Михаил Алексеевич Кузмин

Собрание прозы в девяти томах

Том 9. Несобранная проза

Отличительный признак

Мисс Вуд каждую среду получала письма из Англии; потом письма стали приходить через две недели, потом еще реже. Все думали, что у англичанки остался на родине жених, но так как он был далеко и ничем, кроме писем, себя не проявлял, то смотрели на это спокойно, слегка улыбаясь только на волнение гувернантки. Очевидно, ее роман на расстоянии шел не очень удачно, потому что с каждым новым письмом мисс делалась все более и более печальною.

Она осталась в столовой после завтрака, чтобы прочесть очередное послание, словно не могла дождаться, когда уйдет в свою комнату с окном в стену. Вероятно, новости были еще менее утешительными, чем всегда, так как мисс долго сидела, вся красная, похлопывая конвертом по столу.

– Ну, что, мисс, как дела? – спросила Катя, входя в комнату. Англичанка молча посмотрела на вошедшую. Наконец, произнесла упавшим голосом:

– О каких делах вы спрашиваете, дорогая Катя?

– Вы сами знаете, мисс, о каких. О сердечных, конечно.

– Сердечных? – переспросила англичанка, словно ничего не понимая.

– Ну, полноте, мисс, я – не маленькая и все понимаю. И потом это же всем известно, что у вас в Англии остался друг, ну, скажем, жених, от которого вы и получаете эти письма!

Англичанка ничего не ответила, и Катя, думая, что та обиделась, подсела к ней и начала вполголоса.

– Тут нечего стыдиться и нечего особенно скрываться, это так естественно и потом, раз ваш друг живет в Лондоне, или, – там я не знаю, – в Ливерпуле, это папы и мамы нисколько не касается. Вот что его письма вас расстрагивают, это уже значительно хуже.

Наконец, мисс Вуд заговорила:

– Боже мой, Катя, какая вы безумная девушка! Вы ужасная выдумщица! я не думаю, чтобы ваши родители разделяли эти же фантазии, – все это вы сейчас взяли из головы. Какой Ливерпуль, какой жених?

– Такой, как обыкновенно бывает, от которого получают письма.

– Я получаю письма от брата.

– От двоюродного?

– Нет, к несчастью, от родного.

Конечно, девушка не поверила англичанке, но, видя, что та не склонна к признаниям, заметила только:

– Ну, от брата, так от брата, мне-то, в сущности, никакого дела нет до этого. Я только не предполагала, что вы – такая скрытная, такая недобрая!

Потом этот разговор, повидимому, позабылся, но оказалось, что мисс Вуд все время о нем помнила, потому что однажды, когда уже пора было идти ко сну, все простились и разошлись по своим комнатам, она снова вернулась в Катину спальню и начала как-то без всякой видимой причины:

– Неужели, Катя, вы не верите, что я получаю письма от брата?

Девушка с изумлением посмотрела на гостью, будто не понимая ее слов, наконец, сообразила.

– Ах, вы еще об этом! Не можете успокоиться? Верю, верю, если вам так хочется. Я уже говорила, что это, в сущности, не мое дело.

– Надо верить, Катя, надо верить!

– Да я и верю, мисс. Какая вы смешная! Англичанка постояла несколько секунд, потом подошла к туалетному столику, перед которым сидела девушка, и, опустившись рядом с нею на низкий розовый пуф, заговорила, крепко сжав руки.

– Ну, хотите, я вам расскажу о Чарли? я не знаю, может быть, я говорю, чтобы вас уверить, потому что я не выношу недоверия, а может быть, для того, чтобы просто поговорить о нем. Мне решительно некому признаться, а мне очень тяжело. Я очень несчастна, дитя.

Катя быстро наклонилась к сидевшей и, разжимая ее закостеневшие руки, заговорила:

– Конечно, конечно, мисс! Но что с вами? Можно ли так огорчаться? Скажите мне все!.. Вот я уже знаю, что вашего брата зовут Чарли. Если он похож на вас, значит, очень хорошенький. У вас нет его карточки? Он моложе вас?

– На пять лет.

– Совсем еще мальчик!

– Мне двадцать шесть лет.

– Вы прибавляете, мисс, право. Но отчего же вы несчастны? Говорите мне все, все – ну?

Катя сползла на пол и, обнимая мисс, смотрела ей в глаза с нежной тревогой. Англичанка поцеловала ее в лоб, вздохнула, словно желая начать рассказ, но опять застыла. Наконец, из глаз ее полились слезы, она выпила воды, – Катя утерла ей глаза своим платком, – встала, прошлась по комнате и снова присела к переставшей плакать англичанке.

– Ну, теперь вы можете, в состоянии мне признаться?

– Да. Теперь мне легче… Вы правы… Чарли очень милый и красивый мальчик… У меня нет других братьев… Мать, я и Чарли, – вот и вся наша семья… Он не злой, но не умеет хотеть до конца… Хочет, а начнет делать – и расхочет. Так и в учении и во всем… Увлекающийся, но с коротким дыханием, его все интересует, пока он не приступил… Потом надоедает. Служил в конторе, бросил… Мы думали, он будет поддержкой… Где тут! Тогда я уехала. Мне было очень скучно. Чарли писал, иногда просил денег, но в таких выражениях, что я себе ясно представляла его лицо, все залитое румянцем. Он краснел, как девушка. Он сошелся с дурными людьми. Везде есть дурные люди. Писал, что полюбил… Говорил, что любит искренне, что она магазинная барышня. Но ведь я знаю его увлечения! После этого он еще быстрее покатился, ночевал на улицах, по три дня не обедал, с матерью уже давно не живет. Милая Катя, я даже не знаю наверное, не воровал ли он. Теперь письма прекратились, он, очевидно, погиб. А я-то знаю, какой он, какой милый и благородный! И я не могу себе представить, что бездомный хулиган (может быть, пьяный, может быть, вор!), – тот маленький Чарли, которого я так любила целовать и который так похож на девушку!

Катя молча сжала руку англичанки, и так они просидели некоторое время. Мисс Вуд не плакала, она смотрела перед собою длинными темными глазами, словно видя зеленый Виндзор, маленького белокурого мальчика, бегущего от быка, а сама мисс ждет с палкой, тоже еще в коротком клетчатом платье; их комнаты в Лондоне, дешевые места в театре; Чарли чистеньким молодым человеком. Потом туман, слякоть, фонари, полисмены, белокурый хулиган с поднятым воротником, руки в карман… Магазинная барышня… Наверное, накрашенное безнравственное созданье… Кудрявая, рот до ушей, неприлично хохочет и строит глазки покупателям и прохожим.

– Не надо задумываться, милая мисс. Может быть, все и устроится. Мне вас очень жалко. Если бы я могла что-нибудь сделать!..

– Спасибо! – еле слышно ответила англичанка и вышла из комнаты.

На следующее утро мисс Вуд была как всегда, но Катя с особой нежностью пожала ей руку. Время от времени девушка спрашивала: «Не пишет?» – и получала всегда один и тот же отрицательный ответ. Мисс даже как-то успокоилась после признания, не плакала, только временами задумывалась.

Однажды перед вечером Катя позвала мисс Вуд в кинематограф. Было скучно в ясные сумерки сидеть за еще непромытыми окнами, когда на улице проходили люди, казавшиеся по праздничному праздными, и апрельское вечернее небо еще не темнило своей нежной зелени.

Англичанку взволновала длинная драма с сыщиками. И когда, наконец, мошенник был сброшен благородным сыщиком с корабля, куда он спустился с аэроплана, мисс, вздохнув, прошептала:

– Может быть, и его ждет такая же участь.

– Не надо, мисс, так думать! я уверена, что ваш брат не мошенник.

Англичанка пожала в темноте Катину руку и стала смотреть, как в синемонатюре шелковые лошади вертели радужными хвостами, ползали бабочки, увеличенные до размеров кареты, и тёмно-красные внутренности разрезанного граната почти пугали своею сочною массою. Наконец, показались английские войска дома, в Бельгии, в походе, за играми, за едою. Мисс не выпускала Катиной руки, все крепче ее сжимая. Наконец, громко сказала: «Да здравствует королевская армия!» В нескольких местах раздались аплодисменты, и оркестр начал «Rule Britania». Катя так смутилась, что была рада выйти из зала, пока еще не зажгли света. В передней она заметила, что англичанка плачет.

– Я не знала, что вы – такая патриотка!

– Что? Патриотка? Да, я патриотка, но я не от этого. Я так счастлива, Катя! Ведь я видела его, Чарли!

– На картине?

– Да, в рядах армии. Теперь я знаю, что он не пропадет. Я так счастлива!

– А вы не могли ошибиться?

– Нет, нет! Я сейчас его узнала. И потом был отличительный признак: у него выше коленки была дырка на штанах. Тут я окончательно убедилась, что это он. Он такой увлекающийся, а меня нет, следить за ним некому, так и ходит рваный. Не будет же его магазинная дрянь зашивать ему платья. Нет, это – Чарли!

Подходя к дому, Катя проговорила:

– Знаете, мисс, когда кончится война, познакомьте меня с вашим братом. Мне очень понравился его отличительный признак, я сама такая же! Но у русских это, может быть, от неряшливости или от лени, ну, а если англичанин ходит с дыркой, значит, у него богатая фантазия и увлекающаяся натура.

– Да, Чарли – милый человек. Он не мог пропасть. Как я могла это думать?! Спасибо, милая Катя, что вы меня поддерживали.

Прогулки, которых не было

I.

Если принять за правильное известное положение старинных и новых оккультистов, что человек есть малый мир, где различные соотношения составных физических элементов совпадают таинственно и точно с распределением природным, то могут показаться не чрезмерно странными и географические мнения Ильи Васильевича Шубкина. А, между тем, эти географические мнения были более, чем парадоксальны, кому-нибудь, пожалуй, показались бы бреднями, измышлениями совершенно неуравновешенного ума, просто глупостью. Дело в том, что вышеупомянутые соответствия он перенес на географические данные и утверждал, что как в самой небольшой каморке (даже коробке) есть север, юг, восток и запад, так в любом городе (он говорил, собственно, об одном Петрограде, будучи столичным жителем, но, конечно, это утверждение распространялось и на всякие города, даже самые незначительные) можно найти Европу, Азию и Африку, Францию, Россию, Египет, Англию и Китай. Понимая это предположение несколько механически, он разделил на равные квадраты карту вышеназванных трех частей света и большого плана города. Получились курьезы, вроде того, что Сенная площадь изображала Средиземное море и т. п., но Илья Васильевич не боялся быть смешным, как и подобает всякому изобретателю и великому человеку! Если бы Галилей и Колумб боялись прослыть сумасбродными чудаками, мы, может быть, до сих пор сидели бы без Америки. Шубкин не считал себя за великого человека, даже удивился бы, узнав, что он, Илья Васильевич, что-то изобрел. Он мечтательно и практически пользовался своими планами и гипотезами. Подобные занятия имеют то преимущество, что, при некотором усилии воли, всегда могут совпадать с вашими желаниями. У меня был знакомый, вычислявший значение цифры 7 в жизни великих людей! Если даты не делились на семь, он прибавлял или отнимал любую цифру. Например: умрет разбираемый поэт 50 лет, мой приятель пишет 50 – [7 × 7] + 1 или [7 × 7] + 7/7 и т. д. Если его кончина отстоит на семь лет не от знаменательной даты (женитьбы, рождения первого сына, нового чина, выхода книжки), то незначительные факты принимаются за выдающиеся события: новый фрак, переезд на другую квартиру, легкое нездоровье, ссора с женой – всё идет в счет. При такой системе, вся постройка приобретает, если не очень убедительный, то замечательно стройный характер.

Илья Васильевич скорее всего был поэт без возможности применить иным способом свои поэтические способности: в своем роде министр без портфеля, он очень конкретно увлекался своей теорией, вкладывая в своё увлечение такую наивную жажду точности, что его искренно огорчало отсутствие в Петрограде некоторых морей и решительно уже всех горных цепей. Зато, в соответствии нравов и обычаев разных кварталов города с этнографическими особенностями Абиссинии или Ирландии, фантазия г-на Шубкина не знала удержа и предела. Это было тем более удивительно, что Илья Васильевич был изрядный знаток фольклора, но часто случается, что слишком близкое изучение предмета заставляет находить сходство в вещах, совершенно не имеющих ничего общего между собою.

Может, кто-нибудь представит себе моего героя в виде чудака, оборванного старого холостяка, живущего в мансарде среди фолиантов и крыс, с которым грубо обращается усатая и «честнейшая» кухарка. К сожалению, г. Шубкин был одет опрятно, жил в двух уютных, чистых комнатах у тихой и болезненной дамы, где за ним ходила ловкая и тоже очень тихая и приветливая горничная Поля, был аккуратен, косил на левый глаз и имел только тридцать лет от роду и маленькое, востроносое, несколько птичье лицо, украшенное поминутно сваливающимся пенснэ. Правда, он был холост, но еще не приобрел привычек закоренелого холостяка. Даже свои путешествия по разным странам он совершил размеренно и по какому-то, ему одному известному, плану, лишь в крайних случаях позволяя себе отклониться от принятой линии и отправиться, скажем, в Сибирь за булками, когда ему следовало бы исследовать Испанию. Илья Васильевич был мало сообщителен, но он был человек, и ему было бы невозможно жить, не делясь ни с одной душой своими заветнейшими мыслями. Для этой надобности у него был друг Вася Петрученко – неразговорчивый хохол, ничему не удивлявшийся и хранящий всегда такой вид, словно все, что вы говорите или собираетесь сказать, ему давно уже известно.

Обыкновенно эта неспособность удивляться не сердила Ильи Васильевича и даже казалась довольно удобным достоинством, позволяя ему делиться со своим другом самыми сумасбродными планами и развивать невероятные аналогии, но на этот раз, в этот день, с которого начинается мой рассказ, Шубкин даже покраснел от неудовольствия, когда на показанное ему письмо Петрученко даже не промычал, а лицо его сохраняло безмятежное и оскорбительное равнодушие. Между тем, письмо было таково, что должно было бы взволновать самого закоренелого стоика и заставить радоваться всякого, кто хотя бы шапочно был знаком с Ильей Васильевичем. Письмо было необыкновенно и ясно доказывало, что идеи Шубкина – не метания, не иллюзии, не одиночные выдумки, а возникают уже в других умах, имеют заразительность и, что называется, носятся в воздухе. Да, вот, посудите, сами. На большом листе бумаги, ненадушенном, приличным женским почерком было изображено следующее:

«Многоуважаемый г. Путешественник, я думаю, Вам не будет неприятно знать, что Ваша слава достигла и далёкой Норвегии, и здесь есть у Вас поклонники и почитатели. Если судьба Вас занесет в наш край, помните, что всегда Ваши друзья будут горды и счастливы оказать Вам гостеприимство».

Затем шла совсем простая приписка, которая Шубкину не показалась противоречащей только что приведенным строкам:

«Хотя мы с Вами незнакомы, многоуважаемый Илья Васильевич, но я была бы рада видеть Вас у себя в среду в пять часов. Я почему-то крепко надеюсь, что Вы исполните мою просьбу».

Следовала подпись – Елизавета Монт и васильеостровский адрес.

Илья Васильевич покраснел, видя, что васино лицо пребывает спокойным невозмутимым, и, тщательно сложив письмо, спрятал его в письменный стол, но Петрученко на этот раз не удивлялся не по общему свойству своего характера, а имел на то определенное и уважительное основание.

II.

Против ожидания, Илья Васильевич адреса васильеостровского норвежцев не потерял и не забыл назначенной среды. Большой и светлый дом на отдаленной линии не только страдающему географическими иллюзиями Шубкину мог показаться норвежским жилищем. Лестница и передняя квартиры Монт еще более напоминали модернистские постановки ибсеновских драм. Илья Васильевич радовался, как дитя, своей проницательности, но даже был несколько поражен, когда, вошедшая в комнату, высокая девушка в светлом свэтере и белой вязанной шапочке сказала:

– Простите, что я вас заставила немного ждать. Мы бегали на лыжах в Гренландии.

Заметив его удивленный взгляд, она добавила вполголоса тоном упрека:

– Мы так зовем острова, понимаете? – Еще бы ему не понять, когда на разграфленном плане Петрограда именно Крестовский остров и соответствовал полунощной стране! Если бы кто построений послушал их разговор, он подумал бы, что они играют какую-нибудь пьесу, ведут игру, оба сошли с ума – что хотите, только никак не предположил бы, что это – хозяйка занимает гостя, пришедшего впервые в дом.

Елизавета Васильевна, или Лиза Монт, была высокой блондинкой со свежим, несколько широким лицом, немаленькими руками и спортивной походкой. Выражение приветливости и ласки было тем привлекательные, что не сопровождалось неизбежной, казалось бы, улыбкой. Илья Васильевич вспомнил все это, т. е., милую наружность новой знакомой и вообще, какая прекрасная барышня Елизавета Васильевна Монт, гораздо позднее. Да, пожалуй бы, и совсем не вспомнил, если бы его на натолкнул на это посторонний, по-видимому, случай.

После первого своего посещения Шубкин не раз ездил в Норвегию, упрямо находя даже климатические особенности на Васильевском острове, между тем, как там, как и во всем городе (в Испании, Африке и Китае) одинаково скупо таял почернелый мартовский снег. Илья Васильевич не отдавал себе отчета, почему его так влекло к Монт. Да и без особенных причин вполне понятно, что одинокому холостяку приятно бывать в семейном дружеском доме, где уважают и даже поощряют его чудачества, столь свойственные всякому уединенному человеку. Но однажды… Однажды, в сумерки, он зашел в квартиру своих друзей, не предупреждая Елизаветы Васильевны о своем визите. В передней его никто из хозяев не встретил, а прислуга, сняв с него пальто, попросила, как знакомого, пройти в гостиную. Из соседней комнаты доносились звуки скрипки. Шубкину помнилось, что у Монт никто не занимался этим инструментом, но, глянув в дверь, он увидел, что Лиза стоит уже у полутемного окна и повторяет всё один то тот же трудный и капризный пассаж на струне sol. Она не обернулась, когда он вошел, но, очевидно, заметила это, потому что ответила на его вопрос без удивления, совсем просто. Он сказал:

– Разве вы играете на скрипке, Елизавета Васильевна?

– Как видите, – ответила она и, доиграв пьесу, продолжала уже мягче и любезнее:

– Здравствуйте… Да, я давно училась на скрипке, потом бросила. Все равно настоящей виртуозкой не буду… Я имею некоторое артистическое тщеславие и самолюбие.

Она положила скрипку на стул и снова начала, чуть медленнее, как часто говорят в сумерках:

– Вы меня извините, Илья Васильевич, может быть, я покажусь вам недостаточно любезной, что ли. Я просто устала. Если вы хотите быть моим другом, вам нужно привыкнуть к мысли, что настроения у меня меняются очень часто.

Тогда впервые мелькнула у Шубкина мысль, что барышня Монт – очень милая барышня. Но раздался звонок и прервал соображения Ильи Васильевича. Елизавета Васильевна, не меняя позы, спокойно проговорила:

– Это мой жених.

– Какой жених? Разве у вас есть жених?

– Оказывается.

– Я никогда не слышал о нем.

– Вот вы не знали и того, что я играю на скрипке, а, между тем, это так. Да и потом, почему вы не верите, что у меня может быть жених?

– Потому, что вы не радуетесь его приходу. – Хозяйка рассмеялась и, не спеша, поднялась со стула.

– Подождите немного, и вы увидите, как я ему рада.

– Он приезжий?

– Да.

– Из Гренландии?

– Нет, почему из Гренландии? – барышня задумалась, потом, словно вспомнив что-то, рассмеялась опять и сказала: – Нет, нет, совсем не оттуда! Курт – это ты?

– Я, – отвечал мужской голос из комнаты, где слышались быстрые шаги. Елизавета Васильевна бросилась навстречу плотному молодому человеку, краснощекому, с приятным и незамысловатым выражением лица. Тот крепко поцеловал ее в щеку, но, казалось, был несколько удивлен ее экзальтированностью. А Лиза обвила его шею обеими руками, склонилась на его широкую грудь и шептала, смеясь и плача в одно и то же время: – Курт, дорогой Курт, наконец-то ты вернулся!

Илья Васильевич откланялся, чтобы не мешать родственному свиданию и, идя домой, убедился точно не только в том, что Елизавета Васильевна Монт – замечательная красавица, но и в том, что он, Шубкин, влюбился в эту девушку. Так как это открытие не принадлежало к числу географических, то Илья Васильевич не сообщил его Васе Петрученке, тем более, что отлично помнил, с каким оскорбительным равнодушием тот принял даже первое письмо норвежской незнакомки.

III.

Положение влюбленного было для Ильи Васильевича дико и непривычно: будто живешь в чужой квартире, или портной обузил платье. Впечатление почти физической неловкости не уменьшалось от сознания, что и он влюбился, как герои стольких прекрасных романов. К тому же он совершенно не знал, как отнесется к его чувствам сама Лиза Монт. Он не знал также, прилично ли исследователю стран быть связанным любовью. Конечно, многие именно от несчастной любви и пускаются в дальние странствия, но редко берут с собою жен или невест.

Свои путешествия он совершал, хотя и с меньшей методичностью, чем прежде, но в Норвегию избегал ездить. Вообще же он ясно заметил, что интерес к географии у него значительно уменьшился, и все больше его внимание сосредотачивалось на небольшом северном королевстве, даже не на всем королевстве, а на светлом доме и квартире, похожей на постановки ибсеновских драм. В сущности, и дом, и Ибсен были не при чем, а привлекала его мысли и чувства белокурая норвежская девушка, у которой есть жених Курт. Не было ничего странного, конечно, что у Лизы Монт есть жених, которого зовут Курт и который лицом, фигурой и, вероятно, характером как раз напоминает норвежских молодых людей. Недоумение и недовольство Ильи Васильевича проистекали исключительно из его чувства, внезапно пробудившегося и вдруг так неожиданно и одиноко расцветшего. Когда он думал о своей любви… нет, наоборот, когда он о ней совсем не думал, ему стало ясно, что одно за другим словно ненужные завесы, всё отпадает: и Норвегия, и путешествия, и светлый дом, и Ибсен, даже сам неприятный жених Курт – и остается только милая девушка с большими руками, спортивной походкой и веселым, неулыбающимся лицом, которую зовут, правда, Лиза Монт, но которая живет преспокойно на Васильевском Острове, куда так просто ходят трамваи № 4 и № 18. Илья Васильевич не замечал, что такой вывод уничтожил все его системы, его изобретения, смысл его жизни и даже как будто порывал связь между ним и Елизаветой Васильевной. Он этого не замечал или не хотел этому верить и решил отправиться на далекую линию уже не как исследователь, а просто как добрый знакомый, как влюбленный человек, порядочность которого не могла быть заподозрена.

Решив (с горечью или без горечи, он еще не соображал) всё перевести на буржуазное знакомство и довольно обыкновенную декларацию чувств, он отправился к Монт именно на трамвае. Он не знал ясно, что он скажет Лизе, с чего начнет, но был твердо уверен, что в этот темный, теплый день, с грязью и лужами, должна решиться его судьба. Он почему-то думал, что застанет Елизавету Васильевну играющей на скрипке, и ему этого не хотелось – он боялся этого. Вероятно, в его представлении звуки скрипки соединялись с плотной фигурой Курта и разными другими неприятными понятиями.

Лиза не играла на скрипке, она вышла в переднюю и, протянув обе руки к Шубкину, весело, не улыбаясь, сказала:

– Наконец-то! – Куда вы пропали, милый Илья Васильевич? Я бы написала вам, если бы знала ваш адрес. Входите, входите!

– Вы одни? – спросил гость.

– Одна, – несколько удивленно ответила Елизавета Васильевна, но ничего не добавила, а провела Илью в небольшую гостиную, смежную с ее спальней. Было темно и тоскливо, капли монотонно стучали по подоконнику, словно собирались капать так года три. Но оба собеседника не обращали на это, казалось, внимания. Гость был так поглощен предстоящим объяснением, что едва различал даже фигуру девушки; хозяйка же была, по-видимому, в таком бодром и жизнерадостном настроении, что не замечала ни теплой непогоды, ни волнения господина Шубкина. Видя, что тот молчит, она начала обычно и ласково:

– Как же ваши исследования, мой друг? Я всё не могла придумать, отчего вы нас забросили. Независимо от того, что вы мне причинили огорчение и беспокойстве, вам самим, по-моему, должно было недоставать моего общества. Все-таки трудно найти в другом месте, кроме Норвегии (она улыбнулась, но Илья Васильевич сидел молча, будто ничего не слышал)… кроме Норвегии, такое сочувствие к вашим взглядам, вашим планам и занятиями. Право, вы – неблагодарный человек… Забываете и игнорируете людьми, которые искренно вас уважают и любят.

– Я вас люблю, Елизавета Васильевна! – вдруг сказал Шубкин, не двигаясь с места.

Хозяйка, очевидно, его не поняла, потому что спокойно ответила:

– Мы вас тоже очень любим, тем более я удивлялась, что вы нас так забросили.

– Я люблю вас, Елизавета Васильевна, – повторил гость с упрямством.

Монт прислушалась к его интонации, тревожно замолчала и, только спустя несколько секунд, спросила тихо:

– Это происходит в Норвегии?

– Я не знаю. Там, где вы, там и происходит.

– Вы мне объясняетесь в любви?

– Я просто вас люблю и не могу без вас существовать. Если бы вы были свободны, если бы у вас не было жениха…

– Какого жениха?

– Вашего жениха Курта.

– Да, да. Так что бы тогда было?

– Было бы гораздо проще и радостнее.

Елизавета Васильевна встала и, пройдясь немного по комнате, снова спросила:

– Где всё это происходит?

– У вас в доме.

– Нет, я хотела спросить вас, к кому относится ваше признание: к Лизе Монт, норвежской девушке, или к Елизавете Васильевне, васильеостровской жительнице.

– Я не знаю.

– Лиза Монт живет в северной стране, у нее светлый, просторный дом, она бегает на лыжах…

– И у нее есть жених Курт.

Илья Васильевич умолк печально. Молчала и Лиза, ходя по комнате, заложив за спину руки. Наконец, Шубкин робко сказал:

– Только, дорогая Елизавета Васильевна, не играйте сейчас на скрипке!

Та посмотрела на него с удивлением, словно подумала, не сошел ли он с ума, и несколько сердито сказала:

– Зачем же я буду сейчас играть на скрипке?

Походя еще несколько по комнате, хозяйка начала ласково:

– Послушайте, дорогой Илья Васильевич, лучше не переезжайте на Васильевский остров. Я вас люблю. И вы меня, но между нами стоит Курт. Это происходит в Норвегии, хорошо?

– Я везде люблю вас…

– Но между нами стоит Курт.

– Но вы меня любите?

– Люблю. Или хотите так: никакого Курта нет. Это просто мой добрый родственник. Но тогда никакой Норвегии нет и ваших планов – ничего нет.

– А вы меня любите?

– Не знаю. Мы с вами даже незнакомы. Мы познакомились лишь в Норвегии, на Васильевском Острове не встречались.

Илья Васильевич, подумав, нежно взял руку Лизы и произнес робко:

– Да, вы – Лиза Монт, пускай существует Курт, но мы – в Норвегии, и вы меня любите.

Шубкин тихонько гладил руку девушки, потом нежно поцеловал ее и спросил:

– А все-таки кто этот Курт?

– Мой жених, – отвечала Лиза и рассмеялась.

Когда Илья Васильевич ушел, Монт долго стояла у окна, наконец, произнесла:

– Конечно, так и нужно, но все-таки какое присутствие духа!

Потом вздохнула и взялась за скрипку.

Федя-фанфарон

Повесть

Предисловие.

Протекло уже пять лет с того времени, как происходила предлагаемая вниманию читателя повесть. При теперешнем темпе жизни пять лет равняется почти пятидесяти годам, а возвращаться к событиям, скажем, 1912–1913 годов требует некоторого усилия памяти. Тем не менее, мне казалось уместным запечатлеть некоторые «воспоминания», тем более, что, по-моему, в герое моем отразились не столько влияния его происхождения и воспитания, сколько личный характер и общая атмосфера успокоенного застоя, где уже чувствовались посевы будущих распадов и возрождений.

С тех пор мы не выходим из исторических событий: тяжести и горести войны, радость освобождения, конечно, отодвинули очень далеко от наблюдателя «фанфаронствующий» аспект наших Федей, но когда события сменятся состоянием и существованием, вероятно, Феди снова найдут применение своему бестолковому характеру, или, вернее, снова не найдут применения.

Замечу еще, что рассказчик, от лица которого ведется повествование, не есть автор, равно как и все действующие лица повести имеют портретное значение не более, чем в любом психологически-бытовом произведении.

I.

Конечно, всякие исторические или общественные явления в полном своем значении могут представляться только тогда, когда сгладится все случайное, частное, мелкое или героическое, то есть, когда все живое и движущееся омертвеет, схематизируется, обобщится. О нашем недавнем прошлом ясно судить будут не дети наши, а внуки, а то и правнуки, нам же жизнь преподносит только винегрет подробностей, смешных и потрясающих, возвышенных и жалких, смех и горе, высоты и низины. И вдруг выхлестнется такой человек, что только руками разведешь и не знаешь «он ли согрешил или родители его», когда, в сущности, ни он, ни родители его, а просто явлен человек для того, чтобы были видны не одни детали, а чувствовались наглядно какие-то объяснения и смысл многих, казалось бы, эфемерных моментов. Их можно было бы назвать личностями типическими, если бы они не оставались в то же время людьми вполне живыми: с руками, ногами и всеми человеческими противоречиями и несообразностями.

Федор Николаевич Штоль предстал моему взору сразу, безо всякого предварения, во весь свой рост. Встретился я с ним на лестнице одного из домов отдаленной улицы Семеновского полка, куда я шел на вечер к знакомой артистке. На самом деле все обстояло, разумеется, гораздо проще, и просто я был приглашен провести вечер у одной дамы, вся артистичность которой сводилась к тому, что ее посещали кто угодно в любой час дня и ночи. Пользуясь этой свободой, я и поднимался после двенадцати по темноватой лестнице, как вдруг меня чуть не сшиб с ног молодой человек в офицерской форме. Извинившись, он спросил:

– Который теперь час?

Я ответил, что столько-то минут после полуночи. – Как вы думаете, гастрономические магазины еще открыты?

– Едва ли.

– Как это глупо! Я промолчал.

– Как это глупо! Сами хозяева лавок теряют. Вдруг вздумается кому-нибудь ночью купить вина, закусок, да все закрыто. Могли бы установить дежурства!

Я выразил мнение, что и служащим следует давать покой хотя бы ночью, на это офицер с удивлением возразил:

– А что они делают? От чего им отдыхать? Вы не знаете, какие это всё негодяи! Или, может быть, вы – либерал? Те всегда о разных проходимцах хлопочут.

Видя, что разговор принимает непредвиденный и нежелательный для меня характер, я просто посоветовала молодому офицеру отправиться в ресторан, где он всегда сможет достать закуски, а при известной протекции и не откупоренные бутылки.

– Вы правы… Как мне самому не пришло этого в голову, – отвечал он, быстро сбегая вниз и, спустившись уже марша два, крикнул мне: – Да вы не к Тамаре Панкратьевне идете?

– Вы угадали.

– Тогда позвольте вам представиться: Штоль, Федор Николаевич.

Я, со своей стороны, тоже себя назвал и проследовал наверх к своей знакомой, где вечер был уже, как говорится, во всем разгаре. У Тамары Панкратьевны Сырцовой дам почти не бывало, да и мужской состав менялся чуть не каждую неделю, так что почти всегда можно было ожидать увидеть что-либо новое и непредвиденное. Впрочем, на этот раз развлечение было менее непредвиденным, так как в коротких пригласительных записках она уже оповестила знакомых, что у нее имеет быть сеанс факира, и что факир будто бы самый настоящий, демонстрировался на гинекологических курсах и имеет патент.

Этот чудодей оказался огромным рябым детиной из поляков в длинном сюртуке, видом похожий не то на заговорщика, не то на шулера. Опыты его состояли в том, что он прокалывал желающим руки, уши, и не только никакой крови не шло, но и знака не оставалось. Потом он сам себя колол в волосатую грудь, причем кровь текла, как из барана, между тем как на коже не оставалось ни одной царапины. Мог он также желающим зашивать рты, но от этого присутствующие уклонились. Все это довольно скоро наскучило, и факира усадили в маленькую столовую за рябиновку, а сами стали развлекаться своими средствами, кто чем попало. Вероятно, в благодарность за угощение, факир снова вышел на середину комнаты и только что принялся, расстегнув рубаху, опять себя полосовать, как вдруг его руку схватила чья-то другая трепетная рука, и необыкновенно взволнованный голос произнес: – Остановитесь! Остановитесь! Как вы, интеллигентные люди, можете на это смотреть? Ведь из него же хлещет кровь! И ты, Тамара, хороша!.. Ты, ведь, женщина…

Этим, не в меру чувствительным зрителем оказался не кто иной, как тот же подпоручик Штоль, с которым я познакомился на лестнице. Его скоро успокоили и отвели за ту же рябиновку, за которую вместе с ним принялся и поляк. Но, по-видимому, спокойное времяпрепровождение было не по душе Федору Николаевичу, потому что поминутно слышался его петушиный, срывающийся голос, который требовал то чтобы все танцевали, то чтобы ему пели «Не плачь, дитя, не плачь, напрасно» то, чтобы поскорее раскупоривали принесенные им закуски, то чтобы хозяйка садилась с ним рядом; вообще, он оказался посетителем очень неспокойным и с большими претензиями, причем эти свои претензии имел обыкновение выражать таким требовательным и жалобным голосом, что, казалось, не удовлетвори их, так подпоручик начнет не то плакать, не то драться или то другое вместе.

Наконец, дошла очередь и до меня. Отыскав меня в углу, Федор Николаевич очень требовательно стал объяснять, что я ему очень понравился, что ему приятно встретить порядочного человека среди шушеры. Все сводилось как-то к тому, что он, Штоль, сегодня должен ехать ко мне ночевать. Быстро сообразив в уме все удобства и неудобства этого предприятия, я ответил, что, конечно, в холостой квартире он никому не помешает, но что я не знаю, спокойно ли ему будет проводить ночь на коротенькой кабинетной кушетке. Господин Штоль, казалось, меня уже не слушал, а начал на свой страх, без всякого аккомпанемента, петь: «Не плачь, дитя!» Времяпрепровождение становилось все более и более шумным и менее целесообразным, так что я, отыскав шапку и потихоньку простившись с хозяйкой, хотел уже уходить.

– А где же Штоль? Он хотел ехать со мною? – Он заснул у меня в кабинете. Его не добудиться.

Поезжайте уже один.

– Да ведь я нисколько не гонюсь, чтобы он ехал ко мне. Я только боюсь, чтобы он не обиделся. Он, кажется, очень обидчивый молодой человек.

– Ничего… Да, впрочем, пойдемте, побудим его еще раз. Я только не знаю, как вы повезете мертвое тело?

– Разве он так напился?

– Да, он очень быстро пьянеет, – сказала хозяйка, проводя меня в узенькую комнату.

На кожаном диване лежал навзничь господин Штоль и спал детским сном. Мундир был расстегнут, и через открытую рубашку был виден маленький крестик на очень белой груди. Лицо и во сне сохраняло обиженное, капризное и требовательное выражение. Тамара Панкратьевна тормошила его за рукава, окликнула несколько раз, но так как это оказалось бесполезным, то я отправился один, поручив хозяйке сказать, что перед отъездом я Штоля искал и будил, потому что мне не хотелось попусту обижать этого не в меру обидчивого мальчика.

II.

На следующий день, часа в три, ко мне явился, очевидно, с визитом, мой новый знакомый, вымытый, выбритый и напудренный. Не поспел он переступить порог, как заявил:

– Я у вас пробуду, сколько захочу! Хорошо?

Вижу, что милый гость не стесняется и отвечаю ему тоже свободно:

– Мне ваша откровенность нравится, только уже откровенность за откровенность: раз вы у меня будете сидеть сколько угодно, то вы позволите и мне при вас заниматься чем мне угодно, или, вернее сказать, чем мне нужно заниматься.

– Пожалуйста! – отвечает. – Я вам мешать не буду. – Сам открыл шкап, сам книгу взял и уселся в кресло.

– Вы, – спрашивает, – где завтракаете?

– Я завтракаю дома… Только я уже позавтракал… А что?

– Может, вы меня покормите?

– Отчего же? Вон, над вашей головой звонок… Позвоните три раза, и вам девушка все устроит, ее зовут Машей… Распоряжайтесь сами.

Он так и сделал… Ласково поговорил с горничной, тихонько позавтракал один в столовой, вернулся, поблагодарил меня и снова сел с книгой. Все это было несколько странно, но просто и скорее мило.

– Так я автомобиль отпущу.

– А вы приехали на таксе? Чего же вы раньше не отпустили?

– Нет, я приехал на автомобиле моей матери.

– Что же, она состоятельная – ваша матушка? – Еще бы ей не быть богатой!.. Вы не знаете, какая это подлая женщина!

«Вот это уже, – думаю, – не особенно хорошо: незнакомому человеку так ругать свою мать», и спрашиваю:

– Вы, очевидно, не очень ладите с нею?

– Какое!.. Каждый день скандал, а то и до драки доходит.

– Так зачем же вы с ней живете, если у вас характеры так не сходятся?

– Мне ее жалко.

– Это, конечно, делает вам честь.

Гость мой ничего не ответил на мое замечание, а я, подумав, что не мое дело вмешиваться в семейные истории незнакомого мне подпоручика, его не расспрашивал. Автомобиль он отпустил и снова сел за книгу. Но и писатели ему чем-то не угодили: посмотрит одну книгу, другую, отложит их в сторону и все бранится. Тот глуп, а тот вульгарен. Кто ломается, кто несносен.

«Вот, – думаю, – какой строгий критик, никто не него не угодит!»

Наконец, добрался до какого-то французского тома исторического исследования и успокоился. Так прошло еще часа два. Пора было думать и об обеде.

– Вы не откажетесь со мной отобедать? – спросил.

Никакого ответа.

Я повторил еще раз свое предложение с тем же результатом. Наконец, встав и подойдя к креслу, где сидел Федор Николаевич, я увидел, что последний крепко спал, а книжка развернута на пятой странице. Кое-как его разбудил. Он очень извинялся, что так долго засиделся, но обедать остался и даже просидел весь вечер.

Одно мне показалось странным, что когда мне позвонили по телефону, чтобы справиться, не у меня ли находится прикомандированный к такому-то полку подпоручик Федор Николаевич Штоль, то этот самый господин Штоль очень перепугался и просил меня ответить, что не только никакого Штоля здесь нет, но что такового я даже не знаю. Я охотно исполнил его просьбу, тем более, что в таком ответе почти не было лжи. Мой гость, между тем, становился все грустнее и грустнее, а когда пробила полночь, то проговорил совсем робко:

– Я, конечно, могу показаться вам назойливым, но видите ли, в чем дело: мне не совсем здоровится, а ехать домой далеко; вы меня вчера все равно приглашали ночевать, так не могу ли я вашим приглашением воспользоваться сегодня? Вы меня этим очень обяжете.

– Охотно, охотно, Федор Николаевич, вот на этой кушетке и расположитесь. Только, если вы ляжете рано, позвольте мне часов до двух заниматься в той же комнате. Вам свет не будет мешать?

– Ах, пожалуйста. Я даже вас попрошу совсем не тушить огня, потому что, – добавил он, как бы стесняясь, – я в темноте боюсь спать.

«Что, – думаю, – за оказия? Военный человек, а в темноте спать боится».

Устроил гостя на покой и снова взялся за перо, только вдруг слышу тихие всхлипывания, которые становились все громче и громче, и, наконец, совсем расплакался мой подпоручик.

– Что с вами, Федор Николаевич? Вам нездоровится? Полноте, нельзя же так огорчаться взрослому мужчине! Не несчастье же какое-нибудь у вас в самом деле.

Гость мой выпил воды, немного пришел в себя и, по-видимому, успокоился. Но все-таки видно было, что ни о работе, ни о сне часа на два мне нечего было и думать. Отчасти чтобы скоротать время, отчасти чтобы лучше узнать этот заинтересовавший меня продукт нашего века, я попросил Штоля рассказать, если не всю свою жизнь, то, по крайней мере, кто он, откуда родом. Просьбу мою он охотно исполнил. Еще более удивительно было, что повесть его жизни была передана достаточно связно и толково, так что в ее транскрипции я упраздняю только мои вставки и реплики, которые к делу особенного касательства не имели.

III.

Федор Николаевич происходил из богатой, но обедневшей немецкой семьи. Родители уже очень преклонных лет всячески баловали Федю и парили в рукаве до того, что, не говоря уже о том, что о каком-либо пансионерстве не могло быть и речи, но и в корпус его посылали до пятнадцати лет с нянькой. Полное довольство дома, свои лошади, большой штат прислуги, никаких отказов, – казались теперь Штолю каким-то потерянным раем. Мальчиком он был скромным, благовоспитанным, ласковым и крайне миловидным. Любимыми его занятиями было участие в любительских спектаклях, игра на разных кустарных инструментах, вроде балалайки, и пение на клиросе. Товарищи и начальство очень любили Федю Штоля за тихий нрав и привлекательную, несколько по-немецки, внешность. Особенною же привязанностью к нему отличались два кадета, связанные между собою самою тесною дружбою. Кроме того, они были религиозны тою религиозностью, при которой точно зачитываешься Достоевским. Такие мальчики были тогда не редкость и почему-то особенно среди воспитанников военно-учебных заведений. Хотя Штоль был тоже юношей благочестивым и даже пел на клиросе, но он был совершенно лишен болезненной религиозности своих друзей, которые нашли, что мир во зле лежит и что они очень грешные и недостойные люди. Все это было вполне понятно у совестливых юношей на переломе к зрелости, немного по-детски и недостаточно продуманно, но очень искренно и подлинно.

У Феди это не входило не только в глубь мысли, но и в сердце: находилось лишь на поверхности, а соответствие с друзьями выражалось лишь тем, что он усерднее молился за всенощными, которых не пропускал в качестве певчего, да задумчиво слушал, как те двое страстно, горько и туманно говорили о «зле мира». Все три мальчика были очень воздержанны, и ни о каких флиртах, не говоря уже о чем-нибудь другом, не было и помина. Но как ни дружил Штоль со «святошами», как прозвали в корпусе благочестивых молодых людей, в душу себе он их не взял, как и они его, что обнаружилось самым печальным и непоправимым образом. Случилось это как раз накануне Михайлова дня, именин одного из приятелей. Вернувшись с занятий и прощаясь со Штолем, которого, как и всегда, ждала маленькая пролетка, чтобы отвезти домой, они особенно нежно поцеловались.

– Прощай, Федя.

– Прощайте. Да, ведь, завтра же увидимся!

– Вероятно. Только скоро мы собираемся уехать.

– Куда же вы среди учебного года уедете и почему мне ничего не сказали?

– Нам дали отпуск. А тебя не хотели раньше времени огорчать.

– Все равно, пришлось, вот, сказать!

– Пришлось, – отвечают, и всё что-то мнутся. Штоль попенял им еще, что до последней минуты они скрывали от него свои планы, приложился к козырьку и покатил к Дворцовому мосту, а на следующее утро узнал, что оба его приятеля в ту ночь, 7-го ноября, застрелились.

В корпусе был невероятный переполох, и хотя занятия не прекратились, но никто ничего не слушал, а только говорили об этих двух смертях. Никто не мог взять в толк, с чего это они покончили с собой, бывши на таком хорошем счету и такого скромного нрава.

В числе писем, оставленных юными самоубийцами, было одно, адресованное и к Феде Штолю, где они оба вместе писали, что, вот, они ясно видят, как мир зол и грешен, чувствуют себя слабыми как раз на том пороге, где их чистоте и честности предстоят большие испытания; что они знают, какой это большой грех, но что иначе устроиться никак немогут; что они чувствуют, что скоро могут сделаться такими же грязными и презренными людьми, как и все, а перенести этого не в состоянии, – «потому мы и идем, обнявшись, к Всевышнему такими, какими он нас создал, честными и добрыми, а грех наш пусть наказывается; лучше адское мучение, чем здесь, на земле, презрение и отвращение к самому себе».

Конечно, молодые люди рассуждали неправильно и легковесно, придавая мелким вещам слишком большую важность, но все это было очень искренно, трогательно и молодо. Федя над письмом поплакал, в чем были его приятели правы, в чем неправы, не понял, и, конечно, понемногу забыл их. Все на свете забывается, а особенно в такие молодые годы.

Затем все шло приблизительно по-старому, только маленькая пролетка не каждый день отвозила Штоля в корпус, а лишь со субботам приезжала за ним в училище, как вдруг у него умерла мать. Особенно удивительного в этом ничего не было, так как она была почтенного возраста, а удивительное ждало Федю дома. Вернувшись с кладбища, отец пригласил его в кабинет и, замкнув дверь на ключ, сказал:

– Вот, что я должен тебе сказать, Федор, при жизни моей покойной жены я не хотел этого говорить, да и ты был слишком мал, теперь же ты вырос и можешь все понять, может быть, тебе даже легче будет перенести это утрату. Дело в том, что покойная была тебе вовсе не матерью.

– Не матерью! – воскликнул, побледнев, Федор.

– Успокойся, – ты совершенно законное дитя и носишь по праву фамилию Штоль, покойная была тебе бабушкой.

– А вы, папа?

– Я тебе дед, конечно… Отец твоего отца. Как видишь, дело очень мало меняется.

– Но где же мой отец и мать и кто они? – Отец твой умер, когда тебе было только полгода, а мать твоя – Цезарина Альбиновна, – продолжал старик с запинкой.

– Как? Цезарка, – она моя мать? Папа, я не хочу этого! – воскликнул кадет и залился слезами. И как только он вспомнил облик Цезарины Альбиновны, и Цезарки, так слезы с новой силой катились из его глаз.

Цезарина Альбиновна появилась на их горизонте лет пять тому назад, считалась какой-то дальней родственницей, и Федя привык смотреть на нее как на приживалку. Никакого голоса крови в нем не говорило, и он терпеть не мог эту молчаливую, ласковую женщину всегда в черном. «Подлиза», «подхалимка», «полячка», «цезарка» – это всё были прозвища, придуманные им. Когда он был еще мальчиком, не было такой шутки, которую он не готов был бы исполнить по отношению к своей матери. Теперь чувство досады и раскаяния так его расстроили, что он, отерев слезы, сказал отцу, теперь уже деду:

– Но я вас все-таки буду называть папой и останусь жить у вас.

– Это, конечно, дитя. Никто тебя не гонит. А теперь я пойду к себе, усну, я очень устал.

В столовой Цезарина Альбиновна тихо раскладывала ножи перед приборами, когда туда вошел Федор.

– Мама, – сказал он, с трудом выговаривая буквы, – я очень виноват перед вами, но я ничего не знал.

Цезарка опустилась на стул и, перекрестившись польским крестом, воскликнула:

– Боже мой! Боже мой! Если вы, Федор Николаевич, узнаете, как я виновата перед вами, вы, может быть, не захотите сказать мне «мама».

– Но что же вы могли сделать? Изменить моему отцу? Так, ведь, он же умер, когда вам было лет 18.

– Не оправдывай меня, не оправдывай! Я очень гадкая, и твои родные поступали правильно, когда меня гнали и не пускали к себе. Я на коленях вымолила, чтобы мне позволили приходить смотреть на тебя.

– Не вспоминайте! Не растравляйте моего сердца… Вы, бедная мама, приходили смотреть на меня, а я смеялся над вами, грубил, давал разные прозвища. Отчего мне раньше всего не сказали?

– Это так было нужно, дитя! Ты ничего не понял бы, а останься ты со мною, какие примеры ты видел бы? А теперь, по крайней мере, ты вырос в довольстве и холе.

– А вы к тому же и бедствовали?

– Я не бедствовала, – ответила Цезарина смущенно, – но, ведь, это все не мое, а это нехорошо и совсем не легко.

– Теперь, мама, я буду жить с вами.

– Не надо, Федя! От тебя тогда все отступятся.

– А мне на них наплевать. Мне бабушка оставила часть денег, это я знаю, вот мы на них и будем с вами жить. Потом я выйду в офицеры, еще лучше будет.

– Ах, сын мой, сын мой! Хорошо бы это было!

– Да так и будет.

Цазарина ничего не отвечала, а только, подняв узкие, слегка подведенные глаза к потолку, неловко привлекла к себе обретенного сына, и так они просидели молча, пока не настало время обедать.

IV.

Действительно, поведение Цезарины Альбиновны могло показаться предосудительным не только фединым родственникам, тем более, что оно началось еще при жизни покойного мужа и едва ли не было причиной его смерти. Это происходило от необычайного легкомыслия молодой польки, какой-то головной распущенности и непоседливости, причем все эти три качества, обыкновенно связанные с веселостью, у Цезарины Альбиновны имели совершенно противоположный характер: она искала в своих переживаниях чаще всего моментов меланхолических, патетических и даже трагических. Как известно, для всякой трагедии нужны, по крайней мере, три лица, и эти персонажи всегда были налицо в историях Цезарины. Тайны, ревность, измены, скрывание, истерические сцены были именно тем, что ей нравилось. Притом она любила все окрашивать в героические цвета и, преувеличивая их оценку, часто оказывалась в смешных и глупых положениях. К ее чести нужно сказать, что она до некоторой степени сознавала, что другим ее поведение и образ жизни могут показаться предосудительными и довольно несносными. Знала, очевидно, она и федину родню, когда говорила, что от него отступятся, раз он поселится с нею. Отступиться не отступились, но на его благородный порыв посмотрели косо, а когда через полгода его дед женился на нестарой еще дальней племяннице, дело пошло еще хуже, так что почти раззнакомились с молодым Штолем и его матерью, которую не переставали называть Цезаркой. Даже Федю стали звать «Цезаркин рыцарь», хотя в поступке молодого человека, как вы сами видите, ничего предосудительного и смешного не было. Цезарина не оставалась в долгу и со своей стороны тоже разводила про родню покойного мужа всякие были и небылицы, так что отношения становились всё хуже и, наконец, не то, что порвались, а просто прекратились естественным манером.

Бабушкины деньги Штоль, действительно, получил, хотя и уверял, что ему чего-то там не додали, и передал их матери. Цезарина нежно поцеловала сына, купила место в Сестрорецке и начала строить дачу, чтобы жить там и зимою, а часть денег пустила на биржу, уверяя, что играет удачно и этим живет. Сын не входил в расследование, правду ли говорит новоявленная мамаша, а жил с нею, ни о чем не рассуждая и особенно ни о чем не заботясь, так как Цезарка давала ему достаточно карманных денег. Конечно, уход был не тот, что у деда, но довольство почти такое же. Федя был не маленький и, конечно, понимал, что бритый господин, дававший матери биржевые советы и ласкавший ее сына всяческими подарками и вниманием, был ее содержателем и любовником, – но ему не совсем ясно представлялось, какую роль играли молодые люди, иногда его сверстники, которые все время толкались у них в квартире и очень часто менялись. Наконец, и это ему стало ясным.

К нему иногда заходил один из его товарищей, с которым он не был особенно дружен, а водился потому, что тот был добрый малый и их близкий сосед по кварталу. Этот юнкер как-то привился у Штолей, случалось, завтракал, обедал, занимал у Феди рублей по пяти, – вот и все.

Однажды, сидя в сумерках у окна, Штоль слышал, как этот его товарищ разговаривал с другим довольно громко. По-видимому, показывал какие-то часы, потому что другой спрашивал:

– Откуда у тебя, Яша, такие шикарные часы, неужели сам купил?

– Вот дурак-то! Станем мы при нашей наружности сами себе часы покупать!

– Кто же тебе их подарил?

– В том-то и вопрос: кто!

– Неужели женщина?

– Да еще какая женщина – первый сорт! – и потом добавил, не смущаясь, со всею простотою и ясностью, как отпечатал:

– Эти часы подарила мне Цезарина Альбиновна Штоль.

– Та Цезарина, что браслет Фролову купила?

– Она самая.

– За что же она тебе-то часы подарила?

– За мои достоинства.

– Вот форсило несчастный! Да какие же у тебя достоинства?

– Какие? Именно те, которые женщинам в мужчине больше всего нравятся.

Федя сорвался от окна, и быстро подойдя к говорящим, сказал своим петушиным голосом:

– Вы не смеете так говорить о моей матери! – Те несколько опешили, а потом возразили:

– Да что же мы говорили?

– Вы сами знаете, что.

– Что Цезарина Альбиновна мне часы подарила?

– Хотя бы и это.

– Так, ведь, это правда!

– В таком случае ты – подлец.

– От такого слышу.

Сцена сделалась глуповатой тем более, что подоспевшие товарищи не сдерживали улыбок, а некоторые уже громко смеялись.

– Об этом вы будете говорить не со мной, а с моими друзьями! – сказал Федя и ушел.

Найдя двух своих приятелей, он вместе с ними стал изыскивать возможность, как устроить негласную дуэль.

Эта история не осталась тайной. На следующее утро Федю призвали в кабинет начальника, который с ним повел такую беседу:

– У вас вчера вышла история с таким-то? – и он назвал юнкера, который хвастался часами.

– Так точно, ваше высокородие! Но, ведь, он оскорбил при мне женщину, и притом мою мать.

– Мне все известно, дитя мое! Я вполне понимаю ваше негодование, но истории все-таки затевать не следует. Во-первых, потому, что я никаких историй не допущу: вы еще покуда ученик, нижний чин, суда чести между вами быть не может. А, во-вторых, вы позволите говорить с вами откровенно?

– Пожалуйста! – ответил Штоль, не зная, куда клонит полковник.

– Вы только на меня не обижайтесь. Ваш товарищ поступил, конечно, не галантно и совсем не как военный, который такими делами не должен хвастаться. Но должен вам сказать, что вы совершенно не застрахованы, что завтра один, другой, третий, каждый не скажет вам того же самого.

– Разве эта история так известна?

– Эта история, может быть, и не так известна, но каждый вам расскажет свою историю, такую же. Я не осуждаю вашей матушки, но это – так. Раз вы с ней помирились и живете вместе, вам нужно с этим считаться, потому что кипятиться и выказывать свое благородство в данном случае совершенно бесполезно и всем покажется смешной глупостью.

Федя поблагодарил начальника и не помнил, как вышел. Товарищи были тактичны и не приставали к нему с расспросами, а тот, который говорил про часы, довел свою любезность даже до того, что когда у него при Штоле кто-либо спрашивал, «который час!», он всегда ссылался на то, что часов у него нет.

В училище история забылась, но зато какая сцена в трагическом вкусе Цезарины Альбиновны произошла, когда ее сын, вернувшись в субботу домой, стал с ней объясняться! Вся гамма патетизма была перебрана, начиная от бурного раскаяния и нежных слез вплоть до неистовых воплей и метания тарелок. Оба партнера почти на сутки слегли в постель, но Цезарина Альбиновна чувствовала некоторое удовлетворение при воспоминании, что это концертное <соло?> было разыграно на славу. У Феди же на одну минуту промелькнула мысль о тех двух прежних его товарищах, которые, обнявшись, предстали перед престолом Всевышнего. Но он их примеру не последовал, а, наоборот, даже остался жить с матерью, махнув, как казалось, на всё рукой. И только несколько месяцев спустя всё это вспомнил у меня на кабинетной кушетке.

Очевидно, что хотя голос крови в нем и молчал, когда он, бегая в кадетской курточке, называл собственную мать подлизой, но близкое родство с патетической полькой давало себя знать, потому что его рассказ, сам по себе уже достаточно драматичный и трогательный, был передан не без некоторой чувствительной аффектации.

V.

Проснувшись на следующее утро, я уже не застал следа вчерашнего ночлежника. Подушка и одеяло были аккуратно свернуты, а сам гость исчез. Я этому не очень удивился, зная, что у моего знакомого нравы и привычки оригинальны, а потом и думать о нем забыл. Но часа через три опять пришлось о нем вспомнить, потому что раздался звонок, и девушка сказала, что меня желает видеть какой-то офицер. Кроме Штоля, у меня знакомых офицеров не было, но оказалось, что это был не он, хотя и того же полка.

– Чем могу служить? – поинтересовался я. – Прошу садиться.

А он топчется и спрашивает:

– Вы, – говорит, – такой-то… – и называет мое имя.

– Да, я самый! – отвечаю. Офицер продолжает:

– Так это у вас живет Федор Николаевич Штоль?

– Как живет? Я с ним только третьего дня познакомился, а вчера он был у меня в гостях. Объясните, пожалуйста, в чем дело? Почему вы думаете, что ваш товарищ живет у меня?

Тогда офицер сел и объяснил подробнее.

– Я об этом узнал у Тамары Панкратьевны, она его большой друг и всегда знает, где Штоль находится, а знать это очень нелегко, особенно теперь, когда он в бегах.

– В каких бегах?

– Да в самых обыкновенных. Отлучился из полка без всякого рапорта, и неизвестно, где пребывает пятую неделю. Теперь, когда он приедет к вам, уговорите его вернуться в полк. Конечно, его сейчас же отправят в комендантское, а то будет хуже:

– Так, ведь, он меня не послушается! Раз своих друзей не слушает, так уж постороннего и подавно.

– Нет, он посторонних больше стесняется.

– А вы сами теперь свободны?

– Да. А что?

– Так позавтракайте со мной и подождите: может, Штоль придет при вас, вот вместе и поговорим.

Товарищ Штоля мне показался совсем простым, такой румяный, круглолицый и все краснел. От завтрака он не отказался, и я хотел уже позвонить, чтобы сделать распоряжение, как вдруг без звонка вошла горничная и сказала, что пришел шофер и спрашивает плату за вчерашний автомобиль.

– За какой автомобиль? Да я с самых дядиных похорон и на автомобилях-то не ездил.

Тут девушка меня надоумила, что, может быть, господин Штоль не заплатили.

– Какие глупости! – возразил я, – он приехал на своем автомобиле, да и с какой стати он дал бы мое имя?

– Извините, что я вмешиваюсь, – сказал офицер, – но у Феди Штоля никакого автомобиля нет.

– Да не у него, а у его матери.

Но офицер настаивает, что и у матери Штоля никакого автомобиля нет, а что не заплатить шоферу и послать его по чужому адресу, это с Федором Николаевичем случается. Шофера я отпустил, а сам, севши с офицером за завтрак, попросил его сообщить подробнее, что он знает о своем товарище, ночной рассказ которого так меня заинтересовал.

VI.

Сведения, данные мне румяным офицером, дополнили повесть Штоля, осветив несколько иначе некоторые ее эпизоды. Главным же образом, они пролили свет на характер самого Федора Николаевича, делая его более правдоподобным и подчиненным какой-то логике. Тут-то я узнал прозвание «Федя-Фанфарон» и почему оно было дано подпоручику Штолю. Впрочем, не трудно догадаться, за что дается человеку подобное прозвище, которое само в себе носит определение своих свойств, но в Феде это фанфаронство далеко не всегда вызывалось желанием обмануть или даже надуть человека, а происходило, вероятнее всего, от распущенности и несдержанной фантазии, чем опять приводило на память его родство с Цезаркой.

Его фанфаронство выказывалось по поводу всяких обстоятельств, значительных и незначительных, проявлялось неожиданно и далеко не всегда имело в виду выгоду или избежание невыгоды, как в случае с материнским автомобилем.

Вторым качеством поручика Штоля, которое я уже имел случай заметить и которое отлично совмещалось с фанфаронством, была его необычайная требовательность к другим и никакой к себе. Он воображал, что не только друзья, полюбившие его за что-нибудь, а, вообще, все люди, все учреждения, писатели, художники, встречные существуют только для него и должны существовать только для него и должны существовать так, как ему угодно и удобно, не иначе, а он сам ни для кого ничего делать не должен, даже для самого себя. Отсюда развилось нетерпеливое и нетерпимое критиканство, а также способность попадать в такие положения, где его непременно нужно было спасать, выручать и что-то с ним делать. Казалось бы, те превратности жизни, из которых я знал только малую часть, могли бы доказать Штолю всю несостоятельность и неудобство такого образа мыслей, но, вероятно, горбатого может исправить только могила, а по словам краснощекого офицера, искренно, по-видимому, расположенного к нашему несчастному герою, никак нельзя было представить, чтобы Федя Штоль сам о себе хлопотал, старался что-нибудь для себя сделать, нет, он только требовал, обижался и всех бранил, не исключая и тех, которые за него действовали. Это, конечно, могло бы показаться не очень красивым и всех от него отогнать, но, при всех этих отрицательных качествах, у Штоля была и доброта, известное благородство, какая-то сердечная ласковость, которые и влекли к нему именно добрых и хороших людей, а он имел какую-то способность отыскивать таких людей, необычайно скоро входить в их жизнь и еще быстрее куда-то исчезать.

Само собой разумеется, что кадетские времена, когда он слушал о «зле мира», а его товарищи сочли за более легкое нажать курок пистолета, чем сделаться, как все другие, – эти времена уже давно прошли, и в этом отношении по внешнему поведению Федор Николаевич ничем не отличался от прочих подпоручиков, только и в любовные истории, и в кутежи он вносил ту же требовательность, бесшабашность и фанфаронство, от чего все они кончались довольно печально. Или он сам вдруг пропадал, когда, казалось, ничто не указывало на близость катастрофы, или добрым людям, которых вокруг него оставалось еще достаточно, проходилось его вытаскивать, спасать и водворять до нового фортеля. Этим-то водворением, кажется, в настоящее время и был занят его круглолицый товарищ.

– Но как же с таким нравом и с такими привычками Федор Николаевич может быть на военной службе? – спросил я.

– Ах, уж и не говорите! Ведь он только прикомандирован к нашему полку и состоит на испытании, а так себя ведет, так себя ведет, как будто нарочно, чтобы офицеры отказались принять его в свою среду.

– А где же он прежде служил и почему переводится?

– Он служил где-то под Выборгом, но и оттуда постоянно убегал, хотя и говорит, что переводится в Петербург, чтобы жить с матерью, но боюсь, что и там он что-нибудь нашкодил, так что переводиться ему почти приходится.

– Но, ведь, он, кажется, живет со своей матушкой?

– А кто его знает, где он живет! Мы с ним вместе обмеблировали квартиру, вышло очень мило, я думал, что Федя успокоится, но через две недели пришлось опять извлекать его из какого-то вертепа.

– Я только удивляюсь, как находятся люди, которые все время возятся с этим Штолем!

– Так, ведь, он очень милый, когда не дурит: добрый и ласковый, он – совершенный ребенок.

Во время этого разговора раздался звонок и явилось милое дитя, отрок Федор. Вид у него был растерянный, и было заметно, что время проводил он не совсем душеспасительно.

– У вас есть что-нибудь поесть? – спросил он, озираясь.

– А вас тут ожидают, – говорю я.

– Кто же меня дожидает?

– А вот, войдите, так увидите.

Как только Штоль увидел своего приятеля, так весь зарей вспыхнул и проговорил:

– Андрюша! Как ты сюда попал?

– Я приехал, чтобы везти тебя в полк. Дело еще можно поправить.

– Так, ведь, меня же в комендантское пошлют?

– Обязательно. Но, ведь, лучше в комендантском посидеть, чем ждать, когда совсем выгонят.

Федор Николаевич, очевидно, с этим не согласился, стал резониться и завел какую-то волынку, что он службу бросит и не то будет продавать нефтяные прииски на Кавказе, которые будто бы подарил ему дядя, не то займется литературой и напишет мемуары Марии Антуанетты.

Андрюша все это выслушал и сказал:

– Отлично! Я против этого не спорю, отсиди в комендантском, выйди в отставку честь – честью и пиши на здоровье мемуары хотя бы Дрейфуса на Чертовом острове; однако, как друг, я тебе этого не советую.

