Александр МакКолл Смит

Отдел деликатных расследований

Эта книга посвящается Бобу Мак-Криди

Alexander McCall Smith

DEPARTMENT OF SENSITIVE CRIMES

© Alexander McCall Smith, 2019 All rights reserved.

© Ильина Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

Свободные ассоциации по стандартным расценкам

– Сёрен, – сказал доктор Свенссон серьезно, хотя в его глазах позади очков в роговой оправе и таилась улыбка. Он ждал. Его короткий вопрос предполагал некий ответ – немного терпения, и узнаешь, какой именно.

Ульф Варг, уроженец города Мальмё, что в Швеции, сын Туре и Лив Варгов, весьма недолго женат, а ныне снова холостяк, тридцати восьми лет, каковое обстоятельство наводило его на мысли о том, что он называл про себя «приближающийся водораздел» – «Как думаешь, Ульф, – спросил как-то его приятель Ларс. – Куда человек отправляется после сорока?», – этот самый Ульф Варг поднял глаза к потолку, когда его психотерапевт произнес: «Сёрен». А потом, почти не задумываясь, переспросил:

– Сёрен?

Психотерапевт – добрый доктор Свенссон, как часто отзывались о нем клиенты, – покачал головой. Он знал, что психотерапевт не должен качать головой, и он старался делать это как можно реже, но все же это случалось – одно из тех движений, которые мы делаем машинально, не задумываясь: барабаним пальцами, поднимаем брови, закидываем ногу на ногу. Большинство этих действий не несут никакого значения – побочные продукты существования, – но когда качаешь головой, это подразумевает осуждение. А добрый доктор Свенссон просто не мог никого осуждать. Он понимал, а это несколько другое.

Однако сейчас он именно осуждал и даже покачал головой, не успев напомнить себе насчет осуждения – и связанных с ним жестов.

– Это был вопрос – или ответ? – спросил он. – Потому что переспрашивать не нужно, понимаете? В этом весь смысл свободных ассоциаций, господин Варг: вытащить на поверхность – вплоть до внешней экспрессии – те вещи, которые таятся в глубине подсознания.

Вытащить на поверхность то, что таится в глубине… Ульфу понравились эти слова. Именно это, подумал он, я и делаю всякий раз, как прихожу на работу. Каждое утро я встаю с тем, чтобы вытащить на поверхность то, что таится в глубине. Будь у меня девиз, полагаю, он был бы примерно таким. Звучит гораздо лучше, чем фраза, навязанная Штабом его отделу. Мы служим обществу. Как это скучно, как банально – как и все, что исходит из Штаба. Все эти серенькие дамы и господа с их постоянными разговорами о поставленных задачах и сугубой деликатности – да, в общем-то, обо всем, кроме того единственного, что имело значение: искать и находить тех, кто нарушает закон.

– Господин Варг?

Взгляд Ульфа, блуждая, спустился с потолка на пол. Теперь он разглядывал ковер – и ботинки доктора Свенссона коричневой замши. Это были броги, с затейливым узором из дырочек, которые, как кто-то когда-то ему объяснил, нужны для того, чтобы обувь дышала, а не только ради английского «лука». Дорогие, наверное, подумал он. Когда он впервые увидел эти ботинки, то решил, что они из Англии, такой уж у них был вид; хороший следователь в первую очередь замечает подобные вещи. Итальянские ботинки уже и выглядят элегантнее, наверное потому, что у итальянцев более узкие, элегантные ступни, чем у англичан; голландцы же, размышлял Ульф, – люди высокие, с широкой костью. Крупные люди, что, в некотором смысле, было странно, поскольку Голландия – такая маленькая страна… И подвержена наводнениям, как он вычитал в одной книжке, когда был еще ребенком – там еще была история про маленького голландского мальчика, который заткнул пальцем дыру в плотине…

– Мистер Варг? – В голосе доктора Свенссона слышалось легкое нетерпение. Для пациентов было вполне нормально погружаться в размышления, но предполагалось, что они будут выражать свои мысли, а не думать просто так.

– Прошу прощения, доктор Свенссон. Я задумался.

– О! – сказал психолог. – Это именно то, чем вы и должны тут заниматься, знаете ли. Мыслительный процесс предваряет вербализацию, а вербализация предваряет принятие решения. Я, конечно, всецело это одобряю, но мы с вами здесь для того, чтобы выяснить, о чем вы думаете, когда вы не думаете. Другими словами, мы пытаемся понять, что происходит у вас в подсознании. Потому что именно за этим…

Ульф кивнул.

– Да, знаю. Я понимаю. Я просто сказал: «Сёрен», потому что не совсем понял, что вы имеете в виду. Хотелось удостовериться.

– Я имел в виду «Сёрен». Имя. Сёрен.

Ульф задумался. Имя «Сёрен» не значило для него ничего. Скажи доктор Свенссон «Харальд» или «Пер», он ответил бы «хамло» или «зубы», потому что именно это пришло бы ему в голову. Так звали двух мальчишек у него в классе, так что, скажи доктор Свенссон «Харальд», он, наверное, ответил бы «хамло», потому что хамлом Харальд и был. А услышав «Пер», Ульф ответил бы «зубы»: у Пера была щель между передними зубами, потому что его родители были бедны и не могли позволить себе услуги ортодонта.

И тут, довольно внезапно, до него дошло, и он сказал:

– Кьеркегор.

Это явно пришлось доктору Свенссону по душе.

– Кьеркегор? – переспросил он.

– Да. Сёрен Кьеркегор.

Доктор Свенссон улыбнулся. Консультация близилась к концу, а ему нравилось завершать сеанс на глубокомысленной ноте.

– Если не возражаете, можно спросить: почему Кьеркегор? Вы его читали?

Ульф ответил утвердительно.

– Надо же, – сказал доктор Свенссон. – Кто бы мог подумать, что… – тут он осекся.

Ульф выжидательно смотрел на него.

Доктор Свенссон тщетно попытался скрыть, насколько он смущен.

– Я не имел в виду… понимаете ли, я не хотел, чтобы это прозвучало вот так.

– Может, это ваше подсознание? – мягко спросил Ульф. – Оно заговорило.

Психотерапевт улыбнулся:

– Я собирался сказать – но вовремя остановился, – что никак не ожидал, что полицейский станет читать Кьеркегора. Это необычно, не правда ли?

– Вообще-то, я – следователь.

Доктор Свенссон опять смутился:

– Да, конечно!

– Хотя следователи, в сущности, – те же полицейские.

Доктор Свенссон кивнул:

– Как и судьи, и чиновники, и политики тоже, я полагаю. Все, кто указывает нам, как поступать, – в сущности, полицейские.

– Но не психотерапевты.

Доктор Свенссон рассмеялся.

– Психотерапевт не должен указывать вам, как поступать. Психотерапевт должен помочь вам понять, почему вы поступаете так, а не иначе, и дать возможность прекратить это делать – если вы этого захотите. Так что да, психотерапевт точно не полицейский. – Он немного помолчал. – Но почему Кьеркегор? Что именно вам нравится в Кьеркегоре?

– Я не сказал, что он мне нравится. Я сказал, что я его читал.

Доктор Свенссон снова глянул на часы:

– Думаю, придется нам на этом остановиться, – сказал он. – Мы с вами сегодня неплохо продвинулись.

Ульф встал.

– И что теперь? – спросил доктор Свенссон.

– Что – что теперь?

– Просто стало интересно – что вы будете делать дальше. Понимаете, клиенты приходят ко мне, в этот кабинет, говорят о чем-то – или, скорее, мы говорим, – а потом они уходят обратно в мир и продолжают жить своей жизнью. А я остаюсь здесь и думаю – не всегда, но иногда – я думаю: «Что они будут делать там, вовне? Поедут обратно домой, сядут и будут сидеть? Или на работу, перекладывать бумажки с одного конца стола на другой? А может, уставятся в экран и будут глядеть, пока не настанет пора ехать домой, к детям, которые тоже сидят, уставившись в экран? Поэтому они делают то, что делают? Поэтому вертятся, как могут?»

Ульф замялся:

– Непростые у вас вопросы. Очень непростые. Но, раз уж вы спросили, могу сказать, что я собираюсь обратно на работу. Сяду за стол и буду писать рапорт по делу, которое мы только что закрыли.

– Вы закрываете дела, – пробормотал себе под нос доктор Свенссон. – Мои же остаются открытыми. Они по большей части неразрешимы.

– Да, закрываем. На нас вечно давят, чтобы мы закрывали дела.

Доктор Свенссон вздохнул.

– Везет вам. – Он подошел к окну. Смотрю вот в окно, подумал он. Пациенты уходят заниматься важными вещами, например – закрывать дела, а я – смотрю в окно. Потом сказал: – Вы, наверное, не можете мне рассказать, что это было за дело.

– Имен называть я не имею права, равно как и касаться деталей, – ответил Ульф. – Но могу сказать, что нападение носило крайне необычный характер.

Доктор Свенссон, повернувшись, посмотрел на своего клиента.

– Удар был нанесен ножом под колено, – сказал Ульф.

– Как любопытно. Под колено?

– Да, – ответил Ульф. – Но я и в самом деле не могу больше ничего сказать.

– Как странно.

Ульф нахмурился:

– Что я не могу больше ничего сказать? Это странно?

– Нет – что кто-то ударил кого-то ножом в такое место. Конечно, выбор цели никогда не случаен. Мы раним то, что любим, то, чего мы желаем, – так же часто, как и то, что ненавидим. Но это странно, верно? Под колено.

Ульф направился к двери.

– Вы бы очень удивились, доктор Свенссон, узнав, как странно порою ведут себя люди. Да, даже при вашей профессии, когда пациенты изо дня в день рассказывают вам свои самые страшные тайны. Вы все равно бы удивились.

– Вы полагаете?

– Да, – ответил Ульф. – Побудь вы на моем месте хотя бы несколько дней, у вас бы челюсть отпала. И не один раз.

Доктор Свенссон улыбнулся:

– Надо же.

Его улыбка потускнела. Челюсть. Он вспомнил, что Фрейд умер от рака челюсти. В Лондоне, один, в окружении выжидающих стервятников, светоч разума погас, оставив нас один на один с тьмой и созданиями, которые ее населяют.

Глава 2

Крайне низкое преступление

Учреждение, где работал Ульф, находилось в здании с островерхой крышей, в Гамла Стаден, старом районе города Мальмё. Туристы, во множестве бродившие вокруг, и понятия не имели, что за этой ничем не примечательной дверью, выходившей на извилистую улочку на полпути к Художественному музею Мальмё, скрывается Отдел деликатных расследований Следственного управления города Мальмё. Посиди они некоторое время в кафе, что располагалось напротив входа, они бы заметили – умей они наблюдать, – что это на удивление оживленное учреждение, судя по количеству людей, которые заходили в эту незаметную дверь или выходили из нее. Задержись они немного подольше, то увидели бы, что многие их этих самых людей пересекают улицу и заходят в это самое кафе, где ведут между собой разговоры приглушенным тоном, словно бы обсуждая материи, которые в публичных местах обсуждать не полагается.

Стол Ульфа стоял в кабинете номер пять, который он делил с еще тремя коллегами: следователями Анной Бенгсдоттер и Карлом Холльгерссоном и делопроизводителем Эриком Никвистом. Анна и Карл были с Ульфом примерно одного возраста, хотя Карл и был на пару лет постарше. Но Эрику было уже хорошо за пятьдесят, и он поговаривал о пенсии. Его карьеру трудно было назвать головокружительной: после тридцати восьми лет в Отделе он прошел путь от письмоводителя до делопроизводителя – всего три ступени по лестнице, насчитывающей семнадцать отдельных должностей. Его, однако, это не особенно беспокоило: его страстью была рыбалка, и необходимость зарабатывать на жизнь была не более чем легкой помехой в великой битве между рыбой и человеком, битве, которая занимала практически все его мысли. Жизнь на пенсии будет блаженством, истово верил он, поскольку его жене достался в наследство домик на одном из островов Стокгольмского архипелага: до моря рукой подать. Пенсия у него будет достаточно щедрой, а расходов у них в этом местечке будет немного. При домике имелся небольшой участок земли – достаточно, чтобы выращивать овощи к собственному столу, – и пять дней в неделю они будут есть рыбу, в точности как сейчас.

– Лучше ничего себе и представить нельзя, – сказал он как-то Ульфу.

И Ульф ответил, что он тоже не может вообразить себе более идеального существования, чем то, которое будет вести на пенсии Эрик.

Анна Бенгсдоттер, которая сидела напротив Ульфа, была уроженкой Стокгольма; ее отцу принадлежал небольшой бродячий цирк. Цирк был в семье вот уже три поколения, и ей пришлось выдержать в свое время немалое давление: ее убеждали присоединиться к нескольким ее кузенам, которые выступали с популярнейшим конно-музыкальным номером. Она отказалась и настояла вместо этого на том, чтобы пройти в колледже курс по управлению кадрами. Это привело ее к работе в полиции, в отделе кадров, откуда она перевелась, благодаря собственной настойчивости и целеустремленности, в Следственное управление. Анна была замужем за анестезиологом Джо Далманом – тихим человеком, чьей главной страстью в жизни была филателия. У нее были две дочки, близнецы, которые увлекались плаванием и уже успели заслужить некоторую известность в спортивных кругах города Мальмё.

Что Анна, что Ульф относились к работе самым добросовестным образом, но они всегда готовы были признать, что настоящей рабочей лошадкой команды был Карл. Он приходил раньше всех и уходил позже всех, несмотря на то что недавно женился. И это Карл всегда с охотой – и без малейшей жалобы – брал на себя дополнительные смены, когда нужно было подменить заболевшего коллегу: в отделе не хватало людей, и это сказывалось на всех. Это Карл всегда вызывался добровольцем на особенно нудные или особенно неприятные задания.

– Если не я, значит, это придется делать кому-то еще. Вряд ли ему – или ей – это понравится больше, чем мне, так что с тем же успехом этим могу заняться и я, как вам кажется?

Ульфу казалось, что был в этой логике какой-то изъян, если, конечно, не считать альтруизм краеугольным камнем личной вселенной. А у большинства людей, подумал Ульф, дела обстоят совсем по-другому.

– Человеку надо больше думать о себе, Карл, – сказал он.

На что Карл ответил:

– Нет, если он – не Иммануил Кант, Ульф.

И быстро добавил – потому что Карл всегда был немного застенчив:

– Не то чтобы я им был.

Эрик, сидевший у себя за столом, решил присоединиться к разговору:

– А он из какого отдела?

Карл мог бы засмеяться, но он этого не сделал; и Ульф тоже.

– Боюсь, он уже давно вышел в отставку, – ответил Карл. Нет никакого смысла, подумал он, объяснять про Канта Эрику, мир которого вращался вокруг рыбы, расписания паромов и прогноза погоды на островах.

Ульф задумался, откуда у Карла это его гипертрофированное чувство долга, и решил, что, должно быть, он перенял эту черту от своего отца, лютеранского теолога, завсегдатая телепередачи «Образ мыслей». Передача эта была посвящена злободневным вопросам морали, таким как вегетарианство, отношение к беженцам, защита окружающей среды, и тому подобной головной боли, способной превратить жизнь в этическое минное поле. У профессора Хольгерссона была неторопливая, вдумчивая манера говорить, прямо-таки созданная для формирования телеаддикции. Когда он участвовал в дебатах, оторваться было невозможно: хотелось бесконечно смотреть на него, слушать его звучную, размеренную речь. Он был довольно известен – даже среди тех, кто не особенно интересовался подобными вопросами, – а на радио даже появилась реклама, где некий актер, имитируя интонации профессора с искусством, свойственным некоторым представителям этой профессии, убеждал слушателей приобретать бренд мебели, поставлявшейся в разобранном виде.

Так что трудолюбию Карла, его надежности и методичности удивляться не приходилось. И его любви к чтению – в конце концов, он был сыном профессора. Проявлялась эта его черта в самые неожиданные моменты: когда они пили кофе в заведении напротив или в машине по дороге на место преступления, Карл вдруг сообщал Ульфу и Анне какой-нибудь удивительный факт, на который наткнулся, читая статью или книгу, рекомендованную ему отцом. Эти факты порой имели отношение к философии или даже к теологии, но круг чтения профессора был, по-видимому, гораздо шире, поскольку включал в себя книги и журналы по таким предметам, как, например, приматология, строительная инженерия и медицина. Работать со знатоком-самоучкой было бы не слишком приятно, но Карл никогда не нагонял скуку, и не раз бывало, что после какого-то его случайного замечания Ульф отправлялся в библиотеку, разобраться в том или ином смутном вопросе.

– Карл такой умный, – заметил как-то Эрик. – Почему он не стал каким-нибудь профессором вроде этого своего отца – а всего-навсего следователем?

– Он здесь потому, что верит в справедливость, – сказал Ульф. – И потому, что считает, что помогать людям – это правильно.

Эрик задумался:

– Что же он делает в свободное время?

Ульф ответил в том духе, что вряд ли у Карла вообще есть свободное время, учитывая недавнее прибавление в семействе и то, сколько он работает. И все же он явно находит время для чтения – этим, видно, он и занимается на досуге.

– Просто читает? – спросил Эрик. – Просто читает книги? И всякое такое?

– Да. Думаю, да.

Эрик в недоумении покачал головой:

– Надо бы спросить его, не хочет ли он как-нибудь поехать со мной порыбачить.

– Это можно, конечно, – ответил Ульф. – Но сомневаюсь, что у него найдется время.

Эрик пожал плечами:

– Если у тебя нет времени даже на рыбалку, тогда… Ну, какой тогда вообще во всем смысл?

Ульф решил, что продолжать дискуссию не стоит. Поэтому он просто сказал:

– Твоя правда, Эрик.

И на этом тема была закрыта.

То дело, о котором Ульф рассказывал доктору Свенссону в последний раз на консультации, началось с рядового рапорта из местного отделения полиции. У них вечно недоставало рук, и стоило случиться чему-то, что требовало серьезного разбирательства, дело направлялось прямиком в Отдел деликатных расследований. Дела эти могли бы передаваться обычным порядком в Следственное управление, но местные полицейские ценили хорошие отношения со следователями и старались не беспокоить их понапрасну. Тот факт, что дела часто передавались в спешке, означал, что не все случаи, достававшиеся отделу, были такими уж деликатными, но в общем и целом система работала. И только изредка им приходилось указывать, что исчезновение подростка или кража ноутбука – не совсем то, ради чего был основан Отдел.

Рапорт, который лег к ним на стол однажды утром, был довольно лаконичным: «Удар ножом на рынке. Ранение несерьезное, но локация необычная. Свидетели отсутствуют, пострадавший ничего не видел. Просьба расследовать».

Ульф прочел рапорт Анне вслух.

– Необычная локация? Что бы это могло означать?

– Насколько я понимаю, странное место.

– Но что имеется в виду – «локация» в смысле «место преступления» или в смысле «место, куда был нанесен удар»?

Анна рассмеялась:

– Ну, это уж вряд ли. Скорее, первое. Наверняка дело было за кулисами балагана с марионетками либо под прилавком с пацифистской литературой. Ребята агитируют на рынке почти каждый день. Что-нибудь в этом роде.

Ульф вздохнул:

– Нам, наверное, придется заняться расспросами. В полиции сказали, что кто-то из их людей будет на месте и посвятит нас во все детали. Но не думаю, что мы особенно много узнаем – пишут, свидетелей нет.

Анна захлопнула ноутбук и потянулась за сумкой:

– Составлю-ка я тебе компанию. Все равно мне нужно купить брокколи. И деревенских яиц.

До рынка они добрались в старом «Саабе» Ульфа светло-серого цвета. Когда-то машина была серебряной – краса и гордость дядюшки Ульфа, который жил в Гётеборге, – но со временем краска потеряла блеск.

– Это все каттегатский воздух, – сказал ему тогда дядюшка. – Много соли. Плохо влияет на некоторые краски, а серебро, как мне кажется, особенно чувствительно к этому делу. Но в остальном, Ульф, она бегает как новенькая. Натуральная кожа. Все работает. Абсолютно все.

Зрение у дяди стало неважным, и водить, к его сожалению, он больше не мог.

– Мне доставит огромное удовольствие знать, Ульф, что ты за ней приглядываешь. И надеюсь, она будет радовать тебя так же, как радовала в свое время меня.

Так оно и случилось. Ульф обожал машину, и, бывало, когда у него в силу тех или иных причин случалось дурное настроение, он брал ее прокатиться – просто так, без особой цели, почувствовать под собой дорогу, упоительный запах старой кожи в салоне, звуки, которые издает идеально работающий механизм: тиканье часов на приборной панели, ровное мурлыканье мотора; сочный щелчок прекрасно смазанной коробки передач. После этих поездок он всегда чувствовал себя гораздо лучше, и иногда ему начинало казаться, что те деньги, которые уходили на консультации у доктора Свенссона, было бы лучше потратить на бензин для «Сааба»: эти бесцельные выезды явно оказывали на его психику самое благотворное воздействие.

Анна тоже полюбила поездки в «Саабе»; когда они ехали на рынок – это было совсем недалеко, – она откинулась на сиденье и закрыла глаза, поглаживая пальцами потрескавшуюся кожу обивки.

– Вот за что я люблю работать с тобой, Ульф, – сказала она мечтательно. – За возможность прокатиться на твоей машине.

Ульф улыбнулся:

– Не думал, что ты настолько мало ценишь мое общество, Анна.

Она открыла глаза.

– О, я совсем не это имела в виду, Ульф. – Она помолчала. – Как бы это сказать… Твоя машина – это все равно что кусочек старой Швеции.

– Этакое социал-демократическое чувство?

Анна рассмеялась:

– Что-то вроде того. Будто вернулась в те невинные времена. Кому бы этого не хотелось, правда?

Ульф ответил, что да, он полагает, что некоторым хотелось бы. Но их могут неправильно понять: ностальгия и консерватизм самого неприятного толка часто шли рука об руку.

После этого разговор зашел о чем-то другом. Анна рассказала Ульфу о ссоре в школе у ее дочерей. Одна вздорная мамаша обвинила учительницу в том, будто та прививает ее ребенку комплекс неполноценности.

– Но правда в том, что ребенок этот, мягко говоря, звезд с неба не хватает. Не хочется отзываться о ком-то плохо, но полноценностью там и не пахнет.

– Всем нам приходится притворяться, – ответил на это Ульф. – Постоянно притворяться, такие уж времена. Мы притворяемся, будто нам нравятся вещи, которые на самом деле нам вовсе не по душе. Изо всех сил стараемся никого не осуждать.

– Да, это так, наверное, – сказала Анна. – Думаю, учителям приходится притворяться, что каждый ребенок – это такой маленький гений.

– Да.

– Особенно в разговоре с родителями.

– Да, – согласился Ульф. – Особенно в этом случае.

– Может, оно и к лучшему, – задумчиво ответила Анна. – Может, если мы будем притворяться изо всех сил, то и в самом деле начнем думать так, как от нас того ожидают, и все будут счастливы.

– Нирвана, – сказал Ульф. – Мы сможем переименовать Швецию в Нирвану. Официально.

Они было заговорили на другую тему – о новом циркуляре, из-за которого все в последнее время были на взводе, – но тут оказалось, что они уже приехали. Анна вышла из машины помочь Ульфу припарковаться на переполненной стоянке возле рынка, а потом они вместе отправились на условленное место, где их ждал местный участковый, который, собственно, и начал это расследование.

Фамилия участкового была Блумквист, и Анне с Ульфом уже случалось с ним работать – в тот раз они расследовали дело о паленом виски, внезапно появившемся на рынке год или два назад. Блумквист тоже их помнил и весьма тепло их приветствовал, когда они вышли к условленному месту – на улочку, вдоль которой выстроились ларьки и прилавки.

– Помню, помню то дело насчет виски, – сказал он. – Ну и странный же был случай! – тут он присвистнул. – Но этот случай – тут вообще голову сломаешь.

Ульф пожал плечами:

– Ну, думаю, мы здесь именно поэтому.

Блумквист кивнул:

– О, знаю, вы, ребята, умеете решать такие задачки. Но тут, мне кажется, даже вам придется потрудиться.

Анна глянула на Ульфа.

– Посмотрим, – сказала она, принимая деловой вид. – Расскажите, что вам известно.

Блумквист указал на один из прилавков дальше по улице:

– Видите вон тот прилавок? Где мужчина показывает девушке шарф?

Ульф посмотрел туда, куда указывал Блумквист. Полный человек в кожаной куртке продавал шарф молодой женщине в джинсах и ярком красном топе.

– Они торгуют кашемиром, – сказала Анна. – Я их знаю.

– Это – брат пострадавшего, – сказал Блумквист. – Приглядывает тут за делами, пока брат в больнице. Можем подойти поговорить с ним, если хотите. Посмотрите, где это случилось.

– А долго он еще будет в больнице? – спросила Анна.

Блумквист небрежно махнул рукой:

– Думаю, всего день или два. Травма несерьезная, но в больно уж неудобном месте. Под коленом. Там, знаете ли, проходит столько жил…

– Жил? – прервала его Анна.

– Думаю, вы имеете в виду сухожилия, – сказал Ульф. – Под коленом проходят сухожилия. – Он помолчал. – И, кажется, в передней части колена они тоже есть. Ну, уж по бокам-то точно.

– Я в теннис играю, – сказал Блумквист. – Мне про это известно все. Стоит только подвернуть коленку – сразу во всем разберешься. – Он посмотрел на Ульфа. – Вы играете в теннис, господин Варг?

– Играл когда-то, – ответил Ульф. – Без особых успехов, но с удовольствием.

– Спорт и нужен для удовольствия, – сказал Блумквист. – А теннис тем и хорош, что приносит удовольствие, даже если ты не очень силен в игре.

– Если противник примерно такого же уровня, – осторожно согласился Ульф. – А если у него подача сильная, а у вас – так себе, то игра будет не слишком интересная.

– Твоя правда, – сказала Анна. – Но может, нам стоит подойти поговорить с ним? Как его, кстати, зовут?

– Оскар Густафссон, – ответил Блумквист. – А его брата, который пострадавший, зовут Мальте. Мальте Густафссон.

– Я тогда был здесь, – рассказывал Оскар. – Не видел, как это случилось, но я был здесь, помогал брату. Понимаете, это его прилавок, а я на железной дороге работаю. Ну и когда я не на смене, то прихожу сюда, помогаю Мальте.

Ульф огляделся; рынок выглядел не слишком оживленным, и не похоже было, что прилавком Густафссона, заваленным шарфами и свитерами, интересовалось много народу. Он протянул руку и потрогал шарф. Оскар был человеком плотным и коренастым, с короткими, подстриженными щеточкой волосами. Его внешность как-то не особенно ассоциировалась с кашемиром.

– Кашемир? – спросил Ульф.

Оскар на секунду замялся. Потом сказал:

– В общем и целом, да. Смотря что вы называете кашемиром.

Анна посмотрела прямо на него.

– Это, конечно, мое личное мнение, но когда я говорю «кашемир», то имею в виду кашемир.

Ульф деликатно кашлянул.

– Мы здесь не совсем за этим, – сказал он. – Расскажите нам о брате, господин Густафссон.

Оскар с явным облегчением сменил тему.

– Он торгует на рынке лет уже десять. Раньше, знаете, он был механиком – и очень неплохим. Занимался в основном мотоциклами. «Харлей-Дэвидсон». Потом решил, что с него хватит, потому что у него развилась экзема. Кожа стала реагировать на мыло. Как работать, если у тебя каждый день руки в машинном масле, а мыла ты не переносишь.

Блумквист кивнул.

– Это точно, – согласился он. – Экзема – штука сложная. А кремы эти – от некоторых из них утоньшается кожа. С ними, знаете ли, нужно поосторожнее.

– Это только от самых сильных средств, – возразила Анна. – Если пользоваться более слабыми стероидами, то все нормально.

– У Мальте были с этим проблемы, – сказал Оскар. – Даже после того, как он перестал работать с мотоциклами. Теперь он пользуется только заменителем мыла, и все равно кожа местами сухая.

– Водный баланс организма, – ответила на это Анна. – Обязательно нужно следить за водным балансом, особенно когда холодно. Я так понимаю, если торгуешь на рынке, то постоянно приходится торчать на ветру.

– Ему нужно беречься, – сказал Блумквист. – Холод и ветер – так себе условия, если есть проблемы с сухостью кожи.

Ульф ковырнул ботинком тротуар.

– Так насчет Мальте – расскажите о нем немного побольше.

– Мальте, – начал Оскар, – человек исключительно мягкий.

Обычное дело для жертвы преступления, подумал Ульф.

– Он на пару лет старше меня, – продолжал Оскар. – Я всегда смотрел на него снизу вверх. Ну, знаете, как оно бывает у братьев: кажется, что твой старший брат может абсолютно все. Тебе хочется быть таким, как он, – так, наверное. У меня с Мальте, во всяком случае, было именно так, потому что он всегда прекрасно разбирался в технике. Я тоже старался, но у меня никогда особенно не получалось. Я и на железную-то дорогу пошел, надеясь подучиться на механика, да так и не попал на курсы. Моя работа – следить за состоянием путей. И здесь есть свои преимущества.

Ульф кивнул.

– Бывает, приходится идти на компромисс, – сказал он. – А потом вдруг оказывается, что компромисс этот нисколько не хуже того, чего мы хотели с самого начала.

– Что правда, то правда, – ответил Оскар. – И у Мальте было то же самое, как мне кажется. Ему пришлось заняться торговлей на рынке из-за проблем с кожей, но потом он вдруг понял, что ему это очень нравится. Никогда ни о чем не жалел.

Ульф ненадолго задумался:

– Вы говорите, Мальте чинил «Харлей-Дэвидсоны»? Он сам все еще ездит?

Оскар ответил, что у его брата имеется два «харлея», один 1965 года выпуска, а второй – собственноручно собранный Мальте из запчастей, которые ему удалось раздобыть.

– Тот, который он собрал сам, изо всякого хлама, он зовет «Дэвидсон-Харлей», потому что, говорит, там все шиворот-навыворот.

Анна фыркнула:

– Очень смешно.

Оскару явно понравилось, что шутку брата оценили по достоинству.

– До некоторых и не доходит, – сказал он. – По крайней мере, до некоторых байкеров.

– Да чего уж там, – сказал Ульф. – Юмор – странная штука. Но скажите: он состоит в местной байкерской группе? Клуб «Харлей-Дэвидсон» или что-нибудь в этом роде?

– Вы имеете в виду, в байкерской банде? – спросил Оскар. А потом, улыбаясь, пояснил, что Мальте действительно принадлежит к байкерскому сообществу, но не слишком типичному: десятеро из них уже на пенсии, и моложе пятидесяти из них только Мальте (он вообще самый младший) и еще один байкер. Самому Мальте еще только сорок восемь.

– Так, значит, это довольно мирные байкеры? – спросила Анна.

– Да, – ответил Оскар, – и ездят они тихо. Знаете, эти большие «харлеи» – все равно что кресла. Сидишь себе, откинувшись на спинку, и аккуратно огибаешь углы. И далеко эти ребята не ездят – предпочитают возвращаться домой пораньше.

– Назад к своим старухам, – улыбнулась Анна. – Так ведь они жен называют, да?

– Эти ребята называют своих жен «жены», – ответил Оскар. – Я же вам говорил – они очень респектабельны.

– Так вы думаете, что нападение никак не связано с байкерами? – спросил Ульф. Ему было, конечно, известно, что со свидетелями расследование не обсуждают, но вопрос вырвался у него сам собой.

Оскар только улыбнулся:

– С этими-то? Невозможно. Они просто котятки.

– Внешность бывает обманчива, – заметила Анна.

Оскар решительно потряс головой.

– Ничего подобного, – ответил он. – У Мальте с ними со всеми прекрасные отношения. Он всегда помогает им с мотоциклами, если дело можно уладить, не снимая перчаток – ну, перчатки для защиты кожи. Они все его обожают.

– Хорошо, – сказал Ульф. – Если это не ссора между байкерами, тогда – как вы думаете, что это может быть? Вряд ли можно получить удар ножом просто так, ни за что ни про что. Может, кто-то был на него за что-то зол?

Но Оскар был непоколебим.

– Послушайте, – сказал он. – Нет никого – то есть вообще никого – кто бы плохо относился к Мальте. Добряк, каких поискать. Он бы никогда…

– Может, недовольный покупатель? – прервала его Анна, обводя жестом прилавок. – Кто-то захотел вернуть товар, случилась ссора?

Оскар метнул на нее раздраженный взгляд.

– Мальте – честный человек, – сказал он. – Он никогда не жульничает. И цены у него тоже вполне справедливые.

Ульф задал вопрос о семейном положении Мальте. Женат ли он? И насколько счастливо?

– Мальте женился, когда ему было двадцать восемь, – ответил Оскар. – Они с Моной недавно отпраздновали двадцатую годовщину. Она работает воспитательницей в детском саду. Она не так давно прошла подготовку – всего десять лет назад, когда дети у них подросли. У ее семьи молочная ферма километрах в сорока от города. Делают свой фирменный сыр – довольно успешный бизнес.

– А Мона как-то в этом участвует?

Оскар вздохнул.

– Могла бы. Их в семье двое детей – она и ее брат. Ее старик все еще заправляет делом, а брат Моны, Эдвин, ему помогает – в последнее время все больше и больше. Моне тоже хотелось бы принимать участие, по крайней мере, в принятии решений – как ни крути, это же все-таки семейный бизнес, – но Эдвин, похоже, против. Старик ест у него из рук, и мнение Моны никого не интересует. Недавно они обзавелись новой доильной установкой – последнее слово техники, – так ей даже никто не потрудился сообщить. Хотя вообще-то она такой же равноправный партнер, как и ее брат – ну и старик, конечно.

– А что Мальте об этом думает? – спросил Ульф.

– Он был в ярости. Сказал Моне, что ей нельзя тушеваться перед братом.

Ульф с Анной переглянулись.

– Так, значит, у Мальте с шурином отношения так себе, – сказал Ульф.

– Ну да, так оно и есть. Но Мальте не виноват. Он пошел к семейному адвокату. Подал жалобу, что если этот их бизнес – настоящая компания, а так оно и есть, то и дела пускай ведутся как следует: заседания пайщиков, и чтобы решения заносились в протокол, ну и все такое прочее. Уж поверьте, Эдвину это совсем не понравилось. Он даже пригрозил Мальте… – тут Оскар осекся. – То есть он сказал Мальте, что это он делает всю работу на ферме, и распоряжаться, значит, будет по-своему.

– Вы сказали, он ему пригрозил, – напомнила ему Анна. – Что именно он собирался сделать?

Оскар надулся.

– Это точно не Эдвин. Его и поблизости-то не было, когда это случилось.

– Как вы можете это знать? – сказал Ульф. – На рынке бывает довольно людно.

Блумквист, который все это время молчал, вдруг заговорил:

– Во время происшествия здесь действительно было много народа. Я был на месте через десять минут, и здесь была настоящая толпа.

– Вы не забывайте, я тоже тут был, – парировал Оскар. – Если бы Эдвин околачивался поблизости, я бы его точно заметил. Но его тут не было. По одной очень простой причине.

Он замолчал; все ждали, что он скажет.

– Потому что он был в Канаде, – торжествующе закончил Оскар. – Какой-то их кузен из Виннипега устраивал свадьбу, их обоих пригласили, и Мону, и Эдвина. Мона не захотела ехать, но Эдвин с женой туда отправились. Они улетели в начале прошлой недели и вернулись только во вторник. Мне Мальте об этом сказал. Он-то был не против поехать, но Мона сказала, что выносить Эдвина целую свадьбу она не сможет. В общем и целом, это она решает, что им делать.

Оскар показал им место, где все случилось. Позади прилавка был небольшой полотняный навес, нечто вроде импровизированного офиса. Здесь помещался письменный стол, складной стул наподобие тех, что берут с собою в поход, и поставленные друг на друга картонные коробки.

– Я пришел, когда услышал, что Мальте меня зовет, – пояснил Оскар. – Я в тот момент был занят с покупателем. Подумал, что он просто хочет мне что-то сказать, но, когда я вошел, сразу понял: что-то здесь не так. Мальте стоял вот здесь, весь согнувшись, и держался за колено. Ему явно было больно.

– А был здесь кто-нибудь, кроме него? – спросил Ульф.

Оскар покачал головой.

– Ни души. И Мальте сказал, что он никого не видел.

Ульф нахмурился.

– Может, кто-то все-таки был, но сбежал?

Оскар озадаченно посмотрел на него.

– Честно, не представляю, как это возможно.

Ульф спросил, нет ли у палатки другого выхода. Оскар ответил, что нет, но полотнища сзади немного разошлись:

– Ребенку, может, и удалось бы протиснуться в эту щель, но взрослому – вряд ли.

Ульф наклонился посмотреть. Раздвинув ткань, он увидел, что позади прилавков было что-то вроде проулка. Кто-то вполне мог здесь пройти, подумал он, несмотря на многочисленные препятствия: пустая канистра, брошенная кем-то запаска, груда гнилых ящиков, перевернутых кверху дном.

Он обернулся к Оскару:

– А как именно стоял Мальте, когда вы вошли?

– Лицом ко мне, – ответил Оскар.

– То есть спиной к задней стенке?

– Мне кажется, да.

Ульф опять наклонился посмотреть на щель.

– Здесь на полотнище кровь, – негромко сказал он. – Поглядите-ка.

Блумквист наклонился у него над плечом, а Анна, нагнувшись, заглянула сбоку.

– Так вот как это случилось, – сказал Ульф. – Кто-то снаружи просунул руку – с ножом – и ткнул в первое, что попалось под руку. Прямо в ногу вашему брату.

– Так вот почему его никто не видел, – пробормотал Оскар.

– Полагаю, да, – ответил Ульф. – Анна, что ты думаешь?

– Звучит вполне правдоподобно, – ответила она. – Но эта твоя версия не дает нам ответа ни на какие вопросы. И потом, любая версия, в которой содержится слово «кто-то», никак не приближает нас к разгадке.

Ульф не мог с этим согласиться.

– Но она дает нам ответ на вопрос «Как?». Остаются только вопросы «Почему?» и «Кто?». Ответ на один вопрос из трех – это лучше, чем ничего.

– Едва ли, – бросила Анна в ответ.

После чего она отправилась за яйцами и брокколи, а Ульф с Блумквистом, который, похоже, решил тем временем присоединиться к расследованию, осмотрели проулок на задах, надеясь найти улики, которые могли бы хоть что-то прояснить. Они, конечно, не нашли ничего, кроме обломков городского существования, вынесенных на обочину жизни: пластиковых оберток из-под замороженных продуктов; выброшенной за ненадобностью пустой шариковой ручки; скомканной бумажки, оброненной каким-то забывчивым прохожим, – «картошка, витамины, кухонные полотенца, тальк»; билета на рок-концерт, который состоялся несколько месяцев назад, – известная датская группа, даже Ульфу доводилось о них слышать, хотя рок никогда ему особенно не нравился.

– Ничего интересного, – сказал Блумквист, когда они уже почти закончили, и добавил: – Люди такие неряхи, верно?

– Верно, – согласился Ульф. Он толкнул носком ботинка коробку, оставленную здесь кем-то из продавцов на милость природы. Из-под коробки выбежал потревоженный жук, решив, как видно, поискать себе другое убежище.

Глава 3

Поющее дерево

Когда они вернулись обратно на работу, заняться там было особенно нечем. Карл в их отсутствие усердно трудился и успел закончить рапорт, который они вообще-то должны были составить сообща. Им оставалось только подписаться, а после этого в распоряжении у Ульфа появилось то, что он называл «думательное время»: возможность спустить разум с цепи, хорошенько взвесить все детали, всплывшие во время расследования. Может, он что-то упустил? Может, здесь напрашивался вывод, который ему еще только предстояло сделать? Ульф давно заметил, что самые очевидные вещи становятся таковыми только с течением времени. Как это было легко – проявлять мудрость задним числом, заявляя, будто любой мог бы предвидеть то, что уже случилось; но Ульф старался не попадаться на эту удочку.

– Мы по большей части блуждаем во мраке, – сказал он как-то Анне. – Ты, я, Карл – трое бредущих на ощупь во тьме, ищущих выход из чащи.

– И все-таки у нас неплохой процент закрытых дел, – возразила она. – Это доказывает, что иногда свет все-таки разгоняет тьму.

– Мне кажется, это всего лишь совпадение, – сказал Ульф. – Иногда мы набредаем на истину. И думаем, будто мы ее нашли, но на деле это она находит нас.

– А есть ли разница? – спросила Анна. – Главное – результат, а не то, каким образом нам удалось его добиться. Как правило, это вопрос удачи.

Ульф задумался над ее словами. Роль удачи в людских делах всегда его завораживала. Насколько наши действия определяются факторами, не поддающимися нашему контролю: чужие прихоти; цепочки событий, начатые в полном неведении относительно того, куда они могут привести; случайные встречи, которые приводят к решениям, могущим полностью изменить нашу жизнь. Именно так Ульф познакомился со своей будущей женой Леттой: наткнулся на улице на старого приятеля, который пригласил его на вечеринку. А друга он встретил потому, что вернулся в магазин забрать покупку, забытую им на прилавке. Не прояви он забывчивость, он не вернулся бы в магазин, не встретил бы друга и не получил бы приглашения. А потом не пошел бы на вечеринку, где он встретил свою будущую жену. Брак их был спокойным и мирным, пока она не встретила того гипнотизера и его мир не перевернулся с ног на голову. Не забудь он на прилавке ту покупку, не узнал бы ни того счастья, которое его ожидало, ни той печали. Все было бы по-другому.

Но сейчас было не время думать об этом. Доктор Свенссон как-то посоветовал ему больше думать о тех вещах, которые он делает сейчас, в данный момент, чем о тех, которые уже сделаны. Совет был полезный – он это понимал, – хотя психолог всегда утверждал, будто не дает советов, а только помогает клиентам самим понять, что именно им следует делать. В этом-то и была проблема с доктором Свенссоном, подумал Ульф: он слишком часто отрицал свое участие, что было странно, учитывая, сколько он за это самое участие брал.

Так что Ульф сидел у себя за столом, решив посвятить свое «думательное время» размышлениям о странном нападении на Мальте Густафссона. У него было ощущение, будто он упустил какой-то довольно очевидный фактор, но не было ясно, имел ли этот фактор отношение к пострадавшему – или к обстоятельствам преступления. Ему еще только предстояло встретиться с Мальте, но у него уже сложилось о нем определенное представление. К характеристике человека, полученной от его брата, следовало относиться с осторожностью – мы редко бываем полностью свободны от любви и ревности нашего детства, а это накладывает отпечаток на то, каким мы видим того или иного человека. Ульфу были известны случаи, когда вражда, начавшаяся в детском саду, заканчивалась в доме для престарелых. И все же ему казалось, что убежденность Оскара в доброте Мальте и всеобщей к нему любви, похоже, имела под собой основания. Во всяком случае, так ему подсказывала интуиция.

Он верил и в то, что Оскар рассказал насчет приятелей-мотоциклистов Мальте. Опыт подсказывал Ульфу, что в нападении на одного байкера почти всегда был виноват другой байкер, как правило, из соперничающей банды. Идентифицируя себя как байкера, человек проявляет мачизм, а мачизм провоцирует агрессию. Но когда байкер достигает определенного возраста, все немного меняется: одежка говорит об одном, но на уме – совсем другое. Байкеры средних лет, может, и не прочь разогнаться до двухсот километров в час, но на практике их вполне устраивает и сто. На косухах у них красуются черепа, но на деле это, скорее, их последний рентгеновский снимок, нежели символ угрозы. Очень может быть, что по крайней мере у части пожилых байкеров имеются проблемы с простатой, и потому их выезды длятся не особенно долго. И ни один байкер – вне зависимости от возраста – не станет искать ссоры с механиком, пускай и таким, который не переносит мыла и не может иметь дело с машинным маслом.

Нет, двигаться в этом направлении не было никакого смысла. И на семейном фронте тоже, похоже, было негусто. Жена Мальте, Мона, может, и была в плохих отношениях с братом, и этим стоило бы заняться, но во время происшествия брат был в Виннипеге, и это снимало с него всякие подозрения. Если, конечно, он не устроил так, чтобы на Мальте напал кто-то другой. Это мысль: если тебе нужно железное алиби, поезжай в Виннипег на свадьбу и подговори кого-то сделать дело в твое отсутствие.

Ульф подумал, что он, должно быть, поторопился насчет Эдвина. Фермеры – в особенности те, что занимались молочным производством, – казались людьми флегматичными, но когда речь заходила о земле – или, в данном случае, о доильных установках, – страсти могли разыграться нешуточные. Сельские распри из-за того, кто будет пахать какое поле или чья корова сбежала и потравила репу, славились накалом страстей. Если вдуматься, в Cavalleria Rusticana[1] все как раз и вертится вокруг деревенских страстей и их драматических последствий. Подобные вещи близки не только итальянцам, хотя напиши «Каву» шведский композитор, его вряд ли бы приняли всерьез.

Но нет, что-то здесь все-таки не складывалось, а Ульф привык доверять своим инстинктам. Ни один фермер не станет подговаривать кого-то ударить своего шурина ножом под коленку. Такого просто не бывает.

На этом гипотезы у него закончились, и думать было больше не над чем и работать, естественно, тоже. Поэтому Ульф посмотрел на часы и решил, что пора бы уже идти домой, вывести Мартена, своего пса, на вечернюю прогулку, перед тем как дать ему ужин. Можно было заодно и подумать: вопрос «Кто?», похоже, пока себя исчерпал, но оставался еще вопрос «Почему?». Почему Мальте ударили именно под колено? Была ли это случайность, или удар нанесли так низко по какой-то особой причине? Низко… Ульф решил, что эта самая деталь и была ключом ко всему делу. Здесь скрывалось нечто важное; что-то, до чего он пока не додумался. Теперь он был в этом уверен и чувствовал, что сможет найти отгадку. Ему стало ясно, где искать: не по верхам, нет, а где-то внизу. На уровне колена.

Мартен приветствовал его с неистовым восторгом – как и всегда. Ульф где-то читал, что, когда хозяин собаки уходит, она испытывает полную уверенность, что больше никогда его не увидит. Собачья память исключительно долгая, когда дело касается запахов, гораздо слабее в отношении событий, и собака может забыть, что хозяин уже уходил – и всегда возвращался. Так что несчастное создание ежедневно, а то и несколько раз в день переживает агонию разлуки – как ему кажется, вечной. Но когда хозяин возвращается, радость собаки не знает предела – так, должно быть, радовалась Пенелопа возвращению Одиссея. Или, если уж на то пошло, собака героя, когда он вновь появился в Итаке, хотя бедняга Аргус был настолько стар, что, лежа на своей навозной куче, мог, наверное, только насторожить уши да постучать хвостом, как бы ему ни хотелось прыгать, лая от радости и даря хозяина слюнявыми собачьими поцелуями.

Это было непросто – держать собаку в квартире, особенно такого энергичного пса, как Мартен, в котором смешалась кровь пуделей и лабрадоров – активных пород, которым свойственна общительность и любовь к людскому обществу. Это вообще вряд ли было бы возможно, если бы не соседка Ульфа госпожа Хёгфорс, бывшая школьная учительница, которая теперь была на пенсии. Она была только счастлива гулять с Мартеном по нескольку раз в день и приглядывать за ним, пока Ульфа не было дома. Мартен любил госпожу Хёгфорс, и она обожала его в ответ, позволяла ему валяться у себя на диване, постоянно подкармливала его всякими не слишком полезными для собачьей фигуры вкусностями и отказывалась слушать любые разговоры о его возможных недостатках. Так что, когда Мартен сжевал принадлежавшие Ульфу наушники, а потом прогрыз дыру в ковре госпожи Хёгфорс, эти «шалости», как она это называла, списывались на его похвальное желание помочь.

– И нельзя забывать, – добавляла она, – что Мартен – инвалид. Нам нужно делать на это скидку.

Инвалидность Мартена, о которой говорила госпожа Хёгфорс, заключалась в его глухоте. Проблемы со слухом у Мартена были еще со щенячьего возраста. Выяснилось это, когда Ульф как-то вывел совсем еще юного Мартена на прогулку в парк неподалеку от дома. Двое нахальных юнцов взрывали в парке петарды и бросили одну так, что та сдетонировала прямо за спиной у Мартена. Мартен, однако, продолжал трусить вперед как ни в чем не бывало. Ульфа это удивило, поскольку обычно собаки реагируют на петарды совершенно по-другому, и они нанесли визит ветеринару. Подозрения Ульфа подтвердились: Мартен не слышал вообще ничего, даже с помощью специального собачьего слухового аппарата, который ветеринар вставил ему в ухо.

– Здесь ничего особенно не поделаешь, – сказал ветеринар. – Вам придется присматривать за ним на дороге. Машин-то он не слышит, понимаете?

Опасность, конечно, была, но Ульф обнаружил, что наиболее серьезные последствия Мартеновой глухоты можно обойти, если помнить, что для собаки обоняние гораздо важнее слуха. Поэтому вместо того, чтобы звать Мартена обедать, он просто открывал банку с собачьим кормом и дул под крышку, чтобы запах побыстрее долетел до чувствительного носа его питомца. А когда наступало время идти гулять, он тряс в воздухе поводком, и Мартен, почувствовав запах кожи, радостно бросался к двери. Работало все это неплохо, но потом замечание того же самого ветеринара навело его на мысль о новом подходе к физическому недостатку Мартена.

– Какая жалость, – обронил ветеринар, – что никто пока не додумался научить собаку читать по губам.

– Никто этого не пробовал? – решил убедиться Ульф.

Ветеринар покачал головой.

– Я, по крайней мере, об этом не слыхал. Но я не понимаю, почему нет. Собаки вполне способны понимать сигналы – взять хотя бы овчарок, – и они прекрасно различают жесты «направо» и «налево». Собаки, знаете ли, совсем не дураки. – Доктор немного помолчал. – Впрочем, нет. Некоторые собаки бывают удивительно глупы, Ульф. Но Мартин уж точно не дурак; гены пуделя этого не допустят. Я за двадцать лет практики не встречал ни одного глупого пуделя. Ни одного. Глупых спаниелей – сколько угодно. Глупых терьеров – бывало, да. Но глупых пуделей – ни одного. Их просто не существует.

Ульф тогда ничего не сказал, но это замечание, отпущенное просто так, мимоходом, заставило его задуматься. Где это сказано, что собаки не могут читать по губам? Они вполне способны понимать речь – в определенных пределах, конечно. Собаки распознают отдельные слова: «гулять», «печенька», «плохой», «сидеть» – и так далее, хотя грамматику воспринимают несколько солиптически. Все глаголы, по собачьему разумению, подчиняются местоимению, а местоимение это обозначает их самих. Так что глагол «сидеть» всегда будет значить «мне сидеть». То же правило распространяется на прилагательные и существительные: «плохой» значит «я плохой», а «печеньки» – «мне печеньки». А если собаки могут понимать слова, пускай и таким несовершенным, до крайности субъективным образом, то, конечно, они способны понимать и соответствующие знаки – жест или движение губ, сопровождающее слово?

Ульф решил проверить эту теорию. Начал он с простой команды, которую способна понять и выполнить практически любая собака, – «сидеть»: он встал перед Мартеном, сказал: «Сидеть», – четко обозначая губами каждый звук, а потом решительно надавил ему на крестец, вынуждая сесть.

Мартен воззрился на хозяина в молчаливом недоумении. Многие собаки проводят немалую часть своей жизни в этом неопределенном состоянии, пытаясь понять человеческий мир, с которым они чувствуют сильнейшую, освященную древним договором связь, но в котором они не видят ни малейшего смысла. Примерно это сейчас и чувствовал Мартен: почему Ульф, перед которым он преклонялся, кого почитал за земное божество, вдруг захотел, чтобы он, Мартен, сел, когда в этом не было никакой необходимости? Но вопрос этот был слишком сложным для собачьего разумения, и потому Мартен просто сел. А со временем он уяснил связь между движениями хозяйских губ и необходимостью сесть, став первой в шведской истории собакой, способной читать по губам.

Вернувшись домой, Ульф вывел Мартена ненадолго прогуляться, а потом покормил его. После этого, когда Мартен заснул под столом в своей корзинке, Ульф наконец уселся с журналом, на который он был подписан: чтение, которое он старался растянуть на подольше, как некоторые растягивают коробку конфет. Журнал приносили вместе с почтой в третий четверг каждого месяца, и при определенном усилии воли номер можно было растянуть на десять дней, читая страниц по восемь – приблизительно по одной статье – в день. После этого журнал отправлялся на особую полку в гостиной, где все номера были расставлены по порядку, так, чтобы они всегда были под рукой, если захочется заново проверить какой-нибудь факт.

Журнал назывался «Северное искусство»: популярное издание, посвященное в основном скандинавскому искусству и время от времени публиковавшее статьи про другие северные страны: Канаду, Россию, Исландию и Шотландию. Ульф, конечно, читал и эти статьи, но без того жгучего интереса, который вызывали в нем материалы по скандинавскому искусству двадцатого века. Это был его конек, его страсть – конечно, была еще философия, но философов он читал реже и с куда меньшим увлечением.

