Маша Царева

Замуж за «аристократа»

Глава 1

Хорошо, наверное, быть миллионершей. Мести тротуары подолом норковой шубки клеш, небрежно вертеть на изящном пальчике ключи от «Мерседеса»-кабриолета, томно смаковать кокосовый коктейль, лежа на золотистом песочке Лазурного Берега Франции… И чтобы повсюду тебя сопровождал плечистый мулат-телохранитель, а твоя холеная физиономия улыбалась с глянцевых страничек светских журналов. «Эй, гарсон! Принеси-ка мне блинчиков и черной икры – граммов как минимум двести! Нет, передумала, лучше капуччино со взбитыми сливками. Люблю я, знаете ли, капуччино по утрам…»

Хорошо еще быть натуральной блондинкой. Загорелой, улыбчивой, длинноногой, с грудью четвертого размера! Обтянуть безупречно гладкие ляжки мини-юбкой расцветки а-ля леопард, пройтись по центральной улице походкой от бедра. Улыбка томная, глаза загадочно блестят. «Девушка, девушка, позвольте подарить вам миллион алых роз и сердце с рукою в качестве сопутствующего товара. У вас глаза цвета рассветного неба, вы – само совершенство!» – «Да знаю я, знаю. Можете вы все оставить меня в покое – хоть на пару минут? Мужчины все такие глупые…»

…Шурочка Савенич богачкой не была, красоткой, впрочем, тоже: миниатюрная, угловатая, с острыми коленками, выпирающими ключицами и худыми длиннющими ногами. Черты ее лица были, пожалуй, чересчур мелкими: остренький нос, тонкие губы над почти несуществующим подбородком, блестящие карие глаза. Из-за этого маленького острого личика в детстве ее обзывали Крыской. Только когда Шуре исполнилось тринадцать и она коротко обрезала свои по-цыгански черные, вечно лохматые волосы, вдруг выяснилось, что она похожа на звездную актрису Лайзу Минелли. Больше ее никто не дразнил. Но все равно – не томно-карамельная супермодель, не гламурная дива. Посмотришь на ее фотографию и равнодушно пожмешь плечами – ну что можно найти в такой девушке?

Нет, чтобы влюбиться в Шурочку Савенич, надо быть знакомым с нею лично. Шуре было двадцать пять, но ее лицо по-прежнему сохраняло какое-то детское выражение – в нем было и неразбавленное любопытство, и порыв, и озорство. Ее внутренний аккумулятор не требовал подзарядки – она всегда казалась смешливой и энергичной. Ее движения были резкими и стремительными, походка – быстрой, словно Шура все время куда-то опаздывала, голос – звонким и громким, а смех – заразительным.

То утро было ничем не примечательно – обыкновенное золотое солнечное утро: в раскрытую форточку врывался ветер, пахнущий подгнивающими листьями и горячим асфальтом – так бывает только в последние дни лета. Может быть, немного необычным было лишь то, что разбудил Шуру телефонный звонок. Ранний звонок – телефонные трели раскололи на кусочки уютную тишину ее пыльной просторной квартиры где-то в половине десятого. Шура была настоящей совой, как она говорила сама, совой патологической. Она скорее согласилась бы съесть на завтрак собственные уши, чем ежедневно вставать на работу, как большинство москвичей, около восьми утра. Разумеется, все ее друзья и даже шапочные знакомые (а Шура была существом настолько жизнерадостным и открытым, что шапочные знакомые очень быстро переходили в разряд друзей) прекрасно знали, что раньше двенадцати звонить в этот дом бесполезно. В лучшем случае хозяйка сонно посоветует отправиться по известному многим адресу.

Шура нехотя выползла из кровати и, отчаянно зевая, поплелась к телефонному аппарату. По пути она наткнулась на письменный стол, и это разозлило ее окончательно. Сейчас она покажет телефонному негодяю, сейчас она ему задаст!

– Я слушаю! – просипела Шура в пыльную телефонную трубку.

В трубке кашлянули, но промолчали.

– Эй, говорите! – повысила она голос.

– Шура.

Хриплый голос, довольно высокий – в принципе такой голос мог принадлежать и мужчине, и женщине. Интонация не вопросительная, а утвердительная. Этот невидимый собеседник и не думал поздороваться или что-то ей сообщить – просто сказал: «Шура» – и замолчал, только его хрипловатое нездоровое дыхание свидетельствовало о том, что он продолжает оставаться на проводе.

Шурочка крайне редко слышала этот голос, но она сразу его узнала. И нельзя сказать, что странный звонок ее обрадовал: она ссутулилась и как-то разом погасла – словно перегоревшая лампочка.

– Да, папа.

– Ты что, под кокаином?

– С чего ты взял?

– Какая-то ты чумная. Впрочем, ты всегда была безголовой.

Девушка сжала кулаки, но промолчала.

– Как дела, папа? – преувеличенно бодро спросила она.

– Все так же.

– Тебя вывозили гулять?

– Как будто бы тебя и в самом деле это интересует. Ну да, вывозили. Даже два раза.

– Ноги болят? – спросила она, прежде чем поняла, что сморозила глупость.

– Как могут болеть парализованные ноги?

– Извини, я забыла.

– Конечно, забыла, – усмехнулся отец. – Ты ведь не навещала меня почти три месяца.

У Шуры тоскливо засосало под ложечкой – она ненавидела, когда он ее отчитывал.

– Обязательно приеду на этой неделе!

– Можешь не беспокоиться. Я еще не соскучился. Как твоя работа?

– Очень хорошо, – оживилась она. – На прошлой неделе закончила потрясающую картину. Думаю, с ней можно будет прорваться в какую-нибудь галерею!

Отец презрительно хмыкнул, и Шура как наяву увидела его лицо. В последние годы папа сдал. Он был совсем еще, по сути, молодым – пятьдесят с небольшим лет, но выглядел гораздо старше. Нездорово желтая кожа обтягивала его бугристый лысый череп так плотно, что казалось, она может лопнуть, если он неловко повернет голову.

– Я имел в виду нормальную работу, а не твою дурацкую мазню.

Шурочка начала закипать, как бульон на раскаленной конфорке.

– Моя, как ты выражаешься, мазня в итоге и станет моей основной работой. Вот увидишь. Любой художник…

– Ты не художник, – перебил отец. – У тебя нет соответствующего образования, и картинки ты малюешь жуткие. Ты гример. И дура ко всему прочему.

– Почему ты все время меня оскорбляешь, папа? – вспылила Шурочка. – Ты…

– Ну давай, скажи, что ты на самом деле обо мне думаешь. Давно пора. А дура потому, что не понимаешь: гример – это стабильный заработок. А художник – это каморка вместо мастерской и кусочек хлеба на ужин. На масло может и не хватить.

– В масле – сплошной холестерин, – пробормотала она.

– Ладно. Мне надоело тебя уговаривать. Все равно ты, как истинная идиотка, ничего не поймешь. И все же советую подумать над моими словами.

– Подумаю, подумаю, – пообещала Шура.

Повесив трубку, она небрежно пригладила ладонью свои по-вороньи черные волосы и продефилировала на кухню. Эта маленькая кухонька, типичная для малогабариток московских окраин, напоминала декорацию к футуристическому фильму. Небольшой прямоугольный стол был густо обклеен старыми плакатами – желтоватая от времени бумага пестрела забавными для современного уха лозунгами: «Болтать – врагу помогать!», «Алкоголю – бой!» Над столом, в тяжелой старинной бронзовой раме, под тщательно протертым стеклом висел… веник. Обычный веник, слегка ободранный и побуревший. Художественно изрезанные полиэтиленовые пакеты заменяли занавески, а потолок был разрисован копиями с порнографических открыток начала века.

Шура Савенич была художницей, ей нравилось демонстративное самовыражение. Нравилось наблюдать за вытягивающимися физиономиями гостей, нравилось, что все окружающие считают ее богемной и эпатажной. Если бы еще родной отец относился к ее любимому делу с бóльшим пониманием… если бы не вызывал у нее постоянно чувство собственной неполноценности… Если бы… Эх, да что об этом говорить!

Шура открыла холодильник – он был, как и ее желудок, безнадежно пуст. Только на дверце сиротливо приютился йогурт с давно истекшим сроком годности. Она вздохнула. Придется сегодня обойтись без завтрака. Ничего, скоро Шурочка станет наконец знаменитой, и вот тогда… На завтрак она будет есть шоколадный торт со взбитыми сливками (такой она пару раз пробовала в одной из столичных кофеен – один кусочек этого кондитерского чуда стоил сто пятьдесят рублей!) и запивать его свежевыжатым грейпфрутовым соком. А пока… Придется ей сегодня потрудиться, чтобы заработать хотя бы долларов десять – на эти деньги экономная Шура сможет протянуть пару дней. Хорошо, что хотя бы работа у нее есть.

Сегодня Шурочка отправится в дом известной актрисы, а по совместительству своей крестной матери, Екатерины Лавровой, чтобы загримировать ту для какой-то важной презентации. Конечно, звезда такого ранга, как Лаврова, вполне могла себе позволить самого дорогого столичного стилиста. Но сердобольная актриса всегда давала шанс подзаработать крестнице. За что ей и спасибо.

Когда-то Шура окончила семинар для начинающих гримеров при «Мосфильме». Окончила шутки ради, она никогда не хотела тратить молодость на то, чтобы разукрашивать чужие лица. Но, по иронии судьбы, вдруг выяснилось, что у нее настоящий талант, легкая рука. Из-под Шуриных кисточек выходили только красивые лица. Каким-то волшебным образом она умудрялась выявлять лучшие черты и мастерски скрывать недостатки. Наверное, если бы Шура только захотела, она бы заработала целое состояние своими помадой и кисточкой. Анорексичные манекенщицы и капризные телезвезды в очередь бы к ней выстраивались. И отец, и крестная мать – все говорили Шуре, что ей надо получить диплом стилиста, пристроиться, например, на телевидение и жить себе безбедно. Хороший стилист иногда может заработать и сотню долларов в день.

А Шура только улыбалась легкомысленно да головой качала.

– Лучше быть нищей, но заниматься любимым делом, – говорила она. – Хотя как раз нищей я оставаться не собираюсь. Вот увидите, я обязательно стану звездой!

Розы были именно такими, какими и должны быть розы, – агрессивно-роскошными, вызывающе-бордовыми и неприлично-дорогими. Катя – в сотый, наверное, раз – не без удовольствия их пересчитала.

Двадцать пять!

Двадцать пять шикарных роз на ее туалетном столике. Катя на них смотрела со вчерашнего вечера, улыбалась, гладила время от времени широкие лепестки и только что не урчала довольно, словно объевшаяся сметаной ленивая кошка.

Ну Олег и подхалим, благостно думала она. Хотя на самом деле вовсе так не считала.

Олег – самый красивый на свете мужчина (никаких преувеличений!). И к тому же ее, Катин, законный супруг. «Чудо природы» – так она его называла – разумеется, в шутку. Высокий, подтянутый, приятно загорелый, элегантно небритый – чем-то он был похож на задумчивого ковбоя из рекламы известных американских сигарет. Темные волосы с проседью и синие – действительно синие! – глаза. Вдобавок – бывает же такое – умница. Доктор наук, профессор филологии, он преподавал античную литературу на одном из гуманитарных факультетов Московского университета. Катя прекрасно знала, что студентки приходили на его семинары в максимально минимальной длины юбках. Ни одной лекции не пропускали – и причиной тому был вовсе не фанатичный интерес к творчеству Гомера.

Да что там девчонки-студентки! Все Катины приятельницы смотрели на Олега исподлобья, томно пришторив глаза длиннющими накладными ресницами. И приговаривали при этом вполголоса: «Вот это мужик…»

А какой, спрашивается, еще муж может быть у такой женщины, как Катя Лаврова?

У красавицы – в свои сорок пять она выглядела максимум на тридцать. У умницы – недавно она написала книгу мемуаров, и все столичные издательства были готовы немедленно купить на нее права – за любые деньги. У звезды.

– Екатерина Павловна! – Дверь приоткрылась.

Катя вздрогнула и резко обернулась, словно ее застали за каким-то неприличным занятием.

Из-за двери простодушно улыбалась Галочка, новая домработница. Коренастая (Олег за глаза называл ее «тетка-тумбочка»), с широким веснушчатым лицом, она была женщиной простой и явно не подозревала, что, перед тем как заглядывать в чей-то будуар, необходимо постучаться. Тем более если речь идет о спальне всеми любимой актрисы.

Галочка зевнула, деликатно прикрыв не слишком чистой ладошкой рот, и вплыла в комнату. Она была босиком, и патологическая чистюля Катя с легким раздражением смотрела, как некрасивые ноги без всяких следов педикюра переступают по белоснежному ворсистому ковру.

– Екатерина Павловна, я чего хотела попросить, – замялась Галочка и вдруг осеклась, уставившись на Катю так, словно у той было четыре груди.

Катя занервничала.

– Что такое?

– Какая же у вас красивая ночнушка! Шелковая, наверное?

Катя инстинктивно отстранилась, но домработница оказалась проворнее – ее цепкая пятерня уже ухватила нежнейший подол и принялась мять между пальцами-сосисками светло-сиреневую ткань.

– Сразу видно, дорогущая, – вздохнула Галочка.

– Галина, я вообще-то еще спала. – В Катином голосе звенел металл. – Что вам надо? Кажется, вы что-то хотели спросить?

– Да… Екатерина Павловна… в общем, там, в вашем холодильнике, стоит банка с черной икрой… и я подумала… а можно я себе бутербродик сделаю, а?

– Разумеется, – отрезала Катя. – Прошу вас больше никогда не беспокоить меня из-за подобных пустяков.

– Конечно-конечно. – Лицо домработницы просветлело, даже морщины, казалось, разгладились.

Она задом засеменила обратно к двери, по дороге приседая в нелепом книксене, словно Катя была важным китайским мандарином. Где только Олег откопал эту бабу? Она не понравилась Кате с первого взгляда, но супруг сказал, что это мать одного его аспиранта, «жутко талантливого мальчика».

«Она женщина простая, ты уж ее не обижай», – попросил Олег.

Разве она могла ему отказать?

– Да, и еще, – Галочка остановилась у двери, – совсем забыла сказать…

– Что?

– Утром звонил какой-то Собчак.

– Собчак? – недоуменно переспросила Катя.

– Ну или что-то вроде этого. Короче, главный режиссер вашего театра.

– А, Качук.

– Он сказал, что завтрашняя репетиция переносится с двенадцати на девять утра.

– Понятно, – помрачнела Катя.

Вообще она была домоседкой и природным жаворонком – наверное, при прочих обстоятельствах из нее бы получилась великолепная мать-жена-хозяйка, которая виртуозно пекла бы пироги с восемнадцатью начинками и проводила бы влажную уборку два раза в неделю. Но уже много лет Кате приходилось вести полуночный богемный образ жизни – тусовки, презентации, банкеты, фуршеты, предутренние возвращения домой. Поэтому она выползала из кровати не раньше одиннадцати. А тут – такая ранняя репетиция…

Но ничего не поделаешь: режиссер Владимир Качук – настоящий диктатор. Этакий талантливый стервец. С таким не поспоришь. Он был непримиримо строг со всеми актерами. Даже с Катей Лавровой, примой спектакля, незаменимой исполнительницей главной роли. С Катей, чье имя было напечатано на афишах километровыми буквами. С Катей, которую журналисты называли «талисманом спектакля», потому что зритель «шел» на ее имя, словно ночной мотылек на свет керосиновой лампочки. Он был с нею строг.

Но ей было прекрасно известно, что без Владимира ее блестящая игра ни в коем случае не состоялась бы. Потому что она – талант, а он – гений.

Поэтому она не станет капризничать и спорить, она дисциплинированно поставит будильник на половину седьмого утра и прибудет на репетицию ровно за пятнадцать минут до начала оной…

– Да, и еще звонил ваш сын, – вспомнила Галочка.

– Что он хотел? – оживилась Катя.

– Кажется… Кажется, что-то говорил о какой-то девушке… Ох уж эти мальчики. Вы знаете, у меня ведь у самой сынок. – Галочкино лицо просветлело.

– Неужели? – довольно равнодушно переспросила Катя.

– Да, взрослый уже, Ванечка, – просияла домработница, – я вам и фотографию как-нибудь покажу. Золотой мальчик.

– Так что хотел Саня? – Катя начала злиться.

– Кажется, он сказал, что расстался со своей девушкой, – припомнила Галина.

«Странно, – подумала Катя, – оповестить домработницу о том, что он расстался с девушкой… Конечно, это вполне в Санином духе, но… Я-то, например, вообще не знала, что у него есть какая-то девушка!»

– Идите, Галина, – велела Катя, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – Лучше идите.

А сама подумала: «Обязательно скажу Олегу, чтобы он ее уволил!»

Настроение ее мгновенно испортилось – теперь ее не радовали даже двадцать пять роз на туалетном столике.

Катиному сыну Санечке на прошлой неделе исполнилось двадцать четыре года. В прессе его называли не иначе как «блестящий молодой человек». Иногда к этому еще прибавляли – «самый перспективный московский жених». Еще бы! Мама – кинозвезда, папа – профессор. Правда, сам Саня пока ничем особенным не отличился. То есть он с отличием закончил ВГИК, куда в свое время пристроила его звездная мать. А вот работу так и не нашел. Сколько раз Катя предлагала ему посодействовать! Один ее звонок – и перед Санечкой раскрылись бы двери самых престижных офисов, его дожидались бы самые теплые и безбедные местечки. Но неожиданно сын проявил твердость.

– Я сам хочу устроить свою жизнь, – серьезно сказал он, и Кате только и осталось, что с умилением и гордостью с ним согласиться.

– Екатерина Павловна! – Дверь вновь распахнулась, и на пороге материализовалась Галочка с телефонной трубкой в руке.

Катя подавила острое желание чем-нибудь запустить в неделикатную домработницу – хоть вазой из-под роз.

– Екатерина Павловна, вам опять звонят.

Катя с раздраженным вздохом взяла трубку. Так всегда бывает: или ты не нужна никому, сидишь перед безмолвствующим телефоном и чувствуешь себя совершенно забытой, или все разом вдруг вспоминают о твоем существовании.

– Алло!

– Екатерина Павловна? – поинтересовался вкрадчивый шепоток по ту сторону телефонной трубки.

– Да, – удивилась она. Это еще кто?

– Сука, – мягко выругался шепоток. – Ты умрешь, стерва. Ты во всем виновата, во всем. Я перережу твое горло от уха до уха, подлая дрянь!

Катя отдернула трубку от уха и швырнула ее на пол, словно это была дохлая мышь, а не безобидный кусок пластмассы. Галочка, которая и не подумала выйти из комнаты, когда Катя начала разговор, с любопытством на нее смотрела.

– Что случилось? – Она подобрала трубку с пола. – Кто это звонил?

– Наверное, не туда попали. Галина, на будущее: не соединяйте меня с незнакомыми людьми, – нервно попросила Катя.

Она опустила взгляд и увидела свои дрожащие пальцы. Надо выпить валокордин. Не хватало ей расстраиваться из-за какого-то психа. А он, между прочим, звонит ей уже третий раз. Повадился.

– Кто это был? – допытывалась домработница.

– Не ваше дело, – довольно резко ответила Катя, хотя и не в ее правилах было хамить людям. Даже таким беспардонным, как эта неизвестно откуда взявшаяся Галя.

Неожиданно телефон зазвонил вновь, и Катя вздрогнула.

– Меня нет, – прошептала она. – Скажите, что меня нет.

– Да, она сейчас подойдет, – громко сказала Галочка, а потом, обращаясь уже к Кате, добавила: – Это ваш сын звонит… Я подумала…

Катя молча приняла из Галиных рук радиотрубку и захлопнула перед ее носом дверь.

– Саня? Что случилось?

– Ма, ну ты прямо как ненормальная. Может быть, и не случилось ничего, зачем ты так нервничаешь?

– Но Галина, моя домработница, сказала, что ты расстался с девушкой.

Сын рассмеялся:

– Значит, это она ненормальная, а не ты. Все с точностью до наоборот. Я сказал ей, что у меня новая девушка. И на этой неделе я собираюсь тебе ее продемонстрировать.

– Саня… Но, я надеюсь, это приличная девушка?

Катя-кинозвезда, Катя – роковая дива, Катя – пожирательница мужчин (только экранных, разумеется) мгновенно превращалась в наседку-клушу, когда речь заходила о Санечке.

– А то! Мам, это самая лучшая на свете девушка. Очень воспитанная и интеллигентная.

– А как ее зовут?

– Твигги.

– Твигги? – Ее брови удивленно поползли вверх. – Что это за имя? Саня, она врет. Так звали знаменитую фотомодель шестидесятых. В России нет таких имен.

– Конечно, на самом деле ее зовут не так, – усмехнулся сын, – Твигги – это прозвище. Просто она очень на эту самую фотомодель похожа. Такая тощенькая, красивая. Будто щепочка. Блондинка.

– Крашеная? – с некоторой ревностью поинтересовалась Катя. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать: она всегда ревновала сына к девушкам.

– Я в этом не разбираюсь, – дипломатично ушел от ответа сын, и Катя подытожила:

– Значит, крашеная. Ты приведешь ее сегодня?

– О, мам! – спохватился он. – Сегодня же презентация твоей книги! Я совсем забыл. Конечно, мы придем вместе. Я даже заранее купил для этого дела новый костюм. В «Канали». Очень красивый, льняной, тебе понравится.

– Презентация в половине четвертого, – напомнила она, – там будет много журналистов, наверняка у тебя захотят взять интервью.

– А что ты наденешь?

– О, очень милый костюм. «Шанель». Неброский шик.

– Ох уж этот твой неброский шик. Мам, у тебя же лучшие в стране ноги! Тебе мини надо носить и декольте, а ты… «Шанель».

– Когда сорокапятилетняя женщина надевает мини, это выглядит как-то… жалко, что ли, – вздохнула Катя. – Мне всегда было жалко молодящихся актрис.

– Мам, ты не молодящаяся. Ты – молодая!

– Я знаю, что выгляжу прекрасно, – улыбнулась Катя, – в конце концов, не зря же я плачу такие деньги диетологу и косметологу. Но все равно всем известно, сколько мне лет на самом деле. Ты еще совсем мальчик, Сань, тебе не понять.

– Дело, конечно, твое, – вздохнул Саня, – но ты не права. Я, например, собираюсь носить джинсы и разноцветные ботинки до восьмидесяти лет… Ладно, мам, а ты-то сама там во сколько появишься? На своей презентации? Конечно, опоздаешь на пару часиков, как и положено вам, кинодивам?

– Бог с тобой! – Катя рассмеялась. – Я же буду хозяйкой вечера. Скоро уже ко мне придет Шура. Будет превращать старую измученную женщину в юную красотку. Как волшебница.

– Нет, просто это ты волшебная.

– Не льсти старой вешалке, – довольно сказала Катя, украдкой поправляя перед зеркалом выбившуюся прядь. – До скорого!

…Хозяйка модной художественной галереи «Восток» Алина Крамцева показалась Шурочке женщиной стильной и не в меру эксцентричной. Ее блестящие черные волосы были пострижены так коротко, что она вполне могла не мыть голову, а протирать ее влажной поролоновой губкой. Прическа эта совершенно не шла к ее круглому лицу с тяжеловатым подбородком и довольно крупными чертами – в целом она чем-то смахивала на гангстера из второсортного американского боевика. Впечатление усиливали по-мужски широкие плечи и почти полное отсутствие вторичных половых признаков. Да и ее манера одеваться полностью соответствовала брутальной внешности – черная кожа, грубые ботинки, длинное пальто в стиле «унисекс».

Алина была выше Шурочки Савенич на целую голову. Шура даже оробела слегка, столкнувшись нос к носу с хозяйкой галереи. Разумеется, она напрочь забыла заранее отрепетированную приветственную речь.

– Вы к кому? – строго поинтересовалась Алина, когда Шура, несколько минут послонявшись по галерее, решилась наконец заглянуть в дверь с табличкой: «Не входить! Служебное помещение!»

– Я, собственно… к вам. – Шура старалась говорить спокойно, с достоинством, но от волнения ее голос немного сел, и она, что называется, «дала петуха».

– Вот как? – Густые брови галеристки удивленно взлетели вверх. – Я никому на сегодня не назначала. Кто вы?

– Меня зовут Александра Савенич, я хотела бы с вами сотрудничать, – принялась путано объяснять Шура.

– А, насчет вакансии… – поскучнела Алина. – Обратитесь к моему управляющему. Я работаю только с художниками.

– Да я и есть художник, – радостно улыбнулась Шура.

Алина перевела взгляд на заботливо завернутые в толстый слой оберточной бумаги картины, которые Шура все это время держала под мышкой.

– А кто вас сюда пропустил? – недовольно нахмурилась она. – Девушка, я вообще-то спешу. Давайте перенесем на другой день. Или знаете что? С вами встретится управляющий.

«Странная какая, – возмутилась мысленно Шура, – а может, я талант! И она могла бы заработать на мне деньги! А она вот так с порога намекает, что я пришла не по адресу».

– Но вы же только что сказали, что сами работаете с художниками, – вкрадчиво улыбнулась Шура. – Это не займет много времени. Я всего две картины принесла. – Шура помолчала, а потом как-то по-детски добавила: – Ну, пожалуйста…

– Ладно, – Алина посмотрела на часы и кивнула на дверь, украшенную золотистой табличкой: «Не входить, радиация», – зайдем в мой кабинет.

– Спасибо, – просияла Шура.

Кабинет оказался под стать хозяйке. Ни один нормальный человек не смог бы работать в таком помещении. И стены, и потолок, и даже мебель были выкрашены в агрессивный ярко-красный цвет. Над полукруглым столом висела массивная картина – красивая барбиобразная блондинка, целующаяся со свиньей. Рабочий стул мадам Крамцевой был сделан из обтянутого красной кожей унитаза.

Шура не пробыла здесь и нескольких минут, как у нее разболелась голова – казалось, что виски стягивают невидимые стальные обручи. Мучительно захотелось выйти на свежий воздух. «Не рабочий кабинет, а будуар маньяка-извращенца», – подумала Шура. Но вслух сказала совсем другое:

– Какой милый интерьер! – и медоточиво при этом улыбнулась. – Так талантливо оформлено.

Алина ничего не ответила.

«Стерва», – решила Шура.

– Ладно, разворачивайте вашу мазню.

– Сейчас-сейчас, – засуетилась Шурочка, разрывая бумагу. – Вот.

Она не смогла сдержать улыбки, глядя на свои картины. Здесь, в этой жуткой красной комнате, они отчего-то смотрелись особенно мило.

– Девушка, что вы закончили? – Алина повертела в руках картину, потом небрежно швырнула ее на стол (рама жалобно громыхнула, и у Шуры даже сердце сжалось, словно кто-то при ней ударил ее ребенка). Причем на саму картину галеристка и не смотрела. Шуре показалось, что взгляд Крамцевой был устремлен исключительно на ее, Шурин, зад.

– Архитектурный, – уверенно сказала она, – я вообще-то еще учусь…

Шура решила, что не стоит упоминать о том, что ее не приняли ни в архитектурный, ни в Суриковку.

– Оно и видно, – снисходительно усмехнулась Крамцева. – Вот когда доучитесь, тогда и приходите.

– Вам… вам не понравилось?

– Мило. Но непрофессионально.

– А разве талант может быть профессиональным? – горячо возмутилась Шура, но Крамцева уже теснила ее к двери.

– Девушка, как вас там…

– Александра.

– Александра, в ваших картинах нет концепции, нет идеи. Просто образ, до конца к тому же не оформленный. Но задатки есть. Работайте, ищите, старайтесь. Приходите через пару лет. Может быть, что-нибудь у нас с вами и получится. – И Алина вежливо растянула уголки губ в разные стороны, что, по-видимому, должно было означать дружелюбную улыбку.

Шура вздохнула. Все это были дежурные фразы. «Нет концепции», «непонятный образ» – она слышала это сто тысяч раз. Ни одна галерея Москвы отчего-то не хотела украсить свои стены Шурочкиными творениями.

– А сейчас, девушка, как вас там…

– Александра, – в который раз напомнила Шура.

– Да, конечно, Александра. Сейчас я попросила бы вас освободить мой кабинет. У меня дел много. Надеюсь, я вас не обидела.

– Нет, что вы, – грустно улыбнулась Шура.

Она не сразу вышла на улицу. Задержалась на какое-то время в галерее, ходила вдоль стен, пристально рассматривая висящие на них картины. Картины тех счастливчиков, которых несносная грубая Алина Крамцева сочла достойными и зрелыми.

На одной из них были изображены яблоки в плетеной корзинке, на другой – лошадь на лугу. Ничего особенного! Любой абитуриент Суриковки так нарисует. И где здесь, спрашивается, идея, где образ?!

– Что, и тебя Алинка-сука отправила?

Шура вздрогнула от неожиданности и обернулась. Перед ней стояла прехорошенькая девушка – тонкая, как балерина, с буйными блондинистыми кудрями. Под мышкой она держала завернутые в оберточную бумагу картины. Шура насчитала восемь штук.

– Я тоже художница, – весело объяснила девушка, – да ты не переживай так. Она просто предпочитает блондинок.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Шура.

– А то ты не поняла. Алина же самая известная розовая во всей Москве. Она даже устраивает иногда лесбийские вечеринки в своей галерее. Что, не знала?

– Нет, – потрясенно сказала Шура.

– А я знала, – вздохнула странная девушка. – Я, когда первый раз пришла к ней со своими картинками, нарядилась. Как на свидание. Платье надела все в рюшечках, белье новое. Меня знающие люди предупредили, что в «Восток» можно попасть только по блату или через постель…

«Дура какая-то, – подумала Шура, – зачем она мне-то все это рассказывает?»

А словоохотливая собеседница тем временем невозмутимо продолжала:

– Я была на все готова. Потому что… ну, ты и сама прекрасно знаешь почему. Если твои работы вывесят в «Востоке», значит, общественное признание не за горами. Так ведь?

– Так, – согласилась Шура.

– Поэтому я ей сначала картинки показала. А потом, когда она скривилась и начала нести, что образ, мол, не оформлен и идеи нет, то я предложила ей себя.

– Прямо так и сказала? – заинтересовалась Шура.

– Нет, конечно, – рассмеялась художница, – посмотрела ей в глаза, сказала, что у нее мягкие губы, что мне нравятся женщины с крупными руками. Потом села на краешек стола, так чтобы платье немного задралось. На мне были чулки. Очень возбуждающе.

– А она?

– Она велела убираться вон, – вздохнула кудрявая, – охранника вызвала.

– И ты к ней опять пришла?

– А что делать? Знающие люди сказали, что она блондинок любит. Вот я и перекрасилась. Может быть, сейчас мадам будет более благосклонна…

Шура заметила, что у девчонки нервно дергается край века. «Да, бедняжка-то совсем сошла с ума, – подумала она. – Вот и я скоро такой стану. Если еще один мерзавец с компетентным видом скажет мне, что мое творчество не дотягивает до уровня».

– Ладно, удачи.

– Она мне не помешает, – тоненько хихикнула «соблазнительница».

Шура носилась на роликах, словно ведьма на помеле. Прохожие опасливо расступались, едва приметив ее на горизонте: разрумянившаяся, взлохмаченная, загорелая, в художественно порванных на коленках джинсах и старой линялой майке, она бесстрашно неслась вперед, будто спринтер на предолимпийской тренировке. Пожалуй, больше всего на свете Шура Савенич любила скорость. В детстве она отчаянно гоняла наперегонки с дворовыми мальчишками на стареньком велосипеде «Кама»; она, усевшись на потрепанную картонку, с восторженным визгом неслась с обледенелой горы; она в кровь разбивала коленки и губы, а потом даже гордилась синяками и ссадинами.

Шура неслась вниз по Тверской, лавируя между прохожими. Она любила этот город, эту улицу. Магазины, троллейбусные остановки, ночные клубы, кинотеатры…

Возле одного из бутиков Шура вдруг резко затормозила (при этом едва не упав на колени) и замерла, ослепленная витринной красотой. Там, за золотистым стеклом, красовалось бальное платье, отчаянно-алое, приталенное, с пышной юбкой и открытой спиной. Красивое, вызывающе красивое! Шура восхищенно вздохнула. Вообще-то она предпочитала джинсы. Это удивительно, но в ее гардеробе едва ли нашлось бы хоть одно платье. «Только я могла умудриться дожить до двадцати четырех лет и не обзавестись приличными шмотками», – подумала Шура, отворачиваясь от витрины. Дальше она ехала немного медленнее. Эх, такое бы платье Шуре! Да она бы как топ-модель в нем смотрелась, как настоящая королева! «Вот стану знаменитой и обязательно куплю себе такое. Нет, именно это», – твердо решила Шура.

Она свернула в один из извилистых боковых переулков и остановилась возле нарядного трехэтажного особнячка, выкрашенного в приятный розовый цвет. Это был жилой дом, и жили в нем, очевидно, только очень богатые люди. Чугунные решетки полукруглых балконов, аккуратный садик с розами и ирисами перед подъездом, подземный гараж…

Не успела Шура вступить (вернее, въехать) в нарядный холл, как дорогу ей преградил охранник. Не привычная московскому взгляду консьержка-пенсионерка, а именно охранник – в камуфляжной форме, с автоматом через плечо и рацией в руке.

– Вы к кому? – строго поинтересовался он. Шуре показалось, что охранник несколько брезгливо рассматривает ее драные джинсы и не первой свежести футболку.

– Я в пятую квартиру, к Екатерине Павловне, – стараясь не терять чувство собственного достоинства, ответила девушка.

– А она что, вас ждет? – насмешливо спросил он, поглаживая ладонью ствол своего автомата.

Шура смело шагнула вперед и нагло заявила:

– Ждет! Между прочим, я опаздываю и собираюсь рассказать ей, из-за кого я задержалась!

Охранник ничуть не испугался.

– А вот мы сейчас это проверим. Много вас тут таких приходит, – и защелкал кнопками рации. Он совсем не торопился и, посмеиваясь, рассматривал уязвленную Шуру.

Ну, конечно! Вот если бы Шура была одета получше, если бы на ней было платье от «Готье» – красное, вызывающе-шикарное, то самое, которое она заприметила в витрине, – вот тогда бы он ее сразу пропустил. Ну ничего, он еще пожалеет. Вот скоро Шура прославится, станет знаменитой – еще более знаменитой, чем Екатерина Павловна Лаврова из пятой квартиры. Тогда она снова зайдет в этот особнячок – под каким-нибудь предлогом. На ней будет черное вечернее платье, длинная нитка японского розового жемчуга и соболья шубка до пят. Ее волосы будут пострижены у «Дессанжа», ее ногти будут тщательно отполированы и выкрашены в темно-бордовый цвет. «Вы?! – спросит охранник, тут же делаясь на две головы ниже ростом. – Как, вы?!» – «Я, я, – снисходительно ответит она, – проводи-ка меня до лифта, милый. Кстати, у тебя пыльные ботинки. Это неприлично». – «Да-да, сейчас протру», – смутится он…

– Девушка! Эй, девушка, вы что, пьяная, что ли?

Шура встряхнула головой. Замечтавшись, она совсем забыла и об охраннике, и о Екатерине Павловне, которая ждала ее в пятой квартире.

– Она уже ждет. Поднимайтесь.

Шура прошла к зеркальному лифту, охранник внимательно за ней наблюдал. Подумав, девушка обернулась.

– А у вас ботинки пыльные! Это неприлично.

– Иди, иди, – усмехнулся охранник, – нашлась тут.

Дверцы лифта захлопнулись, и Шура осталась наедине со своим зеркальным отражением. Отражение выглядело слегка растерянно, и Шура ободряюще ему улыбнулась – ничего, мол, старушка, прорвемся!

…Катя Лаврова любила порядок. Ее просторная квартира была стерильной, как хирургический кабинет. Светлые обои, свежевымытый паркет, на мебели – ни пылинки, одежда аккуратно развешана в шкафу. И в тот момент, когда в дверь позвонили, Катя влажной тряпкой протирала книги – никто бы не поверил, но она каждую неделю тщательно протирала все многотомники, стоящие в ее шкафу. Ей нравилась и чистота, и процесс уборки, который представлялся Кате чем-то вроде медитации. Да и сама она выглядела воплощением аккуратности. Всегда гладко причесанная, с идеальным прозрачным макияжем. Спущенные петли на чулках, сломанный ноготь, потекшая тушь – казалось, такого не может произойти с нею никогда. Катины домработницы выполняли только самую грязную работу – мыли полы и окна, чистили огромную, похожую на диковинную розовую раковину ванную.

Она никогда не рассказывала об этом журналистам. На разворотах гламурных изданий Екатерина Лаврова всегда появлялась, сидя на просторной дачной веранде с фарфоровой чашкой ручной работы в руках или в своей московской квартире, возле изящного секретера, за туалетным столиком, перед зеркалом, у окна. Но никак не в домашних брюках с влажной тряпкой в руках. Хотя, наверное, ни один журналист не отказался бы от такого заманчивого кадра – воюющая с пылью кинодива.

Шура ввалилась в квартиру, как всегда что-то громко щебеча – растрепанная, с размазанной по щеке грязью, с роликами через плечо. Катя поморщилась даже – насколько крестница на нее не похожа!

– Опять на роликах? – принужденно улыбнулась она. – Экстремальная молодежь?

Шура со стуком скинула тяжелые ботинки на огромной рифленой платформе (Кате казалось, что каждый из этих шедевров обувной промышленности весит не меньше пяти килограммов, ботинки выглядели угрожающе, точно два черных утюга) и прямо босиком прошлепала на кухню, волоча за собой свой рабочий саквояжик. Катя краем глаза отметила, что у девушки дырявые носки.

– Ну что, Екатерина Павловна, садитесь. Будем вас разукрашивать.

– А руки ты не хотела бы предварительно помыть? – Катя осторожно провела ладошкой по своей холеной гладкой щеке. – Не с манекеном ведь работаешь.

– Ну извините.

Совершенно не обидевшись, Шура несколько мгновений подержала пальчики под тоненькой струей прохладной воды, а потом небрежно вытерла руки о не первой свежести штаны. Катя вздохнула – переделать крестницу сложнее, чем научить собаку считать в уме. Конечно, Шура была талантливой девушкой и гримером от Бога, но, если бы не решающий родственный фактор, Катя ни за что не подпустила бы ее и на полметра к своему лицу.

А Шура тем временем грохнула на стол жесткий серебристый раскладной чемоданчик с миллионом отделений и кармашков – такой есть у каждого профессионального стилиста. Когда-то ей пришлось отдать за этот чемоданчик триста долларов. Жаль денег до слез. Но ничего не поделаешь: клиентам важен внешний антураж, никто не пригласит на работу гримера, если у него нет помады «Кристиан Диор», щипчиков для завивки ресниц и прочих милых мелочей, каким бы талантливым он ни был.

Катя вздохнула. Как можно было додуматься поставить грязный чемодан на белоснежную скатерть?! Надо не забыть запихнуть ее в стиральную машину, когда Шурочка уйдет. И сказать Галине, чтобы она обязательно вымыла пол.

Шура распахнула чемодан – над столом поднялось густое сладкое облако пудры.

Катя села на высокий табурет, запрокинула лицо и прикрыла глаза.

– Ну что, сегодня, как обычно, красимся или все-таки чуть-чуть поярче?

– Как обычно, разумеется. – Катя скрыла нахлынувшее раздражение за вежливой улыбкой. – Я же не на улицу Красных фонарей собираюсь.

– А всего лишь на презентацию собственной книги мемуаров! – Шура рассмеялась. – Какая же вы старомодная, Екатерина Павловна! Вы же будете главной персоной вечера, отчего же хоть раз в жизни не выглядеть поярче?

– Шур, ты делай, как я тебя прошу, – деликатно одернула ее Катя.

И Шурочка тотчас же замолчала, – видимо, поняла, что слегка перегнула палку. Да, знаменитая Катя Лаврова была ее крестной, но это вовсе не значило, что между ними могут быть какие-то близкие отношения. Шура чувствовала, что Катя ее просто терпит. Да и Катя понимала, что крестница от нее не в восторге.

– Я золотистый тон на скулы положу, – комментировала Шура, – и крылья носа замажу, чтобы он тоньше казался. А глаза сделаем фиолетовыми. Сейчас это модно, и вам должно пойти.

– Фиолетовыми?! – ужаснулась звезда. – Да ни за что! Немного бежевых теней, чтобы подчеркнуть глубину взгляда. Этого будет вполне достаточно.

Шура раздраженно возвела глаза к безупречно белому потолку – так, разумеется, чтобы Катя этого не заметила. У этой Лавровой было такое красивое лицо, но такой отвратительный характер!

– Ну тогда я хотя бы стрелки на веках сделаю, – мрачно заметила она, но Катя мягко отвела ее руку с кисточкой:

– Никаких стрелок, дорогая. Я не собираюсь играть Клеопатру.

Через полчаса макияж был закончен. Катя посмотрела в зеркало и удовлетворенно улыбнулась. Вообще-то в ее лице ничего особенно не изменилось. Она выглядела так, как и час назад, – словно только что поднялась с кровати. Разве что стала смотреться немного моложе и свежее, но только искушенный профессионал догадался бы, что дело здесь в умело наложенном макияже.

– Спасибо, Шурочка! – Катя поцеловала воздух возле неумытой щеки крестницы. – Я очень довольна. Можешь это передать своему папе.

– Передам, – без особого энтузиазма пообещала Шура.

Она продолжала сидеть за столом, словно выжидая чего-то и не думая складывать обратно в саквояж свои бутылочки и баночки.

– Может быть, кофе? – предложила Катя.

– Нет. Не хочу. – Шура осталась неподвижной.

Катя догадалась и потянулась за кошельком.

– У тебя опять деньги кончились. Сколько тебе нужно?

– Нет, деньги у меня как раз есть, – бодро соврала Шура.

– Что же тогда? – Катя украдкой посмотрела на часики. До презентации оставались считаные часы. Она бы предпочла побыть в одиночестве – спокойно в последний раз примерить выбранный костюм и повторить вступительную речь, которую специально для нее написал один известный специалист по пиару.

– Я хотела с вами поговорить… – замялась Шура.

– Вот как? О чем же?

– Я прочитала в журнале «Театральное обозрение», что режиссер, у которого вы играете, Владимир Качук, собирается менять декорации к спектаклю…

– И что? – удивилась Катя.

– У меня есть несколько проектов… Какими могли бы быть эти декорации. Я сама нарисовала, – Шура застенчиво улыбнулась. – Может быть, вы могли бы рассказать ему обо мне?

– Шурочка, но это же смешно. Он даже говорить с тобой не будет.

Шура как будто даже стала меньше ростом.

– Почему?

– Потому что Качук – профессионал, – поучительно заметила Катя. – И он станет общаться только с профессионалами. А у тебя даже диплома нет.

– Какая разница? Зачем диплом, если есть талант! – горячо возразила Шура. – Неужели он не может даже взглянуть на мои работы?!

– Нет, – мягко сказала Катя. – Знаешь, он сегодня будет на презентации. Ты, конечно, можешь к нему подойти. Но предупреждаю, он бывает грубым и весьма не сдержанным на язык.

Шурочкино лицо просветлело.

– А я все равно подойду. Уверена, что у меня получится! В конце концов, он постесняется проигнорировать меня в присутствии стольких людей.

Катя усмехнулась: «Постесняется? Да он получит удовольствие!» Но говорить этого вслух не стала. Зачем обижать девчонку? И так она все время говорит, что Катя только и делает, что ее воспитывает. А ведь девушка-то уже взрослая, Санечкина ровесница. И в воспитателях она едва ли нуждается.

– Ладно, Шура. Если честно, сейчас я не в состоянии поддерживать беседу. Могу думать только об одном.

До Шуры наконец дошло, что она засиделась, – она вскочила с места, словно вспомнила о неотложных делах, и принялась запихивать косметику в чемодан: румяна, пудра, помады – все вперемешку летело в разинутую саквояжную пасть. И только когда на столе не осталось ничего, Шура спросила:

– О чем же? Я имею в виду ваши мысли.

Катя мечтательно улыбнулась:

– Конечно, о моей книге. Я волнуюсь, не заклеймит ли меня общественность.

«…Я не красавица, нет, не красавица. У меня узковатое лицо, чересчур смуглое. Длинный нос с аристократической горбинкой (а на самом деле в детстве мне сломали его футбольным мячом). Тонкие бледные губы – сколько раз гримеры говорили мне: «Екатерина Павловна, такие губы невозможно «рисовать», сколько раз советовали мне обратиться к хирургу! Даже в семидесятые, когда никто в Союзе особенно и не знал о возможностях пластической хирургии, многие недовольные собою богатые женщины ложились под скальпель. Признаюсь, однажды и я отправилась в кремлевскую клинику на консультацию. Улыбчивый седой доктор нежно держал в ладонях мое лицо, словно оно было сделано из китайского фарфора. Честно говоря, я надеялась, что он начнет отговаривать меня, говорить, что я и так красивая, что не стоит так рисковать. Но доктор с милой улыбкой подтвердил: да, эти тонкие губы меня портят, да, с новыми губами я буду выглядеть красивее и свежее. Мне назначили день операции – как сейчас помню, на двенадцатое декабря. То есть предполагалось, что Новый год я встречу уже с новыми губами – сочными и пухлыми.

В ночь перед операцией мне приснился странный сон. Мне снилась моя квартирка в Южном Измайлове, крошечная ванная с желтоватыми разводами на потолке и кафелем в голубых узорах. Я, как обычно, стояла перед зеркалом. Я была сильно накрашена – кажется, это был грим в египетском стиле (кто из нас, актрис, не мечтал сыграть Клеопатру!) – длинные черные стрелки на верхних веках, четко прорисованная линия губ.

Двумя пальцами, как обычно, я взялась за самые кончики длиннющих пластмассовых ресниц и осторожно отклеила их от век. Влажной салфеткой стерла с губ кроваво-алый блеск, слегка помассировала подушечками пальцев воспаленные веки. А потом… поддела наманикюренным хищно-бордовым ногтем кончик губ и оторвала их от лица!

Это было странное ощущение – нет, я не почувствовала боли, я словно осторожно отдирала пластырь, которым был заклеен мой рот. Но самое удивительное, мое движение было машинальным – так, словно я каждый вечер после работы отклеивала собственный рот перед зеркалом ванной!

И я поверила в этот сон, я сбежала буквально из-под ножа, хотя уже успела заплатить за операцию немалые деньги. Я сбежала из больницы прямо в пижаме, я бежала до самого перекрестка – так быстро, как будто удивленный хирург собирался меня догонять, и успокоилась только в такси.

Я всегда знала, что я не красавица. Но всегда мечтала ею казаться.

Когда мне было тринадцать лет, я впервые надела туфли на каблуках. Туфли были отчаянно-зелеными и принадлежали моей старшей сестре. Тонконогая, загорелая, с пышной косой через плечо, я гордо выхаживала по окрестным дворам, размашисто повиливая тем, чего Бог к тому времени мне явно недодал. Я была на каблуках!!! И это было счастье. Я и теперь помню тот день лучше, чем вчерашний. Сине-золотое лето, раскаленный асфальт в трещинках, молодость, зеленые туфли…

У меня всегда было мало красивой одежды. Нет, мы не бедствовали. Мама работала секретарем в типографии и получала двести рублей, папа-военный зарабатывал триста пятьдесят – и это было очень неплохо. Однако всю юность я донашивала вещи за старшей сестрой – наверное, это удел всех младших детей в семье.

Чего я только не придумывала, чтобы казаться богемной и стильной! Десятиклассницей я сама сделала себе бусы из бутылочных пробок (пробки надо было аккуратно обточить ножом и выкрасить перламутровым лаком для ногтей). Выглядело оригинально. Бусы эти я носила с длинным льняным сарафаном (который, кстати, мама сшила из старой кухонной занавески). Это был замечательный, универсальный сарафан! Зимой я надевала под него папину белую рубаху с подшитыми рукавами, летом носила на голое тело.

Вообще у меня было много перешитых мужских вещей. Старый дедушкин клетчатый пиджак с неровными замшевыми заплатами на локтях превратился в стильную укороченную курточку, а в папины бархатные брюки от свадебного костюма я вставила широкие клинья – и получились наимоднейшие клеша!

Трагедия молодости – у меня никогда не было джинсов. В семидесятые все с ума сходили по «джинсе». Избранные счастливчики расхаживали в фирменных, американских. Остальные завистливо вздыхали им вслед и покупали в туалете ГУМа убогие польские подделки. У меня не было даже польских.

– Джинсы – это неженственно, – категорично говорила мама, и отец был с нею полностью согласен.

– Но почему, почему, почему?! – чуть не плакала я. – Все носят джинсы, в нашем классе уже у четверых они есть!! Только я выгляжу, как доярка из колхоза!

– Как тебе не стыдно? – Мамины глаза опасно темнели. – Только две недели назад сестра отдала тебе свое самое нарядное кружевное платье!

И мне ничего не оставалось, как плакать от бессилия и злости, запершись в туалете, и клятвенно обещать самой себе, что на свою самую первую зарплату, какой бы она ни была, я куплю себе джинсы. Даже если мне придется после этого месяц голодать!

Между прочим, страсть к «джинсе» не прошла у меня до сих пор. Мне сорок пять лет. Я снялась в двадцати четырех картинах. Одна из них, «Солнечный удар», в позапрошлом году номинировалась на «Золотую пальмовую ветвь» как лучший иностранный фильм года. И вот на торжественное открытие Каннского кинофестиваля я нарядилась в пышное бальное платье, сшитое из… джинсовых обрезков! Это был нонсенс, шок! «Джинса» в Каннах! На самой престижной тусовке года! Ведь Каннский кинофестиваль – это еще и праздник моды. Кинозвезды не жалеют ни фантазии, ни средств – лишь бы запомниться, выделиться и шокировать окружающих.

Кто меня знал во Франции? Кто я такая для их взыскательных папарацци? Им подавай Джулию Робертс топлес на пляже или, на худой конец, Памелу Андерсон в компании неизвестного красавца. А я? Разве моя фотография на первой полосе парижского бульварного листка могла кого-нибудь заинтересовать или удивить? Разве кому-нибудь интересно было узнать мельчайшие подробности из моего интимного и сокровенного?

Тем не менее, когда я выбралась из лимузина, взятого напрокат, толпа остолбенела. Журналисты опомнились первыми – они оживились, зашептались, настроили камеры. Отталкивая друг друга, засуетились фотографы. И на следующее утро я обнаружила свои фотографии почти на всех первых полосах таблоидов. «Русская звезда шокирует каннскую публику!» – примерно такими заголовками пестрела местная пресса.

Да, я люблю одежду. Все эти бесчисленные платья, кофточки и модные сумки представляются мне не глупой оболочкой, ничего не значащей скорлупой, а неким символом стабильности и самостоятельности…

А свою первую стипендию я потратила, как и собиралась, именно на одежду. Правда, купить вожделенные джинсы мне тогда так и не удалось. В туалете ГУМа меня перехватил небритый мужчина с клеенчатой сумкой, который скорее походил на спившегося интеллигента, чем на спекулянта.

– Девушка, у меня есть вещь, сшитая именно для вас, – обратился он ко мне.

– Джинсы? – с надеждой спросила я.

– Нет. – Он распахнул передо мной свою сумку, но я даже не заглянула внутрь.

– Извините. Я хочу приобрести джинсы, – гордо ответила я, словно покупка именно джинсов поднимала меня на совершенно иной социальный уровень.

– И все-таки вы посмотрите, – он намертво вцепился в мой рукав, – посмотрите, а потом уж будете отказываться. – И, видимо для большей убедительности, добавил: – Американский. Фирма.

Терпеть не могу навязчивость. Никогда не найду оправдание фамильярности. И все-таки я посмотрела – может быть, из вежливости, а может быть, мне просто хотелось, чтобы он поскорее от меня отвязался. Продавец развернул передо мной какие-то белые тряпки. Я взяла их в руки… и пропала.

Это был пиджак – белоснежный, атласный, приталенный. Он был глубоко декольтирован и застегивался на одну-единственную пуговицу где-то в районе пупка.

Это был пиджак королевы, кинозвезды! Казалось, он был частью совершенно иной жизни – жизни, в которой маленькими глоточками смакуют дорогое шампанское, сидя возле мраморного бассейна, в которой каждый вечер посещают умопомрачительные рауты, в которой танцуют вальс с послами и принцами, в которой… Короче, той жизни, о которой я и мечтать не могла.

– Сколько? – прошептала я.

– Двести.

Его слова прозвучали как приговор. Я по-прежнему прижимала пиджак к груди, я ничего не ответила притихшему торговцу – видимо, он обо всем догадался сам. Понял все по моему лицу.

– Сколько у вас есть? – вздохнув, спросил он.

– Мало, – честно призналась я, возвращая ему эту волшебную вещь. Я старалась не смотреть на белую роскошь атласа, на кремовую пуговицу, на аккуратно скроенный воротник. Настроение упало, словно столбик термометра в дождливый день. Мне даже расхотелось покупать джинсы, о которых я мечтала так долго.

– Сколько? – не отставал он.

– Семьдесят.

Он испытующе посмотрел мне в глаза, видимо желая убедиться, правду ли я говорю. И – о чудо! – вернул мне пиджак:

– Не хочу продавать такую вещь кому попало. Я сразу понял, что она достанется именно вам. Забирайте.

Зачем он это сделал? Зачем? Зачем?! При желании он мог продать этот пиджак и за двести пятьдесят. Любая женщина была бы счастлива носить такую вешь, любая выглядела бы в нем королевой.

К чему я это рассказываю? Ах да, этот самый пиджак сыграл в моей жизни практически роковую роль.

Вот как все было.

В конце семидесятых считалось модным появляться в Доме кино. Нет, не на шумных презентациях, не на закрытых показах, попасть на которые было, честное слово, сложнее, чем слетать на Луну. Достаточно было изредка посещать местный буфет, чтобы тебя считали человеком богемным и вхожим в высшее общество.

Нам, студенткам, проникнуть туда было почти невозможно. Стоило приоткрыть хоть на сантиметр заветную дверь, как на твоем пути, словно легендарный Цербер, вырастала громкоголосая вахтерша. Мы знали всех вахтерш в лицо. Мы их ненавидели.

Но дядя моей подруги Верки работал на «Мосфильме». Это был апатичный, полуспившийся интеллигент; что он делал в кино – одному Богу известно, но по документам, кажется, числился ассистентом звукорежиссера. Он-то (заметьте, не из чистого альтруизма, а за пятерку) и проводил нас мимо грозных охранниц.

Мы сидели за угловым столиком часами, смакуя один томатный сок на двоих. Наверное, выглядело это не слишком прилично, но тогда мы этого не понимали – мы просто были симпатичными девчонками, желающими хотя бы вот таким образом приобщиться к богемной жизни. Впрочем, наверное, все это затевалось не ради самого сидения в баре, а для того, чтобы с самым независимым видом сообщать потом знакомым: мол, я вчера в Доме кино… Буфетчицы посматривали на нас презрительно, но поделать ничего не могли.

И вот однажды мы с Веркой, как обычно, сидели за своим любимым столиком: я медленно цедила охлажденный лимонад, Верка пила кофе с молоком. Вдруг словно по мановению волшебной палочки на нашем столике материализовалась запотевшая бутылка шампанского. Я машинально прочитала надпись на этикетке: «Советское, полусладкое», – и только потом подняла глаза.

Прямо передо мной стоял высокий светловолосый мужчина в замшевом пиджаке. Он смотрел то на меня, то на Верку и вопросительно улыбался. Но не это главное. Дело в том, что я знала этого мужчину. Да что там я, вся страна его знала! Это был актер Александр Дашкевич – наверное, сейчас его окрестили бы секс-символом отечественного кинематографа. Он был звездой, звездой первой величины. Он блистал в десятках фильмов, а его участие в театральной постановке непременно гарантировало аншлаг.

Большинство моих подруг томно вздыхали по Дашкевичу. Он был одинаково хорош и в амплуа героя-любовника, и в образе злодея-подлеца. Пожалуй, злодеем он мне нравился даже больше. Такой обаятельный злодей получался, с голубыми льдинками смеющихся глаз и напряженной морщинкой на переносице. Изо всех сил такому злодею сопереживаешь и даже всплакиваешь исподтишка в конце фильма, когда злодея по закону жанра убивают.

И вот этот самый Александр Дашкевич оказался в тот вечер перед нашим столиком.

– Как, вы не любите шампанское? – спросил он, пока мы приходили в себя.

– П-почему это не любим? – проблеяла Верка, поправляя при этом челку.

– Тогда давайте пить! – Он обращался с нами, словно мы были знакомы тысячу лет. Я даже подумала тогда: а вдруг он с кем-то нас перепутал?

Но он, не дожидаясь приглашения, уселся на свободный стул и лихо выкрутил пробку.

– Ну что, девчонки, в кого стрелять?

– Лучше не надо, – засмеялась я, – мы еще слишком молоды, чтобы умереть.

– Как скажете. – Он разлил золотистое шампанское по хрустальным бокалам. – Тогда за знакомство. Как вас, кстати, зовут?

– Меня – Верой! – пошла в атаку подруга. Я бросила на нее уничтожающий взгляд, но Верка не обратила на меня внимания. Казалось, она вообще позабыла о моем присутствии. Она сидела на самом краешке стула с прямой, словно у балерины, спиной. Хорошенькая, раскрасневшаяся, ресницы завиты вверх, губы блестят.

Как я ее в тот момент ненавидела!

– А я – Саша. – Он сказал это так просто, что мы умиленно переглянулись.

Саша! Да мы поверить в такое не могли: на расстоянии вытянутой руки от нас сидит звезда, кумир, самый красивый и желанный мужчина на свете – а нам разрешено называть его просто Сашей! Просто Сашей, словно он сосед по лестничной клетке или старинный приятель.

– Знаете, я все ваши фильмы пересмотрела, – томно произнесла Верка, облизывая краешек не слишком чистого хрустального фужера. И так сексуально у нее это получилось, что мне внезапно захотелось толкнуть ее в затылок, чтобы она обрезалась о фужер. Чтобы на ее накрашенных губах выступили бурые капельки крови. Я подумала об этом – и мне стало страшно: неужели я на такое способна?

– Ну и? – насмешливо поинтересовался он.

– Что «и»? – растерялась Вера.

– Ну и как я вам?

– Я… я вами восхищаюсь. – Она придвинула свой стул ближе к нему. – Мне кажется, что вы Великий актер. Как Марчелло Мастроянни. Как Ален Делон. Как Владимир Высоцкий. Только гораздо, гораздо лучше!

– Вот как? Ну а вам? – неожиданно Дашкевич повернулся ко мне. Я растерялась, ведь подлая Верка так талантливо исключила меня из разговора. – Вам я тоже нравлюсь?

– Мне? Ну да…

– Ну да? – удивился он. – Ну да – и все?

– У нее есть жених, – неожиданно вставила Верка. И это был запрещенный прием, потому что никакого жениха у меня сроду не было.

– Не все, – решилась я, – вы мне очень нравитесь. Вот.

– Забавные вы, девчонки, – рассмеялся Дашкевич, залпом выпивая шампанское. Глаза его подозрительно заблестели, мне показалось, что он моментально захмелел. «Уж не запойный ли?» – с ужасом подумала я.

– А может, нам как-нибудь… развлечься? – неожиданно предложил он. И Верка мелко-мелко затрясла головой (боже, какой у нее был глупый вид!). Но Александр (то есть Саша) этого не видел, потому что смотрел исключительно на меня.

На меня!

– Я… я согласна, – торжественно ответила я, словно он только что предложил мне руку и сердце.

– Значит, решено. – Он подлил нам шампанского. – Знаете, в эту пятницу здесь будет интересно. Волков – надеюсь, вы знаете, кто такой Волков? – отмечает день рождения. Будут все. Идем?

Мы не знали, кто такой Волков. Нам было на Волкова наплевать.

И мы с Веркой хором сказали:

– Идем!..»

Глава 2

Иголка больно царапала тонкую нежную кожу красавицы. Один укол, второй, третий – и вот на загорелом стройном бедре выступили капли крови.

– Больно? – вежливо спросил Егор, аккуратно промокая кровь бумажной салфеткой.

Она покачала головой и даже попробовала улыбнуться, но улыбка вышла кривой и фальшивой.

– Не очень. Зато потом будет красиво.

Егор усмехнулся и вновь склонился над ее бедром. В его пальцах, обтянутых резиновыми перчатками, была зажата механическая игла. То и дело он обмакивал иголку в маленькое корытце с алой краской.

Что ж, красиво так красиво. Главное, чтобы ей самой нравилось. А вообще роза на бедре – это старомодно и даже несколько пошло. В последнее время в моду вошли геометрические причудливые татуировки.

У самого Егора на теле было восемнадцать татуировок. И одна из них – самая первая – даже на лбу. Она изображала солнечный календарь ацтеков. Впрочем, ничего удивительного в этом не было – большинство профессиональных татуировщиков внешне смахивают на индейцев из резервации.

Игла входила в белую кожу красавицы легко, точно в свежайшее сливочное масло. Линия получалась ровной и гладкой – в какой-то момент он сам залюбовался собственной работой. И даже пресловутая роза перестала казаться ему столь пошлой – на ее гладких ляжках она смотрелась весьма сексуально. Егор ушел в работу с головой. В его кабинете работал телевизор, показывали какую-то старую музыкальную комедию с Екатериной Лавровой в главной роли. Молодой Лавровой, тоненькой, кудрявой, через каждые десять минут поющей про любовь.

– Меня, кстати, зовут Лана, – вдруг сказала девушка.

Он поднял на нее глаза. Красавица Лана разглядывала его, пожалуй, чуть внимательнее, чем требовали правила приличия. А ведь ей, должно быть, не больше восемнадцати, лениво подумал Егор. У нее было милое круглое лицо с трогательной ямочкой на подбородке, густая вуаль веснушек на щеках, розовые полные губы… Этакая девушка-ребенок. Подросшая Лолита. Наверняка она любит шоколадное мороженое и каждую неделю устраивает девичники с молочными коктейлями и французскими кинокомедиями. Отличница, любимица родителей. Романтичная, безнадежно романтичная. Короче, ангел, а не ребенок. Сейчас попробует всучить ему свой номер телефона. Он, конечно, вежливо телефончик запишет, но едва ли станет звонить. Не любил Егор сентиментальных барышень – одна морока с ними, честное слово.

И в этот момент «ангел», кокетливо надув губки и мило смутившись, произнес:

– А ты любишь оральный секс?

Егор чуть иглу от изумления не выронил! Вот вам и любительница молочных коктейлей!

– А что? – осторожно поинтересовался он.

– Да так, – неопределенно протянула она, закидывая ногу на ногу.

И, как ни странно, он возбудился. То есть, наверное, это не было странным – девушка была вполне аппетитная. Просто Егор не любил навязчивых, но в этом случае его заинтересовал оригинальный подход.

Он осторожно отложил в сторону иглу, стянул перчатки с рук. Его правая нога нащупала педаль, приводящую кресло в горизонтальное положение. На мгновение он замер, давая ей шанс обратить все в милую шутку. Может быть, она вообще не это имела в виду? Но Лана и не думала возмущаться: она молча лежала в кресле и, насмешливо прищурившись, на него смотрела – и этот взгляд был красноречивее его ставших вдруг тесными брюк. Он уверенно задрал подол ее платья. Красавица закрыла глаза. Какое-то время они молчали, и только Екатерина Лаврова в телевизоре все еще пела про любовь.

– Лана, говоришь? – Его рука отправилась в путешествие под свободным платьем красавицы, стараясь не прикасаться к свеженабитой татуировке. – Необычное имя. У тебя такой впалый живот. Наверное, как и все блондинки, ты считаешь калории, прежде чем что-нибудь съесть?

Его ехидный вопрос прозвучал совсем необидно; может быть, оттого, что произнесен был хрипло-нежным шепотом. Егор вдувал этот шепот в ее маленькое розовое ухо, и его дыхание танцевало на ее свежем ненакрашенном лице.

– Я манекенщица, – ответила она, расстегивая его брюки, – в следующем месяце снимаюсь для «Космо». Как ты думаешь, у меня получится? Я вообще уже снималась для журнала, но это было год назад, и журнал был молодежным. А так я все больше на подиуме. Сегодня у меня, кстати, показ шуб.

Как это женщинам удается поддерживать осмысленный диалог в постели? Даже в самые горячие моменты они могут спокойно рассуждать о чем угодно – хоть о своей карьере, хоть о погоде за окном, хоть о новой блузе, увиденной ими в бутике на Манежной.

– Заткнись, – приказал он ей, так тепло при этом улыбаясь, что красотка и не подумала обидеться.

– Уже заткнулась. – Ее юркий теплый язык ловко проник между его податливыми губами – Егор обратил внимание, что Лана, как и он сам, целуется с открытыми глазами. Это – непонятно почему – его позабавило.

Внезапно она отстранилась и как-то странно на него посмотрела.

– Что? – рассмеялся он. – Ты о чем-то вспомнила?

– Нет… Знаешь, а ведь ты мне кого-то напоминаешь… Только никак не могу понять, кого именно… Если бы не твоя странная татуировка. Зачем ты, кстати, ее сделал? Так необычно, татушка на лице…

– Не твое дело, – вдруг довольно резко ответил Егор, но Лана не обратила внимания на его внезапную перемену настроения. – Так, может быть, мне можно продолжить? – Он нетерпеливо похлопал ее по колену.

– Да, конечно, – рассеянно ответила она, продолжая беззастенчиво его рассматривать. – И все-таки… На кого же ты похож?

Егор недовольно нахмурился. Он предпочел бы, чтобы она закрыла свой ротик и открывала его, только если этого потребует сексуальная позиция.

– Вспомнила! – вдруг радостно вскрикнула девица, и от неожиданности Егор резко отпрянул назад, едва не опрокинув на пол коробку с красками, стоявшую на краю стола. – Вспомнила! Был такой актер в семидесятые, ты, наверное, его и не знаешь! Я только что прочитала мемуары одной актриски, Екатерины Лавровой. Там про него много написано… Как же его звали-то…

Возбуждение мгновенно покинуло Егора, словно на него только что вылили ведро ледяной воды. Внезапно в висках у него застучало – и на мгновение ему показалось, что голова сейчас взорвется, как подожженный бензобак.

Наверное, будь Лана более внимательной и тактичной, она бы заметила, как Егор внезапно побелел, словно медицинская вата.

Но девушка была настолько увлечена мыслительным процессом, что ничего дальше собственного носика не видела.

– Ну как же звали-то его… Такая простая фамилия… Как Беата Тышкевич, только он был мужик, конечно…

– Замолчи! – довольно резко потребовал Егор.

Но и тогда его внезапная нервозность не насторожила красавицу.

– Или не Тышкевич, – невозмутимо продолжала соображать она, – но как-то так.

– Заткнись!!

Егору вдруг захотелось засунуть татуировочный аппарат в ее круглый перламутровый ротик, чтобы она захлебнулась коктейлем из крови и чернил, чтобы замолчала наконец. У него даже пальцы нетерпеливо задрожали, и он сам испугался этого страшного порыва.

– Вспомнила! – Ланино лицо просветлело. Я вспомнила! Его звали Александр Дашкевич!

– Вон!!! – завопил вдруг Егор, сам не узнавая своего ставшего неожиданно высоким голоса. – Пошла вон!!! – И он грубо дернул ее за руку – так что девушка, как кукла, вылетела из кресла.

– Что? – Лана испуганно захлопала длинными ресничками. – Что ты сказал?

– Что слышала. Уноси отсюда свою тощую жопу, – он намеренно понизил голос до хриплого шепота, чтобы до этой дуры лучше дошел смысл его слов, – и если через три секунды ты все еще будешь здесь, то я тебя к стулу привяжу и матерное слово на лбу вытатуирую!!!

Лану как ветром сдуло. Ее личико исказилось от страха – только тогда Егор понял, что никакая она на самом деле не красавица, а так… Обычная девчоночья мордашка, круглая, русская, простая…

Со словами «Козел ненормальный!» Лана быстро захлопнула за собою дверь.

Видимо, боялась, что он бросится догонять ее, размахивая монотонно жужжащим татуировочным аппаратом.

И напрасно боялась: Егор не побежал бы никуда, просто бы не смог. Он чувствовал себя так, словно целый день разгружал на солнцепеке мешки с цементом. Силы мгновенно покинули его – наверное, что-то подобное ощущают жертвы вампиров. Да и внешне он словно в одночасье постарел на десять лет.

Александр Дашкевич… Если бы только Александр Дашкевич был до сих пор жив!

Если бы…

В таком случае Егор Орлов немедленно убил бы его – опрокинул бы мощным ударом на пол и бил бы своими стильными тяжелыми ботинками до тех пор, пока не услышал бы хруст раздробленных костей и умоляющий хрип из окровавленного беззубого рта.

Если бы он только мог…

За такую возможность не жаль и жизнь отдать. Совсем не жаль годами гнить на Огненном Острове или быть расстрелянным в упор в подземных лабиринтах следственного изолятора.

Слабеющей рукой Егор открыл верхний ящик стола. Там лежала книга – замусоленная, зачитанная.

«Екатерина Лаврова. Воспоминания о любви».

Он выучил эту книгу наизусть. Кое-какие строки подчеркнул – книжка выглядела неряшливо распухшей от переполнивших ее закладок.

Егор должен был непременно познакомиться с этой Лавровой лично. Поговорить с ней. В первый раз в жизни откровенно рассказать постороннему человеку все то, о чем он никогда не рассказывал даже консультировавшим его психоаналитикам.

Она услышит. Она все поймет.

Вот только как ему к ней подобраться? Она-то звезда, а он кто такой? Наверняка она нигде не появляется без свиты охранников, сопровождающих и пригревшихся приживалок. Ничего, он что-нибудь придумает. Прикинется поклонником, например, и передаст ей записку с букетом цветов. А если надо будет, он готов даже ее похитить – ради этого одного-единственного разговора.

В том, что Катя Лаврова будет не против, он отчего-то не сомневался.

…Небольшой лысый парк перед Домом инвалидов выглядел особенно уныло из-за того, что со всех сторон был окружен зловонной загородной свалкой. Стаи лохматых вечно голодных ворон клубились над свалкой и парком, вили гнезда на подоконниках и кричали так, что у любого нормального человека после таких несмолкаемых концертов были все шансы превратиться в истероидного психопата.

Наверное, это было худшее место из тех, где кто-либо мог бы пожелать дожить последние дни. И тем не менее для почти полутора сотен пожилых одиноких людей это местечко стало последним домом.

Дом инвалидов представлял собою ветхое деревянное двухэтажное здание. На первом этаже располагались служебные помещения, столовая (в которой неизменно пахло концентрированным кубиковым бульоном и вареной картошкой), библиотека с газетами двухлетней давности, холл, в центре которого пылился давно и безнадежно сломанный телевизор, и кабинет врача. На втором этаже – палаты, всего пятнадцать, в каждой – около десяти железных кроватей с продавленными матрасами. Палаты были такими маленькими, что кровати стояли почти вплотную друг к другу. На прикроватные тумбочки места не оставалось, так что люди хранили личные вещи (если таковые имелись) прямо под кроватями.

