Вольфганг Хольбайн, Хайке Хольбайн

МИДГАРД

Wolfgang und Heike Hohlbein

Midgard

Рисунок на переплете А. Державина

Для среднего и старшего школьного возраста

Original titel MIDGARD

Copyright © 1987 by Verlag Carl Ueberreuter, Wien

© Перевод, Королева E. И., 1997

© Иллюстрации, Медведев Е. А., 1997

© Художественное оформление, АРМАДА, 1997

* * *

Глава первая

ЧЕРНЫЙ КОРАБЛЬ

Наступил первый день Вечной Зимы — последние долгие сумерки времен, за которыми уже не будет ни весны, ни лета. Но никто этого не знал, а если бы даже узнал, то не поверил. Ведь то утро было особенно прекрасно, заполнено золотистым светом и редкой прозрачности воздухом, который замечаешь лишь в немногие дни в году. Здесь, на севере Мидгарда, зима наступала очень рано, а уходила поздно.

Лиф встал рано, до петухов, которые каждый день неприятными голосами вырывали его из недолгого сна, и спустился к берегу океана, чтобы посмотреть восход солнца. Он любил такие дни. Их мирная тишина, наступавшая с сумерками и уходившая с пробуждением жизни на хуторе, замещала ему многое. Жизнь Лифа была трудна, но ничем не примечательна — такая же, как и у его сверстников из хуторов, рассеянных вдоль побережья Холодного Океана. Но он был одинок, и, пожалуй, именно это отличало его от остальных, ведь насколько суровой и холодной была земля, настолько добросердечными и приветливыми были ее люди. И не они были виноваты в его одиночестве. Просто… Лиф был другим. Никто ему об этом не говорил, все, знавшие его, старались, чтобы он этого не почувствовал, но он уже с раннего детства это знал. Когда его ровесники играли в снежки или в салки, он часто сидел на берегу на высокой отвесной скале, смотрел на море и мечтал. О чем он думал? Если бы его об этом спросили, он не смог бы ответить. В его фантазиях было то, чего он никогда не видел, страны, о которых он никогда не слышал. Ему было безразлично, что другие дети нисколько на него не похожи, что о нем шушукаются и добродушно посмеиваются. Измениться он все равно не смог бы.

Не думал он об этом и в это утро, наблюдая восход солнца, кутаясь в меховой плащ и укрывшись от ледяного ветра под поваленным ясенем, похожим на спящего великана. Лифу нравилось здесь сидеть и смотреть на золотистый свет и равномерно катившиеся волны Холодного Океана. Ему казалось, что его ждет что-то великое и важное, и, когда он здесь сидел и смотрел на море, это чувство превращалось в непоколебимую уверенность. Он также знал, что это «важное» связано не с его жизнью на хуторе, а с чем-то могучим и до сих пор неизвестным. Вряд ли стоило думать только о поддержании очага и работе во дворе. Лиф не был лодырем — наоборот. Озрун, его приемный отец, часто хвалил мальчика за осмотрительность и прилежание. Он безропотно исполнял все порученные ему работы. Но он был уверен, что ему не придется всю жизнь пасти коров, рубить в ближнем лесу дрова, вычищать стойла, плести рыболовные сети и выполнять разные работы. Жизнь должна быть гораздо богаче, в этом он был убежден.

В свои четырнадцать лет Лиф, конечно, как и все мальчики, мечтал о приключениях и дальних странах и ждал от жизни больше, чем остальные. Дело в том, что происхождение Лифа окружала тайна.

На языке Мидгарда[1] «Лиф» означает примерно то же, что и «жизнь», и это имя дано было ему не случайно. Однажды утром — это было начало другой, очень холодной зимы — Озрун нашел его в маленькой, искусно изготовленной из дерева и отделанной золотыми гравюрами лодочке, которую прибило к берегу. Ребенок был завернут лишь в тонкий льняной платок. На его шее висела золотая цепочка с неизвестной монетой. В сущности, Лиф давно должен был умереть, ведь океан редко отдавал то, чем однажды завладел, и недаром носил свое имя. Даже летом вода была такой холодной, что никто не отваживался купаться. К тому же на прошлой неделе бушевал сильный шторм, подобного которому на побережье не помнили даже старики.

Но ребенок был жив и даже не простудился, когда Озрун принес его домой и решил назвать Лифом. Лиф никогда не болел, а ссадины и раны, которые он неизбежно получал во время работы на хуторе, заживали гораздо быстрее, чем у остальных.

Когда зима окончилась и миновала весенняя распутица, Озрун стал допытываться, откуда ребенок родом; сначала он расспрашивал людей вдоль побережья, а потом через путешественников и купцов наводил справки в более отдаленных селениях. Но никто не объявился, поэтому Лифа приняли в семью Озруна. Маленькая лодочка, в которой его прибило к берегу, теперь лежала на чердаке Озруна, надежно спрятанная под шкурами и одеялами, чтобы золото не приманило воров. А монету с дырочкой Лиф все еще носил на шее, правда, цепочка давно уже разорвалась, и ее заменили тонкой кожаной лентой.

Иногда он спрашивал себя, не потому ли он так любил здесь сидеть и смотреть на море. Никто не знал, откуда началось его таинственное плавание, но мальчик был уверен, что он родился не на этом побережье, быть может, даже не в Мидгарде, а в одной из неведомых стран по другую сторону Холодного Океана.

Хриплый крик петуха заставил Лифа виновато очнуться от грез. Он вскочил и оглянулся на двор. Три маленьких, сложенных из торфяных кирпичей дома тихо стояли под покровом снега, но мальчик знал, что через несколько минут тишину нарушит громкий шум, закипит работа, и безупречную белизну свежевыпавшего снега пересекут следы людей и животных. Настала пора возвращаться. Озрун никог да не бранил Лифа за то, что тот сидел и смотрел на восход солнца, но его приемному отцу это не особенно нравилось.

Лиф встал, стряхнул снег с плаща и потер окоченевшие руки. Повернув назад, он возвращался на хутор, как вдруг заметил корабль.

Он казался тенью, внезапно возникшей на горизонте и подскакивающей на волнах в золотисто-багряном свете утреннего солнца, и двигался гораздо быстрее, чем все корабли, когда-либо виденные Лифом.

Растерявшись, мальчик возвратился к берегу, перелез через ствол ясеня и подошел к краю скалы. Когда он выбрался из-под поваленного дерева, ветер обжег его лицо, но Лиф не почувствовал этого, настолько заворожило его зрелище корабля.

Через несколько минут мальчик заметил мощный, туго надутый парус и огромную волну перед носом корабля. Корпус судна и парус были черными со странным, мягким и шелковистым блеском, словно корабль состоял не из дерева и парусины, а из черного перламутра.

Но не один только цвет парусника наводил страх. За то время, что Лиф просидел здесь, наблюдая море, он перевидал бессчетное количество кораблей, но такого, как этот, не видел никогда. Его корпус был слишком широк, а дерзко возвышающийся нос увенчан страшной головой дракона, подобную которой можно было увидеть лишь в кошмарных снах. Зубчатый таран, составлявший по длине почти половину судна, время от времени всплывал из пены волн, а весла, которых с каждого борта корабля было не меньше дюжины, двигались подобно черным и блестящим лапам огромного насекомого. Лифу чудилось холодное дыхание мрака вокруг корабля, изгонявшее от себя все живое, находящееся поблизости, что заставило его содрогнуться от ужаса.

Черный парусник подходил все ближе. Вдруг Лиф понял, что его могут увидеть с корабля. Мальчика охватила дрожь, он поспешно отступил за поваленный ясень, нагнулся так, чтобы из-под покрытого белой корой ствола выглядывала только его голова, и попытался побороть ужас, разраставшийся в его душе.

Корабль почти достиг берега и стал разворачиваться. Весла работали в бешеном темпе; развернувшись на три четверти, он какое-то время двигался против ветра, однако натяжение паруса, вопреки всем законам природы, нисколько не ослабело. Наконец он замедлил ход и, повернув к берегу нос, неподвижно застыл.

Ужас Лифа достиг предела. Корабль находился внизу, как раз под ним, удалившись от берега ровно настолько, чтобы мальчик мог видеть его с высоты своего укрытия, а страшная голова дракона на носу корабля, казалось, смотрела прямо на Лифа.

Потом судно исчезло.

Это произошло невероятно быстро. Тьма, окружавшая корабль, сгустилась, стала еще черней, и вдруг судно исчезло, море опять стало гладким, как будто корабль никогда и не существовал. Лиф вскочил, заковылял к краю скалы и уперся руками в колени, чтобы пониже нагнуться. Его взгляд скользил по покрытому коркой льда берегу у подножия черной отвесной скалы, исследовал море. Но он не увидел ничего, кроме лениво подкатывающихся волн, поднимающих мелкие брызги пены там, где натыкались на рифы, расположенные у поверхности воды.

Он помнил, с какой бешеной скоростью бороздило море это огромное судно. Но даже если бы оно двигалось вдесятеро быстрей, все равно ему потребовалось бы время, чтобы исчезнуть, пока он вскакивал и подбегал к краю утеса. Побережье простиралось на запад и восток ровно, как по ниточке, и на протяжении многих миль не было ни бухты, ни выступа скалы, за которым смогла бы спрятаться даже рыбацкая лодка.

Однако судно пропало, бесследно исчезло, как утренний туман, рассеивающийся под первыми лучами солнца.

На минуту Лиф подумал: может, это обрывок его грез, который он перенес в действительность? Но он чувствовал, что это не так. Корабль действительно находился здесь и был так же отчетливо виден, как скала, на которой он сейчас стоял.

Его сердце часто забилось, когда он вспомнил о черной голове дракона на носу корабля. Здравый рассудок подсказывал, что это невозможно, но в огромных, величиной с кулак, глазах дракона ему почудилась кровожадность. Внезапно Лиф обнаружил, как близко он подошел к краю скалы. Он осторожно отполз назад, выпрямился и отступил еще на несколько шагов. Ветер растрепал его волосы, от холода слезились глаза. Он снова наклонился и посмотрел вниз. Единственным звуком было шипение и плеск волн. Судно исчезло.

Лиф постоял немного, затем повернулся и быстрыми шагами пошел к дому.

Озрун, Фьелла и их сыновья, Мьёльн и Свен, уже проснулись и завтракали, когда появился Лиф. Озрун посмотрел на него с осуждением, так как с его приходом в дом проник снег и ледяной сквозняк. От порыва ветра пламя в очаге ярко вспыхнуло, словно приветствуя вошедшего Лифа.

Лиф снял плащ, подошел к очагу, протянул руки навстречу трещащему пламени и потер пальцы, пока не ощутил в них покалывание. Свен и Мьёльн начали шушукаться. Лиф чувствовал за спиной их взгляды.

Он обрадовался, когда услышал скрип открываемой двери и шаркающие шаги старухи Скаллы, которая, как всегда, что-то невнятно бормотала себе под нос. Скалла была дряхлой и явно не в своем уме, потому что многое из того, что она говорила (а иногда и делала), было бессмысленным. Но еду готовила всегда вовремя. Лиф избегал ее, где только мог, но не потому, что не любил ее, — просто она казалась ему жутко старой. В эту минуту старуха дала ему подходящий повод отойти от огня и занять свое место за столом: Скалла обычно ругалась, если за едой кто-то отсутствовал. Озрун хмуро посмотрел на Лифа, и Лиф понял, что тот собирался ему что-то сказать. Но тут Скалла с грохотом поставила на стол кувшин с горячим молоком, Озрун снова наморщил лоб и не проронил ни слова.

Лиф поспешил приступить к еде. Первые несколько минут он только отламывал хлеб и запивал его горячим, подслащенным медом молоком, но руки дрожали, и он все больше ощущал на себе пристальные взгляды остальных. Мьёльн и Свен почти беспрерывно болтали и, как всегда, отпускали грубые шутки. Иногда они поглядывали на Лифа, когда думали, что он этого не замечает.

Наконец Лиф не выдержал.

— Я был на берегу, — сказал он.

Озрун оторвался от миски. В его взгляде читалось неодобрение и любопытство.

— Да?

Лиф кивнул.

— Я… я видел корабль, — запинаясь, произнес он. Внутренний голос предостерегающе нашептывал ему, что лучше было бы помолчать, но он не мог не сказать о своем страшном видении.

— Какой еще корабль, Лиф? — спросил Свен. — Уже несколько недель никто не рискует выходить в море. Были сильные штормы. Они и сейчас еще не кончились.

— Этот корабль не из Мидгарда, — ответил Лиф.

Озрун нахмурился сильнее, окунул в молоко хлеб и перестал жевать, но продолжал молчать.

— Не из Мидгарда? — повторил Свен. — Откуда же тогда?

— Этого я не знаю, — ответил Лиф. — Но таких кораблей я никогда не видел. Он… страшный.

— Ага, — сказал Мьёльн и тихо засмеялся. — И что же в нем страшного? Наверное, на корабле было полно разных чудищ и великанов, а у руля стоял сам Один?

— Мьёльн! — Озрун поднял руку и недовольным жестом заставил старшего сына замолчать. Потом обернулся к Лифу: — Ты говоришь, корабль не из Мидгарда? Во всяком случае… я никогда такого не видел, — пролепетал Лиф. — Он большой, черный и невероятно быстро плывет.

Озрун поднял на него глаза, затем отодвинул миску и встал.

— Пойду погляжу, — сказал он. — Возможно, команде понадобится моя помощь.

— Не надо, — поторопился возразить Лиф.

Озрун, наполовину обошедший стол, сдержал шаг.

— Почему же?

— Потому что… его уже там нет, — неохотно признался Лиф. — Он исчез.

— Ты имеешь в виду: поплыл дальше? — осведомился Озрун.

Лиф покачал головой и отвел взгляд в сторону. В мыслях он обзывал себя дураком и жалел, что вообще упомянул о корабле. В конце концов, он заранее знал, что ему не поверят. Но теперь было поздно. Он с удовольствием забился бы под стол, чтобы не отвечать Озруну.

— Он… не уплыл, — сказал Лиф. — Он просто исчез. В один миг. Только что был — и пропал.

Озрун шумно вздохнул, но не вспылил. Мьёльн тихо захихикал, но, встретившись взглядом с отцом, сразу замолчал.

— Я… я говорю правду! — пробормотал Лиф. — Я совершенно четко его видел. Клянусь! Огромный и мрачный, как ночь. Его парус надувался, даже когда он плыл против ветра.

— А потом он исчез? — язвительно спросил Свен. — Просто пропал, и все?

— Наверное, это был корабль-призрак, — насмешливо добавил Мьёльн.

— Хватит! — возмутился Озрун. — Я не желаю больше ничего слышать. — Он снова сел, отломил кусок хлеба, погрузил его в молоко и повернулся к Лифу: — Ты тоже закрой рот, Лиф.

— Но я говорю правду! — возмутился Лиф.

— Должно быть, мальчик видел «Нагельфар», — прошамкала Скалла. — Я давно уже говорила, что…

— Хватит, я сказал! — оборвал ее Озрун. Его голос прозвучал так грозно, что Скалла, болтовню которой раньше невозможно было унять, немедленно смолкла. — Ни слова больше! — раздраженно продолжил Озрун. — Никому не позволяю говорить. Не желаю слышать ни о черном корабле, ни твои, Скалла, глупые россказни. Сколько времени мы потратили впустую, а работу, между прочим, за нас никто не сделает.

Лиф низко склонился над миской и начал послушно жевать, хотя он не был голоден, а от гнева и разочарования кусок не лез в горло. Он не понимал, почему заговорил о своем приключении, в которое, будь он на месте Озруна, не поверил бы сам. Завтрак прошел в гнетущем молчании, и не один Лиф был рад-радехонек, когда Озрун наконец отодвинул миску и таким образом подал знак остальным встать и заняться повседневными делами. Но едва Лиф поднялся с места, Озрун жестом велел ему подождать, пока уйдут остальные. Мьёльн и Свен обменялись злорадными взглядами, а Фьелла вздохнула, но не осмелилась перечить мужу. Лиф беспокойно переступал с ноги на ногу и бросал тоскливые взгляды на дверь, но Озрун продолжал сидеть и молчать до тех пор, пока его сыновья и Фьелла, надев плащи, не вышли из комнаты.

— Садись, — наконец произнес он.

Лиф повиновался, стараясь не смотреть в глаза Озруна. Его пальцы нервно вертели миску с хлебом, стоявшую перед ним на столе.

— Я должен с тобой поговорить, — начал Озрун.

Лиф кивнул.

— Я действительно видел судно, — начал он, но Озрун тотчас же его перебил:

— Речь пойдет не о судне. Возможно, ты действительно что-то видел. Речь не об этом, Лиф. Я давно хотел с тобой поговорить, но откладывал, а теперь, кажется, настала пора.

Лиф поднял взгляд. В голосе Озруна было что-то странное, печальное, а когда мальчик заглянул в его глаза, то еще больше забеспокоился.

— Так дальше не пойдет, Лиф, — помолчав, произнес Озрун. Лиф чувствовал, как трудно ему говорить. Озруну не хватило, видимо, сил выдерживать взгляд Лифа, он отвел глаза в сторону и заговорил тише: — Как ты знаешь, ни я, ни Фьелла не вмешивались, когда ты не играл с детьми и ничем детским не интересовался. Мы надеялись, что однажды ты переменишься, но чем больше ты взрослеешь, тем хуже становишься, Лиф.

— Я не понимаю, — беспомощно прошептал мальчик.

Озрун взял кусок хлеба, но не откусил от него, а опустил его в остаток молока на дне деревянной миски.

— Нет, Лиф, мне кажется, ты отлично меня понимаешь, — сказал он. — Ты не глуп. Вот ты сидишь там, на берегу, смотришь на море и уносишься мыслями вдаль. Я незаметно наблюдал за тобой. Ты мечтаешь о дальних странах и путешествиях, не правда ли?

Лиф ничего не сказал. Озрун кивнул и продолжил:

— Ты сидишь и мечтаешь, а жизнь проходит мимо. Так нельзя, Лиф. Настало время проснуться.

— Неужели так плохо мечтать? — спросил Лиф.

— Нет, — ответил Озрун. — До тех пор пока ты не допустишь, чтобы мечты захватили власть над тобой. Ты достаточно взрослый, чтобы это понять, Лиф. Мечтать хорошо и даже полезно, потому что без этого у нас не хватит сил выносить действительность. Но мечты принесут вред, если не уметь с ними обращаться.

— Ты… ты считаешь, что я выдумал этот корабль, — неуверенно произнес Лиф.

— Да, я так считаю, — тихо сказал Озрун. — Сегодня корабль, завтра, возможно, дракона, послезавтра… — Он вздохнул, качая головой, но смотрел Лифу прямо в глаза. — Я слишком хорошо понимаю тебя, мой мальчик, — мягко продолжил он. — Наша жизнь тяжела, а уходить в мечты слишком легко. Но это неверный путь. Не думай, будто я не знаю, что ты сейчас чувствуешь. Никому из нас не доставляет удовольствия работать от зари до зари только для того, чтобы летом было вдоволь, а зимой иногда и не хватало еды. Но так уж устроен мир и, если ты закроешь на это глаза и попытаешься убежать от действительности, будет еще хуже.

Лиф поджал губы.

— Ты считаешь, что я не должен больше ходить на берег? — спросил он.

Озрун кивнул.

— Да, именно так. Никто не собирается запрещать тебе мечтать, Лиф, но если ты допустишь, чтобы мечты тобою овладели, ты погубишь себя.

Лиф не ответил. Он бы многое отдал за возможность высказаться, но знал, что это бесполезно. Озруну нелегко давался этот разговор. Лиф чувствовал и понимал, что Озрун давно готовился к нему. Рассказом о корабле Лиф лишь дал ему повод осуществить свое намерение.

Помолчав, Лиф встал и, с трудом стараясь сохранить самообладание, спросил:

— Могу я идти? Пора… коров гнать на пастбище.

Озрун серьезно посмотрел на него.

— Подумай над моими словами. Если ты захочешь снова со мной поговорить, подходи в любое время.

Лиф резко отвернулся, схватил плащ и бросился вон из дома. Когда он вывел из стойл скот и погнал его вверх по холму на пастбища, то заметил, как по его щекам катятся слезы и застывают на ледяном ветру.

Глава вторая

БУРЯ

Миновал полдень. Лиф все еще был на пастбище, хотя он знал, что оставаться здесь необязательно: скотина никуда не убежала бы, а хищников, наносивших стадам ощутимый урон летом, в зимнюю пору здесь не было. С первым снегом волки откочевывали на юг, а остальные хищники, включая медведей, не заходили так далеко на север. Зима была слишком долгой и холодной, чтобы они смогли найти себе достаточно пропитания, а лето — слишком коротким, чтобы из-за этого стоило уходить из плодородных южных лесов. Суровый климат, часто приносивший страдания жителям севера Мидгарда, защищал их стада.

Да, совсем необязательно сидеть здесь на пне, обхватив руками колени, и наблюдать, как животные роют копытами снег в поисках жухлой травы. На дворе, как это всегда бывает осенью, ждала работа. Скоро начнутся зимние бури, и маленький хутор на недели, а то и на месяцы окажется отрезанным от внешнего мира. Поэтому сейчас были дороги каждые рабочие руки. Но вернуться Лиф не мог. Особенно после всего, что произошло.

Озрун это тоже понимал. Лиф не раз видел отца на дворе и иногда замечал, как тот глядел в его сторону. В рыжем меховом плаще мальчик отчетливо выделялся на фоне заснеженного леса, но Озрун не подходил к нему, чтобы побранить, и даже ни разу не махнул рукой. Лиф ощутил чувство горячей благодарности к отцу, когда понял, что Мьёльн и Свен не приближались к нему вовсе не случайно: наверняка Озрун запретил им это.

Отец сказал мало, но его слова сильно расстроили Лифа. Мальчик прекрасно знал, что его мечты не имеют ничего общего с действительностью. Он еще с детства понял, что жизнь большей частью состоит из лишений и тяжелой работы: каждый день пригонять скотину на пастбище и обратно, из года в год убирать урожай на полях, летом выезжать на рыбацкой лодке. Выдержать опасную снежную бурю, убежать от волка — вот какие приключения были у него в реальной жизни. Лиф был достаточно рассудителен и ясно осознавал, что те сражения и подвиги, о которых поется в героических песнях, в действительности означают лишь кровь, боль и страдание.

В нескольких словах Озрун отчетливо дал понять Лифу, чего ждет от него: проснуться и найти свое место в жизни. Не означает ли слово «проснуться» то, что Лиф не должен больше мечтать? Значит, только дети имеют привилегию уходить в мечты? Если это так, то он не хотел бы взрослеть.

Ветер крепчал; мало того, он поменял направление и дул теперь прямо с моря, неся ледяное дыхание осенней воды. Лиф покрепче закутался в плащ и отвернулся от ветра, но, пока он неподвижно сидел здесь, погруженный в раздумья, холод проник сквозь его одежду, и Лиф почувствовал, что ужасно продрог. «Не лучше ли оставить стадо и вернуться домой?» — подумал он. Близость согревающего огня помогла бы ему стойко вынести насмешки Мьёльна и Свена. Пальцы на его руках и ногах уже окоченели и болели.

Мальчик встал, посчитал, как обычно, животных, повернулся было к дому, но вдруг остановился, пересчитал еще раз…

Одной коровы не хватало.

Лиф мигом забыл все свое горе. Единственное, что он еще чувствовал, был ужас. Он пригнал сюда на пастбище девять больших лохматых коров, а теперь их было только восемь.

Когда Лиф обошел стадо и снова пересчитал коров, каждый раз хлопая животное рукой, словно желая убедиться, что оно действительно существует, его охватила паника. Мальчик не осмеливался и думать о том, что произойдет, если он вернется домой и покается Озруну в том, что, пока он мечтал, одна из коров убежала. Коровы, рыбацкая лодка и три большие сети составляли все богатство Озруна. Пропажа хотя бы одной из них означала бы катастрофу.

Взгляд Лифа блуждал по широкому заснеженному лугу, но животные в поисках травы всюду перерыли снег, поэтому найти хоть какой-то след было безнадежно. Он оглянулся на двор. Ветер еще больше усилился, запорхал легкий снег, который как туман висел между пастбищем и двором, и хутор казался лишь смутной тенью.

Неожиданно наступивший сумрак поразил мальчика. Над морем сгущались свинцовые тучи. Как черные кони дьявола, они бешено мчались в сторону берега. Ветер становился все более леденящим. Иногда внутри облаков вспыхивали зарницы. Только теперь он осознал, что глухой рокот и гром, доносящийся с моря, был не просто шумом прибоя.

«Буря!» — с ужасом подумал он. Лиф так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как над морем собралась одна из самых страшных зимних бурь.

Лиф не знал, что делать. Надо было бежать домой, но он боялся вернуться домой без одной коровы. Однако он решил, что если немедленно не погонит стадо обратно, то лишится и остальных восьми животных. Мальчик торопливо поднял палку и стал сгонять скотину со склона. Ему не пришлось напрягаться: коровы задолго до него почуяли приближение непогоды. Они забеспокоились, испугались и сами побежали в направлении, где, как они знали, найдут защиту и безопасность — в сторону двора и стойл.

Когда Лиф достиг подножия холма, из вихря танцующих снежинок появились Мьёльн и Свен. Свен, дико размахивая руками и крича, принялся еще быстрее гнать стадо к дому, а Мьёльн схватил Лифа за плечо и грубо потряс.

— Что на тебя нашло? — орал он с багровым от гнева лицом. — Опять спал с открытыми глазами? Неужели ты настолько ослеп и оглох, что не заметил приближения бури?

Лиф яростно вырвался из его рук. Мьёльн продолжал его бранить, но рев ветра стал громче, и слова, слетавшие с губ Мьёльна, Лиф уже не мог понять. Все сильнее клубился снег; казалось, весь мир состоял из кипящего моря снежинок и все более нарастающего грозного рева бури. И коровы, и Мьёльн, и Свен превратились в черные смутные силуэты, даже двор уже стал виден лишь как полуразмытая тень. Внезапно Лиф ощутил сначала слабое, а потом все более усиливающееся сотрясение земли под ногами и понял, что это огромные, вышиной с дом, волны Холодного Океана с первобытной силой ударяются о черные скалы.

Буря бешено приближалась, и хотя до двора оставалось всего лишь несколько шагов, они превратились в отчаянную борьбу с ураганом, который словно решил поглотить и Лифа, и его братьев.

Мьёльн и Свен не заметили, что Лиф отставал от них все больше, а когда они это наконец увидели, было поздно. Мьёльн внезапно остановился и испуганно обернулся, потом крикнул что-то и стал резко размахивать руками; Свен тоже остановился и оглянулся.

Но было слишком поздно. Лиф торопливо попятился назад, пока не исчез в клубящемся снежном облаке, потом повернулся и побежал обратно, туда, откуда пришел. Он должен найти корову, должен доказать Озруну и всем остальным, что он не глупый мечтатель, за которого они его принимают.

Когда Лиф добрался до опушки леса, буря настигла его. Казалось, весь мир схватила и опрокинула рука невидимого великана. Лиф пошатнулся и упал в снег.

Он попытался вскочить снова, но буря схватила его и с еще большей силой швырнула на землю. На этот раз мальчик ударился лицом об угловатый камень, спрятанный под снегом; он почувствовал, как по лбу потекла струйка теплой крови, и, еле дыша от боли, пополз дальше, держа левую руку перед лицом, чтобы защититься от ветра. На минуту буря стихла, словно собираясь перевести дух. В белом снежном облаке впереди Лифа появился просвет, и тогда он осознал, что находится всего лишь в нескольких шагах от опушки леса и совсем рядом находится подлесок и густой кустарник. Не осмеливаясь подняться, он пополз как можно быстрее. Когда мальчик почти достиг спасительной опушки леса, буря ударила с новой силой.

Лиф думал, что хуже быть просто не может, но он ошибся. Буря обрушилась на него с таким ревом, будто началось светопреставление, и вдавила его в снег так, что Лиф испугался, что задохнется. Мир превратился в одно белое, ледяное и воющее существо, снег, казалось, кипел в воздухе, а лес прыгал перед глазами, словно под ним дрожала земля. Лиф отчаянно попытался встать на колени, снова упал, уперся в землю руками, притянул колени к груди и, шатаясь, поднялся на ноги.

Вой бури перешел в безумный визг. Снежный вихрь подхватил Лифа и поднял его вверх, словно сухой лист. В лицо мальчика ударил снег и заглушил его крики. Опушка леса быстро приближалась. Какое-то дерево мчалось ему навстречу. Лиф попытался защитить лицо руками, но понял, что не успеет.

Столкновение с деревом оглушило Лифа и швырнуло его на землю. У мальчика потемнело в глазах. Несколько секунд он пролежал неподвижно, а в это время буря засыпала его снегом. Острые кристаллики льда царапали его кожу. В тело Лифа вползала смертельная волна холода. Она приносила с собой чувство оцепенения и почти приятной усталости.

Лиф внезапно осознал, что если он не встанет, то умрет.

Он вспомнил чьи-то слова о том, что буря способна убить человека за несколько минут, но до сих пор не верил, что это возможно. Лиф давно уже промерз до костей, страшный удар о дерево почти лишил его сил. Если он не поборет усталость, то умрет гораздо раньше, чем кончится буря.

Мысль об этом придала ему сил. Дрожа от холода, он поднялся на четвереньки, расцарапав колючими ветками лицо, и пополз глубже в лес. Буря доставала его и здесь, так как редкие деревья и скудный кустарник служили плохой защитой от ветра. Но Лиф знал, что недалеко отсюда находится овраг глубиной с человеческий рост и длиной примерно в километр. В нем можно спрятаться от бури.

Не видя ничего от страха и боли, он пополз дальше. Вскоре его ладони оказались содранными и расцарапанными, по лицу снова потекла, замерзая на ходу, струйка крови, но именно боль побуждала его ползти и сопротивляться ожесточенным порывам ветра. В его фантазиях деревья превратились в великанов, собравшихся вместе в белом хаосе снега, со свисающими сучьями, как конечностями с огромным множеством пальцев, хватающими его то за руки, то за ноги, то за волосы или одежду. Но Лиф упрямо продвигался вперед, все дальше и дальше от опушки леса. Он думал лишь о том, как переставлять руки и колени. А буря неистовствовала, словно у пес была одна-единственная цель — погубить Лифа.

Вдруг его рука погрузилась в пустоту. Кипящая белая стена снега на миг отступила, и Лиф увидел обледенелый овраг, отвесные стены которого прорезали корни деревьев, похожие на выползших из-под земли и неподвижно застывших змей. Мальчик попытался ухватиться за них руками, но его пальцы окоченели. Он упал и, ударившись о каменистое дно оврага, потерял сознание.

Лиф пролежал без сознания недолго, потому что, когда он очнулся, все так же выла буря. Метель не стихала.

Однако он был не один.

Он чувствовал рядом какое-то существо.

Мальчик медленно привстал и огляделся. Он находился с подветренной стороны оврага; впереди, в десяти шагах от него, тянулась широкая полоса леса, а позади полностью скрывала горизонт белая, сверкающая пелена снега. На снегу, который погасил удар от его падения, не было никаких следов. И все-таки Лиф знал, что поблизости кто-то находится.

Это чувство было неприятным. Лиф не осмеливался признаться себе, что точно такое же чувство он испытал утром, когда увидел черный корабль с головой дракона на носу. Ему чудилось, что его подкарауливает кто-то хищный, злой. Скорее всего, не живое существо, а… В этот миг в голове Лифа мелькнуло воспоминание. Что-то похожее он когда-то ощущал, но не мог вспомнить, что и когда. Мысль об этом исчезла быстрее, чем он успел ее осознать, но чувство подавленности не проходило.

Вверху, над склоном оврага, выла буря. Она словно выражала свою ярость и досаду на то, что жертва выскользнула из ее рук. Лифу вдруг бросилось в глаза, что эта буря куда страшнее всех предыдущих. Он пережил множество всяких бурь, среди них были очень сильные. Бури приходили каждый год, некоторые из них длились подолгу. Не раз, сидя у камина, вся семья молилась о том, чтобы дом устоял, чтобы волны не захлестнули двор, сметая все на своем пути, — впрочем, такое случалось давно, еще до рождения Лифа. Но он не помнил бури подобной этой. Ее рев был похож на праздник торжествующих демонов.

В порывах ветра ему вдруг послышался пронзительный и жуткий звук, вой голодного волка… Лиф застыл от страха. Судя по голосу, этот зверь наверняка был большим и сильным.

От страха мальчик забыл про холод и боль. Он вскочил на ноги, отступил под склон оврага, напряженно всматриваясь в окружавшую его со всех сторон колышущуюся пелену снега.

Вой возобновился. Лиф вздрогнул, услышав в голосе волка жадные и свирепые ноты. Теперь он не сомневался, что волк шел ему навстречу! Мальчик отчаянно огляделся по сторонам, ища что-нибудь похожее на оружие. Наконец он схватил сук, вброшенный в овраг порывом ветра, и отошел в укрытие под склоном оврага. Вновь раздался вой. Мальчик заметил какую-то тень, движущуюся к нему по сугробам.

Но это был не волк, а человек, очень высокого роста, он шатался от усталости и на бегу то и дело оглядывался назад. Лиф облегченно перевел дух, шагнул навстречу незнакомцу — и застыл от удивления.

Незнакомец его заметил. Он остановился и поднял на Лифа глаза.

Лишь теперь, когда он стоял прямо, Лиф смог оценить, насколько он высок: на голову выше, чем Оле, соседский сын, которого все считали великаном. Светлые волнистые волосы незнакомца выбивались из-под золотого рогатого шлема. Его усталое лицо было покрыто множеством мелких ран. В нем чувствовалась скрытая сила, но не жестокость, которая часто бывает на лицах высоких людей. Его одежда выглядела очень странно: шлем, латы и мундир, украшенный золотыми змейками. В левой руке он нес щит размером почти с Лифа, а в правой — меч, который вряд ли смог бы поднять обычный человек, не говоря уже о том, чтобы использовать его в бою.

Когда незнакомец увидел Лифа, в нем произошли непонятные перемены. Сначала его темные глаза выражали усталость, затем — внезапный страх, а потом — недоверчивое удивление, смысл которого остался для Лифа загадкой.

И тогда произошло то, чего Лиф ожидал меньше всего. Незнакомец подошел к нему и пристально заглянул ему в лицо. В его глазах вспыхнул дьявольский огонь, лицо исказилось от ненависти.

— Это ты? — прохрипел он. — Ты?

Вдруг он прыгнул вперед, рывком поднял меч и размахнулся для мощного удара, который непременно разрубил бы Лифа напополам, но в этот миг снова раздался волчий вой, из леса выскочила огромная тень и атаковала незнакомца со спины. Великан пошатнулся, упал на колени, но потом быстро вскочил на ноги. Сверкнул его клинок, описав в воздухе светящийся огненный след, и нацелился на нападающее чудовище. Волк пронзительно взвыл и гигантским прыжком увернулся от смертоносного оружия, опрокинув при этом Лифа, державшего в руке сук.

Оглушенный Лиф упал, покатился по снегу, но тотчас же поднялся снова. Заметив развернувшуюся в нескольких шагах от него диковинную схватку, он вытаращил от удивления глаза.

Человек в золотом шлеме опять вскочил и поднял щит и меч. Его противник был самым крупным зверем, которого когда-либо видел Лиф. Страшные оскаленные зубы волка могли одним укусом убить человека. Его крепкие лапы взрыли рядом с великаном снег. Рыча, он начал обходить своего противника, ни на секунду не отрывая от него маленьких, сверкающих злобой глаз. Из его пасти капала слюна, хвост нервно двигался из стороны в сторону. Лиф видел, что великан уже задыхался от усталости. Рука, в которой он держал меч, немного дрожала. Очевидно, он понял, что убегать от чудовища нет смысла, и твердо решил довершить битву до конца.

Мальчик в последний момент заметил движение волка и попытался криком предупредить незнакомца, но не успел. С пронзительным воем волк прыгнул и ударил передними лапами в щит человека, стараясь достать зубами до его горла. Незнакомец пошатнулся от прыжка зверя. Его меч, сверкнув, оставил длинный кровавый след под лопаткой животного, но в тот же миг огромные клыки чудовища впились в его плечо.

Человек и волк отскочили друг от друга, каждый хрипя от боли. Волк снова совершил прыжок, но в последний момент уклонился в сторону, попытался напасть на своего противника сзади, но тот быстро развернулся и, пнув его в морду, поразил мечом, словно пикой. В боку волка появилась глубокая рана, но он не отступил, а, взвыв от боли, снова атаковал человека. Незнакомец, сбитый с ног зверем, упал. Лиф услышал жуткий хруст, когда зубы животного прогрызли панцирь великана.

Незнакомец вскрикнул, перекатился на бок и ударил краем своего щита волка по голове. Зверь отступил. Его задние лапы свела судорога, шкура на правом боку потемнела. Из левой лапы на снег стекала кровь. Великан тоже сильно пострадал. Его левая нога подвернулась и ослабела, уже не в силах выносить вес тела. Из-под панциря лилась кровь.

Однако противники не сводили друг с друга глаз. Волк снова зарычал. От его низкого, грозного рыка, казалось, задрожал лес. Опустив хвост, он начал описывать круги вокруг своего врага. Великан точно повторял круговые движения зверя. Острие его меча следовало за каждым шагом чудовища. Он так высоко поднял щит, чтобы из-за его края не выпускать из виду противника.

Затем волк атаковал снова. На этот раз он не пытался найти брешь в обороне человека и сделать выпад, а полностью положился на свою огромную физическую силу. Когда меч противника нанес ему глубокую рану на передней лапе, волк пронзительно взвыл от боли, однако от удара и великан не удержался на ногах. Он упал, потерял свой щит и несколько раз перекувырнулся. Волк оказался над ним. Лиф закричал от ужаса, и его крик смешался с воплем незнакомца, когда пасть чудовища сомкнулась на левой руке великана. Потекла кровь.

Зрелище битвы заставило Лифа забыть свой страх. Даже не думая об опасности, которой он подвергался, мальчик вскочил на ноги, размахнулся дубиной и огромным прыжком вклинился между двумя ожесточенными противниками. Изо всех сил он обрушил свою дубину на взъерошенного волка, угодив ему как раз между ушей. Сук сломался.

Волк вздрогнул — скорее от испуга, чем от боли, резко повернулся назад и мощным ударом лапы швырнул Лифа на землю.

От удара у Лифа перехватило дыхание, он зашатался и упал спиной в снег. Мальчик захотел встать, но волк огромным прыжком подскочил к нему, снова нанес удар лапой и раскрыл пасть.

Лиф ожидал страшной боли, когда на его горле сомкнутся волчьи челюсти, но волк почему-то остановился и медленно, не закрывая пасти, убрал, с его груди лапу. Затем отступил на несколько шагов, не сводя глаз с мальчика. Его дыхание было частым и тяжелым.

В эту минуту человек в золотом панцире с трудом выпрямился и схватил меч.

— Иди сюда, зверюга! — закричал он. — Я буду биться с тобой до конца!

Волк со злобным рычанием повернул голову и направился в сторону великана. Его левая лапа оставляла на снегу яркий кровавый след. Незнакомец шатался и, казалось, прилагал немалые усилия, чтобы держаться на ногах. Его левая рука, которую он плотно прижимал к телу, была залита кровью. Лиф удивился: откуда оба противника берут силы, чтобы продолжать битву?

Но ни один из них не успел начать атаку, потому что в этот момент произошло нечто странное. Вой бури внезапно прекратился. Колышущаяся белая пелена снега застыла над лесом, и стало так тихо, что Лиф услышал собственное дыхание. В природе исчезло всякое движение, и даже снег неподвижно завис в воздухе, словно каждая снежинка приклеилась к своему месту.

Вдруг между человеком и волком появилась какая- то старуха. Лиф не смог бы сказать, откуда она пришла, — за секунду до этого между противниками был только прозрачный воздух. Затем возникло сияние, как будто вспыхнула звезда, — и появилась старуха.

Она была одета в простую серую льняную рубаху и, несмотря на жгучий холод, стояла босая. Такой древней старухи Лиф еще никогда не встречал. Ее волосы были совершенно седыми, зачесанными назад и собранными в строгий узел, а лицо изборождено морщинами. Но ее голос был ясным и громким, как у молодой.

— Прекратите! — строго приказала она. — Как вы посмели переносить свои ссоры на землю людей? — Ее глаза горели гневом. Она подошла к великану и иссохшим пальцем, как кинжалом, ткнула ему в лицо. — Как тебе не стыдно! — недовольно продолжила она. — Этот мальчик, рисковавший жизнью, чтобы тебя спасти, не тот враг, которого ты хотел убить! Услышав эти слова, незнакомец вздрогнул, как от удара, и опустил глаза. Старуха отвернулась и с повелительным видом подошла к волку.

— А ты, мерзкая тварь! Кто позволил тебе устраивать здесь свои кровавые игры? Убирайся в Утгард! Твое место там, гнусное отродье Гелы!

Волк завизжал, поджал хвост и как побитая собака попятился по сугробам обратно в лес. После этого старая женщина направилась к Лифу. Гневное пламя в ее глазах превратилось в выражение доброты. Она остановилась перед мальчиком и подняла руку. Ее пальцы коснулись ободранного и обмороженного лица Лифа, и там, где они погладили его кожу, стихли жжение и боль.

— Кто… кто вы? — пролепетал мальчик. — Что…

Но старуха, покачав головой, перебила его.

— Не спрашивай, — сказала она. — Я не должна тебе отвечать. И ты не должен был встретить этих злополучных врагов. Придет время — и ты все узнаешь. — Она улыбнулась. — Мы еще увидимся, Лиф.

Лиф растерянно заморгал. Ему захотелось спросить старуху, откуда она знает его имя, но в эту минуту ее тонкие пальцы коснулись его лба. Лиф успел почувствовать, как подогнулись колени и как старуха подхватила его и мягко опустила на снег. Вскоре мальчик погрузился в глубокий сон.

Глава третья

В ПУТЬ!

Очнувшись, Лиф заметил, что лежит в кровати, а Фьелла прикладывает к его лбу мокрое полотенце. Его тело налилось тяжестью и потеряло чувствительность. Он попытался вытащить из-под одеяла руку, но не смог. При малейшем движении грудь пронзала острая боль. Снаружи выл ветер. Под его порывами содрогался весь дом.

Затем Лиф почувствовал, что мокрое полотенце исчезло со лба. Над ним появилось лицо Фьеллы. Ее взгляд выражал озабоченность и одновременно глубокое облегчение.

— Наконец-то ты проснулся, — сказала она.

Лиф захотел ей ответить, но в горле у него так пересохло, что он не смог произнести ни звука.

— Подожди, — сказала Фьелла. Она встала и скрылась. Лиф услышал шепот: Фьелла тихо переговаривалась с кем-то стоявшим по другую сторону кровати. Затем она вернулась с миской дымящегося супа в руках. — Ешь. Это укрепит твои силы после всего, что произошло.

Лиф послушно приподнялся и молча подождал, пока Фьелла подложит ему под спину одеяло. Каждое движение стоило Лифу больших усилий. Когда он взял миску с супом, его пальцы так дрожали, что Фьелла, покачав головой, решила накормить его сама. Лиф не возразил, хотя в другое время отказался бы наотрез. Но сейчас он был слишком слаб, чтобы демонстрировать гордость.

Теплый суп действительно пошел ему на пользу. Ощущение тяжести в теле хотя и не проходило, но постепенно превращалось в приятную усталость. С каждой ложкой Лиф все больше чувствовал, как он проголодался.

Пока он ел, собралось все семейство: сначала пришел Озрун в толстом, обледеневшем тулупе, с покрытой инеем бородой, а вскоре за ним — Мьёльн и Свен. Скалла была в доме. Именно с ней шепталась Фьелла, прежде чем принести Лифу миску супа.

Когда Лиф покорно поглощал суп, все пятеро молчали, но от мальчика не ускользнуло то, что все на него глядели как-то странно. Лицо Озруна было неподвижным, а взгляд очень серьезным. На лицах Мьёльна и Свена отражалось облегчение. Наверное, Озрун устроил им взбучку, когда они вернулись без Лифа. Мальчик не знал, радоваться ли ему. Мьёльн часто бывал злопамятным.

Когда Лиф доел суп, Озрун подошел к его кровати. Его волосы были влажными, от одежды исходила ощутимая волна холода.

— Ты хороню себя чувствуешь? — спросил он.

Лиф робко кивнул. До сих пор он избегал смотреть на Озруна, но теперь, когда приемный отец стоял вплотную к кровати, ему некуда было девать глаза. Он приготовился к упрекам, которые неминуемо посыплются на него.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Только… я немного устал. И болит голова.

— У тебя был жар, — сказал Озрун.

— Жар? — удивился Лиф. — Но ведь я никогда не болел.

— Но ты никогда и не лежал полночи в снегу, — ответила Фьелла вместо мужа. Она решительно отстранила Озруна и опустилась на стул рядом с кроватью Лифа. Лиф не сомневался, что она это сделала, чтобы защитить его от отца. Фьелла улыбнулась, наклонилась вперед и приложила ладонь ко лбу мальчика. Ее пальцы были прохладными, но, возможно, Лифу только показалось, потому что его лоб был горячим.

— Ну как? — спросил Озрун.

— Жара почти нет, — ответила Фьелла. — Но ему необходимо полежать в постели несколько дней.

— Несколько дней? — Лиф привстал, но тут же опустился снова и, встретившись глазами с Озруном, замолчал. Облегчение во взгляде отца перешло в гнев, который Лиф слишком хорошо знал. Ничего удивительного — иного он и не ожидал.

Фьелла, которая, как и Лиф, почувствовала угрозу в глазах Озруна, повернулась к нему с умоляющим видом, но ее муж не обратил на это внимания.

— Глупый мальчишка! — сказал он. Лиф ожидал от него более крепких слов, но и это безобидное выражение испугало его не на шутку, ведь он знал, что отец сейчас зол, как никогда. — Сколько раз я должен напоминать тебе, что в бурю опасно выходить из дома? Сколько раз я тебе говорил, что ты обязан вернуться домой сразу, как только увидишь в небе тучи! Ты вообще знаешь, что ты натворил?

— Я… я только хотел сходить за коровой! — начал оправдываться Лиф. — Я боялся, что ты…

— За коровой? — Озрун от возмущения почти кричал. — Значит, ты убежал в бурю из-за коровы? Ты сошел с ума, Лиф? Или ты просто глуп? Разве ты не думал, что рискуешь своей жизнью? Когда мы в бурю пошли тебя искать, Мьёльн чуть не погиб, а Свен вывихнул руку и две недели не сможет работать. И все это из-за коровы, которая успела убежать, пока ты весь день мечтал!

— Оставь его в покое, Озрун! — возмутилась Фьелла. — Он болен.

— Ерунда! — фыркнул Озрун. — Жив будет, не помрет! Он достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки. — Он снова повернулся к Лифу: — Ты будешь всю зиму работать за двоих, пока не возместишь убыток от пропавшей коровы. А поскольку ты очень любишь вставать рано, то я приготовлю тебе несколько дополнительных работ на утро.

— Но не теперь! — воскликнула Фьелла. — Оставь же наконец его в покое! Пусть он лежит и выздоравливает. В любом случае в бурю он ничего сделать не сможет.

— Я считаю, что он и так отдохнул достаточно, — тихо сказал Свен. — Неужели ему не хватило для этого недели?

— Недели? — Лиф привстал в кровати. От резкого движения у него закружилась голова. — Ты сказал — недели?

Озрун кивнул.

— Ты пролежал в лихорадке шесть дней. — В его раздраженном голосе послышалась тревога. — Откровенно говоря, просто удивительно, что ты еще жив. Если бы ты не забрался в дупло дерева, ты успел бы десять раз окоченеть, пока мы тебя нашли.

— В какое дупло? — недоуменно спросил Лиф.

Озрун прищурил глаза.

— В дупло дуба, около водопада. В нем тебя нашел Свен. Разве ты не помнишь?

— В дупле? — снова повторил Лиф. Он знал тот огромный, полый внутри дуб, о котором говорил Озрун. Но он находился в нескольких милях от оврага и в противоположном направлении от дома!

— Но я там не был, — беспомощно пробормотал он.

— Да? — усмехнулся Свен. — Где же тогда ты был?

— Около… около оврага, — ответил Лиф. — Я побежал туда, чтобы скрыться от бури.

— Не может быть, — сказал Озрун. — Свен нашел тебя в дупле. Ты был ободранным и замерзшим. От оврага до дуба ты не смог бы дойти. Во всяком случае, в такую бурю.

— Наверное, ему помогли боги, — вмешалась Скалла.

Лицо Озруна помрачнело.

— Закрой рот, Скалла, — строго сказал он. — Сейчас не время выслушивать твои россказни. — Он снова повернулся к Лифу. — Значит, ты побежал к оврагу? — Лиф кивнул. Озрун одобрительно махнул рукой. — Умно с твоей стороны. Скорее всего, в бурю ты заблудился и случайно наткнулся на дуб. Тебе невероятно повезло.

— Но я не залезал в дупло! — возмутился Лиф. — Я был в овраге! Наверное, старуха меня…

Он замолчал. Лиф готов был провалиться сквозь землю от того, что у него вырвались эти слова.

— Какая старуха?

— Она… она пришла, когда дрались великан и волк, — шепотом ответил Лиф.

— Великан? — повторил Озрун. — Волк? Что все это значит?

— Почему ты не хочешь оставить его в покое, Озрун? — вполголоса спросила его Фьелла. — Ты же видишь, что он бредит.

— Отстань от меня, Фьелла, — сказал он. — Я хочу выяснить все до конца. Пусть он расскажет. — Он подошел к Лифу поближе, строго посмотрел на него сверху вниз и сделал повелительный жест. — Итак?

Несколько секунд Лиф колебался, проклиная себя за то, что не прикусил язык. Озрун был слишком раздражен, чтобы ему поверить. Мальчик хорошо это понимал, как и то, что отец в любом случае не оставит его в покое. Поэтому он заговорил — сначала медленно, запинаясь, а потом все более четко и связно.

Озрун выслушал его молча, с каменным лицом. Он продолжал молчать, даже когда Лиф закончил рассказывать. В доме повисло тягостное молчание. Наконец Фьелла не выдержала.

— Он бредит, — убежденно сказала она. — У него путаются мысли.

Озрун пристально посмотрел на нее.

— Ты отлично знаешь, что он не бредит, — сказал он. — Он опять взялся за свои выдумки. Возможно, он считает, что таким образом сможет избежать наказания.

— Но это же только…

— Замолчи! — рявкнул Озрун. Весь его гнев теперь изливался на Фьеллу, а не на Лифа. — Неужели ты совсем потеряла память, Фьелла? Ты действительно не обратила внимания на то, кого он описал в своей истории? Наверняка это Бальдур и Фенрир. А старуха, которую он затем увидел, — это норна Скулд. — Он сорвался на крик: — Я же тебе приказывал, не рассказывай эту историю при нем! Разве он мало мечтает, чтобы забивать ему голову еще и этими легендами и сказками? Кто ему это рассказал? — Он резко обернулся назад. — Ты, Скалла?

Старуха упрямо вскинула голову.

— Нет, не я, — сказала она.

— Ну да, конечно! — усмехнулся Озрун. — Тогда он выдумал это сам, да?

— А если нет? — спросила Скалла. Гнев Озруна нисколько ее не смутил. — А если это правда? Неужели ты забыл песни и то, что…

— Замолчи! — закричал Озрун. Он посмотрел на Лифа, и глаза его вспыхнули. — Это относится и к тебе! Я больше не желаю слушать твоих историй! Никогда!

— Но я ничего не выдумывал! — сказал Лиф. — Все было так, как я рассказал. Клянусь!

Озрун поднял руку, словно захотел его ударить. Но вместо этого он лишь сжал кулаки, резко повернулся и бросился прочь из дома. Вскоре за ним последовали Мьёльн и Свен.

— Что… что с ним? — испуганно спросил Лиф. Он не понимал причину гнева Озруна. — Я же сказал правду! Даже если он мне не поверил, это недостаточная причина, чтобы приходить в такую ярость.

— Боюсь, что ты совсем его не понимаешь, — печально произнесла Фьелла. — Но тебе и не нужно его понимать. Это не твоя вина.

— Что — не моя вина?

— Ничего.

— Что он имел в виду? — стал настойчиво расспрашивать ее Лиф. — Что это за имена, которые он называл? Бальдур, Фенрир и Скулд? Кто это?

— Ты действительно этого не знаешь? — надтреснутым голосом прошепелявила Скалла.

— Нет, — ответил Лиф. — Я никогда не слышал этих имен.

— Он не мог слышать, — тихо сказала Фьелла. — Мы никогда не рассказывали ему об этом. Ты же знаешь.

— Тогда расскажи! — потребовала Скалла.

Фьелла вздрогнула.

— Я не могу, — торопливо пробормотала она. — Озрун запретил мне это. И ты знаешь почему.

Лиф слушал разговор двух женщин с растущим удивлением. Он не понимал, о чем шла речь. Он был возмущен, но чувствовал себя беспомощным, а когда он обратился с вопросом к Фьелле, она покачала головой, быстро встала и вышла из комнаты. Лиф остался наедине со Скаллой.

— Помоги мне, Скалла, — взмолился он. — Скажи, что все это значит.

— Нельзя, — ответила Скалла. — Ты же слышал, что Озрун нам запретил.

— Но почему? Кто этот великан? А старуха?

Вместо ответа Скалла пристально посмотрела ему в глаза. Лифу стало страшно.

Буря не унималась. От Озруна Лиф узнал, что она не прекращалась с того дня, когда они нашли его в лесу. Шла вторая неделя с начала бури. Лишь иногда ветер стихал и семья получала возможность заняться наиболее срочными делами. Бывали дни, когда никто не отваживался отойти от дома на несколько шагов, чтобы накормить коров и свиней.

Лиф выздоровел быстро. Уже на следующий день он смог встать и начать работать в полную силу, чтобы возместить убыток, который он невольно причинил своей семье. В конце концов его усердие даже Озруну показалось чрезмерным и он приказал мальчику поберечь себя. Никто в семье уже больше не вспоминал происшествие в бурю, и Лиф не отваживался снова завести разговор об этом.

Но он ничего не забыл.

Им овладело странное беспокойство. Много раз он мысленно повторял слова Озруна и Скаллы и напрасно гадал об их смысле. К тому же ему начали сниться сны. Впрочем, сны Лифа всегда были живыми и яркими, но никогда не повторялись так часто, как теперь. Обычно он видел битву великана с огромным волком, а иногда — такие сны были самыми страшными, и он просыпался дрожа и в холодном поту — ему снился корабль с головой дракона на носу, огненные глаза которого напоминали горящие глаза голодного, почуявшего добычу зверя.

Через восемь дней после его пробуждения небо немного прояснилось. Однако на севере опять собирались черные тучи. Природа устроила короткую передышку перед новым яростным ударом стихии. Это время нельзя было терять, и все развернули лихорадочную деятельность, даже старуха Скалла. Не хватало даже времени, чтобы поесть. Двор после бури представлял собой жалкое зрелище. Лиф и его братья были вынуждены ограничиться устранением наиболее сильных повреждений и позаботиться о том, чтобы с началом новой бури разрушения не появились снова. Лиф помог Свену починить крышу сарая для скота, вывел на пастбище животных, обезумевших от двухнедельного заточения в хлеву, и вычистил стойла. Затем он вместе с Озруном сбегал к берегу посмотреть, что случилось с их лодкой.

Они пришли напрасно. Железный кол, глубоко вбитый Озруном в скалу, чтобы укрепить на нем лодку, погнулся, цепь порвалась, а маленькая рыбацкая лодка исчезла.

Озрун не вымолвил ни слова. Он взял в руки разорванные звенья цепи и печально посмотрел на море. Лиф мог только догадываться, о чем он думал. Жизнь на побережье была очень суровой. Без лодки, с которой летом можно выйти в море порыбачить и сделать на зиму запас, их ждет голод. У семьи не было денег на новую лодку. Лиф захотел что-то сказать отцу, но не смог и отвел глаза.

На море мелькнула тень. Она появилась и почти сразу же исчезла, но Лиф все-таки отчетливо увидел ее. Это была тень корабля — огромного, черного как ночь, с веслами, похожими на тонкие лапы огромного насекомого, и головой дракона с горящими глазами.

Лиф замер от страха. Он не успокоился, даже когда Озрун повернулся и по крутой тропинке отправился назад, к дому.

День закончился так же, как и начался: неподъемной горой всяческих работ и отчаянным состязанием с бурей, которая с наступлением сумерек ударила с новой силой и загнала всю семью в дом. Лиф никому не рассказывал о своей новой встрече с черным кораблем, но, когда все сидели за ужином, а потом — возле очага, он еле-еле сдерживал себя, чтобы не рассказать. Он чувствовал потребность с кем-нибудь поговорить о судне и обо всем остальном.

Но с кем?

С Озруном? Он сразу же отбросил эту мысль. В последние дни Озрун стал особенно раздражительным. Разговаривать на эту тему с Мьёльном или Свеном было просто невозможно. С Фьеллой? Лиф был уверен, что в лучшем случае Фьелла ответит ему только грустной улыбкой.

Оставалась одна Скалла.

Поведение старухи было странным. Лифу это бросилось в глаза лишь теперь, когда он всерьез о ней задумался. Несколько слов, которые она проронила в то утро, когда он очнулся, были последними обращенными к Лифу словами. С тех пор он не оставался со Скаллой наедине — всегда присутствовал кто-то третий. Казалось, все стремились помешать им поговорить друг с другом. Наверное, Озрун боялся, что она сможет рассказать больше, чем он хотел. Лиф решил заговорить со Скаллой, как только уснут остальные.

Долго ждать ему не пришлось. Семья была измучена тяжелой работой, и вскоре после наступления сумерек все отправились спать. Лиф заполз под одеяло, но не сомкнул глаз. Он стал прислушиваться к дыханию Мьёльна и Свена, спавших рядом. От дневной работы он устал, его тело налилось свинцовой тяжестью. Особенно трудно было держать открытыми глаза. Вой бури начал его убаюкивать. Наконец Лиф все-таки уснул, и, когда через несколько часов проснулся, стояла глубокая ночь. Пора будить Скаллу. Лиф надеялся, что она при этом не поднимет шума и не будет его ругать.

Он осторожно встал и на цыпочках прокрался к лестнице, ведущей на чердак, где обычно спала Скалла. Подгнившие ступени поскрипывали под его ногами. Каждую минуту он ждал, что вот-вот рядом с ним появится сердитое лицо Озруна.

Но Лифу повезло. Он без происшествий поднялся наверх. На чердаке горела сальная свеча. Ее света мальчику хватило, чтобы заметить кровать Скаллы и не наткнуться в полутьме на посторонние вещи. Тело Скаллы четко вырисовывалось под одеялом. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, как ребенок. Но когда он вытянул руку, чтобы коснуться ее, веки старухи поднялись и она посмотрела на Лифа.

Лиф испугался и невольно попятился.

— Ты… ты не спишь?

— Разве ты мало шума наделал? — насмешливо спросила Скалла. Она села, притянула к себе одеяло и зябко укутала им плечи. Лиф чувствовал, как здесь холодно, даже под одеялом, и удивлялся, что старуха каждую зиму спит на чердаке. — К тому же я тебя ждала, — продолжила Скалла. — Я рассчитывала, что ты придешь.

— Ждала? — растерянно повторил Лиф. Странно, но теперь он не мог вымолвить ни слова, хотя пришел именно потому, что у него на языке вертелась тысяча вопросов.

Скалла издала звук, отдаленно напоминающий смех.

— Я знала, что ты придешь, — повторила она. — Я стара, но не глупа. Озрун ошибается, если думает, что ты все забудешь. Ведь он сам не может этого забыть. — Она вздохнула. — Ты хочешь знать, что произошло, не правда ли? Но я не знаю, смогу ли тебе ответить.

Лиф нервно облизал губы. Его удивило, что Скалла говорила ясно и логично, потому что обычно она несла бессвязный вздор. Часто приходилось несколько раз повторять один и тот же вопрос, чтобы добиться от нее ответа.

— Я… я снова видел корабль, — сказал мальчик.

Скалла подняла на него глаза. В комнате было темно, и видеть ясно черты ее лица Лиф не мог, но был уверен, что в глазах Скаллы мелькнул страх.

— «Нагельфар»? — спросила она.

Лиф пожал плечами.

— Я не знаю, как он называется, — сказал он.

— Наверняка это «Нагельфар», судя по тому, как ты его описал, — задумчиво произнесла Скалла. — Такой корабль только один.

Лиф приблизился к ее кровати.

— Что все это значит, Скалла? — спросил он. — Я ничего не понимаю. Зачем появился этот корабль и кто тот великан, которого я видел?

Скалла вздохнула.

— Ты задаешь слишком много вопросов, Лиф. Если этот корабль «Нагельфар», то, боюсь, нас ждут несчастья похуже, чем это может представить себе Озрун. — Она подняла голову. — Ты слышишь, как воет буря?

Лиф кивнул.

— Она бушует над Мидгардом уже две недели, — продолжила Скалла. — И будет бушевать всегда. Эта буря необычная.

— Необычная? — повторил Лиф. — Почему?

— Глупый ребенок! Ты еще спрашиваешь. — Скалла вспыхнула от гнева, но тут же понизила голос и даже улыбнулась. — Бедняга, ты же ни о чем не знаешь, — сказала она. — Тебе никогда об этом не рассказывали.

И она вдруг сделала то, чего не делала никогда, — вытащила из-под одеяла руку и погладила Лифа по щеке.

Лиф едва сдержался, чтобы не отпрянуть от прикосновения сухой, как пергамент, ладони. Ее ласка была ему неприятна. Скалла, по-видимому, это почувствовала и убрала руку.

— Ты спрашиваешь, кто тот человек, который дрался с волком Фенриром, — продолжила она. — Это Бальдур. Бальдур, любимый сын Одина и брат Тора. О, ты же не знаешь, что означают эти имена! Озрун и Фьелла тщательно тебя оберегали от знакомства со старыми легендами. Озрун даже захотел запретить тебе мечтать из страха, что в мечтах тебе может открыться действительность. — Она тихо засмеялась. — Я всегда им говорила: судьбу не обманешь. Ты можешь ею возмущаться и даже несколько лет сопротивляться, но в конце концов все выйдет по воле богов.

— Тогда почему Озрун говорит, что я все выдумываю, если знает, что это правда?

Скалла улыбнулась.

— Фьелла и Озрун — добрые люди. Они нашли тебя в море и воспитали как собственного ребенка. Ты не должен сердиться на них за то, что они тебя обманули.

— Обманули? — смущенно повторил Лиф.

Скалла кивнула.

— Они сказали тебе, что не знают, кто ты и откуда. Но это не так.

— А ты… ты знаешь, кто я? — пролепетал Лиф. — Ты знаешь, где я родился и кто…

Скалла жестом заставила его замолчать.

— Никто этого не знает, — сказала она. — Но существует одна легенда. Легенда о двух детях, которые однажды, еще до наступления Вечной Зимы и Сумерек Богов, появятся на Мидгарде, чтобы предупредить об этом всех людей. Согласно этой легенде, море выплеснет на берег младенца Лифа и его близнеца Лифтразила, и судьба мира будет зависеть от того, в чьи руки они попадут и кем вырастут. В ней также сказано, что в Конце Времен, когда начнутся Сумерки Богов, братья будут стоять друг против друга с мечом в руках на поле битвы и от исхода их поединка будет зависеть будущее человеческого рода.

Лиф растерялся. Его охватил ужас от слов Скаллы. Он почувствовал, что в них больше правды, чем он готов был признаться самому себе.

— Но это же… это же только легенда, — пробормотал он.

— Только легенда? — спросила Скалла. — И ты говоришь это после того, как сам видел «Нагельфар» и ощущал на своем лице дыхание волка Фенрира?

Лиф не ответил. Неожиданно Скалла встала и закуталась в одеяло.

— Пойдем со мною, — сказала она. — Но только тихо, чтобы никто не проснулся.

Но они не спустились вниз, как ожидал Лиф, а повернули направо, в помещение с низким потолком, где обычно хранились запасы еды. Там было так темно, что Лиф, ничего не видя, сразу же больно ударился о потолочную балку. Когда Скалла остановилась, он понял, куда она его привела.

Старуха опустилась на колени перед завернутым в шкуру предметом размером с небольшой сундук и нетерпеливо махнула рукой, чтобы Лиф присел рядом с ней. И тогда она рывком отбросила шкуру.

Лиф испугался, хотя точно знал, что он увидит.