В тот вечер он предвкушал чтение с особенным нетерпением. Его ждала пространная статья в «Северном искусстве», написанная маститым критиком, о картине, которую Ульфу случилось видеть во время его прошлогоднего визита в Норрчёпинг. Варги – род его отца – происходили из Эстергётланда, и до сих пор Ульфу приходилось иногда туда ездить на семейные торжества – свадьбы, крестины, похороны – его многочисленных родственников. В тот последний приезд, по случаю семидесятипятилетия тетушки Ульфа, ему удалось урвать немного времени, чтобы посетить художественный музей Норрчёпинга. Он и сам не заметил, сколько времени простоял перед Det sjungande trädet, «Поющим деревом», масштабным полотном кисти Исаака Грюневальда. В этой картине, написанной, как было указано на небольшой табличке, в 1915 году, было что-то от манеры Шагала: краски, текучие линии, мечтательное, сказочное настроение. Всю центральную часть полотна занимало дерево в осеннем убранстве – здесь преобладали оттенки красного. Позади дерева, в парке, виднелась битком набитая детишками карусель, за которой наблюдали – судя по одежде – два моряка. Дальше, на заднем плане – но все еще в пределах парка, – виднелся полосатый тент, под которым толпился народ: кто-то ел, кто-то разговаривал, кто-то просто слонялся без дела. Теперь эта самая картина стала предметом внимания ученого-искусствоведа, и статью открывала переливавшаяся яркими красками цветная репродукция. Ульф приступил к чтению: это полотно, писал критик, о том, как природа (которую символизирует дерево) становится частью урбанистической среды, в которой мы живем. Дерево, несмотря ни на что, празднует свою «древесность», поет свою песнь – так природа поступает повсюду, как бы мы ее ни притесняли. Птицы поют, как встарь, посреди шумного города, невзирая на какофонию чуждых природе звуков. Сухая листва шуршит по асфальту или брусчатке, будто по земле. Из щелки в асфальте вылезает крошечное, идеально сформированное насекомое: существо, состоящее из кривых и изгибов – среди линейного мира, созданного человеком.

Взгляд Ульфа блуждал между репродукцией и текстом. На переднем плане помещались две фигурки, явно более важные, чем остальные: женщина и ребенок, которого она держала за руку. Ребенок – мальчик в полосатой рубашке – был вполовину ниже женщины. Он тянул ее за руку куда-то в правый угол картины; она же, прикрываясь парасолькой, явно намеревалась остаться там, где была. Женщина будто желала помочь художнику, стоя неподвижно, а мальчик спешил оказаться где-то еще. Совсем небольшая деталь, но Ульфа она заинтересовала, потому что раньше он ее не замечал. Прежде эти фигурки казались ему случайными, ничего не говорящими о самом дереве. Но теперь ему пришло в голову, что ребенок и дерево были похожи. У дерева была своя песнь – и у ребенка тоже. Взрослая женщина олицетворяла собой мир, ставший для дерева тюрьмой, ловушкой, вырвавшей дерево из леса, из лона природы и переместившей его в чуждый ему город. Ребенок же будет вырван из мира детства – мира, где деревья способны петь, – и помещен в серьезный, лишенный песен мир взрослых.

Но потом Ульф вдруг подумал: а может, это не ребенок, а взрослый, просто небольшого роста? Что, если эти две фигуры представляли собой женщину, которая живет с карликом: мужем или любовником, гораздо ниже ее ростом – в два раза ниже нее самой? Вполне возможно. Высоким людям нравятся маленькие, а порой разница в росте может быть очень велика. Он опять взглянул на картину и сказал себе, что это его объяснение явно было надуманным: маленькая фигурка совершенно очевидно была ребенком. А потом Ульф замер. Встал, уронив «Северное искусство» на пол. Мартен под кухонным столом приоткрыл один глаз – не потому, что услышал, как журнал падает на пол, – он не мог, – но потому, что пес все это время вполглаза наблюдал за хозяином, чтобы не пропустить ни малейшего намека на появление слов «гулять» или «печеньки» у него на губах.

Ульф взял телефон и набрал номер Анны. Она в это время готовила дома ужин – варила на парý купленную на рынке брокколи, которую собиралась подать мужу с картошкой и треской: девочки поели пораньше, чтобы успеть на тренировку в секции по плаванию. Она уже привыкла к звонкам по работе в любое время суток, и просьба Ульфа дать ему номер Блумквиста совсем ее не удивила. Номер она разузнала еще во время их визита на рынок и теперь сообщила его Ульфу.

– Он будет рад твоему звонку, – сказала она, одной рукой прижимая телефон к уху, а другой приподнимая крышку с пароварки. – Он очень хотел поучаствовать в расследовании.

– Может, он и сумеет нам помочь, – сказал Ульф. – Не буду больше тебя отвлекать, но кто знает – может, завтра мне найдется что тебе рассказать.

Анне стало любопытно:

– Подозреваемый?

– Может быть. Посмотрим. Пока это только предположение.

Анна сказала, что тоже думала о деле.

– К ферме это не имеет отношения, – заметила она. – Это точно не они.

– Да, – согласился Ульф. – Думаю, с ними все чисто.

– Так что остаются байкеры. Мне кажется, здесь есть все признаки состояния аффекта. Ударить человека ножом под коленку можно, только если ты очень на что-то зол. Тебе не хочется убивать свою жертву – только заставить ее испытать боль. Этим ты как бы говоришь: «Ты причинил мне боль, и теперь я причиняю боль тебе в ответ».

Ульф замялся. Башни мобильной связи пересылали друг другу повисшее между ними молчание. Тишина. Потом он сказал:

– Возможно.

Они закончили разговор, и Ульф позвонил Блумквисту.

– Блумквист, – сказал он. – Ты, случайно, не видел в тот день на рынке людей маленького роста? Не просто низких, а очень низких?

Блумквист закашлялся.

– Прошу прощения, – сказал он. – Горло. Вот уже две недели так кашляю. Никак не пройдет. Пью этот сироп с кодеином, от него еще все время в сон клонит. Не нравится мне эта штука – да не так уж оно и помогает.

– Терпеть не могу, когда в горле першит, – ответил Ульф.

– Сухой кашель, – продолжал Блумквист. – Хуже него ничего нет. Нравится мне это выражение – «продуктивный кашель». Когда отходит мокрота. Это гораздо лучше, если хотите знать мое мнение. Когда много мокроты.

– Да, это ценно, – сказал Ульф. Он подождал немного, чтобы убедиться, что Блумквист закончил. Продуктивный телефонный разговор, подумал он. Когда много фактов.

– Да, – сказал наконец Блумквист. – Был там кое-кто.

– Ты его знаешь?

Ульф ждал. От этого ответа, подумал он, зависит судьба расследования.

– Да, – проговорил Блумквист.

Анна в изумлении посмотрела на Ульфа.

– Танцевальная студия? – переспросила она. – Я не ослышалась? Танцы?

Они встретились – чисто случайно – в кафе напротив их конторы. Ульф, как правило, выбирался туда поздним утром, но Анна была постоянным участником «утренней кофеиновой вахты», как она это называла. Ей нравилось взять себе кружку побольше и несколько минут сидеть, неспешно потягивая кофе и проглядывая сегодняшние заголовки, прежде чем подняться в контору. В это конкретное утро Ульф удивил ее своим появлением, а еще больше – предложением нанести попозже, днем, один визит.

– Поговорил вчера вечером с Блумквистом, – сказал он. – Он все распространялся насчет своего кашля. Ну, ты знаешь, какой он бывает.

– Я его практически не знаю, – ответила она. – Помню его по тому делу с виски, но ты с ним тогда больше общался. – Она отпила еще глоток исходящего паром кофе. – Говоришь, у него кашель?

– Да, – ответил Ульф. – Говорит, уже две недели.

– Это не так уж и долго.

– Да. Я бы сказал, двухнедельный кашель и упоминать не стоит.

Анна отпила еще глоток.

– Одна моя знакомая кашляла четыре месяца подряд. Она сказала, доктор прописал ей такой ингалятор со стероидами. Чтобы снять раздражение дыхательных путей.

Ульф кивнул:

– Но вряд ли кому захочется употреблять много стероидов.

– Да, – сказала Анна. – Но если никак не можешь прекратить кашлять, что тебе остается?

Ульф решил затронуть спортивную тему:

– А если ты, скажем, велосипедист и не можешь обойтись без такого вот ингалятора, то у тебя наверняка будут проблемы с антидопинговым комитетом? Как у того американца? Как бишь его там? Он еще выиграл Тур-де-Франс, а его лишили титула?

Анна помнила эту историю, но очень смутно.

– Думаю, нужно будет поговорить с девочками насчет допинга. Если они начнут участвовать в серьезных соревнованиях по плаванию. Им тогда надо будет следить за тем, что они принимают – ну, от кашля и всего такого, конечно. – Она немного помолчала. – Две недели – это пустяки. Иногда инфекция может держаться годами.

Ульф кивнул.

– Я как-то порезал палец о раковину, – сказал он. – Чищу себе устрицы…

– Обожаю устриц, – вставила Анна.

– А ты ешь их сырыми?

Анна ответила, что ей безразлично, сырые они или нет.

– В общем, я порезал палец о раковину. Знаешь, как трудно выковыривать устриц из этих их раковин? Ну, я был очень осторожен и все равно умудрился порезаться. Пустяковая царапина, но она никак не заживала. Началось заражение, и они перепробовали несколько антибиотиков, пока дело не пошло на лад. Мне кажется, они даже занервничали.

– Врачи?

– Да. Прямо-таки перепугались. Сказали, у них в распоряжении не так много антибиотиков – резистентность и все такое – и когда очередной не срабатывает, это всегда такой неприятный момент.

Анна вздохнула:

– Мы чересчур полагаемся на антибиотики, верно? Считаем их чем-то само собой разумеющимся, а между тем они – последняя линия обороны. Знаешь, Джо очень переживает на этот счет.

Джо был ее муж-анестезиолог, человек тихий и кроткий, имевший почему-то постоянно подавленный вид – как это похоже на него, переживать насчет антибиотиков, подумал Ульф.

Потом Анна спросила:

– Так, значит, Блумквист сказал тебе что-то ценное?

Ульф рассказал ей об их с Блумквистом разговоре и как он ответил на вопрос о людях маленького роста, виденных им на рынке.

– Понимаешь, мне пришло в голову, что человек, который ударил Мальте ножом, был очень низкорослым.

– Из-за того, что щель в стенке палатки была такой узкой?

– Да, но еще из-за места, куда был нанесен удар.

Ульф замолчал. Он немного волновался, как Анна это воспримет.

– Очень низко?

– Именно. Если у тебя маленький – очень маленький – рост и ты бьешь кого-то ножом, то вполне логично, что удар придется на нижнюю часть тела, верно?

Ульф наблюдал за тем, как Анна переваривает эту информацию. Он ценил в людях ум, а Анна была исключительно умной женщиной. Но, каким бы важным ни было для него ее мнение, Ульфа тревожило, что она может отнестись к его идее прохладно. Что, если она сейчас рассмеется ему прямо в лицо? Что, если она сейчас скажет, что это абсурд, что связывать место удара и рост преступника – просто наивно?

Но она не рассмеялась. Вместо этого она с серьезным видом кивнула.

– Это возможно, – сказала она. – Вполне возможно, как мне кажется.

Ульф не мог скрыть облегчения.

– Блумквист ответил, практически не задумываясь, – сказал он. – «О, там, конечно, был Хампус. Я его точно видел. Он работает совсем неподалеку и часто бывает на рынке».

Анна поставила картонный стаканчик на стол.

– Очень горячо, – заметила она. – Что-то они стали делать стаканчики слишком тонкими.

– Или кофе – слишком горячим, – ответил Ульф.

– Тоже вариант. Но кто такой Хампус?

Ульф улыбнулся:

– Это-то и есть самое интересное. Видишь ли, Хампус – владелец танцевальной студии – ну, такое место, куда люди ходят, чтобы научиться танцевать вальс.

– И ча-ча-ча? И квикстеп?

– Ну да, все эти штучки, – отозвался Ульф. Танцевать он не любил.

– Я раньше ходила заниматься в такие места, – сказала Анна. – Когда мне было семнадцать. Думала стать профессиональной танцовщицей. Ну, знаешь, которые носят платья с пайетками и кружатся, так чтобы юбка развевалась.

– Все мы о чем-нибудь да мечтаем, – ответил Ульф. – И как это тебя угораздило стать следователем?

– Эта профессия куда лучше, – сказала Анна. – У этих танцоров жизнь так себе, вот что я думаю. Постоянные тренировки. И за весом приходится следить, чтобы твоя филейная часть не выглядела больше, чем нужно, не выходила за рамки.

Ульф опустил взгляд.

Анна не сводила с него глаз.

– Ты только что о Саге подумал, – сказала она. – Ладно тебе, не отпирайся.

Он поднял глаза и улыбнулся:

– Наверное, да.

Сагой звали их коллегу, занимавшуюся финансовыми преступлениями. У нее были проблемы с распределением веса.

– Не понимаю, как она в кресло влезает, – сказала Анна. – Но, наверное, я не должна думать о подобного рода вещах. Это ведь не принято, да? Мы обязаны игнорировать чужие задницы.

Ульф пожал плечами. Как можно игнорировать нечто настолько фундаментальное?

– Этот Хампус, – сказал он, – очень маленького роста, как сказал мне Блумквист. Он – лилипут.

Анна подняла бровь:

– Лилипут? Так разве можно говорить?

Ульф ответил, что он не знает.

– Может, надежнее будет говорить «человек очень низкого роста». Не хотелось бы отзываться о ком-то уничижительно.

– Да, наверное, так будет лучше, – отозвалась Анна. – Попробуй только использовать в рапорте не то слово, тебе дадут по пальцам линейкой. Так, значит, он не карлик, да?

– Нет, насколько я понимаю, – ответил Ульф. – Спросил у Блумквиста, и тот сказал, что, как ему кажется, у карликов неправильные пропорции. В отличие от лилипутов – то есть, я хотел сказать, людей очень низкого роста. Они просто маленькие, но в остальном выглядят нормально.

Анна нахмурилась:

– Не знаю, можно ли тут употреблять слово «нормально». Может, лучше говорить «как человек в среднем». Никто не обидится, если ему сказать, что он не похож на среднего человека.

Они немного помолчали. Анна отпила еще глоток кофе; Ульф глядел в окно. Мимо шел человек в шляпе, надвинутой на глаза, с поднятым воротником. Когда он проходил мимо, то посмотрел в окно и их с Ульфом глаза встретились. Оба отвели взгляд.

– Должен сказать, – продолжил Ульф, – что я нахожу это немного странным. Подумать только, человек исключительно маленького роста – хозяин танцевальной студии. Блумквист говорит, он танцует с учениками. Трудно поверить.

– Чему тут удивляться, – ответила Анна. – Вполне естественно, что хозяин танцевальной студии – учитель танцев.

– Да, но ты только себе представь. Что, если ученица – человек нормального… то есть, я хотел сказать, среднего роста? Хампусу, должно быть, непросто танцевать с дамой, которая гораздо выше его самого? Как он, например, будет класть ей руку на плечи?

Анна покачала головой:

– Да, наверное, ему непросто приходится.

– Очень может быть, – согласился Ульф. – Но это, в общем-то, не наша проблема. Настоящий вопрос вот в чем: может ли этот Хампус быть тем самым человеком очень маленького роста, который ударил Мальте ножом под коленку? Я бы сказал, вопрос в этом.

– Я бы тоже так сказала, – согласилась Анна. Она посмотрела на часы. – Нам бы уже пора на работу; Карл, наверное, пришел уже пару часов назад и сидит там совсем один.

Ульф принялся собираться.

– Прошлым вечером видел по телевизору его отца.

Анна представила себе Ульфа, одного, у себя в квартире, как он смотрит передачу про моральные дилеммы.

– Он говорил про то, насколько это этично – критиковать чужой образ жизни.

Анна взяла со стола свой недопитый кофе.

– То есть?

– О, веганы, например, требуют от школ, чтобы те прекратили держать в классах животных. Ну, знаешь, там, морских свинок, хомячков и тому подобное. В школах, бывает, устраивают живые уголки.

– Да, – ответила Анна. – Когда девочки были помладше, у них в классе держали морскую свинку. Чепуха какая-то, можно подумать, дети собираются есть этих зверушек. Так где у этих веганов собака зарыта?

Ульф улыбнулся:

– Они говорят, что таким образом в детские умы внедряются скотоводческие идеи.

– Да неужели! – взорвалась Анна. – У них вообще есть чувство меры?

Ульф не ответил. Он думал о том, что кто-то наверняка осудит его, Ульфа, за то, что он держит у себя Мартена. А если так, то что он, предположительно, должен сделать с собакой? Отпустить на волю?

Но Анна пока не готова была закрыть тему живых уголков.

– Морскую свинку, которую девочки держали в классе, звали Уолтер. По выходным ребята по очереди брали Уолтера к себе домой. Но потом его сожрала чья-то собака.

Ульф присвистнул.

– Какое несчастье.

– Да. Но что сказал на этот счет отец Карла?

– Сказал, это зависит от конкретной ситуации, – ответил Ульф. – Этим своим фантастическим голосом. И все как один принялись кивать. Стоит только ему открыть рот, а все вокруг уже кивают. Это поразительно.

Они вышли из кафе и пересекли улицу, направляясь к передней двери их учреждения. Эрик как раз тоже только что пришел на работу; он кивнул им в знак приветствия. Ульф заметил у него под мышкой свернутый в трубочку журнал, уж наверняка посвященный рыбалке, с фотографиями спиннингов, поплавков и прочей рыболовной параферналии – всего того, что делало жизнь Эрика терпимой, того, что было его надеждой и опорой. Ульф подумал о профессоре Хольгерссоне: что бы тот сказал о подобном образе жизни. Или что бы сказал Кьеркегор, если уж на то пошло. Он подозревал, что они оба это одобрили бы: простая, непритязательная жизнь, лишенная претенциозности и притворства, – чего нельзя сказать о многих других, гораздо более утонченных и изысканных существованиях.

– Бедный Эрик, – пробурчала себе под нос Анна.

– Нет, – ответил Ульф. – Не бедный. Счастливый Эрик.

Анна посмотрела на него с сомнением:

– Но ведь он не думает ни о чем…

– …кроме рыбалки. Да, но делает ли это его несчастным? Напротив: Эрик абсолютно счастлив. Он не знает сомнений.

У Анны был задумчивый вид.

– Как ты считаешь, чтó Эрик думает о нас?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Ульф.

– Тобой он восхищается, – заметила Анна. – Он мне говорил, и не раз. Что ты добрый.

– Это очень великодушно с его стороны. Конечно, можно еще поспорить, кто из нас двоих – добрый. – Ульф помолчал. – К тебе он относится прекрасно, я это знаю.

Анна вспомнила, как Эрик однажды зимой пригласил ее к ним с женой порыбачить на льду. Ей пришлось срочно изобретать уважительную причину для отказа.

– Рыбалка на льду – невообразимо скучное дело, – заметил Ульф. – Сидишь над лункой и ждешь, когда у тебя клюнет.

– Знаю, – ответила Анна. – Бедный Эрик.

Ульф улыбнулся.

– Давай не будем снобами, – пошутил он.

Анна, однако, приняла его упрек всерьез.

– Прости. Ты прав. Эрику наша жалость не нужна.

Ульф заверил ее, что и не думал ее осуждать.

– Я вовсе не собирался указывать тебе, что о ком думать. Мне бы такое даже в голову не пришло.

Странный это был момент: он вдруг ощутил, будто переступил некую линию, некую интимную границу. И ему показалось, что Анна тоже это почувствовала: чуть покраснев, она отвернулась. Они как раз подошли к двери конторы; он потянулся было, чтобы притронуться к ней, но остановился и уронил руку, лишив движение всякого смысла.

Общее собрание отдела заняло все утро – казалось, оно не кончится никогда. Их непосредственный начальник, большой поклонник всяческой бюрократии, посвятил два часа детальному разъяснению новейших процедур. Где-то в недрах организации, на самых верхах, существовали умы, которые беспрерывно, страница за страницей, извергали циркуляры, инструкции и директивы относительно общей политики. В большинстве своем эти документы, подшив, благополучно забывали; очень немногие из этих бумажек оказывали хоть какое-то влияние на рабочий процесс. Но для новых циркуляров тоже существовала определенная процедура, и избежать ее не было никакой возможности. Ульф сидел на своем месте, глядя в потолок, в то время как добросовестный, как всегда, Карл лихорадочно строчил в записной книжке, конспектируя все, что говорило начальство. Докладчик, которому это пришлось по душе, время от времени делал паузы, чтобы Карл успевал за ходом его мысли, и иногда даже отпускал замечания вроде:

– Пожалуйста, господин Хольгерссон, скажите, если я говорю слишком быстро или если у вас будут какие-то вопросы.

Под конец заседания, когда Ульф, Анна и еще с десяток служащих уже поднялись на ноги, чтобы уходить, докладчик подошел к Карлу.

– Прошу прощения, – сказал он. – К вам наверняка постоянно обращаются с подобными просьбами. – Он достал из портфеля книгу и положил перед Карлом. – Последний труд вашего отца. Который о Кьеркегоре. Не могли бы вы попросить его подписать книгу для моей жены? Она его огромная поклонница.

Тут Ульф представил себе огромную поклонницу – неимоверно тучную женщину, не умещавшуюся в собственных одеяниях, – такую огромную, что ей, наверное, трудно было даже ходить. А потом он подумал: Кьеркегор. И у него в голове немедленно вспыхнул образ доктора Свенссона с его очками в роговой оправе и наивным убеждением, что жизнь сотрудника Отдела деликатных поручений была каким-то образом увлекательнее, чем у психолога с наклонностями психоаналитика.

– Кьеркегор, – пробормотала себе под нос Анна.

Карл был сама любезность, как всегда, мгновенно преобразившись в сына гипнотически светского профессора.

– Конечно. Никаких проблем. Я увижу его в воскресенье и попрошу написать что-нибудь специально для вашей жены.

– Моя жена будет страшно рада, – сказал начальник. – Она не пропускает ни одной его передачи. Просто огромная его поклонница.

Ульф прикрыл глаза. И увидел профессора, преследуемого по пятам группой поклонниц, причем огромные еле поспевали за более стройными и легкими на ногу, задыхаясь от усилий.

Когда он открыл глаза, Анна смотрела на него, потихоньку улыбаясь. Ульфу пришло в голову, что, может быть, они думали об одном и том же. Маловероятно, конечно, но идея пришлась ему по душе: двоим людям, которые нравятся друг другу, одновременно приходит в голову одна и та же мысль.

«Школа танцев Йоханссона» располагалась на первом этаже дома неподалеку от рынка. Дом этот явно видал лучшие времена: штукатурку на фасаде не мешало бы освежить, и входная дверь, когда-то вполне приличная, сейчас имела обшарпанный вид. Все вместе производило впечатление эдакого поблекшего шика, что, как подумалось Ульфу, очень шло заведению, где занимались бальными танцами: огни, мишура – и уныние, скрывающееся под всем этим внешним блеском. Танец – это иллюзия, будто гравитация и чувство неловкости преодолимы, но, увы, иллюзия только временная. Огни погаснут, замолкнет музыка, и танцоры вновь замрут без движения.

Ульф нашел на парковке местечко для «Сааба», а потом они с Анной позвонили в дверь школы. «Пожалуйста, нажмите кнопку звонка и подождите», – гласила надпись рядом со звонком.

Открыла им женщина в трико.

– На месте ли господин Йоханссон? – спросил Ульф, демонстрируя удостоверение. Анна тоже предъявила свое. Женщина взглянула на документы и нахмурилась. Жестом она пригласила их войти и все так же, без единого слова, повела их по коридору, где на стенах висели фотографии танцоров в бальных туалетах.

– Это все ваши выпускники? – спросил у нее Ульф.

Женщина молча кивнула. Когда они дошли до конца коридора, она указала на дверь с большим застекленным окошком.

– Вот студия, – отрывисто бросила она и удалилась, исчезнув за другой, никак не отмеченной дверью.

Они подошли к двери и заглянули в окошко. Изнутри доносилась музыка: кто-то играл на фортепьяно.

Оба они оказались совершенно не готовы к открывшемуся перед ними зрелищу, и Ульф еле удержался, чтобы не рассмеяться вслух. Анна тихонько ахнула от изумления. В самом центре зала тренер крайне маленького роста вел в танце исключительно высокую партнершу, держа ее за руки, причем казалось, что она вот-вот подхватит его и поднимет в воздух, прижав к груди. Танцевали они, как мог догадываться Ульф, вальс, и музыка это подтверждала: «Голубой Дунай».

Ульф толкнул дверь, и пианист замер, прекратив играть. Тренер остановился и обернулся посмотреть, кто их прервал. Отпустив партнершу, он подошел туда, где стояли Ульф с Анной.

– Хампус Йоханссон? – осведомился Ульф.

Хампус, закинув голову, посмотрел на него. Потом перевел взгляд на Анну, потом – опять на Ульфа.

– Можете не говорить мне, кто вы.

Голос у него был высокий, певучий.

– Мы… – начала было Анна.

Хампус ее прервал:

– Я знаю, кто вы. И зачем вы сюда пришли.

Ульф внимательно изучал стоящего перед ним человека, который был чуть ли не в два раза ниже его ростом. На нем была влажная от пота футболка; еще Ульф заметил, что на обеих руках он носил кольца – всего четыре, и еще одно кольцо в ухе – маленькое, золотое, почти незаметное.

– Мальте Густафссон, – произнес Ульф.

Хампус опустил взгляд.

– Я не хотел причинить ему вреда, – сказал Хампус.

Ульф и Анна ждали, что он скажет.

– Понимаете, он надо мною смеялся.

Ульф недоуменно нахмурился:

– Смеялся над вами?

Хампус снова посмотрел на него, и Ульф заметил, что в глазах у него стоят слезы. Ему захотелось протянуть руку, чтобы утереть их, но он знал, что следователи такого не делают.

– Он встречается с Ингрид, – сказал Хампус. – Она здесь работает. Это она, должно быть, открыла вам дверь. Они с Мальте… близкие друзья. – Его голос дрогнул. – Любовники. Он пришел сюда и стал смотреть, как мы с Вайолет танцуем, и я заметил, как он ухмыляется. Он смеялся надо мной. И тогда я его возненавидел.

– Не нужно больше ничего говорить, – сказал Ульф. – Только не здесь. Вы можете сделать заявление в участке.

Хампус покачал головой. Теперь стало совсем заметно, что он плачет; Анна прикусила губу.

– Вам никогда не понять, – продолжал он. – Вы просто не знаете, что это такое – когда на тебя пялятся. Каждый день. Каждый божий день. Постоянно. Люди всегда пялятся на тех, кто как-то выделяется: рост, или уродство какое, или кожа другого цвета, или что там еще. Они пялятся. Но в моем случае они иногда еще и смеются, будто я – какая-то шутка. Этого нельзя не слышать. Они смеются.

Анна покачала головой.

– Мне так жаль, – сказала она.

– И мне было так нелегко, – продолжал Хампус. – Потому что Ингрид – мой друг, и я всегда надеялся, что однажды она меня полюбит, но она меня не любит. Не любит. Она любит этого человека с его поддельным кашемиром. Его, а не меня.

– Не говорите больше ничего, – сказал опять Ульф. – Вам нужно побеседовать с адвокатом.

Хампус помотал головой:

– Адвокату меня не спасти. Я совершил ужасную вещь. Теперь со мной покончено.

Он переступил с ноги на ногу, и Ульф заметил, что его бальные туфли из лакированной кожи, маленькие, точно детские ботиночки, оставили след на посыпанном тальком полу. Тальк… совсем недавно он где-то натыкался на это слово. Но где?

– Знаете, может, это не так уж серьезно, как вам кажется, – услышал он вдруг свой голос.

Анна удивленно взглянула на него, но было ясно, что его слова пришлись ей по душе. В конце концов, какой в этом был смысл – служить машине правосудия, если нельзя было порой проявить милосердие?

– Мы можем предъявить вам обвинение в нанесении легких телесных, – продолжал Ульф. – Кроме того, можно внести в дело смягчающие обстоятельства – например, провокацию со стороны пострадавшего. Вас, без сомнения, спровоцировали. Знаете, это совсем не обязательно, чтобы дело кончилось тюрьмой. Я могу дать прокурору особые рекомендации. Он мой друг.

Друг этот был Ларс, который был готов для Ульфа на многое, хотя последнему и не было об этом известно.

Хампус пробормотал что-то себе под нос.

– Что вы сказали? – переспросила Анна.

– Я сказал: никогда такого больше не сделаю.

Она взглянула ему в лицо и поверила ему.

– Мне так жаль, – проговорила она. – Вы думаете, мы не понимаем, но на самом деле мы понимаем, правда.

– Она права, – добавил Ульф.

Хампус вытер щеку рукой:

– Я так понимаю, мне теперь нужно пойти с вами.

Ульф кивнул.

– Это займет какое-то время. Но я уверен: совсем скоро вы сможете вернуться домой.

– Хотя, может быть, и не сегодня, – добавила Анна.

Глава 4

Бим

Бим жила со своей матерью, Элвинией Сундстрём, которая занималась реставрацией гобеленов. Бим было двадцать лет, и она училась в университете Мальмё, где изучала социальную географию. Они с матерью занимали маленькую квартирку с балконом, где летом выращивали цветы и травы: розмарин, базилик, гвоздику. Муж Элвинии, Фредрик – отец Бим, – раньше был офицером шведского военно-морского флота, но теперь, по слухам, держал гостиницу на севере страны, вместе со своей второй женой, женщиной, которая, по мнению Элвинии, разрушила ей жизнь, уведя у нее мужа – и лишив Бим отца.

– Он был слабым человеком, – сказала она как-то подруге. – Как и все мужчины. Так что ее вины здесь, конечно же, больше. Она знала, что он женат, что у него маленький ребенок; все, что ей нужно было сделать, – сказать ему: «Нет, спасибо». И что, она это сделала? Нет.

– Может, женщины тоже бывают слабыми, – ответила ей подруга.

Но Элвинию было не так-то легко сбить с толку.

– Нет, не бывают, – заявила она. – Женщины – сильные.

Поначалу Бим сильно скучала по отцу и часто заговаривала о его возвращении.

– Папа ведь скоро приедет, правда? – спрашивала она у матери. – Его корабль уже возвращается, да?

Элвинии приходилось непросто. В первое время Фредрик еще старался поддерживать отношения с дочерью – писал ей, слал подарки, но повидать ее он приезжал нечасто, а потом, спустя год, и вовсе перестал. Элвиния пыталась объяснить дочери, что отец любит ее, но ему сложно видеться с ними столько, сколько ему хотелось бы.

– Он же моряк, понимаешь? – сказала она как-то дочери. – Моряки подолгу не бывают дома, это обычное дело. У них на кораблях есть каюты с кроватями и шкафами, где они хранят все свои вещи. Такая уж у моряков жизнь, дорогая. Вечно их нет дома. Мне кажется, он сейчас на Фаррерских островах – это очень далеко. Ничего не поделаешь.

– Но я же видела его из окна автобуса, – ответила Бим. – Помнишь? Всего неделю назад. Мы ехали в автобусе и вдруг увидели его – он шел по улице, в своей форме. Я стала стучать в окно, но он не услышал, да и вообще автобус ехал слишком быстро.

– Может, это был вовсе не он, – сказала Элвиния. – Люди часто бывают очень похожи друг на друга, дорогая. Это, наверное, был кто-то другой.

Тут она чуточку солгала; конечно, это был Фредрик, но эта женщина – разлучница с севера, соблазнительница – шла рядом с ним. Уж конечно, она была с ним. Это была ложь во спасение, призванная оградить ребенка от жестокой правды и взрослого эгоизма. Но у этой лжи, как это часто случается, были последствия. Говорить ребенку, будто то, что она видела собственными глазами, не существует, – значит напрашиваться на определенные последствия для ее психики. Но что Элвиния могла поделать? Хорошо людям рассуждать, что, мол, ребенку всегда надо говорить правду, что только так они смогут примириться с тем, что мир суров, – но, размышляла она, разве это делало детей счастливее? Или просто лишало их надежд и невинного взгляда на мир – лишало их самой сути детства? Хотела ли она, чтобы Бим росла, думая, что отец совсем ее не любит, что он намеренно бросил ее, – или пускай лучше верит, что только служебные обязанности мешают ему проявлять любовь и привязанность, которые он, без сомнений, чувствовал по отношению к семье? Для Элвинии ответ был очевиден: Бим следует уважать своего вечно отсутствующего отца, потому что уж лучше такой отец, чем вообще никакого. Так она считала, и ей казалось, что она прочла – или она убедила себя, что прочла, – в каком-то журнале или где-то еще, что именно так и следует поступать в подобных обстоятельствах. Риск, конечно, был, и без последствий, верно, не обойтись. Но это ведь всем известно – как известно всем, что любые наши поступки обусловлены поступками других людей по отношению к нам. Сказанной нам ложью в той же мере, как и сказанной нам правдой.

По крайней мере, Фредрик всегда исправно платил алименты; здесь Элвинии не в чем было его упрекнуть. Но она не могла не понимать, что, когда Бим исполнится восемнадцать, соглашение, достигнутое во время развода, потеряет силу. И, чтобы обеспечить свое будущее – равно как и будущее Бим, – она решила найти себе надежную работу. Когда она вышла замуж за Фредрика – это случилось очень рано, – ей пришлось поставить крест на карьере психолога, о которой она мечтала. Теперь поступать в университет было уже поздно: ей надо было приглядывать за Бим, а позволить себе няню она не могла. Так что она стала искать подработку с возможностью обучения, лучше всего – связанную с рукоделием, потому что ее всегда тянуло к творчеству. И в конце концов она нашла маленькую реставрационную мастерскую, принадлежавшую ткачихе Ханне Хольм. Ханна со всем справлялась в одиночку – и с мастерской, и с родительскими обязанностями – и потому с пониманием отнеслась к положению Элвинии. Она с сочувствием выслушала ее историю, качая головой, когда Элвиния описывала особенно скандальные выходки Фредрика.

– Я-то думала, что офицеры флота – джентльмены.

– О, здесь все изменилось, – сказала Элвиния. – Единственный джентльмен в этой стране – это король.

Ханна кивнула, хотя полностью согласиться с этим утверждением она не могла, по крайней мере относительно количества джентльменов в Швеции. Человек, у которого она покупала рыбу, уж точно был джентльменом, и почтальон, который недавно вышел на пенсию, – тоже, пускай и нетрадиционного толка. Она подумала о короле.

– Бедняга, – сказала она вслух. – Нелегко ему, наверное, приходится.

Элвиния задумалась. Она вспомнила, что Карлу XVI Густаву было девять месяцев, когда самолет его отца разбился неподалеку от Копенгагена, и что ему не рассказывали о смерти отца, пока королю не исполнилось семь лет. Пускай она и скрывала от Бим правду о Фредрике, королевская семья зашла гораздо дальше, хотя сестра короля всегда была против этого, во всеуслышание заявляя, что на вопросы ребенка нельзя отвечать молчанием. Элвинии стало стыдно; ей придется рассказать Бим правду: что ее отец вовсе не плавает по морям, что он здесь, в Мальмё, – это было еще до того, как он переехал на север, в свой так называемый отель со своей так называемой женой. Хотя на самом деле она была всего лишь любовницей, горько подумала она, и он мог бы навещать их, если бы ему этого захотелось.

– Что ж, – сказала Ханна. – Если вам это интересно, почему бы не попробовать поработать со мной пару месяцев, а потом вы уже сможете решить? Я готова дать вам очень гибкий график.

Элвиния согласилась и вскоре приступила к обучению. Работа давалась ей легко, и Ханна обрадовалась, когда Элвиния сообщила ей, что готова работать на нее постоянно.

– Я нашла то, что мне по-настоящему хочется делать, – сказала она Ханне. – Работать с пряжей и с шерстяной нитью, с тканями…

– И с любовью, – прервала ее Ханна. – Любовь в работе художника – это самое важное. Свою работу надо любить.

– Я ее люблю, – ответила Элвиния.

– Я это вижу, – сказала Ханна.

Вряд ли Элвиния смогла бы найти лучшего учителя. Ханна прошла общее обучение на реставратора в Музее шведской истории в Стокгольме. Но интересовали ее в основном ткани, и она стала специализироваться в этой области. Пройдя квалификацию, она приняла участие в работе над гобеленом Скога, созданным во времена позднего Средневековья; гобеленом, на котором были изображены три загадочные фигуры. Вокруг того, кем именно могут быть эти фигуры, было немало споров, и высказывалась догадка, что они – древние скандинавские боги: Один, Тор и Фрейр. Предположение насчет Одина основывалось на том факте, что у одной из фигур на гобелене был только один глаз: характерная для Одина черта, который, как известно, обменял глаз на дар мудрости. Но эта теория была опровергнута, когда обнаружилось, что нитки, которыми был выткан второй глаз, попросту выпали. Теперь три фигуры считались Волхвами, но, опять-таки, было не совсем понятно, почему двое из них были явно вооружены, причем один – топором, а другой – мечом. Если, конечно, это был меч, а не крест…

Ханна как раз собиралась отойти от дел и была рада передать мастерскую и клиентов в ведение Элвинии. Работы было более чем достаточно, и следующие несколько лет Элвинии жилось относительно легко и спокойно. Они с Бим прекрасно ладили, и переходный возраст, общеизвестный период споров и ссор, обернулся для Элвинии временем спокойствия и гармонии. Когда для Бим настало время поступать в университет, она предпочла остаться с мамой, а не снимать жилье с другими студентами. Элвиния была рада, что дочь будет жить с ней, хотя втайне и надеялась, что Бим обзаведется собственными друзьями, а может быть, даже найдет себе молодого человека. Она беспокоилась, что передала дочери собственное подозрительное отношение к мужчинам и что Бим вообще никогда не захочет иметь с ними дела. Элвинии бы этого совсем не хотелось: она надеялась, что Бим найдет человека, который не бросит ее – как поступил с Бим отец, – а сделает ее счастливой.

Подруг оказалось найти не так уж сложно. К концу первого курса Бим стала частью девичьей компании, которая практически все делала сообща. Девушек, кроме Бим, было три: Линнеа Эк, Сигне Магнуссон и Матильда Форсберг. Изучали они литературу – английскую и шведскую – и геологию. У всех троих имелись молодые люди разной степени близости, а у Сигне аж целых двое, но не в силу какой-то ее врожденной порочности, а просто потому, что она не в силах была выбрать кого-то одного и любила обоих. Ей, кроме того, совершенно не хотелось ранить чьи-либо чувства, и потому она встречалась с обоими одновременно, стараясь только, чтобы они ненароком друг на друга не наткнулись и ни один не заподозрил, что внимание Сигне не принадлежит всецело ему одному.

– Никогда, пожалуйста, никогда никому об этом не рассказывай, – умоляла Сигне. – Последнее, чего я хочу – самое последнее, – это чтобы все думали, что я, ну… – Тут она помолчала, явно подыскивая подходящее слово. В конце концов она решилась: – Жадничаю. Не хочу, чтобы все думали, будто я жадничаю.

– Ну конечно, ничего ты не жадничаешь, – ответила Бим. – Ты просто великодушная. Или добродушная? Нет, кажется, правильнее говорить «добросердечная». Ну, в любом случае ты – и то, и другое, и третье.

Сигне была ей благодарна.

– Как это мило с твоей стороны, Бим. И знаешь, вообще-то встречаться с двоими – это довольно весело. Тебе и самой стоит попробовать.

Она, конечно, сказала это в шутку, но тут же пожалела об этом. У Бим и одного-то молодого человека не было, не говоря уже о двоих.

– Извини, – продолжила Сигне. – Это было бестактно с моей стороны. Уверена, рано или поздно ты тоже кого-нибудь себе найдешь.

Бим вздохнула.

– Хорошо бы, – ответила она. – Понимаешь, не то чтобы я не старалась.

Сигне с любопытством взглянула на подругу.

– Мне странно, что у тебя никого нет, – сказала она. – Ты очень симпатичная, Бим, правда. Почему же не нравишься ребятам?

Бим помрачнела, и Сигне тут же снова почувствовала себя виноватой.

– Я не то хотела сказать. Уверена, ты им нравишься. – А потом она добавила: – Может, просто не в этом смысле.

Бим отвела взгляд.

– Ну, если это так, то почему со мной никто никогда не хочет познакомиться? Никто.

– А ты оставляешь им свой телефон? – спросила Сигне.

– Я делаю все, что нужно делать, – сказала Бим. – Общаюсь в соцсетях. Попробовала даже сайт знакомств – но там вообще никто не отозвался, кроме каких-то придурков. Один так и вовсе в тюрьме сидит, а другой с электронным браслетом ходит. Такое ощущение, что нормальных парней просто не существует – или они мне до сих пор не попадались.

– Ты только не сдавайся, – сказала Сигне, а потом перевела разговор на другую тему. У нее имелись догадки, почему ее подруга не пользуется успехом. Мужчины всегда чувствуют, когда девушка отчаянно ищет отношений, и это отпугивает их, как ничто другое. Она никогда не могла понять, почему это так, и, в конце концов, вывела для себя некую шаткую социобиологическую теорию, что отсутствие конкуренции – это сигнал для самца искать другую партнершу. Или, может, Бим просто была чересчур домашней, скучной девушкой, с этими ее травяными грядками на балконе и кухонными увлечениями? Все это не слишком ценилось самцами человеческого вида. Им нравились девушки, с которыми можно было пойти в клуб, такие, которые будут скорее курить… траву, чем ее выращивать.

Тот разговор с Сигне привел Бим в уныние. Теперь она все время выискивала в поведении подруг признаки жалости, а когда они вообще перестали упоминать свои отношения с противоположным полом, она истолковала это – и, как оказалось, правильно – как признак того, что они стараются не привлекать внимания к ее одиночеству.

Это все больше угнетало Бим, и однажды – это случилось в выходные – она поняла, что больше так не может. Она сама создаст себе парня – просто придумает, и всё. Будет рассказывать о нем подругам и перестанет наконец чувствовать себя неудачницей в общественном и эмоциональном плане. Понятное дело, что предъявить этого самого новоиспеченного молодого человека она не сможет, так что ей придется объяснить, что у Сикстена – она уже придумала для него имя – необычный график работы. Он будет работать на «Скорой», решила она. Будет спасать жизни – каждый день. Будет сильным. Будет водить «Скорую». Он будет самым красивым – без исключений – водителем «Скорой» в городе Мальмё. Такому мужчине будет не до общения с подругами своей девушки. У него будут в жизни и более важные дела.

Глава 5

Он уехал на Северный полюс

– Ты начала с кем-то встречаться! – воскликнула Сигне. – Вот уж не думала, что это тебе удастся.

И немедленно принялась извиняться:

– Прости, Бим. То есть я имела в виду: где ты его нашла?

Бим неопределенно помахала в воздухе рукой:

– О, мы столкнулись совершенно случайно и разговорились. Слово за слово…

Этого Сигне было недостаточно.

– Но где? Где ты встретила этого… Как, ты сказала, его зовут?

– Сикстен. Его зовут Сикстен.

Сигне кивнула.

– И?..

– Ну, так его зовут.

– Нет, глупышка, мне хочется знать: какой он? Он… Он хорошо целуется?

Бим улыбнулась:

– Я о таком не распространяюсь, Сигне. Я же не спрашиваю, насколько хорошо целуется твой… твои парни?

Сигне ее поняла.

– Хорошо, об этом спрашивать не буду. Но он симпатичный? – Отреагировать Бим не успела, потому что Сигне сама поспешила ответить на свой вопрос: – Готова поспорить, что да!

– Да, – подтвердила Бим. – Симпатичный.

– А фотография у тебя есть? – спросила Сигне.

Бим заколебалась.

– При себе – нет, – ответила она.

– Но ты найдешь и покажешь, да?

Бим опять замолчала, не зная, что на это сказать. Потом все-таки ответила:

– Хорошо, найду.

– Завтра?

Молчание Бим было истолковано как согласие. Заранее она об этом как-то не подумала; она вообще не подумала о возможных последствиях, которые повлечет за собой создание Сикстена. Она-то представляла себе, что Сикстен будет играть роль некоего фона и что подруги поймут: он слишком занят, чтобы встречаться с их компанией. И вдруг Сигне просит его фотографию – а она сама обещает ее раздобыть, да к тому же еще прямо на следующий день.

В тот день после ужина, когда они с матерью сидели на балконе – был чудесный, теплый вечер, – она приняла решение насчет фотографии. Все очень просто: она сделает селфи с молодым человеком – совершенно не важно, с каким, – а потом скажет, что это и есть Сикстен. Она отправится в центр и попросит какого-нибудь прохожего сделать с ним селфи – это, наверное, его позабавит, и он не будет возражать. Какой смысл отказываться? Она сказала матери, что собирается прогуляться – час-другой, не больше.

– Мне просто хочется выбраться из дому. Не важно куда, просто вечер такой хороший, и погода…

– Да не нужно тебе ничего объяснять, Бим, – прервала ее мать. – Беги, развейся.

До центра города она добралась на автобусе, а потом пешком – до Лилла Торг[2]. В ресторанах и барах было полно народу, и на улицах тоже. Это было именно то, что ей нужно, и вскоре она заметила молодого человека, из которого получился бы идеальный Сикстен. Он был примерно ее возраста, высокий – и определенно симпатичный. Вообще-то она даже усомнилась, не слишком ли он симпатичный. Ей хотелось, чтобы ей поверили, а Сигне могла решить, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но он сразу привлек ее внимание: открытое, пышущее здоровьем лицо – вообще-то как раз такие ей и нравились. Что же до его внешности – ей хотелось, чтобы они поверили, будто она сумела раздобыть себе молодого человека с лицом как у кинозвезды. Пусть знают, как жалеть ее или думать, будто она не может найти себе мужчину, уж тем более такого, который одним своим видом может вызвать пробку на дороге.

Молодой человек стоял со своими двумя приятелями рядом с баром: судя по всему, они поджидали кого-то еще. Один из них был весь в прыщах; другой, самый низкий из троих, был похож на херувима. Его лицо обрамляли светлые кудряшки, и вообще он напоминал четырнадцатилетнего мальчика из хора. Оба они не годились: это должен быть молодой человек, которого она сразу выбрала Сикстеном.

Она подошла к ним, держа в руке телефон, будто собиралась кому-то позвонить. Они заметили ее, и она, набрав в грудь побольше воздуха, шагнула вперед.

– Привет, вы мне не поможете?

Обращалась она при этом к Сикстену, и ответил ей тоже он:

– Да, конечно.

Бим обрадовалась, что он ответил ей по-шведски; по-английски она говорила неплохо, но предпочла бы иметь дело со шведским парнем. Ее воображаемый Сикстен уж точно был шведом.

– Мне нужно проверить телефон. Фотографии получаются какие-то размытые.

Молодой человек протянул руку:

– Давайте. Я эту модель не очень знаю, но можно посмотреть.

Она сделала еще шаг и встала рядом с ним.

– Попробуйте селфи, – сказала она.

Сикстен немного опешил, но после секундного колебания улыбнулся:

– Хорошо, значит, селфи. Вы и я. Ну-ка, придвиньтесь поближе.

Она придвинулась. Сработала вспышка, хотя она и сомневалась, что это так уж необходимо.

Она протянула руку, и он отдал ей телефон.

– Прекрасно, – сказала она. – Похоже, теперь всё работает.

Один из ребят, стоявших рядом – тот, что с прыщами, – отпустил в сторону какое-то замечание. Другой – мальчик из хора – что-то пробормотал в ответ. Их слов она не расслышала, да ей это было все равно: она уже получила то, что хотела.

На следующий день она показала селфи Сигне. Ее подруга, забрав у нее телефон, принялась разглядывать фотографию парня с Лилла Торг. Когда она, наконец повернулась к Бим, на лице у нее было выражение неприкрытого восхищения. И зависти.

– Как же мне не терпится поскорее с ним познакомиться, – сказала она.

Бим заметила ее завистливый взгляд. Фотография Сикстена возымела желаемый эффект: Сигне явно поняла все как надо – Бим, бедная, тихая мышка Бим, которая живет с мамой, обреченная на вечное одиночество Бим теперь встречается с парнем, каких обычно видишь на обложках журналов, с парнем, который может просто стоять, не шевеля даже пальцем, и выглядеть при этом чертовски сексуально. У Бим, у той самой Бим, которую Сигне вечно жалела из-за ее одиночества, у нее теперь был он.

В то же время Бим удивило, что Сигне ей завидует. Ведь она уже встречается с двумя молодыми людьми – ей что же, хочется встречаться с тремя? Или, сколько бы ты ни желал для друзей самого лучшего, никому не хочется, чтобы у них все было настолько хорошо? Бывают, конечно, отношения, которые требуют превосходства одной из сторон, и если равновесие нарушено, они становятся шаткими. Именно это, решила Бим, здесь и происходит. Сигне хотелось, чтобы Бим чувствовала себя неполноценной, потому что это каким-то образом повышало ее, Сигне, самооценку. Она была старшей, более успешной сестрой; она имела успех у парней; она раздавала советы и утешения. Отношения на равных ей были не нужны, и уж точно ей не хотелось, чтобы ее в чем-либо превзошли.

Сигне смотрела на нее во все глаза.

– Так когда ты меня с ним познакомишь? – спросила она.

– Сикстен – человек занятой, – небрежно ответила Бим. – Я же говорила, он работает в «Скорой помощи».

– Да, но не все же время он работает? Выходные бывают у всех.

Бим была с ней согласна.

– Да, конечно, работает он не все время, но у него же еще и учеба. Он собирается поступать в медицинский.

Сигне прикусила губу. Бим, сама того не зная, задела подругу за живое. Сигне не собиралась всерьез думать о замужестве еще, по крайней мере, несколько лет – в конце концов, замужество может стать проблемой для девушки, которая одновременно встречается с двоими: ей придется выбрать кого-то одного. Но в любом случае Сигне было ясно, что выйти замуж рано или поздно ей придется – может, кто-то из ее ухажеров просто умрет, заранее никогда не знаешь – и, поскольку избежать этого не представлялось возможным, Сигне всегда воображала себя замужем за доктором. Она выйдет за доктора, человека доброго и мягкого, но в то же время решительного и умеющего сочувствовать. И красивого, конечно. Например, за хирурга. Да, хирург – это идеальный вариант. Сигне была готова смириться, что Бим встречается с кем-то, чья работа связана с медициной – самым косвенным образом, конечно, может, с санитаром или медбратом, – но она совершенно не была готова к тому, что этот кто-то будет того же уровня, что и ее потенциальный супруг-хирург.

Сигне отвела взгляд.

– Поступить на медицинский не так-то просто, – ответила она. – Я знаю кучу людей, которым это не удалось.

Бим было растерялась, но новообретенная уверенность в себе помогла ей придумать достойный ответ.

– Сикстен уже, считай, поступил, – сказала она. – Ему сообщили, что, когда он сдаст экзамен – достаточно проходного балла – место за ним. Понимаешь, он им очень нужен.

Сигне надулась:

– И почему же?

– Из-за его опыта, – ответила Бим. – Он столько повидал, пока работал на «Скорой». Знаешь, он спас немало жизней. Наверное, несколько сотен людей сейчас живут и дышат только благодаря ему.

Сигне на это сказать было нечего. Один из ее молодых людей работал в конторе налогового консультанта, другой – баристой в кофейне. Она пожала плечами:

– Ну, должен же кто-то заниматься подобными вещами. Но это, конечно, не для меня. Подумать только – крики, кровь и все такое. Да ни за что на свете.

– Значит, это хорошо, – твердо сказала Бим, – что есть такие люди, как Сикстен. Что бы мы делали, если бы каждый относился этому, как ты? – и она тут же сама себе ответила: – Наверное, работали бы баристами.

У Сигне сделался кислый вид. Она попыталась улыбнуться:

– Я так рада за тебя, Бим, – сказала она. – Наконец-то ты кого-то себе нашла.

Матери о Сикстене Бим рассказывать не собиралась, но потом получилось так, что Бим пришлось одолжить ей свой телефон. В тот раз Элвиния забыла мобильный у подруги, и Бим, даже не вспомнив о Сикстене, предложила ей свой. Телефон был нужен Элвинии для звонков по работе – она как раз ждала подтверждения важного заказа, на реставрацию персидских ковров для одного роскошного отеля в Копенгагене, и в тот день ей должна была позвонить агент со стороны датчан. И, поскольку Элвиния не собиралась быть в офисе целый день, то ей нужно было дать агенту номер мобильного.

– Я знаю, тебе непросто будет без телефона, Бим, но можно я возьму его у тебя всего на денек? Я тебе верну его вечером, только дай мне добраться до Кэтрин, и я заберу у нее свой. Обещаю, правда.

– Конечно, – сказала Бим, вручая ей телефон. – Постарайся держать его на зарядке – он быстро садится.