Конечно, не все эти несчастные были одинокими на самом деле. Кого-то сослали в этот так называемый «санаторий» равнодушные родственники. Каждый вечер в тесноватых холодных холлах Дома инвалидов обманутые и покинутые старики ворчливо жаловались друг другу на жадных детей и родных.

И пожалуй, только один человек находился здесь по собственной воле.

Шура шла по аллее, уверенно толкая перед собой допотопную инвалидную коляску. В коляске сидел круглолицый худой мужчина с нездорово серым лицом. Он курил сигарету в красивом костяном мундштуке, и этот дорогой мундштук сразу бросался в глаза, дисгармонируя со всем вокруг. Никто не смог бы догадаться, сколько лет этому инвалиду: его лицо было вдоль и поперек перечеркнуто глубокими морщинами, а вот руки казались молодыми, без морщин и пигментных пятен. И голос был молодым. Ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят лет.

– Я привезла тебе чистые рубашки и носки, – весело перечисляла Шура, – и журнальчиков почитать. И бульона домашнего.

– От бульона меня тошнит, – пожаловался мужчина. – И вообще могла бы не стараться. Я же предупредил, что не буду тебя ждать.

– Странный ты, папа! – пожаловалась она. – Как я могу не приезжать. Я же скучаю. Я вообще тебя отсюда заберу.

– Очень надо, – проворчал он, плотнее кутаясь в свой грязный, продранный на рукавах ватник. – Мне твоя жалость не нужна. И скука тоже. Мне здесь хорошо.

– Как здесь может быть хорошо? – поежилась Шура. – Меня страх берет, как только я слышу этих проклятых ворон.

– Не слушай, – пожал плечами отец. – Ладно, обойдемся без сантиментов. Как поживает Катя?

– Нормально поживает. Как обычно.

– Что о ней пишут?

– У вас же библиотека есть. Почему бы тебе самому не почитать?

– О ней хорошее пишут? – Он, казалось, ее не слушал. – Журналисты Катю любят?

– Да, – честно сказала Шура, – а вообще я газет не читаю.

– Ты часто у нее бываешь?

– Ну так… Не думаю, что ей бы этого хотелось.

– Наверное, ты ей надоедаешь, – досадливо поморщился он, – ты слишком шумная. Катя не любит шум.

– Пап, давай о тебе лучше поговорим. Давай я заберу тебя отсюда. Тогда ты сможешь лично с ней встретиться.

– С Катей? – Он как-то странно, коротко рассмеялся. – Нет. Нет-нет, я не смогу. Мне будет больно ее видеть.

…Вся Москва собралась на презентации – Москва светская, Москва богемная, Москва театральная и литературная. Та Москва, что носит пальто с меховой опушкой от «Кардена» и небрежно оставляет стодолларовую купюру на чаевые. Та Москва, что ездит на «Порше» и покупает платья прямо с подиума.

Это была ее, Катина, Москва.

Катя явилась в клуб «Ностальгия», где проходила презентация, с эффектным опозданием в пятнадцать минут, несмотря на то что обещала Сане быть пунктуальной. Подъезжая, она увидела на улице возле клуба довольно внушительную толпу. В основном это были репортеры, обвешанные массивными фотоаппаратами и телекамерами, и просто праздные любопытные, привлеченные изобилием знаменитых лиц.

Кого только Катя не пригласила на презентацию! Всем известно, что чем больше на мероприятии известных лиц, тем оно успешнее. Тем больше будет о нем упоминаний в прессе.

Катя достала из сумочки изящную золотую пудреницу и несколько раз улыбнулась собственному безупречно загримированному лицу. Настоящая актриса – она репетировала, примеряла свои любимые маски и будто бы никак не могла решить, какую из них оставить для презентации. Улыбка доброжелательная. Неплохо. Улыбка томно-обворожительная. Еще лучше. Улыбка наивная, приветливая. Нет, пожалуй, не пойдет – ей все-таки сорок пять, а не шестнадцать.

– Ты выглядишь великолепно, – шепнул Олег, – как юная девочка. Идем, милая, они уже просекли, что ты в этой машине, и настроили камеры.

Она кивнула, все еще продолжая улыбаться. Олег вышел из машины первым. Засияли фотовспышки. Не обращая внимания на оживившихся журналистов, с легкой улыбкой человека, привыкшего ко всеобщему вниманию, он обошел вокруг автомобиля и галантно открыл дверцу с Катиной стороны.

На мгновение они замерли, позируя фотографам. Катя с профессиональным кокетством подмигнула одной из телекамер, помахала рукой в другую. Кто-то даже зааплодировал. Они действительно были очень эффектной парой. Олег – высокий, широкоплечий, в модном светло-сером костюме, с серебристой сединой в густых волнистых волосах. И Катя – само олицетворение элегантности. Кремовый костюм от «Шанель» прекрасно оттенял золотистый загар, миниатюрная бордовая сумочка в точности соответствовала цвету туфель (она купила их в одном из своих любимых магазинчиков во Флоренции), в собранных на затылке волосах – золотая заколка от «Реле», тоненькая золотая цепочка на шее. Ничего лишнего. Все, как она любила. Неброский шик.

– Екатерина Павловна, вы не побоялись? – К ней подлетела молоденькая активная репортерша в тертых джинсах и обтягивающей маечке. – В вашей книге много порнографических сцен. А ведь у вас такая безупречная репутация… Я имею в виду – была.

Катя внутренне съежилась, но постаралась не подать виду, что она растеряна. Именно таких вопросов она боялась больше всего.

– Во-первых, не порнографических, а эротических, – мягко улыбнувшись, выпалила Катя заранее отрепетированную перед зеркалом фразу. – А во-вторых, я всего лишь старалась быть откровенной. Правду любят, за нее не наказывают.

– Еще один вопрос. – Журналистка неприятно улыбнулась, продемонстрировав не слишком ровные желтоватые зубы. – Ваша книга написана в виде… как бы это сказать… Женского романа, что ли. Вам это пошлым не кажется?

Видимо, она хотела, чтобы Катя разозлилась и начала хамить.

Но Лаврова лишь рассмеялась – у нее был молодой заразительный смех.

– Я просто хотела, чтобы моя книга была доступна всем. И чтобы она была интересна. Знаете, это книга не обо мне, а о любви. Я честно рассказала, через что прошла, я не утаила тех, кто был моими мужчинами… Чтобы никто не думал, что у кинозвезд все гладко. Мне не везло в любви, знаете…

Журналистка нервно обернулась к своему оператору и сделала ему знак рукой – видимо, для того, чтобы он взял крупный план ее красивого задумчивого лица.

– Не везло, – повторила Катя. – Все мои романы были какими-то… ущербными, что ли… Но наконец я нашла себя, нашла своего любимого. И теперь могу с уверенностью сказать: я действительно счастлива! – С этими словами Катя прошла мимо, напоследок еще раз мило улыбнувшись репортерше.

В клубе было немного душновато, Кате то и дело приходилось исчезать в туалете – припудрить блестящий нос и раскрасневшиеся щеки. Она – главная персона на этой презентации, а значит, должна выглядеть безупречно.

Катя подошла к фуршетному столу, ломившемуся от разнообразных деликатесов, и, подумав, положила на свою тарелочку горсть винограда. Она готовилась к презентации целый день и не успела пообедать.

– А-а-а! – вдруг отчаянно вскрикнули за ее спиной. – Осторожней, осторожней, отходите!

Она обернулась. И зря: чуть ли не в лицо ей полетело большое блюдо с отварными креветками. Катя не успела отскочить в сторону. Одна секунда – и огромные королевские креветки посыпались прямо на ее эксклюзивный кремовый костюм. Все вокруг затихли. Катя услышала голос Олега, пробиравшегося к ней сквозь толпу. И только в этот момент посмотрела на своего обидчика.

Посмотрела – и подавилась собственным дыханием.

Перед Катей стоял мертвый человек, призрак! Что самое удивительное – он ободряюще ей улыбался, он, кажется, даже что-то пытался ей сказать. Бесполезно, ее уши словно ватой заложило, в голове шумел океан.

Господи, так не бывает! Наверное, это все же не тот, просто похож очень…

Но… Нет, это невероятно. Не мог он выжить, никак не мог. И все же… Человек, кремированный много лет назад, стоит напротив нее, улыбается – может быть, это просто чья-то дурная шутка?

Краем глаза Катя заметила приближающихся охранников, один из них что-то тревожно говорил в рацию. Она поняла, что его сейчас уведут, и хотела сказать: постойте, не надо. Но язык ее не послушался, ее словно парализовало. Единственное, на что она была способна в тот момент, – это стоять, глупо улыбаясь, и смотреть на него, живого, близкого.

А он совсем не изменился. Двадцать лет прошло – и каждый год беспощадно отметился морщинкой на ее холеном правильном лице. А он вот по-прежнему молодой.

Может, потому, что мертвецы не стареют?

Глаза такие же, зеленые, широко расставленные… Подбородок с модной двухдневной щетиной – Кате вдруг отчаянно, до зуда в ладонях захотелось провести рукой по его щеке, почувствовать эту знакомую шершавость.

– Я хотел с вами поговорить, – сказал он, и она убедилась, что и голос его тоже остался прежним.

Теперь сомнений не оставалось – это он! Чудом выживший, много лет скрывавшийся, он к ней вернулся!

Но в этот момент к призраку подскочили охранники.

– Не трогайте меня! – возмутился он и попытался растолкать их локтями, но они крепко схватили его под руки.

Катя подняла перед собой руку, словно сказать хотела: не трогайте его, оставьте.

Но так и не смогла.

Стояла и беспомощно смотрела, как его уводят куда-то. Он все пытался поймать ее взгляд, он упирался, вырывался, как буйный сумасшедший, но все было бесполезно: мероприятие охраняли профессиональные военные, бойцы – где ему с ними справиться.

– Катюшенька, с тобой все в порядке?

Олег схватил ее за локоть, и она даже вздрогнула от неожиданности. Обернулась и рассеянно посмотрела сквозь супруга – наверное, в первый раз в жизни она не была рада видеть перед собою Олега.

– Что?

– Он тебя не ударил? Не обидел? Кто это был такой?

– Не знаю, – нервно сглотнула она. – Со мной все в порядке.

– Может быть, ты хочешь уйти?

– Не могу. Это же моя презентация, я так не могу.

Она мягко высвободила руку.

– Ты куда?

– В туалет. Костюм-то замыть надо, на меня креветки опрокинули.

– Если бы только я был рядом, – сжал зубы Олег, – я бы его этими креветками по щекам отхлестал!

– Не горячись, – мягко улыбнулась Катя, – тебе это не идет. Дорогой, успокойся, со мной все в порядке. Я сейчас вернусь. Развлекайся, не волнуйся обо мне.

– Нет, ну какой нахал! – продолжал кипятиться Олег. – И как его только могли сюда пропустить?! Неужели не заметили ничего странного?

Катя похолодела. Неужели Олег его узнал?

– Что? – Она развернулась на каблуках. – Что они должны были странного заметить?

– Как, разве ты не видела?

– Что?

– У него же была татуировка во весь лоб! Круглая такая, большая. А еще говорят, что здесь лучшие во всей Москве охранники!

Катя заперлась в одной из кабинок – ее сердце все еще билось так, словно она только что пробежала стометровку. Она коснулась руками щек – и собственные ладони показались ей ледышками.

Это был он, он!

Странно, что Олег говорил о какой-то татуировке. Никакой татуировки она не заметила. Может быть, ему пришлось сделать ее, чтобы никто его не узнавал?

Какая же она идиотка! Он стоял так близко, стоило ей только руку протянуть – и она бы коснулась знакомого лица. А она позволила охранникам увести его, промолчала.

Повернуть бы все вспять – вот тогда бы она уж не растерялась. Улыбнулась бы, заговорила с ним, стараясь выглядеть спокойной. Расспросила бы, как ему удалось выжить. И как получилось так, что никто об этом не знает. Под каким именем он живет, чем занимается? Женат ли (подумав об этом, она тяжело вздохнула), есть ли у него дети? Если да, то, должно быть, они Санечкины ровесники.

А потом… Потом она пригласила бы его поужинать. Они отправились бы в ее любимый закрытый ресторанчик «Кабачок», что на набережной, у самой воды. Вход в этот маленький гастрономический рай был открыт только для знаменитостей, крупных бизнесменов и их длинноногих сопровождающих (криминальные авторитеты не в счет, да их и не пленяла атмосфера неброского уюта, царившая в «Кабачке»). А если бы простой смертный подошел к безукоризненно одетому охраннику в надежде проскочить внутрь, тот бы с вежливой улыбкой сообщил простаку, что все столики на сегодняшний вечер заказаны за две недели вперед.

Они сидели бы в уютном алькове, разговаривали, пили бы ее любимое кипрское вино «Херитаже» и разговаривали, разговаривали… А потом он посмотрел бы на нее исподлобья и, мягко улыбаясь, сказал бы, что за эти годы она ничуть не изменилась. А что, в приглушенном свечном свете да в выигрышном макияже Катю вполне можно было бы принять за двадцатипятилетнюю.

Она бы все поняла правильно. Влажно улыбнувшись, накрыла бы его руку своей рукой, он, не глядя, расплатился бы с подскочившим официантом, и…

Они бы начали целоваться уже в такси, на заднем сиденье. Любопытный шофер, конечно, подсматривал бы за ними в зеркальце заднего вида: в конце концов, Катя – известная актриса, к тому же замужняя женщина с безупречной репутацией. Но ей было бы все равно, все равно, честное слово. Какая разница, что будет завтра, через год, через час? Главное, есть его руки, сухие и горячие, его ищущие губы, его голос, принадлежащий только ей…

Катя прислонилась к двери – нет, не одна она находилась в тесной кабинке общественного туалета. Вернее, не совсем одна – ведь она чувствовала, чувствовала его незримое присутствие.

Его руки.

Катина ладонь скользнула в вырез глубоко декольтированного пиджака, и от этого нетерпеливого прикосновения она вздрогнула и больно прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать в голос. Ее руки на мгновение стали его руками – ищущими и жадными. Не жалея, она рванула золотистые пуговицы, отшвырнула пиджак в сторону, спустила лиф. Как она соскучилась по этим рукам, по этим длинным жестким пальцам, тонко пахнущим кофе и «женскими» ментоловыми сигаретами.

Видели бы ее сейчас гости и журналисты – лиф спущен до талии, юбка задрана так, что видны худые загорелые ляжки и узкая, обработанная эпилятором полоска золотистых волос. Руки слепо блуждают по бедрам, пощипывают и мнут гладкую кожу на ягодицах. Наконец, пальцы ее мягко скользнули внутрь, Катя зажмурилась и судорожно вздохнула – она боялась привлечь чье-нибудь внимание. В соседние кабинки постоянно заходили люди, и она ласкала себя под звук спускаемой в унитазах воды.

Ей не потребовалось много времени – она была слишком взвинчена для того, чтобы томить себя медленной сладостью. Всего несколько торопливых движений – и Катя обмякла, судорожно вдохнула, закусив собственный маленький кулак.

– Эй, здесь есть кто-нибудь? – Чья-то нетерпеливая рука постучалась в Катину кабинку, и та испуганно замерла: что делать?

– Простите, – сквозь зубы приглушенно ответила она: как любая актриса, она могла виртуозно менять собственный голос, и все же ей было волнительно: а вдруг кто-нибудь узнает, чем она здесь занимается?

– Катя? Екатерина Павловна? – уточнил незнакомый голос, скорее мужской, чем женский.

Она удивилась: мужчина в женском туалете? Перепутал? И почему так неинтеллигентно себя ведет? Как ей поступить? Сказать какую-нибудь резкость или просто промолчать?

Но она не успела придумать достойный ответ.

– Екатерина Павловна, я тебя достану, – пообещал голос, и только в этот момент Катя его узнала. Да это же телефонный шептун! – Не здесь и не сейчас. Я ухожу. Но ты поплатишься за все, обещаю.

Катя услышала удаляющиеся шаги. Она не сразу решилась открыть дверь.

На всякий случай выждала несколько минут, прежде чем выйти наружу. За это время она успела привести себя в порядок – одернула юбку, расправила лиф, подобрала с пола скомканный пиджак – и вышла из кабинки чинной дамой. Лишь яркий румянец и красноречивый блеск глаз намекали на кусочек удовольствия, который ей только что удалось урвать в тесной туалетной кабинке.

Катя воровато оглянулась.

Перед зеркалом стояла Шура и самозабвенно подкрашивала ресницы, которые и так из-за избытка туши были похожи на мохнатые паучьи лапки.

– Екатерина Павловна! – Она радостно обернулась. – А меня только что послал один ваш знакомый. Качук его фамилия. Такой мерзкий тип, как вы только с ним общаетесь-то?!

– Вот как? – машинально ответила Катя. При этом она мельком взглянула на себя в зеркало и ужаснулась – наверное, надо быть слепым, чтобы не понять, чем она только что занималась.

– Да! Я все-таки решила к нему сама подойти.

– Я же говорила, что ничего из этого не получится, – строго ответила Катя, – Качук и разговаривать не станет с человеком без специального образования.

– Я считаю, надо все возможности использовать! – Шурочка совершенно не казалась расстроенной. – В этот раз не вышло, в следующий – прорвусь!

– Ну-ну…

– Какая-то вы странная сегодня. Это из-за того типа с креветками, да?

– Возможно, – уклончиво ответила Катя. – Ничего страшного, сейчас со мной уже все в порядке… Шура, а ты не видела, кто сейчас сюда заходил?

– Какой-то дядька перепутал двери. Умора, так растерянно тут топтался, а когда меня увидел, припустил прочь! – рассмеялась Шура.

– Ты его не рассмотрела?

– Нет. А что такое?

– Ничего, – небрежно ответила Катя, которой вовсе не хотелось рассказывать все болтливой легкомысленной крестнице. Чтобы отвлечь девчонку от увлекательной темы, она довольно резко добавила: – Боже, как ты выглядишь!

– А что такое? – Шура самодовольно покрутилась перед зеркалом – прямо как танцовщица из какого-нибудь латиноамериканского музыкального клипа. У нее была на удивление подвижная попка, и, похоже, она прекрасно об этом знала.

– К чему было надевать такие обтягивающие штаны!

– Вечно вы всем недовольны, Екатерина Павловна. Это же сейчас модно, и потом, не такие уж они и обтягивающие. У меня есть и похлеще, но я выбрала эти – пожалела ваши чувства.

– А рубашка? – не унималась Катя.

На Шуре была обычная мужская рубашка – белоснежный отложной воротничок, рукава лихо закатаны до локтей.

– Почему на тебе такая мятая рубашка?

Шура притворно возвела глаза к небу, вернее, к зеркальному туалетному потолку.

– Это тоже модно. Называется стиль «грандж».

Катя вздохнула:

– В общем, ты выглядишь, как Гаврош. Такая распущенность, – констатировала она.

Нервно поправив прическу, Катя вышла из туалета. Она чувствовала, что Шура удивленно смотрит ей вслед. И в самом деле, с чего это она так напустилась на девчонку? Ей вдруг стало стыдно. «Шура всего лишь не погладила рубашку, и за это я обозвала ее распущенной. Она не занималась в туалете онанизмом… Боже, если кто-нибудь когда-нибудь узнает… Если он узнает. Если я еще когда-нибудь его увижу…»

Это случилось почти двадцать лет назад, но Егор Орлов помнил тот день лучше, чем вчерашний.

Май, жара. Асфальт в трещинках, разбитые коленки, крест-накрест заклеенные пластырем. Ему восемь лет, и он счастлив – каникулы! Можно целыми днями гонять по пыльному двору залатанный футбольный мяч, можно дразнить толстокосую Ирку из соседнего подъезда – отчего-то, когда Ирка обижается и плачет, у Егора сладко сосет под ложечкой…

В тот злополучный полдень Егору зачем-то понадобилось вернуться домой – кажется, все собирались в ларек за мороженым, и он хотел попросить у матери пятнадцать копеек. Знал бы он, что ждет его в квартире, может быть, и подольше задержался бы в пыльном солнечном дворе.

Он медленно шел по лестнице вверх – видимо, какая-то его часть все же чувствовала, что спешить не стоит. Между вторым и третьим этажом он остановился. Воровато оглядевшись по сторонам, достал из кармана крошечный уголек и старательно начертил на стене возле одной из квартир: «Юра – дура!» Юра был его одноклассником и жил этажом ниже. Егор представил, как вытянется его веснушчатая физиономия, когда он увидит свежую надпись, как будет он мелко-мелко хлопать белесыми ресницами, как задрожит от нахлынувшей обиды его нижняя губа. То-то смеху будет!

Довольный, подошел Егор к своей квартире. Он настолько был увлечен мыслями о мороженом и плаксивом Юрке, что не сразу заметил, что входная дверь слегка приоткрыта. А когда осознал наконец – испуганно попятился. Что-то екнуло у него в груди, некий неприятный холодок резвым теннисным мячиком запрыгал где-то в районе солнечного сплетения.

– Мама? – Он неуверенно вступил в тесную темную прихожую, словно в гости шел, а не к себе домой.

Тишина.

Егор заволновался: неужели мама ушла, не закрыв за собою дверь? Да такого просто быть не могло! Во-первых, мама всегда ругала его, если он ленился запирать дверь на оба замка. А во-вторых, он бы непременно увидел, как она выходит из подъезда – он же все время был во дворе!

– Мама?!

Он бросился на кухню. На минутку у него отлегло от сердца. Кухня была такой знакомой, задымленной и уютной, на плите весело бурлил ароматный розовый борщ. Должно быть, мама просто вышла на минутку к соседке – за солью, например, или за порцией свежих дворовых сплетен, да мало ли за чем две взрослые скучающие женщины могут пойти друг к другу.

Почти успокоившись, Егор решил на всякий случай заглянуть и в спальню. Может быть, на мамином туалетном столике, как всегда, валяется пригоршня мелочи – в таком случае он вполне сможет незаметно умыкнуть желаемые пятнадцать копеек.

Что-то бормоча под нос, он распахнул дверь и замер на пороге.

Потом он часами будет прокручивать эту картинку в голове, припоминая все новые детали. Но в самый первый момент он так ничего и не понял – мамина спальня словно распалась на тысячу несопоставимых деталей, как сложный детский пазл.

Первым делом он увидел ноги. Босые ноги, которые, вступив в противоречие со всеми законами физики, неподвижно висели над чистым влажно блестящим полом. Он даже не сразу смог сообразить, что ноги мамины. Мама ассоциировалась с чем-то уютным и аккуратным – Егор редко видел ее нарядной или строго одетой. Дома она носила застиранный, приятно пахнущий кухней байковый халат, а выходя на улицу, наряжалась в такое же халатообразное мягкое бесформенное платье. У мамы были мягкие розовые руки, полные ноги, всегда чистые, тщательно уложенные в «халу» волосы.

А эти страшные ноги словно принадлежали античной статуе – они были неправдоподобно белыми и странно распухшими. На большом пальце он приметил коричневую мозоль – она смотрелась неестественно ярко на этих белых чужих ногах. Желтоватые жесткие ногти были выкрашены кокетливо-розовым перламутровым лаком, кое-где он стерся – и это выглядело отвратительно!

Отвратительно!

Тут ему бы убежать, но Егор словно к полу прирос – стоял и смотрел молча.

В ужасе он поднимал глаза – на круглые полные колени и выше – на край знакомого застиранного халата. И еще выше, где почти под самым потолком…

Егор тоненько пискнул (а ему-то показалось, что он закричал истошно) и выбежал вон.

Мамино лицо.

Нет, не мамино. Мамиными были только волосы, жесткие, рыжие, с пробивающейся сединой на висках, распущенные по покатым полным плечам. Казалось странным, что эти знакомые волосы обрамляют чужое лицо – посиневшее лицо безжизненной куклы из музея восковых фигур. Ужасная кукольная физиономия была приделана к тонкой, странно вытянутой шее. А вдоль шеи этой змеился фиолетовый, похожий на полусгнившую сардельку язык.

Только выскочив на лестничную клетку и изо всех сил захлопнув за собою дверь, Егор смог крикнуть:

– Помогите!

Язык его не слушался, губы дрожали.

– А-а-а! Кто-нибудь!

Ни одна дверь не раскрылась: был субботний жаркий полдень, и большинство соседей предпочли подмосковный дачный комфорт раскаленной квартире. Да и маленький Егор Орлов давно и безнадежно прослыл балагуром и хулиганом, и, видимо, никто попросту не обратил внимания на его истошные крики.

Егор бросился по лестнице вниз, попутно колотя кулаками в двери соседских квартир – все руки себе в конце концов отбил. Наконец одна дверь распахнулась, и на пороге появилась сердитая мама того самого Юрки, которого так любил дразнить Егор. Это была высокая тощая женщина со злым острым личиком – и в тот момент оно смотрелось еще более острым и еще более злым, потому что на голове ее топорщились старомодные рогатые бигуди, придававшие ей сходство с легендарной горгоной Медузой.

Ни слова не говоря, она схватила Егора за ухо и наотмашь ударила его по щеке. Как ни странно, эта неожиданная обида хоть немного его отрезвила – он почувствовал себя способным говорить.

– Там… в моей квартире… она… висит, – попробовал он донести до «горгоны» страшную весть.

Но та и не думала его слушать.

– Ах ты, маленький паскудник! – словно испорченная бензопила, завопила она. – Опять ты, дрянь, здесь шляешься, людям приличным мешаешь!

– Я не мешаю… в моей квартире…

– Я тебя в милицию на учет поставлю! Уголовник, мразь, тварь!

– Да послушайте вы…

– Если ты еще попробуешь здесь шуметь…

– Мою маму убили! – что есть мочи закричал Егор, заглушая «бензопилу». – Она там, в квартире, висит!

Тетка как-то странно булькнула и умолкла, недоверчиво на него посмотрев.

– Что ты чушь мелешь? – неуверенно спросила она, тем не менее не отпуская его покрасневшего уха.

– Это не чушь, – Егор только сейчас понял, что плачет, – не чушь, не чушь, не чушь. Она в квартире, висит.

Все, что случилось дальше, Егор помнил смутно. Кажется, «горгона» отпустила его ухо, поднялась на этаж выше и позвонила в его квартиру. Разумеется, никто ей не ответил. Какое-то время она неуверенно топталась перед дверью, но в конце концов любопытство взяло верх. Она осторожно открыла дверь и вошла внутрь. Егор слышал, как она ходит по квартире, и ждал, когда раздастся ее вопль. Хотя в глубине души он отчего-то надеялся, что этого не произойдет. «Горгона» еще какое-то время походит по пустой квартире, потом, пожав плечами, выйдет наружу и опять примется его, Егора, воспитывать. Мол, опять ты, маленький хам, все придумал, голову тебе оторву. А потом вернется его мама (выяснится, что она просто выходила в магазин за хлебом или даже за мороженым), и они вместе над странным Егоровым видением посмеются.

«Горгона» не орала долго, и Егор в конце концов успокоился – вытер грязной ладошкой слезы и даже заулыбался облегченно. Но в этот момент…

– Убива-а-а-ают! – От этого крика мурашки неприятной ледяной волной пробежали по его спине. – Господи-и!

В следующую секунду тетка выскочила из квартиры, точно пробка из бутылки с теплым шампанским. Как всполошенная курица, налетела она на Егора – лицо ее побелело от ужаса.

– Маленький ты, бедный, – басом взвыла она, – сиротинушка! На кого же она тебя оставила? Что же теперь с тобой будет-то?

Егор попытался ее оттолкнуть, ему вдруг стало не по-детски горько, только в этот момент он до конца осознал, что случилось нечто непоправимое.

– Родственники-то есть у тебя? – продолжала голосить тетка.

– Бабка есть, – прошептал Егор, – баба Клава…

– Ну хоть не в приют, – шмыгнула носом «горгона».

А Егор заплакал. Она просто не знала, что такое баба Клава. Баба Клава – это в сто, нет, в тысячу раз хуже, чем любой приют.

Всем известно, что успех любой презентации прямо пропорционален количеству приглашенных на нее знаменитых лиц. Будут звезды – будут и журналисты. А значит, будет бесплатная реклама. Катя прекрасно знала этот закон, поэтому постаралась на славу.

Она разослала приглашения близким друзьям, просто приятелям, случайным знакомым и не знакомым вовсе – всем тем, кто хоть немного мог заинтересовать представителей прессы. Большинство из них приглашение приняли. Может быть, потому, что им была интересна Лаврова и ее книга. Но скорее всего, цинично думала Катя, им самим нужна реклама. Все они тоже не прочь «засветиться» перед телекамерами и высказаться в услужливо протянутый диктофон. Причем для того, чтобы поговорить не о Катиной книге, а о своей роли в новом нашумевшем фильме, своем новом видеоклипе – короче, о себе, любимом. Ничего не поделаешь: человеческие отношения строятся по законам рекламы.

Среди других гостей Катя заметила Марину Голицыну – та приветливо помахала ей рукой. Маринка тоже была актрисой, Катиной ровесницей. Когда-то они много снимались вместе и даже дружили. Они и сейчас иногда перезванивались. Марина не добилась такого успеха, как Катя Лаврова. Когда-то она подавала надежды, но сейчас мало кто помнил о ней как о серьезной актрисе. Она не снималась уже почти пятнадцать лет, зато время от времени появлялась в телевизионной рекламе.

Катя знала, что Маринке сейчас нелегко. Недавно у ее мужа, бизнесмена Эдуарда Голицына, появилась молоденькая любовница. Он объявил супруге, что хочет развестись, а Маринка пригрозила ему запретить навещать детей. И с тех пор Маринкина жизнь превратилась в латиноамериканский сериал.

Выглядела Голицына потрясающе, словно только что вернулась с альпийского оздоровительного курорта. В очень красивом розовом атласном костюме – со спины она походила на студентку.

– Катя!

– Мариша!

– Как давно я тебя не видела! – Голицына поцеловала воздух возле Катиной щеки.

– Как дела?

– Все так же, – вздохнула Марина. – Живу как на линии фронта. Эдичка ни в какую не хочет понять, что она всего лишь глупая свиристелка, а я его законная жена.

– Бывает, – вздохнула Катя.

– Наверняка тебе такая проблема тоже знакома, – прищурилась Голицына, – Признайся, Олежка твой западает на юные попки?

– Никогда! – холодно отрезала Катя, сразу переменившись в лице.

– Так я тебе и поверила! – хохотнула Голицына.

Катя поспешила с ней распрощаться. Олег всегда был камнем преткновения между ней и ее подругами. Всем им не верилось, что мужчина может быть настолько идеальным. Все они не хотели понять, что Кате просто повезло. В итоге у нее не осталось ни одной подруги. Зато был Олег – а когда рядом такой мужчина, можно обойтись и без подруг.

– Катюша! – Рядом возникла Любовь Федорова, тоже актриса. Они были вместе заняты в постановке Владимира Качука. – Я еще не читала твоей книги, но уверена, что это что-то!

– Так сначала прочитала бы, – миролюбиво улыбнулась Катя, – а то вдруг я тебя разочарую?

Федорова была сочной красавицей «за тридцать». С Катей они были знакомы тысячу лет и вообще-то всегда друг друга недолюбливали. Но, будучи светскими и воспитанными, тщательно это скрывали. Любовь, тоже высокую стройную пепельную блондинку, неискушенные зрители нередко путали с Катей. Как обладательницы одного типажа, они часто пересекались на кастингах. Но каждая имела свой козырь.

Люба была немного моложе и много красивее Екатерины. Благодаря редкому типу лица, вообще не нуждавшемуся в украшательстве, ее часто снимали без косметики – даже сейчас, когда ей уже исполнилось сорок. К тому же блондинкой она была натуральной, тогда как Кате приходилось пользоваться услугами одного из самых дорогих московских стилистов, чтобы добиться такого же «скандинавского» оттенка.

Зато Лаврову считали более яркой актрисой.

В спектакле Владимира Качука «Сестры», в котором уже два сезона «звездила» Катя, Люба тоже играла довольно большую роль. Большую – но не главную. А ей так хотелось хотя бы раза четыре в год появляться на обложке «Театрального обозрения».

– Слышала о новом проекте Качука? – самым беспечным тоном осведомилась Люба.

Катя сразу заподозрила неладное. Но виду не подала.

– О новом проекте? – вполне равнодушно переспросила она.

– Ты, как всегда, витаешь в облаках! «Сестер» закрывают, – торжествующе объявила Любовь.

– Как? – вырвалось у Кати. – Откуда ты знаешь? Сам Качук сказал?

– Н-нет… Неважно… Говорят. – Она многозначительно помолчала. – Говорят, что «Сестры» перестали быть коммерчески выгодными.

Этим многозначительным «говорят» Люба интеллигентно намекала на свою интимную связь с коммерческим директором театра.

Катя пожала плечами, беспечно улыбнулась и сказала, совсем как Скарлетт О’Хара:

– Подумаю об этом завтра. Тем более что все равно увижу Качука.

Вышло неплохо. Во всяком случае, лицо у Любаши вытянулось. Она-то, видимо, надеялась, что Катя занервничает, начнет выспрашивать подробности, подлизываться станет. Но Екатерина Лаврова все же была талантливой актрисой. Надо сыграть спокойствие – значит, она будет выглядеть спокойной, как комнатный удав…

– Что хотела от тебя эта змея? – тихонько поинтересовался подошедший сзади Саня.

– Сама не понимаю, – честно призналась Катя, – но сердцем чувствую: что-то здесь не так. Интересно, почему Качук не пришел на презентацию? Я же дважды вручала ему приглашения.

– Расслабься, мам. Ты ведь сегодня здесь самая красивая. Несмотря на отсутствие мини-юбки.

Катя благодарно улыбнулась. Саня как никто другой умел поднять ей настроение. Выглядел сын великолепно – сегодня он чем-то смахивал на лондонского денди. Светлые волосы зачесаны назад, очки в тонкой золотой оправе, безупречно отглаженный светлый льняной костюм, который так удачно сочетался с легким бежевым загаром.

– А где твоя девушка? Твигги, кажется?.. Она не пришла?

– Нет, у нее неожиданно изменились планы. Но она просила передать тебе поздравления. Познакомлю вас как-нибудь потом…

– Хорошо… Знаешь, Санечка, все так сложно… – вздохнула Катя, возвращаясь к волнующей ее теме. – Если Любка правду говорит, боюсь, дела мои плохи.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился сын.

– «Сестры» – это ведь мой единственный проект. Понимаешь? Все считают меня звездой, но это по инерции. Да, я снялась в десятках картин, но они уже в прошлом. И кроме этой постановки, работы у меня нет.

– Глупости, – фыркнул Санечка. – Вот увидишь, если спектакль закроют, тебя сразу же куда-нибудь пригласят. Без кастингов. Звезды твоей величины никогда без работы не сидят.

Катя снова вздохнула. Саня… Такой молодой еще, такой категоричный… Ничего-то он не понимает. Не понимает, каково это – быть стареющей звездой. Держать марку, беспечно разговаривать с журналистами, уверенно улыбаться в фотокамеры – и постоянно, постоянно ожидать подвоха.

В Голливуде есть пятидесяти– и шестидесятилетние звезды. Им не надо заботиться о будущем – каждая из них имеет живописный особнячок на холме, квартиру в Нью-Йорке и астрономические гонорары. А в России пятидесятилетней актрисе вряд ли дадут главную роль. В лучшем случае через пару лет она будет играть мамашу какой-нибудь смазливой выпускницы ВГИКа или, что еще хуже, сниматься в рекламе майонеза или стирального порошка. Какое унижение!

Катя отправилась в туалет – отчего-то ей захотелось увидеть свое отражение. После разговора с сыном она вдруг почувствовала себя старой, и ей необходимо было убедиться, что это не так.

Даст Бог, ее отставка случится не скоро. Катя еще так молодо выглядит, она еще так хороша собой! И потом – ее любит камера. На экране ее правильное чуть загорелое лицо смотрится моложе, чем в жизни.

Да, она может расслабиться. Все в порядке, она самая красивая из всех сорокапятилетних актрис на свете.

Катя уже собралась было покинуть туалет, но тут ее внимание привлекли странные звуки, доносившиеся из-за двери закрытой кабинки – не то истерический хохот, не то сдавленные рыдания.

Катя остановилась и прислушалась.

– Какой… подлец… чтобы он… умру! – раздавалось из кабинки, и этот искаженный истерикой женский голос показался Кате странно знакомым. Ненавижу… убью…. Вот сука… – Казалось, рыдающую даму нисколько не смущал тот факт, что находится она не в собственной спальне, а в общественном туалете элитного клуба.

Катя осторожно подошла к двери и постучала в нее идеально отполированным ноготком.

– Эй, – позвала она, – кто там?

Женщина по ту сторону двери ахнула и затихла.

– Не бойтесь, – попыталась вразумить ее Катя.

Честно говоря, она уже успела пожалеть об этом внезапном приступе альтруизма. Что за вечер? Она так долго о нем мечтала, столько его ждала. Целую вечность выбирала подходящее платье, за две недели записалась к лучшей маникюрше Москвы. И что в итоге? Сначала на нее опрокинули тарелку, и теперь густое креветочное амбре заглушает аромат ее любимых духов «Герлен». Потом Любка со своими признаниями. А теперь вот какая-то туалетная истеричка. Кто знает, что у нее на уме? Вдруг она сейчас выскочит из кабинки и вцепится Кате в волосы? То-то журналисты обрадуются, то-то порезвятся!

Щелкнул замок, дверь распахнулась.

На полу сидела женщина, одетая в сногсшибательный костюм из розового атласа (вернее, сногсшибательным он был прежде, теперь же юбка помялась, а на лацкане пиджака алели пятна губной помады). Женщина была немолода, растрепанна и заплаканна. В первый момент Катя ее и не узнала. И только когда та вскочила с пола и с воплем: «Как хорошо, что ты пришла-а-а!!!» – бросилась ей на шею, Катя поняла, что перед ней не кто иной, как Марина Голицына. Та самая Марина, которая еще двадцать минут назад беззаботно пила шампанское, с удовольствием позировала фотографам и весело рассказывала Кате о своем вздорном муже Эдичке.

– Мариша? Что случилось?

Сказать, что Катя была шокирована, – значит, ничего не сказать. Конечно, Голицына, как и большинство актрис, была довольно взбалмошной. Иногда она могла быть неестественной, нарочито кокетливой, иногда вела себя как капризная примадонна; бывало, она тратила последние деньги на безумно дорогие румяна, а потом громко хвасталась этим общим знакомым. Она любила быть в центре внимания и иногда вела себя как девочка-подросток. Но в целом Марина Голицына была интеллигентнейшим человеком. Дочь оперной певицы и поэта-неудачника, она никогда бы не позволила себе устроить на людях вот такую бабскую, некрасивую истерику.

Марина вытерла рукавом красный, распухший нос (Катю даже передернуло, но она благоразумно промолчала) и криво улыбнулась:

– Эдичка пришел.

– Да ты что? – ужаснулась Катя. – Его же никто не приглашал.

– А то ты Эдю не знаешь! – фыркнула Маринка. – Без мыла в любую жо… Извини, я не нарочно. Короче, ушлый тип. Да он не один пришел. С кралей своей…

Краем глаза Катя заметила, как дверь туалета открылась и в него впорхнули две высоченные стройные девушки, должно быть манекенщицы. Они устроились перед зеркалом и, синхронно щелкнув пудреницами, принялись подкрашивать и без того перепудренные красивые мордашки. На Катю и Марину никакого внимания они не обратили.

Недолго думая, Катя зашла в кабинку и прикрыла дверь. Ну вот, теперь, если кто-нибудь увидит, как они вместе выходят из одной туалетной кабинки, по Москве прошелестит слушок: Екатерина Лаврова – лесбиянка! Но сейчас главное, чтобы никто не увидел зареванную Марину. Вот это будет настоящая сенсация – актриса, которая выглядит как вокзальная бомжиха.

Голицына так и сидела на полу, и Катя, подумав, присела на краешек унитаза.

– Рассказывай, – велела она.

Марина шмыгнула:

– Да ты же не знаешь ничего…

– Знаю, – напомнила Катя, – Эдичка хочет развестись, а ты – нет. У него любовница.

– Восемнадцатилетняя, – рассмеялась Голицына, – восемнадцатилетняя любовница, Катя. К тому же фотомодель. Не Клавка Шиффер, конечно, но Эдичка посодействовал, чтобы эта лошадь появилась в рекламе йогурта. Теперь ее считают модным персонажем… Ох, что-то жарко мне. – Марина небрежно расстегнула несколько верхних пуговичек. – Они решили меня достать. Понимаешь, сделать так, чтобы я сама умоляла его о разводе.

– Каким же образом? – нахмурилась Катя.

– Одежда! – Маринка вновь истерически расхохоталась, и Кате подумалось, что она все-таки немного пьяна. – Все дело в одежде! Она у нас одинаковая.

– Что-то я не поняла. Давай еще раз и по порядку.

– Да чего тут непонятного! – раздраженно выдохнула Голицына. – Он покупает ей такую же одежду, что и у меня!

– А зачем?

– Затем, что на тусовках нас фотографируют! – рявкнула Маринка. – А потом журналисты глумятся: мол, посмотрите, жена и любовница опять вырядились, как двое из ларца.

– И что? – недоумевала Катя. Ситуация показалась ей абсурдной.

– А то тебе непонятно что, – усмехнулась Марина. – Как ты думаешь, на ком лучше сидят наши общие платья? Нет, я не жалуюсь: для моих лет с телом у меня все в порядке. Но она-то модель! В итоге от газетчиков достается мне. Потому что на ее фоне становятся заметными мои недостатки.

Катя потрясенно молчала.

– Ты не представляешь себе, в каком аду я живу. На какие только уловки мне не приходится идти. – Марина говорила быстро-быстро, словно боялась, что Катя сейчас уйдет. – Я заказываю одежду по бразильским каталогам. Бразильским, Катя! Мне четыре месяца приходится ждать посылку с платьем! А потом выясняется, что у этой овцы уже есть такое. Я пробовала сама придумывать модели и передавала рисунки знакомому портному. Бесполезно! Портного подкупили, и он сшил все в двух экземплярах.

– Из Эдички получился бы великолепный секретный агент, – мрачно пошутила Катя.

– Именно. Он всегда знает, в чем я собираюсь выйти из дома. И всегда его шпала приходит в том же самом.

– И сегодня? – догадалась Катя.

– И сегодня, – вздохнула Голицына. – Нет, я ума не приложу. Знаешь, как я покупала этот костюмчик?

– Как?

– Прямо сегодня утром. Я сменила три такси, пока добралась до магазина. Я была в парике! Но все равно он меня выследил. Гад.

– Гад, – подтвердила Катя. Она не могла себе представить Маринку, крадущуюся по городу в парике. – Знаешь, мне кажется, что ты должна его умыть.

Марина подняла на нее заплаканное лицо:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну они же видят прекрасно, что ты страдаешь. Им это и надо. А ты веди себя так, словно тебя это совсем не волнует. Тогда они рано или поздно отвяжутся.

– Как?

– Умойся, успокойся. Выходи в зал, подойди к Эдичке, весело с ним поздоровайся. Обними его девчонку и сфотографируйся так.

– Спятила?

– Вовсе нет. Представь себе, как вытянется Эдичкино лицо. Только ради этого стоит попробовать.

Марина задумалась. Катя отметила, что только сейчас актриса перестала плакать. Наверное, Маринка все-таки была немного пьяна – уж больно долго она раздумывала. И наконец – о чудо! – лицо ее просветлело, Голицына заулыбалась.

– Черт возьми, а это идея!

– Ну вот видишь! – обрадовалась Катя. – Теперь для тебя главное – отсюда выбраться. Чтобы тебя в таком виде не сфотографировали.

Неожиданно Маринкино лицо исказилось от ужаса, она принялась нервно ощупывать собственные щеки, лоб, волосы.

– О ужас! – наконец простонала она. – О кошмар! Я как-то совсем об этом не подумала. Как же мне теперь быть?!

– Не скули, – грубо прервала ее Катя. – Мы с тобой не голливудские неженки, а советские актрисы. Вспомни, в каких условиях нам приходилось сниматься. Когда сразу после сцены драки идет сцена бала. Гримируешься сама, на ходу.

– Да, было дело, – улыбнулась Марина.

– К тому же у меня с собой полный косметический арсенал. Через пять минут как огурчик будешь.

– Юбка помялась…

– Ничего. Сними пиджак, у тебя же декольте.

– Думаешь, стоит отвлечь внимание на сиськи?

– Думаю, стоит.

– Кать… Спасибо тебе, – Маринка слабо улыбнулась, – вот увидишь, сейчас будет шоу!

– Я и не сомневаюсь.

Катя незаметно выскользнула из кабинки и вышла в зал. Тут же к ней бросился Олег – у него был весьма обеспокоенный вид.

– Ты куда пропала? Тебя все ищут. Я уже заволновался.

– Так, разговаривала со старой знакомой, – расплывчато объяснила она. – Тебе здесь не надоело? Не скучаешь?

– Что ты, – удивился он, – только советую не оставлять меня надолго одного. Только что со мной пыталась познакомиться одна небезынтересная молодая дама. – Он саркастически улыбнулся и глазами указал ей на одну из манекенщиц, тех, что заходили в туалет.

Катя нахмурилась и невольно пристально осмотрела девушку. Рыжая, кудрявая, с узкими бедрами и внушительным бюстом. Красотка, одним словом. Дрянь!

– А ты что ответил? – с наигранным безразличием поинтересовалась она, однако внутри у нее все закипело. Да как она посмела, кошка драная!

– Нет, ты послушай до конца. Она подошла ко мне и заговорила о твоей книге. Она не знала, что я твой муж. Ей просто надо было завести разговор. Я вяло шутил, она громко смеялась. А потом спросила, чем я занимаюсь. И знаешь, что я ответил?

– Что?

– Сказал, что я местный бармен, просто у меня закончилась смена, и я решил остаться на дармовой фуршет. Девчонку как ветром сдуло.

Катя облегченно рассмеялась. Потом еще раз посмотрела на рыжую красавицу – та увлеченно беседовала с дорого одетым толстяком, именитым продюсером. Девушка перестала ей казаться «драной кошкой». Красивая девчонка, и, видимо, не такая уж и счастливая, раз ей приходится зарабатывать вот таким образом.

– Смотри, Кать, кажется, твоя подружка Голицына выпила лишнего, – внезапно отвлек ее Олег.

Катю словно током ударило.

– Почему ты так решил?

– Да вон она, лезет целоваться к любовнице своего мужа.

Катя в ужасе обернулась. Марина Голицына действительно пыталась запечатлеть поцелуй на щеке довольно симпатичной блондинки, одетой в знакомый атласный розовый костюм. Блондинка затравленно озиралась по сторонам и испуганно отбивалась. А рядом суетился Эдик Голицын – белый, как ресторанная скатерть.

– Марина, отойди, – шипел он, – Марина, угомонись, нас снимают.

И тут же ослепительно улыбался в очередную камеру.

– Ну почему ты не хочешь нас познакомить, Эдичка? – неестественно-светским тоном вопрошала Голицына. – Как вас зовут, милочка? По-моему, она такая милая девочка, просто прелесть. И костюмчик сидит как влитой.

– Да отвяжитесь вы от меня! – наконец не выдержала блондинка.

Катя заметила, что многие в зале перестали разговаривать и с интересом прислушиваются к перепалке. Мимо нее пролетел оператор телепрограммы «Желтая улица» с камерой на плече, и Катя поняла, что сейчас Маринке здорово достанется.

– Вы что, не слышали?! Отвяжитесь!!!

– Ах отвязаться?! – взвизгнула Маринка.

Теперь уже умолкли решительно все.

– Отвязаться, значит, я должна?! Это ты от меня отвяжись, вешалка безмозглая!!! И от мужа моего отстань, поняла?

– Это мы еще посмотрим, старая уродка! – парировала девчонка. – Наконец ты показала свое истинное лицо! Когда же до тебя наконец дойдет, что Эдя тебя больше не любит?! Что он хочет с тобой, дурой жирной, развестись?! Эдичка, скажи ей!!! Что же ты молчишь?

Эдичка стоял рядом, пунцовый, как переваренный рак. И все еще пытался улыбаться в камеры.

А женщин уже было не остановить.

– Кошелка! – вопила Голицына.

– Старая общипанная курица! – не осталась в долгу блондиночка.

– Проститутка!!!

– Идиотка!!!

– Лошадь, одетая в дешевые копии моих вещей!

– Зато на мне они сидят как влитые, а у тебя отовсюду выпирает жир!

– У меня-я? Жи-ир? – У Маринки даже глаза побелели от гнева. – Ты сама этого хотела, – как-то странно улыбнувшись, вдруг сказала она.

И, к радости журналистов и ужасу Кати Лавровой, принялась быстро расстегивать пуговички на своей декольтированной рубашке.

«Не делай этого! – мысленно взмолилась Катя. – Пожалуйста, остановись!»

Но было поздно.

Засияли фотовспышки, засуетились телеоператоры. Эдичка Голицын, все так же бессмысленно улыбаясь, мелкими шагами заторопился к выходу. О своей подруге он, казалось, позабыл.

А Маринке, похоже, было уже на все наплевать. Она отшвырнула в сторону рубашку, закинула руки за спину, расстегнула лифчик. Зрители ахнули, когда Маринкин бюстгальтер полетел вслед за рубашкой на пол. Потом Голицына решительно расстегнула юбку – и та с тихим шелестом упала к ее ногам. Теперь на актрисе оставались только прозрачные колготки и легкомысленные кружевные трусики. Она с победным видом перешагнула через юбку, огляделась по сторонам… И, кажется, наконец пришла в себя. Увидела направленные на нее камеры, шокированных людей. Кто-то смотрел на нее с отвращением, кто-то, совершенно не стесняясь, рассматривал ее грудь. Двое журналистов громко обсуждали фигуру Голицыной. Маринка скрестила руки на груди, втянула голову в плечи и с каким-то тихим отчаянием спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Ну и где вы видите жир?

Катя обреченно вздохнула. Бедная Маринка. Отчаянная, пьяная и глупая. Что же она наделала? Как она теперь будет отмываться?

К Голицыной уже подошли охранники клуба – серьезные молодые люди в одинаковых темно-синих пиджаках. Один из них поднял с пола вещи актрисы, другой, сняв с себя форменный пиджак, набросил его на ее обнаженные плечи. Поддерживая Маринку под руки, они куда-то ее повели.

Катя хотела броситься за ними, но Олег остановил ее.

– Нельзя, малыш, – тихо, но твердо сказал он.

– Но я не могу оставить ее одну, – возмутилась Катя.

– Нет. Не ходи туда. Тебе нельзя оказаться замешанной в этой истории. Это тебе повредит. А к Марине ты сможешь съездить и завтра утром.

– Ты прав, – вздохнула Катя, – и все-таки это кошмар…

– Выше нос. Внимание, к нам приближается журналист. Соберись. Если будет спрашивать о Марине, скажи, что вы давно не общаетесь. И вообще малознакомы.

– Хорошо, – прошептала Катя.

Но журналиста Голицына не интересовала. Оказывается, он вообще только что прибыл и не успел на любительский стриптиз стареющей актрисы. Его интересовала сама Катя.

– Екатерина Павловна, можно сфотографировать вас для журнала «Мир звезд»? – вежливо поинтересовался он.

Хорошо, что он догадался спросить разрешения, а не сфотографировал ее, погруженную в мрачные мысли. Хорошая получилась бы фотография – как раз для обложки! Кинозвезда с траурной физиономией – словно камера поймала ее не на презентации, а на похоронах.

– Конечно-конечно.

– Вы знаете, там прибыла Илзе Лиепа. Может быть, снять вас вместе? Хорошо получится. Она в шоколадном. Вы в бежевом.

– Можно и с Илзе, – рассеянно разрешила она.

– А потом с Кларой Новиковой. И еще с Оксаной Пушкиной, – оживился очкарик. Помолчав, он бесхитростно объяснил: – Мне редакторша велела набрать как можно больше знаменитых лиц.

И Катя послушно позировала. Одна, со своей книгой в руках. В обнимку со знаменитыми гостями. С Саней, с Олегом. И снова одна.

К концу вечера у нее разболелась голова.

– Наверное, я устала от общения, – тихонько шепнула она Олегу, – приходится со всеми болтать, давать интервью, комплименты выслушивать, подписывать книги. Ничего не поделаешь, рекламная акция. А от фотовспышек у меня вообще в глазах рябит.

– Ты держишься изумительно, – он сжал ее ладонь, – я тобой горжусь. Хочешь аспирин? У меня с собой есть.

Она с благодарностью на него посмотрела.

– Знаешь, Олег, а теперь ведь все про нас с тобой всё знают.

– Что именно? – смутился он.

– Ну, ведь в моей книге написано все про наши отношения. Как познакомились, как поженились. Даже про наш первый секс.

– Ты же у меня простофиля. – Он погладил ее по щеке, но Катя инстинктивно отстранилась – а вдруг смажет грим? – Написала всю правду. Надо было что-нибудь такое придумать…

– Какое?

– Ну… Такое…

– Например, что ты выкрал меня из гарема арабского шейха, где я была его любимой женой?

– Было бы неплохо, – Олег засмеялся, – хотя у нас было не хуже. Правда ведь?

– Идем к гостям, на нас уже смотрят, – смутилась Катя.

– Нет, ты скажи, правда? – Он удерживал ее за локоть и не давал уйти.

– Правда… Правда, – задумчиво улыбнулась она.

…Санечка Лавров был одним из последних гостей, покинувших в тот вечер клуб «Ностальгия». Надо сказать, он устал не меньше своей знаменитой матери. Многочисленные журналисты и его не обошли вниманием. Некоторые из них интересовались им самим и планами. Но большинству было интересно узнать новую сплетню о Кате Лавровой – так сказать, почти из первых рук.

– Скажите, до того как была опубликована эта книга, вы знали, что ваш отец – никому сейчас не известный режиссер Федор Мордашкин, с которым ваша мать была близка всего один раз в нетрезвом состоянии? – спросила его интеллигентная с виду немолодая телевизионщица.

– Мне все равно, кто мой отец биологический, – с вежливой улыбкой отвечал Саня, хотя больше всего на свете в тот момент ему хотелось вылить ей в лицо содержимое своего фужера: может быть, ледяные брызги шампанского отрезвили бы зарвавшуюся мадам. – Настоящим отцом стал для меня Олег, мамин муж.

– А вам не было стыдно за свою мать, когда вы прочитали эту книгу? – настаивала журналистка.

Видимо, она рассчитывала, что Саня либо начнет клеймить Катю, либо разозлится и нахамит в телекамеру, и тогда скандальный материал и соответственно высокий гонорар журналистке обеспечены. Но Сане отлично были знакомы телевизионные штучки. Поэтому ничего, кроме постных обтекаемых фраз, эта стерва из него не вытянула.

– Наоборот, сейчас я еще больше горжусь своей мамой, – невозмутимо улыбнулся он. – По-моему, надо быть по-настоящему отважным человеком, чтобы решиться такое опубликовать.

Саша заметил, что за спиной противной журналистки стоит Катя, внимательно слушая и довольно улыбаясь его словам. Катя души в нем не чаяла, он был именно таким сыном, о котором мечтала бы любая мать, – вежливым, любящим, предупредительным.

Знала бы она… Если бы только знала. Саня вздохнул.

К вечеру он почувствовал себя окончательно разбитым. Мельком взглянув на себя в зеркало, он с досадой констатировал, что выглядит не лучшим образом. Еще несколько часов назад на его щеках цвел безмятежный розовый румянец, а сейчас лицо приобрело землисто-серый, как у покойника, оттенок.

Затравленно оглянувшись на Катю, он незаметно проскользнул в мужской туалет. Закрылся в одной из кабинок, проверил, исправен ли замок.

Все, можно начинать. Из внутреннего кармана своего стильного льняного пиджака Санечка извлек небольшой непрозрачный сверток. Непрозрачный – это чтобы, если сверточек ненароком упадет на пол, с независимой улыбкой подобрать его – так, словно ничего такого в нем и не лежит.

Саня сел на крышку унитаза и принялся развертывать бумагу – осторожно и бережно, словно распеленывая грудного младенца. На колени его выпал небольшой резиновый жгутик, шприц, обломок алюминиевой ложки, микроскопический пакетик с белым порошком, похожим на первосортную манную крупу, и дешевая пластмассовая зажигалка.

Как опасно было таскать все это с собою! Даже неискушенному человеку сразу бы стало ясно, что это такое. Санечка Лавров носил в своем кармане пятилетний тюремный срок (пятилетний – с учетом маминых денег и связей, простой же смертный мог бы загреметь и на десять лет, если бы посмел разгуливать по городу с таким количеством первоклассного героина в кармане).

Конечно, заветный сверточек покоился в его кармане не всегда – только если Санечка покидал свою квартиру больше чем на полдня. А такое в последнее время случалось крайне редко. Он не был прожженным тусовщиком, нередко игнорировал презентации и премьеры, а потому пользовался славой домоседа.

Кончиком ногтя он поддел пакетик, миниатюрная горсточка порошка высыпалась в ловко подставленную алюминиевую ложку. Санины движения были привычными, машинальными. Не в первый раз ему приходилось, воровато озираясь, закатывать рукав наимоднейшего льняного пиджака. Не в первый раз он затягивал зубами на предплечье резиновый жгут. Не в первый раз топил порошок на скудном пламени зажигалки и, морщась от боли, искал свежее место на покрытых синяками локтях.

Одна секунда – и все. Можно расслабиться, прислонившись спиной к прохладному кафелю. Сейчас ему станет намного легче. На щеки вернется румянец, а в пересохшие красные глаза – осмысленный блеск.

Саня бережно упаковал порошок, ложку и жгутик. Теперь он в норме и может идти – никто ничего не заметил.

Санечка Лавров уверенной походкой вышел из туалета. Какой-то фотограф неинтеллигентно ослепил его яркой вспышкой, но Саня только индифферентно улыбнулся в камеру. Он спокоен, спокоен, спокоен; ничто его не раздражает, ничто не может вывести его из себя. Недавно он выглядел болезненно-бледным, а теперь посвежел, похорошел, словно только что вернулся с морского курорта. Хотя отсутствовал не больше пяти минут.

Как это получилось? Когда началось? Он и сам не знал наверняка.

Саня Лавров по своей натуре был человеком инертным и ленивым. С самого детства у него было все, о чем он только мог мечтать. Еще в детском садике Санечка осознал свою исключительность. Он всегда был в центре внимания, он на равных разговаривал со взрослыми. Ему прощалось то, за что других детей ставили в угол и лишали полдничных конфет. И детям, и воспитателям, и даже строгой директрисе Валентине Федоровне – всем было интересно узнать что-нибудь о его красивой, молодой, знаменитой матери. Наверное, это была Катина ошибка. Саня ходил не в номенклатурный, а в самый обычный детский садик – тот, что находился прямо под окнами их квартиры. Конечно, Катя могла устроить его в любой сад, в тот, где учились отпрыски самых сливок общества, в тот, где ребенка не донимали бы жадными расспросами. Но поблизости такого блатного детского садика не оказалось, и Катя пожалела мальчика – не возить же его через целый город на такси.

– Скажи, Санечка, а что вы едите на завтрак? – вкрадчиво спрашивала Валентина Федоровна.

И он готов был по-честному ответить: манную, мол, кашу едим, чай с сахаром – то же самое, что и все нормальные советские дети, но каким-то шестым чувством Саня понимал, что Валентина Федоровна ждет услышать от него совсем другое. И он принимался самозабвенно врать:

– На завтрак? Черную икру. Мама кладет ее в глубокую тарелку. Но я вообще-то больше люблю красную. А еще – бананы. И манго. Знаете, есть такой фрукт?

Валентина Федоровна знала. То есть самого манго она в жизни не видела (впрочем, маленький Саня – тоже), но в то время в Москве продавался китайский манговый сок в железных баночках, и слово «манго», какое-то томное и сладкое, было у всех на устах.

Сам Саня был очень доволен собою: ему нравилось, что взрослые слушают его с таким жадным вниманием, нравилось ощущать себя важным и интересным. Он даже научился грамотно держать паузу, словно маститый мхатовский актер. Придумывал он и другие истории из маминой жизни.

– К маме приходят мужчины? – беззастенчиво интересовалась молоденькая воспитательница Тонечка, круглолицая девушка в вечно застиранном белом халатике.

– Приходят. Каждый день, – серьезно кивал Саня. – Они приносят маме цветы. У нас вся квартира в цветах, я не люблю, как они пахнут. А один дядя подарил маме духи. В такой черной коробочке с золотой розой.

– «Ланком»! – выдыхала Тоня.

– Да, «Ланком»! Огромный флакон, – радостно подтверждал малыш. – А другой дядя купил ей шубку. Длинную, блестящую. И еще деньги дарят, золото…

Если бы воспитатели были чуть менее эгоистичными и чуть более опытными, они сразу поняли бы, что маленький Лавров врет. Просто он, по наивности своей, говорит то, что все они хотят от него услышать. А Сане нравилось, что строгие с другими детьми воспитательницы уважительно перешептываются за его спиной. Не могли же они, в самом деле, не уважать мальчика, который запросто ест ложками черную икру, закусывая ее незнакомым тропическим манго!

Зато дети Саню не любили. То есть самим им было, вероятно, наплевать на его социальный статус, но родители их, несомненно, настраивали своих чад против «блатного» сверстника. А Саня и не переживал особенно. Он никогда не участвовал в обычных детских играх – куда интереснее ему было рассказывать небылицы всегда любезно внимательным воспитательницам. Он особенно не страдал от отсутствия детской дружбы, потому что попросту не понимал, что это такое. Но иногда все же жаловался воспитателям на то, что его не принимают играть, что его уронили в песок, что у него отобрали игрушки.

– Не переживай, деточка! – сюсюкала Валентина Федоровна, а вслед за нею и Тоня. – Ты намного лучше их, вот они и завидуют.

Так он и рос, уверенный в том, что является неизменным объектом зависти.

И только когда Сашенька пошел в школу, все изменилось. Это была не обычная школа, а элитарная гимназия, куда был заказан путь обычному ребенку, будь он хоть самим Ломоносовым. В одном классе с Санечкой учились дочь известного политика, племянница маститого режиссера, сын корифея советской поэзии, внук обласканного властью композитора и многие другие дети – будущая золотая молодежь.

Никто из них не завидовал Санечке. Да и чему было завидовать, если знаменитая Екатерина Лаврова не была и вполовину так состоятельна, как композитор, политик или корифей советской поэзии.

Саша попал в удивительно дружный класс. У него появились приятели – это было так необычно; теперь Сашей интересовались из-за него самого, а не из-за его мамы. Никто больше не перешептывался за его спиной, никто не дразнил его блатным и не ухмылялся презрительно, когда он вынимал из своего нарядного портфельчика бутерброд с толстыми ломтями дефицитной сырокопченой колбаски. В первый раз в жизни Саня почувствовал себя свободным и счастливым. И он очень привязался к своим новым друзьям.

Рано взрослеют блатные детки. Те, кому с детства позволено больше, чем другим, те, для кого не жалеют денег на карманные расходы, те, кого не «пасут» родители, потому что у их богемных пап и мам редко хватает времени на унылый и трудоемкий воспитательный процесс.

В одиннадцать лет Саша попробовал курить. Сигареты принесла Лена Крузе, дочь русской оперной певицы и известного португальского адвоката. Таких красивых сигареток Саша никогда не видел – они были разноцветными – розовыми, зелеными, фиолетовыми – и выглядели безобидно, как детский пластилин.

На большой перемене они собрались в женской физкультурной раздевалке. Леночка Крузе, Валера Сомов, внук композитора, Даша Тимошенко, падчерица известного телевизионщика-документалиста, и сам Саша. Эти трое считались лучшими его друзьями. Все свободное время они проводили вместе – или в шикарной квартире Леночки, забитой роскошными игрушками, или на даче у Валерки, где любящий дедушка устроил для него маленький кинозал. Саша и Валера договорились: как только им исполнится шестнадцать лет и они получат паспорта, Саня женится на Даше, а Валера – на Леночке.

Вообще-то смуглая хорошенькая Лена с копной черных кудряшек нравилась Сане куда больше, чем полноватая молчаливая Дашенька, но очень уж не хотелось ему обижать лучшего друга, очень уж он боялся снова превратиться в изгоя. В конце концов, Даша тоже ничего, веселая, и потом у нее есть шикарный велосипед – так что можно жениться и на Даше.

Итак, они собрались в раздевалке, и Леночка с опытным видом подожгла одну из симпатичных сигареток.

– Я больше зеленые люблю, – с прожженным видом пояснила она, – они самые крепкие. Слабые сигареты – это моветон. Словно воздух вдыхаешь, какой смысл?

Она явно повторяла слова своего отца, но все с умным видом кивали, а Саша с восхищением наблюдал, как она умело втягивает дым, как он красивым прозрачным облачком вылетает из ее пухлых детских губ.

– Я давно курю, – на всякий случай сказал он, – уже года два или три.

– Врешь ты все, – прищурилась Даша, и Саня подумал: «Вот дурища!» – Три года назад тебе было девять лет. Тебе мама еще попку подтирала, не мог ты курить.

Все засмеялись, а Саня даже покраснел от злости:

– А вот и мог!

Он резко выхватил сигарету из смуглых тоненьких Леночкиных рук, зажал ее, на уголовный манер, между большим и указательным пальцами, глубоко затянулся и… закашлялся – беспомощно, надрывно. Ох, какая забористая была та сигарета! У Сани даже слезы выступили, он думал, что у него легкие разорвутся от кашля, и не почувствовал даже, как Леночка испуганно хлопает его по спине.

– Соврал, соврал! – восторжествовала Даша, когда он успокоился.

– Дай мне. – Валерка поднес к губам остаток зелененькой сигаретки и умело затянулся – Саня с завистью смотрел, как бумага превращается в пепел. Да, Валерка явно уже пробовал курить.

– Круто, – восхитилась Леночка, и Саня обиженно засопел.

Ничего, он придумает что-нибудь. Докажет всем – и Леночке, и этой противной Дашке, что он ничуть не менее крут, чем одиннадцатилетний курильщик Валерка.

С тех пор Саня начал учиться курить. Карманные деньги он тратил на дешевые сигареты «Ява». После школы запирался в ванной комнате и одну за другой выкуривал всю пачку – до головокружения, до тошноты, до неприятного вкуса во рту, вкуса, который не могла отбить даже мятная импортная жвачка. Наверное, если бы он с таким же рвением взялся изучать, например, точные науки, то непременно стал бы нобелевским лауреатом.

Но ему удалось научиться куда более важному делу, чем формулам и теоремам, – он освоил искусство выдыхания ровных дымовых колечек! Это было по-настоящему круто. Саня смотрел на себя в зеркало и щурился от удовольствия – в такие моменты он казался себе похожим на задумчивого ковбоя из рекламы сигарет – той, что публиковали в любимых его матерью американских журналах.

Скоро Сане исполнилось двенадцать. На день рождения он пригласил почти весь класс. После того как именинный торт был съеден, Саня отозвал Валерку в сторону:

– Поговорить надо. Идем на балкон, дело есть!

«Теплая» компания потянулась за ними. На балконе Санечка плотно прикрыл за собою дверь и молча вытащил из кармана сигареты.

– Фи, «Ява», – скривилась Даша.

– Моя мама не курит, – объяснил Саня, – а в ларьке другие не продаются.

– Что, ты опять хочешь продемонстрировать нам душераздирающий кашель? – поддел его Валерка.

– Дурак.

Саня лихо чиркнул спичку о подошву собственного ботинка, с удовольствием затянулся и торжествующе посмотрел на друга. Несколько мгновений подержал в себе дым, а потом вытянул губы трубочкой, и над балконом поплыли ровные аккуратные колечки!

Лена даже в ладошки захлопала от восхищения, словно он только что исполнил опасный цирковой трюк, и даже вредная Даша сконфуженно замолчала.

А Саня раскраснелся от гордости. Это был триумф! Наверное, в первый раз в жизни он почувствовал себя лидером – и как же понравилось ему это новое сладкое ощущение!

Потом им исполнилось тринадцать. Однажды – это случилось на уроке истории – Валера шепнул, наклонившись к Саниному уху.

– Хочешь, кое-что расскажу?

– Ну, – Саня придвинулся ближе.

– Мы вчера с Ленкой… это самое, – торжественно объявил друг.

– Что? – не понял Саша.

– Ну… – Валера сложил кружочком левую ладошку, а потом несколько раз ткнул в этот кружочек указательным пальцем правой руки. Этот жест, пошлый, дворовый, был прекрасно знаком Сане.

– Врешь! – потрясенно воскликнул он.

– С чего это мне врать? – Валерка был доволен произведенным эффектом, он смотрел на Саню слегка свысока.

– Что, прямо… до конца? И она разрешила?

– Сама пригласила, – довольно хмыкнул Сомов, – то есть сначала мы не собирались ничего такого. Но потом она предложила кое-что показать. Оказывается, у ее отца есть кассеты с немецкими порнофильмами. Видел такие?

– Видел пару раз, – небрежно обронил Саня, хотя откуда ему было видеть такое? Его-то мать кассет с порнушкой дома не держала.

– Ну вот. Смотрели-смотрели, потом целоваться начали, а потом… сам понимаешь.

– А вдруг у нее родится ребенок? – округлил глаза Саня. В свои тринадцать лет он имел весьма смутное представление о взаимоотношениях полов.

– Дурак, она же мне резинку дала. Тоже папашину. Иностранную, с запахом банана.

Саня удрученно промолчал. Он никогда бы не смог признаться Валерке, что не знает, что такое «резинка». Есть жевательная резинка, есть резинка, через которую девчонки прыгают на переменах… Да еще и с запахом банана… Скорее всего, все-таки жвачка, может быть, какая-нибудь специальная, медицинская, которую принимают, чтобы не было детей.

Саня был раздавлен, уничтожен. Вновь он отошел на второй план вместе со своими дурацкими дымовыми колечками! Кому вообще нужны эти колечки, если Валерка вон уже смотрит немецкие порнофильмы в компании кокетливой кудрявой Леночки. Это только Дашка по-прежнему весело хохочет, когда он закуривает и начинает уныло колечки выдувать. В ладоши хлопает, просит повторить. Дура.

Кто виноват, что общественное уважение ассоциировалось у Санечки Лаврова с чем-то запретным? Внешне он выглядел как обычный советский школьник. Учился на «отлично» и был вежлив с матерью – она по-прежнему нарадоваться на своего Санечку не могла. И никто не знал, что на самом деле сын знаменитой актрисы изо всех сил старается быть плохим. Чем хуже – тем лучше.

Они окончили школу и разошлись по разным престижным институтам. Им, баловням судьбы, нечего было волноваться о поступлении. Один звонок могущественной родни – и студенческий билет обеспечен. Леночка решила поступать в иняз, Валерка – в МГИМО, Дашка – на журфак, Санечка – в ГИТИС.

Но они не растерялись, они по-прежнему оставались лучшими друзьями, встречались каждую неделю, а на первые студенческие каникулы вместе рванули в Сочи, к морю.

В новой, взрослой жизни больше не было дурацких запретов. Когда Катя узнала, что сын курит, она сама предложила доставать ему дорогие иностранные сигареты. Никто не мешал Санечке ни выпивать по праздникам, ни приглашать домой понравившихся девушек – в таких случаях Катя деликатно задерживалась на студии допоздна.