Маленькая лодочка, обшитая золотом, замерцала таинственным светом, словно горела изнутри. Тонкий платок на дне выглядел как новый, словно не прошло почти пятнадцати лет с тех пор, как ее убрали на пыльный чердак.

Скалла не сказала ни слова, только иссохшим пальцем указала на нос лодочки. Следуя глазами за пальцем Скаллы, Лиф посмотрел туда, и его сердце замерло.

Под носом лодочки, выполненным в форме головы лебедя, он разглядел маленький странный символ вертикальный штрих, перечеркнутый двумя диагональными линиями:

Этот символ Лиф видел много раз, он был изображен на обратной стороне монеты, которую мальчик носил на шее. Лиф никогда не придавал этому значения и считал монету простым украшением.

Но теперь, глядя на выражение лица Скаллы, он понял, что все не так просто.

Мальчик испугался. Он вспомнил великана, его измученное от усталости лицо, его панцирь, шлем и круглый щит, на которых сверкал тот же символ, что на лодочке и на монете.

Его руки задрожали.

— Что… что это значит? — спросил он.

— Это Хагал, — хмуро ответила Скалла. — Руна судьбы. Тот, кто ее носит на щите и оружии, определяет счастье или несчастье всего человеческого рода.

Лиф захотел возразить, сказать, что это недоразумение и что не может быть, чтобы именно он, Лиф, мечтатель, был призван сыграть такую большую роль в судьбе мира. Но не осмелился произнести ни звука.

— Я всегда это говорила, — скрипучим голосом продолжила Скалла. — Но никто не хотел меня слушать, ведь я всего лишь глупая старуха. Ты — Лиф, и твой приход оповестил людей о начале Сумерек Богов. Никто не захотел меня слушать, но теперь слишком поздно. Вечная Зима наступила, корабль «Нагельфар» появился, чтобы принести несчастье тебе и погубить всех, кто окажется около тебя.

— Это неправда! — закричал Лиф так громко, что Скалла вздрогнула. — Так не может быть! Я не приношу никому зла!

Скалла не ответила. Слова здесь были не нужны. Разве у Озруна не пропала корова и лодка? Разве буря не уничтожила их труды за год? Разве Свен не вывихнул руку? Разве не обратился на Лифа гнев обоих братьев с того самого дня, как он увидел черный корабль?

— Эта буря неслучайна, мой мальчик, — сказала Скалла. — Она никогда не кончится и будет все дальше гнать корабль «Нагельфар», который появился здесь, чтобы погубить тебя. Властители Утгарда знают, что будущее людей и богов в твоих руках и в руках твоего близнеца.

— А ты знаешь… где он?

— Лифтразил? — Скалла покачала головой. — Никто этого не знает. Но я боюсь, что он уже оказался в когтях зла. Ты помнишь, что сделал Бальдур, когда тебя увидел? Он захотел тебя убить.

Лиф кивнул. Все было так просто и ясно, что он удивлялся, почему не додумался до этого раньше: Бальдур, сын Одина, хотел его убить, а волк Фенрир, наоборот, оставил в живых только потому, что они — сын бога и мрачный посланец зла — приняли его за того, кем он не был. За Лифтразила, его близнеца.

— Я найду его, — тихо сказал мальчик.

Скалла кивнула, словно ничего другого от него и не ожидала.

— Ты должен это сделать, — сказала она. — И как можно скорее, потому что в легенде сказано, что Вечная Зима будет продолжаться три года. Этого времени должно хватить, чтобы решить судьбу Мидгарда и всех остальных миров.

Она снова протянула руку и погладила Лифа по щеке, но на этот раз он не вздрогнул от прикосновения ее пальцев.

Вскоре — через несколько минут, которые показались Лифу часами, — они встали. Скалла тщательно укрыла шкурой лодочку. Они вышли из помещения, больше не сказав друг другу ни слова.

На следующее утро засияло солнце, принеся на землю немного тепла. Море успокоилось. В первый раз за две недели на горизонте не было черных туч. Ветер утих. На побережье наступила тишина, словно никогда и не было бури. Озрун и его семья вздохнули с облегчением и долго стояли на краю утеса, смотря на море и вознося хвалу богам за то, что те помогли им выдержать это испытание.

Лишь когда они вернулись домой и сели за стол завтракать, им бросилось в глаза, что одно место осталось пустым. Лиф исчез. И он никогда уже не вернется.

Глава четвертая

ОЙГЕЛЬ

Буря мчалась за ним по пятам. Если бы Лифу требовались доказательства мрачных предсказаний Скаллы, то буря смогла бы их полностью подтвердить. Над берегом, который в течение дня выглядел сначала как узкая полоса, затем — как линия и, наконец, превратился в едва различимую тень, снова засияло солнце, но вдалеке уже клубились тучи. Небо почернело, облака зависли так низко, что Лифу показалось, будто он их коснется, если вытянет руку вверх. Непрерывно сверкали молнии, а однажды — это было вечером — он увидел вдалеке багровые отблески пожара. В каком-то лесу, зажженном, по-видимому, молнией, бушевал огонь.

Лиф двигался прямо на юг. Он шел весь день, вечер и половину ночи. Мальчик не мог оставаться в семье Озруна и своим присутствием приносить ей несчастья и смерть, но что делать и куда идти, он тоже не знал.

В первые два дня он не встретил ни одного человека. Но его это не расстроило, скорее наоборот! Он избегал знакомых хуторов и деревень. Даже на следующий день, когда он далеко продвинулся на юг и шел по совершенно незнакомой местности, Лиф осторожно обходил стороной человеческие поселения.

На четвертый день своих странствий он пересек реку и увидел перед собою серые силуэты заснеженных гор. Их вид придал ему уверенности в себе, потому что в горах он легко смог бы укрыться от бури. Весь этот день туманные цепи гор служили ему ориентиром. Ночью Лиф расположился между высокими обветренными скалами, стоявшими в стороне от дороги. Три скалы склонялись друг к другу так, что вдали выглядели наподобие каменного шатра и служили хорошей защитой от жгучего ветра, но не от холода. Мальчик устал. Последнюю ночь он не спал. Ноги болели, все тело налилось свинцовой тяжестью. Он забрался в самый дальний угол каменного «дома», развернул одеяло и съел небольшой кусок соленого мяса, который только и оставался у него в запасе. Его не покидала мысль, что он обворовал Озруна и взял с собой мясо, каравай хлеба, нож, лучший топор отца, одеяло и несколько других мелочей, которые могли бы ему понадобиться в дороге. Хотя, с другой стороны, думал Лиф, когда Озрун заметит его исчезновение, он не станет переживать из-за какого-то топора.

Однако угрызения совести его не оставляли и во сне. Лифу снились волк Фенрир, буря и лед, черный корабль с раскрытой пастью, стремящийся его проглотить. Потом к этому кошмару добавилось лицо Озруна, который строго смотрел на Лифа, бранил его, называл мечтателем, приносящим семье одни неприятности. Мальчик проснулся среди ночи, дрожа от холода. Ветер переменил направление и теперь дул в его укрытие. Лиф так замерз, что ему было больно дышать. Между скалами клубился рой снежных хлопьев, выла буря.

Лиф отупел от сна, и лишь спустя несколько минут ему стало ясно, что его разбудили не только буря и холод. В унылом пении ветра — то нарастающем, то затихающем — он отчетливо услышал другой звук, показавшийся ему знакомым.

Мальчик осторожно встал, отбросил в сторону одеяло и пополз на четвереньках ко входу в укрытие. Там он остановился и взял в руку топор.

Лиф пополз дальше, пока не достиг выхода из каменного шатра, откуда смог бы выглянуть наружу. Сначала он ничего не увидел. Ночь была темной; постоянно сверкающие молнии еще больше ухудшали видимость. В воздухе кружился снег.

Затем сквозь вой ветра до него ясно донесся звук тяжелого дыхания и скрип снега под лапами какого-то большого зверя.

Теперь Лиф понял, в чем дело. Волки!

Где-то недалеко отсюда бродили волки.

Несмотря на ветер и непрерывно падающий снег, звери почуяли его присутствие. Они приближались медленно, так как даже с их тонким обонянием идти по следам в бурю было занятием непростым.

Лиф застыл от страха. Не долго думая, он пополз назад, свернул одеяло и запас еды и все это связал в один узел. Он не понимал, откуда появились волки. Даже летом они не заходили так далеко на север. Звери, по-видимому, были очень голодными. Перебросив через плечо узел, мальчик прополз между скалами и вышел наружу.

Когда он выпрямился, перед ним стоял волк.

В первый момент ему показалось, будто это то страшное черное чудовище, с которым дрался Бальдур. Но волк был обыкновенным, серым и исхудавшим. Его глаза горели от голода.

Трудно сказать, кто из них испугался сильнее — он или волк, который растерянно уставился на мальчика прищуренными глазами. Но затем из глотки волка раздалось рычание. Он прыгнул, но Лиф отскочил в сторону, взмахнул топором и ударил животное по морде. Зверь споткнулся. Его рычание перешло в пронзительный визг. Он завертелся в снегу, водя передними лапами по окровавленной морде. Вскоре его движения стали вялыми, и наконец он затих.

Лиф как можно быстрее побежал прочь. Волки никогда не ходят поодиночке. Они собираются в большие стаи. Лиф это знал и не обольщался своим успехом. То, что он убил волка сразу, было простой случайностью. Если случится так, что он встретится с несколькими волками, он пропал.

И, словно в подтверждение его мыслей, снова раздался громкий вой. По снегу задвигались большие темные тени.

Лиф побежал быстрее, но тени неуклонно приближались. Он слышал тяжелое дыхание и звук множества семенящих сильных лап. Вдали показалась какая-то скала, — к сожалению, слишком круглая и гладкая, чтобы на нее можно было залезть, — за ней — вторая, третья. Лиф обернулся, и то, что он увидел, заставило его ускорить бег. Волки находились в десяти шагах от него. Их было четверо — огромные звери с глазами, похожими на горящие угли. Они мчались во весь дух. Несмотря на крупные размеры их исхудалых тел, движения волков были удивительно легкими. Расстояние между ними и Лифом быстро таяло.

Мальчик попытался бежать еще быстрее, но силы были на исходе. Он споткнулся, врезался в скалу и упал. Волки испустили победный вой и приблизились к нему вплотную. Лиф отчаянно попытался встать.

— Мальчик! Нагнись!

Лиф, не думая, повиновался приказу. Он быстро откатился на бок, и в ту же минуту волк, бежавший впереди всех, с ужасным воем подскочил к нему и раскрыл пасть.

Над спиной Лифа что-то прожужжало, с глухим стуком вонзилось в горло подбежавшего к нему волка и опрокинуло его навзничь. Огромное животное рухнуло в снег. По его телу пробежала судорога. Через секунду мелькнула вторая стрела и убила следующего волка.

Но оставшихся волков это не испугало. Их огромные тени нависли над лежавшим на земле Лифом.

Мальчик резко повернулся и вслепую ударил топором. Лезвие скользнуло по морде волка, оставив на ней глубокую кровавую борозду. Боль еще больше увеличила ярость животного. Ударом лапы волк швырнул Лифа на спину, попытался укусить его за горло, но промахнулся. Мальчик встал, но был снова сбит с ног. Топор выпал из его руки и откатился в сторону.

Лиф закричал от страха, изо всех сил рванулся от волка и попятился по сугробам назад. Зверь со злобным рычанием устремился вслед за ним и глубоко вонзил свои зубы в ногу Лифа.

Где-то позади раздался яростный вопль. Вдруг волк поднялся на дыбы, присел на задние лапы и отчаянно завертелся, пытаясь достать зубами стрелу, торчавшую под его правой лопаткой.

— Лежать! — снова закричал чей-то голос. Лиф повиновался, и через секунду над ним прожужжала еще одна стрела. Она мелькнула так близко, что мальчик ощутил движение воздуха от ее полета. Испустив пронзительный визг, волк упал на землю.

Последний оставшийся в живых зверь замер на месте. Затем он повернул назад, но отбежал недалеко — всего на несколько шагов. Снова запела тетива лука, и бегущий волк превратился в серый мохнатый клубок. Несколько раз он перекатился через голову, прежде чем неподвижно застыл на снегу.

Лиф захотел вскочить на ноги, но, когда он попытался это сделать, его правую ногу пронзила острая боль. Он вскрикнул, снова упал на снег и со стоном обхватил ступню руками. Из его глаз брызнули слезы.

Когда он поднял голову, перед ним стоял его спаситель.

Этот человек, одетый в коричневый меховой плащ длиной до лодыжек, был маленького роста и едва доставал Лифу до подбородка, хотя Лиф был ниже большинства своих сверстников. Лицо незнакомца, почти полностью скрытое надвинутым на голову капюшоном, выглядело бледным и морщинистым. Его глаза смотрели приветливо, хотя и с осуждением, напоминая при этом глаза Озруна. Через плечо он нес лук размером больше, чем он сам.

— Ты ранен? — спросил он Лифа.

Лиф храбро покачал головой, но затем застонал от боли.

— Нога… — пробормотал он. — Волк цапнул меня за ногу.

Человечек сморщил губы, опустился на колени и ощупал ногу Лифа так грубо, что тот вскрикнул.

— Выглядит неважно, — произнес его спаситель. — Я позабочусь о ране. Но сначала пойду-ка посмотрю, остались ли здесь еще звери. — Он встал, зарядил лук стрелой и быстро исчез среди сугробов.

Лиф с трудом выпрямился, стиснул зубы и вытянул раненую ногу. Сапог был разорван в клочья, внутри было полно крови, поэтому Лиф не мог разглядеть, насколько глубока была рана. Мальчик ясно понимал, что ему невероятно повезло. Взрослый волк легко мог бы отгрызть ему ногу.

Лиф с горечью подумал о том, что его странствиям пришел бесславный конец. За четыре дня дороги он израсходовал почти все силы. С раненой ногой он никогда не перейдет через горы.

Вернулся его спаситель. Теперь он нес лук не в руках, а через плечо.

— Их больше нет, — сказал он. — Нам повезло, мальчик. Будь их больше, мы бы с ними не справились. — Он нахмурился и указал рукой туда, откуда пришел. — Там в снегу лежит еще один зверь. Это ты проломил ему череп?

Лиф кивнул. На лице человечка отразилось одобрение.

— Ты неплохо умеешь обращаться с топором, — сказал он. — И все-таки ты дурачок. Почему ты не остался лежать, когда к тебе подошли волки? Я убил бы их, прежде чем они до тебя дотронулись бы.

— Ты спас мне жизнь, — прошептал Лиф. — Я так тебе благодарен.

— Я ненавижу весь этот волчий сброд, — ответил его спутник. — Я застрелил бы их, даже если бы тебя не было. Но, что касается спасения жизни, ты, пожалуй, прав. Ты у меня в долгу.

— Кто ты? — спросил Лиф.

— Меня зовут Ойгель, — ответил его спаситель.

— Ты карлик, да?

— Карлик? — Ойгель фыркнул. — Болван! Я из племени шварцальбов. — Он не на шутку рассердился. — Ты что, хочешь меня оскорбить? Даже слепой отличает карликов от альбов.

— Прости меня, Ойгель, — спохватился Лиф. — Я не хотел тебя обидеть. Я никогда в жизни не видел карликов… то есть альбов, — торопливо поправился он.

Ойгель вздохнул, опустился перед Лифом на колени и начал грубо разрезать ножом его сапог. Лиф стиснул зубы от боли.

Карлик покачал головой. Когда нога мальчика освободилась, он внимательно осмотрел рану.

— Выглядит плохо, — сказал он. — Вроде ничего не сломано, но несколько дней ты не сможешь бегать. — Он поднял глаза на Лифа и нахмурился. — Что привело такого мальчишку, как ты, сюда в бурю? До ближайшего города несколько миль.

— Я… отправился на юг, — уклончиво ответил Лиф.

— На юг? — повторил Ойгель. — Неужели ты не нашел для этого лучшего времени, мой мальчик? Кто ты вообще?

— Меня зовут Лиф.

Ойгель снова поднял на него глаза.

— Лиф? — повторил он.

Мальчик кивнул.

— Своеобразное имя, — пробормотал Ойгель. Лифу показалось, что на самом деле он хотел сказать что-то другое. Но карлик покачал головой и снова склонился над его ногой.

Лиф не мог разглядеть, что он делал, но ему было очень больно и, когда карлик встал, правая нога совсем онемела.

— Вот, — довольно произнес Ойгель. — Через несколько минут ты сможешь встать. Но с такой раной ты далеко не уйдешь. — Он прислонился спиной к обломку скалы, медленно поднял руки и откинул капюшон.

— А теперь рассказывай, кто ты и что делаешь здесь один-одинешенек в такую погоду.

Лиф отвел в сторону глаза. Раньше, когда Ойгель вернулся и спросил его об убитом волке, он почувствовал такую радость, что немедленно рассказал бы ему свою историю. Но прошло некоторое время, и Лиф думал уже иначе. Скорее всего, Ойгель не поверит ни одному его слову. Лиф насторожился: он не знал, что должен думать об этом странном карлике, который утверждал, что он вовсе не карлик. В конце концов, он убил волков не ради спасения Лифа, а только потому, что они — его враги.

— Боюсь, что я заблудился, — уклончиво произнес Лиф.

Ойгель кивнул.

— Мне тоже так кажется. Куда ты собирался идти?

— На юг, — начал Лиф. — Через горы и… и… — Он запнулся. Ему было трудно выдумать для Ойгеля подходящий ответ. Он не знал, что находилось за этими горами. До этого утра он даже не подозревал, что они существуют.

— И что же? — недоверчиво спросил Ойгель, когда Лиф замолчал. Прищурившись, он посмотрел на мальчика. — Мне кажется, что ты лжешь, — сказал он.

— Это не так, — возмутился Лиф, но Ойгель не обратил никакого внимания на его слова.

— Хочешь знать, что я о тебе думаю? — спросил карлик. — Я считаю, что ты убежал из дома и заблудился. И теперь ты не знаешь, как вернуться. Я прав? — Лиф молчал. — Я же хочу тебе помочь, мальчик, — продолжил Ойгель. — Если ты пойдешь в этом направлении… — он указал рукой на юг, — то тебя ждет только смерть. За горами нет ни одной деревни. Пешком ты далеко уйти не сможешь. Почему ты не скажешь мне правду?

— Ты… ты все равно мне не поверишь, — пробормотал Лиф.

Ойгель нахмурился.

— Может быть, ты все-таки попытаешься? — спросил он.

Но Лиф продолжал молчать. Тогда Ойгель сдался и сменил тему разговора.

— Знаешь, тебе очень повезло! Я оказался здесь совершенно случайно. Заметил следы волков и пошел по ним.

— Если бы не ты, я бы уже погиб, — поспешил поддержать его Лиф. Он обрадовался, что они заговорили о другом.

Ойгель кивнул.

— Да, — сказал он. — Эти волки просто бешеные, потому что голодные. Они хватают все, что движется, даже людей. Знаешь, обычно они так себя не ведут. Они не трусливы, но слишком умны, чтобы связываться с людьми или альбами. Если звери на них нападают, то, как правило, платят за это очень дорого.

Лиф засомневался, что именно голод послужил причиной нападения. Сначала он в это поверил, но чем дольше об этом думал, тем больше сомневался. Его не покидала мысль о другом огромном волке, которого он видел две недели назад. При воспоминании о взгляде Фенрира по его спине пробегала дрожь. Но об этом Лиф умолчал.

— Я не понимаю, что ищут они здесь, на севере, — продолжил Ойгель, качая головой. — Здесь им нечего есть.

— Может быть, они заблудились? — предположил Лиф.

— Заблудились? — Ойгель засмеялся. — Волки — заблудились? Что за чушь ты мелешь, мальчик! Эта свора кого-то преследует.

Лиф замолчал. Он мог бы сказать Ойгелю, кто этот «кто-то». Но чувствовал, что заработает только новые неприятности, если расскажет шварцальбу свою историю.

— Но пусть они только появятся, — продолжил Ойгель. Казалось, он привык разговаривать сам с собой и отвечать на собственные вопросы. Вероятно, он часто бывал одинок. — Пусть эти звери только появятся. Их ждет мой «попадатель».

Лиф огляделся по сторонам.

— Попадатель?

Ойгель усмехнулся.

— Мой лук, — сказал он. — Он жаждет их крови. И чем больше, тем лучше.

— Ты, наверное, очень сильно ненавидишь волков, — сказал Лиф.

Ойгель вытаращил на него глаза.

— Ненавижу? — повторил он. — Ты что несешь, карапуз? Откуда ты вообще появился и почему задаешь такие глупые вопросы? Каждый ребенок знает, что альбы и волчий сброд — смертельные враги с тех пор, как существует мир.

Лиф вздохнул. Гнев Ойгеля натолкнул его на печальную мысль о том, как, в сущности, мало он знает о мире, в котором живет. Конечно, пробел в знаниях он частично восполнил, когда поговорил со Скаллой. Но эти сведения он отодвинул в область сказок и легенд. Ему и в голову не приходило, что это как раз и была правда.

— Ну, я вижу, мы о многом сможем поговорить, — вздохнул Ойгель, заметив, что Лиф не ответил, а только смущенно посмотрел на него. — Но теперь пора нам убираться отсюда. Я знаю одну пещеру неподалеку, где мы в безопасности проведем остаток ночи. Там я разведу огонь. Вы, люди, всегда слишком быстро мерзнете. Ты можешь встать?

Лиф кивнул, вскочил и неуклюже, всем телом, рухнул на карлика. Ойгель возмущенно выругался на незнакомом Лифу языке.

Мальчик был рад, что не понял его слов.

Глава пятая

ВСАДНИК ВЕРХОМ НА ВОЛКЕ

Остаток ночи они провели в пещере, о которой говорил Ойгель. Она представляла собой небольшую пробоину в скале, где Лиф даже не мог выпрямиться во весь рост (впрочем, он этого и не хотел). Он опустился на лежанку из хвороста и листьев, приготовленную для него Ойгелем, а карлик забаррикадировал вход в пещеру камнями. Лифу бросилось в глаза, что место костра еще теплое. Карлик объяснил, что он ночевал здесь два дня назад и уже давно преследует волков. Ойгель вообще оказался очень словоохотливым, какими часто бывают люди, вынужденные долгое время проводить в одиночестве. Они хватаются за первого встречного, чтобы с ним поговорить. Но Ойгель был говоруном своеобразным: он почти не реагировал на вопросы Лифа, но часто сам себе задавал вопросы и отвечал на них. Лиф не мог отделаться от впечатления, что с таким же успехом он мог бы разговаривать с камнем.

Но мальчику это было только на руку. Лиф хотел узнать очень многое, к тому же нескончаемая болтовня Ойгеля избавила Лифа от необходимости отвечать на вопросы, которыми карлик не преминул бы засыпать мальчика, на которые тому было бы нелегко ответить.

Таким образом, за несколько часов он узнал о мире больше, чем за четырнадцать лет жизни на хуторе. Ойгель рассказал ему о сотворении мира, о вечной вражде между азами и великанами, единственным стремлением которых было приносить беды в мир людей и богов, и о роли, которую в этом играют альбы. Наконец, когда уже совсем рассвело, Ойгель заговорил о волках.

— Я просто не понимаю, — качая головой, говорил он. — Что побудило их прийти сюда? Да еще в такую бурю. — Он пристально посмотрел на Лифа. — К твоему сведению, кроме такого карапуза, как ты, им здесь некого больше жрать.

Лифу показалось немного странным, что Ойгель — который гораздо ниже ростом — постоянно называет его карапузом. Однако он чувствовал, что его насмешка — самая добродушная.

— Может быть, буря выгнала их из исконных охотничьих угодий? — предположил он.

Ойгель на минуту задумался над его словами, но затем решительно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Хотя буря и вправду сильная. — Он утвердительно кивнул и еще раз повторил: — Сильная.

Он взял какой-то сук и поворошил догорающий костер.

— Мне больше четырехсот лет, — качая головой, продолжил он. — Но бури, подобной этой, я не припомню.

Лиф опешил.

— Че…

— …тыреста одиннадцать лет семь месяцев и девять дней, если быть точным, — договорил начатую фразу Ойгель. — Значит, ты действительно ничего не знаешь о мире?

— Но четыреста лет — это…

— Не очень много, я согласен, — оборвал его карлик. Он почему-то рассердился. — Тебе не следует мне об этом напоминать. Многие мои приятели дразнят меня и говорят, что я слишком молод. Но что я могу с этим поделать? — Он нагнулся и бросил в костер еще один сук. — Такому карапузу, как ты, это понять нелегко, — продолжил он. — А мне трудно представить, как сумел выжить такой недолговечный народ, как люди. Вы постоянно в суете и спешке, и, если случится вам напрасно потерять месяц или год, вы начинаете орать благим матом.

Он вздохнул, прислонился спиной к скале и скрестил за головой руки. Вокруг них выла буря.

— Тебе не следовало бы убегать из дома, — не глядя на Лифа, произнес он. — Разве тебе не говорили, что с тех пор, как существуют альбы… нет, что я говорю… люди, подобной бури еще не было? Зима наступила слишком рано. И она будет суровой. Я это чувствую по боли в костях.

— Я знаю, — сказал Лиф. — Это Вечная Зима.

Ойгель вздрогнул и застыл на месте.

— Что ты сказал?

Не в первый раз в своей жизни Лиф пожалел, что не прикусил язык. И не в первый раз он заметил, что сказанное назад не воротишь.

— Ничего, — поторопился заверить его мальчик. — Это… так говорила старуха Скалла, что… что предстоит Вечная Зима.

— Неужели? — фыркнул Ойгель. — Как это типично для людей! Вы подхватываете чье-нибудь слово и болтаете повсюду, ни минуты не думая о том, какой этим причиняете вред!

— Что же плохого в этом слове? — наивно спросил Лиф.

— Что плохого? — Ойгель вспыхнул от возмущения. — Что ж, я тебе скажу, глупый ребенок. Вечная Зима знаменует собой начало конца света — вот что в этом плохого! А когда она наступит, Сумерки Богов уже не остановить!

— Но… — начал Лиф, однако Ойгель снова его перебил, жестом заставив замолчать:

— Слишком уж легко накликать беду, но чертовски трудно побороть ее, когда она уже пришла. — Он взволнованно покачал головой, встал и раскидал ногами горящие сучья. — Нам пора идти, — недовольно буркнул он. — Посмотрим, куда можно будет пойти дальше… Ты можешь встать?

Лиф попытался. Движение стоило ему больших усилий, нога страшно болела. Но он почувствовал, что идти бы смог, правда, медленно и превозмогая боль.

Ойгель оглядел его с ног до головы и, по-видимому, остался доволен. Он кивнул, направился к выходу из пещеры и начал его освобождать. Легкость, с которой он отодвигал в сторону крупные камни, поразила Лифа. Несмотря на свою низкорослость, альб был очень силен.

Когда они вышли из пещеры, ледяной ветер ударил им в лицо.

— Куда мы идем? — спросил Лиф.

Ойгель посмотрел вокруг, как будто размышляя над ответом.

— Наверное, лучше всего отправиться на юг, — покосившись на Лифа, сказал он. — В нескольких милях отсюда есть маленький хутор. Там ты найдешь убежище и еду, пока не заживет твоя нога. Конечно, если ты не поленишься за это поработать.

— Ты же говорил, что в горах люди не живут, — удивился Лиф.

Ойгель усмехнулся.

— Разве я сказал, что на этом хуторе живут люди?

Лиф из осторожности решил промолчать.

Когда они увидели хутор, он горел. Если бы не метель, странники давно бы заметили густые, черные клубы дыма, валившие из-под рухнувшей крыши. Вокруг маленького, окруженного ветхой плетеной изгородью крестьянского домика снег был весь истоптан и покрыт сажей. Из открытых окон вырывались снопы искр и язычки желтого пламени и, соприкасаясь со снегом, издавали шипение.

Лиф нагнулся и попытался сквозь дым различить подробности происходящего, но не мог этого сделать. Столбы дыма создавали иллюзию движения внутри их и одновременно могли это движение скрывать. Мальчику стало страшно.

— Оставайся здесь, — приказал ему Ойгель. — Не двигайся с места, пока я не вернусь.

Он снял со спины свой «попадатель», зарядил стрелой тетиву и беззвучно, как тень, спустился с холма. Через несколько шагов он исчез в облаке кружившегося снега.

Когда мальчик смотрел ему вслед, сердце его беспокойно билось. Лишь теперь, когда карлик исчез, он понял, как уверенно и защищенно он себя чувствовал в его присутствии. Имея при себе лук и стрелы, которые всегда попадали в цель, он заставил забыть мальчика, что его каждую минуту подкарауливает опасность.

Меньше двух часов они пробирались сюда сквозь метель и ветер. Ойгель не преувеличивал: хутор действительно был недалеко. Но раненая нога доставляла Лифу немало хлопот. Чтобы было легче идти, Ойгель принес ему палку. И все-таки последняя миля превратилась для Лифа в одно сплошное мучение. Он преодолел ее из последних сил, страстно желая оказаться в безопасности.

Теперь о безопасности нечего было и думать. Едва они взошли на этот холм и увидели горящий дом, им сразу это стало ясно.

Буря продолжала заунывно выть и швырять в Лифа горсти снега и ледяных кристаллов. Лиф не двигался, и его все сильнее начал пронизывать холод. Время ожидания Ойгеля показалось ему бесконечно долгим. Мальчик недоумевал, кто мог поджечь дом и почему.

В конце концов Лиф не выдержал. Он отполз по сугробам назад, пока между ним и домом не оказалась вершина холма, тяжело оперся на палку и начал отступать по той же тропинке, по которой они сюда пришли. У подножия крутого холма возвышались несколько скал, которые смогли бы защитить его от бури.

Едва он достиг их, как ветер донес до него новые звуки: вой волка и, вскоре после этого, бряцание оружия и скрип грубой кожи. Мальчик испуганно прижался к скале и прищурил глаза, всматриваясь в бурю.

Долго ждать не пришлось. Через несколько секунд из снежного вихря появился лохматый волк, за ним — второй, третий и четвертый. У Лифа перехватило дыхание, когда он обнаружил, что черно-серых зверей становится все больше и больше. Всего их собралось около двадцати. Наконец волки остановились у подножия холма, недалеко от его укрытия.

А потом…

В первую минуту Лиф не поверил своим глазам, когда из облачков дыма появился гигантский волк. Он был совершенно белым, величиной с Фенрира и на вид таким же кровожадным. В его красных, как пылающие угли, глазах горел тот же дьявольский огонь. Чудовище было оседланным, как лошадь. На его спине сидел всадник.

Белый волк приближался. Вдруг взгляд его горящих глаз обратился к тому месту, где спрятался Лиф. Мальчик со страхом ждал, что вот-вот послышится рычание, белый волк прыгнет и вытащит его из-за скал. Но не успел волк дойти до укрытия, как всадник грубо дернул его за узду и направил на то место, где их ждала стая.

Лиф оглядел всадника со смесью ужаса и любопытства. Он был небольшого роста, в доспехах из черной блестящей кожи. Лиф не мог разглядеть его лица, но ему бросились в глаза светлые волосы всадника, такие же, как у него самого, выбивавшиеся из-под рогатого шлема. На боку у всадника сверкал меч из зачерненного железа, а на щите, который он повесил на спину наподобие панциря, был отчеканен ярко-красный извилистый символ, который, при ближайшем рассмотрении, оказался изображением огромной, изрыгающей огонь змеи.

Мальчик вдруг вспомнил, что в любую минуту может вернуться Ойгель, который даже не подозревает об опасности, ожидавшей на другой стороне холма. Он испугался, вскочил и глянул на вершину холма.

Тем временем всадник догнал волчью стаю. Когда приблизился белый волк, остальные звери припали к земле. Человек, облаченный в черную кожу, поднял руку и указал сначала на холм, а затем туда, откуда он пришел. Он что-то сказал, но Лиф не понял. Группа из четырех или пяти животных бесшумно исчезла за холмом, остальные рассеялись в разные стороны. Всадник остался на месте.

«Они кого-то ищут», — испуганно подумал Лиф и вскоре отчетливо понял, кого ищут волки, — его!

Мальчика охватила паника. Он захотел вскочить, закричать и быстрее убежать отсюда. Но его парализовал страх. И именно этот страх спас ему жизнь, потому что через минуту из метели возникла кавалерия великанов в черных панцирях и собралась у подножия холма.

Это были настоящие гиганты, одетые в такие же блестящие кожаные доспехи, как и всадник на волке, с мрачными, словно вырубленными топором лицами. Каждый из них был по меньшей мере вдвое выше всадника и нес в руке меч размером со взрослого человека. Они скакали на лошадях, а не на волках, но таких лошадей можно было увидеть только в кошмарных снах: огромные черные чудовища с чешуйчатой шеей и красными, пылающими глазами. На копытах у них были когти, оставлявшие в снегу глубокие следы, хвосты хлестали со свистом, словно бичи.

Великаны медленно приблизились к человеку на белом волке, слезли с лошадей и опустились перед ним на колени.

Всадник заговорил с ними. Лиф не понимал его слов — он говорил на неизвестном языке. Тем не менее ему стало ясно, что всадник отдал великанам приказ такой же, как до этого волкам, потому что вскоре они снова сели на лошадей и исчезли в разных направлениях. На этот раз всадник отправился вместе с ними. Когда он ушел, площадка перед холмом опустела, будто ничего и не было.

Лиф не двигался с места. Обливаясь потом, он судорожно сжимал в руках палку, на которую опирался при ходьбе.

Вдруг — словно для этого должно было понадобиться время — на него нахлынул весь ужас происходящего. Он вскочил как ужаленный и заковылял вверх по холму. Буря ледяной крупкой хлестала его в лицо. Мальчик не раз спотыкался и падал, но тут же поднимался снова, гонимый неведомым страхом. Когда перед ним показался горящий дом, его сердце заколотилось так, что готово было вырваться из груди.

Он протянул к двери руку, и навстречу ему вышел Ойгель. Сначала альб испугался, затем его морщинистое лицо потемнело от гнева.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел он. — Разве я тебе не говорил, чтобы ты остался наверху и подождал, пока… — Он запнулся, увидев, в каком состоянии находился Лиф. — Что случилось? — спросил он.

Лиф захотел ему ответить, но не смог. Он зашатался и, ища опору, попытался ухватиться за карлика, но промахнулся и упал бы, если бы Ойгель его не подхватил.

— Что случилось? — снова испуганно спросил он. — Ну говори же, мальчик!

— Волки! — прохрипел Лиф. — На… другой стороне… холма. Волки!

Рука Ойгеля крепко вцепилась в лук. Через секунду его лицо исказилось от ненависти.

— Сколько их? — спросил карлик. Он осторожно отпустил руку Лифа и захотел обернуться назад, но Лиф его удержал.

— Не ходи, Ойгель, — сказал он. — Там их десятки. А еще великаны и человек верхом на белом волке.

Ойгель вытаращил глаза.

— Ты шутишь.

Лиф потряс головой. Постепенно он приходил в себя, и вдруг из него хлынули слова. Он рассказал Ойгелю все, что видел. Альб выслушал его молча, не перебивая. Его лицо помрачнело.

— Ты не выдумал? Все это правда? — спросил он, когда Лиф замолчал.

— Ступай туда и погляди сам! — ответил Лиф.

Ойгель покачал головой.

— Мне этого не нужно, — хмуро сказал он. — Достаточно того, что я увидел в доме. — Он улыбнулся, но улыбка получилась натянутой и похожей на гримасу. — Сожалею, я не хотел тебя обидеть.

Лиф серьезно посмотрел на него. Затем он выпрямился, прошел мимо альба и захотел войти в дом, но Ойгель его удержал.

— Не входи, — прошептал он. — Ничего хорошего ты не увидишь.

Лиф опешил.

— Там были те же самые люди, которых я видел? — запинаясь, спросил он.

Ойгель сжал кулаки.

— Да. И они, и весь этот волчий сброд. Как я их ненавижу! — Он горящими глазами уставился в сторону холма. — Нам нужно уходить. Здесь небезопасно. Они вернутся, я это знаю. Они явно кого-то преследуют. — Он пристально поглядел на Лифа. — Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Лиф отвел в сторону глаза.

— Не знаю, — ответил он. — Я их видел первый раз в жизни. Куда мы теперь пойдем? — поторопился спросить он, желая отвлечь Ойгеля.

Ойгель вздохнул:

— Хороший вопрос. Хотел бы я знать куда. Будь я один, я бы им показал, что значит связываться с моими дружками. Но сейчас…

Лиф потупил взгляд.

— Я — обуза для тебя? — спросил он.

Ойгель кивнул:

— Можно сказать и так. Но проблема не в тебе, а в твоей ноге. В горах они смогут искать нас до наступления темноты, но, судя по всему, дойти до них у нас шансов мало. Удивительно, как это они тебя не почуяли?

— Оставь меня, — попросил Лиф. — Я как-нибудь обойдусь без тебя. Иначе ты от них не уйдешь.

Ойгель покачал головой и бросил на мальчика долгий сочувственный взгляд.

— Неужели ты это всерьез?

Лиф улыбнулся.

— Нет, — признался он.

— Тогда не говори так, — продолжил Ойгель. — Знаешь, другой человек принял бы твои слова за предложение. В этом проблема всех людей — вы говорите слишком много и слишком поспешно. — Он перевесил свой лук через плечо и взглядом позвал Лифа. — Идем, карапуз. Перед нами долгая дорога.

Глава шестая

У ЛЕБЕДИНОГО ОЗЕРА

К вечеру они достигли отрогов гор. Местность становилась все более пустынной, каменистой и труднопроходимой. Наконец вокруг них не осталось ничего, кроме обломков скал и сверкающего льда. Буря, не умолкая, преследовала их по пятам.

Ойгель не позволял своему спутнику ни минуты отдыха. Раненая нога мальчика снова начала кровоточить; при каждом шаге ее пронзала такая острая боль, что Лиф невольно вскрикивал, но карлик оставался невозмутимым. Не считаясь ни с чем, он гнал Лифа вперед, а когда тот уже не мог идти дальше, Ойгель взваливал его на спину и некоторое время тащил на себе.

К вечеру перед ними показалось ущелье. Когда-то образовавшаяся в горе трещина со временем превратилась в узкую щель с почти отвесными стенами, на дне которой мерцала белая лента замерзшего ручья. В воздухе подобно серой паутине висел туман.

— Что это? — спросил мальчик.

Прежде чем ответить, Ойгель бросил взгляд через плечо.

— Возможно, это наше спасение, — сказал он. — Но только в том случае, если мы поторопимся и не будем попусту терять время. Они приближаются.

Когда они спустились на дно ущелья, Лифу стало легче идти. Он заковылял за Ойгелем вдоль ручья. Лед под его ногами хрустел, но Лиф не проваливался.

Вскоре вход в ущелье исчез в тумане. Странников окружили серые сумерки, пронизанные светом, не погасшим даже когда солнце над их головами скрылось в узкой полосе облаков. Скалы словно светились изнутри. Не раз Лиф замечал, как искрились и блестели стены ущелья, и не мог понять, что это: лед или огромные драгоценные камни? Он отстал от Ойгеля и поторопился его догнать.

— Что здесь такое? — спросил он. — Это ущелье принадлежит стране карликов?

— Я уже тебе говорил, что я не карлик, — ответил Ойгель. — А вообще — нет. Родина шварцальбов расположена гораздо дальше на востоке. До нее надо идти сотни дней. — Он покачал головой и обернулся через плечо. — Поторопись, они догоняют нас. Но там, — он вытянул руку вперед, — мы будем в безопасности.

— А что там находится?

— Место, в которое, не будь за нами погони, я не повел бы тебя никогда. Но, судя по всему, другого выбора у нас нет.

Странники почти полчаса двигались вдоль замерзшего ручья. Стены ущелья все больше смыкались, проход между ними становился все уже, пока наконец оно не закончилось крутым, усеянным галькой склоном. Между камней щетинились жесткие заросли, с веток которых свисали причудливые сосульки.

Когда Лиф увидел вздымающийся перед ним склон, он совсем упал духом. Даже будучи крепким и здоровым, он взобрался бы на него с большим трудом. Хромому и уставшему это было просто не по силам.

— А теперь — наверх? — неуверенно спросил он. — Но я же не смогу!

Ойгель поджал губы, но не вымолвил ни слова. Вместо этого он повернулся, взял Лифа за руку и показал туда, откуда они пришли.

Противоположный конец ущелья давно затерялся в сумерках, но за серыми клочьями тумана маячили чьи-то тени — огромные и угрожающие. Они были слишком далеко, чтобы Лиф мог рассмотреть их. Но он понял, кто это. Волки…

Целая стая — не меньше десятка животных. И впереди всех мчался огромный белый зверь, на шее которого, пригнувшись, сидел стройный всадник, одетый в черную кожу.

Лиф сразу забыл про усталость и боль. Он бросился к склону и полез наверх. Камни, по которым он карабкался, были гладкими как лед и часто с грохотом срывались в ущелье. Не будь рядом с ним Ойгеля, который поддерживал его и тянул наверх, Лиф давно бы упал и разбился насмерть. Когда они преодолели склон и присели на примыкавший к нему каменный пласт, Лиф изнемог от усталости. Ойгель указал рукой на мрачный вход в пещеру, находившуюся всего в нескольких десятках шагов от них, но Лиф покачал головой. Он больше не мог идти, и ему надо было хотя бы несколько минут отдохнуть.

Ойгель наморщил лоб, но, к удивлению Лифа, не возразил. Карлик повернулся и глянул вниз, в ущелье.

Звери дошли до галечного склона и остановились. Черный всадник на белоснежном волке, запрокинув голову, посмотрел на беглецов. Лиф не мог издали различить его лицо, но он почувствовал на себе пристальный взгляд. Мальчику стало не по себе.

— Вставай! — приказал Ойгель, и Лиф сразу же повиновался.

Всадник двинулся с места. Он повелительно поднял левую руку, и вдруг один из волков помчался вверх по склону. Его лапы часто проскальзывали, но он быстро продвигался вперед. Ойгель выругался. Он вытащил из колчана стрелу и убил зверя.

И тут всадник на волке повел себя совсем не так, как рассчитывали Ойгель и Лиф. Приподнявшись в седле, он полез наверх прямо к ним.

— Лиф! — закричал он. — Сдавайся! Эта долина — западня, из которой ты не выберешься! Спускайся вниз! Я обещаю, что с тобою ничего не случится. И с твоим другом тоже.

— Исчадие Гелы! — прохрипел Ойгель. — Откуда этот парень знает твое имя?

Лиф не ответил. Впрочем, Ойгель и не собирался его выслушивать. С яростным видом он встал, зарядил стрелой тетиву и натянул лук.

— Убирайся вон! — крикнул он черному всаднику. — Забирай с собой всю свору и проваливай отсюда, иначе я уложу тебя здесь, как эту тварь!

Всадник засмеялся.

— Глупый карлик! Ты сам не знаешь, что говоришь, — ответил он. — Мне ничего не стоит уничтожить тебя одним движением руки.

— Ну как хочешь, — буркнул Ойгель и выпустил стрелу. Выстрел со смертельной точностью был направлен прямо во всадника.

Человек, одетый в черную кожу, неторопливым, но точным движением поднял меч и отразил стрелу.

Ойгель вскрикнул от удивления.

— Это колдовство! — завопил он и немедленно зарядил тетиву новой стрелой. На этот раз он прицелился не во всадника, а в его страшного зверя.

Всадник слишком поздно распознал опасность. Он снова попытался отбить стрелу, но промахнулся, и вторая стрела вонзилась в горло белого волка. Зверь, пронзительно взвыв, рухнул на землю, подмяв под себя всадника. С победным криком Ойгель схватил камень и забросил его высоко на склон. Упав посреди склона, этот камень отколол другой камень, отскочил вверх и упал снова — и вдруг на волчью стаю с грохотом покатилась лавина из льда, тонкого, как пыль, снега и обломков скал.

— Бежим! — закричал Ойгель. — Мы должны уйти раньше, чем они опомнятся от страха. А потом ты кое-что мне объяснишь, мальчик! — Он повернулся, толкнул в спину Лифа, так что тот чуть не упал, и бросился мимо него к пещере.

Когда они добрались до входа в пещеру, Лиф едва дышал от усталости, но Ойгель, не останавливаясь, потянул его за собой дальше.

Внутри горы было совершенно темно, но Ойгель не замедлял шага даже когда коридор, по которому они двигались, менял направление. Казалось, карлик способен видеть в темноте, словно кошка. Сначала они вскарабкались наверх по грубым ступеням, затем пересекли зал — достаточно большой, судя по звонкому и продолжительному эху от звука их шагов, — и остановились перед огромной отвесной скалой.

Мальчик выпустил руку Ойгеля и упал на колени от усталости. В его ушах шумела кровь, сердце колотилось так громко, что его стук казался Лифу грохотом, слышимым далеко за пределами пещеры. Но все эти звуки были не в состоянии заглушить яростный вой, звучавший далеко позади них. Волки приближались.

— Куда… теперь? — тяжело дыша, спросил Лиф.

Ойгель нетерпеливым жестом заставил его замолчать. Он глянул вверх на скалу и на несколько секунд закрыл глаза. Затем он медленно поднял руки, растопырил пальцы и начал тихо бормотать какие-то непонятные слова.

Лиф испуганно озирался вокруг. Может быть, у него сдали нервы, но ему почудились мелькающие тени волков, мчащихся во весь опор. Хриплое дыхание и вой становились все громче. Теперь Лиф слышал, как их мощные лапы семенят по обледенелым камням.

— Ойгель! — взмолился он. — Что ты делаешь? Бежим!

Но Ойгель не обратил на его слова никакого внимания и продолжил шептать что-то непонятное.

Вдруг скала перед ними засветилась изнутри. Яркий и мягкий голубой свет, как мерцающая вода, полился из мельчайших трещин, заполняя все вокруг, — и появилось очертание высоких сводчатых ворот! Сияние света становилось все ярче, пока из глаз Лифа не полились слезы. Он зажмурился. Ойгель резко дернул его за руку, заставив встать на ноги, и потащил к скале. Но там, где минуту назад еще возвышалась огромная скала, теперь сиял голубой свет, пронизанный множеством крошечных искрящихся звездочек. Лиф ощутил приятное щекотание на коже, и вдруг твердый камень под ногами превратился в заросшую мхом землю.

Когда Ойгель выпустил его руку, Лиф пошатнулся и, упав, растянулся во весь рост. Несколько секунд он лежал неподвижно, прежде чем отважился открыть глаза и поднять голову.

— Где… где мы? — запинаясь, спросил он. Мрачная пещера исчезла. Над странниками простиралось яркое безоблачное небо. Внизу, под их ногами, куда ни глянь, рос мох и сочная зеленая трава. Чуть-чуть поодаль Лиф заметил несколько деревьев, окружавших маленькое озеро. С противоположного берега вытекала и устремлялась на север узкая, но очень быстрая речка. Было холодно. Ледяной ветер стих, но после долго бушевавшей бури наступившая тишина казалась жуткой.

— Где мы? — снова спросил Лиф.

— В безопасности, — буркнул Ойгель. — Во всяком случае, это касается меня.

Лиф поднял на него глаза.

— Что… ты хочешь этим сказать? — неуверенно спросил он. Ему не нравился тон, которым говорил карлик.

— То, что пора бы тебе со мною объясниться, карапуз. Наверняка ты сейчас примешься убедительно врать, — угрожающе произнес Ойгель. — Итак, ты убежал из дома…

— Я никогда этого не говорил! — перебил его Лиф, но Ойгель невозмутимо продолжил:

— …и даже не подозреваешь, зачем за тобою увязалась волчья стая? Ты мне скажешь всю правду, а я подумаю, как с тобою поступить: или помочь, или оставить тебя здесь.

Лиф вытаращил глаза.

— Я сожалею… что так вышло, — запинаясь, сказал он.

— О чем ты сожалеешь? — фыркнул Ойгель. — О том, что мы чуть не погибли, потому что ты не соизволил сказать мне правду? Рассказывай теперь, и горе тебе, если ты в чем-нибудь солжешь!

Мальчик повиновался. Он рассказал Ойгелю свою историю, начиная с того момента, когда он в первый раз увидел на горизонте корабль «Нагельфар». Затем он упомянул о встрече с Бальдуром и волком Фенриром и закончил, рассказом о ночном разговоре со Скаллой. Он не упустил ничего, сообщил даже о своей растерянности и страхах. Когда мальчик замолчал, гнев на лице Ойгеля сменился выражением страха и печали.

— Если бы ты доверился мне раньше, всего бы этого не случилось, — задумчиво произнес альб. — Я бы предупредил своих друзей, чтобы они успели убежать от великанов и волков.

Лиф виновато посмотрел на него.

— Я… я сожалею, Ойгель, — прошептал он.

— Это не воскресит их, — вздохнул Ойгель, яростно выдернул пучок травы и швырнул его на землю. Через несколько минут он успокоился. — Но ты не виноват, — сказал он. — Будь я на твоем месте, я бы повел себя так же. Плач по мертвым не воскресит их.

Он встал, перевесил через плечо лук и наклонился к Лифу.

— Пойдем, — сказал он. — Пора позаботиться о твоей ноге. — Он указал на озеро. — Ты еще можешь идти, или я должен тебя тащить?

Лиф покачал головой, встал самостоятельно и принял руку Ойгеля, который протянул ее, чтобы поддержать мальчика.

— Где мы вообще находимся? — спросил он, когда они подошли к озеру.

— На другой стороне горы, — ответил Ойгель. — В безопасности.

— По другую сторону горы, — растерянно повторил Лиф. — Но мы ведь только что были…

— Перед скалой. Я знаю. — Ойгель усмехнулся, но сразу же вновь стал серьезным. — Надеюсь, твои лохматые друзья теперь расквасят свои морды в кровь. Это им урок на будущее, что ловить шварцальбов гораздо труднее, чем кроликов. Или… людей, — помолчав, язвительно добавил он.

Когда они добрались до озера, Лиф с благодарным вздохом опустился на траву. Озеро оказалось шире, чем он думал раньше, и гораздо глубже: вода в середине казалась почти черной. Недалеко от берега росли водоросли и камыш, и, когда странники подошли ближе, из-за этого островка растительности выплыли шесть черных как ночь лебедей и направились к ним. Они остановились в нескольких метрах от берега.

Лиф с интересом рассматривал птиц. Они были крупнее и чернее обычных лебедей. Их оперение сверкало, словно было выковано из железа, а маленькие глазки добродушно смотрели на альба.

Ойгель опустился перед мальчиком на колени и начал разматывать повязку на ноге. Рана открылась снова; грубая ткань склеилась от крови, и отделение повязки причиняло Лифу сильную боль, но он ни разу не застонал.

— А теперь опусти ногу в воду, — закончив свое дело, приказал Ойгель.

Лиф заколебался. Ойгель потерял терпение.

— Ну, давай. Рану необходимо промыть.

— Но я…

— Ты меня послушаешься, или я должен тебя столкнуть в озеро? — вспылил Ойгель. — Судя по тому, как ты выглядишь, купание тебе не повредит.

Лебеди одобрительно загоготали, и Лиф поспешил опустить ногу в воду.

Вода в озере оказалась ледяной. Когда Лиф погрузил в нее ногу до щиколотки, у него перехватило дыхание. Кожу ноги обжег холод и с быстротой молнии распространился по всему телу. Но тот же холод заглушил боль, и вскоре Лиф почувствовал, как нога занемела.

— Подержи еще немножко, — сказал Ойгель, когда Лиф поспешил вытащить ногу из воды. — Это озеро питает источник Урд. Говорят, его вода целебна.

Лиф ничего не знал об источнике Урд, но доверился словам альба. К тому же он так устал, что не хотел с ним спорить. Мальчик снова окунул ногу, присел на траву и стал наблюдать за лебедями, которые плавали неподалеку от берега, иногда оборачивались к ним и гоготали. Их гогот звучал странно, словно они переговаривались между собой.

Мальчик улыбнулся своим мыслям, встал и вынул ногу из воды.

Рана исчезла.

Вытаращив от удивления глаза, Лиф долго и тщательно осматривал свою правую ногу, пока не убедился, что ледяная вода озера не только смыла с его ноги кровь и грязь, но и залечила рану.

— Не может быть! — воскликнул он.

Ойгель усмехнулся.

— Разве я тебе не говорил, что вода целебная?

— Но как это произошло? — смущенно пробормотал Лиф. Он осторожно встал и оперся на правую ногу. Его нога онемела от холода, но боль, мучившая его весь день, совершенно прошла. — Это волшебство! — тихо прошептал он.

Ойгель улыбнулся.

— Просто ты, Лиф, говоришь о том, чего не знаешь, — сказал он. — Считай, что твоя нога уже вылечена.

Он поднял руки в заклинающем жесте и вытянул их над водой. Сначала ничего не произошло, но потом в середине озера, там, где вода была черной, как чернила, появилась рябь. Маленькие круговые волны возникли и разошлись в стороны, как будто кто-то кинул в воду камень. И вдруг над озером возник серый туман; он становился все гуще и гуще, расплывался над водой, и вскоре в нем потонуло все озеро.

Ойгель нетерпеливо разогнал руками клубы тумана и отошел назад. Внутри тумана задвигались тени. Затем из клубящегося облака появилась какая-то фигура, которая шла по воде.

Лиф невольно вскрикнул: он узнал эту сутулую фигуру. Он вспомнил старуху, появившуюся в тот день, когда он встретился с Бальдуром. Норна Скулд, спасшая его от волка Фенрира!

Старая женщина приблизилась к нему, осмотрела мальчика с головы до ног, а затем повернулась к Ойгелю.

— Значит, ты его нашел, — произнесла она. — Но ты пришел слишком поздно.

Ойгель сокрушенно опустил голову.

— Прости меня, госпожа, — сказал он. — Я не знал, кто он. Он… совсем недавно мне это рассказал.

— С каких это пор шварцальб ссылается на то, что ему рассказали? — с упреком спросила Скулд.

— Я… я не хотел рисковать, — прошептал Ойгель. — Нас преследовали. Люди Суртура уже взяли наш след.

— Это так, — вмешался Лиф. — Но Ойгель здесь ни при чем. Он спас мне жизнь.

Скулд на минуту закрыла глаза, затем снова обернулась к Лифу:

— Рано так говорить. Тебе нельзя быть здесь. Здесь тебе грозит опасность.

— Но… каким образом, — начал было Лиф, но Ойгель сразу же перебил его и резко отчитал:

— Замолчи! Никому не позволено обращаться с вопросом к норне!

Скулд мягко улыбнулась.

— Не сердись на него, Ойгель, — сказала она. — Он же ничего не знает. Может быть, это даже хорошо, что события развиваются быстрее, чем я думала. Намного быстрее. Итак, вас преследуют люди Суртура?

Ойгель кивнул. Морщинистое лицо Скулд стало очень серьезным.

— Тогда, мне кажется, хорошо, что он здесь, — сказала она. — По крайней мере, здесь он не принесет беды тем, кто его примет. Но остаться он не сможет.

— Я мог бы взять его на родину шварцальбов, — предложил Ойгель.

Скулд на минуту задумалась над его словами, но затем решительно покачала головой:

— Нет. Там Суртур найдет его. Народ шварцальбов не имеет никакого отношения к спору богов, Ойгель. И нам не к лицу замешивать его в это. Есть только одно место, где он смог бы пробыть в безопасности до наступления решающего дня.

— Но я не хочу никуда идти, — заупрямился Лиф. — Я хочу найти своего брата и…

— Лифтразила? — Скулд извиняюще улыбнулась. — Дитя мое, это невозможно. Несомненно, вы встретитесь, когда наступит решающий день — ни раньше и ни позже. — Она снова обратилась к Ойгелю: — Ты должен отправить его в Азгард, где он будет в безопасности.

— В Азгард? — Ойгель испугался. — Но вы же знаете, что нам, альбам, путь туда запрещен. К тому же нас там подкараулил бы Суртур.

Скулд улыбнулась.

— Мой корабль «Скидбладнир» довезет вас, ска зала она. — Если тебя спросят, для чего ты приехал, скажи, что тебя послала норна Скулд, и назови имя этого мальчика. И тогда тебя не прогонят.

— Но я не собираюсь ехать ни в Аз гард, ни куда-то еще! — запротестовал Лиф. — Я не хочу связываться ни с азами, ни с великанами…

— Зато они хотят, — мягко возразила Скулд. Она улыбнулась. — И уже тесно связаны с тобой. Я могу понять твое нетерпение, но встретиться с Лифтразилом сейчас было бы для тебя большой ошибкой. Очень скоро ты все узнаешь. Но теперь ты должен послушаться и сделать так, как я сказала. Ойгель тебя проводит.

Лиф возмущенно и одновременно с отчаянием посмотрел на старуху. Он вовсе не хотел отправляться в какой-то Азгард. Все, что он хотел, — это отыскать своего брата. И узнать наконец, кто он сам.

— Ты возмущен, — вдруг сказала норна, словно прочла его мысли. — Я тебя понимаю, мой мальчик. Но я не могу ответить на те вопросы, которые не дают тебе покоя. Даже мы, норны, не знаем, кто ты и твой брат. Скоро ты узнаешь об этом сам.

Затем старуха исчезла — так же быстро, как появилась. Она повернулась кругом и растаяла в тумане, прежде чем Лиф успел ее спросить о чем-нибудь еще. Серые облачка медленно рассеялись. Лиф услышал звонкий поющий звук. Из тумана снова появились шесть лебедей, они плыли друг за другом, запряженные цугом и соединенные тонкой золотистой уздечкой. За ними покачивалась на волнах блестящая, черная с золотым узором лодочка. Птицы приблизились к берегу, остановились и захлопали крыльями. Суденышко застыло на воде именно там, где стоял Лиф, и он легко смог бы войти в него, не замочив при этом ног.

Но мальчик колебался.

— Неужели это «Скидбладнир»? — с сомнением спросил он. Лодочка была едва ли больше той, которую много лет тому назад прибил к берегу океан. Мысль о том, чтобы в этой «ореховой скорлупке» проплыть с карликом хотя бы милю, показалась ему смешной.

Ойгель загадочно улыбнулся.

— Разочарован? — спросил он. — Почему бы тебе не попробовать?

Лиф шагнул в лодку и испуганно вытянул руки, когда маленькое суденышко под ним опасно закачалось.

— Отойди! — весело крикнул Ойгель. — Я иду к тебе. — Он отступил назад, разбежался и огромным скачком прыгнул в лодку.

— Эй! — закричал Лиф. — Ты сошел с ума? Ведь лодка…

Он не договорил, потому что в тот самый момент, когда альб пружинисто приземлился рядом с ним, с крохотной лодочкой произошли фантастические изменения.

Лодка задрожала, но не от прыжка Ойгеля. Она начала расти! Ее корпус растянулся, стал шире и выше. Из середины лодки выросла высокая мачта, под руками путешественников округлились мощные, украшенные золотым гербом поручни.

Маленькая лодочка превратилась в огромный, сияющий золотом прекрасный корабль, увенчанный большой золотой головой лебедя. От носа судна тянулась дюжина толстых цепей, и там, где Лиф до сих пор видел черных лебедей, появились шесть огромных морских драконов.

— Ну как? — прищурившись, спросил Ойгель. — Может быть, и теперь лодочка тебе покажется слишком маленькой?

Даже если бы Лиф захотел ему ответить, то не смог бы: от удивления он потерял дар речи.

Глава седьмая

МИДГАРДСКАЯ ЗМЕЯ

Перед ними простиралось огромное море, похожее на большой лист кованой золотой пластины. На синем небе в зените стояло солнце. Оно сияло так ослепительно и тепло, словно никогда не было ни зимы, ни бури. Закругленный нос «Скидбладнира» бороздил волны, упряжка драконов тянула судно так плавно, что оно, казалось, летело по волнам. От бьющих крыльями драконов высоко вверх взлетали брызги пены. Прикованные к судну цепи гудели от напряжения. Лиф стоял на носу корабля. В лицо хлестал попутный ветер. Его одежда промокла от поднятых драконами брызг, но он не обращал на это внимания. Уже несколько часов «Скидбладнир» мчался по морю, но вид роскошного корабля и необычных упряжных животных сейчас очаровывал Лифа не меньше, чем в самую первую минуту. Когда судно взлетало над волной, дощатый настил под ногами Лифа дрожал, время от времени один из драконов испускал рев и хлопал крыльями. И тогда казалось, что какое-то мгновение, перед тем как зарыться носом в следующую волну, судно летело по воздуху.

Лиф опьянел от счастья. Все вокруг было живым и прекрасным, ярким, как в его снах, но при этом совершенно реальным. Он ощущал под ногами палубу, а под руками обитые золотыми пластинами деревянные поручни; в лицо дул соленый морской ветер. Ему чудилось, что в один миг все его мечты превратились в действительность.

Но постепенно в его чувства начала вкрадываться печаль. Поначалу, когда драконы тащили «Скидбладнир» вниз по реке, а потом выплыли в открытое море, он был нем от восхищения и не мог думать ни о чем другом. Лишь спустя некоторое время он ощутил дуновение тревоги, но не мог объяснить, что именно произошло.

Услышав рядом с собой шаги, Лиф поднял голову. Это был Ойгель. Он остановился на подветренной стороне судна, чтобы его не окатили водой фонтаны брызг. Его сморщенное лицо было серьезным.

— Сколько времени ты, мокрый по уши, собираешься здесь простоять? — спросил он. — Ты же простудишься.

Лиф покачал головой.

— Я не заболею, — сказал он.

Ойгель вздохнул.

— Ну да. Я забыл, кто ты есть.

Что-то в тоне, которым он произнес эти слова, Лифу не понравилось. Мальчик откинул голову назад, пытливо посмотрел на альба и отошел от него. Вдруг он догадался.

— Неужели что-то должно измениться? — робко спросил он.

Ойгель попытался улыбнуться, но это ему не удалось. Он затряс головой. До сих пор Лиф не задумывался, почему альб за последние часы не вымолвил ни слова, но тут он неожиданно понял, что поведение Ойгеля резко переменилось после его разговора со Скулд. Хотя мальчик был знаком с ним чуть более суток, он успел полюбить его болтовню. Лифу Ойгель казался милым и чуть-чуть ворчливым человечком. Что касается Ойгеля, то он считал Лифа наивным ребенком, который убежал в бурю и которого когда-нибудь ему следует отвести домой.

И вдруг все изменилось. В один миг Лиф перестал быть просто мальчишкой, которого альб спас от беды, а превратился в Лифа, объявившего Конец Времен, в чьих руках лежало будущее всего мира. До сих пор Лиф был обузой альбу, а теперь все стало иначе.

— Ничто не должно измениться, — снова сказал Лиф.

На этот раз Ойгель не улыбался.

— Не притворяйся, карапуз, — подчеркнуто грубо, чтобы скрыть свое смущение, сказал он. — Ты что говоришь? Все меняется.

— Но ты… ты останешься со мной? — неуверенно спросил Лиф.

— Зачем? Я отвезу тебя в Азгард, а потом отправлюсь своей дорогой. Разве ты забыл слова Скулд?

Альбы не должны вмешиваться в спор великанов и богов, пусть хоть они проломят друг другу черепа, — угрюмо добавил он. Но Лиф чувствовал, что вряд ли он говорил это всерьез.

Смущение Ойгеля оказалось заразительным, и Лифу тоже стало не по себе. К тому же ему становилось холодно. Он снова повернулся к носу корабля, скрестил перед грудью руки и взглянул на море.

— Еще далеко? — спросил он.

— До Азгарда? — Ойгель подошел к нему и нахмурился. — Я не знаю, — сказал он. — «Скидбладнир» несется быстро, как ветер, но все же путь до крепости богов очень далек. — Он пожал плечами. — Многие всю жизнь ее искали.

— А где она? — спросил Лиф. — За Холодным Океаном?

— Азгард? — Ойгель решительно покачал головой. — Нет. В сердце Мидгарда, Лиф. Там, где кончаются все пути. На вершине высочайшей горы мира.

— Да? — недоуменно спросил Лиф. — Зачем тогда мы плывем на восток?

— Существуют тысячи способов добраться до Азгарда, — таинственно ответил Ойгель. — Тот, кому позволено найти местопребывание азов, доберется до них по любой дороге. Но большинство путей стали небезопасными с тех пор, как по Мидгарду бродят ищейки Суртура.

— Почему же, если это опасно, Скулд не послала нас туда колдовством? — удивленно спросил Лиф.

Сначала Ойгель бросил на него растерянный взгляд, но потом громко расхохотался.

— Я вижу, что кое в чем ты не обманул меня, карапуз, — сказал он. — Ты действительно ничего не знаешь. Даже власть богов имеет свои границы.