О фотографии Бим вспомнила уже только днем, сидя на лекции по психологии интервью. Одолжить телефон – это не то же самое, что одолжить кому-то свою жизнь, подумала она, даже если этот «кто-то» – твоя собственная мать. Не станет же она читать твою переписку или смотреть на твои фотографии – если, конечно, не нажмет случайно не на ту кнопку, а именно это матери и делают. «А это что за кнопочка, дорогая? Ах, фотографии…»

Увидев тем вечером мать, Бим сразу поняла, что та обнаружила фотографию Сикстена. Элвиния посмотрела на нее тем самым, таким знакомым взглядом, каким смотрела на Бим, когда считала, что у нее есть повод для упрека – как правило, в том, что Бим себя от нее изолирует. «У нас не должно быть друг от друга секретов, – говорил этот взгляд. – А ты…»

Но почти сразу упрек во взгляде сменился заговорщическим видом – какой бывает у родителей, когда они обнаруживают, что их ребенок совершил нечто совершенно выдающееся, но из скромности умалчивает о своих достижениях. Например, когда мать узнает, что ее дочь приняли в университетскую лыжную команду, хотя вышеупомянутой матери прекрасно известно, что дочь – довольно средняя лыжница; или, скажем, ей сообщают, что дочь, оказывается, участвует в конкурсе «Девушка года»; или, как в этом случае, – что дочери удалось наконец найти симпатичного парня без татуировок или пирсинга на лице.

– Скажи-ка, – лукаво спросила Элвиния, – этот твой новый молодой человек – как его зовут?

Бим отвела взгляд. По натуре она была человеком честным, а матери вообще не лгала никогда. И все же она просто не могла заставить себя рассказать все как есть – это прозвучало бы так странно, будто какое-то ребячество. Она сказала себе, что ей с самого начала не стоило это делать, что придуманная ею история неизбежно обрастет излишними сложностями и так или иначе приведет к неловкой ситуации. Но было уже слишком поздно – сделанного не воротишь, – и, что бы она теперь ни сказала, все будет ложью, кроме честного признания. Так что, скажи она матери, что это просто парень, которого она встретила случайно и что между ними ничего нет, – на первый взгляд это было бы правдой, но неизбежно ввело бы мать в заблуждение.

– Сикстен, – сказала она. – Его зовут Сикстен.

Не то чтобы она собиралась произнести именно эти слова, но они вырвались у нее с неуклонностью железнодорожного состава, следующего по рельсам.

Мать улыбнулась. Она чуть было не сказала: «Вот так совпадение!», но вовремя остановилась. Здесь нужно было действовать с осторожностью. Так что вместо этого она спросила:

– И чем же Сикстен занимается? Ты с ним в университете познакомилась?

– Он студент, медик, – промямлила Бим. А потом добавила: – Мам, тут нет ничего серьезного. Мы просто хорошие друзья.

Элвиния кивнула:

– Да, конечно. Все еще впереди. Но я должна сказать: я очень рада, что ты нашла себе… друга. Приведешь его как-нибудь в гости? К ужину, например?

– Он очень занят. Он же на медицинском.

Элвиния поспешила с ней согласиться:

– О, я знаю. Я когда-то встречалась со студентом-медиком – тысячу лет назад, конечно; задолго до того, как познакомилась с твоим отцом. Он был вечно занят. Иногда даже учебники с собой на свидание брал.

Бим, которой страшно хотелось сменить тему, поспешно подхватила:

– И что же с ним случилось?

– Стал, что ли, кардиологом. Видела его как-то на открытии галереи – это была какая-то текстильная выставка. С ним была его жена. Она, кажется, преподает рисование. Симпатичная женщина.

– А он очень изменился?

– Не особенно. Некоторые люди всю жизнь выглядят примерно одинаково, верно? Пара морщинок здесь, пара морщинок там, но лицо, в общем, остается прежним. А у кого-то лицо с годами будто обвисает. Дело, наверное, в гравитации.

Бим рассмеялась:

– Только не у тебя, мам.

– Как это мило с твоей стороны.

Опасность миновала. Она солгала два раза – из самых лучших побуждений, – но эту ложь можно будет исправить. Бим приняла решение. С Сикстеном будет покончено.

Неделю спустя, когда они с подругами сидели в университетской кафешке, Линнеа Эк сказала Бим, что она собирается устроить у себя на квартире вечеринку – ничего особенного, всего несколько близких друзей – и что ей хотелось бы видеть у себя Бим.

– Приводи с собой Сикстена, – сказала она. – Нам всем страшно хочется с ним познакомиться.

Бим замялась, но ответила:

– А когда вы думаете это устроить?

Предлог будет выдумать совсем не сложно – все уже знали, что у Сикстена на работе скользящий график.

Но ответ Линнеа лишил ее этой возможности:

– Тебе решать. Я поговорила с Сигне и Матильдой, и они сказали, им любой день подойдет. Так что вы – то есть ты и Сикстен – можете сами выбрать дату. Нас это полностью устроит.

Бим лихорадочно пыталась что-нибудь придумать. Вот они, те непредвиденные ею сложности, сказала она себе. Ей нужно было «порвать» с Сикстеном как можно скорее.

И она сказала первое, что пришло ей в голову:

– Сикстен уехал на Северный полюс. На прошлой неделе.

Линнеа в полном недоумении уставилась на подругу.

– На Северный полюс? На настоящий Северный полюс?

– Ну, не на сам полюс, конкретной точки ведь не существует. Но тоже в Арктике.

– Да, мне это известно, – резко сказала Линнеа. – Я не дура. Но что он делает в Арктике?

Бим объяснила ей, что Сикстен работает санитаром.

– Там у Швеции есть исследовательская станция. И на станции должен быть медик на тот случай, если… Если кто-то провалится под лед, или отморозит себе что-нибудь, или там порежется. На Северном полюсе может произойти что угодно.

Линнеа постаралась собраться с мыслями.

– Да, кажется, я понимаю. Но сколько он собирается там пробыть?

– Год.

– Год! – воскликнула Линнеа. – Целый год!

Она, не отрываясь, смотрела на Бим, будто силясь отыскать смысл в этой невообразимой ситуации.

– Что же ты собираешься делать?

Бим не ответила.

– Бим? Вы что, разошлись?

Бим молча кивнула.

– Какая жалость, – сказала Линнеа. – Вот так повезло, да? Ты познакомилась с этим парнем – и он, я так понимаю, просто замечательный, – а тут он берет и уезжает на Северный полюс. Вот так повезло.

– Я знаю, – ответила Бим. – Я знаю. Я просто надеялась, что…

Она замолчала. А потом принялась плакать. Она не притворялась; слезы были настоящими – такое она испытывала облегчение при мысли о том, что с этим фарсом теперь будет покончено; что можно перестать лгать подругам и снова стать честной, снова стать самой собой. Такое облегчение порой испытываешь, и в самом деле разрывая с кем-то отношения.

Линнеа бросилась ее утешать, и Сигне с Матильдой тоже, когда они чуть позже подошли в кафе. Сигне договорилась встретиться в центре города с одним из ее молодых людей, но никак не могла вспомнить, с каким именно. Чтобы это выяснить, ей нужно было сделать звонок, и она попросила Бим одолжить ей телефон. Бим была не против и, передав Сигне мобильный, отошла к стойке купить себе слойку по-датски. Когда она вернулась, Линнеа уже явно успела рассказать остальным двоим о том, что произошло: Бим встретили сочувственными взглядами. Сигне, протянув ей телефон, обняла ее за плечи:

– Не расстраивайся, Бим, – прошептала она. – Не принимай это слишком близко к сердцу. У тебя появится кто-нибудь еще, дай только срок. А если и нет – такое ведь может случиться, верно? – тогда ты будешь счастлива и сама по себе. Знаешь, можно прекрасно жить и одной. Немного одиноко, наверное, но совсем неплохо, если учитывать все обстоятельства.

А Матильда, которая была полностью с ней согласна, сказала:

– И если у тебя остались хорошие воспоминания – уверена, так и есть, – пусть они всегда будут с тобой. Пусть их ничто не испортит.

– И потом, не то чтобы он ушел от тебя к кому-то еще, – добавила Линнеа. – Он… Ну, он же на Северный полюс уехал. Это совсем другое.

– И все же, – вступила в разговор Матильда, – это довольно эгоистично с его стороны, правда? Он же не обязан был туда ехать.

– Да, думаю, не обязан, – ответила Бим.

– А вы обсуждали это между собой? – спросила Сигне. – Он спрашивал: «Ты не против, если я уеду на Северный полюс?» Или еще как?

Подруги ждали ее ответа. Она взглянула на них. Может, просто им рассказать, и всё? Признаться, что никакого Сикстена никогда не существовало? Нет, она не может этого сделать. Вся эта идиотская история была уже практически позади; притворяться придется еще всего пару минут. И имя Сикстена больше никогда не будет упомянуто между ними. Она скажет, что для нее это слишком болезненно, и им придется с этим смириться.

– Да, мы об этом говорили, – сказала Бим. – Говорили часами. Он сказал, что для него это хорошая возможность набраться опыта в области полярной медицины. Как я понимаю, это совсем другое, чем обычная медицина.

Сигне кивнула.

– Да, я тоже так думаю. – Но тут ей пришла в голову новая мысль: – А как же учеба? Ты сказала, ему предлагали место на медицинском.

– Да, предлагали.

– И что, он отказался? – спросила Линнеа.

– Нет, поступит, когда вернется.

Линнеа ничего не могла понять.

– Но ты же сказала, что это будет только через год?

– Да, где-то так.

– Да уж, – поддержала ее Сигне. – Как это по-мужски.

И тут Матильда сказала:

– Мой дядя – климатолог. Он иногда ездит на эту исследовательскую станцию. Бывает, на несколько недель. Но не на год, конечно. Он, наверное, увидится там с Сикстеном.

На это замечание никто внимания не обратил – никто, кроме Бим. Услышав слова Матильды, она отвела взгляд. И почувствовала, что ее бросило в жар.

Глава 6

Запах зависти

В конторе было тихо. Рапорт по делу Мальте Густафссона был уже написан, вычитан на предмет ошибок и отослан начальству, сидевшему двумя этажами выше.

Когда со всем этим было покончено, Ульфу практически нечем стало заняться – пока не поступило новое дело. Это могло случиться в тот же день, или на следующий, или даже на будущей неделе; Отдел деликатных расследований работал по запросам, а запросы эти поступали не слишком регулярно. Между двумя делами иногда проходило дней по десять, а это означало, что время для трех коллег из Пятого кабинета порой тянулось бесконечно.

– Странное это чувство, – заметил как-то Ульф во время одного из этих тусклых, сонных периодов. – Сидишь здесь и надеешься, что кто-нибудь где-нибудь совершит нечто эксцентричное.

Анна не замедлила с ним согласиться. У нее в ящике рабочего стола лежало вязание, и она могла бы, по крайней мере, занять руки, но Ульф предупредил ее, что, загляни к ним суперинтендант – а он имел обыкновение являться внезапно, – будет не слишком хорошо выглядеть, если один из сотрудников будет занят вязанием, а другой (а именно Эрик) изготовлением мормышек у себя на столе.

– Нужно, чтобы у нас был занятой вид, – сказал Ульф. – Даже если мы на самом деле ничем не заняты. Иначе нас могут ждать внезапные сокращения.

– Лично я, – сказал Эрик, поднимая руку, – буду счастлив остаться не удел.

– Тебе-то хорошо, – заметил Карл. – Но что я буду делать, если не нужно будет ходить на работу, просто не знаю.

Ульф и сам последовал своему совету. В папку для текущих запросов он вложил один из старых номеров «Северного искусства». Это значило, что он может сидеть за столом, читать о скандинавском искусстве, и никакой посетитель не заподозрит, что он занят отнюдь не работой.

Он пролистал журнал. Там была пара статей по искусству Гренландии, несколько рецензий на свежие издания, посвященные шведской и датской живописи, и аналитическая статья о связях отцов финской нации с искусством конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Ульф изучил оглавление; содержимое журнала по большей части было ему знакомо – номер был трехгодичной давности, – но он обнаружил, что забыл практически все, что тогда читал. В этом-то и заключалась прелесть «Северного искусства»: он мог спокойно вернуться на несколько номеров назад и освежить в памяти мнения и факты, которые успел забыть. Вот выйду на пенсию, подумал он – хотя, конечно, пенсия была лишь отдаленной перспективой, – и буду читать «Северное искусство» сколько душе угодно, с ничуть не меньшим удовольствием, чем Эрик – рыбачить, когда выйдет на свою, гораздо более близкую, пенсию.

Ульф покосился в сторону Эрика, который, сидя за своим столом, с величайшей сосредоточенностью наматывал на крючок нитку. На кончике нитки трепыхалось крошечное, едва заметное перышко: ловкий фокус, этакое мошенничество в миниатюре. И зачем это, подумалось Ульфу, взрослому человеку – обманывать легковерных рыб? Гляди, рыбка, какая вкуснятина – о, нет! Там спрятан крючок! Глупая, глупая рыбка…

Эрик поднял глаза и заметил, что Ульф на него смотрит.

– Мы называем это «красный нырок», – сказал он, демонстрируя Ульфу свое произведение. – Рыба просто не может удержаться. Клюет через раз.

Ульф кивнул.

– Рыба ведь очень глупая, верно?

Эрик отложил блесну и с возмущением воззрился на Ульфа.

– Рыба – глупая? Нет, конечно. Какое там! Рыба – исключительно умное животное.

Ульф покачал головой:

– Этого не может быть. Рыба – глупая. У нее мозг размером с… Короче, мозг у нее практически отсутствует, насколько я понимаю.

Эрик набрал в грудь побольше воздуха.

– Со всем уважением, Ульф, мне кажется, ты не совсем понимаешь, что говоришь. Рыба совсем не глупая. Мне о рыбе известно немало, и, среди прочего, я знаю, что она – не глупая. – Он помолчал. – Вот что я тебе скажу: если хочешь поймать в ручье форель, тебе придется к ней подкрадываться. – Тут Эрик принял торжествующий вид, какой бывает у человека, безоговорочно выигрывающего в споре: – Ты это знал? Нельзя просто так подойти к берегу и забросить удочку. Нужно спрятаться в окружающей растительности. Потому что рыба будет за тобой наблюдать.

Тут Карл тоже поднял взгляд от бумаг. Он, по крайней мере, нашел себе работу – занялся пересмотром папок с нераскрытыми делами: глухими «висяками», которые, скорее всего, так никогда и не будут раскрыты. Но всегда остается шанс, что кого-то может осенить, если время от времени перечитывать дело.

– Эрик, а откуда ты знаешь, что рыба за тобой наблюдает? Я не стараюсь вывести тебя на чистую воду – просто пытаюсь понять, откуда ты знаешь, что делает рыба? Ее же сквозь воду не видно. Как может быть известно, что она за тобой смотрит?

Эрик пожал плечами.

– А откуда нам вообще что-либо известно? – с вызовом бросил он.

– Из наблюдений, – ответил ему Ульф. – Так мы всё и узнаем.

Эрик ответил не сразу. Потом произнес:

– Говорю вам: рыба за нами наблюдает.

– Может, это она только за тобой наблюдает, Эрик, – проворчал себе под нос Ульф. – Потому, что знает: это ты за ней пришел. Ты первый начал.

Карл попытался сдержать улыбку, но без особого успеха. Эрик, заметив это, возмущенно отвернулся.

– Довольно странно, – заметил он, – что некоторые, ничего не зная о рыбалке, так уверенно рассуждают об этом предмете. Что ж, думаю, теперь такие времена, когда у каждого имеется свое мнение.

Ульф поглядел на Карла.

– Как думаешь, Карл, имеется ли у рыбы свое мнение? Решил спросить на всякий случай, потому что сам я и не знаю, что думать.

Анна вздохнула.

– Вообще-то Эрик кое-в чем прав. Не думаю, что нам стоит тут вести разговоры о рыбалке. Уверена, что не стоит.

– Ты, конечно, права, – ответил ей Ульф, изо всех сил стараясь вернуть мысли в рабочее русло. – Политика, религия и рыбалка: три темы, которые не стоит затрагивать в приличном обществе.

– И секс, – добавил Карл. – Пожалуйста, не забывайте о сексе.

Ульф кивнул:

– Ни в коем случае. – Он опять повернулся к Эрику. – Кстати, Эрик, как там с сексом у рыб?

Прежде чем тот успел ответить, у Анны на столе зазвонил телефон. Она подняла трубку: звонили из приемной.

– Пора нам снова браться за работу, – сообщила она, закончив разговор.

Втроем они прошли коридором во второй кабинет – комнату для собеседований. Решать, кому вести разговор, должен был Ульф, как старший по званию – пускай его старшинство и было практически номинальным.

– Вести разговор будешь ты, Анна, – сказал он. – Кем бы ни была эта девушка, с женщиной она, наверное, будет чувствовать себя посвободнее.

Анна кивнула.

– Сказали, ее фамилия Магнуссон. Сигне Магнуссон.

– Была такая актриса – Сигне Магнуссон, – заметил Карл. – Отец любил о ней рассказывать.

Анна тоже ее вспомнила:

– Я как-то видела один ее фильм. Давным-давно.

– Отец говорил, она была одной из красивейших женщин своего поколения, – продолжил Карл. – Что у нее были чудесные глаза – необыкновенно большие.

– Как у рыбы? – осведомился Ульф.

Анна метнула на него предупреждающий взгляд.

Они вошли в кабинет. Сигне, которая сидела за маленьким столиком, сложив на коленях руки, подняла голову и посмотрела на них.

Анна назвала свое имя, затем представила остальных.

– Для начала – немного формальностей, – сказала она. – Не могли бы вы сообщить нам, как вас зовут, адрес, род занятий? Да, и возраст тоже, пожалуйста.

Сигне сообщила ей все нужные данные.

Анна мягко, надеясь снять напряжение, сказала:

– Что ж, Сигне, что мы можем для вас сделать? Понимаете, полиция направила вас к нам. Наш отдел занимается делами деликатного свойства.

Сигне выслушала ее очень внимательно, а потом спросила:

– Все это не подлежит огласке, верно?

– Конечно, – вступил в разговор Ульф.

– Ни в коем случае, – добавила Анна. – Пусть это вас не беспокоит.

Но Сигне было не так-то легко убедить.

– Значит ли это, что вы никому не расскажете – ну, например, если вы будете беседовать с кем-то еще, – что это я вам обо всем рассказала?

Анна кивнула.

– Как мы вам и сказали, это особый отдел, который занимается деликатными делами. Нам хорошо знакомы опасения, которые люди испытывают в подобных ситуациях.

Сигне откинулась на спинку стула.

– Мне крайне неловко об этом говорить, – произнесла она.

Анна метнула на нее вопросительный взгляд.

– Может, вы предпочтете поговорить со мной наедине? – Она сделала жест в сторону Ульфа и Карла. – Я могу попросить моих коллег выйти – это не составит никакого труда.

– Нет, – ответила ей Сигне, – дело совсем не в этом. – Она помолчала. – Понимаете, это касается моей подруги – моей близкой знакомой.

Наступила тишина. Анна ждала. Потом она осторожно попросила Сигне продолжать.

– Началось это около месяца назад, – сказала Сигне. – Или, точнее, недель как пять. Ну, в общем, когда-то тогда. Эта самая подруга, Бим, рассказала нам – мне и двум другим нашим подругам, Линнеа и Матильде, – что она познакомилась с молодым человеком. Ее молодым человеком. Мы за нее тогда порадовались, потому что, понимаете, у нее никогда не было ни с кем отношений, она с мамой живет и все такое. Так что это были хорошие новости.

Анна кивнула, поощряя ее продолжать; Карл сделал пометку в записной книжке; Ульф просто слушал.

– Она нам немного о нем рассказала, – продолжила Сигне. – Сказала, что его зовут Сикстен и что он работает на «Скорой». Что собирается поступать на медицинский. Показала нам фотографию – он был очень симпатичный. На фотографии она стояла рядом с ним – думаю, это было селфи. У меня есть это фото с собой, если вам нужно.

Анна нахмурилась:

– Откуда оно у вас? Она вам сама его дала?

Сигне ответила, что, когда они были в кафе, Бим отошла к стойке, оставив телефон на столе. Пока Бим не было, она, Сигне, нашла в телефоне фотографию и переслала себе.

– Может, мне не стоило так поступать, – сказала Сигне. – Но что сделано, то сделано.

– Мы этого касаться не будем, – ответила ей Анна. – Продолжайте, прошу вас.

– А потом, – сказала Сигне, – спустя всего пару недель после того, как она познакомилась с Сикстеном, она вдруг говорит нам, что он уехал из Мальмё. Просто взял и уехал. Ну, мы стали ее расспрашивать, как это так получилось, а она возьми да и скажи, что он уехал на Северный полюс. Там есть исследовательская станция. И она нам рассказала, что им там нужен был санитар и что он уехал туда на целый год. Я ужасно удивилась. С какой стати человеку, который собрался поступать на медицинский, уезжать в Арктику на год. Мне это тогда показалось странным – по-настоящему странным, – но я подумала, что, может, просто этот Сикстен был немного странным. В общем, мне было очень жалко Бим. Она казалась ужасно расстроенной – даже заплакала. Больше я об этом особо не думала, но потом, спустя несколько недель, одна из наших общих подруг – это была Матильда – сказала мне кое-что, и это заставило меня задуматься. У нее есть дядя, он климатолог. Он довольно часто ездит на Север, и в то время он только что вернулся, проведя там неделю – они там воздушные шары запускали, что ли, или чем там они еще занимаются. Кажется, они запускают воздушные шары, чтобы измерять температуру.

– Да, это обычная практика, – вставил Карл. – Таким образом они измеряют температуру на разных высотах. Это называется «метеорологические зонды».

– Да, – ответила Сигне. – Я знаю.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказала Анна.

– Этот самый дядюшка пришел в гости к Матильдиным родителям. Ее маме как раз исполнялось пятьдесят, и поэтому Матильда тоже там была.

– Дядюшка – который климатолог? – спросил Карл. – Из Арктики?

– Да, он. Он, конечно, не живет в Арктике постоянно – только бывает там время от времени.

– В Арктике никто не живет постоянно, – заметила Анна.

– Смотря что называть Арктикой, – вставил Ульф. – Саамы, например, живут в Арктике, но, конечно, не так далеко к северу, как эта станция.

– То есть на Северном полюсе? – спросила Анна.

– Нет, не на самом полюсе, – сказал Ульф. – Но мне кажется, исследовательская станция расположена от него достаточно близко.

– А это имеет значение? – спросил Карл.

Анна вновь повернулась к Сигне:

– Прошу, продолжайте, Сигне.

– Ну, и Матильда в разговоре с дядей – который климатолог, – упомянула, что знает человека, который недавно отправился на станцию. Рассказала ему про Сикстена и что он – санитар. И тогда ее дядя покачал головой и сказал, что никого с таким именем он на станции не встречал. И никакой Сикстен туда приезжать не собирается, он бы об этом знал, потому что он там состоит в каком-то комитете по планированию. Еще он сказал, что санитаров на станции нет; вместо этого у них там посменно работают доктора, которые приезжают на станцию ради своих исследований. Зачем нужен санитар, если у вас уже есть доктор.

– Так, значит, Бим это придумала?

– Так я сначала и подумала, – ответила Сигне. – Решила, что он, наверное, ее бросил и она сочинила эту историю, чтобы не было так стыдно. Но потом я заметила, что всякий раз, как я упоминала о Сикстене – а это случалось время от времени, – она становилась какой-то нервной. Будто что-то скрывала. И тогда я начала что-то подозревать. А потом кое-что случилось, и вот тогда я стала по-настоящему беспокоиться.

Пауза. Они ждали продолжения. Где-то на соседней улице завывала сирена «Скорой».

– У мамы Бим есть машина, которую она иногда одалживает Бим. Бим даже называет эту машину своей, но на самом деле это вовсе не ее машина, а мамина. И вот мы с Линнеа поехали как-то с Бим на этой машине на вечеринку, которую кто-то устраивал за городом. Короче, когда мы были на этой самой вечеринке, я обнаружила, что забыла в машине свитер, попросила у Бим ключи, сказав, что мне нужно пойти забрать этот свитер. И вот когда я дошла до машины, то вспомнила, что Бим убирала какие-то вещи в багажник, и я подумала, что мой свитер тоже там. Поэтому я отперла багажник и нашла там свитер. Но там было и кое-что еще. Там лежала маленькая лопата, на которой была земля. Но это еще не все.

В комнате повисла абсолютная тишина.

– Там был еще кусок ткани – обычная белая тряпка, такого примерно размера, – и на ней была засохшая кровь. Не очень много, но это точно была кровь. Тряпка была заткнута под лопату. И вот тогда у меня в голове все сложилось. Я подумала, а вдруг Бим… ну, вы понимаете, избавилась от Сикстена.

Анна откашлялась.

– Не уверена, что тут напрашивался подобный вывод, – сказала она.

– Может, и нет. Но было кое-что еще – слова Бим, которые заставили меня задуматься. То есть раньше я о них и не вспоминала, но после того, что я увидела в багажнике, я не могла выкинуть их из головы.

– И что же она сказала..? – спросила Анна.

– Я услышала это от Бим несколько недель назад, еще до того, как они с Сикстеном разошлись. Мы тогда болтали о ребятах, у которых бывает по нескольку девушек, и я тогда еще сказала, что, в принципе, могу понять парня, который время от времени встречается параллельно с двумя девушками. Не то чтобы я считала это правильным, конечно, просто сказала, что нам нужно проявлять терпимость. И тут она говорит, и довольно твердо, скажу я вам: «Если бы я узнала, что мой парень мне изменяет, мне бы захотелось его убить – правда захотелось бы». Так и сказала, этими самыми словами.

– А вы с ней об этом говорили? – спросил Ульф.

Сигне покачала головой:

– Нет. Я просто не знала, что делать, и, думаю, я немного испугалась. Если она и вправду убила Сикстена, значит, может убить и меня. Как тут можно знать заранее.

Анна заверила ее, что это было бы крайне маловероятно.

– Не стоит торопиться с выводами, – посоветовала она. – Люди, бывает, пропадают по самым разным причинам. Они уезжают. Потом возвращаются обратно. Такое происходит постоянно.

Но Сигне осталась при своем мнении.

– Тогда зачем ей говорить неправду насчет Северного полюса? – спросила она. – И откуда на этой тряпке взялась кровь?

Ульф посчитал нужным вмешаться.

– Это как раз то, что мы можем проверить, – сказал он. – Вы правильно поступили, обратив на это наше внимание.

Сигне сказала, что она чувствует себя виноватой.

– Она все-таки моя подруга. А я тут обвиняю ее бог знает в чем…

– Вы ни в чем никого не обвиняете, – мягко сказала Анна. – У вас появились совершенно оправданные сомнения, и вы правильно поступили, обратившись с ними в полицию. Будь все настолько сознательны, уровень преступности стал бы гораздо ниже.

– Именно, – подхватил Карл. – Вам совершенно не в чем себя упрекнуть. Ровно не в чем.

Сигне немного расслабилась.

– Я так глупо себя чувствую, – сказала она. – Навоображала себе всякого.

– Ничего глупого, – ответила ей Анна. – А теперь – не могли бы вы показать нам эту фотографию Сикстена?

Сигне положила на стол листок бумаги.

– Я распечатала изображение на обычной бумаге. Если хотите, я могу послать вам файл. Вам, наверное, удастся сделать его более четким – ну, знаете, увеличить разрешение.

– Эрик, думаю, справится, – кивнул Карл.

Они вместе посмотрели на фотографию.

– Симпатичный молодой человек, – заметила Анна.

– А кто эти люди на заднем плане? – спросил Ульф.

Сигне этого не знала.

– Его друзья, наверное. А может, прохожие.

– А это с ним – Бим? – спросил Карл.

Сигне кивнула:

– Да, это она.

Анна сунула листок с фотографией в папку, которая у нее была с собой.

– Не могли бы вы дать нам адрес Бим? И номер ее телефона?

Сигне явно встревожилась:

– Вы будете с ней разговаривать?

Анна объяснила, что им придется это сделать.

– Это – наша отправная точка, – сказала она. – Быть может, у всего этого есть совершенно логичное объяснение. Нам нужно выяснить, не сможет ли она пролить на это свет.

– Но вы же не станете меня упоминать, правда? – умоляюще сказала Сигне. – Только не по имени.

Вид у нее был встревоженный; она вглядывалась Анне в лицо, явно надеясь, что та ее разуверит.

– Ваше имя упомянуто не будет, – спокойно ответила ей Анна. – Даю вам слово.

Когда Ульф вернулся тем вечером к себе на квартиру, Мартен был у госпожи Хёгфорс. Он, как обычно, молча поблагодарил провидение за эту возможность, за то, что госпожа Хёгфорс всегда была дома. Ульф и не помнил, чтобы она когда-нибудь отлучалась из города, хотя она и рассказывала как-то, что четыре года назад она – в самом деле – ездила в Копенгаген, но вернулась в тот же день: по ее словам, с Копенгагеном у нее не сложилось. Была еще поездка в Стокгольм, в гости к двоюродному брату, но, опять же, по словам госпожи Хёгфорс, это предприятие тоже не увенчалось успехом.

– По моему мнению, – сказала она как-то Ульфу, – если уж живешь в Мальмё, то, значит, тут тебе и место. Хёгфорс, – она всегда называла покойного супруга по фамилии, – то же самое говорил.

– Так, значит, господин Хёгфорс тоже никогда нигде не бывал? – спросил Ульф.

Вдова покачала головой:

– Он был человек исключительно широких взглядов, но никогда не считал, будто нужно куда-то ездить. У него, знаете ли, был чувствительный желудок, что не слишком-то сочетается с путешествиями. Если у вас чувствительный желудок, лучше сидеть дома.

Ульф покосился на фотографию господина Хёгфорса, стоявшую в рамочке на столе в гостиной у госпожи Хёгфорс. Хорошо сложенный, бодрого вида мужчина никак не наводил на мысли о чувствительности желудка. На голове у него, как заметил Ульф, красовалась моряцкая фуражка.

– Он был моряком? – осведомился Ульф.

– Нет, – ответила госпожа Хёгфорс. – Но он горячо поддерживал наш флот. Господин Хёгфорс всегда подозрительно относился к русским – с самого детства, как мне кажется. Говорил, что Швеции необходим флот, чтобы противостоять русским. И, по моему мнению, он был прав. Эти русские повсюду, господин Варг, – просто повсюду. Не только в России, где это вполне естественно, но буквально везде – в этих их подводных лодках или что там у них еще.

Несмотря на отсутствие склонности к путешествиям, госпожа Хёгфорс много и увлеченно читала, и ее вполне устраивало, что об экзотических местах, где ей никогда не придется побывать, она узнавала из книг. К некоторому удивлению Ульфа, она, кроме того, читала и научно-популярные труды, но без какой-либо оглядки на дату публикации. Как следствие, она частенько заводила разговор о головокружительных новых возможностях – спустя какое-то время после того, как эти возможности были уже реализованы. Однажды она в волнении принялась пересказывать Ульфу книгу, где предсказывалось, что однажды – без сомнений – человек шагнет на Луну.

– Трудно в это поверить, – заметила она. – Но факт есть факт: весьма вероятно, что это произойдет. Я только что об этом читала.

Ульф ответил, что, скорее всего, это уже произошло.

– О, я так не думаю, господин Варг, – сказала она. – В книге говорится, что все это только планируется.

И тут Ульфу была предъявлена собственно книга – потрепанного вида томик, давным-давно списанный местной библиотекой и приобретенный госпожой Хёгфорс на приходском благотворительном базаре. Из краткой биографии, напечатанной на задней обложке, следовало, что автор родился в 1897 году.

– Что-то Мартен сегодня сам не свой, – сказала она. – Он всегда так радуется вашему приходу, а теперь только посмотрите на него.

Мартен лежал на коврике под обеденным столом госпожи Хёгфорс. Она была права – это было совершенно на него не похоже: проявлять подобное равнодушие к присутствию хозяина.

Ульф наклонился погладить пса. Мартен приоткрыл один глаз, вяло стукнул несколько раз хвостом о пол и снова закрыл глаз.

– Он что-нибудь ел, госпожа Хёгфорс?

– Да, – ответила она. – Я дала ему несколько собачьих бисквитов, которые он так любит. Он все подмел. И нос у него, как видите, влажный.

– Это хороший признак?

– О да. Если у животного влажный нос, значит, ничего серьезного с ним не происходит. Вот если нос сухой, тогда надо начинать беспокоиться.

– Может, он просто устал, – предположил Ульф.

Госпожа Хёгфорс признала, что да, это вполне возможно, но что она лично считает, что проблема, скорее, у него в голове.

– Мне кажется, у него может быть депрессия.

– У собак бывает депрессия?

Госпожа Хёгфорс кивнула:

– Да, насколько я понимаю, бывает, господин Варг. Хёгфорс как-то рассказывал мне о собаке, которая покончила с собой.

Ульф улыбнулся:

– Может ли это быть, госпожа Хёгфорс?

Она заверила его, что это правда. Пес, о котором шла речь, принадлежал одному лютеранскому епископу, который проявлял по отношению к животному исключительное равнодушие. «Он был крайне несчастный человек, этот епископ, – заметила она. – Смахивал на того епископа из «Фанни и Александра» – знаете, фильм, который сняли совсем недавно. Господин Бергман, кажется.

– У меня такое ощущение, госпожа Хёгфорс, что этот фильм вышел уже некоторое время назад.

– Неужели? Видно, мне нужно ходить в кино почаще. В общем, этот самый епископ был человек исключительно угрюмого нрава, верно? Воображаю, что его собаке жилось не слишком-то весело. Так или иначе, эта собака – собака, которая принадлежала епископу, – вечно ходила точно в воду опущенная. И вот она по запаху нашла в ванной какие-то таблетки и разом их проглотила. Это был конец. Ветеринар ничего не смог поделать, к сожалению.

Ульф поднял бровь.

– Мне кажется, это маловероятно, госпожа Хёгфорс. Может, это была простая случайность? Собаки вечно едят все без разбора.

– Нет, – покачала головой госпожа Хёгфорс. – Это было сделано намеренно.

– Ну, вряд ли у Мартена до этого дойдет. Давайте посмотрим день-другой, как он будет себя вести, и, если он не приободрится, я свожу его к ветеринару.

Мартен вернулся с Варгом на их квартиру, где немного перекусил – без особого энтузиазма, но тем не менее не оставив в миске ни крошки. Потом он уснул, а Ульф тем временем занялся собственным ужином, попутно прокручивая в голове ту странную беседу с Сигне Магнуссон. Что-то в этом разговоре не давало ему покоя, как бывает, когда какие-то детали не укладываются в общую картину. В рассказанной Сигне истории что-то было не так. Что именно, трудно сказать – может быть, даже и вовсе невозможно; здесь, скорее, играла роль не логика, а интуиция. Будучи следователем, он привык доверять собственному чутью, а в этом случае, подумал Варг, на его подсказки следует обращать особенное внимание. Но в чем же именно было дело? Он еще раз вызвал в памяти слова Сигне и – поскольку ему это казалось даже более важным – выражение, с которым они говорились. Может, она не так уж хорошо относилась к своей подруге Бим? Может, это витала в воздухе зависть? У зависти, подумал Ульф, есть совершенно отчетливый запах. Почти неразличимый, но, если он есть, этот запах всегда можно почувствовать. Запах зависти.

Глава 7

Дохлая собака не тонет

На этот день в календаре Ульфа было запланировано два дела. Первое – присутствовать на судебном заседании по обвинению Хампуса Йоханссона в нанесении телесных повреждений. Второе – разговор с Бим в комнате для собеседований номер два. В календаре у Анны стояли две те же самые записи. Как и Ульф, к первому делу она относилась безо всякого энтузиазма, но второе предвкушала с немалой долей любопытства. Такие вот дела, касающиеся преступлений, которые могли быть совершены, а могли и не быть, и были причиной, по которой она вызвалась работать в Отделе деликатных расследований. А еще ей нравилось работать с Ульфом – как и всем остальным. Всем нравилось его чувство юмора и непредсказуемость, проявлявшаяся лишь время от времени. Эта самая непредсказуемость сама по себе была делом непредсказуемым, отчего работать с ним было одно удовольствие.

Следователям было вовсе не обязательно присутствовать на заседаниях, когда судили тех, кого они арестовали, да многие и не ходили на них. Но в некоторых случаях, когда офицеру случалось лично познакомиться с пострадавшим, его присутствие приветствовалось – как знак солидарности. Для пострадавшего увидеть в суде человека, благодаря которому его обидчик предстал перед правосудием, – это логическое завершение произошедшей с ним драмы. Кроме того, присутствие полиции на суде посылало преступнику определенный сигнал: любая попытка запугать или смутить истца ни к чему не приведет – и будет наказана. Но в случае с Хампусом Йоханссеном, однако, все было по-другому: оба следователя относились к обвиняемому со значительной долей симпатии; им даже казалось, что его дело могло быть рассмотрено ускоренным порядком, минуя собственно судебную процедуру. Ульф даже заговорил об этом со своим приятелем, прокурором Ларсом, но в ответ ему было сказано, что такой возможности нет, поскольку имело место вооруженное нападение, а нанесенная травма была достаточно серьезной.

– Раны, нанесенные под колено, потенциально очень опасны, – сказал ему Ларс. – Закрыть на такое глаза невозможно.

– Я и не предлагал закрывать на это глаза, – ответил Ульф. – Я только предположил – что, если…

Но Ларс даже не дал ему закончить:

– Решение принято, Ульф. Прости. Йоханссон отправится под суд. Я могу, если хочешь, ускорить процесс, чтобы поскорее с этим покончить, но суд состоится.

Ульф понял, что Анна разделяет его чувства относительно этого случая, когда они вдвоем ехали в его стареньком «Саабе» на заседание, проходившее в новом здании окружного суда во Флундране.

– Не жду я от этого суда ничего хорошего, – сказала она. – Этот бедняга…

– Потерпевший или преступник? – спросил Ульф. – Кто – бедняга? Хампус или Мальте?

– Я думала о Хампусе, – ответила Анна.

Ульф рассмеялся.

– И я тоже, – сказал он. – Но знаешь что? Мне кажется, это странно, что мы – носители государственного возмездия – симпатизируем нарушителю закона. Правда ведь это странно?

– Когда совершается преступление, проигрывают все. И виновник теряет не меньше, чем все остальные.

Ульф задумался над этим. Он понимал, куда клонит Анна, но от этих мыслей ему становилось как-то не по себе.

– Но разве мы не должны испытывать праведный гнев? – спросил он. – Законное негодование?

– Может, и должны. Но преступник все же – человек. И он попал в переплет – пусть он и сам в этом виноват, конечно, но все же он своими руками разрушил себе жизнь.

– Да, так и есть, – согласился Ульф. – Но мне кажется, моральные границы должны оставаться четкими. Нельзя забывать, что есть то, что правильно, и то, что неправильно, и некоторые люди на одной стороне, а некоторые – на другой.

– Я это знаю, – ответила Анна. – Я просто пытаюсь сказать, что, когда на скамье подсудимых сидит кто-то вроде Хампуса и ты гадаешь, как же он сюда попал, невозможно ему не посочувствовать.

Ульф вздохнул:

– Знаю, знаю. И, если начистоту, я пытался добиться, чтобы это дело не дошло до суда. Поговорил с прокурором, нельзя ли обойтись ускоренной процедурой, без заседания. Он сказал «нет».

– Твой друг? Который… Как же его зовут…

– Ларс. Ларс Патрикссон.

Анна задумалась на минуту.

– Вы же с ним тысячу лет знакомы, верно?

Ульф знал Ларса с тех пор, как им было по семь лет.

– Мы вместе состояли в спораскаутах[3]. Потом стали роверскаутами, тоже вместе. И в университете учились тоже в одном.

Анна попыталась представить Ульфа в роли скаута, но без особого успеха.

– Нет, это не укладывается у меня в голове, – сказала она. – Следователь и прокурор в расцвете юности, оба – в этой симпатичной зелененькой форме. Мило, но невообразимо.

– А ты разве не служила? – театрально возмутился Ульф.

Анна помотала головой:

– Я ходила в кулинарный кружок. Можешь в это поверить? Мама считала, что девочке приличествует состоять в организации под названием «Кулинарное объединение шведских девушек». Просто смешно.

– Родители иногда бывают такими старомодными, – заметил Ульф.

– Ты только не подумай, – сказала Анна. – Там было ужасно весело. Мы еще ездили в кулинарный лагерь, где целыми днями занимались готовкой.

– И всё?

– Да. Делать больше было особо нечего. Это было за городом, лагерь устроили в каком-то большом фермерском доме. Неподалеку было озеро, и нам даже разрешали в нем купаться. Вот только в первый же день кто-то обнаружил плавающую в нем дохлую собаку, и больше никто там купаться не хотел. Так что мы только готовили. – Она помолчала. – А ты ездил в лагерь?

– Конечно. Постоянно. Мы делали всякие штуки в лесу.

Анна поглядела в окно.

– Знаешь, – проговорила она, – когда я была еще девчонкой, я всегда подозревала, что ребятам веселее живется. Было у меня ощущение, что они ходят в лес и делают там всякие штуки, которые мы, девочки, не делаем. И если совсем уж честно, это подозрение так никуда и не исчезло.

– Ты все еще так думаешь?

Анна повернулась и снова посмотрела на Ульфа:

– Иногда. Мужчины порой бывают так уклончивы. Им нравится создавать у женщин впечатление, что то, чем они занимаются, – это… Ну, мужское дело.

– А женщины такого не делают? Разве женских дел не существует?

Анна ответила, что да, такие дела существуют, но ими не занимаются напоказ.

– Женщины гораздо меньше склонны играть на публику, чем мужчины, – сказала она. – Они свои женские штуки не афишируют.

– Я бы не прочь узнать, что же это за такие женские штуки, – сказал Ульф.

– Ну конечно, ты не прочь, – ответила ему Анна с улыбкой. – Но этому никогда не бывать.

Ульф и Анна уже сидели на своих местах в зале судебных заседаний номер два, когда вошел Хампус в сопровождении Блумквиста. Полицейский заметил их первым и помахал рукой. Судья еще не появлялся; в зале было пусто, за исключением двух служащих суда и скучающего репортера из вечерней газеты.

– Подумал, приду-ка я сюда вместе с Хампусом, – сказал Блумквист. – Посижу с ним на процессе, помогу, чем могу. Все-таки это случилось на моем участке.

Ульф взглянул на Хампуса. Лицо у инструктора танцев было бледное и напряженное. Ульф заметил, что руки у него трясутся, и маленький человечек стиснул их, пытаясь это прекратить.

Ульф спросил Блумквиста, собирается ли присутствовать на суде Мальте. Не успел полицейский ответить, как Хампус заговорил:

– Я вовсе не хотел его ранить, – сказал он. – Я был не в себе.

Блумквист наклонился и положил ему на плечо руку.

– Успокойтесь, Хампус, – сказал он. – Это вы суду будете говорить, а не нам. Когда прокурор спросит вас, что вы сделали, вы можете ему это сказать. Все объяснить.

– Он меня ненавидит, – проговорил Хампус.

Ульф покачал головой:

– Это не так. Он просто делает свою работу.

– Которая заключается в том, чтобы отправить меня в тюрьму, – пробормотал Хампус себе под нос.

Ульф покосился на Анну.

– Вы зря так думаете, – сказала она. – Никто вас не ненавидит. Даже Мальте Густафссон. Он нам сказал, что он вас простил. Он тоже чувствует себя виноватым.

– Да, – поддержал ее Ульф. – Он сказал, что чувствует себя виноватым, потому что смеялся над вами из-за вашего роста.

Хампус вспыхнул.

– На свете полно людей, – сказал он. – Которые еще ниже ростом, чем я.

– Конечно, полно, – быстро сказала Анна. – Господин Варг просто имел в виду, что господин Густафссон смеялся, думая, что вы смешно выглядите.

Она замялась. Это было вовсе не то, что она собиралась сказать, и стало ясно, что ее слова были восприняты не лучшим образом.

– Не так уж смешно он и выглядел, – произнес Блумквист. – Есть люди, которые выглядят гораздо смешнее, верно, Хампус?

Тот ничего не ответил. В затянувшемся молчании вдруг стало заметно, что он плачет. Блумквист отреагировал немедленно. Присев на корточки, он обнял маленького человека.

– Не плачь, Хампус, не плачь. Никто сегодня в тюрьму не пойдет.

– Думаю, нам нужно быть наготове – судья вот-вот появится, – сказал Ульф. – А вот, кстати, и наш прокурор.

Ларс вошел в зал суда через боковую дверь. На нем была обязательная черная мантия, под мышкой – папки с бумагами; вид у него был исключительно бесстрастный и официальный. Но тут он увидел Хампуса и на мгновение замялся. Ульф помахал ему рукой, и Ларс помахал в ответ, но без особого энтузиазма. Потом он сел, чересчур резко и внезапно, как иногда бывает, когда у человека вдруг портится настроение – или он чувствует себя виноватым.

Блумквист подвел Хампуса к служащему суда, который стоял поблизости. Служащий указал ему на скамью подсудимых и дал стакан воды. Хампус немедленно его осушил, держа стакан обеими руками, чтобы не разлить. Вошел его адвокат – человек небольшого роста, хотя он и был выше своего клиента. Блумквист, который явно был с ним знаком, энергично потряс ему руку и что-то прошептал на ухо. Адвокат кивнул и успокаивающим жестом положил руку Блумквисту на плечо. Тут Хампуса вырвало – внезапно и неудержимо. Служащий суда метнулся к нему, доставая из кармана белый носовой платок. Вошел судья в сопровождении двоих заседателей. Они остановились и замерли, наблюдая разворачивающуюся перед ними сцену. Потом судья жестом предложил им занимать свои места.

Ульф, сидя рядом с Анной, шептал ей на ухо:

– О господи, о господи, о господи!

– С ним все будет хорошо, – прошептала она в ответ. – Посмотри на своего друга Ларса – он сам сейчас заплачет.

Ульф глянул на Ларса – который посмотрел на него в ответ. «Что же это был за лес? – подумал Ульф. – Что за место? Какая поляна?»

Суд не занял много времени. Согласно несостязательной процедуре, принятой в шведском праве, адвокату, представлявшему интересы Хампуса, было не обязательно произносить пространные речи – задача, по возможности, смягчить приговор лежала на прокуроре и на судье, который задавал какие только можно вопросы, стараясь выставить Хампуса в положительном свете.

Таким образом, когда Хампусу дали наконец слово, почва была подготовлена в полной мере.

Хампус вынул из кармана пиджака листок бумаги и начал читать. В зале стояла полная тишина; был слышен только звук его голоса. Никто не двигался, не перешептывался, не перекладывал бумаги. Все глаза были устремлены на маленькую фигурку, одетую в строгий серый костюм детского размера – и все равно штаны собрались у него на щиколотках гармошкой, потому что они были ему слишком длинны.

– Я понимаю, что я совершил, – начал Хампус. – Я сорвался, потому что все вокруг, казалось, было против меня. Я очень сильно об этом жалею. Я был зол на господина Густафссона, потому что он смеялся надо мной и потому, что один человек обращал на него внимание, а я надеялся, что внимание обратят на меня. Никто никогда меня не любил. Никто никогда не чувствовал в моем обществе ничего, кроме смущения. Никто мне никогда не звонит и не зовет выпить кофе. Смех – насмешки – оставляет осадок. Люди этого не понимают, но это так. Те, кто смеется надо мной, будут смеяться и над теми, кто рядом со мной. Так уж они устроены.

Я говорю все это не для того, чтобы вызвать жалость. Мне ваша жалость не нужна. Я говорю все это только потому, что я очень стыжусь того, что сделал, и хочу, чтобы вы поняли – я не тот человек, который нападает на других людей с ножом. Это не я – во всяком случае, я так о себе не думаю. Вот почему я должен был все объяснить.

Я готов принять наказание. Я его заслуживаю. Я пришел сюда не для того, чтобы это оспорить.

Я прошу господина Густафссона простить меня за то, что я совершил. Не знаю, сможет ли он, но, если он найдет в себе силы это сделать, я буду очень, очень счастлив. Мне очень жаль. По-настоящему жаль.

Он сел.

Судья по очереди посмотрел на заседателей, сидевших рядом с ним, – они, казалось, не могли найти слов. Мужчина поправил галстук; женщина не сводила глаз с потолка. Внизу, в зале, Ларс теребил манжеты своей рубашки. Потом искоса, вполоборота глянул на Ульфа.

«Что это был за лес?» – подумал Ульф.

Судья откашлялся.

– Общественные работы, – провозгласил он. – Двести часов общественных работ. Вот и все, что я намерен сказать.

Судья встал. Двое его заседателей на мгновенье смешались, но потом тоже поднялись на ноги – как и все остальные, присутствовавшие в зале суда. Хампус, явно не зная, куда себя девать, поглядел на своего адвоката; тот покачал головой и тихо ему что-то сказал. Хампус кивнул.

Заседание закончилось так быстро, что у Ульфа с Анной, когда они вернулись в контору, до беседы с Бим оставался еще целый час – час, который следовало как-то убить. У обоих накопилось несколько писем, на которые нужно было ответить; у обоих категорически не получалось сосредоточиться на этой задаче. В конце концов Ульф встал из-за стола, потянулся и заявил:

– Кафе.

– Превосходная идея, – отозвалась Анна и решительным движением захлопнула ноутбук.

Карл, сидевший напротив, за своим столом, многозначительно посмотрел на часы.

– Что, поздний обед? – осведомился он.

Но Ульфа было не так-то просто сбить с толку.

– Нет, перерыв на кофе, – ответил он.

Эрик покосился на Карла. Конечно, письмоводителю (третий разряд) не стоило подвергать сомнению действия следователя (седьмой), но поскольку первым заговорил Карл, равный Ульфу по рангу, он почувствовал, что тоже может присоединиться к разговору.

– Хорошо, когда можно в любой момент устроить себе перерыв. Я бы тоже от такого не отказался.

Ульф ему улыбнулся:

– Ты тоже можешь устроить себе перерыв, Эрик.

– Ты же прекрасно знаешь, что нет, – резко ответил Эрик. – Ты знаешь, что у меня только третий разряд и что у канцелярии существуют на этот счет строгие правила.

Анна решила покончить с этим спором.

– Мы с Ульфом были в суде, – объявила она. – И пропустили обед, потому что с судебного заседания так просто не уйдешь. Тебе это известно, Карл. Так что нам теперь полагается перерыв. – Она повернулась к Ульфу: – Ну же, Ульф. Наша гостья будет здесь меньше чем через час.

Они сели за столик у окна – самое завидное место в кафе, где можно было наблюдать за улицей и за всеми, кто проходил мимо. Поначалу оба сидели молча, будто без слов договорившись дать друг другу время обдумать то, что случилось сегодня в суде.

Когда Ульф наконец заговорил, радости в его голосе не было никакой.

– Знаешь, у меня было такое ощущение, будто у меня на глазах раздавили жука. Просто взяли и раздавили.

Анна задумалась:

– Мне кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать. Нечто огромное и могущественное походя сокрушает кого-то маленького и беспомощного.

– Вот только… Ну, это ведь можно сказать о любом уголовном процессе, верно? Обвиняемый всегда ничтожен и беспомощен перед лицом государственной машины. Вполне естественно. Но сейчас все было по-другому – сейчас это выглядело как жестокость.

Тут Анне вспомнилось кое-что.

– Ты видел его костюм? Штаны видел?

– Да. Они были ему велики. На щиколотках собрались в гармошку.

Анна поглядела на Ульфа. Они всегда замечали одни и те же вещи. Может, это было потому, что они так долго работали бок о бок и привыкли к одним и тем же методам? Или, может, они разделяли некий фундаментальный взгляд на мир – то, что немцы называют «Weltanschauung»? У немцев имелись слова буквально для всего – очень точные, специфические слова, специально сконструированные для определенного набора обстоятельств. Вроде бы у них существовал даже особый термин для чувства зависти, которое человек испытывает в ресторане, когда кому-то другому подают особенно вкусное блюдо, а заказ менять уже поздно. «Mahlneid» – «зависть к еде»: так, насколько помнилось Анне, это звучало. Люди, случалось, изобретали сложносоставные немецкие существительные в качестве развлечения – или на спор. Далеко не все такие словечки приживались в языке, но все же такое бывало. Каждое слово было когда-то сказано в первый раз, у каждого был свой, так сказать, первоизрекатель; так и развивается язык: кто-то подбирает для определенного момента совершенно определенное слово и пускает его в оборот. У Mahlneid’а были неплохие шансы, потому что многим знаком этот особый вид зависти, когда официант проносит мимо вашего носа к чужому столику роскошные, соблазнительные блюда, – и слово прижилось.

Анна раздумывала над тем, что они с Ульфом одинаково видят многие вещи. Какова бы ни была причина, ей всегда это нравилось. К сожалению, с мужем они видели мир совершенно по-разному. Конечно, они достигли согласия по каким-то глобальным вопросам – к примеру, голосовали они всегда одинаково; и в том, что касалось эстетики, вкусы у них примерно совпадали, – но если говорить о том, на что оба обращали внимание, то здесь между ними существовала огромная разница. Джо никогда не умел считывать язык движений и жестов. Он не замечал, как люди одеты, не понимал, что это о них говорит. У Анны было ощущение, будто он не видит и половины того, что происходит вокруг. Они с Ульфом, напротив, всегда обращали внимание на мельчайшие детали. Ульф мог заметить истрепавшийся шнурок на чьем-нибудь ботинке и из этого факта вывести целую теорию о том, что это за человек, что им движет, чем он занимается в жизни – и еще много о чем. Она знала за собой похожую черту, и, как результат, они часто сидели вместе, в обществе друг друга, и наблюдали окружающий мир – во всех его завораживающих подробностях. Иногда они, заметив какую-нибудь нелепость, одновременно поворачивались друг к другу, смеясь, потому что каждый знал, что другой тоже ее заметил и нашел забавной.