В конце первого курса у Санечки случился роман с девочкой с актерского отделения. Она была невысокой, хрупкой и отчаянно голубоглазой. Вероятно, у нее, как и у всех нормальных людей, было имя, но все (в том числе и Саня) называли ее Лютиком. Лютик была хиппи – хиппи с московским колоритом.

Московские хиппи девяностых разительно отличались от своих американских «коллег». Были они трусливыми и социально спокойными. Та же Лютик с горящими глазами ругала «систему», но только в те моменты, когда ее никто, кроме единомышленников, не слышал. Она бы ни за что не согласилась выйти на улицу босиком или прийти на лекцию с плетеной «фенечкой» на голове. Зато после окончания лекций Лютик распускала свои пшеничные роскошные волосы, переодевалась в просторную мужскую рубаху и принималась с надрывом читать какие-то маразматические стихи собственного сочинения. А Саня восхищенно ей внимал.

Именно Лютик однажды предложила ему попробовать «травку».

– Это же наркотик, – засомневался было Саня, но любовница подняла его на смех.

– С ума сошел? Вся прогрессивная молодежь курит марихуану, в Амстердаме она даже легализована, а уж голландцы поумнее наших будут. Между прочим, тетрагидроканабинол, содержащийся в марихуане, – отличное обезболивающее, его применяют медики всего мира.

Она говорила так убедительно и горячо, что в конце концов Саня сдался. Не мог же он так опозориться перед Лютиком. Если она курит «травку», если она не боится, значит, и с ним ничего особенного не произойдет.

Сане марихуана понравилась. В первый раз, правда, он ничего не почувствовал, но Лютик снисходительно объяснила, что новичков никогда не «торкает». Он обиделся, но виду не подал. Саня знал, кто распространяет «травку» в ГИТИСе. И в тот же день приобрел целый спичечный коробок, или, как говорили сами марихуанщики, «корабль». Придя домой, он заперся в ванной, неумело выпотрошил из сигарет табак, а вместо него забил сушеную коноплю. Чиркнул спичкой о подошву ботинка (детская привычка!) и принялся заново учиться курить. Он старался делать так, как учила Лютик, – расслабиться, медленно вдохнуть дым, на несколько секунд задержать его в легких, выдохнуть. К концу сигареты он почувствовал странную легкость в теле. Внезапно ему стало смешно: он, взрослый человек, студент, сидит в туалете и учится курить! Как в детстве! И Саня смеялся, склонившись над унитазом, смеялся до колик в животе, зажимая ладошкой рот, чтобы его повизгиваний ненароком не услышала мать.

Теперь Лютик не назовет его новичком. Потому что он, Санечка, крутой – такой же, как и она сама.

Марихуану они курили почти каждый день. Сане нравилось учиться в ГИТИСе, вокруг него были талантливые бесшабашные люди, которые умели веселиться, как никто другой. Самое лучшее время – конец недели. С четверга по пятницу открыты все модные танцевальные клубы: «Пропаганда», «Птюч» (Саня застал последние годы процветания этого легендарного клуба), «Хангри Дак». Лютик и Саня ночи напролет проводили на дискотеках. Однажды, перед тем как войти в клуб, Лютик быстро проглотила какую-то маленькую желтую таблетку.

– Голова болит? – посочувствовал Саня, заметив это. – Может, тогда и не пойдем никуда?

Лютик посмотрела на него, как митрополит на продажную девку.

– Это экстези, – наконец объяснила она, – знаешь про такое?

Конечно, Саня знал. Экстези только-только вошел в моду в Москве, его называли «наркотиком дискотек». Это были маленькие таблетки со смешными картинками – зайчиками, солнышками, долларами. Приняв одного-двух «зайчиков», человек мог танцевать целую ночь без перерыва.

– Это химия, – предупредил он. Кого – себя, девушку?

– С ума сошел? – возразила она. – Это безобидно. Если хочешь знать, я их каждую неделю ем. И ничего со мной пока не случилось. Хочешь попробовать?

Саня хотел было отказаться, но потом представил, как Лютик насмешливо посмотрит на него, как скривит свои красивые губки в презрительной усмешке. Прямо как школьная подруга Дашка, когда он не смог изобразить опытного курильщика.

И Саня уверенно сказал:

– Давай.

«…На приеме, состоявшемся вчера в закрытом клубе «Ностальгия», особенно отличилась хозяйка вечера – известная актриса Екатерина Лаврова. Напомним, что данная дама недавно опубликовала мемуары, потрясшие всю Россию. Оказывается, наша любимая Катенька, которую мы считали особой интеллигентной и даже несколько старомодной, на самом деле настоящая нимфоманка.

В самом начале торжества неизвестный доброжелатель выразил новоявленной писательнице восхищение весьма своеобразным способом: опрокинул на сексуально озабоченную диву блюдо с креветками. Катерина же наша, и не подумав одернуть наглеца, замерла на месте, влажно улыбаясь и похотливо пялясь на прекрасного незнакомца. Вероятно, она даже хотела пригласить затейника в свою гостеприимную постель, но, видимо, постеснялась присутствия мужа.

К слову сказать, супруг Лавровой, который находился в полутора метрах, даже не попытался помешать варвару. Интересно, он просто испугался или втайне был с ним солидарен? Остается добавить, что остаток вечера от нашей Катерины несло рыбой похуже, чем от портового грузчика…» (газета «Громкие скандалы недели»).

Газетенку эту принесла домработница Галина. Катя завтракала на кухне (если обезжиренный йогурт и салатик из проросшей пшеницы действительно можно было считать завтраком), когда Галочка с улыбкой протянула ей мерзкий листок.

– Смотрите, Екатерина Павловна, а здесь про вас написано! – радостно объявила она.

– Неужели? – Катя удивилась. Презентацию книги обслуживало известное пиар-агентство, Катя лично утверждала список журналистов. Она могла поклясться, что не было в этом списке газеты «Громкие скандалы недели».

Пробежав глазами по строчкам, она отодвинула в сторону чашку с недопитым кофе. У нее мгновенно пропал аппетит и разболелась голова. Конечно, Катя знала, что такое «желтая» пресса. Конечно, иногда ей доставалось от журналистов. Но такое про нее написали впервые. Да как они посмели?

– Откуда… Откуда у вас эта газетка?

– Так я ее всегда читаю, – бесхитростно развела руками домработница, – по-моему, интересно пишут. Мы иногда любим вечерок над газеткой скоротать. С сынком моим, Ванечкой. Я вам рассказывала о сыне?

– Миллион раз, – сквозь зубы процедила Катя, но Галина не заметила ее раздражения. Лицо ее просветлело, глаза подернулись влагой, словно она говорила не о человеке, а о чудотворной иконе.

– Золотой мальчик, золотой, – задумчиво улыбаясь, заметила Галина. – Моя единственная отрада. Красивый, умный. Похож на Сильвестра Сталлоне. Только, понятное дело, лучше… А газетка эта… Я как про вас увидела, решила сохранить. Вдруг, думаю, вы еще не прочитали?

«Интересно, она и в самом деле такая бестактная дура или просто настолько меня ненавидит? – подумала Катя. – Она держится так, словно принесла мне цветы от поклонника, а не эту мерзость!»

– Екатерина Павловна… А это правда? Что там написано? – Галочкины глаза сверкнули любопытством. – Про креветки, а?

– Нет, – довольно резко ответила Катя и отвернулась к окну в надежде, что домработница правильно истолкует этот красноречивый жест.

Но Галине было все нипочем. Она не только не подумала оставить Катю в покое, но еще и по-свойски присела на краешек кухонного стола.

– А я вчера в химчистку ваш костюмчик относила, – хитренько улыбнулась она, – так от него и правда рыбкой пахнет. Я еще удивилась.

– Галина, сделайте милость, идите по своим делам, – жестко потребовала Катя.

– Да у меня и нет сейчас особенных дел, – развела руками Галочка. – В супермаркете была уже, пыль протерла, ваш супчик вегетарианский варится… И все-таки странно… Зачем ему было это делать?

– Что?

– Опрокидывать на вас эти креветки, а? У меня, знаете, предчувствие… что-то за этим скрывается, только вот никак сообразить не могу, что именно…

Катя вскинула голову и взглянула на нее более внимательно. Внезапно ей показалось, что Галочка смотрит на нее с некоторым торжеством. Встретившись с Катей глазами, домработница наигранно засуетилась, спрыгнула со стола и принялась переставлять с места на место чистую посуду. При этом она как-то странно искоса на Катю поглядывала, и с каждой секундой той становилось все больше не по себе.

«А эта Галина не так проста, как казалась, – решила Катя. – Господи, неужели она знает что-то?» Может быть, именно она имеет отношение к тому, что эта информация просочилась в газету? Но как? Ведь пресс-агент мероприятия договаривалась с журналистами о том, что они не будут упоминать «нападение» на главную героиню презентации. И вроде бы те с нею согласились – да и Катя пригласила только солидные издания, которые не имеют обыкновения радоваться «жареным» сплетням.

Нет, это невероятно! Галина не могла знать о том, что произошло на презентации: ее там попросту не было. А снабдить газетчиков такой подробной информацией мог только тот, кто находился в нескольких метрах от Кати, когда на нее опрокинули блюдо. Многие гости даже внимания не обратили на то, что произошло.

Так кто же с такой завидной оперативностью снабдил журналюг нелицеприятной информацией? Кто Брут? Может быть, Люба Федорова? Уж она-то ни за что бы не упустила шанс сделать Кате гадость. Да и стояла она совсем неподалеку, когда он появился. И когда Катя бросилась в туалет, Любка даже ухватила ее за рукав, предлагая свою помощь, но Катя решительно вырвала руку – не до вежливости ей было.

Да, скорее всего, это сделала именно она. Во всяком случае, поступок вполне в Любкином духе – насколько Катя знала Федорову.

– Ох не любит кто-то вас, Екатерина Павловна, – подала голос замолчавшая было Галочка. – И за что это вас кто-то так не любит?

Глава 3

Шура пригоршнями зачерпывала краску из небольших пластмассовых ведер и метко швыряла ее в холст.

– Придурки!.. Идиоты!.. Хамы! – она выплевывала все известные ей бранные слова.

Бесполезно. Ничего не получалось.

Шура задумала эту картину давно. Работа должна была называться «Агрессия. Выход злости». Смысл был не в самой картине, а в душевном состоянии художника, то есть самой Шуры. Она должна была швыряться краской, разозлившись. Не раздумывая, не подбирая цвета и композицию. То, что в итоге получится, и будет олицетворением Шуриных негативных эмоций. Шура знала, чувствовала, что это была если не гениальная, то весьма удачная идея. Такую любопытную картину наверняка купила бы какая-нибудь модная галерея.

Но непредвиденной помехой в этом деле оказался слишком легкий Шурин характер. Иногда она, конечно, могла быть довольно вспыльчивой, но быстро отходила и не умела подолгу грустить. Словно спичка – ярко вспыхивала и гасла, едва успев обжечь пальцы зазевавшегося курильщика.

– Бездарность! – расстроилась Шура. – Я самая настоящая бездарность. Мне не удалось продать ни одной картины, я даже разозлиться как следует не могу.

Она ногой отодвинула от себя ведро с краской, меланхолично закурила, потом, закашлявшись, выбросила сигарету в окно.

Зазвонил телефон. Не раздумывая, Шура схватила трубку и только в этот момент вспомнила, что ее ладони перепачканы краской.

– Блин! – выругалась она. Наверное, теперь придется покупать новый аппарат. Еще одна трата. А денег нет. Как же ей без телефона-то?!

– Шур, чего ругаешься? – этот хриплый низкий голос принадлежал Шуриной приятельнице Диане.

Когда-то они учились в одной школе, сидели за одной партой. Дианка всегда была безнадежной троечницей. Высоченная, нескладная, некрасивая, она и к выпускному классу так и не научилась считать в уме. Жалостливая Шура постоянно давала ей списать.

Даже странно, что они стали подругами. Возвышенная Шурочка в тертых кожаных штанах, с томиком Юнга под мышкой, непринужденно жонглирующая словами «экзистенциализм» и «трансцендентность», и Диана, которая ничего сложнее «Космополитена» в жизни не читала. Шура совершенно не интересовалась своим внешним видом. Она могла годами носить одни и те же джинсы, не замечала пятен на рукавах своей школьной формы. Иное дело – Дианка. Та вообще ухитрилась перекроить тусклое форменное платье так, чтобы оно облегало ее костлявую фигуру. Диана красила ногти лаками самых невероятных расцветок, она сделала мелирование в тринадцать лет, она первой в классе начала брить ноги и завивать ресницы.

Шурина мама дружбы этой, по закону жанра, не одобряла.

– Ты на нее только посмотри, на подругу свою так называемую, – ворчала мама, – морда накрашена, а интеллект, как у морской свинки! Кто из нее вырастет-то?!

Шура несколько раз пыталась повлиять на Дианкину судьбу. Например, однажды она записала подругу на компьютерные курсы. Но та, узнав об этом, рассмеялась:

– Ты чего, Шур, с ума сошла? Да я и настольным калькулятором-то пользоваться как следует не умею! Чего мне позориться-то?

Дианка была на удивление самокритичной.

А когда девчонки перешли в девятый класс, вдруг выяснилось, что с экстерьером у Дианы тоже все в порядке. Подруги не виделись три месяца – на летние каникулы Шура осталась в Москве, а Диана, по обыкновению, уехала к каким-то своим сочинским родственникам. В Сочи уезжала обычная восьмиклассница, по-подростковому неуклюжая, с жиденьким русым хвостиком на затылке. Первого же сентября в Москву вернулась роскошная красавица – шоколадный загар, похудевшие стройные ноги, высокая грудь второго размера. К тому же Дианка покрасила волосы в шоколадный цвет, сделала легкую химию и ровными дугами выщипала некогда густые брови. В общем, теперь она была похожа на фотомодель с обложки глянцевого журнала. Всем одноклассникам (в том числе и Шуре Савенич) оставалось только рот разинуть, когда томная Диана появилась на пороге кабинета геометрии.

А через несколько месяцев Диана преподнесла всем еще один повод для кулуарных сплетен.

– Доучиваюсь последнюю четверть, – громко объявила она, – девятый класс закончу экстерном. И – тю-тю!

– Почему?! – округлила глаза Шура. – С ума сошла?! Кому ты будешь нужна с неполным средним образованием? Маляром, что ли, пойдешь, стены белить?!

– Почему стены? По подиуму ходить буду, – невозмутимо объяснила подруга.

– Думаешь, ты одна такая умная? – фыркнула Шура. – Знаешь, какая там конкуренция!

– А меня сам Слава Зайцев к себе берет. Я вчера у него на кастинге была. Мне и портфолио бесплатно сделать обещали.

– Что же ты молчала? – ахнула Шура. – И что теперь? Когда мне можно прийти посмотреть на твой показ?

– Сначала придется учиться, – вздохнула Диана, – два или три месяца. Потом, если все будет в порядке, оформят в штат Дома моделей.

Но уже через месяц – бывают же чудеса! – Диана улетела в Париж. Оказывается, на очередном занятии в школе манекенщиц на нее обратил внимание какой-то крупный французский продюсер.

И стала Шура находить в своем почтовом ящике открытки. Откуда только не писала Дианка – Париж, Рим, Милан, Токио, Нью-Йорк! Иногда в толстых желтых конвертах были и ее снимки. То она на обложке «Вог» – холодновато-шикарная, в вечернем платье от «Версаче». То с небрежным хвостиком на затылке, в обнимку с каким-то смуглым красавцем, а внизу подпись: «Это Антонио, мой парижский любовник. Между прочим, миллионер!» (Шура над фотографией этой до-олго тайком вздыхала.)

В общем, Дианка, как ни странно, добилась успеха. Изредка она появлялась в Москве – холеная, в эксклюзивных нарядах («Это мне подарил сам Версаче! О, а это я купила прямо с подиума, в Риме!»). Весело помахивая сумочкой из страусиной кожи, она вновь и вновь врывалась в Шурину московскую жизнь, тормошила ее, завлекала на какие-то вечеринки, на которых собирались только те, кто имеет отношение к волшебному миру моды.

Они взрослели. Шура надумала поступать в Архитектурный институт, но завалила первый же экзамен. Диана снялась в клипе известного на весь мир рок-певца (правда, в массовке – ее лицо появилось на экране всего на четыре секунды). Шура написала двадцать восемь картин и организовала собственную выставку в одной из окраинных галерей. Диана снялась для обложек тридцати пяти журналов, купила себе гоночный «Порше» и через несколько дней умудрилась разбить его всмятку, не получив при этом ни одной царапины. Шура потратила тысячу долларов на холсты и краски и почти три месяца питалась одной гречневой кашей. Диана заработала пятьдесят тысяч и купила домик в Испании. В общем, Шура существовала, Диана жила. До тех пор пока не выяснилось, что для профессии манекенщицы она стала старовата. В середине девяностых в моду вошли нимфетки. С обложек журналов улыбались тринадцатилетние, а Диане, которой к тому времени едва исполнилось двадцать, вынесли безапелляционный приговор: старуха.

В один прекрасный день Диана вновь появилась на пороге Шуриной малогабаритки. Все такая же красивая, все в таких же дорогих шмотках, но без чертиков в глазах.

– Привет, подруга, – мрачно сказала она, – а я на этот раз надолго. – И бухнула на пол увесистый чемодан от «Мандарина Дак».

– Что так? – осторожно поинтересовалась Шура, наливая ей кофе.

– Да так, – неопределенно махнула рукой Диана, – соскучилась, так сказать, по Родине. Дай, думаю, в Москве поживу.

Потом Диана, конечно, призналась, что в Москве оказалась не по своей воле, что из парижского модельного агентства ее выгнали, а главные редакторы модных французских журналов, которые раньше целовали на европейский манер в обе щечки при встрече, теперь с нею едва здороваются. Что в Париже любят победителей, а стареющих манекенщиц, как выяснилось, – не очень.

– Суки! – лаконично подвела черту под рассказом Дианка.

– Ужас какой, – посочувствовала Шура, наливая ей уже коньяка, – так тебе же всего двадцать пять. Почему ты не можешь поработать еще пару лет? Клаудии Шиффер за тридцать, а она работает.

– Клаудиа Шиффер – звезда. Раскрученное на весь мир лицо. А я… Известная, конечно, но только в узких кругах. Я ни разу не надевала платье невесты.

– Я тоже, – вздохнула Шура, – тоже замужем ни разу не была. Да кому я такая нужна? Кто меня, спрашивается, возьмет?

– Да при чем тут замужество? Знаешь, в любом приличном показе мод есть платье невесты. Его демонстрируют в самом конце, это как бы гвоздь программы. Так вот, в этом платье выходит звезда. Самая дорогая, самая известная манекенщица, понимаешь?

– Все равно расстраиваться не стоит, – оптимистично заявила Шура, подливая в изящные рюмочки коньяк (по московскому обычаю, она пила коньяк не из традиционных бокалов, а из крошечных стопочек), – ты же столько денег заработала, до конца жизни хватит!

И в этот момент Диана разрыдалась – нет, в самом деле разрыдалась, уронив голову на руки.

– В том-то и дело, что денег у меня нет!

– Как нет? Куда же они делись?

– Потратила!

– Как же можно было потратить столько денег?! – ахнула Шура. – Научи, на что?!

– На что, на что… А это знаешь сколько там стоит?! – взвизгнула Диана, покружившись перед Шурой на цыпочках. – Маникюр раз в неделю, антицеллюлитные обертывания, китайский массаж стоп, провались он! Лечение волос плацентарными масками!!! Знаешь, как мне все волосы изуродовали на этих съемках?! То в блондинку покрасят, то в брюнетку. То щипцами горячими уложат, то заплетут какие-нибудь идиотские косички…

– Постой, это, конечно, понятно, – перебила Шура, – но неужели все это действительно столько стоит?

– Нет, ну ты меня достала! – Диана одним махом опрокинула пятую рюмку коньяка. – Так и быть… только никому ни слова. В общем, я содержала мужчину!

– Что-о?!

– Что слышала, – угрюмо подтвердила подруга, – помнишь, я тебе фотографию его присылала. Антонио его зовут…

– Так ты же писала, что он миллионер?

– Ага, а что мне было делать – сообщить тебе, что он альфонс?! Урод испанский, он меня бросил, как только понял, что деньги кончаются. Если бы ты знала, сколько я на него тратила! Я ему квартиру сняла, шикарную квартиру, в самом центре, двухэтажную. Шмоток ему купила три тонны. Тачку – кабриолет. Даже арабского скакуна подарила на Рождество – соригинальничать решила, дура!

– Дура, – подтвердила Шура. – Господи, неужели с твоей работой, с твоей внешностью ты не могла себе найти кого-нибудь получше?

– Сердцу не прикажешь, – икнув, философски заметила раскрасневшаяся от алкоголя Диана.

Потом они выпили еще, и подруга рассказала совсем уж отвратительные вещи. Мол, в Париже жилось ей совсем не сладко, скорее даже с точностью до наоборот. Хозяин модельного агентства, тот самый, который когда-то увез ее из Москвы, заставлял ее обслуживать богатых мужчин. Вроде как этим занимались все модели того агентства. Один из богатеев, напившись в стельку, прижег ей попу сигаретой – Диана даже шрам Шуре продемонстрировала, красный и круглый…

На следующее же утро, протрезвев, Диана подозрительно посмотрела на Шуру и твердо сказала:

– Так, все, что я тебе вчера говорила, – неправда, учти! – И, подумав, добавила: – Хотя, если честно, я и сама не помню, что говорила.

– Что же ты делать теперь будешь? – поинтересовалась Шура. – Кстати, жить можешь пока у меня.

– Что делать, что делать, – усмехнулась Дианка. – Не волнуйся, не пропаду. Я теперь прожженная. Буду опять манекенщицей работать. В наших агентствах я все еще котируюсь. Для них я даже вроде как звезда…

Так оно и получилось. Были показы мод, какие-то фотосессии… Конечно, московская карьера Дианы оказалась не столь головокружительной и сказочной, но она стабильно зарабатывала себе на кусочек хлеба как минимум с красной икрой.

– …Эй, оглохла, что ли?

– Просто задумалась. – Шура держала в руках перепачканную краской телефонную трубку. – Я телефон испортила, новый покупать придется. Пишу сейчас одну интересную работу… вся в творческих муках, сама понимаешь.

– Значит, я кстати, – обрадовалась Дианка, – хотела тебе работу предложить. Чтобы ты немножко развеялась.

– Что там? Съемка, показ? – деловито осведомилась Шура.

– Показ. Учти, показ экстраклассный. В «Мариотте», будет весь бомонд. Представляешь, Шур, я буду представлять платье невесты! Ну, помнишь, я тебе говорила – это самая престижная для манекенщицы роль. Да, я тебя со своим новым мужиком познакомлю. Он такой секси, упадешь, когда увидишь!

– Да ну? Прям так и упаду?

– Ну, может, не упадешь, но точно обзавидуешься, – хихикнула Диана. – Его зовут Егор Орлов, он известный татуировщик.

– Здорово. Так во сколько мне прикатывать?

– Только не вздумай прикатить в прямом смысле слова, на роликах тебя туда просто не пустят, – испугалась Диана. – И, это, Шур… Мне, конечно, неудобно тебе говорить…

– Что?

– Ты, в общем, оденься не как обычно, а поприличнее… Не позорь меня, ладно?

Спросите у Егора Орлова, что такое ад, и он без промедления ответит: это проживание бок о бок с его родной бабушкой, Клавдией Ильиничной Орловой (или бабкой Клавкой, как он называл ее за глаза).

Бабка Клавка была натуральной Бабой-ягой – по крайней мере, маленький Егор в это искренне верил. Нет, не была она ни седовласой, ни крючконосой. Не было на ее физиономии и уродливых бугристых бородавок, и метле она предпочитала тривиальный общественный транспорт.

Но вот ее глаза… Они были светлыми, почти белыми, словно на солнце выгоревшими, как у вампира из фильма ужасов. Внимательные, выпуклые, как у крокодила, глаза. Когда бабка смотрела на него, Егора словно парализовывало.

Он всегда считался баловником и искушенным обманщиком, ему ничего не стоило провести учителей, соседей или мать, но с бабкой Клавкой этот номер не проходил. Стоя перед ней, Егор чувствовал себя замученным узником перед лицом строгой инквизиции.

– Опять двойку получил? – тихо спрашивала бабка.

И вместо того чтобы соврать про потерянный дневник, Егор уныло подтверждал: мол, так и есть, получил. И не одну. За допросом обычно следовало непременное наказание. Бабка Клавка была садисткой – у нее было чутье на то, что Егору хочется больше всего. Именно это она ему и запрещала. Смотреть футбол по телевизору – нельзя, читать фантастику – нельзя, в дождик погулять – тоже нельзя. Еще было нельзя задерживаться после школы, есть мороженое зимой, пить квас из бочек, общаться с дворовыми мальчишками, тратить карманные деньги на кино.

Бабка Клавка Егора ненавидела. Издевалась над ним, как могла. И казалось, высшим наслаждением было для нее увидеть его злые слезы. Она постоянно напоминала ему о матери. Несколько раз Егор вспылил, грубо заметил, что ему не хочется об этом говорить. Лучше бы он этого не делал. Потому что с тех пор бабка Клавка словно с цепи сорвалась.

– Твоя мать всегда была курицей, – поучительно говорила она. – Знаешь, есть такой сорт никчемных женщин. Честно говоря, я всегда думала, что она закончит как-нибудь вот так. Обидно, конечно, что моя дочь оказалась совсем на меня непохожей.

Сжимая кулаки, Егор отмалчивался и смотрел в сторону. Он пытался не слушать бабку, но ее высокий визгливый голос словно проникал в его подсознание. Наверное, из нее мог бы получиться превосходный гипнотизер.

– Она сама во всем виновата, – зудела бабка. – Все к этому и шло. В последние годы она так опустилась, расплылась. Стала похожа на дырявую галошу.

– Мама красивая, – пробовал спорить Егор. Да разве бабку Клавку переспоришь?

– Как корова сивая, – гулко и зло смеялась она. – Волосы как пакля, туша как у беременной лошади. Мужики на нее и не смотрели. Из-за этого и все проблемы.

– Не было у нас никаких проблем, – с тихой яростью отвечал Егор.

– У вас, может быть, и не было, молодой человек, – от души хохотала зловредная бабка, – а у мамки твоей… Без мужика-то знаешь как бабе тоскливо. Она едва не выла по ночам. Уж я-то знаю.

– Она отца любила.

– А ты знаешь его, отца-то?

– Он погиб, когда я еще не родился, – тихо отвечал Егор.

Историю о трагической гибели отца неоднократно рассказывала ему мама. Егор знал ее наизусть – с детства это было для него чем-то вроде сказки на ночь. Согласно истории этой выходило, что мама и отец познакомились в развеселой студенческой компании. И сразу же, с первого взгляда – так бывает – полюбили друг друга. Несколько счастливых месяцев – и отец сделал маме предложение. Она, разумеется, с радостью согласилась и получила в подарок кольцо – колечко это мама сотню раз Егору показывала. Недорогая вещь, но очень изящная – тонкий серебряный прутик, а в середине – прозрачный прямоугольный камушек.

– Это сапфир, – затаив дыхание, говорила мама. – У твоего отца был очень хороший вкус. Он говорил, что камень идет к моим глазам.

Приготовления к свадьбе были в самом разгаре, когда выяснилось, что жених неизлечимо болен. В этом месте мама обычно тыльной стороной ладошки смахивала бежавшую по щеке слезинку.

– Уж чего мы только не делали! В какие только инстанции письма не писали! К каким только врачам не ходили, – вздыхала она, – все без толку. Даже к бабке-травнице в деревню ездили, столько денег ей свезли. Не помогла.

Все это Егор пересказал бабке Клавке. Она слушала, не перебивая. А когда он замолчал, облокотилась подбородком о ладони и молча уставилась в окно. И такое выражение лица было у нее в этот момент, что Егор испугался даже. Отчего-то ему показалось, что бабка сейчас расплачется. И это будет не показательная истерика, которую Клавка время от времени устраивала перед благодарными зрителями-соседками, а настоящие слезы – тихие и горькие.

– У нее хотя бы было воображение, – наконец сказала она, так и не заплакав, – кольцо он ей подарил. Да ничего этот распутник никогда ей не дарил. А колечко она сама в галантерее купила, на стипендию. Никакой это не топаз, а обычная стекляшка. Другая бы, наверное, придумала историю о бесстрашном подводнике или погибшем альпинисте-герое. Так бабы-брошенки, кажется, обычно говорят…

– Мама не…

– Помолчи ты, – перебила она, – и без тебя тошно. Думаешь, я не любила ее?

– Думаю, нет, – честно ответил Егор. Он был немного удивлен и сконфужен. Обычно бабка начинала орать, если он пытался с ней спорить. Она ни разу не говорила с ним вот так, по-человечески.

– А, много ты понимаешь, – беззлобно сказала она, – она ж дочь моя, как я могла не любить ее. Любая мать за своего ребенка умереть готова. Другое дело, что я давно ее похоронила.

– Как это?

– Знала я, что не жилец она. Только и ждала, когда же наконец она это сделает.

– Ждала и не пыталась помешать?! – Он едва не задохнулся от возмущения.

– Может быть, так для нее и лучше, тебе почем знать. Отмучилась. А все из-за него, подонка этого.

– Кого? – жадно спросил Егор. – Скажи, кого, кого?

Бабка вдруг как-то резко дернулась и посмотрела на него так, словно только что заметила, что он все еще сидит рядом с нею.

– А ну марш спать! – завопила она своим обычным голосом, высоким и визгливым. И вновь превратилась в Бабу-ягу, такую, какой знал ее Егор. – Ишь, интересно ему! И не смей меня больше об этом спрашивать!! Никогда!

«Мне казалось, что я ждала той пятницы всю жизнь. Что ради этого я и родилась. Росла, жила, училась – все ради того, чтобы окунуться однажды в ту самую пятницу, когда знаменитый Дашкевич проведет нас с Веркой в Дом кино.

А когда она наконец наступила, я не поверила. Мне казалось, что все непременно сорвется в самый последний момент. Что Дашкевич перезвонит и скажет, что неизвестный мне Волков передумал праздновать свой день рождения. Или и вовсе звонить не будет – просто не встретит нас на ступеньках Дома кино, как договаривались, – и все. И доказывай потом стервозной вахтерше, что мы приглашены. Она не пропустит все равно.

В пятницу утром я позвонила Верке и поинтересовалась, что она собирается надеть.

– А, ничего особенного, – прохладно сказала подруга. – Думаю, что наряжаться будет глупо. Надену беленькую блузочку, юбку синюю. В общем, буднично. Вся богема так ходит.

Ха, меня не проведешь! Ее небрежная интонация никак не могла меня обмануть. Из сказанного Веркой я сделала вывод, что она собирается облачиться как минимум в блестящее вечернее платье с открытой спиной.

– А ты? – с видимым безразличием поинтересовалась Вера.

– Я с тобой согласна. Брючки и какая-нибудь неброская кофточка.

– И правильно! – горячо поддержала меня Верка. – Вот увидишь, все там будут так одеты.

И, вполне довольные друг другом, мы распрощались.

«Верка-стервоза скончается от зависти, когда меня увидит. Так ей и надо!» – мстительно думала я, доставая из шкафа заветный атласный пиджак – белый, американский. Тот самый, который купила в гумовском туалете у сговорчивого фарцовщика.

До сих пор он пылился в шкафу, ожидая своего часа: мне просто некуда было его надеть. Зато теперь в этом шикарном, глубоко декольтированном пиджаке я была похожа на итальянскую кинозвезду. И с ним прекрасно сочетались мои повседневные черные брюки, по-модному расклешенные книзу. Брюки немного протерлись на коленях, но этого никто и не заметит – все будут восхищаться пиджаком.

Проблема была одна – вырез пиджака был настолько глубок, что стоило мне слегка развести руки в стороны, как окружающие могли полюбоваться моей, надо сказать, не слишком пышной бледноватой грудью. А надеть под пиджак было решительно нечего. Блузка на пуговицах выглядела лишней, а грубая шерстяная водолазка «убивала» всю романтику образа.

Я попробовала попросить красивую серебряную кофточку у старшей сестры Людмилы, но получила – кто бы сомневался! – решительный отказ.

– Еще чего, – фыркнула она, – чтобы какие-то студентики липкими грязными руками хватались за мою лучшую вещь?

Почему-то мне не хотелось говорить ей, что речь идет не о «каком-то студентике», а об известном на всю страну Александре Дашкевиче, к которому Людка моя (как и любая нормальная женщина в те времена) была очень даже неравнодушна.

К вечеру я настолько отчаялась, что вовсе передумала идти. А зачем? Если я все равно буду смотреться Золушкой рядом с расфуфыренной Веркой – будь она неладна! Мне совершенно не хотелось кого-то оттенять. Хотелось, чтобы Александр (нет – Саша!) смотрел только на меня одну – восхищенно смотрел, влюбленно!

А Людмила наблюдала за мною с издевательской усмешкой:

– Что, красавица, никак не соберешься? Опаздываешь, наверное? А ты знаешь, что у тебя ботинки грязные? Вчера шлялась где-то, а помыть поленилась. Так что ты намажь их гуталинчиком-то! А то будешь выглядеть как принцесса помоек.

Гуталинчиком?!

Гуталинчиком!!!

Какое простое решение! Я восхищенно посмотрела на Людку. Сама о том не подозревая, сестра подала мне идею, до которой я ни за что бы не додумалась.

Схватив баночку гуталина, я скрылась в ванной. Решительно разделась до пояса, немного помедлила, но потом махнула рукой – а, будь что будет! Все равно больше делать нечего.

Я окунула руки в банку и провела гуталинными ладонями по собственному обнаженному телу. Получились две неровные полоски чуть ниже груди. Отступать было некуда – мосты сожжены. Теперь проще было изобразить топик, чем отмыться от вязкой липкой массы.

Через двадцать минут работа была окончена. Я довольно рассматривала свое отражение. Издалека казалось, что мою грудь действительно обтягивает симпатичный топ из тускло поблескивающего в электрическом свете материала – наверное, самопал, потому что странная «ткань» неровно облегала тело. Но под пиджаком, думала я, это вряд ли будет кому-то заметно.

Перед тем как надеть пиджак, я немного поколебалась. Интересно, гуталин отстирывается? Вряд ли. Похоже, сегодняшний вечер – это первый и последний «выход» в свет моего замечательного пиджака. Ну и что! Свидание с Александром Дашкевичем дороже сотни американских пиджаков, дороже даже джинсов, дороже всего на свете!

Верка ждала меня на ступеньках Дома кино, подпрыгивая на одной ножке, чтобы согреться, и кутаясь в не по погоде легкий длинный плащ. Через плечо у нее висел массивный фотоаппарат «Зенит». Я удовлетворенно заметила, что ее нос некрасиво покраснел от холода. Видимо, она стояла здесь как минимум полчаса.

– Я только что пришла, – объявила Вера, торжествующе поглядывая на мои будничные брюки.

Бедняга, какое ее ждет разочарование в гардеробе, когда она увидит мой пиджак и топ! Лишь бы «топ» не размазался раньше времени, озабоченно думала я.

Мимо нас проходили нарядно одетые люди, они немного насмешливо поглядывали на две озябшие фигурки и заходили внутрь. Все они явно были приглашены на день рождения Волкова. Попадались среди них и знаменитые лица. Я узнала Александра Абдулова, Людмилу Гурченко и Татьяну Окуневскую. Хотела даже попросить автограф, но постеснялась. Кто знает, может быть, Саша меня с ними познакомит. И я буду пить шампанское и болтать с ними на равных.

Я тоскливо посмотрела на часы:

– А вдруг он не придет, Вер?

– Ну не знаю, – нервно передернула плечами она, – мне показалось, что я ему понравилась. Наверное, он не может не прийти. Он так на меня смотрел.

– А вдруг ему понравилась я? Об этом ты не подумала?

Верка ничего не ответила, только красноречиво посмотрела на мои старенькие ботинки в белых соляных разводах.

Дашкевич опоздал на сорок минут.

– О, девчонки! Я уж думал, что вы меня не дождетесь. – Он чмокнул в прохладную щеку сначала меня (меня! меня!!), потом Верку, приобнял нас за плечи и увлек за собою в накуренное тепло Дома кино.

В гардеробе он галантно помог нам снять пальто. Естественно, на Верке оказалось мини-платье в блестках – где она только такое откопала? Платье ей шло: она выглядела хорошенькой, но безнадежно вульгарной; ее блестки назойливо слепили глаза умеренно-богемной толпе. Увидев мой пиджак, она недовольно поджала губы. Зато Дашкевич восхищенно присвистнул:

– Девочки, ну вы прямо куколки. Выше всяких похвал.

Выяснилось, что именинник Вадим Волков – маститый киносценарист. Многие из его картин мы с Веркой смотрели, в половине из них снимался Дашкевич. Александр вручил ему нарядную коробочку с дорогими иностранными духами «Хьюго Босс». Вадим довольно понюхал колпачок, а потом, рассмеявшись, воскликнул:

– Лучше бы ты, Саня, рассказал мне, чем пахнешь ты. Отчего бабы слетаются на тебя, как мухи на… – он замялся, покосившись на нас, – …на варенье?

Они понимающе рассмеялись.

– Познакомься, Вадим, это мои девчонки. Правда прелесть?

– Одолжи одну. – Волков ущипнул меня за талию, и я возмущенно отстранилась. – Пардон, мадемуазель. Не желаете черной икры?

– Нет, – сквозь зубы процедила я.

– Отстань от нее, Вадя, – Саша шутливо толкнул его в плечо, – а то будешь иметь дело со мной!

– Ну-ну, поаккуратней! Я же все-таки именинник.

– Пойдемте, девчонки, – Александр положил одну руку на мое плечо, другую – на Веркино, – порвем в клочья эту ночь.

Это был волшебный вечер. Мы словно в сказку попали. Конечно, в буфете Дома кино нам и раньше приходилось сталкиваться со знаменитыми людьми. Но здесь звезды были в таком количестве, что скоро у нас в глазах зарябило от изобилия знакомых лиц.

Всего в метре от меня стояла Ирина Алферова: она маленькими глоточками пила белое вино и была такой красивой – гораздо красивее, чем в кино! Она казалась ненамного меня старше. Поймав мой взгляд, актриса снисходительно улыбнулась.

– Хотите познакомлю вас с настоящим кинорежиссером? – предложил Саша. – Кто знает, вдруг он пригласит вас сниматься в кино? Идемте, это мой лучший друг. Я просто обязан показать ему таких красавиц, как вы.

И он подвел нас к невысокому толстячку, одетому в смешной клетчатый костюм. Толстяк был больше похож на коверного клоуна, чем на кинорежиссера. Кроме того, он был пьян и с трудом сфокусировал рассеянный взгляд на своем лучшем друге Александре Дашкевиче.

– Федька! – Саша обнял толстяка и похлопал его по спине. – Федька, смотри, что у меня есть!

И он вытолкнул нас с Веркой вперед.

– Мило, – «Федька» громко икнул. – И что мы будем с ними делать?

– Может, они подойдут для твоего нового фильма. – От меня не укрылось, что Саша подмигнул кинорежиссеру. – Смотри: девочки – блеск. Достойны, чтобы стать кинозвездами, да?

– Ну да, – даже не взглянув на нас, кивнул толстяк.

– Девчонки, познакомьтесь. Это Федор Мордашкин, известный кинорежиссер. Он снимает картину, которая непременно засветится на Венецианском фестивале.

– Катя.

– Вера.

Толстяк выудил из кармана своего безумного клетчатого пиджака мятый бумажный прямоугольник, на котором от руки было написано «Федор Мордашкин. «Мосфильм» и протянул его мне.

– Ты! Позвони мне в понедельник. Может быть, мы что-нибудь придумаем, – сказал он и отошел от нас.

Верка завистливо на меня посмотрела – ей он визитки не предложил. Александр погладил ее по обтянутому вульгарным платьем плечу:

– Не переживай, тебя он тоже возьмет. Иди скорее, догони его и попроси визитку.

– Правда? – Вера подняла на него полные слез глаза.

– Правда, – утешил ее Дашкевич, – иди, иди. Будь с ним мила, и он снимет тебя в кино.

Я видела, как Вера догнала толстяка и робко дернула его за рукав. Федор Мордашкин резко обернулся, едва удержавшись при этом на ногах, и осоловело на нее уставился.

А мы с Александром остались вдвоем. Он тоже был слегка нетрезв, от него пахло вином и сигаретами, но отчего-то этот запах казался мне приятным!

– По-моему, ты чем-то испачкала свой пиджак, – шепнул Саша, интимно наклонившись к моему уху.

Я испуганно посмотрела вниз и увидела черные разводы на воротнике. Видимо, от волнения я вспотела, и спаситель-гуталин «поплыл».

– Может быть, к чему-то прислонилась? – Я ни в коем случае не хотела признаться в том, что мой замечательный топ сделан из гуталина. Такой роскошный красавец, как Саша, просто посмеется надо мной, если об этом узнает. Женщины, которые ему нравятся, должны быть одеты шикарно. Как Ирина Алферова, например…

– Странно, – нахмурился он. – К чему же?

И в следующую секунду – я ничего не могла с этим поделать – он протянул руку к моему пиджаку и поддел указательным пальцем воротник.

В тот момент мне хотелось умереть, хотелось, чтобы в паркете, на котором я стояла, внезапно образовалась дыра, в которую я бы и провалилась – униженная, опозоренная.

Его брови удивленно поползли вверх.

– Что это?

– Что? – глупо переспросила я.

– У тебя на теле. – Он провел рукой по моей груди и удивленно уставился на свои перепачканные гуталином пальцы. – В чем это ты? Зачем?

– Это… ну… кофточка, – я уныло вздохнула. – Понимаешь, мне нечего было надеть под этот пиджак… Вот я и нарисовала кофту… Гуталином.

– Гуталином? – насмешливо переспросил он. – То-то я подумал, что от тебя странно пахнет. Ну ты даешь. Нет, честно, я первый раз такое встречаю. Как только додумалась?

Я сконфуженно пожала плечами. Какой позор. Теперь он всем об этом расскажет. Все узнают – и Верка, и этот смешной толстяк Мордашкин, который пообещал снять меня в кино, и Ирина Алферова – все.

– Так я пойду?

– Куда? – удивился он.

– Домой. Не могу же я здесь… В таком виде. – Я едва сдерживала слезы.

– Ты что? – Неожиданно он притянул меня к себе – так, что я уткнулась носом в его модный замшевый пиджак, от которого сладко пахло незнакомой мне заграничной туалетной водой. – Тогда уж поехали ко мне.

– А как же… как же день рождения? – я с сомнением на него посмотрела.

– Ну я же уже его поздравил. Твоя подруга не будет против, если ты уедешь?

Ха, будет против! Да моя подруга скончается от ревности. Впрочем, так ей и надо.

– Не будет, – улыбнулась я.

– Тогда пошли, – скомандовал Дашкевич, – гуталиновая ты моя красавица!»

…Признаюсь, я долго думала о том, стоит ли упомянуть эту сцену в мемуарах. Обычно актрисы приукрашивают свою жизнь, стараются выставить себя тщательно причесанными красавицами, которые всегда поступают рассудительно и правильно. Я даже посоветовалась со своим супругом Олегом, стоит ли выносить на публику свои отношения с Дашкевичем. Олег сказал: «С ума сошла? Тебя поднимут на смех, Катюша!»

А я надеюсь, не поднимут. Надеюсь, что все поймут, какая смелость нужна мне, чтобы обо всем этом рассказывать. Мемуары есть мемуары.

Да, признаю, я была дурой. Настоящей дурой. Другого и слова не подберешь. Такая легкомысленная, такая безответственная! Может быть, из-за того, что мне тогда едва исполнилось девятнадцать? Или из-за того, что Александр Дашкевич был из тех мужчин, которым не отказывают?

Я уверена, девяносто девять процентов женщин на моем месте поступили бы точно так же. Даже принципиальные «синие чулки», даже честные комсомолки, члены партии. Советские гражданки с незапятнанной репутацией.

Когда он назвал меня «гуталиновой красавицей» и так многозначительно посмотрел при этом на мои губы, мне на минуту показалось, что Саша в меня влюблен. Да, точно – как я раньше могла этого не заметить? Ревновала его к Верке… Какая Верка, если он любит меня, меня одну?! Разве могут обманывать эти глаза, эта улыбка?

«…Александр Дашкевич жил в просторной четырехкомнатной квартире на Якиманке. Наверное, сейчас его жилье не произвело бы на меня должного впечатления, но по советским меркам это был настоящий дворец.

Мебель из красного дерева, хрустальная люстра таких невероятных размеров, что вполне могла бы украсить Большой театр. В его квартире было много необычных вещей – я никогда такого не видела. Черный кожаный диван. Низенький журнальный столик со стеклянной поверхностью. Напольная японская ваза, расписанная картинками из жизни самураев и гейш. Радиотелефон – как у героев иностранного фильма!

– Что оробела, красавица моя? – насмешливо спросил он. Хотя я прекрасно видела, что ему приятно мое восхищенное смущение. – Кажется, у меня есть красное вино. Я привез его из Ялты – ездил туда на съемки.

– Ох и здорово там было, наверное! – вырвалось у меня. – На море, да еще и вместе с киногруппой…

– Я и тебя как-нибудь с собою возьму, – улыбнулся он, – это не последний мой выезд. Ты хотела бы поехать со мной?

– Конечно, – пожалуй, слишком быстро ответила я.

Я не могла поверить своему счастью. Александр Дашкевич пригласил меня съездить с ним на море! Мы вместе – известный актер и обычная студентка – строим планы на будущее. Нас ждет общее будущее!

– Ну так как насчет вина?

– Наверное, я и так много выпила, – засомневалась я.

– Тогда кофе, – покладисто согласился он. – У меня есть швейцарский шоколад. Горький. Любишь такой?

– Ни разу не пробовала, – честно призналась я.

– Ладно, принцесса. Иди пока отмывай свою кофточку. А я сварю кофе. Ванную найдешь?

…Ванную я нашла. Правда, я вовсе не была уверена в том, что эта белоснежная комната, напоминающая отсек космического корабля, и есть ванная. Разве могла советская студентка знать о том, что такое джакузи или биде? Я неуверенно повернула металлический кран. Вода отчего-то пошла снизу – она пузырилась на дне ванной, тонкими струйками билась о причудливо-овальные стенки. Чудеса какие-то, недоумевала я, расстегивая пиджак.

Дверь приоткрылась, в ванную заглянул Александр. В руках он держал расписной поднос с миниатюрными дымящимися чашками и огромной плиткой шоколада в нарядной золотистой обертке.

– Кофе заказывали? – он услужливо поклонился. – Что, у тебя идет активная борьба с кранами? Постой, я тебе помогу.

Он поставил поднос на причудливый мраморный столик и одним незаметным движением включил воду.

– Ну что, красавица? Смывай свой гуталин, и буду кормить тебя шоколадом.

Я обернулась к нему, инстинктивно скрестив руки на груди. Я хотела, как и положено приличной девушке, запротестовать, но, встретившись с ним взглядом, вдруг поняла, что бессмысленно все это. Знаете, когда на тебя так смотрят, ни к чему притворяться и играть. Под таким взглядом хочешь или нет, а начинаешь плавиться, как эскимо на солнцепеке.

Кто первый сделал шаг навстречу? Возможно, я. Неопытная девчонка, принципиальная отличница, молоденькая девственница, я впилась в его полные губы, словно они были единственным источником жизни. Его руки опустились на мои перемазанные гуталином плечи, и под этой приятной теплой тяжестью мои колени предательски ослабли, я сползла на кафельный пол, увлекая его за собой.

Мы катались по полу, как борцы на ринге. Довольно, я больше не хотела быть девственницей, я хотела быть шлюхой – с порочным взглядом покрасневших от бессонницы глаз, с искусанными распухшими губами, с истерзанным, сладко ноющим телом.

– А ты девочка что надо, – одобрительно прошептал он, взглянув на меня с некоторым удивлением.

Мне было все равно, что он обо мне подумает.

Кафельный пол был холодным, моя голова неудобно упиралась в стиральную машинку, а застежка лифчика больно царапала лопатку – все это я осознала потом, когда тысячу раз мысленно прокручивала эту сцену.

Он не спешил – он целовал мой живот, и облизывал тонкую кожу под коленками, и щекотно посасывал пальчики на ногах. Я не почувствовала ни боли, ни испуга, когда он наконец оказался внутри, я крепко сжала его спину коленями – этот жест казался мне таким естественным, словно я выросла в публичном доме и всю жизнь только и делала, что наблюдала, как люди занимаются любовью.

В какой-то момент я посмотрела на него и увидела, что глаза его закрыты. А выражение его лица показалось мне настолько забавным, что возбуждение мгновенно сменилось нежностью. Сашин лоб пересекали напряженные складки, губы были упрямо сжаты – словно он не женщину любил, а пытался решить сложное логарифмическое уравнение.

Внезапно он открыл глаза и рассеянно улыбнулся.

– Что случилось, девочка? – спросил он. – Что тебя так рассмешило?

– Меня?

– Почему ты смотришь на меня и улыбаешься?

Я ничего не ответила, хотя прекрасно знала почему. Догадывалась об этом и раньше – а теперь могла бы поклясться, что не ошиблась.

Просто я влюбилась. Окончательно и бесповоротно…»

Глава 4

Платье было безукоризненно выглажено, чистые блестящие волосы гладко уложены, лицо припудрено, губы обведены нежно-розовым косметическим карандашиком. Шура Савенич чувствовала себя глубоко несчастной и даже несколько сконфуженной – как монашка, которую неожиданно застукали в тот момент, когда она примеряла красное кружевное белье. Мучительно хотелось привычно взлохматить челку, хотелось плюхнуться на стул и удобно расставить ноги, хотелось схватить с фуршетного стола огромный бутерброд с ветчиной и жадно впиться в него зубами, совершенно не волнуясь о том, что сотрется помада с губ.

– Шурик! Выглядишь великолепно! В этом длинном платье ты похожа на голливудскую звезду! – Дианка жеманно улыбнулась и поцеловала подружку на европейский манер в обе щечки.

– Зато ты похожа на простуженную ворону, – пробормотала Шура, удивленно ее разглядывая. – Что ты с собой сделала?

Они не виделись всего неделю. Конечно, Диана, как и любая манекенщица, любила кардинально менять имидж. То она роковая леди-вамп, то невинная нимфетка в розовом сарафане или холодно-роскошная гламурная дива. В прошлый раз Диана была загорелой кудрявой блондинкой и в целом выглядела неплохо, хоть и смотрелась клоном конфетно-пошлой Барби. Сегодня же ее волосы были выкрашены в темно-каштановый цвет, тут и там виднелись ярко-красные рваные прядки. Прическа напоминала взъерошенный стог сена – и она еще смеет обвинять Шуру в неаккуратности!

– Здорово, да? – самодовольно ухмыльнулась Диана. – Я участвовала в парикмахерском шоу. Меня стригли прямо на сцене. Ты не поверишь – битым стеклом. Это какая-то новая жутко модная технология.

– Это многое объясняет, – съехидничала Шура, – но неужели тебе не было жалко волос? Сначала отрастила гриву, а потом так коротко обрезала!

– Балда, это же были не мои волосы, а наращенные!

– Как?

– Просто. К кончикам своих волос крошечными узелочками привязываются чужие, длинные. Потом узелочки как бы приваривают. И все. Можно мыть, причесываться. Даже стричься. Полгода держатся.

– А куда делся загар? Не мог же смыться так быстро? В прошлый раз ты выглядела так, точно только что с Канар вернулась. А сейчас бледная, как Дракула.

– Это был не настоящий загар, дурочка, – снисходительно улыбнулась Диана. – Автозагар. Все очень просто. Мажешься специальным кремом, и через два часа ты мулатка.

Шуру невольно передернуло. Загар из тюбика, волосы чужие. Еще у Дианы были накладные ногти – алые, остро выпиленные, такой невероятной длины, что при желании на них можно было бы смело готовить курицу-гриль. И упругий силиконовый бюст. Дианка сделала операцию еще пять лет назад, в закрытой парижской клинике. И зубы. Безупречно-белые, крупные, гладкие, похожие на жемчужины фарфоровые зубы от модного немецкого протезиста.

Да, мужчины, конечно, намного честнее женщин. Мужчина – он весь как на ладони. Вот его небритая физиономия с фиолетовыми мешками под сонными глазами (а что? смотрел вчера футбол до половины второго ночи, нельзя, что ли?), кругленький пивной животик (а покажите мне того, кто не любит пива!), заскорузлые ладони, волосатая спина… И иное дело – женщина. В приглушенном свете ночных фонарей она смотрится настоящей принцессой из детской сказки – мягкие волосы золотистыми волнами ниспадают на приятно круглые плечи, талия тонкая, ноги длинные – ну просто само совершенство, Клаудиа Шиффер отдыхает! А утром женщина превращается в Золушку. Вдруг выясняется, что тонкая талия – это не более чем модный корсет на китовом усе, длинные ноги – километровые каблуки…

– Ладно, тебе уже пора в гримерку, – распорядилась Диана, – там «вешалки» все ждут. Первой красишь Лизку. Лиза – это наша прима. Звезда, можно сказать. У нее первый выход. Хотя между нами… – Диана скривилась и, понизив голос, добавила: – Там и посмотреть-то не на что. И ноги у нее кривые.

Закулисье показа мод – это дурдом, бедлам, кавардак. В крошечной гримерке толпятся десятки людей – и все колоритны, как герои французской комедии.

Полуголые манекенщицы – небрежно заколотые на затылке волосы, блестящие от крема лица. Несколько невесть откуда взявшихся фотографов (прессу за кулисы не пускали) с массивными камерами и осветительными приборами, которые отчего-то уверены, что все здесь устроено только для того, чтобы им было удобно работать. Фотографы деловито покрикивали на манекенщиц, уверенно расталкивали всех локтями, один из них даже принялся передвигать мебель.

Стилисты, дизайнеры. И все кричат, ссорятся, матерятся.

На одном из высоких крутящихся стульчиков восседала… собака – миниатюрный йоркширский терьер. Вероятно, бедную псину приволокла какая-нибудь манекенщица. На длинной рыжей челке собачки красовалась изящная заколка с крупным, тускло поблескивающим камнем. «Неужели настоящий бриллиант?!» – подумала Шура, машинально поглаживая собачку.

Не исключено, что она была права – в последнее время йоркширские терьеры вошли в моду. Их было принято носить с собой. Они считались неким дополнительным атрибутом богатства и светскости, что-то вроде одушевленной дизайнерской сумочки.

– Не переживай, малыш, – подбодрила дрожащего терьера Шура, – прорвемся!

Одна из манекенщиц – долговязая брюнетка с густой челкой, достающей почти до носа, – сидела на полу в самом углу и машинально красила ногти на ногах в ярко-красный вампирский цвет. Другая – вполне миловидная блондиночка – брила перед зеркалом подмышки; встретившись взглядом с Шурой, она ничуть не смутилась и даже доброжелательно заулыбалась. «Заподиумный» мир – не место для скромных.

Шура с трудом нашла единственный свободный столик, прикатила к нему крутящееся кресло и распахнула свой саквояж. Все, рабочее место визажиста готово. Девушки будут подходить к ней по одной, и Шура станет терпеливо разукрашивать запрокинутые вверх лица, стараясь, чтобы они получились похожими друг на друга. Главное – не зазеваться и не отойти от столика, предварительно не сложив косметику обратно в чемодан. Многие «вешалки» страдают клептоманией, почти после каждого показа Шура недосчитывалась одного-двух тюбиков с дорогим кремом «Ланком», или лака для ногтей, или изящного косметического карандашика.

На показе мод у стилиста своя специфика работы. Если модель, которую снимают для журнала, должна выглядеть особенной, то манекенщицы, рекламирующие одежду на подиуме, в идеале должны выглядеть однояйцевыми близнецами. Потому что журнальная модель – это персона, личность. А подиумная – нечто вроде одушевленной вешалки, которая ни в коем случае не должна отвлекать внимание зрителей от одежды.

Прима показа Лиза оказалась прехорошенькой блондинкой с кротким, каким-то овечьим взглядом и нежным тихим голосом. Чем-то она неуловимо напоминала легендарную принцессу Диану – та же пепельная челка до бровей, та же мягкая улыбка. Вечер был жарким, и большинство манекенщиц оделись так, словно они собирались принять участие в конкурсе «Мисс Мокрая Майка» на центральном городском пляже. Обтягивающие вечерние топики, полупрозрачные мини-юбки. Лиза же предпочла длинные льняные брюки свободного покроя и приталенную белую блузу от Ямамото. Она выглядела одновременно нарядно и интеллигентно, и Шура отчего-то сразу прониклась к ней доверием…

– Мне можно поменьше румян класть? – вежливо попросила Лиза. – Мне не идет, когда много косметики на лице.

В тот момент, когда Шура докрашивала ей ресницы, у девушки зазвонил мобильный телефон. Она поднесла дорогую телефонную трубку к миниатюрному розовому уху, помолчала пару минут, затем заворковала своим нежным полудетским голоском:

– Честно говоря, Тань, меня от него саму уже тошнит. Прикинь, у него даже колени волосатые, мрак! Я перед сном стараюсь его напоить, чтобы можно было отделаться легким минетом.

Шура чуть щеточку из рук не выронила. Было как-то неестественно слышать, как Лиза произносит такое своим голоском-колокольчиком. Нет, Шура не была ханжой. Вот если бы Дианка, томная прожженная Дианка, сказала бы такое своим прокуренным басом, она бы ничуть не удивилась – рассмеялась бы даже. Но Лиза эта… Как матерящаяся Мадонна, честное слово.

А ничуть не смутившаяся Лиза тем временем продолжала:

– Я тут вчера в кабаке познакомилась с одним. Приличный вроде. По крайней мере, ботинки у него от «Гуччи». Не знаю, может, и получится. По крайней мере, мы напились. У меня сегодня такое похмелье было, не представляешь. А хочешь, Таньк, заезжай ко мне сегодня, потренькаем. У меня текила есть. Нет, напиваться не будем. Ну все, жду!

«Интересно, как она умудряется выглядеть такой свежей, если ведет такой образ жизни?» – подумала Шура. У Лизы была гладкая розовая кожа, сочные губы, блестящие глаза без красных прожилок.

– Сколько тебе лет? – подозрительно спросила Шура у девчонки.

– Мне? Тринадцать, – невозмутимо ответила манекенщица, – скоро уже четырнадцать будет. А что?

Был в ее словах некий вызов. Наверное, Лиза рассчитывала, что Шура начнет читать ей мораль, возмущаться, спорить. Но Шура промолчала. «К шестнадцати гадам сопьется, – сочувственно подумала она. – Конечно, если ей не повезет и она не выскочит замуж за бритоголового «бизнесмена». Потому что нормальному человеку порочная Лиза вряд ли может понравиться».

«Звездочка» отошла от Шуры, на ходу прикуривая длинную коричневую сигарету, ее место заняла другая модель – та самая улыбчивая девушка, что брила подмышки.

К Шуре постоянно подбегал постановщик – нервный молодой человек с тоненькими, как у Джона Гальяно, усиками. Он покрикивал на Шуру, торопил ее:

– Через десять минут начинаем, а у вас еще четыре девушки, – плаксиво заметил он.

– Я не виновата, – пожала плечами Шура. – Мне сказали явиться к шести, я так и пришла. Конечно, можно работать быстрее, но тогда у них будут не лица, а карнавальные маски. В конце концов, задержите на пару минут показ.

– Какая наглость, – у постановщика даже голос сел от возмущения. – Гости собрались, они уже ждут. Тодоровский пришел, и Хаматова, и даже Кончаловский. С минуты на минуту ожидаем чету Михалковых. Все из-за вас!

Показ мод начали вовремя. Первая манекенщица уже вышла на подиум – размашисто покачивая бедрами, она быстро шла по языку, время от времени останавливаясь, чтобы фотографам было удобнее ее снимать. А Шура все еще возилась с лицом последней девчонки.

Наконец она закончила и могла немного передохнуть. Гримерка внезапно опустела. Все, кроме манекенщиц, постановщика и йоркширского терьера, предпочли смотреть показ из зала. Шура тоже выглянула в зал. Она пристально вглядывалась в лица моделей, любуясь собственной работой. «Пожалуй, блеска на губах маловато», – решила она и ринулась обратно за кулисы. Пусть первые «вешалки» уже прошли, она еще успевает поправить губы других.

Вслед за ней за кулисы просочилась и съемочная группа какой-то светской передачи, состоящая из апатичного толстого оператора и нагловатой остроносой журналистки, такой тощей, словно она страдала анорексией. Телевизионщики караулили Алису Уварову, известную манекенщицу, которая недавно вернулась из Лондона, где выиграла какой-то местный конкурс красоты.

Алиса как раз возвращалась с подиума, и журналистка с победным криком: «Вот она!» – ринулась наперерез красавице. Так получилось, что на пути у нее оказалась Шура. Недолго думая, репортерша оттолкнула ее, пребольно заехав ей в бок остреньким костлявым локтем – и откуда у нее, такой тощей, столько сил?!

– Смотри куда идешь, у нас же камера, – фыркнула она, смерив Шуру презрительным взглядом. – Ходит тут всякая шваль, под ногами путается…

– Сама шваль, – беззлобно парировала Шура.

Она понимала, что глупо обижаться на злобную репортершу, – скорее всего, у этой девицы изнурительная нервная работа. А личной жизни никакой – вот и злится. И все-таки ей стало как-то не по себе, тоскливо засосало под ложечкой. Какая-то никчемная тощая девка обозвала ее, Шуру, швалью. Она летела с микрофоном к звезде подиума, а нерасторопная Шура случайно оказалась на ее пути.

Эх, вот если бы она была звездой…

Шура покосилась на репортершу – девица снизу вверх восхищенно смотрела на Алиску и медоточиво улыбалась. Ну, конечно, к звездам все относятся иначе – даже желчные девицы. Когда Шура наконец прославится, эта самая тощая дрянь все еще будет работать на побегушках в мелкой, никому не известной телепередачке. И ей обязательно поручат взять интервью именно у Шуры. У известной на весь мир художницы. Вот тогда она и отыграется. Скажет побледневшей от унижения швабре: «Извините, но я не даю интервью… всякой швали!»

Задумавшись, Шура даже не заметила, как на подиум вышла последняя модель. Показ закончился вялыми аплодисментами и торжественным вынесением на подиум заранее купленного модельером громадного букета – букет этот выглядел настолько пафосно, словно был предназначен для могилы какого-нибудь политического лидера.

Наконец-то у Шуры появилась возможность покинуть душную гримерку. Она не глядя швыряла свои бесчисленные баночки и флакончики в раскладной саквояж – при этом тушь для ресниц оказалась в отделении, предназначенном для влажных салфеток, а едкий лосьон случайно пролился на палитру теней. К тому же она неожиданно заметила, что с ее столика исчезла почти полная бутылочка лака для ногтей «Эсте Лаудер». Дорогого, между прочим, лака – Шура однажды на него почти весь свой гонорар потратила. Она досадливо поморщилась: сперли все-таки. Ладно. Бог с ними. Может быть, некоторым кажется, что манекенщицы зарабатывают миллионы. Должно быть, так оно и есть – если речь идет о супермодели мирового класса. Среднестатистическая же русская девчонка получает за один показ мод не больше пятидесяти долларов. Поэтому воровство в мире моды – обычное дело, девчонки стараются не оставлять милые сердцу вещи в гримерках. Однажды Шура застала вполне известную московскую манекенщицу в тот момент, когда та увлеченно рылась в сумке своей не менее известной коллеги. Манекенщица «деловито» нарыла стильный кожаный бумажник, обернулась к Шуре и, ничуть не смутившись, философски улыбнулась:

– Кто-то теряет, кто-то находит!

Внезапно ее внимание привлекли странные звуки. Шура обернулась и увидела двух полуодетых манекенщиц – сперва ей показалось, что девушки страстно обнимают друг друга. Но в тот же момент она разглядела, что они стоят, вцепившись друг другу в волосы. Одна из них была совсем молоденькой, с роскошными каштановыми волосами, блестящими и густыми. Ее красивое сильно накрашенное личико было перекошено от боли.

– С-сука, – шипела ее противница, черноволосая манекенщица с короткой стрижкой, которая стояла к Шуре спиной, – как ты посмела с ним спать?

– С кем хочу, с тем и сплю! – с вызовом ответила молоденькая.

– Я тебе покажу, как под чужих мужиков ложиться!

Рука черноволосой молнией метнулась в карман. Все произошло так быстро, что Шура не успела ничего понять. Черноволосая достала из кармана какой-то тюбик и принялась размахивать им над головой соперницы. На волосы молоденькой манекенщицы полился густой желтоватый гель, и другой рукой черноволосая яростно втирала его в голову молоденькой. Та пыталась отстранить ее руку, видимо не понимая, что происходит.

Шура оставила свой саквояж, подошла ближе и ахнула: в руках у черноволосой был клей «Момент»! Теперь несчастной девчонке придется бриться налысо, отмыть волосы от клея невозможно!

– А ну быстро разойдитесь! – рявкнула Шура, ловко вырывая тюбик с клеем из рук черноволосой.

– Что это? – Экс-обладательница роскошной копны волос прочитала надпись на тюбике. Несколько секунд она осмысливала прочитанное, а потом закричала так, словно ее пилили на части бензопилой.

Тут же из другого конца комнаты раздалось неприятное карканье – это смеялась черноволосая.

– Успокойся, – засуетилась Шура, – сейчас я тебе принесу воды. Да прекрати ты, волосы не ноги, новые вырастут.

«Бедная Дианка, – думала Шура, наливая холодную воду из-под крана в не слишком чистый стакан, – столько лет отработать в таком серпентарии. Ну и нравы! Как хорошо, что я невысокая, не такая красивая и меня никогда не возьмут в манекенщицы!»

Когда Шура вышла в зал, фуршет был уже в самом разгаре. Бегло осмотрев полупустые столы, она вздохнула: пока она собирала вещи, все самое вкусное съели. Но ажиотаж вокруг столов еще не кончился – шустрые журналисты, профессиональные халявщики и спорные знаменитости, словно молчаливая стая саранчи, уничтожали остатки.

Не растерялась и вечно голодная Шура: она схватила со стола самую большую керамическую тарелку и принялась ловко наполнять ее разными экзотическими вкусностями: шашлычками из вяленой телятины, канапе с аппетитно-оранжевым сыром, ровными дольками ананаса и огромными прохладными виноградинами.

– Смотри, она ест прямо с блюда из-под бутербродов, – звонко прошептал кто-то за ее спиной.

Шура сконфуженно огляделась вокруг. Так и есть: это сказали про нее. Все гости держали в руках аккуратные тарелочки. Она же машинально схватила со стола огромное блюдо, на котором еще пять минут назад, оказывается, лежали какие-то бутерброды. Что делать? Осторожно поставить нелепую посудину обратно на стол? Или продолжить пожирание фуршетных разносолов, сохраняя при этом самое независимое выражение лица?

– Боюсь, вы присвоили все шашлычки, – уверенный мужской голос прозвучал над самым ее ухом.

Шура возмущенно обернулась, приготовившись светски проигнорировать нахала, и едва бутербродом не подавилась от удивления.

В ожидании ответа перед ней стоял высокий молодой мужчина. Лицо его было Шуре знакомо – кажется, она видела этого парня на презентации у крестной. Выглядел этот тип престранно.

На фоне строгих костюмов или, в крайнем случае, дорогих джемперов узнаваемых марок его легкомысленные джинсы с иероглифом на колене и шелковая красная водолазка смотрелись дико. Водолазка, впрочем, могла бы считаться вполне социально спокойной, если ли бы не круглый вырез размером с небольшую тыкву на груди. Шуре было неловко пристально рассматривать этот вырез, но она все же успела заметить, что грудь была загорелой, мускулистой и в меру волосатой.

Лицо молодого человека вполне соответствовало его облику. И доминантой в этом лице была татуировка – непонятно что изображающая круглая татуировка на лбу! Сначала Шура обратила внимание именно на нее, а уже потом заметила ниже два насмешливо прищуренных темных глаза. Неужели этот клоун решил над ней, Шурой, посмеяться?!

Парень перехватил ее заплутавший взгляд и с обезоруживающей улыбкой объяснил:

– Вполне вас понимаю. Меня не увидишь среди номинантов конкурса «У кого Гуччи круче»… Так как насчет шашлычков?

– А что насчет шашлычков? – растерялась Шура, инстинктивно прижимая тарелку к груди.

– Я заметил, что вы взяли последние семь шпажек. Не боитесь умереть от несварения желудка?

– Что-о? Да вы…

– Согласен, – улыбнулся он, – нахамил, но хочу это исправить. Вас, кстати, как зовут?

– Шура, – машинально ответила она. Хоть совсем и не собиралась с ним знакомиться.

– Меня Егор. Можно на «ты»? Так вот, Шур. Не буду ничего придумывать, скажу тебе правду: голодный я. Можно мне один твой шашлычок?

Девушка растерялась и машинально протянула татуированному тарелку:

– Да пожалуйста…

И тут же сама себя отругала за неуместное проявление альтруизма. Этот нахал явно над нею издевается.

А он тем временем принялся, вкусно причмокивая, не спеша пережевывать нежное мясо. Шура разочарованно смотрела, как он умял сначала один шашлычок, потом другой.

– Эй, без спешки, – заволновалась она. – Я, между прочим, тоже голодная.

– Да ну? – Его глаза смеялись. – Быть того не может. Девушка, которая носит платье из последней коллекции «Ди Кей Эн Уай», не может ходить по фуршетам с целью наесться.

– Это не мое платье, – призналась Шура, – подружкино. Если хочешь знать, я вообще платья не ношу.

– С барского плеча? – ехидно усмехнулся парень. – И зря, что не носишь. Тебе идет. У тебя ноги длинные.

– Сама знаю, – грубо ответила она.

– Ты манекенщица?

– Издеваешься?

– Почему же? У тебя бы получилось. Худенькая такая. Моя подружка манекенщица, – вдруг сказал он. Не похвастался – мол, вот какой я донжуан, с манекенщицами сплю. А просто констатировал факт.

– Рада за тебя, – усмехнулась Шура.

– То есть она не совсем моя подружка, – Егор неожиданно принялся оправдываться, – просто девчонка, которая меня сюда пригласила. Я ей нравлюсь.

– Да ну? – Шура задумалась, под каким предлогом от него отойти.

– Она, кажется, рассчитывает на серьезные отношения. Вообще, она ничего. Стройная такая, вроде тебя. Смешливая. Мы с ней вчера здорово выпили. На крыше ее дома. Так романтично, луна, ветерок. Потом мы… ну, ты понимаешь. А соседи вызвали милицию. Думали, кого-то убивают.

– Интересно было с тобой познакомиться. А особенно вникнуть в подробности твоей интимной жизни, – ехидно усмехнулась Шура. – А теперь я, с твоего позволения, пойду.

– Куда? – простодушно улыбнулся Егор. – Все уже давно съедено. На этом фуршете больше нечего ловить. Подожди, я познакомлю тебя со своей подружкой. Она тебе понравится. Правда, красится она жутко – ты не пугайся.

– Скажи ей об этом, – посоветовала Шура.

– Не могу, – развел руками Егор, – боюсь обидеть. Знаешь, я очень тактичный. Мягкий. Это мне в жизни мешает.

