Рейнольдс Мак

Нортон Андрэ

Дэвидсон Аврам Джеймс

Хендерсон Зенна

Аллен Стиви

Общественное порицание

Мак Рейнольдс

Наросло по процентам

Чужак сказал на скверном итальянском:

— Я бы хотел видеть сьора Марино Гольдини. По делу…

Привратник рассматривал его с сомнением. Сквозь дверное окошечко он окинул взглядом одежду пришельца.

— По делу, сьор? — Он колебался. — Возможно, сьор, вы изложите мне суть вашего дела, чтобы я мог доложить Вико Летта, секретарю эчеленца…

Он вопросительно глядел на незнакомца.

Тот немного поразмыслил.

— Это, — ответил он, — имеет отношение к золоту.

Он извлек руку из кармана и открыл ладонь, на которой лежало с полдюжины желтых монет.

— Один момент, люстриссимо, — быстро проговорил слуга. — Прошу извинить меня. Ваш костюм, люстриссимо…

Он не окончил фразу и исчез.

Через несколько мгновений он появился снова, широко распахнув дверь.

— Добро пожаловать, люстриссимо, эчеленца ожидает вас.

Он провел чужака сквозь сводчатый зал во внутренний двор. Миновав фонтан, они направились к тяжелой внешней лестнице, которая поддерживалась готическими арками и была ограждена резным парапетом. Поднялись наверх, свернули к темному дверному проему и вошли в слабо освещенный коридор. Здесь слуга остановился и осторожно постучал в толстую деревянную дверь. Изнутри послышался голос, слуга открыл дверь и придержал ее, пропуская визитера. Потом, закрыв за собою дверь, удалился.

За грубо сработанным дубовым столом сидели два человека. Старший был крепыш, с лицом холодным и непроницаемым, второй — худ, высок и держался непринужденно. Он учтиво поклонился, сделал жест ладонью и сказал:

— Эчеленца сьор Марино Гольдини.

Пришелец неуклюже поклонился в ответ и пробормотал с явным затруднением:

— Меня зовут… мистер Смит.

Наступило молчание. В конце концов Гольдини прервал его:

— А это мой секретарь Вико Летта. Слуга сказал нам, что речь идет о золоте и о каком-то деле, сьор.

Странник извлек из кармана десяток монет и положил их на стол. Вико Летта взял одну и с любопытством осмотрел.

— Мне незнакома эта чеканка, — сказал он.

Его хозяин без тени усмешки искривил лицо.

— Я поражен этим, мой добрый Вико.

Он повернулся к гостю.

— И каковы будут ваши пожелания относительно этих монет, сьор Мистер Смит? Я, признаться, в замешательстве.

— Я хочу, — сказал Мистер Смит, — чтобы вы поместили эту сумму в своем банке.

Вико Летта неторопливо взвесил монетки, пользуясь самыми маленькими гирьками. На короткое мгновение он задрал глаза к небу, подсчитывая результат.

— Все десять стоят примерно сорок девять цеххини, эчеленца, — пробормотал он.

Марино Гольдини сказал нетерпеливо:

— Сьор, вряд ли стоит такому заведению, как мое, беспокоиться из-за такой ничтожной суммы. Одно только ведение книг…

Чужестранец прервал его:

— Вы не поняли. Я понимаю, что сумма мала. Однако я хотел было запросить с вас 10% в год, обязуясь не изымать свой вклад в течение… ста лет.

Оба венецианца в удивлении задрали брови.

— Сто лет, сьор? Возможно, вы недостаточно знакомы с нашим языком… — предложил вежливо Гольдини.

— Сто лет, — настойчиво повторил незнакомец.

— Но ведь, — запротестовал Гольдини, — через сто лет никого из нас троих не будет в живых. Все в руце божией — возможно, и от дома Гольдини останутся одни воспоминания.

Вико Летта, явно заинтригованный, произвел быстрые подсчеты.

— Через сто лет, учитывая обещанный вами десятипроцентный прирост, на вашем счету будет значиться около семисот тысяч цеххини.

— Даже чуть больше, — уверенно подтвердил чужак.

— Приличная сумма, — кивнул Гольдини, который начал заражаться от секретаря его взволнованной заинтересованностью. — И весь этот период все решения, касающиеся вложения этой суммы, будут приниматься моим домом?

— Совершенно верно. — Странник достал из кармана листок бумаги, разорвал его на две части и вручил одну половинку венецианцу. — Когда вашим наследникам будет предъявлена моя половинка этого листа, то ее предъявитель окажется владельцем всей этой суммы.

— Идет, сьор Мистер Смит! — сказал Гольдини. — Странная сделка, но я ее заключаю. 10% в наши дни это немного.

— Этого достаточно. А теперь, могу я дать вам несколько советов? Вы знакомы с семейством Поло?

Гольдини нахмурился.

— Я знаю сьора Маффео Поло.

— А его племянника Марко?

Гольдини ответил осторожно:

— Речь идет о юном Марко, который попал в плен к генуэзцам? А почему вы, собственно, спрашиваете?

— Он сейчас пишет книгу о своих приключениях на Востоке. Для торгового дома, интересующегося восточными рынками, это станет кладезем ценнейшей информации. Но это не все… Через несколько лет в Венеции будет произведена попытка государственного переворота и вскоре после этого сформирован совет десяти, который постепенно возьмет в свои руки всю полноту власти в республике. Поддержите его с самого начала и сделайте все, чтобы ваш дом был представлен в совете.

Оба изумленно глядели на него. Марино Гольдини незаметно перекрестился.

Чужак сказал:

— Если вы решили прибыльно вложить деньги за пределами Венеции, советую вам присмотреться к торговцам ганзейских городов и их Лиге, которая скоро будет создана.

Они все так же молча и завороженно глядели на него, пока наконец незнакомец, испытывая явную неловкость, сказал:

— Я пойду. Ваше время дорого.

Он подошел к двери, сам открыл ее и вышел.

Марино Гольдини фыркнул.

— Этот брехун Марко Поло!

Вико кисло отозвался:

— Откуда он знает, что мы рассматривали возможность распространения нашей деятельности на Восток? Мы об этом говорили только друг с другом?

— Государственный переворот, — сказал Марино Гольдини и снова перекрестился. — Может, он намекнул, что наш заговор раскрыт? Вико, не следует ли нам выйти из заговора? Еще не поздно…

— Возможно, вы правы, эчеленца, — пробормотал Вико. Он снова взял в руки одну из монет и дотошно осмотрел реверс, и аверс.

Нет ведь такой нации, — проворчал он, — хотя монета великолепно отчеканена.

Он взял в руки оторванную половинку листа и посмотрел на свет.

— И бумаги такой, эчеленца, я тоже никогда не видел. И такой странный язык не слышал, хотя сразу он мне показался немного похожим на английский.

Дом Летта-Гольдини размещался теперь в районе Сан-Тома, это было внушительное сооружение, в которое стекались прибыли от рискованных сделок, заключаемых в сотнях стран.

Рикардо Летта оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на своего ассистента.

— Так он действительно появился? Будьте добры, Лио, принесите мне бумаги, касающиеся этой, гм, сделки. Мне надо минут десять, чтобы освежить в памяти все детали, а затем можете впустить сьора ко мне…

Праправнук Вико Летта, глава дома Летта-Гольдини, элегантно поднялся, поклонился, описав полукруг рукой, как было принято в те дни, и сказал:

— Ваш слуга, сьор…

Пришелец, отделываясь от ритуала приветствия, дернул головой и сказал:

Мистер Смит.

— Кресло, люстриссимо? А теперь прошу прощения за свою невежливость. Но когда речь идет об ответственности за такое предприятие, как дом Летта-Гольдини, то долг…

Мистер Смит извлек из кармана клочок бумаги. Его итальянский был ужасен.

— Соглашение, заключенное с Марино Гольдини ровно сто лет назад.

Рикардо Летта взял бумагу. Она была новая, чистая и свежая, что заставило его недоуменно нахмурить высокий лоб. Он достал пожелтевшую от времени свою половину и, положив на стол, совместил оба фрагмента. Совпадение было полным.

— Удивительно, сьор, но как это получилось, что мой фрагмент пожелтел от старости, а ваш выглядит таким свежим?

Мистер Смит прокашлялся.

— Скорее всего были использованы разные методы для их хранения.

— Несомненно, — Летта расслабился в своем кресле и рассеянно скрестил кончики пальцев рук. — И, конечно, вы желаете теперь изъять свой капитал и наросшие проценты? Что ж — сумма накопилась приличная, сьор, нам придется снять ее с различных счетов.

Мистер Смит покачал головой.

— Я хотел бы продолжить договор на тех же условиях.

Летта выпрямил спину. Он не мог скрыть своего изумления.

— Вы хотите сказать — еще на сто лет?

— Совершенно верно. Я доверяю вашей опеке, сьор Летта.

— Понимаю.

Рикардо Летта завоевал себе прочное положение в джунглях делового и коммерческого мира Венеции не чем иным, как своими способностями. Чтобы собраться с мыслями, ему хватило секунды.

— Появление вашего предшественника, сьор, вызвало к жизни множество легенд. Вы… знакомы с деталями?

Его собеседник настороженно кивнул.

— Он подал нам несколько советов и среди них тот, что мы должны поддержать Совет десяти. У нас теперь есть представитель в Совете, сьор. Мне не надо рассказывать вам, какие выгоды мы из этого извлекаем. Он также настаивал, чтобы мы финансировали путешествие Марко Поло — мы этого не сделали, в чем и раскаялись позднее. Но самая странная рекомендация, которую он нам дал, это та, что мы должны вкладывать капиталы в торговлю с ганзейскими городами.

— Ну и что, разве это было неразумным предложением?

— Разумным, сьор, просто великолепным, но трудно объяснимым. Ваш предшественник появился в 1300 году, а Ганзейская Лига была основана в 1358.

Маленький человек, одетый в том же стиле, что и первый Мистер Смит, скривил лицо.

— Боюсь, что я не смогу дать вам разъяснения по этому поводу, сьор. А теперь, поскольку мое время ограниченно, а также ввиду того, что величина моего вклада несколько отличается от первоначального, я хотел бы попросить вас, чтобы между нами был заключен хорошо разработанный, составленный по всем правилам контракт. Устного соглашения, подобного тому, которое было заключено с основателями вашего Дома, теперь явно недостаточно.

Рикардо Летта позвонил в колокольчик, лежавший на его столе, и весь следующий час они прилежно трудились вместе с секретарями и ассистентами. Под конец Мистер Смит, сжимая в руке пачку документов, сказал:

— Могу ли я теперь дать вам несколько добрых советов?

Рикардо Летта подался вперед, глаза его стали внимательными.

— Вне всякого сомнения.

— Ваш Дом будет продолжать расти, и следует подумать о распространении вашей деятельности на другие страны. Продолжайте укреплять связи с ганзейскими городами. В недалеком будущем во Франции появится выдающийся человек Жак Койор. Возьмите его в свою фирму, наделив полномочиями ваших интересов во Франции. Но в 1450 году прекратите всякие контакты с ним, откажитесь от всех его услуг.

Мистер Смит встал, готовясь уйти.

— Еще одно предупреждение, сьор Летта. Когда богатство растет, вокруг собираются шакалы. Я предлагаю вам скрыть основную часть капитала и рассеять ее по всем странам. Конечно, тут возможны неизбежные потери в связи, скажем, с деятельностью того или иного принца… Могут сказаться и последствия какой-нибудь революции, но основной капитал будет сохранен.

Рикардо Летта не был чересчур религиозен, но когда его гость удалился, он осенил себя крестным знамением, в точности так же, как и его далекие предшественники.

В 1500 году его прибытия ожидали двадцать человек. Они сидели за круглым столом для переговоров, представители полдюжины наций, с высокомерными минами, а у некоторых выражения лиц были просто жестокими. Председательствовал Вальдемар Готланд.

— Ваше превосходительство, — сказал он на сносном английском, — можем ли мы предположить, что это ваш родной язык?

Мистер Смит был смущен и захвачен врасплох таким количеством людей, но…

— Можете, — ответил он.

— И что вы желаете, чтобы к вам обращались на английский манер, называя вас мистер Смит?

Смит кивнул.

— Тогда, сэр, пожалуйста, вручите нам ваши бумаги. Мы избрали комитет, руководимый Эмилем де Ганзе, который займется проверкой их аутентичности.

Смит подал им пачку документов.

— А ведь я высказывал пожелание, — выразил он свое недовольство, — чтобы мой вклад и вся эта сделка хранились в секрете.

— Оно и держалось в секрете, в тех рамках, в каких это возможно, Ваше Превосходительство. Размеры вашего состояния теперь фантастичны. Хотя имя Летта-Гольдини все еще сохраняется как название Дома, ни один из членов этих фамилий не дожил до наших дней. В минувшем столетии, Ваше Превосходительство, были предприняты многочисленные покушения на ваш капитал.

— Ну, это можно было предвидеть, — сказал мистер Смит заинтересованно. И что ж сделало эти попытки неудачными?

— Именно число людей, вовлеченных в опеку над вашим состоянием, Ваше Превосходительство. Не в моих интересах как представителя Скандинавии позволять, скажем, германцам или венецианцам нарушать условия Контракта.

Антонио Риццини огрызнулся:

— И не в наших интересах позволять Вальдемару Готланду делать это. За прошедшее столетие, Ваше Превосходительство, не раз проливалась кровь.

Бумаги были признаны подлинными.

Готланд откашлялся.

— Мы достигли точки, Ваше Превосходительство, когда все состояние снова принадлежит вам, а мы оказываемся всего лишь скромными наемными служащими. Как было уже сказано, на ваше богатство были совершены многочисленные покушения. Мы предлагаем вам, если, конечно, вы, и дальше желаете продолжать…

В этом месте мистер Смит кивнул.

— …чтобы вы рассмотрели возможность заключить с нами еще более сильный и всесторонний контракт, который мы осмелились заранее подготовить.

— Отлично. Я просмотрю его. Но сначала разрешите мне дать вам дальнейшие инструкции.

Все двадцать задержали дыхание и выпрямились в своих креслах.

Мистер Смит сказал:

— После захвата Константинополя турками мощь Венеции будет подорвана. Дом должен найти себе какое-нибудь иное место для штаб-квартиры.

По кругу пробежали приглушенные восклицания.

Мистер Смит продолжал:

— Капитал сейчас стал довольно приличным, так что можно строить долгосрочные планы. Мы должны повернуться лицом к Западу. Засылайте представителей в Испанию. Вскоре на Западе будут сделаны открытия и появятся новые возможности для капиталовложений. Поддержите людей, которых зовут Фернандо Кортец и Франциско Писарро. В середине столетия выведите капиталы из Испании и вкладывайте их в Англии, в особенности в коммерцию и мануфактуры. В Новом Свете появится возможность даром заполучить обширные земельные владения; посылайте и туда своих представителей. После смерти Генри VIII наступит смута — поддержите его дочь Елизавету.

— Когда в северных странах разовьется промышленное производство, вы обнаружите, что промышленникам невыгодно работать в странах, где существует бесчисленное множество церковных праздников и всевозможных фестивалей. Поддерживайте тех религиозных лидеров, которые ратуют за более, э-э, пуританский образ жизни.

Он заключил свое выступление:

— Еще одно. Вас слишком много. Я настаиваю, чтобы с тайной Контракта был знаком только один представитель от каждой нации.

— Господа, — сказал мистер Смит в 1600 году, — больше вкладывайте в торговлю и мануфактуры в Европе; в сельское хозяйство, добычу полезных ископаемых и накопление больших земельных участков в Новом Свете. В этом столетии большие состояния будут нажиты на Востоке; сделайте все, чтобы в этом среди первых приняли участие и ваши Дома.

Они ждали за конференц-столом в Лондоне. Часы, на которые они время от времени нервно поглядывали, показывали, что до ожидаемого появления мистера Смита осталось несколько минут.

Сэр Роберт взял щепотку табака, изображая беспечность, которой он вовсе не испытывал.

— Джентльмены, — сказал он, — честно говоря, я не могу поверить в истинность этой легенды. Объясните мне: что значит все, что «закручено» вокруг нее?

Пьер Дефляж мягко проговорил:

— Это чудесная история, мсье. В 1300 году некий сомнительно одетый незнакомец поместил в венецианском банкирском доме десять золотых монет с условием, что вклад будет храниться сто лет. Он дал несколько пророческих советов, уверенный в том, что его предсказания сбудутся с точностью, могущей посрамить самого Нострадамуса. Так и случилось. С тех пор его наследники появляются раз в столетие, в этот самый день и час и возобновляют действие Контракта на следующий век. Они никогда не снимают со вклада ни одного су, но всегда предлагают рецепты будущего. Сейчас, мсье, мы достигли черты, когда под нашим контролем находится самое крупное состояние в мире. Меня, например, считают богатейшим человеком во Франции.

Он красноречиво пожал плечами.

— В то же время мы все знаем, что я всего лишь служащий Контракта.

— Я полагаю, — сказал сэр Роберт, — что вся эта история чистейший вздор. Прошло сто лет со времени последнего, скорее всего мифического визита нашего мистера Смита. За этот период на службе Контракта были как честолюбивые, так и беспринципные люди. Они состряпали эту фантастическую сказку для своей выгоды. Джентльмены, не существует никакого мистера Смита и никогда не существовало. Вопрос стоит таким образом — следует ли нам продолжать этот фарс или же принять меры для того, чтобы разделить капитал и дальше следовать каждому своим путем?

Негромкий голос от дверей произнес:

— Если вы думаете, сэр, что такое возможно, нам следует еще много работать, чтобы Контракт стал воистину неуязвимым. Могу ли я представиться? Вы можете называть меня мистер Смит.

В 1800 он сказал:

— В течение двенадцати лет можете поддерживать авантюриста Наполеона. В 1812 оставьте его. Вкладывайте средства в развитие молодой нации — в Соединенные Штаты. Немедленно посылайте представителей в Нью-Йорк. Это будет столетие революций и перемен. Не оказывайте никакой поддержки монархиям…

Над столом пронесся вздох изумления.

— …поддерживайте представителей торговых классов. В Индии финансируйте некоего Роберта Клива. Изымите все капиталы из Испании и Латинской Америки. Во время гражданской войны в Северной Америке примите сторону Севера.

— В основном, джентльмены, это столетие будет столетием Англии. Помните об этом. — На секунду он замолчал, вглядываясь в неведомые дали. — Следующий век будет отличаться от этого, но даже я не знаю, что будет происходить во второй его половине, не берусь судить и далее…

После того, как он удалился, Амшел Мейир, представитель Вены, пробормотал:

— Коллеги, не кажется ли вам, что по крайней мере одна из реликвий Контракта имеет смысл?

Лорд Уиндермер нахмурился, не особенно пытаясь скрыть свой антисемитизм.

— Что вы хотите этим сказать, сэр?

Международный банкир открыл тяжелый ящик, содержащий документы, касающиеся Контракта начиная со времен Гольдини. Он извлек из ящика средней величины золотую монету.

— Одна из первоначально вложенных монет сохранилась и дошла до нас через все столетия, мой лорд.

Уиндермер взял монету и прочел: «Соединенные Штаты Америки».

— Ио, согласитесь, это же нелепо. Кто-то просто пошутил. Эта монета не могла существовать во времена Гольдини; колонии провозгласили свою независимость менее 25 лет тому назад.

Амшел Мейир пробормотал:

— А число под гербом? Интересно — кто-нибудь рассматривал его как дату выпуска?

Уиндермер снова пристально посмотрел на монету.

— Как дату? Не будьте ослом! Кто же выпускает монеты более чем на сто лет вперед!

Мейир задумчиво огладил рукой свое безбородое лицо.

— Более чем на шесть столетий вперед, мой лорд!

За сигарами и бренди они снова начали обсуждать вопрос в деталях. Юный Уоррен Пидмонт сказал:

— Вы, джентльмены, имеете передо мной преимущество. Еще два года назад я лишь туманно знал о Контракте, несмотря на мое высокое положение в американской ветви иерархии. И, к несчастью, не присутствовал, как вы, при появлении мистера Смита в 1900 году.

— Вы ничего особого не пропустили, — проворчал фон Борман. — Наш мистер Смит, который всех нас столь крепко привязал к Контракту, что все, чем мы владеем, включая и эту вот сигару, является на самом деле его собственностью, — так вот, наш мистер Смит представляет собой личность совершенно незначительную — абсолютная посредственность.

— Так, значит, такой человек действительно существует? — сказал Пидмонт.

Альберт Марат, представитель Франции, выразительно фыркнул:

— Что поражает, мсье, так это то, что его описание, включая одежду, остается неизменным со времени Гольдини.

Он хихикнул.

— Но на этот раз у нас есть одно преимущество.

Пидмонт нахмурился.

— Преимущество?

— Тайком от мистера Смита мы его сфотографировали, когда он появился в 1900. Будет интересно сравнить изображение с оригиналом при следующем появлении.

Уоррен Пидмонт продолжал хмуриться, выказывая непонимание. Хидека Митсуки разъяснил:

— Вы разве не читали романы прославленного мистера Г. Уэллса?

— Никогда не слышал о таком.

Смит-Уинстон, представитель британской ветви, сказал:

— Вкратце, Пидмонт, мы обсуждали возможность того, что наш мистер Смит является Путешественником во Времени.

— Путешественник во времени! Ради Бога, что вы хотите этим сказать?

— Сейчас 1910 год. За прошедшее столетие наука ушла так далеко вперед, что это не смог бы вообразить даже самый выдающийся ученый, живший столетие назад. О том, чего она достигнет за последующие пятьдесят лет, мы можем только догадываться. Согласен, то, что они смогут открыть возможность путешествия во времени, выглядит головоломным, но не невозможным.