Анна не любила сравнивать Джо и Ульфа, в основном потому, что сравнение это обычно оказывалось не в пользу Джо. Ее супруг был скромным человеком – характерная, как казалось Анне, для анестезиологов черта, просто потому, что всем им по душе было тихо сидеть в операционной, никак не общаясь с пациентом. Анестезиологи вообще были люди неразговорчивые – им вполне хватало своих химикалий, клапанов, переключателей и гудения машин; они, в массе своей, были людьми застенчивыми и робкими – в отличие от чванливых и шумных хирургов, которым они служили. И все же – хотя, может, в этом и не было ничего особенно удивительного – Анна обнаружила, что общество анестезиологов наводит на нее дремоту, как случалось, и не раз, когда Джо приводил к обеду своих коллег из больницы. Она держалась изо всех сил – и все же, когда дело доходило до сырной тарелки, всегда начинала клевать носом.

Были, конечно, люди, которые представляли собой еще больший вызов – первым делом на ум приходила Биргитта Никвист, жена Эрика. Они с Эриком были женаты вот уже больше тридцати лет; познакомились они в автобусе, направлявшемся в Стокгольм, причем она была водителем, а он – пассажиром. «Я просто не мог от нее глаз оторвать, – рассказывал Эрик. – Потому и подгадал, чтобы обратно тоже возвращаться ее рейсом. К тому времени, как мы добрались до Мальмё, я уже все решил».

Эта трогательная история была поведана им на одном из корпоративов, куда были приглашены супруги и партнеры сотрудников. Биргитта тоже была здесь и, сияя, слушала, как Эрик рассказывает о том, как они познакомились. «Я тоже его приметила, – сказала она. – Было понятно, что ему хочется со мной познакомиться. Такие вещи всегда замечаешь».

Анна задумалась, о чем же они говорят между собой. Интересно, любит ли Биргитта рыбалку? Эрик как-то упомянул мимоходом, что его супруга немало знает о рыбе, но Анне казалось, что знание это она приобрела осмотическим путем – после тридцати лет бомбардировки всевозможными сведениями о рыбе какие-то из них должны были просочиться в мозг. Осмотические знания не требуют сознательных усилий для их приобретения; а быть может, Биргитта во время этих разговоров просто отключала слух – как это свойственно людям, которые уже давно состоят в браке. Они уже слышали все, что может сказать их супруг – слышали не раз, – так что они просто позволяют звукам омывать их мозг, не задерживаясь в сознании. Немного похоже на то, как это было у них с Джо, вдруг поняла она – и покраснела. Кто бы мог ожидать, что она окажется в подобной ситуации – в браке, где все, что можно сказать, уже было сказано и где будущее не обещает ничего нового, и так будет тянуться год за годом, пока старческое слабоумие или смерть не положат этому конец. Подобная перспектива привела ее в ужас. Она на такое не подписывалась.

И все же это гораздо лучше, решила она, чем одиночество, которое ждало впереди таких, как Ульф. Она часто раздумывала об этом, гадая, собирается ли Ульф менять что-то в этом отношении. С тех пор как Летта его бросила, прошел уже не один год, и у Ульфа было предостаточно времени, чтобы оправиться. Потерять супругу, когда тебе вовсе этого не хочется – а именно это произошло с Ульфом, когда Летта оставила его ради того подозрительного типа (по крайней мере, таковым он казался Анне), – это практически то же самое, что потерять ее из-за болезни или несчастного случая. Что там говорят о горе, которое человек испытывает, потеряв жену или мужа? Вроде бы самая сильная тоска отступает после восемнадцати месяцев, и после этого мы начинаем чувствовать себя лучше?

Ульфу совсем не трудно было бы кого-то себе найти. Анна была убеждена, что, несмотря на весь прогресс, которого удалось добиться в отношении равенства полов, оставались области, где этим самым равенством и не пахло – и, опасалась она, никогда не будет. Взять, к примеру, вопрос о вступлении в брак – первый или повторный – после определенного возраста. Пускай для того, чтобы у мужчин и женщин были равные возможности, и было сделано очень много, но только не в этом отношении: любому мужчине – Анна была в этом уверена: любому – было по плечу кого-то себе найти, стоило только решиться, каким бы непривлекательным он ни был. Но женщине? Можно ли сказать то же самое в отношении женщин? Анна знала немало достойных женщин, которым хотелось бы выйти замуж, но у которых это явно не получалось, просто потому, что вокруг не было достаточно мужчин. Во всем была виновата плохая демография – и скверное поведение мужчин. Они боялись ответственности либо просто не интересовались женщинами; они пили, дрались или – как результат – попадали в тюрьму на неопределенный срок. И, в довершение своего безответственного поведения, мужчины умирали, бросая женщин справляться с жизнью в одиночестве и искать себе – как правило, напрасно – хоть какого-нибудь мужчину из тех немногих, кто еще остался. Какое расточительство, какая несправедливость! – Анну эта ситуация по-настоящему злила. И никакого решения она не видела – женщинам оставалось разве что сделать вид, что им все равно, что им достаточно и самих себя. Но проблема в том, что, пускай на свете и есть много сильных женщин, которые спокойно обходятся без мужчин, – достаточно и тех, кого это не устраивает, кому хочется найти себе мужчину и которые не могут расстаться с идеей о том, что в один прекрасный день он появится – нужно только набраться терпения. Эти женщины живут под сенью разочарования, в тени, которая становится все длиннее и гуще.

Анна не сомневалась, что Ульф мог бы найти себе подругу, начни он только искать. Он вполне мог бы сделать это онлайн. Теперь это стало самым обычным делом – человек выходит в интернет и находит там другого человека, который тоже хочет с кем-то познакомиться. Совсем не трудно и, судя по всему, очень эффективно – кроме, быть может, тех случаев, когда все складывается сложно и грустно. Но как бы то ни было, Ульф уже занимал в этой гонке превосходную позицию – он был хорош собой, имел постоянную работу и уютную квартиру. Собака, может, была не таким уж и плюсом, но никто не обязан предъявлять собаку на первом же свидании. Признание в обладании собакой можно отложить и до более удобного случая, когда отношения достаточно окрепнут и будут способны выдержать не только собаку, но даже и ребенка. Свидании на четвертом – не раньше – можно признаться в наличии у себя пятерых детей, младший из которых еще даже не вышел из пеленок. Это, конечно, подвергнет ваши отношения некоторому испытанию, но, когда человек уже влюблен по уши, пятеро детей – совсем не обязательно повод для разрыва.

Но при всех своих возможностях Ульф не делал ровно ничего. Или, может быть, это было не так? До Анны вдруг дошло, что она могла и ошибаться. У Ульфа вполне могла быть личная жизнь – которую он предпочитал не афишировать. Сама Анна всегда рассказывала ему о Джо и о девочках – школьные проблемы и все такое прочее, – и ей никогда не приходило в голову, что он может и не отвечать ей тем же доверием. Может, именно так оно и есть; может, Ульф уже с кем-то встречается – просто не считает нужным ей об этом рассказывать. От этой мысли ей стало как-то не по себе. Конечно, не ее это дело, пускай даже Ульф и решил завести себе тайную любовницу, но ей больно было думать, что он ничего не сказал об этом ей. И тут до Анны дошло, что боль ей доставляет сама мысль о том, будто у него есть кто-то еще. Это была ревность. Самая обычная ревность. Ей не хотелось, чтобы у Ульфа кто-то был, потому что… потому что… Она не могла признаться, даже самой себе, отчего она так расстроена, и потому она просто выкинула это из головы. Она не будет об этом думать – и всё; это было нехорошо – это было опасно. Она просто не будет об этом думать.

Ульф и Анна допили кофе, перешли дорогу и собирались уже подняться в контору, и тут Ульф повернулся к ней и сказал:

– Знаешь, иногда я ненавижу свою работу. Сегодняшним утром, например.

Анна взглянула на него и увидела написанную у него на лице боль.

– Тот факт, что ты это говоришь, – тихо ответила она, – подтверждает, что ты – именно тот человек, который нужен для этой работы.

Глава 8

Он чинит его королевский велосипед

– Со мной? – спросила у матери Бим. – Они хотят поговорить со мной?

Элвиния пристально посмотрела на дочь – тем самым взглядом, который говорит: «Ты можешь мне все рассказать, но только, пожалуйста, правду».

– Дорогая, – начала она, – все мы время от времени совершаем ошибки. Порою серьезные. Но никакая ошибка не может быть настолько серьезной, чтобы не рассказать о ней своему самому близкому человеку.

То есть ей, Элвинии. Больше у Бим не было никого.

– Тебе ведь это известно, правда?

Бим была в недоумении.

– Да, но какое отношение это имеет ко мне? Почему полиция хочет поговорить со мной?

– Они не сказали, – ответила Элвиния. А потом – очень осторожно – добавила: – Тебе ничего на ум не приходит?

Бим помотала головой:

– Ничего. Абсолютно ничего, правда.

– Это не имеет отношения к наркотикам? Я не про тебя, конечно, но, может, кто-то из твоих знакомых употребляет – или даже торгует? Тогда полиция могла что-то неправильно понять и подумать, что ты…

– Нет, мам, – прервала ее Бим. – Ты же знаешь, что я ничего такого не употребляю. Это просто не про меня.

– Конечно, нет, дорогая. Я просто перебирала возможности. – Она на секунду задумалась.

– Может, ты стала свидетелем чего-то, что могло их заинтересовать?

И опять Бим не могла ничего припомнить.

– В таком случае, – сказала Элвиния, – тебе не остается ничего другого, как просто пойти туда и послушать, что они скажут. Так все и выяснится.

И вот теперь Бим стояла перед стойкой в приемной Отдела деликатных расследований и спрашивала господина Варга, который говорил с ее матерью относительно ее сегодняшнего визита. Администратор за стойкой, сверившись со списком, направила ее в комнату для собеседований номер два.

– Там есть стулья, прямо рядом со входом. Подождите, пока вас не вызовут.

Бим присела, как ей и было сказано, перед вторым кабинетом. Элвиния предложила пойти вместе с ней, но Бим отказалась, сказав, что не видит в этом необходимости. Но теперь она ее видела, эту необходимость, и жалела, что отказалась от предложения матери. Беседа в полиции – опыт, который гораздо легче пережить при материнской поддержке. У любого подозреваемого должен иметься выбор: позвонить адвокату – или маме, и Бим совсем бы не удивилась, узнав, что большинство выбирает маму. Все-таки у мамы гораздо больше шансов поверить в вашу невиновность, чем у адвоката.

Долго ей ждать не пришлось. Точно в назначенное время Анна открыла дверь, представилась и пригласила Бим войти.

– Это мой коллега, господин Варг, – сказала она. – Мы с ним работаем в одном отделе.

Бим нервно глянула на Ульфа. Он тепло улыбнулся в ответ, явно стараясь ее успокоить.

Анна предложила ей сесть.

– Хорошо, что вы сумели прийти, – сказал Ульф. – У вас, наверное, сейчас лекции в университете и все такое. Так что спасибо вам большое, что сумели вырваться.

Бим кивнула.

– Я думала, что обязана сюда прийти, – ответила она. – Думала, вы так сказали.

– Нет, это вовсе не так, – сказала Анна. – Мы вас и не думали арестовывать, ничего такого. Нам просто нужно задать вам пару вопросов.

Бим прикусила губу. Это была всего лишь травка; да все теперь курили травку – время от времени. Она же практически к ней не прикасалась и в последний раз курила недель шесть назад: ей предложил немного один из тех двух ребят, с которыми встречалась Сигне. Да так им придется весь университет арестовать.

Ульф разглядывал ее с задумчивым видом, и она заерзала под этим взглядом. Если их тут двое, подумала она, значит, один будет добрый, а другой – злой. Так, кажется, это работает, верно? Или это только в фильмах так бывает? Может, в реальности злыми будут оба?

– А что вы изучаете в университете? – осведомился Ульф.

Вопрос был задан достаточно дружеским тоном, но это вовсе не значит, подумала она, что именно этот – добрый.

– Социальную географию, – ответила она. – Я на втором курсе.

– Социальная география, – раздумчиво повторил Ульф. – Это, как я полагаю, совсем другое, чем география физическая. Я прав? Вы ведь не изучаете… – Тут он помахал в воздухе рукой. – Вы ведь не изучаете горные хребты, реки и тому подобное? Карты и так далее?

– Все это в конечном счете имеет значение, – начала Бим. – Но главное в социальной географии – это…

– То, где живут люди, определяется физическими факторами, – вмешалась Анна. – На вершинах гор они точно не живут.

– Нет, конечно, не прямо на вершинах. Но как насчет склонов? На склонах они иногда живут, верно? Взять, к примеру, Непал.

Анна нахмурилась.

– Они там разве не в долинах живут?

Тут оба в поисках поддержки посмотрели на Бим. Она молчала.

– А вам случалось бывать в Непале? – спросил Ульф.

Бим задумалась над вопросом. Они что, за этим ее сюда пригласили? Это имело какое-то отношение к наркотрафику из Непала?

– Нет, – ответила она. – Никогда.

– Хотелось бы мне как-нибудь туда поехать, – сказал Ульф.

– И мне тоже, – поддержала его Анна. – Мне бы хотелось попасть в один из этих горных походов. Кто-то из Криминального учета там побывал. Он еще детей с собой брал, но у кого-то из них случилась горная болезнь, и его пришлось срочно спускать вниз.

– Я слыхал, что теперь можно попасть в Базовый лагерь на Эвересте, – заметил Ульф. – Они отвозят тебя туда на вертолете, ты проводишь там день или два, а потом они снова отвозят тебя вниз.

– Вот было бы здорово, – сказала Анна. – Только представь: вылезаешь утром из палатки, а перед тобой – Эверест.

Ульф ответил, что идея ему по душе, но у него есть сомнения насчет хорошего вида на вершину – в тех местах, говорят, высокая облачность. Бим молчала.

Ульф снова откашлялся.

– Вы, наверное, гадаете, зачем мы вас сюда вызвали, – сказал он.

Бим кивнула:

– Да, это так.

Вряд ли они вызвали ее только для того, чтобы поговорить об Эвересте.

– Говорит ли вам что-нибудь имя «Сикстен»? – осведомился Ульф.

Бим похолодела, ощутив внезапный прилив ужаса. Они спрашивали о ее лжи. Но разве это преступление – пару раз солгать? Не должен же человек все время говорить одну только правду?

– Сикстен? – переспросила она тоненьким голосом.

– Да, – ответила Анна. – Молодой человек примерно ваших лет. Который работает санитаром.

Бим перевела взгляд с Ульфа на Анну. Она представления не имела, откуда эти люди узнали о выдуманном ею Сикстене. Это было исключительно странно. Будто они все внезапно перенеслись из действительности в некую вымышленную реальность, – потому что Сикстен был, конечно, вымыслом. При этой мысли ее внезапно охватило чувство смущения – и стыда.

– Я знала такого, – сказала она. – Знала человека по имени Сикстен. И да, он был санитаром.

Она и сама не понимала, почему упорно продолжает лгать. Может быть, отчасти потому, что ей было стыдно – но вдобавок она ощущала страх. Все, чего ей хотелось – это поскорее убраться отсюда, и казалось слишком сложным объяснять, что случилось на самом деле и зачем ей понадобилось обманывать подруг, выдумывая эту нелепую историю. Кроме того, та, изначальная, ложь обладала некой странной инерцией.

– Вы с ним виделись недавно? – спросил Ульф.

Бим помотала головой:

– Нет. Мы с ним расстались.

Ульф подождал еще несколько секунд, а потом опять задал вопрос:

– А где он тогда сейчас?

– Уехал на север. На Северный полюс. Там есть исследовательская станция. От правительства.

Ульф кивнул:

– Да, знаем.

– И вы с тех пор ничего от него не слышали? – спросила Анна.

– Нет. Я же сказала: мы расстались.

– Не по-хорошему? – спросил Ульф.

– Было дело. Понимаете, он со мной это даже не обсудил. Просто взял и объявил, что уезжает на Северный полюс.

«И зачем я только вру? Это просто смешно. Нужно немедленно прекратить – сейчас же».

– Не слишком мило с его стороны, – заметила Анна. – Я бы на вашем месте, наверное, сильно обиделась.

– Я и обиделась. Да, обиделась.

– Вы рассердились? – быстро спросил Ульф.

– Скорее, обиделась, чем рассердилась. Но в любом случае мне он уже надоел. Так бывает, с человеком просто становится скучно.

Тут Ульф спросил, знает ли она, как с ним связаться в случае чего. Он оставил ей номер своего мобильного?

Бим улыбнулась:

– Не думаю, что на Северном полюсе ловят мобильники.

– Если он, конечно, там, – вновь вступила в разговор Анна.

– Да, конечно, он мог просто все это выдумать. Я уже об этом думала – это мог быть просто предлог.

Ульф задумчиво постучал по столу карандашом.

– Очень может быть. На самом деле, это очень даже вероятно. Понимаете, тут один человек проверил – и оказалось, что на полярной станции санитаров не держат. Доктор там есть, но санитаров не бывает.

Бим отвела взгляд.

– Так, значит, он говорил неправду.

– Похоже на то, – сказала Анна.

– Вы точно не знаете, где он? – спросил опять Ульф.

– Нет, не знаю. Я его не видела с тех пор, как мы расстались.

Ульф попробовал зайти с другой стороны:

– А где он жил? Вы когда-нибудь бывали у него дома?

Бим помотала головой.

– Нет, никогда. – Она помолчала. – Он не говорил мне, где живет.

– Так где вы тогда встречались?

Признаваться было уже поздно. Она лгала – лгала необъяснимо; мало того – вдавалась в подробности. Ей придется продолжать этот фарс до конца. В конце концов – ничего плохого она не сделала. По крайней мере, с точки зрения закона.

– Мы ходили в кафе, – ответила она. – А по вечерам – в ночные клубы. В ресторанах бывали. В таком роде.

Ульф сделал себе пометку.

– Но никогда – у него дома?

– Нет, никогда. Я же вам сказала. Я не знаю, где он живет.

– А что это было за место? – гнул свое Ульф. – Он снимал комнату? Или жил с родителями?

– Я просто не знаю. Мы никогда не говорили о… О подобных вещах. И он все время был занят по работе. Он на «Скорой» работал, да к тому же еще и учился.

Ульф открыл лежавшую перед ним папку и достал оттуда фотографию, которую дала ему Сигне. Передал ее через стол Бим.

– Это Сикстен? – спросил он.

Бим не могла скрыть удивления и шока:

– Откуда это у вас?

– Это нам передали, – сказал Ульф. – Каким образом, я сказать не могу. Просто эта фотография оказалась у нас. Так это он?

Бим смотрела на фотографию. Она ничего не понимала.

Телефон лежал у нее в кармане – он всегда был у нее при себе. Никто не мог скачать оттуда фотографию. Это было невозможно.

– Да. Это он.

– Давайте на всякий случай еще раз, – сказал Ульф. – Вы расстались с Сикстеном. Он сказал, что уезжает на Северный полюс. Похоже на то, что он туда не уехал. С тех пор вы его не видели. И никто его не видел. Понимаете, мы связались со службой экстренной медицинской помощи, и там утверждают, будто ничего о нем не слышали. Может, он и про это солгал?

– Да, наверняка, – быстро ответила Бим. – Может, он вовсе никакой и не санитар. Может, он просто так мне сказал, уж не знаю почему. Наверное, хотел произвести на меня впечатление.

Некоторое время они сидели молча. Потом Ульф очень медленно проговорил:

– Так, значит, вы точно его не видели? И у вас нет его номера?

– Нет. И нет, у меня нет его номера.

Анна улыбнулась:

– Вы хотите сказать, что никогда ему не звонили? И сообщений не слали?

Бим вспыхнула:

– Нет, звонила, конечно, звонила. Но… но когда он сказал, что уезжает на Северный полюс, я его стерла.

Ульф резко поднял на нее взгляд:

– Вы его стерли?

– Его номер, – сказала Бим.

Потом, когда Бим уже ушла, Ульф молча посмотрел на Анну: он ждал, что она скажет.

– Эта девушка лжет, – произнесла наконец она.

– Да, – ответил Ульф. – Это очевидно.

– Думаешь, она действительно его «стерла»? То есть в фатальном смысле?

Ульф замялся.

– Это возможно, – сказал он.

– Конечно, он ей тоже лгал, верно?

Ульф был с ней согласен.

– Вся эта история насчет Северного полюса. Явная ложь.

– Как ты думаешь, он действительно ей это сказал?

Ульф на секунду задумался.

– Это, по крайней мере, правда, – ответил он. – Думаю, так оно и было.

Анна была в замешательстве:

– И как нам теперь действовать? Объявим его в розыск – пропавшим без вести?

– Придется, наверное, – сказал Ульф. – Если тело не найдется. – Он помолчал. – Она ведь с матерью живет, верно?

– Да.

– Тогда можно взять ордер на обыск их квартиры. И машины тоже. Кроме этого… Будем надеяться, кто-то из его друзей решит что-то рассказать.

Анна спросила, не думает ли Ульф, что молодого человека могли звать вовсе и не Сикстен.

– Если он лгал насчет своей работы, мог с тем же успехом солгать и насчет имени.

– Сколько лжи, – отметил Ульф. – Так много, что и не знаешь, что из этого стоит расследовать.

– В точности мои ощущения от этого дела, – сказала Анна. – Есть во всем этом что-то исключительно странное, но что именно, понять не могу.

Ульф пожал плечами:

– Думаешь, она это сделала?

– Не знаю, – ответила Анна. – Если, конечно, это не другая девушка – Сигне. Что, если он и ее водил за нос? Может, наш юный Сикстен гулял на стороне?

– То есть ты думаешь, что он встречался и с Сигне тоже, а потом ее бросил? Поэтому она его убила, а теперь пытается сделать так, чтобы мы заподозрили Бим?

Анна принялась развивать свою теорию дальше:

– Другими словами, Сигне пытается повесить на Бим преступление, которое совершила сама.

– Что-то это становится слишком сложно, – сказал Ульф.

– Жизнь – сложная штука, Ульф. В этом-то и проблема.

– А мы существуем для того, чтобы сделать ее проще?

Анна улыбнулась:

– Да. Приятно знать, зачем существуешь, правда?

Бим кипела от злости. Но злилась она вовсе не на полицейских – мужчина оказался добрым и явно ей сочувствовал; женщина тоже вела себя достаточно вежливо; нет, дело было не столько в них, сколько в том факте, что у них была фотография Сикстена. И пока она ехала домой на автобусе, перебирала в уме все возможные объяснения тому, что фотография оказалась в полиции. Она совершенно точно никогда ее не распечатывала и не вывешивала в социальных сетях. Насколько Бим помнила, она не показывала фотографию никому, кроме Линнеа Эк, Сигне Магнуссон и Матильды Фросберг. Кроме них, ее не видел никто – то есть вообще никто. Ну, кроме мамы, само собой, и этого парня – он посмотрел фотографию после того, как она ее сделала, но тут же отдал ей телефон обратно. И его друзья, конечно, – тот, со стрижкой под церковного хориста, и второй, который отпускал ехидные замечания – по крайней мере, ей показалось, что ехидные, потому что собственно слов она не разобрала. Это были все, кто когда-либо видел фотографию. И все же изображение каким-то образом попало в руки полиции – в Отдел деликатных расследований, или как там они себя называют.

Ей пришло в голову, что, может быть, ее телефон заражен каким-то вирусом. Компьютерные вирусы способны на удивительные вещи, и вполне возможно, решила Бим, что вирус может заставить телефон передавать информацию – изображения – без ведома владельца. Очень даже вероятно, учитывая коварство и хитроумие людей, которые создавали подобные вещи. И вот в результате некоего загадочного процесса невинное селфи, сделанное на улице, может очутиться в Детройте, на жестком диске у какого-нибудь хакера-одиночки, или на столе у агента секретной службы в Москве, или даже гораздо ближе – в Отделе деликатных расследований города Мальмё.

Но Бим быстро отбросила эти нелепые идеи. Единственное правдоподобное объяснение было гораздо прозаичнее: кто-то каким-то образом завладел ее телефоном и… И тут ее озарило. Кто-то одолжил у нее телефон и потихоньку переслал изображение себе. Нет, вдруг с ужасом осознала она. Не «переслал», а «переслала». Это была Сигне. Она была единственным, кроме самой Бим, человеком, который что-то делал у нее в телефоне: тогда, в университетской кафешке, Сигне одолжила телефон у Бим, и он находился в полном ее распоряжении минут десять, не меньше. И тут Бим вспомнила еще кое-что: в эти несколько минут она отходила к стойке, купить себе слойку по-датски. Тогда-то оно и случилось; тогда-то Сигне и отослала себе фотографию с телефона Бим. Нужно-то было всего ничего: пара кликов – и дело сделано. И со стороны незаметно, если, конечно, специально не приглядываться. Линнеа и Матильда были рядом, но они были слишком поглощены своими собственными телефонами и не заметили, как изменнические пальцы Сигне ловко воруют у Бим информацию.

Изменнические пальцы… Вот уж действительно, подумала Бим. У женщины, которая встречается одновременно с двоими – причем ни один из этих двоих и не подозревает, что у него отношения с патологически неверным человеком, – конечно, будут изменнические пальцы – и сердце, и лицо… Да у такого человека будет изменническим абсолютно все. Сигне была изменницей; Бим давно следовало бы это заметить и понять, что никакая она ей не подруга.

Но тут у Бим начались сложности. Зачем Сигне передавать фотографию Сикстена полиции? Вероятно, затем, что ей хотелось доставить Бим неприятности – и она своего добилась, потому что полиция явно убеждена, будто Бим как-то связана с исчезновением Сикстена. Но он же никогда не существовал, и поэтому было непонятно, как он мог исчезнуть. Как бы то ни было, Сигне явно хотела ей навредить: оставался только вопрос, почему у нее появилось подобное желание.

Ревность, подумала Бим. Сигне не хотелось, чтобы Бим с кем-то встречалась. Ей хотелось, чтобы Бим завидовала ей, Сигне, которая встречается сразу с двоими; притом что завидовать в обоих случаях было особенно нечему – по крайней мере, с точки зрения Бим. Один из ухажеров Сигне слегка шепелявил, отчего казалось, что он разговаривает как-то по-женски, а у второго была настолько светлая кожа, что под ней можно было разглядеть кровеносные сосуды. Если бы она – Бим – встречалась с кем-то по-настоящему, ей хватило бы вкуса выбрать себе кого-то не смахивающего на пособие по анатомии. Бим позволила себе улыбнуться при мысли, что, может, Сигне встречалась с двумя парнями из-за того, что из них двоих – при их очевидных недостатках – как раз получился бы один идеальный молодой человек. Надо бы как-нибудь поделиться этой мыслью с Сигне и посмотреть, как она отреагирует.

К тому времени, как Бим добралась до дома, решение у нее уже созрело. Теперь, когда ей было известно, что ее предала Сигне, можно с тем же успехом отплатить ей той же монетой. Она может сказать полиции, что видела Сигне с Сикстеном уже после того, как он якобы исчез, и что заявление о его исчезновении – которое могла подать только Сигне, – это идиотская выходка, призванная сделать больно ей, Бим. Это, конечно, была уже пустая трата времени полиции, что, как было известно Бим, являлось преступлением. Не слишком серьезным, зато Сигне придется иметь с полицией такой же разговор, как тот, через который только что прошла Бим, и это будет ей уроком не красть чужие селфи. Может, они ее даже оштрафуют; это будет совсем хорошо: урок, подкрепленный штрафом, запомнится еще крепче. Пускай Сигне никогда не понесет наказания за то, что водит за нос двоих ребят, – по крайней мере, ее накажут за другое. И потом, решила Бим, она вдобавок выскажет Сигне все, что она, Бим, о ней думает. Она скажет: «Я всегда знала, что ты мне не подруга». Да, так и скажет. «Ты мне не подруга», – хорошо звучит.

Поднимаясь по лестнице в квартиру к матери, Бим уже больше не кипела. Скорее, она предавалась приятным размышлениям о природе мести. Говорят, мстить не стоит. Но Бим никогда не поддерживала эту точку зрения. Месть – это «смёргасборд»[4] удовольствий. Месть следовало предвкушать, ее следовало смаковать. На полпути наверх Бим остановилась. Ей в голову пришла новая мысль. Что, если взять и снять Сигне с одним из ее парней, а потом послать фотографию другому? Она может добавить еще и подпись – что-нибудь совсем простое. Например: «Кто бы это мог быть?» Или: «Сердце красавицы склонно к измене».

Когда она наконец поднялась в квартиру, там ее ждала встревоженная Элвиния.

– Ну, в чем же там было дело? – спросила она.

Бим пожала плечами:

– Оказалось, какие-то пустяки.

Но Элвинию было не так-то просто сбить с толку. Вряд ли из-за пустяков можно получить вызов в Отдел деликатных расследований.

– Я, дорогая, не вчера родилась. Не забывай этого, пожалуйста. – Элвиния сделала паузу. – В чем дело?

Бим поглядела в окно.

– Надо было раньше тебе рассказать, – произнесла она. – Я собиралась, но у меня совершенно вылетело из головы.

– Что рассказать?

– Рассказать, что мы с Сикстеном расстались.

Элвиния ничего не понимала.

– Мне жаль это слышать. Но какое отношение это имеет к полиции?

– Как я понимаю, кто-то заявил о том, что он исчез.

Элвиния нахмурилась:

– А он тебе сказал, что уезжает?

– Да. Сказал, что собирается на Северный полюс.

Ее мать застыла с раскрытым ртом.

– На Северный полюс?

– Да. Там есть исследовательская станция… Понимаешь, он – санитар…

Элвиния подняла руку, чтобы заставить ее замолчать.

– Дорогая! Дорогая! Пожалуйста, хватит. Ты что, серьезно думаешь, что мама не может понять, когда ты врешь? Ты правда так думаешь?

Бим ничего не сказала в ответ. Ей снова было шесть. В этом-то и проблема, когда живешь с мамой: то и дело оказывается, что тебе снова шесть.

Когда Элвиния заговорила, то обращалась она, скорее, к лампе, висевшей на потолке, нежели к собственной дочери.

– Как же я не поняла, еще когда ты мне сказала, как зовут этого мальчика. Сикстен. Ну конечно. Как я могла не понять. Это же так очевидно.

Бим продолжала смотреть в окно. Мать она любила – конечно, любила, – но, бывало, жалела, что живет в маминой квартире. Есть такая вещь, как репрессивная толерантность[5]. Такая штука, как удушающая любовь.

– Что ты не поняла?

– Не поняла, что ты сделала ровно то же самое, что делала, когда тебе было семь – или около того. Завела себе воображаемого друга. Знаешь, с детьми это часто бывает.

Бим молчала. Она ждала.

– А твоего друга, – продолжала Элвиния, – звали Сикстен. Ты говорила, что он – маленький мальчик со светлыми волосами и что у его папы есть самолет, который может влетать в раскрытые окна. Ты говорила, что Сикстен работает на короля. Он чинит его королевский велосипед. Знаешь, ты ведь придумала для него целую жизнь. Это было ужасно умилительно. Но потом… Ну, насколько я понимаю, воображаемым друзьям детства свойственно исчезать – внезапно и без всякого предупреждения. Это и произошло. Ты вдруг объявила, что Сикстен уехал на Северный полюс. Этим дело и кончилось.

Элвиния перестала разглядывать лампу и повернулась к дочери.

– Дорогая, людей придумывать нельзя, – сказала она. – Я понимаю, что тебе ужасно хотелось бы с кем-то встречаться, но это не повод придумывать мужчин. – Она помолчала. – В мире и так достаточно мужчин, с которыми приходится иметь дело, так зачем осложнять женщинам жизнь, изобретая новых?

Глава 9

Печеньки, кошки, корзинка, Швеция

Тем же днем, ближе к вечеру, Ульфу позвонила госпожа Хёгфорс – сказать, что Мартен отказывается идти гулять. Она явно встревожилась – это было слышно по ее голосу; раньше он никогда не отказывался от прогулок, сказала она, и в ее глазах это было решающим доказательством – если тут вообще нужны доказательства, – что с Мартеном что-то было сильно не так.

– Вы знаете, я не склонна к преувеличениям, – сказала она (такая склонность у нее имелась). – Но собаки тоже, знаете ли, тоже могут отвернуться лицом к стене. Решают, что их время пришло, и отворачиваются к стене. Прямо как люди.

Это наблюдение госпожи Хёгфорс несколько отвлекло Ульфа от темы их разговора. Ему никогда не приходилось наблюдать, как отворачиваются к стене, но он был готов допустить, что такое возможно. Может, врачей даже специально учили распознавать это состояние – вот входит врач в палату и замечает, что пациент лежит лицом куда-то не туда. Наверное, происходит это постепенно, по стадиям: сначала пациент только поглядывает на стену, потом начинает таращиться, все дольше и дольше, и, наконец, полностью сдается болезни.

Вернувшись мыслями к Мартену, он заверил госпожу Хёгфорс, что этим же вечером отвезет собаку к ветеринару. Доктор Хоканссон держал клинику открытой в вечерние часы, ради удобства тех клиентов, кто не имел времени днем. На этих вечерних приемах всегда было полно народу, но кто-то отменил визит, и Мартена записали на этот же вечер. Ульф очень верил в доктора Хоканссона и его диагнозы, его способность понять, что не так с его пациентами. «Животные могут очень много рассказать без всяких слов, – говорил ветеринар. – Нужно только наблюдать. Они расскажут вам все – по-своему».

Мартен провел вторую половину дня у госпожи Хёгфорс и все еще был у нее, когда Ульф вернулся с работы. Ульф думал, что соседка, скорее всего, драматизирует, но когда он увидел Мартена, то понял, что это не так. Пес лежал под столом, спрятав нос под передними лапами, и совершенно не заинтересовался приходом хозяина. Это было странно уже само по себе, но вдобавок Мартен каждые несколько минут испускал тяжелый вздох. Это был странный, исключительно тоскливый звук, очень похожий на человеческий вздох, исполненный, казалось, глубокого и безнадежного отчаяния. Услышав это в первый раз, Ульф в тревоге посмотрел на госпожу Хёгфорс, которая в ответ сделала жест в духе «я же вам говорила».

– Теперь вы видите? – спросила она тихим голосом, будто находилась у постели больного. – Бедняжка. Именно так вздыхают, господин Варг, когда отворачиваются к стене.

Ульф глянул вниз, на Мартена. Пес действительно лежал – более или менее – носом в стенку.

– Я отвезу его прямо сейчас, – сказал он. – Я уже записал его к доктору Хоканссону.

Госпожа Хёгфорс кивнула.

– Хёгфорс говорил, что некоторые вещи нельзя откладывать на потом. Всегда это повторял.

Несколько банально, подумал Ульф. Уж если собираешься повторять что-нибудь постоянно, стоит найти нечто исполненное более глубокого смысла. Но вслух он эти соображения высказывать не стал, вместо этого ответив:

– Ваш супруг был, как всегда, прав, госпожа Хёгфорс.

– Он, конечно, не всегда следовал собственному совету, – сказала она.

На какое-то мгновение Ульф задумался, уж не отвернулся ли покойный господин Хёгфорс в свое время к стене.

– Обычное дело, – согласился он. – Советы, как правило, предназначаются для других, а не для себя.

Наклонившись, он поднял Мартена, который не выказывал ни малейшей склонности куда-то идти, на руки. Пес не сопротивлялся, но был довольно тяжел, и ходить с ним было неудобно. Госпожа Хёгфорс суетилась вокруг них и даже предложила поехать с ними к ветеринару. Ульф поблагодарил ее, но сказал, что попробует справиться сам. Мартен взирал на них обоих глазами, исполненными бесконечной душевной грусти. Он снова вздохнул.

Ульф отнес его на руках в «Сааб», а потом, когда они приехали, – так же, на руках, в клинику. Там им пришлось немного подождать – они приехали слишком рано, – но вскоре доктор Хоканссон появился на пороге кабинета и пригласил их зайти.

Осмотр много времени не занял. Все, как сказал ветеринар, выглядело хорошо – по крайней мере для первичного осмотра. Температура у Мартена была совершенно нормальная; в брюшной полости не наблюдалось ни опухолей, ни болезненного вздутия; глаза и нос тоже не давали поводов для беспокойства. Доктор Хоканссон выпрямился, отступил от стола и задумался.

– Вы знаете, что у собак тоже бывает депрессия, господин Варг? – спросил он.

– Да, я слыхал об этом, – задумчиво ответил Ульф. Он немного помолчал; Мартен предстал перед ним в новом свете. – Вы думаете, дело в этом?

Доктор Хоканссон кивнул.

– Такая вероятность есть. У нас в Швеции немало собак страдают так называемым сезонным аффективным расстройством. Но проявляется оно, как правило, зимой – причина в нехватке солнечного света.

– И витамина D? – спросил Ульф. – Это ведь связано с витамином D.

– Свидетельства этому есть, – согласился доктор Хоканссон. – Было одно датское исследование, которое показало неплохие результаты при приеме витамина D.

– Так, значит, ему не хватает витамина D.

– Возможно. Мы можем это проверить. Но не забывайте, сейчас лето. САР – это сезонное заболевание. Не думаю, что состояние Мартена носит сезонный характер.

Ветеринар потрепал своего пациента за ушами, но Мартен только коротко посмотрел на него и опять опустил взгляд.

– А больше вы никаких симптомов не наблюдали, господин Варг?

– Это его состояние заметила моя соседка, – объяснил Ульф. – Она сказала, что Мартен перестал чем-либо интересоваться. Не хочет даже ходить на улицу, хотя это совсем на него не похоже. Вообще-то он очень любит прогулки.

– Может, еще гиперфагия?

– Боюсь, я не совсем…

– Это значит – переедание, – пояснил доктор Хоканссон. – Во время депрессии люди склонны переедать.

Ульф ответил, что собаки вообще любят поесть.

– Собаки вечно хотят есть, разве нет? От еды никогда не отказываются.

– Возможно, – сказал ветеринар. – А как насчет летаргии? И снижения либидо?

Ульф поднял бровь:

– Снижение либидо? Да вы же сами его кастрировали, доктор Хоканссон. Я думал, на этом с его либидо было покончено.

Доктор Хоканссон несколько смутился:

– Да, действительно. Но снижение уровня тестостерона не означает, что не осталось тестостероновой памяти.

Ульф некоторое время смаковал эту фразу. Тестостероновая память. Хорошее название для книги – например, для мемуаров знаменитого повесы, который, будучи уже немощным старцем, оглядывается на свою жизнь, исполненную любовных побед.

– Здесь я никаких перемен не заметил, – ответил он. – Мартен никогда не был склонен сбегать или драться с другими собаками, как это свойственно некастрированным псам – насколько я понимаю.

Ветеринар подошел к шкафу и достал оттуда картонную коробочку.

– Думаю, мы можем попробовать давать ему антидепрессанты, – сказал он.

– Прозак? Собакам дают прозак?

– Не совсем прозак, – ответил доктор Хоканссон. – Прозак не предназначен для животных. Есть одно средство против общих поведенческих расстройств, называется кломипрамин. Давайте попробуем.

Ульф встревожился.

– Нельзя ли обойтись без лекарств? Есть ведь и другие возможности?

– А, психотерапия? – спросил доктор Хоканссон. – Если хотите, могу порекомендовать ветеринарную психотерапевтическую клинику, которая специализируется на подобных случаях. Они работают над улучшением настроения. – Он помолчал. – Но честно говоря, мне кажется, нам нужно сделать что-то немедленно. Психотерапия может занять немало времени.

Ульфу это уже было известно. Сам он вот уже два года ходил к психотерапевту, пускай у него и было ощущение, что, может, ему не так уже это нужно. Но если Мартен тоже начнет посещать психолога, это значит, что ему придется платить в два раза больше, чем он уже платил доктору Свенссону.

– Кломипрамин, – сказал он. – Думаю, мы начнем с этого.

Доктор Хоканссон явно был этому рад.

– Препарат дает неплохие результаты, господин Варг.

Первую дозу ветеринар дал Мартену тут же, на месте, и пес проглотил таблетку с отсутствующим видом, будто ему было безразлично, что с ним произойдет. Потом взглянул на Ульфа и медленно поднялся на ноги.

– Надо же, сразу подействовало, – заметил Ульф.

Доктор Хоканссон рассмеялся.

– Посмотрим. Но, по крайней мере, вам не придется нести его на руках.

Они вышли из кабинета в общую приемную. И здесь-то, среди глубоко несчастливых представителей кошачьих и псовых семейств, а также их – по большей части встревоженных – хозяев, он столкнулся нос к носу с Блумквистом.

Блумквист явно ничем встревожен не был.

– Господин Варг! – воскликнул он. – Каким ветром вас сюда занесло?

Этот вопрос, подумал Ульф, и есть причина, по которой Блумквист никогда не дорастет до Следственного управления.

– Моя собака, – сказал он, делая жест в сторону Мартена, который стоял рядом с ним с безутешным видом.

– А, – произнес Блумквист. – Какое симпатичное животное.

– А вы? – спросил Ульф. – Я так понимаю, это ваша кошка?

Блумквист указал на маленькую сумку-переноску, откуда на Мартена с ужасом и презрением взирал тучный рыжий кот.

– Это моей дочери, – сказал он. – Она всегда хотела кошку, и вот недавно мы сделали ей подарок на день рождения – ей исполнилось шесть. Я принес его сюда на прививки. Кошачий грипп, кошачий СПИД – и все такое. В этом мире непросто быть котом.

– С этим не поспоришь, – согласился Ульф. – А мне сказали, что моя собака страдает депрессией.

Блумквист ничуть не удивился.

– Собаки не слишком-то любят большие города, – сказал он. – Страдают по сельскому простору. – Вид у него стал глубокомысленный. – А чем вы его кормите?

– Кормом для собак, – ответил Ульф.

– А, – сказал Блумквист. – Может, вам стоит об этом задуматься. Должно быть, он потребляет слишком много углеводов.

Тут в разговор вмешался еще один посетитель – тощий мужчина в неприметном сером костюме, баюкавший на коленях таксу.

– Вот что я скажу, если не возражаете: это очень важный момент. Многие люди, которые едят слишком много углеводов, страдают депрессией. Понятное дело, это мы о людях, но животных это тоже очень и очень касается.

Блумквист явно обрадовался поддержке.

– Конечно! – воскликнул он. – Углеводы, конечно, хороши в умеренных количествах…

– Это вряд ли, – прервал его владелец таксы. – Вот они советуют есть по триста грамм углеводов в день, но это полная чепуха, если хотите знать мое мнение. Я лично ограничиваюсь шестьюдесятью – самое большее.

Блумквист с энтузиазмом кивнул.

– Это очень хорошо. Я сижу на восьмидесяти, но иногда обхожусь и двадцатью. И никаких макарон. Никакого хлеба.

Человек с таксой был полностью с ним согласен:

– И никакой картошки и сладостей тоже. И, конечно, без шоколада.

– Шоколад – это непросто, – заметил Блумквист, заводя глаза к небу, точно падкий на искушения грешник. – Моя проблема в том, что я его обожаю. К тому же существуют исследования, что если постоянно есть шоколад, то существенно снижается риск инсульта.

– Да, я об этом слыхал, – ответил тот. – И сердечных заболеваний тоже. Шоколад теперь даже признан суперфудом.

– Кроме как для собак, – с тревогой предупредил Блумквист. – Для собак шоколад – это яд.

Он повернулся к Ульфу:

– А вы это знаете, господин Варг? Вы, надеюсь, не даете своей собаке шоколад?

Ульфу вопрос совершенно не понравился. Не Блумквистово это было дело, что он там дает Мартену. И он сомневался, что младшему по званию пристало намекать на то, что он, Ульф, склонен баловать свою собаку.

– Нет, никогда, – твердо ответил он.

– Хорошо, – одобрил Блумквист.

– В любом случае, у него железный желудок, – продолжал Ульф. – Подозреваю, что шоколад не составил бы для него проблему.

У Блумквиста на лице было написано сомнение.

– Какой бы крепкий у него ни был желудок, все же…

Фразы он не закончил, дав ей повиснуть в воздухе.

– Как-то он сожрал мои наушники, – сказал Ульф. – Они не причиняли ему ни малейшего неудобства, и мы с тем же успехом могли бы оставить все как есть, но доктор Хоканссон решил, что все же лучше его прооперировать.

– Очень разумно, – заметил Блумквист.

Мужчина в костюме тем временем обратился к Блумквисту.

– И как вам низкоуглеводный подход – работает? – спросил он.

– Определенно да, – ответил Блумквист. – Я сбросил четыре кило.

– А голода вы не чувствуете?

Блумквист потряс головой.

– В этом-то и весь смысл низкоуглеводной диеты, – сказал он. – Можно есть сколько угодно белков и жиров, и голода просто не ощущаешь.

– Именно, – сказал владелец таксы. – Жиры очень насыщают. Я ем необезжиренный йогурт, бекон, сливочное масло – да что угодно. Никогда не чувствую голода.

Ульф глянул на часы.

– Ну что ж, – сказал он, сунул руку в карман, чтобы достать ключи от машины, и внезапно нащупал сложенный клочок бумаги: это был распечатанный Сигне портрет Сикстена. Он вытащил бумажку и развернул ее. Потом показал Блумквисту. Вряд ли из этого что-нибудь выйдет, но попробовать стоило.

– Это всплыло в одном деле, которое мы сейчас расследуем, – сказал он. – Мы допрашивали одну девушку относительно этого молодого человека.

Он указал на Сикстена.

Блумквист несколько секунд разглядывал фотографию, потом поднял на Ульфа глаза:

– Да, я знаю, кто это, – сказал он. – То есть молодой человек, а не девушка. Понятия не имею, кто она такая, но парня зовут Бо. Он ходит со мной в один тренажерный зал.

Ульф затаил дыхание. Такого он не ожидал.

– Вы с ним знакомы? – недоверчиво спросил он.

– Да, конечно, – ответил Блумквист. – Бо… Как же там его фамилия. Я обязательно вспомню. Вы же знаете, как оно бывает – пытаешься что-то вспомнить, а оно всплывает в памяти уже потом, гораздо позже, когда уже и не нужно.

Он поглядел в потолок, и это явно сработало.

– Полссон, – выпалил он. – Бо Полссон.

Ульф постарался взять себя в руки.

– Вы можете его найти?

– Это будет несложно, – ответил Блумквист. – Он бывает в тренажерном зале три или четыре раза в неделю, по вечерам. Понятия не имею, зачем он проводит там столько времени. И вечно он принимает душ. Я иногда сталкиваюсь с ним в душе.

Ульф на это ничего не сказал. Люди ходят в душ по разнообразным причинам. Нечего было и гадать.

Он наклонился поближе к Блумквисту.

– Слушайте, Блумквист, – сказал он, понизив голос. – Нам надо бы поговорить с этим молодым человеком – если он, конечно, не мертв и не на Северном полюсе.

Блумквист в недоумении воззрился на Ульфа:

– На Северном полюсе?

– Там, на полюсе, есть шведская исследовательская станция – ну, или где-то поблизости. У нас есть информация, что молодой человек находится именно там.

Тут человек с таксой поднял палец.

– Прошу прощения, – сказал он. – Уж так случилось, что я про это немало знаю. Это за полярным кругом, но уж точно не на Северном полюсе; станция находится в местечке под названием Абиско. И там вовсе не сплошной лед – там есть и леса, и болота, и все такое прочее.

Оба – и Ульф, и Блумквист – уставились на него, причем Блумквист не без некоторого любопытства. Такса подозрительно уставилась на них в ответ. Мартен уставился в пол. Кот Блумквиста уставился на Мартена – в этом, впрочем, ничего нового не было.

– Они там в последнее время исследуют выбросы метана. Это очень важная работа, – продолжал человек с таксой.

– Метан? – переспросил Блумквист. – Это большая проблема.

– Да, – подтвердил таксовладелец. – Вечная мерзлота тает…

– Ах да, известное дело, – сказал Блумквист.

– И когда это происходит – когда тает вечная мерзлота, – метан выделяется в атмосферу. А это, конечно, влияет на глобальное потепление.

– Это очень серьезно, – сказал Блумквист. – И углекислый газ тоже. Большая проблема. – Он помолчал. – Коровы, как я слышал, выделяют метан. И собаки тоже, если уж на то пошло. У собак вообще большой углеродный след.

– Да уж, – ответил его собеседник. – Воображаю, доктор Хоканссон мог бы многое нам об этом рассказать.

Ульф повернулся к Блумквисту:

– Простите – но мне нужно кое-что понять: вы видели этого молодого человека недавно? Скажем, в последнюю пару недель?

Блумквист не замешкался с ответом:

– Вчера, наверное. Нет, погодите, позавчера. В душе, кстати, в тренажерном зале.

На несколько секунд Ульф потерял дар речи.

– Вы точно в этом уверены? – спросил наконец он.

Блумквист мгновенно преобразился в полицейского.

– Да, совершенно уверен. Это был он, сомнений нет.

– Хорошо, – сказал Ульф. – Можете привести его к нам? Завтра?

– То есть – арестовать его?

– Нет, – сказал Ульф. – Зачем так радикально. Просто пригласить для беседы.

– А что он сделал? – спросил Блумквист.

– Ничего. То есть это не он… Послушайте, Блумквист, тут все сложно.

Блумквист с упреком посмотрел на Ульфа. «Все сложно». Этим все сказано! Уж эти типы из Следственного управления – в особенности снобы из Отдела деликатных расследований, или как там они себя называют, – вечно они уверены, что такой вот простой полицейский с улицы, как он, Блумквист, не способен понять всякие тонкости. Как же это было несправедливо – особенно учитывая то, что именно он поставлял им большую часть сведений, на которых основывались эти их деликатные расследования. Это был я. Я находил для них факты. Это я раскрыл дело Густафссона. Я рассказал им о Хампусе. А теперь я раскрыл для них еще одно дело, а они даже не хотят рассказать мне, что именно я раскрыл. Обычное дело. Самое обычное, ведь мир несправедлив.

А Ульф в это время думал: надо бы нам с Блумквистом подобрее. У него непростая работа, в наши-то дни, учитывая… да учитывая абсолютно все. Такие уж сейчас времена – эпоха Абсолютно Всего. И абсолютно все создает напряжение в обществе, бросая вызов нашему миру и уверенности в завтрашнем дне. Абсолютно все, включая метан.

Мартен думал… печеньки, кошки, корзинка, Швеция.

Глава 10

Внезапное желание заплакать

На следующей консультации у доктора Свенссона, ближе к концу, психотерапевт спросил у Ульфа:

– Как вы в последнее время – очень заняты?

– Да, – ответил Ульф. – Более или менее. Нам пришлось заняться одним необычным делом – вообще-то совершенно смехотворной ссорой между двумя молодыми женщинами. Им по двадцать лет. Подруги не поладили. Скрытое соперничество. Что-то в этом роде.

– В этом возрасте чувства очень интенсивны, – заметил доктор Свенссон.

– Это уж точно, – согласился с ним Ульф. А потом спросил: – Могу я задать вам один вопрос?

– Конечно. Я здесь именно за этим.

– Воображаемые друзья.

– Да?

– Насколько это частое явление?

Доктор Свенссон пожал плечами:

– На этот счет существует специальная литература. Появляются они в основном в детстве. А почему вы спрашиваете? – Он хитро улыбнулся. – У вас что, есть воображаемый друг?

Ульф оценил шутку.

– Увы, нет. По крайней мере такого, о котором я стал бы рассказывать вам, доктор Свенссон.

– Потому что я испортил бы вашу дружбу?

– Что-то вроде этого. Нет, мне просто любопытно… Нет, больше чем просто любопытно – это имеет отношение к тому делу, о котором я говорил.

– Две молодые женщины?

– Да. Понимаете ли, одна из них создала себе воображаемого возлюбленного. Даже попросила реального человека попозировать ей для фотографии – случайного молодого человека, которого она встретила на улице. Потом она заставила его «исчезнуть», и ее подруга вообразила, что она его прикончила. Та, первая, придумала совершенно нелепую историю о том, что он якобы уехал на Северный полюс.

Доктор Свенссон подался вперед.

– Северный полюс! Это имеет огромное значение, понимаете. Какой символизм!

Ульф ждал дальнейших объяснений.

– Место, где проходит земная ось, – это же фаллический символ, господин Варг.

Ульф нахмурился:

– Но земная ось ведь существует, верно? Это не символ. Это реальное физическое явление.

– Нет, земная ось – вещь воображаемая. Как и Северный полюс. Нет никакой оси, господин Варг. Это лишь идея.

Ульф решил не настаивать.