– Что-то непохоже. – Шура красноречиво посмотрела на собственную тарелку. Почти все шашлычки перекочевали в желудок разговорчивого Егора.

– А чем ты занимаешься?

– Художница я.

Разговаривая с чудаковатым Егором, Шура краем глаза заметила слегка подвыпившую Дианку, которая неловко пыталась кокетничать с одним из спонсоров показа. Вооруженная бокалом шампанского, Диана что-то весело рассказывала растерявшемуся спонсору, не давая тому вставить ни слова. Свободной рукой она то отряхивала воображаемые пылинки со спонсорского костюма, то хозяйским жестом поправляла спонсорский галстук. Дианка размашисто жестикулировала – в такие моменты она сильно рисковала пролить содержимое бокала на пижонски-белый пиджак собеседника. Видимо, спонсор тоже чувствовал опасность. Во всяком случае, его глаза затравленно следили за перемещениями Дианкиной руки.

Шура невесело усмехнулась. Эх, Дианка… В последнее время подруга была увлечена идеей стать в один прекрасный день содержанкой (а то и законной супругой) какого-нибудь немолодого одушевленного кошелька. Вот только эти самые кошельки весьма настороженно относились к стареющей манекенщице.

«Интересно было бы посмотреть на ее нового бойфренда, – подумала Шура. – Куда он смотрит? Почему не пытается помешать бессовестному охмурению спонсора?»

– О чем задумалась? – приветливо поинтересовался татуированный.

– В общем, ни о чем.

Он наконец доел последний шашлычок с ее тарелки. Аккуратно промокнул салфеткой губы. Внимательно посмотрел на Шуру. И сказал:

– Знаешь, Шур, я кое в чем должен тебе признаться.

– В чем же?

– Я вегетарианец.

Она ожидала чего угодно, только не этого.

– А как же… шашлычки?

– Я ими давился. Но ел. Шур, я дурак.

– Это точно, – вырвалось у нее.

– Не мог придумать лучший предлог, чтобы подойти к тебе.

– А что, надо было обязательно ко мне подходить?

Он, казалось, смутился, если человек с татуировкой на лбу вообще может выглядеть смущенным.

– Наверное, это прозвучит банально, но ты меня потрясла.

– Неужели? – Шура нервно хохотнула и машинально одернула юбку.

– Я скромно стоял у стены и думал о том, какие же все здесь ненатуральные. Модельки эти анорексичные. Пузатые мажоры. Я прислушивался к обрывкам их разговоров и содрогался от внутреннего хохота. И тут появилась ты.

Шура внезапно почувствовала, как щеки наливаются пятнистым румянцем неаристократично-свекольного оттенка. Отчего-то ей показалось неудобным смотреть в упор на татуированного Егора, и она, как стеснительная малолетняя дура, уставилась в пол. Вернее, на носки своих туфель, заляпанных – надо же! – майонезом. Видимо, кто-то уронил на ее ноги бутерброд, а она в фуршетной суматохе и не заметила.

– Я сразу обратил на тебя внимание, – распинался Егор. – У тебя такая походка, как… в общем, ходишь быстро. Ты подошла к столу, решительно схватила самое большое блюдо, и у тебя так блестели глаза. Я почти влюбился, скажу по секрету.

«Чокнутый, что ли?» – нахмурилась Шура.

– А потом ты ринулась к столу, как матрос на амбразуру. Ты такая непосредственная. Не то что эти жеманные клуши. Прямо руками хватала виноград. Это смотрелось так сексуально. И бутерброды! А уж когда дело дошло до шашлычков, тут я вообще пропал.

«Маньяк! – с ужасом подумала Шура. – Маньяк! Маньяк!! Маньяк!!!»

– Ловко ты опередила того усатого тюфяка в смокинге. Он только занес над ними свою вилку, как ты все сцапала. Все семь штук. Ты выглядела так… брутально. Мне понравилось. В общем, потом я, наконец, обратил внимание на тебя саму – и понял, что ты красавица!

– Ну, с меня хватит. – Шура приготовилась было резко развернуться, ее щеки пылали, глаза горели. Но он ухватил ее за рукав.

– Шур, а почему ты так странно реагируешь?

– Потому что ты странный!

– Я просто правду говорю. Честное слово. Ладно, извини. Черт, как глупо получилось. Может, выпьем шампанского? В знак примирения?

Но от необходимости примирения с навязчивым Егором Шуру спасла Диана – слегка пошатываясь и пьяно ухмыляясь, она подошла к ним.

– О, Шура! – произнесла она Шурино имя на французский манер. – Шура, поехали веселиться и кутить! Нас тут приглашают в одно место… закрытый клуб… – Она искоса посмотрела на спонсора, тот отсалютовал ей бокалом. – В общем, место, куда так просто не попадешь.

– Боюсь, мне рано вставать, – мрачно ответила Шура, – но могу познакомить тебя с одним интересным человеком, – она обернулась к Егору. – Вот – Егор, приятнейший человек, сама интеллигентность. А это Диана. Кажется, она напилась.

– Трезва как стеклышко, – с придыханием возразила подруга.

– Постой, постой, – Егор поставил тарелку на стол, – вообще-то это я собирался вас познакомить. Это же и есть моя подружка. Помнишь, я тебе говорил?

Шура округлила глаза. Диана?! Подружка этого клоуна? Что-то она о нем говорила… А, известный татуировщик, богатый, светский. Что-то непохоже.

Выходит, это с Дианой он занимался любовью на крыше? Да с таким азартом, что соседи вызвали милицию?

– Шур, у тебя такой глупый вид, – хихикнула Диана, а потом, обращаясь уже к Егору, добавила:. – Ты ведь не ревнуешь? О, этот тип в белом пиджаке, он просто несносен. Так меня домогался.

– Но ты, конечно, поставила его на место? – усмехнулся Егор.

Диана, не заметив сарказма, горячо его поддержала:

– Естественно. Я сказала ему: «Эй ты, сейчас сюда придет мой друг и сломает тебе челюсть!» – Она все же почувствовала, что немного перегибает палку, и оговорилась: – Ну не совсем так, конечно. Но общий смысл был таким.

– Я принесу тебе кофе, – предложил Егор. – Шур, ты ее покарауль. Девка-то совсем никакая.

Стоило ему отойти на расстояние нескольких шагов, как Диана звенящим шепотом поинтересовалась:

– Ну как он тебе? Секси, правда?

– Не в моем вкусе, – вздохнула Шура.

– Ты что?! Да он самый лучший из всех, кого я встречала.

– Да ну? – ядовито усмехнулась Шура. – Чего же ты тогда проболтала весь вечер с тем типом в белом пиджаке? Мне-то можешь не рассказывать сказки, я прекрасно видела, как ты к нему клеилась.

– Я?! – наигранно возмутилась Диана, но тут же со вздохом подтвердила: – Ну, клеилась. А что мне было делать? Знаешь, кто этот тип? У него своя звукозаписывающая компания. Небольшая, правда, но все-таки. И он сказал, что с моими данными я могу рассчитывать на музыкальный клип. Вот бы было здорово сняться в чьем-нибудь клипе! – Ее взгляд мечтательно затуманился. – Например, у Филиппа Киркорова. Или у Губина… А если бы не это, я бы и близко к нему не подошла. Знаешь, Шур, – Диана интимно понизила голос, – этот Егор – самый лучший любовник из всех, что у меня были.

– По виду и не скажешь, – пробормотала Шура, впрочем, Диана ее не услышала.

– Я с ним познакомилась в тату-салоне. У него свой салон, большой довольно. Меня туда привела знакомая, она делала себе татуировку на лопатке. Паука, бр-р-р, – Диану передернуло. – Ни за что не сделала бы себе паука. Уж лучше розу какую-нибудь или иероглиф. Между прочим, в очереди перед нами была Наталья Ветлицкая. Ну, может, и не она, но похожа. Этот Егор, он свой человек в тусовке. У него татуировалась вся наша попса. Я тебе точно говорю.

– Если он такой богатый и знаменитый, – прищурилась Шура, – что же он тебе не поможет? Не даст тебе денег на какой-нибудь проект?

– Ну, мы с ним еще недостаточно близки, – замялась Диана, – и потом, он не из этой оперы. Понимаешь, Шур, этот спонсор в белом пиджаке, он снимет меня в клипе потому, что иначе я на него и не посмотрю. А зачем Егору кого-то финансировать, если на него и так гроздьями вешаются?

– Неужели? – Шура нашла глазами Егора. Тот разговаривал с какой-то незнакомой ей манекенщицей, эффектной рыжеволосой дылдой в полупрозрачном вечернем сарафане, в руках его была маленькая кофейная чашка. Он что-то рассказывал рыжей, та кокетливо посмеивалась.

– Это Алка, сука, – пояснила Диана, проследив за Шуриным взглядом. – Изобьют ее когда-нибудь, это точно. Беспринципная, вон как на него смотрит! Понимаешь, Шур, он такой… такой…

– Такой, – насмешливо перебила Шура.

– Точно! Он мне подарил помидоры в горшке.

– Что? – Шура подумала, что ослышалась.

– Правда. Помидоры. Я имею в виду помидоры, которые растут в горшке. Сказал, что неплохо бы немного оживить мой балкон. А еще… он нарисовал у меня на спине орхидею. Губной помадой. Он так рисует, так рисует…

– Лучше меня? – ревниво поинтересовалась Шура.

– Конечно, лу… – Дианка осеклась, – почти так же. Понимаешь, с ним можно расслабиться. Весело с ним. Вот.

Шура еще раз с сомнением посмотрела на Егора. Он уже отошел от рыжей Алки и направлялся к ним, приветливо улыбаясь. Улыбка у него была приятная – мягкая, а в уголках губ плясали по-детски трогательные ямочки. Если бы не татуировка, то его вполне можно было бы назвать красивым.

«Зачем Дианке помидоры? – подумала Шура. – Таким, как она, больше подойдут розы или лилии».

– Что ты так на него смотришь? – зашипела подруга. – Даже и не думай об этом, слышишь? Я его первая нашла.

– Извините, девушки, задержался. – Он вручил Диане чашку. – Кофе немного остыл.

– Ничего, я холодный даже больше люблю, – завиляла хвостом Дианка, и Шуре стало смешно. – Егор, ну что, проводишь меня?

Шура краем глаза заметила, что Дианкина рука погладила его джинсовую ногу выше колена – как бы ненароком. Внезапно – она не могла найти этому объяснения – подруга стала ее раздражать. Показалась ей какой-то манерной, неестественной. Неужели он этого не замечает?

– Конечно, провожу. Иди в гардероб. Я тебя догоню.

Диана отошла от них походкой профессиональной манекенщицы – подбородок надменно задран вверх, плечи гордо расправлены, соблазнительно покачиваются тощие бедра. Шура инстинктивно выпятила грудь (сегодня утром она догадалась надеть поролоновый лифчик, так что ей было что выпячивать).

– Так, значит, на тебе Дианкино платье? – насмешливо поинтересовался Егор.

– Ну и что?

– Ничего. Просто спросил. Шур, запиши мне свой телефон, – неожиданно попросил он, протягивая ей широкую ладонь и тонкую серебристую ручку, явно из дорогих, – прямо на руке, ладно? А то я потеряю.

– А как же Диана? – растерялась Шура. – Я так не могу. Она же моя подруга, мы с детства знакомы.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Шур, честное слово, ты странная. Что я такого сказал? Пригласил тебя в гости на ужин при свечах? Или намекнул, что неплохо было бы перепихнуться? Я просто встретил интересного человека и не хочу потерять с ним связь. Или ты отрицаешь дружбу между представителями противоположных полов?

– Нет, я… – смутилась Шура, – хорошо, запишу.

Она схватила ручку, взяла Егора за руку – ладонь была теплой и сухой – и неаккуратным почерком вывела на ладони семь цифр – где-то между линией ума и линией судьбы. Потом подумала и криво дописала «Шура Савенич» – прямо на Венерином холме.

…Мамину предсмертную записку Егор Орлов выучил наизусть. Какое-то время записка эта вместе с другими уликами находилась у следователя, но потом ее вернули бабке Клавке. Бабка спрятала ее в сервант, в распухшую картонную коробку, где она держала документы и фотографии. А Егор незаметно украл и перепрятал.

«Простите меня, простите все. Я так больше не могу. Он преследует меня, он не дает мне спокойно жить. Я слышу его голос за каждым углом. Я постоянно вижу его на улице. Он везде. От него не скрыться, не убежать. Это хуже смерти, поэтому я выбираю последнюю. Никого не вините, я ухожу из жизни добровольно».

Егор знал наизусть каждое слово, но общий смысл ускользал от него. Мамины слова казались ему фарсом, словно были списаны из шпионского боевика. Какие-то преследования, побеги, какой-то загадочный он…

Егор часто представлял, как мама убегает от злодея по узким темным переулкам, как, нервно раздувая ноздри, прислушивается к его приближающимся шагам, как беззвучно плачет от досады, вновь обнаружив его за своей спиной. Больше всего на свете Егору хотелось узнать, кто же этот таинственный он и почему ему понадобилось охотиться на маму.

И только когда ему исполнилось пятнадцать, он с изумлением узнал, что шпионские страсти здесь ни при чем. Мама повесилась из-за любви. Бабка Клавка однажды случайно проговорилась ему об этом.

Помнится, это случилось поздно вечером. Бабка, облаченная в свою застиранную ночнушку с глумливыми кружавчиками на груди, сонно смотрела последние известия. А Егор уткнулся в учебник английского: бабка пригрозила отменить карманные расходы, если он опять нахватает двоек.

Новости кончились, и после прогноза погоды, когда Клавка уже потянулась к выключателю, вдруг… под старый фортепьянный вальс по экрану поплыли титры какого-то старого фильма. Ничего особенного, титры как титры. Но отчего-то бабка повела себя крайне неадекватно.

– Сволочь, – прошипела она, не отрывая глаз от экрана.

Егор удивленно вскинул голову, он хотел было возмутиться, потому что в первый момент подумал, что бабка, как обычно, решила повоспитывать его. Но та на Егора даже не смотрела – ее взгляд был прикован к телеэкрану.

Начался фильм. В первом же кадре на экране появился удивительно красивый мужчина с тонким нервным лицом. С первого взгляда лицо как лицо: серые глаза, тонкая морщинка между бровями, высокий лоб. Да, правильное, да, канонически красивое, но мало ли на свете смазливых мужчин? Но было в его внешности нечто такое, что заставляло как минимум вздрогнуть. Может быть, взгляд? Светлые глаза актера оставались серьезными, даже когда он улыбался, и была в этих глазах какая-то ненаигранная грусть.

Актер показался Егору смутно знакомым – он даже учебник машинально захлопнул и уставился на экран. Причем отчего-то мальчику показалось, что он видел этого человека не только на экране. Но где и как они могли встретиться?

– Подонок, – прошипела бабка Клавка.

– Ты о ком, бабушка? – удивился Егор.

– О ком, о ком, – проворчала старуха и кивнула на экран. – О нем, о ком же еще? Убивать таких надо. Моя бы воля, я б его… Своими руками придушила бы!

Егор удивленно на нее уставился. Баба Клава, в отличие от других пенсионерок, не была боевой особой. То есть она могла оскорбить или даже ударить его, Егора, но она никогда не участвовала в дворовых склоках и не грозилась придушить того или иного политика.

– Но почему?

И тогда бабка, по-прежнему вперившись в телевизор, сказала:

– Он убил твою мать.

– Что?! – Егор даже подскочил на месте, словно его током ударило. – Что ты сказала?

– А? – бабка рассеянно отвернулась от телевизора. – Ты что-то спросил?

– Ты сказала, что он маму убил.

– Забудь, – устало вздохнула она, – я этого не говорила. И вообще, тебе спать пора.

– Еще только десять. И я не забуду. Ты сказала, так что, будь добра, объясни. Я не отстану теперь.

Бабушка как-то странно усмехнулась. На экране красивый актер признавался в любви не менее красивой актрисе.

– Он весь в этом, – Клавка презрительно кивнула на экран, – бабник, каких мало. Убогий юбочник.

– За что он маму убил? Он ее повесил? Почему милиции ничего не известно?

– Не кипятись, – одернула его бабушка, – никто ее не убивал. Она действительно ушла сама. Но виноват он. Какой же ты дурак, что не догадался.

Егор нахмурился:

– Вообще он сразу показался мне знакомым. Наверное, я мог видеть его, да? Может быть, в детстве? Может быть…

Внезапная догадка яркой молнией полыхнула у него в голове.

– Понял? – невесело усмехнулась Клавка. – Ничего странного, что он тебе знакомым кажется. Ты посмотри сначала туда, – бабкин желтый палец ткнулся в экран, – а потом вот туда. – И она указала на зеркало.

Егор тупо взглянул в зеркало – и, разумеется, увидел в нем свое изумленное лицо. Лицо как лицо. Правда, одноклассницы почему-то уделяют ему повышенное внимание. Говорят, что он красивый. Да мало ли на свете красивых лиц… Глаза у Егора серые, широко расставленные, между бровями пролегла тонкая морщинка… Господи, да ведь это…

– Пора бы уж тебе узнать наконец, – сказала бабка. – Слишком ты взрослый, чтобы пичкать тебя сказочками о неизлечимо больном рыцаре на белом коне, дарящем голубые топазы.

– Расскажи, – еле слышно попросил он.

– Ты и так все понял. Могу только подтвердить, что ты прав. Да, этот актер – твой отец. Александром Дашкевичем его зовут.

Егор еще раз посмотрел на экранного красавца. Тот над чем-то смеялся, привалившись на плечо смазливой актрисы, и Егору внезапно показалось, что смеются они над ним.

– Но… Как же… Мама говорила, что он погиб. Она плакала…

– Он действительно погиб, – бабка усмехнулась, – и ему повезло. Потому что в противном случае нашлось бы много желающих это недоразумение исправить.

– А как… – Егору было сложно говорить, все детские комплексы и страхи, воспоминания о том солнечном майском дне девятибалльной волной накрыли его с головою, мешали вдохнуть, дурманили, душили. – Как же мама умудрилась с ним познакомиться? Она ведь никогда не работала в кино.

– Для того чтобы познакомиться с потаскуном, необязательно крутиться в этом мире. Фильм с его участием снимался в общежитии, где жила подруга твоей мамы. И, конечно, эти дурочки поперлись посмотреть на съемки. Самых хорошеньких девушек отобрали для массовки. Твою мать в их числе. Не смотри так на меня, она была хорошенькой… До всего этого.

В каком-то порыве бабка накинула на плечи халат и бросилась к шкафу. Порылась между идеально накрахмаленными простынями и извлекла оттуда старый пожелтевший конверт.

– Вот, – конверт шлепнулся Егору на колени. – Когда этот подлец бросил ее, беременную, эта дурочка сожгла все свои фотографии. Она с ума сошла, говорила, что все равно ее больше нет. Но я смогла сохранить часть.

В конверте было всего три черно-белых снимка. На всех была запечатлена одна и та же тоненькая улыбающаяся девушка. Вряд ли ее можно было назвать красавицей, но она была очаровательна – толстая светлая коса через плечо, милые ямочки на щеках и талия, должно быть, в два раза тоньше, чем у Скарлетт О’Хара.

Егор не сразу понял, что эта молоденькая кокетка и есть его мама. Мама всегда казалась ему красивой – а какой ребенок не считает первой красавицей свою мать? Но она ведь была такой полной, такой грустной и неопрятно одетой… У нее была не слишком хорошая кожа, тусклые волосы и мешки под глазами. Она выглядела старше своих лет. Неужели эта девушка и его мама – одно и то же лицо?

– Теперь ты понимаешь, что он с ней сделал. Я ей, между прочим, сразу сказала, чтобы она ни на что не надеялась. Она посмеялась только, думала, что я, как обычно, ворчу. Он ее, видите ли, замуж позвал.

– Они любили друг друга?

Не выдержав, бабка Клавка плюнула в экран.

– Она его – да. А он только так говорил. Поматросил ее пару месяцев и нашел себе другую идиотку. Свеженькую. А она причесываться перестала. Институт бросила. Я ее неделями уговаривала почистить зубы. А потом выяснилось, что она еще и беременна… Вроде бы она немного успокоилась. Но когда я тебя впервые в роддоме увидела, то сразу поняла, что скоро все начнется по новой.

– Почему? – Егор был потрясен.

– Да потому что ты похож на него как две капли воды! Копия. Все это замечали. В тебе нет ничего ни от меня, ни от матери твоей! Только он! Конечно, ей было невыносимо видеть тебя. Она на тебя смотрела, а видела его. И я его в тебе вижу! Это пытка!..

Шурочке с мужчинами не везло. Хотя она сама была в этом виновата. Всем известно, что мужчины предпочитают страстных и роковых. Тех, что густо мажут губы красной помадой, носят каблуки и трусики-стринг и говорят, как Дианка, прокуренным полушепотом – получается очень эротично.

Шура же губ не красила вовсе, говорила резко и громко, а когда надевала трусики-стринг, ее походка начинала напоминать телодвижения циркового пуделя, которого вытолкнули на арену, предварительно напялив на бедолагу роликовые коньки.

Еще мужчины любят домовитых. Если не можешь быть шлюхой в постели, будь хотя бы хозяйкой на кухне. А у Шурочки даже яичница пригорала. И в квартире был полный бедлам (впрочем, сама она ласково называла его «творческим беспорядком»).

С торчащими в разные стороны жесткими волосами, с перепачканными краской пальцами, в вечно мятой и не всегда чистой футболке – ее никак нельзя было назвать воплощением женственности.

Да, у Шуры было очень много друзей-мужчин. И все они души в ней не чаяли. Болтали с ней по телефону ночи напролет, готовы были примчаться на помощь по первому требованию. Но влюблялись почему-то всегда в других.

– Жаль, Шурочка, что ты не мужик, – сказал ей однажды однокурсник Кирилл, в которого она была, как водится, влюблена.

– Почему? – удивилась Шура, а в голове ее мелькнула нехорошая мысль: «Неужели он голубой?!»

– Ты могла бы стать моим лучшим другом, – вздохнул он. – Да ты и так, конечно, мой лучший друг. Но все равно…

«Лучший друг», «свой парень» – вот как воспринимали ее мужчины. Даже ее не слишком богатый постельный опыт ограничивался спонтанными отношениями с близкими друзьями, причем в большинстве случаев друзья эти желали Шуру в те моменты, когда были пьяны и расслабленны.

Как долго она мечтала стать близким человеком тому самому Кириллу! Шура была влюблена в него, как мартовская кошка. Выучила наизусть каждую его черточку, писала за него рефераты по особо скучным предметам (в рефераты эти она вкладывала всю душу, они были гораздо умнее и пространнее ее собственных), с сочувственной улыбкой выслушивала обо всех его проблемах. А Кириллу по закону жанра нравились длинноногие барбиобразные блондинки.

Тем не менее он охотно принимал Шурины незатейливые «ухаживания», сидел рядом с ней на лекциях, вечерами приглашал ее в недорогие молодежные кафе, где они пили пиво, слушали музыку и смеялись, смеялись… Он-то думал, что они просто хорошие друзья. А Шуре хотелось выбежать в туалет и повеситься на собственных колготках, как только он начинал доверительно рассказывать об очередной неравнодушной к нему блондинке.

Сколько раз Кирилл оставался у нее ночевать, сколько раз она засиживалась у него до полуночи! Они смотрели телевизор, сплетничали, чаевничали и даже иногда курили сигаретки с марихуаной, чувствуя себя причастными к чему-то запретному, тайному. Иногда они сидели на диване совсем близко друг от друга, их колени соприкасались. Стоило Кириллу немного повернуть к Шуре голову, наклониться – и он обязательно бы встретился с ее влажными жадными губами. Но, по всей видимости, такие мысли ему даже в голову не приходили.

Хотя один раз это все-таки произошло.

В тот день Кирилл сокрушенно сообщил Шуре, что его бросила очередная блондиночка.

– Такая сволочь, – ныл он, не замечая Шуриного торжества. – Представляешь, такая меркантильная.

– Все блондинки такие, – категорично высказалась Шура.

– Ты не права. Эта поначалу казалась другой. И потом, я за ней так красиво ухаживал! Розы ей шикарные дарил, водил по кабакам. Один раз даже презентовал ей золотой браслетик. Всю стипендию потратил, неделю голодал, но все-таки подарил!

Шура едва не задохнулась от возмущения. Надо же, ее Кирилл голодал ради того, чтобы какая-то бессердечная сука украсила свое тонкое запястье дурацкой побрякушкой!

– Я обещал ей, что мы вместе поедем летом в Турцию.

– На какие шиши? – ехидно поинтересовалась она.

– Думал, устроюсь куда-нибудь, накоплю… В конце концов, отказывать себе буду во всем. А она… Представляешь, она сказала, что на Восьмое марта хочет получить в подарок мобильный телефон. Ну сама подумай, Шур, откуда у меня деньги на мобильник? У самого нет… Вот она и рассердилась. Сказала, что ей нужен настоящий мужик. И больше не звонит.

– Да не расстраивайся так, – Шура робко дернула его за рукав.

– Ничего-то ты не понимаешь, Шурик, – печально вздохнул Кирилл. – Ты же не влюблена, где тебе такое понять…

– Да, где уж мне, – вздохнула Шура, но Кирилл был настолько погружен в свои мрачные мысли, что даже не заметил, как она поскучнела.

– Знаешь, Шурик, – вдруг сказал он, – я хочу напиться. Ты со мной?

– Кирочка, сессия же, – попыталась образумить его Шура. – Потом сам же жалеть будешь.

– Ну как хочешь. Лично я – в гастроном.

И, конечно, она, как преданная собачонка, побежала за ним. И даже одолжила Кире денег – оказалось, что вышеупомянутая блондинка успела виртуозно поработать над его кошельком. Они купили четыре бутылки красного сухого вина, Шуриного любимого, бананов и дешевого «Российского» сыра. И отправились к Шуре, на Арбат.

Сначала Кирилл был печален, как Гамлет. Он пил вино молча, залпом, а Шура суетилась вокруг, заставляя его закусывать.

– Я ведь ее все еще люблю, Шурик, – горько вздыхал он, подливая себе еще вина. – Понимаешь, все время думаю о ней. Она такая красивая, натуральная блондинка, у нее такие ноги…

Но после очередного бокала «романтический герой» заметно повеселел.

– А вообще-то не такая уж она и красавица, – признался он, слегка запинаясь, – а между нами, совсем никакая. Личико невзрачное, зубы кривые. А то, что блондинка, так и что? Сейчас каждая третья блондинка!

Когда последняя бутылка вина подошла к концу, о блондинке вообще никто не вспоминал.

– Весело-то как, Шурка! – говорил Кирилл, и глаза его блестели. – А что, ты не против, если я спляшу? Так танцевать хочется!

– Не против, – рассмеялась Шура, включая радио. Она тоже слегка захмелела, ей было весело.

Сначала Кирилл танцевал под зажигательный рок-н-ролл, хотя то, что он делал, вряд ли можно было назвать танцем. С громким топотом он прыгал вокруг стола, точно веселый молодой козел. А Шура беспечно хохотала, глядя на него, и хлопала в ладоши. А потом рок-н-ролл сменился тягуче-романтичной Патрисией Каас. Кирилл остановился и спросил:

– А что, Шурик, может, вместе станцуем? Песня-то какая красивая…

– Конечно, – с готовностью согласилась она.

И он мягко обнял ее за талию и притянул ее к себе. Их лица были так близко, что Шура чувствовала его винное дыхание на своих губах. Она смутилась, не в силах поверить, что все это происходит на самом деле. Она была счастлива – по-другому и не скажешь. Наконец-то она своего добилась, наконец-то Кира понял, что Шура гораздо умнее, красивее и достойнее всех его блондинок, вместе взятых.

Она уткнулась носом в его пахнущий дешевыми сигаретами свитер и блаженно зажмурилась. Как спокойно ей было в тот момент, как уютно.

– Шурик, а у тебя волосы сладко пахнут, – внезапно сообщил Кирилл.

Она отстранилась от его груди и недоверчиво посмотрела в его раскрасневшееся от вина и танцев лицо. А в следующую секунду они уже целовались – страстно и так долго, словно их жизнь зависела от продолжительности этого случайного поцелуя.

– Шурик, – шептал он, – Шурик…

Кирилл только слегка подтолкнул ее по направлению к спальне, и Шура, даже не пытаясь оказать ему кокетливое сопротивление, рухнула на диван, увлекая его за собой. Ее ноги каким-то непонятным образом оказались на его плечах, а его ищущая рука – в Шуриных трусиках. «Слава богу, что я догадалась надеть приличное белье!» – восторжествовала Шура.

…Вот так все и произошло. Засыпала она счастливой, по-хозяйски уткнувшись носом в его влажное соленое плечо. Счастливой она и проснулась – распахнула глаза и встретила его заспанный встревоженный взгляд. Выглядел Кирилл не самым лучшим образом – он был взъерошен и как-то помят.

– Шурик? – казалось, он удивился, но в тот момент она отчего-то не придала этому никакого значения.

– Кирочка! Проснулся! – Шура легко вскочила и закружилась по комнате. – Тебе что принести, чай или кофе? Может быть, сварить какао?

– Завидую твоей бодрости, – проскрипел Кирилл, приподнимаясь на локте. – От кофе я бы не отказался… Слушай, Шурик… А что вчера было?

– А ты как будто бы сам не помнишь! – лукаво рассмеялась она. – Беспамятный ты мой.

– Нет, я помню, конечно, – неуверенно нахмурился Кирилл, – то есть… Шур, я идиот, да? Ты меня ненавидишь?

– Почему, дурачок? – Она подлетела к дивану и нежно взъерошила его и без того лохматые волосы.

– Правда? Шур, я… Ты меня прости…

– Да за что?

– Ну как? Ты и я… Я тебя… Сама понимаешь. Знаешь, я был очень пьян. Ты же сама знаешь, с тобой я всегда держался в рамках приличия. Ничего лишнего не позволял. А вчера… как-то так получилось.

– Да я же сама хотела, глупый.

– Да? – обрадовался он. – Спасибо, Шурик. Ты меня поняла. Поддержала в трудную минуту.

– На то и есть друзья, – развела руками Шура, которая еще так и не поняла, что он имеет в виду.

– Это точно, – слабо улыбнулся Кира, – и все равно спасибо, старушка! А как ты думаешь… может, мне ей все-таки позвонить?

– Что? – похолодела Шура. – Кому?

– Ну как? – смутился он. – Ей. Я подумал, ведь если я сдам сессию на «отлично», то у меня будет повышенная стипендия. Тогда я смог бы откладывать… И еще, если продать магнитофон… Может, я и смогу подарить ей этот дурацкий мобильник?

– Я думала… Думала, ты считаешь, что в ней нет ничего особенного… Ты же вчера сам говорил. Теперь каждая третья блондинка…

– Ну мало ли чего я по пьяни сказать мог… А ты почему такая грустная?

– Просто спать хочется… – Шура мобилизовала все свои силы, чтобы выдавить тусклую улыбку.

А когда Кирилл уже уходил, Шура решилась спросить:

– Кира, помнишь, ты говорил… Скажи, а почему тебе в голову не приходили насчет меня такие мысли?

– О чем ты? – изумился Кирилл.

– Ну ты же говорил, что всегда держался в рамках… В отношениях со мной…

– Шура, но ты же друг, – объяснил он. – Ты же просто мой лучший друг…

Это было как проклятие, как черная метка. Шурочка была лучшим другом, вечным лучшим другом! Лучшим другом самых замечательных, самых сексапильных мужчин! Не любимой женщиной, не случайной любовницей. А лучшим, черт побери, другом! Шура даже и припомнить не могла, когда кто-нибудь смотрел на нее как на красивую женщину. Когда кто-нибудь, хоть кто-нибудь, говорил ей какие-то милые глупости, из тех, что привыкли выслушивать красавицы: что у нее красивые глаза, красивая грудь, соблазнительная походка.

Наверное, поэтому ее так шокировал этот татуированный Егор. «Да ты красавица!» – сказал он и при этом смотрел на нее так… ну как мужики обычно смотрят на Дианку, когда она носит мини. С того показа мод прошло уже три дня, и Шура поймала себя на мысли, что все эти дни она инстинктивно ждет его звонка.

Если честно, с самого начала Егор вовсе ей не понравился. Какой-то он… неадекватный. Но странно устроена человеческая психология. Стоило Дианке показать, как интересен ей этот мужчина, рассказать, какой он романтичный, сексапильный и богатый, как Шура посмотрела на него совсем другими глазами. И теперь, вспоминая обстоятельства их знакомства, она больше не находила его неприятным и пугающе странным. Скорее забавным и милым.

«Вот я дурочка, – думала Шура, то и дело поглядывая на безмолвствующий телефон. – Наверное, он решил, что я постный синий чулок. И никогда, стало быть, не позвонит. А вот если бы я была более остроумной…»

Он позвонил в субботу. В половину одиннадцатого вечера, когда Шура уже уныло готовилась ко сну.

– Алло, я могу поговорить… с Шурой?

Егор не представился, но она сразу поняла, что звонит именно он. Шура подпрыгнула на кровати, словно марионетка, случайно оказавшаяся в неумело-грубоватых ручонках чрезмерно любопытного малыша. При этом она случайно сшибла локтем пустую бутылку из-под виски, неизвестно как оказавшуюся на ее туалетном столике, а ногой вляпалась в баночку с обезжиренным йогуртом, стоявшую под кроватью. Йогурт радостно взорвался, заляпав светло-сиреневый коврик фруктово-сливочными потеками.

– Это я. – Шура пыталась придать голосу бархатистый оттенок, невольно копируя Дианкины интонации. Получилось не очень.

– У тебя что, насморк? – мгновенно отреагировал Егор.

– С чего ты взял?

– Говоришь как-то странно… Шура. Я тут чего подумал… А не сходить ли нам с тобой куда-нибудь? Если ты, конечно, не против?

Глава 5

Театральный интерьер был старомодно-предсказуемым. Высокие лепные потолки, красные ковры на мраморных лестницах, кожаные диваны, пальмы в кадках. Казалось, здесь ничего не изменилось за последние десять, нет, двадцать лет.

Стены центрального холла украшали черно-белые фотографии актеров. Снимки были сделаны в разное время, многих из актеров уже давно не было в живых – их фотографии обрамляли черные траурные рамки. Все актрисы театра были на этих снимках молодыми. Даже одна из примадонн, шестидесятипятилетняя актриса, игравшая в театре роли всяческих бабушек и тетушек, настояла на том, чтобы в холле висела фотография, где она запечатлена двадцатилетней.

– Бог с вами, Нина Степановна, – возразил было главный режиссер, – вас и не узнает никто. У нас же лучший фотограф, и гример самый лучший. Вы и так будете выглядеть молодо.

– Нет, – отрезала старушка, – не могу видеть свои морщины. Почему-то в зеркале их нет. А на фотографии – есть. А узнают ли меня зрители – дело десятое…

И Катин портрет висел на стене – на самом видном месте. Хотя она и не числилась в труппе театра, а участвовала только в постановке Качука, ее роль была такой заметной и яркой, что постепенно название театра стало ассоциироваться у зрителей с Катиным именем. Вот в угоду зрителям и пришлось повесить в холле ее портрет.

Катя, как всегда, ненадолго задержалась перед собственным изображением. До чего же она здесь хороша! И дело не в цвете лица, не в макияже, не в прическе. Что-то такое было в ее глазах – какой-то порыв, как у совсем молоденькой девчонки. Все говорили, что она на снимке сама на себя не похожа, что в жизни у нее не бывает такого вот выражения лица…

С громким щелчком переместилась стрелка на больших настенных часах. Катя взглянула на них и ахнула: пять минут двенадцатого! Мысленно отругав себя за несобранность, она поспешила в зрительный зал. Качук не выносит, когда актеры опаздывают на репетицию. И ладно бы опоздала какая-нибудь статисточка. А то Катя – главная героиня! Без нее и репетицию-то начать невозможно.

Чтобы сэкономить время, она решила пройти не через служебные помещения, а через главный холл. Катя деликатно-тихо отдернула темную бархатную штору, ведущую в зрительный зал, и в изумлении остановилась на пороге.

Сцена была пуста. Впрочем, зал тоже.

Ни иронично-усталых актеров. Ни нервного режиссера в первом ряду. Ни его апатичных помощников. Ни осветителей, громко и смачно комментирующих свои действия в самый неподходящий момент.

Никого.

Она в недоумении уставилась на свои изящные наручные часики от «Картье». Неужели перепутала? Но такого с нею не случалось никогда. Наверное, это все домработница Галина. Наверное, она что-то неправильно поняла. Может быть, Качук попросил передать, что репетиция отменяется, а она… Эх, не забыть бы сказать Олегу, чтобы он ее уволил…

– Катя? Проходи, что же ты остановилась.

Она не сразу его заметила. В зрительном зале была своеобразная акустика – сложно было определить, откуда доносится звук (этим, кстати, иногда пользовались артисты, занятые в музыкальных сценах, – фонограмма беспардонно выдавалась ими за «честное» пение).

– На сцену. Поднимайся на сцену.

Катя близоруко прищурилась и только теперь заметила на сцене два высоких стула. На одном из них восседал режиссер Владимир Качук, другой был пуст и явно приготовлен для Кати. «Как на актерском прослушивании», – подумалось ей. Неужели он предложит ей прочитать пьесу по ролям?

– Привет, Володь, – улыбнулась она, изящно поднимаясь на сцену. – А где все?

– А кто тебе еще нужен?

Качук нахмурился. У него была интересная внешность. В свои пятьдесят с небольшим он был полностью седым, словно древний старик. Сплетничали, что Владимир поседел в молодости – не то в двадцать, не то в тридцать лет. О нем вообще много сплетничали – может быть, из-за того, что он никогда не рассказывал о своей личной жизни в интервью. Кто-то говорил, что его невеста трагически погибла прямо накануне свадьбы, кто-то с авторитетным видом утверждал, что это была вовсе не невеста, а родная сестра. Ну а особо ядовитые сплетники уверяли, что никакой трагедии в жизни Качука и вовсе не было, что он напускает на себя такой таинственный вид, потому что просто любит повыпендриваться, а столь ранняя его седина обусловлена более прозаичными генетическими причинами. Но невысокий, с рыхлой красноватой кожей и широким бесформенным носом, он тем не менее слыл донжуаном.

Когда-то – очень давно, когда Владимир был еще никому не известным молодым режиссером, а Катя уже народной артисткой РСФСР, – он неловко и по-дилетантски пытался за нею ухаживать. Она тогда довольно нетактично над ним посмеялась. Но он не отступил и через несколько лет, уже став знаменитым, предпринял вторую попытку – старомодно объяснился ей в любви. Наверное, Катя и в самом деле задела его за живое. Опытный и искушенный, с нею он вел себя как пылкий старшеклассник. А она снова посмеялась – правда, более интеллигентно.

– Мы что, разве сегодня не репетируем? – удивленно поинтересовалась Катя.

– С чего ты взяла?

– Домработница передала…

– Ах, эта ужасная женщина – твоя домработница? – усмехнулся Качук. – Я сорок минут ей втолковывал, что требуется передать.

– Значит, она все перепутала, – улыбнулась Катя. – И вообще назвала тебя Собчаком. Володя, но если не будет репетиции… Зачем же ты меня сюда пригласил?

– Не надейся, не затем, о чем ты подумала. Я тебя позвал, чтобы поговорить.

– Вот как? Похоже, я даже знаю о чем. «Сестер» закрывают.

– Ты не могла бы объяснить, как это всегда получается? – Он извлек из кармана курительную трубку и принялся не спеша наполнять ее ароматным яблочным табаком.

Качук и трубка. Он почти никогда не расставался с ней – один особо остроумный журналист даже назвал его «Шерлоком Холмсом от шоу-бизнеса». Сладковатый запах фруктового табака настолько глубоко въелся в его кожу, волосы, одежду, что он вообще мог не пользоваться никаким парфюмом.

– Как это происходит? – недоумевал Качук. – Позавчера вечером в узком кругу людей было принято решение о закрытии «Сестер». Завтра я собирался эту новость обнародовать. Пригласить журналистов на последний спектакль и торжественный прием по случаю закрытия. А первой я говорю об этом тебе, ведущей актрисе. И вот выясняется, что мое сенсационное заявление для тебя не секрет. Как это происходит? Кто оказался треплом?

– Значит, это правда, – спокойно констатировала Катя, – а я, признаюсь, сначала и не поверила. Что ж, сэ ля ви. Но я также слышала, что вместо «Сестер» будет другая постановка. Новый проект…

Его мохнатые седые брови удивленно взлетели вверх.

– И об этом ты знаешь! Хотя, может, это и к лучшему.

– Почему?

– Я, честно говоря, рассчитывал на легкую женскую истерику.

– Бог с тобою, Володя! Ты меня сто лет знаешь. Разве я когда-нибудь устраивала истерики?

– Нет, – улыбнулся он. – Хотя, если честно, я был бы не против хоть раз увидеть тебя в гневе – чтобы слезы текли, глаза горели, дрожали губы. Это то, что я мечтаю увидеть…

– В «Сестрах» есть такая сценка, – рассмеялась Катя. – Я два раза в неделю бью тарелки и в голос рыдаю на глазах у тысяч зрителей.

– В «Сестрах» есть, а в жизни нет. А я хочу, чтобы тебе на самом деле было плохо. Хотя бы один-единственный раз.

– Ты думаешь, что я бесчувственный манекен, да? – тихо спросила Катя. – И за что ты так меня ненавидишь?

– Сама знаешь за что, – усмехнулся он. – Ты, Катя, об меня ноги вытерла. Теперь моя очередь.

Она подозрительно посмотрела на Владимира. Грустное лицо, житейские истины… Неужели он взялся за старое? Неужели опять собирается поставить ее в неловкое положение, раскрыв свою душу?

– Может быть, – спокойно сказала она и быстро перевела разговор: – Так ты расскажешь мне о новой постановке? Когда мы начинаем репетировать?

– Разве тебе об этом не насплетничали? – изумился он. – Твой таинственный осведомитель был не в курсе?

– Видимо, нет.

– Странно… Я, Катя, решил ставить «Ромео и Джульетту».

– С ума сошел?! – вырвалось у Кати. – То есть я хочу сказать, что… Это же гарантированный провал. Ставить классику немодно, тем более ты себя зарекомендовал как режиссер совершенно другого плана. Никто не поймет.

– Успокойся. Я еще ничего тебе не рассказал, а ты уже разволновалась. Это не классика, а современная пьеса. Трагикомедия с московским колоритом. Два главных героя – разведенные супруги слегка за сорок. За спиной у каждого – целый клан бабушек, тетушек, детей и новых супругов. А они однажды встретились и вновь влюбились друг в друга. – Он глубоко затянулся. Посмотрел куда-то в глубь зрительного зала. Помолчал. И наконец объявил: – Это будет сенсация, Катя. Ты же знаешь, я всегда заранее чувствую сенсацию.

Она выпрямила спину. Да, она знала. Раз Качук это говорит, значит, так оно и будет. Аксиома, факт. «Хм, а это может оказаться очень интересным…»

– Так когда же мы начинаем репетировать?

– Сложный вопрос. – Он нахмурился и посмотрел на нее как-то странно, пожалуй, чуть более пристально, чем обычно. – Знаешь, я хочу пригласить на мужскую роль Машкова.

– Одобряю, – кивнула Катя, – он может быть феноменален, и внешность подходящая… Только вот, Володь… Я старше Машкова. И по-моему, он гораздо меня выше. Как мы будем смотреться в паре?

Кате показалось, что в его глазах мелькнуло торжество. Он уже не мог скрыть довольной улыбки, он даже не пытался сделать вид, что сочувствует ей.

– А вот как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

Нехорошее предчувствие юркой ящеркой шевельнулось у Кати под ложечкой. Но она оставалась спокойной, словно египетский сфинкс.

– На роль Джульетты приглашена другая актриса.

– Кто же? – Катины щеки пылали, словно она находилась в Сахаре или в разогретой сауне. Тем не менее она еще находила в себе силы казаться насмешливо-равнодушной.

– Лучше бы тебе не знать, – притворно-печально вздохнул он.

– Давай попробую угадать. Люба Федорова. – По его лицу Катя поняла, что не ошиблась. – Володь, но она же… – Она внезапно осеклась.

Конечно, можно было сказать Качуку, что Любка Федорова – бездарная кукла. Подстилка со стажем. Глупая крашеная курица. Завистливая стерва. И так далее. Но каким-то шестым чувством она понимала, что решение это уже принято. Люба будет играть Джульетту, что бы Катя сейчас ни говорила. Так стоит ли терять лицо? Он только порадуется, если она покажет раздражение или обиду. Надо же, какой он, оказывается, злопамятный… А она столько лет работала с ним бок о бок и не подозревала, что он ждет удобного момента, чтобы толкнуть ее в спину.

– Так я пойду? – улыбнулась она.

– Что ты теперь будешь делать? – Качук явно был недоволен, что она сдалась так быстро. По его сценарию она должна была умолять его, плакать, причитать о том, что она стала старая и ненужная. А он бы мягко похлопал ее по плечу и сказал бы: мол, ничего не поделаешь, сэ ля ви.

– У меня есть несколько довольно заманчивых предложений, – невозмутимо продолжала улыбаться она, – связанных с кино…

– С кино? – недоверчиво переспросил он.

– Ну да. А что такого? Ведь я прославилась именно как киноактриса.

– Может быть, тебя пригласили сниматься в рекламу? – с надеждой уточнил Качук.

«Как же, не дождешься!» – хмуро подумала Катя, а вслух сказала:

– А вот и не угадал. Вадим Квадрович задумал снимать новый сериал. Знаешь Вадима Квадровича, надеюсь?

– Кажется, он сейчас в моде, – неуверенно отозвался Качук.

– Ну вот. Он мне предложил главную роль. Ну так что, я наконец могу уйти? Мы обо всем переговорили?

– Да-да, конечно, – спохватился Владимир. – Что ж, Катерина. От всей души желаю тебе удачи. Может быть, нам еще и доведется поработать вместе. Когда-нибудь…

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала она, наградив его самой соблазнительной из своих улыбок. А сама подумала: «Как бы не так!»

«Сенсация! Театральная прима Екатерина Лаврова уволена! Да-да, похоже, новый театральный сезон обойдется без неизменного присутствия всем примелькавшейся примадонны. В новой постановке Владимира Качука «Ромео и Джульетта» главную роль сыграет не Лаврова, как планировалось изначально, а малоизвестная, но необыкновенно талантливая актриса Любовь Федорова. Почему же всеми обожаемую Катю вытурили из театра? Нашему специальному корреспонденту удалось побеседовать с самим Владимиром Качуком, и вот что он поведал: «Вы знаете, люди не молодеют. Для спектакля мне была нужна сорокалетняя красивая актриса, а Лавровой уже намного больше чем сорок лет. К тому же в последнее время она не так экспрессивна, как раньше. Да и выглядеть стала хуже…» В чем же дело? Может быть, наша звезда пьет? Всем известно, что многие стареющие актрисы спиваются перед тем, как окончательно выйти в тираж…» (газета «Громкие скандалы недели»).

Катя уронила голову на руки и расплакалась. За что, за что? Опять эта мерзкая газетенка за нее принялась! Откуда они узнали о том, что ее не будет в новой постановке? Об этом вообще еще не сообщали журналистам! А Качук? Неужели он действительно дал им это мерзкое интервью? Неужели опустился до того, что говорил о ней такие гадкие вещи?

Что ей делать? Может, подать на них в суд? Но за что? Ведь они же правду написали. В хамской, издевательской манере, но чистую правду…

– Актриса моего ранга никогда не останется без работы! – заявила Катя. Хотя, если честно, она вовсе не была уверена в этом на все сто. Да и Олег, видимо, понимал, что ей немного не по себе. По крайней мере, взгляд его был сочувственным, а улыбка – осторожной.

– Катенька, все равно он поступил нехорошо. Я уверен, что он просто хочет отомстить тебе.

– Олег! Ты не понимаешь! Володя – суперпрофессионал. Он никогда не стал бы переносить личные отношения на сцену. Работа для него – все. Если он выгнал меня, значит, считает, что я для этой роли не подхожу. Вот и все.

Они сидели на просторной кухне. Катя – за столом, перед чашкой с дымящимся какао. Олег – на полу у ее ног. А вокруг суетилась новая домработница Галина. С каждым днем эта женщина все больше и больше раздражала Катю. Галина усиленно делала вид, что она восхищена Катей – ее необыкновенной красотой и выдающимся талантом. Но Кате отчего-то казалось, что Галочка фальшивит. Иногда она ловила на себе взгляд домработницы – хмурый, полный неприязни взгляд. Даже странно: казалось бы, радоваться должна, что у нее такая известная богатая хозяйка. Ведь не так-то просто стать домработницей у суперзвезды, теплое это местечко – Катя то одежду надоевшую ей подарит (и не какое-то барахло, а сплошь фирменные тряпки), то продуктов разрешит домой унести.

Может быть, конечно, Катя была мнительной, но ей казалось, что Галочка старается напакостить ей в мелочах. Например, Катя тысячу раз говорила ей, что предпочитает пить чай и кофе без сахара. И всегда Галя с простодушной улыбкой подносила ей переслащенное пойло. Катя запрещала Галочке заходить в спальню. Ей была неприятна даже мысль о том, что Галины пальцы-сосиски будут переставлять с места на место вещи на ее комоде или – о ужас! – рыться в ящиках с нижним бельем. Тем не менее она не один раз заставала Галину именно в спальне. То с грязноватой тряпкой для пыли, то с лейкой для поливки цветов. И всегда Галочка с доброжелательной улыбкой объясняла:

– Екатерина Павловна, вы уж не сердитесь! Просто у вас совсем нет времени, а мне так хочется, чтобы везде была чистота. Вот и зашла пыль стереть… Вы знаете, сынок мой, Ванечка, даже ругает меня за то, что я слишком чистоплотная. Я вам не рассказывала о сыночке?

– Рассказывали, – бурчала Катя, прикидывая, а не выглядит ли она сама такой же клушей, когда разглагольствует о Санечке. – Он похож на Сильвестра Сталлоне. Только лучше.

– Точно! – радовалась мерзкая баба…

– Завтра поеду на студию Горького, – вздохнула Катя, обращаясь к Олегу. – На прошлой неделе мне прислали сценарий одного сериала. Хочу посмотреть декорации, с группой познакомиться. Снимает его Вадим Квадрович. Вообще он авангардный режиссер, это будет его первый сериал. Сериал – это, конечно, не фильм, но он может оказаться удачным.

– Обязательно окажется. – Олег потрепал ее по колену. – Слушай, а хочешь развеяться? Поехали в казино?

– Да, мне в последнее время так везет, что мы наверняка выйдем оттуда в одном исподнем, – невесело усмехнулась она.

– Как хочешь. Не грусти.

– Олег, что происходит? – Катя подняла на него покрасневшие глаза. – Неужели ты сам не понимаешь, насколько все это серьезно? Уже несколько месяцев меня мучает телефонный шантажист! Какой-то маньяк! Может быть, меня вообще убить хотят.

– Катенька, это нервное… – Олег накрыл ее ладонь своею. У него были красивые, как у профессионального музыканта, руки. – Ну с чего ты взяла, что тебя хотят убить? Ну это же просто шутит кто-то.

– Хороша шутка!

– И правда, Екатерина Павловна! – неожиданно вмешалась Галина. – Что вы как малое дитя? Всем актрисам звонят разные идиоты. Это же любому ребенку известно.

– А вас, между прочим, никто не спрашивал! – вспылила Катя.

Галочка поджала губы и отвернулась, однако и не подумала покинуть кухню. Она повернулась к хозяйке спиной и принялась с шумом открывать ящички кухонного шкафа – якобы ей срочно понадобилось что-то найти. Движения ее были порывистыми и резкими. Катя поняла, что это намеренная демонстрация обиды. Она с изумлением посмотрела на Олега, но он, казалось, не обратил на Галочкино хамство ни малейшего внимания.

– Галина, не могли бы вы выйти? – сдавленно попросила Катя.

Но Галочка продолжала с энтузиазмом рыться в шкафу и даже головы не повернула.

– Галина!!! Вы меня слышали?! Немедленно вон из кухни!

– Катя… – Олег начал было ее успокаивать, но осекся под ее взглядом.

– Что «Катя»?! Такое впечатление, что вы все заодно! Ты что, не понимаешь, что она уже давно чувствует себя здесь хозяйкой! Олег, она роется в моих шкафах!!!

– Ты ошибаешься…

– Тебе-то откуда знать?! – Голос ее задрожал.

И тут Галина обернулась – ее лицо было белее Катиной свеженакрахмаленной скатерти; она вполне могла бы сыграть средневековую японку, и ей даже не понадобилось бы специального грима. Катя отшатнулась испуганно – только в этот момент она поняла, что Галина на самом деле не такая уж старая и страшная, как ей показалось в самом начале. У домработницы были совершенно сумасшедшие глаза – яркие, темные, как две перезрелые сливы, с длинными, словно у породистой лошади, ресницами. Гнев сделал из нее почти красавицу.

– Да, роюсь! – с вызовом ответила она. – И что?

Она держалась с таким достоинством, что в первый момент Катя даже не нашлась что ответить.

– Я роюсь в ваших шкафах, потому что я ничуть не хуже вас, даже наоборот, – усмехнувшись, продолжила Галочка. – Хотите, покажу кое-что?

– Не надо, – ответил за Катю Олег.

– Не на-адо? А я все-таки покажу!

Галина задорно рассмеялась и высоко задрала юбку своего неказистого трикотажного платья. Катя отметила, что у Галочки хорошие ноги – неполные, довольно длинные и приятно смуглые. Но главное, под безликим форменным платьем было надето роскошное шелковое белье. Такое впору носить не ширококостной Галочке, а дорогой парижской кокотке!

– Но это… Это же мое белье! – удивленно воскликнула Катя. – Я его в прошлом году покупала! В магазине «Дикая орхидея»!

– И что из этого? – нагло усмехнулась Галина. – На мне оно сидит, согласитесь, лучше. Вы плоская, как армянский лаваш, а я аппетитная, как румяная булочка.

– Олег, что ты смотришь? – Катя задохнулась. Она вообще была не из тех, кто мог, что называется, дать отпор. Изящно нахамить зарвавшемуся нахалу или светски его проигнорировать.

– Галина, думаю, что вам лучше сейчас уйти, – неуверенно предложил Олег. – А белье это вам, наверное, лучше снять. И оставить здесь. Это ведь правда Катенькино белье.

– Да не нужно мне белье, главное, чтобы я ее больше здесь не видела, – взмолилась Катя. – Все равно я уже никогда не надену этот комплект после этой… Этой туши! Не могу больше видеть ее перед собою! И выслушивать очередные бредни о ее дегенеративном сыночке!

Галочка фыркнула и, опустив юбку, нагло улыбнулась Кате, однако глаза ее оставались холодными и темными. Перед тем как уйти, она подошла к столу и, наклонившись так низко, что Катя почувствовала исходящий от нее запах дешевых сигарет, сказала:

– Я-то уйду. Но ты еще поплачешь, сука. И в самое ближайшее время. Это я тебе гарантирую.

… – Шура?

– Да, папа.

– Как она?

– Кто?

– Ты знаешь кто. Катя.

– Хорошо. Как обычно.

– Ты уверена?

– А почему ты спрашиваешь?

– Здесь о ней сплетничают.

– Я думала, ты ни с кем не общаешься.

– Не дерзи. Я ни с кем не общаюсь. Но иногда прислушиваюсь. Я слышал, что у нее проблемы. Что ее обливают грязью. Это правда?

– Я не читаю газет. Ты же знаешь.

– Да, я знаю, насколько ты безответственна. Но ты могла бы делать это хотя бы для меня.

– Хорошо. Что конкретно я должна сделать?

– Принести мне подборку газет. О Кате. И как можно скорее!

…Киностудия имени Горького – это совершенно особенный мир. Проходят десятилетия, а здесь ничего не меняется. Нет здесь ультрасовременных офисов с белоснежными стенами и черными полированными столами. Нет престижного евроремонта. Только ветхие стены да потолки в желто-бурых разводах. А еще в коридорах киностудии живут кошки. Черные и рыжие упитанные коты с лоснящимися шкурками и тощенькие полосатые мурки – ну просто какой-то кошкин дом! И пахнет здесь кошками. Но никто их не выгоняет – жалко кисок, да и потом, все давно к ним привыкли. И почти возле каждой двери можно отыскать блюдечко с мутным молоком или обветренной колбаской.

Катя прибыла на Киностудию Горького ровно в девять утра – она всегда была пунктуальной, как часы на Спасской башне. Она остановилась перед охранником в синей униформе и приготовилась было достать из сумочки паспорт и пропуск, но охранник вытянулся перед нею, как новобранец на военном параде.

– Проходите, Екатерина Павловна. Думали, я вас не узнаю?

На киностудии Горького у звезд не спрашивают пропуска – в отличие от того же «Мосфильма» или Останкинского телецентра. Мимо тех охранников не пройдет и сам Джордж Клуни, если, конечно, у него нет соответствующего пропуска.

– Екатерина Павловна!

Она обернулась. Охранник неловко переминался с ноги на ногу, вертя в руках блокнот и обгрызенный карандаш.

– Екатерина Павловна. Извините, что задерживаю. А можно автограф? Это для моей жены.

– Конечно-конечно. – Она приняла из его рук блокнот, а к карандашу прикасаться побрезговала – вытащила из сумочки свой «Паркер» – позолоченную ручку, на которой сбоку изящной вязью была выгравирована надпись: «Любимой талантливой Кате от Олега». Эту ручку муж торжественно преподнес ей, когда она объявила о своем решении написать мемуары.

Она поставила на блокнотном листе свою подпись – всю в витиеватых закорючках. Вообще-то на официальных документах Катя расписывалась иначе, лаконично и просто. У нее был круглый, немного детский почерк, почерк отличницы с первой парты. А придумать еще одну подпись – «публичную» – для автографов ей предложил Саня. Он тогда еще совсем маленький был – семь лет всего. Она зачем-то расписывалась в его дневнике, а он глянул и едва не расплакался: «Мама, ты же в телевизоре, тебя же все знают, а расписываешься хуже нашей училки». Вот и пришлось менять подпись. Впрочем, в угоду сыну Катя даже пол бы сменила, не задумываясь. Она была из тех, кого принято называть «сумасшедшая мать».

– Вот спасибо вам, Екатерина Павловна, – умилился охранник, бережно убирая блокнот в ящик стола, – то-то Света моя обрадуется. Не поверит сначала, наверное. Эх, жаль у меня фотоаппарата с собою нет. Она все фильмы ваши смотрела и спектакли не пропускала. Она и в блондинку покрасилась, чтобы стать похожей на вас, – заявил он и вполголоса добавил: – А стала похожа на Наталью Крачковскую.

Катя вежливо улыбнулась и прошла мимо. Она была знаменитой не первый год и все равно не умела «звездить». Не могла отказывать людям. Если кто-нибудь просил у нее автограф, она старательно расписывалась – даже если очень спешила. Для обычного человека ведь это целое событие – случайно увидеть вблизи такую знаменитость, как Катя. На чем только не приходилось ей ставить свои автографы! На магазинных чеках, на школьных дневниках и бумажных купюрах, а несколько раз – даже на ладонях своих обожателей…

Офис триста тридцать, в котором обитала «Студия Вадима Квадровича», находился в самом последнем, четвертом корпусе. Несмотря на то что Катя пришла в точно условленное время, в офисе находилась только секретарша. Видимо, она была из бывших манекенщиц – высокая, с копной красно-рыжих кудряшек. Одета девица была словно стриптизерка из американского фильма: лайковое красное мини-платье, щедро оголявшее ее длинные тощие конечности.

«А ведь ей уже под тридцать», – подумала Катя, рассматривая веснушчатые плечи секретарши.

Девица сидела, уткнувшись в компьютер. У нее был такой сосредоточенный вид, словно она не первый час решала логарифмические уравнения. Однако Кате был виден край монитора: девчонка всего лишь раскладывала пасьянс. На Катино появление она отреагировала вялым зевком. Не поздоровалась даже.

– Мне нужен Вадим Квадрович, – холодно-вежливо сказала Катя.

– Мне тоже, – нагло ухмыльнулась девка. – Нет его.

– Я с ним договаривалась.

– Какое совпадение. И я. – И она снова сонно уткнулась в компьютер.

Хамка! Даже кофе не предложила. Не узнала, что ли, Катю? Да нет, такого просто не может быть. Екатерину Лаврову знали все – и не только в России. В позапрошлом году, например, журнал «Пипл» включил ее в сотню самых красивых женщин мира.

– Мне, пожалуйста, чай. Желательно зеленый, без сахара, без лимона. – Катя уселась на офисный кожаный стул и закинула ногу на ногу. Она бы никогда не стала так себя вести, если бы девушка оказалась приветливой и вежливой. Посмотрим, что она теперь скажет! Неужели посмеет нахамить известной актрисе?

Девица оторвала глаза от монитора и уставилась на Катю так, словно та предложила ей исполнить танец живота прямо на коврике для мышки. Подумала несколько секунд, но спорить не стала. Загремела чашками. Ее движения были отрывистыми, выражение лица – неприветливым. Протягивая Кате чашку, она едва не выплеснула чай на ее светлую юбку от «Эскада». Всем своим видом секретарша словно пыталась показать, насколько ей претит обслуживать посетительницу.

Ну и ладно, подумала Катя. Не очень-то и надо. Кто такая эта секретарша? Обыкновенная неудачница. Мечтала, наверное, о славе Клаудии Шиффер, о своей божественно-красивой мордашке на обложке журнала «Вог». А в итоге лет десять отработала элитной подстилкой, как и большинство «вешалок». Теперь вот сидит в приемной, чай подает. И глаза такие злые!

…Катя уже допивала свой чай, когда дверь распахнулась и в офис влетел молодой кинорежиссер Вадим Квадрович. Это был энергичный высокий мужчина с темно-рыжим ежиком волос и водянисто-зелеными глазами. Выглядел он вполне богемно: черная хлопковая рубашка без пуговиц, джинсы «Кельвин Кляйн», небрежно обрезанные чуть ниже колена, в ухе болталась сережка-крестик.

– О, вы уже здесь! – Он, казалось, удивился, хотя опоздал почти на сорок минут. – Здравствуйте, девочки.

Катю немного покоробила эта фамильярная снисходительность. Девочки! Уравнял ее, звезду, с какой-то крашеной секретаршей.

Тем не менее она вежливо улыбнулась.

– Вы уже познакомились? – Квадрович плюхнулся на стул и отшвырнул свой потрепанный кожаный рюкзак в сторону. Было в его пластике что-то неприятное, нервное.

– Нет, – хором сказали Катя и секретарша.

– Что же вы так? Это Екатерина Павловна Лаврова, актриса, практически оскароносица.

Катя нахмурилась. Он пытается язвить или ей только так кажется?

– Я догадалась, – процедила рыжая, томно прикуривая ментоловую сигарету. – Екатерина Павловна Лаврова уже почти час здесь сидит. Чай пьет.

«Такое впечатление, что эта секретарша помыкает Квадровичем, – подумала Катя. – Почему он позволяет ей так разговаривать? Почему не поставит наглую девку на место?»

– А это Элеонора Квадрович, – невозмутимо продолжал Вадим, – тоже актриса. А по совместительству – моя жена.

Катя едва чашку из рук не выронила. Надо же, как неудобно получилось! «Секретарша» оказалась женой самого Квадровича. А Катя так грубо с нею обошлась… Хотя она сама виновата, Элеонора эта. Могла бы и представиться. Катя старше ее, Катя – знаменитость, так что предложить ей чаю было бы естественно.

– Эля тоже будет сниматься в сериале. – Вадим приобнял рыжую, но та строптиво дернула плечом, сбрасывая его руку. – Она сегодня злая. Ну что, Екатерина Павловна, вы прочитали шаблонный контракт? Можете вписать в него свои особые условия. Если такие, конечно, есть. Я вам говорил, что съемки планируем начать уже через две недели?

– Да.

– Насчет графика пока ничего сказать не могу, – развел руками Квадрович. – В любом случае не больше трех дней в неделю. Это вас устроит?

– Вполне, – кивнула Катя, а сама подумала: «Три дня в неделю? Отчего же так мало? Странно…»

Ей уже приходилось сниматься в мини-сериале. Это был российско-итальянский тридцатисерийный фильм, очень зрелищный, качественный. Катя играла главную женскую роль и работала как каторжная. Она приезжала в съемочный павильон в половине восьмого утра, а домой возвращалась за полночь. Съемки длились почти все лето – за это время восемь Катиных килограммов и незарегистрированное количество нервных клеток остались на съемочной площадке. Они не укладывались в график – фильм начали показывать, а съемки еще продолжались. После такого стресса Катя уехала в Карловы Вары на целых три недели – отдохнуть от напряженного сериального графика.

А тут – три дня в неделю. Главная женская роль. Пятьдесят серий. Наверняка еще и съемки будут сложными. Сериал-то – о женщине-адвокате, а по сценарию ей предписано вступать не только в словесную перепалку с преступниками. Кате придется брать уроки самбо и стрельбы.

– Екатерина Павловна, сценарий, который я вам посылал, вы, конечно, прочитали?

– Разумеется.

– Вы знаете, мне хотелось бы, чтобы вы встретились с гримером заранее. Может быть, на этой неделе. Все-таки такое необычное амплуа, может потребоваться специальный грим.

– Специальный грим? – удивилась Катя. – Что вы имеете в виду?

– Ну, проблема в том, что вы слишком молодо выглядите, – тепло улыбнулся Вадим.

«Молодо для женщины-адвоката? – недоумевала Катя. – В сценарии написано, что она опытный адвокат, а не выпускница университета. Он что, хочет, чтобы главная героиня выглядела бабкой?»

– Хорошо, что вы блондинка, – продолжал тем временем Квадрович. – На блондинках более естественно смотрится искусственная седина.

«Искусственная седина?»

– Наверное, мы закажем для вас очки. Потом… Я думаю, что надо сделать специальные поролоновые накладки на живот и бедра. А то вы слишком стройная.

«Поролоновые накладки?!»

– Не волнуйтесь, – улыбнулся Вадим, – разумеется, накладок не будет видно под костюмом. Ну и, конечно, многое зависит от оператора и осветителя. Свет поставим снизу, чтобы лучше были видны морщины.

«Морщины?!?!?!»

Катя поднялась со стула – она была в недоумении. Квадрович будто говорил с нею на незнакомом иностранном языке, и она не понимала смысл его слов.

– Постойте… Я не понимаю, Вадим. Зачем все это надо моей героине? Морщины, какие-то накладки. В сценарии обо всем этом ни слова.

Квадрович посмотрел на нее так, как терпеливый учитель посмотрел бы на непонятливого второгодника.

– Ну согласитесь, Екатерина Павловна, будет странно, если главная героиня и ее мать будут выглядеть ровесницами. Ведь так?

– Так, – машинально подтвердила Катя, и нехорошее подозрение зашевелилось в ее голове.

– Ну вот. – На лице Вадима теплилась улыбка Деда Мороза из детского кинофильма – добрая и мудрая. – Главной героине, которую будет играть Эленька, – он поцеловал «секретаршу» в рыжую макушку, – по сценарию двадцать семь лет. Впрочем, в жизни тоже.

Элеонора наградила его испепеляющим взглядом, и Вадим нежно погладил ее по костлявой коленке.

– Извини, котенок, проговорился. Так вот, ее матери, которую будете играть вы, должно быть как минимум сорок семь. Ну хорошо, сорок пять. Отсюда и специальный грим.

Возмущение черной волной захлестнуло Катю. Она глубоко вздохнула, изо всех сил пытаясь сохранить спокойно-доброжелательную улыбку на лице. Ей предложили сыграть – страшно подумать! – мать! Мать этой рыжей крашеной куклы! Может быть, это кошмарный сон? Может быть, через несколько минут она услышит спасительные трели будильника?

Катя незаметно ущипнула себя за запястье. Увы, все это наяву.

– Что-то не так? – удивился Вадим. – Вам нехорошо, Екатерина Павловна?

– Все в порядке. Знаете, Вадим, боюсь, я должна еще немного подумать. Я пока не готова подписать этот контракт.

Рыжая Элеонора фыркнула и вновь уткнулась в пасьянс. И Катя отлично ее поняла. Если бы она согласилась сниматься в сериале, да еще и с поролоновыми накладками на животе, рейтинг фильма взлетел бы до небес. Кому же не хочется увидеть красавицу актрису морщинистой и жирной? Исполнительница главной роли Эля непременно проснулась бы знаменитой – вне зависимости от того, какая она актриса.

– Я еще подумаю, Вадим. Всего доброго.

Поскорее, поскорее за дверь! Прислониться спиной к прохладной стене, прижать к горящим щекам ладони. Что же это такое происходит? Как же этот молодой самоуверенный наглец только посмел предложить ей такую роль?!

Да, она давно не девочка. Ей сорок пять. И что? Разве ее кожа не сияет молодостью? Разве глаза ее не блестят? Разве ее тело уступает хоть в чем-нибудь телу двадцатилетней вертихвостки? Разве не крутит она каждое утро педали велотренажера, разве не платит косметологу сто пятьдесят долларов за визит?

В Голливуде сорок пять лет вообще никто за возраст не считает. Шэрон Стоун, Сьюзен Сарандон, Энди Макдауэлл, Голди Хоун… Посмотрела бы Катя на того смельчака, который посмел бы предложить Шэрон Стоун обложиться поролоновыми прокладками и сыграть роль морщинистой мамаши какой-то никому не известной крашеной выдры!

Нет, Катя не будет играть мам. Никогда! Ей так хотелось бы остаться вечной героиней.

Но что, если…

Может быть, все это первые звоночки? Ведь и в роли Джульетты ей отказали. Джульетту будет играть Люба Федорова, а она моложе Кати почти на целых десять лет!

Галопом пронеслась она мимо охранника. «Скорее в машину! – думала Катя. – Заеду в какое-нибудь уютное итальянское кафе, выпью сухого белого вина с кусочком пахучего сыра. Мне надо расслабиться и прийти в себя».

Однако когда Катя вырулила на Садовое, ей расхотелось идти в кафе. Какая, в самом деле, глупая идея! Разве она, суперзвезда, может расслабиться в публичном месте? Все посетители наверняка начнут на Катю пялиться, кто-нибудь обязательно попросит ее расписаться на мятой салфетке.

В сумке заверещал мобильный телефон – она даже вздрогнула от неожиданности. Мобильник появился у нее совсем недавно, мало кто знал его номер. Олег, Владимир Качук, Катина массажистка – вот, кажется, и все.

– Алло? – Она резко поднесла трубку к уху. Хорошо, что ей позвонили. Кате в принципе было даже все равно, чей голос она сейчас услышит. Если это Олег, она немедленно все ему расскажет – он виртуозно умеет Катю утешать. Если Качук… Володя никогда не позвонит просто так. Если это он, то можно приготовиться услышать хорошую новость: например, он передумал по поводу Любки, и желанная роль Джульетты все же достанется ей. Ну а массажистка просто назначит ей время очередного сеанса, что тоже неплохо.