— Почему пятьдесят лет? Еще целое столетие до тех пор, пока…

— Нет, на этот раз мистер Смит информировал нас, что он не будет дожидаться 2000 года для своего визита. Он назначил 16 июля 1960. И мне кажется, что на этот раз мы узнаем, что мистер Смит намерен делать с самым огромным капиталом, который когда-либо существовал в этом мире.

Фон Борман огляделся и проворчал:

— Не приходило ли вам в голову, что мы — восемь человек — единственные люди во всем мире, кто знает о существовании Контракта?

Он коснулся своей груди.

— В Германии даже кайзер не знает, что я владею — от имени Контракта, разумеется, — чуть ли не двумя третями всего богатства рейха. Ну, если не владею, то контролирую…

Марат сказал:

— А вам приходило в голову, что достаточно нашему мсье Смиту потребовать свои денежки, и мы останемся без единого су в кармане.

Смит-Уинстон издал горький смешок.

— Если вы намереваетесь что-нибудь предпринять против этого, то лучше оставьте свои попытки. Почти полсотни лет лучшие умы человечества занимались юридическим укреплением Контракта. Чтобы противостоять попыткам нарушить его, начинались войны. Разумеется, не в открытую. Те, кто в них погибал, умирали за религию, за национальную судьбу, честь нации… Но ни одна из попыток не удалась. Контракт выстоял.

Пидмонт сказал:

— Обсудим его предстоящее появление в 1960. Почему вы думаете, что он раскроет свои намерения, если, конечно, справедливо это ваше фантастическое допущение, что он путешествует во времени?

— Тут все сходится, старина, — ответил ему Смит-Уинстон. — Со времени Гольдини он объявляется в одежде, не слишком отличающейся от нашей. Он разговаривает по-английски с американским акцентом. Монеты, которые он вручил Гольдини, — американские, с двойным орлом, отчеканенные в нашем веке. Примите все это к сведению. Наш мистер Смит пожелал сколотить огромный капитал. Он это сделал, и я верю, что в 1960-м мы узнаем, на что же он хочет его употребить.

Он вздохнул и затянулся сигарой.

— Боюсь, я этого не увижу. Пятьдесят лет — долгий срок.

Они оставили эту тему и перешли к другой, не менее для них интересной. Фон Борман проворчал:

— Я утверждаю, что если мы хотим, чтобы Контракт развивался и дальше, то Германии нужно больше места под солнцем. Я намерен построить железную дорогу Берлин — Багдад и немного подоить Восток со всеми его сокровищами.

Марат и Смит-Уинстон восприняли его слова без энтузиазма.

— Я заверяю вас, мсье, — сказал Марат, — что мы со своей стороны сделаем все, чтобы не дать вам осуществить эти планы. Для Контракта лучше всего поддерживать статус кво; германская экспансия им не предусмотрена. Если вы будете настаивать на своем, то это развяжет войну, и припомните пророчества мистера Смита. В случае войны мы должны отказаться от поддержки Германии и по некоторым причинам, России, и финансировать союзников. Мы предупредили вас, Борман.

— На этот раз мистер Смит ошибся, — пробурчал Борман, — как он говорил, в первую очередь следует вкладывать капиталы в нефть. А как Германия может получать нефть без доступа к Востоку? Мои планы должны осуществляться, и это будет соответствовать духу Контракта.

Молчаливый до сих пор Хидека Митсуки пробормотал:

— Интересно, предполагал ли мистер Смит, вкладывая свои монеты, что настанет день, когда различные ветви Контракта будут планировать и вести интернациональные конфликты во имя самого Контракта?

Их было шестеро, сидящих вокруг круглого стола в комнате Эмпайр Стейт билдинга, к моменту его появления. Никто из них не был при его последнем визите, и один только Уоррен Пидмонт встречался и беседовал с теми, кто в действительности видел мистера Смита. Теперь восьмидесятилетний Пидмонт держал в руке выцветшую фотографию и сравнивал изображение с оригиналом.

— Да, — пробормотал он, — они были правы.

Мистер Смит протянул им тяжелый сверток с документами.

— Не желаете ли проверить эти бумаги?

Пидмонт оглянулся на своих компаньонов. Рядом с ним сидели: Джон Смит-Уинстон второй, из Англии, Рами Марду из Индии, Вернер Фосс-Рихтер из ФРГ, Мито Фисуки из Японии, Хуан Сантос, представляющий Испанию, Францию и Италию.

Пидмонт сказал:

— У нас есть фотография, сделанная в 1900 году, сэр. Я думаю, дальнейшие проверки излишни. Я могу, однако, добавить, что последние десять лет мы неоднократно обращались к разным знаменитым ученым с вопросом — возможны ли путешествия во времени?

Мистер Смит сказал:

— Ясно. Иными словами, вы транжирили мои денежки, исследуя меня самого.

В голосе Пидмонта не чувствовалось раскаянья:

— Мы преданно защищали Контракт, и многие потратили на это всю свою сознательную жизнь. Я не отрицаю, что мы получаем самую высокую зарплату в мире; тем не менее для нас это всего лишь работа. Часть этой работы заключается в защите Контракта и ваших интересов от тех, кто пытается жульническим образом завладеть капиталом. Каждый год мы тратим миллионы на исследования.

— Конечно, конечно, вы правы. И что же вы выяснили насчет возможности путешествия во времени?

— Ответ неизбежно был одним и тем же — это нереально. Только один физик предположил, что он усматривает некую слабую вероятность этого.

— A-а, и кто же он такой?

— Профессор Алан Шири, работающий в одном из калифорнийских университетов. Мы, естественно, проявили максимальную осторожность и не вели дело прямо в лоб. Сначала он ответил, что никогда не задумывался над этой проблемой, но был явно ею заинтересован. Под конец, однако, он выразил мнение, что если это и возможно, то единственно реальное решение потребует таких затрат энергии, что их необходимое количество и вообразить трудно.

— Понятно, — сказал мистер Смит сухо. — И что же, после того как вы получили у него консультацию, он прекратил размышлять над проблемой путешествий во времени?

Пидмонт сделал неопределенный жест.

Откуда нам знать?

Тут вмешался Джон Смит-Уинстон.

— Сэр, мы подвели итог и подсчитали всю сумму вашего капитала. Сказать, что она огромна, значит ничего не сказать, но в английском языке нет другого подходящего слова. Мы бы хотели получить инструкции, как нам вести дело дальше.

Мистер Смит посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы вы немедленно начали его ликвидацию.

— Ликвидацию! — шесть голосов слились в один.

— Мне нужны наличные, джентльмены, — пояснил Смит твердым голосом. — Я хочу, чтобы вся моя собственность с максимально возможной скоростью была обращена в наличные.

Вернер Фосс-Рихтер сказал резко:

— Мистер Смит, во всем мире не найдется столько денег, чтобы выкупить вашу собственность.

— Это и не нужно. Я буду тратить их так быстро, как вы сможете превращать мое состояние в золото или его эквивалент. Деньги будут возвращаться в обращение снова и снова.

Пидмонт был ошеломлен.

— Но зачем? — он в отчаянии заломил руки. — Неужели вы не понимаете последствий этого шага? Мистер Смит, вы обязаны разъяснить нам цель и смысл вашего решения…

Мистер Смит ответил:

— Цель очевидна. И псевдоним мистер Смит тоже больше не нужен. Вы можете называть меня Шири — профессор Алан Шири. Видите ли, джентльмены, вопрос, который вы мне задали относительно путешествий во времени, оказался чрезвычайно интересным. И, в конце концов, я смог, как полагаю, решить эту проблему. Единственное, чего мне недоставало, это огромных количеств энергии, чтобы предпринять экспериментальную проверку своей теории. Если бы мне дали такое количество энергии — это чуть больше того, что сейчас производит вся энергетика земного шара, — то я смог бы совершить путешествие во времени.

— Но… но зачем? Все это, все это… Тресты, картели, правительства, перевороты, войны… — голос Уоррена Пидмонта прерывался от избытка чувств и от волнения.

Мистер Смит — он же профессор Алан Шири — как-то странно посмотрел на него.

— Затем, чтобы я мог съездить в древнюю Венецию, чтобы там предпринять некоторые предварительные шаги к тому, чтобы накопить достаточную сумму, чтобы на эти деньги добыть необходимое количество энергии, с помощью которой я смог бы съездить в древнюю Венецию….

— А шесть столетий человеческой истории? — прошептал Рами Марду, представитель Азии, так тихо, что его было едва слышно. — Неужели все это только для того, чтобы…

Профессор Шири бросил на него нетерпеливый взгляд.

— Не будете же вы, сэр, утверждать, что во все остальные столетия история человечества была более осмысленной?

Эндрю Нортон

Наследие Сорновой Топи

Вдоль восточной стены Клавенпорта, стоящего на берегу Моря Осенних Туманов… — однако, добрые люди, зачем я буду начинать эту историю так, как это делают барды. В конце концов, у меня нет арфы, чтобы побренчать на ней в надлежащих местах. И опять же это не вполне та история, которые рассказываются знатным лордам, коротающим зимние вечера в каминных залах своих замков. Значит, начнем прямо с Клавенпорта.

А началось все с некоего Хигболда. Это было после войны с Вторженцами, то есть во времена, когда любой мелкий человечишко, при достаточной сообразительности, мог подняться очень высоко, и притом сделать это быстро, если удача ему сопутствовала. Как говорят барды, такие люди хорошо знают, где использовать лезвие ножа, где ложную клятву, а где заграбастать то, что плохо лежит.

Хигболд таким вот образом возвысился из грязи в князи и очень скоро люди оставили свои толки о том, как он начинал (а если уж и толковали, то вполголоса и бросая предупредительные взгляды через плечо). Он осел в Привратном Замке в Клавенпорте, завел дворню и личную гвардию и взял в жены девицу из благородных. В те времена много было таких благородных леди, чьи родные и близкие были убиты, владения разорены войной и которые рады были отдаться под покровительство любому, самому сомнительному авантюристу, лишь бы он мог предложить крышу над головой, ежедневную пищу на столе и кубок меда впридачу. Леди Хигболд была не хуже и не лучше других ее сестер по несчастью, прибегших к такому выходу из положения.

Она хорошо помнила испытания, перенесенные ею до замужества. И, возможно, эта память заставляла ее, невзирая на недовольство самого Хигболда, не отпускать без подаяния никого из тех многочисленных бедолаг, что ходят от двери к двери с протянутой рукой.

Одним из них был Калеб. У него не хватало одного глаза и хромал он так, что было удивительно, как он вообще ухитряется ходить и не падает на каждом шагу. Никто не мог определить его возраст — суровые испытания старят человека.

Возможно, леди Избел знавала его по старым временам, но если и так, то ни он, ни она об этом не упоминали. Его приняли в дворню, и он работал, главным образом, в небольшом, окруженном стенами саду. Говорили, что у него был дар к садоводству и под его руками сад преобразился и зацвёл. Казалось, он обладает властью над всем растущим, и травы у него росли высокие и ароматные, а цветы распускались прекрасные и благоуханные.

Хигболду до сада не было дела. Временами, правда, он использовал его для приватных встреч на открытом воздухе, когда следовало опасаться стен, имеющих, как известно, уши. А остерегаться ему было чего, ибо его притязания не ограничивались титулом владельца Клавенпортских Ворот. Э нет, притязания такого человека всегда бывают беспредельны. Но если нынешнего своего положения он добился крепкими кулаками и острым мечом, то дальше надлежало действовать более тонко, воздействуя не столько на тела людей, сколько на их души. Хигболд прилежно учился этому искусству.

Никто не знает, что говорилось в саду в одну из летних ночей, но Хигболд слишком поздно узнал, что у этого разговора был свидетель. Ничего достоверного, конечно, установить сейчас невозможно, кроме обычных сплетен слуг о хозяевах, но говорили, что Калеб приходил к леди Избел и разговаривал с ней наедине. После этого он собрал в узелок свои пожитки и отправился в путь по Большой дороге, ведущей за пределы Клавенпорта.

Вблизи порта кипели восстановительные работы, и следы, оставленные войной со Вторженцами, постепенно залечивались. Но Калеб не долго придерживался большой дороги. Он был человек благоразумный и знал, что эти штуки созданы не только для быстроты передвижения и удобства путешествий. Они также удобны и для преследователя быстро наводят последнего на след.

Путешествие по бездорожью, напрямик, было утомительным, особенно для его искалеченного тела. Его путь лежал у краев Сорновой Топи. О-о, я вижу, вы качаете головами и хмурите лбы. Вы совершенно правы, добрые люди, совершенно правы. Все мы знаем, что эти Топи являются частью Нагорного Холлака, который принадлежит Древним, и что любой из нас, обладающий хоть жалким проблеском здравомыслия, туда не пойдет.

Но именно здесь Калеб обнаружил, что сюда все-таки заходят и другие люди. А именно пастухи, которые отлавливали на холмах одичавший скот (за время войны развелось много таких небольших бесхозных стад), а затем отводили его на ярмарку. Что-то испугало животных и обратило их в бегство. И пастухи, ополоумевшие от мысли, что могут лишиться награды за столь тяжкую проделанную работу, гнались за ними и все больше приближались к Топи.

И так вот, гоняясь за мирной скотиной, они натолкнулись на нечто другое. Нет, я и пытаться не буду описывать вам то, ЧТО они вспугнули и заставили покинуть свое логово. Вы все знаете, что в таких местах водятся тайны, которых лучше не трогать. Скажу только, что Оно имело облик женщины достаточно привлекательной, чтобы разжечь похоть пастухов, уже давно лишенных возможности задрать кому-нибудь юбку. Теперь они решили взять реванш. Они сумели заловить это создание и принялись развлекаться на свой манер.

Калеб, собираясь покидать Клавенпорт, не забыл об оружии. Невзирая на свои увечья, он был мастером по стрельбе из лука. И сейчас он снова доказал свое мастерство. Он дважды выстрелил, и мужики завыли как звери — или даже похуже, если иметь в виду, чем они занимались, ибо звери не поступают так со своими самками.

Калеб стал выкрикивать приказания, как если бы он возглавил отряд вооруженных людей. Те из пастухов, кто смог бежать, бросились врассыпную. Тогда он подошел к тому, что осталось лежать на земле.

Никто не знает, что случилось после этого. А Калеб об этом никому не рассказывал. Но через некоторое время он продолжил свой путь, хотя лицо его было бледно, а натруженные руки тряслись.

Он не пошел сквозь Топи, а двигался по их границе, почти как человек, имеющий определенную цель. Две ночи он провел в этих местах. Что он там делал, с кем говорил, и кто к нему приходил — кто знает? Но на третий день, утром, он повернулся спиной к Сорновой Топи и направился к Большой дороге. Странно, но когда он шел, то его хромота становилась все менее и менее заметной, а его изувеченное тело все более и более распрямлялось. К ночи четвертого дня он шагал как любой, слегка уставший, нормальный человек, у которого, возможно, болят ноги. И затем он пришел к полусожженной харчевне «Под Вилками».

Некогда это был процветающий дом. Много серебра рассыпалось на его столах и скатывалось позднее в карманы владельца и его семьи. Харчевня стояла у встречи двух дорог, южной и северной, которые тут сливались и вели дальше на Клавенпорт. Но ее слава закатилась еще перед битвой в Соколиной Расселине. И в течение пяти зим, а может быть, и больше, ее обугленные балки напоминали угрюмый монумент, воздвигнутый в честь варварства войны, и не было здесь ни отдыха, ни тени для усталого путника.

Теперь Калеб стоял и смотрел на печальное пепелище и…

Хотите верьте, хотите — нет, добрые люди. Внезапно сгинули обгоревшие руины. И перед ним оказалась харчевня. Калеб, нисколько не удивленный, пересек дорогу и вошел внутрь. Вошел как хозяин, которого окликнули изнутри, по хозяйскому делу.

К тому времени все больше и больше путников проезжало Западной дорогой, ибо подходил сезон торговли с Клавенпортом. Так что прошло совсем немного времени, когда история с восстановленной харчевней достигла города. Находились такие, что не могли поверить в это. Они-то и не пожалели времени оседлать лошадей, приехать и убедиться во всем собственными глазами.

Они обнаружили таверну такой же, как и прежде. Хотя те, кто знал ее до войны, утверждали, что разница все же была. Однако, когда их просили ее указать, ответы оказались невнятными. Но все рассказывали, что теперь хозяин в таверне Калеб и что удача сильно изменила его и он определенно процветает.

Хигболд тоже услышал эти разговоры. Он не нахмурился, только побарабанил указательным пальцем по тонкой нижней губе. Это была его привычка, когда он погружался в глубокое раздумье касательно того или иного дела. Затем он вызвал к себе некое дерзкое и важничающее существо в юбке, которое давно уже пыталось привлечь его внимание при каждом удобном случае. Ни для кого не было секретом, что хотя в первые дни своей женитьбы Хигболд действительно делил ложе со своей супругой, дабы утвердиться в прочности связующих их уз, то теперь его невозможно было застать в ее покоях, и он предавался удовольствиям на стороне. Хотя никогда не делал этого с теми, кто обитал под крышей его дома.

Он приватно побеседовал с Эльфрой и вручил ей узкую полоску пергамента. Затем он громко обвинил ее во всех грехах, она была рассчитана и грубо вышвырнута на улицу, не имея при себе ничего, кроме одежды, которая была на ней. В слезах и с причитаниями она направилась по Западной дороге прочь из города.

Через некоторое время она достигла харчевни «Под Вилками» путешествие не было легким, и она добрела до таверны оборванная как нищенка. Она поговорила с Калебом и вручила ему пергамент с посланием, написанным, как казалось, рукою леди Избел. Калеб принял ее гостеприимно и дал ей место подавальщицы в комнате, где стояли бочки с вином. Она быстро освоилась с этой работой, которая была ей явно по душе.

Проходили дни. Лето перешло в осень. Ледяной Дракон уже посылал свое туманное дыхание на заиндевевшие земли. Именно в это время Эльфра сбежала с каким-то торговцем, направляющимся в Клавенпорт. Калеб, узнав об этом, пожал плечами и сказал, что если она думает, что ей так будет лучше, то что ж — она сама выбрала.

Но Эльфра оставалась с торговцем ровно столько времени, сколько требуется, чтобы добраться до городских ворот. Отсюда она направилась прямиком к покоям Хигболда.

С самого начала ее рассказа в лице Хигболда было нечто такое, с чем лучше не сталкиваться. Но она не вняла предостережению, полагая, что он смотрит так только по причине странности ее повествования. Чтобы показать правоту своих слов, она положила руки на стол.

На большом пальце ее правой руки красовалось кольцо из Зеленого Камня (оно было столь велико, что на других пальцах не держалось). Кольцо покрывал странный узор из слабых проступающих красных линий, как будто камень пронизывали кровеносные сосуды. Держа кольцо прямо перед глазами Хигболда, Эльфра загадала желание.

На столе появился браслет из драгоценных камней, такой, что во время войны за него могли отдать целый город. У Хигболда перехватило дыхание, его лицо побледнело, а глаза ушли глубоко в тень и сверкали из-под приспущенных век.

Затем он резко выбросил руку вперед, мертвой хваткой вцепился в кисть ее руки и сорвал кольцо. Она отшатнулась и, глядя в его лицо, захныкала, слишком поздно сообразив, что была лишь инструментом в его руках, орудием, которое сделало свою работу и в котором теперь не было уже нужды.

Она исчезла!

Хигболд бережно держал кольцо в ладонях, сложенных лодочкой, и зловеще смеялся.

Вскоре после этого в Таверне вспыхнул пожар. Загорелось все сразу с такой зловещей быстротой, что никто не мог ничего поделать с пламенем, пожиравшим то, что магия Древних вызвала к существованию. Снова Калеб оказался на улице, не обладая ничем. Ничем, кроме своей железной воли.

Он не терял времени в сожалениях и бессмысленных причитаниях по поводу собственного легкомыслия, из-за которого он потерял свое сокровище. Он повернулся спиной к пожарищу и двинулся в путь. Когда он дошел до определенного участка дороги, то свернул с обычного людского пути. Хотя снег слепил его и резкий, холодный ветер как нож бил ему в спину, он шел к Топи…

Снова прошло время. Никто не восстановил таверну ни с помощью магии, ни обычным образом. И в положении Хигболда произошли перемены. Самые его заклятые враги вдруг стали его сторонниками, тех же, что упорствовал, начали преследовать несчастья и беды. Леди Избел затворилась в своих покоях и жила затворницей. Ходили слухи, что она больна и что больше года ей не протянуть.

В Нагорном Холлаке никогда не было короля, поскольку знатные лорды считали, что все они равны друг другу. Никто бы не поддержал человека, пытающегося возвыситься над всеми. Но Хигболд был не из их компании, и вопрос стоял так: или всем объединиться против него, или признать его лидерство. Однако те, от кого ожидали самого упорного сопротивления, вели себя до странности неуверенно и не предпринимали ничего, чтобы предотвратить последнее.

Тем временем прошел слух о человеке, живущем на границе Сорновой Топи. Он приручал диких животных и некоторых из них продавал на ярмарках. Некий предприимчивый торговец необычным и уникальным был в достаточной степени заинтригован этими слухами, так что в своем путешествии сделал крюк, чтобы проверить все на месте. Оттуда он прибыл в Клавенпорт с тремя странными зверушками.

Они были маленькие, однако имели облик свирепой снежной рыси. Но в отличие от рыси они были ручными и настолько безобидными, что быстро покорили сердце жены купца, понравились и другим городским дамам. Скоро все повально загорелись желанием приобрести и себе таких зверьков. Еще два раза торговец возвращался к границам Топи и привозил оттуда других кошек. Он заключил сделки к своему удовольствию.