— Но ведь если они умеют колдовать…

— Колдовать? Вздор! — перебил его Ойгель. — Я не устаю повторять: вы, люди, все время говорите, говорите, а ничего не знаете! Как можно допустить, чтобы каждый колдовал как ему вздумается? Весь порядок вещей оказался бы нарушен, и Мидгард снова превратился бы в хаос, из которого он когда-то возник.

— Я не понимаю, — признался Лиф.

— Не понимаешь? — Ойгель, поджав ноги, сел с подветренной стороны на носу корабля и ударил кулаком по палубе, — Садись, — сказал он. — Я тебе объясню.

Лифа охватило недоброе чувство, что он совершил ошибку, когда в присутствии Ойгеля признался, что он не все понимает. Но было уже поздно. Он опустился рядом с альбом на дощатую палубу и устроился поудобнее.

Спустя некоторое время его глаза закрылись, мягкое покачивание «Скидбладнира» убаюкало Лифа, и он уснул.

Вдруг кто-то потряс его за плечо. Лиф попытался оттолкнуть руку и повернулся на другой бок, но рука его не отпускала и наконец грубо перевернула. С недовольным вздохом Лиф открыл глаза и сонно прищурился. Над ним склонилось круглое, как луна, лицо Ойгеля.

— Почему ты не даешь мне спать? — раздраженно пробормотал мальчик. — Я устал, Ойгель. Что случилось?

— Я сам не знаю, — ответил альб. — Со «Скидбладниром» что-то не в порядке, Лиф.

Лиф перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

— Спроси об этом норну, — сонно произнес он.

Ответа Ойгеля он не услышал, потому что едва выговорил последнее слово, как его снова охватил сон.

Но ненадолго.

Через минуту он ошалело вскочил на ноги, закашлялся и выплюнул соленую морскую воду, которую Ойгель плеснул ему в лицо. Вода была холодной!

— Ты в своем уме, Ойгель? — прохрипел мальчик. — Ты хочешь, чтоб я захлебнулся?

— Проснулся наконец? — Ойгель подбоченился. — Не хочешь ли еще? Воды у меня предостаточно.

Лиф несколько раз икнул, протер глаза и с упреком оглядел свою мокрую одежду.

— Ты всегда так будишь своих друзей? — спросил он.

Ойгель покачал головой.

— Нет, — с тем же выражением лица произнес он. — Только в крайнем случае. Ну как? Ты желаешь меня выслушать?

Лиф поторопился кивнуть.

— Что произошло? — спросил он.

Ойгель вздохнул.

— Если бы я знал, — сказал он. — Но что-то не так. Я… это чувствую. — Он поставил на пол ведро, огляделся вокруг и снова повторил: — Что-то не так.

Лиф внимательно оглядел огромную, черную с золотым узором палубу «Скидбладнира». Ничего необычного он не заметил. Корабль мчался по волнам как стрела; большой, сверкающий золотом парус надулся над их головами так, что скрипели канаты; перед носом судна вздымались фонтаны брызг.

И все же…

«Ойгель прав», — вздрогнув, подумал он. Что-то на корабле переменилось, хотя мальчик не мог сказать, что именно. Но эта перемена не предвещала добра; ее невозможно было уловить зрением и слухом, потрогать пальцами или выразить словами, и все же…

— Драконы забеспокоились, — вдруг произнес Ойгель.

Мальчика бросило в дрожь. Быстрыми шагами он помчался к носу корабля.

Он сразу понял, что имел в виду альб. Шестерка золотистых животных по-прежнему тащила по морю корабль, но не скользящими движениями, как раньше, а неровно и торопливо. Вода под их телами пенилась, словно кипела. Огромные чешуйчатые крылья хлестали воздух. Крики животных, слитые с плеском воды и воем ветра, превратились в мрачную, нагоняющую страх мелодию.

— Они боятся, — прошептал Ойгель. — Но чего?

Лиф пожал плечами. Он не имел ни малейшего опыта в обхождении с морскими или какими-то там еще драконами, но ему сразу бросилось в глаза, как отчаянно животные вырывались из цепей, которые их держали. «Скидбладнир» поплыл быстрее. Море мелькало перед глазами, а драконы все увеличивали скорость.

Вдруг из груди Ойгеля вырвался хрип, он схватил мальчика за руку так крепко, что тот вздрогнул от боли. Лиф резко обернулся и всмотрелся в даль, туда, куда указывала рука Ойгеля.

Впереди и над ними все еще было безоблачное голубое небо. В этом удивительном океане, по которому они плыли, не было ни дня, ни ночи. Зима и холод здесь также не существовали. Но на западе сгустились тяжелые черные тучи и между небом и горизонтом появилась серая мутная пелена, предвещавшая дождь и далекую бурю.

У самого горизонта, то исчезая, когда корабль опускался в волну, то снова появляясь, показалось крохотное черное пятнышко.

Перед глазами Лифа опять возник образ черного как ночь корабля с головой дракона и смотревшей на него парой страшных огненных глаз.

— «Нагельфар», — прошептал он.

Ойгель опешил. От страха его глаза чуть не вылезали из орбит.

— Что ты говоришь? — вырвалось у него. — «Нагельфар»?

Лиф кивнул.

— На этот раз я знаю, что говорю, Ойгель, — серьезно сказал он. — Я однажды уже видел этот корабль.

— Не может быть! — Ойгель почти кричал. — Наверняка ты ошибся, Лиф! Не может быть, чтобы это был «Нагельфар». Разве ты не знаешь, что после встречи с этим судном никто не оставался в живых?

— Кроме меня, — мрачно добавил Лиф, не сводя глаз с черной точки. — Возможно, он приплыл сюда, чтобы наверстать упущенное.

— «Нагельфар»! — простонал Ойгель. — Мы пропали, Лиф. Это конец. Суртур бросит нас в глубочайшие подземелья Огненного Царства. Он с нас живьем сдерет шкуру. Он…

Ойгель заломил руки. Он пристально смотрел то на Лифа, то на корабль «Нагельфар» и вдруг нервно завертелся на месте, плача, непрерывно стоная и выдумывая все новые страшные виды казни, которые им уготовит Суртур.

— Ах я несчастный альб! — причитал он. — Почему я вмешался в дела, которые меня совсем не касаются? Оставался бы в своей теплой пещере в Шварцальбенхайме, и пусть конец света происходит без меня!

Лиф долго слушал его жалобы и наконец не выдержал.

— Ойгель, перестань! — в гневе воскликнул он. — Мы еще живы. Что такого страшного есть на этом корабле? Я дважды уходил от него, а «Скидбладнир» — самое быстроходное судно на свете.

— Это ты так думаешь! — плача, прошептал Ойгель. — Да что ты вообще знаешь о «Нагельфаре»?

— Ничего, — признался Лиф. — Во всяком случае, немного.

Ойгель кивнул.

— Вот-вот. Ты ничего не знаешь. Глупец, как можно даже думать о том, чтобы уйти от «Нагельфара»!

— Но ведь он нас еще не догнал, — нетерпеливо возразил Лиф. — А если так все же случится, то мы будем драться. Как тогда, с волками.

Ойгель громко засмеялся.

— Драться? — воскликнул он. — А как? «Нагельфар» — это корабль зла, им движут души проклятых.

Из тех, кто с ним встречался, никто не выжил и не может ничего нам рассказать.

— Откуда тогда ты об этом знаешь? — спокойно спросил Лиф.

Ойгель фыркнул, но не ответил на его вопрос.

— Слуги Суртура работали над его совершенствованием с первых же дней существования мира! — взволнованно продолжил он. — Говорят, что он появится в первый день Вечной Зимы…

— Он уже давно наступил, — сказал Лиф, но Ойгель, не слушая его, продолжил, нервно жестикулируя обеими руками:

— …и будет построен из костей умерших с нечистой совестью, которым запрещен доступ к Валхалле. И против этого судна ты собираешься бороться?

Лиф не ответил. Он не отрываясь смотрел вдаль на быстро приближавшийся черный корабль. Издали уже слышался свист и грохот бури, туго надувающей черный парус. Лиф удивлялся, как он умудряется сохранять спокойствие, когда альб, терпение и выдержка которого не раз вызывали у него восхищение, чуть не сходил с ума от страха. Он не понимал того страха, который Ойгель связывал с «Нагельфаром».

— Разве мы не можем убежать? — спросил он.

Ойгель вытаращил на него глаза.

— Так же, как в горах, — объяснил Лиф. — Когда за нами гнались волки. Помнишь? Ты же тогда нашел путь.

— Конечно, — раздраженно буркнул Ойгель. — Дай мне гору или скалу, и я уведу корабль отсюда. У тебя ее случайно нет?

Следующие полчаса они не сказали друг другу ни слова.

Буря и черный корабль, который она гнала, постепенно приближались. Похолодало. Вскоре странники почувствовали первые порывы ледяного ветра, надувающего паруса «Нагельфара». На волнах появились белые гребни пены. Море окрасилось сначала в темнозеленый, а затем — в серый цвет. Драконы все больше беспокоились. «Скидбладнир», который раньше быстро скользил по волнам, теперь бешено раскачивался. Лиф еле держался на ногах.

«Нагельфар» приближался. Вскоре над вздымаемыми бурей волнами стал виден нос корабля, украшенный страшной головой дракона. Сквозь вой бури уже слышался плеск его весел, похожий на угрожающий бой барабана.

Ойгель снял с плеча «попадатель», вынул из колчана стрелу и зарядил ею тетиву. Его губы плотно сжались, когда он направил свое оружие на огромный черный корабль.

— Что ты собираешься делать? — спросил Лиф. — Разве ты мне не говорил, что драться с этим кораблем бессмысленно?

Ойгель кивнул.

— Говорил, — признался он. — Но лучше я умру с оружием в руках, чем попаду живым в лапы Суртура.

Сначала их настигла буря. Вода вокруг «Скидбладнира» разом закипела, парус хлопком натянулся до предела, доски палубы заскрипели, а морские драконы испустили пронзительный вопль ужаса.

Затем приблизился «Нагельфар».

«Скидбладнир» задрожал, как загнанный на охоте зверь, когда в его корпус чуть ниже ватерлинии вонзился мощный таран «Нагельфара». Сотрясение корабля сбило Лифа и Ойгеля с ног, и они покатились по палубе. Лиф закричал от страха, но его крик потонул в оглушительном треске и грохоте, с которым ломались доски под его ногами. Вдруг корабль сильно накренился в сторону. Лиф испугался, что от первого же столкновения с «Нагельфаром» их корабль перевернется. Но тут драконы закричали и еще раз отчаянным усилием рванули цепи. «Скидбладнир» освободился и метнулся в сторону, сломав при этом несколько весел «Нагельфара», похожих на черные лапы насекомого.

«Нагельфар» сотрясся от удара. Сквозь пелену высоко взметнувшихся брызг Лиф увидел, как черный корабль поднялся на дыбы. Его зубчатый таран вспенивал воду, когда этот дьявольский парусник лег на борт и бьющими веслами попытался достать убегающую жертву.

Лиф устало выпрямился. «Нагельфар» снова приближался, дистанция между кораблями была до смешного мала. И все-таки движения черного парусника стали медленнее. В нем проснулась отчаянная надежда, когда он увидел, как весла «Нагельфара» в бешеном темпе вспенивают воду.

— Весла! — воскликнул он. — Ойгель! Весла! «Скидбладнир» быстрее, когда он идет под парусом!

Ойгель вздрогнул. Он посмотрел сначала на Лифа, затем на быстро догоняющий корабль и вдруг вскочил на ноги, быстрыми шагами помчался к носу судна и занялся цепями, которые удерживали драконов. Лиф захотел ему помочь, но не успел он добежать до альба, как две толстые цепи с грохотом ослабили натяжение. Пронзительный крик освобожденных драконов был сильнее грозного воя бури.

Ойгель отскочил назад, сложил рупором ладони и изо всех сил что-то прокричал на неизвестном Лифу языке.

Но драконы его поняли. Сквозь клубящийся туман из дождя и брызг Лиф сумел заметить, как две большие золотистые фигуры развернулись и, хлопая крыльями и крича, бросились к черному паруснику. Над взбунтовавшимся морем, заглушая рев бури, раздался страшный треск. «Нагельфар» задрожал. Его весла поднялись из воды и, как лапы разъяренного паука, начали отбиваться от драконов. Но животные не обращали на это внимания. Когтями и крыльями они ломали «паучьи лапы». Их крепкие пасти хватали и разгрызали толстые деревянные стволы, словно тонкий хворост.

И медленно, очень медленно «Нагельфар» начал отступать. Его парус был по-прежнему надутым, нос корабля все еще вспенивал волны, но с каждым гребком скорость его падала. Расстояние между ним и «Скидбладниром» постепенно увеличивалось.

— Лиф, ты был прав! — воскликнул Ойгель. — Так мы сможем теперь уй…

Обрывок его слов потонул в оглушительном грохоте. Лиф и альб снова оказались сбитыми с ног.

Между «Нагельфаром» и «Скидбладниром» море как будто взорвалось. Шипя и бурля, взметнулся в небо столб из пены. Он был намного выше мачты, а источник находился, казалось, в преисподней. Затем среди кипящей воды появилось нечто отвратительное, гигантское, черное и злое. Из глубины моря высунулась змеиная шея и стала подниматься все выше, выше и выше. Неподвижные, величиной с кулак глаза сверху вниз глянули на Лифа и Ойгеля. Чудовище выпрямилось во весь рост, испустило громкий крик, от которого, казалось, задрожало небо, и снова опустилось в морскую пучину.

— Ойгель! — закричал Лиф. — Что это?

Но альб не ответил. Парализованный страхом, он с побледневшим лицом и открытым ртом сидел на палубе. Его руки так крепко сжимали лук, что дерево хрустело.

Вдруг море опять закипело, но теперь страшная змеиная голова вынырнула около борта «Нагельфара». Издав рев, она обрушилась на одного из золотистых драконов, подбросила его в воздух и, поймав, разодрала на куски. Через несколько секунд ужасная пасть открылась снова и схватила второго дракона, умертвив его одним укусом. Через минуту чудовище скрылось в бурлящих волнах.

— Что это, Ойгель? — прошептал Лиф. — Что это за чудовище?

— Это Йормунгардер, мидгардская змея. Мы пропали, Лиф.

Снова заклокотало море, на этот раз недалеко от них: почти у самого носа «Скидбладнира». Лиф сдавленно вскрикнул и закрыл лицо руками. Гигантская змея, вынырнув среди оставшихся четырех драконов, одним яростным укусом уничтожила сразу двух прекрасных животных. Оставшиеся двое в панике начали рваться из цепей и забили крыльями, но их постигла та же участь, что и остальных. Мидгардская змея нырнула и утащила за собой третьего дракона, а через несколько секунд в морских волнах исчез последний, четвертый.

Когда бурление воды прекратилось, от золотистых драконов не осталось ничего.

— Это конец, — снова прошептал Ойгель. — Мы пропали. — Испустив жалобный стон, он упал на колени, закрыл глаза и стал ждать смерти.

Но это был еще не конец. Наоборот.

Все только начиналось.

Через несколько секунд море успокоилось и даже буря сдержала свою ярость.

Затем страшный удар потряс их корабль.

«Скидбладнир» закричал, как живое существо, когда из моря взметнулась мидгардская змея и ударила его в борт. В золотистом корпусе возникла широкая зигзагообразная трещина. Канаты разорвались и разлетелись в стороны. Парус повис, затем снова натянулся и с треском порвался сверху донизу. Мидгардская змея, подобно черному демону, высунулась из воды снова и во второй раз обрушилась на корабль, отбив при этом край носа судна. Лиф закричал, откатился в сторону и закрыл лицо руками, но он все-таки не мог отвести взгляда от этой страшной картины. Ойгель что-то прокричал, чего Лиф не понял, попытался сохранить равновесие на качающейся палубе, затем он схватил лук и выпустил по очереди несколько стрел в чудовище. Стрелы отскакивали от чешуйчатой кожи огромной змеи, не причиняя ей ни малейшего вреда. Мидгардская змея издала злобное шипение, хлестким движением смела половину поручней и начала обвиваться вокруг мачты. Ее полные ненависти глаза таращились на Лифа и альба, а хвост непрерывно шнырял по палубе, разбивая все, что только можно.

Когда Лиф уже думал, что его ужасам не будет конца, он услышал стук. Со страшным шипением змея втащила на палубу остаток своего тела и еще теснее обвилась вокруг мачты, пока прочное дерево не затрещало.

Лиф несколько минут лежал неподвижно, прежде чем наконец отважился встать.

Судно представляло собой страшное зрелище. Куда ни глянь, всюду были разрушения: расколотое дерево, разорванные в клочки канаты и парус, балки, сломанные, как спички.

Ойгель, выпустив свою последнюю стрелу, упал рядом с ним на колени и выронил лук. С его лица исчезло выражение ужаса, и оно превратилось в маску.

Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, Лиф заметил на другой стороне корабля тень и поднял голову.

Это был «Нагельфар». Он приближался к обломкам «Скидбладнира», и наконец его корпус со скрежетом столкнулся с кораблем норны. Но Лиф уже потерял способность что-либо чувствовать.

Он даже не испугался, когда сверху на него опустилась голова змеи и с угрожающим шипением заставила его и альба отправиться на борт «Нагельфара».

Глава восьмая

ОГНЕННОЕ ЦАРСТВО

Никогда раньше Лиф не оказывался в такой темноте. Подземелье, в котором его заперли, было не просто мрачным. Мрак был осязаем, как бестелесное злое существо. Он, как поглощающий свет черный туман, висел между грубо отесанными стенами и мешал мальчику дышать. В камере было невыносимо жарко, и от сухого и пыльного воздуха у Лифа заболело горло.

С тех пор как мидгардская змея разрушила «Скидбладнир», Лиф уже неделю находился здесь. Черное дьявольское судно, обогнув остров, повернуло на юг, и, когда буря и темнота отступили, перед ними, словно из моря, выросли черные скалы высокого и крутого берега. Молчаливые, одетые в черную кожу великаны проводили Лифа и Ойгеля с борта «Нагельфара» через темные штольни в недра земли. Друзей разлучили, и с тех пор Лиф не видел альба. Даже еду ему доставляли через маленький люк в железной двери.

Он пытался считать дни исходя из того, сколько раз ему приносили пищу, но вскоре отказался от этой попытки. Еда появлялась неравномерно. Иногда ее было так мало, что она скорее разжигала, чем утоляла голод, а иногда так много, что ее приходилось есть дважды. Лиф быстро разгадал суть этого трюка. Хозяева тюрьмы явно хотели сбить его с толку, сломить сопротивление, затуманить разум тем, что не только лишили его света и звуков, но и заставили потерять чувство времени.

Если бы Лифу кто-то сказал, что в этой мрачной норе он находится уже целый год, то мальчик поверил бы. И все же мучителям не удавалось сломить его волю. Наоборот. Подавленность, которая овладела Лифом после разрушения «Скидбладнира», постепенно отступала, и ее место занимала беспомощная и поэтому особенно жгучая ненависть.

Сны и грезы не позволили ему сойти с ума. Но не те, которые приходили, когда он спал на голом каменном полу, — они были мрачными и заполненными алчными чудовищами, против которых Лиф был бессилен и поэтому часто просыпался с криком и в холодном поту. Были и другие сны, точнее сказать — грезы, в которые он погружался, когда сидел на полу, вперившись в темноту. В этих грезах битва с мидгардской змеей протекала иначе, в этих грезах он разбивал стены тюрьмы и убегал от охранников, а иногда — это были его заветные мечты — он возвращался сюда с войском рыцарей в золотых доспехах и разрушал мрачное царство великанов.

Казалось, прошла вечность, пока он услышал скрежет задвижки тюремной двери — звук, до которого он не надеялся дожить. Вскоре после этого мальчику принесли еду — безвкусную холодную кашу. Мальчик был рад, что еду в миске он не видел: наверняка каша была столь же противной на вид, как и на вкус. Вскоре после этого высокая железная дверь со скрипом открылась, и Лифа ослепил красный свет факела. В камеру, нагнувшись, вошел широкоплечий великан, пинком опрокинул миску с кашей и, издав нечленораздельный звук, жестом приказал Лифу встать.

Лиф повиновался, но его колени задрожали, он пошатнулся, ударился плечом о стену и за свою нерасторопность получил тычок в ребра.

Раскачиваясь на ходу, он устало побрел к двери и повернул направо — куда указал ему великан. От мерцающего света смоляного факела слезились глаза, поэтому окружающая обстановка выглядела смутно. Но Лиф все-таки заметил, что они отправились не той дорогой, по которой его сюда привели. Великан толкал его в спину, если Лиф замедлял шаги, но ноги мальчика вскоре привыкли двигаться быстро, а глаза перестали слезиться, и он стал видеть гораздо лучше.

Но то, что он увидел, нисколько не обрадовало его.

Сопровождаемый великаном, Лиф покрыл немалое расстояние, но за все время движения ни разу не обнаружил даже проблеска дневного света. Он вспомнил огромную черную скалу, внезапно выросшую перед носом «Нагельфара», один вид которой вызвал у него дрожь. Подземелье, возможно, располагалось под берегом. Часть мрачных штолен и коридоров, скорее всего, спускалась вниз, к морю, так как Лиф не раз ощущал дрожь стен и потолка и слышал отдаленный звук, напоминавший ритмичный грохот, с которым высокие волны разбиваются о скалу.

Коридор спускался все глубже. Если в камере Лифу было душно, то теперь температура повысилась настолько, что он весь вспотел. Тело налилось тяжестью, дышать удавалось с трудом.

Дважды или трижды мимо проходили другие великаны, не удостаивая Лифа даже взглядом, а однажды в конце другого коридора он заметил целую группу одетых в лохмотья пленников. Люди из народа Ойгеля, цепями прикованные друг к другу, кирками и лопатами пробивали в скале штольню. Размахивая кнутом, их охранял угрюмый великан. В другой раз, когда мальчик шел по карнизу, а под ним простиралась глубокая, освещенная красным светом пещера, он увидел внизу великанов и закованных в цепи альбов, занимавшихся какой-то тяжелой работой, но что именно они делали, он не разглядел. По непрерывному звону и ударам по наковальне можно было догадаться, что здесь работает кузница, но свет был так ярок и ослепителен, что фигуры, двигавшиеся в нем, казались бестелесными призраками.

Когда Лиф уже изнемог от усталости, перед ними появилась запертая железная дверь, к которой вели ступени, явно созданные для великанов. С каждой стороны двери стояли по три воина, вооруженные щитами и пиками, и, как только Лиф приблизился, створки ворот распахнулись. Когда Лиф поднялся по лестнице и, шатаясь, прошел через дверь, великан отвесил ему последний грубый пинок.

Лиф упал на колени и на некоторое время застыл в этом положении. У него закружилась голова. Немного придя в себя, он робко поднял глаза.

Он был один. Перед ним простиралась большая пещера, освещенная множеством коптящих факелов и наполненных горящими углями жаровен. Напротив входа стоял гигантский стул, который в первую минуту Лиф принял за трон, пока, присмотревшись, не понял, что стул вполне обычный, только изготовлен специально для великана. Чуть поодаль от стула находился стол, вокруг которого группировались такие же огромные стулья.

За исключением одного. Этот стул тоже был высок, но сделан совсем иначе, будто предназначался для нормального человека, достаточно могущественного, чтобы ему позволялось сидеть в обществе великанов так, как ему удобно.

Лиф огляделся по сторонам, убедился, что он действительно один, подошел к столу и занял это место.

На столе стояла серебряная миска с водой, и тут Лиф ощутил сильную жажду. Без малейшего страха он наклонился вперед, напился и зачерпнул пригоршню воды, чтобы освежить лицо.

Его взгляд упал на отражение, которое двигалось и расплывалось в колышущейся воде, и он испугался.

Его щеки впали, под глазами залегли темные тени. Кожа выглядела болезненной и бледной, а губы распухли и потрескались. От пота и прилипшей грязи его светлые волосы стали серого цвета, уголки глаз гноились. Неожиданно за его спиной распахнулась дверь и вошел кто-то огромный.

Лиф никогда прежде не встречал его, но сразу понял, что перед ним стоит Суртур — огненный великан.

Даже по сравнению с другими великанами Суртур был выше, угрюмее и грубее и был подобен мрачной ожившей горе. У него были огненно-рыжие волосы, широкое лицо прорезали глубокие морщины, а руки казались такими сильными, что Лиф невольно представил, как легко он может разорвать железные цепи.

Мальчик торопливо отодвинул миску, слез со стула и попятился от рыжего гиганта, пока не уперся спиной в стену. Глаза Суртура следили за каждым его движением.

Несколько секунд Суртур молча смотрел на Лифа. Под его взглядом мальчик чувствовал себя все более неловко, так как большие водянистые глаза великана, казалось, проникали даже в самые затаенные уголки его души, от них не ускользала ни одна его тайная мысль. Лиф казался себе обнаженным и беззащитным. Под взглядом Суртура растаяли последние остатки его мужества.

— Ты — Лиф, — вдруг произнес Суртур. Его голос звучал глухо, но был гораздо мягче, чем ожидал Лиф. Он кивнул.

Суртур повернулся кругом и хлопнул в ладоши. В дверях показался другой великан, в руках которого кто-то барахтался, непрерывно выкрикивая проклятья и накликая на голову великана все ужасы преисподней. Великан поднес сопротивлявшегося пленника к ногам Суртура, усадил его на пол и удерживал двумя пальцами левой руки до тех пор, пока не заставил карлика склониться перед огненным великаном.

Только теперь Лиф узнал пленника.

— Ойгель! — закричал он. — Ты жив!

Альб слегка обернулся, но вряд ли осознал присутствие Лифа. Глаза Ойгеля стали сонными и мутными, на его лице появились новые темные морщины — результат перенесенных страданий. У него уже не было сил стоять самостоятельно. В душе Лифа вспыхнул гнев, когда он увидел, в каком жалком состоянии находился карлик. Но едва он взглянул на Суртура, как его гнев погас.

Огненный великан взмахнул рукой, охранник отпустил пленника и отошел к двери, там он остановился и скрестил перед грудью руки. Суртур подошел к своему стулу и сел. Его взгляд метался между альбом и Лифом, но лицо не выражало никаких чувств.

Наконец Лиф поборол свой страх, подбежал к карлику и опустился перед ним на колени. Ойгель сидел на полу. Он упал и, как только мальчик до него дотронулся, вздрогнул и закрыл лицо руками.

— Ойгель, — растерянно прошептал Лиф. — Что они с тобою сделали? Что с тобой?

Ойгель опустил руки и узнал Лифа. Его взгляд вспыхнул. Губы альба так распухли, что говорил он с трудом.

— Ничего, — пробормотал он. — Это… ничего. Я только… только устал. Оставь меня.

Он попытался сбросить с себя руку Лифа, но ему не хватило сил.

Лиф поднял глаза, и на минуту его страх исчез.

— Что вы с ним сделали? — набросился он на Суртура.

— Сделали? — Суртур улыбнулся. — Ничего, дурачок. Во всяком случае, не больше, чем со всеми теми, которые осмеливаются выступить против меня.

— Ты приказывал его пытать! — закричал Лиф.

— Что за глупости приходят тебе в голову, Лиф. Как я вижу, ты вмешиваешься в дела, которых не знаешь.

Лиф был так взволнован, что не сразу понял, что на его слова ответил не Суртур, а другой человек с гораздо более звонким голосом, находившийся за его спиной. Мальчик резко обернулся — и вздрогнул.

На пороге открытой двери появилась стройная, одетая в черное фигура, гораздо ниже ростом, чем великан-охранник и даже чем взрослый человек. Его лицо и голову скрывал рогатый черный кожаный шлем с забралом. Тем не менее Лиф Сразу узнал незнакомца. Это был всадник, который преследовал его и Ойгеля на волке.

— В самом деле, — продолжил одетый в черное человек. — Тебе бы следовало знать это лучше. Суртуру нет необходимости приказывать кого-то пытать. Даже, — он сделал презрительный жест в сторону Ойгеля, — такого жалкого карлика, как этот.

Лиф выпрямился, шагнул навстречу незнакомцу и тут же остановился, заметив, что великан около двери приготовился к прыжку.

— Кто… кто ты? — спросил Лиф.

Человек в кожаной маске тихо засмеялся.

— Тот, кого ты давно ищешь, впрочем, как и я тебя, — сказал он. С этими словами он поднял левую руку, развязал ремень на подбородке и поднял черное кожаное забрало.

У Лифа сердце замерло в груди.

Между ними не было полного сходства. Лицо внутри громоздкого кожаного шлема выглядело чуть уже, глаза были чуть больше, а линии губ и подбородка — чуть мягче. И все-таки Лифу казалось, что он видит собственное отражение.

— Ты долго меня искал, — улыбаясь, сказал Лифтразил. — Ну, не хочешь ли обнять меня, братец?

Его голос издевательски дрожал, а глаза сверкали холодно и зло.

— Ты? — прошептал Лиф. — Ты… всадник на волке?

Лифтразил кивнул.

— Как видишь, ты избавил бы себя от многих неприятностей, если бы пришел ко мне, вместо того чтобы убегать. Я ждал тебя много лет.

— Здесь? — Лиф как будто не слышал слов своего брата. — Ты… здесь? Ты… ты стоишь… на стороне великанов?

— Как ты на стороне азов, — сказал Лифтразил. — Даже если ты сам этого не знаешь, братец. Что тебя так удивляет? Разве тебе никто не рассказывал, что однажды мы будем стоять друг против друга с оружием в руках?

— Хватит, — вмешался Суртур. Он произнес это слово негромко, но так повелительно, что Лиф и Лифтразил одновременно обернулись к деревянному трону огненного великана.

— Слушаюсь, господин, — покорно произнес Лифтразил.

— Я только что подумал, — Суртур взглянул при этом на Лифтразила, — о твоих словах и о том, что произошло. — Он снова повернулся к Лифу: — Думаю, тебе известны старые пророчества.

Лиф кивнул и одновременно с этим покачал головой.

Лицо Суртура помрачнело, но в эту минуту Ойгель встал с колен и отвлек внимание огненного великана на себя.

— Он ничего не знает, Суртур, — устало произнес карлик. — Люди, среди которых он вырос, из страха даже не упоминали о старых легендах и предсказаниях.

— Это очень глупо с их стороны, — сказал Суртур. — Но это не меняет дела. Наоборот. Возможно, он стал бы менее опасен для нас, если бы узнал, кто он. Таким образом, наша победа укрепится. — Он откинулся назад и пристально поглядел на Лифа. — Думаю, вопрос о том, захочешь ли ты перейти на мою сторону или на сторону Лифтразила и бороться против проклятых азов, задавать тебе бессмысленно.

Лиф не ответил, но его молчание оказалось для Суртура достаточно красноречивым ответом.

— Тогда ты умрешь, — спокойно сказал он.

— Господин! — запротестовал Лифтразил, но, поймав гневный взгляд огненного великана, сразу замолчал. Он поспешил склонить голову, отступил на два шага назад и опустился на правое колено.

— Ты не можешь этого сделать! — закричал Ойгель. Хотя его голос дрожал от слабости, он, в отличие от Лифтразила, не опустил перед Суртуром глаза.

— Кто или что помешает мне убить этого мальчишку так же, как тебя, карлик? — настороженно спросил Суртур.

— Ты можешь меня убить, — сказал Ойгель, — но не Лифа. Ты обратишь против себя силы, с которыми не справишься, и ты это знаешь!

Он поднял руку, указал сначала на Лифа, а затем на его брата.

— В легенде сказано, что судьбу мира определят эти два ребенка, а не ты, не твои великаны и не Один и его азы. И ты не сможешь изменить судьбу!

— Смотря как попытаться! — рявкнул Суртур, но в этот момент вмешался Лифтразил, голос которого дрожал от страха.

— Карлик прав, Суртур, — сказал он. — Вы знаете, о чем говорят старые песни. Было бы ошибкой рисковать всем тем, чего мы уже добились.

Суртур прищурил глаза.

— Что в тебе говорит, мой маленький друг-предатель? — недоверчиво спросил он. — Умная рассудительность, осторожность или любовь к своему брату, которую ты внезапно обнаружил в своем сердце?

— Только осмотрительность, — поторопился заверить его Лифтразил. — Было бы ошибкой рисковать всем…

— Молчать! — оборвал его Суртур. — Мое решение принято! Карлик и мальчишка умрут вместе с этим псом, Бальдуром, который посмел явиться в мое царство и издеваться надо мной. Если эти трое умрут, нашу победу уже ничто не удержит. Корабль «Скидбладнир» разбит, Мьёльнир-уничтожитель навсегда затерялся в глубинах подземелья. Скоро дракон Нидхёгер прогрызет первый корень ясеня мира Игдразила, а крепостные стены Азгарда так и останутся недостроены по причине измены самих азов. Что еще, мой милый, умный, маленький Лифтразил, могло бы нас остановить, когда умрет и твой братец, и Бальдур, лучшие бойцы Одина, и Ойгель, король альбов?

Лиф удивленно поднял голову. Король альбов? Ойгель — король? Но разве он не рассказывал, что над ним смеются приятели, потому что он молод?

— Решено, — снова повторил Суртур. — Я учел твое пожелание, дружок, и посмотрел на них обоих собственными глазами. Но что-то я не чувствую в этом парне орудия судьбы. Он всего лишь слабый и запуганный ребенок. — Великан презрительно скривил губы. — Судьба! Чью судьбу я не могу изменить, Ойгель? Нашу или азов, которые украли у нас власть и присвоили себе право стать богами мира, того мира, который был, в сущности, нашим? — Он указал рукой сначала на Лифа, а затем на Ойгеля. — Завтра, как только зайдет солнце, оба они будут казнены, и именно ты, Лифтразил, поведешь их к месту казни.

Лифтразил поднял глаза, и в первый раз Лиф увидел в них нечто иное, чем высокомерие и насмешку. В глазах брата отразился ужас.

Суртур засмеялся, и от его хохота задребезжала на столе серебряная миска.

— Что ты так испугался? — спросил он. — Прими это как доказательство моего доверия, Лифтразил. И докажи мне также, что этого доверия ты достоин. До сих пор ты был моим верным слугой. Но слишком легко расточать уверения в преданности. Покажи теперь на деле, что она искренняя.

Лиф не отрываясь смотрел на брата, и хотя Лифтразил изо всех сил старался смотреть в другую сторону, он это чувствовал и все больше беспокоился.

— Подумайте еще раз, господин, — взмолился он. — Карлик прав. В легенде написано, что…

— Где это написано? — перебил его огненный великан. — Где, Лифтразил? Я отвечу на этот вопрос: в книгах людей и азов. В пророчествах и сказках, которые они сами истолковали в свою пользу, чтобы не быть вынужденными признать свою слабость и трусость и к тому же воровство! Итак, решено: эти двое умрут. Ты знаешь, что Фенрир жаждет пролить кровь Бальдура. Почему бы ему тогда не прихватить с собой карлика и этого, — он усмехнулся, — живого персонажа из пророчества? Или, может быть, сразу двух персонажей?

Последнюю фразу он произнес медленно, изменившимся голосом, и Лиф заметил, как его брат внезапно побледнел, но не возразил своему хозяину.

— Вот так-то, — удовлетворенно сказал Суртур. Он махнул рукой великану, стоявшему около двери. — Отведи мальчишку и альба к Бальдуру. Пусть они вместе до завтрашнего дня оплакивают свою судьбу.

Два молчаливых великана повели их обратно в мрачные недра Огненного Царства. Новая тюрьма оказалась просторнее той камеры, где Лифа держали раньше, но гораздо хуже. На полу лежала гнилая солома, и, когда охранники отворили дверь, от них в темноту бросилась стая крупных крыс. В лицо Лифу ударила страшная вонь, и его чуть не стошнило. Мальчик упал на колени, вскочил снова и вовремя успел обернуться, чтобы подхватить Ойгеля, которого один из великанов пинком втолкнул в тюрьму. С глухим щелчком дверь закрылась на замок, но полная темнота не наступила. Из грязных стен тюрьмы сочилось жутковатое зеленое сияние, похожее на мерцание гнилушки, и слабо освещало камеру.

Лиф осторожно опустил карлика на пол, сгреб охапку мокрой соломы и подложил ее, как подушку, под его голову. Ойгель попытался воспротивиться этому, но его движения были слишком слабы. Тогда он принял помощь Лифа и благодарно улыбнулся.

— Вот видишь — слабо прошептал он, — и ты обо мне позаботился. Добрые дела не остаются без награды.

— Вряд ли, — тихо возразил Лиф. — Если бы ты не кинулся в бой с волками, то не оказался бы здесь.

— Глупости, — недовольно произнес Ойгель. — Боюсь, ты такой же болван, как Суртур, если всерьез думаешь, что можно уйти от судьбы. Что суждено, то и случится. И не в нашей власти изменить будущее, Лиф.

— А правда то, что сказал Суртур? — спросил Лиф. — Ты действительно король шварцальбов?

Ойгель засмеялся.

— Вполне может быть, — ответил он. — Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы Суртур лгал?

— Почему же ты ничего не сказал об этом мне? — с упреком спросил Лиф. — Я бы…

— Что? — перебил его Ойгель. — Ты бы таращился на меня, заикался и от чувства глубокого благоговения растерял бы весь свой разум. — Он покачал головой. — Нет. Хорошо, что ты себя так не вел.

— Они нас убьют, — прошептал Лиф.

Ойгель кивнул.

— Пожалуй, так и будет. Но это не так страшно, как ты думаешь, карапуз. И кто знает, возможно, даже хорошо. Может быть, как раз твоя смерть и погубит Суртура. — Он тихо засмеялся. — Уже кое-кто остался без пальцев при попытке ухватиться за колесо судьбы.

Он потянулся вверх и с трудом выпрямился в полусидячее положение. Затем он серьезно посмотрел на Лифа:

— Ты боишься смерти?

Вопрос смутил Лифа. Он никогда об этом не задумывался, хотя смерть на суровом севере, где он вырос, была неотъемлемой частью жизни. Но он был слишком молод, чтобы осознавать смысл этого слова.

Мальчик покачал головой. Нет. Смерти он не боялся. Но он боялся казни.

Снаружи в коридоре послышались тяжелые шаги великанов. Звякнула отодвигаемая задвижка, дверь открылась, и два воина Суртура втащили скованную по рукам и ногам фигуру ростом ничуть не меньше, чем они сами.

— Бальдур! — Ойгель вскочил и тут же, пошатнувшись, упад на колени и пополз, дрожа от волнения и страха, к светловолосому великану. — Бальдур! — прохрипел он. — Что с вами, господин? Ну, говорите же!

Сын Одина медленно открыл глаза, посмотрел на альба и заставил себя улыбнуться.

— Ойгель, дружище, как я рад тебя видеть. Желал бы я встретиться с тобою при лучших обстоятельствах. — Он откатился на спину, рывком сел и дернул кандалы, которые сковывали его руки. Лиф заметил, как у него под кожей напряглись бугры мощных мускулов. Лицо Бальдура исказилось от напряжения. Черные кольца кандалов на его руках хрустнули.

И все же они выдержали титаническую силу аза.

— Не старайтесь, — мрачно произнес Ойгель. — Они изготовлены из железа альбов, и даже ваших сил недостаточно, чтобы их порвать.

Бальдур наморщил лоб, оглядел два обманчиво тонких кольца и с угрюмым видом опустил руки. Он кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Суртур показал мне людей из твоего народа, которые на него работают. — Он вздохнул. — Но я не ожидал, что увижу здесь тебя, Ойгель. Как могло случиться, что он поймал короля альбов, о котором ходят слухи, будто он способен убежать даже от своей тени?

Ойгель улыбнулся и покачал головой.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, многое изменилось, Бальдур, — сказал он. — Власть Суртура растет.

— Что ж, я готов в это поверить, раз он сумел поймать даже меня, — проворчал Бальдур. — И тебя тоже. — Он поднял глаза, прищурившись посмотрел в сторону Лифа и недоуменно нахмурил брови, словно увидел мальчика не в первый раз. — Я знаю тебя, паренек, — пробормотал он. — Но не могу вспомнить откуда.

Лиф захотел ему ответить, но был не в силах произнести ни слова. Человек в кандалах был не простым смертным — хотя, как и Ойгель, носил на лице следы долгого пребывания в тюрьме, — а сыном Одина, братом Тора и самым сильным воином азов.

— Вы действительно знакомы с этим мальчикком, господин, — сказал Ойгель, опережая Лифа и не давая ему возможности ответить на вопрос Бальдура. — Но, боюсь, вы знаете также и его брата.

Бальдур вытаращил глаза.

— Конечно! — хрипло воскликнул он. — Это… это тот парень, которого я принял за Лифтразила. Но ты, по-моему, Лиф!

Лиф кивнул.

— Но как ты здесь оказался? — спросил Бальдур. — Когда я тебя видел в последний раз, ты был далеко на севере и чуть не стал добычей волка Фенрира. — Он повернул голову и посмотрел на Ойгеля. — Что случилось, Ойгель? Расскажи.

— Нас преследовали, — сказал Ойгель. — Я встретил этого мальчишку, когда за ним гналась свора волков во главе с Лифтразилом, и отправил в безопасное место. Норна Скулд прислала за нами «Скидбладнир», чтобы я отвез его в Азгард, к твоему отцу.

— Почему же ты этого не сделал? — спросил Бальдур.

— Я пытался, — ответил Ойгель. — Но не сумел. Нас преследовал корабль «Нагельфар». Мы вступили в бой и проиграли.

Бальдур побледнел.

— Проиграли? — растерянно повторил он. — Значит… значит, «Скидбладнир» разбит?

— Боюсь, что так, — ответил Ойгель. — Он потонул сразу после того, как мидгардская змея заставила нас перейти на «Нагельфар». Все пропало, господин.

— Ерунда, — буркнул Бальдур. — Ты трус, карлик. Пока мы живы, ничего не пропало.

— Но долго мы не проживем, — вздохнул Ойгель.

Бальдур вытаращился на него.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Мы умрем, — ответил Ойгель. — Завтра, как только зайдет солнце, волк Фенрир уничтожит сначала вас, а затем Лифа и меня.

— Но это неправда! — запротестовал Бальдур. Он попытался засмеяться, но у него не получилось. — Суртур так же хорошо, как и ты, знает, что этого мальчишку убивать нельзя!

— Ойгель говорит вам правду, господин, — сказал Лиф.

Бальдур резко повернул голову, и его взгляд, как прежде взгляд Суртура, проник в самую глубину души мальчика и заставил его вздрогнуть. Во рту у Лифа пересохло от волнения. Он с трудом заговорил снова:

— Суртур сам это приказал, перед тем как его слуги отвели нас сюда. Я слышал.

Бальдур надолго замолчал. Когда же он наконец начал говорить, его голос совершенно изменился. У него исчезла непоколебимая уверенность в себе и убежденность в своей правоте.

— Просто не могу поверить, — прошептал он. — Суртур не дурак! Если он убьет мальчика, то накличет на свою голову сокрушительную силу судьбы.

Ойгель молчал. Бальдур снова покачал головой и с упреком посмотрел на Лифа.

— Почему же ты не остался там, где был? — спросил он. — Никто не знал, где тебя искать, и никогда бы этого не узнал, если бы ты не вмешался.

— Но это неправда! — запротестовал Лиф. — Я видел «Нагельфар» прежде, чем встретился с вами, Бальдур. Он меня искал!

Ойгель испуганно посмотрел на Лифа, который отважился возразить азу, но Бальдур улыбнулся и поднял скованные руки.

— Правильно, — сказал он. — Корабль Суртура действительно тебя искал. Но искать человека и его найти — это две разные вещи. Если бы ты остался, мы бы сумели тебе помочь. Я бы известил своего отца, что тебе угрожает опасность.

— Я не мог остаться! — взволнованно воскликнул Лиф. — Озрун и Фьелла оказались бы в опасности.

— Озрун и Фьелла? — Бальдур задумался. — Значит, это твои приемные родители, да?

Лиф кивнул. С глубоким вздохом аз продолжил:

— Я знаю, что ты скажешь, малыш. Ты боялся, что корабль или волки Суртура вернутся и продолжат поиски. И ты боялся, что принесешь несчастья тем людям, которые воспитали тебя как собственного сына.

Лиф кивнул.

— Что ж, я тебя понимаю. — Голос Бальдура стал мягче. — И все-таки ты совершил ошибку. Может быть, Озрун и Фьелла умерли бы, но они были всего лишь двумя людьми.

Лиф застыл от страха. Бальдур продолжил:

— Есть вещи, которые стоят дороже, чем жизнь отдельного человека. Если победит Суртур, погибнут не только Озрун и Фьелла, но и все люди Мидгарда. Ты не имел права ради будущего всего мира пытаться спасти двух людей.

— Он этого не знал, господин, — сказал Ойгель.

— Я знаю, — ответил Бальдур. — И не сержусь на него. Но в этом была его ошибка.

Лиф почувствовал себя так, словно получил пощечину. Как можно так хладнокровно рассуждать о человеческих жизнях, как будто речь идет о скотине? Он пристально заглянул в глаза Бальдура. Его гнев перешел в печаль, ведь он понял, что между людьми и азами существовала большая разница. Азы и люди были не только соответственно господами и рабами, не только бессмертными и смертными существами, похожими друг на друга лишь внешне, не только могущественными и безвластными. Насколько сильно они походили друг на друга внешне, настолько разными были их души: души повелителей Азгарда, с одной стороны, и души слабых, ранимых людей Мидгарда — с другой.

Эта мысль пробудила другую, более глубокую мысль, которая вспыхнула в недрах сознания Лифа, и в этот момент он понял последнюю тайну азов. Возможно, он был первым человеком со времени создания мира, который это понял.

Он понял, что азы были богами.

Но не богами людей.

Глава девятая

ПОБЕГ

Поздно вечером дверь тюрьмы отворилась, и на пороге появился незнакомый, одетый в лохмотья альб. В одной руке он нес хлеб, а в другой — миску с водой. Оставив все это на полу, он молча вышел. Бальдур и Ойгель принялись за еду. Лиф сидел в уголке, уставившись в пол, и не двинулся с места даже когда аз протянул ему хлеб. Наконец Ойгель встал, опустился перед Лифом на колени и посмотрел в лицо мальчику.

— Ты должен покушать, Лиф. Плохо умирать с пустым желудком, — попытался пошутить он.

Лиф отвел в сторону руку Ойгеля, в которой тот держал хлеб.

— Я не голоден.

— Неправда. — возразил Ойгель, — просто ты горюешь о своем будущем, не правда ли? К тому же тебя смутило то. что ты услышал.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Лиф.

— Для меня тоже было шоком узнать, что азы и альбы отличаются не только ростом. Поверь мне, Лиф, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. То же самое испытал и я. только это было очень давно. Бороться против судьбы — бесполезное дело. Даже богам это не по силам — что же тогда говорить о людях?

Лиф поднял на него глаза.

— Я не желаю слушать твою болтовню о судьбе и о каких-то ее могучих силах! — возмутился он. — Если ты хочешь во все это верить, то пожалуйста! Только оставь меня в покое.

— Кто тебе сказал, что я хочу в это верить? — мягко возразил Ойгель, — Просто я должен познать, что это такое.

— В самом деле? — насмешливо спросил Лиф, — Вероятно, тебе следует познать кое-что другое, Ойгель. Очевидно, существуют большие различия не только между азами и альбами, но и между альбами и людьми. Мы, люди, строим судьбу собственными руками.

— Ты говоришь почти как Суртур, — заметил Ойгель.

Лиф смущенно потупил взгляд.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть. Но…

— …больно осознавать, что мы бессильны, — договорил за него Ойгель, — Я знаю. До заката солнца еще далеко, и тебе не станет легче, если ты будешь сидеть голодным.

Мальчик взял протянутый Ойгелем кусок хлеба. Ойгель довольно улыбнулся, встал и отошел к Бальдуру, который все это время занимался тем, что упорно, но безрезультатно пытался разорвать свои оковы.

Едва Лиф начал есть, как у него разгорелся аппетит и он проглотил весь хлеб до последней крошки. Ойгель принес ему воды, которую мальчик тут же жадно выпил.

Лиф попытался заснуть, но, несмотря на усталость, не находил покоя. Во сне он постоянно вздрагивал, а однажды, когда забылся наконец в тяжелой дремоте, его растормошил Ойгель и сказал, что он во сне кричал и стонал.

Прошло немало времени, прежде чем он уснул, но снова пробудился через час с горьким привкусом во рту и смутным воспоминанием о каком-то кошмаре. Вся его одежда промокла от пота.

Вскоре принесли еду. Ни Лиф, ни его спутники сначала не заметили ничего особенного в поведении незнакомого альба. Но тюремный служитель, поставив на пол миску и ломоть хлеба, не вышел из камеры, как раньше, а шмыгнул к двери, выглянул через щель в коридор и вернулся обратно.

Бальдур взглянул на него, собираясь что-то спросить, но альб быстро поднял руку и сделал умоляющий жест. Затем незнакомец опустился перед азом на колени и протянул руки к его оковам. Лиф вздрогнул. Под коричневым, низко надвинутым на лоб капюшоном было не морщинистое лицо альба, а лицо его брата!

— Лифтразил! — воскликнул Лиф. — Что…

Лифтразил резко обернулся, знаком приказал ему замолчать и бросил испуганный взгляд на дверь.

— Не так громко, — прошептал он. — Если нас услышат. то все пропало!

— Что все это значит? — гораздо тише, чем Лиф, но резко и недоверчиво спросил Ойгель.

Лифтразил снова повернулся к Бальдуру и занялся его оковами.

— Вы же видите, — недовольно ответил он, — я вас освобождаю.

— Но почему? — растерянно прошептал Лиф. — Я этого не понимаю.

Лифтразил на минуту оторвался от своего дела и наморщил лоб.

— Честно говоря, я и сам не очень понимаю, — признался он и улыбнулся. — Но вы не должны умереть. Во всяком случае, ты, Лиф.

— Значит, хоть ты понял, что в дела судьбы вмешиваться нельзя, — сказал Ойгель.

Лифтразил скривил рот.

— Суртур дурак, — насмешливо произнес он. — Победы, которых он добился, его ослепили. Но Лиф умереть не должен — по крайней мере, сейчас.

Лиф посмотрел на брата, и в его душе родилось горькое чувство разочарования. В первую минуту он решил, что братом двигало раскаяние. Но последние слова Лифтразила однозначно доказывали, что его поступок продиктован только расчетом. Ему было наплевать на жизнь Лифа, как и на судьбы Ойгеля и Бальдура.

— Как мы отсюда выйдем? — спросил Бальдур.

Лифтразил недовольно сжал губы и еще сильнее дернул за оковы Бальдура.

— Если я с этими штуками не справлюсь, то об этом нечего и думать. Но не беспокойтесь, один из карликов-кузнецов выдал мне тайну.

— А потом? — спросил Бальдур, — В коридоре полно охранников.

Лифтразил вздрогнул.

— Вы должны бежать не теперь! — торопливо зашептал он. — А то вы далеко не убежите, а Суртур заметит мою измену.

— И этого ты ужасно боишься, да? — презрительно спросил Ойгель, — Суртур был прав, когда он усомнился в твоей верности, — Он покачал головой, — Не могу поверить, что вы все-таки братья.

— Что значит — братья? — спросил Лифтразил. — У нас общие родители, только и всего.

— И несмотря на это, ты нам помогаешь? — спросил Лиф.

Лифтразил презрительно усмехнулся.

— Тебе, — подчеркнуто сказал он. — Не вам. Тех обоих я освобождаю только потому, что в одиночку ты не сделаешь и шага.

— Идем с нами! — вдруг предложил ему Лиф, — Вместе мы сможем убежать.

— С вами? — Лифтразил зло рассмеялся. — Куда же? Суртур будет меня преследовать и найдет везде, куда бы я ни спрятался. У меня нет желания вести жизнь затравленного зверя.

— А если в Азгард? — Лиф заволновался. — Я уверен, что азы тебя простят, если ты отречешься от Суртура.

Лифтразил задумчиво поднял на него глаза, затем посмотрел на Бальдура, снова на Лифа и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я не пошел бы, даже если бы хотел.

— Лифтразил прав, — мягко сказал Бальдур. — Его бы приняли у нас, но он не согласится, Лиф. Он с таким же желанием готов перейти на нашу сторону, как ты на сторону Суртура.

— С чего вы взяли? — не сдавался Лиф. — Если бы вы дали ему возможность попробовать…

— А если бы Суртур предложил тебе перейти на его сторону, ты бы согласился? — не отвечая на его вопрос, спросил Бальдур.

— Но это же совсем другое дело! — возразил Лиф. — Мы… мы же братья.

— Но ты на нашей стороне, — напомнил ему Ойгель, — а он служит Суртуру. Пойми же это наконец.

— Ойгель прав, — сухо произнес Лифтразил. — Несколько дней назад ты даже не подозревал о моем существовании. Что значит — братья? Какое отношение имеет твоя жизнь к моей?

— Неужели ты мой враг? — в отчаянии воскликнул Лиф, — Идем с нами, Лифтразил, отрекись от Суртура и переходи на сторону добра!

Неожиданно презрение на лице Лифтразила уступило место печали.

— Добра? — повторил он. — Ты действительно в это веришь?

Лиф кивнул.

— Разве это не так?

— Тогда я скажу тебе все, что я об этом думаю, — ответил Лифтразил. — То, что ты считаешь добром, я называю слабостью. Ты вырос у простых людей и думаешь, что они обращались с тобою по-доброму. — Он засмеялся. — Я не знаком с твоими приемными родителями, но могу представить, что за жизнь у тебя была. Они с тобой нянчились, приучили тебя работать с утра до вечера и внушили, что для жизни вполне достаточно иметь сытое брюхо и мягкую постель.

— А тебе этого недостаточно? — недоуменно спросил Лиф.

— Нет! — порывисто ответил Лифтразил. — Мне — нет! — Его глаза сверкнули. — Я не так добр, как ты, братец. Люди, которые меня воспитывали, были жестокими. Я не имел, в отличие от тебя, хорошей постели и миски горячего молока каждый день. Я жил в стойлах и иногда получал кусок заплесневевшего хлеба. Я не получал подарков, как ты. Но меня приучили бороться за все, что я хочу иметь. — Он выпрямился во весь рост и сжал кулаки. — Вот в чем настоящая сила, Лиф! Только сильный может выжить. Только тот, кто не клянчит, а завоевывает то, что ему нужно. Вот почему я перешел к Суртуру и великанам, Лиф. Но тебе этого не понять.

— Я не собираюсь ничего понимать! — в ярости воскликнул Лиф.

— Хватит! — резко вмешался Бальдур. — Лифтразил прав, Лиф. Ты его так же не понимаешь, как и он тебя. Будущее покажет, кто из вас прав.

Раздался тихий звон. Кандалы Бальдура упали. Облегченно вздохнув, Лифтразил встал. Бальдур выпрямился, разминая руки.

— Благодарю тебя, Лифтразил, — серьезно сказал Ойгель — Даже если мы враги.

— Я это сделал не ради тебя, — ответил Лифтразил.

— Я знаю, — вздохнул Ойгель. Он улыбнулся и спросил: — И все-таки как мы выйдем отсюда? В коридоре, ты говоришь, охрана?

Лифтразил кивнул.

— Через несколько часов зайдет солнце, — сказал он. — Суртур пошлет за вами, как только начнет смеркаться. И тогда вы сможете бежать. Но вам придется драться. — Он посмотрел на Бальдура, и на его лице отразилась озабоченность, — Ты сможешь одолеть трех или четырех воинов Суртура?

Бальдур кивнул.

— Это важно, — продолжил Лифтразил. — Я попытаюсь отвлечь охрану, но с теми, которые поведут вас на казнь, ты должен справиться сам. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы вас поймали снова. Если Суртур узнает, что я замешан в вашем освобождении, Фенрир получит разрешение безнаказанно убивать людей.

— Мы справимся, — сказал Ойгель. — Только бы выйти отсюда, и мы найдем возможность убраться подальше от Огненного Царства.

— Желаю удачи.

Лифтразил встал, надвинул на лоб капюшон и шмыгнул к двери, но Лиф опять его окликнул:

— Лифтразил!

Его брат остановился и обернулся с недовольным видом.

— Благодарю тебя, — прошептал Лиф.

— Не за что, — ответил Лифтразил. — Я сделал только то, что должен был сделать. Будь на твоем месте незнакомец, я поступил бы так же, — Он отвернулся и захотел выйти из камеры, но вдруг остановился и посмотрел на Лифа. — Мы еще увидимся, братец, — сказал он. — И советую тебе подумать над моими словами. Когда встретимся в следующий раз, будем драться друг против друга с оружием в руках. Мы будем врагами. Не забывай этого никогда.

Через несколько минут, как и предсказывал Лифтразил, за ними пришли охранники. Все четверо были вооружены до зубов, и Лиф смотрел на них с нескрываемым ужасом. Великаны сняли кандалы с ног Бальдура и вывели пленников из тюрьмы.

Их погнали тем же коридором, каким они пришли в камеру вчера. Впереди под конвоем охранников шел Бальдур.

Ойгель и Лиф следовали вплотную за ними, сопровождаемые двумя другими одетыми в черное фигурами. Лиф глубоко сомневался, сумеет ли уставший и обессиленный Бальдур справиться сразу с четырьмя этими верзилами. Ответ на этот вопрос он получил раньше, чем ожидал.

Пройдя главный вход, они вошли в узкую, в форме спирали, шахту, каменные ступени которой вели вниз. Бальдур шагал неуверенно и молча, опустив голову, пока охранники не достигли середины шахты.

То, что произошло потом, случилось так быстро, что Лиф впоследствии не мог точно вспомнить подробности разыгравшейся сцены. Бальдур вскинул руки вверх. Его кандалы вдруг превратились в смертельное оружие и упали на головы шедших рядом с ним великанов. Одновременно с ним Ойгель поставил подножку идущему рядом с ним охраннику, и тот рухнул спиной на лестницу, а Бальдур схватил четвертого и прежде, чем тот успел вскрикнуть, ударил его под челюсть. Великан закатил глаза, издал хриплый звук и покатился вниз к трем своим товарищам, которые неподвижно лежали на ступенях.

На секунду Бальдур застыл в воинственной позе, затем расслабился, бросил Ойгелю повелительный взгляд и широкими шагами кинулся вперед, перепрыгивая через поваленных охранников. Ойгель побежал вниз по лестнице, но вскоре остановился, заметив, что Лиф не двинулся с места.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил он. — Чего ты ждешь?

Лиф не отрывал глаз от четырех фигур, лежавших у его ног.

— Они… они убиты? — пролепетал он.

Вопрос явно смутил Ойгеля. Помолчав, он покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— Погоди, они еще докажут тебе, насколько они живы. Когда они очнутся, они так завопят, что все Огненное Царство встанет на дыбы, — нетерпеливо добавил Бальдур. — Идем скорее!

— Куда теперь? — спросил Ойгель.

Бальдур пожал плечами.

— Посмотрим, — сказал он. — Если мне удастся передать весть Хугину, то мы спасены. Но я не могу это сделать сейчас, когда вокруг нас одни только черные камни! — Он сжал кулаки и яростно пнул ногой каменную стену Огненного Царства.

— Давай не будем терять времени, — поторопил его Ойгель. — Вперед!

Они вышли из шахты, и в эту минуту им улыбнулась удача: коридор оказался пуст. Ойгель, выскользнувший на разведку, через несколько секунд вернулся и сообщил, что из ближайших штолен опасность не грозит. Беглецы дошли почти до камеры, а затем повернули в узкий, едва освещенный боковой коридор, который был так низок, что Бальдуру пришлось идти согнувшись в три погибели, а Лиф недоумевал, как привыкшие к подземному миру великаны умудряются здесь передвигаться.

Вскоре Лиф потерял ориентацию, и даже Бальдур, который шел позади Ойгеля и отмечал большинство направлений, чувствовал себя все более неуверенно. Огненное Царство почти сплошь состояло из подземного лабиринта, гигантской сети штолен, бесконечных лестниц и коридоров, которые зачастую оканчивались тупиком или бездонной шахтой. Около часа они блуждали в пустых и молчаливых коридорах, пока далеко впереди вдруг не забрезжил свет, похожий на крохотную красную искру. Тишину сменил шепот голосов.

Бальдур поднял руку и указал на небольшую нишу в боковой стене.

— Подождите здесь, — сказал он. — Я пойду вперед и узнаю путь.

— Возьми меня с собой, — попросил Ойгель. Бальдур молча покачал головой и исчез, прежде чем альб успел его задержать. Ойгель с сожалением посмотрел ему вслед. — Зря он меня не взял. Он заблудится, — сказал альб.

— Разве ты умеешь здесь ориентироваться? — спросил Лиф.

Ойгель кивнул.

— Мой народ строил Огненное Царство. Но это было так давно. — Он огляделся по сторонам и покачал головой. — Все здесь переменилось. Огненное Царство превратилось в крысиные норы.

Несколько бесконечных минут прошли в молчании. Затем с заметным недовольством Ойгель направился к нише, которую указал им Бальдур, и сел. Лиф последовал его примеру. Он напряженно вслушивался в темноту, пытаясь различить шаги Бальдура. Но это ему не удалось.

— Выйдем ли мы отсюда? — тихо спросил мальчик.

Ойгель пожал плечами.

— Как судьбе будет угодно, — пробормотал он. Помолчав, он поднял голову, посмотрел на Лифа и вдруг улыбнулся. — Да, — сказал он. — Мы выйдем отсюда. Только бы ты остался жив.

— Кто этот Хугин, о котором говорил Бальдур? — спросил Лиф. — Он аз?

— Нет, — ответил Ойгель, — Хугин и Мунин — это вороны Одина.

— Вороны? — недоуменно повторил Лиф. — Но как нам помогут вороны, если…

— Это не обычные птицы, — перебил его Ойгель. — Не такие, как ты думаешь. Они сидят по обе стороны трона Одина и не только посылают новости людям Мидгарда, ванам и альбам, но и сообщают своему хозяину обо всем, что происходит в мире. Они должны услышать зов Бальдура.

В темноте впереди послышались шаги. Лиф заметил, как насторожился Ойгель.

Это был Бальдур.

Аз двигался быстро. Он дошел до ниши, опустился на корточки и скривил губы.

— Наши дела плохи, — сказал он, — Там, впереди, полно воинов Суртура.

— Наверняка они давно заметили наше бегство, — вздрогнул Ойгель.

— Да, — согласился Бальдур, — Судя по всему, они прочесывают все Огненное Царство. По этому пути нам идти нельзя. Суртур мобилизовал всю свою армию. — Он строго посмотрел на Лифа, словно тот был в этом виноват. — Лифтразил обещал отвлечь охрану.

Лиф ощутил чувство горячей благодарности к своему брату.

— Этим поступком он сделает слишком многое и может навлечь на себя подозрение, — заметил Ойгель. Он встал и повелительным жестом указал туда, откуда они пришли. — Я знаю несколько дорог, которые, возможно, неизвестны Суртуру, — сказал он. — Попытаемся их найти.

Их попытка не увенчалась успехом. В то время, когда снаружи, над мрачными вулканическими скалами Огненного Царства, снова засияло солнце, они все еще блуждали по черным катакомбам подземного мира, то теряя надежду выйти оттуда, то снова обретая ее. От многократной и внезапной смены воодушевления и разочарования беглецы все больше изнемогали и впадали в уныние.

Тайные выходы, о которых говорил Ойгель, принесли им новые разочарования, и, хотя альб прилагал все усилия, чтобы ободрить своих усталых спутников, Лиф чувствовал, что он встревожен не на шутку. Большинство известных Ойгелю коридоров оказались непроходимыми. По прошествии нескольких столетий с момента окончания строительства Огненного Царства многие подземные ходы обветшали и обрушились. Некоторые из них оказались замурованными или изменили свою форму, а некоторые вели в совершенно другое направление и оканчивались пристроенным к ним помещением или массивной, тщательно запертой дверью.

Лифу бросилось в глаза, что они все дальше проникали в неосвещенные глубины Огненного Царства. Лестницы, по которым они шли с Ойгелем и Бальдуром, почти все без исключения вели вниз. Наверняка беглецы сейчас находились глубоко под морем. Воздух в коридорах становился все теплее.

Не раз их подстерегала опасность быть обнаруженными воинами Суртура, но в последний момент им удавалось скрыться. Затаив дыхание и дрожа, они прятались в тени какой-нибудь ниши и прислушивались к шагам, громыхавшим мимо их укрытия.

