Я еще успею сбежать.

– Ну-с, мистер Кляйнцайт, – произнес доктор Розоу. – Как мы сегодня утром? – Он улыбался Кляйнцайту сверху вниз. Мягти, Складч, Кришна, две сиделки и дневная медсестра – все тоже улыбались.

– Очень хорошо, благодарю, – ответил Кляйнцайт. Ладно, подумал он, приехали. Хотя бы что-то определенное. Если задернут шторки, это скверные новости.

Доктор Розоу кивнул одной сиделке, и та задернула шторки вокруг его койки.

– Снимите, пожалуйста, верх пижамы, – сказал доктор Розоу. – Лягте, пожалуйста, на живот. – Он мягко промял Кляйнцайтов диапазон. Тот зажегся ярким цветом, словно деталь, о которой говорят в учебном мультфильме. От него во все стороны разбежалась боль. – Чувствуется немножко, э? – спросил доктор Розоу. Мягти, Складч и Кришна пометили себе. Сиделки и дневная медсестра беспристрастно улыбнулись. – Сядьте, пожалуйста, – сказал доктор Розоу. Потыкал Кляйнцайту в гипотенузу. Тот от боли чуть не лишился чувств. – Чувствительна, – произнес доктор Розоу. Мягти, Складч и Кришна пометили себе. – Прежде были неприятности с асимптотами? – спросил доктор Розоу.

– С асимптотами, – повторил Кляйнцайт. – А они здесь при чем? Я думал, все дело лишь в гипотенузе и диапазоне. Что там с Рядом Баха-Евклида?

– Я потому и спрашиваю, – ответил доктор Розоу. – Ваш диапазон меня не беспокоит. Такого рода диссонанс встречается довольно часто, и его мы довольно скоро почистим, если повезет. Гипотенузу, разумеется, определенно перекосило, но не настолько, чтобы полярность достигла двенадцати процентов. – Мягти и Складч кивнули, Кришна покачал головой. – С другой стороны, – продолжал доктор Розоу, – рентген показывает, что ваши асимптоты могут быть гиперболичны. – Он осторожно пощупал Кляйнцайта там и сям, словно оценивая затаившегося в нем противника. – Не очень мне нравится ваш тангаж.

– Мои асимптоты, – повторил Кляйнцайт. – Гиперболичны.

– Не до ужаса много нам известно об асимптотах, – произнес доктор Розоу. – Они определенно заслуживают наблюдения. Было бы неплохо, я думаю, провести Ряд Шеклтона-Планка. – Мягти, Складч и Кришна подняли брови. – Пока давайте просто назначим вам «Нас-3ой», немного притупить диапазон. Через несколько дней будем понимать больше.

– Похоже, я вязну все глубже, – произнес Кляйнцайт. – Когда я только сюда лег, у меня были только гипотенуза и диапазон. А теперь еще и асимптоты.

– Мой дорогой мальчик, – сказал доктор Розоу, – такие вещи от нас не зависят, знаете ли. Приходится иметь дело с тем, что поступает, и справляться по мере сил. У вас, во всяком случае, пока не наблюдается никаких квантов, и, могу вам сказать, это уже удача. Время покажет, нужна ли асимптоктомия, однако если и до нее дело дойдет, ничего страшного. Мы их вынем – и глазом моргнуть не успеете, и на ноги вы встанете уже через четыре или пять дней.

– Но я и так был на ногах, пока вы не начали всю эту чехарду, – произнес Кляйнцайт. – Вы сказали, что хотите взять всего лишь несколько анализов. – Он один, осознал он. Все ушли какое-то время назад. Шторки раздвинули.

– Дела, – произнес Шварцганг из-под своих трубок, насосов, фильтров и конденсоров.

– Да, – сказал Кляйнцайт. – Вот такие дела. – Неожиданно ему стало боязно за Шварцганга. Он даже не заметил, останавливался ли доктор Розоу у койки старика, сказал ли ему или про него хоть слово.

– Вы в норме? – спросил он.

– Можно ожидать, – отозвался Шварцганг. Его вспыхи выглядели ничуть не медленнее прежнего и столь же постоянно. Вся аппаратура, казалось, работает как полагается.

– Хорошо, – сказал Кляйнцайт. Он проверил все соединения аппаратуры Шварцганга, удостоверился, что монитор воткнут в розетку надежно.

Вновь объявилась дневная медсестра.

– Вам полагается по три дважды в день, – сказала она.

– Ну да, – сказал Кляйнцайт, проглотил свой «Нас-3ой».

– И не вставайте, – сказала медсестра. – Больше никаких прогулок.

– Ну да, – ответил Кляйнцайт, отнес одежду в ванную, надел ее и испарился через пожарный выход.

XXII. Семь фруктовых булочек

Кляйнцайт вошел в Подземку, сел в поезд, сошел на одной из тех станций, что ему нравились, прогулялся по коридорам. На блок-флейте играл старик. Кляйнцайту не полюбилась его манера, он все равно дал ему пять пенсов. Затем пошел меж стен и шагов, иногда глядя на людей, иногда нет.

Перед собой он увидел рыжебородого человека, который ему как-то раз приснился. Кляйнцайт заметил, как тот бросил на пол лист желтой бумаги, потом еще один, прошел за ним в поезд, доехал до следующей станции, следовал за ним дальше по разным поездам и коридорам, заметил, что рыжебородый вознамерился возвращаться, подобрал лист желтой бумаги, что-то написал на нем и выронил снова.

Кляйнцайт подобрал бумагу, прочел:

Взбучка завтра в раскладе.

Он сунул бумагу в карман, поспешно догнал рыжебородого человека.

– Простите, – произнес он.

Рыжебородый глянул на него, не замедляя шага.

– Прощен, – ответил он.

У него был иностранный акцент. Кляйнцайт вспомнил, что во сне рыжебородый говорил с таким же акцентом.

– Вы мне снились, – сказал Кляйнцайт.

– За это денег не берут, – сказал Рыжебородый.

– Можно и побольше сказать.

– Только не мне. – Рыжебородый отвернулся.

– Тогда мне, – сказал Кляйнцайт. – Можно купить вам кофе?

– Если деньги есть, купить можно. Я не говорю, что стану его пить.

– А выпьете?

– Я фруктовые булочки люблю, – сказал Рыжебородый.

– Тогда с фруктовыми булочками.

– Идет.

Они вошли в кофейню, выбранную Рыжебородым. Кляйнцайт купил четыре фруктовых булочки.

– А ты фруктовых булочек не будешь? – спросил Рыжебородый.

Кляйнцайт купил пятую фруктовую булочку и два кофе. Они сели за столик у окна. Рыжебородый положил свою скатку и хозяйственные сумки в угол за стулом. Пока пили кофе и ели фруктовые булочки, оба пялились на улицу. Кляйнцайт предложил сигарету. Прикурили, глубоко затянулись, выдохнули дым, вздохнули.

– Вы мне снились, – снова сказал Кляйнцайт.

– Я уже сказал, денег за это не возьму, – ответил Рыжебородый.

– Давайте без обиняков, – сказал Кляйнцайт. – Что это с желтой бумагой?

– Ты из полиции?

– Нет.

– Значит, просто наглеешь. – Рыжебородый пристально посмотрел на Кляйнцайта. Глаза у него были яркосиние, непреклонные, как у куклы. Кляйнцайт подумал о голове пупса на пляже, стихийной, как море, как небо.

– Пару недель назад я подобрал лист желтой бумаги, – сказал Кляйнцайт. – На нем я написал человека с тачкой, полной клади.

– Тучкой, полной градин, – поправил Рыжебородый, не отводя взгляд.

– «Взбучка завтра в раскладе», – произнес Кляйнцайт. – Что это значит?

Рыжебородый отвернулся, уставился в окно.

– Ну?

Рыжебородый помотал головой.

– Вы являетесь у меня в голове, – сказал Кляйнцайт, – и говорите: «Ты кончай тут со мной придуриваться, приятель».

Рыжебородый помотал головой.

– Ну? – спросил Кляйнцайт.

– Если ты мне снишься, это мое дело, – произнес Рыжебородый. – Если я тебе снюсь, это твое дело.

– Слушай сюда, – сказал Кляйнцайт, – это ты кончай тут со мной придуриваться, приятель. Со своими отъявленными притязаниями.

– Это как это, «притязаниями»?

– Ну а что это еще, хотел бы я знать, – ответил Кляйнцайт, – когда ты ходишь да раскидываешь всюду желтую бумагу, чтоб потом из моей пишущей машинки вылезли тачки с кладью, а мне на работе дали бы под зад.

– Тучки с градинами, – сказал Рыжебородый. – Будешь и дальше мне мешать, так я, может, еще с тобой разберусь.

– Это я тебе мешаю! – сказал Кляйнцайт. – Последними словами Очага были: «Стрелочка в квадрате». Я купил себе глокеншпиль в «СКРИПИЧКЕ. Все на складе». Ничего подобного не бывало до твоей желтой бумаги. – Он протянул Рыжебородому сигарету, дал ему прикурить, прикурил сам. Оба курили, пялясь в окно.

Рыжебородый показал Кляйнцайту пустую чашку. Кляйнцайт взял еще два кофе и еще две фруктовые булочки.

– Фруктовые булочки, коли на то пошло! – произнес он. – Фруктовые булочки ел толстяк. Что у тебя – тоже незаполненный объем?

Рыжебородый взирал на него, пока он ел булочки.

– Ты! – проговорил он, когда Кляйнцайт закончил жевать. – Ничем не лучше сосунка несмышленого. Ты, будь оно неладно, на все хочешь ответы, чтоб все объяснилось, вынь да положь тебе смыслы и всякого якого. Мне-то какая разница, что с тобой вытворяет желтая бумага? Тебя самого колышет, что она вытворяет со мной? Конечно, нет. С чего бы?

У Кляйнцайта не было ответа.

– Так-то, – сказал Рыжебородый. – Нечего сказать. Все мы одиноки, те из нас, кто одни. Почему им обязательно об этом лгать?

– Кому? О чем?

– Газетам и журналам. О том, каково оно. О Хэрри Дайвдолге, к примеру.

– Это который написал «Убой по жизни»?

– Ну да, – сказал Рыжебородый. – Вон в «Санди Таймз Мэгэзин» можно увидеть его снимки в особняке Роберта Эдама[18].

– Помпвуд.

– Ну да. Вот он на снимках купается в ванне, которая на самом деле перевернутый купол Тьеполо с одной из часовен поменьше, футов двадцати в поперечнике. Фрески залиты плексигласом, чтоб не пропускали воду. Затычка от слива, вырезанная из розового коралла, вделана в правый сосок Венеры. Сам же купол покоится на основании из глыб паросского мрамора весом двенадцать тонн из храма Аполлона на Лесбосе.

– Да, – сказал Кляйнцайт. – Я видел снимки.

– Под картинкой Дайвдолга в ванне подпись: «Наедине с собой под конец дня, Хэрри Дайвдолг отдыхает у себя в ванне, правя гранки нового романа “Трансвеститов экспресс”».

– Так, – сказал Кляйнцайт. – И что?

– А то, что он вовсе не наедине с собой, – ответил Рыжебородый. – Почему не могут сказать: «Пока восемнадцать человек прислуги заняты в особняке различными делами, Хэрри Дайвдолг в присутствии своего агента Титуса Прилипала, поверенного Иззи Вращенцо, ассистента по исследованиям Трибады Стойк, секретарши и прессагента Полли Филлы, специалиста по икебане Сацумы Содомы, массажиста и личного тренера Жан-Жака Засажака, своего дружка Ахмеда, фотографа “Таймз” А. Болта Мырга и его ассистента Б. Езымени, а также корреспондента “Таймз” Уордсуорта Мелка сидит в ванне с гранками своего нового романа “Трансвеститов экспресс”»? Разница есть, и разница имеет значение.

– Я часто думал о том же, – сказал Кляйнцайт.

– Книги в этом ни фига не смыслят, – сказал Рыжебородый. – Когда Убой один в подводной лодке, оплетенной щупальцами радиоконтролируемого гигантского спрута доктора Воня…

– Он не один, потому что рядом гигантский спрут, – сказал Кляйнцайт.

– Он не один, потому что рядом Хэрри Дайвдолг, который нам об этом рассказывает, – сказал Рыжебородый. – Я вот о чем: пусть хоть не сообщают, что Хэрри Дайвдолг наедине с собой, когда он совсем не один. Разве я многого прошу? Вообще просьба пустяковая.

– Абсолютно разумный запрос, – сказал Кляйнцайт. – Пристоен в своей умеренности.

– Ты это чего ко мне подлизываешься? – произнес Рыжебородый. – Для тебя я ни шиша не могу сделать. Обычная писчая, э?

– Что обычная писчая?

– Я не здесь родился, между прочим, – сказал Рыжебородый. – В детстве читал много здешних историй. Там часто юноша жил в голой комнате, грубые белые стены, один колышек для пальто, простой стол хвойного дерева, стопка обычной писчей бумаги. Я тогда не знал, что это за бумага такая, думал, она как туалетная, только для малой нужды. Спрашивал в магазинах, про такую никто не знал. – Он говорил все громче и громче. Люди оборачивались, пялились. – Вбил себе в голову, что грубая желтая бумага А4 и есть та самая писчая, покупал ее на свои карманные деньги. Даже когда разобрался, все равно пользовал желтую формата А4, потому что привык. Теперь я совсем сбрендил по желтой бумаге. Никаких голых комнат, будь оно неладно, нет. Пустые есть. А голых нету. Ты когда-нибудь видал голую комнату? Палки для штор да плечики в шкафу звякают. Пластиковые штуки с такой особой грязью, какая только на пластике и бывает. Конца нет вещам. Ковровые щетки без ручек, пластмассовые держалки для вантуза. Ты в истории про голую комнату когда-нибудь встречал пластмассовую держалку для вантуза? Попробуй оголить комнату, и через пять минут в кладовке объявится куча банок с засохшей краской трехлетней давности. Откуда? Ты же все выбросил. Чулан забит старыми ботинками, какие всего раз-то и надел, куртками, для которых ты растолстел. У тебя рука слабнет сдвигать по штанге вешалки то, что никогда уже носить не станешь, а вещи все не уходят. Съедь с квартиры – и они поскачут за тобой, перетянутые шпагатом. Не наедине с собой, как юноша за простым хвойным столом с обычной писчей бумагой стандартного формата. На самом деле до жути один с желтой бумагой, тоннами мусора. И ты думаешь, что тебе на все ответят. Сущий младенец. Со своим Ибсеном и своим Чеховым. Может, револьвер в ящике – для другой пьесы, ты когда-нибудь задумывался? Считаешь, твои три акта – единственные три чертова поступка на свете? Может, ты сам – револьвер для чьей-то пьесы, э? Никогда об этом же не задумывался, верно? Все это должно что-то для тебя означать. Прошу ли я тебя мне что-то объяснить? Нет. Потому что я, будь оно неладно, мужчина, колотушки свои, так его, сношу и продолжаю, что б я там ни продолжал. Хватит тебе ответов за свои фруктовые булочки? – Он расплакался.

– Боже правый, – произнес Кляйнцайт. Подобрал скатку и хозяйственные сумки, поскорее вывел Рыжебородого на улицу. – Ты все равно не сказал, почему бросаешь желтую бумагу, потом снова подбираешь, пишешь на ней и бросаешь опять, – сказал Кляйнцайт.

Рыжебородый схватил скатку, размахнулся ею и сшиб Кляйнцайта наземь. Тот поднялся и стукнул Рыжебородого.

– Ну да, – произнес Рыжебородый. – Па-ка. – Он скрылся в Подземке.

XXIII. Вручную

Кляйнцайт вернулся в палату как раз к приему своих трех «Нас-3оев» и ужину. Понюхал свой ужин, осмотрел его, нечто бледно-коричневое, нечто бледно-зеленое, нечто бледно-желтое. Два ломтя хлеба с маслом. Апельсиновое желе. Перестал смотреть, перестал нюхать, немного съел. Может, и не особо охраняет здоровье, подумал он, зато национально.

Лица. Два ряда их в койках. Одним он улыбался, другим кивал. Братья по немощи.

– Что нового, Шварцганг? – спросил. Со вспыхами все в норме, заметил он.

– Что может? – отозвался Шварцганг.

– Не знаю. Кажется, ничего. Всё сразу.

– Ходил? – спросил Шварцганг.

– Туда-сюда в Подземке. Кофейня.

– Прелесть, – произнес Шварцганг. – Кофейни.

Кляйнцайт вновь опустился на койку, думая о коленке Сестры. Опять небо бурого бархата. Аэроплан. Ты упускаешь то, что тут внизу творится, сказал он самолету. Простер свои мысли вниз от коленки Сестры, затем вверх от пальцев на ее ногах. Заснул, проснулся, когда Сестра заступила на дежурство. Они широко улыбнулись друг дружке.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – сказал Кляйнцайт. Снова улыбнулись, кивнули. Сестра продолжила обход. Кляйнцайту стало бодро, он замурлыкал мелодию, которую играл в ванной на глокеншпиле. Она не звучала оригинально, но он не знал, чья она, если не его. С#, С, С#, F, C#, G#…

ТРЕПЕЩИ, воспело его тело, и нутряную тьму его осветили пересекающиеся вспышки. От C к D, от E к F, с двумя гиперболами. СЧАСТЛИВЧИК.

Ну вот, подумал Кляйнцайт. Мои асимптоты. Глотка и анус у него одновременно сжались, будто их затянули шнурком. Он отхлебнул оранжаду, с трудом проглотил его. Еще один аэроплан. Так высоко! Скрылся.

МОЙ! – спел Лазарет, как Скарпиа, добивающийся Тоски.

А-а-ах-х! – вздохнула койка.

УЗРИ МЕНЯ, взревел Лазарет. УЗРИ МЕНЯ В ВЕЛИЧИИ МОЕМ, НА ЖЕРЕБЦЕ ВРАНОМ, ИСПОЛИНА. Я ЦАРЬ БОЛИ. УЗРИ ДЕЛА МОИ, ТЫ, ВСЕМОГУЩИЙ, И ОТЧАЙСЯ.

Это Озимандий, заметил Кляйнцайт.

Следи за языком, сказал Лазарет.

Асимптоты гиперболические, спело тело Кляйнцайта на мотив «Venite adoremus»[19].

Завтра Шеклтон-Планк, подумал он. Окажутся ли там кванты? Угадай с трех раз. А если «Нас-3ой» расчистит мой диапазон, следом, вероятно, обнаружат, что у меня закупорена стретта. Сейчас такое чувство, что закупорено. И гипотенуза, конечно, наперекосяк, он даже не сподобился соблюсти такт. Который час? Вдруг за полночь. Половина нас умирает. Стоны, всхлипы, ахи и бульканье вокруг него, казалось, повторялись, как звуковая дорожка Трафальгарской битвы у мадам Тюссо. Грохот пушек, треск рангоута, вопли и брань. Каждую ночь нижняя палуба «Виктории» с кислородными масками и подкладными суднами.

Пых, пых, издал Шварцганг – и прекратил.

Сестра! – возопил Кляйнцайт сиплым шепотом. Вокруг повсюду тьма, смуть. Тишина. Грохот пушек, треск рангоута, плеск в суднах, вопли и брань, всхлипы и бульки.

Кляйнцайт проверил монитор, убедился, что включен.

– Это насос, – сказала Сестра. Тот гудел, но не сосал. Сзади он очень нагрелся. Кляйнцайт снял заднюю панель, нашел колесико, порванный ремешок. Повернул колесико вручную. Пых, пых, пых, пых, зарядил Шварцганг.

– Выдерните из розетки, – сказал Кляйнцайт, – пока что-нибудь не перегорело.

Сестра выдернула вилку. Одна сиделка позвонила, чтобы принесли новый ремешок. Кляйнцайт повернул колесико. Пых, пых, пых, пых, зарядил Шварцганг чуть быстрее прежнего. Он только что проснулся.

– Чай уже? – спросил Шварцганг.

– Еще нет, – сказал Кляйнцайт. – Поспите.

– Дела? – спросил Шварцганг.

– Сиделка пролила что-то на ваш насос, – ответил Кляйнцайт. – Вытирает.

Шварцганг вздохнул. Вспыхи опять замедлились.

– Они ищут ключи от кладовки с запчастями, – сказала Сестра. – Затянуться не должно.

Шварцганг давился.

– Капельница остановилась, – сказал Кляйнцайт. Сестра подергала за трубку, сняла забившуюся гарнитуру, пристыковала вместе две трубки, перемотала их лентой, отправила сиделку за новой гарнитурой. Давиться Шварцганг перестал. Вспыхи вновь набрали скорость. Поворачивать колесико стало труднее, смолкло бульканье фильтра. – Фильтр, – сказал Кляйнцайт, когда вспыхи опять замедлились. Сестра извлекла фильтр, натянула на рамку марлю. С новой гарнитурой вернулась сиделка.

– Фильтр, – сказала Сестра, устанавливая гарнитуру.

– Они в другое крыло за ремнем пошли, – сказала сиделка и отправилась за фильтром.

– Я немного могу повертеть, – сказала Сестра.

– Ничего, – ответил Кляйнцайт. – Я сам.

Пых, пых, пых, пых, зарядил Шварцганг медленно и ровно.

Вернулась сиделка с новым фильтром, установила его.

Сестра села у койки, глядя на Кляйнцайта. Тот вращал колесико, глядя на Сестру. Никто ничего не говорил.

Кляйнцайт вспомнил. Пятнадцать, двадцать лет тому. Женат. Первая квартира, полуподвал. Жаркое лето, окна постоянно распахнуты. Каждый день приходил здоровенный ободранный котяра и мочился на постель. Однажды вечером Кляйнцайт его убил – загнал за сундук и удушил подушкой. Труп унес на руке в наволочке, вывалил в воду.

Небо светлело. Марио Каварадосси мерял шагами зубчатые стены тюрьмы Сант-Анджело, пел «E lucevan le stelle»[20]. Кляйнцайт рыдал.

– Вот ремень, – произнесла Сестра, присоединила его к колесам, пока Кляйнцайт вращал. Сестра включила насос.

Равномерные звуки аппарата Шварцганга возобновились. Кляйнцайт взглянул на свою руку, улыбнулся.

Пых, пых, пых, пых, зарядил Шварцганг.

XXIV. Шляпа

Черное завывало в тоннелях, рельсы с плачем бежали от поездов. Что б ни жило, ходя вверх тормашками в бетоне, оно прикладывало свои лапы против стоп людей, стоявших на перроне, свои холодные мягкие лапы. Одно, двое, трое, четверо, мягко переступая вверх тормашками громадными мягкими холодными лапами в ледяной тишине. Подземка произносила себе слова, имена. Никто не слушал. Шагами покрывались слова, имена.

Сестра в Подземке, ходит по коридорам. С разнообразными интервалами к ней подбирались трое мужчин средних лет и двое молодых, она отвергла все предложения. Раньше молодых было больше, подумала она. Начинаю сдавать. Скоро тридцать.

Возник какой-то рыжебородый, вытащил из одной своей хозяйственной сумки котелок, протянул ей полями вверх. Прохожие смотрели на него, смотрели на Сестру.

– Волшебная шляпа, – произнес Рыжебородый. – Подержи-ка в руке вот так и сосчитай до ста.

Сестра держала шляпу, считала. Рыжебородый вынул из кармана губную гармошку, заиграл «Ирландского бродягу»[21]. Когда Сестра досчитала до девяноста трех, кто-то бросил в шляпу десять пенсов.

– Прекратите, – сказала Сестра Рыжебородому. Бросили еще пять пенсов.

Рыжебородый положил гармошку в карман.

– Уже пятнадцать пенсов, – произнес он. – С тобой я б нажил состояние.

– Придется без меня, – ответила Сестра, отдавая ему шляпу.

Рыжебородый взял ее в руки, но обратно в хозяйственную сумку класть не стал.

– Ее принесло мне в руки однажды в Сити ветреным днем, – сказал он. – Дорогая шляпа, как новая. От Судьбы, от Дамы Фортуны. Денежная шляпа. – Он потряс ею, внутри звякнули пятнадцать пенсов. – Она хочет, чтоб ты ее держала.

– Но я не хочу ее держать.

Глаза Рыжебородого стали как глаза пупса на продутом ветрами пляже.

– Ты не знаешь, – произнес он. Покачал головой. – Не знаешь.

– Чего я не знаю?

– Взбучка завтра в раскладе.

– Вероятно, да. Но так было всегда, а люди живут себе дальше, – сказала Сестра.

– Буча, – сказал Рыжебородый. Глаза у него выглядели обычно, он сунул пятнадцать пенсов себе в карман, котелок надел на голову. – Смехота, – сказал он, приподнял перед Сестрой котелок, пошел прочь.

Сестра двинулась в другую сторону, села в поезд на перроне северного направления.

Когда она вышла из Подземки и направлялась к больнице, на пути у нее оказалась стройка. Там стояла времянка, к ней прислонялись треноги железных труб и белосиние знаки со стрелками в разные стороны. Красные фонари «бычий глаз» хохлились по-совиному. На мостовой валялась сияющая каска.

Сестра пнула ее, особенно не приглядываясь. Затем поддела еще раз, заметила ее. Что делает сияющая каска сама по себе посреди мостовой? – сказала Сестра. Подняла ее, зажала под мышкой, огляделась, криков не услышала. Бывают дни, когда ничего, кроме шляп, сказала она, вошла в больницу с каской под мышкой.

XXV. Шеклтон-Планк

Невыносимо спокойное безмятежное улыбчивое дешевое вульгарное бесчувственное неоклассическое голубое небо. Сапфо! – громыхало небо. Гомер! Храбрый Кортес! Нелсон! Стремите, волны, свой могучий бег![22] Свобода, Равенство, Братство! Давид! Наполеон! Фрэнсис Дрейк! Промышленность! Наука! Айзек Ньютон! Дни человека кратки и полны печалью[23]. Можешь ли ты удою вытащить левиафана?[24]

Вздор, сказал Кляйнцайт. Вздор вздор вздор.

Зависит от твоей точки зрения, сказало небо. Насколько мне известно, я вечно. Ты же вообще-то ничто.

Прыщавое жирное идиотское небо, сказал Кляйнцайт, принял свои «Нас-3ои», съел яйцо в умеренную смятку.

ВАС К ТЕЛЕФОНУ, сказал его ум. С УДОВОЛЬСТВИЕМ ОБЪЯВЛЯЕМ, ЧТО ВЫ ВЫИГРАЛИ:

ПЕРВУЮ ПРЕМИЮ,

НА СИМПАТИЧНОМ ПЬЕДЕСТАЛЕ ПОЛНОЦВЕТНОЕ

ВОСПОМИНАНИЕ.

ОСТАВАЙТЕСЬ НА ЛИНИИ. НА СВОЕМ КОНЦЕ МЫ ПОДГОТОВИЛИ ВАШЕГО СОБЕСЕДНИКА, ПАМЯТЬ.

Алло, сказала Память. Мистер Кляйнцайт?

Кляйнцайт слушает, сказал Кляйнцайт.

Вот ваше воспоминание, сказала Память: Синее, синее, синее небо. Зеленая трава. Зеленая, зеленая, зеленая. На ветерке колышется зеленая листва. Ваш синий саржевый костюм колется, накрахмаленный белый воротничок трет шею. Свежая земля вокруг могилы вашего отца. Обратный кадр: он не кажется уснувшим, он кажется мертвым. Понюхайте эти цветы. Порядок?

Порядок, сказал Кляйнцайт.

Так, сказала Память. Поздравляю. Второй Приз – два воспоминания.

Всегда знал, что мне везет, сказал Кляйнцайт и докончил свое яйцо в умеренную смятку.

Ура! Рентгенкабинетная Юнона, бюстом ходит, задом водит, младая кровь циркулирует исправно, не пропускает ни единого изгиба.

Ура! Шеклтон-Планк для мистера Кляйнцайта. А вот и он, анус уж подрагивает.

– Удач, – сказал Шварцганг.

– Пыхти, – сказал Кляйнцайт.

Снова комната с тяжелой холодной аппаратурой.

– По носу вверх, до животика вниз, – сказала Юнона. Трубка змеею ерзала у нее в руках.

– Ыыгх! – сказал Кляйнцайт, глотая. – Угг-ггг-хх!

– Быстро, – сказала Юнона, суя ему в рот кубик льда, – жуйте.

– Крангг-ггг-ххх! – жевал Кляйнцайт, пока трубка змеилась ему в желудок. – Оссподи!

Чвак. Юнона что-то накачала в трубку. Вытянула ее.

– Проглотите-ка. – Что-то размером с футбольный мяч. Глог.

– Локти назад, живот вперед. – Бум. Щелк. – Снимите верх пижамы, пожалуйста. – Электроды. Здесь, здесь, здесь, здесь и здесь. Респиратор. Беговая дорожка. Датчики. Рулон бумаги с самописцем. – Бегите, пока не скажу «стоп».

– Я беполтормили кажутро, – пробубнил Кляйнцайт изнутри респиратора.

– Прелестно, – сказала Юнона. – Не останавливайтесь. Стоп. Одевайтесь. Спасибо.

– С моим удовольствием, – ответил Кляйнцайт.

– Прошло? – спросил Шварцганг, когда Кляйнцайт вернулся в палату.

310 Расселл Хобан

– Чудесно, – ответил Кляйнцайт. – Нет ничего лучше Шеклтона-Планка для успешного начала дня.

Пых, ответил Шварцганг. Кляйнцайт уже снял заднюю крышку с насоса, прежде чем смог разобрать, что говорит Шварцганг.

– Воткни, – сказал тот. Только что своей шваброй уборщица выдернула штепсель монитора. Кляйнцайт вновь включил монитор. Пых, пых, пых, пых.

– Так нервничаешь? – спросил Шварцганг.

– Я всегда был на взводе, – ответил Кляйнцайт.