Потом ему понадобилось разрешение на экспортные сделки, и он вынужден был обратиться к Хигболду. Он появился у Хигболда, согласно обычаю, с «подношением», и «подношением» служил один из таких котят. Хигболд не был из тех людей, что души не чают во всяком зверье. Его лошади были для него всего лишь средством передвижения, и он не держал собак, кроме как для охраны. Но он принял подношение и велел отнести котенка леди Избел. Возможно, он решил, что давно не оказывал ей никаких знаков внимания, и подарком заглаживал вину.

Вскоре после этого его стали преследовать кошмары. К тому времени в его прошлом набралось много такого, что могло бы обеспечить плохими снами не то что одного человека, а целую армию. Однако его ночные ужасы относились не к прошлому, а скорее к настоящему, или даже, возможно, к темному будущему. Потому что в каждом из этих снов (а они были настолько реальны, что он просыпался с криками, в холодном поту и требовал, чтоб принесли свечи), он терял кольцо, которое принесла ему Эльфра — кольцо, с обладанием которого были связаны его планы.

Он носил его тайно от всех на прочной цепочке вокруг шеи, скрывая под одеждами. Однако во всех его кошмарах кольцо исчезало, как бы надежно он его не стерег. Теперь даже во сне он сжимал его в руке.

Но в одно утро он проснулся и обнаружил, что кольца действительно нет. Ужас объял его, и он дрожал всем телом, пока не обнаружил потерю в складках простыней. Под конец страх довел его до того, что, ложась спать, он прятал кольцо под язык. Его настроение было таким ужасным, что тот, кто близко общался с ним, трясся за свою жизнь.

Под конец настала ночь, когда снова появился кошмар, и на этот раз он оказался необычайно реальным. Нечто карабкалось по ножке его постели, а затем стало медленно, крадучись продвигаться вдоль его тела от ног к голове. Он не мог пошевелиться, только лежал, обливаясь потом.

Внезапно он чихнул и пробудился от своего кошмара. Кольцо при чихе вылетело из его рта и лежало на одеяле. Около него изгибала туловище странная кошка, чьи глаза сверкали так, что он мог присягнуть, что это совсем не кошка, а нечто иное, более разумное и враждебное, нечто, что смогло воплотить себя в маленькое кошачье тело. Тварь смотрела на него холодно, злобно, оценивающе, и под этим взглядом он закоченел и не мог шевельнуться, не мог даже протянуть руку, чтобы схватить кольцо. Затем кошка спокойно взяла зеленое с красным кольцо в зубы, спрыгнула с постели и помчалась прочь.

Хигболд закричал и бросился за ней. Но создание уже было у дверей комнаты и проскочило мимо стражников, сбежавшихся на крик своего господина. У дверей возникла толчея, и Хигболд со страшными проклятьями расшвыривал мешавших ему стражников.

— Кошка! — заорал он, переполошив весь замок. — Где кошка?!

Был как раз тот предрассветный час, когда приходит самый сладкий сон. Ошарашенная дворня только бессмысленно моргала и бестолково суетилась.

Хигболд понимал, что существуют сотни, да нет — тысячи мест, где может спрятаться маленький зверек. И миллионы мест, куда он может навеки упрятать драгоценную пропажу. Эта мысль довела его до бешенства, и он как безумный рвался в разные стороны, выкрикивая угрозы и приказывая искать кошку.

Тут появился стражник, стоявший у ворот, и доложил, что он видел кошку, перепрыгнувшую через стену и убежавшую в открытое поле, прочь от замка и от города. Хигболд ощутил в себе жуткий холод, как будто его коснулось леденящее дыхание смерти. Это сулило конец его планам. Если в замке столько возможностей спрятаться или спрятать кольцо, то что же говорить о чистом поле?

Он молча вернулся в свою спальню, сраженный величиной своей потери. Здесь он колотил голыми кулаками в каменную стену, пока боль не вернула его к действительности. Теперь он снова мог мыслить более или менее ясно.

Животное можно выследить. А в его псарнях есть охотничьи псы, хотя он не любил тратить время на псовую охоту: это любимое развлечение благородных лордов. Кошку ожидает охота, которой никто никогда не видывал в Нагорном Холлаке. Придя в чувство, он отдал распоряжения таким тоном, что все вокруг него, задрожав, опустили глаза и старались держаться от него так далеко, как могли осмелиться.

За час до рассвета охота была в разгаре, хотя за пределы замка выехала только небольшая группа. Хигболд взял с собой лишь псаря со связкой лучших гончих, умеющих хорошо держать след, и своего управляющего.

Поскольку след был свежим и ясным, гончие ровно неслись вперед. Через некоторое время они свернули с большой дороги и помчались по полю. Всадники отстали от псов, и свора вырвалась далеко вперед. Только временами слышен был ее лай и рычание, свидетельствующие о том, что она все еще держит след. Хигболд теперь контролировал свой страх, загнав его глубоко внутрь. Он подгонял коня, и по напряженности, с какой он держался, можно было заключить, что, вырасти у него крылья, он бы помчался вперед со скоростью пущенной стрелы.

Местность становилась все более дикой и труднопроходимой. Лошадь управляющего захромала и осталась сзади. Хигболд даже не оглянулся. Поднялось солнце и осветило расстилающуюся перед ними зеленеющую гладь болотной страны. Леденящий холод подступал к самому сердцу Хигболда. Если убегающая кошка углубится в Топи, никакая погоня ее уже не настигнет.

Когда они достигли внешних границ этого ужасного царства, след свернул под прямым углом и пошел вдоль края, как будто тварь добровольно решила облегчить задачу погоне.

Под конец след вывел их к маленькой хижине, сделанной из материала, хорошо вписывающегося в окружавший проклятый ландшафт. Стены были сложены из валунов и необработанных камней, крышей служили уложенные вповалку, необтесанные бревна. Как только они приблизились к хибаре, псы отпрянули назад, как бы наткнувшись на невидимую преграду. Они залились лаем, прыгали вновь и вновь вперед, но раз за разом их отбрасывало назад. Они рычали и брызгали слюной.

Псарь соскочил с тяжело дышащего коня и побежал к собакам. Но и он не смог перейти невидимую черту. Он споткнулся и почти упал, протягивая вперед руки и нащупывая в воздухе нечто невидимое. Он как будто ощупывал какую-то поверхность.

Хигболд спешился и шагнул вперед.

— Что это? — заговорил он впервые за последние часы, голос его скрежетал металлом.

— Там… там стена, хозяин… — дрожащим голосом отвечал бедный псарь и отпрянул подальше и от стены, и от Хигболда.

Хигболд продолжал идти вперед. Он миновал и псаря и скулящих, истекающих слюной гончих. Что мужик, что псы — все сошли с ума. Здесь нету никакой стены, здесь только хибара и то, что он видит в ней.

Он положил руку на корявую поверхность двери и, вложив весь свой гнев в движение руки, распахнул ее.

Перед ним были топорно сработанные стол, табуретка. На табуретке сидел Калеб. На столе потягивался котенок, мурлыча под поглаживающей его ладонью. Около котенка лежало кольцо.

Хигболд протянул руку, чтобы схватить свое пропавшее сокровище. С момента, как он его увидел, он уже ничего более не замечал. Ни зверек, ни человек его не интересовали. Но тут Калеб протянул ладонь и слегка прикрыл ею кольцо. Хигболд застыл и не мог пошевелиться.

— Хигболд, — сказал Калеб прямо, игнорируя вежливые формы обращения и титулы, — ты недобрый человек. Но тебе дана сила — большая сила. В последние годы ты распоряжался ею весьма мудро. Тебе осталась самая малость, чтобы добиться короны — не так ли? — Он говорил мягко и гладко, как человек, которому нечего бояться. У него не было оружия, и он сидел, комфортабельно развалясь.

Ярость Хигболда затмила его страх, и он мечтал лишь о том, как он своими кулаками превратит лицо противника в кровавое месиво. Однако он не мог пошевелить и пальцем.

— Я полагаю, — продолжал Калеб, — ты извлек много радости из обладания этой штучкой.

Он приподнял ладонь так, что стало видно кольцо.

— Мое…! — прорычал Хигболд, и это единственное слово прорвалось сквозь его закованное горло, причинив сильную боль.

— Нет, — Калеб покачал головой, все так же мягко, словно отказывая ребенку, желающему забрать чужую игрушку, которая никогда не была и не будет его.

— Я расскажу тебе историю, Хигболд. Это кольцо мне подарили. В свое время я помог избежать смерти существу, которое не было нашего рода-племени и с которым очень своеобразна развлекались люди, подобные тебе по духу. Если бы ее не захватили врасплох, она смогла бы защититься таким образом, какой ты сейчас испытываешь на себе. Но ее схватили внезапно и затем поступили с ней столь жестоко, что это должно жечь позором любого, который осмеливается называть себя человеком. Поскольку я попытался помочь, хотя и немного мог сделать, то был награжден этой игрушкой. Существа ее племени восстановили для меня таверну. Эта штука, однако, может быть использована ограниченное число раз. Я намеревался делать с помощью кольца добро. Тебе, Хигболд, это кажется смешным, не так ли?

А потом ты использовал имя леди Избел, чтобы заставить меня оказать помощь твоей, как я думаю, жертве. И благодаря своей слепоте, я согрел на груди змею. Я простой человек, но есть вещи, которые даже и простак может сделать. Чтобы Хигболд стал королем Нагорного Холлака — это уж слишком. Тут уж не имели значения ни мои страхи, ни мои желания…

Я снова встретился с теми, из топей, и говорил с ними. Они помогли подстроить эту ловушку — чтобы заманить в нее тебя. Это оказалось довольно просто. А теперь…

Он приподнял ладонь и открыл кольцо. Казалось, что вокруг него распространилось сияние, притягивающее взор Хигболда, так что ничего другого он видеть уже не мог. Откуда-то извне этого красно-зеленого сияния раздался голос:

— Бери кольцо, которого ты так жаждешь, Хигболд. Надень его снова на палец. А потом иди и требуй свое королевство.

Хигболд обнаружил, что теперь он может протянуть руку. Его пальцы сомкнулись вокруг кольца. Поспешно, опасаясь, как бы оно снова не ускользнуло от него, он надел его на палец.

Затем он повернулся и, не взглянув на Калеба, как будто такого и не существовало в природе, вышел из хижины. Псы лежали в грязи и, поскуливая, зализывали раны на лапах, полученные в долгой погоне. Псарь сидел па корточках, поджидая своего господина. Обе лошади стояли бок о бок, понурив головы, и клочья пены слетали с их морд.

Хигболд не пошел к лошадям и не сказал ни слова ждущему его слуге. Вместо этого он повернулся на запад и чуть-чуть на юг. Затем он двинулся по направлению к топям, как человек, имеющий перед собой ясную цель и не обращающий внимания ни на что другое. Бедный псарь не мог и шевельнуться, чтобы остановить его. С отвисшей челюстью он смотрел вслед Хигболду, пока тот не скрылся в тумане.

Из хижины вышел Калеб с котенком на плече и некоторое время стоял спокойно. Затем он нарушил молчание.

— Возвращайся к своей госпоже, друг мой, и скажи ей, что Хигболд ушел искать свое королевство. Он не вернется.

Затем и он пошел в том же направлении, и туман поглотил его. Он исчез из виду.

Когда псарь вернулся в Клавенпорт, он рассказал леди Избел все, что видел и слышал. Выслушав, она смогла собрать свои силы (как если бы она освободилась от неотвязного призрака или организм ее очистился от отравы) и вышла из своей спальни. Она распорядилась выполнить необходимые формальности, чтобы раздать все богатство, оставшееся после Хигболда, в пользу бедных.

Когда лето достигло разгара, она выехала перед закатом из дома в сопровождении одной лишь служанки, — она знала ее еще с отцовского дома. Та была привязана к своей госпоже крепко и преданно. Видели, как они едут по большой дороге. Стража в воротах наблюдала за ними, пока они не скрылись из виду. После этого их никто не встречал.

Отправилась ли леди Избел искать своего мужа или решила найти другого, кто знает? Сорнова Топь хранит много таких тайн, что не постичь нашим умам.

Аврам Дэвидсон

Голем

Некто с серым лицом двигался вдоль улицы, на которой проживали мистер и миссис Гумбейнер. Был полдень, и была осень, и солнце приятно согревало и ласкало их старые кости. Любой, кто посещал кинотеатры в двадцатые годы или в ранние тридцатые, видел эту улицу тысячи раз. Мимо бунгало с их наполовину раздвоенными крышами Эдмунд Лоу шагал под ручку с Леатрис Джой и мимо них пробегал Гарольд Ллойд, преследуемый китайцами, размахивающими топориками. Под чешуйчатыми пальмами Лоурел пинал Харди, а Вулеи бил Вилера треской по голове. На этих, размером с-носовой-платок, газончиках юнцы из нашей Комедийной Банды преследовали один другого, а самих их настигали жирные разъяренные толстяки в штанах для игры в гольф. На этой самой улице — или, возможно, на какой-нибудь другой из пяти сотен улиц, в точности похожих на эту.

Миссис Гумбейнер обратила внимание своего супруга на личность с серым лицом.

— Ты думаешь, может, он имеет какое дело? — спросила она. — Как по мне, так он странно ходит.

— Идет как голем, — безразлично сказал м-р Гумбейнер. Старуха была раздражена.

— Ну я не знаю, — ответила она, — я думаю, он ходит как твой двоюродный братец.

Старик сердито сжал губы и пожевал мундштук трубки.

Личность с серым лицом прошагала по бетонной дорожке, поднялась по ступенькам крыльца веранды и уселась в кресло. Старый м-р Гумбейнер ее игнорировал. Его жена уставилась на чужака.

— Человек приходит без здрасьте, без до свидания, без как поживаете, садится, как вроде он дома… Кресло удобное? — спросила она. — Так, может, еще и чашечку чая?

Она повернулась к мужу.

— Таки скажи что-нибудь, Гумбейнер! — потребовала она. — Или ты таки сделан из дерева?

Старик медленно улыбнулся, слабо, но триумфально.

— Почему это я должен что-то говорить? — спросил он в пустое пространство. — И кто я такой? Никто — вот кто!

Чужак заговорил. Его голос был хриплый и монотонный.

— Когда вы узнаете, кто, или вернее, что я есть, то от страха ваша плоть расплавится на ваших костях.

Он обнажил фарфоровые зубы.

— Не трогай мои кости! — закричала старуха. — Этот нахал набрался наглости и говорит мне о моих костях!

— Вы затрясетесь от ужаса, — сказал чужак.

Старая миссис Гумбейнер ответила, что она надеется, что ему удастся дожить до этого времени. Она снова повернулась к мужу.

— Гумбейнер, ты когда подстрижешь газоны?

— Все человечество… — начал чужак.

— Ша! Я говорю со своим мужем… Он как-то чудно говорит, Гумбейнер, нет?

— Наверно, иностранец, — согласился м-р Гумбейнер благодушно.

— Ты как думаешь? — миссис Гумбейнер окинула чужака мимолетным взглядом. — У него таки очень плохой цвет лица, неббих. Я думаю, он приехал в Калифорнию ради поправки здоровья.

— Несчастья, боль, печаль, любовь, горести — все это ничто для…

М-р Гумбейнер прервал чужака.

— Желчный пузырь, — сказал он. — Гинзбург, что живет около ди шуле, выглядел в точности так же до операции. Они пригласили для него двух профессоров и день и ночь около него была сиделка.

— Я не человек! — громко предупредил чужак.

— Гинзбург сказал мне, что его сыну это обошлось в три тысячи семьсот пятьдесят долларов. «Папочка,—говорил ему сын, — для тебя я пойду на любые расходы, только поправляйся!».

— Я — не человек!

— Вот это, я понимаю, сын! — продолжала старуха, кивая головой. — Золотое сердце, чистое золото!

Она глянула на чужестранца.

— Ну хорошо, хорошо. Я расслышала с первого раза. Гумбейнер! Я тебя спрашиваю! Когда ты подстрижешь газоны?

— В среду, оддер может быть, в четверг к соседям придет японец. Его профессия — подстригать газоны — моя профессия — быть стекольщиком — на пенсии. У меня осталось мало сил для работы — и я отдыхаю.

— Между мной и человечеством неизбежно возникнет ненависть, — продолжал чужак. — Когда я скажу вам, что я есть, плоть расплавится…

Говорил, уже говорил это, — прервал м-р Гумбейнер.

— В Чикаго, где зимы были холодные и злые, как сердце русского царя, — зудела старуха, — ты имел сил достаточно для того, чтобы таскать рамы со стеклами с утра до вечера. А в Калифорнии с ее золотым солнцем ты не имеешь сил для того, чтобы подстричь газоны, когда жена просит. Или мне позвать японца, чтоб тебе ужин готовить?

— Тридцать лет профессор Оллардайс потратил, уточняя свою теорию. Электроника, нейроника…

— Слушай, как он образованно говорит, — сказал м-р Гумбейнер с восхищением. — Может быть, он приехал в здешний университет?

— Если да, так может, он знает Бада? — предположила его супруга.

— Возможно, они учатся на одном курсе и он пришел поговорить с ним насчет домашнего задания? А?

— Ну, конечно, он должен быть на том же курсе. Сколько там курсов? Пять ин ганцен: Бад показывал мне свою зачетку.

Она стала считать на пальцах:

— Оценка Телеграмм и Критицизм, Проектирование Маленьких Лодок, Социальное Приспособление, Американский Танец… Американский Танец… ну, Гумбейнер!..

— Современная Керамика, — с наслаждением выговорил ее муж. — Отличный парень Бад. Одно удовольствие иметь такого жильца.

— После тридцати лет изысканий, — продолжал чужак, — он перешел от теории к практике. За десять лет он сделал самое титаническое изобретение в истории человечества — он сделал человечество излишним — он создал меня!

— Что Тилли писала в последнем письме? — спросил старик. Старуха пожала плечами.

— Что она может написать? Все то же. Сидней вернулся домой из армии. У Наоми новый приятель…

— Он создал меня!

— Слушайте, мистер как-вас-там, — сказала старуха, — может, откуда вы, там по-другому, но в этой стране не перебивают людей, когда они беседуют… Эй! Слушайте — что это значит «Он создал меня»? Что за глупости?

Чужак снова обнажил все свои зубы, демонстрируя чересчур розовые десны.

— В его библиотеке, в которую я получил более свободный доступ после его внезапной, но загадочной смерти, вызванной вполне естественными причинами, я обнаружил полное собрание историй про андроидов, начиная от «Франкенштейна» Шелли и «РУР» Чапека и кончая Азимовым…

— Франкенштейн? — сказал старик, заинтересованно. Я знавал одного Франкенштейна. У него был киоск, где он торговал сода-вассер на Холстедт-стрит.

— Что ты мелешь? — запротестовала миссис Гумбейнер. — Его звали Франкенталь, и киоск у него был не на Холстедт, а на Рузвельт-стрит.

— …ясно показывавших, что все человечество инстинктивно ненавидит андроидов и, значит, между ними неизбежно возникает ненависть и вражда…

— Ну конечно, конечно! — Старый м-р Гумбейнер клацнул зубами по мундштуку трубки. — Я всегда не прав, ты всегда права. И как ты прожила всю жизнь с таким дураком?

— Не знаю, — отрезала старуха. — Сама иногда удивляюсь. Наверно, терпела из-за твоих прекрасных глаз.

Она засмеялась. Старый м-р Гумбейнер нахмурился, потом не выдержал и, заулыбавшись, взял жену за руку.

— Глупая старуха, — сказал чужак. — Чему ты смеешься? Разве ты не знаешь, что я пришел уничтожить вас?

— Что?! — воскликнул м-р Гумбейнер. — Заткнись, ты!

Он вскочил с кресла и влепил чужаку пощечину. Голова пришельца стукнулась о колонну крыльца и отскочила назад.

— Говори почтительно, когда разговариваешь с моей женой!

Старая миссис Гумбейнер с порозовевшими щеками затащила своего супруга назад в кресло. Затем она повернулась и осмотрела голову чужака. Она прикусила язык от удивления, когда оттянула в сторону лоскут серого, под кожу, материала.

— Гумбейнер, смотри! Там внутри провода, катушки!

— А кто тебе говорил, что он голем, так нет же, никогда не послушает! — сказал старик.

— Ты говорил, что он ходит, как голем.

— А как бы он мог еще ходить, если бы он им не был?

— Ну хорошо, хорошо… Ты сломал его, так теперь чини.

— Мой дедушка, да будет земля ему пухом, рассказывал мне, что когда МоГаРаЛ — Морейну Га-Рав Лев — светлая ему память — создал в Праге голема, три сотни или четыре сотни лет тому назад, то он написал на его лбу Священное Имя.

Вспоминая, старуха продолжала с улыбкой:

— И голем рубил для рабби дрова, приносил ему еду и охранял гетто.

— И однажды, когда он не подчинился Рабби Льву, то Рабби Лев соскоблил Шем Га-Мефораш со лба голема, и голем упал как мертвый. И его отнесли на чердак ди шуле, и он все еще там и находится, если, конечно, коммунисты не отослали его в Москву… Но это не то, что нам нужно, — сказал он.

— Авадда, нет, — ответила старуха.

— Я своими глазами видел и ди шуле и могилу рабби. — сказал ее муж с гордостью.

— Но я думаю, Гумбейнер, этот голем другого гида. Смотри-ка, у него на лбу ничего не написано.

— Ну и что? Кто запрещает-таки взять и написать там что-нибудь? Где те цветные мелки, что Бад принес из университета?

Старик вымыл руки, поправил на голове маленькую черную ермолку и медленно и осторожно вывел на сером лбу четыре буквы из алфавита иврита.

— Эзра-Писец не сделал бы лучше. — воскликнула старуха с восхищением.