И наконец случилось неизбежное. Когда они, исследовав еще один коридор, закончившийся непреодолимой грудой камней и мусора, возвращались обратно, удача им изменила. Словно из-под земли перед ними появился великан. Бальдур, обладавший молниеносной реакцией, на этот раз опоздал. С яростным воплем охранник оттолкнул Ойгеля в сторону и, размахнувшись, ударил Бальдура в челюсть. Тот заметил движение охранника и попытался уклониться от удара, но оказался недостаточно ловок и упал, не потеряв однако сознания. Бальдур вскочил, подмял под себя великана, но ударить так и не успел. Охранник пронзительно закричал. Его крик тысячекратным эхом прокатился по множеству коридоров.

Не прошло и секунды, как с другого края штольни донесся ответ, и вдруг тишина коридора наполнилась топотом ног, криками и звоном оружия.

Бальдур выругался. Он встал и нагнулся снова, чтобы вынуть меч из-за пояса неподвижно лежавшего великана.

— Куда теперь, Ойгель? — спросил он.

Альб беспомощно озирался вокруг. Голоса приближались. Ойгель был близок к панике. Наконец он взял себя в руки и указал направо.

Они побежали. Теперь не было необходимости соблюдать тишину, и они с топотом помчались вперед. Мимо них мелькали черные стены. Но шаги преследователей неумолимо приближались.

Ойгель бросился вниз по лестнице, и они оказались в круглом и совершенно пустом зале, от которого отходило несколько темных коридоров. Дрожащей рукой он указал на крайний левый туннель, а сам побежал к противоположному концу зала, оторвал лоскут от своего плаща и положил его на входе одной из штолен. Затем бегом вернулся назад.

— Скорее! — тяжело дыша, прохрипел он. — Возможно, они окажутся настолько глупыми, что попадутся на эту уловку.

Вдруг Бальдур нагнулся и не церемонясь перебросил Лифа и Ойгеля через оба плеча. Лиф запротестовал, но аз не обратил внимания на его возмущение и побежал дальше так быстро, что Лиф удивился. Неожиданно позади раздались пронзительные крики. Среди них выделялся глухой повелительный голос.

— Не получилось! — прохрипел Ойгель. — Скорее, Бальдур! Это сам Суртур! Он убьет нас сразу, как только поймает.

Бальдур прибавил шаг, и вскоре они оказались в просторном зале, заполненном красным светом. В нем была удушливая жара.

Едва Бальдур вошел в каменный зал, к ним приблизились три великана с обнаженными мечами. У Лифа замерло сердце. Аз исторг яростный боевой крик, грубо стряхнул Ойгеля и Лифа на землю и поднял меч. Зазубренный клинок превратился в молнию, которая с треском обрушилась на великанов и первым же ударом сразила двоих из них. Третий охранник с испуганным хрипом отступил назад, но Бальдур оглушил его рукояткой меча. Затем, быстро нагнувшись, он перевернул оглушенного великана на спину и, вытащив у него из-за пояса кинжал, бросил его альбу. Ойгель ловко поймал оружие. В его руках кинжал великана выглядел как меч.

— Куда теперь? — задыхаясь, спросил Бальдур. — Ну, говори же, ради Одина!

Ойгель указал на коридор, в глубине которого горел жутковатый свет. Оттуда веял жаркий поток воздуха, обжигавший лицо Лифа.

Бальдур испугался.

— Туда? — прохрипел он. — Ты уверен?

Ойгель кивнул.

— Это единственный путь.

Бальдур заколебался, но взял себя в руки, повернулся и бросился в штольню. Лиф и альб последовали за ним.

Чем глубже они проникали в каменный туннель, тем ярче становился красный свет. Воздух трещал от жары. Камни под босыми ногами Лифа горели. Доносящиеся откуда-то глухое шипение и бульканье заглушали шаги их преследователей.

Жара была невыносимая. Лиф едва дышал.

Штольня окончилась куполообразной пещерой, заполненной клубами пара красного цвета, похожими на пылающий туман. Внизу, под ногами беглецов, зияли большие, с зазубренными краями кратеры. Некоторые из них время от времени выбрасывали в воздух языки пламени, другие были заполнены расплавленными камнями или выпускали из недр земли струи ядовитых газов. Лиф задыхался от едкой, отвратительной вони.

Бальдур выбежал на середину пещеры, воинственно поднял меч и повернулся кругом. Затем жестом позвал своих спутников.

— Кажется, его здесь нет, — пробормотал он. — Нам повезло.

— Он здесь, Бальдур, даю тебе честное слово, — ответил Ойгель. — Он ждет.

— О ком вы говорите? — спросил Лиф.

Бальдур не ответил. Ойгель, нахмурившись, бросил строгий взгляд на мальчика и снова повернулся к Бальдуру.

— Мы должны рискнуть. Это наш последний шанс.

— О ком вы говорите? — снова спросил Лиф. Он терял терпение. То, как с ним обходились альб и великан, раздражало мальчика. — Если здесь есть опасность, то почему…

Ойгель, Бальдур и Лиф одновременно резко обернулись.

Пещера уже не была пустой. Из коридора сюда мчались не меньше десятка вооруженных великанов, впереди которых бежал рыжеволосый гигант. В его руке сверкал огненный меч. Суртур!

Бальдур торопливо оттолкнул от себя Ойгеля и Лифа, расставил пошире ноги и обеими руками ухватился за меч. Но Суртур и его великаны почему-то остановились у входа в пещеру и даже не пытались войти в нее. Лицо Суртура было искажено от ярости, а взгляд блуждал по огромному залу. «Он что-то ищет», — подумал Лиф.

— Ваша песенка спета! — угрожающе закричал Суртур, — Бросай оружие, Бальдур, и я подарю тебе и альбу жизнь. А этот, — он острием огненного меча указал на Лифа, — умрет в любом случае.

Бальдур издал рычание, как рассерженный волк.

— Иди сюда и сразись со мною, если ты не трус, Суртур, — сказал он.

Глаза Суртура вспыхнули гневом, но он не двигался с места. Казалось, он стоял перед невидимой границей, которая его удерживала.

— Сдавайся, Бальдур, — сказал он. — Ты знаешь, куда ведет этот путь. Даже если вы убежите от меня и моих воинов, вы все равно пропали.

Вместо ответа Бальдур поднял меч. Его мощные мускулы напряглись. Выругавшись, Суртур опустил голову, выхватил из-за пояса меч и решительно шагнул в глубь пещеры. Лиф видел, что Бальдур искал устойчивое положение, чтобы в случае нападения выдержать удар огненного великана.

Их поединок не состоялся. Суртур с воплем кинулся вперед, но не успел пройти и половины расстояния до своего противника, как между ним и Бальдуром вдруг выросла высокая причудливая тень. Противники одновременно отшатнулись назад.

Лиф тоже вскрикнул и попятился, когда увидел чудовище, появившееся между азом и огненным великаном.

Это была птица, похожая на петуха, но гораздо выше человека, уродливая и горбатая. Оперение птицы ржаво-коричневого цвета сверкало металлическим блеском. Огненно-красный гребень петуха горел на безобразной голове как застывшее пламя. В его глазах сверкала лютая злоба. Клюв птицы, словно кожа жабы, сплошь покрытый язвами и наростами, смог бы одним ударом убить даже такого человека, как Суртур. Завопив от ярости, это отвратительное существо выпрямилось во весь рост и забило крыльями. Поток воздуха от крыльев петуха, ударивший в лицо Лифа, был жгуч, как пламя. Под ногами чудовища растрескалась земля.

— Кто посмел нарушить мой покой? — заверещало оно голосом, от которого по спине мальчика пробежала ледяная дрожь. Злые глаза птицы таращились то на Бальдура, то на Суртура, ее голова попеременно поворачивалась то вправо, то влево. Наконец петух снова забил крыльями и шагнул к огненному великану. — Значит, это ты, Суртур? — прокаркал он, лязгая клювом. — Ты осмелился нарушить договор? Хочешь услышать мой голос?

Огненный великан попятился назад.

— Не я нарушил договор! — защищаясь, пробормотал он. — Вот кто! — Он указал огненным мечом на Бальдура. — Бальдур, сын Одина, и Ойгель, король шварцальбов. Выгони их отсюда, и мы сразу уйдем.

Петух повернулся кругом и, склонив набок голову, оглядел сначала Бальдура, а затем альба. Лифа он как будто не замечал. Наверное, мальчик казался ему недостойным его внимания.

— Бальдур! — прокаркал он. — Чего ты здесь ищешь? А ты, Ойгель? Разве вы не знаете, что никому из живущих не разрешено вступать в мои владения, даже альбам и азам?

— В этом виноват Суртур, — упрямо возразил Бальдур. — Это он нарушил мир и захотел нас убить.

— И все же тебе не следовало сюда приходить, — прошипел петух. — За свой проступок и ты, и твои друзья заплатят жизнями.

Бальдур поднял меч, и в ответ на это петух издал звук, очень похожий на смех.

— Ты хочешь драться? — прокаркал он и, шагнув вперед, поднял ногу и пинком опрокинул Бальдура на землю. — Сын высшего аза хочет со мною драться? — закричал он. — Да еще здесь, в моем владении? Неужели сын Одина от страха растерял весь свой разум? Или азы хотят услышать мой голос, чтобы я разбудил своих братьев?

— Он не виноват, — торопливо заверил его Лиф.

Огромный петух сверху вниз посмотрел на мальчика.

— Кто ты такой? — спросил он. — Как ты осмелился вмешиваться в разговор бессмертных?

— Меня… меня зовут Лиф, — запинаясь, ответил мальчик. Его горло сдавило от страха. — Эти двое помогли мне бежать из тюрьмы Суртура.

— Лиф? — Петух выпрямился. Его голова повернулась назад, к Суртуру, затем он поглядел на Бальдура и снова на Лифа. — Вот, значит, как, — прокаркал он и вдруг, развернувшись, подошел к Суртуру.

Огненный великан поднял меч, но его жест нисколько не смутил петуха.

— Ты меня обманул, Суртур! — воскликнул петух. Его сверкающее оперение встало дыбом, из-под когтей посыпались обломки камней. — Неужели ты хочешь изменить судьбу, остановить ход событий? — Он яростно забил крыльями, повернул назад и семенящими шажками отошел от Суртура. Взгляд его сверкающих глаз пронизывал Лифа насквозь. — А тебе, — продолжал петух, обращаясь к Лифу, — следовало быть осторожным в выборе друзей. — Его клюв указал на выход из пещеры. — Вы можете идти, если действительно этого хотите. Ты должен жить, чтобы в нужный момент решить судьбу мира. — Он снова издал странный звук, напоминающий смех. — Разве твои друзья тебе не говорили, куда ведет этот путь? — спросил он.

Лиф покачал головой. Только теперь, когда он услышал слова петуха, ему бросилось в глаза, как странно выглядел выход из пещеры. Там находились прямоугольные ворота, очень высокие и широкие, по обе стороны которых и сверху были высечены из камня страшные изображения: змеи, свившиеся в клубок, люди с лицами, искаженными от ужаса и муки, огромные драконы, изрыгающие на землю пламя, и другие страшные существа, наводящие на Лифа ужас.

— Нет, — прошептал он. — Что… что это?

— Вход в мои владения, — ответил петух. — До сих пор ни одно живое существо не выходило оттуда — ни люди, ни азы. Я предоставляю тебе выбор: сдаться Суртуру или отправиться туда.

Лиф застыл от страха. Во рту у него пересохло, он едва мог говорить.

— Это… это не выбор, — с трудом проговорил он. — У Суртура нас ждет верная смерть.

— А там, возможно, кое-что похуже, — заметил петух. — Подумай, человеческое дитя. Если Ойгель тебе не сказал, куда ведет этот путь, то за него это сделаю я. — Он выпрямился во весь рост, взмахнул крыльями и указал клювом на мрачные ворота. — Это путь в страну мертвых, — сказал он. — Ворота в царство богини Гелы.

Глава десятая

ЦАРСТВО ГЕЛЫ

Дорога снова повела их вниз, все глубже и глубже в недра земли. Даже самая глубокая пропасть, как и морское дно, находилась над их головами. Здесь, в царстве Гелы, текли потоки расплавленных камней, раскаленный воздух пылал от жара горячих скал. За время своего спуска беглецы не встретили ни одного живого существа, хотя коридоры и штольни заполняли шепчущиеся тени и жуткие красные огоньки, которые, как расшалившиеся огненные дети, следовали за ними по пятам, иногда окружали их или дергали за волосы. Часто из ущелий до Лифа доносились странные звуки, похожие на крики и плач страдающих душ, но он не находил в себе смелости спросить об этом Бальдура или альба.

С каждым часом его спутники становились все молчаливее. Сначала Лиф отнес это к тому обстоятельству, что все их внимание концентрировалось на спуске, ведь путь в Царство Мертвых был не легок. Коридор, отходивший от ворот пещеры Рыжего Петуха, нигде не разветвлялся, и поэтому не было опасности заблудиться, но он круто шел вниз и часто становился настолько тесным, что беглецам приходилось продвигаться на четвереньках или ползти по-пластунски, прижимаясь всем телом к камням, которые были так горячи, что Лиф чуть не кричал от боли.

Но не это было настоящей причиной молчания Бальдура и Ойгеля. Когда они присели отдохнуть, Ойгель избегал смотреть на Лифа, а Бальдур в ответ на вопросы мальчика недовольно ворчал и советовал ему не отвлекаться на всякие глупости.

Тут Лиф понял, что аз и король альбов чего-то боялись.

Мысль об этом подействовала на него отрезвляюще. Конечно, и он боялся, даже, можно сказать, испытывал панический страх. Но он и не подозревал, что Бальдуру — сыну Одина! — было знакомо это чувство.

Чем глубже они проникали в недра земли, тем труднее им было передвигаться. Вскоре они уже не могли шагать прямо, а только ползли. Мальчик и альб страшно устали, и лишь сверхчеловеческая сила Бальдура помогала им продвигаться вперед.

Наконец коридор стал просторнее и примкнул к заполненной мерцающим красным светом пещере, потолок которой терялся в вышине. Дно пещеры покрывал щебень, и крупные обломки скал, громадные подпорки из блестящей застывшей лавы поддерживали ее свод, а внутри стояла такая невыносимая жара, что Лифу казалось, что он вдыхает огонь. Жуткие крики и стоны стали громче. Под ногами беглецов слышалось глухое, то нарастающее, то затихающее шипение, похожее на шум морского прибоя, но гораздо более сильное и зловещее.

— Что это? — спросил Лиф.

Бальдур остановился и красными, воспаленными глазами посмотрел на мальчика.

— Этот шум? — спросил он.

Лиф кивнул.

— Это впадина Хвергельмир, — сказал Бальдур.

— А… а крики? — запинаясь, спросил Лиф.

— Ты сам увидишь, — буркнул Бальдур. — Идем.

Они пошли дальше, хотя Лиф готов был отдать все на свете, только бы часочек поспать. Но он не осмеливался об этом просить. Внутренний голос говорил ему, что здесь нежелательно отдыхать и что вообще здесь запрещено находиться. Одно их появление в проклятой пещере было святотатством, за которое неминуемо должно последовать наказание. Уснуть здесь означало бы верную смерть.

Почти час они блуждали среди причудливого мертвого ландшафта, состоявшего из потрескавшейся лавы и обломков камней. Наконец чуть-чуть похолодало. Сначала это был лишь легкий ветерок, но вскоре жара ощутимо начала спадать. А потом стало холодно.

В первую минуту Лиф этого даже не заметил. Последние несколько часов ему казалось, что он шагает по горящим углям, и теперь он не мог понять, действительно ли он мерзнет или просто привык к страшной жаре преисподней. Однако через несколько минут пальцы на руках и ногах защипало от холода, а изо рта во время дыхания выходили облачка пара.

Стало еще холоднее. Красный свет ведь это был кровавый свет Гелы, но камни, по которым они шли, теперь не трещали от жары, а покрылись тонким слоем инея, словно затянулись белой кожей. Лиф дрожал от холода, а Ойгель плотнее завернулся в плащ и втянул голову в плечи.

Внезапно Бальдур остановился и молча указал рукой вперед. Лиф и альб подошли ближе.

Дно пещеры под крутым углом уходило вниз, и когда Лиф поднял глаза и посмотрел по сторонам, он догадался, что бездна перед ними была кратером, поперечник которого был так велик, что его края расплывались в огненно-красной дымке. Скала под их ногами дрожала, из глубин каменной котловины доносились шипение и грохот, которые они слышали уже давно. Навстречу Лифу ударила волна ледяного, пахнувшего морозом холода и обожгла его лицо.

— Что это? — прошептал Лиф. Его голос исчез в чудовищной глубине котловины, как мгновенно испаряется в пустыне капля воды.

— Впадина Хвергельмир, — ответил Ойгель. Он тоже говорил шепотом. — Впадина богини Гелы. Посмотри-ка вниз, Лиф, ведь ты первый из смертных, который видит ее собственными глазами, и, скорее всего, кроме тебя, ее никто не увидит.

Лиф осторожно наклонился и посмотрел в глубину.

Черная скала отвесно обрывалась вниз. Она была по меньшей мере в десять раз выше, чем тот скалистый берег, на котором в детстве Лиф любил сидеть и мечтать. Дыхание мальчика сковал холод, повеявший ему навстречу. Бесконечно далеко под ногами, казалось, сверкала вода.

Отсюда берут начало все реки Мидгарда, — продолжил Ойгель. Любой ручей или источник и даже Мировое море, которое вы, люди, называете Холодным Океаном, начинается именно здесь, во впадине Гелы. Однажды вся вода снова сюда вернется, как и все живое, — добавил он.

Лиф вздрогнул и выпрямился. Впадина Хвергельмир была началом всех источников — нечто такое, к чему не позволено прикасаться людям. И даже богам.

— Мы должны… спуститься вниз? — прошептал он.

Ойгель кивнул.

— Это единственный путь.

— А потом? — спросил Лиф.

Ойгель отвел взгляд: отвечая Лифу, он смотрел мимо него, в пустоту.

— Потом мы посмотрим, насколько благосклонно отнесется к нам Гела, — тихо сказал он. — Существует некая река, которая впадает в мир легенд, и ворота, ведущие отсюда в ледяной туман Нифлхайма Царства Холода, оттуда нетрудно добраться до Шварцальбенхайма. — Он на минуту замолчал, посмотрел на Лифа и кивком указал вниз, в гигантскую котловину. — Но сначала мы должны спуститься туда. Как ты думаешь, ты справишься? Бальдур помочь тебе не сможет, ведь в этом месте силы аза и человека, в сущности, равны.

Лиф задумался и, помолчав, неуверенно кивнул.

— Если… если я немного отдохну, — пролепетал он.

Ойгель кивнул, неожиданно улыбнулся, а затем покачал головой.

— Не стоит этого делать, — сочувственно прошептал он. — Внизу спать нельзя, Лиф, а отдых не принесет тебе новых сил.

Бальдур, который все это время молчал, что-то забормотал о своем согласии с Ойгелем и отвернулся. Лиф рассеянно наблюдал за ним. Бальдур начал обходить по краю огромную каменную котловину, непрерывно смотря вглубь. По-видимому, он старался отыскать выступ, с которого они могли бы начать спуск.

— Что с ним? — спросил Лиф, идя вместе с Ойгелем следом за азом. Мальчик чувствовал, что угрюмость Бальдура объясняется не только предстоящим тяжелым испытанием.

Ойгель печально покачал головой.

— Наверное, он думает о том, что должен скоро умереть, — сказал он, — Одна из ясновидящих предсказала ему, что он будет первым азом, которого встретят ледяные объятья Гелы, и это случится задолго до Сумерек Богов и конца света.

— Значит, Бальдур знает, что он не вернется от Гелы живым?

Ойгель, не глядя на него, кивнул.

— И все-таки он пошел с нами, — с ужасом продолжил Лиф. — Почему, Ойгель?

Ойгель молчал. Лиф знал ответ на свой вопрос.

— Он это сделал ради меня, — прошептал он. — Он знал, что умрет, и все равно пошел с нами.

— Ты должен жить, — сухо сказал Ойгель. — Пусть даже Сумерки Богов кончатся, не успев начаться, и азы отправятся в сражение без тебя! Но он это сделал не ради тебя, а ради себя и своего народа.

Но Лиф его не слушал. Он напрасно пытался понять, что означает смерть для бессмертного. Он силился представить себе, в какой ужас должно привести ожидание смерти существо, жизнь которого измерялась тысячелетиями, для которого год был как час, а столетие — как день.

Спуск длился бесконечно. Бальдур наконец нашел на краю котловины место, где склон был менее гладким и не так круто уходил вниз. Застывшая черная лава кое-где имела выступы и зазубрины, в некоторых местах из скалы выдавались останки окаменевшего дерева, на которые можно было опереться. Поначалу спуск показался Лифу легким, но вскоре он обнаружил, что ему не видно конца. Холодный ветер, дувший им навстречу из глубины котловины, был похож на дыхание невидимого ледяного бога.

Тело мальчика, совсем недавно страдавшее от адской жары, теперь, казалось, превратилось в льдышку. Беглецы спускались все ниже по склону, но черная поверхность воды не становилась ближе, зато все больше усиливался холод и громче хор странных, жутких голосов, доносившийся до них вместе с шорохом прибоя.

Впоследствии Лиф едва мог вспомнить, как он оказался у подножия утеса. Казалось, прошла вечность, пока он ощутил под ногами шершавую поверхность мелкого щебня и чья-то сильная рука, взяв его под локоть, увела от скалы. Лиф понял, что его мучению пришел конец, они достигли дна котловины Хвергельмир. Он устал и совершенно выбился из сил. Перед мальчиком появилось лицо Ойгеля; он видел, как двигаются губы альба, и даже слышал, что тот говорил, но ничего не понимал. Холод у подножия скалы был невообразимым. Малейшее движение причиняло Лифу боль, и, когда Ойгель потянул его за руку и повел за собой, ему почудилось, что в воздухе рассеялись тысячи осколков стекла и впивались в кожу. Камни под ногами казались Лифу битым льдом.

Наконец они достигли воды, и Ойгель выпустил его руку. С измученным вздохом Лиф опустился на колени, нагнулся вперед и начал пить большими, жадными глотками. Вода была теплой, с необычно горьким, но не противным вкусом.

Ойгель и Бальдур тоже утолили жажду, и наконец все трое позволили себе отдохнуть. Усталость Лифа сменилась сонным оцепенением. Здесь, у самой воды, было не так холодно.

Мальчик попытался заснуть, но не смог. Возможно, альб оказался прав — законы земли здесь не действовали. Сон не приходил, тем не менее он погрузился в легкую дремоту, окружающий его мир поблек и превратился в сочетание расплывчатых теней и шепчущих звуков.

Затем мальчик услышал какой-то незнакомый шорох и поднял голову. Перед глазами была серая пелена, и Лиф потер глаза рукой, чтобы ее стряхнуть.

Бальдур и Ойгель встали на ноги и настороженно уставились на что-то позади Лифа. Увидев выражение лица Бальдура, он понял, кто стоял сзади.

Это была очень высокая женщина, с головы до ног закутанная в черный, пронизанный серебристыми и красными нитками плащ. Лиф никогда не пытался себе представить, как должна выглядеть Гела, но почему-то ожидал, что богиня преисподней будет низкой, безобразной и горбатой, похожей на старуху с клюкой, с дрожащим скрипучим голосом. В действительности все оказалось наоборот. Гела была высока, почти одного роста с Бальдуром, и выглядела величественно и мрачно, но не угрожающе. Ее лицо закрывала черная тень капюшона. Когда она шевельнулась, из рукавов появились ее руки — это были белые кости скелета. Но Лиф не почувствовал страха.

Долгое время они молча стояли друг против друга, и Лиф чувствовал взгляд богини как прикосновение ощупывающей и исследующей его лицо руки, возвращавшей ему давно забытое спокойствие.

— Значит, мой верный сторож сообщил мне правду, — наконец произнесла она. Голос у Гелы был доброжелательный и ровный. — Я сначала не хотела верить и пришла сюда сама, чтобы в этом убедиться. Подумать только: мальчишка Лиф, король шварцальбов Ойгель и Бальдур, сын Одина, в моем царстве! Что вас сюда привело? Смелость или отчаяние?

— Ты пришла за мной? — хрипло спросил Бальдур.

— За тобой? — Лицо под черным капюшоном повернулось в сторону аза. — Действительно, твой черед пришел, Бальдур, — помолчав, продолжала Гела. — Ты явился сюда, чтобы помочь мальчику, и поэтому я дам тебе возможность еще немного насладиться тем, что ты называешь жизнью. То же самое относится и к тебе, Ойгель, и к тебе, Лиф.

Лиф вздрогнул. Он не был уверен, что правильно понял ее слова. Как и внешность, слова богини были одновременно мрачными и утешающими. И, подобно окружавшей ее таинственной тени, значение слов Гелы также оставалось загадкой.

— Тогда разреши нам пересечь твое царство, чтобы отвести этого мальчика в безопасное место, — тихо попросил Ойгель.

— Ни одному живому существу не позволено вступать в мое царство, ни одному бьющемуся сердцу не разрешено проходить через ворота преисподней, — сказала Гела. — И все же Суртур, повелитель огненных великанов, нарушил старый закон. То, что предопределено, должно свершиться. Поэтому вам разрешается покинуть это место живыми. Но предупреждаю: даже я не могу нарушить законы, не подвергая опасности весь порядок вещей. Вы можете идти, однако опасности, которые вас ждут на пути к мосту Гьелл, велики, и я не могу вас защитить.

Неожиданно Гела подошла к Лифу и белой костлявой рукой мягко коснулась его щеки.

— Я чувствую в тебе страх, человеческое дитя, — сказала она. — Не бойся, я тебе не враг. Я мать всех живущих, и в моих объятьях нет ничего злого. Но моя воля сильнее, чем даже воля богов. Хорошо, что в твоих руках однажды окажется судьба мира людей и азов. И может быть, моя собственная судьба.

Она отняла руку, и в этот миг произошло нечто странное: сонливость и вялость Лифа вдруг исчезли, и он почувствовал, как в его тело вливается уверенность в себе и новые силы. Он понял, что причина этого чуда кроется в прикосновении бледных пальцев Гелы.

— А теперь идите, — добавила Гела. — Следуйте дорогой, которую вам укажет корень Игдразила, и не отклоняйтесь от нее никуда, пока не найдете Слидур. Это единственное, чем я могу вам помочь.

Она замолчала, но не двинулась с места, едва выделяясь на фоне черной котловины. Не сказав на прощание ни слова, Лиф, Ойгель и Бальдур повернулись и пошли прочь.

Дрожа от холода, они долго брели вдоль берега Хвергельмира. Их провожали несмолкаемый грохот, шум воды и отдаленные крики, пробивавшиеся сквозь шум прибоя, однако они не встретили ни одного живого существа. Пройдя немалое расстояние, они обошли только крохотную часть огромной бурлящей котловины, когда в вулканической скале перед ними внезапно открылся вход в пещеру, похожий на отверстие черной трубы, из которого проникала удушливая жара и ставшие уже привычными крики и стоны.

Повернув от озера, они приблизились к туннелю. Лиф остановился и, когда глаза привыкли к сумеречному свету, осмотрел стены туннеля. Он обнаружил, что они состоят из камня и из окаменевшего дерева — точно такого же, какое пронизывало высокую скалу, по которой они спускались в котловину.

— Это корень ясеня Игдразила, — объяснил Ойгель в ответ на вопросительный взгляд мальчика. — Тот, о котором говорила Гела. Он приведет нас к месту, откуда берет начало черная река Слидур.

— Корень? — недоуменно повторил Лиф.

— Игдразил — это ясень мира, — сказал Ойгель. — Его крона простирается высоко над Азгардом, крепостью богов, а корни охватывают весь Мидгард. Везде, где есть жизнь, где из первоначального хаоса создается стройный порядок, ты найдешь частицу Игдразила. Даже здесь, в глубинах подземелья.

Они зашагали дальше. Каменное дно туннеля переходило в деревянное, пока щебень и обломки лавы нс уступили место твердым и шершавым корням.

Лиф напрасно старался представить то огромное дерево, по мощным корням которого он теперь шел.

Вдруг Бальдур остановился и поднял руку. Лиф тоже застыл на месте, закрыл глаза и прислушался. Вскоре он услышал новые звуки: далекие раскаты грома и чьи-то стоны. Казалось, кто-то огромный и страшный тяжело и хрипло дышал.

— Что это? — прошептал Лиф.

— Это дракон Нидхегер, — так же тихо ответил Ойгель. — А теперь иди тише. Если он нас услышит, мы пропали!

Затаив дыхание, они пошли дальше на цыпочках. Вскоре коридор расширился и примкнул к пещере.

Осмотрев пещеру, Лиф просто ахнул от удивления. Наверху в Хвергельмирской пещере был лишь потрескавшийся каменный потолок и следы обугленной лавы, здесь простирались настоящие джунгли из громадных стеблей, коричневых и черных корней и переплетенных сучьев. Судя по рассказам Бальдура и Ойгеля, Лиф ожидал здесь увидеть один-единственный похожий на огромный столб корень.

Но все оказалось совершенно иначе. Насколько хватало взгляда, вокруг них непроницаемой крышей простирался настоящий лабиринт из ветвей и кореньев. Переплетение серых и коричневых жгутов наверху становилось совершенно коричневым, и нигде не виднелось ни малейшего пятнышка зелени, ни признаков жизни.

Впрочем, это отнюдь не означало, что причудливый лес корней был мертв. Между корнями и ветвями повсюду копошились фантастические существа: отвратительные белые личинки, свивающиеся в клубок черви. длинные, как змеи, толщиной с человеческую руку; большие мохнатые пауки, сети которых, подобно застывшему туману, обволакивали корни; жуки величиной с собаку, беспорядочно бегавшие по ветвям, и черные, похожие на жаб чудовища, бородавчатые спины которых были так широки, что на них без труда мог бы сесть человек. В пещере эхом раздавался хор пищащих, шипящих и пыхтящих голосов, но все звуки заглушало хриплое дыхание дракона.

Затем Лиф увидел нечто такое, от чего у него застыла в жилах кровь. В глубине этих кошмарных джунглей появилась человеческая фигура, которая лихорадочно пробиралась сквозь корни вперед, преследуемая целой сворой страшных тварей. Чудовища нападали по очереди, и каждый раз, когда в тело вонзались зубы и когти преследователей, жертва мучительно кричала и пыталась убежать подальше. Только сейчас Лиф различил другие голоса, непрестанные крики и стоны, которые с самого начала преследовали его на пути в Царство Мертвых.

Он понял наконец, что означал этот страшный хор.

— Ойгель, — прошептал он, — Бальдур! Мы… мы должны им помочь!

Бальдур сверху вниз посмотрел на мальчика. В его глазах появилось печальное выражение.

— Нельзя, мой маленький Лиф, — тихо сказал он. — Пещера дракона — это самая низкая и страшная ступень царства Гелы. Сюда приходят только те, которые отягчили свою совесть огромной виной. Воры и предатели, мошенники, обманщики и убийцы. Каждый, кого ты здесь видишь, сделал в своей жизни зло и получил тысячекратное возмездие. Я понимаю, что, смотря на них, ты испытываешь ужас, но они справедливо наказаны.

— Справедливо? — прохрипел Лиф. — Это несправедливо, Бальдур! Это… это бесчеловечно!

— Возможно, — серьезно ответил Бальдур. — Но преисподняя — не царство людей, не забывай.

— К тому же не везде так страшно, как здесь, — добавил Ойгель. — Наказание для тех, кто провинился меньше, не столь сурово. А люди, которые в своей жизни творили добро, получают награду. Богиня Гела грозна, но справедлива.

— И это не навсегда, — сказал Бальдур. — Однажды, когда наступит последний день, двери Царства Мертвых откроются, и те, которые продемонстрируют искреннее раскаяние, получат от Гелы милость и возможность исправиться.

— А остальные? — тихо спросил Лиф.

— Когда порядок вещей будет построен заново, они погибнут навсегда, — ответил Бальдур. — Их позабудут, как и мир, в котором они жили. — Он вздохнул и вдруг заговорил другим, почти шутливым тоном: — Но я боюсь, что мы не переживем этот день, если надолго останемся здесь. Источник реки Слидур находится по ту сторону пещеры, и наше время ограничено. Пойдемте. И больше ни звука!

Последние несколько шагов до начала лабиринта корней показались Лифу самыми тяжелыми в жизни. Его пугала мысль даже чуть-чуть приблизиться к краю паутины, а находиться внутри, среди скрывавшихся в ней чудовищ, казалось ему совершенно невообразимым. Он даже не сразу заметил, что Бальдур шел не впереди него, а как бы случайно — сзади, чтобы удержать мальчика, если он захочет в панике убежать.

Когда они вошли в лес корней, наступила жуткая тишина. Дыхание дракона и крики страдающих душ по-прежнему доносились сюда, но в непосредственной близости от них замирал каждый звук и любое движение. Ползание, беготня и копошение разных существ, на которых еще минуту назад с отвращением и ужасом смотрел Лиф, теперь прекратилось. Лес выглядел совершенно мертвым. Даже густая паутина, сверкавшая среди мощных, как стволы деревьев, сучьев, теперь свисала клочьями, оставленная ее страшными жителями.

— Они убегают от нас, — задумчиво, словно разговаривая с самим собой, пробормотал Ойгель. — Они шарахаются от живых, как мы от мертвецов.

— Нидхегер нас не испугается, — угрюмо заметил Бальдур.

Ойгель сначала захотел ему возразить, но потом безразлично пожал плечами. Лес становился все гуще, поэтому Бальдуру поневоле пришлось идти впереди всех и своими сильными руками расчищать путь. И все-таки с каждым шагом они продвигались все медленнее. Корни и черно-коричневые, плотно, как проволока, переплетенные друг с другом ветви преграждали им путь; прочная серая паутина прилипала к лицу и волосам, а сухие сучья царапали кожу. И оттого, что ни один из обитателей этого страшного леса не показывался им на глаза, мир казался более зловещим.

Глава одиннадцатая

ДРАКОН НИДХЕГЕР

Лабиринту корней не было видно конца. Черно-коричневая сеть становилась все гуще, и все чаще Бальдуру приходилось в этой перепутанной массе проламывать брешь, чтобы не застрять на одном месте. Наконец путники добрались до самого сердца леса. Дыхание дракона и плач пропащих душ становились все громче, и вдруг Бальдур остановился, предостерегающе поднял руку и указал вперед. Лиф подошел к нему, встал на цыпочки и раздвинул колючие сучья, желая посмотреть, что привлекло внимание аза.

Им открылась круглая поляна. Она возникла явно неестественным образом: корни и ветви здесь были вырваны и растоптаны. Среди уничтоженной растительности сохранился лишь крупный корень Игдразила, который торчал вверх как грубая, бесформенная рука, и именно на нем сидело чудовище.

Когда Лиф увидел Нидхегера, его сердце оледенело от страха. Похожий на разбуженную гору, дракон был огромен. Его тело покрывала черно-зеленая переливающаяся чешуя, спереди головы торчал рог, а за спиной — громадные, черные как ночь крылья. От всей фигуры дракона веяло беспощадной, как смерть, лютой злобой. Когти чудовища вонзались в корень Игдразила, и из ран дерева капал на землю розовый, как разбавленная кровь, сок. «Наверное, он еще огромнее, чем даже мидгардская змея, — дрожа от страха, невольно подумал Лиф, — и в тысячу раз злее ее». Громадные челюсти дракона непрерывно двигались, отгрызали крупные, длиной с человеческий рост, куски корня, и на их месте возникали обширные раны. Лиф заметил, что из поврежденных мест снова очень быстро отрастали корни. Но зубы Нидхегера уничтожали их еще быстрее.

Мальчик вспомнил слова Суртура: скоро дракон Нидхегер прогрызет первый корень Игдразила… Он не знал, что случится, если дракону удастся сделать то, чего он добивался в течение нескольких тысячелетий, но ясно представлял, что последствия этого будут ужасны.

— Он нас не заметил, — задыхаясь от волнения и страха, прошептал Бальдур. — Пойдем дальше. Уже недалеко!

Лиф хотел повернуться и отправиться вслед за Бальдуром, но вдруг заметил, как под задними лапами чудовища сверкнуло что-то металлическое. Мальчик остановился, подошел ближе к поляне и прищурил глаза, пытаясь разглядеть, что сверкнуло под драконом.

Что ты делаешь? — с ужасом прошептал Бальдур — Ты сошел с ума!

Но Лиф его уже не слышал. Он медленно выпрямился, отодвинул в сторону последний сук и вышел на поляну. Растоптанные корни и обломки сучьев мешали ему продвигаться вперед, но он шел дальше, нисколько не боясь и не обращая внимания на дракона.

— Назад! — заорал Бальдур. — Дракон тебя убьет!

Но Лиф не остановился. Ему казалось, что его зовет к дракону неслышимый, но властный голос. Он слышал крик Бальдура, но был не в состоянии повернуть назад. Он не мог и, главное, не хотел это сделать. Медленно, не останавливаясь, он пошел навстречу дракону.

Нидхегер, судя по всему, его даже не заметил, хотя, кроме Лифа, рядом с ним не было другого живого существа. Он продолжал грызть корень Игдразила как ни в чем не бывало.

— Лиф, умоляю тебя, вернись! — снова закричал Бальдур.

Затем пронзительно закричал Ойгель, который произнес какое-то непонятное для Лифа слово, и сразу же затрещали сухие, отмершие корни — Бальдур решительно бросился вперед, ломая их на своем пути. Мальчик услышал позади себя его тяжелые шаги, от которых, казалось, дрожала земля.

В ту же минуту Нидхегер резко поднял вверх страшную голову. Его огромные, величиной с голову Лифа, глаза недовольно оглядели поляну, и, может быть впервые за долгие тысячелетия, челюсти перестали двигаться и отрывать новые куски от корней Игдразила.

Бальдур догнал Лифа в тот момент, когда их увидел дракон. Аз так резко дернул мальчика за плечо, что тот потерял равновесие и упал в гущу подгнивших корней. Бальдур собрался выругаться, но его слова тут же потонули в оглушительном реве. Нидхегер расправил гигантские крылья и снова заревел так, что затряслось все царство Гелы.

Бальдур подскочил к Лифу, схватил за руку и дернул его вверх.

Дракон разъярился. Он выпрямился во весь рост и со зловещим ревом вытащил когти из кровоточащего дерева. Его крылья раскрылись и сложились снова, и только их огромный размер не позволил Нидхегеру подняться в воздух сразу.

Ветер от движения тяжелых, покрытых костяными пластинками крыльев сбил мальчика и аза с ног. Лиф снова рухнул в трясину из гнилых корней и на несколько минут ослеп и оглох от прилипшей к нему грязи. Он попытался выпрямиться, вытер лицо и судорожно глотнул воздух.

Вокруг него, как вода, заколыхалась волнами трясина, подстегнутая вихрем, поднятым крыльями чудовища. Бальдур, упавший вместе с Лифом, стремился встать на ноги, но его тут же свалил новый порыв ветра, и аз снова упал в болото, а где-то недалеко от него Лифу почудилась маленькая фигура Ойгеля, прочно вцепившегося в сучья.

Медленно, закрыв голову руками, мальчик повернулся и посмотрел на Нидхегера.

От страшного вида дракона у него замерло сердце. Небо над поляной мрачной тенью закрывали крылья чудовища, развернутые во всю длину. Дракон, все еще сидевший на корне ясеня мира, теперь встал на задние лапы, и из его груди непрерывно раздавался угрожающий рев, а полыхавшие злобой глаза сверху вниз таращились на Лифа и аза.

Вдруг под лапами дракона снова что-то блеснуло, какая-то быстрая серебристая искорка мелькнула между его когтей.

И опять, не осознавая, что делает, мальчик встал и, покачиваясь на ходу, двинулся по колышущейся трясине навстречу чудовищу.

— Лиф! Ты сошел с ума? — кричал позади него Бальдур. — Вернись! Я тебе приказываю!

И снова в мальчике проснулось то, что было сильнее, чем его воля и даже — приказ сына Одина. Он продолжал идти, хотя сердце готово было выскочить из груди, а вид дракона внушал ему панический ужас.

Дракон повернул голову сначала в одну, затем в Другую сторону, как змея, осматривающая свою жертву. Взглядом он недоверчиво следил за каждым шагом Лифа. Из полуоткрытой пасти чудовища вырывался поток горячего и вонючего воздуха, от которого Лиф чуть не задыхался.

— Лиф, стой! — в третий раз закричал Бальдур.

Лиф слышал, как аз вскочил на ноги и хлюпающими шагами, утопая в глубокой, по колено, трясине, бросился бежать за ним, но даже не обернулся. Нидхегер заревел, откинул голову назад и забил крыльями. Лиф изо всех сил попытался уцепиться за землю, но порыв ветра от крыльев дракона снова его подхватил, отнес на несколько шагов в сторону и швырнул в болото. Оглушенный ударом, Лиф несколько секунд не мог двигаться, но потом поднял голову и посмотрел на Нидхегера.

В эту минуту дракон взлетел в воздух с легкостью, поразительной для существа такого гигантского размера. Подобно летучей мыши, он все выше и выше поднимался к потолку пещеры. Затем начал описывать круги вокруг поляны и наконец, издав ужасающий рев, спикировал вниз прямо на Лифа!

Лиф не мог уже ни о чем думать. Он вскочил, побежал через поляну и едва успел увернуться в сторону, когда услышал свист крыльев падающего на него чудовища.

Когти Нидхегера погрузились в трясину, вырыв в болоте большую яму, и, когда чудовище снова начало взмывать в воздух, чтобы повторить атаку, на Лифа посыпался настоящий дождь из грязи и гнилой воды.

Лиф встал, побежал дальше и снова заметил серебряную искру на корне Игдразила, там, где недавно находились когти дракона. Хрипя от усталости, он наконец добежал до корня и ловко полез наверх, подгоняемый неудержимым страхом.

Нидхегер напал снова, но на этот раз он выбрал себе жертвой Бальдура. Услышав пронзительный звериный крик, Лиф на мгновение остановился и, затаив дыхание, обернулся.

Бальдур вскочил из вязкой трясины и сломя голову бросился бежать, но не к Лифу, а назад, к опушке леса. Над ним нависла чудовищная тень. Взмахнув последний раз крыльями, дракон выпустил когти.

В последний момент Бальдуру удалось отскочить в сторону. Он споткнулся, покатился кувырком, но тут же снова встал на ноги, когда Нидхегер как живой снаряд шлепнулся в трясину рядом с ним. Дракон и его жертва исчезли под взметнувшимися вверх фонтанами брызг и взлетевшими комьями грязи.

Затем Лиф услышал разъяренный крик дракона и увидел бегущего от него Бальдура.

Лиф полез выше, то и дело оглядываясь в сторону Нидхегера, который передвигался по земле так же неловко, как легко он летал по воздуху. Сложив за спиной крылья, он широкими прыжками заковылял вслед за Бальдуром и достиг опушки леса чуть позже аза.

Бальдур сделал единственное, что еще могло его спасти: попытался спрятаться под толстыми корнями, чтобы уйти из поля зрения дракона. Но Нидхегер не собирался его искать. Он немного выпрямился и ударами крыльев начал поджимать под себя толстые корни, как сухую траву. Раздался оглушительный хруст и треск ломаемых веток.

А Лиф отчаянно лез вверх. Чтобы добраться до верхушки корня, ему требовалось несколько минут, но эти минуты были самыми длинными в его жизни. Когда же наконец он долез до нужного места, его голова закружилась от усталости.

Затем снова что-то сверкнуло. Это была уже не искорка, а резкая вспышка света, отблеск какого-то серебристого металла. Необычное зрелище придало ему сил. Дрожа от волнения, он выпрямился, перекатился через шершавый ствол — и упал в глубокую яму, оставленную когтем Нидхегера.

Дерево было твердым как сталь, и, падая, Лиф больно ударился. Некоторое время он лежал оглушенный, не видя ничего вокруг, и боролся с обмороком, который вот-вот должен был наступить. Вскоре пелена перед глазами рассеялась, Лиф поднял голову и попытался выбраться из ямы.

Но не смог.

Его тело налилось тяжестью, а руки совершенно обессилели. Дважды или трижды Лиф пытался подтянуться наверх, но всякий раз со стоном падал вниз.

Он очень хотел снова забраться на корень, чтобы посмотреть, что это за серебряная искорка там сверкала. Он не знал почему, но побороть это желание не мог. Лиф открыл глаза и приготовился сделать еще одну попытку.

Только теперь мальчик заметил, что стоит по голень в прозрачном соке корня, который вытекал из поврежденного ствола. Медленно и сам не зная, зачем он это делает, Лиф наклонился, зачерпнул горсть этой жидкости и смочил ею лицо. Сок был холодным, приятно щекотал кожу и прогонял жгучую усталость из глаз Лифа. Одна из капель скатилась на губы мальчика.

В этот момент слабость исчезла. Прошла еще минута, и сквозь тело Лифа прошла волна тепла и силы. Мальчик растерялся и опустил глаза на лужу, в которой стоял. Неужели сок Игдразила?..

Не долго думая, он решил еще попробовать сока. Чего ему терять?

Быстро нагнувшись, он зачерпнул полную горсть сока и жадными глотками начал пить.

Лиф снова чувствовал себя сильным и отдохнувшим. От усталости и головокружения не осталось и следа. Решительным движением он ухватился за верхний край ямы, вцепился в бугристую кору корня и без усилий вылез наружу. Мальчику казалось, что с момента его падения прошла вечность, но на самом деле он находился внутри корня только несколько минут, так как дракон по-прежнему неистовствовал на другой стороне поляны. Сверкающий металл блеснул в нескольких шагах от Лифа. Лиф перепрыгнул еще одну глубокую яму от копя дракона и наконец достиг места, которое давно манило его к себе.

Из корня торчал странный инструмент — нечто среднее между топором и молотом. Он был изготовлен из металла, блестевшего как серебро. Этот инструмент выглядел очень тяжелым, и у Лифа вряд ли хватило бы сил, чтобы его сдвинуть с места.

Но мальчик чувствовал, что ему это удастся. Он протянул руку, обхватил сверкающую рукоятку молота и дернул ее вверх.

Оружие без труда выскользнуло из дерева. Несмотря на то что одна рукоятка была длиной с руку Лифа, это получилось удивительно легко.

Едва он коснулся молота, как раздался страшный рев Нидхегера. Лиф вздрогнул и увидел, что дракон резко обернулся и злобно уставился на него. Затем гигантский монстр вытянулся во весь рост и растопырил крылья. На этот раз чудовище не собиралось взлетать высоко вверх. Оно поднялось на несколько метров и с быстротой стрелы, жадно открыв пасть, понеслось навстречу Лифу. Его ужасные когти были растопырены и вытянуты вперед, чтобы схватить мальчика и разодрать его в клочки.

Лиф сумел увернуться в сторону, но ураган от свистящих крыльев дракона сбил его с ног. Он попытался свободной рукой за что-нибудь уцепиться, но не смог и, беспомощно съехав с корня, полетел вниз.

Именно это спасло ему жизнь. Через секунду Нидхегер с таким треском врезался в корень, что от удара загудела вся пещера. Из-под когтей разъяренного чудовища полетели обломки корня длиной с человеческий рост. Едва Лиф успел отползти прочь, как в то место, куда он только что упал, со свистом ударил хвост дракона.

Несмотря на бодрость и силу, полученную от сока Игдразила, мальчику с огромным трудом удалось встать и двинуться дальше. Правой рукой он сжимал рукоятку молота. Таинственный голос, который позвал его сюда, теперь нашептывал Лифу, что молот ни в коем случае нельзя выпускать из рук.

Лиф побежал через поляну к лесу, искореженному крыльями дракона. Но, когда он уже был на середине пути, Нидхегер снова взмыл вверх и со злобным ревом начал свое нападение.

Вдруг между поломанных кустов возникла чья-то фигура. Бальдур! Лиф закричал от радости, но аз не сделал ни одного движения ему навстречу — он просто стоял и таращился на мальчика. Несмотря на разделявшее их расстояние, Лиф смог заметить на его лице выражение недоверчивого удивления.

Нидхегер снова закричал, взмахнул гигантскими крыльями и, широко раскрыв пасть и жадно выпустив когти, стрелой кинулся вниз на поляну. Лиф ясно чувствовал, что теперь дракон едва ли промахнется.

— Мьёльнир! — закричал Бальдур. — Помоги ему!

И тогда серебряный молот в руке Лифа вспыхнул изнутри таинственным холодным огнем. Затем он задрожал, как живое существо, и вдруг правая рука Лифа взметнулась вверх. Молот выскользнул из его пальцев, сверкнул в небе серебряной молнией и с сокрушительной силой обрушился на голову дракона, прямо между его глаз!

Раздался грохот, словно кузнечный молот величиной с гору ударил по такой же огромной наковальне. Дракон, подброшенный молотом вверх, застыл на мгновение на месте, а потом, беспомощно хлопая крыльями, несколько раз перевернулся в воздухе и рухнул в лес. Мьёльнир отскочил от него вверх и полетел в сторону Лифа. Приближаясь к мальчику, молот двигался все медленнее и наконец легко упал в его руку.

Ошеломленный Лиф даже не заметил, как через несколько секунд к нему подошли Ойгель и Бальдур. Лишь когда Ойгель потряс его за плечо, Лиф очнулся от оцепенения, овладевшего его телом и мыслями.

— Бальдур, — пролепетал он. — Ойгель. Вы… вы живы?

Альб кивнул и улыбнулся, но Бальдур нахмурился и смотрел очень серьезно. Аз медленно присел на корточки перед Лифом, протянул к мощному молоту руку, но так и не осмелился коснуться его. Качая головой, он бросал взгляд то на Лифа, то на Мьёльнир.

— Ну и дурак же ты, Лиф, что не слушал моих приказов, — сказал он. — Еще чуть-чуть — и мы бы погибли. А то, что у тебя в руках, — это Мьёльнир. Ты теперь убедился, для чего он нужен.

Лиф не отрывал глаз от тяжелого молота в своей руке.

— Мьёльнир? — прошептал он.

— Да, — сказал Бальдур, — Ты нашел молот Тора, Лиф. Мьёльнир-уничтожитель.

Глава двенадцатая

ДЕВА МОДГРУДЕР

Они присели отдохнуть, но ненадолго. Вскоре Бальдур начал торопить своих друзей снова в путь. Они с Ойгелем выглядели мрачными и молчаливыми и словно не замечали Лифа. Обходя корни дерева, они искали удобное место, где можно было бы остановиться. Лиф заговорил о том, какой волшебный напиток — сок ясеня мира. Он сразу прогоняет и боль и усталость. Бальдур неохотно ответил, что ему это давно известно, и пошел вместе с Ойгелем к Игдразилу, чтобы подкрепиться соком. Но когда они вернулись, оживления в них не прибавилось. Лиф заметил, что взгляд Бальдура не отрывается от Мьёльнира, но при этом аз делал вид, что молот его не интересует. Только теперь Лиф вспомнил, что Бальдур хотел потрогать Мьёльнир, но не посмел, не говоря уже о том, чтобы потребовать от Лифа отдать молот, владеть которым он имел полное право. Бальдур был явно недоволен, но Лиф не осмеливался задавать ему вопросы. Он почти обрадовался, когда Бальдур вдруг резким тоном сказал, что должен посмотреть на Нидхегера, приказал им не двигаться с места и ушел.

— Что такое? Почему вы так подавленны? — спросил Лиф Ойгеля, когда Бальдур быстрыми шагами удалился от них. — Все же хорошо. Нидхегер побежден. Корни ясеня восстановятся, потому что он их не будет больше грызть. У нас есть все причины радоваться.

— Да, — сказал Ойгель. — Страшное чудовище преисподней побеждено. Я не думаю, что в будущем нас ждут смертельные опасности. Но неужели ты этому рад?

Лиф заколебался. Слова альба заставили его с пугающей ясностью осознать, что он потерял мужество и пал духом. Лиф тоже не чувствовал радости, он очень устал, но это была не физическая усталость, а нечто другое, против чего был бессилен сок Игдразила.

— То, что ты чувствуешь, — это дыхание Гелы, — вдруг произнес Ойгель, словно угадав мысли Лифа. — Здесь, глубоко внизу, нет и не может быть ничего живого. Это Царство Мертвых. Ни одно бьющееся сердце не выдерживает здесь долго. Если мы здесь задержимся, то умрем. Сначала мы станем печальными, затем будем все больше уставать и, наконец, просто умрем только потому, что находимся здесь.

— В таком случае мы должны скорее найти отсюда выход, — сказал Лиф.

Ойгель улыбнулся:

— Вряд ли стоит идти быстро. Часом больше, часом меньше — какая разница! Мы найдем выход гораздо раньше, чем окажемся в настоящей опасности. Осталось недалеко.

— Но если мы в безопасности, почему же Бальдур так озабочен? — спросил Лиф. — Он чего-то боится, Ойгель?

Альб был ему неприятен. Ойгель посмотрел на мальчика и указал на Мьёльнир, который тот держал в руке.

— Ты его нашел, — сказал он. — Но ты не понимаешь, что это означает.

— Это означает то, что мы остались живы, — удивился Лиф. Его почему-то рассердили слова Ойгеля. — Без него нас растерзал бы дракон.

— Ты не знаешь старые пророчества, которые касаются Мьёльнира-уничтожителя, — не слушая его, продолжил Ойгель. — Этот молот принадлежит Тору, и никто из других богов не вправе не только им пользоваться, но даже его касаться. А тебе это разрешено.

— Неужели ты хочешь сравнить меня с азом? — неуверенно спросил Лиф. Он напрасно попытался засмеяться.

Ойгель покачал головой:

— Конечно, нет. Но если уничтожитель возвращается к своему хозяину после того, как великан-предатель его украл и зашвырнул в глубины глубин преисподней, это верный признак того, что Сумерки Богов — не за горами.

Лиф замолчал. Он не сводил глаз с огромного молота, который легко, почти невесомо, лежал в его руке.

— Глупости, — тихо, но не слишком убедительно произнес он. — Я нашел Мьёльнир чисто случайно.

— Неужели? — не поверил ему Ойгель. — В пророчестве написано, что молот почувствует приближение Сумерек Богов и найдет путь, чтобы вернуться к своему хозяину.

Лиф вздрогнул. Он невольно вспомнил о том, каким образом он нашел Мьёльнир. Разве он не почувствовал чей-то неслышимый зов?

— Но… но все равно нам нечего печалиться, — беспомощно пробормотал он. — Нидхегер мертв, а корни отрастут снова.

— О глупое, несмышленое дитя! — вздохнул Ойгель. — Мертв? Как же может умереть тот, который не жил? Нидхегер очень скоро воскреснет и будет таким же страшным, каким он был до этого. Но не беспокойся, — торопливо добавил он, когда заметил на лице Лифа страх. — Когда это случится, мы давно уже будем в безопасности. Но в одном ты прав. Корень Игдразила отрастет, и дракону понадобится немало времени, чтобы снова причинить большой вред. По крайней мере, мы выиграли время.

Его голос прозвучал так печально, что сердце Лифа сжалось от тоски. Они замолчали и некоторое время стояли рядом, пока не вернулся Бальдур.

— Ну как? — спросил Ойгель.

Бальдур издал звук, похожий на смех, но выражавший нечто совсем иное.

— Мьёльнир хорошо поработал, — сказал он. — Череп Нидхегера пробит, и чудовище воскреснет нескоро. Но, несмотря на это, нам нельзя здесь оставаться, — добавил он. — Пойдемте. До моста Гьелл еще далеко.

Ни Лиф, ни Ойгель не возразили. Мальчик давно хотел покинуть это страшное место, и ему было все равно, куда потом идти и какие опасности их еще ожидают.

Через час они пересекли пещеру дракона и вышли к отвесной черной вулканической скале, из которой вверх и вниз торчали окаменевшие корни. Бальдур молча указал рукой на прорезающий ее просторный туннель, и Лиф последовал за ним, не спрашивая, откуда аз так точно знал путь. Целую вечность, как показалось уставшему Лифу, они бродили по лабиринту темных коридоров и штолен. Дорога из преисподней была ничуть не легче, чем в нее, но теперь те же расстояния, которые они проползли и прокатились вниз, приходилось шаг за шагом преодолевать, двигаясь наверх. Ойгель взял с собой запас растительного сока, которым они подкреплялись время от времени. Но сок быстро кончился, а пути не было видно конца.

Лиф давно уже перестал считать шаги. От невидимой, разлитой в воздухе тяжести становилось труднее дышать. Мальчика угнетала тоска. Ему казалось бессмысленным идти вперед, он давно уже хотел упасть на землю и ждать смерти. «Если Ойгель и старые пророчества были правы, — думал он, — то незачем с таким мучением продвигаться наверх — там их ждут не солнце и ясное небо, а только новые, еще более ужасные несчастья, Сумерки Богов и конец света».

Наконец коридор впереди них расширился и они оказались в большой полукруглой пещере. Сквозь вой и стоны пропащих душ пробился еще один звук: шум быстро текущей реки.

— Слидур! — прошептал Ойгель. — Великие боги! Бальдур! Мы дошли.

Бальдур не ответил, но на его лице отчетливо проступило облегчение. Он и альб зашагали так быстро, что Лиф с огромным трудом поспевал за ними. Шипение и бульканье воды стало громче, и вскоре окружавший их мрак начал понемногу рассеиваться. Лиф увидел перед собой берег широкой черной реки.

Радость Лифа не знала границ. Он бросился бежать, пронесся мимо Ойгеля и Бальдура, но нырнуть в воду не успел, так как Бальдур, испуганно вскрикнув, схватил его под локоть и оттащил от реки.

— В чем дело? — задыхаясь, прохрипел Лиф. — Я просто захотел пить!

Вместо ответа Бальдур отпустил его руку, поднял с земли камень и бросил его в воду недалеко от берега. В первую минуту ничего не случилось, но потом, когда Лиф уже потерял терпение и начал приставить к азу с новыми вопросами, вода в реке забурлила и закипела и из черного потока высунулась сначала одна отвратительная змеиная голова, следом за ней — вторая, третья, четвертая…

Лиф попятился от берега. Слидур превратилась в кипящий ведьмин котел. Сотни, если не тысячи, мерзких рептилий всплыли на поверхность реки.

— Как же мы ее перейдем? — с ужасом спросил Лиф.

— А мы не будем пока переходить, — ответил Бальдур. — Давайте лучше пойдем вдоль берега, а потом посмотрим. — Он засмеялся, когда заметил, что Лиф остолбенел от страха. — Никто тебе не говорил, Лиф, что выйти отсюда будет просто. В преисподнюю гораздо легче попасть, чем покинуть ее. А теперь пойдемте. Мы и так потратили много времени зря.

Лиф и Ойгель двинулись вслед за ним. С каждым шагом дорога становилась все труднее. Черные скалы, окаймлявшие с обоих берегов Слидур, отступили, и под ногами путников захрустели осколки чего-то белого и твердого, похожего на битое стекло. Лиф то и дело больно напарывался на острые края и вскоре так измучился, что не мог уже идти и опустился на землю. К его немалому удивлению, Ойгель и Бальдур нисколько не возмутились. Они вернулись и сели рядом с ним.

— Что это? — спросил Лиф и указал рукой на белые осколки, которыми были усеяны берега Слидура.

— Кости, — ответил Бальдур. — Человеческие кости, Лиф. Останки тех, кто имел глупость нырнуть в реку, потому что хотел сбежать из Царства Мертвых. Змеи сожрали их, а кости выплюнули на берег.

Лиф похолодел от ужаса. Кости! Значит, белые осколки, которыми на много миль был усеян берег Слидура, — это человеческие кости?

— Но их так много… — растерянно прошептал он.

Бальдур хрипло захохотал.

— Людей много, Лиф, а Царство Мертвых только одно. Радуйся, что здесь повсюду кости. Без них мы бы никогда не вышли отсюда.

Лиф не осмелился спросить, что означают его слова. Тем не менее он скоро понял их смысл. Бальдур встал, пошел вдоль берега и начал среди костей отбирать наиболее крупные и складывать их в кучу. К его жутким поискам вскоре присоединился Ойгель. Наконец Лиф решил им помочь, хотя у него тряслись колени и он чуть не падал от страха. Через час они собрали довольно большую кучу человеческих останков, и Бальдур жестом показал им, что костей достаточно.

— Что… что вы собираетесь делать? — трясущимися губами пролепетал Лиф.

— Мы должны построить плот, — ответил Бальдур.

— Плот? — воскликнул Лиф. — Из костей?

— А из чего же еще? — буркнул Бальдур. — Ты же видишь, что, кроме скал, здесь ничего нет. — Он показал рукой на гору костей. — Мы должны переплыть реку, а для этого необходим плот. Мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь?

— Да. Мне нужен молот. Мне бы не хотелось тебя просить, но дело в том, что Мьёльнир меня не послушается. Распоряжаться молотом можешь только ты.

Лиф вздрогнул. Одна мысль отправиться на плоту из человеческих костей по реке, которая кишмя кишит змеями, приводила его в ужас. Но он не возразил азу и принес ему молот.

Вместе с Ойгелем они приступили к делу. Участие в нем Лифа ограничивалось вспомогательной, но довольно трудоемкой работой: забивать мелкие обломки костей в крупные, наподобие гвоздей. Так они трудились часа два, после чего Бальдур разрешил им немного отдохнуть. Затем они вернулись к работе. Прошел час, второй, третий… Лиф так устал, что едва не ронял из рук молот, но Бальдур его безжалостно торопил и не позволял ни на минуту отвлечься. В конце концов Ойгель не выдержал и резким тоном заметил, что люди не так сильны и неутомимы, как азы. Еще через час на берегу уже лежал готовый квадратный плот из костей размером пять на пять шагов.

Когда Бальдур столкнул плот в воду и приказал Лифу ступить на него, мальчик, едва держась на ногах, заполз на середину плота и уснул раньше, чем аз и Ойгель последовали за ним.

Их плот мчался по бурным водам Слидура ночь, день и еще полночи, прежде чем Лиф проснулся снова; во всяком случае, так утверждал Ойгель. После глубокого, тяжелого сна без сновидений, в который обычно погружаются люди, измученные до предела, Лиф лучше себя не почувствовал.

Бальдур стал еще молчаливее и, когда Лиф, проснувшись, сел и стал протирать глаза, даже не обернулся. Ойгель тоже не обращал внимания на мальчика — он с беспокойством оглядывал берега Слидура, стремительно проносившиеся мимо него размытыми черными и серыми пятнами. Лиф спрашивал себя, какой длины мог быть Слидур; пока он спал, их плот, судя по его скорости, должен был пройти много миль. Однако свет вокруг них не стал ярче — все те же серые сумерки, исходящие как будто ниоткуда. Отсутствие перемен к лучшему глубоко опечалило Лифа, и он с грустью подумал о том, увидят ли они хоть когда-нибудь солнце.

Время от времени мимо них проносились пещеры, похожие на огромные воронки, полные сгустившейся тьмы: это были ответвления в другие области царства Гелы. Иногда, когда плот проходил через один из этих туннелей, хор стенающих голосов становился настолько громким, что заглушал даже рев воды.

Проходил час за часом, позади оставалось все больше пройденных миль. Когда второй день плавания уже клонился к концу, скорость течения реки стала уменьшаться, но так медленно, что Лиф поначалу этого не заметил. Потом стало светлее, и путники впервые за долгое время увидели дневной свет.

От радости Лиф так стремительно вскочил, что плот закачался.

— Свет! — закричал он. — Ойгель, там впереди — свет! Наконец-то нам удалось добраться до выхода!

— Пока нет, — угрюмо произнес Бальдур, и радость Лифа пропала так же быстро, как и появилась. Его опять охватил страх.

Светлое пятно впереди медленно росло, и путники уже видели выход из огромной подземной штольни, сквозь который тек Слидур. Течение реки замедлилось. Плот, который поначалу несся в бешеном темпе, уменьшил скорость, стал скользить медленно и плавно и наконец мягко ткнулся в песчаный берег и остановился. Лиф вскочил и хотел сойти на берег, но Бальдур быстрым и предостерегающим движением руки удержал его. Закрыв глаза, аз сначала с минуту прислушивался, потом пробежал вперед на несколько шагов и только после этого разрешил мальчику и Ойгелю следовать за ним. Вскоре он приказал всем остановиться, нагнулся, шмыгнул в сторону и исчез среди теней скал. Через несколько минут он вернулся.

— Нам повезло, — прошептал аз. — Он и не подозревает, что кто-то может прийти отсюда.

Ойгель кивнул. Он тоже выглядел встревоженным. Не успел Лиф задать Бальдуру вопрос, как аз повернулся и опять исчез среди скал перед входом в пещеру.

— О чем говорил Бальдур? — растерянно спросил Лиф. — Кто это?

— Гарм, — ответил Ойгель. — Он имел в виду Гарма, Лиф, стража преисподней. Ты о нем никогда не слыхал?