После обеда он вздремнул, проснулся с быстро бьющимся сердцем, тщательно не вспомнил свои сны. Взял Ортегу-и-Гассета, прочел:

Если внимательно рассмотреть наше повседневное понимание реальности, легко убедиться, что реально для нас не то, что происходит на самом деле, а некий привычный нам порядок событий. В этом туманном смысле реально не столько виденное, сколько предвиденное, не столько то, что мы видим, сколько то, что мы знаем. Когда события принимают неожиданный оборот, мы считаем, что это невероятно[25].

У меня больше нет ожиданного, сказал Кляйнцайт Ортеге. Психическое обрезание.

Без него тебе лучше, ответил Ортега. Покуда у тебя есть твои cojones[26].

Кляйнцайт отложил книгу, сосредоточился на сексуальных фантазиях. Юнона и он. Сестра и он. Юнона и Сестра. Он, Юнона и Сестра. Юнона, Сестра и он. Утомительно. Секс сейчас не на месте, сказал Секс.

Кляйнцайт унес глокеншпиль в ванную, немного потворил музыки. Что-то мне это не в жилу, сказал он глокеншпилю.

Поверь мне, ответил глокеншпиль, ты не был мой последний шанс. Я б мог выбрать. Ты не делаешь мне одолжения.

Кляйнцайт положил глокеншпиль в футляр, сунул его под койку.

Урн-ггхх! – произнес Лазарет, как исполинский потный борец, зажал Кляйнцайта меж исполинских ног. Кляйнцайт в муках лупил кулаком по холстине, а ребра его трещали.

Ужин настал, миновал. На дежурство заступила Сестра. Они с Кляйнцайтом посмотрели друг на дружку. Поперек вечернего неба летали аэропланы. Я сегодня утром говорило не всерьез, сказало небо. Не думаю, что я вечно. Мы тут одним повязаны.

Да ладно, сказал Кляйнцайт.

После отбоя он унес глокеншпиль в ванную, одной палочкой медленно сыграл мелодию. Вошла Сестра с каской, положила ее на глокеншпиль. Кляйнцайт встал и поцеловал Сестру. Оба они сели, посмотрели на глокеншпиль и на каску.

– Завтра результаты Шеклтона-Планка? – спросил Кляйнцайт.

Сестра кивнула.

– Будут кванты, – сказал Кляйнцайт. – И самое меньшее – неприятности со стреттой.

Сестра сжала ему колено.

– Встретимся завтра? – спросил Кляйнцайт.

Сестра кивнула.

– Под пожарной лестницей, – сказал Кляйнцайт. – Сразу после обеда. – Они вновь поцеловались, вернулись в палату.

XXVI. Фиркин? Пипкин?

Кляйнцайт был между сном и пробужденьем, когда впервые осознал Слово. У него в уме непрерывно развертывалось, и развертывание, непрерывно развертываясь, позволило себе стать известным как Слово. Доре был что надо, сказало Слово. Кто после него эдак размахивался! «Дон Кихот» – лучшее, что он написал, хотя Библия тоже многого стоит, да и «Ад» Дяди. Данте, а не Дяди, сказал Кляйнцайт. Доре не писал. Он был иллюстратор. Конечно, сказало Слово. Давненько не вело я умных бесед. Это другой малый написал Библию. Фиркин? Пипкин? Пилкин? Уилкинз.

Милтон в смысле? – сказал Кляйнцайт.

Точно, ответило Слово. Милтон. Так уже не пишут. Как будто треск кожи на иве. Удачно пущенная мысль, знаете, встречает фразу с хорошим замахом. Нет-нет, площадки уж не так зелены, как прежде, белые наряды уже не так принимают свет. Сейчас по большей части не пишут – упражняются в правописании.

Библию не Милтон написал, сказал Кляйнцайт.

Да не давай ты мне такого тяжкого педанта, сказало Слово. Не делай фетиша из знания того, кто что сказал, это совсем не важно. Я видело: великие умы валятся наземь, как высокие деревья. Я слышало: ветры времен вздыхают в тишине. О чем это я? Да. Заставь Лазарет рассказать тебе о какбишьего.

О ком? – спросил Кляйнцайт.

Сейчас вспомню, сказало Слово. Или ты. Тачка, полная клади, и все такое.

Что – тачка, полная клади? – спросил Кляйнцайт.

Вполне, сказало Слово.

XXVII. За борт

Утро, очень рано. Рыжебородый – в котелке, со скаткой, с хозяйственными сумками – кренился по коридорам Подземки с дыханьем озноба, на безмолвии говорящих стен и плакатов. Людей вокруг пока мало. Огни на вид отважны, но обречены, поезда еще глаза не продрали, заспанные. С воем в голове перемещался он со станции на станцию, сея свою желтую бумагу, возвращался, снимая ее урожай, ощущая слабость и дурноту.

Пиши давай, сказала желтая бумага.

Нет, сказал Рыжебородый. Ничего. Ни единого слова.

Пиши, повторила желтая бумага. Думаешь, я в игры тут играю?

Мне до фонаря, что ты там делаешь, сказал Рыжебородый.

Пиши, или я тебя убью, проговорила желтая бумага. И твоя история сегодня утром закончится.

А плевать, сказал Рыжебородый.

Я убью тебя, сказала желтая бумага. Я серьезно.

Валяй, отозвался Рыжебородый. До фонаря.

Ладно, сказала желтая бумага. К реке.

Рыжебородый сел на поезд к реке.

Выходи, приказала желтая бумага. Наверх, к набережной.

Рыжебородый вышел, поднялся к набережной, выглянул за парапет. Отлив. Жижа. Река отступила чуть ли не до фарватера.

За борт, сказала желтая бумага.

Отлив, ответил Рыжебородый.

Все равно за борт, сказала желтая бумага.

Рыжебородый вынул из хозяйственной сумки всю желтую бумагу, метнул ее через парапет так, что она разлетелась широко, спархивая на отливную жижу.

Себя, а не меня, завопила бумага. Над нею закружили чайки, отвергли ее.

Рыжебородый покачал головой, вынул из другой хозяйственной сумки бутылку вина, отошел к скамейке, принял позу бродяги-с-бутылью-вина.

Это был твой последний шанс, сказала бумага, лежа на жиже. Больше никакой тебе желтой бумаги.

Рыжебородый кивнул.

А что б могли мы сделать вместе! – произнесла бумага, слабея голосом.

Рыжебородый покачал головой, вздохнул, откинулся назад, хлебнул вина.

XXVIII. Стретта

– Вы изумительно идете на поправку с «Нас-3оем», – произнес доктор Розоу. Мягти, Складч и Кришна по виду были довольны ничуть не меньше. – Диапазон почти в норме. Вот они все вместе, шторки вокруг койки Кляйнцайта задернуты, остальной мир отгорожен. Все они вообще-то за меня, подумал Кляйнцайт в штанах от своей авантюрной пижамы. Они мне как отец и три брата. Он благодарно улыбнулся, преисполненный нежности к докторам Розоу, Мягти, Складчу и Кришне.

– Как там результаты Шеклтона-Планка? – спросил он. – Боюсь, гипотенуза не желает поддаваться, – ответил доктор Розоу. – Неподатлива у вас гипотенуза, перекошена больше обычного. – Мягти и Складч покачали головами от тщетности попыток урезонить гипотенузу.

Кришна пожал плечами, словно бы полагая, будто против гипотенузы можно перекоситься больше, чем вперекос.

Вы ведь поговорите с гипотенузой, правда? – взглядом спросил Кляйнцайт. Заставите ее хорошо себя вести?

Щелк, сказала Память. Выиграли еще: задира с мерзкой харей, который каждый день грозил вам кулаком и поджидал после школы. Однажды вы с ним сцепились, но быстро сдались. Вот он, уже не потеряется: Фолджер Буйян, отныне снова ваш. Фолджер корчил рожи, щерился желтыми зубами, тряс кулаком, одними губами произносил: сцапаю тебя после школы.

Спасибо, поблагодарил Кляйнцайт. У меня и впрямь богатые воспоминания: похороны отца, задушенный котяра, Фолджер Буйян. Было и кое-что еще, правда же? Что-то, когда это было? В тот день, когда умер толстяк, М. Т. Поппс.

Не жадничай, сказала Память. Этого тебе пока не полагается.

– И разумеется, – произнес доктор Розоу, – гиперболо-асимптотическим пересечением теперь объясняются ваша потеря тангажа и двенадцатипроцентная полярность. – Лица Мягти, Складча и Кришны показали, что их это не удивляет.

– И кванты, – сказал доктор Розоу. Кляйнцайт теперь рассматривал кванты как армию муравьев-воинов, пожирающих все на своем пути. – Там, где у вас асимптотическое пересечение, можете быть уверены – кванты окажутся неподалеку, – продолжал доктор Розоу. Больше похожи на тех жутких охотничьих собак, что живьем сжирали гну, подумал Кляйнцайт. Мягти, Складч и Кришна пометили себе.

– Да, – сказал доктор Розоу. – Сейчас все становится по местам, и следует ожидать закупорки стретты. Я б сильно удивился, если бы на этой стадии не закупорилось.

Может, я и трус, подумал Кляйнцайт, но в конце концов – мужчина и не могу безропотно сносить всю эту стретту. Он попробовал возроптать.

– Прежде никто ничего о стретте не говорил, – произнес он. Какой смысл, подумал он. Я сам себе напророчил эту стретту, а даже не знаю, где она или что делает.

Никто не удосужился ответить. Из обычной порядочности все дружно отвернулись от Кляйнцайтова испуга.

– Ну хорошо, – произнес доктор Розоу. – Будь вы на двадцать лет старше… Сколько вам сейчас?

– Сорок пять. – Ему на ум вновь пришел кот. Двадцать лет как сдох.

– Так, – сказал доктор Розоу. – Будь вы на двадцать лет старше, я бы сказал – живите с этим, знаете ли. Диета и так далее. Зачем в таком возрасте наказывать свое нутро. Но раз так, то я не против схватиться с этой штукой пораньше, если это значит, что сейчас у нас положение лучше для того, чтобы позже избежать нескончаемого регресса.

Раньше, позже, подумал Кляйнцайт. Я уже сейчас ощущаю в себе нескончаемый регресс.

– С какой это штукой? – спросил он.

– Как раз к этому подхожу, – ответил доктор Розоу. – Я за полную зачистку: долой гипотенузу, асимптоты и стретту, пока они снова не взбрыкнули. Хотят грубой игры – что ж, мы сыграем грубо. – Блеском в глазах Мягти, Складч и Кришна показали, что дерзость доктора Розоу вызывает у них уважение.

– Долой, – повторил Кляйнцайт. – А что они делают? В смысле, их же для чего-то туда поместили? – Сорок пять лет они в организации, подумал он. А теперь ни с того ни с сего: большое спасибо и всего хорошего. С другой стороны, очень мало сомнений в том, что они решили меня доконать.

– Не до ужаса много нам известно о гипотенузе, асимптотах и стретте, – сказал доктор Розоу. Трое врачей помоложе одним коллективным взглядом признали, что доктор Розоу зрит в корень. – Само собой, гипотенуза – прямая, соединяющая А и В, отвечает за то, чтобы ваш угол оставался прямым. Хорда. Это неплохо, я считаю, до тех пор, пока у вас стоит. Поскольку гипотенуза работает двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году, вовсе не стоит удивляться, что со временем накапливается напряжение. Когда гипотенуза, поддерживая в вас прямой угол, начинает перекашиваться, вы можете испытывать вспышки от А к В. И вот тут я уже, знаете ли, говорю: пора, господа. Гипотенузе пора на выход. Некоторые мои коллеги отмечают, что за ее удалением неизбежно следуют отупение или обострение. На это я отвечаю: что с того? Можете, конечно, держаться за свой прямой угол и дальше, пока вокруг него все рушится, и где тогда окажетесь?

Нигде, сказали лица Мягти, Складча и Кришны.

– Асимптоты, – продолжал доктор Розоу, – кажутся чисто рудиментарными, у них якобы нет иной функции, нежели не встречаться с кривой, к которой постоянно приближаются. Я подобного не одобряю. Я говорю так: если не собираешься встречаться с кривой, зачем же к ней приближаться? Само собой, возникнет напряжение, и кое-кто из нас переносит его лучше, чем другие. Если же мы попробуем отклониться от напряжения, настанут изменения в оси и тангаже, пока со временем не возникнет двойная дивергенция – и вот вам, пожал-те, асимптотическое пересечение. Тогда-то люди ко мне приходят и говорят: «Боже мой, доктор, мне совсем худо, я ночей не сплю». Легко догадаться, каков мой ответ: нет асимптот – нет и пересечения.

Несомненно логично, сказали улыбки на лицах трех молодых ординаторов.

Доктор Розоу деликатно опустил взгляд, поднял свой стетоскоп, будто собирался в него петь, вновь его отложил.

– Стретта же, старина, знаете, ну – тут никуда не денешься. Быть может, мы уже не в расцвете юности, и нас гнетет не одно, так другое – и однажды утром мы просыпаемся и вдруг осознаем стретту. Со временем, видите ли, фуговая система уже с некоторым трудом разводит тему и ответ, и если вводные поступают слишком быстро, это весьма напоминает воскресную пробку на М4. А у вас непременно закупоривается стретта. А раз единственная функция стретты – регулировать поступление вводных, если у нее закупорка, она ни к чему. У вас возникает небольшая одышка, и вам кажется, будто внутри все громоздится сзади, а вы в то же время совсем не можете двинуться вперед, чтобы этого избежать. Само собой, это огорчает, не говоря уже о том, что дальше будет хуже. Я же говорю вот что: сделайте это со стреттой, пока стретта, что называется, не сделала это с вами.

Голос доктора Розоу превратился в долгий и увесистый воскресный день, сквозь который Кляйнцайт дремал, как муха в янтаре. К концу его речи настало утро понедельника – перемена не обязательно к лучшему. Кляйнцайт отдувался, и ему казалось, будто у него внутри все громоздилось сзади, а он в то же время совсем не мог двинуться вперед, чтобы этого избежать. Поразительно, как точно доктор Розоу знает, каково это, подумал Кляйнцайт. Жаль, что я с ним познакомился. Бог знает, что дальше взбредет ему в голову, а я это почувствую.

Я не знаю, сказал Бог. Я же не врач. Это между вами с Розоу. Слышать его Кляйнцайт не мог.

– Многое можно сказать как за, так и против, я думаю, – сказал Кляйнцайт доктору Розоу. Но все врачи ушли. Шторки вокруг его койки раздвинули. Верх пижамы уже на нем. Он проверил небо на предмет аэропланов. Ничего.

– Апробация, – произнес голос.

Ну что ж, можно назвать и так, подумал Кляйнцайт. Или голос сказал «апелляция»?

– Операция, – произнес голос дамы с высоким крепким бюстом у его койки. – Заполните эту форму, и можем приступать к операции.

Кляйнцайт пробежал бланк глазами:

Я, нижеоказавшийся, настоящим уполномочиваю Лазарет произвести следующие операции:

Гипотенектомия, асимптоктомия, стреттоктомия

Я осознаю, что при использовании высококачественных операционных материалов и оборудования и приложении всех усилий для удовлетворения нужд наших пациентов Лазарет не несет никакой ответственности за смерть или любой иной возможный казус.

Лицо для оповещения и т. д.

– «Нижеоказавшийся», – повторил Кляйнцайт. – Можете, конечно, так думать, но я – Господне творение в той же степени, что и все остальные. – На последнем слове голос его прервался. – Остальные, – повторил он как можно баритональнее.

– Батюшки, – произнесла дама, – да ведь никто вас и не считает, я уверена.

Кляйнцайт протянул ей бланк, ткнул в слово.

– Нижеподписавшийся, – сказала она.

– Здесь не это напечатано, – ответил Кляйнцайт.

– Мама родная, – сказала дама. – Вы правы, они в слове ошиблись. Здесь должно быть написано «нижеподписавшийся», знаете. По-юридически, вроде как. – Ее большой крепкий бюст возлежал под хорошим углом, чтобы на нем порыдать. Кляйнцайт не заплакал.

– Я бы хотел чуточку поразмыслить над этим, прежде чем подписывать, – произнес он.

– Как угодно, голубчик, – сказала дама с бюстом и вернулась в Администрацию.

Ну? – спросил Кляйнцайт у Лазарета.

Тот ничего не сказал, не отпустил ни единой колкости, замечания или злобной шутки. Огромный Лазарет, больше любого неба, серолицый, каменноликий в грубой тюремной робе, сумасшедший дом, Том из Бедлама. Лазарет ждет, обходит дозором свой бедлам в толстых сапожищах. Лазарет безмолвствует, исполинский, с толстыми пустыми ручищами.

XXIX. Сегодня на экране

Кляйнцайт – под пожарной лестницей с глокеншпилем. Вдруг он не смог придумать, какое сейчас время года.

Какая разница, сказали звуки уличного движения, небо, шаги по мостовой. Зима всегда либо сразу впереди, либо сразу позади.

Кляйнцайт ничего не сказал, завел свои самозаводящиеся часы, которые сами уже не заводились. Небо было ровно серым, могло оказаться поутру или ввечеру. Мне выпало знать, что сейчас – сразу после обеда, сказал Кляйнцайт.

Издали в узком брючном костюме Сестра выглядит встревоженно, в хозяйственной сумке каска. Сестра ближе, лицо холодное, как яблоко. Осень, подумал Кляйнцайт. На подходе зима.

– Вы знаете о результатах Шеклтона-Планка? – спросил он.

Сестра кивнула. Кляйнцайт улыбнулся, пожал плечами. Сестра улыбнулась и пожала плечами в ответ.

Они вошли в Подземку, сели в поезд, сошли с него на станции, где оба разговаривали с Рыжебородым. С глокеншпилем и каской прошли по коридорам, будто во сне, где оба голые, а никто не обращает внимания.

Они остановились перед киноафишей, рекламирующей МЕЖДУ и ПЕРЕВОРОТ.

– Не знаю, хорошая ли это станция, – произнес Кляйнцайт, думая о Рыжебородом, – но это, похоже, то место, что я имею в виду. – Он нервничал, неуклюже открыл футляр с глокеншпилем. – Для этой штуковины вообще-то нужен стол, – сказал он, сел, скрестив ноги, положил глокеншпиль себе на колени. Пол в коридоре был жесткий и холодный. Может, осень – сверху, на улице. Здесь – зима. Он вынул из кармана мелодию, сочиненную в больничной ванной.

Мы будем делать это здесь? – спросил глокеншпиль.

Здесь, сказал Кляйнцайт и принялся блямкать. Сестра стояла напротив него с сияющей каской в руках. Серебряные ноты громоздились, словно сам себя собирал анатомически невежественный скелет. Прохожие кривились, содрогались, смотрели на Сестру, кидали деньги в каску. Кляйнцайт и Сестра не смотрели друг на дружку. Кляйнцайт сосредоточился на чтении тех нот, что написал. Нутро головы его щебетало и попискивало, словно ускоренная пленка, но он не замедлял ее, чтобы послушать. Сестра держала каску, а деньги сыпались, говорила «спасибо», дивилась мелодии, которую громоздил Кляйнцайт, не понимала, когда появится Рыжебородый.

Кляйнцайт доиграл мелодию, сыграл еще раз с меньшими ошибками.

Только не снова, сказал глокеншпиль. Мне что-то нехорошо. У меня голова болит.

Кляйнцайт импровизировал. В коридоре накапливались разные части скелетов. Прохожие стонали. Кляйнцайт пустился в мотив «Dies Irae»[27], уныние повисло туманом над перемешанными костями, Сестра заскрипела зубами, в каску посыпались деньги. Глокеншпиль, сбрендив, забыл себя.

– На улице побирался парняга с волынкой, но был совсем не так плох, как этот, – заметил какой-то мужчина своей жене, бросая деньги в каску.

– Прямо не знаешь, как к этому относиться, – ответила та. – Что толкает их вот так выходить на улицу?

Молодой человек с гитарой глянул на Кляйнцайта, глянул на Сестру, спросил глазами.

Нет, ответили глаза Сестры.

Подошел Рыжебородый, обдав их запахами вина, мочи, подымающейся сырости и плесени, без котелка на голове. Глянул на Сестру, глянул на Кляйнцайта.

– Эге, – произнес он. – Охты-ахты. Ням Ням, музыка, все на месте. Так быстро, так скоро.

– Что? – спросил Кляйнцайт.

– Я вне игры, – сказал Рыжебородый. – А ты в игре. Так-то. Даже афиша еще не изменилась. Сегодня на экране: МЕЖДУ, ПЕРЕВОРОТЫ и ты.

– Уж вот так вот, – сказал Кляйнцайт.

– Уж вот так вот, – ответил Рыжебородый. Похоже, он собирался сказать что-то еще, но не стал. Смердя и комковато со своею скаткой и хозяйственными сумками, он шатко пошел прочь.

Кляйнцайт поимпровизировал еще. Сочинил мелодию для того, что ходило вверх тормашками в бетоне и наложило свои холодные лапы ему на попу.

Из глубины, издалека снизу, промолвила Подземка. Внимай.

Внемлю, отозвался Кляйнцайт.

Вспомни, сказала Подземка.

Стараюсь, как могу, ответил Кляйнцайт. Из него цвели глубокий озноб и безмолвие, как жар из батареи. Глубокий озноб и безмолвие текли сквозь него, стеклили воздух, рисовали на нем морозные цветы безмолвия, затягивали лужицы звука прозрачным тонким льдом безмолвия.

Внимай, сказала Подземка.

Я внимаю, отозвался Кляйнцайт. От мелодии для того, что ходило вверх тормашками в бетоне, он перешел к мелодии для безмолвия.

Не обязательно, между прочим, сказала Подземка.

Только ради денег, отвечал Кляйнцайт. Мои извинения. Попа у него совсем замерзла в союзе с бетоном, безмолвием и скалой внизу.

Сестра стояла, держа каску, слушая лязг падающих в нее денег. Не уверена, правильно ли это, сказала она Богу.

А что тут не так? – спросил Бог.

Это, я не знаю, язычество? – произнесла Сестра.

Надо идти в ногу со временем, сказал Бог.

Мы об одном и том же говорим? – спросила Сестра.

Обычно да, ответил Бог. В смысле, много ли о чем на самом деле можно поговорить. Все это примерно одно и то же, правда же.

Я сказала, это язычество, сказала Сестра.

Я в курсе, ответил Бог, а я сказал, что надо идти в ногу со временем.

Большое спасибо, сказала Сестра. Беседа с тобой очень полезна. В самом деле, не буду больше отрывать тебя от работы.

Да ладно, я только за, если меня отрывают, сказал Бог. Творение вовсе не так трафаретно, как многие считают. Его не делаешь раз – и тут же все готово, как в той оратории Хайдна. Этим изо дня в день нужно заниматься.

Только остановишься веки смежить, как все насмарку, все начинай сызнова. И батюшки-светы, уж я время от времени моргал. К тому же, конечно, есть плохие дни и есть хорошие, совсем как оно в мире происходит. Бывают дни, когда мне хорошая мысль в голову не приходит тысячелетиями. Но ты что-то говорила.

Я сказала «до скорого», ответила Сестра.

До скорых встреч, сказал Бог. С тобой всегда приятно поболтать. С учетом того, что ты человек, ты совсем недурно беседуешь. Мне-то они по большей части чепуху несут. Чтоб хоть сколько-нибудь разумно побеседовать, нужно идти к камням или океанам.

– Думаю, мне больше не удастся вывернуться из этого положения, – сказал Кляйнцайт. – В следующий раз захвачу такое, на чем сидеть. Сколько мы собрали?

Сестра сосчитала.

– Один фунт двадцать семь.

Кляйнцайт взглянул на часы.

– Два часа, – произнес он. – Отнюдь не плохо. Сделаем перерыв на чай.

Они зашли в ту кофейню, где Кляйнцайт пил кофе и ел фруктовые булочки с Рыжебородым. Они с Сестрой взяли кофе и фруктовые булочки, ни тот, ни другая ничего не сказали.

Кляйнцайтова попа оставалась онемевшей, и, думая о том, на чем можно сидеть, он обнаружил у себя в уме кресло в конторе, откуда ему дали под зад. Вместе с креслом явились клиенты и их заказы: зубная паста «Бзик», «Аналь Петролеум Вазелин», «Порча Моторз Интернэшнл», «Городские Концепции Некрополь Лтд.» и «Фиговые Хрустики Палмна-Королевские Дядюшки Жаба». В уме у него кратко взревел по широким скоростным трассам комплекса Некрополя, назначенного заменить собой почти весь город к северу от реки, на «чингис-хане-марке-II» производства «Порчи» Дядюшка Жаб. Широкая пасть Дядюшки Жаба ритмично открывалась и закрывалась, жуя «Фиговые Хрустики Палмна-Королевские». Дядя Жаб пропал, скоростные трассы опустели. В больнице на его тумбочке лежал бланк: гипотенектомия, асимптоктомия, стреттоктомия.

– Пойдемте ко мне? – предложила Сестра.

Кляйнцайт кивнул, встал, опрокинул кофейную чашку, перевернул стул, поднял стул, ударился головой о столик, когда выпрямлялся, схватил глокеншпиль, снова опрокинул стул. Сестра вывела его наружу.

В поезде они держались за руки, терлись коленями. КЛЯЙНЦАЙТ ВЫИГРЫВАЕТ, сказали все заголовки в газетах у всех. Он скромно отвел взгляд, стиснул Сестре бедро. Поднимаясь на эскалаторе из Подземки, он с легким безразличием смотрел на девушек с плакатов белья, мысленно одевал тех, кто не соответствовал его стандартам.

У Сестры. Кляйнцайт вздохнул, когда время раздалось вширь. Книги, да. Пластинки, да. Плакат из галереи «Тейт»: Каспар Давид Фридрих, 1774–1840. Темные корабли, печальное закатное небо, фигуры на переднем плане. Китайский воздушный змей. Пресвятое Сердце, да, и оно тут. Маленький латунный Шива Натараджа, Владыка Танца. Индийское покрывало. В уме у Кляйнцайта вспыхнуло прекрасное смуглое лицо Кришны. Туркменские подушки. Бархатный слоник, цветочные узоры. Войлочный кролик. Снимок Сестры и двух сиделок перед больницей. Фотография Сестры с родителями. Старые круглые часы с маятником в корпусе, стоят.

Сестра зажгла газовый огонь, воскурила благовоние, поставила квартет Моцарта. Пресвятое Сердце и Моцарт, ну, вот они. Пресвятое Сердце помалкивало.

– Джин или виски? – спросила Сестра.

– Виски, пожалуйста, – ответил Кляйнцайт. Подошел к окну. Небо, как и прежде, было серым, колпаки на трубах терпеливы. – Хорошо бы дождь, – промолвил он.

Начался дождь.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт. Газовый огонь урчал. Кляйнцайт приподнял покрывало, одеяла. Простыни и наволочки в цветочек, свежие и новые, не наспанные. Сестра принесла ему выпить, выгнула шею, когда Кляйнцайт ее погладил. Выпивку он отставил в сторону. По-настоящему я это впитаю через много недель, подумал он. Это больше, чем можно поверить.

Сестра в совином сумраке, Сестра выскальзывает из брючного костюма, переступает через штанишки в мареве газового пламени. Сестра жемчужна в сумерках, шелковиста на цветастых простынях, вкусна во рту, богата на ощупь, Кляйнцайт, ошеломленный, стал ничем, исчез, возник, из ниоткуда вошел, изобретая себя как тему, как сюжет. Отвеченный Сестрой, он звучал глубоким ознобом, безмолвием, всё под ним, восставшая Атлантида, золотые купола и восточные ковры, центральное отопление, финики и гранаты, крапчатый солнечный свет, стерео. Далеко под ними Подземка спросила: ты ли Орфей?

Не приходится сомневаться, ответил Кляйнцайт, со временем расширяясь бесконечно вперед, назад. Кто еще мог быть столь гармоничен, столь глубок?

Полегче там у газового огня, не налегай на цветастые простыни, сказала Подземка. Не налегай так на Сестру.

Легче легче легче, отозвался Кляйнцайт.

Не то что легче, может, – позже, сказала Подземка. Проверю тебя потом, гляну, вспомнишь ли.

Вспомню, ответил Кляйнцайт. Как бы мог я э-э, как бы мог я мнэ…

Забудь, сказала Подземка.

Ах да, сказал Кляйнцайт, потерявшись в куполах и гранатах, солнечном свете Атлантиды, оглохнув к дальнему Лазарету, что рычал и ревел, словно минотавр. Они заснули, проснулись, обнялись. Проигрыватель безмолвствовал, наблюдая одним красным глазом.

Сестра поставила «Ein feste Burg ist unser Gott»[28], они покурили при свете газового пламени. Сестра заштопала Кляйнцайту один носок. Кляйнцайт открыл корпус часов, ослабил перекрученную пружину, пустил часы вновь, вышел, купил шампанского. Сестра сделала яичницу-болтунью, отправилась в больницу на дежурство.

Кляйнцайт остался у Сестры. Каковы были мои воспоминания? – спросил он. Котяра, похороны, Фолджер Буйян. Было ли там что-нибудь еще?

Вот, сказала Память, и ее вырвало. А теперь прибери, как все остальные, сказала Память. Ты ничем не лучше других. У тебя целая жизнь.

ХХХ. Поздний кофе

Я не знал, когда был состоятелен, сказал Кляйнцайт, один у Сестры. О Боже, там столько подробностей, ошеломляющая тяжесть подробностей вспомненной жизни…

Не докучай мне подробностями, отозвался Бог. Я тебе это уже говорил. Кляйнцайт его не услышал. О Боже, молвил Кляйнцайт. Я родился, у меня были мать, отец и брат, я жил в доме, у меня имелось детство, меня выучили, я отслужил в армии, женился, завел дочь и сына, купил дом, развелся, нашел квартиру, потерял работу, вот он я. Чем не запись?

Если это она, хватит ее проигрывать, сказал Бог.

Кляйнцайт его по-прежнему не слышал.

Воспоминания и без того плохи, продолжал Кляйнцайт. Еще у меня есть страховые полисы, договор аренды, свидетельства о рождении, браке и разводе, завещание, паспорт, водительские права, чековый счет и сберегательный счет, счета оплаченные и неоплаченные, не-отвеченные письма, книги, пластинки, столы, стулья, скрепки, письменный стол, пишущая машинка, аквариум, крем для бритья, зубная паста, мыло, магнитофон, часы, бритва, граммофон, одежда, крем для обуви. У меня есть галстуки, какие я никогда больше не надену.