— Ничего не случилось, — добавила она чуть позже, глядя на безжизненную фигуру, развалившуюся в кресле.

— Что я тебе — Рабби Лев, в конце концов? — спросил ее муж. — Так ведь нет.

Он нагнулся и стал осматривать внутреннее устройство андроида.

— Эта пружина соединяется с этой штукой… Этот провод идет к тому… Катушка…

Фигура шевельнулась

— А этот куда? И вот этот?

— Оставь, — сказала его жена.

Фигура медленно выпрямилась в кресле, вращая глазами.

— Слушай, Реб Голем, — сказал старик, грозя пальнем. — И слушай внимательно, понял?

— Понял…

— Если хочешь остаться тут, то делай, как тебе говорит м-р Гумбейнер.

— … как тебе говорит м-р Гумбейнер…

— Мне нравится, когда голем разговаривает так. Малка, дай мне зеркальце из записной книжки. Гляди, видишь свое лицо? Видишь, что написано на лбу? Если не будешь поступать, как велит м-р Гумбейнер, то он сотрет эту надпись, и ты станешь неживым.

— … станешь-неживым…

— Верно. Теперь послушай. Под крыльцом найдешь сенокосилку. Возьмешь ее. И подстрижешь газоны. Затем вернешься. Ступай…

— Ступаю… — фигура заковыляла вниз по ступеням. Вскоре стрекотание косилки нарушило тишину улицы, в точности такой же, как улица, на которой Джеки Купер проливала горючие слезы на рубашку Уоллеса Бири, а Честер Конклин выпучивал глаза на Мэри Дресслер.

— Так что ты напишешь Тилли? — спросил старый м-р Гумбейнер.

— А о чем мне ей писать? — пожала плечами старая миссис Гумбейнер. — Напишу, что погода стоит чудесная и что мы оба, слава богу, живы и здоровы.

Старик медленно кивнул, и они продолжали сидеть в своих креслах на веранде с крылечком и греться в лучах полуденного солнца.

Зенна Хендерсон

Стены

— Расскажи! Расскажи еще раз, дурочка Дебби! — скандировали дети, прижав к стене мельницы дрожащую, съежившуюся девочку. Они окружили ее так плотно, что испуганные глаза пленницы не видели никакой возможности вырваться из кольца.

— Вы мне не верите. Вы будете смеяться, — возражала девочка-подросток. — Вы всегда смеетесь. Но это правда! Я видела…

Она закусила губу, глаза ее были широко раскрыты. Она вспоминала.

— Расскажи нам, Дебби. Мы поверим тебе, — пообещал долговязый подросток Эдвард, бывший немногим моложе самой Дебби. Сегодня он чувствовал себя заводилой среди ребят и поспешно скрестил пальцы за спиной, чтобы, упаси боже, ложь, сказанная дурочке, не засчиталась бы за настоящую ложь. Детвора в предвкушении развлечения перемигивалась, переталкивалась локтями. Это развлечение им не надоедало, оно было не хуже других забав, в которых проводили они длинные вольные дни лета. Да и, кроме того, дурочка она или нет, а слушать Дебби было действительно интересно.

Дебби глядела на мальчика умоляюще. Она хотела верить — ей необходимо было верить, что на этот раз они говорили ей правду. Что на этот раз будет кто-то, кто ей поверит и кто будет вместе с ней поражаться и восхищаться. Кто-то, кто примет ее историю всерьез и, таким образом, поможет ей восстановить ее репутацию в Колонии, утраченную еще тогда, когда она простодушно выбалтывала каждому желающему бесконечные истории о всех виденных ею невозможных чудесах. Ее семья решила, что она лгунья. Соседи крутили указательным пальнем у виска. Старейшины…

— Нет! Нет! —она вытянула руку ладошкой вперед, стараясь сдержать напирающую ватагу. — Старейшины!

Детишки испуганно оглянулись по сторонам. Действительно, Совет старейшин запретил им даже упоминать об этом, что, конечно, только подстегивало их любопытство, да и, кроме того, в пределах слышимости не было никого из старейшин.

— Расскажи нам, Дебби, ну пожалуйста, расскажи! — крошка Хеппи дергала Дебби за подол. — Мне это нравится.

Дебби глянула вниз в сияющие голубые глаза Хеппи и робко улыбнулась.

— Хорошая малышка, — сказала она, — ты мне веришь, ведь так?

— Конечно же, Дебби, — закричала Хеппи. — Расскажи еще! Я люблю сказки!

Сказки! Улыбка исчезла с лица Дебби. Даже пятилетний ребенок, для которого мир пока полон чудес, не верит ей. Что ж тогда удивляться, что этот Майлс!..

Но, с другой стороны, именно Майлс защитил ее тогда. Там, на собрании Совета старейшин, когда сказанное зловещим шепотом слово «ведьма» заморозило кровь в жилах Дебби, Майлс вскочил на ноги и бросился на ее защиту.

— Нет никаких оснований хотя бы для малейшего подозрения насчет того, что мистрисс Уинстон — ведьма!

Мистрисс Уинстон! Ах, Майлс, Майлс! И это после признания: «Дорогая моя, любимая, твои волосы прекрасней всего па свете!»

— Она не причинила вреда никому и ничему. В худшем случае, это следствие болезни. Может быть, галлюцинация или одержимость.

Одержимость? «Дай мне свои губы, Дебби, дай мне твои руки. До весны я должен довольствоваться и этим!»

— Если это болезнь, то она выздоровеет. Если галлюцинация, то это пройдет. Если же ее душой завладели демоны, то Господь, в ведомое ему время, освободит ее от них.

Давайте не будем повторять ошибок людей из соседних колоний, когда в недавнем прошлом они начинали кричать: «Ведьма! Ведьма!» при каждом непонятном или несчастном случае, который происходил в их среде. С нас достаточно забот о спасении собственной души, и кто мы, собственно, такие, чтобы присваивать себе право судить, право, принадлежащее только Ему. Тому, кто вырвал нас из ночи тирании и привел в эту прекрасную новую страну. До тех пор, пока мистрисс Уинстон не причиняет никому вреда, я не вижу здесь вопроса, достойного обсуждения Советом.

Прекрасная новая страна! Отличные слова! Но весна для Дебби и Майлса не пришла. Теперь, по вечерам, вместе с Фэйт Хэтчитт прогуливается он тихими тропками в тени деревьев. И ходят, наверно, даже по той самой тропе, на которой Дебби тогда споткнулась…

— Я споткнулась, — сказала она вслух, неосознанно следуя хорошо накатанному руслу своей часто повторяемой истории. — Я споткнулась о морщину… или складку.

— Ты хочешь сказать — кочку, — почти что продекламировал Эдвард, обмениваясь радостными заговорщицкими взглядами с другими детьми. — Должно быть, ты споткнулась о кочку или корень.

— Нет! — Дебби глядела сквозь них, и они восторженно поежились. — Это была морщинка или складка в Порядке вещей. Просто складка в мире… и во всем, как будто кто-то скомкал клочок бумаги.

Она сморщила лоб, снова вспоминая эту загадку.

— Ты шла навестить Грэнни Гейтонс, — подсказал насмешливым голосом Эдвард.

—Я шла навестить Грэнни Гейтонс, — кивнула Дебби. — Я несла ей немного ежевики, но я споткнулась…

Ее глаза, полные воспоминаний, были большие и темные, и дети опять ощутили восторженный холодок и поежились. Внезапное появление среди них фигуры взрослого человека заставило всех с визгом броситься врассыпную, но они быстро опомнились и вернулись на место, узнав в фигуре Энсона Леверетти. Городской бродяга стоял сутулясь, руки в карманы, и пристально глядел на Дебби.

— Я споткнулась, — сказала Дебби, — и все схватила тьма.

— Ты ударилась головой, — прогнусавил Эдвард.

— Нет, — хнычущим голосом ответила Дебби. — Стало темно, и я была нигде. Все было черно, черно, черно, без дна и крыши, и ничего вокруг, только чернота, а затем я почувствовала резкий толчок, и во тьме — все сразу — зажглись большие огни. Миллионы и миллионы, как звезды, только большие и горящие.

Леверетти внезапно вздохнул и хотел было подойти к Дебби поближе, но не стал протискиваться сквозь плотную группу ребятишек.

— И тогда чернота… — подгонял голос Эдварда.

— И тогда чернота сгинула, и я падала, падала и очутилась среди цветов.

— И они были величиной с твою голову, — пропищала Хеппи.

— И они были величиной с мою голову и такие высокие, что доставили мне до плеча. Почва была рыхлой, и я испачкала все платье, — сказала Дебби. — И тогда я увидела леди.

— Почти голую, — прошептал Эдвард со стыдливым удовлетворением.

— Почти голую, — повторила Дебби. — Только здесь полоска материи…

Она коротко провела рукой на уровне груди.

— …и немного побольше здесь.

Рука прошла поперек бедер.

— Она помогла мне подняться, и пальцы ее на кончиках были алые, и она улыбалась губами, красными, как кровь. Она сказала: «Боже, дитя мое! Как это ты очутилась среди моих цветов?».

— Но я ничего не могла ей ответить. Я была напугана, потому что не видела никакого места, откуда я могла бы сюда выйти, — вокруг только помятые мною цветы… Потом она отвела меня в свой дом.

— Дом! — шепот прошелестел по ватаге, как пламя. — Дом!

— Я смотрела на дом, — Дебби тоже почти шептала, — и я могла видеть сквозь стены.

— Стены! — прошептали дети.

— Стекло, — тяжелый голос Леверетти заставил всех вздрогнуть, и блуждающий взгляд Дебби метнулся к говорящему.

— Но они не были толстыми, полосатыми и туманными, как наши стекла. Они были тонкие, прозрачные и чистые.

— Существует и такое стекло, какого вы и не видывали, вы, маленькие провинциалы. Не судите весь мир по одной вашей колонии и по задворкам ваших ферм.

— Да, — вздохнула Дебби, — может быть, то было стекло.

Она пристально посмотрела в несчастное лицо Леверетти и ощутила, как сжалось ее сердце. Он верит?

— Продолжай, Дебби! — Маленькая Хеппи нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Продолжай. Стены…

— Да, стены, — Дебби снова вошла в наезженную колею рассказа. — Я могла видеть сквозь стены. Леди провела меня внутрь в странную-престранную комнату, полную странных-престранных вещей, и все время говорила про «место» и «маскарад» и «отлично»! Она думала, что я спустилась с холма, где были другие, как я.

— И она сказала: «Тебе надо умыться» и ввела меня в комнату, где стены были из ярких-преярких цветов, а потом провела в комнату поменьше.

По ватаге пробежала дрожь восхищения.

— И стены… — подсказывали дети.

— И стены были гладкие и твердые и блестящие, как тарелка, и кругом полно изображений странных рыб и птиц. И комната тоже оказалась полной странных вещей. Тогда леди повернула что-то в стене и оттуда полилась вода, которая наполнила странную длинную вещь, вроде корыта, но такую большую, что можно было в нее лечь, и тоже гладкую, твердую, блестящую, как китайские чашки. Вода искрилась и пузырилась, я попробовала ее рукой, и она оказалась горячая.

Зачарованная ребятня с открытыми ртами слушала Дебби.

— Потом она повернула еще что-то и сделала воду прохладней. Она бросила в воду странный порошок, и вода зашипела и запенилась, покрывшись миллионами ароматных пузырьков. И в каждом была радуга.

И все время она говорила, как странно быть чужаком в Забыла-Как-Называется, что каждый день у нее какие-то новые сюрпризы, но что я — самый удивительный из них.

Потом она сказала: «Давай, забирайся и избавься от грязи. Я поищу тебе что-нибудь одеть, пока твоя одежда не очистится.

Я искупалась как будто в теплом облаке, но вокруг плеч была прохлада. Затем вытерлась полотенцем такой же длины, как я сама, и толстым, как одеяло. Леди принесла мне одежду — всю из золота и шелка — она была мне велика — и забрала мои грязные вещи в другую комнату. Она открыла маленькую дверцу в стене и бросила туда мою одежду, вещь за вещью, и смеялась и спрашивала: «Настоящие, подлинные, неужели они подлинные?».

Она сказала: «Хочешь есть?», и я набралась смелости и сказала: «Да». И она нашла какую-то веревку и воткнула в стену, взяла два ломтика хлеба, белого и мягкого, как снег, и положила их в выемки в блестящей коробке. Я почуяла запах гренок, и вдруг хлеб выпрыгнул из коробки сам: он был коричневый, хрустящий и горячий. Но я не заметила ни огня, ни пламени.

Леверетти и детишки ждали в сосредоточенном молчании, пока Дебби облизала пересохшие губы и с трудом проглотила слюну.

— После того как я поела тосты и джем и запила все прямо-таки ледяным молоком, которое леди достала из-за холодной белой дверцы в стене, она извлекла из другой дверки мою одежду, не переставая говорить, говорить, говорить. А одежда моя была чистая и почти сухая. Потом она взяла еще одну веревку и воткнула ее в стену, и странная, плоская, железная штука стала горячей, и она разгладила мою одежду, и ей даже не надо было ставить эту железную штуку на огонь, чтобы она разогревалась.

Когда я натягивала одежду на себя, зазвонил колокольчик, и он звонил и звонил, пока леди не подняла что-то со стола. И она стала говорить, как будто перед ней был еще кто-то… Я напугалась: холодный пот тек по моему лицу.

Леди сказала: «Тебе жарко?» и нажала что-то на стене. Послышался шум, и из стены в комнату стал дуть холодный ветер. Она нажала еще одну маленькую штучку, и с потолка полился свет!

Глаза Дебби были испуганные и дикие — она снова созерцала все эти восхитительные чудеса, которые некогда ошеломили ее.

— Она взяла в губы что-то длинное и белое, и из ее руки выпрыгнуло пламя, а вокруг лица стал виться дымок. Она подошла к другой стене, что-то подвинула, и комнату заполнила музыка!

Дебби прижимала крепко сжатые кулачки к груди.

— И на этой же стене стала двигаться и петь леди!

Она уже почти шептала.

— Совсем крошечная леди, не больше моей руки, которая двигалась на стене — на стене!

— Дурочка, дурочка Дебби, — прошептала Хеппи. Остальные дети окатили ее гневными взглядами. Эта не вовремя поданная реплика могла лишить их конца истории. Но, к счастью, Дебби была погружена в воспоминания.

— Я страшно испугалась. Я побежала. Я выбежала из дома и побежала дальше, к цветам. Я слышала, как леди зовет меня и как громко поют маленькие человечки. Я побежала по своим следам среди цветов, и я опять споткнулась…

— О корень, — Эдвард ухмыльнулся остальным детям.

— О складку, — настаивала Дебби.

— О скалу, — дразнил Эдвард.

— О морщину! — голос Дебби был придушенным от злости.

На секунду все затихли. Затем Хеппи принялась напевать:

— Дурочка Дебби, дурочка Дебби!

Дебби безнадежно, отчаянно завизжала и злобно хлестнула Эдварда ладонью по щеке.

— Вы мне не верите! Вы обещали, что будете мне верить! Вы слово давали!

Она тузила съежившегося, парализованного страхом мальчика обеими руками. Другие дети, застывшие в растерянности от такой неожиданной концовки их забавы, в страхе цеплялись друг за друга. Малышка Хеппи ревела, уткнувшись в юбку старшей сестры.

Дебби вцепилась Эдварду в волосы, рывком задрала его голову и отвешивала ему оплеухи. Ее лицо было искажено, глаза сверкали.

— Ты лжец! Лжец!

Леверетти растолкал ребятишек и схватил Дебби за руку.

— Прекрати! — резко сказал он. — Отпусти его!

Но ему пришлось разгибать ее пальцы один за другим, чтобы высвободить волосы Эдварда из мертвой хватки.

Дебби тогда набросилась на него самого, молотя кулачками в его широкую грудь, испуская резкий, прерывистый визг, от которого стыла кровь в жилах и, казалось, должны были порваться ее голосовые связки. Леверетти схватил ее за руки и мотнул головой в сторону застывших неподвижных детей.

— Убирайтесь! — сказал он. — И чтобы это больше не повторялось! Понятно?

Эдвард, прижимая ладонь к горящей щеке, а другой рукой пытаясь расчесать спутанные волосы, механически кивнул.

— Если хоть одно слово про то, что здесь случилось, дойдет до старейшин, то я на каждого из вас посмотрю дурным взглядом и наведу порчу. А теперь убирайтесь!

Перепуганные дети, спотыкаясь, попятились назад, затем внезапно развернулись и бросились в заросли кустарника, растущего по сторонам тропы. Громкий плач Хеппи выдавал их маршрут в зарослях.

Леверетти отстранил Дебби от себя, спокойно поглядел в ее распухшее от слез, искаженное лицо. Затем коротко хлестнул ее по щеке. Она перестала визжать и, всхлипывая, обмякла. Она упала бы, если бы Леверетти вовремя не подхватил ее. Он усадил ее на ствол поваленного дерева и сам уселся рядом. Он терпеливо ждал, пока она смачивала его рубашку своими слезами, до тех пор, пока ее всхлипывания не прекратились и не перешли в прерывистые вздохи.

— Они мне не поверили, — жаловалась она, глотая слезы.

— Естественно, — ответил Леверетти, — и никогда не поверят. Очень глупо с твоей стороны на это надеяться.

Она негодующе дернулась.

— Но ведь это правда. Это случилось на самом деле. Я видела…

Новые потоки слез заструились по ее щекам.

— Возможно, — сказал Леверетти.

Дебби уставилась на него.

— Ты мне веришь?

— Ну, скажи лучше, я не отрицаю того, что это может оказаться правдой, — ответил Леверетти.

— Но ведь никто… даже Майлс…

Она была слегка обеспокоена тем, что на этот раз, когда она произнесла это имя, ее сердце не сжалось и вообще никак не отреагировало. Она закончила почти раздраженно:

— Даже Майлс мне не поверил.

— Тогда зачем быть такой упрямой идиоткой и продолжать трепаться направо и налево?

Щеки Дебби порозовели. Она сказала обиженно:

— Они все время мне не верили. Говорили, что я врунишка. Но это правда. До последнего слова — все правда. Они должны были мне поверить!

Ее голос дрогнул и глаза снова наполнились слезами.

— А теперь я стала изгоем. Меня уже не считают в общине своей.

Она уткнулась лицом в ладони.

— Даже если я перестану рассказывать об этом, то отношение ко мне уже не изменится. До тех пор, по крайней мере, пока они мне не поверят.

— А они никогда не поверят. — Голос Леверетти ничего не выражал. Некоторое время оба молчали.

— Что ты знаешь обо мне? — внезапно спросил он.

Дебби уныло поглядела на него. Рукой она теребила спутанные волосы надо лбом.

— Только то, что ты три года отсутствовал и вернулся изменившимся.

Леверетти коротко рассмеялся.

— Они меня теперь тоже не любят. Они были снисходительны ко мне, когда я был веселым, беззаботным повесой, а теперь говорят, что мои глаза околдованы. Это так. Это так. Я тоже теперь не свой для них. Сдается, мистрисс Уинстон, мы с вами сидим в одной дырявой лодке!

Он поддразнил ее слабой улыбкой.

— Вот что мы получили за то, что не смотрели под ноги…

— Мы? — Дебби подняла к нему взволнованное лицо.

— Я споткнулся, — сказал Леверетти.

— О складку, — прошептала Дебби, — и стены…

— Нет… никаких стен, — сказал Леверетти. Я так и не перешел на ту сторону, сквозь мглу с пылающими звездами. Я был там около трех лет, как мне потом сказали. Но годы — глупая мерка для того, чтобы мерять время там, где ничего не происходит. Я висел там во мраке, глядя на сверкающие звезды, и то впадал в безумие, то выходил из него — то в ад, то обратно. Моя душа и я совещались друг с другом и созерцали жизнь, смерть, вечность. Теперь ты не удивляешься, что я изменился и что мои глаза околдованы?

— А как же ты вернулся? — прошептала Дебби.

— Ты меня вернула, — ответил Леверетти. — Когда споткнулась и прошла сквозь это в первый раз.

— Сквозь складку. — пробубнила Дебби.

— Сквозь складку, — повторил Леверетти. — Это высвободило меня, и я вернулся — телесно. Но душой я уже был здесь чужим.

— И я тоже, — сказала Дебби.

Они поглядели друг на друга, проникновенно и долго, их руки соприкоснулись и сжали друг друга. Дебби ощутила в сердце теплое чувство родства и понимания; на лице Леверетти разгладились горестные складки.

— А нельзя ли нам еще раз пройти сквозь это и уйти куда-нибудь отсюда? — спросила Дебби.

— Нет, — ответил Леверетти. — Складка исчезла. Я как раз иду оттуда, с того самого места. Или складка то появляется, то исчезает, или же Нечто отыскало ее и разгладило. Нам надо найти место для себя здесь… или, если ты предпочитаешь, в другой колонии.

Его рука успокаивающе покоилась на ее руке.

— Но где была я? — спросила Дебби. — Где был тот дом и те стены?

— Может быть, здесь, но в другом Когда, — ответил Леверетти. — А может, другое Где, но в этом Теперь. Как бы то там ни было…

— Я была там, — сказала Дебби, — и ты мне веришь!

— Ты была там, — кивнул Леверетти, — и я верю тебе.

Стиви Аллен

Общественное порицание

В тот день 9 сентября 1978 года[*] небо было затянуто облаками, и в толпе, что волновалась у стен стадиона, люди глядели вверх, а потом косились на своих соседей и говорили:

— Надеюсь, дождя не будет…

Прогноз, переданный по телевидению, обещал легкую облачность без осадков. Было тепло. Потоки людей выливались из подземки, двигались от остановок автобусов и автомобильных стоянок, заполняли пространство у стадиона. Подобно цепочкам муравьев, они проходили через турникеты, подымались по лестницам, расползались по трибунам, спускались по проходам.