– Отчего же ты мне этого не советуешь?

– Оттого, что и в полку-то, где все-таки тебя любят и относятся как к избалованному ребенку, ты держишься еле-еле, а на воле ты и совсем пропадешь.

– А я без свободы жить не могу.

– Так кто же стесняет твою свободу? Тебе только не позволяют делать глупостей, самому тебе вредных.

– Это не глупости, а серьезное коммерческое дело.

– Это, что ты из полка-то бегаешь, аквариумских лакеев шашкой бьешь и у девиц скрываешься?

– Это я делаю оттого, что я несчастный, и мать у меня не такая, какая мне нужна.

– Что же ты думаешь этим ее исправить?

– Отнюдь нет, но мне самому легче.

– Ты рассуждаешь, как в старину рассуждали пьяные купцы.

– Ну, и что же? Ну, и в старину! Ну, и пьяные купцы, если я так хочу.

– Что же тебе за охота дурацкого самодура строить?

– А вот что хочу, то и строю.

Видя, что разговор принимает какой-то несоответствующий характер, я вступился и говорю:

– По-моему, Федор Николаевич, ваш товарищ совершенно прав. Я вас совсем не отговариваю ни от продажи земель, подаренных вам дядюшкой, ни от того, чтобы вы занялись литературой, но для этого вовсе нет необходимости, чтобы вы покинули службу и, тем более, бросили какую-нибудь тень на свое имя.

– Так что же мне делать, если все люди хамы?

– Тем больше причин не подражать им.

– А разве я им подражаю?

– До некоторой степени, конечно!

Федор Николаевич ничего не ответил и принялся за оставшийся завтрак. Его товарищ молчал, молчал и я. Наконец, Штоль, как ни в чем не бывало, проговорил:

– А что, Андрюша, наши собаки-то живы?

– Ну, конечно. Что же им делается?

– И не разучились через хлыст скакать?

– Нет, без тебя Федор их учил.

Бросив салфетку на стол, Федор Николаевич откинулся и сказал решительно:

– Ну, хорошо, быть по-вашему. В комендантское я сяду, но, если меня там продержат больше десяти дней, то оттуда сбегу. Так вы и знайте.

– Да больше десяти дней не продержат.

– Да уже все равно там, продержат, не продержат, больше этого срока там не останусь, вот мое последнее слово, а теперь разрешите мне пойти умыться.

– Отчего Федор Николаевич так боится комендантского, – спросил я, когда Штоль вышел за двери. – Разве там так нехорошо?

– Особенно хорошего, конечно, мало. Да Федя вовсе и не так боится. Вот если бы он был вольноопределяющимся, да его отправили в дисциплинарный батальон, это было бы другое дело. У нас летом был такой случай: один молодой человек из страху перед этим наказанием даже застрелился.

– Может ли это быть? – спросил я, – ведь, не пытают же в этом батальоне? Как же можно из какого-то страха лишать себя жизни?

– Конечно, не пытают, а вот, случился такой случай. Иногда, ведь бывает, что из-за карточных долгов стреляются.

– Да, но там вопрос чести, хотя бы ложно понятой, а тут все дело в самолюбии, да и то самом примитивном.

– Ах, самолюбие… Вы не можете себе представить, как оно иногда вредит.

– Да, вредит оно часто и почти всегда уменьшает человеческое счастье.

Лицо фединого товарища на минуту затуманилось, будто он вспомнил еще какой-нибудь случай из жизни, но он ничего не поспел сказать, потому что в эту минуту вошел уже умывшийся Штоль.

– Ну, Андрюша, едем! Ехать, так ехать.

VII.

VIII.

Я долгое время не видел Федора Николаевича и, вообще, не приходил с ним в близкое соприкосновение, а сама судьба так устроила, что время от времени до меня доходили о нем вести, или он сам выплывал на поверхность житейского моря, как будто специально для того, чтобы я мог проследить какую-то целесообразность в его жизни, богатой приключениями.

В первые дни эти сведения доставляла Тамара Панкратьевна, причем сама, будучи женщиной не лишенной фантазии, окрашивала эти рассказы в какие-то гиперболические колера. По ее словам, Штоль из-под ареста бежал как-то очень романтично, чуть ли не на связанных простынях, опять был водворен туда же, успев в промежуток между арестами поссориться не только со всеми своими родными, но и с круглолицым другом. Так как, кроме того, он пьянствовал и дебоширил, то не оставалось почти никакой надежды на то, чтобы он остался в полку, к которому был прикомандирован.

Слухи о нефтяных землях Федя усиленно поддерживал, и Тамара Панкратьевна даже как-то этому верила. Не обладая подобным доверием, я только удивлялся, зачем человек так сам себя топит. Но вскоре эти сведения прекратились, так как Тамара Панкратьевна сама куда-то пропала.

В эту зиму я должен был съездить в Москву. Первое знакомое лицо, которое я встретил, подъезжая к гостинице, была как раз госпожа Сырцова. Она выходила одна из подъезда той же гостиницы и слегка задержалась, торгуя извозчика.

– Боже мой! Кого я вижу! – воскликнула она. – Как вы сюда попали?

– Я-то попал самым естественным образом, а вот вы, Тамара Панкратьевна, пропали совсем с нашего горизонта, как дым от лица огня.

– Ах, это целая история! – сказала она, садясь на извозчика и, уже отъехав сажени три, обернулась и закричала: – я, ведь, здесь со Штолем… помните Федю Фанфарона?

Еще бы мне его не помнить! Хотя, конечно, постоянно в уме я его не держал, но и не выпускал из памяти. Случаю было угодно поселить моих знакомых не только в одной со мною гостинице, но даже и в том же коридоре. Гостиница эта, имевшая прежде репутацию одной из первых в Москве, теперь была сплошь населена авантюристами, аферистами и всякого рода прожектерами, а верхний этаж был отведен под приезжих нестрогих дам высшей марки, что, конечно, если имеет удобства, то слишком специальные. Я уже и сам был не рад, что остановился в этом учреждении, видя, как изменилось она за 6 лет моего отсутствия, но соседство Тамары Панкратьевны, а особенно Штоля, обещало дать мне такую интересную пищу для наблюдений и соображений, что с лихвою покрывало разные другие неудобства.

Штоля я нашел в читальне, где он ожидал Тамару Панкратьевну, чтобы спуститься вниз к обеду. Был он еще в офицерской форме, но по опухшему, растерянному лицу было видно, что рассказы Тамары Панкратьевна были уже не так преувеличены. Он стоял, низко наклонившись над столом, на котором был развернут широкий газетный лист. Не знаю почему, но его поза и особенно светлые волосы, ровно подбритые по американской моде у затылка, пробудили во мне нежную жалость, и подпоручик Штоль показался мне совсем маленьким, заброшенным ребенком, которого может обидеть всякий. Я его не особенно расспрашивал потому, что на первые мои вопросы отвечал он уклончиво и все сводил разговор на пустяки, а, в конце концов, раскричался на читального мальчика и управляющего, зачем из зала унесли иллюстрированный номер английского журнала. Номер этот оказался у него же в комнате; тогда Федор Николаевич стал рассуждать на ту тему, что как, мол, нехорошо и нетактично со стороны администрации гостиницы не позволять уносить газеты каждому жильцу.

«Ну, думаю, милый друг, не очень-то ты изменился», и пошел, было, обедать, но Штоль стал меня уговаривать, чтобы я пообедал с ними и подождал Тамару Панкратьевну.

Я согласился, но потом несколько пожалел, потому что, очевидно, между ними были какие-то нелады: дама была нервна и, казалось, не то только что плакала, не то собиралась заплакать, а Федя Штоль грубил, придирался к лакеям и всячески фанфаронил. В конце концов, подписал счет, уверяя, что завтра получит от тамбовского управляюшего деньги. Пропустив вперед Тамару, я взял тихонько Штоля за локоть и спросил:

– У вас вышли все деньги, Федор Николаевич, что вы счета подписываете?

– Да, представьте, какой случай! Но мне завтра непременно пришлют из Тамбова.

– Ну, вот, и прекрасно… А то я хотел вам предложить занять у меня немного.

– Я был бы вам очень признателен.

– Да уже не стоит, раз вам завтра пришлют.

– Это, конечно, но если случится какая-либо задержка… У нас почта, вы сами знаете какая ужасная, то уже позвольте обратиться к вам.

– К вашим услугам, – сказал я и откланялся.

Так как я приехал в Москву по делам и уже, конечно, не для того, чтобы наблюдать за судьбой Штоля, то, разумеется, и распределял свое время как мне было удобнее, и в гостинице бывал очень редко. Впрочем, кажется, и мои петербургские знакомцы не были домоседами, они всегда отсутствовали. Почти каждую ночь я слышал, как по коридору часа в 4, а то и в 5 возвращались Федя и Тамара.

Однажды, когда я спускался с лестницы, мне встретилась Тамара Панкратьевна, которая почему-то шла пешком, не пользуясь лифтом.

– Вот вы как долго загостились в Москве, – говорю я ей.

– Да, – отвечает, – долго.

Госпожа Сырцова за эти несколько дней заметно изменилась: движения ее, всегда бывшие живыми, стали как-то чрезмерно беспокойны. Глаза приобрели пущий блеск и даже маленький носик как бы заострился.

– Что же вы здесь делаете?

– Я? Ничего. Живу, как видите.

Разговор оборвался. Тем не менее, мы продолжали стоять. Наконец, уже просто так, чтобы что-нибудь сказать своей неразговорчивой собеседнице, я спросил:

– Что же, Федор Николаевич получил, очевидно, свои деньги из Тамбова?

Тамара Панкратьевна встрепенулась:

– Какие деньги? Из какого Тамбова?

«Что же это, – думаю, – она ничего не знает. Живет с человеком столько времени почти в одной комнате, а о делах его совершенно неизвестна, – не хватает только, чтобы спросила: какой Федор Николаевич?»

– Да, Федор Николаевич как-то говорил мне, что ожидает денежную посылку из тамбовского имения.

Она, кажется, наконец, взяла в толк мои слова, потому что, улыбнувшись и махнув рукой, ответила:

– Это все пустое. Никаких денег у Феди в Тамбове нет.

– Так как же вы обходитесь?

– А вот, так и обходимся. Еще вы не знаете, на что мы способны.

Она говорила совершенно серьезно, но с какой-то нехорошей серьезностью, так что я, желая обратить ее слова в шутку, сказал:

– Я никогда и не сомневался, Тамара Панкратьевна, что вы способны на всякий смелый, прекрасный, великодушный поступок.

Да, да… На прекрасный и великодушный… И, ах, какой смелой!

И с этими словами стала быстро подыматься в следующий этаж. Эта сцена и краткий диалог произвели на меня тягостное и неприятное впечатление, от которого я не мог избавиться в продолжение всего дня и который так во всей сохранности и принес обратно в гостиницу.

Лег я рано и тотчас же глубоко заснул, как вдруг был разбужен легким стуком в дверь и какою-то беготней по коридору. Меня будил отельный слуга, сообщивший, что в номере, занимаемом Штолями, произошло большое несчастье. Покуда мы проходили несколько сажен, отделявших мою дверь от комнаты, где жил Федор Николаевич, я узнал, что мои знакомые в эту ночь оба пробовали застрелиться: барыня, мол, убилась наповал, а барин жив и невредим.

«Неужели, – подумал я, – это и есть тот великодушный, прекрасный и, ах, какой смелый поступок, о котором твердила мне несчастная Тамара Панкратьевна?» Но, как бы там ни было, одно было несомненно, что госпожа Сырцова застрелилась очень метко, чего совсем нельзя было сказать про подпоручика Штоля, который, если и был убит, то, во всяком случае, не пулей.

Тамара Панкратьевна лежала спокойно на кровати. Лицо ее было не тронуто, так как она стрелялась в сердце; Федор же Николаевич лежал ничком на диване в страшном беспокойстве, не выпуская из рук уже разряженный пистолет и громко рыдая.

Когда тело Тамары Панкратьевны перевезли в ближайшую больницу и удалились посторонние люди, неизбежные при подобных катастрофах, я отвел Федора Николаевича к себе в комнату, чтобы развеселить и разговорить его в эту тяжелую минуту.

Из его несвязных восклицаний я узнал всю историю этого самоубийства, конечно, отрывками и в свете несколько преувеличенном. Как оказалось, Федя и Тамара Панкратьевна давно уже любили друг друга, и последняя захотела отдать всю свою жизнь Штолю и этим спасти его. Спасание началось с того, что, добыв известную сумму денег, они поехали в Москву, деньги моментально прожили и задолжали всем, кому только было можно. Федя ни чуть не изменился, да и Тамара Панкратьевна тоже, так что поневоле от мысли спасти Штоля она перешла к плану разрешить всю историю великодушным и смелым поступком, что и привела в исполнение.

В данную минуту положение моего Ромео было очень плачевно, да и, по правде сказать, такой случай может расстроить любого человека, как бы легкомыслен и эгоистичен он ни был. Решив не спать остаток ночи, я ходил по номеру, между тем как Федор Николаевич полулежал на диване, закрыв глаза, и, казалось, дремал. Наконец, до меня донесся с дивана какой-то шопот. Я остановился, и шептанье тоже прекратилось. Начал ходить, – опять тот же звук.

– Вы что-нибудь говорите, Федя?

Тогда шопоток обратился в еле уловимый, но, тем не менее, внятный лепет:

– Боже мой! Боже мой! Как вы должны меня презирать!

– За что же, помилуй Бог, я буду вас презирать? Во-первых, вы теперь несчастный человек, а во-вторых, конечно, эта история большой грех и страшное безумство, но вы в нем столько же виноваты, как покойная Тамара Панкратьевна, и потом, не по вашей же вине у вас случилась осечка, или что там…

Федя открыл глаза и оживился.

– Не правда ли, ведь, это не по моей вине? О, я твердо решил следовать за Тамарой: она сама меня просила сделать это вторым, чтобы ей не ослабеть. Револьвер был в полной исправности, но все-таки это ужаснс. Что будут обо мне говорить, думать? Ведь, я же офицер, как никак. Будут в газетах цыганить!

Тут я даже уже рассердилая на моего фанфарона и сказал:

– Вот уже, действительно, за такие мысли стоило бы вас презирать. Как вам могут теперь приходить в голову такие глупости? Неужели вам только и дела, что соображать, что о вас станут говорить?

– Да, конечно, теперь я должен только молиться, чтобы Бог простил мой грех и ее.

– Да, признаться, это было бы куда уместнее, а главное, вам нужно измениться, встрепенуться, выбраться на другую дорогу и постараться загладить то, что вы понаделали.

– Да, да. Вы совершенно правы! Вы мне настоящий друг. И, вот, уверяю вас, клянусь вам, как только я продам кавказские земли, так сделаюсь другим человеком, только вы меня не оставляйте! Ведь, отчего я такая дрянь? Потому что все меня бросили, и я нищий, а за землю мне дадут сто тысяч.

– Это, конечно, правда, что человеку богатому быть добрым и порядочным нетрудно, но вы на свои земли лучше не надейтесь, а постарайтесь сейчас же приняться за новую жизнь и поступайте так, будто вы уже обеспечены и никаких забот у вас нет.

Федя вздохнул и ответил:

– Да, я так и поступал, ни о чем не заботился и денег своих не считал, а, вот, видите, к чему это привело.

– Это не совсем то, что я говорю, Федор Николаевич. Особенно худого, положим, в этом ничего нет, но для подобного поведения нужна большая сила и легкость духа, которые помешали бы человеку впадать в уныние и расстройство, а у вас такой силы еще нет.

– Да, у меня такой силы нет. Я, вообще, дрянной и заболтавшийся человек, и это, конечно, совершенно несправедливо, что я промахнулся. Вы только меня не оставляйте, а то я совсем пропаду.

– Я готов это сделать, но, если вы хотите, чтобы я вас не оставил, вы должны на первых порах меня во всем слушаться.

– Я буду слушаться вас во всем. Вы человек добрый и худого мне не посоветуете.

– Да уже, конечно, не посоветую вам пускать себе пулю в лоб, истратив деньги. Как только вы вернетесь в Петербург, выясните себе, можете ли вы оставаться в полку. Если это возможно, то сделайте все, что в силах, а если сделать это в силах, то вывернитесь наизнанку, чтобы сохранить за собой военную службу, потому что, при вашем характере, только она одна может удержать вас от смешных, досадных и даже преступных выходок. Если же этого никак нельзя, тогда я вам достану место, очень маленькое, конечно, но которое крышу и кусок хлеба вам обеспечит. Вы ликвидируйте все ваши дела; если у вас есть, что, действительно, продать, продавайте, заплатите необходимые долги нуждающимся людям, остальными – пренебрегите, – и начинайте тихонько жить. Это, конечно, очень неблестяще, что я вам предлагаю, но едва ли, что можно придумать другое.

– Так, так… Да другого мне и не нужно! Укатили сивку крутые горки.

На этом изречении и окончился наш разговор, а через два дня, похоронив Тамару Панкратьевну, мы вместе отправились в Петербург, как будто я только для того и ездил в Москву, чтобы вывезти оттуда это заболтавшееся чадо.

Недели две Штоль вел себя примерно, даже слишком примерно, так, что я стал даже побаиваться, что мой добровольный пленник не выдержит и неожиданно упорхнет, имея к этому большие способности и навык. Действительно, кто мог бы узнать Федю Фанфарона в молодом человеке, который целые дни сидел дома, то читая, то переписывая мои рукописи, то входя в мое несложное хозяйственное управление, который лишь изредка выходил за покупками, наблюдал порядок, был скромен, тих и даже аккуратен? Одно можно было поставить ему в вину: это то, что, по-видимому, он совершенно не беспокоился о своих полковых делах и даже, кажется, не справлялся, как они обстоят.

В этой жизни ничто не прочно, и мои опасения оправдались самым наглядным манером, когда однажды, придя домой, я не застал не только Феди Штоля, но даже никакой записки, которая извещала бы меня, куда мой гость направил свой путь. Так как Тамары Панкратьевны не было в живых, и я даже не знал фамилии краснощекого друга Штоля, то я поневоле принужден был отложить все поиски и предоставить события течению времени.

Судьбе было угодно так распорядиться, что очень долго я не имел ни слуху, ни духу о Феде Фанфароне, а когда появился слух, то опять-таки в комбинации, довольно неожиданной. Почти через полгода после исчезновения Штоля я был приглашен обедать к одним своим старинным знакомым. Я бывал у них редко, так что не видал их тоже почти полгода, но это не имело никакого значения для моей любознательности, так как это было семейство солидное и установившееся, так что там едва ли могло случиться что-нибудь достойное внимания, не то что в пестрой жизни подпоручика Штоля. Тем более меня удивила маленькая приписка на приглашении, в которой говорилось, что меня ждет за обедом небольшой сюрприз. Не будучи в состоянии угадать, какой сюрприз меня ждет там, я не стал напрасно ломать головы и даже позабыл думать об этом.

У знакомых меня встретили в передней с таинственностью, причем хозяйка проговорила:

– Бьюсь об заклад, что вы никак не догадаетесь, кого здесь встретите.

– Об заклад я биться не буду, потому что совершенно даже не соображаю, кого могу встретить.

– Ничего, ничего. Даже если бы и соображали, то ничего не сообразили, а лучше прямо проходите в гостиную и удивляйтесь. Извините, пожалуйста, что муж уже начал закусывать: мы вас ждали полчаса.

Я извинился за опоздание и прошел в следующую комнату, куда меня приглашала хозяйка. Действитель но, муж ее уже наливал из графина водку какому-то гостю, сидевшему спиной ко входу. Я подумал, что это и есть приготовленный мне сюрприз, и только что собрался пристальнее рассмотреть нового знакомого, как вдруг, увидя светло-серые, какие-то виноватые, глаза и капризно-требовательное выражение всей наружности, воскликнул:

– Федор Николаевич Штоль?

– Он самый! – подтвердила хозяйка и захлопала в ладоши.

Я до сих пор не могу постигнуть, почему мои знакомые думали, что встреча с Федей Фанфароном для меня будет так приятна. Они, конечно, не ошиблись, так как встретиться с удивительным подпоручиком мне было любопытно. Потом я узнал, откуда у них была эта уверенность.

Теперь господин Штоль был уже в статском платье, не то чтобы очень шикарном и хорошо сшитом, но опрятном и крепком; белье чистое, волосы причесаны, и даже лицо как будто более благопристойное, чем в те дни, когда он не хотел выпускать из рук разряженного пистолета. Держался он скромно и был, казалось, в доме – своим: угощал меня, делал разные хозяйственные распоряжения, пожурил слегка горничную за нестертую пыль и даже несколько раз ходил сам на кухню. И хозяева, казалось, относились к нему, как к своему, не стеснялись и напоминали, что нужно сделать то то, то другое.

Так как, повторяю, я знал семейство за скромное и солидное, то я порадовался за Федю, что он, наконец, попал в хорошие руки, не будучи в состоянии только понять, каким образом произошло это соединение и что из него может воспоследовать. Но это мне объяснил сам Федор Николаевич, который пошел меня провожать. Его появление в благочестивом семействе объяснялось очень просто: очутившись после того, как он меня покинул, снова в затруднительном положении, Федор Николаевич как-то вспомнил об этих знакомых, которые также были знакомыми еще его бабушки. Он к ним отправился, а потом уже все сделалось само собой: придя к ним один раз, он пришел и второй, а потом и третий и, в конце концов, совсем переселился. Как раз у него был тогда период скромности, и знакомые им не тяготились, а способность Феди приручаться и поселяться с первого раза где угодно была достаточно известна.

– Ну что же, я очень рад за вас. Но все-таки вы, Федя, ищете или уже имеете какое-либо место?

Спутник мой поморщился и отвечал неохотно: –Ах, уже какое там место! Вы сами знаете, сколько нужно ходить, хлопотать, чтобы достигнуть какого-либо жалкого назначения!

– Так отчего же, – говорю, – не походить и не похлопотать для себя, для своего устройства?

– Нет, уже лазить по разным хамам я не согласен.

– Так что же делать-то? Ведь, лучше недели две походить, чем всю жизнь себе и другим быть в тягость.

– А кому же я в тягость?

– Да, может быть, вы вашим друзьям и не в тягость, да самому, ведь, я думаю, неприятно ничего не делать.

Федор Николаевич будто устыдился и сказал:

– Да, конечно, вы совершенно правы, я давно уже сам себе в тягость. Но вот, тут за меня хотела тетка похлопотать, устроить меня при градоначальнике.

– А с полком-то вы уже покончили? – Покончил начисто! – и Федя даже махнул рукой. В то время на Невском еще существовал скетинг, пользовавшийся репутацией очень предосудительной; туда-то и пригласил меня зайти Федя. Я даже сначала не понял, куда он меня увлекает.

– Куда, – спрашиваю, – меня зовете-то?

– На скетинг.

– Да, помилуйте, что я там буду делать?

– Так просто посидим, кофе с ликером выпьем, публику посмотрим.

– Я эту публику могу на Невском после часу видеть, а если вы хотите посидеть и выпить со мной кофе, пойдемте лучше в ресторан.

Федя от ресторана отказался и юркнул в освещенный двор. Через два дня он нанес мне визит, очень жаловался на свою судьбу и расписал свою жизнь самыми черными красками. По его словам, выходило, что места никакого не нашел, от знакомых своих съехал, а живет, как птица небесная, – где день, где ночь. Так как на дворе была уже поздняя осень, то такое положение не могло, конечно, показаться завидным даже и не такому избалованному человеку, как Федя Штоль. Я его оставил у себя ночевать, а на следующее утро выпустил, снабдив небольшими деньгами.

Желая более подробно разузнать о положении дел, я позвонил в тот самый дом, где тогда встретил Штоля за обедом. Мне ответили, что, действительно, Федор Николаевич эту ночь дома не ночевал, но что, вообще, считается, что он живет у них и, по-видимому, никаких особенных несчастий с ним не приключалось. Меня очень удивила эта разница в показаниях, хотя потом я убедился, что жалостливые рассказы Феди имели большую примесь того же фанфаронства, обращенного теперь, сообразно обстоятельствам, в другую сторону. Еще яснее это мне стало, когда под вечер ко мне явился опять тот же Штиль и заявил, что он и сегодняшнюю ночь проведет у меня.

– Что вы у меня переночуете, это, конечно, неважно, – сказал я, – но вот что прошу объяснить, милый друг: ведь, в сущности, никакой ссоры у вас не происходило, и ваше прежнее пристанище к вашим услугам, как и всегда, почему же вы оттуда ушли?

Федя как будто смутился и отвечал бойко, даже слегка сердито:

– Официально, конечно, никакой ссоры не происходило, но оставаться там я не хочу и не могу.

– Может быть, вы мне объясните почему? – Потому что мне там очень неудобно и несносно.

– Значит, это вы находите тягостным пребывание там?

– Да, конечно, а как же иначе?

Феде будто и в голову не приходило, что кто-нибудь может тяготиться его присутствием.

– Да, это мне было неудобно. Я твердо решил уйти оттуда, куда угодно, хотя бы в ночлежный дом.

– Ну, этот романтизм можно бы и по-боку, потому что он интересен только в книгах, а на деле далеко не так занимателен. Вам, конечно, там не место и, покуда у вас есть хотя один знакомый, вас до этого не допустят.

– А, вот, допустили же, и не только знакомые, а так-называемые друзья.

– Вы говорите вздор. Никто вас не допускал и, конечно, не допустят, если вы сами не пожелаете делать глупостей.

– А если мне приятнее ночевать в ночлежном доме, чем у разных дурацких мещан?

– Это, – отвечаю, – конечно, воля ваша, никто вам запретить не может.

– Да, я думаю, что запретить мне никто не может.

– Никто вам запрещать и не собирается, только там насекомых очень много.

– Где это?

– Да в ночлежке-то.

– А мне наплевать! Лучше пускай меня блохи едят, чем мне на хамские рожи смотреть.

– Опять-таки это дело вкуса. Только уже тогда не жалуйтесь на свою судьбу тем же самым хамам, которых вы презираете.

Но Федя моим словам не внял, а, взявши десять рублей, объявлил, что пойдет на скетинг и ночевать не вернется.

IX.

От знакомых моих он, действительно, ушел, и где обретался, никому не было известно. От времени до времени с разными подозрительными посланцами он доставлял мне записочки, в которых просил то денег, то белья, то чаю, то папирос и, наконец, поздно вечером прислал клочок бумаги, где карандашом было написано, что он, Федор Николаевич Штоль, находится накануне большой перемены жизни и хотел бы меня повидать в последний раз, так как на завтрашнее утро он совершенно скроется с горизонта людей, которых принято считать порядочными и честными. Затем следовал адрес какого-то третьеразрядного трактира, в котором Федя назначал мне свидание. Не знаю почему, но это письмо не произвело на меня впечатления фанфаронады, наоборот, я даже подумал, что человек, даже по своей вине попавший в беду, может дойти до такой точки, что расшатается его равновесие, ослабеет привязанность к жизни, или воображение нарисует будущность более безвыходной, нежели она может быть, – и тогда человек способен на всякие «неблагоразумные» поступки. Мысль о каком-то несчастии так крепко сидела в моей голове всю неблизкую дорогу к подозрительному трактиру, что, поднявшись по пегому от грязи ковру во второй этаж, на чистую половину, первое, что спросил у швейцара, было:

– Ну, что, у вас все благополучно?

Он удивленно взглянул на меня и не сейчас ответил:

– Ничего, благодарю вас, все благополучно.

Был мертвый час торговли, и официанты за перегородкой закусывали стоя, не выпуская салфеток из-под мышек. Федя был единственным посетителем. Он сидел в пальто за пустым столом у окна и вертел в руках коробочку из-под пятка папирос.

– Ну, что же с вами случилось, Федор Николаевич, и отчего вы так сидите?

– Я не знал, согласитесь ли вы прийти на мою записку, а сижу я так потому, что денег у меня было всего три копейки, – вот, купил папирос. Ах, прошли те времена, когда я счета подписывал.

– Вы бы хотя пальто сняли.

Штоль, улыбнувшись, расстегнул слегка пальто и показал мне вязаную фуфайку, кроме которой на нем ничего не было надето.

– Еще от спортивного костюма осталась, – сказал он, снова застегиваясь и даже подняв воротник.

– Вы уже что-нибудь себе заказали?

– Нет, конечно. А есть я хочу страшно. Ведь, можно и вина спросить?

Получив разрешение, Федя долго рылся в прейскуранте и все ворчал, что в этом трактиришке нет каких-то особенных вин, которые он любил и привык будто бы пить. Одну минуту у него мелькнула даже мысль спросить шампанского.

– Проходя по Невскому, вы не обратили внимание, какое чудное белье выставлено в Жокей-Клубе? – неожиданно спросил он.

– Нет. Я несколько дней там не был.

– Когда немного поправлюсь своими делами, непременно заведу себе такое.

Я промолчал. Умолк и Федя, потому что в эту минуту лакей уже нес блюдо, все покрытое томатовым соусом.

– Какая гадость, когда крахмалят салфетки! – сказал Штоль и принялся за кушанье.

Ел он, действительно, как человек голодный, и даже прекратил свою воркотню. Я все ждал, что он объяснит мне, какое решение он принял, или, по крайней мере, будет изливаться в жалобах. Но Штоль, кажется, не собирался этого делать и, насытившись, опять завел разговор о каких-то запонках и концертах. Даже лицо его изменилось: исчезла известная тупость, и сквозь обрюзгшие щеки и припухлые глаза смутно выступал прежний облик миловидного мальчика из хорошей семьи. Очевидно, от выпитого вина он согрелся и, вдруг, расстегнув пальто и увидя свой спортивный костюм, он внезапно покраснел и проговорил безнадежно:

– Да, вот какие дела!

– Но неужели ничего нельзя сделать, милый Федор Николаич? Ведь, вы много сами на себя выдумываете. Неужели у вас не хватит воли, желания, чтобы опять сделаться человеком? Я уверен, что многие, знающие вас, помогут вам в этом.

– Нет, свое решение я уже принял, и потом, знаете ли, у меня такой характер: я не могу идти на компромиссы. Мне нужно все, или ничего не надо, притом, я человек свободный и свободы своей ни за что не отдам. У меня огромное самолюбие, в чем я не виноват.

– Никто вас не винит, но то, что вы назвали характером, вовсе не характер. Это лень, распущенность и самолюбие, которое вы тоже понимаете как-то однобоко.

Федя ничего не ответил, а спросил себе коньяку, который сейчас же стал наливать красными, будто отмороженными пальцами, торопясь и проливая на стол. Вышло немного неловко, будто я читаю нотацию человеку, который сам себя уже обрек на что-то и только хотел видеть меня в последний раз. Он словно прочел мои мысли и, улыбнувшись, сказал:

– Ведь, мы последний раз с вами видимся, не буду больше вам надоедать.

– Но что же вы хотите сделать, Федор Николаевич? Неужели же покончить с собой? Ведь, это бы было уже окончательно неумно.

– Не знаю. Может быть, я в сыщики пойду.

– Ну, это занятие совсем не по вас.

– Да не все ли вам равно, куда я денусь? Видеть меня вы больше не будете, – довольно и этого.

– Положим, мне не все равно. Но если не хотите говорить, не говорите.

Федя еще помолчал, еще выпил и проговорил мечтательно:

– Как я люблю ходить на лыжах! Когда я служил в Финляндии, там это было чудно устроено. Ведь, подумать, как это было недавно – всего года два! Может, вы, действительно, правы, я всегда сам себе порчу, но что же делать? Меня слишком баловали в детстве, а потом все отняли. У меня там целый сундук книг остался, и дорогие есть, – поручил все продать денщику. Разумеется, никаких денег не получил. А стыд у меня есть: почему я вызвал вас сюда, а сам не пришел к вам? Мне было стыдно за свой костюм, не вас, конечно, а вашего швейцара, который видел меня еще офицером.

– А помните, вы хотели писать что-нибудь, заняться литературой?

– Ах, мало ли что я собирался делать. Для того, чтобы писать, мне нужны кабинет, шкап с книгами, лампа и кожаный диван, а как же я буду писать по кабакам да на улице? Я не Верлен.

– Такой-то угол и примитивный уют вам дал бы всякий.

– А мне этого мало. Мне или все, или ничего. Если бы была у меня власть, поставил бы я всех хамов на свое место!

Хотел было я спросить Штоля о его кавказских землях, но подумал, что это будет жестоко, да и не успел я этого сделать, потому что к Феде подошел швейцар и сказал, что его вызывают в швейцарскую.

Федя извинился и пошел, покачиваясь, между столиками с поднятым воротником и низко держа в опущенной руке мягкую шляпу. Пробыл он в прихожей так долго, что я подумал, что он совсем ушел. Когда я, расплатившись, вышел в ту же переднюю, он стоял, опершись спиной на чужие пальто; перед ним была какая-то женщина, державшая раскрытое портмоне, из которого она доставала мелочь.

При моем появлении Штоль быстро сгреб эту мелочь и, не считая, опустил в карман пальто, между тем как женщина сказала ему тихонько:

– Так приходи, Федя, попозже.

– Хорошо, – так же тихо ответил Федя.

Женщина побежала по лестнице, не держась за перила. По виду и костюму она была обыкновенной ночной девицей. Я сделал вид, что не заметил этой сцены, и сказал, обращаясь к Штолю:

– А я уже думал, Федор Николаевич, что вы совсем ушли.

– Как я ушел бы, не простившись с вами? Вы меня считаете за очень невоспитанного человека, – ответил Федя почему-то по-французски.

Мы вышли вместе, но Штоль не пошел меня проводить, сославшись на какие-то неотложные дела. Действительно, с тех пор я не видел больше Феди Фанфарона. Первое время после нашего последнего свидания я каждый день особенно внимательно читал отдел происшествий, думая со страхом найти там известия о конце Феди, но известий этих не встречалось, а сам Федор Николаевич стал уже стираться из моей памяти, как вдруг, совершенно неожиданно, я получил от него длинное письмо, наведшее меня на многие мысли. Так как письмо было написано достаточно литературно, и в нем отразилась, может быть, отчетливее всего неугомонная душа этого молодого человека со всеми ее фасонами и непредвиденностями, то я позволю себе привести его целиком, не прибавляя от себя ни буквы.

Может быть, впрочем, это письмо было не более, как подготовительный набросок к мемуарам Марии-Антуанетты, которые так стремился написать наш герой.

X.

«Вероятно, Вы уже привыкли не считать меня в числе живых, но вот, я жив, хотя и нахожусь в положении, которому многие предпочли бы смерть. Но начну по порядку. С того вечера, когда мы с Вами расстались, я спускался все ниже и ниже; порою мне казалось, что я теряю даже человеческий образ. И знаете, что я Вам скажу? Это мне казалось только сначала, потом же я увидел, что человек ко всему привыкает, и что „низы“, в сущности, мало отличаются от того, что принято называть порядочною жизнью. Все дело в мерках и размере. Не утаю, меня еще раза два извлекали из моего состояния добрые люди, но я, как камень, снова падал на прежнее дно. Но и там я нашел человека, который, Бог его знает почему, привязался ко мне нежнее самого нежного брата. Не говоря уже о том, что он делился со мною последним окурком, ходил за мною, когда я валялся в больнице, но он мне давал и нравственную поддержку (не правда ли, это смешно звучит), обладая мечтательным воображением. Сколько планов, самых фантастических, приходило нам в голову, когда мы мечтали, как мы будем жить, когда выберемся на дорогу! Последняя мысль не покидала нас. А, между тем, этот человек был мелкий вор, скоро попался и был посажен.

Я остался совершенно один. Пробродив дня три по улицам, я решил было уже разбить окно в магазине, чтобы тоже попасть на казенную квартиру, а пока пошел в Невскую Лавру. Шла вечерня. Мне почему-то вспомнилось детство и корпусные службы. Господи, что случилось, что я сделал, что так мытарюсь! Чтобы не расплакаться, я стал подпевать, но это еще больше меня расстроило и навело на душеспасительное размышление, так что я дал обещание пойти в монастырь, если Бог меня спасет и на этот раз.

Так как день был будний, то, кроме меня и нищих, никого в церкви не было. Замечаете, какова сила привычки! Я говорю „кроме меня и нищих“, как будто я сам не был и по виду, и по положению самым настоящим нищим да таким притом, у которого в пролежанном тюфяке не зашито никаких ассигнаций, может быть, уже изъятых из обращения. Но, верно, чем-нибудь я отличался от них, потому что обратил на себя внимание братии, и отец эконом велел меня накормить и даже сам пожаловал беседовать со мною.

На следующий день со мною случилось, действительно, нечто удивительное, что я тогда всецело приписал чуду, да и теперь от такого мнения не откажусь. Конечно, я не рассчитывал, что какой-нибудь встречный вдруг раскроет кошелек и даст мне сто тысяч, или за мной пришлют курьера, чтобы везти во дворец, – нет, я просто пошел к одному бывшему товарищу, которого не видел уже года четыре, потому что тот был в отлучке. Собственно говоря, я потому и пошел к нему, что его в это время здесь не было, так что о моем падении и всех моих приключениях он ничего не знал. Если рассуждать обычным манером, то я шел без всякой надежды, потому что товарищ этот уехал давно и далеко, и ничто не указывало не только на скорое, но вообще на его возвращение; а я почему-то был твердо уверен, что его найду. Действительно, он уже месяца два как приехал и притом по очень выгодному для него, хотя и не слишком веселому, делу. Он получал наследство. Я ему все рассказал. Он меня обласкал, как нельзя лучше, и дал пятьдесят рублей.

Выйдя от товарища, я перекрестился и сейчас же полетел на толкучку покупать себе приличное платье. Оделся, пообедал, а в уме все вертится: вот теперь, Федя, тебе Бог помог, и ты должен исполнить свое обещание. Да почему же и не исполнить, ведь, я уже все растерял, что меня привязывало к Петербургу или, вообще, к какому-либо месту. Чтобы не раздумать, я не стал откладывать в долгий ящик, а сейчас же отправился на Калашниковскую узнавать, какой мне держать маршрут. В сущности, я и без справок мог это сообразить: доехать по железной дороге до Сердоболя, а там через озеро на лошадях, но тут случилось маленькое затруднение. Хотя была только третья неделя поста, но Пасха была поздняя, и погода, как на грех, стояла преотличная. Каждое утро солнце, небо ясное, отовсюду бойко течет и каплет, так что самому хочется, как воробью, целый день скакать да пикать. Весело-то это весело, но везти меня через озеро отказались, а предложили, если уже мне так не терпится, идти через лед пешком. Мне как-то не приходило в голову, что можно просто вернуться обратно. Из двух возможностей, а именно, идти пешком, или ждать, когда озеро вскроется, конечно, я выбрал первую. Нужно заметить, что оделся я на толкучке, конечно, по-городскому, и, вот, в легоньком пальтеце, мягкой шляпе и низких ботинках и отправился я в трудный путь.

Путь был, действительно, трудный. Сколько раз я и падал, и проваливался, минутами думал, что совсем утону. Сначала бодрил себя и все пел „Помощник и покровитель“, которого с корпусных всенощных еще не позабыл, а потом уже и петь не хотелось, только пыхтел да думал, как бы ноги донести; зато как я обрадовался, когда до берега добрался, сказать Вам не могу! Вымок, измазался, истрепался, будто я свою толкучую пару целый год таскал, но от радости даже про это обстоятельство забыл; да и до того ли было, особенно в монастыре-то?

Ну, что же Вам рассказать дальше? Все это так обычно, люди там добрые и простые, но ужасно какие неинтеллигентные. Одно меня удивило, что я сделался до известной степени послушным, а ведь, Вы знаете, какое у меня самолюбие; но показывать его было как-то не к месту, да никто его и не заметил бы. Еще замечу, что мне было гораздо легче, когда мне поручали какую-нибудь простую физическую работу. Съездить за дровами, отправиться на сенокос было куда приятнее, чем петь на клиросе или писать письма отцу настоятелю. Наверное, Вы меня не узнали бы, если бы вдруг увидели, так я переменился и опростился, отпустил волосы и бороденку, которая выросла совсем рыжая.

Как пришла настоящая весна, а тем более лето, стало мне там нестерпимо. Особенно тягостно было, что не с кем слова молвить, не то чтобы понять и оценить, а просто разговора-то моего они не понимали; или карелы, или русские, но говорящие так, что ничего не поймешь. Я уже корреспонденцией занялся, письма стал писать, до того дошел, что матери даже послание послал. Она летом приезжала с какими-то господами, как бы на пикник; я ее везде поводил, показал, и она осталась довольна.

– Видишь, – говорит – Федя, как хорошо устроился. И мне спокойнее: по крайней мере, у меня есть молитвенник. Если тебе что-нибудь нужно будет, чая, там, сахара, бисквитов, ты пиши, а пока, вот тебе на карманные расходы десять рублей. Одно меня огорчает, что здесь бриться нельзя, очень уже ты стал смешной, как чухонец!

День ото дня незаметно моя меланхолия и расстройство увеличивались, так что я серьезно стал подумывать о самоубийстве и выбрал для этого место, где утопиться. Очень красиво: отвесная скала, на ней две сосны, а внизу заливчик маленький, но страшно глубокий. И случилось тут такое обстоятельство, что как я встал ночью, чтобы топиться, то никак не мог этого облюбованного места найти, а в других местах топиться не хотелось.

Итак, значит, я это предприятие отложил, а на следующее утро все у меня как рукой сняло, и к тому же я заболел. Собственно говоря, я знал, что болен: еще от петербургских времен это тянулось, но как-то не обращал внимания. Но если я о болезни не думал, так она-то обо мне очень думала, так что пришлось мне отправиться в город в больницу.

Выйдя из больницы, я махнул в Петербург, где начались настоящие мытарства. Я даже своего приятеля вора не мог отыскать и поступил в чернорабочие. Мои соработники сначала меня сторонились, но потом привыкли и будто даже полюбили. Особенно почему-то взял меня в свою дружбу один старовер, у которого были родственники в Москве. Он обещал меня туда устроить, хотя не совсем понимаю, почему он сам туда не устроился. Но как бы там ни было, мне-то он записку дал, и в Москве меня приняли хорошо, но и тут я не мог ужиться. Не могу я переносить необразования и выше всего ставлю свободу. Теперь я от моих хозяев ушел, в Москве как в лесу, прямо хотя протягивай руку.

Все чаще и чаще вспоминаю ту ночь в монастыре, когда я не мог найти красивого места для смерти, и спрашиваю себя: кто у меня тогда отнял и память, и сообразительность, и просто зрение? Не иначе, как ангел-хранитель, молитву которому я так любил еще с детства. И еще я, перебирая в уме всех людей, которые мне помогали, были ко мне добры, удивляюсь, почему, умея привлекать их, я сам как-то скоро от них убегал. И еще я думаю, почему, так чувствительно понимая все безобразие пошлости, хамства и невежества, я не имею достаточно силы, чтобы сказать „прощайте“ всем людям. Есть ли это бессилие или сила? Безволие или воля? Или это мой ангел тихой рукой закрывает мне глаза, тупит сердце и за плечи отводит от края, с которого другие свергнулись бы?

Я Вам пишу вовсе не для того, чтобы просить у вас помощи или даже ответа, а просто потому, что память мне Вас сберегла человеком добрым и могущим задуматься над судьбою такого заболтавшегося субъекта, как ваш преданный Федя Фанфарон. Ведь, я отлично знаю свое прозвище».

Действительно, Федя Фанфарон не ошибся: о его судьбе я задумался и не только о его судьбе, но и о всех тех, которые, будучи лишены высшего зерна мудрой сердцевины, заставляющей легко относиться к превратностям жизни и снисходительно к людям, так привязаны к нашей вертящейся планете, имеют распущенные аппетиты, подстегиваемые мелко понятым индивидуализмом и гордостью, без настоящего смиренного самолюбия, – не имеют ни силы, ни желания, ни умения добиться этих призрачных, но желанных благ, которые, конечно, на следующее утро обратились бы в дым, как чертовы деньги рассыпаются в угли. Как же им от малейшего ветра не делать великодушного, благородного, и, ах, какого смелого шага?

Они должны валиться в яму самоубийства, напрасно прикрашиваемую демоническим романтизмом. А что же удерживало Федю: сила или слабость? Воля или безволие? Поневоле приходит на мысль, не есть ли его фанфаронада про ангела-хранителя одна из самых близких к истине, хотя нужно признаться, что, как у Джером-Джерома, его ангелу-хранителю дела и забот было достаточно.

Английское семейство

1.

Хотя Терентию Васильевичу Лапидину было около сорока лет, он все еще не мог привыкнуть к двум печальным обстоятельстам: к тому, что его зовут Терентием (в детстве было еще хуже, так как из его имени делали уменьшительное Теня или Реня), и к тому, что он не владел английским языком. Конечно, второе несчастье было более поправимо, но первое было так сильно, что Лапидин тщательно скрывал его и не признался бы в нем даже самому близкому другу.

Маргарита Петровна, жена его, прожив замужем уже десять лет, так и не знала, что главной причиной, заставившей Терентия Васильевича посвататься к ней, было именно ее знание английского языка. Она, действительно, в совершенстве владела английским языком, так что, будучи вполне русскою, имея определенно национальный нрав и привычки, легко могла бы сойти при первом знакомстве за англичанку, тем более, что судьба ее наделила высоким ростом, большим ртом и рыжими волосами. Но чем непонятнее и сильнее была страсть Терентия Васильевича к английскому языку, тем тщательнее он ее скрывал. Может быть, он не брал уроков и не просил Маргариту Петровну заняться с ним именно вследствие слишком большого желания. Но когда он случайно слышал на улице, в ресторане, трамвае английскую речь, лицо его делалось напряженным и тревожным, он растерянно улыбался, и в ту минуту было бы совершенно бесполезно обращаться к нему с вопросами. Однажды, переезжая швейцарское озеро, он так пленился разговором двух американок, что сошел совсем не на той пристани, где ему следовало, и так шел за попутчицами, пока они не скрылись в подъезде. Маргарита Петровна, как ни мало была ревнива, обратила внимание на эту рассеянность мужа и даже стала шутя ему выговаривать за его чрезмерную воспламенимость, не подозревая, что единственная страсть Терентия Васильевича была любовь к английскому языку. Он и тогда не признался, предполагая вынести незаслуженные упреки.

Наконец, он не вытерпел, тем более, что случай ему показался самым подходящим. Но и здесь раньше, чем решаться, он с неделю проносил в кармане вырезанное объявление:

«Англичане (три человека) быстро научают говорить, читать и писать по-английски только взрослых. Плата 12 рублей в месяц с персоны». Затем следовал адрес.

Терентия Васильевича главным образом привлекало то обстоятельство, что с ним будут заниматься трое, но все-таки он не был уверен, что не сбежит от волнения при первом же шаге в английскую (английскую!) квартиру. К счастью, двери ему отворила русская прислуга, заставила его расписаться и приняла задаток. Терентий Васильевич быстро посмотрел написанные выше его имени фамилии, но в них не было ничего особенного. Передняя также ничем не отличалась от тысячи петроградских прихожих. Но Лапидину хотелось видеть все необыкновенным. Даже темноватая приемная с тяжелою мебелью и зеркалами вместо картин казалась ему какой-то чрезвычайной, словно он не соображал, что, вероятно, приезжее английское семейство сняло свою квартиру уже меблированной, и если что и прибавлено своего к обстановке, то разве несколько фотографических карточек, стоявших на рояле. На них действительно были изображены двое военных в английской форме и молодая женщина, приветливо показывавшая ряд крепких зубов.

Терентий Васильевич ходил по ковру и думал: – Вот они как живут-то, настоящие англичане, сразу видно, что культурная нация. Ах, как хорошо, как все просто, рационально, удобно, ничего лишнего! – и задевал ногами за расставленные низенькие кресла. Особенно ему нравился черный курительный столик, какие были в моде в 50–60 годах, где к доске были накрепко приделаны выложенные бронзой папиросница, пепельница, спичечница и вставлены две зубчатые пластинки для зажигания. Все это было не особенно удобно и уж совершенно некрасиво, но именно этот столик и казался Лапидину верхом английской рациональности.

Однако из внутренних комнат доносились голоса, но в гостиную никто не входил. Да и говорили, казалось, комнаты за три глухо и неопределенно. Все это было не так удобно и рационально, как должно было бы быть.

Сумерки сгущались, вышла та же служанка, что отворяла дверь Лапидину, пустила свет, опустила занавески и затопила камин.

– Что, господ дома нет? – решил спросить у нее Терентий Васильевич.

– Нет, они дома. Сейчас выйдут, как ученики подойдут. Григорий Михайлович еще обедает.

– Кто это Григорий Михайлович? – спросил гость, смущенный такой русификацией.

– Барин, г. Овэн.

– Так его, наверное, зовут Гарри.

– Григорий Михайлович, – упрямо повторила девушка, растопляя камин.

Помолчав, Лапидин спросил храбро:

– А барыня дома?

– Нет, они еще не приезжали; они обедают дома, потом сюда приезжают.

– Она не здесь живет?..

– Нет. Как можно? она живет с мужем.

– Она замужем?

– Да.

– Кто же ее муж?

– Не знаю.

– Как ее фамилия?

– Фамилия? – девушка подняла голову, освещенную снизу розовым огнем, и спокойно ответила:

– Я не знаю. Григория Михайловича фамилия – Овэн, а про барыню я ничего не знаю.

Из передней послышался звонок. Пришли новые посетители. Терентий Васильевич их не разглядывал, его вдруг заинтересовала незнакомая английская дама, которая живет отдельно от остальных учителей и обедает с мужем. Конечно, он сейчас же догадался, что она и есть та особа, чье изображение стоит на рояле, и еще раз внимательнее посмотрел на фотографию, взяв даже ее в руки. – Замечательно приятное лицо!..

Кажется, Терентий Васильевич произнес это вслух, потому что сейчас же почувствовал за своей спиною присутствие кого-то чужого и услышал легкое покашливание. Обернувшись, он увидел молодого человека приказчичьего вида. Хотя во внешности этого господина не было ничего необыкновенного, и тем более ужасающего, но Лапидин испугался как пойманный с поличным и, быстро поставив обратно на крышку рояля смеющуюся даму, покраснел и пробормотал:

– Когда уроки-то начинаются?..

Приказчик приготовился было что-то отвечать, как в комнату быстрыми шагами вступил господин с необыкновенно розовой длинной шеей, держа книгу с фамилиями в руках раскрытой.

– Мистер Лэпайден, мистер Лэпайден! – повторил он, не здороваясь и обводя глазами присутствующих.

– Вот, начинается! – подумал радостно Терентий Васильевич и даже заулыбался, стараясь сделать понимающее лицо. Приказчик тихо спросил:

– Ваша фамилия будет не Лапидин?

– Да, да. Так.

– Мистер Овэн ищет вас.

– Меня?

Терентий Васильевич подошел к англичанину и, расшаркавшись, произнес:

– Я – Лапидин, – вот.

Тот необыкновенно обрадовался, захохотал и заговорил по-английски. Приказчик, взявший на себя роль переводчика, услужливо донес:

– Удивляется, что вы– Лапидин. Очень рад. Заниматься будут с вами отдельно, с пяти часов. Желает вам здоровья.

– И я ему тоже желаю здоровья и свидетельствую свое почтение. Рад, что ему понравился.

Приказчик что-то заговорил, но неизвестно, переводил ли он слова Терентия Васильевича, или рассказывал анекдоты, но мистер все время смеялся и потирал себе бока.

Лапидин шел домой совершенно очарованный и так был доволен, что даже почти не обратил внимания на то, что Маргариты Петровны не было дома. Пообедала, не дожидаясь мужа, и уехала куда-то.

2.

Прошло уже достаточно времени, так что Терентий Васильевич с грехом пополам мог уже при случае изъясняться на его любимом диалекте, даже написать письмо попроще. Последняя эта возможность особенно ему была полезна и кстати, так как Лапидин, кроме радости исполненной мечты, узнал еще и другую, совершенно для него неожиданную. Он влюбился, причем самым романическим, даже романтическим образом, не видя никогда в глаза предмета своей любви. Как-то так вышло, что в занятиях Терентия Васильевича не принимала никакого участия та простая и веселая незнакомка, чей портрет его так пленил. Из рассказов же других учеников Лапидин убедился, что это именно она и есть. Он любил расспрашивать о ней и дал бы что угодно, чтобы хотя раз ее увидеть, но англичанка была неуловима. Всем доступна, а для него невидима. Мистер Гарри всегда его искусно выпроваживал, а когда раз Терентий Васильевич решил поставить на своем и дождаться мистрисс во что бы то ни стало, ему объявили, что она сегодня вообще не приедет.

Вот тут-то ему и пригодилась английская грамота. Он написал письмо, пусть с ошибками, пусть не такое безумное, как ему хотелось бы (для этого его словарь был слишком беден), пусть там все существительные стояли в именительном падеже, и все глаголы в неопределенном наклонении, – но все-таки это было письмо, и всякая бы поняла, что это письмо любовное. И тем не менее он получил ответ на свое письмо. Скрываясь от жены, он долго читал его со словарем. Свидания в этом письме не назначалось и вообще ничего определенного не говорилось, а тон, сдержанный, но грациозный, слегка насмешливый, ускользнул от Терентия Васильевича. Да ему было и не до того, чтобы разбирать разные тона! Она ему написала письмо, да еще английское! есть от чего сойти с ума.

Таким образом завязалась переписка. Иногда ему приходило в голову, что, может быть, все это – не более как система обучения эпистолярному слогу, но он гнал такое подозрение. Во-первых, для школьных занятий их письма носили все-таки слишком предосудительный характер; во-вторых, его письма не возвращались к нему с поправками, а на них писались ответы, так что если Терентий Васильевич и сделал успехи, то во всяком случае больше в своем чувстве, нежели в английском правописании. Но почему она все не показывалась и обходила молчанием вопрос о свидании, о котором настойчиво писал ей Лапидин? Может быть, тут какая-нибудь тайна? Образ веселой англичанки с сверкающими зубами делался для влюбленного все более поэтичным и значительным. Он даже был склонен думать, что всегдашнее необъяснимое его стремление к английской нации было не что иное, как роковое, предопределенное предчувствие этой встречи.

Наконец, он получил письмо:

– Если хотите меня видеть, завтра в первом трамвае (четвертый номер), который пойдет после семи часов вечера от той остановки, где вы садитесь, возвращаясь с урока. Буду я в переднем вагоне. Вы не можете меня узнать, но, конечно, почувствуете, где я, тем более, что мы с вами уже встречались, и я вас в лицо знаю, так что замечу без труда. Вот ваше желание и будет исполнено. Итак, до завтра. –

Следовала подпись.

Как ни был рад Терентий Васильевич исполнению своей мечты, он не мог не заметить, что мистрисс писала довольно бестолково, да и сама мысль назначать свиданье в трамвае ему показалась неудобной, вздорной и мало поэтической. Так легко не найти друг друга, сесть не в тот вагон, не в тот номер, наконец, просто не заметить из-за давки. Это несколько подорвало даже его восхищение английской основательностью, но, не желая обижать возлюбленной незнакомки, он счел это британской эксцентричностью, которая, конечно, от влюбленности еще обострилась.

Терентий Васильевич даже не пошел на урок в этот день, а просто отправился на Васильевский остров, прогулял взад и вперед до семи часов и стал ждать первого трамвая номер 4. В числе ожидающих не было никого, кто подходил бы хоть отчасти на мистрисс: какие-то чиновники, две старые дамы и гимназист. Верно, она уже внутри. Народу было не очень много, но все-таки несколько человек стояло, держась за ремни. Терентий Васильевич зорко осмотрел весь вагон и вздрогнул.

Очевидно, судьба захотела над ним подшутить. В углу, скромно держа раскрытую книгу, сидела Маргарита Петровна Лапидина, жена его. Как она сюда попала, когда вошла, он не заметил. Сидела она так, как будто все время находилась на этом месте, а между тем, помнится, когда он в первый раз обводил взором пассажиров, ее здесь не было.

– Какая досада! – думал Терентий Васильевич, – желая только одного, чтобы жена не отвлекалась от книги, пока он не выйдет из вагона, что он собирался сделать на первой же остановке, тем более, что мистрисс, очевидно, здесь не было.

– Не буду смотреть на Маргариту, а то она еще обернется! – думал Лапидин, а между тем взгляд его непрестанно возвращался на жену.

Опущенные веки с рыжими ресницами вздрагивали и углы рта ее поднимались в улыбке. Наконец, она полугромко рассмеялась.

– Г-жу Тэффи изволите читать? – обратился к ней сосед, все время умильно за ней следивший.

Лапидина подняла глаза на спутника; по движению губ видно было, что она собирается сказать что-то не очень приятное, как вдруг она на весь вагон вскричала:

– Теня! Какой неожиданный случай! – и еще раз рассмеялась.

Скрываться было невозможно, но Терентий Васильевич был рассержен до крайности. Ему даже казалось, что Маргарита Петровна утрирует громкий голос, что никогда она так громко не говорила, особенно в общественных местах. Сосед Лапидиной, видя семейную встречу, удалился, предоставив место мужу. Тот сел надутый и растерянный, меж тем как жена, по-видимому, чувствовала себя прекрасно: спокойно и весело, даже как-то задорно.

– Что ты все озираешься? – спросила она, заметив его беспокойный взгляд.

– Ищу… вспоминаю, где я оставил пакет…

Маргарита Петровна только взглянула молча на мужа. Тот рассердился и проворчал:

– А ты отчего так весела?

– Читала смешную книгу! – ответила Лапидина и показала обложку «Потерянного рая» Мильтона.

Терентий Васильевич промолчал, не обратив внимания на шутку (или вызов) жены. Молча доехали до дому. Только войдя в гостиную, Маргарита Петровна заметила:

– А что же ты, Теня, не спросишь, куда я ездила.

– Да, в самом деле, куда ты ездила? я не спрашивал, думал, что по делу куда-нибудь, ничего особенного.

– Ничего особенного! – повторила Лапидина, но таким тоном, что муж встревоженно спросил:

– Разве что-нибудь случилось?

Легкая усмешка мелькнула на губах Маргариты Петровны.

– Может быть. Я вообще хотела поговорить с тобою, все не удавалось. Мы так редко видаемся. Я очень виновата перед тобою.

– Что ты, что ты! – замахал было руками Терентий Васильевич, но жена настойчиво и как-то уныло продолжала:

– Я очень виновата перед тобою. Покуда ты бывал занят, трудился, работал, я завела… историю, ну, роман, если хочешь. Он еще не так далеко зашел, чтобы нельзя было вернуться. Я хотела признаться тебе… Вот. Я хочу сделать усилие воли и прекратить все это, я отдам тебе его письма.

– Не надо, милая.

– Нет, я хочу быть с тобою откровенною до конца.

Не поспел Терентий Васильевич сказать что-нибудь, как на его коленях очутилась связка писем на английском языке; она появилась так быстро, словно заранее была приготовлена.

– Англичанин? – спросил Лапидин.

– Прочти.

Писем было не так много, да Терентию Васильевичу и не нужно было читать их все. Он тихо сполз на ковер и, припав к жениной руке, прошептал:

– Прости, Маргарита, если можешь. Но как тебе достались мои письма? Неужели мистрисс донесла?

Лапидина ничего не отвечала, потом произнесла:

– Видите, какую предательницу вы любили?

– Я ее больше никогда не увижу!

– Не ручайтесь. И я не обещаю прекратить сношения со своим англичанином.

– Разве он все-таки существует?

– Как и ваша мистрисс.

Брови Терентия Васильевича все поднимаются, рот раскрывается и словно только ждет позволения распуститься в улыбку.

– Так это… так это…

– Не смущайтесь водевильным положением. У вас был флирт (заочный) со мною. Это вам подтвердит мистер Овэн и все ученики.

– Но как же это могло выйти?

Лапидин краем уха слушал рассказ жены, как она со знакомыми англичанами решили открыть совместные уроки. Она прельстилась практикой и возможностью заработать личные деньги. Когда записался Лапидин, она старалась скрыть свое участие в уроках, потом же, когда он адресовался к ней с письмами, было еще больше причин ей скрываться.

Маргарита Петровна еще не кончила своего рассказа, как муж заговорил:

– Так как же, будет считаться, что я тебе изменил?

– Вроде того.

– Но ведь и ты увлекалась корреспондентом.

– Я знала, что это – ты.

– Мистер Лэпайден?

– Да, мистер Лэпайден. Терентий Васильевич вздохнул.

– Все-таки жаль мистрисс. Она была такая веселая, так сверкала зубами.

– Если хочешь, будем продолжать переписку? – проговорила Маргарита Петровна и поцеловала мужа.

Воображаемый дом

I

Уже по одному тому, как представлял Владимир Васильевич Дулин своим домашним нового знакомого, видно было, что его воображение снова нашло себе пищу. Придав важность своим бачкам, которые он считал пушкинскими и которые на самом деле делали его похожим на капельдинера или выездного лакея, расшаркавшись перед собственной женой, словно это его представляли ей, он с ударением произнес:

– Печковский, Дмитрий Петрович.

Юлия Павловна, поклонившись, ждала, как будто не понимая, что скрывается под этим именем, потому что она чувствовала, что ей надо что-то сообразить. Она вопросительно глядела на мужа; но его важный и торжествующий вид не давал ей никаких более точных объяснений. Донышка (дочь Дулина, Евдокия Владимировна) переливала через края золотой чашки горячую струю из медного самовара, засмотревшись на обыкновенное, но очень милое и скромное лицо гостя. Глаза он держал опущенными, но от размашистых бровей они предполагались смелыми и веселыми, не без лукавинки, очень русскими, точнее ярославскими. Донышке стало смешно и, растянувши в самоваре рот до розовых ушей, она подмигнула, как заговорщица, отцу, когда тот деревянно и хвастливо повторял, обращаясь уже к ней:

– Печковский, Дмитрий Петрович.

– Ах, папа, какой ты выдумщик!

Юлия Павловна болезненно и напряженно взмахнула белесыми ресницами, папа, как заводная кукла, крякнул и, протянув ладонь лопатой к тяжелому столу, ничего не сказал. Гость беззаботно сел за чайный стол, будто собираясь метнуть банчок. Кисейные занавески делали столовую похожей на детскую, еще более молодила стены круглая мордочка барышни Дулиной, ее желтое платье и то, что кипяток, дымясь, перелился на поднос. Мамаша шепнула дочке:

– Я ничего не понимаю.

Молодой человек охотно наложил себе меда и беспечно заметил:

– А знаете, ветер совершенно стих.

Разговор, начавшийся, как в глупейшей пьесе, продолжался также странно, но, казалось, никто из присутствующих не обращал на это внимания. Гость остался попросту и после чая играл на фортепьяно, Донышка пела и показывала свои рисунки, Юлия Павловна смастерила даже, часам к одиннадцати, из копченого сига и нескольких помидоров импровизированную закуску, и Владимир Васильевич сохранял благодушно торжественный и таинственный вид. При ближайшем рассмотрении Дмитрий Петрович оказался молодым человеком хорошего роста, с веселыми, лукавыми, как было уже сказано выше, глазами, тупым носом, большим румяным ртом, общительным и занятным на непритязательных вечеринках, с которым, вероятно, легко сходишься и завязываешь дружбу. Но почему Дулин привел и так гордился какими-то его достоинствами, все-таки оставалось непонятным. Когда гость ушел, Владимир Васильевич облегченно вздохнул, сказав, что дело сделано, и Дмитрию Петровичу теперь от них (Дулиных) не уйти, хотя опять-таки почему Печковскому, только ушедшему, нужно было никуда не уходить, оставалось непонятным.

– Да кто он сам-то, Дмитрий Петрович? – спросила Донышка, разбирая разбросанные ноты.

– Дмитрий Петрович Печковский.

– Это я уже слышала, я не про то… ну, чем он занимается?

– Он – жених.