– Ну хорошо, значит, земной оси не существует. Так откуда тогда фаллический символ?

– Слово вполне может быть символом, – ответил доктор Свенссон. – Это называется семиотика, господин Варг!

– Да, – поспешил согласиться Ульф. – В любом случае вторая женщина – которая подруга первой – пришла к нам с этой фотографией и рассказала историю о таинственном исчезновении молодого человека, которого мы все в то время считали реальной фигурой.

– Понимаю.

– Да. А потом нам нанесла визит ее мать – то есть мать первой женщины. Пришла сказать нам, что ее дочь в ответ на наш вопрос о том, что случилось с ее молодым человеком, наврала нам с три короба. Мать объяснила, что молодой человек был воображаемый и что у ее дочери, когда она была маленькой, был воображаемый друг, которого звали так же, как и созданного ею возлюбленного.

– Понимаю.

– Мать просто рассыпалась в извинениях. Сказала нам, что отец девочки, офицер флота, бросил их и уехал жить на север.

– А-а, – сказал доктор Свенссон. – На север.

– Она попросила нас с пониманием отнестись к поведению ее дочери. Ей было ясно, что она может попасть в неприятности за дачу ложных показаний во время расследования.

– Даже несмотря на то, что расследование велось относительно несуществующего человека?

– Даже несмотря на это. И мы на это согласились. Она отделалась предупреждением.

– Тем дело и кончилось?

Ульф кивнул.

– Да, на этом все – по крайней мере насколько это касается нас. Но я должен сказать, что теперь мне очень любопытно, что это за воображаемые друзья такие. Зачем дети это делают?

Доктор Свенссон ответил, что это, по его мнению, форма игры.

– Они таким образом разыгрывают проблемы, которые заботят их в реальности. Это характерно для детского возраста. Так что воображаемые друзья – это своего рода защита. Такой друг – это зеркало, которое отражает то, что происходит внутри ребенка.

– А потом они от этого друга избавляются?

– Да, – ответил доктор Свенссон. – Взрослым, которые это наблюдают, часто кажется, что это происходит очень внезапно. Родители спрашивают: «А где же Бо?» – а ребенок отвечает что-нибудь вроде: «Бо уехал». Иногда это выглядит почти жестокостью.

Ульф глядел на психотерапевта во все глаза.

– Простите, – сказал он. – Не могли бы вы повторить это еще раз?

– Что повторить?

– Последнее, что вы сказали. Что спрашивают родители, что отвечает ребенок.

– Родители спрашивают: «А где же Бо?», а ребенок отвечает: «Бо уехал». Мне кажется, я выразился примерно так.

– А почему Бо? – спросил Ульф. – Почему вы выбрали именно это имя?

Доктор Свенссон ответил не сразу. Сначала он, отвернувшись, некоторое время глядел в окно.

– Полагаю, что это может рассказать вам кое-что обо мне.

Ульф ждал.

– У меня у самого был воображаемый друг, господин Варг. Так уж случилось, что его звали Бо. Он был моим постоянным спутником, пока мне не исполнилось лет восемь. Потом, как я понимаю – сам я этого не помню, но родители рассказывали мне, как это произошло, – я избавился от Бо. Я просто сказал: «Бо уехал». Только поэтому я и выбрал это имя. Никакого особенного значения в этом нет.

Ульф молчал. Ему вдруг стало жаль доктора Свенссона – в первый раз за все время их знакомства ему было его жаль.

– Жизнь – это череда расставаний, – сказал психотерапевт. – Одно за другим – люди, вещи – всё уходит от нас. Мы теряем их, они умирают, нам объявляют, что они – преходящие ассоциации.

– Мне очень жаль, – сказал Ульф.

– Мне тоже, – ответил доктор Свенссон.

Когда Ульф вернулся в контору, там его ждала записка от Анны.

– Ей нужно было уйти, – сказал ему Карл. – Она оставила тебе записку. У тебя на столе.

Он увидел записку, которая лежала на самом видном месте – на клавиатуре. «Только что услышала, – писала Анна, – что Сигне Магнуссон исчезла. Я позвоню». А потом, перед тем как подписаться, она добавила знак поцелуя – «Х». Раньше она никогда этого не делала, и внезапно Ульф разволновался. Конечно, это могло ничего и не значить; так подписывались очень многие, и, наверное, это была просто формальность – вроде как обращение «Дорогой…» в начале письма. Или это могло означать куда большее. Это мог быть маленький росток чувства, знак привязанности, помещенный здесь для того, чтобы сделать рабочее послание личным. «Люблю, целую, ХХ». Такие расхожие слова и символы, но бывает, сердце сжимается от того, что они означают именно то, что призваны означать.

Он отложил записку. Он-то полагал, что с историей Сикстена было покончено, но оказалось, что все было иначе. Он опять взял записку и снова ее изучил. Радость, которую он ощутил поначалу при виде «Х», сменилась тревогой. И эта тревога, подкравшаяся незаметно, исподтишка, в свою очередь, сменилась сожалением. Он просто не мог себе это позволить… да что же это, собственно, будет такое? Роман? Флирт? Безнадежная дружба?

Он заметил, что Карл наблюдает за ним с другого конца комнаты, когда тот указал на записку у него в руках.

– Что там говорится? – спросил он.

Тут Ульфу пришло в голову, что Карл мог прочитать записку. Если так оно и было, то он мог заметить знак поцелуя. Как неосторожно с ее стороны, подумал он, как безрассудно.

– Пропавшая девушка, – ответил он.

– Что-нибудь еще?

Ульф сложил записку и сунул ее в карман. Карл, посмотрев, как он это делает, спросил:

– Разве ты не собираешься подшить это к делу?

Услышав слово «подшить», Эрик, сидевший за своим столом, встрепенулся.

– Передай это, пожалуйста, сюда. Если мы еще не успели завести папку, я начну новую. Как фамилия подозреваемого?

– Нет никакого подозреваемого, – поспешно ответил Ульф. – Это просто личная записка. Подозреваемого нет, и папку заводить не нужно.

Карл откинулся на спинку стула.

– Но ты же сказал, что это насчет пропавшей девушки – что тут может быть личного?

Ульф отвернулся, притворившись, что не расслышал.

Карл повторил еще раз:

– Я говорю: ты только что сказал, что это насчет пропавшей девушки. Это не личное.

Ульф почувствовал, что краснеет, выдавая тем самым свои чувства; по его лицу медленно разливался жар.

– Там есть кое-что личное, – ответил он. – Ничего важного. Просто Анна спрашивает у меня совета.

Он и сам не понимал, откуда взялись эти слова. В панике он ухватился за соломинку – но, подумал он, это прозвучало вполне правдоподобно.

– Относительно чего? – спросил Карл.

Этот прямой вопрос дал Ульфу возможность перейти в атаку и забыть о предательском жаре на щеках.

– Разве нельзя спросить у коллеги совета по личному вопросу? Например… Например, не знает ли он хорошего стоматолога?

– Анна собирается к стоматологу? – спросил Карл.

Ульф посмотрел на часы. Он оставит вопрос без ответа, сделав вид, что вопрос этот слишком незначителен, чтобы на него отвечать.

– Мне надо идти, – пробормотал он. – У меня встреча.

Он вышел из кабинета и начал спускаться вниз по лестнице. Этот случай его обеспокоил. Надо бы поговорить с Анной и дать ей понять – конечно, самым деликатным образом, – что оставленные в кабинете записки могут попасть в руки коллегам, которым они вовсе не предназначались. Он ничего не скажет насчет нацарапанного ею в конце записки «Х», но если это что-то означало, то она поймет, о чем он. С другой стороны, если это был ничего не значащий жест, то она может удивиться, с чего это он так беспокоится о том, что другие прочтут обычную рабочую записку. В этом не было ничего странного – писать друг другу записки по работе, и, если вы предпочитаете материальное виртуальному, отставлять их у коллег на столах. Анна вполне резонно могла спросить, почему, собственно, он вообще беспокоится, и тогда придется сказать ей об «Х». Это будет крайне неловко, но ему придется это сделать.

Он вышел из передней двери конторы и пересек улицу, направляясь в кафе. Никакой встречи у него не было – это был лишь предлог, чтобы уйти, и, поскольку делать ему было нечего, он решил провести полчаса или около того в кафе, почитывая газету или, может, размышляя над возможными причинами исчезновения Сигне.

В кафе было не слишком людно, и он нашел себе столик у окна. Кто-то как раз оставил на столике экземпляр Sydsvenska Dagbladet[6], и он принялся перелистывать газету, ожидая, пока ему принесут кофе. Все то же самое: преступления и угроза преступности, заламывание рук, советы, раздаваемые политиками. Раньше все было совсем не так, но опять же, то были невинные времена. Теперь все было по-другому. Ульф вздохнул. И почему люди не могут жить в гармонии? Почему не понимают, что, оскорбляя других, они только делают хуже всем? Его взгляд упал на рекламу какого-то университета: они открывали новую магистерскую программу, посвященную общественным связям. Он прочел небольшой абзац про пользу и актуальность этого курса обучения. Задумался над тем, действительно ли это начинание способно помочь, или оно просто выражало чьи-то надежды и устремления – курс, посвященный тому, что может быть, но пока не сбылось. Но, по крайней мере, они пытались что-то сделать, по крайней мере, не открывали новый курс, обучающий цинизму и равнодушию.

Он перевернул страницу. Журналисты, напустив мраку в предыдущей статье, теперь сменили тон на игривый: статья сопровождала фотографию о новом произведении стрит-арта, посвященного мышам. В последнее время весь Мальмё завороженно наблюдал за появлением на своих улицах крошечных зданий, созданных анонимным художником и предназначенных служить популяции городских мышей. Там был, к примеру, ресторан, причем прохожие оставляли рядом кусочки сыра для настоящих мышей, которые и в самом деле начали посещать заведение; а теперь появилась книжная лавка для мышей более интеллектуального склада. Ульф посмотрел на фотографию и улыбнулся.

Крошечные книги теснились в стеклянных, точь-в-точь как настоящих витринах миниатюрного магазинчика; у стены стояла скамейка; ближе к выходу помещался стенд для распродаж. По соседству располагался ресторанчик или ночной клуб, а может, кондитерская – трудно было разобрать; на переднем плане лежало несколько палых листьев, давая представление о масштабе.

Ульфу внезапно захотелось плакать. Он не мог понять почему; он никогда не страдал приступами плаксивости, но теперь ему просто – и очень сильно – хотелось плакать. Это, наверное, было от того, подумал он, что вот перед ним был этот крошечный, упорядоченный мир – мир, в котором не было ни одной из тех вещей, о которых он читал на предыдущей странице. Или, может, дело было в том, что крошечное здание было воплощением цивилизации, воплощением нашего желания создать урбс – место, где существует гражданское общество, где можно вести достойную и упорядоченную жизнь. Или сама архитектура, при таких масштабах казавшаяся такой близкой, такой человечной – притом что именно чего-то подобного можно ожидать от мышиного архитектора.

Подчиняясь внезапному импульсу, он сунул руку в карман и достал записку. Развернул, прочел в третий раз. Кого я пытаюсь надуть? Этот вопрос он, бывало, задавал себе, когда был еще молодым человеком, и нашел, что это исключительно эффективный способ бороться с самообманом и оправданиями, которые мы сами себе придумываем, чтобы не делать то, что должно. Кого я пытаюсь надуть?

И сейчас этот вопрос был уместен, как никогда. Он пытался убедить себя в том, что не любит Анну. Вот он это и сказал. Сказал, что любит ее. И он ее любит. Любит.

И все же это было нельзя, просто нельзя. Анна замужем за Джо. У нее есть две маленькие дочки, которые – как он предполагал – любят обоих своих родителей. Они – ее семья; он – нет. Как он мог, пусть даже на какое-то мгновенье, подумать о том, чтобы все это разрушить? Как бы он смог, глядя Джо в глаза, сказать ему, что он собирается забрать у него жену, мать его детей? Ответ был прост – ничего этого он сделать не мог, и любовь, которую он только что признал в первый раз, должна быть подавлена, отторгнута, спрятана подальше, как уже столько раз бывало до этого с чувствами – с чувствами, которые не имели права на существование, на которые косо смотрели, с чувствами, которые сломали бы общественный порядок – или чью-то жизнь.

Он погладил записку, будто это был его талисман. Письмо от любимого человека и есть талисман, подумалось ему. Оно несет в себе симпатическую магию той руки, что ее написала, той самой руки. Он прочел записку еще один, последний раз, а потом порвал ее на кусочки, и эти кусочки тоже порвал, и так раз за разом, пока от записки не остались одни конфетти.

В этот-то момент и появился Карл; возник, будто ниоткуда.

– Я думал, у тебя встреча, – сказал он, разглядывая клочки записки, лежавшие у Ульфа на ладони.

Ульф молча стиснул в кулаке обрывки бумаги.

– Ты это видел? – спросил он у Карла. – Это книжная лавка для мышей.

Карл взглянул на фотографию.

– Странно, – сказал он.

– Что ты чувствуешь, когда это видишь? – спросил Ульф.

– Это странно, – повторил Карл.

Ульф сделал жест в сторону пустого стула напротив.

– Почему бы тебе не присесть, Карл? – спросил он. – Тогда мы сможем поговорить.

Карл сел и спросил:

– О чем поговорить?

– Обо всем, что мы хотели бы друг другу сказать, – ответил Ульф, – но слишком до этого смущались, чтобы говорить напрямик.

Глаза у Карла расширились:

– Эта записка: что в ней было?

Ульф сделал глубокий вдох. Придется говорить начистоту. Другого выхода у него не было.

– Анна поставила знак поцелуя в конце… – ну, знаешь, «Х». Это, наверное, ничего не значило, но… – Он запнулся.

– Ты испытываешь к ней чувства, верно? – спросил Карл.

Ульф кивнул.

– Да, это так. Но это невозможно, понимаешь?

Карл отвел взгляд. Ему было ясно, что Ульф говорил правду. Сперва он сидел молча, но потом заговорил:

– Что ты собираешься делать?

– Ничего, – ответил Ульф. – Этого не может быть.

– Это я понимаю, – сказал Карл. Подавшись вперед, он положил Ульфу руку на плечо. – Позволь мне кое-что сказать тебе, Ульф: ты самый хороший, самый добрый, самый забавный человек из всех, кого я знаю. А еще – самый честный.

Ульф подозревал, что в этой тираде скрывался иронический упрек. Честный? Совсем недавно он солгал относительно содержания записки, но Карл, конечно, этого знать не мог. Или он знал? Если он прочел записку, пока Ульфа не было, то его собственное поведение тоже было небезупречным, пускай даже он и не говорил Ульфу неправды. Ульф решился.

– Ты читал записку? – спросил он.

Карл замялся, и его взгляд, до того устремленный на Ульфа, скользнул в сторону. Ульфу все стало понятно, и он облегченно вздохнул про себя.

Теперь они были равны с точки зрения морали – оба стоили один другого.

– Это не важно, – ответил Карл.

Ульф поднял бровь. Это было не дело – отмахиваться от неудобного вопроса, попросту объявив его неважным. Не Карлу было это решать; Ульф задал вопрос для себя.

Но Карл отвечать не собирался. Убрав руку с плеча Ульфа, он стиснул пальцами кулак, в котором Ульф все еще сжимал записку.

– Дай-ка это мне.

Ульф раскрыл ладонь. Карл вынул у него из пальцев бумажные клочки и уронил их на пол.

– Вот и все, – сказал он. – Их нет.

Глава 11

Во всем виноваты гормоны

Жизнь Ульфа, обычно столь размеренная и упорядоченная, в последнее время существенно усложнилась. Дело Бим Сундстрём теперь стало делом Сигне Магнуссон, и в процессе претерпело превращение из дела о фальшивом исчезновении несуществующего человека в расследование настоящего исчезновения человека вполне реального. У него пока не получалось найти времени на эту новую задачу, и Анна отправилась проводить опросы в одиночестве. Карл тоже кое-чем помог, но до сих пор им вдвоем удалось выяснить одну-единственную вещь: Сигне нигде не было.

Кроме того, ему приходилось беспокоиться еще и о Мартене; ветеринар посоветовал ему уделять собаке как можно больше внимания, но на работе было столько дел, что Ульф оставил это госпоже Хёгфорс. Из-за этого он чувствовал себя виноватым: за Мартена был в ответе он, и не дело это было – сваливать пса на соседку, как бы любезна она ни была. И, конечно, была еще эта ситуация с Анной и ее запиской. Ему придется постоянно следить за обстановкой, все время быть настороже; начать роман так легко – и так сложно потом из него выпутаться. При мыслях об Анне у Ульфа возникало ощущение, будто он стоит на берегу быстрых и опасных вод. Нужно проявлять особую осторожность, иначе он может оказаться в ситуации, из которой будет не так-то просто найти выход. Так что теперь ему придется сделать то, в чем у него не было никакого опыта: разлюбить женщину. И он не был уверен, что знает, как именно это делается, во всяком случае, намеренно.

А теперь, будто мало было всего остального, ему было передано еще одно дело – причем не кем иным, как самим комиссаром полиции, сугубо загадочной, труднодоступной и наполовину апокрифической фигурой. Очень немногим в Следственном управлении когда-либо случалось встречать комиссара лично; находились даже такие, которые вообще отрицали его существование, уверяя, что комиссар – не более чем кодовое прикрытие для тайного комитета управляющих, отвечавшего только перед правительством. Другие говорили, что он действительно существует, но что комиссар – затворник, которого выводят из равновесия любые социальные взаимодействия, и что подведомственной ему организацией он правит с помощью указов, диктуемых немногим избранным офицерам, которым дозволено находиться в высоком присутствии.

Ни одна их этих версий не соответствовала действительности. Комиссар полиции Альбёрг действительно существовал; он совершенно определенно не был публичной фигурой и предпочитал спокойно работать, оставаясь при этом в тени; но те, кто был с ним знаком, знали его как скрупулезного администратора, справедливого до щепетильности начальника и ярого защитника интересов подведомственного ему учреждения. Он не слишком часто общался с подчиненными и не появлялся на публике, считая, что в этом нет необходимости. Умение делегировать было у него в крови, и он давал людям делать свою работу, не видя необходимости постоянно дышать им в затылок. Что же до частной жизни, то комиссар и его семейство были образцовыми гражданами: он помогал на курсах адаптации для беженцев, а его жена Анита – она была бухгалтером – на добровольных началах вела счета двух благотворительных организаций, расположенных по соседству. Двое их сыновей основали кружок по авиамоделированию для трудных подростков. В районе, где жила семья Альбёргов, их любили, и очень немногие – а может, и вообще никто – знали, что их тихий и симпатичный сосед на самом деле – комиссар полиции.

Тем утром, когда Ульф приехал в контору, Эрик приветствовал его со словами:

– Для тебя срочное сообщение, Ульф. Альбёрг хочет тебя видеть. Немедленно.

Ульф рассмеялся:

– Ха-ха, Эрик. Сегодня, знаешь, не первое апреля.

Эрик был главным почитателем дня дурака во всей конторе: он обожал разыгрывать коллег. Все, конечно, были к этому готовы, и большинство его розыгрышей раскусывали сразу. Потому-то начальственное распоряжение насчет того, что все следователи обязаны иметь при себе фальшивые усы (в случае с мужчинами) или ресницы (в случае с женщинами), было воспринято с терпеливыми вздохами. Жертвой другого его розыгрыша, более успешного, пускай и отличавшегося меньшей изобретательностью, стала Анна. Эрик подсыпал ей в кофе, который она обычно пила несладким, аж две ложки сахару.

– Ха! – воскликнул он, наблюдая, как она морщится, отпив глоток. – Первого апреля никому не верю!

Ульф обратил его внимание на то, что это трудно назвать настоящим первоапрельским розыгрышем.

– Тут должен присутствовать элемент обмана, Эрик. Например, можно придумать какую-нибудь новость, которая будет выглядеть достаточно правдоподобно. Что-то в этом роде. – Он немного подумал. – Но, конечно, настоящие, правдивые новости – например, насчет сегодняшнего запрета на рыбалку – тут не годятся.

Эрик нахмурился:

– Какой еще запрет на рыбалку?

– Ты разве не слышал, Эрик? – спросил Карл, который прислушивался к разговору.

Ульф покосился на Карла.

– Риксдаг[7] сегодня утром одобрил запрет на любительскую и спортивную рыбалку. Скоро эти занятия будут вне закона. Кажется, это рыболовецкое лобби протащило.

Эрик, который держал в руках папку, уронил ее на пол.

– Они не могут! – дрожащим голосом произнес он. – Они просто не могут это сделать.

– Действительно, это немного чересчур, – согласился Ульф. – Но они сказали, что закон подлежит пересмотру ровно через год, на первое апреля.

Тут Анна, видя, что Эрик пребывает в совершенно расстроенных чувствах, положила этому конец.

– Ульф шутит, – сказала она. – Не нужно так волноваться, Эрик – никто не собирается запрещать рыбалку.

– Пока, – сказал Ульф. – Дай им только срок.

Но в этот раз Эрик ясно дал понять, что он не шутит.

– Я принял звонок, – заверил он Ульфа. – И записал номер. Я это не придумываю. Вот он.

Он пересек комнату и вручил Ульфу листок бумаги. Ульф набрал номер и, прежде чем положить трубку, быстро пометил что-то у себя в записной книжке.

– Похоже, ты прав, – сказал он. – Я должен явиться к Альбёргу в одиннадцать тридцать.

– Видишь, – сказал Эрик. – Я же тебе говорил.

Анна забеспокоилась.

– Надеюсь, это не из-за того, что ты что-то сделал, – проговорила она.

– Или не сделал, – добавил Карл.

– Ничего в голову не приходит, – озадаченно сказал Ульф.

Карлу пришло в голову, что, может, это имеет какое-то отношение к делу Густафссона.

– Когда ты давал показания в суде, – сказал он, – они были в пользу Хампуса Йоханссона, верно? Было ясно, что ты ему сочувствуешь. Альбёрг – если он существует – мог решить, что из-за тебя у общественности может создаться неправильное впечатление о вооруженном нападении.

Ульф решил, что это маловероятно.

– Вряд ли кто в верхах даже заметил это дело. Хампус для них – слишком мелкая рыбешка.

Эрик поднял глаза, но только на секунду.

Анна постаралась успокоить Ульфа.

– Думаю, тут ничего важного, – сказала она. – Наверное, какая-нибудь новая инициатива по служебной коммуникации. Он, наверное, должен раз в год поговорить с начальником каждого отдела, просто чтобы убедиться, что каналы коммуникации открыты. Ты же знаешь, как они носятся с этими каналами.

Ульфа это несколько утешило, и все же он не без внутреннего трепета ступил на Каролибронский мост, ведущий к величественному зданию, где помещалась штаб-квартира Полицейского управления Южного округа. Он опрометчиво выпил сразу две кружки крепкого кофе, и теперь нервы у него были несколько натянуты. Он не очень понимал, как ему следует обращаться к комиссару, и гадал, не существует ли на этот счет особых правил этикета, которые он должен знать, но не знает. Если называть комиссара «мистер Альбёрг», то может показаться, будто Ульф намеренно принижает его высокий ранг; с обращения «комиссар» он опасался сбиться на «комиссионер», а это была совершенно другая профессия. Или «сэр» – всегда можно было назвать его «сэр», но подобное обращение причиталось слишком многим вышестоящим офицерам и, может, было недостаточно уважительным по отношению к высокому статусу комиссара. В наши дни, конечно, во многих ситуациях было принято обращаться друг к другу по имени, и Ульф даже читал о фирмах, где фамилии были и вовсе под запретом – во избежание излишней формальности. Проблема была не столько в том, что в случае с комиссаром это было маловероятно, сколько в том, что, насколько было известно Ульфу, имени этого никто не знал.

К тому времени как его пригласили пройти в кабинет, Ульф уже довел себя до состояния крайнего нервного напряжения. Но, стоило ему войти, он понял, что беспокоиться не о чем: комиссар, сияя улыбкой, поднялся из-за стола, чтобы его приветствовать.

– Прошу прощения за внезапный вызов, – сказал Альбёрг, пожав Ульфу руку. – Это очень любезно с вашей стороны – все бросить и примчаться сюда.

Ульф с облегчением выдохнул.

– Мне это было совсем не сложно, сэр. Обращайтесь в любое время.

Слово «сэр» вырвалось у него само собой и прозвучало совершенно естественно.

– Прошу вас, – сказал Альбёрг. – Зовите меня «Феликс». – Немного помолчав, он снова улыбнулся Ульфу: – А вы…

– Ульф.

– Да, конечно. Я заметил это, когда увидел ваше имя. Оба слова означают «волк» на староскандинавском, верно?

Ульф кивнул.

– Некоторые находят, что мое полное имя – это тавтология, – заметил он.

Альбёрг рассмеялся.

– Имена – странная штука, верно? Некоторые верят в номинативный детерминизм, но я, честно говоря, нахожу эту идею немного странной. Как думаете, может имя человека определять его судьбу?

Задав этот вопрос, Альбёрг вернулся за свой стол и жестом пригласил Ульфа садиться.

– Не знаю насчет номинативного детерминизма, – сказал Ульф, – но мне случилось как-то арестовать мотоциклетного вора по фамилии Врум.

Комиссар рассмеялся:

– Да, а еще постоянно читаешь о стоматологах по фамилии Дрель и так далее. Я лично думаю, что все это совпадения – и ничего больше.

– Согласен, – сказал Ульф.

– Это еще что, – продолжал Альбёрг. – Я, знаете, часто думаю насчет того, кто становится преступником. Знаю, многие посмотрят на меня косо, но все же скажу: связь между внешностью и криминальными наклонностями существует. Бывает, жулик выглядит как настоящий жулик, верно?

– Был один итальянский криминолог, если я не ошибаюсь, – ответил Ульф. – Ломброзо[8].

Альбёрг поднял указательный палец:

– И в самом деле. Вот в чем штука, Ульф: как думаете, сколько полицейских в нашей стране знают о Чезаре Ломброзо? На этот вопрос я могу ответить и сам: очень немногие. Быть может, на весь наш округ только вы да я.

Ульф промолчал в ответ. К этому времени тревога окончательно его отпустила, и манера комиссара совершенно исключала, что их беседа имеет целью дисциплинарное взыскание, если, конечно, комиссар не был на самом деле злобным полицейским, скрывающимся до поры до времени под маской доброго… Штампы есть штампы, но на чем-то же они основываются.

– Перейдем к делу, – сказал Альбёрг. – Мне нужен офицер, способный справиться с крайне деликатным делом. Вот почему я вас вызвал.

Ульф вновь ощутил прилив облегчения. Это было очередное расследование. Он положил ногу на ногу. Теперь можно было расслабиться и получать от встречи удовольствие.

– Я к вашим услугам… Феликс.

Ему все еще стоило некоторого труда обращаться к комиссару по имени, но выхода не было. Снова назвать его «сэр» было бы вопиющей бестактностью.

– Здесь, неподалеку от нас, есть один городок, – начал Альбёрг. – Ничего особенного – в общем-то, это захолустье. Там в основном живут фермеры, но летом достаточно живописно, чтобы привлечь какое-то количество туристов. Есть пара гостиниц и спа. Гавань, опять же. Ну, вы себе представляете.

Ульф ждал продолжения.

– И это-то спа как раз принадлежит моей родне. Раньше там был отель, но лет десять назад они переделали его в спа-курорт. Люди приезжают туда на детоксикацию. Ну, знаете, с помощью моркови или чего там еще в моде на данный момент. – Он помолчал. – Вы вегетарианец, Ульф?

Ульф ответил, что нет. Но вегетарианству сочувствует и вообще ест гораздо меньше мяса, чем раньше.

– Вы на правильном пути, – сказал Альбёрг. – Мы с женой практически отказались от этого дела. На столе бывает курица, ну и рыба, конечно, но красного мяса практически нет.

– Красное мясо оставляет большой углеродный след, – ответил Ульф. – Все эти леса в Южной Америке, которые сводят ради того, чтобы разводить скот.

– Именно, – согласился с ним Альбёрг. – А это означает больше метана.

Ульф вспомнил их последний разговор с Блумквистом и дискуссию о метане, имевшую место в приемной у ветеринара. Это заставило его вернуться мыслями к Мартену и его неприятностям.

– Метан – это определенно проблема, – сказал он. – Даже собаки выделяют довольно большое количество метана.

Комиссар кивнул:

– У моих сыновей есть собака. Они прекрасно о ней заботятся. Думаю, присматривать за животным – это хороший опыт для ребенка, как вам кажется?

– Да, – ответил Ульф. А потом добавил: – Похоже, у моей собаки депрессия. Ветеринар прописал ему некий кломипрамин.

Это вызвало у комиссара живой интерес.

– И как, помогает?

– Да, как мне кажется, – ответил Ульф. – Доктор сказал, что, прежде чем оно подействует, нужно немного подождать, но Мартен, по крайней мере, уже не ходит как в воду опущенный.

Комиссар явно рад был это слышать.

– Разве не удивительно, на что способна современная фармакология? – Он поглядел в окно. – Иногда мне кажется, что это была бы хорошая идея – добавить что-нибудь такое в водопроводную воду. Это здорово облегчило бы нам с вами работу – а может, мы и вовсе стали бы не нужны.

Ульф рассмеялся:

– Вы могли бы это предложить. Пресса будет очень вам благодарна, особенно если в новостях будет затишье.

При упоминании прессы комиссар поморщился.

– Это, кстати, возвращает нас к вопросу о моей родне. Одна из причин, по которым я попросил вас приехать, – это пресса. Как вы понимаете, нам нужно быть очень осторожными – достаточно какой-то мелочи, чтобы они совершенно сорвались с цепи. Необходима сугубая конфиденциальность. – Он внимательно посмотрел на Ульфа. – Мне приходилось слышать, что Отдел деликатных расследований славится умением соблюдать конфиденциальность.

Ульф заверил его, что о конфиденциальности ему известно все.

– Это наш хлеб, сэр.

– Феликс.

– Да, Феликс. Мы умеем хранить тайны, как никто. Не болтаем даже во сне. Никогда.

Комиссар заметил, что именно это он и надеялся услышать.

– Понимаете ли, Ульф, – сказал он. – Мне нужно выяснить, зачем кому-то понадобилось разорять бизнес, принадлежащий моей родне.

Ульф поднял бровь. Он совершенно не ожидал, что его попросят о личном одолжении – о чем-то неофициальном. На этот счет существовали строгие правила, и он думал, что уж комиссару-то о них должно быть известно.

Комиссар, однако, предвидел его сомнения.

– Нет, нет. Я не прошу вас поработать на стороне, – сказал он. – Это будет совершенно официальное уголовное расследование.

– А в чем, собственно, состав преступления?

– Подозреваю, это будет намеренное препятствование получению коммерческой выгоды. Это есть в уголовном кодексе, не помню только, какая статья – вечно забываю номера. Если вы намеренно ставите моему бизнесу палки в колеса, вы нарушаете закон. Соответственно, это становится делом полиции.

Ульф сказал, что он это понимает.

– И дело это деликатное потому, что местная полиция оказалась совершенно бессильна. Они говорят, что почвы для подозрений нет, и не считают, будто здесь имеет место преступный умысел. – Комиссар немного помолчал. – Я, конечно, могу отдать им приказ провести расследование более тщательно. Но в этом случае наружу наверняка бы выплыло, что я помогаю родне, и меня бы тут же обвинили в превышении служебных полномочий. Теперь вы понимаете, в чем сложность?

Ульф ответил, что понимает.

– Я об этом позабочусь, – сказал он. – Положитесь на меня. Просто дайте мне адрес этого спа – и я все улажу.

Комиссар поднялся со своего места:

– Я очень вам благодарен, Ульф. И доложите мне, если… когда вы что-то узнаете.

Они пожали друг другу руки, и комиссар, провожая Ульфа к выходу из кабинета, спросил:

– Как, вы говорите, название того лекарства, которое прописали вашей собаке?

– Кломипрамин.

– Интересно, – сказал комиссар. – Как думаете, действует оно на кошек?

– Очень может быть, – ответил Ульф. – Но боюсь сказать наверняка.

– Потому что у нас, кроме собаки, есть еще кошка, – сказал комиссар. – Кошка эта принадлежит моей жене – я сам, понимаете ли, совершенно не кошатник. И эта кошка – трудная личность. Даже, я бы сказал, антисоциальная. Проходишь мимо стула, а она пытается зацепить тебя когтями. Иногда даже до крови.

– Можно, конечно, попробовать, – сказал Ульф. – Но у кошек иногда просто бывает дурной характер, вы не находите? А с расстройством личности ничего не поделаешь. Кошки в глубине души – психопаты.

У комиссара сделался разочарованный вид.

– А как долго обычно живут кошки?

– Довольно долго, – ответил Ульф. – В некоторых случаях – до двадцати лет.

Комиссар вздохнул.

– У каждого в жизни свое бремя, не так ли? – спросил он.

– Да, – сказал Ульф.

Они снова обменялись рукопожатиями, и Ульф вышел из кабинета. Когда он вернулся в контору, его уже ждал имейл от помощника комиссара, где сообщалось название спа и телефонный номер владельца.

…Когда Ульф вернулся, время было уже почти обеденное. Карл уже ушел – он предпочитал съедать свой сэндвич в парке по соседству, а Эрик, который любил обедать у себя за столом, перелистывал журнал, посвященный рыбалке.

– Ты жив, – отметила Анна, когда Ульф вошел в кабинет.

Эрик поднял от журнала глаза.

– Он действительно существует?

Ульф улыбнулся.

– Да, я остался в живых – и он действительно существует. Исключительно обаятельная личность. Вежлив. Всем интересуется. Именно такой, каким и должен быть комиссар полиции.

Анне не терпелось услышать подробности:

– А чего ему было нужно? Тебя повысят? Нас всех повысят?

– Или хотя бы отправят на пенсию пораньше? – добавил Эрик.

– Нет, – ответил Ульф. – На этот счет ничего сказано не было.

– И? – продолжала Анна. – Зачем он тебя вызывал?

– Простите, – сказал Ульф. – Я не могу об этом говорить.

Анна и Эрик уставились на него в полном недоумении.

– Но мы же коллеги, – сказала Анна. – Мы всегда рассказываем друг другу о том, что происходит. Иначе… – Тут она пожала плечами так, что стало ясно: ситуация грозит полным крахом деликатных расследований не только в Мальмё, но и, вполне может быть, по всей Южной Швеции.

– Да, – сказал Эрик. – У нас здесь нет секретов.

Но Ульф был непоколебим.

– Я дал комиссару слово, что не буду обсуждать это дело ни с кем. Мне очень жаль, но это означает и вас.

Анна снова пожала плечами.

– Превосходно, – сказала она. – Так, значит, тому и быть.

– Мне правда очень жаль, – попытался объясниться Ульф. – Мне ужасно хотелось бы вам рассказать, но я просто не могу. Поставь себя на мое место – ты бы сделала то же самое.

Это возымело эффект. Перестав обижаться, Анна предложила ему вместе пообедать в кафе, где она собиралась рассказать ему последние новости по делу Сигне Магнуссон.

– Что-то здесь происходит странное, – сказала она. – Такое ощущение, что кто-то пытается ловить рыбку в мутной водице.

Эрик поднял было на них взгляд, но потом снова уткнулся в журнал.

– Это дело было странным с самого начала, – согласился Ульф.

Когда они пришли в кафе, все столики у окна оказались уже заняты, и им пришлось сесть в задней части зала. Лучшие места были оккупированы буйной студенческой компанией, которая не обращала внимания ни на кого вокруг, а их вопли и смех заглушали разговоры за соседними столиками. Ульф поглядел на них с легким сожалением.

– Неужели мы были такими же? – спросил он.

Анна подняла глаза от меню:

– Да, думаю, именно такими. На самом деле ничего не меняется.

– И все же, – сказал Ульф. – В этом возрасте и понятия не имеешь, что рано или поздно ты изменишься, верно? Когда тебе двадцать, невозможно представить, каким ты будешь в сорок.

– Это что, английское стихотворение? – раздумчиво спросила Анна. – Срывайте розы поскорей…

– Подвластно все старенью…[9]

Это произвело на Анну впечатление.

– Не думала, что ты так хорош в поэзии.

– Не так уж я и хорош, – ответил Ульф. – Нас заставляли учить стихи в школе. И мне, в общем-то, это нравилось – в отличие от остальных. Стриндберг, Эрик Аксель Карлфельдт; кое-кто из немцев; немного Шекспира. Кое-что из этого застряло у меня в голове. Но немного. – Тут он припомнил еще кое-что. – Ах да. Гомер. Мы читали Гомера.

– На греческом? – спросила она.

– Нет, на шведском. Гомер совсем неплохо звучит на шведском. Стоит только поменять имена – и получится типичная сага. Перевод Лагерлёфа. Помню, я тогда еще представлял, что действие «Одиссеи» разворачивается в Стокгольмском архипелаге. В том возрасте я еще не очень представлял, как, собственно, выглядит Греция. – Он помолчал, разглядывая меню. – Расскажи мне о Сигне. Чего там новенького.

Анна подалась вперед; за соседним столиком сидела женщина, которая подслушивала, пока они разговаривали о поэзии, и теперь Анна понизила голос.

– Так вот. Заявление об ее исчезновении было подано пять дней назад. Молодая женщина по имени Линнеа Эк, студентка университета, сообщила в местный полицейский участок о том, что ее подруга не явилась на встречу. Они обе имеют какое-то отношение к студенческому любительскому театру, и встреча эта была запланирована уже давно. То есть встреча была важная, и ей показалось странным, что подруга не пришла.

– Она попыталась дозвониться Сигне на мобильный – без успеха. Телефон был выключен и так с тех пор и не включался. Потом она попробовала связаться с ее родителями, но, как оказалось, они сейчас находятся в Японии. Позднее нам удалось с ними поговорить – они очень обеспокоены, как ты можешь себе представить. Никакого света на это дело пролить они не смогли.

Ульф спросил о других друзьях Сигне – в особенности о Бим.

– Я с ней поговорила, – ответила Анна. – Сначала она нервничала, решив, что я пришла снова поднять вопрос о ее недавнем поведении, но расслабилась, узнав, что дело совсем в другом. Сказала, что это очень непохоже на Сигне – исчезать, не сказав никому ни слова. С ее слов, Сигне публикует в социальных сетях чуть ли не каждый свой шаг. За ней легко можно проследить по ее постам.

– И как там с постами? – спросил Ульф.

Анна ответила, что в последнее время их не было.

– Это-то и есть самое неприятное, – сказала она. – Но это еще не все – ты только послушай: спустя несколько часов после нашего разговора с Линнеа Эк она мне перезвонила и сказала, что обо всем этом подумала и у нее появилась идея, которую ей хотелось бы со мной обсудить.

– На самом деле это были, скорее, подозрения. Когда мы с ней разговаривали, вид у нее был довольно встревоженный. Линнеа дала мне понять, что Бим может знать обо всей этой истории больше, чем она нам рассказала. Что Бим и Сигне сильно поссорились после того, как Сигне пришла к нам, чтобы заявить об исчезновении воображаемого возлюбленного Бим. Потому что Бим считала, что Сигне украла у нее это селфи, и не собиралась ее за это прощать. И Линнеа, более или менее, предполагает, что Бим убила Сигне в неком неизвестном месте неким непонятным способом.

Ульф фыркнул:

– Это вряд ли. Небольшой конфликт между юными женщинами, наделенными богатым воображением. Убийством тут не пахнет.

– Да, – сказала Анна. – Но есть еще кое-что: Линнеа сказала, что в тот день, когда исчезла Сигне, она – Сигне – получила от Бим эсэмэс, где говорилось, что им нужно увидеться. Это было как раз перед встречей любительского театра, на которой она не появилась. Прямо перед этим.

– А откуда об этом стало известно Линнеа? – спросил Ульф.

– Ей Сигне сказала.

– И где они должны были встретиться?

– Этого Сигне не сказала.

Ульф еще немного поразмыслил:

– А Бим? Что она говорит насчет этой их встречи?

Анна придвинулась к нему еще ближе. Женщина за соседним столиком слегка наклонила голову, чтобы лучше слышать.

– Здесь-то и есть самое интересное: Бим утверждает, что ей ровно ничего не известно о ее встрече с Сигне. Отрицает все напрочь.

Ульф застонал.

– Ложь, – сказал он. – Кто-то из них точно лжет.

Анна была с ним согласна:

– Да, но кто именно? Это, похоже, один из тех случаев, когда А говорит «х», а В говорит «y» – если мне позволено быть алгебраичной.

– Алгебраичной ты мне нравишься больше всего, – сказал Ульф – и немедленно об этом пожалел. Это уж слишком попахивало флиртом – назвать женщину алгебраичной означало перейти некую границу. Не станешь же говорить другу, пускай и самому близкому, что он алгебраичен, да к тому же – что он тебе в этом качестве нравится.

Он посмотрел на Анну, понял, что это замечание возымело свой эффект, и его сожаления усилились.

– Алгебраичной? – переспросила она лукаво. – Что ж, я не против войти в состав уравнения.

Ульф понял, что сам загнал себя в угол.

– Я не имел в виду ничего личного, Анна, – неуклюже попытался выпутаться он. – Я просто говорил о том, как ловко ты пользуешься математическими символами. – Он помолчал. – Вот и всё, правда. Только и всего.

Сам того не ожидая, слова «только и всего» он произнес с особенным ударением: они вырвались у него помимо воли.

Анна пристально смотрела на него:

– Я подумала, ты сказал, что я тебе нравлюсь. Я подумала, именно это ты и имеешь в виду.

– Ну конечно же, нравишься. Я бы тут с тобой не обедал, если бы ты была мне противна. И алгебра к этому никакого отношения не имеет.

Она опустила глаза на меню, и он заметил, что она покраснела. С этим он ничего поделать не мог; он дал ей понять, что отстраняется – но это ли он хотел дать понять? Это, скорее, была геометрия, нежели алгебра. И геометрия ситуации была в корне неверной: это был треугольник, в двух вершинах которого находились Джо и Анна, а он сам – в третьей. Ему совершенно не хотелось становиться частью подобной диаграммы, потому что точно такой же треугольник – вынужденный треугольник – привел к развалу его брака, и повторение этой ситуации ему претило.

Анна была замужем. Все так просто. Он не мог взять на себя ответственность за разрушение брака.

Она подняла на него глаза.

– Ульф, – выпалила она. – Ты же знаешь – я ценю нашу дружбу.

– Конечно, – осторожно ответил он.

– Но я правда думаю – всегда так думала, – что эта дружба должна оставаться такой, какая она есть: сугубо профессиональной.

У Ульфа перехватило дыхание. Этого он совсем не ожидал. После ее реплики насчет уравнения – довольно недвусмысленной – он решил, что теперь именно ему предстоит как-то притормозить развитие ситуации. Но теперь Анна вела себя так, будто это она решила придержать коней. Может, ей просто хотелось сохранить лицо?

Ульф знал, как ему следует поступить. По натуре он был джентльменом и понимал, что в подобных обстоятельствах джентльмен должен взять на себя активную роль – и уступить. Так поступают джентльмены. В нынешние времена, конечно, джентльменом быть уже не принято, но понятие это все еще существовало – и ждало своего часа, чтобы быть открытым заново. Быть может, оно просто получило новое название и продолжает оставаться частью нашей системы мира, несмотря на диктат нового языка отношений между людьми – языка, который ставит акценты на самоопределении и личном пространстве человека. Не так уж это отличается от кода рыцарского поведения, который удерживал мужчин от неподобающего поведения по отношению к женщинам в прежние времена. Вещи, которые мужчине непозволительно делать сегодня, – это именно те вещи, которые джентльмен не стал бы делать в любом случае – так в чем разница? Может, мы снова просто возвращаемся к старым традициям – как свойственно обществу, когда оно видит, что происходит, если отправить правила поведения на свалку?

Ульф никогда не задумывался, откуда взялась его система ценностей, но, сделай он это, ответ был бы очевиден. Его отец, Туре Варг, был швейцаром в одном старинном отеле. Он был самоучкой, читавшим все свое свободное время, стремясь возместить недостаток образования, которое не смог получить из-за семейного несчастья. Туре был хорошо известен среди клиентов отеля – да по всему городу, благодаря своему обаянию и прекрасным манерам. На службе он носил высокий цилиндр, который приподнимал элегантным движением перед каждым, кто входил в отель; лайковые перчатки и долгополый сюртук с двумя небольшими военными медалями на груди. Он пел в хоре, исполнявшем народные шведские песни. Ни разу он не заговорил с кем-либо грубым или резким тоном.

Таковы были корни Ульфа, и поэтому он знал – интуитивно, не задумываясь, – как ему следует поступить: так, как поступил бы его отец.

– Мне очень жаль, – сказал он. – То, что я сказал, было совершенно некстати. Прости меня; это все я виноват. Я, похоже, забыл, что некоторые вещи просто невозможны, как бы мне ни хотелось обратного.

Анна, казалось, быстро пришла в себя. Для нее это облегчение, подумал он.

– Конечно, – ответила она. А потом еще раз: – Конечно.

Ульф указал на меню:

– Что ты будешь?

Анна показала на верхнюю строчку в написанном от руки меню.

Заведение напротив конторы, может, и носило название кафе – и действительно, служащие из окрестных контор, забегавшие сюда за чашечкой кофе, составляли значительную часть его клиентуры, – но на деле было не чем иным, как бистро с тщательно составленным – пусть и не слишком обширным – меню из классических блюд.

– «Искушение Янссона», – сказала она. – Когда ты в последний раз это ел? Лет десять назад?

Ульф облизнул губы:

– Всегда обожал это блюдо. Мама готовила его по воскресеньям на ужин.

«Искушение Янссона» было очень простым блюдом из лука, картошки, анчоусов и сливок. Всем известная пища для согрева души.

– Или губбрёру[10], – сказала Анна, указывая на следующую строчку в меню.

– И то, и другое, – бесшабашно ответил Ульф. – Сначала «Искушение Янссона», а потом губбрёру.

Подошла официантка, чтобы принять у них заказ. Оба они были завсегдатаями, хорошо ее знали, и теперь она принялась жаловаться им на студентов.

– Знаете, что мне хотелось бы им сказать? – проворчала она. – Подошла бы к ним и сказала: «Какое вы имеете право рассиживать в кафе и ржать как лошади, когда другим людям приходится работать?» Знаете, сколько они уже тут сидят? Три часа, по крайней мере. И правительство платит им за то, что они учатся. Сидят в кафе, галдят и получают за это кучу денег.

– Хотите, мы их арестуем? – спросил Ульф. – Знаете, это вполне можно сделать. За праздносидение. Есть где-то в уголовном кодексе такая статья.

Официантка рассмеялась.

– Кто-нибудь однажды вам обязательно поверит, господин Варг.

Сделав заказ, Ульф вернулся к разговору о Сигне.

– Почему же дело перевели к нам? – спросил он. – Пропавшая студентка – а они обыкновенно находятся сами собой – не такой уж деликатный случай.

– Ее отец – дипломат, – пояснила Анна. – Представитель Швеции в целом ряде антитеррористических инициатив. Поэтому…

Ульф поднял руку:

– Ни слова больше.

– Хотя мне не кажется, что это имеет какое-то отношение к терроризму.

– Нет?

Анна покосилась на женщину за соседним столиком, которая к этому времени отчаялась что-то услышать. Ее ответный взгляд был полон упрека.

– Мне кажется, – продолжила Анна. – Что это не имеет ни малейшего отношения к политике, зато имеет – и еще какое – к идиотским интрижкам между этими тремя девицами. И уж наверняка в деле замешаны мальчики – особенно после этой дурацкой истории с воображаемым молодым человеком. Во всем виноваты гормоны, так мне кажется.

– А разве они не всегда во всем виноваты? – спросил Варг.

– Очень может быть. В общем, не думаю я, что Сигне пострадала или что там еще. Ее не похитили и не убили. Она наверняка просто сидит где-то и дуется после ссоры со своей подругой Бим. Или, правильнее будет сказать, со своей бывшей подругой.

Ульф, который все это время теребил меню в руках, спросил:

– Значит, это все, так сказать, побочные эффекты ссоры между Сигне и Бим?

Анна кивнула:

– Да.

– Так что мы теперь будем делать?

Анна развела руками. Это был жест бессилия перед лицом полнейшей неопределенности.

– Чтоб я знала, – сказала она.

Глава 12

Быть шведом – это не всегда просто

Когда они вернулись в контору, Эрик сообщил Ульфу, что ему звонил Блумквист и просил перезвонить. Присев за стол, чтобы сделать звонок, Ульф ощутил хорошо знакомый эффект «Искушения Янссона» – легкий привкус анчоусов во рту, который имел обыкновение возвращаться снова и снова, – и тяжесть в желудке, не то чтобы неприятную, но плохо совмещавшуюся с работой. Больше всего в этот момент Ульфу хотелось устроить себе сиесту: растянуться на диване и думать о чем угодно, кроме телефонного звонка Блумквисту.

Блумквист поднял трубку после первого же гудка.

– Вы ведь сейчас не заняты, верно?

Ульфу это совершенно не понравилось. В полиции царило широко распространенное убеждение, будто в особых службах – таких как Отдел деликатных расследований – должности сплошь были синекурами, где было совершенно нечем заняться.

Не сдержавшись, он довольно резко ответил:

– Порядком занят. – И добавил: – Как и всегда.

Что, конечно, не было правдой, но показалось ему уместным, учитывая обстоятельства. Он мог, конечно, сообщить Блумквисту, что ведет подготовку по делу, порученному ему ни много ни мало самим комиссаром полиции, – но дело не подлежало огласке. Кроме того, по правде говоря, никакой особенной подготовки ему не требовалось; но какая разница – не Блумквистово это дело, намекать, будто в Отделе деликатных расследований нечем заняться.

Блумквист рассказал Ульфу, в чем дело. Оказалось, он был на обычном дежурстве, на улице, когда к нему подошел Хампус Йоханссон.

– Вы ведь помните его, правда? Который ударил ножом Мальте Густафссона? Я еще дал вам всю информацию и…

Тут Ульф счел нужным его прервать. Он предвидел, что Блумквист постарается приписать себе честь поимки Хампуса, и поэтому ответил просто:

– Да, ваш ответ на мой изначальный запрос очень помог делу, Блумквист. – И, прежде чем Блумквист успел сказать что-то еще насчет того, благодаря чему и кому Хампус предстал перед судом, добавил: – Чего он хочет?

– Он хочет с вами повидаться. Он очень… Ну, думаю, можно сказать, что он в полном смятении.

Ульф вздохнул:

– Мы не можем отменять приговоры. Для этого существует апелляционный суд.

Блумквист ответил, что дело тут не в сути приговора.

– Проблема в условиях наказания, господин Варг – в этих общественных работах.

– Но это же дело суда, – сказал Ульф. – Не нам решать, кому и что делать. Вы же это знаете, Блумквист.

– Для него это все очень сложно, господин Варг. Он уверен, что только вы сможете ему чем-то помочь. Понимаете, он очень вас уважает.

Ульф посмотрел в потолок. Тогда, в суде, ему было ужасно жаль Хампуса – как и всем, кто там присутствовал. А еще он был человеком исключительной доброты – может быть, человека добрее его в Швеции просто не было, – и ему трудно было отказать кому-то в искренней просьбе; а эта просьба явно была искренней. И все же есть пределы тому, что может сделать один человек. Этот мир полон страданий и свар, эгоизма и всяческих противоречий, притеснений и несправедливости; и любые попытки это исправить, заставить работать весы правосудия порой выглядели как попытка залепить пластырем дыру в плотине. И все же нужно было делать то, что должно, а именно – то, чего требовала от тебя твоя роль в жизни. А Ульф был следователем; он служил в Следственном управлении города Мальмё, а это значило, что он нес ответственность за живые человеческие души – да, подумал он, за души, потому что это старомодное слово значило куда больше, чем просто «население». Душа была чем-то гораздо большим – у души могли быть чувства, устремления – и свои, личные трагедии. Душа имела гораздо большее значение, чем нечто бездушное.

Эти размышления напомнили ему о его долге – о том, что он обязан был сделать просто потому, что был Ульфом Варгом.

– Конечно, я встречусь с ним, Блумквист, – сказал он наконец. – И спасибо вам еще раз за то, как вы помогли с этим делом. Без вас бы мы ни за что не справились.

Блумквист расцвел – это было слышно даже по голосу.

– Все, что в моих силах, господин Варг. Все, что угодно. В любое время. – А потом добавил: – Я же знаю, как вы там, в Отделе, заняты.

Прежде чем закончить разговор, они договорились о встрече с Хампусом. Блумквист зайдет в контору примерно через полчаса, и они вместе поедут на Ульфовом «Саабе» в танцевальную студию, где Хампус преподавал. Когда Ульф повесил трубку, ему снова представилась студия, где произошла та первая, удивительная встреча с Хампусом. Он будто наяву увидел тот зеркальный шар – непременный атрибут дискотек с их дешевым шиком. Присыпанный тальком дощатый пол, который пружинил под ногами. Тальк. Этот тальк. По какой-то причине тальк вертелся у него в голове, но Ульф никак не мог вспомнить почему.