Шарканье ног, смех и суета, влажные от возбуждения ладони… Толпа заполняла бетонную чашу. Некоторые забегали в туалеты, другие запасались поп-корном и кока-колой, третьи принимали из рук одетых в униформу служащих бесплатные программки.

В этот особенный день вход был бесплатный. Билетов не продавали. Просто в газетах и по телевидению дали объявление, и на него откликнулись 65 000 человек.

Конечно, газеты уже несколько недель предполагали, что это должно случиться. Во время всего процесса, даже когда еще только избирался состав присяжных, репортеры туманно намекали на неизбежный исход. Но официально объявили только вчера. Телевизионная сеть слегка опередила газетчиков. В шесть часов вечера Представитель правительства сделал пятиминутное заявление с экранов телевизоров по всей стране.

— Мы все с большим вниманием следили, — сказал Представитель, одетый в серый костюм с двубортным пиджаком, гармонирующим с его исполненным достоинства обликом, — за ходом процесса профессора Кеттриджа. Сегодня утром присяжные вынесли вердикт виновности. Этот вердикт в течение часа был подтвержден Верховным Судом, и в целях экономии времени Белый дом решил сделать обычное срочное официальное заявление. Завтра состоится Общественное Порицание. Время — 2:30 пополудни. Место — Янки-стадион в Нью-Йорке. Будет искренне приветствоваться ваше участие. Те, кто живет в Нью-Йорке…

Представитель продолжал дальше, уточняя детали, и нынешним утром ранние выпуски газет пестрели обычными в таких случаях снимками с подписями типа: «Пара из Бронкса — самая первая», «Студенты прождали всю ночь, чтобы увидеть Порицание», «Ранние пташки»…

К половине второго на стадионе не осталось ни одного свободного места, люди стали заполнять немногочисленные проходы. Специальные отряды полиции перекрывали входы, был отдан приказ блокировать близлежащие улицы и прекратить доступ к стадиону. Разносчики шныряли в толпе, продавая холодное пиво и сосиски с булочками.

Фредерик Трауб сидел почти в центре западного сектора и с интересом разглядывая деревянный помост в середине поля, казавшийся раза в два больше ринга для профессионального бокса. В центре его было небольшое возвышение, на котором стоял простой деревянный стул.

Слева от него размещались несколько стульев для должностных лиц. На краю помоста, так сказать, у рампы, находилось подобие амвона с несколькими микрофонами. С помоста свисали знамена и флажки.

Толпа начинала зловеще гудеть.

В две минуты третьего из туннеля, ведущего к раздевалкам, вышла небольшая группа людей. Толпа зажужжала еще громче, затем разразилась аплодисментами. Люди осторожно вскарабкались по ступенькам деревянной лесенки, кучкой промаршировали по платформе и уселись на расставленные для них стулья. Трауб оглянулся по сторонам и с интересом отметил, что высоко вверху, в ложе для прессы, загорелся мигающий красный свет телевизионных камер.

— Замечательно, — сказал Трауб мягко своему компаньону.

— Еще бы, — ответил тот. — И эффектно.

— Я думаю, что это правильно, — сказал Трауб. — Но для меня выглядит немного странно. У нас этого нет.

— Потому и интересно, — сказал компаньон.

Трауб на какое-то время прислушался к голосам вокруг него. К его удивлению никто не упоминал о предстоящем деле. Обсуждали бейсбол, фильмы, погоду, сплетни, личные дела — тысяча и одна тема, кроме самого главного. Как будто все по молчаливому уговору старались не упоминать о Порицании.

Раздумья Трауба были прерваны голосом его приятеля.

— Ты как настроен? Будешь в форме, когда мы приступим к делу? А то я тут видел таких, которые в решающий миг раскисали…

— Я буду в порядке, — заверил Трауб. Затем покачал головой. — Но все же не верится.

— Ты о чем?

— Ну вообще, о всей этой штуке. Как это началось? Как вы обнаружили, что это возможно?

— А черт его знает, — ответил приятель. — Мне кажется, что тот парень из Гарвадского университета первый натолкнулся на мысль. Конечно, и до него многие думали о связи мысли и материи. Но этот парень первый научно доказал, что на материальные вещи можно воздействовать с помощью мысли.

— Небось сначала па игральных костях тренировался, — заметил Трауб.

— Да, угадал. Для начала он отыскал парней, которые наловчились по дюжине раз подряд выбрасывать шестерку. И действительно могли управлять костью, пока она падала. После уж он открыл, в чем тут дело, и секрет оказался простым. Те мужики, что управляли костью, были просто-напросто людьми, которые думали, что они это могут.

Потом как-то они собрали в аудитории 2000 человек и заставили их сконцентрироваться на мысли, что кость должна выпасть определенным образом. И она у них так и падала. Если хорошенько поразмыслить, то все это совершенно естественно. Если одна лошадь может протащить какой-то груз на определенное расстояние с определенной скоростью, то десять лошадей, протащат его дальше и быстрее. У них получилось, что кость падала так, как им хотелось, в 80% случаев.

— А когда они впервые заменили кость живым организмом? — спросил Трауб.

— Чтоб я сдох, если знаю, — ответил приятель. — Кажется, несколько лет назад, и правительство вроде бы поначалу решило прикрыть это дело. Вроде были какие-то нелады с церковью. Но потом они сообразили, что поздно…

— А что, сегодня необычно много народу или нормально?

— Для политического преступника нормально. Если взять насильника или убийцу, то больше 20—30 тысяч не соберешь. Народ ко всему привык, его просто не раскачать.

Из-за туч выглянуло солнце, и Трауб молча следил, как большие, похожие на географическую карту, тени скользили по траве.

— Теплеет, — сказал кто-то. — Кажется, денек будет на славу.

— Это точно, — согласился другой.

Трауб наклонился и принялся завязывать развязавшийся шнурок, а в следующую секунду вздрогнул от утробного рева толпы. Пол завибрировал.

Через поле по направлению к помосту шли три человека. Двое — чуть позади третьего, который двигался неуверенной походкой с опущенной головой.

Трауб глядел на понурую, ковыляющую по траве фигуру, на ее непокрытую лысую голову, и неожиданно для себя ощутил какую-то слабость и легкую тошноту.

Казалось, прошла целая вечность, пока два стражника втащили осужденного на помост и подтолкнули его к стулу.

Когда осужденный уселся на свое место, толпа снова взревела. Высокий представительный мужчина шагнул к амвону и прочистил горло (микрофоны разнесли звук по всему стадиону). Затем он поднял руку, требуя тишины.

— Ладно, — сказал он, — ладно…

Людское скопище медленно успокоилось. Наступила тишина. Трауб крепко сцепил пальцы рук. Ему стало немного стыдно.

— Ладно, — повторил человек. — Добрый день, леди и джентльмены. От имени президента Соединенных Штатов я приветствую вас на очередном Общественном Порицании. Как вам известно, сегодня ваш гнев будет направлен против человека, которого правосудие Соединенных Штатов признало вчера виновным, против профессора Артура Кеттриджа!

При этом имени толпа издала звук, похожий на рычание пробуждающегося вулкана. Из центральных трибун было брошено несколько бутылок, но они не долетели до осужденного.

— Через минуту мы начнем, — сказал спикер, — но сначала я хочу представить вам Преподобного Чарльза Фуллера из Церкви. Воскресения, что на Парк Авеню. Он прочитает молитву.

Вперед выступил маленький человечек в очках, встал у микрофона на место предыдущего оратора, закрыл глаза и откинул голову назад.

— Отец наш Небесный, — сказал он, — тот, кому мы обязаны всеми благодатями сей жизни, к Тебе мы взываем — даруй нам силы действовать согласно правосудию и в духе истины. Мы молим Тебя, о Господи, даруй нам веру в то, что дело, кое мы намерены совершить сегодня, является Твоим делом и что все мы лишь скромные исполнители Твоей божественной воли. Ибо сказано: плата за грех — смерть. Загляни глубоко в сердце этого человека, чтобы найти там зерно раскаянья, если таковое там есть, а если нет, то высади его там, о Боже, в Своей доброте и Своем милосердии.

Последовало непродолжительное молчание, затем преподобный Фуллер кашлянул и сказал:

— Аминь.

Толпа, притихшая во время молитвы, снова загудела, когда стала усаживаться.

К микрофонам подошел первый спикер.

— Ну, так, — сказал он. — Вы знаете, какое дело нам предстоит, и вы знаете, почему нам надо его сделать?

— Да, — завопили тысячи голосов.

— Тогда к делу. На этот раз я рад представить вам одного великого американца, который, как говаривали в старину, не нуждается в представлении. Недавний президент Гарвадского университета, а нынче советник государственного секретаря, леди и джентльмены, доктор Говард С. Уэлтмер!

Шквал аплодисментов всколыхнул воздух над стадионом.

Доктор Уэлтмер выступил вперед, обменялся рукопожатием со спикером и поправил микрофон.

— Благодарю, — сказал он. — А теперь не будем терять времени, ибо то, что нам предстоит сделать, если мы хотим, чтобы все было как надо, потребует от нас много энергии и всей нашей способности к концентрации.

— Я прошу вас, — продолжал он, — не отвлекаться и сосредоточить внимание на человеке, который сидит на стуле слева от меня, на человеке, который, по-моему, является самым гнусным преступником нашего времени — на профессоре Артуре Кеттридже.

Толпа испустила пронзительный рев.

— Я прошу вас, — сказал Уэлтмер, — подняться. То есть пусть каждый встанет. Мне сейчас нужен каждый из вас… Я вижу, у нас тут сегодня почти 70 тысяч… Мне нужно, чтобы каждый из вас прямо посмотрел на этого изверга в человеческом обличье, на Кеттриджа. Покажите ему, какой чудесной силой вы обладаете, силой, таящейся в глубине ваших эмоциональных резервуаров, продемонстрируйте ему все ваше презрение, всю вашу ненависть, пусть знает, что он злодей, хуже убийцы, что он предатель, что его никто не любит, и он не нужен ни одной живой душе во всей Вселенной. Презирайте его с жаром, превосходящим солнечный.

Люди вокруг Трауба потрясали кулаками. Их глаза сузились: кончики губ опустились, суровые складки прорезали лбы. Какая-то женщина упала в обморок.

— Давайте, — кричал Уэлтмер, — вы чувствуете это!

Трауб с ужасом ощутил, что под действием этих заклинаний кровь быстрее заструилась в его жилах, сердце неистово колотилось. Он почувствовал нарастающий в нем гнев. Он знал, что ничего не имеет против Кеттриджа. Но он не смог бы отрицать, что уже начинает ненавидеть его.

— Во имя ваших матерей! — кричал Уэлтмер. — Во имя будущего ваших детей, во имя любви к родине! Я требую от вас, чтобы вы излили свою силу в презрении. Я хочу, чтобы вы стали свирепыми, такими яростными, как звери в джунглях, когда они защищают свои дома. Вы ненавидите этого человека?

— Да! —ревела толпа.

— Изверг! — орал Уэлтмер. — Враг народа! Ты слышишь, Кеттридж?!

Трауб облизнул пересохшие губы. Он видел, как сидевшая на стуле скрюченная фигура конвульсивно выпрямилась и рука ее рванула воротничок — первый признак того, что Сила коснулась своей жертвы. Толпа восторженно взвыла.

— Мы умоляем, — кричал Уэлтмер, — вас, людей у телевизоров, наблюдающих нас, присоединиться к нам и выразить свою ненависть к этому негодяю. Я призываю людей по всей Америке встать в своих жилищах! Обернитесь на восток. Глядите в сторону Нью-Йорка и пусть гнев истекает из ваших сердец. Дайте ему излиться свободно и без помех!

Человек рядом с Траубом, отвернувшись в сторону, блевал в носовой платок. Трауб схватил бинокль, который тот на минуту выпустил из рук, и, бешено вращая колесико настройки, направил его на Кеттриджа. Наконец резкость установилась и осужденный стал виден ясно и совсем близко. Трауб обнаружил, что его глаза полны слез, а тело сотрясается от рыданий и явно испытывает непереносимую боль.

— Он не имеет права жить! — кричал Уэлтмер. — Обратите на него свой гнев! Вспомните самую сильную злость, которую вы когда-либо испытывали по отношению к семье, друзьям, согражданам! Соберите ее, усильте, сконцентрируйте, и направьте пучком на голову этого дьявола во плоти! Давайте, давайте, давайте! — пронзительно вопил Уэлтмер.

В этот миг Трауб уже забыл свои сомнения и был убежден в безмерной тяжести преступлений Кеттриджа, а Уэлтмер заклинал:

— Отлично, уже получается. Теперь сосредоточьтесь на его правой руке. Вы ненавидите ее, слышите?! Сожгите плоть на его костях. Вы можете это! Давайте! Сожгите его заживо!

Трауб не мигая смотрел в бинокль на правую руку Кеттриджа, когда осужденный вскочил на ноги и, завывая, сорвал с себя куртку. Левой рукой он зажал правое запястье, и тогда Трауб увидел, что кожа на запястье темнеет. Сначала она стала красной, потом темно-пурпурной. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, и Кеттридж на своем стуле дергался и извивался как дервиш.

— Так, — подбадривал Уэлтмер, так, правильно. У вас получается. Сосредотачивайтесь! Так! Сожгите эту гнилую плоть. Будьте подобны карающим ангелам господним. Уничтожьте эту гадину! Так!

Кеттридж уже сорвал рубашку, и видно было, как темнеет его кожа на всем теле. Он с криком вскочил со стула и спрыгнул с платформы, упал на колени в траву.

— О, чудесно, — кричал Уэлтмер. — Вы настигли его своей Силой. А теперь взялись по-настоящему! Пошли!

Кеттридж корчился, извивался и катался по траве, как угорь, живьем брошенный на раскаленную сковороду.

Трауб больше уже не мог глядеть. Он положил бинокль и пошатываясь пошел вверх по проходу.

Выйдя за пределы стадиона, он пешком прошел несколько кварталов, прежде чем опомнился и остановил такси.

Эндрю Нортон

Бездарный маг

История любой профессии содержит в себе величайшие триумфы, от которых захватывает дух, и забытые поражения. Между этими двумя крайностями можно наблюдать личностей, не способных, по всей видимости, достичь высочайших вершин, но, однако же, и не барахтающихся беспомощно в безднах, которые разделяют эти самые вершины. В Нагорном Холлаке бывали маги, при публичном упоминании имени коих благородные лорды спешили рассыпаться в реверансах. Что они говорили приватным образом — оставалось, при некоторой удаче, их личным делом. При некоторой удаче — ибо никто не мог быть вполне уверен в происхождении вечерних теней, кружащих у очага, или даже в родословной паука, ткущего в углу свою паутину. (Такая неопределенность временами угнетающе действует на нервную систему).

Но попадались также маги и чародеи, стоящие весьма близко к противоположному краю социальной лестницы, едва сводившие концы с концами и обитающие в хибарах-развалюхах, окруженных непривлекательными болотами. Некоторые же опускались до проживания в пещерах, где беспрестанно капала вода и стены были испещрены пометом летучих мышей — украшение, без которого вполне можно обойтись. Клиентурой таких магов были окрестные крестьяне, приводившие на исцеление прихворнувшую корову или захромавшую лошадь. Корова… лошадь… — когда человек, посвятивший себя магии, должен был по праву вершить судьбы племен и народов, загребать сокровища из казны сюзеренов, жить в поместье, надежно охраняемом по ночам тварями, что сопят под дверями и удерживают незадачливых визитеров внутри их келий от заката до рассвета — или наоборот, в зависимости от привычек визитера. У колдунов, среди гостей, желательных или нежелательных, встречается весьма разномастная публика.

У колдунов нет возраста. А долгая жизнь в протекающей и битком набитой летучими мышами пещере делает человека мрачноватым. Впрочем, народ, идущий в чародеи, как правило, не бывает особо приятным в общении. Людям этой профессии свойственен несколько угрюмый взгляд на жизнь.

А Сайстрэп считал, что он слишком долго живет в пещере. Давно минуло время, по истечении которого он должен бы уже стать обладателем хотя бы небольшого поместья на вершине холма, если уж не замка его грез. В пещере Сайстрэпа определенно не было никаких сокровищ, но он упорно отгонял мысль, что их там может никогда и не оказаться.

Загвоздка заключалась в слабости сайстрэповских заклятий, слабости, которая роковым образом сводила на нет все его амбиции. Нельзя сказать, что все обстояло совсем уж плохо — в течение суток эти заклятия действовали прекрасно, при условии затраты максимальных усилий на их сотворение. Сайстрэп достигал настоящего мастерства в применении некоторых видов заклинаний, но когда их действие кончалось, гнетущая слава неудачника снова обрушивалась на него. Было от чего прийти в отчаянье.

В конце концов он смирился со своими ограниченными возможностями и принял их за исходную точку рассуждений в попытке разработать метод, позволивший бы ему извлечь пользу и из недолговечного заклятья. Для этого требовался помощник. Но в то время как прославленные колдуны могли подбирать себе учеников по своему усмотрению, полу неудачнику, вроде Сайстрэпа, приходилось довольствоваться весьма ограниченным рынком рабочей силы.

Недалеко от его пещеры обитал пейзанин, имеющий двух сыновей. Старший полностью оправдывал усилия, затраченные его папашей на воспитательный процесс, и был настолько образцовым юношей, что приводил в бешенство всех соседских погодков, которым его вечно ставили в пример. Он радостно трудился от зари до зари, никогда не тратил серебряной монетки там, где можно было обойтись медным грошем, — словом, был в своем роде монстром.

Однако братец его был оболтусом, от которого любой родитель стремится избавиться как можно скорее с хулой на устах и с радостью в душе. Любимым его занятием было валяться в стоге сена и пялиться на облака — понимаете ли — на облака! Попытки приучить его к полезному труду приводили в результате к сломанным инструментам и к полному разорению и разрушению того, что как раз и предполагалось сделать. К тому же, кроме всего прочего, он не умел отчетливо и ясно говорить, а бормотал что-то там таким тонким голоском, что ни один разумный человек понять его не мог, впрочем, никто и не хотел.

Именно это последнее обстоятельство и привлекло внимание Сайстрэпа. Власть колдуна зиждется на заклятиях, и большинство из них должно произноситься нараспев и громко, дабы произвести должный эффект — хотя бы и на короткое время. Почти немой ассистент, который не смог бы выучить и одной логической фразы, чтобы впоследствии начать свое собственное дело, был лучшей кандидатурой.

Таким образом, в одно прекрасное утро Сайстрэп возник из внушительного клуба дыма в самом центре ячменного поля, где крестьянин как раз вознаграждал свое чадо за сломанную мотыгу. Дым очень впечатляющим образом клубился в небе, когда из-под его покрова явился Сайстрэп. И крестьянин отпрянул назад на шаг или два, имея вид удивленный и пораженный, как то и приличествовало случаю. Удовлетворенный Сайстрэп нашел это благоприятным знамением и приготовился к сделке.

— Приветствую тебя, — сказал он проворно.

Он уже давно понял, что длительные окольные переговоры не для мага с недолговечными заклятиями. Лучше всего перешагнуть через первые невразумительные околичности и приступить сразу к делу.

Но, разумеется, он не забыл о создании надлежащей атмосферы в месте действия. Несколько небрежных пассов, и прямо из воздуха возникли две яблони, не очень, правда, большие, не выше самого мага (спешка, спешка — что поделаешь), но ветви их были усыпаны плодами. И, в качестве завершающего штриха, небольшой дракон выныривал из небытия в бытие и обратно, пока пейзанин не обрел голос.

— Прекрасное утро для полевых работ, — продолжил Сайстрэп.

— Да, было… — ответил крестьянин неуверенно. Магия в лесу или в пещере — это одно. Но магия прямо в центре колосящегося ячменного поля — это уже другое. Дракон исчез, и трудно было теперь присягнуть — а был ли он вообще, но проклятые деревья все еще торчали там, где — вот незадача — как раз был один из лучших участков пажити.

— Како… э-э… чем могу служить тебе, мастер… э-э, мастер?

— Сайстрэп, — изящно вымолвил колдун. — Я твой ближайший сосед, мастер Ледизвел. Хотя ты так занят возделыванием сей плодородной нивы, что, может быть, об этом и не подозревал до сих пор.

Мастер Ледизвел перевел взгляд с деревьев на колдуна. Он слегка нахмурился. Известно — чародеи да всякие там благородные лорды — народ прыткий и так и норовят взять побольше, а отдать поменьше. Мысль о том, что он живет по соседству с одним из этих проныр, не приводила его в восторг. И он определенно не набивался на нынешнюю встречу.

— Ну, конечно же нет, — ответил Сайстрэп на его мысль. Пора было немного осадить деревенского дурня и дать ему понять, с кем он имеет дело. — Я появился просить твоего содействия в небольшом дельце. Мне нужна пара молодых ног, пара сильных рук и крепкая спина — для помощи по хозяйству. А этот парень, — он впервые бросил взгляд на младшего сына крестьянина, — как он насчет пойти в услужение? Не думал об этом?

— Этот? — пейзанин хрюкнул. — Да какой же дурак его возь…

Он остановился на полуслове. Если колдун ничего не знает о профнепригодности его глупого сына, то с какой стати ему-то выдавать маленькие семейные тайны?

— А на какой срок в услужение? — быстро спросил он. А вдруг удастся спихнуть этого увальня на какое-то время? Это было бы выгодной сделкой.

— Срок обычный — один год и один день.

— А возмещение, мастер Сайстрэп?

— А во что ты сам его ценишь?

— Ну, в нынешнем сезоне пара умелых, работящих рук… — Ледизвел поспешно отфутболил подальше сломанную мотыгу, надеясь, что маг ее не заметил, равно как и не слышал его недавних слов, обращенных к сыну.