Юлия Павловна испуганно моргнула, а дочка, оставив кипу романсов Чайковского на полу, воскликнула:

– Как – жених? Так он и ходит по домам в качестве жениха? Сюда, значит, он пришел для меня? Пожалуй, напрасно старался…

– Я не понимаю вас, Владимир Васильевич, как это возможно… – начала болезненно Юлия Павловна. – Незнакомого человека… в первый раз… в дом… взрослая дочь… у меня никогда ничего не запирается, а от сундука замок так и совсем сломан.

Речь ее иссякла, казалось, от собственной неопределенности. Дулин вышел на середину столовой и громким голосом скомандовал:

– Вот что я вам скажу.

Но громкость произношения не всегда доказывает определенность сведений и убежденность оратора. Из его речи можно было только узнать, что его гостя зовут Дмитрием Петровичем Печковским и что Дулин его пригласил в жильцы, считая за очень порядочного и состоятельного человека. Узнав, что кабинет сдадут, Донышка вслух заплакала и, не дослушав объяснений отца, где он познакомился с Дмитрием Петровичем и на основании каких данных он считает его богатым человеком. Впрочем, если бы она и слышала, то все равно ничего не поняла бы из отцовских объяснений, и это всецело нужно было бы приписать не ее сообразительности, а невразумительности Дулина.

Впрочем, бывают же такие странности, что богатое семейство отдает комнату в наем, отчего же не допустить обратное – странного желания богатого человека не обзаводиться хозяйством, а снимать комнату.

II

Печковский через несколько дней действительно переехал в квартиру Дулиных, к удивлению Донышки и Юлии Павловны. Багаж жениха состоял из обыкновенного чемодана, где было белье, визитка, флакон духов, несколько простых щеточек для туалета, карточка пожилой дамы, две-три книги из тех, что читают в дороге, и почему-то бронзовый подсвечник с охотником. Хозяин, помогавший жильцу устраиваться, раскладывал весь этот скарб с таким видом, словно все это были редчайшие английские несессеры с гербами и в сафьяновых футлярах.

Тихонько закрыв за собою дверь, Владимир Васильевич вошел в комнату дочери и вдруг громко расхохотался.

– Что ты, папа?

– Нет, каков плут! Какая тонкая бестия! И все это из-за любви к тебе, счастливейшая ты девица!

Донышка нахмурилась, не понимая. Дулин радостно ворочался по комнате, потирая руки и ероша голову.

– Богатейший помещик, домовладелец, изъездил Европу вдоль и поперек, изысканный знаток всего изящного и переехал в комнату с одним подсвечником!

– Зачем же он это делает, по-твоему?

– Чтобы не узнали про его богатство.

– Почему же он этого не хочет?

– Потому что ему дорога твоя любовь; ему интересно, чтобы ты его полюбила за его самого, а не за его деньги.

– Да, но почему вы решили, что он влюблен в меня?

– Это же бросается в глаза.

– Не знаю, мне не бросилось.

– Ты не в счет, влюбленные никогда ничего не видят.

– Так вы и меня записали в ряды влюбленных?

– Ну, разумеется. Как же иначе? А посмотри, какой я хитрый. Как говорится, нашла коса на камень. Он скрывает свое положение, и я скрываю, что только благодаря скромности мы снимаем эту квартиру, даже сдаем комнату, что за тобой двести тысяч приданого и т. п. Хочу, чтобы он полюбил мою девочку, мое золотое донышко за нее самое, а не за какие-то двести тысяч.

– Это, конечно, очень романтично, папа, но боюсь, что ты ошибаешься. За себя, по крайней мере, я могу отвечать, что никакой чрезвычайной страсти к Дмитрию Петровичу не питаю. Думаю, что и с той стороны дело обстоит проще и что вас, папочка, надувают.

– Да, да, да, я про то же и говорю. Только я тоже не промах и принял свои меры.

Неизвестно, принимал ли какие-нибудь меры Печковский, но жил скромно, уютно, тихо и скоро снискал себе расположение горничной, кухарки, старой няни, швейцарихи и самой Юлии Павловны. Последняя, по крайней мере, перестала его бояться и не так уж оплакивала свою участь при мысли, что у них живет жилец. Действительно, беспокойство от Дмитрия Петровича было не больше, чем, скажем, от кота, который спал бы, свернувшись клубком на печке, и мурлыкал. Дулинский жилец не мурлыкал, но говорил тихо и ласково, ничего не требовал, вставал довольно поздно и так тщательно скрывал свое богатство, что со второго месяца начал затягивать плату за комнату, а за стол и прислуге и вовсе не платил с самого начала. Хозяева, будучи, очевидно, людьми менее хитрыми, на это не обижались, а Владимир Васильевич всякий раз, как Печковский извинялся, что задержал плату, восклицал восторженно:

– Нет… каков шельма… нужно иметь присутствие духа, чтобы наводить такую тень. Денег у него нет, видите ли! У кого же и деньги, если не у него?!

Юлию Павловну наводило это на минутную панику, но так как неаккуратность Печковского не сопровождалась никакими скандалами, то она скоро успокаивалась, хотя, кажется, и не разделяла мнения своего мужа о скрытности молодого человека. Наконец, Владимир Васильевич мог совершенно торжествовать: жилец не только не заплатил ему месяца за полтора, но и попросил в долг. По мнению Дулина, это было верхом изысканности и благородство по отношению к Донышке. Хотя у Дмитрия Петровича и было в глазах природное лукавство, но, по-видимому, он вовсе не был так лукав: по крайней мере, поступки его и поведение были так похожи на поступки человека скромного, запутавшего свои дела, робкого и какого-то растерянного, что нужно было только удивляться его актерскому таланту или силе чувства, давшего ему такую способность притворяться.

Это происходило в столовой после завтрака. Печковский ходил вокруг стола, задумчиво кусая губы, будто не зная, как заговорить с Дулиным, который шумно переворачивал газетные листы, изредка хлопая на голове запоздавшую сонную муху. За окном ровно и усыпительно тянулись ровные нити дождя. Тогда-то таинственный богач и произнес:

– Владимир Васильевич!

Дулин, не отрываясь от газеты, буркнул:

– Чего изволите?

– Владимир Васильевич…

– Ну-с?

– Я вам должен за два месяца.

– Пустяки.

– Я не к тому… За мною причитается сто шестьдесят рублей…

– Может быть, может быть.

– Я вам на днях отдам двести.

– Зачем же двести?

– Вы мне, может быть, одолжите сорок?

– Ах, так? Охотно, охотно. Письма ждете?

– Да… вы угадали… из Казани.

Владимир Васильевич вытащил кошелек и, вынимая четыре красненькие кредитки, приговаривал: «из Казани, из Казани»…

Вечером, зайдя к Донышке, он поцеловал ее в лоб и даже отер слезу, говоря:

– Ну уж и любит он тебя! Даже денег занял у меня. При его-то средствах, занял сорок рублей, я чуть не расхохотался. Ты с ним будешь счастлива, дочка!

III

Когда Юлия Павловна узнала точно, что муж ее серьезно хочет отдать замуж Донышку за молодого человека, добрая репутация которого основана исключительно на душевном убеждении Владимира Васильевича, ничем не проверенном и не подтвержденном, у нее, как это часто бывает со слабыми и от природы унылыми людьми, вдруг появилось быстрое и героическое решение. Она тотчас и привела его в исполнение, словно зная по опыту, как кратковременны эти слабовольные порывы.

К счастью, нахлобучить шляпу и сбегать к своей сестре Марье Павловне было делом получаса. Тетя Маша была практиком, притом была казанской старожилкой, только года четыре как приехавшей в столицу. Обставила этот визит Юлия Павловна некоторой таинственностью, но явилась уже успокоенная и без всякой секретности объявила, что, кажется, предположения Владимира Васильевича вполне правильны. Муж так торжествовал, что даже не поддакивал, а молча ходил, поглядывая петухом на так и не снимавшую шляпы и сидевшую жену и на Донышку, слушавшую несколько пасмурно, как толковали об ее замужестве, будто ее здесь и не было. Успех разведок продолжил одушевление госпожи Дулиной, и она даже порозовела и помолодела, когда передавала слова тети Маши:

– Она страшно удивилась… да это и понятно-вдруг жених из Казани… Я сама неделю тому назад не поверила бы. И потом этот романтизм меня положительно восхищает. Он напоминает мне мою молодость. Помнишь, Володя…

Она устремила в даль свои засиявшие глаза, словно погрузясь в светлые воспоминания, но, очевидно, ничего не вспомнила, так как, моргнув, продолжала уже менее восторженным тоном:

– Представьте себе, все оказалось совершенною правдою. Печковские из Казани– богатые люди, у них там дом, имение, мельницы. Молодой Печковский учился за границей. Его зовут Леонидом, но это ничего не значит. Маша могла и спутать, хотя она настаивает, что в детстве его звали Леней…

Возможно, что и Дмитрия звали Леней… Мало ли как искажают имена в детстве. Она очень, очень рада и придет к нам завтра обедать. Признаюсь, Володя, я не верила… Ты такой фантазер. Ты – поэт; это роковая ошибка, что ты служишь в банке. Ты мог бы быть Гюго. Конечно, семья, дети… Иногда мне кажется, что я искалечила твою славу.

Гюго удивленно, но самодовольно кашлянул и посмотрел искоса на разговорившуюся Юлию Павловну. Наконец, невеста не выдержала и воскликнула, чуть не расплакавшись:

– Да что это такое, в самом деле! Будто я сижу в сумасшедшем доме! Распоряжаетесь мною, как недвижимой собственностью… Слава Богу, теперь не те времена, чтобы замуж выдавали без спроса, заглаза. Да, может быть, я вовсе не желаю выходить за Печковского! Нашли чем пленить: дом в Казани! Что же вы думаете, что я буду жить в этой самой Казани?

Неожиданное выступление наиболее заинтересованного лица нарушило идиллическую мечтательность семейства Дулиных, а Юлия Павловна моментально испугалась и, казалось, перезабыла все, что совершалось в ее молодости, и то, что рассказывала ей тетя Маша.

Донышка тотчас вышла, чтобы не ослаблять впечатления, а Владимир Васильевич, подмигнув сидевшей неподвижно жене, проговорил таинственно и как-то непонятно, вроде предсказания:

– Ничего, все устроится. Это на нее действует чрезмерная влюбленность.

Неизвестно, слышал или нет это семейное объяснение Печковский, который, как оказалось, был в это время дома. Он знал, по-видимому, что происходит какое-то совещание, потому что не заходил в ту комнату, где разговаривали, а, между тем, обычно находясь дома, он расхаживал по всем покоям, не то что имея непоседливый характер, а как-то скучая в одиночестве. Как многие ласковые люди, не особенно глубокие и не занятые какой-нибудь поглощающей идеей, Дмитрий Петрович, не будучи чрезмерно разговорчивым, был необыкновенно общительным, словно для того, чтобы было с кем быть ласковым и уютным.

Вечером того же дня он постучался в дверь комнаты барышни Дулиной и сначала просто сидел, перебирая в шкапике отлично ему известные книги, потом, наконец, сказал:

– Вот что я хотел вам сказать, Евдокия Владимировна.

– Что именно? – не особенно любезно отозвалась девица, еще не совсем оправившаяся после недавнего объяснения.

– Этот разговор, вероятно, не будет иметь никаких действительных последствий, да это и хорошо, потому что практические результаты от него были бы для меня весьма печальными. Но, тем не менее, я хочу поговорить с вами, если вы ничего не имеете против…

– Я ведь не знаю, о чем вы будете говорить… Покуда я никакого разговора не вижу. Надеюсь, однако, что ничего особенно неприятного или предосудительного вы мне не будете говорить…

– Ну, разумеется… Да, по-моему, ничего нового для вас в моих словах не будет, вы и без говорения должны это знать.

Жилец вдруг встал со стула у печки, где он сидел, и перешел на диван рядом с Донышкой.

– Печка не топлена, – заметила та насмешливо.

– Я не от того перешел, мне так удобнее говорить. Барышня отодвинулась от него и, улыбнувшись, будто и в самом деле знала, о чем будет речь, проговорила:

– Ну, я слушаю, только не мямлите, ради Бога, Дмитрий Петрович. Я сегодня не в духе и плохо соображаю, так что на мою догадливость не рассчитывайте, а говорите прямо, в чем дело.

– Хорошо, я не буду мямлить… – сказал Печковский довольно храбро и остановился. Донышка не подбодрила его, так что, предоставленный собственному красноречию, он заговорил быстро:

– Я ведь люблю вас, Евдокия Владимировна, и жить без вас не могу. Я знаю, что ваш батюшка никогда вас за меня не выдаст, потому что у меня ничего нет. Я все-таки люблю вас искренно, как, вероятно, никого уже не буду любить. Это смешно, конечно, и бесполезно, тем не менее, мне хотелось, чтобы вы знали мое чувство.

Донышка зорко на него взглянула.

– Благодарю вас, Дмитрий Петрович, но почему вы так уверены, что папа откажет вам? Вы не пробовали говорить с ним?

– Нет. Ваш батюшка очень добр, но мне и в голову не приходило обращаться к нему с такими вопросами.

– Ах, вам и в голову не приходило! К чему же тогда и весь теперешний разговор?

– Но, послушайте, дорогая Евдокия Владимировна.

– Ну, что такое?

– Я не хотел рассердить, а тем более огорчить вас, но покуда я хотел узнать ваше мнение, расположение ваших чувств.

– А зачем вам это нужно? Ведь вы говорили, что с вас достаточно того, чтобы я знала… или вы этого не говорили? Все равно какой-то романтизм. Вы меня простите, Дмитрий Петрович, я сегодня в очень плохом настроении, так что должна признаться, что вы выбрали очень неудобную минуту для разговоров. Могу только одно сказать… для вас это, может быть, и новость, а именно, что я вас так же искренно люблю и так же расположена к вам, как и вы ко мне. И так же я знаю, что из этого ничего не выйдет, потому что так же, как у вас, и у меня ничего нет.

Заметив, что Печковский сделал удивленное лицо, почти испугался, Донышка улыбнулась:

– Да, да, у меня, как и у вас, Дмитрий Петрович, ничего нет. Мы, кажется, оба ошиблись в расчете.

– У меня никакого расчета не было.

– Знаю, что расчет ваш был из самых благородных, но все-таки был. Так что выходит, что мы оба в расчетах ошиблись. Вероятно, тут нужно иметь также талантливость и известную догадку. Ну, что же делать. Будем поступать и делать без всякого расчета.

Видя, что Печковский вопросительно улыбается, Донышка продолжала снова несколько сердитым тоном:

– Я говорила уже, что я сегодня в дурном расположении духа. Может быть, в другую минуту я говорила бы с вами иначе, а, может быть, и совсем ничего вам не сказала бы. Но дело в том, что я вам скажу, а не каким тоном, вопреки французской пословице. Наши расчеты не оправдались, но чувства наши от этого не изменились. Я предлагаю действовать просто…

Дмитрий Петрович наклонился и поцеловал у барышни руку, а Евдокия Владимировна, смущенно и сердито улыбаясь, не отнимала ее, только минуты через две, слегка оттолкнув молодого человека, сказала:

– А теперь идем! Мы – союзники и не будем сдаваться, но и союзники могут дуться и встать с левой ноги… Скоро я приду в лучшее настроение, и обоим нам будет легче добиться своей цели, которая, в сущности, у нас общая.

IV

Как часто случается, что покуда нашим мнениям противоречат, мы их защищаем с ожесточением, но лишь только противник с нами согласится, мы готовы тотчас отступиться от того, что сами же так яростно защищали – так и г. Дулин, как только увидел, что Дмитрий Петрович стал действительно чем-то вроде жениха Донышки и, может, дело пойдет к свадьбе, тотчас сам стал придумывать разные препятствия и выискивать всякие основания сомневаться в состоятельности своего протеже. Молодые люди, по-видимому, со своей стороны, стремились действительно к общей цели дружно и энергично, потому что, несмотря на неожиданное противодействие отца, был даже назначен уже день обручения. Юлия Павловна молчала, но пассивно была на стороне влюбленных. Разбивая с жестоким наслаждением собственные фикции, Владимир Васильевич особенно издевался над казанским домом Печковского, на котором прежде любил, главным образом, основывать благосостояние своей дочери. Не было таких язвительных намеков, шуток и расспросов, ставящих в тупик, которые не были бы пущены в ход будущим тестем богатого жениха. Наконец, он самым серьезным и категорическим образом заявил, что если накануне обручения Дмитрий Петрович не предоставит ему, по крайней мере, сорока тысяч, он ни за что не отдаст за него своей дочери.

Теперь, кажется, уже никто не считал Печковского за капиталиста, и его скромная манера держаться человеком осторожным и несколько рассеянным, имела вполне уважительные основания. Тем более было удивительно, что на условия Дулина он тотчас согласился, не моргнув глазом. Первая мысль у всех была, что он, не видя никаких возможностей к исполнению требования, сказал сгоряча, рассчитывая, что «там, мол, видно будет», и что не захочет же, в самом деле, почтенный человек огорчать и как-то даже порочить своей дочери. А между тем, время пройдет.

До обручения оставалось дня четыре, так что исполнить условия можно было, действительно, не иначе как просто взявши со своего текущего счета известную сумму. Донышка запечалилась и, обняв беззаботного капиталиста, спрашивала:

– Как же, Митенька, денежки-то будут?

– Будут, конечно, раз от этого зависит наше счастье.

Может быть, невеста и не верила, но эта уверенность ей нравилась и заставляла любить своего нареченного еще крепче. Но чем ближе приближался срок, там ее надежда все уменьшалась, и она все чаще с тоскливой тревогой взглядывала на отца, надевшего по случаю торжества длинный сюртук, от которого он казался тоньше и моложавее. Владимир Васильевич был, по-видимому, сам не рад своему условию, потому что посматривал на Донышку виновато и сожалительно, ходя по комнате и заложив за спину сухие руки. Наконец, он не выдержал и прямо обратился к дочери:

– Что же, Донышка, будем с тобой делать?

– То-есть, как это, что будем делать?

– А вдруг Дмитрий Петрович ничего не достанет?

– Зачем же, папа, так думать? А не достанет, так, значит, не будет и свадьбы; ведь ты же поставил такое условие.

– Конечно, конечно, – пробормотал Дулин, хотел еще что-то добавить, но раздумал и, повернувшись, быстро вышел из комнаты.

Надежда как будто опять слегка оживилась у невесты, и она почти весело побежала сама отворять дверь на звонок Печковского. Не дождавшись, что он скажет, даже не стараясь по выражению лица угадать, какие вести он принес, она зашептала:

– Ничего, Митенька, ничего; папа, кажется, обладится. По крайней мере, он так говорил, что я поняла, будто он не будет настаивать на исполнении обещания.

– Это, конечно, делает ему честь, но условие я исполнил, так что Владимир Васильевич может свое великодушие применить к какому-нибудь другому случаю.

Донышка, казалось, не поверила своим ушам; во всяком случае, удача, почти ею не ожидаемая, не произвела ошеломляющего впечатления, и барышня не выразила бурной радости, не бросилась на шею жениха, не расплакалась, не запрыгала, даже не перекрестилась. Она только улыбнулась и тихо сказала:

– Да что ты? Неужели достал?

Печковский не успел ответить, потому что в это время в комнату входил будущий тесть. По-видимому, Владимир Васильевич волновался исходом дела гораздо больше, чем его дочь, По крайней мере, вид у него был необычайный: воспаленное лицо было как-то перекошено, дрожащие руки поминутно обдергивали сюртучок. И засохший рот не мог произнести никакаго звука. Печковский легкой походкой подошел к Владимиру Васильевичу и молча, с почтительным поклоном, передал ему сорок тысячных билетов. Потом снова поклонился и сказал:

– Вот-с!

Лицо Дулина сделось ужасно красным. Донышка подумала, что с отцом удар, и хотела уже бежать за матерью, но Владимир Васильевич сам, наконец, хрипло выговорил:

– Юлию Павловну!

Дулина, не ожидая ничего особенно хорошего, вступила робко в комнату, несколько раз перевела глаза с дочери на Печковского, с жениха на мужа и обратно. Впрочем, лицо Владимира Васильевича теперь уже не представляло из себя ничего угрожающего или болезненного. Правда, синеватая краснота еще не сошла с его щек и шеи, но рот уже не кривился, а все более и более расплывался в самодовольную и ликующую улыбку. Видя, что все домашние в сборе, он словно получил дар слова и начал торжественно, нисколько не запинаясь и не заикаясь, помахивая тысячными билетами, как профессор химии, объясняющий какой-нибудь опыт, или гид в музее:

– Что я говорил? Что я говорил? Не я ли первый год под скромной оболочкой угадал золотое сердце, не только золотое сердце, но и состоятельного человека? Не я ли по какой-то воистину чудесной догадливости открыл, что у него и именно в Казани? Если бы я напряг силу воображения, я мог бы описать всю внешность и внутреннее расположение этого жилища! Не я ли угадал его чувство к тебе, Донышка, и деликатность, с которой он скрывал свое богатство, чтобы ты полюбила его за него самого, а не за его доходы. Хвалю его за бескорыстие, скромность и выдержку, он до сих пор даже имеет такой вид, будто с трудом добыл обещанные мне сорок тысяч, тогда как для этого ему стоило только съездить в банк. Хвалю и дочку свою, Донышку, которая, не веря мне, что ее жених богат, полюбила все-таки его сердечно, хвалю добрую Юлию Павловну, которая бескорыстно покровительствовала этой любви. Хвалю, наконец, и собственную проницательность и осторожность, которые всё уладили и всех сделали довольными.

Закончив, так сказать, официальную часть своей похвальной речи, Владимир Васильевич вдруг прослезился и начал безо всякого красноречия, но с большим волнением восклицать:

– Ну, будьте счастливы! Будьте счастливы! Кто бы мог подумать, что тебе, Донышка, достанется такой клад! Дом в Казани! Богач и не старик какой-нибудь, а прямо молодец, красавец! Положим, ты у меня тоже не бесприданница! Сто тысяч что-нибудь да значат. Приеду к вам в Казань обязательно. Ура! Юлия Павловна, кричите ура!

Перецеловав всех, он снова начал хвастаться, какой он проницательный и догадливый человек, что его не проведешь. Никто ему не противоречил, тем более, что большая доля правды была в этом утверждении. На следующий день, в день сговора, Владимир Васильевич сиял еще больше от самого ли семейного торжеств или от того, что наехали гости, которым всем вместе и каждому в отдельности он мог рассказывать про свою догадливость и про хитрость Дмитрия Петровича.

V

Донышка со дня обручения будто окрылилась, – так легка, свободна и весела стала ее походка. Все радовались, глядя, как по-птичьи она хлопочет, думая устроить свое гнездо. Только лицо Дмитрия Петровича иногда темнело при виде этих хлопот. Как-то раз, набежав легко на мрачного Печковского, Донышка разом остановилась, говоря:

– Что ты такой?

Обыкновенно на такие вопросы отвечают, что мрачный тип вовсе не «такой», а такой, как ему полагается и приличествует быть, но Дмитрий Петрович спокойно ответил:

– Думаю, куда мы повезем Владимира Васильевича?

– Какого Владимира Васильевича? – спросила Донышка даже с некоторым страхом.

– Твоего отца, разумеется.

– Зачем же его везти?

– А если он захочет в казанский дом?

– В казанский дом и повезем.

Дело в том, что, действительно, никакого не только казанского дома, а вообще имущества, кроме службы, веселого характера и любви к Донышке у Дмитрия Петровича нет и не было. Все это были фантазии Дулина, которым молодой человек не противоречил, хотя и не подтверждал их словом. В конце концов, сам почти поверил в существование своего богатства и вел себя сообразно.

– Откуда же ты достал сорок тысяч?

– Взял в долг у Марии Павловны, твоей же тетки. Узнав, что от этого зависит моя свадьба, она спокойно дала.

– В надежде на мое приданое?

– Может быть.

– Ну это все равно, ты, верно, думал. Приданое у меня есть, и мы, конечно, вернем эти деньги. Не может быть и речи о том, что свадьба не состоится, но при одном условии: поддерживать невольный обман. Пускай лучше думают, что мы скареды, чем огорчать папу. Снимем, даже купим, если хочешь, дом в Казани. На случай, если отец захочет поехать туда! Потому что, если он узнает, что все его догадки неверны, это его, положительно, убьет!

Папаша из дымовой трубы

Рассказ

Его звали Том Смит, и был он воришкой. Он был воришкой, потому что ему было всего восемь лет. Будь ему двадцать восемь, вероятно, он был бы вором, а, может быть, капитаном, моряком или приказчиком в суконном магазине. Будь сорок восемь, конечно, вором он уже не был бы (редкие экземпляры к такому возрасту сохраняют в чистоте свою профессию, большинство или погибает от тюремной плесени, или выбивается в люди), но мог бы сделаться членом парламента, знаменитым проповедником, или торговал бы зонтиками, тростями и очками на бульварах. Но ему было всего восемь лет, и он был воришкою.

У Тома не было ни отца, ни матери. Он считал своею матерью, отцом, палачом, хозяином, тюремщиком, другом, товарищем и сообщником рыжего Сама. Тот же не думал о происхождении мистера Смита и был уверен, что мальчишка завелся от дождя и грязи на большой пригородной дороге, где он его подобрал.

Найденыш был так же сер и грязен, как октябрьское небо, под которым его встретил старший. Не совсем правильно, конечно, говорить «встретил», потому что Том лежал в канаве и спал. Вероятно, Сам принял мистера Смита за выброшенный узел с лохмотьями и даже, приподняв его за шиворот, не совсем разубедился в этом, так мальчик был легок. Только глянувшие вдруг из сплошной размазанной грязи линюче-голубые глаза показали, что этот узел умеет бояться и плакать. Сам поставил мальчика на ноги, дал ему подзатыльник и пошел дальше. Том побрел за ним, как собаченка. Через несколько минут старший передал ему свой окурок, который младший, давясь, и начал курить. Мальчику не приходилось раньше курить, но он боялся Сама, к которому сразу почувствовал уважение и некоторое обожание. Особенно ему нравились длинные и необыкновенно сухие ноги. Из-под оборванных, лиловых с бахромою брюк лодыжки выглядывали вываренными, да еще дня три глоданными бульонными костями. Через рваные дамские ботинки с резинками мелькали острые пятки, разбрызгивая далеко грязь.

Потом они разговорились. Первый заговорил Том. Ему это было так трудно, как сдвинуть комод с сырыми простынями.

У покинутой избушки скакала и выла рыжая собака в репьях. Она была привязана и чуть не давилась, стараясь сорваться. Потом отбегала к столбу и с новым оживлением натягивала веревку. Том остановился и тихо сказал грубым голосом:

– Ишь ее! – и смотрел, ответит ли Сам. Тот взглянул по направлению к избушке, плюнул и наконец буркнул:

– Пристрелить бы!

– Верно, никого нет.

– Все может быть…

– Ишь, сволочь! – в восторге осмелел Том, и если бы мог, укусил бы от радости пожелтевшие в некоторых местах, пахнувшие потом и телом стольких за свой век владельцев, штаны Сама. Пошли дальше. Так Том и поселился у Сама, хотя у того не было определенной квартиры. Ну, да ведь и Тому перевезти свое имущество было не трудно. В ночлежках хозяин обучил мальчика разным штукам, в виде награды играя с ним в карты и радуясь при выигрыше, хотя на игру Сам тут же давал деньги. Больше десяти медяков Том не получал.

Главной заботой в воспитании Тома было, как бы он не растолстел, хотя никаких опасных признаков дородности не замечалось. Боялся же Сам толщины Тома потому, что младший помощник служил ему главным образом для того, чтобы пролезать через дымовые трубы каминов и отворять тихонько двери богатых квартир. Мальчик очень ловко это проделывал и скоро стал известностью среди воров, так что ему даже дали прозвище «Том-белка». Однажды к Саму пристал один франт, чтобы тот отпустил к нему своего помощника на гастроли открыть двери в спальню какой-то неприступной красавицы, и предлагал изрядные деньги, так что наши приятели имели бы возможность безбедно жить целый месяц, но воспитатель Тома с негодованием отверг такое предложение. Пробовали раза два воровать мальчика другие воры, но он отовсюду прибегал к Саму, хотя у того и не было постоянного местопребывания. Нельзя сказать, чтобы Том был лучше вымыт, чем в первую встречу со своим товарищем, но последний теперь его не признал бы за узел с тряпьем. Теперь он уже привык различать кроме линючих голубых глаз, щеки в веснушках, вздернутый нос и острый подбородок. Он даже знал выражения этого лица, ужимки и гримасы Тома и вообще его привычки, которые мистер Смит имел, как всякий другой человек.

* * *

В эту ночь шел мелкий, холодный дождь, и если бы Том когда-нибудь проводил время в теплом доме за круглым столом, где все собрались, хозяйка наливает чай, или накладывает пудинг, масло золотится в хрустальной масленке, хлеб, толсто и обильно нарезанный, ждет едоков на своей деревянной доске, на которой выжжено: «птичка по зернышку клюет и то сыта бывает», творог белеет аппетитной глыбой, зовя к себе сметану и сахар, круглятся яйца и розовеет в нежном жире домашняя ветчина; потом утихнет звон ножей и вилок, служанка и мама уберут со стола, и начинаются самые сладкие часы перед сном, когда хозяйка возьмет работу, старший Джон развернет толстую книгу с картинками, где описаны такие же семьи, такие же вечера за такими же круглыми столами, младшие вырезают дам из прошлогодних модных журналов, у дверей стоит горничная и дремлет, смотря на круглые часы и вздрагивая, когда полено треснет громко в камине, – если бы Том знал все это, то вечер как раз подходил к тому, чтобы завидовать всем этим прелестям. Но он ничего подобного не знал и, хотя и не с большим удовольствием, но без особенного ропота влез на крышу, где Сам прикрепил к трубе, из которой не шло ни тепла, ни дыма, длинную веревку, как у трубочистов, чтобы мальчик мог спускаться.

– Ну, Том, с Богом! – произнес Сам, раскуривая трубку, которую все заливал дождь.

Путь оказался совершенно прямым и достаточно широким, так что Том вскоре почувствовал кирпичный пол под ногами. Как всегда в таких случаях, мальчик несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь, не шевелится ли кто в комнате. Все было тихо, и покой освещался, вероятно, одной лампой или даже свечкой, стоявшей в другом углу, далеко. Наконец раздались вздохи и стоны какой-то старухи. Потом хлопнула дверь и мужской голос грубо произнес:

– Ну, в чем дело?

– Ох, смерть моя пришла!

– Знаем мы эту смерть! каждый вечер приходит. Одни капризы, кушали бы лучше свой суп.

– Ох, не могу… а суп пересолен.

– Что? суп пересолен? еще чего! каждый день новые причуды! Действительно, пора бы вам на покой.

Старуха замолкла, потом начала скрипучим голосом:

– Конечно, я всем в тягость, и всегда так было. Вся моя семья ждала, когда я умру.

– Ну да, а кто уморил мистрисс Фанни? кто выгнал ее с маленьким Томом из дома?

– Ох, не вспоминайте, не раздирайте моего сердца.

– Ага, не нравится?

– Я каждый день молюсь за спасенье их душ.

– Лучше бы раньше думали, ханжа! Да и что молиться? мистрисс Фанни, действительно, утопилась, это даже в участке записано, а мальчишка, может быть, и жив и скитается, или разбойничает.

– Сколько ему теперь лет-то? восемь?

– Пожалуй, что уже восемь.

Очевидно, старая дама принялась за суп, потому что голоса умолкли и слышно было только, как стучит глиняная посуда. Наконец, покряхтев, она снова заговорила:

– Ты думаешь, это возможно, что Том жив? О если бы это было правдой, я ночи не сплю, все думаю о своем жестоком поступке. Все было предусмотрено, ты не можешь этого опровергнуть; на ребенка была надета медная бляха с изречением:

«Господь пасет меня» и с адресом.

– Медная? – спросил мужчина презрительно. – Думаешь, из скупости? нет. Золотая вещь всегда может быть продана, заложена, украдена, а на медную кто польстится?

– Это правда.

– О! – воскликнула дама театрально и шевельнулась, так как заскрипела какая-то мебель. – О! если бы удалось найти моего сына, моего маленького Тома, я бы…

– Умерли бы от счастья? – грубо прервал ее собеседник.

Дама обиженно замолкла.

Что-то смутно заныло в сердце Тома, так явственно, что он подумал, не блоха ли его кусает. Положив руку за пазуху, чтобы почесаться, он вдруг почувствовал у себя на шее металлическую бляшку и все сразу вспомнил и понял. Он ведь отлично знал, что у него всегда висела на крепком шнурке эта вещь, именно с такою надписью и непонятными буквами внизу, которые они с Самом принимали всегда за указание библейской книги, главы и стиха, откуда взят текст. Как оказывается, это изображало адрес. Мальчик никогда не думал о своей бляшке, так как не привык заниматься бесцельными размышлениями, но в данную минуту, сжимая в кулаке свой родовой амулет, он непривычно взволновался. Ему, главным образом, было смешно и стыдно, что у него, у Тома Смита, оказалась мать (может быть, бабушка!). Как настоящий бродячий мужчина, к женскому полу он относился презрительно. Он не радовался, что нашел отчий дом, не жалел, что его мать обижает какой-то грубый, чужой господин, не негодовал, что старая леди во время оно выгнала его и какую-то утопившуюся Фанни на улицу, но только пробормотал:

– Черт бы ее побрал! хоть бы была отцом вместо матери!

Между тем, в комнате было не все мирно, и Том опять стал прислушиваться, совершенно забыв о Саме, который, вероятно, его заждался у подъезда. Мальчик совсем не представлял себе, как тот ходит под дождем, руки в дырявые карманы, подняв воротник, с независимым видом, так что, если бы кто и встретился с ним в такую погоду, ни за что не предположил бы, что он поджидает восьмилетнего приятеля, а подумал бы, что оригинальный джентльмен так себе прогуливается. Но Том ничего этого себе не воображал, а слушал, как все громче и громче раздавались голоса в родительской комнате, все тоньше кричала и стонала бабушка, все грубее возражал ей неизвестный мужчина, который к довершению всего, хлопнул об стол (не о бабушкину же голову!) глиняной кружкой. Мальчику так захотелось представить себе свою бабушку, что он пропустил даже часть разговора и не мог бы восстановить, если бы его вызвали в участок в качестве свидетеля, как разгорелась ссора. Старую даму он считал похожей на одну леди, которую они с Самом недавно обокрали. У нее было красное длинноносое лицо, чепчик с лиловым бантом, фланелевая кофта и туфли без задков на босу ногу. Она была страшной аристократкой, разогревала себе манную кашу на машинке, думала было упасть в обморок, но потом опрокинула кастрюльку, прижала к груди серую кошку и, смотря на наших молодцов остановившимися глазами, только повторяла: «а Боб плавает, а Боб плавает». Тому очень хотелось узнать, какой это Боб плавает, но некогда было расспрашивать, а Сам потом объяснил, что, вероятно, Боб – внук или крестник старой дамы, служащий во флоте, или на торговом судне. Вот именно такою представлялась Тому и бабушка, и ему стало так их жалко (и бабушки, и старой леди, и Боба плавающего), что когда он услышал, как негодяй сказал: «клянусь небом, я вас ошарашу чем-нибудь!» – Том бросился из камина на середину комнаты и закричал: «руки вверх!»

* * *

Том руководствовался единственно желанием защитить свою бабушку, не думая об исполнимости этого намерения, так как был совершенно не вооружен и едва ли бы мог бороться с обладателем такого густого баса. Может быть, впрочем, он рассчитывал на эффект своего неожиданного появления. Эффект, действительно, получился необычайный, и даже трудно было судить, кто больше удивился. Том ли тому, что представилось его сверкающим глазам, или его бабушка и ее враг. Перед ним сидел в глубоком кресле, трясясь от страха, маленький, аккуратный, еще не старый господин и отмахивался ручками, будто он их обжег или сушил на воздухе. За креслом высилась коренастая старая женщина с красным лицом и густыми усами, которые она, повидимому, давно не брила. Господин совсем не походил на обидчика, и у старухи не было вида обиженной. Они оба молчали и смотрели во все глаза на Тома, стоявшего посреди комнаты, сжав в кулаке свою бляху. Первая опомнилась бабушка; она басом проворчала:

– Это еще что за явление?

– Он убьет нас, Фелиция! у него в руке пистолет, – тоненьким голосом простонал господин и опять замахал ручками.

– Право, вы рехнулись! Что он, фокусник, что ли, чтобы в таком кулаченке спрятать пистолет? Может быть, у него зенитная пушка в кармане? Чего тебе надо и откуда ты взялся? – последние слова старуха адресовала уже прямо к Тому, который все более и более терялся. Но он понимал, что раз вступил на путь несчастного и благородного найденыша, нужно было по нему идти. Потому, протянув вперед руки и сделав шаг вперед («Ай-ай», закричал джентльмен), произнес насколько мог нежным (вышел просто пискливый) голосом:

– Бабушка!

Старая дама оглянулась, будто ища, нет ли тут еще какой-нибудь особы, к которой обращается мальчик. Но Том упрямо продолжал и даже зажмурился, чтобы его не сбивали с толку:

– Бабушка! я – ваш внук, несчастный Том, которого вы изволили выгнать с какой-то там Фанни, которая была глупа утопиться. Я слышал, что вы не спите по ночам и умрете от счастья, если найдете бедного Тома. Вот вы его нашли! Только не умирайте, ради Бога, я это совсем не к тому. Вот медная бляшка, вот «Господь пасет меня», вот и адрес. Сам, по правде сказать, думал, что это обозначает куплет, но теперь я знаю, что это адрес. Теперь я даже вспоминаю ваше лицо и рыжую собаку… ее звали… ее звали Пиль. У меня был полосатый костюмчик… Правда? скажите!..

Старая дама смотрела подозрительно и наконец решила:

– Ты все врешь, – ты просто – воришка! Том в порыве признания воскликнул:

– Да, я – воришка, бабушка, но я – ваш внук. Я забрался к вам, чтобы вас обворовать, и Сам ждет меня. Если бы теперь был день и если бы вы выглянули в окошко, вы бы его увидали, наверное. Но когда я услышал, как вы тут огорчаетесь, как обижает вас этот жестокий человек, как вы описывали маленького Тома, то-есть, меня, мне все стало понятно и так жалко и вас, бабушка, и маленького мальчика, что я вспомнил про свою бляшку и уверился, что это я и есть ваш внук. Позвольте мне обнять вас!

Том сделал еще шаг, старуха величественно отстранила его жестом, а господин вдвинулся в кресло и подобрал под себя ноги.

– Рвань негодная! – проворчала бабушка и огляделась, будто ища, чем бы запустить в новоявленного родственника, но глиняная чашка была уже разбита. Господин заговорил, заикаясь:

– Фелиция, мне кажется… мне кажется… что он говорит правду… я только одного не понимаю, почему он все время считает меня за бабушку, когда я – его родной отец. Фелиция, возьмите у него этот предмет… ну, ладанку…

Том был так удивлен, что потерял до некоторой степени сообразительность и готов был даже пискливого джентльмена признать за бабушку; поэтому он с готовностью хотел подойти и предложить старому господину на рассмотрение свою бляшку, но тот поднял руки, вдвинулся в кресло так, что даже стукнулся затылком о жесткую спинку и закричал:

– Не приближайся, мальчик, не приближайся. Фелиция, дитя мое, возьмите у него эту штуку.

Старая дама двинулась, разжала кулак Тома и поднесла бляшку к хозяину. Тот долгое время смотрел на предмет, потом закрыл лицо руками, наклонил голову, так что стал виден не только пробор серых волос, но и плешь, и наконец простонал:

– Сомнений быть не может: это он!

– Может, стащил где-нибудь! – пробовала возразить Фелиция, но господин быстро продолжал:

– Нет, Фелиция, все было предусмотрено. И опять, не забывайте про голос крови – это что-нибудь да значит!

Он высморкался и протянув обе руки к Тому, произнес:

– Теперь пододвинься, Том. Теперь тебе это позволено.

Держа за руку на поларшина от себя мальчика, господин начал жалобно:

– Я – твой несчастный отец, Том – Тэдди Смит, и ты – мой не менее несчастный ребенок. Нет надобности в эту торжественную минуту вспоминать, что было причиной нашей разлуки, но вот мы снова вместе, нашли друг друга, – и мы радуемся!

Мистер Смит старший остановился и обвел аудиторию грустным взором, словно он произносил надгробное слово, затем продолжал с усиленной выразительностью:

– Знаешь ли ты, что значит – отец?

Так как Том молчал, то мистер Тэдди формулировал свой вопрос более понятным по его мнению образом.

– Что значит папа, батюшка, папаша? Это – человек…

– Который вас сечет, когда вы курите? – попробовал догадаться мальчик.

Низкий голос Фелиции, на которую Том как-то перестал обращать внимание, вступился:

– Пожалуй, за такие проделки, если мальчугану не минуло еще пятнадцати лет, его может высечь любая леди известного возраста.

Но мистер Смит старший, не смущаясь не особенно торжественными перерывами, продолжал:

– Отец – это человек, который тебя питает, холит, воспитывает, учит уму-разуму, который, в конце-концов, причина самого твоего существования. Для всякого чувствительного ума и сердца слово «отец» звучит, как давно любимая музыка, как после долгого отсутствия родной язык.

Не только Тому, но даже леди известного возраста становилось скучно, да, кажется, и сам мистер Тэдди не знал, что дальше сказать, что не уменьшило бы впечатления его предыдущих слов, потому, по примеру некоторых ораторов, он закончил неожиданно конкретным предложением:

– Фелиция, вымойте мистера Смита младшего и постелите ему спать на сундуке в проходной, рядом с кабинетом.

Том более удивлялся, нежели радовался всем преимуществам благоустроенного житья в доме вновь найденного батюшки. Фелиция, оказавшаяся не более, как экономкою мистера Смита старшего, или, лучше сказать, его тюремщицей и совестью, потому что, служа уже долгое время в семействе Смитов и зная все тайны и характеры хозяев, имея со своей стороны строгий и неуступчивый нрав, сделавший бы честь любому судье, она держала мистера Тэдди в повиновении – по-видимому, совершенно не собиралась менять положения дел, понимая всю его выгодность.

Ей же был без уговора поручен и самый младший мистер Смит. Привыкши смотреть на всех вообще членов семейства Смит, как на своих жертв, Фелиция пробовала было изводить Тома тем, что он, мол, воришка, но так как на мальчика эти упреки не производили никакого впечатления, то старая дама предпочла взять его себе в сообщники и жаловаться ему на мистера Смита старшего. По правде сказать, эти рассказы тоже не слишком интересовали Тома, и он больше любил сидеть с отцом, молча, в полутемной комнате. Мистер Смит старший был достаточно здоров и совсем не стар, но вел себя, как больная развалина в отставке. Очевидно, ему доставляло непонятное удовольствие находиться все время дома, раскладывая пасьянсы, или, смотря на огонь керосиновой лампы, подвергаться нападкам и воркотне Фелиции и питаться кушаньями выздоравливающего. Службу свою он бросил вот уже скоро год, сославшись на переутомление.

Прошло недели две. Мальчик не доставлял никому беспокойства, но и не вносил оживления в печальные и затхлые комнаты. Казалось, он родился и вырос в этих сырых стенах и с детства привык к кисловатому амбарному запаху и тихому скребету мышей за обоями. Отец иногда поднимал глаза от карт и без выражения взглядывал на сына. Кажется, он считал этот жест болезненным, но Том этого не понимал и всякий раз, вздрогнув, спрашивал:

– Вам чего-нибудь угодно, мистер Смит старший?

Упомянутый мистер медленно отводил глаза, вздыхал и ничего не отвечал, что он тоже находил болезненным. Умолкал и мистер Смит младший, и снова слышилось только шлепанье карт, да мышья скреботня. Фелицию такая семейная картина всегда выводила из себя. Вообще, старая дама не терпела тишины, болезненности и слезливых воспоминаний, считая их лицемерием, особенно со стороны такого изверга, по ее мнению, как мистер Смит старший. Ее, по-видимому, раздражал даже самый вид хозяина, его розовое личико, редкие волосы, маленькие руки и писклявый голос, так что было даже не совсем понятно, что ее связывало с этим домом.

Тома одевали чисто, хотя платья шили из грубого материала, кормили также простою, но сытною пищею и, главное, ни в чем не стесняли. Главным образом, на этой свободе настаивала старая Фелиция, втайне, вероятно, рассчитывая, что воровские привычки возьмут свое и Том что-нибудь стибрит. Эта надежда основывалась не на какой-нибудь там специальной нелюбви экономки к мистеру Смиту младшему, а на общем ее пристрастии ко всякому наглядному выявлению человеческой подлости и неблагодарности. Но все обошлось благополучно, ничего не пропадало ни в горницах, ни в кухне, и только глаза мальчика делались все линючее и печальнее.

Однажды, когда папаша снова взглянул на сына болезненным взглядом, Том не спросил «вам чего-нибудь угодно, мистер Смит старший?», а произнес:

– Можно поговорить с вами?

Джентльмен поднял те места над глазами, где должны были бы быть брови и скорбно молвил:

– Господи, по грехам Ты меня наказываешь. Даже родной сын сомневается, можно ли говорить со мною. Правда, я бессердечен, я черств душою, но никогда еще я не считал себя тираном.

Мистер Тэдди был, повидимому, искренне рад случаю произнести эту самообличительную тираду, но Тому нужно было действительно поговорить с отцом, почему он, не вдаваясь в лирические настроения и оставя родительские восклицания без внимания, произнес:

– Мистер Смит старший, не считайте меня неблагодарным и испорченным существом, я вам очень признателен за вашу доброту и любезность. Но вот в чем дело… я думал об этом три дня и пришел к такому выводу, что я без Сама (помните, я вам про него рассказывал, он еще дожидался меня у подъезда в тот вечер?) без Сама жить не могу. И вообще не могу жить, все время оставаясь на одном и том же месте, не двигаясь. Я засиделся у вас… Вы только, ради Бога, не сердитесь… я не возьму с собою вашего костюма или башмаков… я оденусь в свое собственное платье, в котором пришел сюда… но позвольте мне пойти повидаться с Самом. Может быть, я и отыщу его… Это удивительно. Сколько раз я терял его, так случалось, каким-то чудом… я очень скоро его находил, хотя и не знал его адреса. Да и какой у него адрес, судите сами. Так вот. Пустите меня. Я не бесчувственный, вы мне очень нравитесь, и домик ваш нравится (прямо на редкость веселенький домик), и мисс Фелиция нравится, но если я останусь здесь дольше без Сама, я умру. Я это чувствую. И потому умоляю вас, позвольте мне уйти…

Мистер Смит старший ударил себя в грудь и завопил, как великопостный проповедник:

– Фелиция! Фелиция!

– Не орите, я не глухая! – быстро отозвалась дама, оказавшаяся около самого стула мистера Тэдди и некоторое время с удовольствием слушавшая речь Тома. Мальчик испуганно на нее оглянулся.

– Опять бродяжничать, воровать, змееныш? Соскучился по Саму! скажите, какая неженка! Ограбить он вас хочет, мистер Смит, больше ничего! И ты думаешь, что тебе так и удастся улизнуть, что тебя не будут отыскивать?

Старуха схватила мальчика за шиворот, будто собираясь тут же на месте обыскивать или сечь. Том от неожиданности даже не сопротивлялся, как вдруг мистер Смит старший пискливейшим голосом закричал:

– Фелиция, оставьте в покое моего сына! – потом продолжал, уже не обращаясь к старой даме, а вообще, как бы в поучение самому себе:

– Вот когда наступает час расплаты! Родной сын мой меня покидает. И он прав, он совершенно прав: что делать ему, юному, невинному, неопытному, чистому около такой развалины, и даже преступной развалины, как я?! Тэдди, Тэдди, вспомни свои грехи, вспомни Фанни и маленького Тома, который еще не умел говорить «с добрым утром» и «благодарю вас».

О, о!!

Речь несчастного мистера не обещала скоро кончиться, потому Фелиция решила ее прервать и направить разговор на более конкретную тему: она «прямо к делу» спросила:

– Так что же, мальчишку-то отпускаете? – Какого мальчишку? добрая Фелиция, вы бредите! – болезненно спросил старый джентльмен разбитым голосом, озираясь, словно ища еще мальчика, кроме Тома.

– Какого мальчишку, я говорю о мистере Смите младшем.

Папаша пожал плечами, развел руками и поднял глаза к небу, словно предаваясь его воле.

– Что же я могу с ним поделать?

Тогда старая дама, так и не выпускавшая Тома из своих рук, подтащила его за шиворот к отцу, пребывавшему в смиренной окаменелости, и ткнув его носом в халат мистера Смита старшего, буркнула:

– Ну, прощайся со своим папашей из дымовой трубы и убирайся! Скатертью дорога! Попутный ветер!

Мальчик даже не поспел заметить, как у него на голове очутился картуз и как он сам очутился за дверью родительского дома.

Мистер Смит старший продолжал сидеть неподвижно, наконец жалобно воскликнул:

– Фелиция, неужели вы и теперь не видите, какое я несчастное существо?

Старая дама брякнула чем-то вроде шпор или сабли (вероятно, ключи в кармане) и вышла, ничего не ответив.

* * *

Мистеру Смиту старшему недолго пришлось считать себя несчастным существом и покинутым созданьем. Дней через восемь, под вечер, в двери мистера Смита постучали. Фелиция, которую гонимый судьбою джентльмен после исчезновения Тома не отпускал от себя ни на шаг, прислушалась, но мистер Тэдди в страхе зашептал:

– Это воры, это воры!

Может быть, и старуха в душе думала то же самое, но считая ниже своего достоинства совпасть в мнении с презираемым извергом, она, ворчливо проговорив «еще чего», пошла к двери.

Мистер Смит не обнаружил особенного страха и сидел неподвижно, когда снова раздался торжествующий бас Фелиции.

– Радуйтесь, сделайте одолжение. Теперь вы уже не покинутое существо.

За руку она вела грязного оборванного Тома, почти в таком же виде, как он явился в первый раз. Мистер Смит смотрел во все глаза, не понимая в чем дело. Фелиция, подведя мальчика к самому креслу отца, сказала, как пословицу:

– Воры-то воры, да свои!

Мистер Смит продолжал ничего не понимать. Заговорил Том:

– Мистер Смит старший, вы меня простите, и не гоните, – конечно, это несносно, когда люди так часто меняют свои решения… но это последний раз; теперь я остаюсь у вас навсегда. Вы уж меня примите… потому что… видите ли, в чем дело. Я, действительно, думал, что бродяжничество меня привлекает… Оказывается, без Сама оно не интересно нисколько, – только дождь лупит, да спать негде. Прежде я этого не замечал, не обращал внимания…

Том выражался литературно, но, казалось, это нисколько не удивляло мистера Смита и не внушало подозрений Фелиции. Впрочем, они были так поражены и заинтересованы самим фактом вторичного появления блудного сына, что говори он, как газета, они бы и то не обратили внимания, тем более, что в голосе мальчика слышалось настоящее волнение.

– Мне показалось очень скучным без Сама то, что прежде меня радовало. И нажива, и ловкий обман, и опасные предприятия, и кочеванье с места на место. Я даже ни разу не ночевал под мостом. А Сама я не мог найти. Всегда его находил, а теперь у всех спрашивал, никто не знает. Может быть, заболел, или посадили куда-нибудь, а может быть, и уехал.

Том задумчиво умолк. Часы вдруг пробили семь. Фелиция в молчании произнесла «сокровище!», и глазки мистера Смита старшего забеспокоились, потом поднялись к небу! Мальчик тихо сказал: «Так я останусь с вашего позволения!» – и положил фуражку на подоконник. Никто не протестовал и папаша даже протянул обе свои маленькие ручки к сыну, и только привлекши его к себе, воскликнул:

– Очень трудно решить, в какую минуту тебя преследует судьба!

Это изречение, по-видимому, было обращено к Фелиции, но ее уже не было в комнате, она не выносила мирных семейных сцен.

* * *

Что же еще? Том не был весел, но не делал попыток бежать, был тих и даже послушен. Слишком подолгу только засматривался через пыльные окна на вечернюю зарю. Фелиция и мистер Смит не изменились за это время; положим, они были и недостаточно молоды для таких изменений. Через полгода, или месяцев через восемь, мистер Смит младший получил замусоленное письмо от своего друга Сама из Нового Орлеана. Тот узнал, что Том нашел своих родственников и подумал, что мальчик у них, естественно, и останется. Сначала он его поджидал, караулил даже по ночам у дома, но потом решил, что у его друга недостаточно чувства самостоятельности и привязанности, и махнул на него рукой. Но тут произошло то, чего никак не ожидал Сам. Без маленького засморканного Тома улицы Лондона начали казаться атаману пустынными и что-то уж очень грязными, фонари ночлежных домов не мигали приветливо, дороги не манили к заколоченным домам, – вообще, жить в столице стало очень плохо, так что в конце концов Сам не выдержал и забрался в трюм заокеанского парохода. Теперь, вероятно, мистер Смит готовится быть ученым джентьменом и, чтобы он не забывал старого друга, Сам нашел самым подходящим подарком для него несколько книг. Действительно, через неделю была получена и посылка, где находились «Ужасная жизнь и смерть шотландской графини», «Руководство к разведению домашних огородов», «Путешествие в Лапландию» и «Война мышей и лягушек».

Шелковый дождь

Повесть

Глава 1.

Если бросить пригоршней воду искусно, брызги не дробятся водопадною пылью, а золотыми крупными каплями тяжелеют вниз, даже можно заметить, как книзу они пузеют, делаясь похожими на флакончики. Темнеют, когда летят мимо скудного ельника там направо, где Териоки и Райволо. Повозка стоит, как цыганская арба без лошадей, скаредно и вовсе не эллински. Небо и море стараются: синеют, теплеют, греют, и твердеет песок, который, только отбежав на три сажени, с удовольствием и злорадством сбрасывает с себя ненавистное прозвище «пляжа», рассыпается, холмится, разваливается и засыпает открытые ботинки гуляющих дам. И тело рыхлое бело синеет, не привыкши к воздуху, к движениям, скучая по диванам, материям и лампам. Между тем ни мужчина, ни женщина не были безобразны, стройны и гибки, но сладелая мягкость мускулов и то связанные, то размашистые движения говорили о городе, кабинете, конторе. Взбрызнув золотой фейерверк, дама вдруг ступила словно в теплую, хорошо укрытую ванну, грациозно, пожалуй, но совсем неуместно. Вишневый костюм, почти черный от воды, плотно прижимался к неполным и красивым, но слегка тряским животу, грудям и заду. Волосы были туго затянуты полосатым платочком. Черные брови супились, глядя, как кавалер ловко, но тоже словно нарочно, отплыл саженками (такие белые, вялые руки) на полверсты. Когда он крикнул самодовольно на весь простор: Алло, Аня! та даже вздрогнула, так некстати ей показались и этот веселый крик, и белые руки, и самое купание. Нарочно делая мелкие шаги, будто в узком платье, она побрела в повозку, ресшлепывая теплую, мелкую воду, и сейчас же подумала:

– Я страшно люблю Николая Михайловича, но глупо гулять голыми, как какие-нибудь греки.

Ей представился Мариинский театр, конфеты, фрак, надушенные перчатки, декорации и Николай Михайлович Лугов, ее любовник, роман с которым ей очень нравился, не был ни смешон, ни глуп, имел даже настоящую поэтичность, но вовсе не требовал лона природы. Пестрая куча мягкого тряпья вернула несколько Анну Павловну к более спокойным мыслям. Надев желтые сквозные чулки и перестав как бы быть участницей пейзажа, она с удовольствием посмотрела через узкую дверь на синее небо с белыми облачками, узкую желтую полоску берега, придавленную черною хвойною зеленью, воду, где рассыпались издали розовые купальщики, и легкий дымок неизвестно откуда. Близко плескались и ликовали дети попросту, как зверьки. Николай Михайлович, отдуваясь и встряхиваясь, влез, опять напомнив Тритона и то, как он мало похож на морское божество. Шаликова сама не знала, зачем ей нужно было, чтобы ее друг имел мифологический вид, но опустила глаза, разглядывая лифчик и сердясь на свою несправедливость. А Лугов разговорчиво сидел, держа задумчиво сиреневые кальсоны навесу.

– В природной жизни все просто: когда ходишь вместе по солнцу, купаешься, видишь тело, так естественны последние объятия. В них нет тогда ничего сложного, грешного, всей нашей ерунды. Вроде как высморкаться. Только, конечно, в сто раз приятней. Это чисто и целомудренно, в сущности.

Шаликова все еще не смотрела на него, сердясь на его рассуждения и на собственное недовольство, думая, что она его любит, может быть, больше, чем ей это казалось. Когда она подняла голову, Николай Михайлович был уже почти одет и похож не на Тритона, не на Эллина, а на Николая Михайловича Лугова, которого она любила. Именно вот этот среднего роста шатен с тупым носом и красными губами, известный уже в кругах композитор, в полосатых брюках с мокрыми и взъерошенными волосами и нравился ей, – никто другой. Анна Павловна молча его обняла и крепко прижалась (при чем повозка заколебалась), а Лугов удивленно опустился на узенькую скамейку. Анна была так благодарна, что по-прежнему видит родные глаза, чувствует через платье знакомую теплоту груди, рук и ног, что не видит мягкого, вялого тела, что все привычно, любимо, знакомо, что не требуется бронзовых мускулов и поступи богини, – что все крепче и крепче целовала его чуть толстые, как кусочки помидора, губы, не обращая внимания, что кабинка уже забурлила по воде и куда-то взобравшийся возница чмокает на лошадь (вероятно, рыжая кляча), которая дрябло ржет и дергает колеса с мели на мель.

Николай Михайлович благодарно и весело спросил глядя, как горизонт то опускался, то подымался в дверном отверстии:

– Теперь обедать, не правда ли? Я голоден, как полубог.

– Нет, я пройду одеться. Я в ужасном виде и не могу одна привести себя в порядок. Да и не хочу делать этого кое-как. У меня сегодня аппетит к жизни, и мне хочется все делать, как следует. Как я буду сегодня обедать! по всем правилам; тебе будут завидовать, так я оденусь. Я тебя сегодня очень люблю, только вылезай скорее. Я не задержусь, я сама смертельно хочу есть.

Шаликова не без причины не очень любила открытого воздуха и естественной жизни. Ее было почти не узнать в летнем городском туалете; ничто не тряслось, ноги ступали легко и грациозно, темные глаза на прекрасном, несколько большом лице сияли загадочно и страстно. И странное дело, всякий, увидя Шаликову, подумал бы, как идет, наверное, этой даме простор морей, греческий свободный хитон, сильные страсти и широкие поступки. Конечно, подумавший так ошибся бы, никак не предполагая, что эта брюнетка с посупленными бровями и низким голосом теряется и досадует даже при виде белобрысого Сестрорецкого залива.

Померанец палево свешивался с черной тюлевой шляпы, странно напоминая песню Гете. Вероятно, большие темные глаза, плотно сжатый рот, смуглая розоватость щек и смоляные начесы a la Cleo поднимали в памяти хрестоматические воспоминания. Еще давно, проходя по заграничному ресторану, Анна Павловна услыхала, как довольно обыкновенный господин заметил товарищу, глядя на Шаликову:

– Ты знаешь край, где померанец рдеет?

Она любила вспоминать этот случай и, кажется, делала себя, насколько могла, под Миньону, зная, разумеется, эту героиню больше по опере Тома, чем по бессмертному роману. Анна Павловна знала не только свои достоинства, но и недостатки, и, сознавая себя чуть-чуть головастенькой и коротконогой, предпочитала не двигаться, а сидеть томно и загадочно. Имея бытовое русское произношение, говорила редко и больше по-французски. Конечно, в жизни близкой все это часто забывалось, и Анна Павловна была благодарна Лугову, что тот ее любит во всех видах, самых затрапезных, даже слегка комичных, к каким она причислила сегодняшнее купание.

На небе еще оставался красный полукруг от зашедшего солнца, как после вырванного зуба, широкими золотыми размахами краска зеленела кверху, делая почти невидными в этом отблеске мелкие дачи, людей, плетеные стулья и зонтики; море шипя вспучилось, багровея, словно снизу освещало его солнце. По лицу Анны Павловны пошли густые розоватые разводы, делая его более смуглым и более таинственным. Действительно, взоры соседей и проходящих мужчин останавливались на ней с удивленным восхищением. Хотя Лугов и Шаликова жили в Сестрорецке уже две недели, все смотрели на молодую женщину, будто она в первый раз показалась на пляже. Чувствуя на себе все эти взоры, Анна Павловна тихо роскошно цвела с какою-то горделивою скромностью, смотря, казалось, только на своего кавалера и разговаривая с ним одним. Но в блеске темных глаз, в преувеличенно томных и сознательно интимных жестах было заметно, что она чувствует себя на виду, немного как на сцене.

Николай Михайлович тоже рассматривал в упор, словно сам был сосед или проходящий мимо столиков посторонний господин, лицо своей спутницы. Вдруг поэтическую томность ее зрачков пронизала еле заметная усмешка. Какая-то пристальность появилась в ее взоре, более обыкновенная, нежели рассеянно стоячий взгляд Миньоны, но и более живая. Не смотри Николай Михайлович (не для того, чтобы следить, а так, для любовной игры и позы) так внимательно и близко на Анну Павловну, он не заметил бы этих микроскопических перемен.

– Что с тобой, Аня? на что ты смотришь?

– Ни на что.

Туманность снова заволокла прояснившийся было взгляд, и снова через секунду та же остановка и пристальность. Лугов обернулся всем туловищем, даже не боясь сделать некорректное движение (о чем он сегодня особенно заботился, опять для игры), в ту сторону, куда смотрела Шаликова. Спиною к их столику сидел молодой человек, почти мальчик, с подбритыми по-американски светлыми волосами в канотьерке и белом костюме. Румяная дама с пышными седыми волосами сидела напротив, благосклонно и скромно улыбаясь через бокал светлого вина. Анна Павловна, заметив движение Лугова, тихонько запела, подчеркивая полную свою беззаботность:

«Над купами апрельских рощ

Пролился шелковистый дождь,

Земля курится.

И не могу я рассказать,

Что заставляет грудь вздыхать

И сердце биться».

Николай Михайлович побледнел невероятно и, вздрогнув, сказал нетвердо:

– Какую старину вспомнила.

– Я очень любила и люблю этот романс.

– Но он же очень пошл.

– Может быть. В таком случае у меня – пошлый вкус. Вот и все. Вывод нелестный отчасти и для тебя.

– Я тебе прошу не петь этих глупейших куплетов. Мне это неприятно.

Анна Павловна пожала плечами:

– Не делай только публичных сцен. – Помолчав, добавила: – у всякого рода музыки есть своя история и свои назначения. Конечно, я не сравниваю этого романса с девятой симфонией, но у него своя жизнь, вовсе не так уже достойная презрения. Иногда она даже дороже великих произведений.

Николай Михайлович морщился, будто ему причиняли физическую боль. Шаликова продолжала:

– Ты, конечно, музыкант и этого не поймешь, а я простая слушательница. Мне интересно не только как это сделано, гениально это или нет, мне важно мое впечатление, к которому, конечно, присоединяется много обстоятельств, ничего общего с искусством не имеющих.

– По всей вероятности! Но хотя я и музыкант, на меня также действуют разные обстоятельства, почему мне этот романс и неприятен. Кроме того он замечательно пошл и бездарен.

– А по-моему, совсем нет.

Оба замолчали. Вдруг определенный лукавый смех пробежал по большим глазам Шаликовой и, положив руку на обшлаг своего спутника, она примирительно сказала:

– И все это вздор. Ты просто ревнуешь.

– Может быть.