Прошу прощения, сказал Бог. У меня в руке тут весь белый свет, и мне бы хотелось ненадолго его отложить.

Зазвонил телефон. Кляйнцайт взял трубку.

– Кляйнцайт? – спросил голос.

– Да, – ответил Кляйнцайт. – Кто это?

– Кришна. Вы скрываетесь?

– Не знаю. Обдумываю всякое.

– Удачи.

– Спасибо. Сестре что-нибудь передать?

– Нет, я звонил вам. Приветик! – Кришна отключился.

С чего бы это он мне звонил пожелать удачи? – подумал Кляйнцайт. Поглядел на Шиву Натараджу. Две правые руки, две левые. Верхняя правая держала барабан в форме песочных часов, верхняя левая – пламя. Другие правая и левая руки жестикулировали. Шива танцевал на распростертом маленьком и сокрушенном с виду демоне. Кляйнцайт сверился с книгой по индийской скульптуре, лежавшей неподалеку, нашел картинку с Шивой, очень похожим на того, что был перед ним. «Нижняя правая рука в жесте Абхайя, выражающем “Не бойся”», – сообщила книга. Очень хорошо, сказал Кляйнцайт. Не бойся. Это о чем? – спросил он Шиву.

Нечего бояться, ответил Шива.

Ну да, сказал Кляйнцайт. Ничего я как раз и боюсь, и каждый день его все больше.

Что б ни было формой, это пустота, ответил Шива. Что б ни было пустотой, это форма.

Нечего мне тут индийского мистика впаривать, сказал Кляйнцайт. «Творение возникает из барабана», – прочел он. Или глокеншпиля, я бы решил, произнес он. «Из пламени происходит разрушение». Ну, так и есть: куришь. «Из ноги, поставленной на землю, иллюзия; поднятая нога дарует спасение». Ах, произнес Кляйнцайт, как оторвать от земли обе ноги, э?

Попробуй для начала одну, сказал Шива. Вся штука в том, чтобы почувствовать, как сквозь тебя проходит танец, пусть шевелится, знаешь. Ушли, ушли, ушли за грань, совсем ушли за грань, о что за пробужденье, салют всему!

Вполне, сказал Кляйнцайт. Он попытался встать в ту же позу, что и Шива. В ногах его ощутилась слабость.

Слышь, эй, произнес Бог, ты это что, заигрываешь с чужими богами? Кляйнцайт впервые услыхал его.

Предложи что-нибудь получше, сказал он.

Я над этим подумаю, сказал Бог.

Ты знаешь результаты Шеклтона-Планка? – спросил Кляйнцайт.

Рассказывай, сказал Бог.

Кляйнцайт рассказал.

Ладно, сказал Бог. Предоставь это мне. Свяжусь с тобой позже.

Ты знаешь, где меня найти? – спросил Кляйнцайт.

У меня есть твой номер, ответил Бог и отключился.

Сестры не будет до самого утра. Кляйнцайт посмотрел на брючный костюм, накинутый на спинку стула, взял в руки брюки, поцеловал их, вышел.

Он забрел в Подземку, сел в поезд до моста, перешел его, увидел старикашку с лицом хорька, который играл на губной гармошке, дал ему десять пенсов.

– Благослови тебя Бог, папаша, – произнес старикашка.

Кляйнцайт повернулся, пошагал обратно. Старикашка снова сунулся к нему кепкой.

– Я дал, – сказал Кляйнцайт. – Я тот же человек, который только что проходил мимо вас в другую сторону.

Старикашка качнул головой, нахмурился.

– Ладно, – сказал Кляйнцайт. – Может, этого и не было. – И дал ему еще десять пенсов.

– Благослови тебя Бог вдругорядь, папаша, – сказал старикашка.

Кляйнцайт вновь вошел в Подземку, доехал до станции, где он последний раз видел Рыжебородого. Не находя его, долго бродил по коридорам, искал новые сообщения на кафельных стенах, прочел ВСЕ НИ К ЧЕРТУ, обдумал это, в другом месте прочел: ЕВРОПА НИ К ЧЕРТУ, КРОМЕ ВЕРХНЕЙ ¼ ФИНЛЯНДИИ И ВЕРХНЕЙ ПОЛОВИНЫ НОРВЕЖСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ, обдумал и это. На киноафише известный премьер-министр, изображенный в виде моложавого офицера с пистолетом в руке, злобно глядел вокруг себя, говорил от руки: Я должен кого-то убить, даже британские рабочие сгодятся. СМЕРТЬ ЧЕРНОМАЗОЙ СРАНИ, ответила стена. Наконец Кляйнцайт нашел Рыжебородого – тот сидел на лавке на перроне северного направления со своей скаткой и хозяйственными сумками, – присел рядом.

– Что думаешь о верхней четверти Финляндии? – спросил Кляйнцайт.

Рыжебородый покачал головой.

– Мне плевать на текущие события, – ответил он. – Я газет не читаю или чего-то. – Он протянул ключ. – Они замок поменяли.

– Кто? – спросил Кляйнцайт. – Какой замок?

– ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, – ответил Рыжебородый. – Я там весь год друшлял. А теперь заперто. Не могу дверь открыть.

Кляйнцайт покачал головой.

– Интересно, да? – спросил Рыжебородый. – Пока я делал то, чего хотела желтая бумага, мне удавалось отпирать ту дверь. У меня было место, где приклонить голову, выпить чашку чая. А как не стало желтой бумаги, не стало и двери.

– Где ты раздобыл ключ? – спросил Кляйнцайт.

– У последнего человека желтой бумаги.

– В смысле – «последнего человека желтой бумаги»?

– Тощий такой, глянешь – того и гляди вспыхнет пламенем. Не знаю, как его звали. Он еще на цитре играл на улице. Желтая бумага оказалась ему не по зубам, как и мне. Даже не знаю, что с ним потом сталось.

– А что он делал с желтой бумагой? Что ты с ней делал?

– Любопытство тебя прикончит.

– Если не оно, так что-нибудь другое, – ответил Кляйнцайт. – Ну и что же ты делал?

Рыжебородый, похоже, замерз, он весь дрожал, боялся, обхватил себя руками.

– Ну, она чего-то хочет, разве нет. В смысле, желтая бумага – не как деревья или камни, не в свое дело лезет, ну. Она деятельная, э? Чего-то хочет.

– Ерунда, – сказал Кляйнцайт, ощущая холод, дрожь, ощущая глубокий озноб и безмолвие, холодные лапы у своих стоп.

Рыжебородый посмотрел на него, глаза голубые и пустые, какупотерявшейсяголовыпупса, гниющейнапляже. Морщась, вскрикнули рельсы, их саднило, с ревом примчался поезд, раскрыл свои двери, закрыл свои двери, отъехал.

– О да, – произнес он. – Ерунда. Не ты ли говорил мне, что она заставила тебя написать тачку, полную клади, а потом тебе дали под зад?

– Тогда ладно, чего она хочет? – спросил Кляйнцайт со страхом в кишках. Чего там, ради небес, бояться.

Вообще ничего, донесся откуда-то черный косматый голос. Ху ху. В Кляйнцайте открылась боль, словно дивные резные двери. Прелестно, подумал он, заглянул за двери. Ничего.

– Она чего-то хочет, – сказал Рыжебородый. – Пишешь на ней слово, два слова, строку, две, три строки. Где ты. Слова не… – Он смолк.

– Не что?

– Не то, что хочется. Совсем не то, будь они неладны, что требуется.

Молниеносно Кляйнцайт подумал: «Может, не твои слова. Может, чьи-то еще».

– С бумагой что вообще делают? – продолжал Рыжебородый. – Пишут, рисуют, задницу подтирают, посылки заворачивают, рвут ее. Я пробовал рисовать – не то. Так, сказал я бумаге, давай-ка сама найди слова, поди на мир погляди немного, посмотрим, с чем вернешься. Вот и стал разбрасывать ее повсюду. Поразительно, до чего мало людей наступает на лист бумаги, лежащий на земле. Преимущественно обходят стороной, иногда поднимают. Бумага начала помаленьку со мной разговаривать, чушь всякую несла, насколько я мог разобрать, мерзкие короткие фразы, которые я записывал. Потом она попыталась меня убить, но был отлив, и я, будь оно неладно, не собирался брести полмили по жиже, чтобы утопиться. – Он немощно хихикнул – не больше, чем просопел.

– А где другой человек желтой бумаги взял ключ, который дал тебе? – спросил Кляйнцайт.

– Не знаю, – ответил Рыжебородый, обхватив себя руками, стараясь уменьшиться. – Мне страшно.

– Чего?

– Всего.

– Пойдем, – сказал Кляйнцайт. – Я куплю тебе кофе и фруктовых булочек.

Рыжебородый вышел следом за ним на улицу, попрежнему маленький на вид.

– Не нужно фруктовых булочек, спасибо, – сказал он в кофейне. – Нет аппетита. – Пока пил кофе, он нервно озирался. – Лампы здесь, похоже, недостаточно яркие, – проговорил он. – А на улице так темно. Обычно ночи выглядят ярче, когда горят фонари и все такое.

– Иные ночи темнее других, – сказал Кляйнцайт.

Рыжебородый кивнул, втянул голову в плечи, ежась прочь от ночи за окном.

– Ты только игрой на улице живешь? – спросил Кляйнцайт.

Рыжебородый кивнул.

– В основном, – ответил он. – Ну и плюс тибрю коекакую бакалею да всякое там и сям. На ногах, знаешь. – Он еще несколько раз кивнул, покачал головой, пожал плечами.

– Желтая бумага, – сказал Кляйнцайт, – она особого сорта? Где ты ее берешь?

– В «Раймене». 64 ми2ла, сильно проклеенная, толстая с жестким обрезом по DIN[29], формат А4. Для копировальных аппаратов, говорится на упаковке. Оставил бы ты это дело, знаешь. Не с чем тут возиться.

– Однако многие обязаны, – ответил Кляйнцайт. – Люди в конторах. Если это бумага для копирования, ее все время используют для изготовления копий, я бы решил.

– Изготовление копий! – произнес Рыжебородый. – Как раз это и не опасно. Слушай, я хочу тебе об этом рассказать…

– Нет, – сказал Кляйнцайт, – ни в коем случае. – Он не ожидал, что скажет так. На миг лампы и ему показались недостаточно яркими. – Я не хочу знать. Это не важно, никакой разницы не составит.

– Как угодно, – сказал Рыжебородый. Он обернулся снова глянуть в окно. – Где я сегодня буду ночевать? – спросил он. – Я уже отвык спать под открытым небом.

Кляйнцайт чуть не расплакался, так жаль ему вдруг стало Рыжебородого. Он видел, что тому страшно даже на улицу выйти, какое там спать на свежем воздухе.

– У меня, – услышал он свой голос. Странно, что в последнее время он совсем не думал о своей квартире, не наведывался туда, когда уходил из больницы. Его квартира. Одежда на вешалках, вещи в выдвижных ящиках. Крем для обуви, мыло, полотенца. Безмолвное радио. Всячина, потихоньку отращивающая бороды в холодильнике, и никто не откроет дверцу, не заставит зажечься свет. Хорошо, что в аквариуме нет рыбок, лишь фарфоровая русалка. Он услышал звяк ключа о столешницу, увидел, как ключ туда кладет рука, услышал, как сам сообщает адрес. – Ключ положишь в почтовый ящик, когда будешь уходить, – сказал он. – У меня в кармане запасной.

– Спасибо, – сказал Рыжебородый.

Кляйнцайт думал о своем аквариуме, как колышутся растения и на камешках мерцает зеленый морской свет, когда зажгут лампочку, как размеренно гудит и булькает система насоса и фильтра, как пусто и таинственно улыбается соблазнительная фарфоровая русалка. Он установил аквариум вскоре после того, как въехал, но запустить туда рыбок так и не собрался.

– Пожалуйста, – ответил он, заметил, что говорит с пустым стулом. Что я наделал? – подумал он. Он же все там украдет. Он ведь не знает, что я в Лазарете. Останется ли он больше чем на одну ночь?

Кляйнцайт вышел на улицу. Тут и впрямь было слишком темно, должно быть светлее. Всего меньше, подумал он. Происходит постоянное сокращение. На ходу он смотрел вниз на стальные плиты разных размеров и рисунков, вделанные в мостовую, спокойно отражавшие голубой свет уличных фонарей. Газовое Управление Северной Темзы. Телефоны Почты. Ни одна не гласила «Кляйнцайт».

Он спустился в Подземку, вернулся домой к Сестре, гордо отомкнул дверь ключом, который она ему дала, зажег газовый огонь, вздохнул с удобством. Ванная пахла голой Сестрой. Когда он глянул в зеркало, перед ним и его лицом встали Гипотенектомия, Асимптоктомия и Стреттоктомия. О Боже, произнес он.

Бог слушает, отозвался Бог. Прошу заметить, ответил я, а не Шива.

Я заметил, сказал Кляйнцайт. Слушай, что мне делать?

Насчет чего? – спросил Бог.

Сам знаешь, сказал Кляйнцайт. Все это в больнице. Операция.

Так, сказал Бог. Дихотомия, по-моему? Извини, я, кажется, забыл, как тебя зовут.

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт. Гипотенектомия, Асимптоктомия, Стреттоктомия.

Подумать только, сказал Бог. Да они намерены кучу всего у тебя оттяпать.

Это все, что ты можешь сказать? – спросил Кляйнцайт.

Ну, Кранкхайт, старина…

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт.

Вполне. Кляйнцайт. Это, конечно, твое дело, но на твоем месте я б не стал морочиться.

Не делать операцию, в смысле?

Именно.

А если у меня заболит сильнее и прочее?

Ох, я бы решил, что все это у тебя будет и так, что с операцией, что без. Это постепенный процесс распадения на части. Энтропия и все такое. Никто ж вечно не живет, знаешь, даже Я. Тебе лишь нужен предмет интереса. Найди себе подружку.

Уже нашел, сказал Кляйнцайт.

То, что надо. Займись глокеншпилем.

И это уже, сказал Кляйнцайт.

Ну что ж, сказал Бог. Вот, пожалуйста. Крутани-ка желтой бумагой. Держи меня в курсе, Клеммрайх, будь добр.

Кляйнцайт, сказал Кляйнцайт.

Конечно, сказал Бог. Вообще не стесняйся, если я смогу как-то помочь.

Кляйнцайт посмотрел вверх, на лампочку ванной. Должно быть, десятиваттная, клянусь, произнес он, почистил зубы щеткой Сестры, лег в постель.

Наутро к нему в постель легла Сестра, пихнула его холодной голой попой.

Ну да, подумал Кляйнцайт. Плевать, что Бог не помнит, как меня зовут.

XXXI. Сутенер

Кляйнцайт добрался до больницы, вытащил все из шкафчика, сложил вещи. – Где вы были? – спросила дневная медсестра. – Снаружи, – ответил Кляйнцайт. – А сейчас куда собрались? – Туда же. – Когда вернетесь? – Не вернусь. – Кто разрешил вам уйти? – Бог. – Поосторожней выражайтесь, – сказала медсестра. – Существует Акт о психическом здоровье, знаете.

– Англиканская церковь тоже существует, – сказал Кляйнцайт.

– А что доктор Розоу? – спросила сестра. – Он что-нибудь сказал о вашей выписке? Вам же назначена операция, разве нет?

– Нет, он ничего не сказал, – ответил Кляйнцайт. – Да, мне назначено.

– Тогда вам придется подписать эту форму, – сказала медсестра. – Выписываетесь сами вопреки рекомендациям.

Кляйнцайт подписал, выписался вопреки рекомендациям. Попрощался со всеми, пожал руку Шварцгангу.

– Удачи, – сказал тот.

– Пыхти, – сказал Кляйнцайт.

Когда он спускался по лестнице, ноги у него дрожали. Лазарет ничего не сказал, помычал мелодию, сделал вид, будто не заметил. Кляйнцайта полуподташнивало – так же ему бывало, когда он ребенком прогуливал уроки. В школе прочие дети находились там, где положено, безопасно облеченные расписанием, не то что он, один под взором того, что бы там на него ни взирало сверху. Солнечный свет на улице стращал. Позади него Лазарет продолжал хранить молчание, вслед не тянулась ни рука, ни лапа. Кляйнцайту не за что было держаться, кроме собственного страха.

Не то чтоб все в порядке, сказал он Богу. Не то чтоб мне сделали операцию и все мои неприятности позади.

А сделай тебе операцию, неприятности остались бы позади? – спросил Бог. Все тогда было бы в порядке? Ты стал бы жить вечно в добром здравии?

Ты слишком высокомерен, сказал Кляйнцайт. Меня это пугает. Не думаю, что тебе вообще есть дело до того, что происходит со мной.

Не жди от меня человеческого, ответил Бог.

Кляйнцайт оперся на свой страх, поковылял на тряских ногах в черный солнечный свет, нашел вход в Подземку, спустился. Подземка казалась страной мертвых, недостаточно поездов, в поездах недостаточно людей, недостаточно шума, слишком много зазоров. Жизнь была словно телевизионный экран с отключенным звуком. В совершенном безмолвии примчался его поезд, Кляйнцайт вошел. В зазорах говорили, пели, смеялись без звука его жена и дети, кулаком тряс котяра, Фолджера Буйяна душили подушкой, отец его стоял с ним у края могилы и наблюдал, как хоронят деревья, траву и голубое-голубое небо. Поезд мог его довезти до мест, а не до времен. Кляйнцайт не хотел сходить с поезда, там не было времени, ничего не надо решать. Он выронил свой ум, как ведро в колодец Сестры. В ведре была дыра, оно поднялось пустым. В конторе ему отрабатывать еще месяц, вдруг вспомнил он. Месячное жалованье. Он даже не позвонил и не сказал, что он в больнице. В поезд вошли девушка и парень, обнялись, поцеловались. Вот у кого нет неприятностей, подумал Кляйнцайт. Они здоровые, они молодые, они проживут еще долго после того, как умру я. Я б мог избавить себя от многой боли, прекрати сейчас жить. Это слишком трудно. Однако глянь на спартанцев, э? Сидели себе в Фермопилах на скалах да причесывались. Глянь на птиц, глянь на зеленых черепах – они тысячи миль океана пересекают и находят нужное место, чтобы отложить яйца. Глянь на того парнягу, как бишь его звали, кто написал роман на 50 000 слов, ни разу не использовав букву е[30]. Кляйнцайт опять подумал о зеленых черепахах, в восхищении покачал головой.

Вышел из поезда, направился к ВЫХОДУ, проэскалировал. Девушки на плакатах с бельем бросали ему вызов бедрами, пупками, обнажали зубы, пялились сосками сквозь прозрачные ткани, бормотали глазами. Не сегодня, сказал Кляйнцайт. Сосредоточился на зеленых черепахах, а также подумал об альбатросах.

– С тебя еще пять пенсов, голуба, – сказала дама в окошке кассы. – Стоимость проезда поднялась. – Такова жизнь, отметил Кляйнцайт. Вчера добраться отсюда дотуда стоило столько-то, сегодня стоит больше. Вот так вот. Кто знает, во что мне встанет проснуться завтра.

Зашел в магазин канцтоваров «Раймен», отыскал желтую бумагу. 64 мила, сильно проклеенная, толстая с жестким обрезом по DIN, формат А4. Завернута в плотную бурую бумагу. На полке солидные блоки ее, каждый тихонько что-то себе мычит, неведомый, незримый под плотной бурой оберткой. Кляйнцайт отошел, поглазел на ленты для пишущих машинок, папки для бумаг, разноцветные скоросшиватели, зажимы, почтовые весы, вернулся, купил стопу желтой бумаги и шесть японских ручек, постарался выглядеть беспечно.

Поехал к Сестре, занялся с Сестрой любовью. После обеда они спустились с глокеншпилем в Подземку. Кляйнцайт развил тему зеленой черепахи. К ужину у них было £2.43.

– И это лишь за полдня, – сказал Кляйнцайт. – За целый день мы б, вероятно, в среднем заработали от трех до четырех фунтов. Шесть дней в неделю – это уже от восемнадцати до двадцати четырех фунтов. – «Мы» вышло из его уст, как маленький цыпленок, отбрело через коридор, бесцельно поклевало пол, немного почирикало. Оба они посмотрели на него.

Ох ну да, сказала Подземка. Сутенер.

Ты это о чем? – спросил Кляйнцайт.

Я это о том, передразнила Подземка. Думаешь, тебе одному отвалили бы £2.43? Смотрят на нее, а потом дают деньги. Чего ж ты не дашь им не только смотреть, тогда они отстегнут больше. Сутенер. Считаешь, Эвридика стала б держать шляпу, пока Орфей побирается на улице?

Да я зарабатывал £6500 в год! – сказал Кляйнцайт.

Мимо прошел старикашка с лицом хорька. Тот ли самый, кто играл на губной гармошке на мосту? Ничего не сказал, вылепил слово губами.

Что он сказал? – спросил Кляйнцайт.

Сутенер, вымолвила Подземка.

Кляйнцайт уложил глокеншпиль в футляр, поспешил с Сестрой обратно к ней домой, схватил обернутый бурым блок желтой бумаги, сел, держа его.

Наверное, я должен сделать это один, не сказал он.

Думаю, да, не ответила она. Помнишь?

Что помню? – не переспросил он.

Не знаю, не ответила она.

XXXII. Простая древесина

Я существую, произнесло зеркало в ванной, глядя в лицо Рыжебородому. Мир есть вновь. Лицо появилось и пропало. Свет зажегся и погас. Звуки, голоса. Жизнь, сказало зеркало. Поступок. Снова тишина. В замке повернулся ключ. Свет, шаги в гостиную, голос Кляйнцайта. – Иисусе! – сказал он. В комнате ничего не было, кроме стола и стула. Простого стола хвойного дерева и обычного кухонного стула. Никогда прежде не видел он их. На столе записка. На белой бумаге – мелкий тесный почерк:

Поверь, это было очень трудно, но я сделал это для тебя.

РЫЖИЙ

Кляйнцайт вошел в спальню. Кровати нет. Матрас и постельное белье лежали на полу. Он открыл гардероб. Его зимнее пальто, больше ничего.

Зашел в кухню. Две тарелки, миски, чашки, блюдца. Два ножа, вилки, чайные ложечки, столовые ложки. Кастрюля, сковородка, чайник, кофейник. Лопатка, хлебный нож, нож для мяса, консервный. В шкафчике хлеб, кофе, чай, соль, перец, сахар, растительное масло. Больше ничего. Нет старых банок из-под краски на нижней полке, нет кисточек, прилипших ко дну банок из-под варенья. Нет ваз. Нет заляпанных краской латунных винтиков в табачной жестянке «Золотая Вирджиния». Плита. Холодильник. В холодильнике – пинта молока, свежего. Почти целый фунт масла. Пять яиц. Кляйнцайт вновь заглянул в шкафчик с продуктами. Варенья нет. Ни магнитофона, ни пишущей машинки, ни паспорта, ни радио, ни граммофона, ни скрепок, ни страховых полисов, ни крема для обуви. Ни книжных полок, ни книг. Библиотека Кляйнцайта состояла теперь из Ортеги-и-Гассета да «пингвиновского» Фукидида, которые он принес из больницы. Ортегу он уже читал, тому, казалось, не место в библиотеке из двух книг. Кляйнцайт прошел по коридору, оставил книгу у двери женщины, обучавшей ораторскому искусству и игре на фортепиано. Занес Фукидида в ванную, поднес его к зеркалу., прочитало зеркало. Офигеть, сказало оно.

Обратно в гостиную. Пластинок нет. Он напел начало «Die Winterreise»[31], представил, как бы это звучало сыгранным на глокеншпиле. Не годится.

Вдруг больше всего ему стало не хватать аквариума, зеленого морского света, мерцающего на камнях, пустой таинственной улыбки соблазнительной фарфоровой русалки. Полрыданья по русалке в горле у него.

На простом столе хвойного дерева стояла пепельница. Он хотя бы не хочет, чтобы я бросил курить, подумал Кляйнцайт. Поднял с пола телефон, набрал 123, узнал, что с третьим сигналом настанет 7.23 и сорок секунд, подвел себе наручные часы.

Положил завернутую желтую бумагу на простой стол, сел на простой кухонный стул. Лампы нет. В столе обнаружился ящик. Он выдвинул его, нашел там шесть свечей и коробок спичек. Прилепил свечу к блюдцу, зажег ее, выключил верхний свет, закурил, закрыл глаза, взъерошил страницы «Пелопоннесской войны», на одну возложил палец, открыл глаза, прочел:

Этот союз был заключен вскоре после установления мира.

Афиняне возвратили лакедемонянам пленников с острова.

Затем наступило лето одиннадцатого года войны. Этим заканчивается описание первой войны, которая продолжалась непрерывно в течение этих 10 лет[32].

Ну, это не «И-Цзин», сказал Кляйнцайт.

Ты занимайся своей работой, я займусь своей, сказал Фукидид.

Кляйнцайт развернул желтую бумагу. Та уставилась на него, словно гигантский кальмар. Он снова ее обернул, закрыл глаза, поерошил Фукидида, открыл глаза, прочел:

Воины, отважно разделившие со мной опасность! Пусть никто из вас не стремится в настоящий тяжелый моментвыказать свою рассудительность, тщательно взвешивая окружающие нас угрозы. Лучше без долгих размышлений идти на врага в твердой уверенности, что и на этот раз победа будет за нами. Там, где выбора нет, как у нас здесь, нет места и для долгих колебаний, ибо нужна быстрота и риск…

Неплохо, похвалил Кляйнцайт.

Обращайся, отозвался Фукидид.

Кляйнцайт развернул желтую бумагу, не глядя на нее, вытащил из пачки несколько листов, взял японскую ручку, записал три строчки для фарфоровой русалки:

Осень темна, ах!

Аквариум освещен;

У русалки – смех!

Затем изо всех сил быстро написал стихотворение о зеленой черепахе и еще одно, про табачную жестянку «Золотая Вирджиния», задул свечу и отправился спать.

Наутро после завтрака он начисто переписал стихотворения о «Золотой Вирджинии» и зеленой черепахе, взял глокеншпиль и желтую бумагу, вышел наружу, купил в «Раймене» катушку клейкой ленты и сидушку для стула и спустился в Подземку. Добравшись до своего места в коридоре, на листе желтой бумаги он написал:

СТИХОТВОРЕНИЯ, 10 пенсов

Прилепил желтую бумагу и два стихотворения к стене коридора, сел на подушку, заиграл на глокеншпиле мелодию про зеленую черепаху и табачную жестянку «Золотой Вирджинии».

Некоторые люди читали стихи, не покупая их и не бросая деньги в крышку глокеншпиля. Кто-то кидал деньги, но стихотворения не покупал. Немного погодя купили оба стихотворения. Кляйнцайт сделал новые копии, приклеил их к стене. К обеду он продал шесть экземпляров стихотворения про зеленую черепаху и четыре – про табачную жестянку «Золотая Вирджиния», в итоге заработал £1.75. Когда меня нашел Фукидид, я был ничем, подумал он. А теперь вы гляньте на меня.

Полдень был жирен туристами. Некоторые, купив стихотворение, фотографировали самого Кляйнцайта. Ничего, думал Кляйнцайт. Попрошайничай в Подземке Гомер, и его бы сфотографировали. После вечернего часа пик он сосчитал дневную выручку. £3.27 и ключ.

Кляйнцайт рассмотрел ключ. Не его, и он не заметил, как его кто-то бросил. Копия йельского, сделан из латунной заготовки. От ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, как у Рыжебородого? Тот получил свой ключ от человека желтой бумаги до него, кто, весьма вероятно, был Очагом. Тот передал свой ключ дальше и умер в больнице. Когда Рыжебородый отказался от желтой бумаги, в ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА поменяли замок. Теперь вот ключ для Кляйнцайта. От кого? Он попытался вызвать в уме всех, кто проходил мимо за день. Рыжебородый, если уж на то пошло, мог оказаться миллионером-эксцентриком, кто держит ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА для людей желтой бумаги, и его разговоры о том, что его туда больше не пускают, были просто способом проверить Кляйнцайта? Во всем организме Кляйнцайт ощутил прилив благополучия. Не один! Кто-то за ним приглядывает, дал вот ему ключ! Может, и не ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Может, женщина? Но тогда была б записка, где сообщалось бы, где дверь. Не может это быть женщина. Какой-то покровитель – вот кто это наверняка. Покровитель! В уме Кляйнцайт увидел собственный снимок на задней странице обложки. Коктейли, красивые доступные женщины, не вместо Сестры, конечно, а в дополнение.

Перед тем как пойти домой, он попробовал ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН, ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ и ХОДА НЕТ. Ключ не отомкнул ни одну из этих дверей. Он, конечно, мог бы попробовать и другие станции. Спешить некуда, главное – сам факт ключа.

Кляйнцайт сел в поезд и поехал домой. Раздумывал о том, чтоб написать на завтра одно-два новых стихотворения, теперь уютно ощущал себя под наблюдением, кто-то за ним присматривает. Прелесть. Он почитал Фукидида, добрался до страницы 32, почувствовал, что это приносит ему пользу. Не мог припомнить практически ничего из древней истории, какую учил в школе, а в университет он так и не поступил. Ему пылко не терпелось узнать, какие последствия будут у при при Эпидамне, интересно, кто же выиграет грядущую войну. Речи представителей Коринфа и Керкиры перед афинянами звучали до изумления рассудительно, но кто ж знает-то. Книга была приятной толщины, чтобы держать в руке, фрагмент росписи вазы на обложке изумителен, вертикальные белые трещины на глянцевой черной бумаге корешка знаменовали его продвижение вперед, заставляли гордиться достигнутым. А дома ждут простой стол хвойного дерева, голая комната и его свеча. Величие коснулось его, словно покалывание тумана на коже. В пластиковом пакете «Раймена» тихонько рычала желтая бумага. В кармане вместе с его ключами и тем, что дала ему Сестра, лежал новый ключ. Двери, двери!