— Этого достаточно? — Сайстрэп сделал рукой широкий, царственный жест, и на поле возник прекрасный конь.

Ледизвел захлопал глазами.

— Вполне достаточно, — быстро согласился он. Он протянул ладонь, и Сайстрэп шлепнул по ней своей, завершая сделку.

Затем колдун сотворил еще несколько пассов, и облако дыма окутало его и его нового слугу. Когда дым рассеялся, оба исчезли, а Ледизвел поспешил накинуть на коня уздечку.

На рассвете следующего дня его настроение несколько омрачилось, когда, зайдя в конюшню проверить, как поживает его последнее приобретение, он не нашел там никакого коня. На полу валялась уздечка, рядом с ней сидел кролик и жевал солому.

«В конце концов, — подумал Ледизвел, — я не обязан целый год и один день кормить и одевать этого бездельника, так что я все равно в выигрыше».

Сайстрэп в своей пещере сразу стал приучать нового слугу к полезному труду. Для него этот Иоахим был лишь орудием, лишенным своей воли. И чем скорее из него можно будет извлечь пользу, тем лучше. Надо было только с самого начала выбить у него из головы всякий вздор насчет потайных комнат, набитых сокровищами и вещами, которые сами тебе служат. Все это, конечно, хорошо в минуты отдыха, как, скажем, выдержанное вино, но в работе только мешает.

Для Иоахима было сварено зелье, и он его выпил. Затем маг частично провел, частично протащил его по сложной системе черных и красных линий, нарисованных на шероховатом каменном полу. Когда наконец Сайстрэп был удовлетворен обрядом посвящения, он устало рухнул на свой гамак, предоставив съежившемуся Иоахиму отсыпаться на постилке из папоротника-орляка.

Колдун проснулся рано на рассвете и снова развил бурную деятельность. Иоахиму было позволено в спешке проглотить весьма непривлекательный завтрак, состоявший из ягод и сушеных корней, и все это под беспрестанные понукания, так что пару раз он чуть не задохнулся. Затем они воспользовались услугами транспортного облака и возникли из него недалеко от Рыночного Перекрестка, что близ Дэлоу Хилл. То есть, на сторонний взгляд, из облака шагнул мужчина, одетый в серую шерстяную тунику и ведший за собой прекрасного игривого жеребца-двухлетку. Жеребенок был по-настоящему хорош, заранее много обещая в будущем по всем своим статьям. Никто — ни лорд, ни простой смертный не могли отвести от него глаз. И был он продан по всем правилам, хотя покупателей не пришлось зазывать долго. За жеребенка дали кошель, набитый серебряными монетами достаточного веса, для того чтобы оттянуть пояс продавца самым согревающим душу образом.

Жеребенок был введен в дом покупателя и продемонстрирован домочадцам как пример завидной сделки. Но когда взошла луна, из сарая, оставив стойло и аккуратно прикрыв за собой дверную защелку, выбрался Иоахим. Он потащился на дальний конец пастбища, где его нетерпеливо поджидал Сайстрэп.

Эту игру они успешно повторяли еще несколько раз. Сайстрэп обращался с Иоахимом достаточно хорошо — хотя относился к нему более как к настоящей лошади, чем к человеку. И в этом он допустил ошибку. Хотя Иоахим выглядел глуповатым и страдал дефектом речи, ум его был достаточно развит. Он учил и запоминал все, что говорил и делал его хозяин. И в глубине его души зажглась честолюбивая искорка. Раньше, в пределах отцовских владений, у него просто не было материала для проявления амбиций. Как он ни старался, старший брат все равно обставлял его по всем пунктам, причем не прилагая никаких видимых усилий. Но здесь был иной мир. не имеющий ничего общего с фермой.

Затем случайно он выучил нечто, о чем даже Сайстрэп не знал. А именно — некоторые заклятья не обязательно было произносить вслух.

Хозяин послал его собирать травы для какого-то зелья. Место, где росли нужные злаки, было диким, там редко ступала нога человека. Зато были хорошо утоптанные тропы мохнатых четвероногих охотников.

Несмотря на дикость и запустение, окружавшие его, Иоахим был вполне счастлив оказаться в одиночестве на открытом воздухе. Ибо сейчас он по-другому ценил комфорт сельского жилища (невзирая даже на едкие усмешки отца и брата, отравлявшие ему жизнь) и находил пещеру слишком сырой и отвратительной. Кроме того, оказалось, что он тоскует по полям гораздо больше, чем он мог себе раньше представить. Казалось, прошло очень много времени, с тех пор как у него выпадала возможность просто валяться на спине, наблюдать за медленно плывущими по небу облаками и грезить о том, что было бы, если бы он обладал колдовским сокровищем или родился в семье знатного лорда.

Но сегодня он больше был занят осмысливанием сайстрэповских дел, а не созерцанием облаков, как в былые времена. Про себя он повторял слова, которые маг использовал для заклятий. К этому времени по крайней мере оборотное заклятие было ему не менее знакомо, чем собственное имя. Легкий шум заставил его обернуться. Желто-зеленые глаза снежной рыси глядели прямо на него. Кошка напружинила тело перед броском, и Иоахим понял, что видит свою собственную смерть, крадущуюся на четырех лапах. Он сконцентрировался без всякой уверенности, получится ли, и вообще, что и как.

Снежная рысь исчезла! На склоне извивалась амбарная крыса.

Иоахим задрожал. Он протянул руку, чтобы удостовериться в реальности происходящего, и крыса, завизжав, поспешила убраться. А может быть, это какая-нибудь ловушка, подстроенная Сайстрэпом, чтобы запугать его? Это можно проверить. Иоахим глянул на свое собственное тело. Попытаться? Он снова сконцентрировался.

Мягкий мех, лапы с когтями — он стал снежной рысью! Не вполне веря себе, он сделал несколько прыжков вперед, по направлению к гребню гряды. Затем резко остановился у скалы и промыслил обратное заклинание. Он снова стал человеком и был слегка напуган своей собственной дерзостью.

Потом страх превратился в гордость. Впервые в жизни у него была причина испытывать это чувство. Он стал чародеем! Но только частично. Одно усвоенное заклинание еще не делает человека настоящим магом. Он должен еще учиться и учиться, и в то же время скрывать от Сайстрэпа свою тайну, если удастся. Относительно этого последнего у него были серьезные сомнения, угнетавшие его душу на обратном пути к пещере.

Плохо было то, что Сайстрэп при нем никаких других заклинаний не произносил. А несколько отрывков, которые он извлек из рассеянного бормотания колдуна, ничему толковому служить не могли. Сайстрэп полностью сосредоточился только на том, что, как он полагал, было лучшим применением способности менять обличье.

— Ярмарка в честь сбора урожая в Гарт Нэйгисе, — сказал он Иоахиму, главным образом из желания продемонстрировать свою мудрость хоть одному живому существу. — Есть шанс неплохо подработать. Мы должны предоставить товар попривлекательнее. Жаль, нельзя тебя превратить в сундук с драгоценностями. Его содержимое можно было бы продать более, чем одному покупателю. Только вот когда заклинание перестанет действовать…

Он засмеялся несколько зловеще и игриво ткнул Иоахима под ребро символом своей профессии — магическим жезлом.

— …ты окажешься слишком уж рассеянным по всей стране, трудно будет тебя собрать.

Он глубоко задумался, ковыряя в зубах большим пальцем.

— Я полагаю, корова — хорошая приманка только для крестьянина. — Он оценивающе вглядывался в Иоахима. — А с лошадями мы уже достаточно поработали — вдруг там окажется кто-нибудь с хорошей памятью… Ага!

Он стукнул жезлом по скале.

— Обученный охотничий сокол, такой, что один его вид развяжет мошну самому скупому лорду!

Иоахиму все это было не по душе. Что правда, то правда, до сих пор все трюки Сайстрэпа проходили гладко. Он без особых затруднений выбирался из хлевов и конюшен, когда заклинание переставало действовать. Но поместья и замки охраняются гораздо сильнее, и ускользнуть оттуда будет нелегко. Затем он подумал о своей тайне. Конечно, в назначенное время он перестанет быть соколом, но это еще не значит, что он обязан превращаться в человека — фигуру слишком заметную.

Ярмарка в Гарт Нэйгисе была из важных. Иоахим в обличье сокола жадно глядел по сторонам со своего шестка, притороченного к Сайстрэпову седлу. Прекрасную птицу заметили, и торговцы подходили поторговаться. Но Сайстрэп заломил настолько высокую цену, что все только качали головами, хотя один или два зашли так далеко, что даже пересчитали серебряные монеты в своих кошельках.

Около полудня к Сайстрэпу подъехал всадник, на одежде которого красовался герб лорда Танхефора — Крестообразный Ключ.

— Прекрасная птица, пожалуй, в самый раз для нашего лорда. Хозяин, думаю, будет не прочь поглядеть на нее.

И Сайстрэп поехал вслед за слугой к той части поля, где стояли палатки, воздвигнутые для удобства, благородных посетителей ярмарки. Сюда они вызывали к себе торговцев с нужным им товаром.

Лорд Танхефор оказался человеком среднего возраста, и у него не было сына, которому можно было бы оставить после себя родовой щит. Но его дочь, леди Джулия, сидела по его правую руку. Поскольку она была наследницей огромного состояния, то в ее распоряжении находилась неплохая коллекция юных лордов, роившихся вокруг и претендующих на ее внимание. Она же была обходительной со всеми и никого не выделяла.

Она была маленького роста, хрупкая, и не будь она наследницей, возможно, никто и не усмотрел бы в ней красоты. Но ее улыбка могла согреть сердце мужчины (даже если он забывал про золото и земли, стоящие за ней), а ее глаза интересовались всем, что ее окружало. Как только Иоахим глянул на нее, он уже не мог глядеть ни на что другое.

Это же относилось и к Сайстрэпу. В его мозгу молнией полыхнула мысль, что, кроме утомительных заклинаний, есть и другие пути, с помощью которых можно заполучить поместье или замок. Одним из таких способов была женитьба. Он не сомневался в том, что, получив доступ к юной леди, он завоюет ее расположение. Разве он не был чародеем, знакомым с тонкостями, о которых и не подозревают вздыхающие вокруг нее болваны?

Запланированное им надувательство тоже можно будет пустить в ход. Ведь если он продаст Иоахима ее папаше, а птица, ясное дело, исчезнет и вернется к нему, то тогда у него будет предлог быть допущенным в собственные покои леди — в качестве благородного возвратителя потерянной птицы, ну а дальше последуют иные трюки. Под предлогом возвращения заблудшей птицы он сможет открыть все двери.

— Отец! Посмотри, какой сокол! Это царская птица! — воскликнула леди Джулия, как только увидела Иоахима.

Он ощутил в себе гордость, хотя она видела его в птичьем облике, но все равно такая оценка была приятна. Затем его настроение круто изменилось. Если только она увидит его в настоящем обличье, она быстро отвернется.

Лорду Танхефору птица понравилась не меньше, чем его дочери, и он быстро сговорился с Сайстрэпом о цене. Перед тем как пересадить сокола на кожаную перчатку сокольничего лорда Танхефора, колдун быстро прошептал птице на ушко:

— Этой же ночью быстро возвращайся!

Иоахим все еще глазел на леди Джулию и не обратил на этот приказ должного внимания. В тот миг он рассуждал о том, почему ему не хочется прибегать к новым трюкам с преображениями, чтобы иметь возможность приблизиться к леди Джулии. Он не долго любовался девушкой, ибо сокольничий отнес его в замок. Иоахим сидел на шесте в вольерах и ничего не видел, потому что на голову его надели колпак, как обычно делают, дабы птица в темноте привыкала к новому месту и ощутила его как свой дом. Он мог слышать беспокойную возню других ястребов и шум большого хозяйства. Он размышлял о том, как это Сайстрэп представлял себе — каким образом можно выбраться из такого места в человеческом облике. Может быть, у него был в запасе какой-нибудь план со всякими магическими штучками?

Иоахим попал в точку. Колдун знал, что его превратившийся в человека сокол не сможет так же легко вырваться из вольеров, как из крестьянского сарая. Он не верил, что у его ассистента хватит мозгов придумать какой-либо толковый план. И вообще, нужно быть предельно осторожным в деле освобождения Иоахима. Нельзя позволить, чтобы в то время, как он собрался очаровывать леди Джулию, поползли бы всякие слухи про колдовство. Сайстрэп укрылся в рощице близ замка и ожидал появления Луны.

Однако к закату на небе собрались облака и стало ясно, что Луны этой ночью не будет. Сайстрэп понял, что задуманное им колдовство срывается, но оставалась надежда использовать в своих целях надвигающуюся грозу. Если бы только точно знать, когда произойдет превращение. До сих пор время трансформации его не интересовало. Если бы это не затрагивало его планов покорения леди Джулии, то ему и вообще было бы плевать, что там станется с Иоахимом. Деревенских дурачков можно набрать сколько угодно. Но в данном случае речь шла о его собственной шкуре. Если у лорда Танхефора возникнут подозрения насчет колдовства, он тут же обратится к какому-нибудь могущественному чародею с просьбой о защите.

Сайстрэп, несмотря на все свое самоуважение и всю свою самовлюблённость, нисколько не заблуждался относительно того, насколько ужасен для него будет такой вариант.

Он не мог усидеть спокойно и нервно расхаживал туда-сюда, пытаясь угадать нужный момент. Слишком поспешить будет так же гибельно, как и опоздать. Заклятие для транспортного облака не может держаться долго, и если Иоахим сразу не попадет под его покров, то, значит, этой ночью Сайстрэпу его уже не вытащить. Он грыз ноготь на большом пальце, мысленно проклиная начавшийся дождь.

В службах замка этот же дождь вынудил слуг перенести клетки с соколами во внутренние помещения. Иоахим услышал шаги в вольерах, голоса сокольничьего и его помощника. Время превращения приближалось. Он беспокойно заерзал на шесте, и привязанные к его лапкам колокольчики зазвенели. Шаги приближались и приближались и… — превращение свершилось!…

Внезапно он обнаружил себя стоящим на своих двоих и мигающим от яркого света фонаря, который держал перед ним сокольничий. Последний широко раскрыл рот, явно намереваясь поднять тревогу. Иоахим сконцентрировался на своем обратном заклинании.

Перед сокольничим извивалась, рыча, снежная рысь, и он, не потеряв присутствия духа, запустил в страшного зверя фонарем. Затем оба бросились в разные стороны. Иоахим огромными прыжками пытался добраться до внешней стены замка. Она была слишком высока, чтобы ее перепрыгнуть, и он помчался вверх по лестнице, ведущей к узкому карнизу у вершины стены, предназначенному для защитников замка. Слышались крики, кто-то бросил в него факел и чуть не попал. Иоахим прыгнул на стражника, нацеливавшего в него копье, сбил его с ног и помчался дальше. Но впереди себя он увидел целую группу охранников с натянутыми до упора луками. Он сконцентрировался…

На стене больше не было рыси — вообще никого! Вооруженные стражники поспешили вперед, тыча копьями в каждую тень, все еще не веря, что зверь исчез.

— Колдовство! Быстро доложите господину! Здесь колдовство!

Стражники кинулись в замок, оставив несколько патрулей. Люди стояли кучками по два, по три — никто не испытывал желания прогуляться в одиночку в ночной темноте, когда рядом бродят спущенные с цепи темные силы. Гроза разразилась в полную мощь, через стену потоками лилась вода, которая смывала все на своем пути и смыла, в частности, никем не замеченное золотое колечко, увлекши его в водосточный желоб, по которому оно прокатилось, чтобы под конец упасть на мокрую землю внутреннего садика, где леди Джулия и ее девушки выращивали разные травы и цветы. Здесь оно и осталось лежать под мокрыми ветвями розового куста.

Когда лорд Танхефор услышал доклады сокольничего и стражников, он согласился, что, ясное дело, сокол был заколдован и что все это какие-то чародейские происки, направленные против замка. Он затем распорядился, чтобы один из его герольдов скакал день и ночь к ближайшему магу, пользующемуся заслуженной репутацией, «и которому он выплачивал гонорары, имея в виду как раз такие вот случаи. Тем временем он приказал принять все меры предосторожности внутри замка, запереть ворота и не открывать их до возвращения герольда.

До Сайстрэпа дошли утренние слухи и толки на ярмарке, где каждый теперь поглядывал на соседа с подозрением и спешил побыстрее упаковать свой товар и отправиться восвояси, хотя официально ярмарка еще не была закрыта. Если уж объявилось по соседству колдовство, то кто знает, где оно ударит в следующий раз. Лучше уж быть от него подальше, хотя бы и не успев набить кошелек должным образом. Лорд послал за чародеем, и если начнется свара — магия против магии — то все, что угодно может перепасть на долю ни в чем не повинного зеваки. Магия не разбирается, в кого ударить.

Однако Сайстрэп не оставил свои планы относительно леди Джулии — уж больно они были заманчивы. Здравый смысл даже теперь не смог поставить преграду его безумным помыслам. Он снова нырнул в свое укрытие и начал обдумывать новые планы, отбрасывая после некоторого размышления один за другим.

Леди Джулия, прогуливаясь по своему садику, наклонилась, чтобы сорвать освеженную дождем розу, и заметила блеск в грязи у основания ее стебля. Заинтересовавшись, она выкопала из грязи золотое кольцо, которое скользнуло ей на палец, казалось, по своей собственной воле.

— Откуда оно взялось? — Она подняла руку и в сиянии свежего, омытого дождем утра наслаждалась блеском кольца, радуясь удачной находке. Поскольку все ее девушки отрицали, что они что-то потеряли, она решила, что кольцо лежало в земле многие годы и только прошедший дождь вымыл его из почвы и, таким образом, она может оставить его себе.

Прошло два дня, три, а герольд не возвращался. Лорд Танхефор все еще не разрешал открывать ворота замка. Ярмарочная площадь опустела. Сайстрэп, загнанный в грязное логово в лесу, изгрыз ногти на руке до основания. Только фанатичное упрямство удержало его на месте.

В башне юной наследницы никто не подозревал о том, что ночами кольцо увеличивалось в размерах, превращалось в мышь и питалось крошками со стола молодой леди. Иоахим сознавал, что он ведет весьма опасную игру. Было бы гораздо лучше вновь обрести перья и крылья и, сделав несколько взмахов крыльями, убраться подальше от замка. Но он не мог заставить себя сделать это.

Всю жизнь леди Джулию обхаживали толпы льстецов, но она была умной девушкой и обладала достаточным чувством юмора, чтобы не дать вскружить себе голову. Она была одновременно добра и учтива. Снова и снова Иоахим испытывал искушение принять настоящий облик и рассказать ей свою историю. Но она редко бывала одна, а когда бывала, то он не мог осмелиться. Кто он такой — неуклюжая деревенщина. Он не способен и на простейшие полевые работы, не может даже нормально говорить. Он был уверен, что, как только он перед ней предстанет, она тут же позовет стражу. И он даже не сможет им ничего рассказать так, чтобы они поняли.

После первой ночи он не остался мышью, а вышел на балкон и, прячась в самой густой тени, превратился в человека. Он думал о своей речи и о том, как трудно ему придавать звукам такую форму, которую придают им другие люди. И он практиковался произносить шепотом те странные звуки, которые бормотал Сайстрэп, хотя временами ему казалось, что он неминуемо сломает язык от этих упражнений. Он произносил их не для того, чтобы послушать, как звучит его голос. К рассвету он с радостью убедился, что он таки научился говорить гораздо более четко, чем раньше.

Сайстрэп в своем лесном убежище придумал все же план, как ему попасть в замок. Если затем он сможет остаться хоть на пару минут наедине с леди, то дело в шляпе. Он сможет навязать ей свою волю, и все пройдет так, как ему хочется. Он видел отъезжающего за колдуном герольда и сознавал, что времени у него в обрез.

Ворота продолжали держать закрытыми, но для птиц стены не помеха. А голуби вьют свои гнезда в башнях и среди крыш. На четвертый день Сайстрэп обрел перья и присоединился к ним.

Они кружились вокруг башен, ворковали, заглядывали в окна и чистили перья клювами на балконах и подоконниках. В своем садике леди Джулия разбрасывала для них корм, и Сайстрэп, пользуясь случаем, приземлился у ее ног.

С магией дела обстоят так: если ты коснулся ее хотя бы кончиком пальца, то уже тем самым ты приобрел свойства и силы, обыкновенному человеку недоступные. Кольцо-Иоахим узнало голубя-Сайстрэпа. Сначала он подумал, что хозяин явился, чтобы отыскать его. Затем он заметил, что голубь-колдун ходит у ее ног туда-сюда, выписывая на земле некую сложную схему.

Иоахим не ведал, что станется, когда Сайстрэп завершит свое магическое действо, но он справедливо опасался худшего. Он ослабил свое объятье вокруг пальца юной леди и скатился вниз, приземлившись прямо на одну из линий, которые голубок выписывал с превеликим тщанием.

Сайстрэп глянул на кольцо и узнал его. Именно в этот миг Иоахим был ему на фиг не нужен, но он был, конечно, потрясен, узнав своего глупого ученика в такой маскировке. Однако за двумя зайцами не гонятся, а если ему не удастся завершить начатое заклинание, то второго такого случая не выпадет. Иоахимом можно будет заняться попозже, закончив главное дело. И резким ударом клюва он отшвырнул кольцо подальше.

Иоахим закатился за розовый куст. Затем он выпрыгнул из-за него уже в виде здоровенного кота, ступающего мягкими, бархатными лапами. Он прыгнул, и в его клыках дико забился голубь.

— Брось его, жестокая тварь! — леди Джулия ударила кота. Но, продолжая сжимать челюсти, Иоахим увернулся и помчался во внутренний двор.