– К этому мальчику, старому моему знакомому, которого я знаю с десяти лет. Теперь я его узнала. Но, признаюсь, обратила на него внимание раньше, чем узнала, что это Аркаша Фазанов. Меня заинтересовало, что это за милый мальчик с такой чистенькой старушкой кутит. Потом я узнала и его, и его мать. И ты совершенно напрасно злился.

– Ну, и выдумала! это, пожалуй, еще пошлее, чем «Шелковый дождь», который ты только что пела.

Анна Павловна, словно не замечая слов Лугова, сощурила глаза, оперлась щекою на смуглую и розовую руку и лениво крикнула:

– Фэзи!

Мальчик вскочил, и дама перестала улыбаться. Ему было лет семнадцать. Тупой нос и розовые щеки выражали привлекательную веселость и именно семнадцать, даже, может быть, пятнадцать лет, и голова от высокого роста (вытянувшегося) и гибкой фигуры, казалась, коротко обстриженная, очень маленькой.

Испугавшись, он так быстро вскочил, что опрокинул широкую светлую рюмку, потом, разглядев неподвижную Анну Павловну, заулыбался, еще порозовел, сдернул канотьерку с светлых и блестяще напомаженных волос и наклонился к ее руке неловко и грациозно.

Глава 2.

Лугов и Шаликова занимали несмежные комнаты в одном коридоре гостиницы, причем, если узкое помещение Николая Михайловича, заставленное чемоданами и дорожными принадлежностями, и походило на место временного пребывания туриста, то два покоя, занимаемые Анной Павловной, были убраны по-домашнему, со вкусом и уютностью, которые принято считать принадлежностью частных квартир. Присутствие небольшого грушевого рояля и обилие цветов усиливало это впечатление. Но некоторый эфемерный оттенок непрочности и изящного бавуака, свойственный всякой гостинице, все-таки был и даже тщательно поддерживался Анной Павловной. Ей вообще было приятно жить как бы играя в безродных туристов и повторяя сцены и жесты героев из французских, не слишком высокой марки, космополитических романов. И теперь, принимая в своей светлой комнате Аркадия Федоровича Фазанова, его мать, молодого приват-доцента, доктора, просто молодого человека, играющего в теннис, и свою подругу Раю Штильберг, – Анна Павловна с удовольствием вспоминала комедию Уайльда, виденную ею в Малом театре.

Когда входил в комнату Лугов, Шаликова передавала голубую дымящуюся чашку, где дымился золотой от позолоты внутри фарфора чай Фэзи. Анна Павловна двигалась медленно и как-то медлительно взглядывала огромными глазами из-под широкой розовой ленты на шляпе. Такая же лента розовым бантом перевязывала гитару, брошенную на зеленый ковер. Аркадий Федорович оказался еще более миловидным мальчиком, чем там на пляже, смущался и краснел, и г-жа Фазанова почтенно и матерински улыбалась ему из плетеного кресла, вся в белом, молодая и седоволосая. Приват-доцент, до известной комичности старавшийся держаться не учено, а как светский молодой человек, стоял спиною к большому окну, за которым шипело убогое море, и не смел протереть стекла пенснэ, запотевшего от чайного пара. Доктор сам наливал коньяк и вел себя другом дома, хотя был, кажется, первый раз у Шаликовой. Рая трещала в пространство все слышанные ею за двадцатипятилетнюю жизнь титулы и высокие или шикарные фамилии и имена, соединяя их в чудовищный пикник. Впрочем, время от времени Фазанова кивала Рае головой, не спуская глаз с сына и слегка засыпая.

Встретив Лугова, Анна Павловна с удовольствием обозрела все общество и, видя всех размещенными очень декоративно, вздохнула, произнося:

– Мы ждали вас, Николай Михайлович.

Все приняли эти слова за сигнал и приветствовали вновь прибывшего, считая своим долгом каждый сказать свое слово об исполнявшейся несколько дней тому назад в здешнем курзале его увертюре.

– Я ее писал три года тому назад и очень охладел к ней. Теперь я занят совсем другим. Я думаю, что музыкант еще более, чем писатель, подвержен такой участи, что, даже при лучших условиях, по чисто техническим причинам, его произведения обнародываются, когда он сам к ним уже равнодушен, интересуясь тем, что он пишет в данную минуту. Изданная книга, исполненная симфония, вроде дочери, которую выдали замуж.

– Тем лучше! – добродушно заметила Фазанова, – вам меньше волнений. Я бы умерла, если бы мои произведения исполняли публично.

– Мне рассказывала графиня Капнист, у них, т.-е. не у них, а у Лопухиной, не той, что венчалась в Константинополе… по-моему, это смешно, венчаться в Константинополе… даже недействительно… Хотя вот барон Штакельберг, положим, он не православный. Ах, он так забавен, когда мы были в Ницце… там все были: Бетси Волконская, Барятинские, Альбединские, Настя Гагарина, знаешь, с Кокой, которая… каждый вечер кавалькады. В Монте Карло тогда пел Шаляпин… он надоел, неправда? Ну, пой год, два, десять, но нельзя до бесчувствия. И все время так самодержавно держится. Вот отлично заведено в балете. Чуть не с восьми лет считаются на службе и к 30 годам пенсия.

– Что же для женщины 30 лет? младенчество! хотя на сцене так скоро старятся! Грим… и все такое… Цукки…

– А Тальони… – спросил басом теннисист.

– Что Тальони? – даже испугалась Раечка.

– Вы ее видели?

– Что же вы думаете, что мне двести лет?

– Нет… я думал… все знаменитости… она же тоже была пьянисткой.

– Она умерла, когда еще меня не было на свете, и была балериной.

Шпильберг так и не сообщила, что говорила ей графиня Капнист. Приват-доцент чопорно осведомился, чем занят Лугов. Ответила Анна Павловна, демонстративно и с увлечением, гордая, что ей изестны планы и замыслы ее друга.

– Это будет страшно оригинально: ни балет, ни пантомима, а нечто среднее, в сопровождении голоса. Выходит прелестно.

Легкий шопот выразил общее нетерпение послушать новые отрывки. Лугов укоризненно взглянул на Шаликову и двинулся к роялю. Вдруг Анна Павловна, забыв свою медлительность, быстро опередила его и сдернула с открытого пюпитра лежавшие там ноты, смеясь и повторяя:

– Это Фэзи, это Фэзи!

– Что это?

– Принес «Шелковый дождь».

– А, это «Шелковый дождь».

– Ну, да.

– Вы любите этот романс? – обратился Лугов к мальчику.

– Я не знаю. Анна Павловна меня просила его принести.

– Как не стыдно отпираться от своих вкусов и выдавать женщину? – шутливо вскричала хозяйка, но дело было непоправимо. Николай Михайлович надулся, холодно и официально поиграл минут пять и встал с таким видом, что все стали прощаться, предчувствуя семейную сцену.

Глава 3.

Гости ушли, словно Лугов их прогнал. Хотя в комнате ничего не изменилось, она казалась разрушенной и разгромленной. Анна Павловна осталась на месте, где сидела, даже не переменив позы, с упреком и страхом глядя на Лугова. Шляпа с розовой лентой казалась некстати нарядной, неуместной, слегка комичной. Наконец она тихо произнесла:

– Ты приревновал меня к Фэзи?

Николай Михайлович словно не понял, о чем она толкует, и промолчал, продолжая барабанить пальцами по крышке рояля. Шаликова распространила несколько свой вопрос, думая сделать его более понятным.

– Как не стыдно, имея такие доказательства моей любви, ревновать к мальчику, которого я знала чуть не с рождения? Наши семьи были так близки, я так привыкла к Фэзи, что даже не обратила внимания на некоторую вольность и простоту в обращении. Конечно, со стороны это может показаться странным, но ведь я же тебе говорила, что мы – друзья детства и ни о каком флирте, не то что об увлечении, не может быть и речи. Ты должен мне верить, Коля, не можешь не верить. Я ничем не заслужила недоверия, сознайся. Может быть, были кое-какие размолвки, но это несерьезно. В главном мы всегда были согласны, и никакая тень не ложилась на нашу любовь. Сознайся. Никто тебя так не поймет, не оценит твоего таланта, твоего гения!

Последние слова подействовали как-то болезненно на Николая Михайловича: он поморщился и досадливо промолвил:

– Разве я о том?

– О чем же? – Анна Павловна даже развела руками. Видя, что Лугов и на это восклицание медлит ответом, она опять стала говорить пространнее:

– В чем же тогда дело? я не понимаю… ты просто стал с левой ноги, или тебе было неприятно общество, что у меня собралось… Но ведь – ребячество, нужно владеть собою… Без народа не обойдешься. Я имею в виду гораздо больше твою будущность, чем собственное развлечение. Сравнительно с другими, у нас бывают милые и культурные люди. Нужно иметь очень дурное настроение, чтобы так бросаться на них. Конечно, если тебе неприятно, я могу никого не принимать, потому всего дороже для работы, да и для меня, чтобы ты был в хорошем расположении духа. Остальное всегда можно изменить, отменить, вообще, преобразовать, только бы тебе нравилось. Мне ведь никого не нужно!

Наконец Николай Михайлович с трудом выговорил:

– Зачем ты поручила Фазанову купить «Шелковый дождь»?

– Но, Боже мой, мне самой некогда было съездить в город. Фэзи вызвался. Это так естественно. Поверь, никому и в голову не пришло бы видеть в этом что-нибудь предосудительное. Когда ездят в город, всегда исполняют какие-нибудь поручения, это никого не удивляет. И потом повторяю: Фэзи – мальчик и давнишний мой знакомый.

– Нет, зачем именно этот романс?

– Мой экземпляр куда-то задевался, а я очень люблю этот романс.

Лугов словно прорвался; заговорил быстро и громко:

– Я запрещаю тебе говорить об этой пошлости. Она не может тебе нравиться. Ты говоришь из упрямства. Пойми, что не может тебе нравиться такая дребедень и мои вещи. Или то, или другое. А ты так настаиваешь на этом «Шелковом дожде», что поневоле я начинаю сомневаться в твоих восторгах по поводу моих произведений. Это меня приводит в отчаянье больше, чем если бы ты мне изменила с этим самым дурацким Фэзи.

Шаликова вспыхнула, оскорбленная. Но взглянув на Николая Михайловича, на его страдающее и беспомощное лицо, смягчилась и заговорила ласково, хотя несколько и фальшиво:

– Сколько историй из-за цыганского романса! Знала бы, не упоминала бы никогда о нем. Неужели ты думаешь, что он мне дороже, нежели наша любовь? Но ты тоже несправедлив, придавая такое значение мелочам. И потом, ты меня оскорбляешь, говоря, что я не смею понимать твои вещи, раз мне могут нравиться пустяки в роде этого злополучного «дождя». Ведь это совершенно различные области, почти разное искусство: одно – высокое и благородное творчество, открывающее нам новые, неведомые миры, другое – простое, домашнее ремесло, милое нам, как детская ложка, кусок материи, куда мы, может быть, глупо (да, конечно, глупо) вкладываем свои воспоминания, свои чувства – все свое. Это – предлог, не более, к легким, глупым, но понятным и милым мечтам.

– И ты можешь мечтать под «Я умираю с каждым днем?»

– Я не мечтаю, а другой мечтает, и я его за это не осуждаю.

Помолчав, она добавила примирительно, но твердо: –И потом, может быть, конечно, я ничего не понимаю в музыке, но этот романс совсем не так плох: в нем есть наивная, почти детская чувственность, приятная меланхолия и какая-то воздушность. При той простоте, почти примитивности средств, с которой он написан, он может очень волновать.

– Ты находишь? – как-то странно спросил Лугов, прислушиваясь к ее словам, словно она говорила из соседней комнаты.

– Нахожу. И это не только потому, что я в него вкладываю какие-то свои чувства и переживания. Я думаю, что в нем самом это заключается.

Анна Павловна овладела не только собою, но будто и положением и ходом разговора. Стала держаться не так натянуто, более «вольно» и в виде особой щедрости сохраняла ласковый и откровенный тон, не придираясь к неловкостям Лугова. Кажется, она никогда еще не говорила так искренно: может быть, потому, что у них никогда не было разговора такого, как теперь. Не вставая с легкого дивана, только поджав под себя ноги, что было очень неудобно на такой небольшой мебели, Анна Павловна говорила, словно сама с собой, но, конечно, имея в виду Николая Михайловича:

– «Шелковый дождь» был первым моим романом. Знаешь, детские увлечения бывают странными, а я влюбилась в автора этого романса… я теперь даже уж не помню его фамилии..

– Это был псевдоним – Капелли Нери.

– Да, да, Капелли Нери. Я потом только узнала, что это значит – черные кудри. Тогда он мне казался несколько смешным, но прелестным. Мне было тогда шестнадцать лет. Это было лет восемь тому назад.

– Девять! – быстро и точно поправил Лугов. Анна Павловна не удивилась, но подумав немного, словно сосчитав в уме, подтвердила:

– Да, девять. Я не спала ночи, придумывая способ, как бы с ним свидеться. Чего только не приходило мне в голову!

Шаликова мечтательно умолкла, не замечая, как внимательно ждет продолжения Николай Михайлович. Наконец последний сам уже спросил:

– Вы его никогда не видели?

– Никогда. Мне он представлялся высоким блондином, с большим ртом и розоватыми щеками… Приподнятые к вискам глаза, тупой нос, очень длинные ноги…

– Нельзя сказать, чтобы портрет был из привлекательных… Притом, талантливые люди редко бывают высокого роста.

– Может быть, он был и не талантлив, я не судья. Я даже послала ему письмо на адрес издатель Давингофа, ответа не было.

– Понятно, что ответа не было, раз его издавала «Северная Лира».

– В самом деле? А сколько мучений мне стоило это его молчание! Может быть, вся моя жизнь сложилась бы иначе, не ошибись я адресом.

– Весьма возможно! – серьезно ответил Лугов и начал перебирать клавиши, причем прояснявшаяся мелодия очень походила на «Шелковый дождь».

Над купою апрельских рощ

Пролился шелковистый дождь,

– Земля курится, – подпевала вполголоса Шаликова. Вдруг, прервав себя, она спросила, скорее воскликнула:

– А вы знаете его наизусть?!

Не отвечая на вопрос, Николай Михайлович уже совершенно откровенно заиграл ненавистный ему романс и, улыбаясь, заметил:

– А вот этот оборот мелодии разве плох:

И желтоватая заря:

Нежней и чище янтаря…

И потом сразу переход в mi majeur: «в них заблудилась».

Анна Павловна очнулась и со страхом посмотрела на Лугова. Или он издевается.

– Что ты так смотришь? – спросил он мельком, не прекращая музыки.

– Ничего. Мне показалось…

Оба замолчали, только грушевый рояль стонал нежно и слегка банально. Небо разъяснило и к сумеркам розово просачивалось через тюль.

Лента наклонившейся Шаликовой забагровела таинственно и румяно. Толстый голубь клюнул в стекло красным клювом. Вдали нежно звенел электрический звонок. Казалось, прошло очень много времени, пока Лугов не отозвался:

– Что тебе показалось?

– Ничего, ничего… – Шаликова рассмеялась, как коридорный звонок. Лугов хлопнул крышкой рояля, и голубь снялся с подоконника вниз, как песочная подушка. Голос у Николая Михайловича охрип, когда он произнес, будто пролаял:

– Это все вздор! Море надоело. У нас есть нервы, к несчастью.

– Ты меня ревнуешь к Фэзи? – насмешливо и раздельно молвила Анна Павловна.

– Нет, я сказал уже.

– Значит… – она, не договоря, посмотрела на Лугова снизу.

– Что значит?

– Значит, ты завидуешь бездарному Капелли Нери? Николай Михайлович напряженно рассмеялся.

– Нет, лучше уж Фэзи.

Шаликова двинулась в сумраке. Повернув выключатель и позвонив спокойно, она обыкновенно проговорила:

– Чай нужно пить.

Темные глаза ее глядели оскорбленно, закрыто и тупо.

Глава 4.

Анна Павловна была встревожена и оскорблена, главным образом, тем, что она ничего не понимала в поведении и отношениях к ней Лугова. Если б это была простая ревность, она бы знала, как успокоить, вернуть, утешить своего друга, но Николай Михайлович ясно заявил, что он не ревнует и даже будто бы ничего не имеет против ее измены. Предположение о профессиональной зависти было пущено в ход как простое средство удара, и самой Шаликовой казалось вздорным и ни с чем несообразным. Она ничего не понимала, тем более, что из разговора с Луговым помнила только свои собственные слова. А может быть, Коля просто ревнует, как самый обыкновенный любовник? У артистов выражения чувств иногда бывают очень странными? Почему же ему и не ревновать? Положим, она за три года их любви не давала никаких поводов к подозрениям.

Шаликова взглянула на себя в зеркало. Поясное стекло скрывало коротковатую фигуру, глаза, на несколько неподвижном лице, мерцали таинственно и томно, руки изящно круглились, покрытые янтарным загаром, будто и действительно Италия была той родиной, о которой тосковали ее темные взоры. Анна Павловна приподняла руки над головою, отчего упали легкие рукава пестрого мягкого капота. Она долго смотрела на свою голую руку у локтя, улыбаясь, теперь уже не в зеркало, а прямо на нее. Потом погладила нежно желтоватую гладкую кожу с пушком, засмотрелась на розовые пупырышки у локтя, и, тихонько поцеловав свою ладонь, рассмеялась, глянула боком опять, но совсем по-другому, на свое отражение. Смешные мысли пришли ей в голову. Она близко, как близорукая, рассматривая свое тело, словно чужое, вдруг детски удивлялась, что ткань, клеточки, неровности, кровяная окраска может так волновать, так привязывать сердце другого человека, что он может потерять и сообразительность, и здравый смысл и все, чем так любят гордиться сильные и независимые люди. Она не могла без довольного смеха вспомнить лица и рассуждений Николая Михайловича, видя загорелую часть руки, даже не до плеча, такую малость, такую прелестную ничтожность, которая его нервит, лишает покоя и представляется драгоценнее всего на свете.

Она была в одно и то же время и убеждена, что Лугов ее просто ревнует к мальчику, с другой стороны, его настойчивые утверждения, что он совершенно непричастен этому чувству, ее оскорбляли и сердили. Даже он сделался ей менее близким, менее привычным, с ним снова хотелось завести игру, как с малознакомым человеком, который нравится и победы над которым хочешь добиться. Она была почти рада такому возобновлению первых шагов влюбленности, хотя бы от этого уменьшилась привязанность и был нарушен покой, который не всегда уж так ценен в сердечных делах.

Весь этот день Анна Павловна провела в каком-то ожидании любовных и, казалось ей, счастливых случайностей. Она не знала, обманывают ли ее предчувствия, потому что никогда их не имела. Все, что предвиделось, было обычно, как вчера. Придет Фэзи, Рая, приват-доцент, доктор, теннисист, может быть, модная скрипачка, специально для Лугова, – вот и все. Вечером поедут кататься на паровой яхте, значит, прибавится еще хозяин яхты, спичечный фабрикант, певица из Музыкальной драмы, две барышни из школы Далькроза.

Но Анна Павловна, сама не зная почему, радовалась, все время думая о Лугове, но думая о нем как о постороннем господине, с которым еще только предстоит флирт. Может быть, поэтому она надела темно-розовое с черной кружевной косынкой платье, бывшее особенно к лицу ей. Первым пришел Фазанов, и на него Шаликова посмотрела по-новому, будто видела его впервые. Мысль, что к нему ее ревнуют, делала мальчика интереснее и значительнее в глазах Анны Павловны.

Ее голос приобрел низкую певучесть и негу, когда она произнесла, протягивая лениво загорелую руку:

– Здравствуйте, Фэзи! вы аккуратны.

Не зная, похвала это, или упрек, мальчик молча поклонился, поцеловав руку.

– Какая вы сегодня красивая! Шаликова усмехнулась.

– Вы – ребенок, Фэзи. К несчастью, не все это понимают. Николай Михайлович, например, кажется, серьезно меня к вам ревнует.

Милые черты Фэзи изобразили беспокойство и недоумение.

– Может ли это быть? Я не такой ребенок, конечно, как вы думаете, но я так давно с вами знаком, мама вас знала еще девочкой – понятно, что я обращаюсь к вами запросто. Неужели это может кого-либо шокировать или подать повод к сплетням? Но, конечно, если это так, то мне лучше не бывать у вас, хотя мне это будет большим лишением. Только нужно сделать это незаметнее, чтоб не поднялось еще больших толков, правда? Я могу уговорить маму уехать из Сестрорецка. В городе легче будет не видаться…

На глазах Фазанова были слезы, и голос дрожал. Шаликовой было и жалко его, и приятно видеть начинающуюся влюбленность. Может быть, было и кокетство, когда она загадочно произнесла:

– Да, Фэзи, сделайте это. Не будем видеться. Мальчик посмотрел разочарованно, словно никак не ожидал, что его предложение будет принято. Но Анна Павловна, выдержав паузу, проговорила глуше прежнего:

– Не только потому, что не все вас считают за ребенка, но потому что это и на самом деле так. Всего хуже, что для меня Фэзи, вы тоже уже не мальчик, и я не ручаюсь за себя. Видеть вас каждый день… лишиться этого для меня большая утрата… но иначе может выйти то… что ничего не выйдет! – кончила она грубо и махнула глазом.

– Почему? – спросил молодой человек и совсем заплакал.

– Почему, почему! потому – вот и все! потому что вы в самом деле дитя и ничего не понимаете, плачете вместо того, чтобы…

– Я все понимаю! – воскликнул вдруг хриплым басом Фэзи и, соскользнув на пол, неловко обхватил коленки Шаликовой. Анна Павловна вскочила, но не могла двинуться, так как мальчик крепко ее держал и безумно целовал преимущественно ее живот, находившийся на уровне его губ. Она снова села, шепча:

– Бросьте, Фэзи, бросьте. Этого нельзя. Сейчас придет Рая, оставьте меня, вставайте.

Действительно по коридору уже цакали Раины каблучки, и вскоре за матовой дверью зарозовело ее лицо. Шаликова все-таки успела сказать раскрасневшемуся и сделавшемуся сразу нелепым молодому человеку.

– Видите, я вам говорила, что вы ничего не умеете!

Глава 5

Приключение с Фэзи, довольно невинное, и, в сущности, более комическое, нежели романическое, словно окрылило Анну Павловну. Она даже забыла свою медлительность и неразговорчивость, быстро двигалась по своей гостиной, переходя от гостя к гостю, и только беспокойный взгляд, устремлявшийся поминутно на дверь, в которую должен был войти Николай Михайлович, показывал, что именно к нему относились все это волнение и ажитация. Появился Лугов неожиданно, но застал такую инсценировку, которой не придумало бы самое злое кокетство, желающее пробудить ревность. Анна Павловна сидела в своем темно-розовом наряде на диване, откинув голову, с блестящими глазами, и оставив руку в руке своего соседа, которым оказывался как раз Фэзи. Доктор сидел с другой стороны, поглаживая коленку и лакомо смотря то на хозяйку, то на Раю, игравшую «Шелковый дождь». Теннисист и приват-доцент стояли кариатидами, а г-жа Фазанова, седая и благосклонная, переворачивала все один и тот же нотный листок, когда возвращался куплет, и тихонько говорила, как она думает устроиться зимою.

И желтоватая заря

Нежней и чище янтаря

В них заблудилась!..

Как раз тут и скрипнула дверь, впуская Лугова. Все замолкли на своих местах, следя за движениями Николая Михайловича, словно он был тигр или сумасшедший. Шаги его казались подозрительно медленными, лицо преступно бледным. Он шел, действительно, не особенно быстро, на середине комнаты даже остановился, и обозрев все общество, произнес тихо и спокойно:

– Простите, я, кажется, помешал вам.

Банальность и кротость такого вступления особенно были поразительны тем, что никак не вязались с последующими действиями Николая Михайловича. Поздоровавшись со всеми по очереди, он дошел до ничего не ожидавшей Раечки. Та, бравируя положением, произнесла во всеобщей тишине безпечно:

– Загулялись, Николай Михайлович, загулялись, скоро нужно идти к пристани. А мы без вас развлекались своими средствами!..

Лугов, даже не взглянув на говорившую, не спеша, взял с пюпитра «Шелковый дождь», прихватив заодно «У камелька» Чайковского, опять-таки не спеша, вышел на середину комнаты и молча разорвал обе тетрадки на четыре части. Шаликова даже не отдернула своей руки от соседа, который, раскрыв рот, смотрел во все глаза. Да и все смотрели на Лугова, словно он совершал смертную казнь. Первою опомнилась Рая: заскрипев вертящимся стулом, на котором сидела, она произнесла тихо, но так, однако, что все слышали:

– Как глупо!

Николай Михайлович словно обрадовался, что наконец чем-то нарушено тягостное безмолвие. Обратясь прямо к Шпильберг, будто она и была виновницей всего происходящего, он отвечал запальчиво, встав в такую позу, словно он собирался говорить очень долго:

– Может быть, и глупо. Даже, по всей вероятности, очень глупо, но я должен был так поступить. Не думайте, господа, что вы присутствуете при семейной сцене, или любовной размолвке. Вы присутствуете при большом несчастии, конечно, только для меня, ни для кого другого. Я думаю, ни для кого не тайна мои отношения к Анне Павловне…

Шаликова отняла руку от Фэзи и, наклонившись, словно всматриваясь вдаль, смотрела на Лугова, который продолжал, не выпуская разорванных нот из рук:

– Они мне дороже всего на свете, и для сохранения их я готов на все… даже на смешные и, по-видимому, совершенно нецелесообразные поступки… Но я повторяю, что я не мог этого не сделать. Если вас это обижает, я очень прошу извинить меня. Когда приходит большое несчастье, иногда забываешь об условностях. Что же касается до нот, если они принадлежали не Анне Павловне, то я их куплю завтра же. Съезжу и куплю. Но я не хочу, чтобы они были в моем доме, или в доме самом мне близком. Когда Анне Павловне захочется, я сам могу сыграть этот романс, я знаю его наизусть. Кажется, как раз, когда я вошел, его кто-то пел… я готов проаккомпанировать…

Николай Михайлович, по-видимому, собирался сказать что-то совсем другое, заметил это, смутился, тем более, что все продолжали молчать, и быстро подойдя к оцепеневшей Шаликовой, поцеловав у нее руку и вежливо, почти стукнув каблуками, произнес:

– Вы позволите?

Не поспела Анна Павловна что-нибудь ответить, как он уже был за роялем (Рая куда-то бесшумно увернулась) и запрелюдировал «Шелковый дождь». Действительно, он знал его без ошибки, но лучше бы было сто фальшивых нот, чем подобное безукоризненное исполнение. Хотя мелодия и сопровождение оставались теми же, присутствующие еле узнавали столь хорошо известный им романс. Николай Михайлович с жестоким удовольствием подчеркивал всю пошлую сладость и цыганский пошиб этой песни… Куда девались легкость, певучая легкомысленность и искренняя, правда, несколько слишком доступная, чувственность? Все грубее и грубее звучал мотив, банальный аккомпанемент не в силах был этого скрыть, будто играющий снимал дешевые тряпки с модницы, обнажая нескладное, вульгарное и стыдящееся тело.

Все переглянулись, остановив свои взоры на Шаликовой, черты которой изобразили страх, недоумение и почти страдание. Фэзи, тоже бледный, сидел, ничего не понимая и машинально растирая руку соседки. Но когда взоры всех перешли на самого музыканта, Анна Павловна была забыта, до такой степени его лицо было даже для мало его знающих людей необычайно. Жестокое удовольствие, очевидно, и ему самому причиняло страдание непонятное, но сильное… Иначе, отчего бы он так побледнел? так исказались его черты, так беспорядочно и пусто блестели мутным блеском глаза?

Вдруг это навождение прервал голос Фэзи, который закричал:

– Довольно! довольно! Прекратите это мучительство! Это издевательство! Что вы делаете? Если вы сами этого не понимаете, то я вам запрещаю играть дальше.

Всех поразили эти слова, сказанные петушиным голосом, вдруг соскакивающим в неуклюжий бас. Даже Николай Михайлович взглянул на Фэзи мутным и блестящим в то же время взглядом, но ничего не успел сказать, так как, словно в ответ мальчику, мягкий стук, будто ударили бревном, закутанным в одеяло, раздался от дивана. Шаликова лежала в обмороке. Суета вокруг упавшей всем была легче только что бывшего напряжения. Один Лугов не принимал никакого участия в хлопотах. Спокойно и уверенно, как лунатик, он закрыл рояль, опустил и задвинул пюпитр, смахнул платком пепел с крышки и вышел, не спеша, за дверь. Да Фэзи, ужаснувшись словно своей смелости, стоял все такой же бледный, смотря, не понимая, на Анну Павловну, которая, тотчас по уходе Лугова открыла свои темные глаза и прошептала:

– Он сошел с ума!

Глава 6.

Как тогда Лугов вышел из комнаты Анны Павловны, так больше и не возвращался. Вероятно считал свои слова и вообще свое поведение исчерпывающим. Он не переехал в другую гостиницу, или хотя бы в другой коридор, он просто не заходил к Шаликовой и даже редко с ней встречался на берегу и в ресторане. Положим, целую неделю ни он, ни она почти не выходили из своих номеров. Анна Павловна теперь была уже по-настоящему разобижена и, главным образом, удивлена. Ее слова о том, что Лугов сошел с ума, не были театральным эффектом, но действительным ее мнением, до того все происходившее в тот вечер ей казалось ни с чем несообразным и диким. Первые дни Раечка почти ее не покидала, находя положение дел крайне занимательным и вспоминая бесчисленные аналогические случаи из великосветской жизни. Но потом, видя, что история не двигается с места, что Николай Михайлович не думает о возвращении, вообще не подает никаких признаков жизни, Фэзи не вызывает на дуэль Лугова, Шаликова не травится и даже не заводит нового романа, Рая заскучала и проводила большую часть своего времени на своей скромной дачке у Разлива, мало кого видая и даже подумывая перенести куда-нибудь место своих действий, и, главным образом, рассказов.

Кажется, она не видала Анны Павловны уже дня три, когда та прислала ей письмо. Письмо принес Фазанов. Рая сидела на скамейке в саду из трех низеньких узловатых сосен, вывертывающихся с видимым трудом и мукой из сыпучего песка, и ела вишни, глядя на голубую у болотной на том берегу зелени полосу озера, над которой редко, редко, как игрушечный «Таубе», прочертит залетевшая со взморья чайка. Барышня не столько смотрела на пейзаж, сколько ждала проходившего разносчика и меланхолически жевала (никем не видимая, так, для самой себя) темные ягоды, выплевывая окровавленные, местами даже с кусками приставшего прекрасно-вишневого мяса, косточки. Вместо телятника или зеленщика, спотыкаясь на глубоком песку, шел Фэзи, сдвинув шляпу с потного ребяческого лба и смотря на дощечки у калиток, где, рядом с фамилиями: «Парфенов», «Ликонайнен», «Середкин», были изображены топоры, ведра, лестницы сообразно тому, что эти самые Середкин, Ликонайнен, Парфенов должны были тащить в случае пожара.

Рая считала Фазанова ребенком, для себя неинтересным, потому не стеснялась. Даже не запахнув капота, открывавшего верхнюю часть ее полного бюста, она прожевала еще ягоды три, потом закричала:

– Фэзи, вы не меня ли ищете? Как вы очутились в наших краях?

– Здравствуйте, Раиса Семеновна. Вы здесь живете?

– Ну, конечно, как же бы иначе я здесь сидела?

– Может быть, вы в гостях.

Рая посмотрела на свой капот и промолчала: мальчик казался неумным и совершенно неинтересным. Фэзи потоптался, не надевая шляпы, у забора, потом спросил:

– Можно зайти?

– Идите, идите, ничего, что я по-домашнему, Хотите вишен? Вы по делу ко мне, что ли?

– Да, у меня письмо к вам от Анны Павловны.

– Так давайте скорее.

Читая первые две странницы, Рая не переставала класть в рот темные ягоды, но с третьей уже рука ее не опускалась больше к корзинке, хотя рот и сохранял еще полуоткрытую форму. Окончив чтение, она опустила листок и прошептала:

– Бедная Анна Павловна!

Переведя глаза на Фэзи, Рая будто что вспомнила и сказала нерешительно, что совсем не подходило к ее обычной манере говорить:

– Фэзи… простите, что я вас так называю… Фэзи, не сходили ли бы вы к Лугову?

– К Николаю Михайловичу? – переспросил мальчик, как-будто был еще какой-нибудь Лугов.

– Ну, да к Николаю Михайловичу. Видите ли, Анна Павловна очень страдает от этой истории и очень хотела бы с ним помириться, но нужно сделать так, чтобы первый шаг принадлежал Лугову, а не ей. Конечно, я могла бы с ним поговорить, только он догадается, что я подослана.

Раечка еще продолжала говорить, но Фэзи слушал ее, словно не понимая, да и сама барышня говорила без увлечения и довольно скучно. Наконец мальчик произнес с запинкой:

– Но ведь я же… сам… сам влюблен в Анну Павловну.

– Вы, Фэзи? – Рая оживилась и даже пододвинула к нему корзинку с вишнями.

– …и она сама меня любит… она мне ясно дала это понять…

– Ну, так что же? (положительно Фэзи не так глуп и неинтересен, даже недурен, пожалуй). По-моему, именно вам-то и следует это сделать, никому другому, из любви к Анне Павловне.

Подумав, мальчик спросил:

– Она об этом и пишет вам, оттого и послала письмо со мною?

– Нет, она ничего об этом не пишет. Мне самой пришла эта мысль в голову.

Фэзи, казалось, не верил. Притворно, или искренно, хозяйка начинала сердиться.

– Невозможно, Фэзи, быть таким подозрительным. Вы не имеете никакого права думать так об Анне Павловне.

Мальчик вздохнул с облегчением.

– Ну вот, прекрасно. Значит, вы сходите.

– Схожу. Вы сами понимаете, что мне не очень-то хочется хлопотать, чтобы Лугов помирился с Шаликовой.

– Понимаю, что вы такой же противный эгоист, как и все мужчины, потому-то и советую вам великодушный поступок.

– Да я же ведь уже обещал это исполнить, чего же вы ругаетесь, Раиса Семеновна? – произнес Фэзи жалобно и сгреб остаток ягод. Раечка долго смотрела на него молча, потом решила:

– Все-то мы – как малые ребята, чего же с нас спрашивать?

Прощаясь, Фэзи еще раз спросил:

– Раиса Семеновна, это в самом деле, что Анна Павловна ничего вам не писала, чтобы я говорил с Луговым.

– Какой вы недоверчивый человек, Фэзи! ну, хотите я вам покажу ее письмо?

– Нет, нет… А впрочем, дайте.

– Как? дать вам чужое письмо?

– Так вы же обещали!

– Ах, Фэзи, что мы делаем! – воскликнула Рая, но вынула из-за пояса сложенный листок и протянула его молодому человеку. Прибавила тихонько:

– А я-то считала вас за ребенка.

Мальчик быстро схватил письмо обеими руками, не раскрывая, даже не вынимая из конверта, поднес к губам и, нежно поцеловав, вернул обратно хозяйке. Потом сказал тихо:

– Вы Бог знает, что подумали, Раиса Семенова.

Та смущенно проворчала: «галантно!» и потом, хлопнув слегка Фэзи по плечу, докончила – А теперь идите, летите!

Глава 7.

Николай Михайлович не избегал встречи с Шаликовой, но просто никуда почти не выходил, а потому и был лишен случаев видеть свою возлюбленную. Вероятно, если бы он следил за своим здоровьем, то нашел бы состояние его очень подозрительным, а температура даже наверное была выше нормальной. На взгляд даже неврача Лугов производил впечатление человека на что-то важное решившегося, не внешние какие-нибудь пустяки, а какой-то внутренний и вполне конкретный перелом чувствовался за этими сразу осунувшимися щеками, серым пересохшим ртом, чернотой вкруг глаз и неровным блеском то бегающих, то стоящих глаз. Дома он традиционно валялся на диване, держа в руках и не читая одну из немногих книг, взятых им с собою. Не имея в комнате инструмента, он играл только в общей зале в обеденное время, когда там никого не бывало.

Когда Фэзи вошел к Лугову, последний сидел у окна, не поднимая тюлевых занавесок, и смотрел на серый берег, казавшийся от белой материи покрытым снегом. По-видимому, он не очень удивился визиту, хотя удивиться было бы довольно естественно. Николай Михайлович сразу узнал гостя и, не вставая, произнес равнодушно:

– А, Аркадий Федорович! здравствуйте.

Фэзи даже позабыл, что это его зовут Аркадием Федоровичем, подошел к окну и поздоровался с Луговым очень предупредительно, как с больным. Тот говорил светски и немного вяло о погоде, о местных событиях, которых он не знал, и т. п. Видя, что мальчик мнется и краснеет, Лугов спросил полушутя и, вместе с тем, строго:

– Вы не на дуэль ли меня приехали вызывать?

– Нет, нет, что вы? – быстро ответил Фэзи, но потом серьезно добавил:

– Тогда бы я к вам прислал секундантов.

– Конечно. Только я бы их не принял и вызова бы вашего не принял, потому что все это пустяки.

– В сущности, ведь ничего и не произошло, Николай Михайлович. Никто ничего не понимает, а Анна Павловна очень страдает от этой размолвки…

– Она и прислала вас? – быстро перебил гостя Лугов.

– Нет, я сам пришел! – спокойно и печально ответил Фэзи. Хозяин тоже остыл и даже полузакрыл глаза, приготовившись не то слушать, не то произносить очень скучные вещи. Гость зажурчал слова:

– Притом, Анна Павловна даже не понимает, из-за чего все произошло, и никто не понимает. Впрочем, я это говорил уже вам… Вы бы сходили туда. Конечно, вам, может быть, не совсем ловко, но ведь вы так близки с Анной Павловной, она может понять. Вы поговорите с нею, я уверен, что это какое-нибудь недоразумение. Она меня не посылала к вам и ничего не поручала, но я говорю искренно и по-моему правильно. Нужно договориться до конца. Все будет хорошо.

Лугов ответил, не открывая глаз:

– Вы говорите, что Анна Павловна не посылала вас и ничего не знает о нашем разговоре, отчего же тогда вы так уверены в том, что она будет рада моему визиту и желает примирения? Или у вас был разговор какой-нибудь с нею по этому поводу?

– Я уверяю вас, что это так, клянусь чем угодно! Помолчав, Лугов произнес тихо и как-то скорбно:

– Но, Фэзи, ведь вы же сами любите… сами неравнодушны к Анне Павловне?.. Или я ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь.

– Так как же вы уговариваете меня вернуться к ней? Разве вам это не тяжело?

– Я думаю, так будет лучше для Анны Павловны. А мне что ж? я ведь только люблю ее и никаких прав на нее не имею. Мне только бы ей было хорошо и спокойно. Мне ужасно неприятно, даже больно видеть ее в унылом настроении. Я готов… не знаю что… повеситься, если бы это ее развеселило.

– Едва ли бы это ее развеселило.

– Бывают, говорят, такие женщины, которым больше всего нравится, когда из-за них случаются какие-нибудь несчастия… Я не знаю…

– Анна Павловна не из их числа.

– Я сам так думал, но вы, конечно, лучше ее знаете. Я рад, что я не ошибся.

Лугов опять закрыл глаза, мускулы его лица ослабли, яснее стала заметна серая бледность и чернота теней во впадинах щек и глаз. Начал он глухо, будто звуки с трудом достигали рта:

– Не знаю, поймете ли вы, Фэзи: вы не занимаетесь никаким искусством.

– Я его очень люблю, но у меня нет никаких способностей. Я слушатель и зритель: ведь и такое назначение не обидно, не будь нас, для кого бы творцы производили свои вещи?

– Может быть, и поймете, – продолжал Николай Михайлович, не обращая внимания на Фэзины реплики, – я не первый раз люблю, но в первый раз встретил полное сочувствие, один уровень и совпадение вкусов. Хотя Анна Павловна сама и не музыкантша, но отлично все понимает. Это было для меня такою радостью, что я до сих пор не могу об этом равнодушно вспомнить, хотя все оказалось на поверку пустым вздором. Первая женщина, которую я любил, была совершенно примитивна в этом отношении… я ее не упрекаю… она мне нравилась и, может быть, меня любила, она делала, что могла. Несправедливо требовать от человека, чего он не в состоянии дать. Но любовь ведь и вообще несправедливая вещь, всегда хочется полноты. Может быть, не у всех такие требования, но у меня они есть. Как бы ни нравилась мне женщина, как бы телесно ни был я к ней привязан, по-настоящему полюбить я могу только тогда, когда лучшие мои стремления могут быть поняты теми, кого я люблю. Когда я встретился с Анной Павловной, я уже подумал, что вот я нашел, чего мне так долго не хватало. Кроме того ее красота, конечно, произвела на меня сильное впечатление. Это было на концерте… познакомил нас какой-то общий знакомый, я уже не помню, кто именно. Наши места были рядом, я имел возможность наблюдать, как она слушает Бетховена. Я жалею, что вы не присутствовали тогда. Даже я, как ни обожаю Бетховена, больше следил за изменениями ее лица, чем за развитием симфонии. Не нужно было больше никаких уверений, никаких доказательств, что я нашел именно то, что мне нужно. Для себя лично я хотел проверить, как она отнесется к моей музыке. Это был экзамен скорее моему творчеству, нежели ее вкусу, в котором я уже не сомневался. Хотя мне назначено было прийти к двум часам, я уже с одиннадцати стал собираться. Так долго, так осторожно я откладывал каждую тетрадку, так ясно вспоминал время, место, погоду, обстоятельства, при которых я писал то или другое, так хотел, чтобы ей понравилось, так боялся, что, проходя мимо Казанского собора, даже зашел в него. Я давно там не был и несколько забыл, какой голый, официальный, неуютный вид у него. Я огорчился, думая, что такие мысли – дурное предзнаменование. Но все оказалось отлично; Анна Павловна пришла в восторг и не глупый какой-нибудь, а очень тонко и смело судила о том или другом месте. Какие чудесные советы она давала: лучшего друга, товарища и помощника не найти!.. И как все рушилось! будто какое возмездие!

Фэзи нежно взял за руку Николая Михайловича и сказал:

– Ничто не рушилось, милый Николай Михайлович, все осталось по-прежнему. Пойдемте сейчас к Анне Павловне: она наверное дома. Пойдемте вместе. Вы поговорите. Да? Вы согласны? Ну, где ваша шляпа?

Лугов улыбнулся хлопочущему Фэзи и промолвил более весело:

– Хорошо, пойдемте вместе. Вы – славный мальчик, и я вам отчего-то верю. С вами молодеешь. Не все считают это качество уже таким достоинством, но чувство приятное.

Фэзи ничего не отвечал, боясь, как бы Лугов не передумал и не вернулся. Он почти забыл, что сам влюблен в Шаликову и что на всякий неизвращенный взгляд их положение двух влюбленных, из которых один ведет другого к предмету общей страсти, могли показаться противоестественным.

Вдруг Николай Михайлович остановился.

– Пройдемтесь немного по лесу, раньше чем постучаться в ее дверь. Знаете, сколько раз я тайком подкрадывался к этой двери, чтобы стукнуть и опять увидеть глаза Миньоны, и не решался. Мне хочется, чтобы вы рассказали мне раньше о ней, что она делала, что читала, пела, как была одета эти дни без меня… Пойдемте в лес на полчаса.

– Пойдемте! – нерешительно согласился Фэзи.

– Боитесь все, что я сбегу?

– Нет, нет!

На воздухе оказалось совсем не так, как казалось из-за белого тюля. Теплый сырой ветер наносил из-за леса тучи одну за другой. В промежутках по густо синему небу быстро прокатывалось солнце колесом, золотя деревья, и море тогда чернело, взрытое мелко волнами. Трепались флаги и хлопали чухонские юбки грузно и по-деревенски. Два фокса гонялись за лягушками в маленьком дачном саду, и гром, будто из сарая, вдали нестрашно пугал. В секунды между двумя дыханиями ветра припекало, и хотелось купаться. Вдруг разом зашумел по песку, по крышам, по фоксам, лягушкам, дачницам, деревьям и траве – дождь. Солнце еще не успело докатиться до следующей тучи и минутно охрусталило золотую сетку. Сразу грохнул гром и игрушечная радуга пустила корень у рощи. Теплый пар, будто с шипением, отовсюду взвился, даже от Фэзиных плеч, и кобылка в зеленой загородке вдали звонко заржала. С ивы бледно и беспрерывно текла золотая теплынь, будто дымясь на лету. Запахло усиленно все, что могло запахнуть, и барышни под навесом подняли розовые, полные руки, как глуповатые цветы в кадках.

Лакеи убирали скатерти с наружных столиков, подняв фрачные воротники и закрыв стриженые головы салфетками.

Фэзи с удовольствием вдыхал теплый сырой воздух, пропитанный солнцем, завидуя фоксам, бегающим за лягушками, и забыв слегка о Лугове. Когда он обернулся к спутнику, то увидел, что тот стоит, опершись об иву, бледный, не обращая внимания на струйки дождя, стекающие на его лицо.

– Что с вами, Николай Михайлович, что с вами? Какая жалость, что мы прямо не прошли с вами к Анне Павловне! Этот дождь…

Мальчик остановился. Слово «дождь» больше привело ему на память, чем весь золотисто-шелковый, мокрый, зеленый пейзаж. Лугов с трудом проговорил:

– Простите, Фэзи, вы – благородный, милый мальчик, но я туда не пойду. Пусть мои поступки кажутся вам лишенными всякого смысла, я не могу вам объяснить больше. А как бы охотно я вам все рассказал. Именно вам! Конечно, мне было бы приятно, если бы и Анна Павловна не считала меня диким капризником и нелепым человеком, но едва ли это возможно. А между тем… если б я мог открыть все!

Лугов закрыл лицо руками и неизвестно, плакал ли, или это дождь стекал у него между пальцев. Тучи косили серо по ту сторону залива уходящим ненастьем, и на голубовато-золотое небо, курчавясь, всползали новые.

Фэзи сказал безнадежно:

– Может быть, можно все объяснить.

– Нет.

Молодой человек не настаивал и стал прощаться. Лугов вернул его и, еще раз пожав руку, сказал:

– Прощайте, милый Фэзи, не бойтесь… я не собираюсь лишать себя жизни. Я просто уеду и, может быть, не встречусь с вами. Хотелось бы, чтобы вы верили, что я поступил до известной степени благородно и иначе поступить не мог.

– Я верю, хотя не понимаю: я ведь не знаю ничего.

– Анне Павловне не объясняйте, она все равно ничего не поймет. Даже, если можно, скройте лучше от нее наш разговор и то, что мы виделись. Ей будет тяжелее от непонятностей. А так, может быть, она себе все кое-как объясняет. Превратно, но объясняет.

А она любит ясность, хотя бы и выдуманную.

– Хорошо, я ей ничего не скажу. Пожалуй, так будет для нее лучше.

Глава 8.

Фазанов, действительно, ничего не сказал Шаликовой о своем визите к Николаю Михайловичу, тем более, что его мать вскоре переехала в город по его же настоянию. Тот план, который он вместе с Анной Павловной обдумывал любовно и легко, теперь исполнялся как-то тупо и безрадостно. Даже влюбленность Фэзи уменьшилась, во всяком случае, не была так очевидна. Все вообще расстраивалось и расползалось. Положим, дело шло к осени и сезон кончался. Ночи были темные, деревья и море печально шумели. Раиса Семеновна ходила какая-то непричесанная. Анна Павловна, очевидно, кое-как объяснив себе поведение Лугова, успокоилась и мало чем отличалась от той таинственной и красивой дамы с глазами Миньоны, которая гуляла по пляжу с известным в некоторых кругах музыкантом. Наконец все двинулись в город. Началась городская жизнь с комнатным уютом, театрами, газетами и блестящими от дождя (уже не шелкового) под синеватыми фонарями тротуарами. Шаликова не избегала разговоров о Лугове и имела тактичность преувеличенно интересоваться его творчеством. Но объявленные в двух-трех концертах его вещи отменялись, и о нем самом ходили какие-то смутные и нехорошие слухи. Рая усиленно их раздувала, но Анна Павловна не радовалась им и приписывала перемены в Лутове своему с ним разрыву.

Нового романа как-будто не было, а выезжала она с Саввой Ивановичем Храповицким, старым еще ее другом, явившимся после шестилетнего отсутствия из Японии. Он был человеком пожилым, любящим искусство, лениво-разочарованным и искренно преданным Шаликовой. В театре и на улице показываться с ним было прилично и почто безопасно в смысле сплетен. Будучи с ним довольно откровенной, свой роман с Луговым Анна Павловна от Храповицкого скрыла, вероятно, считая его недостаточно интересным и боясь ленивых насмешек Саввы Ивановича.

Однажды, между прочим, Храповицкий, вспоминая давние времена, когда Анна Павловна еще носила косы и гимназический передник, заметил:

– А помните, Анна, вашу влюбленность в автора «Шелкового дождя»? Я ведь теперь раскрыл его псевдоним, это – небезызвестный музыкант Лугов.

– Как, Николай Михайлович Лугов?

– Я не знаю, Николай ли он Михайлович, а с ним не знаком, но знаю, что Лугов композитор, так что теперь, если у вас не прошло еще желание с ним познакомиться, вы можете сделать это очень легко.

– Какие глупости!

– Ну, не знакомьтесь. Я ведь не настаиваю.

– Нет, глупости, что Лугов – автор «Шелкового дождя».

– Почему же? это – очень милый романс, притом написанный Бог знает когда, когда Лугову было, вероятно, не больше двадцати лет.

– Да откуда вы знаете?

– Я ленив, Анна, чтобы быть сыщиком, а просто на последнем издании вместо Капелли Нери напечатано Н. Лугов, так что, очевидно, сам автор не стыдится своего раннего произведения.

– А когда вышло последнее издание?

– Кажется, в августе.

Шаликова долго мешала в печке, потом заговорила о другом. Только прощаясь, она сказала Храповицкому:

– Савва Иванович, я знаю, что вы – человек очень ленивый и терпеть не можете поручений, но для меня, может быть, потрудитесь и узнаете адрес Лугова. Его зовут Николаем Михайловичем.

– Хотите вспомнить старину?

– Вот, вот!

– Хорошо. Только имейте в виду, что такие реставрации детских проказ не всегда молодят.

Глава 9.

Шаликова не предупреждала Николая Михайловича по телефону, а прямо пошла на риск, даже не думая, будет ли это прилично и как ее Лугов встретит. Открытие, что автор «Шелкового дождя» – Николай Михайлович, ее ошеломило и совершенно опрокинуло все прежние ее догадки и объяснения. И опять она перестала что-либо понимать, сердилась и любила, будто рассталась с своим любовником полчаса тому назад.

Квартиру он переменил и жил на Конюшенной. Швейцар сказал, что Николая Михайловича нет дома, но что, вероятно, он скоро будет. Шаликова решила обойти квартал и снова вернуться, чтобы выяснить и покончить что-то сегодня же. Новое издание романса, где была целиком напечатана фамилия автора, казалось ей обращенным прямо к ней. Чтобы занять время, зашла к Морсеру и долго выбирала синюю чашку, позолоченную внутри. Сумерки были ясные и холодные. За адмиралтейством курился янтаревый закат опять к холоду. Голоса раздавались весело и звонко-сухо.

Его еще не было. Шаликова поднялась. Пожилая чухонка впустила ее тихо и, принимая, очевидно, за деловую посетительницу, провела в гостиную, спустила шторы, повернула электричество и оставила Анну Павловну одною. По полу был во всю величину комнаты зеленый ковер, кожаная мебель, банальная несколько, действовала успокоительно, люстра хрустально звенела, и вдали в кухне шипело масло. Шаликова так все запоминала, будто ей предстояло давать подробный отчет в этом дне, или будто она умирала, хотя она никакого томления и тоски не испытывала, а, наоборот, была необъяснимая уверенность, что все обойдется благополучно. Впрочем, у нее никогда не было предчувствий. Осмотрела книги в шкапчике, ноты – все имело вид уютного, несколько одинокого житья. Карточек никаких не было, и ее фотографии тоже не было видно. Она так занялась осмотром, что не услышала, как прозвучал звонок. Может быть, впрочем, у Лугова был ключ и он вошел без звонка.

Во всяком случае она неожиданно услышала голос Николая Михайловича:

– Боже мой! Анна Палвовна.

Она быстро подошла к нему и, не здороваясь, проговорила:

– Что это значит? Это вы написали «Шелковый дождь»? тогда я ничего не понимаю.

Лугов поморщился и, отойдя в сторону, будто осматривая гостью, произнес:

– А вы мало изменились. Похудели, может быть. Во всяком случае, похорошели.

Анна Павловна повторила:

– Нет, вы скажите: почему это тайна и что значило ваше гонение на ваш же собственный романс?

– Видите ли, это очень сложно и едва ли интересно для вас.

Анна Павловна разгорячилась:

– Как едва ли интересно, когда я специально для этого пришла к вам, чтобы получить объяснения. Я не знаю, изменились ли вы, но я к вам не изменилась нисколько и так же вас люблю. Конечно, летом вы поступили странно и оскорбительно по отношению ко мне, но теперь я уже начинаю кое-что понимать, и ваши поступки тогдашние кажутся мне не такими дикими…

– Что же вы начали понимать?

– Что вы стыдились вашего раннего произведения, и даже упоминание о нем для вас было, как упрек совести.

– Почему же я теперь его признал?

– Из любви ко мне, Николай Михайлович, больше ни почему. Знали, что он мне нравится, что он был причиной нашей ссоры, – и захотели все загладить так, чтобы и мне безо всякого письма стало ясно ваше… не раскаянье… ну, ваши шаги не примиренью.

Николай Михайлович походил по зеленому ковру, наконец остановился перед Шаликовой:

– Боюсь, Анна Павловна, что вы не угадали.

– В чем же тогда дело?

Шаликова уселась глубже в кресло, не то сердясь, не то скучая предстоящими объяснениями. Лугов сел около нее и начал так, как говорят урок сколько раз повторенный, но еще не усвоенный учениками.

– Видите ли, это довольно обыкновенное, но чрезвычайно тягостное сомнение всякого артиста: любят его за него самого, или за его талант, что тоже не презренно, но некоторым не так нравится. Я их не осуждаю за то, тем более, что сам долгое время колебался, не зная, что ценнее.

Анна Павловна тихо молвила:

– Видит Бог, в моей любви соединялись обе: я любила вас как человека и как артиста, – тут не было противоречий.

– А «Шелковый дождь»?

– Это было инстинктивно. Я чувствовала, что это ваше, потому и защищала.

За окном стемнело, и блестел узенький месяц. Казалось совсем холодно, почти морозно, люстра перестала вздрагивать, и масло утихло, ковер заглушал совершенно шаги. Анна Павловна вспоминала все мелочи их совместной жизни все нежней и печальней, перебирала все вещи, которые Лугов написал, или, как она говорила, «создал» за время из любви. Тонко и незаметно хвалила их, заботясь почти о стиле своих фраз. Николаи Михайлович молча слушал в другом конце комнаты. Наконец она кончила речь. Подойдя вплотную к Лугову, она спросила насмешливо и опять чрезвычайно нежно:

– И такие-то пустяки, такие идеологические соображения могут помешать самому конкретному, самому реальному счастью?!

Николай Михайлович снял тихонько ее руку со своей шеи и сказал печально:

– В том-то и беда, что пока я решал эти вопросы, сама-то любовь исчезла, испарилась, как жирное масло!..

– Исчезла? – горько переспросила Шаликова.

– Исчезла! – как эхо повторил хозяин.

– Ну, что же делать? прощайте, Николай Михайлович, не поминайте лихом. Поклонницей вашей, и самой верной, я всегда останусь!

Лугов поклонился. Анна Павловна вернулась сейчас же, забыла чашечку от Морсеру. Лугов, передавая ей сверток, вдруг спросил:

– А что Фэзи?

– Какой Фэзи?

– Фазанов, Аркадий Федорович.

– Ах, он! исчез куда-то, не знаю. Как вы его вспомнили: он был такой пустой и незамечательный.

– Он очень вас любил.

– Полноте, это было ребячество!

И опять уже новые сомнения зародились в голове у Лугова, может ли понять его искусство, и всякое, человек, который проходит мимо настоящей любви, даже не замечая ее.

Но он не стал задумываться над этим. Чухонка тихо звала его к обеду, несколько опоздавшему из-за визита незнакомой дамы.

Княгиня от Покрова

I.

Разноязычный говор общей залы почти не доносился на большой балкон; отчасти его заглушал шум улицы, еще не спящей. Воздух почти не освежал, так было темно, и так пахло резедою из маленького сада внизу. Лиза ушла не из залы, она ушла из читальни, где курил ее новый дядя, муж тети Саши. Она этого не ожидала, что граф Морбеши сделается ее официальным родственником: мало ли у тети было друзей. Или это значит, что всем похождениям конец? Можно переделать пословицу: «венец всему делу конец». А хорошо бы. Может быть, они вернутся даже в Россию. Лиза ее совсем не помнит.

Всегда одно и то же, та же толкучка курорта, города то немецкие, то итальянские, но всегда одно и то же пестрое и однообразное общество, то блондины, то брюнеты, музыканты, актеры, игроки, перечень, как бы в старых пьесах: «солдаты, горожане и народ», – все друзья тети Саши и всегда, всегда – отель.

Полжизни в вагоне. Кто-то Башкирцеву назвал «Мадонной спальных вагонов», графиню Морбеши еще с большей точностью можно было бы назвать так. Может быть, теперь будет иначе? Нет, пожалуй, только выйдя замуж, можно будет жить как хочешь и бросить гостиницу. Но за кого, за Володю Горелова? Кажется, единственно подходящий: не венгерский граф и не музыкант. Он, казалось, любил ее, но тогда ему было лет семнадцать, а ей пятнадцать. Это, по-видимому, не считается. Да и с ним она познакомилась только потому, что его отец ухаживал за тетушкой. Лиза все понимает, к счастью, конечно, она не осуждает Сандры Яковлевны, другой жизни она почти что и не видела, но скучно ей до смерти. Может быть, заведи она сама роман, она бы не так томилась. Это, конечно, легче, чем выйти замуж, но это мало что изменит, и потом ей жалко Горелова, которому изредка она пишет, теперь он уже скоро кончит университет, пожалуй. Но он отвечает неаккуратно и холодно; вероятно, думает, что она изменилась и стала под масть тетушкиной компании Не все ли равно, что он думает?

– Звезда любуется на звезды? – спросил сладкий и низкий мужской голос по-итальянски.

Лиза обернулась и отвечала по-французски: – Знаете, сеньер Николай, если бы в России человек сказал эту фразу девушке по-русски, она бы его полюбила.

– У нас девушки не так жестоки и строги и охотно слушают похвалы.

– Это вовсе не похвала.

– А что же это?

– Пошлый комплимент.

– Нет, это не комплимент, это правда. Пожав плечами, Лиза продолжала:

– И потом, почему вы со мной говорите по-итальянски? Я – не тетя Саша, которая любит исключительно этот язык. Ни я, ни вы не итальянцы.

– Это язык любви.

– Но при чем же я тут?

– Вы – моя племянница. Да, почему же вы, княжна, зовете меня сеньер Николай, а не дядя?

– Потому что вы мне не дядя, очень просто.

– Я – муж вашей тетушки.

– Ну так что же? Нет, я лучше буду звать вас графом, если вам не нравится сеньер Николай. Все-таки это больше будет похоже на дело.

В темноте было незаметно, как покраснел Морбеши. Он взял руку девушки и певуче произнес:

– Я буду звать вас «наша крошка».

– Нет, уж, пожалуйста, что я вам за крошка? – Отчего наша крошка так неразговорчива? Дайте я вас поцелую.

– Нет никакой надобности.

– Неужели вы боитесь?

– Чего?

– Отчего же тогда «нет»?

– Оттого что я этого не хочу.

– Разве я вас не целовал прежде?

– Прежде целовали, а теперь нельзя.

– Злая, злая девочка.

– Кто это злая девочка? – спросила графиня, выходя на тот же балкон и сразу взяв под руку своего мужа.

– Наша крошка, которая не хочет завтра ехать на прогулку.

– Во-первых, сеньер Николай, я никак не ваша и совсем не крошка, а во-вторых, я не знаю, захочу ли я завтра ехать.

– Вы все еще не перестали пикироваться? – молвила Сандра Яковлевна и повлекла мужа в комнаты.

Когда уже расходились по номерам, Морбеши задержал Лизину руку и тихо прошептал:

– Благодарю вас, что вы меня не выдали графине.

– Я не хотела огорчать тетю такими пустяками.

– Конечно. Я всегда думал, что вы неглупая и сообразительная девушка. Лиза освободила свою руку и ничего не ответила на «спокойной ночи» своего дяди.

Поднявшись к себе, она долго ходила, потом села к столу и исписала вдоль и поперек лист тонкой бумаги, жалуясь своему «рыцарю» Володе Горелову, которому теперь уже 20 лет, раз ей 18.

II.

Сандра Яковлевна еще раз подошла к зеркалу, меж тем как слуга пошел приглашать графа. Казалось, она рассматривала внимательно свое лицо, как будто желая убедиться, что ее власть над Николаем Морбеши не утрачена, что стоит ей повести еще раз глазами, прекрасными, несмотря на близкое пятидесятилетие, как он снова будет у ее ног, – и думала, на самом деле, совсем о другом. Она не видела ярко освещенного двумя электрическими лампами в виде свечей несколько широкого лица в светлом парике, от которого казались такими странными огромные тяжкие глаза, не видела высокой с легкой полнотой фигуры, которая еще не осела и не горбилась, а думала с досадой: зачем она купила это несчастное графство? Зачем она – Сандра Яковлевна, а не ее брат Никита, который, конечно, не стал бы церемониться, а попросту притащил бы за шиворот, если бы ему было нужно, этого Николку Морбеши, этого румына, этого голоштанника, которого закладные от ее имения интересуют больше, чем эти глаза и вся ее любовь. Она едва поспела завернуть свет у зеркала, как в дверь постучали. Напрасно графиня бодрилась и думала, что, может быть, похожа на покойного своего брата, он бы, конечно, так не растаял и не раскис при виде какой угодно женщины, как она теперь. Положим, он женился тогда на Пелагее, но ведь это было единственно со зла, чтобы досадить сестрам. У Сандры Яковлевны как-то сразу выскочили из головы все прекрасные рассуждения насчет румынских проходимцев, когда вошел муж. Ничьи руки так ее не обнимали, ничьи губы так не целовали, ничьи глаза не умели смотреть так любовно и вкрадчиво, и ни для кого она не делалась такой храброй, как для этого человека (для этого раба и труса), как будто смелости ей нужно было для двоих.

– Вы меня звали, графиня? – сказал Морбеши, останавливаясь у порога.

От звука его голоса решимость Сандры Яковлевны как будто еще уменьшилась. Она это почувствовала, рассердилась и мысленно начала твердить: «Силы, силы, Сандра. С такими людьми нужно разговаривать так, будто всегда держишь в руках нагайку».

– Да, я вас звала. Я хотела с вами поговорить. Мне эта история не нравится, граф. Я уже вас предупреждала, но вы, кажется, не намерены обращать внимания на мои слова.

– Я не понимаю, что имеет в виду графиня?

– Не следует представляться бестолковым… вы меня отлично понимаете. Вспомните наш разговор третьего дня… И вчера же вы затеяли какую-то верховую прогулку, хотя отлично знаете, что я их терпеть не могу и почти всегда от них отказываюсь.

– Вы говорите о маленькой княжне?

– Да, я говорю о своей племяннице и говорю совершенно серьезно.

– Но она же совершенный ребенок. Ей 16 лет. Она еще любит забавы, я хотел заменить ей отца, покуда у нас нет собственных детей.