Когда они прибыли, Хампус играл на пианино. На танцполе были две пары – инструкторы и их ученики. Инструкторы были женщины; оба ученика – мужчины средних лет: один в мешковатом костюме, другой – в джинсах и полосатом ситцевом пиджаке. Хампус, который не заметил их прихода, сидел за инструментом на табурете, и его ножки болтались, не доставая ни до пола, ни до педалей; а руки у него были до того короткие, что ему приходилось то и дело изгибаться из стороны в сторону, чтобы достать до самых дальних клавиш.

Инструкторы заметили, как они вошли, но продолжали танцевать. Одна из них громко отсчитывала такт для своего ученика, демонстрируя ему шаги; другая на ходу показывала мужчине в ситцевом пиджаке правильное положение рук. Блумквист, сияя от удовольствия, наблюдал, как они танцуют, и даже постукивал ногой в такт музыке.

– Я просто обожаю танцевать, – сообщил он Ульфу громким шепотом. – Мы с женой ходим на танцы, когда только можем. Очень много танцуем.

Ульф кивнул.

– Да, – сказал он. Летта любила танцевать; он – не так уж.

– Наша дочка становится неплохой танцовщицей, – заметил меж тем Блумквист. – Но она занимается не бальными танцами – балетом.

Ульф улыбнулся.

– Это здорово, – сказал он.

– А вы знали, что там, в Стокгольме, есть балетная школа?

Ульф молча наблюдал за танцующими. Блумквист слишком любил поговорить; в самом деле, слишком. Разве так уж плохо просто помолчать?

– Да, я об этом слышал.

– Шведская королевская балетная школа. Кажется, они берут туда совсем еще детей. Мы, конечно, пока не можем послать туда Свеа – ей, знаете, всего восемь. Восемь – это чересчур рано, как вы думаете? Нельзя принимать решение о будущей карьере, а балет – это настоящая карьера, если тебе всего восемь.

Темп музыки нарастал; Хампусу теперь приходилось еще энергичнее изгибаться из стороны в сторону, чтоб дотянуться до нужных клавиш. Пол поскрипывал под ногами танцующих. Ульф смотрел, как их ноги взбивают тонкий слой талька, который лежал на досках.

– Я и сам брал уроки балета, когда был маленьким, – говорил меж тем Блумквист. – Всего год или два. Бросил, потому что меня начали дразнить.

Ульф покосился на него:

– Просто не могу себе этого представить, Блумквист.

Тот улыбнулся во весь рот.

– О, я лично считаю, что у меня неплохо получалось, господин Варг. Может, мне стоило бы продолжать. Кто знает, может, я стал бы профессиональным балеруном, а не полицейским. – Он немного помолчал, должно быть, пытаясь себе это вообразить. – Жизнь – странная штука, верно? Принимаешь решение, которое может определить всю твою жизнь, но в тот момент ты просто этого не знаешь, верно? Ты не знаешь.

– Нет, наверное, не знаешь.

– А вы никогда не занимались балетом, господин Варг?

– Нет, Блумквист. Балетом не приходилось.

– А у вас, наверное, неплохо бы получалось. Вы бы удивились, узнай, какие люди оказались просто созданы для балета.

Хампус меж тем уже почти дошел до конца пьесы. Прозвучали последние аккорды, а потом он со стуком захлопнул крышку. Мужчина в ситцевом пиджаке громко воскликнул «О!» – явно довольный тем, как у него получается. Инструктор потрепала его по плечу – сплясано было неплохо.

Хампус повернулся и заметил Ульфа и Блумквиста. Спрыгнув с табурета, он быстро подошел к ним и пожал Ульфу руку.

– Спасибо, что пришли, господин Варг, – сказал он. – Надеюсь, вам не пришлось слишком долго ждать.

– Мне приятно было понаблюдать, – ответил Ульф. – И вы – превосходный пианист, господин Йоханссон.

Хампус скромно отмахнулся:

– Нет, на самом деле это не так, господин Варг. Я играю чисто утилитарно.

– Я смотрю, вы не достаете до педалей, – заметил Блумквист. – Это, наверное, затрудняет дело.

Ульф покосился на Блумквиста. Хампус нахмурился, а потом потер руки, будто у него затекли пальцы.

– А вы не думали установить какое-нибудь устройство, чтобы нарастить педали? – продолжал Блумквист. – Какие-нибудь рычаги?

Хампус не сводил взгляда с пола:

– Не знаю. Может быть.

– Вы хотели меня повидать, – сказал Ульф.

– Да, – сказал Хампус. – Я собирался приехать к вам на работу. Не ожидал, что вы согласитесь приехать сюда, но господин Блумквист сказал, что вам особенно нечем заняться и вы не будете против.

Ульф снова покосился на Блумквиста, который отвел взгляд, старательно разглядывая неподвижный зеркальный шар под потолком.

– Понятно, – сказал Ульф. Снова глянув на Блумквиста, он не заметил ни малейших следов раскаяния. Непростое это было дело – проявлять терпимость к ближним, какой он всегда от себя требовал; но опять же, подумал Ульф, весь смысл идеалов в том, что они практически недостижимы. В конце концов, это нелегко – быть шведом, значит, нужно просто делать, что можешь, и надеяться, что у тебя получится не сбиться с пути и не стать в душе… ну, например, жителем Средиземноморья. Как это было бы просто, как соблазнительно – пожать плечами и начать вести себя так, как тебе диктуют непосредственные чувства. И как это было бы прекрасно – сидеть себе на солнышке и говорить, что мир будет вертеться и сам по себе и что проблемы решатся сами собой – завтра, а может быть, послезавтра.

Ульф принял деловой вид:

– Что ж, вот я и здесь, господин Йоханссон. В чем проблема? Господин Блумквист говорит, что вам не нравится, как все устроилось с общественными работами.

Хампус кивнул:

– Да, именно так. Совсем не нравится.

Ульф развел руками.

– Но в том-то и есть весь смысл судебного приговора, понимаете? Как правило, люди бывают не слишком довольны, когда его получают. Удовольствием тут и не пахнет.

– Так я ему и сказал, – вставил Блумквист.

Ульф спросил у Хампуса, куда именно его назначили на общественные работы.

– Я должен буду работать на военной базе, – ответил Хампус. – Мне было сказано, что у меня будут обязанности общего характера. Восемь часов в неделю.

Ульф сказал, что это звучит достаточно разумно.

– Знаете, приговоренным к общественным работам иногда достаются исключительно неприятные задачи.

И добавил, что обязанности общего характера на военной базе – это звучит не слишком затруднительно.

Хампус с вызовом поднял глаза на Ульфа:

– Это затруднительно. Очень.

– Так расскажите мне тогда, в чем дело, – сказал на это Ульф. – Что они там заставляют вас делать? Таскать тяжести? Чистить на кухне картошку?

– Картошку лучше есть нечищеной, – снова вмешался Блумквист. – В шкурке, знаете ли, содержится куча питательных веществ. Картошку чистить нельзя.

Ульф бросил на Блумквиста уничтожающий взгляд.

– Мне это известно, Блумквист, – сказал он. – Но как насчет нашей армии?

– Думаю, уж они-то знают, господин Варг. Армия просто обязана знать подобные вещи. Солдатам необходима сбалансированная диета – точно так же, как и всем остальным.

Ульф повернулся обратно к Хампусу:

– Так что же они заставляют вас делать?

Хапус замялся.

– Мне пока еще не сказали, – ответил он.

Ульф нахмурился. Хампус начал вызывать у него некоторое раздражение. Учителю танцев еще повезло, что он так легко отделался – его вполне могли посадить в тюрьму, и с его стороны было не слишком красиво жаловаться на назначенные ему общественные работы. Чего в этом было такого страшного – работать при бараках? Один известный Ульфу карманник – вор-рецидивист, которого Ульфу не раз приходилось арестовывать еще в начале службы, – получил недавно сотню часов обязанностей общего характера в городской канализации; а другой, известный пьяница и эксгибиционист, был приговорен к пятидесяти часам уборки на рыбном рынке: исключительно неприятная работа, связанная с утилизацией тухлых рыбьих голов. От военной базы ничего подобного ожидать не приходилось.

– Так откуда вам известно, что вам это не понравится? – спросил Ульф.

– Потому что меня об этом предупредили, – ответил Хампус. – Одна женщина, которая приходит сюда танцевать, замужем за сержант-майором с этой самой базы. И он сказал ей, что они приготовили для меня нечто ужасное. Что именно, он ей не сказал, но прибавил, что сам никогда бы на такое не согласился – даже если бы его за это повысили.

Ульф вздохнул.

– Этого недостаточно, – сказал он. – Для вмешательства все еще нет оснований.

Хампус умоляюще посмотрел на него:

– Он сказал, что я могу и не выжить. Именно так и сказал.

Ульф поднял бровь. Это было совсем другое дело. Неужели армия планировала послать Хампуса на опасное боевое задание?

– Вы имеете в виду, что вас могут послать в бой? – уточнил он.

Хампус кивнул:

– Похоже на то.

Ульф покосился на коллегу, который пожал плечами.

– У них не хватает рук, – сказал Блумквист. – Может, так они теперь набирают рекрутов – за счет приговоренных к общественным работам.

– Это просто смешно, – ответил Ульф. – Бессмыслица какая-то.

– Расходы на оборону недавно опять урезали, – продолжал Блумквист.

Ульф взглянул на Хампуса, который глядел на него во все глаза, ожидая ответа. Он мне доверяет, подумал Ульф. Ждет от меня защиты. И в этот момент та внутренняя потребность, которая многие годы назад побудила Ульфа поступить в полицию, снова настоятельно напомнила о себе. Если кто-то задумал несправедливость или собирался злоупотребить властью, то он, Ульф, должен это исправить. А здесь явно имело место злоупотребление властью – кто знает, может, весьма серьезное, – и он не станет закрывать на это глаза.

Ульф поймал себя на том, что уже прикидывает, что тут можно сделать. Он знал, что можно снова пойти в суд и добиться того, чтобы там выдали другой ордер на общественные работы. Но в прошлый раз, как он участвовал в подобной процедуре, это заняло два месяца. У Хампуса не было двух месяцев. У него, может, и двух дней-то не было. Трудно было поверить, что армия могла вести себя подобным образом в двадцать первом веке. Если они желали рисковать собственными людьми, это было их дело – по крайней мере, предполагал Ульф, у людей этих была соответствующая подготовка. Но взять совершенно зеленого штатского и отправить его в бой – это просто вопиющая безответственность. Тут Ульф заметил, что Хампус все еще выжидающе смотрит на него.

– Не могли бы вы поговорить с полковником? – умоляюще спросил он. – Попросите его не заставлять меня делать – ну, что они там задумали. Я готов на все. Даже картошку чистить. С радостью.

– Это вы зря, – вставил Блумквист. – В картофельной кожуре содержатся минералы. Это совершенно бессмысленно – избавляться от самой полезной части…

– Мне кажется, у вас есть серьезные основания для беспокойства, – прервал полицейского Ульф.

– Так, значит, вы это сделаете? – воскликнул Хампус.

– Что бы они ни задумали, – ответил Ульф. – Это явно неприемлемо. Я отправлюсь на базу и буду настаивать на встрече с полковником

– Как хорошо, – сказал Хампус. – Спасибо вам.

– А если он не станет входить в ваше положение, – продолжил Ульф, – я поговорю с комиссаром полиции и попрошу его вмешаться. – Тут он помолчал. – Понимаете ли, я с ним знаком.

Блумквист уставился на Ульфа:

– Вы его знаете? Вы знаете Альбёрга?

– Да, так уж получилось, что знаю, – ответил Ульф, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее.

– Вау! – воскликнул Блумквист, а потом, понизив голос, спросил: – А какой он?

– Вообще-то он очень приятный человек, – ответил Ульф – Феликс сказал…

Блумквист выпучил глаза:

– Феликс? Вы знаете, как его зовут – по имени?

– Он сам попросил меня так его называть, – еще небрежнее заметил Ульф. – Это была не моя идея.

– Феликс, – раздумчиво протянул Блумквист. – А как он называл вас? Ульфом?

Он даже рассмеялся от нелепости подобного предположения.

– Да, – ответил Ульф. – Он называл меня «Ульф».

Хампус резко поднял на него взгляд:

– Так вас зовут? Ульф?

– Да, я – Ульф. – А потом с улыбкой добавил: – Вы тоже можете меня так звать, если хотите.

– Так значит, и фамилия, и имя у вас означают «волк», – сказал Хампус. – Вы – «Волк Волк».

– Это достаточно распространенное имя, – ответил Ульф. – Есть и другие имена, означающие животных.

Блумквист нахмурился:

– Их не так уж и много. Вряд ли повезет наткнуться на человека, которого зовут «Собака» или «Лошадь», верно?

Ульф начал потихоньку раздражаться. Что «Ульф», что «Варг» были совершенно нормальными именами, и не стоило человеку, которого зовут «Хампус», отпускать замечания насчет чужих имен. Хампус… Исключительно нелепое имя – не то чтобы Ульф даже в мыслях осмелился как-то привлечь к этому внимание.

Блумквист тем временем увлекся:

– А помните ту историю про мальчика, который кричал: «Волки!»? Помните?

Ульф оставил это замечание без ответа. Повернувшись к Блумквисту, он спросил:

– А как насчет вас, Блумквист? Ваша фамилия ведь значит «Цветущая ветвь», не так ли? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – В любом случае имена нам обсуждать не обязательно. Когда вы должны явиться на базу?

– Завтра, – ответил Хампус. – Если, конечно, они не вызовут меня раньше. Сказали, чтобы я был готов явиться немедленно в случае экстренной ситуации, но что это может быть за ситуация такая, не объяснили. Может, вторжение?

Ульф посмотрел на часы:

– Я попытаюсь выбраться туда сегодня, ближе к вечеру. Если не выйдет, то завтра, но прямо с утра.

Хампус посмотрел на него с благодарностью.

– Вы очень ко мне добры, господин Варг, – сказал он и, повернувшись к Блумквисту, добавил: – И вы тоже, господин Блумквист.

По дороге обратно в контору, сидя в «Саабе», Ульф высказал Блумквисту все, что думал о поведении армейских.

– Они считают, будто закон им не писан, – сказал он. – Но подвергать риску гражданского человека – это настоящее преступление.

– Совершенно с вами согласен, – ответил на это Блумквист.

– Ответа «нет» я от этого полковника не приму, – продолжал Ульф.

Они завернули за угол, и Блумквист показал, где он хотел бы выйти. Но прежде чем выбраться из машины, он повернулся к Ульфу и сказал:

– Та пропавшая девушка – ну, которую недавно объявили в розыск…

– Сигне Магнуссон? Да?

Блумквист принялся разглядывать свои ногти:

– У меня, кажется, есть по ней кое-какая информация.

Ульф нахмурился:

– И? Вы ее видели?

– Нет, видеть не видел. Но так уж совпало, что я иногда заглядываю в одну кофейню неподалеку от моего дома. Не часто, конечно, но бывает. Так вот, они подают там превосходный кофе – сорта все из Центральной Америки. Знаете, это просто удивительно, насколько происхождение зерен влияет на вкус.

– Да, это, конечно, важно, – сказал на это Ульф. – Но почему вы заговорили об этом месте? Какое отношение оно имеет к девушке? Она туда ходила?

Блумквист ответил, что нет, не ходила.

– Там есть один бариста – молодой парень по имени Локе. Из Гётеборга. Он раньше был футболистом, на полупрофессиональном уровне, но травмировал колено и ему пришлось все бросить. Вот уж не позавидуешь. Ударился коленом – и всё, твоя карьера окончена. Навсегда. Не повезло человеку.

– Да, – сказал Ульф. – Непросто ему, наверно. Так что там насчет этого Локе?

– Она с ним встречалась.

– А-а.

– Да. И, кстати, не с ним одним.

Ульф ждал продолжения. Торопить Блумквиста не имело смысла – проще было дать потоку сознания донести до тебя все, что требовалось, – так сказать, естественным образом. Просто некоторые люди так уж устроены, подумал Ульф: Блумквист, госпожа Хёгфорс и еще пара знакомых.

– Понимаете, – продолжал меж тем Блумквист. – Как выясняется, Сигне Магнуссон встречалась одновременно с двоими. С этим Локе, баристой, и еще с одним парнем, который работает где-то в налоговой. С обоими.

– Это называется «гулять на стороне», – проворчал Ульф.

Блумквист покачал головой:

– Необычное дело для женщины, знаете ли. Для мужчины – да, но женщины… Мне кажется, проблема в том, что женщины вообще все больше становятся похожими на мужчин, и измена, так сказать, идет в нагрузку. Вам не кажется, что наше общество становится все более андрогинным, господин Варг?

– Да, Блумквист, я тоже так думаю. Но скажите: наши молодые люди знали об этой ситуации?

Блумквист ухмыльнулся.

– Не знали. Локе сказал, он и понятия ни о чем не имел, пока ему не сказала одна подруга Сигне. – Он сделал паузу. – И второму парню она тоже сообщила.

Ульф спросил, кто именно была эта подруга.

– Та девчонка, которая была на фотографии – помните, с парнем, которого не было? – сказал на это Блумквист. – То еще совпадение, согласитесь – но это она и есть.

Глава 13

Перикардит

На солдата, стоявшего у ворот базы, удостоверение Ульфа не произвело ни малейшего впечатления: он настоял на том, чтобы все-таки обыскать «Сааб».

– Превосходная старая тачка, – заметил он мимоходом, копаясь в бардачке. – Террористы на таких не ездят.

Ульф добродушно улыбнулся:

– Что ж, профилировать[11] людей теперь не разрешают – а как насчет машин?

Солдат ухмыльнулся:

– Никак нельзя. Никакого профилирования ни при каких обстоятельствах. Это приказ.

– Даже офицеров полиции нельзя?

– Даже офицеров полиции. Понимаете, я-то понимаю, что вы – не террорист, который хочет нас тут взорвать, но я могу и ошибаться, верно? Так что я инстинктам доверять не имею права.

Ульф не мог с ним не согласиться. Но, усаживаясь обратно в «Сааб», объявленный солдатом безопасным после весьма поверхностного осмотра, он подумал: что произошло с доверием? Что за страной мы стали? Это были болезненные вопросы, и именно поэтому люди старались их избегать. И он, Ульф, не станет исключением. У него была работа, и он будет ее делать, делать как следует и – насколько это от него зависело – с состраданием. Остальное он оставит на совесть Истории, чем бы эта самая История на самом деле ни являлась: оставит тому, что люди раньше называли Богом, или Провидением, или даже Судьбою, – словом, тому, с чем не приходится спорить любому смертному, а уж тем более – сотруднику Отдела деликатных расследований Следственного управления города Мальмё. Даже сам комиссар, господин Альбёрг, на своем далеком Парнасе был вынужден исполнять волю вышестоящих небожителей из Стокгольма; а они, несмотря на все свои полномочия, должны были подчиняться диктату брюссельских властей и Европейскому суду в Люксембурге. И под властью подобных структур, подумал он, грандиозных и непоколебимых, мы и влачим свои ничтожные жизни, занимаясь повседневными делишками и пытаясь убедить себя в том, что мы – хозяева своей судьбы и что наши взгляды хоть на что-то влияют. И если так обстоят дела у него, Ульфа, то насколько же хуже положение Блумквиста, стоящего на несколько ступенек ниже его, или, если уж на то пошло, у Мартена, чье место было на самом дне общества, среди собак, для которых подчинение хозяину было всем, а любые свободы, ограничены или вовсе исключены.

Мартен… Он явно шел на поправку, и госпожа Хёгфорс докладывала, что во время последней прогулки он гонялся за безвременно опавшими листьями: до осени было еще далеко, и на улице было светло и тепло – именно то, что нравится собакам.

Припарковав «Сааб», Ульф улыбнулся. Ему было за что испытывать благодарность в этой жизни, пускай он и являлся лишь винтиком в громадной и сложной машине. Не в последнюю очередь ему хотелось сказать «спасибо» за то, кем он был – и где жил: в наше время найдутся вещи и похуже, чем быть шведом; и пускай на свете существовали люди, которые бы охотно его взорвали, – но были и другие, и очень многие, жизни которых угрожали целые армии – с генералами, с воздушными силами, со всевозможным дорогостоящим оборудованием, направленным всецело на их уничтожение. «Чужое несчастье, – подумал Ульф, – это и наше несчастье тоже: волны расходятся далеко, затрагивая жизнь любого из нас».

Надпись на указателе возле стоянки гласила: «КОМЕНДАТУРА». Ульф отправился в направлении, куда указывала стрелка, мимо строгих, геометрической формы клумб: цветы на них были высажены аккуратными рядами, очевидно, рукой военного садовника; но фланги, отметил про себя Ульф, все же подвергались атаке сорняков. После клумб ему встретился мощенный булыжником круг с двумя флагштоками посередине, один – со шведским флагом, другой – с флагом полка, насколько можно было судить по изображенной на нем военной символике: рог, барабан, копье. Флагштоки когда-то были белыми, но теперь краска местами облупилась, обнажив темную древесину.

Тут впереди показалась и комендатура: приземистое, невыразительное здание в три этажа неопределенного времени постройки; перед комендатурой были припаркованы официального вида автомобили, сияющие полировкой, с флагами на капотах. Полковник не заставил себя долго ждать, и всего через несколько минут женщина-капрал в щегольской форме – накрахмаленная и отглаженная юбка, два золотых шеврона начищены и блестят – провела его в просторный кабинет, располагавшийся в передней части здания.

Хозяином кабинета был полковник Боот Пуке[12] Теорнфлихте, командующий Полумеханизированной пехотной базой имени Карла XII Густава, дворянин, бонвиван и удостоенный наград ветеран нескольких натовских миротворческих операций на Балканах, в Афганистане и много где еще. Полковник, мужчина лет сорока пяти, был в самом зените своей карьеры. Генералом ему становиться совершенно не хотелось, поскольку тогда ему пришлось бы поступиться другими своими интересами, а к его методам командования начали бы приглядываться всерьез. Полковник – это было именно то, что нужно: он мог распоряжаться на базе, как его душе было угодно, в теплой и радушной компании подчиненных ему офицеров, и у него было полно времени на столь любимые им вечеринки и официальные приемы. Спокойная, приятная жизнь – и другой ему было не нужно. Конечно, время от времени кто-то из его людей делал глупость – совершал преступление, например, в которое были вовлечены гражданские лица, или что-нибудь еще в этом роде – и тогда при решении вопроса приходилось выходить за рамки военной дисциплины. Подобные случаи особенно претили полковнику, поскольку требовали вмешательства штатских, и уж наверняка, думал он, приветствуя Ульфа у себя в кабинете, этот следователь здесь именно за этим. Быть может, убийство? Или это имеет какое-то отношение к исчезнувшему со склада динамиту? Полковнику эта история не нравилась с самого начала: вдруг динамит попадет не в те руки – ну, например, к грабителям сейфов – и начнутся вопросы относительно охраны и безопасности. Может, именно это привело… Как его бишь там? Ульфа Варга – ну и имечко – в его кабинет. Поглядим.

Полковник вышел из-за своего стола, чтобы пожать Ульфу руку. Потом подвел его к удобным креслам, стоявшим возле низкого столика у дальней стены. На столе были разложены разнообразные военные журналы и оружейные каталоги: «Высокотехнологичные вооружения» лежали здесь плечом к погону с «Современным пехотинцем» и обозрением, посвященным силам особого назначения.

Полковник заметил, что Ульф разглядывает обложки.

– Неплохо полистать на досуге, ха! – сказал он.

Ульф ткнул пальцем в «Высокотехнологичные вооружения».

– Полагаю, в наши дни все это – исключительно сложные устройства.

Полковник говорил сочным, низким баритоном, с небрежной тщательностью выговаривая слова и растягивая гласные. Такой акцент услышишь нечасто, подумал Ульф. У него появилось ощущение, будто он попал в черно-белый фильм тридцатых годов.

– Чрезвычайно, – ответствовал полковник. – Прошли те деньки, когда достаточно было просто спустить курок, ха! Теперь, прежде чем выстрелить, каждый раз приходится читать инструкцию.

– Я где-то читал, что битвы будущего будут вестись через электронных посредников, – сказал Ульф. – Дроны, роботы и тому подобное.

Полковник небрежно повел подбородком.

– Я и сам что-то такое читал. Нам с парнями, похоже, скоро совсем нечем будет заняться, ха!

Он пронзил Ульфа многозначительным взглядом, будто приглашая его поспорить. Ульф посмотрел на него в ответ, отметив про себя очень светлые голубые глаза полковника и кирпично-красный цвет его лица. Напитки, подумал он. Еда. Другие вещи.

Полковник был явно не из тех, кто ходит вокруг да около.

– Полагаю, господин Варг, вы здесь из-за того, что кто-то из моих людей чего-то натворил. Позвольте мне заранее принести извинения: мы стараемся подбирать людей как можно тщательнее и, в общем и целом, справляемся с этим не так плохо. Но в наше время… – Тут он пожал плечами. – Ну, вы понимаете, что я имею в виду – у нас уже нет того выбора, что раньше. Молодежи военная жизнь не по душе.

– Конечно, когда призыв снова вступит в силу, что-то должно измениться, – сказал Ульф.

Полковник сделал неопределенный жест.

– Поглядим, – ответил он. – Я лично от теперешних восемнадцатилетних ничего хорошего не жду. Вы только посмотрите на них, господин Варг, только посмотрите. Сборище неотесанных мужланов, ха! Либо сидят на наркотиках, либо в своих телефонах, либо и то, и другое одновременно.

– Уверен, вы сможете привести их в божеский вид.

– Попробуем, господин Варг, попробуем. Но, если начистоту, не уверен, что дело того стоит. В старые времена машина работала прекрасно, потому что наши молодые люди были совсем из другого теста. Мы – то бишь офицеры – передавали их сержантам и больше о них не беспокоились. Нам – офицерам – тогда жилось не в пример лучше, это я вам точно скажу. Когда я был субалтерном, то на вечеринки ходил каждый божий день, представляете? Превосходные вечеринки – тонны девчонок, шампанское лилось рекой – и времени было полно, на поло сходить или еще что. Кое-кто из наших участвовал в гонках – на винтажных авто. В моем старом полку, в штаб-квартире, у нас был «Бугатти», и мы по очереди вывозили его на разные ралли. Побывали как-то в Бельгии, господин Варг, гонялись там на совершенно кошмарном треке. Вам приходилось бывать в Бельгии, господин Варг?

Ульф кивнул:

– Приходилось, но уже довольно давно.

– Кошмарно скучное место, ха! Но еда там чудесная. И подают ее просто тоннами. Устрицы, омары, паштетов сотни видов. Армия у них там никудышная, конечно, но интендантская служба на высоте. В результате нижние чины все страдают ожирением. Бегать они не способны, даже ради спасения жизни. Случись вторжение, они держали бы оборону минут пять, не больше, а там наступило бы время обедать, – и игра окончена, ха!

– Ваши люди здесь ни при чем, – сказал Ульф. – Точнее, я здесь не из-за того, что кто-то из них причинил неприятности гражданским.

Полковник был явно заинтригован.

– Так в чем же тогда дело? – Но тут же прервал сам себя: – Прошу прощения за мое нетерпение. Мне просто любопытно.

Ульф достал из кармана записную книжку. Никаких записей, касающихся того, что он собирался сказать, там не было, но привычное ощущение кожаной обложки в руках придало ему уверенности.

– Как я слышал, вы здесь принимаете клиентов, направленных на общественные работы.

Полковник уставился на него во все глаза.

– Клиентов? – переспросил он.

– Так их называют работники социальных служб, – ответил он.

Лицо у полковника покраснело еще больше.

– Клиенты? Ха! Вы хотите сказать, преступники.

Варг улыбнулся:

– Можете называть их и так, с моей стороны возражений нет. В конце концов, если уж они попали сюда, значит, преступили закон.

– Именно, – ответил полковник. – Грабежи. Мошенничество. Нападение в состоянии опьянения. Сексуальные домогательства и прочие штучки-дрючки. Мои люди не слишком-то склонны к таким делам, но на этих типах, которых они нам присылают, клейма ставить негде – ха! Между нами, господин Варг, некоторые из этих персонажей – настоящие подонки. У нас их сейчас штук пять или шесть, и один из этих – вы не поверите, – один из них пырнул человека ножом под колено. Под колено, ха! Какая трусость! Я всегда говорил: хочешь ударить кого-то ножом – не бей со спины. Бей в лицо, как настоящий мужчина!

Ульф ничего на это не сказал.

– С этим малым я уже разобрался, скажу я вам. – Тут полковник понизил голос. – Могу я вам довериться, господин Варг? Знаю, вы не будете болтать. Мы, так я понимаю, на одной стороне – закон и порядок, ну и всякое такое прочее. Стабильность… Этот парень, который ударил другого парня ножом под колено, на мой взгляд, едва ли подходит для общества. Никто, так сказать, по нему плакать не будет – как и по прочей швали, которую нам сюда присылают. – Тут полковник ухмыльнулся. – Так что я придумал для него просто потрясающее задание. То, что доктор прописал.

Ульф постарался улыбнуться.

– Так что же у вас на уме, полковник? – осторожно спросил он.

Полковник улыбнулся:

– Этого, боюсь, я вам сказать не могу. Совершенно секретно. Мне страшно неловко, но, понимаете ли, вы – не военный.

Ульф и бровью не повел. Откинувшись на спинку кресла, он принялся обозревать фотографии, висевшие на стенах. На каждой присутствовал полковник – в разнообразном окружении. Вот он в пустыне, выглядывает из люка бронетранспортера. Вот он где-то в джунглях, сидит на стволе поваленного дерева, во влажной от пота рубашке. Было и несколько фотографий полковника, играющего в поло, и даже одна, на которой он делал замах крикетной битой.

– Вам, военным, похоже, на месте сидеть не приходится, да?

– Это один из плюсов профессии, – сказал полковник. – Мир уж точно повидать приходится.

Тут внимание Ульфа привлекла еще одна фотография. На ней был опять же полковник – кажется, в офицерской столовой. Стеклянные витрины на стенах, где красовались большие серебряные кубки; и другие офицеры, стоявшие перед барной стойкой с бокалами в руках.

– Как я понимаю, у вас в офицерских столовых попадаются прекрасные повара, – заметил он мимоходом.

Полковник оживился:

– Могу вас заверить, это именно так. У нас здесь, на базе, имеется одна из лучших в стране офицерских столовых. Вообще-то я сам имею честь возглавлять комитет по офицерским столовым. Я даже немного горжусь нашими стандартами.

Ульф подождал немного – секунду или две. Потом сказал:

– Так, значит, обед у вас – то еще событие, я полагаю.

Полковник немедленно проглотил наживку.

– Обед? Боже мой, они у нас бывают совсем не плохи. – Он сделал паузу, посмотрев на часы, а потом продолжил: – Не имеете ли вы желания немного перекусить? Обед подадут через несколько минут, а у меня, признаться, немного сосет под ложечкой.

– Это очень любезно с вашей стороны, полковник, – быстро ответил Ульф.

– Как я слышал, наш шеф сейчас экспериментирует с седлом барашка, – сказал полковник. – Как это на ваш вкус?

– Обожаю баранину, – ответил Ульф.

– Превосходно. Что ж, давайте пройдемся до столовой и поглядим, что там происходит. За обедом можем и поговорить. – Он вопросительно глянул на Ульфа. – О чем вы, кстати, хотели поговорить?

Ульф пожал плечами.

– Ничего конкретного, – ответил он. При этом он скрестил пальцы у себя за спиной. Это было, конечно, ребячество – он всегда делал так мальчишкой, когда ему случалось соврать. От привычки трудно отказаться, а иногда – и вовсе невозможно. – Мне просто было интересно, на что это похоже – общественные работы в армии.

– Превосходно, – сказал полковник. – Я покажу вам кое-что из того, что у нас происходит, пускай это будет и далеко не все. Что секретно – то секретно, боюсь, ничего с этим не поделаешь.

– Конечно, – ответил Ульф. – Нам и так найдется что обсудить.

– Конечно, найдется, – сказал полковник. – Вы, случайно, не играете в поло?

Ульф снова скрестил за спиной пальцы.

– Нет, но интересуюсь.

– Вот как? – сказал полковник. – Превосходно! Тогда можно поговорить и об этом.

– С удовольствием, – ответил Ульф и опять скрестил пальцы.

– Скажу вам одну вещь, – продолжил полковник. – Поло начало распространяться в России. – Тут он неодобрительно покачал головой. – Эти русские – те еще мошенники. Вообще не признают честной игры – то есть напрочь.

Они вышли из кабинета и прошлись немного пешком, до приземистого здания под низкой крышей, стоявшего по другую сторону плаца для парадов. По обе стороны от входа стояли две медные, отполированные до блеска миниатюрные пушечки, высотой всего до колена.

– Они не стреляют, – сказал полковник, указывая на пушки. – Но мы их обожаем. Полк стащил их у немцев в конце войны. Ха!

Стоило им войти, как к ним подскочил дневальный в форме, забрал у Ульфа пальто и мигом унес в некую невидимую гардеробную. Потом полковник провел Ульфа в просторную прямоугольную комнату, большую часть которой занимал полированный стол красного дерева. Стол – точнее, дальний его конец – был накрыт на шесть персон: поблескивало серебро, сверкали хрустальные бокалы, белели накрахмаленные салфетки.

Когда они уселись, полковник продемонстрировал Ульфу отпечатанное на карточке меню, озаглавленное «Офицерская столовая». Под заголовком было написано: «Обед, среда: Potage d’Asperges[13]; каре ягненка под соусом из розмарина и красного вина; тирамису; кофе и Petits Fours[14]».

Полковник кивнул на меню.

– Видите? – спросил он. – Я же говорил, что у нас неплохо кормят. – Он взял стоявший посередине стола колокольчик и позвонил. – Это чтобы вызвать стюарда, – сказал он. – Он принесет нам бутылочку вина. Что вы предпочитаете?

Ульф, который никогда не пил за обедом, заколебался.

– Мне всего полбокала, пожалуйста, – ответил он. – На ваш выбор. Мне еще до дома добираться – на машине.

– Что ж, мне больше достанется, – бодро сказал полковник. – Мне придется добираться только на другую сторону плаца. Большого труда не составит. Ха!

Тут появился стюард, и полковник заказал бутылку медока.

– Превосходно идет под баранину, что скажете?

– Да, – согласился Ульф. – С медоком ошибиться невозможно.

– Да, – подтвердил полковник. – Бордо, toujours[15] Бордо. Никогда не устану это повторять.

Когда стюард появился снова, с бутылкой вина, полковник жестом указал ему, чтобы тот первым обслужил Ульфа, а потом забрал у стюарда бутылку и собственноручно наполнил свой бокал до краев. Был произнесен тост, и обед начался.

Не успели они доесть суп, как полковник уже осушил свой первый бокал. Налив себе второй, он выпил и этот, залпом, еще до того, как принесли седло барашка. Последнее потребовало отдельного, третьего бокала, но, учитывая объемистость хрустальных бокалов из офицерской столовой, бутылка к тому времени совершенно опустела.

– Прошу вас, не стесняйтесь, – вежливо сказал Ульф. – Не позволите ли вы мне заплатить за вторую бутылку?

– Это исключено, – ответил полковник. – Это против правил офицерской столовой. Все будет записано на мой счет.

Снова был вызван стюард, и на столе появилась еще одна бутылка медока. К этому времени лицо полковника сменило цвет с поросячье-розового на кирпично-красный. Его речь оставалась все такой же четкой, но он явно расслабился. Теперь он рассказывал Ульфу о силах стран – участниц НАТО, давая каждой краткую характеристику.

– Французы очень неплохи, – говорил он. – А некоторые подразделения даже просто хороши. Но как солдатами ими командовать очень сложно. Просто кошмар. Они постоянно жалуются и издают всякие странные недовольные звуки – «боф», «пуф» и так далее, – стоит только отдать им приказ. А еще они постоянно жестикулируют. Только посмотрите, как они маршируют. Жестикулируют даже на марше. Исключительно странные типы.

– Есть у них, конечно, этот Иностранный легион. Я как-то бывал у них на Корсике – лагерь Рафалли, совсем рядом с этим местечком, как его, – Калви. Сплошь бандиты и прочие десперадос – со всего мира. Когда они записываются, им дают фальшивые имена. Но они довольно эффективны. Берешь взвод легионеров, отправляешь, куда тебе надо, и – пшик – все трудности испарились, оппозиция подавлена. Раз, и готово. Очень эффективно. Немного похоже на гуркхов, которых используют британцы. Стоит им вытащить эти их кукри, и противник уже наложил в штаны.

Полковник отпил еще глоток.

– Ну а итальянцы… Господи, совершенно очаровательные люди по большей части – то есть помимо тех тридцати пяти процентов, которые у них так или иначе заняты организованной преступностью. Сколько стиля, а какая у них форма – вот где настоящая элегантность. Эти их карабинеры одеваются элегантнее, чем наши генералы. Чудесные ребята, на параде незаменимы – но когда доходит до дела, на них сложно положиться. Понимаете, у них просто к этому сердце не лежит. Итальянская армия обожает сидеть на месте и пить капучино. Но, конечно, у их альпини есть эти чудесные шляпы с перышками. Вот в этом я им завидую. Русским тут есть над чем призадуматься – вот что я вам скажу.

Так оно и продолжалось некоторое время. Когда они уже управились с каре ягненка и ждали, когда им им подадут тирамису, Ульф решил, что настало подходящее время, чтобы продолжить расспросы.

– Эти люди, которых к вам направляют на общественные работы, – сказал он, – эти…

– Эта шваль, – уточнил полковник, язык у которого поворачивался уже с некоторым трудом. – Да, что там насчет них?

– Вы упомянули человека, который ударил кого-то ножом под колено.

– Да, – ответил полковник. – Исключительно низкорослый малый. Об него споткнуться можно, если под ноги не смотреть. Просто смешно. – Он помолчал. – Эх, хотелось бы мне вам рассказать, что я для него припас.

– Знаете, а вы ведь можете рассказать, – сказал Ульф.

Полковник помотал головой, а потом прижал палец к губам, напоминая о секретности.

– Прошу прощения. Никак нельзя.

– Но я – офицер, служащий Отдела деликатных расследований, – тихо сказал Ульф. – Секретность, знаете ли, нам знакома.

Полковник призадумался.

– Полагаю, вы – сочувствующий, – сказал он.

– Естественно, – ответил Ульф, гадая, чему именно он должен сочувствовать.

– Вы же понимаете, нам пора перестать нянчиться с этими людьми, – продолжал полковник.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Ульф.

Полковник подался вперед. Ульф заметил, что его нос практически светится; на ноздрях проступили отдельные мелкие сосуды. И все же он колебался. Ульф решил налить ему еще бокал.

– Это просто превосходный медок, – одобрительно заметил полковник.

– Человек с общественных работ, – напомнил ему Ульф.

– А, он. Нда, что ж, у меня для него имеется небольшой сюрприз, – сказал полковник и рассмеялся. – Его служба будет проходить, так сказать, с огоньком. Ха!

Ульф ждал.

Полковник отпил еще глоток.

– Обезвреживать бомбы, – шепотом сообщил он. – Вот куда я его назначил. Как вам это? Пусть это его научит, как пырять людей ножом в лодыжку.

– Под колено, – поправил его Ульф.

– Да, под колено – да какая разница. Штука в том, что пара деньков в компании бомб приведут его в чувство. – Полковник опять потянулся за бокалом. – У меня на этой работе был превосходный человек, но у него сдали нервы, и он подал рапорт о переводе. Я ему не отказал, потому что, как мне кажется, он это заслужил. Но когда я принялся искать кого-то на его место, добровольцев что-то не нашлось. Ни души, и это, боюсь, доказывает, до чего дошла страна. Тут-то я и вспомнил об этом фрукте с его подлой манерой бить людей под колено – он же подойдет идеально! Туда он и отправится. Ха!

– Но он же ничему не обучен, – указал Ульф. – Обезвреживание бомб – это ведь работа, которая требует квалификации, верно?

– Есть немного, – ответил полковник. – Но у нас имеются превосходные инструкции, знаете ли. Он может их почитать – прежде чем попытать удачу.

Ульф откинулся на спинку стула.

– Не думаю, что вам стоит это делать, – сказал он. – Не можете же вы назначать невинных гражданских лиц на работу, которую делают саперы.

– Невинных? – переспросил полковник.

– Или виновных, – ровным тоном отозвался Ульф. – Все равно они остаются гражданскими.

– Чепуха, – ответил полковник. – Это пойдет ему только на пользу. И, если начистоту, какая разница, если он подорвется. Поделом ему.

– Нет, полковник, вам не стоит этого делать, – продолжал настаивать Ульф.

Полковник воззрился на Ульфа. Атмосфера добродушного веселья, царившая до той поры за обедом, казалось, начала испаряться.

– Прошу прощения, господин Варг, но здесь командуете не вы. А я. А теперь как насчет тирамису?

– Нет, спасибо, – ответил Ульф. – Но что касается этого человека, вы не будете подвергать его никакой опасности. Дайте ему работу на кухне, чистить картошку. Или покрасить чего-нибудь. А если вы этого не сделаете, я подам на вас рапорт за преступную халатность по отношению к человеческой жизни. Вы же сами это сказали. Ваши собственные слова: что вы будете рады, если он подорвется.

– Подадите на меня рапорт? – переспросил полковник, повысив голос и чуть не дав при этом петуха. – Я – офицер на службе Его Величества – да кто поверит вашему слову против моего?

Ульф улыбнулся.

– В этом может помочь запись нашего с вами разговора, – сказал он, извлекая из переднего кармана ручку-микрофон. – Неплохое качество звука, – продолжил он. – Как это глупо с моей стороны – я забыл ее выключить. Голова стала совсем дырявая.

Полковник разглядывал его с минуту, а потом расхохотался.

– Достаточно справедливо, – сказал он. – Отправлю его на кухню.

– Спасибо, – ответил Ульф.

– Не за что, – отозвался полковник. – А теперь – я вам уже рассказывал о том, как меня откомандировали на месяц в северную Индию? Офицерские столовые у них просто высшего разряда, скажу я вам. Тигриные головы на стенах. Фантастические карри; кеджери[16] на завтрак и прочее в этом роде. Приятнейшее общество, отличные всадники. Выглядят просто отменно, с этими их длинными копьями, украшенными флажками. Превосходно, просто превосходно.

Выехав с базы, Ульф позвонил с дороги Анне и предложил встретиться в кафе так, чтобы его приход на работу более или менее совпал с их утренним перерывом на кофе. Она согласилась: Ульф оставил ей сообщение насчет того, что ему рассказал Блумквист, и ей не терпелось все это с ним обсудить.

– Что-то это дело проще не становится, – сказала она ему по телефону. – Мне хотелось бы услышать твое мнение.

– Иногда самые сложные дела на деле оказываются самыми простыми, – обронил Ульф.

Наступило краткое молчание.

– Самые сложные… – начала она, а потом: – Ульф, что именно ты имеешь в виду?

Ульф и сам не был в этом уверен.

– В этом-то весь смысл и есть, – ответил он. – Что он не всегда очевиден.

Вернувшись, он поставил «Сааб» на стоянку и вошел в кафе. Народу было немного, и ему удалось занять любимый столик возле окна. К этому столику он испытывал собственнические чувства, и не слишком добрые – к людям, которые сидели за этим самым столиком, когда он вошел, будто у них не было на это никакого права. Поймав себя на этих мыслях, он усмехнулся – его всегда забавляла чья-то необоснованная убежденность в праве на что-либо. Столики в кафе были общественным достоянием, и ни у кого не было на них никаких особенных прав. И все же, и все же… В том, как мы занимаем места, есть свои тонкости; мы помечаем «свою» территорию на пляже: маленький прямоугольник песка, на который мы рассчитываем вернуться после того, как поплаваем; мы устанавливаем разнообразные невидимые границы – временные, неформальные – оставляя вещи на сиденьях и скамейках: пиджак, брошенный на спинку стула, посылает сигнал, столь же недвусмысленный, как и объявление о переходе права на собственность. Это мое – я еще вернусь. Даже не думай здесь усесться.

Анна вошла в кафе пять минут спустя.

– Как здорово, – сказала она. – Ты занял наш столик.

Ульф сообщил ей, что как раз об этом он только что думал.

– Столик-то на самом деле не наш, – заметил он.

– А должен бы, – ответила Анна. – Мы ходим сюда уже не первый год.

Ульф посмотрел в окно.

– Обладание, – задумчиво проговорил он. – Как там говорят: «обладание – это все»? – Он посмотрел на Анну. – Так кто же обладает Швецией?

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Люди, которые владели ей в прошлом, или люди, которые живут здесь и сейчас?

Она настороженно посмотрела на него.

– Об этом никто не любит говорить, верно?

Он согласился – никто и в самом деле не любил.

– Мне кажется, верно и то, и это, – сказал он. – У прошлого есть свои права, но оно должно признавать, что настоящее устроено совсем по-другому.

– И вести себя цивилизованно?

Ульф кивнул:

– Именно.

– Вести себя по-шведски?

Ульф рассмеялся:

– Да, точно. Вести себя по-шведски.

– То есть?

Дать этому определение не так-то просто, подумал Ульф. И вместе с тем он прекрасно знал, что это такое – типичное шведское поведение, и всегда мог его распознать.

– Вести себя цивилизованно по отношению к другим, так я думаю.

Анна приняла деловой вид. Социальная философия – это прекрасно, но их ждала работа.

– И это, кстати, напомнило мне о нашем нынешнем деле, – сказала она. – Информация от Блумквиста.

Ульф спросил, что она думает по этому поводу. Анна нахмурилась.

– Встречаться одновременно с двоими… О чем она только думала?

Ульф пожал плечами:

– Я никогда не понимал, зачем люди это делают. Или зачем вообще кому-то это может понадобиться.

– Разнообразие, – ответила Анна. – Человек тебе надоел, но разрывать отношения тебе не хочется. Появляется кто-то еще, и ты понимаешь, что тебе с ним хорошо. Мне кажется, это довольно понятно.

– А как бы ты поступила сама? – спросил Ульф. Вопрос вырвался у него сам собой, и он немедленно пожалел об этом. Она могла понять его совершенно неправильно – как приглашение, как намек – несмотря на тот разговор, который случился у них несколько дней назад.

Но этого не произошло, и Ульф почувствовал облегчение.

– Я бы так делать не стала, – ответила она. – Но, опять же, люди обычно говорят, что не станут чего-то делать, пока… пока этого не сделают. – Она подняла на него взгляд, и некоторое время они смотрели друг другу прямо в глаза.

Ульф почувствовал, что этому растянувшемуся мгновению пора положить конец. Иначе он скажет то, что, как он думал, он никогда не скажет.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он. – О том, что тут происходит. Если у Бим…

Она подняла руку:

– Погоди, давай посмотрим на это с другой стороны. Кто тут чего может хотеть. Или, скорее, что мы по этому поводу думаем.

– А потом прикинем все наоборот, – предложил Ульф. – Потому что на самом деле люди часто хотят чего-то противоположного тому, чего, как мы думаем, они хотят.

– Или подумаем о том, кто они вообще такие – на тот случай, если мы и вовсе ищем не там, где надо.

Поразмыслив, Ульф понял, что Анна права. Когда Блумквист впервые упомянул о роли Бим в этом деле, Ульф сразу подумал, что это могло быть как-то связано с исчезновением Сигне. О двух ее молодых людях им не было известно ровно ничего, но когда исчезала молодая женщина, беседовали в первую очередь с тем, с кем она встречалась – особенно если, как в этом случае, они незадолго перед этим разошлись.

Здесь, конечно, было целых два молодых человека, которые испытывали к Сигне не слишком добрые чувства. И, с точки зрения Ульфа, если с ней действительно что-то случилось, то подозрение первым делом падало на них.

Он решил поговорить об этом с Анной.

– Два обманутых молодых человека – что ты об этом думаешь?

– Возможно, – ответила она. – Помнишь тот случай, который мы расследовали три года назад – когда исчезла та гримерша, а нашли ее, в конце концов, на дальнем севере…

– …под вечной мерзлотой.

– Да, под вечной мерзлотой, – сказала Анна. – Это было дело рук ее молодого человека, верно ведь? Он работал на полярной станции. Обнаружил, что она изменяет ему с тем телевизионным продюсером – он еще снимал передачи о дикой природе; была одна о северных оленях, помнишь?

Ульф помнил – как и само дело. Он тогда провел на севере две недели – в тот раз его сопровождал Карл, потому что Анна не могла так надолго оставить детей. Он помнил, как откапывали тело – грохот пневматических буров на фоне царившей в тундре тишины; и как наконец они нашли то, что искали; и ту мысль, которая всегда приходила к нему в подобных обстоятельствах: что это тот самый момент, когда конец чьей-то вселенной становится очевидным: не вселенной жертвы, а тех, кого она оставила позади, ее родных. Его печалил тот факт, что люди могли добиваться подобного результата, зная – или имея возможность представить, – какое горе это принесет семье жертвы. Конечно, тем, кто совершал подобные вещи, обычно не хватало некого морального воображения – они не могли понять, каково это будет, просто потому, что не имели такой способности. Ждать от них, что они поймут – и посочувствуют, – было все равно что просить слепого увидеть радугу.

Ульф помахал официантке, чтобы она приняла у них заказ.

– Так ты думаешь, нам нужно вызвать этих молодых людей?

– Да, – ответила Анна. – Нужно, чтобы Блумквист сообщил нам все, что о них знает. Он сказал тебе, в какой кофейне работает тот, первый?

Ульф ответил, что нет.

– Блумквисту нравится придерживать информацию. Мне кажется, он терпеть не может, когда его отстраняют от расследования.

– Но это же не его дело, – указала Анна.

Ульф ответил, что Блумквист смотрит на это по-другому.

– Мне кажется, он чувствует себя обиженным. Он уже два раза пытался перевестись в Следственное управление, но каждый раз ему отказывали. Кто-то сказал мне, что у него дислексия.

– В наши дни это не должно быть препятствием.

– Нет, – сказал Ульф. – Казалось бы. Но мне рассказывали, что на своем рапорте он написал «УС» вместо «СУ». Подозреваю, это ему никак не помогло.

Анна улыбнулась.

– Бедняга Блумквист. – Она глянула на часы. – Может, мы его сюда позовем – если у него найдется время?

– Попытка не пытка, – сказал Ульф, доставая из кармана телефон. Набирая номер, он рассказывал Анне о результатах визита к полковнику.

– Так что Хампус бомбы обезвреживать не будет, – закончил он. – И не думаю, что полковник попробует провернуть еще что-нибудь подобное – спасибо моей ручке-диктофону.

Анна удивилась:

– У тебя есть ручка-диктофон?

Блумквист все не подходил к телефону. Ульф достал из нагрудного кармана ручку и продемонстрировал Анне.

– И где же кнопки? – спросила она. – Как проиграть запись?

Ульф, улыбнувшись, забрал у нее ручку.

– Никак, – ответил он. – Никаких записей она делать не может. – Он помолчал, засовывая ручку обратно в карман. – Но полковнику об этом знать не обязательно.

– Ха! – сказала Анна.

– Да, именно так полковник и говорил. Постоянно. Это у него манера речи такая.

– Господи, надеюсь, я не говорю постоянно «Ха!», – ответила Анна. – Ты бы мне сказал, верно?

Ульф заверил ее, что он немедленно сообщил бы ей о любых ее раздражающих привычках, но она и вправду очень редко говорит: «Ха!» Анна его поблагодарила.

– Как хорошо, что мы можем так свободно разговаривать друг с другом, – сказала она.

– Да, – согласился Ульф, но при этом подумал: «Я могу говорить с тобой свободно о чем угодно, кроме как об одной, очень важной вещи. Я не могу тебе сказать, как я к тебе отношусь, потому что я не могу позволить себе эти чувства. Эта тема закрыта для меня навсегда. Навсегда».

Блумквист подул на кофе.

– Слишком горячий, – произнес он. – Эти люди вечно подают кофе слишком горячим. А это вредно для слизистой оболочки желудка.

– Вы правы, Блумквист, – сказал Ульф. – У меня от горячего бывает изжога.

– Изжога – это очень неприятно, – отозвался Блумквист. – Кстати, я вам рассказывал, что со мной случилось месяца четыре или пять назад?

Ульф заикнулся было, что, может, они послушают об этом когда-нибудь в другой раз, но Блумквист уже начал свой рассказ:

– Просыпаюсь я как-то ночью. Часов около двенадцати. Нет, погодите, это был уже, наверное, час ночи – или даже позже. Жена моя спит очень крепко – ее и пушками не разбудишь, – и я не стал ее поднимать. Но как же у меня болело в груди – вот здесь, в середине. У меня были эти таблетки от изжоги, и я принял одну; или даже две – забыл уже сколько, но они не подействовали.

– Стоило мне лечь, и становилось только хуже, вот я и провел остаток ночи – то есть уже утро, – сидя на кресле в гостиной. В конце концов, часов уже около шести, до меня дошло, что никакая это не изжога. Тогда я разбудил жену, и она отвезла меня в больницу. Они меня поглядели, и сразу стало ясно, что у них на уме: сердечный приступ. Так что они сняли у меня ЭКГ, и знаете что? Сказали, типичная картина классического перикардита. Знаете, что это такое? Перикардит?