Но Катя ошиблась. Голос в телефонной трубке был смутно знакомым и таким неприятным, что, услышав его, она едва не выпустила руль из рук. Невозможно было понять, кому принадлежит этот голос – мужчине или женщине. Создавалось впечатление, что у говорящего сильно повреждены голосовые связки – нормальный человек едва ли сможет понизить голос до такого зловещего полушепота, время от времени срывающегося на визгливо высокие ноты.

– Ты слышишь меня? – спросил голос, и Катя машинально ответила:

– Да. Кто это?.. Говорите!

– Твой сын – вонючий наркоман. Торчок.

У Кати в горле пересохло. Конечно, она с самой первой секунды узнала этот противный шепоток. Телефонный хулиган опять резвится. Но что он несет? Обычно он лаконично обзывает Катю сукой и грозится ей скорой расправой. А теперь зачем-то переключился на Санечку. Блефует? Смешно, честное слово!

– Я вас абсолютно не боюсь, – на всякий случай сказала Катя.

В трубке засмеялись и упрямо повторили:

– Торчок. А ты – брошенка. Дуй домой, красавица! Там твой мужик в койке развлекается, тебя не ждет.

– Кто это? – от волнения Катя охрипла. – Кому вы звоните?

Но невидимый собеседник отсоединился, и ответом ей были только перебивающие друг друга короткие гудки.

Больше всего на свете Егор Орлов ненавидел собственное лицо. Чем старше он становился, тем более усугублялось это странное чувство. Окружающие находили его красивым. Девчонки-одноклассницы, мило краснея, хихикали за его спиной и пачками слали ему трогательные любовные послания. Егор вежливо девчонкам улыбался, но записки эти незаметно выбрасывал, даже не читая. Он не мог избавиться от мысли, что эти теплые ласковые слова адресованы не лично ему, а тому, другому. Природа сыграла злую шутку, и Егору ошибочно досталось чужое лицо. Эти глаза, этот нос, прямой и аккуратный, как у красавицы, эти густые шелковые брови, эта свежая гладкая кожа… Проклятье!

«Хоть бы меня не было, – часто думал Егор, – хоть бы я был не собою!»

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он записался в секцию рукопашного боя. Его охотно приняли – Егор был рослым, спортивным и выносливым, к тому же казался таким заинтересованным. Никто не догадывался, что у него в этом деле свой интерес.

На спаррингах он специально подставлял лицо противникам. Он мужественно терпел их удары, зуботычины и насмешки в раздевалке, он специально провоцировал их на агрессию. Он мечтал увидеть свое лицо опухшим и разбитым, он с мазохистским удовольствием предвкушал, как из зеркала улыбнется ему разбитыми губами кровавая бесформенная маска.

Однажды ему сломали нос, и он был счастлив, словно выиграл в лотерею миллион долларов. Весело насвистывая, ждал он, когда за ним приедет «Скорая» – вокруг хлопотал тренер, а Егор улыбался только: мол, пустяки. После того случая его из секции выгнали. Тренер обозвал его ненормальным и даже посоветовал бабке Клавке проконсультироваться у психиатра.

Егор не переживал – ему порядком надоело быть битым. Он обзавелся небольшой горбинкой на носу – конечно, это не изменило его внешность, но все же было лучше, чем ничего. Почему-то ему казалось, что таким образом он отомстит тому.

Катя мчалась вниз по Тверской, игнорируя все правила дорожного движения. Она ловко обгоняла другие машины, лихо вписывалась в повороты, а на углу Газетного переулка едва не сшибла какого-то зазевавшегося пенсионера.

С визгом затормозила она возле собственного подъезда. Промчалась мимо охранника, не замечая его приветственной улыбки. По лестнице взлетела на четвертый этаж, долго рылась в сумке в поисках ключей. Когда она вставляла ключ в замочную скважину, ее пальцы дрожали. Лучше бы воспользовалась звонком, думала она позже.

То, что Олег дома, она поняла сразу. На приземистом антикварном столике в прихожей стоял его дорогой кожаный портфель, рядом валялись очки и кипа свежих газет.

А на вешалке алело чужое пальто – оно сразу бросалось в глаза своей дешевизной и вульгарностью: ни Катя, ни Олег ни за что не приобрели бы такую вещь. Пальто было расклешенным, блестящим, клеенчатым, и от него пахло незнакомыми сладкими духами. Под вешалкой нашлась и пара лишних ботинок – наимоднейших, с зауженными носами, без каблука – размера, наверное, сорок третьего. Должно быть, все эти вещи принадлежали весьма крупногабаритной женщине.

Неужели… Неужели зловещий шепот не обманул? Неужели это не чья-то дебильная шутка?

«А может быть, все-таки какая-нибудь студентка принесла ему реферат домой?» – с надеждой подумала Катя, хотя какое-то шестое чувство подсказывало ей, что рефераты здесь ни при чем. Да и не приводил никогда Олег студенток домой – знал, как Катю раздражают незнакомые люди.

Стало быть, никакая это не дипломница, а – об этом даже подумать страшно – любовница.

И что ей делать?

Немедленно обнаружить свое присутствие, весело воскликнуть: «А вот и я!»? Тогда они спешно оденутся, Олег выбежит ей навстречу, виляя хвостом и застегивая ширинку на ходу, а вслед за ним из комнаты выплывет и мадам в перекрученных колготках. Или подкрасться к двери его спальни и подсмотреть?

Более честным, несомненно, был первый вариант, но Катя, подумав, остановилась на втором. Ей было одновременно и любопытно, и горько, и страшно. Какая она? Моложе Кати, красивее? Может быть, у нее большая грудь?

Стараясь не шуметь, Катя скинула туфли и в одних колготках подкралась к двери. Впрочем, даже если бы она демонстративно стучала шпильками о паркет, все равно они бы вряд ли это услышали. Они были заняты только друг другом.

Олег, совершенно голый Олег, лежал на кровати, а на нем, спиной к Кате, сидела женщина. Боже, что это была за женщина! Как минимум чемпионка по метанию ядра или плаванию – такая широкоплечая, подтянутая, загорелая и… огромная.

Катя зажала ладонью рот, чтобы не закричать. Наверное, ей надо было хотя бы сейчас подать голос, но она продолжала стоять на пороге его спальни и наблюдать за этой парочкой.

– Я так по тебе скучал, малыш! – прошептал Олег. – Твоя попка – самая лучшая на свете попка!

Катя фыркнула – на ее критический взгляд, во-первых, к данной даме никак нельзя было применить эпитет «малыш», а во-вторых, ее так называемая «попка» оставляла желать лучшего. Какой-то она была не мягкой и женственной, а поджарой и слишком мускулистой.

Наверное, в тот момент Катя не отдавала себе отчета в своих действиях. В психиатрии это называется состоянием аффекта. Она медленно подошла к кровати (при этом парочка по-прежнему ее не заметила!), схватила незнакомку за волосы и принялась стаскивать ее с собственного мужа.

– Кто здесь?! – завопила дама грубым и низким голосом.

Катя заглянула в ее лицо и едва не упала в обморок.

Не слишком красивая особа. Крупные черты лица, густые брови. Подтянутый загорелый живот.

Полное отсутствие груди и темные усики над верхней губой. Темные усики!

Потому что это был – Катя поверить не могла, – но это был… Мужчина!

На ватных ногах она поплелась в туалет. Словно какая-то неведомая сила бросила ее на колени, прямо на холодный кафель. Катя ничего не могла с этим поделать, желудок подступил к горлу, и все разочарования сегодняшнего дня разом оказались в нежно-голубом зеве унитаза.

Так началось ее одиночество.

Катя поняла, что она потеряла все.

«Сенсация!!! Муж знаменитой актрисы – голубой. Как удалось выяснить нашему корреспонденту, знаменитая кино– и театральная актриса Екатерина Лаврова несколько лет жила в законном браке с представителем сексуальных меньшинств. Внешне они выглядели идеальной парой. Кто бы мог подумать, что супруг нашей обожаемой Екатерины интересуется тугими мужскими попками? Странно, что Катя не замечала этого столько лет. Может быть, она сама не любительница страстных постельных игр? Или – даже страшно предположить, но такой вариант просто напрашивается на ум – сама звезда – лесбиянка?!» (газета «Громкие скандалы недели»).

Шура большими глотками отпивала из невероятных размеров стакана клубничную «Маргариту», с аппетитом откусывала золотистую гавайскую пиццу, а в те редкие моменты, когда ее рот не был занят деликатесами, оглушительно хохотала.

– Представляешь, однажды в мой тату-салон пришла совсем древняя бабулька. Лет восемьдесят на вид, честное слово, – рассказывал Егор. – Божий одуванчик на тонких ножках. Сделай, говорит, мне, милок, на спине татуировку. «СССР» большими буквами. Я, мол, коммунистическая активистка, собираюсь скоро на митинг и хочу товарищам по партии доказать свою преданность.

– А ты?

– А я ей говорю: бабусь, давай лучше на жопе сделаем. На одной ягодице серп, на другой – молот…

Вот уже третий час сидели они за угловым столиком небольшого французского кафе на Маяковке. И все это время Егор веселил ее какими-то забавными байками, связанными с его работой.

Медленно повышался градус, бокалы сменялись стопками. Множество экзотических вкусностей было съедено ими за это время: воздушные круассаны с шоколадным кремом, сырные шарики, бисквиты, пропитанные коньяком, самодельные сливочные конфеты. У Шуры даже возникла было тревожная мысль, что девушке неприлично столько есть на первом свидании. Но изворотливый внутренний голос тотчас же этот постулат опроверг: мол, мужчинам нравятся женщины с хорошим аппетитом.

Чем дольше сидели они за столиком, тем больше нравился ей этот странный Егор. Кстати, сегодня он был одет в обычные темные джинсы и однотонную белую футболку, и, если бы не пресловутая татуировка, он ничем бы не выделялся в московской толпе.

– Шура, а ты нарисуешь мой портрет? – вдруг спросил он.

– А ты не боишься?

– Чего мне бояться?

– Я же концептуалист, не реалист. Нарисую ботинок или унитаз, и будет считаться, что это твой портрет. Может быть, я тебя именно таким вижу, – она пьяно хохотнула.

– Или мою татуировку, да? – Хоть Егор и выпил больше Шуры, по сравнению с ней он выглядел куда более трезвым. – Шура, а можно задать тебе нескромный вопрос?

– Валяй. – Шура нечаянно сшибла локтем бокал.

Тотчас же к их столику подлетел взнервленный официант. Видимо, устав французской кофейни предписывал официантам быть вежливыми с клиентами, что бы ни случилось. Поэтому он даже улыбался, но глаза его оставались грустными.

– О, гарсон! – радостно поприветствовала Шура официанта, который отчего-то подозрительно двоился в ее глазах.

Егор предостерегающе похлопал ее по руке.

– Да! – Шура вскинула на него глаза. – Ты, кажется, хотел задать мне какой-то вопрос.

– Насчет моей татуировки. Тебя она не смущает?

«В таком состоянии меня не смутит даже папа римский, примеряющий розовые меховые трусы», – подумала Шура, а вслух сказала:

– А почему она, собственно, должна меня смущать?

– Не знаю. На меня все обращают внимание. Думают, наверное: вот идиот. С татуировкой на лбу…

– Нет, не смущает, – подумав, ответила она.

– Это хорошо, – усмехнулся Егор. – В таком случае меня тоже не смущает безобразно пьяная девушка. Рот которой к тому же испачкан шоколадом.

И не успела Шура возмутиться по поводу «безобразно пьяной девушки», как он протянул ладонь к ее лицу и принялся пальцами вытирать шоколадные потеки вокруг ее губ. Не салфеткой – пальцами!

А руки у него были сухие и горячие, от них вкусно пахло корицей и крепким кофе.

Неожиданно для самой себя Шура разволновалась. Ей вдруг захотелось прижаться к его ладони щекой. Однако, как и положено приличной девушке (по крайней мере, приличной девушке в Шурином представлении), она напустила на себя как можно более индифферентный вид. Спину выпрямила, гордо сдвинула брови к переносице. Однако – и с этим она ничего поделать не могла – уголки ее губ пьяно расползались в стороны.

Егор насмешливо наблюдал за ее телодвижениями.

– А почему ты, кстати, решил ее сделать? – нервно спросила Шура.

– Что?

– Почему ты сделал такую странную татуировку? Нет, ты не подумай, она тебе очень идет, просто… Обычно люди стараются сделать тату на таких местах, которые в случае чего можно прикрыть одеждой…

«Боже, ну и глупости я несу! – ужаснулась Шура, заметив, что Егор помрачнел. – Теперь он обидится. Ну не язык, а помело! Наверное, его все про это спрашивают, ему уже и отвечать надоело!»

– Шура, а можно я тебе расскажу об этом как-нибудь потом? – попросил он, и от свойственной ему насмешливости не осталось и следа.

– Ну хорошо… Ты извини, если я тебя чем-то обидела… Знаешь, а твое лицо кажется мне знакомым.

Егор прижал прохладные ладони к вискам: как всегда в подобных ситуациях, у него нестерпимо разболелась голова. Словно какой-то невидимый богатырь сжимал ее в своих стальных объятиях. Ну вот, начинается. Он так надеялся, что ему удастся расслабиться в компании этой забавной, непохожей на других девчонки. А она оказалась такой же, как все. Ничем не лучше безмозглой красавицы Ланы, которую не так давно он грубо выставил из своего кабинета.

И Шура (как, впрочем, и Лана) не виновата. Она же не знает, какую боль только что ему причинила. И какая боль ждет его впереди, когда она все-таки озвучит свою мысль и скажет вслух, что и ей он напоминает Александра Дашкевича.

– Что с тобой? – перепугалась Шура. – Ты побледнел. Может быть, пойдем на свежий воздух?

– Это необязательно, – пробормотал Егор, внутренне умоляя, чтобы она забыла о Дашкевиче.

Но она не забыла.

– Ты уверен?.. Ну ладно. Постой, на чем мы остановились? Да, где же я могла тебя видеть?

– Может быть, во сне, – уныло предположил он, – надеюсь, в эротическом.

– Эй, даже и не думай об этом… Ой! – Шура вдруг прикрыла узенькой ладошкой рот и испуганно на него посмотрела.

– Что? У меня выросли вампирские клыки? Или ты вспомнила, что оставила дома включенный утюг?

Шура даже не рассмеялась его принужденной шутке. Егор понял, что дело плохо: она явно вспомнила. И чтобы поскорее покончить с этим, он сказал:

– Ну, валяй, рассказывай. Что ты вспомнила. Ты ведь вспомнила, так?

– Так, – кивнула Шура. – Но… Это невероятно! Екатерина Павловна мне не простит. Она была так зла на тебя.

Он моргнул удивленно:

– Что? Зла на меня? Ты о чем?

– Я о презентации, разумеется. А ты о чем? Как я тебя сразу могла не узнать? Это же был ты, верно? Ты опрокинул на нее креветки, разве нет?

– Ты тоже там была? – изумился Егор.

– Еще бы. Екатерина Павловна – моя крестная мать!

У Егора даже дыхание перехватило от волнения. Столько времени он вынашивал план, как ему поближе подобраться к Лавровой, и вот: решение сидит перед ним.

– Вы… Я не думал, что вы настолько близки.

– Ну, если честно, мы вовсе не близки. – Шура меланхолично пожевала коктейльную соломинку. – Она когда-то дружила с моим отцом. Она считает меня легкомысленной… Мы редко видимся, и все же она мне помогает. Без нее я бы не работала так много. Другое дело, что она это делает не из-за меня самой, а из-за папы.

– А кто у нас папа? – полюбопытствовал Егор, на что Шура неопределенно пожала плечами:

– Да так. Ничего особенного, вы вряд ли могли встречаться… Слушай, а почему ты так всем этим интересуешься? – пьяно прищурилась Шура. – Может быть, она тебе нравится? Моя крестная, а? Ты что, ее фанат?

– Я уже вышел из этого возраста, девушка, – снисходительно рассмеялся Егор. – Просто интересно.

– А хочешь, – вдруг предложила Шура, – хочешь, я тебя с ней познакомлю?

Егор нервно сжал руками салфетку. Только бы она не заметила, как он разволновался. Надо же, как просто она это сказала – «хочешь, я тебя с ней познакомлю?». Как можно более небрежно Егор ответил:

– Хочу.

– Нет проблем! – Шура икнула. Несмотря на свое состояние, она заметила, что рассказ о ее родственных связях произвел на Егора неизгладимое впечатление.

– Забавная ты, – усмехнулся он. – Ну что, пойдем?

– Не возражаю.

Она порывисто вытащила из сумки кошелек и с феминистской, как ей показалось, улыбкой предложила оплатить счет поровну. Причем это был чистый блеф – Шурин потрепанный матерчатый кошелек был безнадежно пуст. Впрочем, Егор категорично заявил, что заплатит сам, и на всякий случай она решила не спорить.

«Зря я вообще сюда пришла, – подумала Шура. – Он же явно пригласил меня, потому что я ему понравилась. То есть нет, «понравилась» – это старомодное слово. Он пригласил меня потому, что он хочет со мною переспать. Но я этого сделать не могу, ведь он же Дианкин приятель! Дианка задушит меня диванной подушкой, если узнает. А даже если не узнает, мне будет стыдно. Но, конечно, если бы не Дианка…»

Нет, на тему «если бы не Дианка» Шура даже думать себе запретила. Она вежливо попрощается с Егором – и точка. На этом – эх! – их отношения и закончатся.

Они вышли на улицу. Шура предусмотрительно придерживала его за локоть – ее слегка пошатывало. «Не надо было мешать текилу с коньяком», – грустно подумала она. Вежливо прощаться не хотелось. Хотелось просто куда-нибудь идти бок о бок по пустой улице и чтобы он мягко поддерживал ее за талию.

Шура решила быть пассивной. «Если я с ним прогуляюсь или он просто проводит меня до дома, ничего страшного не случится. Конечно, если он начнет ко мне приставать, придется возмущенно распрощаться. Ради Дианки», – лениво думала она.

– Прохладно, – сказал Егор, не глядя на Шуру.

«Вот и настал сакраментальный момент, – подумала она. – Сейчас он с красноречивой улыбочкой напросится ко мне на чашечку кофе. Или пригласит к себе – под каким-нибудь вполне невинным предлогом». Самым отвратительным было то, что Шуре очень хотелось, чтобы он ее пригласил. Пусть она и твердо решила отказаться, но, черт возьми, как приятно почувствовать себя желанной! Она, Шурка, которую все ошибочно считают «своим парнем», на самом деле настоящая роковая женщина! У нее свидание с красивым мужчиной, сейчас – через пару минут – он робко попытается ее поцеловать, она возмущенно отвернется, и это, безусловно, разобьет ему сердце.

От таких мыслей Шура приободрилась, приосанилась. И даже попыталась крутить попой – как Дианка. Получилось неплохо. Во всяком случае, редкие встречные прохожие смотрели на Шуру, как ей показалось, изумленно-восхищенно.

– Ты стерла ногу? – заботливо поинтересовался Егор.

– С чего ты взял?

– Ты так странно идешь, – пожал он плечами. – Понял. Тебе просто непривычно ходить на каблуках.

– Нормально я иду, – потухла Шура и пошла своей обычной походкой.

– Тогда, может, немного прогуляемся? – предложил Егор. – Мне кажется, свежий воздух тебя отрезвит.

Шура кивнула. Какое-то время они шли молча. Прохладный сентябрьский ветер обнимал ее разгоряченное лицо, а Егор тем временем ненавязчиво обнимал ее за талию – причем в этом жесте, как ей показалось, не было ни малейшего намека на секс. Все было не так, как представляла себе Шура. Егор не пытался ее поцеловать, его рука не норовила пуститься в опасное путешествие по ее телу. Казалось, он просто дружески поддерживал ее, пьяную. И все.

Неужели она ошиблась? Неужели этот тоже считает Шуру не взрослой сексапильной женщиной, а просто забавной девчонкой, с которой интересно провести время – ради разнообразия? Она так близко, он наверняка чувствует запах ее духов (обычно Шура духами не пользовалась, но сегодня обильно сбрызнула волосы «Коко Шанель» – где-то она прочитала, что это очень чувственный аромат). И она совсем его не возбуждает? Ни капельки?

Подумав, Шура придвинулась ближе, откровенно говоря, прямо-таки навалилась на Егора.

– Ну что, красотка, надралась? – усмехнулся он. – Она любит выпить. Надо этим воспользоваться.

«Ну вот, начинается», – затаив дыхание, подумала Шура. И, интимно понизив голос, поинтересовалась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – удивился он, – выражение есть такое.

Когда они подходили к Арбату, вдруг начался дождь. Шура удивленно посмотрела вверх – облака были редкими и рваными, кое-где сквозь них даже просвечивали тусклые звезды. Зонтика не было ни у нее, ни у Егора.

– Может, переждем в каком-нибудь подъезде? – предложил он.

«Ага, и там ты изнасилуешь меня на подоконнике», – ядовито подумала она, а вслух произнесла:

– Что ты! Лично я обожаю гулять под дождиком!

– Ну раз так, придется гулять, – усмехнулся Егор.

Шура вела себя как шкодливая первоклашка.

Она пьяно хохотала, прыгая по лужам (плакали дорогие кожаные туфельки, которые когда-то подарила ей Диана. Что ж, и ладно – все равно Шура терпеть не может каблуки!). Она подставляла ледяным каплям смеющееся лицо. Егор наблюдал за ней с насмешливым любопытством.

Через несколько минут они промокли так, словно кто-то вылил на них целое ведро воды.

– Простудишься, – констатировал он.

– Это не самое страшное, что может случиться, – серьезно ответила Шура.

– Что же самое страшное? – удивился Егор.

– То, что у меня потекла тушь, – она показала ему язык.

– Я думал, ты вообще не красишься. Ты вся такая… естественная.

– Ну я все-таки на свидание шла.

– Ко мне-то? – Казалось, он был удивлен. – Что ж, приятно, что ты так долго готовилась.

«Веду себя как полная идиотка, – мрачно решила Шура. – Сама беспардонно строю ему глазки, хотя на двести пятьдесят процентов уверена, что ничего между нами не будет. Поэтому мужики и считают женщин дурами – из-за таких, как я».

– Долго еще до твоего дома? – с независимой улыбкой спросил он.

– Нет, еще чуть-чуть.

«Получайте, Александра Федоровна. То, чего вы и добивались. И что вы теперь ответите? После подобного своего поведения?»

Егор чихнул:

– Я весь промок. Завтра проснусь с температурой сорок два, и ты будешь виновата.

«Браво! Великолепный предлог. Он думает, что я, конечно же, не оставлю его погибать от двустороннего воспаления легких. Предложу воспользоваться горячим душем и выпить чаю с медом. Зря, ох зря я все это затеяла!»

– Почему ты вдруг стала такая серьезная? Я что, чем-то тебя обидел?

– Что ты! Устала просто. И протрезвела, наверное. Знаешь, а ведь мы уже пришли.

Она остановилась перед собственным подъездом и выжидательно на него посмотрела, готовая оказать самое серьезное сопротивление.

– Ну ладно, – улыбнулся Егор, – спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Шура, оставшись стоять на месте.

– Ну, я пошел. Поймаю такси.

– Спокойной ночи, – тупо повторила она.

Егор улыбнулся, приветливо помахал ей рукой и пошел по направлению к Смоленской площади. А разочарованная Шура осталась стоять возле подъезда, провожая его взглядом. Его светлая футболка мелькала среди деревьев. И когда он почти уже исчез из поля ее зрения, Шура, собравшись с духом, крикнула в никуда:

– А не хочешь ли ты зайти ко мне выпить чашечку кофе?

…«Той весной я определенно сошла с ума. Мою кровь, мысли и даже сны терзал неизлечимый, как мне казалось, вирус по имени Александр Дашкевич. Вы будете смеяться, но я повесила его фотографию, аккуратно вырезанную из газеты «Театр и кино», над кроватью.

Мне было почти девятнадцать лет! Взрослая девица! Советская студентка! Будущий физик! Наверное, многим кажется, что физики должны быть сухими и прагматичными, как давно и безапелляционно доказанная теорема. Многие из моих бывших одноклассниц уже гордо расхаживали с колясками, из которых улыбались пузатые розовые малыши. А я молилась на газетную вырезку – то плакала над ней, то истерично зацеловывала пахнущий солью и типографской краской листок. В конце концов краска смылась, милые мне черты исказились, выцвели, но я – честное слово! – долго этого не замечала. И продолжала целовать бесформенный газетный лист.

Конечно, я никому об этом не рассказывала. Даже маме. Даже Верке.

Кстати, после того как мы сходили в Дом кино в компании Дашкевича, мои отношения с Веркой заметно ухудшились. Конечно, я понимала, что ей он тоже нравится, и это было естественным, иначе и быть не могло! Она тогда очень старалась привлечь его внимание. Льнула к его рукаву, точно ласковая кошка, смотрела на него, как сладкоежка на кремовый торт. Эти накрашенные глаза, эта медленная улыбка… Вера была чудо как хороша, но по непонятной ей причине Дашкевича привлекла именно я.

И теперь Вера самозабвенно делала вид, что он не нравится ей, да и не нравился никогда.

– Знаешь, Кать, у него нос широковат, – задумчиво нахмурившись, говорила она, – это так неаристократично. Мне нравятся носы, как у Алена Делона.

– Да Ален Делон просто Квазимодо по сравнению с Сашей, – не замечая ее опасно сузившихся глаз, возмущалась я.

– О, он для тебя уже Саша. И как давно вы созванивались в последний раз?

Я укоризненно на нее посмотрела:

– Вер, ты же знаешь, что он так и не позвонил. А прошло уже почти две недели…

– И не позвонит, значит. – Вера решила выступить в роли матери-утешительницы. – Мужчина звонит либо на второй день после секса, либо не звонит вообще. Это всем известно.

Я едва не плакала, но мужественно сдерживалась:

– И что мне делать?

– Прекрати о нем думать. Как будто бы его и не было.

– Но он был. Он был, Вер.

– Ну сходи на свидание, развейся, – легкомысленно предложила она. – Вон Сережка Комов из соседней группы давно по тебе сохнет.

– Вера!

– А почему нет?

Должно быть, она издевалась. Я думала, что плачу в жилетку, а на самом деле доверчиво уткнулась носом в ледяные рыцарские латы.

Сережа Комов, тоже будущий физик, действительно страдал по мне еще с первого курса. Он был умный и скромный, отличный, наверное, парень, но в девятнадцать лет девушка мыслит совсем другими категориями. Сережа Комов был невысоким, довольно полным, клоунски-рыжим, носил спортивные штаны с кожаными ботинками и не выговаривал букву «р». Что тут еще скажешь?

– Тогда позвони ему сама, – предложила Верка, сделав при этом простодушное лицо.

Ох, Верка-Верочка! Знала ведь, прекрасно знала, стерва, что я сто, нет, тысячу раз набирала номер, который оставил мне Дашкевич. Я знала эти семь цифр наизусть, они мне даже снились. И ничего. По ту сторону телефонной трубки всегда были длинные гудки. Это с ума меня сводило!

– Ах да, – «вспомнила» Вера, – трубку не берет. Тогда это совсем безнадежный случай. Он дал тебе неправильный номер.

– Но зачем? Мог бы тогда вообще никакой не давать.

– Так ты, наверное, пристала к нему, как банный лист к… сама знаешь чему, – жестоко усмехнулась она. – Вот и назвал тебе первый попавшийся номер. Лично я всегда так делаю.

– Ты ничего не понимаешь! – горячо возразила я. – Тогда, у него дома, он был таким… таким особенным! Мне даже показалось, что он влюблен в меня. Почему же так произошло? Почему? Почему?!

– Потому что у него каждый день новая девчонка, – усмехнулась Вера, – с его-то возможностями. Не давать же всем свой домашний телефон!

Сейчас я понимаю, что Вера, в сущности, была права. Да, стерва она. Да, она мне отчаянно завидовала. Да, она специально подбирала жесткие слова – и не потому, что была правдолюбкой, а чтобы обидеть меня. Но все равно она говорила правду.

Но тогда я ей не верила. Я ее почти ненавидела, мне отчаянно хотелось зажать ладонями уши, чтобы не слышать ее спокойного насмешливого голоса. Но выгнать Веру вон, поссориться у меня все же не хватало сил. Ведь ни с кем, кроме нее, я не могла обсудить Александра. А обсуждать хотелось бесконечно.

– Вер, а ведь у меня есть еще один номер. Помнишь того смешного толстенького очкарика, кинорежиссера? Он записал мне свой служебный телефон. Сказал, что я могу сыграть в его новом фильме.

– Не смеши меня! – фыркнула Вера. – Ты сама-то в это веришь?

– А что? – Краем глаза я посмотрела на себя в большое настенное зеркало: бледное лицо, глаза блестят, волосы гладко уложены и спускаются ниже плеч. – Как ты думаешь, из меня получилась бы актриса? – Затаив дыхание, я ждала ее приговора.

– Конечно, нет! – уверенно заявила Верка. – Думаешь, у него других актрис не нашлось бы? Тех, кто учится во ВГИКе или в ГИТИСе? Зачем ему приглашать на роль физика-недоучку? К тому же актриса… – Вера явно вошла в раж. – Актриса, она должна быть… такой. Как Марлен Дитрих.

– А как же Барбра Стрейзанд? И потом, он же сам сказал, никто его за язык не тянул.

Вера долго еще уговаривала меня, что не стоит звонить кинорежиссеру со смешной фамилией Мордашкин, приводя самые убедительные аргументы: мол, из этого ничего не выйдет, только нервы потрачу.

Какие нервы? За две недели постоянного сидения перед телефоном и ожидания заветного звонка я сама превратилась в сплошной оголенный нерв.

Решиться на этот звонок было совсем нетрудно. Я даже почти не волновалась, ведь это не Александр Дашкевич должен был поднять трубку, а забавный низкорослый толстяк по имени Федор Мордашкин.

На следующее утро я еле дождалась, пока родители и сестра уйдут на работу.

– А ты почему еще не собралась в институт? – поинтересовался отец. – Тебе же по средам к первой паре.

– Преподаватель заболел, – не моргнув глазом, соврала я (хотя на самом деле собиралась пропустить очень важный семинар по высшей математике).

– Да и сама ты что-то сегодня бледная, – он замешкался на пороге, а я внутренне умоляла его: иди скорее, иди же, иди!

…Наконец я осталась одна. Первым делом я подошла к зеркалу и не спеша накрасила губы любимой помадой своей старшей сестры – помада была фирменная, Люда за ней отстояла многочасовую очередь в магазине «Золотая Роза». Наверное, она бы убила меня, если бы узнала, что я трачу драгоценную помаду впустую. Но мне так хотелось чувствовать себя особенной.

Конечно, Федор Мордашкин не увидит меня по телефону. Зато он услышит уверенный голос красивой молодой женщины – женщины, на губах которой блестит дорогая помада, волосы которой завиты в крупные блестящие кудри.

Накрасив губы, я даже почувствовала некоторое вдохновение и переоделась в тот самый белый пиджак – пусть он и был безвозвратно испорчен гуталином, но я считала его чем-то вроде приносящего удачу талисмана.

А потом я сняла телефонную трубку и набрала заветный номер. Затаив дыхание, слушала длинные гудки и уже собиралась было положить трубку, как энергичный мужской голос произнес:

– Алло, я слушаю!

– Я… Это… Вы меня слышите? – растерялась я.

– Слышу, я же не глухой, – довольно грубо ответили мне. – Кто это?

– Я хотела бы поговорить с Федором Мордашкиным.

– Это я. Кто это?

О том, что происходило в этот момент по другую сторону телефонной трубки, я узнала много позже. Но, наверное, будет правильным, если я расскажу обо всем этом сейчас.

Федор Мордашкин был кинорежиссером. Не очень известным, но и не из последних. Он снял всего два художественных фильма – злые языки утверждали, что никто бы о его работах не узнал, если бы в главной роли обеих картин не снялся Александр Дашкевич. Оказывается, они когда-то учились на одном курсе и с тех пор были дружны.

Незадолго до того, как мы с ним познакомились, Мордашкин получил неплохой шанс выдвинуться – ему дали грант на съемки комедии о приключениях иностранца в Москве. Конечно, на роль иностранца был утвержден Дашкевич – и это придавало картине дополнительную изюминку: ведь раньше Александр не снимался в комическом амплуа. И вот машина была запущена. Сценарий, декорации и команда готовы, павильоны арендованы.

Тот день Федор планировал посвятить эпизоду о том, как к иностранцу приезжает его иностранная соответственно подруга. Кастинг на роль подруги прошел днем раньше – роль эта была небольшая и неважная, так что сам Федор на кастинг не явился, поручив выбор актрисы своему молодому ассистенту Степану. Степа же, не будь дурак, вообще никакого отбора проводить не стал, а попросту пригласил на роль свою любовницу Леночку – костюмершу, с которой он познакомился в мосфильмовском буфете.

Леночка была девкой ядреной – румяная, здоровая, с грудью, напоминающей две переспелые дыни, и аппетитной задницей. Так что Степана в принципе можно было понять. Наверное, при прочих обстоятельствах Федор вполне мог бы переварить и Леночку – роль-то почти без слов.

Но беда состояла в том, что у Леночки были круглая румяная мордашка и толстая светлая коса через плечо – типично русский типаж. Она органично смотрелась бы в роли какой-нибудь Машеньки или Парашеньки, но в роли иностранки…

Конечно, гримеры постарались на славу. Коса была безжалостно расплетена, начесана и завита на мелкие бигуди, так что Лена стала сильно напоминать молодого Майкла Джексона. Ее небольшие серые глазки гримерша обвела темно-фиолетовым карандашиком – от этого они стали выглядеть еще невыразительней и мельче. Щеки были нарумянены, на губах воинственно блестела темная помада.

Постаралась и костюмерша. Бедная, откуда ей было знать, как должна выглядеть иностранка?! Она и иностранок-то, может быть, ни разу в своей жизни не видела. Для обычной советской женщины иностранка (а тем более парижанка, которую и предстояло сыграть румяной Леночке) была чем-то вроде райской птицы – все знают, что они есть, но мало кто представляет, как они выглядят на самом деле. Поэтому она и напялила на Лену все наиболее чудные вещи, которые попались ей под руку. Объемная клетчатая кепка, гордо возвышающаяся над залакированными волосами. Клеенчатый блестящий плащ.

Сапоги на каблуках такой высоты, что при желании с них можно было бы прыгать с парашютом.

Таким образом, общими стараниями получился гибрид панельной девки и легендарного советского клоуна Олега Попова.

И вот Леночка – при полном параде – явилась в павильон. Свет уже был выставлен, камеры – тоже, Мордашкин маялся в ожидании.

– Здравствуйте, меня зовут Лена, – кокетливо улыбнулась девчонка.

– Она будет играть роль иностранки, – неуверенно подал голос Степан, должно быть, глядя на загримированную любовницу, он понял наконец, какую совершил роковую ошибку, и на всякий случай добавил: – Я выбрал ее из десятка претенденток.

Федор раскрыл рот и выпучил глаза – в этот момент он напоминал случайно выброшенную на берег огромную причудливую рыбу. Леночка продолжала улыбаться, а Степан за ее спиной зажмурился: он-то прекрасно знал, что сейчас произойдет. И не ошибся. В следующую секунду Федор завопил, как сирена на машине реанимации:

– Вы что, с ума все посходили, что ли? Какая же это, на фиг, иностранка?!

– А что? – робко заметил Степан. – По-моему, она не так плоха… Думаешь, во Франции нет круглолицых теток? А я считаю…

– Мне плевать на то, что ты считаешь!!! – перебил Мордашкин. – Сказано было тебе – найти девку, похожую на иностранку. Ты же был в Праге, Степка! Что, иностранок там не видел, что ли?

– Видел, – потупился ассистент.

– Ну и какие они?

– Разные, – упорно гнул свою линию Степа.

– Они тощие! – взревел Федор. – С тощими жопами. И коротко стриженные! И в джинсах! А ты мне привел какую-то… Ларису Долину!

Оператор прыснул, а у Леночки задрожали губы.

– Ладно, что делать-то? – Мордашкин успокоился мгновенно, словно кто-то отключил в нем механизм, отвечающий за гнев и громкий голос. – Павильон арендован, где мы сейчас девку найдем? Давай посмотрим на эту корову в камеру. Может, если тебе, Степа, повезет, она киногенична.

Степан не стал интересоваться, что будет, если ему не повезет. Он и так прекрасно знал ответ: его уволят.

Федор на минутку отошел к столу, чтобы выпить чаю, который специально для него охладила администраторша Ира. И в этот момент зазвонил телефон. Это была я.

– Кто это? – недовольно спросил Федор, поглядывая на часы.

– Это Екатерина Лаврова, – вежливо представился незнакомый женский голос. – Вы меня помните?

– Нет, – довольно резко ответил он, – не помню. Вы по какому вопросу?

– Мы познакомились в Доме кино, – растерялась девушка, – я была с Александром Дашкевичем. Вы еще сказали, что из меня могла бы получиться актриса. Не помните?

Федор раздраженно фыркнул. Все ясно. Саша Дашкевич был его лучшим другом, они были знакомы еще со студенческих лет. И уже тогда всем окружающим было понятно: Дашкевич непременно прославится. Это был беспроигрышный вариант. Мало того что Сашкин отец занимал не последнюю должность в Союзе кинематографистов, сам Дашкевич был актер на все сто. Красивый (пожалуй, черты его лица были слегка мелковаты, но камера преображала их самым волшебным образом), талантливый, Сашка был замечательным другом – отзывчивым и веселым. Сам предложил свою кандидатуру на главную роль в первом Федином фильме. Федор был молодым и неизвестным, при других обстоятельствах ему ни за что бы не заполучить актера такого ранга, как Дашкевич. А Сашке ради этого фильма пришлось отказаться от выгодного контракта с французами. Вот какой он был друг.

Но Александр Дашкевича имел, с Фединой точки зрения, один-единственный недостаток – уж очень он был падким на слабый пол. Вокруг него постоянно, с юности, роились влюбленные барышни – разного возраста, сложения и степени привлекательности. Уже в конце первого курса за Сашей укрепилась стойкая репутация донжуана. Сначала в его постели перебывали все самые хорошенькие вгиковские барышни. Потом – все остальные. А позже по институту пронеслась шокирующая сплетня – преподавательница вокала Ираида Анатольевна с жидким пучком седоватых волос на затылке сделала аборт от студента второго курса Александра Дашкевича!

Это все творилось, когда он был никому не известным студентом, когда у него не было ничего, кроме смазливой физиономии. А что началось, когда он прославился! Количество его женщин (а также их качество) удвоилось, если не утроилось. Пресса осторожно приписывала ему романы со всеми хорошенькими и более-менее знаменитыми актрисами. Однако на самом деле Александру больше нравились совсем молоденькие неопытные девочки, в обществе которых он чувствовал себя всемогущим королем.

Это казалось Федору странным, подобные предпочтения обычно свойственны не слишком уверенным в себе мужчинам. Тем, что могут выглядеть мужественными только на фоне смущенных нимфеток, раболепно заглядывающих в рот. А Александр… Где он только их не находил! В основном все они были студентками театральных вузов, которые надеялись не только на сумасшедший роман с одним из самых красивых мужчин России, но и на то, что этот самый мужчина поспособствует их карьерному взлету. И Дашкевичу нравилось, что они считали его таким всемогущим. И тут он призывал на помощь Федю.

– Это мой лучший друг, кинорежиссер Федор Мордашкин, – говорил он зачарованным девушкам, – он снимет вас в кино.

И влюбленные дурехи верили! А потом долго названивали Феде. Некоторых из них он приглашал на кастинги, некоторых даже задействовал в массовке, предварительно закрутив с ними роман. И теперь ему звонила очередная девочка, а Федя ничего не мог с этим поделать. Не упрекать же Сашку из-за такой ерунды…

Самое интересное – он вообще не помнил ее. Он и Сашку-то смутно запомнил в тот вечер: Дашкевич подошел к нему, когда Федя успел опустошить несколько графинов вина и кое-чего покрепче.

– Так вы меня помните? – настаивала она. – У вас не найдется для меня роли?

– Сейчас ничего подходящего нет, – он старался говорить сухо, надеясь, что очередная Сашкина пассия все правильно поймет. – Девушка, позвоните мне ближе к Новому году. Или даже лучше где-нибудь в феврале – начале марта. Тогда, может быть…

– В начале марта… – скисла она. – Хорошо. Обязательно позвоню.

– Вот и чудненько. Тогда до свидания.

– Да… Извините, Федор. А вы не знаете, Александра… Саши сейчас нет в Москве?

– С чего вы взяли? Он в Москве.

– В больнице? – Ему показалось, что в ее голосе звучит некоторая надежда.

– Да бог с вами, девушка! Почему вы думаете, что он в больнице?

– Он не звонит, – простодушно объяснила она.

Федор начал злиться. Что же за день такой сегодня? И Степка его подставил, и Саша тоже. Ну и настырная девица. Не понимает, что ли, что человек занят?

Он искоса посмотрел в глубь павильона, где пышнотелую Леночку судорожно готовили к съемкам. Видимо, его хамство произвело на «иностранку» неизгладимое впечатление – она не удержалась и пустила слезу. И теперь вокруг нее суетилась расстроенная гримерша, вооруженная миллионом кисточек.

– Федя, долго там еще? – окликнул оператор, который хотел, чтобы Федор лично посмотрел на Лену сквозь объектив. Глазами Федор спросил у него: мол, ну как? Оператор презрительно скривился и красноречиво повернул вниз большой палец руки.

Так он и знал. Где были Степкины глаза?! Этой Леночке доярок бы играть, а не иностранок. А тут еще и сентиментальная обожательница Дашкевича.

– Девушка, если он не звонит, значит, у него нет времени. Между прочим, его девушка собирается поступать в аспирантуру, и он ей помогает готовиться.

Про девушку он, конечно, загнул. Во-первых, не было у Сашки никакой постоянной девушки. Во-вторых, девицы, которые ему нравились, ничего общего с аспирантурой не имели. Сашка предпочитал смазливеньких пустышек.

– У него есть девушка? – Голос невидимой собеседницы оставался спокойным, но из него как-то разом ушли все краски. – Я не знала.

– Это скрывается по вполне понятным причинам.

На секунду, только на секунду, ему стало ее жаль. Зачем он соврал про какую-то девушку? Настроение вот человеку испортил. С другой стороны, она сама во всем виновата. Надо же быть такой дурой, чтобы поверить Дашкевичу. Может быть, даже хорошо, что он так ей сказал. Теперь она, скорее всего, обидится и больше никогда по этому номеру не позвонит.

Но она не обиделась.

– Скажите, Федор, а вы уверены, что для меня ничего не найдется? Не думайте, я все понимаю. Наверняка Саша всех своих девушек знакомит с вами для того, чтобы… просто чтобы это выглядело красиво, как в романе. Чтобы произвести впечатление…

«Надо же – до девочки наконец дошло! – подумал он. – Потрясающая проницательность!»

– Но я могу вам и понравиться. И потом, мне же нужна совсем маленькая ролька, хоть без слов, хоть в массовке. Мне даже денег никаких не надо платить.

– И зачем вам так нужна эта роль? – с раздраженным вздохом спросил он, приготовившись уже услышать в ответ что-то вроде: «Всю жизнь знала, что мне суждено стать великой актрисой!»

– Скажите, вы ведь не можете дать мне домашний телефон Александра? – вдруг спросила она.

– Разумеется, нет.

– Ну вот. А мне непременно надо с ним поговорить, понимаете? Если я буду работать на «Мосфильме», то шанс есть. А если буду жить, как и раньше жила, закончу университет и стану наконец физиком-теоретиком, то шанса нет, – спокойно объяснила она.

От такого поворота Федор даже растерялся немного. Черт знает что происходит! Физик-теоретик с голосом пятнадцатилетней барышни, который вдруг задумал стать актрисой! Где Сашка вообще их берет? Физиков этих теоретиков?

– Федор, послушайте, – ее голос вновь ожил, – вижу, вы придумываете предлог, чтобы вежливо отказать. Давайте сделаем вот как. Я прочитаю вам стихотворение. Если вам не понравится, мы попрощаемся. И я больше никогда не буду звонить. Ладно?

Неожиданно он развеселился. А девчонка-то эта – неплохой манипулятор. Стихотворение она прочитает! И так вопрос поставила, что и отказать теперь невозможно. Интересно, какое она выберет? В таком-то состоянии? Не иначе что-нибудь сопливое. Цветаеву, например. Все девчонки обожают Цветаеву.

Но она выбрала Самойлова:

Когда настанет расставаться,

Тогда спадает мишура.

Аленушка, запомни братца,

Прощай, ни пуха ни пера.

Федор любил это стихотворение. Оно было таким лаконичным, типично мужским. Странный выбор для девушки из контингента Сашиных поклонниц.

Самое поразительное – девчонка сразу взяла верный тон. Несмотря на то что актерскому мастерству ее явно никто не обучал. Ее голос был необыкновенно мелодичным, почти до равнодушия спокойным, с легким оттенком тихой горечи. Никакой истерики. Никаких придыханий. Никакого пафоса. Именно так и надо читать Самойлова – чтобы слова пробирали до костей.

Интересно, как она выглядит? Судя по всему, молодая совсем. Наверняка тоненькая. У девушки с таким голосом не может не быть осиной талии. И скорее всего, у нее карие глаза. Он вновь попытался ее вспомнить, но так и не смог. То ли и правда выпил тогда лишнего, то ли привык игнорировать девочек Дашкевича…

– Ну что?

Оказывается, она уже закончила.

– Девушка… забыл, как вас зовут?

– Екатерина Лаврова. Можно просто Катя.

– Катя, знаете, как мы сделаем? Приходите ко мне на «Мосфильм». Я на вас посмотрю, мы поговорим. А то вдруг у вас горб и косые глаза? Завтра с утра успеете?

– Конечно!

– Я закажу вам пропуск.

«Может быть, она мне и правда понравится», – подумал Федор, повесив трубку.

Так оно и получилось. Я не просто понравилась ему – я перевернула его жизнь.

В одном только он ошибся – глаза у меня не карие, а темно-серые, как талая вода…»

Глава 6

На блондинке было такое миниатюрное платье, что ее тяжелая загорелая грудь то и дело норовила выпрыгнуть из глубокого декольте – в таких случаях девушка с кокетливым хохотком запихивала ее обратно.

Блондинка была хороша – хороша настолько, что ее вполне можно было бы считать произведением искусства. Мужчины только рот в изумлении раскрывали, едва завидев эту девушку, и долго еще оборачивались ей вслед. Даже гаишники никогда ее не штрафовали, несмотря на то что красотка так и норовила поглумиться над правилами дорожного движения. Разумеется, обладательницу столь незаурядных внешних данных не могли звать просто Дашей или Таней – своим собеседникам она представлялась как Камилла.

Должно быть, единственным мужчиной, не упавшим в глубокий обморок от ее лучезарной красоты, был татуировщик Егор Орлов. Может быть, именно поэтому Камилла прочно вбила в свою тщательно причесанную белокурую голову, что она влюблена в Егора. Они познакомились несколько лет назад на какой-то презентации – кажется, от скуки он угостил ее шампанским.

В этот раз они сидели в уютной нише малоизвестного итальянского ресторанчика и весело поедали пасту с грибным соусом. Камилла, как всегда, легкомысленно щебетала о своей карьере. Егор верил не всему: он знал, что девушка очень хочет произвести на него впечатление.

– Знаешь, я тут познакомилась с одним продюсером, – Камилла многозначительно улыбнулась, – он считает, что мне надо записать свой альбом.

– У тебя же ни слуха, ни голоса, – поддел ее Егор.

Но Камилла не обиделась:

– А это и неважно. Главное, чтобы был продюсер. В общем, он познакомил меня с одним поэтом-песенником. И сейчас тот пишет песню специально для меня. Говорит, что получится хит.

– Продюсер, поэт… Ты с ними спала?

Камилла вспыхнула:

– Конечно, нет!

«Конечно, спала! – подумал Егор. – Камилла, Камилла… Грудь пятого размера, а интеллект как у морской свинки». Егор всегда относился к ней снисходительно-любя, как к дурашливой младшей сестренке. Он знал, что Камилла долго и безнадежно мечтала стать звездой. Она вполне могла бы работать моделью (Камилла несколько раз позировала «Плейбою»), но вот парадокс: подиумная карьера ее не манила, она мечтала стать певицей, на худой конец – киноактрисой. И имела для этого все данные – Камилла была стопроцентно красива и, видит бог, не менее талантлива, чем половина девиц, пробивающихся наверх. Но ей не везло. Отчаянно не везло.

А может быть, она просто неправильно себя вела. Кто-то вбил в ее хорошенькую головку простую циничную мысль: карьера в шоу-бизнесе делается только через постель. Наверное, отчасти так оно и есть. Но Камилла восприняла этот постулат слишком буквально. Она спала со всеми, кто имел хоть какое-то отношение к эстраде или сцене, даже с помощниками звукорежиссеров…

– А ты ревнуешь? – кокетливо заулыбалась она.

«И не надейся», – подумал Егор, а вслух произнес:

– Конечно, ревную.

– Бедненький ты мой, – она нежно провела прохладной ладошкой по его щеке, – ну что, сегодня поедем к тебе или ко мне? Кстати, – вспомнила она как бы невзначай, – у меня в холодильнике, кажется, остался твой любимый абрикосовый пирог. Я для гостей его готовила, а те не доели.

«Ха, как же, готовила для гостей!» – Егор улыбнулся. Да Камилла сроду ничего не готовила для гостей – ну разве что разогревала в духовке магазинную пиццу. И вообще хозяйка она была никакая. И ничуть этого не стеснялась: на ее холодильнике красовалась огромная наклейка с английской надписью: «Я целуюсь лучше, чем готовлю!» Егор мог бы на миллион долларов поспорить, что пирог был заботливо испечен специально для него.

Он вздохнул и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

Вообще-то он любил бывать у Камиллы дома. В ее квартире было всегда уютно и чисто. Камилла обставила свою малогабаритку по всем законам голливудской моды. Белоснежные матовые стены, ворсистые розовые ковры (один бог знает, как часто ей приходилось их пылесосить). Кажется, она мечтала попасть в один прекрасный день на разворот журнала «Семь дней» – вместе со своим изысканным интерьером.

– Можно взять в видеопрокате фильмец! – она мечтательно улыбнулась. – Предлагаю «Американский пирог-2». Говорят, жутко смешно.

– Пошлятина.

– Тогда что-нибудь из Феллини. Или раннего Тарковского, – покладисто согласилась она.

Егор знал, что Камилла с удовольствием согласилась бы посмотреть и пятичасовой фильм о брачных играх галапагосских черепах, лишь бы его рука все это время покоилась на ее плече.

Пирог, фильм, поцелуи, пахнущие абрикосовым джемом, страстный секс на розовом ковре… Егор был уже готов согласиться, но… Неожиданно ему вспомнилась другая квартира, принадлежавшая другой девушке. Пепельница, полная разномастных окурков, пустая пещерка обледеневшего холодильника, разбросанная повсюду одежда. И сама девушка. Острый носик, звонкий смех, темная родинка над губой, мелкие белые зубки, словно у какого-то хищного зверька. Грудь настолько маленькая, что ее и грудью-то сложно назвать – так, невнятные бугорки под свободной майкой. А если девушка наклоняется вперед, то на ее спине можно сосчитать все ребрышки. Не девушка, а какая-то стиральная доска!

И чем она так его зацепила? Его, такого искушенного и опытного? Отчего так тянет его вернуться в захламленную квартиру с протекающими кранами и бурыми разводами на потолке, в квартиру, где проживает смешливая «стиральная доска»?

А вот к роскошной Камилле и ее абрикосовому пирогу почему-то совсем не тянет…

– Ну что?

Он вздрогнул, почувствовав, как ее босая нога опустилась на его обтянутое джинсами колено. Потом ласково улыбнулся томной от предвкушения красавице и нежно провел ладонью по ее ухоженным пальчикам. У Камиллы был умопомрачительный педикюр – ее аккуратные маленькие ноготки были выкрашены густо-розовым лаком, на каждом из них был нарисован крошечный подсолнух. Бедняга, наверное, просидела в кресле педикюрши как минимум часа полтора. А все из-за этого красивого продуманного жеста.

– Солнышко, у меня завтра ранний клиент, – виновато улыбнулся Егор.

– Баба? – ревниво спросила Камилла, убирая ногу.

– Мужчина. Он уже в третий раз приходит. Я ему сложную татуировку делаю, на ноге, – вдохновенно врал он, сам на себя удивляясь: «Я?! Вру девчонке?! Камилке? Из-за какой-то костлявой Шуры?»

Камилла поскучнела.

– Я могла бы тебя отвезти. С утра. Приготовила бы тебе завтрак.

– Перенесем завтрак на другой раз, милая, – твердо сказал он. – Тебе и самой не захочется так рано вскакивать, вот увидишь.

Расплатившись с приторно-вежливой официанткой, Егор усадил Камиллу в ее кокетливо-сиреневую «Хонду». Красавица грустно смотрела на него из-за опущенного стекла.

– Веди осторожно, малыш, – он поцеловал ее в нос, – все-таки ты выпила бокал вина.

– Ха, бокал! Подумаешь! Я и больше себе позволяю за рулем… Егор, а может, все-таки передумаешь?

Она была такой красивой, такой влюбленной и такой несчастной. Этот кроткий, словно у щенка спаниеля, взгляд! Егору стало ее жалко. Но он не передумал. У него на этот вечер (вернее, ночь) свои планы.

Еле дождался он, пока сиреневая «Хонда», лихо взвизгнув тормозами на светофоре, скроется за поворотом. Еще пару минут постоял, задумчиво нахмурившись. И решительным жестом остановил такси.

– В сторону Арбата, – велел Егор индифферентному шоферу, – и побыстрее.

С громким визгом Шура швырнула хрустальный бокал в стену. Бокал, обиженно звякнув, распался на миллионы крошечных осколков. Шура вздохнула. Красивый жест не принес желаемого облегчения. Ей было тошно, тошно, тошно. И почему в ее жизни рефреном повторяется одна и та же история: знакомство с приятным мужчиной, признание в вечной дружбе, пьяный секс и потом полное с его стороны раскаяние?

С Егором все начиналось не так – он первым разглядел в ней женщину. Не друга, не плакательную жилетку, не собутыльника, а просто красивую девчонку. Может быть, она сама все испортила? Была слишком навязчивой, агрессивной? В свои двадцать четыре года Шура (о, позор!) имела весьма смутное представление о том, как положено вести себя с понравившимися мужчинами, но, кажется, она что-то слышала о том, что приличная девушка должна быть скромной и ненавязчивой. С другой стороны, разве многоопытная Дианка не говорила всегда, что мужчины любят женщин неприличных, сопровождая эту реплику многозначительным хохотком?

Он не звонил ей неделю. Неделю! Семь долгих дней. И восемь ночей.

Нельзя сказать, чтобы все это время Шура провела у телефона. Первые дни после того рокового свидания она пребывала в томном блаженстве. Почти ничего не ела, рисовала яркими красками, мурлыкала себе под нос какие-то благостные попсовые мотивчики и время от времени беспричинно смеялась.

…В тот дождливый вечер они так и не расстались. А утром, когда Егор ушел из Шуриной квартиры, ей позвонила Диана. Шура окаменела, услышав бодрый голос подруги. Как ей себя вести? Считается ли теперь, что Шура – подлая предательница? Должна ли она сказать Дианке о том, что произошло?

– Привет, Шурик! – У Дианы, похоже, было замечательное настроение, и Шуре стало еще больше не по себе. – Как поживаешь?

– Нормально, – осторожно ответила Шура, – вот, встала только.

– Я тоже, – Диана сладко зевнула. – Что делать собираешься?

– Не знаю…

– Может, сходим в ЦДХ? Там новая выставка. Современный авангард.

– Не знала, что ты интересуешься живописью.

– Ты же интересуешься. А я могу за компанию пойти. На то и есть друзья, верно?

Издевается она, что ли? Специально все это говорит? Хочет, чтобы Шуре стало еще более тошно?

– Диана, – наконец решилась Шура, – Диан, я боюсь, что мне надо кое в чем тебе признаться…

– В чем?

– Это не слишком приятная новость… Диан, я такая идиотка. Что я наделала?

– Ах, ты это имеешь в виду? – рассмеялась подруга. – Шурик, да ты не переживай. Я уже все знаю. Ты, конечно, сука первостепенная. Но в данном конкретном случае я тебя полностью оправдываю. На твоем месте я поступила бы точно так же. Да что там – я так и поступила. Я отбила Егора у своей подружки, а у них, по ее словам, было серьезно. Но он такой шикарный мужик…

Они хором вздохнули.

– Диан, а откуда ты успела узнать? Кто тебе насплетничал? Неужели кто-то засек нас в той кофейне?

– О, вы в кофейне были? Как романтично… Нет, Шур, никто не сплетничал. Мне он сам позвонил и все рассказал.

– Когда?! Он же только что ушел! – изумилась Шура.

– Позавчера. Он сказал, что ты ему понравилась и что он собирается пригласить тебя куда-нибудь. Вот.

– Дианка… А ты точно не в обиде?

– На него – да, – призналась подруга, – меня еще никто так нагло и честно не кидал. А на тебя-то за что обижаться? Да и потом, некогда мне о нем грустить. У меня тут другой в гостях. Он сейчас в ванной, вот я тебе и звоню.

– Диана! Кто он?

– Умрешь, когда узнаешь, – захихикала Дианка. – Он француз. Ему семьдесят три года.

– Сколько?!

– Семьдесят три, – невозмутимо повторила Диана, – но лучше ты спроси о его годовых доходах. Замок на Луаре, двухэтажная квартира в Париже, два «Роллс-Ройса» и маленький бизнес в Москве. Маленький бизнес – это четыре казино.

– А в качестве сопутствующего товара – вставные челюсти, пигментные пятна на руках, радикулит и блестящая лысина, да? – поддела ее Шура.

– Зато он меня обожает. Во всяком случае, оплатил счет за квартиру и подарил костюм от «Диор». Сейчас мы идем по магазинам, и я всерьез рассчитываю на бриллиантовые серьги и портативный компьютер.

– Компьютер-то тебе зачем?

– Пригодится. На черный день. И потом, я ему сказала, что я известная писательница.

– Дианка, я тебя обожаю!

Шура была совершенно искренна. Сколько раз она ругала подругу за легкомыслие, за инфантильность и неразборчивость в любви. Но теперь из-за этой самой Дианиной легкомысленности они не поссорятся! У нее по-прежнему есть подруга! И Шура может больше не мучиться угрызениями совести.

В тот день они встретились с Дианой, погуляли по залам Центрального дома художника, пообедали в недорогом мексиканском ресторанчике, обсудили Егора и французского старичка. Домой Шура вернулась в наипрекраснейшем расположении духа – она закрепила на мольберте новый холст и рисовала, рисовала… Заволновалась она только в среду. Егор так и не позвонил.

Почему-то до этого самого времени Шуре казалось, что все в их отношениях давно предопределено – Егора она воспринимала чуть ли не как верного супруга. Она так часто мечтала о том, как в конце концов он сделает ей предложение, о роскошной свадьбе, о свадебном путешествии, скажем, на Канарские острова, что в конце концов почти поверила в эти грезы. Она даже решила сделать себе татуировку – что-нибудь радужное и шальное, как она сама, – например яркую бабочку на лопатке.

В среду она вновь встретилась с Дианкой, которая совершенно искренне поинтересовалась, как дела у Егора. Шура, вздохнув, призналась, что он так и не позвонил, на что Дианка объявила, что вообще-то это предсказуемо, потому что Егор Орлов – самый настоящий бабник. Потом Диана со слезами на глазах поведала, что и у нее неудача – французский старикан нашел себе новую пассию, восемнадцатилетнюю фотомодель. Тогда они поехали к Шуре домой, распечатали бутылочку сладкого кокосового рома (он вообще-то предназначался для коктейлей, но подруги пили его в чистом виде, ни с чем не смешивая). Первый тост был за «мужиков-козлов», второй и третий – тоже. Потом про мужиков они как-то позабыли, включили музыкальный телеканал и совершенно безобразно напились, одновременно вяло и зло обсуждая физические недостатки той или иной поп-звезды.

С тех пор Шура пребывала в миноре. Почему он не звонит? Почему? Почему?!

И в конце концов она сорвалась. Начала бить посуду о стены. Залила коричневой краской только что написанную картину – какой-то благостный сельский пейзаж. Получилось жутко – веселая зелень полей, аккуратные домики, и все это в мерзко-коричневых потеках. В какой-то момент Шура пожалела картину, а потом ей показалось, что так даже лучше. Есть в этом что-то… концептуальное. Подумав, она и название для новой работы сочинила: «Русское бездорожье».

А когда она, высунув кончик языка, подписывала картину, в дверь позвонили.

Это был Егор. Так неудачливая художница Шурочка Савенич, страстно мечтающая стать в один прекрасный день звездой, рассталась с одиночеством. И ей казалось, что это навсегда.

Глава 7

«…Пасмурным летним утром я впервые появилась на «Мосфильме». Я готовилась к этому походу почти всю ночь и вскочила на рассвете. Я на цыпочках носилась по квартире, стараясь придать себе как можно более богемный вид. Волосы вымыла и вылила на них две рюмки папиного коньяка – чтобы блестели, как у красоток с мыльных оберток. Долго стояла у раскрытого шкафа, не зная, что надеть. Виновато оглядываясь на кровать сладко спящей старшей сестры, я и ее вещи перерыла. В конце концов, стараясь особо не греметь вешалками, я извлекла из шкафа ее праздничное платье из ярко-голубого шифона. Люда очень им дорожила: надевала только на Новый год и на самые ответственные свидания. Это был запрещенный прием – воспользоваться ее любимой вещью, пока она спит. Но остановить меня не могла никакая сила.

Почему-то мне казалось, что я непременно увижу Сашу, стоит мне только появиться на «Мосфильме». Он, конечно, тоже меня заметит. Отчаянно-красивую, невероятно-синеглазую (спасибо платью! На его фоне мои обыкновенные серые глаза приобретали волшебный лазурный оттенок). Он остановится как вкопанный. Какая красавица, кто это? Он сразу и не признает в роскошной синеглазой женщине молодую студентку Катю, еще пару недель назад таявшую в его уверенных объятиях. А когда узнает наконец, удивится еще больше. Конечно, он немедленно примет решение бросить свою девушку. И в тот же день сделает мне предложение. О нашей свадьбе напишут все газеты, нас будут называть самой красивой парой СССР. А потом я рожу ему детей – как водится, мальчика и девочку. И будем мы жить долго и счастливо, и… Короче, о чем еще могла мечтать я, влюбленная, девятнадцатилетняя?

На Мосфильмовской Саши не было. Я близоруко щурилась и вертела головой из стороны в сторону, надеясь все же высмотреть его. Зато меня встретила администраторша – молоденькая энергичная девчонка, с виду моя ровесница.

– Меня Ирой зовут, – представилась она.

Мне всегда казалось, что в кино должны работать только особенные люди. Но эта Ира выглядела вполне обыкновенно. Ситцевый летний халатик в крупную горошину, очки. Серенькая челочка, стоптанные сандалии. Правда, улыбка у нее была приятной – теплой и дружелюбной.

– Меня – Катей, – улыбнулась я.

Ира уверенно шла по коридорам «Мосфильма», я едва за ней поспевала.

– Мордашкин о тебе говорил. Ты что, правда физик?

– Учусь только, – смутилась я, – на втором курсе.

«Мордашкин обо мне говорил. Интересно, это хороший знак? Может быть, он просто посмеяться хотел?»

– А я не поступила, – вздохнула Ира. – Хотела на актерский, да разве туда попадешь? Связей у меня нет. Никаких.

– Ты же здесь работаешь, – удивилась я. – Значит, какие-то связи должны все же быть.

– Много ты понимаешь! – фыркнула Ира. – Я здесь недавно. Если расскажу, кто меня сюда устроил, не поверишь.

– Кто?

– Не знаю, стоит ли тебе и говорить, – она с сомнением на меня посмотрела, – начнешь еще болтать. Здесь знаешь как сплетничают? Мало не покажется. – Ира кокетливо замялась, но я видела, что ей и самой не терпится рассказать.

– Да никому я не скажу, – подбодрила я ее.

– Ну ладно. – Она остановилась и, понизив голос, сказала: – Александр Дашкевич.

Я замерла. Наверное, в тот момент у меня был такой глупый и растерянный вид! Но Ира ничуть не удивилась, наоборот, она, кажется, была довольна произведенным эффектом. Она же не знала, что я тоже знакома с Сашей.

– Да ну? – Я наконец нашла в себе силы раскрыть рот.

– Вот тебе и ну. – Администраторша даже разрумянилась от удовольствия. – У меня роман с ним был, понятно?

– Что?!

Я уставилась на нее во все глаза. У нее?! Роман?! С Сашей?! У нее, у такой обычной, если не сказать невзрачной?

– Что слышала, – довольно ухмыльнулась Ира. – Да я и сама долго поверить не могла, когда он начал за мною ухаживать.

– Он за тобой ухаживал?

– Еще бы! – Она мечтательно вздохнула и сняла очки. Без очков ее лицо смотрелось куда милее. – Я с его киногруппой в Ялту ездила на неделю.

– На целую неделю? – ревниво выдохнула я.

– Ну да. Знаешь, какие букеты он мне дарил? Я еще все спектакли его пересмотрела. В самом первом ряду.

Мне стало душно, а на спине под платьем выступила испарина. «Если испачкаю потом платье, Людка меня убьет», – безразлично подумала я. Вот как. Значит, ее, невзрачную эту Иру, он водил в театр и дарил ей цветы. Даже к морю свозил, как в романтическом фильме. А для меня пожалел одного-единственного телефонного звонка. Что же в ней такое особенное? Что?

– А потом? – почти шепотом спросила я.

– Что потом?

– Ну вы с ним… с Александром… И сейчас встречаетесь, да?

– Если бы, – хохотнула она, – потом он исчез.

– Куда?

– А куда исчезают мужики? – Ира вздохнула. – Бабу другую нашел, куда же еще. Да я с самого начала знала, что он бабник. С ним пол-«Мосфильма»… сама понимаешь. Говорят, ему это нужно как воздух. Ни к одной бабе дважды не возвращается.

«А вот это ерунда, – подумала я. – Для меня ему придется сделать исключение. Будут у меня и цветы, и театры, и моря. Надо только набраться терпения». Это было странным, но рассказ невзрачной Иры меня только приободрил.

Более того – в ту самую минуту, молча шагая вслед за нею по мосфильмовским коридорам, я приняла твердое решение – во что бы то ни стало заполучить Дашкевича обратно. Где бы он ни был, я его найду. Из-под земли достану. Что бы мне ни пришлось ради этого сделать.

…Кинорежиссер Федор Мордашкин смотрел на меня с насмешливым любопытством. В тот день на нем были умопомрачительные штаны – красные бархатные; со спины он сильно смахивал на мультипликационного поросенка.

– Значит, это вы… Любительница физики, Самойлова и Александра Дашкевича. Неплохо, неплохо…

Я стояла в середине комнаты, а он ходил вокруг меня, словно я была произведением искусства, а он – строгим экспертом, пытающимся определить мою подлинность.

Наконец он вынес вердикт:

– Что ж, вполне, вполне… Странно только, что я не заметил вас на том приеме в Доме кино. – Он подумал, а затем добавил: – С другой стороны, не так уж это и странно. Я выпил полтора литра водки. Знаешь ли ты, что такое полтора литра водки, дитя мое?

– Догадываюсь, – промямлила я.

– Дай бог, чтобы ты не узнала наверняка, – он усмехнулся и потрепал меня по щеке. Я инстинктивно отпрянула, почему-то это его развеселило. – Не волнуйся, я не собираюсь насиловать тебя на полу своего кабинета. Сама понимаешь, я был бы не прочь. Но боюсь, это нанесет тебе неизлечимую душевную травму.

Честно говоря, я уже успела пожалеть о том, что пришла к нему. Тогда я еще не знала, что Федор Мордашкин постоянно ставит окружающих в неловкое положение – это для него что-то вроде хобби. Вообще его поведение и манеры резко контрастировали с его внешним обликом. Выглядел он этаким толстячком-добрячком. Немного нелепый, с высоким голосом и растерянными голубыми глазами за стеклами очков. Да и фамилия его какая-то несерьезная, словно плюшевая… Однако кинорежиссер Федор Иванович Мордашкин был тот еще стервец.

– А насчет алкоголя я заметил не зря.

Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала запах его дыхания, запах кофе и дешевых сигарет. Я испуганно смотрела на него сверху вниз, поскольку была выше его чуть ли не на целую голову.

– Не зря, не зря, – покачал головой Федор. – Знаешь ли ты, что многие актрисульки к старости спиваются?

– Только не я.

– Почему ты так решила? – прищурился он. – Постой, не отвечай, я угадаю. Ты, как и любое небесное создание, считаешь себя намного лучше других. Красивее и одареннее. Я прав?

– Вовсе нет. Они спиваются, если у них нет ролей. Они чувствуют собственную невостребованность. А у меня есть профессия. Если что, я могу работать по специальности. Физикой заниматься.

– Ну да, ну да…

Его глазки смеялись. А вот мне было не до смеха. Я все оглядывалась на дверь. И придумывала предлог, чтобы уйти: все равно мне уже стало ясно, что ничего из этой затеи не получится. В лучшем случае он предложит мне стать украшением его постели.

– Знаешь, мой дорогой физик, а ты хороша собой…

«Ну вот, начинается!» – обреченно подумала я.

– Спа…

– Но накрашена, как цирковая лошадь, – хохотнул он, – ни таланта, ни вкуса. И косметика дрянная.

Я почувствовала, как кровь хлынула к щекам. Я вообще быстро краснею. А здесь… Что он себе позволяет?! Да я полтора часа провела перед зеркалом, да я четыре раза перекрашивала глаза! И опять взяла у сестры итальянскую помаду – фиолетовую, с золотистым блеском.

– Ты что, так и будешь передо мной стоять как телеграфный столб? – дружелюбно спросил он. – А ну марш умываться!

– Что?

– Умываться, умываться, бегом! – От возбуждения он даже затопал своими полненькими ножонками.

Я пулей выскочила из его кабинета. Лицо горело, а миллионы крошечных внутренних кулачков барабанили в виски. Ужасный человек!

– Что с тобой? – Ко мне подскочила администраторша Ира, в руках она несла большую картонную коробку с круглыми пленками. – Красная, как свекла переваренная.

– Ваш Мордашкин… Он… – Я задохнулась. Никак не могла прийти в себя.

– Предложил тебе руку и сердце? – насмешливо поинтересовалась она.

– Нет.

– Значит, успокойся, – рассмеялась Ира, – все остальное не считается. Он что, тебя выгнал? Бывает.

– Он сказал, что я безвкусно накрашена, – пожаловалась я. – Умыться велел. Так издевался. Смеялся надо мной.

– А ты?

– Ушла, – я пожала плечами. – Домой поеду, наверное. По-моему, я ему совсем не понравилась. Дурацкая это была идея – припереться на «Мосфильм».

Ира округлила глаза:

– Ты что, мать, с ума сошла? Он же режиссер! Ты к его характеру привыкнешь еще. Вообще тем актрисам, которые ему не понравились, он ради смеха предлагает немедленно отдаться ему прямо на письменном столе. Видела бы ты, с какими лицами все они выбегают из его кабинета. А если он попросил тебя умыться, значит, ты ему понравилась, дурочка!