– Ей скоро 18 лет, и она вам даже не падчерица. Я уже вам сказала, что мне это неприятно.

– Неужели, Сандра, ты меня ревнуешь? И к кому же? К девочке, которая всегда жила с тобой и, вероятно, всегда останется с нами. Неужели ты мне не доверяешь? Я, кажется, не давал никаких поводов для этого, и потом ты же теперь – моя законная жена.

– То, что вы мой законный муж, не увеличивает особенно моего доверия.

– Тогда имейте доверие к себе, – и Морбеши, быстро осветив зеркало, взял за руку Сандру и подвел ее к освещенному трюмо. – Тогда имейте доверие к себе… Разве с такими глазами, с таким лицом, с такою фигурой можно ревновать? Разве где-нибудь есть, может быть другая такая царица, владычица, королева? Разве может прийти тебе в голову хоть на одну секунду, что тебя можно (не говорю, бросить) хоть на минуту выбросить из сердца? И когда ты будешь думать глупости, ты посмотри на себя в зеркало.

Сандра Яковлевна слушала мужа с каким-то сладким отвращением, желая без конца слушать эти слова, которым она на верила. Она даже не была ослеплена. Она ясно видела в зеркале пожилую женщину, правда, с прекрасными глазами, но которую завтра можно будет назвать старухой, рядом с красивым, но безнадежно вульгарным молодым человеком, перед которым, может быть, она и казалась царицей, но, старой, старой… и вместе с тем она чувствовала, что ни на минуту не может выпустить его из памяти сердца, из памяти тела, и что, вероятно, он – последний, самый страшный, самый сладкий. И зачем судьбе было нужно, чтобы этот последний был и самый ничтожный? Те перед ним были все-таки, кажется, лучше…

– Вы мне льстите, Николай, и хотите возбудить мою гордость, чтобы действовать свободнее, но не забудьте, что я буду глядеть в оба, и что мое неудовольствие может отразиться не на вас одном.

– Оно ни на ком не будет отражаться, потому что его не будет. Разве я могу огорчить мою королеву? – И Морбеши, быстро погасив свет, спичкой зажег свечу, стоявшую у кровати.

Толстая сумеречная бабочка, сидевшая где-то в углу, метнулась на огонь, мелькая по потолку увеличенной тенью, будто тень летучей мыши.

– Ты не забыла, завтра мы едем смотреть лошадей для нового нашего дома, нашего, нашего, моя радость! Там, на Карпатах, мы будем одни и будем так счастливы, как никто в мире, и моя царица не будет хмуриться, и будет только великой, а здесь она и великая и маленькая, и сильная и слабая.

– Я слаба, потому что люблю.

– А там от любви ты будешь все сильней и сильней.

– А Лиза? – произнесла графиня, закрывая глаза.

– Княжну мы выдадим замуж, – вот и все. Сандра Яковлевна откинула тяжелую полу полога у широкой на ступеньках кровати.

– Я не люблю, это мне напоминает катафалк, а что бы ни говорили поэты, любовь у меня никогда не соединялась с мыслью о смерти. «Я умер от счастья любви разделенной», нет, нет, – этому я не верю.

– Мало ли что говорят поэты – ответил Морбеши равнодушно, но Сандра Яковлевна именно потому преследовала поэтов, говоривших о смерти в любви, что все яснее и яснее чувствовала эту близость, ей все чаще казалось, что она проваливается в густую черноту, что она замуравлена, засыпана землей, – и она не любила спать без света. Она зажгла свечку и раскрыла на середине очередной французский роман, где в 1001-ый раз банально и красноречиво описывалась любовь, и устало закрыла свои тяжкие глаза, как будто для того, чтобы не видеть, как мелькала по потолку тень бабочки, похожая на тень от летучей мыши…

III.

При дневном освещении комната Сандры Яковлевны не производила такого мрачного и траурного впечатления, как при одной свече. Была комната как комната, убранная с обыкновенной тяжеловесностью. И сама графиня Морбеши тоже не казалась уже королевой и владычицей, а была довольно заурядной пожилой женщиной, хорошо сохранившейся, державшейся прямо, с большими усталыми глазами. Положим, в данную минуту и не для кого было быть королевой, так как в комнате находились только Сандра Яковлевна и Лиза.

– Я очень рада, что муж ушел куда-то по делам, нам никто не будет мешать.

– Разве наш разговор будет так длинен, тетя?

– Это будет зависеть от того, как он пойдет, и потом чему же удивляться, дитя? Ведь мы с тобой почти не говорили, а ты уже стала совсем взрослая. Не замечаешь, как дети растут, а сама старишься.

– Ну полно, тетя. Вам ли говорить и думать о старости?

Сандра Яковлевна сдвинула слегка густые брови и, пропустив мимо ушей замечание племянницы, продолжала:

– Я хотела поговорить с тобой о моем муже, графе.

– О сеньере Николае?

– Да, отчего ты покраснела?

– Оттого, что я не понимаю, что я могу о нем говорить. Это уж такое ваше личное дело, вас двоих, что мне даже не хотелось бы вмешиваться в него. Ведь ты же у меня не спрашивалась, когда выходила замуж…

– Ты, конечно, вполне права. Это должно было быть наше личное дело, нас двоих, но вот оказывается, что это не совсем так.

– Что ж, тут еще замешан кто-нибудь?

– Да. Как это ни странно, тут замешана ты.

– Действительно, это более чем странно.

– Ты еще ничего не понимаешь?

– Нет. И не хочу понимать.

– Ага! Не хочешь? Это другое дело! Что ты думаешь о графе Морбеши?

– Я его слишком мало знаю. Я знаю только, что вы его любите.

– А он меня? А он меня?

– Ну, милая тетя, я не знаю. Вероятно, и он вас любит.

– Нет, не «вероятно», а наверное он меня любит… пока, но с минуты на минуту готов полюбить другую. Он влюбился в тебя.

– Тетя, милая тетя!

– Он влюбился в тебя – ты, может быть, этого не замечаешь, как он следит всегда за тобою взором, как он ищет случая подойти к тебе ближе, коснуться хотя бы твоего платья… Как у него меняется голос, когда он говорит с тобой. О, мне известен этот влюбленный голос… И когда я смотрю в его глаза, я вижу в их зрачках другую. Я вижу тебя!

– Вы, тетя, больны? Вам может это все казаться. Я клянусь вам, что Морбеши никогда не говорил мне о любви.

– Но он скажет, скажет о ней, не сегодня, так завтра.

– Что же делать?

– Да, что же делать, дитя? Об этом я и хотела с тобой поговорить.

Сандра Яковлевна быстро подошла к окнам и, опустив жалюзи, снова вернулась к дивану, где сидела племянница. От волнения ли или от наступившего полумрака ее лицо вдруг сделалось значительней и патетичней. Щеки побледнели, фигура сделалась более стройной, и снова заблестели тяжкие глаза королевы.

– Еще ничего не произошло, но и нельзя, чтоб что-нибудь происходило. Нужно это предотвратить: ты не думай, чтоб я была слаба. Я знаю все хитрости женщины и любовной игры, наконец, как это ни позорно сознавать, но я держу его деньгами. Но я старею… а видеть всегда перед лицом 18 лет –18 лет, в которые можешь влюбиться, это может человека заставить забыть все наслаждения, все чувства и даже богатства. А Николай способен на безумства, ты его не знаешь, он не только наемник, нет, Лиза, он чувственный и безумный человек…

– Но вы же, тетя, гораздо меня красивей, и синьор Николай вас любит.

– Да, но тебе 18 лет. Иметь тебя всегда перед глазами в том же доме, видеть, как ты спускаешься с террасы в сад, чувствовать, что где-то там, за тремя комнатами, но здесь, близко, ты распускаешь волосы перед сном, всегда думать о тебе и видеть тебя перед глазами – это такое искушение, такое искушение!..

Сандра Яковлевна закрыла лицо руками, как будто чтоб не видеть навязчивых видений. Помолчав, она снова начала низким и глухим голосом, как трагическая актриса:

– Какой же покой мне? Я буду всегда следить за вами, буду мучиться без всякой причины, ночью буду ощупывать пустую простыню рядом со мной, вскакивать босая и прислушиваться, как трещат пересохшие от жары ставни. Буду подкупать слуг, наполню дом шпионами, буду унижаться и еще больше от этого стареть.

Она опять замолчала.

– Тетя, может быть, мне уехать?

– Ты выросла у меня, ты мое дитя. Как мы будем порознь?

– Конечно, я выросла у вас, тетя, вы, может быть, ко мне привязались, но ведь и родные дочери выходят замуж, уезжают учиться. Если дело обстоит так, как вы говорите, зачем я буду доставлять вам такие мучения? Да и мне самой будет несладко.

Сандра Яковлевна с удивлением смотрела на племянницу, будто не сама подсказала это решение.

– Милая, милая! Она же еще меня уговаривает! Она меня утешает! Но Лиза, ты не суди меня строго. Когда ты узнаешь любовь, ты поймешь, какие жертвы, подвиги и преступления можно для нее делать.

– Я этого еще не знаю, но понимаю, что тогда можно делать жестокие и даже бесполезные поступки.

– Отчего ты говоришь бесполезные?

– Так, просто! Говорю потому, что я это понимаю.

– Отчего ты говоришь «бесполезные»?

– Я отвлеченно рассуждаю, тетя!

Сандра Яковлевна быстро вскочила и проговорила в третий раз:

– Отчего ты говоришь «бесполезные»?

На этот раз Лиза не ответила.

Графиня помолчала каким-то яростным молчанием, потом, подойдя вплотную к племяннице и схватив ее за руку, прошептала:

– Он уже тебя любит?

– Я не знаю, тетя! Оставьте меня. Я уеду.

– Ты уже его любовница?

– Нет, нет, нет!

– Ты лжешь!

– Нет, я говорю правду.

– Поклянись.

– Клянусь всем, чем вам угодно, что я говорю правду! Я невинна!

Сандра Яковлевна подняла двумя пальцами подбородок Лизы и, пристально смотря ей в глаза, произнесла:

– И все-таки ты его любовница! И ты его любишь сама… 18 лет! 18 лет!

Она опустила руку и горько заплакала, не закрывая лица. Лиза хотела было ее обнять, но та оттолкнула девушку, прошептав:

– Отойди, змея!

– Я не только повторяю вам свою клятву, но, клянусь, что никогда не буду так любить, потому что вижу, каким безобразным, жалким и ничтожным делает человека страсть.

– Убирайся вон сейчас же! Вон, вон! Из комнаты, из гостиницы, из города. Чтобы духу твоего здесь не было! – закричала Сандра Яковлевна пронзительно и повалилась на диван.

IV.

Хотя Лиза ехала в вагоне, но это было совсем не то, что путешествие с графиней. Никого не было, было тихо, и снег все гуще и гуще лежал на полях. Казалось, она просыпается от бреда, выходит из до тошноты надушенных комнат и возвращается на бедный, свежий воздух к простоте, покою и безнадежности. Почему к безнадежности? Разве Нина Яковлевна не такая же ей родная тетка, как и графиня Морбеши, разве она не едет в семейный дом, где есть взрослые дочери и где, конечно, не может повториться тех безобразных сцен, от которых она бежала? Положим, тетя Саша была тоже ей родственницей, и что вышло? Она до сих пор не могла забыть того объяснения и потом умоляющего, льстивого и грубого письма, в котором Сандра Яковлевна просила ее уехать скорее. Что ж, она уехала, не будет мешать – пусть будут счастливы. Вот и без того, чтобы выйти замуж, она едет в Россию, отчего же это так печально, так безнадежно? Лиза не хочет сознаться, что это от того, что ее детский рыцарь Володя Горелов не пришел к ней на помощь. Просто-напросто ничего не ответил на ее два письма и телеграмму, не то чтобы приехать. Она думала, что поступает очень смело и благородно, обращаясь к нему, ей было немного стыдно и приятно – жутко, как настоящей невесте, – и ни слова в ответ. Неужели тетя Сандра отчасти права, и, разговаривая с лучшим из мужчин, нужно все-таки держать про запас плетку или каверзу? Конечно, нет; просто она, Лиза, слишком долго была в обществе, окружавшем Сандру Яковлевну, и отчасти заразилась сама. А Володя – просто пустой мальчик, который забыл ее, как и она постарается его забыть. Любить того, кому это не нужно, – нет, она не унизится до этого!

Лиза еще пересчитала оставшиеся пять золотых, хотя отлично знала, что их – пять, не больше, не меньше, – снова принялась смотреть на снег, который теперь почти сплошь без плешин покрывал косогорье.

Она предупредила тетю Нину о своем приезде, но выехала, не дождавшись ответа. Она никогда не видела ни этой тетки, бывшей лет на восемь старше графини Морбеши, ни ее дочерей. Кажется, их четыре, и младшая только на год моложе Лизы. Они богаты, это – крепкая и устоявшаяся семья.

Она там успокоится и сама сделается лучше. Там будет легко, просто и душевно.

Княжны, очевидно, не ждали. Швейцар с удивлением посмотрел на ее сундуки и не поднял их в квартиру тети Нины. Чтобы замять эту неловкость, Лиза проговорила, сама краснея:

– Пусть вещи постоят. Я пришлю сверху человека.

Швейцар ничего не ответил, только молча отворил дверцу лифта. Эти пустяки почему-то взволновали нашу путешественницу.

Старый лакей сказал, что барыня еще спит.

– А барышни? – спросил Лиза, даже не зная, как зовут ее кузин.

Оказалось, что барышни тоже спят. Слуга помолчал, но видя растерянность приезжей госпожи, соблаговолил прийти к ней на помощь.

– Ежели вы по делу, не угодно ли будет обождать. Барыня, наверное, скоро встанут.

– Да, я подожду; ведь я к вам совсем. Вы не знаете, тетя не получала моей телеграммы?

– Как вы изволили сказать? – переспросил лакей, изобразив на своем бритом лице большую внимательность.

– Разве вы племянница будете Нине Яковлевне?

– Ну да, я – Лизавета Никитична, дочь Никиты Яковлевича.

– Вот как! Господи! Сходственны, сходственны, даже много с покойником. И телеграмму вашу барыня получила… Да где же ваши вещи? Сейчас за ними сбегаю. Раздевайтесь, барышня, раздевайтесь.

– А тетя ждала меня?

– Не могу знать. Так я за вещами сбегаю.

– Пожалуйста.

В гостиной было темновато от растений, наставленных прямо под окнами, чисто и тихо, что-то почти купеческое, лишь на рояле была брошена тетрадка экзерцизов, будто играющий только что ушел. Через минуту старик вернулся и таинственно произнес:

– Готово!

– Как вас звать?

– Алексей Прохорыч.

– Так вот, Алексей Прохорыч, нельзя ли мне умыться с дороги?

– Умыться? Это, конечно, можно. Я сейчас скажу Маше, она вас проводит в умывальную. Только когда вы будете проходить мимо барыниной спальни, так уж, пожалуйста, поаккуратнее. У них сон очень чуткий.

Когда Лиза, умывшись, вышла в ту же гостиную, снова появился и Алексей Прохорыч, как бы взявший барышню под покровительство.

– Не хотите ли вы, Лизавета Никитична, чаю? У нас на кухне кипяток готов, а то что же вам дожидаться, когда господа встанут.

Лиза устроилась за маленьким столиком у окна столовой, и в этой комнате было также чисто и тихо, как будто здесь жили старые бездетные супруги, а не четыре молодых девицы.

– А вы не знаете, где тетя хочет меня поселить?

– Не иначе как вместе с Софочкой, с младшей барышней. Отдельного помещения у нас, пожалуй, не найдется.

– Да и вдвоем-то веселее.

– Это конечно. А захочется простору, всегда можете в гостиную выйти.

– У вас всегда так долго спят?

– Это как случится. Вчера очень поздно легли – на балу были.

– Нет, верно, тетя меня не ждала, – задумчиво произнесла Лиза.

– Этого я не могу знать, а что телеграмму они получили…

И Алексей Прохорыч снова исчез, так что Лиза лишилась и последнего собеседника. Ей нравился этот старик, несколько фамильярный и заботливый. Наверное, когда он привыкнет, он будет ворчать и обращаться с ней, как с маленькой. По-видимому он знавал и ее отца, так как говорил, что Лиза на него похожа. В тишине прошло еще с полчаса. Наконец, послышался отдаленный звонок, и по коридору раздалось быстрое шуршание юбок. Захлопали дверями, и в столовую забежала горничная. Открыв с треском буфет и поставив чашку на поднос, она исчезла, казалось, не заметив гостьи. Лиза потихоньку снова вышла в гостиную. Она только сейчас заметила, что все время продолжала находиться в шляпе. В комнату заглянула какая-то девушка и сейчас же скрылась. Через несколько минут она снова вошла и, подойдя к Лизе, спросила:

– Вы, вероятно, наша родственница из-за границы? От тети Саши?

Мама сегодня не совсем здорова и просит вас пройти к ней.

– Вы дочь Нины Яковлевны?

– Да, я ее дочь, – ответила барышня, не протягивая руки.

Она была высока и нескладна, ее лицо с крупными чертами было сильно напудрено, старомодная прическа с валиком впереди казалась смешной.

– К тете можно пройти сейчас?

– Да, она ждет, я вас провожу.

Нина Яковлевна, несмотря на то, что была только на восемь лет старше своей сестры, держалась старухой, а, может быть, и по случаю своего нездоровья была как-то неприбрана и казалась распустехой. Но по большим и усталым глазам, можно было все-таки заключить, что эта старая петербургская барыня и заграничная королева имели между собою какую-то родственную связь. Она находилась уже не в спальне, а в маленьком кабинетике, куда и привела вновь прибывшую ее нескромная кузина.

– Здравствуй, Лиза, – сказала старая дама, целуясь. – Ты уж не сердись, что я буду называть тебя Лизой и говорить с тобою на «ты». Все-таки мы с тобою «родня», и я старый человек.

– Что вы, тетя? Да как же иначе? Конечно, зовите меня Лизой. Меня уж давно так никто не звал.

– Да, я даже удивляюсь, как ты и по-русски не забыла говорить. Ведь почти с шести лет ты все живешь за границей.

– Да, я очень соскучилась об России.

– Что же, вполне понятно. Ты чай пила?

– Да, тетя, благодарю вас.

– Еще на вокзале?

– Нет, меня здесь Алексей Прохорыч напоил.

– Совсем из ума выживает старик. Только потому и держу, что еще маленьких вас всех знал, а то никакого проку от него нет.

Нина Яковлевна побарабанила пальцами по столу и продолжала:

– Ну, а как сестрица наша, Сандра Яковлевна, все порхает и романы затевает?

– Тетя Саша вышла замуж.

– Слышала, слышала. Как же, теперь графиня. Саша себе графство купила. Интересно только знать, надолго ли ей ее денег хватит? Ну, а где же ты остановилась?

– Я, тетя, приехала к вам. Вы разве не получили моей телеграммы?

– Я-то телеграмму получила, а вот ты, кажется, моего ответного письма не получила.

– Нет, тетя, я, вероятно, выехала раньше.

– Напрасно так торопилась. Избавила бы, по крайней мере, меня от необходимости объяснять тебе все сначала.

– А что там было написано в этом письме?

– А там было такое написано, что ты, может быть, подумала бы, ехать ли тебе сюда.

– Мне там было неудобно оставаться.

– Да это-то я вполне понимаю и хвалю тебя, потому что жизнь и общество Сандры Яковлевны совсем не для молодой девушки. Я только не очень знаю, на что ты рассчитывала и рассчитываешь. Что касается денег, мы с сестрой поделились и, что приходится на твою долю, она забрала себе, ты уж с нее спрашивай. А потом я должна тебя и побранить. Я не спорю, могут быть разные взгляды на жизнь, и при разной обстановке можно сохраниться хорошей девушкой, но все-таки являться, как снег на голову, в семейный дом, особенно в такой дом, где, ты знаешь, есть молодые девушки, являться с таким воспитанием, с такими примерами, как ты – очень легкомысленно. Ты, Лиза, пожалуйста, не обижайся. Я ничего против тебя не имею, если бы я была одинока, – я была бы даже рада, что ты ко мне приехала. Но как ни как, я – мать и должна своих дочерей беречь. Они и сами, наверное, с тобой бы подружились, но они все девушки обыкновенные и должны выйти замуж, а потому будет очень неудобно, если ты будешь жить у нас. О них будут судить по тебе, а о тебе по Сандре Яковлевне, и их сочтут за авантюристок каких-то. Ты меня прости, я рассуждаю по-старому и всех этих новых течений не понимаю, потому так и говорю. Если тебе будет нужно что-нибудь, посоветоваться захочешь, я всегда рада тебя видеть. Ты позвонишь по телефону, и я скажу тебе свободное время, когда никого не бывает. Но чтоб ты бывала у нас или тем более жила, от этого уж, пожалуйста, уволь. Никто сам себе не враг.

– Тетя, да что же я сделала?

– Да ничего ты, Лиза, не сделала, но как ты не понимаешь, что мне это неудобно. Если у тебя первое время не будет хватать денег, я готова помогать тебе, могу давать по 25 рублей в месяц.

– Нет, нет, мне ничего не надо.

– Ну, конечно, если Сандра Яковлевна обязалась тебе выплачивать, это делает ей честь. По правде сказать, я даже не ожидала от нее такой порядочности. Думала, что она со своими романами окончательно все растеряла.

– Тетя Саша – несчастная женщина, – проговорила Лиза, едва понимая сама, что говорит.

– Ну, знаешь, если все штучки да выходки объяснять несчастьем, много таких несчастных. Ну, как это, бабе 50 лет, и сама себя сдержать не может.

– Да. Я тогда, тетя, пойду…

– Иди, иди, друг мой, устраивайся скорей. Ты мне адрес оставь, если что случится, сейчас же мне телефоны.

– Да, тетя. Вы отпустите сейчас со мной вашего лакея. Он поможет мне перевезти вещи.

– Алексей-то Прохорыч? Пожалуйста, друг мой, да ведь он только бестолочь страшная, еще больше, пожалуй, напутает.

– Нет, мне все-таки будет удобнее ехать не одной.

– Только ты на меня не сердись, ты знаешь, ведь: не так живи, как хочется.

– Да нет, тетя, за что же мне сердиться?

– Ну, Господь с тобой. Всего тебе лучшего, а адрес пришли с Прохорычем.

Когда горничная проводила Лизу в переднюю, откуда-то появился тот же самый лакей.

– Ну как же, барышня, порешили? Будете вместе с Софочкой помещаться?

– Нет, Алексей Прохорыч, я отдельно буду жить. Мне так удобнее.

– Да, конечно! Отдельно куда удобнее. Отдельный человек – сам себе голова.

– И вы, Алексей Прохорыч, поможете мне переехать.

– Это со всем удовольствием. А только о чем же вы плачете, Елизавета Никитична?

– Нет, я совсем не плачу… Вам показалось. Что-то в глаз попало.

– То-то! А то что же это было бы. Отдельно жить собирается, а сами плакать принялись.

V.

В городе не было того снега, что Лиза видела на полях во время дороги и вид которого направлял ее мысли к безнадежному успокоению. Положение ее было, конечно, не особенно надежным, но спокойствия в нем не было нисколько. Алексей Прохорыч вспомнил название гостиницы, где всегда останавливался покойный Лизин отец, и отыскал не без труда ее, не сообразив, что с тех времен (а прошло уже добрых четверть века) и гостиница из видной и солидной обратилась во второразрядное и подозрительное пристанище, да и потом, что прилично молодому гулящему холостяку, не всегда подходит девушке одинокой, девушке в Лизином положении.

– Что-то очень долго мы едем, Алексей Прохорыч, наверное ли вы знаете, что эта гостиница еще существует и мне будет в ней спокойно?

– На этот счет будьте уверены, и вот сейчас налево за углом она и будет, дом-то я отлично помню, если его только не перестроили, на парадной и доска с подписью вывешена.

Оказалось, что дом не перестроили, и доска с подписью висела, но само обиталище значительно изменилось, чего, впрочем, не заметили старческие глаза лизиного руководителя. Сама же княжна не поразилась обстановкой, или потому, что была слишком расстроена, или потому, что, проживая все время за границей, отвыкла от русских обычаев и думала, что такими петербургским гостиницам и полагается быть. Конечно, ее новое жилье совсем не походило на американские отели, в которых она привыкла жить с Сандрой Яковлевной, но ведь и положение ее было совсем иное.

Алексей Прохорыч вошел в роль дядьки, распоряжался, открывал барышнины сундуки, делал наставления коридорным и прочим слугам, которые собрались даже из других этажей, чтобы подивиться на небывалое в их заведении зрелище. Наконец, подали завтрак, и Алексей Прохорыч стал откланиваться.

– Вы уже уходите?

– Так точно, барышня, нужно и домой.

– Останьтесь еще немного.

– А что, прибить что-нибудь потребуется?

– Нет, прибивать ничего не надо, но все-таки посидите, я скажу тете, что задержала вас. А то мне страшно!..

– Чего же вам страшно, Елизавета Никитична? Это дом надежный, и в дверях есть ключ.

– Я не так сказала. Мне не страшно, а мне очень горько и скучно. Мне очень трудно оставаться одной.

– Так поедем обратно к тетушке.

– Нет, туда я не поеду.

– По какой причине?

– Я туда не могу вернуться, потому что, по правде сказать, Нина Яковлевна меня просто прогнала.

И Лиза залилась слезами. Алексей Прохорыч подошел к ней ближе и сказал совсем тихо:

– Не надо так убиваться, и говорить мне, пожалуй, ничего не надо: я и так сердцем понимаю, что случилось и даже знаю, почему это произошло.

– Почему произошло? – Потому что я – отроду несчастная и потому что люди злы.

– Это, конечно, тоже правда. Но не в этом главная причина.

– В чем же главная причина?

– От кровей вы уходите, потому и я вас так возлюбил, может статься.

– От каких кровей? – спросила Лиза с некоторым испугом.

– От иных и ко мне приближаетесь.

Княжне вспомнились слова Нины Яковлевны, что Прохорыч выживает из ума, и она подумала, не права ли на самом деле была ее тетушка. Но слуга, наоборот, смотрел совершенно осмысленно, даже более вразумительно, чем за минуту перед этим. Может быть, он сумасшедший? Но вдруг она что-то поняла.

– Алексей Прохорыч, разве я незаконная или приемыш?

– Нет, барышня, вы законнейшая дочь покойного Никиты Яковлевича и их законной же супруги. В этом я вам свидетель.

– Ничего не понимаю. В чем же тогда дело? О каких кровях вы толкуете?

– Вы, барышня, не волнуйтесь, а говорю я вам о вашей матушке, к которой советую и обратиться.

– Так ведь моя мать давно умерла?!

– Отнюдь нет, жива и по сию пору.

– Что вы говорите? Может быть, и отец мой жив? – Нет, батюшка ваш уже семнадцать лет, как скончавшись.

– И вы знаете мою мать?

– Очень даже хорошо.

– Так ведите меня, ведите скорей… Но все-таки какая же кровь?

– Не волнуйтесь, барышня; к матушке, если угодно, я вас сведу и все объясню, но раньше всю биографию жизни нужно вам представить.

– Но отчего же от меня скрывали, что моя мать жива? Или они сами не знали об этом?

– Отлично знали, и прекрасно понятно, отчего скрывали, а если вы возьмете на полчаса терпения, я вам все до ясности расскажу.

– Я вас слушаю.

VI.

Елизавета Никитична слушала с нетерпением, вполне понятным, досадуя на медлительность рассказчика, который старался свою «биографию жизни» лизиных родителей разукрасить доступными ему цветами красноречия. Слушала она серьезно, лишь изредка утирая набегавшие слезы или задавая нетерпеливый вопрос. Видимых доказательств ее волнения или расстройства больше никаких не было заметно.

То, что Лиза узнала из пространного повестовования Алексея Прохорыча, сводилось к следующему: ее отец, покойный князь Никита Яковлевич, был страшный путаник и заболтушка. Кроме того, был он удивительным упрямцем и любил делать назло. Покуда у него было состояние, все эти недостатки не причиняли никому особенного беспокойства, а людям, мало знавшим князя, были даже милы, давая материал для многочисленных смешных историй. Но когда в кармане Никиты Яковлевича оказался последний полуимпериал и он должен был скрыться с блестящего горизонта и для престижа вдруг воспылал страстью к сельскому хозяйству, то он переехал на хутор к сестрам, где изображал Меншикова в ссылке. Его сестрицы, конечно, немало тужили над его не то чтоб слишком княжеским проспектом жизни, но еще больше доставляло им неудовольствия и хлопот то обстоятельство, что князь Никита и в уничижении своих повадок не бросил, а также все хорохорился и путался. Разумеется, размах уже не тот, да и направление княжеским причудам дано было несколько иное. Теперь Никита Яковлевич все изображал какие-то сельскохозяйственные усовершенствования и хлопотал о каких-то патентах. Конечно, не оставлял и сердечных похождений, но тут поневоле должен был ограничиваться сельским жанром. Сестры пилили его с двух сторон и ни воли, ни денег ему не давали. Но, как всегда, даже самое добродетельное занятие, будучи доведено до крайности, может принести вред, так случилось и теперь. Никита Яковлевич завел довольно обыкновенный роман с крестьянской девицей Пелагеей Ивановой, а сестры стали его корить за это особенно усердно, совершенно забыв, какой он упрямец и как любит делать назло. Неизвестно, показалось ли князю от попреков, что Пелагея Иванова необыкновенно ему дорога или ему хотелось посмотреть, что будет с его сестрицами от его выходки, – но только он взял и женился на вышеупомянутой крестьянской девице. Нужно отдать справедливость, что она никакого стука и бряка из своей женитьбы не делала, а все это произошло очень даже тайно, но тем большее было удивление княжеских сестер, когда Никита Яковлевич вернулся в один прекрасний вечер из сельской церкви под ручку с молодой женой, и, вошедши в гостиную, объявил:

– Вот, дорогие Ниночка и Сандра, имею честь вам представить – моя супруга Пелагея Ивановна, можете звать ее Полиной.

Сестры сначала было не поверили, но вслед за князем на крыльцо всходил приглашенный им же священник, который подтвердил княжеские слова. Против совершившегося факта сестры Никиты Яковлевича не спорили, прошептали что-то про новый крест и зажили по-прежнему, очистив для молодой княгини одну из девичьих.

С молодой родственницей обращались ни хорошо, ни плохо, скорей всего никак не обращались и, в сущности, были почти рады, потому что братец больше дома сидел. Но князь скоро опять уехал в Петербург хлопотать о каком-то патенте и уж домой не возвращался. Раскипятился в каком-то правительственном учреждении и тут же упал замертво. А когда его доставили в гостиницу, так ему никаких патентов, кроме отпуска, в руки не надо было. Молодую княгиню одели в траур и держали в барском доме, пока не выйдут месяцы, и даже потом, когда уж она родила девочку Лизу, ее оставили выкормить ребенка, а затем, дав сто рублей, превратили в первобытное состояние и отпустили на все четыре стороны. А девочку оставили у себя, воспитывая в таких понятиях, что, мол, папа князь Никита Яковлевич и мама Поля умерли, когда Лиза была еще в младенческих годах.

– Это ужасно! Ужасно! – прошептала Лиза, смотря на нетронутый завтрак. – Но отчего вы знаете, что мать моя жива и здесь?

– Потому что я еще тогда их знал и потом от времени до времени захожу и мужа ее хорошо знаю.

– Разве она еще раз вышла замуж?

– А как же! Очень даже скоро после всей этой истории. Я думаю, старшей дочке теперь уже шестнадцатый год идет!

– Кто же ее муж?

– Петр-то Антонович? Столяр… Всегда был столяром. Теперь у них свое обзаведение.

– Но почему вы думаете, что мне всего удобнее будет отправиться к ним? Они, я думаю, позабыли о моем существовании.

– Это возможно, но, как я вижу, что вы барышня простая, и их я знаю за людей простых и сердечных, то я думаю, что это очень просто и обойдется. Без всяких куражей.

– Да вот вы в этом смысле и говорили, что тетушки мои все помнят мое происхождение? –

– Да, Елизавета Никитична. Происхождение у вас самое досадное и даже, сказал бы я, соблазнительное.

– Оттого и вы ко мне расположены?

– Может быть, этого наверное сказать не могу. Но все-таки не забуду, не могу забыть, что вы – наша смоленская и Пелагеина дочка.

– Это все очень странно и неожиданно, что я узнаю. Никак не могу сообразить, как мне поступать.

– Ну, подумайте, подумайте, а мой совет – много думать не следует. Вы меня простите, у вас от тетушек-то есть деньги?

– Нет. У меня от дороги осталось десять рублей.

– Ну, вот видите. На десять рублей трех дней не проживете, а там я, конечно, не говорю, что будут от радости на стену лезть, но вас не прогонят, и место вам найдется. А то ведь это что же? Я чуть не заплакал, как вы от тетушки вышли. Их, конечно, винить нельзя, но уж очень обидно. Ведь вы думаете, почему они вас удалили?

– Тетя мне объяснила.

– Ну что там объяснила! У самой дочки-то уроды, а замуж их нужно выдать. Вот и побоялась, как бы Пелагеина у них женихов не перебила. А я смотрю да радуюсь – вот как наши смоленские, на всех языках могут.

– Я тут на одного человека надеялась. Наверное, придется это оставить.

– На какого человека-то? На дяденьку, что ль, какого?

– Нет, на одного знакомого молодого человека. Он студент.

– Лизанька, ангел мой! Да что с тобой! Нашла на кого надеяться. На чужого молодого человека, да еще на студента. Нет, это надо бросить!

– Он человек богатый и говорил, что любит меня.

– Все может быть! А кто ж тебя не полюбит. Особенно, что он считал, что ты богатая невеста – деньги к деньгам, а как увидел, что пошло шатание, так и за кусты, – первое дело.

– Да я и сама так решила. Так просто вспомнила.

– А теперь, Лизанька, я пойду. Барыня еще хватится. Ты тут останься, отдохни с дороги, а завтра утром и отправляйся к Петру Антонычу, я тебе адрес оставлю. Или, может быть, хочешь, чтобы я раньше предупредил?

– Нет, я лучше просто приду, не предупреждая.

– И по-моему так лучше.

Лиза встала, чтоб проводить старика, но тотчас снова опустилась на диван.

– Господи! Что это? – прошептала она, озираясь.

– Да вы, княжна, не трудитесь провожать меня. Сам найду дорогу.

– Да я… да я… совсем встать не могу.

– Это пройдет. Это от испуга в ноги бросило.

– От какого же испуга?

– Ну, как же! Летела сюда, как пташка веселая, и вдруг такой прием, да я еще, старый дурак, разболтался.

– Нет, это ничего. Действительно, это от волнения. Я лягу.

И Лиза, опираясь на плечо старика, волоча ноги, прошла три шага до кровати.

– Теперь идите, Алексей Прохорыч, я не забуду вашей услуги.

– Да как же не услужить! Не чужие! Наши смоленские.

Как только Алексей Прохорыч вышел, Лиза с трудом разделась и потушила свет, но не могла уснуть, думая, что она видит связный и неприятный сон, полный жалких приключений, и даже шаги по коридору, звонки, к ночи все более частые, и запах серого мыла от толстых наволочек, не могли ее уверить, что это не сон, что она – княжна Лиза, приехавшая только сегодня и которая завтра должна увидеть свою мать, за которую она с детства привыкла молиться как за умершую маму Полю.

VII.

Проснувшись, Лиза еще более могла счесть вчерашний день за сновидение, но нет – тусклый свет проходил сквозь пожелтевшие и подмоченные снизу шторы, убогая обстановка еще более была заметна, а на столике у кровати лежала бумажка, на которой каракулями был изображен адрес ее матери. Матери? Ну что же, она будет продолжать свое печальное сновидение, будет читать тоскливую повесть собственной жизни! Лиза несколько раз перечла строчки, оставленные вчера камердинером, но вставать ей не хотелось. Гостиница ей тоже сегодня показалась подозрительной и грязной. Не может быть, чтобы все гостиницы были на нее похожи, это какая-то специальная. Пробыть чуть дольше, и сама станешь какой-то захватанной.

Пелагея Ивановна жила у Покрова. Лиза не знала точно, где это, и снова, как и вчера, удивилась, что ее везут куда-то на край света.

Дверь была не заперта, и прямо с лестницы попадали в мастерскую. Она была довольно чистой и даже веселой, несмотря на сумрачный день. Три окна, стружки, поставленные доски, станки, готовые неполированные столы и стулья придавали негородской вид большой комнате, но Лиза показалось странно и тесно. Особенно ее поразило, что потолок был так низко.

Мальчик спросил, что ей угодно, принимая ее, очевидно, за заказчицу.

– Мне нужно видеть Петра Антоновича.

– Хозяин ушел, может мастер принять заказ.

– Я не с заказом, я их знакомая. Может быть, Пелагея Ивановна дома?

– Хозяйка дома, пройдите.

– Лучше позовите ее сюда, если можно. Мальчик посоветовался с мастером, который, дав ему подзатыльник, прошел в соседнюю комнату. Мальчишка, недружелюбно поглядывая на гостью, засопел над станком. Наконец, молча сунул Лизе некрашеную табуретку и снова принялся за работу. Часы с розанами махали маятником против окон.

Лиза смотрела на двери, будто решалась ее судьба. Двери открылись, но это был вернувшийся мастер.

– Сейчас, – сказал он Лизе и снова дал мальчику подзатыльник.

Лизе становилось все тоскливее. Но вот двери снова открылись, и вошла совсем еще молодая женщина с ребенком на руках. Она посмотрела на посетительницу, прищуривая свои, очевидно, близорукие глаза.

– Спрашивали меня?

Голос у нее был обыкновенный, не высокий и не низкий, немного пришепетывала. Как прежде Лиза смотрела на дверь, так теперь не спускала глаз с лица этой женщины.

– Пелагея Ивановна?

– Да, это я. Мне сказывал Мирон, что вы меня спрашиваете.

– Да, я вас спрашивала. Я просила вас вызвать сюда. Мне хотелось посмотреть, какая вы, раньше чем я начну с вами говорить. Я к вам по делу, по делу вашего покойного мужа, князя Никиты Яковлевича.

Пелагея Ивановна забеспокоилась и покраснела.

– Что ж, вы будете от их сестер?

– Нет, я сама от себя.

– Тогда пройдемте в горницу, там удобнее говорить. Вы извините, у нас тесно. Но хорошо еще, что дети из школы не приходили.

– А у вас много детей?

– Это вот пятый.

Это они говорили, уже проходя в следующую комнату. Второе помещение было меньше первого, но так же светло. Пелагея Ивановна села около ножной машинки, где в желтую тряпочную птицу были натыканы блестящие иголки.

– Вы не угадываете, кто я? – спросила Лиза, сама волнуясь.

– Нет, – ответила хозяйка, глядя во все глаза. – Где же мне угадать? Я думаю, что если бы пришлось встретить сестер князя, то не узнала бы их. Да и то сказать, почти двадцать лет прошло с тех пор.

– С тех пор прошло 18 лет, я это очень хорошо знаю, потому что мне тоже 18, а я ваша дочь – Лиза.

– Как вы изволите говорить?

– Я ваша дочь Лиза, Лизавета Никитична, а послал меня к вам Алексей Прохорыч.

– Боже мой, глазам своим не верю! Вот когда привелось свидеться! Не могу поверить, что моя дочка – такая красавица! – и Пелагея Ивановна, не выпуская из рук ребенка, другой рукой привлекла к себе девушку, которая крепко к ней прижалась.

Так они посидели, обе плача, а младенец, удивившись, вероятно, молчанию, стал тихонько гулить, пуская пузыри и стараясь схватить маленькими руками Лизины волосы.

– Осторожно, барышня, не оцарапайтесь, у меня в лифе булавки натыканы.

– Какая я вам барышня, милая мама! Я – ваша дочка Лиза, которая вас отыскала. Ведь я до сих пор не знала, чти вы живы.

– Ну, простите, Лизанька, что я вас так назвала, но все-таки вы – барышня, как же иначе? Воспитанная, красавица, богатая, счастливая, вот какая у тебя сестрица, – сказала она ребенку, который уже наслюнявил весь нагрудник.

– Это все так, да не совсем. Конечно, воспитание мне дали, красавица я или нет, это не мне судить, а что до того, что я богатая да счастливая, так это совсем неправда. Конечно, оно так вышло, что я к вам прихожу в такую минуту, когда мне очень тяжело, но это просто оттого, что я до сей поры не знала, что вы живы.

– А знала бы, так раньше прибежала из заграницы?

– Раньше бы прибежала.

– Ну, а какое же у тебя, барышня, горе, что тебе, кроме матери, никто помочь не может? Полюбила кого-нибудь, и тот тебя обманул, или просто так сшалила?

– Нет, у меня горе совсем в другом роде. Пелагея Ивановна притащила с плиты кофейник, дала в руки младенцу ложку, которую тот сейчас же стал пихать себе в рот, и приготовилась слушать Лизины злоключения. Лиза ей все рассказала, причем рассказ несколько раз прерывала, потому что то мастер вызывал хозяйку к заказчикам, то малютка слишком громко аккомпанировал печальной повести, ударяя ложкой о медную полоскательницу. Разумеется, и мать, и дочь обильно плакали, как бы уравнивая этою чувствительною особенностью разницу в их общественном положении. В конце концов, Пелагея Ивановна сказала, что она поговорит с мужем и что все устроится так, как она хочет.

– Это все вздор, что дьякон в церкви читает и что мужья жен колотят, а которая женщина умная да ловкая, всегда сумеет на своем поставить. Это и в пословице говорится, что ночная кукушка всегда дневную перекукует.

Вскоре пришли их старшие дети из школы. В двух маленьких комнатках сразу сделалось тесно и шумно. Незнакомой гостьи сначала дичились, но потом перестали и шумели так, будто никого не было.

– Все вот думаю, Лизанька, куда тебя поместить. Спать, пожалуй, придется за перегородкой, вместе со старшей, Клавдией, ну а днем со мной можешь сидеть, где придется, – и Пелагея Ивановна стала мечтать, как Лиза будет ей помогать по хозяйству, будет с ней вместе шить, разговаривать, рассказывать о разных городах, чуть ли даже не учить ее.

– Но ведь, мама, я ни стряпать, ни шить не умею.

– Научишься, дело не Мудреное.

Однако пришедший Петр Антонович разрушил их мечтания. Жена ему сейчас же рассказала, в чем дело. Для этого они заперлись в кухне, оставив Лизу с детьми, которые ежеминутно порывались проникнуть в замкнутое помещение. Лиза неумело их останавливала, опять смотря на дверь, будто за нею решалась ее судьба. Давно уж ушли и мастер и подмастерье, а Пелагея Ивановна все еще совещалась с мужем, дети понемногу угомонились и слегка хныкали в углах. Наконец, Петр Антонович вышел.

– Мне Пелагея все рассказала, все обстоятельства, и, конечно, там вам и нужно было сделать. Стыдно было даже хоть минуту думать, что у родной матери вы не найдете приюта! Я хоть вам и не отец, но тоже могу понимать и что-нибудь устроить. Может быть, вам будет с непривычки у нас не очень приглядно, но раз вы девушка рассудительная, вы сможете как-нибудь примениться. Одно могу сказать, что никакой разницы между нами, нашими детьми и вами не будет.

– Вы благородный, хороший человек, – сказала Лиза, протягивая ему руку.

– Этого я не знаю, но что действительно могу понять, что вы нам не чужая и деться вам больше некуда. Я сейчас съезжу за вашими вещами, и завтра мы подумаем, что делать. Мой совет вам – не огорчаться и скорее лечь спать, потому что ведь мы будем подымать вас с петухами. Первое, что это вам непривычно, а потом, вам нужно теперь больше сил копить, однако, надеюсь, что все обойдется, как следует. А на Пелагею много не смотрите, что она будет над вами причитать.

– Зачем же мне теперь плакать? Господь мне новую дочку дал, да еще сразу какую большую! А у перегородки я повешу занавеску, и никто вас тревожить не будет…

VIII.

Петр Антонович разрушил мечтания своей жены насчет того, что новая ее дочка будет ей помогать в хозяйстве, шить и т. п. Конечно, он рассуждал совершенно правильно, что каждому человеку нужно заниматься и делать то, что он умеет, и потом, видя искреннее желание Лизы не сидеть сложа руки, а чем-нибудь быть полезной и занятой, стал подыскивать ей какой-нибудь подходящей работы, имея в виду именно ее образование и знание языков. Те, у кого он спрашивал, удивлялись, почему это у простого столяра такая странная протеже, но Петр Антонович вкратце объяснил, в чем дело, и даже находил кой-какие уроки и переводы. Удивляться этому нечего, потому что Лизин отчим по своему ремеслу бывал в разных кругах общества и, будучи ни барабошкой, ни болтуном, а человеком хотя и простым, но очень достойным и скромным, снискал доверие и уважение ото всех, кто знал его ближе. Петр Антонович рассказывал свою историю неоднократно в разных местах, так что многие из его заказчиков, знающие друг друга, выучили ее почти наизусть, причем между собой называли Лизу не иначе как «княгиня от Покрова», хотя она и была всега княжной. Ей самой расспросами не докучали, а смотрели на события просто и прямо: княгиня так княгиня, чего на свете не бывает. Так Лиза и зажила, на чужой взгляд, может быть, и скучновато для молодой и красивой девушки, да нельзя сказать, чтоб и Лиза иной раз не вздохнула, но все-таки находила, что этот способ житья лучше тех, что она испытала, и не могла забыть, что обязана она этим человеку совсем почти постороннему, но сердечному и рассудительному, который делал добро не по отвлеченным филантропическим причинам, а просто потому, что хотел помочь девушке, которой некуда было деваться и которую судьба поставила перед ним; и потом опять-таки на так, как отвлеченно он находил бы наилучшим, а как в настоящем данном отдельном случае он мог всего удобнее. Лиза утром ходила на урок, а вечером, когда уже дети лягут спать, устраивалась около матери со своими переводами. Пелагея не раз говорила:

– А все-таки, Лизанька, не так тебе надо было жить! Все-то ты работаешь, а ты к этому не привыкла, да и годы твои не такие.

– Я работаю не так уж много, и это мне доставляет удовольствие. Вы все трудитесь, а мой возраст что же? Я думаю, в молодости еще легче работать, чем стариком.

– В молодости, Лиза, любить надо.

– Я и так люблю: вас, мама, Петра Антоновича, своих братьев.

– Ах, какая ты смешная, Лиза! Рассуждаешь, как монашка. Я говорю, так любить, ну гулять что ли, замуж выйти.

– Отчего же мне замуж не выйти? Я от этого и не отпираюсь, если кто-нибудь меня полюбит и сам придется по сердцу.

– Очень это трудно, дочка! Барин тебя отыскивать у нас в мастерской не станет, а за простого ты сама не пойдешь. Да простой человек и сам на тебе не подумает жениться, все-таки ты княгиня у нас.

– Отчего же простому человеку и не жениться на мне? Я же вот живу с вами, никому не мешаю, и самой мне легко. Нет, если бы вот такой человек встретился, как Петр Антонович, я бы с удовольствием вышла за него.

– Нет, все-таки, как человек подумает, что ты – княгиня, так и остановится.

– Вы же сами, мама, были княгиней, а потом, какая же я княгиня? От Покрова? – Видя, что ее слова не успокоили Пелагеи Ивановны, Лиза продолжала с улыбкой: – А может случиться, что какой-нибудь Бова-королевич меня и здесь отыщет.

– Мало теперь что-то таких королевичей.

– Ну да ведь и красавиц таких немного, как я, – и Лиза даже подошла к зеркалу, будто для того, чтобы убедиться в справедливости своих слов.

Изредка заходил Алексей Прохорыч и передавал, какое впечатление произвело Лизино решение на Нину Яковлевну. Конечно, прежде всего, попало ему, старику, зачем он открыл барышне тайну и вообще сунулся не в свое дело. Но хотя его и бранили, видно было, что барыня отчасти довольна, что племянница устроилась и докучать ей не будет; о ней же самой отзывалась так, что, мол, де она неблагодарная девчонка, сама не знает, чего хочет, и что не может же Нина Яковлевна приезжую племянницу сажать себе и своим дочерям на голову.

IX.

Так как Бова-Королевич, действительно, не отыскивал Лизы, то она сама отыскала его. То-есть, она его не отыскивала, а сама судьба столкнула их в передней одного из домов, куда Лиза приходила заниматься с детьми. Она надевала свою кофточку, когда из гостиной в ту же переднюю вошел молодой человек в студенческой форме, и хозяйка представила его Лизе как товарища старшего сына, Владимира Николаевича Горелова. Лиза в душе поблагодарила устройство петербургских квартир, которое всегда оставляет передние полутемными, так что не было заметно краски, покрывшей ее щеки. Она хотела замешкаться, чтобы дать время студенту уйти вперед, но тот почему-то некстати выказал особую любезность и все твердил, что им идти по дороге. Лизу он едва ли разглядел, а ее имени хозяйка не сказала.

– Я очень тороплюсь, мне нужно ехать к Покрову, – сказала Лиза, выйдя на лестницу.

– Вот и прекрасно, – отвечал тот, – мне нужно в ту же сторону, и я очень тороплюсь.

Отказываться было почти неудобно, и Лиза поспешно стала спускаться, стараясь идти впереди своего спутника, чтобы тот не разглядывал ее лица.

– Извините, как ваше имя-отчество?

– Елизавета Никитична, – ответила Лиза, не подумав.

Студент приостановился.

– Елизавета Никитична? – Нет, этого не может быть… У меня была знакомая, которую как раз так и звали. Княжна такая-то. – И он назвал фамилию Лизиного отца.

– Представьте, какое совпадение, я ношу ту же фамилию.

– Лиза! – воскликнул студент. – Неужели это вы? Откуда вы взялись? Куда пропали?

– Это вы скорей настолько пропали, что не отвечали ни на какие письма, а я давно здесь живу у своей матери. Я отчасти даже вам благодарна за вашу не совсем понятную нелюбезность. Ответь вы мне тогда, неизвестно, что еще было бы; может быть, я не нашла бы своей матери и не жила так счастливо, как теперь.

– Княжна Лиза бегает по урокам, живет где-то у Покрова и счастлива… Что же, мир стал вверх ногами?

– Тут ведь очень многое произошло за это время, но отчасти вы знаете, что случилось, я вам писала, мне теперь несколько стыдно, что я утруждала вас просьбами, обращалась к вам за помощью.

– Лиза, Лиза! Не надо, не говорите. Как я был безумен, что мог забыть эти глаза, этот рот, этот голос!

– Мы виделись последний раз детьми, нетрудно позабыть с тех пор.

– Вас, Лиза, трудно, невозможно позабыть! Помните, я еще назывался вашим рыцарем?

– Это вам, по-моему, скорее следовало бы помнить, а не мне. Однако, если позволите, я на сей раз воспользуюсь вашим рыцарством и попрошу не говорить в том доме, где мы встретились, что мы были с вами знакомы раньше. Потому что могут пойти разные слухи, а мне этот урок нужен.

Горелов эту Лизину просьбу обещал исполнить, но в обмен выпросил себе позволение видеть свою старинную подругу где-нибудь не таким урывком, а на более продолжительный срок, потому что, как он уверял, он ее отнюдь не забыл и желал бы по-прежнему быть ее рыцарем. Лиза, доехавшая уже до дома отчима, сказала улыбаясь:

– По-прежнему редко что бывает, вы сами знаете, Владимир Николаевич. Да я не знаю, весело ли было бы людям буквально повторять прошедшие уже часы.

– Ну, не по-прежнему, по-новому позвольте мне быть вашим другом, защитником, скромным поклонником.

– Во-первых, это обыкновенно делается без разрешения, а во-вторых, какая же женщина откажется от такого предложения? Вот если бы вы искали моего доверия, какое было прежде в детские времена…

– То что бы вы ответили?

– Ответила бы, что для приобретения его нужны доказательства, а для них время.

– А для этого, – прервал ее студент, – нам нужно видеться и даже часто. Вы мне позвольте в ближайшем будущем зайти к вам. Может быть, вы тогда и уверитесь в моей преданности.

– Может быть, – ответила Лиза, уже поднимаясь по лестнице.

– Живу я вот здесь, – прибавила она, указывая на дверь, где было прибито писанное объявление насчет того, кто здесь живет и чем занимается.

Когда Лиза рассказала о своей встрече матери, та обрадовалась больше, чем сама дама возлюбленного рыцаря. О рыцарстве, положим, княжна умолчала, а просто сообщила, что встретилась со старинным еще знакомым, другом детства, который хочет хочет к ним зайти.

– Вот прекрасно-то, Лизанька, хоть будет с кем тебе поговорить, а то, сидя с нами, ты совсем заскучаешь.

– Полно, мама, разве я с вами не разговариваю? Мне никаких больше разговоров не надобно.

Пелагея обняла дочку и проговорила:

– Ну хорошо, хорошо, я верю тебе, но все-таки и других речи неплохо послушать. Что же он, уж пожилой господин, этот твой знакомый?

– Нет, он еще совсем молодой; кажется, на два года старше меня.

– Смотри, Лизанька, уж не Бова ли королевич.

– Какие глупости! Я же вам говорю, что я его с детства знаю, а королевичи, те берутся неизвестно откуда. Прямо взрослые приезжают, из тридевятого царства.

Когда через два дня к ним пришел Горелов, Пелагея с особенным вниманием на него смотрела и сказала Лизе после того, как он ушел:

– Ничего, Лиза, твой знакомый-то; такой причесанный, одет чисто. Положим, теперь господа студенты почти все стали чисто одеваться, а прежде хуже твоего мастерового ходили и не от бедности что ли, там, а просто форма такая была, что чем страшней, тем умней.

Горелов приходил часто, но вел себя отменно скромно и почтительно. Он обращался с Лизой, как будто ничего не случилось со времен их детства, и она оставалась прежней княжной. Такая сдержанность, конечно, была довольно удивительной в молодом человеке его возраста, но все-таки этот самый возраст дал себя знать. Однажды Лиза дольше обыкновенного не приходила с уроков, но и придя домой, она и сама была не совсем обыкновенной, сидела какая-то рассеянная, задумчивая и вместе с тем неспокойная. Пелагея Ивановна заметила это, но ничего не спрашивала, а подождала, когда сама Лиза захотела ей открыться. Выбрав минуту, когда в комнате никого не было, Лиза подошла к матери и сказала:

– Знаете, этот Горелов, Владимир Николаевич, сделал мне предложение, то-есть, просил меня выйти за него замуж.

– Вот тоже новость сказала – И это я давно видела и все удивлялась, чего это он мямлит.

– Я попросила его подождать, но, вероятно, откажу.

– Отчего? Отчего, Лиза? Разве тебе он не нравится?

– Нет, он мне нравится. Мне кажется даже, что я его люблю.

– Так что же? он что ли тебя не любит? Тогда бы не сватался.

– Нет, я думаю, и он меня любит, любит с давних пор, то есть, по крайней мере, любил, но стоило нам только расстаться, как я для него будто умерла. Ведь уж как мне было тяжело, как мне нужен был совет, помощь, я ему писала несколько раз – и хоть бы слово, будто меня и на свете нет, а теперь опять за то же принялся. Это, по-моему, уже не любовь.

– Конечно, это нехорошо, но судить его строго тоже не приходится. Ведь это ты у нас молодая, да как-будто старушка, а другие-то в молодости забывчивы. А почему забывчивы? Потому, что все их занимает, что стоющее, что нестоющее. Идут куда-нибудь по делу, или вот к такой красавице, как ты, или к матери больной, и увидят – ворона летит, сейчас молодой-то разум и закипятится, куда ворона, мол, летит? А о деле-то и позабыли. А, может, еще и то, когда ты с Сандрой Яковлевной за границей жила, так о тебе по тетушке судил, ты ему, может быть, и нравилась, но жены такой, как твоя тетушка, не дай Бог, а теперь увидел, что ты девушка скромная и деловитая и ничего не боишься.

– Нет, это не то, а дело в том, что он любил мои глаза, мой нос, ямочку на щеке, а перестал их видеть, и меня из сердца выкинул, а теперь опять увидел и снова распалился. Так ведь это какая же любовь?

– Лизанька, дитя мое, какая ты смешная! Другая бы этим гордилась а ты печалишься. Ну, пускай теперь твой нас любит, а потом тебя полюбит. Ведь вы теперь расставаться не будете, значит он тебя уж и не позабудет, а уж как поживете лет десять, так всякие глупости из головы выскочат.

– Как это печально!

– Не печально, Лизанька, а радостно, утешительно.

– И неужели все молодые такие?

– Все.

– А почему же я уродом каким-то выросла?

– Ты, Лизанька, не урод, а прямо утешение. Это уж все скажут, и старые, и молодые.

– Так как же вы мне посоветуете поступить?

– Мой совет, Лизанька, согласиться. Он человек хороший, а что молодой, так с каждой минутой все старше будет делаться, и еще знаешь, что хорошо будет, если ты выйдешь замуж? Что не будешь уж ты больше «княгиня от Покрова». Похожи ли мы с тобой на княгинь? И будет очень даже прекрасно, никакая ты не будешь княгиня, а просто своему мужу жена.

Два чуда

Часть 1

Почти голые ветки акации странно и некстати выводили веселый узор по огромному животу сестры Нонны. Около года она уже была одержима бесом, прожорливым и пискливым, вздувавшим ей живот, как грязный парус, и заставлявшим бедную сестру Нонну есть за четверых поденщиков. Когда бес отпускал больную монахиню, она плакала, глядя на вспухшее свое тело, тоненьким голосом ворчала на водянку и молилась, чтобы Господь избавил ее от водянки. Она думала, что страдает этой болезнью, ничего не зная о злом духе. Когда она приходила в себя, с ее глаз убирали все съестное, так как, едва завидев какую-нибудь пишу, демон вновь зажигал взор ее желанием, и она пищала, тянулась, хлопала себя по животу, как по барабану, и бранилась. Эфиопка Муза часто просто-напросто съедала пишу сестры Нонны, чтобы та не видела и не сердилась. Когда больная замечала это, она подзывала послушницу и била ее по черным лоснящимся щекам. Обители было бы трудно удовлетворять демонскую прожорливость сестры Нонны, если бы родные последней, римские всадники, не посылали специальных денег на лечение и уход за больной. У нее была келья во втором жилье, но так как больная была неопрятна, а бес, владевший ею, очень зябок и запрещал проветривать покой, то помещение ее было запущенно и зловонно. Грубая Муза не обращала на это внимания, но, когда изредка заходили туда мать настоятельница или келарница для бесед или чтобы узнать, не нуждается ли в чем одержимая, они не могли удерживаться и часто закрывали ноздри широким рукавом. Слухи о бесноватой распространились по соседним деревням, и многие, думая, что сестра Нонна получила особую благодать свыше, приходили к ней за советом, житейским или лечебным, но демон встречал их такой руганью или болтал такие глупости, причем в животе тоненькое эхо будто обезьянило его пискливые речи, что всем становилось не по себе, и посещения прекратились. Да и вонь в келье была нестерпима даже верблюжьим пастухам. Акации, глицинии, терновник так густо разрослись, что можно было забыть, что сейчас же за оградой начиналась пустыня. Верстах в двух торчал на горизонте пук пальм над проточной водой, а затем во все стороны не было тени, кроме кочующих серых пятен от редких облаков. Шакалы, как собачонки, забегали по ночам во двор, подкопав глиняную ограду, и рвали черных кур. Ограда изображала скорей символ отчужденности сестер от мира, чем была действительной защитой от кого бы то ни было. Било, висевшее у ворот, редко звучало, посетителей было мало, большая дорога пролегала вдали, мать игуменья сама ездила в город за подаянием и возвращалась в сопровождении трех-четырех абиссинских всадников, которых она нанимала для охраны.

Часть 2

Пустынную обитель редко посещали старцы, потому что она лежала в стороне от дороги, и разве только сбитый с пути странник мог просить сестер о скромном гостеприимстве. Поэтому все инокини и мать игуменья радостно и торжественно взволновались, когда привратница, не отворяя ворот, вбежала в притвор часовни, где только что кончилась вечерня, и сообщила, что захожий старец ищет приюта на ночь в их монастыре. Настоятельница дала знак рукою, чтобы скорее отворили ворота, и, поправив покрывало, посмотрела на сестер заблиставшим взором, словно помолодев. Осанисто опершись на посох и выпрямив стан, ступила она несколько шагов и, подождав, когда гость приблизится, сделала уставные поклоны. За нею, как стадо гусей, протянулись монахини, похожие в вечерних сумерках одна на другую. Они враз поклонились, как механические фигуры, вслед за игуменьей и снова, проворно поднявшись, застыли. На быстро потемневшем фиолетовом небе широко блистали зарницы загоризонтной грозы. Невидимая рука внезапно воочию вставила в небо аметист вечерней звезды. Приближавшийся старец был широкоплеч и дороден; вероятно, в мире он был атлетом. Глубокий капюшон, закрывая глаза, бросал тень даже до рта, заросшего черной бородой с проседью. Голос оказался глухим и низким, когда пришелец отвечал на приветствие сестер. Звался он отцом Памвой.

Гостя степенно провели в трапезную, и, по старинному обычаю, настоятельница омыла ему ноги, покрытые дорожною пылью. Игуменья так истово исполняла этот обряд, что и на самом деле тепловатая вода, пахнувшая дикой мятой, сразу стала бурой и липкой, а костяшки на ногах старца побелели и обозначились. Сестры вспомнили, очевидно, еще более древнее обыкновение, потому что одна из них приготовила на глиняном блюде кропило и ждала принять от настоятельницы воду, где омылись святые ноги. «Да, мать Бенична, ты это хорошо вспомнила!» – сказала игуменья, поднимаясь с полу. Она раскраснелась от усилия, и глаза ее слегка затуманились, словно она немного опьянела и не понимала, что делается вокруг. Сам старец был смущен оказываемым ему почетом. Не обувая сандалий, он сидел, грустно смотря на суетившихся сестер. Первые брызги освященной воды даже на серых одеждах монахинь легли грязными пятнами. Потом сестры сходили за чашками, бутылочками, фляжками и разной другой мелкой посудой, чтобы разнести воду по кельям. Эфиопка притащила даже серебряный соусник от больной Нонны. Монахини переглянулись, от усмешки их удержало присутствие настоятельницы и старца, а отец Памва поднял по-прежнему грустный взор и тотчас снова опустил глаза. Игуменья проговорила, словно извиняясь перед гостем:

– Больная у нас; бес мучит; отдохнув, посетил бы ее, авва; ходит за ней черная Муза; она – проста разумом, но чиста сердцем; ты не должен на нее сердиться.

Часть 3

Настоятельница хотела вкусить беседы старца, но отец Памва был или некнижен, или от смирения скрывал свою мудрость, но и после трапезы хранил молчание, поводя только по сторонам своими грустными черными глазами. Можно было даже подумать, что он с трудом объясняется по-гречески, так медленна была его речь и так гортанно его произношение, но белый лоб и скулы, единственные места на лице, не поросшие густыми волосами, говорили, что он не принадлежит к потомкам Хама или Измаила. Слова его были благочестивы, но просты и незатейливы, причем он больше расспрашивал о порядках обители, чем рассказывал о виденном в его, очевидно, дальних странствиях. Наконец игуменья сама уже решилась спросить его:

– Авва, хотя ты не достиг глубокой старости, но много видел чудесного на своем веку; хотя одно присутствие твое нас уже назидает, но, может быть, ты будешь добр, не откажешь нам рассказать об искушениях, которыми тебя томили демоны, о видениях, посылаемых тебе Небом, о встречах, исцелениях, изгнании бесов, о мудрых словах других старцев, с которыми тебе случалось беседовать.

Под густыми усами не видно было, как усмехнулся отец Памва, горько ответив:

– Я мог бы рассказать тебе, мать, об убийствах, пожарах, преступлениях, насилиях и грабежах. О жестоких и страшных поступках разных людей.