Лиф покачал головой.

— Никогда, — признался он. — А кто это?

— Сейчас увидишь, — ответил Ойгель. — Идем. Только тише!

Они прокрались на цыпочках. С каждым шагом, по мере приближения к выходу из пещеры, сердце Лифа билось все сильней.

Вот они достигли конца каменного туннеля, и Ойгель жестом велел Лифу осторожно посмотреть поверх скалы. Лиф повиновался.

То, что он увидел, заставило его вздрогнуть. Простиравшийся перед ним причудливый ландшафт был не менее жутким, чем мрачный туннель за их спиной: это были черные камни с острыми краями и белый песок, в котором, как маленькие острые ножи, поблескивали обломки костей. Слева от Лифа катила свои волны Слидур. В медленном течении реки мальчику чудилось что-то пугающее; черный поток сверкал как расплавленная смола. Над землей серыми, похожими на паутину клочьями неподвижно и зловеще висел туман. Через двадцать шагов окрестности уже тонули в серой дымке.

Недалеко от Лифа на земле лежал Гарм, пес преисподней.

Только теперь Лиф до конца понял причину тревоги Ойгеля и Бальдура. По размерам Гарм не уступал волку Фенриру.

Но, несмотря на злобность, вожак волков имел красоту хищника, а Гарм был просто безобразен: чудо- вищс с лохматой шкурой, усеянной бородавками, и приплюснутой мордой, посреди которой горели, как угли, глаза. Пес был прикован к скале толстой черной цепью, но очень скоро Лиф заметил, что ее длины достаточно, чтобы монстр мог охранять весь берег. Пройти незаметно мимо него было практически невозможно.

Вскоре вернулся Бальдур и нетерпеливым движением руки позвал их пройти глубже в пещеру.

— Тебе придется снова использовать молот, — серьезно посмотрев на Лифа, сказал он. — Ты к этому готов?

Лиф неуверенно кивнул. Необходимость снова бросать Мьёльнир почему-то внушала ему отвращение. Ему не хотелось убивать даже такое отвратительное существо, как Гарм.

— Может быть, нам стоит подождать? — спросил он. — Мы прокрадемся мимо него, когда он заснет.

— Гарм никогда не спит, — ответил Бальдур. — Он сторож преисподней. Как только мы окажемся в пределах его досягаемости, он нас убьет. Он всегда так делает.

Лиф не возразил. Скрепя сердце он кивнул, сжал в руке молот и вышел мимо Бальдура из пещеры.

Едва Лиф вступил в зону солнечного света, как Гарм вскочил. Сначала он изумленно вытаращился на Лифа, очевидно не понимая, как из ворот преисподней может выйти живой человек, но потом из его глотки вырвалось угрожающее рычание. Под его лохматой шкурой напряглись мощные мускулы, и вдруг он с воем, похожим на человеческий вопль ярости, широкими скачками понесся к мальчику.

— Лети, Мьёльнир! — закричал Лиф.

II Мьёльнир полетел. Как серебряная стрела, молот взметнулся вверх, вырвался из руки Лифа, с глухим хрустом опустился на страшный череп Гарма и тут же послушно вернулся назад. Пес упал на бок, пронзительно заскулил и умер. Лиф в ужасе зажмурился. Он знал, что другого выбора у них не было и что это чудовище тысячу раз заслуживало смерти, но, несмотря на это, он вдруг почувствовал себя оскверненным и грязным. Когда Бальдур схватил его за руку и потащил прочь от трупа Гарма, Лиф старался не смотреть в сторону убитого чудовища.

Они шли по берегу Слидура почти час. В тумане иногда появлялись просветы, и Лиф мог видеть окрестности, однако то, что он видел, его совсем не радовало. Местность, по которой шли путники, казалась безжизненной: одни только черные скалы и застывшая лава. Лифу иногда чудилось, что среди скал кто-то движется, но, когда он присматривался повнимательней, движение исчезало. А может, это плыли клочья тумана? Слидур катила свои воды через огромную, глубокую впадину, края которой были так круты, что по ним было невозможно подняться. Лифу казалось, что этой впадине, как и подземному туннелю, не будет конца. Она еще ужаснее, чем мрачные подземные штольни.

— Что здесь? — наконец спросил Лиф. Ему, как всегда, ответил Ойгель, а не молчаливый аз.

— Это дорога Гелы, Лиф. Тропа, по которой, по преданию, пропащие души идут в преисподнюю. Еще никто не ходил по этой дороге в обратном направлении, как мы.

— Почему здесь никого не видно? — растерянно спросил Лиф.

— Потому что мы живые люди, — ответил Ойгель, — а эта тропа — для мертвецов. Мы не можем их видеть, так же как они нас.

— Тише! — фыркнул Бальдур. Он окинул Лифа и Ойгеля гневным взглядом и пошел немного быстрее, пока не оторвался от своих спутников на восемь или десять шагов.

Лиф посмотрел ему вслед.

— Что это с ним? — пробормотал он. — Мы же в безопасности. Или… или опасности есть и на пути из царства Гелы?

Ойгель нахмурился. Ему тоже не понравилось поведение аза.

— На дороге Гелы нас подстерегает множество опасностей, — ответил он наконец. — Нам еще предстоит перейти мост Гьелл, который сторожит дева Модгрудер. Против нее нам не поможет и серебряный молот. Но ничего, Лиф. Мы уже прошли так много. Одолеем и этот последний отрезок пути.

— А что потом? — смущенно спросил мальчик.

— Слишком долго рассказывать, — тихо сказал Ойгель. — Да я и не смог бы, ведь мне, знаешь, не все тайны известны. Мне кажется, Бальдур озабочен потому, что мы убили Гарма.

— Из-за Гарма? — удивился Лиф. — Бальдур переживает из-за этой гадины?

— Пожалуй, ты прав, — согласился Ойгель. — Даже старые боги не смогли бы придумать чудовища безобразнее этого пса. Но он охранял преисподнюю. И не только в одном направлении.

— Что это значит? — испуганно спросил Лиф.

Ойгель через плечо указал в направлении царства Гелы.

— В преисподней много ужасных тварей, — ответил он. — До сих пор никто из них не отваживался выйти оттуда, ведь задача Гарма в том и состоит, чтобы убивать всякого, кто окажется в пределах его досягаемости, и до сих пор он верно исполнял свои обязанности. А теперь нет никого, кто бы охранял ворота в Царство Мертвых.

— Ты хочешь сказать, что Гарм не только охранял преисподнюю от мира живых людей, но и…

— Но и наш мир от чудовищ из царства Гелы, — докончил за мальчика Ойгель. — Да, Лиф. Это так. Такова одна из великих тайн жизни: никто не может быть только хорошим или только плохим.

Лиф не сразу понял, что означали слова Ойгеля.

— Тогда… тогда эти твари выйдут оттуда?

— Может быть, — ответил Ойгель, не глядя на мальчика. — А может, и нет. Никто не знает, что будет. Даже сами боги. Тем более я, — добавил он изменившимся, раздраженным тоном, предельно ясно давая понять Лифу, что больше не хочет говорить на эту тему.

Мальчик представил себе жуткую картину; он видел, как люди убегают от страшного чудовища, как горят дома, и Нидхегер и Гарм вместе с другими, не менее ужасными тварями врываются в селения и опустошают их, оставляя после себя кровь и смерть.

— Ты знал, что так будет? — спросил он наконец.

Ойгель кивнул:

— Да. И Бальдур тоже.

— И вы… вы допустили это? — спросил мальчик, не веря своим ушам. — И все это для того, чтобы меня спасти?

— Не тебя, а серебряный молот, — неохотно уточнил Ойгель. Он указал на Мьёльнир. — Его надо вернуть владельцу, чтобы Последняя Битва не оказалась проигранной еще до того, как начнется.

— А я теперь должен идти к азам, чтобы они смогли начать эту войну? — с горечью сказал Лиф.

Но его гнев никак не подействовал на альба. Ойгель кивнул.

— Да, деточка, — сказал он, — Именно так. Ты должен отправиться в Азгард, чтобы решилась судьба всех: и твоя, и богов, и людей. А теперь молчи. Вот мы и пришли. Это мост Гьелл.

Лиф поднял глаза и увидел над рекой черную каменную дугу моста. Его вид разочаровал Лифа. Он представлял себе мост большим и красивым, но Гьелл, наоборот, оказался невзрачным. Перед самым мостом вода уступами падала вниз, и над этим пенистым водопадом изгибалась блестящая черная полоса из застывшей лавы шириной едва ли в две ступни.

Посередине моста, в его самой высокой точке, стояла какая-то фигура. На фоне бушующих под мостом черных волн она выглядела маленькой и хрупкой, но от этой одетой в белое женщины как невидимое излучение исходило ощущение власти. Лиф невольно вспомнил, что то же самое он чувствовал в присутствии Гелы. Сейчас, как и тогда, он понимал, как ничтожны он, Ойгель и даже Бальдур по сравнению с ней, и в то же время не ощущал в Модгрудер никакого зла. Ее сила была мягкой, защищающей.

Лиф нисколько ее не боялся, ступая за Ойгелем на узкую каменную тропинку.

Когда до Модгрудер осталось несколько шагов, она обернулась, и Лиф вздрогнул, встретившись с ней глазами. Конечно, она была мягкой и хрупкой, как он и думал, однако…

Оказалось, что она имеет как бы два разных лица, которые ничуть не противоречат друг другу. Модгрудер была красива — бледная, очень спокойная девушка с благородными чертами лица, с кроткими глазами. Но одновременно с этим Лиф разглядел в ней жестокость Нидхегера, безжалостность Гарма и суровость и непримиримость Суртура, и в этот момент он понял, почему дева Модгрудер стояла здесь.

Несколько секунд, показавшиеся Лифу бесконечными, Модгрудер осматривала их по очереди. Ее бездонные глаза проникали прямо в душу. Невозможно было утаить от нее даже крошечную тайну, она читала мысли, которые, кроме нее и Лифа, не были доступны никому. Когда дева наконец отвела свой взгляд, Лиф почувствовал себя опустошенным.

— Бальдур, сын Одина, — заговорила дева, — Ойгель, король шварцальбов, Лиф, мальчик, в руках которого лежит исход Последней Битвы. Вы из преисподней? — Она удивленно покачала головой. — Чего вы хотите?

Бальдур ответил не сразу. Лиф отлично понимал, почему аз колеблется. Голос Модгрудер был так же обманчив, как ее лицо. Он звучал мягко, даже музыкально, но вместе с тем в нем слышался зловещий шепот Царства Мертвых.

— Пропусти нас, — попросил ее Бальдур. — Мы на пути в Царство Холода и оттуда пойдем еще дальше.

— Вы явились из Царства Мертвых и хотите попасть в царство живых, — медленно произнесла дева. — Но этот путь не ведет в ваш мир, Бальдур. Я не могу вас пропустить. Еще никто не проходил мост Гьелл в этом направлении. Это запрещено.

— Но мы должны вернуться! — запротестовал Бальдур, — Сама Гела, богиня преисподней, твоя мать, подарила нам жизнь и свободу!

— Царство Гелы — это Царство Мертвых, — спокойно ответила Модгрудер. — Слидур и мост Гьелл принадлежат мне. И моя задача — их охранять.

— Твоя задача — провожать души умерших! — воскликнул Бальдур с гневом и едва сдерживаемым страхом. — Ты поставлена здесь, чтобы определить, кто должен отправиться к Геле, а кто — нет. Ты решаешь судьбу мертвых. Если ты нас не пропустишь, то вмешаешься в жизнь живых.

Модгрудер улыбнулась:

— Неплохо сказано, аз. Но ты напрасно стараешься. Меня переубедить невозможно, ты должен это знать. Судьба живых не слишком отличается от судьбы мертвых. Даже азы, когда предстанут предо мной, будут вынуждены подчиниться моей воле.

— Если они приходят оттуда, тогда да, — возразил Бальдур, нетерпеливо махнув рукой в сторону противоположного берега. — Мы пересекли все Царство Мертвых. Мы перехитрили дракона Нидхегера и убили пса Гарма, и теперь ты хочешь запретить нам проход. — Он указал на Лифа. — Ты знаешь, как важно для нас, чтобы этот мальчик вовремя попал в Азгард. В пророчествах сказано, что он должен быть там, прежде чем начнутся Сумерки Богов. А это случится скоро.

Модгрудер опять улыбнулась.

— В таком случае я сделаю миру людей большое одолжение и помешаю ему прийти к азам, — сказала она.

Бальдур готов был взорваться от ярости, но Модгрудер властным жестом велела ему замолчать, прошла мимо него и остановилась перед Лифом. Она была с ним примерно одного роста. Теперь в ее лице Лиф увидел больше доброты, чем минуту назад. С него исчезло зловещее дыхание Царства Мертвых.

— А ты, человеческое дитя? — мягко спросила она. — Ты слышал, что сказал сейчас этот молодой и вспыльчивый аз. Каково твое мнение о том, что написано в Книге Судеб? Ты будешь сражаться рядом с ним во время Последней Битвы? Ты этого хочешь?

— Я этого не хочу, — серьезно ответил Лиф. — Но наверняка так и будет.

— Думаешь, что ты сможешь перехитрить судьбу? — удивленно спросила Модгрудер. — Ты, человек, хочешь сделать то, на что не решаются даже боги?

— Возможно, где-то в пророчествах действительно сказано, что это моя судьба, — ответил Лиф. — Может быть, так оно и есть. Но я этого не хочу. И я сделаю все, что могу, чтобы помешать этому.

— Даже если заранее знаешь, что это бессмысленно?

— Я не узнаю этого, прежде чем попытаюсь помешать, — ответил Лиф.

Модгрудер засмеялась. Это был очень тихий, приятный смех, от звука которого у Лифа рассеялись последние остатки скованности и страха. Модгрудер снова посмотрела на мальчика, а затем обернулась к Бальдуру:

— Этот мальчик говорит умнее и обдуманнее, чем ты, сын Одина. Он считает, что судьбе можно бросить вызов, и при этом он далеко не так могуществен, как аз. С моей стороны было бы неразумно отнять у него этот шанс.

— Значит… мы можем идти? — неуверенно спросил Бальдур.

Модгрудер кивнула.

— Сейчас да, — ответила она. — Но мы еще увидимся, Бальдур. Нашей встречи ждать недолго. И когда это случится, мне хотелось бы услышать от тебя разумные слова, потому что в следующий раз мне придется решать, в какое место Царства Мертвых тебя следует отправить, и вряд ли тогда тебе поможет мальчик по имени Лиф.

Бальдур со страхом вытаращился на богиню, но вскоре опомнился и бросился бегом на противоположный конец моста. Лиф и Ойгель поторопились вслед за ним. Даже достигнув берега, они не остановились, а продолжали бежать дальше. Лишь через несколько минут Ойгель сбавил темп, а Лиф перешел на быстрый шаг. Он оглянулся назад, но мост Гьелл уже потонул в тумане, и сколько бы мальчик ни напрягал глаза, он не увидел ни Модгрудер, ни даже реки Слидур. Шум реки внезапно исчез, словно ее никогда и не было.

Туман начал медленно рассеиваться, и чем больше отступали зловещие серые клубы, тем становилось холоднее. Судьба словно потешалась над замерзшими путниками. Вокруг Лифа была незнакомая местность, и он не знал, стоит ли ему радоваться, что он попал именно сюда. Когда туман поредел, мальчик увидел голые мокрые скалы и болото, по которому он шел вместе с Бальдуром и Ойгелем. Стояла тишина, только иногда из глубины болота поднимались большие пузыри и лопались на поверхности. Вдали простирались бесплодные равнины, усеянные блестящими, как стекло, обломками скал. Путники брели по болоту до вечера, а потом остановились на ночь под выступом скалы. Ойгель сразу же исчез и вскоре вернулся с охапкой сухого хвороста. Бальдур развел маленький костер — достаточно яркий, чтобы прогнать подползающие тени ночи, но далеко не такой жаркий, чтобы отогреть их окоченевшие от холода ноги. Лиф проголодался, но не осмеливался спросить альба о еде. В пустыне Царства Холода он еще не встречал живых существ, на которых они смогли бы поохотиться.

Они долго молча сидели вокруг маленького костра, погруженные в свои мрачные думы. Затем Бальдур встал и исчез в темноте. Через несколько минут Лиф услышал его крик: аз произнес несколько слов на незнакомом Лифу языке, но от интонации его голоса мальчика бросило в дрожь.

— Что он делает? — спросил он.

— Бальдур? Он пытается позвать на помощь. Но до Азгарда далеко, Лиф. Боги его не услышат. — Ойгель вздохнул. — Но ты, я вижу, чего-то боишься? Не бойся! Твари Утгарда обходят стороной Царство Холода. Они боятся туманов. Скоро мы без труда доберемся до Шварцальбенхайма.

— А потом?

Ойгель улыбнулся.

— Потом? — повторил он и пожал плечами. — Вы, люди, жить не можете без знания будущего. А это плохо! Мы дойдем до Шварцальбенхайма, немного отдохнем, а потом посмотрим, что делать. Но боюсь, нас ждет мало хорошего.

Лиф замолчал. Все они, даже альб, сильно переменились с тех пор, как покинули преисподнюю. Впрочем, вполне возможно, что ни он, ни Бальдур не переменились, просто Лиф узнал их с другой стороны, и, наверное, поэтому они теперь казались мальчику чужими. Он закрыл глаза, но уснуть не смог.

Скоро он услышал шорох — вернулся Бальдур.

— Ну как? — спросил Ойгель.

Бальдур фыркнул.

— Ты был прав. До Азгарда слишком далеко. Даже если Хугин и Мунин услышали мой зов, мы быстрее доберемся до альбов.

— Тогда давайте сейчас отправимся к ним, — предложил Лиф.

Бальдур удивился.

— Разве ты не устал? — спросил он.

— Устал? — Лиф кивнул. — Я отдал бы правую руку, чтобы сейчас заснуть. Но еще больше я хочу покинуть наконец эту страшную страну. Далеко ли до Шварцальбенхайма?

— Да, — ответил Ойгель. — Нужно идти ночь и еще целый день, если мы не будем останавливаться. Думаешь, ты выдержишь этот путь?

Лиф кивнул, но уверенности в себе не почувствовал.

Глава тринадцатая

ЗАПАДНЯ

Лифу не было суждено когда-либо увидеть Шварцальбенхайм. Улыбавшаяся им до сих пор удача теперь от них окончательно отвернулась. С каждым шагом на север становилось все холоднее. Впрочем, Лиф не был уверен в том, что они идут именно на север. Очень скоро он раскаялся в том, что решил как можно скорее отправиться в путь, потому что голод и жажда становились все мучительнее. Лиф еле-еле передвигал ноги. Бальдур, от которого не ускользнула слабость мальчика, предложил понести его на руках. Но Лиф отказался и уже через несколько минут горько пожалел об этом.

Около полуночи они услышали вой первого волка.

Ветер донес до них слабый звук, который Лиф не сразу узнал. Карлик и Бальдур остановились. Еще до того, как Лиф обратился к ним с вопросом, вой повторился, и мальчик понял, что негромкий стон, который он услышал раньше, не имел ничего общего с шумом ветра. С некоторых пор больше всего на свете Лиф боялся и одновременно ненавидел именно этот звук — жуткий, то усиливающийся, то затихающий вой волка.

— Да постигнет банду Суртура проклятье Одина! — воскликнул Бальдур. — Неужели нам никогда не будет покоя!

— Может быть… это обычный волк, — прошептал Лиф, храбро и беспомощно пытаясь обмануть самого себя и Бальдура. — Сейчас зима, и они часто спускаются с гор на охоту.

— Глупости! — фыркнул Бальдур. — Я готов поклясться, что это Фенрир или кто-нибудь из его лохматой своры. — Он сжал кулаки. — Эта тварь точно знала, что когда-нибудь мы выйдем из преисподней. И она ждала нас. — Он посмотрел на Ойгеля. — А как насчет твоих альбов, Ойгель? Они могут нам помочь?

Ойгель покачал головой.

— Мы слишком далеко от Шварцальбенхайма, Бальдур. Даже если я сумею позвать кого-нибудь на помощь, будет слишком поздно.

И, словно в подтверждение его слов, в третий раз страшный вой раздался гораздо ближе, чем раньше.

— Тогда мы должны бежать, — сказал Бальдур. — Бежать так, как не бежали никогда в жизни. Если бы у меня был настоящий меч вместо этой игрушки, а у тебя — «попадатель», Ойгель… — Он вытащил из-за пояса отнятый у великана в Царстве Огня клинок и взмахнул им в воздухе.

— Драться с волками слишком рискованно, — возразил Ойгель. — К тому же вряд ли у нас будет для этого время. Наверняка Фенрир не один. Где он, там чаще всего недалеко и великаны Суртура, — Он оглянулся назад, словно в эту минуту должны были показаться из тумана великаны. — Может быть, нам лучше найти пещеру высоко в горах и спрятаться там? Возможно, я сумею пробраться к альбам, чтобы их предупредить. Но оставаться здесь нельзя.

— А если попробовать колдовство? — испуганно спросил Лиф. — Ты же знаешь пути через скалы, где нас не смогут преследовать ни волки, ни великаны.

Ойгель покачал головой.

— Не здесь, мой малыш, — сказал он. — Мы находимся слишком близко к царству Гелы, и холодные туманы Царства Холода помешают мне сориентироваться. Я с удовольствием поступил бы так, но боюсь, Суртур только этого и ждет. Огненный великан тоже неплохой колдун, не забывай этого. На этот раз нас выручат не колдовство и удача, а только наши ноги.

— А это? — Лиф поднял молот Мьёльнир. — Он убил Гарма и защитил нас от Нидхегера. Почему бы нам не подождать Фенрира и не убить его, так же как пса преисподней?

Ойгель хотел было ответить, но промолчал, а Бальдур гневным Жестом протянул руку, словно собираясь отнять у Лифа молот, но не осмелился коснуться Мьёльнира.

— Не обольщайся, Лиф, что сильное оружие делает тебя непобедимым. Тот, кто использует Мьёльнир без крайней надобности, навлекает на себя несчастье.

— Но Гарм… — начал Лиф, и Бальдур сразу же перебил его.

— Гарм — это другое, — раздраженно воскликнул аз, — Тогда у нас не было выбора, и мне нисколько не жаль эту мерзкую тварь Утгарда. Но впредь не пользуйся молотом-уничтожителем. Ты меня понял, Лиф? Ни при каких обстоятельствах! Он принадлежит Тору, и только он один имеет право им распоряжаться. А теперь пойдемте дальше. И ни звука! — Он резко отвернулся и зашагал так быстро, что Ойгелю и Лифу пришлось бежать за ним.

— Не сердись на Бальдура, — на бегу крикнул Лифу Ойгель. — Он был груб с тобой только потому, что беспокоился за тебя.

— Со мною ничего не случится, Ойгель, — хрипло ответил ему мальчик. — Мьёльнир мне не враг. Я это чувствую.

— Кто говорит о Мьёльнире? — недовольно буркнул Ойгель. — Бальдура беспокоит прежде всего волк Фенрир… — Он покачал головой. — Тебе же неизвестно, что произошло, когда Бальдур и Фенрир встретились в последний раз.

— Я присутствовал при этом, — спокойно сказал Лиф.

От удивления альб споткнулся и чуть не упал.

— Ты… присутствовал при этом, — недоверчиво повторил он. — Но ты никогда мне об этом не рассказывал!

— Я считал это неважным, — ответил Лиф и виноватым тоном добавил: — И я об этом совсем забыл.

— Забыл! — воскликнул Ойгель. — Видел, как дрались сын Одина и волк Фенрир, — и забыл! О боги, что я сделал, за что вы меня так наказали!

— Каждый человек может случайно что-нибудь забыть, — попытался оправдаться Лиф.

— О, конечно, — усмехнулся Ойгель, — Только тебе следовало бы знать, что происходит с тем, кто сражается против Фенрира.

Что имел в виду альб? Лиф попытался восстановить в памяти ожесточенную схватку между Бальдуром и огромным зверем, но ему это удалось с большим трудом. Все случившееся было для него так неожиданно и странно, что от страха он едва понимал, что происходит.

— Я вижу, что ты и вправду забыл, — вздохнул Ойгель. — Что ж, тогда я напомню: Фенрир не какой-нибудь монстр вроде Гарма или дракона Нидхегера. Он волк-бог, так же как и азы — это люди-боги, и защищен проклятьем. Это значит, что убивший Фенрира заплатит за это своей собственной жизнью, и при этом не важно, кем он окажется — человеком, азом, альбом или великаном.

«В самом деле», — с ужасом подумал Лиф. Он вспомнил подробности того, что видел. Разве с каждым ударом, который наносил волку Бальдур, он сам не получал такие же глубокие раны?

И разве ему, когда он был свидетелем схватки, не приходило в голову, что скорее всего победителя не будет и оба противника погибнут?

— Именно это имел в виду Бальдур, — сердито сказал Ойгель, словно прочитав мысли мальчика. — Как раз это больше всего его беспокоит. А ты еще, дурачок, спрашиваешь, можно ли тебе воспользоваться Мьёльниром и убить волка Фенрира!

Больше они нс разговаривали, а поспешили догнать Бальдура, который уже оказался далеко впереди. Но, едва они приблизились к азу, он еще больше ускорил свой шаг.

Лиф уже задыхался и спотыкался чуть не на каждом шагу. Наконец он налетел на камень, скрытый под обманчиво тонким слоем снега, поскользнулся и растянулся во весь рост. Бальдур выругался и, не останавливаясь, на бегу поднял мальчика на руки и перекинул его через плечо, словно мешок. Лиф возражать не стал. Несмотря на нелегкую ношу, аз побежал еще быстрее. Мимо Лифа мелькали голые скалы Царства Холода.

Но волчий вой приближался.

Это не был голос одинокого волка, как раньше. Теперь уже злобным и нетерпеливым хором выла стая. Иногда мальчику чудились шорох лап и тяжелое дыхание волков.

Через несколько минут они увидели первого волка.

Бальдур внезапно остановился на бегу, и Лиф едва не сполз с его плеча.

Мальчик испуганно вцепился в белокурого великана и поднял голову.

То, что он увидел, заставило бешено заколотиться

его сердце.

Впереди туман рассеялся, и на гребне холма в сумраке ночи появилась черная цепочка мчавшихся друг за другом зверей. Взошла луна, и на ее фоне появился страшный силуэт вожака волков.

— Фенрир! — прошептал Бальдур.

Это был волк-бог. Он был впереди стаи на милю и едва выделялся на снегу. Но Лиф не сомневался, что это был именно он.

Рука Бальдура невольно ухватилась за меч, хотя он наверняка знал, насколько бессильна выкованная смертными существами сталь против этого чудовища. Он не стал вытаскивать клинок, а отвел руку и посмотрел по сторонам. Наконец он указал на запад, где за клубами тумана едва угадывался еще один холм.

— Туда, — приказал он. — Между скалами нам будет легче защищаться.

— А если это западня? — с сомнением спросил Ойгель.

Бальдур усмехнулся.

— Тогда мы ее вовремя заметим, — упрямо ответил он. — Этот сброд еще почувствует, что значит бросить вызов азу! — И он кинулся бежать.

Это и в самом деле была западня.

Спускаясь с холма, они увидели, как неподвижная до сих пор тень ожила и испустила пронзительный вой. Лиф успел разглядеть что-то черное и огромное, помчавшееся им навстречу. Громко закричав, Бальдур бросился на землю. Мальчик упал с плеча аза и так неловко приземлился на спину, что некоторое время не мог двигаться.

Когда он пришел в себя, то услышал крики и увидел Бальдура, который катался по земле, окруженный множеством лохматых теней. Рядом с ним кружился Ойгель. Он словно исполнял смешной и причудливый танец, но в действительности это было только попыткой увернуться от лязгающих волчьих челюстей. Вокруг карлика раздавалось непрерывное угрожающее рычание. Какой-то волк завизжал, и к раненому побежал на помощь его сородич. Лиф встал и, забыв все увещевания Бальдура, схватил Мьёльнир, но яростное рычание волка превратилось в жалобный вой и оборвалось. Бальдур с воплем вскочил на ноги, держа в правой руке окровавленный меч. Быстрым, неуловимым для глаз Лифа движением он повернулся в сторону Ойгеля. Снова сверкнул клинок меча, и раздался хриплый вой умирающего волка.

Однако Бальдур не позволил себе расслабиться, потому что не успел рухнуть в снег последний зверь, как из тумана показались новые волки.

Лиф тоже заметил их скачущие тени. Он нагнулся и тут же получил удар в спину, от которого снова упал в снег. Едва мальчик успел повернуться на бок, как перед ним появилась оскаленная серая морда со страшными зубами и горящими глазами. Лиф, не раздумывая, ударил по ней. Волк беззвучно умер, сраженный ударом Мьёльнира, проломившего ему череп. Мальчик хотел побежать к Ойгелю и Бальдуру, но, заметив позади себя другого волка, резко обернулся. Он поднял молот и нанес волку смертельный удар, но на месте убитого волка сразу же появился новый…

Битва опьянила Лифа. То, что происходило рядом с ним, он уже воспринимал не как реальность, а как кошмарный сон, в котором смешались туман, вой, запах крови и кружение могучих лохматых тел зверей, возникавших как будто ниоткуда. Мьёльнир в его руке сам собой поворачивался то направо, то налево, словно превратился в жестокое живое существо, жаждущее крови. А бойня все не кончалась. Снег вокруг Лифа был залит кровью и усеян трупами растерзанных волков, но из тумана, как злые демоны, появлялись все новые и новые звери. Мьёльнир метался в разные стороны и каждый раз выбирал новую жертву.

Атака волков закончилась так же внезапно, как и началась. Последний волк умер от меча Бальдура, который почти рассек его пополам. Туман вокруг них сгустился. Наступила зловещая тишина.

У Лифа закружилась голова. От изнеможения и пережитого страха на него нахлынула волна слабости, он пошатнулся, выронил Мьёльнир и упал бы на землю, если бы в этот миг его не подхватили сильные руки Бальдура. Лицо его расплывалось перед глазами мальчика, как отражение в колышущейся воде. Лоб аза блестел от пота, на голове зияла широкая кровоточащая рана. Он дышал тяжело, задыхаясь.

— Тебе нельзя сдаваться, Лиф, — прохрипел он. — Еще ничего не кончилось! Мы должны скорее уйти отсюда! — Он осторожно выпустил руку Лифа, когда тот встал на ноги, но не двинулся с места, готовый поддержать его, если мальчику снова откажут силы. — Ты сможешь идти?

Лиф кивнул, хотя еле-еле стоял на ногах.

— Хорошо, — сказал Бальдур. — Подними Мьёльнир и запомни. — Он перешел на шепот: — Ты никогда не должен бросать молот, что бы ни случилось, даже если ты встретишь Фенрира. Пока молот с тобой, он просто оружие, и ничего более. Но как только ты его бросишь, то разбудишь в нем колдовскую силу. Ты понял?

Лиф снова кивнул, нагнулся за молотом и взял его в руку. Хотя оружие лежало на снегу, оно было горячим, и на мгновение Лифу показалось, что он держит в руках не стальной инструмент, а живое существо.

— Скорее, Бальдур! — заторопил его Ойгель. — Нападение скоро повторится!

Аз кивнул, бросил озабоченный взгляд в сторону Лифа и встал. Они двинулись дальше.

Туман сгустился. Идти стало труднее. Под ногами то и дело попадались осколки камней, которые больно врезались в ноги. Внезапно перед ними выросла крутая необозримая скала, простиравшаяся так далеко в обе стороны, что ее края тонули в тумане. Беглецам пришлось повернуть назад, но под ногами у них внезапно открылась бездна, которую не смог бы перепрыгнуть даже Бальдур.

Между тем волки приближались. Они уже давно появились за их спинами. Вой не прекращался ни на минуту. Глухой топот лап по камням напоминал наступление кавалерии. Лиф, Ойгель и Бальдур убили не один десяток зверей, но теперь оказалось, что это была лишь крохотная часть преследовавшей их огромной стаи. Звери приближались, но по какой-то непонятной причине откладывали нападение.

Вдруг Ойгель остановился и с криком указал на черную скалу, появившуюся из сумерек ночи.

— Шварцальбенхайм, закричал он. — Это граница Шварцальбенхайма, Бальдур! Мы спасены!

Вместо ответа позади них из волчьих глоток вырвался яростный вой, но ужасающий хор не смутил Ойгеля. Наоборот! Карлик засмеялся, поднял с земли камень и швырнул его в туман. Затем он добежал до пограничных камней и снова остановился.

— Идите сюда! — крикнул он. — Скорее! Здесь мы в безопасности. Даже Фенрир с его бандой не осмелится перешагнуть нашу границу.

Судя по выражению лица Бальдура, он не разделял восторг Ойгеля. Тем не менее он послушно побежал в его сторону, а Лиф, едва ковыляя по сугробам, поспешил за ним.

— Мы спасены, — устало произнес Ойгель, — Слава Геле! Еще пять минут — и мы бы не выдержали. Я уже видел себя в пасти Фенрира.

Бальдур кивнул, но обернулся назад и, прищурившись, вгляделся в густой туман. С его лица не исчезала тревога. Из серых облачков тумана доносились вой, хриплое дыхание волков, иногда шорох их лап и злобный звук, похожий на лай.

— Мы в безопасности, Бальдур! — снова сказал Ойгель. — Фенрир не отважится нападать на меня в моем собственном королевстве!

— А мне все-таки кажется, что нам лучше убраться подальше, — буркнул Бальдур, — Я не доверяю этим тварям.

Ойгель захотел возразить, но лишь пожал плечами и отвернулся.

— Как хочешь, — сказал он, — Но в этом нет никакой необходимости, поверь мне. Мы здесь так же защищены, как в Азгарде. — Он посмотрел на Лифа с ободряющей улыбкой, прошел мимо Бальдура, чтобы обойти скалу, — и застыл как вкопанный.

Перед ним стоял волк.

Это был огромный, черный как ночь зверь, такой большой, что Лиф сначала подумал о Фенрире. Но, приглядевшись, понял, что это обыкновенный волк. Черный волк оскалил зубы. Его глаза вспыхнули в темноте как горящие угли. Лапы яростно разгребли снег до самой земли.

— Суртур! — вырвалось у Бальдура. — Это гвардия Суртура!

— Да, это волки-убийцы из войска Суртура, — подтвердил Ойгель. Его голос прерывался от страха. — Но… но это невозможно. Мы в Шварцальбенхайме. Это… означает войну!

— Дурак ты, Ойгель! — с досадой ответил Бальдур. — Война началась уже давно. И, судя по всему, у нас больше не будет возможности…

Лиф и Ойгель так и не узнали, какая возможность им больше не представится, ибо в тот же миг, издав низкое, грозное рычание, зверь помчался к ним. Мощным пружинистым прыжком он неожиданно кинулся на Бальдура.

Вскрикнув, Бальдур принял боевую стойку, поднял меч и нацелил его острие прямо в грудь огромного зверя. Но волк на лету сумел развернуться так, что лезвие меча лишь поцарапало его бок. Зверь сбил Бальдура ног и с воем прыгнул ему на грудь. Сильные челюсти волка, напомнившие Лифу створки капкана, сомкнулись. Бальдур завопил от боли и вслепую ударил рукояткой меча. Оружие с глухим стуком попало волку в висок, но удар не помешал зверю еще сильнее впиться зубами в плечо аза.

Наконец Лиф очнулся от оцепенения, которое охватило его при виде этого страшного зрелища. С яростным криком он подбежал к Бальдуру, взмахнул молотом и обрушил его между глаз волка. Все тело Лифа сотряслось от силы удара, но даже Мьёльнир Не смог свалить с ног чудовище, зубы которого еще глубже вонзились в Бальдура. Бальдур застонал.

Лиф отступил назад. Он помнил слова Бальдура: «если ты его бросишь, то разбудишь его волшебную силу», помнил также и страх, с которым аз произнес эти слова, но в данный момент он был не в состоянии думать. Из последних сил он поднял правую руку и прошептал:

— Лети, Мьёль…

Грубый тычок в спину заставил его выронить оружие из рук. Чья-то рука бешено схватила его за шиворот и встряхнула.

— Нет, Лиф! — рявкнул Ойгель, — Не делай этого! Не здесь!

Лиф с трудом отбивался от его рук, но он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Бальдур умирает! — прохрипел он. — Позволь мне, Ойгель… Я должен помочь Бальдуру. Он же умирает!

Но Ойгель ему не позволил. Он еще раз пнул Лифа ногой, отчего мальчик покатился в снег в противоположную сторону от Мьёльнира.

— Нет, этого не случится! — закричал альб, — Смотри!

С мокрыми от слез глазами Лиф повернулся к Бальдуру и волку. Зверь все еще стоял над азом, упираясь всеми четырьмя лапами в снег и не выпуская его плеча. Но удары сначала Бальдура, а потом Лифа не прошли для него бесследно. С морды животного капала кровь. Его сверкающие глаза затуманились.

Зато к азу с каждой минутой все больше возвращались силы. Меч выпал из его руки, но другой, неповрежденной, рукой он ухватился за пасть волка и начал постепенно оттаскивать от себя зверя.

Волк зарычал, еще глубже зарыл лапы в снег и напряг мускулы. Но аз оказался сильнее. Он медленно, но упорно раздвигал волчьи челюсти, пока ему не удалось освободить плечо. После чего стал подниматься. Противники застыли на месте, сплетенные страшными объятиями. Бальдур снова напружинил мускулы рук и вдруг волк испустил пронзительный визг, выскользнул из смертельных объятий аза и упал в снег с переломанным позвоночником.

Бальдур, задыхаясь, обернулся назад. Он едва стоял на ногах. По его руке ручьями текла кровь, лицо сильно побледнело. И тут Лиф заметил нечто такое, что потрясло его до глубины души. Глубокая рана на плече Бальдура начала затягиваться! Кровотечение уменьшилось, через несколько секунд оно прекратилось совсем, и, когда Бальдур подошел к Ойгелю и Лифу, от его смертельной раны остался лишь тонкий розоватый шрам, который на их глазах побледнел и исчез. Дыхание Бальдура выровнялось, стало спокойным. Он даже улыбнулся, нагнулся, поднял с земли свой меч и сунул его за пояс.

— Значит… ты не ранен? — вне себя от удивления прошептал Лиф.

Бальдур усмехнулся.

— Ты никогда не видел, как дерется аз? Мы здесь не в царстве Гелы, Лиф…

— Прекратите болтать! — перебил его Ойгель. — Нам пора идти дальше! Я не удивлюсь, если эти твари нам еще встретятся. Как жаль, что у меня нет лука!

— Боюсь, дружок, он ничем бы тебе не помог, — тихо сказал Бальдур.

Прошло несколько минут, прежде чем Лиф и Ойгель поняли, что означают слова и странная интонация аза. Лиф забеспокоился, но взял себя в руки и храбро повернул голову туда, куда смотрел Бальдур.

Позади них, в нескольких шагах от полосы тумана, сидели три черных волка, каждый из них — точная копия того зверя, с которым сражался Бальдур. Не успел Лиф осознать все происходящее, как раздался громкий крик Ойгеля, который указал рукой туда, откуда появился первый волк. Там тоже было три страшных хищника.

— Это конец! — прошептал Бальдур. — Сразу шестеро. Половина гвардии Суртура!

И, словно в подтверждение его слов, волки побежали в их сторону. Мальчик поискал глазами Мьёльнир. Молот лежал недосягаемо далеко от него. Он понял, что попадет в зубы волков, прежде чем добежит до молота.

Бальдур шумно вздохнул, принял боевую стойку и сжал кулаки.

— Ну, идите же, чудовища, — прошептал он. — Доведем битву до конца! Только не думайте, что я достанусь вам легко. Прежде чем умереть, я захвачу с собой кое-кого из вас.

Один из волков испустил пронзительный вой, который показался Лифу издевательским хохотом. Волк просто посмеялся над угрозой Бальдура. Звери шаг за шагом медленно подходили все ближе. Их горящие красным пламенем глаза не отрывались от Бальдура и его спутников, зубы были оскалены.

Волки настороженно размахивали хвостами и выжидали подходящего момента, чтобы напасть.

Вдруг остановились и все, как по команде, обернулись назад. Поставив уши торчком, они стали прислушиваться. В этот момент Лиф услыхал необычный, тихий, но пронзительный звук, который эхом прокатился по горам.

— Горн! — хрипло воскликнул Ойгель. — Бальдур, Лиф, вы слышите? Это горн Гьяллар! Бальдур, это он! — Альб закричал во весь голос и запрыгал на месте, повторяя: — Это патруль, Бальдур! Патруль!..

Снова раздался звук горна, на этот раз гораздо ближе и громче. Волки прекратили выть, заметались в панике и бросились на своих жертв.

Но ни один из зверей не успел до них добежать. Из темноты градом посыпались тонкие черные стрелы и поразили волков наповал. Земля задрожала от топота конских копыт, и наконец появились высокие всадники в белых с золотым узором панцирях с блестящими мечами: сначала один, потом двое, пятеро, целый десяток, и еще столько же. Бальдура охватила неудержимая радость. Он вскинул вверх руки и с криком бросился им навстречу.

— Они там, Геймдал! — закричал он. — В тумане! Их еще больше! Не дайте им уйти!

Один из белых всадников поднял руку и указал на полосу тумана. Половина его войска развернула коней и бешеным галопом умчалась в том направлении. Вскоре всадники пропали в тумане. Топот копыт, звон тетивы луков, рычание и визг волков смешались в один ужасный хор, но Лиф уже не воспринимал происходящее. Он растерянно смотрел на четырех одетых в белое всадников, которые возглавляли патруль, особенно на самого высокого и властного из них, которого Бальдур назвал Геймдалом. Он был не в силах сдвинуться с места даже когда Бальдур, обменявшись несколькими словами с командиром, обернулся и жестом подозвал к себе мальчика. Недалеко от Лифа остановились боевые кони. Четверо великанов серьезно, но доброжелательно посмотрели на мальчика сверху вниз.

— Это он? — спросил один из них.

Бальдур кивнул.

— Да, брат, — сказал он. — Это он. Лиф.

Широко раскрыв глаза, Лиф уставился на высокого светловолосого воина. Его мысли путались.

— Гейм… дал? — пробормотал он. — Ты говоришь, Геймдал, Бальдур?

Бальдур улыбнулся.

— Да, Лиф, — ответил он. — Это мой брат Геймдал[2]. А это… — Он поднял руку и указал по очереди на трех остальных всадников: — …это Тир[3], Форсети и Локи[4].

Когда впоследствии Лифа спрашивали, отчего он упал в обморок, и отпускали при этом грубые шутки, мальчик неизменно утверждал, что это случилось от усталости.

Но на самом деле Лиф упал в обморок от робости.

Глава четырнадцатая

СВЯЗЫВАНИЕ ФЕНРИРА

Стояла глубокая ночь, но скоро мрачная чернота сменилась темно-лиловыми сумерками, предшествующими рассвету. Туман рассеялся, и Лиф увидел долину, в которой вечером происходила их битва. Снег стал красным от крови, между обломками скал лежали большие лохматые тела мертвых волков. Их было очень много. Всадники Геймдала устроили беспощадную бойню. Лиф не сомневался, что от своры Фенрира уцелело в лучшем случае несколько волков.

— Значит, ты и есть Лиф, — покачав головой, сказал Геймдал. — Честно говоря, я тебя… представлял иначе.

Он улыбнулся. Это была теплая, дружеская улыбка. Бальдур не улыбался так с тех пор, как попал в подземелье Царства Мертвых. Мальчик очнулся от задумчивости.

— К сожалению, я действительно Лиф, господин, — ответил он. — Как бы мне хотелось быть таким же сильным, как вы. Может быть, тогда многое не случилось бы.

— Что, например? — насмешливо улыбнувшись, осведомился Тир.

— Ну, я… я смог бы лучше помочь Бальдуру и Ойгелю, — ответил Лиф и снова запнулся, не зная, что еще сказать.

Далеко не каждому человеку когда-либо выпадал случай находиться вместе с пятью живыми азами и отвечать на их вопросы. Хотя Лиф успел привыкнуть к их обществу и скоро понял, что разница между людьми и богами не так велика, как считало большинство жителей Азгарда, все-таки… с Бальдуром он чувствовал себя иначе. Общие трудности, страдания и враги укрепили их дружбу, и на некоторое время — когда бежали через Царство Мертвых и Бальдур потерял свою божественную силу — Лиф забыл, на чьей стороне он находится. После невероятной битвы Бальдура с волком он снова вспомнил, кем был аз, и теперь, сидя у костра и разговаривая с его друзьями, от волнения не мог связать двух слов.

Тир приготовился задать другой вопрос, но в этот момент вмешался Локи.

— Хватит, — твердо сказал он. — У нас будет достаточно времени, чтобы поговорить с этим мальчиком. Сейчас есть более важные дела. — Он указал на убитых волков. — Если Бальдур прав и это в самом деле волки-демоны Суртура…

— Это они, — резко перебил его Бальдур.

Лиф поднял глаза и успел заметить гнев, сверкнувший во взгляде аза.

Локи посмотрел на Бальдура с осуждением. «Значит, не всегда между ними дружба», — с удивлением подумал Лиф.

Локи кивнул:

— Хорошо. Я готов с тобою согласиться. Но ты должен быть в этом уверенным, Бальдур. Ты знаешь, что произойдет, когда мы вернемся с этой новостью в Азгард?

— Война! — воскликнул Ойгель. — Суртур вероломно нарушил наш договор. Ответ на его поступок должен быть только один!

— Не торопись, Ойгель, — успокаивая его, мягко сказал Тир. Ойгель кипел от злости, но бог войны быстро поднял руку. — Я хорошо понимаю твой гнев, Ойгель, но нельзя играть со словом «война». Войну легко начать, но трудно окончить. Мы должны тщательно обдумать, что сообщим отцу.

— Что тут думать? — снова вспылил альб. Резким движением руки он указал на черные скалы, выделяющиеся на фоне лилового неба. — Там граница Шварцальбенхайма, — возбужденно продолжил он. — Твари Суртура напали на нас на этой стороне границы. Посмотрите на их трупы. Вы же сами их убивали.

— Они зашли всего на несколько шагов, — возразил Тир. — Суртур нам скажет, что это просто ошибка, и извинится.

— Несколько шагов или несколько миль — какая разница? — не унимался Ойгель. — Даже если Фенрир и его банда убийц никогда после этого не ступят на землю Шварцальбенхайма, их преступление останется преступлением. Ведь они хотели нас убить. Меня, этого мальчика и вашего Бальдура! Неужели вы готовы стерпеть это оскорбление?

— Нет, — серьезно ответил Тир. — Но на оскорбление можно ответить иначе, не только войной.

Ойгель смерил его презрительным взглядом.

— Неужели я слышу эти слова из твоих уст, Тир? — раздраженно воскликнул он. — Я готов был услышать их от Локи или даже Форсети, но от тебя…

Как ни странно, но Тир в ответ улыбнулся.

— Именно от меня, дружок, — мягко сказал он. — Ведь я лучше всех знаю о том, что говорю.

— Хватит, — недовольно вмешался Бальдур. — Тир и Ойгель, вы в своем уме? Еще час назад мы были в смертельной опасности, а теперь вы спорите: начинать войну или нет? — Он покачал головой, бросил на Ойгеля неодобрительный взгляд и обратился к Геймдалу: — Расскажи лучше нам, брат, как вы сюда пришли. Хугин и Мунин услышали мой зов?

— Вороны Одина? — Геймдал с сожалением покачал головой, подвинулся поближе к костру и протянул руки к трещавшему пламени. — Нет. Отец послал нас сам. Мы несколько недель находились в дороге, искали тебя, Ойгеля и этого парня. Царство Холода велико.

— Несколько недель? — вырвалось у Лифа. — Но как это возможно? Мы же только… — Он смущенно замолчал, когда увидел насмешливые искорки в глазах Геймдала. Насмешка аза была добродушной, но Лиф все равно обиделся. — О да, я понимаю, — пробормотал он. — Вы, азы, можете предсказывать будущее.

— Нет, — спокойно ответил Геймдал. — Если бы мы это могли, то, несомненно, предупредили бы вас и отвели тебя, Лиф, в безопасное место. Но когда до нас дошла весть о вашем пленении, отец Один поскакал к Мимиру и узнал, что вы убежали. Тогда он выслал нас на поиски. И, как оказалось, поступил очень мудро.

— Поэтому вы появились здесь? — недоверчиво осведомился Лиф. Он чувствовал, что азы о чем-то умалчивают. — Случайно, да?

При этих словах Локи помрачнел, Форсети и Тир посмотрели на него с испугом, а Геймдал громко засмеялся, хлопнул себя по бедрам и едва сдержался, чтобы дружески не толкнуть локтем Лифа, а то сломал бы ему ненароком несколько ребер.

— Ты мне нравишься, парень, — сказал он. — Нет, конечно. Мы появились здесь вовсе не случайно. Во- первых, к твоему сведению, мы, азы, чувствуем присутствие нашего сородича. А во-вторых, уже несколько дней мы наталкивались на следы Фенрира и его своры. Мы пошли по их следам, вот и все.

— Фенрир? — Бальдур вскочил с места. — Вы видели Фенрира?

— К сожалению, нет, — ответил Геймдал. — Но на этот раз мы хорошо подготовились к встрече с ним. Как только он перебежит нам дорогу, так сразу ему и конец.

— Но его нельзя убивать! — воскликнул Лиф.

Геймдал улыбнулся.

— Кто говорит об убийстве, человеческое дитя? Существуют другие пути и средства, чтобы его обезвредить. Один дал нам лединг и дрому, — обратившись к Бальдуру, добавил он. — Посмотрим, хватит ли у Фенрира сил порвать эти путы.

— Возможно, что и нет, — согласился Локи. — Но хотел бы я знать, как вы собираетесь его ловить?

Никто из азов не ответил на вопрос Локи.

— А если вы не сумеете его задержать, существует и другой способ устранить этого лохматого шакала, — вдруг сказал Бальдур.

Локи поднял на него глаза.

— Какой же? — настороженно спросил он.

— Покажи им, Лиф, — попросил Бальдур.

Лиф сначала замялся, но потом все же вытащил из-под плаща Мьёльнир.

Азы были ошеломлены. Все четверо с пронзительным криком вскочили, словно между ними проползла змея. Некоторые из воинов патруля, расположившиеся живой стеной вокруг своих командиров, подбежали, чтобы получше рассмотреть оружие. Один только Бальдур остался невозмутимым.

— Вы видите сами, — торжествующе сказал он. — Перед вами Мьёльнир-уничтожитель.

— Мьёльнир! — воскликнул Геймдал. Его глаза вытаращились от удивления. — Но как это возможно! Ведь всем известно, что великаны…

— …бросили его в глубины глубин преисподней, — договорил за него Бальдур. — Клянусь Одином, они так и сделали. Он лежал в пещере Нидхегера между его страшных когтей. Но этот мальчик его заметил и принес нам. Более того, мы убили Нидхегера. Теперь корень Игдразила сможет восстановиться. — Он тихо засмеялся. — Как видите, не все так плохо. Если нам удастся поймать и связать Фенрира, чаши весов снова придут в равновесие.

— Но это невозможно! — запротестовал Локи. — Это не тот уничтожитель. Мьёльнир служил только Тору, и больше никому!

— Ты хочешь сказать, Локи, что я лгу? — настороженно спросил Бальдур.

Локи метнул на него взгляд, полный с трудом сдерживаемой враждебности, и прикусил губу. Затем он слабо покачал головой — так медленно, будто это движение стоило ему немалых сил. Лиф заметил, что Бальдур насторожился.

— Я жду твоего ответа, Локи. Ты считаешь, что мы, я и этот мальчик, лжем?

— Конечно, нет, — процедил сквозь зубы Локи. — Но я не верю, что это Мьёльнир. Вы… вы, скорее всего, попали в ловушку Суртура. Злое колдовство в царстве Гелы. Ты знаешь, что она затуманивает мысли тех, кто попадает под ее влияние.

— Это уничтожитель, — тихо сказал Геймдал. — Я узнаю его. Мы все его узнаем, Локи. Даже ты.

— Никогда! — закричал Локи. — Это невозможно! — Он наклонился, грубо оттолкнул Геймдала в сторону и вырвал молот из рук Лифа.

Во всяком случае, он попытался это сделать…

Но едва он коснулся металлической рукоятки боевого молота, как раздалось противное шипение. Между пальцев Локи вспыхнуло белое искрящееся пламя. Локи завопил от боли и гнева, отскочил назад и прижал руку к груди. Белая кожа его перчатки обуглилась, рука под ней стала черной. Лиф растерянно посмотрел на молот. Его пальцы все еще сжимали рукоятку Мьёльнира. Рукоятка была холодной!

— Ну как, Локи? — осторожно спросил Бальдур. Он едва скрывал насмешку в голосе. — Ты все еще веришь, что мы поддались на обман?

Локи заворчал и отвернулся от Бальдура. Его перчатка дымилась, но обожженная кожа аза уже начала заживать. Глаза Локи сверкали от гнева.

— Ну все! — вмешался Геймдал. Он заметил, что оба аза готовы вцепиться друг в друга. — Нет никаких сомнений в том, что это действительно молот Тора. Почему он служит мальчику, мы выясним потом. Сейчас для этого нет времени. Возможно, что ответ на этот вопрос знает Тор или отец Один. Главное, что он теперь с нами. Ну все, пора в путь. До Азгарда далеко.

— А Фенрир? — спросил Бальдур.

— Пусть пока эта жалкая тварь немного побегает, — пренебрежительно махнув рукой, ответил Тир. Локи чуть не взорвался от гнева, но Тир не обратил на него внимания. — Теперь, когда уничтожитель снова с нами, мы сможем драться против него и всего войска Суртура. Геймдал прав. Даже я тоскую по белым залам Азгарда. — Он повернулся кругом и поднял руку. — Воины, по коням! — громко закричал он. — Мы отправляемся домой!

Всадники, сопровождавшие азов, послушно Выполнили его приказ. Через несколько минут войско было готово. Кто-то привел для Лифа и Ойгеля двух низкорослых, но крепких лошадок. Лиф не осмеливался спросить, откуда азы знали, что лошадей должно быть именно две, да еще маленькие.

— Надеюсь, ты проводишь нас в Азгард, Ойгель, — сказал Бальдур. — Один с удовольствием выслушает рассказ о наших приключениях из твоих уст. Будь нашим гостем!

Ойгель покачал головой.

— Твое предложение делает мне честь, Бальдур, — сказан он. — Но ты же знаешь, я не смогу жить в Азгарде так же, как и ты не сможешь жить в пещерах Шварцальбенхайма. Наступают тяжелые времена. Я нужен моему народу. Я поеду домой.

— Тогда мы тебя проводим, — предложил Геймдал.

— Зачем? — Ойгель уверенно улыбнулся. — С такой лошадкой я через несколько часов буду на родине. Опасности больше нет.

— И все-таки мы тебя проводим, — твердо сказал Геймдал. — Я не доверяю Фенриру. А Суртуру еще меньше. Не хотелось бы мне когда-нибудь докладывать Одину, что Ойгеля, спасителя Бальдура и Лифа, волки убили потому, что наш патруль не захотел его проводить.

Ойгель не возразил, и они поехали за ним. Лиф поскакал между Бальдуром и Ойгелем, он привык всегда находиться вместе с ними. Они много дней провели друг с другом, но на этот раз Лиф чувствовал себя по-другому. Впервые с тех пор, как он встретился с азом и альбом, их не преследовала опасность.

Во всяком случае, так он думал…

Рассвело. Чем светлее становилась бархатная синева неба, тем приветливее выглядела местность. Правда, окружающую красоту омрачали черные скалы и обломки камней, как будто рукой разгневанного великана беспорядочно разбросанные по долине. То там, то здесь появлялись признаки жизни: птица, тень мягко пробежавшего мимо них хищника, несколько зеленых стеблей, цепляющихся за трещину в скале, маленькое озеро, вода которого покрывалась рябью от ветра.

Всадники мчались рысью. До восхода солнца они преодолели без остановки около десяти миль. Кони азов не сбавляли темпа и не знали усталости, как и низкорослые лошадки, на которых скакали Лиф и Ойгель. Перед глазами всадников мелькал каменный ландшафт Шварцальбенхайма.

Когда они перешли небольшую речку и взобрались на вершину заросшего мхом и скудной травой холма, один из кавалеристов что-то громко крикнул, и его слова, как эхо, начали передаваться от одного всадника к другому. Лиф привстал в седле и попытался рассмотреть, что произошло, но увидел лишь спины лошадей и панцири великанов. Движение войска азов затормозилось. Лошади двинулись гораздо медленнее, а когда шедший впереди аз резко выкрикнул команду, колонна остановилась.

Только теперь Лиф заметил, из-за чего произошла остановка. Недалеко от вершины холма лежал убитый. Вокруг него земля была взрыта, залита кровью и усеяна клочками серой шерсти. Убитый был одет в такие же белые доспехи, что и всадники.

— Клянусь Гелой, это Огир — один из трех разведчиков, которых я выслал вперед! — испуганно воскликнул Геймдал. — Что с ним случилось?

Бальдур соскочил с седла, опустился перед мертвым на колени и перевернул его. Лиф находился слишком далеко, чтобы подробно видеть убитого, но не решался подойти ближе. Кто-то из воинов вскрикнул от ужаса. Когда Бальдур встал, он был бледен как полотно.

— Волки, — прошептал он. — Его убил волк, Геймдал.

— Волк? — удивился Геймдал. — Здесь? В двух часах езды от Шварцальбенхайма? — Он вытаращился на своего брата, затем перевел взгляд на убитого и покачал головой, как будто отказываясь этому верить.

Наконец Геймдал рывком выпрямился в седле, решительно вытащил из-за пояса меч и широко взмахнул им в воздухе.

— По коням! — громким голосом закричал он. — Это может быть ловушкой. Если Суртур окажется неподалеку…

Он не успел договорить, так как в эту минуту с противоположного склона холма донесся душераздирающий вой и на гребне появилась огромная серая тень.

— Фенрир, — прошептал Геймдал. На секунду он замер на месте, а потом испустил крик, указав свободной рукой в сторону волка. В рядах воинов раздались возгласы удивления. Зазвенела сталь. Множество всадников одновременно вытащили мечи из ножен. Некоторые лошади испуганно затанцевали на месте. Лучники вынули из колчанов стрелы и натянули тетиву. Даже Бальдур снова вскочил в седло, выдернул из-за пояса оружие и направил лошадь в сторону брата.

На холме, рядом с волком-богом, появился необыкновенно высокий всадник на боевом коне. Он был чуть не вдвое выше взрослого человека. Кони азов шарахались в сторону от его могучей лошади. На нем были ярко-красные, покрытые шипами латы и шлем с двумя узкими косыми прорезями для глаз.

Не видя лица всадника, Лиф тем не менее его сразу узнал.

— Ну, Геймдал? — спросил великан. — Что же будет, если Суртур окажется неподалеку? — Он засмеялся, и его шлем гулко задребезжал от хохота. Словно в знак солидарности с ним, Фенрир издал глухое, угрожающее рычание. — Почему ты не хочешь договорить до конца? Я с удовольствием послушаю, что ты будешь делать.

— Суртур! — прошептал Ойгель.

Вдруг он пришпорил лошадь и погнал животное сквозь плотные ряды всадников прямо к огненному великану. В руке он держал лук, который ему дал один из воинов. Лиф был уверен, что он нападет на Суртура, если в последний момент его не остановит Геймдал.

— Суртур! — закричал альб. — Ты осмелился нас подслушивать! Здесь! В моем собственном государстве!

Суртур засмеялся.

— Не смеши меня, карлик, — презрительно сказал он. — Твое государство находится там, где я тебе разрешу. А мое государство — там, где мне нравится быть. Сейчас мне хочется быть здесь.

— Значит, ты объявляешь войну! — воскликнул Ойгель. — Войну между тобой и мной! Ведь ты нарушил договор, который действовал многие тысячи лет!

— Неужели? — спросил Суртур. В его голосе послышалась скука. — И вместе со своими друзьями-азами ты хочешь привлечь меня к ответственности? Что ж, иди ко мне, малыш, если тебе хочется драться.

Его рука опустилась на рукоятку меча размером с самого Ойгеля. Фенрир зарычал. Его сверкающие глаза не отрывались от короля альбов. Ойгель готов был броситься на Суртура, но туг Геймдал схватил его лошадь под уздцы.

— Что ты хочешь, Суртур? — обратился к нему Тир — Ойгель прав: в этой части Мидгарда тебе нечего делать. Ты хочешь развязать войну? Но время Последней Битвы еще не наступило.

— Кто знает, — ответил огненный великан. — Твои слова справедливы, Тир, но мне кажется, что лучшая возможность перетянуть чашу весов судьбы на свою сторону у меня появится не скоро. — Он на минуту замолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал более резко: — Ты убил моих волков, Тир.

— К сожалению, не всех, — тем же тоном ответил Тир. — Я с удовольствием отправил бы весь твой сброд в Царство Мертвых, Суртур.

— Ага, значит, ты хочешь драться? — спросил Суртур. — Ну что же, почему бы и нет? Но пятеро азов против меня одного — это мне кажется несправедливым. Поэтому нам нужно выровнять силы. — Он поднял руку.

На склоне холма появилось войско всадников. Сотни таких же великанов, как он. Хотя Лиф не удивился — никто из азов всерьез не думал, что Суртур пришел один, — он все же содрогнулся от ужаса, когда увидел, сколько воинов сопровождали огненного великана. Первый ряд гигантских всадников начал спускаться с холма, а позади них, на вершине, возник следующий. Воины продолжали появляться, их становилось все больше. Вскоре холм почернел от доспехов. Кругом слышался звон оружия. По оценке Лифа, всадников было не меньше пятисот. Еще столько же могли скрываться на другом склоне холма.

— Ну, Ойгель? — коварно улыбнувшись, спросил Суртур. — Ты все еще хочешь со мной драться? Или ты, Тир?

Король альбов молчал. Тир погнал лошадь мимо Геймдала к огненному великану и остановился вплотную перед ним. Фенрир снова зарычал, но аз не обратил на него внимания.

— Наверное, ты очень нас боишься, Суртур, — сказал он. — Иначе ты бы не привел все свое огромное войско против каких-то пяти азов.

— Все войско? О нет! — небрежно возразил Суртур. — Но воинов у меня достаточно для того, чтобы получить, что я хочу. И кто знает… — Он склонил голову набок и через тонкие щели шлема посмотрел на бога войны. — Возможно, мне следовало бы сейчас воспользоваться случаем. Если я прикажу вас убить сегодня, то исход Последней Битвы в свое время станет более очевидным.

— Тогда начинай! — закричал Бальдур. — Иди сюда и померься со мною силами, если ты не трус и не боишься сражаться на равных. Может быть, вас вдесятеро больше, чем нас, но мы тебя не боимся. Каждый из наших воинов справится с двадцатью твоими слугами, а каждый аз одолеет по сотне!

Геймдал умоляюще посмотрел на своего брата и снова повернулся к Суртуру.

— Чего ты хочешь, Суртур? — спросил он. — Битвы? Тогда вытаскивай оружие и нападай на нас. Или говори, чего ты еще хочешь, и убирайся отсюда.

— Мне не нужна битва, хотя у меня чешутся руки помочь судьбе свершиться так, как я хочу, — сказал Суртур. — Но время сражения еще не пришло. — Он проехал мимо Тира, между Геймдалом и Бальдуром, остановился и указал рукой на Лифа: — Мне нужен он.

По рядам воинов азов пронесся удивленный шепот. Но Лиф остался спокойным. Он заранее знал, почему пришел сюда Суртур, и было бы странно, если бы огненный великан потребовал что-то другое.

Гигантская лошадь начала медленно приближаться к мальчику. Вплотную за ней семенил Фенрир. Впереди них катилась волна сухого, неприятного жара, заставлявшая всадников отступать в сторону. Под копытами боевого коня великана дымилась земля. Один только Лиф не трогался с места, несмотря на то что лошадь под ним несколько раз пыталась встать на дыбы.

В трех шагах от него великан остановился и сверху вниз посмотрел на мальчика.

— Как я вижу, тебе удалось выбраться наверх, — насмешливо произнес он. — Даже глубины преисподней не сумели тебя удержать. Ты совершил невозможное.

— Да, это так, и теперь он отправляется в Азгард, — вмешался Бальдур. — Если тебе нужен Лиф, то подожди, пока начнется Последняя Битва! Или давай дерись со мной!

Суртур повернулся в седле, смерил аза долгим взглядом и снова перевел глаза на Лифа.