Возможно, Шварцганг, подумал он, шагая от Подземки к своей квартире. Может, Шварцганг – эксцентричный миллионер, который устраивает ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА для людей желтой бумаги, может, Шварцганг сам был некогда человеком желтой бумаги, а ныне стар и разбит, передал факел дальше, сам пыхтя на своей койке, лишил не справившегося Рыжебородого привилегий и послал кого-то бросить ключ в крышку Кляйнцайтова глокеншпиля. В уме Кляйнцайт увидел посвящение: «Моему другу Шварцгангу, кто…» Посвящение чего? А! Кляйнцайт моргнул в золотых окнах вечера. Поживем – увидим.

Себе на ужин он поджарил болтунью, улыбнулся при мысли о том, что его ждет желтая бумага, о том, как он тигром набросится на нее. Изнасилование. Желтой бумаге такое понравится. Рыжебородый просто не был вполне мужчиной. Он помедлил с кофе, не торопясь убрал за собой.

Кляйнцайт зашел в гостиную, потирая руки и посмеиваясь, зажег свечу, совлек с желтой бумаги хлипкий «райменовский» пакет. Желтая бумага лежала перед ним голая. Да да о да, забормотала она. Прежде никогда не так, прежде никого, как ты. Да да о да. Ну же ну же ну.

Уйма времени, ответил Кляйнцайт. Чего спешить. Он прикрыл желтую бумагу, опустошил пепельницу, положил Фукидида на простой стол хвойного дерева и стал читать при свече. Это здесь, подумал он. Когда буду готов – возьму. Чего спешить, уйма времени.

В книге флот коринфян вступал в бой с флотом керкирян на рассвете у Сиботских островов. Кляйнцайт чуял соленое утро Эгейского моря. Скамьи гребцов, вальки весел, оснастка будут холодны и влажны от росы, белая пена шипит, расступаясь перед заостренными таранами, на горизонте все крупнее полосатые паруса на рассветно-сером море. Он утратил реальность всего в напечатанных деталях, вынырнул лишь на странице 43 и обнаружил, что обе стороны приписали себе победу и воздвигли памятники на Сиботах. Кляйнцайт покачал головой, он ожидал, что в древности все было определен-нее. Буду с тобой через минуту, сказал он желтой бумаге, продолжал читать. На странице 51 представитель Коринфа сказал спартанцам:

…вам еще никогда не приходилось задумываться о том, что за люди афиняне, с которыми вам предстоит борьба, и до какой степени они не схожи с вами. Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществить свои планы.

Так и надо, подумал Кляйнцайт.

Вы же, напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях.

С этого мига и я так буду, сказал Кляйнцайт Фукидиду.

А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода.

Вообще-то, сказал Кляйнцайт, у меня все было вовсе не худо. Я купил глокеншпиль, влюбился в Сестру, ушел из больницы, сам сегодня заработал £3.27, продал стихи.

Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то

приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Победив врага, они идут только вперед, а в случае поражения не падают духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят…

Послушай, произнес Кляйнцайт, и я ведь не щажу своей жизни. Разве я не ушел из больницы без операции? Бог знает, с какой скоростью я сейчас распадаюсь. Нельзя не назвать меня афинянином.

…а свои духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся замысел они рассматривают как потерю собственного достояния, а каждое удачное предприятие для них – лишь первый шаг к новым, еще большим успехам.

Обещаю тебе, сказал Кляйнцайт своей покойной матери, обещаю: я буду, я добьюсь, я сделаю. Ты будешь мною гордиться.

Если их постигнет какая-либо неудача, то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них одних надеяться достичь чего-нибудь значит уже обладать этим, потому что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот почему они, проводя жизнь в трудах и опасностях, очень мало наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. Они не знают другого удовольствия, кроме исполнения долга, и праздное бездействие столь же неприятно им, как

самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим людям не давать его.

Так, сказал Кляйнцайт. Хватит. Он открыл дверцу клетки с желтой бумагой, и та на него кинулась. Вновь и вновь, сцепившись, перекатывались они, все в крови и рыча. Неважно, какое заглавие я выберу для начала, сказал он, любое сойдет. ГЕРОЙ назову. Глава I. Он написал первую строку, а желтая бумага меж тем когтила ему кишки, боль ослепляла. Это меня убьет, произнес Кляйнцайт, пережить такое невозможно. Он записал вторую строчку, третью, завершил первый абзац. Рычание и кровь прекратились, желтая бумага с урчанием терлась о его ногу, первый абзац пел и плясал, подпрыгивал и играл на зеленой траве на заре.

Да здравствуют афиняне, сказал Кляйнцайт и уснул.

XXXIII. Ха ха

Кляйнцайт проснулся в страхе, подумал про абзац, ощутил, как тот высится в нем неимоверной волной, накатывает, накатывает, накатывает вперед, чересчур? Ровнее, сказал он себе. Думай по-афински. Мелькают весла, клювастые корабли рассекают море, он подошел к гардеробу за спортивным костюмом и кроссовками. Ни костюма, ни кроссовок. Он забыл про большую чистку. Ничего, сказал он, вывел своих гоплитов на прогулку по набережной, где обычно бегал по утрам.

У парапета лежали груды бурой и желтой листвы. Зима на подходе, тьма в свете. Серая река, серое небо, тихие люди чернеют на сером с лопатами и желтым песком, выравнивают брусчатку. Статуя Томаса Мора с позолоченным лицом. Вереница прогулочных катеров, осевших под тяжестью обязанностей увеселять, зачалена за оранжевые буи. Землечерпалка углубляет речное дно. Зеленая бронзовая статуя голой девушки. Серость вокруг нее подрагивала в своей недвижности, таила дыхание. Что, если огромная волна дыбом прекратит накатывать вперед, подумал Кляйнцайт. Что тогда?

Возле него притормозила громадная фура и встала, тарахтя.

– Как мне до тебя добраться попроще? – спросил водитель.

– Зачем это? – спросил Кляйнцайт.

– Ешкин кот, я ж должен все это доставить, ну?

– А что там? – спросил Кляйнцайт.

– Тебе-то что?

– Я не намерен принимать все, что бы мне ни доставили.

– Так это, стало быть, ты тут дожидаешься?

– Смотря что у тебя, – сказал Кляйнцайт.

– Мор и демон, – ответил водитель. Фура была с четверть мили длиной, на заднем конце висела табличка «ДЛИННОМЕР».

– Так, – сказал Кляйнцайт. – Свернешь налево по мосту, второй направо перед светофором, второй светофор после левого, третья круговая развязка после объезда, первый левый направо после «Зеленого человека» на углу. – Так он славно потеряется в Бэттерси, подумал Кляйнцайт, даст мне минимум час форы.

– Еще разок не мог бы повторить? – сказал водитель.

– Я-то повторю, если ты повторишь, – ответил Кляйнцайт. – Что ты сказал в самом начале?

Водитель тщательно оглядел Кляйнцайта, закурил, глубоко затянулся.

– Я спросил, как проехать на Мавританскую площадь.

– А потом ты сказал, что это доставка…

– Из «Мортон Тейлор». Ты что, инспектор какой-то или кто?

– Извини, – сказал Кляйнцайт. – Я странно слышу. – Он бросил взгляд на борт фуры. На нем трехфутовыми буквами значилось достаточно безобидно: МОР И ДЕМОН. – Мавританская площадь – это где-то в Сити, – сказал он. – Тебе надо развернуться и ехать назад, как ехал, прямо по набережной мимо моста Блэкфрайарз и на Виктория-cтрит, а там опять спросишь.

– Приветик, – сказал водитель. Фура тронулась.

– С удовольствием, – ответил Кляйнцайт. Он шел дальше мимо достопримечательностей своих пробежек, мимо моста, телефонной будки, светофора, на ту улицу, что вела к аптекарскому огороду. Здесь он повернул и пошел обратно, думая по-афински, поабзацно и на ключный лад. Впереди в отдалении сквозь бурую листву и желтую уходили прочь дети, больше не его. Вот так мы это и делаем, произнесла Память. Все уходят прочь.

Я забыл, как все ждет у реки по утрам, сказал Кляйнцайт. Он быстро подумал как можно более по-афински, выстроил своих гоплитов впереди в тонкую красную линию, маршем дошел до дому, позавтракал, взял сидушку, глокеншпиль, Фукидида, желтую бумагу, стихи и абзац, положил в карман ключ и отправился в Подземку.

В поезде он прочел об осаде Платей, пелопоннесцы насыпали снаружи курган, платейцы изнутри надстроили стену. В те дни трусов не было, подумал Кляйнцайт. А ведь они даже не афиняне.

На своем месте в коридоре он приклеил к стене два свои стихотворения и написал два новых: стих о зеленой бронзовой девушке и стих про «Мортон Тейлор». Две заключительные строки второго стиха ему прямо-таки понравились:

Опасность нависла ль, ошибся ль – иди И знай: «Мортон Тейлор» всегда впереди.

Эзотерика, подумал Кляйнцайт. Пусть их гадают. Пока он сидел, скрестив ноги, и писал на желтой бумаге, перед ним остановилась юная пара. Огромные оранжевые рюкзаки, джинсы, на шеях болтаются анкхи, ботинки для хождения через континенты.

– Гадаете? – спросила девушка.

– Постоянно, – ответил Кляйнцайт. – Пятьдесят пенсов.

– Ладно тебе, Кэрен, – сказал парень.

– Погадайте нам, – сказала Кэрен. Она дала Кляйнцайту пятьдесят пенсов.

– Так, – сказал Кляйнцайт. – Напишите свои имена на желтой бумаге.

Они написали имена: Кэрен и Питер. Кляйнцайт разорвал бумагу, растряс клочки, выронил их на пол, перемешал.

– Путешествие, – произнес он.

– Да ладно, – сказал Питер.

– Поиск, – продолжал Кляйнцайт. – Запутанный путь, долгие исканья, много находок. Место сева и урожая. Свет свечи, домашний хлеб, братство искателейединомышленников, гармония с собой и с окружающей средой. Покой, но вечно внутреннее исканье.

– Вместе? – спросила Кэрен.

– Вместе, – ответил Кляйнцайт, – но не обязательно в том же месте.

– Фантастика, – сказала Кэрен.

– Хрень, – сказал Питер. Они ушли.

Быстрые пятьдесят пенсов, подумал Кляйнцайт и написал на желтой бумаге объявление:

ПРЕДСКАЗЫВАЮ СУДЬБУ. 50 пенсов

Следующими появились две дамы, обе в черных брючных костюмах. Та, что покрупнее, была выше ростом и широка, смахивала на капитана клипера, у нее были короткие седые волосы, изо рта свисала сигарета.

– Пойдем, Эмили, – сказала она, когда другая остановилась. – Я хочу успеть в «Америкэн Экспресс», пока не закрылось.

– Но ты вечно куда-то хочешь успеть, стоит мне на минутку остановиться, – ответила Эмили, улыбаясь Кляйнцайту. С виду она была изящна, моложе другой, смахивала на любимицу экипажа того судна, чьим капитаном была крупная дама. – Стихи, – произнесла она. – Судьбу предсказывают. Как вы полагаете, что нас ждет?

– Ты узнаешь это скорее, чем он, – сказала ей крупная дама.

Эмили купила стихотворение и их судьбу. Кляйнцайт предсказал перемены и осуществление. Капитанша прикурила сигарету от той, которую курила. Эмили совсем замечталась, когда они уходили.

Любопытно, подумал Кляйнцайт. У тех, кто хочет, чтобы им предсказали будущее, будущее кажется предсказуемым.

Дальше была пожилая американская пара. Два стихотворения и судьба. Кляйнцайт глянул на их самодельные сандалии, вручную связанные носки, западный кожаный галстук-ремешок у мужчины на шее, его внушительное фотографическое оборудование, трехфутовый телеобъектив. Новый подъем в области личностного роста, сказал Кляйнцайт. Возможно, искусства. Керамика, возможно. Графика. Не сходя с места он решил, что всегда будет называть ремесла искусствами, а фотографию графикой. Их изумило его прозрение.

Следом настало затишье, Кляйнцайту впервые за все утро выпала возможность поиграть на глокеншпиле и подумать насчет ключа. Случится сегодня, подумал он. Человек, бросивший ключ, сегодня заговорит со мной. Кляйнцайт не подпустил ум к мысли о следующем абзаце, который собирался написать. Пусть случится. Где-то завопил голос: «Хо хо, пусть случится, чится, чится».

Потом дело снова расцвело. £3.53 к обеду. Кляйнцайту платили за музыку, стихи, судьбы. Все дело в широте мышления, осознал он и задумался, не поднять ли цену за стихи до 15 пенсов. Нет, решил он. Люди не скупятся на судьбы, а не на стихи. Пускай стихи достаются дешево.

Под вечер появилась увядающая дама. Пятьдесят кошек и закопченная герань в ящике на подоконнике, предположил Кляйнцайт. Ест два раза в день, пишет в дневник лиловыми чернилами. Для судьбы слишком бедна, и 10 пенсов – удар по кошачьему корму. Пусть хотя бы послушает задаром, подумал он, и сыграл вариацию «Dies Irae» на тему о зеленой черепахе.

– Вчера, – сказала дама, – я проходила мимо и дала вам денег.

Должно быть, кто-то из клиентов на два пенса, подумал Кляйнцайт.

– Спасибо, – сказал он.

– Кажется, вместе с деньгами я уронила ключ, – сказала дама.

Очень хорошо, подумал Кляйнцайт. Чудесно. Вот и все. Вообще-то пустяк. Кость не задета. Весь день он не сознавал волны дыбом, что накатывала в нем вперед, но это, должно быть, потому, что теперь она разбилась, швырнула его вниз, вниз, вниз, к мертвецам на дне океана. Кости и жижа, но никакого сокровища. Сплошь черно. Кляйнцайт улыбнулся, вытащил из кармана ключ и отдал его даме.

– Да, – сказала она, – это он. Спасибо вам большое.

– Пожалуйста, – ответил Кляйнцайт. Она не понимала, как ей остаться, не понимала, как уйти. Он чуял закопченную герань, кошек.

– Знавала я когда-то давно одного молодого человека, тот играл на глокеншпиле в полковом оркестре, – произнесла она. – Никогда не видала, чтобы с ним просили подаяние. – Зимними на вид пальцами она раскупорила свою крохотную сумочку, украдкой выронила монетку. – Большое вам спасибо, – повторила она и повернулась уходить.

– Постойте, – сказал Кляйнцайт. Он написал стихотворение о глокеншпиле, вручил ей.

– Большое вам спасибо, – произнесла дама и медленно пошла прочь.

Нет ключа, сказал Кляйнцайт желтой бумаге. Лишь я да «Мортон Тейлор».

И я, сказала желтая бумага. Мы. Я беременна. Я ношу под сердцем твой роман. Твой большой длинный толстый жирный роман. Он ведь будет прекрасен, верно же.

Конечно, ответил Кляйнцайт со сдавленным горлом. Грузовики в милю длиной из «Мортон Тейлор» неслись по коридору. Кляйнцайт закрыл глаза, НИКТО ЗА МНОЙ НЕ ПРИСМАТРИВАЕТ, безмолвно завопил он, КЛЮЧ БЫЛ ЛОЖНОЙ ТРЕВОГОЙ.

Ха ха, сказали шаги в коридоре. Ху ху, черный косматый голос.

Возьми себя в руки, сказал Фукидид. Честь полка и все такое.

Ну да, сказал Кляйнцайт. Не афинским ли духом была выиграна Пелопоннесская война, а?

Фукидид ничего не ответил.

Афиняне ведь выиграли, верно же? – сказал Кляйнцайт.

Фукидид исчез.

Черт, сказал Кляйнцайт, боясь заглянуть в конец книги, боясь читать вступление. Узнаю, когда дотуда доберусь, сказал он.

Он уложился, подошел к телефону, позвонил Сестре – и тут прибыла боль. Уже не просто от А к В, от С к D, от Е к F – то была сложная цельная полифоническая геометрия контрапунктных разноцветных молний и громовой громкости, крупнее любой фуры «Мортон Тейлор», такая большая, что уже не она была в нем, а он в ней.

Куда? – спросила боль.

К Сестре, сказал Кляйнцайт.

Боль отвезла его туда и высадила.

XXXIV. Чепуха

– Угадай, кто в Лазарете, – сказала Сестра Кляйнцайту.

ЛАЗАРЕТ, ЛАЗАРЕТ, ЛАЗАРЕТ, завопило эхо у Кляйнцайта в черепе.

– Рыжебородый, – сказал он.

– Ну да, – сказала Сестра. – У него вывих точки опоры.

– Не хочу знать подробности, – сказал Кляйнцайт. – Как Шварцганг?

– Еще пыхтит.

– Он нас всех переживет, – сказал Кляйнцайт. – А Рыжебородый как?

– Сам знаешь, как бывает с вывихом точки опоры, – ответила Сестра.

– Нет рычага?

– Ну да, к тому же он совершенно потерял аппетит. Нам пришлось его подключить к питанию через капельницу.

– Может, навещу его, – сказал Кляйнцайт. После ужина, когда Сестре пора было на дежурство, он отправился в больницу с ней.

МИЛЫЙ! – взревел Лазарет, когда он вошел. КАК ХОРОШО, ЧТО ТЫ ВЕРНУЛСЯ! МЫ НЕПОСЛУШНЕНЬКИЕ БЫЛИ, МЫ УБЕЖАЛОЧКИ, ДРАГОЦЕННЫЙ МОЙ? ВСЕ ПРОЩЕНО. УМММММ-МММНХХ! Он смачно облобызал Кляйнцайта. Кляйнцайт утерся.

Рыжебородый занимал ту же койку, что некогда и Кляйнцайт, у окна. Скрепленный сложным металлическим каркасом со шкивами и противовесами, он сидел и рассматривал трубку, присоединенную к его руке. Когда появился Кляйнцайт, он жестко глянул на него.

– Удалось? – спросил он.

– Что? – спросил Кляйнцайт.

– Сам знаешь, – сказал Рыжебородый.

– Пока абзац, – ответил Кляйнцайт. – Я б не хотел об этом говорить.

Рыжебородый поднял брови, присвистнул.

– «Пока абзац», – повторил он. – Ты работаешь абзацами, страницами, главами – всею кучей?

Кляйнцайт кивнул, пожал плечами, отвернулся.

Рыжебородый хмыкнул, как сломанные часы.

– Я дал тебе голую комнату, – произнес он. – К худу ли, к добру ли.

– Спасибо, – ответил Кляйнцайт, – к худу ли, к добру ли.

– Не думай, будто у меня остались какие-то деньги, что я выручил за твои вещи, – сказал Рыжебородый. – Спустил их как можно скорее. Выпивка, женщины, et cetera[33]. Похвалиться нечем, растрата в чистом виде, знаешь. Только так и можно.

– Вполне, – произнес Кляйнцайт.

– Ты замечаешь, – сказал Рыжебородый, – в какую палату они меня положили?

– А4, – сказал Кляйнцайт.

– Ну да, – сказал Рыжебородый. – Все сходится, э?

– Чепуха, – слабо произнес Кляйнцайт.

– Не чепуха, – сказал Рыжебородый. – Откуда нам знать, что все они тут – не люди желтой бумаги? Спрашивать бесполезно, конечно. Нипочем не признаются. Я б и сам ни за что не признался, если б ты уже не знал. Вот что тебе скажу. – Он подманил Кляйнцайта поближе.

– Что? – спросил Кляйнцайт.

– Вот почему я разбрасывал желтую бумагу, – сказал Рыжебородый. Он произнес слова «желтая бумага» так, будто это имя собственное, словно есть некто по имени Желтая Бумага, у кого имеются ноги, которыми разгуливать. – Всей правды я тебе не рассказывал. В начале-то, может, все так и было, как сказал. Но немного погодя я ее стал разбрасывать, чтобы поглядеть, не смогу ли я повесить это на кого-нибудь другого, свалить ее с себя, понимаешь. Надеялся, что она прекратит, отпустит меня.

– И как?

– Сам видишь, что она сделала. Сперва попыталась меня утопить. Теперь сунула меня в больницу.

– Как ты вывихнул себе точку опоры?

– Пока тратил твои деньги. Так уж заведено. В излишествах есть своя умеренность. – Он посмотрел на трубку у себя в руке, на висящую бутыль, несколько раз сглотнул, как будто в горле у него очень пересохло. – Мне страшно, – проговорил он.

– А кому нет, – сказал Кляйнцайт. – «Мортон Тейлор» повсюду.

– По-прежнему побираешься?

– Да.

– Могу поспорить, это бомба. Та девушка – золотая жила.

– Я один это делаю, – сказал Кляйнцайт.

– Что, уже расстались?

– Нет, просто хочу это делать один.

– Ну и как?

– Нормально. Четыре фунта семьдесят пять за сегодня, но я рано пошабашил. Я и стихи продаю, и судьбу предсказываю.

Рыжебородый снова присвистнул.

– Так и надо, – сказал он. – Ты своего добьешься. У тебя получится.

– Что именно? – спросил Кляйнцайт.

Рыжебородый снова поманил его.

– Может, думаешь, все это скособочилось – ну как бы. Что не настоящее.

– Ты это о чем?

– Ну, – произнес Рыжебородый, – у тебя была работа и все такое, правда же. Происходила какая-то прямая жизнь.

– Да.

– Может, ты считаешь, будто попрошайничество и желтая бумага, голая комната и все остальное не считаются. Может, думаешь, будто сумеешь все это взять и бросить, все сложить так же, как было раньше.

Почему он так настойчиво всё называет? – подумал Кляйнцайт.

– Поживем – увидим, – произнес он.

– Забудь про это, – сказал Рыжебородый. – У тебя не выйдет пожить и увидеть. Ты теперь в нем. Это оно.

– Ничего не оно, – сказал Кляйнцайт. – Что угодно – это то, чему б ни случилось быть в это время.

– Нет, – сказал Рыжебородый, – это будь здорово какое оно. Теперь это желтая бумага и ты. Удачи.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт, противясь желанию завязать трубку Рыжебородого узлом. – Я, пожалуй, пойду.

У койки Шварцганга он остановился.

– Как все идет? – спросил он.

– Проходит, я прохожу, – отозвался Шварцганг. – А что остается?

– Уже целые фразы, – заметил Кляйнцайт. – Вы крепче прежнего.

– Крепче, слабее, – ответил Шварцганг. – В моем возрасте разницы не много. Вообще-то мне неплохо. Меня даже собираются выпустить на весь день на той неделе.

Кляйнцайт вынул из кармана клочок желтой бумаги так, чтобы Шварцганг сумел его увидеть, сунул обратно.

Шварцганг никак не отозвался. Конечно же, это чепуха, подумал Кляйнцайт. Целая палата людей желтой бумаги!

– Пишете? – спросил Шварцганг.

Кляйнцайт пожал плечами, сделал жест «ну, так».

– Публиковались?

– Нет.

– Когда-то, – сказал Шварцганг, – я пописывал. Ну, так.

– На желтой бумаге? – спросил Кляйнцайт. Краем глаза он заметил, что Рыжебородый прислушивается.

– Забавно, что вы спросили, – ответил Шварцганг. – Вообще-то я в самом деле писал на желтой бумаге. Должно быть, потому и спросил, не писатель ли вы.

– А что-нибудь, – спросил Кляйнцайт, – ну, знаете, произошло?

– Что должно было произойти? – спросил Шварцганг. – Пара глав у меня до сих пор где-то в коробке, дальше я не продвинулся. Я мелкий предприниматель, у меня табачная лавка, вот и все. Зарабатываю на жизнь. На свете полно людей, которые написали пару глав.

– На желтой бумаге, – сказал Кляйнцайт.

– На желтой, на голубой, на белой. Какая разница.

– Не знаю, – ответил Кляйнцайт. – До встречи. – В своей койке у окна тихонько смеялся Рыжебородый.

Кляйнцайт остановился у койки Вардака. Ему никогда не было особо что сказать Вардаку, но время от времени они друг другу улыбались.

– Как вы? – спросил он.

– Неплохо, спасибо, – ответил Вардак. – Выписываюсь через две недели, похоже.

– Хорошо, – сказал Кляйнцайт.

– Вообще-то, – сказал Вардак, – не могли б вы оказать мне одну услугу?

– Разумеется, – ответил Кляйнцайт.

Из выдвижного ящика своей прикроватной тумбочки Вардак достал клочок желтой бумаги, записал на нем номер телефона.

– Вставать мне они пока не разрешают, – сказал он. – Вы б не могли позвонить моей жене и попросить, чтобы в следующий раз она захватила с собой «Тайного агента» Конрада? Вот вам два пенса.

Кляйнцайт осторожно принял желтую бумагу. Тот же сорт.

– Уверены, что это ничего? – спросил Вардак. – Вы странновато смотритесь. Не следовало бы вас, конечно, этим беспокоить, честно.

– Нет-нет, – ответил Кляйнцайт. – Все нормально. – Вардак мог где угодно ее подобрать, решил он. В конце концов, желтую бумагу не стали бы производить, если б ею широко не пользовались. Надо спросить в «Раймене». Что спросить? Не дури. – Всего хорошего, – сказал он Вардаку. – Приветик.

– Приветик, – отозвался тот. – Спасибо за звонок.

– Не стоит благодарности, – ответил Кляйнцайт. Он вышел из палаты, ни с кем больше не заговорив, попрощался с Сестрой, сбежал вниз по ступеням, слыша, как за ним Лазарет причмокивает губами, оказался в Подземке. Подошел к телефону, встал перед ним с номером миссис Вардак на желтой бумаге в руке. Имел ли Вардак что-то в виду, прося именно эту книгу? Набрал номер.

Дзынь, дзынь.

– Алло? – сказала миссис Вардак.

– Говорит товарищ, – сказал Кляйнцайт. – Тайный агент.

– Кто это? – спросила миссис Вардак.

– Это Мортон Тейлор, – произнес Кляйнцайт. – Мистер Вардак попросил меня вам передать, чтоб вы в следующий раз принесли книгу «Тайный агент» Джозефа Конрада. Желтая бумага.

– В смысле – «желтая бумага»? – спросила миссис Вардак.

– Я сказал – жертвы недуга, – произнес Кляйнцайт. – Мы с ним оба жертвы недуга.

– Да, – молвила миссис Вардак, – в таком-то месте все должны держаться друг за друга, правда же. Сирилу так непросто, ему вечно не терпится вскочить и бежать.

– Да, конечно, – сказал Кляйнцайт. – В смысле бежать…

– На работу, конечно, – ответила миссис Вардак.

– Ага, – сказал Кляйнцайт. – В…

– Контору, разумеется, – сказала миссис Вардак. – Спасибо вам огромное за сообщение, мистер Друк.

– Тейлор, – сказал Кляйнцайт. – Желтая бумага.

– Жертва недуга, – сказала миссис Вардак. – Разумеется. Спасибо вам большое. До свиданья.

Жертва недуга, подумал Кляйнцайт. Жертвы недуга. Держаться друг за друга. Код? Он вышел на перрон, сел в поезд, раскрыл Фукидида, дошел до одного из тех мест, на какие натыкался, случайно раскрывая книгу, пока еще не начал ее читать. Демосфен произносил речь к афинянам на Пилосе, когда вместе с воинами ждал высадки спартанцев на этом берегу:

…вам, афиняне, из опыта известно, какая неразрешимая задача высадка с кораблей пред лицом врага, если он стойко сопротивляется и не отступает, не опасаясь ни силы прибоя, ни грозного натиска кораблей. Итак, я ожидаю, что вы и теперь будете держаться твердо и примете битву у прибрежных скал. Тогда вы и сами спасетесь, и сохраните эту землю.

Да, сказал себе Кляйнцайт, эскалируя на улицу, как это верно сказано: «грозный натиск кораблей». Боль теперь была велика, плавна и спокойна, словно «роллс-ройс». Ко мне домой, сказал Кляйнцайт, и они отъехали.

XXXV. Конь на гусеничном ходу

Так, сказал Кляйнцайт, зажигая свечу на простом столе хвойного дерева. Грозный натиск кораблей. Стойко сопротивляется и не отступает. Он раскрыл желтую бумагу, та укусила его за руку.

Не делай так, сказал Кляйнцайт. Ты меня знаешь, у нас абзац.

Никогда в жизни тебя не видела, ответила желтая бумага. Ты полный псих.

Это ничего, сказал Кляйнцайт, память к тебе вернется.

В дверь принялась ломиться Смерть. ХУ ХУ ХУ! – вопила она. ВПУСТИ МЕНЯ!

Уходи, сказал Кляйнцайт. Пока не твое время.

ХУ ХУ! – вопила Смерть. ДА Я В КЛОЧЬЯ ТЕБЯ, К ЧЕРТУ, ПОРВУ. ВСЯКОЕ ВРЕМЯ – МОЕ, Я ХОЧУ ТЕБЯ СЕЙЧАС И ВОЗЬМУ ТЕБЯ СЕЙЧАС. СЕЙЧАС СЕЙЧАС СЕЙЧАС.

Кляйнцайт подошел к двери, запер ее на два оборота, навесил цепочку. Уходи, сказал он. Ты не настоящая, ты просто у меня в уме.

А ТВОЙ УМ НАСТОЯЩИЙ? – спросила Смерть.

Конечно, ум у меня настоящий, – ответил Кляйнцайт.

ТОГДА И Я – НАСТОЯЩАЯ, сказала Смерть. ПОПАЛСЯ, Э? Она просунула пальцы в щель для писем. В черной щетине, косматые, с отвратительными на вид длинными серыми ногтями.

Кляйнцайт схватил на кухне сковородку, двинул ею изо всех сил по косматым черным пальцам.

Я СЦАПАЮ ТЕБЯ ПОЗЖЕ, сказала Смерть. ВОТ УВИДИШЬ.

Ну да, сказал Кляйнцайт. Он вернулся к простому столу хвойного дерева начать второй абзац.

Ты такой смелый, произнесла желтая бумага. Такой сильный, такой мужественный. Возьми меня.