– В мире ты был, наверное, военачальником, это до сих пор видно. Конечно, и мирские приключения могут служить к наставлению, тем более если они представляют из себя только вступление к исполненной такой святости жизни. А у памяти странные свойства: чем дольше живем, тем живее помним раннее детство и забываем вчерашний день.

Старец нетерпеливо двинулся, и из-под его одежды глухо зазвучали вериги, как нож о нож. Надвинув куколь, он смолк. Молчали и сестры. Вдруг, смеясь и плача, вбежала Муза, потрясая пустым соусником.

– Чудо! чудо! – вопила она и со всего размаху бросилась к ногам отца Памвы. Тот бережно, почти пугливо отстраняясь, зашептал:

– Какое чудо? какое чудо? ты с ума сошла.

– Чудо! чудо! – закричали две послушницы, вбежавшие вслед за эфиопкой и также бросившиеся к ногам странника, где билась Муза, обхватившая колени отца Памвы. Девушки плакали и смеялись в одно и то же время, а когда они смолкали, сверху слышался тоненький голос, распевавший чисто, но несколько дико: «Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево!»

– Что это значит? – спросила беспокойно игуменья. Зубы отца Памвы стучали, как в лихорадке.

– Я знаю, знаю! – пробормотал он. – О Господи!

– Он знает! кому-же, как не тебе, авва святой, и знать о чуде, тобой совершенном! Слава в вышних Богу! Мать, сестры, слушайте: сестра Нонна исцелилась!

– Сестра Нонна исцелилась! – прокричала другая; хрипло повторила за ними и черная Муза. Затем, словно антифоны, перебивая мерно одна другую, девушки заговорили:

– Чудо! едва только Муза вошла в комнату, бес стал мучить больную. Еще никогда она так не стонала, не требовала пищи, еще никогда не казалось тело таким вздутым, лицо таким диким…

– Чудо! Она звала эфиопку-сестру, кричала и царапала подушку, дыхание ее было горячо и зловонно, воздух вокруг был сперт и густ. Сестра Муза подошла к ней с сосудом, но бес выбил его из рук и – святая вода пролилась на лицо и грудь больной…

– Потекла на живот, на пол. Мы положили чистые полотенца, чтобы не пропадала драгоценная влага.

– Бес ужасно вскрикнул и потряс все тело сестры Нонны, изо рта у нее показался пар.

– То демоны выходили роем, лопаясь в воздухе с вонью.

– Она стала тихой, потом смолкла.

– Казалось, сон нашел на нее. Дыхание стало ровнее, даже вздутое тело не было так непохоже на человеческое.

– Брови сдвинулись, будто она страдала.

– Бес мучит ее на последях.

– Наконец слезы хлынули из ее глаз. Она долго плакала.

– Она сама удивилась своим слезам.

– Речь ее стала разумной, она у всех просила прощения и была тиха и смиренна.

– Она пробовала встать, и видно было, что еще немного и косность тела ее преодолеется и болезнь исчезнет.

– Кто же с нею остался? – спросила наконец игуменья, когда обе монахини умолкли и только радостный и благоговейный шепот проходил по рядам сестер, как ветер по спелой ниве.

– Кто же с нею остался? – повторила игуменья.

– Сестра Фаина наверху, она…

Слова прервались новыми криками. В трапезную осторожно, как ребенок, что учится ходить, колыхая огромным, слоновьим животом, входила, улыбаясь, сестра Нонна. Лицо ее, с которого не была еще вытерта святая вода, подсыхавшая грязными струйками, было лучезарно. Крупные глаза блистали, маленький рот, сложенный воронкою, тоненько пел все тот же кондак.

Сестры ахнули и бросились теперь уже к матери Нонне, забыв на время пустынника; только эфиопка не отцеплялась от его колен и плакала навзрыд.

Часть 4

Над шумной стаей монахинь колыхался слоновый живот, и сестра Нонна всех трогала, всех лобызала, всех узнавала, у всех просила прощения. Словно голубиный рой, женщины ворковали, славя Бога.

– Сестра Нонна, блаженная, поистине блаженная. Бог спас тебя. Слава Ему и Его пречистой Матери. Отец Памва свят несомненно. Добродетель не может быть скрыта. Светильник не ставят под спудом. Обитель наша взыскана благодатью! Слава покрыла наше жилище! Как небо благостно! Какое счастье нам, недостойным. Алилуйа! алилуйа! алилуйа!

Нонна, стоя над ними, кротко твердила, словно чтобы навсегда запомнить их имена:

– Муза, Фаина, Пульхерия, и ты, Аглаида, и ты, Евдокия, и ты, кроткая Бенична! мир вам Творца и Его угодника, отца Памву, за благость, ниспосланную мне.

В движениях огромного тучного тела, бесформенного и безобразного, была почти небесная грация, и сестра Нонна казалась в своей грязной рубахе благоуханным ангелом.

Вдруг нежное воркованье сестер прервал дикий, нечеловеческий крик. Отец Памва, выпрямившись, причем оказался очень высоким, откинув с глаз капюшон и выставив к небу бритую голову и клейменный лоб, бил в грудь себя кулаком, восклицая:

– Рази, Господи, рази, Господи, где гром Твой? где гнев Твой? Не медли!

Черная Муза, все еще не отцепившаяся от его колен, дрожала при каждом ударе кулака.

Сестры в страхе взирали на неистового старца. Новый шепот пронесся:

– Бес матери Нонны вселился в отца Памвы! горе нам, горе!

– Какой я к черту отец Памва? какой в меня вселился дьявол? разве бес в беса вселяется? Я Паисий разбойник!

Сказав так, старик рухнул наземь, звеня веригами. Сестры шарахнулись, одна игуменья не тронулась с места, шепча молитву. Наконец тихо и ровно начала:

– Ты, конечно, испытываешь нас, отец. Как мог ты, будучи разбойником Паисием, творить чудеса? а чудо меж тем несомненно. И зачем бы тебе входить в нашу обитель? Мы бедны и убоги. А девство наше охраняют ангелы. Ты носишь вериги под рясой и говоришь благочестиво. Конечно, ты отец Памва, а не Паисий разбойник, и напрасно ты нас искушаешь.

Старик приподнял заплаканное лицо и заговорил:

– Не вериги ношу, а нож и меч, не Памва я, а Паисий, беглый раб и разбойник. Видишь эти клейма?

– Клейма могли быть поставлены давно, ты мог быть рабом, и даже разбойником, но теперь все загладил, отец Памва, брат мой милый.

Нонна опять завела тоненько «Под Твою милость прибегаем».

– Теперь, теперь! теперь я и сам не знаю, кто я. Клянусь всем, чем могут люди клясться, что говорю правду. Я – Паисий разбойник, и раскаяния не было во мне. Я задумал обокрасть ваш монастырь, думая, что внешность обманчива и часто скромные обители хранят сокровища. Мы сговорились с товарищами, что я войду к вам под видом старца и ночью открою им ворота. Вот и все. Теперь я не знаю, что делать, что думать. Отпустите меня. Я не сделаю вам зла. – Брат Памва…

– Не называй меня так, сестра, не напоминай о моем самозванстве.

– Брат Памва, Бог коснулся тебя, совершилось большее чудо, чем исцеление сестры Нонны. Иди с миром, ты найдешь себе дорогу. Слезы твои приведут тебя к источнику всякого утешения. Прости нас, Христа ради.

Настоятельница поклонилась разбойнику, а тот подполз к сестре Нонне и поцеловал ее грязный подол.

– Молись обо мне, блаженная Нонна.

Та звонко рассмеялась, причем огромный живот ее колыхался, как студень.

Невеста. Римский рассказ

В глазах Семпрония еще белел Лиин платок, которым она махала при отъезде. Пристань была нелюдной, и плоский берег песчаным. Птицы мирно сидели, взметываясь при каждом взмахе прощального платка. Собака Лии сидела тут же и выла, не двигаясь. Женщина переходила с места на место, увязая в песке немного длинными сухопарыми ногами. Может быть, плакала. Ему казалось все это нестерпимой аффектацией. Берег давно исчез. Паруса и кудрявое облако опять напомнили еврейку и ее платок. Конечно, он не мог разглядеть, да и не старался сделать это, он просто знал, что этот кусок тонкого полотна по краям был расшит розовым и черным шелком. Узор сплетался розами и пятиугольными звездами. Лия так часто показывала его, уверяя, что рисунок имеет магический смысл, что Семпроний невольно запомнил его. И бледное лицо, и судорожные поцелуи, сильные куренья, загадочные напыщенные речи и вечно, вечно эта черная собака рядом, – все походило на неисправимый провинциализм. Иерихонская Сивилла! Он улыбнулся. Однако она была страстна, этого нельзя отрицать, но все шло от воображения и полового темперамента, не от сердечного чувства. Вероятно, тихое море настроило его идиллически. Простые пассажиры не представляли интереса, однообразная синяя пелена утомляла, фонтанчики дельфинов напоминали, как мочатся дети, матросы под вечер тихонько пели.

Он мало путешествовал и завидовал Антонию, усталую красоту которого видели почти все страны. Говорят, он похож на него лицом. Он сам знает, что он красив. Несколько деланная разочарованность, по его мнению, придавала новую прелесть его красоте. Семпроний знал и свои недостатки – покатые плечи и слишком тонкие ноги, вообще, он был несколько хилым для римского вкуса. Ночное небо было таким же, как и в городе, очевидно, путешествие не обещает никакой новизны. Утром обнаружилась новая пассажирка, высокая женщина лет двадцати пяти с величественной осанкой и свежим цветом лица. Она оказалась богатой помещицей, сиротой, ведущей сама хозяйство и больше понимающей толк в стрижке овец и заготовке маслин, чем в уловках кокетства. Два молодых человека в потертых плащах, дико нарумяненные, с подведенными глазами, все время играли между собою в кости без денег и ничего не ели. Они не показались Семпронию даже забавными. Только подъезжая к Марселю, он вспомнил с надлежащей силой, что едет к Альбине, кроткой Альбине, своей невесте, обрученной ему еще с детства. Три года он ее не видал. Теперь ей семнадцать лет. В этом возрасте перемены быстры и заметны. Да разве сам он похож на прежнего Семпрония? Три года римской жизни, Юлия, Лия, Симон, императоры, весь блеск, низость, полеты и падения честолюбий, искусства, пиры и медное величие государственности, не одинаково, конечно, его привлекавшие, одинаково кружили ему голову. Но теперь, теперь только яблочный сад, только круглое личико с синеватыми жилками, только голубая в пепельных волосах лента девочки Альбины, – только такой семейный круг, рассказы почтенного Тимофея, смех детей и такие знакомые веселые комнаты, тихие прогулки вдоль городского вала, где невеста его еще по-детски, сама как бабочка, гонялась за белыми мотыльками. На платке Лии между розами и звездами был вышит распростертый мотылек, но он был черен, словно обугленный, и, казалось, никогда не мог бы летать. Ученики Симона любили упоминать о бабочке Психеи как о воскресшей душе. А тело? воскреснет ли и оно? Семпроний протянул руку; молочно-белая, немного вялая, она показалась ему неживой. Смерти он боялся, тление внушало ему главным образом страх, хотя блаженный покой, елисейские поля, загробная роща были милы его усталому воображению. Но он не раз видел покойников, и нездешняя окаменелость, провалившийся рот, пятна разложения и тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах были ему донельзя противны. Вид падали учил его участи трупов. В деревне долго не убирали палого вола, и Семпроний лишился чувств, наблюдая поток червей, колыхавшихся гадкой волною по крутому синему боку. Тогда он был еще мальчиком. Семпроний не предупреждал о своем приезде, думая сделать приятную неожиданность, так что его никто не встречал. Вообще, за эти три года он имел мало сведений о семье Альбины. Тимофей, как человек неделовой и неторговый, не был аккуратен в переписке, к тому <же> грек по матери, он был беспечен и забывчив. Да и кто бы подумал, что в декабрьские бури Семпроний отважится на морское путешествие? Только по счастливой случайности море было спокойно, кажется, к неудовольствию Лии, воспаленная фантазия которой рисовала уже жестокого юношу в виде Леандра. Посинелые глаза, мокрые кудри, грудь, которой движение волн придает видимость дыханья. Ничего этого не случилось. Семпроний школьником, за которым не следит дядька, пробежал почти весь город до спокойного квартала, где жила Альбина. Двор и дом за три года, казалось, сделались гораздо меньше. На вторую осеннюю мураву легко падал редкий снег, не тотчас тая; привратника и собаки не было, перед статуей Гермеса тихо горела лампада, защищенная от ветра тонким алебастром. Свет был тепел и розов, как тело. Сизые тучи грозили новым снегом.

Было очень тихо, белая длинная занавеска, спущенная до земли с верхнего жилья, почти не колебалась. Голуби укладывались на ночь, толкая друг друга надутыми зобами. Снег перестал, и над самой тучей низко засветилась зеленая звезда. Ни голоса, ни шагов, будто все умерли.

Семпроний прошел парадные комнаты. Тимофей читал у окна, жена его пряла, раб молча разливал белое-белое молоко в голубые чашки. Гостю обрадовались сердечно, но не шумно; говорили вполголоса.

– Альбина здорова? Где она? – спросил Семпроний.

– Она на ферме, – ответила мать, сделав незаметный знак рабу.

Верстах в десяти от города у Тимофея была усадьба и виноградник, где был выстроен небольшой, но уютный дом.

– Зимой, за городом? Что за девичьи причуды?

Старики промолчали. Семпронию вдруг подумалось, не сделались ли они христианами, но спрашивать он воздержался.

– Завтра поеду на ферму! – сказал он вместо вопроса.

– Отдохни, не езди, она скоро приедет.

– Она скоро приедет! – повторил Тимофей. Опять почему-то мелькнула у Семпрония мысль о христианстве.

Накормив молодого человека почти деревенским ужином, его провели в маленькую комнату третьего этажа, откуда видны были черепичные крыши служб, покрытые снегом и освещенные однобокой красной луной. Сон его одолевал; ему хотелось, чтобы скорее прошло время до его свидания с Альбиной, так что он охотно поддался сонливости. Проснулся он часа через три. Никто его не будил. Квадрат окна смутно серел по-ночному. Может быть, шаги прервали его сон. Шагов он не слышал, а прямо увидел свет в дверях. В комнату вошла Альбина. Она поставила на стол лампу и плетеную корзину, откуда, не торопясь, начала вынимать сосуд, очевидно с вином, чашку, хлеб, холодное мясо, сыр и финики. Только тогда она обернулась к кровати. Семпроний прикрыл глаза для шутки. Девушка стояла спиной к свету, и, казалось, не только платье, но и все тело ее просвечивало, как голубоватое стекло. Подойдя, она села у него в ногах и весело сказала:

– Вот и я. Ты ждал меня? Не притворяйся спящим. Мне очень трудно было прийти к тебе, так что ты торопись. Никто не должен знать, что я была с тобою.

Он никогда не знал, что Альбина способна на такое предприятие, но лицо ее было так невинно и просто, что едва ли она сознавала, что говорит. За три года она изменилась, стала совсем взрослой, похудела слегка, словно была больна. Легкий золотой венчик спускался на желтоватый лоб вместо ленты, волосы были распущены, и она крутила концы расплетенных кос тонкими сухими пальчиками. Голубое платье было слегка смято, будто девушка спала в нем или валялась по траве.

Семпроний пожал ей руку и привстал на постели.

– Оденься, выпьем вина и поедим вместе, я проголодалась и мне холодно.

– Зима теперь. Ты легко одета.

– Я очень слаба стала, Семпроний.

– Ждала меня?

– О, ждала, ждала! Я знала, что ты придешь. Звала тебя.

– Глупая, зачем говорить непонятные вещи? у меня есть знакомая в Риме, Лия, еврейка, ее разговоры всегда похожи на бред. Мне бы не хотелось, чтобы ты сделалась на нее похожей.

Альбина резала хлеб и, не останавливаясь, молвила:

– Я ни на кого не похожа.

– Ты стала гордою.

– Я люблю тебя, вот и все, и не хочу слушать ни про каких евреек. Вот пей.

– Поцелуй меня, Альбина.

– Выпьем сначала.

– И капризная ты стала.

– Разве я тебя целовала когда-нибудь? Пей, пей. Сначала я, потом ты, чашка одна. Мне холодно.

Альбина жадно выпила полчашки и закрыла глаза. Кровь почти воочию разлилась под ее кожей, словно вино. Выпила еще и еще, открыла глаза. Голос ее стал прежним; только теперь Семпроний заметил, что вначале, главным образом, голос Альбины казался ему чужим. Словно стекло отделяло его от слуха. Теперь же по-прежнему звучал он девически-нежно. Она разломила хлеб.

– Ешь, Семпроний.

– Я ужинал, Альбина, сыт.

– Ничего, все равно ешь, со мною. Иначе нельзя.

Семпроний заметил, что девушка говорит как-то повелительно и резко, словно командуя.

– Ты изменилась, стала капризною, несговорчивой, злой.

– Злой?

Лицо Альбины вдруг перекосилось и опять зацвело невинно.

– Да, мы недобрые, злые, злопамятные.

– Кто мы?

– Мы?

Альбина усмехнулась.

– Ну, мы, девушки, невесты, как хочешь. Мы злы, чтобы взять вас, а потом делаемся добрыми, кроткими, тихими. О, о, какими тихими! Ты меня не оставишь, Семпроний?

– Я твой жених и за тобою приехал.

– Я пришла за тобою, злая невеста.

– Не будем спорить, кто за кем пришел, теперь мы вместе и никто нас не разлучит.

– Никто и ничто, даже смерть!

– О смерти мы ничего не знаем. Она разрушает самые тесные союзы.

– Нет, Семпроний, скажи: даже смерть.

– Ну, хорошо: «даже смерть».

Глаза Альбины еще более заблистали; она сама обвила шею Семпрония руками и почти укусила его в губы. Слегка остранив ее рукою, он произнес:

– Когда же вы делаетесь тихими? Не будь как Лия. Ты девочка еще, Альбина.

Альбина не слушала его слов; загасив лампу, она, торопясь, почти рвала на себе платье, одной рукою, не выпуская шеи Семпрония и подвигая его к кровати. Наконец они упали, жар Альбины палил Семпрония, никогда еще он не чувствовал, что теряет сознание, где он, где она, как что-то выходит из тела (душа, что ли?), напрягается, бьется, в последнем сладком усилье, выбрасывается, умирает, покоится и снова рождается, как дитя, ширится, стремится, стучится в недосягаемые двери, падает, чтобы опять родиться. Какая-то мудрость и святость и страх и ужас, будто прикасаешься к довременной тайне, к обещанной сладости, блаженству, полноте.

Теперь ему показались бы понятными и все бредни философов, и даже счел бы он их, пожалуй, слишком простыми.

Семпрония пугал жар еще отроческого тела и невинная ненасытность Альбины. Наконец, будто в судороге, окаменев в последнем объятии, она вросла в него неподвижным долгим блаженством, и в недвижном этом миге, казалось, стремительно, головокружительно, колесом вертелась вечность, миры вселенной.

Вдруг она его укусила в шею больно и сразу ослабла.

– Жизнь моя, Семпроний, жизнь моя. Странная слабость напала и на Семпрония, он не мог двинуться и как сквозь сон слушал, как петух прокричал у соседей. Альбина поспешно одевалась, ласково и нежно говоря, поцеловав его на прощание, и надела ему на руку тонкий браслетик.

«Чтобы не забыл меня», – прошептала, забрала лампу, корзину и тихонько вышла. Семпроний все не двигался, потом заснул. К утру слабость прошла, и встал он весело напевая. Разбитость тела напомнила о прошедшей ночи, и приятно холодил кожу тонкий браслет.

Тимофей, казалось, опечалился, даже оскорбился веселым видом гостя.

– Альбина еще не вставала? – спросил, улыбаясь, Семпроний и, вдруг вспомнив, что проговаривается, добавил: – мне приснилось, что она вернулась.

– Нет, она не вернулась, – проговорил старик и, пригласив Семпрония в отдельную комнату, продолжал: – Семпроний, друг мой, не огорчайся и не пугайся, Альбина не вернется. Она умерла. Мы все смертны.

– Умерла? умерла? – закричал Семпроний, – когда? сегодня утром?

– Нет, дней пять уже, как мы ее похоронили. Мы, конечно, сведем тебя к гробнице.

Семпроний его не слушал: он лежал сам без чувств, и браслетик золотел на вялой руке.

Из записок Тивуртия Пенцля

Синяя чашка метеором мелькнула в голубом небе, казалось, оставляя за собою светящуюся параболу. Следом пробелело дно блюдечка. Дрожащая рука, очевидно, сообщила им капризность зигзага, но едва ли умышленно кто-нибудь целился в твердую шляпу розового, как куколка, аббата, поднявшего в эту как раз минуту голову вверх. Улыбающееся выражение полного и безоблачного личика вдруг обратилось в водосточную маску, тем более что молочный кофей струйкой пополз и из трубок плюшевых полей на грушу носа. Утеревшись, он готов был уже заулыбаться, но озабоченно снял головной убор, где кокардой засел синий осколок. Положительно, Терцина словно училась метанью у какого-нибудь античного дискобола. Я давно уже собирался войти в прохладную дверь, но услышав звучный голос певицы, кричавшей, словно она перекатывала рулады арии в театре Сан-Кассиано, остановился, чтобы прошла буря, зная по опыту, что они – скоротечны. Синего извержения я не предвидел. Взглянув на свидетеля, т. е. на меня, обиженно и задорно, аббат объявил:

– Поднимусь объясняться! На мне сан, и шляпа моя совсем нова. К тому же я – поэт!

– Синьорина не знает всего этого. Она разгорячена, – пробовал уговаривать я его, – зайдите, если у вас есть дело к ней, минут через сорок: вы вместе посмеетесь, она вас угостит свежим шоколадом и, может быть, даже споет что-нибудь, если у нее нет репетиции в Сан-Кассиано.

Шоколад был недостаточно горяч, но погода была нежаркая, парикмахер был в особенном ударе, пострадавший аббат был опытный либреттист, так что, действительно, часа через полтора (прическа сделала неисполненным мое пророчество насчет сорока минут) мы втроем сидели за круглым столом, и перепуганная утренней вспышкой служанка подавала такой горячий шоколад, что, кажется, сама синьора Терцина насилу глотала его, хотя и старалась это скрыть.

Она – маленького роста, везде у нее ямочки: на щечках, на локотках, на шейке; ее ротик охотно складывается в улыбочки; ленточки, бантики, оборочки, кружевца, прошивочки всегда словно раздуваются ветерочком; она обожает музыку, арийки, дуэтики, не любит вести счета денежкам; диванчики в комнатке обиты веселеньким шелком, обезьяночка и собачки вовремя накормлены; меня она называет Тивуртиком, себя Терциной, Терциночкой, Терцинетой, Терцинеточкой, выдумывая иногда такие уменьшительные, какие не снились ни одному филологу. Иногда мне кажется, что я тону в этих подушечках. Я даже говорил об этом своей подруге. Она задумалась на минуточку, потом улыбочка и дробные словечки:

– Тивуртик, теперь нет Карпаччо. И зачем женщине походить на корову или лошадь? Тебе это не нравится? Может быть, голубочек, тебе нравилось бы, чтобы, как в старину, печатались официальные списки золотых и важных куртизанок и полный прейскурант? Все это – для иностранцев. Впрочем, ведь и ты – немчик. Видишь ли, это – слишком торжественно, горомоздко для меня. Я боюсь величественного, и я не хочу быть смешной. Я могу петь Софонизбу или покинутую Дидону, но в жизни… в жизни я предпочитаю другие масштабы.

– Вроде той принцессы, что носили в кармане, так она была мала?

– Какая гадость! что же я – блоха или крошка от сухаря? – потом задумалась. – А знаешь? это неплохо. Я была бы рада, чтобы меня носил в кармане человек, которого я люблю. Опять задумалась.

Но и в любви, кажется, Терцина боится масштабов, предпочитая страсти вносить в разговор с прислугой и торговцами.

Вспомнив о синей чашке, познакомившей нас с розовым либреттистом, я жаловался, что в свиданиях не так она горяча. Я жарко целовал ее губы, грудь, плечи, спрашивая, где у нее самое горячее место. Терцина смеялась, как от щекотки; потом проговорила почти серьезно:

– Знаешь? я думаю, что всего горячей у меня пятки, вообще подошвы: за этот месяц я сносила четыре пары башмаков.

Каждый день она вычитывает в газетах разные диковины и таскает меня смотреть то слонов, то гиппопотамов, то жену аптекаря, разрешившуюся шестью мертвыми младенцами. Аптекарша была скромна и благочестива, младенцы посажены в банки со спиртом. Терца думала, что они и родились в банках.

Эспер пришел ко мне в отчаяньи. Он молча распахнул окно и дышал, как рыба на берегу, мокрым серебристым воздухом. На дождливом, розоватом небе над лагуной, вдали, неуклюже качался невиданный доселе серый воздушный шар, крики толпы и рукоплесканья доносились, как неровный прибой. Я удивился, как Терца позволила мне остаться дома.

Эспер колеблется, неуверен, то взлетает к небесам, то впадает в мрачность. Он не боится больших слов и сильных чувств.

Антония не сдается на его доводы и не хочет покидать монастырь. Несколько уменьшает романтичность его истории то, что о ней в подробностях известно его родителям и что отец его почти готов сам приехать в Венецию, помогать сыну в таких вещах, за которые не принято гладить по головке.

Антония – венецианка, но не похожа на мою подругу. Скорее уже на лошадь, или корову, как непочтительно выражается Терцина. Она – высокая и медленная блондинка. Матовый цвет лица, одутловатые щеки и мешки под глазами, конечно, – не следствия монастырского затвора, где она находится еле несколько месяцев. У нее полусонный вид, но, оказывается, есть упорство и даже упрямство.

Почему-то, осматривая негра колоссального роста, которого Терцина непременно захотела иметь выездным лакеем, я подумал о двух Карлах, Гольдони и Гоцци, спор между которыми занимает всю Венецию. Положим, тут так затыкают уши от всяких политических новостей, будто на свете только и существуют что комедии да показные диковинки. Но пусть! В этой веселой, смеющейся колыбели забываешь, действительно, все, кроме масок, концертов, опер, комедий, аббатов, чичисбеев, комедиантов, гондольеров, маленьких Терцинеточек с их шоколадом, попугаями, собачками и обезьянками, кроме влажного неба и небесной воды. Пение, пение, пение! Не то духовный концерт у сироток, не то колыбельная, не то баркаролла – заупокойный карнавал!.. может быть… Я смотрю как-то со стороны. Что-то последнее чудится мне в этих вздохах любви.

Но я отвлекся от Гольдони и Гоцци. Странная их судьба! один – причудливый знаток старины, кабинетный капризник, граф, поэт, защищает падающее искусство импровизации; другой – дитя мелкой, полуремесленной среды, уличный наблюдатель, недалекий, полуобразованный, блестящий импровизатор, реформирует итальянский театр, стараясь придать ему французский и классический характер. Конечно, я не предсказатель, но мне кажется, что Гоцци пишет для простого народа и для детей, а останется у утонченных любителей. Гольдони же, имеющий в виду ученых ценителей, будет всегда любим пестрой публикой и толпою.

Сегодня целый день дождь, может быть оттого я размышляю об искусстве.

Из большого окна видны мокрые ступени и стены; железные кольца тихо звякают в взбаламученной воде, блестят черные носы гондол, фонари качаются со скрипом, и только одна ветка жасмина, проросшая на камнях противоположного дома, осыпается, осыпается… Светлое серое небо словно входит квадратно прямо в комнату. Вдали на мели не разобрали еще деревянного эшафота для зрителей, сколоченного по случаю воздушного полета шара. Там копошатся люди, будто после казни.

Я понимаю любовь Терцины и вообще венецианцев к загородным домам на материке вдоль Бренты или в иных местах. Я сам бы дорого дал, чтобы сейчас увидеть наш родной садик в Кенигсберге. Прошла гроза, по уползающей туче засемицветилась радуга, под ней через мост быстро скачет всадник в красном. Как горит его кафтан, или плащ! как слышен стук копыт! как все слышно! будто предсмертная лучистость промыла вам уши! Ржет жеребец звонко… гогочут гуси. Яблони стараются пахнуть как можно слаще, королевины бриллианты просыпаны на траву. Какое благословенье! И из дядиной гостиной квартет Моцарта, как наглядное благословенье, как небо, сведенное на наш дом: на этих музыкантов, на меня, плачущего в кустах, на тетю Софию, на всех, на все, на собаку, пугающую вылезших на дорогу лягушек, на дым из трубы, на ванильный запах печений.

Антония – сирота; ее упорное сопротивление желанию Эспера и его родных – вовсе не следствие каких-нибудь семейных влияний. В концертах, которые даются в их монастыре, она играет на контрабасе. Для женщины это несколько странно, но там есть девушки, играющие на фаготах, валторнах и даже тромбоне. Остряки говорят, что после этих концертов для воспитанниц не страшен никакой инструмент, но когда я в первый раз увидел Антонию стоящей с этой большой и густой скрипкой, серьезную, неулыбающуюся, проводящую уверенно и сильно смычком по низким, гудящим струнам, в белом платье, с пучком гранатовых цветов за ухом, опустившую широкие светлые глаза, – мне казалось, что я вижу ангела. Я говорю это не потому, что я – друг Эсперу, и вовсе не охладевал к прелестям Терцы. В сущности, я не знаю хорошенько, почему я полюбил эту венецианку с ее подушечками пахнущими помадой, да и не хочу это знать. Я убаюкан, отуплен и ею, и городом, и морем, и вечным пением.

Поющие фонтаны, разрезанные апельсины, из которых выходят живые полненькие девушки, смеющиеся статуи, карточные короли, города, обращающиеся в пустыню, маски, сосиски, газеты, кораблекрушения, голубые птицы, змеи, вороны, – все это, конечно, ошеломляло меня, но когда по картонному небу медленно поплыла зеленая звезда под волшебные ноты скрипок и запахло почему-то фосфором, – я почувствовал, как сильно я люблю Терцу. Я обернулся. Рот у нее был набит конфетами, и запачканную ручку она украдкой вытерла о розовую занавеску ложи. Она быстро поняла мой взгляд и, привалившись плечом ко мне, тихонько спросила:

– Тивуртик любит?

– Люблю, люблю! – воскликнул я почти громко, не обращая внимания на окружающую толпу.

Звезда степенно закатилась, скрипки взвизгнули, Терца зашелестела желтым шелком и надела маску. Я сразу перестал ее узнавать.

Вероятно, я очень глуп, так как до сих пор не могу привыкнуть к маскам. Белые бауты меня просто пугают. Все в них похожи на уток, и Терце приходится от времени до времени снимать маску, чтобы я удостоверился, что это – она, а не незнакомое привиденье, хотя говорит она не умолкая и даже поет, так что голос ее я могу отлично слышать.

Хотя на Амуре была не баута, а узкая черная маска вроде ленты по широким, придавленным сверху вниз, очень красным щекам, но самая толщина лица, карие мошеннические глаза в прорезе, курчавый золотой парик и руки, будто перетянутые ниточкой, – внушали мне ужас. Он был одет в зеленый камзольчик, колчан бренчал за жирными плечиками, крохотная треуголка ловко влеплена на левое ухо, и в руках он держал какую-то бумагу.

– Синьор Тибурцио! синьор Пенцель! – кричал он мне, паясничая и шлепая по вздутой ладони своим дурацким письмом. С виду он казался здоровым ребенком, но мне вдруг представился разбухшим карликом, который сейчас лопнет с зловонным треском.

Письмо было, действительно, ко мне от Эспера, и мальчуган – его слугою, на которого я никогда не обращал раньше внимания.

Здесь никто не думает, что делается в Париже. Глухие подземные волны не могут тем не менее не отразиться повсюду. Одни ли там масоны и безработные адвокаты из неудачников, как уверяют злые языки, я не знаю. Но добром это все вряд ли кончится.

Эспер просит прийти на свиданье в монастырь Антонии вместе с ним. Завтра приемный день. Терцина напросилась идти тоже, говоря, что эти посещения – место модных сборищ и что она никому не помешает. Там, действительно, отделенная от сестер и сироток решеткой, публика болтает, поет, пьет кофей, играет в домино и карты, лают под ногами собаки, и отдельные беседы совершенно заглушены шумом и гамом. Едва слышно бывает звон колокола, возвещающий о конце приемных часов.

Мы говорили с Терцой о старости. Признаться, разговор довольно неподходящий, да его, в сущности, и не было. Не успел я разинуть рот, как моя подруга хлопнула меня по губам веером и суеверно сказала:

– Что за разговор, сердечко? Мы состаримся, когда умрем. Понимаешь? когда умрем, не раньше. Разве ты видел в Венеции старых людей?

Но, очевидно, разговор этот запал ей в память, потому что в монастыре уже она сама начала.

Эспер с Антонией переговаривались через решетку около нас, не обращая внимания на народ.

– Видишь ли, Тивуртик… ты говоришь, старость… это вздор, немецкий вздор! никакой старости нет! Вообще все немцы – смешные люди! Я знала двух братьев, они были близнецы… Ты не думай чего-нибудь дурного… Я просто была знакома с ними… была еще девчуркой… И потом они были так похожи друг на друга, что мне было бы неловко, я бы никогда не знала, которого я люблю. Я удивляюсь, почему они не пошли в актеры. Знаешь, такие пьесы, где путаница, одного принимают за другого, они были бы неоценимы. К тому же они так любили друг друга, так ухаживали одни за другим, что всем было смешно и даже не узнавали, есть ли у которого-нибудь из них любовница. Но это все не то, что я хотела сказать. Я знаю много про них историй, но о такой братской любви я не слыхала и не читала. Хотя я вообще мало читаю. Разве газеты. И знаешь, почему? Выходит слишком много новых книг, все равно, всего не перечитаешь. Не правда ли?

Синьора прервала свою речь, так как ей подали мороженое. Я заметил, что уже несколько минут Антония больше прислушивалась к рассказу Терцины, чем к словам Эспера, что-то взволновало толковавшему ей громким шепотом. Когда подруга моя замолчала, Антония приняла вид, будто и не интересовалась нисколько нашей беседой. Напротив какой-то господин в темном кафтане, все прохаживавшийся мимо нас, выразил явное нетерпение узнать о дальнейшей судьбе близнецов. Приподняв шляпу, он сказал:

– Простите, сударыня…

– Чем могу служить?

– Я слышал… случайно… так… Не делайте выводов. Но мне страшно интересно, что же случилось с этими близнецами?

Терца не обиделась; рассмеявшись, она продолжала:

– Случилось то, что, вероятно, случится со всеми нами, увы! Один из них умер.

– Вот так история! – чмокнул губами незнакомец.

– Истории никакой не было, а если и была, то после смерти. Я это совсем не к тому говорю, что они были близнецами и красавцы оба, и пример братской любви… Я рассказывала синьору по поводу старости, к примеру…

– По поводу старости! скажите пожалуйста! – соболезнующе протянул темный кафтан.

Терце он не нравился, по-видимому. Проглотив последний кусок фисташкового мороженого, она сумрачно взглянула на нового знакомого и продолжала, обращаясь только ко мне:

– И вот, сердечко, один из мальчиков умирает. Они были еще молоденькие, почти мальчики, и, действительно, прелесть какие хорошенькие. Брат чуть не сошел с ума. Во время болезни, тот был уже без памяти, он все его целовал, причесывал, тер руки, шептал что-то на ухо. Нужно было плакать, смотря на такую любовь! Но тот умер. Тогда его брат предался неописуемой скорби и чудачествам: бился головой об стену, ложился спать в гроб с покойником, целовал его, тормошил, думая разбудить, бедняжка! наконец причесал его, напудрил, нарумянил, подвел глаза и брови, одел в лучший костюмчик и так отправил к Господу Богу.

Я видела: покойник лежал, как картинка, так что который остался в живых больше был похож на мертвеца. Да… Так вот этот немчик и в смерти не потерял молодости. Впрочем, он и так был молод, так что моя история, выходит, совсем не к месту, но раз уж я ее рассказала, все равно, обратно не возьмешь.

Терца помолчала, и как-то все кругом умолкло. Но синьорина, разговорившись, не скоро могла остановиться.

– Странная вещь! Брат его от горя стал заниматься магией и вызывать умершего. Не знаю, являлся ли он к ним… Ведь это большой грех, Тивуртик, тревожить покойников! Но он пришел ко мне, хотя, клянусь Мадонной, я вовсе не занималась магией и не думала о нем. Я и живых-то забываю. Говорят, что когда желудок не в порядке, то бывают галлюцинации, чаще всего видят котов и ежей под мебелью, но я была совершенно здорова, только дня два перед этим принимала слабительное… вдруг… Я спала. Просыпаюсь от треска, словно щелкнули табакеркой… В комнате горел ночник… Входит Ричардо (теперь я вспомнила, одного звали Ричардо, другого Эрнест), входит Ричардо, действительно нюхает табак, подходит прямо ко мне. Я подоткнула одеяло, перекрестилась. Говорит вежливо и тихо: «Простите, сударыня, что я вас беспокою. Передайте, прошу вас, Эрнесту, что я очень скучаю». Странный молодой человек! какое же веселье на том свете! Потом тем же маршем идет обратно и уходит. Я не спала.

– Что же, ты передала Эрнесту его слова?

– Милый Тивуртик, ты меня считаешь за дурочку. Они же были меланхолики и чудаки, экстраваганты. Если бы я передала Эрнесту, что брат его скучает, тот застрелился бы.

– Для компании?

– Ну да. Нет, я не зла. Я утаила. Притом меня самое воспоминание об этом как-то расстраивает. Делается не по себе.

– А что же, этот Эрнест счастливо жил после смерти брата? – раздался вдруг совсем близко голос Антонии. Она порозовела и словно слегка задыхалась. Рядом с ней, по другую сторону решетки, подвигался Эспер. Терца подняла голову.

– Эрнест? не знаю… Нет, впрочем, знаю… он скоро умер, но не убил себя. Так, просто умер, от болезни.

Казалось, от жизни и смерти неизвестного ей Эрнеста зависело решение Антонии. Она торопливо как-то выслушала ответ Терцы и вдруг, откинув белые лопасти платья, протянула через решетку обе руки Эсперу, который прижался к ним губами и лбом.

Перед Терциной, отступая задом, семенил господин в темном кафтане, не решаясь задать вопрос. Но она уже забыла, что сердилась на него, и улыбнулась. Тот, обрадовавшись, снял шляпу и, при каждом слове кланяясь и сгибаясь, заегозил.

– Сударыня, простите… не примите… пустое любопытство… О, нет!.. строгая наука… кто осудит? трое детей… ангелочки, если бы вы видели…

– В чем дело? – совсем развеселившись, спросила Терца.

– Простите… нескромность… возраст. – Чей?

– Тех молодых синьоров, несчастных братьев.

– Сколько им было лет?

– Да, если позволите.

– Двадцать.

– А другому?

– Они же были близнецами.

– Верно, верно! Распрекрасно! Дважды двадцать – сорок. И он записал что-то карандашиком на клочке нотной бумаги.

Рассказ Терцы не выходил у меня из головы. Особенно я боялся, чтобы не раздался треск, как от табакерки.

Дома лежало письмо. Оскар фон Риттих застрелился. Никто не знал, что его побудило к этому шагу. Никаких записок он не оставлял. Утром его будили, он не отворял дверей в свою комнату. Часа в три взломали двери. Он лежал с простреленной головою, на столе валялся роман Гете «Страдания юного Вертера».

Гете! виноват ли его роман в этой смерти? и как он сам принял бы подобное обвинение, если бы ему его предъявили?

Я видел его года два тому назад, случайно. Какое прекрасное, какое мужественное лицо! богоподобный вид! Таков истинный гений! Конечно, никакое обвинение близоруких бюргеров не может его коснуться!

Но бедного Оскара жаль. Он принадлежал к породе мечтателей, которых Терца называет меланхоликами и экстравагантами. В Венеции думать – значит быть грустным; задумчивость и печаль – одно и то же. В этом есть доля правды, разумеется.

Опять жирный Амур, теперь уже без парика и без колчана, без маски, подал мне письмо от Эспера. Без маски и в ливрее мальчишка не внушает мне ужаса, хотя при себе я бы не стал его держать. Оказывается, мне противны толстые затылки и пухлые руки, словно перетянутые ниткой.

Эспер ликует. Антония согласилась. Он приписывает эту перемену впечатлению от рассказа Терцины и рассыпается в благодарностях, хотя помощь наша была невольной и бессознательной. Он все-таки, очевидно, не вполне уверен в прочности согласия, потому что поспешил увезти Антонию, теперь его невесту, к себе на родину. Он так торопился, что не успел даже зайти проститься. Терца очень хвалится успешным окончанием этой истории, хотя в глубине, кажется, не понимает и не одобряет ни того, ни другую.

Ветер оборвал прозрачные лепестки букета и несет их по лестнице – тюльпаны, маки, розы и жасмины, сквозящие на косом вечернем солнце. И мой жасмин, Терца, катилась вместе со всеми к зеленоватой воде. Крик гондольера, всплеск, и вся ватага, колыхаясь, как в дормезе, отчаливает. Крики, смех, писк и пенье разносятся по каналу.

Я не могу теперь без трепета видеть вечернюю звезду, – все жду, когда она степенно поползет по серому картону небес, удивляясь, что не слышу высокого пения скрипок.

Я вздрагиваю всякий раз, когда щелкают при мне табакеркой.

Рассказ о близнецах все не дает мне покоя. Очевидно, я – такой же экстравагант.

Не испытывая сильных чувств и страстей, я принужден заменять их количеством впечатлений, кучей пестрых, мелких, острых уколов, смеха и развлечения. Терца в восторге и выдумала еще новое уменьшительное, лаская меня. Наутро мы оба его позабыли. А гондольер поет строфы Торквато Тассо, будто весть из другого мира. Впрочем, рассказы о том, что гондольеры знают и распевают весь «Освобожденный Иерусалим», разумеется, преувеличены. Они помнят строфы три-четыре, всегда одни и те же. Мотив, надо признаться, величествен и патетичен, хотя не без монотонности.

Сегодня почти всю ночь проиграли в карты. Выиграли немного. Терцу радует это, как ребенка. После поехали кататься. Я вдруг вспомнил, словно это именно и мучило меня все время:

– Терца, ангел мой, а помнишь того господина, который справлялся о возрасте немецких близнецов?

– Помню.

– Какая тайна! что его с ними связывало? подумала ли ты об этом?

Терца пожала плечами.

– Что же тут думать! Я и тогда знала. Он – игрок: играет на лотерее и хотел загадать счастливый номер. Вот и все.

Я же остался в меланхоликах и экстравагантах!

Всходило солнце. Оно так красно окрашивало воду, что плавающих апельсинных корок не было видно, нельзя было заметить. Теплый, теплый ветер набегал упруго, будто тыкаешься в женскую грудь.

Двадцать на два – сорок. Для кого-то счастливый номер. Терца спит, свернувшись в клубочек. Она такая коротенькая, вся в ямочках, розовая – где ей нести сильные страсти и прочие немецкие чудачества!

Римские чудеса

Главы из романа

Глава первая

Ворота только что заперли. По улицам сновал народ, собаки попадались спросонок под ноги и визжали, когда им давили лапы, фонари зажигались в ларьках и у публичных домов, пахло луком и жареным прованским маслом. Руки, лоб и плечи были покрыты потом. Звезда смотрела на Рим, будто в других местах ее не было. Изредка кричал осел, задрав хвост. Павлины спали. Мальчишки нарочно пылили на оставшиеся непроданными жареные жирные пирожки с рубцами. В открытые двери было видно, как ужинали из одной чашки ремесленники. На горизонте густела туманная туча, обещающая дождь на завтра. Хозяйки переговаривались через улицу, убирали вывешенные тюфяки и подушки, голопузые ребятишки с ревом уводились домой. Прохлада вдруг потянула, будто протек ручей, почти ощутимо: вот тут – пекло, протянул руку – холод, дальше снова тепло. Далеко в казармах играли трубы. С прохладой проник дух мяты, укропа и полыни, почти морской горечи. Мужчина лет сорока шел, опираясь на палку; за ним, будто спя на ходу, подвигалась рыжая женщина. Бледная кожа ее висела мешками у глаз, лиловатых, как фиалки. Рот, беспомощно полуоткрытый, кривился, но странная торжественность, почти божественная, ее лица заставляла прохожих оборачиваться. Некоторым казалось, что от тонких ее волос исходит розоватое сиянье. Одежда их была покрыта белою пылью, но в ушах у рыжей были вдеты длинные серьги с изумрудами.

Заметив внимание толпы, она опустила оранжевое покрывало. Человек шел, не глядя по сторонам, стуча палкой. Остановившись на перекрестке, он, словно что-то вспомнив, взял налево, и женщина снова подняла узел, который опустила было на землю, воспользовавшись минутным отдыхом. В руках ее спутника ничего не было, кроме посоха, только у пояса висело медное зеркальце и связка янтарных бус.

– Смотри, чтобы не задохлась черепаха! – сказал он, не оборачиваясь.

– А я? а я?

Они шли, не останавливаясь. У храма маленькая пыльная роща журчала невидным фонтаном. Рыжая вдруг села на камень, опустив руки между колен, как купальщица. Пройдя шагов пять, мужчина остановился и ждал. Потом подошел.

– Это что? Женщина, не меняя позы, опустила веки, словно заснула окончательно.

– Что это, я спрашиваю. Причуды? Тут два шага дойти. Все это – притворство, больше ничего! Усталости не может быть!

Женщина не меняла позы, но пальцы ее мелко и кругло задрожали, не судорогой, а волнами музыки. Серьги заблистали, дрогнув. Она подняла веки. Чудо! линючие аметисты глаз, почти водяных, были налиты темным фосфором, жгли нестерпимо, будто в них отражались непрерывные молнии, лиловые пожары закатных гор и вместе с тем спокойствие райских озер, до краев наполненных чаш, глаза из самоцветных камней у раскрашенных неподвижных статуй!

– Вот он входит в золотой покой! Как белы его ноги! какое золото – кудри! очи – какие звезды! Можно умереть от его объятий! О, Александр, Александр! что до того, что не первый в Трое герой ты? Для меня ты зажег мир, для меня не пощадил ты родного города, чтобы видеть мое тело под этим расписным пологом! Слаще молока и меда грудь твоя! Эфир родимый, прости! Еленой делается предвечная мудрость! – Лицо ее пророчески пылало и было прекрасно. Мужчина покорно слушал с видимой скукой, наконец тихо молвил:

– Здесь никого нет, а я это все знаю. Бесполезно повторять. Это все верно. У тебя хорошая, хотя и беспорядочная, память. Приди в себя. Ночь близка. Тебе и мне нужен покой. Подымись, я поддержу тебя. Смотри, как спит черепаха! Луна еще не полная, и в зеркале ничего не видно. Встань, дочь моя. Симон говорит с тобою.

Он помог женщине подняться, та встала, словно не обращая внимания на его слова, не спуская глаз со звезды, готовой нырнуть в лиловый сумрак тучи.

– Веспер, Веспер, помедли! Паруса опущены бессильно. Вся надежда на веслы. Гребцов много, вытягивая вперед и снова прижимая руки, они мерно поют. А как тот перс рассек мне висок плеткой! о-о-о!! Вся кровь не наружу, а внутрь к сердцу хлынула. И сердце вспомнило, позвало тебя. Ты ждал в кипарисовой роще. Двери ведь не отворялись, они всегда скрипят, когда их отворяют. Дождь лил как из бочки, теплый и черный. Я все вспомнила… и тогда, не теперь, и во веки веков… Вверху и внизу.

Быстро так завертелась я,

Что обвешанной казалась

Тут грудями со всех сторон,

Как Эфесская Диана!

Голос ее вдруг стал хриплым и пьяным, словно и не он только что звучал пророчески пещерной флейтой. Симон, по-видимому, успокоился. Незаметная усмешка раздвинула бороду, и он пробормотал:

– Так-то лучше, ближе к делу.

Женщина не говорила больше и не пела. Слова ее медленно исчезли, как затерянные в песке реки. Иссохли. Глаза побелели, и прежняя усталость ослабила мускулы ее лица.

Действительно, им оставалось сделать еще несколько шагов. Свернув в узкую улицу, путник остановился перед высоким домом, сплошь населенным бедным людом. Казалось, сами стены были пропитаны запахом лука, нищей стряпни, несвежей рыбы и векового пота. Ему не пришлось даже стучаться. Из окна увидела их девушка. Она торопилась доделать тряпочную куклу с золотым париком, с синими бисеринками вместо глаз. Разогнав воющих басами котов, опрокинув лохань, она сбежала ветром по деревянной лестнице и остановилась, прижав руку к заколотившемуся сердцу.

– Учитель, учитель! Как мы тебя ждали! – пролепетала она, покраснев.

– Текла? – спросил Симон.

– Текла, Текла. Идем скорее. Разве ты меня не узнал? а любил когда-то, звал любимицей…

– Выросла ты, Текла. Совсем невеста. Кто тебя узнает!

– Мне пятнадцать лет. Идем наверх. Отец, мать, – все ждут тебя.

– Кто еще?

– Все наши: Лазарь сапожник, Тит, Вероника, – больше никого.

– Новых нет?

– Нет! где там! Тит все болен, а Лазарь и отец не умеют говорить, бессловесные.

– Вероника имеет виденья?

– Нет, она вышла замуж.

– Кто же видит?

Девушка промолчала, потом заторопилась.

– Что же вы не входите? Вы устали. Идем, подкрепитесь.

– Уж не ты ли, дитя, имеешь виденья? Симон ласково взял ее за руку.

– Нет, нет, отец, никто.

Девушка была черна и востроноса, похожа на ворону; острые локти расходились в разные стороны, ноги она при ходьбе широко расставляла. Она опять взбежала, как белка, наверх, принесла коптящую лампу и осветила крутую полусгнившую лестницу. Симон, не торопясь, но бодро, взбирался. Спутница его плелась сзади, устало волоча узел, снова накрывшись оранжевым покрывалом, громко дыша, как запарившаяся кляча.

Над дверями висела деревянная рыба, ярко выкрашенная в синюю и желтую краску с серебряным брюшком, хотя хозяин не был рыболовом. Вероятно, Текла сказала домашним о приходе учителя. Трое мужчин и две женщины почтительно стояли у стола, накрытого свежею скатертью. Девочка, едва переступив порог, опустилась к ногам учителя, повторяя:

– Благословен, благословен, благословен! Густой голос произнес:

– Благословен идущий во Имя Господне!

– Аминь! – почти пропели все присутствующие.

Симон поднял руки, все наклонили головы, зеркальце тихо брякнуло.

– Мир вам и дому вашему. Господин с вами. Утешитель посетит вас. Сила, Царство и Слава принадлежат Тому.

– Аминь! – опять пропето.

Текла роняла редкие, почти кипящие слезы на босые ноги. Рыжая пришелица совсем усталым зверем села в угол, рядом поставив узел. По очереди все подходили и целовались с Симоном, он клал на головы руку, которую каждый целовал. Церемония происходила быстро, но торжественно. Потом заговорили просто, расспрашивая о путешествии, об оставшихся, о братьях, о гонениях, о планах, надеждах, о вторичном пришествии Господа. Лазарь сапожник кашлял, схватываясь за бок. Отец и мать Теклы хлопотали об еде, ставя рыбу, хлеб, лук, молоко и яйца. Вероника казалась смущенной и молчала. Гость, заметив ее смущение, подошел к ней и ласково, со всею простотою, заговорил:

– Не огорчайся, дочь Вероника, дар приходит и уходит, на место его является другой.

Женщина испуганно взглянула на него и прошептала:

– От тебя ничто не скрыто!

Лицо Симона не изменилось, и он продолжал, будто не слыша похвалы:

– Тебе дан теперь другой дар, не меньший, – дар любви. Всякому – свой дар. Некоторые дары не могут быть вместе, и кто знает, который выше? Бог благословит тебя на новую жизнь, которую ты избрала, конечно, помолившись, спросив совета у братьев, может быть, имея специальное откровение на этот счет.

Вероника опустила глаза добродетельными ставнями; скромное и полное лицо ее было моложаво, просто и успокоительно, но и оно покрылось легкой краской при словах Симона. Все переглянулись, а Текла даже усмехнулась, но сейчас же снова приняла серьезное выражение, будто озорник из нее выскочил и убежал. Гость, заметив смущение, остановился. Вероника не подымала глаз, не приходила к нему на помощь. Смятенье и некоторая досада как будто внезапно овладели им. Наконец Вероника оглядела присутствовавших и, заметив веселый взгляд Теклы, раздвинутый рот ее отца, гримасы Лазаря, сама смягчилась и с комическим гневом зашептала:

– Ну, чего вы, чего вы, глупые?

Громкий нескрываемый смех ответил ей. Теперь настал черед не понимать Симону. Он видел, что им известна какая-то забавная домашняя тайна, связанная с замужеством Вероники, и что он сказал что-то невпопад. На минуту нахмурив брови, он вдруг добродушно просиял мелкими морщинками, и сразу показалось, что ему восемьдесят лет.

– Ну чего вы к ней пристаете? Тебе, Текла востроглазая, завидно, что раньше тебя она вышла замуж? Но у нее было преимущество старшинства, и потом жениться на тебе, вроде как проглотить иголку – беспокойное занятие!

Слова учителя, хотя в них и звучала какая-то неуверенность, были сигналом для всех к простому веселью. Текла захлопала в ладоши, мужчины продолжали смеяться. Сама молодая улыбалась во весь рот, с напускным уже упрямством отбиваясь:

– Замужем и замужем! кому какое до этого дело?

– Конечно, ты совершенно права. Но кто же твой муж? это – не тайна, надеюсь?

– Да, да вот скажи, сестра, кто твой муж! – подхватил Лазарь.

– И сколько ему лет, – прибавила Текла. Рыжая прислушивалась к шуму и, ничего не понимая, не знала, смеяться ли ей со всеми. Глаза ее бегали, и рот то открывался, то снова закрывался, но она не приближалась к общей группе, только тихонько вынула из узла черепаху и указывала ей на говорящих, словно приглашая и ее веселиться.

Оказалось, что Вероника вышла замуж за своего же вольноотпущенника, лет на восемь ее моложе.

Симон уже утешал ее растроганно, растрогав и слушателей до слез. Рыжая снова прислушивалась, нахмурив брови. Учитель, овладев вниманием и любовью малого стада, говорил свободно и благостно. Текла снова была у его ног. Вероника плакала в три ручья, не вытирая глаз и от времени до времени наклоняясь к руке Симона, чтобы поцеловать ее.

– О, Симон, как ты благ! как благ! Сам Творец не мог бы быть столь кротким и благостным!

– Блаженны кроткие! – прошептал Лазарь.

– А я-то! а я-то! – раздался хриплый голос. Рыжая стояла у стола, глаза ее не блуждали, а были прямо устремлены на Симона, хотя на них распростерлась туманная пелена вроде бельма. Все оглянулись молча, ожидая, что будет дальше.

– Благ! благ! Он – дьявол, он – Антихрист! Зверь предреченный. Но дева, дева сотрет ему главу! – Что с нею? что с нею? не подходите! не трогайте ее! разве вы не видите, что дух в ней? Она – лунатик. Это – Елена, новая Елена. Откуда взялась она? никто не знает. Прошлый раз была другая.

Все это шепотом в секунду пронеслось, как ветер по деревьям перед бурей. Только двое молчали: Симон и Текла. Девушка вскочила на ноги и в упор смотрела, стиснув зубы, жадно на рыжую, как та влипла в Симона. А тот молчал, подняв перед собою медное зеркальце, как щит или охрану от дурного глаза. Лицо рыжей перекосилось судорогой, будто почувствовав медный блеск, но потом быстрое движение руки – и снова зазвучал хриплый голос:

– Что мне зеркало? я не вижу в нем зарева Трои. О, ты мучитель, разве ты благ? отчего же ты молчишь? принимаешь хвалы как должную дань? Благ! А кто к мукам зовет меня из хаоса? кто бичом пробуждал к страданьям почившую память? Благ! взгляните на мои глаза, на эти щеки, руки, рубцы и царапины! Вы слышите мой голос! А когда-то заслушивался им Парис, когда-то звенел он в эфире! Я – Эннойя, София, Утешитель, Параклит, Елена! Я – любимая дочь Полноты, и я же растерзанный мир верну в Плирому. Я – душа мира, я дышу в ветре, благоухаю в яблонном цвете, вяжу нёбо айвой, гортань услаждаю медом, клонюсь в камыше. Я – Ахамот, и чем ты меня сделал! Взгляните на эти руки, прошу вас, взгляните на эти руки! Ты – Антихрист! Кощунник, наглый, жестокий лжец! Анафема! Анафема!

– Молчи! – раздался еще пронзительней крик Теклы. Не спуская глаз с рыжей, что влипла взором в Симона, она вся дрожала. – Молчи, кабацкая дрянь! потаскушка, сука и сукина дочь!

Что он с ней сделал! в навозе нашел он божественную Психею, разглядел, пророчески узнал. Учитель благ, а в тебе говорит прежний навоз, в навоз просится обратно. Что он с ней сделал! Ноги мыть, да воду с них пить, вот что должна ты делать, а не возвышать голос.

– Текла, прекрати! – тихо сказал Симон, беря девушку за руку.

– Проклят, проклят, проклят!

Голос рыжей звучал уже не хрипло, словно раздавался в высоком эфире.

– Погибнет князь тьмы! Мститель стоит у дверей! Бездна встанет на бездну!

– Учитель, дунь на нее, дунь, да умрет, да не услышим последней хулы!

– Горе! горе! – трубой разливалась Елена. – Кассандра воскресла. Вам, нам, всем, тебе, мне, миру – горе!! Вестник стучит: та-та, та!!! Та-та, та!!! три удара затрясли дверь, и тотчас же кто-то торопливо стал дергать за болт.

Все вскочили. Рыжая божественно озиралась, торжествуя. Текла, подкошенная, снова упала, как куль, к ногам учителя. Зеркало брякнуло на цепочке, выпущенное из рук Симона. Та-та-та!

Вероника даже перестала плакать. Молчали. Тихо стало.

– Лазарь, впусти! это я – Пруденций! Важные вести!

Хозяин торопливо отодвинул засов. Вошел молодой человек, щеголеватый, завитой; сразу запахло помадой и амброй. Движения его были суетливы, может быть, оттого, что он был взволнован.

– Милый! как ты напугал нас! – нежно упрекнула Вероника.

– Важная новость! Нас преследует несчастье. Выпущен новый эдикт. Евреи снова объявлены врагами государства. Нас всегда путают с ними. Будут арестовывать и наших. Это несомненно. Сколько пострадает невинных! Нужно принимать какие-нибудь меры. Не все же могут быть мучениками. Люди слабы, слабость их будет большим соблазном.

Симон протянул руку, словно успокоивал морскую бурю. Прудецкий тотчас умолк, мелко и щеголевато озираясь, видимо недовольный вмешательством пришельца. Он готов был пожать плечами, но его удерживала какая-то бессознательная почтительность перед этим высоким стариком.

Глава вторая

На каменной скамейке тесно сидело шестеро молодых людей. Впрочем, двое из них были не так уже молоды, но туники и плащи моложавых нежных тонов, тщательная прическа, слегка подкрашенные лица и перстеньки на выхоленных пальцах не выделяли их из общего впечатления. Из остальных же старшему Семиронию было не больше лет двадцати пяти.

Седьмой гость, не поместившись на скамейке, битком набитой, так что, не будь довольно высоких ручек, вся компания развалилась бы на песок, и не будучи, по-видимому, знаком с посетителями прелестной еврейки, бродил у маленького бассейна, где задыхались в тинистой, теплой воде три красноперые рыбки. Грядки незабудок от румяных лучей вечернего августовского солнца казались ярко-лиловыми.

Одинокий гость был совсем мальчик, толстощекий, в розовой рубашке. Вздернутая одежда, высоко заголенные ноги и томность детского личика, напоминавшего Париса с провинциальных фресок, были чем-то непристойны. Он стыдился, краснел, чего, впрочем, не было особенно заметно при заре, и упрямо рассматривал рыб, которые подплывали, сонно разевали рты, ожидая крошек, и опять опускались на дно, где нарисован был Гилас.

Пожилой юноша, отчаянно сюсюкая и картавя, пролепетал:

– Юноша, не будешь ли ты добр перейти на другую сторону. Твоя розовая туника рядом с незабудками – ужасно слащава, ужасно… Я не хочу тебя оскорблять, но со мной делается морская болезнь, когда я смотрю на такое соединение.

И он приложил ко рту едко надушенный платочек.

Парис надулся, не зная, как принять такое обращение, но мешковато перешел в угол садика, где стояла лейка у бочки. Общество дрябло рассмеялось, один замахал руками на говорившего, но задел по носу соседа. Другой с лысиной заговорил лениво:

– А куда же девался Каллист?

– Ах, как ты отстал! стыдись! он давно выбран христианским епископом.

– А его меняльная лавочка?

– Не знаю. Вероятно, осталась по-прежнему на том же углу. Кому она мешает?

– Но что такое христиане? последнее фатовство! По-моему, это то же самое, что евреи. Это – изысканность языка – ничего больше! – заметил кто-то.

– Нет, говорят, что между ними большая разница. Христианскую секту основал беглый раб Христос. Они обожают рыб и поклоняются ослиной голове. Притом они делают всевозможные гадости, кроме обрезанья: убивают детей, отравляют колодцы и поджигают города.

– Очевидно, они – враги человеческого рода.

– А чего же он заслуживает, как не ненависти?! – спросил романтически Семпроний, играя изумрудом на тонкой цепочке и склоняя голову набок, как Антиной, походить на которого было главнейшей его мечтою.

– Мне и у евреев непонятно обрезание. Это обряд и постыдный и противный римскому духу.

– Но ведь евреи и не римляне.

– Есть и между ними римские граждане.

Мальчик от бочки вдруг захохотал басом; все с насмешкой прислушались.

– Я был в бане и встретил там человека. У него член был в золотом мешочке. Я страшно хохотал. А потом мне сказали, что это любимец императрицы и еврей, который стыдился своего обрезания.

Сначала все промолчали, и рассказчик сконфузился, но пожилой господин соблаговолил поддержать разговор.

– Дело не в обрезании. Императрица ревнует и не хочет даже, чтобы чужое зрение наслаждалось созерцанием сокровища, ей одной принадлежащего.

– Ах, про августейшую госпожу рассказывают так много пошлого вздора! Я уверен, что она знает только свое веретено.

– Это колоссально! что ты говоришь, – воскликнул маленький человек в зеленой одежде с коричневой каймой, затканной золотыми колчанами. Звали его Луций. С десяти лет находясь с отцом в свите при императоре Адриане, он объехал весь мир, но вместо пресыщения, свойственного путешественникам, вынес из своих странствий какой-то новый еще энтузиазм и страсть к диковинкам.

– Представьте себе: нравы римских дам и в особенности нашей очаровательной хозяйки поражают меня больше, чем Родосский Аполлон или гробница Мавзола. Они щекочут и окрыляют воображение своею таинственностью. Я не скажу, что мир скучен, хотя такое мнение теперь и в моде, но мне очень мало доводилось встречать поистине загадочного, не объяснимого трезвым рассудком.

– Разве ты не был во Фракии?

– Я знаю, что ты хочешь сказать! Ты думаешь о пресловутых фракийский колдуньях… Мне показывали двух-трех, которых подозревали в волшебстве… Ничего особенного: грязные нищие, бормочущие какой-то вздор, наполовину грубые шарлатанки, наполовину помешанные.

– Да зачем ездить во Фракию? Лия сама – самая настоящая ведьма.

– Ты думаешь?

– Может быть, он и прав.