— Каково твое решение, Лиф? — спросил он. — Погляди вокруг. Нас пятьсот, а вас едва ли сорок. Все эти люди умрут, если ты откажешься пойти со мной.

— Замолчи! — закричал Бальдур.

Но Суртур никак на это не отреагировал. Он продолжал смотреть на Лифа.

— Нс слушай его! — снова воскликнул Бальдур. — Если тебя с нами не будет, мы проиграем! Ты нужен Азгарду. Любой ценой!

Но Лиф не слышал Бальдура. У мальчика закружилась голова. Все завертелось перед его глазами: склон, на котором они стояли, огромное войско всадников, азы и страшный огненный великан. Последняя Битва… Опять эта Последняя Битва, как будто боги и люди существуют на земле только для того, чтобы перед концом света отправиться на это ужасное побоище. Бальдур и четверо других азов собирались даже пожертвовать своей жизнью и жизнями своих воинов ради того, чтобы он, Лиф, однажды на поле битвы мог насмерть сразиться со своим братом. Как же он этого не хотел! Слишком много Лиф пережил насилия, страха, страданий. Поэтому он не спеша сунул руку за пазуху, нащупал холодную сталь молота и крепко сжал рукоятку Мьёльнира. Он видел, как глаза Геймдала, заметившего движение его руки, расширились от ужаса, но Лифа это не остановило. Ему было безразлично, что с ним будет. Если ему суждено умереть на поле битвы, то пусть это случится здесь. Быть может, Тир ошибся и Последняя Битва состоится на этом голом, лишь кое-где покрытом снегом склоне Шварцальбенхайма.

— Ну что, Лиф, хочешь пойти со мной? — не дождавшись ответа мальчика, снова спросил Суртур. — Хочешь, чтобы все эти люди — а среди них даже пятеро богов! — пожертвовали жизнью ради тебя?

— Нет, Суртур, — тихо ответил Лиф. — Я не хочу. Но с тобой я тоже не пойду. — Вдруг он медленно, как будто молот весил центнер, вытащил из-за пазухи

Мьёльнир и поднял руку. — Я положу конец побоищу. — прошептал он.

От испуга огненный великан замер на месте, ошарашенно уставившись на Лифа. Потом он поднял руку и указал на молот.

— Это… это невозможно, — прошептал он. — Не может быть! Уничтожитель навечно спрятан в глубинах преисподней!

— Неужели ты забыл, как мы туда попали? — спросил его Лиф, и, словно в подтверждение его слов, Фенрир пронзительно заскулил, — Клянусь тебе, Суртур, это — Мьёльнир. И я могу им воспользоваться против тебя и твоих воинов, если ты вынудишь меня так поступить.

Суртур засмеялся, но это был притворный смешок.

— Ты не посмеешь, — возразил он, — Это принесет тебе смерть.

— А если мне все равно?

С минуту огненный великан молчал.

— Тогда ты все испортишь, — продолжил он. — Без тебя они не выиграют Последнюю Битву. Ты не посмеешь.

— Последняя Битва… — усмехнулся Лиф. — Я ненавижу ее. Ненавижу это слово, как ничто на свете. Война, в которой вы хотите сражаться, — не моя война. Ведите ее без меня. Я не пойду с тобой. Лучше умру.

— Что тебе это даст, маленький безумец? — вспыхнул Суртур. — Молот-уничтожитель — страшное оружие, но даже он не сможет уничтожить пятьсот моих воинов. А твои друзья азы все равно умрут.

— И ты вместе с ними, — холодно ответил ему Лиф. — Уходи, Суртур. Бери своих воинов и ступай отсюда, или, клянусь, ты будешь первым, кого убьет Мьёльнир! — Он опустил голову и пристально посмотрел в горящие глаза Фенрира. — А следующим будешь ты, зверюга! — с ненавистью добавил он.

В этот миг произошло то, чего никогда прежде не видывали ни люди, ни бессмертные боги: огромный волк, не выдержав взгляда Лифа, как побитая собака, опустил голову и заскулил.

Всадники и азы шумно вздохнули. Даже в мрачной толпе воинов Суртура пробежал недоверчивый шепот и раздались возгласы удивления.

— Уходи, Суртур, — повторил Лиф. — Ступай и больше не возвращайся, пока не настанет время битвы.

Огненный великан не отрывал глаз от Лифа. Он смотрел на него так долго, что мальчик уже начал опасаться, не станет ли Суртур, несмотря ни на что, настаивать на своем. Однако тот согласно кивнул.

— Я уйду, Лиф, человеческий сын, — сказал Суртур, — Но мы еще увидимся. Ты, я и твой брат. Ждать остается не так уж долго, — С этими словами он развернул лошадь и поскакал прочь.

Едва Фенрир повернулся, чтобы пойти следом за своим мрачным хозяином, как Лиф грозно поднял молот и закричал:

— Стой, чудовище, не уходи!

Волк послушно остановился. Суртур потянул узду лошади и посмотрел через плечо.

— Ты причинил достаточно зла, зверюга! — холодно отчеканил Лиф. — Твои дни сочтены. Геймдал! Бальдур! Свяжите его.

Фенрир заскулил и бросил на Суртура взгляд, который можно было бы назвать умоляющим, если бы так глядел человек. Но огненный великан не пошевельнул и пальцем, чтобы помочь своему верному слуге. Он стал равнодушно наблюдать, как Бальдур и его брат соскочили с лошадей и с помощью лединга и дромы, двух неразрываемых цепей, полученных Геймдалом от самого Одина, начали связывать волка. Фенрир визжал и выл, как собака, с которой заживо сдирают шкуру, но не отважился сопротивляться, так как Лиф поднял молот и в любой момент мог его обрушить на волка. Только когда зверь был полностью связан, мальчик опустил свое оружие. Он устал, как никогда в своей жизни.

Геймдал и Бальдур отошли назад, чтобы полюбоваться результатом своих трудов, и, судя по всему, остались довольны. Но едва они вернулись к лошадям, как Ойгель помчался галопом к зверю. Соскочив из седла, альб что-то вытащил из-за пазухи и, высоко подняв руку, бросился к беззащитному волку. Его лицо было искажено от ненависти.

— Нет, Ойгель! — закричал Локи. — Умоляю тебя, пощади его!

— Ойгель! — испуганно воскликнул Геймдал. — Если ты его убьешь, то тебе конец!

Он схватил альба за руку, но тот вырвался с невероятной силой, подбежал к волку и с размаху пнул его ногой. Фенрир едва ли почувствовал боль, но завыл так, словно альб коснулся его раскаленным железом.

В руке Ойгеля было не оружие, а маленький сверкающий клубок.

— Не беспокойся, Геймдал, — ответил альб. — Я не собираюсь его убивать. Но, боюсь, он порвет лединг и дрому, как только мы скроемся из виду. Я свяжу его покрепче! — Он высоко поднял клубок, опустился перед волком на колени и начал так крепко связывать его тонкими, как волос, нитками, что Фенрир запыхтел от боли.

— Глейпнир! — удивленно воскликнул Геймдал. — Ты тратишь глейпнир, чтобы связывать волка?

Ойгель неприятно рассмеялся.

— Да, Геймдал, неразрываемый глейпнир. Он надежно свяжет эту тварь до тех пор, пока придет время рассчитаться с нею окончательно. — Он яростно затянул узел, обежал мелкими шажками вокруг волка и начал связывать его задние лапы. Фенрир жалобно завыл, но ни Суртур, ни его воины не обращали внимания на его вой.

Только когда альб закончил свою работу и связанный волк уже не мог шевельнуть ни единым мускулом, Суртур повернул лошадь и ушел вместе со своим войском.

Глава пятнадцатая

В АЗГАРД!

Лиф ожидал, что после встречи с Суртуром войско азов покинет это страшное место и немедленно двинется в путь, но случилось иначе. После ухода огненного великана колонна всадников действительно поскакала дальше, но только до вершины холма, чтобы занять место, с которого были хорошо видны окрестности Шварцальбенхайма, и быть готовой к возможному нападению. По приказу Геймдала воины спешились, согнали лошадей вместе и с помощью щитов и пик образовали широкий круг вокруг Лифа, Ойгеля и пяти азов.

Небо начало заволакиваться тяжелыми серыми тучами, за соседним холмом опустилась мутная пелена там уже сыпал снег, который постепенно приближался сюда. Над гребнем холма пронесся ледяной порыв ветра. В воздухе запахло холодом и зимой. Лифу очень хотелось спросить Бальдура, почему войско не двинулось дальше, но азу было не до него. Он подозвал к себе Тира и Форсети и удалился с ними на противоположную сторону холма. Лиф с сожалением посмотрел им вслед. Вскоре по знаку Бальдура к нему присоединились восемь или десять воинов, которые, молча схватив оружие, побежали к азу.

— Ты вел себя очень храбро, Лиф, — раздался позади мальчика голос Ойгеля.

Погруженный в собственные мысли, Лиф испуганно вздрогнул.

— Мы тебе очень благодарны, — продолжил Ойгель. — Если бы не ты, мы бы все погибли и ты снова стал бы пленником Суртура.

Лиф захотел ответить, но не нашел подходящих слов. Он почувствовал рядом с собой шаги и узнал Геймдала, который, очевидно, услышал слова альба и был ими недоволен.

— Ничего подобного, Ойгель, — сказал он… — Он вел себя просто глупо. Но Лиф не виноват! — добавил он. — Он не мог поступить иначе.

— Глупо? — вспыхнул Ойгель — Суртур собирался нас уничтожить, но он не только этого не сделал, но и позволил связать волка Фенрира. — Он в недоумении развел руками и шагнул к огромному по сравнению с ним азу. — Посуди сам, Геймдал! — продолжил он. — Еще несколько дней назад мы все считали, что Последняя Битва неминуемо будет проиграна. Теперь Лиф с нами, молот Мьёльнир находится на пути к своему хозяину, а волк Фенрир побежден. Противнику нанесено поражение.

— Все равно это было глупо, — упрямо повторил Геймдал. — И очень легкомысленно. Ради маленькой победы мы чуть не потеряли все. — Он вздохнул, покачал головой, когда Ойгель приготовился ему возразить, и жестом подозвал к себе Лифа. — Оставь нас одних, Ойгель, — попросил он. — Мы должны поговорить.

Ойгель послушно повернулся и ушел, не преминув перед этим бросить сердитый взгляд на Геймдала. Аз подождал, пока Ойгель окажется вне пределов слышимости, серьезно сверху вниз посмотрел на Лифа, снова покачал головой и осторожно присел рядом с ним на снег. Хотя мальчик стоял, а аз сидел, поджав под себя ноги и слегка наклонившись вперед, их глаза находились на одном уровне, Лиф чувствовал себя маленьким и растерянным, как заблудившийся ребенок. Геймдал не был на него сердит и в любом случае не стал бы засыпать его упреками. Азы обычно так не поступают. И все-таки в присутствии бессмертного существа мальчик остро ощущал себя ничтожным и смертным. Сердце Лифа болезненно колотилось в груди.

— Ты не должен меня бояться, — мягко сказал Геймдал.

Эти слова обидели Лифа. Он забыл, что азы могут читать мысли, и теперь понял, что Геймдал видит его насквозь. Он говорил с Лифом, как с робким ребенком, доверия которого хотел добиться.

— Я не боюсь, — ответил мальчик. — Возможно, я действительно вел себя глупо, но мне было не до шуток.

— Я знаю, Лиф, — понимающе кивнув головой, сказал аз. — Если бы ты не был настроен так решительно, Суртур тебе бы не поверил. Никто не может обмануть огненного великана. Ни я, ни Бальдур, ни кто-либо другой. — Геймдал печально улыбнулся и положил руку Лифу на плечо. — Но именно это меня беспокоит, Лиф, — продолжил он. — Ты рисковал своей жизнью…

— Это не так, — возразил Лиф. Его глаза наполнились слезами. Это были слезы гнева. — Я дорожу жизнью точно так же, как любой из вас, но…

— Но ты был готов ею пожертвовать, чтобы спасти нас, и, вероятно, боялся снова оказаться в подземелье Суртура, — перебил его Геймдал. — Одну из этих причин я понимаю, а другая делает тебе честь. Но никогда так больше не поступай, Лиф. Никогда! Ты оказал бы нам бесполезную услугу, если бы убил Суртура, ведь на его месте появился бы кто-нибудь другой. К тому же, согласно пророчеству, тебе не суждено погибнуть в подземелье Огненного Царства, ты будешь сражаться на поле брани на стороне азов. Слова пророчества никто не может изменить. Даже Суртур. Бессмысленно пытаться это сделать.

— Суждено… — угрюмо произнес Лиф. — Но если все предопределено и неизменно, зачем же мы тогда боремся, Геймдал? Не лучше ли сложить руки на коленях и подождать, пока ваша судьба исполнится?

Хотя мальчик говорил возмущенно и резко, Геймдал неожиданно улыбнулся.

— Потому что нам суждено бороться, — спокойно ответил он. — Но об этом и о многом другом я тебе советую поговорить не со мной, а с Одином. — Интонация его голоса переменилась. Геймдал все еще говорил приветливо, но Лиф чувствовал, что если он сейчас задаст ему вопрос, то не получит ответа. — Я отвезу тебя в Азгард самой короткой дорогой, — продолжил аз. — Бальдур, Форсети и Тир отправились, чтобы позвать орла Одина, который принесет тебя, меня и Локи в Азгард. Не успеет еще зайти солнце, как ты уже будешь стоять перед лицом Верховного Бога.

Эта мысль показалась Лифу столь невероятной, что он даже не ощутил страха.

Геймдал явно собирался сказать что-то еще, но потом передумал и легким движением вскочил на ноги.

— Подождем, пока прилетит орел, — сказал он. — Полет в Азгард будет очень утомительным. Тебе следует немного поспать.

— Я не хочу, — возразил Лиф.

— Не спорь, — сказал Геймдал. — Я же вижу, что ты очень устал.

Указательным и средним пальцами он слегка коснулся век Лифа, и мальчик сразу же уснул.

Миновал полдень, когда Бальдур пришел разбудить Лифа. Мальчик уснул так крепко, что азу пришлось его долго тормошить, пока наконец он открыл глаза и, зевнув, встал.

— Просыпайся, Лиф, — сказал Бальдур. — Уже пора.

— Он уже здесь? — невнятно пробормотал Лиф. Он поднял взгляд на небе, потом посмотрел на гребень холма и по ту сторону долины. Орла нигде не было.

— Еще нет, — ответил Бальдур. — Но он летит. Разве ты не слышишь?

Лиф прислушался. Он услышал глухой звук, похожий на шум ветра перед бурей.

— Пойдем со мной, — сказал Бальдур. — Пора.

Когда мальчик вместе с азом вышел из лагеря и стал спускаться с холма, он с любопытством озирался по сторонам. На соседней вершине он заметил Геймдала, Ойгеля и Локи. Их взгляды были направлены на небо. Лиф тоже посмотрел вверх, но не смог ничего обнаружить, кроме ползущих снеговых туч. Он с любопытством подумал о том, каких размеров должен быть орел, который отнесет его, Геймдала и Локи в Азгард.

Когда Лиф приблизился к Геймдалу и Ойгелю, они улыбнулись, только лицо Локи осталось неподвижным.

— Он летит, — сказал Геймдал, едва увидев Бальдура и Лифа, — Ваш зов был услышан.

Лиф снова прислушался, но смог уловить только шум ветра.

Внезапно его потрясла догадка. А что, если то, что он считал ветром, на самом деле было чем-то иным? Например, шумом гигантских крыльев?

Звук становился все громче, и вдруг он увидел быстро снижающегося орла. Его широкие крылья затмили солнце. Облака рассеялись, будто разогнанные ураганом. На землю упала чудовищная тень, и появилась огромная птица с черно-бело-золотистым оперением. Лиф закричал от страха, но его голос потонул в свисте крыльев орла. Снег, пыль и мелкие камни взлетели вверх, подхваченные порывом ветра. Сухие деревья на соседнем холме согнулись чуть не до земли, когда орел, широко раскинув крылья, пошел на посадку. Под лапами опустившейся на землю птицы задрожала земля.

Орел был ничуть не меньше Нидхегера, но насколько дракон был страшен и безобразен, настолько орел был красив. Лиф никогда не встречал такой красивой птицы.

— А теперь быстро! — заторопил его Геймдал. — Мы должны на него сесть. Долго находиться здесь он не может.

Лиф охотно задержался бы на месте, чтобы полюбоваться птицей, но в голосе аза звучал такой страх, что мальчик поспешил последовать за ним. Бальдур и Ойгель подбежали к орлу и остановились. Геймдал и Локи уверенно вскарабкались на его крыло. Разведя руки в стороны, чтобы удержать равновесие, Локи побежал дальше вверх на шею птицы, а Геймдал пополз за ним на четвереньках. Вдруг Лиф почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его под мышки. Бальдур поднял мальчика вверх и передал его Геймдалу, который поставил Лифа впереди себя на мягкое оперение гигантской птицы.

— А ты полетишь с нами? — спросил Лиф.

Бальдур покачал головой.

— Нет. Четверых сразу орел не унесет, ведь путь в Азгард далек и труден, даже для него. Я должен остаться здесь, чтобы отвести войско обратно. Если я покину воинов, они станут легкой добычей Суртура.

— А ты? — Лиф сверху вниз посмотрел на Ойгеля.

— Я вернусь в Шварцальбенхайм, — ответил тот. Он улыбнулся, но его улыбка была печальной. — Я нужен моему народу, Лиф. Но не беспокойся, мы еще встретимся.

Лиф захотел что-то добавить, наклонился в сторону и чуть не соскользнул с шелковистого оперения птицы. Геймдал схватил его за руку.

— Лезь дальше, — сказал он мальчику. — Нам надо торопиться. Орел не может долго здесь оставаться, ведь ему запрещено проникать в мир людей. Один рисковал многим, когда посылал его сюда.

Лиф неуклюже шлепнулся рядом с азом. Оперение орла напоминало мягкий пушистый снег. Продвигаясь вперед, Лиф утопал в нем по колено. Когда они наконец добрались до шеи птицы, аз задыхался от усталоети. Он подтолкнул Лифа к Локи и поднял руку, чтобы помахать на прощание своему войску. Затем пронзительно свистнул, и орел, расправив крылья, легко взлетел в небо.

Хотя Лиф был к этому готов, он все же закричал от страха и судорожно вцепился в перья птицы. Орел взмыл в небо так быстро, что мальчику показалось, будто под ним перевернулась земля. Через несколько секунд Лиф посмотрел вниз и увидел несколько белых точек — это был Бальдур и его войско. Вскоре в туманной дымке исчезли холмы и скалы. Крылья орла уже разгоняли облака. Через несколько минут земля под ними совершенно исчезла. Кругом потянулись тучи, как белые и серые хлопья пены на волнах застывшего голубого моря. Орел взмахнул крыльями и поднялся еще выше. Облака внизу превратились в бесформенные белые горы, вверху сияло невероятно синее небо. Полет орла стал более ровным, он начал парить над землей и — удивительное дело! — при этом не только не терял, а все больше и больше набирал высоту.

Когда орел поднимался вверх, Лиф от страха с головой зарылся в его перья. Но теперь мальчик осмелел. Он поднял голову, выпрямился и посмотрел вниз. Под ним непрерывной чередой плыли облака. Лишь иногда, когда они редели, мальчик замечал землю Мидгарда. Снежные равнины кое-где покрывали коричневые полосы гор и робкие островки зелени. Реки казались тонкими извилистыми нитками. Кое-где, похожие на грязные пятна, виднелись поселки людей.

— Ну как, нравится тебе? — заглушая шум крыльев, крикнул Геймдал.

Лиф от удивления не мог произнести ни звука. Он только кивнул, но его лицо пылало от волнения. Геймдал почувствовал, что происходит в душе Лифа. Он улыбнулся, притянул мальчика поближе к себе и обнял его за плечи. Рядом с Геймдалом мальчику стало хорошо, он почувствовал себя в безопасности.

Вдруг Геймдал поднял руку и указал в сторону. Лиф повернул голову и вдалеке, почти у самого горизонта, там, где расступились облака, увидел побережье Мидгарда. Позади него лежало море, покрытое серебристыми солнечными блестками. Геймдал не говорил ему, но Лиф твердо знал, что это был именно тот берег, куда много лет назад его выплеснул океан и где он вырос. Мальчика охватило глубокое волнение, он привстал и, ухватившись одной рукой за пояс Геймдала, наклонился вперед. Море было беспокойным, над землей висела серая пелена. Лиф сначала этому удивился, но потом понял, что на его родине все еще бушует буря, хотя сверху даже буря выглядела ничтожной. Мальчик подумал, что сейчас он имел все основания тревожиться за судьбу Озруна, но не чувствовал тревоги. По-видимому, все страдания людей и богов любому человеку показались бы ничтожными, если бы он смотрел на них с большой высоты.

Орел снова взмахнул крыльями и, описав широкую дугу, поменял направление полета. Побережье Холодного Океана растаяло в серой дымке. Путешественники поднимались все выше и выше. Ветер на высоте усилился. Он стал таким холодным, что Лиф задрожал всем телом и поглубже заполз в мягкое оперение орла. Вскоре ему стало трудно дышать. Лиф вспомнил, как когда-то Озрун ему рассказывал, что на вершинах и вблизи богов воздух становится разреженным. Если это так, значит, боги действительно недалеко.

Орел продолжал подниматься вверх. С начала полета прошло уже несколько часов. Геймдал мягко потряс мальчика за плечо и знаком попросил его встать. Лиф выпрямился и огляделся по сторонам. Вокруг была все та же серая пелена тумана.

— Мы уже прилетели? — спросил Лиф.

— Скоро прилетим, — ответил Геймдал. — Последний участок пути нам придется проскакать на лошадях, потому что орлу запрещено появляться в Азгарде. Это будет не трудно. Я уже отдал приказ привести из конюшен самых быстрых лошадей.

— Разве орел живет не в Азгарде? — удивленно спросил Лиф.

— Нет, — ответил Геймдал. — Его дом находится на вершине Ясеня Мира, на самой верхней ветке Игдразила. — Он наклонился вперед и нежно погладил шею огромной птицы, хотя орел вряд ли смог бы почувствовать его прикосновение. — Говорят, что этот орел служит Одину. Но это неправда. Он не служит никому, даже Верховному Богу. Одину понадобилось немало красноречия, чтобы убедить его отправиться в путь.

Геймдал засмеялся, когда заметил удивленный взгляд Лифа.

— Посмотрика на него, — продолжил он. — Разве ты поверишь, что на земле или на небе найдется хоть кто-то, чьей воле подчинится этот гордый орел?

Лиф покачал головой, хотя не был уверен, что правильно понял, что имел в виду аз. Впрочем, уже не раз случалось, что слова азов казались мальчику загадочными и непонятными. Лиф старался убедить себя, что азы — это не люди и у них своя логика и свои понятия о том, что хорошо и что плохо.

— Хватит болтать! — недовольно буркнул Локи. — Мы уже подлетаем.

Лиф испуганно поднял на него глаза. Локи вел себя так молчаливо и замкнуто, что Лиф давно забыл о его присутствии и разговаривал только с Геймдалом. Взгляд Локи был холоден, он смотрел на Лифа как человек смотрит на ползущее у его ног насекомое. Мальчик невольно вздрогнул. Равнодушие Локи испугало его больше, чем ненависть смотревшего на него утром Суртура.

Из серого тумана выступила неясная тень. Сначала она была бледной и расплывчатой, но быстро приближалась и вскоре превратилась в блестящую черную гору. Орел взмахнул крыльями, замедляя свой полет. Он облетел вокруг горы, а затем мягко, как перышко, приземлился на ее обледеневшую вершину. Геймдал и Локи вскочили на ноги. Геймдал усадил Лифа себе на плечо. Орел растопырил крылья, чтобы оба аза спустились по ним, как по лестнице. Геймдал опустил Лифа на землю. Мальчик захотел еще раз полюбоваться красивым полетом птицы, но орел скрылся в тумане раньше, чем он успел поднять голову. Они стояли на вершине горы, а вокруг ничего не было видно из-за густого тумана. Лиф догадался, что именно этот туман отделял мир людей от мира богов. Было очень холодно, но жжение в легких прекратилось, и мальчик смог нормально дышать. Несмотря на холод, Лиф не ежился и не дрожал.

На этом чудеса не кончились. Геймдал, словно что-то ища, огляделся по сторонам, затем сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Звук эхом отразился от соседних скал, и не прошло минуты, как из тумана навстречу им выбежали три высоких белоснежных боевых коня, оседланные и с надетой уздечкой. Не говоря ни слова, Геймдал схватил Лифа за талию и усадил в белое кожаное седло средней лошади. Сам вскочил на правого жеребца, а Локи — на левого. Лошади помчались рысью.

— Куда мы скачем? — спросил Лиф.

Вместо ответа Геймдал указал вперед, в полосу тумана. Там, где минуту назад не было ничего, кроме жутких клубящихся облаков, теперь раскинулась широкая радуга. Она вырастала из земли и круто уходила вверх, в бесконечность. Ее краски беспрерывно переливались, будто заполненные светящейся водой. Сияние радуги было таким ярким, что Лиф зажмурился.

— Что… что это? — дрожащим голосом прошептал он.

— Бифрёст, — с нескрываемой гордостью ответил Геймдал. — Небесный мост. Посмотри на него внимательно, Лиф: ведь ты первый из смертных, кому разрешено на него ступить.

Кони помчались быстрее, и когда Лиф уже решил, что они пронеслись сквозь радугу, кони отделились от земли и вместо каменной поверхности под ними раскинулось море красок небесного моста. Лиф заметил, что золотые копыта коней не касаются Бифрёста, а как бы движутся по воздуху. Они мчались быстро, как ветер. Не прошло и минуты, как черные скалы позади них Исчезли. Лошади бежали во всю прыть, но Конец моста все не показывался. Только через несколько минут, которые показались Лифу бесконечными, он увидел далеко впереди какую-то тень. Геймдал вдруг вскрикнул от радости и пришпорил свою лошадь. Лиф и Локки отстали, и им пришлось догонять Геймдала, когда он скрылся из виду.

Тень на другом конце Бифрёста быстро росла и скоро превратилась в невероятных размеров крепость. Ее башни были как горы, а стены отвесны и высоки, как берег, на котором вырос Лиф. Позади ее зубцов горели яркие костры, но чем ближе всадники подъезжали к крепости, тем выше вырастали ее стены и костры превращались в бледные искорки. Мальчик замер от удивления, когда увидел ворота крепости, к которым, подобно вливающемуся в реку красочному водопаду, спускался небесный мост. Они были высотой в сотню метров и такими широкими, что в них могли войти одновременно пятьдесят всадников.

Геймдал пришпорил лошадь и первым ворвался в ворота. Когда Лиф и Локи его догнали, он уже спешился и стоял рядом с лошадью. Огромный двор крепости был вымощен плитками из белого мрамора с золотой каймой. Со всех сторон к всадникам устремились мужчины и женщины, одетые, как и все азы, в белые кожаные одежды с золотыми поясами. Хор взволнованных голосов приближался. Всюду, куда ни глянь, Лиф видел радостные глаза и смеющиеся лица. Он был так ошеломлен этим необыкновенным зрелищем, что не заметил подошедшего к нему Геймдала. Аз протянул руку, чтобы помочь Лифу слезть с седла. Мальчик вздрогнул и неловко сам спрыгнул со спины лошади. Он чуть не расшиб себе лоб о каменные плиты, но Геймдал тактично сделал вид, что не заметил этого. Обернувшись, Лиф увидел старика, который приблизился к ним, рассматривая мальчика с любопытством и нетерпением, но Лиф не удостоил его своим вниманием и повернулся к Геймдалу.

— Мы уже приехали? — спросил он. — Это Азгард?

Геймдал улыбнулся.

— Приехали, Лиф. Добро пожаловать в мою крепость.

— В твою крепость? — Лиф недоверчиво вытаращил глаза. Он не мог поверить, что это сооружение всего лишь какая-то крепость, в то время как Азгард наверняка гораздо больше и красивее ее.

Геймдал кивнул.

— Да, — сказал он. — Это Химинбьёрг, крепость охранника Бифрёста. А это… — Он поднял руку, отошел в сторону и указал на старика, которого Лиф заметил раньше, — это тот, кто так же мечтает поговорить с тобой, как и ты с ним.

Лиф внимательно посмотрел на старика. Он был далеко не так высок и силен, как Геймдал или Локи, но имел крепкое телосложение человека, даже в. старости сохранившего силу молодости. Его лицо, обрамленное широкой белой бородой, создавало впечатление одновременно мрачной суровости и мудрости, и это не на шутку встревожило Лифа. Он наконец понял, кто стоял перед ним. У него перехватило дыхание.

— Один! — прошептал он.

Старик кивнул.

— Да, — сказал он. — Я Один. А ты, по-моему, Лиф. Я долго тебя ждал.

Глава шестнадцатая

ОДИН

Поначалу Один показался Лифу просто стариком. Чем дольше он вглядывался в черты его лица, тем больше обнаруживал на нем морщин и складок. Но чем дольше он вслушивался в его приятный голос, тем сильнее ощущал исходящие от него уверенность и спокойствие. Один, по-видимому, почувствовал смущение Лифа. Он сказал мальчику несколько приветливых слов и спросил о его прежней жизни. Хотя он, будучи богом, знал о Лифе все, тем не менее его внимание помогло Лифу обрести дар речи и избавиться от оцепенения, охватившего его при мысли о том, что он разговаривает с Верховным Богом.

Тем временем они прошли двор, и Геймдал повел их через лабиринт лестниц и прихожих в мраморный зал, освещенный многочисленными факелами и свечами. Вчетвером — Один, Геймдал, Локи и Лиф — они сели за широкий стол, уставленный изысканными кушаньями и сладкими напитками. Лиф, который несколько недель чуть не умирал от голода, теперь не мог оторвать глаз от этого угощенья. У него проснулся аппетит и заурчало в желудке.

— Ешь, — улыбаясь, сказал Один, сделав приглашающий жест в сторону мальчика. — Но сначала, если хочешь, можешь выспаться.

Лиф упрямо покачал головой и начал поглощать еду. Азы сидели молча. Наконец Верховный Бог заговорил.

— Значит, ты и есть Лиф, — начал Один, повторив слова, которыми приветствовал мальчика во дворе. — Мальчик из рода людей, о котором говорят, что в его руках будет судьба мира.

У Лифа застрял в горле кусок. Он поднял глаза на азов и долго смотрел на них. Затем торопливо проглотил пищу, несколько раз кивнул и положил кусок мяса обратно на тарелку. Он все еще был голоден, но от волнения уже не мог есть. Один неспроста задал этот вопрос. Его слова внезапно вернули Лифа к действительности. Уверенность и спокойствие, которые он чувствовал вблизи этого человека, теперь исчезли.

— Ты носишь на шее монету, — продолжил Один. — Покажи мне ее.

Лиф торопливо вытер пальцы о полу плаща, развязал тонкий кожаный шнурок на шее и протянул Одину медальон. На огромной серой, словно высеченной из камня руке аза монета с дырочкой выглядела гораздо меньше, чем была на самом деле. Как только пальцы аза коснулись потемневшей и стертой монеты, она засияла странным, как бы внутренним, светом. На ее поверхности вспыхнула руна судьбы.

Один надолго замолчал. Выражение его лица не изменилось, но в глазах Лифу почудилась тревога, которой он раньше не замечал. Наконец аз глубоко вздохнул, зажал на минуту монету в кулаке, а затем положил ее на стол, руной вниз.

— Нет никаких сомнений, — сказал он, обращаясь скорее к себе самому, чем к Лифу или другим азам. — Это ты.

— Вы… мне… не верили? — убито пробормотал Лиф.

Один улыбнулся.

— Вовсе нет. Тебе я верю, но в твою судьбу — нет, — Он снова стал серьезным. — Ты видел своего близнеца, Лифтразила?

Лиф кивнул.

— Он носит на шее ту же самую монету? — спросил Один. — Вспомни, Лиф. Это очень важно.

— Я… не знаю, — прошептал Лиф, — Я же только два раза его видел, и то не очень долго. Он был одет в доспехи…

— Почему ты об этом спрашиваешь, Один? — вмешался Локи. — Никто не сомневается, что этот мальчик — Лиф. Почему тогда его близнец — не Лифтразил? Ойгель его узнал, и Бальдур тоже.

— И все-таки мы должны быть уверенными, — сказал Один. — Знаки судьбы бывают зашифрованы, и их значение часто оказывается совершенно противоположным тому, что думаешь о них вначале. Мы не имеем права допустить ошибку.

Лиф не понял ничего из того, что услышал. Он беспомощно посмотрел на Геймдала, потом на Одина и снова на Геймдала. Повелительным жестом Один заставил Локи замолчать и снова обратился к мальчику.

— Ты должен меня понять, я хочу знать о тебе все точно, — мягко сказал он. — От твоих ответов может зависеть многое.

— Я знаю, — прошептал Лиф.

— Но это тебе не нравится, — добавил Один.

Лиф испугался. Один видел его насквозь.

— Тебе не нужно стесняться, — сказал Один. — Ты не все понимаешь из того, что происходит, то, что понимаешь, тебя пугает. Но так и должно быть. Было бы хуже, если бы было по-другому.

Пугает?.. Лиф задумался над смыслом этого слова и покачал головой. Нет, он не чувствовал страха. Когда он разговаривал с Ойгелем или Бальдуром о том, какую роль ему суждено сыграть в судьбе мира, он испытывал иное чувство. Страх, как зима, снег и буря, был хорошо ему знаком по жизни на побережье Мидгарда. Страх всегда можно победить. Но сейчас он чувствовал совсем другое: беспомощность, собственную беззащитность, которая была намного хуже страха.

— Это несправедливо, — тихо сказал он. Глаза Лифа вдруг наполнились слезами, но это были слезы гнева, а не страха.

— Несправедливо? — переспросил Один. — Судьба

не бывает несправедливой, Лиф. Люди которых ты вырос воспитали в тебе верность, доброту и справедливость, но это ценности людей. Ой поднял руку и погладил Лифа по голове. — Я хорошо тебя понимаю, мальчик, — сказал он — Даже мы, азы, иногда испытываем беспомощность и недовольство своей судьбой.

— И вы никогда не пытались бороться? — спросил Лиф.

— Против судьбы? — Один вздохнул. — Конечно, пытались и пытаемся снова и снова. Ты можешь поступать как хочешь, но в самом конце ты поймешь, что сделал именно то, что должен.

— Я не хочу такой судьбы, — прошептал Лиф. По его щекам катились слезы, но он не обращал на них внимание. — Я боролся и убил…

— Волков, — вмешался Геймдал, — Всего лишь нескольких волков, Лиф.

— Я не хотел этого, Геймдал! — воскликнул Лиф. — Я не хотел быть виновным в насилии и смерти. Я не хочу сражаться вместе с вами, когда наступит Последняя Битва. Я только человек, и до вашей войны мне нет никакого дела.

— Эта война коснется и тебя, человек, — холодно произнес Локи.

Один бросил на него строгий взгляд, но одобрительно кивнул головой.

— Локи прав, Лиф. Настанет день, когда будет решаться судьба не только азов, альбов и великанов, но и людей.

Лиф в беспомощном гневе сжал кулаки. Почему сейчас он был не в силах высказать все, что думает?

— Ты молод, Лиф, — продолжил Один. — Неудивительно, что ты пытаешься восстать против судьбы. Позднее ты поймешь, что я имею в виду. А теперь, думаю, тебе следует несколько часов отдохнуть. Постель уже приготовлена.

— А мы? — спросил Локи. — Разве хорошо оставлять мальчика одного? Суртур знает, где он, и пойдет на все, чтобы доставить нам неприятности.

— Пусть он только посмеет протянуть руку к Химинбьёргу! — воскликнул Геймдал. Локи, презрительно посмотрев на него, усмехнулся.

Один быстро поднял руку.

— Я с тобой согласен, Геймдал, — сказал он. — Но и ты, Локи, прав. Поэтому мы подождем, пока вернутся Бальдур, Тир и Форсети. Пусть Геймдал отправит посла в Трудхайм и передаст новость Тору. Мой сын прискачет сюда как на крыльях, когда узнает, какой его ожидает здесь подарок.

Лиф вздрогнул. Из-за всех диковинок и чудес, которые он встретил в крепости, мальчик совсем забыл о Мьёльнире. Он сунул руку за пазуху и захотел вытащить молот, но Один удержал его.

— Не надо, Лиф, — сказал он. — Оставь его у себя. Ведь именно ты его достал из холодных глубин преисподней, поэтому будет справедливее, если ты собственноручно передашь его Тору. А теперь… — он встал и хлопнул в ладоши, — ступай в комнату, которую тебе укажет мой слуга. И выспись хорошенько, — улыбнувшись, добавил он. — Едва Тор услышит, что ты ему принес, он примчится сюда скорее, чем ты успеешь вспомнить свое имя.

Несомненно, Один преувеличивал. Но, как позднее убедился Лиф, он был совершенно прав…

Тор появился в крепости ранним утром и громко заявил о себе.

Лиф проснулся от рева и грохота, от которого задрожали стены крепости. Кто-то ударил в дверь его комнаты с такой силой, что она с треском слетела с петель. В комнату ворвался рыжеволосый бородатый великан с дико сверкающими глазами и заорал во всю мочь:

— Где он? Где тот сорванец, у которого мой Мьёльнир?

Лиф сел в кровати.

— Ты имеешь в виду меня? — тихо спросил он, испуганный необузданностью этого аза.

— Тебя? — Тор наморщил лоб, пристально посмотрел на мальчика и покачал головой. — Нет, — басом прогромыхал он. — Я ищу героя, сильного человека, который чуть не убил дракона Нидхегера и взял себе мой уничтожитель. Ты знаешь, где он?

— Я… я тот, кого ты ищешь, — запинаясь, ответил Лиф. Больше всего на свете он сейчас хотел спрятаться под одеяло. Судя по всему, Тор испытывал скорее нетерпение, чем благодарность за то, что ему возвратили Мьёльнир. Мальчик откинул одеяло и вытащил боевой молот.

Тор вскрикнул от удивления, подскочил к Лифу и вырвал оружие у него из рук.

— Мьёльнир! — завопил он. — Это он! Несомненно, это он! Мьёльнир снова здесь! Ты его принес! — Он прижал молот к груди, как пропавшего и чудом вернувшегося любимого сына. Затем он повернулся к Лифу, поднял его одной рукой вверх и смачно поцеловал в обе щеки. — Знал бы ты, какую радость ты мне принес, человек! — Он выпустил Лифа из рук, отчего мальчик, барахтаясь, плюхнулся на кровать, затем поднял молот и играючи взмахнул им несколько раз.

Когда Лиф немного опомнился, он заметил любопытный и одновременно озабоченный взгляд Тора.

— Значит, ты — Лиф, брат Лифтразила, — задумчиво произнес он.

Лиф кивнул, присел на край кровати, а затем встал на ноги. Ростом он едва доставал Тору до пояса.

— Неужели все было действительно так, как рассказал Геймдал? — нахмурившись, спросил Тор.

— А… что он рассказал?

— Что ты достал молот из самой глубокой пещеры преисподней, — ответил Тор. — И вырвал его прямо из когтей дракона Нидхегера! Никому из нас это не удалось бы. Даже мне.

Лиф задумался на минуту, потом, не в силах противиться горделивой радости, кивнул. В конце концов он действительно вытащил Мьёльнир из главного корня Игдразила. Правда, Нидхегер в это время там не сидел…

— Тогда ты большой смельчак, — удивленно пробормотал Тор. — Надо же: мальчишка, и такой герой. Ты знаешь, что никому, кроме меня, не позволено касаться уничтожителя? Даже Одину. Но и мне приходится надевать железные перчатки, когда я хочу использовать его в бою. А ты взял его голыми руками и убил дракона, а потом Гарма. — Он покачал головой, словно отказываясь этому верить.

— Так получилось, — смущенно прошептал Лиф. — То же самое мог бы сделать всякий, кто оказался бы поблизости от молота. Бальдур считает, будто меня позвал сам молот.

— Бальдур — достойный парень, но в таких делах он ничего не понимает, — поучительно произнес Тор. — И никакой случайности здесь не было. Нет-нет, я точно знаю. — Он гулко расхохотался, взмахнул блестящим молотом и шагнул к Лифу, который от страха попятился к стене. — Ну хватит разговаривать, — продолжил он. — Один послал меня за тобой, потому что вернулся Бальдур с войском, и теперь отец хочет с нами посоветоваться. А потом у тебя будет время, чтобы во всех подробностях рассказать мне о своих приключениях. Я приглашаю тебя в гости, в мою крепость Билскирнир. Это дело чести. Тебе там понравится.

Лиф ни на секунду не отрывал глаз от аза. После первого впечатления, которое произвел на него Тор, он предпочел не отвечать на его приглашение, а просто промолчать. Мальчик подошел к миске с водой, которую ему оставил слуга, и тщательно вымыл лицо и руки. Тор следил за ним с заметным нетерпением и всем своим видом показывал, что считает действия мальчика излишними.

За несколько часов, пока Лиф спал, атмосфера в крепости Химинбьёрг переменилась. В ее залах воцарилось оживление. Едва Лиф оказался на пороге зала, где вечером простился с Одином, как до него донесся веселый смех, множество голосов и звон бокалов. Лиф остановился у двери и огляделся по сторонам. Один еще не пришел. Половина всех присутствующих были азы — он их узнал по высокому росту. Остальные, вероятно, слуги или знать Азгарда впрочем, мальчик еще ничего не знал о населении города богов.

Кто-то выкрикнул его имя. Лиф поискал глазами позвавшего и на другом конце богато накрытого стола обнаружил Бальдура и Тира, которые сначала помахали ему руками, потом вышли из-за стола и поспешили навстречу. Бальдур заключил мальчика в объятия.

— Лиф! — воскликнул он. — Кажется, нас ожидают плохие новости.

— Что произошло? — спросил Лиф.

— Один собрал нас всех на совет. Я не знаю, о чем пойдет речь, но, по-моему, случилось что-то серьезное, и нужно будет срочно принять решение. Обычно наши собрания проходят в его дворце, в Гладсхайме. Видишь, мы все сюда пришли и ждем.

— Все? — повторил Лиф. — Ты имеешь в виду: все азы?

— Целая толпа, — усмехнувшись, подтвердил Бальдур. — Меня, Геймдала, Тира и Локи ты уже знаешь. Форсети — тоже. А этого… — Он посмотрел на Лифа: — Тора?

Лиф, улыбнувшись, кивнул. В глазах Бальдура сверкнул веселый огонек, но он больше не сказал о Торе ни слова. Указывая на азов по очереди, он кратко объяснял Лифу, кто есть кто:

— Вон там сидит Видар, бог первозданных лесов и тихих рощ. Рядом с ним Браги[5], Уллер и Вали, а за ними, по правую сторону от места Одина, — слепой Годр.

Лифу бросилось в глаза, что, перечисляя присутствующих, Бальдур пропустил двух лиц, и спросил об их именах.

— Ньёрд и Фрей[6], — ответил Бальдур. — Они сидят за нашим столом, но они не азы. Ньёрд и его сын — из рода ванов, но это долгая история. Я расскажу ее потом. — Он мягко подтолкнул Лифа вперед, к другой части стола, и только теперь мальчик обнаружил между Бальдуром и Тором пустой стул, который, очевидно, предназначался для него. Лиф обрадовался. Ему было бы неловко сидеть по соседству с Одином или рядом с Локи, у которого, единственного в зале, был мрачный вид.

Бальдур заметил взгляд Лифа.

— Ты его боишься? — спросил он.

— Локи?

Бальдур кивнул.

— Я могу тебя понять. Я тоже иногда его боюсь.

Лиф задумался, а потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я не боюсь, но он… — Лиф напрасно старался подобрать подходящее слово, бросил взгляд на Локи, но, когда аз поднял голову, тут же снова отвел глаза. — Он совсем не похож на вас, — сказал мальчик.

— Да, это так, — согласился Бальдур. — Но он на нашей стороне, — добавил он тоном, не терпящим возражений.

Мальчик наконец рискнул задать вопрос, который давно его мучил.

— Когда мы встретили Суртура, — сказал он, — и волка Фенрира…

— Он просил сохранить волку жизнь, — докончил за него Бальдур, когда Лиф замялся. — Я знаю. Ничего удивительного, ведь волк Фенрир — его сын.

Удар молнии посреди зала ошеломил бы Лифа меньше, чем эти слова.

— Его сын? — воскликнул он.

— Да, — сказал Бальдур. — А мидгардская змея — его дочь.

Лиф вытаращил глаза на Локи, потом перевел взгляд на Бальдура и снова — на Локи. Наконец Локи это почувствовал и посмотрел на Лифа. Мальчик был уверен, что он слышал каждое слово из его разговора с Бальдуром.

— Но это… — пролепетал он.

— Ужасно, — согласился Бальдур. — Никто не страдает от этого сильнее, чем сам Локи, и в этом главная причина, почему он молчалив и часто ведет себя враждебно. Многие его боятся, некоторые мечтают, чтобы он покинул Азгард навсегда. Он — бог всех несчастий и бед в мире.

— Почему же тогда вы его не выгоните? — невольно воскликнул Лиф. Он испугался: эти слова вырвались у него очень неосторожно. Но Бальдур только печально улыбнулся и покачал головой.

— Мы не можем его выгнать, Лиф, — сказал он. — Мы не имеем права. Многие из нас думают, как ты, а что касается Тора, то он готов испытать на Локи силу Мьёльнира хоть сегодня. Но все равно он на нашей стороне. В каждом из нас, как и в нем, сочетаются добро и зло.

Лиф облегченно вздохнул, когда открылась дверь и вошел Один. Бальдур немедленно замолчал. Начальник всех азов обошел вокруг стола. Лиф заметил перемену в его настроении и испугался. Если в прошлый вечер Один показался мальчику всего лишь добрым стариком, то теперь он был настроен воинственно.

Простую белую одежду Один сменил на роскошные доспехи из золота и кованого железа, его седые волосы полностью скрывал тяжелый шлем, увенчанный двумя золотыми крыльями орла. На груди, поясе и налокотниках его панциря сверкал перекрещенный символ, в котором Лиф узнал искусно высеченную руну Хагал.

Разговоры и крики толпы, гудевшей минуту назад как разбуженный пчелиный рой, прекратились раньше, чем Один дошел до стола и сел на свое место. Он молча оглядел присутствующих, затем немного наклонился вперед, указал сначала на Лифа, а потом на Бальдура и повелел им рассказать обо всем, что с ними случилось. Теперь Лиф вынужден был рассказать обо всем подробно. Мимоходом он упомянул также и о своих приключениях до встречи с Бальдуром. Один неоднократно прерывал мальчика вопросами, и Лифу приходилось повторять одно и то же несколько раз. Начальник азов не ограничивался только этим и начал расспрашивать Лифа о его прежней жизни: откуда он родом; где, у кого и как он вырос; чему его научили люди, у которых он жил; знал ли он что-нибудь о своем настоящем происхождении и множество других вопросов, ответов на которые Лиф не знал. Он говорил больше двух часов, но и после этого любопытство Одина не иссякло. Он понял, что Лиф уже устал, и оставил его в покое, сказав, что на сегодня хватит.

Когда Один закончил свой допрос, Лиф изнемог, как от двухчасового бега. Ему очень хотелось встать и отправиться в свою комнату, но он не смел об этом просить.

— Итак, вы выслушали все, что рассказал этот мальчик, — помолчав, начал Один. — Вряд ли есть необходимость говорить вам, что означают его слова. День решающей битвы приближается. С нашей стороны было бы неразумно знаки судьбы растолковывать как-то иначе. Мы должны быть готовыми к борьбе.

— К борьбе, которая принесет нам победу! — громогласно закричал Тор. — Последняя Битва не за горами. Но наши дела идут неплохо. Волк Фенрир связан, Мьёльнир снова у нас, а Лиф защищен от преследований Суртура. Благодаря тому, что он сделал, мы выиграли время, которое используем, чтобы подготовиться к битве.

— Ерунда! — презрительно фыркнул Локи. — Ты бредишь, Тор. Лиф — смертный человек, к тому же он — ребенок, которому до совершеннолетия еще четыре года. Каким образом он поможет нам в битве? Воины Суртура изрубят его, как капусту, если до этих пор он не умрет от страха!

— Неправда! — вспыхнул Тор. — Лиф действительно ребенок, но он достаточно силен, чтобы победить волка Фенрира.

Локи побледнел от гнева.

— Твоим волшебным молотом, не правда ли? — яростно воскликнул он. — Но зачем ему молот? Попробуй дать ему щит и меч и сам увидишь, как он рухнет под их тяжестью!

— Тир и я займемся его обучением, — возразил Тор. — В его жилах течет кровь героя, я это чувствую. А если ему нехватит опыта, мы поможем.

— Дурак, — тихо выругался Локи.

Тор чуть не взорвался от возмущения, но Один повелительно взмахнул рукой, и противники тут же замолчали.

— Хватит, — строго сказал Один. — Я созвал вас не затем, чтобы спорить. Ты прав, Тор, дела приняли для нас благоприятный оборот. Но случилась неприятность, если не сказать хуже.

Тор поднял глаза на отца.

— Что же случилось? — недоверчиво спросил он.

Один заколебался. Лиф чувствовал, что ему трудно говорить.

— Пропала Идуна, — наконец сказал он.

По рядам собравшихся азов пробежал удивленный шепот.

— Когда? — спросил Бальдур. — Что случилось, Один, давно она пропала? Почему ты нам раньше ничего не говорил?

Один печально посмотрел на сына.

— Я хотел быть уверенным, — ответил он. — Она пропала, когда ты отправился на поиски Лифтразила и вместо него встретил Лифа. Ее дворец опустел. Никто не видел, как она уходила, даже ее супруг Браги. Я выслал на поиски Хугина и Мунина, моих верных воронов…

— Они ее нашли? — спросил Геймдал.

Один покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Они везде побывали, заглянули в каждый уголок Мидгарда, перелетели Мировой Океан. Им удалось проникнуть даже в Лихтальбенхайм и в мрачное царство Суртура, но все поиски оказались напрасными. Они не нашли Идуны[7]. Она исчезла.

В зале наступила тягостная тишина, затем азы наперебой заговорили друг с другом. Лиф повернулся к Бальдуру.

— Что означает исчезновение Идуны? — спросил он.

Бальдур покачал головой. Он рассеянно смотрел в пустоту.

— Это последний признак, — сказал он, — Решение принято, Лиф.

— Какое решение? — недоуменно спросил Лиф.

На его вопрос ответил Тор.

— Решение о войне, — сказал он. Его голос звучал неумолимо и жестко. — Теперь не в нашей власти ей помешать. Нам придется сражаться. Последняя Битва стала неизбежной.

Военный совет азов превратился в хаос голосов, Лиф ничего не понимал. Бальдур не объяснил ему, почему исчезновение богини Идуны неизбежно повлечет за собой войну, но ситуация выглядела очень серьезной. Когда через несколько минут Тор потребовал тишины, никто из азов его не услышал. Тир, Геймдал и Уллер кричали и возбужденно спорили друг с другом, размахивая руками. Некоторые вскочили со своих мест. Другие азы перешептывались с соседями или сидели, нахмурившись и погрузившись в невеселые думы. Тишина наступила только когда Один поднял руку и тихим, но повелительным голосом приказал всем замолчать. Только он не проявлял ни гнева, ни страха.

— Теперь вы знаете, почему я созвал вас на совет и потребовал явиться ко мне как можно скорее.

Тор вскочил с места. Его лицо пылало от волнения.

— Что мы здесь сидим? — закричал он. — Дерзкое похищение нашей сестры требует от нас решительных действий! Давайте созовем всех друзей и возьмемся за оружие! Суртур заплатит за то, что сделал!

Большинство азов громогласно выразили свое согласие с Тором. Даже Тир, который, в отличие от многих, сохранял спокойствие, порывисто кивнул и положил руку на рукоятку своего меча. Но, к облегчению Лифа, Один строго посмотрел на старшего сына и покачал головой.

— Я хорошо тебя понимаю, Тор, — сказал он. — Но было бы ошибкой прислушаться к голосу гнева и объявить войну Суртуру. Еще не наступил страшный день Последней Битвы. Нельзя хвататься руками за колесо судьбы. Последствия этого могут быть ужасными.

— Один прав, Тор, — согласился с ним Геймдал. — Согласно пророчествам, Последняя Битва состоится в Вигриде, а не в мрачном царстве Суртура. Если мы сейчас встанем и попытаемся выступить против Суртура, то все погибнем.

Тор резко повернулся к Геймдалу. Его глаза горели.

— Мудро сказано, — издевательским тоном произнес он. — Лучшего подарка для Суртура не придумаешь, если мы будем здесь сидеть сложа руки! Подумай, что ты предлагаешь? Войско Суртура растет с каждым часом. Неужели мы должны ждать, пока он станет сильнее нас?

— Об этом никто не говорит, — резко перебил Один — Но сразу хватать в руки оружие и кричать о войне было бы ошибкой Тор. — Неужели возможно что-то другое? — закричал Тор. — Суртуру можно ничего не делать; а только ждать, пока мы станем слабыми и беспомощными, как дети!

Лиф обратился к Бальдуру:

— Я не понимаю, почему вы станете слабыми, если Один не сразу начнет битву? Может быть, есть какой- то другой способ освободить Идуну из плена Суртура…

Внезапно наступила тишина, и Лиф с ужасом осознал, что последние слова он произнес вслух и их услышали все присутствующие в зале. Азы, как по команде, повернулись в его сторону. Бальдур не ответил на вопрос мальчика и, словно ища поддержки, посмотрел на Одина.

— Скажи ему, Бальдур, — произнес Один.

Локи вскочил с места.

— Я против! — воскликнул он. — Ты не должен выдавать нашу самую большую тайну. Даже ему!

— Ты не доверяешь мальчику? — спокойно спросил Один. — И это после всего, что он для нас сделал?

Локи презрительно махнул рукой.

— Я не принимаю это во внимание. Конечно, он нам помог, но добровольно ли он это сделал? Нет. Он сделал то, что должен был сделать, потому что у него не было другого выбора! Потому что его заставила сама судьба. Даже ты, Один, вынужден соблюдать законы, которые установлены силами более могущественными, чем ты сам. Нельзя выдавать тайну Идуны. Даже смертному человеку!

— У тебя на душе одна грязь, Локи, поэтому ты обо всех думаешь плохо, — спокойно сказал Бальдур. — Этот мальчик достоин большего доверия, чем некоторые из наших соратников, — намеренно оскорбительным тоном добавил он.

Локи побледнел от гнева. Его руки сжались в кулаки. Лиф был уверен, что он бросился бы на Бальдура, если бы рядом не оказался Тор, который как бы случайно опустил руку на рукоятку Мьёльнира. Локи яростно сжал губы и обжег его и Лифа взглядом, полным ненависти.

— Что мы о нем знаем? — спросил он. — Ничего. Мы не знаем, что он сделает, когда окажется лицом к лицу с Лифтразилом. А что, если кровные узы окажутся сильнее, чем его верность нам?

— Ты, как я вижу, слишком хорошо знаешь, что значат кровные узы, — усмехнулся Бальдур. — Если мне не изменяет память, недавно ты умолял нас пощадить твоего собственного сына.

— Хватит! — Один так сильно ударил кулаком по столу, что зазвенели бокалы и тарелки. — Что вы пристали друг к другу? — с гневом воскликнул он. — Разве нам мало горя, чтобы еще вы обвиняли друг друга во лжи и измене? Что подумает о нас мальчик, когда увидит, как враждуют боги?

Локи посмотрел на Лифа. Хотя с его лица не сходило выражение гнева и упрямства, он как побитая собака опустил голову, сел на свое место и, отвернувшись от Бальдура, мрачно уставился в пустоту. Его руки время от времени сжимались в кулаки.

Один снова обратился к Лифу.

— Прости его, Лиф, — мягко, но очень серьезно произнес он. — Возможно, ты его поймешь, если узнаешь, что наша жизнь связана с жизнью Идуны гораздо теснее, чем считают жители Мидгарда, ведь благодаря ей мы бессмертны.

Лиф испугался, хотя не был уверен, что правильно понял, что означают слова Одина.

— Что это значит? — пролепетал он.

— Это значит, что, если Идуна больше не появится, мы не останемся такими же молодыми и сильными, как теперь, — ответил вместо Одина Бальдур.

— Ты имеешь в виду… вы умрете?

— Не сразу, — сказал Один. — Но если раньше в Азгарде не существовало времени, то теперь оно появится и наложит на нас свой отпечаток. Мы состаримся, как люди, Лиф. В то время как власть Суртура с каждым днем растет, мы с такой же скоростью будем слабеть. Именно это имел в виду Бальдур, когда сказал, что война неизбежна.

— Но это… невозможно, — прошептал Лиф. — Ты говоришь, вы станете как люди? Вы…

— Да-да. Мы состаримся, ослабеем и умрем, — подтвердил Один. Потом он вдруг улыбнулся. — Но до тех пор еще есть время. Мы не должны умереть.

— Конечно, если немедленно начнем войну, — буркнул Тор, который никак не хотел отказаться от своей идеи. — В настоящий момент Суртур не рассчитывает на наше нападение. Если мы его застигнем врасплох… — Он замолчал, встретившись взглядом с Одином. — А что еще остается нам делать? — беспомощно спросил он. — Нельзя сидеть здесь и ждать, пока мы превратимся в беззубых старцев и уже не сможем носить оружие!

— Нет, конечно, — согласился Один. — Но пока нам опасность не угрожает. У нас есть время, и мы должны его использовать. Мы сделаем, как ты хочешь, но сначала ты и Тир должны обучить Лифа и сделать из него воина, чтобы он мог сражаться на поле битвы против тварей Суртура. Локи и Геймдал пусть подумают о защите Азгарда.

— Бифрёст сам по себе достаточная защита, — воскликнул Геймдал. — Ни один из великанов не может на него ступить, чтобы при этом не сгореть заживо.

— Нельзя переоценивать поражение Суртура! — возразил Один. — Есть другие способы проникнуть в Азгард, и ты лучше всех об этом знаешь.

Геймдал приготовился возразить, но Один сделал повелительный жест рукой, и аз не произнес ни слова. Лиф беспомощно посмотрел на Бальдура, а потом на Тора, но оба они отвели глаза.

Глава семнадцатая

ЛЕДЯНОЙ ВЕЛИКАН

Лиф прожил в Азгарде больше года. Поначалу никто из азов не говорил о войне, по крайней мере с ним или в его присутствии. Это было чудесное время — год, за который он узнал много нового и таинственного из жизни не только богов, но и людей. После рокового собрания азов, в первое утро пребывания Лифа в Азгарде, Тир и Тор начали обучать его воинскому искусству. Оба аза оказались настойчивыми и терпеливыми учителями. Они безжалостно муштровали Лифа, заставляя тщательно отрабатывать приемы боя, от них не ускользали даже его малейшие ошибки. Первые несколько месяцев превратились для мальчика в сплошное мучение. Он терпеть не мог сражаться. Он попытался отказаться от этих уроков, но в ответ получил строгий выговор от Одина и нравоучения со стороны Бальдура и Тора. Очень скоро упрямство мальчика было сломлено, и он нехотя подчинился Тиру и Тору, которые превратили уроки боя в серию разнообразных пыток. Сначала Лиф просто терпел эти уроки, но постепенно они начали ему нравиться. Будучи мальчиком, он, как многие его сверстники, хотел быть сильным и ловким. Вот почему он стал прилежным учеником, поражавшим своими успехами самого Одина. Лиф научился обращаться с копьем, щитом и мечом, луком и стрелами и противостоять врагу, который сильнее его и лучше вооружен.

В течение этого времени с ним случилась важнейшая перемена, которую он даже не заметил.

Лиф вырос.

Из узкоплечего, вечно бледного и часто перепуганного мальчугана он превратился в юношу хотя и немного хрупкого на вид, но высокого и стройного, в фигуре которого опытный глаз уловил бы выносливость и легкость движений. Но перемена произошла не только в его внешности. Лиф часто и подолгу беседовал с Одином, и постепенно кое-что в его взглядах на жизнь азов переменилось. Как и прежде, он страстно ненавидел войну и насилие, и что-то в его душе противилось необходимости отдаться на волю судьбы, какой бы она ни была, но он понял, что иногда обстоятельства бывают неумолимыми и есть силы, которые могущественнее богов. Но, несмотря на все это, Лиф твердо знал, что однажды, когда Геймдал затрубит в горн Гьяллар и позовет азов и их союзников на Последнюю Битву, он не сможет встать и пойти с ними.

Лиф ни с кем не делился своими мыслями, так как у него не было для этого случая, ведь никто в его присутствии не говорил о Сумерках Богов Все, как один, — не только сами азы, но и все их друзья, союзники и слуги, вплоть до сторожей и конюхов, избегали говорить на эту тему, если Лиф оказывался поблизости. Он не понимал причины такого поведения: зачем он находился здесь, зачем Тир и Тор обучали его искусству владения мечом, если не для того, чтобы подготовить его к последней, решающей битве?

К битве, когда он будет стоять с оружием в руках против собственного брата…

Лиф часто думал о Лифтразиле и вспоминал его с теплотой, сам не зная почему. Он только трижды встречал своего близнеца, каждый раз очень ненадолго и в обстоятельствах, которые приятными никак не назовешь. Лифтразил совершенно однозначно был его врагом, и, возможно, куда более лютым, чем Суртур и все его великаны, но, несмотря на это, он думал о брате с любовью. Лиф не отваживался говорить об этом вслух. Он хорошо помнил, как упоминание кровных уз привело к ссоре между Бальдуром и Локи.

Он не говорил об этом даже с Бальдуром, с которым их связывала крепкая дружба.

Прошло ровно четырнадцать месяцев его жизни в Химинбьёрге. Наступивший день, как это часто случалось в последние месяцы, снова принес плохие новости из Мидгарда в мир богов.

И все-таки этот день отличался от других. Из поездки, продолжавшейся более года, вернулись Геймдал и Локи. Они объездили девять миров, чтобы приобрести союзников для Последней Битвы. Не один

Лиф сгорал от нетерпения поговорить с вернувшимися домой азами и из их уст услышать все новости. Но сразу по прибытии Один позвал их к себе, и больше их никто не видел.

В то время Лиф гостил в Идалире, лесной крепости Уллера, находившейся в самом сердце Азгарда, по соседству с великолепным Гладсхаймом — резиденцией Одина. Там он брал у Уллера уроки стрельбы из лука, когда из долгого путешествия в Азгард прилетели Хугин и Мунин. Лиф видел воронов Одина не в первый раз и не однажды замечал их полет над сверкающими золотом стенами Гладсхайма. Не в первый раз они приносили плохие новости из мира людей в мир богов. Удивительное дело: мальчик всегда безошибочно чувствовал, с каким известием — радостным или печальным — возвращаются вороны домой. На этот раз, когда пара воронов пролетела над верхушками вечнозеленого леса, по его телу прокатилась ледяная волна страха.

Лиф замер и посмотрел вверх сквозь зеленую крышу листвы. Это чуть не стоило ему жизни. С раннего утра вместе с Тиром и Уллером он учился отбивать мечом или голой рукой летящую в него стрелу, и Уллер слишком поздно заметил перемену в поведении Лифа. Он выпустил из лука стрелу, которая с жужжанием пронеслась мимо щеки мальчика, едва не задев его.

— Ты в своем уме, Лиф? — испуганно воскликнул Уллер. Он выронил лук, бросился к Лифу и с ужасом посмотрел на него. — Что на тебя нашло? Я ведь мог тебя убить!

Лиф слышал его слова, но ничего не ответил. Он все еще смотрел на север, куда полетели Хугин и Мунин. Оба ворона давно исчезли из виду. Возможно, они уже достигли Гладсхайма, ведь путь до крепости Одина был недалек. Тем не менее дрожь, охватившая мальчика несколько минут назад, не проходила.

Вороны принесли плохие новости, он знал это точно.

— Что с тобой? — спросил Уллер. Он подошел ближе и вытянул руку, чтобы потрясти Лифа за плечо. Его гнев сменился беспокойством за мальчика.

— Хугин и Мунин… — прошептал Лиф, — Они вернулись, Уллер.

Аз поднял глаза к небу, огляделся по сторонам и снова повернулся к Лифу.

— Ну и что?

— Они принесли плохую весть, — неуверенно пробормотал Лиф. — Мы должны поспешить к Одину. Как можно скорее! — Он бросил на землю щит и меч и повернулся, чтобы убежать из леса, но едва сделал несколько шагов, как Уллер схватил его за руку.

— Не торопись, сорванец, — насмешливо сказал он. — Никто не приходит к Одину без вызова, даже ты!