Минутку, сказал Кляйнцайт. Он поскреб голову, взъерошил волосы, просыпал перхоть на желтую бумагу и простой стол. Нужно мне вот что, произнес он, – во всем разобраться. Прежде чем продолжу второй абзац, я должен получше уяснить, где я со всем вообще. Составил список:

От А к В – Начало. Чего?

Желтая бумага – Тачка, полная клади. Зубная паста «Бзик»

Творческий Директор – «Вы уволены».

Доктор Розоу – «Сделайте это со стреттой, пока стретта, что называется, не сделала это с вами».

Сестра —

Д-ра Мягти, Складч и Кришна – Кришна пожелал удачи.

Лазарет – Не несет никакой ответственности за смерть или любой иной случившийся казус.

Очаг – Мертв.

М. Т. Поппс – Мертв.

Шварцганг – Пых пых пых пых.

Рыжебородый – Последний передо мной. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА?

Вардак – Код?

Фукидид – «Грозный натиск кораблей».

Смерть – «Я сцапаю тебя позже».

Шива – «Пусть шевелится, знаешь».

Бог – «Покрути желтой бумагой».

Подземка – «Ты ли Орфей?»

Фолджер Буйян – «Сцапаю тебя после школы».

Жена – Снова вышла замуж.

Дети – «Пока, папуля».

Отец – «Я не знал».

Мать – «Я знала».

Брат – «Никто не может тебе ничего рассказать».

Спортивный костюм, носки, кроссовки – Купить завтра.

Кляйнцайт изучил список, нарисовал на полях скобки, объединяющие разные пункты. Затем составил другой список:

Тачка, полная клади.

Тучка, полная градин.

Стрелочка в квадрате.

СКРИПИЧКА. Все на складе.

ПЛАЧЬ-КА, БОГА РАДИ.

Взбучка завтра в раскладе.

Посыпал перхотью и этот лист, составил третий:

Очаг – Растянутый спектр – Гендиадис – Цитра? – Желтая бумага?

М. Т. Поппс – Незаполнение объема – Фруктовые булочки

Шварцганг – Онтогенез – Табачная лавка – Желтая бумага

Макдугал – Глазгоктомия

Никчемс – Увеличенный просцениум

Радж – Гесперит

Сырополз – Высыпание

Вардак – Ноумены внахлестку – Контора? – Конрад? – Тайный агент? – Код? – Желтая бумага

Бакен – Проблемы с фузеей

Старый Григгз – Палимпсест

Рыжебородый – Вывих точки опоры – Желтая бумага – Губная гармошка – Фруктовые булочки

Кляйнцайт – Гипотенуза – Диапазон – Асимптоты – Стретта – Глокеншпиль – Желтая бумага

Кляйнцайт долго размышлял над тремя списками. Очень хорошо, сказал он. Знаю я не больше того, что знал прежде. Желтая бумага уснула. Стараясь ее не будить, он написал второй абзац, третий, закончил страницу, написал вторую, потом третью.

Подошел к двери, прислушался, услышал, как дышит Смерть. Ты там? – спросил он.

Не то чтобы, ответила Смерть.

Сделай мне одолжение, произнес Кляйнцайт. Сбегай, пожалуйста, в круглосуточный, возьми мне двадцать «Старшей службы». Деньги я суну тебе в щель для писем.

Я у тебя не на побегушках, твою мать, – ответила Смерть. Сам сбегай.

Ты отказываешься, потому что ты не настоящая, сказал Кляйнцайт. Была б настоящей – взяла б настоящие деньги, сгоняла бы в настоящий круглосуточный и купила бы мне настоящих сигарет. Вот деньги. Он опустил их в щель, услышал, как монеты звякнули на полу снаружи.

Ты там? – спросил он.

Нет ответа. Кляйнцайт отпер дверь, открыл. Никого. Он подобрал деньги, сам сходил в круглосуточный магазин, сам купил сигареты.

Вернувшись, взял Фукидида, подержал книгу в руке, думая о разном. Когда все существующие данные скорректированы, произнес Кляйнцайт, мы вообще ничего не находим.

Крепкое мышление, сказал Фукидид.

Спасибо, ответил Кляйнцайт. Могут иметься, однако, некоторые доказательства, покамест неподтвержденные, существования группы людей желтой бумаги. В Лазарете, возможно, имеется их целая палата. Доктор Розоу ставит диагнозы, назначает лечение, оперирует, доктора Мягти, Складч и Кришна ассистируют, Сестра и ее сиделки ухаживают за больными в Палате А4. Я – один из А4-х.

Будь патриотом, сказал Фукидид. Не подводи свою сторону.

Этиология различных недомоганий и болезней в Палате А4 мне неизвестна, продолжал Кляйнцайт. Если, как мы подозреваем, во всех случаях имеет место желтая бумага, возможно, было б интересно вникнуть в истории тех, кто выздоровел.

Он позвонил Сестре в больницу.

– Ты что-нибудь знаешь о тех пациентах в А4, которых выписали? – спросил он.

Висело молчание.

– Тебе известны, – продолжал Кляйнцайт, – те, кто выздоровел и отправился домой?

Нет ответа.

– Ты там? – спросил Кляйнцайт.

– Да, – ответила Сестра. – С тех пор как я тут работаю, таких не было ни одного.

– А это сколько?

– Три года.

– Но такого не может быть. В смысле – ты на меня погляди.

– Ты сам выписался. Не было ни одного, кого бы выписали. А ты единственный, кто выписался сам.

– Но ведь это не те же люди, кого положили три года назад.

– О нет. Мы довольно многих потеряли.

Поразительно, до чего тут холодно, подумал Кляйнцайт. Не нужно было Рыжебородому сбагривать мои электрокамины.

– Ты там? – спросила Сестра.

– Покамест, – ответил Кляйнцайт.

ПРИВЕТ, ЛЮБИМЕНЬКИЙ, – закричал в трубку Лазарет.

ХУ ХУ! – завопила Смерть в щель для писем.

– Но ведь это же, – сказал Кляйнцайт, – не палата для неизлечимых или что-то в этом духе, правда?

– Нет, – ответила Сестра. – Оно так просто как бы получается.

Кляйнцайт попрощался, повесил трубку. Если афиняне проиграли, не уверен, смогу ли я дальше, сказал он.

Думай по-афински, сказал Фукидид.

Кляйнцайт немного почитал, дошел до места, где спартанцы попросили афинян прекратить войну. У них же там была хорошая возможность мира, сказал он Фукидиду. Чего они ею не воспользовались?

Сам знаешь, как оно бывает, ответил Фукидид. Раз побеждаешь – думаешь, чего сейчас бросать.

Я сделал три страницы, сказал Кляйнцайт, но мира мне никто не предлагает.

Выиграй еще чуть-чуть, сказал Фукидид.

Что-то мне дурно, сказал Кляйнцайт. Откинулся назад, обнаружил, что прислонился к Слову.

Да, произнесло Слово, согласно бессмертным словам Вильяма Вондсворта: «копыто за копытом…» Помни об этом, мальчик мой.

Уордсуорта, сказал Кляйнцайт. Вондсворт – это где-то к югу от реки.

Но впереди своего времени, сказало Слово, и посмей только это забыть. В конце концов, это же он придумал гусеничный трактор – или хотя бы коня на гусеничном ходу. Армейские танки и все вот такое вот. Чем было бы современное военное дело без Вормсвуда?

Уордсуорта, сказал Кляйнцайт. Ты вообще о чем это?

О том, что говорю, проговорило Слово, – о концепции гусеничного трактора. «Копыто за копытом, – сказал он, – конь по склону вверх ступал»[34]. Совершенно очевидно, я бы решило, что он имел в виду бесконечную крутящуюся гусеницу, подкованную конскими копытами, тем самым предвосхищая нынешние машины войны и мира. Промышленная революция, слом сельского уклада. Все вот такое вот, знаешь. Прозорлив он был, этот Вотизвод. А под и над всем этим – «копыто за копытом», но ал и коготь, и резец[35]. Как «Старик-Река»[36], просто катит и катит вперед, э?

Кляйнцайт прекратил слушать. Опять начну бегать по утрам, сказал он себе. Куплю завтра спортивный костюм.

Вот это правильно, сказал Фукидид. В бегучем теле бегучий ум.

Ну да, сказал Кляйнцайт. Не включая свет, вошел в ванную, умылся и почистил зубы в темноте, помочился на слух.

Что происходит? – спросило зеркало. Кто я?

Мортон Тейлор, мрачно хмыкнув, ответил Кляйнцайт и пошел спать.

XXXVI. В голубых тонах

Назавтра Кляйнцайт выкроил время из своего трудового дня в Подземке, чтобы купить себе все для бега, а также рубашку, брюки, белье и носки. Денег на его чековом счету оставалось еще на три месяца, а попрошайничество покрывало ежедневные расходы. Вечером он отправился в больницу.

– Что ты теперь думаешь? – спросил Рыжебородый. – По-прежнему чепуха? Я слышал, что сказал Шварцганг. Я видел, как Вардак дал тебе клочок желтой бумаги.

– Два случая – еще не вся палата, – ответил Кляйнцайт.

– Два плюс два – уже четыре, – сказал Рыжебородый. – Ты забыл посчитать себя и меня. Попробуй еще кого-нибудь.

– Не уверен, что хочу.

– Смелый, да?

– Я этого и не говорил.

Какое-то время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Кляйнцайт перешел к койке Нокса.

– Как дела? – спросил он.

– Думаю, что долго не протяну, – ответил тот. Выглядел и говорил он так, будто от него осталась тень.

– Чепуха, – ответил Кляйнцайт тоном приходского священника с трубкой и игривым взглядом. – Выглядите вы гораздо справнее, чем когда я впервые вас увидел.

– Вовсе нет, – сказал Нокс. – И уже произвели три рефракции. В следующий раз, думаю, со мной случится полное затмение. – Он рассмеялся. – Начиналось-то с А и В, а теперь уж и Z на подходе.

Чуточку больше черноты в воздухе стало, чем обычно, подумал Кляйнцайт, глядя пристально. Загрязнение.

– От А к В, – сказал Нокс. – Как-то раз я даже подумывал написать об этом рассказ. Да так и не закончил. Вообще-то он у меня где-то здесь.

Кляйнцайт зажмурился и протянул руку. Услышал, как Нокс ворошит бумаги в выдвижном ящике своей тумбочки, ощутил, как несколько листков бумаги сунули ему в руку.

– Отчего вы зажмурились? – спросил Нокс.

– Иногда у меня голова болит, – ответил Кляйнцайт, не открывая глаз. – На ощупь не желтая.

– Она и не желтая, – ответил Нокс. – Обычная писчая, стандартный формат.

– А, – сказал Кляйнцайт. – Обычная писчая. – Он открыл глаза, взглянул на бумагу. Обычного формата, слабо линованная. Почерк у Нокса был твердый, черный и канцелярский. Кляйнцайт прочел:

Вот оно опять, точно тень на солнце: округлое черное затмило собой яркий круг, пересекши периметр в А и В.

Кляйнцайт снова зажмурился.

– Трудно читать, – сказал он. – Меня глаза донимают. Что там дальше? В Подземке вы подбираете клочок обычной писчей бумаги, идете к себе в контору, звоните врачу, пишете что-то на этой бумаге, а потом вас увольняют?

– Как вам вообще удалось это узнать? – спросил Нокс. – Я подобрал лист писчей бумаги в коридоре, он лежал на полу, совершенно чистый. Пошел в универмаг, где работаю (Стекло и Фарфор, Первый Этаж), позвонил своему врачу, затем у меня появилось совершенно неодолимое желание что-нибудь на нем написать, что я и сделал.

– Что вы написали? – спросил Кляйнцайт.

Нокс вынул из ящика сложенный лист писчей бумаги обычного формата, выглядевший так, будто его постоянно таскали в заднем кармане и много на него садились. Канцелярский почерк был крупнее и не такой твердый, каким было написано на других листах. Кляйнцайт прочел:

Бич – корноухие в стаде.

– Мне нужно было соорудить выкладку «Споуда»[37], – сказал Нокс, – ну, я приставил к полкам стремянку и взялся за дело. Там есть такой узор, называется «итальянский», довольно милый, весь в голубых тонах. Облака пунктиром, кружевные деревья, привлекательные руины, пять овечек и дама склоняет колени у речки, а сзади к ней подходит пастух, помахивая посохом. Поблизости в роскошном гроте сидит неопределенная фигура, четки перебирает, быть может, или размышляет. В общем, стоял я на стремянке с заварником в руке, как вдруг мною завладело сильное желание влезть в эту картинку, оттолкнуть пастуха и самому накинуться на эту даму, а неопределенная фигура в гроте пускай смотрит или не смотрит.

– И вы, – спросил Кляйнцайт, – вошли в картинку?

Нокс какое-то время пристально смотрел на него. Глаза у Кляйнцайта опять были закрыты, но он это ощущал.

– Нет, – сказал Нокс. – Не вошел. Я осознал, что рядом стоит мой заведующий и смотрит на меня снизу вверх уже какое-то время. Лицо у него было, как у бабуина задница, только все в глубоких морщинах, каких, я полагаю, у бабуинов на задницах обычно не бывает. «Ну-с, Нокс, – произнес он, – когда закончите позировать для памятника или созерцать бесконечность, или чем вы там еще занимаетесь, быть может, все-таки продолжите?» Тем временем я больше и больше склонялся – в буквальном смысле – к той даме на коленях у реки. Склонился я так далеко, что пошатнулся на стремянке, падая, схватился за полку и снес ее вместе с посудой фунтов на 100 (розничная цена, то есть) на голову своему заведующему.

Вообще-то он отнесся к этому довольно разумно. Сказал только, что всегда полагал, будто мои таланты могут применяться отнюдь не в отделе Стекла и Фарфора, предположил, не лучше ли мне заняться сносом зданий, и намекнул, чтобы я был любезен поискать чего-нибудь, когда будет удобно. Вот я и подыскивал, когда попал в больницу. Доктор Розоу посоветовал сдать несколько анализов. Мне бы хотелось, наверное, завершить эту историю, сама мысль проникнуть в эту красивую голубую картинку меня абсолютно заворожила, особенно на заварнике, который поразил меня отчего-то большей таинственностью, чем другие предметы сервиза. Но у меня нет таланта. Да и, похоже теперь, времени.

Кляйнцайт открыл глаза, отдал лист писчей бумаги Ноксу, покачал головой, показал большой палец и перешел к койке Бакена, мурлыча себе под нос:

– Бич – корноухие в стаде.

– Забавно, что вы это напеваете, – сказал Бакен.

– Почему? – спросил Кляйнцайт.

– Потому что я не знал, что есть такая песенка. Я думал, что сам ее сочинил. Не вполне тот же самый мотив, учтите, а те же слова.

– «Бич – корноухие в стаде»?

– О, – произнес Бакен, – я думал, вы пели: «Птички царят в циферблате».

– Это вы сочинили?

– Насколько мне известно, – ответил Бакен. – Вообще-то впервые я спел эту песенку в тот день, когда у меня начались неполадки с фузеей. Любопытно, конечно.

– Отчего? – спросил Кляйнцайт.

– Я коммивояжер в часовой компании, – ответил Бакен. – «Скоросчаз Лтд.». Выехал с новой линейкой продуктов, качусь себе по М4, и тут мимо пронеслась громадная фура…

– «Мортон Тейлор»?

– Отнюдь. С чего мне бояться проезжающей фуры? Говорю же: фура пронеслась мимо, от воздушного потока за ней моя машина покачнулась, и день вдруг показался мне темнее прежнего, в свете меньше света, если вы следите за моей мыслью.

– Слежу, – сказал Кляйнцайт.

– И в то же время, – продолжал Бакен, – у меня возникло ощущение, будто меня до предела напрягает тяжелый мертвый груз, тянущий меня книзу. Если б я мог как-то разжаться, наверняка напряжение бы ослабло, но так расслабиться я не мог. Мне было по-прежнему так же, когда я доехал до своей гостиницы. Войдя в нее, я увидел, что на полу лежит оранжевая упаковочка папиросной бумаги «Ризла», и я ее поднял. У себя в номере вытащил из пачки листок и на нем написал:

Птички царят в циферблате.

Странно такое писать коммивояжеру «Скоросчаза», вам не кажется?

– Да, – ответил Кляйнцайт.

– Я вдруг поймал себе на том, что напеваю эти слова, – продолжал Бакен, – и с того времени я пишу на «Ризле» другие песенки. Вы никогда не писали на «Ризле»?

– Пока нет, – ответил Кляйнцайт.

– По-моему, это универсальная бумага для письма, и я пишу песенки лишь об универсальном.

– Например?

– Взгляните-ка, – произнес Бакен. Он вытащил из шкафчика маленький ворох сигаретных бумажек и протянул Кляйнцайту. Почерк был крохотный, четкий и сжатый, как на чем-то, что нужно тайно вынести из тюрьмы. Кляйнцайт прочел верхнюю:

Стань море небом, небо ляг на дне —

Парили б черепахи в вышине.

Кляйнцайт прочел вторую:

Золотая Вирджиния, золотая Вирджиния,

Ты мой грех жестяной,

Золотая Вирджиния, золотая Вирджиния,

Твой табак первородный со мной.

– Видите, о чем я? – спросил Бакен. – Универсальные темы на универсальной бумаге. Только сейчас до меня дошло, почему именно птички взбрели мне на ум.

– Почему?

– Про такое я читал в «Оксфордском словаре цитат», из Беды Достопочтенного. О том, что жизнь человеческая сродни полету воробья из студеной темноты в теплую и светлую залу. Он влетает в одну дверь и тотчас вылетает в другую, вновь в стужу и тьму. Я не хочу возвращаться на работу в «Скоросчаз Лтд.», когда выпишусь из больницы. Не знаю, чем стану заниматься, но к этому больше не вернусь.

– У вас есть лишняя «Ризла»? – спросил Кляйнцайт. – Хотелось бы попробовать.

– Конечно, – ответил Бакен. Дал ему маленькую красную упаковку, КРУПНЕЙШАЯ РАСПРОДАЖА НА СВЕТЕ, гласила обертка.

Кляйнцайт написал на «Ризле»:

Ризла, ты все распродавай-ка,

Скури-ка песню для Кляйнцайта.

Он положил листок «Ризлы» в карман, упаковку вернул Бакену.

– Оставьте себе, – сказал тот. – У меня еще есть.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт, – но лучше не стоит. Я, видите ли, человек желтой бумаги.

– А, – сказал Бакен. – Желтая бумага. Вы бы назвали универсальной ее, так?

– Без разговоров, – ответил Кляйнцайт. – Такая же, как писчая обычного формата и «Ризла».

– Ах, – произнес Бакен, – желтая бумага и писчая обычного формата могут быть по-своему универсальны, но универсальны они не так, как «Ризла».

XXXVII. Песенка

Сегодня бегаем, произнесло утро, заглядывая Кляйнцайту в окно.

Кляйнцайт встал. Сегодня бегаем, сказал он зеркалу в ванной.

Только не я, ответило зеркало. Ног нет.

Кляйнцайт надел новый спортивный костюм, новые кроссовки.

Вперед, сказали кроссовки. Движение! Скорость! Юность!

Не надо скорости, сказал Кляйнцайт. И я не юн.

Черт, сказали кроссовки. Все равно давай двигаться.

Когда Кляйнцайт открыл дверь квартиры, там стояла Смерть, черная, косматая и уродливая, не больше средних размеров шимпанзе с грязными ногтями.

Ты не так уж и велика, сказал Кляйнцайт.

Сегодня день у меня невеликий, сказала Смерть. Порой я громадна.

Кляйнцайт потрусил по улице. Поначалу не слишком давай, напомнил он себе. Отсюда до Томаса Мора, не дальше, а потом пятьдесят шагов пешком.

Смерть следовала за ним по-шимпанзейски, опираясь костяшками пальцев о мостовую и выбрасывая ноги вперед. Ты довольно медлен, сказала она.

Легло на сердце клеем[38], ответил Кляйнцайт.

Это как? – спросила Смерть, нагнав его.

Я о том, что жизнь клейкая, ответил Кляйнцайт. Все слиплось. Нет, я не об этом. Все расклеилось, перетекает во все остальное. Циферблаты и птички, тачки, стада и градины, зеленые черепахи, «Золотая Вирджиния». Желтая бумага, писчая обычная, «Ризла». Есть ли такое существование, какое только мое?

Какая разница, есть или нет? – спросила Смерть. Имеет значение?

Сегодня ты очень дружелюбная, очень уютная, очень компанейская, произнес Кляйнцайт. Откуда мне знать, не заорешь ли ты снова «ХУ ХУ!» и не кинешься ли вдруг на меня?

Ниоткуда, сказала Смерть. Но сейчас я ощущаю дружелюбие. Мне одиноко, знаешь ли. Многие люди считают меня зверем.

Кляйнцайт опустил взгляд на черную щетинистую спину, что вздымалась и опускалась, пока Смерть скакала бок о бок с ним. Ты зверь и есть, что называется, сказал он.

Смерть глянула на него снизу, морщинисто раздвинула шимпанзячьи губы, показала желтые зубы. Не груби, произнесла она. Однажды я тебе пригожусь.

Впереди показался Томас Мор со своим позолоченным лицом. Пора переходить на шаг, сказал Кляйнцайт. Пятьдесят шагов.

Мы же едва ритм поймали, сказала Смерть. Не так я себе представляла утреннюю пробежку.

Я не в форме, ответил Кляйнцайт. Я в больнице лежал, между прочим. Обычно-то я всю дорогу трусцой. Нужно постепенно к этому вернуться.

Истощив пятьдесят шагов, он затрусил снова. Мимо неслась река. Серебро, серебро, говорила она, говорило низкое белое утреннее солнце. В самом деле, сказала река, ты без понятия. Даже я без понятия, а ведь я река.

Кое-какое понятие у меня есть, сказал Кляйнцайт.

Мимо на велосипеде проехал почтальон. В низу каждого колесного обода сходилась белая вспышка солнечного света. Казалось, колеса почтальонского велосипеда катились по двум белым катящимся солнечным вспышкам, а не по дороге. Даже вспышки, сказали колеса почтальона, – видишь?

Вижу, ответил Кляйнцайт. Но я вообще-то не вижу нужды делать таинство из всех до единой тайн. Особенно поскольку ничего, кроме тайн, нету.

Смерть пошла чуть быстрее, напевая песенку, которой Кляйнцайт не очень мог разобрать.

Не иди так быстро, сказал Кляйнцайт. Я не слышу, что ты поешь.

Улыбнувшись, Смерть глянула через плечо, но, все так же напевая, оторвалась еще дальше вперед. Над рекой взлетели чайки.

Уж ты-то не делай тайны из песенки, сказал Кляйнцайт. Он затрусил быстрее, сократил дистанцию между ними, его потрясла тяжесть, которая вдруг в нем взорвалась, как будто в него ударило кометой. Мостовая стала стеной, которая двинула ему в лицо. Краткий фейерверк разноцветных огоньков, за ними чернота.

XXXVIII. Пыхтенье

Пых пых пых пых. Ну вот, пожалуйста, думал Кляйнцайт. Теперь я Шварцганг. У меня нет отдельного существования. Навряд ли это справедливо.

Вспомни, произнес Лазарет.

Что что что? – сказал Кляйнцайт. Почему все постоянно должны говорить загадками? Все же достаточно ясно. Когда проснусь – все тебе расскажу. Ничего не нужно записывать, это совершенно очевидно, вообще-то так просто.

Очень хорошо, сказал Лазарет. Вот ты проснулся. Рассказывай.

Что рассказывать? – спросил Кляйнцайт.

То, что обещал мне рассказать, ответил Лазарет. Что, как ты сказал, совершенно ясно.

Не знаю, о чем ты, сказал Кляйнцайт. Перестал бы ты мне докучать.

Вполне, отозвался Лазарет. Па-ка. Пыхти дальше.

Постой, сказал Кляйнцайт.

Нет ответа. Пых пых пых пых, изображал экран. Если бы ко мне присобачили такую штуковину, я стал бы дожидаться, чтоб она остановилась, подумал Кляйнцайт, почесывая грудь там, где крепился электрод. А, значит, эта – моя.

– Как мы себя чувствуем сейчас? – спросило знакомое лицо. – Должен сказать, выглядите вы гораздо лучше, чем раньше. Столько хлопот с вами было, когда вы появились, хе хе. Казалось, вы вполне готовы склеить ласты.

– Вы не доктор Розоу, – произнес Кляйнцайт. – Тот не говорит «хе хе». И лицо у него другое.

– Доктор Розоу в отпуске, – сказал человек с «хе хе». – Я доктор Буйян.

– Ничуть меня не удивляет, – сказал Кляйнцайт. – Фолджер Буйян?

– Да. Откуда вы знаете?

– Так бывает, – ответил Кляйнцайт. – Полагаю, меня вы не знаете.

– Вообще-то нет, – сказал доктор Буйян. Его повзрослевшая уродская рожа была раздражающе властной. Зубы у него перестали быть желтыми. – Мы встречались?

– Где-нибудь на вечеринке, – ответил Кляйнцайт. – Трудно сказать. Специализируетесь по стреттам, так?

– Вообще-то да, хе хе. Откуда вы знаете?

– Должно быть, прочел где-нибудь. Вы знамениты?

– Финишировал первым в прошлогодней регате в Бискайском заливе, – сказал доктор Буйян. – Вы могли видеть мой снимок в яхтенном журнале у кого-нибудь в приемной.

– Откуда вы знаете, что я на него не подписан? – спросил Кляйнцайт.

– Да, разумеется, такое очень может быть. Почему бы и нет.

– Как называется ваша яхта?

– «Атропос». Хе хе.

– Славное имечко, – сказал Кляйнцайт.

– Хорошая лодка, – сказал доктор Буйян. – Что ж, старина, вам лучше отдохнуть, попривыкнуть. А мы за всем присмотрим, подумаем, что с вами делать. – Он добродушно стиснул Кляйнцайтово плечо, отошел.

Он-то нипочем не сляжет в постель, а я не стану врачом, подумал Кляйнцайт. Природой вещей такого не предусмотрено.

Когда он проснулся, шторки вокруг его койки, должно быть, задернули. Теперь их раздвинули, и он оглядел койки напротив и рядом. Опять то же самое. Тут были Бакен, Сырополз, Никчемс. Привет, привет, привет. Кивки и улыбки. Да, я опять вернулся, меня же за уши не оттащишь. Слева от него Нокс, справа Вардак. У Вардака на тумбочке «Тайный агент». Радж, Макдугал, за ним Шварцганг, все еще пыхтит. Сразу за ним – Рыжебородый. Рты шевелились, появлялись слова. Зашевелился его рот, появились слова. Лица вернулись к газетам, кислородным маскам, сну, кашлю, отхаркиванию. Окно теперь было далеко. М-м-м-м, произнесла койка, прижмись ко мне крепче, любимый. Кулаки Кляйнцайта слабо отбивались от ее жарких объятий. О Боже, где Фукидид? Не здесь. Дома. Ни бритвенного прибора, ничего. Во что он одет? Больничная пижама, слишком велика, штаны спадают. Ах да, он пытался нагнать Смерть, чтобы расслышать песенку, совсем уж было удалось. Хитрый старый шимпанзюк! Где Сестра? Еще день, ее пока нет.

Нокс смотрел на него по-мужски. Из-под нескольких газет он что-то вытащил, передал Кляйнцайту. Неприличные картинки? – подумал Кляйнцайт, принимая это. Нет, каталог. Рукописный шрифт, серебром по черному глянцу: «Гробы от “Быстр-Упак”». Перед картинками – предисловие:

Подберем вам гроб

Сколько раз все мы слышали, а то и сами произносили эти слова: «Да я в этой шляпе/пальто/костюме и т. д. и помирать не стану»? И тем не менее сколь многие из нас, даже самые разборчивые, оказывались в гробу, который никак не отражал наших высоких мерок личного вкуса! Вот почему мы говорим: «Умный поймет с полуслова».

Ваш выбор – отправляться ли вам в последний путь в стиле лично вашем или же пусть вас пакуют случайные люди.

Покинуть этот мир не менее важно, чем прийти в него. Точно так же, как ваши родители выказывали свою к вам любовь и гордость, когда тщательно выбирали для вас коляску, словно оправу, где бы драгоценностью блистали вы, младенец, так и теперь ваш как «уходящего в мир иной» долг перед родственниками, друзьями и сотрудниками, перед всем обществом – попрощаться в уникальной и «персонализированной» манере.

Тщательно осмотрите продукцию фирмы «БыстрУпак», и вы поймете, отчего целые поколения удовлетворенных клиентов поддерживают наш лозунг: «Играйте в ящик за любые деньги». Традиционные навыки, передаваемые от отца к сыну, секреты мастерства и годы большого опыта видны в каждом гробу «Быстр-Упака». Выберете ли вы такую недорогую модель, как «Том-совсем-один» или же роскошную емкость модели «Сугробия» – вы можете положиться на материалы, фурнитуру и мастерство самого высокого качества. С «Быстр-Упаком» вы и впрямь будете Покоиться В Мире.

Далее следовали страницы шикарных цветных фотографий. Кляйнцайт рассмотрел «Спортсмен», обитый натуральной свиной кожей (вкладка, выполненная в цвете вашей Команды по выбору), «Дипломатическую службу», где снаружи тисненный золотом черный сафьян, а внутри муаровый шелк (за дополнительную плату обивка цветов национального флага), «Сити» с массивными серебряными ручками, вручную выкованными в виде сложенных зонтиков, «Пассаты» – тиковое дерево с латунной фурнитурой, ручки из манильского каната с турецкой оплеткой. «Самые гибкие условия для покупки в кредит, – гласил каталог. – “Быстр-Упак (отдел продаж) Лтд.”, Блюйуэлл, Хертфордшир. Изгот-ли детских колясок “ПокажиКа”, контрацептивов “ОтвратиКа”, вспомогательных средств для секса “ПапАй” и бандажей “КрепКо”. Подразделение “Напалм Индастриз”».

Кляйнцайт вернул каталог Ноксу.

– Я писал эту рекламу, – сказал он.

– Да ну! – произнес Нокс. – Серьезно?