– Но он сказал, что у меня нет ни таланта, ни вкуса.

Я едва сдерживалась, чтобы не расплакаться прямо при этой участливой Ире. Она сочувственно посмотрела на меня, потом поставила прямо на пол свою коробку и решительно скомандовала:

– А ну пойдем!

– Куда?

– В туалет, куда же еще? Умываться! Могу поспорить, что Мордашкин имеет на тебя какие-то виды.

Там, в туалете, над грязной раковиной, я и разрыдалась. От души разрыдалась, размазывая по щекам обильные слезы пополам с тенями и тушью.

Ира даже перепугалась – настолько внезапной была моя истерика.

– Ты что?

Я посмотрела сначала на нее, загорелую, миловидную. Ира сняла очки и распустила волосы, теперь ее никто бы уже не назвал дурнушкой. А потом – на свое зеркальное отражение. Лицо покраснело и припухло, черты расплылись, словно у запойного алкоголика. Теперь мои глазки казались маленькими и тусклыми (не спасало даже волшебное платье), а нос – огромным и словно расплющенным. Уродина. Дура. Так мне и надо.

А Ира наконец опомнилась и принялась меня утешать:

– Ты чего, Кать? Из-за Мордашкина, что ли? Брось! Он же козел, это всему «Мосфильму» известно.

И тут неожиданно для себя самой я рассказала этой полузнакомой Ире все. Про свое случайное знакомство с суперзвездой Александром Дашкевичем, про ту единственную ночь, которую я провела в его гостеприимных объятиях, про ссору с некогда лучшей подружкой Веркой. И, разумеется, про свое твердое решение Александра разыскать. Я рассказывала, а сама думала: что же я делаю? Откровенничаю с бывшей Сашкиной любовницей? И еще на сострадание надеюсь, идиотка. Но остановиться не могла.

Ира слушала напряженно, ее лицо каменело.

– Ясно, – сухо сказала она, когда я наконец замолчала. – Вообще-то тебе надо было раньше мне обо всем этом сказать. Я-то, как дура, перед тобою распиналась.

– Наверное, мне не надо было рассказывать об этом никогда!

– Или так, – согласилась она, – конечно, я сама виновата. Выложила все незнакомой девице, что еще можно было ожидать? Но мне так хотелось поделиться… Не могу держать это в себе.

– Я тоже, – улыбнулась я.

– Вот только давай не будем играть в товарищей по несчастью, ладно? – поморщилась Ира. – Меня от этого тошнит. Лучше умывайся и бегом к Мордашкину. Пока он тебя не забыл.

Так я и сделала. С Ирой я больше не встречалась. Кажется, она уволилась через несколько дней после того, как Мордашкин все же утвердил меня на роль. Бедная, она позавидовала мне, в то время как я мучительно завидовала ей. Она тоже мечтала стать актрисой, несколько раз провалилась в Щуку и ВГИК, но Мордашкин ни разу не предложил ей роли. А мне было наплевать на актерскую карьеру, на роли, съемки, кастинги… Все это казалось таким ничтожным по сравнению с той ночью, давно прошедшей и никогда не повторившейся вновь…

– Ты по-французски болтаешь? – спросил меня Мордашкин, когда я, умывшись, вернулась в его кабинет.

– Вообще, не очень, – сконфуженно объяснила я, – я английский в школе учила. Но несколько фраз знаю.

– А ну скажи, – потребовал режиссер.

– Жё тэм, – нахмурившись, припомнила я. – Жё мапель Катрин.

– Замечательно, – он восхитился, словно я только что прочитала монолог Гамлета на чистом английском языке, – у тебя смешной акцент. Так, сегодня подписываешь контракт. Завтра у тебя съемки. А послезавтра мы с тобой идем в ресторан – отметить это крупное событие. Идет?

Хотя мне предстояло появиться всего лишь в крошечном эпизоде, я выпросила у мордашкинского ассистента Степана весь сценарий. Читала я всю ночь. Прочитала я не только сам текст, но и прилагающиеся к нему ремарки, которые занимали почти сто страниц. И информация, которую я из них извлекла, меня обнадежила: я узнала, что главную роль в этом фильме играет Александр Дашкевич! А это значит, что я его увижу! Как все просто у меня получилось, как легко я добилась своего! Причем по иронии судьбы мне предстояло сыграть его пассию, его французскую любовницу, которая приезжает в далекую загадочную Москву в поисках любимого. Может быть, у нас даже будет общая сцена. Вот он удивится, когда увидит меня на съемочной площадке! А если даже этой общей сцены не будет, мы обязательно встретимся на показе для прессы, а потом уж и на премьере…

Съемочный процесс немного меня разочаровал. Почему-то я готовилась к напряженной работе, тысячам изнурительных дублей. Но на площадке выяснилось, что мой эпизод немного сократили, и теперь моя роль состоит всего из одной фразы, которую я должна была несколько раз произнести на ломаном русском языке, обращаясь то к молоденькому милиционеру, то к тетке с неподъемными сумками, то к индифферентной проститутке. «Как пройти на Красную площадь?» – спрашивала у них моя героиня.

Один раз мы прорепетировали это перед камерой, а потом Мордашкин сказал: «Так, теперь репетируем последний раз – и можно снимать!»

Я послушно заняла свое место в кадре, послушно повторила свой куцый текст – я даже особенно не старалась, ведь это была всего лишь репетиция, а не съемка. А когда я замолчала, Федор сказал:

– Все, снято! Катенька, ты молодец, ты свободна. Не забудь про ресторан.

– Как свободна? – не поняла я.

– Так. Я сказал тебе, что это репетиция, чтобы ты не волновалась. Знаешь, у некоторых актрис, особенно неопытных, перед камерой случается какой-то ступор. На самом деле мы снимали оба раза.

– Но я могла бы сыграть лучше!

– Милая, это не важно. – Он подошел и погладил меня по голове, как маленькую девочку. – Меня вполне устраивает, как ты сыграла. Ты, главное, про ресторан не забудь!

– Какой еще ресторан? – встрепенулась я.

– Ну как же, – усмехнулся Мордашкин, – роль ты сыграла? Сыграла. У нас ведь как принято? Тебе – роль. Мне – ресторан.

– Да идите вы! – вырвалось у меня. – За кого вы меня принимаете?!

И, развернувшись, я устремилась прочь из павильона – я совсем забыла, что на мне был костюм иностранки: черная кожаная мини-юбка, высокие сапоги и потертая куртка-косуха, а платье мое осталось висеть в костюмерной. Да и плевать мне было на платье. Главное – скорее сбежать, сбежать от этого ужасного человека, из этого ужасного мира кино, который меня разочаровал еще до того, как я успела в нем обжиться. Бегом! Уже закрывая за собой дверь, я услышала насмешливые мордашкинские слова:

– За того, кто ты и есть, девочка! За того, кто ты и есть…»

Катя Лаврова и любила, и ненавидела своего мужа Олега. Любила – в основном за прошлое. За воспоминания, за особенную улыбку, которая расцветала на его лице, когда он встречался с нею взглядом, за нежность, за многолетнее беспечное счастье. Ненавидела – за настоящее. За унижение, за наглость, за оскверненный дом, за многолетнее одиночество, в котором ей отныне предстоит жить.

Тот день она будет помнить всю жизнь. Она выглядела спокойной и даже улыбалась, пока любовник Олега суетливо одевался. Она нашла в себе силы насмешливо произнести:

– Может быть, кофе, молодой человек?.. или дама? Как вас следует называть? Кто из вас двоих играет женскую роль?

Она выглядела безразличной, когда он, усмехнувшись ей в лицо, наглухо застегнул свое отвратительное красное пальто и ушел прочь. Однако как только за ним захлопнулась дверь, она не выдержала. Сорвалась. Никогда в жизни она, приличная женщина, светская дама, спокойная и интеллигентная звезда, не кричала так отчаянно и громко.

– Как ты посмел?! – взорвалась она. – Как посмел привести этого потаскуна в наш дом?!

– Это не потаскун, – спокойно ответил Олег, – Катюша… мне действительно жаль. Жаль, что ты обо всем узнала.

– Какой же ты… – она говорила сквозь истерические рыдания, – какой же ты… если бы я знала. Как же ты мог?! Я тебя ненавижу!!!

– Катя, успокойся, я тебе все объясню.

– Мне и так все понятно. С ума сойти, мой муж – педик! – Катя оторвала ладони от покрасневшего, изуродованного слезами лица.

– Ну и что? – Олег взял ее за плечи, заглянул ей в лицо и безмятежно улыбнулся. – Катенька, я же тебя люблю. Я никогда тебе не говорил, потому что боялся травмировать тебя. И я не педик, а бисексуал. Этим страдают многие люди. Если бы ты была более прогрессивной, я бы тебе сказал.

Внезапно ей стало смешно. Наверное, это был истерический смех. Но по крайней мере, Катя успокоилась. Уж очень жалкой она себе казалась, когда рыдала, в то время как ему было просто «жаль». Произошедшее напоминало ей сценку из второсортной комедии.

Ха-ха-ха.

– Так это не в первый раз? – спросила она.

– Ладно, теперь, я думаю, можно сказать. – Он опустил глаза. – Не в первый. Катя, я всегда знал, что я такой. Я спал с мужчинами еще до свадьбы с тобой. Я ничего не могу с этим поделать. Господи… Если бы ты только могла меня понять…

– Понять? – фыркнула Катя. – Что ж, попытайся объяснить. Конечно, в любом случае мы разводимся. Так что можешь особо не распинаться.

– Катя… Понимаешь, я сначала думал, что я… голубой. Это случилось, когда я еще был подростком.

– Ты влюбился в учителя математики? – съязвила она.

– Не перебивай. Нет, Катя, я влюбился в одноклассницу, как все. Но стоял у меня почему-то на мальчиков. Понимаешь? – Он явно занервничал. – Ты представь, каково мне было?! В советской школе! Что бы было, если бы кто-нибудь узнал? Так что первая любовь со всеми вытекающими у меня была с девчонкой. А потом… в армии, я попробовал… И это было, – он помолчал, – это было то, что я хотел испытать. Это было чудесно, Катя.

Слабая улыбка затеплилась на его бледном лице, он хотел было положить руку на ее плечо, но Катя испуганно отпрянула, хотя в этом жесте не было ничего сексуального – он просто искал поддержки. Еще пятнадцать минут назад она отдала бы жизнь за улыбку этого человека, а теперь ей было противно к нему прикасаться. И в то же время она не могла уйти, ей хотелось его слушать, наблюдать за ним, незнакомым, новым, словно он был склизким насекомым, за которым наблюдаешь с брезгливым интересом.

– Катя, я вернулся из армии, поступил на филфак, и все было, как прежде. Я даже женился. Ну, ты знаешь мою первую жену.

– Мне вот что интересно… Вы с ней расстались… при похожих обстоятельствах?

– Катя, нет! Я скрывал от нее и от тебя тоже скрывал. Катя… может быть, к лучшему, если мы расстанемся…

– Естественно! – фыркнула она. – Естественно, расстанемся.

– Слушай дальше. У меня всегда были любимые женщины. И любовники. Женщинам я отдавал всю душу, а мужиков, извини за выражение, просто трахал. Если бы ты знала… если бы ты знала, Катя, кого я имел!

– О, ты осмелел, я вижу, – грустно констатировала она. – Какие слова пошли – «трахал», «имел»! И кого же? – помолчав, спросила она.

– Когда я женился на тебе, ты стала часто вытаскивать меня в свет. И тогда мне стало совсем легко. В богеме много таких, как я.

– Боже! Так ты позорил меня перед моими же знакомыми. Представляю, что вы обо мне говорили! А ты не подумал, что эта история могла стать известной многим! Пострадала бы моя репутация, моя карьера!

– Что ты, об этом никто никогда не узнает. Это только миф, что гомосексуалистом быть модно. На самом деле никто не хочет быть заклейменным. Те люди такие же несчастные, как я.

– Ты еще называешь себя несчастным, – ухмыльнулась Катя, – обманывал меня, «имел» всю тусовку. И еще чем-то недоволен.

– А потом я влюбился… Это был шок. Катя, я любил и тебя тоже. Я любил вас двоих.

Ее передернуло от отвращения.

– Он совсем молод. Его зовут Иван. Я познакомился с ним случайно.

– Где? – с жадным любопытством поинтересовалась она.

– Наверное, не стоит этого говорить… Это сын нашей домработницы Галины!

Катя не знала, возмущена она или изумлена. Ей вспомнилось, как неприязненно смотрела на нее Галочка, как ревниво пыталась она подслушать Катины телефонные разговоры… При каких обстоятельствах эта ужасная женщина вообще появилась в ее доме? Ах да, ее привел Олег. Сказал, что она мать его аспиранта. Талантливого мальчика. Теперь Катя знает, в чем именно состоит его главный талант.

– Катя, что мне делать?

– Что делать… – Катя отвернулась к окну. Вот бы увидели ее сейчас журналисты и поклонники. Еще утром она смотрелась молоденькой и счастливой, сейчас же… старая мымра с серым лицом. – Что делать? Собирать вещи и уходить… Может быть, твой мальчик тебя примет. Я, – она усмехнулась, – я могу только пожелать вам успехов… В вашей половой жизни.

Так они расстались. Почему-то Кате казалось, что она видит Олега в последний раз. Она смотрела на него и старалась запомнить его именно таким – растерянным, жалким, прячущим глаза, а не счастливым и уверенным в себе, как на свадебной фотографии, что стоит на ее прикроватной тумбочке.

Однако позже он еще не раз придет в этот дом. За вещами и для того, чтобы поговорить с ней о разводе. Они решили ничего не сообщать журналистам о разводе. Ничего не сказала она и Сане. Конечно, сын все равно когда-нибудь узнает… Но для него она придумает более удобную версию. Нет, невозможно, чтобы Саня узнал правду.

Сначала Кате казалось, что она не переживет. Но время шло, она немного успокоилась. В конце концов, у нее еще была работа. Владимир Качук серьезно готовился к закрытию спектакля «Сестры» – теперь они репетировали почти каждый день. В последнем спектакле должны были появиться новые реплики, новые изюминки. К тому же Качук переделал конец. Если раньше «Сестры» смотрелись новеллой и в конце пьесы красовался большой вопросительный знак, то теперь в спектакле появилась определенность. А именно хеппи-энд, ведь его так любят зрители. В итоге билеты на последний спектакль были распроданы еще за две недели, а Катя даже нервничала во время репетиций, словно перед премьерой. Спектакль пройдет – и она останется без работы. За последний месяц ей не предложили ни одного сценария, ни одной постановки…

Она останется одна. Без мужа, без работы, без зрительского внимания. Одна. И с каким-то мазохистским удовольствием Катя ждала этого одиночества. Она почти о нем мечтала.

У Шуры Савенич началась новая жизнь. Веселая, яркая, загульная, шальная.

Она обзавелась богемной привычкой просыпаться не раньше половины первого, хотя и раньше не утруждала себя ранними вставаниями. Наскоро завтракала и принималась за работу, до вечера не отрываясь от холста. За две недели Шура написала пять картин!

А вечером за ней заезжал Егор. Они где-нибудь ужинали, потом где-нибудь танцевали, а потом – и это было самым приятным, тем, чего Шура ждала с особенным трепетом, – потом возвращались к ней в квартиру и занимались любовью до самого утра.

Егор Орлов был сумасшедшим. Самым милым сумасшедшим на свете, романтичным сумасшедшим, любимым.

Однажды он серьезно сказал Шуре:

– Нам надо поговорить.

– Что случилось? – встрепенулась она. Она так дорожила своим новым счастьем, что в самый первый момент подумала, что он собирается с ней расстаться. Но потом увидела его глаза – влюбленные, насмешливые – и расслабилась.

– Ничего. Просто я кое-что хочу тебе подарить.

– Дари, – удивилась она.

Тогда он достал из своего модного объемистого рюкзака увесистую бархатную коробку, по форме похожую на упаковку для ювелирных изделий, только во много раз больше. Коробка была перевязана нарядной золотой ленточкой. Он положил ее на стол перед Шурой.

– Вот. Пользуйся.

Она с любопытством уставилась на подарок, и ее сердце забилось сильнее. Что там? Неужели кольцо?! Господи, вот здорово было бы… Но так быстро. Почему коробка такая большая? Нетерпеливо она развязала ленточку, распахнула коробку…

Внутри лежал какой-то шерстяной комок, похожий на детскую пушистую варежку. Шура удивленно уставилась на Егора: «Что это?» – но он молча улыбался. И в этот момент варежка… зевнула, выставив на обозрение крошечный розовый рот, а потом тоненько пискнула: «Мяу!» Шура пригляделась и с удивлением обнаружила, что, во-первых, у варежки есть миниатюрные уши, маленькие лапы с розовыми подушечками, пушистый серый хвост, а во-вторых, это была вообще никакая не варежка, а крошечный котенок.

– Господи! – умилилась она. – Хорошенький-то какой! Егор… Но он же мог задохнуться!

– Не мог. Я только что его туда положил. По-моему, ему там даже нравится.

– Как его зовут?

– Никак. Назови, как хочешь. Я его на помойке подобрал.

– Тогда пусть будет Бомж, – придумала Шура.

Бомж оказался презабавным существом. Он бил тарелки, рвал холсты, писал в ботинки и кусал Шуру за пятки, стоило ей задремать хоть на минуту.

Вообще, Егор любил делать ей подарки. Он подарил ей кактусы в горшке и велосипед, мягкие игрушки и никчемную статую Венеры. А еще нарисовал огромное сердце на обоях в ее туалете. «Думай обо мне всегда» – было написано в том сердце. Она пришила игрушечного Микки-Мауса к его свитеру – так он и ходил, шокируя прохожих. Он бросал шоколадки в ее почтовый ящик, она написала копию картины Рериха на стене в его подъезде. Кремом-автозагаром она нарисовала сердечко на его ягодице, пока он спал. Он потом долго не мог сердечко это отмыть и в отместку покрасил хной пушистый хвост Бомжа – теперь у Шуры был котенок-панк, на которого с опаской косились соседи.

В общем, они друг друга стоили. Они были влюблены – может быть, в первый раз.

В тот же вечер, когда Олег навсегда покинул ее шикарную квартиру на Тверской, Катя помчалась к Санечке. Она была настолько шокирована увиденным, что совсем позабыла о сыне. А ведь «анонимный доброжелатель» не обошел вниманием и его. Как он сказал? «Твой сын наркоман. Вонючий торчок»?

«Нет, такого просто быть не может, – думала она, паркуя машину у Саниного подъезда. – Он соврал, ошибся. Или просто хотел меня разозлить. А может быть… Может быть, он решил выманить меня из квартиры! Кто знает, что у него на уме, у этого странного телефонного хулигана?!»

Катя не могла вспомнить, когда она в последний раз была в Саниной квартире. И была ли вообще – с тех пор, как они с Олегом торжественно вручили ему ключи. Стильно обставленная двухкомнатная квартирка на Бронной – это был ее подарок сыну на совершеннолетие. С тех пор Санечка там и жил, предоставленный сам себе.

Откуда она могла знать, что так получится? Он всегда казался таким положительным, даже немного несовременным. Девушками особенно не интересовался, мало пил – даже на Новый год…

У Кати всегда был запасной ключ от его квартиры. И сначала она хотела открыть дверь именно этим ключом. Но потом решила быть деликатной. А вдруг у Сани в гостях девушка? И она позвонила.

Он открыл не сразу – Катя даже решила было, что никого нет дома.

– Мама? – Саня выглядел растерянным. – Проходи. Что-то случилось? Я телевизор смотрю… Фильм классный идет.

Телевизор был выключен! Зачем было выключать телевизор для того, чтобы подойти к входной двери?! Мог бы просто сделать звук потише… он врет, врет! «А может быть, я себя просто накручиваю?»

– Нет, ничего не случилось, просто мимо проходила, – беспечно улыбнулась она.

Катя сразу обратила внимание, что Саня одет в старую спортивную кофту с длинными растянутыми рукавами.

– На улице тепло, – сказала она, испытующе глядя на него, – почему ты так одет? Тебе что, не жарко?

– Мамуль, у меня кондиционер работает, – как ни в чем не бывало ответил сын, – здесь прохладно.

Неправда, неправда! В его квартире было душновато, и потом Саня, щеголеватый модный Саня, ни за что бы не стал носить такую страшную старую кофту, даже дома, когда его никто не видит. Значит, он был в футболке, а когда услышал звонок, распахнул шкаф и схватил первую попавшуюся вещь. Значит, ему действительно есть что скрывать.

А может быть… Может быть, у страха глаза велики?

– Мам, тебе чаю? Или молока? К сожалению, сладкого ничего нет, ты же не предупредила, что заедешь…

– Я на диете, – рассеянно ответила она. – Саня, у меня к тебе просьба. Она может показаться тебе странной, и все-таки мне очень надо, чтобы ты это сделал.

– Что? – удивился сын.

– Сними свою кофту, пожалуйста.

– Мам, но зачем? – недоуменно воскликнул он, а Катя жадно вглядывалась в его лицо. Как опытная актриса, она всегда могла обнаружить плохую игру, фальшь, и, кажется, Санечка фальшивил.

– Я же сказала, что это может показаться странным. Пожалуйста.

– И все-таки я не понимаю… – нахмурился он, – объясни сначала, мам.

– Саня, не препирайся. Почему ты не хочешь снять эту кофту? Мне кое-что о тебе насплетничали. Значит… Значит. Это правда?

– Что – это?

– Тебе лучше знать.

Катя извернулась и схватила его за рукав. У Сани даже лицо исказилось – никогда она не видела его таким одновременно растерянным и злым. Это лицо не было лицом ее сына, это было незнакомое неприятное лицо. Катя еще не видела его рук, но уже поняла, что телефонный шептун не соврал.

– Саня, я все знаю, – спокойно сказала она, – но зачем тебе это надо? Зачем?

– Ма… – Он снова стал Саней прежним, ласковым и любящим. – Ма, да не расстраивайся ты так. Подумаешь… В этом нет ничего такого, это просто современный эквивалент алкоголя…

– Саня, – ее голос потух, – и все-таки сними кофту. Теперь-то можно.

Он вздохнул и стянул с себя уродливую кофту. Кате было известно, что она увидит, и все-таки при взгляде на Санины руки она побледнела. Это были страшные руки. Тощие, как палочки, бледные, в уродливых фиолетовых синяках.

Она не выдержала и заплакала. Катя вообще никогда плаксой не слыла, но за последние дни второй раз пустила слезы. За что? Что она такого сделала?

– Мам, – Саня ласково обхватил ее обеими руками, и она уткнулась носом в его тощую грудь, – мам, не плачь…

Она сама виновата, господи… Какой он болезненно бледный, какой худенький. Почему она раньше этого не замечала? Почему не обратила внимание на нездоровый цвет лица? Она оптимистично принимала худобу за модную стройность, а мешки под глазами списывала на компьютер – Санечка обожал просиживать ночами перед монитором. Какой эгоисткой она была!

– Сань, что же делать? Делать-то что? Наверное, ты должен лечь в клинику…

– Мам! – возмутился он. – Я и так могу бросить, я не наркоман.

– Ты должен лечь в больницу, – твердо повторила Катя, – иначе я не буду давать тебе деньги.

– Хорошо, – раздраженно ответил Саня, когда она упомянула про деньги. – Хорошо, я лягу в больницу… ненадолго. Ты довольна?

– Вполне. И знай, что я люблю тебя… любого.

Домой она возвращалась с тяжелым сердцем.

Что она сделала не так? В какой момент фатально ошиблась? Почему ей так не везет? Всегда не везло, всю жизнь?

Глава 8

«…На следующий день после злополучной киносъемки я отправилась в университет, где не появлялась уже почти неделю. Мне хотелось увидеть Верку, хотелось рассказать ей о своем первом и последнем киноопыте. Я уже давно внутренне простила подругу и была готова помириться и зажить по-старому. Скучать на лекциях, часами сидеть в библиотеках и изредка появляться в буфете Дома кино…

Веру я увидела сразу же – она со скучающим видом восседала на подоконнике, в ее руках была ксерокопия задачника Гольдмана.

– Вера! – радостно завопила я. – Вера, как я по тебе соскучилась!

Я хотела было ее обнять, но она отстранила мои руки:

– Неужели кинозвезда снизошла до нас, простых смертных?

– Верк, что за глупости? – удивилась я. – Ты же ничего еще не знаешь. Да, я снялась в эпизоде, но это было ужасно! Я больше никогда, никогда туда не пойду. Представляешь, этот Мордашкин, ну ты же помнишь этого смешного толстяка… так вот, он начал намекать мне на… сама понимаешь. – Я говорила быстро, словно оправдывалась. А в Веркиных глазах наконец-то мелькнул интерес.

– Вот как? Значит, больше не будешь сниматься?

– Нет.

– А что же будешь делать?

– Как что? – удивилась я. – Учиться. Странная ты, сессия же скоро.

– Ты что, еще не была у информационной доски?

– А зачем? Я же знаю расписание.

– А ты все-таки сходи. Очень рекомендую.

– Да что там? Верка, не темни.

– Ты сходи-сходи, – гнула свою линию подруга, – сама и увидишь.

Недоуменно пожав плечами, я поплелась к информационной доске. По дороге мне встречались однокурсники – все они смотрели на меня как-то настороженно, а в ответ на мою приветливую улыбку затравленно прятали глаза.

На доске висел приказ о моем отчислении – оказывается, вот уже третий день я не числилась студенткой Московского государственного университета. Несколько минут я тупо изучала приказ. В чем дело? Летнюю сессию я сдала на «отлично» (впрочем, как и все предыдущие), никогда не числилась среди «хвостистов». Наверное, это какая-то ошибка.

– Катя? – кто-то тронул меня за плечо. – Хорошо, что ты наконец объявилась. Мне надо с тобой поговорить.

Я обернулась – передо мной стояла начальница нашего курса Влада Степановна. Это была мягкая добрая женщина, она преподавала экономику и души во мне не чаяла.

– Хорошо.

Мы прошли в ее кабинет. Закрыв за собою дверь, она затравленно огляделась вокруг и тихо сказала:

– Катя, я считаю, что с тобой поступили несправедливо. Я хочу, чтобы ты знала, что я в это не верю.

– Во что? – удивилась я. – Я ничего такого не сделала… Сессия у меня сдана. Влада Степановна, почему меня отчислили?

– Если бы ты объявилась немного раньше, – вздохнула она, – не прогуливала бы, а пришла хотя бы позавчера, когда по твоему поводу прошло комсомольское собрание, ты бы могла как-то оправдаться. Но никто не смог до тебя дозвониться.

– Комсомольское собрание? – изумилась я. – По моему поводу? Но почему?!

Влада Степановна нервно обернулась на дверь и, интимно понизив голос, сообщила, что декан факультета получил анонимное письмо, в котором говорилось, что студентка второго курса Екатерина Лаврова в свободное от учебы время занимается проституцией.

Я не могла поверить своим ушам:

– Влада Степановна, меня оклеветали! Неужели декан и все остальные могли поверить какому-то дурацкому письму?! Это же бред какой-то!

– В конверте было не только письмо, но и фотографии, – вздохнула Влада. – Детка, я их видела… Мне очень жаль.

– Что за фотографии?

– Там была ты. Ярко накрашенная, в каком-то белом декольтированном пиджаке. Ты была с мужчиной, а он… его руки были на твоей груди, Катенька. Ты смотрела на него и смеялась. Потом вы обнимались. А еще там был и другой мужчина. Такой толстенький, смешной, судя по выражению лица, пьяный. Он держал тебя за талию, ты ему улыбалась. А потом… Катя, потом он дал тебе денег, а ты взяла. Это все было видно на фотографии.

– Влада Степановна! Я понимаю, о чем вы говорите! Но это были не деньги, это была визитная карточка. Он дал мне свою визитку, а я взяла. И я знаю, кто меня сфотографировал.

– Сейчас это неважно, – начальница курса скорбно поджала губы. – Тебя никогда не восстановят.

– Но почему меня не пригласили на комсомольское собрание? Почему они не захотели разобраться, выслушать меня? Так не бывает, это незаконно.

– Детка, формально тебя отчислили за прогулы. Ты неделю не была на факультете, пропустила один зачет. Понимаешь, тебе просто не повезло. Наш декан побоялся скандала. Побоялся, что ему сделают выговор, если выплывет эта история.

– Влада Степановна… А мне-то что теперь делать?

– Смирись. – Я видела, что Влада расстроена едва ли не сильнее, чем я сама. – Смирись, Катя. Потому что исправить уже ничего нельзя.

Домой я возвращалась, как в тумане. Выйдя из кабинета Влады Степановны, первым делом я бросилась искать предательницу – Веру. Как она могла так поступить? Мне явственно вспомнилась улыбающаяся подруга в блестящем платье, с фотоаппаратом «Зенит» через плечо. «Давай сфотографирую тебя с этим Мордашкиным, – лукаво подмигнув, сказала она. – Когда он прославится, можно будет хвастаться этой фотографией, здорово, да?» И я, весело смеясь, согласилась, не подозревая, что она намерена «хвастаться» фотографией еще до того, как пресловутый Мордашкин станет знаменитым. Произошедшее не укладывалось в моей голове. Мы ведь были подругами. Пусть ссорились часто, пусть иногда мелко пакостили друг другу, пусть приревновали друг друга к Александру Дашкевичу… Но все-таки мы были знакомы больше двух лет, мы вместе прогуливали особо скучные семинары, мы азартно делились какими-то девчоночьими секретами. Как она могла?

Веру я не нашла. Лекция уже началась, и она, видимо, ускользнула от меня в аудиторию. Ну и бог с ней. На самом деле куда больше меня волновал другой вопрос. Что сказать родителям, как им объяснить? Признаться сейчас или подождать, пока закончится сессия? Скоро Новый год, можно отпраздновать его спокойно, а потом уж обрушить на родительскую голову потрясающую новость о моем отчислении.

«Скажу, – решила я, подходя к дому, – скажу прямо сейчас. Обманывать родителей – это малодушие».

– Катя? – кто-то дернул меня за рукав.

Я нервно обернулась и увидела Федора Мордашкина. В его руках был букет из нескольких вялых гвоздик. Что он делает возле моего дома?

– Здравствуйте. – Я остановилась, не зная, что ему сказать.

– Катенька, а я тебя уже два часа здесь жду. Как-то совсем забыл, что ты учишься.

– Уже не учусь, – усмехнулась я, – сегодня меня отчислили. А откуда вы знаете, где я живу?

– Ты же анкету заполняла, дуреха, – заулыбался он, – я все теперь про тебя знаю. Год рождения, место работы родителей. Держи цветы.

– Спасибо. Мне не нужны цветы. – Вместо того чтобы развернуться и уйти, я, как дура, стояла на месте и выжидательно на него смотрела.

– Да? Мне тоже. – Подумав, он отшвырнул гвоздики в сторону, прямо на асфальт. – Слушай, а за что тебя могли отчислить? Такую примерную лапочку, а?

– За проституцию, – честно призналась я, но Мордашкин, разумеется, решил, что я шучу, и с готовностью расхохотался.

– Знаешь, милая, а я вообще-то рад, очень рад. – Он довольно погладил себя по животу и посмотрел на меня так, словно собирался немедленно мною позавтракать. – У меня для тебя хорошая новость. И это здорово, что твоя учеба не помешает.

– Не помешает чему?

– Съемкам, милая Катя, съемкам. Знаешь, вчера мы отсматривали пленки. И твоя иностранка понравилась там, – он многозначительно поднял указательный палец вверх. – Там сказали, что ты очень яркая и способная. И велели мне расширить твою роль.

– А если я откажусь?

– Тогда я буду умолять, пока ты не согласишься, – бесхитростно объяснил он. – Бросаться перед тобою на колени, закармливать тебя дефицитными продуктами, увеличивать вдвое, а то и втрое твой гонорар. Может быть, в самом крайнем случае, попытаюсь оказать психологическое давление на твоих родителей.

– Попытайтесь, – усмехнулась я. – Мой отец полагает, что все актрисы – подстилки.

– Твой отец прав, – мягко улыбнулся режиссер, – по большому счету, да. Но я тебе предлагаю просто роль. Просто роль, и все. Аллес!

– И никаких ресторанов? – прищурилась я. – А как же ваше правило? Вы мне роль, а я вам ресторан?

– И никаких ресторанов, – серьезно пообещал он. – Пойми меня, я же человек подневольный. Мне сказали, чтобы актриса появилась в моем фильме, и я вынужден послушаться. А то там, – он многозначительно помолчал, – там вообще могут зарезать всю картину. Понимаешь? Так что я в полной от тебя зависимости!

Я серьезно кивнула. Откуда мне было знать, что Мордашкин меня разыгрывает, что там никогда не отсматривают пленки, пока фильм не снят целиком, откуда мне было разглядеть смешинки в его глазах?

Правду я узнала только через несколько лет».

Первого ноября выпал снег. Это была неожиданность, шок. После тропически-теплого октября почему-то казалось, что зима не наступит вообще никогда. А тут – грязно-белая слякоть по обочинам и снежная манка тихо шуршит за окном.

Многие москвичи снегу не поверили, оделись по-летнему и теперь старались плотнее закутаться в свои пиджаки и ветровки, жмурились от ветра и уныло грели жидким теплом дыхания красные пальцы.

Только Шуре Савенич все было нипочем. Ее легкая куртенка доверчиво распахивалась навстречу ветру, шерстяной старенький шарф был криво повязан на тоненькой шее. Шуре было жарко, она была влюблена.

А Катя Лаврова мерзла. С утра она выпила четыре чашки кофе, заев убийственную для цвета лица дозу кофеина пятью шоколадными конфетами – шестьсот лишних калорий! Женщина после сорока полнеет быстро. Прости и прощай, осиная талия!

Здравствуй, брат целлюлит! Приветствую вас, «уши» на бедрах и жировые валики в области поясницы!

В то утро Шура обрушилась на Катину голову, словно тропический тайфун на лениво-солнечное побережье. Румяная. Лицо блестит.

– Екатерина Павловна! Там снег, снег! У-у, даже лицо щиплет, – восторженно прокричала она с порога.

– Здравствуй, Шура.

Катя встретила ее в домашнем халате. Не в шикарно-белом банном, не в эротично-кружевном, из магазина «Дикая орхидея», а в обычном байковом халате – такой, должно быть, есть у каждой московской домохозяйки. На Кате он смотрелся как-то неестественно. Выглядела она болезненно-унылой, бледные губы практически не различались на бескровном лице.

Шура удивленно смотрела на обычно холеную актрису и думала: что-то не так.

– Шура, ботинки можно не снимать.

Ах вот оно что. Беспорядок. На полу – грязные следы, на полках и журнальном столике ровным слоем лежит серая пыль. В пепельнице валяется полусгнившая банановая шкурка.

– Проходи на кухню. Извини, не очень-то у меня и убрано, – вяло улыбнулась кинозвезда.

«Не очень-то и убрано» – определение неподходящее. Правильнее было бы выразиться – «сильно загрязнено». Раковина полна тарелок и чашек, словно всю ночь Лаврову атаковали полчища прожорливых гостей. На столе – липкие коричневые пятна: кто-то пролил кофе, а вытереть поленился. Дурно пахло от помойного ведра.

Шура хотела поставить свой саквояж на пол, но Катя остановила ее:

– Что ты, детка! Ставь на стол, тебе же так будет удобнее.

Это казалось совсем удивительным. Катя обычно так брезгливо смотрела на Шурин грязноватый чемоданчик. Когда Шура его распахивала, над столом, покрытым белоснежной скатертью, поднималось густое облако сладковатой пудры – в такие моменты Катя раздраженно морщилась. Она же чистюля, она же аккуратна до оскомины. Шуре же всегда смотреть было тошно на ее блестящие, словно языком вылизанные полы и накрахмаленные занавески. Что случилось?

– Что-то вы сегодня бледная, – заметила Шура, вытаскивая из саквояжа тональный крем и помаду с тенями.

– Я?.. А, это, верно, из-за снега, Шурочка, – сказала она и тут же задумчиво повторила: – Из-за снега.

– Тогда я румян побольше положу, а, Екатерина Павловна? – Шура глубоко вдохнула, приготовившись, по обыкновению, отвоевывать каждый штрих.

У любого гримера есть «простые» и «сложные» клиенты. Актриса Екатерина Лаврова – из последних. Иногда Шура вообще удивлялась, зачем ей с завидным постоянством приглашать на дом стилиста. Подкрасила бы сама реснички, мазнула бы бесцветным блеском губы – и вперед! Кате отчего-то нравилось выглядеть неброско, хотя с ее внешностью она вполне могла бы позволить себе экспериментировать. Но нет – актриса признавала только скучную естественность. Шуре с пеной у рта приходилось уговаривать ее воспользоваться хотя бы терракотовой помадой вместо телесно-бежевой.

Вот и сейчас – наверняка начнет возмущаться: «Мне не идут румяна, Шурочка! Положи немного пудры, и хватит!» Но Катя равнодушно сказала:

– Мне все равно. Делай, как считаешь нужным. Ты же, Шурочка, профессионал.

«Вот тебе и номер, – подумала Шура. – Это что-то новенькое».

– Тогда я и тон потемнее положу, – несмело предложила она и тотчас же, словно оправдываясь, добавила: – Лицо будет здоровее выглядеть. Ладно?

– Я же сказала, делай, что хочешь, – отмахнулась Катя.

– Темные стрелки на веках? – решилась Шура.

– Хорошо.

– Изумрудные тени?

– Ладно.

– Вишневая помада? – не сдавалась Шура. Если честно, ей просто захотелось проэкспериментировать, в какой момент крестная все-таки возмутится и скажет, как обычно: «Шура, ты хочешь, чтобы я стала похожей на панельную девку?!»

– Накладные ресницы?

– Ладно.

– Блестки на скулах?

– Ладно.

– Цветной лак для волос?

– Ладно-ладно.

– Стразы на бровях?

– Ладно.

– Клипса в носу?

– Ладно.

– Екатерина Павловна, что с вами происходит?

– Ладно, – машинально ответила актриса, но потом встрепенулась. – А? Что ты имеешь в виду, Шурочка? Что со мною происходит? Тебе что-то не нравится?

– Я только что предложила вам вдеть клипсу в нос. А вы сказали: ладно.

– Клипсу? – удивилась Катя. – Но зачем?

Шура растерялась:

– Да я же просто пошутила.

– А-а…

– Екатерина Павловна, что-то случилось? – Шурина кисточка замерла над ее лицом.

Катя собралась было сказать назойливой девице что-нибудь грубое и обидное. Да так и не смогла придумать, что именно. Зачем она привязалась? Кем себя возомнила? Катиной подругой, что ли? Да, они родственники, но, в сущности, никогда не были особенно близки. Слишком они разные, слишком Шура молодая, слишком… Всего в ней слишком. Как она смеет так шутить? И кто ее просил интересоваться Катиным самочувствием?

– Екатерина Павловна, хотите, я вашу посуду перемою? – вдруг предложила девчонка.

Катя удивленно вскинула на нее глаза. Встревоженное лицо. Вопросительный взгляд. Кажется, она и правда ей сочувствует, хотя и не догадывается даже, что произошло. Внезапно Кате, как и любому нормальному человеку, которого жалеют, захотелось доверчиво расплакаться. Обмякнуть на неудобной кухонной табуретке, обхватить худыми руками колени. И чтобы эта Шура взволнованно суетилась вокруг. Принесла бы Кате валериановые капли из аптеки, поставила бы чайник. Накормила бы ее безвкусным диетическим творогом, заставила бы переодеться в нарядный костюм. Выслушала бы, посочувствовала.

Катя вздохнула. Оставьте, Екатерина Павловна, свой глупый порыв.

– Екатерина Павловна, вы что, плачете?!

Замолчи, Шура, немедленно замолчи. Иначе Катя и в самом деле не выдержит. Шура отложила палитру с тенями в сторону.

– Екатерина Павловна…

Ни один мускул не дрогнул на Катином лице, а слезы бесцветными потоками струились по щекам, прокладывая светлые дорожки в толще жидкой пудры цвета загара. Ниагарский водопад. Наводнение. Катастрофа. Ни конца этому потоку, ни края.

– Извини, Шура. Вся твоя работа насмарку. Ну, ничего, я заплачу. Заплачу. – Катя схватила кухонное полотенце и принялась неловко размазывать слезы по лицу. – Что же это происходит?

Шура убрала со стола саквояж.

– Я, наверное, тебя задерживаю, да, Шурочка? – встрепенулась Катя. – Ты иди, иди. Я сегодня сама накрашусь. В конце концов, это не премьера, а пресс-конференция перед закрытием спектакля. Закрытием, Шура!

– Прекратите, Екатерина Павловна, – твердо сказала Шура, – не надо мне платить. Умойтесь. А я пока приготовлю кофе… А куда же делась ваша домработница?

– Выгнала, – всхлипнула Катя. – Всех разогнала. Сын в больнице. Никого не осталось…

– И Олега Алексеевича?! – Шуре вдруг вспомнилось, какими глазами смотрела обычно Катя на своего драгоценного супруга.

Не к месту упомянула она Олега. Немного успокоившаяся было Катя уронила голову на руки. Шура не слышала всхлипываний – ей только было видно, как истерически вздрагивают худенькие плечики кинозвезды.

– Я все понимаю, Екатерина Павловна. – Подумав, она погладила актрису по спине. – Кофе вам, пожалуй, не стоит пить. Сейчас сварю какао.

– Ничего ты не понимаешь, – Катя оторвала от стола красное заплаканное лицо, – ничего. Мне угрожают, Шура. Я чувствую, что все это не случайно произошло. Почему, ну почему все эти события случились друг за другом?

– Совпадение, – пролепетала, пожав плечами, Шура.

– Но таких совпадений просто не бывает. Мне кажется, что кто-то управляет моей судьбой. Кто-то специально все это подстроил. Кто-то меня ненавидит, Шура. Но за что? Вот этого я понять не могу…

На пресс-конференцию по случаю закрытия спектакля «Сестры» Катя прибыла без опоздания – ровно в четыре часа. По-королевски спокойная, красивая, стильная. Сегодня она предпочла не один из своих любимых строгих костюмов пастельных расцветок, а черное декольтированное платье – и выглядела как настоящая голливудская звезда.

Глядя на нее, никто бы и не поверил, что всего несколько часов назад она рыдала на захламленной кухне – бледная, жалкая, облаченная в старомодный дешевый халат. Спасибо Шуре – сначала она напоила Катю горячим какао и дала ей возможность как следует выплакаться – до тех пор, пока плакать стало нечем. А потом решительно взялась за Катино лицо. Не слушала никаких ее замечаний, не внимала обычным просьбам сделать макияж поскромнее. Просто молча рисовала – и все. И когда Катя посмотрела в зеркало на результат Шуриных трудов, она ахнула. Не лицо, а произведение искусства. Яркая, стильная женщина. Настоящая стерва.

Конечно, все заметили, что прима выглядит по-особенному. Люба Федорова, например, не преминула заявить:

– Катюша, ты великолепна. Как здорово, что ты запомнишься зрителям и журналистам именно такой. Наверное, я бы тоже на твоем месте нарядилась на свой последний спектакль!

«Сука завистливая!» – мрачно подумала Катя, но озвучивать эту мысль, разумеется, не стала. А вместо этого поблагодарила Любу за комплимент и с улыбкой добавила:

– Смотри, Любаша, нас фотографируют. Кажется, это из «Комсомолки». Давай обнимемся и улыбнемся.

И Любе пришлось послушаться. На следующий день в газете «Комсомольская правда» появилась огромная фотография – две сладко улыбающиеся актрисы – какая идиллия! Одна – с усталым бледным лицом и в бесформенном свитере. Это Люба. А другая – с ярким сочным ртом, в соблазнительном платье. Это, естественно, Катя Лаврова.

Впрочем, контрастная фотография стала для Кати одним из немногих приятных впечатлений того вечера. Как же радовались коллеги-актрисы Катиному увольнению! Конечно, все они подошли к ней с сочувственными улыбками на лице и заранее подготовленными прощальными словами. Одна из них – большегубая молоденькая Инночка (сплетничали, что Качук собирается продвинуть ее на главную роль в одной из следующих постановок) – даже раскошелилась на букет из кричаще-ярких и безумно дорогих тропических цветов.

А журналисты!

Они набросились на нее, как стервятники на падаль.

– Екатерина Павловна, сложно остаться не у дел в таком возрасте? – ничуть не смутившись, спросила у нее юная наглая особа с изящным серебристым диктофончиком в руках.

Катя сделала вид, что не заметила хамства.

– Милая девушка, в моем сегодняшнем расписании нет окон, – с милой улыбкой соврала она. – Во-первых, я собираюсь поездить по стране со своей книгой. Во-вторых, мне предложили сниматься во французском фильме.

– Это правда, что вы будете играть роль сумасшедшей старухи в сериале Вадима Квадровича? – поинтересовался кинокритик, одетый сплошь в синий вельвет.

– Я похожа на сумасшедшую старуху? – спросила Катя, поправляя шелковую шаль на своей молодой высокой груди.

Она была спокойной и уверенной в себе. Победительницей, королевой. Королевой, которой всего через несколько часов предстояло превратиться в Золушку.

Последняя версия спектакля «Сестры» прошла на «ура». Катю вызывали на сцену девять раз, ей подарили больше пятидесяти роскошных букетов. Все заднее сиденье ее авто было забито цветами, еще долго душно-сладкий цветочный аромат преследовал Катю, напоминая о безумном коктейле из горечи и триумфа.

Грустно. Грустно ей было покидать привычную личную гримерку в театре. Катя машинально опорожняла шкафчики, стараясь ничего не забыть. Косметика, парик, какие-то милые безделушки, подарки поклонников… Все это перекочевало в объемистую спортивную сумку. Она не торопилась, она цеплялась за последние минутки, ей казалось, что если она задержится в этой насквозь знакомой, пропахшей духами и потом комнатке подольше, то все может измениться, произойдет невероятное. В гримерку влетит запыхавшийся Качук. «Как хорошо, что ты еще здесь, Катюша! – скажет он. – Я так боялся, что ты уже ушла. Все изменилось! Зрители хотят видеть в новом спектакле именно тебя! Тебя, а не Любу Федорову!»

В дверь постучали. Катя замерла. Неужели правда Качук? Так не бывает.

– Да. Войдите, – у нее немного дрожал голос.

В гримерку влетела Люба Федорова. Она уже переоделась в джинсы и уютный вязаный свитер, ее волосы были стянуты в хвост на затылке, а лицо блестело от крема.

– О, ты еще здесь? – Ее ненакрашенные глаза блеснули торжеством. – А я хотела уже вещи перенести. Володька сказал, что это теперь будет моя гримерка.

– А-а, – как можно более безразлично протянула Катя.

– Ой, ты забираешь мягкие игрушки? – Любка, вытянув шею, заглянула в Катину сумку. – Они мне так нравились.

– Это мои игрушки, – холодно ответила Катя, – их мне дарили зрители. Как фигуристке, – улыбнувшись, добавила она.

– Ничего, мне тоже будут дарить, – оптимистично заметила Федорова. – Ну а напольную вазу, надеюсь, ты не унесешь? По-моему, она принадлежит театру. Так удобно, будет куда цветочки ставить.

– Вазу не унесу, – мрачно пообещала Катя.

– Ну ладно, я побежала тогда. Принесу свою косметику. Ты не представляешь, как мне хочется скорее здесь обосноваться!

– Ну, конечно, ведь у тебя никогда не было личной гримерки. Все тридцать лет карьеры – в общей, – не удержавшись, съязвила Катя.

Федорова сделала вид, что она не услышала последней реплики бывшей примы. Однако от Кати не укрылось, что на ее лице появилась удовлетворенная улыбочка. Как же, ей удалось разозлить саму Лаврову. Сама Лаврова ей завидует.

Любка убежала. А Катя положила в сумку последнюю коробочку с тенями. Последние десять лет она покупала для себя личный грим. Театральные гримеры в основном пользовались недорогим «Ленинградским», который сушит кожу и забивает поры, который потом очень сложно смыть с лица даже специальными лосьонами. Катя потратила почти тысячу долларов на свой, личный грим. Чего у нее только не было! Косметика для любой роли, помады и тени самых необычных авангардных расцветок, был даже черный грим для тела – на случай, если ей придется сыграть роль негритянки. Интересно, понадобится ли ей это еще когда-нибудь? Катя вздохнула. Пора уходить.

Она повесила на плечо сумку, взяла из красивой напольной вазы несколько букетов (все равно все не унесет). Эта ваза появилась в театре гораздо раньше Кати. Она всегда стояла в гримерной тех, кто был занят в главной роли. Эта ваза помнит сотни Катиных букетов. Теперь в ней будут красоваться Любкины цветы.

Катя поставила сумку на пол. Взяла вазу, обхватив ее обеими руками, воровато оглянулась по сторонам. Подняла руки вверх и с залихватским «Э-эх!» разжала пальцы. С громким возмущенным звоном хранительница цветов разлетелась на мелкие осколки.

А Кате вдруг стало легче. Конечно, вазы жаль, и все же хорошо, что она не достанется противной Федоровой.

– Пусть цветы свои в трехлитровые банки ставит! – вслух сказала она.

И поспешила покинуть здание театра, пока кто-нибудь ее не «застукал». Бывшая прима громит собственную гримерку! Прекрасный штрих к ее безупречной репутации.

А потом потекли однообразные дни, похожие друг на друга, словно однояйцевые близнецы. Сначала Катя даже наслаждалась вынужденным бездельем. Она поздно вставала, вяло прогуливалась по магазинам, покупала какие-то ненужные, но приглянувшиеся вещи, обедала в уютных маленьких ресторанчиках, смотрела телевизор почти всю ночь. Теперь она жила не как светская дама, актриса, звезда, а как обычная состоятельная домохозяйка.

Постепенно – как быстро это произошло! – о ней стали забывать. Первые недели после последнего показа «Сестер» Кате звонили какие-то знакомые и полузнакомые люди, поздравляли, приглашали на презентации и фуршеты. Но их становилось все меньше и меньше, и в конце концов она перестала находить в своем почтовом ящике что-нибудь, кроме рекламных листовок.

Из газет она узнала о том, что Люба Федорова отметила свой день рождения в казино «Кристалл». Поздравить новую звезду пришли все – примелькавшиеся и не очень, а ее, Катю, не пригласили.

Конечно, она не обиделась. Она прекрасно понимала, почему Люба ее проигнорировала. Вряд ли она хотела Катю обидеть или оскорбить (хотя, должно быть, здорово обиделась за разбитую вазу). Просто день рождения – это первая рекламная акция новой постановки Качука. Постановки, где главную роль играет Федорова. Зачем же отвлекать внимание журналистов на старую приму?

«…Не везло Федору Мордашкину с личной жизнью. Что-то не складывалось, не срасталось… Хотя, несмотря на забавную внешность, его любили женщины. Было в нем нечто, какая-то необъяснимая черта, которая была гораздо важнее экстерьера. Что-то неуловимое во взгляде, в мимике… Он выглядел как Денни де Вито, но вел себя как Марлон Брандо. Поэтому никто не удивлялся, что Мордашкину нередко доставались первые красавицы тусовки. Но одно дело – заполучить в постель красотку, а другое – полюбить ее.

Незадолго до знакомства со мной Мордашкин расстался с четвертой по счету женою, сильно пьющей актрисой-эпизодницей. Звали его супругу Марьяной. Она была женщиной яркой, томной и чем-то смахивала на Марлен Дитрих – тот же «коровий» взгляд с поволокой, те же аккуратные дуги выразительных бровей, те же породистые тонкие черты на широковатом лице. Одно время ей прочили звездную карьеру. Может быть, так оно и получилось бы, если бы красавица не любила выпить. Пила она почти каждый день. Пила, когда у нее было плохое настроение. Пила, когда, наоборот, была «на подъеме». Она была моложе Федора почти на десять лет, и он влюбился в нее, как неоперившийся мальчишка. Он любил ее, когда она всерьез собиралась стать звездой, он любил ее, когда ее перестали приглашать на главные роли, он любил ее, когда она скатилась до эпизодов и массовок.

Обо всем этом он рассказал мне в тот же день, когда мы встретились у моего дома. Все-таки я отправилась с ним в ресторан. Я еще удивлялась тогда: почему он так откровенничает? Может быть, это необычный способ соблазнения? Мол, пожалей меня, а потом приласкай меня? Я несчастный романтический герой, одинокий и непонятый!

– Она потеряла человеческий облик, Катя, – рассказывал он, закусывая горечь дефицитной сырокопченой колбаской, – она перестала краситься, выщипывать брови, брить ноги. Но я этого не замечал. Она пила каждый день. С утра трусцой бежала к гастроному, за пузырем. Я прятал от нее деньги, а она все равно где-то их доставала. Я подозреваю, что она спала за деньги с мужчинами. Хотя кто мог на нее польститься?

– Какой кошмар, – искренне ужаснулась я.

– Она превратилась в чудовище, а я этого не замечал. Она по-прежнему казалась мне красоткой. Я по-прежнему воспринимал ее двойником Марлен Дитрих, стильной и молодой. И знаешь, когда я понял, во что она превратилась?

– Когда?

– Однажды она прибежала домой счастливая. И – о чудо! – трезвая. Она сказала, что ее берут на роль, что ее выбрали по фотографии, остался последний кастинг, и с ней подпишут контракт. Я так за нее радовался. Она не пила почти неделю, к кастингу готовилась. Я вместе с нею поехал на студию. И знаешь, что это была за роль?

– Что?

– Роль спившейся проститутки, – вздохнул Мордашкин. – Представляешь, Кать? Мою дуреху выбрали по фотографии на роль пьяной шлюхи, а она едва не плясала от радости! Причем ее почти не стали гримировать – только выдали какие-то жуткие шмотки. Она так старалась, входила в образ. А я стоял за камерой и в ужасе смотрел на нее. Я вдруг увидел ее такой, какой она стала. С редкими волосами, желтыми от никотина зубами, страшную, опухшую! Это был шок. Я не мог любить ее такой.

– А если бы она завязала?

– Она бы не завязала, – невесело усмехнулся он. – Ты плохо знаешь Марьянку… Короче, на следующий же день я от нее ушел. И это было подло, потому что она опять сорвалась и запила. И роль проститутки уплыла у нее из рук. Режиссеры не любят связываться с алкоголичками… Кать, зачем я это все тебе рассказываю?

Я и сама не понимала зачем. Мне было неудобно в его компании. Он повел меня в шикарный ресторан «Прага», он заказал для меня столько блюд, что мне хватило бы этой еды на две недели. А я все еще не могла понять, чего он от меня хочет.

В тот вечер он рассказал мне почти всю свою биографию. Он женился четыре раза – и все четыре неудачно. Все его жены были чем-то похожи друг на друга – молодые, легкомысленные, жаждущие легкой славы и легких денег, красивые и истеричные. Богемная поэтесса. Манекенщица из Дома моды на Кузнецком. Брутальная сценаристка. Певица-полуфранцуженка, мечтающая эмигрировать в Париж. Никто из них успеха не добился. Они были бабочками-однодневками, яркими, но сгоревшими мгновенно.

– Знаешь, почему ты мне нравишься, Катюша?

– Почему? – насторожилась я. Неужели он все-таки начнет ко мне приставать?

– В тебе есть глубина. Ты серьезная, несмотря на то что красивая. Честно говоря, ты понравилась мне еще по телефону. Когда прочитала Самойлова. Я никогда бы не подумал, что юной красотке может нравиться это стихотворение. И когда ты сказала, что занимаешься физикой… это так необычно. Я даже на минуту решил, что ты дурнушка. Но ты оказалась красавицей. Катя, ты уж прости… Я намекнул тебе на ресторан… В общем, дурак, конечно, я. Но когда ты меня отшила, это было чудо. Я понял, что немедленно должен тебя разыскать.

Я смущенно молчала. Просто не знала, что ответить на такое. Вроде бы он вел себя вполне интеллигентно. Хотя мне не были приятны его слова. Вот если бы такое сказал мне Александр Дашкевич, я бы расцвела и заколосилась. А он… Я ведь ничего к нему не испытывала, ровным счетом ничего. Разве что легкую симпатию.

Он словно мысли мои прочитал. Он вообще был очень проницательным и умным – потом я в этом убедилась.

– Катенька, а ведь ты неправильно меня поняла, – улыбнулся он, – что ты надулась? Думаешь, что старый козел претендует на твое свежее тело? Думаешь-думаешь, у тебя же на лбу это написано. Он-то, может быть, и претендует, но прекрасно понимает, что здесь ему ничего не светит. И потом, у нас такая разница в возрасте… Так что я разговариваю с тобой скорее как с дочерью.

– Правда? – недоверчиво улыбнулась я.

– Чистая правда. Я понимаю, что тебя вряд ли может заинтересовать старый толстяк. И потом… Наверняка ты влюблена. Я прав?

Я ничего не ответила – вздохнула только. И он все понял:

– Ну, конечно, прав. И кто же он?

– Я же говорила, – слабо улыбнулась я, – ваш друг. Саша.

– А, Дашкевич. Этот шельмец. Катенька, ты, конечно, прости, но это же глупо. В Дашкевича влюбляются малолетки да дурочки.

– Я – из последних. То есть нет. Я не дурочка, а дура. Самая настоящая. Честное слово.

– Не верю, – прищурился он. – И что же между вами было?

Я вскинула на него удивленные глаза. Неужели он рассчитывает услышать пикантные подробности?

– Что, он тебя попользовал и больше не звонит? Я угадал?

Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять: издевается или нет? Намеренно унижает или и правда хочет помочь?

– Угадал.

– И сколько раз?

– Что – сколько раз? – не поняла я.

– Сколько раз попользовал?

Я вздохнула:

– Один.

– Плохо, – подытожил он. – Значит, ты ему просто не понравилась. Хотя это странно. Наверное, он просто идиот.

– Ничего вы не понимаете! – горячо возразила я. Внезапно мне стало стыдно за то, что я позволила втянуть себя в этот унизительный разговор. Я словно другими глазами посмотрела на сидящего напротив Мордашкина. Еще минуту назад он казался мне приятным собеседником, тактичным, умным, сочувствующим. А теперь я поняла: он же просто со мной играет. Наверняка завтра весь «Мосфильм» будет судачить о дурочке-Кате, которую попользовали и больше ей не звонят!

– Ничего вы не понимаете, – уже более спокойно повторила я, – если бы вы видели, как он на меня смотрел, как обнимал, вы бы так не говорили. Знаете, Федор, уже поздно. Мне пора домой.

– А ты горячая девушка, – усмехнулся он. – Молодец, облила холодом зарвавшегося наглеца. Меня то есть. Знаешь, не стоит так переживать. Ты же его скоро в любом случае увидишь. Поговорите, разберетесь.

– Где я его увижу? Он мне дал неправильный телефон.

– Дуреха, ты же снимаешься в моем фильме! И он тоже. У вас даже есть общие сцены. И потом, озвучка, пресс-показ, премьера.

– Правда?

Когда тебе всего девятнадцать, твое настроение скачет вверх-вниз, словно вагончик на американской горке. Только что Федор Мордашкин казался мне пренеприятнейшим типом, только что я собиралась уйти и отказаться от съемок, чтобы больше никогда не видеть этого ужасного человека. Но стоило ему заговорить о Дашкевиче, стоило немного меня обнадежить, как все предыдущие побуждения показались мне детскими обидами. Я почти обожала этого человека. Мне сразу же расхотелось уходить. Хотелось, наоборот, остаться в ресторане, слушать его истории. Говорить самой… Только чтобы хоть изредка, хоть раз в двадцать минут он упоминал о Саше…»

…Егор готовился к этой встрече так тщательно, как он не стал бы готовиться к собственной свадьбе. Смешно, но в первый раз в жизни он маялся возле раскрытого шкафа, не зная, что надеть. Как школьница, собирающаяся на выпускной бал!

Сначала он привычно натянул тривиальные черные джинсы и клетчатую ковбойскую рубашку – так одевался он каждый день, так одевается добрых две трети московских молодых людей. Но, взглянув на себя в зеркало, он засомневался. Лаврова намного старше его, она мамина ровесница. Понравилось бы маме, как он выглядит? Вряд ли. Женщины постарше любят мужчин в костюмах – по крайней мере так казалось Егору Орлову.

Костюма у него, разумеется, не было, и Егор сорвался в универмаг. Возвращаясь оттуда с миллионом разнокалиберных пакетов, он думал о том, что он определенно сходит с ума. В конце концов, у него даже не назначено с нею свидания. Сама Лаврова еще и не подозревает о том, что ее ждет сегодня. А Егор уже битый час вертится перед зеркалом.

Шура больше не заговаривала о том, что она могла бы познакомить Егора со своей знаменитой крестной. А он ей не напоминал, опасаясь привлечь ее внимание к своей проблеме.

Но они часто о Кате разговаривали. Шура-то любила прихвастнуть.

Она рассказывала о том, какая у крестной шикарная квартира, и какой изобилующий деликатесами холодильник, и какой балбес ее великовозрастный сынок.

– Этот увалень за всю свою жизнь и трех книжек не прочитал, – смеясь, докладывала она. – Ну, за исключением, может быть, учебников. Я так удивилась, когда его впервые увидела. Правду говорят, что на детях гениев природа отдыхает.

– Катя, наверное, так не считает? – осторожно спросил он. На самом деле ему было наплевать на Саню Лаврова, просто он не хотел, чтобы Шурочка «соскочила» с этой темы.

– Ну, разумеется! – хмыкнула она. – Она-то как раз считает, что Санечка почти гений. Творческая личность. Так из-за него страдает!

– Страдает? А зачем страдать?

Шура прикусила губу и внимательно на него посмотрела.

– А ты никому не расскажешь?

– О чем?

– Поклянись, что никому!

Егор щелкнул ее по носу – все-таки Шура до безобразия инфантильна! Но все-таки предпочел с ней не спорить и, сохраняя на лице серьезное выражение, пообещал:

– Никому не расскажу. Даже если меня будут пытать раскаленным утюгом.

– Да ну тебя! – рассмеялась Шура. – Я с тобой серьезно, а ты… Короче, слушай: Саня – наркоман.

– Да ты что? – выдохнул Егор.

– Точно тебе говорю. Он в больнице специальной лечится. Завис там надолго!

Так, по крупицам, Егор вытягивал из своей взбалмошной подружки всю информацию. Наверное, из него получился бы неплохой следователь, потому что за довольно короткое время ему удалось выяснить Катин распорядок дня: в каких магазинах покупает она продукты (домработницу Лаврова уволила, а новую, по непонятной причине, решила не нанимать), в каком спортивном клубе подкачивает она пресс по утрам, в каких кафе задумчиво пьет капучино.

– Она в облаках витает, – охотно болтала Шура, которую радовало его внимание, – каждый день гуляет вокруг Патриарших. Замотается в шарф, чтобы ненароком не узнали, и ходит себе.

– Прямо-таки каждый день? – недоверчиво переспросил Егор. – Наверное, ты все выдумываешь!

– Да нет же, правду говорю, – округлила глаза Шура, – она и раньше там гуляла. Мотивируя это тем, что обдумывает роль. А теперь… Теперь, когда ее выгнали из театра, я не знаю, о чем она там думает.

На Патриаршие Егор отправился на такси. Молчаливый водитель охотно согласился припарковаться возле пруда и подождать странного пассажира – ведь Егор обещал платить за минуты, а не за километры.

Выглядел он так, что сам себя, доведись ему с самим собою встретиться, не узнал бы. Длинная челка, которую Егор обычно зачесывал назад, теперь спускалась на лоб – чтобы закрыть татуировку. Маме бы не понравилась татуировка на лбу, и Лавровой, значит, тоже. Вместо привычных джинсов и свитера на нем красовался шерстяной костюм-тройка, вокруг шеи с нарочитой небрежностью был повязан дорогой шелковый шарф. Правда, вот на подходящее пальто у него денег не хватило, но Егор решил, что не замерзнет и без пальто. Он так волновался, что ему и в рубашке одной было бы жарко.

Лаврову он увидел издалека. Честно говоря, Егор думал, что он ее не узнает сразу, приготовился внимательно вглядываться в прохожих, нервничать, следить. Шура же сказала, что актриса прячется от чужих глаз.

Но когда Катя появилась откуда-то из-за угла, в старомодном пальто с капюшоном-коброй, в каких-то стоптанных сапогах, в черной шапочке, плотно надвинутой на лоб, у него даже сердце защемило. Это был как знак свыше – ведь у его матери тоже была такая вязаная шапочка, тоже черная. А она мечтала о квадратной норковой, да чтобы сбоку поблескивала жемчужная брошь – такие шапки носили в семидесятые годы номенклатурные жены. Маме Егоровой норковая шапка не светила, но она каждый месяц складывала в конвертик «шапочные» деньги – то пятирублевую бумажку положит, то трешку. Странно, что Егор вообще это запомнил.

Лаврову шапка старила – ее лицо становилось каким-то темным и узким, круги под глазами – отчетливыми. Но Егор смотрел на лицо это не отрываясь – он понимал, что надо бы уже вылезти из машины и броситься к ней наперерез, но ничего с собой поделать не мог – словно примерз к потертому кожаному сиденью.

У Кати была интересная походка – должно быть, так ходят балерины. Спина прямая, как гитарная струна, остренький подбородок задран вверх. Причем Лаврова явно не напрягалась, ее рассеянный взгляд выглядел замороженным, она о чем-то думала и не обращала внимания на редких встречных прохожих, на машины, на мерзлые лавочки.

– Долго еще ждать-то будем? – зевнул шофер.

– А вам-то какое до этого дело?

Лаврова поравнялась с машиной и прошла мимо.

– Смотри на бабу, не идет, а пишет, – залюбовался шофер. – За мужиком пришла.

– Что?

– Что слышал, – беззлобно ухмыльнулся в усы водила, – у меня на такое дело нюх.

– Может быть, она просто гуляет? – вступился за Катю Егор.

– Ага, и жопой крутит так, что, глядишь, отвалится? Нет, парень, ждет она, что кто-нибудь на нее внимание обратит. И правильно делает, с мужиками так и надо. Сразу на койку намекать. А как иначе – гляди, она ж не первой свежести уже.

Егор внутренне досчитал до пяти и только потом ответил:

– Ничего вы не понимаете.

– Это я-то? – развеселился шофер. – А хочешь, поспорим на сто рублей? Вот я к ней подойду, и если она согласится телефончик дать, то ты башляешь! Лады?

– Даже и не думайте об этом!

– Это еще почему? Еще не хватало мне твоего разрешения спрашивать. Ты ей, скажи на милость, кто?

– Я? – Егор решительно дернул за ручку, открывая дверь. – Вообще-то я ее сын. – И, усмехнувшись, он бросился Катю догонять.

Изумленный водитель смотрел ему вслед.

Она знала этот маршрут наизусть. Настолько хорошо, что могла не думать об улицах, светофорах и поворотах. Ноги сами прогуливали Катю вокруг Патриарших прудов, так что мозги могли в это время работать совершенно в ином направлении.

Шла Катя вдоль пруда и злилась. Злилась на себя саму и казалась самой себе тугодумной. Так злилась она в школе, когда никак не могла найти доказательство простой на первый взгляд теоремы или не могла кубик Рубика собрать. Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что она вполне могла бы найти виноватого. Знает она своего обидчика, безусловно, знает. Слишком близко подобрался он к Катиной жизни, чтобы оставаться незамеченным. Слишком много знает.

Но кто? Олег? Еще несколько недель назад Катя могла бы ответить на этот вопрос утвердительно. Ей, разбитой и брошенной, тогда казалось, что Олег ненавидит ее и вполне мог так поступить. Но теперь она могла бы поклясться в обратном. Даже если он хотел Кате навредить, зачем ему, преуспевающему университетскому преподавателю, дамскому любимчику, было себя марать? Ведь мерзкая газетенка не обошла вниманием и его.

Галина, может быть? Она ненавидела Катю, как кошка собаку. Странно, что она так долго терпела, изображая медоточивую почтительность. Но Галины не было на первой презентации, она не могла так быстро узнать о том, что на Катю опрокинули креветки. И потом, Галочка – всего лишь несчастная мать. На Катю саму по себе ей наплевать. Она просто сыночка своего защищала ненаглядного, за счастье его извращенное боролась.

Кто же тогда? Кто? Шура? Она все время была рядом с Катей – и на презентации была, и про Олега все почти сразу узнала… Да, но газетная статейка была опубликована еще раньше, чем Катя излила душу Шурочке. Да и потом, у девочки нет мотивов. Вот уж кому ненавидеть Катю абсолютно не за что.

Люба Федорова? Стерва и интриганка. Вполне в ее духе скорешиться с продажными журналистами в альянсе против стареющей кинодивы. Катя живо представила себе радостно возбужденную Федорову с телефонной трубкой в руках. «Послушайте, что я вам сейчас расскажу, – воровато озираясь, диктует она навострившему уши газетчику, – наша Катенька опять выкинула невиданный фортель…» Картинка получилась настолько живая, что Катя заулыбалась даже. Потом опомнилась и быстро спрятала улыбку за воротник пальто – не дай бог, прохожие решат, что она блаженная. Идет себе, не обращая внимания на мороз, над чем-то своим посмеивается… Так недолго и городской сумасшедшей прослыть.

Эх, Любка, Любка… Эмоциональная, взбалмошная, страстно мечтающая о славе – типичная, в общем, актриса. Но невозможно представить себе Федорову, нашептывающую в трубку страшные мерзости. Да и не получится у нее такого зловещего шепотка. Кому, как не Кате, знать, что голос у Любки слабенький.

Но если каждому из них Катя умудрилась придумать рациональное алиби, то кто же тогда ее терроризирует? Кто же, черт побери?! Из-за кого она за такое короткое время умудрилась потерять все?

– Ка… Екатерина Павловна!

Этот голос, как щелчок хлыста, вернул ее на аллейку близ Патриарших. Катя встряхнула головой – совсем как человек, которому надо срочно проснуться. Она так глубоко задумалась, что не сразу даже смогла сфокусировать взгляд.

– Екатерина Павловна, я хотел с вами поговорить!

Он.

Вернулся.

Катя глупо улыбнулась. Одно из двух: либо она сошла с ума, либо… Да нет, она совершенно точно сошла с ума, второго не дано.

Саша стоял перед нею и мягко улыбался. Застенчиво улыбался – словно она незнакомая ему, словно не ее он искал так много лет. Значит, это правда. Значит, ей не показалось тогда, на презентации. Он существует. Он опять нашел ее. И уж теперь-то она точно его не упустит. Это была первая ее мысль. А вторая – боже, во что она одета? Это же надо, не видеться столько лет, чтобы потом предстать перед ним в старом пальто и убогой шапочке. Катина рука непроизвольно дернулась вверх. Она стянула шапку и встряхнула волосами, досадливо подумав, что прическа, должно быть, необратимо потеряла форму.

– Екатерина Павловна, – Саша схватил ее за руку, – не надо шапку снимать, простудитесь.

– Что ты, Сашенька, – одними губами проговорила она. Катя боялась, что стоит ей немного повысить голос, и она проснется. Даже если это сон, пусть он продлится подольше.

– Спасибо, что не оттолкнули меня, – застенчиво улыбнулся он.

– Да как я могла? Я сама этого так давно хотела…

– Правда? – обрадовался «Саша». – Я и не думал, что вы меня помните.