Лиф попытался выдернуть руку, но аз был гораздо сильнее.

— Да что с тобой? — с досадой воскликнул он. — Оба ворона часто летают в Гладсхайм.

— На этот раз что-то случилось. Я это чувствую, Уллер. Пожалуйста, отпусти меня!

В глазах аза вспыхнул гнев, который через минуту уступил место задумчивости. Уллер выпустил руку

Лифа, отошел на несколько шагов назад и смущенно покачал головой.

— Странно… — пробормотал он. — Не знаю почему, но мне кажется, что ты говоришь правду, хотя никто не может разговаривать с Хугином и Мунином, кроме Одина. Ты меня удивляешь, мальчик. — Он снова покачал головой и вдруг пронзительно свистнул. Из дома вышел слуга и вопросительно посмотрел на своего хозяина. — Седлайте двух лошадей, — приказал Уллер. — Немедленно!

Когда слуга ушел выполнять приказ, Лиф и Уллер поторопились войти в дом. Лиф быстро умылся и сменил свои кожаные доспехи на обычную одежду. Еще до того, как мальчишка-конюх вывел двух оседланных лошадей, они вышли в тенистый внутренний двор крепости.

Вскоре они выехали из широко открытых ворот Идалира и повернули на север, по направлению к лесу Глазир и крепости Одина. Лошади мчались во всю прыть. Это были быстроногие лошади азов, которые летели над землей, словно ветер. Через несколько минут на горизонте вспыхнула золотистая искорка. Она быстро росла и превращалась в сияющую крепость, зубцы которой простирались высоко над верхушками леса.

Гладсхайм, жилище Одина и самая большая крепость Азгарда, располагался в центре мира богов, подобно золотой ступице колеса, вокруг которой вращалась вся вселенная. Ни одно место в Азгарде не было таким великолепным. Даже сейчас, по прошествии целого года, который Лиф провел в мире азов, он не мог надивиться на простор и роскошь, в которой жили боги.

Мальчика все больше мучила тревога, причинявшая ему почти физическую боль. Казалось, дороге к крепости Одина не будет конца. Он думал о том, что несчастье случилось, скорее всего, в мире людей и неминуемо коснется его самого.

Они уже проскакали больше половины пути, как вдруг позади зубцов Гладсхайма появилась крошечная фигура и мгновение спустя над шелестящим лесом разнесся пронзительный звук трубы.

— Геймдал! — испуганно воскликнул Уллер. — Это Геймдал! Он трубит в горн Гьяллар. Но это не сигнал к бою, — недоуменно добавил он. Не замедляя бешеного галопа лошади, он повернулся в седле и серьезно посмотрел на Лифа. — Ты прав, — сказал он. — Произошло что-то чрезвычайно важное. Геймдал трубит в Гьяллар только в крайних случаях.

Лиф не ответил. Он не чувствовал ни торжества, ни радости от того, что оказался прав. Наоборот: он страстно хотел ошибиться в своем дурном предчувствии. Впрочем, как и Уллер.

В немыслимом темпе, когда даже неутомимые лошади азов хрипели и покрылись хлопьями пены, они пролетели последние несколько миль и достигли крепости. Ее ворота были широко распахнуты. Из внутреннего двора навстречу Уллеру и Лифу заторопились слуги, которые помогли всадникам спешиться и увели лошадей.

Лиф и аз бросились вверх по лестнице, пробежали бесконечный коридор и поднялись к запертой двери, перед которой стояли два охранника в блестящих доспехах. Сердце Лифа от волнения готово было выскочить из груди, потому что он знал, что за этой дверью находилась святая святых крепости азов Валхалла, единственное место, куда даже ему вход без вызова был запрещен.

Но сегодня его никто не остановил. Оба воина отступили в сторону, большая двустворчатая дверь распахнулась сама собой, и они вошли в Валхаллу.

Зрелище, которое увидел Лиф, переступив порог, заставило его затаить дыхание. Мальчик много слышал о Валхалле и ожидал увидеть что-то грандиозное. Но то, что ему открылось, превзошло даже самые смелые фантазии.

Валхалла была не очень велика. Во многих крепостях мальчик встречал залы впятеро больше, чем она, но нигде не было столько блеска и роскоши. Стоявшие рядами скамьи и стулья были богато украшены золотом и строго упорядочены. Хрустальные тарелки и бокалы сверкали, как алмазы. На скамьях лежали шелковые подушки, вышитые золотом и серебром. На стенах висели щиты и копья.

Но вся эта роскошь бледнела по сравнению с золотым троном, на котором восседал Один. Трон стоял на возвышении в глубине зала и сиял разноцветными драгоценными камнями. По обе стороны трона располагалось по десятку роскошно одетых вооруженных стражников. Один сидел слегка наклонившись вперед, одетый в те же самые золотые доспехи, в которых Лиф его уже видел. В правой руке он держал тяжелое копье, его левая рука опиралась на щит. На плечах Верховного Бога сидели вороны, Хугин и Мунин, возвращение которых повергло мальчика в невыразимый ужас. У ног Одина, сонно положив головы на передние лапы, лежали два черных огромных волка. Их безмятежный вид был, однако, обманчив. Волки бдительно смотрели по сторонам.

Увидев этих черных зверей, Лиф испугался. Конечно. он слышал о Гери и Фреки, которые, будучи щенками, попали к Одину и теперь служили ему для забавы. Но вид волков пробудил в мальчике неприятные воспоминания, и он быстро отвел глаза.

Уллер остановился на пороге зала и, задыхаясь от волнения, шепнул Лифу:

— Ты прав! Наверняка случилось что-то страшное. Ты только погляди! Один взял в руку Гунгнир — копье войны!

Еще год назад Лиф знал, что когда-нибудь это случится. Тем не менее он чувствовал себя так, словно его неожиданно окатили ведром ледяной воды.

Он осмотрелся по сторонам. Несмотря на то что крепость Идалир располагалась к Гладсхайму ближе других крепостей азов, Лиф и Уллер были не первыми, кто услышал зов горна Гьяллара и явился к Одину. Уже прибыл Тор; на другом конце зала мальчик заметил Браги и Геймдала, которые тихо разговаривали между собой. Здесь был даже слепой Годр, сидевший на скамье недалеко от трона Одина.

Постепенно в зале появились остальные азы — за исключением Локи. Приехали также два вана, Ньёрд и Фрей. Наконец Один встал с трона и спустился вниз по ступеням.

— Итак, вы уже прибыли, — начал он. Его взгляд скользнул по фигурам богов, задержавшись ненадолго на каждом из них, и наконец остановился на Лифе. — Даже ты, Лиф, последовал зову горна. Это хорошо, ведь то, что я собираюсь сказать, коснется в большей степени именно тебя.

Лиф вздрогнул. Хотя он чувствовал, что Один ждет от него ответа, мальчик не мог проронить ни слова.

— Что случилось, Один? — нетерпеливо спросил Тор. — Я знаю, что Геймдал и Локи вернулись. Они добились успеха?

— Речь пойдет не о них, — ответил Один, — Мои верные вороны, Хугин и Мунин, прилетели обратно и принесли недобрые вести из Мидгарда. — Он вздохнул и замолчал. Когда он начал говорить снова, его голос был тверд и властен. — Момент, которого мы так долго ждали, настал. Твари преисподней выползли наверх и теперь убивают людей и опустошают Мидгард. Вечная Зима принесла на землю голод. Суртур собрал войско великанов и готовится к войне. Через несколько дней он планирует штурм Бифрёста.

— Пусть они только попробуют! — с гневом воскликнул Геймдал. — Те, которых не поглотит сам мост, разобьют в кровь свои головы о стены моей крепости!

— А тех, кто перелезет через эти стены, встретит мой Мьёльнир! — задиристо добавил Тор. Он потряс в воздухе молотом. — Слишком долго мой верный молот не отведывал крови великанов!

— Положение очень серьезно, Тор, — сказал Один. — Войско Суртура куда больше нашего. К нему примкнуло множество тварей преисподней. Но Суртур этим не ограничился и ложными обещаниями завербовал в свои ряды немало жителей Мидгарда.

— Мы Суртура не боимся, — возразил Тор. — У нас тоже есть союзники! Альбы и карлики последуют моему зову и с радостью поспешат в Азгард, чтобы уничтожить тварей Суртура. Каждый наш воин и каждая валькирия значит больше, чем десять воинов Суртура.

— И все-таки нас слишком мало, — устало произнес Один. — Войско Суртура огромно, и даже если к нам присоединятся карлики и альбы Ойгеля…

— Не забудьте полчища ванов, — перебил его Ньёрд. — Суртур и наш враг. Если падет Азгард, Ваненхайму не устоять. Его короли это знают. Я отправлю к ним послов, и не пройдет и дня, как тысячи наших лучших воинов прибудут в Азгард.

Один благодарно улыбнулся, но печаль в его глазах не исчезла.

— Друг мой, это предложение делает тебе честь, — сказал он. — Я с удовольствием его принимаю. И все равно нас мало. — Он покачал головой и снова заговорил громче, повелительным голосом: — Поэтому я решил изменить свой план: Мы собирались встретить войско Суртура на подступах к Бифрёсту и перебить большинство его воинов, что гарантировало бы нам победу, когда придет время решающего сражения. Но численное превосходство противника слишком велико. Такое мероприятие было бы слишком рискованным, так как в этом случае на одного нашего воина пришлось бы пятьдесят воинов Суртура.

— А что нам остается делать? — недоверчиво спросил Тор. — Пасть на колени и надеяться, что он нас пощадит?

Один покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Но мы подождем их атаки здесь, в крепости Геймдала и в других крепостях, где у нас есть преимущество. Весь Азгард поднимется на уничтожение вторгшегося врага. У нас есть не один способ выиграть войну.

— И в этом заключается твой план? — с удивлением спросил Тор. — Окопаться, как трусы, за стенами наших крепостей, вместо того чтобы подобно доблестным воинам вступить в битву? Да я скорее соглашусь умереть на поле сражения, чем где-то прятаться и дрожать от страха! — запальчиво добавил он.

Один укоризненно посмотрел на сына, не отвечая на его упреки.

— Год назад я отправил Геймдала и Локи в поездку с целью найти союзников, — сказал он. — Как вы знаете, они вернулись.

— Да! — раздраженно воскликнул Тор. — С пустыми руками.

— Не с пустыми руками, — возразил Один. — Геймдал был у карликов и других народов, которые у нас в долгу, и вернулся с их обещаниями оказать нам помощь.

— Только из Йотунхайма к нам примкнут более двух тысяч великанов, — сказал Геймдал. — Ойгель отправляет нам столько же закаленных в бою альбов.

Тор презрительно махнул рукой.

— Капля в море, — с досадой сказал он. — А как дела у Локи? Кого он приведет с собой? Свору волков?

Бальдур тихо засмеялся, но тут же замолчал, встретившись со строгим взглядом Одина.

— Приведите Локи! — громко приказал Один. Ближайший к нему воин повернулся и быстрыми шагами вышел из зала.

— С чем он приехал? Какую хитрость выдумал? снова спросил Тор.

— Я долго колебался, говорить ли вам о его предложении. — начал Один. — Мне оно показалось рискованным. Но после всего, что мне сообщили Хугин и Мунин, нам, боюсь, не остается другого выбора.

— Выбора чего? — нетерпеливо спросил Тор.

Но не успел Один ответить, как створки дверей Валхаллы распахнулись и вошел Локи.

Он был не один. Сквозь ряды азов пробежал удивленный шепот, когда они увидели, кто был вместе с ним.

Рядом с Локи стоял такой высокий великан, что он, проходя через огромную дверь зала, был вынужден наклонить голову. У спутника Локи было грубое, как будто высеченное топором лицо и огромные ручищи в меховых перчатках. Его одежда состояла из сшитых вместе волчьих и медвежьих шкур. На его плечах и волосах лежал снег. Черную бороду и брови покрывали сверкающие кристаллики льда. Когда великан прошел мимо Лифа и остановился перед Одином, мальчика захлестнула волна жгучего холода.

Тор первым преодолел страх и обрел дар речи. Когда он выступил вперед и, игнорируя великана, повернулся к Локи, его голос дрожал от гнева.

— Что это значит, Локи? — спросил он. — Великан? Здесь? На святой земле Валхаллы?

Локи холодно посмотрел на него. Несмотря на то что с момента их последней встречи прошло больше года, вражда между ним и Тором не уменьшилась. И снова, как год назад, Один вовремя вмешался, чтобы предотвратить их ссору.

— Замолчи, Top! — приказал он. — Он здесь по моему разрешению.

Тор вздрогнул:

— По…

— И по моей настоятельной просьбе, — так же резко добавил Один. — Это Трим из народа ледяных великанов. Он прибыл сюда, чтобы предложить нам способ защититься от Суртура.

— Он что, хочет перебить всех его воинов? — недовольно спросил Тор.

— Я с удовольствием сделал бы это, ведь огненные великаны Суртура — тоже наши враги, — спокойно произнес Трим. — Но я, в отличие от тебя, не воин и не бессмертный, который может творить чудеса, подобно Одину. Локи пришел в мой народ и попросил меня о помощи в борьбе против Суртура и его союзников. Каждый знает, что с жителями Огненного Царства мы так же непримиримы, как лед и огонь. Но нас мало, и мы не воины. Я всего лишь строитель. И я охотно использую свое мастерство на благо Азгарда.

Слушая голос великана, Лиф дрожал от холода. Когда говорил Трим, по залу проносился ледяной ветер.

— Строитель? — недоверчиво осведомился Тор. — Что же ты хочешь строить?

— Трим предложил нам возвести стену вокруг Азгарда, — сказал Один. — Стену, которую не смогут одолеть или пробить даже великаны Суртура.

— О! Только и всего! — усмехнулся Тор. Он презрительно засмеялся, но его смех звучал неубедительно. — Но мне кажется, что ему следует поторопиться. Или, может быть, он собирается уговаривать Суртура подождать с нападением, пока не будет готова стена?

— Мне нужно три дня, невозмутимо произнес великан. — Не больше.

— Три дня! — воскликнул Тор. — Это невозможно!

— Для меня возможно, — возразил Трим, — Я возьмусь за дело, если мне позволят использовать при этом моего верного коня Свадильфара и если я получу от вас должную плату, — добавил он, пристально глядя на Одина.

— Должную плату? — удивленно спросил Тор. — Что это значит?

Ледяной великан не ответил, он не отрывал глаз от Верховного Бога.

— Он просит Фрею, — помолчав, тихо сказал Один.

— Фрею? — Тор был не единственным, кто выкрикнул это имя. — Ты хочешь сказать, что заплатишь ему богиней Фреей?

— В качестве супруги, — невозмутимо уточнил Трим. — Я хочу ее вместе с детьми, солнцем и луной. Вот мои условия.

— Это безумие! — закричал Тор. — Он великан, Один! Даже если он не лжет и действительно сделает то, что обещает, его требование слишком велико!

— Если мое сооружение выдержит и вы одолеете Суртура, то мои условия для вас вполне приемлемы, — не глядя на Тора, сказал Трим. — Если вы откажетесь, то все умрете, даже Фрея.

— Не верь ему! — воскликнул Тор. — Ему нельзя верить!

Но решение Одина осталось непоколебимым.

— Я принимаю ваше предложение, Трим, — сказал он. — Если через три дня ваше сооружение будет готово, Фрея и ее дети станут вашими. Но если вы закончите хотя бы на час позднее, то уйдете с пустыми руками. Не забудьте об этом! — грозно добавил он.

Трим кивнул.

— Я согласен. Три дня, начиная с этой минуты.

— Тогда приступайте к делу, — сказал Один.

Глава восемнадцатая

ИЗМЕНА

После того как Трим ушел и принялся за работу, совещание продолжалось еще долго. Тор и некоторые другие азы, прежде всего Ньёрд, отец Фреи, и ее брат Фрей возмущались решением Одина и призывали его еще раз подумать и отослать Трима обратно в его холодную страну. Но Один оставался неумолим. В конце концов ему надоело спорить, он громко объявил собрание законченным и отослал азов прочь.

Через несколько часов в Азгарде развернулась лихорадочная деятельность. Лиф, который уже два дня радовался возвращению Геймдала и жаждал расспросить его о новостях в мире людей, смог увидеться с ним только однажды. Геймдал при встрече с ним улыбнулся, поздоровался и сразу же исчез. Остальные азы работали до позднего вечера. У каждого из них вдруг нашлась куча дел. Журчание прозрачного ручейка заглушал звон оружия, среди зелени леса Глазир сверкала острая сталь.

Лиф был единственным, кто оставался безучастным. Весь вечер он провел, сидя на корнях дерева под густыми вершинами вечнозеленого леса богов, спрятавшись от случайных взглядов проходивших мимо азов. Он хотел быть один.

Ближе к вечеру, услышав позади себя шаги, он вздрогнул. Из густой зелени Глазира появилась чья-то тень, за ней — вторая, и наконец Лиф узнал Одина и Бальдура, одетых в блестящие воинские доспехи: латы, шлем и золотистую кольчугу. Один нес в руке тяжелое копье и белоснежный щит. На груди у обоих был отчеканен одинаковый символ: Хагал — руна судьбы.

— Вот, значит, где ты, — произнес Бальдур. — А мы тебя искали. Ты исчез так внезапно.

Лиф не ответил. Он заглянул в глаза Одина и увидел в них мягкую отеческую улыбку.

— Мы собираемся в Химинбьёрг, — сказал Бальдур. — Пойдешь с нами? Тебе неинтересно посмотреть, как работает Трим?

Лиф молчал. Как ни странно, но в последние несколько часов он напрочь забыл о ледяном великане. И без него голова шла кругом.

— Мне кажется, ты хочешь с нами поговорить, не правда ли? — спросил Один. Он подошел ближе, приставил к дереву копье и меч и уселся рядом с Лифом. Первую минуту он колебался, но затем дружеским жестом положил ему руку на плечо. Лиф молча это стерпел, хотя ему хотелось вскочить и возмутиться такой фамильярностью. От прикосновения руки Одина боль в его душе понемногу стихла, подобно тому как стихает головная боль от прикосновения прохладного полотенца.

— Ты боишься, Лиф, — медленно произнес Один.

Лиф молчал.

— Мы все боимся, — продолжил Один. — Даже Бальдур и я, даже Тор, хотя он делает вид, что радуется битве. Но в действительности война никого не радует. Когда она пройдет, мир не станет больше. И не важно, как она окончится.

Лиф медленно освободился от объятий Одина и посмотрел на Верховного Бога.

— Разве нет возможности ей помешать? — спросил он. — Вы азы, Один! Боги! Вы же имеете власть…

— Власть переменить ход судьбы? — Один покачал головой. — Нет, Лиф, такой власти не имеет никто. Над нами есть высшая власть, которая определяет ход событий, и мы обязаны склоняться перед ее волей.

— Высшая? — Лиф смутился. Значит, азы все-таки не были высшими богами, создателями неба и новых миров?

И, словно услышав его невысказанный вопрос, Верховный Бог продолжил:

— Нет, Лиф. Для людей, для вас и всех других жителей Мидгарда, мы всего лишь то, что вы в нас видите. Но над нами есть могущественное начало.

— Кто? — резко спросил Лиф.

Один помедлил с ответом.

— Существа, которые от нас так же далеко, Как мы от вас, — наконец сказал он. — А ими руководят, возможно, другие. Кто знает?

— Значит… самого главного просто нет?

Один улыбнулся.

— Я вижу, ты быстро понял. Нет, главного нет. Мироздание бесконечно, и оно как колесо, в котором одна спица следует за другой, как бы быстро ты его ни крутил. Не в нашей власти что-либо изменить. Мы этого не хотим, а если бы даже хотели, то не смогли бы.

— Почему же тогда вы не отправитесь к высшим существам и не попросите их положить всему конец? — спросил Лиф.

— Мы не можем, — ответил Один. — Все случится, как сказано в пророчестве, только так, и не иначе.

Они замолчали. Лиф задумался над словами Одина. В первый момент утверждение Одина о том, что существуют другие могучие силы, которые равнодушны как к судьбе азов, так и к судьбе людей, он воспринял с недоверием. Но потом вспомнил свое детство, тяжелые годы работы на хуторе Озруна, зимы, когда вокруг дома выла буря, короткие лета с градом, уничтожавшим урожаи, и море, которое разрывало сети и заставляло возвращаться домой голодными. Как часто Озрун и Фьелла молились богам, имен которых он тогда не знал и которых сейчас видел перед собой. Но что они сделали для людей?

«А если так, — думал Лиф, — зачем тогда вообще существуют боги?» Но он не спросил об этом Одина.

— Пойдемте, — сказал Один. — Наше время истекло, войско Суртура приближается с каждой минутой.

— Ты веришь, что стена Трима поможет его остановить? — неуверенно спросил Лиф.

— Остановить? — Один вздохнул. — В пророчестве сказано, что Последняя Битва состоится на поле Вигрид, здесь, перед воротами Гладсхайма. Но стена Трима может нам помочь ослабить его войско. Единственное, чего мы не знаем, Лиф, — как закончится битва.

Битва… Это слово долгим эхом отдавалось в голове Лифа. Ему чудился звон оружия и дрожание земли под копытами лошадей, пение тетивы и крики умирающих. И вдруг шум воображаемой битвы стал так оглушителен, что он наклонился вперед и зажал руками уши.

— Мы победим, — убежденно произнес Бальдур. — Ведь мы боремся за правое дело, Лиф. Зло еще никогда не выигрывало.

— Но я не хочу бороться, — прошептал Лиф. — Я ненавижу сражения, Бальдур! Я не хочу с мечом в руках убивать другого и…

— Почему же ты тогда учился искусству боя? — резко перебил его Бальдур. — Целый год ты тренировался и совершенствовал свое мастерство. — Он шагнул ближе и обменялся быстрым взглядом с Одином. Лиф заметил, что Верховный Бог незаметно кивнул. — Никто из нас тебе этого не говорил, чтобы ты не возгордился, но ты добился большого успеха. Немногие люди могут сравниться с тобой во владении мечом и щитом, и тебе некого бояться. Ты можешь победить даже огненных великанов Суртура и любых других тварей, с которыми встретишься.

— Но я не хочу этого, Бальдур! — закричал Лиф, теряя самообладание. — Это… это совсем другое. Я научился сражаться, но это было…

— Только игрой, — перебил его Один. — О да, я знаю, Лиф. Для тебя это была только игра, забава, возможность померяться силами с твоими друзьями, не больше. Впрочем, так и должно было быть.

А теперь игра начнется всерьез, —

добавил Бальдур.

Лиф пристально посмотрел па него. Неужели это Бальдур, его друг? Как он может говорить такое? По его щекам полились слезы, слезы гнева на Бальдура, который так жестоко вернул его к действительности. Он злился и на самого себя, потому что слишком долго себя обманывал, и на Суртура, жестокость и властолюбие которого стали причиной всех его несчастий.

— Да. вот еще что, — пробормотал он. — Я никогда этого не говорил, но… я знаю, Бальдур, с тех пор как мы убежали из преисподней и сражались с волками Суртура…

— Что же? — мягко спросил Один.

Лифу было трудно говорить. Больше года он пытался не думать об этом, прогнать воспоминание о той ужасной минуте. Он уговаривал себя, что в действительности было иначе… Но теперь больше не мог молчать.

— Они… эти волки… загнали нас в ловушку, — заговорил он. — Помнишь, Бальдур? Они преследовали нас, и мы — ты, я и Ойгель — сражались вместе бок о бок.

— Еще бы не помнить! — фыркнул Бальдур.

— Тогда произошло то, о чем я умалчивал до сегодняшнего дня, — продолжал Лиф. Вдруг у него точно гора упала с плеч. Говорить стало легче. — Это было во время их атаки. Мы сражались не на жизнь, а на смерть. Я убил несколько волков.

— Даже целую свору, — подтвердил Бальдур. — Ты здорово им задал. Я горжусь тобой.

— Я наслаждался битвой, — сказал Лиф.

Бальдур вытаращился на него.

— Я… я не испытывал ни малейшего страха, Бальдур. Напротив, когда они от нас отстали, я был почти разочарован. Это было как опьянение. Я пришел в ужас от происходящего и в то же время так увлекся битвой, что не мог оторваться.

— И теперь ты боишься, что то же самое может случиться с тобой снова? — спросил Один.

Лиф кивнул.

— То, что ты ощущал, было вполне естественно, — сказал Один. — Если тебя это так ужасает, значит, ты совершенно не понял, что тебе пытался втолковать Бальдур на нашем первом совещании в крепости Геймдала. Ты человек, Лиф, а в каждом человеке бок о бок живут добро и зло, иногда по отдельности, а иногда тесно переплетаясь. Вы, люди, — обитатели Мидгарда, и в каждом из вас есть что-то от нас, азов, и что-то от Суртура и Гелы. Так же, как и у нашего Локи, олицетворения зла и вероломства, часть вашей души навечно принадлежит Суртуру. Мне кажется, я понимаю, что ты чувствовал и насколько это ужасно, но ведь это часть твоей души.

— Мне не хотелось бы испытать это снова, — сказал Лиф.

— Что же ты хочешь? — спросил Один. — Уйти и бросить Азгард и твой мир на произвол судьбы? — Он покачал головой. — Не может быть, чтобы ты и вправду хотел этого, Лиф. То, что ты тогда чувствовал, было дыхание Гелы, проникшее в твою душу. Если победит Суртур и падет Азгард, оно проникнет в каждого человека Мидгарда. Неужели ты хочешь, чтобы вся жизнь стала такой, что каждый человек и зверь превратился бы в кровожадную тварь? Мы как раз и боремся против того, что ты пережил в те немногие мгновения. Ты можешь идти, Лиф, никто не станет силой удерживать тебя. Мы и без твоей помощи выступим против огненных великанов Суртура. Может быть, мы даже победим, хотя вряд ли. Но если победит Суртур, то каждый человек, каждое живое существо на веки вечные станет таким, каким ты был тогда. Вот против чего мы боремся.

Лиф посмотрел на азов, и вдруг его душевная боль стихла. Он не возразил ни слова. Немного помедлив, мальчик последовал за Одином и Бальдуром и сел на лошадь, которую они ему привели. Вместе они поехали в Химинбьёрг посмотреть на работу ледяного великана.

По другую сторону стены бушевала буря. Бесконечное серое море исчезло. Даже сияющие краски Бифрёста растворились в облаке кружащихся снежинок и ледяных кристаллов. Хотя Лиф и его спутники были укутаны в теплые шубы, они все равно дрожали от холода. В серо-белом хаосе, как беспокойные призраки, мелькали тени. Ветер был таким сильным, что Лифу пришлось прижаться к стене, чтобы удержаться на ногах. Даже Тор, стоявший рядом с ним непоколебимо, как скала, и прищуренными глазами смотревший на бурю, и тот вцепился рукой в зубец стены.

Самого Трима нигде не было видно, но, несмотря на снежную бурю, плоды его труда нельзя было не заметить. Слева от Химинбьёрга как продолжение его огромных стен поднялась стена из прозрачного, как стекло, льда, по высоте не уступающая стенам крепости азов и вдесятеро больше их по толщине. Куда ни глянь, Лиф нигде не мог обнаружить хотя бы мельчайшей неровности или трещины.

— Он сделает стену! — закричал Тор у самого уха Лифа, с трудом перекрикивая рев бури. — Клянусь гнилыми зубами Нидхегера, он сделает ее, Один! Уже теперь эта стена опоясывает почти весь Азгард. Трим замкнет круг даже раньше, чем истечет отпущенный ему срок! — Свободной рукой он указал на запад, в сторону другой сторожевой крепости. Там стена Химинбьёрга отвесно обрывалась, но Лиф не сомневался, что Трим сдержит слово и замкнет ледяное кольцо задолго до того, как истекут три дня, отпущенные ему Одином. Сверкающая стена росла с такой скоростью, что никто уже не сомневался — это было колдовство.

— Пропустите нас в крепость! — крикнул Один, заглушая рев урагана. — Нам надо посоветоваться!

Азы немедленно выполнили его приказ. Лиф тоже поторопился отойти от стены, вокруг которой бушевала буря, и вместе со своими спутниками спустился по лестнице, которая из маленькой башенки вела внутрь крепости.

Там присутствовали все азы, за исключением Локи. Они совещались в огромном зале. Несмотря на то что в камине горел огонь, стужа проникала сквозь стены, и даже здесь был такой пронизывающий холод, что Лиф не снял свой меховой плащ, как остальные, а подбежал к огню, чтобы у потрескивающего пламени согреть окоченевшие пальцы.

— Несомненно, — продолжил Тор свою речь, начатую еще у стен крепости, — Триму удастся его работа. Не пройдет и дня, как ледяная стена будет готова.

— А какой от нее прок? — угрюмо возразил Тир. — Никакого. Ничто на свете не сможет остановить огненпых великанов Суртура. Он посмотрел на Одина, — Напрасно ты отдал ему Фрею, Один.

Глупости! прикрикнул на него Бальдур. — Пока никто никого не отдал. Стена еще не закончена, а Фрея с нами.

— А что, если он придет и потребует плату за свою работу? — ответил разгневанный бог войны. — Неужели ты выйдешь ему навстречу и скажешь, что азы отказываются сдержать данное ими слово?

— Да перестаньте спорить, прошу вас, — вмешался Один. Он, как и Лиф, стоял у камина. Было холодно, и от его одежды поднимался пар. К волосам и бороде Верховного Бога пристали снежинки и ледяные кристаллы. Лифу показалось, что внешне Один выглядит теперь совсем как Трим. — Бальдур прав. Еще никто никого не отдал, у нас еще есть время посоветоваться, как избежать самого худшего.

— Что тут советоваться? — фыркнул Тир.

Лиф никогда раньше не видел, чтобы молчаливый бог войны был в таком гневе. Но мальчик понимал, что происходило в душе этого аза. У Одина не было иного выбора, кроме как уступить наглому требованию ледяного великана. Если надо, он отдал бы и свою жизнь, потребуй это Трим в качестве платы за свою работу. Но Один, подобно каждому из сидящих здесь азов, надеялся, что ледяной великан не сможет закончить строительство стены до истечения трехдневного срока. Однако прошло два дня, а оба конца стены разделяло всего несколько миль.

— Трим сдержал свое слово, — продолжил Тир, в ярости. стукнув кулаком. — И нам придется сдержать свое. Неужели мы допустим, чтобы потом о нас говорили, что азы такие же лжецы, как и обитатели Огненного Царства? Придется отдать ему Фрею.

— Не отдадим! — взревел Тор. — Я убью этого ледяного великана своим верным молотом! — Он грозно потряс Мьёльниром. Но его гнев, так же как и у Тира, происходил от беспомощности. Все азы знали, что Один никогда не нарушает данное кому-либо обещание.

— Давайте подумаем, что нам делать, — угрюмо предложил Один. — Стена пока не закончена и Трим пока не заявился требовать плату.

— Но он ее скоро закончит! — вспылил Тир.

— Если мы помешаем, он не справится, — тихо сказал Геймдал.

Взгляды всех азов устремились на него.

— Ты хочешь обмануть Трима? — невольно вырвалось у Лифа. Мальчик испуганно закрыл рот ладонью. Какую бы роль он ни играл здесь, среди азов, говорить такие слова ему не следовало бы. Взгляды, которыми смерили его Тор и Бальдур, отчетливо дали ему это понять.

Однако Геймдал не обиделся на опрометчивые слова Лифа, а только покачал головой.

— Это не обман, — спокойно сказал он. — Ледяной великан обхитрил нас.

— Почему? — спросил Тор. — Он выполнит свою работу, разве не так?

— Конечно, выполнит — с помощью колдовства и черной магии, — порывисто возразил ему Геймдал. — Вы знаете, что я не доверяю Локи, — продолжил он. — Поэтому я послал своих людей в Йотунхайм, где у меня есть друзья, которые хорошо знают ледяных великанов, в том числе и Трима.

— Ну и что ты узнал? — спросил Один.

— Многое, — ответил Геймдал. — Трим у них слывет пройдохой. Его боится даже его собственный народ, и, пожалуй, именно поэтому Локи обратился к нему за помощью, ведь ледяные великаны изгнали Трима. Его конь Свадильфар — не кто иной, как сама Зима. Великан отдал ему свою душу, чтобы осуществить это колдовство. Когда он вернется, то потребует от нас солнце и луну, чтобы их погасить…

— Но тогда на Мидгарде воцарится Вечная Зима! — испуганно воскликнул Бальдур.

— И Вечная Ночь, — добавил Геймдал. — А ведь когда ты договаривался с ним, Один, об этом не было и речи. Если бы мы знали, что тут задействована черная магия, никогда бы не согласились.

— Он же не говорил, как именно собирается сооружать стену, — с сомнением возразил Один.

— А мы не говорили, что будем смотреть на это сквозь пальцы, — перебил его Тор. Взволнованным жестом он указал наружу, где даже сквозь толстые стены Химинбьёрга отчетливо слышался вой бури. — Ты ему дал слово, Один, а не я!

— Что ты хочешь? — спросил его Один. — Выйти туда и убить его и таким образом нарушить мое обещание? Я не допущу этого.

Тор в ярости стиснул зубы. Но потом гнев его прошел, и на губах заиграла коварная улыбка.

— Кто говорит, что его надо убить? — сказал он. — Ледяной великан нас обманул, это ясно. А что, если и мы применим хитрость?

— Какую? — спросил Один.

Тор тихо засмеялся.

— Конь Свадильфар — всего лишь обличье, которое приняла Зима. И он уязвим, как всякий другой конь.

— Неужели ты хочешь убить коня? — испуганно воскликнул Геймдал. — Ты не посмеешь это сделать. Природная стихия, даже если она обитает в…

— Убить? — перебил его Тор. — О нет, мой план гораздо лучше. Ведь Свадильфар — жеребец, не так ли? А у меня в конюшне есть поистине великолепная кобыла. И надо же такому случиться, — со смехом добавил он, — что у нее как раз началась течка. Раньше я сам хотел попросить Тира, чтобы он мне одолжил одного из его самых сильных жеребцов, чтобы ее покрыть и таким образом основать новую породу боевых коней. Однако теперь я нашел для нее лучшее применение.

Все собравшиеся громко расхохотались.

Лиф вытаращился на аза, не веря своим ушам. То, что предлагал Тор, был поистине подлый обман. Мальчик мог бы ожидать такого поведения от Локи, но от Тора?..

Один поднял руку.

— Так и быть, Тор, — сказал он. — Поскорее возвращайся в Трудхайм и приводи кобылу. Но подожди, пока стена будет почти готова. Промежуток, который останется в ней, не должен быть слишком большим, а то весь твой план пойдет насмарку.

Лицо Тора расплылось в улыбке.

— Обещаю тебе, что промежуток в стене будет таким, что я один смогу защищаться от всего войска Суртура.

Именно так и случилось.

Дело великана близилось к завершению. Гигантское кольцо изо льда начало замыкаться. Когда наступил вечер, вьюга достигла западной окраины Химинбьёрга. Издалека быстро надвигалась блестящая стена, за ростом которой было невозможно уследить. Тор еще не вернулся, другие азы разошлись по своим делам. Азгард продолжал готовиться к войне.

Лиф остался в зале совещаний с Одином, Геймдалом, двумя ванами, Ньёрдом и Фреем, и слепым Годром. Геймдал предложил ему отправиться в комнату и немного отдохнуть, пообещав позвать, как только появятся какие-нибудь новости. Но Лиф отказался и продолжал сидеть у камина. Он боялся остаться один. Чем ближе становился решающий момент, тем больше азов собиралось в зале. Появился даже Локи. Судя по его поведению и по поведению других азов, Локи не подозревал о коварном плане, который в этот момент собирался осуществить Тор. Но он почувствовал неладное и, не получив на свои настойчивые вопросы внятного ответа, понял, что азы что-то замышляют. Вскоре, однако, он перестал донимать Одина вопросами и с мрачным видом молча присел за стол.

Вой бури стал громче, в зал постепенно начал проникать холод. Слуги еще жарче затопили камин и внесли большой чугунный котел с углями, но неистовство Свадильфара все росло. Азы, один за другим, закутывались в шубы. От стужи в комнате посуда на столе покрылась тонким слоем льда. Холодные ветры проносились над зубцами Химинбьёрга и своим воем заглушали треск дров в камине и даже разговоры азов.

И вдруг вой бури прекратился. Это произошло так внезапно, что Лиф испуганно вздрогнул и огляделся по сторонам.

Что случилось? — спросил Локи. Никто ему не ответил, все избегали его взгляда, поэтому Локи встал и, дрожа от гнева, направился к Одину.

— Что это значит? — резко спросил он. — Почему настала тишина и почему вы все сидите с такими лицами, словно Суртур уже стоит у ворот? Разве Трим закончил свою работу?

— Не совсем, — ответил ему голос рядом с дверью.

Локи резко обернулся назад и ошеломленно уставился на вошедшего в зал Тора, который стряхивал с одежды снег.

— Что это значит? — снова спросил он.

— Это значит, что стена не закончена, — весело ответил Тор. — Я чуть не умираю от горя, Локи, но твой холодный друг из Йотунхайма не выполнил свое условие. Выйди из крепости и убедись в этом сам. В стене остался промежуток размером не больше чем моя рука, но все же промежуток.

Локи побледнел.

— Не может быть! — воскликнул он. — Срок еще не истек и…

— О, конечно нет, — перебил его Тор. Он с огромным трудом сдерживал торжествующий смех. — У Трима еще есть время заштопать в стене дыры. Но, боюсь, у него теперь пропала лошадь. Когда я стоял около стены, то видел, как он с яростным воплем мчался вдогонку за Свадильфаром. Только вряд ли Трим его поймает. Его конь бегает слишком уж быстро, — добавил он.

Локи сжал кулаки, ио ответить Тору не успел, так как в этот момент со двора крепости донесся оглушительный грохот и треск, затем крик, и вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги. Дверь зала распахнулась с такой силой, что со стуком ударилась в стену и раскололась пополам. На пороге появился ледяной великан. Его лицо было искажено от гнева. С его приходом в помещение ворвался вихрь кружащихся снежинок.

— Измена! — заорал он голосом, от которого задрожала вся крепость. — Это измена! Кто-то сманил мою лошадь!

— Измена? — резко переспросил Один. — Вы должны думать, прежде чем произносить такое слово в нашем присутствии. Что случилось? Вы закончили стену, как обещали?

Глаза Трима вспыхнули от ярости. Он бросился к Одину, но тут же остановился, заметив, что все азы, за исключением Локи, вынули из ножен мечи и окружили Верховного Бога.

— Не сделал! — заорал он. — И ты прекрасно это знаешь, негодяй!

— Прикуси язык, великан, — угрожающе произнес Тор. — Иначе ты его потеряешь!

— Я требую вознаграждения! — закричал Трим. — Сейчас! Немедленно! Отдайте мне Фрею и ее детей, как было условлено!

— Было условлено, что ты ее получишь, когда закончишь свою работу, — спокойно ответил Один. — Ты ее не закончил, поэтому должен уйти с пустыми руками. Таким было условие договора.

— Обман! — завыл Трим. — Вы меня обманули! Но так легко вы от меня не отделаетесь! Вы вздумали воспользоваться моими услугами и лишить меня вознаграждения! Теперь вы поймете, что значит обманывать ледяного великана.

Он подскочил к столу, схватил его своими огромными ручищами и, как игрушку, бросил в сторону Одина и азов. В последний момент азы увернулись, и стол пролетел мимо цели. Он с грохотом упал рядом с камином и разлетелся на множество щепок, многие из которых попали в азов и некоторых ранили. Даже Один закричал и закрыл руками лицо.

— Мерзавец! — закричал Тор. — Как ты осмелился поднять руку на самого Одина! За это ты умрешь. — С этими словами он взмахнул правой рукой и выпустил из нее огромный молот.

Трим закричал от ужаса и ярости, прикрыл голову руками и отскочил в сторону, но Мьёльнир последовал за ним и, сверкнув серебряной молнией, обрушился на голову великана. Без единого стона Трим упал на пол и неподвижно застыл. Уничтожитель, как верный пес, вернулся в руку своего хозяина.

В зале воцарилась мертвая тишина. Все азы не сводили глаз с убитого великана. Затем Локи издал странный, рыдающий звук и медленно побрел в сторону мертвого Трима. Хотя он был гораздо выше, чем взрослый человек, и почти одного роста с великаном, рядом с Тримом он казался огорченным ребенком. Локи опустился на колени и положил руку на лицо убитого.

— Вот, значит, как вы держите ваше слово, — с горечью сказал он. Обманом и убийством вы расплатились с тем, кто пришел вам на помощь.

— Замолчи! грубо прикрикнул на него Тор. — Разве он сам не напал па нас? Он ранил Одина. Неужели за это я должен его поблагодарить?

Но Локи не замолчал. Наоборот!

— Вы убийцы! — закричал он. — Этот человек мне доверился. Я пришел к нему, когда его все гнали и презирали, и попросил его о помощи, но он мне сказал, что не верит азам и их лживым обещаниям. Я дал ему честное слово, что вы сдержите обещание, и он пошел со мною к вам вопреки своему убеждению, но доверившись мне. Мне, Тор, и моему честному слову.

— Что ж, в этом была его ошибка, — спокойно возразил Тор. — И большая глупость. Нужно быть совсем простачком, чтобы поверить честному слову такого знаменитого лжеца, как ты, Локи.

Локи замолчал. Он посмотрел на Тора, затем обернулся в сторону Одина.

— Вот, значит, что вы обо мне думаете? — прошептал он. — Я знал, что вы меня презираете, но не знал, что вы меня считаете лжецом.

Один молчал.

— Почему ты ничего не отвечаешь, Один? — уже громче продолжил Локи. — Молчишь? Неужели я должен тебе напоминать, что когда-то мы были братьями и каждый из нас был одинаково силен и умен? Неужели ты не помнишь, как мы обменялись кровью и поклялись всегда быть вместе?

— Это было давно, — сказал Тор. — Возможно, так когда-то и было, но теперь…

— Теперь вы меня презираете, — перебил его Локи. — Я это чувствую, Тор. Вы говорите обо мне, когда меня нет с вами, вы показываете на меня пальцем и обзываете меня лжецом. Но я не такой! Вы ненавидите меня за то, что я — единственный из вас, кто говорит правду. Единственный, кто имеет смелость признаться, что даже вы не являетесь непогрешимыми. Что же тогда отличает вас от Суртура и его приспешников?

— Замолчи! — завопил Тор. — Или ты станешь следующим, кого настигнет Мьёльнир!

— Что ж, тогда убей меня! — закричал Локи. — Возьми проклятый молот и убей! Но тем самым ты правду не уничтожишь! Ты осквернил кровью убитого святую землю Азгарда, и прольются многие реки другой крови, чтобы смыть этот грех!

— Ты мне угрожаешь? — спросил Тор. Его рука крепче сжала рукоятку молота, но Локи, казалось, этого не замечал.

— Не тебе, Тор, — с ненавистью произнес он. — Вам! Вам всем, которые называют себя азами, а на самом деле — лжецы и убийцы!

— Тогда ты точно такой же, — сказал Геймдал. — Ведь ты вместе с нами.

— О нет! — возбужденно воскликнул Локи. — Уже нет. Я ухожу от вас! Теперь, сию же минуту! Я не хочу иметь с вами ничего общего. Я ухожу, но я еще вернусь, чтобы отомстить за все, что здесь случилось. Я дал Триму слово, и убить его значило поднять руку и на меня. Проклинайте меня и радуйтесь вашему могуществу и власти. Они продлятся недолго. Скоро мой старший сын, злобный Фенрир, порвет свои путы, а моя дочь Йормунгандер, мидгардская змея, вынырнет ства, и все великаны с ним только и ждут моего зова. И они его дождутся. Знаете, что тогда будет?

— Да, — тихо сказал Тор. — Твоя смерть, Локи. — Он второй раз взмахнул молотом.

Но на этот раз уничтожитель не долетел до цели. Он сверкнул серебряной молнией, но в последний момент аз вскинул руки вверх и пронзительно выкрикнул какое-то непонятное слово. Мьёльнир отскочил назад, как будто врезался в невидимую стену, которую аз воздвиг перед собой, и, кувыркаясь, возвратился в руку Тора. Тор захрипел от ярости и удивления, приготовился нанести второй удар, но опоздал. Локи отскочил в сторону, вырвал из руки Одина копье и изо всех сил швырнул его в Тора.

Но и он не попал в цель.

Тор сумел увернуться, но потерял равновесие и упал. Копье со свистом пронеслось над ним и попало в Бальдура. Вскрикнув, Бальдур упал на колени.

Все азы застыли как вкопанные. Затем, как будто повинуясь неслышимой команде, одновременно вытащили оружие и начали подступать к Локи.

Лиф даже не обернулся, когда позади себя услышал звон копья. Мальчик опустился на колени перед Бальдуром и наклонился над ним.

— Бальдур! — закричал он. — Что с тобой? Ну, скажи же! Скажи что-нибудь!

Но Бальдур молчал. Он был мертв.

Глава девятнадцатая

БЕГСТВО ЛИФА

На следующий день Бальдура похоронили с почестями, подобающими азу. Его набальзамировали и одели в дорогие одежды. Сам Один вместе с Тиром, Геймдалом и Форсети отнес гроб на борт своего корабля, на котором были тщательно сложены вещи и оружие покойного, чтобы проводить Бальдура в последний путь. Верховный Бог взял горящий факел и поджег корабль в тот момент, когда его столкнули с берега в море.

Лиф стоял в толпе азов на берегу, у его ног разбивался о скалы холодный прибой. Он напрасно старался убедить себя в том, что его слезы текут из-за ослепительного света пламени. Корабль Бальдура удалился от берега так быстро, словно его потянула в море невидимая рука. Чем дальше он отплывал, тем выше вздымался с его палубы огонь, становясь при этом все ярче. Море, как огромное зеркало, отражало блеск пламени. Со стороны казалось, что волны вокруг корабля окрасились кровью.

Азы долго стояли на берегу и смотрели вслед кораблю. Вокруг воцарилась тишина: бесконечный вой ветра прекратился, и даже шум прибоя умолк, словно ужаснувшись тому, что случилось. Корабль все дальше уходил в Море. Вскоре он превратился в крохотную, но очень яркую искру и наконец совсем исчез. Но на горизонте еще долго сияло кроваво-красное зарево, еще долго стояла тишина — пока Один не повернулся к азам и не дал им понять, что почетный ритуал похорон их убитого соратника закончен.

Лиф очнулся от оцепенения. Его глаза были полны слез, но он их не стыдился, ведь Бальдур был для него настоящим другом и, за исключением Ойгеля, единственным близким человеком. И вот теперь он умер.

Азы молча сели на лошадей и поскакали обратно в крепость Химинбьёрг, которая теперь была единственным входом в Азгард. Путь туда был длинным и зачастую опасным, так как стена Трима, окружавшая Азгард, во многих местах вплотную подходила к пропасти, но Лиф эту опасность просто не замечал. Он помнил, что случилось црощлой ночью. По слухам, Локи был ранец, но убежал, а Тор громогласно поклялся ему отомстить. Как будто это может воскресить Бальдура! Как будто от этой мести будет какой-то толк!

Наконец они достигли сияющей радуги Бифрёста. Через несколько минут всадники въехали в широко открытые ворота крепости Геймдала. Слуги и воины поспешили помочь им спешиться и увели лошадей. На этот раз Лиф не услышал ни смеха, ни возгласов приветствия. Над крепостью Химинбьёрга царила та же мертвая тишина, что и на похоронах. Когда азы поднимались по главной лестнице, их шаги звучали гулко и жутко, будто они проходили просторную ледяную пещеру.

В зале совещаний их ожидал богато накрытый стол и множество скорбящих воинов. На деревянном помосте рядом с дверью лежало приготовленное оружие и простая одежда всадников, а сверху — длинная пика, на острие которой был закреплен флаг с золотистым символом. На кроваво-красном фоне сияла руна Хагал.

— Все готово, — сказал Геймдал, едва они сели за стол. — Как только мы подкрепимся, сразу отправимся в путь.

Лиф поднял глаза. На несколько мгновений он поймал взгляд аза, который затем повернулся к Одину:

— Привели твоего коня, Слейпнира. С тобой и Тором готова пойти сотня моих лучших воинов.

— Тебе нельзя идти с нами, Геймдал, — сказал Один. — Твои воины гораздо нужнее здесь. Мы с Тором отправимся одни.

— Вы хотите преследовать Локи? — вмешался Лиф.

Геймдал резко повернул голову. В его глазах сверкнул гнев, но Лиф чувствовал, что этот гнев, скорее всего, относится к решению Одина, а не к его словам.

— Да, мы будем преследовать Локи, — спокойно подтвердил Один. — Убийство, которое он совершил, нельзя оставлять безнаказанным. Мы должны захватить его раньше, чем он сможет добраться до Суртура и огненных великанов.

— Поэтому очень важно, чтобы вы не были одни! — с волнением воскликнул Геймдал. — Если Локи узнает, что вы его преследуете, вы можете оказаться в опасности. Я пойду с вами.

— Ты нужен здесь, — строго приказал Один. — Если войско Суртура нападет на Азгард в наше отсутствие, кто будет его защищать? Я ухожу, потому что я — глава всех азов, и моя задача — покарать изменника, осквернившего святую землю Азгарда. Тор поедет со мной, потому что копье предназначалось ему, а попало в Бальдура. Больше никто!

— Но именно в моей крепости случилось убийство! — сказал Геймдал — Локи оскорбил меня не меньше, чем вас, ведь Бальдур рассчитывал найти в моей крепости гостеприимство и безопасность!

— Больше никто! — повторил Один голосом, который сразу заставил Геймдала замолчать. Аз уже не осмеливался возражать.

Но вместо него это сделал Лиф.

— Тогда возьми меня с собой, Один, — тихо, но твердо попросил он. — Пожалуйста.

— Тебя? — Один наморщил лоб, а Тор растерянно посмотрел на мальчика. — Зачем?

— Я так хочу, — ответил Лиф. — Бальдур был моим другом, Один. Я не нужен здесь, как Геймдал и его воины, и я обещаю тебе, что в дороге не стану для тебя обузой.

— Бальдур был твоим другом, — задумчиво повторил Один. — И теперь ты жаждешь крови убийцы, не так ли?

— Нет! — испуганно возразил Лиф. — Не так.

— Что же тогда? — спросил Один.

Лиф не ответил, потому что сам не знал ответа на этот вопрос. Просто он чувствовал, что не может здесь остаться и безучастно наблюдать, как будут дальше разворачиваться события.

— Геймдал прав, — продолжил Один. — Наш поход может оказаться опасным. Локи попытается спастись в войске Суртура, и, если он доберется раньше, чем мы его догоним, охотник может превратиться в добычу.

— Я не боюсь, — сказал Лиф. — Но я желаю быть с вами. Я имею право пойти! Бальдур — мой друг! — нетерпеливо воскликнул он.

Один долго смотрел на мальчика, потом кивнул.

— Возможно, ты прав, Лиф, — задумчиво произнес он. — Ты можешь пойти с нами.

Геймдал глубоко вздохнул, некоторые из азов попытались что-то сказать, но Один повелительно поднял руку и обратился к одному из воинов:

— Ступай вниз и прикажи седлать третью лошадь. Пусть приготовят оружие и снаряжение для этого мальчика. Он поскачет со мной и Тором.

Скоро они отправились в путь.

Они долго мчались без передышки. Лошади азов все дальше уносили их от Азгарда. Путь по небесному мосту казался Лифу бесконечным. На этот раз Бифрёст привел их не к холодной вершине горы, на которую когда-то приземлился орел, а в мир смертных людей, в Мидгард. Они оказались неподалеку от занятых великанами гор, там, где никогда не появлялись люди. Стало холодно. Небо затянули темные, похожие на груды камней облака. На землю посыпалась снежная крупка. Далеко на востоке, над морем, сверкали голубые грозовые молнии.

Лиф вздрогнул, когда копыта его лошади впервые за многие часы ступили на твердую землю. Он ехал позади Одина и Тора. День клонился к вечеру, близились сумерки. Несмотря на непрерывный вой бури, в воздухе висела странная тишина, как во время сильного снегопада, поглощающего все окружающие звуки. Но эта тишина была гораздо более страшной и зловещей.

Всадники остановились, чтобы после долгой езды по радужному мосту дать лошадям небольшой отдых. Лиф был бы рад, если бы они сразу продолжили путь и поскорее покинули эту необычно тихую и мрачную землю, где жили только холод и страх. Мальчик понял, почему отсюда ушли люди Мидгарда. Горы, к которым они приблизились, находились во власти великанов. Лиф вздохнул с облегчением, когда через несколько минут Один приказал снова отправиться в путь.

Если в первую минуту Лиф еще верил, что более заброшенной и пустынной земли, чем эта покрытая снегом каменная равнина, не бывает, то скоро он убедился в обратном. С каждым шагом на восток земля становилась еще суровее и холоднее. Скоро лошади едва могли продвигаться вперед, так как под их копытами были только острые обломки камней, которые причиняли животным все новые раны. Даже там, где лежали сугробы, под снегом всадников подкарауливал острый щебень. Один раз лошадь Тора с пронзительным ржанием рухнула в снег по колено и чуть не сбросила с себя всадника. Они проехали меньше двух миль, когда наступили сумерки, но копыта лошадей уже оставляли на снегу кровавые следы.

Наконец Один дал знак остановиться. Тор, сила и выдержка которого до сих пор не переставали удивлять Лифа, скорее выпал из седла, чем спрыгнул.

Всадники слишком утомились, чтобы разговаривать друг с другом. Тор заявил, что позаботится о лошадях и ночлеге. Было уже поздно, и ночь обещала быть холодной. Лиф стал наблюдать за Тором, как он расседлал трех белых жеребцов, принес хвороста для костра и сложил его в защищенном от ветра месте. Мальчик так устал, что был готов уснуть где сидел, но знал, что это опасно и можно замерзнуть насмерть. Если день оказался настолько холодным, что на его щеках замерзали слезы, то какой будет наступающая ночь? Даже костер, разожженный Тором, не мог прогнать страшных мыслей.

— Ты не раскаиваешься в том, что поехал с нами? — вдруг спросил его Один.

Лиф поднял глаза и только теперь заметил, что глава азов давно следит за ним. Он торопливо покачал головой:

— Нет. Мне только холодно. Куда мы поскачем?

— Ты имеешь в виду — завтра? — Один отвел в сторону глаза. — Завтра мы догоним Локи, — наконец сказал он.

— Лошади далеко не уйдут, — заметил Лиф.

Один кивнул.

— Я знаю. Но это недалеко. Дом Локи находится позади того ущелья. — Он протянул руку, и Лиф последовал глазами за его жестом. Но мальчик ничего не увидел в темноте, кроме бушующих снежных вихрей и расплывчатых теней, которые двигались, как хищные звери. Но если Один сказал, что там находится ущелье, значит, оно действительно находится там. Вдруг он осознал другую часть сказанного Одином.

— Дом Локи? — недоверчиво спросил он. — Здесь?

Один снова кивнул.

— Да. Разве ты меня не спрашивал, почему он, единственный из азов, не жил в Азгарде? — Он наклонился вперед, взял пригоршню снега и, как песок, пропустил его между пальцев. — Сначала он жил у нас, в блестящем дворце неподалеку от моей крепости, но потом решил взять себе жену из племени великанов. Поэтому он отправился сюда, в эту бесплодную пустыню на границе мира людей с миром великанов.

— Но почему? — удивился Лиф. — Ведь Азгард достаточно велик!

Один улыбнулся.

— Только не для великанов, — сказал он. — Ты видел, что происходило, когда встречались аз и великан: в живых оставался только один из них. И так было всегда. Я совершил ошибку, когда принял предложение Трима. Я должен был знать, что случится недоброе. Они и мы как огонь и вода. Как ты и Лифтразил. Когда ко мне пришел Локи и сказал, что по уши влюбился в Зигин, я это предчувствовал. Почему я не прислушался к голосу собственного сердца! Возможно, тогда Бальдур остался бы жив.

— А Локи точно придет сюда? — спросил Лиф. — Наверняка он догадывается, что мы его будем преследовать.

— Несомненно, он придет, — ответил Один. — Конечно, он убийца и позор нашего рода, но вовсе не трус. Он любит родственников не меньше, чем мы. Здесь живет его жена и два сына, Нари и Нарви. Локи слишком хорошо знает Тора и наверняка боится, что вместо своей семьи он встретится здесь с ним. — Один вздохнул и продолжил: — Он придет. Я это чувствую. Только я не знаю, придет ли он один.

Лиф не сразу понял смысл последней фразы Одина, но когда понял, испугался.

— Ты имеешь в виду: вместе с Суртуром?

Один кивнул.

— Путь в Огненное Царство далек, но шпионы Суртура шныряют всюду. Почему, как ты думаешь, мы прячемся в ночи, будто воры? Мы будем нести вахту, Лиф. — Он улыбнулся. — Ночное время мы поделим с Тором. Ты можешь поспать. Завтрашний день будет очень трудным для тебя.

— Я хочу нести вахту, как вы, — возразил Лиф, хотя от усталости у него закрывались глаза. Несмотря на это, он добавил: — Я пошел с вами добровольно и вопреки твоему желанию, Один. Дай мне отдохнуть пару часов, а затем я возьму на себя вахту.

Один испытующе поглядел на мальчика и наконец пожал плечами:

— Как хочешь. Но сейчас ты должен лечь и уснуть — Движением головы он указал на костер. Хворост был мокрым и сначала горел плохо, но теперь пламя поднялось выше, и Лиф ощутил на своем лице теплое дуновение. Не говоря ни слова, он встал, подошел к огню и лег на камень, с которого предварительно смел снег. Тор молча протянул ему одеяло, в которое кутался сам.

Лиф сразу же уснул, но сон мальчика был неглубок, его мучили кошмары. Он не мог отделаться от страшных видений, хотя точно знал, что это только сны.

Несколько раз он в испуге вскакивал от воя и стона пурги. Однажды ему почудилась пара огненно-красных глаз, вытаращившихся на него из темноты. Но вой и стон всегда оказывались звуками ветра, а огненные глаза — отблеском постепенно догоравшего костра, и мальчик засыпал снова. Когда его разбудил Тор, Лиф чувствовал себя таким же усталым и разбитым, как вечером, хотя аз дал ему возможность поспать гораздо дольше, чем он хотел. На горизонте появилась бледная полоса приближающейся зари.

Лиф медленно выпрямился, откинул в сторону обледеневшее одеяло и протянул руки к потухшему костру. Запас хвороста сгорел полностью. Лиф мимоходом подумал, что они будут делать, если в этот день не захватят Локи и еще на одну ночь останутся в этой ужасной стране. Посидев немного, Лиф встал и присел на камень рядом с Тором, который нес вахту. Аз вопросительно посмотрел на мальчика, поэтому Лиф улыбнулся и кивнул. Тор опустился рядом с Одином, прислонился к скале, закрыл глаза и мгновенно уснул. Вероятно, он всю ночь не сомкнул глаз, охраняя сон Одина и Лифа.

Дрожа от холода, мальчик взял плащ и плотно закутал плечи. Вокруг него простирался унылый каменный ландшафт. Вьюга затихла, и в наступавших предрассветных сумерках Лиф разглядел ущелье, о котором говорил ему Один. Это была огромная трещина в горе, достаточно широкая, чтобы в ней мог спрятаться целый поселок. Мальчик задумался о том, как его преодолеет Один, но мысль об ущелье опять ускользнула от него. Лиф чувствовал себя несколько странно. Он очень устал, и одновременно ему казалось, будто он проснулся от глубокого и крепкого сна, в котором находился больше года. Его взгляд снова скользнул по заснеженной местности, и снова Лиф вздрогнул, почувствовав, насколько сильно не по душе ему эта земля, каждая пядь и каждый камень которой излучали враждебность.

И все же…

И все же его не покидало чувство, что он вернулся домой. Какой бы пустынной и опасной ни была эта местность, она относилась к Мидгарду, была частью мира, где он родился. Как бы сильно его ни ослепляла роскошь мира азов, все-таки его родина была не там. Теперь он понял, что покинул Азгард потому, что хотел избавиться от его колдовства — колдовства, о действии которого он догадался, находясь здесь. Впервые за многие месяцы его глаза раскрылись, и он оценил свое положение по-другому. Азгард с его жителями оказался для него столь же чуждым, как и преисподняя с ее богиней и страшными чудовищами.

И то и другое одинаково для него не годилось.

Оба этих противоположных мира, созданных не для смертных людей, были частями одного целого, к которому, вероятно, принадлежал Мидгард и жившие в нем люди. Мальчик вспомнил слова Бальдура: он, аз, не смог бы долго жить в мире людей, так же как и Лиф, человек, не смог бы долго находиться в мире бессмертных, чтобы при этом не погибнуть. Как преисподняя с ее невообразимыми страхами, так и мир азов с его необыкновенной красотой были одинаково губительны для него.

Но понять он это смог лишь покинув их.

Если это действительно так, тогда…

«Да, — испуганно подумал он. — В Азгарде мне нечего делать. Все это меня не касается». Война, в которую хотели втянуть его азы, была войной богов, а не смертных людей, а он — не бог, а человек.

Мальчик снова отыскал взглядом ущелье, и, словно туман отгадал его мысли, серая пелена рассеялась так, что он мог заглянуть в самые потаенные его уголки. Какой-то домик, как ласточкино гнездо, прилепился к черной вулканической скале, прямо под краем ущелья. Это был дом Локи, дом, в который через несколько часов ворвутся Один и Тор, чтобы захватить и, возможно, убить его обитателей.

Еще прошлым вечером Лиф мечтал о мести, хотя Одину говорил о противоположном. Он пришел сюда не затем, чтобы искать справедливости.

Он хотел отомстить.

Но теперь он не чувствовал гнева на Локи.

Его ненависть погасла в тот момент, когда он услышал рассказ Одина о жене Локи. Мальчик был уверен, что узнал не всю историю и что, когда Локи захотел жениться на великанше, случилось что-то еще, и все-таки… Человек, покинувший свой народ и родину — сияющий Азгард, чтобы с любимой женой жить в жалкой каменной хижине на такой бесплодной земле, как эта, да еще быть презираемым сородичами, — разве он может быть испорченным вконец?

Локи убил Бальдура, его друга, но Бальдур тоже был азом — существом, которое жило так долго, что дружба со смертным могла для него означать лишь краткое мгновение жизни. Бальдур выглядел как человек, вел себя как человек и так же смеялся и говорил, но не был человеком. Его смерть не лежала на совести

Лифа. Если хорошенько подумать, то окажется, что Один, Тор и другие азы так же мало виновны в смерти Бальдура, как и Локи. Локи бросил копье не для того, чтобы его убить, а просто из гнева и несдержанности. Конечно, это тоже преступление, но не такое страшное, как преднамеренное убийство.

Рассвело, но Лиф этого не заметил. Давно настала пора будить Тора и Одина, но он не трогался с места, сидел на камне и старался разобраться с противоречивыми мыслями, царившими в его душе.

Если все, о чем он сейчас думал, — правда (а внутренний голос подсказывал ему, что это так), тогда и судьба, о которой постоянно твердили азы, была предопределена только для них, но не для него.

Лиф встал, вернулся к костру и посмотрел на спящих азов. Один и Тор от холода тесно прижались друг к другу. Губы Тора время от времени вздрагивали, словно его мучили страшные сны, но на лице Одина лежало мирное выражение, которое резко контрастировало с его оружием, приставленным к скале. В эту минуту Лиф чувствовал к ним глубокую благодарность и дружеское расположение.

Мальчик медленно повернулся, пошел к лошадям, привязанным с подветренной стороны скалы, и освободил одно из животных — не свою лошадь, а Слейпнира, боевого жеребца Одина. Конь смотрел на него большими умными глазами, и в его взгляде Лиф прочитал согласие и понимание.

Он вскочил в седло, легким движением бедер побудил жеребца выйти из-за скалы и в последний раз посмотрел на спящих азов.

— К сожалению, я не могу остаться, — прошептал он так тихо, что Один не расслышал бы его слов, даже если бы проснулся. — Пожалуйста, простите меня, если можете.

Затем он резко повернул лошадь в сторону и ускакал прочь.

Глава двадцатая

ИГДРАЗИЛ

И снова Лиф находился в пути; не в первый раз его жизнь изменилась так внезапно, но впервые он не знал, от чего бежал. Мальчик знал только одно: остаться вместе с азами он не может и скорее умрет, чем вернется в Азгард, в этот удивительно красивый, но чужой для него мир.