– Да, – ответил Кляйнцайт. – Я делал рекламу для «Аналь Петролеум Вазелин». «Напалм Индастриз» – одно из их подразделений.

– Вам скидка полагается, как считаете? – спросил Нокс.

– Уже нет. Меня уволили.

Нокс покачал головой.

– Невезуха, – произнес он. – Сырополз считает, что нам удастся втащить их в Национальное Здравоохранение. Пишет в министерство.

– Где вы взяли каталог? – спросил Кляйнцайт. – Коммивояжер приходил?

– Зять Сырополза, – ответил Нокс. – Сказал, что мог бы пробить групповую скидку. Вполне знающий малый. Говорил, что можно ожидать роста цен на кладбищенские участки. Спекулянты налетели и все такое. Какой-то большой консорциум, «Метрополь», что ли, уже скупил два или три кладбища получше.

– «Некрополь», – сказал Кляйнцайт. – «Городские Концепции Некрополь». Тоже один из моих клиентов.

– Скажите-ка, – произнес Нокс. – Какие внушительные у вас связи были, а? Сыроползов зять говорит, сейчас пора покупать, и я бы решил, что этим уж точно стоит поинтересоваться. Такое обычно откладываешь на потом, а затем раз – и поезд ушел.

– У вас случайно нет какого-нибудь неприличного журнальчика? – спросил Кляйнцайт.

– «Все звезды дрочки» сойдет? – спросил Нокс, протянул журнал Кляйнцайту. НОВЫЕ МОДЕЛИ, НОВЫЕ ПОЗЫ! ДРОЧКА МЕСЯЦА ЛЮБТА ДЬЮИТТ, ЦВЕТНОЙ РАЗВОРОТ БЕЗ РЕТУШИ.

– Прелесть, – сказал Кляйнцайт, погрузился в волосы на лобке Любты Дьюитт, обнаружил, что на глазных яблоках у него время от времени глазурью проступает изображение доктора Буйяна. Это они могли б и заретушировать, подумал он, попытался вызвать в уме ту песенку Смерти, какую он не вполне расслышал, осознал, чем именно он занимается, попробовал не вызывать ее в уме. Подло, подумал он. Надо быть осторожней. С его койки не видать никаких аэропланов. Ужасающее солнечное дневное небо. Когда Наполеон говорил о двухчасовой храбрости, он мог иметь в виду лишь два часа пополудни, подумал Кляйнцайт. Два часа ночи – ничто по сравнению. Любта Дьюитт, 43-25-37, была «Мисс Литые Авры» в этом году, ее любимая книга – «Бхагават-Гита», она играет на цимбалах и учится на стоматолога. Зубы, ради всего святого!

Ты неправильно меня понял, произнес Лазарет. Я не намерен тебя пожирать.

Но ведь это тебя не остановит, отозвался Кляйнцайт.

Ах, – произнес Лазарет. Понимание твое – крепче прежнего. Если в природе вещей этому суждено случиться, ты же поймешь, правда, что это лишь в природе вещей?

Вполне, ответил Кляйнцайт.

Хорошо, сказал Лазарет. Теперь, раз мы несколько разрядили обстановку, можем немного и поболтать.

О чем? – спросил Кляйнцайт.

Об Орфее, сказал Лазарет. Ты знаешь историю?

Конечно, знаю, сказал Кляйнцайт.

Расскажи мне ее, сказал Лазарет.

Своей лирой Орфей творил деревья и все такое, сказал Кляйнцайт. А потом Эвридика в Подземном царстве, он чуть было не вывел ее наружу своей музыкой, но оглянулся и потерял ее. Не нужно было ему оглядываться.

Так я и думал, сказал Лазарет. Дребедень школярская. Давай-ка приглядимся к Орфею. Я не утверждаю, что у истории есть начало, я даже не утверждаю, что это история, – истории, они как узелки на веревке. Однако есть место, время, откуда я хочу приглядеться к Орфею.

Продолжай, сказал Кляйнцайт. Я слушаю. Он наблюдал за вспыхами на экране, слушал, что говорил Лазарет. Пролетел аэроплан, вдалеке.

Безмолвие, произнес Лазарет. Безмолвие и отделенная голова Орфея, безглазая, разбухшая и гниющая, почернелая и жужжащая от мясных мух, лежит на пляже в Лесбосе. Вот она, вымытая на золотой песок под ярко-синим небом. Такая маленькая с виду, потерянная и почерневшая Орфеева голова! Ты замечал когда-нибудь, до чего маленькой выглядит голова человека, когда она больше не на его теле? Воистину достойно удивления.

Я что-то не припоминаю ту часть про отделенную голову, сказал Кляйнцайт.

Самой собой, сказал Лазарет. Это самая сердцевина и ядро всего дела. Ты не припоминаешь, как фракийские женщины разорвали его на части, голову бросили в реку? Как голова пела песни, плывя по течению к морю и через все море к Лесбосу?

Теперь возвращается, сказал Кляйнцайт. Смутно.

Смутно! – произнес Лазарет. А что не смутно? И в то же время, знаешь, жгуче ясно. Вечно подрагивает в воздухе. Голова заговаривает. Начинает яриться и проклинать. День и ночь голова Орфея ропщет на судьбу, лежа на пляже Лесбоса. Я не мог понять почти ничего из того, что она говорила.

Ты там был? – спросил Кляйнцайт.

Я там был, ответил Лазарет. Я был там, потому что пляж Лесбоса был лазаретом для Орфея. Спустя некоторое количество дней голову пнули в море.

Кто? – спросил Кляйнцайт.

Я не заметил, ответил Лазарет. Не имеет значения. И сейчас у меня перед глазами. Прибоя не было, пляж был укромен. Голова покачивалась в воде, словно кокос, затем ее понесло в море. За ней оставался небольшой кильватерный след, пока она плыла в открытое море. Стоял один из тех серых дней, воздух был очень тих, вода – ровна и гладка, вода тихонько плескала о пляж, пока накатывал прилив.

Прилив? – спросил Кляйнцайт. Не отлив?

Прилив, повторил Лазарет. Голова плыла против прилива. Подумай о том, как она плывет день и ночь, без глаз, слепая голова Орфея.

Я думаю, сказал Кляйнцайт.

Думай о ней ночью со светящимся следом, сказал Лазарет. Думай о ней в лунном свете, как плывет она к Фракии. Думай о том, как достигает она побережья, дельты, устья Эвра. Как лосось, плывет она вверх по течению, э?

К тому месту, где его расчленили? – произнес Кляйнцайт.

К тому самому месту, сказал Лазарет. Подумай, как голова Орфея рыщет ночью в тростниках у реки, вынюхивает его части. Темно, луна села. Ты слышишь, как что-то шевелится, словно в камышах охотится собака. Ты и руки у себя перед носом не разглядишь, только слышишь, как что-то движется у самой земли. Ощущаешь воздух у себя на лице, лицом чувствуешь, как что-то проходит между тобой и рекой. Какой-то вздох, быть может, ты не уверен. Кто-то невидимый медленно уходит.

Он отыскал свои члены, сказал Кляйнцайт. Поманил их и вспомнил себя.

Что есть гармония, произнес Лазарет, как не собрание себя воедино?

– Ну что, голубчик, – произнесла дама с бюстом, на каком хорошо плакать. Бюст приближался волнующе, по-матерински. Валяй, говорил он, поплачь. Перед бюстом возник лист бумаги: я, нижеоказавшийся.

– Это еще что? – спросил Кляйнцайт.

– Прекрасно вы знаете, что это, – ответила дама с бюстом. – Вы еще ее не подписали, а подписать надо. Доктор Буйян сказал, вы должны ее подписать.

– Я думаю, мне необходимо второе мнение, – сказал Кляйнцайт.

– Доктор Буйян и есть второе мнение. Первым был доктор Розоу. Помните?

– Пытаюсь, – ответил Кляйнцайт.

– Тогда подписывайте, и дело с концом. Вы, знаете ли, не один пациент в этой больнице. Операционные бронируются на недели вперед, персонал занят день и ночь. Могли бы выказать и побольше соображения, сдается мне.

– У меня навалом соображения, – ответил Кляйнцайт. – Я соображаю в гипотенузе, асимптотах и стретте. Тут есть что соображать. Я хочу сохранить свой угол прямым даже при перекошенной гипотенузе, я хочу, чтобы мои асимптоты приближались к изгибу, пусть даже они никогда не встретятся, я хочу, чтобы моя стретта осталась при мне, даже если она больше не может регулировать поступление вводных. Я хочу вспомнить себя.

– Мама дорогая, – сказала дама с бюстом. – Думаю, вас положили не в ту больницу. Оставляю это пока у вас и приду попозже.

Бумага осталась, дама с бюстом ушла. Кляйнцайту требовалось двинуть кишечником. Ум его сел на койке, а сам он остался лежать. Кляйнцайт позвонил сиделке. Она пришла, задернула шторки, помогла ему с судном.

XXXIX. Орфей ли я?

После ужина Кляйнцайт уснул, проснулся, увидел, что рядом стоит Сестра, запыхтел чаще. Такое вообще было когда-нибудь, подумал он, что я видел ее голой при свете газового огня, что мы предавались любви, что я был с ней Орфеем, гармоничным и глубоким? Теперь я даже посрать не могу без профессиональной помощи.

Сестра задернула шторки, обняла его, поцеловала, заплакала.

– Что будешь делать? – спросила она.

– Помнить, – ответил Кляйнцайт. – Вспоминать себя.

– Герой, – произнесла Сестра. – Кляйнцайт и впрямь означает «герой».

– Или трус, – сказал Кляйнцайт. Сестра еще поплакала, опять поцеловала его, вернулась к своим обязанностям.

Тусклый свет, поздний час. Кляйнцайт перекатился, пошарил под койкой. Пс-ст, произнес он. Ты там?

Ху ху, отозвалась Смерть, схватила его руку черной косматой лапой. Еще друзья?

Еще друзья, ответил Кляйнцайт.

Я не пыталась с тобой ничего сделать, сказала Смерть. Просто напевала себе под нос, честно.

Я тебе верю, сказал Кляйнцайт. Бывает.

Чем-нибудь могу помочь? – спросила Смерть.

Не прямо сейчас, сказал Кляйнцайт. Просто, знаешь, далеко не отходи.

Обслуживание круглосуточное, сказала Смерть.

Кляйнцайт вновь перекатился на спину, поглядел в тусклый потолок, закрыл глаза. Расскажи мне еще про Орфея, сказал он. Орфей ли я?

Я, повторил Лазарет. Я, я, я. Какая все это ерунда. Как какой-то Я может быть Орфеем? Даже Орфей не был Я. Я нечего здесь делать. Понимание твое не так крепко, как я думал.

Я нездоров, сказал Кляйнцайт. Будь со мной терпелив.

Терпеливей меня ты никого не найдешь, сказал Лазарет. Терпение – мое отчество.

А крестили тебя как? – спросил Кляйнцайт.

Я не христианин, ответил Лазарет. Терпеть не могу все эти новомодные религии. То была просто фигура речи, у меня нет ни имени, ни отчества. У нас, у больших, обычно только одно: Океан, Небо, Лазарет и так далее.

Слово, сказал Кляйнцайт. Подземка.

О да, промолвил Лазарет.

Расскажи мне еще про Орфея, попросил Кляйнцайт.

Когда Орфей всего себя вспомнил, сказал Лазарет, члены его сошлись воедино так гармонично, что он заиграл на своей лютне и запел с громадной силой и красотой. Никто никогда не слышал ничего подобного. Деревья и все такое, знаешь, даже камни, они просто срывались с места и перемещались туда, где он. Иногда за камнями и деревьями Орфея было и не разглядеть. Он настроился на большие вибрации, видишь ли, он и песчинки, и частички облаков, и цвета спектра – все вибрировали едино. И конечно, от этого он стал невообразимым любовником. Кришна с его пастуш́ ками Орфею и в подметки не годился.

А как же Эвридика? – спросил Кляйнцайт. Как они встретились? По-моему, ни в одной истории про это не рассказывается. Я знаю только, что она отправилась в Подземное царство после того, как умерла от укуса змеи.

Снова школярская чепуха, сказал Лазарет. Орфей встретил Эвридику, когда проник в нутро всего. Эври-дика была там, потому что там она жила. Ей не нужно было змеиного укуса, чтоб туда отправиться. Орфей силой своей гармонии пронзил мир, попал в нутро всего, в то место, что под местами. Подземное царство, если тебе угодно так его назвать. И там нашел Эвридику, женскую стихию, дополняющую его самого. Она была Инь, он был Ян. Что может быть проще.

Если она жила в Подземном царстве, зачем ему понадобилось ее оттуда выводить? – спросил Кляйнцайт.

А, сказал Лазарет. В том-то и суть орфического конфликта. Оттого-то Орфей и стал тем, что есть, вечно в настоящем, никогда в прошлом. Оттого-то упрямая слепая голова вечно плывет через океан к устью реки.

Отчего? – спросил Кляйнцайт. В чем конфликт?

Орфея не устраивало просто быть в нутре всего, в месте под всеми местами, сказал Лазарет. Гармония привела его к бездвижности и спокойствию в середке, а он такого вынести не может. Нирвана ему не по вкусу. Он хочет вернуться наружу, хочет, чтобы опять камни и деревья водили вокруг него хороводы, хочет, чтоб их с Эвридикой видели вместе в шикарных ресторанах и все такое. Естественно, он ее теряет. Она больше не может выходить наружу точно так же, как он не может сидеть внутри.

Так он не терял ее, обернувшись? – спросил Кляйнцайт.

Такое вот, конечно, приплетают, произнес Лазарет. Но оглядывайся или не оглядывайся – большой разницы не составит.

Что случилось потом? – спросил Кляйнцайт.

Все вновь идет по кругу, ответил Лазарет. Орфей скорбит, куксится, больше не желает ходить на вечеринки, не клеит местных баб, они говорят, что он педик, одно ведет к другому, его раздирают на куски, и вот по реке вновь плывет голова, устремляясь к Лесбосу.

Что все это означает? – спросил Кляйнцайт.

Как это может означать? – сказал Лазарет. Значение – предел. А никаких пределов нет.

XL. Крупная ценная прелестная мысль

Ночь, ночь, ночь. Имманентность ночи. Неограниченные запасы резервов ночи в часах. Неумолимы часы эти, их стрелки никогда не устают. Напыщенны в своей неуклонной точности: в минуте шестьдесят секунд, в часе шестьдесят минут, в сутках двадцать четыре часа. Одинаково для нищего и миллионера, старого и малого, больного и здорового.

Гнусная ложь, сказала часам Сестра. Сколько раз видала я, как ты удваиваешь плохие часы и укорачиваешь хорошие.

Много раз, хо хо, ответили часы.

Сестра отвернулась от злорадного лица циферблата, прислушалась к палате за светом лампы, медленно вывела на бумаге:

Э-В-Р-И-Д-И-К-А

А, сказал Лазарет. Наша не-такая-уж-давняя беседа.

И ты туда же, сказала Сестра. Зверская скотина.

Отнюдь, сказал Лазарет. Ты и я, мы же профессионалы, нет? Мы превозмогли иллюзии и хлипкие пленки шторок романтики, не правда ль?

Иди в жопу, сказала Сестра.

А что ты там Богу говорила? – осведомился Лазарет. Все люди больны. Да. Бог тебя не понял. Не смог бы.

Ты-то понимаешь, надо полагать, сказала Сестра.

Ты эту мысль у меня почерпнула, сказал Лазарет.

Большое тебе спасибо, сказала Сестра.

На здоровье, ответил Лазарет. Это поистине крупная ценная прелестная мысль. Я такими без разбора не бросаюсь. Однажды я сунул ее тебе в лифчик, спрятал ее у тебя на груди. Приятно было пощупать.

Старый развратник Лазарет, произнесла Сестра.

Уж какой есть, сказал Лазарет. Как мы говорили, все люди больны. Их болезнь – жизнь. Жизнь – первородное заболевание неодушевленной материи. Все было неплохо, пока материя не сваляла дурака и не ожила. Мужчины явно прогнили насквозь от своей одушевленности. Женщины же, напротив, еще не вполне утратили здоровье неодушевленности, здоровье глубокой бездвижности. Они не так больны жизнью, как мужчины. Скажу тебе такое, чего не говорил Кляйнцайту. Фракийские женщины не разрывали Орфея на куски. Он развалился сам, все время разваливается и дальше будет разваливаться. Хлебом его не корми, а дай развалиться. Утомительно, хотя, должен сказать, меня восхищает его отвага. Сильный пловец.

А я вот что скажу тебе, произнесла Сестра. Ты жуткий зануда. Плевать мне на Орфея, Эвридику и все такое. Я просто хочу, чтобы Кляйнцайт поправился.

Никуда не денется, поправится, ответил Лазарет. Он оправится от жизни. Я же сказал, я держу тебя. Ему ты не достанешься.

Ерунда, сказала Сестра, положила голову на стол, тихонько заплакала в свете лампы.

XLI. Поступок при входе

Поступок послонялся у фасада больницы, затянулся поглубже сигаретой, швырнул окурок в канаву, глянул на часы, глянул на проезжающие такси, крутнулся на каблуках, вошел в больницу.

У конторки регистратуры стояли двое полицейских.

Вы это к кому? – спросили они.

К Кляйнцайту, ответил Поступок и двинулся к лестнице.

Двое полицейских схватили его с обеих сторон за руки, выволокли наружу, затолкали в полицейский фургон, увезли прочь.

XLII. Бац нет

Утро, Кляйнцайтово первое утро в больнице. Пых пых пых пых, вот он каков. Снаружи черная ночь, а тут – тележка с утренним чаем. Кто ходит в ванную, писают в ванной, кто ходит в бутылки, писают в бутылки, у кого собирают анализы, сдают анализы для сбора. Нокс выпил чай, прочистил горло.

– Насчет гробов, – сказал он Кляйнцайту. – Вам не следует обращать внимания на тот каталог и на то, что я говорил. – Почему? – спросил Кляйнцайт.

– Вам и без того есть о чем подумать.

Наверняка слышал нас с Сестрой вчера ночью, подумал Кляйнцайт. – Вы это о чем? – спросил он.

– Вы уже уходили отсюда, – сказал Нокс. – Возможно, вы это сделаете еще раз. Надеюсь, вы это сделаете. Не все из нас, знаете… Понимаете меня, да? – Совершенно, – ответил Кляйнцайт. – Но с чего это у вас такая забота обо мне, что называется, как-то вдруг?

– Поначалу думаешь, что если не можешь сделать чего-то сам… – произнес Нокс. – А потом задумаешься вторично – и уже хочешь, чтобы кто-то, как говорится… Удивительно вообще-то. Я б и не подумал, а вот поди ж ты.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт.

– Не за что, – ответил Нокс.

– Есть, – сказал Кляйнцайт. – Есть за что. – Он приподнялся на локтях, посмотрел мимо Вардака, Раджа, Макдугала. Шварцганг, глядя в его сторону, показывал большой палец. Кляйнцайт показал большой палец в ответ. Рыжебородый, сидя среди своих шкивов и противовесов, передал Шварцгангу записку, а тот передал по всему ряду коек Кляйнцайту. Бумага белая:

НЕ НУЖНО ТЕБЕ ЗДЕСЬ, УХОДИ.

Кляйнцайт взял у Нокса немного обычной писчей, написал в ответ:

КАК МНЕ УЙТИ? Я ДАЖЕ ПОСРАТЬ САМ ТОЛКОМ НЕ МОГУ. С ЧЕГО У ВСЕХ ВДРУГ

ТАКАЯ ЗАБОТА ОБО МНЕ?

Рыжебородый ответил:

У КОГО-ТО ИЗ НАС ДОЛЖНО ПОЛУЧИТЬСЯ.

Кляйнцайт написал:

А ПОЧЕМУ ТЫ САМ НЕ УХОДИШЬ? ВЫВИХ ТОЧКИ ОПОРЫ НЕ ТАК УЖ СЕРЬЕЗЕН.

Рыжебородый написал:

НЕ ГОВОРИ ЕРУНДЫ. У МЕНЯ НЕТ ШАНСОВ.

На это у Кляйнцайта ответа не было, он отвернулся от Рыжебородого, повернулся к Вардаку.

– Так вы, говорите, скоро выписываетесь? Где-то через неделю?

Вардак покачал головой, выглядел он пристыжено.

– Кажется, нет, – ответил он. – Теперь мне говорят, что внахлестка овеществилась, и мне назначили операцию.

– Кого-нибудь еще выписывают? – спросил Кляйнцайт.

Вардак вновь покачал головой.

– Вы же сами не остаетесь, правда? – спросил он.

– С чего вы взяли, что я особенный? – спросил Кляйнцайт. – С чего это мне уходить?

– Не знаю, – ответил Вардак. – Вы же раньше вставали и выходили.

Пришла сиделка с лекарственной тележкой.

– Кляйнцайт, – произнесла она, дала ему пять таблеток в картонном стаканчике. Кляйнцайт узнал три «Нас-3оя».

– А что за другие две? – спросил он.

– «Бац», – ответила сиделка. – От боли.

Правильно, подумал Кляйнцайт. Что-то боли я давно не ощущаю.

– А я принимал это раньше? – спросил он.

– Крупный укол, когда вы поступили, – ответила сиделка. – Вчера таблетки.

– У меня от него слабость?

– Может немного быть. Мы его недавно применяем. Он новый.

– На пузырьке сказано «Напалм Индастриз»? – спросил Кляйнцайт.

Сиделка глянула.

– Так и есть, – сказала она. – Как вы узнали?

– Угадал, – сказал Кляйнцайт. – Привет, – сказал он, делая вид, будто проглотил «Бац», но не стал. Он положил таблетки в выдвижной ящик своей тумбочки, подумал: я всегда смогу их принять, если понадобятся. Я же сказал, что подманю и вспомню себя. Звучит прелестно. Как я это сделаю? Может, йогой? Как увижу Кришну – спрошу у него.

К нему, нижеоказавшемуся, подошел бюст. Поплачем сейчас? – спросил бюст.

Пока нет, ответил Кляйнцайт.

– Ну? – спросила дама с бюстом. – Подписали, голубчик?

– Нет, – ответил Кляйнцайт. – Думаю, что не стану.

– Как угодно, – сказала дама с бюстом. – Вот так всегда с Национальной системой здравоохранения. Если б надо было платить за такую чуд́ ную операцию, это стоило бы кучу денег, и вы бы это дело ценили как полагается, но раз это ничего не стоит, вы себе думаете: что ж, да какая разница. Мне-то что, а вот доктору Буйяну, я бы решила, обязательно будет что сказать. – И не думай на мне плакать, сказал бюст, отвернувшись и уносясь прочь.

Через палату проходили Кришна и Складч.

– Доктор Кришна, – позвал Кляйнцайт.

Тот подошел, юный, прекрасный, пышущий здоровьем, словно тигр.

– Мне стало интересно, – спросил Кляйнцайт, – известно ли вам что-нибудь о йоге?

– Мне кажется, это все дрянь для Дяди Тома, – сказал Кришна. – Берешь население покрупнее и сдерживаешь его, а они поют себе спиричуэлы или занимаются йогой. Китайца, который йогу делает, не увидишь.

– Они делают акупунктуру, разве нет? – ответил Кляйнцайт.

– Иностранцам – да, – сказал Кришна. – А себе, вот спорим, они вызывают настоящего врача.

– Послушайте, – сказал Кляйнцайт.

– Что? – спросил Кришна.

– Между нами, – сказал Кляйнцайт, – вы считаете, операция будет для меня наилучшим выходом?

– Между нами, – сказал Кришна, – как стану консультантом с практикой на Харли-стрит и яхтой, так вам и отвечу. А пока у меня нет мнения. Я имел это в виду, когда желал вам удачи, но это примерно все, что я могу сказать.

– В любом случае, спасибо, – сказал Кляйнцайт.

– На здоровье, – ответил Кришна и двинулся дальше.

Кляйнцайт попробовал сесть. Никак. Можно лишь приподняться на локтях. Разжал и сжал кулаки. Слабые.

Доктор Буйян пошел в бакштаг, положил руль на наветренный борт, рыскнул к ветру, выбрал место для швартовки. Ну и загар у него на цветущей уродской роже! Какие белые зубы!

– Ну, старина, – произнес он.

Глядя снизу вверх, как доктор Буйян свысока улыбается, Кляйнцайт кивнул. Почему он заботится о себе так, как я никогда о себе не заботился? – спросил себя он. Должно быть, он лучшего о себе мнения, нежели я о себе.

– Возможно, вы и историю помните, так? – спросил Кляйнцайт.

– Несколько отрывочно, – ответил доктор Буйян.

– Кто выиграл Пелопоннесскую войну? – спросил Кляйнцайт.

– Спарта, – ответил доктор Буйян. – Когда афиняне потеряли свой флот у Эгоспотамов в 405 году до нашей эры, это их и прикончило, в общем.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт. Ну, вот, пожалуйста, подумал он. Надо было спрашивать.

– Итак, хе хе, – произнес доктор Буйян. – Возвращаясь к настоящему, если можно.

– Да, – сказал Кляйнцайт. – Настоящее. – Смерть все еще под койкой, подумал он. Это мой друг. Может, укусит его за ногу. Он опустил руку под койку с другой стороны от доктора Буйяна, щелкнул пальцами.

– Что же с вами делать, э? – спросил доктор Буйян. – Вот в чем главный вопрос.

– Да, – сказал Кляйнцайт. Нога доктора Буйяна осталась непокусанной.

– Вы чуть было не окочурились, когда вас сюда вчера привезли, между прочим, – сказал доктор Буйян.

Пых пых пых, довольно быстро замигал Кляйнцайтов экран.

– Обширная закупорка в стретте, – сказал доктор Буйян. – Шарахнуло, наверное, как тонна кирпичей, э? Бух – и свет вырубило.

– Так примерно и было, – произнес Кляйнцайт.

– Но вы так привязаны к стретте и прочему, – продолжал доктор Буйян. – Так не хотите с ними расставаться. «Старое доброе время» и все такое, хе хе.

– Хе хе, – сказал Кляйнцайт. – Да, я бы предпочел с ними не расставаться.

– Что ж, боюсь, это просто маловероятно, – сказал доктор Буйян.

– Вы не можете их удалить без моего разрешения, – сказал Кляйнцайт, отворачиваясь от экрана, по которому вспыхи неслись мимо, словно пули. – Или можете?

– Не можем, пока вы в состоянии не давать на это разрешение, – сказал доктор Буйян. – Однако если свет вырубит снова, мой долг – сохранять жизнь, знаете, и даю вам слово, что придете в себя вы без гипотенузы, асимптот и стретты.

– Думаете, это опять случится? – спросил Кляйнцайт. – Скоро?

– Кто его знает, – сказал доктор Буйян.

– А вы не можете это удержать лекарствами?

– Можем попытаться, – сказал доктор Буйян. – Вы на чем сейчас? – Он посмотрел на карточку Кляйнцайта. – «Нас-3ой» и «Бац». Мы вам назначим еще и «Зеленосвет», посмотрим, разгрузит ли он движение по стретте.

– Ну да, – сказал Кляйнцайт. – Давайте попробуем.

– И постарайтесь взять себя в руки, старина, – сказал доктор Буйян. – Чем больше расстраиваетесь, тем хуже у вас шансы с таким вот.

– Постараюсь, – ответил Кляйнцайт. – Честно.

Перед ужином вновь подъехала лекарственная тележка.

– Кляйнцайт, – сказала сиделка. – Три «Нас-3оя», два «Баца», три «Зеленосвета».

– Что написано на пузырьке «Зеленосвета»? – спросил Кляйнцайт.

– «Содом Кемикалз Лтд.», – ответила сиделка. – Вы что, акционер?

– Пока нет, – сказал Кляйнцайт, проглотил «Нас-3ой» и «Зеленосвет», «Бац» приберег, как и прежде. Боли по-прежнему нет. Когда же она вновь явится? – спросил себя он.

Ать-два-три-четыре, заорал Сержант – это маршем вошла боль, целая ее рота. Бойцы взяли на кра-ул, к ноге, встали смир-но.

Волнующе, ощутил Кляйнцайт. По-военному. Сильно. Ну-ка, бойцы, рассредоточьтесь вокруг моей койки. Возможно, мне захочется попробовать снова сесть.

Фьють, пронеслось что-то у него внутри. Должно быть, это «Зеленосвет», подумал он. Стретта ощущается чистой. Чудесно, до чего сильная боль. Дайте-ка я обопрусь на вас, бойцы, вот так. Теперь пусть парочка зайдет сзади и подтолкнет. Легче. Вот так. Побоку искры из глаз. Очень хорошо. Садимся.

Кляйнцайт поглядел на Шварцганга, Рыжебородого, отметил, что сидит. Оба выставили по большому пальцу.

Так, сказал Кляйнцайт. Теперь опустите меня снова. Легче. Другой заход сделаем в другой раз.

XLIII. Соло

После завтрака Кляйнцайт, улетев по «Зеленосвету», провел утреннюю строевую подготовку Болевой Роты, некоторых определил в наряд по подкладному судну. Попросил сиделку задернуть шторки вокруг его койки, отпустил ее.

– Так, а что вы делать будете? – спросила сиделка.

– Сделаю это наедине с собой, – уверенно пыхтя, ответил Кляйнцайт.

– Звякните, если что, – сказала сиделка и ушла.

Кляйнцайт скомандовал Болевой Роте «смирно», кратко обратился к ней:

Афины разгромили, сказал он. Мы скорбим по утрате товарищей и братьев. Но если взглянуть в ином свете, Афины не проиграли, Спарта не выиграла. Война – всегда, и всегда за стенами растет вражеский курган, всегда холодный прибой, всегда грозный натиск кораблей. Всегда война, какую нельзя выиграть, ведется войсками, которые нельзя разгромить. Вы все знаете, что от вас требуется. Не уступайте, опасаясь прибоя и грозного натиска кораблей. Ну, стало быть. Теперь вперед.

Потрясая копьем и выкрикивая боевой клич, Кляйнцайт вывел свое войско на пляж, сразился, одолел. Возвратились с песнями, воздвигли памятник.