– Чистейшая поза, фатовство и прием! Держу пари. Прием, может быть, и несносный, но, кажется, верный. Не сегодня-завтра о ней заговорят при дворе.

– На нее можно поставить куш. Я думаю, мы не ошиблись…

– Не доверяй слишком своему носу. Не у всякого длинноносого – хороший нюх.

– А я вот, и не будучи во Фракии, видел ведьму! – неожиданно пробасил от бочки толстый Парис.

Все промолчали, и в этом молчании лучше всего выразилось возбужденное любопытство. Мальчик так и понял это за приглашение к рассказу.

– Это было еще в Испании на отцовском хуторе. У меня был учитель Помпоний. Мне он казался набитым дураком, я его не ставил ни в грош и потому ни за что не расстался бы с ним. Притом я ему нравился и за кой-какие уступки я от него мог добиться чего угодно. Он даже сам провожал меня по ночам к деревенским девкам. Мне очень полюбилась дочь мельничихи Волписка, и я уже не в первый раз посещал ее. Была страшная жара, ущербная луна кособоко светила, стены виноградников казались серыми. Помпоний хныкал о вреде женщин, но брел за мною. Вдруг мы услышали уже в выжженном поле звук, как если бы били палкой по медной кастрюле. На перекрестке курился маленький костер. Голая старуха ударяла по медному тазику для бритья и пела. Волосы, груди и живот дрябло висели; беззубый рот шамкал какие-то дикие слога. Притом она стегала себя по синеватой заднице, попеременно поворачиваясь к нам то этою частью тела, то передними мешками. Наконец, ударив сильнее всех предыдущих разов и громко вскрикнув, она присела на корточки и стала жидко испражняться, будто у нее был понос. Вонючий дым заволок картину, шипя. Когда он немного рассеялся, старухи уже не было, а подымалась к тусклому небу длинная цапля. Я запустил в нее дубинкою, и птица свалилась почти на дорогу. Мы подошли ближе; цапля лежала с переломленной ногой, грудь ее под перьями испуганно подымалась, и глаз вертелся предсмертно. Волписки не было дома. Мы прождали в амбарушке всю ночь. Помпоний был рад случаю использовать в свою пользу не остывший мой пыл. Волписка так и не пришла. Когда на рассвете мы возвращались, на том месте, где лежала цапля, мы нашли дочь мельничихи. Она была мертвою, совершенно обнаженной, и нога у нее была переломлена. Скоро мы уехали с хутора; Помпония отец прогнал, но ведьму я все-таки видел.

– Это, конечно, большое преимущество твоего воспитания, – начал было один из пожилых молодых людей, но, взглянув на небо, захлопал в ладоши. Выскочивший слуга, очевидно, знал, в чем дело, потому что, не дожидаясь приказаний, подал сенатору пуховый плащ на стеганой подкладке. Закутывая горло и даже прикрыв рот оранжевою полою, гость не переставал говорить.

– В дом, в дом скорее! немедленно в дом! Смотрите! – и он театрально вытянул было руку вверх, но сейчас же спрятал ее под одежду.

По затуманенным малиновым облакам стремглав носились ласточки, чертя правильные подвижные узоры, словно в какой игре. Квадратный отрезок над двором походил на взятую отдельно часть большой картины. Небо пухлой сияющей, багряно-шелковой подушкой, казалось, готово было сейчас опуститься на голову. Откуда появлялись и куда пропадали птицы, было неизвестно.

В промежутках, выше ласточек, толклись столбом мошки. Все с удивлением взглянули на небо, но сейчас же, равнодушно улыбнувшись, перевели глаза на Клавдия, – только провинциальный Парис остался с мечтательно задранной головой, причем еще яснее обнаружилось нежное очертание его прямого носа и пухлого подбородка.

– В дом, господа! мой совет: в дом, если вы не желаете схватить лихорадку.

Молодые люди поднялись со скамейки и, потягиваясь, вихляво ступая засидевшимися ногами, направились к толстому ковру, колыхавшемуся над тремя широкими ступенями.

Семпроний подождал, когда с ним поравняется всесветный путешественник.

Задержав его, он спросил вполголоса:

– Хотел спросить тебя! ты видел его?

– Кого?

– Юношу.

– Антиноя?

Семпроний без слов кивнул головою.

– О, несколько раз! божественно!

– Хотел спросить тебя… Говорят… Конечно, это вздор… Но вглядись в меня. Тебе не кажется, что я его напоминаю?

– Это – мысль! Я не подумал об этом. Я все ломал себе голову, где я тебя встречал. Так, так! Он плотнее тебя, конечно.

Семпроний передернул узкими плечами.

– Ты веришь в магию?

– Это – смотря, друг мой. В ведьм этого дурачка из Испании я не верю, и нашей хозяйке не особенно.

– Но она сильно пойдет в гору.

– Ты думаешь?

– Уверен, хотя это меня и мало интересует. Семпроний уже взялся рукою за ковер, как к ним подошел третий человек. Это был один из раньше бывших здесь гостей, но надетая только сейчас остроконечная войлочная шапка так изменяла его, что он казался незнакомцем. Худощавое лицо было смугло и не по-римски скуласто, веки наполовину закрывали чрезмерно выпуклые глаза, и тонкий рот был почти совершенно лишен губ. Покуда Семпроний рассматривал его, он вдруг заметил, что они уже вдвоем и небо стемнело. Из-за ковра изредка доносились пронзительные пробежки высокой арфы. Незнакомец (все-таки для Семпрония он оставался незнакомцем) молчал, и в неверных сумерках лицо его кривилось пробегавшей, как винт, судорогой.

Наконец, будто с трудом преодолев косноязычие, он глухо произнес:

– Радуйся, ты будешь славен! молчи. Мне нужен знак, и он будет дан. Ты грезишь, как в пещере Трофония, но Элохимы дальних стран тебя осенят крылами. Как высока твоя звезда, Семпроний, печальна, но высока! Одна лишь звезда Бактрианских сновидцев выше была, и не превзойти твоей сладостной Нильской звезде, что скоро зазеленится над нежною жертвой. Славен в своей печали ты (радуйся) будешь!

Тщеславная улыбка, на миг зацветшая на губах Семпрония, тотчас исчезла. Он отступил почти в страхе. Какая слава? Вдруг все честолюбивые планы, самодовольная память о собственных достоинствах показались ему ничтожными и бессильными. Даже самая красота жалкой. Горчайшее сомнение и отчаяние наполнили его сердце.

Скуластый прорицатель, закинув к небу острый колпак, ждал. Чего? Семпроний не двигался. Арфы невыносимо и бессмысленно переливались на высочайших нотах.

Вдруг Семпроний вскрикнул. Летучая мышь, как печать, влипла в его белую тунику против самого сердца. Повисев секунду, оторвалась и взлетела у его лица, коснувшись крыльями и тонкими лапами его волос.

Азиат упал лицом на песок, завопив:

– Знак! знак! Еще ли ты сомневаешься, ты, который умрешь и воскреснешь? Придешь ли ты к верным, которые ждут от тебя спасения и царства?

– Приду! – серьезно проговорил Семпроний и прибавил важно: – Завтра пусть ждут меня после захода солнца. Ты проведешь меня.

Ему самому показалось бы странным, что он мог сомневаться минуту тому назад, и когда он входил в теплую надушенную залу Лии, он держался прямо, забыв о своих узких плечах, был величественно бледен, а вспотевшие волосы на лбу и висках сбились и прилипли к коже, будто он несколько дней лежал в гробу или только что снял с головы диадему.

Подземные ручьи

…«участвуют все инструктора» – вдруг одна нога взлетела на воздух, за ней спешит другая, слишком просторная калоша изображает неискусно цеппелин по непрочной мартовской синеве, а туловище Струкова через старое пальто чувствует холодную лужу. Он даже не поспел с упреком взглянуть на обледенелый бугорок, с которого так неожиданно свергнулся, засмотревшись на объявление скетинг-ринга. Недостаток прохожих не дал падению Струкова сделаться уличной сценой. Мальчишки с папиросами были далеко. Но компания деловых людей на время перестала произносить варварские названия разных учреждений и поспешила пройти, да старуха с мешком сочувственно заругалась и запророчила, вроде Мережковского, близкий провал всего Петербурга.

Павел Николаевич отряхивался, не отодвигаясь от беспрерывно капавшей на него воды, как услышал, очевидно, к нему относившиеся слова:

– На вас льет, и вы стоите в луже. Вот ваша калоша. Молодая еще дама пробиралась к нему, осторожно держа грязную отлетевшую калошу.

Струков растерянно шаркнул ногой по воде и зачем-то представился. Дама улыбнулась и проговорила:

– Это неважно. Не то неважно, что вы – Струков, Павел Николаевич, а то, что вы свалились.

– Для вас, конечно, это неважно.

– Да и для вас не особенно. Неприятно, конечно, но важности особенной нет. Петербург от этого не провалится. Только не чистите платья, пока оно не высохнет. До свидания.

Струков почему-то очень хорошо разглядел и запомнил совсем обыкновенное лицо этой женщины и машинально удержал в памяти низкий и немного глухой звук ее голоса, отлично почувствовав при этом, что эта несколько унизительная для него встреча – нисколько не начало какого бы то ни было романа, о котором, положим, он и не думал.

Максим Иванович Крылечкин был старик огромного роста, несмотря на идиллическую свою фамилию, и от преклонного возраста походил на разбитый бурями фрегат. Особенно когда он несся, ничего, по близорукости, не видя, шатаясь и останавливаясь на каждом шагу, в крылатке, с дождевым сломанным зонтиком и с распиханными по всем внутренним и внешним карманам книгами. Он исстари был книжником, в свое время был закрыт, в свое время торговал у Владимирской церкви и теперь сидел в кооперативе, номинальными хозяевами которого являлись три молодых писателя, авторы небольших книжек стихов, понимающие в торговле столько же, сколько Максим Иванович в готской грамматике. От времени до времени, раза три в год, он заходил пить чай к Струкову, которого знал еще гимназистом и которому по стариковской вольности говорил «ты».

На этот раз он пришел с подарком, принеся довольно редко встречающееся «Путешествие младого Костиса», зная, что Павел Николаевич большой охотник до мистических сочинений, издававшихся в конце XVIII и начале XIX века Новиковским кружком.

– Бери, бери, не бойся. Не разоришь. В книжке четырех страниц не хватает и двадцать страниц переплетчиком перепутаны. Любителю или коллекционеру не продашь, а нелюбителям не нужна она. А ты ведь книги читаешь, не на показ держишь; поймешь и без четырех листиков. А мне она в придачу почти вышла от одной барыни, Петрова фамилия, Мария Родионовна. Не слыхал?

Струков о Марии Родионовне Петровой ничего не слыхал, за книгу поблагодарил и стал поить Крылечкина американским чаем, который нужно варить, а не заваривать. Но книжник еще раз вспомнил про Марию Родионовну и даже рассказал некоторые известные ему части ее биографии. Оказывается, что у Петровой еще четыре года тому назад был расстрелян муж по ошибке, вместо сидевшего с ним же в тюрьме однофамильца налетчика Петрова. Последний же вскоре был освобожден, так как дело мужа Марии Родионовны не было серьезным. Налетчик не постеснялся явиться на квартиру ко вдове и просил от него не отрекаться, так как все равно этим мужа она не воскресит, а его погубит. Петрова, неизвестно по каким причинам, согласилась исполнить его просьбу, что сделать было и не трудно, так как они были приезжие и покойного мужа почти никто не знал. Но слух об этом поступке как-то просочился и достиг даже Максима Ивановича, совсем не близко знавшего Петровых. Старик не искал психологических объяснений, а просто передавал событие, как известия о кражах, новом тарифе и холодной весне.

– И что же, – она живет с этим налетчиком, как с мужем, в одной квартире?

– Нет, что ты, он тотчас ушел, говорят, в ноги поклонился.

– И так с тех пор и не видаются?

– Не знаю. Кажется, иногда заходит в гости. Да он и не налетчиком оказался на поверку.

– Кто же такой?

– Кто его знает! Мало ли Петровых!

– Все-таки странно.

– Она чудная, Мария-то Родионовна. Всегда довольна. Это теперь-то. А уж всего, кажется, лишилась. И не думай, что она там какая-нибудь… Петрова, конечно, фамилия простая, а ведь барышней-то она какую фамилию носила. Выговорить подождать надо, – так высока. И ничего, как ни в чем не бывало.

Крылечкин стал прощаться, отыскивая спинной мешок, который он на всякий случай таскал с собою. Струкова крайне заинтересовала эта история незнакомых ему людей, и он охотно принял предложение книжника зайти на следующее утро вместе к Петровой посмотреть оставшиеся книги.

Проходить нужно было через кухню. По старой привычке холодных зим и уплотненного житья, она была наполнена людьми и остатками неподходящей мебели. В простенке стояли даже старинные английские часы, медленно и степенно звонившие одиннадцать, когда посетители вступили в пар и чад. Три женщины и подросток с мешком крашеных старых досок смотрели на свет бумажные деньги и, не обратив особенного внимания на пришедших, послали их в комнаты, но из узкого коридорчика почти в ту же минуту вышла молодая дама, которую Струков сейчас же узнал. Это она на днях уверяла его, что не важно провалиться в лужу. Она торопливо провела их в просторную, очевидно, нежилую, судя по отсутствию длинных труб через все пространство, комнату и, указав на пыльные полки с книгами, проговорила:

– Будьте добры, Максим Иванович, посмотрите книги без меня, что годится, отложите. О цене столкуемся. А я очень занята. Все минуты рассчитаны. С этой службой да хозяйством не видишь, как время идет. Того и гляди, что в одно прекрасное утро проснешься старухой.

– Ну, вам еще о старости рано думать.

– Да я и не думаю и нисколько ее не боюсь.

– Какая храбрая!

Мария Родионовна слегка нахмурилась и более задушевно произнесла:

– Храбрая? Ну, какая там храбрость! а что многих глупостей я теперь не боюсь, которые прежде представлялись непереносимыми, так это правда. Впрочем, моей заслуги в этом мало.

– Да, жизнь всему научит.

– И слава Богу, если научит. Струков зачем-то вступился:

– А ведь мы с вами встречались, и я даже вам представлен. Струков, Павел Николаевич.

– Вероятно, давно, еще в провинции.

Петрова не смутилась, но неохотно взглянула пристальней на покупателя.

– Верно, боится, что я знал ее мужа, – подумал Струков и поспешил добавить:

– Дня четыре тому назад на Бассейной.

– На Бассейной?

– Да, я, простите, свалился и попал в лужу.

– Да, у вас был довольно-таки жалкий вид, значит, мы – старинные друзья, – весело закончила хозяйка и протянула руку, которую Павел Николаевич поцеловал, хотя у него мелькнула странная уверенность, что это – не начало и не продолжение романа.

В разрозненном томе Вольтера Струков нашел мелко исписанную тетрадку. Не подумав, он начал читать и опомнился только когда кончил. Тогда же он сообразил, что это – не дневник позапрошлого столетия, а заметки последних лет и, всего вероятнее, самой Марии Родионовны. Тогда же он обратил внимание и на строчку вверху тетрадки:

– Читать после моей смерти.

Но кто же предполагался читателем? Во всяком случае, не он, не Павел Николаевич Струков. Ему было страшно неловко, но дело было сделано. Бежать сейчас к ней и признаться или все скрыть? Может быть, она хватится этой тетрадки и будет еще больше волноваться, не зная, в чьи руки она попала. Там были и куски дневника, и мысли, и выписки из книг, чаще всего (или это так показалось Струкову) именно из «Путешествия младого Костиса», которое, очевидно, за последние годы внимательно было прочитано.

И почему «после смерти»? Что побуждало молодую женщину искать выхода из такого непоправимого положения и что ее удержало?

Отрывки из тетрадки. Да нет, но, по-видимому, все написано в 1918-21 годах. Струкову запомнились они не в том, может быть, порядке, как они следовали один за другим в рукописи, но так, как они в голове у него соединились, объясняя автора. Может быть, более драматические сцены, более важные мысли им опущены, но то, что запомнилось, запомнилось не без причины же. Какой-то подземный ход души за этими разбросанными кусками был ему ясен.

Конечно, я нисколько не запомнила его лица и только на третий, на четвертый раз разглядела. Он простоват, но красивый и стройный. Полувоенная форма (как теперь говорится, «комиссарская») очень идет к нему, как и ко всем молодым людям. Когда Яков Давыдович в 45 лет напялил френч, это, конечно, смешно. Но видеть его мне очень тяжело. Зовут безвкусно – Аркадий. Странное все-таки положение, очень романтично, хотя без всякого романа.

Хорошо, что я барышня была деревенская и не презирала никогда физических занятий. Какими глупостями у нас набиты были мозги.

Сначала мне все снились всякие любимые кушанья, теперь перестало. Я ем все. Если случается, с удовольствием покушаю вкусные вещи, но от недостатка их не страдаю. Так и во всем. Это не аскетизм, а более точная оценка наших потребностей, все становится на свое десятое и даже двадцатое место. Физические наши потребности могут быть сведены до минимума. Это большое освобождение. Жалко, что я приведена к этому необходимостью, но приобретение остается приобретением.

Только не терять хорошего и бодрого расположения духа, – и все выиграно. Да и кого я испугаю своею злобою или малодушием?

Название учреждения, где я служу, чудовищно, но слова в таком роде я уже читала в книге телеграфных сокращений. Это – деловитость, конечно. Помнится, у Хлебникова теория, что для житейского и делового обихода введутся цифры, предоставя слова и их полнозвучное значение – одной поэзии.

Письмо от Лидии, она в Шанхае. Кто в Праге, кто в Цюрихе, Лондоне, Токио. Мы рассеялись, как в Библии, и мир тесен, как в XVIII веке. Всесветные граждане. Алексей Михайлович очень скучает в Берлине. Я думаю. Такой русский человек. И опять предрассудок. Родина – это язык, некоторые обычаи, климат и пейзаж.

Выписка из «Путешествия младого Костиса»:

«Дух злобы продолжал: для того старался, во-первых, разделить человеков на столько разных народов, сколько возможно было; повсюду возбуждал я национальную гордость, дабы одна нация ненавидела и гнала другую; везде старался ввести иные нравы, иные мнения, иные обычаи, иные одежды… Когда я разделил таким образом все народы, которые вообще долженствовали составлять одно общество, то принялся делить потом каждый народ. Разделил их на классы и отравил гордостью каждое сердце, дабы одно состояние почитало себя лучше другого и беспорядок умножился. Через разность мнений отвел я человеков от чистейшего разума и от пути к истине, чрез самолюбие – от любви к целому, чрез корысть – от пользы общественной. Одинакие органы, одинакие чувства, одинакие нужды имеют все человеки вообще, и для того равное почитание, равная любовь и равные выгоды необходимо должны соединять их. Равное ко всем почитание должно руководствовать ум ваш как закон, равная любовь должна руководствовать сердце ваше как средство; равная польза должна руководствовать действия ваши как цель».

Конечно, это – общие просветительные места XVIII века, но истина живет в них, и я понимаю преследования со стороны Екатерины II-ой.

Земной рай – бессмысленное мечтание, но, кажется, неискоренимое в человечестве.

В детстве у нас была ящерица. В положенное время она меняла шкуру. Нужно было видеть, как она вертела и била хвостом, терлась о стенки, старая кожа лопалась и сухими колечками разлеталась от ударов ее хвоста, покуда, веселая, помолодевшая, она не делалась ярко-изумрудной и блестящей. Так с нас, иногда не без труда, один за одним, слетают всевозможные предрассудки и зависимости, нелепые и смешные.

Мне мило многое, и – очутись сейчас с Лидией в Шанхае, я не без удовольствия посидела бы в ресторане, смотря на розовое море в компании с международными моряками, но мне очень скоро это надоело бы. И потом, я знаю теперь, что жизнь не в этом, что это – не главное, так же, как знаю, что не состоянием мостовых измеряется культура страны и что от неба нельзя отгородить ни вершка в личное пользование.

Не Аркадий ли дал толчок к моему перерождению? Может быть, и он, – и смерть мужа, не говоря об общих причинах. Странна только его (да не только его, а многих) жадность к жизни. Сама эта жадность понятна в двадцать лет, но направлена она на такие пустяки: на сапоги, палки, франтовство, театры. И это серьезно. Именно на то, от чего я благополучно избавляюсь. А любовь к жизни так нужна, так нужна. Но в какой-то другой форме, более одухотворенной, что ли! Может быть, это упоение вещественными благами, прежде для него недоступными, и пройдет. Подумать: к какому краху привела эта слепая вещественность Западную Европу?

И потом, я перестала считать свою почтенную личность пупом земли, и от этого только выиграла. Что называется «Награжденная добродетель»…

Струков все-таки отнес тетрадку Марии Родионовне. Она смутилась немного, поблагодарила и спросила:

– Вы не читали этого?

– Признаться вам, читал.

– Ну что же делать. Вы не знали, что это секрет.

– И я вам очень благодарен.

– За доставленное удовольствие?

– Без шуток. Вы достойны удивления.

Петрова прищурила слегка серые свои глаза и сказала тихо:

– Не принимайте только, пожалуйста, всего этого за главу из романа, тем более что муж мой, оказывается, жив и скоро возвращается из лагеря.

– Как же Аркадий?

– При чем тут Аркадий? Это – не роман, а самая настоящая жизнь. Мужа не расстреляли, а сослали на работы, положим, за вину однофамильца, а теперь и он свободен. Я верно его дождалась и даже стала лучше, приспособленнее.

Струков вдруг вспомнил.

– Мария Родионовна, можно вам задать один вопрос?

– Пожалуйста. Все равно, ведь мы, вероятно, больше не встретимся с вами.

– Почему ваши записки носят характер предсмертных? Да там и надпись даже есть соответствующая.

– Они и предполагались мною такими, а вышли «записками перед жизнью». Я собираюсь жить, и даже очень.

Помолчав, она начала:

– На прощание и я вам задам один вопрос, более простой: вы бывали в Олонецкой губернии?

– Нет, не случалось.

– Это – страна диковин и колдунов. Там есть реки, ручьи, исчезающие на время под почвой, потом за много верст снова выбивающиеся на незнакомом свежем лугу. Так и я. Теперь я подземно, слепо, может быть, прорываю свой путь и верю, эта долина будет прохладна и душиста, куда пробьются верные мои волны.

Талый след

Роман

Первая глава.

Дождь янтарной и прозрачной сеткой полился совершенно неожиданно из почти безоблачного неба. Казалось, что на Васильевском Острове должно быть еще солнце и даже пыль. Морская до смешного быстро опустела, только ресторанный мальчишка, остановившись среди торцов, смотрел вверх, удивляясь, откуда идет дождь. В подъездах и под воротами весело скучилась спасшаяся публика. Такой ливень располагал к разговорчивости и не предполагался продолжительным. Было странно, что даже извозчики вдруг исчезли, только маленькая черная карета, блестящая от мокроты, с желтыми веселыми колесами, мчалась от Невского. Вдруг, не доезжая площади, соловая лошадка с шоколадными пятнами поскользнулась и упала. С козел сошли кучер и старик в ливрее, из подъезда выбежали любопытные. Пробовали поднять лошадь, выпрягли, лакей даже снял ливрею, оставшись в сером кургузом пиджаке и цилиндре с кокардой. Хлопотали неторопливо и опять как-то весело. Дождь переставал, солнце с Васильевского Острова вернулось, движение возобновилось так же быстро, как прервалось, торцы дымились по-весеннему тепло. Лошадь все лежала, тоже дымясь впалым, розовым боком. Толпа все прибывала, Дворник в овчинной шубе, несмотря на май, сонно толковал с городовым, записывавшим адрес дамы, которая терпеливо сидела в карете. Лошадь не вставала, ее прикрыли рогожей. Экипаж смешно стоял, как ненужная игрушка.

– Г-жа Камышлова?

– Да, да… Кажется, лошадь совсем пала?

– Так точно.

– Я не понимаю, зачем вам сведения… Мой адрес: Мойка… Я не знаю…

Вышла высокая дама лет пятидесяти с маленьким круглым лицом, плотно наполовину затянутым ярко-лиловой вуалеткой. Старик ехал уже на извозчике, сняв цилиндр и отирая пот скомканным платочком.

– Не стоило хлопотать, Назар. Я дойду пешком. Отпустите извозчика. Барин будет очень жалеть о Розане: это была его любимая лошадь…

Дама вдруг остановилась и опустила низ вуалетки на подкрашенные губы и подбородок. Она растерянно обвела глазами толпу любопытных, короче всего задержавшись на лице, которое ее смутило. Камышлова машинально снова подняла вуаль, пошла-было, но потом, словно овладев волнением, вернулась и прямо подошла к молодому еще человеку в солдатской шинели.

– Вы – Викентий Дмитриевич Дерюгин?

– Да, это я! – отвечал тот, не особенно смущаясь и смотря прямо в маленькое лицо дамы. Постояв в нерешительности, она тихо молвила:

– Пройдемте несколько шагов вместе! Молодому человеку было лет под тридцать. Довольно правильное лицо его было не совсем приятно какою-то нервною кривизною и нездоровым, неровным цветом лица.

Дойдя до Исаакиевского сквера, дама остановилась и опять тихо сказала:

– Я ваша мать, Викентий Дмитриевич.

– Я знаю.

Опять пристальный взгляд и никакого смущения. Камышлова неприятно растерялась.

– Что ж это, какой вздор!

Потом перебила самое себя, ласково беря Викентия за рукав:

– Отчего вы не придете?

– Я охотно приду, мама, если можно, и если вы этого хотите.

– Ну, конечно. Какой чудак!

Помолчав, она спросила нежно, но несколько официально:

– Как вы живете? Смешно: вы почти уже не молодой человек.

– Мне двадцать девять лет.

– Я помню, т.-е. знаю, – ответила Камышлова и нахмурилась.

– Вы адрес-то мой знаете?

– Знаю.

– Приходите завтра к обеду, и Анатолий будет дома. Ведь мы так давно не видались.

– Я ведь никогда не знал и до сих пор не знаю, почему вы, мама, меня так удалили, так выбросили тогда, двадцать лет тому назад.

Камышлова хмурилась все сильнее и вдруг спросила очень прямо, даже на «ты»:

– Ты просто шел, или следил за мною?

– Я пережидал дождь. Зачем мне следить за вами? – Ты прав: никогда не следует делать бесполезных вещей.

Она рассмеялась, словно сама почувствовала фальшивость последней своей фразы, и кончила совсем светской улыбкой, такой неподходящей к серому солдату, да еще ее сыну.

Викентий посмотрел ей вслед. Серое платье молодило ее и без того стройную фигуру, и тонкая рука в перчатке легко и беспечально опиралась на светлый зонтик. Когда же она обернулась и помахала ему высоко рукою, ей можно было дать лет тридцать.

Именно такою помнилась она Викентию в тот самый день, с которого все и началось. Он, действительно, сразу узнал Марфу Михайловну, признал ее за мать, нисколько не следил за нею, а встретил случайно, как встречал не один раз и раньше, и, действительно, они расстались как-то странно и для Дерюгина, по крайней мере, насильственно двадцать лет тому назад, когда он был девятилетним ребенком. Вообще, Викентий Дмитриевич на все вопросы отвечал очень правдиво и точно. Марфа Михайловна приняла эту манеру разговаривать за несносную искусственность и по отношению к себе почти за вызов, потому нервничала и сердилась, но совершенно напрасно: Викентий всегда отвечал прямо и точно, с какой-то даже тупой добросовестностью, которая одним казалась наивностью, почти глупостью, другим – нестерпимой позой, но всем была неприятна и стеснительна. Пожалуй, и в своем отношении к происшествиям, настоящим и прошедшим, Дерюгин был так же прям и как-то бесперспективен, не выводя предполагаемых последствий и не особенно заботясь о причинах, породивших то или иное явление. Воспоминания у него тоже были конкретные и без всяких теней, и хотя он говорил матери, что не понимает, почему его, как он сам выразился, «выбросили» из дому, но, по правде сказать, он всегда только чувствовал (и порою довольно горько), что он удален от матери, а вопрос, почему это так случилось, нисколько не тревожил его воображения. Даже больше того: из событий он особенно запоминал их внешнюю сторону и потому не забывал ни лиц, ни обстановки, ни мест, которые видал хотя бы однажды. Он точно помнил квартиру своих родителей на Екатерининском канале, мебель, тюлевые занавески с пастушками, фикусы перед окнами и всегда блестяще натертый паркет. Помнил и лицо своего покойного отца, Дмитрия Павловича Дерюгина, всегда слегка печальное и скучающее. Мать ему запомнилась такою, какою он ее видел только-что, несколько минут тому назад: тридцатилетней, ласковой, немного холодной. Положим, в то утро (как теперь помнит – 10-го марта 1894 г.) у нее было совершенно другое лицо, испуганное и, вместе с тем, окаменелое, взволнованное до последней степени и какое-то неподвижное тою неподвижностью, которая страшнее всяких судорог.

Вика играл па подоконнике, расставляя кукольные квартиры. Уже жители одного окна собирались в гости на другое в огромных санках, хотя сами были разодеты в самые легкие платьица, сообразуясь больше с температурой детской в 17° (одна только комната и была теплою, во всех остальных мама любила поддерживать холодок, словно для того, чтобы гости не засиживались), чем с воображением Вики, как вдруг он услышал странный звук из папиного кабинета, будто хлопнули сильно форточкой. Потом стало тихо, тише тихого, страшно как-то. Вика бросил санки и с криком бросился в кабинет. Пока он бежал, животу и ногам стало страшно жарко; сладкая и неудовлетворенная теплота томила и подымала; казалось, удовлетворись она, дойдя до конца, – и он умрет, но умереть так – слаще, чем жить. Он ясно это запомнил, хотя бежал всего секунды три.

Первою он заметил маму, ужасную, хотя ничего в ней не изменилось: то же серое домашнее платье из мягкой фланели, те же гладко причесанные светлые волосы и белые, всегда будто только-что вымытые руки. Он еще раз закричал, раньше чем заметил лежащего на полу отца. Только тогда мать поглядела на мальчика и, казалось, еще больше испугалась, больший ужас на нее напал, чем до сих пор, пока она в упор (стояла, опершись миндальными руками о письменный стол, спиною к окну, волосы рыжеватились) глядела на такого странно неподвижного мужа. Вика не мог к ней броситься, уткнуться носом в колени, – что-то ему не позволяло. Вошел Назар (тогда уже старик); мать с гадливостью прошептала: «уберите его, Назар»! Оловянные глаза лакея не могли блеснуть, но посинели. Вика не двигался, не воображая, что это он – «он», которого нужно убрать. Назар взял его за руку и увел. Мальчику показалось, что мать прошептала, «какой ужас» или «какая гадость». Но что он наверное заметил, так это то, что Марфа Михайловна подняла правую руку к глазам, посмотрела на нее пристально и быстро убрала за спину.

Он не был даже на похоронах отца. Позднее узнал, что Дерюгин застрелился. Были запутаны дела, меланхолический характер, с Марфой Михайловной, может быть, не ладил. Вернее, что все вместе. Викентий Дмитриевич и матери не видел больше, вероятно, потому она так ему и запомнилась, какая она была в то утро. Вырос в Саратове у дальних и бедных родственников покойного отца. Мать, вероятно, хорошо платила за него. Вскоре она опять вышла замуж за Камышлова, о котором раньше Викентий ничего не слышал. Когда вырос, посылки прекратились, или, может быть, Диевы не отдавали их на руки Викентию, хотя с виду и казались людьми честными. От Саратова запомнил жары летом, морозы зимой, песчаную Лысую гору, пыль у старого собора и голубоватый уступ на повороте Волги – Увеки. Казалось, что там всегда было солнце.

Встреч с матерью он не искал и не избегал их. Маленькая обида с детства осталась: он не мог простить ей, как она тогда сказала: «уберите его»!

Университет, занятия печальные и не совсем удачные литературой по маленьким журналам, потом военная обязательная служба, – все шло как-то мимо, не усиливая и не разгоняя общей меланхоличности, туповатой и спокойной.

Теперь, идя домой, он сам удивился, почему его так мало все интересует, и вдруг увидел, что, прожив почти тридцать лет, он ничего не испытал, никакого сильного чувства или волнения, – и что до сих пор всего острее его пронизывает незабытый голос матери: «уберите его, Назар!», и белая, только-что вымытая рука, медленно поднятая, которая, как живая, вдруг торопливо спряталась за спину в то серое, мартовское утро.

Вторая глава.

Викентий Дмитриевич прошел по Гороховой почти уже до Фонтанки, как почувствовал, что за ним кто-то идет. Он не был чрезмерно нервен, так что нужно было очень упорно следить за ним, чтобы он это заметил. Обернувшись, он увидел небольшого старичка с шаткой походкой и умильным личиком, одетого по-мещански, но чисто. Дерюгин остановился, – и старик уткнулся в витрину убогого часового магазинчика. В стекле Викентий разглядел оловянные глаза, бритое лицо в кулачек и поднятый воротник. Постояв секунду, словно собираясь переходить улицу и пережидая извозчиков, Дерюгин снова тронулся. Старичек, шагах в десяти, тоже пошел эа ним, на его взгляд улыбнулся, потом даже приподнял шляпу. Викентий решил подождать его, чтобы отделаться. Лицо было совсем незнакомое и не очень приятное, какое-то надоедливое. Да и настроение у него было вовсе не располагающее к новым знакомствам. Он даже с тоскою думал, что у Диевых будет много посторонних лиц: наверное оба Полотка, может быть, Клавдия Алексеевна Ибикова, медик и о. Иринарх, кто-нибудь совсем незнакомый, всегда приведут. Сегодня, сейчас хотелось побыть в тишине, или поехать кататься… еще лучше на лодке. Викентий взглянул на Фонтанку, Троицкий собор, на ясное голубое небо с дымком и подумал, как странно, что он никого не любит, т. е. романа у него никакого не было.

Старичек еще раз приподнял шляпу, тоже стоя шагах в трех от Дерюгина. Викентия толкают прохожие, и уже многие стали обращать на него внимание. Еще секунду и подошел бы городовой.

– Не узнаете? – старик в третий раз приподнял шляпу.

– Да я вас и совсем не знаю! – отвечал Викентий, смотря во все глаза, но как-то рассеянно, на маленькое бритое лицо. Тот вдруг понизил голос и произнес конспиративно:

– Викентий Дмитриевич Дерюгин?

– Да я – Дерюгин Викентий Дмитриевич, но все-таки не помню, где я вас мог видеть.

Он сам почему-то стал говорить вполголоса.

– Еще на Екатерининском канале…

У Викентия вдруг вылетело из памяти, какой такой Екатерининский канал, и он спросил с совершенной простотою:

– На каком Екатерининском канале? Старик поморгал глазами и прибавил:

– Маленьким еще-с…

Дерюгину показалось так смешно, что он видел этого старика маленьким, что он улыбнулся, воскликнув:

– Ну, это вздор какой-то!

– Я – Назар, Полтинников… Назар. – запамятовали, Викентий Дмитриевич?

«Уберите его, Назар!» – вспомнилось Дерюгину, и все, все всплыло в памяти, особенно белые руки матери, которые она так быстро спрятала за спину.

Викентий покраснел и вдруг заторопился пожать руку лакею, который не смутился, а, наоборот, с большою готовностью вложил Дерюгину в ладонь свою маленькую горячую ручку. Дальше было совершенно неизвестно, что делать? Стоять на углу людной улицы было смешно и непроизводительно. Пошли вместе молча. Викентий Дмитриевич не понимал, чего от него нужно Назару. Тот семенил молча, стараясь попасть в ногу с довольно большими шагами Дерюгина.

– Жалко, нельзя никуда зайти выпить! – вдруг жалобно промолвил лакей.

– Пьянчужка! – подумал Викентий даже с облегчением, будто нашел объяснение странной навязчивости старика. Но тотчас отбросил и спросил не совсем кстати:

– Вас не Марфа Михайловна за мной послала? – Что вы, что вы? голубчик Викентий Дмитриевич, – замахал было руками Назар, захлебываясь, но вдруг состроил хитрое и серьезное лицо:

– А зачем Марфа Михайловна послала бы меня за вами?

– Я не знаю… – печально уронил Викентий… – может быть, в гости звать.

– Этого они очень желают, чтобы вы их посетили, но насчет того, чтобы я с вами беседовал, они навряд ли были бы довольны… навряд ли…

Старик завяз совершенно. Дерюгину становилось как-то скучно. Вечер был тих и по-весеннему прелестен, так что не хотелось никакой таинственности и осложнений, и Викентий почти только для приличия довольно равнодушно спросил:

– Так что от самого себя хотели разговаривать со мной?

Назар опять встрепенулся. И всякий раз, как он приходил в волнение, он словно удивлялся и терял способность выражаться. А, может быть, он боялся что-то сказать, чего и скрывать ему не хотелось. Он так долго не отвечал, мелко труся около Дерюгина, что тот даже забыл про свой вопрос и несколько испугался, когда Назар вдруг в самое ухо сказал ему:

– Самоважнеющие тайны имею вам сообщить.

– Зачем? О ком?

Но старичок опять умолк. Так они дошли до Загородного. Прежде Дерюгину было скучно, зачем у Лизы Диевой будет народ и споры, но теперь этот лакей (Викентий почему-то думал про него «дворецкий») так надоел ему со своими «самоважнеющими тайнами» и сморщенным личиком, что он был даже рад, что дошел домой.

– Может быть, вы зайдете к нам? Мы здесь живем, а ходить я что-то устал.

– Конечно, устали… ножки не привыкши ходить так много. Хоть вы и носите солдатскую одёжу, но не привыкши, конечно… Где же вам, Викентий Дмитриевич, столько ходить!

– Так что же, зайдемте, Назар… – Алексеевич…

– Назар Алексеевич.

– Назар Алексеевич, так точно.

Старик, словно спохватился.

– Зайти, говорите, к Елизавете Петровне, госпоже Диевой? Лестно и весьма желательно, но ведь там народ, суета…

– Это правда. Но мы можем пройти в мою комнату, там не будет никакого народа и никакой суеты.

– Верю, охотно верю, Викентий Дмитриевич. Да мне, собственно говоря, нужно было только вас посмотреть, какой вы человек.

– Разве это можно узнать, посмотрев на лицо..?

– И вижу теперь… – продолжал Назар, не слыша словно вставки Дерюгина… – что вполне возможно…

– Что же вы увидели?

– Что весь вы в батюшку.

– Да, говорят, я похож на отца! – неохотно подтвердил Викентий Дмитриевич.

– Вылитый Дмитрий Павлович! – восторженно выпалил дворецкий и даже приподнял головной убор. Дерюгин только сейчас заметил, что у Назара был огромный английский картуз в клетку, какие носят шоферы или молодые туристы.

Они уже несколько минут стояли у входа в шляпную мастерскую, над которым красовалась зеленая чистенькая вывеска: «M-lle Nelly, мастерская парижских шляп и искусственных цветов», Викентий еще унылее предложил зайти, но дворецкий очень обязательно отказался и поспешно ушел, казалось, весьма довольный встречей с Дерюгиным. Молодой человек долго смотрел ему вслед. На углу старик обернулся и помахал ему ручкой, так что Дерюгину стало чего-то гадко и противно.

В квартиру Диевых, прилегавшую к мастерской, входили из-под ворот, чтобы не мешать мастерицам. Впрочем, в этот час работы уже кончились, и можно было, конечно, идти и с улицы. Но Дерюгин уже вошел в ворота. Через обитую клеенкою дверь слышались громкие голоса из передней, и не поспел Викентий тронуть звонка, как дверь открылась прямо ему в лоб, вывалив небольшую брюнетку с полным бюстом, которая тотчас закричала внутрь хохлацким голосом:

– Ну, вот и они! Викентий Дмитриевич! Мы вас ждали, ждали! Остап, раздевайся, я вернусь на минуточку.

Потом уже Ксения Савишна Полоток (или Оксаночка) стала здороваться с Викентием, аппетитно пожимая ему обе руки.

Снежное озеро

1

Снежный воздух оставлял почти наглядное, физическое успокоение на коже. Несмотря на ночь, было светло от белой неровной поверхности, но все представлялось неузнаваемым, небывалым. И холмы с черным бором, и крутые спуски к реке, тусклые керосиновые окна бобылей, вдруг часовня, и снова равнина, как во сне, или на том свете. Пимен Петрович ничего не узнавал, хотя все детство летами провел здесь. Как меняется все от снега! Он и согласился-то на эту скучную поездку, в сущности, ради милых, спокойных воспоминаний, которые он, может быть, насильственно хотел вызвать. Отчасти от скуки, из желания освежиться, забыть ту катастрофу в Швейцарии, от которой вот уже восемь лет как он не может опомниться и, конечно, вследствие всегдашней своей готовности к поступкам неожиданным и как бы бесполезным.

Встретил случайно потерянного из виду приятеля, случайно же и равнодушно выслушал, что тот сделался деревенским жителем и владельцем именно той же Катаевки, где вырос Пимен, принял мимоходом брошенное приглашение проехаться, и вот

«колокольчик однозвучный» –

Временами Катаев протирал глаза, и ему казалось сном, что рядом с ним в шубе дремлет почти незнакомый Андрей Васильевич Жарницын, что небо низко буреет не от Петербургского зарева, что скоро он попадет в чужую семью. Наверное, там будут пищать дети, жена – хозяйка, деревенские интересы, низкие потолки, делишки, людишки.

Как мальчик дико закричал, когда Анна, улыбаясь, скользнула в пропасть! Этого не забыть! Он был глухонемым и косил правым глазом. «Ма!» как хриплый рожок, нечеловечески раздалось под зеленым небом, будто он хотел удержать мать. Пимен, зажал уши и зажмурился. По правде сказать, он боялся и ждал чего-то в таком роде. Анна Митрофановна еще больше, чем он сам, любила поступки неожиданные, если только смерть можно назвать поступком.

– Не спишь? – вдруг спросил сосед (странно, они были даже на «ты»), ворочаясь.

– Нет, я только что-то ничего не могу понять, где мы едем.

Андрей Васильевич высунул из воротника круглый нос.

– Ты все узнаешь? мы не сбились с дороги?

– Какие глупости! Конечно, узнаю. Сколько раз приходится ездить в уезд и обратно.

– А мне все будто незнакомо.

– Позабыл, да и снег ведь очень меняет местность. Ты здесь зимой-то бывал когда-нибудь?

– Нет. Мы жили в Катаевке только летом.

– В том-то и дело. Через полчаса приедем.

Лед хрустнул под полозьями. Въехали на реку.

Над высоким противоположным берегом вдруг на минуту показалась луна. Вот это место он будто вспоминает смутно: здесь часто купались во время прогулок, и всегда бывало очень много незабудок по болотной полосе плоского берега.

Какая жирная, темная зелень на Швейцарских лугах! И тогда где-то вблизи тупо звякала корова. Их выгоняют на значительные высоты. Да это и не было Бог знает какою вершиною, но достаточной для того, чтобы разбиться насмерть.

Все приписали это несчастному случаю, но Пимен был почти уверен, что жена его сознательно искала смерти. Она была слишком горда и не могла простить себе (себе, а не ему), что он не нашел в ней того, чего искал. Чего же искал он? Его пленяла таинственность, окружавшая ее, и странная красота, замкнутый образ жизни, резкие и причудливые суждения, глухонемой сын от первого брака и даже то, что мальчика звали Титом. Анна была просто несчастным, озлобленным существом, но его любовь не смягчила ее, а заставила еще сильнее укрепиться в таинственной позиции и круче закручивать черный завиток у левого уха.

Покойницы не позволили перевозить в гостиницу. Самого Катаева еле пустили туда. Немой стал говорить, но все плакал, тосковал и через полгода умер. Но он очень неясно выговаривал слова и не мог слышать звука колокольчиков.

Луна давно скрылась. Неожиданно из сырого полумрака выдвинулся двухэтажный дом, одно окно которого светилось. Теперь Пимен Петрович все вспомнил и все разглядел: и ворота, и службы, и полукруглый двор. Ему показалось даже, что хрипло лает их давнишний пес Полкан.

2

Пимен Петрович узнал и комнаты, и их расположение и даже убранство. Конечно, они показались ему теснее и ниже, так как уже лет десять он здесь не бывал.

Их, очевидно, ждали; на стук отперли немедля, и быстро кто-то зажег свечку в соседней с сенями комнате. Кисловатое жилое тепло охватило приезжих. Андрей Васильевич сразу засуетился и ужинать, и спрашивать деревенские новости, и беспокоиться, приготовлена ли для гостя комната наверху, и где барыня.

Пимену есть не хотелось, и, вообще, были неприятны все эти хлопоты, хотя казалось, что хозяин волнуется больше по суетливости своего характера, чем по настоящей необходимости, тем более, что в столовой тихонько шумел самовар, и была уже приготовлена холодная еда, комната для гостя оказалась вытопленной, а на кухне дожидался приказчик.

– Какую комнату мне отвели? Не ту ли, что окнами на озеро?

– Ее самую, – ответила вместо Жарницына беременная женщина, впустившая их.

– Она была всегда моей комнатой! – улыбнувшись, заметил Катаев.

– Видишь, как хорошо вышло! Пойдем посмотрим ее. Это, Федосьюшка, бывший барин Катаевский, Пимен Петрович. Это ихнее гнездо прежде было, родовое, – обратился суетливо хозяин к бабе.

– Да я признала барина тотчас, – уныло ответила та, капая стеарином со свечки на засаленный свой живот.

Катаеву становилось все скучнее, словно воспоминания являлись помимо его зова совсем не те, которых он ожидал.

Лестница по-прежнему скрипела на седьмой снизу ступеньке.

Перед комодом, загораживая свечку, поставленную на нем, высокая женщина (может быть, от полумрака и длинных шатких теней казалась она еще выше) вынимала простыни, широко разводя руками, будто снимая мерку.

Все по-прежнему: и стол, и кровать, и три низких окна, занесенных теперь снегом; унесен шкаф с книгами и поставлен образник, кажется, из отцовской спальни.

– Здравствуй, Лиза, вот и мы. Я тебе гостя привез, давнишнего своего друга и бывшего владельца сих мест…

(Зачем это он все толкует о «бывшем» хозяине? Как это бестактно и скучно!)

– Прошу любить и жаловать: Пимен Петрович Катаев.

Женщина выронила белье и быстро повернулась; свечка заколебалась, почти угасла. Видны были только тонкие золотистые волосики, курчавившиеся около ушей и шеи.

– Катаев? Пимен Петрович? – не сказала, а как-то горестно воскликнула женщина и поспешно протянула руку, прибавив более спокойно:

– Мы немного знакомы с вами.

– Конечно: ведь ты тоже здешняя, соседка, можно сказать! – барабанил муж.

– На ком же ты женат? Я и позабыл тебя спросить, – сказал Катаев, когда хозяйка вышла из комнаты.

– На Лизавете Павловне Кочетовой. Они были ваши соседи по имению.

– Да, да, я помню! – пробормотал гость и в первый раз посмотрел на Андрея Васильевича.

Невысокий и плотный, с русой бородкой, румяными щеками и суховатым, деловым взглядом. Но деловитость была несколько выработанная; глаза, казалось, все время порывались суетливо, без толку зашнырять назойливо и тоскливо. Несмотря на то, что он как бы избегал смотреть прямо на собеседника, он казался человеком добродушным и простым. Смешные вихры на макушке придавали ему ребячливый вид славного мальчика.

Так вот какой муж у Лизы Кочетовой!

К ужину Лизавета Павловна не вышла, сославшись на усталость.

– Захлопоталась! – равнодушно заметил муж, с аппетитом накладывая себе творогу со сметаной.

Скорбная Федосьюшка медленно стучала грязной посудой, выпячивая и без того огромный живот, будто она продиралась сквозь густую толпу.

Жарницын быстро поужинал и пошел на кухню к приказчику, посоветовав гостю ложиться спать, а в случае чего – постучать в стенку, за которой находилась Федосьюшка.

3

Так вот какой был муж у Лизы Кочетовой! Как глупо, что он раньше не разговорился с Жарницыным и не узнал, на ком тот женат. Не следовало бы, может быть, соглашаться на эту поездку. Выходит все как-то глупо, скучно и, может быть, даже и неприятно и для него, и для Лизы, и для самого Андрея Васильевича. Он не поспел даже заметить там у комода, изменилась ли она. Вероятно. Десять лет немало времени, особенно для женщины, да еще в такой глуши, с таким мужем (Пимен теперь был почти уверен, что Лизин муж – медведь, кулак и невежа). Кажется, у них трое детей. Бедная! Ведь она была почти его невестой и, Бог знает, как повернулась бы судьба, если бы не эта роковая встреча с Анной. «Роковой» характер его покойной жены и привлек его, главным образом. Это была страсть и таинственный роман, о котором так сладко мечтать в двадцать два года. Конечно, никакой тайны не оказалось. Черный завиток у левого уха, глухонемой сын, названный Титом, эксцентричные суждения и болезненность скоро потеряли всякую загадочность. А потом это несчастье… Она была старше его лет на шесть, пожалуй, даже на семь. Это было необыкновенно!

А Лиза! Может быть, ее теперешняя участь – самая подходящая для нее. Конечно, он ее любил, и она его, кажется, любила. Потом позабыла; вероятно, привыкла к мужу.

Пимену Петровичу почему-то стало неприятно такое развитие мыслей.

А зачем же она уронила простыни, зачем вскрикнула? не вышла к ужину? Жалко, что он ее не разглядел! Что же, теперь ей лет двадцать восемь! И как скоро после того, как расстались, она выскочила замуж! Не раньше ли еще, чем он женился на Анне? Это было бы любопытно. Эти простушки ужасно ветрены и поверхностны, настоящие куклы, или ключницы, в лучшем случае. Но посещение Катаевки перестало Пимену казаться скучным. Им овладело обиженное беспокойство, и не спалось не то от жары, не то от предчувствия завтрашней встречи (не будет же Лиза все время сидеть у себя в комнате), не то от храпа Федосьюшки за тонкой перегородкой. («Какой хам!» подумал уже определенно о своем приятеле Катаев).

4

Сухой мороз расчистил небо. На спусках между холмами синел туман, и ярко-белые облака неслись величественно, словно победоносным летом. Золотисто-розовая поверхность озера, круто загибая в залив, делалась сразу фиалковой под тенью синего горного бора. Почти незаметны были разъезженная деревенская дорога по льду и жалкий обоз в общем сияньи, неустойчивом, переменном, но от этого еще более напряженном и буйном. Пестрые сани, длинные лыжи и рыжая доха Жарницына напоминала свадебный поезд из северных сказок. Лошади в двух упряжках мотали заиндевевшими головами, невраз брянча бубенчиками. При каждом слове изо ртов вылетал розовый пар облачком, будто место для реплик действующих лиц на старинных аллегорических картинах.

Пимена удивили эти сборы. Куда же уезжает хозяин, завезя его в гости к бывшей его невесте?

Встал он рано: во-первых, не спалось, потом он полагал, что это входит в деревенский этикет. К тому же его разбудили, принеся дрова для печи. Кора зашипела, сухие поленья давали веселые залпы, и алый трепет пробегал по медному листу на полу.

Из окна виднелось озеро, такое ему известное и совершенно неузнаваемое. На дворе стояли лошади, и все было готово к отъезду. Андрей Васильевич поднял голову и, кажется, заметил сквозь стекло Катаева, потому что через несколько минут вошел в комнату, весело говоря:

– Как ты рано встал! Или неудобно спать было? я думал, по правде сказать, что ты, по Петербургским привычкам, будешь до полдня валяться, и я поспею съездить по делу. К обеду я вернусь обязательно. Придется утро тебе уж проскучать с Лизой. Да что же никто не сказал, что ты оделся, выпил бы с нами кофею! Иди, иди скорее, Лизавета Павловна еще за столом.

В комнату вдвинулась Федосьюшка и зашептала:

– Не забудьте, барин, розового коленкору-то взять в лавке. У барыни уже все вышло.

– Хорошо, хорошо, не забуду! Ступай! – нахмурившись пробормотал Жарницын.

– Значит, я скоро вернусь: часов через пять. До свидания. Погуляйте с Лизой, погода чудесная! – сказал Андрей Васильевич и вышел. В короткой дохе, валенках и треухе он не показался Катаеву таким увальнем, каким он начал уже определенно считать его.

Лиза была не за столом, а сидела у окна и работала.

Маленькие ножницы блестели в ее пальцах. На столике и подоконнике лежал ворох мелко нарезанных розовых всякого оттенка лоскуточков и ленточек.

При входе Катаева она вскочила, но не выбежала из комнаты, а, наоборот, улыбаясь, ступила шага два по направлению к гостю. Конечно, она изменилась, но не подурнела, насколько помнил Пимен Петрович. Те же серые, посиневшие от волнения, близорукие глаза, небольшое, несколько угловатое личико, прежде такое розовое, да и теперь не очень бледное на зимнем солнце, хорошая фигура и тонкие русые волосы. Прическа как-то изменилась: у левого уха торчал словно только что остриженный завиток. По-видимому, он мешал самой Лизавете Павловне, потому что она поминутно поправляла его и закручивала на палец. Это беспокойство молодой женщины больше привлекло внимание Катаева, чем сравнение и сопоставление, которое могло бы возникнуть у него в памяти. И голос тот же; улыбка стала жалостливой.

Она заговорила быстро:

– С добрым утром, Пимен Петрович, вы рано встаете. Может быть, вам было неудобно спать? Андрюша уехал. Он очень жалел, но, знаете, в деревне дел больше, пожалуй, чем в городе. Они отнимают много времени. Но он скоро приедет. К обеду непременно будет. Мы погуляем с вами, если вы не боитесь зимы. Я ничем не занята, не хозяйка, страшная бездельница; если бы не книги, не музыка, пожалуй, я скучала бы.

Она говорила быстро, словно боялась услышать его голос. Наконец умолкла, озираясь и теребя свой вихрастый завиточек.

– Я и не знал, что Андрей Васильевич женат именно на вас.

– Да, да. На мне. Не правда ли, забавно? А если бы вы знали, тогда что?

– Ничего. Просто я не был бы так удивлен.

– Может быть, не приехали бы к нам?

– Не знаю…

Лизавета Павловна смутилась, и чашка тонко задребезжала в ее руке.

– Изменилось все, я думаю, за эти восемь лет?

– Конечно. Я почти ничего не узнаю. Положим, я никогда не бывал здесь зимою. Особенно озеро.

– Особенно озеро? Да, оно все занесено снегом. Это очень красиво, по-моему. Это так успокаивает.

– А вам нужно успокоение?

– Как и всем. Это приятно, будто засыпаешь в детстве.

Катаев подошел близко к Жарницыной и тихо сказал, сам себе не отдавая точного отчета:

– Лиза!..

Та не отвечала, только съежилась и прищурила глаза, будто готовясь к удару.

– Лиза! – повторил Катаев.

– Что?

– Вы меня совсем забыли?

– Забыла.

– Ведь это неправда!

– Неправда.

– Зачем же вы так говорите?

– Что же мне говорить вам?

– Конечно. Я страшно глуп. Простите меня.

– Ничего, пожалуйста. Я сама глупая!

Федосьюшка вдвинула в комнату две тумбочки, почти одинаковые, в свежих оранжевых полушубках и розовых платках. Увидев гостя, вся компания остановилась у порога. Лизавета Павловна, не отходя от Катаева и не меняя голоса, проговорила:

– Даша и Гаша, мои девочки. Ведь у меня дети.

– Знаю.

Барышни, не смущаясь, смотрели по-деревенски серыми глазами, но не двигались.

– Поздоровайтесь.

Оба кулечка сунули ладони в руку Пимена Петровича и, вежливо краснея, опять остановились в ожидании.

– Ах да, ждете, чтобы я поехала с вами? Пимен Петрович, поедемте прокатиться! всего (подбежала к замерзшему блистательному окну) двенадцать градусов, не озябнете! и тихо, кажется. Федосьюшка, сегодня тихо, ветру нет?

– А ни к чему мне, барыня. Должно быть, что нет.

Катаева не было нужды так уговаривать, он молчал только потому, что ему удивительной казалась эта ажитация и беспорядочный лепет хозяйки. А та продолжала, будто гонимая ветром, ни к кому в частности не обращаясь:

– Тогда позвольте мне одеться. Ведь вам и самим нужно надеть шубу. Не правда ли? Ничего, что здесь неубрано. Я запоздала немного с проводами мужа. Я сейчас. Даша, Гаша, поговорите с дядей, не бойтесь. Я сейчас.

И выскочила за дверь, как балерина.

У девочек были неровно подстриженные челки, похожие больше на вихры. Они смешно торчали из-под плотно обтягивающих их круглые головы платков. Закутанная Федосьюшка осталась стоять, вздыхая. Взглянув на розовые лоскутки, Катаев спросил:

– Это мама шьет?

– Мама, – пропищали обе девочки враз.

– Она, наверное, шьет вашим куклам платья?

– Мама не шьет, она стрижет… – ответила уже одна из них, Даша или Гаша.

Федосьюшка пододвинулась, страшно и неумело ворочая глазами для таинственности, и зашептала на всю комнату:

– Барыня все режет, все режет, один кусок кончит, за другой примутся. Тронувшись они у нас. Им все равно: шелк ли, ситец ли, просто ли бумага, только бы розового цвета.

Катаев со страхом посмотрел на легкие, неровные ленточки, но ничего не спросил, потому что в комнату входила уже опять Лизавета Павловна.

– Вот я готова. А где же ваша шуба? Федосьюшка, торопитесь, а то смеркаться начнет.

Действительно солнце на глазах уже перебралось с буфета на печку и быстро, по-зимнему катилось под гору.

5

Поместились все вместе в широких санях. Было, вероятно, больше двенадцати градусов, потому что сухой встречный ветер почти обжигал губы. Но кругом было то же холодное великолепие, и восторженная улыбка Лизаветы Павловны не могла считаться ясным признаком безумия.

– Прекрасное освещение! все делается волшебным от этого солнца! – проговорил Катаев, пристально, вроде доктора, глядя на помолодевшее, милое лицо Лизы.

– Да, да, да! – не оборачиваясь, пролепетала та.

– Вы любите розовый цвет? – значительно продолжал спутник, будто выпуская решительный заряд Шерлока Холмса. Но женщина, едва ли соображая, о чем ее спрашивают, так же машинально и быстро повторила: «да, да!» – и не прищуривая глаз, озиралась на алое сиянье.

Вдруг лицо ее явственно померкло. Она тихо ахнула и закрыла глаза. Девочки забеспокоились, хотели повернуться, но только стукнулись закутанными круглыми головами.

– Что с вами? вам дурно? – воскликнул Пимен Петрович, беря ее за тонкую ручку в цветной варежке. С Лизиного лица как-то полосами уходил румянец, уступая место землистым пятнам. Ресницы опущенных глаз дрожали, бросая мелькающие, но заметные тени.

– Вам дурно? может быть, поворотить домой? – повторил Катаев. Жарницына только сжала ему руку, будто давая знать, чтоб он не тревожился, что все сейчас пройдет. Через вязаную шерсть и замшу его перчатки чувствовался сухой жар ее тела. Не выпуская ее руки, он оглянулся. По сугробам сбегали быстро розовые волны, будто с поверхности смывали окраску невидимой шваброй. Сиреневые подтеки уплывали еще быстрее, и вдруг все подернулось сапфирной дымкой, яркой, но не слепительной бирюзой, и убогие подробности деревенской дороги: куст, яма, брошенный лапоть, изгородь, ворона, катышки лошадиного помета задымились таинственными драгоценностями. Небо спешило налиться глубокой синей водою между закатом и ночью.

Катаев уже не думал о Шерлоке Холмсе, но, может быть, оказался более похожим на этот персонаж, когда сказал Лизе попросту:

– Успокойтесь. Солнце зашло и заря потухла, но посмотрите, какое волшебство.

У Лизаветы Павловны перестали трепетать ресницы, глаза открылись, и губы горестно прошептали:

– На один миг! сейчас все покроется пеплом.

Потом устало прибавила:

– Скажите, пожалуйста, Никите, чтобы он повернул домой.

Но Никита сам вступил в разговор.

– Никак барчука везут! будто Покровские колокольцы.

Из-под ухаба вдруг вынырнула огромная, казалось, пара, дымясь и бренча. Кучера по-земляцки здоровались, девочки замахали, и из встречных саней вылез высокий от снега мальчик в треухе и полушубке. Усталость у Лизаветы Павловны опять сменилась преувеличенным волнением. Она обнимала и целовала мальчика, потом подвела его к сидевшему в санях Катаеву и заговорила:

– А это мой старший мальчик – Тит. Не смотрите, что он так вытянулся: ему еще восемь лет. И такое несчастье – глухонемой! Куда мы его не возили! но не теряем надежды. Мужа еще больше, чем меня, огорчает эта беда. Ну, девочки, теперь Тит поедет с вами в больших санях, а я с Пименом Петровичем в маленьких.

Мальчик смотрел печально и ласково темными глазками и щеки его казались голубыми от не пропавшей еще синевы воздуха, неба и снега.

6

– Что это значит? – спросил Катаев, как только передние санки отъехали на несколько сажен.

– Не надо! – попробовала остановить его Лизавета Павловна. Она была как будто рада, что ей удалось удивить и взволновать гостя. Но Пимен Петрович еще настойчивее и как-то сердито повторил.

– Что это значит? почему у вас глухонемой сын?

– Он родился таким. Я не виновата, – ответила быстро Жарницына и даже улыбнулась.

– Вы правы. Я спрашиваю глупости. Но это только так кажется. Вы отлично понимаете, что я хочу знать. Почему вы его назвали Титом?

Лиза быстро взглянула, но не ответила, продолжая улыбаться. Минуту тому назад Катаев готов был признать свою спутницу за слабое, разбитое существо. Быстрый ее упадок был почти до фантастичности жутким, словно очевидное тление, на глазах, живого и цветущего человека. Теперь же этот взгляд, эта улыбка! казалось, их ничем не сломишь, не победишь, как гвоздь сумасшедшей мысли.

Пимен Петрович внимательно поглядел на соседку. Она улыбалась, и завиток упрямо темнел на худенькой щеке в сумерках. Боже мой! завиток! как раньше он этого не заметил! ведь это все о том же!

Он снова начал хриплым и злым голосом, крепко сжав ей руку.

– Лиза, ведь вы же любите меня. Зачем вы молчите? Это просто, естественно! Но этот Тит, эта прическа… я с ума могу сойти! А вы не хотите мне помочь. Разве вы не видите, не чувствуете, что я люблю вас по-прежнему? Все эти годы – только сон. Вы – прежняя Лиза. Скажите мне!

Лизавета Павловна медленно повернулась всем туловищем и только после этого опустила веки, и ручка ее вдруг блаженно потеплела в руке Катаева. Полозья тихо визжали по льду.

– Что я могу открыть вам, чем помочь? Я сама ничего не понимаю, Пимен Петрович. Я очень вас любила…

– И любите? ведь да?

– Я все думала о вас. Даже не о вас, а о той, о другой… Странно, не правда ли? Я была очень огорчена и обижена… желания были глупые и безумные. Я только теперь это вижу. Не знаю, буду ли я раскаиваться, но вдруг поняла, какой это жестокий все вздор. Я очень хотела быть похожей на Анну, расспрашивала, чем она вам понравилась, и мечтала, что вы вернетесь, а у меня все готово. Я молилась, чтобы и у меня родился глухонемой мальчик. Я назову его Титом, он будет расти, а вы приедете. Не знаю, как могла быть услышана такая безумная молитва, а молилась я и действительно как безумная (и о безумном и безумная). Желание мое исполнилось. Чем же виноват ребенок? он за что наказан? Это, конечно, чудо: бывает раз в сто лет. Если хотите, замечательный патологический случай и доказательство страстной моей любви. Вы можете гордиться. Но какой это вздор по сравнению с одним взглядом моего мальчика! Я вас ждала и любила до сегодняшней поездки, полчаса тому назад еще я любила вас. Ведь я места себе не находила. Теперь нет. Я не знаю, почему это. Теперь мне стыдно и гадко даже вспоминать. Не думайте, что это пройдет; это крепко. И не обижайтесь, я совсем не прежняя, даже не та, что выехала из дому, – будто все занес ровный снег, как это озеро. Через четверть часа мы приедем. Я засну сейчас, но то, что говорила, – верно. Мне гадко и стыдно. Это очень точно. Может быть, я переждала, и вы немного опоздали. Как осторожно нужно желать!