Тут, обнаружив, что челюсти его впиваются уже не в голубя, а в рычащего пса, вдвое превышающего его размерами, он разжал клыки. Он отпрыгнул от Сайстрэпа, вскочил на огромную бочку и там, отрастив себе клюв, когти и крылья, закружился вокруг прыгающего, брызжущего слюной пса, яростно пытавшегося до пего добраться.

Пес исчез, и на его месте возникла тварь прямо из кошмара, наполовину покрытая чешуей, с кожаными, перепончатыми крыльями, несравненно более мощными, чем у Иоахима, и извивающимся как хлыст хвостом, заканчивающимся ядовитыми шипами. Тварь по спирали взмыла в небо вслед за соколом.

Возможно, Иоахим смог бы уйти от погони, если бы направился в открытые просторы. Но он чувствовал, что Сайстрэп домогался отнюдь не возвращения заблудшего ученика в свое услужение. Он нацеливался на леди Джулию и, следовательно, предстояло сражаться.

От монстра исходило излучение силы такой концентрации, что Иоахим ослабел. Его скудные познания в магии не шли ни в какое сравнение с возможностями Сайстрэпа. Он отчаянно захлопал крыльями и сел прямо на крышу башни леди Джулии, превратившись снова в человека, и почувствовал, что скользит вниз. Над ним кружил грифон, и, казалось, его вполне устраивал такой исход — смерть Иоахима при падении на камни вымощенного внутреннего двора.

Иоахим последний раз собрал свою силу.

Он упал на землю в виде серого камешка. Сайстрэп не смог заметить такую маленькую и темную штучку. Камешек подпрыгнул на булыжниках и закатился в трещину.

Сайстрэп тем временем решил обратить поражение в победу. Он устремился во внутренний двор с явным намерением похитить леди Джулию и унести ее прочь. Камешек выкатился из трещины и превратился в Иоахима. Он выпрямился во весь рост и с голыми руками бросился на чудовище. На этот раз он ясно и громко прокричал слова заклинания, которые возвратили Сайстрэпу его первоначальный облик. Сцепившись с колдуном, он изо всех сил придавливал его к земле, стараясь одной рукой заткнуть ему рот, чтобы тот не смог произнести заклятия.

В этот момент во двор ворвался герольд на своем коне в окружении слуг лорда, из тех, что не боялись оказаться между молотом и наковальней противоборствующих заклятий. (Но держались они, однако, на безопасном расстоянии).

Лорд Танхефор, стоя в дверях зала, куда он затащил свою дочь, выкрикивал приказания. Герольд высыпал на борцов содержимое шкатулки, с которой он возвратился от известного мага (цена — один рубин и два топаза средних размеров). Послышался удар грома, последовала ослепительная вспышка, и Иоахим выкатился из клуба дыма, вслепую нащупывая дорогу. В противоположную сторону выбежал жирный черный паук и был тут же проглочен петухом.

Обрадованные, что наконец-то им в руки попалось нечто, имеющее нормальное обличье, нечто осязаемое и реальное, что можно было обвинить во всех неурядицах, стражники тут же схватили Иоахима. Когда он попытался использовать заклинание, оно не сработало. Затем леди Джулия произнесла царственно:

— Оставьте его! Это он напал на чудище, чтобы защитить меня. Пусть он нам расскажет, кто он такой…

— «Пусть расскажет, — подумал Иоахим в отчаянье. — Но ведь я не могу!»

Он удрученно посмотрел на леди Джулию, но она глядела на него с таким жадным вниманием, что он решил, по крайней мере, попытаться. Пока он облизывал пересохшие губы, леди Джулия спросила подбадривающе:

— Скажи сначала, как тебя зовут?

— Иоахим, — прохрипел он жалко.

— Ты чародей?

Он покачал головой.

— Только чуть-чуть, моя госпожа.

Он так горел желанием, чтобы она узнала всю правду, что забыл про свой запинающийся язык и вообще про все на свете, кроме своей истории. И он излился потоком слов, которые каждый мог понять.

Когда он закончил, она захлопала в ладоши и воскликнула:

— Какая прекрасная история! Я полагаю тебя достойным таких деяний — неважно, чародей ты или наполовину, или только на треть, или даже на четверть, — но ты определенно человек, на которого можно положиться, Иоахим. Я хочу узнать тебя получше.

Он улыбнулся несколько робко. Про себя же поклялся, что, хотя, возможно, с магией и покончено, но все равно — любой, кого леди Джулия назвала таким человеком, может гордиться. На этот раз фортуна ему улыбнулась. Но если он еще раз залезет во всякие магические штучки, то результат может быть прямо противоположный.

И в этом сказалась его мудрость — и позже он не раз имел случай ее продемонстрировать при разных оказиях. Иоахим в этот час твердо ступил на путь, ведущий к успеху, и больше уже с него не сворачивал и назад не оборачивался.

Что касается петуха, то он, почувствовав сильнейшую боль в своем нутре, принужден был паука отрыгнуть.

Как велик был моральный и физический ущерб, нанесенный Сайстрэпу прихотью капризницы Фортуны, никто никогда не узнал, ибо маг с тех пор сгинул без следа. Больше его не встречали.

Зенна Хендерсон

Треугольный и надежный

Я никогда не любил шоссейные развязки типа «клеверный лист». Звучит, конечно, глупо, взрослый мужчина — почти двадцать один год — и, кажется, в здравом рассудке, а не переносит петли на дороге. Но это было именно так. Каждый раз, когда я подъезжаю к этому месту, кожа на моих руках от локтей до самых плеч покрывается пупырышками, и ужас, как язва, гнездится где-то в районе желудка. И, не знаю почему, я всегда очень припоминаю, что здесь был источник, где некогда любил останавливаться лагерем мой прадед, совершая поездку со своего ранчо в город. Поездка в те времена длилась целую неделю. И здесь он находил воду для лошадей и тень для своего фургона. А мой лед использовал этот же источник, чтобы залить воду в радиатор своего «форда» модели А. У него путешествие по наезженному маршруту занимало шесть часов. Но теперь я даже не смог бы точно указать, где находится источник. Да и кто знает? Кому придет в голову останавливаться на шоссе посреди пустыни? Зачем? Разве для того только, чтобы построить «клеверный лист». Так почему я все время думал про этот источник?

А «клеверный лист» был в те времена забавной нелепостью, особенно в наших краях, на нашей совсем не главной дороге, по которой раз в неделю проезжал грузовой пикап или индеец, везущий на фургоне дрова, да может быть раз в сезон показывался заблудившийся турист. И все гадали — зачем нужны эти вензеля, подъемы, спуски, проезды по верху и проезды по низу. Теперь, конечно, картина изменилась — движение в наших краях стало оживленное, и без развязки пришлось бы туго.

Как бы то ни было, я не мог привыкнуть к этой развязке и, думаю, дело было не только в ее непригодности. Я всегда с облегчением вздыхал, когда она оставалась позади меня, и машина вырывалась на прямой последний участок дороги, шедшей с едва заметным уклоном от Пикачо Гранде к городу. Но все же за своей спиной я ощущал Эту Штуку, и она эмоционально давила на меня больше, чем толчки и ухабы на рыжей щебенке Пикачо Гранде.

Но однажды все случилось по-другому. Как обычно, въехав на первую кривую объезда, я попытался анализировать свое подавленное состояние. И внезапно небо подернулось по сторонам косыми складками! А затем оно беззвучно разорвалось по диагонали!

Я надавил на тормоза и услышал глухой удар, как будто мои передние колеса снова ударились о покрытие дороги, свалившись с какой-то высоты. Я ощутил себя пробкой, которую начали вытягивать из бутылки. И поскольку места, куда я мог бы передвинуться, не было, а сила продолжала тянуть, мне пришлось снова нажать на акселератор и проехать вперед. Тянущая сила, пытавшаяся оторвать меня от сиденья, исчезла, и небо, по крайней мере видимый его кусочек, снова было спокойным и незапятнанным. Я трясущейся рукой вытер лоб. Что произошло?

А затем все повторилось! Как будто кто-то схватил ткань, на которой был нарисован мир, и стал тянуть в стороны! На этот раз автомобиль дернулся и накренился так, что меня крепко прижало к спинке сиденья. Прямо передо собой я видел тянущуюся вверх борозду, которая расширялась, превращалась в зияющий разрез. И не успел я глазом моргнуть, как мой автомобиль соскользнул прямо в него.

Я ничего не видел. Чувства находились в таком смятении, что я не мог уловить ничего определенного, кроме ощущения погружения в пустоту, а потом стремления быть рожденным на свет. Затем я распался на части и стал созвездием в ярком пустом небе. И мою кожу при каждом толчке терзали тысячи шипов терновника и миллионы кактусовых колючек.

Послышался звук, что-то вроде покк, и небо разгладилось. Я лежал на песке. По крайней мере я чувствовал песок под собой, а не так, как секунду назад, когда мне казалось, что меня расстреливают из пескомета. Как бы то ни было, я лежал на песке около своего автомобиля. То есть, около его половины. Потому что, когда я с трудом поднялся на ноги, то увидел только радиатор, колеса, ветровое стекло, переднее сиденье и ничего больше. Заднего сиденья не было. Задних колес не было. Багажника не было.

Я провел ладонями по боковой стенке машины, пытаясь найти какое-то объяснение. Ладони прошли по передней дверце и коснулись… ничего. Не то чтобы корпус кончился и руки пошли бы огибать его сзади. Нет, просто там, где должно быть продолжение автомобиля, не было ничего. И я не мог даже ногтя просунуть в эту пустоту.

Я прижал ладони к ушам и ощутил, как сквозь мое тело снова прокатились силовые волны, разделив его на полосы напряжения, то усиливающегося, то ослабевающего. Я отлетел от автомобиля с обрубленным хвостом и упал в песок лицом вперед. Снова появилось ощущение бесконечного полета и падения; все вокруг скользило и скручивалось, песок обрел вкус и запах, и я растворился.

На песке, на другой стороне небольшого водоема, пригибался к земле человек и напряженно глядел на меня. Я попытался выплюнуть песок изо рта, но сумел лишь слабо выдохнуть — ффпппп. Вторая попытка пошла лучше. Я приподнялся на локтях и коленках и подался вперед, борясь с какой-то силой, угрожающего отбросить меня назад, как только я хотя бы слегка расслаблю мышцы. Я ощущал себя так, как будто к каждой клетке тела был прикреплен конец туго натянутой резиновой ленты. Но я хотел воды — воды из пруда, за которым стоял, согнувшись, тот человек. И я полз вперед и дополз. Мое лицо с плеском погрузилось в воду.

Последовало мерцание призрачного света и прозвучало какое-то радужное эхо, и я чуть не утопился, прежде чем сумел достаточно напрячь мышцы рук и шеи, чтобы приподняться из воды. Я откатился недалеко от лужи и заморгал, чтобы стряхнуть воду с ресниц. Мне казалось, что, даже открывая и закрывая глаза, я преодолевал какое-то сопротивление.

Человек все еще стоял, согнувшись, на той стороне омута, но сейчас он недоверчиво смотрел на какую-то штуку, которую он держал обеими руками. Руки его тряслись, когда он поднял этот предмет и направил его на меня. Это было оружие, и колеблющийся ствол слабо блестел всего лишь в трех ярдах от моего лица. Он что-то надавил, и эхо, и радуги, и вспышки появились снова. Потом его руки бессильно упали вдоль тела и он снова уставился на меня. Я тоже смотрел на него, языком очищая рот от остатков песка и чувствуя, как капли воды стекают по моим щекам. Он, не отрывая от меня взгляда, отступил на шаг назад, его оружие упало на песок. Он пятился назад, пока не уткнулся в валун из золотисто-оранжевого гранита. Он метнул взгляд наверх, и я тоже посмотрел туда же.

Прямо в него целилась длинная блестящая металлическая штуковина. Сначала я решил, что это что-то вроде артиллерийского снаряда, но потом понял, что это какое-то транспортное средство. Вернее, его половина, свисающая под углом с чистого неба. Точно так же, как и мой автомобиль. Просто оставил сколько-то там дюймов за невидимой завесой. Просто за какой-то чертой его не было. Оно висело, проткнув небо.

— Прекрасно, — я неуверенно засмеялся. — Добро пожаловать в хорошую компанию. Только я всегда думал, что спутники круглые.

— Ты можешь говорить!

Он был взволнован. Я тоже. Я мог понимать его, но движения его губ не совпадали с тем, что я слышал, — как в кино с плохой синхронизацией звука. И что-то третье вклинивалось между моментом, когда он произносил слово, и моментом, когда я его слышал.

— Это точно, говорить я могу, — сказал я. — А чего ты ожидал? Что я буду подавать сигналы дымом костров?

— Ты ко-эвол с дикарями? — спросил он.

— Ко-эвол? Ну, братец, у тебя и словарь! — ухмыльнулся я. — С какими дикарями?

— Это, должно быть, хроноклазм, — сказал он, — хотя никто не планировал…

— Можно бестактный вопрос? — сказал я. — Что за кино ты тут строишь?

— Как ты меня разыскал? — спросил он угрюмо. — Этот сектор был дезактивирован целые десятилетия. Я и понятия не имел, что КАФКА имеет защиту против ЗАПТа. Мне все твердили, что от него нет защиты.

— Беглый преступник, а? — сказал я. — А этой штукой хотел меня пришить?

— Что хотел?

— Ну, убить.

— Совершенно незачем произносить это ругательство из пяти букв, — он поморщился с ханжеским отвращением. — Я только хотел испепелить тебя.

Он выставил вперед ногу и пошевелил свое оружие кончиком большого пальца. Затем его глаза сузились.

— Что это за форма на тебе? Ведь это не форма КАФКА?

— Форма? — я невольно посмотрел на свою фермерскую одежду. — Последняя модель Леви Стросс. Это не форма… ну, не вполне форма.

— По какой системе вы считаете время? — спросил он.

— Время? — Я немного расслабился, сидя на песке. Пока он говорил, то, по крайней мере, не хватался за этот свой ЗАПТ. — Дни? Часы? Месяцы? Какое время?

— Годы, — ответил он. — Я хочу знать, насколько глубоко я забрался в прошлое.

— В прошлое? — переспросил я. — А почем ты знаешь? Может, это будущее? В конце концов этот твой ЗАПТ не больно-то меня испепелил.

— Идиот! — огрызнулся он. — Чувствую, ты даже не Тех! Любой Тех знает, что в будущее двигаться нельзя. Просто некуда двигаться — если момента еще не было, то его и нет…

Песок дернулся в стороны и покрылся складками до самого края, где он смыкался с небом. Мы оба покатились кубарем. В падении я успел заметить, что небесный экипаж, висевший над головой, соскользнул вниз на ярд или что-то вроде этого. Я ударился о свою машину и убедился, что у нее появилось заднее колесо, поскольку врезался я головой прямо в ступицу. Над моей головой распахнулась дверца, и я вцепился в нее. Я услышал, как раскрылся «бардачок» для перчаток и сигарет и из него посыпалась разная мелочь. Совершенно механически я протянул руку и схватил свою пушку 22 калибра, когда она выскользнула из-под дорожной карты.

Потом я вспомнил про того парня — и вовремя — он как раз с искаженным лицом бросился на меня, пытаясь на этот раз использовать свое оружие, как дубинку. Я машинально выбросил вперед руки, чтобы защитить голову от удара и, естественно, сжал кулаки. Пистолет выстрелил, а парень взвыл. Он катался по песку, зажимая руку между коленками и завывая как койот. Я осторожно попятился от него, снова преодолевая непонятное сопротивление.

— Я, кажется, промахнулся, — сказал я с облегчением.

Парень ретировался под свой нависающий экипаж, все еще зажимая раненую кисть.

— Что за оружие! — сплюнул он. — Даже не обожгло.

Во-первых, я не прицелился, — ответил я. — А во-вторых, оно не обжигает, оно дырявит. Да и с чего я должен тебя сжигать? Все произошло случайно. И как насчет твоего хваленого оружия?

— Твой силовой луч выбил его из моих рук, — ответил он угрюмо.

— Какой силовой луч? — спросил я. — Это был кусок свинца. Он заинтересованно поднял голову.

— Ты хочешь сказать, что твое оружие ускоряет твердые предметы? Так значит, это примитивная эпоха. Практически нетехническая! — Это было произнесено, как если бы это было оскорбление.

— Да? — Я приподнял бровь. — Однако мое оружие вывело тебя из игры, а не наоборот. А твое даже не обожгло меня! И если бы этот кусок твердого вещества попал в тебя, а не в твою штуковину, ты бы сейчас весь песок кровью забрызгал!

Он заткнулся и не знал, что ответить. Он бросил на меня злобный взгляд, а затем его глаза расширились, как будто он увидел что-то за моей спиной. Его челюсть отвисла.

— Старый трюк, — сказал я, — и если ты думаешь, что…

И тут уже моя челюсть отвисла, когда я почувствовал что-то вроде ожога на руке и увидел, что рукав моей рубашки пронзила стрела.

— Ничего себе дела, — заорал я, — чем дальше, тем хуже!

Я выдернул стрелу из рукава и обернулся. Тот, кто стоял передо мной, возможно, был индейцем, но в таком случае это был самый волосатый из них. На нем была задубевшая шкура какого-то зверя, закрывавшая его по диагонали, от плеча до колена на другой стороне тела. У меня как раз хватило времени, чтобы плюхнуться в песок, и вторая стрела пронеслась мимо меня. Еле слышное твэээнг тетивы лука было заглушено воплем того парня, из будущего. Стрела пропахала шрам по его щеке от уголка рта до уха и кровь сочилась сквозь пальцы прижатой к лицу руки. Глаза его были полны боли и удивления.

Я хотел всего лишь попасть в лук из своего пистолета 22 калибра, но в момент выстрела все та же таинственная сила в очередной раз волной прошлась по моему телу, и у меня что-то оборвалось в области желудка, когда я увидел, что выстрелил именно в тот момент, когда ствол был направлен прямо на прикрытое шкурой брюхо дикаря. Он стоял и глядел на меня и больше ничего. Я попятился и наткнулся на свою машину.

— Братец! Я страшно рад, что я такой плохой стрелок: я опять промахнулся!

— Чем промахнулся? — У него тоже движения губ не совпадали со словами. — Ты же не вооружен.

Он извлек из колчана, висевшего у него за спиной, еще одну стрелу и плавным отточенным движением наложил на лук и натянул тетиву до упора, так что каменный наконечник коснулся согнутого дерева.

— Эй, — воскликнул я, — зачем эта кровожадность? И с чего это вы все так жаждете меня продырявить? Я здесь недавно и никому еще не успел навредить!

— Ты чужак. — Для дикаря это было достаточным основанием.

— А я должен был опередить тебя, пока ты сам это не сделал, — это сказал другой парень.

— Прекрасно. Я — человек мирный, — сказал я. — Никому не повредит, если мы малость потолкуем. Садитесь!

Я махнул рукой в сторону парня из будущего.

— Прямо там, под своим экипажем, если это экипаж. Кстати, тебя не удивляет, что он вот так висит в воздухе?

— А ты! — Я указал на дикаря. Тот все еще держал стрелу на тетиве. — Ты же видишь, что мы безоружны. Никто из нас не может тебя достать. Отложи эту штуку на время.

Он медленно опустил лук.

— Что это? — спросил он, мотнув щекой в сторону моего автомобиля.

— Это? — переспросил я. — Это мой автомобиль. В действительности у него четыре колеса, а не три.

Я почему-то стыдился, что моя машина выглядит так нелепо.

— На этой штуке я разъезжаю туда-сюда.

Я надеялся, что то, что позволяло нам понимать друг друга, хоть мы и говорили на разных языках, сделает мои слова имеющими хоть какой-то смысл для этого дикаря.

— А почему не пешком? (Мои надежды, как видно, оправдывались).

— За сотню миль? — сказал я. — Даже за две сотни?

— А зачем ходить так далеко? — спросил он.

— Ну, потому что то, чего я хочу, находится так далеко.

— А откуда ты это знаешь?

— Потому что я там уже был до этого. Братец! Ну ты и любознателен!

— Так почему ты там не останешься, если там находится то, что тебе надо?

— Ну, — я почесал переносицу, — я хочу много разных вещей. И не все они находятся в одном месте. Разбросаны по разным местам.

— Еда, везде еда, — сказал дикарь, — и бабы везде бабы.

—Есть и другие нужные вещи, — ответил я.

— Убежище от холода и от слишком больших зверей, чтобы их можно было убить… — Он презрительно пожал плечами.

— Есть еще и другие вещи, — настаивал я. — Жизнь это не только… не только… Словом, есть и другие вещи.

— Необходимые для жизни?

— Необходимые для жизни, — мне приходилось верить в свои слова перед лицом его скептицизма. — Хоть если ты не можешь коснуться или увидеть…

Я даже вспотел. Я никак не был готов к такой дискуссии, с такой вот аудиторией.

Дикарь открыл рот, помедлил. Он выглядел озадаченным и задумчивым. Его рука потянулась к плечу, рот закрылся.

Я обернулся посмотреть на другого парня и снова ощутил волны напряженности в теле и, в частности, в голове, которые, извиваясь, проходили через линию между ушами и выходили из головы в районе макушки.

— Если бы у меня был мой ЗАПТ… — проворчал парень из будущего.

— Почему тебя так тянет убивать? — спросил я. — В настоящий момент тебе никто не угрожает.

— В каждую секунду мне угрожает каждый, кого я вижу, — он дотронулся до своего разбитого оружия. — Или ты испепелишь, или тебя испепелят — это знает любой Тех еще в детском аду.

Его сморщенное лицо выглядело смертельно усталым.