Завтра в ванную, сказал Кляйнцайт.

XLIV. Поглядим на остатки

Ночь. Кляйнцайт не спит. Болевая Рота чистит оружие и обмундирование, курит, травит анекдоты, поет песни. На тумбочке у койки – непрочитанный Фукидид, Сестра принесла его вместе с одеждой Кляйнцайта, пижамами, бритвенным прибором, бумажником, чековой книжкой.

Завтра опять сражаться? – спросил Лазарет.

Ванная, ответил Кляйнцайт.

Предвижу тяжелые потери, сказал Лазарет.

В зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок – ванную[39], сказал Кляйнцайт. Спартанцы на влажной от моря скале сидели и расчесывали волосы.

Я думал, ты с афинянами, сказал Лазарет.

Спартанцы, афиняне, ответил Кляйнцайт. Все едино. Нипочем не сдавайся врагу / И спусти свою битву в трубу.

Ты последнюю строку перепутал, сказало Слово. Там: «И получишь ты дырку во лбу».

Что-то с памятью твоей вдруг стало, сказал Кляйнцайт.

Ничего с моей памятью не стало, сказало Слово. Вообще ничего.

Что ж, мой мальчик, сказал Лазарет, желаю тебе удачи.

Ох да, сказал Кляйнцайт. Как пить дать желаешь.

Я правда желаю, сказал Лазарет. Твое поражение – моя победа, а твоя победа – моя победа. Я только выигрываю.

Если нет проигрыша, нет и победы, сказал Кляйнцайт.

Софистика, ответил Лазарет. Все очень просто: что б я ни делал, я выигрываю. Ты себя вспомнил?

Припоминаю, ответил Кляйнцайт. Маню по кусочку.

Поглядим, что останется, сказал Лазарет.

Останется вспомнить остатки, сказал Кляйнцайт.

XLV. Машина от Бога

Под желтым пластиком «райменовского» пакета, что покрывал ее, желтая бумага тихонько порыкивала. Возлюбленный, вернись ко мне, шептала она. Как было хорошо, как хорошо было в последний раз, когда ты взял меня во сне. Где же ты?

Его сегодня тут нет, сказало Слово. Есть я.

Только не ты, захныкала желтая бумага. Только не твоя огромность. Нет, нет, пожалуйста, ты делаешь мне больно. О Боже мой, эта жуткая необъятность тебя, тебя, тебя, тебя…

Подобно грому и молнии, семя Слова впрыснулось в желтую бумагу. Вот, сказало Слово, пожалста. Я вдохнуло в тебя жизнь. Пусть гибнут сотнями и тысячами, время от времени один должен доерзать до цели. Я прослежу.

Желтая бумага тихо плакала. Он хотел… Он хотел… Она всхлипнула.

Да, сказало Слово. Он хотел?

Он хотел быть единственным, он хотел сделать это только сам.

Никто не делает этого только сам, сказало Слово. Никто, если только я не брошу свое семя. Тачка, полная клади, и все такое.

Что? – спросила желтая бумага. Что тачка, полная клади, тучка, полная градин, стрелочка в квадрате? Что это?

То, что проходит через мой космос то и дело, ответило Слово. Одна из мириад вспышек, ничего особенного, быстрее скорости света приходят и уходят они. Что я сказало, мой разум повсюду.

Тачка, полная клади, сказала желтая бумага.

Да, сказало Слово. Мой ум полон всевозможной белиберды. Вроде того, как людям на ум взбредают чудны́е мотивчики и обрывки всякого и давай там петься вновь и вновь, но несоизмеримо быстрее.

Тачка, полная клади? – произнесла желтая бумага.

Это я так это называю, сказало Слово. Пневматика.

Мнемоника, сказала желтая бумага.

Да как угодно, сказало Слово. Сама строчка – из Пилкинза.

Милтона? – сказала желтая бумага.

Типа того, сказало Слово. «Волшебные узы гармонии», так он сказал. Мне нравится. Как песня. «Твоих, Гармония святая, / Волшебных уз не разрывая»[40]. Это славно. Когда-нибудь я еще подумаю над этим.

Хочешь мне сказать, произнесла желтая бумага, что «Тачка, полная клади» есть не что иное, как мнемонический прием, чтобы запомнить «Волшебные узы гармонии»?

Именно, подтвердило Слово.

Возмутительно, сказала желтая бумага. А поверх всего прочего они совсем не похожи друг на дружку.

Конечно, ответило Слово. Если мнемоника та же, как то, что тебе напоминает, к чему ею морочиться. Мне даже не нравится, если они слишком близко. Если тебе есть о чем приятном подумать, ты ж не захочешь это держать все время на виду, чтоб все достоинства стерлись. Держи в темноте – вот что я всегда говорю.

Все это далеко за моими пределами, сказала желтая бумага.

Разумеется, сказало Слово. И за моими, а также вокруг да около.

Но твоя жалкая тачка, полная клади, врезалась в людские умы, продолжала желтая бумага. Твоя несчастная мнемоника – даже не то, к чему отсылает. За вспышку у тебя в уме, за чудной мотивчик, что молнией пришел и ушел, люди страдают и умирают, разгадывая то, что не загадка, копая там, где нет клада.

Почему нет, сказало Слово. На то люди и нужны. Время от времени, говорю же, я слежу за тем, чтоб один пробился.

Кляйнцайт? – спросила желтая бумага.

Я не знаю, как его зовут, сказало Слово, и мне безразлично. Кто б ни писал по тебе, пусть пишет дальше. Это уже в тебе.

Но, знаешь, правильно ли это художественно? – спросила желтая бумага. Разве это не что-то вроде бога из машины?

Не смеши меня, ответило Слово. Машина, будь то пишущая машинка или японская ручка, – от бога. Откуда еще она может быть?

Так ты, стало быть, бог? – спросила желтая бумага.

Боги у меня на побегушках, сказало Слово и исчезло.

Кляйнцайт не должен узнать, что произошло, зашептала желтая бумага. Я никогда не расскажу ему. Возлюбленный, вернись ко мне.

XLVI. Бегство

Утро. Холодно. Низкое белое зимнее солнце. Белые выхлопы от проезжающих машин туго закручиваются в ознобе. Люди на мостовых выдувают белые облака дыханья. Мимо больницы проходит Поступок, сигарета в зубах, руки в карманах. Головы не поднял. Достигши угла, повернулся, вернулся, посмотрел вверх на больницу.

На втором этаже со стороны палаты А4 открылась пожарная дверь, вышли два разведчика из Болевой Роты с оружием наизготовку. Встали у изголовья старой железной лестницы, глянули вниз, осмотрели улицу.

Поступок свистнул, разведчики свистнули в ответ. Вышла остальная Болевая Рота, кто-то поддерживал Кляйнцайта, один нес его чемодан, остальные прикрывали тылы. Кляйнцайт, одетый по-уличному, был очень бледен.

Очень медленно они спустились по лестнице, пересекли внешний двор, достигли мостовой. Светофор на углу сменил свет на зеленый, подъехало такси. СВОБОДНО. Поступок его подозвал.

Кляйнцайт обернулся, посмотрел на пожарный выход. Оттуда появилась черная фигурка, скачками спустилась, раскачиваясь на железных ступенях, размашисто пересекла внешний двор. Поступок открыл дверцу такси, швырнул внутрь чемодан Кляйнцайта. Сам Кляйнцайт сел, к нему запрыгнула Смерть, следом Поступок. Такси отъехало. Болевая Рота тем же путем вернулась на больничную стоянку. Один за другим на холоде взревели их мотоциклы, один за другим выкатились на проезжую часть, с ревом унесшись к Кляйнцайту.

XLVII. Эвридика заглянула вперед

Болевая Рота уложила Кляйнцайта в постель, позвонила Сестре, удалилась. В ногах у Кляйнцайта удобно расположилась Смерть.

Ты, видать, к лотку приучена, сказал Кляйнцайт.

Смерть ухмыльнулась, кивнула, дотронулась до чубчика, уснула.

Кляйнцайт закрыл глаза, в уме увидел простой стол хвойного дерева и желтую бумагу. Ощутил, что ему одновременно есть много о чем подумать – и не о чем. Он предпочел думать ни о чем. Это было трудно. За ничем танцевали желтая бумага, обычная писчая, «Ризла». Рокотало Слово, ревел Лазарет. Кляйнцайт слишком устал и не понимал, что они говорят.

Тише едешь, дальше будешь, сказало Ничто. Положись на меня, пусть все скользит мимо. Кляйнцайт положился на Ничто, уснул.

Пришла Сестра с электрическим камином, бакалеей, вином, «Бацем», «Зеленосветом», фруктовыми булочками. Кляйнцайт проснулся и обнаружил, что она сидит на полу рядом с его матрасом и смотрит на него.

– Герой, – сказала Сестра. – Дурацкий герой.

– Не такой уж дурацкий, – ответил Кляйнцайт. – В этой больнице небезопасно. Они упорно хотят извлечь из меня нутро.

– Нет такого, где безопасно, – сказала Сестра.

– Но трудно оставаться в нет-такого-где, – ответил Кляйнцайт.

Сестра приготовила обед. Они поели, выпили вина.

– Эвридика, – произнесла Сестра.

– Почему ты это сказала? – спросил Кляйнцайт.

– На ум пришло, – ответила Сестра. – В истории Орфей оглянулся и потерял Эвридику, но я сомневаюсь, что так было на самом деле. Наоборот, это Эвридика заглянула вперед и потеряла Орфея. Думаю, ей не стоило вперед заглядывать.

– Что ж, – начал Кляйнцайт. Он хотел рассказать Сестре то, что знал об Орфее, но думать мог лишь о слепой голове, плывущей к Фракии, плывущей ночью через океан в лунном свете. Остальное выглядело чересчур подробным. – Что ж, – сказал он, покачал головой, замолк.

Они выпили кофе с фруктовыми булочками.

– Не идет из ума, – произнесла Сестра. – Я вижу, как они выбираются из Подземного мира, Орфей ведет Эвридику за руку, а Эвридика гадает, что теперь будет, сможет ли все остаться, как прежде. Она не перестает спрашивать Орфея о том, что будет, и Орфей отвечает, что не знает, но она продолжает спрашивать. Наконец он произносит: ох, да какого черта, давай об этом забудем.

– Я не знаю, как оно будет, – сказал Кляйнцайт. – Я знаю только, что Орфей себя вспомнил.

– Как? – спросила Сестра. – Я не знаю этой части истории.

Кляйнцайт ей рассказал.

– Где ты это прочел? – спросила Сестра.

– Мне рассказал об этом, – ответил Кляйнцайт, – один специалист по Орфею.

– Звучит здорово, – сказала Сестра. – Но как это сделать?

– Орфей вернулся туда, где его расчленили, – сказал Кляйнцайт.

– Или он попросту распался, – сказала Сестра.

– Как бы там ни было, – сказал Кляйнцайт, – он вернулся туда, где это произошло.

– А это где?

– Не знаю. Я подумаю об этом в другой раз. Раздевайся.

– Ты себя погубишь, – сказала Сестра. – Еще на днях ты и сесть не мог.

– Мы сделаем это лежа, – ответил Кляйнцайт.

XLVIII. Прямо волшебство Ох, произнесла желтая бумага, когда Кляйнцайт взял ее в руки. Ох, ох, ох, я так рада, так рада, что ты вернулся. Прильнула к нему, всхлипывая.

Это еще что? – сказал Кляйнцайт. Ты взаправду по мне скучала?

Поди знай, ответила желтая бумага.

Кляйнцайт перечитал свои три страницы, начал писать, написал еще одну, две, три страницы.

С тобой прямо волшебство, сказала желтая бумага.

Нет здесь ничего волшебного, ответил Кляйцайт. Простой героизм – вот и все, что требуется. Как у афинян и спартанцев, знаешь, у классических парней. Тонкая красная линия гоплитов, такое вот.

Да, сказала желтая бумага, я тебе верю. Ты герой.

Делаешь все возможное, скромно ответил Кляйнцайт. Вот и все.

Вошла Смерть, села в углу.

Где ты пропадала? – спросил ее Кляйнцайт.

У меня, знаешь ли, тоже есть работа, ответила Смерть.

О, произнес Кляйнцайт. Он начал четвертую страницу, устал, бросил, встал со стула, медленно походил по квартире. На кухне были специи, кастрюли и сковородки, властные новые вещи, принесенные Сестрой. В гардеробе висела одежда Сестры. Она ушла купить чего-нибудь сегодня на ужин. На следующей неделе возьмет отгулы в счет отпуска, чтобы побыть с ним. Он потянулся, вздохнул, ему стало легко. Боли нет.

Он вернулся к простому столу хвойного дерева, погладил его, любовно посмотрел на желтую бумагу, погладил и ее.

Ты и я, сказал он.

Покойник, сказала желтая бумага.

Что ты сказала? – переспросил Кляйнцайт.

Спокойно, ответила желтая бумага. Я сказала, оставайся спокойным.

Зачем?

Так ты дольше протянешь.

Ты говоришь не так, как давеча, произнес Кляйнцайт. Забавное ты говоришь.

Разве? – произнесла желтая бумага.

Да, сказал Кляйнцайт. Говоришь.

Желтая бумага пожала плечами.

Кляйнцайт перечитал три страницы, которые написал сегодня, и те три, что написал прежде. Сейчас, когда он их читал, слова, казалось, лежали на бумаге, словно перхоть. Он потряс бумагой, смел все с нее. Там ничего. Черные значки – о да. Чернила на бумаге – уж точно. Больше ничего.

Что происходит? – спросил он.

Ничего не происходит, ответила желтая бумага. Сделал бы так, чтобы произошло. Герой.

Так он это и назвал: ГЕРОЙ. Чернилами на первой же странице значилось: ГЕРОЙ. Курам на смех. Кляйнцайт зачеркнул.

Что это? – спросил Кляйнцайт.

Нет ответа от желтой бумаги.

Черт бы тебя подрал, произнес Кляйнцайт. Что это? Почему слова мои осыпались с бумаги, словно перхоть? Скажи мне!

Нет никаких «твоих» слов, ответила желтая бумага.

Чьи же они? – спросил Кляйнцайт. Я их написал.

«Я», произнесла желтая бумага. Ну и юморочек. «Я» не может написать ничего такого, что осталось бы на бумаге, дурачок.

А кто может? – спросил Кляйнцайт.

Ты меня утомляешь, ответила желтая бумага.

Проклятье, сказал Кляйнцайт, ты моя желтая бумага или нет?

Нет, сказала желтая бумага.

А чья тогда? – спросил Кляйнцайт.

Сло́ва.

Что сейчас будет?

Что может, то и будет.

КАК – Я – МОГУ – ОСТАВИТЬ – СЛОВА – НА – БУМАГЕ? – произнес Кляйнцайт очень медленно, словно разговаривал с чужеземцем.

Они останутся, если ты их туда не поставишь, ответила желтая бумага.

Как мне это сделать?

Этого не сделать, оно само происходит.

Как оно происходит?

Просто нужно найти то, что там находится, и пусть оно будет, произнесла желтая бумага.

Найти что где? – спросил Кляйнцайт.

Здесь, сказала желтая бумага. Сейчас.

Кляйнцайт взял чистый лист, уставился в него. Ничего, сказал он. Абсолютно ничего.

Что тут за шум? – спросила Смерть, заглядывая ему через плечо.

Ничего не могу найти в этой бумаге, сказал Кляйнцайт.

Чепуха, произнесла Смерть. Всё там. Я это вижу вполне отчетливо.

Что говорит? – спросил Кляйнцайт.

Смерть прочла что-то вслух очень тихо.

Что-что? – переспросил Кляйнцайт. Погромче, будь добра.

Смерть сказала что-то чуть громче.

Все равно ни слова не разберу из того, что ты говоришь, сказал Кляйнцайт. Ему стало ошеломляюще жаль мерцающего морского света и улыбки фарфоровой русалки в аквариуме, которого больше не было. Затем он вдруг ощутил себя перчаткой, изнутри которой ускользает рука. Совсем пустым, а все гладко исчезало в полнейшем безмолвии.

XLIX. Раз-Езд

Пых пых пых пых, зарядил Кляйнцайт. Шторки задернули, Сестра сидела у его койки в Сестринской форме, глядела ему в лицо.

Под кроватью сидела Смерть, мыча себе под нос, чистила ногти. Никогда их не получается совсем отчистить, сказала она. Работа у меня мерзкая, но что толку жаловаться. Все равно, думаю, уж лучше б я была Юностью или Весной, или чем угодно, нежели тем, что я сейчас.

Может, не Юностью. Сопливая пора, людей толком узнать не успеешь, а они уже повзрослели. Весна, считай, то же самое, а кроме того, это дамская работа. Поступком было б здорово быть, я бы решила.

Где-то в камере лежал Поступок, курил и пялился в потолок. Ну и карьера, произнес он. В кутузке я провел больше времени, чем где-либо еще. Почему нельзя мне быть Смертью или чем-нибудь вроде. Постоянная работа, надежная.

Весна, завернувшись в стеганое одеяло в насквозь промерзшей однокомнатной квартире, поняла, что пальцы у нее не гнутся от холода, и бросила штопать свою кисейную рабочую одежду. Посмотрела в незажженный огонь, взяла газету, прочла о забастовке газовиков.

Юность, тащась по канаве, услышала лай гончих, идущих по ее следу, всхлипнула и потащилась дальше.

У Лазарета жалоб не было. Позавтракав, Лазарет закурил сигару, выдохнул крупными тучами дыма. Ах-х-х! – вздохнул Лазарет. Эм-м-мх! А ну подъем! Всем пить чай.

Все подъялись, запили чай. Кляйнцайт открыл глаза, увидел Сестру. Та его поцеловала. Он увидел экран монитора.

– Черт, – произнес он. – Опять пыхтит. Что произошло?

– Я нашла тебя на полу, когда пришла из магазина, – ответила Сестра. – Поэтому решила, что с таким же успехом мы можем пойти на дежурство вместе.

– Ах, – произнес Кляйнцайт. – Я пытался прочесть то, что было в желтой бумаге. – Он слабо потянулся под койку. Ты там? – спросил он.

Тут, там, повсюду, ответила Смерть. Как Пак.

Почему тебе обязательно нужно хитрить? – спросил Кляйнцайт. Встала б да билась, как мужчина – или хотя б как шимпанзе, – а не устраивала все эти фокусы.

Никаких фокусов я не устраивала, ответила Смерть. Слово даю.

Именно это ты и сделала, сказал Кляйнцайт. Дала мне свое слово, и свет вырубило. На ум ему пришли последние замечания доктора Буйяна – что если свет вырубит снова, он придет в себя уже без гипотенузы, асимптот и стретты. Кляйнцайт ощупал всего себя, не ощутил никакой недостачи.

– Они меня оперировали или как-то? – спросил он Сестру.

– Нет, – ответила Сестра. – У тебя наступила гиперакселерация стретты, и доктор Розоу хочет, чтоб ты успокоился, а потом он решит, что делать.

– Доктор Розоу вернулся! – произнес Кляйнцайт. – А где Буйян?

– Гоняет где-то на своей яхте, – ответила Сестра.

Кляйнцайт вздохнул, выпил чаю. Все немного прояснялось. Не то чтоб между Розоу и Буйяном была большая разница, но Розоу хотя б не мучил Кляйнцайта в детстве, а потом не забыл его.

– Я принесла твои вещи, – сказала Сестра. – Они у тебя в шкафчике. Фукидид тоже.

– Спасибо, – ответил Кляйнцайт. – И я в своей авантюрной пижаме. Готов к крупной авантюре.

Сестра пожала плечами.

– Нипочем не узнаешь, – сказала она. – Если не мертвый, можешь пожить еще немного.

– Попытаюсь, – ответил Кляйнцайт. – Принеси мне вечером желтую бумагу и японские ручки, ладно?

Сестра додежурила, пришла сиделка с лекарственной тележкой.

– Три «Нас-3оя», два «Баца», три «УглоСпряма», три «ПереЛета», один «Раз-Езд», – произнесла она.

– Я любимец Национальной системы здравоохранения, – заметил Кляйнцайт. – Что стало с «Зеленосветом»?

– Вместо него доктор Розоу прописал вам «Раз-Езд».

– Вот она, жизнь, – произнес Кляйнцайт. – «Зеленосвет» приводит к «Раз-Езду». – Он вздохнул, проглотил все таблетки. Сиделка раздвинула шторки. Слева от него лежал Радж, справа – Шварцганг.

– Снова соседи, – отметил Шварцганг.

– Кого нет? – спросил Кляйнцайт.

– Макдугала.

– Выписали?

– Нет.

Макдугал, подумал Кляйнцайт. Я с ним даже не поговорил. Чем он был, интересно? Желтая бумага? «Ризла»? Обороты конвертов?

Рыжебородый по-прежнему лежал там, по другую сторону от Шварцганга. Кляйнцайт ему кивнул. Рыжебородый кивнул в ответ, глядя сквозь ярмарку Шварцганговой аппаратуры. Хорошо бы старика ночью иллюминировать, подумал Кляйнцайт. Затем ему пришло в голову, что и он сам мог бы вдруг обнаружить, что Лазарет в нем пророс механической людоедской лозой. Два тонких усика уже связали его с монитором. Смогут ли когда-нибудь Рыжебородый и Шварцганг вырваться из своих трубок, шлангов и гарнитур? – спросил себя он. Оглядел ряды коек. Вот и над всем Бакеном, заметил он, леса, словно над недостроенным зданием. Сырополз, у которого похоронные связи, также щеголял разнообразным такелажем. Если мухи не летят к паутине, подумал Кляйнцайт, паутина летит к мухам. Но все они, конечно же, уже влетели в паутину, верно же. Лазарет сидел себе и дожидался, пока один за другим они не прожужжат ему в шелковистые тенета и не влипнут в них.

– Ну? – спросил Рыжебородый. – Что нового?

– Сам видишь, что нового, – ответил Кляйнцайт. – Вот он я. Пых пых пых пых.

– Ты не очень старался, – сказал Рыжебородый.

– Адский черт! – произнес Кляйнцайт. – Так нечестно. Я выходил отсюда, как Штырь Конскер в фильме про побег из тюрьмы! Меня б нипочем не засунули обратно, если бы мой друг шимпанзе не взялся за свои обычные фокусы. Они почти не доставили меня обратно живым.

– Слишком много ты возмущаешься, – сказал Рыжебородый.

– Тебе легко языком молоть, – ответил Кляйнцайт. – Что-то не вижу я, чтоб ты в бега пускался.

– Мне кранты, ловить больше нечего, – ответил Рыжебородый. – А вот тебе еще нет, а ты уже сдаешь позиции.

– Чушь собачья, – ответил Кляйнцайт, гордясь и стыдясь одновременно. – Чего ты от меня хочешь? Что мне еще делать – кроме того, что уже делаю?

Рыжебородый уставился на него, ничего не ответил.

Вспомни, сказал Лазарет.

А! – сказал Кляйнцайт. Про это он забыл.

Видишь, сказал Лазарет. Это ты забыл.

Думаю, я уже собрался попробовать вспомнить как раз перед тем, как меня стукнуло ощущеньем пустой перчатки, сказал Кляйнцайт. Как бы то ни было, на чьей ты стороне? Разве ты не намерен сожрать меня так же, как сожрал остальных? Что во мне особенного?

Я на тебя время потратил, ответил Лазарет. Не жалея боли, ты бы сказал.

Так ты бы сказал, ответил Кляйнцайт.

Но понимание твое по-прежнему не очень сильно, продолжал Лазарет. Ничего в тебе особенного. Ничего в ком угодно особенного. И это дело Ничего, э?

Не умничай, сказал Кляйнцайт.

Не умничаю, ответил Лазарет. Нет времен, когда умен. Я всегда просто то, что я. Привести пример, да?

Как? – спросил Кляйнцайт.

Что ты такое? – спросил Лазарет.

Не знаю, ответил Кляйнцайт.

Вот им и будь, сказал Лазарет. Будь Не-Знаю.

КАК? – завопил Кляйнцайт.

ВСПОМНИВ СЕБЯ, взревел Лазарет.

В КАКОЙ СТОРОНЕ ФРАКИЯ? – орал Кляйнцайт. ПОЧЕМУ Я?

Найди ее, сказал Лазарет. Ибо ты можешь.

L. Смешанные чувства

– Выглядите на удивление бодро, – произнес доктор Розоу. Сам доктор Розоу хорошо загорел, выглядел так, будто сам всегда будет выглядеть бодро, будто все могут выглядеть бодро всегда, если только постараются.

– Мне чудесно, – ответил Кляйнцайт. – Вот только сесть не могу или как-то.

– А вы уверены, что это у вас не в уме? – спросил доктор Розоу.

– Вы это о чем? – спросил Кляйнцайт.

– Не до ужаса много нам известно об уме, не правда ли? – произнес доктор Розоу. – В отпуске я читал кое-какие книжки, что валялись на вилле, которую мы снимали. Парняга по фамилии Фройд. Вообще-то вполне поразительно пишет. Ум, знаете ли, эмоции. Смешанные чувства про маму с папой, такое вот.

– Это вы всё к чему? – спросил Кляйнцайт.

– Извините, – сказал доктор Розоу. – Я просто подумал, не раздвоился ль у вас ум насчет сидения. Хочет сесть и в то же время не хочет, быть может. Нынче такое называют амбивалентностью. Вы пробовали?

– Смотрите, – произнес Кляйнцайт. – Пробую. – Ум его сел, остальной он остался лежать.

– Хм-м, – произнес доктор Розоу. – Вы все еще лежите, так и есть. – Он взял с изножья кровати Кляйнцайтову медкарту. – Я прописал вам новые лекарства – посмотрим, не дадим ли мы отдохнуть вашему организму, – сказал он. – «Зеленосвет» хоть, похоже, немного и расчистил вам стретту, но мог ускорить прохождение больше, чем этого хотелось, поэтому я перевел вас на «Раз-Езд». «ПереЛет» должен облегчить вам то, с чем иметь дело на асимптотическом перекрестке, а «УглоСпрям» снимет немного напряжения с гипотенузы.

– Тот бланк, с каким дама меня все время достает… – сказал Кляйнцайт.

– Мы это отложим пока в сторонку, – сказал доктор Розоу. – Поглядим, где мы через пару дней, тогда и побеседуем.

– Ладно, – сказал Кляйнцайт. – Может, само все рассосется, э?

– Можем только пытаться, – ответил доктор Розоу. – Вы ведь всем умом своим настроились против операции. А ум, в конце концов, не отделишь от тела. Его почти можно назвать полноправным органом.

– Ум мой сейчас очень крепок, – ответил Кляйнцайт. – Садится он без всяких трудностей.

– Вполне, – сказал доктор Розоу. – Вот и поглядим, как все обернется. – Он улыбнулся, мирно перешел к следующей койке, осмотрел Раджа. Где же Мягти, Складч и Кришна? – поинтересовался Кляйнцайт.

Перекатился, оказался спиной к Шварцгангу и Рыжебородому. Радж, застегивая верх пижамы, улыбнулся. Кляйнцайт улыбнулся в ответ.

– Вы уходите, вы возвращаетесь, – произнес Радж. – Туда и сюда бродите.

– Стараюсь больше двигаться, – сказал Кляйнцайт.

– Собираетесь скоро вернуться на работу? – спросил Радж. – Возвращаетесь к себе?

– У меня нет работы, – ответил Кляйнцайт.

– А! – произнес Радж, передал ему «Ивнинг Стэндард». – Лучшие объявления о найме.

– Большое спасибо, – сказал Кляйнцайт.

За Раджем койка Вардака была пуста. На следующей койке, глядя поверх новых «Всех звезд дрочки», Нокс поймал взгляд Кляйнцайта.

– Операция, – сказал он, кивая на койку Вардака. – Он сейчас там. Там же Мягти, Складч и Кришна.

А! – лицом произнес Кляйнцайт.

– Да, – сказал Нокс. – Нам, оставшимся здесь, предстоит покорно сносить то, что грядет. Не всем нам вольно приходить и уходить, как вам.

– С чего вы взяли, что мне вольно приходить и уходить? – спросил Кляйнцайт. – Я выхожу, а возвращаюсь в неотложке. Все время пытаюсь, но толку чуть.

– Но у вас получится, – сказал Нокс и вернулся ко «Всем звездам дрочки».

Кляйнцайт кратко подумал о Ванде Дойкинз, «Мисс Гернси», которая всегда считала, что впереди у нее коечто крупное. Лишь фотография в газете, но часть его прошлого. Кому сейчас улыбается фарфоровая русалка? – спросил себя он. Сегодня никто вроде бы не был до жути дружелюбен. Пошарил под койкой. Ты там? – спросил он.

Нет ответа. Никакой черной косматой руки. Перекатился лицом к Шварцгангу и Рыжебородому. Шварцганг деловито пыхтел, не отставая от аппаратуры, и взглядом его не удостоил. Рыжебородый кивнул, вновь посмотрел прочь.

Вардак так и не вернулся.

LI. Этого не хватало

Аромат чистого белья, легкие свежие ветерки долетают от сиделки, хлопочущей вокруг койки некогда-Вардаковой, ныне пустой. Другая сиделка с креслом-каталкой.

– Встать можете? – спросила она Кляйнцайта.

– Физически нет, – ответил он. Сиделка помогла ему сесть, дала ему полное ухо свежеотстиранного бюста, пока усаживала его в кресло. Крепкая девушка, и пахнет от нее хорошо.

– К чему все это? – спросил Кляйнцайт. – Куда мы?

– Доктору Розоу эти койки нужны для новеньких, – ответила сиделка. – Мы перевозим вас в другую часть палаты.

Так всегда, подумал Кляйнцайт. Раз меня теперь не будут оперировать, Розоу потерял ко мне интерес, и меня задвинут в темный угол. Здесь были незнакомые лица, – на них прежде он взглядывал лишь мельком. Как тот рубеж на коктейле, подумал Кляйнцайт, когда устаешь представляться. Здесь хотя бы нам не нужно стоять с выпивкой в руках. Бюст еще раз набился ему в ухо – его перекатили на койку.