Анна сказала, что Джо ей как-то объяснял, но она все забыла. Джо говорил, что один его коллега этим болел.

– Ну, это воспаление перикарда, – пояснил Блумквист. – В большинстве случаев его вызывают вирусы. Вы их вдыхаете или они попадают внутрь вместе с едой, и вирусы оказываются в перикарде. От этого дела помогают противовоспалительные. Мне дали пару таблеток, и у меня все прошло. Но они сказали, что еще шесть недель мне нельзя будет напрягаться. – Он помолчал. – Вот вам и перикардит.

Ульф и Анна молча глядели на Блумквиста, который глядел на них в ответ.

Наконец Ульф произнес:

– Крайне неприятная штука.

– Да, – добавила Анна. – Как хорошо, что вы теперь здоровы, Блумквист.

– Этот бариста, с которым вы разговаривали, – сказал Ульф. – Думаю, нам тоже нужно с ним побеседовать.

Блумквист осторожно отпил глоток кофе, который все еще яростно исходил паром.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что мы думаем, что у него – или у другого молодого человека, с которым встречалась Сигне, – был мотив как-то ей навредить. Один из них может иметь отношение к ее исчезновению.

Блумквист поразмыслил над этим несколько секунд, а потом сказал:

– Нет. Это не один из них. Или, по крайней мере, точно не бариста.

– Почему вы так уверены? – спросила Анна.

– Из-за того, как он мне об этом рассказывал, – ответил Блумквист. – Если бы он ей что-то сделал, он не стал бы со мной об этом болтать – по собственной инициативе. Он знает, что я служу в полиции, – я часто захожу туда в форме.

Блумквист немного подождал, чтобы до них дошла эта мысль, а потом продолжил:

– Если хотите знать мое мнение, эта девушка исчезла по собственной воле.

– Свалить вину на Бим? – подхватил Ульф. – Бим сообщила ее молодым людям, что она встречается с обоими. И Сигне решила ей отомстить.

– Но Бим тоже было за что ей мстить, – вмешалась Анна.

– Да, – сказал Блумквист. – Обе они с удовольствием устроили бы друг другу неприятности.

– Так кто из них это сделал? Бим или Сигне?

Блумквист потряс головой:

– Это все слишком плоско. В этом уравнении есть еще один фактор.

Анну он явно не убедил:

– И какой же?

– Линнеа, та девушка, которая сообщила в полицию.

Такого поворота Ульф не ожидал.

– А она-то тут при чем?

– При том, что бариста рассказал мне кое-что еще.

Ульф и Анна молча ждали, когда Блумквист продолжит свои откровения.

– Он сказал, что раньше встречался с Линнеа – до того как стал частью гарема Сигне. И у меня создалось впечатление, что Сигне увела его у Линнеа.

Ульф слушал его очень внимательно.

– И ей – Линнеа – это не понравилось?

– Надо думать, – ответил Блумквист. – А кому бы такое понравилось?

– Так, значит, у Линнеа был повод обижаться на Сигне, а Бим и Сигне были в обиде друг на друга?

Блумквист отпил еще глоток.

– Теперь уже немного остыл. Знаете, в один прекрасный день кто-нибудь обожжет себе язык и устроит тут светопреставление. – Он отпил еще кофе. – Обиды? Это уж точно.

Ульфу это стоило некоторых усилий, но ему нужно было знать, как поступил бы Блумквист:

– Так с кем нам нужно поговорить, Блумквист?

– С Линнеа, – ответил без колебаний полицейский. – Потому что это ей хочется, чтобы мы взяли Сигне в оборот, когда она объявится. Наверняка она надеется, что Сигне накажут за пустую трату времени полиции, за ее неисчезновение.

– Неисчезновение? – хором переспросили Ульф и Анна.

– Эта девчонка где-то поблизости, – сказал Блумквист. – Наверняка она сейчас живет у Линнеа, потому что она – Сигне – и не подозревает, что Линнеа на нее в обиде. Конечно, может быть, они обе наслаждаются спектаклем, наблюдая, как мы тягаем Бим на допросы. Schadenfreude[17], как называют это немцы.

– Так вы правда думаете, что Сигне сейчас у Линнеа? – спросила Анна. – Не слишком ли это предсказуемо?

Блумквист пожал плечами.

– При моей профессии, – сказал он, – быстро привыкаешь к тому, что все достаточно предсказуемо. Все, что я вижу – более или менее, – предсказуемо. Вы, может, на вашей работе этого и не замечаете. – Тут он поглядел на них с вызовом. – Но для меня это ясно как день.

Они стояли под дверью квартиры Линнеа в блоке, где жили в основном студенты. На кусочке картона, вставленного в рамку над звонком, было нацарапано: «Эк». Покосившись на коллег, Ульф позвонил в дверь. Ему, конечно, хотелось найти Сигне, но не благодаря же Блумквисту и добытой им информации.

– Думаю, мы зря тратим время, – сказал он. – Даже если птичка и была в гнезде, она давно уже упорхнула.

Но Блумквист сомнений явно не испытывал.

– Вряд ли, – отозвался он.

Они услышали, как кто-то отодвигает засов, и дверь открылась. На пороге стояла Линнеа, облаченная в кимоно и тапочки из овчины. Увидев, кто стоит за дверью, она изменилась в лице.

– Господин Варг. И… и…

– Мы – коллеги господина Варга. Следственное управление Мальмё.

– И полиция, – добавил Блумквист.

Линнеа взяла себя в руки.

– Простите, – сказала она. – Сейчас не очень удобно. Приходите, пожалуйста, в другой раз.

Ульф покачал головой:

– В другой раз будет неудобно нам. Прошу прощения.

Линнеа сердито посмотрела на него:

– Сейчас для меня уж точно неудобно. Исключительно неудачное время. Поверьте.

– Учитесь? – спросила Анна. – Уж это-то, конечно, может потерпеть. Много времени мы у вас не займем.

Линнеа повернулась к ней:

– Нет. Я не учусь. Я же вам сказала: время неудачное.

– Вам придется объясниться, – вмешался Блумквист. – Скажите нам, почему мы не можем войти.

Линнеа сделала глубокий вдох.

– Ладно же, – прошипела она. – Если вы так хотите знать, я вам расскажу. Я занималась сексом, вот почему.

Все трое опешили, но первым пришел в себя Блумквист.

– Неужели? – спросил он. – В тапочках?

Линнеа сощурилась:

– А что, нельзя? Это же… Это же просто мещанство.

Ульф рассмеялся.

– Ваше поколение полагает, будто это вы изобрели секс, – сказал он.

И тут Блумквист без всякого предупреждения отодвинул Линнеа в сторону, вошел в квартиру и направился по коридору в гостиную.

– Блумквист, у нас нет ордера на обыск, – крикнул ему вслед Ульф.

Но было уже слишком поздно. Линнеа, повернувшись, бросилась следом, и Анна с Ульфом тоже прошли внутрь. Оказавшись в гостиной, они увидели там в кресле еще одного человека, полностью одетого – и порядком смущенного.

– Ну-ну, – сказал Ульф. – А вот и вы, Сигне.

Блумквист повернулся к Линнеа:

– Ваш партнер по сексу, надо полагать.

От смущения Линнеа приобрела малиновый оттенок.

– Я просто шутила, – ответила она. – Я не лесбиянка.

– Кто сказал, что ты – лесбиянка? – спросила Сигне. – Чего хотят эти люди?

– Мы хотим с вами поговорить, – ответил Ульф.

Удивление Сигне выглядело достаточно искренним.

– Почему? Я вроде ничего плохого не сделала?

– Где вы были? – спросил Ульф.

– Здесь.

– Все это время?

Сигне пожала плечами.

– Последние несколько дней. С неделю, наверное. – Тут она взглянула на Линнеа. – Неделя ведь уже прошла, да, Линнеа?

Та ничего не ответила.

– С тех пор как вы разошлись со своим молодым человеком? То есть с обоими? – спросила Анна.

Сигне уставилась в пол.

– Да, – промямлила она. – Я решила, что мне… нужно самоустраниться.

– Потому что вы рассердились? – настаивала Анна.

Сигне ответила не сразу:

– Да, можно сказать и так. Но может быть, и потому, что я не могла смотреть им в глаза. Мне было так стыдно.

Ульф повернулся к Линнеа:

– Вы говорили с Сигне о том, чтобы подать заявление в полицию?

Не успела Линнеа произнести эти слова, как у Сигне вырвалось:

– В полицию? Насчет чего?

– Насчет вашего исчезновения, – ответил Ульф.

Сигне отреагировала немедленно:

– Я? Я исчезла? – воскликнула она. – Да я все это время была здесь. Никуда я не исчезала.

Тут они все повернулись к Линнеа, которая тяжело села на диван и закрыла лицо руками.

– Мне ужасно стыдно, – сказала она. – Не думала я, что все так выйдет.

Анна обменялась взглядами с Ульфом.

– Скажите, – обратился Ульф к Сигне. – У вас все это время был выключен телефон?

Сигне ответила, что да, был.

– Я не хотела, чтобы ребята могли со мной связаться. – сказала она. – Я просто не могла с ними разговаривать.

– А как же ваши родители?

Сигне сделала небрежный жест:

– Их сейчас нет. Они в Японии.

– Ох, глупая вы, глупая девчонка, – пробормотал Блумквист.

– Что вы сказали? – переспросила Линнеа. – Как вы ее назвали?

– Глупой девчонкой, – пояснил Блумквист, шагая вперед, так что он стоял теперь прямо перед ней. – И вас я назову так же. Глупая девчонка.

У Анны возникло ощущение, что обзывательств на сегодня достаточно, сколько бы драматизма это ни добавляло ситуации.

– Вам придется пройти с нами, Линнеа, – сказала она.

– А я? – спросила Сигне.

Ульф покачал головой:

– Думаю, вы ничего плохого не сделали. Но я на вашем месте немедленно позвонил бы родителям. Не беспокойтесь насчет разницы во времени. Просто позвоните им и скажите, что с вами все в порядке. Объясните им, почему с вами невозможно было связаться.

– Что, сейчас?

– Прямо сейчас, – ответил Ульф. – Сию секунду.

Блумквист не сводил взгляда с Линнеа.

– Глупая девчонка, – снова проворчал он. – Вам повезет, если вы отделаетесь общественными работами.

– Давайте не будем загадывать наперед, – сказала Анна.

– Я просто ее информирую. Я слышал, на разборке бомб как раз не хватает рук.

– В этом случае я препятствовать не буду, – сказал Ульф, с трудом сохраняя каменное выражение лица.

– Разборка бомб? – переспросила Линнеа.

Блумквист кивнул.

– Подробности вы скоро узнаете, – сказал он.

– Скорее всего, во время чистки картошки, – добавил Ульф.

Блумквист метнул на него укоризненный взгляд:

– Хотелось бы думать, что наша армия гораздо просвещенней в вопросах здорового питания.

Линнеа явно ничего не понимала – и выглядела крайне несчастной.

– Мне правда ужасно жаль, – сказала она. – Я это сделала только потому, что меня попросила Бим.

Ульф нахмурился.

– Погодите-ка, – сказал он. – Бим вас попросила? Бим?

– Да, она хотела, чтобы вы подумали, будто Сигне срежиссировала свое исчезновение – ей назло. А потом бы вы ее арестовали. Бим не подумала, что вы станете арестовывать меня.

– Но это же вы подали ложное заявление, – отметил Блумквист.

Линнеа отвела взгляд.

– Может быть, – сказала она. – Но это Бим все придумала.

– Это просто идиотизм какой-то, – сказал Ульф.

Анна отвела Ульфа в сторонку.

– Думаешь, нам стоит продолжать? – шепотом спросила она.

Ульф замялся. Он бросил взгляд на двух девушек, которые глядели друг на друга в замешательстве и тоске. И принял решение. Виновные получали прощение – не всегда, но бывало, – так должно было существовать прощение и для обыкновенной глупости.

– Послушайте, – сказал он. – Вы, все трое, вели себя исключительно неразумно – это еще мягко говоря.

– Я бы сказал: глупо, – вставил Блуквист.

– И это тоже, – согласился Ульф. – Но, думаю, мы можем закрыть глаза на это дело, если каждая из вас даст обязательство, что вся эта чепуха закончится здесь и сейчас. Никаких больше походов в полицию с идиотскими историями. Никаких больше свар, не важно из-за чего – то есть вообще никаких. Вам понятно?

Девушки уставились на него в полном недоумении, которое, впрочем, быстро сменилось бурной радостью.

Долго задерживаться после этого они не стали, а вышли на улицу, обратно к «Саабу». Блумквист улыбался.

– Ну что ж, – сказал он. – Это дело мы разгадали.

Ульф ничего на это не ответил. Он совсем не был уверен, что они чего-то там разгадали. Не был уверен, что они вообще добрались до сути дела, в чем бы оно ни заключалось.

– Неясностей не осталось? – Его вопрос предназначался Анне, но Блумквист, сидевший сзади, принял его на свой счет.

– Нет, никаких, – ответил он в голос с Анной, которая одновременно произнесла:

– Да, полно.

Ульф не стал развивать эту тему. Они подбросили Блумквиста до его участка, а потом, по просьбе Анны, заехали в бассейн, забрать ее девочек с занятий по плаванию, поскольку машина Анны понадобилась ее мужу. Ульф уже был знаком с девочками, и они без особого стеснения принялись пересказывать ему впечатления от сегодняшней тренировки, задыхаясь от волнения и перебивая друг друга. Ульф слушал их вполуха; он все продолжал думать о сегодняшнем визите на квартиру Линнеа. Было там кое-что, одна странная вещь, которую он заметил, но не обратил тогда особого внимания. Теперь эта странность опять всплыла у него в памяти: рядом с креслом стояла пара мужских ботинок. Тогда он их едва заметил, но сейчас не мог выкинуть их из головы. Что они там делали?

Дождавшись краткой паузы в потоке сознания девочек, он сказал Анне:

– Та квартира…

– Да, что с ней?

– Там около кресла стояла пара ботинок.

– Да, – ответила она. – Я тоже собиралась с тобой об этом поговорить. Я их заметила – и все думала, заметил ли их ты.

Ульф глянул в зеркало заднего вида. Девочки, казалось, были полностью поглощены каким-то журналом.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Там были мужчины.

Он метнул на нее вопросительный взгляд:

– Мужчины?

– Это были два левых ботинка, – ответила Анна. – Когда я их заметила, мне это показалось немного странным. Если есть два левых ботинка, значит, где-то еще есть два правых. Две пары ботинок – четыре ноги – двое мужчин.

– Так что же двое лиц мужского пола делали в этой квартире – и почему девушки их от нас спрятали?

Для Анны ответ был очевиден:

– Потому что у них что-то происходило, – ответила она. – И им не хотелось, чтобы мы узнали, что именно.

Ульф вздохнул.

– Так я и знал, – сказал он. – Так я и знал, что в этом деле кроется гораздо больше, чем может показаться с первого взгляда.

– Ты прав, – отозвалась Анна. – Но, как мне кажется, мы с тобой тут мало что можем поделать – в основном потому, что непонятно, с чем именно надо что-то делать.

– Ну, может, это и вовсе не наше дело, – заметил Ульф. – В конце концов, мы не можем решить все мировые проблемы.

– Да уж, – ответила Анна. – Наши задачи как следователей строго ограничены.

– Мы не добрые феи, – продолжил Ульф.

– И не ангелы мести.

Они молча поехали дальше. Ульф посмотрел вверх, в небо. Он вдруг почувствовал внезапный прилив неописуемого счастья, сам не слишком понимая почему. Может, потому, что Анна была здесь, рядом с ним, или из-за чего-то совершенно другого? Этого он понять не мог, но тут ему вспомнилась одна вещь, которую он узнал о счастье – давно, еще много лет назад. Что для счастья нужно просто чувствовать себя счастливым; не важно, утверждали философы, что ты не понимаешь причин своего счастья, – важно то, что ты его ощущаешь. Только это и имеет смысл.

А потом ему пришло в голову: что, если те два ботинка принадлежали молодым людям Сигне? Что, если эти ребята были там, в квартире, когда они с Блумквистом и Анной позвонили в дверь? Блумквист сказал, что он разговаривал с одним из них, но с тех пор прошло уже несколько дней. Какую роль они играли во всей этой неразберихе?

– Я тут думаю об одной маловероятной возможности, – сказал он Анне.

– Не надо, – ответила она. – Просто не надо, – а потом добавила: – Потому что маловероятные вещи часто становятся гораздо более вероятными, если начать о них думать. А это только создает сложности в жизни.

Он еще над этим поразмыслит, сказал он себе сам. Попозже. Не сейчас.

Глава 14

Ликантропия

На следующее утро Ульф должен был ехать в тот городок, где ему предстояло расследовать дело, доверенное ему комиссаром Альбёргом. Он приехал в контору пораньше, с тем чтобы выехать еще до десяти. Карл был на месте; к тому времени, как пришел Ульф, он уже добрый час сидел у себя за столом. Анна должна была появиться немного позже, как и Эрик, который обычно приходил на работу последним, а уходил первым.

– Тебе сообщение, – сказал Карл. – Курьер на мотоцикле. Должно быть, что-то важное.

Он передал Ульфу коричневый конверт и, пока Ульф его открывал, спросил:

– Комиссар Альбёрг?

Ульф кивнул. Он принялся читать написанное от руки письмо, испытывая возрастающее недоумение. «Нам, конечно, необходимо ограничить число людей, которые будут об этом знать, – писал комиссар. – Но меня беспокоит, что вы отправляетесь на это дело безо всякой поддержки. Быть может, я проявляю излишнюю осторожность, но мне кажется, что вам стоит взять с собой кого-то из оперативного состава – просто на всякий случай. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, – таково мое кредо, как вы, наверное, уже успели заметить. Я попросил, чтобы вам кого-нибудь командировали, и, как я понимаю, это будет офицер по фамилии Блумквист. Пожалуйста, доведите до его сведения, что это дело ни в коем случае не подлежит огласке. С наилучшими пожеланиями, Феликс Альбёрг.

Пока Ульф читал письмо, Карл внимательно за ним наблюдал, и наконец любопытство одержало верх.

– Плохие новости? – спросил он.

Ульф скомкал письмо и швырнул его в корзину для бумаг. Потом, немного подумав, достал письмо из корзины, сложил и сунул в карман.

– Нет, – ответил он Карлу. – Не плохие – и не хорошие.

Это было неправдой. Участие Блумквиста в этом интригующем и деликатном деле хорошей новостью не было – во всяком случае, для Ульфа. Теперь ему придется почти час вести машину под разговоры о стероидах, о картофельной кожуре – и о прочих дорогих сердцу Блумквиста темах. А когда они прибудут на место, полицейский наверняка будет всюду таскаться за ним, делиться на каждом шагу своими соображениями и вообще делать все для того, чтобы приятная и интересная поездка за город обернулась нудной обязанностью.

Карлу стало ясно, что письмо касалось дела, порученного Ульфу комиссаром, дела, о котором Ульф говорил несколько дней назад и о котором им так и не удалось ничего выведать.

– Ты сегодня куда-то уезжаешь? – спросил он.

Ульф кивнул:

– Да.

Карл немного подождал, а потом снова спросил:

– Куда?

– За город, – коротко бросил Ульф. – И мне придется взять с собой Блумквиста – об этом-то и было письмо. Вот и все.

Карл поднял бровь:

– Блумквиста?

Пробок почти не было, и «Сааб», которому Ульф иногда, не в силах удержаться, приписывал человеческие качества, с очевидным удовольствием катил по дороге. В последний раз, когда Ульф ездил на приличное расстояние, «Сааб» вдруг принялся издавать некое загадочное постукивание, но теперь ничего подобного не было и в помине. То ли деталь сама встала на место, то ли отвалилась совсем, сказал себе Ульф. Старая машина – все равно что дряхлый организм: отдельные части могли вдруг взбунтоваться, но для их умиротворения не требовалось ничего, кроме капельки сочувствия – и, может быть, масла. Кроме того, многие части не так уж и нужны для главной цели – перемещения шасси из одного места в другое; это можно осуществить и без работающих стеклоподъемников, печки или любых других дополнительных излишеств, а значит, можно об этом забыть – а завтра появится какой-нибудь новый повод для беспокойства.

Блумквист был в прекрасном расположении духа. У них было три дня на то, чтобы разобраться с делом, и остановиться они должны были в спа, принадлежавшем родне комиссара. Это было не в правилах отдела – бесплатно пользоваться чьим-либо гостеприимством, но в этом случае у них было особое разрешение самого комиссара, «учитывая особые обстоятельства этого деликатного дела».

– Никогда раньше не останавливался в спа, – сказал Блумквист, пока Ульф преодолевал остатки плотного городского движения. – Я думаю, там должен быть тренажерный зал.

– Как же иначе, – отозвался Ульф. – Люди приезжают в подобные места поправить здоровье. Упражнения – это часть…

Закончить ему не удалось.

– Я занимаюсь по программе высокоинтенсивных тренировок, – прервал его Блумквист. – Слыхали о таком?

Ульф отчаянно жалел, что поднял тему здоровья, но было уже поздно. Потихоньку вздохнув, он сказал:

– Нет, не слыхал. Расскажите мне, Блумквист.

– Ну, – начал Блумквист. – Множество исследований доказали, что…

Пока Блумквист распространялся о преимуществах высокоинтенсивных тренировок, Ульф позволил мыслям утечь в сторону. Как и Блумквист, он был рад выбраться за город, и Абеккос – городок, в который они направлялись, – был, похоже, вполне приятным приморским местечком, расположенным совсем неподалеку от более известных и популярных пляжей Сконе. Он знал, что едет туда работать, что это не отпуск – и все же прогноз погоды внушал оптимизм: их ждало много солнца и свежего воздуха. Он даже раздумывал, не взять ли с собою Мартена, и разузнал, что в спа с охотой принимают постояльцев с собаками, но решил, что, пока Мартен не закончил курс, ему лучше оставаться в привычной обстановке, у госпожи Хёгфорс. Им удалось добиться некоторого прогресса, и Ульф не хотел рисковать этим, подвергая Мартена возможному шоку.

Ульфу пока было не очень понятно, с какого конца браться за это дело. Известно ему было немногое: что в отеле начали происходить, как выразился комиссар, «неприятные инциденты» и что после этих самых инцидентов об отеле начали появляться в интернете отрицательные отзывы. Людей так легко запугать, и, вероятно, именно это здесь и происходило. С тех пор как начались эти происшествия, загруженность отеля упала настолько, что пришлось уволить двух работников. Ульфу было любопытно, что же это были за инциденты – наверное, гадал он, какие-нибудь акты вандализма. Нарушить ровный ход жизни отеля – и покой постояльцев – было так легко: манипуляции с водопроводом, громкий шум среди ночи, драка в баре; или придумать что-нибудь с едой: кусок тухлого мяса или рыбы, подкинутый в суп, – все это позволяло добиться желаемого эффекта.

– …проблема с кремом от солнца, – говорил Блумквист, – в том, что, если ты будешь наносить его слишком густо, то не получишь достаточно витамина D. Но, опять же, если нанести слишком мало, то можно обгореть. Вот, например, в Австралии, где озоновая дыра, нужно быть очень осторожным. Они там в школах очень серьезно относятся к шляпам от солнца – если ребенок не взял с собой в школу шляпу от солнца, то, значит, его и во двор на перемене не выпустят. А тетушка моего друга, представляете, она получила серьезный солнечный ожог в Южной Америке. Обычно она бывает очень осторожна, но в этот раз забыла крем от солнца, а они останавливались там где-то очень высоко – тысячи две метров, не меньше, а на таких высотах солнечные лучи особенно опасны…

Южная Америка, подумал Ульф. Идея путешествий была ему по душе, и сам он успел достаточно поездить, но по какой-то причине никогда не забирался слишком далеко на юг. Сейчас, когда он задумался над этим, то вдруг осознал, что практически все его путешествия были в северных краях: он конечно же, был в Финляндии и Норвегии – поездку в Данию, с точки зрения Ульфа, трудно было назвать путешествием: всего-то и нужно, что пересечь пролив. То же касалось стран Прибалтики – Эстонии, Латвии, Литвы. Ульфу нравился Таллин, который очень напоминал ему восточную Швецию, и он чувствовал невысказанную симпатию, существующую между теми, кто жил в тени России. Бывал он и в Шотландии, и в Исландии тоже – а еще они с Леттой, на втором году их брака, провели три дивные недели в Непале: они занимались хайкингом. Ему вспомнился прозрачный, разреженный воздух, и ночной холод, и небо, которое, казалось, пело: такое необъятное, такое легкое – и на такой высоте казавшееся особенно близким.

– …понимаете ли, – говорил тем временем Блумквист. – Нужно следить за теми местами, которые притягивают солнечные лучи, – например, нос: обязательно нужно следить за носом. Потом еще есть уши. Если вы пойдете к дерматологу, то он или она – потому что мой дерматолог, например, это дама – сделают вам общий осмотр, и этот осмотр обязательно будет включать верхушки ушей. Вы когда-нибудь видели моряков? То есть яхтсменов, потому что профессиональные моряки, которые служат на торговых кораблях, как правило, мало бывают на солнце, но что до яхтсменов, то обратите как-нибудь внимание на их уши. Нет, правда, я не шучу – один только взгляд на верхушки ушей, и вы заметите следы солнечных ожогов…

Всё только Север, думал Ульф, только Север. А потом еще была Северная Америка – в первый раз он там побывал, когда был еще студентом в Лунде и сумел купить билет подешевле. Но полетел он тогда в Канаду и там двигался в основном на север – будто его гнал какой-то инстинкт. Он тогда добрался до Йеллоунайфа, где проработал месяц барменом, а потом на вырученные деньги пропутешествовал еще месяц. Он был полон решимости повидать Штаты, но так и не забрался южнее Миннесоты и Висконсина – самой северной части страны. Принимали его там очень радушно, во многом потому, что в тех местах жило много скандинавов, и не успел он оглянуться, как пора уже было возвращаться домой. До Нового Орлеана он так и не добрался – хотя ему очень хотелось, не потому что Север вновь одержал над ним верх. Однажды он обязательно туда поедет. В Южную Америку. Или, может, в Индию, или даже в Австралию, где у него была одна дальняя родственница, жившая в Дарвине, – она как-то была проездом в Мальмё и пригласила его к себе, в свойственной австралийцам дружелюбной манере. «Приезжайте на сколько захотите, – сказала она тогда. – Да хоть на всю жизнь – многие так и делают. Так никогда домой и не возвращаются». Интересно, как это будет, задумался он. Тепло. Солнце. Надо бы только поосторожнее с прямыми солнечными лучами, конечно, как говорит Блумквист… И это еще не всё. Он задал родственнице вопрос насчет крокодилов, и она сказала, что у них в округе они действительно водились, но что она лично видела их на свободе всего несколько раз, хотя как-то, рассказывала она, они были на пикнике, и один крокодил сидел в речке, и поэтому им пришлось переехать подальше от берега, просто на всякий случай. У нее был друг, сказала она, который знал человека, которого, в свою очередь, чуть не съел морской крокодил, но он – этот человек – в то время был нетрезв, а встречи с крокодилами почему-то довольно часто случаются, когда ктонибудь навеселе.

– Крокодилы, – внезапно произнес он.

Блумквист, который в это время как раз рассказывал об опасностях, которые таят в себе салоны для загара, осекся, не закончив фразы.

– Крокодилы? – переспросил он.

– Да, – ответил Ульф. – Я тут просто подумал. Вы ведь о солнце говорили, правда? По крайней мере, несколько минут назад это было солнце, и я вспомнил о крокодилах. Вы когда-нибудь видели крокодила, Блумквист?

– В зоопарке, – ответил полицейский. – Они просто лежали, и всё. Ничего особенно больше не делали. Знаете, они же хладнокровные – так мне кажется, – и им нужно солнце, чтобы вообще чем-либо заниматься. Когда им холодно, они вроде как не могут причинить вам особого вреда, хотя я лично не стал бы это проверять на собственном опыте, как вы думаете? А как насчет волков? Вы когда-нибудь видели волка, господин Варг?

– Нет. Мне кажется, никогда.

– Ну, здесь, на юге, их у нас и нет, – заметил Блумквист. – Но есть на севере одно местечко, как же его там? Шиннскаттеберг. В общем, в Швеции сейчас есть примерно триста волков, что не так уж и плохо, учитывая, что пятьдесят лет назад их не было ни одного. Люди как-то странно относятся к волкам, верно? Вы знали, что все собаки происходят от волков – абсолютно все, даже те дурацкие маленькие собачонки, которых люди выгуливают иногда в парках. Волки. Представляете, как смутился бы волк, если бы обнаружил, что он – родич какому-нибудь ши-тцу? Конечно, не следует думать, будто животные способны на такие же чувства, как мы, – не думаю, что они способны чувствовать смущение, а вам как кажется? Кот моей дочери, кажется, вообще никаких чувств не испытывает – и уж точно никакого смущения…

Ульф посмотрел на часы. Километр за километром исчезал позади, в диковинном мареве фактов, опасений и однобоких наблюдений, не требующих ответа. Интересно, на что бы это было похоже, задумался он, совершить какое-нибудь долгое путешествие на поезде в обществе Блумквиста? Например, на Транссибирском экспрессе? Или на одном из тех поездов, которые проезжают Канаду от края до края? Сплошной Блумквист, день за днем – на любую вообразимую тему…

Тут ему пришла на ум Блумквистова жена: как, интересно, она отнеслась к той новости, что его не будет целых три дня? Уж наверное, с некоторым облегчением. Ульф про себя улыбнулся. Но потом напомнил себе, что у Блумквиста есть те, кто его люби те, кто, наверное, ценит его хорошие качества – то, какой он хороший, преданный муж, который содержит свою семью и никогда не жалуется на этот счет. Госпожа Блумквист, подумал Ульф, наверное, очень им гордится и уж наверняка относит тот факт, что его никак не повысят, на счет того, что начальство его не понимает, или из-за зависти коллег, или еще чего-нибудь в этом же роде. Наши герои никогда не терпят неудач из-за собственных недостатков; всегда виноват кто-то другой.

Спа занимало довольно обширную территорию рядом с главной дорогой на Абеккос. До городка было всего ничего, можно было дойти пешком, но место окутывала атмосфера сельской безмятежности – благодаря березовой роще, посаженной вокруг предыдущим хозяином. Деревья заслоняли отель от дороги и от соседних домов, но, кроме того, это был настоящий рай для мелких птичек, которые селились в их кронах. Когда Ульф припарковал «Сааб», от берез доносилось птичье пение, а над широкой, аккуратно подстриженной зеленой лужайкой плыла доносившаяся откуда-то изнутри здания музыка – должно быть, Моцарт, подумал Ульф. В центре лужайки стояло несколько шезлонгов, на которых висели полотенца, но постояльцев что-то не было видно.

Их приезд, как видно, заметили из главного здания, приземистого, но обширного строения под красной крышей, имевшего такой вид, будто каждый новый владелец случайным образом добавлял к нему что-нибудь свое. Открылась передняя дверь, и к ним вышел человек в белых брюках и зеленой рубашке с открытым воротом. Это был Балтсер Бьёркман, владелец спа и супруг Аньел. Балтсеру было лет около сорока – на четырнадцать лет больше, чем Аньел, которая следом за ним вышла на лужайку, чтобы приветствовать гостей.

– Феликс сказал мне, что вы приедете, господин Варг, – сказал Балтсер, пожав Ульфу руку. – И, конечно, ваш коллега – господин…

– Блумквист, – представился Блумквист.

Балтсер улыбнулся:

– Да, конечно, конечно.

Тут к ним подошла Аньел. Когда все были представлены друг другу, Ульф изучающе окинул ее взглядом, гадая, как случилось, что эти двое оказались вместе. Подобные мысли часто его посещали, когда он сталкивался с какой-нибудь парой. Иногда все было достаточно очевидно – сразу становилось понятно, почему эти конкретные люди могли захотеть вступить в брак: общие интересы, один и тот же круг – все те вещи, которые многое говорили о природе взаимного притяжения у людей. Ульф, кроме того, подметил, что люди часто обращают внимание на тех, кто похож на них внешне. Эта теория, которая, как казалось Ульфу, не должна вызывать особого доверия, на практике почти всякий раз получала подтверждение. А потом и сам доктор Свенссон предоставил этому наблюдению доказательства, слово в слово процитировав статью, появившуюся в одном из научных журналов. Оказывается, поведал ему доктор Свенссон, финские исследователи, проанализировав множество свадебных фотографий за несколько десятилетий, обнаружили, что молодожены зачастую очень напоминают друг друга. Высокие темноволосые мужчины часто женились на высоких темноволосых женщинах; люди с высокими скулами выбирали себе в супруги людей с высокими скулами; носы похожей формы сплошь попадались парами – и так далее.

Ульфу показалось забавным, что его собственные наблюдения получили научное подтверждение, но, когда он упомянул о разговоре с доктором Свенссоном Карлу и Анне, на них это особенного впечатления не произвело.

– Мы с женой совершенно не похожи, – сказал Карл. – Она выглядит совсем по-другому.

– Это потому, что она – женщина, – сухо заметила Анна. – В общем и целом, мужчинам свойственно жениться на людях, которые выглядят как женщины.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – ответил Карл. – Люди могут быть похожи, но по-разному. Черты лица к полу отношения не имеют.

– Я, например, совсем не похожа на Джо, – поспешно добавила Анна. – Не то чтобы мне не хотелось. Он очень симпатичный.

– Я так не думаю, – сказал вдруг Эрик, который прислушивался к разговору с другого конца комнаты. – Прошу, конечно, прощения, но мне его внешность симпатичной не кажется. Да и в любом случае эти люди, которые проводили исследования, они хоть понимали, что все финны выглядят одинаково?

Карл потряс головой:

– Одинаково? Финны?

– Ну да, – ответил Эрик. – Это общеизвестный факт. Только попробуйте собрать толпу финнов, а потом пойдите, отличите их друг от друга. По большей части люди они симпатичные, но совершенно одинаковые. Все они на вид какие-то… финские, что ли. – Он немного помолчал. – И ничего удивительного, что они обнаружили, будто похожие люди женятся между собой – выбора-то особого у них нет.

Но теперь, поглядывая на Аньел и Балтсера, Ульф думал, что в этом случае его теория «притяжения подобных» не выдерживает критики. А это, в свою очередь, привело его к следующему умозаключению, ничем, казалось бы, не подкрепленному – ведь он встретил их всего пару минут назад, – а продиктованному, напротив, чистой интуицией: Аньел не любит своего мужа.

Это была исключительно странная мысль, учитывая, что он только что с ними познакомился. И все же она не давала Ульфу покоя. Он и понятия не имел, отчего он так думал – казалось бы, в этом не было никакого смысла: делать какие-то выводы безо всяких на то оснований. И все же между этими двумя чувствовалось какое-то напряжение, даже враждебность, которые исходили от нее: в этом сомнений не было.

Пока они шли к отелю, чтобы забрать ключи, Ульф размышлял над этим спешным и, уж конечно, не вызывающим доверия предположением. Доверять этим мыслям нельзя, сказал он себе, потому что любое мнение, не имеющее под собой оснований, уязвимо с самого начала. Но откуда вообще взялась эта мысль? Этого он понять никак не мог.

Чувственность, подумал он. Некоторые люди просто излучают чувственность. Они, кажется, просто созданы для этого. Существа, исполненные сексуальности. Это то, о чем они думают – что они делают. Он опять покосился на Аньел, которая шла рядом с ним. Она была необыкновенно привлекательной, пускай и довольно пышной женщиной. В стиле а-ля буфетчица, как бы выразилась его мать. Спасибо тебе, милая мама, подумал он, за все твои незыблемые убеждения, за твои колоритные штампы; спасибо тебе за все твои ошибки, все твои предубеждения, за все, чего ты хотела в жизни, но так и не сумела добиться.

Он снова посмотрел на Аньел. Ее светлые волосы, длиною до плеч, были собраны в хвостик, перетянутый красный лентой. Красная лента обозначает чувственность – ну конечно же, чувственность. И ее блузка была ей мала на пару размеров, и, конечно же, это была не случайность. Человек не надевает вещи, которые ему жмут, без намерения сорвать их при первой же возможности – это каждому известно. Ее джинсы тоже сидели в обтяжку; даже ее туфли, казалось, были на несколько размеров меньше, чем нужно.

А потом он посмотрел на Балтсера. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина, с достаточно приятной улыбкой, но… Ульф снова на него покосился. Он был волосатым. Тонкие черные волоски сплошь покрывали не только его запястья, тыльные стороны ладоней – но и щеки. А рот… когда Балтсер открывал рот, становилось заметно, что зубы у него очень крупные – не то чтобы они торчали в разные стороны, нет, но все же были гораздо большего размера, чем обычно. Ульф вздрогнул. Было в Балтсере что-то, вызывавшее физическое отвращение – по крайней мере у него, Ульфа. И, решил он, у Аньел тоже; внешность мужа была ей отвратительна – и Ульф мог понять почему. Физически муж и жена представляли собой полные противоположности – живое опровержение правила схожести супругов.

На первую встречу с супругами Ульф Блумквиста не пригласил. И вовсе не потому, что ему хотелось отстранить полицейского от расследования… Нет, именно поэтому, он должен был это признать: конечно, поэтому. Но ему казалось, что это в какой-то мере было оправдано, потому что присутствие полицейского могло бы помешать его главной цели – попытаться почувствовать, что здесь, собственно, происходит. Ульфу совсем не хотелось, чтобы Блумквист принялся счастливо болтать – как бы он, без сомнения, и сделал – и помешал бы ему заметить какие-то нюансы. А нюансов здесь будет предостаточно, решил Ульф – они будут скрываться под самой поверхностью и могут в корне изменить его оценку ситуации.

Сначала ему удалось завести разговор с Аньел, которую он нашел за стойкой регистрации в фойе. Она пригласила его в офис отеля, где предложила ему присесть, а сама осталась стоять, опершись о стоявший у стены письменный стол.

– Балтсер будет через несколько минут, – сказала она. – Ему нужно только глянуть, что там с джакузи. Но пока…

Она не договорила.

– Пока мы можем поговорить, – закончил за нее Ульф.

– Да. Мы можем поговорить. Он – то есть Феликс – сказал, что вы можете помочь нам разобраться, что тут происходит.

Ульф кивнул:

– Да, но мне нужно знать подробности.

Аньел внимательно его разглядывала – якобы небрежным, но пронизывающим взглядом.

– О нас было несколько неприятных отзывов, – сказала она. – Гости жаловались на шум по ночам. Один или двое заявили, будто видели какие-то странные вещи.

Шум, подумал Ульф. Вещи.

– Просто шум? – спросил он. – Может, дело в звукоизоляции?

Он знал, что в отелях такое случается: человеку не всегда хочется слышать то, что происходит в соседнем номере.

– Нет, – ответила Аньел. – Странные звуки доносились снаружи – или так они утверждают. Пишут, что слышали вой.

– Крики?

Аньел улыбнулась.

– Нет, там было написано «вой». – Она помолчала, давая ему время это обдумать. – Странно, не правда ли?

– И вы не представляете, что… Или скорее, кто мог так выть?

Она пожала плечами.

– Я очень крепко сплю, – сказала она. – По вечерам просто выключаюсь – и включаюсь на следующее утро. Меня и из пушки не разбудишь.

– А что за странные вещи, которые видели ваши постояльцы? Или говорили, что видели?

Аньел снова пожала плечами:

– Они не особенно вдавались в подробности. Один уверяет, будто заметил, как что-то шевелится в кустах около лужайки. Другой увидел в окне чье-то лицо. Ничего конкретного. Видимо, какое-то животное.

– Собака? – спросил Ульф. – Может, бродячая?

Аньел ответила, что это кажется ей маловероятным.

– Больших собак у нас тут просто нет, – сказала она. – Фермер, который живет вон там, – тут она показала в окно, – держит пару довольно крупных псов, но он за ними хорошо приглядывает. Всегда запирает на ночь, чтобы они не бегали по округе.

В этот момент в комнату вошел Балтсер. Вежливо кивнув Ульфу, он сел за письменный стол. Ульф заметил, что Аньел проигнорировала приход мужа, ни разу даже не встретившись с ним взглядом.

– Ваша супруга как раз рассказывала мне о гостях, которые слышали странные вещи, – сказал Ульф.

Балтсер вздохнул:

– Люди жалуются. Все, что у нас теперь осталось, – это жалобы. Никто ничего не бронирует.

– Что, как вы думаете, здесь происходит? – спросил Ульф.

Вопрос был обращен к ним обоим, но ответила Аньел.

– Мне кажется, здесь у нас завелись привидения, – сказала она. – Может, какой-нибудь этот… Как они там называются? Полтер…

– Полтергейст, – подсказал ей Ульф.

– Да, что-нибудь такое.

Балтсер покачал головой.

– Чепуха, – произнес он. – Привидений не существует.

Аньел метнула на него острый взгляд.

– Тебе-то откуда знать? – спросила она. – Если ты ни разу не видел привидений, откуда ты можешь знать, что они не существуют?

Балтсер нахмурился.

– Не вижу, как можно ответить на подобный вопрос, – ответил он.

Аньел сочла, что победа в споре осталась за ней.

– Что и требовалось доказать, – заключила она с торжеством.

Ульф спросил, может, они знают кого-то, кто желал бы им отомстить. Нет, никого такого им известно не было. А как насчет конкурента, которому было бы выгодно их разорить? Нет, прочие местные отели себя чувствовали прекрасно и им не было никакой нужды вредить этому спа.

– Все это очень странно, – сказала Аньел. – Если вам удастся хоть что-нибудь обнаружить, я буду очень вам благодарна.

Ульфу показалось, что сказано это было без особой убежденности. Проблема явно была ей безразлична, решил он; ей было плевать.

– Да, – поддержал ее Балтсер. – Это бы очень нам помогло. – Он опустил взгляд на руки. – Не уверен, что мы можем позволить себе терять деньги и дальше.

– Конечно, – ответил Ульф. – Наверное, мало кто из нас может себе такое позволить.

– Если вы, конечно, – не правительство, – вставила Аньел. – Тогда можно просто бесконечно одалживать деньги, и всё.

Ульф подумал, что она, скорее всего, права. Правительства, казалось, существовали в мире, в котором основные законы экономики просто не действовали. И все же за расточительство рано или поздно приходилось платить – даже правительствам. И откуда, интересно, брались все эти деньги? Кто были те люди, которые одалживали правительствам?

После обмена этими репликами все некоторое время молчали. Первым нарушил тишину Ульф.

– Думаю, первым делом мне стоит оглядеться, – сказал он. – И потом, может, мне удастся что-то услышать – или увидеть – уже сегодня ночью.

– Очень может быть, – сказала Аньел. – Это, похоже, происходит чуть ли не каждую ночь.

Она выпрямилась и направилась к двери. Ульф отметил, что она все так же не обращает на Балтсера никакого внимания, зато он следит за каждым ее движением. Он ее ненавидит, подумал Ульф.

Когда Ульф вернулся к себе, под дверью номера он обнаружил ожидающего его Блумквиста, облаченного в форму.

– Я подумал, что мог бы отправиться в город, порасспрашивать людей, – сказал полицейский.

Ульф улыбнулся.

– Тогда мне лучше рассказать вам о том, что я узнал, – ответил он. – чтобы вы знали, о чем расспрашивать.

Ульф передал Блумквисту их разговор с Аньел и Балтсером.

– Подозреваю, что все это шуточки какого-нибудь местного сумасшедшего, – заметил он. – Или, может быть, бывший работник отеля – кто-то, у кого есть мотив. – Он помолчал. Он не представлял себе, какой в этом может быть смысл – бродящий по округе с вопросами Блумквист. Это его займет, подумал он: вполне достаточное оправдание. – А чем именно вы собираетесь заняться в городке? О чем будете спрашивать?

– Хотелось бы нарисовать себе общую картину, – ответствовал Блумквист. – Нащупать почву под ногами. Разузнать, чем пахнет. Всякое такое.

– Это, конечно, может быть очень полезно, – сказал Ульф. – Но для начала я предлагаю немного посидеть в сауне. А потом окунуться в джакузи. Так мне кажется.

Блумквист явно встревожился.

– Поосторожнее с джакузи, – сказал он. – Инфекция. Эти штуки – настоящие рассадники вредных микробов.

– Я буду осторожен, – успокоил его Ульф.

– И вода может оказаться слишком горячей, – продолжал Блумквист. – Людям случалось ошпариться.

– Я буду следить за температурой, – заверил его Ульф. – Значит, встретимся за ужином?

Не сказать этого он просто не мог. Он понимал, что ужин в компании Блумквиста неизбежно обернется пространными рассуждениями последнего на ту или другую тему, которые ему придется выслушивать, но отказаться было бы не по-дружески. И потом, сколько бы коллега-полицейский ни бесил Ульфа, его фундаментальное добродушие все равно одержало бы верх, и Ульфу стало бы стыдно, почувствуй Блумквист, что он его раздражает.

Когда Ульф вошел тем вечером в столовую отеля, он уже успел расслабиться. Народу в столовой было совсем немного; большинство столиков стояли незанятыми. Блумквист уже сидел за столом и помахал Ульфу, чтобы тот к нему присоединился.

– Любопытная штука насчет подобных мест, – сказал Ульф. – Стоит тебе приехать, уже начинаешь чувствовать себя лучше.

– Это все психология, – ответил Блумквист.

– Да, наверное. Да что там, сауна всегда поднимает настроение. – Ульф заглянул в меню. – А как насчет вас, Блумквист? Удалось что-нибудь разнюхать?

Только этого вопроса Блумквист и ждал.

– О да, – сказал он, сияя. – Я неплохо продвинулся. Вообще-то даже… – Тут он замялся. – Вообще-то, мне кажется, я разобрался в том, что тут происходит.

Этого Ульф никак не ожидал.

– Но мы ведь только что приехали…

Блумквист подался вперед.

– Я обнаружил исключительно ценного информатора, – сказал он. – Такие люди, они всегда оказываются очень полезны.

– Какие люди? – спросил Ульф.

– Библиотекари. Им известно все.

Ульф не нашелся, что на это сказать.

– Исключительно милая дама, – продолжал Блумквист. – Я случайно наткнулся на библиотеку, решил зайти, представиться. Форма произвела на нее впечатление – это было заметно, – и она рассказала мне все, что знала.

Ульф ждал.

– Я сообщил ей, что мы остановились в этом спа. А она сказала, что знакома с хозяевами – с Балтсером и его женой.

Ульф до сих пор не мог понять, к чему клонит Блумквист, но тот не замедлил пояснить:

– О людях многое можно узнать по книгам, которые они читают.

– Вот как?

– Возьмите, к примеру, Эрика – ну, который работает у вас в конторе. Он читает книги про рыбалку. И это говорит нам, что он интересуется рыбалкой.

– Он и сам нам это говорит. Причем довольно часто.

Но Блумквиста было не так-то просто сбить с толку.

– Я сказал ей, мол, они наверняка много читают. Но она в последнее время спрашивала особые, редкие книги, которые им даже пришлось запрашивать у других библиотек. Там целая система.

Ульф уже был готов сказать, что не видит, какое отношение все это имеет к делу, но что-то его остановило, и он не стал прерывать многословные рассуждения Блумквиста.

– Она заказывала книги по ликантропии, – с торжеством закончил Блумквист. – По крайней мере, так мне сказала библиотекарь.

Ульф немного помолчал. Человек, который становится волком: странная это была одержимость – один из тех мифов, которые по какой-то причине легко завладевают человеческим воображением, несмотря на то что не имеют никакого отношения к действительности. Наконец он сказал:

– Так, значит, нам следует заключить, что ее муж – вервольф?

Блумквист безмолвствовал.

– Ну же, Блумквист, это вы всерьез так считаете?

Блумквист отвел взгляд.

– Я не высказываю никаких обвинений, – сказал он. – Я просто докладываю, что мне рассказали.

Ульф добытые Блумквистом сведения не оценил.

– Скажу прямо: единственный вывод, который мы тут можем сделать, – это то, что Аньел увлекается всякой паранормальной чепухой. Это со многими бывает. Инопланетяне, экстрасенсы и тому подобное. Люди падки на подобные вещи.

– Может быть, и так, – ответил Блумквист. – Но что, если Балтсер и в самом деле вервольф?

– Вервольфов не бывает, – сказал Ульф.

Блумквист пожал плечами.

– Я просто доложил о том, что услышал, – снова сказал он. – Я не говорю, что я верю в вервольфов.

– Вот и хорошо, – ответил Ульф. – Не хотелось бы мне сдавать вас в психушку. Насколько я понимаю, в сумасшедших домах полно народу, который верит в вервольфов и тому подобное. Не ступайте на эту дорожку, Блумквист.

– А мы посмотрим, – сказал Блумквист. – Просто посмотрим, что будет сегодня ночью.

– Чепуха, Блумквист. Это просто чепуха.

– Не каждый подумал бы, что это чепуха, – продолжил Блумквист. – Вы видели его запястья? Видели, какие они у него волосатые?

– Видел, – ответил Ульф. – Но послушайте, Блумквист, вервольфов нет. И вообще, какое это имеет отношение к чему-либо?

– А вой? – вопросил Блумквист. – А шевелящиеся кусты?

– Но это же просто смешно. Пусть это даже делает Балтсер – что крайне маловероятно, – зачем ему пугать своих же постояльцев?

– Затем, что он ничего не может с этим поделать, – ответил Блумквист. – Если уж начал превращаться в волка, прекратить просто невозможно.

Это для Ульфа было уже чересчур.

– Нет, в самом деле, Блумквист! Все это совершеннейшая ерунда. Вы ведь не пили, нет?

Блумквист был явно оскорблен в лучших чувствах.

– Конечно же, нет, – с упреком ответил он.

Ульфу немедленно стало стыдно.

– Простите. Я не это имел в виду. Просто… Ну, понимаете, вервольфов не существует. Их просто нет, и всё.

– Существуют, господин Варг. Вы можете думать, что вам лучше знать, но попробуйте поговорите с людьми из глубинки. Узнайте, что они думают на этот счет.

– Мне все равно, что там думают люди, – ответил Ульф. – Людям можно скормить все, что угодно. Я не стал бы строить свои убеждения на чужих суевериях, даже самых курьезных.

– Что ж, – сказал Блумквист. – Вы в своем праве. Но, знаете ли, я уверен, что не ошибся.

Потом он довольно сердито добавил:

– Вы же сами спросили, что мне удалось обнаружить, господин Варг. Вот я вам и рассказал.

Ульф снова почувствовал себя виноватым.

– Я знаю, Блумквист, знаю. И мне очень неловко – мне совсем не хотелось, чтобы это прозвучало так… пренебрежительно.

Блумквист оттаял.

– Что ж, давайте посмотрим, что произойдет сегодня ночью, – сказал он. – Я в соседнем номере. Разбужу вас, если что-то услышу.

– Я сделаю то же самое для вас, – ответил Ульф.

Ульфу снилась Летта. Спустя какое-то время после ее отъезда она все продолжала ему сниться – часто, почти каждую ночь, вспомнил он. Сны эти были путаными, сбивали с толку, как бывает, когда снится кто-то, кто уже умер: он здесь, он с нами, и в то же время его нет, потому что он мертв. Также было и с Леттой: в его снах она все еще жила с ним, но в то же время он знал, что она его оставила; и все, что ему нужно было сделать, – сказать ей, какую ошибку она совершила, и когда она поймет его, то, конечно, вернется к нему, но во сне он потерял голос и никак не мог найти слова, которые вернут ее к нему. А потом он просыпался, чувствуя сожаление, и пустоту, и боль.

В этот раз во сне он вел с ней разговор – в каком-то незнакомом месте. Она сидела в машине, а он говорил с ней, наклонившись к опущенному окну. За рулем был кто-то еще, но он никак не мог разобрать, кто это. Должно быть, ее новый мужчина, подумал он – хотя новым его назвать уже было сложно: Летта ушла от него уже четыре года назад. Она бросила его ради гипнотизера, выступавшего на сцене, – датчанина, который жил в Швеции вот уже пятнадцать лет и который зарабатывал на жизнь своими шоу – а также гипнотерапией, помогая отчаявшимся курильщикам и тем, кому не хватает уверенности в себе. Ульф виделся с ним всего один раз, после того как Летта ушла. Он тогда сделал все, от него зависящее, чтобы эта встреча прошла цивилизованно, – он не видел смысла ссориться с Леттой, и, конечно, он все еще любил ее. Он собрался с духом для светской беседы и осторожного обмена любезностями – и, в общем и целом, этим разговор и ограничился. Но потом тот, другой мужчина сказал: «Знаете, все мы, в общем-то, несчастны – абсолютно все». Ульф тогда подождал, не добавит ли он что-то еще, но тот ничего не сказал, а Ульф преодолел искушение заметить, что разрушение чужого брака едва ли вносит свою толику в общую сумму человеческого счастья.

Ульф проснулся внезапно, рывком, и несколько секунд не мог вспомнить, где он находится. Но потом, вспомнив, быстро стряхнул с себя остатки сна. Что-то его разбудило – скорее всего, какой-то звук, но теперь вокруг стояла тишина. И тут он снова это услышал. Звук был слабым, будто доносился откуда-то издалека, но довольно различимым. Кто-то – человек или животное – выл.