— Насчет детского ада, это, конечно, шутка — у нас так шутят. Но закон у нас такой, что каждый должен быть вооружен с самого первого своего появления в обществе. Говорят, что треть выпускников детского сада не переживает первого года после выпуска. Настоящий, живой ЗАПТ, когда ты впервые применяешь его, это такое развлечение!..

— Ты хочешь сказать, что там у вас все такие же кровожадные, как и ты? Что вы убиваете только потому, что кто-то появился перед твоим ЗАПТом? Так у вас, наверно, повсюду мертвецы валяются! Горы трупов!

— Если бы у меня был функционирующий ЗАПТ, — грубо оборвал он меня с искаженным лицом, — ты бы поплатился за все эти оскорбления!

Он был белый от гнева и отвращения.

— Убийства, смерть, кровь, трупы? — я выложил перед ним весь набор слов, которые его задевали, — это, что ли. оскорбление? Но ведь вы же, очевидно, убиваете так же естественно, как дышите…

— Существуют условности и приличия, — настаивал он. — Только Нетех обладает таким ограниченным словарем, что вынужден прибегать к подобным выражениям…

Я недоуменно покачал головой и решил сменить тему.

— Хотел бы я знать, — начал я.

— Что тебе это даст? — спросил дикарь.

— Зачем заниматься глупостями? — спросил другой.

— Хотел бы я знать, — настаивал я, — как мы сюда попали. Я направлялся в город…

— А я пытался найти убежище, — сказал парень из будущего, снова опуская лицо. — Я так устал от усилий остаться живым…

— Я охотился, — сказал дикарь, — это место водопоя…

Мы все посмотрели на спокойную гладь воды и помолчали.

— Но я все же хочу знать, — продолжал я, — как мы попали сюда вместе. Ведь мы из разных времен. Что с нами случилось?

Оба неуверенно посмотрели на меня, потом друг на друга.

— И еще я хочу знать, почему твой ЗАПТ не смог сжечь меня.

Человек из будущего посмотрел на свое разбитое оружие и что-то угрюмо пробормотал.

— И почему мой пистолет не повредил тебе.

Я кивнул в сторону дикаря.

— Но он распотрошил его ЗАПТ. — Я мотнул щекой в сторону человека из будущего. — И еще — почему твои стрелы поразили нас обоих?

Я обменялся взглядом с дикарем.

Не успел никто из нас рта открыть, как снова началась эта чертова свистопляска. Все вместе, втроем, мы одновременно затряслись и закувыркались. И в то время как я пытался уберечься от чужих локтей и пяток, некое воспоминание всплыло в моей памяти. Откуда-то из темноты донесся до меня незабываемый мамочкин голос: «Если вы, ребята, не перестанете ссориться, я вас всех посажу в мешок и буду его трясти, и посмотрим, кто из вас выскочит первый!»

Из передряги мы выскочили все втроем одновременно. И вот я валялся лицом вниз на краю лужи, поперек ног дикаря, намертво придавив его своим весом, а сверху на меня навалился тот парень. Я напрягся и сбросил его так, что он откатился в сторону. Я вытащил дикаря из воды. Он давился и кашлял, задыхаясь от попавшей в горло воды, и мне пришлось шлепнуть его несколько раз по спине. Он отдышался и отполз на безопасную дистанцию к большому валуну.

И тогда я увидел! Еще двух! Примерно моего возраста! И, кажется, из моей эпохи! Они терпеливо стояли и ждали, пока мы их заметим. Как по мне, так они смахивали на связистов, ищущих обрыв провода, или на дорожных ремонтников. Только вот их силуэты мерцали и извивались — по крайней мере мне так казалось. Интересно, как их воспринимали дикарь и парень из будущего?

— Все в порядке? — мои уши услышали знакомый оборот, но глаза опять увидели, что движения губ не соответствуют услышанному. Мы все трое кивнули. Прекрасно! Значит, между нами было что-то общее. Мы все могли сказать «да»!

— Тоже влипли? — спросил я полувопросительно-полуутвердительно.

— Нет. Мы пришли, — сказал один из них, тот, чей контур мерцал со слабым светло-вишневым отливом, — чтобы освободить вас.

— Что?.. — я проглотил слюну. Эти парни казались мне до странного знакомыми! Я не мог понять — откуда я их знаю, но какой-то внезапный ужас перехватил мне горло. — Почему…

— Если бы вы закончили ваш вопрос, — предложил тот, что мерцал с зеленоватым отливом.

— Кто вы такие? — спросил я.

Мерцающий зеленым бросил взгляд на мерцающего вишневым.

— Я так и знал, что когда-нибудь у меня будут из-за этого неприятности. Никогда не мог как следует выучить таблицы терминологии разных эпох. Кто мы здесь?

Вишнево-мерцающий ухмыльнулся.

— Он тебя спросил. Ты и отвечай. Валяй, скажи человеку.

— Ладно, — ответил зелено-мерцающий. — Эту терминологическую таблицу я все же когда-то выучил на пари, хотя и без указания эпох. Прогоню весь список. Мы…

И он долго и занудливо зачитывал список терминов, ни один из которых ничего мне не говорил. Однако примерно через шесть слов он произнес название, от которого дикарь задохнулся и попытался забиться под валун. Он запустил руку за пазуху и извлек оттуда какой-то небольшой узелок. Должно быть, амулет. Он сжимал его трясущимися руками и все пытался съежиться до полной незаметности. Глаза его были раскрыты настолько широко, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Зелено-мерцающий ободряюще улыбнулся ему, сказал: «Не бойся» и продолжил зачитывать свой список. Я вдруг уловил в очередном слове что-то знакомое, затем еще, а затем…

— Ангелы! — воскликнул я. — Вы ангелы?!

— Видимо, в твою эпоху нас называют так, — сказал зелено-мерцающий и произнес еще ряд слов, пока не вздрогнул парень из будущего. Челюсть его глупо отвисла. Он сглотнул слюну.

— Но вы не существуете! Это всего лишь фольклор Нетехов!

— Мы перед тобой, — сказал вишнево-мерцающий серьезно. Парень оцепенел.

— Так, значит, возможно, Нетехи правы, когда говорят, что существует нечто высшее, чем ТЕХ… что мы всем обязаны кому-то…

Можно было видеть, как на лице его отражаются отвращение, тошнота. Он отвернулся и наклонился, прижав руку к горлу, — у него начались предрвотные спазмы. Казалось, что с помощью рвоты он хочет избавиться от чуждой, непереносимой для него идеи.

— Вы действительно посланцы Бога? — выдохнул я, все еще пытаясь осознать эту мысль.

— Помимо всего прочего, еще и посланцы, — ответил зелено-мерцающий. — Об этом, собственно, и идет речь.

Он обратился только ко мне.

— Именно ваша эра является причиной всего происшедшего. Вы по всему свету строите дорожные развязки. К сожалению, некоторые из них, спроектированные лучшими дизайнерами, построены совершенно случайно, разумеется, по проникающим схемам. И когда происходит прокол, то нарушается линейность и других последовательностей и все кончается такими вот коллизиями. Мы пришли, чтобы устранить проникновение и запечатать его, чтобы избегнуть повторения.

— Сначала надо восстановить порядок.

Вишнево-мерцающий висел в воздухе и давил на нос свисающего с неба экипажа. Легко опираясь ногами в невидимое нечто, он толкал ладошкой экипаж из будущего, запихивая и запихивая его назад, в небо, пока не раздался долгий звук слууууп и машина не исчезла. Небо изгибалось над нами чистое, без шрамов. Вишнево-мерцающий спустился вниз, легко спрыгнув на песок около омута.

— Куда… где… — парень из будущего стоял на подкашивающихся ногах, вытирая тыльной стороной ладони перепачканный рвотой рот. Вишнево-мерцающий набрал воды в сложенные чашкой ладони и протянул ему.

— Не прикасайся ко мне! — человек из будущего попятился. — Ты не существуешь! Ты всего лишь ругательное слово из пяти букв для любого Теха и больше ничего! Ты не можешь существовать, потому что в таком случае старшим над тобой должен быть…

Он увязал в противоречиях, не в состоянии ухватить и переварить чудовищную для него истину.

— Да, ты Тех, — сказал вишнево-мерцающий. — Значит, должен рассуждать логично. Раз ты видишь нас и знаешь, что мы существуем, значит, мы должны существовать. Ты бы мог рассказать другим…

— Рассказать другим! — воскликнул этот парень. — Да что я — свихнулся, что ли? Сказать им! Чтобы меня подвергли эвтаназии?!

Вишнево-мерцающий со вздохом покачал головой и поднял сломанное оружие человека из будущего. Он пробежался по нему пальцами, и оно восстановилось и засверкало как новенькое, став таким, каким оно было до того, как моя пуля его поразила. Парень из будущего лихорадочным движением схватил оружие и попятился. Ствол оружия описывал небольшую дугу, держа всех нас в секторе прицела.

— Ну! — проскрипел он зубами, явно пытаясь подавить новый приступ тошноты, — сейчас я вас!

Эхо, радуги, полыхание огней! Все сгинуло, кроме фейерверка, омывающего меня со всех сторон. Оба ангела исчезли — растворились в серебряном отражении, которое выросло до самого неба, а потом, в свою очередь, соскользнуло в мерцание воды в луже.

Парень из будущего всхлипывал, вцепившись в свое оружие. Дикарь вжимался, скорчившись, в валун и расширенными глазами глядел на меня. Я смотрел на место, где стояли ангелы, с глубоким чувством потери.

А затем они снова возникли! Как будто и не исчезали! Вишнево-мерцающий щелкнул пальцами, и парень из будущего исчез. Это сопровождалось легкими кшшшш.

— Несчастная, бурная, бессмысленная эпоха. — Зелено-мерцающий задумчиво покачал головой, затем посмотрел на вишнево-мерцающего. — А ведь никто нам не сказал, что это — переломный момент истории! Я думаю, возрождение отсюда и пошло, потому что он будет рассказывать другим и будет пытаться учить их. А они его подвергнут эвтаназии…

Он присел на песок и пробежался пальцами по обширной территории, ухитряясь при этом не двигаться с места. Затем он исследовал содержимое ладони.

— Четыре волоска, один кусочек ногтя и две капли крови с исцарапанной щеки. Он никогда не умел управлять своими чувствами. Это, кажется, все.

Он обвел ладонь указательным пальцем другой руки, и все, что на ней было, сгинуло в сильной зеленой вспышке. Оставшийся прах он быстро сдул с ладони.

Зелено-мерцающий повернулся к дикарю, который собрал к тому времени все свое мужество и стоял спокойно и прямо, вцепившись в амулет.

— Не бойся, — услышал я голос зелено-мерцающего, хотя движения губ не соответствовали произносимому.

— Разреши мне бояться, — сказал дикарь голосом сначала неуверенным, но затем окрепшим. — Это добрый страх. Вынести его, испытать его один или два раза в жизни, значит стать сильным. Но пережить его заново означает стать безумным и смущать других.

Он протянул вперед раскрытую ладонь с амулетом.

— Коснись моей Удачи, чтобы я мог стать вождем среди своих, чтобы я мог поведать им, что есть еще вещи в этой жизни, кроме охоты и сытого брюха.

Зелено-мерцающий коснулся талисмана. Зеленое мерцание усилилось и стало, кажется, почти ощутимым. Затем оно поблекло, и дикарь осторожно спрятал свою Удачу за пазуху.

— А теперь, — сказал зелено-мерцающий весело, — мы вернем тебя назад. Добрых пиров! Коротких зим!

И он щелкнул пальцами. Дикарь исчез.

— Достойный предтеча Давида, — сказал зелено-мерцающий, — Царь Давид, это…

— Я знаю, кто такой Давид, — ответил я, размышляя о том, что моя речь выглядит бледновато после чеканных фраз дикаря. Мы много теряем, боясь показаться неловкими или эмоциональными в наше время! И вот я стоял один у водопоя рядом со своим обрубленным автомобилем и двумя ангелами. Ангелами! Один из них, между тем, тщательно очистил песок от всяческих следов пребывания на нем исчезнувшего дикаря.

— Что-то не больно вы тянете на ангелов, — заметил я как бы между делом.

— А ты когда-нибудь пробовал наводить порядок в трех континуумах… м-м… трех измерениях и носить при этом нимб, крылышки и… эту… арфу!

Вишнево-мерцающий на этот раз говорил прямо, на моем языке, а под конец фразы неловко сорвался на пронзительный визг.

— Ну конечно, на приемы надо являться одетым соответственно, и работа требует спецодежды, особенно когда ты универсал и являешь собой комбинацию… или эквивалент… ну, словом, мы нечто вроде электриков или ремонтников, в общем, мастера на все руки… Одно знаю точно — мне необходимо освежить запас терминологии!

— А я думал, ангелы проводят большую часть своего времени, восхваляя Господа… — начал я.

— А чем еще является честный труд? — возразил вишнево-мерцающий. — Но, возвращаясь к теме…

— Но я хотел бы еще узнать у вас..! — запротестовал я. Вопросы роились в моей голове, как осы, и я не знал, который задать первым.

— Что же? — спросил зелено-мерцающий, одновременно заталкивая мою машину назад, сквозь грань мироздания.

— Как характерно, — заметил вишнево-мерцающий, прочесывая песок и заметая следы моего на нем присутствия. — Любопытство людей этой эпохи настолько сильно развито, что они забывают бояться…

— Хочу знать, каким образом схема дорожной развязки в виде «клеверного листа»…

— Ну хорошо, слушай, — сказал зелено-мерцающий, — или надо говорить: «внемли»?

Он посмотрел на меня. Я покачал головой. Он тоже покачал головой.

— Опять неверная терминология. «Внемли» больше сочетается с «не ведай страха». Да, так слушай. Каждый момент так близок к любому другому каждому моменту — так близок, как будто они нарисованы на тонкой пластиковой пленке, каждый на своей стороне…

— Ты хочешь сказать, что прошлое, настоящее и будущее одновременны? — спросил я.

Зелено-мерцающий вздохнул.

— Тебе следует определять свои понятия. Парень! Это же додуматься надо! Прошлое — настоящее — будущее — одновременны! Как бы то там ни было, они очень близки и взаимодействуют. Так и должно быть. Но они должны взаимодействовать, а не взаимоперемешиваться, потому что тогда путаница возникает страшная. И когда некая масса перемещается по такой вот схеме, происходит проникновение — результат ты сам видишь. И мы должны, как следствие, во всем разбираться, восстанавливать линейность и помечать нужное место знаком, чтобы избегнуть повторения.

— Помечать знаком? — спросил я. — Вы можете прекратить такие вот вещи всего лишь с помощью знака?

— Конечно, — ответил вишнево-мерцающий. — Если он, кроме терминологии, не забыл еще и справочник графических заклятий!

— Оставь, — запротестовал зелено-мерцающий. — На квалификационных экзаменах я обошел тебя по очкам.

— Да, на три балла! — парировал вишнево-мерцающий, — и то, небось, пришлось Писцов подмазать…

Зелено-мерцающий вдруг вспомнил о моем присутствии и деликатно покашлял в слегка грязноватую руку.

— Ты что-то спрашивал?

Он был весь внимание.

— Знак, — напомнил я.

— Ах да, — сказал он небрежно. — Любой знак является заменителем чего-либо. Заменителем слова или заменителем действия, или заменителем функции. Мы используем трехчастный символ творения.

Он замолчал, но тут же заметил, что я с нетерпением жду объяснения.

— Гм… — Его губы беззвучно задвигались, и я решил, что он снова галопом проносится по очередному списку терминов. Наконец его лицо просветлело и он произнес полувопросительно:

— Троица?

— Троица? Как в церкви? — спросил я растерянно.

— Да, — кивнул он обрадованно. — Если, конечно, для тебя не является более знакомым…

Но движения его губ не сложились в знакомый мне звук.

— Троица, — сказал он и снова кивнул. — Таким образом, когда мы выправляем линейность, мы опечатываем необходимое место этим знаком, и встроенная в него функция надежно все защищает!

Он завершил объяснение в мажорных тонах.

— Теперь твой экипаж, — радостно заявил вишнево-мерцающий, и вдвоем они пропихнули мой автомобиль сквозь нечто. Я почувствовал себя несколько одиноким, когда услышал протяжное «слууууп» и увидел, что он исчез. Волны напряженности протянулись от меня к нему, когда он двигался.

— Теперь ты… — Вишнево-мерцающий уже сложил пальцы для щелчка.

— Подождите! Подождите! — Я протянул вперед руку. — Подождите минуту!

Они обменялись терпеливыми взглядами.

— Да? — сказал вишнево-мерцающий.

— Почему ЗАПТ того парня из будущего не повредил мне? А дикарь смог поранить нас обоих?

Я выложил им первый попавшийся из миллиона вопросов, роящихся в моем мозгу.

— А, это, — сказал вишнево-мерцающий. — Потому что и лук, и стрелы изобрели до появления на свет вас обоих. Ваше оружие бесполезно против дикаря, а он мог убить вас обоих. А ты мог бы убить парня из будущего, но он, бедняга, не смог бы никому из нас причинить вреда, даже и своим ЗАПТом. Его оружие не может воздействовать на время, предшествующее его собственному. Ясно?

— А-а, — сказал я тупо. — Да. Понятно. Но тогда… ну…

Я ощутил, что лицо мое напряглось от благоговейного ужаса.

— Вы двое — действительно настоящие ангелы?

— Ангелы! — ответ прозвучал, как раскаты удаленного грома.

— И вы действительно представали перед ликом Господа?

— Представали перед ликом Господа! — множество голосов вторило эхом с холмов. Сияние их лиц заставило меня зажмурить глаза. Они больше не были моими современниками. Они были вне времени.

— И вы действительно видели Его во всей Его славе?

— Во всей Его Славе! — как будто бы множество небесных обитателей подтвердило ответ, а на этих двух я смотреть уже не мог — так ярко сияли их фигуры и лики.

— И он касался вас Своими Божественными Руками?

— Своими Божественными Руками! — утренние звезды присоединились к хору беззвучных голосов чистой радости.

— Тогда… тогда… — я задыхался от волнения, прикрывая глаза тыльной стороной ладони, — позвольте мне… позвольте мне коснуться вас!

— Нельзя.

Эти слова вернули меня на унылую песчаную поверхность к угрюмому мерцанию воды.

— Но почему! — закричал я. Мой гнев был составной частью моего экстаза.

— Пойми нас правильно, — сказал вишнево-мерцающий, снова принимая облик девятнадцатилетнего или двадцатилетнего связиста. — Это не запрет. Это констатация факта. У тебя просто ничего не получится. Сам убедись.

Он протянул руку ко мне, и я попытался ее коснуться. Я не смог даже пальцем коснуться хоть чего бы то ни было. Моя рука прошла сквозь его руку, как сквозь воздух.

— Так что извини, — сказал он, — ничего не поделаешь — линейность моментов времени… Проникновение создает слишком много проблем. Чтобы его допустить, необходимо специальное разрешение. Мы, на своем уровне, о таких вещах и не мечтаем.

— Так значит вы не здесь, — сказал я, чувствуя себя обманутым. — Или я не там…

— Здесь — там! — Вишнево-мерцающий улыбнулся. — Опять словесная игра.

И он щелкнул пальцами.

— Игра… игра… игра… — шепчущее эхо обежало окоем от горизонта до горизонта. Я стоял около своего съехавшего с проезжей части дороги автомобиля, по другую сторону «клеверного листа», и повторял умоляюще:

— Еще… еще… еще!

Секундой позже я глупо тряс головой и моргал глазами, обозревая знакомый пейзаж и чувствуя странную легкость в теле, свободном от полос и волн напряженности.

«Ну что ж! — подумал я, забираясь в машину. — Я встретил ангела! Даже двух ангелов!»

Да. Так оно и было. И теперь, временами, я расслабляюсь и мысленно переживаю все происшедшее со мной снова и снова и особенно люблю это делать, прочитав в газете особо мрачные, и кричащие заголовки. Меня успокаивает мысль, что существует знак, который не даст «клеверному листу» выйти из-под контроля. Потому что если существует знак для дорожных развязок, то, значит, существуют также знаки для того, чтобы держать под контролем и более важные вещи. И я теперь в любых случаях стараюсь не паниковать, а проявлять выдержку и терпение. Так оно приятнее.

Знак? О, я кое-что разузнал про него. Его можно увидеть в каком-нибудь укромном местечке на каждой дорожной развязке. Даже строители не знают, зачем он там находится, а иногда вообще не знают, что он там находится. Иногда он выцарапан где-нибудь на стальной конструкции, иногда встроен в решетчатые перила заграждения. Или же он отпечатан в бетоне вместе с датой постройки и фамилией подрядчика. Советую временами отыскивать этот знак и убеждаться, что он всегда на месте — треугольный и надежный.

От составителя

Перед вами сборник рассказов англоязычных авторов, успешно работающих в жанре фантастики: научной, сказочной (или „фэнтези”), социальной, юмористической. В этой книге их объединяет одно имя — имя переводчика.

Сборник составлен из переводов минского писателя-фантаста и переводчика Евгения Дрозда, уже известного читателям публикациями повестей, рассказов и переводов в журналах „Парус”, „Неман”, „Уральский следопыт”, „Родник” (минский), в сборниках „Ветер над яром”, „Продается планета”, „Крылья ночи” и других.

Хочется верить, что эта новая встреча с работами Евгения Дрозда доставила читателям радость.

Примечания

*

Рассказ написан в 1955 году.

Content

Рейнольдс Мак и др Общественное порицание

Мак Рейнольдс Наросло по процентам

Эндрю Нортон Наследие Сорновой Топи

Аврам Дэвидсон Голем

Зенна Хендерсон Стены

Стиви Аллен Общественное порицание

Эндрю Нортон Бездарный маг

Зенна Хендерсон Треугольный и надежный

От составителя

Примечания