Лиза умолкла. Катаев подождал, не выпуская ее руки, потом взглянул. Она спала и улыбалась. Завиток темнел. Пимен Петрович тихонько его поцеловал. Недавно подстриженные волосы кололись.

Лиза опять казалась слабой и разбитой, но именно от этой разбитости какой-то неразбиваемой.

Голубое ничто

В номере было так жарко, несмотря на раскрытые окна, будто внизу пекли хлеб. А стоял волжский июль, и на темной площади фыркали лошади. Узкий круг лампадки перед аршинным образом, словно от плотной теплоты, не распространялся до глубины комнаты, где еле розовели две кровати и диван с лежавшими на них женщинами. Изредка прибоем доносились мужские голоса и совсем близко – быстрая дробь каблуков по деревянным ступенькам.

– Петр Ильич может сколько угодно находить, что Ярославская и Владимирская губернии напоминают Тоскану, но я боюсь, как бы не обнаружились клопы, – раздалось в полумраке.

– Вы что-нибудь уже чувствуете?

– Нет. Но ведь это естественно. Нельзя надеяться на случайность.

– Я взяла порошок.

С дивана донесся полусонный голос:

– И зачем эти сюрпризы? Зоя и Галя были бы нам рады. Я гораздо больше боюсь этих криков, чем клопов.

– Бояться здешних жителей нам нечего. Тут нравы патриархальные и неиспорченные во всей своей дикости.

– Но почему такое скопление народа? Хорошо, что нам дали хоть эту каморку. Я очень сердита на Петра Ильича.

– Зато так вышло гораздо веселее, а могло быть и совсем прелестно. А если бы мы предупредили Зою Петровну, к пристани прислали бы Дашу и Василия с мальчиком, они помогли бы перенести наши вещи на паром и до дому. Нас ждал бы чай и ужин, были бы отведены комнаты. Все это можно проделать и завтра.

– Ах, как жарко и как они кричат! Я всю ночь не засну.

– Заснете, Катенька, заснете. И даже во сне увидите белокурого художника с васильком в петлице.

На диване тихонько и счастливо рассмеялись, а в стенку раздался стук. Все примолкли. В соседней комнате громко заворковал плачущий тенор. Слов нельзя было разобрать, одни переливы долетали изысканно. Наконец одна из женщин закричала, будто через речку, разделяя слога:

– Ничего не понять! Мы спим.

Нигде по России нет столько мальчишек, как в Угличе. Тут не без покровительства Дмитрия Царевича и Вани Чеполосова, углицкого отрока. От девяти до тринадцати лет.

Старшие разъезжаются по колбасным. Угличане – первые колбасники. Окорока – те в Тамбове, а колбаса в Угличе, к досаде немцев. Отроки – не мученики, их только дерут за вихры и уши да кормят подзатыльниками, больше ничего. Но нигде нет такого количества мальчишек, как в Угличе.

Волга не везде необозрима. Под Угличем она куда уже Невы, немногим шире Невки. С того берега не только слышен паромный крик «причал» (это и под Василем достигает), но и пение, и музыка с дачи Зои Петровны Флегонтовой. Разговора, конечно, не разобрать. В иные вечера слышно, как собак кличут.

Когда летнее облако рассеется, небо кажется пустым, лазурь пресной. Если отвлечься мыслями от знаний и предрассудков, можно подумать, что неба нет, одно голубое ничто.

Путешественники очень рано отказались от секрета и готовящегося сюрприза и часов в семь послали белокурого художника к Флегонтовым сообщить, что гости, которых ждали дней через пять ко дню рождения Зои Петровны, уже прибыли.

Как следовало ожидать, из-за реки приехали Даша и Василий с мальчиком. Компания состояла из трех барышень и двух молодых людей. Слуги торжественно несли легкие петербургские чемоданчики. На базаре все оборачивали головы. На берегу толпа мальчишек криками приветствовала шествие и пускала вслед парому блинчики. На даче взвился приветственный розовый флаг.

Русые, рыжие, красные, черные, соломенные, серые, льняные, пегие, вихрастые, стриженые, бритые, круглые, продолговатые, гладкие, шишковатые головы прыгали вокруг Флегонтовой, которая раздавала мальчишкам медовые пряники, ножички и свистульки. У нее было неправильное и очаровательное лицо в веснушках, полумужской костюм, сильные духи и длинный синий вуаль, развеваемый ветром по голубому небу. Лимонные перчатки особенно восторгали отроков.

Наташа Скачкова сидела у открытого окна, в сумерках был почти незаметен ее жених, молодой акцизный. Из-за Волги теплый воздух донес пение и глухие звуки рояля. Наташа протянула руку, которую в темноте поцеловали.

– По-немецки поет, – проговорила девушка.

– По-немецки? – влюбленно спросил жених.

– Только не знаю, что… Вот, слышите: «Es ist bestimmt…»

– Может быть, Вагнера? – еще влюбленней предположил акцизный.

Наташа не знала. Помолчав, она спросила:

– А отсюда туда слышно?

– Конечно, слышно. Спойте что-нибудь.

– Я ничего из Вагнера не пою.

– Мы из русских что-нибудь. Из Чайковского.

Наташа зажгла свечи перед круглым своим лицом, но у Флегонтовых ничего не было слышно, так как звуки несутся по ветру, а одновременно с двух противоположных сторон ветра не бывает.

На балконной парусине пышно розовела тенью купеческая вдова Анастасия Романовна Курганова. Она еще не допила чая с малиновым вареньем, и восьмая чашка прямо дымила в полдневном жаре. Курганова, подперев щеку, смотрела на небо, задумчиво и сонно.

– Приятного аппетита! – окликнул ее снизу часовщик Абрам Жасминер, до глаз заросший волосами.

– Благодарю вас, Абрам Ионыч. Какое чудное облако! Я все смотрела. Стояло, стояло и растаяло. Вот так, совсем на глазах. Так и мы… Какая наша есть жизнь?..

Жасминер подумал, что Анастасья Романовна мало похожа на облачко, но промолчал и не ожидал, что вдова пригласит его к чаю. Он знал правила общежития и городские обычаи.

Акцизный молодой человек рассуждал: – Дорого бы я дал, чтобы фамилия моя была не Шкафиков. Особенно – вот почему. К сожалению, мне известно изречение одного какого-то досужего философа, что каждая страна имеет ту форму правления, которой заслуживает. Многие распространяют это положение и на наружность отдельных людей. А ну как оно относится и к фамилиям? Получается явная нелепость. Ни на шкаф, ни на шкафик я нимало не похож. Еще вчера смотрелся в тетушкино трюмо. Я не красавец, но при чем тут шкаф? У меня живот не выпячивается, рост средний, волосы русые, был все-таки в петербургском университете два года. А что касается неблагополучия, то ведь есть фамилии куда хуже у нас же в Угличе, особенно между купечеством. А малороссийские – просто срам. Гоголь многое брал из жизни. Главное, не догадалась бы об этом Наташа. Я так много думаю, так занят этим, что легко сам же могу проговориться. Однако, пусть Шкафиков, но я счастлив, я счастливейший человек. Наташа согласна. Я думаю, тут не без Зои Петровны Флегонтовой, хотя мы не имеем чести быть с нею знакомы. С ней и никто не знаком. Но она вроде импульса, как солнце. Живет далеко, а все собой наполняет.

Мы с Наташей гуляли, и я признался ей, но она ничего не отвечала и была как-то равнодушна. Даже устала и присела на бугорок. Вдруг показалась кавалькада: экипажи, верховые, пыль, голоса, смех. Посередине г-жа Флегонтова вроде королевы. Она так ослепляет, что даже не разглядишь, хороша ли она. Кажется, не очень, но необыкновенна до чрезвычайности. Рядом с ней в тот вечер ехал совсем молодой человек и, поравнявшись с нами, продолжал говорить:

– Как же без любви можно было бы жить, Зоя Петровна?

Проехали. Наташа долго еще сидела, потом вдруг молвила:

– Да, это правда. И знаете что, Валентин Павлович? – я согласна отвечать на ваши чувства.

Акцизный был прав, что барышня Флегонтова ни с кем не была знакома, но в этом не было ни малейшей позы или какой-нибудь заносчивости. Как-то само так вышло, что Зоя Петровна жила «знатной иностранкой», довольствуясь домашним обществом и приезжими гостями.

Недалек он был от истины и называя ее «импульсом». Не только ему, но и Анастасии Романовне Кургановой, и часовщику Жасминеру, и уличным отрокам жизнь казалась гораздо интереснее во время пребывания за Волгой приезжей барышни. Кроме неминуемых сплетен и подробнейших изысканий, что стряпают у Флегонтовых, во что одевается Зоя Петровна, какие у нее гости и как кто к кому относится, собственные поступки казались значительнее, кровь обращалась быстрее и все чувствовали себя как на сцене, или как на станции во время остановки скорого поезда. Всем известно, как павлинятся друг перед другом в эти краткие минуты туземцы и перелетные гости, как хочется оставить след в путешествующей памяти наиболее выгодный для себя, наиболее едкий. И даже телеграфист особенным фертом вывернет локоть, пробегая по гулкой платформе, зная, что в запотелое окно «международного» смотрят скучающие (нарочно для него скучающие, он это чувствует, как собственный ферт) глаза траурной дамы. И траур для него; может быть, овдовела специально для него, как он для нее влюбился в епархиалку. И это не какой-нибудь там романтизм, пафос сословного расстояния, некрасовское «что ты жадно глядишь на дорогу», – а естественное чувство сцены, игры, что на тебя смотрят чужие глаза.

Обращала ли особенное внимание Флегонтова на углицких жителей, было неизвестно, но ее влияние отнюдь не прекращалось с ее исчезновением. Одна мысль, что за рекой вьется розовый флаг и дышит, двигается, существует Зоя Петровна, ускоряла пульс и заостряла всяческие интересы.

Уступим место Викентию Павловичу Шкафикову, совсем не похожему на шкаф.

Очень странные бывают вещи на свете. Пожалуй, я назвал бы себя несчастнейшим из смертных, если бы чувствовал себя несчастным. С Наташей-то… ничего не вышло. И опять из-за Зои Петровны, из-за г-жи Флегонтовой. Я думал, что все идет естественным своим течением, развивается чувство – и после Успеньева дня, как свойственно человеческой натуре, мы обвенчаемся. Ну, что такое Зоя Петровна? – Чужой человек, заволжская барышня, не детей с ней крестить, а вот она уехала – и Наташенька заскучала. Я бы на ее месте, в смысле ревности, радовался бы, что соблазну меньше, а она огорчилась. И очень даже заметно огорчилась. Даже не думает и скрывать. Раз как-то я прошу, чтобы ее же развлечь, спеть что-нибудь. Она взглянула на окно и говорит:

– Зачем же я буду теперь петь? Для кого?

– Для меня, Наташа. Разве вы для кого-нибудь другого прежде пели?

Она усмехнулась.

– Сама не знаю, для кого я пела. И вообще не знаю, кому нужно это мое пение.

– Зачем же впадать в такую мрачность? Мне оно нужно, а я вас люблю!

– Я совсем и забыла про это.

– Короткая у вас память, Наташа.

– Совсем и забыла про это и вам советую позабыть. Ведь это все глупости: нисколько я вас не люблю и не любила. Так, вроде как ветром нанесло. Пустяки это.

Первую минуту я думал, что пожар или гроза, или что я умираю, но сейчас же вижу, что Наташа будто бельмо с глаз сняла, самому мне меня же открыла. И что, действительно, и петь не для кого, да и любить не для кого. Сразу будто лампу унесли и темно стало. Скучно.

Я говорю:

– Благодарю вас, Наташа. Это для меня подарок.

– Я не виновата. Мне самой казалось, что я люблю вас. Я ошиблась.

– Да, пожалуйста, не извиняйтесь. Я ведь серьезно благодарил вас. Вы мне самому глаза открыли. И теперь я вижу, что и сам я нисколько вами заинтересован не был.

Наташа покраснела, но говорит:

– Вот видите, как хорошо все вышло.

Помолчав, будто повеселела.

– Ну, раз наш роман расстроился, давайте я вам спою, по-домашнему, не для публики.

И запела, плутовка, из Чайковского:

Забыть так скоро, Боже мой,

Все счастье жизни прожитой!

Углицкие мальчишки гурьбой купались, по привычке, как раз насупротив Флегонтовой дачи. Но ныряние не ладилось. Флага не было. Даже собаки не лаяли. Мальчишки – всегда мальчишки, и в конце концов возня и смех поднялись, но не было никакого шику – вдруг показать из воды розовую задницу перед самым барским балконом.

Из-за Волги все отлично слышно, но слушать-то нечего, только собаки лают. Розовый флаг не вьется.

Когда летнее облако рассеется, небо кажется пустым, лазурь – красной.

Если отвлечься мыслями от знаний и предрассудков, можно подумать, что неба нет, одно голубое ничто.

Златое небо

Посвящается А. Я. Головину

(Жизнь Публия Вергилия Марона, Мантуанского Кудесника)

Глава 1

Семь столетий прошло с того дня, как разбойничье бродяжье логово окопалось рвом, огородилось тыном и стало затягивать в свою паутину окрестные хижины из Тибрской лозы, обмазанные глиной, бродячие стада, переходившие с пастбища на пастбище, грабить заезжих купцов, умыкать коренастых девушек с широкой ступней, пришедших посмотреть на кулачный бой, джигитовку и ловкость мошеннических рук. Пророческое имя Roma уже произнесено квадратными ртами. Глиняные уродцы, страшные и веселые, но всегда необыкновенно серьезные, уже не переносятся бабушкой в корзине вместе с дымящейся головешкой с места на место, а стоят чинно в закрытом шкапу у печки, семейном святилище. Их мажут кашей во время обеда и поливают маслом и молоком, чтобы и они тоже принимали участие в трапезах и не сердились. Там есть изображения покойников, которые вообще злы и мстительны; чтобы их задобрить, льстиво их зовут добрыми. Есть и возбудительный чеснок, и ключевая известковая вода, и первые боли роженицы и самое появление младенца, его первое слово, первый зуб, первые шаги, первая стрижка, и засов на двери, чтобы не забрались воры, и косяк, чтобы об него не стукнуться, и порог, чтобы не споткнуться, и петли, чтобы они не скрипели, и азбука, и свадьба, и зевота, и чиханье, и боль в пояснице – целое племя уродцев. Есть и пузатые, и тощие, и гримасничающие, и смеющиеся, задумчивые, с одним глазом и четырьмя руками, есть обжоры и постники, и кровожадный малютка Марс, которому нужно мазать нос кровью после каждой удачной драки. Есть воровские, гусиные, горшечные, похлебковые и бобовые боги. Дети боятся и любят их, но запомнить их могут только бабы да старики, которые уже не ходят на драки и грабежи, а посещают запечные святилища, знают слова, чтобы коровы телились, перевязывают пульс красной шерстинкой от ревматизма и умеют предсказывать погоду и объяснять сны и всякие приметы: звон в ушах, мышь пищит, стена треснет, петух крикнет не вовремя, заяц перебежит дорогу, свечка оплывает, таракан попадет в суп.

Болвашки давно выросли в красивых и степенных людей, про которых рассказывают длинные сказки; скоро эти рассказы превратятся в веселые греческие сплетни. Живут они за голубым небом в хрустальных дворцах. Да и Рим – уже весь кирпичный, пестрый, медный, его войны, договоры, колонизация и торговля все дальше и дальше расставляют паутину, где самый город сидит как паук и толстеет. Но старые уродцы не выкинуты, римляне народ скопидомный, суеверный и хозяйственный, они ничего не выбрасывают – все пригодится. Но божки в деревянном шкапчике перешли уже окончательно в недра, в ведение бабушек и малых ребят, бегающих еще без верхней рубашки.

Состарились болвашки, состарились и почтенные молодые люди, по греческим образцам квартировавшие в синем эфире, и республика одряхлела в семисотлетнем Риме, и мир утомился, бросаясь от бога к богу, от одного правления к другому, как тифозный больной вертится с боку на бок в бреду, не находя покоя. Нашивались заплаты, синяя на красную, желтая на синюю, зеленая на желтую. Земной шар все больше походил на арлекина, желая одной одежды. То римский мир, империя, всемирность снились в пестрых и кровавых снах.

Семь столетий прошло, семь десятилетий осталось, когда без крика, без плача открыл глаза на зеленый пчельник тихий младенец, Публий Вергилий Марон.

Родился он в Гальской провинции, близ Мантуи, там, где Минчо, донеся из озера Гарда зеленоватые воды, растекается медленной болотистой заводью среди заливных лугов и яблочных садов. Родители его были благородные, но небогатые землевладельцы из-под Анд.

Октябрьское утро было серо и холодно, но тихо; сквозь тучи без солнца предчувствовалась зимняя, зеленоватая лазурь и близкий снег. Мальчик не плакал, только смотрел на деревенский потолок с балками, где сушились полынь и мята, калуфер и другие хозяйственные травы.

Отец Вергилия сажал на дворе заранее приготовленный отросток тополя по случаю рождения сына. Едва заровняли немного застывшую от холода землю, как деревцо вздрогнуло и потянулось толчками: раз, раз, раз. Потом остановилось, шевеля листочками. Отец Вергилия смотрел, опершись на заступ; из дверей смотрели две закутанные работницы, высоко кричали журавли, а над самым кустиком небо расступилось голубой плешью, словно прорубь.

Глава 2

Мальчик тихо рос в кругу женщин, среди хозяйственных сельских интересов, под сенью родных тополей и яблонь. Его жизнь мало отличалась от существования овец, пчел, травы, овощей, распределенная благостно по четырем временам года. Каждый месяц приносил свои заботы, радости, труды и праздники. Утро, вечер, ночь и день ознаменованы бывали определенными, словно повторяющимися действиями. Он рано научился наблюдать естественные приметы, предугадывать бурю, ведро, дожди и засуху по природным явлениям. Он хорошо знал нравы пчел и вкусы телок, капризы плодовых деревьев и болезни домашних птиц. Он мог бы рассказать историю каждого куста, холма, пригорка, лужицы, и если бы постарался, мог бы служить переводчиком для воркующих горлиц и крикливых павлинов. Зима от лета отличалась только различием хозяйственных работ и более теплой одеждой. Маленькому Вергилию сшили высокую шапку из заячьего меха, в которой он важно разгуливал по замерзшей земле, между тем как в голубоватых глазах его осталась навсегда спокойная, несколько печальная, зеленоватая лазурь Мантуанских небес. Собрали яблоки, отелилась Пеструшка, волки разорвали собаку, овца забрела в болотное окно, снег выпал на три недели раньше, чем в прошлом году, – вот и все события семейной жизни. Впрочем, зима, когда Вергилию шел восьмой год, ознаменовалась событием не только хозяйственным, память о котором сохранил он до самой смерти, видя в нем благочестивой душой как бы некоторое предостережение и пагубный пример жалостной гибели, стерегущей людей, отдавшихся бедственной и слепой страсти.

Поздно вечером, когда овцы и коровы были уже загнаны в стойла, собаки спущены с цепей, ворота заперты, огни потушены, в дом постучались два путника. Хотя деревенская осторожность побуждала держать все на запоре, но, в сущности, дороги были свободны от разбойников, и пришельцев охотно впустили, несколько удивляясь только запоздалому появлению гостей. Они кутались в солдатские плащи и казались утомленными и голодными. Старшему было лет двадцать пять, другой имел вид совсем еще мальчика. Черты лица, выхоленные руки, обороты речи заставляли предполагать, что не только долгое путешествие пешком было для них не в привычку, но что и самое военное ремесло не было их постоянным занятием. Слуги пытались их расспрашивать, пока те грелись у очага в ожидании наскоро приготовляемой яичницы с ветчиной, но посетители были неразговорчивы, и единственное сведение, которого от них можно было добиться, это то, что они пришли через горы с юга. От отдельной комнаты они отказались, предпочитая остаться у огня и собираясь чуть свет отправиться снова в путь. Но на следующее утро они не пошли, так как младший из молодых людей чувствовал себя не вполне здоровым. Действительно, воспаленные глаза, сухие и горячие руки, пересохшие губы и за одну ночь осунувшееся лицо – яснее всяких слов говорили, что жестокий жар овладел его неокрепшим телом. Сам он, по-видимому, не сознавал болезненности своего состояния и все торопил спутника. Не вставая с низкой кровати, поставленной на время в общей комнате, не сбрасывая тяжелого плаща, он повторял как в бреду:

– Едем, едем, Калпурний, скоро начнет смеркаться, конь еще может выдерживать… Падет – пойдем пешком. Верь, наше дело еще не пропало, звезда не зашла. Катилина одержит верх.

– Молчи, молчи, – обратился к нему старший и хотел было даже рукой закрыть ему рот, но отец Вергилия остановил его.

– Не бойся, юноша, мы не доносчики и не занимаемся государственными делами; притом мы умеем хранить тайны друзей, а пока вы наши гости – вы наши друзья, хотя бы нас разделяла непримиримая вражда.

– Непримиримая вражда, говоришь? – повторил незнакомец, словно проснувшись или выйдя из глубокой задумчивости.

– Я говорю к примеру, я ничего не знаю и не думаю, чтоб у меня были враги. Ты напрасно беспокоишься, мы вас ни о чем не спрашиваем и никому предавать не будем, покуда вы у нашего очага. А торопиться вам не следует. Товарищ твой болен, а если вас преследуют, то в нашем доме вы будете в безопасности.

– Калпурний, Калпурний! – кричал мальчик из-под плаща. – Наступает ночь… Мне холодно… Веди меня домой к Авентину. Я заказала ужин, вино уже греется. О, какая темнота. Какой снег и ветер…

Деревенская заря весело светила в залу, было тепло и сухо, с реки доносились перекликания рыбаков.

– Он бредит, – проговорила мать Вергилия, – может быть, незнакомые лица его тревожат. Пусть успокоится. Я пришлю сейчас согретого питья и теплое одеяло. Разве можно думать о пути в таком состоянии!

Она поспешно стала выпроваживать из комнаты любопытных работниц и мужа, ласково улыбнувшись на благодарный взгляд Калпурния.

Пришельцы остались вдвоем. Мальчик, действительно, затих. Старший взял его за руку и сидел долго глядя на него, как мать или нянька у колыбели. Служанка осторожно внесла согретое вино и теплые одеяла. Путник все спал, благодетельный пот мелко покрывал его низкий бледный лоб, дыхание перестало быть прерывистым, щеки словно порозовели. Наконец, глубоко вздохнув, он открыл глаза, серые и сухие. Беспорядочное волнение оставило, казалось, его, но тем более определенная тревога, почти отчаянье было в его взгляде, хотя слова, с которыми он обратился к Калпурнию, были спокойны и утешительны.

– Не надо задумываться, друг мой. Кто думает, тот плохо действует, а время не ждет. Я уверена, что мы скоро получим добрые вести. Все было поставлено на карту, и удар не мог не быть удачным. Должен быть таким. Звезды не лгут, у каждого своя судьба. И твой жребий должен быть славным и великим. И мой также. Когда ты достигнешь цели, я потону в твоем блеске, как пропадают звезды в солнечном сиянии, но пока неизвестно: следую ли я за тобой, или сама веду тебя. Но должно быть все хорошо. Мы миновали Мантую?

– Нет, мы еще находимся близ нее.

– Чего же мы медлим? Каждая минута дорога! Каждая проведенная в лености или бездействии приближает к нам смерть, Калпурний.

– Ты больна, Фульвия. Мы не можем думать о продолжении пути. К смерти приблизил бы нас лишний шаг, а не минута отдыха.

– Отдых! Отдых может лишь быть на вершине, на золотом троне. В чем моя болезнь? Мои колени не дрожат, мои руки теплы и влажны, мысли ясны, деятелен дух, сердце стучится ровно, в чем дело, брат мой Калпурний?

Помолчав, старший начал, отведя глаза в сторону:

– Дело в том, что желание и воля обманывают тебя, Фульвия. Ты больна – сомнений в этом не может быть, как несомненно и то, что я болен. Оба мы больны. Бирюза зеленеет на больном теле. Наша судьба, звезда наша померкла.

– Я слышу малодушие, а не тебя, Калпурний. Опомнись, друг мой. Подумай: ты римлянин. Вспомни клятвы. Неужели мне, женщине, нужно напоминать тебе о мужестве?

– Я знаю, что ты храбрая. Ты решилась разделить поход со мною, связать свою жизнь с моею, шаткой и бедственной покуда, остричь свои пышные золотые косы.

Мальчик улыбнулся.

– Это действительно геройство. Я похожа на поваренка Флора. А когда я распускала их – они были ниже колен. Это что-нибудь да значит. И не крашеные – заметь.

Она провела рукою по круглому, рыжему, как апельсин, затылку.

– А поход – это глупости. Не я одна отправилась с вами. Притом не забудь, что я тоже присутствовала на том вечере, где мы клялись быть неразрывными и съели по куску человеческого мяса.

Она вздрогнула.

– Тебя стошнило, а меня – нет. У меня и желудок римский. Мы неразлучны. Темная и страшная связь соединяет нас: преступление, кровь и святотатство. Оскорбление и вызов природе. Геката слышала нас. На ночь и на день, на жизнь и на смерть, Калпурний.

Глаза Фульвии снова загорелись темным огнем, и слова стали путаться. Спутник слушал ее, закрыв лицо руками. Наконец тихо сказал:

– Фульвия, дорогая, не бойся. Катилина убит.

– Что такое?

– Катилина убит. Он пал последним. Мы потерпели непоправимое поражение и все проиграли.

– Кто сказал? – Я знаю.

– Ты видел? Сам видел?

– Сам видел.

– Его лицо? Его лицо? Каким было его лицо?

– Он был мертв, лежал навзничь. Глаза открыты на звезды и непримиримы, рот стиснут, кулаки сжаты, волосы дыбом. Мертв, но не побежден, не покорен, свободен…

– Свободен! – беззвучно повторила подруга, и вдруг громко взвыла львицей, но тотчас закусила палец зубами и застыла, закрыв глаза. Тело ее корчилось, и из прокушенного пальца капала кровь на солдатскую рубашку, через ворот которой блестела золотая ладанка на белой высокой груди.

– Фульвия. Фульвия, – позвал ее Калпурний, но та только дала знак свободной рукою, чтобы к ней не приставали. Судороги утихали, и зубы разжались, хотя прокушенный палец она не вынимала изо рта. Молодой человек взял ее за свободную руку и нерешительно начал:

– Фульвия, сестра моя, того, что произошло по воле судьбы, мы переделать не можем, как не можем вдохнуть жизнь в мертвое уже тело или заставить вновь сиять светило, которое уже померкло. Но если неблагоразумно желать вещей невозможных и противных законам природы, то преступно и недостойно человека пренебрегать теми возможностями, которые предоставлены ему небом и случаем. У нас есть еще, что спасти. Мы живы, Фульвия, наша кровь не охладела, сердце бьется, мышцы могут напрягаться, мысли следуют одна за другою стройно и правильно. Мы можем быть счастливы, для нас, для нас двоих. Я не смотрю в далекое будущее, говорю покуда только о сегодняшнем дне. Колесо фортуны может повернуться. Кто знает? Может быть, мы похожи на путников, застигнутых грозою. Они прячутся в пастуший шалаш на время непогоды, не считая его за постоянное жилище, а потом рассеются тучи, засияет солнце, и они будут продолжать свой путь среди освеженных полей к своей цели, к своей славе, с улыбкой вспоминая дорожные невзгоды. Кто знает, Фульвия, что еще предстоит нам! Женщина упрямо и отрицательно мотнула головой, и лицо ее по-прежнему оставалось темным и грозным. Калпурний завел еще жалостнее:

– Что сталось с тобой, подруга моя, сокровище, утешение? В тебе я всегда находил поддержку, утешение. Ты согревала решимость и отвагу. Что же теперь ты молчишь?

– Одна отвага, одна решимость осталась нам, Калпурний, и я ее готова раздуть, как тлеющий уголь в огромное пламя, на весь Рим, на весь мир. Вот она! Женщина сняла с левой руки продолговатый мутно-зеленый перстень и высоко подняла его перед воспаленными глазами, не оборачивая взоров к собеседнику, как Сивилла.

Будто не заметив ее движения, молодой человек быстро отер пот с побледневшего лба и проговорил вкрадчиво:

– Фульвия, поедем в имение отца. Мы отдохнем и переждем опасное время, потом вернемся в город…

Не опуская руки с зеленым перстнем, женщина повторила:

– Вернемся в город?

– Вернемся в город, единственный дорогой нам Рим, где мы были и будем счастливы. Вспомни наше житье, нашу любовь, наши мечты и планы.

– Мечты!

– Наши ночные прогулки по узким улицам, темные кабачки, ссоры и встречи. Это не было безопасно, но ты всегда была храброй и жадной до новизны. Ты же ведь раньше меня увлеклась и замыслом Каталины. Но ты умела хранить тайну. Как осторожно сообщила ты мне о заговоре… Мы тогда катались по Тибру. Вечер был красен и ветрен Паруса хлопали, будто билось огромное сердце. Я говорил тебе о своей любви, о своем безумьи, а ты, как мага, развертывала передо мною будущее, полное славы и блеска. И двойные признания золотели в алом тревожном воздухе… Фульвия, мы были счастливы и будем, будем…

Фульвия задумчиво проговорила: Мутные волны Тибра к устью уныло несутся В зелень истоков родных смертному их не вернуть. Потом продолжала спокойно и рассудительно:

– Ты говоришь, переждать бурю и вернуться в Рим? Но ты забываешь два слова: честь и стыд. Позор хуже смерти, но длится всю жизнь, а та – одну горькую минуту. Тихий отрок, брат сна, кротко смежит тебе очи, опустит факел вниз – вот и все. Вспомни, как он похож на Эроса. Но он добрее, он благ и милостив, его поступь легка, еле слышна. Да и я своим последним поцелуем усладить постараюсь горечь смертной чаши. И мы не разлучимся. Сначала ты, потом я, сойдем на луга Прозерпины, станем любовными тенями, доставим пример миру и новую тему поэтам. Ведь это совсем не трудно, Калпурний, милый. Как будет тихо, как спокойно: Психея расправит крылья, вспорхнет Бог весть куда, а тело будет безмолвно, важно, почтенно и таинственно для живущих.

Говоря это, Фульвия все ближе наклонялась к другу, крепко охватив его шею одной рукой, другой все приближая перстень к его посинелым губам. Калпурний в ужасе отворачивал свою голову, но женщина уже открыла маленькую зеленоватую пластинку кольца и запрокидывала вещицу в рот любовнику.

– Фульвия, Фульвия, что ты сделала? – вскричал тот задыхаясь и вскочил, но тотчас же опять опустился на пол, глядя перед собой расширенными глазами.

Фульвия ласково приговаривала:

– Вот и прекрасно. Ничего, ничего, Калпурний, сейчас будет тебе хорошо. Сейчас придет кроткий отрок.

И прижавшись щекою к щеке умирающего, она тоже начала смотреть на голубоватую грубую занавеску.

Вдруг занавеска распахнулась и на середину комнаты вбежал мальчик в заячьей шапке, крича: «Мама, мама!»

– Фульвия, спаси меня! – изнемогая, простонал Калпурний, но та прошептала:

– Не бойся, спи спокойно. Это хозяйский сын. А ты не кричи и не бегай, не мешай нам. Поди сюда, я расскажу тебе сказку.

Она высоко подняла белой рукою тонкий кинжал и опустила его себе в грудь, будто в глубокую воду.

– Есть Рим, мальчик. Он – злой бука, как кот, ест своих собственных детей. Но он ничтожен перед другими. Жестокий и бессильный владыка, он не в силах покорить тех, господин которых – любовь. Вот единственная сладость жизни.

Она вздрогнула и, заведя Глаза, так что белки страшно мелькнули, опустилась на неподвижного уже любовника. Потом улыбнулась и, открыв снова невидящие уже зрачки, прошептала:

– Теперь можешь звать маму.

Когда вошли в комнату приезжих, там нашли два трупа и забившегося в угол Вергилия. Мальчик был в столбняке и только к вечеру пришел в себя. Первыми его словами было:

– Папа, что такое – Рим?

– Рим? Великий город, царица многих земель, отчизна и слава моя, твоя и всех римлян, может быть, всего мира. А почему ты спрашиваешь об этом, будто не знал этого раньше?

– Он злой?

– Злой? Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Как город, государство может быть злым или добрым? Они не обладают никакими чувствами.

Помолчав, мальчик продолжал:

– А Эрос?

Отец удивленно посмотрел на Вергилия, потом подвел его к божнице и, указав на изображение прекрасного и печального отрока, сказал:

– Вот Эрос. Видишь?

– Вижу, он тоже злой?

– Эрос – божество благое и мудрое. Многие считают его древнейшим разделителем хаоса, отцом гармонии и творческой силы. И действительно, без соединяющей любви многое в мире распалось бы на части.

Будто что поняв, отец прибавил:

– Бог не виноват, что люди его свойства, его дары обращают во зло и называют любовью беспорядочные и гибельные страсти.

Печка в бане

(кафельные пейзажи)

1. Несчастная

Хижина. Или, лучше сказать, лачуга. Убогое пристанище. По стенам открытки, из-за них клопы выглядывают. Смотрят они на несчастную девушку. Она стриженая, горько плачет, и зовут ее Элеонора. Плачет от сердца, не для показу; все равно никто не видит. Клоп – тот и в суде не свидетель. Вдруг несчастная схватывает левою рукою лежащую перед ней мужскую бритву, а правой пишет на разорванном конверте: «Сволочь, мерзавец, я ли тебе не давала, пивом не поила…» Затуманенные глаза не могут следить за прерывистой строчкой. Часы у соседей пробили двенадцать. Элеонора поставила зеркало на пол, приладила огарок, разделась и начала брить лобок. Бреет и плачет, плачет и бреет. Время от времени приговаривает: «Я ли тебе не давала, пивом не поила», – словно язык ее отучился от других речений. Кончила. Зеркало отражает, что ему полагается. Всплеснула руками, и даже рассмеялась:

– Что за черт! Пожалуй, никто узнавать не будет!

2. Арфистка

Сидит барышня. Платье белое, шарф желтый, волосы черные. Ноги короткие, пояс под титьками. На табурете сидит и играет на арфе. Никто ее не слушает. На стене Бонапарт и колчан с голубем. По всем видимостям, очень скучно, но благородно, ничего не поделаешь. Тут бы собачку махонькую пустить.

3. Страшный случай

Целая история. Колька полез за кошкой в подвал. Обозлился потому что. Полез и застрял в окошке. А Петька спустил ему штаны и навалился. Кругом никого, одни огороды, а дом разваленный. Кольке обидно, что ничего поделать не может, голова и руки в подвале, только ногами брыкается. Идет прохожий с портфелем. Видит, зад из окошка торчит, и пни его ногой. Что тут делается, он не понимает; во-первых, с портфелем, во-вторых, идет по своему делу, да и зовут-то его Соломон Наумыч. Пнул, – кирпичи-то и посыпались, все, куда нужно, вошло без остатка, и мальчишки в подвал – кувырк. А дом был вроде хазы. В темноте кривой мужик нос ковырял. Закричал: «Наши аль не наши?» Петька говорит: «Свои».

4. Путешествие

Едет толстая барыня в Берлин. И все по-французски – думает, в Париж. Едет, а сама все «пук» да «пук». Спрашивает: «J’ai, кажется, perdu?» – А муж отвечает: «Не надо было гороха есть».

5. Гречки

Греческие бани. Ну, конечно, мрамор, злато, ладан и смирна. Роскошь первый сорт, а крыши нет. Никто не раздевается, так голые по проспекту и приходят. Маслом мажутся да песком посыпаются. Зачем, спрашивается? Чтобы если хвататься кто начнет, так чтоб и задерживалось и не задерживалось. Премудрость. А мыться не моются.

6. Букет

Лежит на диване дама, вполне прекрасная дама. Перед ней парнишка, кадет или гимназист.

[И] букет держит. Мундирчик у него коротеньки<й>, все наружу. И видать, что дама очень ему нравится. Так нравится, что даже сукно поскрипывает и весь он вскочил с непривычки. Поздравляет с днем ангела. У дамы глазки посоловели, и ручку она к букету протягивает, да так медленно, и все ниже норовит от деликатности, словно это не букет, а аллегория.

7. Купанье

Диана-богиня в укромном месте отдыхает. Настреляла зайцев и легла. А девки, ее прислужницы, купаться начали. Кто плещется, кто полощется, кто друг другу спины моет, одна задницу намылила, другая из горсточки песок между ног сыплет, а другие, расшалившись, как муж с женой барахтаются. Собаки лают, себя не помнят. Сама Диана разморилась, сорвала травинку, кусает ее и глаза прищурила. А из-за куста посторонний мужчина смотрит. Всего как следует еще не рассмотрел, а уж на лоб рога лезут.

8. Репетиция

Барышня с гувернанткой гуляет. Кисейное платьице, зонтик, митенки, ботинки прюнелевые.

У стенки человек стоит, мочится. Барышня к няне-то:

– Что же это такое?

– Оставь, это нас не касается. Это пожарный репетицию с кишкой делает.

Прошли еще несколько шагов, барышня и говорит:

– А вот у нас никогда, никогда пожара не бывает.

9. Африка

Англичанин в светлой паре сидит на террасе, курит. Перед ним кофейные поля и море с пароходом. Дети в песке роятся. Англичанке негр массаж делает. Граммофон заведен на «Типперери». Пушки вдали палят. Розовый попугай в кольце качается, а писем никаких нет. Ни тетя Молли, ни тетя Полли, ни братец Ральф не пишут.

10. Налетчик

Прошел налетчик одну комнату, другую, третью, дальше идти некуда. Повернул штепсель и обомлел. Огромные ляжки и бабий зад вздыблен, потом лоснится, а промеж ляжек чужая лысая голова ползет, и в пенсне. Налетчик даже охрип сразу и говорит:

– Очки-то сними, кобель!

– А ежели я не могу, когда не все вижу в подробности.

Налетчик трахнул из шпалера и опрометью вон. – Только на улице опомнился. Вернулся, чиркнул спичкой, посмотрел на медную доску.

Нет, не ошибся. «Иван Петрович Кабан!»

Даже плюнул с досады.

11. Всадники

Едут двое военных верхами. Офицеры, верно, только что выпущены. Лошади лоснятся, и сами одеты чисто. Сапоги так и блестят. Едут и все друг на друга взглядывают. Взглянут и отвернутся, взглянут и отвернутся. И все улыбаются. Приехали к какому-то месту, так просто место, ничего особенного. Ну, им виднее. Остановились. Один говорит: «Ну что же, Петя, слезай». А тот глаза рукой закрыл и краснеет, краснеет, как вишня.

12. Рыба

Вода. И месяц вовсю пущен. Кусты, деревья, а народа нет. Верно, все спать пошли. Тихо. Рыба наконец голову выставила, посмотрела на месяц, видит, что не червяк, и обратно ушла. Не интересно.

13. Хозяин

А вот хозяин. Павел Прохорович Трубин. Уроженец города Кашин. Окончил трехклассное училище. Проводил жизнь в трудах, а по воскресеньям на клиросе в губернском соборе пел. Имеет одну золотую и две серебряные медали художественной работы. При проезде владыки держал речь, при несмолкаемом одобрении сограждан. Имеет дом полукаменн<ый> и арендует уже много лет торговые бани, в коих его рачительством возведена кафельная печь, украшенная живописными изображениями.

14. Конец

Веник и мочала. Вещи простые, даже низкие, а сколько счастья под ними скрывается.

Да, что веник, что мочала! Только при входе в предбанник люди, которым доступно истинное понимание, охвачены бывают предчувствием… предчувствием, говорю я…

Пять разговоров и один случай

Начало случая.

Приезжий не знал, что его везут на улицу Смычки. Не знал этого и извозчик, чувствуя, что Смычкой скорее могут называться или отравляющие воздух папиросы, или младенцы женского пола, не свыше пятилетнего возраста, хотя и этих последних их толстомордые матери и сознательные отцы предпочитали называть Феями, Мадоннами и Нинель. Как бы то ни было, Виталий Нилыч Полухлебов был доставлен до места назначения. В заставленной шкапами и вешалками передней он снял котелок, и голова его оказалась необыкновенно похожей на ночную посуду без ручки. Сестра его, не обращая внимания на невинную неприятность его наружности, повела его в столовую, где уже кончали утренний кофей ее взрослые дети Павел и Соня. Багаж с наклейкой «Берлин» снесли в боковую комнату, назначенную для гостя. Приезжий говорил тихо и правильно, подбирая точные выражения, как иностранец, был почтенно вежлив и растерян.

§ 2. Первый разговор о мебели.

Впечатление тихого и какого-то домашнего неприличия, по-видимому, чувствовалось и домашними, так как иногда среди разговора они умолкали, тупились и краснели. Только Виталий Нилыч безоблачно журчал, не моргал и избегал менять выражение невыразительного лица. Он был хорошо вымыт и одет опрятно. В комнате было ужасно много мебели, будто ее снесли из трех квартир, и голоса не разносились в пространстве, а падали обратно, так что все говорили вполголоса. Впрочем, Полухлебов говорил тихо. В большой гостиной стиля Людовика XVI – 80-х годов камни, зеркала, рояль, портьеры, горки, бра, картины, ковры, пуфы, шелк, бронза, даже книги в переплетах Шнеля и Мейера. Светлый вечер, окна открыты. Красный дом напротив еще освещен. Виталий Нилыч, сестра его Анна Ниловна Конькова, ее дети, Павел Антоныч и Софья Антоновна. Возраст: 45, 50, 25 и 28. Старший брат и сестра говорят вполголоса. Младшие вообще молчат. Молодой человек покурил-покурил и ушел. Соня перебирает ноты у рояля, будто ей смертельно скучно. Пыль везде вытерта, но кажется, что все покрыто пылью, даже плешь Полухлебова.

В. К. Меня одно удивляет, хотя удивление вообще свидетельствует о некотором несовершенстве нашего мозгового аппарата. Так вот, меня удивляет несоответствие того, что я здесь нашел, с тем, что я ожидал встретить.

A. К. Я тебе не раз писала о наших делах.

В. К. Ну да, ну да, я по твоим письмам и судил, не по газетным же известиям. И я ожидал совсем другое.

А. К. Всего не напишешь, не передашь.

В. К. Совершенно верно. Но я удивлен, я был бы потрясен, если бы не был человеком тренированным.

А. К. Что же тебя так потрясает, если это не секрет?

В. К. Наоборот, я хочу разобраться в этом. Я колебался между ужасом и блестящей судьбою с нашей, ну понимаешь, нашей точки зрения. Я не нахожу ни того, ни другого, но заменена точка зрения.

А. К. Объяснись.

В. К. Вы не в блестящем и, конечно, не в ужасном положении, но в непонятном. У вас роскошная обстановка.

А. К. Она не наша.

B. К. Я вижу. В этом-то и дело. Чья же она?

А. К. Я уже не помню. Марголиных каких-то… прежних владельцев?

B. Н. Но вы ею пользуетесь?

A. Н. Очевидно. Теперь она считается нашей.

B. Н. Ты говоришь «считается». Кем?

А. Д. «Совхозом», «Жилтовариществом», «Домуправом», всеми учреждениями.

В. Н. Ну, этих новых слов я не понимаю. А вами? тобою?

A. Н. В конце концов и нами.

B. Н. Но ведь она не ваша. Ты ее не купила и не получила в наследство.

(Соня совсем увяла за своими нотами и через секунду уйдет).

В. Я. И тебе не противно жить в чужих вещах?

A. Н. Живут же люди в гостиницах.

B. Н. Там безлично, для всех, а тут есть остаток, флюиды этих Марголиных, ну, прежних-то.

A. Н. Конечно, ты прав, Виталий. Может быть, и мне было противно, особенно когда я нашла в шкапу связку их писем… Потом привыкла. Что ты хочешь?

B. Н. Ты сама не замечаешь, как делаешься коммунисткой.

А. К. Какое! Мы на примете, нас не сегодня завтра посадят. (Конькова закрывает окна, опускает шторы и говорит о другом.) Знаешь, кто на время уезжает за границу и трется среди эмигрантов, все «советизируются», а у нас наоборот. Я думаю, самые злостные контрреволюционеры те, которые вначале сочувствовали революции. Это происходит от идеализма… не очень умного по-моему, как всякий идеализм.

В. Н. А ты не идеалистка?

A. Н. Не знаю. У меня нет времени. Живу изо дня в день.

B. Н. Политика страуса?

A. Н. Не знаю. Иначе нельзя.

B. К. А дети? Мы с тобою уже старики.

A. Н. Вероятно, так же. Может быть, у них есть личные интересы.

B. Н. «А годы проходят, все лучшие годы».

A. Н. Для нас-то с тобою уже не лучшие.

B. Н. Это как сказать. «Лучшие годы» не для всех совпадают с одним и тем же возрастом.

A. Н. Да. В детстве я думала всегда, что лучший год это будущий.

(Гость долго ходит по ковру, не двигая головой, и ужасно белый, как фаянс. На лбу отражение люстры.)

B. Н. А ты чем занимаешься?

A. Н. Я – доктор в лечебнице.

B. Н. Ты же никогда не была и не имела наклонности к этому.

A. Н. Ну, что же делать! Соня заведует хозяйством в детском доме. Павел в пролеткульте.

B. Н. Павлушка-то не забросил писания?

А. Н. (неохотно) Нет, для себя пишет.

В. Н. Все вы занимаетесь не своим делом. Ты не сердись, но это так.

A. Н. А какое же наше дело?

(Телефон. Хозяйка уходит, возвращается нахмуренная.)

B. Н. Что-нибудь неприятное?

A. Н. Павлу звонил его товарищ.

B. Н. Ну, а в этом отношении он хоть занимается своим делом.

(Анна Николаевна подняла брови.)

§ 3. Не относящееся к случаю.

На тетрадке красными чернилами разведено:

«Неприкосновенные мальчики», но это не список целомудренных молодых людей, а далеко не целомудренная повесть. Да и как понимать целомудрие? Рука автора рядом с рукой соседа. Рукавчики от совершенно одинаковых (белые с синими полосками) рубашек отличаются только запонками. У одного голубые с серым, у другого желтые с черным. Только потому, что руки лежат ужасно близко, их нельзя принять за руки одного и того же человека, до того они похожи. Музыкант вертит скрипкой, задом, головой, глазами, всем, что у него есть круглого, так что кажется, что мотивы «Сильвы» – результат морской болезни или карусели. Народу мало. От чужой коленки идет тепло, и это приятно, так как преднамеренность очевидна и обоюдна. Потертые костюмчики скрадываются молодостью и неплохой фигурой обоих. Вино, хотя и русское, имитирует название и форму немецких бутылок. Серая кошка тоскливо бродила между столов и терлась беременным боком обо все встречаемые предметы.

– Что ты на меня так смотришь? Собеседник не отвечал, только улыбнулся, и автор «Непр<икосновенных> маль<чиков>» вспомнил, так что покраснел даже коротковатый нос. Чтобы переменить тему, он же: – Все-таки похоронно как-то в этом зале. На крыше – лучше. – Лучше пить Рислинг здесь, чем пиво на крыше. Ты же знаешь, сколько у меня денег. Да и потом' хотя там публика и сволочная, неловко как-то появляться такими обтрепанными… В конце концов, конечно, это глупости…

Павел Антоныч чокнулся и замечтался. Краска, залившая его лицо, так и не сходила.

– Погоди, Витя, скоро мы будем пить настоящий Рейн… Только надежны ли эти Клотцы.

Другой пожал плечами. Музыкант, закутавшись поверх пиджака в огромный лиловый шарф, проходя стрельнул глазом на плохое мороженое. Коленкам стало еще теплее.

– Все предупреждены и подготовлены. Опасен только один момент. Но иначе никак нельзя.

Коньков посмотрел выразительно, пожал руку, лежавшую рядом, и чокнулся. Через минуту, будто они заслушались «красотки кабаре»:

– Меня скорее беспокоят деньги. Не там, а с собою на первые дни.

– Да, это конечно.

Еще через минуту прямо и с напускным цинизмом от смущения.

– Роза не могла бы дать?

Павел Ант<оныч> не покраснел, так как не мог уже больше краснеть. Но был, по-видимому, подавлен.

– Это было бы ужасно неловко.

– Не стоит говорить об этом.

Вдруг легко и весело, чтобы вытащить своего друга из пучины расстройства:

– Ну, за дружбу, как штурмдрангисты, за Германию, за Италию, за искусство. Знаешь, когда долго смотришь на вино…

§ 4. 2-й разговор о Фоме.

Столовая Коньковых. Анна Ниловна с братом и Соня. Павел теперь всегда пропадает, и на него махнули рукой. Софья Антоновна только что сообщила новость. Мать будто ива, спаленная громом. Виталий Нилыч методически и скорбно кивает головой, как китайский болванчик, но продолжает сохранять загадочную респектабельность. Он продолжает разговор и даже обращается иногда за сочувствием к сестре, как к элегическому пейзажу.

В. К. Как же его зовут?

С. А. Фома Хованько.

B. К. И ему всего 14 лет?

С. А. По бумагам, да.

В. К. Но как же он попал в дефективный дом, и там благотворная среда мало на него воздействовала, так что его пребывание там оказалось не совсем удобным?

С. А. Он очень одаренная натура.

В. К. Из чего ты заключаешь?

С. А. Как он рисует, как учится, как говорит.

В. К. Я думаю, ты преувеличиваешь. Конечно, он ребенок развитой, даже самый этот печальный случай, из-за которого его приходится брать из дома, доказывает преждевременное развитие.

У Сони видна досада. В. Н. слабо и издалека улыбается, улыбка до поверхности не доходит, но намечается пошловатой, хотя лицо от этого живеет. Наконец говорит, как балагур в гостиной.

В. К. Я понимаю, что он способный ребенок, но зачем же лишать невинности малолетних. Может быть, он и других там насиловал.

С. А. Может быть. Пожаловались только две.

В. К. Это ничего не доказывает. Как же ты себе это объясняешь?

C. А. Ложно направленный инстинкт.

В. К. Да… Собственно, почему ложно, я не совсем понимаю. Куда же бы ты его направила?

Анна Ниловна волнуется и перекладывает дребезжащие вилки с места на место.

B. К. Я что-нибудь не то говорю? касаюсь больных мест? Я ведь не в курсе ваших дел.

С. А. Какие глупости, дядя! Какие там больные места! Я живо заинтересовалась этим мальчиком, и мне будет интересно посмотреть, что из него можно сделать личной инициативой и работой.

B. Н. Да, да, да. Мне и самому это крайне интересно. Но зачем же его брать в дом?

С. А. Иначе никак не выйдет.

В. Н. Конечно, тебе виднее.

Ан<на> Ниловна окончательно разроняла все вилки, так что дочь насупилась, а В. Н. для контенансу стал напевать: «Красотки, красотки, красотки кабаре», чем навел еще большую панику на окружающих.

§ 5. Продолжение случая.

Виталий Нилыч Полухлебов, не занимая покуда никакого места и не имея собственного дела, целыми днями или гулял, или раскладывал пасьянсы. Всему удивлялся. Более всего его удивляло:

1. Совершенная непонятность с точки зрения любого языка всех названий и вывесок.

2. Обилие голых людей на улицах.

3. Бездарность телосложения.

4. Полное равнодушие публики к обнаженному телу, которое приезжий на первых порах склонен был рассматривать как клубничку.

5. Необычайное количество запретов и регламентации и т. д. и т. д.

Сначала он начал составлять список своих удивлений, но потом бросил.

Талантливый ребенок Фома Хованько не внес большой перемены в жизнь Коньковых, хотя когда все расходились по службам и Фома с В. Н. оставались одни, то Полухлебову не удалось настолько разговориться с мрачным растлителем, чтобы это показалось интересно. У дефектива было наглядное несоответствие между квадратным низким лбом, сильными челюстями, тупым подбородком и густыми, жесткими как конские, черными волосами и необыкновенно нежным румяным ртом и по-восточному сладкими большими глазами. Приземист и широкоплеч. Может быть, он был бы сквернословцем, если бы менее дичился. Двигался он бесшумно, но тяжеловесно, как кит под водою. В первый же день он вдребезги разбил чашку, о которой любил философствовать Виталий Нилыч как о некоей эмблеме. С одной стороны был портрет императрицы Жозефины, с другой барабанщик, сидящий на своем инструменте и набивающий табаком трубку. Соединялись эти изображения символами и атрибутами военного деспотизма и писарской галантности. Даже разбил эту чашу тов. Хованько бесшумно, но в мелкие осколки, которые куда-то мрачно и замел. Сони при этом не было. Анна Ниловна вздрогнула и побледнела, а брат ее начал было качать головой, приготовляясь что-то сделать, но был прерван письмом от Виктора Андреевича Малинина, где говорилось, чтобы дома не беспокоились долгим отсутствием Павла и не предпринимали никаких розысков.

§ 6. 3-й разговор о разогретом.

Когда при рассказах о Клавдии Кузьмиче в присутствии В. Н. доходили до эпизода, считавшегося высшей точкой, всем становилось неловко, кроме Полухлебова. Дело в том, что во времена голода и холода Клавдий Кузьмич по утрам должен был разогревать свой ночной горшок с содержимым на той же печурке, где варил себе кашицу, и нести его с пятого этажа на двор. А Клавдий Кузьмич был человеком уважаемым и профессором. Доведя героя до этого последнего испытания, все взглядывали на голову Виталия Нилыча и умолкали, а тот начинал обобщать факты. Чаще всего собеседником его была Анна Ниловна. Полухлебов, не стараясь придать значительности роковой своей наружности, говорил как дипломат.

В. К. Не надо увлекаться героизацией.

А. К. Но это и в самом деле ужасно. Ты не испытал на себе этих лет и не можешь судить. Люди были жалки, противны, смешны, если хочешь, но если со стороны, конечно, они были героями.

В. К. Я не перестану повторять, что русская интеллигенция вела себя позорно, позорно.

А. К. Очень ответственно так говорить. И потом проделывать вот такие скаредные и комические вещи, м. б., труднее, чем встать к стенке, тем более что добровольно на смерть никто не шел.

В. К. Но все-таки дело шло о жизни.

А. К. В то время у нас переменились все мерки, исчез весь стыд и общество, условности, остались примитивнейшие потребности, очень простые, м. б., не всегда благовидные в другое время. Я не знаю. Теперь опять понемногу все чувства возвращаются, но не знаю, во всей ли полноте. Все это исчезло навсегда. Посмотрел бы ты, как мы тогда одевались! Прямо Наполеоновская армия в 1812 году, у того же Клавдия Кузьмича (уж и костюм) костюм был сшит из диванной материи с яркими розами. Очки, мягкая шляпа, валенки и откуда-то реставрированный плед.

В. Н. потрясен более, чем случаем с разогретым горшком, но не хочет сдаваться, думая о Шарлоттенбурге, где такие пассажи как будто немыслимы. Это его успокаивает.

§ 7. Не относящееся к случаю.

Соня зашла в узенькую каморку Фомы, чтобы спросить его, почему он оставляет мыло на мокром умывальнике. День был серый и понедельник. Мальчишка в ответ больно схватил ее за грудь. С. А. знала, что в квартире никого нет, и как-то очень быстро сообразила, что с Фомой, пожалуй, ничего не поделаешь. Нахмурившись и подделываясь под его язык, она крикнула:

– Брось хвататься!

Но Фома, не выпуская груди, плотно налег на нее, причем Соня почувствовала, что он развит не по летам. Он начал сопеть и тормошиться, другой рукой отыскивая крючки и пуговицы.

– Чего тебе там надо?

– Что же, через платье, что ли?

Чтобы не показаться смешной, она сама спустила юбки и отбросила их ногою. Они показались ей ужасно жалкими и неприличными. Фома все сопел. Ему неудобно было действовать одной рукой, другая как клещ впилась в груди, как-то в обе зараз.

С. А. не испытывала никакого эротизма, но, разглядывая близко сладкий рот и нахмуренный лоб Фомы, она вдруг прижалась к мальчику. Часы пробили два.

Она думала, что вот он сейчас будет изображать мужчину. Тот, действительно, встал, оправился и закурил. Инстинктивно С. А. воскликнула:

– Это еще что! Брось папиросу сейчас же.

Хотя она была в одних кальсонах, Фома послушался. Но, одеваясь, она еще строже заметила:

– Завтра в десять диктоваться будем.

Неизвестно, что мальчик подумал, только он улыбнулся и проговорил не без фатовства:

– Полтинник дадите, так буду диктоваться.

– Пошел вон. Видишь, я не одета.

Это уже совсем привело Фомку в хорошее настроение.

§ 8. 4-ый разговор об идеях.

Неизвестно чья комната. Просторно и светло. Голоса перебивают друг друга все об одном, получается вроде монолога. Слух Полухлебова, м. б., невидимо присутствует.

– Всему свой час.

– Идеи бесплодны. Оплодотворить их можно только эмоцией. Или поддерживать административно. Мы пережили все этапы. Обреченное бесплодие социализма; эмоциональность солдатских лиц при вести об окончании войны. Эмоционализм героизма и Асейдоры Дункан. Отупение реакций, потеря минутных чувств и прежних устоев. Недостаток новый и административное подогревание (даже не восторг).

Дух В. Н. думает о случае с Клавдием Кузьмичом.

Фиксирование переходного состояния.

Тупик. Даже не ужас. Обездушенье и полная бездарность, утверждение бездарности и духовного невежества. Никто не верит. Судьба – быть изблеванным жизнью и природой.

Голоса разом смолкают, и раздается музыка, тоже светлая и просторная. В. Н., в поисках рациональных объяснений, думает, что он видит сон. Сну же позволительно быть и нелепым.

§ 9. Не относящееся к делу.

Роза Шнееблюм сегодня по-особенному собиралась слушать радио.

Она целый день волновалась, получив утром через таинственного посла странную посылку: две разные запонки; голубую с серым и желтую с черным. Роза придала этому значение сигнала. Ходила, напевала, оживленно щебетала в телефон, побрякивая запонками в руке. Пересидела папу и маму. Оделась элегантно в парижское черное платье с розовыми полосками из лакированной кожи, переждала глупейшие частушки с Песочной, от которых никак не отвязаться, визги и стоны атмосферического пространства, вопли телеграмм, московские балалайки, газеты, лондонские баллады. Наконец настала теплая тишина. Все спят. Роза прошла в свою комнату, принесла вымытую морковку и стакан с водою, уселась комфортно на мягком диване. Тихо и рождественски поют фокстроты, словно благожелательные лилипуты. Погладила морковку, поцеловала запонки, перевела на Берлин. Пойте, пойте, м. б., звук аплодисментов заглушает их голоса. Вспоминает ли ее, ее деньги, по крайней мере? Глаза Розы подернулись влагой, морковки не видно. Еще, еще! скоро музыка прекратится. Левой рукой берет она стакан, секунду смотрит на него, пьет и устраивается поудобнее на диване, не снимая с ушей трубок. Пойте, пойте, пока я не сплю. Какой розовый свет от лампочки!

Ида Марковна вскрикнула не своим голосом, дотронувшись до холодной руки Розы. Доктора исследовали остатки жидкости в стакане, ломали голову над происхождением двух разных запонок, но о существовании морковки никто даже не предполагал.

§ 10. Конец случая.

В. Н. никак не мог перестать удивляться. Не будучи в состоянии никуда себя пристроить, он изнывал и стал поговаривать об отъезде.

С. А. последнее время заметно оживилась. Она будто не смотрела в будущее. Положим, она и раньше в него не заглядывала, а то, пожалуй, повесилась бы. Теперь она не повесилась бы, но если бы рассудила логически о своей судьбе, м. б., утопилась бы. К счастью, она освободилась от логики.

Фома перестал оставлять мыло на мокром умывальнике, каждый день диктовался и даже дал доказательство русского гения и изобретательности. Он целиком склеил разбитую им чашку. Соня с торжеством вынесла ее в столовую и поставила перед В. Н. Тот первый обратил внимание на особенность работы Хованько. Дело в том, что, составляя в точности прежнюю сторону чашки, Фома так склеил куски, что барабанщик оказался сидящим на бюсте Жозефины. У императрицы вместо головы торчал барабан, а лицо ее пропало бесследно. Все переглянулись.

– Но это еще труднее было сделать, не нарушая фасона, – защищала С. А. своего ученика.

– Да, но это нелепо и безобразно, как ты этого не понимаешь? И так во всем. Это же доказательство. Вообще, я очень рад, что завтра еду. Я вам не ко двору, а если б и пристроился куда-нибудь, так это было бы вроде барабана вместо головы императрицы. Или вы все с ума сошли, или я сумасшедший. Я чувствую себя самым глупым образом, как какая-нибудь пария или идиот, или еще хуже… я уж не знаю, с чем сравнить, как какой-нибудь… Тургенев.

– Это уже прогресс! – заметила Соня, но Полухлебов замахал на нее руками.

Комментари

Отличительный признак. Ж. Огонек 1915/28:13–15.

Прогулки, которых не было. Ж. Аргус 1917/3:19–28.

Федя-фанфарон. Ж. Аргус 1917/6:33–48; 1917/7: 33–51.

Английское семейство. Ж. Огонек 1917/7:100–104.

Воображаемый дом. Ж. Аргус 1917/11-12:66–80.

Папаша из дымовой трубы. Ж. Москва 1918/1:8-12.

Шелковый дождь. Альм. Эпоха, кн. 1, 1918:99-135.

Княгиня от Покрова. Ж. Нива 1918/10:157–159; 11:170–174;12:188–190.

Два чуда. Альм. Творчество 5–6, Харьков 1919:9-12.

Невеста. Римский рассказ. Ж. Москва 1920/4:4–6.

Из записок Тивуртия Пениля. Альм. Дом искусств № 1, 1921:14–20.

Римские чудеса. Главы из романа. Альм. Стрелец 3, 1922:8-22.

Подземные ручьи. Альм. [?] Новая Россия, Петроград-Москва 1922:23–38.

Талый след. Альм. Часы, Час первый, 1922:8-29.

Снежное озеро. Альм. Завтра № 1, 1923:20–34.

Голубое ничто. Альм. Петроград № 1, 1923:122–130.

Златое небо. Альм. Абраксас [№ 3] февраль, 1923: 4-10.

Печка в бане. Кафельные пейзажи. Печатается по машинописи с поправкой явных опечаток. На машинописи стоит: «На память дарю рукопись В. Г. Панфилову. М. Кузмин. 1928.» Впервые напечатано в альм. Аполлон-77, Париж 1977:191–193.

Пять разговоров и один случай. При жизни Кузмина не было напечатано. Опубликовано проф. Жоржем Чероном в Wiener slawistischer Almanach, т. 14, 1984:372–382.

Content

Михаил Алексеевич Кузмин
Собрание прозы в девяти томах
Том 9. Несобранная проза

Отличительный признак

Прогулки, которых не было

Федя-фанфарон

Английское семейство

Воображаемый дом

Папаша из дымовой трубы

Шелковый дождь

Княгиня от Покрова

Два чуда

Невеста. Римский рассказ

Из записок Тивуртия Пенцля

Римские чудеса

Подземные ручьи

Талый след

Снежное озеро

Голубое ничто

Златое небо

Печка в бане

Пять разговоров и один случай

Комментари