Ульф встал с кровати. Рубашку и брюки он загодя повесил на кресло и теперь быстро надел их, легко нащупав в темноте. Свет ему включать не хотелось, потому что это могло бы насторожить того, кто выл – кто бы это ни был, предупредить его, что кто-то проснулся и встал. Поэтому он, повозившись немного с ремнем и шнурками, тихо открыл дверь и вышел в коридор.

И вздрогнул. Блумквиста, очевидно, разбудил тот же самый звук, и теперь полицейский ждал его в коридоре – облаченный в полную форму.

– Вы что, в этом спали? – спросил у него Ульф, указывая на полицейский форменный пиджак, сверкающий пуговицами и нашивками.

Блумквист ничего ему не ответил, а указал вместо этого в сторону входной двери.

– Звук доносится откуда-то с той стороны, – сказал он, понизив голос до едва слышимого шепота.

В полной темноте они дошли до конца коридора и вышли на лужайку. Шезлонги темными тенями сбились в кучку в середке, будто пасущиеся овцы. Над головами бледнело безоблачное небо – был разгар лета и стояли белые ночи.

Тут они опять услышали вой. В этот раз громче, и понять, откуда доносится звук, было легче.

– Вон там, – прошептал Ульф, указывая на кусты на дальней стороне лужайки.

Они оба сорвались с места, причем Блумквист на бегу принялся пронзительно свистеть в полицейский свисток. Ульф от удивления резко затормозил. Тот, кто выл в кустах, тоже, по всей вероятности, был удивлен, потому что кусты энергично зашевелились; затряслись листья, ветки, а потом оттуда раздался короткий отчаянный звук, будто кто-то взвизгнул. После этого наступила тишина.

Блумквист извлек откуда-то фонарик и теперь светил в кусты. Луч скользил по поверхности плотной листвы.

– Вы арестованы! – воскликнул он.

Ничего не произошло.

Ульф вздохнул. Невозможный Блумквист!

– Кого же вы арестовываете? – спросил он. – Куст?

Блумквист направил луч фонарика на куст.

– Того, кто там сидит.

– Так давайте посмотрим, – сказал Ульф.

Ульф раздвинул ветви, а Блумквист посветил внутрь фонариком. В кустах было пусто – только ветки, сучки да листья. Повернувшись, Ульф зашагал обратно к отелю.

– Ушел, – сказал Блумквист.

– Похоже на то, – отозвался Ульф. – И, как я понимаю, вы по-прежнему думаете, что это был он – Балтсер?

– Ну конечно, он, – ответил Блумквист. – Если только в округе нет еще одного вервольфа.

– Да неужели! – взорвался наконец Ульф. – Да возьмите же себя в руки, Блумквист. Вервольфов не существует.

Но Блумквист твердо стоял на своем.

– Хорошо, тогда почему бы нам не пойти и не постучаться к ним в дверь, чтобы его разбудить – если он дома. Но его там не будет, потому что он сейчас на улице, в виде вервольфа.

Ульф на это согласился, хотя бы для того, чтобы искоренить Блумквистову теорию, которая казалась ему исключительно нелепой.

– Это нам, конечно, ничего не скажет, – добавил он. – Но почему бы и нет, если это вас порадует.

– Порадует, – ответил Блумквист.

Еще раньше Аньел показала им, где они с Балтсером живут. Их квартирка лепилась к стене главного здания, будто архитектурное недоразумение. Света в окнах не было, только над входом горела тусклая лампочка.

Ульф позвонил в дверь. Откуда-то изнутри послышалась трель звонка. Потом наступила тишина. Он снова нажал на кнопку звонка.

За дверью вспыхнул свет, и она распахнулась. На пороге стоял Балтсер. Он был полностью одет.

Ульф глядел на него во все глаза. Взгляд у Балтсера был какой-то расфокусированный, будто он смотрел не на них, а вглядывался куда-то в даль, в темноту у них за спиной. Странный был у него вид: казалось, он ничего не соображал.

– Я просто хотел проверить, все ли у вас в порядке, – сказал Ульф.

Балтсер ничего не ответил; он стоял, пошатываясь, в дверном проеме.

– Может, нужно доктора вызвать? – пробормотал Блумквист.

За спиной у Балтсера вспыхнул свет, и в прихожей появилась Аньел. На ней был халат, а в руке она что-то держала – что именно, Ульф не разглядел.

– Все в порядке, – сказала она, подхватывая Балтсера под локоть и потихоньку подталкивая его в сторону спальни. – Что, опять шум?

– Да, – ответил Ульф. – Мы слышали вой.

Это сообщение, казалось, не очень ее заинтересовало.

– Что ж, думаю, нам всем лучше снова лечь спать, – сказала она. – Можем утром поговорить.

С этими словами она закрыла дверь.

Блумквист повернулся к Ульфу.

– Вот видите? – спросил он. – Видите? Это он. И она, конечно, об этом знает.

Ульф не знал, что и сказать. В отличие от Блумквиста, он не верил, что здесь происходит нечто паранормальное, и все же выражение на лице Балтсера его пробрало. Выражение, исполненное гнетущей тоски, подумал он.

На следующее утро Ульф встал за добрый час до того времени, как должны были подать завтрак. Аньел он нашел в фойе; она уже сидела за стойкой, просматривая журнал бронирования номеров.

– Нам надо поговорить, – сказал Ульф.

Аньел подняла на него глаза с кокетливым – что не ускользнуло от Ульфа – видом.

– В любое время, – ответила она.

В фойе никого не было. Ульф набрал в грудь побольше воздуха.

– Я пришел к заключению, что человек, который причиняет отелю беспокойство, – это ваш муж, – сказал он.

Ее выражение никак не изменилось.

– Неужели? – произнесла она. А потом тем же ровным тоном добавила: – Это неправда.

– Тогда почему, когда мы прошлой ночью позвонили вам в дверь, он был полностью одет?

Аньел восприняла этот вопрос спокойно.

– Он еще не ложился.

– Было полвторого ночи.

Аньел пожала плечами:

– Некоторые и до трех не ложатся. Он – ночная сова.

– Или ночной волк…

– Что?

Ульф отвел взгляд.

– Ничего. – А потом продолжил: – Вид у него был какой-то странный. Он явно был в замешательстве.

– Он в кресле заснул, – ответила Аньел. – Это с ним иногда бывает. Задремлет в кресле, а потом уже перебирается в кровать. Если его разбудить, он ничего не соображает. А с кем не бывает?

– Так, значит, он все это время был с вами? – спросил Ульф.

– Да. Я же вам сказала. Мы оба были в квартире. – Она помолчала. – Вы напали не на тот след, господин Варг. Если прошлой ночью кто-то и был в саду, то точно не мой муж.

Ульф попробовал зайти с другой стороны.

– Вы интересуетесь ликантропией?

Он внимательно наблюдал за ее реакцией. Ответила она не сразу. Но потом, когда она заговорила, ее ответ совершенно его обезоружил.

– Забавно, что вы спросили. Да, я записалась на курсы по фольклору – курсы по переписке. Нужно написать эссе о каком-нибудь популярном мифе. Знаете, волки играют в мифах довольно большую роль.

Ульф посмотрел ей прямо в глаза. Она говорит правду, подумал он. Ее слова не вызывали сомнений, и инстинкт – как бы он ни осторожничал с интуицией – подсказывал ему, что ей можно верить. Балтсер был никакой не вервольф – да как вообще он мог быть тем, чего нет? – и, кто бы ни беспокоил постояльцев, он так никуда и не делся. Им с Блумквистом в следующий раз придется поторопиться, чтобы его застукать. Но у них еще оставалось целых две ночи до возвращения в Мальмё, и, насколько он помнил, сегодня как раз было полнолуние. Огромный соблазн для вервольфов – не то чтобы они существовали, конечно. Этим утром Ульф решил исследовать окрестности. В спа делать было совершенно нечего, и, чем провести весь день в ожидании вечера, он предпочел бы устроить «Саабу» небольшую прогулку вдоль побережья. Сначала он раздумывал, не поехать ли одному, но потом решил все же пригласить с собой Блумквиста. Полицейский отчаянно нуждался в чужом одобрении. Это раздражало, как это часто бывает в подобных случаях, но Ульфу было не так уж и сложно проявлять к нему доброе отношение, и, в конце концов, это ничего не будет ему стоить. Никаких иллюзий у него не было – во время поездки ему придется выслушивать бесконечные Блумквистовы истории, оснащенные пространными отступлениями и выводами, лишенными всякой логики, но бросить Блумквиста скучать в отеле, решил он, будет жестоко.

– Можем пообедать где-нибудь у моря, – сказал он, – а потом, ближе к вечеру, вернемся обратно.

– Превосходная идея, – ответил Блумквист. – Я этой части страны совсем не знаю.

И они отправились в путь по дороге, шедшей вдоль побережья, мимо небольших отельчиков и курортов. Погода стояла прекрасная, солнце светило вовсю, и почти не дуло.

– Кому нужен этот отпуск в Италии, – сказал Ульф. – У нас все это и так есть здесь, в Швеции.

– Верно, – согласился Блумквист. – Да что там, у Италии все же много плюсов. Знаете, а ведь я туда ездил пару лет назад. Мы с женой прилетели в Милан, а потом поездом добрались до Рима. Знаете, что мы там увидели?

Ульф покачал головой:

– Но давайте я попробую догадаться. Папу?

Блумквист расхохотался.

– В первую же нашу поездку. Ну, или почти. Не то чтобы мы его прямо-таки видели, но, попади мы на площадь Святого Петра хотя бы на пару минут раньше, это вполне могло бы случиться. Понимаете, там собралась огромная толпа, и когда мы спросили у кого-то, что происходит, нам ответили, что мимо только что проехал Папа на велосипеде.

– На велосипеде? – воскликнул Ульф. – Нет, не может этого быть.

– Я тоже тогда так подумал, – ответил Блумквист. – Но именно это он и сказал. Мне кажется, он был голландец – тот парень, у которого я спросил.

– Думаю, он морочил вам голову, – сказал Ульф.

– Не может быть, – ответил Блумквист. – Мне кажется, это вполне возможно – почему бы и нет? Один из них вроде бы играл в теннис – думаю, это был Иоанн Павел II. Точно, в теннис.

– Да, но это все-таки немного другое, верно? Теннис – занятие, которое хоть как-то подходит для Папы. Но проехаться на велосипеде по площади Святого Петра? Согласитесь, это плохо сочетается с папским достоинством. Не думаю, что Папа бы на такое пошел, Блумквист – правда, не думаю.

Спустя где-то полчаса после того, как они выехали, им встретился указатель с надписью: «Пляж «Солнышко», 400 метров». Ульф притормозил.

– Может, поглядим? – спросил он. – Довольно симпатичные дюны.

Блумквист кивнул, соглашаясь.

– Думаю, нам стоит пройтись вдоль моря. Дать легким глоток свежего воздуха.

Они свернули на проселочную дорогу, которая вела в дюны. Дорога была ухабистой, и «Сааб» несколько раз зацепил днищем песок. Ульф сбросил скорость, и машина теперь ползла чуть ли не со скоростью пешехода.

– Сюда, – сказал Блумквист, указывая на парковку рядом с проселком.

На маленькой, окруженной деревьями площадке уже стояло несколько машин, но для «Сааба» нашлось местечко. Ульф осторожно втиснул машину между двумя другими автомобилями, и они вышли. Между ними и морем – им слышен был шум прибоя – тянулась цепочка дюн, редко поросших тростником.

– Давайте поглядим, – сказал Ульф.

Узкая тропинка, извиваясь, уходила в дюны, по направлению к морю. Рядом с тропинкой, почти у самого ее начала, стоял небольшой информационный стенд. Ульф указал на стенд, и они с Блумквистом подошли посмотреть.

«Нудистский пляж, – значилось на плакате. – Большая просьба уважать личное пространство посетителей пляжа. Радиоприемники, выгул собак и потребление алкоголя запрещены».

Блумквист усмехнулся:

– Глядите, куда мы с вами попали, господин Варг. На нудистский пляж.

Ульф тоже улыбнулся.

– Что ж, погода для этого подходящая. – А потом добавил: – То есть не для нас с вами, конечно. Я вовсе не предлагал…

– Нет, конечно, нет, – ответил Блумквист. – Но что именно означает эта надпись? Уважать личное пространство? Значит ли это, что дальше нам нельзя?

Ульф сказал, что ему так не кажется.

– Подозреваю, что это означает, что там нельзя фотографировать. И, как бы это сказать, не смотреть.

– Или, во всяком случае, не приглядываться, – предположил Блумквист. – Не глазеть. Это немного другое, чем просто смотреть. Глазеть – это…

– Пристально рассматривать, – предложил Ульф. – Или смотреть, куда не надо.

Они помолчали. Потом Блумквист сказал:

– Мне все ж таки хотелось бы взглянуть на море.

– Но не глазеть на него? – спросил Ульф.

– Нет, просто посмотреть. В конце концов, пляж им не принадлежит. Пляжи не принадлежат никому, верно?

Ульф ответил, что да, он тоже так думает.

– Мне кажется, мы вполне можем пройтись до моря. Поглядим – и обратно. Совсем не обязательно долго там торчать.

– Да, – сказал Блумквист. – Идите первым, господин Варг.

И они направились дальше по тропинке. Она забирала вверх, карабкаясь на песчаный гребень дюны; исхлестанный ветром песок осыпался у них под ногами.

– Прибрежная эрозия, – снова заговорил Блумквист. – Им нужно сажать побольше этой травы. Она укрепляет пески.

– Да, – сказал Ульф.

– Есть страны, которые потихоньку сдувает – в буквальном смысле, – продолжал Блумквист. – Многие этого не знают, но ветровая эрозия – это очень серьезно.

– Да, – сказал Ульф.

Они были уже почти на гребне, когда Ульф заметил зонтик от солнца, стоявший в небольшой ложбинке впереди. Он указал на зонт, и они с Блумквистом остановились.

– Нудисты, – прошептал Блумквист. – Смотрите.

Под зонтиком, наполовину в тени, наполовину на солнце, лежали бок о бок мужчина и женщина. Поскольку они были внизу, то Ульфа с Блумквистом они не видели, хотя сами расположились таким образом, что с тропинки были видны как на ладони.

Тут мужчина зашевелился, перекатившись из тени на солнце. Женщина последовала его примеру, и в этот момент Ульф невольно ахнул. Женщиной была Аньел.

Блумквист тоже ее узнал и молча указал на нее Ульфу.

– Это Аньел, – прошептал он Блумквисту. – Из спа.

– Да, – прошептал Блумквист в ответ. – А он кто?

Ульф пожал плечами:

– Кто его знает.

– Что это они делают? – осведомился Блумквист.

Мужчина широкими, свободными движениями наносил женщине на спину солнцезащитный крем.

– Защита от солнца, – ответил Ульф.

– Это очень важно, – горячо зашептал Блумквист. – Знаете, если не использовать эти штуки, можно серьезно повредить кожу. Но при этом необходимо помнить кое-что еще. Витамин D. Крем от солнца может препятствовать…

– Вы мне это уже говорили, Блумквист, – прервал его Ульф. – В машине.

Блумквист был явно озадачен.

– Уже говорил?

– Да, говорили. Вы рассказывали, как солнцезащитный крем может помешать телу вырабатывать витамин D.

– Да, может, – твердо сказал Блумквист. – И этой паре, которую мы видим, следует быть поосторожнее. Кстати, как думаете – наверняка у нудистов уровень витамина D побольше, чем у всех остальных?

Ульф постучал Блумквиста пальцем по плечу.

– Смотрите, они поднимаются.

Мужчина вдруг взглянул на часы, а потом сказал что-то женщине. Она ответила, а потом, потянувшись за полотенцем, встала.

– Они собираются уходить, – прошептал Ульф. – Нам лучше вернуться.

– Но мы же собирались взглянуть на море, – запротестовал Блумквист.

Ульф легонько подтолкнул его в направлении стоянки.

– Идемте, Блумквист. Мы же не хотим, чтобы она нас заметила.

– Не понимаю, почему…

– Тому есть причина, Блумквист, – оборвал его Ульф. – Совершенно очевидно, что это ее любовник.

– И?

– И это может пролить некоторый свет на то, что происходит в спа. Это может иметь отношение к расследованию.

Они прошли обратно по тропинке и успели сесть в машину до того, как на стоянке появились Аньел и ее спутник, так что они не заметили двух полицейских, которые за ними наблюдали. Как не заметили и того, что старенький «Сааб», выскользнув со стоянки, незаметно последовал за ними – сначала по проселку, а потом и по главной дороге. Аньел была за рулем; мужчина сидел впереди, рядом с ней. Стараясь не терять их из виду, но и не слишком отставать, Ульф позволил «Саабу» влиться в поток машин.

– Хочу посмотреть, куда она поедет, – сказал он Блумквисту. – Думаю, отношение к расследованию это имеет, и самое прямое.

Блумквист задумался.

– Вы же не знаете наверняка, что он – ее любовник.

– Да ладно вам, Блумквист. Мужчина и женщина лежат на песке одни, обнаженные… Давайте не будем наивными.

– Но нудисты – странный народ, – настаивал Блумквист. – Они вполне могут быть просто друзьями. Нудисты очень даже способны на обычную дружбу – неприкрытую, так сказать. – Он немного помолчал. – Когда я был еще маленьким, один мальчик принес в школу нудистский журнал и всем его показывал. Там были фотографии нудистов, играющих в пинг-понг. Это врезалось мне в память.

Ульф улыбнулся. Блумквист был чудаковатой натурой, и порой это немного раздражало: пинг-понг, нудисты, витамин D.

– Вас можно понять, – сказал Ульф. – Но, как правило, нудисты занимаются всеми этими вещами, собираясь большими компаниями, а не à deux[18].

– Может быть, он просто родственник, – отозвался Блумквист. – Мы же не можем этого исключить, верно?

Ульф вздохнул. Ему что, придется говорить это вслух?

– Я так не думаю, Блумквист. Был у этой ситуации аспект, который ясно указывал, что это не тот случай. Быть может, вы просто не заметили.

– Что не заметил?

– Этот конкретный аспект.

– Какой аспект?

– Достаточно будет сказать, – ответил Ульф. – Достаточно будет сказать, что там были признаки… Слушайте, Блумквист, ну в самом деле, не думаю, что нам стоит дальше двигаться в этом направлении.

– Куда? – спросил Блумквист.

Ульф промолчал. Коммуникация между людьми, подумал он, очень во многом основывается на том, о чем умалчивают, а не говорят вслух. И все же есть люди – и Блумквист, совершенно очевидно, принадлежал к их числу, – которые просто не способны понимать какие-либо намеки. Если ты хотел что-то им объяснить, требовалось сказать это вслух, и не обиняками, а четко и ясно, во всех беспощадных подробностях. И все же бедняга Блумквист, при всех своих недостатках, всего лишь хотел быть полезным и чтобы его заслуги признавались коллегами, чтобы его ценили. Но ему никогда не стать настоящим следователем, пока он не научится наблюдать совершенно очевидные вещи.

– Куда? – спросил Блумквист. – Куда нам не стоит двигаться?

Ульф вздохнул. Имелось в виду не место, а метафора. Или правильнее будет сказать: метонимия?

– Это метонимия, – вырвалось у него, прежде чем он успел подумать.

Блумквист был явно озадачен. Несколько секунд он колебался, явно не желая показаться невеждой. Наконец он сказал:

– Может, вы подумаете, что я – невежественный человек, но я не знаю, что такое метонимия.

– Я вовсе не думаю, что вы – невежественный, – попытался успокоить его Ульф.

– У меня нет того формального образования, какое есть у вас, – продолжал Блумквист. – Я знаю, что вы закончили университет. У меня этой возможности не было.

Ульф сглотнул. Он был ужасно смущен; он вовсе не хотел заставить Блумквиста почувствовать себя ущербным – но именно этого и добился. Не надо было ничего говорить насчет метонимий – это было совершенно бесчувственно с его стороны. Чего еще он мог ожидать – старший следователь Отдела деликатных расследований разглагольствует о метонимиях перед сотрудниками оперативного состава? Ульф никогда бы сознательно не стал выставлять напоказ свое превосходство в знаниях – это было противно самой его натуре.

– Я и сам не знал о метонимиях, – поспешно сказал Ульф. – То есть до недавнего времени. Потом я о них прочитал.

Блумквист смотрел в окно.

– А я подумал, вам о них в университете рассказывали.

– Нет, не рассказывали. Понимаете, я изучал криминологию. И философию немного.

Блумквист продолжал глядеть в окно.

– У меня никогда не было возможности изучать философию.

Ульф не сводил глаз с дороги и с машины, за которой они следили. У него появилось ощущение, что Блумквист вот-вот нырнет в пучину жалости к себе, и не видел, почему он должен этому потворствовать. Жалость к себе – довольно неприглядная штука, и Блумквисту не пойдет на пользу, если его в этом поощрять.

– Это вы зря, Блумквист, – отрывисто бросил он. – Изучение философии доступно каждому, в любое время. Есть множество курсов, на которые вы можете записаться. Философию, знаете ли, можно изучать даже онлайн.

– У меня недостаточно хороший английский, – проворчал Блумквист.

– Есть курсы и на шведском, – возразил ему Ульф. – Их полно. Чтобы изучать философию, английский вам не понадобится. – Он немного помолчал. – Хотите попробовать записаться на какие-нибудь из этих курсов? Вы можете стать очень и очень знающим человеком, как вы думаете? Скоро будете мне Аристотеля цитировать, а, Блумквист?

– Не очень помню, кто это такой, – ответил Блумквист.

– Такой греческий философ, – пояснил Ульф. – Он жил… – Тут он замялся. Когда же жил Аристотель?

Блумквист повернулся и посмотрел на него.

– Когда? – спросил он. – Когда жил Аристотель?

– Боюсь, я не знаю, – ответил Ульф. – Но очень давно.

– Ладно, – сказал Блумквист. – А что такое метонимия?

– Слово, которое мы используем для обозначения чего-то другого, в переносном смысле. Например, если вы скажете: «Белый дом испытывает давление», то будете иметь в виду, что кто-то давит на правительство, которое работает в этом доме. Это и есть метонимия[19].

– Так почему нам не надо туда двигаться? – спросил Блумквист.

– Куда?

– Ну, в то место, куда, вы сказали, нам не стоит двигаться. В метонимию.

Руки Ульфа, лежавшие на руле, непроизвольно сжались.

– Давайте не будем больше касаться этого предмета, – ответил он. – В метафорическом смысле.

Блумквист поджал губы.

– Я тут думал об этих нудистах, – сказал он. – Как считаете, что заставляет людей избавляться от одежды, господин Варг?

– Думаю, им хочется вернуться к более естественному состоянию бытия, – ответил Ульф. – В конце концов, одежда – это не так уж удобно.

Блумквист улыбнулся.

– Я тут только что вспомнил кое-что, – продолжал он. – Когда я был маленьким, у нас была одна игра – мы представляли себе людей без одежды. Учителей в основном. Кто-нибудь говорил шепотом: «В ванной», – и это был сигнал нам всем представлять себе учительницу без одежды. Тут мы все, конечно, начинали смеяться, а учительница говорила: «Над чем это вы, ребята, смеетесь?» – и, естественно, мы не могли сказать ей, в чем дело. Было очень смешно.

Ульф поднял бровь.

– Дети, – сказал он. – Все мы когда-то вели себя по-детски.

– Кстати, – продолжал Блумквист, – я это все еще иногда делаю. Это очень помогает.

– Представляете себе людей без одежды? – Ульф не мог скрыть своего удивления.

Блумквист смутился:

– А что? Вы так не делаете?

– Теперь – нет, – ответил Ульф. – Может быть, раньше, когда я был гораздо младше. Еще ребенком, наверное.

– Не вижу в этом ничего плохого, – сказал Блумквист довольно ворчливым тоном. – Кому от этого плохо?

– Никому, – ответил Ульф. – Я вас вовсе не осуждаю. Я просто… ну, немного удивлен. Вот и всё.

Мысленно он сделал себе пометку рассказать об этом Анне. Надо будет ее предупредить, подумал он, если она заметит, что Блумквист как-то странно на нее смотрит, это значит…

Машина впереди них притормозила. Теперь они были уже совсем недалеко от их отеля, и Ульф гадал, уж не поедет ли Аньел прямиком туда, не высадив предварительно своего любовника. Неужели так она и сделает? Неужели Балтсеру было известно о его существовании? Может, это был открытый брак – ему случалось читать о таких время от времени – явление, как ему казалось, характерное для творческой среды, для художников и прочих продвинутых людей, которым такие понятия, как супружеская верность, казались буржуазными и конформистскими?

Машина Аньел замигала левым поворотником. Ульф еще больше замедлил ход, стараясь не слишком приближаться к объекту наблюдения. А потом, когда машина повернула, он заметил указатель на повороте: «Отель «Лиллебейк». Вид на море. Все удобства. Домашняя кухня».

Дорога, на которую свернули Аньел и ее спутник, была совсем короткой – она, собственно, вела к отелю, который стоял почти рядом с шоссе. Встав на обочине, Ульф с Блумквистом могли беспрепятственно наблюдать, как спутник Аньел выбирается из машины, машет ей рукой, а потом исчезает в отеле. После этого Аньел завела машину и начала разворачиваться, чтобы выехать обратно на главную дорогу. Для Ульфа и Блумквиста это стало сигналом поскорее тронуться с места и поехать обратно в спа. Некоторое время оба молчали, но, когда они уже почти подъехали к отелю, Ульф решил поделиться своими соображениями с коллегой.

– Он – ее, – сказал он. – Это нам известно. Мы также можем заключить, что он – владелец отеля «Лиллебейк». Это тоже понятно.

– Да, – согласился Блумквист. – Это нам понятно. Но что это нам говорит?

– Это значит, – ответил Ульф, – что интересы Аньел, вполне возможно, лежат в двух совершенно разных плоскостях – то есть в том, что касается отелей. А теперь вообразите, что вы близки с владельцем отеля «Лиллебейк»…

– …настолько, чтобы пойти с ним на нудистский пляж…

Ульф ухмыльнулся:

– Да, настолько. А еще вообразите, что вы не любите своего мужа…

– А вы в этом уверены? – спросил Блумквист.

Ульф заверил его, что не сомневается в своей оценке отношений между Балтсером и Аньел.

– Невысказанные чувства, – пояснил он. – Невысказанные чувства всегда дают о себе знать. Я их наблюдал. Эти двое не ладят друг с другом.

Блумквист покачал головой:

– Никогда не мог понять, зачем люди остаются вместе, когда у них портятся отношения. Какие чувства испытываешь, когда просыпаешься и видишь рядом с собой на подушке нелюбимое лицо?

– Сожаление? – предположил Ульф. – Смирение? Или будто тебя загнали в ловушку?

Он подумал о том, какие чувства люди вообще обычно испытывают по отношению к жизни. Жизнь – это повод для сожалений: по-другому, наверное, и быть не может? Мы знаем, что неизбежно потеряем то, что любим; мы знаем, что рано или поздно мы потеряем все, а потом будет только тьма, отсутствие существования, которое нам и вообразить-то сложно, не говоря уж о том, чтобы принять.

Блумквист вздохнул.

– Учился у нас в школе один мальчик, который вечно был недоволен. Все ему было не так. А когда я его потом встретил – уже взрослым, – он все еще был несчастен. Он не сделал ничего из того, что ему хотелось. У него была не та работа. Он жил не в том месте и женился не на той девушке. Все было не так.

– Это очень печально, – сказал Ульф.

– Да, – отозвался Блумквист. – Я прекрасно помню машину его отца. Он всегда забирал сына от ворот школы. Это был старый «Сааб» – очень старый, гораздо старше вашего. «Сааб-92». У него еще был этот чудесный каплевидный кузов, как у всех машин того времени. Закругленные формы. Из-за этих изгибов тот «Сааб» еще называли женственным автомобилем. Очень красивый.

– А-а, – сказал Ульф. – «Саабы» были красивыми машинами – по крайней мере когда-то.

– Знаете, это была одна из первых моделей, – мечтательно продолжил Блумквист. – Пятидесятого года выпуска. Они начали производить их в сорок девятом.

– В сорок девятом?

– Да, – ответил Блумквист. – Двухтактный двигатель, поперечного расположения. Система охлаждения с термосифоном.

– А-а, – сказал Ульф. И принялся гадать, на что может быть похож термосифон – или был похож. – С термосифоном?

– Да. Термосифон – устройство, которое позволяет жидкости циркулировать за счет того, что холодная жидкость опускается, а теплая поднимается.

Ульф принялся постукивать пальцами по рулю. Они уже почти добрались до места.

– Блумквист, – сказал он. – Откуда вы это все знаете?

Ему хотелось сказать: «Зачем вам это все знать?» – но он сдержался.

Блумквист пожал плечами:

– Просто знаю, и всё. – а потом добавил: – Я думал, «Сааб-92» знают все. Вы разве не знали?

– Нет, – ответил Ульф. – Не знал. Но теперь, конечно, знаю.

Несколько секунд Блумквист молчал. Потом сказал:

– Конечно, человеку, который знает такое множество вещей, как я, место, скорее, в Следственном управлении, чем в полицейском участке. Как думаете, могут это принять во внимание?

Ульф решил, что Блумквиста поощрять не следует. Какой был в этом смысл – пробуждать в человеке ложные надежды, которые потом все равно пойдут прахом.

– Нет, – ответил он. – Мне так не кажется. Наша организация так не работает, Блумквист. Здесь существует еще множество факторов.

– Каких, например? – спросил Блумквист.

– Опыт. Потребность в специалистах в данный конкретный момент. Да сотни разных вещей. – Он немного помолчал. – Но послушайте, Блумквист, мы говорили о том, как может поступить человек в положении Аньел. Давайте примем, что она не любит Балтсера. Давайте примем, что у нее роман с человеком из «Лиллебейка». Давайте представим себе, что ее приятель из «Лиллебейка» не прочь купить отель получше, потому что его собственное заведение переживает не лучшие времена. В подобных обстоятельствах он может проверить, нет ли в округе отелей, которые выставлены на продажу по сходной цене, потому что…

– Потому что у них мало постояльцев, – закончил за него Блумквист. – Потому что происходят странные вещи, которые отпугивают людей…

– В точности мои мысли, – сказал Ульф.

– Так, значит, она, то есть Аньел, знает, что ее муж – вервольф…

– Человек, похожий на вервольфа, прошу вас, Блумквист, – поправил его Ульф. – Понимаете, вервольфов не существует, но, думаю, есть люди, которые ведут себя как вервольфы, – в силу тех или иных причин.

– Ну хорошо, – согласился Блумквист. – Человек, похожий на вервольфа. Так, значит, она ничего не предпринимает и пускает его гулять снаружи, выть и всякое такое – зная, конечно, что это быстрее приведет к продаже спа…

– …ее любовнику. Да.

Ульф кивнул. Он уже ставил машину на парковку, и разговор было пора заканчивать.

– Так что мы будем делать? – спросил Блумквист.

– Вернемся и доложим комиссару. Расскажем ему всё.

– А можно мы перед отъездом сходим в сауну? – спросил Блумквист. – Мы проделали весь этот путь, остановились в спа – а я так и не побывал в сауне.

– Сходите, – сказал Ульф. – Я, пожалуй, воздержусь.

– Но вам обязательно надо сходить, – запротестовал Блумквист. – Сауна раскрывает поры. Изгоняет шлаки.

Ульф помотал головой:

– Нет, Блумквист, спасибо.

Но Блумквист продолжал настаивать:

– Шлаки – это очень плохо для организма, знаете ли.

– Я знаю, – ответил Ульф. – Я стараюсь их избегать.

– Вам стоит подумать о процедуре орошения кишечника, – заявил Блумквист.

Ульф заглушил мотор. Ему хотелось поскорее вернуться в Мальмё.

Ульф пригласил Блумквиста сопровождать его во время визита к комиссару на следующее утро. Ему казалось, что это самое малое, что он может сделать для Блумквиста.

При всех недостатках, Блумквист заслуживал признания своих заслуг в решении этого трудного и запутанного дела. И если комиссар будет доволен результатами расследования, то будет только справедливо, если Блумквист будет присутствовать и получит свою часть похвал.

Они пришли раньше назначенного времени, и им пришлось подождать с четверть часа, прежде чем их вызвали в кабинет к комиссару. Блумквист провел это время, поправляя рубашку, добиваясь, чтобы стрелочки на брюках лежали идеально ровно, и рассуждая на тему того, что может сказать им комиссар.

– Уж конечно, он не попросит меня называть его «Феликс», – сказал он. – Вы, конечно, другое дело – вы с ним уже практически на «ты».

– Просто ведите себя естественно, – посоветовал Ульф. – Комиссар – человек исключительно неформальный.

– Я постараюсь, – сказал Блумквист.

Когда они вошли в кабинет, комиссар тепло их приветствовал.

– Так это вы – Блумквист, – сказал он, пожимая полицейскому руку. – Я слышал о вас много хорошего.

Блумквист просиял от удовольствия.

– Рад стараться, сэр.

– Прошу, – сказал комиссар. – Зовите меня комиссаром.

Они уселись.

– А теперь, – сказал комиссар, – расскажите мне, что вы там смогли разузнать. Удалось докопаться до сути дела?

Ульф кивнул:

– Да, удалось. Мы примерно представляем себе, что там происходит. И, боюсь, в этом мало приятного.

– Я и не ожидал ничего приятного, – заметил комиссар.

Ульф понял, что неприятного разговора больше избегать не получится.

– Боюсь, ваша родня ведет себя не совсем… нормально, – начал он.

Комиссар нахмурился:

– В каком же это отношении?

– Патологическое поведение, – ответил Ульф. – Понимаете ли, причина всех неприятностей – а они оказались вполне реальны, – это он. Это он причиняет беспокойство, но, как мне кажется, он сам об этом не знает. На самом деле, это вопрос его здоровья.

Комиссар поднял руку:

– Погодите-ка, Ульф, погодите. Вы сказали «он». А это «она».

– Нет, – ответил Ульф. – Причина не в Аньел. Это он – Балтсер.

– Да-да, – отозвался комиссар. – Но я в родстве не с ним – а с ней. Она – моя кузина.

Ульф сглотнул:

– Она? Аньел?

– Да, – ответил комиссар, улыбаясь его недоумению. – Мне казалось, я вам объяснил: я в родстве с ней, а не с ним.

Ульф задумался. Внезапно стоявшая перед ним задача стала еще труднее. Теперь ему надо было как-то объяснить комиссару, что его кузина оказалась замешана в подозрительном – быть может, даже преступном – заговоре: заставить своего мужа отказаться от спа в пользу ее самой и ее любовника.

Он постарался сделать все, от него зависящее, и комиссар выслушал его с серьезным видом. Ульф закончил; они с Блумквистом ждали, что скажет комиссар. Тот молча поднялся с кресла, подошел к окну.

– Мне хотелось бы прояснить одну вещь, – сказал он. – Как именно вы узнали об отношениях моей кузины с другим мужчиной – с этим человеком из «Лиллебейка». Почему вы уверены, что они – любовники?

Не успел Ульф и рта раскрыть, как Блумквист выпалил:

– Мы видели их вместе. И на них не было одежды.

Комиссар выпучил глаза:

– Что ж, полагаю, этого более, чем достаточно.

– Вообще-то, – сказал Ульф. – Они лежали на…

Комиссар предупреждающе поднял руку:

– Ульф, прошу вас, избавьте меня от подробностей.

– Просто…

Но комиссар снова прервал его.

– Вы были со мной предельно откровенны, – сказал он. – И новости, которые вы мне сообщили, не слишком приятного свойства.

– Да, – согласился Ульф. – Не слишком.

Его совесть была чиста: он попытался описать комиссару ситуацию во всех подробностях, но тот сам его остановил.

– Так, значит, у нас на руках, – продолжил комиссар, – следующая ситуация: моя кузина ведет себя, мягко говоря, небезупречно, отчего страдает невинный человек. Вот что мы имеем в сухом остатке, не так ли?

– Да, – сказал Ульф. – Похоже на то. Мало того, этот невинный человек болен. Мне кажется, он нуждается в помощи.

– Конечно, нуждается, – отозвался комиссар. – И теперь мне надлежит что-то предпринять в отношении моей кузины.

Ульф опустил взгляд в пол:

– Это вам решать, сэр… Феликс.

– Да, – сказал комиссар. – Буду решать. И действовать соответственно.

Он пристально посмотрел на Ульфа.

– Для меня будет крайне неловко, если эта история выплывет наружу, – сказал он. – Журналисты будут в восторге. «Кузина комиссара полиции пытается отжать отель у вервольфа» – представляете себе заголовки?

– Да, – ответил Ульф. – Очень даже представляю.

– Так что вы меня очень обяжете, если – скажем так – никому не будет сказано об этом ни слова.

Ульф склонил голову:

– Мы умеем молчать, Феликс.

– Я в этом и не сомневаюсь, – ответил комиссар. Потом он повернулся к Блумквисту: – Насколько я понял, Блумквист, в прошлом вы просили перевести вас к следователям.

– Так точно, комиссар, – ответил Блумквист.

Комиссар задумчиво погладил подбородок.

– Дайте-ка подумать… Как насчет перевода в Отдел деликатных расследований, которым заведует господин Варг? Вам подходит?

– Очень даже подходит, – живо отозвался Блумквист. – А когда? Можно прямо с настоящего момента?

– Конечно, – сказал комиссар. – С настоящего момента. Прямо сейчас.

Ульф продолжал неподвижным взглядом смотреть в пол.

– Что же касается вас, Ульф, – продолжал комиссар. – Мы тут подумали продвинуть вас на пару ступенек вверх по лестнице. Должность будет та же – тот же кабинет и все остальное, но вам, конечно, повысят оклад.

Ульф поблагодарил его, но решил, что комиссар, может быть, не до конца осведомлен об их обстоятельствах.

– У нас в кабинете немного тесно, Феликс. Просто не представляю, куда нам посадить Блумквиста.

– Этажом ниже, – ответил комиссар. – Ему найдется местечко в бухгалтерии. Я тут недавно к вам заглядывал – места полно.

Это, по крайней мере, было некоторым облегчением. Повернувшись к Блумквисту, Ульф заставил себя улыбнуться.

– Добро пожаловать в команду, Блумквист, – сказал он.

Глава 15

Nihil Humanum Mihi Alienum Est

– Это очень странная история, доктор Свенссон, – сказал Ульф. – Вообще-то мне несколько неловко вам такое рассказывать.

Психотерапевт покачал головой.

– Прошу вас, об этом не беспокойтесь, – застенчиво ответил он. – Nihil humanum mihi alienum est, господин Варг. Ничто человеческое мне не чуждо. Другими словами, можно сказать: я всякого навидался.

– Я так и подумал, – сказал Ульф. – Нам обоим пришлось насмотреться – или, в вашем случае, наслушаться – такого, что привело бы большинство людей в шок. И все же…

– Уверяю вас, господин Варг – в человеке меня ничто больше не способно удивить. Ничто.

– Но то, что я вам расскажу, трудно себе даже вообразить.

– Неужели? Что ж, испытайте меня.

И Ульф, сидя в кабинете у доктора Свенссона, уже под конец консультации, начал рассказывать своему психотерапевту историю Балтсера. Он, конечно, не упомянул ни его настоящего имени, ни его отношения к комиссару; поскольку он дал слово, что не допустит огласки, детали пришлось опустить. Но комиссар ясно выразил пожелание узнать, можно ли что-то сделать для Балтсера, и если да, то как именно это можно устроить. С точки зрения Ульфа, разрешение комиссара вполне оправдывало этот разговор.

– Видите ли, я познакомился с одним человеком, – начал Ульф. – Который в некоторых отношениях напоминал волка. Волосатые руки, лицо – такие вещи.

Доктор Свенссон продолжал бесстрастно ему внимать.

– И зубы у него тоже были большие, – сказал Ульф.

Брови доктора Свенссона поползли вверх.

– Днем с ним можно было вести вполне нормальный разговор, – продолжал Ульф. – Но ночью – я в этом убежден – ночью мы слышали, как он воет по-волчьи.

Доктор Свенссон снял очки и протер их платком.

– Как интересно, – сказал он. – А что же дальше?

– Когда я зашел проверить, все ли в порядке с ним и с его женой, он был весь какой-то растрепанный – и явно не в своей тарелке. Я практически уверен, что за минуту до того он сидел в кустах – и выл, как волк.

Доктор Свенссон спросил, всё ли на этом.

– Всё, – ответил Ульф.

Доктор Свенссон сложил руки на груди.

– Это не так уж необычно, как вам кажется, – сказал он. – Я не говорю, что подобное происходит постоянно, но такие случаи известны.

– Только не говорите мне, что теперь я должен верить в вервольфов, – ответил Ульф.

– Нет, – ответил доктор Свенссон. – Как вам известно, я – рационалист. Я верю в разум и в то, что всякое явление имеет научное объяснение. Поэтому в вервольфов я не верю.

– Рад это слышать, – сказал на это Ульф. – И все же должен сказать, мне было сильно не по себе. Если бы я в них верил – что, конечно же, не так, – воображаю, я сильно бы испугался. Это было исключительно неприятно.

Доктор Свенссон кивнул.

– Вполне естественно, – сказал он. – Психически больные люди вселяют тревогу. Помню, я в первый раз с этим столкнулся, еще когда был студентом-медиком, задолго до того, как начал изучать психологию. На меня тогда это произвело крайне отталкивающее впечатление – неприкрытый ужас, неприкрытое страдание. Люди не всегда догадываются о подобных вещах.

И он рассказал Ульфу о характерных чертах ликантропии.

– Клиническая зооантропия – крайне странное заболевание, – сказал он. – Ликантропия вовсе не так уж уникальна. Бывают расстройства, когда больной убежден, будто он – корова или – это очень редкая форма – что он змея. Убежденность эта бывает исключительно сильной, и больному бесполезно говорить, что, мол, вы вовсе не волк. Это не сработает.

– Нет?

– Нет. Потому что суть расстройства именно в этом – вы в него верите.

Ульф спросил о том, что может быть причиной.

– Истерия либо какое-нибудь аффективное расстройство, – ответил доктор Свенссон. – А может, дело в физиологии – что-нибудь с лобными долями либо поражение лимбической системы. Я бы заподозрил некое первичное заболевание – возможно, шизофрению либо депрессию, и уже исходя из этого назначил бы лечение. – Он немного помолчал. – Этот бедняга – кто-нибудь поможет ему обратиться к врачу?

– Думаю, да, – ответил Ульф. – Кузен его жены имеет… некоторые рычаги давления.

Доктор Свенссон взглянул на Ульфа:

– Знаете, господин Варг, у вас очень интересная жизнь – гораздо интереснее моей.

Ульф вздохнул:

– Иногда мне хочется, чтобы она была попроще. Иногда мне хочется, чтобы у меня была простая, обычная работа – с девяти до пяти.

– Думаете, это пришлось бы вам по душе?

– Скорее всего, нет, – признался Ульф. – Мне стало бы скучно – наверное.

– Стало бы, как мне кажется, – ответил доктор Свенссон. – Вам нужно, чтобы в жизни время от времени происходило что-то хорошее, – как и всем нам. Пусть даже мы и не знаем, как это назвать.

– Не знаю я, что мне нужно, – сказал Ульф. – Наверное, любить кого-то. А у меня этого кого-то нет. Или, скорее, я не могу себе позволить быть с ней.

Доктор Свенссон с сочувствием посмотрел на него:

– Потому что вы знаете, что это было бы нехорошо?

– Да, – ответил Ульф. – Потому что это было бы нехорошо. Это слишком многое бы разрушило.

Доктор Свенссон вздохнул:

– Даже сказать вам не могу, сколько людей, сидя вот так, у меня в кабинете, в этом самом кресле, в котором сидите вы, рассказывали мне, как они нуждаются в любви.

– И вы ничего не можете с этим поделать?

– Не могу. И они тоже – в большинстве случаев. Но как это было бы хорошо – взмахнуть волшебной палочкой и дать им ту развязку, к которой они стремятся.

– Развязку? – переспросил Ульф.

– Да, развязку. Мне пришло в голову, что вам как следователю может быть близко это понятие. Ведь в этом – вся ваша работа, не так ли?

– Бывает иногда, – ответил Ульф. – Но иногда – нет.

После консультации у доктора Свенссона Ульф вернулся в контору. Анна с головой зарылась в бумаги, но с готовностью согласилась сделать небольшой перерыв на кофе. И они с Ульфом отправились через дорогу в кафе. Их любимый столик был занят шумной студенческой компанией, так что они уселись в глубине зала.

– Все уладилось? – спросила она.

Ульф кивнул:

– Думаю, да.

Анна знала, что он не вправе больше ничего говорить, и не стала расспрашивать дальше. Но все-таки задала вопрос о том, узнал ли он что-нибудь интересное лично для себя.

– Кое-что о ликантропии, – ответил Ульф. – И немного о нудистах. Ах да, и о «Саабах-92» с витамином D – но это уже благодаря Блумквисту.

– Ничего особенного, значит, – сказала, улыбаясь, Анна.

Как он любил эти ее остроумные недомолвки – как он их любил. Но потом ему вспомнился тот разговор насчет метонимий и направлений, в которых не стоит двигаться. В этом направлении двигаться точно не стоило. Это было просто нельзя. Это была запретная территория – сады невинности с их яблоневым древом, вот только в садах этих скрывался змей, будь то метонимия или вполне реальная гадюка.

– А как насчет тебя? – спросил он. – Что ты поделывала эти несколько дней?

Анна сделала глоток кофе. «Ответить нетрудно – думала о тебе», – мелькнуло у нее в голове. Но этого говорить ей было никак нельзя. Поэтому она ответила:

– У девочек было соревнование по плаванию.

– Вот это да! – сказал Ульф. – И как они справились?

– Проиграли, – ответила Анна. – Пришли последними.

– Какая жалость, – сочувственно сказал Ульф. – Но все мы рано или поздно проигрываем, верно?

– Верно.

– А как на работе? Что-нибудь интересное происходит?

– Ты просто не поверишь, – сказала Анна. – Ты просто не поверишь, но тот парень – который в работает в кофейне, – он был объявлен в розыск, пропавшим без вести. Родители пришли в полицию. Понимаешь, он живет с родителями.

Ульф, потеряв дар речи, смотрел на нее. Те ботинки в квартире Линнеа…

– Так что я отправилась прямиком на ту квартиру – помнишь, где мы видели ботинки? И там его и нашла. И второго тоже.

– Обоих?

– Да. И оба были без одежды – что один, что второй.

– Как странно, – сказал Ульф.

– Я сказала ему одеться и бегом бежать к родителям, чтобы их успокоить.

– Лучшее, что можно было сделать в этой ситуации, – сказал Ульф. Он покачал головой. – Уж эта молодежь!

– Мы были абсолютно такими же, – заметила Анна.

– Мы одежду с себя не снимали, – сказал Ульф. – По крайней мере, не так часто.

– Ладно уж, – вздохнула Анна. – Снявши голову…

– …По волосам не плачут, – закончил за нее Ульф.

И оба замолчали. Пора было возвращаться на работу. Обоим этого не хотелось. Но было надо.

Тем вечером, вернувшись к себе, Ульф принял душ, переоделся, а потом постучался в дверь к госпоже Хёгфорс, чтобы забрать Мартена. Соседка как раз варила черничное варенье и дала ему баночку – поставить в буфет.

– Балуете вы меня, госпожа Хёгфорс, – сказал Ульф.

А она ответила:

– Вы этого заслуживаете, господин Варг. А уж если вдове нельзя побаловать такого человека, как вы, то что ей еще остается делать, я вас спрашиваю?

Он спросил у нее, как обстоят дела у Мартена.

– Определенно идет на поправку, господин Варг, – сказала она. – Тут уж сомневаться не приходится. Погнался сегодня за белкой – вот уж чего он давненько не делал. И снова начал лаять – все более уверенно.

– Я очень рад это слышать, госпожа Хёгфорс, – сказал Ульф.

Потом он вывел Мартена на вечернюю прогулку. Уговаривать пса не пришлось – Мартен охотно вышел на улицу, и, казалось, в нем снова пробудился интерес к видам и запахам парка. Ульф почувствовал себя счастливым – Мартен будто уходил в какой-то неизведанный край, а теперь он вернулся. Будь я католиком, подумал Ульф, я бы поставил свечку святому Франциску, поблагодарить его за то, что моя собака вернулась ко мне; но я – не католик; не верю я во все это – хотя иногда, быть может, я об этом жалею; быть может, это утешало бы меня время от времени. И что вообще в этом плохого – верить в святого Франциска, который был таким добрым и любил животных, когда в этом мире столько всего неправильного? Если один род любви тебе недоступен, подумал Ульф, тогда, может быть, в мире есть и другие, готовые дать тебе то, что любовь всегда дает человеку. Может быть, они есть и ждут.

Он посмотрел на Мартена, который трусил рядом с ним по дорожке.

– Хороший ты пес, Мартен, – сказал Ульф.

Мартен, будучи глухим, ничего не услышал. Но потом он поднял взгляд на хозяина, а Ульф, подчиняясь внезапному импульсу, сказал, четко обозначая каждый звук губами:

– Волк.

Он и сам не знал, почему так сделал; слово пришло к нему само собой.

Мартен внимательно смотрел на него, силясь разобрать движения губ хозяина против вечернего света. Наконец ему это удалось, и, к крайнему удивлению Ульфа, он сел и, задрав морду, завыл.

Некоторое время Ульф стоял неподвижно. Потом наклонился, потрепал Мартена по голове, успокаивая пса, и, развернувшись, повел его по той же дорожке, которой они сюда пришли, – такие дорожки всегда приведут вас обратно домой.

Примечания

1

Cavalleria Rusticana (итал.) – «Сельская честь», опера Пьетро Масканьи, созданная в 1890 г. по новелле Дж. Верги «Сельская честь». (Прим. перев. – здесь и далее.)

2

Lilla Torg («Маленькая площадь» (швед.) – площадь в Старом городе Мальмё, историческая достопримечательность и место встреч.

3

Спораскауты (spårascouts – от швед. spåra – «выслеживать») – скаутская организация Швеции. Роверскауты – следующая по возрасту ступень в той же организации.

4

Smörgåsbord (швед.) – букв.: «бутербродный стол». То, что мы называем «шведский стол». Множество разнообразных блюд и закусок, выставленных на столе одновременно.

5

Репрессивная толерантность – термин, предложенный философом Гербертом Маркузе, представителем Франкфуртской школы, который считал, что толерантность в современном смысле слова – это еще один инструмент подавления личности.

6

Sydsvenska Dagbladet – «Ежедневник Южной Швеции».

7

Riksdag – парламент Швеции.

8

Чезаре Ломброзо (Cesare Lombroso, 1835–1909) – итальянский криминолог, веривший в существование врожденных преступных наклонностей.

9

Ульф и Анна цитируют первые строки стихотворения «Девственницам: спешите наверстать упущенное» Роберта Геррика, английского поэта XVII в.

10

Gubbröra – шведский салат с селедкой.

11

Профилирование – криминалистическая практика, позволяющая выявлять подозрительных личностей на основе внешних признаков – в том числе расы, национальности, уровня доходов и т. д. В последнее время подвергается критике, а порой и запретам, в силу очевидных причин. В США особенно часто осуждают расовое профилирование, а в Европе – этническое.

12

В оригинале – «Püke», очевидная аллюзия на английское puke – «рвота». У шведов действительно имеется аристократическое (и ныне малоупотребимое) имя Puke, но автор даже добавил не существующие в шведском алфавите точки над «U», видимо, чтобы аллюзия не была столь уж прямолинейной либо для усиления колорита.

13

Potage d’Asperges (фр.) – суп из спаржи.

14

Petits Fours (фр.) – букв. «маленькие духовки» – пирожные маленького размера, которые можно съесть одним глотком.

15

Toujours (фр.) – всегда.

16

Кеджери – викторианская вариация на тему индийской кухни. Пряный рис с копченой рыбой и яйцом.

17

Schadenfreude (нем.) – злорадство.

18

à deux (фр.) – вдвоем.

19

Объяснение Ульфа касается скорее метафоры, чем метонимии. Метонимия имеет несколько более узкий смысл: распространение значения с одного явления на другое, близкое или родственное ему (в отличие от более свободной метафоры). Например, у Пушкина: «Служить и угождать для власти, для ливреи…» – ливрея (одежда слуги) здесь – метонимия службы.

Content

Александр МакКолл Смит
Отдел деликатных расследований

Глава 1 Свободные ассоциации по стандартным расценкам

Глава 2 Крайне низкое преступление

Глава 3 Поющее дерево

Глава 4 Бим

Глава 5 Он уехал на Северный полюс

Глава 6 Запах зависти

Глава 7 Дохлая собака не тонет

Глава 8 Он чинит его королевский велосипед

Глава 9 Печеньки, кошки, корзинка, Швеция

Глава 11 Во всем виноваты гормоны

Глава 12 Быть шведом – это не всегда просто

Глава 13 Перикардит

Глава 14 Ликантропия

Глава 15 Nihil Humanum Mihi Alienum Est

Примечания