Странно, он ее на «вы» называет… И Екатериной Павловной. Что это – знак уважения? Игра? Или… Или он намекает, что она, в отличие от него, не так уж молодо выглядит?! Надо будет позже интеллигентно расспросить: как удалось ему так сохраниться? Почему она состарилась, а Саша остался молодым? Неужели прооперировался?

А как легко он одет! В каком-то странном костюмчике – ему не слишком идут костюмы, какой-то официальный сразу получается вид. Без шапки, без перчаток! Что за ребячество? Катя порывисто вынула руки из карманов – она задумала погреть его ладони в своих. Глупо – его крупные руки никак не могли бы поместиться в ее миниатюрных ладошках. Саша же с готовностью протянул ей руки и тотчас же, словно оправдывая имидж романтического героя, приложился губами к тыльной стороне ее ладони. И губы у него были такими горячими, что у Кати закружилась голова.

И у Егора голова кружилась – от волнения. Она встретила его так, словно его-то и ждала, словно специально вышла на эту прогулку в надежде встретить именно его.

Почему-то он представлял ее себе высокой. Тогда, на презентации, она, видимо, была на каблуках. А сейчас выяснилось, что она маленькая – такая маленькая, что едва достает ему до плеча. И худая, прозрачная почти. Как мама – до встречи с Дашкевичем.

Она так тепло на него смотрела, что на минуту Егору показалось: это и есть его мама. Мама, немного постаревшая, но по-прежнему красивая, живая. А кто еще, если не мама, может смотреть на него с таким теплом?

– Пойдем, – прошептала Катя. – Ты на машине?

– Куда? – удивился Егора. – Я на такси.

– Плевать. – Катя уже тянула его за руку в сторону машины. – Мне все равно. Я больше так не могу. Я соскучилась.

Она увлекла его за собой, удивляясь его растерянности. Раньше он понял бы ее с полуслова, с полувзгляда даже. Ничего, он, должно быть, просто отвык. Двадцать лет все же прошло…

Он галантно распахнул перед нею дверцу. Катя рухнула на сиденье как подкошенная, Егор втиснулся вслед за ней. Он наклонился было к таксисту, хотел назвать адрес своего любимого кафе на Смоленской площади. Он отвезет туда Катю, он закажет для нее яблочный пирог с медом и под зеленый чай все ей расскажет – про то, как столько лет ее искал. И попросит у нее разрешения хоть иногда приходить к ней – посмеяться, поболтать… Может быть, вместе с Шурой. У него ведь нет никого, бабка Клавка – и та давно в могиле. А может быть… Может быть, Катя до того расчувствуется, что обнимет его крепко, прижмет его голову к своей груди. Ласковой рукой взъерошит его небрежно постриженные волосы. И от нее будет пахнуть, как от мамы, кухней и духами «Красная Москва».

Он только-только хотел озвучить эту мысль, как Катя сделала то, о чем он смутно мечтал, – привлекла его к себе, ласково погладила его по затылку. Но когда он приготовился уже зарыться лицом в уютные складки ее плюшевого пальто, Катя вдруг сделала то, чего он никак не мог ожидать от мамы, – она закинула руки ему на плечи, с силой притянула его к себе и прижала свой ненакрашенный рот к его обветренным на морозе губам. Егор вдохнуть даже не успел, он удивленно распахнул глаза, он хотел сказать ей: мама, что ты, разве можно… Но Катины глаза были закрыты, она словно занавески задернула, чтобы Егор не мешал ей своими дурацкими сантиментами. Он почувствовал, как ее язык теплой змейкой извивается у него во рту. Он попробовал отстранить ее, но Катя оказалась сильнее – это казалось удивительным, ведь она была такой худенькой. Она оторвалась от него только на одну минуту, чтобы хрипло сообщить шоферу свой адрес:

– Газетный переулок, и побыстрее!

Шофер неловко кашлянул, но благоразумно промолчал.

Глава 9

Второго января она накупила в супермаркете деликатесов и помчалась в больницу к Сане. Клиника, в которой лечился от наркологической зависимости сын, разумеется, была платной и загородной. И вообще это заведение больше напоминало не больницу, где заперты десятки наркоманов и хронических алкоголиков, а элитный пятизвездочный пансионат. Территория была огорожена глухим деревянным забором, охраняли ее крепко сбитые мальчики с квадратными фигурами, автоматами через плечо и такими выражениями на лицах, что даже Катя, разговаривая с ними, невольно втягивала голову в плечи. Постороннему человеку было бы легче проникнуть в спальню к самому президенту, чем попасть на территорию этой клиники. Оно и неудивительно – ее пациентами в основном были люди знаменитые: рок-звезды, злоупотребляющие модным кокаином, безработные жены «серых кардиналов», от скуки прикладывающиеся к бутылке, подсевшие на иглу представители золотой молодежи. В общем, раздолье для журналистов и шантажистов! Если бы какой-нибудь ушлый папарацци хоть разочек прошелся бы по стильно оформленным коридорам чудо-клиники, он бы точно обеспечил себя «горячей» информацией на всю оставшуюся жизнь.

Друг с другом пациенты могли встретиться только случайно или если они сами того хотели. У каждого из них была шикарная одноместная палата с личной ванной комнатой, оборудованная по всем правилам комфорта: домашний кинотеатр, кондиционер, телефон, компьютер с Интернетом – в общем, в этой просторной палате можно было жить месяцами, не чувствуя никакого дискомфорта. Четыре раза в день в палате объявлялась симпатичная медсестра (из бывших манекенщиц), впереди себя она катила элегантный сервировочный столик, на котором дымился вкуснейший обед – Катя знала, что при клинике работает повар-француз, которого переманили из известного закрытого клуба. Если клиент желал на обед что-нибудь особенное, ему достаточно было предупредить об этом за несколько часов, и специально для него готовилось любое экзотическое блюдо. Причем никто не знал, где за считаные часы в зимней Москве можно достать маринованных рапанов или рожковый мед. Однако для сотрудников клиники ничего невозможного не было.

На первом этаже располагались шикарно оборудованный тренажерный зал, безалкогольное кафе с бильярдными комнатами (при желании клиенты могли брать уроки бильярда у чемпионов Москвы), сауна с гидромассажными ваннами и несколько бассейнов с искусственными волнами и прозрачной морской водой. Сначала планировалось построить один огромный стометровый бассейн (или даже миниатюрный аквапарк с горками и вышками), но потом хозяин всего этого великолепия справедливо рассудил, что пациентам такой специфической клиники едва ли захочется встречаться друг с другом, скорее они предпочтут в одиночестве поплескаться в лазурной воде.

Александр Лавров проживал в одной из самых дешевых палат – и так Кате пришлось продать несколько купленных в лучшие годы украшений, чтобы оплатить лечение сына. Катя никогда не была в других палатах; она даже и представить себе не могла, как выглядели дорогие комнаты, если Санечкина считалась дешевой.

В углу, на небольшом подиуме, к которому вели несколько мраморных ступенек, располагалась невероятных размеров кровать, небрежно накрытая дорогим шерстяным покрывалом. В предварительной беседе с психологом Саня упомянул, что любит музыку, и к его переезду в клинику над кроватью были установлены мощные колонки известной японской фирмы, а в углу появился огромный стеллаж с компакт-дисками самых разных музыкальных стилей.

– Можете врубать на полную катушку, – мило улыбнулся главный врач Василий Самсонович. – Стены звуконепроницаемые, вы никому не помешаете.

Саня полюбил свой новый дом. Когда Катя предложила ему приехать домой на Новый год, сын даже как будто бы обиделся. «Ты что, мам, раз уж здесь все оплачено, я останусь. Говорят, тут весело!»

Явившись в клинику второго января, Катя с удивлением обнаружила, что Санечкина палата пуста. На минуту ей стало нехорошо, даже кровь отхлынула от лица. А вдруг – нет, о таком даже думать не надо, – но все-таки вдруг Саня умер?! Ей никак не смогли бы об этом сообщить. Дома ее не было, мобильный телефон она отключила… Оглядевшись по сторонам, она немного успокоилась. Постель не убрана, на столе раскиданы диски, компьютер весело мигает зеленой лампочкой. Похоже, что хозяин покинул комнату всего несколько минут назад.

– Екатерина Павловна, с наступившим вас!

Она обернулась. Оказывается, за ее спиной стоял главный врач клиники Василий Самсонович. Это был пожилой добродушный мужчина, внешне скорее напоминающий не медика, а водителя-дальнобойщика. Простое русское лицо, лопнувшие сосуды на носу и щеках, мясистые темные губы… Вообще-то Кате не очень нравился этот Василий Самсонович. Какой-то у него был неприятный взгляд – острый, пристальный. Но в свете его считали превосходным специалистом, многие Катины знакомые лечились именно в этой клинике, поэтому она привела бы Санечку именно сюда, даже если бы главный врач выглядел как Квазимодо.

– И вас также, – улыбнулась она. – А где же мой сын?

– Идет на поправку, – просиял врач, и у Кати отлегло от сердца. – Сказал, что ему надоело сидеть в четырех стенах. Сейчас он гуляет в парке с Сонюшкой. Я им разрешил.

– С какой еще Сонюшкой? – подозрительно нахмурилась Катя.

– Ах да, я же забыл вам сказать. Софья Вамп, популярная певица. Она из соседней палаты.

«Софья Вамп – что-то знакомое», – подумала Катя и почти в тот же момент вспомнила. Ну да, одно время клип этой молоденькой певички (правда, неизвестно, можно ли назвать певичкой девицу, у которой напрочь отсутствуют слух и голос) крутили по всем телевизионным каналам. Софья Вамп исполняла какую-то незатейливую песенку на мотив из трех нот. Что-то типа «Ты меня не любишь, ты меня погубишь!». Сама же исполнительница выглядела как нарядившаяся на дискотеку пэтэушница. Тонна косметики на явно юном и свежем лице, залакированная челка, красные кожаные шорты и полупрозрачный лиф из черного шифона.

И с этой особой Саня, ее умный, интеллигентный сын Саня, общается?!

– Но как они познакомились? – Катя заволновалась. Конечно, человеческое общение – это хорошо. Но куда лучше бы было, если бы Саша общался не с себе подобными наркоманами, а, скажем, брал уроки бильярда у чемпионов Москвы.

– По Интернету, – улыбнулся Василий. – Сейчас в моде электронная болтовня. У нашей клиники есть свой чат, в который могут войти только пациенты. Так они общаются друг с другом, разговаривают, ведь проблемы у всех похожие. Кто-то общается анонимно, кто-то – под своим именем. Саша и Соня давно познакомились, я наблюдал за их перепиской и пришел к выводу, что групповая терапия пойдет им на пользу. И когда Саша попросил разрешения встречать Новый год вдвоем с Соней, я разрешил.

– Постойте, он захотел встретить Новый год с человеком, которого не видел никогда?

– Катенька, Интернет – великая вещь. Люди могут узнать друг друга так же хорошо, как и при личном общении. Можно отправить друг другу фотографии или видеоизображение, можно разговаривать в режиме реального времени… Людям нашего с вами поколения этого не понять.

Катя возмутилась: что значит – люди «нашего с вами поколения»? Нашего с вами?! Да она моложе его лет на пятнадцать.

– И все-таки сомневаюсь, что это полезно, – нахмурилась она. – Эта Соня, она алкоголичка или наркоманка?

– Ну зачем же так жестко говорить? – улыбнулся Василий Самсонович. – Сонюшка – жертва обстоятельств, несчастное создание. Саня сам вам расскажет, если захочет, конечно. Да вы выйдите в наш парк, они там гуляют!

Катя вновь облачилась в шубу и поплелась на улицу. Больничному парку могла бы позавидовать роскошная усадьба прошлого столетия. Ровные длинные аллеи с березами и тополями, безжизненный зимний фонтан. Катя сразу заметила эти две фигурки, и отчего-то у нее болезненно сжалось сердце. Вроде бы ничего такого она и не увидела – просто двое молодых людей идут по аллейке бок о бок и над чем-то радостно хохочут. Саня, одетый в практичный дорогой пуховик, а рядом с ним – тоненькая невысокая девушка в не по погоде легком алом пальто. Саня не пытался ее обнять, да и она к нему не льнула, и все же, глядя на эту парочку, Катя сразу поняла, что между ними что-то есть.

При ближайшем рассмотрении Софья Вамп оказалась совсем не такой вульгарной, как на экране. Скорее к ней подошло бы определение «милая простушка». Чисто умытое полудетское личико с пухлыми разрумянившимися на морозе щеками, вздернутый нос, губки бантиком, негустые русые волосы раскиданы по плечам. Невозможно было поверить, что этот пухлощекий ребенок умудрился пристраститься к наркотикам.

– Здравствуйте… – Катя нерешительно остановилась в нескольких метрах от них. Сначала она просто молча за ними наблюдала в надежде, что ее заметят. Но увлеченная беседой парочка никак не отреагировала на Катино присутствие.

Они обернулись одновременно. При этом на Санином лице было удивление, а на Сонином – испуг, даже ее пухлые губки побелели.

– Мамочка! – Саша радостно к ней кинулся, обнял за плечи. Она почувствовала знакомый запах его любимой туалетной воды и немного расслабилась, этот запах ее успокаивал, обещал, что скоро все будет по-прежнему. – Соня, познакомься с моей мамой, Екатериной Лавровой.

Он произнес ее имя с такой гордостью – прямо как в детстве, когда хвастался сверстникам мамой-кинозвездой. Катя даже умилилась.

– Я, конечно же, вас узнала, – сдержанно улыбнулась Соня.

У нее оказался хриплый прокуренный голос. Кате она не понравилась, решительно не понравилась! И она сказала об этом Санечке, как только они остались одни.

– Саня, она же такая… прожженная! Как тебя угораздило с нею связаться? У нее же все на лице написано…

– Мама, ты не права, – твердо ответил сын, и Кате опять стало не по себе, – Соня – скромная девушка, и жизнь у нее непростая.

– Очень интересно! – фыркнула Катя. – Видимо, действительно плохо ей живется, раз она лечится в клинике, где день проживания стоит почти пятьсот долларов! Наверное, не сама их заработала.

– Счастье – не в деньгах, – упрямо сказал Саня, – а деньги Соне дал муж.

– Она еще и замужем. Саня, ну зачем ты связался с замужней девкой! К тому же не удивлюсь, если ее благоверный окажется бандитом.

– Мама, но между нами ничего нет. – Его глаза забегали. – Мы просто общаемся! Я устал без людей. На Новый год Соня пригласила меня в свою палату. Было весело, она заказала угощение из ресторана «Сирена», это рыбный ресторан, очень дорогой. – Саня, подумав, зачем-то добавил: – Дороже, чем «Максим».

– Хочешь сказать, что вы просто поели и разошлись?

– Поели, выпили безалкогольного шампанского, потом играли в бильярд, потом ходили на улицу фейерверки смотреть, – терпеливо объяснил он. – Мам, я же думал, здесь весело будет на Новый год. А ты не представляешь, какой фарс они устроили. То есть, может быть, кому-нибудь понравилось, но мне стало смешно.

– Что за фарс? – заинтересовалась она.

Оказывается, тридцать первого декабря, начиная с пяти часов вечера, Саня ждал праздника – нетерпеливо, прямо как в детстве. Главный врач Василий Самсонович пообещал ему, что Новый год в клинике – это что-то особенное. Многие излечившиеся пациенты даже приезжали сюда встречать Новый год – ради экзотики.

Саня ждал, но ничего особенного не происходило. В восемь вечера пациентам привезли праздничный ужин и кассету с фильмом «Ирония судьбы, или С легким паром». Саша ел королевские креветки и уныло смотрел картину, которую разве что наизусть не знал. Он искренне недоумевал: и что же в этом празднике такого необычного? Почему Василий Самсонович так лукаво подмигивал ему, обещая невиданное веселье?

В половине десятого Саня сел за компьютер и по Интернету связался с Соней Вамп, с которой познакомился в сети несколько дней назад. Соня показалась ему несчастной, опытной и умной, хотя Саша знал, что ей недавно исполнилось всего девятнадцать лет. Отчего-то он сразу почувствовал доверие к этой незнакомой девушке, он рассказал ей свою незамысловатую историю, а в ответ Соня написала ему про себя. Саня прочитал и ужаснулся – такой несчастной показалась ему новая знакомая. Ее история, написанная скупым языком и изобилующая грамматическими ошибками, просто потрясла его.

Соне было всего шестнадцать лет, когда она совершила самую большую в своей жизни ошибку – вышла замуж. Супруг был старше ее на двадцать лет и казался ей почти стариком. Как она могла согласиться стать его женой? Да, Соня скорее не любила, а уважала его. И потом, он так красиво за ней ухаживал, он дарил ей такие охапки цветов, которые она едва могла обхватить руками. Ну а решающую роль сыграла ее мама.

Сонина мама всегда мечтала о красивой жизни. Пятнадцатилетней девчонкой она сбежала из заштатного городишки в Москву, чтобы стать певицей. У нее был действительно необычный сильный голос, в своем городе она была победительницей всех конкурсов художественной самодеятельности. Наивная девчонка была уверена, что «русский Нью-Йорк» встретит ее с распростертыми объятиями. Но, разумеется, никто в Москве ее не ждал. Через что только не пришлось пройти бедной девушке! Детский приемник-распределитель, работа уборщицей на вокзале, унижение, нищета… В итоге ей еще повезло – она вышла замуж за москвича. Правда, сильно пьющего, зато обладающего однокомнатной квартиркой в Северном Чертанове. В этой крошечной квартирке и родилась Сонечка.

– Мама, у нее было ужасное детство! – с жаром доказывал Кате Санечка. От волнения он даже раскраснелся, и Катя удивилась, как ее сын, которого до недавнего времени она считала интеллектуалом, мог на самом деле быть таким наивным? И как она могла не заметить этого раньше? Неужели премьеры и съемки были для нее важнее семьи? А ей-то всегда казалось, что она виртуозно совмещает работу и быт.

– У нее никогда не было хороших игрушек, красивой одежды!

– В то время ни у кого не было хороших игрушек и красивой одежды, – усмехнулась Катя. – Не суди по себе, Саня. Единицы жили так, как мы.

– Все равно. Она недоедала, у нее часто случались голодные обмороки, прямо в школе!

«Ну, это девочка точно загнула, – подумала Катя, – в школах детей принудительно кормят, вероятно, это обстоятельство она не учла».

– А потом у нее еще и отец умер. Думаешь, хорошо было ей жить на зарплату матери-уборщицы? А ведь Соня к тому времени была уже девушкой. Ей хотелось выглядеть хорошо. И вот она случайно познакомилась с тем мужчиной. Он был ровесником ее матери. Они познакомились в метро. Он попал туда совершенно случайно. Его машина сломалась прямо в пробке на Садовом кольце, вот и пришлось спуститься в подземку, где он, обеспеченный человек, не был уже почти десять лет. За это время в метро все изменилось, появились новые станции. Он запутался и обратился за помощью к Соне.

– И у них начался роман, – подсказала Катя, и Санечка, не заметив ее ядовитой усмешки, серьезно кивнул.

«Вот противная девица, – подумала Катя. – Конечно, ей хочется выглядеть несчастной в чужих глазах. Оправдать то, что она вышла замуж за старого пузатого богатея. Вот и придумывает подробности о несчастном детстве!»

– Он начал за нею ухаживать. Цветы дарил, конфеты, водил в рестораны и даже в цирк. А Соня сначала не относилась к этому серьезно, она думала, что просто нравится ему как человек.

«Ну да, вот бедная овечка!» – беззвучно усмехнулась Катя.

– А когда кавалера увидела мама, она начала на Сонечку давить. Мол, дурой будешь, если такого мужика упустишь. Проживешь жизнь безрадостно, так же как и я.

И Соня послушалась – уж очень убедительными выглядели мамины аргументы. Пока готовились к свадьбе, все было замечательно. Сонечка даже повеселела, казалось, только сейчас она осознала, что за яркая жизнь ждет ее после бракосочетания! Платье невесты заказывалось в модном дорогом салоне – Соня даже оробела, когда впервые вступила в роскошное помещение, залитое золотистым светом. Потом, конечно, освоилась и даже научилась разговаривать с услужливыми продавщицами капризно-повелительным тоном. А после свадьбы начался какой-то кошмар. Муж никуда не выпускал ее. Он считал, что стоит Соне выйти на улицу, как она сразу же кинется ему изменять. К ней приставили телохранителей. Запретили ей поступать в институт и общаться с подругами. Муж сам приводил ей подруг, и все они были женами его приятелей, разумеется, они в матери Сонечке годились.

– Но все-таки клип он ей снял. Так что она свое получила, – усмехнулась Катя.

– Мама, какая же ты… – Санечка укоризненно на нее посмотрел. – Соня жаловалась ему, что ей скучно, что она сходит с ума. Представляешь, она целыми днями ходила по магазинам в сопровождении телохранителей.

– Не самое неприятное занятие для молоденькой свистушки.

– Она эти магазины в конце концов возненавидела. И тогда он сжалился над Соней. Нанял для нее композитора и хореографа. Композитор сочинил безвкусную песенку, но ей некуда было деваться, от скуки она готова была петь даже матерные частушки. Клип вышел на экраны, и Соню стали узнавать на улицах. Иногда к ней подходили прямо в магазинах и просили автограф. Все ей завидовали, а она была такая несчастная, мама! А однажды один незнакомый ей поклонник подбросил в ее почтовый ящик любовное послание. Открытку нашел муж, и он решил, что Соня закрутила роман на стороне. И тогда он вообще запретил ей выходить из дома, даже на минуту, представляешь?

– Почему же она с ним не развелась?

– Так он бы не разрешил, как ты не понимаешь. Она изнывала от скуки в четырех стенах, так прошло несколько лет. И она просто сошла с ума, начала принимать наркотики.

– Как же она их покупала? Если ей не разрешили выходить из дома?

– Она подкупила одного из охранников, и тот приносил ей героин.

– Ужас, Саня, зачем тебе это надо? Она же наркоманка, – взмолилась Катя.

– Мам, но я тоже был наркоманом. Вместе гораздо легче «соскочить», вот и Василий Самсонович так считает.

– Что же случилось на Новый год? Зачем ты к ней поперся?

Ничего особенного на Новый год не произошло. Напрасно Саня ждал обещанного главным врачом праздника. Правда, когда он уже собирался раздеться и уютно устроиться под одеялом, дверь палаты распахнулась, и в комнату без стука ввалился Дед Мороз. Выглядел он весьма правдоподобно – белая борода была явно сделана из натуральных волос. Из-за спины дедушки выглядывала Снегурочка в миниатюрной приталенной шубке – внешне она напоминала звезду классического немецкого порнофильма.

– С Новым годом! С новым счастьем! – басовито прогудел Дед, вручая Сане яркую коробочку с плеером последней модели.

Саня вежливо поблагодарил актера и предложил ему безалкогольного шампанского. Но Дедушка, лукаво улыбнувшись, отказался – от него слегка попахивало водкой.

– Это еще не весь подарок, – хитро прищурившись, сказал он, подталкивая вперед Снегурочку.

Застенчиво заулыбавшись, Снегурка распахнула шубку, и Саня рот раскрыл от изумления – на девушке были только миниатюрные прозрачные трусики. Снегурка протянула Сане какую-то желтоватую бумажку.

– Что это? – изумился он.

– Справочка, – пропела она, – из венерического диспансера. У меня все в порядке, я чистенькая. Исполню любое ваше желание, в любой позе. Это подарок от клиники.

Внезапно ему стало смешно.

– Вы знаете, – сказал Санечка, – вообще-то я не очень хорошо себя чувствую.

– Тогда можем просто посмотреть телик, – настаивала Дед-Морозова внучка.

– Спасибо… у меня… у меня уже назначено свидание, – еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, сказал Саня.

Потом он позвонил в соседнюю палату, Сонечке. Выяснилось, что к девушке тоже приходил Дед Мороз. Только при нем была не внучка Снегурочка, а… внук, профессиональный стриптизер. При нем тоже была справочка из вендиспансера.

– Представляешь, мама? Вот прикол, да?

«Лучше бы ты поимел Снегурочку, – подумала Катя, – чем связываться с «честной» наркоманкой… Всем известно, что честные женщины обходятся дороже всего. Надо обязательно сказать Василию Самсоновичу, что я решительно против подобной групповой терапии!»

Они сидели напротив друг друга в ресторане «Крувуазье» на Сухаревской. Шура чувствовала себя немного неловко – на ней были неизменные выцветшие джинсы и майка с длинными рукавами и вызывающей красной надписью «Стерва» на груди. Холеные официанты в белых рубашках с крахмальными воротничками поглядывали на эту надпись искоса и с большим любопытством.

Катя же выглядела, как всегда, элегантно. Бежевый шерстяной костюм, юбка ниже колена, туфли-лодочки.

– Вы похожи на Мисс Антисексуальность! – рассмеявшись, сказала ей Шура.

– Как не стыдно? Это же костюм от «Шанель»!

– Это костюм для учительницы химии в элитной школе, – безапелляционно заявила Шура.

Катя обиделась:

– Думаешь, твоя «стерва» на груди лучше выглядит?.. Ладно, Шур. Еще не хватало нам поссориться. Я и сама знаю, что обещала одеваться моднее. Но… как-то стесняюсь. Во всех этих вещах, которые ты советуешь мне носить, я чувствую себя неуютно.

– Привыкнете, – подбодрила ее Шура, с интересом перелистывая меню.

Катя заказала легкий салат с тунцом, Шура же – тройную порцию горячего шоколада со взбитыми сливками и неприлично-калорийный кремовый торт.

– Вообще-то у меня к тебе важный разговор. – Катя отхлебнула прохладного вина и даже прищурилась от удовольствия. Вино в этом ресторане было именно таким, каким и должно быть сухое белое вино, – терпким, ароматным.

– О чем?

– О твоей карьере.

– В смысле? Есть какая-то работа для меня? Вы куда-то идете и хотите, чтобы я вас накрасила?

– Не в этом дело. Знаешь, Шура, ты меня, похоже, уломала.

– Вы о чем это? – настороженно поинтересовалась девушка.

– Ты же давно просила, чтобы я составила тебе протекцию. И вот я решила, что пора наконец тебе где-нибудь выставиться.

– Но… – На Шуриных щеках проявился малиновый пятнистый румянец, и Катя поняла, что девчонка нервничает. – Но… вы же всегда говорили, что у меня нет соответствующего образования… Что я никогда не смогу стать профессионалом.

– А ты мне всегда на это отвечала, что главное не образование, а талант. И вот можешь считать, что я с тобою согласилась.

– Но…Что вы имеете в виду?

– Да что ты заладила? – насмешливо спросила Катя, но Шура заметила, что кинодива весьма довольна произведенным эффектом. – Я имею в виду, что у меня есть знакомый галерист. Он возьмет на реализацию твою картину. Или даже несколько картин.

– Правда? – потрясенно спросила Шура. – И что это… что это за галерея?

– Ну не Третьяковская, само собой, – нахмурилась Катя, – так, небольшая галерейка. Но старт неплохой. Называется «Коммуналка».

– «Коммуналка»? – Шура даже взвизгнула, и все остальные посетители респектабельного ресторана уставились на нее с каким-то брезгливым любопытством.

– «Коммуналка», – подтвердила Катя. – Тебе это название знакомо?

– Да это же одна из самых известных андерграундных галерей! – возбужденно объявила Шура. – Да я же тысячу раз отправляла туда фотографии своих работ, но ни разу мне и ответа не прислали. Говорят, что это только для своих.

– В какой-то степени так оно и есть. Но ты же теперь тоже вроде как из «своих». То есть из наших. Знаешь что, я тебе дам визитную карточку Нострадамуса.

– Кого? – изумилась Шура.

– Милая, не знать таких людей просто неприлично. Это хозяин «Коммуналки», художник, у него такой псевдоним. Позвонишь ему. Скажешь, что от меня. Он назначит тебе встречу. Оденься прилично, будь с ним мила.

– В смысле? – нахмурилась Шура.

– Дурочка, не в том смысле, о котором ты подумала. Нострадамус вообще голубой, – при слове «голубой» Катя грустно вздохнула. – Мода это, что ли, такая… Мне кажется, раньше голубых и вовсе не было. Эх, знаешь что, Шура?

– Что?

– Давай-ка выпьем с тобой еще вина. За «своих»! – предложила Катя.

– За «своих», – глухо повторила Шура.

…Галерея «Коммуналка» и впрямь была создана в бывшей коммунальной квартире. Причем ее хозяин – экстравагантный художник с громким псевдонимом Нострадамус – решил обойтись минимальным ремонтом. Не было здесь ни белоснежных «евроремонтных» стен, ни длинноногой куколки, ласково встречающей посетителей у входа. А были пожелтевшие от времени старомодные обои в трогательный цветочек (кое-где потертые, кое-где исписанные простым карандашом), грязно-бурые разводы на потолке, картины в чуть ли не картонных рамах. Все сотрудники галереи были одеты в своеобразную униформу – застиранные домашние халаты и тапочки со стоптанными задниками. На головах у некоторых женщин-искусствоведов кокетливо топорщились металлические «рогатые» бигуди.

С посетителями здесь не церемонились – могли и нахамить, и послать куда подальше. Зато особо важных гостей приветливо угощали домашним борщом и жидким сладким чаем из граненых стаканов. В общем, не галерея, а обычная коммуналка с населяющими ее колоритными коммунальными тетушками.

Кто знает, отчего так полюбилась эта «Коммуналка» московской богеме? Кого только не повидали эти обшарпанные стены, чьи только ноги не ступали по старому дубовому паркету! Маститые режиссеры и писатели, томные актрисы, певицы, телеведущие, тонконогие манекенщицы и манерные кутюрье – все они почитали за честь быть приглашенными на презентацию в «Коммуналку». Потому что презентация в «Коммуналке» – это бесплатная реклама. Эту галерею любили журналисты, каждый жест Нострадамуса и его гостей подробно описывался в прессе, словно речь шла о президентской резиденции, а не о крошечной галерейке в самом сердце Москвы.

Шура не могла поверить, что все это наяву. Всего неделю назад она была никому не известной гримершей, а теперь журналисты центральных каналов вежливо просят ее об интервью!

Дело в том, что хозяин галереи «Коммуналка» Нострадамус встретил ее, как родную. Ему понравились ее работы, о чем он немедленно Шуре сообщил.

– У меня намечается выставка на следующей неделе, – заглянув в растрепанный кожаный блокнот, весело сообщил он. – Думаю, вы могли бы присоединиться. Если захотите, разумеется.

Разумеется, она захотела!

Это был триумф! Шура пригласила на открытие выставки и Катю, и Егора, и даже Дианку-манекенщицу, которая явилась в сопровождении очередного престарелого богача.

Конечно, она не была на той выставке главным лицом. И журналисты брали интервью не только у Шуры. В конце концов, там были и маститые художники, интересные прессе не меньше никому не известной девчонки. Просто все они настолько привыкли разглагольствовать перед камерами, уверенно излагать свои взгляды в любезно подставленный микрофон, что их речи выглядели заученными и пресными, словно по бумажке написанными. А Шурочка так мило волновалась, так изящно путалась в словах, что большинство журналистов сочли ее находкой для камеры. Шура сама слышала, как за ее спиной маститая искусствоведша посоветовала молоденькому репортеру-очкарику:

– Голубчик, возьмите интервью вон у той крошки. Клянусь, не пожалеете. Девочка так эмоциональна, так свежа…

Шура даже растерялась, когда очкарик застенчиво попросил у нее об интервью. Так долго она мечтала об этом моменте, так долго рисовала в своем воображении толпы заискивающих журналистов и себя саму – умную, злую, ироничную. А когда «час пик» наконец пробил, растерялась и заволновалась, точно вызванная к доске двоечница.

– Д-да, конечно, – залепетала Шура, – а о чем вы хотите со мной поговорить? Можно заранее услышать вопрос?

Очкарик сразу сообразил, что она смущена и растеряна, и почувствовал себя гораздо увереннее.

– Не думаю, что мне следует заранее открыть вам вопросы. Впрочем, если вы уж так нервничаете… – Он насмешливо приподнял неаккуратную густую бровь.

– И ничего я не нервничаю, – обиделась Шура. Надо же, какой-то никому не известный очкарик вздумал над нею потешаться! Нашел объект для насмешки!

– Замечательно, тогда начнем. – За спиною очкарика, как по мановению волшебной палочки, вырос оператор с камерой на плече и осветительным прибором в руках.

Свет он направил прямо Шуре в глаза, она зажмурилась и представила, какой «красавицей» получится на пленке – маленькие слезящиеся глазки, наморщенный нос.

– А нельзя свет по-другому поставить? – спросила она, прикрывая глаза ладонью. – Мы же все-таки не в гестапо.

– Она еще будет меня учить, как ставить свет, – буркнул оператор. – И уберите, пожалуйста, руки от лица, вы мне всю композицию портите!

– Скажите, а почему на вашей картине изображен веник? – поинтересовался очкарик. Надо сказать, как только над камерой зажегся красный огонек, он преобразился: расправил плечи, голос сделал низким, а интонации – многозначительными. Видимо, он тоже немного волновался и тоже хотел выглядеть умным, ироничным и злым.

– Ну, это же натюрморт, – развела руками Шура. – Все так привыкли, что на натюрмортах изображены вазочки да яблочки. А я нарисовала обычный кухонный натюрморт – веник и совок!

– Но искусство должно быть прекрасным, – не сдавался мерзкий очкарик, – а веник – это, знаете ли…

– Веник – это тоже прекрасно! – отрезала Шура, а сама подумала: «Боже, что я несу?!» – В жизни прекрасно все! Мы не умеем ценить мир во всех его проявлениях. Нам кажется прекрасным только узкий круг вещей, поэтому в своей массе мы так пессимистичны. А на самом деле все прекрасно – и пауки, и лужи, и разводы на потолке. Надо только приглядеться.

За спиной у очкарика стоял Егор, он внимательно прислушивался к тому, что она говорит. Когда она закончила, он выразительно покрутил пальцем у виска. Шура обиделась.

А на следующий день она случайно увидела себя в девятичасовых «Новостях». Никогда бы не подумала Шура, что анемичный очкарик является репортером такой серьезной программы.

– А теперь перенесемся в модную московскую галерею «Коммуналка», – улыбнулась дикторша с внешностью победительницы конкурса «Мисс Америка». И на экране замелькали знакомые интерьеры и знакомые физиономии. Все попали в «Новости» – и Нострадамус, перерезающий ленточку (к тому времени хозяин галереи был уже так пьян, что ножницы то и дело выскальзывали из его рук, а ленточка никак не хотела быть перерезанной), и Катя в стильном золотистом пиджаке (камера индифферентно проскользнула по ее лицу, словно она не была известной актрисой), и Егор с бокалом шампанского в руке, и даже Дианка, с умным видом разглядывающая какую-то картину. Но самое главное – под конец сюжета на экране возникло Шурино лицо крупным планом! Очкарик взял интервью у всех художников, а на монтажном столе выбрали Шуру одну!

– Все прекрасно – и паук, и лужа, и разводы на потолке! – радостно отчеканила она.

Шура впервые видела себя на телеэкране и, если честно, не очень-то себе и понравилась. Лицо какое-то круглое, перекормленное, и доминантой в этом лице, безусловно, является блестящий красный нос! Шура расстроилась даже – как же она, профессиональный гример, не догадалась хотя бы припудриться!

Но потом Катя, позвонившая с поздравлениями, открыла Шуре телевизионный секрет: камера прибавляет любому человеку восемь килограммов.

По крайней мере, так принято считать на телевидении. Поэтому телеведущими обычно становятся узколицые миниатюрные особы.

На открытие выставки в галерее «Коммуналка» явилась и хозяйка галереи «Восток» Алина Крамцева. Как всегда, она выглядела экстравагантно – красный замшевый костюм, фетровая шляпа, брови подведены малиновым карандашом. На ее руке висела вертлявая блондиночка в мини-юбке – девчонка восхищенно глазела по сторонам и с громким чавканьем перекатывала во рту жвачку. Время от времени Крамцева нежно похлопывала блондиночку по филейной части тела. При появлении Алины репортеры оживились. По толпе шелестящей волной пронесся шепоток: «Любовница…»

Шура удивилась, когда Крамцева подошла к ней.

– Добрый вечер, детка, – сказала она, томно пришторив глаза густо накрашенными ресницами. – Картину с веником, как я понимаю, написала ты?

– Я.

– Очень интересная работа, – похвалила Алина, а ее спутница неприязненно уставилась на Шуру, видимо почуяв в ней соперницу. Блондинка даже попробовала было дернуть Крамцеву за рукав: мол, пойдем отсюда, дорогая. Но та только раздраженно встряхнула рукой, сбрасывая наманикюренную блондинкину лапку.

– Знаете, работа смелая, – продолжила Алина, с интересом рассматривая Шуру, – и взрослая.

Сказать, что Шура удивилась, значило бы не сказать ничего. Ведь она уже приходила в галерею «Восток» со своими работами – надеялась, что Алина обратит на них внимание. И именно этот самый натюрморт с веником был жестоко осмеян Крамцевой. Кажется, тогда она сказала, что картина незавершенная, студенческая. Алина тем временем вручила Шуре свою визитную карточку и наградила ее долгим влажным взглядом:

– Деточка, позвоните мне. Где же Нострадамус откапывает новые таланты? В моей галерее выставляются сплошь замшелые стариканы. А искусству так не хватает молодых лиц.

– А я вообще-то к вам приходила со своими картинами, – нагло ухмыльнулась Шура, – и вы сказали, что у меня незаконченные образы. Да и вообще…

– Значит, сейчас эти образы законченные, – невозмутимо сказала Алина. Она не узнала Шуру. – В общем, позвоните мне завтра. Я хотела бы купить у вас парочку работ.

Сначала Шура решила было проигнорировать приглашение самой знаменитой богемной лесбиянки, но Катя ее образумила.

– Ты что, детка, всерьез? – изумилась она. – Не пойдешь в галерею к Крамцевой только потому, что она когда-то нехорошо с тобой обошлась? Милая, мир искусства – не место для амбиций. Как бы парадоксально это ни прозвучало. Если хочешь добиться успеха, настоящего успеха, убери свои амбиции куда-нибудь подальше. Мой тебе совет – не делай глупостей, сходи к Алине. Она, возможно, сможет тебе помочь.

И Шура позвонила по номеру, указанному на визитке. Алина назначила ей встречу, Шура не опоздала ни на минуту. Она немного волновалась, подходя к знакомому кабинету с надписью: «Не входить, радиация».

Но, едва увидев входящую Шуру, Алина доброжелательно заулыбалась – и улыбке этой мог бы позавидовать сам чеширский кот. Шура мимоходом отметила, что густо накрашенный рот Крамцевой полон крупных фарфоровых зубов.

– Входи, детка, – пропела Алина, – покажи старой дуре, что ты принесла.

Шура с готовностью выложила перед «старой дурой» несколько холстов и с замиранием сердца ждала приговора. Крамцева внимательно рассматривала картины, у нее был жесткий цепкий взгляд, и на минуту Шуре показалось, что галеристка вновь выгонит ее вон. Но, отложив в сторону последний холст, Алина вновь тепло улыбнулась и предложила Шуре кофе.

– Не отказывайся, милая, – настаивала она, – кофе у меня первоклассный… А насчет твоих работ. Душенька, я полагаю, ты станешь знаменитой. Это просто прелесть, и, конечно, я их беру.

У Шуры отлегло от сердца, и даже мужеподобная Крамцева внезапно показалась ей приятнейшим человеком. Алина едва прикоснулась пальцем к какой-то кнопке на столе, как в комнату влетела кудрявая длинноволосая девушка с подносом, на котором ароматно дымились две миниатюрные чашечки.

– Вот, Алина Петровна, – девушка едва хвостом не виляла. – Вам с сахарозаменителем, как и просили, а Александре с тростниковым сахаром.

– Смотри не разлей на стол, дурища, – беззлобно выругалась Алина, одновременно ладонью хлопнув девчонку по аппетитной круглой ягодице, обтянутой дешевыми джинсиками.

Девушка покраснела, но промолчала. Шура с сочувствием смотрела на нее – девушка казалась ей странно знакомой. Эти блондинистые крашеные кудри, эта тоненькая фигурка – где они могли встречаться? Внезапно Шура вспомнила: ну, конечно, здесь же они и встречались! Огорченная Шура разглядывала в зале картины, а эта девчонка подошла к ней с утешениями. Шура вспомнила, что она тоже художница. В тот день она шла к Алине, чтобы беззастенчиво предложить той себя, надеясь, что в этом случае Крамцева непременно поможет ей с карьерой.

Когда девчонка понуро ушла, унося пустой поднос, Шура поинтересовалась:

– Кажется, я знаю эту девушку. Она случайно не художница?

– Еще какая, – грубо хохотнула Алина. – В постели такие художества выделывает! А рисовать не умеет, если ты это имела в виду. Правда, отчего-то считает, что я должна разместить ее мазню на самом видном месте в своей галерее.

– И вам ее не жалко? – вырвалось у Шуры.

Алина оторвалась от кофе и внимательно на нее посмотрела. Внезапно Шура поняла, что сидящей напротив нее женщине уже немало лет: вокруг подведенных жирным карандашом глаз Крамцевой теснились морщинки, а уголки губ были безвольно опущены вниз.

– А ей меня не жалко? – спросила она.

– В каком смысле? – оторопела Шура.

– Да ладно, ты же все понимаешь, милая. Она спит со мною, потому что думает, что я ей помогу. А я сплю с нею, хотя прекрасно знаю, что она меня не любит и не хочет, я ей не нужна и даже противна. И не только ей. Все мои блондиночки такие. Всем что-нибудь нужно. Кому-то деньги, кому-то жить негде, кто-то решил стать творцом.

«Уж не собирается ли она ко мне пристать?! – с ужасом подумала Шура. – Мол, я такая вся несчастная-разнесчастная, предлагаю тебе бартер. Ты меня пожалеешь и утешишь, а я вывешу твои картинки…» Но ничего такого Крамцева не предложила. Уходя из галереи, Шура столкнулась в дверях с кудрявой.

– Эй, ты что, не помнишь меня? – спросила она у девчонки.

– Помню, конечно, – усмехнулась та. – Только ты теперь вон какая крутая стала. Признайся честно, давно ты с ней живешь?

– Вообще не живу. И тебе не советую.

– Много ты понимаешь, – вздохнула блондинка. – Она же меня продвинет, вот увидишь. Знаешь, что она мне обещала? Что я стану одним из главных открытий года на артвыставке в Манеже! Вот.

«Желали ли вы кого-нибудь так, чтобы леденели и дрожали кончики пальцев, а горячие гулкие волны гуляли по ногам только при упоминании его имени? Чтобы отчаянно, до иголок в ладонях хотелось запутать пальцы в его волосах? Вам снились обо всем этом цветные сны? Вы когда-нибудь любили?

Я – да.

Это была мания, болезнь, похуже гриппа. Саша, Санечка, Сашуля – мысленно я повторяла его имя тысячу раз, я пробовала его на вкус, смаковала его, как бесценный изысканный деликатес.

Что значил для меня Александр Дашкевич?

Признаюсь честно, я и сейчас вздрагиваю, услышав это имя. Иногда по телевизору показывают фильмы с его участием. Тогда я переключаю на другую программу. Потому что знаю точно: если я случайно увижу это лицо, у меня испортится настроение. Мне долго будет грустно. Тошно.

Может быть, я даже расплачусь.

Слава богу, эти фильмы показывают сейчас крайне редко. Кто из вас знает Александра Дашкевича? В восьмидесятые он был звездой, мечтой, а современные девушки плохо помнят его.

У меня есть один общий фильм с Сашей. Я сыграла в эпизоде, я работала на площадке три недели, а монтажные ножницы оставили всего четыре минуты моего лица. Но Мордашкин обманул. Мы так и не встретились на съемочной площадке. Ни одного раза. Хотя Федор повторял свое обещание почти каждый день.

– Готовься, Катюша, завтра на «Мосфильм» приедет Саня, – подмигивая, тихонько говорил он.

И я готовилась, я вскакивала ни свет ни заря, укладывала волосы, наряжалась, нервничала. И каждый раз по какой-то причине Саша не приезжал. То у него зуб, видите ли, разболелся. То ему пришлось срочно уехать в другой город, к родителям.

И только потом, много лет спустя, я узнала, что не встретились мы не случайно. Федор Мордашкин ни за что не позволил бы нам увидеться вновь.

Он играл со мной, как кошка с мышкой. Но на самом деле Федя просто… боялся. Боялся, что я опять приглянусь Саше. Боялся, что у нас с ним что-нибудь получится. Шансы были нулевыми, ведь Дашкевич слыл первым мосфильмовским ветреником. А он все-таки боялся.

Потому что, оказывается, был в меня влюблен.

Вся съемочная группа сразу заметила, что с Мордашкиным происходит что-то не то. Он был строгим деспотичным режиссером – одним из тех, что с кулаками кидаются на актеров, орут на них, унижают и увольняют. Актеры Мордашкина не любили и побаивались. Но когда в фильм пришла я, Федора словно подменили. Он приезжал на «Мосфильм» в благостном настроении, мягко журил актеров, а актрисам дарил цветы.

Постепенно мы сблизились. Мы вместе ходили обедать в мосфильмовский буфет, он водил меня на премьеры и на закрытые мероприятия в Дом кино. О нас сплетничали, но мне было на это наплевать.

Однажды Мордашкин сказал:

– Катюша, мой приятель приглашает нас к себе на дачу на шашлыки. Поедешь?

– Вряд ли, – скривилась я. – Я типичное дитя города. Терпеть не могу комаров, запах костра, зябкий ветер. В общем, все то, что другие называют романтикой.

– Жаль. Там будет Саша. – Он внимательно наблюдал за моей реакцией.

– Поеду, – не раздумывая, сказала я.

Саши там, конечно же, не было. Мордашкин опять обманул, а я попалась на его уловку, как глупая первоклашка.

Впрочем, я быстро утешилась. Приятель Мордашкина оказался обласканным властью писателем. А дача, находившаяся в элитарной Барвихе, больше напоминала шикарный коттедж. На этой даче был телевизор с видеомагнитофоном, телефон с московским номером и ванная с горячей водой. Шашлыки готовил специально нанятый повар, а нам оставалось только сидеть в роскошно обставленной гостиной и запивать восхитительное мягкое мясо сладким домашним вином. Сплошной комфорт.

Кроме нас, на «даче» находилась любовница писателя, молоденькая девочка с лицом восьмиклассницы и фигурой порнозвезды.

– Меня зовут Карина, – манерно представилась она, – я собираюсь стать актрисой.

– Карочка будет сниматься в фильме по моей новой книге, – тут же объяснил писатель, впрочем, от меня не укрылось, что при этом он многозначительно подмигнул Федору. Я уже успела познакомиться с нравами кинотусовки и с тем, что киношники всячески привечают молоденьких сексапильных дурочек, приманивая их заманчивым словом «съемка». На минуту мне стало жаль Карину, но потом я решила, что наверняка она знакома с правилами игры. Да и Мордашкин, смеясь, шепнул мне, что раньше эта Карочка была любовницей одного второсортного режиссера, а до него встречалась с диктором телевидения, который пообещал сделать из нее вторую Валентину Леонтьеву.

Весело было на даче у писателя. Крепким было домашнее вино. После третьего бокала мне захотелось танцевать. И я, ничуть не стесняясь, танцевала, и все мне аплодировали. Я ловила на себе завистливые взгляды Карины, которая танцевать, видимо, не умела, и восхищенные – Федора и писателя. Мне было так хорошо, я была почти счастлива!

А потом писатель принес гитару и начал неловко пощипывать струны, а мы пели – хором и невпопад. Про солнышко лесное, про Учкудук, про облака и Абакан – в общем, про все то, о чем принято петь в подобных ситуациях.

Как я умудрилась так напиться? Когда я отключилась? Где был мой разум?

Помню только, что в какой-то момент я обмякла в кресле, мне мучительно захотелось спать. Кто-то наклонялся надо мной и о чем-то меня спрашивал, но мне было лень даже поднять голову с подлокотника. Потом чьи-то уверенные руки вырвали меня из плюшевых объятий кресла и отнесли наверх, в одну из уютных писательских спален…

Проснулась я утром следующего дня, томная и голая. Я лежала в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, а рядом со мной, сладко похрапывая, спало незнакомое голое тело. Впрочем, приглядевшись, я с ужасом сообразила, что тело принадлежит Мордашкину! В обнаженном виде он понравился мне куда меньше, чем в одетом. Какой-то розовый, круглый, безволосый…

Меня словно током подбросило на кровати. Первым делом я натянула джинсы и свитер и только потом растолкала Федора.

– Девочка моя, Катенька, – он попытался было нежно привлечь меня к себе, но я проворно отскочила в сторону.

А потом между нами состоялся неприятный разговор. Я кричала, плакала и чуть ли не обвиняла его в изнасиловании. А он растерянно разводил руками, мрачно курил и клялся, что я сама начала к нему приставать.

Мы уезжали с писательской дачи разными электричками.

На следующий день мне пришлось явиться на «Мосфильм» – не могла же я пропустить озвучивание своей роли. Федор держался со мною холодно, но вежливо. Мы оба умели абстрагировать работу от личной жизни.

Когда же работа над фильмом закончилась, Мордашкин пробовал мне звонить, приглашал в ресторан и в Дом кино, обещал привести с собою Дашкевича, но я была неумолима. А через несколько месяцев после дачного приключения я поняла, что беременна. Но ему, разумеется, ничего не сказала.

Однажды – это было поздней осенью – Федор вновь позвонил мне после долгого молчания.

– Катюша, – сказал он, и я сразу поняла, что Мордашкин волнуется.

– Что?

– У меня есть две новости. Хорошая и плохая.

– Начни с хорошей, – усмехнулась я.

– Тебя заметили. Кусочек с твоей героиней получился очень удачным, смешным. Один мой знакомый режиссер, Роман Рокецкий, хочет попробовать тебя на главную роль в своем новом фильме.

Я присвистнула. Роман Рокецкий уже тогда был знаменит. Он бы не стал пробовать на главную роль лишь бы кого.

– А плохая новость?

– Не знаю, как тебе сказать… Мне только что позвонили из Риги. Там Саша. У него были съемки… В общем… Ты знаешь, он как следует набрался в ресторане, дуралей, снял какую-то девицу и повез ее к себе в гостиницу. – Федор нервно сглотнул. – Он был за рулем, пьяный совсем… В общем, поехал по встречной. Девица всмятку, а он в больнице, в коме… Прессе еще не сообщали. Хочешь, поедем в Ригу вместе?

В Ригу я не поехала. Александр Дашкевич скончался через несколько часов после телефонного звонка Федора.

И Мордашкина я больше никогда не видела. Одно время его считали перспективным, но потом он как-то затерялся – говорят, эмигрировал в Лондон.

Фильм Романа Рокецкого сделал меня всесоюзной звездой.

А родившегося ребенка я назвала Александром…»

…Одним из главных открытий года на артвыставке в Манеже была единогласно признана молодая художница Александра Савенич. Нострадамус и Алина Крамцева поссорились насмерть, обсуждая, на чьем стенде будет присутствовать Шура. Нострадамус с пеной у рта доказывал, что он первым открыл ее талант, к тому же «Коммуналка» располагала тремя Шуриными работами (в том числе и натюрмортом с веником, засветившимся на трех телевизионных каналах), а «Восток» всего двумя. В итоге Шуре, словно одушевленному маятнику, пришлось курсировать между Алиной и Нострадамусом. Впрочем, для нее самой это, наверное, был оптимальный вариант – по крайней мере, каждый журналист счел своим долгом дважды взять интервью у новой богемной звездочки.

Так началась ее новая жизнь – светская, загульная! Еще в январе она была никому не известной Шурой, а в марте ее уже называли «светским персонажем». Время от времени Шурина крошечная фотография появлялась в светской хронике глянцевых журналов.

Веселая непосредственная Шура понравилась журналистам. И на следующий день после закрытия артвыставки ее пригласили в ежедневную утреннюю программу. Доброжелательные ведущие расспрашивали Шуру о том, что она думает о современном искусстве, а она хохотала в камеру, совершенно не заботясь о том, что находится в прямом эфире, шутила, дразнила ведущих. В результате после эфира к ней подошел продюсер – улыбчивый бородач.

– Вы были феноменальны, Шурочка, – сказал он, – и у меня есть к вам предложение. Нам нужна рубрика о современном искусстве. Есть уже отснятые материалы, есть хорошие журналисты. Нет ведущего, харизматичной фигуры. А вы так свежи и молоды и, похоже, совсем не боитесь камеры. Не хотите ли попробовать?

Дело было под вечер. Катя уже успела переодеться в пижаму, привычно сделала омолаживающую маску для лица, улеглась в кровать и приготовилась было, чинно просмотрев программу «Сегодня», выключить свет и уснуть. Но отчего-то ей было неспокойно и тревожно. Смотреть телевизор совершенно не хотелось, а спать – тем более. Катя решительно откинула одеяло и, включив музыку, сделала упражнения для стройности бедер, надеясь, что утомительная физкультура убьет непонятно откуда взявшуюся энергию.

Но после этой странной зарядки Катя вовсе не почувствовала себя усталой. Наоборот – ей захотелось двигаться. Захотелось сделать что-нибудь рискованное, что-нибудь такое, на что бы она никогда в прошлой своей жизни не отважилась. И Катя припудрила лицо, слегка мазнула алым блеском губы, напялила джинсы и достала из шкафа какой-то старый свитер Олега. Свитер пах его любимой туалетной водой. Катя закрыла глаза, девятибалльной волною нахлынули на нее воспоминания…

А ведь они вместе этот свитер покупали. Дело было на Мальте, в старинном средневековом городе Ла-Валлетта. Кажется, Катя только что закончила сниматься в каком-то телевизионном коммерческом фильме. Она всегда отдыхала после изнурительных съемок на южных курортах, и это был настоящий отдых, расслабленный и медленный. Они с Олегом спали сколько хотели, завтракали фруктами, подолгу плавали в чернильно-синем море (только на Мальте Средиземное море имеет такой странный нереальный цвет), а вечерами бродили по узким, словно срисованным из учебника истории, улочкам Валлетты. Гуманитарий Олег был лучше любого экскурсовода, он рассказывал ей о знаменитом Мальтийском ордене и о том, что на самом деле мальтийские рыцари были очень маленького роста… Она расслабленно слушала, не стараясь запоминать, – ей просто было хорошо, хорошо идти с ним рядом, хорошо чувствовать в своей руке его широкую ладонь.

– Давай обменяемся сувенирами, – предложил он, и глаза его возбужденно горели. – Расстанемся на пять минут и купим друг другу что-нибудь на память. Чтобы никогда не забыть этот момент.

Кате показалось, что это удачная идея, очень романтичная. Они расцепили руки, и через несколько мгновений Олег затерялся в толпе туристов. Катя бросилась в одну сувенирную лавку, в другую. Она никак не могла придумать, что купить. Хотелось, чтобы подарок был оригинальным и нужным – чтобы он всегда был рядом с Олегом.

Возле одного из магазинчиков, на улице, прямо на каменной мостовой сидела старушка с загорелым улыбчивым лицом – на вид ей было лет сто пятьдесят. Она наматывала на руку белую пряжу, а рядом с нею, на полиэтиленовых пакетах, были разложены свитера – белые, теплые. Туристы все, как один, шли мимо старушки – в средиземноморскую жару никому не хотелось даже смотреть на теплый свитер, не то что покупать его. Катя помяла пальцами вязаную ткань, свитер оказался мягким и приятным на ощупь.

– Купите свитер, мадам, – на английском обратилась к ней старушка. – Вы француженка, да? У вас в Париже холодно, купите свитер. Я уже сорок лет вяжу свитера, это хороший свитер, не сомневайтесь.

Через несколько минут откуда-то из боковой улочки вырулил Олег – с улыбкой он протянул ей бархатную коробочку в виде ракушки, в которой Катя нашла золотой мальтийский крестик…

Почему сейчас этот свитер оказался в ее шкафу? Почему Олег не забрал его вместе с другими своими вещами? Неужели хотел показать Кате, насколько ему наплевать на общие воспоминания? Да нет, вряд ли. Скорее всего, просто забыл.

«У нас в Париже холодно, у нас в Париже холодно!» – тихонько напевала Катя, застегивая дубленку. Уже усевшись в машину, она подумала: «Ну куда я еду? Ищу на свою старую голову приключений. Зачем мне это все надо? Вот дура!» И все-таки она завела машину и вырулила из темного двора, несмотря на то что энтузиазма у нее немного поубавилось. И куда ей ехать? Просто колесить по городу? Или, может быть, опять отправиться в джаз-кафе? Интересно, оно работает по ночам? Но, проезжая по Петровке, Катя обратила внимание на вывеску ночного клуба – «Парижская жизнь». «Это знак судьбы», – решила она и уверенно припарковалась.

В клубе было душно и накурено, все столики, разумеется, оказались занятыми. За одним из них, возле самой сцены, сидел Егор Орлов в компании какой-то прехорошенькой блондинки. Девушка, похожая на ожившую куклу Барби, была одета, словно танцовщица из «Крейзи Хоре» – каждый раз, когда она хоть немного наклонялась вперед, из-под ее декольтированного сарафанчика на всеобщее обозрение выставлялись алые шелковые трусики. Блондинка явно была увлечена Егором, она то и дело наклонялась к его лицу и что-то интимно шептала ему на ухо.

Катя в нерешительности остановилась. Стоит ли ей подойти? Наверное, нет.

Так глупо получилось тогда, на Патриарших. Она решительно отвезла его к себе домой, сама расплатилась с таксистом и, схватив его за руку, весело поволокла вверх по лестнице. Едва оказавшись в собственной квартире, Катя прямо на пол скинула свое страшненькое пальто и – изумленный Егор и сделать ничего не успел – сняла через голову платье, оставшись в нарядном шелковом нижнем белье.

– Что же ты? – прошептала она, удивленная его медлительностью. Тот Саша мгновенно бы привлек ее к себе, целовал бы, нашептывая какие-то милые глупости, а этот… стоит и смотрит, причем даже не на Катю, а в пол.

– Екатерина Павловна… Наверное, мы неправильно друг друга поняли, – вдруг сказал он, попятившись назад.

– Как это? – Катя не сразу осознала, что ее отвергли.

– Ну я просто… – замялся Егор. – Я, знаете… Пойду уже, пожалуй.

И он действительно ушел. Неловко замешкавшись в дверях, стараясь не смотреть на нее, полуголую…

Нет, определенно не стоит ей к нему подходить. Надо же было так опозориться!

И в этот момент их глаза встретились.

– Екатерина Павловна! – Егор помахал ей рукой. – Екатерина Павловна, что же вы не подходите?

– Я только что вас заметила.

– Присаживайтесь.

Она хотела вежливо отказаться, но он уже придвинул к столику третий стул. Спутница Егора вежливо ей улыбнулась, но ее глаза в это время неприятно-пристально разглядывали Катю. Кто такая? Во что одета? Соперница ли? Или просто знакомая?

– Познакомьтесь: это Камилла, моя очень старая знакомая.

– Ну не такая уж я и старая, – пошутила Камилла.

– А это Екатерина Лаврова. – Егор многозначительно замолчал, а Камилла с еще большим любопытством на Катю уставилась.

– Однофамилица, что ли? – наконец спросила она. – Или родственница? Похожа очень…

– На кого? – опешила Катя.

– Ну, на ту Екатерину Лаврову. Актрису.

– На мой взгляд, одно лицо, – серьезно сказал Егор, украдкой подмигивая Кате.

– Ну не одно лицо, конечно, – Камилла закурила, – но что-то есть. Форма глаз, губ. Разумеется, та Лаврова, – Камилла презрительно посмотрела на Катин растянутый свитер, – та Лаврова куда элегантней и шикарней. Она настоящая красавица.

– Камилла, – Егор укоризненно посмотрел на свою подружку. – Вы, Катя, извините, она просто напилась.

– Вы ее младшая сестра, да?

– Да, – подумав, ответила Катя.

– И каково это? Все время находиться в тени старшей сестры-красавицы?

– Вы знаете, непросто. – Катя задумчиво помяла в руках бумажную салфетку. Краем глаза она видела, что Егор смотрит на нее недоуменно-насмешливо. – Знаете, Камилла, моя сестра такая стерва.

– Правда? – Камилле, конечно, было интересно узнать подробности из жизни знаменитой актрисы.

– Увы. Я гораздо мягче. И потом, она карьеристка. Ничем, кроме работы, не интересуется.

– Но она вроде бы давно нигде не снималась, – с сомнением сказала Камилла, – и на тусовках ее не видно. А мой знакомый режиссер сказал, что ее теперь никуда не зовут. Что век Лавровой кончился.

– О, поверьте, это ненадолго. Просто она в отпуске. Вы знаете, она скучнейшая особа. У нее даже джинсов ни одних нет.

– А при чем тут джинсы? – Егор подозрительно на нее посмотрел.

«Наверное, он думает, что я тоже пьяная, – решила Катя, – такая же, как его подружка!»

– Ну как же. Мне, например, не о чем поговорить с человеком, у которого даже джинсов нет.

– У меня есть, – на всякий случай сообщила Камилла. – А расскажите что-нибудь еще про свою сестру.

– Боюсь, мне уже пора. Да и что еще говорить? Она строит из себя какую-то леди. Ест с ножом и вилкой даже сосиски. То есть нет, сосисок она вообще не ест. Манерная, просто кошмар… Ну ладно, было приятно с вами повидаться.

– Подождите, Катя, я вас провожу. – Егор поднялся со стула вслед за ней.

А Камилла заметила:

– Наверное, вы ей просто завидуете, вот и говорите гадости. Ваша сестра такая красавица, к тому же была звездой.

– Это кто еще кому завидует, – весело парировала Катя, – мне кажется, что она – мне.

Они вышли из забитого людьми прокуренного зала. Катя думала, что возле охранников Егор захочет попрощаться, но он последовал за нею на улицу, в сад Эрмитаж. Катя зябко закуталась в свою дубленку и не сразу заметила, что на Егоре только легкая рубашка – яркая, в крупных красных маках.

– Замерзнешь ведь…

– Я? Я не мерзну… Катя. И зачем вы все это Камилке наговорили?

– В общем… просто пошутила. По-дурацки вышло, да? – растерялась она.

– Да нет, смешно, – Егор даже не улыбнулся, – она теперь от меня не отстанет. Будет выпытывать, откуда я вас знаю. И знаю ли ту, другую.

– Другой больше нет, – улыбнулась Катя. – Можешь ей так и сказать. Скажи, что актриса Лаврова умерла. Есть теперь просто Катя.

Ей стало неловко. Прохожие (в основном это была спешащая в клуб молодежь) с любопытством на них поглядывали: растрепанная женщина в дубленке и молоденький мальчик с татуировкой на лбу. Катя все время ловила себя на мысли, что ее взгляд возвращается к этой татуировке. Что на ней изображено? Какой-то круг, а внутри – схемы.

– Это солнечный календарь ацтеков, – подсказал Егор. – Я сделал эту татуировку, когда мне было шестнадцать. Екатерина Павловна… Катя…

– Да? – встрепенулась она.

– Тогда так неловко вышло… Наверное, мне стоило бы объяснить…

– Ты о чем? Ах, об этом! – с нарочитой небрежностью махнула рукой она. – Не стоит беспокоиться, я давно забыла. Вы меня извините, не знаю, что на меня и нашло.

– Катя, я его сын.

– Что? – Она давно успела пожалеть, что выбралась в клуб.

– Я его сын, и поэтому мы так похожи. Вы приняли меня за него, и это не случайно. – Он слегка попятился, и Катя, которой внезапно стало жарко, поняла, что он опять собирается уйти. Как тогда.

– Постой!

– А татуировка – это чтобы сделать сходство менее заметным. Извините, меня ждет Камилла. – Егор прятал глаза. – Она пьяна, и я за нее беспокоюсь. Я просто хотел, чтобы вы знали!

Через несколько месяцев в Шуриной жизни произошло значительное событие. На одном из приемов (кажется, это было открытие нового кинотеатра) ее представили импозантному блондину, одетому в стиле ретро. На нем был светло-серый костюм-тройка с удлиненным сюртуком. Он выглядел ожившей иллюстрацией к роману о русской интеллигенции конца девятнадцатого века – тонкие черты лица, густые пшеничные брови, сдержанный румянец.

– Граф Шульгин, – скромно представился он, мягко пожимая кончики Шуриных пальцев.

«Разве в наше время бывают русские графы?» – подумала Шура, но озвучивать свой вопрос постеснялась.

У него были мягкие руки и пронзительно-голубые глаза, которые изучали Шуру с таким пристальным вниманием, словно она уже сто лет была в федеральном розыске и вот наконец нашлась.

Шурочка уже собиралась по привычке весело представиться: «Шура!», широко при этом улыбнувшись, но словно какая-то неведомая сила приказала ей остаться серьезной, выдержать небольшую паузу и, слегка понизив голос, произнести:

– Александра Савенич. Художница.

Видимо, графу ее светская холодность понравилась. Во всяком случае, он немедленно предложил ей мороженого, и Шура, трогательно смутившись, согласилась.

– Тогда никуда не уходите, – улыбнулся Шульгин. – Вы какое предпочитаете? Малиновое, шоколадное? Или, может быть, фисташковое?

Он говорил все это, а сам смотрел на Шурины губы. И, подкрепленные таким нескромным взглядом, его слова теряли свой будничный смысл. Его интонации были такими, словно они беседовали о чем-то интимном.

«Вы какой секс предпочитаете? Оральный, анальный? Или, может быть, тривиальный? – не к месту подумалось Шуре, и она нервно хохотнула. – Господи, какая же я все-таки испорченная!»

– Мне все равно, – сказала она, а когда он развернулся, зачем-то с отчаянием крикнула ему в спину: – А вообще-то ванильное! Ванильное я люблю. Слышите?

Стоило симпатичному блондину отойти на несколько метров, как возле Шуры неожиданно нарисовалась Дианка. Похоже, дела ее пошли на лад: на манекенщице было вязаное платье из последней коллекции «Йоджи Ямамото»; Щура мысленно констатировала, что одно это платье стоит больше, чем весь ее гардероб. Диана была пьяна, но сносно держалась на ногах.

– Привет, подруга. Признавайся, откуда ты его знаешь? – Дианкины глаза подозрительно блестели – не то от шампанского, не то от жажды сплетен.

– Кого?

– Дурой не прикидывайся. Эрика Шульгина, кого же еще?

– Ах этого… Его зовут Эрик? Это как – Эдуард, что ли?

– Эрнест. – Диана скривилась, словно имя «Эрнест» казалось ей верхом неблагозвучия.

– Да я его и не знаю совсем, – пожала плечами Шура, – только что познакомились. Он предложил мороженого, я согласилась.

– Тогда мой тебе совет. Вцепись в него мертвой хваткой, подруга, и не отпускай, пока не придете в загс.

– Спятила? Мы знакомы три минуты, а ты уже нас поженила.

– Такой шанс выпадает один раз в жизни. – Диана покачнулась, но устояла на ногах. – Наверное, мне не надо больше пить.

– Тебе не надо было больше пить четыре бокала назад. Алкоголичка! – беззлобно выругалась Шура. – Пойдем, провожу тебя в туалет. А то натрескалась и несешь сама не знаешь что.

– Не знаю, что несу? – Дианкины глаза опасно сузились. – Да ты сама не знаешь, кто этот Эрнест! А говоришь…

– И кто же?

– Да, в общем, никто, – вздохнула Диана, – зато его папашка, – она возвела покрасневшие глаза к потолку, словно отец Эрнеста Шульгина был самим американским президентом, – дипломат. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Какими последствиями? – не поняла Шура.

– Двухэтажная квартира в Строгине плюс коттедж в Жуковке. Летний «БМВ»-кабриолет и «зимний» «Мерседес». Супруга – восемнадцатилетняя топ-модель. Причем папаша годами не появляется в Москве. Так что все это в полном распоряжении Эрика.

– В том числе и восемнадцатилетняя топ-модель? – съязвила Шура.

– Дура. Я к тебе со всей душой, а ты… к словам придираешься, – надулась Диана. – Естественно, топ-модель работает папашиной тенью. Тоже не живет в Москве.

– А почему он сказал, что граф?

– Потому что делать ему нечего, – рассмеялась Диана. – Богатый бездельник он, вот кто. То есть нет. Очень богатый бездельник, – подумав, поправилась она, – у него такое хобби. Нарыл где-то свою родословную. Торчит целыми днями в Дворянском собрании. Говорят, – Диана понизила голос, – говорят, что на самом деле он эту родословную купил.

– Почему?

– Потому что фамилия его отца – Гаврюшин, – пьяно захихикала Дианка. – Он всем говорит, что взял фамилию матери. Только вот широкой общественности его мать вообще неизвестна!

Краем глаза Шура заметила приближающегося «графа», в его руках были серебристые вазочки с разноцветными шариками подтаявшего мороженого. Шура сделала подруге знак: мол, заткнись.

– Поняла, – покладисто кивнула Диана, – и все-таки ты не оплошай. Подыгрывай, если ему так хочется быть графом. Может, еще графиней станешь? – И, пошловато подмигнув, Диана отошла.

– Кто эта вульгарная особа? – нахмурился Шульгин, вручая Шуре вазочку и ложку.

– Которая? – Она рассеянно оглянулась. – Ах, эта. Не знаю. Первый раз ее вижу. По-моему, она просто пьяна.

Шура сказала это и покраснела. Какая слабохарактерность. Отречься от лучшей подружки (пусть иногда невыносимой, пусть безнадежно вульгарной, но все-таки лучшей) в угоду какому-то полузнакомому очень богатому бездельнику.

Лицо Шульгина просветлело:

– Знаете, мороженое сейчас растает. Ванильного, к сожалению, не было. Но я попросил гарсона облить его ванильным сиропом… Александра, вы ведь не из мещан?

«Псих какой-то!» – решила Шура, но на всякий случай, закатав глаза, серьезно соврала:

– У моей прабабушки было имение под Петербургом. В молодости она считалась первой красавицей даже в Париже.

– Так я и думал, – обрадовался очень богатый бездельник, – значит, вы тоже из наших. Наверное, вы похожи на свою выдающуюся прабабушку?

– Как две капли воды. – На самом деле Шура ни разу в жизни ни одну из своих прабабушек не видела и весьма смутно представляла себе, как они могли выглядеть.

– Знаете, а я сразу чувствую в человеке происхождение, породу, – задумчиво сказал Шульгин. – Я давно за вами наблюдаю, Александра. У вас тонкие пальцы. Высокий лоб. И потом – манеры. Вы так красиво ели канапе. – Он вновь многозначительно уставился на ее перепачканные ванильным сиропом губы.