Ох нет, еще один, произнесла койка.

Извини, сказал Кляйнцайт. Я постараюсь тут ненадолго.

– Как насчет моего пыхтящего экрана? – спросил он у сиделки.

– Доктор Розоу сказал, что вам он больше не нужен, – ответила та, увеялась прочь.

С койки слева ему кивнула кислородная маска. С койки справа поверх «Оксфордской книги английской поэзии» улыбнулись очки в роговой оправе. От этого жди неприятностей, подумал Кляйнцайт.

Роговые очки общительно уставились на него.

– Меня зовут Артур Тяг, – сказали они. – Тяг, но, надеюсь, не тягомотен, ха ха.

Кляйнцайт представился, лицом показал, что ему сейчас не особо до разговоров.

– Лазарет – прекрасное место для изучения характеров, – произнес Тяг. – Могу много чего рассказать о парне, лишь кинув взгляд. Я бы предположил, что вы писатель. Я прав?

Кляйнцайт полукивнул, полупожал плечами.

– Поэзия?

– Немного, – ответил Кляйнцайт, – время от времени.

– Я без ума от поэзии, – произнес Тяг. – Декламирую Бёрнза на шотландском диалекте. – Он протянул Кляйнцайту карточку:

АРТУР ТЯГ КОМЕДИАНТ – КОНФЕРАНСЬЕ – ЦЕРЕМОНИЙМЕЙСТЕР

СТИХОТВОРНЫЕ ДЕКЛАМАЦИИ

(В Сопровождении Фортепиано)

– За фортепиано отвечает моя жена, – пояснил Тяг. – В поэзии столько всего. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»[41], ха ха. Днем я инженер-электрик, а ночью, знаете, – поэзия.

– О да, – промолвил Кляйнцайт. Он тактично застонал, показывая, что при всем интересе ему так больно, что Тягу и не снилось.

– Вы смотритесь задумчивым, – сказал тот. – «Il Penseroso», задумчивый. А мой девиз – улыбайся. «L’Allegro». Милтон, вы знаете. «Печаль-губительница, прочь!..» этсетера.

Кляйнцайт закрыл глаза, кивнул.

– Вообще-то над этим я сейчас и работаю, – продолжал Тяг. – Учу наизусть. Все время пополняю свой репертуар. Вы не против последить по книге, пока я попробую прочесть вслух, проверить, все ли у меня правильно? Я уже несколько дней собираюсь, но до сих пор попросить было некого, а декламировать стихи одному как-то глупо. – Он протянул книгу Кляйнцайту. Тот увидел, как его руки держат ее, не зная, как отпустить. Тяг уже принялся:

Печаль-губительница, прочь!

Ужасный призрак, Тьмой бездонной

В стигийской пропасти от Цербера рожденный,

Там, где лишь стон теней глухую будит ночь…[42]

Кляйнцайт задремал, проснулся от слов: «сам Орфей».

– Что такое? – спросил он.

– Что именно? – переспросил Тяг. – Я что-то не так сказал?

– Я потерял страницу, – сказал Кляйнцайт.

– Страница 333, почти в самом низу.

Кляйнцайт прочел:

Назло бытийственным досадам

Пьяни мой дух лидийским ладом

Беспечно-буйных строф своих,

И пусть широкий, плавный стих,

В самом спокойствии мятежный,

Своею точностью небрежной

Сближая дерзость и расчет,

Путем извилистым течет,

Твоих, Гармония святая,

Волшебных уз не разрывая.

Верь, сам Орфей, когда бы он

Сквозь элизийский томный сон

Услышал вдруг такие звуки,

Проснулся бы для новой муки,

Как прежде, в Орк сойти готов,

Чтоб волшебством бессмертных строф

Склонить подземного владыку

Вернуть под солнце Эвридику.

За эти блага бытия,

О Радость, твой до гроба я!

– Нашли? – спросил Тяг.

Кляйнцайт кивнул. Тяг начал сызнова с того места, где умолк, Кляйнцайт пытался отгородиться от голоса, чтобы слышать слова, которые читал. Тяг добрался до конца, голос его прекратился. Кляйнцайт перечитал строчки заново, в уме услышал голос самих слов, опьяненных лидийским ладом:

Твоих, Гармония святая,

Волшебных уз не разрывая.

Внутри у себя ощутил он паузу, как будто приподняли руку. Затем словно толстая кисть черной тушью одним совершенным взмахом вывела круг, толстый и черный на желтой бумаге. Славный, свежий, четкий и простой. Весь организм его силен был и мило ритмичен от совершенного своего здоровья. Так держать! – подумал Кляйнцайт, почувствовал, как это чувство покидает его, пока он про него думает. Ушло. Вот он опять – больной, тяжкий, немощный, напичканный «Нас-3оем», «Бацем», «УглоСпрямом», «ПереЛетом» и «Раз-Ездом». Он заплакал.

– Трогает, верно? – заметил Тяг. – Вы обратили внимание, как я протянул «вернуть под солнце» и как бы ускользнул на «Эвридике», потом пауза, чтобы повисело в воздухе, затем «За эти блага бытия» этсетера; тихо, но очень с подъемом?

– Мне тоже нужно полежать тихо какое-то время, – сказал Кляйнцайт.

– Извиняюсь, – сказал Тяг. – Не хотел вас так обременять.

– В чем гармония, – проговорил Кляйнцайт, – как не в сочленении.

Он не собирался говорить это Тягу, но ему необходимо было сказать это вслух.

– Чертовски здорово сказано, – одобрил тот. – Что это?

– Ничто, – сказал Кляйнцайт и поплакал еще.

LII. Повсюду, постоянно

Вечер. Сестра еще не на дежурстве. Тяг ушел смотреть телевизор. Кляйнцайт послушал слова, что повторялись у него в уме:

Твоих, Гармония святая,

Волшебных уз не разрывая.

Волшебные, это уж точно, проговорил он.

Ты еще тут? – спросил Лазарет.

Как только смогу отсюда уйти, уйду, честное слово, сказал Кляйнцайт.

А чего ты ждешь? – спросил Лазарет. Ты ведь уже себя вспомнил, верно же.

Наверное, да, ответил Кляйнцайт. Но пришло и ушло так быстро.

Сколько, по-твоему, длится мгновенье? – спросил Лазарет.

Но всего лишь миг! – сказал Кляйнцайт.

Чушь, сказал Лазарет и вызвал Память.

Память здесь, сказала Память.

Архивное Бюро, пожалуйста, сказал Лазарет.

Соединяю, сказала Память. Готово.

Архивное Бюро слушает, сказало Архивное Бюро.

Имя – Кляйнцайт, произнес Лазарет. Можно нам несколько мгновений, будьте добры. Случайную выборку.

Момент, сказало Архивное Бюро: Весна, возраст какойто. Вечер, небо еще светло, зажигаются уличные фонари. Имела место гармония.

Я помню, сказал Кляйнцайт.

Момент, сказало Архивное Бюро: Лето, возраст какой-то. Перед грозой. Черное небо. Высоко над улицей в воздухе вихрем кружит клочок бумаги. Имела место гармония.

Я помню, сказал Кляйнцайт. Но так давно!

Момент, сказало Архивное Бюро: Осень, возраст какой-то. Дождь. Звук газового пламени, обнаженная Сестра. Атлантида. Имела место гармония.

А! – произнес Кляйнцайт.

Момент, сказало Архивное Бюро: Зима, возраст какой-то. В больнице. Ощущение круга в себе, славный темп. Имела место гармония.

Кляйнцайт ждал.

Что-нибудь еще угодно? – спросило Архивное Бюро.

Место расчленения? – спросил Кляйнцайт.

Повсюду, постоянно, ответило Архивное Бюро.

LIII. Хорошие новости

– Довольно славно вы стабилизировались, должен сказать, – произнес доктор Розоу. – Вообще-то я вполне вами доволен. – Мягти, Складч и Кришна по виду тоже казались довольными.

Кляйнцайт скромно улыбнулся, поинтересовался про себя, не капелька ли это крови на белом халате Мягти. Должно быть, каким-то химикатом брызнули.

Доктор Розоу взглянул на медицинские показатели на карте Кляйнцайта.

– Да, – сказал он. – Думаю, мы можем снять вас со всего этого.

– Что-то новенькое испробовать, э? – спросил Кляйнцайт.

– Нет, – ответил доктор Розоу. – Просто поглядим, как вы без всего этого обойдетесь, как дело двинется без лекарств. – Он сущий дьявол, сказали лица трех молодых врачей. На все готов.

– То есть вы считаете, что со мной теперь порядок? – спросил Кляйнцайт.

– Остается поглядеть, – ответил доктор Розоу, – и я ничего не обещаю. Через несколько дней посмотрим, на каком мы свете. – Он улыбнулся, зашагал дальше вместе с Мягти, Складчем и Кришной.

Ты не мог бы немного сдвинуться, сказала койка. Мне как-то неудобно.

Кляйнцайт пропустил ее просьбу мимо ушей, свернулся калачиком под одеялом. Улицы снаружи вдруг представились ему одним обширным разором, Подземка – само́й бездной, мысль о сидении на ледяном полу с глокеншпилем ужасала. Мимо грохотали флотилии фур «Мортон Тейлор», презрительно переключая передачи. Окна поблизости нет, но незримые аэропланы парили в вышине в полнейшем безмолвии, направляясь к золотым далеким иногдемьям.

– Хорошие новости, э? – произнес Тяг. – Вот потому-то я всегда и говорю: шире улыбку.

На стороне, противоположной Тягу, Кляйнцайт изобразил двумя пальцами жест, взял немного желтой бумаги, напустил на себя вид, будто погружен в письмо. Написал он вот что:

Золотая Вирджиния, золотая Вирджиния,

Твой табак первородный со мной.

Даже не оригинально. Бакен это написал. Жив ли еще Бакен на другом краю палаты? Кляйнцайт уже не был там целую неделю. Все они линяли в прошлое. Что сказать Рыжебородому, Шварцгангу, другим, если б он даже убедил сиделку откатить его к старым соседям?

Койка продолжала выгибать хребет, стараясь, чтобы он соскользнул. Лазарету нечего было сообщить уже давно. И Слово не заглядывало. Желтая бумага в руках у Кляйнцайта была вялая и безжизненная. Снаружи мимо больницы медленно брел зимний солнечный свет, словно бы опираясь на палочку. Как опустился он вот до такого с желтой бумагой, словно кошмарно женился на царевне-лягушке, которая навсегда останется лягушкой?

Какое-то время были тайна, сложности, возбужденье, что-то сулили загадки: люди желтой бумаги, обычной писчей, «Ризлы», превращенья тачки, полной клади, возможности ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА и ключа от комнаты. Ничто из этого не объяснилось, ничто не имело значения, у него не было вопросов. Он пошарил под кроватью. Там никого. Вспомнил о бегстве из больницы с Болевой Ротой. То-то были денечки! Зевнул, заснул.

LIV. Ничего необычного

Как зимний солнечный свет, только без палочки, Кляйнцайт навестил другой край палаты. Уже пять дней никаких лекарств, и чувствовал он себя упрощенным, экономичным, облегченным и работающим на самом дешевом топливе из возможных. Зрение его казалось обыденным и тусклым, ему недоставало цвета. Все вокруг ссохлось, обострилось, обносилось. Поразительно, сколько облупившейся краски на стольких вещах. Стулья выглядели более утильными, чем обычно. Дневной свет в палате как будто распределяли по рецептам Национальной системы здравоохранения, медленно, по нумерованным талонам, и койки смирно выстроились за ним в очередь. Дальний рог протрубил, словно бы в бетховенской увертюре, за ним – мягкая вспышка от А к В. Ах да, сказал Кляйнцайт. Теперь все в добром порядке. Мы прилежно потрудились и теперь вернулись к тому, с чего начали.

Как Орфей, сказал Лазарет.

И впрямь, сказал Кляйнцайт. Орфей на попечении Национальной системы здравоохранения. Захватывающая история, удивительно, что Би-би-си еще не сняли сериал. Возможно, «Напалм Индастриз» согласятся экранизировать. С Максимусом Пихом и Громадной Пудендой в главных ролях.

Твой сарказм неуместен, сказал Лазарет.

Как и все остальное, ответил Кляйнцайт, приветствуя кивком одного своего былого сотоварища. Не исчез никто новый. Кляйнцайт сел на утильный стул возле утильной койки Рыжебородого. Тот смахивал на брошенный автомобиль.

– Здоров, – произнес Кляйнцайт.

– Именно, – сказал Рыжебородый. – Здоров. Ты да, а я нет. Здоровый больному не товарищ.

– Но я не здоров, – сказал Кляйнцайт. – Мне так, будто не ложился в больницу.

– Большинство из нас и этим не могут похвастать, – сказал Рыжебородый. – Ты из счастливчиков.

– Полагаю, из них.

– И ты уйдешь.

– Полагаю, уйду.

– Ну вот видишь, – сказал Рыжебородый. – Пользуйся на всю катушку.

– Полагаю, должен, – сказал Кляйнцайт. Медленно вернулся он к своей койке, забрался на нее как раз, когда с обходом прибыл доктор Розоу вместе с Мягти, Складчем и Кришной. Все они взирали на Кляйнцайта с приязнью, как машинист мог бы смотреть на списанный паровоз.

Доктор Розоу добродушно осмотрел его, потрепал по плечу, закончив.

– Ну, старина, – произнес он, – вот и все. Дольше держать вас тут не станем. В конце недели можете отправляться домой.

Сказать ему или нет, подумал Кляйнцайт.

– Та боль от А к В, – произнес он. – Она вернулась.

– Ах да, – ответил доктор Розоу. – Следовало ожидать, тут нет ничего необычного. Время от времени у вас это будет, но я бы не стал беспокоиться. Это просто гипотенуза, знаете, немного жалуется, как то и дело все мы.

Ну, вот и все, подумал Кляйнцайт. Не стану больше задавать вопросов, не желаю я знать больше, чем знаю сейчас.

– Спасибо вам за все, – сказал он.

– Всего наилучшего, – сказал доктор Розоу. – Где-то через полгодика приходите, я на вас посмотрю.

– Спасибо, – сказал Кляйнцайт докторам Мягти, Складчу и Кришне. Те широко заулыбались, казалось, лицами своими они говорят: это вам спасибо, – словно приветливые официанты. Но Кляйнцайт чувствовал, что чаевые полагаются только ему.

LV. Подарки

Ночь. Кляйнцайт спит, Сестра нет. Палата стонет, давится, вздыхает, храпит, плещет в подкладные судна. Сестра в освещенном лампой нактоузе неуклонно указует на свой магнитный север. Вокруг по обоим бортам проносится море, белая волна из-под носа поблескивает в темноте.

Что ж, сказал Бог. Завтра у тебя крупный день, э? Шванцхайт выписывается.

Кляйнцайт, сказала Сестра. Что-то не хочется мне об этом говорить, чтоб беды не накликать.

Не беспокойся, сказал Бог. Удача будет с тобой. Ты удачливая.

Ты серьезно? – произнесла Сестра. Я правда? Мне так не всегда казалось.

Так никогда и не кажется, конечно, сказал Бог. Я ж не говорю, что ты особенно удачлива. Так, добрая, обычная повседневная удача. Столько же, сколько и у меня, и я не знаю, у кого ее бывало больше. Вселенная, История, Вечность, с кем ни поговоришь, все мы в одной лодке.

Мне почем знать, сказала Сестра. Я с ними никогда не говорю. Я не мыслю по-крупному.

И правильно, произнес Бог. Продолжай в том же духе, и всего наилучшего вам обоим. Я не шучу.

Спасибо, сказала Сестра.

Ты переезжаешь к нему на квартиру? – спросил Бог.

Надо полагать, ответила Сестра.

Что у него там, газ или электричество?

Сплошь электричество.

Погляжу, удастся ли отложить забастовку энергетиков где-то на недельку, сказал Бог. Даст вам возможность начать жизнь с плитой, холодильником и отоплением в рабочем порядке. Что-то вроде свадебного подарка.

Это очень любезно с твоей стороны, сказала Сестра. Очень ценю.

Ну, сказал Бог, тогда я пошел. Еще свяжемся.

О да, ответила Сестра. Большое спасибо.

Не так уж и плох он, Бог этот, произнес Лазарет. По-Своему, неуклюже.

Куда приятнее тебя, ответила Сестра.

Да и я не так плох, сказал Лазарет. Может, выражаюсь и грубовато, но парень я приличный.

Хм-мф, произнесла Сестра.

Я там говорил про Кляйнцайта, что не достанется ему тебя держать, сказал Лазарет, Эвридика и все такое – так вот, я это не в том смысле, как ты подумала. Я имел в виду – в конечном итоге, знаешь, на долгом пробеге. Ты можешь быть его, пока его хватит.

Или пока меня хватит, сказала Сестра. Или покуда хватит всего. Я не заглядываю вперед.

Как бы ни нравилось тебе выражаться, сказал Лазарет, я не стану вмешиваться. Просто жду, пока все идет своим чередом. Я тоже хочу преподнести тебе подарочек.

Как это мило, сказала Сестра. Ничего подобного от тебя не ожидала.

Да пустяки, сказал Лазарет. На следующей неделе Кляйнцайт, вероятно, слег бы с гриппом, однако я направил болезнь в другое русло. Теперь, думаю, сляжет доктор Буйян. Конечно, Кляйнцайт, возможно, все равно заболеет, но неделей позже. По-настоящему изменить что-то я не могу.

Но лишняя неделя без этого – тоже прелестно, сказала Сестра. Спасибо большое.

Кхм, произнесло Слово. Мы еще не встречались.

Нет, ответила Сестра. Я не узнаю ваш голос.

Неважно, сказало Слово. У меня для вас тоже подарок.

Как это славно, столько подарков, сказала Сестра.

Где б ни оказалась тачка, полная клади, сказало Слово, вы будете там же.

Это подарок? – спросила Сестра.

А то, ответила Слово.

Спасибо, сказала Сестра. Вы все так добры.

LVI. Увидимся

Середина ночи. Сестра в спальне спит, у нее двухнедельный отпуск из больницы. Кляйнцайт не спит у простого стола хвойного дерева в голой гостиной. На стене тикают часы Сестры, в углу навалены ее туркменские подушки вместе с ее бархатным слоником, войлочным кроликом, сияющей каской. В блюдце на простом столе хвойного дерева горит свеча. Страницы желтой бумаги громоздятся все выше.

Ху ху, хриплый шепот у дверей. Кто-нибудь не спит?

Это профессиональный визит или светский? – спросил Кляйнцайт.

Светский, ответила Смерть. Оказалась вот поблизости, решила заглянуть.

Кляйнцайт открыл дверь, они прошли в гостиную. Кляйнцайт сел на стул, Смерть уселась на подушках в углу. Покивали друг другу, улыбнулись, пожали плечами.

Банан будешь? – спросил Кляйнцайт.

Спасибо, ответила Смерть. Я не ем бананы. Как дела-то?

Не могу жаловаться, ответил Кляйнцайт. В день пара страниц. С завтрашнего дня опять выхожу попрошайничать.

У тебя порядочек, сказала Смерть. Тут у меня для тебя подарок.

Какой? – спросил Кляйнцайт. Без фокусов, надеюсь.

Без фокусов, подтвердила Смерть.

Где он? – спросил Кляйнцайт. Я ничего не вижу.

Потом скажу, ответила Смерть.

Кляйнцайт закурил, посидел при свече, покурил. Я все хотел сделать кое-что, сказал он. Только не знаю, смогу ли.

Что? – спросила Смерть.

Кляйнцайт вытащил из ящика простого стола хвойного дерева пузырек черной туши и толстую японскую кисточку. Взял лист желтой бумаги, окунул кисточку в тушь, занес над бумагой.

У тебя получится, подбодрила его Смерть.

Кляйнцайт коснулся кистью бумаги, одним гладким взмахом вывел жирный черный круг, славный и круглый.

Вот он, сказала Смерть. Мой подарок.

Спасибо, ответил Кляйнцайт. Он прикнопил желтую бумагу к стене рядом с часами. Пойдем прогуляемся, сказал он.

Они спустились к реке. Фонари на набережной были темны, но уличные фонари еще горели. Ночь почти прошла, против бледневшего неба чернели мосты. Холоден воздух – и влажен. Бегущая река плескалась у стены, стекая к морю. Никакая луна не освещала голову Орфея, куда б та ни плыла. Бок о бок с Кляйнцайтом, размашисто скакала Смерть, ее черная спина подпрыгивала. Никто ничего не говорил.

Я сверну здесь, сказала Смерть, когда они подошли к третьему мосту. Увидимся.

Увидимся, ответил Кляйнцайт. Проводил взглядом маленький черный уходящий прочь силуэт Смерти – тот вздымался и опадал, пока она размашистыми скачками удалялась прочь под уличными фонарями.

Благодарности издателей перевода на русский язык

Издательства «Додо Пресс» и «Фантом Пресс» сердечно благодарят соиздателей из Москвы, Тель-Авива, Магадана, Варны, Риги, Владивостока, Санкт-Петербурга, Киева, Минска, Этобико, Омска, Воронежа, Харькова, Волгограда, Холмска, Кишинева, Новосибирска, Могилева, Хабаровска, Южно-Сахалинска, Берлина, Братска, Калининграда, Самары, дер. Степково, Череповца, Ростова-на-Дону, Делфта, Ельца, Барнаула, Омска, Кемерова, Екатеринбурга, Иркутска, Йошкар-Олы, Пудожа, Гатчины, Ирпеня, Челябинска, Железногорска, Добрянки, Томска, Всеволожска, Пекина, Дублина, Орла, Чернушки, Брянска, Петергофа, Праги, Нижнего Новгорода, Волжска, Читы, Белгорода, Фрязина, Вологды, Тюмени, Красноярска, Прокопьевска, Королева, Сергиева Посада, Мытищ, Норильска, Иерусалима.

Громадное вечно изумленное и счастливое спасибо Дмитрию Худолееву, Ярославу Зайцеву и Олегу Крючку за громадный вклад в это издание – и многие предыдущие.

Отдельное спасибо нашим партнерам – школе современного ирландского языка Cairde Thar Toinn, фестивалю Irish Week, бутику Tweed Hat, Московскому Свинг Данс Клубу, театрам драматургических трансляций TheatreHD, российской сети настоящих ирландских пабов Harat’s, художнице по стеклу Тане Сириксс, мастеру-флористке Оле Погребисской, Гузели Санжаповой и ее проекту Coccobello, керамистке Лизе Мельник и ее «Хтонь-керамике», художнице-ювелиру Марии Джиа и BIOO Art, ювелирам мастерской Immortele, а также интернет-платформе «Планета» за всегдашний уют и братство при поддержке подписной кампании «Скрытого золота».

Главный покровитель этого издания – Дмитрий Худолеев.

Примечания

1

Перевод Елены Потаенко. – Здесь и далее примечания переводчика, кроме оговоренных особо.

2

Слова из одноименного церковного гимна (1529), сочиненного Мартином Лютером (1483–1546).

3

См. Быт. 39. – Примеч. ред.

4

Марк 16:15, парафраз. – Примеч. ред.

5

Имеется в виду Томас Мор (1478–1535), английский государственный деятель и писатель. Ревностный католик и сторонник верховной власти папы, Мор отказался дать присягу королю Генриху VIII как главе английской церкви, после чего был обвинен в государственной измене и казнен. (Его статуя работы английского скульптора Лезли Кьюбита Бивиса [ок. 1892–1984] установлена в Лондоне на набережной Челси в 1969 г. – Примеч. ред.)

6

Урим и туммим (евр. огни и совершенства), в иудео-христианской традиции – чудесные камни, часть облачения первосвященника, обладающие, по-видимому, прорицательскими способностями (Исх. 28:30). После Плена были утеряны, чем много позже воспользовался отец мормонской церкви Джозеф Смит, объявивший, что он обрел (еще одна находка) урим и туммим и с их помощью расшифровал «Книгу Мормона» – священное писание основанной им церкви. Отец Майны намекает на магические свойства камней, которые Смит якобы использовал в качестве чудесных очков для чтения.

7

Имеется в виду «Salty Dog Blues» – народная песня начала ХХ в. Самая старая ее версия записана Папой Чарли Джексоном (1887–1938). Выражение «соленый пес» отсылает к практике втирания соли в шерсть собак, чтобы отгонять блох. – Примеч. ред.

8

«Oft, in the Stilly Night» – песня ирландского поэта, композитора, автора песен и певца Томаса Мура (1779–1852) из «Ирландских мелодий», впервые опубликована в 1817 г. – Примеч. ред.

9

Грудная жаба, стенокардия (лат.).

10

Строки из стихотворения Уильяма Уордсуорта (1770–1850) «Люси», пер. С. Маршака.

11

Правдивое кино (фр.). – Здесь и далее примечания редактора, кроме оговоренных особо.

12

Харли-стрит – улица в центре Лондона, где с XIX в. находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

13

По-английски «small time» означает «мелкий, заурядный». – Примеч. перев.

14

Цитата из книги американского прозаика, поэта и богослова Фредерика Бикнера (р. 1926) «Wishful Thinking» (1973).

15

«Cripple Creek» – скорее всего, американская народная песня из региона Аппалачей, впервые записанная в 1909 г.

16

Имеются в виду английские футбольные клубы «Tottenham Hotspur» и «Arsenal».

17

«Yellow Dog Blues» (или «Yellow Dog Rag») – песня «отца блюза» Уильяма Кристофера Хэнди (1873–1958), написанная в 1915 г. в ответ на юмористическую песню «I Wonder Where My Easy Rider’s Gone?» (1913) Шелтона Брукса.

18

Роберт Эдам (1728–1792) – шотландский архитекторнеоклассицист, дизайнер интерьеров и мебели.

19

Строка припева католического рождественского гимна «Adeste fideles» («Придите, верные», вторая половина XVIII в.), в пер. Х. Восканова, П. Сахарова – «Придите поклониться».

20

«Сияли звезды» (ит.), пер. Д. Митрофановой.

21

«The Irish Rover» – ирландская народная песня, приписывается Дж. М. Крофту.

22

Дж. Г. Байрон, «Паломничество Чайльд-Гарольда», Песнь 2, CLXXIX, пер. В. Левика.

23

Фраза из неопубликованной рукописи американского хирурга и «отца» остеопатии Эндрю Тейлора Стилла (1828–1917).

24

Иов 40:20. 308 Расселл Хобан

25

Х. Ортега-и-Гассет, «Размышления о “Дон Кихоте”», гл. 8, пер. Б. Дубина, А. Матвеева.

26

Яйца (исп.). – Примеч. перев.

27

«День гнева» (лат.).

28

«Твердыня наша – вечный Бог» (нем.).

29

Сокр. Deutsches Institut für Normung e.V. (нем.) – Немецкий институт по стандартизации.

30

Имеется в виду роман французского писателя и кинорежиссера Жоржа Перека (1936–1982) «La Disparition» (1969). В рус. переводе В. Кислова – «Исчезание», в нем отсутствует буква «о» как самая распространенная в русском языке.

31

«Зимний путь» (нем.).

32

Здесь и далее отрывки из сочинения Фукидида даются в переводе Г. Стратановского. – Примеч. перев.

33

И так далее (лат.).

34

Из стихотворения Уильяма Уордсуорта «Люси» (I), пер. С. Маршака.

35

Из стихотворения «Памяти А.-Г. Х.» (1849) Алфреда, лорда Теннисона, пер. А. Шапиро.

36

«Ol’ Man River» (1927) – песня Джерома Кёрна на слова Оскара Хэммерстайна II из оперетты «Show Boat».

37

«Spode» (c 1770) – английская компания по производству фарфоровой и керамической посуды, основана Джозайей Споудом (1733–1797).

38

Пародия на первую строку стихотворения LIV из цикла А. Э. Хаусмена «Шропширский парень» (1896): «Легло на сердце горе».

39

Парафраз реплики Хотспера, Уильям Шекспир, «Генрих IV, часть 1», акт 2, сц. 3, пер. Е. Бируковой.

40

Строки из стихотворения Джона Милтона «L’Allegro» (опубл. 1645), пер. В. Левика.

41

У. Шекспир, «Гамлет», акт I, сц. 5, пер. Н. Полевого.

42

Перевод В. Левика. – Примеч. перев.

Content

Расселл Хобан
Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов. Кляйнцайт

Валерий Вотрин Носитель языка

Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов

1

2

3

5

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Кляйнцайт

I. От А к В

II. Сестра

III. Под зад

IV. У доктора Розоу

V. Прибытие

VI. Герой

VII. Кровь Кляйнцайта

VIII. Коридор в Подземке

IX. Стрелочка в квадрате

Х. Ни души в Подземке

XI. Музыка

XII. Может сдвинуться в любую сторону

XIII. Вверх и вниз

XIV. Не совсем то

XV. Пасть

XVI. Другая музыка

XVII. Очень рады

XVIII. Взбучка завтра в раскладе

XIX. Эпиталама

ХХ. Краткий кайф

XXI. Асимптоты

XXII. Семь фруктовых булочек

XXIII. Вручную

XXIV. Шляпа

XXV. Шеклтон-Планк

XXVI. Фиркин? Пипкин?

XXVII. За борт

XXVIII. Стретта

XXIX. Сегодня на экране

ХХХ. Поздний кофе

XXXI. Сутенер

XXXII. Простая древесина

XXXIII. Ха ха

XXXIV. Чепуха

XXXV. Конь на гусеничном ходу

XXXVI. В голубых тонах

XXXVII. Песенка

XXXVIII. Пыхтенье

XXXIX. Орфей ли я?

XL. Крупная ценная прелестная мысль

XLI. Поступок при входе

XLII. Бац нет

XLIII. Соло

XLIV. Поглядим на остатки

XLV. Машина от Бога

XLVI. Бегство

XLVII. Эвридика заглянула вперед

XLIX. Раз-Езд

L. Смешанные чувства

LI. Этого не хватало

LII. Повсюду, постоянно

LIII. Хорошие новости

LIV. Ничего необычного

LV. Подарки

LVI. Увидимся

Благодарности издателей перевода на русский язык

Примечания