Золотые копыта Слейпнира быстро мелькали в воздухе. Конь нес его со скоростью ветра. Скудная приграничная полоса Йотунхайма давно осталась позади, но разыгралась буря, и стало еще холоднее. Рассвело. Чудо-конь резво мчался вперед по заснеженным равнинам Мидгарда, не выказывая при этом ни малейших признаков усталости. Лиф же, наоборот, был погружен в уныние и закоченел от холода. Он вцепился в сбрую Слейпнира, чтобы не выпасть из седла. Только когда наступили вечерние сумерки и небо затянула серая дымка, жеребец поскакал медленнее. Сначала он перешел из галопа в размеренную рысь, а потом совсем остановился.

Вздохнув, Лиф соскользнул с сто спины, упал в снег и остался лежать, пока ветер и сырость не проникли сквозь его одежду. Когда мальчик встал, он стучал зубами от холода и чуть не падал от усталости.

Кругом простиралась широкая, сплошь покрытая снегом равнина, выглядевшая мертвой и голой. Ветер выл с той же силой, что и днем, заставляя мелкий, как порошок, снег кружиться вихрями над землей. От холода было трудно дышать. Кое-где над равниной возвышались скалы или уродливые деревца, на сухих ветвях которых саваном лежал снег.

Лиф испугался. Во что превратился Мидгард? Он пережил много зим на побережье, некоторые из них были суровыми, но эта…

«Да, — с ужасом подумал он. — Эта зима принесла с собой смерть». Несмотря на непрестанный вой бури, кругом была зловещая тишина. Казалось, земля умерла. Единственным живым существом, кроме Лифа, был Слейпнир.

Слейпнир стоял рядом с ним и смотрел на Лифа печальными глазами. Из ноздрей его вылетали маленькие серые облачка пара, но дыхание коня было ровным, словно он не проскакал галопом множество миль, а весь день провел в теплой конюшне. Темные глаза Слейпнира, казалось, что-то говорили мальчику, просили что-то сделать, и их кроткий взгляд был более повелителен, чем слова Одина.

Лиф подошел к жеребцу, вытянул руку, чтобы его коснуться, но тот с тихим ржанием отпрянул и вскинул голову. Его копыта взрыли снег, из-под которого показалась твердая выжженная земля.

Мальчик сделал еще шаг и услышал плеск воды.

Лиф остановился как вкопанный. Слейпнир отступил от него еще на шаг, и мальчик заметил, как позади коня сверкнул узкий, но бурный ручей. «Это совершенно невозможно, — подумал Лиф, — ведь кругом так холодно, что даже замерзает дыхание».

Почему-то мальчик был уверен, что минуту назад ручей еще не существовал.

Он остановился, огляделся, словно ожидая других чудес, затем снова обратил взгляд к ручью и робко сделал первый шаг. Вид прозрачной воды, от которой поднимались тонкие облачка пара, пробудил в нем жажду. Поколебавшись немного, мальчик медленно подошел к ручью, опустился на колени в снег и зубами сдернул с рук перчатки. Когда он погрузил руки в воду, они дрожали. Но только одно мгновение. Вскрикнув, он вытащил их: ручей был так горяч, что его окоченевшие пальцы пронзила боль.

Лиф присел на корточки и удивленно посмотрел на воду. Вдруг он засмеялся. Ну и глуп же он был! Воображал, что это чудо, но разгадка ручья была так проста! Ручей брал начало от горячего источника, которые в Мидгарде встречаются на каждом шагу и извергают грязь или почти кипящую воду. Некоторые из них бывают такими большими, что их надо обходить за пятьдесят шагов, чтобы не ошпариться. Он покачал головой, удивляясь своей глупости, а потом осторожно погрузил в воду руки до локтей. В первую минуту ему было больно, но Лиф стиснул зубы и подождал, пока жгучее тепло распространится по рукам вверх, до плеч. Он еще долго сидел у ручья и вволю напился горячей воды, хотя на вкус она была довольно неприятной.

Когда он встал, Слейпнир убежал вниз по ручью и теперь пил, погрузив морду в воду. Лиф окликнул его, но, вместо того чтобы вернуться к мальчику, жеребец отошел от него еще дальше и снова остановился.

Лиф позвал коня снова, но тот пошел в противоположном направлении. Иногда он оглядывался на Лифа, и в его темных глазах сверкала насмешка.

«Если это игра, то жеребец выбрал неподходящее время», — с досадой подумал Лиф.

Но он сдержал гнев и не выругался, хотя недоброе слово вертелось у него на языке, и по глубокому снегу стал пробираться к белому жеребцу. Но тот поскакал дальше.

Лиф остановился и изо всех сил выкрикнул имя Слейпнира. Конь спокойно опустил морду в воду и сделал еще один глоток. Затем он с ржанием, похожим на смех, вскинул голову так, что его длинная грива затрепетала на ветру, и побежал дальше.

Так они продолжали двигаться вдоль берега ручья. Лиф был взбешен. Он снова позвал Слейпнира и во весь дух помчался вслед за ним. Конь с такой же скоростью побежал от него, иногда останавливаясь, если расстояние между ним и мальчиком становилось слишком велико. Когда Лифу это надоело и он готов был сдаться, конь оглянулся на него и остановился, но едва мальчик отдохнул и снова побежал вслед за ним, Слейпнир бросился прочь.

Они пробежали больше мили по снежной и ледяной пустыне, когда впереди них появился туман. Сначала Лиф едва его замечал, но потом он превратился в плотную серую пелену, ледяной сыростью ударившую в лицо мальчика. Силуэт Слейпнира превратился в танцующий призрак.

Лиф остановился. Его сердце громко стучало. Вдруг он испугался. В тумане повеяло теплом и послышались странные, но знакомые звуки: плеск воды, тихий шорох ветра в вершинах деревьев, пение птиц… Лиф вздрогнул. Туман становился все гуще. Вместе с шорохами появились запахи цветов, но мальчик ничего не видел. Вокруг него клубились серые облака, кружились тени, которые вряд ли принадлежали живым существам. Иногда что-то мягко и легко касалось его щеки и исчезало, когда мальчик пытался схватить это рукой.

Лиф робко сделал еще шаг и остановился. Под ногами был уже не снег, а мягкая трава. Он отчетливо услышал пронзительный крик совы и вслед за ним близкое хлопанье крыльев. Мимо него в тумане мелькнула тень.

И вдруг клубы тумана рассеялись, словно их разогнал ураган.

Лифа ослепил яркий солнечный свет. Он зажмурился, поднял руку к глазам и замер от удивления.

Мутное серое небо, заснеженная равнина, холод и буря, черные острые камни — все исчезло! В нескольких шагах от него стоял Слейпнир и на цветущем лугу щипал сочную зеленую траву, появившуюся на месте выжженной земли. Было тепло. Лиф услышал вдалеке веселое щебетание птиц. Дымящийся, окруженный ледяной кромкой ручей теперь стал шире. Чистой сверкающей лентой он причудливо изгибался среди травы.

Лиф растерянно огляделся по сторонам. Туман бесследно исчез. Позади мальчика раскинулось цветущее лето. В тридцати — сорока шагах от него неподвижно блестело озеро, похожее на большое круглое зеркало. Лишь на другом его берегу что-то бурлило и клубилось — там по камням бежал еще один ручей и маленьким водопадом впадал в озеро. Берега водоема окружали цветущие кусты и высокие, густые деревья.

Но Лиф этого не замечал, его взгляд приковало к себе необычное дерево. Оно росло на противоположном берегу озера. Лиф никогда не видел дерева выше и красивее. Его можно было бы назвать патриархом всех деревьев, настоящим великаном, возвышавшимся над озером, как гора. Его массивный черный ствол покрывали черные бугры сучьев, а сияющая крона застилала небо, насколько хватало взгляда. То, что Лиф принял за шорох леса, на самом деле оказалось шорохом листвы единственного дерева, которое было старо как мир и, наверное, старше самих богов. Оно стояло здесь уже тогда, когда Мидгард был еще пустыней, и будет стоять после того, как исчезнет человеческий род и память о нем растворится в потоке времени.

— Игдразил, — прошептал Лиф. В этом не было никаких сомнений. Слейпнир намеренно привел его сюда. Это единственное место, где он может найти ответы на мучившие его вопросы.

К Игдразилу, Ясеню Мира…

Мальчику понадобилось немало времени, чтобы обогнуть озеро, которое оказалось довольно большим. Теплый воздух, в первый момент показавшийся Лифу приятным, очень скоро разморил его. Он сбросил с себя меховую накидку, а затем плащ. Но все равно вымок от пота, когда достиг противоположного берега озера.

Лиф снова захотел пить. От горьковатой воды ручья его тошнило, он наклонился к озеру, чтобы зачерпнуть воды. Но не стал. Что-то его удержало: неслышный голос, который нашептывал, что эта вода не годится для питья.

Мальчик растерянно встал и пошел сам не зная куда, гонимый нарастающим беспокойством. Он пришел к озеру не случайно.

Вскоре он услышал голоса, смех, тонкое жужжание и стук, показавшиеся ему знакомыми. Он огляделся, зашагал прямо к дереву и влез на один из его толстых корней, твердый как камень и высотой в человеческий рост.

Перебравшись через корень, он увидел пещеру. Ограниченная снаружи изгибом мощного корня, внутри она была очень просторна. Рядом журчал ручей. В пещере стояла высокая деревянная прялка, от которой и исходило жужжание. Перед ней на узловатых ответвлениях корня сидели три женщины. Хотя Лиф находился от них довольно далеко, он смог разглядеть их лица — лица дряхлых старух. Его удивило, что старухи занимаются такой тяжелой работой, — нити, которые они пряли, были толщиной с канат. Эти нити свешивались с кроны ясеня — со стороны казалось, будто они падали с неба, — а затем, пройдя переплетение корней, уходили в пещеру, где их сматывали ловкие руки женщин. Лиф был уверен, что ничем не выдал своего присутствия. И все-таки женщины его заметили. Они на минуту прекратили работу, затем одна из них повернула голову и по-старчески медленно и устало поднялась с места.

— Сестры, поработайте немного за меня, — сказала она. — Пришел гость, я должна о нем позаботиться.

Лиф расслышал ее слова так ясно, словно стоял рядом. Когда старуха вышла из пещеры, он ее сразу узнал.

Это была норна Скулд.

«Значит, другие женщины — ее сестры, Урд и Вердани, — с благоговейным удивлением подумал Лиф. — Вместе они день за днем прядут нити судьбы».

Норна подошла к мальчику. На ее морщинистом лице появилась улыбка.

— Значит, ты нашел путь, — сказала она.

— Не я… Слейпнир… — засмеялся Лиф.

— Слейпнир? — Скулд встала на цыпочки, чтобы выглянуть из-за его плеча, — Тебе его дал Один?

Лиф не ответил, но Скулд, казалось, все поняла и лукаво улыбнулась. Она шагнула к Лифу и положила ему руку на плечо.

— Ясно, — усмехнулась она. — Один не знает, что ты его взял.

— Боюсь, теперь уже знает, — вздохнул Лиф.

Норна засмеялась.

— Дитя мое, не мучай себя понапрасну, — сказала она. — Ты не смог бы прискакать сюда на Слейпнире, если бы жеребец этого не хотел. Иногда животные бывают мудрее хозяев. Ты опоздал, — вдруг переменившимся голосом добавила она. — Лифтразил давно был здесь.

— Лифтразил? — Лиф испугался. — Здесь?

— Конечно, — спокойно ответила Скулд. — А как ты думал? Это озеро Урд. За той прялкой я и мои сестры плетем кружево судьбы людей и богов. Если в будущем вам назначено определить судьбу мира, то куда же вам идти, если не в кузницу судеб?

Судьба… Снова это слово. Лиф так часто его слышал в последние месяцы, что привык связывать с ним только плохое.

Мысли Лифа, очевидно, отразились на его лице, так как Скулд сказала:

— Сейчас ты ропщешь на судьбу, не правда ли? Тебе она кажется жестокой и несправедливой. И ты не хочешь, чтобы она исполнилась.

— Не совсем так, — прошептал Лиф. — Разве вы не можете ее изменить? — спросил он. — Ты и твои сестры?

— Мы? — Скулд выговорила это слово с таким удивлением, словно Лиф попросил ее достать солнце с неба. — Нет, Лиф, это не в нашей власти.

— Но вы же…

— Мы плетем нити судьбы, это так, — ответила Скулд. — Но не по своему усмотрению. Мы должны придерживаться заранее предусмотренного узора; Будь это даже иначе — что мы могли бы сделать? Помешать Последней Битве? Убить Суртура и его огненных великанов, а азов снова сделать непогрешимыми богами, которыми они когда-то были? Плетение времен — это очень тонкое занятие, Лиф, и куда более сложное, чем ты себе представляешь. Если мы вмешаемся в его узор, то может оказаться, что вреда от этого будет в тысячу раз больше, чем пользы.

— Неужели это плохо — стремиться помешать войне? — спросил Лиф.

— Возможно, — ответила Скулд. — Кто знает, может быть, победят Один и его азы — и мир очистится от пагубного влияния Суртура, о чем мечтают люди. Возможно, эта Последняя Битва необходима как лихорадка, которая выжигает из тела болезнь. Не исключено, что Один проиграет — и весь мир будет разрушен… Все возможно, — помолчав, продолжила она, словно задумавшись на минуту, стоит ли говорить об этом Лифу. — Возможно, после азов и людей будут жить другие или весь мир сгорит дотла, а потом появится новый народ, который будет лучше них. Если мы вмешаемся, этот народ, может быть, никогда не родится.

— Может быть? — переспросил Лиф, — Разве вы точно не знаете?

Скулд покачала головой:

— Никто не знает, что принесет будущее, даже мы. Мы чувствуем приближение каких-то событий, иногда мы видим то, что оказывается вскоре почти неизбежным. Но только почти. — Она повернула назад и указала на прялку, за которой сидели ее сестры и терпеливо работали. — Время похоже на лен, который мы прядем, Лиф. Оно пробегает через наши пальцы, и мы — первые, кто видит возникающий узор. Иногда мы вправе вмешаться — когда нити грозят запутаться или оборваться. Но даже мы не знаем будущее. — Она мягко улыбнулась. — Ты пришел сюда, потому что ты в отчаянии, — продолжила она. — Ты потерял все, что любил, и думаешь, что нет больше выхода.

— А он есть?

— Выход есть всегда, — серьезно произнесла Скулд. — Нет ничего предопределенного заранее. В руках каждого человека находится возможность определять свою судьбу. Иногда эта возможность больше, иногда меньше. Если ты хотел получить этот ответ, то ты пришел не напрасно. Но больше ничем я тебе помочь не могу. Нам запрещено вмешиваться в жизнь смертных. Что ты теперь будешь делать? — спросила она.

— Я не знаю, — признался Лиф. — Я уже не знаю, что будет правильным, а что нет.

— Я не могу дать тебе ответ на этот вопрос, — ответила Скулд. — Ты должен найти его сам.

— Не может быть, чтобы все так ошибались…

— Кто? — спросила Скулд. — Один и азы, которые верят, что ты и Лифтразил решите их судьбу? — Она покачала головой. — Нет. Они не ошибаются. Что бы ты ни делал, ты, Лиф, — их судьба, а Лифтразил — судьба сынов Огненного Царства. Но какой она будет, решите только вы, и больше никто.

— Такой же ответ ты дала и Лифтразилу?

Скулд заколебалась, затем покачала головой:

— Лифтразил приходил ко мне с другим вопросом, Лиф.

— С каким?

Скулд улыбнулась:

— Мне запрещено говорить это. Пойдем со мной.

Лиф на почтительном расстоянии последовал за норной от пещеры вдоль одного из корней, пока за его спиной не скрылось озеро.

Наконец они достигли покрытого мхом колодца, такого же старого, как сами норны. Скулд указала рукой на него и остановилась.

— Что это? — спросил Лиф.

— Колодец Урд, — ответила Скулд. — Он знает ответы на все вопросы. Но только вопросы ты должен задавать точные. Зачерпни воды — и ты узнаешь все, что хочешь.

Лиф заколебался, но потом медленными шагами подошел к колодцу. Сердце взволнованно билось, когда он перегнулся через край. В глубине колодца царила тишина и темнота, от него исходил приятный запах мха и свежей воды.

Дрожащими руками он ухватился за ворот и повернул его. Позеленевшая пеньковая веревка натянулась, и через секунду над срубом закачалось ведро, до краев наполненное прозрачной, слегка золотистой водой.

Мальчик хотел уже погрузить в нее руки, но Скулд повелительным движением остановила его.

— Подумай хорошенько, о чем ты спросишь, — сказала она. — Колодец ответит только один раз. У тебя есть время, пока вся вода не вытечет сквозь пальцы.

Лиф кивнул, закрыл на секунду глаза и зачерпнул ладонями воду. Она была теплой и необычайно мягкой, как шелковистый мох. Лифу было очень приятно держать воду в ладонях.

«Спрашивай меня, человеческое дитя, и я тебе отвечу», — почудился ему голос из колодца.

— Война… — запинаясь, произнес Лиф, — Неужели никак нельзя ей помешать?

«Нет, — ответил колодец. — Это судьба азов. Сумерки Богов уже начались».

— Спрашивай скорее, Лиф! — торопила его Скулд. — Ты хотел задать колодцу не этот вопрос.

Лиф кивнул. Вода просачивалась сквозь его пальцы. Он плотнее сжал ладони, но все равно не мог ее удержать. Струйка лилась медленно, но неуклонно. Время Лифа истекало. Но ему было трудно говорить, может быть, потому, что он боялся ответа.

— Почему? — тихо спросил он. — Почему они сражаются?

«Для этого нет причин», — прошептал колодец.

— Почему же тогда они это делают? — спросил он. — Они боги! Они должны быть мудрее людей!

«Они ваши боги, — ответил колодец. — Вы их создали, а не они вас. Как они могут быть лучше вас?»

Сквозь пальцы Лифа пролились последние капли воды, его руки стали сухими. Он получил все ответы, которые хотел.

Когда мальчик обернулся, норны Скулд рядом не было, а вместо нее стоял Слейпнир. Позади седла, тщательно связанные, лежали плащ и меховая накидка Лифа.

Лиф подошел к жеребцу, взял его за уздечку и вскочил в белое кожаное седло.

— Беги, Слейпнир, — сказал он. — Отвези меня домой. Здесь мне уже нечего делать.

Слейпнир так и сделал.

После езды, занявшей остаток вечера, ночь и следующее утро, перед ними появилось побережье и хутор. Чудо-конь пересек весь Мидгард, сначала с востока на запад, а затем до крайнего севера — поездка, которая вместо многих месяцев продолжалась только несколько дней, — и только теперь начал проявлять заметную усталость. Его дыхание ускорилось и стало прерывистым, а когда он взобрался на последний холм перед рыбацким хутором, то чуть не падал с ног.

Наконец Лиф добрался до дома. Под его ногами раскинулось побережье и маленький, состоящий из трех домов хутор.

Жеребец медленно спустился с холма, Лиф его не торопил. Отсюда три года назад все и началось. По этому склону Лиф когда-то гнал домой коров, за ним лежал берег океана, где мальчик впервые увидел корабль «Нагельфар», а в этом лесу он встретил Бальдура, и волка Фенрира…

Пока жеребец нес его к родному дому, Лиф в мыслях заново пережил свое прошлое: вот он убежал отсюда, его преследовали волки, а потом и собственный брат, он встретил альба Ойгеля и норну Скулд… Затем перед его глазами встали картины нападения на корабль, Огненное Царство и побег из него в холодные глубины преисподней, годы жизни в Азгарде и путь сюда. Круг замкнулся.

За последние несколько часов, когда он скакал по опустошенной холодом и войнами земле, мальчик понял, что имел в виду голос из колодца, когда говорил, что война неизбежна. В сущности, она уже началась. Мидгард лежал на смертном одре. Здесь неистовствовала зима. Леса и луга застыли от холода, и даже широкие реки превратились в сверкающие глыбы растрескавшегося льда. Птицы падали с неба, замерзая на лету. Все, что убереглось от стужи, разрушили люди своими войнами.

Лиф не раз встречал по пути горящие поселки и проходил по полям, усеянным убитыми, которых еще не успел засыпать снег.

Мужчины и женщины, старики и дети убивали друг друга. Мидгард умирал медленной, мучительной смертью.

Когда мальчик приблизился к хутору, его поразила тишина. Хотя кругом выл ветер и волны с грохотом ударялись в толстую кромку льда, на самом хуторе было необычно тихо. Из трубы не вился дымок, снежный покров перед домом был совершенно чист и незатоптан. «Даже здесь…» — с ужасом подумал Лиф. До последнего момента он надеялся, что, едва он окажется дома, все будет хорошо. Но он жестоко ошибся. Хутор Озруна не мог остаться нетронутым, когда весь мир был охвачен пожаром. Просто удивительно, что дом и оба сарая вообще сохранились, и Лиф предчувствовал, что внутри них не будет убитых. В этом доме наверняка не было ни битв, ни убийств, ни грабежей, как во многих других поселках, через руины которых Лиф недавно проезжал. Скорее всего, Озрун, Фьелла и оба их сына просто ушли, видя, что зима не кончается и жизнь вокруг них становится невыносимой.

Лиф спешился, повел Слейпнира через двор к сараю и толкнул деревянную дверь. Она разбухла и заклинила, и ему пришлось с усилием ударить в нее плечом, чтобы в образовавшийся проем войти самому и ввести коня. Слейпнир облегченно вздохнул. В сарае было холодно, но стены защищали от пронизывающего ветра. В углу лежала небольшая охапка сена, на которую усталый жеребец тут же лег.

Мальчик вспомнил, что он голоден. Он не верил, что в доме найдется какая-то еда, ведь если Озрун и его семейство действительно ушли, то наверняка они все взяли с собой, даже запасы пищи. Лиф вышел из сарая, тщательно прикрыл за собой дверь и направился к маленькому дому.

При виде жилища его охватило странное чувство. Только сейчас он заметил, как тесен дом — чуть больше хижины. Озрун в свое время строил его долго, но, судя по всему, ему не хватало мастерства.

Когда Лиф вошел в дом, навстречу ему ударила волна сухого, застоявшегося воздуха. Там было темно и далеко не так холодно, как он ожидал. Мальчик снял меховую накидку и бросил ее на стул.

Через минуту его глаза уже привыкли к серому, сумеречному свету, царившему внутри комнаты. Пустота дома его разочаровала, хотя он не ожидал увидеть ничего иного.

Дом был покинут, и уже давно. Повсюду лежала пыль, стены покрывал слой инея. Кругом стояли открытые сундуки; шкафы и полки опустели, одеяла с кроватей исчезли. Лиф облегченно вздохнул. Значит, семья Озруна не бежала в панике, а просто ушла.

Он снял плащ, повесил его в углу и пошел в другую комнату. Там он тоже ничего не нашел. Наконец он полез вверх, на чердак. Там на узкой, покрытой шкурой кровати лежала старуха Скалла.

Она была мертва.

Она лежала мирно, как будто спала. Ее кожа пожелтела, тело закоченело от холода, но лицо выглядело спокойным.

Скалла никогда не была добра к мальчику — за исключением последнего вечера. Может быть, она ни к кому на свете не была добра, но Лиф воспринимал ее как часть своей жизни. По-видимому, она скончалась просто от старости, ведь ей было немало лет. Ее бледное, мертвое лицо пробудило в мальчике воспоминание о том, чего он так боялся: Вечная Зима, азы, огненные великаны… его судьба. Лиф вдруг почувствовал себя так, словно собственными руками убил эту женщину.

Он настолько погрузился в горестные мысли, что даже не услышал, как позади него раздались шаги. Лишь в последний момент он испуганно вздрогнул и вскочил.

За его спиной появился молодой светловолосый мужчина, одетый в ветхие шкуры, с огромной дубиной в руке. Присутствие Лифа поразило его не меньше, чем мальчика его внезапное появление.

Лиф узнал его.

— Свен! — удивленно воскликнул он. — Ты? Ты… еще здесь?

Сын Озруна вздрогнул. Его взгляд скользнул по лицу Лифа, его доспехам и мечу. Лиф понял, что Свен его узнал, но не поверил своим глазам.

— Лиф? — прошептал Свен. — Это ты?

Лиф кивнул. Он хотел подойти к Свену, чтобы заключить его в объятия, но Свен попятился и поднял дубину.

— Не двигайся! — закричал он. — Еще один шаг — и я тебя ударю!

Лиф остановился.

— Что с тобой? — растерянно спросил он. — Я же тебе не враг! Я Лиф!

Он снова шагнул к Свену, но тот, продолжая пятиться, взмахнул дубиной.

— Стой! приказал он. Я слишком хорошо знаю, кто ты такой, Лиф. Не приближайся ко мне, а то я наверстаю то, что не успел сделать три года назад, и убью тебя па месте.

Лиф остановился.

Да что с тобой? — недоуменно спросил он. — Ты боишься меня? Почему?

— Боюсь? — Свен засмеялся. — Нет! Я тебя ненавижу! Мы все тебя ненавидим! Жаль, что ты не утонул в своей лодочке! И зачем отец вытащил тебя на берег? Лучше бы он оставил тебя на корм рыбам!

— Я не понимаю, — пробормотал Лиф. — Что я вам сделал?

— Что ты сделал? — вспыхнул Свен и указал на мертвую Скаллу. — Посмотри на нее! Ты доволен? Это ты ее убил — ее и всех остальных.

— Всех остальных? — повторил Лиф. — Ты имеешь в виду…

— Я последний, — перебил его Свен. — Мьёльн умер от простуды в первую зиму после твоего ухода, а через год мы покинули хутор, потому что еще надеялись где-нибудь найти приют и пищу.

— Но вы вернулись.

Свен раздраженно покачал головой.

— Не мы, — сказал он. — Я один. Отца убили разбойники, когда хотели украсть у него плащ и сапоги. Мать через несколько недель умерла от горя. Остался только я.

— Умерли? — пролепетал Лиф. — Они все умерли?

— Они на твоей совести, — с ненавистью произнес Свен. — Они и тысячи других людей. Прежде чем вернуться сюда, я немало походил по Мидгарду и немало повидал. Повсюду войны. Где зима не уничтожила урожай и буря не унесла плодородную землю, люди ополчились друг на друга из-за куска хлеба или теплого одеяла!

— Но я в этом не виноват! — закричал Лиф.

— Не виноват? — злобно усмехнулся Свен, — Неужели? Разве не ты — Лиф, брат Лифтразила? Разве не ты — тот мальчик, которому суждено появиться ниоткуда и возглавить азов, когда настанут Сумерки Богов? Разве не о тебе сказано, что ты решишь судьбу Мидгарда? Что ж, — горько добавил он, — ты ее уже решил. Из всех людей, населявших Мидгард, уцелели немногие, и они единодушно проклинают тебя, Лиф!

— Это неправда, — пробормотал мальчик.

— Они тебя ненавидят, — продолжил Свен. — Все было хорошо, пока не появился ты. Когда ты ушел, зима не кончилась. Ты разрушил наш мир, Лиф.

— Но я… — Лиф не сводил глаз со Свена. «Ты разрушил наш мир, Лиф, — звенел в его голове голос Свена. — Ты разрушил наш мир. Все было хорошо, пока ты не появился».

«Но все это сделал не я, — в отчаянии подумал он. — Ведь именно боги начали войну, потому что думали, что это их судьба. Я тут ни при чем!»

Затем он услышал другой голос — голос из колодца Урд: «Это ваши боги. Вы их создали. Как они могут быть лучше вас?»

Теперь, стоя напротив Свена рядом с мертвой Скаллой, он вдруг понял, что хотел сказать ему колодец норны. Боги таковы, какими их создали люди: азы, с одной стороны, и огненные великаны Суртура — с другой. Сердца богов были полны ненависти и мести, потому что люди, создавшие их силой мысли и пробудившие к жизни молитвой, были точно такими же. «И если это так, — думал он, — тогда, возможно, будет справедливо, если они закончат свое существование так же, как и их боги. Азы только доведут до конца то, что с древнейших времен начали люди».

Не сказав больше ни слова, он повернулся, прошел мимо Свена, выбежал из дома и бросился к сараю. Дверь сарая была наполовину открыта, на снегу появились новые следы. Лиф не удивился, когда в сумерках сарая заметил движущуюся тень, которая вышла ему навстречу. Следом за этой тенью появилась вторая. Мальчик остановился и молча смотрел на обоих азов.

— Ну, Лиф, — помолчав, произнес Один, — ты решился?

— Да, решился, — ответил он.

Один кивнул, обернулся и поднял руку. Через секунду белое сияние снега поблекло под многократно превосходившим его блеском Бифрёста, опустившегося с неба крутой огненной радугой неподалеку от них.

Они сели на лошадей и поскакали вверх по радуге обратно в Азгард, навстречу Последней Битве.

Глава двадцать первая

ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Под их ногами, как огромное, темное, многоногое животное, лежало войско. Оно медленно двигалось, словно ползло по направлению к золотисто-зеленой опушке леса. Над чешуйчатым панцирем этого животного воздух мерцал, как тонкий, не до конца рассеявшийся утренний туман, и если хорошенько прислушаться, то можно было услышать глухой шум и бормотание голосов, смешивающихся с шорохами леса. Лиф знал, что безобидное впечатление от войска обманчиво, потому что рассматривал его издалека. Тем не менее в нем была некая красота, подобная красоте океанского прилива, извержения вулкана или лесного пожара, если наблюдать это с безопасного расстояния.

Войско, похожее на чешуйчатое животное, состояло из многих тысяч воинов. Сжигая и убивая все на своем пути, оно двигалось по вечнозеленой равнине Азгарда, оставляя позади себя кровь и смерть. Тихое бормотание, звучавшее как шум далекого морского прибоя, было рокотом битвы — боевой клич, вырывавшийся из множества грубых глоток, звон стали, стук дерева и исступленное ржание лошадей. И все-таки это сражение было только прелюдией. Настоящая, решающая битва еще не началась.

Лиф обернулся. Рядом с ним, на самой высокой башне Гладсхайма, стояли Один, Тир, Геймдал и Тор.

Гладсхайм был последней из двенадцати крепостей азов. Другие уже пали.

Стены Химинбьёрга рухнули под первым натиском войска великанов. Идамир превратилась в дымящиеся развалины, та же участь постигла крепость Трудхайм, слывшую, по словам Тора, неприступной, и другие жилища азов, встретившиеся войску Суртура на его пути к сердцу Азгарда. Сражений как таковых не было. После падения Химинбьёрга по приказу Одина азы оставили свои крепости и вместе с воинами и прислугой отправились сюда, поэтому стены Гладсхайма теперь были набиты до отказа людьми и животными. Лиф чувствовал, как тяжело было всем, особенно Тору, сдать свои жилища без боя, но решение Одина оказалось единственно верным. Если бы они маленькими группами выступили против огромного войска великанов и демонов, то совершили бы роковую ошибку и заранее обрекли бы себя на поражение. У азов оставалась одна-единственная, хотя и крошечная, возможность: собрать вместе свои силы и в открытом сражении победить полчища Суртура.

С тех пор как в канун битвы Один с Лифом вернулись в Азгард, в душе мальчика произошли большие перемены. После разговора со Свеном в его душе умерло что-то важное, ответственное не только за доброту и человечность, но и за страх смерти. Думая о предстоящем сражении, он уже не испытывал ужаса. Издалека все выглядело мелким и неважным. «Неужели те крошечные точки, которые двигаются взад и вперед, как пылинки на ветру, — это огненные великаны Суртура?» — думал мальчик. Такое сравнение казалось ему смешным.

Но одна из пылинок была Лифтразилом, его братом. Скоро с мечом в руках Лиф будет сражаться против него, и они попытаются убить друг друга.

— Долго еще ждать? — спросил Геймдал.

Прежде чем ответить, Один посмотрел на восток. С высокой башни Гладсхайма был виден каждый уголок Азгарда, даже гигантские осколки льда, оставшиеся от стены Трима. Оказалось, что его стена была построена не только изо льда и холода, но и из доверия. Таким образом, сами азы лишили ее прочности. Она рухнула тогда же, когда и Химинбьёрг. Лиф это видел собственными глазами. Вчера вечером он с Одином и Геймдалом наблюдал отсюда за штурмом крепости Бифрёста. Крепкие стены разбились, как стекло, едва войско Суртура начало брать их приступом.

— Недолго, — помолчав, пробормотал Один. Он поднял руку и указал на восток. Если приглядеться, то там, за обломками льда, можно было увидеть на море несколько черных точек. Это наступала вторая половина войска Суртура, прибывшая сюда вместе с боевым флотом, во главе которого плыл черный корабль «Нагельфар». Лиф уже несколько минут следил за ними. На светло-голубом бархате моря судна выглядели как грязные черные пятна. Он недоумевал, чего ждут азы. Будь он на их месте, то приказал бы войску отправиться в Вигрид, прежде чем к противнику примкнет подкрепление с моря.

Но и терпению Одина, видимо, пришел конец. Внезапно он обернулся назад и сделал жест Геймдалу и Тиру, после чего оба молча удалились. После этого он приказал остальным азам следовать за ним.

Они поспешно спустились по каменной винтообразной лестнице и направились в Валхаллу. По пути им часто встречались воины — мужчины и женщины в блестящих доспехах, валькирии, альбы, ваны и другие народы — союзники, о которых Лиф ничего не слышал. Не все они были похожи на людей. В самой Валхалле была огромная толпа. Тору пришлось силой пробивать путь для себя и Одина к трону. Лиф напрасно пытался оценить, сколько вооруженных воинов вмещал в себя Гладсхайм. Он заторопился вслед за Одином, оглядываясь по сторонам. На них глядели тысячи лиц, и в каждом из них Лиф читал одинаковое сочетание страха и решимости принять бой; Его удивляло, что ничего подобного не испытывал он сам. Он не чувствовал ни страха, ни гнева. «Это ты разрушил наш мир», — сказал ему недавно Свен.

Один опустился на трон, но сразу же встал и поднял руку. В зале, битком набитом воинами, наступило глубокое молчание. Взгляды были обращены на главу азов, и только Геймдал смотрел на Лифа. От взгляда Геймдала по спине Лифа пробегала дрожь. Поэтому он поспешно отвернулся и снова посмотрел на Одина.

— Друзья! — негромким, но отчетливым голосом начал Один. — Союзники из народов альбов, карликов и ванов, наши воины, валькирии и все остальные, кто поспешил явиться сюда из новых миров, чтобы помочь нам в нашей Последней Битве! Момент настал. Корабли Суртура приближаются к берегу. Его войско, состоящее из великанов и демонов, достигло Вигрида. Мы будем драться. Святая земля Азгарда была осквернена кровью невинно убитых, и еще больше крови и слез прольется, прежде чем битве настанет конец. Только немногие из нас останутся в живых после сражения, но мы будем бороться не только за себя, но и за судьбу мира. Основанное на страхе владычество Суртура не должно укрепиться, даже если за это нам придется заплатить жизнями! — Он замолчал, взял белый щит с изображенной на нем руной Хагал, другой рукой схватил копье Гунгнир и мощным движением потряс обеими руками. — Время последней Битвы наступило! — закричал он. — Геймдал, труби в горн Гьяллар и созывай воинов на Последнюю Битву! За Азгард!

И, как эхо, из тысяч глоток к нему вернулся клич, который воины приняли и повторили:

— За Азгард! За Азгард! За Азгард!

Клич разнесся во все стороны, пробежал по залам и прихожим Гладсхайма и вернулся назад. Крепость задрожала от крика тысяч людей.

Один спустился со своего трона, дал Лифу знак последовать за ним и направился к узкой боковой двери, охраняемой вооруженными до зубов валькириями. Через небольшую лестницу они вышли в один из многочисленных внутренних дворов Гладсхайма, где уже стоял жеребец Одина Слейпнир, могучий боевой конь Тора и небольшая, вся покрытая белым железным панцирем лошадь для Лифа. Когда они сели на коней и проехали через ворота, к ним присоединилась сотня сверкающих золотом валькирий. Пока они пересекали лабиринт зданий Гладсхайма, все больше всадников присоединялось к ним. Очень скоро их свита превратилась в настоящее войско — не меньше четырехсот всадников окружили непробиваемым живым щитом Одина, Тора и Лифа.

— Открыть ворота! — приказал Один.

Гигантские бронзовые створки ворот распахнулись, и всадники покинули Гладсхайм. Но не только они. Перед крепостью стояло наготове огромное войско. Множество воинов, подобно стальному потоку, изливающемуся из ворот крепости, устремилось вслед за своим командиром. Тысячи всадников дожидались его перед воротами, а другие тысячи толпой валили из дверей Гладсхайма — войско, которое было даже больше того огромного «чешуйчатого животного», ожидавшего Одина на Вигриде. Каждый из всадников подхватил клич, донесшийся до них из-за стен Гладсхайма, пока их мощный хор не заглушил топот копыт и звон оружия: «За Азгард! За Азгард!» Лавина войска покатилась на восток, через желто-зеленую чашу леса Глазир навстречу войску демонов.

Они двигались не очень быстро. Выехав из Гладсхайма галопом, конница перешла на умеренную рысь: путь до Вигрида был довольно далек, и разумнее было бы поберечь силы людей и животных, а не расточать их в суете и спешке. Тем не менее несколько часов, потребовавшиеся им, чтобы пересечь рощу и выйти на широкую равнину, показались Лифу мгновением. Он немало удивился, когда стена деревьев вдруг отступила и они оказались перед слегка покатым склоном, ведущим к полю сражения.

Поле чернело от доспехов воинов. В войске противника были не только великаны, ряды которых напоминали железный лес, но и другие существа. Здесь собрались все твари преисподней и все чудовища Мидгарда: крылатые, когтистые, саблезубые монстры из легенд и сказок, персонажи страшных историй, о которых люди рассказывают друг другу шепотом, причудливое собрание безобразных гномов и троллей, размахивающих топорами леших и волков-убийц.

Лиф ожидал, что войско остановится и Один отдаст другой приказ, но оно продолжало непрерывно двигаться вперед, лишь немного замедлив скорость. Широким потоком оно выплеснулось из леса, распалось на сотни маленьких групп и превратилось в беспорядочную толпу. Но в наступившем хаосе была своя цель, и через несколько минут Лиф обнаружил, что огромное войско перестроилось в широкий клин с острым, обращенным к противнику углом. Он понял, что этот маневр был отработан заранее, задолго до начала Последней Битвы.

Затем он увидел, как группа всадников, окружавшая его и Одина, начала медленно, но безостановочно от них отставать, пока Лиф не оказался в самом центре огромной армии.

— Что это значит? — заглушая топот войска, воскликнул Лиф. — Разве мы не поскачем на передовую?

— Чтобы наемники Суртура разорвали нас в клочки? — вместо Одина громко ответил Тор.

— Но это же…

— Это разумно! — раздраженно перебил его Тор. — Если люди говорили тебе о воинской доблести и геройстве, то забудь поскорее этот вздор! Если ты или Один погибнете, прежде чем мы встретим Суртура и Лифтразила, битва будет проиграна еще до ее начала!

Лиф захотел возразить, но в эту минуту впереди войска раздался чудовищный грохот и треск. Земля задрожала, словно на нее опрокинулись горы, и поле сражения наполнили звон оружия и крики. Оба войска столкнулись. Лифу показалось невероятным, что он спокойно скачет рядом с двумя азами, в то время как на милю впереди них завязалось ожесточенное сражение.

Однако прошел почти час, пока они добрались до передовой. Клин азов с силой врезался во фланг великанов, нарушив его строевой порядок. Но чудовища Суртура дрались бесстрашно и жестоко, и натиск азов быстро ослабел. Войско Суртура раскололось, но не рассеялось, и очень скоро оба фронта превратились в хаос многочисленных кровавых поединков. Лифу и Одину бросилось в глаза, что твари Суртура снова и снова пытались пробиться к ним сквозь ряды воинов, но живая стена из валькирий и воинов азов выдерживала их атаки, и нападавшие расплачивались за это своими жизнями. Тор беспрерывно размахивал молотом. Мьёльнир как серебряная молния проносился над шлемами валькирий и разбивал великанов и троллей, волков и других чудовищ, оказавшихся на его пути.

Подобным образом сражался и Один. Его копье Гунгнир, поразив противника, неизменно возвращалось снова в руку хозяина.

Наконец продвижение воинов прекратилось. Клин войска азов застыл на месте, как стрела, застрявшая в теле врага. Боевой порядок валькирий начал постепенно разрушаться. Чудовища Суртура все больше проникали в их ряды. Несмотря на то что на одного убитого воина азов или валькирию приходилось более десяти убитых противников, войско азов начало заметно редеть.

Вдруг Тор закричал и указал рукой на юг.

В том месте фаланга демонов расступилась, и сквозь их войско проскакала небольшая группа всадников, возглавляемая великаном в черных латах верхом на гигантском коне.

— Суртур! — закричал Тор. — И Локи с ним!

И правда, рядом с огненным великаном с воплем мчался аз, вооруженный копьем, мечом и щитом. Вслед за ними бежало полчище огромных лохматых волков, впереди которых выделялся крупный, величиной с лошадь, зверь с огненными глазами — Фенрир!

Рядом с ними ползла уродливая рептилия, явившаяся сюда, чтобы помочь своему отцу и брату в Последней Битве против их заклятых врагов, — Йормунгардер, мидгардская змея. «Но где же Лифтразил?» — думал Лиф. Собралась вся элита вражеского войска, её сердце, мозг и кулак, не хватало только самого действенного оружия, брата Лифа, — Лифтразила.

Рука Лифа скользнула к мечу, обхватила холодную рукоятку и судорожно ее сжала. Еще до начала битвы Один говорил, что не разрешит ему участвовать в сражении раньше, чем он встретится с Лифтразилом, и

Лиф не сомневался, что глава азов даже применит силу, чтобы заставить Лифа сразиться с братом.

И вот он наконец его увидел — между боевых коней Суртура и Локи вклинился невысокий всадник, одетый в огненно-красные доспехи и вооруженный таким же мечом и щитом, как и Лиф. Хотя расстояние между братьями было слишком велико, Лиф чувствовал, что они увидели и узнали друг друга одновременно.

И так же одновременно схватились за оружие. Лиф вынул из ножен меч и вдруг перестал замечать, что происходит вокруг него. Он больше не видел ни Одина, ни Тора, не обращал внимания на предостерегающие крики азов и валькирий, а, дав шпоры под бока лошади, с пронзительным криком, подняв меч, помчался вперед. Люди и животные шарахались от него в стороны, и даже волки-убийцы Фенрира сворачивали с дороги. Он несся навстречу брату.

Но Лифтразила он не достиг. За секунду до их встречи оба войска снова столкнулись с таким грохотом, словно началось светопреставление. Повсюду гремело оружие, лилась кровь, в воздухе клубилась пыль, и слышались крики. Лифа чуть не задавила толпа противников. Азы и великаны, валькирии и чудовища, воины азов и тролли смешались в безжа лостной бойне. Впереди Лифа вдруг появился какой-то горбатый тролль и взмахнул дубиной. Мальчик уклонился от удара и одновременно с этим ударил мечом. Тролль рухнул на землю, но, когда Лиф оторвал от него взгляд, Лифтразил исчез в сутолоке лошадей, людей и монстров и больше не появился. Следующие несколько минут Лиф изо всех сил старался отражать атаки противников, и ему было уже не до брата.

Если бы к нему на помощь не пришли валькирии Одина, он бы погиб. Добрая дюжина женщин в золотых панцирях окружила Лифа и попыталась его изолировать от противника, но Суртур узнал мальчика и выслал против него своих самых опасных воинов. Лиф защищался щитом и ударами меча, закалывал и рассекал чудовищ, опрокидывал их на землю, но на месте каждого убитого волка возникали два других, на помощь троллю тут же приходил другой тролль, а каждого сраженного валькириями великана замещало три новых. Войско азов уплотнялось и отступало, число его воинов неуклонно сокращалось, в то время как число нападающих росло.

Вдруг лошадь Лифа поразила стрела. Громко заржав, животное встало на дыбы и рухнуло на землю. Лиф был выброшен из седла; он обхватил голову руками и откатился в сторону, чтобы не попасть под копыта боевых коней валькирий. Какой-то великан подбежал к нему, поднял меч и тут же опрокинулся назад, сраженный в последний момент копьем валькирии. Лиф вскочил, перепрыгнул через убитого великана и сразу же увидел перед собой двух пещерных леших, которые, оставшись без оружия, сражались с еще большей яростью. Он отразил щитом удар когтистой лапы одного из них, а другого ударил мечом в плечо, и тот с воплем упал на землю. В это время один из леших — ростом не выше Лифа, но очень крепкий и приземистый — яростным ударом лапы разнес в куски его щит. Мальчик с трудом выпрямился и остаток щита швырнул в лицо лешему, а когда тот нагнулся, поразил его мечом.

Но битва на этом не окончилась. Наоборот, она только разгоралась. Кругом шла бешеная и ожесточенная резня, борьба смешавшихся с оружием тел. Здесь каждый сражался против каждого, а не только против

своего врага. Зачастую Лиф оборонялся не от одного или двух, а от десятка противников. Он колол, резал, ударял мечом, наносил и сам получал раны. Здесь была уже не битва и даже не война, а ужасное в своем неистовстве и бессмысленности насилие. Чье-то копье пробило панцирь на плече, Лиф был ранен, но не чувствовал боли. Слепо ударив мечом, он вонзил его в тело великана и тут же убил кулаком одного из волков Фенрира. Затем двумя руками поднял меч и стал бешено размахивать вокруг себя.

Натиск окончился так же внезапно, как и начался. Рядом с Лифом упала на землю залитая кровью валькирия, но, умирая, успела вонзить меч в панцирь своего убийцы. Больше врагов не осталось. Горсточка измотанных и раненых воинов Суртура отступила, и круг валькирий и воинов азов снова замкнулся вокруг Лифа, образовав стену защиты.

Кто-то схватил мальчика за здоровое плечо и развернул. Какой-то воин привел ему лошадь и сильными руками усадил в седло, другой принес неповрежденный щит, третий вырвал из рук мальчика зазубренный в битве меч и заменил его на новый.

Лиф огляделся. Неподалеку от него продолжала яростно бушевать битва, но он мог разглядеть, как войско азов все глубже врезалось во фланги врага и почти раскололо армию Суртура. Перевес врага был впечатляющим, особенно когда обе части войска через некоторое время объединились, но прав был Геймдал, говоривший войску перед битвой: каждый из вас стоит многих воинов Суртура. Куда ни глянь, всюду на поле лежали мертвые или раненые воины азов, но число убитых чудовищ и великанов было несравненно выше. На одного сраженного и выпавшего из седла воина в золотых доспехах приходилось четверо или пятеро убитых противников. В этот миг в душе Лифа проснулась надежда, что, может быть, вопреки численному превосходству войска великанов, азы победят.

Но где же Лифтразил? Если Лиф его не встретит и не победит, тогда сражение станет напрасным.

Мальчик выпрямился в седле, чтобы посмотреть вокруг. Его брата нигде не было видно, зато неподалеку от себя он заметил Одина, которого теснила свора волков и великанов.

— Там Один! — закричал Лиф и указал мечом на одинокую фигуру в золотом шлеме. — Помогите ему!

Его охранники немедленно пришли в движение, Лиф устремился вслед за ними. Яростная атака великанов закончилась отчаянным бегством, когда они заметили скачущих на них воинов азов, и Один, отчаянно боровшийся за свою жизнь, в один миг избавился от противников. Он поднял золотое копье и швырнул его в убегающих великанов.

Лиф вплотную подъехал к его лошади, ударил собиравшегося прыгнуть на Одина волка и отразил щитом пущенную в него стрелу.

— Где Тор? — заглушая шум битвы, закричал он.

— Убит! — ответил Один. — Задушен мидгардской змеей!

— Убит? — Лиф от неожиданности застыл на месте.

— Да, — угрюмо подтвердил Один. — Но, умирая, он успел ее уничтожить.

Лиф чуть не потерял дар речи.

— Но… но он не мог… — пролепетал он.

— Не мог — что? — перебил его Один. — Умереть? Увы, Лиф, ты ошибаешься. Здесь происходит Последняя Битва, в которой могут пасть даже боги. А теперь вынь свой меч и отправляйся на поиски Лифтразила, чтобы все случившееся не было напрасным!

Снова задрожала земля. Лиф поднял глаза, и перед ним снова возникло ужасное зрелище. К ним приближались волки. Сотни крупных серых зверей с душераздирающим воем и лаем, брызжа слюной, широкими скачками мчались им навстречу. Впереди них, как мрачный демон преисподней, бежал сам Фенрир — страшный сын Локи!

Один взмахнул Гунгниром и выпустил золотое копье прямо в огромное черное чудовище.

Но оружие не достигло цели. В самый последний момент Фенрир в прыжке развернулся, и длинное лезвие копья только слегка поцарапало ему бок. С оглушительным воплем ярости и боли волк прыгнул на Одина, сбросил его с лошади и вонзил в него зубы.

Лиф замер от страха, когда увидел гибель главы азов. Один так громко и пронзительно закричал, что этот крик, казалось, разрывал ему горло, резко повернулся, схватился обеими руками за меч и, потеряв равновесие, выпал из седла. Он упал прямо на Фенрира, заколов его мечом, словно кинжалом.

Клинок по рукоятку вонзился в загривок волка.

Зверь встал на дыбы, издал последний ужасающий вопль и мертвый рухнул на свою жертву.

Лиф долго смотрел на Одина и огромного волка. Фенрир упал на труп Одина, и со стороны это выглядело так, словно непримиримые противники обнялись после смерти.

Чья-то рука коснулась плеча Лифа.

Рядом с ним появился Геймдал, залитый кровью и в разорванной одежде.

— Пойдем, Лиф, — сказал аз. — Сражение еще не окончилось.

Они сели на коней и ускакали прочь. Один умер, но битва не окончилась, а стала еще яростнее и ожесточеннее. Лиф потерял счет времени. Минуты и часы битвы превратились для него в вечность. Его страх достиг такого предела, что дальше было просто невозможно. Оба войска сцепились друг с другом как бешеные псы, и так же безжалостно, подобно взбесившемуся зверю, дрался каждый воин. Никто не сдавался в плен, не было ни просьб о пощаде, ни геройской гибели, ни взаимовыручки, а только победа или смерть. И неудивительно — ведь эта битва была последней, наступили Сумерки Богов. Лиф давно перестал считать, сколько раз он обрушил на противника свой меч, сколько тварей убил или ранил, сколько ран получил сам. Вдруг посыпался с неба огонь — это летели искры из горящего леса Глазир. Стены Гладсхайма вспыхнули кроваво-красным светом — в последнем бастионе азов начался пожар. Небо затмили клубы черного дыма; окрашенные снизу багровыми отблесками пламени, они казались пропитанными кровью. Лиф видел схватку Суртура с Фреем и гибель последнего от огненного меча великана. Геймдал отчаянно закричал, когда его сын Уллер упал на землю, смертельно раненный тяжелым камнем. Тир погиб в сражении. Следом за ним пали Видар, Браги и, наконец, Ньёрд, а битва все не стихала. Она уже не ограничивалась Вигридом, а бушевала теперь на каждой пяди земли Азгарда. Лес Глазир горел, Гладсхайм погибал в пламени, поле Ид дрожало от топота ног противников, а золотистые реки мира азов окрасились кровью. Лиф снова и снова звал брата. Сам того не замечая, он размахивал мечом и убивал все новых волков, великанов и других чудовищ, но при этом ни на минуту не забывал о брате и громко кричал его имя.

Затем они встретили Локи.

Геймдал пришпорил коня и бешеным галопом понесся к азу-предателю. Локи тут же оставил противника, с которым сражался, и повернулся к Геймдалу.

Лиф пережил страшные мгновения, когда увидел их смерть. Между ними не было поединка, звона мечей, а только чудовищное столкновение, после которого ни один из них не остался в живых. Копье Локи насквозь пронзило Геймдала, но аз продолжал мчаться вперед, пока его конь не врезался в коня Локи, а лезвие его меча не пробило щит заклятого врага Геймдала, поразив всадника в грудь. Оба аза, держа оружие в руках, вывалились из седел мертвыми, даже в смерти вцепившись друг в друга. Поистине их ненависть друг к другу не знала границ.

Лиф поскакал дальше. Он уже перестал что-либо чувствовать, даже горе и страх. «Это ваши боги. Вы их создали. Как они могут быть лучше вас?» Голос из колодца Урд звучал в его голове как злая насмешка. У Лифа осталось одно желание — встретить брата.

— Лифтразил, — шептал он. — Где ты?

Вдруг он увидел Суртура, который размахивал своим огненным мечом, косил ряды воинов азов и валькирий, как траву, а позади него мелькала маленькая огненно-красная фигура — Лифтразил!

Лиф с криком развернул лошадь и поскакал к своему брату. Лифтразил увидел его и поднял оружие, но и на этот раз он не успел достигнуть брата — на пути встал Суртур.

Ни минуты не колеблясь, Лиф напал на огненного великана. Огненный меч Суртура, едва коснувшись щита мальчика, поджег его, но Лиф, не обращая внимания на боль, сделал выпад в сторону великана. Меч Лифа попал в прореху на панцире Суртура и оставил в боку противника глубокую рану. Суртур взвыл от боли и, падая, успел ухватиться за узду лошади Лифа, и она рухнула на колени. Лиф скатился с коня на землю, но едва вскочил на ноги, как перед ним вырос Суртур. Огненный великан был безоружен, но от этого не менее опасен. Его огромные лапищи обхватили тело Лифа. Великан сжал его так, что у Лифа перехватило дыхание, и легко, как игрушку, поднял вверх.

— Вот теперь ты умрешь! — прохрипел Суртур. — И тогда исход битвы решится окончательно! Победа наша!

Давление его страшных рук усилилось. Лиф хотел закричать, но не мог. Он беспомощно болтал ногами, отчаянно вертелся в руках Суртура и даже рукояткой меча сбил с него шлем, но Суртур только смеялся и крепче сжимал руки. Перед глазами Лифа затанцевали красные круги. Он чувствовал, что силы его покидают. Что-то темное, заманчиво мягкое и теплое заволокло его мысли, заглушая боль и страх. Как будто издалека он услышал торжествующий голос Суртура:

— Решено, Лиф — человеческий сын! Победа наша! Последняя Битва выиграна!

И вдруг его ужасная хватка ослабла. Руки Суртура разжались. Лиф тяжело упал на землю и некоторое время не мог встать. Тяжело дыша, он ловил ртом воздух.

Когда красная пелена перед глазами рассеялась, он поднял голову и увидел рухнувшего на колени Суртура. Грубые черты его лица выражали недоверчивое удивление, а руки обхватили копье, торчавшее из его бока.

Копье, которое бросил Лифтразил.

— Ты?.. — прошептал Суртур, — Ты… меня… убил… — Он свалился набок и умер.

Лиф присел. Все вертелось перед его глазами. С каждой секундой боль в груди нарастала. Лифтразил остановился в двух шагах от него и поднял меч.

— Почему ты это сделал? — спросил Лиф.

— Потому что я не должен тебя убивать.

Лиф кивнул.

— Понимаю. Это не входит в предначертание судьбы да?

Лифтразил не ответил, но и не Двинулся с места, когда Лиф медленно встал, нагнулся за своим мечом и поднял оружие.

— Тогда иди сюда, братец, — сказал Лиф. — Доведем битву до конца.

Лифтразил все еще не двигался. Он смотрел на Лифа, и вдруг Лифа поразило странное выражение его глаз. Во взгляде Лифтразила не было ни ненависти, которую он ожидал увидеть, ни даже холодной решимости убить собственного брата, которую он испытывал сам. В глазах брата, к удивлению Лифа, светилось сочувствие.

Лиф с воплем поднял меч и обрушил его на брата, но Лифтразил не отразил его удар и не напал сам, а проворно увернулся в сторону.

— Прекрати, — спокойно произнес он.

Вместо ответа Лиф с яростным криком нанес второй удар, еще более сильный, чем первый, но Лифтразил опять так же ловко, почти играючи, увернулся. Лиф зарычал, как рассерженный волк, схватил меч обеими руками, взмахнул им, и на этот раз Лифтразил поступил иначе. Он в последний момент отразил удар своим мечом и, шагнув вперед, поставил Лифу подножку.

Лиф упал, быстро откатился на спину — и застыл от страха.

Лифтразил приставил свой меч острием прямо к его горлу!

— Дурак! — холодно произнес он. — Я ведь мог тебя убить. Я десятки раз мог бы это сделать, если бы хотел.

Лиф рукой сбросил с себя меч Лифтразила и прыжком встал на ноги. Он дрожал от гнева.

— Ну давай! — заорал он. — Убей меня — и всему конец!

Лифтразил засмеялся.

— Неужели ты так ничего и не понял, братец? — сказал он. — Неужели все было напрасно?

Лиф заколебался. Что-то в голосе Лифтразила его смутило.

— Чего ты хочешь? — закричал он, — Говорить или драться?

Он снова поднял меч, и снова Лифтразил отступил назад быстрее, чем он успел ударить.

— Драться? — спросил Лифтразил. — Дурак ты, Лиф. Всю жизнь, пока я рос, меня учили драться. И я умею это делать в десять раз лучше тебя. Если бы я хотел твоей смерти, ты не прожил бы и минуты с начала битвы. — Он ненадолго замолчал. — А ты действительно хочешь поднять меч на своего брата?

Вдруг наступила тишина. В ушах Лифа шумела кровь, его сердце колотилось, выл ветер, пламя горящего леса с треском взмывало в небо, но других звуков не было. Лиф огляделся.

Битва окончилась. Вигрид почернел от трупов воинов. Кое-где еще было движение: потерявшаяся лошадь искала своего хозяина или ковылял по полю раненый волк. Но оба войска перестали существовать. Братья стояли одни на широкой, залитой кровью равнине, усеянной мертвыми. Остались в живых только Лиф и Лифтразил.

Лиф посмотрел на брата, затем на меч в его руке.

— Но ты же мой враг, — пролепетал он.

Лифтразил засмеялся, но его глаза остались серьезными.

— Неужели? — сказал он — Ты мой брат, Лиф. Как я могу быть твоим врагом?

— Но ты… Один и все остальные и..; и норны, — запинаясь, пробормотал Лиф. — Ведь… судьба… судьба…

— Находится в наших руках, — спокойно договорил за него Лифтразил. — Разве ты не помнишь, что говорил колодец Урд? — Он подошел ближе, все еще держа в правой руке оружие, но опустив его вниз, — «Это ваши боги. Вы их создали, не они вас. Как они могут быть лучше вас?»

Только теперь Лиф это понял.

— Они были богами Мидгарда, — сказал Лифтразил. — Богами ненависти, злобы и насилия. Их создали люди по своему образу и подобию. Как умер Мидгард, потому что страх и зависть слишком глубоко засели в душах людей, так умерли и боги.

Лиф вытаращил глаза на брата.

— Но судьба…

— Судьба — это мы, — продолжил Лифтразил, — Даже мне понадобилось немало времени, чтобы это понять, а Суртур и Один до самой смерти этого не поняли. Поэтому мы — их судьба. Это им суждено умереть, а не нам.

— А что же тогда мы? — спросил Лиф.

— Возможно, мы — шанс, который Создатель оставил миру, — серьезно ответил Лифтразил. — Брось свой меч, братец. Пусть Мидгард умрет, потому что там брат поднял руку на брата. Мы не совершим такой ошибки.

— Но если все умерли… — Лиф замолчал, огляделся по сторонам, и от страшной картины всеобщей гибели из его глаз полились слезы. — Никого не осталось в живых, — прошептал он, — Все погибло: Азгард… азы… наш мир… люди.

— Старый мир погиб, — ответил Лифтразил, — Но мы будем жить. Брось свое оружие, братец.

Лиф повернулся к брату, пристально посмотрел на него и разжал пальцы. Меч со звоном упал на землю.

Лифтразил положил оружие на землю и, улыбаясь, расстегнул ремень под подбородком своего шлема. Быстрым движением он стянул с себя шлем и отшвырнул его в сторону.

По плечам Лифтразила рассыпались длинные волнистые волосы. Лиф вдруг обратил внимание на его фигуру под доспехами, которая была гораздо красивее и стройнее, чем у него.

— Ты… ты девушка! — растерянно прошептал он.

Лифтразил засмеялась.

— Разве я когда-нибудь называла себя парнем? — лукаво спросила она.

Тогда засмеялся и Лиф. Он бросился к ней и заключил ее в объятия.

Они долго стояли рядом, не двигаясь и не говоря ни слова. Когда наступили сумерки, Лиф и его сестра Лифтразил повернулись и пошли прочь с поля сражения, где на земле остались лежать павшие боги.

Все, что лежало позади них, было справедливой судьбой азов и людей Мидгарда, которые своими злыми делами сами накликали на себя погибель. Брат и сестра даже не обернулись, ведь только с этого момента началась их настоящая жизнь и, может быть, жизнь людей будущего. «Не важно, что нас ждет в будущем, — подумал Лиф, когда за их спинами скрылся в тумане Азгард. — В любом случае свое будущее мы построим сами».

КОНЕЦ

Над книгой работали

РЕДАКЦИЯ ДЕТСКОЙ И ЮНОШЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Для среднего и старшего школьного возраста

Мир приключений

Фантастический роман

Новый фантастический роман популярных австрийских писателей супругов В. и Х. Хольбайн — феерическая картина мира богов древних германцев. Основой произведения послужили древние сказания и легенды. Поэтому сюжет похож на сценарий для фильма ужасов: мифы германцев полны фатализма, воспевают силу и борьбу, их боги жестоки и мстительны. Но, к счастью, не все оказывается им подвластно!..

Заведующая редакцией Е. В. Рубина

Ответственный редактор Л. В. Гостева

Редактор Л. В. Пронина

Художественный редактор Л. П. Копачева

Технический редактор П. Э. Кутепов

Корректоры О. Г. Юлина, Е. В. Туманова

Изд. лицензия ЛР № 040627 от 12.05.93. Сдано в набор 29.07.96. Подписано в печать 06.12.96. Формат 84x108 1/32. Бум. кн. — журн. Гарнитура «Петербург». Печать офсетная. Усл. печ. л. 20,16. Изд. № 2052. Заказ № 276.

Издательство АРМАДА

125499, Москва, Кронштадтский бульвар, 376

Отпечатано в типографии издательства «Самарский Дом печати»

443086, Самара, просп. Карла Маркса, 201

К ЧИТАТЕЛЯМ!

Издательство просит отзывы об этой книге и Ваши предложения по серии «Мир приключений» присылать по адресу 125499, Москва, Кронштадтский бульвар, 37б

Издательство АРМАДА

Примечания

1

Мидгард — обитаемая человеком часть мира в — скандинавской мифологии. Один — верховный бог. Бальдур — бог света, Фенрир — гигантский волк-бог, норна — низшее божество женского пола, определяющее судьбы людей при рождении, Тор — бог грома и плодородия, второй после Одина, альбы и азы — боги, ваны — боги плодородия, Форссти бог, разрешающий споры, сын Бальдура, Ньёрд — покровитель мореплавателей, валькирии — воинственные девы, подданные Одина, приносящие победу или смерть в битвах, Фрея — богиня плодородия, любви и красоты, дочь Ньёрда (герм. и сканд. мифология).

2

Геймдал — страж богов.

3

Tир — бог войны, сын Одина.

4

Локи — бог огня, демон хитрости.

5

Браги — бог поэзии.

6

Фрей — бог плодородия и мира.

7

Идуна — богиня молодости.

Content

Вольфганг Хольбайн, Хайке Хольбайн
МИДГАРД

Глава первая ЧЕРНЫЙ КОРАБЛЬ

Глава вторая БУРЯ

Глава третья В ПУТЬ!

Глава четвертая ОЙГЕЛЬ

Глава пятая ВСАДНИК ВЕРХОМ НА ВОЛКЕ

Глава шестая У ЛЕБЕДИНОГО ОЗЕРА

Глава седьмая МИДГАРДСКАЯ ЗМЕЯ

Глава восьмая ОГНЕННОЕ ЦАРСТВО

Глава девятая ПОБЕГ

Глава десятая ЦАРСТВО ГЕЛЫ

Глава одиннадцатая ДРАКОН НИДХЕГЕР

Глава двенадцатая ДЕВА МОДГРУДЕР

Глава тринадцатая ЗАПАДНЯ

Глава четырнадцатая СВЯЗЫВАНИЕ ФЕНРИРА

Глава пятнадцатая В АЗГАРД!

Глава шестнадцатая ОДИН

Глава семнадцатая ЛЕДЯНОЙ ВЕЛИКАН

Глава восемнадцатая ИЗМЕНА

Глава девятнадцатая БЕГСТВО ЛИФА

Глава двадцатая ИГДРАЗИЛ

Глава двадцать первая ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Над книгой работали

Примечания