А Шуре совсем не к месту вспомнилась другая сцена – как недавно это было, и сколько всего с тех пор произошло. Совсем другой человек ей вспомнился. Это тоже случилось на фуршете, там тоже была пьяная Дианка. Дежавю… «Ты, Шура, бросилась к столу, как матрос на амбразуру… Схватила самое большое блюдо… прямо пальцами хватала виноград… это выглядело так брутально… А когда дело дошло до шашлычков, я совсем пропал…»

– А когда вы повернулись в профиль, я совсем пропал, Александра. Вы пили вино – маленькими глоточками, осторожно, задумчиво. У вас такой аристократичный профиль, что я сразу попросил моего знакомого представить меня…

Шура бессмысленно улыбнулась. Неожиданно ей стало зябко и тоскливо. И совершенно разонравился сладкоголосый блондинистый граф. Захотелось домой, срочно, срочно! Надо бы позвонить Егору – можно сделать это прямо из автомата на углу. Шура нахмурилась, вспоминая, сколько дней она его не видела. Много, очень много… Он был каким-то грустным в последнее время. А она не обращала на него внимания, куталась в собственное счастье, как в эксклюзивную шиншилловую шубку. Выставка, интервью, премьеры…

Неужели она ничем не отличается от этих псевдосветских дамочек?! Неужели она вот так просто готова променять Егора на сомнительно приятное общество очень богатого бездельника? И Катя – она совсем позабыла про нее.

Шура решила навестить Катю прямо завтра утром. По дороге она заедет в кофейню и купит невозможно дорогой и безумно вкусный шоколадный торт. Конечно, Катя сразу же начнет, близоруко прищурившись, высчитывать калории. Потом ужаснется и Шуру отругает. А потом махнет рукой, и они вместе этот торт съедят, клятвенно пообещав друг другу провести всю следующую неделю в спортзале.

Она подумала обо всем этом – и сразу же ей стало легче.

– Что с вами происходит, Александра? Ваши руки покрыты гусиной кожей. Вам холодно?

Она почувствовала его пальцы на руке, чуть выше локтя, вздрогнула и брезгливо отстранилась. Потом удивленно уставилась на Эрнеста. Как, он еще здесь? Разве он еще ничего не понял? В своих мыслях Шура давно уже поедала тающий во рту бисквит, сидя на Катиной уютной кухне.

– Нет, все в порядке, – довольно холодно ответила она, – что ж, было приятно с вами познакомиться.

– Нет, позвольте, – он цепко удержал ее за локоть – для графа у него была слишком уж железная хватка. Шура даже досадливо подумала, что наверняка завтра она обнаружит на руке синяки. – Позвольте, я не могу отпустить вас так просто. Знаете, по-моему, все уже расходятся. Я отвезу вас домой.

– Я на машине.

– А вот и нет, – с лукавой улыбкой он перевел взгляд на ее ноги. – Для дамы, приехавшей в автомобиле, вы слишком тепло обуты. Не спорьте. Я вас просто отвезу, и все. Неужели вы собирались ловить такси или, упаси бог, спускаться в метро? Это безумие, Александра.

«То же мне Эркюль Пуаро, – язвительно подумала Шура. – Хотя, в конце концов, ничего такого нет в том, что он вдруг меня подвезет. На метро действительно неохота, далеко». И она позволила ему забрать из гардероба ее добротную, но недорогую куртку и усадить себя в шикарный серебристый «Мерседес». Когда они уже отъезжали, сквозь тонированное стекло Шура заметила Дианку – подруга поддерживала под локоть какого-то толстяка в норковой шапке, важного, как индюк. «Вот откуда у нее платье «Ямамото», – догадалась Шура.

– Слышал, вы успешная художница? – завел светскую беседу Эрнест.

И Шура машинально рассказала ему про выставку в «Коммуналке», и про интервью «Доброму утру», и про то, что ей предлагают стать ведущей своей рубрики на телевидении.

– Так что неизвестно, насколько я успешна, – закончила она. – Но думаю, что у меня есть потенциал таковой стать.

– А что, если… – Эрнест нахмурился и выдержал небольшую паузу, – что, если я вам немного помогу?

– Что вы имеете в виду? – удивилась она.

– Понимаете, Александра, – вкрадчиво начал он, – популярность – это такая сложная штука. Очень трудно стать знаменитым самостоятельно, без чьей-то поддержки. То есть в принципе это, конечно, возможно, но процесс превращения в звезду займет годы. Годы, вы понимаете?

Шура безразлично кивнула. Похоже, он собирается предложить ей стать платной любовницей. Что ж, в таком случае он ошибся.

– Своя рубрика на телевидении – это, конечно, хорошо. Но много ли вы знаете известных рубрикантов? То, что ваше очаровательное личико будет время от времени появляться на экране, ничего не значит. Чтобы по-настоящему прославиться, нужны дорогостоящие акции, Александра. И вот я хочу вам предложить… Что, если мы, например, устроим благотворительный аукцион? С вами в главной роли.

– Как это?

– Сколько у вас есть непристроенных картин? Тех, что вы могли бы продать?

– Надо посчитать, – сама того не желая, она начала волноваться. – Так, три висят в «Коммуналке». Одну я обещала продать владельцу одного ресторана – он хочет повесить ее над кассой. Две мне нужны в качестве декораций на телевидении. Так что остается… много. Вы знаете, меня ведь столько лет никто не покупал. За это время я много написать успела.

– Десять будет? – снисходительно усмехнулся Эрик, которому, видимо, было приятно, что она так разволновалась.

– Даже двадцать…

– Хватит и десяти. Значит, решено. Это будет тематический благотворительный аукцион в защиту… скажем, андерграунда. Все деньги от продажи картин пойдут людям с нетрадиционным образом мышления – поэтам, музыкантам, скульпторам. Пресса любит андерграунд, все каналы придут. Как вы считаете?

– Это… это было бы здорово.

Конечно, мечтательная Шура тотчас же увидела все это, как наяву. Она смотрела на проплывающие за тонированным стеклом снежные улицы, редких ночных прохожих, ослепительные огни, а на самом деле видела совсем другое. Вот она в стильном декольтированном платье поднимается на полукруглую сцену, где на огромном мольберте стоит одна из ее картин. Из зала слышится восхищенный полушепот: надо же, такая молодая и красивая, а уже такая известная и талантливая художница! А к Шуре тотчас же подскакивает услужливый администратор с подносом в руках, а на подносе блестят маленькие золотистые ножницы. Царственно кивнув ему, Шура берет ножницы и, улыбаясь в многочисленные телекамеры, перерезает традиционную красную ленточку. Все, аукцион открыт. Вести его будет как минимум Максим Галкин. А она, Шура, будет сидеть в самом первом ряду. По правую руку от нее – Алла Пугачева, по левую – допустим, Олег Меньшиков. И вообще, зал забит знаменитостями чуть ли не мирового масштаба. Кто знает, может быть, сам Мик Джаггер решит заглянуть на огонек в снежную Москву – специально для того, чтобы полюбоваться на Шурочкины творения?!

– В таком случае это можно будет устроить… Скажем, в следующий понедельник.

– Через неделю?! – Она чуть не задохнулась. – Так скоро?

– А чего тянуть? – ухмыльнулся Эрнест. – Сказано – сделано. Мой секретарь завтра же сообщит прессе и разошлет приглашения гостям. Думаю, в качестве места проведения отлично подойдет «Рэдиссон-Славянская». А вам останется только подготовить картины.

Шура закусила губу. «Рэдиссон-Славянская» – пятизвездочный отель, островок роскоши, маленький город миллионеров посреди серой Москвы. Наверное, арендовать банкетный зал в «Рэдиссоне» стоит невероятную сумму денег! «Хотя не поедет же Мик Джаггер лишь бы куда?» – усмехнулась она.

– Так что можете выбирать вечернее платье. – Он наградил ее сальным взглядом, потом поймал Шурину руку и влажно облобызал ладонь.

Ей было неприятно, но она заставила себя улыбнуться. Естественно, этот странный Эрик помогает ей не бесплатно. Она же не дурочка – все прекрасно понимает. В какой-то момент ей даже захотелось вежливо отказаться. Наверное, это был бы красивый жест: с ледяным «Я не продаюсь» она выходит из «Мерседеса», хлопает дверью – и гордо уходит прочь. Но ей вспомнилось заманчивое видение – Олег Меньшиков, Алла Пугачева… И все ею восхищаются, и все стараются привлечь ее внимание, все ищут знакомства с нею…

«Продаешься, Шура. Все продаются, – подумала она. – Вопрос в цене!»

– Завтра утром встретимся и обсудим список гостей, – сказал Эрнест, – кстати, уже Арбат. Приехали.

На прощание он не попытался закрепить сделку страстным поцелуем или жадным вторжением мерзлой ладони под Шурину куртку. Просто поцеловал ей руку и, весело посигналив, уехал. И только когда его машина скрылась за поворотом, Шуру вдруг словно кипятком ошпарила мысль: с утра ведь она собиралась навестить Катю Лаврову! Торт купить хотела… «Что ж, придется отложить, – бодро подумала Шура, – поеду к ней… скажем, послезавтра. Или в среду!»

Глава 10

Граф Эрнест Шульгин был сумасшедшим. Шура не сразу это поняла.

С первого взгляда он казался просто увлеченным человеком. У каждого есть хобби, какая-нибудь милая глупость, которая помогает справиться со скукой. Кто-то марки собирает, кто-то прыгает с парашютом. А вот Эрик Шульгин-Гаврюшин в свободное время (то есть всегда) пытался доказать всему миру свое аристократическое происхождение.

Они были знакомы почти неделю, и все равно он упорно говорил Шуре «вы». Он носил старомодные удлиненные пиджаки и лакированные остроносые ботинки – казалось, что идеалом элегантности для него были щеголеватые ветреники из модных парижских журналов начала века. В его кармане всегда можно было найти нюхательный табак в старинной бронзовой табакерке. Наручных часов он не носил – предпочитал карманные часики-луковку на массивной золотой цепочке, как будто бы часы могли быть признаком аристократизма!

А уж когда Шура впервые согласилась прийти к нему в гости, ей показалось, что она ненароком попала в элитный сумасшедший дом. На входной двери не было звонка – только бронзовый колокольчик. Эрнест довольно раздраженно позвонил, и к ним навстречу выбежала запыхавшаяся пожилая женщина с простым испуганным лицом. Она была одета в черное платье и белый кружевной передник.

– Проходите, граф, – сказала она Эрику, причем в голосе ее не было ни капли здорового юмора.

– Дунька, пальто возьми, – он небрежно бросил ей на руки свое тяжелое пальто с массивным каракулевым воротником, – и проводи госпожу в залу.

Шура глупо улыбнулась и попробовала самостоятельно водрузить свою куртку на антикварную вешалку, но «Дунька» ее опередила – буквально вырвала одежду из рук «госпожи».

– Эрнест, это какой-то спектакль? – спросила она, но Эрнеста уже в коридоре не было.

– Скажите, пожалуйста, Дуня, – вежливо обратилась Шура к бессловесной женщине, – что происходит? Почему в этом доме все так странно?

– Пройдите в комнату, госпожа, – мягко улыбнулась она. – Граф Шульгин вам сам все расскажет.

И пришлось «госпоже» пройти в гостиную и усесться в глубокое кожаное кресло, старательно поджимая под себя одну ногу, чтобы спрятать дырку на чулке.

Это была странная комната. Не комната, а настоящий музей. Рассматривая интерьер, можно было получить полное представление о быте дворян девятнадцатого века. Электрического света здесь не было вовсе – только свечи. Нарядные белые свечи, приятно пахнущие корицей и ванилью, установленные в старинные бронзовые канделябры. В углу уютно потрескивал камин – настоящий камин с витиеватой чугунной решеткой. Должно быть, граф Шульгин опустошил не одну антикварную лавку, когда обустраивал интерьер своей квартиры.

– Александра, вы предпочитаете чай или кофий? – Он так и сказал – «кофий» и даже при этом не улыбнулся!

– Чай, – на всякий случай ответила она. – Эрнест, у вас такой интересный дом…

– Благодарю, – он польщенно улыбнулся, – это подарок отца. Мой отец со своей супругой проживает в Европе.

– Вы работаете? – Шура решила поддержать светскую беседу.

– Официально – нет, – улыбнулся граф, – но у меня много дел. Каждую неделю я бываю в Дворянском собрании. Иногда устраиваю домашние балы. Занимаюсь благотворительностью. Иногда выезжаю на охоту в компании своих друзей. В общем, обычная жизнь холостого дворянина. Александра, хотите посмотреть мой альбом?

– Какой альбом?

Вместо ответа он поднялся и достал из шкафа массивный альбом в старинном кожаном чехле.

– Здесь история всей моей семьи, – его голос задрожал. – Я специально нанимал историка. Он несколько лет провел в архивах, разыскивая информацию о Шульгиных.

Шура перелистнула несколько страниц. Пожелтевшие от времени старинные фотографии, на которых были запечатлены красивые строгие лица, какие-то интерьеры, парковые аллеи, красивый особняк.

– Это наше родовое имение, оно давно разрушено, – увлеченно комментировал Эрнест. – Оно находилось недалеко от Царицына.

В комнату вошла Дуня с подносом в руках.

– Ваш чай, господа, – тихо объявила она, – а вам, Эрнест Павлович, пора таблетки принимать.

– Приму, – раздраженно поморщился он.

– Таблетки? Вам нездоровится? – спросила Шура. – Может быть, я тогда пойду?

– Ни в коем случае, – улыбнулся Эрнест. Однако от Шуры не укрылось, что он бросил уничтожающий взгляд на домработницу. – Просто у меня хронический гастрит. Нет, я не хочу, чтобы вы сейчас уходили, милая Александра. Хочу показать вам дом. Вы не против?

Она была не против, и они отправились осматривать его шикарную двухэтажную квартиру, стилизованную под дворянский особняк: декоративные колонны, свечи, картины в тяжелых бронзовых рамах…

– На этой картине моя прапрабабушка, – комментировал Шульгин. – Между прочим, рама покрыта настоящим золотом. Говорят, эта рама когда-то принадлежала царской семье. Я приобрел ее на аукционе, она стоила… впрочем, неважно, главное, что дорого… А вот это пианино стояло в особняке Шульгиных. Вы играете, Александра?

– Немного, – сказала Шура, которая действительно умела «настукивать» одним пальцем собачий вальс.

– Может быть, сыграете для меня? Мне будет приятно.

Шура представила, как вытянется его лицо, и отказалась, сославшись на легкую головную боль. Но ее заявление обеспокоило графа:

– Как, милая Александра, у вас болит голова? Почему же вы не сказали раньше? Ах, какой я дурак. Пойдемте. Вот спальня. Вы можете прилечь.

Он подтолкнул ее к роскошной кровати. Шура обернулась, посмотрела на него и догадалась, что ее головная боль здесь ни при чем. И спальня оказалась на их пути отнюдь не случайно. Она вздохнула. Ей не нравился граф Шульгин. И ей не нравилось, что он называл ее «милой Александрой». Но аукцион…

– С удовольствием прилягу, – улыбнулась она, усаживаясь на кровать.

Он все понял правильно. Он закрыл дверь, подошел к кровати и сел рядом с Шурой, предварительно сняв сюртук.

– Вы так прекрасны, – прошептал он.

И вскарабкался на нее – проворно, точно бродячий пес.

Егор сразу почувствовал: что-то не так. Слишком уж хорошо он знал женщин, чтобы ошибиться. Почти неделю Шура не отвечала на его звонки. Он звонил ей рано утром, несколько раз днем и поздно вечером, когда возвращался с работы. И всегда телефонная трубка отвечала лишь длинными гудками. В конце недели Егор заволновался: не случилось ли чего? Он даже позвонил своей бывшей девушке и Шуриной лучшей подруге Дианке.

Заспанным недовольным голосом (она все еще никак не могла простить «перебежчика») Дианка сообщила:

– Насколько я знаю, Шурик жива, здорова и вполне даже счастлива. Позавчера я встретила ее в ресторане «Максим». При ней был высокий блондин в костюме от «Хуго Босс».

Диана многозначительно помолчала, а потом ядовито поинтересовалась: не кажется ли Егору, что Шура может не брать трубку специально?

Ему ничего не стоило навести справки у общих знакомых. Выяснилось, что «высокий блондин в костюме от «Хуго Босс» – это не кто иной, как эксцентричный и невероятно состоятельный Эрнест Шульгин. Как ни странно, у Егора немного отлегло от сердца. Много он слышал об этом Шульгине – об Эрике не сплетничал только ленивый. Егор знал, что у Шульгина не дом, а антикварный салон, что ничего, кроме русской истории, графа не интересует, что девушки охотно с ним знакомятся, но долго его общества не выдерживают. «Он ни за что не смог бы понравиться такой девчонке, как моя Шура, – подумал Егор. – Скорее всего, их просто связывают какие-то общие дела…»

За день до долгожданного аукциона Шура спохватилась: а как же платье?! Она совершенно забыла о нем. А ведь она будет хозяйкой вечера, она попадет во все газеты и телепрограммы. В чем же она будет встречать знаменитых гостей?

Шура посмотрела на часы – золотые старинные часы, которые ей на днях презентовал Шульгин. Половина восьмого. В девять она обещала навестить Эрнеста – граф становился требовательным: ему, видите ли, срочно понадобилась порция Шуриной ласки. Ну ничего, она успеет. Шура выскочила на улицу, поймала такси и понеслась в центр, на Манежную площадь. Там, в огромном подземном магазине, она непременно найдет что-нибудь подходящее.

Покупка наряда не заняла много времени. Шура задумчиво шла, рассматривая стеклянные витрины, когда в одной из них ярким пятном мелькнуло платье ее мечты. Атласное, алое, струящееся до самого пола, на тоненьких бретельках. Платье-комбинация – подобный фасон украсит только стройную девушку, такую, как Шура. Не задумываясь, Шура вручила надменной продавщице несколько стодолларовых купюр. Платье сняли с манекена и упаковали в нарядный золотистый пакет.

В такси Шура улыбалась. Как правильно она сделала, что не поленилась поехать в магазин. Какой красивой она будет завтра! Самой красивой. Что за чудесное платье она купила! Торжество простоты и роскоши. Катя Лаврова непременно похвалила бы ее. Шура нахмурилась. Катя Лаврова…

Ни Катю, ни Егора на аукцион не пригласили. Шура внесла было их в список гостей, но Шульгин решительно вычеркнул их фамилии.

– Александра, я, конечно, уважаю ваши желания! Но и вы уважайте деньги, которые я вкладываю в это мероприятие. Я хочу, чтобы были только самые сливки. А кто такая ваша Лаврова? В последнее время она вообще нигде не снимается.

И Шура не стала возражать. «Вот когда я стану звездой, настоящей звездой, тогда и буду приглашать кого захочу, – мечтательно подумала она. – А Эрика этого, может быть, вообще не позову».

…Она ворвалась в дом графа – восторженная, веселая, шуршащая фирменными пакетами. И зачем она решила похвастаться платьем Шульгину?

После того как он, по обыкновению, с тихим вздохом отстранился от нее, Шурочка с криком: «Что я тебе сейчас покажу!» – ринулась в ванную. Она выбежала из комнаты узкобедрой девчонкой, немного угловатой и резковатой, а вернулась прекрасной женщиной, женщиной мечты в роковом красном платье.

– Смотрите, Эрик. – Шура покружилась на цыпочках. – Смотрите, разве это не прелесть?

Он повернул голову, и его лицо исказила брезгливая гримаса. Такими некрасивыми вдруг стали эти тонкие черты, что Шура даже испуганно отшатнулась. В чем дело, может быть, ему плохо?

– Что это, Александра? – Он протянул руку и ухватился за подол ее платья. – Это ночная сорочка, да?

– Нет, это вечернее платье. – Ей на минуту показалось, что Эрик шутит, и Шура глуповато заулыбалась. – Это шикарное дорогое вечернее платье, которое я собираюсь надеть на аукцион.

Он брезгливо помял между пальцами тускло переливающийся атлас и сразу отдернул руку – так быстро, словно это было не платье, а ядовитая змея, к которой его угораздило случайно прикоснуться.

– Вы шутите, я надеюсь?

– Отчего же? Неужели вам не нравится? Но оно стоит почти четыреста долларов, это действительно классная вещь…

– Действительно классная вещь не может стоить четыреста долларов. – Голос Эрика зазвенел. – Она должна стоить четыре тысячи. Александра, об этом платье не может быть и речи. Это наряд для танцовщицы из дешевого кабаре. Я закажу вам другое платье. У меня есть знакомая модистка, она за ночь справится.

– Модистка, – передразнила его Шура, – еще сказали бы «белошвейка»! Сейчас таких нет! Есть только кутюрье. – Она даже кулаки сжала от злости.

Как этот сумасшедший смеет ею командовать?! Он сам давно превратился в посмешище – только ленивый его не передразнивает. А теперь вот решил опозорить и ее. Ей хотелось закричать, расцарапать его лицо, перебить всю находящуюся в комнате фарфоровую старинную посуду! Но она сдержалась. «Я неделю целую терпела, – подумала она. – Целую неделю в постели с анемичным чудовищем. Неужели испорчу все в последний же вечер?»

– Что вы сказали? – похолодел Эрнест.

– Ничего, – буркнула Шура.

– Александра, – он вдруг мягко улыбнулся, и Шура с надеждой вскинула на него глаза. На минуту ей показалось, что сейчас Эрнест скажет, что пошутил. Что она может надеть на аукцион все, что пожелает, хоть рваный плащ из мешковины, если это доставит ей удовольствие. – Александра, не надо капризничать. Вы же моя протеже. Моя протеже не может выглядеть как вульгарная купчиха…

Платье действительно принесли ей на следующее утро. Оно было упаковано в круглую картонную коробку, перевязанную широкой шелковой лентой. Коробку доставила улыбчивая темноволосая женщина в длинном плаще, назвавшаяся Ольгой.

– Я модистка. – Шуре показалось, что эта странная особа присела перед нею в глубоком реверансе.

«Что они все, с ума посходили?! – раздраженно подумала она. – Или это я перенеслась в другое столетие?!» А раскрыв с нетерпением коробку, Шура едва не разрыдалась от досады. Что это было за платье – белоснежное, пышное, из дорогой струящейся ткани. Иллюстрация из учебника истории!

– Хотите примерить? – предложила улыбчивая женщина. – Если что, я прямо по вашему силуэту подгоню.

– Ладно, – обреченно согласилась Шура, – деваться-то некуда.

– Тогда возьмите и это, – брюнетка протянула ей еще одну круглую коробку, поменьше.

– Что это?

– Корсет, – словоохотливо объяснила модистка, – данное платье не будет смотреться без корсета. Не волнуйтесь, я заказывала его на корсетной фабрике в Лондоне. Повезло, что он у меня оказался.

Шура извлекла из коробки нечто, сильно напоминающее застывший гипс. Подозрительно уставилась на странный предмет, недоверчиво повертела его в руках. Разве что на зуб не попробовала.

– Как, вы никогда не носили корсет? – жеманно изумилась модистка. Словно ни разу не надеть корсет значило для современной москвички то же самое, что ни разу не спуститься в метро. – Тогда я помогу вам. Раздевайтесь.

Шура вздохнула. Похоже, выбора у нее не было. И как ее угораздило связаться с Эрнестом и его компанией? Все они немного не в себе.

Через голову она стянула платье, расстегнула бюстгальтер и выжидательно уставилась на женщину. Модистка ловко запихнула Шуру в «гипс».

– А теперь вы обопритесь обо что-нибудь руками, – скомандовала она, – а я буду его зашнуровывать. Да, и не забудьте глубоко вдохнуть и втянуть живот.

Не ожидавшая подвоха Шура так и сделала. И в следующую секунду словно стальные обручи безжалостно сжали ее тело. Она попыталась выдохнуть, но не смогла – ей показалось, что живот ее намертво прилип к спине, а желудок медленно подкрался к горлу. В глазах потемнело, в висках надрывались тамтамы.

– Я умираю, – из последних сил прошептала она.

Но модистка Ольга только добродушно рассмеялась, и смех ее показался Шуре демоническим.

– Все так говорят, – объяснила она. – На самом деле сейчас все будет в порядке. Привыкнете. Зато вы окажетесь самой эффектной женщиной на аукционе.

Шура недоверчиво повернулась к огромному зеркалу. Оказывается, пока она умирала, проворная Ольга умудрилась напялить на нее платье. Да уж, фурор был обеспечен. Можно не сомневаться – завтра Шурины фотографии украсят первые полосы столичных газет. Журналисты ведь любят белых ворон, городских сумасшедших. А здесь – такая удача. Хозяйка светского аукциона выглядит так, словно только что вышла из знаменитого и всеми любимого телесериала «Тайны дворцовых переворотов».

В комнату влетел Эрнест, в его руках был огромный букет белых роз – свежих, с капельками влаги на лепестках, словно он только что оборвал центральную городскую клумбу. Увидев Шуру, он замер в восхищении.

– Александра… Шарман, ма шер. У меня просто нет слов. – Он припал на одно колено и порывисто поцеловал ее руку. – Теперь вы выглядите мне под стать.

Шура покраснела и покосилась на Ольгу. В какой-то момент ей показалось, что модистка наблюдает за этой сценой с садистским удовольствием.

– Эрнест Павлович, еще бы прическу сделать, – услужливо подсказала она. – Накрутить на папильотки, как на фотографии вашей прабабушки, графини Шульгиной.

Они возопили хором.

Эрнест (радостно):

– Да, да!

Шура (с ужасом):

– Нет! Только не это!

…Шура лежала на полу, раскинув руки в стороны. Она была совершенно голая. Пальцы Егора танцевали на ее впалом животе.

– Что это был за аукцион, Егор! – восторженно рассказывала Шура. – Если бы ты только знал.

– Я бы непременно узнал. Если бы ты меня пригласила, – укоризненно съязвил он. – Но, судя по тому, что я видел в газетах, ты выглядела эффектно. Кто тебя надоумил так накрутиться?

Шура вздохнула. Егор был прав – выглядела она ужасно. В бальном нелепом платье, с мелкими кудряшками на голове, она выглядела как победительница конкурса-смотра декоративных пуделей. К тому же от нее ни на шаг не отходил Эрнест Шульгин, облаченный в жемчужно-серый сюртук и шляпу-котелок. Его русые усы были лихо подкручены вверх.

– Ну как ты не понимаешь, – ныла Шура, – я не могла тебя позвать. Я вообще не занималась списком гостей… Егор, у меня брали интервью. Меня фотографировали… Знаешь, когда тебя фотографируют для журнала, когда тобой интересуются, это совершенно особенное чувство. Наверное, это как раз то, о чем я всегда мечтала.

– Шур, она мне позвонила, – вдруг сказал Егор.

– Кто? – рассеянно полюбопытствовала Шура.

– Катя. Екатерина Павловна Лаврова.

– Зачем?.. Ой, Егор, пока не забыла… Я ведь в апреле в Лондон улетаю, на переговоры, – важно сообщила она. – Представляешь, один лондонский галерист заинтересовался моей картиной. Той, в стиле Климта. Я ее рисовала для забавы, между прочим, и серьезно к ней вообще не относилась. Но раз уж такое дело… Он предлагает мне написать еще несколько картин в таком же стиле. Мне это будет легко, за месяц справлюсь. И тогда можно будет устроить презентацию в Лондоне. Здорово, да?

– Она хотела встретиться.

– А-а… Крамцева говорит, что поедет в Лондон вместе со мною. Что поможет мне пробить место в той галерее. И организует кое-какую рекламу на местном телевидении.

– Я пригласил ее в кино.

– Молодец. Как ты думаешь, Егор, что мне надеть на интервью? Завтра с утра ко мне придет фотограф из «Домового». Фотография любит яркие веши, а я такие вообще-то не ношу… Может быть, розовый свитер?

– Она согласилась. Ты не сердишься?

– Ты о чем?

– Я – о Кате Лавровой. Я сказал, что пригласил ее в кино.

– А почему я должна сердиться? – удивилась Шура. – Конечно, сходите. Я в последнее время так занята, мы с тобой нигде не бываем. Хоть развеешься.

Егор вздохнул. Шура, Шура… Аккуратно постриженная, с коротенькой, гладкой, как у японки, челкой. Щебечет о каких-то обновках, презентациях, интервью… Совсем не та Шура, с которой он познакомился почти год назад. Совсем не та Шура, к которой он сбежал от соблазнительной Камиллочки. С которой гулял под дождем по Арбату.

– Ты, наверное, просто взрослеешь.

– Что?

– Да так. Думаю вслух.

Егор был зол. Он быстро шел по улице – руки в карманах, за капюшоном почти не видно лица. Дура! Вот дура! Все женщины – дуры, и Шура не исключение.

Зачем она так поступила? Сначала прикарманила его сердце, а потом вышвырнула вон, как старые колготки.

У нее кто-то есть. Любовник. Он должен был раньше об этом догадаться. Неспроста весь этот ее успех, признание, интервью, ох неспроста. Не бывает у молоденьких милашек бесплатной славы. То есть бывает, но так редко, что Егор едва ли мог в это поверить. Скорее всего, это тот самый Шульгин – блондин в дурацкой шляпе, который появлялся рядом с Шурой на газетных фотографиях. Не понравился этот блондин Егору, очень не понравился. Неужели Шура не замечает, что у него абсолютно ненормальные глаза?!

И что ему теперь делать? Сделать вид, что ничего не произошло? По-прежнему пару раз в неделю навещать подлую обманщицу, целовать ее худенькие плечи, предварительно покрытые неизвестно чьими жадными поцелуями? Егор передернулся от отвращения. Нет! Он не будет ни с кем ее делить. Он с ней серьезно поговорит. Пусть она выбирает.

Но что ему делать сейчас? Когда так тошно, что хочется завыть на луну? Разбить магазинную витрину, ударить в лицо первого попавшегося прохожего – больно ударить, чтобы из носа пошла густая бурая кровь! Егор нервно пощелкал кнопками мобильного телефона. Он набрал номер Камиллы – вечно ждущей его, вечно влюбленной Камиллы. Сейчас ему не помешает разрядка.

– Алло, – томно пропела Камиллочка. Конечно, эта сексуальная интонация была предназначена исключительно для него, ведь в ее мобильнике есть определитель номера.

– Камилла, привет, солнышко, – он старался казаться беспечным.

Она растерялась:

– Да… Привет. Как дела?

– Без тебя – плохо, – глухо рассмеялся Егор. – Соскучился. А ты?

– Я тоже, – без особого энтузиазма сказала она. – А можно я попозже перезвоню? Я сейчас занята.

– Можно, конечно… но вообще-то я хотел тебя навестить.

– О, как мило! – она ненатурально изобразила высшую степень восторга. – Дорогая, обсудим это в другой раз. Хорошо?

– Хорошо.

Только когда Егор повесил трубку, до него дошло: она сказала ему «дорогая»! Она была с ним холодна. Значит, рядом с нею мужчина. Может быть, тот самый продюсер или поэт-песенник, про которого она рассказывала ему в ресторане. А он тогда рассеянно слушал ее и думал о Шуре. О Шуре, черт возьми!

Да уж, беда не приходит одна. Если не везет – так обязательно во всем. Подумав, Егор набрал номер другой женщины. Он был почти уверен, что и она откажет ему. И все-таки позвонил.

– Привет, – она явно удивилась.

– Привет… Я соскучился, – соврал он.

– Да? – удивилась она.

Она не сказала, что тоже соскучилась. Она вообще ничего не сказала. Просто молчала в трубку. И он тоже молчал, прислушиваясь к ее ровному тихому дыханию. Мама-шлюха. Егор подумал: «А зачем церемониться?» И без обиняков спросил:

– Можно я приеду?

– Приезжай, – ответила она, – когда?

– Через полчаса.

Они так обыденно договорились о свидании, словно были старыми любовниками. Он усмехнулся, поймал машину и поехал на Тверскую. Там купил в ларьке розу, но, дойдя до ее дома, выбросил колючую красавицу в снег.

Катя встретила его в красивом шелковом пеньюаре. Она сразу поняла, что ему было нужно. Никаких предисловий. Никаких спектаклей.

Никаких «дам – не дам». От нее пахло дорогими духами и фруктовым мылом. Он опрокинул ее на ковер и впился губами в ее сочную грудь. Женщина тихонько застонала и помогла ему избавиться от свитера и брюк.

– Егор, – прошептала она.

Он расслабился. Он понял, что ей с ним хорошо, и почти беззвучно отозвался:

– Катя…

Так начался их странный роман. Егору он казался лишним, Кате – каким-то ущербным. Собственно, никакой не роман это был, а просто секс.

Почти каждый день он приезжал в ее роскошную квартиру – злой, изголодавшийся, молчаливый. Скоро его запомнили охранники внизу, с ним начали здороваться Катины соседи. Она всегда встречала его с легким макияжем, в красивом белье. От нее пахло водой и мылом, ее волосы были мягкими и влажными. Он говорил: «Привет», она улыбалась и кивала. А потом они занимались любовью, и Егор уходил. Несколько раз она пробовала предложить ему чаю, но он неизменно отказывался.

Катя знала, что он по-прежнему встречается с Шурой. Что стоит Шуре позвонить, как Егор вприпрыжку несется на Арбат, прихватив в знаменитом Смоленском гастрономе бутылочку белого полусухого вина, которое Шура любит больше всего.

Зачем она это делала? Она, сорокапятилетняя женщина, крепкая и пряная, как дорогой коньяк? Она, суперзвезда? (Пускай сейчас о ней почти никто не вспоминает, но Катя все еще надеялась сниматься.) Да и Егор не понимал, зачем так стремится в эту шикарно обставленную квартиру, почему его тянет к этой молчаливой женщине, податливой и мягкой. Он в нее не влюблен, она совсем не в его вкусе, она ему в матери годится, но никуда не мог он деться от странного, болезненного к ней влечения.

Они почти не разговаривали. Они оба чувствовали себя обманутыми, оба целовали словно других людей. Закрывая глаза, Катя представляла себя молоденькой и беззаботной, сладко стонущей в Сашиных гостеприимных объятиях. А Егор… Однажды он рассказал ей о маме. Катя слушала молча, не перебивая. Егору показалось, что она потрясена. И на минутку ему, как тогда, на Патриарших, захотелось уронить голову на ее колени. И чтобы пахло от нее не новомодными «Кензо», а сладко-терпкой «Красной Москвой», и чтобы ее мягкие пальцы перебирали его волосы – может быть, он даже расслабится и уснет.

Но ничего подобного не произошло, Катя выслушала его, потом поцеловала в щеку и сказала что-то вроде:

– Бедный мальчик. Это на всю жизнь.

Он потянулся к ней, но она только мягко потрепала его по щеке. И начала откровенничать в ответ:

– Знаешь, а меня хотели убить…

– Неужели? – заинтересовался Егор.

И Катя рассказала ему об угрозах и звонках. Сначала Егор слушал ее с некоторой досадой, он внутренне ругал себя за откровенность. Но потом Катин рассказ настолько его увлек, что он даже легкомысленно позабыл о своей проблеме.

– И тогда, на Патриарших, – упомянув Патриаршие, Катя покраснела, – тогда я как раз об этом и думала. Я думала, что что-то не сходится. Какая же я дура, да?

– И ты говоришь, что звонки прекратились несколько месяцев назад? – переспросил Егор.

– Да. Совершенно неожиданно. Все прекратилось – и звонки, и публикации.

– А началось?

– Когда появилась моя книга. А почему ты спрашиваешь?

– Знаешь, мне кажется, я что-то начинаю понимать…

– Что? – жадно спросила Катя, но Егор разочаровал ее:

– Не сейчас. Я должен кое-что проверить.

Глава 11

Они расположились на просторном, увитом зеленью балконе – это был шикарный балкон, с мраморными арками и белоснежными колоннами. Настоящий зимний сад! Увидев его впервые, Шура восторженно воскликнула: «Да это же Санта-Барбара!» А теперь ее этот балкон раздражал, равно как и его хозяин, граф Эрнест Шульгин. Он сидел напротив нее, и они пили турецкий «кофий» из старинных фарфоровых чашечек и ели приготовленные Дуней дынные цукаты.

– Александра, я должен с вами поговорить, – прервал молчание Эрнест.

Шуру даже передернуло от раздражения: если бы кто-нибудь знал, как ей надоело строить из себя Александру! Но она улыбнулась:

– Что, Эрни, дорогой?

– Александра, вы знаете, что я без ума от вас… Я хотел вас кое о чем попросить…

Она приготовилась было привычно расстегнуть старомодную блузу, но он остановил ее:

– Нет, не об этом… Александра, станьте моей женой.

Краснея, точно пятнадцатилетний девственник, граф извлек из кармана потертую бархатную коробочку и, как-то затравленно глядя на Шуру, протянул ее ей:

– Надеюсь, вам понравится… Это фамильная драгоценность. Вы знаете, во время революции моя прабабка спрятала это кольцо себе… не знаю, стоит ли вам говорить… в общем, себе… ну… между ягодиц… Благодаря этому оно осталось в семье Шульгиных.

Не Шурочка Савенич взяла коробочку со стола, а сама женская сущность – высокоградусный коктейль из любопытства, азарта и жадности. Там, в бархатной глубине, тускло блестел перстень с массивным прямоугольным камнем нежно-голубого цвета.

– Это голубой топаз, – с готовностью объяснил Эрик. – Говорят, что этот камень приносит счастье. И белое золото. Если вы согласны стать моей супругой, Александра, пожалуйста, примите это кольцо. Оно ваше.

Шура все еще не решалась взять кольцо в руки: во-первых, она вовсе не была уверена, что готова выйти замуж, а во-вторых, ее немного смутила история о прабабушкиной заднице. Интересно, долго ли пролежало там кольцо?

Шульгин словно прочитал ее мысли:

– Не волнуйтесь, милая Александра. Кольцо отмыли, да и потом, его носила моя бабушка. Александра… Вы не готовы дать мне ответ?

Краснея и бледнея, Шульгин ожидал, что она скажет. А она опустила глаза и принялась меланхолично изучать полированную поверхность чайного столика. «Что делать?» – думала она. Согласиться – значит подписать себе приговор. Не так-то просто будет потом отделаться от влюбленного графа. А если отказаться… Что станется с нею? Сможет ли она устроить свою жизнь самостоятельно? Скоро ей исполнится двадцать пять – не девочка уже. Кто бы о ней узнал, если бы не Шульгин? На его стороне самые убедительные на свете аргументы – деньги и связи. Он мог бы помочь ей устроить персональную выставку. А впоследствии, может быть, и открыть собственную галерею. Где она, Шура, была бы полноправной хозяйкой…

О, что бы это была за галерея, размечталась Шура. Она бы сама выбирала достойные картины. И главным критерием был бы для нее не блат, не деньги, не постель, как для Алины Крамцевой, а только талант художника. Скольким людям она бы смогла помочь! А на самом видном месте в этой чудесной галерее, разумеется, красовались бы ее собственные работы…

– Александра… Не томите меня…

Она смогла бы вывезти свои лучшие картины в Европу – в Париж, Берлин, Лондон, Мадрид… Это было бы удивительное турне – все ведущие газеты мира написали бы о ней.

– Да, Эрнест, – задумчиво сказала Шура, глядя мимо него. – Да. Я согласна.

А дальше… Два часа пролетели, как пять минут. Граф вскочил со стула, он был возбужден, его глаза блестели. Он бросился перед ней на колени и принялся осыпать неприятно-липкими поцелуями ее руки. Шура мужественно терпела. Потом они долго обсуждали предстоящую свадьбу. То есть говорил преимущественно Эрнест, а Шура время от времени отвечала «да» или просто согласно кивала.

Он хотел, чтобы свадьба была необычной, запоминающейся. Обязательно с венчанием в церкви, куда они поедут в шикарной карете, запряженной тройкой лошадей. Шурино платье и свадебный костюм самого Эрнеста они выпишут по каталогу из Парижа. Фейерверки, скоморохи, толпа хмельных гостей…

Когда Шура, взволнованная и печальная, собиралась уже покинуть его квартиру, путь ей неожиданно преградила домработница Дуня. Бессловесная улыбчивая Дуня в неизменном форменном передничке.

– Что тебе, Дунька? – с привычным пренебрежением спросила Шура, мгновенно перевоплотившись обратно в Александру. (Кажется, сама того не замечая, она начала копировать интонации Шульгина.)

– Поговорить надо, – спокойно сказала Дуня. Она и не подумала улыбнуться или поклониться «госпоже» и, кажется, впервые заговорила с ней с интонациями нормального человека. – Пройдемте на кухню.

Шура удивилась, но послушно последовала за Дуней. На кухне домработница плотно прикрыла за собою дверь и без предисловий поинтересовалась:

– Вы, конечно, не знаете, кто я? И зачем меня держат в этом доме?

– Прислуга, – глупо улыбнулась Шура, – Дуня… Эрнест держит вас, чтобы вы исполняли его прихоти.

– Эрнест здесь вообще никто, – опасно сверкнула глазами она. – Меня действительно зовут Дуней. Только вот работаю я на Павла Сергеевича, отца Эрнеста. Это он меня нанял, это он велел мне участвовать в маскараде.

– В каком маскараде? – удивилась Шура.

– Только не говорите мне, что не заметили за Эриком никаких странностей, – фыркнула женщина. – Весь этот аристократизм… чтоб его! Павел Сергеевич – замечательный человек. Мы учились в одном классе и были дружны. Не буду скрывать, у нас даже был роман. – Дуня покраснела. – А потом он поступил в МГИМО, а я вышла замуж. Он стал дипломатом, а я развелась. И осталась нищей.

– К чему вы это все мне-то рассказываете?

– К тому. У Паши родился сын, в котором он души не чаял. Но мать Эрика, неудавшаяся актриса, была истеричкой. И алкоголичкой к тому же. Она плохо кончила – Павел Сергеевич поместил ее в платную психиатрическую лечебницу.

– Графиня Шульгина – в психушке? – изумилась Шура.

– Да не было никакой графини Шульгиной! – зло сказала Дуня. – Это все прихоть, придурь! Все куплено: и родословная, и титул.

– Но зачем?

– Слушайте дальше. Вы сами подумайте, какой ребенок мог родиться у алкоголички? Сначала Эрик казался нормальным, его даже считали одаренным мальчиком. Он интересовался историей, выучил немецкий и французский языки. Сам, по учебникам. Я души в нем не чаяла. Странности появились у него позже, когда он уже поступил в университет, на исторический.

– Эрик окончил университет? – удивилась Шура. – Я думала, что он просто сынок богатых родителей, профессиональный бездельник.

– Эрнест всегда был вспыльчивым, даже истеричным. Особенно – весной и осенью. Но никто этому значения не придавал. Думали – творческая натура. Но, учась на первом курсе, он попытался покончить с собой. Его сняли с подоконника в одной из университетских аудиторий. Конечно, из университета его забрали. Это был позор, Павел не мог допустить, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Мальчика обследовал психиатр.

– И что? – потрясенно спросила Шура.

– Шизофрения.

– Но… если он сумасшедший, как же его отец допустил, чтобы Эрик жил один… Общался с людьми…

– Почему один? – усмехнулась Дуня. – Я за ним присматриваю. Для этого меня и наняли. Я исполняю любые его прихоти. Несколько лет назад Эрик придумал для себя ролевую игру – якобы он потомок известного графского рода. На эту забаву ушло почти двести тысяч долларов. Но Павлу этих денег не жалко, потому что врачи считают, что все это определенно пошло Эрнесту на пользу. Он стал как-то осмысленней, мягче. И потом, у него появилось увлечение. Видели бы вы, с каким азартом рылся он в архивах! Родословную придумывал, чтобы все выглядело правдоподобно. Он расцвел и казался… совсем здоровым.

– И что же теперь? – растерялась Шура. – Вы, вероятно, хотите предложить мне испариться?

– Вовсе нет, – мягко улыбнулась Дуня. – Наоборот. Я давно заметила, что вы понравились Эрику. Что он относится к вам особенно, не так, как к другим девушкам. И мне известно, что сегодня он сделал вам предложение. Я сразу же позвонила Павлу Сергеевичу.

– Представляю, что сказал Павел Сергеевич. Очередная голодранка собирается охмурить мальчика, да?

– Нет. Павел Сергеевич был рад. Дело в том, что врачи давно советовали Эрнесту жениться. Он не хотел ни в какую, все выбирал. Павел Сергеевич знакомил его с лучшими невестами Москвы – фотомоделями, актрисами, просто дочерьми влиятельных родителей. Почти от всех он воротил нос. Конечно, кто-то и сам сбежал, едва с ним познакомившись.

– Зачем в таком случае вы завели со мной этот разговор? – разозлилась Шура. – Зачем мне было все это знать? Все равно есть вы, вы следите, чтобы он принимал лекарства, ходил к врачу. А я просто собираюсь стать его женой. Не сиделкой.

– Я просто хочу вас предупредить: Эрнест беднее любого помоечного бомжа. Если вы рассчитываете выскочить замуж, потом развестись и стать богатой, то ничего не выйдет. Вы сможете пользоваться деньгами, только пока являетесь женой Эрнеста. Да, и если врачи посчитают, что этот брак – ошибка, вам придется развестись. Вы к этому готовы?

– Знаете что, Дуня? Может быть, когда-нибудь врачи так и решат. Но пока этого не случилось, я буду жить здесь! – с вызовом ответила Шура. – Так что лучше сразу расставим все точки над «ё». Я госпожа, а ты всего лишь прислуга. Пусть обе мы работаем по найму. Но мое положение куда более выгодное. – Шурины губы даже задрожали от злости.

– Как вам будет угодно. – Противная Дуня склонилась перед ней в преувеличенно низком реверансе. Теперь это была прежняя Дуня – с раболепной улыбочкой на лице, готовая нестись исполнять любое приказание капризной госпожи. Только к ее простому круглому лицу намертво прилипла издевательская ухмылочка. И Шура вдруг поняла, что, как прежде, уже не будет. Что никуда ей от этой ухмылочки не деться. Что зловредная Дуня будет отныне преследовать ее, как тень, всем своим видом напоминая, что мышеловка захлопнулась.

Сане Лаврову было скучно, отчаянно скучно. До выписки осталось три дня. Но он давно уже чувствовал себя здоровым, давно понял, что наконец ему удалось «завязать». Он не кололся уже больше трех месяцев, и, самое удивительное, его больше не тянуло к шприцу. Вообще, ничего удивительного в этом не было – в клинике Василия Самсоновича могли вылечить даже вконец опустившегося торчка.

И все же ему отчаянно хотелось домой. Здесь он был пленником. Пусть о нем заботились, как о наследном принце, пусть у него было отдельное меню, кассеты с самыми лучшими фильмами, пусть он жил, как во дворце, и все же Сане хотелось на свободу. Он провел в больнице почти целый год! Смешно, но, сидя в своей шикарно обставленной палате и запивая тосты с черной икрой коллекционным вином, он мечтал… о метро. Ему хотелось видеть перед собой чужие равнодушные лица, ему хотелось прислушиваться к обрывкам случайно оброненных кем-то фраз, хотелось слиться с толпой и брести куда-то по течению, ему хотелось купить безвкусный хот-дог в уличной палатке и съесть его, уперевшись локтями в плохо вымытый пластмассовый столик.

Саня был зол на мать. Он знал, что она поговорила с главным врачом, и в результате этого разговора ему запретили встречаться с Сонечкой. Он не понимал почему. Наконец-то, может быть в первый раз в жизни, он нашел человека, в обществе которого ему не становилось скучно ровно через пятнадцать минут.

Одно время мама пыталась найти ему невесту. Она знакомила его с лучшими московскими девушками – по крайней мере, ей самой казалось, что они лучшие. Это были жеманные актрисульки, кукольно-красивые фотомодели, которых ничего, кроме собственной внешности, не интересовало. Все это было не то. И вдруг он встретил Соню. Она тоже очень красивая, у нее гладкая кожа, свежие пухлые губы, трогательно-маленькие ушки (Саня чувствовал себя таким счастливым, целуя ее бархатные миниатюрные мочки). И вместе с тем она столько пережила, в ее глазах такая грусть, что, глядя на нее, хотелось жить.

Саня уже решил для себя, что, когда он выпишется из больницы, он вызволит Сонечку из золотой клетки. В конце концов, он тоже обеспеченный человек – у него такая успешная знаменитая мать. Они смогут пожениться. Ну или, во всяком случае, будут вместе жить.

В его кармане зазвонил мобильник. Саня даже вздрогнул от неожиданности: кто это может быть? Мобильный телефон он носил с собою просто так, использовал его как будильник. Никто в клинике не знал его номера. Может, мама?

– Санечка?

Он не сразу узнал ее голос, а когда узнал, даже на кровати подпрыгнул от изумления. Соня! Откуда она узнала этот номер?

– Сонечка?

– Мы с тобой как близнецы, – глухо рассмеялась она. – Санечка и Сонечка.

– Откуда ты знаешь мой телефон?

– Нет ничего невозможного, особенно когда у тебя есть деньги, – туманно объяснила она. – Я все знаю. Твоя мама не хочет, чтобы мы встречались.

– Да… – растерянно подтвердил он.

– А ты? – спросила Сонечка. – Ты-то хочешь?

– Конечно! Соня, я… Я хочу тебя видеть. Но как?

– Спускайся в бассейн. Я к тебе приду. У меня есть сюрприз.

– Что за сюрприз?

– Тебе понравится, – усмехнулась она.

Она ждала его в мужской раздевалке. Красивая, черт возьми, такая красивая! На ней была розовая больничная пижамка. Лицо такое свежее без косметики, волосы стянуты в хвостик. Девчонка, школьница. Он хотел было обнять ее, но она мягко отстранилась.

– Смотри, – сказала она и выудила из кармана небольшой сверточек.

Саня тупо смотрел, как она разворачивает непрозрачную оберточную бумагу.

Шприц. Обломок ложки. Зажигалка. И крошечный пакетик с белым порошком.

– Откуда… Откуда у тебя все это?

– Я подкупила медсестру, – Соня улыбалась, довольная собой. – Ну, ты рад?

– Я… не знаю. Вроде бы мы решили «соскочить».

– Но иногда-то можно, – дружелюбно улыбнулась она. – Все так делают. Ничего страшного в этом нет – просто мода такая, понимаешь?

– Да…

Она прильнула к нему, запустила руку в его густые волосы:

– Ну что ты, малыш? Перепугался, да? Ничего страшного, я же тебя не заставляю.

Она посмотрела на него с презрительным снисхождением или ему просто показалось? Саня вспомнил толстую Дашку, и красивую Леночку, и Лютика с огромными синими глазищами, и Валерку… Все они словно смотрели на него в насмешливом ожидании – струсит или нет?

– Ладно, – хрипло сказал Саня. – Давай я сам поставлю тебе укол. Я хорошо ставлю уколы, дурочка ты моя любимая.

…Он лежал на холодном кафеле, раскинув руки и ноги в стороны. Ему казалось, что у него больше нет тела, что он превратился в бесформенную чернильную кляксу, медленно растекающуюся по полу. Что случилось? Никогда раньше героин не давал такого эффекта. Ему просто становилось хорошо, иногда перед глазами весело плясали цветные шарики.

Может быть, он просто отвык и сейчас все будет в порядке?

Он попробовал встать, но не смог.

– Соня… – позвал он. Получилось не то «Соня», не то «Саня». «Я же себя зову, я же себя потерял», – с ужасом понял он.

– Саня, Санечка! – Ему казалось, что он кричит, надрывно и хрипло, но на самом деле он просто тихонько стонал.

Внезапно ожили стены, они плавали вокруг Сани, как хищные акулы. Потолок медленно опускался вниз, и Санечке стало по-настоящему страшно. Сейчас он окажется раздавленным, зажатым между каменными глыбами. Он услышал голоса и узнал гулкий голос Василия Самсоновича и тоненький Сонин голосок. «Я не виновата…» – пищала Соня. «Передозировка», – гудел главный врач.

Саня хотел приподняться на локте, но у него не хватило сил. Он открыл было рот, чтобы сказать им: «Это не передозировка, я здесь, со мной все в порядке», но не успел. Потолок оказался проворнее – он рухнул вниз, придавливая к кафелю безвольное Санино тело. Последним, что он увидел, была перегоревшая лампочка – где-то на уровне его лица.

Саню хоронили весенним утром – дождливым и теплым. На кладбище было грязно, Катя еще и к могилке подойти не успела, а ее туфли уже напоминали огромные грязевые комки. Мало народу собралось вокруг Саниной могилы. Конечно, если бы Катя пригласила своих светских знакомых, с которыми не общалась так давно, все бы они пришли. И Качук пришел бы, и даже Квадрович, и журналисты. С шикарными букетами, с дорогими венками и заранее заготовленными траурными речами. Потом бы все они поехали к Кате, мрачно пили бы водку, закусывая ее фирменными блинчиками с икрой, постепенно веселели. После пятого тоста никто бы про Санечку и не вспомнил, тем более что никто из них с ним особенно не дружил.

Но Катя не пригласила вообще никого. Пришел Егор – ему шел черный удлиненный сюртук. Пришел Олег. В мятой рубашке, с безумными глазами, растерянный, в очках набекрень. Катя заметила, что он осунулся, постарел и больше не был похож на героя-любовника из голливудской мелодрамы.

Когда гроб опустили в скользкую черную яму, все посмотрели на Катю. Ждали, что она скажет чего-нибудь.

– Я назвала ребенка в честь мертвого человека, – пожав плечами, сказала она. – Говорят, это плохая примета.

На выходе с кладбища к ней подошел Олег. Он приобнял ее за плечи, и Катя не стала сопротивляться.

– Катюша… Я знаю, что сейчас неподходящий момент, но все равно мне надо тебе сказать…

– Что?

Он так тепло смотрел на нее, что в какой-то миг Кате подумалось: он хочет к ней вернуться.

– Я улетаю на следующей неделе в Америку. Документы уже оформлены, вещи собраны.

– Надолго? – безразлично поинтересовалась она.

– Навсегда. Меня пригласили читать русскую литературу в один частный колледж.

– Желаю удачи… Ты хоть адрес оставь. На всякий случай… А как же твой… твой друг? Ты его кинул?

– Он летит со мной, – помявшись, признался Олег. – Знаешь… тебе, наверное, дико все это слышать, но у нас серьезно. Мы решили пожениться.

– Что-о?!

– Ну, в Америке это разрешено в некоторых штатах. Я слышал… Для Америки гомосексуальный брак не редкость. Там я буду чувствовать себя свободным. Понимаешь?

– Что ж… – Кате внезапно стало смешно, и она ничего не могла поделать с этим нездоровым истерическим смехом. – Пришли свадебные фотографии. Интересно.

– Хорошо, – уныло согласился ее – о, ужас! – бывший муж. Смех, фарс! Фарс даже на похоронах ее родного сына.

К ней подошел Егор – сегодня он выглядел серьезным и взрослым.

– Катя, мне нужно с тобой поговорить.

– Прямо сейчас? – ухмыльнулась она. – Не могу. Надо ехать домой, поминки. Многие придут. Шура придет.

– Об этом я, собственно, и хочу поговорить. Кажется, я знаю кое-что интересное для тебя.

– Вот как?

– Все равно тебе надо отвлечься.

– И что же? – без всякого интереса спросила Катя, поправляя кружевной траурный платок. Он не шел ей – она выглядела смуглой и старой.

– Я знаю, кто все это сделал.

– Что? Соню ты имеешь в виду? – удивилась Катя. – Так она в реанимации. Что с нее возьмешь?

– Я знаю, кто автор всех этих статеек про тебя. Я знаю, кто тебе звонил.

Катя изумленно вскинула на него глаза. Телефонный хулиган давно притих, и статейки иссякли – честно говоря, она уже и думать обо всем этом забыла. На фоне Санечкиной смерти эта история казалась таким пустяком.

– Да? Откуда ты можешь знать? – скептически усмехнулась она.

– Вычислил, – пожал плечами Егор. – Мне показалось странным, что все это прекратилось именно сейчас. А ведь могли бы написать и про нас, и про… и про твоего сына тоже.

Катя поморщилась. Чего он добивается, этот Егор? Неужели все это лишь элемент сложносочиненного кокетства?

– И что же ты вычислил? – спросила она, мечтая, чтобы он поскорее оставил ее в покое. – Кто он?

Егор огляделся по сторонам, словно желая убедиться, не притаился ли где-нибудь чрезмерно любопытный репортер. Но их оставили одних – у Кати был такой отрешенный вид, что никто не решался к ней подойти. Егор низко наклонился к ее лицу и вдул в Катино ухо одно-единственное слово.

Катя изумленно посмотрела на него, в первый момент ей показалось, что она ослышалась. Но Егор еле заметно кивнул, как бы подтверждая: это правда.

Она только и смогла ответить:

– Не может быть.

Они не виделись двадцать лет. Она осталась почти такой же – миниатюрной, хрупкой, стройной, пышноволосой. Конечно, на ее ухоженном лице появились морщинки, но, пожалуй, они ее только украшали – ее повзрослевшее лицо стало выглядеть более породистым и утонченным.

А вот он словно три жизни прожил. Катя даже отшатнулась, когда его в первый момент увидела. Перед ней сидел исхудавший старик. Может быть, впечатление усиливало инвалидное кресло? Его много лет бездвижные ноги как-то сдулись и напоминали бесформенные переваренные макаронины. А лицо… Словно он не в России жил, а в тропиках, где под палящим солнцем люди стареют быстрее, чем идет время. Но самое главное – изменился взгляд. Раньше он был мягким и теплым, обволакивающим каким-то – недаром ведь Федор умудрился прослыть бабником! А теперь его небольшие глазки глядели настороженно и зло.

Правда, когда он узнал Катю, его лицо просветлело, и ей даже показалось, что мелькнуло в нем что-то из той жизни. Примерно так смотрел он на нее, когда она впервые появилась в его студии на «Мосфильме», когда они сидели друг напротив друга в шикарном ресторане «Прага», когда он рассказывал ей о своих бесчисленных женах.

– Ты? – Он попытался приподняться с кресла, но, разумеется, ничего у него не получилось. – Что ты здесь делаешь?

– Навестить пришла.

– Соскучилась, что ли? – Он улыбнулся, и Катя поняла, что улыбаться ему непривычно. Губы отказывались слушаться Мордашкина.

– Может быть, и так, – без тени улыбки ответила она.

– Извини… чаю у меня нет…

– Это я уже поняла. Да мне и не надо чаю, Федя. Я поговорить пришла. Я все знаю.

– Что? – На его лице появилось удивление, но она махнула рукой: мол, не стоит тратить время.

– Знаешь, а я ведь не сама догадалась. Надоумили. А вообще странно, что я не поняла. Все так совпадает.

– О чем ты, Катя? Я не понимаю…

– Мне начали угрожать, как только появились мемуары. Ничего бы не случилось, если бы я не вытащила эту историю на свет. Извини, наверное, мне надо было спросить твоего разрешения.

– Может быть…

– Ты всегда ему завидовал, Федя. Я это еще тогда поняла.

– Бог с тобой, Катенька, кому? У тебя температура?

– Дашкевичу, кому же еще. У него было все, у тебя – ничего. Ты бы тоже не отказался быть таким красивым, талантливым. Чтобы все тебя обожали, чтобы женщины сходили с ума. А ты был никем, по крайней мере без него. И никто бы не смотрел твои фильмы, если бы Саша в них не снимался. Когда он погиб, про тебя быстро забыли.

– Катя… – Он нервно сглотнул; ей показалось, что к его пергаментно-желтому лицу возвращаются краски. Внезапно ей захотелось столкнуть его с кресла, скинуть эту желтую мумию с пьедестала. – Катя, но Сашка был моим лучшим другом. Зря ты это говоришь. Помилуй бог, я не знаю, в чем ты меня подозреваешь… Но я этого не делал.

– Ты в меня влюбился, – безжалостно продолжила она, – а получается, что Саша и меня отобрал. И ребенка – между прочим, твоего, как ты догадываешься, ребенка – я назвала в его честь.

– И я тоже.

– Что? – не поняла она.

– Я тоже назвал своего ребенка в его честь, – слабо улыбнулся Мордашкин. – Сашка был моим самым близким человеком. Я мечтал, чтобы у меня был сын, похожий на него. А когда родилась девочка, назвал ее Шурой.

– Я не знала. Как-то мне это в голову не пришло… Федя, но почему? Объясни мне, зачем надо было это делать, столько лет ведь прошло? И потом – Шура… Ты позвонил мне, хотя мы не общались столько лет, и попросил помочь девчонке. Я даже вызвалась быть ее крестной, когда этой взбалмошной натуре пришло в голову приобщиться к религии. Я давала ей работу и в конечном счете познакомила ее с нужными людьми. И как ты мне отплатил?

– Катя, но что я сделал? – Он повысил голос, и в этой строптивой интонации она вновь узнала прежнего Мордашкина. – Я же инвалид! Я живу здесь уже несколько лет, Катя! Я никуда не выхожу за пределы Дома инвалидов!

– Шура, – вздохнула она, – Шура была твоими глазами и ушами. Она добрая девочка, но такая наивная и легкомысленная. Она все тебе про меня рассказывала, и ты писал эти мерзкие статейки. А для того, чтобы продиктовать их журналистам, не надо никуда выходить. Достаточно иметь под рукою телефонную трубку.

– Господи, ну что ты такое говоришь…

Катя поежилась и плотнее закуталась в свое черное кашемировое пальто. Со дня Санечкиных похорон прошла неделя, и она была вся в черном. Катя понимала, что это условности и глупость, но у нее рука не поднималась надеть что-нибудь другое.

– Отвези меня в палату, – вдруг попросил Федор. – Я попробую организовать для нас чай. Шоколада, конечно, не обещаю, вернее, могу гарантировать его отсутствие. Но мне кажется, нам стоит поговорить. Ты ошибаешься.

– Ошибается? Странно. Мне казалось, Екатерина Павловна никогда не ошибается! – Чужой голос, свежий и молодой, ворвался в их приглушенный диалог с наглостью апрельского сквозняка.

Они одновременно удивленно повернули головы и увидели Шуру, стоящую совсем рядом. Даже странно, что никто из них не услышал ее приближающиеся шаги. На Шурочке было красное приталенное пальто, которое ей удивительно шло. Ее щеки разрумянились, глаза весело блестели.

– Вот решила папу навестить, – объяснила она, целуя Федора в плешивую макушку (отчего он брезгливо поморщился). – Никак не ожидала увидеть здесь вас, Екатерина Павловна.

– Я вот тоже… – растерялась Катя. – Тоже навестить пришла.

– Похвально, – Шура несколько раз хлопнула в ладоши. – Пора бы наконец вспомнить о том, кому сломала жизнь. Да, пап?

– Что ты говоришь такое… Шура!

– А что такого? Разве со мною кто-то не согласен? – притворно удивилась она. – Разве все не было бы по-другому, папа, если бы Екатерина Павловна до тебя снизошла? Может быть, ты бы не бросил кино. Может быть, у нас бы деньги были. Может быть, мне бы удалось поступить в институт. Блатных ведь всегда принимают, а уж для режиссерской дочки непременно нашелся бы блат. Разве я не права?

– Шура!

– А что Шура? Знаете, как я взбеленилась, когда прочитала эту книжонку? Я могла иметь все, я могла прославиться гораздо раньше! Если бы не глубокоуважаемая Екатерина Павловна. Наша любимая Катенька, иными словами.

– Так это была ты?.. Господи! То-то мне это показалось странным… Все прекратилось несколько месяцев назад. Как раз у тебя хорошо пошли дела. У тебя просто не оставалось времени вынюхивать. Это была ты, да?

– А кто же еще? – хмыкнула Шура. – Как я веселилась в тот день, когда застала вас в домашнем халате. Я вернулась домой и разорилась на бутылочку вина. Это был самый лучший день в моей жизни.

– Шура, но если бы не я… Ты бы не стала знаменитой! – Катя швырнула в нее аргумент, который отлетел от Шуры, как теннисный мячик от стенки.

– А я заплатила тебе за славу сполна, – зло сказала она. Катя некстати подумала, что, когда Шурочка не улыбается, она похожа на крысу. Какое-то острое у нее лицо, слишком острое, чтобы считаться привлекательным. – Егором заплатила. Разве ты недовольна? По-моему, взаимовыгодный обмен. Он там, кстати, тебя за оградой ждет. Со мной не поздоровался, сделал вид, что закуривает.

Катя недоверчиво обернулась. Наверное, Шура врет. Сейчас она увидит разочарование на Катином лице и заливисто расхохочется. Провели дурака на мякине! Но Егор действительно был там. На Катю он не смотрел и не видел, что она его разглядывает. Прислонился спиной к дереву и терпеливо ждал, думал о чем-то, не обращая внимания на истошные крики помоечных ворон.

Сегодня его волосы были зачесаны назад, татуировка, словно мишень, ярким пятном чернела на его лбу. Когда Егор думал, его глаза будто туманом заволакивало. А лицо становилось таким серьезным, словно он и не человеком был вовсе, а каменным изваянием. Такое необычное выражение лица, стариковское какое-то. И совершенно неожиданно Кате подумалось, что на самом деле не так-то он и похож на Сашу. Саша – взрослый мальчишка, в его глазах искорки пляшут, а губы всегда готовы к улыбке. А Егор – молодой старичок. Измучился он и улыбается редко. Хорошо еще, что Дашкевич не так знаменит, как раньше. Что бы было с Егором, если бы каждый второй встречный сравнивал бы его с Сашкой?

Дальше спорить с Шурой и Мордашкиным Кате было тягостно. Пора развернуться и уйти, решила она, оставив их за спиною, как часть прошлого. Не спеша пройтись по аллейке, кутаясь в воротник, скользнуть в калитку, а дальше пойти бок о бок с Егором через вытоптанное поле, через жиденький березовый лес до электрички. А там, где-нибудь по пути, Катя остановится и его остановит, развернет к себе лицом, улыбнется уголками губ и позволит ему погреть окоченевший нос в складках своего траурного пальтишка. А потом, как он и мечтал, запутает пальцы в его небрежно постриженных волосах.

Эпилог

Невестино платье висело на самом видном месте. Что это было за платье – длинное, пышное, с тугим, расшитым жемчугом лифом и летящей тюлевой накидкой. Шура весь вечер им любовалась.

Она долго не могла уснуть – впрочем, это было естественно, редкая невеста способна безмятежно дрыхнуть в последнюю незамужнюю ночь. В семь утра к ней должна прийти парикмахерша – та самая модистка Ольга. Она принесет свои дурацкие папильотки, но, возможно, Шуре удастся уговорить ее на какую-нибудь менее экстремальную прическу. Все равно Шульгин не увидит ее до самого венчания – он сам так решил. В церковь они поедут в разных каретах – не в автомобилях, а именно в каретах, запряженных арабскими скакунами. Шуре никогда раньше не приходилось кататься в карете – и ей даже было интересно, ей хотелось, чтобы утро наступило поскорее. А после венчания они быстренько зарегистрируют свою любовь в Грибоедовском дворце и помчатся в ресторан «Пушкин», где их будут ждать гости в количестве ста пятидесяти человек – все одетые в костюмы девятнадцатого века. Домой они вернутся хмельные и усталые, и, может быть, если Шуре повезет, граф Шульгин отложит первую брачную ночь на другой раз.

Зато утром следующего дня карета домчит их на Белорусский вокзал, и комфортабельный фирменный поезд унесет их в Европу, в свадебное путешествие. Англия, Швейцария, Франция, Италия… Там, в Европе, состоится ее знакомство с дипломатом Гаврюшиным, отцом Эрнеста. И уж Шура приложит все свои силы, чтобы папаше этому понравиться.

А еще Шура возьмет с собою картины, и везде ее будут ждать встречи с крупными галеристами. Может быть, ей удастся продать несколько своих работ, может быть, ее пригласят поучаствовать в какой-нибудь престижной международной выставке. Даже, скорее всего, пригласят, ведь у графа Шульгина так много светских знакомых по всей Европе. Все они сочувствуют его болезни и обязательно помогут его молодой жене. Она станет знаменитой! Знаменитой! Разве не об этом она столько лет мечтала, разве не ради этого была готова, как бульдозер, смести все на своем пути? Она – знаменитость! Хо-хо!

И тогда можно будет наконец развестись.

Как хорошо она заживет одна, знаменитая и богатая, нарядная, светская, желанная в любом московском доме.

Но об этом лучше пока даже не мечтать – все это произойдет не скоро. Придется потерпеть. Нелегко будет Шуре, очень нелегко. Шизофрения – это не мигрень. Ее ждут сезонные обострения, визиты в клинику, уколы, нервные срывы и черные депрессии. Граф Шульгин будет терзать ее подозрительностью и необоснованной ревностью, возможно, он даже будет ее бить.

Ничего, она все вытерпит. Если терпела до сих пор, значит, у нее точно хватит сил.

Шура еще раз посмотрела на платье. А все-таки есть что-то в этом стиле ретро! Конечно, повседневная одежда, которую покупает ей граф, выглядит несколько странно, а вот свадебное платье… Скорее всего, Шура будет самой красивой невестой в Грибоедовском дворце.

Внезапно взгляд ее упал вниз – на дорогом паркете, прямо под свадебным платьем, валялись ролики! Ее любимые ролики – откуда они-то здесь взялись? Эрнест взял с нее обещание, что она их выбросит, – это было еще две недели назад. Шура, конечно, выбрасывать ролики не стала – просто убрала их подальше в шкаф. Может быть, Дунька их достала? Скорее всего, она – больше ведь некому.

И тут Шуру осенило – ведь не случайно домработница это сделала, отнюдь не случайно. Она решила подсказать Шуре, что выход есть. Стоит надеть ролики, выскользнуть на улицу, набрать скорость – она на свободе. А когда Шульгин проснется, его невеста будет уже далеко!

Шура вскочила с кровати, схватила ролики, нежно погладила пыльные колеса. Это не сон – честное слово, не сон. Подумав, она сунула в них босые ноги, туго зашнуровала. Медленно прокатилась по комнате, стараясь не натыкаться на предметы. Если граф Шульгин проснется, будет отвратительный скандал…

Светало. На синеющем небе такими красивыми казались силуэты деревьев и домов. Шура подъехала к окну и, засомневавшись, посмотрела вниз. Что же ты медлишь? Быстрее, быстрее! Словно кто-то в спину ее толкал. Шура натянула куртку, потом, подумав, еще и шапку. Присела на кровать и посмотрела на роскошное свадебное платье: не в последний ли раз?

Она видела это как наяву. Вот она, воровато озираясь, выходит из дома, зябко кутается в куртку. Вокруг никого, нет свидетелей ее бегства. Куда ей ехать, одной, без денег, без вещей? Шура разгоняется, набирает скорость, лихо вписывается в повороты. Мелькают по сторонам знакомые дома. Арбат, Парк Горького… Шура едет на юг, задыхаясь, торопясь. Мимо памятника Гагарину – раскинув руки, стоит он посредине пустынного проспекта, словно распятый. Мимо университета, шпиль которого утонул в низких мокрых облаках. На юг, к морю, быстрее…

Шура усмехнулась и расстегнула куртку: в комнате было жарко. Потом, подумав, сняла и шапку. Что ей делать в марте на море? Оно только-только оттаяло, купаться нельзя, песок ледяной.

А в Риме – двадцать пять по Цельсию. В Лондоне теплые мостовые и цветут тюльпаны. В Париже пахнет кофе и круассанами.

Шура с глухим стуком скинула ролики. В комнате стало уже почти совсем светло. Среди неясных очертаний антикварной мебели ослепительно-белое свадебное платье казалось живым человеком. Она легла в кровать, уютно закуталась в одеяло и закрыла глаза. Хорошо бы задремать. Ведь Эрнест категорически против декоративной косметики – он ни за что не разрешит ей замазать синяки под глазами и подрумянить бледные щеки. А ей надо хорошо выглядеть – ведь на свадьбу приглашены и журналисты. Осталось всего три часа. Три часа до славы.

Засыпала она почти счастливой.

Content

Маша Царева
Замуж за «аристократа»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог