Каррэн Тим

Мертвое море

ПРОЛОГ:

ДЬЯВОЛ ИЗ ГЛУБИН.

1

Уже три дня.

Три дня он дрейфовал в зловонной клетке тумана.

Стайлз был совершенно один в маленькой корабельной шлюпке — уже не человек, а что-то бледное, молчаливое и ждущее, нечто маленькое и экзистенциальное, боящееся взглянуть в туман, боящееся слушать, потому что, если прислушаться, можно было услышать звуки, жуткие, зловещие звуки, которые…

Но Стайлз не слушал. «Я совершенно один, а в тумане ничего нет», — он должен был помнить об этом.

Итог кораблекрушения и его ссылки в мертворожденные воды — ни пищи, ни воды, ни надежды. Лишь молчаливое, неподвижное море, туман, горло, распухшее и красное от криков о помощи, и осознание того, что она не придет.

Стайлз был одинок так, как если бы заблудился на Марсе или провалился в черную бездну за пределами Вселенной. А еще он был напуган. Лежал в шлюпке, стараясь уловить шум парусов, весел или звон судового колокола, но ничего не слышал.

Ничего, кроме тумана.

Ведь если нечего слушать, кроме бумажного шелеста собственного сердца или скрежета воздуха в легких, начинаешь слушать туман, как Стайлз, и вскоре понимаешь, что на самом деле это поток живой органики: можно услышать бегущую по его венам кровь, гудение нервных окончаний и далекий, порывистый звук дыхания.

Кругом только серый туман, пахнущий гниющими водорослями и выброшенными на берег мертвыми существами, что колышется и обволакивает, как заплесневелый, влажный саван, состоящий из гнилостного газа, слизистой взвеси и чьего-то незримого присутствия. Густой, жадный, гнетущий и удушающий.

В первый день Стайлз был поражен его очертаниями и плотностью. На второй возненавидел его полноту, целостность и то, как щупальца тумана скользили над шлюпкой и искали его. На третий день Стайлз начал бояться тумана, услышав доносившиеся из него звуки: голоса морских кошмаров, которым тот служил обиталищем, тварей, что ждали, когда Стайлз упадет за борт, чудовищ с желтыми глазами, щупальцами и острыми, как ножи, зубами, — злобных порождений глубин.

Стайлз без конца твердил себе: «Не думай об этом. Не думай ни о чем подобном, это всего лишь твое воображение», —увещевания, не лишенные здравого смысла, но едва ли достаточно убедительные. Он остался один на один со своим разумом, а тот играл с ним злые шутки. Говорил, что совершенно неважно, думает ли Стайлз об этих существах: главное — они думают о нем. Чистое сумасшествие, но оно заходило все дальше… Разум спросил, не чувствует ли он их? Те черные, безумные ужасы из тумана, думающие о нем, нацелившиеся на него. И Стайлзу пришлось признать, что он чувствует. Действительно чувствует. Он мог бы поклясться, что в тумане что-то есть, было с того самого момента, как судно пошло ко дну, а Стайлз, дрожащий и ошеломленный, забрался в маленькую шлюпку.

Но что именно?

Что могло быть в тумане?

Он не знал, но был уверен, что они приближались: неописуемые твари, просачивающиеся в туман, ползающие, ухмыляющиеся мерзости с бездонными лунами вместо глаз, зараженные, больные сущности с грудами костей вместо разума, чудовища, чье дыхание — смрад кладбищ и гробниц, монстры со ртами, как у миног, жаждущие высосать из жертвы кровь и разум, ужасы, тянущие к Стайлзу крючковатые, бесплотные пальцы.

«Заглуши свои мысли, заглуши их, — повторял он. — Иначе они услышат их и найдут тебя».

Сосредоточившись, Стайлз сжал свои мысли до размера светящейся булавочной головки, тонкой и хрупкой. Его разум схлопнулся и провалился на самое дно подсознания, и Стайлз оставил его там, спрятав от того, что обитало в тумане, звало и шептало на ухо непристойности.

Поэтому когда он увидел корабль, то усомнился в его реальности.

Стайлз моргнул, приказывая фантому рассеяться, но этого не произошло: высокая бригантина приближалась, сотканная из тумана и призрачно-белой эктоплазмы: иллюзия, тень, корабль-призрак — и ничего больше. Но он слышал ее, чувствовал ее безжизненность. Паруса безвольно свисали с грот-мачты. Покачиваясь, болтались снасти, по которым, словно змеи, ползли щупальца тумана. Фок-мачта и кливер скрипели, как половицы в заброшенном доме.

И все же Стайлз не верил своим глазам.

Не поверил даже тогда, когда люди окликнули его с носовой палубы и спустили на воду лодку. Не верил, пока они не подплыли к нему на веслах и не коснулись его мокрыми, ледяными руками.

Тогда он закричал.

2

Стайлз плохо помнил свое спасение: лишь прикосновение рук и звук голосов, которые он не мог разобрать. Его лихорадило. Зубы стучали, конечности будто налились свинцом. Он слышал собственный голос, что-то скулящий о людях и голосах из тумана, безглазых лицах и белых, холодных пальцах. Помощник капитана сообщил ему название судна и имя своего командира, но Стайлз ничего не понял из услышанного.

Он то просыпался, то засыпал, снова и снова.

Так прошло несколько дней. Временами он приходил в себя и понимал, что смотрит широко раскрытыми глазами на игру теней в темных закутках каюты: они сходились под неправильными углами, впадали сами в себя, изменяя пространство, образовывали прямые пересечения и тут же исчезали. В остальное время ему снились существа из тумана: исполинские твари, не люди и не звери, гротескные космические призраки, живыми монолитами и ядовитыми тенями переползавшие из одного мира в другой.

В минуты ясности приходила жена капитана и кормила его с деревянной ложки горячим мясным бульоном. Иногда она пела ему и тихо, вполголоса, рассказывала о далеких, недоступных краях. Стайлз был уверен, что не раз слышал доносящиеся из недр корабля заунывные, полные печали звуки фисгармонии. Время от времени к спасенному заглядывал помощник капитана, расспрашивал, откуда Стайлз родом, как называлось его судно и как они оказались в ловушке тумана. Помощник много говорил о тумане, и Стайлз убеждался, что тот боится завесы, может быть, даже считает туман живым существом, огромным и голодным.

Однажды ночью помощник пришел с зажженной свечей в руке. Ее свет мерцал и скакал по стенам каюты — так сильно дрожала его рука. Он достал пистолет и сунул его Стайлзу под одеяло.

— Будьте осторожны, сэр. Будьте осторожны. Нас осталось всего десять человек, другие исчезли, сгинули в тумане… скоро мне тоже крышка. Туман зовет меня. Говорит, что я должен войти в него, рассказывает о том, как я встречу свой конец.

Когда на следующий день Стайлз ненадолго проснулся, до него донеслись звуки кипучей деятельности на палубе: стук молотков, скрежет пил, торопливые шаги и возбужденные голоса. Возможно, туман рассеялся и снова подул ветер? Стайлз надеялся, что это так, но не верил.

Посреди ночи он слышал крики людей, и продолжительный, нарастающий глухой звук, словно корабль обдувало шипящим, похожим на свист дыханием, и какое-то жужжание.

Он не был уверен, что из этого было реальностью, а что — игрой воображения.

И, учитывая все обстоятельства, то было к лучшему.

3

Стайлз проснулся, одолеваемый смутными предчувствиями. Дрожа и обливаясь потом, он упал с койки. Голова трещала. Несмотря на слабость и головокружение, он все же добрался до верхней палубы. Прислонившись к переборке, всмотрелся в пепельно-серый туман.

Корабль был пуст. Покинут.

Обратился гигантским гробом, скрипящим и стонущим. Туман навис над ним, словно чудовищный нарост плесени, спадая лентами с рей, мачт и бушприта.

Стайлз звал и кричал, но голос тонул в пустоте.

Он снова оказался один. Один на покинутом корабле, посреди проклятого моря.

С бешено колотящимся сердцем и кружащейся головой, он добрался до кают-компании и сразу заметил, что окна заколочены досками, словно корабль подвергся нападению. Но дверь была не заперта. Внутри, на первый взгляд, все было в порядке: карты и инструменты, мебель и одежда. Стайлз проковылял из каюты помощника в каюту капитана. Обе выглядели так, словно их хозяева вышли выкурить по трубке.

Послышались голоса: шепот, бормотание и песнопения. Они доносились не с корабля, а из тумана, словно приближалась абордажная команда. Но с ними было что-то не так: голоса казались глухими, шипящими, искусственными, словно зацикленная магнитофонная запись, полная потустороннего треска.

Стайлз сказал себе, что их не существует.

Он отвернулся, прислонившись к двери каюты, зная, что забравшее экипаж корабля нечто теперь пришло за ним. Стайлз не хотел смотреть в лицо приближающейся судьбе, а она надвигалась — с шорохом, звуком шагов, скрипя ногтями по дереву.

Затем он обернулся, чтобы встретиться с кошмаром лицом к лицу, и крик вырвался из его горла.

Там ничего не было.

И никого.

Но он продолжал слышать призрачный шепот, шлепки босых ног, шуршание одежды. А потом в тумане появился холодный свет, яркий и пульсирующий, словно чей-то дурной глаз наблюдал за ним с другой стороны мглы.

Стайлз бросился внутрь, захлопнул дверь и заперся на засов. Он ждал и ждал, чувствуя, как оно приближается, наэлектризованное, едкое и смердящее. Сквозь щели в двери и заколоченных окнах он видел, как палубу охватило фосфоресцирующее свечение. Ослепляющее и жгучее, оно поглощало корабль. Стайлз услышал пронзительный вой, и то, что преследовало его все это время, просочилось внутрь сквозь дверь и стены в виде плотного тумана, полного злого умысла.

Он вскрикнул лишь раз.

В следующее мгновение туман прошел сквозь него, пронзая тело горячими иглами и ножами, заполняя его огнем, льдом и кислотой, вгрызаясь в мысли алмазными зубами. Стайлз почувствовал, как его разум кипит и плавится, вытекает из глазниц холодным, дымящимся соком. Плоть рассыпалась в прах, и кости с сухим стуком упали на палубу.

Наступила тишина.

Возможно, Стайлз не запомнил названия судна, но оно сохранится в истории. Течением его вынесет из тумана, и люди будут помнить его название — «Мария Селеста».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ:

ТУМАН.

1

Хотя Джордж Райан никогда раньше не был на борту корабля, если не считать лодочной прогулки по озеру, он сразу понял, что ему что-то не нравится в «Маре Кордэй». Опытный моряк сказал бы, что с ней что-то не так, но Джордж не был моряком, не служил ни в военном, ни в торговом флоте. Он провел три года в армии, вдали от воды, простым рядовым в инженерном батальоне. В непосредственной близости от океана он оказался лишь во время шестинедельного пребывания в Эдвардсе, штат Калифорния, где они перекладывали покрытие взлетно-посадочных полос. На выходные они с группой товарищей выезжали в Вентуру позагорать, поплавать и поразвлечься с женщинами. И все.

Поэтому в море он был впервые.

Деньги деньгами, но он уже решил, что это будет первый и последний раз в его жизни.

Они отплыли в шесть утра, около двенадцати часов назад, и поначалу Джордж расхаживал по палубе как бывалый моряк. Он повсюду замечал зеленые лица коллег: они почти сразу стали жертвами морской болезни. Все, кроме Сакса, который не раз бывал в открытом море. Сильные волны и жестокая качка не особо влияли на Джорджа. Конечно, ему было сложно ходить по спардеку не шатаясь, к большому удовольствию членов экипажа, которые казались воплощением равновесия и контроля над собственным телом, а в остальном все было в порядке. Зря волновался и беспокоился.

В отличие от остальных, Джордж не собирался поддаваться морской болезни. Он бы устоял, как Сакс. Джордж был крепким парнем, он бы всем показал.

В Норфолке вечером, накануне отправления, Сакс предупредил всех, что с первого же дня у них будут проблемы:

— Море превратит вас в младенцев. Когда покинем сушу, вы, сосунки, будете плакать и звать маму, выблевывая собственные кишки.

Но Джордж решил, несмотря на свой страх перед морем, что справится с тошнотой, лишит Сакса удовольствия. Он хотел доказать горластому мачо, что тот заблуждается.

И он сделал это. О да.

Во всяком случае, пока они не достигли так называемого Кладбища Атлантики, что напротив мыса Хаттерас, — района бурных течений и частых штормовых ветров. Здесь теплый Гольфстрим, стремящийся на север, встречается с холодными водами Арктики. Как масло и вода, смешиваются они не очень хорошо. Море словно взбесилось, «Мара Кордэй» ответила тем, что у моряков называется легкой качкой, но для желудка Джорджа это стало настоящим испытанием. Без лишних церемоний, его обед скоро попросился наружу.

После этого Джорджу, конечно, стало еще хуже.

У остальных к тому времени дела шли чуть лучше, но Джордж лежал на своей койке и чувствовал себя так, будто проглотил рой бабочек. Его мучила тошнота, прошибал пот, бил озноб, голова кружилась настолько сильно, что он не мог даже встать, чтобы сходить в туалет. К нему заглянул Сакс — грубое загорелое лицо расплылось в ехидной ухмылке:

— Что, уже не так крут, а, Джордж?

— Да пошел… ты, — борясь с рвотными спазмами, выдавил Джордж.

Сакс был его боссом, формально — бригадиром, и ему нравилось, когда с ним пререкались, его это веселило. Джордж предполагал, что знание того, на какие кнопки давить, чтобы вывести человека из себя, поднимало Саксу настроение. Вот что за парень был Сакс.

Помощник кока дал Джорджу кое-какие лекарства. Через пару часов стало немного лучше: он хотя бы смог сесть.

Чуть позже, цепляясь за стены каюты, как пьяный слепец, Джордж добрался до иллюминатора и посмотрел на море. Оно было относительно спокойным, и все же судно швыряло и качало, как вагонетку на американских горках, хотя, возможно, Джорджу это только казалось.

— Боже, во что я влез? — застонал он, откинувшись на койку.

Если бы ему не были так нужны деньги и банк не выкручивал ему яйца, он никогда бы на это не подписался.

Даже закрыв глаза и погружаясь в сон, он не мог избавиться от чувства, что что-то в «Маре Кордэй» ему не нравится.

2

— Хорошо идем, — сказал Кушинг, осматриваясь. Вода казалась почти черной под серым мартовским небом. — Полагаю, сейчас мы прямо над абиссальной равниной Хаттераса на краю Саргассова моря.

Фабрини вытер брызги воды с загорелого лица:

— Что, черт возьми, за абиссальная равнина, умник?

— Просто подводная равнина. Как на суше, только на глубине примерно в шестнадцать тысяч футов, — объяснил Кушинг.

Фабрини попятился от перил фальшборта.

— Черт, — воскликнул он, видимо испугавшись, что бушующая чернота сможет засосать его прямо с палубы.

Кушинг усмехнулся:

— Да. Я полагаю, Багамы и Куба сейчас к юго-востоку от нас.

— Куба? — переспросил Менхаус, прикуривая сигарету от окурка предыдущей. — Будь я проклят!

Кушинг крепко вцепился в перила, крепче, чем остальные: когда ему было двенадцать, старший брат ради шутки столкнул его с моста в воду. Высота была небольшая, футов двенадцать. Он не пострадал и выплыл на берег целым и невредимым, но с тех пор любые перила заставляли его нервничать.

— Эй! Парни! — рявкнул старший помощник капитана Гослинг, проходя мимо. — Осторожней там, ради бога. Одна хорошая волна — и ваши задницы окажутся за бортом этой посудины.

Они проигнорировали его предупреждение, словно опытные мореходы, ведь посвящение было пройдено: морская болезнь и все остальное. Теперь они тертые калачи.

— Не беспокойся насчет нас, — рассмеялся Менхаус.

Он всегда смеялся.

— Да, не переживай, — сказал Фабрини.

— Ага, конечно, — проворчал Гослинг. — А потом мне придется вылавливать ваши задницы, пока до них не добрались акулы.

Все рассмеялись, и Гослинг пошел своей дорогой, что-то ворча себе под нос.

— Думаете, здесь действительно есть акулы? — поинтересовался Менхаус.

— Нет, он просто несет всякую чушь.

— Есть здесь акулы, — сказал Кушинг. — Мы же в океане, разве не так? Они тут, наверное, кишмя кишат.

— К черту все, — выругался Фабрини. — К черту эту брехню.

— Я как-то читал одну книгу… — начал Менхаус.

— Ты читаешь?! — фыркнул Фабрини. — Не врешь?

Менхаус хохотнул:

— Нет, я читал книгу о кораблекрушении. Там парня всю дорогу преследовали акулы.

Тему не поддержали. Об этом никто не хотел говорить. Еще за неделю до отплытия кораблекрушение как идею затерли до дыр, и она осталась у каждого в мозгу черной, гноящейся язвой.

— Слышали когда-нибудь о парне-скоростреле? — снова ухмыляясь, спросил Менхаус. — Этот парень терпит кораблекрушение и оказывается на острове. Находит бутылку, открывает ее и выпускает джина, прекрасную блондинку, вроде той телки из сериала про джина. Она говорит: «Я исполню любое твое желание, хозяин». И парень отвечает: «У меня два месяца не было женщины, а ты такая красивая. Я хочу заняться с тобой любовью». Девушка-джин качает головой: «Это запрещено, хозяин». Тогда парень говорит: «А если по-быстренькому?»

Фабрини прыснул со смеху, несколько раз похлопав Кушинга по спине. Кушинг тоже рассмеялся, чуть крепче вцепившись в перила: видимо, испугался, что Фабрини сгоряча столкнет его в воду.

Тут налетел шквал соленого ветра, отчего их куртки затрепетали, словно флаги на мачте. Менхаус и Фабрини обхватили себя руками, чтобы защититься от холода, но Кушинг предпочел цепко держаться за перила. Он был начитанным человеком и в молодости буквально бредил морем, жадно проглатывал книги про морских существ, морские сражения, даже сборники морских легенд. Но теперь Кушинг понимал, что не читал ничего о том, как выжить при кораблекрушении. Эта мысль его беспокоила.

— А как насчет послушать про брата того парня? — продолжил Менхаус, заполучив слушателей. — Его смыло с той же лодки, но прибило к другому острову. Он находит бутылку, трет ее, выпускает девушку-джина. Она несет то же самое дерьмо про исполнение желаний, и он говорит: «Хочу, чтобы у меня был такой длинный член, чтобы он волочился по земле». И девушка-джин укорачивает ему ноги до двух дюймов.

Все снова рассмеялись, и вновь налетел шквал, на этот раз идеально подчеркнув концовку. Кушингу пришло в голову, что море смеется вместе с ними… или над ними. Северный ветер едва не сбивал с ног, дергая за куртки и играя штанинами брюк. Брезент на спасательных шлюпках неистово хлопал.

Фабрини сказал:

— Пойдемте-ка внутрь. Пусть с этим морячки разбираются.

Снова подул мощный ветер, на этот раз сорвав с головы Фабрини бейсболку и отправив ее за борт.

— Черт! — воскликнул Фабрини. — Моя счастливая кепка.

Они с Менхаусом ушли, и Кушинг остался у перил один, даже не заметив их ухода. Он наблюдал, как кепку Фабрини уносит штормовым ветром. Она опустилась на волну и тут же на миг исчезла под гребнем следующей, но затем всплыла и продолжала держаться на поверхности, подпрыгивая на пенной ряби. Что-то серебристое поднялось из глубины и попыталось ее подтолкнуть.

К тому моменту кепку отнесло далеко в море, и Кушинг этого не увидел.

3

Когда на океан опустилась тьма, Джордж Райан почувствовал себя чуть лучше. Не было сумерек — прекрасного времени, когда день и ночь уравновешивают друг друга. На одно мгновение умирающие лучи солнца отразились в забрызганном водой стекле иллюминатора. Тени вытянулись и стали похожи на чьи-то длинные, острые зубы, и наступила темнота, да такая, что Джордж не мог разглядеть даже поднесенной к лицу руки. Единственный просачивающийся в каюту свет исходил от слабо освещенной палубы. За перилами царила кромешная чернота, как у черта в брюхе.

Абсолютная, неотступная тьма.

Джордж потер глаза и закурил сигарету. Со слов капитана Морзе и старого доброго Сакса, на следующий день, поздно вечером, они должны будут встать на якорь в Кайенне, Французская Гвиана. Сакс сказал, что ночь они могут провести в городе, но с первыми же лучами солнца должны будут приступить к работе и выполнить ее чертовски хорошо. Джордж решил пропустить ночь пьянства и разврата и просто отдохнуть в гостиничном номере на твердой суше. Остальные могли бы и подождать, пока работа не будет сделана. Ему уже начало казаться, что два дня в море — не такое уж испытание. Если представить, что некоторые люди проводят в плавании месяцы и даже годы.

— Я мог бы остаться дома, — пробормотал он.

Какая-то часть его все еще этого хотела.

Но та же часть не беспокоилась насчет кредиторов, банки не кусали ее за задницу, у нее не было двух бывших жен, пускающих слюни на алименты. Ей не нужно было растить сына и выплачивать ипотеку, тратить чудовищные суммы на брекеты для ребенка и, естественно, ей не приходилось барахтаться в медицинских счетах за операцию на спине для третьей жены. Нет, та его часть плевала на все это с высокой колокольни.

Ее занимала только паранойя, тот тоненький, металлический голос, эхом отзывавшийся у Джорджа в голове, непрестанно повторявший, что вся его затея — колоссальный провал, одна большая ошибка, что надо было прислушаться к предостережениям разума, но теперь уже слишком поздно.

Джордж затянулся сигаретой и облизнул пересохшие губы.

Работу организовал Сакс, он же нанял команду. План был простой: к западу от местечка под названием Кау, неподалеку от реки Коунана, на окруженном джунглями Гвианском нагорье, был алмазный рудник. Принадлежал он в равных долях французской горнодобывающей компании и Франклину Фиску, тому самому Фиску из «Фиск Текнолоджис», электронному магнату из Майами, сколотившему состояние на литиевых батареях. Проблема заключалась в том, что у рудничного поселка не было своей взлетно-посадочной полосы. Продовольствие доставляли на грузовиках, что занимало несколько дней, и продукция транспортировалась точно так же. В сезон дождей дороги часто размывало, иногда до полной непроходимости. На восстановление дорожного сообщения уходили большие деньги, не говоря уже о потерях из-за многодневных простоев грузовиков, поэтому Фиск захотел построить взлетно-посадочную полосу — ежегодно это экономило бы миллионы, — доставлять по воздуху все необходимое и по воздуху же отправлять алмазы. Если на преодоление опасных джунглей у грузовиков уходило несколько дней, самолетам требовалась всего пара часов.

Так что смысл в этом был.

Сакс был строительным подрядчиком из Майами. В заявке на подряд он предложил самую низкую цену, получил работу и все устроил. Люди Фиска должны были ждать их в Кайенне с тракторными прицепами, чтобы загрузить тяжелую технику. Также в лагере подготовили все необходимое оборудование и материалы. Сакс был там пару раз и все осмотрел. Прибыв в джунгли, они должны будут прорубить полосу. Каждый получит за это пятнадцать кусков, Сакс, естественно, больше. Щедрое вознаграждение за месяц работы, к тому же Сакс сказал, что на все уйдет не больше трех недель. Местным работникам, в основном чернокожим и индейцам, жилось не так хорошо: им платили сущие гроши.

Свои деньги Джордж уже потратил.

Пятнадцать штук — чистыми, без налогов — уйдут на оплату дантиста и большей части медицинских счетов. Лиза не хотела его отпускать. Ей не нравилось, что он будет бороздить открытое море на судне, груженном огромными бульдозерами и бочками с дизельным топливом, но деньги ее переубедили. Джейкоб, его сын, был в восторге от этой затеи: для него это равнялось приключению. Он хотел отправиться в плавание вместе с отцом. Какой мальчишка не захотел бы? «Привези мне что-нибудь, пап, — попросил он. — Знаешь, что-нибудь типа большой змеи или высушенную голову».

«Берегись крокодилов, — сказала ему Лиза накануне отплытия. — Я видела по телевизору: они едят людей».

«Ага, — подумал Джордж, — еще бы вспомнила про крокодилов из нью-йоркской канализации».

Джордж никогда не бывал в джунглях: он строил мосты и дороги в протоке Луизианы и на Флоридских болотах. Но, со слов Сакса, те места были такими же тропиками, как город Бойсе — первобытным зеленым адом Французской Гвианы, где водились пауки размером с кулак, ядовитые насекомые и змеи, росли ядовитые растения: это был густой, пропитанный испарениями зеленый мир, царство холеры и лихорадки денге, малярии и тифа. «Вы должны быть осторожны, — сказал Сакс, — потому что в джунглях всякое случается: оводы могут отложить яйца даже в крохотную открытую ранку, огромные клещи захотят полакомиться вашей кровью, черви-паразиты заберутся под кожу, а кусачие москиты заразят тропической язвой, которая проест дыры в вашем теле… да, все это — часть прекрасной и таинственной природы центральной Французской Гвианы».

Джордж докурил сигарету, надел сапоги, дождевик и вышел на палубу. Ветер утих. Судно по-прежнему качало, но не так сильно, как раньше. Джордж уже почти к этому привык. Единственное, что его беспокоило, — это тьма. Непроглядная чернота. Живя в городе, забываешь, что такое ночь на самом деле. Настоящая ночь. Полное отсутствие света. Можно забыть про зрение, потому что оно бесполезно в беззвездной и безлунной ночи посреди океана.

Хотя Джордж уже легче переносил качку, он не решался пройти вдоль перил из страха перед лежащей за ними бездной. Она казалась ему странной и жуткой, гигантской, ненасытной братской могилой.

Когда он шел вдоль кают, на него снова накатило неприятное ощущение, гложущее чувство, что с кораблем что-то не так, и оно вцепилось в него ледяными когтями.

«Это всего лишь темнота, — успокаивал себя Джордж, — и море».

Может и так, но легче от этого не становилось.

Корабль его беспокоил.

Он никак не мог понять, в чем причина его тревоги. Морзе, капитан, казалось, хорошо знал свое дело, его помощники и команда тоже. Некоторые из них были любителями выпить — Джордж понял это по исходящему от них запаху виски и джина, — но назвать их пьяницами он не мог, во всяком случае пока. Они были обычными людьми, которым приходилось работать в сложных погодных условиях, — им необходима была пара глотков, чтобы согреться. Что в этом плохого?

Тогда, может, дело было в грузе?

В том, как он был уложен. Палубы были буквально забиты тяжелым оборудованием, предназначенным для расчистки в джунглях места под полосу: двумя большими бульдозерами «Кэт», парой желтых, блестящих грейдеров «Джон Дир», экскаваторами, фронтальными погрузчиками, дорожным катком. Идя по палубе, постоянно приходилось протискиваться между огромными ящиками с железобетонными формами, кирками и лопатами, клиньями и разравнивающими досками, запасными частями для машин.

Сплошной беспорядок.

«Хотя, наверное, — подумал Джордж, — это нормально. Каждый квадратный сантиметр на грузовом судне стоит денег, и приходится использовать его по максимуму, как кузов грузовика».

Чем больше он об этом думал, тем больше задавался вопросом: а корабль ли его беспокоит? Может, дело в чем-то еще? Что-то ждало его там, в море или в джунглях. Так или иначе, неприятное ощущение поселилось глубоко внутри.

Джордж отправился на корму, чтобы присоединиться к остальным. Ночь, казалось, стала еще темнее.

4

«Мара Кордэй» была семьсотдвадцатифутовым контейнерным судном, работавшим на одновинтовой паровой турбине мощностью в тридцать две тысячи лошадиных сил. Водоизмещением она была в тридцать восемь тысяч семьсот тонн и при полной загрузке могла развивать скорость в двадцать два узла. У нее было семь грузовых трюмов и зона для особо опасных грузов в переднем отсеке. Хотя киль был заложен еще в начале пятидесятых, она подверглась масштабной модификации: были установлены современные компьютерные и навигационные системы. Экипаж составлял двадцать один человек.

Джордж Райан ошибался, думая, что с судном что-то не так. Оно хорошо держалось на бурных волнах, а по спокойному морю скользило как по маслу. Ни один моряк на борту не разделял его чувств. Все они ощущали у себя под ногами крепкое, надежное судно. Если впереди и ждали неприятности, то связаны они были не с кораблем.

К семи вечера ветер поднялся до тридцати узлов, и судно стало идти с сильным креном. Что не вызывало удивления, если учесть перевозимый груз. На палубах — не протолкнуться, трюмы были плотно забиты бочками с готовым бетоном и ящиками с асфальтом, модернизированными дизельными двигателями, горными бурами, контейнерами со стальными балками и другими материалами, необходимыми в Кайенне.

«Мара Кордэй» твердо держалась на волнах, и, казалось, никакой ураган не смог бы ей помешать. Высокая, гордая и неутомимая, она была настоящей «рабочей лошадкой». Еще многие десятилетия она могла бы совершать рейсы, если бы не затаившееся на пути препятствие.

Нечто уже ждало своего часа.

5

В тот вечер они ужинали посменно: сперва капитан, его помощники и старший механик, затем экипаж в кают-компании, группами по четыре человека, наконец Сакс и его люди. Они сами выбрали есть последними, чтобы дать желудкам шанс привыкнуть к корабельной жизни. Еда была хороша: наваристое рагу из говядины с багетом и сконами, фрукты, бутерброды с толстыми кусками ветчины, яблочный пирог и мороженое на десерт. Морская жизнь была не по душе людям Сакса, но еда пришлась по вкусу.

— Эй, Фабрини, — сказал Менхаус с набитым ртом, — как бы ты кастрировал южанина?

— Дал бы его сестрице ногой в челюсть.

За столом раздалось несколько смешков. Последние две недели мужчины много времени проводили вместе, и спустя некоторое время шутки Менхауса и Фабрини многих стали раздражать.

— Где моя баланда с сухарем? — спросил Джордж, усаживаясь за стол и наливая себе воды.

Сакс вытер соус с губ.

— Будь я проклят, — сказал он. — Разве это не Джордж Райан? Крутой ирландский сукин сын, который не страдает от морской болезни, в отличие от вас, сосунки?

— Да пошел ты, — огрызнулся Джордж.

Остальные — Сакс, Фабрини, Менхаус, Кушинг, Сольц и Кук — жадно поглощали пищу. Их желудки привыкли, и они обнаружили, что морской воздух разжигает аппетит. Джордж думал, что не сможет проглотить и кусочка, но теперь, увидев всю эту еду, он с жадностью на нее набросился.

— Эй, придурок, — рявкнул Сакс на Кука, — подай-ка нашему Джорджу немного тушенки! Он — последний из крутышей.

Фабрини хихикнул:

— Ага, крутой, как яйца Сольца.

Менхаус нашел шутку уморительно смешной. Его пузо заходило ходуном, и он хлопнул Сольца по плечу. Тот выплюнул морковку.

— Пожалуйста, — взмолился он. — Дайте поесть.

Все считали Сольца сплошным недоразумением. Он рано начал лысеть, носил очки, был белым, как снег, и пухлым, как младенец. Такого сложно представить за рулем экскаватора или катка. Живот у него был такой большой, будто Сольц проглотил пляжный мяч, но это был не жесткий жир, как за поясом у Сакса, не «спасательный круг», как у Менхауса, который тот носил с гордостью, а мягкое, дряблое пузо. С задумчиво-виноватым лицом, аллергией и полными розовыми губами (которые он всегда смазывал бальзамом), Сольц больше походил на мальчика для битья или на ребенка, которого самым последним выбирают в команду.

Он просто не вписывался в их компанию.

— Да, оставьте маменькиного сынка в покое, — сказал Фабрини.

— Сакс, я что, должен это терпеть? — спросил Сольц.

— Ага, терпи таких больших плохих мужиков, как мы, — усмехнулся Менхаус.

— Так, хватит, — рявкнул Сакс. — Оставьте его в покое, педики.

Джорджу даже стало жалко парня. В подобной компании нужно уметь постоять за себя, отвечать уколом на укол, а не принимать все близко к сердцу.

— Скажи, чтобы они поцеловали тебя в задницу, Сольц, — посоветовал он.

Кук подтолкнул к нему поднос с рагу. Это был худой парень с тонкими чертами лица и мягкими светлыми волосами. Он говорил мало, и остальные, с их пролетарской восприимчивостью, редко понимали, что Кук имеет в виду, но это его не волновало: он уже получил свою порцию дерьма и, казалось, находился в постоянном восторге от «школьного» менталитета окружающих, никогда не улыбался и не хмурился, просто принимал все таким, какое оно есть.

— Ешь давай, крутыш, — сказал Сакс.

Фабрини ухмыльнулся:

— Если еще голоден, могу дать тебе кое-что пососать.

— Я тогда точно с голоду помру, — ответил Джордж, и все расхохотались. Даже на суровом лице Кука мелькнуло подобие улыбки.

Закончив с едой, Сакс оттолкнул от себя поднос и рыгнул:

— Лови поцелуйчик, Фабрини. — Он закурил сигару. — Набивайте пузо, парни, и хорошо отдыхайте. Когда попадем в джунгли, вы будете вкалывать от рассвета до заката, иначе скормлю ваши задницы крокодилам.

Еще пара колкостей пролетела в направлении Сакса. Он смеялся вместе со всеми. Иногда остальные не знали, что о нем думать, никто не был уверен, пустобрех он или серьезный человек. Он был высоким и крепким, похожим на цементную плиту, с мускулистыми руками в татуировках и бочкообразной грудью, с загорелым, обветренным лицом и бледно-голубыми глазами навыкате. Несмотря на то, что ему было уже почти пятьдесят пять, он продолжал красить редеющие волосы и жесткие, как щетка, усы в черный цвет. Он съездил в составе инженерно-строительных частей ВМС в две командировки во Вьетнам, где под шквальным огнем расчищал пляжи и прокладывал взлетно-посадочные полосы. Вскоре после этого Сакс основал собственную подрядную организацию, работал по всей Центральной и Южной Америке, прокладывал дороги через джунгли, строил лагеря и железнодорожные станции.

Для себя Джордж решил, что Сакс — тот еще кретин. Подозрения насчет него закрались с первых минут знакомства, а когда они все накануне отплытия напились, Сакс начал хвастаться своими подвигами и пугать остальных, и подозрения Джорджа только укрепились. Последней каплей стали отжимания на одной руке от барного пола.

Постепенно разговор перешел от общих оскорблений и обсуждения сексуальных предпочтений чужих матерей непосредственно к Французской Гвиане. Саксу было что сказать на эту тему. Он рассказал им о пресловутых исправительных колониях, которые построило там французское правительство. Самая известная называлась «Остров Дьявола». Большинство сбежавших оттуда пленников либо тонули, либо становились жертвами акул. Те немногие, которые добирались до берега, вынуждены были прорубать себе путь через сотни миль первобытных джунглей к реке Марони, которая отделяла Французскую Гвиану от Датской, называющейся ныне Суринам. И пересечь эту бурую от грязи реку было ничуть не легче, чем переплыть залив, отделяющий «Остров Дьявола» от основного массива суши

— Она кишела пираньями, — сказал Сакс. — Арестантов обгладывали до костей прямо на глазах у датских солдат, которые расположились у реки.

— Напомните мне, чтобы я оставался на суше, — пробормотал Джордж.

— Ты был там, куда мы направляемся? — спросил Менхаус.

Сакс вынул сигару изо рта, посмотрел на тлеющий кончик.

— Один раз, десять лет назад. Мы строили мост через реку Мара. Это к западу от того места, куда мы направляемся.

— Ну и как там было? — спросил Фабрини.

— Как в аду, вот как. Мы были глубоко в джунглях. Повсюду болота. Москиты и мошки накрывают тебя как одеялом. Мужики смеялись над жучиным соком, который мы принесли с собой. Через некоторое время нас так закусали, что мы стали обмазывать лица и руки грязью, как нанятые нами местные. Но это не отпугивало ни пиявок, ни чертовых змей.

— Змей? — ахнул Сольц. — Я не люблю змей.

— Он не любит длинные, болтающиеся штуковины, — сказал Фабрини. — Они напоминают ему то, чего у него нет.

— Я более чувствителен к определенным вещам, чем вы, — попытался оправдаться Сольц, но Фабрини на это лишь закатил глаза.

Сакс проигнорировал их перепалку:

— На третий день из-за укуса змеи мы потеряли человека. Он был из местных, рубил в джунглях дерево для опор. Его укусил бушмейстер. Большой ублюдок, футов десять, наверное. Выполз из норы в грязи и укусил парня в лодыжку. Мы вкололи местному противоядие. Не помогло. Через двадцать минут он умер.

— К черту! — сказал Фабрини. — Ты ничего не говорил о подобном дерьме!

Остальные побледнели, как Сольц, который стал на тон темнее свежих сливок.

— Можешь в любой момент повернуть назад, — сказал Джордж Фабрини.

— В реке водились водяные змеи. Пару парней они укусили, те заболели, но все обошлось. После смерти первого парня мы стали очень осторожны. По крайней мере, мы так думали, пока не погиб Томми Йохансен, — неторопливо рассказывал Сакс, на его лице впервые появилось какое-то подобие эмоции.

— Что случилось? — спросил Менхаус. — Тоже змея?

— Крокодил. Никогда не забуду. — Сакс выдохнул облако дыма. Слышно было лишь вой ветра, шум разбивающихся о нос волн и гул турбин. — Я всякое в жизни повидал. Во Вьетнаме у меня даже была ручная змея, пятнадцатифутовый питон, послушный, очень кроткий. Он у меня отгонял крыс от лагеря. Потом стащил ребенка у какой-то шлюхи, которая оставила того одного, а сама ушла сосать члены. Я видел, как вьетконговца поймал тигр. Мы просто смотрели, как тот рвет на куски этого болвана. А потом под наши аплодисменты он утащил узкоглазого в джунгли. Тигр был на нашей стороне. В Парагвае я видел, как одному парню ягуар дал когтями по лицу, ослепил его. Я наблюдал за тем, как домашний питбуль падает в Амазонку и пираньи превращают его в фарш. В Боливии я даже один раз видел, как одного мекса закусали до смерти пчелы. Но все это ни в какое сравнение не идет с гибелью Томми Йохансена. Мы с Томми много лет строили вместе доки в Рио и Сальвадоре. Были хорошими друзьями. Однажды, во время работы над чертовым мостом, один из местных упустил плот и тот понесло вниз по реке. Томми взбеленился. Он схватил этого парня за ухо, подвел к воде и заставил плыть за плотом. Я видел, что потом случилось. Крокодил был, наверное, футов в двадцать — двадцать пять длиной, больше, чем гребаный холодильник. Злобный ублюдок. Зубы как железнодорожные костыли. Он выскочил из воды, из грязной, коричневой, как дерьмо, воды… — Голос Сакса дрогнул, и ему пришлось ненадолго замолчать. В его глазах стояли слезы. Он медленно вздохнул.

— Гребаная ящерица у всех на глазах схватила Томми за пояс. Мы услышали, как затрещали кости. Кровь хлынула во все стороны. Томми все кричал и кричал. Местные кричали. Кажется, я тоже кричал. — Он облизнул губы. — Томми был здоровенным парнем. Шесть футов пять дюймов ростом, и триста фунтов весом. Сплошные мускулы. Но для того гребаного крокодила он был все равно что тряпичная кукла. Зверюга мотала Томми туда-сюда, пока у него не кончились силы. Когда мы спустились к реке, крокодил стащил Томми в воду. Я видел, как он утянул его на глубину, как руки Томми несколько раз дернулись, как будто он с нами попрощался.

Все молчали. Спустя минуту Джордж спросил:

— Вы нашли его?

— Нет, не нашли, только его шляпу. Тот крокодил больше не возвращался.

— Не хочу, чтобы меня съели, — проворчал Менхаус.

— Я тоже, — сказал Фабрини. — К черту.

— Это был кайман, — проговорил Кушинг. — Наверное, кайман. Большой черный кайман.

— Знание названия не вернет парня, — заметил Кук.

Все смотрели на него не отрываясь: они впервые услышали от Кука нечто отличное от ответа на прямой вопрос. Логика его замечания заставила всех замолчать.

— Да, точно, кайман. Должно быть, он, — наконец произнес Сакс. — Может, там, куда мы направляемся, не будет так плохо, не будет ни крокодилов, ни гребаных кайманов. Только остерегайтесь змей. От насекомых есть спрей. Там достаточно безопасно. Просто будьте осторожны.

— Так ты поэтому нам все это рассказываешь, Сакс? — спросил Кушинг. — Чтобы мы были осторожны?

— Да. Джунгли — это первобытный мир, помните это. Хозяева там не вы, а сами джунгли. Лучше проявляйте к ним уважение, потому что они уж точно не будут проявлять его к вам.

— Что-то мне как-то нехорошо, — сказал Сольц. Он отодвинулся от стола и выскочил за дверь, оставив ее открытой. Под напором ветра она ударила о переборку.

Вскоре появился старший помощник капитана, Гослинг:

— Задраивайте за собой люки, мать вашу, иначе скормлю вас рыбам.

Он захлопнул дверь и исчез.

Менхаус и Фабрини вышли за ним следом, жалуясь на работу, на жизнь и на природу в целом. Кук молча выскользнул за дверь. Остались только Кушинг, Джордж и Сакс.

— Нужно немного поспать, — сказал Кушинг.

— Ага, — согласился Джордж, отодвигая поднос с наполовину съеденным ужином. Аппетит у него снова пропал. Его тошнило.

— Ты идешь, Сакс?

— Нет. Я, наверное, останусь, помяну друга.

Кушинг и Джордж стояли, не зная, что сказать.

Сакс поморщился:

— Чего вам надо? Валите с глаз долой!

И они ушли, оставив его в одиночестве.

6

Гослинг облизнул обветренные губы и закурил трубку.

Что-то было не так.

Он стоял перед рулевой рубкой, его взгляд блуждал по палубе. Она была освещена, так что он мог видеть все. Ничего такого… и все же что-то было не так. Он чуял это нутром. Быть может, это был инстинкт, интуиция — название не имело значения: что-то действительно было не так, но Гослинг не понимал, что именно. Он чувствовал ровный гул двигателей у себя под ногами. Дело было не в механике. После долгих лет, проведенных на грузовых судах, Гослинг научился чувствовать любую механическую неисправность, как человек чувствует недуг, поразивший его тело. Это было похоже на шестое чувство, которое развивается, если ты знаешь море, знаешь свое судно, как оно себя ведет, как реагирует и отвечает на порывы ветра и движение волн.

Нет, с судном все было в порядке.

С экипажем тоже.

Что тогда?

Он стоял и курил, прощупывая взглядом каждую деталь.

Тщетно. Все же он достаточно долго плавал, чтобы научиться доверять своим инстинктам, но это, казалось, находилось за пределами какого-либо опыта, за пределами понимания: нечто неосязаемое и неведомое, какая-то почти физическая угроза.

Он чувствовал беду, чувствовал опасность. Но где был ее источник и как она должна была себя проявить?

Кожа у Гослинга стала липкой, руки задрожали. Плохое было ощущение, но он не находил ему объяснения. Пробравшись через привязанный к спардеку груз, он подошел к перилам. Море было спокойным, гладким, как стекло или вода в детском бассейне за домом. Это было неправильно. Он плавал по Атлантике уже много лет и никогда не видел воду такой спокойной, особенно так далеко в открытом море. Март — самый суровый месяц в этой части океана, время частых штормов, и никогда море не было таким… мертвым.

«Хорошо, — подумал Гослинг. — Подождем — увидим».

Он вошел в рулевую рубку, задраил люк и встал, уперев руки в бока:

— Как идем?

Айверсон, рулевой, сидел за штурманским столом. Перед ним сиял ряд компьютерных мониторов. На колене у него балансировал номер «Хастлера». Айверсон пожал плечами.

— Хорошо идем, мистер Гослинг. Тихая ночь сегодня.

Гослинг кивнул и вздохнул. Что-то должно было случиться. Он был буквально пропитан чувством ожидания и тревоги.

Рулевая рубка походила на диспетчерскую башню аэропорта: прямоугольная форма, окна выходят на все стороны. Красивое помещение, отделанное дубом и латунью — все в нем сохранилось с пятидесятых. Оригинальный штурвал был по-прежнему на месте, рядом с нактоузом и репитером, соединенным с гирокомпасом в нижней части корабля. Конечно, никто уже не пользовался штурвалом: «Мара Кордэй» управлялась исключительно с помощью глобальной цифровой навигационной системы, контролируемой с компьютера и передающей данные автопилоту. Чтобы попасть из пункта А в пункт Б, достаточно было ввести заранее известные координаты. Гослинг проверил мониторы, но тревогу это не уняло. В передней части рубки были установлены панели с приборами и измерительной аппаратурой: радиолокаторы, средства управления носовым подруливающим устройством, системы пеленгации и приемники службы «Навтекс».

— Узнал прогноз погоды?

— Да, минут двадцать назад. Национальная метеослужба обещала чистое небо до завтрашнего вечера.

Гослинг проверил спутниковые данные на одном из компьютеров, на который непрерывно поступала метеорологическая сводка, прочитал прогноз на погодном факс-приемнике. Как сказал Айверсон, никаких причин для беспокойства не было. Ничего, абсолютно ничего.

Спокойствия это Гослингу не прибавило. Судно было оснащено двумя радиолокаторами «Кельвин», системой спутниковой навигации «Инмарсат» — «Би» и «Си» — и электронной картографической системой. Все было в норме, они шли по курсу. Так какого тогда черта? Чем дольше он не мог отыскать неисправность, тем сильнее его грызло недоброе чувство.

— Тихо сегодня, да? — спросил Айверсон, листая страницы.

«Затишье перед бурей», — угрюмо подумал Гослинг.

Айверсон отложил журнал, нервно посмотрел на Гослинга и снова взял журнал в руки.

— Вы когда-нибудь видели такой штиль, мистер Гослинг?

Гослинг проигнорировал вопрос и проверил системы коммуникации. На корабле был обычный радиотелефон, радиостанции, работающие в диапазонах ОВЧ, ОМ и СЧ/ВЧ, система передачи голосовых и цифровых данных, факсимильная и телексная связь через «Инмарсат Сатком». Гослинг проверил абсолютно все каналы, торговые, морские, авиационные, даже аварийные частоты, но везде был слышен треск и пронзительный белый шум, которого он никогда раньше не слышал.

— А раньше все работало? — спросил он.

Айверсон кивнул:

— Да. Общался на всех частотах.

— А сейчас ничего не работает.

— Должно работать.

Айверсон сам прошелся по всем каналам, перепроверил оборудование. С виду все было в порядке.

— Не понимаю.

Но до Гослинга постепенно стало доходить: что бы ни надвигалось, оно уже начало наступление из ночной тьмы. Это была безумная мысль, но упорная. В желудке словно бушевал шторм, горло сдавило, волосы на голове встали дыбом.

— С вами все в порядке, мистер Гослинг?

Старший помощник капитана уставился на Айверсона. Впервые в жизни он не знал, что сказать.

Система спутниковой навигации по-прежнему работала. На экране радара было на удивление пусто, ни единого облачка. Но все было включено, и все работало. Так почему же радио и радар словно вышли из строя?

«И гаснет свет, — подумал вдруг Гослинг. — Постепенно выключается. Наступает темнота».

Он представил небоскреб в ночи. Все окна светятся — и тут они начинают гаснуть, одно за другим. «И гаснет свет» — так называлось старое радиошоу ужасов. Что там говорил в начале передачи диктор на фоне звенящего вдали колокола? Уже намного… позже… чем… вы… думаете…

Айверсон продолжал проверять каналы.

— Что-то странное творится, — сказал он.

Да, верно, странное. Гослинг тоже так считал, потому что что-то назревало, надвигалось шаг за шагом, и он не знал, что именно, лишь чувствовал, что оно наращивает темп, словно какой-то отрицательный электрический разряд в воздухе, набирающий импульс.

Тут прозвучал пронзительный сигнал тревоги.

— Система навигации сообщает, что мы переведены в автономный режим. Какие-то помехи, что ли, — сказал Айверсон.

В его голосе звучали нотки паники, и Гослинг понял, что все это не было лишь игрой его воображения: Айверсон тоже это почувствовал. Одна система может полететь к чертям, но все сразу? Одна за другой?

Они вместе подошли к нактоузу. Стрелка магнитного компаса крутилась по кругу. Гироскоп вращался, пытаясь определить направление.

— Господи, — пробормотал Айверсон.

7

— Видишь? — сказал Фабрини, когда они с Менхаусом сидели в своей каюте, где уже храпел Кук. — Я знал, что здесь есть подвох. Просто знал, мать твою. Разве я не говорил тебе в тот вечер, что должен быть подвох?

Менхаус кивнул. Сонными глазами он смотрел на выдыхаемые им облака дыма.

— Да, говорил.

— И я был прав, черт возьми. Пятнадцать штук за что? За три недели работы? Да, так он сказал. Только он ничего не рассказывал про ядовитых змей, пиявок и аллигаторов-людоедов.

— Крокодилов, кайманов. Так сказал Кушинг…

— Да кого волнует, как они называются? Они все равно сожрут твою задницу.

Менхаус закусил нижнюю губу, погладил усы:

— Сакс сказал, что там, куда мы направляемся, будет не так.

— Меня не волнует, что он сказал.

— Но мы не будем строить мост. Даже воды рядом не будет — так он сказал. Во всяком случае, поблизости.

Смуглое лицо Фабрини покраснело:

— Ты сам слышишь, что говоришь? Идиот, он скажет нам все что угодно. Разве не заметил, что он не упоминал обо всем этом дерьме, пока мы не оказались посреди моря, в заднице мира? Если бы он рассказал об этом до отплытия, никто в здравом уме не поехал бы с ним.

— Думаю, ты прав.

— Прав, как никто, — он стянул с себя ботинки и отшвырнул к переборке. От нее откололось несколько хлопьев серой краски.

— Мужик, иногда мне хочется вернуться в тюрягу.

Менхаус промолчал. Он думал о Талии, своей жене. Она никогда не рожала ему детей. У нее был злой язык и задница размером с автобус. Он думал об этой заднице, думал, как будет скучать по ней, если что-то пойдет не так. Сейчас ему больше всего на свете хотелось услышать ее голос, называющий его ленивым бесполезным тупицей. От одной этой мысли у него навернулись слезы.

— С сегодняшнего дня, дружище, — сказал Фабрини, — начинаем прикрывать друг другу тыл. К черту остальных. Мы выберемся живыми, а когда вернемся в Новый Орлеан, снимем пару шлюх и будем пьянствовать три дня. Снимем себе молоденьких красоток, слышишь? С крепкими попками.

Фабрини выключил свет и уставился в темноту.

Менхаус думал, что ему совершенно плевать на крепкие попки. Ему нужна была задница Талии, ее рот и все то дерьмо, которое называлось жизнью. Вот все, что он сейчас видел перед собой. Все, что хотел видеть.

Какое-то время они лежали молча, слушая храп Кука.

Фабрини снова встал, подошел к иллюминатору. За стеклом ничего не было видно. Походив вперед-назад, он снова сел.

— Черт возьми, — ругнулся Фабрини.

— Что?

Фабрини тяжело дышал в темноте.

— Не знаю… У меня какое-то странное чувство. Прямо мурашки по коже.

Менхаус кивнул.

— У меня тоже. Какой-то жуткий озноб, — признался он.

И что бы это ни было, оно нарастало, заполняло воздух, окутывало корабль и охватывало людей, одного за другим.

Через некоторое время Менхаус нервно произнес:

— Эй, Фабрини? Слышал анекдот про раввина-гея, который решил сменить пол?

8

В рулевой рубке Айверсон забыл про свой «Хастлер», сиськи, задницы и все остальное. Он клевал носом, когда вошел Гослинг, мечтал, чтобы быстрее наступило утро, поглощая кофе в невероятных количествах.

Теперь сна не было ни в одном глазу. И кофеин тут был ни при чем.

Радио не работало, спутниковая связь тоже. Компас сошел с ума. Айверсон был современным моряком: он полностью доверял технике, и, когда она вышла из строя, был вынужден вернуться к астрономической обсервации, навигационному счислению, бумажным картам и секстантам. Назад в джунгли. Как в старые времена, когда корабль в море был все равно что на другой планете: один в неизвестности.

Айверсон отхлебнул кофе.

Он смотрел на экран радара. Последний час тот был пуст, но теперь показывал что-то большое, простирающееся, казалось, на многие мили, похожее на густой туман. Только Айверсон никогда не видел такого тумана. Даже радарный компьютер не мог точно определить, что это было: нечто определенно не твердое, а газообразное, как туман, только гораздо плотнее. И «Мара Кордэй» на всех парах неслась прямо в него.

Уже дважды Айверсон порывался позвонить старику, но колебался. Что он ему скажет? Густой туман? «Господи Иисусе! — воскликнул бы капитан, — Айверсон, ты позвал меня взглянуть на туман?» Нет, он не мог вызвать его по этому поводу, к тому же дежурным на корабле был Гослинг, и Айверсон не хотел лезть через его голову. Гослинг был из тех типов, которых лучше не злить. Помощник капитана первым увидел надвигающийся туман и указал Айверсону, как тот разрастается и с какой невиданной скоростью двигается — в шестьдесят узлов. Им было его не обойти. Чем бы он ни был, он настиг их и держал крепко, ей-богу.

— К тому же, — заметил Гослинг, — что, черт побери, я скажу капитану? Что мы отклонились на двадцать миль от курса, чтобы избежать столкновения с гребаным туманом?

Конечно, логика в его словах была, но легче от этого Айверсону не стало. Рулевой видел, что туман почти настиг их, видел, как он заполняет экран радара и разверзается, словно пасть гигантского зверя, готового их проглотить.

Айверсон начал тихо молиться.

9

Джордж Райан и Кушинг стояли в носовой части и смотрели, как корабль взрезает блестящую водную гладь.

— Не так уж и плохо, — сказал Джордж. — В таком море можно и поплавать.

Кушинг улыбнулся:

— Не радуйся раньше времени. Это ненадолго. Всего лишь аномальный штиль.

Джордж внезапно прищурил глаза и всмотрелся в ночь.

— Смотри, — сказал он. — Видишь?

Вдали словно кто-то натянул трепещущий белый брезент. С каждой секундой он увеличивался, как огромное пятно, пожирая темноту и море фут за футом.

— Туман, — неуверенно сказал Кушинг.

Джордж не видел ничего подобного. Это было огромное, вздымающееся покрывало бледно-желтого тумана, сияющее и искрящееся. У Джорджа перехватило дыхание, почти минуту он не мог оторвать от тумана взгляд — словно облака спустились с неба и поглощали все на своем пути.

— Вот это зрелище, а?

Джордж и Кушинг повернулись. Позади них стоял, скрестив на груди руки, Гослинг. Изо рта у него торчала трубка. Вид у помощника капитана был напряженный.

— Вы когда-нибудь видели такой туман? — спросил Джордж.

— Конечно, много раз. Здесь они часто бывают, — ответил Гослинг.

У Джорджа почему-то появилось странное чувство, что его обманывают.

— Мы обойдем его? — поинтересовался Кушинг.

— О чем ты?

И тут они поняли, что он имел в виду: туман был повсюду, приближался к ним, казалось, со всех сторон, и избежать его, не повернув назад, было невозможно. Но он двигался с такой скоростью, что они никогда бы не ушли от него.

— А что, туманы всегда так светятся? — спросил Джордж.

Гослинг едва заметно улыбнулся.

— Конечно. — Он выбил трубку, постучав ею по перилам. — Минут через двадцать здесь будет настоящий гороховый суп, так что лучше спускайтесь вниз.

Они ушли, а Гослинг остался: он испытывал странное, непреодолимое желание встретить туман.

Он с трепетом принялся ждать.

10

Джордж не мог заснуть.

Он лежал, ощущая под собой еле заметную вибрацию судна, но она его совсем не волновала. Спустя какое-то время тело привыкает ко всему. Настоящая проблема скрывалась у него в черепной коробке: его мучила паранойя. Раньше это было просто неприятное чувство, вроде тревоги, которую человек испытывает перед походом к дантисту или подачей налоговой декларации. Вполне нормально.

Но эта паранойя была другого рода.

Он знал, что ее причина не в россказнях Сакса про хищников из джунглей. Такие вещи ожидаемы в подобных местах.

Это было что-то другое.

Черный, безжалостный страх, терзавший нервы, как кошка мышь, не отпускал его. Стоило Джорджу закрыть глаза, он тут же испуганно их открывал, задыхаясь, словно его душили. Это было предчувствие надвигающейся беды, почти стопроцентная уверенность, что в ближайшее время случится что-то страшное.

Над ним словно сгущались тучи.

Джордж лежал, ожидая самого худшего, задаваясь вопросом, какую форму это нечто примет и когда. Ему казалось, что он скоро сойдет с ума, но Джордж понимал, что это будет меньшим из зол: туман мог настичь их в любой момент, если уже не настиг. Он тщетно пытался избавиться от мысли, что Гослинг нервничал из-за приближающегося тумана. Джордж мало знал о туманах, особенно морских, но в этом определенно было что-то необычное, и он ни секунды не верил, что туман может так светиться.

Это было противоестественно.

Что ему сказала в гавани Лиза?

«Берегись больших крокодилов, Джордж. И берегись моря. В море случаются странные вещи. Мой отец был моряком, и он всегда так говорил. В море случаются странные вещи».

Джорджа передернуло.

Ее слова становились пророческими.

11

Кушинг не ложился дольше остальных.

Фабрини и Менхаус уже дремали, стряхнув тревожные мысли. Джордж и тот поддался сну, Сакс и Сольц разошлись по каютам, но Кушинг бодрствовал еще долгое время, терзаемый смутными предчувствиями.

Он отличался от остальных. И не потому, что считал себя лучше других, не имевших, в отличие от него, образования. Кушинг не был лучше, он был просто другим. Он не был ни водителем грейдера, ни бульдозеристом, как остальные, и пришел как офис-менеджер, клерк, посредник между командой Сакса и людьми с рудника. Его работой было следить, чтобы у команды было все необходимое и вовремя.

И это была правда, в определенной степени.

Он был единственным из команды, кто знал Франклина Фиска лично. Сакс имел дело с ним и его людьми во время работы над некоторыми проектами в Южной Америке, но это были строго деловые контакты. Кушинг, напротив, знал Фиска очень хорошо, работал у него почти десять лет. Он сыграл важную роль в реализации многомиллионной маркетинговой стратегии выхода Фикса на зарубежный рынок. Так получилось, что Фиск был женат на сестре Кушинга. Никто из команды не знал об этом. И никто никогда не узнает.

Никто не узнает правды.

А правда заключалась в том, что Кушинг был шпионом: Фиск лично выбрал его для того, чтобы он присматривал за Саксом. Ходили слухи, что Сакс тот еще мерзавец. Он делал свое дело, проекты завершал в рамках установленных бюджета и графика, но ходили слухи, что он алкоголик, пьет дни и ночи напролет в своей палатке, пока другие работают без передышки, склонен к рукоприкладству и часто обращается с местными рабочими как с рабами. Во время работы над последним проектом Сакс был обвинен в изнасиловании деревенской девушки, а также должен был понести ответственность за гибель трех местных во время взрывных работ. Сакс, предположительно, установил заряды, чтобы расчистить дорогу от перегородившего ее обломка скалы, но забыл проинформировать об этом рабочих.

Это был человек, который мог нанести удар по репутации «Фиск Текнолоджис» и ее головной компании, «Фиск Интернэшнл». И все же Фиск использовал его: Сакс всегда предлагал самую низкую цену. Но в этот раз к нему приставили Кушинга.

Кушингу это не нравилось, но он был обязан Фиску всем, поэтому решил смотреть во все глаза.

Конечно, если Сакс узнает об этом, а слухи окажутся правдой, Кушинг труп. Крокодилов и змей ему придется опасаться в последнюю очередь.

Он лежал и думал о смерти, чувствовал, как она тянет к нему свои пальцы.

12

Корабль полностью затянуло туманом, даже ходовые огни прорезали его клубящуюся массу всего на несколько футов. Гослинг стоял и смотрел на туман, ощущал и познавал его. Никогда прежде он не видел ничего подобного: туман был неестественно желтым, светящимся, искрился, словно заряженный электричеством, будто в нем скрывалась пульсирующая, спящая сила, и казался аномально холодным, как воздух из морозильной камеры, и оставлял на коже влажный, липкий осадок. Он был каким-то неправильным, этот туман, это овеществленное безумие, и Гослинг нутром чуял, что он не несет ничего хорошего. Помощник капитана знал, что именно туман вывел из строя радио, свел с ума компас и парализовал систему навигации. Один вид бесцельно вращающейся стрелки компаса приводил Гослинга в глубокую тревогу, природу которой он еще не мог до конца постичь.

Помощник закурил трубку и внимательнее всмотрелся в туман. Казалось, тот не просто проносится мимо, увлекаемый невидимыми ветрами, а принимает перед носом судна форму гриба, закручивается по спирали, словно некий ужасный вихрь, и неумолимо затягивает корабль.

И запах.

Что это был за жуткий запах? Интенсивный, влажный, напоминающий о времени прилива, когда море исторгает на берег гниющих жертв своего коварства, смрад все усиливался, и Гослинг прислонился к рулевой рубке, с трудом сдерживая рвотные спазмы.

А потом стало еще хуже: появился едкий, приторный химический запах метана, аммиака и сероводорода. Задыхаясь, Гослинг опустился на колени. Его легкие отчаянно жаждали воздуха, но тот был непригоден для дыхания: все равно что дышать ртом, набитым заплесневелыми водорослями. Воздух стал то ли слишком тяжелым, то ли слишком разреженным. Он был влажным и одновременно сухим.

Голова у Гослинга кружилась от безумных огней и визжащего белого шума. В черепе эхом отдавалось хлопанье тысячи крыльев. Звук все нарастал, и Гослинг чувствовал, что голова может в любой момент взорваться.

А потом помощник капитана снова начал дышать, жадно ловя ртом воздух. Зловоние осталось в памяти. Он лежал у двери рубки, пока стук в голове не утих.

Гослинг не знал, что произошло, но мысленно назвал это наихудшим сценарием.

13

— Что за дерьмо? — выругался Сакс, выбравшись на палубу несколько минут спустя. Он пару секунд смотрел на туман, затем схватил Гослинга за плечо и развернул к себе.

— Эй, ты. Я с тобой разговариваю, мистер. Что это за дерьмо?

Гослинг сбросил его руку с плеча:

— Не знаю.

— Что значит не знаешь? Что-то не в порядке с системой вентиляции. У меня там внизу парни отрубаются и блюют.

— Это все туман, — сказал Гослинг, а потом, словно поняв, как абсурдно это звучит, добавил: — Я проверю.

— Уж проверь, черт побери.

Когда Гослинг ушел, Сакс уставился на клубящийся туман, спрашивая себя, что за идиоты завели их в это месиво. Туман был таким густым, что на корабле уже в трех футах ничего не было видно, и он был повсюду — плотная облачная бледно-желтая масса. Никогда в жизни Сакс не видел ничего подобного. Туман можно было буквально черпать рукой и складывать в банку. Но хуже всего было то, что он выглядел каким-то пустым, эфемерным, словно они застряли посреди небытия, потерялись в статическом шуме телеэкрана. Даже корабль, казалось, не двигался, хотя было слышно, как работают двигатели и нос рассекает воду.

«Ну и что это за матросы такие — как будто первый раз в море, черт возьми», — выругался про себя Сакс.

Все больше людей стекалось на палубу. К команде Сакса присоединился экипаж корабля. У всех был нездоровый вид. Некоторых вели под руки товарищи, один из машинистов не выдержал, и его вырвало на палубу. Творился полный бардак. Из открытых люков исходил удушливый, едкий запах.

— Сакс, — сказал Фабрини, вытирая руки о джинсы, словно они были в чем-то липком. — Что это? Что стряслось?

— Не знаю. Может, система вентиляции накрылась или двигатели засорились чем-то.

Один из матросов покачал головой:

— Это невозможно, мистер. От турбин так не пахнет.

Другой матрос вытер тряпкой желтое лицо:

— Он прав.

— Ладно, Эйнштейн, — сказал Сакс. — Что тогда?

Никто не ответил.

— Что-то тут не так, — сказал, поеживаясь, Менхаус. — Это не от двигателей, и вы все это знаете. Понюхайте: туман пахнет… пахнет чем-то мертвым. Что-то с ним не так.

— Тебя кто-то спрашивал? — рявкнул Сакс.

Именно в этот момент кто-то закричал.

Все тут же замолчали.

Крик доносился с кормы, из лабиринта машин и контейнеров, привязанных к спардеку, но из-за тумана очень сложно было сказать, откуда именно. Мужчины повернулись, словно приготовившись пойти разобраться, в чем дело, но намерением все и ограничилось: никто не шелохнулся. Побледнев и поджав губы, они хотели знать, что происходит, но никто не горел желанием первым броситься в туман. Может, дело было в характере крика, который напоминал визг медленно поджариваемого на углях человека. Такого громкого и пронзительного звука они никогда раньше не слышали: так мог кричать только сумасшедший.

— Господи, — проговорил Сакс, — лучше мы…

Крик перешел в болезненные поскуливания, и из мрака внезапно появился издававший их парень, один из палубных матросов. Он был мокрый, в спавших до бедер резиновых вейдерсах. Его джинсовый фартук был залит чем-то красным и блестящим, и матрос отчаянно царапал его ногтями. Лицо парня превратилось в жуткую серую маску, и остальные отшатывались, освобождая ему дорогу.

— Уберите это с меня, уберите это с меня, уберите это с меня! — выл он, судорожно продвигаясь по палубе и оставляя за собой кровавый след. — О боже, боже, бо-о-о-оже, оно во мне, а-а-а-а!..

Прежде чем кто-то успел сдвинуться с места, он подбежал к перилам. В тумане матрос походил на расплывчатое, исходящее конвульсиями пятно. В следующую секунду он бросился за борт.

— Сукин сын! — выругался Сакс, нарушив молчание. — Человек за бортом! Человек за бортом, вашу мать!

Но никто не пошевелился.

Все стояли, не зная, что делать. Никто не осмелился даже на дюйм приблизиться к тому месту, откуда спрыгнул матрос. Они хотели помочь, но крики, кровь, кошмарная абсурдность ситуации парализовали их, к тому же всем показалось, будто что-то утянуло матроса за борт против его воли. И всплеск, который услышали мужчины, был оглушительным, будто в море сбросили автомобиль: человек не мог произвести столько шума.

На какое-то время наступила полная тишина.

Время словно остановилось, все вокруг замерло. Слышно было плеск воды, далекий вой ветра, тихий гул двигателей — и больше ничего.

— Человек за бортом, — прошептал один из матросов. — Человек за бортом. Человек за бортом.

Но это, казалось, никого не волновало.

Потрясенные люди медленно приходили в себя.

— Его больше нет, — произнес Сакс. — Даже если мы развернем это корыто, его уже не найти. Не в этом тумане.

— Боже милостивый, — воскликнул Менхаус. — Вот бедняга.

Один из матросов убежал, и несколько секунд спустя завыла сирена, пронзительная, как сигнал воздушной тревоги. Звук словно поднимался по позвоночнику, заполнял голову, заставляя зажмуривать глаза и стискивать зубы.

Несмотря на шум, все вдруг одновременно заговорили, но вполголоса, словно не желая, чтобы другие услышали.

Фабрини по-своему справлялся с шоком после встречи с неизведанным: он разозлился.

— Дерьмо все это, — ругался он, ходя по кругу. — Гребаное дерьмо. Нужно поворачивать, слышите? Поворачивать. Я не хочу подыхать вот так.

— Как «вот так»? — спросил Сакс.

— Точно, — сказал Менхаус. — Мы даже не знаем, что случилось.

Фабрини понял, что все на него смотрят. Его смуглое лицо стало неестественно бледным.

— Вы слышали того парня! Все слышали, что он говорил! «Уберите это с меня, уберите это с меня!» Он истекал кровью, как будто его ударили ножом! Что-то схватило его, верно? Похоже, его что-то укусило!

Сакс закатил глаза:

— Ради бога, Фабрини. Этот парень съехал с катушек. Наверное, перерезал себе вены или что-то вроде того.

Никто не стал спорить. Гипотеза была четкой, крепкой и бесспорной. И за нее можно было зацепиться. Она была гораздо лучше любой альтернативы, никто не хотел даже думать иначе, по крайней мере в открытую и прямо сейчас.

Сакс осторожно огляделся. Ему все это не нравилось. Он сталкивался с подобными ситуациями на войне: тогда опасность поджидала со всех сторон, а напряжение было таким сильным, что чувствовалось, как оно, пульсируя, переходит от человека к человеку. В такие моменты некоторые не выдерживали и ломались. В голову лезло всякое безумное дерьмо, и если это не пресекали, некоторые слетали с катушек. Особенно когда придурок вроде Фабрини начинал бегать и пугать всех, озвучивая безумные, опасные вещи, которые и так были у каждого на уме. И когда это случалось, наступала массовая истерия и страдали люди.

Он уже видел, что мужчины стали собираться группами по двое-трое человек, параноидально не доверяя ближним. Конфликтное мышление, господи боже. Саксу не нравилось это дерьмо. Во Французской Гвиане необходимо было выполнить работу, а для этого ему требовались эти недоумки. На кону стояла куча денег, и Сакс не собирался терять их из-за кого-то безумца. Потом пусть хоть перережут друг друга, ему было плевать, но не сейчас и не здесь.

— Ладно, парни, — громко и твердо гаркнул он. По-другому он и не умел. — Хватит вести себя как кучка школьниц. Вы же мужчины, особенно это касается тебя, Фабрини. Если хочешь сосать член и носить платье, делай это дома, в свободное время, но сейчас ты работаешь на меня. Всё в порядке.

Раздался недоверчивый ропот.

— В порядке? — воскликнул один из матросов. — В порядке? Парень, которого я знал три года, только что спятил и прыгнул за борт. И ты говоришь «всё в порядке»?!

— Нужно убираться отсюда, — добавил его приятель. — Знаете, у меня жена и дети. Мне нельзя это делать, нельзя в это впутываться.

Сакс хотел спросить его, что именно делать и во что впутываться, потому что никто не знал, что к чему. По его мнению, они просто потерялись в тумане, но он не стал заходить так далеко, не стал задавать вопросов, потому что у всех на уме было одно и то же. Все думали, что случилось что-то очень плохое, только никто не понимал как и почему.

Все казалось нереальным, знакомый мир вышел из-под контроля и устремился в темную бездну, грозившую поглотить их и заполнить легкие черным илом, а сквозь туман продолжала завывать сирена, словно предупреждающий крик доисторической птицы, кружащей над своим гнездом.

Лицо матроса напоминало каучуковую маску.

— Вы знаете, что у меня есть дети, и я не понимаю, что все это значит. Мне это не нравится, совсем не нравится: люди сходят с ума, нас тут почти всех перетравили. Как сейчас управлять этим гребаным кораблем? Я… Я должен убираться отсюда. Это все неправильно, и я не знаю почему. Но мои жена и дети… Вы же не будете просто стоять и смотреть… Господи, да что это за чертовщина? — Он оглянулся вокруг и понял, что все смотрят на него как на сумасшедшего. Но они заблуждались: с ним все было в порядке, это они утратили связь с реальностью.

— Вы все собираетесь просто стоять здесь или что? — закричал он на них. — Давайте уберемся отсюда!

Сакс рассмеялся:

— Хочешь домой?

— Да, черт возьми.

— Что ж, сегодня твой счастливый день, потому что у меня в заднице совершенно случайно застрял вертолет. Притащи мне жирную ложку, и я вытащу его специально для тебя, ты, жалкое отродье.

Его тирада вызвала несколько смешков, чем немного разрядила обстановку, а этого, собственно, и добивался Сакс. Но он понимал, что это ненадолго.

Естественно, напряжение вновь стало нарастать, пульсирующее и потрескивающее, и Сакс это заметил. Группа стоявших перед ним мужчин находилась на грани бунта, но они были так напуганы, что не знали, на ком или на чем выместить злобу.

Матрос обхватил себя руками, и его начало безудержно трясти. Зубы стучали, с губ капала слюна.

— Вы все, — задыхаясь, сказал он, — посмотрите на себя. Стоите здесь, ничего не делаете, просто ждете, когда съедете с катушек! Просто ждете, когда эта штука вас заберет!

— Ну же, дружище, — сказал Сакс, в успокаивающем жесте протягивая руки к матросу и взглядом подавая другим сигнал сделать то же самое. — Тебе нужно передохнуть.

Матрос не сопротивлялся. Тот факт, что много людей внезапно проявили по отношению к нему заботу, сотворил чудеса. Четверо или пятеро его товарищей помогли мужчине спуститься в каюту, и само это занятие, казалось, всех успокоило.

Сирена к тому времени смолкла, и корабль стал замедляться.

— О чем он говорил? — спросил Менхаус. — О какой штуке?

— Чокнутая болтовня недоумка, не бери в голову, — ответил Сакс. — А теперь слушайте все. Давайте прекратим вести себя как старые истерички и возьмемся за работу. Вам, матросам, есть что делать, так что поспешите, пока капитан не начистил вам задницы. Вперед!

Все стали медленно разбредаться по своим рабочим местам. Сакс был горд тем, что взял все под контроль. Единственное, что у него хорошо получалось, — управлять людьми и разбираться с проблемами. Он научился этому на войне и делал это до сих пор. Подбадривать и давать пинка — в этом он был мастак.

Сакс посмотрел на свою команду. Менхаус и Фабрини стояли неподвижно — заводные солдатики, ждущие, когда их приведут в движение. Лоскуты тумана прилипли к ним, словно шарфы.

— Давайте найдем этого гребаного капитана и узнаем, в какое дерьмо мы вляпались, — сказал бригадир.

Возражений не последовало.

14

Когда Гослинг услышал сирену и узнал, что один из его парней прыгнул за борт, он пришел в ярость и приказал рулевому развернуть корабль. Шлюпки были спущены на воду, и начались поиски Стокса — так звали того парня. Его искали почти час во влажном, зловонном тумане под руководством самого Гослинга, но все было тщетно. Вернувшись на корабль, помощник капитана первым делом устроил морякам разнос за нарушение правил при падении человека за борт. Накормив их досыта «правилами и нормами судоходства», он взялся за Сакса. Когда он закончил, у Сакса на заднице здорового места не осталось. Тот не привык, чтобы его макали носом в дерьмо, но Гослинг был той же породы: жесткий, как конское седло, и с яйцами такого размера, что приходилось толкать их перед собой на тележке.

— Хочешь вздернуть мою задницу на флагштоке, Гослинг, — сказал Сакс, приказав своим парням уйти, — отведи меня в сторону и сделай это. Не надо со мной так обращаться перед моими людьми.

Но Гослинг еще не закончил. Сакс был крепким старым ублюдком, но старший помощник был выше его почти на фут и выглядел так, будто забил в своей жизни больше мячей, чем «Даллас Ковбойз».

— Видишь ли, мистер Сакс, здесь ты не прав, чертовски, мать твою, не прав, — объяснил он. — На этом судне я старший. Старший помощник. А это значит, что я — Бог, Ганди и Гитлер в одном лице. Я командую кораблем, и если ты находишься на нем, то и тобой тоже. Ты принадлежишь мне. Если случается дерьмо, я тут как тут со своей огромной гребаной лопатой, а если не веришь, я расколю ею твою гребаную башку, соберу ею же твои мозги и выброшу за борт, можешь мне поверить.

— Следи лучше за языком.

— А ты лучше закрой свою пасть, или я вышвырну твою задницу в море. Мы потеряли человека. И если б ты и твои мальчики пошевелили задницами и предупредили нас о ситуации чуть раньше, парень был бы сейчас жив. Так что не пудри мне мозги, мистер Сакс, потому что в противном случае будешь очень смешно выглядеть с моим ботинком двенадцатого размера, торчащим из твоей задницы.

Сакс понял, что угрозы на этого парня не подействуют, поэтому просто рассмеялся:

— А ты мне нравишься, Гослинг. Ты первоклассный мудак.

С этими словами Сакс ретировался, а Гослинг остался стоять, тяжело дыша. В голову лезли нехорошие мысли. Ему не нужен был Сакс с его дерьмом, потому что он и без того был сыт по горло. Конечно, сигнал тревоги прозвучал, но не своевременно, как ему хотелось бы. В подобных ситуациях все и всегда делалось несвоевременно. Он не мог понять, почему эти чертовы ублюдки, включая его экипаж, просто стояли и смотрели, как Стокс перелезает через перила. Было же очевидно, что парень собирается сделать, особенно учитывая его душевное состояние.

Гослинг покачал головой, глядя на то, как сгущается туман и уменьшаются шансы на благополучный исход плавания.

15

Когда началось безумие, Джордж Райан, Кушинг и Сольц спали. Они проснулись примерно в одно и то же время, кашляя и ловя ртом воздух. Мужчины слышали, как по коридорам в панике бегают люди, но не спешили к ним присоединяться.

На самом деле, у них не было выбора: Сольц потерял сознание прежде, чем добрался до иллюминатора, Джорджу и Кушингу удалось это сделать, но с большим трудом. Через несколько минут все было кончено: они лежали на полу, прислонившись к переборкам, в горле пересохло и першило.

Они не слышали криков, не знали, какой ад творится на палубе. Они узнают обо всем позже: остальные предоставят им несколько версий произошедшего. А пока им нужно было просто дышать.

— Что случилось? — спросил Сольц.

— Очень интересный вопрос, — кашляя, ответил Кушинг.

Джордж проигнорировал его сарказм:

— Лучше подняться наверх и посмотреть, что там такое.

— Мы что, тонем? — спросил Сольц.

Он уставился на потолочные балки каюты, на висящие там спасательные жилеты и защитные костюмы.

— Нет, мы не тонем.

Кушинг смотрел в иллюминатор.

— Взгляните на этот туман, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

16

Прежде чем отправиться к капитану, Гослинг решил выкурить трубку.

Он стоял на штормовом мостике и смотрел вперед. Ветер дул ему в лицо, по палубе змеились щупальца тумана. Пахло уже не так сильно, во всяком случае не так, как вначале: лишь едва уловимый, неприятный запах сырости. Гослингу пришлось напрячься, чтобы почувствовать его. Они находились в тумане уже почти три часа. Ничего не менялось. Радио принимало только мертвый эфир, а стрелка компаса, хоть и не крутилась бешено, как раньше, неторопливо двигалась против часовой, словно магнитных полюсов не существовало. С гирокомпасом происходило то же самое. Пеленгатор приказал долго жить, как и система спутниковой навигации. Корабль будто бы нырнул в вакуум.

Гослинг продолжал убеждать себя, что всему виной туман, необычные погодные условия, атмосферные помехи, вспышки на солнце, но это казалось жалкой отговоркой: он видел много густых туманов, но никогда не встречал подобного.

«Черт, — ругнулся про себя Гослинг. — Гребаный туман».

Он подошел к каюте капитана и осторожно постучал, прежде чем войти. На борту «Мары Кордэй» не было жестких правил поведения, но хозяином корабля по-прежнему являлся капитан, и он заслуживал уважения.

Капитан Морзе сидел за столом, нервно барабаня пальцами по столешнице. В его массивном теле странным образом сочетались жир и мускулы. Лицо у него всегда было чисто выбрито, волосы аккуратно зачесаны назад. Гослинг никогда не видел, чтобы он улыбался.

Не улыбался капитан Морзе и сейчас.

— Ну и? — спросил он.

— Бесполезно, сэр, — ответил Гослинг. — Стокса больше нет. Если бы те идиоты сообщили мне, что человек упал за борт… Черт бы их побрал. Стокс утонул. В этом тумане не видно ни черта. Ближе к уровню воды еще хуже… гуще и зловоннее. Я даже не видел парней в своей шлюпке, не говоря уже о том, что могло плавать в воде.

Лицо Морса оставалось бесстрастным:

— Можно подробнее?

— А нечего рассказывать. — Гослинг сел, снял с головы вязаную шапку и пригладил волосы. — Ничего стоящего внимания. Некоторые из ребят вернулись напуганными.

Морзе приподнял бровь. Она выгнулась, словно гусеница.

— Давай, выкладывай.

Гослинг выложил все как на духу: рассказал, что туман был очень густой и пленкой лежал на воде, поверхность которой была непривычно ровной, как зеркало, что было ни черта не видно и они практически сразу потеряли «Мару Кордэй» из виду.

— Что напугало матросов?

Гослинг ответил, что точно не знает. Нервы у всех были напряжены до предела. Может, это все усугубило. Две шлюпки поддерживали связь только благодаря мегафону и поисковым прожекторам.

— В воде что-то было, капитан. Мы слышали какие-то всплески. Что-то там плавало, что-то крупное. Может, мимо проплывала стая китов, точно не знаю. Этот туман… Он словно проникал людям под кожу, и я не могу их в этом винить, мне самому он очень не нравится.

Гослинг не стал вдаваться в детали. Морзе понял это, но наседать не стал. Помощник решил не рассказывать капитану, что матрос по фамилии Крайчек, находившийся во второй шлюпке, говорил, что видел что-то с длинной шеей и большими глазами, глядящее на него из тумана, что один из его парней клялся, будто слышал голос Стокса, который звучал так, словно рот парня был набит тиной и водорослями. Гослинг тоже слышал какие-то звуки, только вряд ли это был человеческий голос. Это было что-то нехорошее, но он не знал, что именно.

— Есть что добавить?

Гослинг пожал плечами:

— Как я уже сказал, вода было гладкой, как зеркало, без ряби. Вокруг плавали пучки водорослей, от которых пахло гнилью. Судя по штилю и водорослям, мы, похоже, зашли в Саргассово море дальше, чем должны были.

Морзе кивнул:

— Думаю, это может означать что угодно. Что ты можешь сказать об инциденте? Что случилось со Стоксом?

Но у Гослинга не было ни малейшего предположения. Маркс, старший механик, отправил двух матросов вместе со своим старшим помощником, Хаппом, проверить балластную цистерну на правой корме. В ней было всего четыре фута воды, но заборник оказался забит водорослями. Хапп прочистил его, и примерно в это же время раздались крики Стокса, пробивающегося к люку.

— Капитан, я не знаю. Черт, там повсюду была кровь: вокруг люка, на палубе, на переборках, по всему трапу, ведущему в кают-компанию. Боже, если б я только знал, в чем дело. Может, у него случился приступ клаустрофобии и… правда, это не все объясняет, но…

— Но что?

Гослинг покачал головой:

— Многие слышали: он кричал, что в него что-то проникло или кусало его. Что-то вроде того. Думаю, в цистерну могло засосать что угодно.

Морзе в этом не сомневался. Балластные цистерны были такого размера, что могли вместить даже акулу или кита. Вот только через заборник они бы не смогли туда пробраться, а рыба поменьше попадалась часто: моллюски, креветки, мидии и тому подобное.

— Что-то кусало его, — произнес Морзе. — Грызло. Хм. Цистерну запечатали?

— Да, сэр, заперли. Как следует.

Они поговорили о тумане, о своем затруднительном положении и о перспективах.

— Я рассказал бы вам больше, но это все, что я знаю, — Гослинг вздохнул. — Я давно уже хожу в море, капитан, как и вы, и никогда не видел ничего подобного, ни в книгах, ни где-то еще.

Морзе сохранял бесстрастное выражение лица:

— Мне нужны детали, Пол. Хоть какие-нибудь.

— Хорошо. Радио работает, но принимает только статические помехи. Пеленгатор тоже работает, но не ловит ни черта. Система спутниковой навигации, кажется, функционирует, хотя опять же никакой связи, — он покачал головой. — Полное безумие. Спутник мог сломаться. Такое раньше бывало, но мы должны хоть что-то принимать. Он словно исчез.

И это было действительно странно. Морзе прекрасно знал, как работает система навигации: ее обеспечивала сеть из как минимум двадцати четырех спутников, каждый из которых двигался по своей орбите. Конечно, один мог выйти из строя, даже два или три… но все двадцать четыре?

Морзе задумался:

— Хорошо. А что радар?

— Работает. Все в норме. Только мы прочитать ничего не можем: ни суши, ни кораблей. Вообще ничего. Время от времени появляются какие-то импульсы, но они исчезают. Может, отраженные сигналы, я правда не знаю. Эхолот в порядке: дно прочитывается на глубине тысячи двухсот футов, кажется довольно твердое. Стрелка компаса по-прежнему движется против часовой.

— Механическая неисправность?

— Нет, запасной ведет себя так же и тот, который я держу у себя в каюте. Гирокомпас тоже никак не остановится. «Лоран» накрылся. Тут дело не в нашем оборудовании, капитан. Похоже, это все туман, море или что-то другое. — Он покачал головой. — Я снял судно с автопилота. За штурвалом сейчас Айверсон. Может, я параноик, но я больше не доверяю приборам.

Морзе уставился на свои руки. Грубые и мозолистые от многолетней борьбы со стихией, они слегка дрожали.

— Будем идти на низкой скорости, пока…

Гослинг облизнул губы:

— Пока что?

— Пока не выберемся отсюда.

Гослинг кивнул. Другого выбора не было. Он знал, что Морзе думает о том же, о чем и он: о безумных, сказочных, глупых историях про Треугольник Дьявола и Саргассово море. Но никто из них не заговорил об этом.

— А что это был за запах? — спросил Морзе.

— Могу лишь сказать, что он исчез. Он появился с туманом, что бы это ни значило. — Закусив нижнюю губу, Гослинг задумался. — Это была не просто вонь, капитан, мы оба это знаем. Будто внезапно не стало воздуха.

— Держи это при себе.

Некоторое время они сидели молча. Потом Гослинг откашлялся:

— Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Морзе поджал губы:

— О чем ты?

— Да, я так и думал: никто не видел такого раньше. Вы проверяли часы?

— Мои часы?

У Морзе были электронные. На первый взгляд, работали они исправно.

Гослинг носил механические часы. Их стрелки двигались в обратном направлении.

— Такое не только у меня.

Морзе выдохнул.

— Похоже, — медленно проговорил он, — мы по уши в дерьме.

17

Минут через десять Морзе встретился с Саксом и его командой. Капитан ни на что особенно не рассчитывал: он встретился с ними в обсервационном салоне, чтобы ответить на вопросы. Обсервационный салон предназначался в основном для высокопоставленных лиц пароходства и других особо важных персон вроде политиков и им подобных. В нем был мини-бар, мраморный камин, импортная кожаная мебель и блестящая панельная обшивка из орехового дерева. Морзе надеялся, что богатая обстановка даст Саксу почувствовать, что экипаж и офицеры «Мары Кордэй» высокого мнения о нем, особенно сам капитан.

Конечно, это был обычный трюк. Сакс не производил на Морзе хорошего впечатления, как и на его старшего помощника, но капитан знал все о людях вроде Сакса: если сможешь управлять ими, значит, сможешь управлять их людьми.

— Море может немного чудить в это время года, — сказал Морзе. — Я видел, как корабли застревали в тумане на два-три дня. Беспокоиться не о чем.

Сакс кивнул:

— Вот это я понимаю. Слышали, идиоты, что сказал капитан?

Фабрини лишь покачал головой:

— Да, слышали, слышали.

— Отлично. Так что можете прекратить травить свои байки о привидениях.

— Нет причин для тревоги, — заверил Морзе. Внешне он излучал самоуверенную беспечность. Капитан был чертовски рад, что никто не видел происходившего у него внутри, в какое бледное, дрожащее существо он превратился.

— Черт! — воскликнул Фабрини. — Да вы, ребята, хоть знаете, где мы находимся?

— Мы следуем по курсу, только движемся медленно. В этом тумане у нас нет другого выбора.

Сакс нахмурился:

— О какой задержке мы говорим? Мне нужно выполнять контракт, у меня график.

— День, два. Не больше.

Сольц беспокойно заерзал на стуле. В его очках отражались лампы дневного света.

— А что с человеком, который выбросился за борт?

— Страшная история, — ответил капитан. — Мы никогда не узнаем, что там произошло на самом деле. Когда мы попадем в порт, будет проведено расследование. Но даже тогда… кто его знает?

Фабрини сухо хихикнул.

— «Кто его знает»?! Что за бред?! — воскликнул он. — Мы видели его. Мы все его видели: парень был в крови с головы до ног, кричал, что что-то схватило его, что-то проникло в него.

Сакс помрачнел:

— Заткнись, Фабрини. Ты видел парня, который был в крови, парня, который сошел с ума. Если бы он кричал, что за ним гонятся Иисус и Мария, вооруженные бензопилами, ты бы тоже поверил?

Фабрини медленно покачал головой:

— Знаешь, Сакс, ты начинаешь меня бесить. Что с тобой такое? Что с вами, парни? — Он окинул всех обвиняющим взглядом. — Вы знаете, что здесь творится что-то нехорошее. Все дело в тумане. Капитан преподносит нам на блюдечке какое-то дерьмо и думает, что мы это проглотим, и что Сакс? Сакс притворяется, будто ничего не случилось. Я не куплюсь на это, мать вашу. Ни за что. Да и вы все тоже.

— Господи Иисусе! — с отвращением воскликнул Сакс.

Сольц лишь покачал головой:

— Он прав. Что-то здесь не так.

Кук и Менхаус молчали, но мозги у них работали на полную катушку. Кук был из тех парней, которые редко что-то говорят, Менхаус не любил конфликты: он обычно выжидал и подстраивался под мнение большинства.

Следующим выступил Джордж Райан. Его вопрос был прост и непосредственно относился к делу:

— Что, по-твоему, здесь происходит, Фабрини?

Кушинг кивнул, едва заметно улыбнувшись: казалось, он наслаждался анархией.

— Да, скажи нам.

Все взгляды были прикованы к Фабрини. Его смуглое лицо покраснело, на виске пульсировала вена.

— Я не знаю, что случилось, но парень неспроста спятил и прыгнул за борт. Боже, да вы посмотрите на этот туман. Я видел туманы раньше, и они, мать вашу, не светятся. И не втягивают в себя воздух!

Капитан Морзе пристально посмотрел на него, потом откашлялся и сказал:

— Соглашусь, что мы имеем дело с каким-то странным явлением, но в том, что произошло, нет ничего сверхъестественного, джентльмены. Я плаваю по Атлантике уже более тридцати пяти лет, и она не перестает меня удивлять.

— Тогда что, по-вашему, здесь произошло? — спросил Кушинг, наслаждаясь ситуацией.

— Правда не знаю. Думаю, мы стали свидетелями какой-то атмосферной аномалии. Этот туман — результат необычных погодных условий. Возможно, из-за взаимодействия солнечных лучей с холодным морем газы, от которых мы чуть не задохнулись, поднялись из воды. Пузырь метана, например. Такое раньше случалось.

— Это верно, — сказал Сакс. — Через пару дней мы выберемся отсюда, так что забудьте ваши страшилки.

Кушинг и Джордж переглянулись. Как и Фабрини, они чувствовали, когда их дурачат, когда кто-то рассказывает им небылицы, лишь бы они замолчали. Именно это теперь и происходило. Но самым неприятным во всей этой истории была неизвестность: она пугала.

— Ерунда какая-то, — проворчал Фабрини и в ярости покинул салон.

Сольц ушел следом.

Больше говорить было не о чем.

18

Гослинга не было на встрече Морзе с командой Сакса, но капитан все ему рассказал. Морзе не любил лжи, даже наоборот, он любил говорить людям правду. Вот только правды он не знал, да и никто не знал. Что-то было не так, но что именно? Они плыли вслепую, без навигационных средств, без радиосвязи. Даже радар вел себя странно. Густой туман сделал визуальную навигацию невозможной: не было видно звезд. Все это очень тревожило Гослинга.

Он никогда не бывал в подобной ситуации.

Безумие какое-то.

Старший помощник предполагал, что они находятся где-то между Норфолком и Южной Америкой. Все равно что говорить об иголке в самом большом в мире стогу сена: где-то между Норфолком и Французской Гвианой.

Отлично. Можно с таким же успехом сказать человеку, потерявшему контактные линзы, что они лежат где-то между Милуоки и Буффало.

«Но где же мы? — задался он вопросом. — Конечно, туман и все остальное — чертовски странно, но само по себе мало что значит. Мы попали в странные погодные условия, и, как сказал Морс, рано или поздно все нормализуется. Так о чем же я беспокоюсь?»

Ответа у него не было.

«Тебя беспокоит, — прошептал низкий, зловещий внутренний голос, — что Морзе может заблуждаться. В глубине души ты это знаешь: дело вовсе не в «странных» погодных условиях. Они, конечно, могут вывести из строя радио и пеленгатор, но не могут влиять на систему навигации, тем более на радар. И если этого недостаточно: почему стрелки компасов крутятся против часовой? Какого черта они не находят северный магнитный полюс? Ты никогда не видел, чтобы компас вел себя так, и ты это знаешь. Даже море ведет себя неправильно: вода слишком спокойная, и запах непривычный. У тебя нет объяснений ни одному из этих явлений, а если бы и были, ты бы не захотел их принять».

Облизнув губы, Гослинг вышел из своей каюты.

Он не будет больше об этом думать. С этого момента будет так: никаких размышлений, никаких теорий, никаких догадок. То, что случилось, нужно оставить в прошлом. Корабль плывет, а значит, нужно подождать — и они увидят, куда он выйдет.

Но опять тот чертов голос, пронзительный, режущий внутренний голос: «Ты отлично знаешь, чего избегаешь, Пол. Ты слышал о подобных вещах от пьяных матросов. Знаешь о них из книг, из телевизора. Ты слышал о странных морях вроде этого, о местах, где вращаются стрелки компасов и ломается техника, где люди видят и слышат странное, где все неправильно».

Мертвое море.

Мертвое море — это не море на Ближнем Востоке, а явление, известное с тех времен, когда люди начали плавать под парусами, неестественно спокойные водные массы, где внезапно все будто сходит с ума, где люди кончают с собой из страха перед чудовищной реальностью. Бермудский треугольник. Море Дьявола. Саргассово море. Кладбище кораблей. Мертвые зоны, из которых возвращаются немногие.

Гослинг покачал головой. Нет, вовсе нет.

«Я не верю», — подумал помощник капитана.

Он пошел дальше, двигаясь вслепую и ничего не видя. Шестеренки в голове вращались с такой скоростью, что он перестал что-либо понимать, да и не хотел. Гослинг не планировал совершать обход корабля, но именно этим он сейчас занимался: прошел по палубам с кормы на нос, посетил шлюпочные палубы и проверил оборудование, размещенное на спардеке, крышки люков и грузовые стрелы, поднялся в рулевую рубку, убедился, что Айверсон управляет кораблем руками, а не ногами и строго следует курсу, потом спустился в салон, кают-компании и кубрики. Прошел к грузовым трюмам, бесцельно, погрузившись в свои мысли. Он не планировал делать камбуз конечным пунктом назначения, но так или иначе знал, что направляется именно туда.

В ночную кухню.

Она продолжала работать даже после полуночи, чтобы кто-то несущий вахту всегда имел возможность перекусить или выпить чашку горячего кофе. Там Гослинг встретил Бобби Смоллза, второго кока, и одного из его помощников. Они кивнули ему, и Гослинг в ответ поприветствовал их кивком. Помощник кока наполнял пластиковые контейнеры мясной нарезкой, соленьями, сыром и овощами для бутербродов, чтобы отнести дежурным ночной смены.

Коком работал старший стюард, но выпечкой и подготовительной работой занимался второй кок. Помощники подавали еду и мыли посуду.

— Туман не рассеялся? — спросил Смоллз, меся кулаками огромный кусок теста.

— Нет еще, — ответил Гослинг.

Помощник положил соусы на поднос и направился в кают-компанию.

Гослинг обошел кухню. Рабочие столы из нержавеющей стали сияли чистотой, а натертый чистящим средством кафельный пол пах сосной. Помощник капитана изучил ряды сверкающих печей, заглянул в кладовую, провел рукой по холодной стальной двери огромной морозильной камеры, порылся в шкафах, изучил провизию, заглянул в ящики со столовыми приборами.

— Если вам нужно что-нибудь, — сказал Смоллз, не отрывая взгляда от теста, — дайте мне знать.

Гослинг улыбнулся:

— Мне ничего не нужно, Бобби. Просто не спится.

Смоллз был пятидесятилетним мужчиной плотного телосложения, с неизменным седеющим ежиком и косматыми бакенбардами, почти переходившими в усы. Он мог бы сойти за полицейского из викторианского Лондона, но западно-техасский выговор быстро все расставлял по своим местам.

— Да, сегодня всем нам не спится, мы же мыслящие твари, — сказал Смоллз.

— Ты знал Стокса, верно, Бобби? — спросил Гослинг как бы между делом. — Того парня, который…

— Конечно. Хороший был малый. Это был всего лишь второй его рейс. Да, я его знал.

— Он никогда не казался тебе… чудаковатым, что ли?

— Чудаковатым? Имеете в виду, умел ли он похохмить? Да, сэр, язык у него был хорошо подвешен.

— Я не это имел в виду.

Смоллз кивнул. Он продолжал смотреть на тесто.

— Вы имеете в виду, не считаю ли я его сумасшедшим? Склонным к нервным срывам или глубокой депрессии? Нет, мистер Гослинг, не считаю. Полагаю, он был вполне уравновешен, как и все остальные.

— Да, я тоже так считаю.

Смоллз начал разминать тесто на посыпанном мукой столе.

— Вот туман этот, он странный, такой густой и сверкающий. Давно уже ничего подобного не видел.

Гослинг замер.

— Ты видел такое раньше?

Смоллз поднял глаза на старшего помощника. Они были серыми, как лужи на бетонном полу.

— Вы говорите, что всю жизнь плаваете по Атлантике и никогда не встречали ничего такого же странного?

Гослинг облизнул губы:

— Ну, может, пару раз. Так, пустяки. Странные отклонения компаса и тому подобное. Назовем это атмосферными помехами.

Но Смоллз, похоже, ему не поверил. Он вернулся к тесту и стал раскатывать его скалкой размером с бейсбольную биту.

— Я плаваю в этих водах уже тридцать лет. Давным-давно я служил палубным матросом на сухогрузе, он назывался «Честер Р.». Мы везли крупный груз зерна на Бермудские острова из Чарльстона. Примерно через час после отплытия мы связались по радио с Гамильтоном — все в порядке, все в порядке, — а потом вошли в туман, очень похожий на наш. Вот это был туман так туман: густой, пахучий и как-то странно светящийся.

У Гослинга пересохло в горле. Пока сходство было довольно точным.

— И что потом?

— Когда в тех водах корабль проглатывает желтый туман, начинает всякое твориться. Знаете, у нас крутилась стрелка компаса и мы не могли найти курс. Пеленгатор сдох, «Лоран» тоже, — сказал Смоллз без тени эмоций. — Да, перепугались мы не на шутку, многие из нас. Радио принимало лишь мертвый эфир в полосе высоких частот, радар показывал какие-то штуки, которые то появлялись, то исчезали. Систем спутниковой навигации в те времена еще не было, но не думаю, что это могло что-нибудь изменить. Вы так не считаете?

Гослинг согласился.

— Как долго вы шли в тумане?

Смоллз пожал плечами:

— Около часа, согласно хронометру. Мы все время плыли вслепую, даже проскочили Бермуды, хотя не отклонялись от курса. Отклонись мы на пару градусов, прошли бы мимо, оказались бы по эту сторону от Азорских островов. Но когда туман рассеялся, мы были не рядом с Бермудами и уж точно не посреди Атлантики, как вы могли подумать. Нет, сэр, мы были к северу от Подветренных островов в Карибском море.

— Хочешь сказать, что вы шли на восток, а оказались за тысячу миль к югу от своего последнего местоположения? И это всего за час?

— Все верно. Так оно и было. — Смоллз начал нарезать из теста печенье с помощью алюминиевой формы. — В это трудно поверить, правда? Да, представляю, как наш бедный капитан объяснял такой навигационный прокол владельцам судна. Не завидую ему. Знаете, что я вам скажу, сэр? Если вы окажетесь в Саргассовом море, как мы, и звезды сложатся благоприятно, а условия окажутся подходящими для странных дел, вы столкнетесь как раз с тем, с чем столкнулись здесь мы. Сегодня люди называют это Бермудским треугольником и много чем еще. Но я человек старой закалки, для меня это Саргассы, Саргассово море. Тот треугольник, о котором они брешут, лишь касается южного края моря, но большая часть кораблей и самолетов сталкивались с проблемами в самих Саргассах. Я знаю, потому что был на одном из них.

Гослинг знал Смоллза слишком хорошо, чтобы не доверять ему, но Саргассово море не было тайной, оно существовало на самом деле. Это была овальная область в западной части Северной Атлантики, примерно между восточным побережьем США, Вест-Индией и Азорскими островами. В отличие от других морей, граничащих с сушей, Саргассово море было окружено океаническими течениями — Гольфстримом, Северной Атлантикой, Канарским и Северным Экваториальным течениями, — которые омывали его, двигаясь по часовой стрелке и создавая в его границах мертвый штиль. Из-за штиля Саргассы стали огромной пустыней плавучих водорослей. Во времена парусников это место называлось Морем Потерянных Кораблей из-за большого количества судов, попавших в штиль или застрявших в огромных скоплениях водорослей. И в царстве морского фольклора оно имело вековую репутацию моря исчезнувших или брошенных судов, кораблей-призраков, морских чудовищ и странных явлений.

Но Гослинг знал, что эти рассказы — чистая выдумка.

Иначе и быть не могло.

Современные танкеры и сухогрузы проходили через Саргассы без проблем. Лишь у небольших судов винты могли запутаться в водорослях. А что касается остального… Если морякам нравится травить байки, что ж, пусть травят.

— Приму к сведению, — сказал Гослинг.

— Примите, — отозвался Смоллз. — Рано или поздно мы выберемся отсюда. Может, вернемся к своему курсу, а может, окажемся у Багам… или где-нибудь в совершенно другом месте.

Совершенно другом.

Последняя фраза была полна намеков, над которыми Гослинг даже задумываться не хотел, особенно теперь. Он сказал Смоллзу, что позже они соберутся и поговорят обо всем подробнее. Смоллз ответил, что в обозримом будущем в его графике будет полно свободного времени.

И Гослинг снова проигнорировал его намеки.

19

«Какого черта я ищу?» — подумал Гослинг.

Но он мог этого знать, особенно сейчас. Старший помощник спустился в машинное отделение в кормовой части корабля и пробрался по левобортному трапу в рулевой отсек. На металлических ступенях, выкрашенных в отвратительный желтый, напоминавший Гослингу цвет рвоты, он увидел темные пятна крови, оставленные Стоксом. Можно было принять их за высохшую грязь или жир. Но если знаешь, что случилось, то мысленно представляешь Стокса, ковыляющего по трапу, истекающего кровью и кричащего, с лицом, превратившимся в маску страха и боли. От этой картины было непросто избавиться.

Это была кровь.

Возможно, потребуется растворитель лака, чтобы оттереть засохшие пятна.

Гослинг спускался по ступеням, изучая кровавые следы и стараясь не наступать на них, словно ребенок, перепрыгивающий через трещины на тротуаре. Он даже не осознавал, что делает. Стоя у подножия трапа, старший помощник смог проследить взглядом траекторию безумного полета Стокса, начиная от спардека. Но он так и не смог постичь глубин чистейшего безумия, поразившего разум парня.

На переборках осталось несколько неотмытых пятен.

Спустившись в рулевой отсек, Гослинг замешкался.

Он по-прежнему не был уверен, что ищет. Стокс утратил рассудок здесь, и, возможно, Гослинг рассчитывал найти причину где-то неподалеку. Рулевой отсек был огромным помещением, в котором размещался гигантский квадрант, поворачивающий руль. Прямо перед ним находилась мастерская с различными токарными, шлифовальными и фрезерными станками.

Гослинг прошел в главное машинное отделение, ощущая гул и вибрацию гигантского завода. Котлы нагоняли пар, который подавался в турбины высокого и низкого давления, соединенные с гребным валом при помощи редукторов. Комната — если ее можно было так назвать — напоминала пещеру. Внутри можно было построить трехэтажный дом, и еще осталось бы место. Машинное отделение было опутано трубами, каналами и армированными шлангами. Один из младших механиков изучал показания приборов.

Гослинг проскользнул мимо него и спустился по трапу на насосную палубу, закрыв за собой люк, чтобы избавиться от гула двигателей. Внизу тот был не таким громким, но чувствовался хорошо. На насосной палубе, раскинулся настоящий лабиринт из балластных насосов, распределительных труб и клапанов. Сами цистерны постоянно содержали свыше трех миллионов галлонов воды.

Гослинг стоял перед правой балластной цистерной, изучая люк.

Кровь здесь подтерли, но в местах соединения переборки с палубой виднелись кое-какие следы. В остальном ничто не напоминало о произошедшей трагедии.

Тем не менее Гослингу казалось, что он слышит едва уловимый гул.

Но он знал, что это всего лишь тишина. Наверху гудели турбины, но здесь она была полной, густой и леденящей душу — абсолютно безжизненной. Она напоминала Гослингу нечто затаившее дыхание и выжидающее. Звук, которому тяжело подобрать название, вроде той пустой тишины, которая стоит в гробницах.

«Что здесь случилось, Стокс? — размышлял Гослинг. — Что свело тебя с ума?»

Найти улики в этом артериальном лабиринте из кабелей, труб, перепутанных шлангов и выступающего оборудования — непростое задание. Тем не менее Гослинг чувствовал, что необходимо было продолжать поиски. Потребовалось бы тридцать человек и целый день, чтобы обшарить насосную палубу, но даже в этом случае что-то наверняка упустили бы. Гослинг включил весь свет и начал искать, двигаясь по пути, как он предполагал, проделанному Стоксом.

И это заняло не так много времени, как он думал.

Гослинг нашел что-то, зажатое между металлической напольной решеткой и проводами, идущими от электрораспределительной коробки. Он вытащил находку с помощью отвертки.

Сперва Гослингу показалось, что это рог, маленький, трехдюймовый фрагмент жесткого хитинового панциря, покрытый бурыми пятнами и крошечными острыми шипами. Он был отрезан от чего-то. Отделен. В широком месте — толщиной с сигару, а к концу постепенно сужался. Это был не рог и не выброшенный кусок резинового шланга или пластиковой трубы, как Гослинг сперва подумал. Это был фрагмент чего-то вроде хвоста змеи или другого животного.

Гослинг ткнул его стержнем отвертки.

Он не мог заставить себя потрогать его рукой. Что-то отвратительное было в этом кусочке, который был покрыт нитями склизкого, липкого вещества, похожего на прозрачную силиконовую смолу.

«Это не то, — сказал он про себя. — Не то, о чем следует беспокоиться. Если ты думаешь, будто эта штуковина имеет какое-то отношение к помешательству Стокса, то я вынужден сказать, что ты на ложном пути. Ты просто слишком много воображаешь, мой друг.»

Разве?

Он осторожно завернул фрагмент в тряпку и еще более осторожно засунул в карман бушлата. Может, находка и не имела отношения к делу, но все могло быть и наоборот. Гослинг никогда не видел ничего подобного, но само по себе это ничего не значило: в море было полно своеобразных существ, и ученые постоянно открывали новых.

Был ли это кусок твари, укусившей Стокса? Разве такое вообще возможно? Она напала на него, а он рассек ее пополам?

Потому что, независимо от того, имел этот сценарий место или нет, здесь явно поработали ножом.

20

Маркс, старший механик, завернул его в платок: совершенно обычный складной нож, многие члены экипажа носили такие в чехле на поясе, и Гослинг в их числе.

— Нашел его примерно с час назад, — сказал Маркс старшему помощнику. — Под муфтой котла. Может, Стокс его туда пнул, может, кто-то еще.

Гослинг сидел рядом со старшим механиком в кабине управления двигателем и смотрел на нож. На лезвии было что-то затвердевшее и темное, похожее на кровь или ржавчину. Может, нож пролежал под муфтой последние два или три рейса, но Гослинг так не думал.

Глядя на него, он думал про сверток в своем кармане. Во рту пересохло.

— Думаешь… думаешь, это им Стокс себя порезал? — спросил он, хотя не верил в это ни секунды: ни сейчас, ни до этого.

— Не знаю, — ответил Маркс. — Может быть. Может быть и так.

Маркс был крупным парнем с лысой, как горный пик, головой и густой седой бородой до груди в стиле «Зи-Зи Топ». Левое предплечье украшала татуировка «Харлей», правое — старый логотип «Молли Хатчет». Он больше походил на байкера, чем на корабельного механика, но это не мешало ему занимать руководящую должность и быть лучшим в своем деле.

Кроме них в кабине управления двигателем был только Хапп, первый помощник Маркса. Много лет назад двигатель обслуживала дюжина человек, но с приходом технологий необходимость в большой команде механиков отпала. Всю стену помещения занимали видеоэкраны, компьютерные терминалы и электронные индикаторы работы различных систем. Большей частью машинного отделения управляли прямо отсюда, вызывая меню на сенсорный экран.

В кабину вошел Морзе. Он кивнул Гослингу и Марсу и подошел к Хаппу, сидевшему за приборной панелью.

— Ты ходил в цистерну вместе со Стоксом и другим матросом. Что там случилось?

За последние несколько часов Хапп отвечал на этот вопрос уже, наверное, раз пятнадцать.

— Я чистил заборник от водорослей, Стокс стоял у меня за спиной. Он сказал, что в воде что-то есть. Я подумал, что рыба: сквозь решетки часто засасывает рыбу. Обычное дело, сэр, должно быть, мы втянули много водорослей, потому что весь отстойник был ими забит.

Гослинг слушал эту историю уже во второй или третий раз. Заборник балласта был оснащен сеткой, отфильтровывавшей крупные объекты, и более мелкой решеткой в отстойнике для удаления объектов поменьше.

— Я заменил решетку и… ну, Сакс сказал, что его что-то задело за ногу или вроде того, точно не помню. Ну, он достал нож и ударил им что-то в воде… Не знаю что. А я сказал, чтоб он кончал валять дурака и помог мне. Мы меняли вторую решетку, вы знаете, как они гниют. В общем, Стокс порезался своим чертовым ножом и… ну, не прошло и пары секунд, как он начал махать руками и кричать, сорвал с себя куртку и бросил ее нам, потом упал в воду и стал биться как припадочный. Прежде чем мы смогли до него добраться, он вскочил и убежал. Вот все, что я знаю.

Морзе кивнул и повернулся к Гослингу и Марксу:

— Ладно. Давайте заглянем в цистерну.

Они спустились на насосную палубу и задержались у люка в балластную цистерну. От нее шел сильный запах застоявшейся морской воды. Люк был закрыт на пару десятков болтов, Маркс стал выкручивать их храповиком. Его мышцы вздулись от напряжения. Заскрипев, болты поддались. Хаппу в прошлый раз пришлось постараться: со времени последнего обслуживания болты успели заржаветь, и, чтобы вытащить их, пришлось использовать храповой механизм с пневмоприводом.

Когда Марксу оставалось вытащить последнюю пару болтов, Морзе произнес:

— Вот что я думаю: Хапп сказал, что Стокс порезался, может, кровь попала в воду и привлекла что-то.

Это было разумное предположение, но, учитывая то, что произошло и происходило до сих пор, оно не все объясняло. Гослинг думал об этом. У него в голове возникали образы мерзких существ, способных улавливать в воде кровь: акул, пираний и других тварей, о которых он даже думать не хотел.

Маркс вытащил два последних болта, и Гослинг помог ему поднять люк. Смрад застоявшейся воды усилился, поднявшись из недр балластной цистерны. Он напомнил Гослингу о выброшенных на мель морских существах. Они с Морсом надели резиновые вейдерсы, которыми снабдил их Маркс, и желтые каски с галогеновыми фонарями.

— Если услышишь, что снизу раздаются какие-то странные звуки, Маркс, вызывай морскую пехоту, — сказал Морзе.

Маркс ответил ему озорной улыбкой и протянул мужчинам багры — единственное оружие, которое механик смог достать за такой короткий промежуток времени, — они представляли собой ручки швабр с мясными крюками на концах.

Без лишних церемоний, Морзе включил фонарь и скользнул в люк. Резиновые сапоги с трудом находили опору на спускающихся вниз скользких железных ступеньках. По шагу за раз, он спускался во мглу, Гослинг следовал за ним. Балластная цистерна была огромной, размером с баскетбольную площадку. У подножия лестницы сапоги Морзе соскользнули в бурую, зловонную воду. Он погрузился в нее по бедра и тут же почувствовал сырой холод.

— Как водичка? — крикнул сверху Маркс.

— Нормально, — ответил Морзе. — Раздевайся и ныряй к нам.

Маркс прыснул, и его смех разнесся внутри цистерны жутким эхом.

В этом смехе не было ничего веселого, а стоять в бурой воде было и того хуже. Последний раз Гослинг спускался в балластную цистерну много лет назад, когда он был еще простым матросом и чистить ее входило в его обязанности. После откачки воды оставался футовый слой ила, который приходилось вымывать, и сейчас Гослинг чувствовал под ногами густую жижу. Благодаря размерам цистерны, каждый произведенный звук становился громче и возвращался к ним с удвоенной силой. Темнота внизу была почти осязаемой, от грязной воды поднимался туман. На маслянистой поверхности плавала дохлая рыба и обрывки водорослей.

Морзе и Гослинг обшарили фонарями пространство, но не увидели ничего, кроме воды и илистых отложений на стенах.

Зловоние усилилось и стало почти невыносимым: запах распада, соленых болот и гниющей тины. Капала вода. Воздух был спертым и липким.

Они взялись за работу. Гослинг слышал звук собственного дыхания и бумажный шелест сердца. Он никогда не страдал клаустрофобией, но сегодня ему было не по себе. Цистерна напоминала огромный подводный гроб, воздух был разреженным и влажным. Бурая, смердящая вода бурлящей органической массой поступала словно из первобытного подземного моря.

Морзе двинулся вперед. Лучи фонарей плясали вокруг, создавая огромные зловещие тени, росшие из застоявшейся воды.

— Видишь что-нибудь? — спросил Морзе сухим и слабым голосом.

— Ни черта, — ответил Гослинг. Он посветил вокруг фонарем, хотя сам не знал, что ищет. Может, что-нибудь, что чувствует в воде вкус крови, что-то зубастое.

Морс остановился.

— Слышал? — спросил он.

Гослинг покачал головой, втянул носом похожий на кладбищенский туман. Прислушался и услышал звук капающей из заборника воды. Посветил фонарем — вокруг ползали гигантские причудливые тени, мимо проплыли пучки водорослей, окурок.

— Что вы слышали?

Морзе пожал плечами. Не похоже, что он вообще собирался что-либо говорить, но потом почти шепотом произнес:

— Странный звук. Какой-то скользящий шорох, долю секунды. Откуда-то сзади.

Они повернулись — фонари разогнали темноту, — но ничего не увидели, кроме нескольких дохлых рыбешек, плавающих брюхом кверху. Морзе подал Гослингу знак багром, и они двинулись дальше, ступая очень осторожно. До этого вода была спокойной, но теперь на ее поверхности появилась рябь и странные завихрения. Гослинг был напряжен до предела и понимал, что Морзе чувствует себя примерно так же.

— Вон там, — сказал Гослинг. — Что за черт?

В воде, прямо у самой поверхности, что-то плавало. Это мог быть большой пучок водорослей или ком мусора, но мужчины так не думали. Они остановились, посмотрели на предмет, переглянулись, потом медленно — очень медленно — двинулись к нему. Что бы это ни было, оно покачивалось на волнах, вызванных их движением. Морс протянул вперед багор — капитан так крепко сжимал древко, что Гослинг мог расслышать хруст его суставов. В свете фонаря лицо Морзе, очерченное резкими тенями, было бледным. Он выглядел сбитым с толку, даже напуганным. Причин для страха не было, во всяком случае пока, но он поселился в них, выгрызая что-то жизненно важное.

— Давай посмотрим, — сказал Морзе, с твердой решимостью взмахнув багром. — Давай посмотрим, что… это… такое.

Он зацепил предмет крюком. Гослинг напрягся, взяв багор наизготовку. Он был уверен, что штуковина тут же начнет биться и трепыхаться, но этого не произошло: она оказалась неживой. Когда Морс вытащил ее из воды, они оба увидели, что это была джинсовая рабочая куртка.

— Стокса? — спросил Морзе.

Он сказал Гослингу, что нужно от нее избавиться, так как она могла запросто засорить одну из труб. Гослинг подхватил ее и понес к лестнице. Он был на полпути к люку, когда Маркс зацепил куртку своим багром и подтянул к себе.

Гослинг снова спустился вниз.

Он чувствовал себя очень глупо, потому что не был особо чувствительным человеком и страх — настоящий страх — был ему неведом. Балластная цистерна была для него всего лишь балластной цистерной, а не обиталищем плотоядных монстров. Пора было начинать вести себя по-мужски и выполнять работу.

Расправив плечи и ощущая в груди жгучее пламя, в том месте, где раньше был мерзкий холод, он стал возвращаться к Морзе. Проделав большую часть пути, он вдруг остановился как вкопанный, словно кто-то схватил его.

Остановился и, медленно дыша, стал ждать.

Звук — он повторился. Какой-то приглушенный всплеск, словно что-то большое нырнуло под воду. Гослинг посветил фонарем вдоль дальней стены, и действительно, в его направлении двигалась легкая рябь. Она была слишком далеко, и вряд ли была вызвана им или Морзе. А потом он услышал этот звук снова, на этот раз рядом с капитаном, тот же самый всплеск, будто что-то ушло под воду.

Еще больше ряби, на этот раз у него из-за спины.

Он почувствовал, словно в груди что-то раскрылось, как цветок: в цистерне с ними что-то было, двигалось в грязной воде и вело себя очень скрытно, играя с ними в сводящие с ума прятки.

«Судя по звуку, оно довольно крупное», — подумал Гослинг.

В следующий момент его тело напряглось, словно приготовившись к атаке. Он стоял и ждал, когда нечто схватит его за лодыжку или обернется вокруг горла.

Снова всплеск, потом еще. И наконец, самый худший звук из всех — скользящий шелест, как будто что-то толстое и влажное задело стальную переборку.

Гослинг подумал: «Оно не знает, где именно мы находимся, ищет нас, как гончая, по запаху.»

Морзе торопливо попятился. Он крепко сжимал в руках багор, приготовившись использовать его в любой момент. На лице капитана застыло выражение глубокого ужаса, а губы были сжаты так крепко, что казалось, будто он задержал дыхание. Гослинг повернулся и поспешил к выходу, неистово шлепая по воде и боясь поскользнуться. Достигнув лестницы, он начал по ней взбираться.

Со стороны воды донеслось еще больше звуков.

Морзе закричал:

— Лезь наверх! Ради бога, лезь!

Путь до люка, казалось, занял целую вечность. Вейдерсы Гослинга отяжелели от воды, подошвы скользили по ступеням, руки цеплялись за поручни. Старший помощник, не осознавая, что делает, бросил багор. Выбравшись на свет, в распростертые объятия Маркса, он помнил лишь, что мельком увидел нечто, когда Морс бросился к нему, — странное, извивающееся существо, следующее за капитаном по пятам. Чем бы оно ни было, оно было большим, просто огромным.

Выбравшись из цистерны, Гослинг помог Марксу вытащить Морзе из люка. Втроем они рухнули на пол, не говоря ни слова. Морзе и Гослинг пытались отдышаться и все обдумать: они не знали наверняка, была ли их реакция преувеличенной, но были почти уверены, что нет.

Морзе вытер лицо.

— Закройте этот гребаный люк, — сказал он, и его слова прозвучали как приказ.

Гослинг помог механику водрузить крышку на место.

Маркс схватил болт, собираясь его ввернуть, но вдруг остановился.

— Что… что за черт?! — воскликнул он.

Они смотрели на то, что приняли — и правильно — за рабочую куртку Стокса: она лежала на палубе менее чем в четырех футах от них, вокруг нее растекались ручейки дурно пахнущей воды. Но главное — куртка шевелилась.

Или что-то ее шевелило.

Маркс поднялся на ноги, схватил багор и сказал:

— Там что-то есть, видите?! Там что-то есть…

Гослинг молча уставился на куртку — не было страха или беспокойства, одно изумление.

«Может, в нее попала рыба, — подумал он, — и не о чем беспокоиться.»

Маркс зацепил куртку багром за рукав и поднял вверх на несколько футов.

На палубу тут же полилась вода, источающая неприятный запах, даже чересчур неприятный: богатый, органический, почти пряный. Маркс встряхнул куртку, и она снова шевельнулась. В ее рукаве или подкладке что-то было, что-то белое, толстое, свернувшееся клубком, присосавшееся, как пиявка.

Маркс снова встряхнул куртку, и оно вывалилось на палубу, белесое, раздувшееся, сочащееся слизью — какая-то разновидность морского червя. Толстое, как садовый шланг, не больше фута в длину, оно корчилось и извивалось на палубе, подрагивая и издавая мерзкое хлюпанье. Внешний слой плоти был почти прозрачным — просматривался узор синих вен, но недолго: оно свернулось в клубок и пенящаяся, выделяемая им слизь полностью его скрыла.

Мужчины молча уставились на существо, пораженные его видом и самим фактом его существования.

Морзе взял багор и метким ударом разрубил тварь пополам — на палубу брызнула бурая жидкость, больше напоминающая паучью кровь и смердящая, как вытащенный из реки труп. Тварь издала клокочущий звук, и с одного ее конца открылось что-то вроде морщинистого черного рта, из которого появилось нечто похожее на язык. Тут Морзе принялся снова колотить тварь багром, пока не разрубил ее на пять или шесть кусков, неподвижно плавающих в луже желеобразной слизи и бурой крови.

Морзе тяжело дышал, на лбу у него выступил пот.

— Неправильно, — произнес он. — Как-то неправильно это.

То, о чем думал Гослинг, находилось все это время в куртке, пряталось в рукаве или в подкладке. Стоя на лестнице, он держал багром куртку над головой, пока Маркс не зацепил ее. В любой момент этот ужас мог вывалиться ему на лицо.

Гослинг с отвращением задумался о том, что могло потом произойти, но в этот момент что-то ударило снизу в крышку люка, потом еще раз. Все мысли Гослинга обратились к лежавшим на палубе болтам, которыми Маркс не успел закрепить крышку. Что-то снова ударило в нее снизу. Маркс схватил болт, бросился к крышке, вставил его в паз и в следующее мгновение был отброшен вместе с крышкой в сторону.

То, что выскользнуло из люка, было толщиной не с садовый шланг, а с человеческое бедро. Червь, мать всех морских червей, нечто крапчато-серое сверху и белесое снизу. Из черного морщинистого рта, словно слюна, свисали нити прозрачной слизи.

Маркс издал невнятный звук, у Гослинга перехватило дыхание.

— Боже мой, — прошептал Морзе.

Червь примерно на четыре фута возвышался над люком. Влажный, склизкий, зловонный, он омерзительно извивался в электрическом свете. Его черный морщинистый рот раскрылся и обнажил язык, похожий на штопор, предназначенный, видимо, буравить плоть жертвы. Подобно глубоководной миксине или угрю, это чудовище — как и порубленное существо — впивалось в плоть жертвы и пожирало ее изнутри.

По крайней мере, эта мысль мелькнула у Гослинга в голове, и он был уверен, что близок к истине.

Червь раскачивался из стороны в сторону, словно змея, и шипел, его отвратительный розовый язык выступал изо рта на пять-шесть дюймов. Это было мерзкое, крайне отвратительное зрелище. Морзе ударил червя багром, и тот издал пронзительный визг. Капитан продолжал его молотить — червь раздулся, как шар, обливаясь слизью и путаясь в ее нитях, как в паутине.

Удары Морзе явно его разозлили. Он поднялся из люка еще на два фута, угрожающе раздувшись так, что стал толщиной с человеческую талию.

Гослинг схватил гаечный ключ и ударил червя по тому месту, где, как ему казалось, была голова твари.

Морзе продолжал наносить удары багром, но у Маркса возникла идея получше. Он убежал и вернулся с углекислотным огнетушителем — стопорное кольцо тренькнуло о металл палубы, а в червя ударила тугая струя замораживающего тумана. Эффект не заставил долго ждать: тварь раздулась, видимо включив защитный механизм, а потом сжалась до первоначальных размеров. Она извивалась на палубе, скручиваясь в кольца, и пыталась стряхнуть пену, высасывающую из нее тепло.

— Вот, получай еще, сукин сын! — закричал Маркс, заливая тварь из огнетушителя. Все тонуло в белом клубящемся тумане, а вокруг червя разливалась слизь. С оглушительным, пронзительным визгом он соскользнул в отверстие люка, и все услышали всплеск.

Подсказка никому не требовалась: швырнув крышку на место, они принялись намертво закручивать болты. От углекислотного тумана и смрада твари было нечем дышать. Кашляя, Маркс поочередно вкрутил болты храповиком и зафиксировал крышку.

Снизу больше не доносилось никаких подозрительных звуков.

Все пытались отдышаться, вне себя от ужаса, тошноты и нервного напряжения.

Переведя дух, Морзе сказал:

— Маркс, открой водоотводы и осуши эту гребаную цистерну. Залей ее хлоркой или инсектицидами — всем, что у тебя есть.

В подобной ситуации это был наилучший вариант действий.

21

— Привет, Пол.

Услышав свое имя, Гослинг чуть не подпрыгнул. Что-то в последнее время ему часто приходилось подпрыгивать. Но это оказался всего лишь Джордж Райан, вышедший проветриться: он стоял, прислонившись к стене рядом с кают-компанией, и курил.

— Ведешь расследование?

Гослинг прочистил горло, как будто в нем что-то застряло.

— Нет. Какого черта я должен этим заниматься? — ответил он чуть жестче, чем хотел.

— А почему бы и нет? Ты же такой же любопытный, как и все мы, верно?

— Нет тут причин для любопытства.

Джордж провел пальцами по спутанной бороде и медленно затянулся.

— Разве?

— Я говорю, нет.

Боже, только этого Гослингу не хватало. Еще и часа не прошло после «грязных танцев» с чертовым червем, а он уже начал задумываться, было ли все это на самом деле. Морзе поднялся к себе в каюту, собираясь обдумать следующий шаг. Гослинг принял горячий душ, но так и не смог избавиться от запаха твари — едкого смрада падали. И ему вовсе не хотелось, чтобы Джордж Райан лез в его голову.

Джордж рассмеялся:

— Да, наверное, заблудиться в каком-то странном тумане и потерять спятившего матроса — обычное дело в море. Мне нужно почаще общаться с людьми.

— Ради бога, Джордж, мне казалось, ты умнее. Я уже начал думать, что на этом чертовом корабле вы с Кушингом единственные парни с мозгами. Похоже, я ошибался.

Джордж улыбнулся:

— Брось, оставь это для Сакса и других идиотов, договорились? Для тупых морячков, которые проглотят все, что вы им скажете. Уж я-то знаю.

— И что ты знаешь?

— Знаю, что вы зашли в тупик. Вы не понимаете, что здесь происходит, где мы находимся и как отсюда выбраться. И еще я знаю, что за той историей с матросом стоит гораздо больше и вы, парни, чего-то не договариваете. Почему бы тебе просто не признать это?

Гослинг молчал, ощущая себя совершенно беззащитным. Он мог бы много чего сказать, наврать с три короба, но какой в этом смысл? Джордж раскусил его.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что мы потерялись в чертовом Бермудском треугольнике, Джордж? Этого хочешь?

— Если это так.

— Это не так, поэтому, если позволишь, меня ждет работа, — сказал Гослинг и зашагал прочь. Джордж остался стоять с довольной ухмылкой на лице: сукин сын был умен, и даже чересчур.

Пока Гослинг поднимался по трапу на вторую палубу, его охватило неприятное ощущение. Никакой реальной причины для этого не было, и все же его наполнило горькое чувство безнадежности и тревоги, отчего он ощутил себя совершенно беспомощным. Старший помощник остановился и прислонился к переборке. Силы заканчивались. То, что произошло, было за гранью рационального, и подобное будет происходить и дальше, пока не истощит его полностью и не лишит всякой возможности сопротивляться. В этом-то и была проблема: Гослинг был больше практиком, чем мозголомом, настоящим пролетарием, представителем рабочего класса. Он не страдал богатым воображением, его мир был поделен на черное и белое, и границы его были четко определены. Гослинг не требовал от реальности слишком многого, лишь чтобы она всегда оставалась предсказуемой.

И теперь вот это.

Для него это было слишком.

Он снова начал подниматься по ступеням, приказав себе прекратить это дерьмо. Он — старший помощник, а значит, должен быть для других примером силы и самообладания. Иногда, когда наступал кризис, старший помощник был единственным, кто вставал между хаосом и порядком.

Выйдя в клубящийся туман, Гослинг сразу же понял, что стряслась беда, как он предчувствовал. Кто-то отчаянно вопил.

— Черт, теперь-то что? — прошептал Гослинг.

Крики доносились из-за судовых надстроек, со стороны носовой части. Гослинг стал пробираться вперед сквозь туман, который теперь был гуще, чем пух в подушках. Он услышал чьи-то крики, а потом топот ног, бегущих в его направлении. Снова прозвучала туманная сирена — ее включали каждые несколько минут, но на этот раз Гослинг подпрыгнул от ее рева.

Из тумана выскочил один из палубных матросов, Поллард, его глаза были широко раскрыты, а губы двигались, пока он тщетно пытался произнести слова.

Гослинг схватил его и прижал к переборке.

— Чего орешь? — рявкнул он.

— Это… это… я видел… о боже, мистер Гослинг! Он стоял, а потом исчез! И я видел это! Я видел это, черт побери! — матрос бормотал какую-то бессмыслицу, поэтому Гослинг встряхнул его, как тряпичную куклу. Он умел справляться с подобными ситуациями, когда у людей сдавали нервы, когда они готовы были обделаться от страха перед морем.

— Там… там… черт, я стоял на носу, а Барки… ну, вы знаете Барки, сэр… он нес вахту на носу, и что-то схватило его. Просто схватило — и все! Он был в четырех футах от меня, и я увидел… увидел, как что-то появилось из тумана, сэр! — всхлипывая, матрос заскользил спиной по переборке и опустился на пол. Казалось, он так и не смог отдышаться. — Оно появилось из тумана и схватило Барки! Утащило его, а я ничего не смог сделать!

Гослинг поставил его на ноги.

— Ладно, успокойся. Сделай глубокий вдох. Похоже, у тебя гипервентиляция.

Поллард был еще молод. Это был его второй рейс на «Маре Кордэй». Он отслужил два года в береговой охране и записался на корабль простым матросом.

Поллард кусал губы и тяжело дышал.

— Так что же ты видел? — спросил Гослинг.

— Что-то… — матрос покачал головой, — что-то появилось из тумана, я увидел какое-то темное пятно… черт, оно было большое… чем бы оно ни было, оно было очень большое.

Он поднял на Гослинга глаза, видимо думая, что старший помощник рассмеется ему в лицо, но Гослинг и не думал смеяться. Он лишь внимательно смотрел на Полларда.

— Оно схватило его, сэр… схватило очень быстро, мне кажется, мне кажется, у него были крылья… большие, черные крылья. Оно просто рывком сдернуло Барки с палубы и утащило в туман.

Гослинг сжал плечо матроса:

— А теперь послушай меня. Я хочу, чтобы ты спустился к себе в каюту и лег спать. Это приказ.

— Но я на вахте, — запротестовал Поллард. — Я шел сменить Барки.

— Я об этом позабочусь. Просто иди вниз, успокойся и никому ничего не говори. Нам здесь паника не нужна. Ясно?

Поллард кивнул:

— Ладно, ладно, я понял. Но что с этим туманом, сэр? Что за чертовщина здесь происходит?

Гослинг повторил приказ. Он стоял и смотрел на жуткую клубящуюся завесу. Что-то было не так с этим туманом, но Гослинг был почти ему рад, потому что завеса многое прятала от глаз, и страшно было подумать, что они могли бы увидеть, рассейся она.

И что могло увидеть их.

22

Айверсон стоял за штурвалом и вел судно сквозь туман. Гослинг сидел за штурманским столом и выполнял расчеты старым дедовским способом: отметив на карте с помощью карандаша и квадранта их последнее известное местоположение, он прочертил курс. Как надеялся старший помощник, верный, но без работающих компаса, «Лорана», системы спутниковой навигации и видимых звезд это было движением вслепую, и Гослинг отдавал себе в этом отчет.

Он следовал инструкции как на автомате, потому что не знал, что еще можно сделать.

— Принять влево на сто двадцать три.

— Есть принять влево на сто двадцать три.

— Прямо руля. Так держать, — скомандовал Гослинг. Он написал на карте несколько цифр. — Курс?

— Сто двадцать три, сэр.

Гослинг вздохнул, уставившись на карту. В прежние времена хорошего компаса да нескольких звезд было вполне достаточно. Гослинг был превосходным навигатором и не сомневался в своих способностях, но здесь, в этом проклятом море на краю земли, он действовал вслепую и менял курс каждый час, в надежде вырваться из проклятого тумана.

Но ничего не менялось, и гнетущее чувство, что они никогда не выберутся из туманной завесы, не давало старшему помощнику покоя.

— Сэр, радар! — с паникой в голосе воскликнул Айверсон.

Но Гослинг уже вскочил на ноги: сигнал на радаре предотвращения столкновений выдернул его из состояния полудремы. Старший помощник встал перед приборной панелью. То, что он видел, занимало почти весь экран, и «Мара Кордэй» полным ходом шла прямо на нечто размером с футбольное поле.

— Право на борт! — закричал он.

Айверсон крутанул штурвал, и корабль качнулся вправо — все на борту почувствовали резкую смену курса. Гослинг пристально наблюдал за радаром. Что бы там ни было, судном оно не являлось: оно было большим, но сидело в воде слишком низко. «Мара Кордэй» прошла мимо него в считаных футах. Проскользив вдоль левого борта, оно вдруг исчезло с экрана радара, а потом возникло снова, только это был уже не один гигантский объект, а целая группа менее крупных, каждый размером с микроавтобус. Проплыв мимо, они исчезли с экрана радара и больше не появлялись.

Гослинг почувствовал, будто у него внутри что-то оборвалось. Оно было так близко, чертовски близко. Он выдохнул и вытер пот с лица.

— Принять влево на сто двадцать три, — сказал он.

— Есть сто двадцать три, — ответил Айверсон. Он тоже тяжело дышал. — Что это было, черт возьми?

— Если бы я знал. Что бы то ни было, мы чуть не протаранили его. — Гослинг опустился в кресло за штурманским столом. — Я думал… думал, что это перевернутый корабль, раз он так низко сидит, но потом он распался на что-то вроде стаи китов. Отметь это в вахтенном журнале.

Дверь в задней части рулевой рубки открылась, и вошел Морзе. Вид у него был встревоженный.

— Что за чертовщина здесь происходит?

— Мы едва не столкнулись, — ответил Гослинг. — Что-то неслось прямо на нас.

— Что?

Вопрос был адресован Гослингу, но Айверсон не смог удержать язык за зубами:

— Призраки, сэр, — сказал он дрожащим голосом. — Всего лишь призраки.

23

Капитана звали Арлен Морзе.

Море было у него в крови. В то время как другие ребята хотели стать звездами футбола, пилотами или машинистами, Морзе мечтал быть моряком. Он хотел быть капитаном и управлять собственным кораблем, большим, мощным и значительным. За двадцать лет службы на военном флоте он водил эсминцы, танкеры, тральщики, патрульные катера, легкие крейсеры и даже буксиры. Это была его жизнь, другой он не хотел.

И вот однажды военный флот ему наскучил. Морзе был старшиной, потом, отучившись в корпусе вневойсковой подготовки офицеров резерва, стал энсином. Почти без усилий поднялся по карьерной лестнице до капитана. Делал то, что ему велели, и так, как ему велели. В любом флоте есть всего два типа людей: те, кто следует приказам и инструкциям, и те, кто этого не делает. Последние остаются не у дел.

Морзе играл в эту игру по правилам, и в конце концов правила обернулись против него.

Он командовал собственным кораблем, ничего более. Не окончив военно-морскую академию в Аннаполисе, он не мог продолжать расти в звании, его карьера завершилась, поэтому после двадцати лет службы Морзе уволился в запас и ушел в торговый флот без каких-либо сожалений. Жизнь была к нему благосклонна.

А потом выдался этот рейс.

Как и любой другой моряк, он с первого дня службы слышал разные страшилки и байки. Казалось, что некоторые матросы боятся воды больше, чем дети — темных шкафов. Они придумывали истории о том, как пропавшие корабли захватывают злые силы или проглатывают морские чудовища, вой ветра превращается в жалобные, бестелесные голоса утопленников, причудливые туманные образования становятся кораблями-призраками. Байкам о привидениях, чудовищах и проклятых морях не было конца.

У каждого моряка была своя история, но ведь это были всего лишь фантазии.

Теперь Морзе начал в этом сомневаться.

24

Под утро случилась очередная беда.

Ночь протекла мимо, словно смола, — медленная, тягучая, черная и обволакивающая. Все на борту жаждали дневного света, надеялись, молились, чтобы он рассеял туман и вернул их к нормальной жизни. Даже тот, кто не был свидетелем тревожных событий, понимал, что они заблудились в каком-то безумном кошмаре. Может, всему виной были истории, витавшие вокруг, как простудные бактерии, небылицы, не сравнимые с суровой, неоспоримой реальностью. А может, это было ощущение, пробиравшее до мозга костей, словно ад разверзся под ними и поглотил корабль целиком.

Так ночь постепенно сменилась утром.

Согласно цифровому хронометру, было начало пятого, когда все полетело к чертям. Гослинг, который не мог уснуть, потому что перед глазами тут же начинали извиваться гигантские морские черви, сидел в рулевой рубке. За штурвалом был Пирс, старший помощник дремал за штурманским столом, его глаза, наконец, начали слипаться.

Тут Пирс вдруг закричал и резко рванул штурвал вправо. Примерно в это же время дежурный матрос объявил по внутренней связи:

— Баржа идет прямо на нас! Мы сейчас столкнемся! Руль на борт! Руль на борт! Она идет без огней, без чертовых огней!

Все произошло в считаные секунды, к тому моменту Гослинг был уже на ногах. Он заметил таинственную баржу на экране радара, открыл рот — и в следующее мгновение баржа протаранила левый борт «Мары Кордэй». От удара Гослинга швырнуло на стол. Длиной баржа была триста футов и имела достаточную массу, чтобы разрубить судно пополам. Она врезалась в корабль на скорости в четырнадцать узлов, разорвав обшивку носовой части, ее нос погрузился в специальный двухкорпусный отсек для особо опасных грузов, содержавший почти сто тонн дизельного топлива для Французской Гвианы. Свыше двухсот бочек разлетелись вдребезги, а их содержимое разлилось по трюму. Через считаные секунды «Мара Кордэй» начала заваливаться на левый борт. Баржа, продолжая двигаться на полной тяге, вырвалась из пробитого судна, развернулась и ударила его в бок кормой. В трюмы тут же хлынули галлоны воды. Крен на левый борт усилился.

Первый удар нарушил целостность надстройки, обрушив находящиеся по левому борту палубы. Раздался скрежет рвущегося металла, рулевую рубку подбросило на несколько футов вверх, стекла из окон вылетели, половые доски вспучило.

Приподнявшись, Гослинг увидел, что Пирс лежит на полу с залитым кровью лицом. В дверь, что вела в кабинку капитана, ввалился Морзе.

Гослинг смог произнести лишь:

— Капитан, у нас проблемы…

25

Джордж Райан проснулся от удара об пол, в ушах продолжала звучать трель телефона.

Он медленно открыл глаза, пытаясь сообразить, кому потребовалось звонить посреди ночи и какого черта он делает на полу. Потом он полностью проснулся, ощутил покачивание корабля и вспомнил, где находится. В следующее мгновение он почувствовал, что что-то не так. У него появилось отчетливое ощущение опасности.

Сквозь звон в ушах он слышал крики людей.

Кушинг тряс Сольца.

— Проснись, черт тебя дери! — кричал он. — Пожар! Пожар на борту!

Джордж тут же вскочил на ноги, на автомате натянул сапоги, штаны и свитер, а сверху накинул дождевик. Сон, наконец, выветрился из головы, уступив место реальности.

— Что? Что происходит? — пробормотал Сольц.

— Пожар, — как можно спокойнее постарался ответить Кушинг, но его голос дрожал от волнения. — Пожар… похоже, мы горим или врезались во что-то.

Но к тому моменту они уже почувствовали вызывающий неудобство крен на левый борт. Пахло дымом.

— Что случилось? — спросил Джордж.

— Если б я знал, — ответил Кушинг. — Я проснулся, наполовину свисая с койки, от звука чертовой сирены. Слышал, что кто-то кричал: «Пожар!» Надо выбираться на палубу.

Тут Сольц зашевелился, причем с такой скоростью, какой от него никто не ожидал. Когда все собрались вместе, он уже стоял одетый, с чемоданом в руке.

— Господи, никто же не сказал, что мы тонем, — воскликнул Джордж.

— Я это тут не оставлю. Здесь все мои вещи.

Выйдя из каюты, они увидели несущегося по коридору Сакса. Похоже, он был в ярости. Возможно, тоже был напуган и, может быть, именно поэтому разъярен. Он тащил несколько спасательных жилетов.

— Надевайте, — сказал он, бросив жилеты на пол.

— Все настолько плохо? — спросил Кушинг.

— Шевелитесь, тупицы, — рявкнул он, — пока не поджарились.

Джордж поднял глаза на балки, с которых свисали защитные костюмы. Считалось, что благодаря им человек мог оставаться в тепле и держаться на плаву в течение несколько дней.

— Костюмы…

— К черту костюмы! — сказал Сакс. — Шевелитесь!

Коридор наполнялся дымом. Сначала это была легкая взвесь, но с каждой секундой она становилась все плотнее. В воздухе стоял едкий запах гари.

Все двинулись вслед за Саксом на палубу, по пути натягивая жилеты.

— Что случилось? — спросил Кушинг.

— Мы тонем? — поинтересовался Сольц. — Спасательные шлюпки уже готовы?

— Нас протаранила баржа, причем неслабо. Мы набираем воду, — ответил Сакс. — Гребаная баржа врезалась в передний трюм и подожгла топливо, в переднем и среднем трюмах сейчас кромешный ад. Если взлетят оставшиеся бочки…

Он мог не продолжать. Все прекрасно представляли себе, что сидят на ящике с динамитом.

Когда они достигли палубы, прогремел первый взрыв.

26

Фабрини сперва почувствовал взрыв и лишь потом услышал его. Они с Менхаусом стояли возле бульдозера, окутанные вездесущим туманом. Удар швырнул их на палубу лицом вниз. Они услышали приглушенный, нарастающий рев, а потом звон бьющегося стекла и крики людей.

Но хуже всего этого грохота было положение корабля: он содрогнулся от тяжелого раската, тревожно завалился на левый борт и уже не выпрямился. Людей разбросало по палубе.

— Это невозможно, — непрестанно повторял Менхаус, поднимаясь на ноги и вытирая кровь с разбитых губ, а потом снова рухнул на палубу от очередного сильного толчка.

— Но это происходит! — воскликнул Фабрини. — Как я и думал, черт возьми.

Контейнеры, стоявшие в средней части судна, превратились в щепки, когда находившиеся под ними люки выбило и над спардеком разразился огненный дождь. Тут же вспыхнул пожар. В клубах светящегося тумана отражался огонь, корабль словно вырвался из врат ада.

Сакс бросился вперед, с почти кошачьей грацией перемещаясь по качающейся палубе.

— Помогите спустить шлюпки, сосунки! — закричал он. — Все на шлюпочную палубу! Шевелите задницами! Давай, Фабрини, гребаный итальяшка, шевелись!

Тут его схватил за руку пробегавший мимо Менхаус.

— Сакс, этого же не может быть, правда? Скажи, что этого не может быть! У меня жена… Я не хочу здесь подыхать! Не хочу подыхать!

Сакс швырнул его на палубу.

— Послушай, молокосос чертов! Мамочкиной титьки здесь нет, так что прекращай вести себя как засранец и помогай мне, иначе я…

Снизу раздался пронзительный металлический скрежет, палуба задрожала, и Сакс рухнул на Менхауса. Он отполз в сторону и заорал:

— Шевелитесь! Быстрее! Фабрини, сосунок хренов, какого черта ты здесь торчишь? Помогай, черт тебя дери!

На палубах царил хаос. Члены экипажа метались в клубах тумана, отдавая приказы, убирая обломки и отчаянно срывая брезент со спасательных шлюпок. Корабль продолжал двигаться рывками, все сильнее заваливаясь на левый борт, огонь бушевал, а морская вода заливала трюмы.

27

Гослинг пробежал по кренящимся палубам и взобрался по качающимся лестницам в рулевую рубку. В воздухе висел густой черный дым и едкий запах горелого дерева.

Старший помощник увидел сквозь туман, как палубные огни замигали, а затем потухли.

Корабль погрузился в бурлящую тьму. Люди снова начали кричать.

«Замолчат они когда-нибудь?» — подумал про себя Гослинг. Мир превратился в какой-то гудящий пчелиный улей. Дерево хрустело, металл скрипел и стонал от перегрузки. Кто-то звал на помощь, кто-то спорил. Взрослые люди кричали как младенцы, и Гослингу очень хотелось к ним присоединиться.

Потом огни снова загорелись, тускло замигав, но вскоре пришли в норму.

То ли войдя, то ли влетев в рубку, Гослинг увидел сидевшего за радиопередатчиком Морзе, который кричал в микрофон:

— SOS! SOS! SOS! На помощь! На помощь! Мы тонем… Наши координаты… — Он швырнул микрофон в переборку. Огни снова замигали.

— Черт! Черт! Черт! Ничего не работает!

Гослинг схватил его за руку и развернул к себе лицом.

— Капитан, нужно убираться, — заикаясь, проговорил он. — Вода поступает слишком быстро, насосы не успевают ее откачивать, если взлетят остальные бочки…

— Я видел Четвертое июля и знаю, что такое фейерверк. Валим с этого корыта. Спустить шлюпки.

Гослинг уже отдал этот приказ, а также сказал надеть защитные костюмы, как их учили, но из-за суматохи, паники и дикой качки большинство людей, скорее всего, его не расслышали.

— Идем, — сказал капитан.

Он двинулся к выходу первым, Гослинг — за ним следом, но до двери они так и не добрались.

Ужасный оглушительный рев разорвал ночь. Пол под ними вздулся, рулевая рубка разлетелась дождем щепок, стекла и искореженного металла.

Гослинг выполз из-под обломков, из множественных порезов у него на лице сочилась кровь. Он нашел останки Морзе: стальная балка разорвала его пополам.

Все произошло очень быстро.

Гослинг доковылял до лестницы и стал спускаться с надстройки, палуба за палубой. Туман, казалось, поредел, сменившись клубящимся черным дымом. Гослинг почти добрался до спардека, когда новый взрыв подбросил его в воздух и сверху посыпались балки и пылающие листы металла.

Он попытался освободиться, но нога крепко застряла.

— На помощь! — закричал он. — Сюда! На помощь!

28

Стоя у левого борта, Джордж, Сольц и Кушинг изо всех сил держались за поручни, как проинструктировал их один из помощников капитана, когда в ночи прогремела последняя серия взрывов. Их швырнуло на палубу, но они смогли увидеть, что произошло.

А зрелище было что надо.

Последние взрывы были мощнее предыдущих, как пушечные залпы. Бум! Бум! Бум! Палубы дрогнули и вспучились с какофоническим скрежетом разрываемого на части металла, покрылись огромными рваными трещинами, из которых вырывались языки кипящего пламени. Джордж увидел, что крышка люка над правым грузовым отсеком резко выгнулась, как пузырь, а затем, с оглушительным грохотом разорвав запоры, выстрелила в небо, словно ракета. Огромные вздымающиеся клубы огня и жирного черного дыма поднимались в небо, смешиваясь с ядовитым туманом и порождая бурлящий шторм испарений, высасывающих из воздуха кислород.

— Боже мой, боже мой, боже мой, — захныкал Сольц.

Джордж в страхе вцепился в него и Кушинга. Пламя лизало палубы, поглощая все на своем пути, спасательные шлюпки вспыхивали как щепки, люди пылали как факелы. Огромные бульдозеры и те охватил огонь. Джордж видел, что человек пять, словно горящие спички, спрыгнули с гнущихся палуб.

Палубные огни погасли окончательно.

Но они уже и не были нужны: корабль, подсвечиваемый туманом, превратился в мерцающий погребальный костер желто-оранжевого цвета. То и дело мелькали пурпурные и красный вспышки новых взрывов в трюмах. Было больше огня, больше смертей, больше криков боли. Воздух наполнился горячим смрадом горелого мяса и сокрушительным грохотом.

— Давайте же! — заорал Джордж, пытаясь перекричать жуткую какофонию. — Нужно убираться отсюда, пока все здесь не взлетело на воздух!

Они с трудом поднялись на ноги. Судно все сильнее кренилось, и изуродованные палубы все ближе опускались к воде. Внезапно раздался страшный металлический скрежет и оба бульдозера сорвались с креплений и соскользнули вниз по палубе, увлекая за собой воющих, искалеченных людей, и, пробив ограждение, рухнули в черные воды. Огромные огненные шары извергались в ночь.

Джордж и остальные бросились к носовой части судна, перепрыгивая через раненых и умирающих. Прямо перед ними открылась рваная трещина и поглотила один из грейдеров и четверых людей, пытавшихся выбросить за борт спасательную шлюпку. Их крики сотрясли воздух.

— Прыгаем! — закричал Джордж. — Ну же!

— Я не умею плавать, — всхлипнул Сольц. — Я боюсь…

Джордж толкнул его во тьму и дал Кушингу пинок под зад. Оба кубарем полетели в воду и исчезли в тумане. Прежде чем прыгнуть самому, Джордж оглянулся напоследок: корабль быстро тонул, охваченный огнем. Он схватился за перила и хотел было прыгнуть, но вдруг остановился. Кто-то звал на помощь.

«Уходи, черт тебя дери!» — пронеслась мысль.

Но он не мог. Казалось, что голос кричащего заглушил все остальные звуки, и Джордж не мог его игнорировать. Он бросился сквозь дым и столбы огня. Голос стал громче, он исходил откуда-то из-под надстройки, точнее из-под груды горящих обломков, в которую она превратилась.

— Помогите мне… выбраться отсюда… — стонал Гослинг. — Ради бога…

Его нога была зажата двумя бревнами. Джордж обхватил руками верхнее — языки пламени лизнули его бороду. Сильным рывком он поднял бревно на дюйм, два, три — и Гослинг вытащил ногу.

Вместе они добрались до перил.

— Прыгаем! — закричал Гослинг.

Очередной взрыв потряс ночь, и обоих мужчин выбросило в море вместе с обломками дымящегося металла и горящего дерева. Последовало головокружительное падение сквозь туман и тьму, прямо в воду. Море было теплее, чем предполагал Джордж. Теплое и вязкое, оно все же казалось странно-освежающим после корабельного жара. Он нырнул под воду, погружаясь все глубже и глубже и гадая, почему не срабатывает спасательный жилет, а потом вдруг оказался на поверхности и жадно втянул в себя дымный, соленый воздух. Что-то схватило его за плечо, и он понял, что это рука Гослинга.

— Дальше! — задыхаясь, крикнул старший помощник. — Дальше от корабля!

29

Джордж плыл вслед за Гослингом, удаляясь от корабля. Он понимал, что в противном случае их затянет под воду вместе с судном. Повсюду плавали обломки, пробираться через них было все равно что преодолевать полосу препятствий. Джордж слышал крики, которые не оставались без ответа. По крайней мере, они были не одиноки в своем несчастье. Море было плоским, как поверхность стола, но сама вода казалась странной, не просто теплой, а разбухшей, вязкой — совсем не похожей на обычную морскую воду. Но времени на исследование не было. Джордж старался не отставать от Гослинга, и вскоре корабль превратился в далекий пылающий силуэт.

— Вот теперь мы в порядке, — выдохнул Гослинг. — Отплыли достаточно далеко.

Джордж наблюдал, как «Мара Кордэй» испускает дух.

Туман по-прежнему обволакивал их, но видимость улучшилась. Корабль накренился так, что левый планшир практически касался воды, потом вверх ударил огромный фонтан пузырей, и судно на секунду выровнялось. Нос опускался все ниже и ниже, волны захлестывали его, корма поднялась вертикально, как торчащий черный палец, а затем корабль с оглушительным шипением ушел под воду, оставив после себя засасывающий все и вся водоворот. Спустя несколько мгновений на поверхность всплыли обломки груза и самого судна.

А потом был лишь наступающий со всех сторон туман и мертворожденное, не знающее приливов море.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ:

ДРЕЙФ.

1

Сначала Джордж подумал, что они с Гослингом остались совершенно одни.

Затем его охватила паника.

Вместе эти ощущения пробудили желание кричать и барахтаться, как ребенок, тонущий в ванне. Но медленно, очень медленно, он взял себя в руки: с ним был Гослинг, опытный моряк, если кто-то и мог помочь ему выжить и выбраться на сушу, так это старший помощник, что вселяло некоторое чувство уверенности. Правда, последнее мало помогало в открытом море, но это все равно было лучше, чем ничего.

Время от времени они слышали вдали голоса, но, когда пытались до кого-нибудь докричаться, не получали ответа. То и дело появлялись светящиеся точки, которые оказывались дрейфующими горящими обломками, но постепенно они исчезли. Остался один туман, густой и клубящийся. Он по-прежнему испускал странное свечение, словно подсвечивался лучом далекого маяка. По крайней мере, он давал хоть какой-то свет, благодаря которому, как показалось Джорджу, все выглядело странным и сюрреалистичным. А еще жутким — другое слово было не подобрать.

Конечно же, Джордж изо всех сил старался не паниковать, но итог был такой: они черт знает где, без шлюпки или плота, ночью, а к рассвету их спасательные жилеты отяжелеют и они пойдут ко дну, если раньше до них не доберутся акулы. Его разум уже рисовал в деталях эту жуткую картину. Джордж помнил кадры из фильма, где огромная акула поедает людей. Он гадал, что чувствуешь, когда акульи зубы вонзаются в тело. Будет ли это огромная тварь, которая проглотит его целиком, или чудовище поменьше, которое просто откусит ему ногу? Однажды он видел передачу, где нечто подобное случилось с жертвой кораблекрушения. Акула просто кружила вокруг, отхватывая от бедняги кусок за куском.

О господи.

«Этого не может быть, — в отчаянии подумал он. — Такое происходит только с парнями из кино, которое крутят по ночам. Подобное дерьмо не случается с обычными парнями вроде меня, которые зарабатывают на жизнь, трудясь бульдозеристами, или просто пытаются расплатиться с кредиторами».

— На помощь! — закричал он. — Есть там кто-нибудь?! Проклятье! Ответьте мне, наконец!

Ответом ему была лишь тишина и странное гудение, которое накатывало время от времени.

— Ну что, полегчало? — спросил Гослинг. — Отлично. А теперь заткнись, ради бога. Мы еще живы.

Джордж продолжал барахтаться в воде, словно не доверял спасательному жилету.

— Ага, ты же само спокойствие, — задыхаясь, выпалил он.

— Прекрати плескаться. Просто ложись на спину, как я. Жилет удержит, а шум привлечет внимание.

— Акул?

— Нет, про акул я думаю меньше всего.

Джордж не нашел в себе смелости расспрашивать дальше. Если не акулы, то что тогда?

— Не паникуй. Все будет в порядке. Нет смысла тратить энергию, барахтаясь в воде, если на то нет причины.

Джордж сглотнул и лег на воду. Оказалось, что это не так плохо. Легкое покачивание даже немного успокаивало.

— А здесь правда есть акулы? — спросил он.

— Кто его знает? Это океан, Джордж, тут много кто живет. Как и везде, здесь своя пищевая цепочка.

Черт.

— Они доберутся до нас?

— Нет, если я постараюсь. — Похоже, он заметил панику в глазах Джорджа. — Ладно, слушай, и слушай внимательно. Привлечь акул могут две вещи. Первая — то, что ты только что делал, — плескался. Тем самым привлекал к себе внимание, вел себя как напуганная рыба, посылал такие же сигналы. Вторая вещь, которая привлекает акул, — это кровь. Они чуют ее в воде. Я слышал, они могут почуять ее за многие мили, поэтому не барахтайся и не допускай кровотечений. Все просто.

Джордж стал прислушиваться к малейшей боли в теле, стараясь определить ее источник. Видимо, обошлось без порезов

— А твоя нога?

— Просто подвернул, расслабься. Подождем рассвета, и все будет хорошо.

«Легко ему говорить, — мрачно подумал Джордж. — Этому здоровенному, суровому моряку».

Джордж моряком не был. Он решил, что после этой развеселой вечеринки поедет к себе в Канзас и больше ни за что не сунется в открытое море. Его даже купаться никто не заставит, разве что в водоеме не будет никого больше головастиков.

В памяти стали всплывать картины: паника, огонь, крики и суматоха, корабль, идущий ко дну. Воспоминания ненадолго притупили тревогу и мрачные мысли о жутком тумане и ходивших о нем историях, всех этих милых, забавных россказнях о Треугольнике Дьявола и прочей чуши.

Но теперь эти мысли вернулись, зубастыми тварями выбрались из глубин его подсознания.

«А что, если все это безумное колдовское дерьмо не вымысел? — размышлял Джордж. — Потерпеть кораблекрушение — уже плохо, но потерпеть кораблекрушение в какой-то гребаной сумеречной зоне, пожирающей корабли и людей, глотающей их живьем…»

Боже, неужели все так плохо?

Дело было даже не столько в тумане, сколько в самом море, слишком спокойном и неестественно теплом, и плотность воды казалась какой-то странной, словно и не вода это была вовсе, а что-то маслянистое и вязкое, будто в ней была какая-то взвесь. Она больше напоминала желатин, оставляла на коже липкий осадок, и от нее исходил гнилостный запах.

Джордж резко втянул в себя воздух, пытаясь побороть страх и неуверенность, пытаясь держать себя в руках, что было нелегко. Он чувствовал себя так, словно его мужество и решимость слетели как бусины с нитки и рассыпались.

Но самым важным было выжить — остальное не имело значения. Он должен был помнить об этом.

— Как думаешь, скоро нас подберут? — спросил Джордж и по тону своего голоса — писклявому, напряженному — понял, что походит на маленького ребенка, желающего удостовериться, что ни в шкафу, ни под кроватью нет никаких монстров.

— Это зависит от… — Гослинг говорил практически шепотом, в котором было что-то настораживающее.

— От чего?

— От многого. Если течение отнесет нас в сторону от морских путей, это займет какое-то время. Если нет, мы можем в любое время наткнуться на корабль, возможно утром или днем. Я надеюсь. В любом случае, о задержке узнают в Кайенне уже завтра вечером, точнее уже сегодня.

Джорджу совсем не понравились прозвучавшие в голосе Гослинга нотки. Старший помощник словно читал с листа и не верил в то, что сам говорил. Если в его словах и был скрытый смысл, то Джордж его уловил: «Нас, естественно, будут искать. Так же, как ищут многие бесследно пропавшие суда».

— Сколько жилеты нас продержат?

— Достаточно долго. Наверное.

— Черт.

— Не беспокойся, с первыми же лучами солнца посмотрим, сможем ли найти что-нибудь полезное. Вокруг должно плавать много мусора. Обычно должно плавать.

Джордж видел в тусклом свете силуэт Гослинга и понимал, что тот его обманывает, если не во всем, то в чем-то уж точно, поэтому он решил подловить старшего помощника.

— Разве здесь не должен был уже кто-то появиться? Спасательный корабль? Самолет? Вертолет?

— С чего бы это?

— Мы же подали сигнал бедствия.

Гослинг фыркнул:

— Думаю, им будет непросто нас найти. Особенно там, где мы находимся.

— Это где же?

Гослинг ничего не сказал, и его молчание, пожалуй, было хуже любого ответа.

2

— Знаешь, Фабрини, — проговорил Сакс, — если б проводился конкурс «Мудак года», я бы тебя номинировал.

Фабрини показал ему палец, хотя в полумраке его было не различить.

— Думаешь, кому-то еще удалось спастись? — спросил Менхаус.

— Конечно, — коротко ответил Сакс.

— Ага, но не слишком рассчитывай, — кисло заметил Фабрини.

— Заткни фонтан, кретин безмозглый! Я же сказал вам обоим пробираться к спасательным шлюпкам. А вы? — Сакс шлепнул ладонью по воде. — Нет, вы, засранцы, сидели, вцепившись друг в друга, как гребаные педики, сосались, как два влюбленных голубка, и теперь мы в дерьме.

— Пошел ты, — пробормотал Фабрини.

Троица в спасательных жилетах держалась за большой деревянный ящик, так что пока они были в безопасности. Сакс нашел их, когда мужчины барахтались в воде, словно пара напуганных щенков. С присущей ему любезностью он попросил их отплыть подальше от корабля, а потом Менхаус наткнулся на ящик. Тогда и начались неприятности: и Фабрини, и Менхаус изо всех сил старались вскарабкаться на него, но ничего не вышло, потому что ящик переворачивался в воде. Они кричали и дрались за право залезть наверх, забыв про обещание прикрывать друг другу задницу. Сакс вмешался и объяснил им, с какими грязными сельскими ублюдками пришлось сношаться их матерям, чтобы родить таких трусливых неудачников, как Фабрини и Менхаус. После пятиминутного потока брани мужчины, наконец, успокоились и уцепились за разные стороны ящика. Так они могли держаться на плаву относительно мирно и безопасно.

Менхаус смотрел на туман, зная, что в нем есть что-то очень странное, но не спешил делиться своими соображениями с другими. Возможно, надеялся, что это игра воображения и ничего больше.

— Нет, Менхаус, — продолжал Сакс, — не знаю, что ты нашел в Фабрини. То, что заставляет тебя сосаться с ним ночи напролет, для меня загадка. У него ж член с карандашный огрызок, а сам он тупее коробки сухого крысиного дерьма. Не понимаю.

Менхаус выдавил смешок.

— Вот выберемся отсюда, урод, — угрожающе произнес Фабрини, — тогда и поговорим. Сечешь, о чем я, засранец?

— Ага, секу, о чем ты, мелкий жопотрах, — с отвращением парировал Сакс. — Жалко, не видишь ты меня. Я тут краской залился, мне еще ни разу итальяшка не отсасывал.

— Ты мудак, — прорычал Фабрини. — Я убью тебя, членосос. — Он оторвался от ящика и соскользнул в воду — ящик яростно закачался на воде. Фабрини изо всех сил пытался за него ухватиться, но продолжал соскальзывать. Запаниковав, он начал барахтаться в воде. Наконец, ухватившись пальцами за шов, Фабрини подтянулся вверх.

— Черт, — выдохнул он. — Господи.

— Кончай валять дурака, говнюк, — рявкнул Сакс.

— Вы оба, заткнитесь, — вмешался Менхаус. — Меня уже тошнит от вас. Ради бога, мы же не в бильярдной. Мы посреди океана, и лично я не хочу утонуть из-за того, что вы ведете себя как пара сопляков.

Фабрини чертыхнулся.

— А он прав, Фабрини, — пробормотал Сакс. — Давай закончим на этом. Побережем силы, они могут нам пригодиться. Знаю, вам двоим силы потребуются, когда вы доберетесь до суши и приметесь отдирать друг друга в задницы.

— Черт бы тебя побрал, Сакс, — ругнулся Менхаус.

— Извини, просто я никогда не думал, что застряну посреди океана с парочкой парней вроде вас. Господи Иисусе!

— Заткнись, Сакс, — устало сказал Фабрини.

— Ладно, я заткнусь. Думаю, мы все должны заткнуться, чтобы всем было хорошо, особенно Фабрини. Мы не были бы в этом дерьме, если б он не надрачивал тебе колбасу, Менхаус, а позаботился бы о шлюпке.

— Трахал я тебя и твоего папашу, — огрызнулся Фабрини.

— Моего папашу? Черт, он хотя бы научил меня следовать инструкциям, а твой старик был слишком занят сексом с соседским пуделем вместо того, чтобы научить тебя чему-то путному.

Менхаус уткнулся лицом в сырую прохладу ящика, молясь о скором спасении, каком угодно. В тот момент он предпочел бы встречу с акулами необходимости слушать перебранку двух идиотов.

«Господи, здесь есть еще один корабль, разве нет?» — думал Менхаус, но он не был в этом уверен. Если уж на то пошло, он много в чем не был уверен. Например, в том, где они находились. Чертов туман, странный запах —все было как-то неправильно. Он не мог понять почему, но что-то внутри подсказывало, что кораблекрушение было наименьшей из их проблем.

— Интересно, где мы находимся? — едва слышно прошептал Фабрини, но остальные его услышали.

Сакс что-то проворчал, а Менхаус не проронил ни слова. Он боялся что-либо сказать, потому что, как ранее «Мара Кордэй», был дезориентирован, стрелка его внутреннего компаса не могла найти полюс.

— Думаю, что где-то в Атлантике, — произнес Менхаус, надеясь, что не ошибся.

Фабрини буркнул в ответ:

— Ты так считаешь? Правда?

Менхаус ждал, что Сакс сделает какое-нибудь глупое замечание, грубое, оскорбительное, но не лишенное юмора, которое разрядит эту жуткую, все разъедающую напряженность. Но Сакс ничего не сказал, и Менхаус почувствовал, как что-то у него внутри сжалось еще сильнее. Он уставился на мерцающий, молочно-белый туман и увидел, что тот стал каким-то совершенно неестественным: живым, разумным и голодным.

«Он ест людей заживо, — произнес его внутренний голос, отразившись эхом от какого-то темного, заброшенного места, словно от дна колодца. — Он засасывает корабли, швыряет людей в этот богомерзкий суп, а потом медленно, неторопливо переваривает их.»

Но это в нем говорили нервы, натянутые до предела от стресса, тревоги и страха перед неведомым, и Менхаус не собирался их слушать. Он будет таким же крутым, как те двое, и встретит судьбу с усмешкой.

Да, верно.

Держась одной рукой за покачивающийся ящик, он сунул другую в воду и, как и Джордж Райан, понял, что с морем было что-то не так.

— Какого черта ты делаешь, Менхаус? — поинтересовался Сакс. — Ты же не пьешь там эту хрень, надеюсь?

Менхаус заверил его, что даже не собирался.

— Какая-то она странная, а? Я про воду. Вязкая какая-то.

— Как незастывшее желе, — сказал Фабрини. — Чертов суп.

— Да это просто масло от корабля, вот и все, — вмешался Сакс.

Это было похоже на правду, но проблема заключалась в том, что никто из них не купился на такое удачное объяснение, в чем не было их вины. Потому что дело было не только в воде: все там казалось другим, не таким, каким должно было быть, и этому нельзя было подобрать разумное объяснение.

— Это не масло, Сакс, — сказал Фабрини. — Господи… потрогай воду, она как слизь. Тяжелая, болотистая, не знаю даже, как еще сказать.

Пока двое спорили — а они спорили по любому поводу — Менхаусу в голову пришли кое-какие мысли, но он не собирался их озвучивать. Вода была не только склизкая, но и соленая, теплая, и вязкая, как желатин, — она напоминала ему об околоплодной жидкости, жаркой парной бане органического бурлящего бульона, словно они плавали в самой большой в мире плаценте. Однажды в средней школе Менхаус прочел, что плацентарная жидкость по химическому составу очень близка к первобытным океанам Земли, органическому вареву, полному зачатков новой жизни.

— Не стоит об этом спорить, — наконец сказал он, устав их слушать.

Фабрини фыркнул:

— А кто спорит?

— Заткнитесь, — рявкнул Сакс. — Вы оба. Я что-то слышал.

Они сразу же замолчали, прислушиваясь и чувствуя, как бьются их сердца и воздух наполняет легкие, потому что не ждали ничего хорошего от клубящегося тумана.

Менхаус сразу уловил звук и удивился, что не услышал его раньше, — далекий глухой стук, сопровождающийся скрипом.

— Весла, — сказал Фабрини. — Это весла! Там кто-то гребет!

И все поняли, что он был прав: они слышали скрипучий стук весел об уключины. Звук стал приближаться, хотя было сложно сказать, с какой стороны.

— Эй, — закричал Фабрини, убежденный, что приближается спасение. — Эй! Сюда! Мы здесь!

А потом и Сакс закричал: туман отражал их голоса с каким-то жутким свистом. Менхаус не присоединился к ним, потому что ему не нравился этот звук, яростный и торопливый. Не было похоже, что гребущие кого-то искали, скорее они спасались бегством.

Сакс и Фабрини не замечали этого или не хотели замечать: они продолжали кричать, пока из тумана не донесся резкий высокий звук, похожий на пронзительный и истеричный девичий вопль.

Все тут же замолчали.

Еще больше криков донеслось из тумана, теперь уже мужских, и в них звучал абсолютный ужас. От тембра этих голосов у Менхауса и остальных будто что-то захлопнулось внутри, и все почувствовали себя маленькими и беззащитными: что бы ни происходило с людьми в невидимой лодке, это было в высшей степени ужасно.

Крики стали прерывистыми.

— Кто-то попал в беду, — тихо сказал Фабрини. — Может, нам нужно подгрести туда. Нужно… нужно что-то сделать?

— Нет, не думаю, что это хорошая мысль, — довольно спокойно ответил Сакс.

На этот раз Фабрини согласился.

Троица ждала в неподвижной воде, прислушиваясь и мечтая оказаться в любом другом месте. Они были похожи на мальчишек, которые, скованные ужасом, слушали, как нечто поднимается из темного подвала посреди ночи.

Возможно, если бы все осталось тайной, они не придали бы этому особого значения, но этого не случилось, потому что они услышали всплески и топот спотыкающихся в лодке людей, глухие стуки и всплески, а потом прорвавшийся сквозь этот шум безумный, полный боли крик: «О боже, о боже, о боже, помоги мне! Кто-нибудь, помогите! Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня!»

Затем крик прервался яростным грохотом, словно в лодку врезалась стальная балка. Менхаус почувствовал, будто что-то в нем застыло: может, сердце, а может, сама душа. Кожа туго натянулась, мышцы напряглись и непроизвольно сжались, словно стараясь уменьшить его тело в размерах, сделать его менее приметной мишенью. Во рту пересохло, хотелось одного — как можно крепче вцепиться в ящик, потому что то, что случилось потом, было еще хуже.

Сперва показалось, будто что-то гигантское и мясистое вылезло из морского болота, а потом раздался низкий, утробный рык, словно тигр зарычал в тоннеле, как подумал Менхаус. Рык нарастал, дикий, гортанный, эхом разносясь в ночи, а потом раздался треск чего-то рвущегося, всплески, и влажный хруст, и, наконец, какое-то чавканье и хрупанье, словно пес обгладывал кость.

Менхаус дышал так тяжело, что мог задохнуться. Он не хотел говорить, слова сами срывались с губ:

— Останови это, Господи, останови это…

Он почувствовал, как рука Сакса с силой вцепилась в него.

— Тихо, — резко произнес Сакс. — Тихо, ради бога.

Из тумана продолжали доноситься всплески. Наконец все стихло. Остались только они трое посреди ночи.

Они ждали и гадали, когда придет их черед.

3

— Похоже на крышку люка, — сказал Кушинг, проводя руками по длинному, прямоугольному предмету перед ними, толстому и твердому, на котором легко могло поместиться человек шесть.

— Выдержит? — спросил Сольц.

— Думаю, да. Держись.

Кушинг взобрался на крышку — та легко выдержала его вес. Он пополз по мокрой, гладкой поверхности. Действительно, это была перевернутая крышка люка, возможно, та, которую в момент взрыва сорвало с правого грузового отсека.

— Помоги мне залезть, — попросил Сольц. — Пожалуйста, быстрее.

Кушинг схватил его за спасательный жилет и втащил наверх. После нескольких отчаянных попыток Сольц оказался «на борту».

— Мы единственные выжившие, — сказал он. — Я знаю.

Кушинг вздохнул:

— Нет. Не может такого быть.

— Нам нужно смириться с неизбежным, мой друг, — грустно произнес Сольц, словно маленький мальчик, потерявший щенка. — Нам конец, вопрос лишь в том, как это случится и когда.

— Не говори так. Нас подберут, как только взойдет солнце.

Сольц мрачно ухмыльнулся:

— Да, да. Конечно.

Кушинг молча уставился в туманную мглу. Если Сольц решил умереть, пусть это случится побыстрее.

— У меня пазухи болят, — держась за голову, простонал Сольц. — Эта проклятая сырость… я ее не выдержу. Сдохну от пневмонии еще до того, как прибудет спасательный катер, — кашляя и чихая, добавил он. — Этот ужасный воздух, им невозможно дышать.

— Рано или поздно течение вынесет нас отсюда, — сказал Кушинг.

Сольц, похоже, ему не поверил.

— Почему так воняет? Какой-то падалью или газом. Это же ненормально, правда? Ну же, Кушинг, ты в этом разбираешься, разве воздух должен так пахнуть, даже в море?

Кушинг потер глаза. Ох уж этот Сольц. Господи. Парень даже при нормальных обстоятельствах был ходячей катастрофой, а теперь стал просто невыносим. Но в чем-то он был прав: пахло странно. Запах был застоявшимся, приторным, как на малярийных болотах в глуши Амазонки.

Нет, это было ненормально.

Все вокруг было ненормальным.

— Да, пахнет необычно, но не беспокойся, это просто туман. Утром он рассеется.

— А что потом?

Кушинг изучающе посмотрел на силуэт Сольца в тусклом свете.

— Что ты имеешь в виду?

Сольц сглотнул, словно стараясь удержать содержимое желудка.

— Что мы увидим, когда рассеется туман?

4

Спасательная шлюпка легко могла вместить с десяток человек.

На ее борту находились Кук и найденные им в воде члены экипажа: Крайчек и Хапп. Их было всего трое, и в этой шестнадцатифутовой лодке из оранжевого стеклопластика у них было достаточно места, чтобы устроиться поудобнее. На борту было все необходимое для выживания, включая надувной тент, солнцезащитный крем и таблетки от морской болезни, рыболовную леску и одеяла, шоколадные плитки и питьевую воду. Первоклассное аварийно-спасательное оборудование «Мары Кордэй» всегда содержалось в отличном состоянии и обновлялось перед каждым рейсом. Ответственность за него лежала на старшем помощнике, и Пол Гослинг относился к ней с полной серьезностью. Кук знал, что для выживания у них есть все, но они по-прежнему понятия не имели, где находятся.

По сути, у них была просторная тюремная камера, плывущая в море по прихоти стихии или чего-то еще. У них была еда, вода, весла.

Вот только спасение оставалось под вопросом.

«Все при параде, — подумал Кук, — только пойти некуда».

— Боже, — произнес Крайчек. — Когда уже этот чертов туман рассеется?

Кук не потрудился ответить. По его мнению, он мог никогда не рассеяться, а если это и произойдет… впрочем, неважно. Он слышал рассказы моряков накануне крушения и был уверен, что Крайчек тоже.

— Он все еще без сознания? — спросил Кук, глядя на Хаппа.

— Да. Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь очнется.

Хапп, старший помощник механика, был совсем плох. Он сильно обгорел и был контужен взрывом. Как и Крайчек, Кук плохо разбирался в медицине. Он осмотрел Хаппа при свете химического фонаря, но мало что понял: судя по лихорадке и жуткому, горячему смраду, исходящему от раненого, дела были очень плохи.

Шлюпку, видимо, сорвало со шлюпбалки вместе со всем оборудованием во время одного из последних взрывов. Кук нашел ее через несколько минут после того, как отплыл от места крушения. Примерно через час он нашел двух членов экипажа: на Крайчеке был защитный костюм, а на Хаппе только спасательный жилет. Крайчек поддерживал Хаппа, не давая его голове погрузиться в воду, сказал, что нашел его уже без сознания.

И теперь они сидели и ждали, думали и гадали.

Кук хотел бы, конечно, лучшей компании, чем Крайчек. Парень задумчиво сидел в темноте, сжимая химический фонарь, и не желал с ним расставаться, как и со своим ярко-оранжевым защитным костюмом, словно ждал, что в любой момент они пойдут ко дну. Но Кук знал, что матрос беспокоился не только об этом: Крайчек был в одной из спасательных шлюпок, которые спускали для поисков свихнувшегося и сиганувшего за борт Стокса. Он продолжал всматриваться в туман, будто чего-то ждал.

Кук по природе был довольно тихим человеком, не очень разговорчивым. Он попытался вытянуть из Крайчека хоть что-нибудь касательно поисков безумца, но потерпел неудачу. Крайчек сильно занервничал, когда Кук поднял эту тему.

«Почему бы это?» — подумал Кук.

Крайчек сказал лишь: «Забавные вещи творятся в этом тумане». И по тону его голоса было понятно, что он намекал не на клоунов с пляшущими медведями.

В голове Кука сразу всплыли истории, ходившие среди матросов, о Треугольнике Дьявола и о том, что на Стокса что-то напало, перед тем как он сошел ума. И еще он вспомнил, как один из помощников кока рассказывал, что поисковая команда столкнулась в тумане с чем-то странным и жутким.

Куку все это не нравилось.

Среди находящегося в лодке оборудования были сигнальные устройства и огни, ручной радиомаяк и даже портативный УКВ-радиоприемник. Кук посылал сигналы бедствия и взывал по радио о помощи уже, как ему казалось, несколько часов, но пока приемник не выдавал ничего, кроме статического шума.

Этот самый шум беспокоил Кука больше всего, потому что иногда он звучал так, словно в нем скрывалось какое-то странное, далекое жужжание, накатывающее короткими, нерегулярными волнами. Казалось, оно усиливалось и снова затихало, прежде чем его уши могли различить его среди фоновых шумов. Но оно точно там было.

Может, это была игра воображения, хотя Кук с этим поспорил бы. В те моменты, когда он слышал шум, в нем зарождалось беспокойство, потому что звук не казался случайным. И это должен был быть хороший знак, но по какой-то причине Кук так не думал.

«Что? — спрашивал он себя. — Что в нем тебя так беспокоит? То, что ты слышишь, может быть всего лишь мертвым шумом, атмосферными помехами, а может, вас ищет береговая охрана. Разве это не хорошо?»

Он не был уверен, потому что все казалось необычным: от тумана до вязкого, неподвижного моря. И он не сомневался, что если и было в этом жужжании что-то разумное, то отнюдь не доброжелательное по своей природе.

Это были мысли параноика, но что-то в тумане вдохновляло на столь абсурдные предположения. Жужжащие импульсы или сообщения появились вскоре после того, как Кук послал голосовой сигнал. Возможно, это совершенно ничего не значило, но что, если кто-то перехватил сигналы и теперь искал их отправителя?

Именно это и беспокоило Кука, но он не смел признаться в этом даже себе, поскольку не мог прогнать другую, главную мысль: что бы ни появилось из тумана, оно не принесет с собой ничего хорошего.

Повозившись с радио, Крайчек тоже услышал эти звуки. Вытащив из уха наушник, он сказал:

— Какой странный, мать его, звук. Ты слышал? Какое-то жужжание, как будто с нами хочет связаться саранча.

Именно эта мысль мучила Кука: звук походил на жужжание саранчи. Словно некое жуткое насекомое пыталось установить с ними контакт.

Конечно, если кто-то — или что-то — пытался найти их, ему нужно было лишь следовать за аварийными радиосигналами, автоматически посылаемыми шлюпкой.

«Прекрати, — сказал себе Кук. — Прекрати немедленно.»

Он знал, что нервозность и истерика были не в его характере, и это заставляло его еще больше беспокоиться по поводу мрачных предчувствий. Но Кук не должен был терять присутствие духа: он видел, что Крайчек находится на грани. Достаточно было одного маленького толчка.

Еще Кук думал о других. Спасся ли кто-нибудь из членов экипажа или из строительной команды? Он не хотел верить, что море могло забрать Сакса, что такой человек просто взял и утонул. Он мог умереть от пули или ножа, но только не такой прозаичной смертью. Кук мог себе представить, как остальных поглощает море, но только не Сакса.

Сакс напоминал Куку отца — жестокого, упрямого сукина сына, забившего до смерти его мать. В течение долгих лет Кук наблюдал за тем, как каждую пятницу отец приходил со смены пьяным, ощущая себя непобедимым великаном, и искал повод подраться. Такие люди всегда находят причину для драки, рано или поздно, а если не находят, то создают ее сами.

В генах было дело или в окружающей среде, Кук не знал, но считал, что отец был натуральным куском дерьма.

Доставалось не только матери Кука, но и всем, кто попадался отцу на пути. А потом, когда старик потерял работу и решил, что пьянство — его призвание, избиения стали ежедневными. Со временем — крайне жестокими. Мать регулярно лежала в больнице: из-за сломанных ребер, челюсти, вывихнутого запястья, или разорванного легкого, или отбитых почек. Она всегда покрывала ублюдка, кроме того раза, когда он в пьяном угаре сбросил ее с лестницы, свернув ей шею.

Кук пришел домой со школы и обнаружил отца, пьяного и безобразного, плачущим над ее телом.

«Она сама упала, — рявкнул отец. — Это все, что ты должен знать, маленький ублюдок.»

Кук хорошо помнил охватившее его странное спокойствие, когда он понял, что худшее наконец случилось. Он поставил сумку с учебниками, вошел в кабинет отца и взял дробовик. Он усмехался, когда заряжал его. Усмехался, когда стрелял отцу в грудь.

В суде решили, что это была самооборона, но они ошиблись. Это была не самооборона, но и не убийство. Он искоренил, истребил чудовище, подобно тому как выдирают сорняк, угрожающий саду, или травят поселившихся в доме термитов. Некоторые вещи необходимо делать ради всеобщего блага.

Сакс был реинкарнацией его отца, Кук в этом не сомневался и знал, что случилось бы, окажись они вдвоем выброшенными на необитаемый остров или единственными пассажирами в спасательной шлюпке. Как только Сакс закрыл бы глаза, Кук прикончил бы ублюдка.

И сделал бы это с улыбкой.

5

— Ты когда-нибудь терпел кораблекрушение?

— Один раз, — ответил Гослинг, — у берегов Лабрадора.

— Как долго?

— Шесть часов, пока меня не подобрали. Я был старшим помощником на рудовозе. Потом сказали, он был неправильно загружен: руда сместилась и переломила его пополам. Мы потеряли двадцать человек. Мне повезло. Я плавал на куске обшивки, пока не увидел фарватерный буй, добрался до него и стал ждать. Меня подобрал катер береговой охраны.

Джордж плавал в склизкой воде, гадая, не заражена ли она чем-нибудь. Может, судно перевозило химикаты и вода была такой странной консистенции потому, что они барахтались в токсичных отходах. Он поймал себя на мысли, что, возможно, уже заражен и какое-то непонятное дерьмо въелось в его кожу.

Это объяснение его почти устроило.

— Хуже было? — спросил Джордж. — Имею в виду, в тот раз?

— Ну, вода была холодной, — уклончиво ответил Гослинг. — А вокруг кружила акула, но не приближалась, просто кружила. Когда я добрался до буя, она, наконец, отвязалась.

— Черт, наверное, страху натерпелся?

— Было дело, поначалу. Но она не атаковала, и со временем я к ней привык, назвал ее Чарли и постоянно с ней разговаривал. Страшно было только ночью, когда я терял ее из виду.

— Она так и не напала?

— Не-а, даже не приблизилась.

— Значит, если акула плавает рядом, нужно просто с ней поговорить.

Его слова развеселили Гослинга, только смех был совсем не добрый.

Они продолжали плавать в студенистой, липкой воде. Время от времени мимо проплывали пучки водорослей, вода была теплой, как в грязевой ванне, но воздух оставался сырым и холодным: с поверхности моря поднимался пар. Туман бледно-желтого цвета, клубящийся и густой, был похож на развевающуюся хлопчатобумажную ткань и искрился призрачными огнями, оставляя на коже влажный, жирный осадок.

Смрад тоже никуда не делся, но они к нему уже привыкли и не обращали на него внимания, подобно тому как бродяга не чувствует исходящий от него запах.

Джордж гадал, когда его спасательный жилет намокнет и он камнем пойдет ко дну, в жуткую черноту. Эта мысль заставила его содрогнуться, несмотря на стоявшую вокруг духоту. Сложно было представить глубину пучины под ногами, огромного чуждого мира, который видели только рыбы, рептилии и утопленники. Он представлял голые подводные хребты и черные пропасти, словно это был пейзаж какой-то далекой планеты или ушедшего под воду кладбища.

Джордж понимал, что эти нездоровые мысли не приведут ни к чему хорошему. Вдруг меньше чем в десяти футах от себя он заметил нечто, плывущее в их направлении. На гладкой, влажной, неестественно округлой поверхности отражалось безумное свечение тумана.

— Что за черт?! — воскликнул Гослинг с ноткой паники в голосе.

Джордж с содроганием наблюдал за предметом: тот походил на гигантское, эластичное глазное яблоко, поднимающееся из глубин. При этой мысли он почувствовал себя опустошенным.

— Господи… Я думаю… — начал Гослинг, — думаю, это спасательный плот.

Они принялись грести в направлении предмета: Гослинг плыл первым, Джордж старался не отставать. Когда они приблизились, Джордж увидел, что предмет уже не напоминает фантастическое глазное яблоко, а скорее имеет форму бублика. Он не очень походил на плот, но потом Джордж понял, что тот перевернут вверх дном. Когда они поднялись на борт «Мары Кордэй», Гослинг прочел им целую лекцию о безопасности, рассказал, где расположены спасательные шлюпки, объяснил, что спасательные плоты находятся в контейнерах и надуваются автоматически. Если контейнеры погружаются на десять — двенадцать футов в воду, как если бы судно тонуло, гидростатический механизм высвобождает плоты, и те надуваются, всплывая на поверхность.

Ухватившись за выпрямляющий ремень, они с Гослингом что было сил потянули назад. С третьей попытки плот, наконец, поддался и перевернулся, отправив Джорджа под воду: он вынырнул, хватая ртом воздух и отплевываясь. Может, Джордж уже и не чувствовал запах, но привкус во рту был ужасным, словно он глотнул теплой слизи.

Гослинга это позабавило:

— Я хотел предупредить, что он очень быстро перевернется, но не успел.

Джордж ничего не ответил. Плот оказался довольно большим и напоминал плавающую на шинных камерах палатку. Одно прикосновение к нему вызвало у Джорджа ощущение уверенности и силы, его пальцы сомкнулись на перекладинах небольшого подвесного трапа. Какое-то время они с Гослингом висели, держась за него и переводя дух, решив, что им невероятно повезло. Учитывая густой туман, так оно и было.

Гослинг забрался на плот и помог залезть Джорджу.

— Дом, милый дом, — пробормотал Джордж, свернувшись калачиком на настиле палубы и радуясь, что выбрался наконец из воды.

Над плотом был натянут тент, который можно было отстегнуть в случае необходимости. Как замечательно оказаться в сухом месте под крышей! Плот был рассчитан на дюжину человек, так что свободного места было предостаточно.

— Да он просто красавец! — воскликнул Гослинг. — Наш спаситель.

Джордж отметил, что плот хорошо оснащен, и Гослинг показал ему все конструкторские особенности: многочисленные карманы для оборудования, сигнальных факелов, воздушных клапанов, которые можно было надувать с помощью мехов, и набор средств для выживания. Этот набор был, пожалуй, самым интересным. Он находился в водонепроницаемой прорезиненной коробке и содержал восемнадцать пинт свежей воды, восемь сигнальных факелов, два черпака, рыболовные крючки, леску, сигнальное зеркало, проблесковый маяк, дополнительные ласты, мехи, аптечку и съестные припасы. Последние состояли в основном из шоколада, хлеба, сублимированных супов и тушенки, глюкозы и солевых таблеток.

С одного конца плота в воду уходила леска. Джордж ее осмотрел.

— Для чего она?

— Плавучий якорь, — объяснил Гослинг. — Вроде водного парашюта. Не даст дрейфовать.

— Обо всем подумали.

Они обнаружили даже маленький водонепроницаемый фонарик, запасные батарейки и связку химических фонарей. Гослинг настроил радиомаяк и УКВ-радиоприемник и сразу начал подавать сигнал.

Джордж отхлебнул воды из пластиковой бутылки.

— Ну, теперь с нами все будет в порядке, то есть, по крайней мере, мы не утонем, рано или поздно этот туман рассеется и тогда…

Но он не закончил, а Гослинг никак не прокомментировал услышанное, потому что этот вопрос действительно беспокоил их обоих: что будет дальше, что случится потом? Конечно, они были на плоту, живы-здоровы, а Гослинг, опытный специалист, не даст им погибнуть. Но что дальше?

Наконец Гослинг бросил возиться с радио.

— Ничего там нет, одни помехи. Иногда какое-то жужжание.

— Думаешь, это сигнал? — спросил Джордж, стараясь, чтобы в голос не прокрались оптимистичные нотки.

Гослинг пожал плечами. В свете химического фонаря его лицо казалось искусственным.

— Если это сигнал, то раньше я ничего подобного не слышал.

Джордж продолжил убеждать себя: нужно радоваться тому, что они имеют, их положение, определенно, улучшилось. Но он не был счастлив, и ничто его не радовало.

— Пол, — сказал он, осознавая, что впервые обращается к Гослингу по имени. — Пол, что за чертовщина тут творится? Туман, крушение — все это как-то неправильно, и мы оба это знаем. Раньше тебе приходилось следить за языком, потому что я был пассажиром, а ты — ответственным лицом, но теперь это не имеет значения. Где мы находимся?

Гослинг поджал губы, его лицо посуровело. Возможно, он придумывал какую-то ложь, полуправду — что-то, что поможет Джорджу не упасть духом, но в конце концов старший помощник лишь покачал головой и пробежал пальцами по седеющим волосам.

— Без понятия, Джордж, где мы и как сюда попали. Я знаю не больше твоего. — Он сделал глоток воды. — Моряки любят травить байки, и одна из них, которую они повторяют веками, про Саргассово море, Кладбище Дьявола, Море Потерянных Кораблей и так далее… какие-то жуткие места, из которых никогда не возвращаются корабли и их экипажи.

Он рассказал Джорджу истории про мифическое Саргассово море, объяснив, что на самом деле в нем нет ничего мистического. Там исчезало множество судов, часто находили брошенные корабли, но Гослинг не считал, что в этом месте хуже, чем в любом другом морском регионе. Это было море морских водорослей, плавучая пустыня. Местами скопления водорослей достигали размеров островов. Море напоминало водоворот, в котором ограничивающие его течения создавали огромную, мертвую, заполненную водорослями область. Во времена парусников корабли, попавшие в штиль, зачастую оставались там навсегда: их находили с командами скелетов на борту, поэтому моряки и рассказывали неприятные, шокирующие истории о том, что видели.

— Но это ничего не значит, Джордж, правда. Ничего не доказывает, — сказал Гослинг, пытаясь развеять мрачный подтекст своих слов. — Для большинства этих случаев существуют нормальные, логичные объяснения, но матросы любят жуткие, диковинные истории, чтобы было нескучно коротать время.

Джорджу не нравились эти россказни, он верил в них не больше Гослинга, но они кое-что объясняли, и это заставляло его нервничать.

— Говоришь, наше последнее подтвержденное местонахождение было на краю Саргассова моря? Это правда?

Гослинг кивнул:

— Да, а потом…

Но Джордж знал, что случилось потом: на них накатил туман, стало нечем дышать, навигационные приборы сошли с ума, и они заблудились. Гослингу очень хотелось закрыть тему, но, как говорится, шила в мешке не утаишь.

— Что, если в этом что-то есть, Пол? Что, если мы заплыли в одну из тех мертвых зон, про которые ты говорил? В мертвое море? Что тогда? Что с нами будет, что нам делать?

Гослинг покачал головой, взял химический фонарь, подошел к выходу из тента и проверил натяжение плавучего якоря. Он объяснил, что, пока не было ветра, они продолжали двигаться, предположительно из-за подводных течений.

— Благодаря якорю мы будем двигаться более-менее прямо, — сказал он. — Потому что… да, мы движемся… напряжение в леске есть. Нас куда-то тянет.

Джордж стоял рядом, глядя на клубящийся вокруг туман, в котором отражались красные всполохи от мигающего на плоту маяка. Туман то темнел, то светлел, отбрасываемое им свечение создавало атмосферу сумерек.

Гослинг зачерпнул рукой воду и всмотрелся в нее в свете химического фонаря: это была какая-то суспензия, склизкое жидкое желе, розоватое, почти красное, и от него несло тухлыми яйцами.

— Что-то с ней не так, — сказал Джордж. — Никогда не видел такой воды.

Гослинг согласился, хотя вспомнил про «красный прилив», когда от скопления микроскопических водорослей вода приобретает алый цвет.

— Не рекомендую ее пить.

Джордж впервые увидел это вещество при ярком свете и вспомнил, что, когда переворачивали плот, немного воды попало ему в рот. Но он не глотал ее — так, по крайней мере, ему показалось.

— Чертово место, — сказал он.

Гослинг рассмеялся:

— Ты прав.

Джордж откашлялся, вспомнив вкус слизи во рту.

— Интересно, а остальные…

Он так и не закончил фразу, потому что из тумана раздался пронзительный, режущий слух вопль. Он резко усилился, напомнив стрекот цикад на летнем лугу, и так же быстро стих.

— Господи Иисусе, — простонал Джордж, затыкая пальцем левое ухо. — Что это было?

Гослинг покачал головой.

Они сидели молча, ожидая, что звук повторится, но этого не произошло. Было в этом вопле что-то невыносимо тревожное, что проникало под кожу и заставляло содрогаться. Звук напомнил сирену воздушной тревоги, вот только природа его была не механической. Страшная, безумная мысль закралась Джорджу в голову: кричало живое существо, но какое именно, он не знал. Звук заставил его беспомощно оцепенеть, он хотел закричать, но не смел раскрыть рот.

— Ну и ну, — произнес Гослинг.

Эти слова подвели черту. Что еще можно было сказать?

Возможно, будь у них время, они попытались бы понять, найти произошедшему рациональное объяснение, но времени не было, потому в дно плота ударило что-то большое: его подбросило на пять-шесть дюймов. Джордж вскрикнул от удивления, даже скорее взвизгнул, потому что Гослинг вцепился в его руку железной хваткой.

И они продолжили ждать.

Чем бы оно ни было, их оно больше не задевало, хотя проплыло под ними несколько раз: плот покачивался на вызванных движениями существа вялых волнах, напоминавших о колебании жижи в грязеотстойнике. Джордж почти не дышал, рука Гослинга продолжала сжимать его, словно тиски.

Прошло пять минут, но существо не возвращалось.

— Похоже, большое, — наконец сказал Гослинг, отпуская руку Джорджа. — Просто огромное.

Именно об этом думал Джордж, только слово, пришедшее ему на ум, было другим: «Колоссальное», лишь оно одно удовлетворяло его безудержную фантазию. Он представлял кита или гигантскую акулу.

— Уплыло, — произнес Гослинг напряженным голосом. — Чем бы оно ни было, оно уплыло.

— Но…

— Но ничего. Оно не напало на нас, так что черт с ним. Если большое, то не обязательно злое.

Джордж счел замечание логичным. Он оставался у входа, наблюдая и остерегаясь неизвестно чего. Гослинг вернулся к радио, и Джордж был этому рад, потому что говорить было не о чем: как они могли все это объяснить?

Но мысли лезли в голову: «Все равно это ни черта не значит, и ты это знаешь. Это не подтверждение тому, что ты заблудился в чертовом Бермудском треугольнике или в чем-то там еще. Это мог быть просто кит, прекращай уже паниковать».

Джордж стал перебирать в памяти всех китов, которых он когда-либо видел на канале «Дискавери», пытался вспомнить, как их называли и как они выглядели. По каким-то не совсем понятным причинам это его успокоило, усыпило что-то в его воображении и заперло в клетке монстров из детства.

Он посмотрел на леску плавучего якоря. Она была покрыта водорослями и зеленой паутиной водного мха.

— Почисти-ка, — сказал Гослинг, протягивая одно из маленьких прорезиненных весел.

Джордж взял его, наклонился и стал счищать грязь. Большой, тяжелый, зловонный комок зацепился за весло — он стряхнул его, услышал всплеск и увидел, что что-то размером с ботинок осталось на лопасти весла. В тусклом свете Джордж разглядел, что это был какой-то странный сгусток. Он подтянул к себе весло и стал соскребать массу вручную.

Она шевельнулась.

Джордж вскрикнул от испуга и выронил весло — оно упало в воду рядом с плотом, — странная масса так и осталась на нем. К этому времени рядом появился Гослинг и стал ругать Джорджа за неосторожность. Затем старший помощник поднес химический фонарь и попытался вытащить весло из воды.

Но он не посмел этого сделать.

Джордж стоял и просто смотрел: на конце весла сидело нечто похожее на круглого паука, чье жирное тело было усеяно десятками сегментированных ног грязно-бурого цвета. Две из них, подрагивая, поднялись вверх. В верхней части туловища находилось скопление чего-то похожего на желтые виноградины, что Джордж принял за глаза. Когда Гослинг поднес фонарь ближе, их закрыла розовая мембрана.

Джордж не был уверен, насекомое это, ракообразное или моллюск, но оно точно было отвратительным, и Джорджа охватило сумасшедшее желание раздавить тварь.

— Что за черт?! — воскликнул Гослинг.

Существо сидело на весле и казалось странным и одновременно смешным из-за глаз: Джордж разглядел, что они держались на стебельках и слегка подергивались, когда существо оглядывалось вокруг.

Гослинг осторожно ухватился за конец весла и попытался стряхнуть «зверюшку», но та держалась цепко. Когда он взял другое весло и ударил существо, оно шевельнулось. У Джорджа в голове возникла кошмарная картина: тварь перебегает по веслу и вцепляется в руку Гослинга. Но этого не случилось.

Старший помощник снова нанес удар, и результат не заставил себя ждать. Существо издало странный звук, похожий на птичье чириканье, побежало прочь по поверхности воды, скользя легко, как водомерка, и исчезло в тумане.

— Как думаешь, что это было? — спросил Джордж больше удивленно, чем напугано. Мысль о том, чтобы почувствовать это существо на себе, была отвратительна, но вместе с тем он не считал, что оно опасно.

— Что это за тварь? И пожалуйста, скажи мне, что ты уже видел такое раньше, Пол, или я начну серьезно верить во всю ту чушь про Саргассы, которую ты мне наплел.

— В первый раз вижу такую тварь. Похоже на какого-то сумасшедшего морского паука.

Гослинг вернулся к радио, Джордж сел рядом, мечтая о сигарете или выпивке — о чем угодно, что помогло бы скоротать время, потому что оно тоже будто завязло в тумане. Внутренние часы Джорджа дали сбой.

Он снова ждал и гадал, что будет дальше, удивит ли это его или до смерти напугает. Гослинг неожиданно стал очень разговорчивым и начал с энтузиазмом рассказывать о старом «Шевроле Бэл Эйр», который чинил дома, но Джордж его не слушал.

Он что-то увидел в тумане, или ему показалось. Джордж продолжал смотреть, не смея моргнуть и напрягаясь так сильно, что кожа была готова лопнуть, и вновь заметил огромную бесформенную тень, удаляющуюся все глубже в туман.

— Там что-то есть, — сказал он. Во рту пересохло.

— Может, еще один плот, — предположил Гослинг, хватая ракетницу, чтобы подать сигнал. Он встал рядом с Джорджем и пригляделся. Смутная тень мелькнула в тумане.

— Это не плот, — сказал Джордж.

— Слишком далеко, чтобы знать наверняка.

— Ох, — выдохнул он. — Я знаю.

Гослинг бросил на него взгляд:

— В смысле?

— Я имею в виду, что у плотов не бывает больших зеленых глаз, которые светятся в темноте.

6

— Эй, Фабрини, — сказал Сакс. — В чем разница между твоей матерью и холодильником?

— Пошел к черту, — огрызнулся Фабрини.

— Ответ неверный. Разница в том, что мясо не пердит, когда вытаскиваешь его из холодильника.

Менхаус хихикнул:

— Хорошая шутка, Сакс, надо запомнить.

— Ага, запомни, недоумок.

Светящийся циферблат часов подсказывал Саксу, что солнце встанет примерно через час. Может, тогда этот чертов туман рассеется, хотя Сакс сомневался. Он сомневался насчет многого, только не говорил об этом вслух. Менхаус и Фабрини, те еще слабаки, оба были напуганы до полусмерти. Возможно, внутренне Сакс тоже боялся, только не подавал вида. Он так представлял себе ситуацию: раз он главный, то должен стать положительным примером для хлюпиков. Если бы он начал говорить, что именно думает обо всем этом, то сосунки бы наложили от страха в штаны и стали звать своих мамочек, потому что ничего более дикого с ним в жизни не случалось.

Кто-то должен был взять инициативу в свои руки, и Сакс понял, что именно ему была отведена роль лидера.

В том, что он на самом деле думал обо всем этом бардаке, не было ничего хорошего. Может, они до сих пор были в Атлантике, а может, их вынесло где-нибудь совсем в другом месте — не так уж и важно, если на то пошло, гораздо важнее думать о выживании.

Самой большой проблемой был Фабрини. Сакс не мог позволить ему болтать о морских чудовищах и подобной чепухе, потому что эти вещи очень нервировали Менхауса. Конечно, они слышали в тумане крики людей, которые вопили так, словно их что-то пожирало, но, если они хотели сохранить рассудок, им нельзя было зацикливаться на таких вещах.

Вот почему Сакс постоянно издевался над Фабрини, держал его в узде, на взводе, чтобы тот не смог подорвать его авторитет. Саксу не нравился Фабрини: его средиземноморская внешность, мускулистое тело — такие парни привлекают женщин, и Сакс инстинктивно чувствовал исходящую от подобных мужчин угрозу.

Фабрини продолжал бормотать что-то себе под нос.

«Может, он сходит с ума?» — подумал Сакс и решил, что, если это случится, он скормит тупую итальянскую задницу рыбам или тому, что там плавает.

— Фабрини? Какого черта ты делаешь? Нашептываешь нежные глупости Менхаусу на ушко или что?

— Похоже, он молится, — сказал Менхаус.

— Ты молишься, Фабрини?

— Тебе какая разница?

— Может, — начал Менхаус, глотая слова, — нам нужно просто оставить его в покое, Сакс. Не стоит мешать парню, когда…

— Да, может, ты и прав, Менхаус. Терпеть не могу вмешиваться в ежедневные молитвы гребаного Иоанна Крестителя.

Фабрини продолжал что-то бормотать. Он упорно игнорировал Сакса и любые посторонние звуки, но Сакс не собирался оставлять его в покое.

— Может, нам тоже стоит помолиться, Менхаус. Что скажешь?

— Я мало в этом понимаю.

— Ой, да ладно. Я, ты и этот кретин можем взяться за руки и помолиться Господу, а когда вознесем хвалы Богородице, немножко вздрочнем друг другу. — Он хохотнул. — Как тебе такое? Может, заберемся на этот ящик и устроим перепих?

Фабрини продолжал молиться, крепко зажмурившись. Он был глух к язвительным колкостям. Последний раз Фабрини молился, когда был мальчишкой, с тех пор он успел отвернуться от Бога, а религию стал считать опиумом для народа, но, как любой человек в кризисной ситуации, готов был ухватиться и за самую тонкую соломинку.

Сакс следил за Менхаусом. Эти двое стали терять над собой контроль после того, как из тумана начали доноситься крики. Больше, конечно, Менхаус, потому что у Фабрини были какие-никакие яйца, а Менхаус принадлежал к тем, кому всегда нужен поводырь: присмотреть здесь, подтереть задницу там, рассказать, что сделать и о чем лучше думать.

Такими парнями можно легко манипулировать, но от Менхауса было мало пользы, потому что донесшиеся из тумана звуки вывели его из равновесия.

— Ты только послушай Фабрини, Менхаус. На что он тратит время? Радуйся, что я рядом. Расскажи какой-нибудь прикол, а то не хочу слушать, как Фабрини вымаливает себе у Боженьки хрен побольше.

Обычно Менхаус так и сыпал прибаутками. Он был настоящим кладезем сальных шуток и непристойных анекдотов, но в этот момент у него возникли с этим проблемы. Он вглядывался в туман и больше ни на что не обращал внимания.

— Хм… дай подумать. Я… а, вот. Что один презерватив сказал другому, когда они проходили мимо гей-бара?

— Не знаю.

— Давай зайдем и упоремся в говно.

Сакс хохотал, пока не закашлялся.

— Я знаю прикол получше. Что общего между затонувшим кораблем и задницей Фабрини?

— Не знаю.

— Дохлые матросы![1]

Менхаус захихикал, но потом вдруг замолчал.

— Послушай, ублюдок, — взревел Фабрини, отвлекшись от молитвы, — лучше кончай это дерьмо. Предупреждаю тебя, урод толстозадый, я не в настроении терпеть этот бред.

— О черт, какая жалость, — воскликнул Сакс.

— Да он же просто шутит, — сказал Менхаус.

Сакс вздохнул:

— Конечно, шучу, Фабрини. Ты же знаешь, я никогда и ни за что не оскорблю твои чувства. Ты слишком много значишь для меня, сладкий.

— Пошел на хрен.

— Я бы пошел, да ты перевозбудишься.

Фабрини вернулся к молитве.

— Эй, Менхаус, — крикнул Сакс. — Ты слышал о том случае, когда Фабрини подхватил «венеру»? Приходит он к доктору, и тот ему говорит: «У вас гонорея. Знаете, кто вас заразил?» Фабрини отвечает: «Нет, я не видел его лица, он все время стоял сзади».

На этот раз Менхаус не удержался от смеха. Он чувствовал, что Фабрини испепеляет его взглядом, но не мог остановиться и продолжал хохотать, пока, наконец, не замолчал, осознав, что смеется уже слишком долго. Может, это было вовсе и не смешно.

— Господи Иисусе, Сакс, да что вообще происходит? Похоже, я схожу с ума. Где мы?

— Он не знает, Менхаус. — В голосе Фабрини сквозил страх. — Никто не знает, где мы. Это место, куда попадают исчезнувшие корабли. Иногда их выносит обратно течением, но на них уже нет людей.

— Заткнись, придурок, — рявкнул Сакс. — Ты ни хрена не знаешь, кретин чертов.

Фабрини рассмеялся ему в лицо, и смех этот был вымученным, горьким, полным цинизма и почти безумным.

— Ты все еще веришь, что мы на Земле, Сакс? В это ты веришь? Подумай еще раз! Нас засосало в какую-то черную дыру, мы никогда из нее не выберемся.

— Черт! — воскликнул Менхаус. — Вот дерьмо…

— Не слушай его, Менхаус, не иди у него на поводу. Разве не видишь? Он хочет вытянуть из тебя все жилы и опустить до своего уровня, — сказал Сакс, стараясь казаться умным, вежливым и доброжелательным. — У типов вроде Фабрини и яиц-то нет. Проживают жалкую, никчемную жизнь, трясясь над своим крошечным членом.

— Пошел к черту, Сакс, придурок конченый, — огрызнулся Фабрини, сбитый с толку.

Менхаус переводил взгляд с одного на другого, пока мужчины обменивались колкостями и унижали друг друга в изощренных выражениях. Он чувствовал себя как кусок металлолома, застрявший между двумя магнитами, и уже начал задумываться, кто из них сильнее повредился рассудком.

— На моих часах почти восемь утра, — сказал Фабрини. — Если ты такой умный, Сакс, скажи, почему не видно солнца?

— У тебя часы накрылись, — соврал тот. — К тому же в таком тумане солнца мы все равно не увидим.

Это развеселило Фабрини:

— Да ну? Почему бы тебе просто не признать это, Сакс: солнце не встанет. Здесь всегда темно, и в этом чертовом тумане живут твари, которые выгрызут у тебя кишки.

Менхаус пытался не слушать, но слова эхом отдавались у него в голове и рвались наружу.

— Оно же встанет? Солнце должно встать, правда, Сакс?

— Ну да. Встанет, как пить дать. Как только оно разгонит туман, мы сразу увидим, где находимся, и остальные тоже смогут нас увидеть.

Фабрини снова зашелся циничным смехом:

— Ага. И то, что поймало другую лодку, тоже нас увидит.

7

Дело в том, что никто не знал наверняка, где они находились.

Они озвучивали приходившие на ум мысли или держали их при себе и повторяли страшные морские истории, но никто из них не осознавал всей серьезности ситуации и того, насколько далеко они находились от дома.

И все же они не теряли надежды. Каждый мечтал о сверкающем корабле, который вывезет их к цивилизации. Им дадут сухую одежду, постель, кружку кофе и прохладную воду, накроют стол, который будет ломиться от яиц, блинов, ветчины, бекона, хлеба и фруктов, стейков с картошкой, тортов и пирожных.

Они надеялись, но никто не верил, что так оно и будет.

Они готовились встретить жажду и голод, утонуть или попасться тварям из тумана, вроде тех, что обитают в кошмарах и сырых, темных местах.

И они были правы.

8

Кук потерял сознание, но понял это только когда очнулся и увидел, что Крайчек роется в отсеках с припасами, ругаясь себе под нос. Шлюпка слегка качнулась, когда матрос поднялся на ноги и закричал:

— Здесь! Здесь! Господи Иисусе, мы здесь!

Он поднял над головой что-то похожее на цилиндр. Потом раздался приглушенный хлопок и наверху, в кружащемся вихре тумана, вспыхнул огонь, взорвался дождем красных искр и поплыл сквозь туман, порождая мечущиеся тени и отбрасывая мерцающие полосы красно-оранжевого света. Благодаря жуткому, стробоскопическому сиянию они увидели, насколько густым был туман. Он словно состоял из клубящихся, спрессованных вместе слоев, похожих на эфирные одеяла.

— Что это? — спросил Кук, вскочив на ноги. — Самолет? Ты видел самолет или корабль?

Крайчек молча смотрел на огонь, медленно тонувший в туманной трясине. Его лицо освещали тусклые вспышки некогда красного, а теперь желтеющего света.

— Что ты видел? — снова спросил Кук.

Крайчек со вздохом опустился на сиденье.

— Я… Я не уверен. Это был свет. Там, высоко, свет прошел над нами.

Кук облизнул губы. Внезапно они стали сухими, как мел.

— Свет? Какой свет? От поискового прожектора?

Крайчек покачал головой и объяснил, что это был странный, светящийся голубой шар. Матрос не слышал ни шума двигателя, ни чего бы то ни было еще.

Куку это не понравилось, хотя он не сразу понял почему. Это не мог быть самолет или вертолет: они бы услышали его в этой жуткой, кладбищенской тишине. Но тогда что же?.. Кук подумал, что неизвестность беспокоит его больше всего.

«Что-то летало там, что-то светящееся и бесшумное», — подумал он.

— Оно улетело, — сказал Крайчек. Похоже, он был готов разрыдаться. — Улетело, а мы остались в этом проклятом тумане.

Кук хотел его успокоить, но понял, что не сможет подобрать правильных слов.

«По крайней мере, — размышлял он, — нас еще не заметили».

Кук не знал, почему мысли продолжали развиваться в таком мрачном направлении, позволяя паранойе завладеть его сознанием. Может быть, это происходило потому, что в мире тумана и зловонного моря следовало вести себя тихо, чтобы оставаться незамеченным, а значит, и живым.

Кук зажег еще один химический фонарь и взглянул на раны Хаппа. Крайчек положил голову раненого себе на колени и гладил по лбу. Кук поднял на матроса глаза, и они поняли друг друга без слов: прогноз был неутешительным. Левая бровь и большая часть волос на голове Хаппа были опалены, лицо представляло собой сплошной серо-фиолетовый синяк, вокруг рта, под носом и на ушах запеклась кровь, кожа на груди и руках была содрана до мяса, а там, где она сохранилась, — обожжена до черноты, по лбу стекали ручейки пота. Хаппа трясло, и он то и дело стонал. От него исходил сильный лихорадочный жар, а еще запах — горячий, кислый смрад, похожий на дыхание умирающего.

— Кажется, тут без шансов? — спросил Кук.

— Да, если нас немедленно не подберут.

Кук облизнул губы:

— И насколько это реально?

Крайчек обратил на него полный непонимания взгляд.

— О чем ты?

— Спрашиваю, потому что ты матрос.

Крайчек пожал плечами:

— Думаю, шансы неплохие, если кто-то поймает наш сигнал бедствия. Нас скоро найдут. Уже должны были найти. У нас же есть радиомаяк — все плоты и шлюпки оснащены ими, и они начинают посылать сигналы, как только попадают в воду.

Крайчек уже рассказывал об этом ранее: аварийные радиомаяки используются для указания местонахождения, они посылают сигналы на морских и авиационных частотах бедствия. Радиобуи класса А также передают сигнал, который может приниматься спутниковой поисково-спасательной системой. Кук вручную запустил устройство, которое нашел среди аварийно-спасательного оборудования, следуя инструкции на контейнере.

— Ну и, конечно, радио, — почти шепотом сказал Крайчек. — Все наши сигналы бедствия услышат, если там кто-нибудь есть.

Крайчек сказал именно так, слово в слово, но Кук услышал другое: «Если там кто-нибудь есть, мы только что их пригласили, верно?»

Куку не нравилось думать о том, что их слушают, контролируют, что их могут найти, просто отследив сигнал. Из-за этой мысли у него в голове стала расползаться бесформенная свистящая чернота, и страх, казалось, овладел каждой клеточкой его тела.

«Но разве ты не этого хотел? — подумал он. — Чтобы кто-то тебя услышал и нашел?»

Он уже ни в чем не был уверен и, возможно поддавшись воображению, следовал инстинкту, но тот подсказывал ему, что в этих местах лучше не высовываться. Кук не знал, чего ждать, его обуяли нехорошие предчувствия, и час за часом они лишь усиливались, как будто шестое чувство пыталось предупредить его о надвигавшейся опасности.

Кук не мог заставить себя признаться в том, что он не знает, где они находятся. Что-то подсказывало ему, что их нынешнее местоположение невозможно отыскать на карте, по крайней мере нарисованной в здравом уме. Там все было неправильно: гнетущий, удушающий туман, вязкое, студенистое море. Согласно его внутренним часам, солнце уже давно должно было встать, но не было даже намека на крошечный лучик света, словно они застряли в затяжных летних сумерках. Учитывая все это, Кук отлично понимал, что если там и был тот, кто способен принять радиосигнал, то он точно не был человеком.

Это пугало его больше всего.

Вздыхая, Кук задумчиво смотрел на неподвижное море и чувствовал, что постепенно сходит с ума. Время от времени он видел обломки: обугленные куски дерева, расколотые балки, пару ящиков — и больше ничего. Если не учитывать скопления водорослей, от которых шел пар, словно их только что вытащили из кипящей кастрюли.

— Похоже, мы дрейфуем, — сказал Крайчек. Звучание его голоса напоминало о выходящем из проколотой шины воздухе. — Просто дрейфуем и ждем.

Надежды эти слова не прибавили. Кук не был ни оптимистом, ни пессимистом: придерживался золотой середины. Мать называла его реалистом. Они с Крайчеком сумели бы продержаться в этой хорошо оснащенной лодке несколько недель, но Хапп без своевременной помощи может погибнуть. Возможно, уже было слишком поздно.

Слишком поздно для них всех.

Никогда в жизни Кук не чувствовал себя таким одиноким.

Он всегда был отшельником. Это был его образ жизни, он не доверял людям, давно уже решил, что они злые существа, которые прячутся под личиной цивилизованности, если вообще берут на себя труд прятаться. Кук не знал, что ему нравится больше: цивилизованное лицемерие или откровенная звериная жестокость.

Может, в сложившейся ситуации такие фантазии казались безумными, но он по-прежнему мечтал, чтобы его прибило волнами к берегу необитаемого острова, где можно было бы вести одинокую жизнь в гармонии с природой, без беспокойства и неприятностей, добывать еду из моря, собирать ягоды и коренья. Такая простая жизнь идеально ему подходила.

Вдруг Хапп застонал и беспокойно заметался.

— Тихо, тихо, — сказал Крайчек. — Я рядом. Все в порядке.

При звуке его голоса Хапп успокоился.

«А Крайчек хорошо с ним справляется, — подумал Кук. — Прирожденная нянька.»

Нужно иметь особые качества, чтобы так заботиться о других. Кроме того, Крайчеку это было необходимо. Что-то зрело у него внутри, горячее и едкое, готовое прорваться наружу. Забота о товарище стала для него якорем, помогающим поддерживать внутреннее равновесие.

Кук даже не хотел думать о том, что могло случиться, не будь у матроса возможности отвлечься от тревожных мыслей.

— Может, попробовать радио еще раз? Как думаешь? — предложил Крайчек. Куку показалось, что за его словами скрывается сарказм.

— Думаю, можно.

Но на самом деле он совсем не хотел этого делать. В тот момент Кук понял, что между ними началась какая-то извращенная игра. Оба знали, что попытки вызвать помощь тщетны: береговая охрана не пошлет спасательную миссию, даже если захочет. Но они не собирались открыто это признавать. Им казалось, что стоит озвучить эти мысли — и пути назад уже не будет. Все равно что вызвать демона из черных, бесформенных недр Вселенной: раз ты произнес его имя вслух, значит, признал его существование.

Поэтому Кук опять взялся за микрофон, только голос его стал другим: если раньше он говорил громко, отчетливо и настойчиво, то теперь бубнил, словно не хотел, чтобы кто-нибудь его услышал.

— Ты слышишь что-нибудь? — спросил Крайчек.

Кук покачал головой. Радио принимало лишь мертвый эфир и белый шум — бурю статического шума, которую Кук представлял в виде белой электрической вьюги, оглушающий звук, в котором смешались жужжание, скрип и пустота. Человеческий разум не мог его воспринимать. Он хватался за него, пытаясь отфильтровать и вычленить знакомую информацию, но спустя время, ничего не обнаружив, создавал что-то сам, чтобы не кануть в пучину безумия.

Кук продолжал слушать, зная, что так надо.

Он начал различать в статическом шуме странный ритм, легкие колебания, напоминающие дыхание. Словно кто-то втягивал в легкие воздух и выпускал его — только это был не воздух, а статический шум. Вдох-выдох, вдох-выдох. Кук слушал, зная, что это всего лишь игра его воображения, но не мог остановиться. Было в этом что-то дурманящее, гипнотизирующее, от чего невозможно оторваться. Слушая это трескучее дыхание, заполняющее легкие жужжащим белым шумом, чувствуешь, как отрываешься от земли и паришь.

Одновременно с этим Кук различил среди шума голос, громкий, отчетливый и зловещий женский голос: «Верно, Кук, ты просто спишь и паришь. Я здесь, в тумане. Я жду тебя. Я хочу прикоснуться к тебе».

Возможно, сам голос не был зловещим, но намерения говорящей не оставляли сомнений. Кук отбросил радио и упал на палубу. Крайчек что-то говорил, но Кук не слышал ничего, кроме статического шума и, возможно, шепота тумана, плеска липких волн и того голоса, эхом отдававшегося в голове.

— Боже, Кук, что стряслось?! — с отчаянием в голосе воскликнул Крайчек.

Взяв себя в руки, Кук поднялся на ноги и покачал головой.

— Ничего, — сказал он. — Ничего не стряслось.

Кук знал, что слова звучат глупо и нелепо, но это было правдой. Он действительно не слышал женского голоса порочного призрака, желавшего заманить его в гибельные пучины безумия. Это была игра расстроенного воображения: он устал, был напуган и растерян.

Кук выровнял дыхание и почувствовал себя непроходимым глупцом. Он протянул руку, чтобы выключить радио. Ревущий статический шум никуда не исчез и смешался с жужжащей пульсацией, которую Кук слышал ранее и про себя назвал «азбукой Морзе для ос».

Он выключил радио.

— Надо экономить батарейки, — сказал Кук, ощущая нутром движение тумана. Он был уверен, что тот тянется к нему, желая утащить в свою темную, коварную глубину.

— Что ты слышал? — настойчиво спросил Крайчек.

— Кажется… мне кажется, я слышал голос. Просто мозг играет злые шутки. Нужно немного поспать.

Крайчек кивнул:

— Забавные вещи творятся в тумане. Забавные, странные вещи. Я точно знаю. Что-то из этого, может, и игра воображения, но вот остальное…

Кук сидел молча. Крайчек был готов высказаться, только хорошего в его истории было мало.

— Я был там, Кук. Я был одним из тех, кто отправился искать Стокса, парня, который прыгнул за борт. Гослинг выбрал меня, потому что, должно быть, догадался, что я боюсь тумана, — сказал Крайчек тихим, ровным и неприятным голосом. — Мы спустили лодки и отправились на поиски. Вышли в этот чертов туман. И я готов признать, что мне стало страшно в тот момент, когда лодка коснулась воды. Очень страшно, потому что туман уже тогда был неправильным, как сейчас. Да, я знал, что в тумане встречается всякое: бледные, ползучие твари, разные мерзости, существа, одним своим видом способные свести с ума. Да, я знал это.

Кук сглотнул:

— Брось, Крайчек. Успокойся.

— Успокойся? — Матрос издал короткий, резкий смешок, больше напоминавший собачий лай, — пустой и неискренний звук. Кук был рад, что не видел лица Крайчека, искаженного, он знал, гримасой безумия.

— Конечно, я успокоюсь. В тумане мы слышали звуки, голоса, зовущие нас, жуткие, глухие голоса, как будто рты говорящих были набиты водорослями, а один раз, только один, я слышал смех, похожий на клекот, который чуть меня не прикончил. А потом… потом я увидел кое-что. Я увидел это, а оно увидело меня.

По рукам Кука побежали мурашки. Он с трудом произнес:

— Что? Что ты увидел?

Крайчек покачал головой и издал странный низкий звук, похожий на всхлип.

— Оно… оно смотрело на меня из тумана. Нечто склизкое, зловонное, с длинной, как фонарный столб, шеей. У него была голова, что-то вроде головы, но вся какая-то перекрученная, как раковина улитки. С нее капала слизь и свисали какие-то наросты, вроде водорослей или корней. Только они шевелились и извивались. А его глаза… Боже милостивый, эти глаза, огромные, желтые и злые, смотрели на меня, смотрели прямо внутрь меня, словно хотели сожрать мою душу…

Голос Крайчека угас, и остатки рассудка, казалось, растворились вместе с ним. Матрос дрожал и всхлипывал, зажав кулаком рот, чтобы не закричать.

Хапп начал стонать и биться в конвульсиях.

— Тише, — сказал Крайчек. — Тише, я не позволю ему забрать тебя. Клянусь богом, я не… Когда оно придет за нами, я обману его. Да, я обману его.

Он захихикал.

Кук изо всех сил старался держать себя в руках.

И тут раздался звук: что-то приближалось к ним из тумана.

9

Фабрини заметил световую ракету, запущенную Крайчеком. Так они и нашли в тумане спасательную шлюпку.

— Греби, кретин чертов! — рявкнул Сакс Менхаусу. — Это же лодка!

— Я стараюсь, — тихо пробурчал Менхаус.

— Старайся лучше.

Им было нелегко. Фабрини увидел лодку как раз в тот момент, когда Сакс спрашивал его, как ему удалось так долго прожить без мозга. Они сразу же бросились грести, но получалось плохо: нелегко было держаться за мокрый, скользкий ящик — не самое легкое в управление плавсредство — и одновременно грести ногами.

— Давайте бросим его, — задыхаясь, выпалил Менхаус, — и поплывем.

— Ни за что, — ответил Фабрини.

— Он прав, Менхаус. Если мы не доберемся до лодки и бросим ящик, мы останемся без всего. Продолжаем грести.

Сакс уже порядком устал от этой парочки. Раз уж катастрофе суждено было случиться, то почему он не оказался вместе, скажем, с Джорджем Райаном или Кушингом? Вот они смышленые ребята, не растерялись бы. Не чета идиотам вроде Менхауса и Фабрини. Последний, жертва внутривидового скрещивания, ни на что не был способен, а Менхаус… боже, что за чудо природы. Бог, наверное, чуть не умер от смеха, когда создал эту парочку. Шутка вышла божественная. Мамаше Фабрини следовало придушить его еще младенцем или спустить в унитаз вместе с дерьмом. Мир стал бы чище.

— Это одна из спасательных шлюпок, — ахнул Менхаус. — С корабля.

Они увидели, как двое — Сакс узнал в одной из фигур Кука — машут им.

«Почему эти тупицы не гребут к нам?» — удивился Сакс.

Его охватило чувство, что, когда он доберется до лодки, ему придется столкнуть лбами пару придурков. Ленивые сукины дети. Это очень похоже на Кука: в сортир не отойдет, пока ему не скажешь, а потом, будь добр, еще покажи, каким концом бумажки подтираться.

— У нас получится! — воскликнул Фабрини.

— Ага, — подтвердил Сакс. — Твои молитвы были услышаны, верблюжье дерьмо. Чего еще ты там хотел? Чтобы компания похотливых пиратов подобрала тебя и пустила по кругу?

— Скоро я до тебя доберусь, Сакс, подожди.

— Ага, если сможешь вытащить язык из задницы Менхауса.

Мужчины продолжали двигаться вперед, держась за ящик и работая ногами. Густая, маслянистая жижа мешала плыть быстро и сковывала движения, но никто не жаловался. Они поплыли бы и через выгребную яму, лишь бы добраться до лодки: в конце туннеля был свет… или по крайней мере проблеск.

— Отлично, — сказал Сакс, — поплыли! Ящик больше не нужен!

Все разом оттолкнулись и направились прямиком к лодке, до которой оставалась всего пара ярдов. Казалось, это был самый длинный заплыв в их жизни.

— Я не могу, — задыхаясь, проскулил Менхаус. Он остановился передохнуть. Вода вокруг него была теплой, вязкой и странно успокаивала. — Я не могу…

— Давай же, ну, — подбодрил Фабрини, хватая его за спасательный жилет. — Ты сможешь, черт тебя подери. Ты сможешь!

— Да брось его, — сказал Сакс. — Оставь рыбкам на забаву.

Они гребли, пробираясь к лодке через болотистую, зловонную жижу, над которой поднимался желтый туман, и путались пальцами в пучках гниющих водорослей. Когда они достигли лодки, у них не осталось сил, чтобы в нее забраться: троица повисла на планшире, втягивая в себя острый соленый воздух. Чувство было такое, будто их окунули в жидкий бетон.

— Рад, парни, что у вас получилось, — проговорил Кук без улыбки.

— Аналогично, — сказал Фабрини.

— Слава богу, — проскрипел Менхаус.

Сакс закатил глаза:

— Отлично, девочки. Займетесь любовью потом. Лезьте в лодку, пока что-нибудь вас не укусило.

Кук помог им подняться на борт. Сакс забрался в лодку последним, и во взгляде Кука читалось недовольство: он явно был не особо рад увидеть бригадира. В тот момент Сакс понял, от кого ждать неприятностей и кто нуждается в прочистке мозгов.

— Я тоже рад тебя видеть, тупица, — сказал он Куку.

10

Джордж наблюдал за движением бледно-желтого клубящегося тумана, крупные, плотные клочья которого проносились мимо плота, несомые неощутимым ветром. Может, туман был живым, даже разумным, и он передвигался, потому что хотел? В реальном мире эта мысль показалась бы нелепой, но в этом богомерзком месте она была как нельзя кстати. Они очутились в другом мире, не на Земле, которую Джордж знал. Возможно, на Альтаире-4, Ригеле-3 или где-то в похожем фантастическом месте. На Земле не бывает такого тумана, многоглазых крабопауков, бегающих по воде, огромных существ со светящимися зелеными глазами размером с автопокрышки, странных, стрекочущих, словно гигантские насекомые, тварей и моря, похожего на розовый желатин, смешанный с пучками гниющих водорослей. И уж точно не бывает такого тумана, просвечиваемого призрачным грязным сиянием и поглощающего все вокруг.

Джордж знал, что в тумане таились существа, одним своим видом способные свести с ума, но желтоватая завеса скрывала и людей, укутывала в сумеречный восковой саван, прятала в тайные расщелины, тенистые паучьи норы, из которых нет возврата.

— Кажется, стало светлее? — спросил Джордж. — Не как днем, но определенно светлее?

Гослинг кивнул:

— Может быть, туман еще рассеется.

— Но он все еще густой, — заметил Джордж.

Посветлело постепенно и незаметно для всех. Это были уже не сумерки, а, скорее, пасмурное утро, и стало гораздо лучше: туман уже не казался таким мрачным, ядовитым, как испарения токсичных отходов. Даже море просматривалось — болотистый поток дымящейся гнили.

Его поверхность, казалось, подрагивала.

Джордж коснулся ее веслом и обнаружил, что на ней появилась липкая, пенистая пленка, как на скисшем молоке. Он понял, как «бегунок» — так Джордж окрестил многоглазое существо — держался на воде: никакого волшебства, просто эволюционная адаптация.

Джордж решил, что если день или ночь — какое бы время суток это ни было — становился немного светлее, то это хороший знак, не то чтобы их ситуация от этого сильно улучшилась.

Они оставались иголкой в стоге сена, в этом не было никаких сомнений, только стог сена в их случае словно простирался в бесконечность, а где он находился — вообще другой вопрос.

Гослинг был занят радиоприемником и словно позабыл обо всем остальном.

— Думаешь, мы выберемся отсюда? — спросил Джордж.

— Не знаю.

— А что тебе подсказывает моряцкая интуиция?

— Что мы в заднице.

Гослингу, с его проклятым прагматизмом, не было дела до поднятия морального духа. Он реалистично смотрел на вещи, а реальность их нынешней ситуации была такова: они либо выживут, либо умрут. Гослинг не склонялся к какому-либо из вариантов и считал, что произойдет то, что должно произойти.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Гослинг? Твой оптимизм. Очень поднимает настроение.

— Я не психотерапевт и не обязан поднимать тебе настроение.

— Да, но я был на борту твоего корабля. Твои парни завели нас в это проклятое царство мертвых. Мне кажется, сохранность моей задницы — твоя непосредственная обязанность.

— Хорошо, когда вернемся, можешь подать жалобу береговой охране, а до тех пор прекрати ныть.

Он вернулся к радио и стал тихо хмыкать себе под нос, как дантист, размышляющий, какой зуб вырвать. Его поведение невероятно раздражало Джорджа.

— Что-то нашел?

Гослинг медленно покачал головой:

— И да и нет. Мне показалось, что я поймал обрывок сигнала бедствия, но его заглушило статическим шумом, так что я не уверен. Думаю, туман излучает электрическое поле, поэтому наш сигнал не проходит.

— И что это значит?

— Туман искажает радиоволны, — ответил Гослинг, вынимая из уха наушник. — Возможно, это чужие сигналы, возможно, вернувшиеся наши, сложно сказать. Статический шум все поглощает и исторгает обратно.

Джорджу нравились технические тонкости, но они ни о чем ему не говорили. Он знал, что такое радиоприемник, включал его, чтобы послушать прогноз погоды, и выключал, когда запевал Нил Седака или «Фор Сизонс». Больше он ни черта не знал об этой штуковине.

Джордж подошел к Гослингу и тоже принялся вслушиваться в статический шум, пустой, мертвый звук, то усиливающийся, то ослабевающий. Время от времени прорывался какой-то далекий гудок или звон, сразу тяжело было точно определить. Джордж слушал, ощущая себя астрономом с радиотелескопом, внимающим музыке сфер, шуму глубокого космоса: именно таким был этот звук. Звук мертвых, далеких пустот и эха межзвездной черноты.

Он действовал на нервы.

Такой звук издает телевизор, когда пропадает сигнал и на экране появляется поле роящихся снежинок. Если в него всматриваться слишком долго, начинаешь видеть движущиеся фигуры, миллионы точек превращаются в узоры, затягивающие внутрь, в мир спиралей и марширующих алмазов. Но ничего этого на самом деле нет. Просто человеческий разум, сбитый с толку запутанными, бессмысленными образами, пытается заполнить пустоты. То же самое бывает в пустынях или при снежных бурях, когда появляются миражи — образы, которые наш разум хочет увидеть.

Джордж продолжал слушать. Он был уверен, что что-то слышит, только не знал, что именно.

В этом буране белого шума человек мог заблудиться, утонуть в черноте и безумии. Звук высосал бы его мозг без остатка, оставив лишь пустой, отполированный череп. Джордж решил, что статический шум звучит как пыльная буря, шипящий газ, ветер, гуляющий по впадинам и низинам. Это был жуткий, почти дьявольский звук, говорящий не о пустоте, а о присутствии, словно в нем скрывалось что-то разумное, необязательно живое или мертвое, но ждущее, слушающее и пытающееся дотянуться до человеческого сознания. Звук напомнил ему записи, сделанные охотниками за привидениями в гробницах и заброшенных домах, — статический шум, насыщенный далекими отголосками, намеками на потустороннее присутствие, тенями, призраками и привидениями.

— Слышишь что-нибудь? — спросил Гослинг.

— Не уверен.

Было ли это игрой воображения или что-то хотело, чтобы он так думал?

— Странный шум, никогда не слышал такого. И еще это жужжание. Если долго слушать, возникает чувство…

— Что тебя тоже слушают?

Даже если Гослинг думал так же, он ничего не ответил, и его молчание казалось невыносимым.

Джордж поймал себя на мысли, что Гослинг тоже чувствует, что там что-то есть. Что-то слушает их, холодное, хищное, и, возможно, потешается над ними.

Джордж понял, что нужно игнорировать подобные мысли. Они были прямой дорогой к сумасшествию, ступив на которую невозможно повернуть назад.

Гослинг выключил радио.

— Ничего там нет, — сказал он. — Вообще ничего.

Джордж решил: если они оба будут повторять это, то со временем поверят, что так оно и есть.

Он посмотрел на туман, как будто ждал, что тот покажет зубы.

— Скажи, нам не на что особо надеяться, да?

Гослинг пожал плечами:

— Я не придаю большого значения таким словам, как надежда, вера или удача. Раньше я на что-то надеялся, о чем-то мечтал. Опыт научил меня другому: ты сам кузнец своего счастья. Я не говорю, что счастья не существует. Уверен, что оно есть. Но не для меня и, возможно, не для тебя. У некоторых оно есть, но у большинства его нет и не будет.

Джордж издал короткий смешок:

— Совершенно верно.

Они сидели молча и мечтали о сигаретах и выпивке, подошло бы что угодно. Люди не могут без привычек и зависимостей, особенно когда оказываются в чрезвычайных ситуациях.

— Слушай, — сказал Гослинг.

— Я не слышу… — начал было Джордж, а потом услышал тихий, но отчетливый звук, словно что-то постукивало снизу по дну плота, не так сильно, как в первый раз, когда их ударом подбросило вверх. Как будто что-то любопытное исследовало плот и проверяло его на прочность. Джордж вслушивался в звук, с дрожью думая, что он напоминает скрип, с которым пальцы царапают резину. Постукивание и поскрипывание усиливалось.

— Господи…

— Молчи, — предупредил Гослинг.

Нечто перемещалось с одного конца плота на другой, царапая и стуча, а потом стало касаться его все реже и реже, пока не исчезло окончательно.

Спустя минут пять Джордж спросил:

— Как думаешь, что это было?

Гослинг покачал головой:

— Не знаю. Надеюсь, оно не вернется.

11

Сакс смотрел на мальчишеские игры и понимал, что ему некого винить, кроме себя. Это он нанял команду маменькиных сынков, членососов и клинических идиотов.

Туман посветлел, и мальчики обрадовались, что восходящее солнце разгонит туман и они окажутся в Стране Вечного Детства. Их невозможно было вразумить. Все вокруг наполнилось светом, но Сакс не верил, что это солнечный свет, скорее серебристый лунный, окрашенный туманом в желтый.

Он знал, что все здесь неправильно.

После того как они добрались до спасательной шлюпки, перекусили, напились воды и наговорились, они стали один за другим проваливаться в сон. Мужчины и не догадывались, как сильно устали. Сакс тоже отключился и проспал часов пять.

Теперь он чувствовал себя лучше. Мозг работал на полную катушку, потому что, пока идиоты возились с рыболовными снастями из аварийных контейнеров, он думал не о том, как они собираются выживать, а о том, как он собирается выживать, как будет управлять этой кучкой марионеток и заставлять их работать себе на пользу.

В этом был весь Сакс.

Менхаус прилаживал блесну к шестидесятифутовой измерительной леске. Так как наживки у них не было, Менхаус решил воспользоваться своими часами: они все равно вышли из строя.

— Стоит попробовать, — сказал он. — Я видел такое в кино.

Фабрини хмыкнул:

— Дурацкая затея.

— Ну и не мешай. Обойдусь без твоей помощи.

Менхаус имел в виду фильм «Спасательная шлюпка». Выжившие после кораблекрушения пытались ловить рыбу с помощью ремня и блестящего браслета. «Но у них не было настоящих снастей», — отметил про себя Менхаус.

— Хочу на это посмотреть, — сказал Фабрини.

— Так давайте порыбачим, — обрадовался Кук, поняв, что это занятие хотя бы на время отвлечет его от Сакса.

Сакса же интересовало, что именно они хотят поймать в этом «супе».

Крайчек с отсутствующим взглядом сидел в носовой части шлюпки, как и прежде держа на коленях голову Хаппа. Возможно, он мысленно находился рядом с ними, а может, был где-то совсем в ином месте.

Менхаус осторожно погрузил в воду импровизированную приманку и подергал, словно заправский рыбак. Он продолжал стравливать леску, опуская все глубже. Так продолжалось минут пятнадцать. Он пробовал разную глубину, как в детстве, когда ловил сома. Все это время Фабрини над ним потешался, но Менхаус не обращал на него внимания. Он не собирался отказываться от единственного способа скоротать время.

— Есть что-нибудь? — спросил Фабрини.

— Нет.

— Пустая трата времени.

— Нет, подожди. Что-то есть.

Леска дернулась, потом еще раз и еще. Менхаус дернул в ответ, подсекая улов, — ничего. Он потянул, но сопротивления не было. Никакого ощущения веса на другом конце лески, но что-то там все-таки было, если только крючок не зацепился за водоросли. Менхаус стравил еще немного лески, осторожно подергал. Затем еще несколько раз.

— Нет там ничего, — сказал Фабрини.

Менхаус понял, что Фабрини прав, но тут леска резко натянулась и обожгла ему пальцы, рассекла кожу на ладони, и он вскрикнул. На помощь бросился Фабрини, догадавшись надеть перчатку из аварийного контейнера. Он как следует схватился за леску. На крючок попалось что-то крупное.

— Похоже, у нас там громадина, — воскликнул он. — Тащи, Менхаус! Этот ублюдок сопротивляется.

Все внимание было приковано к ним. Крайчек смотрел широко раскрытыми, немигающими глазами, Сакс — прищурившись, Кук, казалось, лишь слегка заинтересовался.

Менхаус надел другую перчатку на левую руку, и вместе с Фабрини они стали бороться с беснующейся в воде леской. То, что находилось на другом ее конце, явно с удовольствием проглотило блестящие часы, но было крайне недовольно, что попалось на крючок.

Фабрини не часто приходилось ловить рыбу, но Менхаус оказался бывалым рыбаком. Они то тянули леску на себя, то ослабляли ее, пытаясь взять жертву измором. Минут через десять сопротивление стихло и мужчины принялись вытаскивать улов.

Фут за футом леска возвращалась в лодку. Сакс сматывал ее, пока двое других тянули. Нейлоновая леска порозовела после погружения в море.

Уже близко.

Фабрини не сводил глаз с Менхауса: у того на лбу бисером выступил пот.

Вдруг в днище лодки что-то ударило, потом еще раз. Менхаус принялся тащить леску из-под корпуса. Он вел ее вдоль левого борта и наклонился над планширом, чтобы взглянуть, но свет, грязный неземной свет, проникал лишь на пару дюймов в непрозрачную воду.

Там было что-то довольно крупное.

— Поднимем его как можно выше, — сказал Менхаус. — А я, если смогу ухватить, втащу его.

Вместе они стали поднимать улов, пока не увидели зеленовато-бурый хвостовой плавник, похожий на широкий веер из костяных шипов, соединенных розовой мембраной. Он ударился о борт лодки. Натянув обе перчатки, Менхаус потянулся и ухватился за хвост.

— Черт, гаденыш скользкий и тяжелый, приготовьтесь, парни…

— Осторожно, — предупредил Кук.

Что было силы Менхаус дернул вверх. Улов скользнул через планшир и шлепнулся на палубу, практически под ноги Крайчеку. Матрос метнулся в сторону.

— Что за черт?! — воскликнул Сакс, и этот вопрос, видимо, волновал всех, потому что создание не было похоже на обычную рыбу.

Тело, в котором, казалось, не было костей, было сегментированным, как хвост лобстера. Тварь билась о палубу, разбрызгивая во все стороны склизкую воду. Уклоняясь от нее, мужчины повалились друг на друга.

— Да, ты рыболов что надо, — сказал Сакс, явно наслаждаясь дискомфортом и ужасом остальных.

Тварь была почти четыре фута в длину. Покрытое сетчатым узором бурое тело походило ближе к хвосту на змеиное и расширялось до размеров пивного бочонка в районе головы. Оно было до неприличия толстое и мясистое: странная, отталкивающая помесь рыбы и ракообразного. У хвоста существо было грязно-коричневым, а ближе к голове — или к тому, что они приняли за голову, — становилось абсолютно прозрачным, как тело солоноводной креветки. Можно было даже рассмотреть пульсирующие органы и что-то похожее на артерии.

Но самой странной его частью была голова, на первый взгляд совершенно безглазая, заканчивающаяся пучком извивающихся отростков, похожих на усы сома, только они были прозрачными, как сосульки, и заканчивались кроваво-красными иглами.

Больше всего Сакса беспокоил исходящий от существа запах гниющей рыбы, пронзительный и мерзкий, подозрительно отдающий кошачьей мочой.

— Ты втащил, — рявкнул Фабрини на Менхауса, — ты и выбрасывай это дерьмо!

— Я к нему не прикоснусь.

— Держись от него подальше, — предупредил Кук. — Не нравятся мне его усы, могут ужалить.

Сакс молча смотрел на существо, гадая, из какой эволюционной клоаки оно могло выползти. Такое просто не имело права на жизнь.

Грудные плавники состояли из шипов, как и хвост, с перепонками из розовой плоти, а брюшные напоминали помесь плавников и коротких ходильных конечностей. Ближе к хвосту росли крошечные придатки, которые могли быть только плавательными ножками, как у лангуста.

В остальном же, что ни говори, существо походило на рыбу.

— Господи Иисусе! — воскликнул Фабрини. — Прикончите уже кто-нибудь эту проклятую тварь!

Этого хотели все, потому что одним своим видом существо вызывало инстинктивное отторжение. Но никто не отважился даже приблизиться к извивающейся твари, словно выскользнувшей из вод первобытного моря.

Сакс взял весло, посмотрел на него, прикидывая, можно ли им прикончить это чудовище. Тварь шевелилась все медленнее и медленнее, издыхая, и было видно, что долго она не протянет. Сегменты уродливого тела растягивались при каждом вдохе чудовища и снова сжимались с чавкающим звуком. Видимо, у него не было нормальных жаберных щелей, как у рыбы, и отверстия между сегментами действовали как жабры.

— Убирайся с дороги, — рявкнул Сакс Фабрини, приближаясь к существу с веслом в руках.

Хапп стонал и хватал ртом воздух: казалось, его вот-вот вырвет. Он выскользнул из рук Крайчека — тот вскрикнул, но было уже слишком поздно. Нога Хаппа оказалась близко к рыбе, и ее извивающиеся усики задели открытую кожу, оставив красные вертикальные полосы, как при воспалении или ожоге. Хапп закричал и заметался, изо рта у него потекла кровь. Нога в том месте, где ее коснулись усики, посинела, потом стала чернеть и раздулась, как дрожжевое тесто. Хапп содрогнулся и резко обмяк.

Все замерли. Крайчек скулил, не решаясь притронуться к телу Хаппа.

Сакс уставился на тварь. Глаз у нее не было, но усы росли вокруг дряблого отверстия, видимо служащего ртом. С каждым вдохом, когда пластины растягивались, мерзкий рот широко раскрывался. В нем были отростки, которые можно было принять за языки, хотя больше они походили на гнездо тонких голубых червей.

Тут Сакс догадался, как охотилась эта тварь: она использовала червеобразные языки, чтобы заманивать рыбу, как аллигатор, когда ловит черепаху. И как только добыча подплывала к дряблому ротовому отверстию, усики хватали ее и вводили парализующий нейротоксин. Вот чем были те красные шипы — нематоцистами, жалящими клетками, как у медузы. Усы действовали как щупальца морской анемоны: хватали и убивали то, что приманивали языки. Сакс понял, что брюшные плавники твари так напоминают ноги, потому что она, вероятно, ползает по дну.

— Уверен, что не хочешь разделать этого ублюдка? — спросил он Менхауса. Тот тупо покачал головой, словно это и правда можно было сделать, но он просто не хотел.

Сакс встал рядом с рыбой, но не слишком близко. Та почти уже не шевелилась, усики едва подрагивали. От нее исходил сильный запах разложения, как от ведра с внутренностями. Сакс вскинул весло и обрушил на голову твари. Пластинки были не такими жесткими, как ему сперва показалось: от удара одна из них раскололась, как арахисовая скорлупа, и из нее полилась чернильно-черная жидкость. Сакс снова нанес удар, превращая усики в кашу. Он продолжал молотить, пока тварь не лопнула, извергнув на палубу дымящиеся мясистые органы и желтую студенистую жидкость.

В нос ударила невыносимая вонь, и Менхаус позеленел, а Фабрини стошнило за борт. Один Кук не обращал внимания на запах, да и на таинственного обитателя здешних вод тоже. Если рыба и вызывала у него отвращение, то он не подавал вида, сидя на корме с невозмутимым выражением на лице. Кук был бледен и измучен, но, казалось, не настолько сильно, как остальные.

— Кто будет убирать этот бардак? — спросил Сакс. — Как насчет тебя, Кук?

Кук ответил с легкой ухмылкой:

— Еще чего!

— Что ж, — сказал Сакс, окуная весло в воду и стараясь смыть с него грязь, — похоже, придется тебе этим заняться, Менхаус. И берегись щупалец: они все еще могут ужалить, причем чертовски больно. Спроси Хаппа.

Менхаус выглядел так, будто его вот-вот вырвет, но согласился с тем, что раз он затащил на лодку рыбу, то ему ее и выбрасывать. Потребовалось какое-то время, чтобы справиться с тошнотой, но потом он, не снимая перчаток, подошел к рыбе, схватил ее за хвост и, поднатужившись, выбросил за борт. Несколько секунд она держалась на поверхности, а потом медленно погрузилась в воду.

— Было не так уж и плохо, правда? — сказал он. — Сосунки чертовы. Это всего лишь рыба.

Теперь нужно было решить, что делать с трупом Хаппа. Никто, казалось, не хотел к нему прикасаться, кроме Сакса. Пока остальные были заняты своими мыслями, Сакс увидел рукоятку ножа, торчащую из-за голенища сапога Хаппа. Убедившись, что никто не смотрит, он вытащил нож и сунул себе в сапог.

Никто этого не заметил. Кроме Кука. Он, конечно же, все видел, но Сакс предупредил его ледяной улыбкой. Обоим стало ясно, что, когда придет время, нож пойдет в дело.

— Что насчет Хаппа? — наконец спросил Фабрини.

Сакс сказал:

— Похоже, нам негде его хоронить, так что он отправится за борт.

— Т-ты не можешь так поступить, — заикаясь, попытался возразить Крайчек.

— Почему это?

— Господи Иисусе, Сакс, нам хотя бы нужно сказать что-то, — возмутился Фабрини.

— Ладно, ты прав. Прощай, Хапп. — Сакс, казалось, забавлялся. — Ну вот, я произнес речь.

— Ты дерьма кусок, — на полном серьезе заявил Кук.

Сакс ухмыльнулся:

— Рад, что ты все понимаешь верно. Помоги-ка. Бери его за ноги, на счет три…

12

С того момента, как они забрались на крышку люка, Кушинг беспрестанно выслушивал жалобы. Сольц поведал, что у него слабый желудок, чувствительная кожа, артрит коленных суставов, бесчисленные аллергии, ангина, близорукость, облысение, что он склонен к воспалению десен, инфекции мочевого пузыря и необъяснимым болям в ногах. Ходячее пособие по ипохондрии. На корабле у него были лекарства от всего этого: таблетки, мази, капли. А теперь не осталось ничего, и он старался вдолбить это Кушингу в голову.

Кушинг не знал, сколько еще сможет вытерпеть. Сольц изводил его бесконечным перечислением жалоб и недугов, но не это было самым страшным. Основной проблемой было то, что они застряли посреди жуткого океана, и Кушинг мог с твердой уверенностью сказать: эти воды ничего общего с Атлантикой не имеют.

Он продолжал успокаивать Сольца, заверяя, что туман рассеется и их спасут. Вот только надолго ли Кушинга на это хватит?

— У нас правда нет шансов, да? — спросил Сольц.

— Есть, конечно, — снова солгал Кушинг. — Главное — терпение. Просто нужно потерпеть.

Сольц выглядел удрученным.

— Я уверен, что, когда придет помощь, мы уже будем мертвы. Если она вообще придет.

— Придет. Должна прийти.

— Мне нужна вода, — простонал Сольц. — Похоже, у меня обезвоживание.

— У тебя не обезвоживание, оно не наступает так быстро.

Сольц коснулся своей лысеющей головы:

— Может, у тебя так, а я другой.

— Ты не другой.

— Нет, другой. Всегда был таким. Я более чувствителен к таким вещам, чем остальные. Почти ко всему.

Кушинг вздохнул.

«За какие грехи мне достался этот парень?» — задумался он.

— Сольц, какого черта ты на это вообще подписался? Скажи мне, ради бога, почему парень вроде тебя едет в джунгли Южной Америки строить взлетно-посадочную полосу? Очевидно же, что такая жизнь не для тебя.

— Деньги, конечно, Кушинг. Разве не из-за них мы идем на безумные риски и ставим на кон собственную жизнь? Разве не так?

— Думаю, так.

— К тому же у меня высокие страховые выплаты.

— Ты шутишь? У такого парня, как ты?

— Ага, ужасно высокие. Если б я рассказал насколько, ты бы не поверил.

Кушинг обхватил голову руками, когда Сольц стал в красках рассказывать про увеличенные сухожилия и как у него из колена с помощью игл откачивали жидкость. Казалось, Сольц был счастлив, лишь когда жаловался или обсуждал медицинские процедуры.

— Мне нужна вода, — повторил он, закончив раздражающий монолог. — У меня голова начинает кружиться.

— С тобой все в порядке.

— Ты просто не знаешь.

— Нет, знаю, черт возьми. У тебя не обезвоживание. Еще рано. Вот если бы у тебя потрескались губы, раздулся и почернел язык — значит, началось обезвоживание. Сейчас тебя просто мучит жажда, а это другое.

Сольц облизнул губы:

— Губы уже болят.

Кушинг сдался. Он решил, что, если Сольц хочет думать, будто умирает, кому какое дело? Пусть думает, что хочет. Если будет делать это тихо и без драматизма, у Кушинга не будет к нему претензий. Кроме спасения, Кушинга волновал лишь его шурин, Франклин Фиск, тот самый кретин, который организовал эту «вечеринку» и вынудил Кушинга работать шпионом. Господи! Трудно было поверить, но Кушинг сам на это согласился. Кого волновало, что там замышляет Сакс? Если Сакс выжил, плавает где-то рядом и они наткнутся на него, Кушинг расскажет ему правду и на этом не остановится. Это будет не просто признание. Он расскажет Саксу все, что будет необходимо для низвержения Фиска. Ни у кого нет такого компромата на Фиска, как у Кушинга.

Одна лишь мысль об этом вызывала у него улыбку.

Это будет месть.

— Что это там? — спросил Сольц.

Кушинг повернулся и увидел плавающие в воде скопления желтовато-коричневых водорослей.

— Это саргассы, Сольц. Они не укусят, если будешь держаться подальше.

Он хотел рассказать Сольцу правду: что это просто морские водоросли, которые собираются в островки и являются основой для колоний различных существ, использующих их в качестве пищи, укрытия и места размножения. Хотел рассказать об обитающих в них крошечных креветках, голавлях, саргассовых рыбах-иглах, крабах, морских огурцах и угрях, о том, что в зарослях более крупные рыбы питаются теми, кто поменьше, — обо всем, что читал.

Но было ли это правдой? Водоросли очень походили на те, что он видел на картинках, но они ли это? Кушинг не был уверен. Возможно, человеку, застрявшему в загадочном тумане, в голову начинают лезть странные вещи, о которых он вообще не должен думать. И если все вокруг казалось таким необычным, то с чего он взял, что это саргассы?

«Чистое безумие, — думал Кушинг. — Можешь уверять себя, что странности вызваны атмосферной аномалией, но дерьмо остается дерьмом, как его не приукрашивай».

— Я видел раньше плавучие водоросли, Кушинг, и я не такой дурак, как ты думаешь. Никогда не видел водорослей, которые искрятся.

В чем-то он был прав. Водоросли действительно искрились. Туман отражался на поверхности воды, или, возможно, это было как-то связано с тем, что становилось светлее и можно было разглядеть многие детали, прежде скрытые от глаз. Возможно.

— Знаешь, Кушинг, я ценю твои попытки скрыть от меня правду. Ты хороший человек, раз заботишься о моем душевном состоянии, но не нужно беспокоиться. Я слышал, что говорили матросы, когда мы заплыли в этот туман. — Сольц не сводил с него своих увлажнившихся серых глаз, буквально сверлил его взглядом. — Мы в Треугольнике Дьявола, верно? Так называется место, где пропадают самолеты, корабли и люди. Теперь мы знаем, куда они попадают, да? Светящийся туман засасывает их и выплевывает сюда.

— Не дай воображению разыграться, — неуверенно предупредил Кушинг.

— Я видел передачу про это несколько лет назад. Вихревые воронки — так их называют. Они засасывают тебя и выбрасывают где-нибудь в другом месте. Возможно, сейчас мы находимся за пять тысяч миль от нашего последнего местоположения. И возможно… да, возможно, это место обладает физическими свойствами, которые мы не в состоянии постичь.

У Кушинга не было сил, чтобы спорить, но Сольц завелся, и его было не остановить. Он нес чушь про Бермудский треугольник, о котором узнал из псевдодокументальных фильмов. Еще неделю назад это было бы забавно, но не теперь.

— Я слышал, как один из матросов упоминал Саргассово море. Знаешь, что это? — спросил Сольц.

— Просто большое, очень спокойное море с крупными скоплениями морских водорослей, находящееся в Атлантике. По официальной версии, твой Треугольник Дьявола касается его границ. Старые моряки приправляют свои байки об этом море мистикой. Никакого ветра, и водоросли повсюду. Раньше парусники застревали там, потому что без ветра не могли плыть. Но это не самое худшее. Скопления водорослей были такими густыми, что корабли не могли выбраться. Обрастали ими, а экипажи погибали от жажды. Это море еще называют Кладбищем кораблей.

Сольц нервно оглянулся:

— Похоже, мы там и находимся. Видишь, с чего пошли те истории, Кушинг. Люди попадали в это место, видели эти ужасы, а потом, выбравшись, рассказывали о них.

Именно об этом и думал теперь Кушинг, но слова Сольца, говорившего без тени сомнения, вызывали у него тревогу и уныние. Конечно же, он был прав. Кушинг с легкостью опроверг бы любое другое объяснение. Он боролся с этой мыслью с тех пор, как корабль пошел ко дну, но постепенно начинал смиряться, потому что другого выбора не было.

— Здесь есть такие вещи, — сказал Сольц как-то слишком тихо, — которых нет в других местах. Страшные вещи. Ты знаешь это, и я знаю.

Они слышали странные звуки, раздававшиеся в тумане, и, хотя им не довелось встретиться с обитателями этого места, Кушинг знал, что это был лишь вопрос времени. Сольц, видимо, тоже так считал.

13

На спасательной шлюпке все было по-прежнему.

— Что за дерьмо?

Крайчек посмотрел туда, куда показывал Сакс. В воде плавало огромное скопление желтых листьев и стеблей.

— Плавучий фукус, — сказал он. — Такие встречаются в Атлантике.

— Что-то не похоже на плавучий фукус.

Крайчек улыбнулся:

— Не похоже? А что это, по-твоему?

— Черт его знает.

— Иногда вещи являются не тем, чем кажутся на первый взгляд, — сказал Крайчек, и было непонятно, бредит он или говорит загадками.

Сакс бросил в его сторону неодобрительный взгляд:

— Не врешь? Значит, иногда матросы похожи на мужиков, а на самом деле это сосунки, ищущие мамкину титьку. Да, Крайчек?

Кук вздохнул. Крайчек провоцировал их с того момента, как Сакс с командой поднялись на борт шлюпки. Для него это была своего рода игра. Его мозги размякли, словно тыква через две недели после Хэллоуина, и теперь он вел себя как маленький мальчик, у которого есть страшная тайна и которой он ни с кем не хочет делиться: это было бы не по правилам. Он продолжал нервировать остальных, намекая на мрачные, невидимые и просто жуткие вещи, намекая, но не облекая ужасы в слова.

Кук решил, что Крайчек окончательно сошел с ума. Хапп был выброшен за борт по указанию Сакса, как использованный ночной горшок. Кук понял, что это послужило катализатором: не осталось ничего, что могло бы удержать матроса на грани между осознанностью и безумием, и Крайчек бросился в объятия сумасшествия, как наркоман к игле, зная, какой его ждет исход.

Кук заметил, что скопления водорослей становились все более многочисленными. То, которое рассматривал Сакс, было маленьким островом, добрых шесть футов в обхвате, и оно не очень походило на плавучий фукус или другие водоросли, которые Куку доводилось видеть. Это было скопление мясистых наростов, стеблей и пустул грязно-белого цвета размером с чайные чашки, напоминающих шляпки бледных поганок. И возможно, самое странное: все это было покрыто красной желеобразной субстанцией.

Кто знает, может, она была совершенно безвредной.

— Эй, Фабрини, — сказал Сакс. — Почему бы тебе не прыгнуть туда и не поиграть с этой штукой? Возьми с собой Менхауса. Может, поймаете хорошую рыбку на ужин. В прошлый раз был незабываемый экземпляр.

— Иди к черту!

— А отсосать не хочешь? — спросил Сакс.

Менхаус нервно хохотнул, а Крайчек усмехнулся.

Кук и Менхаус на мгновение встретились взглядами. Они явно думали об одном и том же: у них серьезная проблема. В воздухе повисло напряжение, и в любой момент оно могло обернуться насилием и кровью, словно ядовитый нарыв, готовый прорваться и распространить инфекцию по телу. Возможно, эта подростковая перебранка была лишь прикрытием, но между Саксом и Фабрини явно пробежала черная кошка. Назревал конфликт. Сакс сидел на корме, а Фабрини в носовой части, но рано или поздно Сакс снова откроет рот — и Фабрини не выдержит. Это было видно по его глазам: ненависть разгоралась в ожидании подходящего момента, словно тигр, решающий, когда выпустить когти и вспороть жертве брюхо.

— Точно, — сказал Крайчек. — Почему бы тебе не потрогать эту штуковину, Фабрини, было бы интересно. Думаешь, что-то случится, если ее потрогать?

Фабрини не ответил. Улыбка, тонкая, словно надрез на бумаге, перечеркнула его лицо. По глазам было видно, что он чертовски устал — и от Крайчека тоже. Возможно, он думал, что, как только грохнет Сакса, сделает то же самое и с Крайчеком, нужно только потерпеть.

— Как хочется уже выплыть из этого дерьма, — произнес Менхаус.

— Слышишь, Фабрини? Менхаус хочет, чтобы мы уже выплыли из этого дерьма, — сказал Сакс. — Думаешь, какие у нас шансы?

— Примерно такие же, как твои шансы отрастить себе мозг, — ответил Фабрини.

Сакс громко рассмеялся:

— Молодец, Фабрини, ой молодец. Почему только твой папаша не смыл свою сперму в раковину и не избавил нас от такого счастья?

Удар почти достиг цели: глаза Фабрини потемнели и ненависть закипела, как горячая смола. Кук сразу почувствовал исходящую от него жажду крови, но потом это ощущение угасло. Вернулась улыбка, тонкая, как бритва.

— Продолжай, Сакс, продолжай, — сказал он.

— А я никогда не останавливаюсь. Спроси у своей мамочки.

Фабрини прищурился:

— Как скажешь, болтунец.

Менхаус зашелся смехом, Сакс вскипел от гнева.

Крайчек продолжал скалиться. Ухмылка, казалось, не сходила с его лица и была похожа на нарисованную улыбку клоуна.

— Дети, вы оба как дети малые. Сидите, спорите, обзываете друг друга, а тем временем нас уносит все глубже в ад. Туда-то мы все и плывем, да, прямиком в ад. И знаешь что, Менхаус? Мы не выберемся отсюда. Никогда. — Он захихикал высоким, дрожащим голосом, прозвучавшим так, словно кто-то провел ногтями по школьной доске. — Прямо как… хи-хи… прямо как Алиса в Стране чудес, а? Мы прошли сквозь зеркало, и пути назад нет. Нет!

— Заткнись! — рявкнул Сакс. — Псих чертов.

— Нет-нет, — сказал Фабрини. — Пусть говорит. Пусть выкладывает, что у него на душе, может, сейчас самое время выговориться, сказать правду.

— Мы все перенапряглись, — вставил Кук.

— Заткнись, кретин, — перебил его Сакс. — Давай, Крайчек, выкладывай, а то ты грызешь эту кость с того момента, как мы поднялись на борт. Так что выплевывай. Какое безумное дерьмо ты нам приготовил?

Крайчеку это не понравилось. Он не хотел, чтобы его называли сумасшедшим, как проститутка не хочет, чтобы ее называли шлюхой, потому что правда не только причиняет боль, но и оставляет шрамы.

— Какую это кость я грызу? Да такую же, какую и вы все, только ни у кого из вас не хватает мужества это признать. Вы все напуганы, до смерти напуганы, и сами это знаете. Я вижу это по вашим глазам. Черт, да я чувствую это по вашему запаху: вы уже готовы наложить в штаны! Здоровенные крутые строители боятся, как маленькие старушки в темноте! Мне это нравится. Нравится! Не поверите, как мне это нравится!

— Хватит, Крайчек, успокойся, ради бога, — попросил Кук. — Мы же твои друзья.

Это развеселило Сакса:

— Друзья? Я ему не друг, Кук, как и тебе, и не мамочка. Я не собираюсь нянчиться с этим чертовым сосунком.

— Господи, Сакс, — сказал Фабрини. — Оставь парня в покое.

— Поцелуй меня в задницу, тупой итальяшка. Это касается и остальных нытиков. Господи Иисусе, да среди вас нет ни одного мужика. — Он с отвращением посмотрел на Крайчека. — Давай, Крайчек, выпусти пар. Дай нервишкам передышку. Когда решишься, наконец, перерезать себе вены, я дам тебе нож. Я припас его специально для тебя.

Теперь и Кук почувствовал себя неуютно, будто какой-то сумасшедший пытался разорвать связь между реальностью и здравым смыслом. Он становился одиноким уязвимым параноиком.

Возможно, как и все остальные.

Если здесь и присутствовал когда-либо дух товарищества, то он окончательно выветрился. Основным виновником был, конечно же, Сакс. Он оказался пресловутым гнилым яблоком, семенем раздора, вмещая в себе самые худшие человеческие качества: нетерпимость, эгоизм и дешевую ненависть. Чрезвычайные ситуации обнажают в людях лучшие и худшие качества, и не было никакого сомнения в том, чего в Саксе оказалось больше. Он был подлым, грубым и черствым. Такой перережет другу глотку за корку хлеба.

«Разве не забавно, — подумал Кук, — что подобное дерьмо всегда выживает? Всегда продолжает жить и отравлять жизнь другим?»

Но если вся жестокость Сакса была направлена на то, чтобы Крайчек завял, как цветок на морозе, то бригадир просчитался.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Сакс? У тебя самый большой рот в нашей компании. Выпячиваешь грудь, гнобишь других, корчишь из себя большого босса, крутого парня, а знаешь, что в этом самое смешное? Что убить меня ты боишься больше всего. Ты прячешься за маской мачо, потому что внутри ты маленький напуганный мальчик, если бы здесь тебе не перед кем было выделываться, ты бы уже плакал и сосал большой палец.

Сакс взбесился. Все подумали, что он набросится на Крайчека и живого места на нем не оставит, но этого не случилось. Он замер на месте, испепеляя матроса взглядом.

— Ладно, Крайчек, хватит, — сказал Менхаус. — Вы оба, хватит.

Фабрини выглядел озадаченным:

— Что значит «прошли сквозь зеркало»? Что ты имеешь в виду?

Крайчек, продолжая ухмыляться, ответил:

— Мы уже не в Атлантике, а где-то в другом месте. В нехорошем месте, и вы все это знаете. Прямо как Алиса, попавшая в Зазеркалье, только в этой Стране Чудес все не так уж радужно, верно? Можете называть это Треугольником Дьявола, Саргассовым морем или Кладбищем Пропавших Кораблей — не имеет значения. Туман поглотил нас и исторг здесь… бог его знает где. В другом измерении, на другой планете — я знаю лишь одно: никто из нас не выберется отсюда, мы останемся здесь навсегда.

— Чушь, — фыркнул Менхаус. Он впервые выглядел сердитым. — Это все чертовы моряцкие байки, и я в них ни за что не поверю. А ты, Сакс? Ты же не веришь в это, верно?

Сакс внимательно на него посмотрел:

— Где бы мы ни находились, в какую бы задницу нас ни завел Крайчек и его чертовы матросы, раз уж мы сюда попали, то точно выберемся назад.

Все понимали, что это была элементарная, детская логика, даже Фабрини закивал.

— Верно, — сказал он. — Мы просто должны держаться вместе и выживать, пока не разберемся со всем этим. Вот что мы должны делать.

— Именно, — кивнул Кук.

Крайчек захихикал.

— Выживать? Выживать? — Он посмотрел на них как на сумасшедших, еще более безумных, чем он. Возможно, так оно и было. Матрос продолжал жутко хихикать, стуча желтыми зубами.

— Думаете, то, что там есть, выпустит нас живыми? Мы ведь видели злых, чудовищных, чуждых нам тварей. Там, в тумане, они ждут и слушают нас, эти порождения кошмаров, и это так же верно, как и то, что мы в аду. Зубастые твари с пустым брюхом, желтыми глазами и…

Менхаус, мягкий, кроткий, добродушный балагур, который и мухи не мог обидеть, прервал Крайчека, влепив ему пощечину. Он сделал это почти непроизвольно: его рука взметнулась и шлепнула Крайчека по лицу. Сложно было сказать, кто был шокирован больше: Крайчек или сам Менхаус.

— Молодец, — похвалил Сакс.

Крайчек выглядел так, будто вот-вот бросится в драку, но Кук его удержал. Он не мог доставить Саксу удовольствие, позволив людям накинуться друг на друга подобно зверям.

— Ладно, — сказал Фабрини. — Мы знаем, что здесь творится какое-то безумное дерьмо, но…

— Но что?! — воскликнул Крайчек, взбесившись. — Ты не понимаешь? Вы все не понимаете? Сказочная Страна Чудес, в которой мы находимся, — что-то вроде свалки. Здесь оказываются создания, слишком жуткие, чтобы существовать в своих мирах. Возможно, существа, на которых Господь не хочет смотреть или которых он стыдится. Вот где они оказываются — в этой проклятой выгребной яме. Они живут здесь, спариваются и размножаются, в этом очаге скверны! — Он снова захихикал, но теперь никто не осмелился его остановить. Выпученные глаза матроса налились кровью, губы дрожали, мышцы горла подергивались.

— Да, это нехорошее место. Обиталище ползучих, визжащих существ! Нерожденных, чуждых человеку, безглазых, бездушных тварей! Крадущихся, скользящих, ползучих кошмаров. И они вокруг нас, разве вы не чувствуйте их в тумане? Нет?! Разве не чувствуйте их голод?!

— Так, хватит, — наконец сказал Фабрини. — Господи, хватит…

Но Крайчека было не остановить. Они сами толкали его к краю пропасти и получили то, что хотели, открыли бочку с безумием, и теперь матрос вытряхивал на них ее содержимое, заливал безумными фантазиями, которые стали для него пугающей, полной кошмаров реальностью.

— Эти твари… О боже, я чувствую их голод. Они придут за нами, даже не сомневайтесь. Сегодня ночью они заберут одного из нас! Они будут забирать нас по одному каждую ночь, и если кто-то из вас останется последним — да поможет ему Господь, потому что лучше перерезать себе горло, чем столкнуться с этими чудовищами в абсолютном одиночестве.

Все понимали, что Крайчек сошел с ума, но эффект от его слов последовал незамедлительно. Мужчины почувствовали или представили ужасы, о которых он говорил, словно воочию увидели их перед собой, услышали звуки их движения в тумане. Россказни Крайчека эхом отдавались в сознании.

— Думаете, я чокнутый, да? Думаете, у меня крыша поехала? — наседал он, дрожа всем телом и бросая на них быстрые, полные безумия взгляды. — Ну да. Почему нет? Почему я не должен быть чокнутым? Через день или два вы будете такими же, как я! О да, да, да!

Сакс ударил кулаком по сиденью, и все подпрыгнули.

— Ну все, — рявкнул он и вытащил нож, который забрал у Хаппа, — складной, с семидюймовым лезвием. Все увидели сталь и то, что сверкнуло в глазах Сакса.

— Если кто-нибудь из вас не заткнет этого гребаного психа, ей-богу, я отрежу ему язык!

Но Крайчек не чувствовал опасности. Он рассмеялся, а потом слезы градом полились у него из глаз. Всхлип перерос в жуткий, отрывистый хохот.

— Думаешь, я сумасшедший, Сакс? Конечно, конечно, конечно. Хе, хе, хе, я сумасшедший! К черту! Но я скажу вам, люди, одну вещь, и скажу только один раз: вы все в опасности. И это не просто дикая природа. Это не просто твари в воде, потому что этот мир, эта зона, измерение или что там еще… он не отличается от мира, из которого мы пришли. Потому что, как и в нашем мире, в этом… да, в этом тоже есть свой дьявол.

Даже Сакс, который готов был броситься с ножом на Крайчека, замер. Кук знал, что никто из них не смог бы остановить его, но слова Крайчека сделали это. Они всех заставили замереть, наполнили холодной дрожью, и мужчины стали всматриваться в клубящийся туман, гадая, не наблюдает ли кто-нибудь за ними.

Менхаус тяжело дышал.

— Я просто хочу выбраться отсюда, — сказал он. — Я просто хочу вернуться домой. Это все, чего я хочу.

— Спроси Кука, — произнес Крайчек мертвым, лишенным эмоций голосом. — Давай, спроси его, почему он боится слушать радио, почему боится передавать по нему сигнал. Спроси же.

Теперь все смотрели на Кука, но тот лишь покачал головой:

— Не знаю, о чем он.

По их глазам он понял, что ему не верят.

— Расскажи им, Кук, — наседал Крайчек. — Расскажи, почему тебе не нравится статический шум радио. Расскажи, как ты почувствовал, что там что-то есть и оно слушает. Давай, расскажи.

— Заткнись! — рявкнул Кук.

— У Кука не хватает смелости сказать, что он думает, что он чувствует. — Внезапно ставшая спокойной и рассудительной речь Крайчека пугала сильнее предшествующей истерики.

— Потому что он, как и я, знает, что оно там. Оно жужжит, как… как насекомое. А может, это и есть насекомое. Но оно там, поверьте. Холодное и жестокое, там, в тумане, слушающее и следящее за нами. Оно хочет сожрать наши души, поглотить разум… — Он поднес палец к губам. — Шшш, просто послушайте. Вы сможете услышать его, ощутить, как оно слушает, ждет, почувствовать, что оно думает о нас там, в тумане. — Он потер виски. — Оно здесь, в каждом из нас, выедает изнутри страхом.

И все действительно начали слушать туман и различать звуки, далекие и не очень, намеки на движение, шорохи и как фон всего этого — постоянное низкое гудение, как от генератора в режиме ожидания.

Долгое время никто не решался произнести хоть слово. Их одолевали тяжелые мысли об ужасах, скрывающихся в тумане, о том, какими ничтожными могут быть люди по сравнению с тем колоссальным космическим злом, которое придет поглотить их души.

14

Было два типа существ: те, что обитали в тумане, и те, что жили исключительно в сознании людей. Сложно сказать, какие из них были опаснее. Первых можно было увидеть, и они могли убить. Вторые оставались невидимыми и медленно пожирали разум, подавляли дух и разрушали психику. Но если верить Крайчеку, существовал и третий тип, самый страшный: те, кого нельзя было увидеть, но кто видел, чувствовал тебя. Для них, если Крайчек был прав, плоть и кровь представляли незначительный интерес. Они жаждали заполнить разум жертвы разъедающей чумой и пожрать душу еще сырой и трепещущей.

Джордж Райан был в другой шлюпке, но ему и не нужны были откровения Крайчека. Он чувствовал чужое присутствие уже не раз, слышал по радио: что-то пряталось в статическом шуме, словно рой ос в дупле расколотого молнией дуба. Это нечто использовало шум помех как прикрытие или само являлось шумом, а может, и то и другое одновременно.

Проще всего было назвать себя параноиком, которому мерещатся в тумане голодные до людских душ страшилы. В таких условиях могло померещиться всякое. Так работает человеческий разум: если он не находит ответы, то сам их придумывает, чтобы не перегореть, заполняет пустоты, пытаясь ответить на неразрешимые вопросы. Может быть, в тумане не обитал никакой бестелесный разум, злобный, дергающий за ниточки кукловод, и это была лишь природа, дикая, хищная и чуждая человеку.

«Такое вполне возможно», — решил Джордж. Но это противоречило человеческой логике, согласно которой за всем всегда кто-то стоит: если не Бог, то дьявол или что-то мерзкое и безымянное, находящееся выше нас на эволюционной лестнице, а потому способное сравняться с богом.

Людям необходимы высшие силы. Может быть, это происходит потому, что общество основано на социальной иерархии, и оно было таким всегда. Все должно быть разделено на классы и уровни, вроде пищевой цепочки, и в каждой пищевой цепочке есть хищник высшего порядка: заправила, босс, шеф.

В жуткой туманной пустоте тоже должен быть такой. Это определенно не человек, поэтому должно быть что-то еще. Сама мысль о том, что это место находится под хаотическим управлением матушки Природы, была неприемлема.

На каждом корабле есть капитан, и здесь тоже должен быть такой.

Разве нет?

Нет?!

Джордж думал об этом, пытаясь искоренить суеверный страх с помощью современного оружия: разума и логики. Для объяснения теоретического «дьявола из тумана» он придумал неплохую теорию. Ему пришлось, у него не было выбора. Если не воздвигнешь стену между собой и необъяснимым, начнутся проблемы, особенно в подобном месте. Он понял это после того, как вслушался в жуткий белый шум. Звук так сильно на него подействовал, что Джордж ушел в себя, забился в подвал собственного «я» и затих, как мышь, спасающаяся от совы в затянутом туманом поле смерти. Он ждал, испуганный и беспомощный, вдыхая запах резины, во мраке собственной души. Но паранойя преследовала его даже там, притаившегося в темноте: от нее нельзя было спрятаться. Она, словно зверь, слышала его дыхание, ощущала запах пота, чувствовала горячую кровь, пульсирующую в венах, и электрические импульсы, посылаемые мозгом, и питалась его страхом, становясь все сильнее.

А потом Джорджу удалось на время ее заглушить, выбраться из подвала, набрать полные легкие влажного, затхлого воздуха и постараться притвориться, что все в порядке. Так было проще. Неведение — залог душевного спокойствия, а самоотречение — душевной чистоты. Единственная альтернатива в его случае — психический распад, бешеная, всепожирающая паранойя, которая могла выжечь его разум дотла.

Джорджу не нужно было находиться в одной спасательной шлюпке с безумным Крайчеком: он и сам уже давно утратил душевное равновесие.

«Боже, — подумал он, — а что будет через два или три дня? А через неделю? Через месяц?»

Он не позволит этому зайти так далеко.

— Забавно, — сказал Джордж Гослингу, — как все выглядит в сравнении.

Гослинг улыбнулся:

— Да уж.

— Ты ковыляешь по жизни и воспринимаешь все как должное. Тебя беспокоит ипотека, счета, деньги, ты мечтаешь о вещах, которые хочешь купить, об образе жизни, который хочешь иметь. Даже в голову не придет сказать: «Эй, а у меня не так уж все плохо: есть крыша над головой, я сыт и могу кое-что себе позволить. Жизнь вполне хороша». Не ценишь это, пока все не летит в тартарары. Я бы все отдал за пустой воскресный день в кресле, с бутылочкой холодного пива в руке. Лиза всегда готовит большой обед по воскресеньям: ростбиф или жареную курицу с гарниром. Знаешь, что я отдал бы сейчас за это?

— Все что угодно, думаю.

Джордж глотнул воды из бутылочной крышки, которую протянул ему Гослинг. Они перешли на режим жесткой экономии.

— А ты? Ты ценишь, что имеешь, или тебя волнует то, чего у тебя нет?

— Мне хотелось бы думать, что я ценю то, что имею.

— Но?..

— Недостаточно.

— Ты женат?

— Пытался один раз. Не получилось. Слишком часто был в разъездах.

— Дети?

— Нет. Не было времени.

«Что это за жизнь, если ты постоянно на ходу? — подумал Джордж. — Нигде не можешь как следует обжиться, пустить корни, зато в море у тебя много времени, чтобы все обдумать. Звучит уныло.»

— Если нас спасут, — сказал Джордж, — я хочу, чтобы ты пришел к нам на ужин. Я серьезно. Это пойдет тебе на пользу.

— Может быть, приду.

Гослинг смотрел наружу.

— Что там такого интересного?

— Посмотри сам.

Джордж расположился рядом и вгляделся в туманную мглу. Стало гораздо светлее, видимость увеличилась футов до двухсот, и в том месте, где туман и вода смешались, Джордж увидел у самой поверхности сотни светящихся организмов, двигающихся в их направлении. Ромбовидные, в несколько футов длиной, они быстро приближались. Их становилось все больше и больше.

— Что за чертовщина? — спросил Джордж.

Гослинг пожал плечами:

— Не знаю. Похоже на стаю светящихся рыб.

Время обсуждений прошло: стая была очень близко. Рыбы двигались всего в паре дюймов от поверхности воды, оставляя за собой вздымающуюся, кипящую волну.

Гослинг застегнул молнию входа.

С широко распахнутыми от ужаса глазами, они ждали первого удара.

15

Кук не сводил с Сакса глаз.

Крайчек сошел с ума, от Фабрини следовало ждать неприятностей, как и от слабохарактерного Менхауса, но Сакс — это совсем другое дело. Кук понимал, что, в отличие от его отца, у которого время от времени случались хорошие дни и находились добрые слова, Сакс не пытался даже притворяться добряком. Он был тираном до мозга костей, а им необходимо было держаться вместе, чтобы выжить. Жуткое море было их общим врагом.

Кук не был экспертом по выживанию, но даже он понимал это, и величайшей угрозой их единству был Сакс, а не то, что скрывалось в тумане, не гипотетический дьявол Крайчека. Сакс, эгоистичный ублюдок, строящий из себя мачо, мог погубить выживших гораздо быстрее. Такой скормит акулам собственную мать, если это поможет ему выиграть еще немного времени.

Если остальные объединятся, чтобы покончить с ним, Кук с радостью к ним присоединится, но в ближайшее время это вряд ли произойдет, разве что в будущем, если им улыбнется удача.

Кук был готов потерпеть. Он знал, что дни Сакса сочтены.

16

— Я хочу пить, — продолжал ныть Сольц. — Мне нужна вода.

— С тобой все в порядке, постарайся думать о чем-нибудь другом, — сказал Кушинг, внимательно всматриваясь в туман ярко-голубыми глазами и пытаясь уловить хотя бы маленький лучик надежды, потому что дела их были крайне плохи.

Кушинг не считал себя пессимистом, но всему есть предел. Они плыли одни на проклятой крышке люка по странному, бесконечному морю. Каковы были шансы на спасение? Смерть могла настигнуть с любой стороны. Если их не съест морская фауна — он слышал достаточно звуков, чтобы быть уверенным, что вокруг рыщет множество крайне неприятных тварей, — то что их тогда ждет? Обезвоживание? Истощение?

Перспективы были совсем не радужные.

Кушинг не мог вспомнить, когда спал в последний раз, он знал, лишь что это было в каюте, на корабле. Всякий раз, когда его веки тяжелели и глаза закрывались, он резко просыпался с жуткой уверенностью, что что-то приближается из тумана, тянется к нему. Впрочем, ощущение не исчезало, даже когда он бодрствовал.

«Чувствует ли Сольц то же самое?» — гадал он, но не решался спросить: у ипохондрика и без того было достаточно тревог.

— За нами никто не приплывет, — вздохнул Сольц. — Сюда, в Саргассово море.

— Я же сказал тебе: это миф. Я просто подшучивал над тобой.

— Думаю, мы оба все прекрасно понимаем.

Кушинг пожал плечами и решил, что с него хватит предосторожностей, он больше не будет взывать к разуму этого человека, даже если тот будет пороть полную чушь. Пусть Сольц верит, что они потерялись в ином измерении, провалились в Треугольник Дьявола.

Почему нет? Может, так оно и есть.

— Что это там? — вдруг взволнованно воскликнул Сольц. — Смотри! Что это? Акула? Или кит?

Кушинг посмотрел, но ничего не увидел.

— Где?

— Там! — Сольц указал пальцем на воду.

Кушинг увидел проплывающую под ними гигантскую тень. Дрожа и раскрыв от ужаса рот, Сольц переместился к центру крышки люка. Кушинг подполз к самому краю, пытаясь разглядеть существо. Это была огромная рыба, футов сорок в длину. Когда буро-зеленое тело, испещренное белыми пятнами и темными поперечными полосами, проплывало мимо, Кушинг заметил, что голова заканчивалась заостренным хоботом, светящимся, как рождественская елка. Существо, казалось, вращалось в воде, как штопор.

Странная рыба уплыла и больше не возвращалась.

— Думаю, это какая-то разновидность китов, — сказал Кушинг, не до конца понимая, что он должен испытывать, думая о существе такого размера: облегчение или беспокойство. — По-моему, безобидная.

— Думаешь? Мне он не показался безобидным.

— Он уплыл, не беспокойся.

Сольц продолжал вглядываться в воду сквозь толстые стекла очков.

— Ты так много знаешь о природе, о море и его обитателях. Откуда бухгалтеру знать подобные вещи?

— Я несостоявшийся натуралист, — признался Кушинг. — Читаю книги на разные темы, в том числе про подводную жизнь.

— А у меня из-за глаз с чтением одни проблемы. Голова начинает болеть. Я рассказывал о своих головных болях?

Кушинг понял, что теперь узнает о них все.

17

— Держись, — сказал Гослинг зловеще. Джордж промолчал.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. Джордж, напряженный до предела, вцепился себе в колени так сильно, что пальцы побелели. Сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло, и ему с трудом удалось прохрипеть:

— Мне страшно. Господи, как мне страшно.

— Сохраняй спокойствие.

Ожидание было хуже всего. Джордж много думал о Лизе, о сыне Джейкобе и славных воскресных деньках. Больше всего его ужасала мысль о том, что он уже никогда не увидит семью и не доживет до еще одного прекрасного воскресного дня.

«Просто сохраняй спокойствие, как говорит Гослинг, — крутилась у него в голове мысль. — Вот что ты должен делать. Сохранять спокойствие.»

Чушь собачья.

— Почти, — раздался голос Гослинга.

Но откуда он знает, если вход закрыт? Возможно, он просто чувствует это, как и Джордж, — давление, медленно нарастающее в море. Джордж был уверен, что сквозь прорезиненный пол он ощущает движение, словно под ними проносится поезд.

Сохранять спокойствие было просто невозможно, даже Гослинг выглядел встревоженным. Он побледнел, несмотря на загар, его взгляд метался из стороны в сторону. Старший помощник изо всех сил вцепился в обшивку.

Существа проплыли под ними на такой скорости, что плот подбросило вверх на несколько дюймов. Море бурлило.

— Они под нами, — сказал Гослинг.

Десятки, если не сотни светящихся рыб плыли у самой поверхности, то и дело задевая плот. Исходящий от них свет — пульсирующий бледно-зеленый — будто рентгеном просветил днище плота: стали видны очертания воздушных камер, швов и стежков.

Ни у Джорджа, ни у Гослинга не было возможности адекватно оценить удивительный феномен, потому что плот подбрасывало, как на американских горках. Море бурлило, удары следовали один за другим. Джордж изо всех сил стиснул зубы, ожидая, что камеры вот-вот лопнут и они с Гослингом пойдут ко дну.

Но ничего не случилось: плот разрабатывали с учетом бурных штормов, поэтому у него было несколько воздушных камер — никакая тряска не смогла бы его потопить.

Гослинг не раз объяснял это Джорджу, но у того все вылетело из головы, пока от дикой качки его бросало из стороны в сторону и перед глазами у него маячило странное свечение и старший помощник, на которого он то и дело натыкался.

Удары прекратились, и сияние исчезло, как будто кто-то погасил лампу.

Пару минут спустя Гослинг подошел к входу и расстегнул молнию. Снаружи снова не было ничего, кроме моря и тумана, двигающихся в унисон.

— Они уплыли, — сказал он. — А мы еще здесь.

18

— Я хочу есть, — сказал Сакс после долгого молчания. — Что, парни, скажете, если мы прирежем Фабрини и перекусим?

Менхаус издал низкий, сухой смешок, Кук промолчал, а Крайчек просто смотрел прямо перед собой. Фабрини сжимал и разжимал кулаки.

— Имею в виду, что рано или поздно нам придется кого-нибудь съесть, — не унимался Сакс, — и я выбираю Фабрини. Скажем прямо, он самый ненужный.

— Нет, ты ошибаешься, Сакс, — сказал Фабрини. — Я слишком тощий. Нам нужна жирная задница, как у тебя, например. Ты здоровенное, толстое трепло. Будет у нас жирный баклан, приготовленный в собственном соку.

Сакс фыркнул:

— Ты слышал, Менхаус? Он хочет моего сочку. Только и думает о моем члене.

Кук, казалось, не замечал остальных. Он то смотрел на туман, то следил за Крайчеком, но в основном наблюдал за Саксом. Тирада матроса о ждущем в тумане дьяволе не прошла для него даром. Казалось, он нутром ощущал чужое присутствие, но все же эта проблема была из разряда фантомных. Существовала гораздо более явная и актуальная опасность — Сакс.

— Мне есть не хочется, — проворчал Менхаус. — Я б не отказался от холодного пива.

— Заткнись, — сказал Фабрини.

— Только душу бередить, — заметил Кук. — Нужно быть реалистами.

Сакс в удивлении вскинул руки:

— Черт, да ты ли это, Кук? Какая муха тебя укусила? Тише, парни, пусть говорит.

Кук прищурил глаза:

— Я только сказал, что нужно быть реалистами. Нет смысла говорить о пиве. Нам придется довольствоваться аварийным пайком, пока… пока не появиться что-то другое.

— Смотрите-ка, — издевался Сакс, — мистер Реализм заговорил.

— О, да заткнись уже, — сказал Фабрини.

— Почему бы тебе не пойти и не трахнуть свою мамочку, Фабрини? — прорычал Сакс.

Фабрини поднялся на ноги — лодка качнулась.

— Я сыт тобой по горло, Сакс. Ты нарываешься.

Сакс невесело ухмыльнулся и медленно встал: он давно этого ждал. С тех пор, как корабль пошел ко дну, он неустанно провоцировал Фабрини и теперь, конечно, с удовольствием осознал, что долгожданный момент настал. Сакс любил манипулировать, жать на кнопки, чтобы люди вели себя так, как ему было нужно. Случай с Фабрини не был исключением: горячими головами проще всего управлять.

— Прекратите, — сказал Кук. — Нельзя драться в лодке.

Он перебирал в уме причины. Потому что это неправильно? Потому что это по-детски? Потому что они могут опрокинуть лодку? Но настоящая причина заключалась в чем-то более значительном и важном: они не могли драться, потому что были людьми, а это чего-то да стоило. В том мире люди были редкостью, и если там действительно верховодил дьявол, зловещий кукловод, им стоило держаться вместе.

Возможно, это звучало немного идеалистично и пафосно, но Кук понимал, что это важно. Им нельзя становиться марионетками, игрушками в руках злобного, безжалостного существа. Распри и склоки лишь ослабят их, а его сделают сильнее.

— Пожалуйста, — взмолился он, — прекратите. Разве вы не видите, что делаете?

Сакс и Фабрини проигнорировали его. Колкости становились все менее смешными.

— Вы должны послушать Кука, — сказал Крайчек. — Может, некоторые из вас не знают, но Кук… О да, он знает, что там такое, что нас ждет. «Разделяй и властвуй» — вот что оно делает. Питается страхом, отчаянием и тревогой, агрессией и злостью, и вы его кормите. Да, именно вы. Наполняете его чрево скверной, делаете его сильным.

Крайчек разразился очередной безумной проповедью о мифическом существе, наблюдающем, ждущем, слушающем и радующемся их стычкам, назвал Сакса и Фабрини идиотами и объяснил это тем, что на самом деле они не хотят драться и ими манипулирует тварь из тумана: это она посеяла в их умах семена раздора. Крайчек сказал, что они должны сопротивляться, гнать тварь прочь из своего сознания. Разве они не понимают? Разве не видят?

Кук знал, что Крайчек обезумел, но это не означало, что он говорил неправильные вещи: Кук сам мыслил в том же направлении. Что, если ими манипулируют, склоняют к конфликту? Конечно, они оба идиоты, раз дошли до этого, утонули в собственном тестостероне, но что, если Крайчек прав?

«В этом есть смысл, — подумал Кук. — Эта тварь, или дьявол, выбирает тех, кто слаб духом, на кого легче всего повлиять. Может, физически Сакс и Фабрини сильны, но духовно, как все подобные люди, слабы и недалеки. Они видят мир черно-белым, а такие умы проще всего использовать. Так людей заставляют воевать друг против друга — указывая, кто друг, а кто враг. Тварь знает это, чувствует психологически слабые звенья, управляет мыслями».

— Вы оба, прекратите, — Кук предпринял очередную попытку остановить драку.

Фабрини и Сакс, не обращая на него внимания, медленно приближались друг к другу.

Менхаус открыл было рот, чтобы сказать что-то, но передумал. Он проскользнул мимо Фабрини в нос шлюпки и сел рядом с Куком.

— Это безумие, — сказал Кук. — Вроде взрослые мужики, а ведут себя как малые дети! Мы находимся между жизнью и смертью, а…

— Пусть выпустят пар, — перебил Менхаус, явно наслаждаясь ситуацией. Он словно был в предвкушении боксерского поединка или футбольного матча. Сакс и Фабрини были для него своеобразной отдушиной: через их склоку он избавлялся от собственного напряжения и тревоги.

Когда расстояние между ними сократилось до пары футов, Сакс перестал ухмыляться.

— Ладно, мелкий говнюк, покажи, на что ты способен.

Едва эти слова слетели с его губ, Фабрини бросился в атаку. Он ударил наотмашь, и Сакс с легкостью уклонился, а потом подскочил и нанес Фабрини два жестких, коротких удара в лицо. Но Фабрини не унимался. Несмотря на хлещущую из носа кровь, он ринулся, спотыкаясь, вперед и вцепился в Сакса. Они повалились на корму, бешено раскачивая лодку. Сакс отразил два удара, но третий и четвертый пришлись ему в лицо. Фабрини махал кулаками как одержимый, и некоторые из его ударов, которые достигли намеченной цели, имели сокрушительный эффект. Саксу досталось по полной. Вдруг он изловчился и что было силы двинул Фабрини ногой в пах. Фабрини вскрикнул и, взмахнув руками, рухнул за борт.

Кук и Менхаус бросились на помощь. Сакс вытер кровь с лица.

— Бросьте этого ублюдка! — проревел он, но Кук и Менхаус уже втягивали того в шлюпку.

— Его кровь попала в воду, — лихорадочно тараторил Кук. — Его кровь… попала в воду.

Смысл его слов, видимо, не доходил до Сакса.

— Да, я ему еще не всю выпустил, — сказал он, надвигаясь на них. В руке у него был нож, тот самый, который он вытащил из сапога Хаппа. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он взмахнул им и отсек Фабрини кусочек левого уха.

Кто-то — Кук или Менхаус — закричал.

Фабрини, казалось, не понимал, что происходит. Его лицо на мгновение исказила ярость, которая сменилась недоумением и, наконец, болью. Он поднес руку к уху — между растопыренными пальцами ручьем полилась кровь, — увидел нож, почувствовал теплую, стекающую по шее влагу и закричал, ползком передвигаясь к носу шлюпки.

Менхаус споткнулся об одно из сидений, пытаясь увернуться от сверкающего серебром лезвия.

— Вот дерьмо! — задыхаясь, воскликнул он. — О боже!

Вероятно, даже для Менхауса это было слишком, но Кук не дрогнул: в его глазах блестела сталь.

— Отдай нож, Сакс, — сказал он тихим, жестким голосом. — Отдай мне этот гребаный нож.

Сакс фыркнул — из разбитой губы на подбородок стекала кровь.

— Хочешь нож, урод? Хочешь этот гребаный нож?

Кук понимал, что находится в опасном положении. Он видел в глазах у Сакса животную ярость, огонь и ржавый металл. Никогда прежде он не встречал человека, настолько близкого к буйному помешательству. Кроме своего отца.

Сакс взмахнул ножом, оттесняя его назад.

— Веди себя хорошо, ублюдок, веди себя очень хорошо, — задыхаясь, рычал он. — Вали к своим дружками, или, клянусь богом, я выпущу тебе кишки.

Кук медленно пятился назад, успокаивающе выставив перед собой руки.

— Конечно, конечно, Сакс. Мы не хотим неприятностей. Просто успокойся и не горячись.

— О, я буду спокоен, говнюк, не волнуйся. — Сакс продолжал скалиться, и его лицо напоминало голый череп, иссушенный солнцем пустыни. — Пока будешь делать, что я скажу. Иначе, хе-хе, там есть твари… голодные твари. Понимаешь, о чем я?

В носовой части шлюпки Кук нашел Фабрини, который плескал воду на ухо. Смешанная с кровью вода стекала по его шее прямо в море.

— Ты кретин! — воскликнул Кук. — Перестань!

— Что?

— Смывать кровь.

— Почему?

— Кровь, — Кук на мгновение затаил дыхание, — акулы чуют ее в воде.

Он мог не продолжать. Никто не беспокоился об акулах всерьез, но должны были быть и другие твари, гораздо хуже. Голодные твари, как сказал Сакс.

— Думаю, ты прав, — Менхаус облизнул пересохшие губы.

Кук решил сменить тему:

— К тому же эта вода кажется мне не особенно чистой. Ты можешь подхватить инфекцию.

Он вытащил аптечку и перевязал Фабрини ухо, обработав его антисептиком. Фабрини скулил, но в меру, и Кук понял, что еще не все потеряно. Тот факт, что Фабрини не схватил, например, весло и не кинулся на Сакса, доказывал, что он еще не утратил человеческой сути.

Сакс же, напротив, зашел слишком далеко.

19

— Там, — указал Джордж. — Разве не видишь? Вон там.

Гослинг присел рядом у входа и тоже увидел что-то ярко-оранжевое, запутавшееся в водорослях и похожее на пенопласт. Ему показалось, что это радиомаяк, оторвавшийся от корабля или шлюпки.

— Что думаешь? — спросил Джордж.

Гослинг решил, что стоит проверить.

— Помоги полог отстегнуть.

Они принялись снимать полог, пристегнутый к накачанным воздухом сводам плота.

«Возможно, это рискованно, — подумал Гослинг, — но как же приятно снова глотнуть воздуха, даже если он пропитан запахом болотной гнили.»

Гослинг передал Джорджу весла, и они стали грести, ощущая тягу плавучего якоря. Скопления водорослей попадались все чаще, и ни одно из них не ускользнуло от внимания Гослинга. Раньше встречались маленькие дрейфующие заросли и редкие островки, но теперь островов стало гораздо больше, и их приходилось раздвигать.

Когда до цели оставалось футов шесть, Гослинг понял, что не ошибся.

— Просто радиомаяк, — сказал он. — У нас уже два таких.

— К черту. Давай просто грести. Это лучше, чем ничего не делать.

Гослинг согласился. К тому же, возможно, обилие водорослей указывало на близость суши. Они поплыли дальше, разглядывая водоросли, поднимающиеся над водой щупальца пара и тяжелый, мерцающий туман. Приятно было поработать мускулами.

Внезапно Джордж воскликнул:

— Что за черт?!

Он выдернул свое весло из воды, осмотрел его конец и стал грести снова. Гослинг решил, что Джордж зацепился за водоросли, и не придал этому значения, но тут что-то крепко схватило его весло.

— Я за что-то зацепился, — сказал он, изо всех сил пытаясь освободить весло. Ему удалось вытащить его из темной жижи на несколько дюймов, но оно снова нырнуло вниз. Это определенно были не водоросли.

В днище плота что-то ударило, затем удар повторился. От царапающего звука у Гослинга зашевелились волосы на затылке: он слышал его раньше. Затем снова последовал удар, такой сильный, что плот накренился влево.

— Боже! — воскликнул Джордж.

К тому моменту они уже вытащили весла из воды: больше их ничто не удерживало. Мужчины молча сидели и смотрели на море, зная, что что-то должно случиться, и то и дело обмениваясь взглядами.

Слева от них, со стороны Джорджа, по воде пошла рябь, затем то же самое произошло справа. Джордж ахнул, и в следующий момент его окатило водой, словно на пляже.

Гослинг мельком увидел нечто крупное, темное и блестящее, как промасленная резина.

— Что за черт?! — воскликнул Джордж, перемещаясь к центру плота. Он чувствовал, что встреча с существом не сулит ничего хорошего.

Гослинг думал об оружии, о чем-то более серьезном, чем мокрое весло, когда на плот обрушилась очередная порция брызг. Джордж вскрикнул, и что-то гигантское и змеевидное взвилось из воды. Оно было толстым, как бревно, бурым и кожистым, с огромной безглазой головой, покрытой чем-то вроде костяных пластин.

Джордж пригнулся, когда тварь метнулась в его сторону, словно питон, ловящий крысу. В ее пасть легко бы вошла человеческая голова.

Гослинг несколько раз ударил чудовище веслом. Тварь отпрянула, скользнула под воду, а затем снова поднялась на поверхность. Она бросилась в сторону, но промахнулась, потому что была слепа, как глубоководные хищники, созданные бороздить в поисках жертвы черные морские глубины. Тварь походила на гигантскую мурену, ее невероятно длинное бескостное туловище в воде скручивалось кольцами и извивалось, как штопор. Гослинг прикинул, что в длину она футов пятнадцать — двадцать. У нее были плавники, как у угря, а у головы виднелись ярко-желтые жаберные щели. Тварь вслепую билась о плот, и всякий раз, когда она раскрывала пасть, Гослинга обдавало горячим, соленым дыханием.

Джордж уклонялся от атак твари, исступленно размахивая веслом.

— Отвали от меня на хрен! — кричал он.

Не угрожай тварь их сожрать, ситуация была бы даже забавной. Наверное, в вязком море угорь вел себя как ловкий, злобный хищник, но на поверхности действовал крайне неуклюже и, казалось, был совершенно не в состоянии удерживать равновесие. Он несколько раз ударил головой по плоту и затем скатился в бурлящую воду, показав бледное, пятнистое брюхо. Плавники раскрылись, как птичьи крылья, но не смогли удержать его в воздухе.

Устав от игр и начав задыхаться, если судить по раскрывшимся, трепещущим жабрам, тварь разинула пасть и, вцепившись в борт плота, начала его трясти.

Гослинг обрушивал ей на голову весло, пока она не ослабила хватку. Он с радостью отметил, что резина не была проколота.

Тварь скользнула обратно, но только чтобы набрать воздуха из грязной жижи. Она не уплывала. Они слышали, как чудовище бьется под плотом и скрипит о резину.

Гослинг вытащил ракетницу из ящика со спасательным оборудованием. Этот зверь, червь — чем бы он ни был, — напомнил ему большеротов, которых рыбаки иногда вытаскивают из сетей: такое же змеиное туловище и большая голова, характерные для глубоководных тварей. А еще существо смахивало на монстра из дешевого фильма ужасов.

Джордж стоял на корме. Насквозь промокший, он тяжело дышал и высматривал тварь с поднятым над головой веслом.

— Давай же, уродина! — воскликнул Гослинг дрожащим от возбуждения голосом.

Тварь стремительно вынырнула из воды, широко разинув пасть, но Гослинг не растерялся: он вскинул ракетницу и выстрелил чудовищу прямо в пасть. На миг все озарила яркая вспышка, брызнули красные искры. Тварь бешено затрясла дымящейся головой, источая запах горелого мяса, и с шипением метнулась в воду.

Прошло минут пять, но она так и не вернулась.

Переведя дух, Джордж сказал:

— Давай вернем на место полог.

— Давай, — согласился Гослинг.

20

Сакс не спускал глаз со своих «друзей», следил за ними, как птица-наседка следит за выползающей из кустов змеей. Он прекрасно знал, о чем они думают, что замышляют: одолеть его, прикончить и пустить на корм голодным тварям за бортом. Хотя, может, не все, потому что Менхаус слишком труслив, а у Крайчека снесло крышу. В ком точно можно не сомневаться, так это в Фабрини и Куке. С ними будут проблемы. Они попытаются заполучить нож, но скорее преисподняя замерзнет, чем он его им отдаст.

— Интересно, что там такое? — с наигранным весельем спросил Сакс. — Какие-то твари, сдается мне мерзкие, как и сказал Крайчек. Зубастые твари, которые чуют кровь в воде, вроде той, что, как мы слышали, сожрала парней в другой лодке. Помните? Те звуки: чавканье и хруст. Помнишь, Менхаус? Ужасные звуки. Чавканье и хруст костей.

— Ладно, Сакс, — нахмурился Кук. — Хватит.

— Нет, не хватит. Знаешь, мне просто интересно, кого сожрут первым.

— Может, тебя, — предположил Фабрини.

— Еще чего!

— Эй, Сакс, — сказал Менхаус, — почему бы тебе не прекратить это дерьмо? Просто прекратить. Что скажешь?

— Извини. Думаю, не получится. Как только я брошу нож, твои дружки тут же меня прикончат. Возьмут его и порежут меня на наживку. Ты же этого хочешь, Кук? Скормить старого Сакса монстрам из тумана. Тебе бы это понравилось, верно?

— Послушай, — Кук вздохнул. — Я не хочу причинять никому вред. Мы нужны друг другу. Неужели не понимаешь?

— Понимаю. Что ты врешь.

Сакс продолжал смотреть на них, поигрывая ножом. Ему очень хотелось, чтобы они попробовали напасть и узнали, как ловко он им владеет. Сакс прикончил пару вьетнамцев во время войны и не забыл, как это делается. Так что пусть только попробуют. Вжик, вжик. Одного он ударит по глазам, другого в живот, а потом скормит их жалкие задницы монстрам из тумана. Менхауса он не тронет.

— Когда вы, сосунки, наберетесь храбрости, можете подойти и взять меня. Подожду вас здесь. Будет очень больно, но вы подходите.

— Ты же спишь иногда, — заметил Фабрини.

— О да, и очень чутко, Фабрини.

«Похоже, это они и замышляют», — понял Сакс. Ждут, когда он заснет, тогда и сделают это. Все спланировали, трусливые уродцы, и теперь тянут время, изображают из себя невинных овечек, чтобы усыпить его бдительность. Не выйдет.

Он прикончит любого, кто к нему приблизится.

— Да, я очень чутко сплю, — повторил он угрожающим тоном. — Услышу, что кто-то ко мне крадется, — начну резать. Мне плевать, кто из вас, сладкие, сдохнет.

«Пусть отсосут», — подумал Сакс.

— Надеюсь, это будешь ты, Фабрини, очень надеюсь. Ты же понимаешь, что наш танец еще не закончился. Осталось недолго ждать, не сомневайся. Можешь поклясться могилой своей мамаши-членососки.

— Сукин ты сын! — взревел Фабрини.

Кук схватил его за руку, чтобы удержать, но тот и не собирался бросаться на своего мучителя. У Фабрини был тяжелый характер, и, если его загоняли в угол, он вел себя крайне агрессивно, но дураком не был. Сакс сошел с ума, а с вооруженным безумцем лучше не связываться.

Саксу было смешно.

Фабрини — просто сокровище. Настоящая гребаная жемчужина. Нажмешь одну кнопку — и он в ярости, нажмешь другую — и он хочет вышибить тебе мозги, нажмешь третью — и он твой лучший друг. Безмозглый робот. Если бы эти двое не удерживали его, он бы уже был трупом.

— Отпусти его, — сказал Сакс. — Ты же знаешь, что рано или поздно он повторит попытку, выкинет какую-нибудь глупость, и мне придется его прикончить. Давай положим этому конец. Эта вонючая крыса — обуза для вас, парни. Для всех нас. Давай, Фабрини, будь героем.

Фабрини даже не шелохнулся. Сакс хихикнул:

— Чего еще ждать от итальяшки.

— Хватит уже, — вмешался Кук.

— Молчи, Кук. Не пытайся взывать к голосу разума. Меня не одурачишь. Я раскусил тебя: сразу вижу коварного убийцу. О да, я вижу тебя насквозь. Знаю, какой ты на самом деле.

— Брось, Сакс, — сказал Менхаус без особого энтузиазма и получил в ответ гадкую ухмылку. Сакс ждал чьего-либо выпада, он знал, что рано или поздно кто-нибудь сорвется. Крайчек может идти в задницу: чтобы заставить людей вести себя как животные, дьявол не нужен. Звериная сущность у людей в крови.

Сакс прекрасно это знал.

21

Кушинг не поверил своим глазам, когда увидел плот. Он вглядывался, прищурившись, в искрящийся туман, уверенный, что видит мираж, но плот был вполне настоящим, как и машущие с него люди: Сольц тоже их видел. После бесчисленных часов, проведенных на крышке люка, эта встреча показалась им равноценной настоящему спасению.

— Думаю, мы все-таки не умрем на этой крышке, — выдавил Сольц,

Они принялись быстро грести по направлению к плоту.

Когда Кушинг только заметил смутные очертания в тумане, он, конечно же, подумал о самом худшем. Это была всего лишь тень на желто-сером фоне, но и ее вполне хватило, чтобы Кушинг начал воображать ужасающие картины. Он не знал, что это, но был уверен: скоро оно себя проявит. И был безумно рад ошибиться.

Когда они приблизились к плоту, Кушинг увидел Джорджа Райана и Гослинга — лучшая компания, на которую он мог надеяться.

— Ты опоздал, — сказал Джордж, помогая ему перебраться на борт по маленькому трапу. — Мог бы позвонить. Я что, многого прошу?

Кушинг рассмеялся. Он смеялся громко и искренне, словно эта была самая смешная шутка из всех, что он когда-либо слышал, и возможно, так оно и было. Гослинг посмотрел на него с подозрением, видимо размышляя, не свихнулся ли он, но потом успокоился. Кого угодно охватит эйфория после долгих часов верхом на крышке люка в компании вечно ноющего Сольца, который, к слову, не изменял себе и жаловался на все подряд, пока Гослинг помогал ему забраться на борт.

Плот был большой и просторный, поэтому Кушинг наконец смог вытянуть ноги, не боясь, что их откусит какая-нибудь неведомая тварь.

После того как Джордж вкратце рассказал о своих с Гослингом злоключениях, умолчав, впрочем, о встречах с гигантским угрем и светящимися рыбами, Сольц взялся за свое.

— Мы дрейфовали, наверное, несколько дней, — рассказывал он, вытирая очки подолом рубашки. — Какая-то бесконечная лихорадка — вот на что это было похоже. Дни слились в одно сплошное пятно. Я был уверен, что мы не выберемся.

Гослинг смотрел на него не отрываясь, а потом перевел взгляд на Кушинга, словно спрашивая: «Неужели этот парень действительно здесь, с нами?» Тот глазами дал понять, что это действительно Сольц, собственной персоной. Самое слабое звено? Еще мягко сказано.

Перекусив сублимированной едой и выпив воды, вкус которой испортился после долгого хранения в пластиковых пакетах, они стали понемногу привыкать к новой ситуации. По крайней мере, можно было немного расслабиться и обсудить дела.

Хотя о чем тут можно было говорить? Они не знали, где находятся и смогут ли оттуда выбраться.

— Сейчас мы можем только ждать, — сказал Гослинг. — Больше ничего.

Все были с ним согласны, кроме Сольца, который не упустил случая сказать:

— Я думаю, нам нужно принять тот факт, что мы потерялись в океане, не указанном ни на одной карте.

— Он считает, что мы находимся в Треугольнике Дьявола, или как его там, — добавил Кушинг.

— Нет, не совсем, — Сольц покачал головой. — Мы были там, но туман поглотил нас и выкинул сюда.

Гослинг изучающе на него посмотрел:

— Что значит «поглотил и выкинул»?

— Я имею в виду, что он перенес нас в какое-то другое место. Не знаю, может, в другую грань реальности или иное измерение, называй как хочешь, — сказал он, глядя на них казавшимися огромными из-за стекол очков глазами. — Понимаю, звучит невероятно и надуманно и вы, наверное, считаете, что я спятил или пережил нервный срыв. Думайте что хотите, но в душе вы знаете, что я прав. Это «сумеречная зона», место не здесь и не там, а где-то посередине. Мир или измерение, застрявшее в тумане, среди теней. Здесь все было, есть и всегда будет неправильно.

Мысль была здравой, только каждый из них уже не раз думал о том же самом.

— Не увлекайся, — сказал Гослинг.

— А я и не думал увлекаться. Напротив, учитывая обстоятельства, я стараюсь быть реалистом. С этим туманом что-то не то, и море какое-то странное. Даже воздух, вы же заметили, что даже воздух…

— Неправильный? — подсказал Джордж. — Слишком густой или слишком жидкий, слишком влажный или слишком сухой. Но определенно неправильный. Да, думаю, мы все это чувствуем. Как будто… как будто здесь атомы вывернуты наизнанку.

Какое-то время они смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Наконец Кушинг нарушил молчание:

— Я скажу вам кое-что, парни. Мы в полной заднице — это и так понятно. А еще здесь опасно: что-то затянуло нас сюда, и я готов поспорить, что это нечто может вернуть нас обратно, как только захочет.

22

Сакс сразу же понял, что перед ним труп.

— Эй, парни, — сказал он на этот раз как можно более миролюбиво. — У нас тут утопленник.

Все четверо с тревогой посмотрели на воду. Тело плавало лицом вниз и так сильно раздулось, что одежда на нем лопнула; кожа стала ярко-белой и сильно сморщилась. Когда труп подплыл ближе, они увидели, что на нем нет спасательного жилета.

— Военная форма? — удивился Фабрини. — Какого черта здесь плавает солдат?

— По той же причине, что и мы, — ответил Менхаус.

— Может, где-то затонул военный корабль, — предположил Кук.

Это вдохновило Крайчека на очередную теорию заговора. Она касалась военных, которые играли с технологиями, в которых не разбирались, — как дети с пультом управления, — и не имели четкого представления о том, какие двери были способны открыть и каких тварей — пробудить.

— Что за чушь ты там бормочешь? — спросил его Фабрини.

Крайчек хихикнул:

— Да. О да.

Фабрини вопросительно посмотрел на Кука, но тот лишь пожал плечами. Он отлично понимал, о чем говорит Крайчек, но не собирался пускаться в рассуждения по поводу теории матроса о военных, пытавшихся пробить дыры в другие измерения. Может, так оно и было и это дело стоило закинуть на ту же полку, где пылится «Филадельфийский эксперимент».

— Заткнитесь вы все, — сказал Сакс. — Хватит слушать этого дебила. Он чокнутый — этим все сказано.

Когда они подплыли ближе, Сакс зацепил солдата ножом за ремень и втащил в шлюпку.

— Менхаус, вынь свой палец из задницы Фабрини и помоги мне, — сказал он. — Остальные оставайтесь на месте.

Фабрини и Кук холодно на него посмотрели. Крайчек ухмыльнулся.

— На что пялитесь, девочки? — спросил Сакс. — Найдите чем заняться. Пойдите побрейте киски или еще чего-нибудь. Господи Иисусе, ну и компания. — Он покачал головой. — Не успеешь отвернуться, Менхаус, как они будут долбить друг друга в задницу, по глазам их вижу. Как только Фабрини вернется домой, сразу бросится писать: «Дорогой дневник, Кук в меня кончил. Это был самый счастливый день в моей жизни с тех пор, как я отсосал у Либераче[2]. Какой парень! Какой парень!»

— Что, черт возьми, я должен делать? — Менхаус смотрел на труп солдата. — Господи, ну и вонь.

— Просто подними его, смышленыш.

— Я? — удивился Менхаус.

— Нет, коротышка у тебя в штанах. Ты, конечно. Может, у сержанта Йорка есть что-нибудь для нас полезное.

— Да ну, Сакс, он же гнилой весь, — заскулил Менхаус.

— Фабрини такой же, но раньше это тебя не останавливало.

— Не надо, Сакс, — сказал Кук. — Оттолкни тело, оно может кого-нибудь привлечь.

— Ага, только этого не хватало, — согласился Менхаус. — Нам не надо, чтобы за ним что-нибудь приплыло.

Сакс нахмурился:

— Хватай его под руку. Он не кусается.

Фабрини рассмеялся и покачал головой:

— А почему бы тебе самому не сделать это, босс?

Лицо Сакса окаменело.

— Потому что я сказал Менхаусу сделать это, придурок, и, как ты уже сказал, я здесь босс.

Фабрини шумно выпустил газы:

— Это тебе, босс.

Менхаус понял, что положение безвыходное. Белый как мел, он схватил труп под руку и потянул вверх. Казалось, тот весил не одну сотню фунтов. Тело под рубашкой было как губка.

— О боже, — выдохнул Менхаус сквозь зубы, отворачиваясь от сладковатого гнилостного запаха. — Господи…

Поднятое из воды тело напоминало огромный, мясистый, пропитанный водой шар. Лицо обглодали рыбы или кто-то похуже: осталось сплошное месиво из белесых мышц и узловатых хрящей. Лишенное кожи и губ, оно усмехалось, обнажая желтые зубы, торчащие из сморщенных десен цвета овсянки. Из пустых глазниц и провалившейся носовой полости ручьями стекала вода.

Сакса эти детали, казалось, не волновали. Он обшарил огромный, раздувшийся живот, не обращая внимания на нытье Менхауса и извивающихся кольцами паразитов, кишащих в районе пупка. Его пальцы нащупали что-то и вытащили наружу. Это был пистолет — жесткие металлические контуры блеснули на солнце. На лицах Кука и Фабрини застыл страх. Изо рта у трупа жирной макарониной выскользнул трехдюймовый червь и скорчился от света.

— Боже милостивый! — воскликнул Менхаус.

Раздался влажный хруст, потом щелчок, и тело шлепнулось обратно в воду: рука трупа оторвалась в области плечевого сустава. Издав сдавленный вопль, Менхаус бросил конечность следом, и его вырвало за борт.

— Тебе не нужен пистолет, Сакс, — сказал Кук.

— Как раз наоборот, — ответил бригадир, гордо и радостно ухмыляясь, как старый развратник, у которого снова встал впервые за долгие годы. — Классно, не так ли? — Он картинно помахал пистолетом. — Девятимиллиметровый автоматический браунинг. Хорошее оружие.

— Черт, — выругался Фабрини. — Эта штука пробыла в воде несколько дней. Она не выстрелит.

Сакс улыбнулся, прицелился чуть левее головы Фабрини и спустил курок. Выстрел прозвучал раскатом грома — Фабрини почувствовал, как у его виска просвистела пуля. Гильза с шипением упала в воду.

— Ты тупой урод! — закричал Фабрини. — Вонючий тупой урод! Ты же мог меня убить!

Сакс усмехнулся:

— Если б я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв.

Менхаус был на грани обморока. На лице Кука застыло выражение отчаяния: баланс сил вновь сместился в сторону Сакса. В этом не было ничего хорошего.

— Большой крутой мужик с пушкой, — проворчал Фабрини.

Сакс направил браунинг ему прямо между глаз.

— На этот раз ты умрешь.

— Прекрати, — сказал Кук. — Это безумие.

— Да брось, Сакс. Мы здесь все друзья. — Нервно растянутые в улыбке губы Менхауса напоминали дождевого червя, пытающегося спрятаться от солнечного света.

Фабрини сплюнул.

— Валяй, крутыш. Стреляй, — произнес он твердым, спокойным голосом, хотя внутри все заледенело от страха.

— Сакс, — сказал Кук.

Сакс опустил пистолет.

«Нужно было замочить этого болтливого итальяшку», — подумал он. Остальные не смогли бы ему помешать. Один выстрел — и нет больше Фабрини, еще два — и он избавится ото всех. Но Сакс сам не до конца понимал, почему не стал этого делать. Там, где они находились, действовали только те законы, которые ты сам придумал. Он был уверен, что спокойно бы жил с убийством на совести. И хотя Сакс не признавался себе в этом, истинная причина его нежелания убивать была проста: он боялся остаться с туманом один на один, мысль об этом была невыносима.

— Может, — робко предложил Менхаус, — ты подстрелишь нам какую-нибудь еду? С этим дерьмом в мешках мы долго не протянем.

— Конечно.

— Или защитишь нас от… от того, что на нас нападет.

Сакс ухмыльнулся:

— Почему нет? Только припасу три пули на тот случай, если вы, сладкие, будете творить глупости.

Остальные поняли, что уже ничего не поделаешь: Сакс хотел быть главным и, если они не будут играть по его правилам, он застрелит их и скормит морским тварям. Простые правила, старые как мир.

— Пока будет по-моему, все будет хорошо, — заявил Сакс.

— В противном случае ты нас прикончишь, — сказал Фабрини.

Сакс продолжал улыбаться.

Кук, как и все, внимательно смотрел на Сакса. Его все меньше пугали подстерегающие в тумане твари: то, что находилось с ними в лодке, было намного страшнее, особенно теперь, когда Сакс заполучил пистолет. Но они все-таки были еще той командой, в этом бригадир не ошибся. Во главе стоял агрессивный и высокомерный говнюк с оружием в руках. У Фабрини в глазах тлел темный огонь, не предвещающий Саксу ничего хорошего. Менхаус был бесполезен, потому что просто плыл по течению, видимо, как и всю свою жизнь, а о Крайчеке вообще можно было забыть: матрос повредился рассудком.

«А что насчет тебя? — спросил себя Кук. — Действительно думаешь, что ты лучше остальных? Хочешь сидеть и изображать голос разума, но в итоге ты в такой же заднице, как и остальные. Если у тебя будет шанс, ты убьешь Сакса. Пожалуйста, не забывай об этом. Возможно, ты лишь повторишь убийство своего отца, но эта мысль тебя не остановит.»

Более «подходящей» команды для совместного выживания в одной спасательной шлюпке посреди кишащего призраками моря было не найти.

«Так или иначе, ты это заслужил, — сказал себе Кук, — вел не особо праведную жизнь».

— Вы всё неправильно поняли, — проговорил Сакс. — Я не хочу никого убивать. Я хочу, чтобы мы пережили это во что бы то ни стало, но, поскольку у меня есть пистолет, я теперь ваш начальник и бог. И я разберусь с любым из вас, если решу, что он представляет опасность для остальных, имей это в виду, Фабрини, потому что, клянусь богом, я не шучу.

Наступило молчание. Все смотрели на уплывающий прочь труп. Возможно, Гослинг был прав насчет подводных течений, этих невидимых движущих сил, потому что тело постепенно удалялось — или шлюпка удалялась от него. Не проплыл труп и ста футов, как внезапно подскочил, подняв в воздух облако пены и брызг, а потом снова нырнул в воду, где принялся биться из стороны в сторону, как эпилептик во время сильного припадка.

Замелькали блестящие, как мокрая кожа, плавники и острые как бритва зубы: такие бывают только у акул. Кук видел, как они атаковали тело, словно торпеды. Размером твари были от пятнадцати дюймов до трех футов. Их длинные, гибкие тела с тяжелыми, покрытыми пластинами, как у броненосцев, головами извивались, напоминая угрей.

Чудовища обглодали тело до костей в считаные минуты, а потом разорвали на части скелет.

Это было что-то намного страшнее акул.

23

Пока Кушинг и Сольц спали, Джордж следил за туманом, ожидая, что сквозь завесу прорвется что-нибудь еще. Перед ним постоянно сновали тени и фигуры, но он не был уверен, видит ли их на самом деле или грезит наяву. Где-то в глубине души он все же чувствовал, что там что-то есть, огромное, всеобъемлющее и злобное. Именно это слово приходило на ум. Невыразимо злобное, словно опухоль, ждущая, чтобы выесть человеческий разум.

Джордж решил, что не позволит себе слишком много об этом думать, чтобы не сойти с ума. Это будет нелегко, учитывая обстоятельства. Образы возникали сами собой: ухмыляющееся, мерзкое божество морских пустынь, мрачный властелин черных глубин и кораблей-призраков, проклятых морей и утонувших моряков, безумная, ползучая злоба, бесконечная и пустая, как межзвездные пространства, нечто, способное питаться человеческими тревогами, безумием, страхом и отчаянием, само олицетворение — или воплощение, если слово «плоть» было уместно, — ужаса, который всегда вызывало у людей море.

«Хватит, — пытался успокоиться Джордж. — Нужно прекратить это дерьмо. Если выберешься из жуткой мертвой зоны, то сможешь с комфортом провести остаток жизни на суше, рассказывая байки про призраков и подобную чушь. Будешь просыпаться в поту в четыре утра от кошмаров об этом месте, но тогда это будут всего лишь дурные сны, а не реальность. А пока не теряй головы, потому что от этого кошмара тебе не проснуться и всякий раз, когда ты закрываешь глаза, тебе грозит опасность».

Ну что ж, пища для размышлений.

Он почесал бороду, пробежал пальцами по телу и почувствовал выступающие ребра, но торчали они вовсе не из-за того, что он голодал, — Джордж всегда был худым и жилистым. С его термоядерным метаболизмом набрать вес было практически невозможно, а разные диетические штучки и телевизионная реклама вызывали у него смех. Всю сознательную жизнь он пытался поправиться, но тщетно.

Каждый на плоту время от времени задавался вопросом о том, что он сделает в первую очередь, когда вернется домой. Ответы были разные. Гослинг хотел нанести визит подружке в Новом Орлеане и попьянствовать с ней неделю, не вылезая из постели. Кушинг собирался бросить работу и послать своего шурина к черту, насчет причин он не стал распространяться. Сольцу хотелось отдохнуть и подлечиться, особенно после того, как Гослинг запретил ему трогать аптечку и лежащие в ней таблетки и мази.

Джордж же хотел проводить каждый день с женой и сыном, чтобы они знали, как много для него значат, и целыми днями рассказывать Джейкобу о своих морских приключениях. Он представлял, что парень впитывает их как губка и готов слушать истории снова и снова, а Джордж утоляет его любопытство, как и многие отцы до него. Втроем они устраивают пикники и «ленивые» воскресенья, когда можно ничего не делать. А ночи, после того как Джейкоб засыпает, Джордж проводит в горячих объятиях Лизы.

Боже, как это было бы здорово.

До кораблекрушения он даже не осознавал, насколько хороша его жизнь. Чертовски жаль, что лишь катастрофа смогла открыть ему глаза.

Но так ведь всегда и бывает, разве нет? По крайней мере, воспоминания о жене и сыне придавали ему сил, и Джордж решил, что вернется к прежней жизни любой ценой: горе любому, кто попытается ему помешать, пусть это будет даже древний Туманный Дьявол.

24

Каждый справлялся по-своему. Так всегда в подобных ситуациях: что одним выворачивает кишки наизнанку, у других вызывает улыбку, что одних заставляет смеяться, других принуждает кричать. Так было и в спасательной шлюпке, затерянной посреди густого, как гусиный пух, тумана и окруженной хищными рыбами.

Словно голодные собаки, мечущиеся вокруг ведра с мясными обрезками, твари чуяли, что в лодке есть мясо и кровь, только не знали, как до них добраться, поэтому продолжали кружить, проплывали под лодкой, толкали ее, били хвостами. Пока они еще не нападали всерьез и всего лишь заигрывали с жертвой — настоящая волчья стая из бездонного, первобытного моря, — но скоро, уже очень скоро они начнут атаковать. Их становилось все больше, они выплывали из неведомых глубин, петляя между дрейфующими скоплениями водорослей, мешали друг другу, бились телами и скрипели плавниками. Было ясно, что, стоит крови попасть в воду, тут же начнется пищевая лихорадка, а значит, недолго оставалось ждать до того момента, когда они перевернут лодку и наконец полакомятся всласть.

По крайней мере, так себе все представлял Сакс.

— Вы только посмотрите на них, парни. Видели когда-нибудь таких чудовищ? Гляньте, какие пасти у этих тварей. Господи, да такими зубами можно отрывать руки-ноги, рвать глотки и крошить кости.

Если это была попытка пошутить в свойственной ему едкой манере, то выходила она неудачной. Никто не смеялся, и даже у Крайчека был испуганный вид.

— Такое ощущение, будто я в ведре, а ведро — в бассейне с крокодилами, — сказал Фабрини. — И я жду, когда один из этих злобных ублюдков догадается, как до меня добраться.

Саксу, похоже, такое сравнение понравилось, поэтому от себя он добавил:

— Скорее, как крыса в змеиной норе. Тебе это больше подойдет.

— Чертовы акулы, — выругался Менхаус.

— Это не акулы, — возразил Сакс. — Я видел акул. Это точно не они.

Сакс был в этом уверен. Эти рыбки обглодали бы «Челюсти» до костей минут за пять. Бригадиру они показались знакомыми, возможно он видел их раньше. Не живыми, конечно, а в музее, например, или в одном из документальных фильмов про ископаемых существ, потому что чем дольше он смотрел на этих жадных, уродливых созданий, тем больше убеждался, что в них есть что-то доисторическое. Сакс жалел, что Кушинга нет рядом, потому что тот сразу бы подобрал нужное название: он хорошо разбирался в таких вещах.

На покрытых пластинами, угловатых, с острыми костяными гребнями и впадинами головах рыб было больше костей, чем мяса, поэтому Сакс окрестил тварей «костолобыми». Когда одна из них впервые подплыла близко к лодке, он едва не обделался от страха. Рыба походила на маленького монстра в маске черепа или на живой плавучий скелет. Акулы по сравнению с этими страшными, как смертный грех, тварями представлялись милыми, безобидными зверушками.

— В них есть… — начал Менхаус, склонив голову, словно намереваясь выдать нечто важное, — не знаю, что-то жуткое, дьявольское, что ли. В этих костяных мордах, черных запавших глазах, в разинутых челюстях, как будто они созданы для того, чтобы рвать и кусать.

Сакс ухмыльнулся. «Все верно, кретин», — подумал он.

«Костолобые» были злобными, ловкими тварями, которые могли резать мясо и кости, словно бензопила. Они отличались друг от друга. Одни были меньше фута в длину и по форме напоминали угрей, другие — два или три фута, с массивными, пулевидными телами, большую часть которых занимала голова, а еще были третьи — очень крупные, — восемь или десять футов в длину, с огромными костяными челюстями, способными перекусить стальной кабель.

Без сомнения, они были хищниками, и не имело значения, могли ли люди, сидящие в лодке, классифицировать их с научной точки зрения и назначить им место в природной иерархии: в ближайшее время твари никуда не собирались уплывать.

Сакс был от чудовищ в полном восторге, особенно его веселил абсолютный страх, который они нагоняли на его маленькую команду, поэтому он увлеченно за ними наблюдал.

Твари были бурого или зеленого, иногда желтого цвета, пятнистые и полосатые, некоторые из тех, что поменьше, — ярко-красные или солнечно-оранжевые, как переливчатое стекло, отчего казались искусственными.

Менхаус, опустив глаза, медленно раскачивался взад-вперед и поглаживал усы. Может, он думал о чем-то, а может, боялся думать. Фабрини проклинал рыб на чем свет стоит, Кук изучал их без эмоций: его глаза были такими же тусклыми и безжизненными, как у кружащих вокруг хищников, но внутренне он был напряжен сильнее, чем тетива лука. Крайчек просто наблюдал за тварями, его нижняя губа слегка подрагивала — никогда не знаешь, какие призраки пляшут среди темных руин сдавшегося разума.

Сакс, казалось, был единственным, кому твари доставляли удовольствие. Он считал, что и «костолобые», и его товарищи по несчастью были на одной стороне — на стороне неприятеля. Все они были для него врагами. Если он упадет за борт, «костолобые» прикончат его в два счета. Здесь, в лодке, то же самое: Фабрини и Кук, а может и Менхаус, хотят его смерти, у Крайчека силы остались лишь на то, чтобы чесать яйца и дышать. Они все предатели и головорезы, а единственное, что может остановить грязных убийц, — это пуля и нож, которые и сделали Сакса богом и господином, и, как у любого господина, у него были враги.

Сакс не хотел никого убивать, но готов был пойти на это при малейшем признаке опасности. Он убьет лишь одного из них. Сбросит его в пенящееся зубастое море. Пусть остальные посмотрят, что «костолобые» делают со свежим мясом. Если уж они разорвали на куски гнилой труп, то свежее тело сожрут в считаные секунды.

— Черт побери, Сакс, — выругался Менхаус, — почему ты просто не постреляешь в этих гребаных тварей? Они меня с ума сводят.

Сакс рассмеялся.

— Это не поможет, — мрачно заметил Кук. — Кровь в воде их только возбудит.

— Верно, — согласился Сакс. — Разве не видел по телевизору? Это называется «пищевая лихорадка». Акулы сходят с ума, начинают кусать все подряд, в том числе друг друга. Чем больше крови в воде, тем безумнее они становятся. Но мы говорим об акулах, а эти ублюдки ими не являются.

— Да сколько их здесь?! — простонал Фабрини. — Черт, их все больше и больше.

— Сотни, — ответил Кук без эмоций, как всегда.

Спасательная шлюпка была способна выдержать сильную качку и вместить больше дюжины человек. Чтобы пробить ее корпус из стеклопластика потребовалась бы торпеда. Но никогда не знаешь, что может случиться, особенно в этих краях: мертвое море — бездонный мешок, полный мрачных сюрпризов. Тех, кто забывал об этом, ждала ужасная смерть.

— Если начнем тонуть, — зловещим голосом сказал Сакс, практически читая мысли Кука, — придется избавиться от лишнего веса.

Никто не решился прокомментировать предложение.

Рыбы продолжали кружить, то и дело толкая друг друга, высовывая из воды щелкающие челюсти и хвосты. Всего около двух-трех десятков разных особей, большая часть из них была покрыта защитными пластинами, но остальные походили на обычных рыб, только с увеличенными челюстями и огромными зубами.

Сакс начал играть с хищниками, заставляя остальных нервничать. Он погружал весло в воду и болтал им, словно помешивал суп. Это привлекло огромное количество рыб: они тыкались в лодку в поисках съестного и часто друг друга кусали.

— Прекрати это, ради бога, — сказал Фабрини. — Ты их злишь.

Но Сакс не унимался. Усмехнувшись, он снова опустил весло, и на этот раз его сразу что-то зацепило с такой силой, что Сакс чуть его не выронил, а вместе с ним и пистолет. Что бы там, под водой, ни было, оно было либо очень голодным, либо очень злым.

— Посмотри, что я поймал, Менхаус, — сказал Сакс, быстро придя в себя. Мгновение он был уверен, что его утянет под воду.

Он поднял весло, и все увидели его «улов», еще более уродливый, чем «костолобые»: фута в два длиной, круглый, как баскетбольный мяч, больше похожий на иглобрюха с хвостом-обрубком и черной как смоль кожей, жесткой и морщинистой. Пасть у чудовища была такой огромной, что оно могло бы проглотить само себя, а глаза оказались крошечными, бледно-голубыми, без зрачков. Широко раскрытые челюсти были усеяны дюжинами длинных игольчатых клыков, которые вцепились в весло. Толщиной они были со швейные иглы, а длиной дюймов пять или шесть.

— Она… она светится, — пробормотал Менхаус.

Глубоко во рту твари было множество светящихся усиков, судя по всему для привлечения добычи.

Тварь билась из стороны в сторону с такой силой, что Сакс едва удерживал весло. Ее бока распирало от неистовых, жадных вдохов.

— Поспеши, Менхаус! — крикнул Сакс. — Хватай этого маленького засранца.

Менхаус уставился на «улов» выпученными глазами.

Рыба шлепнулась в мутную воду и исчезла. Два зуба остались торчать из лопасти весла. Сакс с хохотом швырнул весло в Менхауса, и тот, уворачиваясь, едва не свалился в воду.

Веселье и игры кончились. Все сидели и ждали, надеялись и молились, чтобы рыбы исчезли. Но прошло полчаса, а те все еще кружили вокруг лодки.

— Черт, смотрите! — с паникой в голосе воскликнул Фабрини.

Все повернули головы.

Рыба, проплывающая мимо лодки, была настоящим монстром футов пятнадцать или двадцать в длину. Шипастый плавник торчал из воды словно перевернутый руль, испещренный старыми шрамами с застрявшими в них клочьями водорослей. Кожа была грязного буро-оливкового цвета, массивную голову покрывали бугристые костяные пластины, такие острые, что могли вспороть брюхо. Гигантские челюсти усеивали не обычные зубы, а заостренные огромные резцы — естественное и смертоносное дополнение к броне, покрывающей голову и верхнюю часть туловища.

Тварь проплыла мимо лодки, щелкая чудовищными челюстями. В глазах размером с теннисные мячи, черных, безжизненных и беспощадных, можно было увидеть безжалостную смерть. Несмотря на огромную бронированную верхнюю часть туловища, хвост больше напоминал змеиный, с большим ассиметричным плавником, благодаря которому рыба быстро перемещалась в воде.

— Господи, да она здоровенная! — воскликнул Фабрини.

Рыбы меньше размером уступали «великану» место. Тварь, в отличие от других рыб, которые неистово метались вокруг, плыла размеренно, в ее движениях было что-то неторопливое и даже сонное, она лениво передвигалась в воде с помощью мощных движений серповидного хвоста. Это продолжалось до того момента, пока одна из более мелких «костолобых» не подплыла слишком близко: стремительным и плавным движением мускулистого тела «великан» рванулся вперед и проглотил ее, щелкая челюстями. Вода превратилась в кровавую баню, плавники, словно лезвия, рассекали воду, извивающиеся хвосты и костяные челюсти мелькали тут и там.

— Они же разорвут человека на куски, — жалобно простонал Фабрини.

— В два укуса! — подтвердил Сакс. — Видали? Пятифутовую рыбину эта тварь сожрала в два укуса! Ни хрена себе!

Менхаус не хотел иметь никакого отношения к тому, что происходило, и не отрывал взгляда от дна лодки. Кук наблюдал за происходящим с клинической отрешенностью и походил на командира нацистской подлодки, с жестоким безразличием следящего, как торпеда несется к цели. Редкие светлые волосы и резкие, хищные черты лица лишь усиливали сходство.

Лодку качнуло от мощного удара. Менхаус вскрикнул и вцепился в сиденье, словно пассажир на американских горках. Удар повторился.

— О, наш «великан», — мрачно сказал Сакс. — Он знает, что в лодке есть жратва, и хочет до нее добраться.

— Хватайте весла! — закричал Фабрини. — Надо валить от этих тварей!

— Не ты отдаешь здесь приказы, — нахмурился Сакс.

— Да пошел ты!

— Я пошел? Это я пошел? — Бригадир направил пистолет на Фабрини. — Может, перефразируешь, ты, капля спермы?

Фабрини устремил на него полный злобы взгляд. В воздухе повисло гнетущее напряжение, как перед грозой.

Стиснув зубы, Сакс покачал головой.

— Знаешь, Фабрини, — сказал он снисходительным тоном, — очевидно, ты еще не понял, но я здесь главный. Усек? И если я скажу тебе прыгать к этим рыбкам, то лучше тебе это сделать, даже к таким большим. И ты не прикоснешься к гребаным веслам, пока я не скажу.

Фабрини показал ему средний палец:

— Для меня ты не больше чем кусок дерьма, Сакс. Ты никто и ничто. Ты ноль.

Сакс театрально вздохнул.

— А кто вас, говнюков, собрал? Кто вас нанял? Кто все организовал? — На несколько секунд повисла пауза. Сакс покачал головой и ткнул себя большим пальцем в грудь:

— Я, я организовал и запустил всю канитель.

— Да уж, точно, канитель, — заявил Менхаус в редком порыве бунтарства.

— С самого начала веселуха была что надо, — презрительно прошипел Фабрини. — Прямо рождественская вечеринка.

Крайчек хихикал, но никто, казалось, не обращал на него внимания.

— Повторяю еще раз, крысы чертовы, — прорычал Сакс, — я здесь главный, с пистолетом или без. У меня одного хватит мозгов рулить.

Нахмурившись, Фабрини переключил свое внимание на рыб:

— Да, Сакс, ты настоящий гений.

— Если не заткнешься, кретин, увидишь, что будет.

Кук прочистил горло:

— Нам здесь начальник не нужен, Сакс. Нет такой необходимости.

— Видишь ли, ты ошибаешься. Вам нужен начальник, и это я. Кто-то другой годится для этого? Может, ты? Кишка тонка у тебя кем-то понукать! Может, тогда Фабрини? Черт, да он собственную задницу найти не сможет, пока Менхаус ему не присунет. Крайчек? Сомневаюсь.

Других аргументов Сакс не дождался, и он знал почему: они будут терпеть его, пока он не сомкнет глаза, а потом прикончат. Во всяком случае, на это они рассчитывают.

Но их ждет большой сюрприз.

— Похоже, «великан» уплыл, — сказал Менхаус.

— Вот только его подружки остались, — добавил Фабрини.

В отличие от других, Сакс надеялся, что большая тварь уплыла недалеко и вернется ночью, потому что ему потребуется рыба, охочая до человечины: дерьмо полетит во все стороны, и никто не сумеет увернуться от него лучше старины Сакса. Он только собирался сказать остальным, что раскрыл их жалкий заговор, как что-то очень большое ударило в днище и лодку подбросило над водой. Затем она рухнула вниз, подняв в воздух столб пены и слизи. Мужчины попадали с сидений, кто-то закричал — может, это был Фабрини или Менхаус, а может, и сам Сакс, но только не Крайчек: его глаза помутнели, как запотевшие стекла, словно он был где-то в другом месте и ничто его не касалось.

«Отлично, — подумал Сакс. — «Великан» нас все-таки не бросил.»

— Что это было? — спросил Фабрини.

— Догадайся с трех раз, — съязвил Кук.

Сакс поднялся на ноги и перегнулся через борт, держа в руке браунинг. Он заметил, как под ними проплыло гигантское бесформенное пятно. Что бы это ни было, оно было гораздо больше лодки. Сначала они подумали, что «великан» вернулся за добавкой, но все оказалось гораздо хуже: это был его более крупный собрат.

— Снова оно? То чудовище? — осторожно спросил Менхаус.

Сакс покачал головой и продолжил наблюдать, к нему присоединились Фабрини и Кук. Менхаус остался лежать на дне лодки, куда его отбросило ударом. Его осунувшееся лицо побледнело, взгляд был отрешенным.

— Этот будет покрупнее, — заметил Сакс.

— Не может этого быть, — сказал Кук. — Невозможно.

— Ага, а откуда ты знаешь?! — рявкнул Фабрини. — Думаешь, не может быть твари крупнее, чем та, другая?

— Просто маловероятно.

Сакс хмыкнул:

— Ага, скажешь это монстру, когда он раскусит тебя пополам.

Кук разглядел рыбу в мутной воде и стал неотрывно за ней следить.

— Там, — указал он. — Вон там, смотрите! Вы видите? Видите?!

Это была очень большая рыба грязного буро-зеленого цвета, того же вида, что и «великан», только гораздо крупнее.

— Футов двадцать как минимум, — с трепетом в голосе произнес Фабрини. — Может, тридцать.

— Проклятый монстр.

— Стреляй! — завопил Менхаус. — Стреляй в нее! Ты должен пристрелить эту гребаную тварь, Сакс! Слышишь меня?! Ты должен пристрелить ее!

— Зуб даю, эта крошка человека проглотит за раз, — сказал Сакс, злорадствуя над истерикой Менхауса. Он знал, что именно мелочи доставляют больше всего удовольствия.

— Может, она случайно в нас врезалась, — оптимистично предположил Кук. — Непреднамеренно.

Сакс рассмеялся:

— А может, твоя мамаша могла вырастить детей посообразительнее, хотя я сомневаюсь.

Кук бросил на него испепеляющий взгляд, под давлением которого краска могла отслоиться от двери, но это длилось лишь долю секунды: на его лицо вернулось прежнее безжизненное выражение.

— Я имею в виду, Сакс, что нет причин стрелять в эту тварь, незачем ее провоцировать. Она может просто уплыть.

— Да, готов поспорить, — вставил Фабрини.

— Она не уплывет, — простонал Менхаус. — О нет, еще рано. Не сейчас. Она не уплывет, пока не набьет брюхо.

Фабрини замахнулся на него рукой:

— Прекрати это дерьмо, чертов нытик.

— У него стресс, — сказал Кук, защищая Менхауса.

— И ты тоже пошел на хрен, — ответил Фабрини. — Меня тошнит от всех вас.

Сакс откинулся на сиденье, скрестив руки на широкой груди. Он от души наслаждался ситуацией. В их рядах образовались трещины. Если так будет продолжаться, то рано или поздно они перегрызут друг другу глотки. Сакс, не удержавшись, улыбнулся.

— Ну-ну, мальчики, один за всех, и все за одного. Помните? — хихикнул он.

— Да пошел ты! — У Фабрини был такой вид, будто ему не терпится кого-нибудь ударить.

— Пять мужиков в лодке, — сказал Сакс. — Пять мужиков в лодке и ни одной бабы. Жизнь — поганая штука, мы все умрем.

— Жизнь — дерьмо, — проворчал Фабрини.

На этот раз Сакс вынужден был с ним согласиться. Жизнь — дерьмо, неважно, какой кусок ты от нее отрежешь и насколько остер твой нож. На его долю выпало достаточно невзгод, боли и лишений. Он знал о жизни все. Жизнь — это когда твой отец погибает в промышленной аварии, а тебе всего двенадцать; когда твоя мать спивается и раздвигает ноги перед каждым встречным матросом с бутылкой водки; когда ты в шестнадцать бросаешь школу и идешь работать на чертов завод, а твоего десятилетнего брата бьют ножом, чтобы отнять обеденные деньги. Жизнь — это когда в восемнадцать идешь служить в ВМС флотским строителем, потому что тебе нравилось старое кино с Джоном Уэйном[3], а тебя шутки ради отправляют во Вьетнам; когда разгребаешь джунгли бульдозерами под военно-морскую базу, а тем временем узкоглазые стреляют по тебе из русских автоматов. Жизнь — это когда тебя убивают, потому что ты роешь сортиры и сточные канавы или прокладываешь взлетно-посадочную полосу. А еще жизнь — это расплата, когда открываешь по вьетконговскому патрулю огонь из тяжелых пулеметов и смотришь, как трусливые узкоглазые пляшут, словно марионетки, чьи нити оборвали. Да, это жизнь, детка, когда много лет спустя, в других чертовых джунглях, ты смотришь, как твоего единственного друга тащит вниз по реке крокодил размером с «Бьюик». Жизнь — это когда находишься посреди богом забытого, кишащего чудовищами океана в лодке вместе с тремя типами, жаждущими твоей смерти, и одним сумасшедшим.

Это жизнь, и она просто прекрасна.

Сакс покачал головой, отгоняя мрачные мысли.

— Эй, Кук, — позвал он. — Неважно выглядишь, дружище. Почему бы тебе не прыгнуть в воду и не поплавать с той рыбкой? Возьми с собой леску. Может, поймаешь мерзавку. Поджарим ее потом на сковородке. Фабрини тебе поможет, он умеет.

Но никто даже не повернулся в его сторону. Все смотрели на рыб, больших и маленьких, петляющих вокруг лодки, и следили за гигантской тенью чего-то куда более крупного.

25

Кук мог бы проглотить каждую унцию дерьма, которым потчевал его Сакс, и попросить добавки. Никто не проглотил бы столько, сколько он. Он мог глотать, глотать, глотать. А отплатить тем же? Нет, это было не в его стиле, если не считать маленького инцидента с отцом, но тогда у него просто не было выбора. Как любой здравомыслящий человек, Кук не хотел больше никого убивать, даже Сакса. Но рано или поздно может получиться так, что у него не будет выбора и ему придется это сделать.

«Если я доберусь до пистолета, — мрачно подумал он, — тогда может быть. Возможно, я сделаю это просто из принципа.»

Но это не будет хладнокровное убийство. Сакс получит шанс поступить как разумный человек — в этом есть разница. Возможно, сам Сакс такого шанса никому из них не дал бы, потому что в душе не был цивилизованным человеком. Он был бешеным, кровожадным животным, которому доставляют наслаждение чужие страдания.

И в этом не было никаких сомнений.

«Великан» так и не вернулся, и напряжение постепенно стало спадать, но все оставались пропитаны им, как губки. Возвращение домой, в свой мир, — вот что могло бы сбросить его полностью. Менее крупные рыбы по-прежнему сновали вокруг, но и их осталось не так много. Время от времени они тыкались в лодку и дрались между собой, но в целом было тихо. Очень тихо.

Люди снова начали разговаривать, особенно после того, как Сакс приказал Менхаусу раздать немного шоколада, крекеров и по паре глотков воды.

— Что ты сделаешь в первую очередь, когда вернешься домой, Кук? — спросил Менхаус, словно забыв, где они находятся и с чем столкнулись.

— Если вернешься домой, — мрачно поправил Фабрини.

Сакс рассмеялся.

— Ну, я, наверное, приму горячую ванну, вкусно поужинаю и буду спать три дня, — сказал Кук.

— Звучит неплохо, — улыбнулся Менхаус. — А я завалюсь на диван и неделю буду развлекаться с женой.

— Черт, — закатил глаза Фабрини. — Да у вас, парни, никакой фантазии. Вот я возьму бутылку бухла, парочку шлюх и хорошенько повеселюсь.

— А ты, Сакс? — спросил Менхаус.

Сакс широко улыбнулся:

— Я, наверное, оставлю свое мнение при себе. Некоторые из нас уже никогда не вернутся домой.

26

Хотя трудно было сказать, когда наступала ночь, а когда день и сколько вообще могли в этом месте длиться сутки, Гослинг назначал из своей маленькой команды часовых, и они дежурили посменно, по два часа каждый. Их задачей было держать ухо востро и смотреть в оба, а еще сигнализировать при малейших признаках опасности, при появлении других выживших или суши.

Он все еще надеялся, что земля где-то рядом. Под этой вязкой водой должно быть морское дно, и вполне разумно предположить, что какая-то его часть однажды поднялась и сформировала остров или континент.

Гослинг отчаянно цеплялся за эту мысль. Он не знал, что ждет впереди и какие ужасные формы может принять, но, если бы им удалось добраться до суши, у них появился бы шанс выжить, а возможно, и выбраться отсюда.

Может, одной надежды было недостаточно, но это был лучший вариант, поэтому он держался за него, и держался крепко.

27

— Вы, парни, меня убиваете, когда вот так сидите, — проворчал Сакс. — Не говорите ничего, не двигаетесь. Ни черта не делаете.

— А что нам делать? — спросил Менхаус. — К тому же лучше будет, если мы будем молчать. Крайчек сказал…

— К черту Крайчека, — проворчал Сакс. — Он больной на всю голову. Верно, Крайчек?

Крайчек не ответил. Он смотрел на туман, на воду, на водоросли. Возможно, думал о чем-то, но не спешил делиться мыслями.

— Оставь его, — нахмурился Кук. — Что он тебе сделал? Что он кому-то из нас сделал?

Сакс ничего не ответил на замечание, но выражение его глаз было красноречивее любых слов.

— Что? — спросил Фабрини. — Нам нельзя просто сидеть, большой босс? А что, по-твоему, мы должны делать?

Сакс расхохотался, и его смех был похож на раскаты грома.

— Мужик, а ты скользкий. Все вы здесь скользкие, как гребаные ужи. Думаете, я не знаю, о чем вы там шепчетесь? Думаете, не знаю, что вы замышляете, коварные ублюдки? Я знаю, поверьте мне, я знаю все.

Кук успокаивающе положил руку Фабрини на плечо.

— Мы ничего не замышляем, Сакс. Всего лишь хотим вернуться домой.

Сакс облизнул губы сухим языком и посмотрел на каждого по очереди, на каждом задержал взгляд, словно говоря: «Я знаю, лживые ублюдки, что вы думаете, я знаю, знаю…»

Потом растянул рот в широкой, хищной ухмылке и зашелся смехом. Смеялся он долго.

— Дурни, — фыркнул он. — Разве не понимаете, что я вас прикончу? Прикончу каждого из вашей гребаной своры, прежде чем позволю к себе прикоснуться. Разве вы этого не понимаете?

«Господи, да он спятил», — нервно подумал Фабрини.

— Дурни! Дурни! Дурни! — повторял нараспев Сакс.

— Перестань, Сакс, — сказал Кук. — У тебя паранойя. Хватит тратить энергию на этот бред. Ради бога, посмотри, где мы находимся и с чем столкнулись. Как ты можешь себя так вести?

— Он прав, — тихо сказал Менхаус. — Мы должны держаться вместе.

Сакс изобразил смущенную, глупую улыбку, словно соглашаясь со всеми.

«Конечно, парни, нужно держаться вместе, — думал он. — Давайте все держаться вместе. Один за всех, и все за одного, а? Это пригодится, когда вы, грязные крысы, накинетесь на меня и бросите чертовым рыбам. А потом будете смеяться, верно?»

Кук посмотрел на него, и ему не понравилось, что он увидел.

— Успокойся, — сказал он.

Сакс продолжал беспокойно ерзать на сиденье, словно в заднице у него были занозы.

— Вам, парни, лучше начать думать головой, потому что старина Сакс здесь главный. Да, черт возьми.

— Пожалуйста, Сакс, — взмолился Менхаус, — просто расслабься.

Сакс снова начал хохотать, и теперь в его смехе было еще меньше веселья, чем прежде. Больше похоже на гогот сумасшедшего: то высокий и глухой, словно звучащий в пустой комнате, смех, то низкое и зловещее хихиканье.

— Ублюдки! Засранцы. Гребаные куски дерьма, — ругался он. — За кого вы меня принимаете, тупицы? Разве не видите, что я вас раскусил, я знаю, что вы затеваете? Вы уже не ждете темноты, вы просто ждете возможности, любой возможности. Любого шанса прикончить меня. О, я по глазам вашим вижу. Отлично вижу.

Кук и Фабрини переглянулись и поняли друг друга без слов: без сомнений, Сакс был на грани нервного срыва.

Менхаус какое-то время смотрел себе под ноги, потом спросил:

— Зачем нам убивать тебя, Сакс? Господи, ты же нам нужен. Ты единственный, кто может вытащить нас отсюда, единственный, у кого есть хоть какой-то морской опыт. Если ты не спасешь наши задницы, никто не спасет.

— Ага.

Подобные слова, произнесенные кем-то другим, вызвали бы у Сакса вспышку ярости, но в Менхаусе было что-то безобидное, можно даже сказать братское. Сложно было представить, что этот здоровый весельчак может кому-то навредить. Такие типы обожают детей и маленьких зверушек.

Менхаус словно прочитал его мысли:

— Я не жестокий человек, Сакс. Редко выхожу победителем из драк, часто вообще стараюсь в них не влезать. Просто не могу причинять кому-то боль. Не мое это. Поэтому, если я говорю, что не позволю никому тебе навредить, можешь мне поверить. Если дело дойдет до этого, я предупрежу тебя и поддержу.

У Фабрини, с его примитивным интеллектом, был такой вид, будто ему влепили пощечину.

— Ты чего это, Менхаус? С катушек съехал? Он же псих.

— Заткнись, Фабрини, или богом клянусь, я тебя прикончу, — прорычал Сакс. Его голос будто наэлектризовали, мышцы на шее напряглись, глаза вылезли из орбит, на виске пульсировала вена, лицо побагровело.

— То, что я сказал… — начал было Менхаус, стараясь смягчить конфликт.

— Я хочу верить в то, что ты сказал, — произнес Сакс. — Ты не представляешь, как я хочу в это верить. Но я не знаю, просто не знаю: либо ты очень честный, либо очень скользкий. Не знаю какой.

Менхаус тяжело дышал.

— Я говорю серьезно, Сакс. Абсолютно серьезно.

Сакс посмотрел на него сверху вниз, словно пытаясь разглядеть доказательства лжи, но ничего не обнаружил.

— Ну, раз серьезно, тогда подойди ко мне.

28

Джордж смотрел на мертвое, туманное море, и оно, казалось, тоже за ним наблюдало.

Если достаточно долго смотреть на пустынные водные просторы, то море начинает представляться не просто стихией, а живой, дышащей сущностью, чем-то разумным и расчетливым, гигантским злым разумом, с нечеловеческим терпением вынашивающим план твоей смерти.

А если говорить о море, на которое смотрел Джордж, такие мысли приходили очень быстро.

«Словно кто-то или что-то внушает их», — подумал Джордж, но он не собирался снова возвращаться к ним, на территорию дьявола, поэтому старался занять голову мыслями о еде, выпивке или сигаретах. Он готов был душу продать за банку пива.

Продолжая смотреть на море, Джордж вдруг заметил тень, мелькнувшую во мгле. Он сглотнул, понимая, что галлюцинирует: такое уже было с ним раньше. Если достаточно долго вглядываться в грязный туман, начинает мерещиться всякое: и то, что ты мечтал бы увидеть, и то, на что не хотел бы смотреть. Такова природа тумана, клубящегося, словно пар над кипящим котлом, но более медленного, более густого, похожего на свернувшееся молоко.

Снова намек на движение.

Джордж посмотрел на Сольца и Кушинга. Они спали, как и Гослинг: была смена Джорджа. А что ему сказал старший помощник? «Постоянно перемещай взгляд, Джордж. Не смотри ни на что слишком долго, иначе начнешь видеть то, чего нет». Гослинг был совершенно серьезен, когда говорил это, в его глазах не было ни малейшей искорки веселья. За свою жизнь он немало времени провел на часах и знал, какие странные вещи могут порой привидеться.

Джордж снова заметил движение и покачал головой. Господи, а сигарета была бы очень кстати. Сигарета и чашка горячего кофе. Они привели бы мысли в порядок.

Джордж ненадолго прикрыл глаза, а затем окинул взглядом плот: трое мужчин, спящих под пологом, и сам Джордж, дежурящий у входа, за которым клубится и манит к себе туман.

«Если понадоблюсь, — сказал Гослинг, — разбуди меня, понял?»

Гослинг. Курица-наседка.

Джордж заставил себя отвести взгляд от тумана и стал изучать воду. От нее, зловонной, затянутой гниющей пленкой, состоящей, казалось, в равных пропорциях из ила, слизи и разлагающейся органической материи, шел пар. Время от времени она подрагивала, как желе, словно под воздействием подводных течений. На поверхности плавали покрытые розовой тиной островки узловатых водорослей.

От тумана несло холодом и сыростью, но само море было теплым, как грязевая ванна, и странно манящим.

В тумане снова что-то шевельнулось, но, когда Джордж поднял глаза, оно уже исчезло.

Всякий раз, когда он отводил взгляд, движение повторялось, словно нечто желало оставаться незамеченным, во всяком случае пока. Джорджу показалось, что оно играло с ним, хотело вызвать у него страх, дискомфорт или тревогу. Если он был прав, то у таинственной силы в тумане это хорошо получалось: внизу живота у Джорджа забегали мурашки, яички сжались.

Опять движение.

И снова ничего.

Джорджу пришло в голову, что какой-то ребенок порхает в тумане, играя с ним в прятки или догонялки, стараясь показываться лишь мельком, не больше, пока он или она не будет готов, ведь тогда будет очень смешно.

Но Джорджу было не до смеха: он очень хотел запустить в ту сторону световую ракету и посмотреть, что скрывается в тумане, скользит туда-сюда, словно гадкий мальчишка, прячущийся за занавеской.

Джордж неоднократно пытался сглотнуть, но так и не смог смочить горло. Оно походило на часть старого механизма, ржавую и заклинившую, забитую пылью и мышиным пометом.

Море слегка подрагивало, сгустки зловонных водорослей плавали, распадаясь, словно что-то толкало их снизу. Большая темная масса растений прибилась к борту плота и странно пульсировала, словно дыша.

Джордж снова уловил движение. На этот раз нечто не пыталось спрятаться.

У самого края туманной завесы появилась фигура. Окутанная дымкой, она была видима настолько хорошо, что Джордж разглядел в ней маленькую девочку, которая стояла неподвижно, словно манекен или марионетка, ожидая, когда ее оживят пальцы кукловода.

Джордж моргнул и потер глаза — девочка все еще была на месте. По спине у него пробежал холодок. Джордж сказал себе, что этого не может быть: она камнем ушла бы под воду, да и что в тумане могла делать маленькая девочка?

Он перевел взгляд на Гослинга, хотел что-то сказать, разбудить, но в горле пересохло. Оно словно сжалось до размеров булавочной головки, и Джордж едва мог дышать.

«Если понадоблюсь, разбуди меня, понял?» — звучали в голове слова.

Джордж замер как вкопанный, сердце бешено колотилось в груди: девочка махала ему.

Он не мог ничего сделать, у него не было сил помахать в ответ, да и сама мысль привлечь к себе внимание была недопустима: эта маленькая девочка была живым воплощением всех страхов и тревог, пережитых им в детстве и во взрослой жизни.

Она двинулась в его сторону. Запаниковав, Джордж поспешил изгнать жуткие образы из головы, убедить себя, что это всего лишь галлюцинация, темная фантазия, исторгнутая из глубин подсознания, и если он позволит ей укорениться в голове, если у нее хватит сил закрепиться….

Но все было тщетно: маленькая девочка в одежде, напоминающей платье девятнадцатого века, приближалась, а он мог только смотреть на нее.

«Я не вижу никакой маленькой девочки, — пытался он успокоиться. — Я не знаю, что это: либо моя фантазия, либо кое-что похуже. Нечто хочет внушить мне, что оно — маленькая девочка». Эта мысль показалась ему вполне логичной.

Это было нечто мерзкое и уродливое, что населяет черные подводные долины и живет в гниющих остовах затонувших кораблей, перебирает кости утопленников и ветром воет в мачтах, заманивая суда в гиблые места. Живое олицетворение всех мужчин, женщин и детей, сгинувших в море, затянутых в темные кладбища покачивающихся ламинарий, выпотрошенных кораблей-гробниц и обросших ракушками костей, которых уже никогда не коснется солнечный свет.

Джорджу показалось, что девочка стоит на островке из водорослей, но это было не так: она, опутанная щупальцами тумана, очень медленно плыла в его направлении, не касаясь ногами воды. Он разглядел, что девочка была одета в василькового цвета вечернее платье из шелковой тафты, отделанное белой лентой и тесьмой, на шее у нее висел золотой кельтский крест.

«Это призрак, — подсказало ему чутье, — призрак маленькой девочки, затянутой некогда в это мертвое море, тень, обитающая в тумане».

Когда она приблизилась, он увидел, что ее золотистые волосы уложены локонами, а лицо гладкое и белое, как фарфор. Она казалась жуткой викторианской куклой: ее лицо было мертвенно-бледным, выхолощенным морской водой, глаза — огромными зияющими дырами, заполненными желтоватым свечением, словно две полные луны за облаками. Подернутая дымкой, девочка была всего в десяти — пятнадцати футах от Джорджа. Он увидел, что в ее волосы были вплетены длинные пучки водорослей, спускающиеся на плечи, а платье оказалось выцветшей тряпкой, подернутой плесенью. Похожий на пар туман вырывался из многочисленных отверстий в ее теле, словно внутри девочки горел огонь, и тянулся за ней вьющейся дымкой.

Джордж почувствовал себя так, словно глубоко внутри у него что-то разбилось с глухим звуком разлетевшегося вдребезги за запертой дверью бокала.

Она подбиралась все ближе и ближе. В ее горле копошились зеленые морские черви, с губ свисала нить слюны.

Джордж почувствовал, как наружу рвется яростный, пронзительный, раздирающий горло, отчаянный крик.

«Твоя душа… — с ужасом подумал Джордж, — она пришла высосать из тебя душу».

Морщинистые белые пальцы потянулись к нему, черной клокочущей дырой раскрылся рот — и Джордж закричал.

Он кричал, пока она не исчезла, не рассеялась, словно пар, и Джордж еще долго продолжал слышать в тумане отголоски своего крика, изменяющиеся и возвращающиеся к нему хором призрачных голосов: ни один их них не принадлежал ему.

Потом ему на плечо легла чья-то рука и встряхнула его. Рядом стоял Гослинг и тоже что-то кричал.

— Что? — спросил Джордж. — Что такое?

— Что происходит?! — пытался докричаться до него Гослинг, крепко держа за плечи. — Что, черт возьми, происходит?!

Кушинг и Сольц смотрели на него с нескрываемым ужасом, но Джордж сам не знал, что увидел, поэтому он ничего не мог им объяснить и выдал первое, что пришло на ум:

— Я… кажется, я заснул и мне приснился кошмар.

Не похоже было, что ему кто-то поверил.

Оставалось надеяться, что они, в отличие от него, не услышали насмешливое детское хихиканье, донесшееся из туманных глубин.

29

— Кто не со мной, тот против меня, — заявил Сакс, направив браунинг в сторону Фабрини, Кука и Крайчека. — Ты, Менхаус, либо со мной, либо с ними. Что выбираешь?

— Сакс, — на одном дыхании проговорил Менхаус, — хватит.

Он находился меж двух огней. Сакс стоял на корме, остальные сидели в носовой части, а Менхаус — примерно посередине, и положение его было крайне непростым и опасным. Если он перейдет на сторону Сакса, остальные не будут ему доверять, а если останется с ними, бригадир поймет, что он ему солгал.

— Послушайте, что я хочу, что я действительно хочу, так это чтобы все закончилось. — Менхаус, пытаясь говорить спокойно и рассудительно, походил на маленького напуганного мальчика, кем себя и ощущал. — Это не может больше продолжаться. Не может.

В ответ Сакс навел на него пистолет. Его глаза зловеще блестели, он был похож на человека, который отчаянно хочет кому-нибудь навредить.

«Он убьет меня», — подумал Менхаус.

— А ну тащи сюда свою задницу, — злился Сакс, — или вали к ним. Если ты со мной, будешь еще внукам рассказывать про свои приключения. Если с ними… ну, ты все понимаешь, не так ли?

Менхаус неуверенно оглянулся. Ему почти уже захотелось, чтобы жуткие рыбы вернулись, даже «великан», или что-то похуже выскользнуло из тумана. По крайней мере, тогда у них будет общий враг.

Но, похоже, они уже стали врагами друг другу.

— Не делай этого, — сказал Фабрини. — Не иди к нему. Если свяжешься с этим трусливым куском дерьма, станешь соучастником убийства, моего или чьего-нибудь еще. Ты же не хочешь этого, правда?

Менхаус определенно этого не хотел.

— Не слушай этого козотраха, — нахмурился Сакс. — Он ни черта не знает. Кроме того… оглянись вокруг. Все вы, оглянитесь вокруг, мать вашу. Думаете, мы плаваем где-нибудь в Мексиканском заливе? Ни хрена! Там, где мы находимся, законы не действуют. Здесь выживает сильнейший. Если будешь со мной, Менхаус, я сохраню тебе жизнь. Возможно, даже вытащу отсюда, но если останешься с ними…

— Он несет чушь, — сказал Кук. — Только вместе мы сможем выжить.

Они с Фабрини не понимали, что это был единственный способ успокоить Сакса.

Сглотнув, Менхаус подошел к Саксу и сел на сиденье прямо перед ним.

— Гребаная дешевка, — прошипел Фабрини.

Кук промолчал. Крайчек улыбнулся и указал пальцем вверх, как будто это все объясняло. Потом кивнул, думая, что выразил свою точку зрения, но, как и большинство связанных с ним вещей, она осталась никому не понятной.

«Они считают меня предателем, — подумал Менхаус, — но они просто не понимают».

— Вот так! — радостно воскликнул Сакс. — Теперь мы вдвоем будем за ними следить.

Сакс и Фабрини молча смотрели друг на друга — немая сцена длилась несколько минут. Взаимная ненависть висела в воздухе пеленой, пахнущей сырым мясом и порохом.

Сакс ухмыльнулся:

— Что ж, думаю, вы в заднице, мальчики.

Кук и Фабрини наблюдали за ним, ожидая выстрела в любой момент.

Крайчек же ждал, видимо, чего-то совершенно другого.

— Кого из вас мне прикончить первым? — спросил Сакс. — Кого?

— Убей меня, — прохрипел Фабрини, — свинья трусливая.

— Это не так просто, Фабрини, совсем не так просто. — Он похлопал Менхауса по плечу. — На самом деле, я отдаю право выбора своему приятелю.

— Нет, — категорически возразил Менхаус. — Я не буду.

— Нет, будешь. В противном случае я тебя убью.

Дуло пистолета уткнулось Менхаусу в спину: он знал, что его ждала смерть. Менхаус думал, что, присоединившись к Саксу, сможет успокоить бригадира, удержать от убийства, но ошибся, недооценил извращенную, садистскую форму его безумия. Может, Сакс окончательно слетел с катушек и уже не отличал добро от зла, а может, он с самого начала все так спланировал: хотел увидеть Менхауса на своей стороне лишь потому, что это входило в его план. Теперь у него был невольный сообщник убийства.

— Ну, старина, так кого? — бодро спросил Сакс.

Во рту у Менхауса пересохло, он попытался облизнуть губы.

— Это безумие, Сакс. Мы за это в тюрьму отправимся.

Сакс захохотал:

— Боже, Менхаус! Оглянись! Ты видишь гребаных копов, тюрьмы или судей? Нет, мы делаем здесь то, что хотим. Можешь назвать это самосудом.

Дуло пистолета впилось ему в спину.

— Решай.

Фабрини и Кук устремили на них холодные, полные ненависти взгляды. Менхаус восхищался этими двумя, как не восхищался никем за всю свою жизнь. Они были настоящими мужчинами, Людьми с большой буквы, хотя и напуганными, но смело глядящими в лицо опасности, и предпочли бы смерть предательству.

«Но они не понимают. Просто не понимают. Я сделал это ради их же спасения, правда», — убеждал он себя.

Они действительно не понимали и считали его слабым, эгоистичным и никчемным. Менхаус знал, что ему не найти слов, которые изменили бы их мнение.

— Ну и? — спросил Сакс.

— Кук, — выдавил Менхаус.

Кук смотрел на них не мигая. Крайчек захихикал.

— Все маленькие куклы становятся в ряд, — сказал он скрипучим голосом. — Делают то, что им говорят. Какие же вы все глупые, особенно ты, Сакс, самая тупая кукла из всех. Он там наблюдает за нами и слушает. Чем слабее мы, тем сильнее он. Только это не он, а они. Те, что прячутся в тумане, дергают за ваши нити и заставляют плясать. И ты, глупый человечишка, позволяешь им! Ты позволяешь им! Они овладели твоим разумом, заставляют тебя ходить, разговаривать, ненавидеть и убивать… Ты самый глупый из всех! Самый глупый!

— Заткни свою пасть! — закричал Сакс. Он отвел пистолет от спины Менхауса и направил Крайчеку в лицо, землистого цвета маску с застывшей на ней кривой, безумной ухмылкой.

Крайчек лишь покачал головой:

— Я не обязан затыкаться и не заткнусь! Они уже овладели тобой, но мой разум по-прежнему принадлежит мне. Они не могут забраться ко мне в голову, потому что я не пущу их, не позволю им толстеть, сидя в своей паутине и высасывая мой разум! — Он прижал пальцы к вискам. — Я делаю только то, что сам хочу! Не ты и не они!

— Ты чертов псих! — закричал Сакс.

Крайчек заверил его, что полностью себя контролирует. Он провоцировал Сакса, потому что искренне верил: пули не смогут его убить.

— Возможно, будет похоже, что я убит, но так ли это будет на самом деле? Или это будет картинка, которую они поселили в твоем маленьком мозгу? И вообще, пистолет ли ты держишь, Сакс? — Он снова захихикал, вытирая слюну с подбородка тыльной стороной ладони. — Подумай об этом, Сакс! Пожалуйста, подумай о том, что я сказал! Это может быть твой последний шанс! Кто знает, может, сейчас ты здесь один. Совершенно один заблудился в этом голодном тумане, и тебе только кажется, что мы рядом с тобой. Возможно, мы все сгинули вместе с кораблем и теперь всего лишь призраки, воспоминания. Ну же, Сакс, закрой глаза. И когда откроешь, нас здесь не будет, мы — призраки.

— Заткнись! — взревел Сакс, не в силах больше слушать этот монотонный, безумный голос. Он чувствовал себя так, будто Крайчек залез к нему в голову грязными пальцами и роется там, манипулируя, заполняя разум ложью и сомнениями. — Чем быстрее заткнешься, тем лучше для тебя!

Крайчек продолжал хихикать:

— Чувствуешь их, Сакс? Чувствуешь, как они осушают тебя? Высасывают разум?

Сакс старался не обращать внимания на слова Крайчека, потому что в них не было правды. Не могло быть. Все, что говорил матрос, было безумием. В тумане ничего не было — ни дьявола, ни злого присутствия, поедающего разум, — и в лодке с ним сидели Кук, Фабрини и Крайчек. Это были не призраки, потому что в противном случае Сакс сам оказался бы сумасшедшим и разговаривал с тенями, оставшись в полном одиночестве…

Бригадир поддался естественному для него порыву и спустил курок.

Прогремел выстрел, пуля прошла над головой Крайчека, не причинив ему вреда. Это заставило матроса умолкнуть: не стерло кривую усмешку с его лица, но перекрыло словесный поток. Остальные тоже молчали. На бригадира смотрели потные, закопченные, осуждающие лица.

— Неплохая попытка, Крайчек, — наконец сказал Фабрини. — Почти сработало.

Но по выражению лица Крайчека было понятно, что это была не уловка. Он верил в каждое свое слово.

— Следующая пуля пройдет прямо между твоими глазами, Крайчек. — Сакс успокоился, но все равно выглядел немного сбитым с толку. Он снова навел пистолет на Менхауса.

— Ладно. Ты сказал Кук, и это будет Кук. Уверен?

— Да.

Сакс поднял пистолет и прицелился.

В следующий момент Менхаус сорвался с места.

30

Все произошло очень быстро.

Когда Сакс прицелился, Менхаус бросился на него со скоростью, которой сам от себя не ожидал. Сакс не заметил, как это случилось, потому что совершенно этого не ожидал. Он ошибался, если думал, что Менхаус свернется калачиком и захнычет: мужчина обрушился на него всем корпусом, сбил прицел и отбросил Сакса к краю лодки. Пистолет выстрелил, но пуля ушла в небо. Менхаус вцепился в ствол, и Сакс ударил его ногой в живот, а потом в бедро, но тот не отпускал.

К ним подскочили Кук и Фабрини.

Фабрини успел несколько раз ударить Сакса в лицо, пока Кук и Менхаус вырывали пистолет.

Наконец Сакс прекратил сопротивление и рухнул на палубу, обессиленный и опустошенный. Бахвальство исчезло, как будто кто-то его обескровил. Он ни на кого не смотрел и ничего не говорил.

Фабрини вытащил у него из сапога нож, пока Менхаус его держал, а Кук отнес пистолет в носовую часть, от греха подальше.

— Вот тебе, — сказал Фабрини, крепко пнув Сакса в бок. — Получай, говнюк. Что теперь будешь делать?

Сакс повернул к нему перемазанное кровью лицо.

— Я убью тебя, — сказал он и бросился в атаку.

31

Втроем им удалось подавить сопротивление Сакса без особых проблем, но они знали, что взывать к его разуму уже бесполезно. Пришлось его обездвижить — в дело пошел ремень Фабрини. Они связали бригадиру руки за спиной, пропустили ремень через уключину и завязали узел. Наконец Сакс был обезврежен и не мог никому навредить.

«Какой позор, — подумал Кук, — что приходится делать подобное».

Чем все это кончится?

— По крайней мере, сейчас мы можем передохнуть, немного расслабиться, — сказал Менхаус не самым уверенным тоном. — Мы со всем разберемся, может даже выберемся отсюда.

— Отсюда нет выхода, — заявил Крайчек. — Может, пока нет, а может, вообще нет. Мы дрейфуем, разве не чувствуете? Нас затягивает все глубже в это место.

Он был прав, и никто ему не возражал. Открытой воды было еще достаточно, но острова водорослей стали такими большими, что им не было видно конца. Они мысами исчезали в тумане, исходящие паром, густо заросшие и смердящие, как болота в джунглях.

— Крайчек прав. Мы все умрем, — почти весело сказал Сакс. — Все до одного. Посмотрите на эти водоросли. Рано или поздно мы в них застрянем — и конец.

— Заткнись, — бросил Фабрини.

— Лучше пристрели меня, если хочешь, чтобы я заткнулся.

Похоже, Фабрини всерьез об этом задумался.

— Может… может, однажды водоросли расступятся и эта лодка выплывет тем же путем, которым мы сюда заплыли. Вот только в ней будет сидеть пять скелетов. Такое раньше случалось. Однажды целый корабль три года считался пропавшим без вести, а потом, в один прекрасный день, он явился из ниоткуда и…

— Хочешь, чтобы я его заткнул? — спросил Фабрини.

Роль лидера, казалось, перешла к Куку. Он был самым рассудительным из команды.

— Не знаю. Пусть Сакс сам решает. Ну, так что, тупица, заткнуть нам тебя или будешь хорошо себя вести?

Сакс замолк, но с его лица не исчезло выражение мрачной уверенности, и в глазах не потух безумный огонь. Эти детали, которые другие предпочитали не замечать, остались неизменными. Было непросто видеть в глазах человека безумие и игнорировать его возможные последствия, знать, что при определенных условиях оно может охватить любого.

Никто не знал этого лучше, чем Кук. Никто во всем мире.

Он почувствовал его в тот день, когда убил своего отца, — ослепляюще-белый, холодный как лед, тлеющий огонь истинного безумия. Неважно, временное оно или постоянное, пока испытываешь его, вкушаешь, насыщаешься им, ты не в состоянии оценить степень опасности, потому что, однажды попробовав, ты уже не избавишься от этого жуткого привкуса.

Куку не нравилась доставшаяся ему роль лидера. Он предпочел бы более демократичную форму управления — совет, куда входили бы он, Фабрини и Менхаус, возможно даже Крайчек, потому что тот озвучивал уже вполне разумные вещи. Но этому не суждено было случиться: Фабрини был жестче и физически сильнее его, у Менхауса было больше жизненного опыта, Крайчек, даже несмотря на свое душевное состояние, был хорошим моряком, тем не менее они увидели в Куке лидера, и последнее слово теперь было за ним.

Но сейчас он хотел лишь одного — спать. Кук смертельно устал и все же не решался закрыть глаза. Нужно было очень внимательно следить за Саксом, потому что беда могла прийти только с его стороны. По крайней мере, так считал Кук.

Вдруг что-то ударило в лодку.

Спустя мгновение удар повторился.

32

Сольц был абсолютно уверен:

— Я знаю, что слышал. Это был выстрел. У меня слух острее вашего, точно вам говорю.

Они все слышали далекий приглушенный хлопок.

— Может, нам стоит попробовать радио? — предложил Кушинг. — Вдруг что-нибудь поймаем. Возможно, кто-то пытается подать нам сигнал.

Гослинг задумался. Джордж отлично его понимал. Старшему помощнику не нравилась идея снова слушать помехи: они негативно воздействовали на человека, вызывая жуткое ощущение, что в них прячется нечто живое и разумное.

— Нужно попробовать, — согласился Сольц.

Гослинг посмотрел на Джорджа, которому оставалось лишь пожать плечами.

Старший помощник прошел к водонепроницаемым отсекам, где хранилось спасательное оборудование, и стал настраивать радиостанцию в компании Сольца и Кушинга.

Джордж остался наблюдать у входа.

Он размышлял о том, что увидел в тумане. Его не покидало ощущение жуткого страха, оно, словно клещ, проникло под кожу и осталось в его теле. Джордж не мог отогнать от себя образ девочки, как и мысль о том, что она могла с ним сделать.

Он знал, что это была не галлюцинация, но что ему оставалось — поверить в призраков?

«Нет, — убеждал он себя. — Я не верю в призраков и духов. Я не верил в них, пока не заблудился в этом проклятом месте, не верю в них и сейчас».

Но если это был не призрак, то что тогда?

Мысли, не переставая, крутились в голове Джорджа. Девочка была в чем-то похожем на одежду девятнадцатого века, а значит, не была галлюцинацией: его мозг просто не смог бы воссоздать старинную моду так тщательно, ведь выглядел ребенок весьма убедительно. Он снова и снова думал об этом и постоянно приходил к одной и той же мысли: это был не совсем призрак, а что-то иное, притворившееся призраком маленькой девочки.

Вывод был не менее пугающим, но хотя бы более осмысленным.

Джордж вспомнил: перед тем как все случилось, ему показалось, что в тумане что-то движется, и разум наполнился образами кораблей-призраков и духов, встающих из морских могил. Просто игра воображения, но нечто — возможно, это был гипотетический Туманный Дьявол — прочло его мысли и приняло наиболее пугающую форму.

Несмотря на абсурдность идеи, он почти в нее поверил.

Мертвое море — так он назвал это место — таило в себе много угроз. В основном это было буйство природы, но Туманный Дьявол, чье присутствие он уловил в радиопомехах, возможно, был главным страшилищем. Тварь, которая знала, что такое страх, вытягивала его из тебя, выпуская на свободу, получая от этого удовольствие. Может, она обитала не только в этом море, но и в десятке других, пугала моряков с тех времен, когда люди впервые поставили паруса и вышли в открытые воды, создавала корабли-призраки, морских демонов и ползучих безымянных существ, до смерти пугавших матросов и ставших легендами.

Возможно, это были лишь фантазии, но они многое объясняли. Джордж не думал, что эта тварь создала чудовищных угрей, стаи странных, светящихся рыб или морских пауков, которые ползают по веслам: эти существа были порождениями природы, правда сильно извращенной и чуждой, но все-таки природы. Чем бы ни была эта тварь, она была не настолько груба в своем творчестве и если пугала кого-то, то использовала индивидуальный подход.

Так было и с Джорджем.

От этих мыслей ему стало не по себе, поэтому он присоединился к остальным. Радиостанция работала, и Гослинг посылал сигналы. То усиливающийся, то затихающий шум помех производил почти усыпляющий эффект. Захотелось вздремнуть, увидеть сны.

— Что это? — спросил Сольц. — Что я слышу? Какое-то жужжание…

Джордж слышал его и раньше — пронзительное жужжание, похожее на звук камертона, едва различимый на фоне помех. Он то появлялся, то исчезал, и в нем почти прослушивалась какая-то система или код: сначала раздавалось жужжание, потом странный пульсирующий звук, который усиливался и затихал. Джордж был уверен, что в нем есть какой-то ритм. Звук был не случайным и определенно не природного происхождения.

— Это просто шум, — сказал Гослинг. — Атмосферный шум.

Звучало убедительно. Возможно, Кушинг с Сольцем поверили, но только не Джордж. Этими звуками управлял какой-то разум, что-то производило их, и он искренне не хотел знать, что именно.

— Думаю, — начал Кушинг, — это просто помехи.

— Конечно, — кивнул Гослинг, но голос его звучал глухо.

Может быть, это и был статический шум, но услышанное позже, три-четыре минуты спустя, в тот самый момент, когда Гослинг потянулся выключить устройство, им определенно не было. Появился звук и странным образом начал действовать всем на нервы: сначала это был низкий вой, какой попадается, когда ловишь частоту на коротковолновом приемнике, но затем он стал выше и громче и все услышали прерывистый, полный паники голос: «Помогите… господи, помогите нам… оно приближается… приближается… господи…» Голос затих, а затем раздался так отчетливо, что можно было различить дыхание человека и какой-то однообразный звук, похожий на глухое сердцебиение: бум, бум, бум. «…все, кто нас слышит… оно… оно идет из тумана… идет прямо из тумана… оно уже на палубе… оно стучится в дверь… в дверь…»

Голос потонул в шуме помех.

Они слушали еще пару минут, пока Гослинг благоразумно не выключил устройство. Его пальцы дрожали.

33

— Развяжите меня, гребаные идиоты! — кричал Сакс. — Не оставляйте меня… не оставляйте меня связанным!

Но у остальных своих проблем хватало: они были в своего рода канале между двумя островами водорослей, кишащем рыбой. «Костолобые», обезумев от голода, бились о корпус лодки, но не они приводили мужчин в страх, а их вернувшийся «старший брат» — гигантская омерзительная двадцатифутовая тварь с бронированной мордой и мертвыми глазами. Несмотря на размеры, двигалась она с невероятной скоростью. Извиваясь, словно угорь, тварь бросилась на лодку — последовал сильный удар. Людей швырнуло на дно шлюпки, а сама она едва не перевернулась.

Тварь резко развернулась и ударила с другой стороны, потом сзади, да так, что шлюпка рванулась вперед, словно была оснащена мотором. Мелкие рыбы бросились врассыпную, но их уродливый «папочка» не собирался сдавать позиций.

— Господи Иисусе! — воскликнул Фабрини. — Она же доберется до нас, она же перевернет лодку!

— Да, черт возьми. — Сакс наслаждался царящей в лодке паникой. — Она утащит одного из вас в воду и проглотит целиком.

«Я не хочу видеть, — в ужасе думал Фабрини, — как гигантская рыбина перекусывает человека пополам. Меня не волнует, что там еще происходит, но, ей-богу, я не хочу это видеть».

Рыба поравнялась с лодкой. Она была так близко, что мужчины почувствовали исходящий от нее соленый запах крови и тухлого мяса, словно она питалась трупами утопленников.

— Кук! — крикнул Менхаус. — Сделай что-нибудь! Нам нужно что-то сделать!

Рыба снова ударила лодку, и стоявшие потеряли равновесие. Менхаус едва не свалился за борт. Он издал высокий, девичий крик и упал на палубу, вцепившись в стойки сиденья.

Тварь неслась прямо по поверхности воды, расправив колючие брюшные плавники, словно китайские веера, такие острые, что ими можно было рубить лес. Держась за планшир, Кук смотрел, как тварь ткнула лодку костяной мордой и скользнула мимо. Толстые костяные пластины, которые покрывали нижнюю часть ее головы, представляли собой членистую структуру, что придавало движениям рыбы невероятную гибкость.

Кук вытащил пистолет. Он не хотел стрелять, но у него не было выбора.

Тварь толкнула лодку и широко разинула пасть — настолько, что могла раскусить человека пополам. Зубы, похожие на длинные, острые осколки стекла, заскрипели о стеклопластиковый корпус. Она не могла его прокусить, а значит, и ухватиться. Будь он из деревянных досок, рыба давно бы пробила его головой.

Кук продолжал наблюдать за тварью. Он не верил, что девятимиллиметровая пуля сможет повредить бронированную плоть. Примерно в центре груди костяные пластины заканчивались и начиналась гладкая кожа, как у акулы или миноги.

Рыба исчезла из поля зрения на несколько секунд. Лодка продолжала двигаться по инерции, рассекая полную водорослей вязкую воду и направляясь бог знает куда.

— Она возвращается, — обреченно выдохнул Фабрини. — Я вижу ее…

Тварь торпедой неслась на лодку, широко разинув пасть и разбрызгивая пену. От удара Кушинг, Менхаус и Фабрини повалились друг на друга, лодка накренилась, едва не зачерпнув бортом воду, затем снова выпрямилась. Сакс кричал и ревел, как дикий зверь.

Рыба плыла рядом с лодкой. Кук вскинул браунинг и в упор выпустил в нее три пули. Казалось, это никак на нее не подействовало, но вдруг рыба выскочила из воды, как лосось, пойманный на крючок, и мужчины увидели, что она намного больше, чем они изначально думали: не двадцать футов, а около двадцати пяти. Гигант выпрямился над лодкой, и на какое-то мгновение всем показалось, что он обрушится на них, как срубленное дерево, но тварь промахнулась на несколько дюймов, подняв волну.

Огромный хвост шлепнул по воде, и рыба исчезла.

Прошло десять минут напряженного ожидания, но она так и не вернулась.

— Думаю, у нас получилось, — сказал Кук.

Остальные воздержались от комментариев.

Лодка по-прежнему двигалась вперед, рассекая острова водорослей и поднимающиеся от них щупальца пара. Туман проносился мимо огромными сверкающими клочьями, и внезапно они оказались в самой его гуще. Видимость сократилась до двух футов. Слышно было, лишь как нос лодки взрезает густые, как заросли шиповника, скопления водорослей.

Потом туман немного поредел.

— Отец наш небесный! — воскликнул Фабрини. — Вы видите? Видите это?

Из тумана возникло грузовое судно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ:

ПОКИНУТОЕ СУДНО И МЕРТВОЕ МОРЕ.

1

Плот плыл, движимый потоками зловонного, вязкого моря. Его уносило все дальше в гущи бледно-зеленых водорослей, гниющих и выбрасывающих ядовитые пары в сырой воздух. Туман не рассеялся, хотя временами то редел и становился почти прозрачным, то, напротив, густел и приходил в лихорадочное движение, будто кто-то взбалтывал его венчиком.

Иногда на Гослинга накатывало поэтическое вдохновение и он представлял море океаном крови. Оно было скорее розовым, чем красным, но уж точно не синим, как там, откуда он прибыл. Странное море, смердящее, липкое выделение водянистой протоплазмы, жижа, откачанная из злокачественной опухоли или выжатая из воспаленной плаценты. Он сравнивал это море с чашкой Петри, теплой, влажной, кишащей всевозможными организмами метаболической средой, жидким раствором, где смешались жизнь, смерть и скрытые силы.

Кушинг, с его складом ума натуралиста-любителя, отчасти был согласен с Гослингом. Море представляло собой питательный раствор, где жизнь изобиловала удивительными видами и формами. Он сравнивал его с первобытным океаном, который настолько был полон жизни, что сам являлся практически живым существом.

— Ну разве оно не прекрасно? — спросил Кушинг. — Если задуматься? Теплое, как экваториальные воды. Вполне вероятно, что температура здесь никогда не меняется, никогда не бывает слишком низкой или слишком высокой. Всегда идеально подходит для размножения.

По его мнению, туман возник из-за соприкосновения холодного воздуха с теплой водой. Доисторические озера и океаны были такими же — зловонными, бурлящими и туманными. Истинной колыбелью жизни.

— Но мы все еще не знаем, где находимся, — заметил Сольц.

— Конечно, то ли дело твои теории на основе передач о Бермудском треугольнике!

— И что? У тебя есть объяснение получше? Думаю, всем нам не терпится его услышать.

— Расслабься, — сказал Кушинг.

Гослинг бросил взгляд на Джорджа, который спал в носовой части.

— Что у тебя за теория, Сольц? Только не говори, что она как-то связана с летающими тарелками.

Сольц посмотрел на него с неодобрением, как бы говоря: «Эй, Бермудский треугольник это одно, но причем тут летающие тарелки? За кого ты меня принимаешь? За психа?», а затем перевел взгляд на Гослинга.

— Я думаю, мы попали в энергетическую воронку или пространственно-временное искажение. Нас засосало в одну из таких воронок, поэтому мы не могли дышать, когда только вошли в туман.

— И как одно с другим связано? — спросил Гослинг.

— Разве не очевидно? Когда воронка затянула нас, мы не могли дышать, потому что застряли между нашим миром и этим, в своего рода мертвой зоне, на пороге между нашим измерением и тем, в котором находимся сейчас.

Гослинг сам размышлял в этом же направлении, но не признался.

— Воздуха не было… сколько? Меньше минуты? Секунд тридцать? Возможно, даже меньше. И ты говоришь, что воронка выкинула нас в другое измерение так быстро?

— Почему нет? Мы не можем применять к подобным вещам наши представления о времени и пространстве.

Гослинг ждал, когда Кушинг заткнет Сольца с его теориями за пояс, но этого не произошло. Сам старший помощник тоже не был готов спорить. Как моряк, он давно был знаком с магнитными отклонениями и атмосферными аномалиями в районе Саргассова моря и Бермудского треугольника, которые не имели ничего общего с научной фантастикой. В тех местах случались странные вещи. Они были документально подтверждены и до сих пор оставались объектами исследований. Но необычные навигационные и атмосферные явления не вязались с пространственно-временными искажениями, они ведь были не в книжке очередного писаки, который думает, что набрел на гениальную идею. Гослинга большую часть жизни поражало увлечение людей псевдонаучными теориями.

Теперь он не знал, что и думать. Сольц погружался в детали, а он терпеливо слушал. Во всем этом была доля нездорового смысла. Корабли и самолеты исчезали с радаров, потому что их засасывало в это место. Большинство из них не возвращались назад, но некоторым это все-таки удавалось сделать, если верить историям из книг про самолеты или корабли, прошедшие через некую туманную «мертвую зону», в которой выходили из строя навигационные и электронные приборы, а потом волшебным образом начинали работать снова, как только завеса оставалась позади. Гослинг, будучи моряком, наслушался рассказов про суда, пропавшие без вести на несколько лет и внезапно появившиеся без единого человека на борту.

Где они были все это время? Здесь? Было ли это место разгадкой тайны кладбища погибших кораблей? Не его ли видели первые моряки, когда рассказывали страшные истории про Саргассово море? Они попали сюда, увидели все эти кошмары и вернулись обратно?

Фантастика, чушь, над которой Гослинг всегда смеялся, как и большинство моряков. Но все они знали, что каждого из них в глубине души терзают смутные сомнения, несмотря на голос разума, и маленький будоражащий страх, что в тех старых историях была доля правды.

Энергетические воронки, пространственно-временные искажения, дыры в измерениях, магнитные вихри, затягивающие корабли и самолеты в иную сферу бытия, — все это походило на сюжет вечерней телепередачи. Но факт оставался фактом: они находились в месте, не похожем ни на Атлантику, ни на Тихий океан — ни на одно из семи морей.

— Ты веришь в этот бред? — спросил Кушинг.

Гослинг пожал плечами:

— Возможно. В нашей нынешней ситуации все объяснения хороши. Что-то ведь произошло, верно? И как сказала Дороти, мы уж точно больше не в гребаном Канзасе.

Кушинг ухмыльнулся:

— Она так и сказала?

— Слышал, что так. — Гослинг вздохнул. — Но кто знает, может, то, что нас сюда засосало, выплюнет обратно?

— Ты действительно в это веришь? — спросил Сольц обычным унылым тоном. — От некоторых клеток не бывает ключей.

Гослинг его проигнорировал. Разговор коснулся вещей, о которых он читал или слышал на протяжении многих лет, и теперь старший помощник хотел узнать, что думают другие.

— Должна же быть какая-то связь между этим местом и нашим миром. Должна быть, я просто надеюсь, что дверь еще открыта либо может открыться снова.

Он рассказал, что читал об исчезнувшем самолете, который летел в Нассау или куда-то в те края и должен был приземлиться на маленькой взлетно-посадочной полосе. Люди на земле слышали, как он пролетел над ними, но не увидели его. Связь держали по радио: пилот сообщил, что видимость затруднена из-за тумана. Больше о самолете никто не слышал.

— Так что, может быть, эти два мира ближе, чем мы думаем, — сказал Гослинг.

Он рассказал еще одну историю о том, как радисты ловили передачи кораблей или самолетов спустя несколько дней после их исчезновения. В некоторых наиболее безумных рассказах это случалось и годы спустя. Затем последовал известный случай с пятью бомбардировщиками ВМФ «Эвенджер», которые исчезли в сорок пятом, вылетев из Форт-Лодердейла. Один радиолюбитель утверждал, что поймал их сигнал бедствия спустя много часов после того, как у них закончилось топливо и они совершили вынужденную посадку на воду.

— Думаю, это может быть как-то связано с тем сигналом бедствия, который мы слышали ранее, — добавил Гослинг, зная, что сигнал всех перепугал. — Возможно, он был послан двадцать лет назад или пятьдесят — кто знает? Может быть, в этом тумане радиосигналы отражаются бесконечно и иногда их можно поймать.

В глазах Сольца и Кушинга, которые одновременно верили и не верили в сказанное, застыло замешательство пополам со страхом, потому что мужчины помнили радиограмму, до сих пор слышали ее отзвуки. Видимо, она навсегда застряла в их головах: «…все, кто нас слышит… оно… оно идет из тумана… идет прямо из тумана… оно уже на палубе… оно стучится в дверь… в дверь…»

И тогда и сейчас они хотели знать лишь одно: что именно приходит из тумана, что было на палубе и стучалось в дверь? И что за далекий гул звучал фоном, похожий на глухое биение металлического сердца?

Гослинг не собирался это комментировать, в отличие от Сольца, который спросил:

— Что, по-твоему, это было? Что напало на тот корабль? И не смотри так на меня, потому что мы все знаем, что что-то на него напало. Вы слышали голос: человек был без ума от страха.

— Не спеши с выводами, — сказал Гослинг. — Это могло быть все что угодно, необязательно что-то сверхъестественное.

Сольц издал болезненный смешок:

— А кто говорил про сверхъестественное? Я думал вовсе не об этом.

— Да ну? А о чем же? — спросил Кушинг.

Сольц не ответил, с привычно угрюмым видом смотря в туман.

— Послушай, — вздохнул Гослинг, — я хочу сказать, что услышанное нами могло произойти по разным причинам.

— Не обращайся с нами как с детьми, пожалуйста, — ответил Сольц. — Что бы ни случилось, о чем бы ни кричали на том корабле, это было ненормально. Что-то пришло из тумана, нечто ужасное, и, чем бы оно ни было, оно оставило после себя пустой корабль.

2

Покинутое судно.

Оно появилось из тумана, огромное, мертвое и грозное. Смотреть было страшно, но взгляд отвести — невозможно. Повернуться к нему спиной было все равно что подставить шею вышедшему из темноты незнакомцу с бритвой в руках. Люди в спасательной шлюпке увидели корабль, но чувство было такое, будто на них выплыло кладбище, освещенное лунным светом, таинственное, вызывающее инстинктивный страх, мавзолей, полный мертвого шепота, тьмы и безумия, с надгробными камнями, источающими серую тишину. Встреча с судном не предвещала ничего хорошего.

Кук увидел, как оно вздымается над туманом, и к горлу подступил холодный комок. От одного вида корабля перехватывало дыхание.

Жуткий, омерзительный дом с привидениями, созданный из железа, ржавчины и распада, исторгнутый из леса густых, спутанных водорослей. Но, несмотря на гниль, людей не покидало чувство, что судно не совсем мертво. Было в нем что-то живое, разумное и голодное.

— Похоже на череп, — в голосе Крайчека сквозило отчаяние. — Похоже на обглоданный череп.

— Прекрати, — сказал Фабрини едва слышно, словно боялся, что на судне его могут услышать.

— Просто старое судно, — обращаясь ко всем, произнес Кук. — Бог знает, как долго оно здесь.

— Конечно, — согласился Менхаус. — Просто старое судно.

— Вы, парни, так хотите в это поверить, — с издевкой проговорил Сакс.

Крайчек покачал головой:

— Оно полно смерти, разве не чувствуете?

Все ощущали низкий, неприятный гул в голове, шум мрачного механизма, работающего на холостом ходу и готового включиться на полную мощность.

Сакс хрипло хохотнул:

— Что, страшно, девочки?

Но даже Сакс, хотевший казаться крутым парнем, это ощутил: недоброе предчувствие оцарапало ему нутро так же, как и остальным.

Кука при виде судна охватил безрассудный ужас. Он пытался что-то сказать, но горло будто забили шерстью. Ему потребовалась пара минут, прежде чем он смог заговорить:

— Давайте не будем суеверными. Это просто брошенное судно, оно ничего нам не сделает. Возможно, там есть что-то полезное.

Фабрини посмотрел на него с удивлением.

— Ты же не… В смысле, ты же не хочешь, чтобы мы поднялись на борт, верно?

Кук промолчал и опустил весла в воду.

Судно намертво застряло в зарослях водорослей. Блестящей зеленой массой они поднимались по корпусу, словно корабль медленно пожирала колония растений-паразитов.

Фабрини и Кук подгребли ближе, пока нос шлюпки не уткнулся в водоросли, такие толстые и густые, что приходилось пробиваться сквозь них с помощью весел. Вблизи туман поредел. Судно оказалось футов четыреста — пятьсот в длину, с прогулочными палубами и парой высоких труб, теряющихся во мгле. Кук в жизни не видел такого корабля. То, что он принял за капитанский мостик или рулевую рубку, нависало над палубой, вцепившись в корпус стальными сваями. Дальше, до самой кормы, простиралась гигантская конструкция из вышек, лесов и грузовых стрел, напоминающая обглоданную грудную клетку. Судно походило на застрявший в водорослях скелет какого-то исполинское морского чудовища.

Когда они, отталкиваясь веслами, плыли вдоль корпуса корабля, у Кука сжался желудок. При виде судна в непосредственной близости его словно окатило холодом, а зубы едва не застучали от страха. Корабль был мертвым, но определенно не необитаемым.

Спасательная шлюпка легко пробиралась сквозь водоросли, почти скользя по ним: отталкиваться веслами было непросто, но физическая нагрузка была как нельзя кстати.

Примерно через час они обогнули корму и оказались у другого борта. Водоросли стали вдруг казаться не серыми, какими должна была сделать их тень нависающего исполина, а абсолютно черными и маслянистыми. Длилось это всего мгновение, а потом чернота исчезла.

Когда они шли вдоль правого борта, пробираясь сквозь завесу тумана, Сакс произнес:

— Похоже, нас ждали.

Мужчины увидели спущенный подвесной трап. Когда Кук и Фабрини подогнали лодку ближе, в самую гущу спутанных водорослей, плыть стало тяжелее, будто они пробирались через грязь. Наконец шлюпка оказалась у лестницы.

— Что это на ней за дерьмо? — спросил Фабрини.

— Какая-то слизь, — ответил Менхаус.

Кук тоже заинтересовался. Ступени и поручни трапа были опутаны чем-то вроде паутины. Взглянув поближе, он понял, что это бледно-серый грибок с запахом плесени, покрывавший корпус судна маслянистыми наростами и склизкими на вид сгустками. Кук ткнул в нарост веслом, и из него потек черный сок.

— Видел когда-нибудь такой грибок? — спросил он Крайчека в надежде на то, что знание морской флоры и фауны не покинуло матроса.

Крайчек покачал головой.

— Похоже, он въелся прямо в металл, — заметил Сакс.

— Менхаус, — позвал Кук, — ты в состоянии посторожить Сакса? Справишься?

На самом деле он спрашивал: «Можем ли мы быть уверены, что ты не начнешь жалеть этого сукиного сына и не развяжешь его?»

Менхаус посуровел и кивнул.

— А что насчет Крайчека?

— Я останусь здесь, — ответил матрос. Похоже, к нему наконец вернулось самообладание. — Лучше побуду здесь, чем полезу на эту старую развалину.

— Я с тобой согласен, — сказал Менхаус.

— Господи Иисусе, — простонал Сакс. — Развяжите меня уже. Я в порядке, просто голову потерял ненадолго. Я пришел в себя.

Кук привязал шлюпку к трапу, стараясь не касаться грибка, и поморщился, когда нейлоновый трос врезался в подрагивающую массу и пустил черную кровь.

— Тем не менее, Сакс, ты останешься связанным до тех пор, пока мы не примем другое решение.

— Скорее всего, навсегда, — добавил Фабрини.

Кук взял пистолет и сунул химический фонарь под рубашку. Фабрини прихватил нож, и они стали подниматься наверх. Под весом Кука трап задрожал: он скрипел, шатался, но держался. Кук чувствовал, что ступени слегка прогибаются под его ботинками, но решил, что они выдержат его вес.

Фабрини был не в восторге от идеи забраться на брошенное судно и не скрывал этого, но не хотел прослыть трусом, особенно на виду у Сакса. Несмотря на перемены, игра в мачо продолжалась.

Когда они поднялись до середины и из-за тумана и водорослей шлюпка исчезла из виду, Фабрини сказал:

— Посмотри-ка, Кук. Видишь?

Кук заметил длинные, зубчатые борозды вдоль всего борта. Он решил, что не хочет знать, откуда они появились.

— Похоже, что-то задели и ободрались, — сказал он.

— Или что-то их ободрало.

3

Поднявшись, они остановились на верхней палубе, ощущая судно, уверенные в том, что оно также их чувствует. Большую часть палубы затянуло туманом: они видели только лабиринт из склонившихся над ними силуэтов и теней и возвышающийся мостик. Мужчины шли мимо торчащих, словно рога, труб отопления и вентиляции, мимо громоздких палубных рубок и круглых орудийных башен.

— Похоже на боевой корабль, — сказал идущий первым Кук. — Глянь на эти пушки.

— По крайней мере, они могли защитить себя, когда здесь оказались.

Палуба скрипела под ногами, как половицы сгнивших домов. Куку корабль напоминал гигантский гроб, вырытый из могилы, полуистлевшее нечто, полное сырых тайн и вязких, ползучих теней. Атмосфера была отравляющей, Кук кожей ощущал чье-то невидимое, разъедающее душу присутствие. В воздухе висел почти осязаемый запах тления и старости. Все проржавело, покосилось и гнило, в палубах и переборках зияли огромные дыры, словно вокруг щедро побрызгали кислотой. Это место было таким мрачным и угрожающим, что внутри все сжималось от ужаса.

Они двигались в сторону кормы, осторожно проверяя палубы на прочность. Складывалось ощущение, что корабль может развалиться в любой момент. Проходя под вышками и кранами, напоминающими вытянутые руки скелетов, они увидели, что те тоже опутаны толстыми нитями грибка.

— Похоже на воск, — сказал Фабрини. — Капающий и текущий отовсюду.

Кук сказал, что видел достаточно, пора возвращаться назад, к мостику или рулевой рубке. Из трещин в переборках и из щелей в люках тянулись извивающиеся щупальца тумана и зловещие цепкие тени. Зловоние висело над кораблем заплесневелой пеленой, густое и застарелое. Ничего доброго и обладающего даже отдаленно здравым умом не могло обитать на этом корабле, и им не хотелось бы лицезреть то, что могло плодиться в таких условиях. Время от времени Кук чувствовал под ногами легкую вибрацию, словно нечто чудовищно тяжелое шевелилось внизу, пробуждаясь и втягивая в себя зловонный воздух.

Под мостиком они остановились, часто дыша, но не от физической нагрузки.

— Может… может, нам вернуться? — спросил Фабрини с такой надеждой в голосе, что было невероятно сложно ему отказать, но Кук покачал головой:

— Мы должны подняться на мостик и посмотреть, нет ли там чего-нибудь полезного. Если хочешь, — он схватился за ведущую наверх лестницу, — можешь подождать здесь.

Фабрини посмотрел на окружающие его тени и шевелящиеся щупальца тумана.

— Ага, хрен тебе. Пошли.

Взглянув на Фабрини, Кук едва не рассмеялся. Он знал, что такое страх, потому что сам боялся, но напуганный до смерти Фабрини, крепкий, накачанный мужчина, выглядел очень комично.

Кук полез первым, Фабрини следом. Они не смотрели вниз, пока не оказались в безопасности на площадке снаружи рулевой рубки. Перед ними раскинулся вид на клубящийся туман, окутавший корабль, и на бесконечные заросли водорослей. Вглядываясь в этот призрачный мир, сложно было не поверить в морских чудовищ, в корабли-призраки или во что-то куда более страшное.

— Ну и видок, — выдохнул Кук.

— Ага, от такого вида хочется вскрыть себе вены.

Обычно в рубках вырезали круглые иллюминаторы, но в этой почему-то сделали большие квадратные. Они были черными: Фабрини даже ножом не смог бы соскоблить с них грязь.

Кук нашел дверь, которая оказалась не заперта. Она настолько проржавела, что им пришлось протаранить ее, чтобы приоткрыть хотя бы на пару футов. Дверь застонала, как гвоздь, который вытянули из старой доски, и ее заклинило окончательно. Теперь они не могли ни открыть ее шире, ни закрыть.

Внутри было темно, как в шахте.

Кук стоял перед тьмой и спрашивал себя, действительно ли он хочет туда зайти.

— Ну? — спросил Фабрини.

Кук щелкнул химическим фонарем об колено и вошел первым. Воздух был сухой и спертый, в свете фонаря огромными хлопьями плавала пыль. Они двигались с осторожностью, боясь провалиться в какую-нибудь дыру, или пораниться об острую металлическую полку, или — возможно, где-то в глубине души — что их схватит нечто с длинными белыми пальцами и красными, как алый лед, глазами.

— Боже, здесь пахнет могилой, — прошептал Фабрини.

«Недалеко от истины», — подумал Кук. Корабль походил на поднятый из пучины саркофаг, пропахший солью, плесенью, ржавчиной и древностью. Но Куку совсем не понравился другой, отчетливый, животный запах.

— Смотри, — сказал Фабрини. — Лампа.

Он снял ее с крюка и показал Куку: внутри плескался керосин. Кук вытащил из кармана коробок водостойких спичек, который взял из ящика со спасательным оборудованием, зажег одну о клепаную переборку — сухой фитиль занялся мгновенно, и вокруг заплясали дикие тени.

— Да будет свет, — произнес Кук, поворачивая вентиль, пока мостик не озарился желто-оранжевым светом.

Теперь они впервые смогли рассмотреть помещение, в котором оказались. Оно было длинным и прямоугольным, с висящими на переборках спасательными кругами. Повсюду лежал толстый, пушистый слой пыли. Мужчины обнаружили старомодный коротковолновый приемник, покрытый зелеными пятнами, и корабельный компас. Машинные телеграфы, связывающие мостик с двигателями правого и левого борта, заклинило от ржавчины. На ограждении мостика лежал толстый слой грязи, и Кук понял, что оно латунное, только потерев и обнаружив блестящий металл. Покрытый комьями пыли корабельный руль был окутан паутиной.

Казалось, здесь никто ничего не касался в течение десятилетий.

— Боже, — произнес Фабрини, рассматривая подзорную трубу на латунной треноге. — Как давно бросили этот корабль? Лет сто назад, что ли?

Кук пожал плечами и прошел в соседнюю комнату, где стоял большой стол, а в ячейках вдоль дальней стены лежали свернутые в рулоны чертежи.

— Похоже, это штурманская рубка, — сказал Кук и поставил лампу на стол, потревожив дюймовый слой пыли.

На нижних полках лежали медные тубусы с картами и пособия по навигации. Над ними висел никелированный барометр-анероид. Стол был завален старыми навигационными приборами: циркулями и параллельными линейками, протракторами и квадрантами. В одном из деревянных ящиков, с зеркалами и солнцезащитными очками, Кук нашел секстант, в другом — корабельный хронометр.

Кук допускал, что в реальном мире некоторые из этих вещей представляют для коллекционеров немалую ценность.

Большинство книг находилось в плачевном состоянии: они были изъедены червями, с разбухшими от влаги страницами и раскрошившимися переплетами. Фабрини взял одну в руки, и страницы посыпались на пол, как осенние листья. Некоторые сохранились лучше, но их было мало. Кук отыскал самую большую книгу, в кожаном переплете. Большинство страниц слиплись, остальные были испещрены черной плесенью.

— Похоже на судовой журнал, — сказал он, поднося лампу ближе.

Фабрини кивнул.

— Ага, «Циклоп»? Тут прямо вверху страницы написано. Слышал когда-нибудь о нем?

Кук покачал головой:

— Нет, но это действительно военный корабль.

— Какого черта здесь делает судно ВМС?

— А ты как думаешь?

Кук всмотрелся в написанные мелким почерком строчки, от времени приобретшие медно-красный цвет. Большинство страниц порвались, когда он попытался их разъединить, и ему пришлось читать фрагменты между пятнами плесени. Пролистав журнал, Кук обнаружил, что ближе к концу многие страницы сохранились лучше, хотя и деформировались от воды.

— Боже, эти записи, последние записи, времен Первой мировой, семнадцатый год, восемнадцатый. А потом ничего. — Он посмотрел на Фабрини. — Похоже, «Циклоп» здесь очень давно.

Фабрини громко сглотнул.

Кук продолжал читать, пытаясь собрать воедино события последних недель, после которых корабль оказался в мертвом море. Фабрини был нетерпелив, но понимал, что журнал может содержать важную информацию, если они смогут ее найти.

— По-видимому, — сказал Кук спустя некоторое время, — «Циклопа» использовали для перевозки угля. Он провел много времени в Южной Атлантике, заправляя английские суда. В середине февраля восемнадцатого года он находился в Рио-де-Жанейро. Похоже, у него были проблемы с двигателем, поэтому на нем проводились ремонтные работы. Потом он принял на борт одиннадцать тысяч тонн марганцевой руды и взял курс на Балтимор. — Кук пролистывал страницы, пытаясь разобрать что-нибудь сквозь плесень и обрывки слипшихся страниц. — Очевидно, возникла какая-то проблема. Старший офицер Форбс был заперт капитаном, парнем по имени Уорли. Большинство записей принадлежит ему, но они мало что проясняют. Я едва могу их разобрать.

Кук продолжал читать и рассказывать Фабрини, что узнал. В Бразилии корабль принял триста пассажиров, большей частью военных моряков с других судов, возвращавшихся домой, а также взял на борт шесть военнопленных, направленных в военно-морскую тюрьму в Нью-Гэмпшире. Двое из них были причастны к убийству матроса, и за это один из них должен был быть повешен.

— Они остановились на Барбадосе и, по-видимому, обедали там с какими-то официальными лицами. Эта часть записей почти нечитаема, но четвертого марта они отплыли в сторону Балтимора. Черт, страницы сильно повреждены. Хотелось бы знать, что случилось потом.

С удвоенным интересом Кук продолжил чтение. Фабрини начал терять терпение. Кук читал еще минут десять или пятнадцать, игнорируя предложения Фабрини вернуться к спасательной шлюпке.

— Не нравится мне, что мы оставили Менхауса с теми двумя сумасшедшими.

— Подожди. Ладно, следующая запись, которую можно хоть как-то разобрать, относится к тринадцатому марта. По-видимому, «Циклоп» уже заблудился в тумане. На корабле начались беспорядки. Дальше записи делал старший офицер Форбс.

Со слов Кука, то, что произошло потом, напоминало мыльную оперу. Записи, относящиеся к той неделе, за которую произошли самые важные события, оказались нечитаемыми, и он мог судить о случившемся лишь по отрывочным фрагментам. Корабль заблудился, и экипаж то ли взбунтовался, то ли был к этому близок. Капитан Уорли проигнорировал предупреждения механика, что двигатели находятся в плохом состоянии. Он продолжал вести судно на полном ходу, и оно влетело в гигантский остров из водорослей и запуталось в нем винтами. Выбраться оттуда они уже не смогли. Левый двигатель выгорел полностью, правый заклинило. Экипаж стал постепенно выходить из подчинения. Уорли, насколько мог судить Кук, стал агрессивным и неадекватным: чаще был пьян, чем трезв, морально и физически издевался над экипажем.

— Похоже, он еще до отплытия был непригоден для выполнения своих обязанностей, — задумчиво пояснил Кук. — И в конце концов он зашел слишком далеко. Уорли, совершенно выжив из ума и устав, с его слов, от «суеверного страха» и «отсутствия силы духа» у его людей, решил немного поиграть мускулами: забрал с гауптвахты шестерых заключенных, вывел их на палубу и на глазах у экипажа расстрелял из пистолета сорок пятого калибра, целясь в головы.

— Хороший парень, — сказал Фабрини. — Напоминает Сакса.

— Потом матросы сумели нейтрализовать Уорли и заперли его в каюте, освободив старшего офицера Форбса. Видимо, Уорли запер его за то, что тот выступил против капитана из-за погибшего матроса. Похоже, его смерть была на совести Уорли, но ни у кого, кроме Форбса, не хватило смелости сказать это капитану в лицо.

Форбс, должно быть, пользовался у матросов популярностью, и ему удалось сплотить экипаж, но двигатели не подлежали ремонту. Надежды не было. В ту ночь, или в то, что здесь называется ночью, на воду было спущено несколько шлюпок и большинство членов экипажа и пассажиров уплыли в туман. Больше о них никто не слышал.

— Вот, читай, — сказал Кук. — Это важно.

Фабрини вздохнул, не слишком довольный незапланированным уроком истории. Наклонившись над штурманским столом, он принялся читать.

15 марта 1918 года (местоположение неизвестно)

Ситуация ухудшается. Уже почти восемь дней в этом проклятом тумане. Намертво застряли в скоплении водорослей. Некоторые матросы предложили, и я могу их понять, чтобы мы оставили «Циклопа», потому что он превратился в мертвый корабль, огромную гробницу для всех нас. Но куда нам идти? В жуткий туман и море дымящихся водорослей?

Хотя я не смею признаться в этом экипажу, боюсь, что отсюда не спастись.

Это не наш мир. Не Атлантика. Этого моря нет ни на одной карте. Я не могу сказать, где мы находимся. Так как я был под стражей, когда мы заплыли в туман, я не видел, как это случилось. То, что рассказали мне офицеры и доктор Аспер, вызывает опасения. Аспер намекнул, что, по его мнению, нас перенесло в неведомый мир или экзистенциальную сферу через какой-то таинственный канал, как-то связанный с искажениями пространства и времени. Хотя мои познание в физике ограничены, Аспер говорит, что это искажение можно сравнить с трещиной в стене, с дырой, в которую мы провалились. Несмотря на невероятность этой версии, я с ним согласен. У меня нет выбора. Вспоминаю рассказ Герберта Уэллса про химика, который в результате взрыва в лаборатории оказывается в ином измерении. Похоже на наш случай.

Задаюсь вопросом, с какими кошмарами столкнулись экипажи похищенных шлюпок.

16 марта 1918 (местоположение неизвестно)

Пусть это звучит безумно или напоминает жуткую главу из столь же жуткой книги, я обязан записывать все, с чем мы столкнулись, что лицезрели или чувствовали в тумане. Несколько раз мы видели огромного светящегося зверя, обитающего среди водорослей. Видимо, свет, исходящий от него, подчиняется его воле. Описать чудовище не смогу, так как видел его лишь мельком, но оно невероятно огромно. Часовые утверждают, что видели тварей с длинными шеями, торчащими из водорослей, и огромных бурых червей размером с питонов. Еще они сообщают о странных скоплениях водорослей, двигающихся независимо от основной массы. Признаю, что в это трудно поверить, но я лично видел тварь размером с летучую мышь, которая внезапно выскочила из тумана и пролетела над палубой и которую я сперва принял за гигантского мотылька.

Знаю, что мы должны покинуть корабль, но сомневаюсь, что сможем долго продержаться в этом призрачном, первобытном море, ибо в нем есть жизнь, отталкивающая и скрытая жизнь.

17 марта 1918 (местоположение неизвестно )

Капитан Уорли совершенно обезумел. Я разговаривал с ним ранее, и тот грозный, нетерпимый человек, которого я знал, исчез без следа — осталась лишь оболочка, сумасшедшее, трясущееся существо, которое скулит и визжит. Он подвержен приступам дикой мании, показывает на вещи, которых я не вижу (и не могу увидеть). В тихие минуты он без умолку повторяет, что лишит себя жизни прежде, чем за ним «придут из тумана и будет плохо». Он убежден, что в тумане скрывается разум, который с нами играет. Утверждает, что, когда он один, тот приходит к нему сквозь переборки в виде призрака, что его «глаза прожигают насквозь», а прикосновение похоже на «жгучий, отравленный лед».

Очень надеюсь, что Уорли будет единственной жертвой безумия, но остальные члены экипажа и пассажиры тоже страдают расстройствами разной степени тяжести. Окутывающий нас туман необычен. Что-то в нем проникает в разумы людей, и их мысли становятся черными, а мозги гниют. Да, я тоже это чувствую и могу подтвердить его тлетворное влияние.

Моральный дух экипажа, несомненно, достиг низшей точки. Я до сих пор старался не терять надежды, но боюсь, что она сама меня покинула.

Следующие несколько записей были уничтожены плесенью. Фабрини хотел прервать чтение, но Кук не позволил. Он хотел, чтобы Фабрини прочел остальное, то, что ему самому уже было известно. Поэтому, ругаясь сквозь зубы, Фабрини пропустил неразборчивый фрагмент и начал читать с места, указанного Куком.

20 марта 1918 года (местоположение неизвестно)

Я не спал уже несколько дней. Боюсь засыпать. Когда читаю записи последних двух дней, мне кажется, что тогда я был близок к истерике. Они похожи на бред сумасшедшего. Но кто в этом адском месте может утверждать, что не сошел с ума? Я не буду останавливаться на тварях, ползающих по бортам корабля, или на гибели шлюпки с ее экипажем, когда у всех на виду на главную палубу напал чудовищный осьминог. Чем меньше говоришь об этих кошмарах, тем лучше. Хочу лишь сказать, что ситуация изменилась в худшую сторону. Среди членов экипажа и пассажиров случился всплеск самоубийств. Люди исчезали с вахты, другие — прямо из своих кают. Уорли тоже пропал. В переборке его каюты мы обнаружили дыру, как будто нечто прогрызло сталь, чтобы до него добраться. Сошел Уорли с ума или нет, он был прав в одном: в тумане прячется нечто разумное, порождение тьмы, нечисть, выползшая из глубин первобытного страха, что дремлет в душах всех людей. Я почувствовал его влияние. Холодный, больной разум, безумная тень, живущая вне пространства и времени, следящая из тумана и обгладывающая разумы людей, как стервятник. Да, он сводит всех с ума, и меня тоже. Люди утверждают, что он взывает к ним из тумана голосами умерших родных, показывает им вещи, разрушающие сознание. Не буду говорить, что он показал мне. Да поможет нам Бог, ибо с каждой ночью чудовище все ближе и все больше людей уходит на его зов в гибельный туман.

21 марта 1918 года (местоположение неизвестно)

Мы узники водорослей и останемся таковыми. Скорее от отчаяния я приказал спустить на воду моторизированное китобойное судно. Живущие в водорослях звери стали в последнее время тише, чего не скажешь о другой твари. О том призраке, или как его еще называть? Я приказал спустить то судно на воду, чтобы с группой отобранных людей, включая судового врача, доктора Аспера, изучить наше местонахождение и найти возможные пути эвакуации. Психическое давление на членов экипажа и пассажиров сейчас таково, что порядок на судне практически рухнул и все разбились на маленькие группы, яростно враждующие между собой. Произошло уже несколько случаев вандализма. Боюсь, что в определенный момент оставшиеся члены экипажа и пассажиры опустятся до первобытного состояния. Что-то нужно делать. Ради спасения наших жизней и душ нам нужно принять меры.

(некоторое время спустя)

Сквозь водоросли мы шли на веслах, а как только достигли чистой воды, запустили мотор. Но чистой ее можно назвать с большой натяжкой, учитывая, где мы находимся. Вода вязкая, с розовым оттенком. Поверхность покрыта подрагивающей слизью, напоминающей желатин. Повсюду плавают пучки водорослей и разнообразный гниющий мусор. Доктор Аспер отметил, что это неведомое море похоже на органический бульон.

Примерно через час мы заметили пароход, застрявший в другом скоплении водорослей. Мы решили подняться на борт. Господи, как бы я хотел, чтобы этого не случилось! С помощью абордажной лестницы мы перелезли через фальшборт. Судя по табличке на мостике, это был «Корсунд» из Копенгагена. Несмотря на странный грибок и пятна мха, он все еще был красив: вздымающийся нос, изящно изогнутая корма. Надстройка представляла собой лабиринт из вышек и кранов, опутанных паутиной кабелей и воздушных опор. У него были две огромные дымовые трубы, длинная, красивая палубная рубка. Да, гордый и надежный на вид корабль.

Он оказался заброшен, хотя, как мы обнаружили, не пуст.

На главной палубе мы увидели большие почерневшие участки. Некоторые переборки при прикосновении крошились. Подозреваю, что судно подверглось выборочному воздействию какой-то сильной, таинственной жары. В палубной рубке мы нашли десятки мертвых тел. Многие вскрыли себе вены бритвами или повесились. Это было омерзительное, ужасное зрелище. На корабле царила атмосфера морга, разрытых могил и прозекторских комнат. Мы все ее почувствовали. В койках лежали сожженные дотла люди: они были превращены в шелушащиеся мумии всепоглощающей, направленной жарой, которая даже не опалила простыни или подушки. Некоторые из моих людей сразу начали шептаться о колдовстве и тому подобном, но мы с доктором Аспером не верим, что все это можно объяснить таким простым и уместным, но тревожным способом.

Капитана мы нашли в его каюте. Он сидел в кресле, запястья были перерезаны бритвой, которую он по-прежнему сжимал в руке. Но его лицо… перекошенная от ужаса маска и уставившиеся на нечто незримое для нас глаза. У меня было безумное предположение, что капитан убил себя, прежде чем то, что он увидел, до него добралось.

В рулевой рубке тоже нашли трупы, но на них не было ожогов или следов насилия, не считая нескольких ушибов. Доктор Аспер осмотрел их и сообщил, что люди, вероятно, погибли от какого-то страшного припадка. Их кости были сломаны, конечности вывихнуты, мышцы живота растянуты и разорваны. Большинство прокусило себе языки. На всех лицах было выражение такого же крайнего ужаса, как и у капитана: оскаленные зубы, застывшие в крике рты, выпученные глаза. Их глаза, Боже милостивый… Я никогда не видел ничего подобного. Они были совершенно белыми, но не остекленевшими, как бывает при разложении, а такими, будто из них высосали цвет или то, на что они смотрели, было настолько мучительным и ужасным, что их пигмент полностью разрушился.

Позже доктор Аспер попробовал провести грубое вскрытие одного из трупов, воспользовавшись скудными хирургическими инструментами, найденными на «Корсунде». Он сказал мне, что нервные ткани размякли до состояния кашицы, а мозг словно вскипел и превратился в жидкую слизь. Доктор не мог понять, что могло вызвать столь ужасные последствия: расплавить человеческий мозг и выбелить глазные яблоки.

Изучение других тел выявило такую же степень повреждений, также доктор Аспер обнаружил, что их внутренние органы превратились в белое желе, которое при прикосновении жгло пальцы. Он нашел похожие скопления этого жгучего желе в других частях корабля. Оно испускало необычное свечение. Даже доктор Аспер, с его глубокими научными познаниями, не мог объяснить природу этой субстанции.

Мы находились на «Корсунде», этом враждебном и мрачном корабле смерти, около трех часов. От увиденных ужасов, а также незримых, но ощущаемых, некоторые люди были близки к истерике. Какая страшная трагедия постигла это судно? И когда, спрашиваю я себя, она доберется до «Циклопа»?

24 марта 1918

Уже несколько дней прошло с момента последней записи. Ни одной хорошей новости. Ничего, что спасло бы тех, кто тщетно ищет у меня ответы. Доктор Аспер опасается, что члены экипажа, поднявшиеся со мной на борт датского корабля, заражены неизвестной чумой. У них страшные ожоги на открытых участках рук, как будто они контактировали с источником очень высокой температуры. Доктор говорит, что ожоги очень похожи на те, что вызывает радий. Люди страдают от усталости и угнетенного состояния, слабости и сильной рвоты. Аспер делает все возможное, но состояние людей ухудшается. Боюсь, доктор тоже заражен, но не признается в этом.

Хотя и не имея внешних признаков неизвестного недуга, я стал чувствовать нарастающую тошноту и вялость. Ем с трудом. Мой разум затуманен, и я больше ему не доверяю.

Какой бы жуткий призрак ни кружил вокруг нас в тумане, с каждым днем он становится все ближе. Я уверен, что уже несколько раз видел, как в тумане скользит нечто гигантское и неописуемое. Возможно, это всего лишь мое воспаленное воображение, но я в этом не уверен. Тварь наложила проклятие на мертвое море и особенно на «Циклопа». Я не могу сказать, что это за призрак, или даже гадать о его природе, но не сомневаюсь: это злобная и голодная тварь. Она опутала корабль невидимыми нитями и медленно и терпеливо, капля за каплей, высасывает из нас кровь.

Я молюсь о смерти.

29(?) марта 1918

Смерть уже здесь. Безжалостная и голодная, она преследует наш корабль. Каждые день и ночь исчезают люди. Некоторые, захватив шлюпки, уплыли в туман. Желаю им удачи. Другие тоже избавились от страданий, но не по собственной воле. Этим утром — думаю, что это было утро, — мы обнаружили трупы трех человек, исчезнувших несколько дней назад. Как мне описать их останки? Кожистые, пустые оболочки, лица как сморщенные осенние листья. Они были опутаны какими-то жесткими нитями, такими острыми, что рассекали пальцы при малейшем прикосновении. Словно мухи, закутанные в паутину, трупы свисали с кормовых загрузочных кранов, их будто вздернули на виселице. Применив недюжинную сноровку, Холмс, наш боцман, сумел срезать трупы. Он забрался туда и распилил удерживающие их жилистые волокна с помощью ножовки. Доктор Аспер слишком болен, чтобы изучать тела. Я попробовал сам, но при попытке вскрыть одно из них ножом оно раскрошилось, словно было сделано из хрупкого стекла. Тела полностью обезвожены и кристаллизовались. Может, они замерзли? Не знаю и даже не могу предположить.

Мое состояние ухудшилось. Я передвигаюсь и живу благодаря одной силе воли. Не ел уже несколько дней, кожа стала настолько чувствительной, будто ее натерли каменной солью. Меня регулярно рвет кровью. Нас осталось от силы человек двадцать.

Апрель 1918(?)

Я очень слаб. Мне всюду мерещатся приметы и предзнаменования. Я не видел никого уже несколько дней. Или недель? Из тумана доносятся звуки, похожие на крики миллиона птиц или жужжание ос или пчел. Я не обращаю внимания на скрежет за дверью, на жуткие, сморщенные, белые лица, заглядывающие в иллюминаторы. Над туманом поднялась огромная круглая луна цвета свежей крови и окрасила палубы и надстройки в красный. Чувствую родство с порождениями призрачного тумана и моря. Несмотря на всю свою чуждость, они живые, из плоти и крови. Чувствую, что крики и жужжание вокруг нематериальны в моем понимании мира. Это бесплотный голод, злобное сознание, которое кормится костями и душами людей, растет, как паук, на человеческих страданиях и ужасе. Я должен закончить запись, прежде чем спрячусь.

Не уверен, но я, должно быть, один. Я зажимаю уши, чтобы не слышать то, что преследует корабль, кричит, смеется и зовет меня. Голодный, безликий кошмар.

Проклят. Я, должно быть, проклят. Оно приближается, я чувствую исходящие от него жар и холод. Оно скользит, шипит и заполняет мой мозг лихорадкой. О, холодный, жгучий свет. Ледяные кристаллические глаза космического огня.

Жужжание. Жужжание.

На этом записи «Циклопа» обрывались, но для Фабрини и Кука этого было более чем достаточно: то, о чем они догадывались, что чувствовали, на что намекал сошедший с ума Крайчек, было описано в лихорадочных, зловещих подробностях лейтенантом Форбсом, человеком, умершим девяносто лет назад. Прочитанное ужасало, это были мысли человека, что тянется к ним из могилы.

Фабрини захлопнул журнал с такой силой, что Кук подпрыгнул на месте.

— Мне это дерьмо не нужно, ясно? — хриплым, скрипучим голосом сказал он, белый как мел. — Не верю я в это дерьмо, Кук. И не говори мне, что моряк просто спятил, потому что я лучше знаю. И ты тоже. О Господи Иисусе, Кук, я здесь не выдержу. Во мне как будто что-то ломается, и я не знаю, что делать…

Он едва сдерживал слезы. Кук обнял его, и физический контакт с другим живым человеком, казалось, слегка его успокоил.

— Остынь, — сказал Кук. — Это дерьмо случилось почти сто лет назад.

Фабрини тяжело дышал.

— И это случится снова.

— Фабрини, послушай…

Но он не хотел слушать.

— Оно там, Кук, то, что их убило. Мы ведь его почувствовали. — В мерцающем свете лампы лицо Фабрини казалось зловещим. — И очень скоро снова почувствуем. И знаешь что?

Кук покачал головой.

Фабрини облизнул губы и попытался сглотнуть.

— Мне страшно до дрожи в поджилках, как и тебе.

4

Пока Фабрини и Кук отсутствовали, Сакс использовал все доступные аргументы, чтобы заставить Крайчека его развязать, но ни один из них не сработал. Менхаус уснул в носовой части, оставив их с Крайчеком наедине. Матрос наблюдал за Саксом и молча выслушивал его доводы: казалось, положение бригадира его забавляет.

Через полчаса уговоров Сакс перешел к угрозам: стал описывать, как убьет их, когда освободит руки. Через сорок пять минут он впал в мрачное, каменное молчание. Крайчек продолжал сверлить его безумными глазами. Менхаус не обращал на него внимания. Гробовая тишина буквально разъедала Сакса. Помимо таинственного гула, иногда доносящегося издалека, шуршания водорослей и редких приглушенных всплесков в тумане, не было ни звука, лишь тишина, таинственная и бесконечная.

А еще похрапывание Менхауса.

— Чувствуешь, Сакс? — наконец сказал Крайчек. — Чувствуешь, что оно ждет нас?

— Хватит капать на мозги, Крайчек. Ты мне уже надоел, — огрызнулся Сакс.

Матрос ухмыльнулся:

— Оно становится сильнее. Я это чувствую, как и ты. Оно приближается. Нас относит все ближе к его черному сердцу.

— Мы застряли в водорослях, придурок, и нас никуда не относит.

— Однако нас притягивает все ближе. Ближе к тем зубам, глазам и холодному, жадному разуму. Ты чувствуешь его, Сакс? Чувствуешь, как оно пытается проникнуть в тебя? Потому что оно все время это делает. — Крайчек перевел взгляд на туман, потом вновь посмотрел на Сакса. — Иногда… иногда оно так близко, что его можно потрогать, но оно всегда скребется о мой мозг, пытается в него проникнуть.

Все это время Менхаус безмятежно спал.

Сакс невесело рассмеялся:

— Когда оно заберется тебе в голову, найдет одну сплошную пустоту.

— Оно уже в тебе, Сакс? То существо? Оно уже в тебе?

— Заткни хлебало, — прошипел Сакс.

Ему хотелось освободить руки и утопить Крайчека в море боли, однако он еще не решил, задушит ли ублюдка или просто выдавит матросу глаза. Крайчеку это в любом случае не понравится.

Внезапно матрос обхватил голову руками, и из тумана на краткий миг снова донеслось странное гудение.

— Господи, оно думает о нас, Сакс, я это чувствую. Оно знает, что мы ощущаем и видим, оно может читать наши мысли.

По коже Сакса пробежали ледяные мурашки.

— Читает мои мысли? Пусть прочитает мои мысли, мать его. Эй! Ты там! Прочитай мои мысли! Давай же, тебе не понравится, что я думаю!

Это была бравада, не более того: внутри у Сакса все сжалось от холода и ему захотелось кричать. Он считал, что дьявол был очередной фантазией больного сознания Крайчека, но все же ощущал в голове легкий шорох сомнений, похожий на шуршание крыльев мотылька.

Две минуты спустя он уверил себя, что ему померещилось.

— Ушло, оно ушло, Сакс, — проговорил Крайчек, покусывая костяшки правой руки. — Но оно вернется, может быть… может быть, оно уже забрало Фабрини и Кука. Может быть, это уже случилось.

— Они вернутся, — без особой уверенности сказал Сакс. — Конечно, вернутся. Когда… когда Куку надоест тереть яйцами по подбородку Фабрини, они вернутся.

Крайчек покачал головой:

— А может, и нет. Может, мы уже одни: только ты и я, Сакс. Ну, еще Менхаус.

— Тогда мне чертовски повезло.

Крайчек рассмеялся, но это был безумный смешок, скрип ножа по стеклу.

— Если они не вернутся, интересно, мне просто интересно, кого из нас существо заберет первым: меня или тебя? Может, оно просто хочет одного из нас. — Глаза Крайчека засверкали. — Ага, может, оно хочет жертвоприношения, Сакс. Человеческого жертвоприношения. Если оно этого хочет, может, дать ему? Я как раз знаю парня, который уже связан…

5

Когда Гослинг сменил на посту Сольца, у того был странный, рассеянный вид: глаза затуманены, взгляд отрешен, словно Сольц заблудился в далеких, незримых и недоступных мирах.

— Ты в порядке?

Только теперь, казалось, Сольц заметил, что не один. Он посмотрел на Гослинга сквозь толстые стекла очков, моргнул и попытался сфокусировать на нем взгляд.

— Да… Да, я в порядке. Все нормально.

— На что ты смотрел?

Сольц лишь покачал головой:

— В тумане странные вещи мерещатся, верно?

— Какие именно странные вещи?

Сольц задумался. Было отчетливо видно, как на шее у него билась артерия, глаза заблестели, а взгляд снова стал отрешенным.

— Вещи, которых там нет. То, что я видел… на самом деле этого там не могло быть, верно?

— Что ты видел?

Сольц снова покачал головой. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать, но передумал и устремил взгляд в туман. Гослинг тоже смотрел на густую, искрящуюся, бледно-желтую, как экран открытого кинотеатра, завесу.

— Я видел там корабль, — сказал наконец Сольц. — Не знаю, видел ли я его на самом деле, или мне просто почудилось, но он был как настоящий.

— А можно подробнее?

Сольц прищурился и снова посмотрел в туман.

— Ну… это был странный корабль, довольно большой, но не современный. Старый, вроде трехмачтового пиратского судна… да, точно, пиратский корабль. Мачты высокие, только паруса дырявые, серые и обвисшие. Я услышал в тумане скрип, скрежет и свист ветра в разорванных парусах, потом увидел корабль. Вокруг него было какое-то странное сияние, понимаешь? Вдоль перил стояли люди, одетые в рваные лохмотья. Мертвецы, призраки, скелеты — они походили на скелеты, разве это не странно? На скелеты.

Гослинг вздохнул: ему это совсем не нравилось.

— Корабль-призрак? Его ты видел?

— Да… думаю, да. Он просто проплыл мимо и исчез в тумане. — Сольц снова прищурился и склонил голову набок. — Когда он проплывал мимо, я заметил, что на палубе стоит какая-то женщина. Она помахала мне. И знаешь что, Гослинг?

— Что?

— У нее не было глаз.

Гослинг почувствовал, как по коже пробежал холодок, хотя Сольц, казалось, воспринял увиденное спокойно, и это было, пожалуй, хуже всего: его разум словно дошел до точки, где страх и опасность уже ничего не значат.

— Иди приляг, Сольц, тебе нужно отдохнуть.

Сольц кивнул.

— Что… нет, это снова мое воображение. Я подумал, что снова услышал скрип, скрежет и топот ног по палубе.

— Иди приляг, — повторил Гослинг.

— Я же не видел его на самом деле, правда?

Гослинг покачал головой, но в глубине души он не был уверен. Интересно, что еще могло появиться из тумана? И если это будет корабль-призрак, он проплывет мимо или решит остановиться?

6

Фабрини, судя по всему, стало лучше после того, как он открыто признался в своих страхах.

Кук был уверен, что Фабрини с огромным удовольствием уберется с корабля, но тот, казалось, никуда не торопился. И действительно, когда Кук стал спускаться на главную палубу, Фабрини замер наверху.

— Знаешь что, Кук? Знаешь, что я думаю? — спросил он не испуганно, а скорее сердито. — Мне осточертело бродить вокруг с поджатым хвостом. С меня хватит. Я не из тех, кто готов обмочиться, услышав историю про призраков. Если то, что убило экипаж этого корабля, хочется добраться и до меня, ему придется постараться. Богом клянусь, легко я не дамся.

— Золотые слова. Журнал навел меня на кое-какие мысли.

— Что за мысли?

— Ну, может, я ошибаюсь, но в чем-то Крайчек был прав. Что, если эта тварь нуждается в нашем страхе, кормится им, подпитывается паранойей, тревогами и подобными вещами? Что, если это так? Тогда, не знаю, может, если мы не будем проявлять страх, она ослабнет.

— Звучит разумно. Давай покажем этой засранке, из чего мы сделаны. Давай осмотримся здесь как следует.

Предложение повергло Кука в шок, но он, как обычно, не подал вида. Они нашли люк и спустились под палубу, в сырую тьму. Там, в смрадной черноте, было нелегко идти, выпятив грудь: если наверху атмосфера была давящей, то внизу она оказалась невыносимой.

Подсвечивая путь лампой, они принялись исследовать лабиринт коридоров. Как Кук и предполагал, висевший в воздухе тошнотворный смрад был даже хуже зловония, исходящего от моря и водорослей: отвратительный, удушливый запах разложения и ядовитых испарений, словно нечто влажное и заплесневелое заперли в духовом шкафу и дали вариться в собственном соку, странное сочетание запаха гнили, ржавчины, стоячей воды, заплесневелого дерева и полдюжины других «ароматов», которые ни один человек не смог бы распознать, да и не захотел бы.

— Я ощущаю себя червяком, — сказал Фабрини. — Червяком, ползущим сквозь мертвую тушу.

Сравнение было правильное, но настолько абсурдное визуально, что Кук рассмеялся — и тут же замолчал, услышав эхо своего смеха. Ничего смешного в этом не было. Из трещин в переборках росли скользкие серые поганки, мохнатый зеленый мох и уже знакомый грибок, бледный и вспученный, как плоть вытащенного из реки утопленника. От него исходил горячий дрожжевой запах.

Кук наступил на что-то мясистое, размером с мускусную дыню, и раздавил. Он с криком отпрыгнул, поняв, что наступил на нечто вроде гриба-дождевика, выделившее облако желтых спор.

— Видел когда-нибудь что-то подобное? — спросил Фабрини.

Кук покачал головой.

Из-за обилия отталкивающей растительности несомненно мертвый корабль казался чудовищным живым существом. Пройдет время, и «Циклоп» станет гигантским болезнетворным грибом, лишь отдаленно напоминающим судно.

Они двинулись дальше, ныряя под лентами грибка, неся свет туда, где десятилетиями не было ничего, кроме влажной тьмы и гниения. Воздух был насыщен солоноватым запахом сточных вод, тени жались друг к другу и, казалось, сочились черной кровью. Переборки густо покрывал скользкий желтый мох, комья грибка падали с потолка и разбивались, как гнилые сливы. Все скрипело, стонало, капало, сочилось и смердело.

Становилось только хуже, но что-то толкало их вперед. Возможно, это был необъяснимый суицидальный порыв увидеть самое страшное, что мог продемонстрировать этот плавучий морг, и меньшее их не удовлетворило бы, ведь, прочитав корабельный журнал и разделив мысли экипажа, они должны были понять, что здесь случилось.

Некоторые двери заклинило от ржавчины, по краям других свисали распухшие языки грибка, словно находящиеся за ними каюты распирало буйно разросшимися спорами. Кук и Фабрини ступали по заросшей грибком палубе, и каждый их шаг наполнял воздух чавканьем. Кук коснулся тыльной стороной ладони затянутой спорами переборки: на ощупь она оказалась теплой и маслянистой.

Вскоре они обнаружили новый завоеванный грибком коридор, один участок стены почернел и был изъеден дырами, словно здесь бушевал сильный пожар. Кук и Фабрини остановились у обугленной двери. Когда Кук ткнул в нее стволом браунинга, она рассыпалась, как бутафорское стекло: настолько кристаллизовалась.

— Прямо как в журнале, — заметил Фабрини. — Тот корабль, «Корсунд», помнишь? Форбс писал, что он выглядел сгоревшим, а стены рассыпались при прикосновении.

— Да, помню.

Фабрини постучал по остаткам двери ножом, и они раскололись, как лед в весеннюю оттепель.

— Что могло вызвать подобное?

Кук покачал головой:

— Не уверен, но, похоже, она сгорела и сразу же после этого замерзла, как будто попала под воздействие сильной жары, а потом ее опустили в емкость с жидким азотом, заморозив в считаные секунды. Единственное, что приходит в голову.

Когда дверь превратилась в осколки у них под ногами, Кук поднес к проему лампу. Повсюду лежала пыль, уступая лишь перед натиском грибка, который толстым слоем покрывал пол, забрался на койку и уже принялся за стол.

— Господи, — пробормотал Фабрини, — посмотри на это…

Кук поднял глаза. За столом сидел скелет, одетый в грязное, выцветшее тряпье, которое, судя по тусклым пуговицам на груди, было когда-то военной формой. Череп был откинут назад, челюсти открыты, словно в крике. Грибок поглотил пожелтевший скелет до грудной клетки, его извивающиеся щупальца тянулись к шее. Из-за грибка создавалось впечатление, будто скелет сделан из белого воска, который, расплавившись, стек со стола на пол. Мертвец напоминал свечу на Хэллоуин.

Грибок словно почувствовал свет и стал ронять капли ядовитого сока.

— Думаешь… — начал Фабрини, — думаешь, это…

— Форбс, — договорил за него Кук. — Бьюсь об заклад, это он.

Больше он никак не прокомментировал увиденное. Болезненный желтоватый свет фонаря отбрасывал колеблющиеся тени, отчего казалось, будто скелет раскачивается взад-вперед, насмехаясь над ними.

Он знал многое из того, чего не знали они — и не узнают, пока не станет слишком поздно. Скелет сидел, смеясь, в море грибка и древней гнили, сверкая широкой могильной ухмылкой, исполненный мрачного, жуткого веселья, и словно говорил: «Ну, ну, глядите-ка, что притащила кошка… Почти девяносто лет я ждал, что кто-нибудь придет, и вот вы смотрите на меня, разве не мило? Вы хотите знать, каково это было, когда облеченный в плоть добропорядочный лейтенант Форбс был человеком, а не грибным призраком? Да, вы хотите знать, каково ему было сидеть здесь, ждать и слушать голоса потерянных душ в коридорах, слушать, как нечто скребется, царапает за дверью и шепчет его имя. Что он чувствовал, когда его разум превратился в мягкую подрагивающую гниль, потому что лейтенант знал, что остался один и тварь скоро за ним придет. Вы хотите знать, каково ему было страдать от радиоактивного отравления, поскольку это было оно. Дыхание твари — радиация, смертельное, ледяное атомное расщепление, рожденное в черных безбожных космических пустотах, радиация, проедающая дыры в материи времени и пространства, холодный огонь, что будет выжигать ваше нутро, пока вы не исторгнете внутренности блестящими, скользкими мотками. Да, вот каково было Форбсу. Из горла у него полезли кишки, а затем дверной проем озарился мощной мерцающей энергией, настолько яркой, что это могла быть только чистейшая форма мрака, абсолютная тьма черных дыр и мертвых звезд. Она прошла сквозь дверь, прямо сквозь металл, потому что твердое вещество для нее сродни туману, и в тот момент Форбс увидел нечто гигантское, зловещее и абсолютно чуждое нашему миру, с ног на голову перевернувшее трехмерное пространство одним своим необъяснимым, невероятным существованием, — скверну, древнюю и бессмертную, рожденную в тверди темной антиматерии, слизи, наделенной сознанием, где все искажено таинственными язвами. Вот что, друзья мои, увидел наш добрый лейтенант Форбс, чем питался он и что питалось им самим. Ползучее, скользящее скопление искрящихся цветов и плоти, которая на самом деле не плоть, а дым, переливающихся, омерзительных цветов с текстурой, звуком и запахом, что заглянули в него кристаллами зеленых глаз, от одного вида которых его собственные глаза побелели, а мозг вскипел, как суп, серое вещество превратилось в белое радиоактивное желе и вытекло из ушей, глаз и рта».

Неважно, воспоминания это были или остаточный слепок больного сознания: образы ворвались в мозг Кука обжигающей волной и мужчина, задыхаясь, издал сдавленный всхлип, отвернулся и упал прямо в руки напуганного Фабрини, не в силах произнести и слова. Он испытал на себе все то, что чувствовал Форбс в последние мгновения своей жизни, и его охватил настолько сильный, всеобъемлющий страх, что на какое-то время в голове повисла пустота: Кук стоял, вцепившись в Фабрини, и не мог понять, кто он и где находится. Затем вернулись чувства и мысли хлынули потоком, отчего дыхание вновь перехватило, а в висках застучало.

Но что это было?

Неужели все эти годы пористые, пожелтевшие кости удерживали в себе далекие, мрачные воспоминания, отголоски ужаса, неподвластного человеческому пониманию, — разве такое возможно? Или ответ куда более страшен? Была ли это телепатическая связь с разумом твари, позволившая ему увидеть осколок уготованной им судьбы?

— Господи Иисусе, — пробормотал Фабрини. — Ты в порядке?

Кук кивнул.

— Наверное, воздух здесь слишком тяжелый. Голова закружилась, что ли. Я… я уже в порядке. — Кук не знал, поверил ему Фабрини или нет.

Так или иначе, он вывел Кука из лабиринта коридоров на палубу, где воздух был относительно чистым и свежим. Даже туман казался уже не таким угрожающим после того, что они увидели внизу.

Через некоторое время Фабрини спросил:

— Может, нам стоит вернуться в лодку?

— Как хочешь.

Фабрини покачал головой:

— Давай осмотримся еще немного.

Видимо, то, что забралось в голову Куку, не коснулось Фабрини, потому что его желание исследовать судно не ослабло. У Фабрини появилась цель — разведка, и даже проклятый корабль для него был лучше, чем беспомощное ожидание в спасательной шлюпке.

Они прошли в палубную рубку и спустились вниз по трапу. Грибка здесь было гораздо меньше и воздух был чище, хотя тьма стояла такая же непроглядная. Наконец они достигли машинного отделения — огромного куполообразное помещения в виде амфитеатра, оборудованного гигантскими паровыми турбинами, что были связаны артериями шлангов, клапанов и труб, и на несколько дюймов затопленного черной, грязной водой.

— Думаю, корабль не на ходу, — сказал Фабрини.

— Похоже, ты прав.

Они усмехнулись своей маленькой, глупой шутке. Обходя турбины и поршни, Фабрини сетовал, что не последовал с самого начала своему инстинкту и не предложил Саксу засунуть эту работу себе в зад. Уже тогда он чувствовал, что все это предприятие дурно пахнет, только не мог понять почему.

Освещая путь лампой, они попали в помещение, похожее на склад, и сразу же увидели новые следы побывавшей на судне смерти.

— Вот дерьмо! — воскликнул Фабрини.

Около десятка скелетов были свалены в кучу, словно кто-то раскопал место массового захоронения. Но не черепа, ребра и торчащие бедренные кости заставили Кука и Фабрини застыть на месте, а то, что по ним ползало.

Сперва Куку показалось, что это живые хвостатые мозги, ползающие среди костей, гнили и маслянистой воды, как в фильмах ужасов пятидесятых годов с Маршалом Томпсоном[4]. Но это оказались не мозги: у существ были сплюснутые головы размером с блюдца, соединенные с длинными раздвоенными хвостами и усеянные подрагивающими жгутиками. Мясистые и бесцветные, они издавали звуки, похожие на кошачье мурчание, и не обращали на незваных гостей никакого внимания.

Кук не знал, были ли эти безглазые, причудливые существа, которые двигались короткими толчками, как слизни, и вызывали глубокое отвращение, ракообразными, насекомыми или чем-то иным.

— Какая мерзость, — прошептал он.

— Морские вши, — сказал Фабрини. — Гребаные морские вши. Ими бывает заражен лосось и другие рыбы. Я видел по телевизору, только те были микроскопического размера, не такие огромные. Эти твари в сто раз больше.

Существа копошились среди костей и плескались в воде под останками. Кук решил, что Фабрини, возможно, прав и это были обычные морские вши, выросшие до гигантских размеров. В реальном мире их сочли бы мутантами, но здесь они казались безобидными тварями.

— Пошли, — сказал Фабрини. — Давай проверим каюты.

— Хорошо, но потом нам лучше вернуться. Не хочу надолго оставлять Менхауса наедине с Саксом.

И они поднялись к каютам.

7

Мужчины сидели, отрешенно глядя перед собой, один лишь Сольц спал. Внезапно он проснулся и резко сел с потрясенным, испуганным видом. Его глаза остекленели.

— Я слышал. Слышал.

— Что? — спросил Джордж, хотя ему показалось, что он тоже уловил какой-то звук.

— Ложись спать, — сказал Гослинг. — Тебе приснилось.

Из тумана донесся низкий протяжный звук, который не мог быть ничем иным, кроме как хриплым ревом туманного горна. Спустя пять минут он раздался снова, на этот раз ближе. Джордж, поначалу принявший его за жалобный крик морского змея, как в рассказе Рэя Брэдбери, внезапно изменил свое мнение.

Они расстегнули тент, сели под его сводом и стали ждать, вслушиваясь и вглядываясь в туман. Все думали об одном и том же: если это и правда был горн, то в тумане находился либо корабль, либо маяк. Несмотря на нелепость обоих вариантов, они не отмели ни один. Бог знает, что туман мог затянуть сюда за многие века.

— Он не мог просто так взять и исчезнуть! — воскликнул Сольц.

Гослинг попросил его помолчать. Если сигналила лодка, то он хотел знать, где она находится.

Пять минут спустя звук повторился.

Какой же это был прекрасный, призрачный звук! Глубокий баритон выкрикивал из тумана, взывая к заблудившимся кораблям, словно мать к своим детям, предупреждал о ядовитом тумане, скалистых мысах и рифах, мечтавших впиться зубами в их корпуса. Он был настолько громким, что резиновый покров плота завибрировал.

— Господи, — пробормотал Джордж, — мы должны уже с ним столкнуться. Где же он, черт возьми?

Никто ничего не видел.

Может, это был отголосок, доносившийся из другого мира, шумный призрак, искушавший их надеждой и тут же ее разбивавший. Так или иначе, люди на плоту не могли его разглядеть, потому что им мешал

туман и среди них не было пророка, способного приказать ему разойтись. Теплое море породило эту призрачную пелену, окутывающую все плотным слоем, холодный воздух вдохнул жизнь в ядовитые испарения, светящиеся благодаря потусторонним химическим свойствам.

— Гребаный туман, — ругнулся Гослинг. — Если бы мы видели сквозь него…

Некоторое время спустя горн втянул в себя воздух и прогудел снова. Только на это раз это был далекий, одинокий и потерянный, жуткий звук, похожий на рев уходящего под воду бегемота, и когда он повторился, то был уже едва различим.

— Уплыли, — с отчаянием в голосе произнес Сольц. — Просто уплыли. Мы будем дрейфовать, пока мясо от костей не отвалится.

— Прекрати, — сказал Гослинг, не горя желанием кого-либо успокаивать.

— Ерунда какая-то! — воскликнул Кушинг. — В смысле, мы плывем, но не настолько быстро. Мы не проходим и шестидесяти миль в час. Горн звучал не более чем в ста ярдах от нас, но мы прошли мимо, словно у нас гоночный катер.

— Таковы физические свойства этого места, мы в глубокой заднице, — дал «научное» объяснение Джордж.

Воцарилось молчание.

Словами было не объяснить происходящее и не облегчить колоссальное разочарование, которое все испытывали. Оставалось тихо сидеть и смотреть на подобный живому существу туман, будто навеки скрывший их от глаз других людей.

Джордж смотрел на неподвижную воду и чувствовал, как плот скользит мимо густых зеленых скоплений водорослей. Вдруг он увидел что-то за кормой: нечто темное, расплывшееся, как нефтяное пятно, в нескольких дюймах от поверхности.

«Похоже на старое пальто, — подумал он, — или на матросскую куртку.»

Он знал, что это нечто живое, и молил бога, чтобы оно просто уплыло прочь, но существо продолжало следовать за ними, как воздушный змей, зацепившийся за плавучий якорь.

Джордж отодвинулся от края. Он не знал почему, но что-то в этом «воздушном змее» ему не нравилось. Под ложечкой засосало: он находился в мертвом море достаточно долго, чтобы воспринимать предчувствия всерьез.

Джордж заметил, как существо шевельнулось.

Воздух в легких внезапно стал сухим и колючим: у Джорджа появилось стойкое ощущение, что нечто не случайно зацепилось за леску плавучего якоря, а сделало это сознательно.

— Ты чего, Джордж? — спросил Гослинг.

— По-моему, что-то запуталось в якорной леске. Правда, я не уверен.

— Не беспокойся.

— Похоже, оно живое.

Фраза привлекла всеобщее внимание, только Сольц остался сидеть в носовой части плота, задумчивый и отрешенный. Кушинг подошел к Джорджу и посмотрел на плывущее в темной воде существо.

— Похоже на ската, — сказал он.

Прежде чем Джордж успел его остановить, Кушинг схватил весло и ударил существо — оно тут же погрузилось глубже во тьму, а затем пулей метнулось вверх, словно рассердившись.

Джордж вскрикнул, когда существо выскочило из склизкой воды, хлопая крыльями или плавниками — он не мог понять, что именно это было, — и орошая плот водой, как манта, учащийся летать. Оно парило позади плота, словно мотылек за оконным стеклом, держась на расстоянии. От него исходил тошнотворный солоноватый запах, как от водорослей, долго пролежавших на солнце.

— Держитесь от него подальше, — предупредил Гослинг, вынимая световую ракету, чтобы защитить себя при необходимости.

У чудовища были длинные треугольные крылья или грудные плавники, примерно шесть футов в размахе, отчего оно напоминало вытянутый ромб. Туловище было сплюснутое, обтекаемой, как у манты, формы, сверху грязно-серое, а снизу белесое, как ножка гриба. В месте соединения крыльев с туловищем прятались ряды горизонтальных щелей, похожих на жабры, а на кончиках крыльев — по два изогнутых бурых когтя. Длинный плетевидный хвост с острыми шипами больше напоминал иглы рыбы фугу.

Мужчины отодвинулись от края плота.

— Будь у меня пистолет, — сказал Гослинг, — я бы пристрелил этого уродливого ублюдка.

Джорджу на ум пришло сравнение с мокрицами, которых, не задумываясь, давишь ногой, спаривающимися пауками или мутировавшим бражником «мертвая голова», скрещенным с какой-то склизкой тварью из доисторического мира, — настолько существо было отвратительно. Место этой твари было в лаборатории или в музее в качестве экспоната, но только не в мире живых.

«Это всего лишь тупое животное, — пытался успокоиться Джордж, — ему просто любопытно. Рано или поздно ему надоест и оно уплывет.»

Хлопая крыльями, существо покачивалось вперед-назад, словно удерживая равновесие. Джордж заметил, что с брюха у него свисают ряды паразитов, похожих на рыб-прилипал. Они напоминали спущенные надувные шары. Когда существо снова качнулось вперед, Джордж увидел, что у него есть нечто вроде головы, плоский диск без глаз, из которого торчат четыре бледно-желтых сегментированных стебля, напоминающих усики лангуста. Они заканчивались ярко-розовыми узелками, похожими на глаза или своего рода сенсорный аппарат.

У существа был рот — вертикальный разрез, который закрывался не сверху и снизу, а с боков, как челюсти паука. Во рту вместо зубов виднелся бледный, как поганка, похожий на язык отросток. Он, полый, как садовый шланг, и примерно такой же толщины, то и дело высовывался изо рта дюймов на шесть — восемь, как у лягушки, ловящей муху, словно тварь проверяла воздух на вкус.

Кушинг ткнул веслом в сторону существа. Оно отпрянуло, а затем подлетело еще ближе и стало парить в воздухе как колибри: яростно махая крыльями и вибрируя.

— Что нам делать, черт возьми? — спросил Джордж.

Словно услышав его, существо стало издавать звук, похожий на глухой, прерывистый стрекот кузнечика.

— Не хочу тратить на эту тварь ракету, — проворчал Гослинг, — но мне она не нравится.

— Сделайте что-нибудь! — крикнул Сольц, устав бездействовать и смотреть на это словно выпорхнувшее из дешевого фильма ужасов чудовище. — Мы не можем просто сидеть и ждать!

Возможно, существо услышало его или почувствовало напряжение в голосе Сольца, а может, просто ждало подходящего момента, но слова Сольца подействовали на него как катализатор. Оно будто получило разряд током: отпрянуло назад, нырнуло к самой воде и снова поднялось вверх, сделало передышку, а потом с удвоенной энергией бросилось вперед и пронеслось прямо над плотом, задев когтем одну из дуг и распоров ее, — раздался свист сдувающейся дуги. Прежде чем кто-то смог что-либо предпринять, тварь налетела снова и царапнула другую дугу.

— Берегись! — закричал Гослинг. — Берегись! Головы вниз, черт возьми!

Все пригнулись, крича и пытаясь уклониться от твари. Издавая странный, вибрирующий звук, существо налетело снова. Кушинг поднырнул под смертоносное тело, Джордж бросился на пол, инстинктивно вскинул руку, чтобы прикрыть лицо, и один из бурых когтей расцарапал ее от локтя до запястья. Он понимал: резани коготь глубже — и руку отсекло бы, как хирургическим скальпелем. Кушинг продолжал отмахиваться веслом. Джордж не отрываясь смотрел на свою руку: сначала ссадина порозовела, а потом открылась, как красный рот, полный пузырящейся крови.

«Летучая мышь» продолжала нападать, пикируя на них с удивительной скоростью и ловкостью. Дуги плота были уже сильно повреждены и обвисли, как спущенные воздушные шары.

Гослинг пытался прицелиться в тварь, но она двигалась слишком быстро и чересчур низко, а ему вовсе не хотелось прожечь в плоту дыру.

Кушинг нанес существу пару хороших ударов веслом, но оно, казалось, никак на них не отреагировало: его упругое, кожистое тело было создано для борьбы, а их мягкие, розовые тела едва ли что-то могли ему противопоставить.

Тварь взмыла над плотом и зависла на несколько секунд. У Гослинга появилась возможность прицелиться, но существо не собиралось подставляться под выстрел и спикировало вниз, как вражеский бомбардировщик, выбив крылом весло у Кушинга из рук, а затем набросилось на Сольца, словно пчела на цветок.

Сольц попытался увернуться, но оно вцепилось в него когтями, обхватив крыльями, как руками. Длинный извивающийся хвост бил по воздуху. Гослинг схватил весло и изо всех сил ударил существо. Оно издало похожий на визг звук и взмахнуло хвостом — колючий кончик просвистел в паре дюймов от глаз Гослинга.

«Летучая мышь» держала Сольца недолго, но этого хватило, чтобы у того начались конвульсии. Гослинг увидел, как длинная полая трубка языка высунулась и ткнула Сольца в щеку, оставив ожог и тошнотворный запах паленого мяса.

Сольц издал безумный, истерический вой, проникший в каждого, кто находился на плоту, и эхом разнесшийся в тумане, словно детский вопль, поднявшийся со дна колодца.

Существо взмахнуло крыльями и отстранилось от Сольца, напоследок сбив с него очки языком и смочив его зажмуренный глаз прозрачной слизью. Эффект не заставил долго ждать: тонкая кожа века запузырилась, как плавящийся пластик, и потекла розовыми струйками по щеке. Сольц вопил, корчился и извивался, а его глазное яблоко стремительно краснело.

Плот качался и подпрыгивал, как на американских горках. «Летучая мышь», молотя крыльями по плоту, попыталась взлететь. Гослинг вскинул весло — на секунду, полную абсолютного отвращения, он замешкался, осознав, что своим языком существо пробовало Сольца на вкус, — и нанес удар. Он целился в плоский диск головы, но удар пришелся по двум дико подрагивающим усикам. Одно из них весло срезало подчистую, а другое переломило, как тростинку.

Существо заверещало, забило крыльями, запрыгало, затем поднялось на фута три в воздух, неуклюже ушло в сторону и шлепнулось в море. Оно пыталось взлететь или поплыть, но вместо этого лишь кругами скользило по воде, словно собака, гоняющаяся за собственным хвостом.

Гослинг вдруг с абсолютной уверенностью понял, что усики были чем-то вроде главного органа чувств: и носом, и ушами, и глазами одновременно. Без них существо стало слепым и беспомощным, не могло ориентироваться в пространстве.

Однако времени на раздумья не было: существо задело когтями три из четырех дуг плота (последняя повисла знаком вопроса и взяла на себя груз трех остальных), а его шипастый хвост проткнул левый борт, и воздушные камеры медленно сдувались.

Джордж прижимал к груди раненую руку, красную от крови.

— Я в порядке, — сказал он. — В полном порядке.

Чего нельзя было сказать о Сольце: когти существа рассекли ему лицо, плечи и живот, он обильно истекал кровью, на лице были серьезные ожоги, левый глаз, в который попала слизь, покраснел, раздулся, как мяч для гольфа, и заплыл желтым гноем.

Дела были плохи, и, когда все подошли к Сольцу, у него начался припадок.

8

На самом деле идею предложил Фабрини, но Кук ее поддержал. Крайчек сказал, что они играют с огнем, а Менхаус сравнил их предприятие со спуском в могилу. Саксу идея показалась забавной. Он сказал, что, если его развяжут, даже позволит Фабрини позабавиться со своей сестрой.

Впятером они поднялись на борт «Циклопа», добрались до палубной рубки и спустились в каюты, или кубрики, как их называл Сакс, — простые, спартанские, практичные жилища. Выбрав две каюты, мужчины принялись за уборку: стали вытирать пыль и открывать иллюминаторы, чтобы немного проветрить помещения. Матрасы и подушки были покрыты плесенью и местами прогнили, поэтому их вытаскивали в коридор и складывали в кучу. Через некоторое время каюты стали походить на вполне пригодные жилые помещения.

Кук и Фабрини пока даже не думали развязывать Сакса, хотя понимали, что рано или поздно придется это сделать.

— Я окажу вам услугу, — усмехнулся Сакс. Он ткнул большим пальцем в сторону Крайчека. — Выбираю психа, а вы, девчата, можете вдоволь наслаждаться друг другом.

Фабрини бросил на него полный злости взгляд:

— Снова за старое, Сакс?

Лицо Сакса расплылось в широкой, полной тайной радости ухмылке. По глазам было видно, что у него на уме: незаконченное дело между ним и Фабрини. И когда снова придет время танцев, места будет больше, чем в тесной шлюпке.

Менхаус, слегка порозовевший после того, как они наконец выбрались из воды, сказал:

— Я буду спать с ними. Проблем не будет. — Его слова прозвучали зловеще. — Не надо нам никаких проблем.

Сакс попытался обратить все в шутку:

— Со мной их точно не будет, а вот за Крайчеком нужен глаз да глаз.

— Нет, — сказал Кук, — Крайчек, похоже, взял себя в руки.

— Более-менее, — отозвался матрос.

Губительная атмосфера корабля никому не понравилась, но все сошлись в одном: здесь лучше, чем в спасательной шлюпке. По крайней мере, они могли вытянуть ноги, не доставляя друг другу хлопот, и в случае нападения было куда отступить и где принять бой.

Позднее, когда мужчины перекусили крекерами и сыром, запив их теплой водой, а Кук раздал всем глюкозные таблетки, как было сказано в руководстве по выживанию, Фабрини и Кук сели у себя в каюте и разговорились. Даже с открытым иллюминатором воздух по-прежнему был сырым и липким — не холодным, а каким-то тяжелым, спертым.

— Не хочу, чтобы другие знали о том журнале, — заявил Кук. Сакс поднялся на палубу, а Крайчек отправился на поиски чего-то важного, но не сказал, чего именно. — Пользы от этого не будет.

Фабрини усмехнулся:

— Думаешь, Сакса что-либо беспокоит? Черта с два! Не парясь, поднялся на борт корабля-призрака, лишь бы не мешали плести заговоры и интриги.

— Что он, наверное, сейчас и делает.

В этом они не сомневались. В жизни нужно быть готовым к разным неприятностям, и Сакс, будучи подлым и коварным ублюдком, был как раз из их числа. Но представлял ли он реальную угрозу? После того, что они натерпелись от Сакса в шлюпке, — хотя он утверждал, что это было временное помешательство, невроз, прошедший естественным образом, — никто ни в чем не был уверен. Фабрини это не нравилось, но Кук объяснил, что Сакс вряд ли причинит им вред, потому что панически боится остаться один.

— Похоже, Крайчек постепенно возвращается в реальность. Я не хочу травмировать его записями в журнале. Возможно, это полная чушь, хотя я почему-то в этом сомневаюсь.

Фабрини кивнул:

— И все-таки, что ты об этом думаешь? Обо всем том дерьме, которое описывал Форбс, думаешь, это чистая правда?

— Да. Думаю, что правда.

Теперь Кук был лидером — эта роль его пока совсем не вдохновляла, — и он сомневался, что признавать свою веру в безумные слова из старого судового журнала хорошая идея. Любое руководство для начинающих лидеров учит, что нужно заботиться о моральном состоянии людей, но и лгать Кук считал неприемлемым, особенно Фабрини, который читал журнал и был рядом, когда Кука коснулся дух умершего Форбса или то, чем он стал, — отпечаток, отражение.

— И что нам делать? — спокойно спросил Фабрини.

— Если б я только знал. — Кук, сев на койку, не отрывал взгляда от своих коленей. — Думаю, мы должны признать, что застряли в страшном месте и здесь происходят страшные вещи.

Боже, а как же моральное состояние?

— Я размышлял над тем, что Форбс рассказывал про тот, другой корабль, — сказал Фабрини. — И думаю, что здесь таких должно быть много. Ты же слышал все то дерьмо про Треугольник Дьявола? Даже если половина историй — правда, здесь должно быть настоящее кладбище кораблей.

— И самолетов.

— Именно. Может, после того как приведем мозги в порядок, продолжим осмотр? Кто знает, что еще тут можно найти?

«Нет, — подумал Кук, — ты просто не понимаешь, что здесь можно найти или что может найти тебя».

Тем не менее в предложении Фабрини было здравое зерно. «Циклоп» являлся одним из сотен — или тысяч — узников Треугольника Дьявола. Корабли и самолеты исчезали в этой мертвой зоне с незапамятных времен, и «Мара Кордэй», несомненно, была не последней. Возможно, где-то рядом находятся другие суда. И пусть даже на них нет людей, но, возможно, есть еда и вода или, чем черт не шутит, моторные лодки, топливо, оружие и тому подобное.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Фабрини. Если рядом есть другие корабли, мы сможем найти кое-какие припасы. У нас все получится.

Больше всего Куку нравилась даже не жажда исследования, проснувшаяся в Фабрини, а его неожиданно проявившийся позитивный настрой. Кук понимал, что до этого Фабрини был сильно напуган — а кто из них не боялся и не боится до сих пор? — но переборол страх и был полон решимости, что пришлось как нельзя кстати, потому что в этом месте собственный разум мог уничтожить тебя так же быстро, как и затаившееся в тумане нечто.

Фабрини спросил, выждав пару секунд:

— Почему бы тебе просто не рассказать, что у тебя на уме, Кук? Я к тому, что мне-то это уже не навредит.

— А кто сказал, что у меня что-то на уме?

— Никто.

Кук кивнул:

— Ладно. Все это, конечно, хреново, но небольшие преимущества у нас есть.

Он встал, подошел к иллюминатору и, выглянув наружу, окинул взглядом туман и плывущие мимо водоросли.

— Ты же читал, что написал Форбс. Про белое желе в мертвых телах и в других местах… Что он там писал? Оно испускало странное свечение, доктор обжег руки, прикоснувшись к нему, и ожоги на трупах напоминали те, что остаются от радия. Понимаешь, к чему я клоню?

Фабрини покачал головой:

— Кук, я бросил школу в десятом классе. Растолкуй как следует.

Губы Кука растянулись в ухмылке, но всего на мгновение.

— Радиация.

— Вот дерьмо.

— Да, и ожоги, и то недомогание, которое испытывал экипаж после прогулки по «Корсунду», — все это похоже на радиационное облучение, верно? Лучевая болезнь. В тысяча девятьсот восемнадцатом Форбс ничего не знал о радиации, а доктор Аспер если и знал, то совсем немного. Но все сходится, не так ли?

Фабрини побледнел:

— То, о чем писал Форбс, что убило, по его мнению, экипаж «Корсунда», а потом и его людей… Черт, думаешь, корабль заражен? Мы, наверное, уже светимся в темноте.

— Если мы подверглись воздействию радиации, то уже слишком поздно. Возможно, мы облучены, но не забывай: я просто размышляю, только и всего. К тому же радиационное заражение не всегда держится так же долго, как после взрыва бомбы. Я читал, что большая часть радиоактивного материала имеет период полураспада, который длится несколько дней или недель. Что-то в этом роде. Так что, думаю, спустя почти девяносто лет нам ничего не грозит.

— Пока тварь не вернется.

— Да.

Кук знал, что ходит по тонкому льду, но что-то ему подсказывало, что испускать радиацию для этого существа так же естественно, как для людей — выдыхать углекислый газ. Возможно, это вообще была не радиоактивность в их понимании, а нечто другое, очень на нее похожее.

— Если это нечто придет за нами, — сказал Фабрини, — я хочу, чтобы оно быстрее изжарило нам мозги. Пусть подавится.

— А если оно все еще здесь?

Фабрини покачал головой:

— О, оно определенно здесь. Может, Крайчек и сумасшедший, но это не значит, что он не прав.

9

Они делали для Сольца все, что могли, но этого было недостаточно.

Гослинг, использовав все свои знания по оказанию первой помощи, сделал все возможное при данных обстоятельствах: перевязал раны и остановил кровотечение, дал обезболивающее, промыл глаз стерильным раствором и наложил повязку. Они накрыли Сольца водонепроницаемым одеялом и стали надеяться на лучшее.

— Он не выкарабкается, верно? — спросил Кушинг.

Гослинг пожал плечами:

— Не знаю. Просто не знаю.

Сольц впал в состояние, похожее на кому, время от времени стонал и сильно дрожал: его лихорадило. Он был весь в поту и источал неприятный сладковатый запах паленого мяса.

Джордж посмотрел на мертвую «летучую мышь», туша которой плавала среди водорослей. Он не знал, что именно ее убило: тварь умерла спустя двадцать или тридцать минут после того, как упала в воду. Джордж сомневался, что существо умерло из-за повреждений сенсорного аппарата. Кушинг предположил, что она задохнулась, ведь у нее были жабры и она слишком долго находилась в воздухе. Но это не объясняло того, почему из пасти существа текла желтая жижа, словно ее тошнило собственными внутренностями.

Джордж решил, что это произошло из-за перепада давления: когда глубоководных рыб поднимают в траловой сети, иногда они «взрываются».

— Не знаю, — засомневался Кушинг. — Эта тварь показалась мне довольно живучей, Джордж. Глубоководные существа на поверхности обычно вялые, если вообще выживают.

«Летучая мышь» зависла на некоторое время рядом с плотом. Если она задыхалась, что мешало ей просто нырнуть в воду? Вряд ли это было простое любопытство и она решила утолить его даже ценой собственной жизни. Животные могут быть любопытны, но лишь до определенной степени.

«Возможно, она была больна, — подумал Джордж, ткнув труп веслом. — Может, в этом было дело».

Когда он бросил взгляд на Сольца, ему показалось, что он разгадал загадку.

Сольц умирал либо был к этому близок. Гослинг сказал, что раны у него серьезные, но не опасные для жизни, и все же он, дрожа от озноба или жара, был в состоянии, похожем на кому, словно заразился тропической лихорадкой или его организм выедали паразиты, а может быть, и то и другое. Слюна «летучей мыши» обожгла его, проникла в раны, и кто знает, каких паразитов и что за бактерии она переносила? Это могли быть микроорганизмы, фатальные для человека, патоген, с которым не способна бороться наша иммунная система. Если так, то микробы существа убивали Сольца, а его — убили существо.

Джордж поделился с Кушингом своей теорией.

— Звучит разумно. Ты ученый и даже не подозреваешь об этом! — Кушингу понравилась его идея.

— Да, это, конечно, здорово, но, если Сольц чем-то заразился, мы все в опасности.

— Тебя это беспокоит? — спросил Гослинг.

— Да, — он кивнул.

— Альтернативы?

Джордж знал ответ:

— Ни одной.

Жизнь на плоту, в непосредственной близости друг от друга, без больничных палат, исключала возможность установки карантина. Сольц был одним из них: инфицирован он или нет, заботиться о нем придется даже под угрозой заражения. Они не могли его бросить, в противном случае чем бы они тогда отличались от типов вроде Сакса?

— Ты прав, альтернатив у нас нет. Поэтому?

Джордж пожал плечами:

— Поэтому, думаю, беспокоиться не о чем.

— Знал, что ты так скажешь.

Старый добрый Гослинг, великий прагматик, почти на все смотрел с практической точки зрения.

С помощью ремонтного комплекта он залатал порезы в борту плота и подкачал его ручным насосом. Плот набрал немного воды, но причин для беспокойства не было, разве что надувные дуги сильно пострадали.

Джордж уже начал клевать носом, когда вдруг заметил еще одну тень перед плотом, на этот раз гораздо крупнее манты. Нечто достигало в ширину добрых двадцати футов и, казалось, с каждой секундой увеличивалось в размерах.

Это могло быть подводное скопление водорослей или что-то похуже.

Джордж собирался позвать Гослинга, но тут очнулся Сольц: между судорожными вздохами он лепетал что-то о ржавой цепи велосипеда. Кушинг вытер у него со лба пот, а Гослинг проверил пульс.

— Как он? — спросил Джордж. Гослинг в ответ лишь покачал головой.

Все было понятно без слов. Сольц угасал, и им ничего не оставалось, кроме как просто сидеть и смотреть, как он умирает, — одна мысль об этом казалась кощунственной.

Тем временем тень приближалась и была уже в каких-то десяти футах от плота. Одно из двух: либо они плыли ей навстречу, либо она плыла к ним.

— Видишь? — спросил Джордж Кушинга.

— Да, вижу.

Гослинг тоже заметил тень, хотя был занят, пытаясь поудобнее уложить Сольца. Похоже, у него получилось, потому что Сольц снова вернулся в страну грез, что было самым подходящим из доступных им вариантов: если ему предстояло умереть, то было бы лучше, случись это во сне.

Тусклый свет местного дня вкупе с лучом фонаря пробивал толщу желеобразной воды на пять-шесть дюймов. Джорджу казалось, что тень как раз должна быть на этой глубине, может чуть выше, но они смогли разглядеть лишь черный контур.

— Не нравится оно мне, — сказал Кушинг.

Гослинг наблюдал за тенью.

— Давайте обойдем его на веслах.

«Если на пути попалась бешеная собака, просто обойди ее», — подразумевал он своими словами.

Гослинг старался держать ситуацию под контролем и, хотя его тревожило, что нечто под водой идет с ними на сближение, не мог вслух выразить опасений, потому что привычка командовать людьми никуда не делась даже в этом богом забытом месте, а если ты за главного, лучше не делиться с другими своим беспокойством.

«Я не знаю, кто ты на самом деле, мистер Тень, — подумал Джордж, — но предчувствие у меня насчет тебя нехорошее, и оно мне совсем не нравится. Поэтому просто убирайся, оставь нас в покое. Нам не нужен еще один летающий марсианский скат».

У дохлой «летучей мыши» мог быть старший брат или очень злой папаша — разве не веселое предположение?

— Держи, — сказал Кушинг, протягивая Джорджу весло. — Валим от него.

Джордж сел на левый борт, а Кушинг — на правый. С пересохшими глотками и бешено бьющимися сердцами, они принялись грести прочь от темной массы. Мужчинам казалось, что у них ничего не выйдет, но, когда до тени оставалось футов пять, они резко ушли вправо и, обогнув, миновали ее.

Вот так просто.

Гигантская тень осталась позади. Через пять — десять минут она скрылась из виду. Еще одна уродливая тайна исчезла в тумане.

— Возможно, нам вообще нечего было опасаться, — произнес Кушинг, словно пытаясь убедить самого себя. — Ничего живого. Просто какой-то мусор плавал.

Джордж был решительно с ним не согласен. Он не думал, что тень была безобидным скоплением водорослей или сгущенной жижей. Она двигалась к плоту вполне осознанно.

— Подождите, — сказал Гослинг. — Оно возвращается, может зацепилось за леску плавучего якоря.

«Конечно, — подумал Джордж, — должно быть так».

Вполне разумное предположение, но только он в это не верил: нечто приближалось своим ходом, а не так, словно зацепилось за якорь.

— Черт! — воскликнул Кушинг, сразу сообразив, в чем дело.

Темная масса двигалась очень быстро. Она по-прежнему плыла на такой глубине, чтобы ее нельзя было разглядеть, и, возможно, вполне сознательно.

Гослинг тоже схватил весло.

— Гребите, ради бога! — закричал он. — Гребите быстрее!

Мужчины бросились грести, поднимая вверх фонтаны брызг, скользя по зарослям водорослей и пересекая случайные каналы открытой темной воды. Они неслись вперед, но масса неумолимо приближалась. Джорджу показалось, что она двигается толчками.

— Оно собирается протаранить нас! — крикнул Гослинг. — Метит в центр плота!

Они вытащили весла из воды и замерли.

Тварь могла врезаться в них в любую минуту: десять футов, пять — она была уже у самого борта. Все напряглись и, стиснув зубы, ждали, но удара не последовало. В паре дюймов от плота тень внезапно исчезла.

— Оно прямо под нами, — пробормотал Гослинг.

Словно было мало того, что в мертвом море их преследовала подозрительная черная масса: теперь она еще и играла с ними в прятки.

— Где она? — спросил Кушинг, оглядываясь по сторонам.

— Исчезла, — ответил Гослинг.

Секунды превратились в вечность. Джордж застыл в ожидании, боясь, что из бездонных глубин поднимется безымянный ужас и, словно моллюск, закрывающий раковину, проглотит плот целиком.

Впереди, футах в двадцати от плота, в воде показались пузыри. Их было очень много, как перед всплытием подводной лодки. Тень поднялась к самой поверхности, а затем вновь ушла на глубину, словно давая им знать, что она все еще рядом, но не покажется на глаза, пока сама того не захочет.

— Она просто засела там, — сказал Кушинг. — Совсем мне это не нравится, у меня мурашки от этой твари. Не стесняйтесь, можете тоже сделать признание.

Гослинг с Джорджем едва заметно ухмыльнулись, но Кушинга это ни капли не заботило. Черная масса пугала его точно так же, как и их, но у него, по крайней мере, хватило мужества признаться в этом вслух.

Все замерли в ожидании.

Тварь затаилась.

— Может, хватит уже с нас? — произнес Джордж вслух и тут же об этом пожалел: не стоило озвучивать то, о чем все они думали.

Спустя минут десять жуткой тишины тень начала медленно двигаться в сторону плота, словно у нее было полно времени и она это знала.

— Кажется, она всплывает, — сказал Гослинг.

Нечто, похожее на зонтичный купол, ярко-лиловый у вершины и розоватый, как плоть, по краям, поднималось на поверхность, все больше открываясь их взглядам. Жуткое скопление пузырей, полипов и дыхательных мембран — белого, красного, оранжевого и изумрудного цветов — блестело и подрагивало. По краю купола повисли темные маслянистые узелки, возможно глаза: их были сотни — черных, студенистых, внимательных глаз.

— Это медуза! — воскликнул Кушинг со смесью изумления, ужаса и отвращения в голосе. То же самое чувствовали остальные.

Ее купол оказался футов тридцать в диаметре, а окружающие медузу шипящие пузыри и мембраны были размером с баскетбольные мячи. Они постоянно сдувались и надувались, словно тварь дышала. В воде извивались сотни бледно-желтых щупалец, протянувшихся во всех направлениях. Одни были тонкие, как провода, другие — толще человеческой руки, испещренные рубиново-красными прожилками артерий или нервных узлов. Некоторые из щупалец достигали в длину сотни футов.

— Господи Иисусе, — простонал Гослинг.

Джордж тоже хотел что-то сказать, но у него перехватило дыхание, словно в легких началась песчаная буря, что было, возможно, к лучшему, потому что сквозь его слипшиеся в серую линию губы мог вырваться лишь пронзительный крик: от вида зловещего воздушного шара и его дыхательных пузырей Джорджа повергло в чистый, безудержный ужас.

Этой твари не могло быть в природе.

Выступающие на поверхность сплетения щупалец были такими огромными, что по ним можно было ходить. Глаз всюду встречал извивающуюся тяжелую массу, густую, как заросли лиан в джунглях.

Когда Джордж обрел голос, он тут же поперхнулся от крепкого уксусного смрада твари и смог лишь выпалить:

— Какого черта?! Какого черта?!

Но никто не ответил.

Кушинг и Гослинг сидели неподвижно. Возможно, они боялись, что, если шелохнутся, гигантская медуза почувствует их движение, поймет, где они находятся, и опутает влажными щупальцами. Джордж решил последовать их примеру и замер на месте, несмотря на то что каждый мускул и каждое нервное окончание гудели, словно высоковольтные провода.

Они сидели и ждали, а туман все сгущался, рождаясь светящимися шлейфами и сверкающими завесами, таял в собственных объятиях и рождался снова. От водорослей и болотистой воды поднимался пар. Гигантская кошмарная медуза окружила плот с тремя ледяными скульптурами на борту, словно заросли ламинарий — пятицентовую монетку.

Тяжелое, свинцовое молчание нарушил Сольц.

Он застонал, с клекотом втянул воздух и, чмокнув пересохшими губами, раскрыл рот. Его лицо лоснилось от пота, а незабинтованный глаз остекленел и покрылся белой пленкой.

— Воды, — прохрипел он. — Мне нужно… воды… нужно воды… пить… воды…

Джордж понимал, что парень ранен, и все же ему отчаянно хотелось заткнуть Сольцу рот, потому что повторяющийся глухой звук его голоса привлек внимание медузы: щупальца завибрировали. По краю купола веером росли бесцветные жгутики, похожие на разваренные макароны. До этого они висели, слабо покачиваясь, словно морская трава, а теперь извивались и подрагивали. Возможно, медуза улавливала вибрацию, вызванную звуком голоса.

Кушинг шевельнулся, и полдюжины щупалец дернулись, словно от испуга.

— Сиди тихо, — шикнул на него Гослинг. — Оно знает, что мы рядом, но не знает, где именно.

Сольца затрясло, и водонепроницаемое одеяло сползло ему на колени. Он лежал в носовой части плота, и щупальца твари были от него в считаных дюймах.

В ответ на движение щупальца затрепетали и сменили цвет с пшеничного на ярко-желтый. Большинство из них неподвижно лежали в воде, но с дюжину над поверхностью начали лениво сворачиваться в клубки, как питоны. Купол показался Джорджу искусственным и напомнил желе, вывалившееся из формочки. Прозрачная студенистая масса идеально круглой формы, с виду такая глубокая, что в ней можно утонуть, покрытая резиновой мембраной, похожей на целлофан, залитый кулинарным спреем, теперь тоже меняла цвет: от густого фиолетового до ярко-розового, затем алого, оранжевого и индиго, словно разлитый на воде бензин.

— Чего это оно? — прошептал Джордж.

— Хроматофоры, — так же тихо ответил Кушинг. — Пигментные клетки. Оно может либо управлять пигментом, либо реагирует на перепады настроения, как кальмар.

Джорджу в голову пришла другая мысль: что, если оно отвечало на слабые вибрации, вызываемые их голосами? Купол менял цвет, лишь когда они говорили, и… господи, что, если оно разумное и пытается общаться?

Страшнее этого он ничего не мог себе представить. Тупой мерзкий хищник был намного предпочтительнее хищника разумного, потому что последний мог рано или поздно понять, как до них добраться.

Джорджу казалось, что худшее уже позади: гигантский угорь, атаковавший плот, безумная манта — «летучая мышь», но тут вдруг это: одно дело, когда можешь сопротивляться — неважно, насколько омерзителен твой противник, — но если приходится просто сидеть и беспомощно гадать, пока разум крутится волчком, представляя смерть во всех отвратительных подробностях, ощущения такие, словно кишки вынули через рот и внутри не осталось ничего, кроме гулкой пустоты.

«Кто-то должен что-то сделать, — подумал Джордж, — иначе у меня крыша поедет.»

Все они были на грани, но Джордж держался изо всех сил. Его тошнило и ему было очень страшно, но приходилось ждать, подобно смертнику перед казнью, в туманной тишине, сжавшись в напряженный, готовый взорваться комок, пока первобытные инстинкты требовали бороться, хотя даже мысль о драке казалась абсурдной. Против существа таких размеров у них не было и шанса на победу, и все же сидящий внутри первобытный человек говорил, что лучше умереть сражаясь, рубя и кромсая, с привкусом крови во рту, чем покорно принять смерть. Джордж решил, что это вполне разумно, ведь тогда разозленная медуза убьет их быстро, а быстрая смерть лучше ожидания. По крайней мере, не придется чувствовать, как разум превращается в холодную кашу, пока щупальца обвивают тебя, будто живые лианы.

Джордж не надеялся пережить это прикосновение. Он представлял себя попавшим в паутину и ожидающим, когда паук впрыснет в него желудочный сок и его мозг начнет растворяться.

Щупальца распутывались, словно клубок пробуждающихся змей.

Шли минуты.

Джордж слушал скрип, с которым щупальца скользили по бортам — ищущие, изучающие. Одно из них поднялось и зависло над головой Сольца — все на плоту затаили дыхание, — прошло в двух-трех дюймах от его лица, нащупало борт и, постучав по нему, удалилось.

Но это был еще не конец.

Щупальца пришли в движение. Казалось, будто студенистая масса была до определенной степени разумна, потому что продолжала ощупывать плот, словно пытаясь выяснить, что он собой представляет. Одно из щупалец скользнуло вверх по борту и, забравшись внутрь, стало трогать вещи: одеяло на ногах Сольца, весло, отсеки со спасательным оборудованием. Наткнувшись на химический фонарь, оно отпрянуло назад, словно ему что-то не понравилось, а потом скользнуло обратно в воду. Четыре или пять других щупалец стали осторожно пробираться вдоль края плота, словно что-то искали.

Одно из них, бледно-желтое, как тыква, оказалось в опасной близости от Джорджа.

Волнистое эластичное щупальце, похожее на гигантского любопытного слепого червя, слегка задело его ботинок, не обратив на это никакого внимания.

«Какого черта оно хочет? — лихорадочно думал Джордж, чувствуя, что теряет над собой контроль. — Что ищет?»

Другие щупальца скользнули в опасной близости от Гослинга и Кушинга: последнему даже пришлось убрать руку, чтобы они его не задели.

Кушингу было что рассказать об этом существе. Оно напоминало скорее гидрозой, чем обычную медузу, — колониальный организм или колонию адаптированных клеток. Медузы так себя не ведут, они не способны прощупывать окружающее пространство и хватать вещи. А если это все-таки медуза, то ее щупальца должны быть покрыты жалящими клетками.

У существа было не больше пары десятков щупалец, и это успокаивало, пока мужчины не пригляделись повнимательнее: сквозь воду просматривались сотни отростков толщиной с волос.

Медуза, после долгих часов любознательного прощупывания, рано или поздно погрузилась бы обратно в воду от скуки или обезвоживания, если бы не Сольц. Он проснулся в бреду, сел, застонал, облизывая губы и тяжело дыша, и стал озираться здоровым глазом, но взгляд его был отрешенным и затуманенным. Сольц отбросил одеяло в сторону, и огромные щупальца тут же зашевелились, скручиваясь и извиваясь.

— Что?! — воскликнул он, задыхаясь. — Что это?! Что… что… что?!

Медуза немедленно отреагировала на голос: серо-фиолетовый сменился бледно-желтым, ярко-оранжевым и, наконец, огненно-красным, как закат.

— Сольц… — прошептал Гослинг, но это не помогло.

Два щупальца поднялись по борту, словно змеи. Сольц не сразу их заметил. Отброшенное одеяло задело их, отчего они стали извиваться, как земляные черви под солнечными лучами.

— Цвета, — пробормотал Сольц, — посмотрите на эти жуткие цвета…

Щупальца налились красным и оранжевым, пузыри вокруг купола стремительно раздувались и сдувались, купол била мелкая дрожь. Еще три или четыре щупальца пробрались, извиваясь, на плот. Сольц схватил весло и замахнулся на них. Они были не настолько сильными, чтобы утащить человека за борт, поэтому, когда весло ударило одно из них, поднявшееся в воздух на манер гремучей змеи, щупальце тут же превратилось в кашу и разлетелось в стороны, как желе. Купол стал ярко-красным, и в сторону Сольца метнулась дюжина щупалец. Несколько ему удалось разбить, но он был недостаточно проворен.

Два или три других обвились вокруг него, и Сольц тут же выронил весло, крича и отбиваясь. Нематоцисты — жалящие клетки — впрыснули в жертву порцию токсинов, и Сольц выпрямился и замер на мгновение, как столб. Дюжина других щупалец обхватила его, и он упал, яростно перебирая руками и ногами, прямо в извивающийся в воде живой лес.

Кушинг закричал и бросился вперед, но Гослинг его удержал.

Сольцу уже нельзя было помочь.

— Ради бога, сделайте что-нибудь! — закричал Джордж. — Мы не можем вот так его бросить!

— У нас нет другого выбора, — сказал Гослинг, еле держась на ногах. — Здесь ничего уже не поделаешь, не смотрите туда.

Джордж не мог заставить себя отвернуться. Это было все равно что смотреть на человека, упавшего под поезд в метро: то, что ты увидишь, возможно, будет менее страшным, чем то, что нарисует тебе воображение, если ты отвернешься.

Сольц был не в себе, когда напал на щупальца. Для него происходящее было сном, и он руководствовался логикой сна. Когда щупальца его коснулись, он тут же почувствовал, как жгучая боль распространяется по оголенным рукам и лицу, будто в кожу впились раскаленные докрасна иглы, — из глаз брызнули слезы, и Сольц закричал.

А потом он оказался в воде. Сольц барахтался среди чего-то похожего на извивающиеся водоросли, и они, облепив его лицо, обвившись вокруг рук, обжигали кожу. Многие порвались и свисали с него клочьями блестящей пленки. Купол, налившись красным, пульсировал и содрогался. Сольц пытался кричать, хотя его рот был забит студенистым полипом, а жалящие клетки накачивали его нейротоксинами.

Кто-то звал его, но голос шел откуда-то издалека, был глухим и неестественным. Сольц пытался освободиться, но тщетно: он буквально увяз в медузе. Волны конвульсивной боли нахлынули на его ноги, живот, а потом и на руки и плечи, но Сольц все еще продолжал царапаться и отбиваться, пытаясь выбраться.

— А-а-а-а-а! — Он вдохнул и тут же поперхнулся водой. — Помогите мне! Помогите мне-е-е!

Сольц рвал плавательные пузыри и царапал купол медузы, отбивался от извивающихся ядовитых кнутов, но запутывался еще сильнее. Тело пронзала ослепляющая боль, в голове гудело. Он слышал какие-то крики, вопли, визги, но разобрать их было сложно из-за его собственных криков, слабеющих и отдающихся эхом, как в пустой комнате. Боль затмила собой все, словно Сольц оказался в застенках пыточной камеры, и он продолжал тонуть, объятый щупальцами, со ртом, полным жгучей слизи, от которой распух язык.

Сольц погружался в воду, и очень медленно все вокруг становилось серым. Он не видел ничего, кроме щупалец, купола и клочьев существа, кружащихся в потоке пузырьков. А затем все стихло. Замерло. Не было ни звука, ни движения, только успокаивающая, уютная серость, поглотившая все и вся.

На мгновение Сольц вырвался на поверхность, а затем окончательно ушел под воду, в пустоту.

Люди на плоту наблюдали, оцепенев от ужаса. Джордж увидел, как Сольц в последний раз появился на поверхности: повязка с поврежденного, блестящего, налитого кровью глаза исчезла. Казалось, Сольц смотрел, не отрываясь, прямо на него, а затем, опутанный алыми жгутами, скрылся в пенящейся, грязной воде, словно умирающее солнце.

Больше Сольца они не видели.

10

Когда Сакс вернулся, Фабрини уже спал на своей койке, но Кук бодрствовал. Он сидел в каюте, пытаясь собраться с мыслями, что давалось ему нелегко. Лицо Сакса было измазано грязью, как будто он ползал в машинном отделении.

— Крайчек вернулся? — спросил Кук.

Сакс покачал головой:

— Я его не видел. Менхаус пошел его искать.

— Думаю, он найдет его.

Кук ждал от Сакса типичного ответа с гомосексуальным подтекстом, но его не последовало. Ни про мать, развлекающую футбольные команды, ни про отца, трахающего свинью, — ничего подобного, Сакс стоял молча, и взгляд у него был немного странный.

— Нашел что-нибудь? — спросил Кук.

— Ничего особенного. Там повсюду этот грибок. Нашел внизу несколько скелетов, но их владельцы давно мертвы.

Сакс добавил, что обнаружил камбуз. Столовые приборы были грязными, но пригодными для использования. Продукты давно сгнили, мешки с мукой и сахаром заросли грибком, та же участь постигла бочки с водой и хлеб, но он нашел несколько запечатанных контейнеров с соленой свининой.

— Думаешь, она еще съедобна? — спросил Кук.

— Вполне возможно. Только я не уверен, хочу ли класть ее в рот.

— Что еще?

— Крысы.

— Крысы?

Сакс кивнул:

— Я их не видел, но слышал, как они скребутся в переборках.

Сакс ушел к себе в каюту, все с тем же странным выражением глаз, и Кук понял, что что-то стряслось: либо он что-то видел, либо что-то сделал, либо собирался сделать. В любом случае, Кука это не особо волновало.

Когда Сакс ушел, он запер дверь каюты, свернулся калачиком на своей койке, предварительно найдя более-менее чистый матрас, укрылся водонепроницаемым одеялом со шлюпки и почти сразу же уснул, думая о шорохах в стенах и крысах. Ему снились призраки.

11

В течение получаса после гибели Сольца никто не проронил ни слова. Возможно, они не могли говорить из-за увиденного, а может, боялись собственных слов и того, к кому бы они были обращены, кого бы они обвинили. Поэтому молчание было лучшим вариантом.

Медуза на время исчезла вместе с Сольцем, но вскоре вернулась.

Она была уже не так близко от плота и плыла чуть впереди, в том же направлении, что и они. Купол почти полностью находился под водой, но то и дело на время поднимался над поверхностью. Даже на таком расстоянии — футов сто, насколько позволял туман, — было видно, что вода кишит щупальцами: извиваясь, они тянулись к плоту, скользили вокруг, под днищем и лошадиной гривой вились позади. Люди оказались в ловушке: осознавать это было так же болезненно, как наблюдать за гибелью Сольца в объятиях морского чудовища.

Почти.

— И что теперь? — услышал Джордж собственный голос, хотя собирался лишь мысленно задаться вопросом, как обычно бывало с ним в последнее время.

Гослинг, прищурившись, посмотрел на медузу. Она походила на гигантский пластиковый мешок для мусора, только уже не гладкий и упругий, а сдувшийся и сморщенный. Существо не отреагировало на голос Джорджа.

— Да, — произнес Кушинг, — что теперь?

— Будем ждать, — ответил Гослинг.

— Я устал ждать. Больше не могу, — сказал Джордж, осознавая, что Мертвое море скоро доведет его до крайности и он окончательно лишится рассудка. — Я больше не могу. Может, врежем по этой твари из ракетницы? Посмотрим, чувствительна ли она к боли.

— Зачем? Чтобы ее разозлить?

— А почему нет?

— Почему нет? Разве не видел, что она сделала с Сольцем, когда он ее разозлил? Хочешь прожечь в ней дыру, чтобы она взбесилась? Ладно, я с тобой. Только скажи, что мы будем делать, когда она бросится на нас и атакует плот? Скажи мне, умник.

Джордж почувствовал, что у него покраснели щеки.

— Значит, вы хотите трусливо сидеть и ждать, когда эта тварь выберет удобный момент, чтобы нас прикончить?

— Заткнись, кретин чертов! — рявкнул на него Гослинг.

— Послушайте, вы двое, — сказал Кушинг. — Вот это ни к чему.

— Заткни хлебало, — огрызнулся Джордж. — Наш господин и повелитель хочет, чтобы мы сидели и ждали, когда гребаное морское чудовище снова проголодается. Я ждать не собираюсь. Если нам суждено умереть, так давайте умрем как мужчины. Покажем этой твари, где раки зимуют.

Гослинг покачал головой:

— Джордж, не будь дураком. Злить ее нет никакого смысла. Посмотрите на нее! Похоже, она сдохла. Может, Сольц ее ранил.

— Ага, а может, она просто тянет время, ждет подходящего момента, чтобы прыгнуть на нас.

— Ты ее переоцениваешь, Джордж. Это всего лишь гребаная медуза, а ты относишься к ней как к городскому хулигану. Это просто животное, существо, не способное ни думать, ни строить планы, низшая форма жизни, которая может только реагировать. Верно, Кушинг?

Кушинг кивнул:

— Вот-вот. Она просто реагирует на внешние раздражители. Не могу представить, что это разумное существо. Даже мышь, наверное, умнее.

Джордж понимал, что ведет себя нелепо, что внезапно стал самым слабым звеном, но отступать не хотел. Особенно сейчас.

— Откуда ты знаешь, Кушинг? Правда, откуда ты можешь это знать? Эта медуза не из тех, что живут у нас дома. Она развивалась по-другому. Возможно, она умеет думать и строить планы. Что тогда?

— Тогда мы в заднице, Джордж, — сказал Гослинг. — Еще вопросы есть?

— Давайте успокоимся. — Кушинг перевел взгляд с одного на другого. — Расслабьтесь. Наделять медузу интеллектом довольно смело, Джордж. Думаю, такое возможно, хотя вряд ли. Кто ее знает, может, как сказал Гослинг, эта тварь умирает и у нее не осталось сил на то, чтобы драться… и жить, коли на то пошло. Хотя медузы устроены совершенно иначе, чем мы, и для них травмы — это не то же самое, что для нас.

Джордж вздохнул. Они были правы. Конечно, правы.

— Черт… просто ожидание у меня уже в печенках.

— А нам больше ничего не остается делать, — сказал Гослинг. — Кто его знает, может, она просто уплывет.

— А я так не думаю, — возразил Кушинг и показал в сторону медузы.

Они увидели, что медуза резко надулась, как воздушный шар, поднялась из воды, украшенная венцом из водорослей. Окружающие ее пузыри тоже раздулись и стали похожи на пульсирующее ожерелье. Из воды появилось несколько мясистых извивающихся щупалец, которые заскользили по скоплениям водорослей.

Выглядела она вполне здоровой.

Раздувшийся купол стал круглым и упругим. Он поблескивал от грязной воды и издали напоминал мокрый винил. Затем, словно услышав разговор мужчин, купол стал вспыхивать разными цветами: сперва окрасился в темно-фиолетовый, словно сочная слива, потом порозовел, а затем стал пурпурного цвета и на этом не остановился. Кроваво-красный цвет портвейна сменился коралловым, а потом ослепительным неоново-желтым.

Джордж в изумлении смотрел на игру цветов. При других обстоятельствах эту медузу можно было бы назвать чудом природы и показывать за деньги в огромном аквариуме. Но здесь и сейчас коварная и смертоносная тварь угрожала им и ему очень хотелось, чтобы ее раздавила какая-нибудь гигантская нога, чего, собственно, и заслуживали все подобные твари.

Но эти цвета… Джордж, конечно, не был специалистом по беспозвоночным, и его знания о поведенческих механизмах низших видов уместились бы в наперстке, но все же он был уверен, что в этих цветах скрыто нечто большее, чем простая химическая реакция. Он не мог избавиться от мысли, что тварь пытается общаться с ними совершенно чуждым им способом.

Можно ли рассматривать цветовую игру как язык? Смешно, конечно, по крайней мере с точки зрения людей, для которых язык неотрывно связан с устной или письменной формой, знаками и символами. Но разве эта мысль настолько абсурдна? Разве язык — это не организованное, систематизированное расположение звуков, букв или изображений, как в пиктографических алфавитах? Медуза умела воспроизводить все основные цвета и сотни, если не тысячи, оттенков. Разве не мог каждый отдельный цвет отвечать за конкретную мысль, точно так же, как нарисованные на бумаге символы?

Джордж посмотрел на медузу совершенно новыми глазами.

Он открыл себя для нее полностью, хотя понятия не имел, что делает, позволил цветам проникнуть в свой разум и почти подсознательно начал отождествлять определенные цвета с определенными мыслями. Язык цвета — чуждая, безумная идея, но почему нет? Джордж наблюдал за цветами и чувствовал, что они тоже за ним наблюдают, и, получая сообщения, посылал свои. Переводил собственные мысли в сверкающие полосы ярких цветов: «Просто уплыви, ты должна уплыть. Конечно, ты не хочешь причинять нам вред. Ты всего лишь защищалась от Сольца. Но ты опасна для нас, для нашего вида. Поэтому, пожалуйста, просто уплыви».

— Она погружается, — сказал Кушинг.

Медуза ушла под воду. Они видели ее у самой поверхности — маслянистую массу, вытягивающуюся в ширину и пульсирующую. И вдруг она очень быстро направилась к плоту.

— Черт! — воскликнул Гослинг.

Они сгрудились в центре плота. Гигантская, жуткая медуза неслась на них сквозь студенистую воду, оставляя за собой медленную рябь, но удара не последовало. В последний момент тварь нырнула и исчезла во тьме моря. Плот качнулся от вызванных ею волн, а затем успокоился.

Какое-то время никто не шевелился.

Все ждали, что медуза атакует их снизу, наполнит плот жалящими щупальцами. Прошло пять минут, десять. Она так и не вернулась. Плот продолжал плыть, пробиваясь сквозь островки водорослей, скользя по поверхности протоплазменного моря.

— Надеюсь, гадина уже далеко, — произнес Кушинг.

На что Гослинг ответил:

— Давайте не будем сидеть и ждать, когда она вернется. Давайте хотя бы грести. Это пойдет нам на пользу

Кушинг и Гослинг взялись за весла, и плот двинулся дальше по темным каналам, петлявшим между наносов водорослей.

Джордж гадал, было ли исчезновение медузы чистым совпадением или результатом чего-то гораздо более важного.

12

— Нет, мы все пойдем, — сказал Кук. — Все до одного. Мы собираемся осмотреть корабль, и сделаем это вместе.

Они стояли у своих кают, вдыхая смрад судна и ощущая на себе его зловещую тяжесть. Кук вызвал всех в коридор и заявил, что бродить по кораблю в одиночку не лучшая идея.

— Корабль — старая развалина. Многие палубы прогнили. Провалитесь — и никто об этом не узнает, — объяснил он, хотя гнилые палубы пугали его меньше всего. — Поэтому, если хотите размять ноги, обязательно берите кого-нибудь с собой.

Фабрини с Менхаусом не возражали, Крайчек пожал плечами, но у Сакса предложение, конечно же, вызвало ухмылку:

— Хочешь быть большим боссом, Кук, валяй. Но командовать мной ты не будешь.

— Господи, Сакс, — сказал Фабрини. — Делай, что тебе говорят.

— Тебя кто спрашивает, Фабрини? Я разговариваю с Куком, большим боссом. Поэтому, будь добр, иди на хрен. — Он снова повернулся к Куку. — Я буду делать то, что ты говоришь, только если захочу. Если ты решил, что я пленник, то подумай еще раз.

Менхаус покачал головой:

— Снова начинаешь, Сакс? Мы поверили тебе и развязали, а ты снова начинаешь?

— Заткнись, толстяк, — огрызнулся Сакс. — Я буду делать что хочу. Вот и все. К тому же, когда меня не будет рядом, у вас с Фабрини появится время, чтобы пососаться.

— Членосос! — взревел Фабрини и двинулся на Сакса.

Но не успел он подойти, как тот отступил назад и вытащил нож. Семидюймовое лезвие выглядело острым, будто Сакс его наточил.

— Не заставляй меня делать глупости, Фабрини, потому что я не хочу.

Фабрини вытащил свой нож, и они встали друг напротив друга, сверкая глазами.

Менхаус побледнел. Крайчек улыбнулся, полагая, что драка неизбежна.

Кук, единственный не утративший трезвости ума, встал между двумя дебоширами. Браунинг был под рукой, но Кук не спешил его доставать.

— Эй, вы двое, хватит. Уберите ножи. — Он перевел взгляд с Фабрини на Сакса, барабаня пальцами по рукоятке пистолета. — Я серьезно.

Оба поняли намек и отступили назад. Ножи исчезли.

— Знаешь, Сакс, у нас здесь достаточно проблем и без твоего дерьма. Хочешь гулять по этой рухляди и свернуть себе шею? Валяй. Не велика потеря. Но если еще раз наставишь на кого-нибудь нож, богом клянусь, я завалю тебя, как бешеного пса. А если думаешь, что я шучу, блефую, давай, проверь прямо сейчас.

Сакс облизнул губы. Было видно, что он хочет вытащить нож и показать этим придуркам, из чего сделан, но он отступил. Парни вроде него так не поступают, они никогда не планируют отступлений. Ему пришлось сдаться, и это наполнило его ядом: что ж, он прибережет его до момента, когда сможет им воспользоваться. Сакс понял, что Кук не блефовал и убил бы его.

— Ладно, — сказал Сакс, — теперь, когда мы знаем, кто главный, давайте пройдемся и посмотрим, что к чему.

Крайчек продолжал улыбаться.

— Да, ничего я так не люблю, как корабли-призраки. — Он покачал головой. — Что вы хотите найти?

— Не знаю, — ответил Менхаус. — Людей, например. Может быть.

Крайчек рассмеялся:

— Людей? Людей? Здесь никого не осталось. Нет никого уже многие годы. Что-то… что-то плохое забрало этих людей, просочилось из темных глубин и забрало их…

— Довольно, — перебил его Кук.

Старина Крайчек мог даже Доброго Мороженщика довести до самоубийства. Что-то… что-то плохое забрало этих людей. Просочилось из темных глубин и забрало их… Да уж, именно это все сейчас хотят слышать.

— Ну, пошли, — сказал Фабрини.

Сакс нашел бочку керосина, и они заправили пару ламп и отправились на прогулку.

Их находки были вполне ожидаемыми: грибок, ржавчина, кости и мусор — все, что они обнаружили за полчаса, если не считать теней и далеких шорохов.

Они позволили Саксу быть проводником, потому что он довольно неплохо ориентировался на кораблях. Все-таки, и он постоянно об этом напоминал, он служил в ВМС. Сакс любил рассказывать про места, где бывал, и про то, чем там занимался. Кук уже не испытывал к нему такого отвращения, как раньше. Конечно же, Сакс по-прежнему поразительно напоминал ему отца, такого же неисправимого кретина, но ему уже не хотелось его убить: было даже немного жаль этого человека, как и всех подобных ему людей, которым приходилось скрывать неуверенность и страх за маской агрессии. Кук удивился, осознав, что в какой-то момент изменился: странная жалость заняла место ненависти. Это уже что-то, верно?

Первым делом они нанесли визит в кабинет врача.

Он был весь в грязи и паутине, повсюду валялся мусор. Со стен, словно серпантин на детских именинах, свисал грибок. Мебель и стол почти сгнили, как и большинство деревянных вещей на корабле. В шкафах стояли банки и бутылки с лекарствами и химикатами. Жидкости превратились в черную жижу, а порошки затвердели, как цемент. Этикетки выцвели и стали нечитаемыми. На полках лежали полуистлевшие книги и несколько пожелтевших врачебных дипломов в пыльных стеклянных рамках.

В целом здесь не было ничего, кроме старого хлама.

— Чувствуете, какие ужасные вещи здесь произошли? — спросил Крайчек.

— Хватит болтать ерунду, — одернул его Менхаус.

Но Крайчек был прав. Пока другие рылись в шкафах с инструментами и в ящиках с рассыпающейся бумагой, Кук почувствовал запах: не просто запах древности и распада, а какие-то странные остаточные воспоминания о боли, тьме и безумии, о том, что здесь произошло. Страшные вещи, о которых не хочется даже думать. Он знал, что оно было здесь, то, что забрало людей, заразившихся на борту «Корсунда». Эманации их медленной, мучительной смерти, как и ужаса, пожиравшего их, когда вокруг «Циклопа» сжимались тиски неведомого зла, были разлиты в воздухе. Люди лежали на этих столах, исторгая собственные внутренности, невинные в своем незнании симптомов радиоактивного заражения.

Здесь было много боли. И это чувствовалось.

— Глядите-ка, — сказал Фабрини. Он водрузил на стол большой деревянный сундук, сдвинув в сторону пыльную подставку с пробирками и ящик с лабораторными стеклами и опрокинув покрытый зелеными пятнами высокий латунный микроскоп. В свете лампы закружились пылинки.

Кук стряхнул с сундука налет грязи.

Это был набор хирурга. Возможно, другие не узнали его, но Кук уже видел такие раньше. Когда еще работал на грейдере, он очень интересовался темой Гражданской войны, часто посещал реконструкции, особенно импровизированные военные госпитали. Полевых хирургов в основном играли люди, работающие врачами в реальной жизни, а их оборудование относилось к шестидесятым годам девятнадцатого века.

— Это врачебный набор, — объяснил Кук. — Хирургические инструменты.

Скальпели с рукоятками из черного дерева хранились в соответствующих углублениях вместе с нитками, иголками, зондами, жгутами и особенно жутко выглядящим ножом для вскрытия. Вытащив лоток с инструментами, Кук обнаружил под ним еще один, на котором лежали медицинские пилы, артериальные зажимы, хирургические ножницы и большая ржавая пила для ампутаций. Остальные инструменты были ему незнакомы.

— Черт! — воскликнул Фабрини. — Мне от одного вида этой утвари дурно становится.

На внутренней стороне крышки тускло блеснула латунная табличка с надписью: «Чэс. В. Колби».

— Должно быть, так звали врача, — сказал Менхаус.

— Нет, его звали Аспер, — возразил Фабрини.

Все взгляды обратились на него.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поинтересовался Сакс. — Откуда ты знаешь, как его звали?

Кук шагнул вперед.

— Мы видели его имя на капитанском мостике, когда в первый раз поднимались на борт. Там есть список экипажа.

Ответ, казалось, удовлетворил Менхауса и Крайчека, но у Сакса в глазах отразилось недоверие.

— Правда? — спросил он. — Список экипажа? Ничего себе, а у Фабрини хорошая память.

Кук вывел всех в коридор.

Вскоре они наткнулись на каюту капитана. Несмотря на пыль и грязь, легко было догадаться, что раньше она была роскошной, по крайней мере в сравнении с остальными каютами. Впрочем, внутри не оказалось ничего примечательного, лишь пара образчиков заплесневелого антиквариата: капитанский шкафчик и набор салонных светильников. Фабрини нашел красивую трость с резной ручкой и взял ее с собой. В целом состояние каюты капитана, по сравнению с другими, оставляло желать лучшего. В переборке зияла большая дыра, сквозь которую внутрь просачивались щупальца тумана.

— Интересно, что могло ее проделать? — спросил Менхаус.

Сакс внимательно изучил отверстие.

— Не похоже, чтобы это был снаряд: тут бы все разворотило. Нет, ее будто что-то прожгло.

Кук замер, увидев дыру, и чуть не впал в ступор, когда услышал предположение Сакса.

«Да, видимо, прожгло, — подумал он. — Форбс писал, что нечто прошло сквозь стену, чтобы добраться до капитана Уорли».

— Что могло прожечь такую толстую сталь? — поинтересовался Менхаус. — Паяльная лампа? Лазерный луч?

Крайчек ухмыльнулся.

— Есть какие-нибудь мысли, Фабрини? — спросил Сакс.

Фабрини скривился, но быстро взял себя в руки.

— Кто его знает? Столько времени прошло, — наконец смог произнести Кук. Чертов Фабрини… Как он мог выболтать имя врача?

Менхауса и Крайчека это никак не заинтересовало, чего не скажешь о Саксе. Кук понимал, что бригадир о чем-то догадывается. Сакс почувствовал, что у них с Фабрини есть какая-то тайна, и он не уймется, пока все не разнюхает, и будет их донимать, как язык, постоянно трогающий больной зуб. Пока они шли по коридорам, хлюпая по ковру из грибка, а лампы отбрасывали вокруг дикие, зловещие тени, он продолжал выспрашивать насчет мест, которые они уже осмотрели. Всюду совал нос, пытаясь разузнать, что скрывают от него Кук и Фабрини.

— Я бы хотел взглянуть на машинное отделение, — сказал он, следя, как на это отреагирует Фабрини. — Как тебе такое предложение, Фабрини?

Фабрини посмотрел на Кука и отвернулся.

— Мне все равно.

— Мы уже там были, — сказал Кук. — Не на что там смотреть. Куча ржавого оборудования.

— Бьюсь об заклад, старые паровые турбины, — сказал Сакс. — Хочешь взглянуть, Менхаус?

— А почему нет?

Отвертеться не удалось, поэтому они спустились в пещерную черноту. Свет ламп постепенно вытеснял тьму. Мужчины оказались перед ржавыми турбинами циклопических размеров.

— Только посмотрите на этот поршень, — прошептал Менхаус с благоговением, которое у него всегда вызывали механизмы. — Он же больше колонны и сделан из цельной латуни. Господи.

На полу было несколько дюймов илистой, серой воды. Они проверили машинные цеха и склады, нашли груду костей, на которую в свое время наткнулись Кук с Фабрини, но гигантские морские вши, к счастью, исчезли. Сакс попытался открыть ржавый люк. С помощью Менхауса ему удалось это сделать, и люк открылся с жутким скрежетом, от которого, казалось, содрогнулся весь корабль. За ним оказался трап: почерневшие железные ступени уходили во тьму.

— Должно быть, трюм, — сказал Сакс. — Давайте посмотрим.

Возражать никто не стал. Бригадир чувствовал, что напал на след, и никто не мог его переубедить, хотя он находился на расстоянии в несколько световых лет от судового журнала, так напугавшего Кука с Фабрини. Сакс шел первым. Они спускались по скрипучим ступеням, покрытым густым слоем слизи и плесени.

— Нехорошо здесь пахнет, — заметил Менхаус. — Чувствуете?

И тут все почувствовали тяжелый, отвратительный запах тлена и стоячей воды, смрад сырых, сочащихся влагой подвалов, деревянных шкафов, пораженных гнилью, и гробов, извлеченных из размытых могил, — того, что было или должно было быть похоронено. Этот смрад пропитывал весь корабль, но здесь, похоже, был его источник. Запах стал теплым, дрожжевым, с необычными кисло-сладкими нотками органического изобилия, как в теплице, заросшей орхидеями.

Нехороший запах.

Кук чувствовал раньше нечто подобное, в детстве, под трейлером дядюшки Бобби. Старый дядин пес Бобо исчез однажды осенью, а в июне, когда стало тепло, его нашли по запаху под трейлером. Среди паутины, мышиного помета и сгнивших картонных коробок лежал старина Бобо: он заболел и заполз туда умирать. Кук увидел его первым. Пес уже наполовину сгнил: глазницы и крестец покрылись черной плесенью, брюхо заросло склизкими грибами. То, что Кук сейчас чувствовал, напомнило ему этот уже знакомый, горячий, влажный запах.

Палуба была затоплена по колено черной водой. В корпусе зияло с полдюжины пробоин, проникшие сквозь них водоросли густо разрослись на полу и вдоль переборок.

Зрелище было не из приятных.

— Господи, посмотрите на эти дыры! — воскликнул Менхаус. — Эта развалина может затонуть в любой момент.

Но Кук его успокоил: корабль увяз в водорослях и наверняка держался на толстом растительном ковре.

— Смотрите под ноги, — предупредил Сакс, двигаясь впереди.

— Ну и что ты хочешь здесь найти? — спросил Кук.

Сакс не ответил. Он проворно перешагивал через зеленые, буйно разросшиеся скопления водорослей. Куку захотелось вернуться: здесь пахло чем-то еще, не только водорослями. Неприятный запах усиливался, и Куку это не нравилось. Время от времени ему казалось, что сверху доносится осторожный шорох.

Пройдя под аркой из клепаной стали, Сакс остановился.

Он поднял лампу и осветил лес белых пульсирующих растений, проникших сквозь гигантскую трещину в корпусе судна. Но они лишь на первый взгляд были похожи на растительность: когда Сакс поднял лампу еще выше, все увидели, что существа больше напоминают червей, толстых, как заборные столбы, и полых. Их были сотни, извивающихся, шелестящих, с черными ртами на концах.

— Что это за хрень?! — воскликнул Менхаус.

— Черви, — ответил Кук, поежившись от отвращения. — Похоже, трубчатые черви, такие обитают возле термальных источников на дне океана.

Сложно было сказать, насколько они опасны, но никто не осмелился подойти ближе, чтобы это выяснить. В любом случае выглядели они ужасающе: омерзительно живые, стоящие вертикально, как саженцы, с открывающимися и закрывающимися ртами, похожими на рыбьи.

Кук готов был закричать от увиденного. Он представил, как, заблудившись без лампы, бродит здесь, спотыкается, падает, встает, опутанный водорослями, а потом валится в эту шевелящуюся массу, чувствует, как черви обвивают его, касаются рук и лица горячей, жесткой трупной плотью.

Всего лишь воображение: черви не могли до него добраться, но подобные мысли, зародившись однажды, не спешили покидать голову. Они продолжали жить в черных щелях рационального мышления, в тенях здравого смысла.

— Валим отсюда на хрен, — скомандовал Сакс.

Все двинулись прочь, стараясь не толкаться, чтобы не упасть в воду. Сзади доносился шелест трущихся друг о друга червей, и, когда мужчины поднялись по лестнице в машинное отделение, им потребовались немалые усилия, чтобы в панике не броситься наутек.

Никто не проронил ни слова.

Выбравшись из машинного отделения, они вдруг услышали звук.

Это были шаги: кто-то спускался по трапу.

13

Все замерли в немом ожидании.

Кук потянулся за пистолетом, думая, что нет ничего хуже, чем услышать на старом заброшенном судне звук приближающихся шагов. В тот момент он был благодарен богу, что оказался не один: вряд ли он смог бы пройти через это в одиночку.

Возле люка шаги замерли. Было слышно, как кто-то тяжело дышит, словно человек, пробежавший большое расстояние. Конечно, воображение рисовало вовсе не человека, а нечто гораздо более ужасное: какую-нибудь мертвую, мокрую, заросшую грибком тварь, решившую нанести им визит.

За дверью раздалось царапание, будто кто-то пытался открыть люк, и все то же сиплое дыхание. Дверь на несколько дюймов приоткрылась, и Сакс, старый добрый крутой парень Сакс, потянул ее на себя до конца, схватил того или то, что за ней стояло, и быстрым и сильным рывком швырнул на пол.

Но это оказалось не оно. Это был он.

Кто бы то ни был, когда Сакс бросил человека на палубу, тот издал дикий удивленный вопль и попытался подняться на ноги. В следующий момент Сакс двинул его ногой в бок с такой силой, что выбил весь воздух из легких.

— Довольно, — остановил Сакса Кук.

В желтом свете керосиновой лампы на них глядело круглое, измазанное грязью лицо. Под широко раскрытыми глазами выделялись большие темные полумесяцы, губы дрожали. Лицо принадлежало полноватому невысокому человеку в джинсах и хлопчатобумажной рубашке. Одежда у него была такой грязной, будто ею чистили дымоход.

— Вас… вас не должно быть здесь, — произнес он. — Не должно быть на этом корабле… это мой корабль… это я должен быть здесь, а не вы…

Он тяжело дышал, с хрипом, будто его легкие наполняла жидкость.

— Как тебя зовут? — спросил Кук.

— Меня… зовут, — ответил человек, изучая свою левую руку, будто на ней было записано его имя. — Не знаю.

— Что значит не знаешь? — спросил Фабрини. — Что, черт возьми, с тобой?

— Да этот тип совсем чокнутый, — сказал Сакс с присущей ему деликатностью.

Человек продолжал нести околесицу: что-то про то, что их не должно здесь быть, что их присутствие неприемлемо.

— Может, у него амнезия, как бывает в кино, — предположил Менхаус.

Кук не был уверен, что объяснение настолько простое, особенно в этом месте. Он понимал, что в любом случае причина будет такой же странной и фантастической, как и всё здесь. На самом деле его интересовал один вопрос: как долго этот парень находится на судне? Прятался ли он от них все это время или появился здесь только что?

— Просто скажи нам свое имя, — попросил Фабрини, — и как ты сюда попал.

Парень лишь покачал головой.

Молчавший все это время Крайчек вдруг произнес:

— Его зовут Маковски, Боб Маковски. Он был смазчиком на «Маре», на нашем корабле. Парни звали его Слимом.

Теперь все глаза были прикованы к Крайчеку.

— Почему сразу не сказал? — спросил Сакс.

— Сперва я не был уверен, — объяснил Крайчек. — Думал, что он просто похож… Но это же ничего не значит. Особенно здесь.

Все проигнорировали его ответ.

— Помогите ему встать, — сказал Кук.

Никто не пошевелился. Возможно, им не хотелось его касаться, словно это был призрак, который мог раствориться у них в руках, или то, что свело Слима с ума, было заразным.

— Дай ему руку, придурок, — сказал Сакс Менхаусу. — Ну же, Фабрини, вынь уже лапу из трусов. Ты же слышал, что тебе сказали.

С неохотой мужчины помогли Маковски подняться на ноги. Тот продолжал таращиться на них, словно не был уверен в их реальности, как и они в его.

— Все будет хорошо, Слим, — сказал Менхаус. — Мы все здесь друзья.

Сакс расхохотался.

Они помогли парню подняться на главную палубу, а потом отвели его вниз, в каюты, посадили на койку Менхауса и попытались как-нибудь разговорить: с тем же успехом можно было выжимать виноградный сок из кирпича.

Пока ему задавали вопросы, он не переставая качал головой.

— Я не помню, как попал на борт… — зажав голову руками, бормотал он. — Помню, что плыл… И приплыл сюда. Как, думаете, такое могло случиться?

Сакс покачал головой:

— Теперь он нас спрашивает. Что за тормоз, мать его. Крайчек, ты уверен, что у тебя с ним нет ничего общего?

— Ты должен что-нибудь вспомнить, — сказал Кук. — Просто успокойся и попытайся вспомнить. Корабль попал в туман и затонул, помнишь это?

Маковски скривился, словно откусил кусок от лимона.

— Туман… туман… голоса в тумане… голоса… они говорили мне всякое…

Крайчек попятился, будто почувствовал в парне что-то нехорошее или испугался, что голова у Маковски раскроется и оттуда выпрыгнет монстр.

— Похоже, у него были галлюцинации, — сказал Менхаус.

Маковски покачал головой:

— Нет, нет, нет… я слышал их. Они говорили мне всякое. Они сказали… — Он стал водить указательным пальцем в воздухе, словно что-то писал. — Они сказали мне прийти сюда, показали, как сюда добраться.

Сакс покачал головой:

— Да, этот парень реально ценный кадр.

— Ладно. — Фабрини вздохнул. — Ты хотя бы можешь нам сказать, сколько ты здесь пробыл?

Маковски бросил на него безучастный взгляд, словно вопрос был задан на арамейском или латыни.

— Не трать зря время, Фабрини, — сказал Сакс. — От парня проку как от козла молока.

— Знаешь, Сакс, от тебя самого проку не больше, — заметил Кук. — Давайте просто успокоимся.

Сакс расхохотался: будь его воля, он уже вышвырнул бы этого бесполезного Маковски за борт.

Через полчаса расспросов они поняли, что продолжать бессмысленно, поэтому решили прекратить разговоры и разойтись по каютам. Цифровые часы Сакса все еще работали, и он сообщил, что в реальном мире уже около одиннадцати вечера.

— Я так полагаю, этот чокнутый кусок дерьма будет спать с нами? — спросил Сакс. — Почему нет? У нас с Менхаусом уже есть Крайчек. Пусть будет полный набор.

Кук вздохнул:

— Я тут подумал…

— Он не будет спать вместе с нами, — сказал Крайчек, и все заметили, что он совершенно серьезен. — Я против того, чтобы этот… парень спал с нами. Нет и еще раз нет.

— В чем проблема? — спросил Фабрини.

— В чем проблема? Господи Иисусе, вы что, ослепли? Разве вы не видите это на нем? Разве не чувствуйте? С ним что-то случилось, что-то добралось до него, и я ни за что не закрою глаза в его присутствии.

— О господи! — воскликнул Сакс.

Крайчек выглядел решительно: его глаза горели безумием и готовностью на все.

— Я серьезно. Он не будет спать с нами.

— Почему, Крайчек? Он что, гребаный призрак? — спросил Сакс.

— Может и так.

Сакс взорвался хохотом:

— Ой, да ладно. Призрак, белая моя задница! В следующий раз он скажет мне, что у Ричарда Симмонса[5]есть член.

Менхаус был явно недоволен:

— Знаете что? Я очень устал, чертовски голоден, измотан и совершенно не в настроении слушать эту чушь.

— А мне насрать, — отрезал Крайчек. — Он не будет спать в нашей каюте.

Маковски смущенно вертел головой.

— Поздравляю, — сказал Сакс. — Ваш Крайчек снова перевозбудился. Иди сюда, Крайчек, папочка даст тебе титю.

— Заткнись, — проворчал Фабрини.

— Все заткнитесь. — Кук массировал виски, стараясь отогнать боль. — Крайчек, ты спишь с нами. Менхаус, возьмешь Маковски к себе.

Сакс, казалось, был доволен:

— Хорошо. Мы забираем чокнутого Слима, а вы — Крайчека. У вас троих будет время, чтобы побыть наедине. Можете заняться групповушкой. Фабрини исполнит стриптиз и покажет вам свою «киску».

Этого было достаточно. Фабрини чуть не сбил Кука с ног, бросившись на Сакса. Его чаша терпения переполнилась, и бригадир должен был за это ответить. Он подскочил к продолжающему ухмыляться Саксу и протянул было к нему руку, но остановился.

В руке у Сакса был нож, и его лезвие упиралось Фабрини в живот.

— Ну давай, гребаный итальяшка, — сказал Сакс. — Если кишка не тонка.

Фабрини отступил назад, вспомнив про собственный нож, но не стал его вытаскивать, потому что между ними встали Кук и Менхаус. Оба смертельно устали от этого дерьма, даже старый весельчак Менхаус больше не собирался терпеть.

— Убери нож, Сакс, — сказал Кук. — Знаешь, мы все уже сыты по горло твоим дерьмом, твоим сортирным юмором. С нас довольно. Если не можешь сказать ничего путного, то, будь так добр, заткнись.

Сакс рассмеялся и убрал нож.

— Расслабься, босс. Не сердитесь на меня, если Фабрини не понимает шуток. Черт, мы все знаем, что этот итальяшка — жопотрах, поэтому не кидайтесь на меня за его сексуальные предпочтения.

— Просто заткнись, Сакс, — попросил Менхаус. — Хотя бы раз в жизни заткнись.

Сакс захохотал. Менхаус, показывающий характер, был для него все равно что мистер Роджерс[6], показывающий средний палец.

Фабрини, уже немного успокоившись, спросил:

— Как думаете, нам нужно выставить часового?

— От кого стеречь? — спросил Менхаус.

— Не от кого, если только ты не веришь в призраков. — Саксу затея показалась очень смешной. — К тому же я не собираюсь стоять всю ночь в гребаном коридоре и слушать стоны Фабрини, когда Крайчек будет ему присовывать.

— Чертов ублюдок, — глухо прорычал Фабрини и снова бросился на Сакса.

Менхаус с Куком остановили его, оттащив назад. Крайчек просто стоял и смотрел, умудряясь выглядеть веселым и встревоженным одновременно.

А что Сакс? Он улыбнулся, довольный тем, как легко у него получается находить у Фабрини нужные кнопки, довольный властью, которую имел над человеком, и, честно говоря, он хотел, чтобы Фабрини напал на него, хотел подпустить его поближе. Может, Кук был отчасти прав, когда сказал, что Сакс боится остаться один и по этой причине не станет никого убивать, но этот страх не распространялся на Фабрини. Фабрини бы он с радостью убил: это было видно по его глазам.

«Веселье» прервал Маковски. Он встал, подошел к иллюминатору и сказал:

— Вам тут не место. Всем вам. Сегодня… сегодня ночью она придет… и вам нельзя здесь находиться.

— Кто придет? — спросил Кук, похолодев.

Маковски повернулся и посмотрел на него. Его желтое лицо расплылось в нездоровой улыбке: глаза были темные и пустые, как осушенные пруды.

— Вы знаете кто. И ей не понравится, что вы здесь.

Сакс больше не улыбался. Если он когда-то и испытывал что-то похожее на страх, то это был тот самый момент.

14

Люди на плоту ждали ужасов, больших и маленьких, безумия в каждом цвете радужного спектра и в тех, что вне его, потому что, несмотря на непринужденность их разговора, в глубине души каждый из них думал о смерти, ждал, что она придет либо из моря, либо из тумана, а может, отовсюду сразу. Они не знали, какую форму может принять смерть, лишь что она будет страшной и гигантской в момент своего появления.

Гослинг и Джордж гребли, а Кушинг нес вахту.

Старший помощник беспокоился за них, хотя никогда не сказал бы об этом вслух, беспокоился за их физическое состояние, а особенно — за моральное, потому что человеческий разум может терпеть лишь до определенного предела, так же как человек может выпить и удержать в животе лишь определенное количество воды, пока та не польется наружу. И сейчас Гослинг думал, что свалившийся им на плечи груз становится слишком тяжелым.

Кушинг, казалось, достаточно хорошо со всем справлялся. Он обладал дисциплинированным, научным мышлением. Независимо от того, насколько ужасными были твари из тумана, дома, в кругу коллег, Кушинг смог бы дать им вполне рационалистическое объяснение. Он даже утверждал, что гигантская студенистая тварь на самом деле была обычной медузой, а не каким-то там адским монстром.

А еще был Джордж, по классификации Гослинга жесткий и здравомыслящий человек. Он казался довольно выносливым благодаря оптимистичному взгляду на жизнь, который тем не менее постепенно менялся в худшую сторону: то же самое происходило со старшим помощником. По Джорджу было заметно, что он на грани, хотя сам он вряд ли бы в этом признался. Гослинг его не винил: он сам чувствовал себя точно так же.

Туман, море и чертовы водоросли: казалось, им не было конца. Само по себе их положение уже было достаточно плохим, но вездесущий клубящийся туман определенно не способствовал улучшению обстановки. Как долго можно плыть на плоту в густом, сыром тумане и не слететь с катушек? Туман, казалось, сеял хаос в головах. Гослинг сталкивался с ним в море бессчетное количество раз: чем плотнее туманная завеса, тем глубже людские страхи. Моряки становились молчаливыми, угрюмыми и задумчивыми. Туман по капле выжимал из человека душу, а когда рассеивался — так всегда бывало на море, рано или поздно, — мысли тут же прояснялись: люди начинали разговаривать и смеяться, хлопать друг друга по спине, возможно чувствуя себя глупо из-за того, что позволили туману заключить себя в незримую темницу.

Но в этом богомерзком месте туман никогда не рассеивается, здесь всегда сыро и тревожно. Сколько может продержаться человеческий разум в лабиринте кровоточащего тумана? За последние несколько дней, хотя Гослинг уже потерял счет времени, ему не раз хотелось закричать на этот чертов туман: он душу бы продал, чтобы завеса рассеялась хотя бы на несколько мгновений. Можно было не только увидеть, как туман обволакивает тебя, словно саван, но и потрогать его, узнать его запах и вкус. Иногда Гослинг даже ощущал его внутри себя, чувствовал, как он клубится в животе, заполняет череп серыми, неясными нитями.

Такой была их реальность, и об этом не следовало размышлять, но Гослинг не мог выкинуть мысли из головы и по этой причине заставлял своих людей грести: физическая нагрузка была для них полезна, давала иллюзию, что они не просто движутся сквозь туман, но плывут к какой-то цели, что их судьба в их руках. Что-то подобное было необходимо для поддержания духа.

Нужно было за что-то держаться, за что-то бороться.

Но была и другая причина. Скопления водорослей стали очень густыми, местами непроходимыми, но в зарослях были проложены каналы, и Гослинг оптимистично надеялся, что они куда-нибудь их выведут: в места, которые невозможно вообразить даже в самых страшных кошмарах, или туда, где их будет ждать избавление.

Поэтому они продолжали грести, то и дело сменяя друг друга, вглядывались в туман и ждали.

Спустя какое-то время Кушинг произнес:

— Что-то приближается.

15

Сакс тоже ждал.

Он ждал, когда небольшую команду Кука постигнет крах. Это было также неизбежно, как смерть, налоги или анальные развлечения Фабрини. Некоторые вещи неминуемы: можно засунуть голову в песок или себе в задницу, но рано или поздно они все равно произойдут. И тут возникает вопрос, будешь ли ты готов посмотреть им в лицо как мужчина или же станешь обниматься с этими трусливыми педиками из компании Кука и плакать в три ручья.

Никогда в жизни Сакс не видел более некомпетентных людей, чем эта кучка клоунов: Фабрини, Кук, Менхаус и Крайчек, не говоря уже об их новом дружке Маковски — Чокнутом Слиме.

Ну и команда.

Таких кретинов можно увидеть, наверное, только в «Полицейских Кистоуна»[7]. Жалкое зрелище, даже противно. Сакс, несомненно, держал их всех за генетический мусор, Фабрини же он представлял в компании обмазанных маслом загорелых мальчиков, массирующих тому плечи и высасывающих друг у друга карамельки изо рта.

Господи, словно реалити-шоу для психопатов.

Кук, естественно, претендовал на лидерство.

«Но Элтон Джон тоже претендовал на право называться мужчиной», — подумал Сакс.

И если он лидер, то лидер кого? Вот вопрос. Потому что его команда — сборище неудачников: Крайчек свихнулся, Менхаус — маменькин сынок, Фабрини… Черт, Сакс, конечно, слышал про гомосеков, но Фабрини даже на их фоне выделялся своей трусостью. Еще этот новенький, Чокнутый Слим, у которого в голове тараканов больше, чем на помойке, и Кук — классический выродок, сидящий на вершине кучи дерьма, как цирковая обезьяна.

Каждый был сам за себя, что означало медленную смерть. Нанимая в Норфолке этих кретинов, Сакс и представить не мог, в каких бесполезных помойных крыс они превратятся. Самое крупное сборище педиков с момента воссоединения «Виллидж Пипл».

Сакс не мог удержаться от смеха. А еще говорят, что это он чокнутый, думают, что это от него исходит настоящая опасность. Надо же! Да он их единственная надежда на спасение в этом богомерзком месте, потому что все они — потенциальные мертвецы. У Кука нет лидерских качеств, ни у кого из них нет. Со временем — а его у них предостаточно, не так ли? — все развалится. Кук годится лишь на то, чтобы чистить ботинки и драить сортиры, а лидер из него никакой. Нет уж.

Будь у Кука хоть чуточка мозгов, он организовал бы все и спланировал: каждый должен быть вооружен, назначены часовые, хотя бы для начала. Потому что каким бы ни был Сакс, он точно знал: на корабле они не одни, что-то обитает здесь, рядом с ними. И это не просто еще один псих вроде Чокнутого Слима, а нечто другое, опасное.

Нечто зловещее.

Сакс понял, что рано или поздно они приползут и снова попросят его встать у руля. Другое дело, сколько их к тому времени останется.

16

Крайчек проснулся от неприятного звука. Он сразу подумал о крысах, о больших крысах, потому что доносившийся из-за двери звук был не легким поскребыванием, а скрежетом, от которого мороз шел по спине. В каюте царил полумрак. Кук и Фабрини спали. Бодрствовал лишь Крайчек и то, что находилось за дверью.

Сакс сказал, что на корабле есть крысы. А еще он сказал, что это хорошо, поскольку, когда еда кончится — а к этому все и шло, — крысы спасут им жизнь. В некоторых частях света, добавил бригадир, крысы считаются деликатесом. Но, слушая этот звук, напоминающий скрежет гвоздей по ржавому железу, Крайчек уже не был уверен насчет крыс.

«Ты знаешь лучше, чем кто-либо другой, что этот корабль вовсе не пуст, — произнес ледяной голос у него в голове. — Здесь есть нечто, и оно слушает, наблюдает и ждет. Не та дьявольская тварь из тумана, нет, вовсе не она. Та была огромных, колоссальных, космических размеров, эта же ограничена пространством. То, что ждет здесь, больше напоминает эхо, наделенное чувствами, безумное эхо, жаждущее общения».

Доносившееся из-за двери царапание сменилось легким, осторожным стуком, как в поэме По, которую Крайчек учил в десятом классе. Тук, тук, тук. Да. Кто же стучался в дверь? Крайчек не желал знать, но все же сел, спустив ноги с койки. Он хотел, чтобы то, что было за дверью, ушло прочь, отправилось скрестись к Саксу — куда угодно, только бы не оставалось здесь.

Тук, тук, тук.

Звук напоминал уже не безобидное постукивание, а нетерпеливую дробь пальцев. А если это пальцы, значит, за дверью человек, верно? Но кто же там? И если он хочет войти, то почему просто не спросит разрешения?

Да, барабанили пальцы, и их обладатель не уходил, потому что знал, что Крайчек в каюте, проснулся и слышит стук. Выходи играть. Выходи, выходи, где бы ты ни был…

Крайчек облизнул губы, и ему показалось, что язык стал толстым и неповоротливым.

— Кук, — прошептал он. — Кук…

Но Кук спал — так и должно было быть, этого желало нечто за дверью, поэтому Крайчек не удивился. Иначе быть не могло: нечто ждало его и только его, и одна мысль об этом приводила матроса в оцепенение, словно вокруг царило белое безмолвие[8]. Окутавший его и проникший внутрь ужас был настолько сильным и глубоким, что Крайчек перерезал бы себе вены, будь у него под рукой бритва.

«Лягу-ка снова спать, — подумал он, — потому что я, видимо, еще не проснулся».

А пальцы за дверью продолжали постукивать в беспокойном ритме, словно нечто начинало терять терпение. По какой-то причине — Крайчек и представить не мог, по какой именно, — тот, кто стоял за дверью, не мог ворваться внутрь по своему желанию, он ждал приглашения, как вампир, скребущийся в окно или царапающий дверь, чтобы его впустили. Но почему? Крайчек не знал. Возможно, так действовал этот конкретный вирус безумия.

Крайчек поднялся на ноги, постоял какое-то время рядом с Фабрини, но тот спал глубоким, беспробудным, почти наркотическим сном. Кук лежал вытянувшись, как труп на столе морга, и был недоступен для реального мира.

Крайчек повернулся к двери, остановился в двух или трех футах от нее, сжал кулаки, чтобы руки случайно не потянулись, не отодвинули засов и не впустили сгусток ползучих, шепчущих теней. Потому что он чувствовал его — желание открыть дверь, безумный суицидальный порыв, который иногда охватывает человеческое существо, желание уничтожить себя, стремление к разрушению. То же самое чувствуешь, когда сжимаешь рукоять пистолета и хочешь ощутить холодный поцелуй дула у виска или размышляешь о том, каково это — прыгнуть с десятого этажа. От этого желания не избавиться, и сильного стресса достаточно, чтобы оно активизировалось и заявило о себе. Вот что происходило с Крайчеком. Кончики пальцев покалывало: им не терпелось ощутить тяжесть засова; уши жаждали услышать скрип дверных петель, а глаза — увидеть стоящую за дверью ухмыляющуюся злобу, всего лишь на одно трепетное мгновение перед тем, как разум взорвется от кромешного ужаса.

— Какого черта ты делаешь, Крайчек? — поинтересовался голос из-за двери. — Ты чего стоишь там, кретин чертов? Почему бы тебе не открыть дверь и не впустить меня?

Голос… Возможно, его не существовало вовсе и Крайчек слышал эхо, гуляющее по безмолвным коридорам его разума. Голос был человеческим, или почти человеческим, каким-то странным, словно рот говорящего был набит сырым песком. Крайчек узнал его: это был Морзе, капитан Морзе, шкипер «Мары Кордэй» и босс Крайчека.

Он хотел войти. Голос звучал сердито и отчаянно.

Но Морзе ли это был? Может, Морзе выжил, а может, и нет. Возможно, от него остался лишь голос — никакой физической оболочки.

— Крайчек? Крайчек, что, по-твоему, ты делаешь? — спросил Морзе глухо и невнятно. — Разве ты не знаешь, через что я прошел? Я застрял в совершенно пустой тьме. Открой дверь, парень, открой немедленно. Это приказ, черт возьми…

Крайчек почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы и рука тянется к засову, пальцы проводят по нему, а нечто, стоящее за дверью, возбужденно дышит с тяжелым, влажным хрипом. О да, оно было радо, очень радо.

— Крайчек?

Это был Кук. Он сидел на своей койке. Его глаза блестели, как шарики дроби.

— Какого черта ты там делаешь?

Крайчек начал что-то говорить, но остановился: он и сам не знал, что делает.

— Там за дверью кто-то… кто-то есть, и он хочет войти.

Голос у Крайчека был тонкий и сухой.

— Кто? Кто за дверью?

— Это… это Морзе, — ответил матрос. — Капитан Морзе.

— Морзе погиб, Крайчек.

Крайчек кивнул:

— Да, это так, но он все равно хочет войти.

Сказав это, он вернулся к своей койке и лег. Нечто похожее на далекий крик звучало у него в голове.

17

Возможно, они ожидали увидеть морское чудовище или чего похуже. На самом деле, они бы не удивились, увидев в этом проклятом месте выпорхнувшего из тумана на олене Санту с пасхальным зайцем под мышкой. Здесь можно было поверить во что угодно. Так было проще.

Но оказалось, что это была еще одна шлюпка с «Мары Кордэй».

— Эй, бездельники, — раздался голос. — Пивка не найдется?

— Ага, — ответил Кушинг, — только открыли бочку.

— Забыл добавить про стриптизерш, — подхватил Гослинг.

Они подгребли к шлюпке и увидели в ней Маркса, старшего механика корабля, и двух палубных матросов, Полларда и Чесбро, совсем еще детей, которым и двадцати пяти не было. После того как всех друг другу представили, Джордж заметил, что Маркс, с его байкерской бородой и лысиной, выглядит в целом неплохо. Чего нельзя было сказать про матросов: Поллард выглядел контуженным, словно недавно вылез из окопа, и остекленевшими глазами смотрел в туман, будто видел там что-то, незримое для других, а Чесбро все время твердил, что на все воля Божья.

Джорджу это понравилось. К вере он относился нормально, хотя сам особо религиозным не был. Джордж считал, что человек должен управлять верой, и слова «на все воля Божья» казались ему лишь предлогом к тому, чтобы опустить руки и сдаться. Глядя на Чесбро, худого парня с редкими рыжими волосами, веснушками и взглядом мертвеца, можно было с уверенностью сказать, что тот уже сдался. Отчаяние прилипло к нему, словно лишайник к камню.

Нельзя было без боли смотреть на этих двух матросов: такие юные — и такие опустошенные.

Не то чтобы Джордж сильно от них отличался. В последнее время уверенность давалась все тяжелее: иногда он наполнялся ноющей надеждой, иногда мрачнел, гадая, что они будут делать, когда кончатся еда и вода. Джордж даже точно не знал, как долго они уже плавают в тумане: несколько дней, три-четыре от силы. Но иногда ему казалось, что прошла неделя, месяц, а то и год. Он уже толком не помнил прежней жизни, до мертвого моря. Она представлялась ему размытой и нечеткой, как фото летающей тарелки или йети, снимок, сделанный не в фокусе, как полузабытый сон. Казалось, будто Джордж и не бывал нигде, кроме этого тумана, а все остальное ему просто приснилось.

Эти мысли его беспокоили, но он никак не мог их прогнать.

«У меня где-то есть жена и сын, — говорил он себе, — и до них отсюда, возможно, несколько световых лет. Так или иначе, каким-то образом я должен увидеть их снова, просто обязан. Я не могу умереть в этой адской дыре, просто не могу».

Джордж и представить себе не мог, что им придется жить с мыслью, будто он сгинул в море. Он должен выбраться отсюда, хотя бы ради них, а не ради себя.

Маркс что-то говорил про припасы в шлюпке и добавил, что, если объединиться, можно протянуть месяц, а то и дольше.

— К тому времени, Старший, — обратился он к Гослингу, — нам нужно будет что-то придумать.

— Господь даст нам все необходимое, если захочет, чтобы мы выжили, — сказал Чесбро.

— Ой, заканчивай с этим дерьмом, — отрезал Маркс, поигрывая мышцами на татуированных руках. По нему было видно, что при желании он вполне может кого-нибудь изувечить, и Джордж подумал, что Чесбро не стоит об этом забывать.

Гослинг, казалось, сразу же забыл про Джорджа и Кушинга. Он радовался воссоединению со старым товарищем по плаванию… и собутыльником, если слухи были верны.

Кушинг перебрался в шлюпку и попытался заговорить с замкнутым Поллардом, вытащить его из скорлупы. Джордж сидел молча, впитывал в себя разговоры и ощущения. У них появилась свежая кровь. Изменения возбуждали и удручали одновременно.

— Не могу сказать, где именно находится эта лужа дерьма, — ругался Маркс, — где-то к югу от чертовой Сумеречной зоны и к северу от Треугольника Дьявола. Поди пойми. Но вот что скажу: раз есть вход, должен быть и выход. Должна же где-то быть задняя дверь?

— Поосторожней с этим, — произнес вдруг Поллард, ни к кому конкретно не обращаясь.

Матрос привлек всеобщее внимание. Со слов Маркса, он молчал уже несколько дней, и возвращение дара речи было таким же важным событием, как если бы Ганди отмочил шутку.

— Осторожней с чем? — спросил Гослинг.

— С задней дверью, — ответил Поллард. — Никогда не знаешь, куда она выведет.

Вот и все. Мудрость дня. Больше Поллард не сказал ни слова, и даже угрозы Маркса не заставили его заговорить.

— Оставьте его в покое, — сказал Чесбро. — Он напуган. Он через многое прошел.

— Да ну?! — воскликнул Маркс. — Правда?! А я вот нет. Я просто сидел здесь, чесал яйца и надеялся, что Иисус вытащит нас из этого дерьма. Или же я три последних дня пытался поддерживать вас, двух сопливых нытиков, чтобы вы окончательно не развалились? Пытался спасти вас, когда из моря вылезли голодные зубастые твари? Подумай еще раз, Чесбро. Мы все через многое прошли, каждый из нас. Но ты же не видишь, чтобы я опускал руки, верно? Или Старший? Или мистер Кушинг? Или мистер Райан? Нет! Они все готовы надрать задницу кому угодно и отыметь кого угодно. Знаешь, как это называется? Быть мужиком!

Чесбро, верный себе, бубнил молитвы. Он поднял глаза на Маркса:

— Я верю в Бога. И что бы здесь ни случилось, на все Его воля. Мне не важно, насколько вы круты или насколько вы себя таким считаете, босс, но здесь есть существа гораздо круче вас.

— Конечно есть, тупица. Я говорю, что мы должны взять себя в руки, тогда справимся и выберемся отсюда, а если погибнем, этого не случится, верно? — Он посмотрел на Полларда так, словно хотел ударить матроса по голове. — Вот тебе пример, Чесбро, — наш чертов Поллард. Хочешь, чтобы мы все опустились до его уровня? Сидели с жалким видом и ныли, типа «где моя мамочка»? Черт побери, да ты посмотри на него. У него такой вид, будто пьяная обезьяна отымела его кеглей для боулинга. Дерьма столько накопил, что не знает: присесть и потужиться или вызвать сантехника. Хочешь, чтобы мы все такими стали?

Чесбро снова принялся молиться, готовый вот-вот расплакаться.

— Тяжело было с самого начала, — заметил Гослинг. Он смотрел на Полларда с сочувствием, что было сложно не заметить. — Всем было тяжело.

— Именно, — согласился Маркс. — Каждый справляется по-своему. Но я так вижу, дел у нас невпроворот, если не будем держаться вместе и не соберемся с силами, тогда можно смело снимать штаны и прыгать за борт, кормить первую же попавшуюся тварь собственной голой задницей.

— Истину говоришь, — согласился Кушинг.

Джордж никак не мог понять, что за человек этот Маркс. Жесткий сукин сын, не сказать чтобы симпатичный, но что-то подсказывало Джорджу, что старший механик — человек неплохой, в глубине души во всяком случае, если не обращать внимания на срывающиеся с его языка колкости.

Маркс словно прочитал его мысли: посмотрел на Джорджа, улыбнулся и погладил тронутые сединой усы.

— Не обращайте на меня внимания, парни, просто иногда меня заносит. Я не настолько плох, как кажется. Но нам нужно собраться с силами. Я так считаю: «Каждый сам за себя» здесь не прокатит. Мы должны сплотиться и держаться вместе. Я прав, Старший?

— Как никто, — ответил Гослинг. — Как всегда.

Кушинг прочистил горло:

— Но вы же понимаете, что Поллард прав.

— В чем это? — спросил Маркс.

— В том, что нам нужно быть осторожными с задней дверью. В этом месте нам с каждой дверью нужно быть осторожными. — Теперь все внимание было приковано к нему. — Как я понимаю, мы проскользнули сюда через своего рода дверь, через искривление в пространстве, если хотите. Через воронку, пространственно-временное искажение, «кротовину» — называйте как угодно. Если есть дверь в наш мир, то должны быть двери и в иные миры. Нам нужно быть осторожнее, чтобы не ошибиться с дверью.

Его слова дали пищу для размышлений.

— Те твари, которых мы здесь видели… кто знает, откуда они родом? Может быть, их затянуло сюда из другого места. Может быть.

Джордж решил, что смысл в этом есть. Большинство тварей, возможно, местные, но некоторые наверняка такие же чужаки, как и они. Возможно. Всего лишь теория, но с понятной логикой. Джордж тоже думал в этом направлении.

— Хорошая мысль, Кушинг, — сказал он. — Кто его знает? Может, все истории про морских чудовищ на самом деле про тварей, которые выбрались отсюда в наш мир?

— Конечно, — кивнул Маркс. — Почему бы нет? Я плавал с одним котельщиком из Батон-Руж, когда был еще матросом. Он утверждал, что видел у Кот-д’Ивуара нечто, похожее на доисторического зверя, с длинной шеей, как у лохнесского чудовища. Сказал, что оно было ярко-зеленого цвета, с похожими на ножи зубами. Ушло под воду прежде, чем его успели сфотографировать. Может, тот говнюк приплыл отсюда.

— По описанию похоже на плезиозавра, — заметил Кушинг.

— Ладно, пусть так. Для меня это просто гребаное морское чудовище, а ты, вижу, сечешь в этом, сынок. Ты ученый или типа того?

— Нет. Просто интересуюсь естественной историей. Хобби, можно сказать.

Джордж знал, что Кушинг скромничает. Он был кладезем информации. Насколько Джорджу было известно, любители часто разбираются в своей области лучше, чем профессионалы. Оно и понятно: некоторые зарабатывают деньги, а некоторые живут своим делом. Кушинга можно было отнести к последним.

— Мы обязательно воспользуемся твоими мозгами, — сказал Маркс. — Если найдем выход, дверь будешь выбирать ты.

Джордж подумал, что нельзя не восхищаться энергичностью Маркса. Механик всегда был на ногах, готовый хоть танго станцевать, и пессимизм абсолютно не вязался с его натурой. Если бы кто-нибудь решил поговорить с ним об этом, Маркс наверняка сказал бы, что пессимисты всего лишь философствующие нытики с хорошей дикцией.

— Давайте привяжем плот к вашей шлюпке и возьмемся за весла, — сказал Гослинг. — У меня такое чувство, будто эти каналы в водорослях куда-то ведут, и я хочу знать, куда именно.

— Здесь есть течение, — заметил Маркс. — Оно как раз тянет нас в том направлении. Рано или поздно мы окажемся там, но можно, конечно, грести, пока руки не отвалятся, чтобы увидеть, что там, прежде чем оно увидит нас.

Чесбро открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Джордж понял, что, возможно, оно и к лучшему.

Маркс объяснил, что все, выплюнутое в это место, похоже, плывет в том же направлении, поэтому выжившие тоже должны там оказаться.

— И кто знает? Если это то самое место, которое засасывает корабли и самолеты из Треугольника и Саргассов с незапамятных времен, то они, возможно, все здесь. Господи, хоть бы мы нашли хорошую лодку… Я бы занялся двигателями и топливом… Черт, я бы вернул нас домой или хотя бы попытался.

Джордж понимал, что мысли о возвращении домой — это единственная причина, по которой можно было на время свыкнуться с жизнью в проклятом месте.

На это было мало надежды, но лучше так, чем плыть по течению, предаваясь мрачным размышлениям. Джордж ощутил, что они стоят на пороге открытия. Он лишь надеялся, что оно не будет зубастым и голодным.

18

Проснувшись, Менхаус тут же понял, что что-то не так. Его веки, затрепетав, открылись. Он не мог описать это, но чувствовал так же, как чувствуешь кого-то рядом с собой в темноте. Не нужно видеть или слышать, можно просто почувствовать: навязчивое ощущение присутствия, не менее заметное, чем прикосновение чьих-то ногтей к спине.

Сакс слегка похрапывал. Чокнутого Слима Менхаус не видел: в каюте было слишком темно. Тени гнездились, как змеи, находили друг друга, сливались воедино и спаривались, порождая ползучий выводок вьющейся тьмы. Менхаус попытался сморгнуть наваждение. В этой темноте было что-то противоестественное.

Он прислушался. Теперь он слышал. Слышал тьму. Едва уловимый шелест и странный звук, будто мокрое, изъеденное молью одеяло тащат по полу. Менхаус сглотнул, приподнялся на локтях, вытянул шею, прислушался и снова услышал осторожный шорох. Такой звук могли издавать в темноте змеи, но он точно знал, что это не они, не здесь, не на мертвом корабле посреди бескрайнего кладбищенского моря. Это было нечто, старающееся не шуметь, знающее, что его слушают, и пытающееся оставаться незамеченным.

Менхаусу хотелось списать это на игру воображения, на расстройство нервов, но тщетно. Он не только слышал звук, но и чувствовал прогорклый влажный запах: так может пахнуть нечто, поднятое со дна пруда.

Менхаус, двигаясь осторожно, нашел зажигалку и щелкнул ею.

— Сакс? — шепотом позвал он. — Сакс?

Ответа не последовало. Сакс спал мертвецким сном. Был слышен только шелест.

Менхаус спустил ноги с койки, тихо, по-кошачьи, спрыгнул на пол, схватил одну из свечей, найденных в салоне, и зажег.

Койка Маковски была пуста.

Нет, не пуста — не совсем. Там была какая-то фигура, очертания чего-то твердого: Маковски лежал на месте, но был закутан в паутину из тени.

Только тень эта не рассеивалась при попадании на нее света: когда Менхаус подошел со свечей к Маковски, тьма не отступила. Она саваном висела над ним, чернее черного, блестящая от влаги, маслянистая тьма. Казалось, она чуть вздрогнула от вторжения света, словно и не тень это была вовсе, а нечто, притворяющееся таковой.

Менхаус почувствовал, как сердце замерло в груди. Маковски был полностью закутан в это вещество, словно его обмакнули в деготь.

Когда Менхаус поднес свечу ближе, тьма стала сползать с Маковски, словно горячий воск. Толстый змеевидный сгусток выскользнул из раскрытого рта со звуком выдернутых из рыбьего брюха кишок. Маковски забился в конвульсиях, начал всхлипывать и дрожать. Черное вещество походило на извивающуюся органическую ткань: под неопреновой кожей проглядывались сокращающиеся мышцы.

«Господи, — ужаснулся Менхаус, — это живая… живая чернота».

Всего лишь на мгновение в черноте проступили человеческие черты: Менхаус увидел гладкую, блестящую пародию на женское лицо, что ухмыльнулась ему, а затем растворилась, словно ее и не было.

Захотелось кричать, но горло словно сузилось до размера булавочной головки. Дрожа, Менхаус протянул свечу вслед отступающей черной массе: та двигалась быстро в поисках темноты, где можно было укрыться. На одно безумное мгновение он увидел, как она заметалась, а затем исчезла среди теней или сама стала тенью.

Менхаус замер — огонек свечи дико плясал над его дрожащей рукой, отбрасывая кошмарные тени на переборки. Ему хотелось рухнуть на пол, закричать, завопить, но губы словно наглухо слиплись.

И тут Маковски обрел голос. Высокий безумный вопль заполнил каюту, многократно отражаясь в неподвижном воздухе. Слим повалился на пол, крича, завывая и останавливаясь лишь для того, чтобы набрать полные легкие воздуха. Он уткнулся в Менхауса, и тот едва не выронил свечу, хотя знал, что этого ни в коем случае нельзя делать, потому что если она упадет, если она упадет…

Маковски цеплялся за ноги Менхауса, как напуганный ребенок, его разинутый рот исторгал слюну и полные ужаса слова:

— Оно на мне, я не могу дышать, не могу!..

Сперва Менхаус попытался оттолкнуть его, затем опустился на колени, поставил свечу на пол так, чтобы ее свет не подпускал тьму, схватил Маковски за плечи и встряхнул, стараясь привести в чувство. Маковски бился у него в руках, словно выброшенный на берег лосось, извиваясь, вертясь и царапаясь, обезумев от паники.

— Прекрати! — закричал Менхаус. — Прекрати! Маковски! Прекрати! Оно ушло, черт возьми! Ушло, слышишь?

Наконец Маковски упал в объятия Менхауса, невесомый и обессилевший, и свернулся у него на коленях калачиком, как больной ребенок, дрожа и взмокнув от пота. Его кулаки сжимались и разжимались.

Сакс вскочил с койки.

— Что такое? — спросил он. — Что, черт возьми, происходит?

Что Менхаус мог сказать? Что на них напали тени? Озвучить такое было бы еще большим безумием, чем стать невольным свидетелем этого кошмара, поэтому он промолчал. Сердце бешено стучало, дыхание было прерывистым.

Сакс смотрел на него не отрываясь.

— Ну и? Какого черта вы, двое сосунков, здесь разорались?

Внезапно Менхаус почувствовал необъяснимое желание расхохотаться, но не стал этого делать. Вместо этого он, придя в чувство, рассказал Саксу об увиденном.

— Я видел это. Господи, Сакс, я действительно видел это.

— Конечно видел, кто бы сомневался, — насмешливо сказал Сакс.

— Да пошел ты, Сакс. Что здесь тогда случилось, черт возьми? — прорычал Менхаус, его глаза полыхали яростью. — Думаешь, нам обоим это приснилось?

Маковски не произнес ни слова. Его глаза широко раскрылись и остекленели: где бы он сейчас ни находился, ему было одиноко и страшно.

Раздался стук в дверь, и послышался голос Кука:

— Что, черт возьми, у вас там происходит? Откройте чертову дверь.

Сакс, хихикая себе под нос, подчинился:

— Эй, Кук, входи. У нас здесь привидение.

Менхаус помог Маковски лечь на койку.

— Я так не говорил, — сказал он. — Я ничего не говорил про привидение.

— Ладно, персики, называйте это как хотите: привидение, призрак, бугимен. Господи Иисусе, Менхаус, бьюсь об заклад, ты обмочил кроватку.

— Поцелуй меня в задницу.

— Ладно, ладно, — сказал Кук. — Успокойтесь. Просто расскажите, что стряслось. И Сакс. Просто заткнись.

Менхаус, почувствовав в Куке союзника, выложил ему все. На самом деле рассказывать было особенно нечего, и, закончив, он даже не был уверен, верит ли сам во все это. Его рассказ походил на одну из баек, которыми бойскауты пугают друг друга ночью у костра.

— Значит, свет отпугнул это нечто? — спросил Кук.

Менхаус кивнул.

— Ладно. Тогда оставь свечу зажженной.

Сакс не проронил ни слова.

Менхаус понял, что, пусть Сакс и вел себя как расчетливый мудак-реалист, он тоже поверил в правдивость рассказанного, просто не мог в этом признаться.

— Сакс? — обратился к нему Кук. — Зайди ко мне в каюту. Хочу с тобой поговорить. Ты в порядке, Менхаус?

Менхаус кивнул:

— Да, в порядке.

Он думал о черной живой ткани, гадая, чем она была и чего хотела. Неужели она пыталась задушить Маковски? И все? Или хотела со временем поглотить его целиком? Ему вспомнилось, что он видел что-то в воде среди водорослей, когда они огибали «Циклопа», — темное шевелящееся маслянистое пятно, похожее на тень, но более материальное. Кук тоже его заметил. А что сказал Крайчек? «Что-то плохое забрало этих людей. Просочилось из темных глубин и забрало их». Менхаус уже ни капли в этом не сомневался.

Он слышал, как Сакс и Кук спорят в коридоре на пониженных тонах. Зная Сакса, Менхаус предположил, что говорить они будут долго.

— Это была моя очередь, — внезапно сказал Маковски.

Менхаус повернулся к нему и оцепенел — по спине пробежала холодная дрожь.

— Что? Что ты сказал?

— Моя очередь, — повторил Маковски, обернувшись, чтобы посмотреть на Менхауса. Его голова поворачивалась медленно, как у куклы, глаза светились безумием.

— Сегодня была моя очередь, а ты все испортил.

— Я… спас тебя, — пробормотал Менхаус.

Маковски покачал головой:

— Она придет снова, когда будет готова. Может, сегодня, а может, завтра. Может, в следующий раз она придет за тобой…

19

— Ты должен кое-что увидеть, — сказал Сакс. — Ты главный и должен знать о таких вещах, а я умываю руки.

Куку совсем не понравилась эта идея. Отправляясь на прогулку с Саксом, приходилось гадать, вернешься ли с нее живым. Фабрини тоже был против: он не доверял Саксу и не собирался менять свою точку зрения. Кук попросил его побыть с Крайчеком, предупредив, что они с бригадиром собираются на кое-что взглянуть, а Сакс добавил, что Крайчеку точно не стоит на это «кое-что» смотреть.

— Думаешь, я что-то замышляю, верно? — спросил Сакс, когда они спускались по трапу на одну из нижних палуб. Они остались наедине с огромным скрипящим кораблем. Керосиновая лампа отбрасывала жуткие тени.

— А это не так?

— Нет, не так. Черт, Кук, я пытаюсь тебе помочь. Я считаю, ты — мужик. И ты — главный. Так что тебе лучше взглянуть на это. Может, это что-то значит, а может, и нет. Не хочешь? Хорошо. Если думаешь, что я заманиваю тебя, чтобы прикончить, то давай развернемся прямо сейчас.

Они шли по заросшему грибком коридору мимо пассажирских кают. Двери намертво заклинило из-за ржавчины. Воздух был насыщен соленым, застоявшимся запахом, к которому со временем почти можно было привыкнуть. Почти.

Сакс остановился у двери одной из кают.

— Оно здесь. Я нашел его вскоре после того, как мы поднялись на борт, во время своей маленькой прогулки.

Кук кивнул. Он вспомнил, что Сакс заходил к нему после своей, как выразился бригадир, «прогулки» и сказал, будто слышал в стенах какой-то скрежет, который принял за царапание крыс. И взгляд у него тогда был очень странный: Кук решил, что бригадира охватил страх или похожее чувство.

— Кажется, мы с Фабрини проверяли эту дверь, она не открывалась, — сказал Кук. — Ее заклинило.

— Когда я спускался сюда, она была открыта.

Его слова повисли в воздухе, полные мрачного смысла.

— Может… может, она просто была заперта изнутри, — предположил Кук. — Может, там прятался Маковски.

Сакс ухмыльнулся:

— Ты так считаешь?

Кук взялся за засов. Дверь громко запротестовала, когда он ее толкнул. Звук был резким и скрипучим, словно кто-то вырывал гвозди из крышки гроба. У Кука мороз пробежал по коже: скрип напомнил ему пронзительный крик. В свете лампы плавали пылинки и хлопья грязи, словно илистая взвесь, потревоженная в недрах затонувшего корабля, и покрывали все вокруг. Вещи и мебель рассыпались при прикосновении. Иллюминатор был покрыт таким толстым слоем грязи, что казалось, будто он зарос шерстью.

Но Кука на пороге заставило остановиться зловоние: тяжело было сразу определить, на что оно похоже, в нем определенно присутствовали нотки органического распада и ржавчины, но было и кое-что еще, какой-то непонятный запах, напоминавший озон, резкий, богатый, почти химический, смешанный со смрадом застарелой гнили.

Кук сразу понял, что дело нечисто.

— Ты не хочешь туда заходить, понимаю, — сказал Сакс, возможно тоже почувствовав запах или, как и Кук, ощутив что-то нехорошее.

Кук покачал головой. Он ждал от Сакса насмешливого комментария в свою сторону — бригадир мог сказать, что Кук испугался темноты и наложил в штаны, — но его не последовало. Глаза Сакса раскрылись широко и блестели, возможно от страха, уголок рта подергивался. После того как они вошли, Сакс с полдюжины раз пытался начать разговор, но всякий раз замолкал. Чувствовалось, что бригадир растерян, как маленький ребенок: он делал шаг в одном направлении, останавливался, разворачивался, затем снова делал шаг, только для того чтобы тут же в нерешительности отступить назад. Кук понял, что Сакс тоже почувствовал что-то нехорошее. Они не могли найти себе места в этой каюте, хоть как-то сориентироваться. Зловещая атмосфера комнатушки заполняла разум шепотом и приставучими тенями, словно Кук с Саксом стали свидетелями конца света или чего-то намного хуже: вибрирующей черноты, пытающейся засосать в небытие.

— Господи, мне не нравится это гребаное место, — сказал Сакс.

Куку оно тоже не нравилось. Страх, зыбкий и бесформенный, покалывал спину. Каюта вытягивала из тела все силы, где-то внутри начал зарождаться дикий, истерический крик.

— Показывай, — выдавил Кук.

Сакс подвел его к стоявшему в углу письменному столу. Пыль на столешнице недавно потревожили: видимо, это сделал бригадир во время своей «прогулки». Металл переборок был испещрен отверстиями, похожими на огромные язвы, сквозь них просматривалась соседняя каюта. В дальнем углу, среди обломков и комков пыли, кто-то будто рассыпал мыльные хлопья или почистил большую рыбу много лет назад: чешуйки успели сморщиться и потемнеть, как осенние листья. Кук не хотел даже думать о том, что это такое.

Сакс выдвинул из стола ящик и достал старую книгу в кожаном переплете с застежкой, похожую на журнал или дневник.

— Тебе лучше прочесть, — сказал он.

Так вот оно что. Еще одна чертова книга, еще одна исповедь кошмаров. Дрожащими руками Кук принялся ее листать: первые десять страниц оказались пустыми, следующие были заполнены каракулями, выведенными неуверенной женской рукой. Их хозяйка утверждала, что ее зовут Лидия Стоддард и она находится на борту шестидесятипятифутовой двухмачтовой шхуны под названием «Дом, милый дом» вместе с мужем Робертом и пятью другими людьми. В январе пятьдесят пятого года двадцатого столетия они, по-видимому, направлялись из Бермуд в Антигуа, когда попали в туман или туман напал на них. Далее описывалось, как шхуна пыталась выбраться из безветренного, окутанного туманом моря, как стали один за другим исчезать люди, пока не остались лишь Лидия с мужем. Записи становились сумбурными и непонятными, почерк — практически нечитаемым. Кук понял, что им по какой-то причине пришлось оставить шхуну, Лидия и Роберт укомплектовали шлюпку и плыли несколько дней, пока не обнаружили остов «Циклопа».

Кук вздохнул:

— Зачем я это читаю?

Но по взгляду Сакса он понял, что это важно, поэтому продолжил.

26 (?) января 1955

Я не писала уже несколько дней. Не хочу писать. Меня гнетет одиночество, кажется, я утратила разум. Не знаю, где я. Этот корабль называется «Циклоп» — вот и все, что мне известно. Он исчез во время Первой мировой. Я что-то об этом слышала, но не помню, что именно.

Это место — чистилище или лимб, пограничная область на окраине ада. Возможно, это Бог наказывает нас, не знаю почему. Мы с Робертом были хорошими людьми, не делали ничего плохого. Мы не заслуживаем того, чтобы нас бросили в этом ужасном месте.

Боже милостивый, почему? За что?

Что мы сделали?

Роберт очень болен. Мне кажется, он умирает. Его лихорадит, он бредит и думает, что я его мать. Я уже сама не знаю, кто я. Мой разум словно блуждает где-то, и я не знаю, где сон, а где явь.

Прошлой ночью, а может, несколько дней назад — не знаю точно, — я ходила по палубе и увидела нечто похожее на огромную блестящую змею. Когда я подошла ближе, она пошевелилась и уползла за борт. Наверное, это было щупальце какого-то морского чудовища. В тумане скрываются ужасные вещи. Странные звери и другие, более опасные существа, которые пытаются залезть мне в голову. Но я не пущу их.

О Боже, слышу звуки. Звуки на корабле. Но я не должна их слышать. Наверное, они у меня в голове.

Я так напугана.

Так напугана.

Если Роберт умрет, я останусь одна.

О Боже, дай мне силы лишить себя жизни. Пожалуйста!

27 (?) Января 1955

Я не одна здесь.

Есть еще кто-то.

Женщина.

Я слышала ее ночью.

Она что-то напевала в коридоре.

Напевала, напевала, напевала.

29 (?) января

Роберт мертв. Думаю, что мертв. Он не двигается и очень холодный. Все перепуталось. Жизнь превратилась в лабиринт, в арабеску, и я не могу найти из нее выход.

Я не могу спать.

Когда закрываю глаза, слышу, как Роберт зовет меня. Почему он зовет меня, если он умер? Иногда мне кажется, что он шевелится, но мертвые не могут шевелиться, и мне уже начинает казаться, что я тоже умерла. Возможно ли такое? Потому что я не уверена, что жива.

Нет, я не могу спать.

Вчера ночью или сегодня, не знаю точно, я очнулась, почувствовав горячее дыхание у уха. Пахло так, будто что-то гниющее наклонилось ко мне. Я не видела, что именно, но что-то там было. Оно говорило мне ужасные вещи, хотело, чтобы я совершила самоубийство. Я слышу его ночью, слышу, как оно шепчет в коридоре. Я крепко запираю дверь и прижимаюсь к Роберту, но оно видит меня сквозь дверь, и я чувствую, как оно мне улыбается.

Кажется, это женщина.

Да, как я и думала.

Мне кажется, это все-таки женщина.

Возможно, она сумасшедшая и тоже заперта здесь. Но она опасна. Она безумна. Она пряталась в черных, зловонных недрах корабля. Думаю, она ест крыс. Наверняка. О Боже, как же она должна выглядеть после всех этих лет? Есть крыс, жить как гриб, во влажной тьме…

Она не может быть человеком. Таким, как я.

А голоса? Как давно я слышу те голоса?

5 (?) февраля

Теперь я боюсь постоянно.

Эта женщина не оставляет меня в покое, даже днем… Если здесь есть такое понятие, как день. Она преследует меня, гоняется за мной по всему кораблю. Сегодня я едва смогла вернуться назад, а потом она скреблась в мою дверь. Она знает, как меня зовут. Откуда-то знает мое имя.

Еды становится все меньше. Что я буду потом есть? Я не буду есть то, что она мне предлагает.

Роберт открыл глаза и заговорил со мной. Он сказал: «Если проголодаешься, ты что угодно съешь, моя прекрасная крошка».

Нет, нет, нет. Я не буду записывать это. Ничего не буду записывать.

Роберт мертв, мертв, мертв. Я не должна забывать, что он мертв, а мертвые не разговаривают.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

10 (?) февраля

Да, я боюсь все время.

Как долго нужно бояться, чтобы суметь наконец избавиться от страха?

Осталось лишь немного заплесневелого хлеба. Плесень я тоже съем. Да, съем. Смотрите, как я ем плесень. Она зеленая и на вкус как дрожжи. От нее меня выворачивает наизнанку.

Я убила крысу.

Вкусно.

11 (?) февраля

Я уже не боюсь эту женщину.

Она хочет быть моей подругой, она так и сказала.

Вчера или сегодня ночью, а может, на прошлой неделе, я слышала, как она напевала в коридоре. Это непрекращающееся, безумное пение. Я взяла нож. Нож и свечу. Я остановлю это пение, или оно сведет меня с ума.

Я видела ее.

Уродливое, карликовое существо в лохмотьях. Лицо белое, как у трупа. Желтые глаза. Она ждала меня в темной каюте. Я хотела ее убить. Она не разговаривала со мной, только напевала. У нее есть кукла. Я видела. Маленькая кукла на проволоках, которые заставляют ее танцевать. Боже милостивый, это не кукла, это мумия ребенка. У нее тоже желтые глаза. Она улыбается мне и начинает пускать слюни. Она завернута в грязное одеяло, и я видела, как под ним что-то шевелится. У куклы-ребенка слишком много ног.

Я заперлась у себя в каюте.

Что-то объело труп Роберта. Крысы. Должно быть, они приходили, пока меня не было. Пришли и объели его.

Ужас.

15 (?) февраля

Эта женщина мне не подруга. Она мне не нравится.

Она уже не поет. Она сидит у двери каюты и свистит. Ее свист мелодичный, но жуткий. Ей нравится свистеть, когда я ужинаю. Этот свист заставляет меня думать всякое и делать всякое, чего я потом не помню.

Почему она меня мучает? Чего она хочет?

Почему продолжает скрестись в дверь? Возиться с задвижкой?

Я не впущу ее.

Она хочет мою еду, но я не буду с ней делиться.

Она и ее кукла-ребенок голодны. Пусть едят крыс.

Роберт говорит, что нашей едой нельзя делиться.

Это наша еда. Наша секретная еда.

Пусть голодают.

Голодают.

Голодают.

Голодают.

На этом месте Кук прервал чтение. Это было ужасно, все равно что заглядывать сквозь грязное окно в сумасшедший дом или принимать участие в экскурсионном туре по сознанию сходящей с ума женщины. Кук нервничал: Лидия умалчивала обо многих жутких вещах, например о том, что именно она ела. Кук догадывался, что это могло быть.

— Зачем мне это читать?

— Увидишь. Читай дальше.

— Это бессмысленно.

— Вовсе нет. Ты все поймешь, когда дочитаешь. — Лицо Сакса было искажено гримасой, глаза выпучены от страха. — Тебе не нравится, верно? Что ж, мне тоже не понравилось. Знаешь, каково мне было это читать? Здесь, внизу, одному читать это безумное дерьмо? Конечно, я слышал звуки, странные звуки. Сейчас я хотя бы не один.

Кук вздохнул и продолжил чтение.

21 (?) февраля

Я слышу по ночам звуки, а может, они у меня в голове.

Разные звуки, как будто за дверью ползают змеи. Откуда там столько змей? И почему они свистят? А может, это та безумная женщина? Или это я?

Я в замешательстве.

Я не знаю.

Стены сводят меня с ума. В переборках есть заклепки, только это не заклепки. Я знаю, что это не настоящие заклепки. Да, это крошечные желтые глаза, они мигают и смотрят на меня. Им нравится наблюдать за мной. Теперь я не одна, больше никогда не буду одна. Эти глаза хотят узнать секреты, которые я заперла у себя в голове, но ключ к ним есть только у меня. Глаза только смотрят, но не могут меня коснуться и чего-то ждут. Ждут, чтобы я что-то сделала.

Но что именно?

Я вырезала ножом у себя на ладонях улыбающиеся рты.

Эти рты будят меня.

Им нравится кричать.

25 (?) февраля

Безумная женщина по-прежнему бродит по коридору.

О, она думает, я не знаю, чего она хочет, но я знаю, потому что легко читаю ее мысли, как свои. Ха, ха, ха. Такого она не ожидала.

И все же она продолжает ползать в коридоре. Это она издает те звуки. Тук, тук, тик, тик, тик. Чтобы издавать такие звуки, нужно обладать дюжиной ног.

А еще шуршание.

Жуткое шуршание.

Даже сейчас оно эхом отдается у меня в голове.

26 (?) февраля

Я проснулась опутанная паутиной.

Должно быть, женщина приходила, когда я спала. Она умеет ползать очень незаметно. Я вся в нитях паутины. Я их не вижу, но чувствую: они липкие, клейкие и влажные от паучьей слизи. Вся паутина словно усыпана жемчугом — наверное, это яйца. Яйца «кукольных» пауков. Хе, хе. Какая странная картина! Но я знаю, что это происходит на самом деле, действительно происходит. Они там ползают, перебирают ножками.

Неужели они думают, что я не знаю?

Да, я проснулась вся в паутине.

Когда я ходила по каюте, паутина была повсюду. Представьте, каково натыкаться на паутину лицом, а тут миллиарды нитей.

Тише. Они там… женщина и «кукольный» ребенок. Слышите, как они ползут? У них тысячи ног.

Я знаю, что они затевают.

Знаю, что она затевает.

Подползают и смотрят сквозь дыры в стенах.

Думает, я не слышу, как она шепчет богохульства?

Март

«Кукольный» паучок плачет.

Плачет в коридоре и ползает на своих длинных черных ногах. Он голоден. Он хочет молока. Он сосет молоко из тех штук, закутанных в паутину под потолком.

Я слышу, как он кормится по ночам.

Он хочет покормиться мной, этот маленький «кукольный» паучок. Я увидела его сквозь дыру в стене, а он увидел меня. У него много глаз, и они все черные.

Ему нужно кормиться.

Я дам ему покормиться мной, этому сладенькому злому «кукольному» паучку. Да, да, да. Он царапает мой голый живот. Этот паучок весь волосатый, пухленький, и он гукает. Я дам ему покормиться моей грудью. У него во рту, полном слизи, очень острые зубы.

Сосет и сосет.

Прикосновение его языка заставляет меня кричать. Мне нравится кричать.

Март (?)

Крадется в коридоре.

Даже сейчас я слышу, как она ползает в коридоре.

У нее уже не один ребенок, и у всех много ног. Тысячи ползучих ног.

У меня всего две.

Но у меня десять пальцев.

Я могу заставить их ползать.

Вижу, как они ползают.

По стенам, по лицам.

Мои любимые паучьи ножки, я вижу, как они ползают.

27 марта

Я ползаю по стенам.

Роберту это не нравится.

Не нравится, что я опутана паутиной.

В паутине есть вкусные штучки.

У меня много ног, с помощью которых я ползаю по стенам, по полу и под шкафами.

Это очень весело.

Лицо моего любовника, кишащее мухами и ухмыляющееся, мягкое и сочное, со следами зубов, сквозь которые проглядывает белая кость. Я раскрашиваю его своими поцелуями. Оно сладкое на вкус. В этом сером коконе паутины, который я сплела для него, он в безопасности.

Он не достанется ей.

Я охотилась на нее и ее многоногих детей, ибо я — королева. Я ем детей желтыми щелкающими зубами. Я ем паучьих детей. Их мясо приятно на вкус. Их кровь бурая, как подливка, холодная подливка.

Я ищу темные, сырые углы, где могу плести свои сети. Я могу ползать, красться и сновать. Мне снятся затянутые паутиной погреба и подвалы.

Я нависаю над Робертом.

Он — мой любовник, поэтому я закутала его в кокон и отложила в него свои паучьи яйца.

Ползаю.

Всегда ползаю.

Жду, когда родятся мои паучата.

Когда они родятся, мы будем есть.

Мой любовник такой сладкий на вкус.

Роберт.

Люблю его вкус, он похож на цукаты.

Я ползаю и жду.

Здесь записи обрывались.

Кук дрожал, обливаясь потом. Это был бред сумасшедшего, и все же он почти в него поверил, несмотря на всю абсурдность прочитанного. Сердце у Кука бешено колотилось, книга ходуном ходила в руках. Он злился на Бога, который позволил этой женщине превратиться в одинокое, обезумевшее существо — ей, видимо, пришлось питаться трупом собственного мужа, чтобы выжить, — злился на Сакса за то, что тот показал ему дневник, и, возможно, злился на бедную женщину, потому что та вторглась в его разум и теперь плела блестящие сети по углам, где дышали и ползали существа, не знающие света. Он не хотел видеть этих существ.

— Ты еще не закончил, — сказал Сакс.

— Заблуждаешься, мать твою. Я закончил, — возразил Кук, кипя от гнева. — Можешь оставаться, если хочешь. Я ухожу.

— Нет, не уходишь. — Сакс преградил ему путь. — Есть кое-что еще. Просто взгляни.

Кук удержал себя от того, чтобы кулаками пробиться наружу, и снова взял в руки книгу. Одна пустая страница за другой. Все пожелтевшие и хрупкие.

Но потом Кук увидел. Еще записи. Одно единственное предложение с интервалом в год.

27 марта 1956

Какой прекрасный день!

27 марта 1957

Какой прекрасный день!

27 марта 1958

Какой прекрасный день!

Одна и та же фраза, отмечающая годовщины безумия Лидии Стоддард. У Кука перехватило дыхание: сообщения продолжались вплоть до текущего года и обрывались, как будто призрак Лидии появлялся раз в год, чтобы сделать запись в дневнике.

— Наверное, она сделала эти записи еще в пятьдесят пятом, — неуверенно предположил Кук.

— И чисто случайно остановилась на этом году?

— Брось, Сакс. Ты слишком практичен, чтобы верить в привидения.

Сакс ухмыльнулся:

— Я не о привидениях думал. Не совсем о них.

— А о чем же тогда?

Сакс ответил вопросом на вопрос:

— Знаешь, какое сегодня число?

— Нет. Мои часы стоят.

— А мои пока работают нормально. Сегодня двадцать седьмое марта.

У Кука похолодели руки. Конечно, не сложно было поверить в эти абсурдные, пугающие вещи, особенно находясь в пыльной, затхлой каюте, где чье-то невидимое гнетущее присутствие высасывает из тебя все соки. Но Кук не пошел вслед за чужим безумием.

Он сказал:

— Может… может, Маковски забыл здесь это дерьмо.

— Ты же не веришь в это, Кук, как и я, — возразил Сакс. — Если только не хочешь сказать, что он сочинил весь этот бред. Но мы оба знаем, что это женский почерк. Записи, относящиеся к пятидесятым годам, потускнели, а последние довольно яркие. Как этот идиот провернул бы такое?

Сакс был прав. Мысль о подлоге казалась глупой, но должно же было быть какое-то разумное объяснение? Или все дело в этом месте, проклятом безымянном измерении, где может произойти все что угодно? В глубине души Кук склонялся к последнему. Лидия Стоддард в абсолютном одиночестве бесповоротно сходила с ума, ее разум медленно разрушался. Разве можно было ее в чем-то обвинить? Конечно, она давным-давно умерла, но что, если ее безумие продолжает жить? Что, если раз в год оно возвращается? Если такое даже отдаленно возможно, всем им угрожает опасность.

— Ты слышал, что говорил тот уродец Маковски: она вернулась и не хочет, чтобы мы здесь были, — сказал Сакс. — Господи, Кук, у меня в голове крутятся мысли, которые мне не нравятся.

— А мне не нравится мысль, что мы бросили остальных, поэтому нам лучше вернуться.

Сакс взял дневник и пролистал его.

— Какого черта?! — воскликнул он, бросил книгу на стол и попятился.

Кук схватил дневник и почувствовал, как тот потеплел, будто живое существо. Его взгляд упал на последнюю запись, а затем скользнул ниже, и Кук увидел то, чего еще пять минут назад не было на странице. Он не мог поверить своим глазам, но она там была — свежая, яркая запись, бросавшая вызов логике и здравому смыслу. Кук не мог этого объяснить, не мог понять и просто стоял как вкопанный, пока его страх сочился наружу подобно горячей и едкой желчи. Он слышал собственное дыхание, сухое и хриплое, как у умирающего.

Кук не мог оторвать глаз от появившейся из ниоткуда записи:

27 марта

Еще один прекрасный день!

Гости прибыли.

Ко мне на обед пожаловали гости.

Чудесно.

Дрожащими руками Кук положил дневник на стол. Волосы у него встали дыбом, а по спине побежали мурашки. Это было безумие, абсолютное безумие. Ему казалось, что реальность вокруг дробится на кусочки и сквозь трещины дует зловещий ветер. Этого не могло быть. Он с этим не смирится. Облизнув губы, Кук вновь взял в руки дневник.

На странице появилась новая запись:

Я жду.

Я жду.

Жду.

Жду.

Слышите, как я ползу?

Я иду.

Уже иду.

Кук бросил дневник, вскрикнув от отвращения. Он внезапно представил, как у того вырастают сегментированные ножки и книга превращается в нечто раздутое, бледное и мохнатое, нечто любящее ползать.

Кук посмотрел на смертельно побледневшего Сакса. В глазах бригадира, широко распахнутых и влажных от слез, застыл дикий ужас.

— Слышишь? — спросил он. — Слышишь?

Из коридора донесся пронзительный, жалобный свист или плач, жуткой заупокойной молитвой вырвавшийся из забитого пеплом горла, и слышалось в этой мелодии что-то древнее и незамысловатое, похожее на мотивы старых ирландских погребальных песен.

Кук почувствовал, как сердце замерло в груди, словно стиснутое чьей-то рукой, а потом забилось с такой скоростью, будто готовилось выпрыгнуть наружу. На лбу выступили капли холодного пота, губы слиплись.

Сакс трясся от ужаса.

Таким напуганным Кук его никогда еще не видел, да и не хотел видеть: от крутости не осталось и следа. Седые пряди в волосах, казалось, стали еще белее, а темные круги под глазами еще глубже.

Кук мог лишь догадываться, как выглядит сам.

Свист повторился, только ближе и громче. Что-то в мелодии притягивало, вызывало желание остаться на месте, чтобы увидеть рот, из которого вырываются эти звуки.

— Она идет, — сказал Сакс.

Кук вытащил пистолет.

Он взял лампу и, собрав волю в кулак, вышел в коридор. За дверью никого не было, никого и ничего, кроме цепких теней, похожих на извивающиеся щупальца. В свете лампы кружились пылинки. Там было пусто, но вскоре нечто должно было появиться — Кук снова почувствовал резкий запах озона, как перед ударом молнии, — оно готовилось нанести удар, ползучее, многоногое и невероятное, ухмыляющееся, безумное и одинокое, чей оскал преследует детей в кошмарных снах — один ухмыляющийся рот, без лица, с длинными желтыми зубами.

Свист повторился. Звук был настолько громким, что мужчины оцепенели.

Она была близко, возможно за следующим поворотом коридора, и Куку показалось, что он слышит, как она приближается, как ее ноги царапают переборки, словно тысяча гвоздей.

«Беги, ради бога! — прокричал внутренний голос. — Убирайся отсюда скорее… Если ты увидишь, что появится из-за поворота, если ты увидишь, что оттуда выползет…»

Они бросились бежать, топча грибок и рискуя поскользнуться, поднялись по одному трапу, по другому, пока не оказались на палубе. Из-за спины доносился топот множества ног, словно за ними бежало насекомое: звук был похож на дикий хохот, эхом отдающийся на темном запечатанном чердаке. Сакс захлопнул выходящий на верхнюю палубу люк и запер его на засов.

Десятки острых, как ножи, когтей принялись царапать ржавую сталь двери с другой стороны.

Кук и Сакс бежали, пока не добрались до своих кают, и, лишь заперев двери, посмели перевести дыхание.

20

Они продолжали грести и, по мнению Гослинга, проплыли уже некоторое расстояние. Связав спасательную шлюпку и плот, мужчины получили одно громоздкое судно, но с двумя гребцами по обе стороны оно неплохо продвигалось вглубь водорослевых каналов.

Маркс с Гослингом отдыхали, пока остальные работали веслами.

— Скоро на что-нибудь наткнемся, — сказал Маркс. — Я чувствую.

Гослинг тоже чувствовал нечто подобное. Они двигались и приближались… к чему-то.

— Я так понимаю, — сказал Маркс, — мы найдем другие лодки. Должны найти. А может, и людей, потому что течение куда-то ведет: на свалку, кладбище — называй как хочешь. Что скажешь, Старший?

Гослинг кивнул:

— Там что-то есть, я уверен. Не могли мы одни выжить, должны быть и другие.

— Ты пробовал пользоваться радиостанцией? — спросил Маркс.

— Ага. Ничего там нет. Ничего, что хотелось бы слышать.

— Мы включали ее ненадолго, но то дерьмо, что мы услышали… в общем, не пошло моим парням на пользу. Да и мне тоже. Только статический шум. Я никогда не слышал ничего подобного. А время от времени…

— Сигнал бедствия?

— Да, но какой-то странный и жуткий. Может, нам показалось.

— Тогда и нам показалось.

Маркс задумался.

— Видел когда-нибудь по «Дискавери» передачи про Треугольник Дьявола?

— Конечно.

— Тогда, наверное, слышал про «Звено 19»?

Гослинг кивнул. Это случилось в сорок пятом: пять торпедоносцев-бомбардировщиков вылетели с базы морской авиации Форт-Лодердейла и исчезли. Отправленный на поиски спасательный самолет тоже пропал. Ни обломков, ни пятен на воде не было обнаружено. Спустя годы этот случай продолжал оставаться одной из величайших загадок Бермудского треугольника. Спорили о нем до сих пор.

— Мы принимали сигналы бедствия. Какой-то парень сказал, что прямо по курсу у них «белые воды», а через некоторое время другой сообщил, что они «заблудились в тумане, тумане без конца и без края». Звучало довольно жутко. Я и не думал, что это «Звено 19», пока не услышал несколько часов спустя: «ЭфТи, ЭфТи, ЭфТи…». Долго повторяли, раз за разом. Знаешь, что такое «ЭфТи»?

Гослинг покачал головой.

— Часть позывного «Звена 19». — Маркс сглотнул. — Наверное, тебе интересно, откуда я знаю и почему вообще помню такие детали?

Гослинг, вглядываясь в туман, думал именно об этом.

— Что ж, я тебе скажу. — Маркс внезапно занервничал, потер глаза. — Был у меня дядька, звали его Томми. Младший брат отца. Я его никогда не видел. Он служил радистом как раз на одном из тех пропавших бомбардировщиков. Время от времени мой старик становился чудным и начинал рассказывать про бруклинские окрестности, в которых вырос, а потом переходил на дядюшку Томми и на то, что с ним случилось. Старик не купился на официальную версию ВМС США, что будто бы они разбились. Столько самолетов — и ни одного обломка. Он не верил в эту чушь. Старик считал, что Томми и остальных парней схватило нечто. Он никогда не говорил, что именно, по его мнению, это было, но оно до сего дня не дает ему покоя.

Маркс сказал, что сейчас его старику за восемьдесят. Каждый декабрь, в годовщину исчезновения «Звена 19», он ездит во Флориду в Форт-Лодердейл и просто стоит там часами, смотрит на море, вспоминает брата и молится за него.

— Да, с годами старик поизносился, но иногда по-прежнему говорит об этом. Рассказывает, что разговаривал с родственниками других членов экипажа и что никто из них тоже не верит в официальную версию. До сих пор. — Маркс пожал плечами. — Думаю, «Звено 19» попало сюда, в это проклятое место. Может быть, если я найду их следы и сумею вылезти отсюда через одну из тех дверей, про которые говорил Кушинг… Думаю, тогда мой старик сможет умереть спокойно. В любом случае я должен отсюда выбраться. Не хочу, чтобы мой старик думал, что нечто, забравшее его брата, захапало и его сына.

Гослинг похлопал Маркса по руке, зная, что тому нелегко обо всем этом говорить. Как и большинство моряков, механик не выставлял семейные тайны на всеобщее обозрение и не показывал слабину, которая, как ни крути, есть в каждом. Он поделился самым сокровенным, и Гослинг понимал, что относиться к этому нужно подобающе.

— Я сделаю все, чтобы тебе помочь, — пообещал Гослинг.

— Черт, я знаю, Старший, знал до того, как излил тебе душу. Ты просто такой человек. И все на «Маре» это знали.

Гослинг выдавил улыбку, как всегда смущенный похвалой. Сглотнув, он спросил:

— А что случилось с Поллардом?

Маркс покачал головой:

— Не знаю. Когда корабль затонул, я оказался в воде, потом рядом появилась спасательная шлюпка с Чесбро. На Полларда мы наткнулись, когда вошли в водоросли. Он увидел что-то, насколько я понимаю, что-то, что свело его с ума. Но он не сказал, что именно.

Гослинг мог лишь предполагать. Он вспомнил, как туман впервые окутал «Мару Кордэй» и Поллард бегал по палубе и кричал, что что-то утащило часового Барки. Уже тогда матрос был не в лучшем состоянии. Что же он увидел?

— Я пытался разговорить этого мелкого засранца, — продолжил Маркс, — но он все время зовет мамочку, а я не его мамочка.

Гослинг рассмеялся.

— Я люблю тебя как брата, Старший, но сочувствие — это не твое.

— И никогда не было моим.

— Полларду нужен тот, с кем можно поговорить. Кто проявил бы сострадание.

— Черт, ты о себе?

— Нет, не о себе. Но я знаю одного парня.

Они оба взглянули на Джорджа, и тот посмотрел на них в ответ, словно спрашивая, что он такого натворил, отчего суровые моряки так на него смотрят.

Маркс подошел к сидящему на веслах Полларду, чтобы его сменить, и всыпал матросу за дурь и трусость. Сказал, что скормит его трусливую задницу первому попавшемуся монстру, а может, даже приправит ее для лучшего вкуса.

Гослинг улыбнулся и сел за весла, сменив Джорджа.

«Маркс все-таки невероятный человек», — подумал он.

21

Сакс не стал рассказывать ни Менхаусу, ни Маковски, куда они с Куком ходили, сказал лишь, что им нужно было обсудить одно личное дело. Но Менхаус видел, каким напряженным вернулся Сакс, словно из него что-то лезло наружу, но не могло найти выход.

Сакс, сжимая нож, еще долго сидел в мерцающем оранжевом свете свечи, в его взгляде сквозила угроза. Он то и дело поднимал голову, словно прислушиваясь к тому, чего не хотел слышать.

— Крысы, — наконец выдавил он, — корабль кишит крысами.

— Крысы? — спросил Менхаус.

Сакс кивнул. Менхаус начал подозревать, что крысами Сакс называет все, чему не может или не хочет подобрать подходящее название. Универсальная метафора для всего необъяснимого на борту «Циклопа».

— Менхаус, я когда-нибудь рассказывал тебе про крыс во Вьетнаме? Господи, вот там были крысы. Миллионы крыс. Ублюдки размером с кошку, иногда крупнее. Они любили наш мусор. Приходили по ночам в лагерь.

Сакс помрачнел, словно перед его мысленным взором пронеслись крысиные стаи и он мог почувствовать их запах, услышать их визг.

— Вы их травили?

Сакс пропустил вопрос мимо ушей.

— Я служил в строительном батальоне. Мы строили взлетно-посадочные полосы, доки и дороги. Возводили лагеря в забытых богом местах. — Он покачал головой. — По званию я старшина-артиллерист. Когда у «Речных Крыс», речных патрульных, случались несчастные случаи или не хватало людей, они выдергивали парней из других подразделений. Да, они сняли мою задницу с бульдозера и посадили на корму речного патрульного катера, за пушку пятидесятого калибра. Пришлось месяц тянуть лямку, пока не прибыла замена. Вот это был кабздец. Мы колесили по вонючим бурым водам, разнося в хлам маленькие деревушки. Мы стреляли в них, они стреляли в нас. Мы следили за всеми сампанами в каналах: большинство принадлежало узкоглазым рыбакам, но время от времени мы натыкались на вьетконговцев.

Менхаус не хотел слушать военные байки. Он следил за тенями и думал о той черной жидкой живой материи, которая чуть не поглотила Маковски, гадал, вернется ли она сегодня и действительно ли он увидел в ней женское лицо.

— И при чем тут крысы? — спросил он.

Сакс рассказал:

— Однажды с шефом связывается пилот А-6. Какая-то баржа плывет по реке, выглядит брошенной. Нужно ее проверить, по-быстрому, как всегда. Руководство говорит, что эта развалина представляет опасность для судоходства. Шеф зол, как черт. Опасность для судоходства? Здесь, в этих гребаных болотах? Едрен батон! Нам отдают приказ взглянуть на баржу. Если она окажется брошенной, то туда пошлют саперов или «морских котиков», чтобы ее затопить.

— Вы поднимались на борт?

— Конечно, черт возьми.

— И что нашли?

Сакс стиснул зубы, а потом продолжил:

— Она походила на эту лохань, грязная, ржавая, кишела пауками, набрав воды сквозь пробоины, повсюду была слизь и смердящая гниль. И тысячи мух. Мы нашли тайник с оружием и изъяли его. А потом обнаружили тела… Около двадцати вьетконговских саперов использовали эту баржу в качестве перевалочного пункта. У них было оружие и боеприпасы, взрывчатка и детонаторы. Со всеми прибамбасами. Все, что нужно, чтобы доставить массу неприятностей. Тела пролежали там больше месяца, почерневшие, разложившиеся, изъеденные червями, — одни оболочки, как мумии. Выглядели они обглоданными, на костях виднелись следы зубов. А потом появились крысы. Сотни крыс. Глаза горели красным в свете фонарей, блестящие, голодные глаза. Крысы прятались в темных углах и среди обломков, но, когда увидели нас, голод выгнал их из укрытий. Тощие и голодные, это они обглодали тела до костей. Крысы хотели мяса и собирались до него добраться.

Сакс рассказал, что крысы бросились на них из темноты, визжа и щелкая зубами. Моряки открыли огонь, большую часть убили, но десятки крыс все равно прорвались. Грызуны кусали и царапали до крови.

— Что вы сделали?

— Покинули баржу. Но знаешь что?

Менхаус покачал головой. Сакс ухмыльнулся:

— Гребаные твари так оголодали, что прыгали в воду и плыли за нами. Нас преследовали сотни этих тварей. Шеф вылил в воду дизельное топливо и поджег, устроил гребаное барбекю. Ну и запах был! Господи Иисусе, никогда не забуду этот запах. Потом летчики на А-6 угостили баржу напалмом, так что от нее остался лишь черный, дымящийся остов, и завершили дело парочкой ракет, отправив посудину на дно.

— Черт! — воскликнул Менхаус. — Надо же!

— Знаешь что? Вот почему я ненавижу эту гребаную развалину. Здесь пахнет так же, как на той барже: крысами, костями и смертью.

22

Джордж мало что знал о Полларде, хотя пару раз видел матроса на «Маре Кордэй»: они никогда не общались. Гослинг попросил поговорить с парнишкой. Как объяснил старший помощник, Поллард нуждался в собеседнике, в сочувствующем слушателе. Поэтому, пока другие налегали на весла, Джордж сидел с Поллардом в задней части плота.

— Дерьмовые вещи здесь случаются, верно? — сказал он, пытаясь завязать разговор.

Поллард на него даже не взглянул.

— Слышал, ты какое-то время плавал один.

Матрос пожал плечами.

— Наверное, тяжело пришлось.

Поллард прочистил горло:

— Я был не один.

Есть контакт.

— А с кем?

Поллард бросил на него быстрый взгляд, словно не веря, что Джордж может быть так наивен и глуп. В его глазах читалось: «Здесь ты никогда не бываешь один, Джордж. Неужели ты еще этого не понял?»

— Я прыгнул за борт вместе с Гослингом. Мы, в спасательных жилетах, барахтались несколько часов. Может, большую часть дня… ну, того, что мы привыкли считать днем, потом нашли плот. С божьей помощью.

Джордж надеялся, что нашел к Полларду подход, но тот так ничего и не сказал. Матрос настороженно вглядывался в туман, то и дело щурясь, словно высматривал что-то.

— Что бы ты ни старался увидеть, — сказал Джордж, — его там нет.

Поллард едва заметно улыбнулся. В остальном лицо матроса оставалось каменным, как надгробная плита. Его глаза были пусты и походили на пулевые отверстия в коряге, а губы время от времени подрагивали, словно он хотел что-то сказать.

Джордж попробовал еще раз:

— Что ты надеешься разглядеть в этом тумане?

Поллард не ответил.

Господи, что за парень? Все равно что вскрывать банковский сейф расческой.

— Знаешь, почему я сижу с тобой?

Фраза привлекла внимание Полларда.

— Потому что они тебе сказали.

— Ты прав, — согласился Джордж. Возможно, искренность сработает лучше. — Не пойми неправильно, я в любом случае сел бы поболтать… В общем, да, они беспокоятся насчет тебя.

На Полларда эти слова, похоже, не произвели впечатления, поэтому Джордж сказал:

— Знаю, Маркс ездил на тебе как на… как там он выразился? Как на паршивой кляче? Как на пятидолларовом муле?

Вновь слабое подобие улыбки.

— Маркс — жесткий парень, я знаю, — продолжал Джордж. — Гослинг тоже таким бывает. Но я бы не торопился судить их или записывать в засранцы. Они выкладываются по полной, а это ожесточает. Они не приемлют слабость ни в себе, ни в других. Гослинг сказал, что раньше ты служил в береговой охране. Ты же знаешь, каково это, знаешь, какая там дедовщина. Здесь то же самое.

Поллард перевел взгляд на Джорджа.

— Конечно, подумай об этом. Маркс — крутой парень. Сразу видно. Ему бы разъезжать с байкерами из «Ангелов Ада» или вроде того. Лучше его не злить. Но знаешь что? Знаешь, почему он ездит на тебе? Потому что ему страшно до чертиков. Ему страшно, как и мне, как и тебе. Просто он проявляет это по-другому, вот и все.

Поллард моргнул:

— Я знаю.

Уже что-то. Джордж достиг цели. Он подумал, что когда вернется — если вообще вернется, — то завяжет со строительством и станет психотерапевтом. Джордж Райан, психотерапевт для работяг.

— Конечно, ты знаешь. Маркс бесится из-за тебя, как думаешь, почему?

— Потому что ему страшно?

Джордж покачал головой:

— Отчасти, но в основном потому, что нас слишком мало. И я, и ты, и Кушинг, и Чесбро — мы все ядро их команды. Команды Маркса и Гослинга. Они нуждаются в нас точно так же, как мы в них. У них есть идеи, планы, и, думаю, неплохие. Но без нас им не справиться, и они это прекрасно понимают. Мы нужны им. Потому-то одной мысли о том, что их команда разрушается, достаточно, чтобы вывести их из себя. Понимаешь?

Слова лились будто сами собой. Джордж и сам не до конца верил в то, что говорил, но, черт побери, звучало убедительно. По крайней мере, Поллард начал оттаивать, а это уже был неплохой результат.

Какое-то время матрос молчал, а затем сказал:

— Я продолжаю смотреть… высматривать Майка.

— Майка?

Поллард кивнул.

— Майка Маковица. Мы звали его «Маки». — Воспоминание на мгновение вызвало у Полларда улыбку. — Маки. Мы с ним спали на одной двухъярусной кровати. Я, Маки и еще один парень, мы делили каюту.

— Он утонул вместе с кораблем?

— Нет, мы оба спаслись. Кажется, у Майка была сломана рука, но в остальном с ним все было в порядке.

Поллард раскрылся как цветок, впускающий в себя солнечный свет, и, начав говорить, уже не мог остановиться.

— Мы… я и Майк… мы были в спасательных жилетах и плыли на каком-то ящике. Не знаю, как долго. Знаю только то, что мы попали в заросли водорослей, таких, как здесь, прежде вас. Не знаю почему.

— Что с ним случилось?

Поллард покачал головой. Лицо у него было осунувшееся, землистого цвета.

— Мы слышали всякое… звуки в воде, рев из тумана. Жуткие звуки. Огромные существа двигались в тумане и ревели, как доисторические чудовища. Мы до смерти перепугались. Майк думал, что мы прошли сквозь какой-то разрыв во времени, как в кино, что, возможно, мы застряли на окраине Юрского или Триасового периода. Сперва я думал, что он свихнулся, но потом… господи, те звуки. Я уже думал, что один из этих длинношеих, зубастых монстров… типа того, который стоит в чикагском музее, семьдесят или восемьдесят футов длиной, с плавниками, как у кита… что одна из тех тварей, тех морских змей, выскользнет из тумана и раскусит меня пополам. Господи, не знаю, что я думал. Да я просто испугался до чертиков и не мог поверить в происходящее. Может, я до сих пор не верю.

Джордж облизнул пересохшие губы.

— Что-то появилось из тумана?

Поллард покачал головой:

— Нет, не совсем. Они выскользнули из воды. Две твари выскочили из воды.

— Что за твари?

— Они схватили Майка, — ответил Поллард, сжав кулаки. — Выскочили из гребаной воды и забрали его.

Поллард нес какую-то чушь, но Джордж дал ему высказаться. Матрос рассказал про другого парня, Барки: каким хорошим парнем он был, что вытворял в портах и как всегда ходил под руку с двумя чернокожими шлюхами, водил парней на подпольные карточные игры и шоу с танцующими трансвеститами. Когда это случилось, Барки стоял на часах, а Поллард пришел его сменить, — корабль только вошел в туман. Барки был в хорошем настроении, говорил, что слышал в тумане хлопанье гигантских крыльев, шутил по этому поводу, хоть и был напуган. Все было хорошо, а потом Барки закурил, и тут вдруг какая-то тварь, птица или летучая мышь с огромными чешуйчатыми крыльями и косым, похожим на серп клювом, выскочила из тумана и утащила Барки за борт прямо на глазах у Полларда. Это было самое невероятное зрелище в его жизни: он видел, как злобная тварь уносит Барки в туман, и слышал ее жуткий хохот.

— Хохот? — переспросил Джордж, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Поллард кивнул. Его глаза потемнели.

— Да, хохот… Это был хохот. Безумный и визгливый, как смех гиены. Я не могу забыть его. Господи…

Рассказ Полларда ошеломил Джорджа, который, оцепенев, не в силах был произнести и слова, чтобы хоть как-то утешить или ободрить парня.

Поллард тяжело дышал. Он сжимал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев хрустели.

— А Майк… Потом твари забрали Майка. Птица просто пролетела мимо меня и схватила Барки, потом… потом те, другие… они забрали Майка, понимаешь? Выскочили из воды и схватили его. Не меня, а Майка.

«Может, в этом все и дело», — подумал Джордж. Возможно, Полларда мучило чувство вины: уже дважды его друзей утаскивали твари, а он не получил ни царапины. Мысль о том, что погиб не он, а его друзья, прожигала ему душу.

Наконец, обретя голос, Джордж спросил:

— Что схватило Майка?

Поллард широко раскрыл рот, словно готовясь закричать, а затем его челюсти медленно сомкнулись, будто мышцы, одну за другой, постепенно парализовало.

— Туман, этот проклятый жуткий туман… Знаешь, какой он? Грязный и мерзкий. Всей душой его ненавидишь, гребаный смог, повисший в воздухе, как одеяло. Но иногда раздаются звуки… И радуешься, что он есть, что он скрывает тебя: ты не видишь обитающих в нем тварей, а они не видят тебя. Мы с Майком слышали разные жуткие звуки: визги, рев и чавканье, как будто шланг всасывал грязь. Мы не хотели знать, как выглядят издававшие их твари, боялись представить, что они могут с нами сделать.

Джордж прекрасно его понимал.

— Нехорошие здесь вещи происходят.

Поллард схватил его за руку.

— Ты знаешь? Знаешь, о чем я думал, пока мы ждали там, в тумане? Я думал… Господи, это безумие… Я думал, что быть съеденным еще не худшая участь. Они могут сделать с нами кое-что пострашнее… Боже. — Поллард обхватил голову руками. — Но Майк… то, что схватило его, оно пришло не из тумана, оно появилось из воды. Из склизкой, зловонной воды. Они появились очень быстро, и мне показалось, что это были люди, они походили на людей, покрытых водорослями, зелеными пучками водорослей. Из воды появились лица, но это были не лица, а водоросли, живые и шевелящиеся, как черви. У одного из них был глаз, и этот глаз посмотрел на меня, прямо на меня. Человеческий глаз, только… только взгляд совершенно безумный, не человеческий. Поросшие водорослями руки обхватили Майка. Он кричал, и я, думаю, тоже, а те руки, в извивающихся, словно змеи, водорослях, они утянули Майка под воду, и больше я его не видел. Я ждал… да, ждал несколько часов, а может, и дней. Просто ждал, когда руки схватят меня. Холодные, червивые руки…

Джордж догадался, что Полларда гложет чувство вины и глубокий, всеобъемлющий страх. Поллард видел, как люди-водоросли — за неимением лучшего названия — забрали Майка и утащили его в черные морские глубины, а потом матрос оказался в одиночестве и ему оставалось лишь ждать, когда эти твари вернутся за ним. Удивительно, что он сохранил хотя бы остатки разума.

— Все кончено. Я знаю, что все кончено, — сказал Поллард. Он казался опустошенным и окончательно лишившимся надежды. — Но иногда мне кажется, что я вижу Майка, слышу, как он зовет меня.

— Мы все слышим что-то в тумане, — заметил Джордж. — Но это фантомы, игры разума или, быть может, какой-то твари. И пока мы сами не поверим в увиденное, не убедим себя в его реальности, оно останется фантомом. Понимаешь, о чем я?

— Да. Думаю, да.

— Успокойся. Если увидишь или услышишь хоть что-нибудь, просто позови меня, ладно? Я тоже кое-что видел. Все мы видели.

Джордж отправился сменить Кушинга на веслах, а Поллард занял место Чесбро. Джордж чувствовал себя не так уж плохо. Он допускал, что обладает даром сострадать людям, вытаскивать их из собственных скорлупок и, возможно, даже способен убедить чудовищную медузу не есть людей на плоту.

— Ну и? — спросил Гослинг.

— Ему пришлось через многое пройти, — ответил Джордж. — Думаю, с ним все будет в порядке, но тебе все-таки стоит попросить Маркса не донимать его.

— Уже попросил, — сказал Гослинг. — Спасибо, Джордж.

Джордж, улыбнувшись, подумал: «Так вот какова моя роль во всем этом. Маркс — механик, Гослинг — капитан, Чесбро — священник, Кушинг — ученый. А я? Я — психотерапевт».

Господи, ну надо же!

23

Менхаус смотрел на догорающую свечу: воск стекал по стержню, собираясь у основания. Он искренне мечтал, чтобы свеча горела вечно. В какой-то момент Менхаус даже задремал, хотя в последнее время думал, что уже никогда не сможет заснуть. И все же это случилось.

Должно было случиться.

Когда он открыл глаза, то увидел не свечу, а Маковски, который стоял, склонив голову набок, как собака, слушающая хозяина, и будто покачивался в такт неслышной музыке.

Но была ли она неслышной? Менхаусу показалось, что он различает звучащую вдалеке мелодию. Звук был почти неуловим.

— Слим, — услышал Менхаус собственный голос. — Слим, какого черта ты делаешь?

Маковски не ответил. Он не отрывал взгляда от двери, словно настроил свой внутренний приемник на ему одному известный канал и весь остальной мир перестал для него существовать.

Менхаус повернулся и посмотрел на Сакса.

— Да, я не сплю, — сказал бригадир. — Похоже, единственный, кто здесь спит, это Чокнутый Слим.

Маковски действительно походил на спящего: так часто выглядят лунатики, пугая родных неестественным взглядом. Он неподвижно смотрел в одну точку и постоянно потирал ноги ладонями. Похоже, сознание заперли в подсобке и штурвал приняло подсознание.

Менхаус знал, что лунатиков будить не стоит, но допускал, что это было очередное заблуждение.

«Нет, — сказал он себе, — Не буду его трогать, пока он не пойдет к двери».

— Что думаешь? — шепотом спросил он Сакса.

Бригадир пожал плечами. Ему в любом случае было все равно.

Маковски продолжал вслушиваться, не двигаясь с места. Менхаусу показалось, что он снова что-то слышит: странное, жуткое гудение или свист. Звук был недостаточно отчетливым, чтобы различить нюансы, ритм, мелодию или вообще с абсолютной уверенностью сказать, что он реален.

Менхаус вновь взглянул на Сакса. Тот вытащил нож, словно почувствовав недоброе, прищурился и оскалил зубы.

— Что происходит? — спросил Менхаус. Каюта никогда не была обителью веселья и уюта, но теперь атмосфера сгустилась, стала мрачной и зловещей и, словно яд, воздействовала на организм.

Сакс выдержал паузу и ответил:

— В коридоре кто-то есть.

— Нет, я так не думаю.

— Есть, — с твердой уверенностью повторил Сакс. Его глаза светились тусклым светом. Возможно, это было отражение свечи или что-то более значительное.

— Кто-то там ждет Маковски. Он слышит это нечто, чем бы оно ни было, прекрасно слышит.

Менхаус с трудом сглотнул. Он тоже это ощутил. Ему очень хотелось сказать Саксу, что тот не прав, но Менхаус не мог этого сделать, потому что различал доносящийся из коридора едва слышный звук, от которого волосы на затылке вставали дыбом и скручивало желудок. Это был не просто скрип или стон дерева при осадке старого корабля, а звук присутствия кого-то осторожного, расчетливого, обманчиво спокойно ждущего во тьме коридора, и оттого он пугал еще сильнее.

«Как будто кто-то пробирается к тебе в дом глубокой ночью, чтобы выкрасть детей или перерезать кому-нибудь горло», — крутились мысли в голове Менхауса. Ему это совсем не нравилось.

Маковски молча подошел к двери и остановился, как оживленный магией вуду зомби в тростниковом поле, ожидающий приказов. Менхаус сел, стараясь не шуметь, и подумал: «Пожалуйста, Слим, не открывай дверь. Пожалуйста, не открывай… Я не хочу видеть, что там…»

— Сакс…

— Заткнись, — оборвал его Сакс надсадным шепотом.

И Менхаус понял почему: у них были причины сидеть как можно тише. Из коридора донесся странный, почти инопланетный звук, от которого по спине побежали мурашки. Он напоминал гудение, свист и пение одновременно. Женский голос, высокий и пронзительный, напевал неблагозвучную монотонную мелодию то громче, то тише. Это было жуткое, нестройное завывание, глухое, далекое и призрачное, словно маленькая девочка пела в воздуховод и от этого звук становился металлическим и дребезжащим.

Менхаус напрягся и сильно сжал челюсти. Звук напомнил ему голос душевнобольной женщины, оплакивающей своего ребенка на ветреном полуночном кладбище. Никто в здравом уме не смог бы воспроизвести этот звук: его источник всю жизнь прятался среди теней.

Маковски протянул руку и отодвинул засов — скрежет металла в тишине был подобен грому.

Безумный голос в голове произнес: «Он просто пошел отлить. И все. Ничего такого», но Менхаус ему не поверил. Маковски однозначно заворожило это пронзительное, тоскливое завывание. Оно влекло его, и Слим был не в силах сопротивляться.

Сакс вытащил нож.

Послышался короткий звук, какой-то скребущий топоток.

Менхауса накрыло ощущение нереальности происходящего: так человеческий разум справляется с малодушным, всепоглощающим ужасом, отключаясь и отказываясь верить в безумие, которое транслируют органы чувств. Возможно, ему удалось бы с этим справиться, но оставалось сердце, которое невозможно было обмануть. Менхаус нутром чувствовал холодный ужас, электричеством разбегающийся по нервам.

Маковски толкнул дверь, и в каюту сразу же проник тяжелый, сладковатый запах тлена.

Менхаус не знал, чего ждать: может, нечто стучащее зубами, с длинными белыми пальцами, ворвется внутрь… Но за порогом оказались только тени, живущие своей странной жизнью.

Менхаус вскочил на ноги. Смельчаком он никогда не был, но теперь у него не осталось выбора: стенания становились все громче и во тьме, казалось, кто-то осторожно шевелился. Нужно было закрыть дверь, пока…

Он схватил Маковски за плечо, как только тот переступил через порог. В коридоре стоял ужасный, просто невыносимый смрад. Менхаус увидел — или ему показалось, — как что-то, крадучись, движется во тьме, какое-то неясное, смазанное пятно. Он попытался втащить Маковски обратно в каюту, но тот вывернулся и бросил на него ядовитый, безумный, полный отвращения и ненависти взгляд, словно голодный бешеный пес, у которого пытаются отнять кость.

Прежде чем Менхаус сделал шаг назад, Маковски толкнул его ладонью в грудь. Менхаус отлетел, врезавшись в переборку с такой силой, что из легких выбило весь воздух.

Судорожно вздохнув, Менхаус выдавил:

— Сакс… Сакс, нам лучше остановить его. Он не в себе.

Бригадир покачал головой, оскалив зубы:

— Нет, только не я. Я туда не пойду.

Дверь соседней каюты распахнулась и ударилась о переборку. В проеме появился Кук с браунингом в руке и обжег Менхауса и Сакса диким, полным ярости взглядом.

— Какого черта здесь происходит?

— Маковски пошел погулять, — ответил Сакс. — Менхаус пытался его остановить и получил под зад.

— Черт возьми.

— Не ходи за ним, — добавил Сакс. — Ты слышал это, знаю, ты слышал это. Как она поет.

Кук перебил его:

— Заприте гребаную дверь и не открывайте.

Он вышел в коридор и обратился с теми же словами к Фабрини. Дверь захлопнулась. Менхаус передал Куку лампу, даже не пытаясь его отговаривать. Запасы собственной храбрости он уже исчерпал.

— Заприте дверь, — повторил Кук и двинулся во тьму.

Заперев дверь, Менхаус прислонился к ней спиной и посмотрел на Сакса.

— Знаешь, в чем разница между тобой и Куком, Сакс?

Сакс молчал.

— У Кука есть яйца.

24

Кук не горел желанием идти за Маковски. Он хотел запереться в каюте и забыть обо всем и обо всех. Но не так-то это просто: Кук принял на себя ответственность быть лидером и осознавал, что стоит пойти на попятную, показать дурной пример, и все они не двинутся с места и сгниют здесь заживо.

Кук слышал, как Маковски поднимается на верхнюю палубу. Он догадывался, почему тот бежит без остановки: жуткое, пронзительное завывание доносилось издалека, но было достаточно громким, чтобы вызвать из небытия знакомый с детства ужас, такой, от которого хочется броситься наутек.

Сверху донесся лязг открывающегося люка. Кук услышал над собой шаги. Ему следовало поторопиться, если он хотел догнать Маковски. Но всему есть предел, в том числе и твердости духа. Кук поднялся по ступеням медленно и осторожно, стараясь прислушиваться к собственным ощущениям, и остановился перед люком.

Крышка была приоткрыта на два-три дюйма, и Кук вспомнил, как Гослинг кричал на матросов за то, что они оставляют люки открытыми. Боже милостивый, воспоминания о сыпавшем ругательствами человеческом голосе приносили долю утешения.

Кук толкнул люк. Он был готов всадить пулю при первом признаке движения, пусть даже это будет Маковски. Но на палубе никого не оказалось. Все вокруг было окутано тенями, стрелы кранов возвышались, как пики диковинных надгробий. Кук вдохнул запах моря и тумана. Завеса загустела и клубилась, как грозовые облака, сияла и искрилась, отбрасывая на судно холодный, похожий на лунный, свет.

Кук шел по палубе, беспокойно оглядываясь. Инстинкт самосохранения требовал повернуть назад. «Маковски сгинул, можешь вернуться в каюту, — говорил внутренний голос. — Здесь никого нет, никого и ничего…»

В самом деле, не на чем было задержать взгляд: повсюду растекался желтоватый свет, испещренный длинными тенями. Но Кук слышал звук: голос женщины или твари, которая притворялась ею. Она пела свою погребальную песнь то громче, то тише, чистота в ее голосе сменялась порочностью, а порочность чистотой. Звук метался по палубам, эхом отдаваясь среди надстроек. Его источник мог быть на носу, на корме или намного ближе.

Шаги. Скрип.

А потом… «О господи, что это?» — с ужасом подумал Кук.

Беспокойный царапающий топоток по ржавой металлической палубе, словно кто-то постукивает сотней карандашей одновременно. Кук понял, что это звук ее движения, перестук тысячи паучьих ног.

Он поднял глаза на шлюпочную палубу и заметил тень. Это была тень Маковски, хотя его самого Кук не видел: она падала на переборку в призрачном, мерцающем сиянии тумана и выглядела неподвижной и искусственной, словно ее владелец манекен, а не человек, статуя, не более того. Пение стало громче, как и топот множества ног.

Кук направился к лестнице, ведущей на шлюпочную палубу, и вдруг остановился. Он снова почувствовал едкий, тошнотворный запах озона, который наполнял разум болезненным, неестественным теплом и парализовывал на каком-то первобытном уровне.

Кук замешкался. Голос был громким, очень громким, сладким, греховным и странно успокаивающим.

Кук встряхнулся, поставил ногу на лестницу и замер.

Она приближалась.

Он благодарил бога, что не видел тварь, лишь ее тень, приближающуюся к тени Маковски, неподвижной, будто вырезанный из бумаги силуэт. Сгорбившаяся, выпуклой формы тень неведомой твари словно принадлежала двум женщинам, которые передвигались, забравшись в мешок для картофеля и пытаясь при этом выглядеть естественно. Но чем бы она ни была, во что бы ни мутировало воплощенное безумие Лидии Стоддард, питавшееся тьмой и окоченевшими воспоминаниями, это было чудовищно. Тварь двигалась скрючившись и покачиваясь, потрескивая, как статическое электричество, постукивая тысячей коготков, с визгом, скрипом, шелестом.

Кук почувствовал, будто что-то в нем умирает, делает последний вздох и рассыпается в прах. Одного взгляда на тень Лидии Стоддард было достаточно, чтобы отравить разум и высосать из души остатки света. Но, посмотрев на нее саму, во плоти, шевелящуюся, извивающуюся, с холодным, беспощадным голодом в глазах, можно было начисто лишиться рассудка.

Кук понял, что нужно бежать, поскорее убираться отсюда, пока он не стал свидетелем того, что будет мучить его в кошмарах каждый день, до самой смерти. Но он должен был увидеть: мозг требовал доказательств.

И Кук получил их.

Когда тень женщины оказалась в паре футов от Маковски, она раскрылась, расцвела паучьим садом, взорвалась жутким скоплением извивающихся, щелкающих конечностей, тянущихся, словно руки, и схватила Маковски.

Маковски закричал во все горло, словно из него вытягивали кишки холодными металлическими крючьями. Возможно, так оно и было. Кук отвернулся. Тени над Маковски слились в пощелкивающий, стрекочущий клубок, в котором что-то дергалось, рвалось, крутилось и вибрировало, словно иглы швейной машинки.

Когда Кук заскочил обратно в люк, он услышал влажный, мясистый хруст и последовавшее затем мерзкое хлюпанье.

Он бежал вниз по лестнице, не чувствуя под собой ног, а потом попал в коридор. Разум отключился, содержимое желудка просилось наружу. Кук понимал, что, если он остановится, если почувствует коленями склизкую, покрытую грибком палубу, а желудок начнет извергаться, на этом дело не кончится. Он будет исторгать из себя все, пока окончательно не утратит разум и на полу не останется лежать, задыхаясь и дрожа, пустая оболочка.

Нельзя останавливаться. Нельзя колебаться. Нельзя!

Он добрался до кают и принялся колотить в двери, переборки — во все, что подворачивалось под руки.

И когда двери открылись, Кук произнес:

— Собирайтесь. Пакуйте все. Мы валим на хрен из этого проклятого морга. Немедленно.

25

Они спешили. Никто не задавал вопросов. Мужчины выполнили приказ Кука, потому что знали: только очень веская причина заставила бы его покинуть «Циклопа». Они действовали как команда, и это прибавляло сил. Крайчек включился в работу. Он был рад покинуть корабль-призрак и оставить кошмары позади. Мужчины собрали одеяла, спасательное снаряжение, наполнили три лампы керосином и взяли свечи.

Когда они вышли в коридор, Сакс велел всем замереть.

— Слышите? — спросил он. — Слышите?

Они услышали скребущий топоток, с которым тварь двигалась по коридору, возможно даже не по палубе, а по переборкам или потолку. Она торопилась за ними и была все ближе, продолжая петь свою неземную погребальную песнь. Возможно, она звала их по именам, пересчитывала им кости, жаждала их крови.

— В другую сторону, — сказал Кук.

Он задержался, чтобы ощупать коридор лучом света, пока Сакс вел остальных к другому трапу. Кук не успел ее увидеть: он бросился за ними вдогонку как раз в тот момент, когда она появилась из-за угла. Кук бежал, хлюпая по ковру из грибка, и оказался у трапа последним — звук его торопливых шагов эхом разнесся вокруг. Мысленно он потянулся к двери, за которой была свобода, задолго до того, как физически оказался рядом. Он был уверен, абсолютно уверен, что в последний момент тварь утянет его назад, во тьму, и высосет из него все соки.

— Давай же, Кук! — крикнул Фабрини.

Кук вцепился в дверную раму.

Тварь была уже у него за спиной, шипя и надсадно дыша, и щелкала зубами. От нее несло дурманящим смрадом покрытой слизью паутины и высохшего хитинового панциря.

Что-то схватило его за лодыжку, потом за колено, за локоть левой руки. Живой, извивающийся шелк повис на нем липкой веревкой. Дыхание твари напоминало смрад оскверненных могил. Она попыталась опутать его и утянуть вниз.

Кто-то закричал. Кук выхватил браунинг и трижды выстрелил наугад.

И вырвался.

Он не видел, во что стрелял: лишь размытое пятно хитиновой многоногой плоти с черной пастью, сочащейся бурым соком.

В следующий момент Кук рухнул на палубу, лицом вниз. Из люка раздался хриплый пронзительный рев.

— Закройте эту гребаную дверь! — услышал он собственный крик.

В следующий момент Фабрини и Сакс навалились на дверь что было сил, и Кук услышал, как та ударилась обо что-то мягкое и влажное, похожее на гнилой фрукт, но все-таки с лязгом захлопнулась. Задвижка легла на место. С другой стороны царапалась, билась и скреблась острыми когтями тварь.

Они бросились бежать.

Добравшись до подвесного трапа, мужчины спустились по одному, пока Кук стоял на страже с пистолетом. Когда подошла его очередь, он осмотрелся напоследок и увидел шквал конечностей, вырвавшийся из зева вентиляционной шахты. Он не стал дожидаться, когда появится их хозяйка, и спустился в спасательную шлюпку. Сакс решил не утруждать себя развязыванием нейлоновой веревки и просто ее перерезал, уперся ногой в борт корабля и изо всех сил оттолкнулся. Шлюпка поплыла в заросли морской растительности. Мужчины бешено гребли, направляя лодку в сторону канала между скоплениями водорослей.

— Гребите! — кричал Сакс. — Ради бога, гребите!

Шлюпка прорвалась сквозь водоросли и оказалась в канале, на безопасном от твари расстоянии. Отплыв от корабля, мужчины оглянулись лишь раз: она ждала их там, наверху подвесного трапа. Белое лицо плавало в темноте, словно вырезанное из старой фотографии. Больше всего выделялись глаза — желтые умирающие звезды, что тонули в черной безбожной туманности, полные ненависти, ярости и, главное, голода.

Кук увидел ее, как и все остальные, только он смотрел на вцепившиеся в перила руки: это были не руки вовсе, а бесцветные колючие когти.

Затем туман поглотил ее вместе с «Циклопом», словно похоронив под мглистым саваном.

— Что… Господи Иисусе… что это было? — спросил Менхаус.

Кук покачал головой.

— Гребите, — сказал он. — Просто гребите, не останавливаясь.

26

Туман становился все гуще, а силы людей были на исходе.

От бесконечной гребли они уже не чувствовали рук, но то была приятная усталость: физическое истощение, которое они не испытывали уже много дней, сейчас было для них в самый раз. Мужчинам слишком долго приходилось выдерживать психологическое напряжение, и теперь их тела радовались, наверстывая упущенное.

Они углублялись все дальше в водоросли, не встречая на пути ничего, кроме следов кораблекрушения: обломков дерева и того, что когда-то могло быть обшивкой сидений. Возможно, эти вещи были с «Мары Кордэй», а может, с другого корабля.

Туман, густой, как хлопковый пух, никуда не исчезал. Он расползался во все стороны и вздымался непроницаемой грязно-желтой пеленой и сверкающей белой парусиной, сочился, как болотный газ, кипел, пульсировал, варился в торфяной дымке — лоскутное одеяло из грязной мешковины и заплесневелых полотнищ, без конца и без края. Джордж наблюдал за тем, как туман шевелится, дышит и вьется, полный воронок, завихрений и тайного мрака, — забродившая эссенция чего-то питающегося собственным разъеденным, дымящимся костным мозгом. Он чувствовал канализационный смрад затопленных стоячей водой полей и забитых гниющими листьями водохранилищ.

Мерзкое зрелище: туманная пустыня, которая могла поглотить заживо, скрутить и постепенно задушить своей дымящейся тканью.

Когда туман сгустился, вокруг стало темнее. Так они поняли, что наступает ночь или то, что считалось здесь ночью. Какое-то время еще было светло: туман и море заливал грязный свет, напоминавший скорее о дождливом сером вечере, чем о солнечном дне. Но даже он исчезал. В тумане зарождалась тьма, ползучий мрак, и свет меркнул.

Надолго ли? Вот вопрос. Сколько здесь длится ночь и как долог день? Должен же быть в этом какой-то ритм, закономерность. Гослинг сказал, что единственный способ, по которому он определяет время, — потребность в еде и воде. Если учесть количество оставшихся запасов, они плутают в тумане уже четыре дня.

Четыре дня. Господи.

Джордж помнил, что в первый день было темно и единственным источником света служил туман. Наверное, тогда была ночь, хотя и не такая темная, как дома. Если первый день оказался ночью, а три последующих — днем, значит, темно будет еще несколько дней?

«Я застрял в каком-то гребаном фильме Роджера Кормана[9], — подумал Джордж. — Или, может, в «ящике Скиннера». Крысы бегают по лабиринту, где достаточно пищи и воды, чтобы не умереть с голоду, а висящий перед ними кусочек сыра не дает их мозгу превратиться в кашу. И этот кусочек сыра — наша надежда обнаружить сушу или другой корабль. Подойдет и то и другое, просто чтобы ступить на что-то твердое и достаточно большое и не думать о том, что ты застрял в мертвом море».

Когда накатывает отчаяние, человеку не так уж и много требуется для счастья.

«Но никто еще окончательно не спятил, — успокаивал себя Джордж. — Не настолько, чтобы вскрыть себе горло. Пока еще нет. Да, Поллард немного не в себе, но это же совсем другое, верно?»

Он знал, что прав, но безумие наступало: Джордж читал это в глазах своих спутников, как и они — в его. Оно ждало их где-то там, впереди. Они не могли плыть в этом мраке вечно, в противном случае недостаток пищи и воды будет меньшей из их проблем: куда неустойчивее разум. Рано или поздно туман их задушит.

Джордж смотрел на море, покрытое склизкой пленкой гниющей органики. Со всех сторон над водой выступали огромные плавучие острова из водорослей. Да, в конце концов каждый из них лишится рассудка, а может, и тела их будут мертвы. Одному богу известно, какими ядовитыми испарениями они тут дышат.

Джордж сидел и чувствовал, как на него наваливается сон. Он посмотрел на тыльную сторону ладони, заметив, что на нее падает свет: тусклое, грязное свечение исходило не от тумана. Джордж не мог понять, сколько времени он провел, неосознанно за ним наблюдая.

Он поднял голову и увидел источник света, как и остальные. Мужчины озадаченно уставились на то, что нависло высоко в небе.

— Будь я проклят, — произнес Маркс.

Над туманом, затянутая дымкой и размытая, но все же хорошо видимая, появилась луна. Точнее, две луны. Первая, казалось, была прямо над ними, гораздо крупнее той, что они видели дома, размером с обеденную тарелку и цвета свежей крови. Другая, позади, была маленькой, грязно-желтого цвета, как старая монета, вытащенная из трещины в тротуаре.

— Черт, — выругался Кушинг.

Гослинг с Чесбро уставились на луны, словно зачарованные дикари, разглядывающие лик — или лики — божества. Поллард в страхе отвернлся.

Джордж смотрел вверх, ошарашенный, широко раскрыв глаза, и на мгновение ему показалось, что это вовсе не луны, а глаза какого-то гигантского туманного лица. Но это были луны, чуждые и жуткие, но все же луны, спутники, застрявшие на орбите неведомой планеты.

— Что ж, теперь все ясно, — сказал Маркс. — Мы вовсе не в гребаном Мексиканском заливе.

Услышав эти слова, Джордж рассмеялся. Самым ужасным было то, что он уже не мог остановиться.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ:

КЛАДБИЩЕ ДЬЯВОЛА

1

Они плыли сквозь водоросли уже несколько часов или, возможно, дней, недель, а то и лет. Время, сжатое, расплющенное и вытянутое, невероятно изменчивое, то текло мучительно медленно, то бежало головокружительно быстро. А может, время и не двигалось вовсе. Может, оно застыло. Умерло, разложилось, как и все остальное.

— Наверное, нам все это мерещится, — произнес Джордж.

Они снова гребли, пробираясь через вязкое море и густой, зловещий туман, клубящуюся массу токсичных испарений, которая стелилась над плотом и шлюпкой, вилась щупальцами, словно пыталась задушить, заползти в горло и свить внутри гнездо.

— Что такое, Джордж? — спросил Гослинг, работающий веслами у него за спиной.

— Ничего. Просто мысли вслух.

Джорджу нравилось держать весло, которое казалось продолжением его собственной руки. С ним приятно было бросать вызов мертвому морю, бороться и, возможно, брать верх с помощью воли, упорства и трудолюбия. И когда усталые мышцы ныли, пульсировали, как туго натянутые канаты, силы горели, словно топливо, и это было замечательно. Тогда у разума не оставалось энергии на фантазии и кошмары, от которых стынет кровь.

Вот почему ему нравилось держать весло и хотелось бы взять второе.

В последнее время его разум работал на завышенных оборотах и старый дерьмовый механизм под названием «воображение» играл злые шутки даже с самыми стойкими из них, наталкивал на вещи, о которых не следовало думать. Стоит задержаться на этих мыслях, боялся Джордж, и они могут превратиться в мании, а там и до полномасштабного психоза недалеко.

«На это нет времени. Только не здесь. Нельзя расслабляться, — подумал Джордж. — Не ради себя, ради остальных. Они нуждаются во мне, и я не могу их подвести. Не в этом ужасном месте.»

Но что это было за место?

«Задумывался ли ты всерьез, где находишься? — спросил себя Джордж. — Не в том плане, чуждый это мир или какое-то тупиковое измерение между двумя вселенными. Ничего подобного. Ты, Джордж, знаешь, что это бессмысленный вопрос. Неважно, где находится это место. Это просто темный коридор космического безумия с Землей на одном конце и с чем-то неведомым и невообразимым — на другом. Вот. Вот именно. Но задумывался ли ты когда-нибудь, что это за место и кто им управляет?»

Честно говоря, Джордж не задавался таким вопросом и не хотел этого делать.

Конечно, в голову приходила мысль о Туманном Дьяволе, местном аналоге темных сил. Но никогда, ни на секунду Джордж не допускал мысли, что Туманный Дьявол заправляет этим местом. Считалось, что на Земле есть свой дьявол, но ведь не он на ней царствует: Творец принес в мир свет и вдохнул в него жизнь, дьявол же — он, она, оно — только осквернял его при каждом удобном случае. Джордж применил эту аналогию к новому, жуткому месту и решил, что это не ад, а всего лишь задворки Божьего мира, где в эволюционном бульоне копошатся разные страшилища. И ничего более. Пространственная клоака, достойная пера писателя-фантаста, существование которой допускалось некоторыми учеными. Вот и все. И умозрительный Туманный Дьявол всего лишь еще один естественный или противоестественный местный житель.

Но что, если Джордж заблуждается? Не по поводу Туманного Дьявола и всего, что с ним связано, а насчет самой природы этого места? Что, если они попали на игровую площадку какого-то неизвестного безумного разума? Чего-то, что наблюдает и изучает, но не показывается, как телезритель, следящий за игрой актеров на экране. Что, если этот мир — величайший развлекательный парк для чуждой, всемогущей сущности, настолько превосходящей человека, что ее можно было бы назвать богом? Безумная мысль, но Джордж ее не прогнал. Если в ней есть хотя бы доля правды, возможно, этот образ проецируется ему в мозг кем-то на это способным. Джордж вспомнил эпизод из старого сериала «За гранью возможного», в котором экипаж сбитого бомбардировщика очутился в странном мире, оказавшемся каплей воды под инопланетным микроскопом.

— Джордж, — позвал Гослинг. — Ты чего перестал грести?

— Да всякое дерьмо лезет в голову.

Гослинг просто сказал:

— Завязывай, ради бога. Хватай весло и налегай.

Джорджу нечего было ответить на столь разумное замечание.

Он снова принялся грести.

2

— Господи! — воскликнул Гослинг. — Только взгляните на чертов туман!

Стоявший в шлюпке Маркс походил на привидение в этой густой мгле.

— Срань господня, — проворчал он. — Не видно ни хрена.

Туман подступил вплотную. Раньше он лишь намекал на свое присутствие, а теперь подошел так же близко, как тогда, на «Маре Кордэй», когда он впервые заключил их в свои жадные объятья. И это не было случайностью. Туман опустился на них восковым саваном и мягким ковром, гигантским клубящимся руном, затянул в вязкие шерстяные бездны, влажные и пахнущие гнилью, как гробовые доски. Он бурлил, будто пар, поднимался грязной, сальной серой мантией над черным кипящим котлом, нес с собой соленый смрад, буквально бросался на плот и шлюпку, словно метель, песчаная буря, — ослепляющий, плотный и жаждущий.

Джордж видел, как подступил туман, накатил через водоросли и илистую воду бушующей эктоплазмой. Он почувствовал, как тот нашел его и накрыл собой — накрыл их всех, похоронил в зловонных свинцовых глубинах. Через несколько секунд Джордж едва мог разглядеть людей в спасательной шлюпке, сидящих слева от него. Их будто обернули этим веществом, покрыли глазурью, и только контуры остались в голодной мгле.

— Может, нам лечь в дрейф? — спросил Маркс.

Гослинг задумался.

— А смысл? Сейчас мы в облаке этого дерьма. Можем попытаться выгрести.

Решение всем понравилось. Идея переждать, наоборот, казалась неудачной, даже тревожной.

— Водорослей все больше, — заметил Гослинг, соскребая с весла блестящий зеленый комок.

Возможно, в сгустившемся тумане они потеряли канал, а может, канал исчез из-за обилия водорослей, которые плавали огромными зелеными массами, влажные, зловонные, сочащиеся паром: казалось, по ним можно ходить.

— А ну, поднажали, — скомандовал Гослинг.

Все налегли на весла. Нос шлюпки легко рассекал скопления водорослей, а плот скользил по ним, как по маслу. Густые заросли скребли по дну, словно чьи-то когтистые пальцы. Местами скопления были такими густыми, что царапали борта.

Какое-то время темнело, выглянули жуткие луны, а теперь день, похоже, снова вернулся. Все вокруг подернулось мерцающим грязным светом. Возможно, сам туман испускал свечение, а может, здесь никогда и не бывало смены дня и ночи.

— Что, черт возьми, это было? — спросил Кушинг.

Нечто проплыло под водой вдоль шлюпки. Маркс вслух заметил, что оно — что бы это ни было — не пыталось их сожрать, поэтому нужно продолжать грести. Мужчины налегли на весла. Как показалось Джорджу, несмотря на водоросли, шли они довольно быстро. Время от времени о шлюпку и плот что-то ударялось: мужчины не могли разглядеть, что именно, но, судя по звуку, часто довольно крупное.

— Стойте, — внезапно сказал Маркс. — Смотрите.

У самого носа шлюпки плавало нечто, похожее на старую доску, разбухшую от воды и подернутую плесенью. В водорослях запутались и другие обломки дерева. У правого борта Джордж увидел что-то длинное, зеленое и толстое.

Гослинг ткнул нечто веслом.

— Это… это ствол. Ствол дерева. Похоже на пальму.

— Возможно, мы недалеко от суши, — сказал Чесбро.

— Возможно.

Ствол, ярко-зеленого цвета, покрытый чешуей, не был похож ни на одно известное Джорджу дерево. Было в нем что-то очень древнее. Он напоминал сорняк, разросшийся до фантастических размеров.

— Похоже на какой-то первобытный саговник, — заметил Кушинг. — На доисторическую пальму.

— Да и хрен с ним, — сказал Маркс. — Главное, чтобы здесь не появились доисторические звери.

Они продолжали грести, окутанные вечно густым туманом, натыкаясь на неразличимые во мгле предметы. Но время от времени им попадались новые стволы и доски, а один раз мужчины заметили нечто похожее на куст, вырванный из Восточного сада. Чесбро сказал, что видел что-то напоминавшее пенопластовый кулер, но тот исчез, прежде чем другие успели его разглядеть. И тем не менее у каждого появилась надежда. Они приближались к чему-то.

— Только не разочаруйтесь, когда увидите, — неоднократно повторял Поллард.

Мужчины пробирались сквозь заросли, казалось, несколько часов, пока не столкнулись с предметом своих надежд. Они врезались во что-то неподвижное и от толчка едва не попадали с мест.

— Что на этот раз, черт возьми?! — воскликнул Гослинг.

Они подошли к носу шлюпки, приготовившись к худшему. Но то, что они увидели, не представляло никакой опасности. Джорджу оно напомнило крышу дома. Из спутанных водорослей выступала верхушка, инкрустированная морскими отложениями.

— Да это же корпус! — воскликнул Маркс. — Корпус корабля, черт возьми! Похоже на перевернутое вверх дном судно.

Видимый фрагмент достигал в высоту пятнадцати — двадцати футов. Остальное скрывалось под водой и водорослями. У Джорджа в животе появилось неприятное ощущение, словно от этой штуковины исходили тревожные флюиды. Но он не удивился: что бы ни случилось с этим кораблем, наверняка это была мрачная история, в которой хватало человеческих жертв.

Они обошли корабль, углубившись в мрачные заросли водорослей. Остановки делали, только чтобы очистить весла. Всех мучило ожидание. Тревожных сигналов хватало — доски, бревна, обломки затонувших кораблей, — но надежда не угасала. Они приближались к чему-то.

«Пусть это будет что-то хорошее, — думал Джордж. — Видит бог, нам нужно что-то хорошее».

Надежда едва его не покинула, когда они миновали гигантскую бесформенную фигуру. Нечто смутное растворилось в тумане прежде, чем они смогли как следует его разглядеть. Но мужчины и без того поняли, что это было.

— Корабль, — сказал Гослинг. — Думаю, это корабль…

Весла замерли. Мужчины не двигались. Корабль появился слева по борту, но исчез спустя мгновение. Вопрос заключался в том, стоило ли пытаться его найти.

Гослинг размышлял об этом, пока вдруг его внимание — как и внимание остальных мужчин, замерших и боящихся пошевельнуться, — не привлекло неожиданное явление: туман начал подниматься.

Он поредел, стал прозрачным, принялся распутываться и раскручиваться, размахивая изъеденными молью лохмотьями, газовыми обертками и туманными саванами, рассыпаясь и разрываясь, словно мокрые покрывала и древние плащаницы. Туман, подобно стриптизерше, сбрасывал одежды, обнажая скелет. И это было вполне уместное сравнение, потому что повсюду виднелись голые кости.

— Кладбище кораблей, — произнес Кушинг, опередив остальных. — Господи, это же кладбище кораблей.

Туман обратился легкой дымкой. Заросли водорослей раскинулись во всех направлениях — сочащийся влагой желто-зеленый толстый ковер из зеленых побегов, вьющихся листьев, стеблей, воздушных пузырьков и гниющего плюща, с розовыми вкраплениями цветущих бутонов. И, словно надгробные плиты, из этой вязкой, буйной растительности торчали обломки: кили и днища, носы и фальшборты, бушприты и переплетения вышек, обросших морскими жителями и скользкими раздутыми лианами, что утягивали останки все глубже в заросли. Разбитые скифы и выпотрошенные плоскодонки, ребристые остовы шхун, завалившиеся набок, — бескрайняя свалка мертвых судов, обглоданных, лишенных мачт, разрушающиеся скелеты, покрытые ракушками, морскими желудями и растительностью. Многие десятки «скелетов» торчали из зеленого ложа водорослей.

От количества захватывало дух. Помимо затонувших и расчлененных кораблей находились и нетронутые, некоторые на поверхности, другие — погрузившись в заросли. Легендарное морское кладбище, сотни кораблей, застрявших в поле густых водорослей: сухогрузы и танкеры, рыболовные, трамповые, китобойные суда и яхты. Некоторые недавно нашли здесь последний приют, но были и те, что прибыли в далеком прошлом: парусники и пакетботы, клиперы и бригантины восемнадцатого века. Джордж увидел истлевший, заросший водорослями реликт, наполовину погребенный в зарослях и черной грязной воде, — изъеденный червями, побитый трещинами каркас испанского галеона.

Многие из судов лишились мачт, на корпусах виднелись огромные пробоины, словно от укусов торпед. Застряв в водорослях, корабли не затонули полностью и теперь медленно разрушались. Экипажи давно погибли, а от надстроек не осталось ничего, кроме провисших балок и кренящихся стоек. Некоторые из старых парусников выглядели вполне пригодными для плавания, но большинство из них сильно кренились на левый или правый борт — истлевшие мертвецы в поисках могил.

Встречались суда, захватывающие внимание и воображение находившихся на плоту и в шлюпке людей. Не современные железные корабли, а шелушащиеся мумии из минувших столетий: бриги и шхуны, четырехмачтовые барки и суда с прямым парусным вооружением. Их паруса давно превратились в выцветшие лохмотья, однако можно было представить, как гордо они шли по волнам, скрипя и хлопая вантами. Но то было давным-давно. Теперь водоросли заявили на них права, держали их в зеленом кулаке, словно кладбищенская грязь, и не отпускали, не давали обрести заслуженное забвение, опутали корпуса, поглотив некоторые корабли целиком, так что под блестящими переплетенными зарослями виднелись лишь абрисы судов. Морская растительность проросла сквозь открытые иллюминаторы, свисала с поручней, фалов и палубных рубок.

Помимо водорослей в этом дымящемся стоячем болоте по стенам, бизаням, кливерам и брамселям густо разросся грибок. Он родился в теплице разлагающихся водорослей и расползся по мачтам склизкими кружевами и сетями, волокнами и сочащимися влагой лианами, гирляндами паутины и комьями испанского мха.

Водоросли и серый ползучий грибок настолько срослись со своими пленниками, что тяжело было сказать, где заканчиваются заросли и начинается корабль. Большая часть судов выглядела так, будто их породила чуждая желто-зеленая природа этих мест, создав пародию на дело рук человеческих.

— Боже мой! — воскликнул Джордж, чувствуя возбуждение и отчаяние, которые никак не удавалось стряхнуть. — Сколько они здесь?

Маркс смотрел на представшую перед его глазами картину не отрываясь.

— А сколько люди ходят по морю, сынок?

Конечно, там были и современные корабли: изящные паромы и фрегаты с ледорезами и радиомаяками, спутниковыми тарелками и антеннами. Едва ли существовал тип корабля, не представленный на этом кладбище целиком или фрагментарно.

— Видели подобное когда-нибудь? — спросил Гослинг. — Когда-нибудь в своей жизни?

Кушинг покачал головой:

— Нет, но я ожидал увидеть нечто подобное. А вы разве нет? Где-то в глубине души не ожидали?

Кушинг сказал, что это — истинное Саргассово море, настоящее корабельное кладбище. Великая свалка мировых океанов, только не где-то на Земле, как всегда думали матросы, а здесь, в зачумленном подвале, во влажном, зловонном, туманном море, к югу от ниоткуда.

— Так вот что они видели, — возбужденно произнес Гослинг. — Все те старые истории о Саргассовом море, Кладбище кораблей, Кладбище Дьявола… Господи, как ты и сказал, Кушинг, это оно. Это не вымысел, это реальность.

— Да, это оно, — кивнул Маркс. — Суда, должно быть, проходили здесь, матросы видели все это и, вернувшись домой, рассказывали истории. Наверное, думали, что все время находились в настоящем Саргассовом море.

Джорджу все это не нравилось. Он ощущал себя исследователем, обнаружившим в Африке легендарное слоновье кладбище. Он видел то, чего не должен был видеть. Ни один человек не должен был это видеть и тем более рассказывать об этом другим. Джордж знал, что некоторые вещи лучше оставить для легенд и сказок.

Течение было слишком слабым, чтобы сдвинуть с места большие суда, но его вполне хватало, чтобы толкать шлюпку и плот глубже в мрачные, туманные топи.

— Почему старые парусники застряли, я могу понять, — сказал Маркс. — Штиль, потеря хода… Но сухогрузы и пароходы? Нет, они легко смогли бы здесь пройти.

— Может, эти заросли гуще, чем кажется, — предположил Кушинг. Он окунул весло в вязкую плавучую массу, но не смог определить, насколько глубоко разрастаются водоросли. — Они могут уходить вниз на милю.

Гослинг кивнул:

— Согласен. Но даже с большими дизелями и паровыми турбинами можно рано или поздно остаться без топлива, верно? И что потом?

— Ляжешь в дрейф, — сказал Маркс.

— И тебя снова принесет сюда.

Они подумали о безвыходности своего положения, о сотнях кораблей, застрявших здесь, словно ископаемые экспонаты в чьей-то мрачной коллекции. В тумане останки судов походили на жуткие призраки, подсвеченные неведомым источником света. Снова появились две луны. Большая красная отбрасывала кровавые блики на мачты и реи, на трубы и грузовые стрелы.

Поллард не произнес ни слова. Казалось, его ничего особо не удивило. Чесбро, напротив, выглядел крайне напуганным.

— Мне не нравится это место, — сказал он. — Оно похоже на кладбище.

Кладбище морей. Только в этом нечестивом месте кладбище было беспокойным и тревожным — мерзкий некрополь мертвых, утонувших вещей, склизких, опутанных водорослями и грибком. Море исторгло назад то, что не смогло удержать в своем черном кладбищенском чреве: заболоченные могилы и покрытые плесенью, изъеденные червями гробы, осыпающиеся плавучие склепы и продолговатые ящики, драпированные гниющими водорослями и зеленым саваном тумана. Остовы поднимались из ядовитых водорослей, целиком или частично, населенные зловещими тенями, кренящиеся в разные стороны, словно древние надгробия и опутанные паутиной монументы: не судна, а скорее мумии, пустые оболочки, безглазые трупы, созданные из труб, костей и клепаных балок, сваренные из пожелтевших бедренных и посеревших локтевых костей, заплесневелых ребер и голых, лишившихся мяса позвоночников, инопланетные экзоскелеты и корабли-призраки, эксгумированные духи, восставшие из тлеющих бездонных могильников.

Мужчин окружали скелеты и существа, пожелавшие в них превратиться, искавшие черные глубины, промываемые водами склепы, вырезанные в илистом морском дне, глубоководные катакомбы из плавучего ила, вырытые морскими могильными червями.

«Господи, — подумал Джордж, — это место напоминает какое-то гребаное святилище».

Только совсем не доброе, не вызывающее светлые воспоминания и умиротворение, а, наоборот, пробуждающее почти первобытный ужас. Это место пропитали злоба и безумие. Они были так одиноки, все эти корабли, так далеки от доброты, тепла и заботы, темные, пустые, исцарапанные тайным мраком, который пожирал их кость за костью.

Джордж смотрел на суда, глотая необъятную зловещую тишину и сумрачные отголоски, ощущая, как его заполняют воспоминания кораблей, словно погружают одурманенный разум в глубокую яму, где раздаются голоса потерявших рассудок потерянных душ, погибших на борту. Все они обитали здесь, все эти измученные голоса, что вопили и являли темные истины, от которых хотелось кричать. Джордж находился на дне сырого, пахнущего морской водой колодца, чувствовал, как они касаются его, шепчут, смеются и плачут. Несмотря на множественность, голоса обратились в одну губительную сущность, чудовище, обезумевшее от скорби, с тысячей рук и пятью тысячами стальных пальцев. Джордж слушал, потому что у него не было выбора. Он «считывал» их так же, как Кук «принимал» последние ощущения лейтенанта Форбса на борту «Циклопа». Познавал их мысли и воспоминания, их боль, скорбь и ярость.

Он видел огромные корабли, трех- и четырехмачтовые суда, скользящие под покровом лунного света, рассекая волны. Пронзительно скрипели снасти. С парусов и канатов лилась дождевая вода. Высоко вздымались мачты и реи. Хлопали на ветру паруса. Руки поднимали и опускали канаты и ванты. Не менялось только море, бушующее, с накатывающими суровыми волнами. Острые носы кораблей рассекали его, и оно расступалось, словно пшеничное поле под косой. Джордж чувствовал приближение кладбищенского тумана, заслоняющего звезды, удушливого, затягивающего судно за судном в мглистый туннель небытия.

Звонят корабельные колокола.

Люди кричат.

О, пожалуйста, о, пожалуйста, вытащите нас отсюда! Господь всемогущий, вызволи нас из этого ужасного места. Пожалуйста, господи!

Пожалуйста!

Мы сбились с пути.

Попали в штиль.

Легли в дрейф.

Мы гибнем.

Теряем рассудок.

Туман объедает плоть с наших костей.

Корабли уносит все дальше, окутанные туманом, обреченные и отчаявшиеся. Один за другим они попадают в плен морской растительности и тлена, купаются в склизкой воде этого не знающего приливов моря, дают затянуть себя в шевелящиеся глубины и влажные могилы водорослей, где обитают твари с невидящими глазами, раздутыми щупальцами и слюнявыми ртами, а возможно, и нечто гораздо более страшное, что выплывает из туманных миазмов, нечто жуткое и тлетворное, полное огня и испускающее дым, искрящееся и извергающее лед.

И голоса кричат, вспоминая то, что обитает в одиночестве.

Колодец вибрирует и содрогается от вырывающихся из искаженных ртов криков и воя: их подпитывают разрушенные ужасом сознания, готовые превратиться в кашу и пепел. Суда становятся гробами. Люки захлопываются и водоросли крепко-накрепко пеленают их, а белые пальцы царапают сатин и шелк.

— Господи Иисусе! — воскликнул Гослинг. — Ты в порядке?

Все взгляды были обращены на Джорджа. Гослинг тряс его за плечи.

Джордж понял, что его рот широко раскрыт в немом крике, а глаза выпучены. Но потом все кончилось: он снова стоял на плоту и не было ничего, кроме множества брошенных судов и кучки людей, желающих знать, что с ним случилось.

Но Джордж не мог рассказать остальным, что почувствовал.

— Я… в порядке, — выдавил он.

Никто, конечно, не поверил, и еще долгое время после того, как другие отвели от Джорджа взгляды, за ним наблюдал Поллард. Матрос явно знал то, чего не должен был знать, но такова была особенность этого места. Это было как-то связано с широтой восприятия: чувствительные люди слышали то, чего не должны были слышать. И возможно, Поллард об этом знал.

Джорджа засыпали бы вопросами, не переключись внимание остальных на другие, более важные вещи.

— Взгляните на это, — произнес Маркс. — Видели? Там, у самой границы тумана.

Мужчины заметили, как гигантская расплывчатая тень проплыла под водорослями, а может, и сквозь них. Колоссальное светящееся нечто поднырнуло под остов старого трехмачтового брига и исчезло из виду.

— Что, черт возьми, это было? — спросил Гослинг.

Возможно, они хотели, чтобы Кушинг дал им какое-то рациональное, научное объяснение, но тот сказал лишь:

— Я не знаю, но, надеюсь, оно не вернется.

3

— Хочу есть, — произнес Менхаус. — Я уже не помню, каково это — не хотеть есть.

Сакс счел его слова забавными.

— Ага, только взгляни на себя. Ты уже потерял несколько фунтов. И неплохо выглядишь. Только представь, как клево будешь выглядеть через пару месяцев или через год.

— Хватит, Сакс, — сказал Кук. — Повторяю еще раз: прекрати нервировать людей.

— Ради бога, я же шучу. Если не знаешь, что это такое, большой босс, то это еще называется «стеб», «прикол», «хохма». Боже, Кук, с тех пор как ты возомнил себя заправилой, ты превратился в натурального зануду.

Кук вздохнул. Заправила? Господи, ну надо же! Чем именно он заправляет? Шлюпкой с четырьмя мужиками, готовыми порвать друг другу глотки при первом удобном случае? Даже Фабрини начинал потихоньку сдавать: после того, что они увидели и испытали на «Циклопе», в нем словно что-то сломалось. Он стал раздражительным, злым и искал, на ком бы сорваться. Кук не единожды пытался его разговорить, но всякий раз рядом оказывался Сакс, спрашивая Фабрини, не дать ли ему пососать грудь, не подтереть ли зад и не уложить ли баиньки. Куку приходилось гадать, сколько пройдет времени, прежде чем Сакс и Фабрини набросятся друг на друга, прежде чем они вытащат ножи и прольется кровь. На борту «Циклопа» они хотя бы успокоились на время, у них было достаточно места, чтобы держаться друг от друга на расстоянии.

Конечно, в этом плане Фабрини держался молодцом, если подумать: Сакс, вообще-то, отхватил ему пол-уха. Большинство парней мечтали бы о расплате, но Фабрини был не из их числа, что делало ему честь. Но теперь Фабрини непрестанно щупал забинтованное ухо и таращился на Сакса. Несложно было представить, о чем он думает. И Сакс тоже догадывался.

Куку приходилось постоянно приглядывать за ними обоими, причем одному, потому что Менхаус почти круглосуточно ныл и жаловался, стал очень замкнутым, время от времени разговаривал, но больше сам с собой. А с Крайчеком и до этого было непросто.

Поэтому Кук пробирался через темные воды фактически в одиночку. Он вынужден был удерживать мужчин на расстоянии друг от друга, питать их надеждой, одергивать Сакса, заверять, что они не умрут от голода и что их не сожрут чудовища из тумана. Затем, если этого было недостаточно, Куку приходилось продолжать направлять их, выдумывать какие-то цели. И не раз, опустошенный, он задавался вопросом, не легче ли будет просто перерезать себе вены.

— Нравится туман, Крайчек? — спросил Сакс.

Сакс задавал этот вопрос каждые полчаса. Поддевал матроса, действовал Крайчеку на нервы и изо всех сил пытался разозлить остальных. Кук знал, что Сакс — катализатор, по крайней мере считает себя таковым. Чем больше он создаст беспорядка, по его мнению, тем быстрее Менхаус, а может, даже Фабрини — боже упаси, — захочет, чтобы бригадир снова стал главным.

Как бы безумно это ни звучало, Кук даже подумывал о том, чтобы вернуть Саксу бразды правления. Он гадал, нет ли у этого высокомерного, эгоистичного куска дерьма каких-либо идей насчет того, что делать дальше, которые бригадир решил хранить в тайне до того момента, когда крепко усядется в капитанское кресло. В итоге Кук взвесил все за и против, как человек, раздумывающий, не кастрировать ли себя резаком, и решил, что это будет не вполне благоразумно.

— Слышишь меня, чокнутый засранец? — спросил Сакс. — Тебе нравится туман?

Кук приготовился вмешаться, но Крайчек повернулся и сказал:

— По сравнению с чем?

Кук рассмеялся.

Сакс ухмыльнулся, хотя внутренне уже закипал. Кто такой Крайчек, чтобы умничать перед ним? Чтобы мешать ему сеять беспорядок?

— По сравнению с жаркой задницей Фабрини в холодную ночь, придурок.

Но этим он ничего не добился. Шестеренки в его голове вращались с почти различимым скрежетом, и, казалось, можно было услышать, как он вычеркивает пункт из внушительного списка текущих дел и оставляет примечание: «Крайчек невосприимчив к гей-шуткам. Попробуй другой подход. Например, задень в разговоре его мать или отца, пообещай трахнуть сестренку».

Кук наблюдал, как вокруг них смыкается туманная завеса. Она стала плотной, как кучевое облако, и на расстоянии больше трех футов вокруг ничего нельзя было разглядеть. На какое-то время стало темно и снова выглянули таинственные, жуткие луны. При виде них Крайчек чуть из кожи вон не полез. Но потом накатил туман, и снова стало светлее. Кук готов был молить о наступлении тьмы, чтобы хотя бы какое-то время не видеть лиц спутников, разочарованных, осунувшихся, испещренных глубокими морщинами от пережитых ужасов.

Заросли водорослей становились все гуще. Кук понял, что они приближаются к сердцу заросшего моря. Время от времени он позволял своей маленькой команде грести, но недолго, потому что Менхаус начинал жаловаться на боль в спине, а Сакс реагировал на его нытье подтруниванием. Фабрини говорил им обоим заткнуться, Крайчек унывал и спрашивал Кука, куда это они спешат? Ведь то, что ждет их впереди наделено бесконечным терпением.

Ну и компания.

— Эй, Крайчек, — позвал Сакс. — А как ты относишься к каннибализму?

— О, заткнись на хрен, Сакс! — воскликнул Фабрини. — Ты реально действуешь мне на нервы.

Сакс хихикнул. Он выглядел довольным. Что ж, может, он и не сильно задел Крайчека, но Фабрини все-таки ударил по больному месту и был этому рад.

— Нет, я серьезно, Фабрини. Думаю, нам всем нужно сесть и обсудить это. Мы можем неделями так плыть. Через месяц у нас не будет ни пищи, ни воды. Что тогда? Имею в виду, мы должны быть практичными, не думаете? И нам нужно решить, кто отправится на вертел. А когда придет время… что мы будем делать? Бросать монетку? Тянуть соломинку? Или просто решим, кто самый ненужный?

Фабрини тяжело дышал, на его висках пульсировали вены.

— Говорю тебе, Кук, заткни этого урода или это сделаю я.

— Черт, Фабрини, остынь, — усмехнулся Сакс. — Ты пугаешь меня до усрачки.

— Прекрати, Сакс, — сказал Кук. — Или мы вышвырнем тебя за борт.

— Ага, — согласился Менхаус. — Кончай вести себя как мудак.

Сакс снова усмехнулся:

— Послушай, Менхаус, мужик должен делать то, что у него лучше всего получается.

Черт, это никогда не закончится.

«Циклопа» покидали в плохом настроении и потом оставались на взводе. Чудовища в море и тумане, конечно, были страшными существами, но с ними можно было сражаться, они не были наделены разумом. Но женщина-паук на «Циклопе» являлась чем-то совершенно иным, не так ли? Даже сейчас, почти день спустя после побега из «мавзолея», Кук не мог связать все произошедшее воедино. Что на самом деле произошло с Лидией Стоддард? Она превратилась в призрака? Мутанта? Ползучее олицетворение чистого безумия, охватившего «Циклопа» и всех находившихся на борту? Есть ли у нее тело, или она стала чем-то сверхъестественным? Одна мысль об этом приводила в ужас, но самый страшный факт заключался в том — хотя все, с чем им пришлось столкнуться, было невероятно пугающим, — что, обратившись монстром, женщина оставалась разумной. Она строила планы и заманивала людей в трясину сумасшествия и смерти. Кук не знал, как противостоять этому чудовищному ребенку безумия, эктоплазмы и кошмарной биологии, которым движет хищный, больной разум.

Происшествие ни для кого не прошло бесследно, даже Сакс, как чувствовал Кук, был буквально выпотрошен последними событиями. Он не подавал виду, но, присмотревшись внимательно, можно было разглядеть страх в его глазах.

— А теперь послушайте, — сказал Сакс. — Не хочу вас, кретинов, тревожить, но нам реально нужно подумать насчет пищи. Однажды она кончится, и что потом? Что случится потом? Что случится, если кого-то из нас начнут посещать безумные идеи?

— Ты уже это обдумал, — тихо произнес Крайчек.

— Нет, не обдумал, иначе бы не говорил, псих. — Сакс поднял перед ним руки, чтобы показать, что в рукавах у него ничего не спрятано. — Нам есть о чем подумать. Я знаю, парни, что вы все хотите есть. Тем чертовым кроличьим пайком, который распределяет Кук, сыт не будешь.

Он всецело завладел вниманием Менхауса, в глазах которого застыл голод. Этот парень всегда был на короткой ноге с фуршетами и добавками. Пусть его желудок уменьшался в объеме, зубы жаждали впиться хоть во что-нибудь.

— Ладно, Сакс, довольно, — сказал Кук, голос разума команды. — Мы все хотим есть. Я бы не отказался от чизбургера или порции ребрышек, но, насколько я вижу, ресторанами здесь и не пахнет. Так что заткнись. Что касается каннибализма… Я застрелю любого, кто еще раз заговорит об этом.

Теперь все внимание было приковано к нему. Взгляд его пустых, темных глаз не предвещал ничего хорошего.

— Поверьте мне, я серьезно.

Улыбка Сакса сникла. Он затевал еще одну игру, что была стара и повторялась бесчисленное количество раз, ту самую игру, за которой ежедневно можно наблюдать в тюремных дворах, на фабриках, в залах заседаний и барах. Уничтожающий взгляд. Везде, где собираются мужчины, можно заметить этот взгляд. Игра в запугивание. Мой член больше твоего, мои мышцы крепче твоих. Не смотри на меня, потому что я в любой момент могу надрать тебе задницу, и ты это знаешь. Не ты меня запугиваешь, а я тебя. Это детская, заранее обреченная на провал игра, последний удел слабаков, привычка, которую следует оставлять в ящике школьной раздевалки вместе с грязным бельем. Но мужчины никогда так не делают. Кук это понимал. Они в большинстве своем слабые, пугливые существа, торопливо несущиеся по жизни, видящие во всем и вся вызов тому, что болтается у них между ног. Так ведут себя обезьяны и львы в телепередачах о животных. Мужчины играют в эту игру повсюду.

Насколько Кук знал, запугивают только те, кто сам напуган.

— Ладно, Сакс, хватит на меня таращиться, — сказал он. — Песочница закрыта, и я не хочу играть в игру «Чей член больше».

Фабрини разразился хохотом. Менхаус к нему присоединился.

— Поосторожней, Кук, — только и смог выпалить Сакс. Его загнали в угол в угол, вытащили инфантильное эго на всеобщее обозрение.

— Хорошо, Сакс. — Кук улыбнулся. — И вот еще что.

Сакс не сводил с него глаз.

— Повзрослей уже, мать твою.

Бригадир кипел от гнева, а Фабрини продолжал над ним смеяться.

«Бедный старина Сакс, — подумал Кук. — Он даже и не подозревал, что люди всю жизнь смеются над ним у него за спиной».

— Что за дерьмо у тебя на руке? — спросил Менхаус.

Сакс бросил на него все тот же уничтожающий взгляд.

— О чем ты, маменькин сынок?

Кук разглядел, что предплечье Сакса покрывают красные пятна: не ссадины, не царапины, а настоящие язвы.

Сакс опустил рукав.

— Ничего, — ответил он. — Ничего.

— Дай посмотреть, Сакс. Выглядит хреново. Фабрини, тащи аптечку.

Сакс взорвался:

— Отвали от меня, Кук! Все отвалите! Черта с два я позволю уроду вроде тебя обрабатывать мои раны.

— Тогда обработай сам.

— Занимайся своим делом, черт возьми.

Кук скрестил руки на груди и покачал головой:

— Брось, Сакс, ты же разговариваешь с боссом. Здоровье и благополучие команды — часть моей работы.

Стоило Куку сделать шаг в его сторону, Сакс тут же отпрянул. Глаза бригадира яростно блестели. Он выглядел так, будто готов на все.

— Если это дерьмо заразно, Сакс, отправишься за борт, — сказал Фабрини.

Хотя Кук видел язвы лишь мельком, он сразу понял, что это было что-то неестественное, вроде рака кожи, вызывающее отвращение и однозначно заразное.

— Только попробуй, Фабрини.

Сакс шевельнулся, и остальные стали, не спуская с бригадира глаз, окружать его, как дикие собаки. Он ощутил себя загнанным в угол, почувствовал угрозу. Этому парню нравилось быть в центре внимания, но только не в качестве жертвы. Рука бригадира потянулась к поясу, и Кук понял, что Сакс зарежет любого, кто подойдет слишком близко.

Фабрини сделал шаг вперед.

— Что это? У тебя между ног…

Сакс взбодрился.

— Мой член. И нет, не стану я совать его тебе в рот.

Но все смотрели вовсе не на его член. Между ног Сакса болтался грязный фланелевый мешочек.

— Что это такое, Сакс? — спросил Кук.

Сакс ухмыльнулся, поняв, что его раскрыли, загнали в ловушку. В следующий момент он очень быстро сделал две вещи: достал нож и схватил сверток, который оказался размером с кулак.

— Это мое, никому не дам.

— Сакс… — начал было Кук.

— Ты тоже отвали на хрен, большой босс.

Сакс развернул сверток. Внутри оказался бледный мясистый комок, покрытый крапинками и розовато-бурыми линиями, — кусок солонины. От одного запаха у всех потекли слюнки. Саксу это понравилось. Он поднес мясо ко рту и лизнул.

— Где ты это взял? — спросил Менхаус, истекая слюной, словно голодный пес.

— Ты грязный, эгоистичный сукин сын, — злился Фабрини.

Крайчек часто заморгал. Кук покачал головой:

— Он нашел это на «Циклопе».

Аппетит мгновенно пропал. Съесть что-то с адского корабля все равно что набить рот могильными червями. Они хотели жирного мяса, но не такого.

— Господи, Сакс, не ешь это, — сказал Кук. — Ты же не знаешь, какие бактерии в нем развелись. Этому дерьму почти сотня лет.

Фабрини скривился от отвращения, словно Сакс лизнул кусок падали. Кука охватило плохое предчувствие: солонина была странного серого оттенка.

Сакс не подпустил бы их близко, даже если бы они захотели попробовать.

— Оно было в запечатанной бочке, тупица. С ним все в порядке.

— Хочешь сказать, ты уже ел его? — спросил Кук.

— Конечно. — Сакс откусил один кусок, потом другой.

— Господи, Сакс! Нет! — воскликнул Кук, но остановить его он был не в силах. Сакс съел все мясо, смакуя каждый кусочек. Закончив, он облизнулся.

— Сколько, Сакс… сколько ты уже съел?

Сакс усмехнулся.

— Пусть травится, — сказал Фабрини. — Кому какое дело?

Кук посмотрел на Сакса и вспомнил про язвы у него на руке. Возможно, тут не было никакой связи. Возможно, это ничего не значило, а может, все объясняло.

После этого никто не проронил ни слова, все погрузились в собственные мысли.

Шлюпка дрейфовала сквозь заросли зеленых водорослей, в вечный туман, висящий плотным покровом. Из него то и дело доносились всплески, но никто ничего не видел. Пока они во что-то не врезались.

— Что за черт?! — воскликнул Фабрини.

Крайчек стоял на носу.

— Это… черт, похоже на лодку.

Все бросились вперед, пытаясь подтащить к борту спасательную шлюпку, как две капли воды похожую на их собственную. Крайчек попытался прочитать нанесенные через трафарет на нос буквы, но водоросли мешали. Каким-то образом буйные вьющиеся растения забрались внутрь шлюпки и заполнили ее, словно ящик для цветов. Впрочем, еще можно было разглядеть ее форму и ярко-оранжевый стекловолоконный корпус.

— Как водоросли туда попали? — поинтересовался Фабрини надтреснутым, словно ломкий лед, голосом.

Кук стоял рядом. Они с Крайчеком попытались развернуть шлюпку, но та была слишком плотно опутана водорослями, и усилия ушли впустую.

Столько водорослей… Неужели они разрослись внутри? Кук потянул шлюпку, но она сдвинулась лишь на пару футов, после чего застряла. Пышные, волокнистые водоросли походили на корни старого баньяна. Чтобы освободить от них шлюпку, потребовалась бы бензопила. Когда Кук с Крайчеком потянули, их лодка, покачиваясь, подплыла и выровнялась со шлюпкой, насколько позволяли водоросли.

Кук и Крайчек наклонились вперед, пока Фабрини и Менхаус держали шлюпку так, чтобы опутывающие ее упругие водоросли не оттолкнули их назад.

С помощью ножей они принялись резать стебли и корешки, побеги толщиной в палец, крепкие, как электрический кабель. От водорослей исходил влажный жар, тяжелый и дурно пахнущий. Они были усеяны маленькими жирными листьями, луковицеобразными поплавками и шипастыми стеблями. Кук не раз убеждался, что они шевелятся у него в руках, но дело наверняка было в силе притяжения. Он взял нож, который забрал с «Циклопа», и принялся рубить, резать и кромсать зеленые блестящие стебли и теплые на ощупь лианы.

— Эти штуки… они шевелятся, — сказал Крайчек, убирая руки.

Фабрини пробурчал что-то, но Кук не слушал: растения шевелились, но очень медленно и вяло, пульсировали, словно в них билась жизнь, теплые и неприятно мясистые на ощупь.

Кук обнаружил странный раздутый клубень, розовый, как мясо, и отвратительно подрагивающий. Растения такими не бывают. Не могут такими быть. Кук полоснул его ножом, и темная, чернильного цвета жидкость брызнула на тыльную сторону его ладони.

Фабрини с трудом сглотнул.

— Похоже на…

— Кровь, — сказал Кук. — Да, думаю, это кровь.

Страх остальных перед пульсирующим зелено-розовым морем растительности, а может, и инстинктивная ненависть к жирным лианам заставили Кука рубить и кромсать трепыхающуюся массу. Вскоре он пожалел о том, что сделал.

Под водорослями лежало тело. Это оказался мужчина, вероятно член экипажа «Мары Кордэй» — сложно было сказать. Человек лежал на дне лодки, на два дюйма заполненной плещущейся черной водой, обвитый гирляндами пульсирующих водорослей. Костлявое лицо было бледным и безжизненным, все тело покрывали страшные морщины. Он дышал — слабо, но все-таки дышал.

— Он жив, — прошептал Кук.

Остальные не хотели даже слышать об этом. Нечто дьявольское и крайне жуткое проявлялось в человеке, обвитом стеблями, клубнями и розовыми усиками. Кук попытался освободить его от водорослей — и вдруг отпрянул, когда раздутая маслянистая ветвь отцепилась от горла мужчины с влажным хлюпом, словно присоска от винила. На шее остались овальные отметины. Водоросли поймали человека, затянули вглубь своего растительного изобилия и…

— Они пьют его кровь! — воскликнул Менхаус пронзительным голосом. От одной мысли об этом кровь стыла в жилах. — Эти гребаные водоросли… Они высасывают из него кровь!

Именно этим и занималась морская растительность. В нижней части пульсирующих розовых усиков мужчины обнаружили присоски, похожие на маленькие губчатые рты и напоминающие артерии. Они медленно высасывали из человека кровь, капля за каплей.

Кук посмотрел на свои руки, красные от крови. Хриплый крик вырвался из его горла. Он откинулся назад, а шлюпку с телом затянуло обратно в туман. Все отчетливо услышали доносящиеся из нее звуки осторожного оживления, шорохи и шелест, словно шлюпка кишела змеями.

Кук перегнулся через край и стал лихорадочно смывать с рук кровь.

— Нечисто, — произнес Крайчек жутким голосом. — Как же здесь страшно и нечисто…

4

— Это не лодка, — сказал Маркс, вглядываясь в сгущающуюся мглу. — Не знаю, что это.

И никто не знал: это была очередная смутная серая тень, которую ласкали языки тумана, темная размытая форма размером с корабль, только плоская и широкая. Гослинг обрисовал план: с наступлением ночи найти какое-нибудь судно и передохнуть — не призрачный остов старого, опутанного грибком парусника, а нечто более современное, например сухогруз или контейнерное судно, то, с чем он хорошо знаком, где в баках есть свежая вода, а в кладовой — съедобная пища, — но проявившиеся на границе туманной завесы очертания всколыхнули волну любопытства.

— Может, нам лучше не знать, что это, — проговорил Поллард.

С ним поспешил согласиться Чесбро, которого не интересовало ничего, кроме поиска убежища и еды.

— Закройте рты! — рявкнул Маркс.

Взявшись за весла, они двинулись вглубь корабельного кладбища. Мгла висела над ними плотным балдахином, отчего все старые суда походили на призраки.

Мужчины гребли, огибая разбитые носы и мачты, с которых свисали водоросли и ленты грибка. Порой заросли становились такими густыми, возвышаясь над поверхностью моря, что через них почти невозможно было плыть. Впрочем, весла и нос шлюпки застревали даже в тех, что росли на уровне воды или ниже. Плоту повезло больше: он скользил по настилу из плотной зелени, избегая огромных островов исходящей паром растительности.

Чем дальше они углублялись, тем гуще становились заросли и тем больше встречалось застрявших судов. Одни лежали сверху, другие ушли под воду обоими бортами. Мужчины видели и перевернутые корпуса, обросшие морскими раковинами, и безмачтовые остовы гоночных яхт, а один раз им на глаза попалось нечто похожее на торчащий нос скандинавского драккара, но он был так сильно опутан морской травой, что на поверку мог оказаться чем угодно.

Чем ближе они подбирались к таинственному объекту, тем сильнее крепла уверенность, что это не лодка и не корабль. Обогнув рыболовный траулер с возвышающимися грузовыми стрелами и лебедками, что в тумане напоминали средневековые виселицы, они смогли наконец рассмотреть таинственный объект как следует.

— Это самолет, — сказал Кушинг. — Чертов самолет.

Темно-зеленый, больше сотни футов в длину, он лежал на огромном рифе из водорослей, словно игрушечный самолет на кровати из торфяного мха. Это был высокоплан с турбовинтовыми двигателями и загибающейся вверх хвостовой частью. Он еще не успел зарасти водорослями.

— Это «Геркулес», — сказал Маркс. — С-130. Транспортный самолет. Используется армией и флотом, всеми службами. Старая рабочая лошадка военных.

— Что он здесь делает? — спросил Джордж.

Никто не ответил. Все были очарованы гигантской птицей, упавшей с неба и погибшей в заросшем водорослями море. Джордж понял, что задал глупый вопрос. Самолет попал в это место тем же путем, как и все остальное: его сюда затянуло. До сих пор они видели только два самолета: маленький «Пайпер Каб», полностью заросший, и крыло неизвестного летательного аппарата, торчавшее из влажной растительности, словно акулий плавник, покрытый зеленой плесенью.

— Похоже, он тут недавно, — сказал Кушинг, качая головой. — Интересно, сколько кораблей и самолетов военные теряют в этом проклятом месте?

— Ага, и сколько потерь они вообще признают, — добавил Маркс.

Джордж представил, каково пришлось этому большому, гордому самолету. Его засасывает в это место, приборы сходят с ума, члены экипажа теряют рассудок, кружа в темном тумане, пока наконец не принимают решение сделать вынужденную посадку на воду. Что же с ними потом случилось или, вернее, что до них добралось?

Приблизившись, мужчины увидели, что створка грузового отсека в массивной хвостовой части открыта, грузовой трап опущен. Возможно, все подумали об одном и том же: новый транспортный самолет в тысячу раз лучше старого грузового судна.

Они подплыли так близко, насколько это было возможно: футов на тридцать — сорок. Заросли водорослей стали такими густыми, что шлюпка застряла намертво. Все перебрались на плот, отцепили от него лодку и привязали ее на длинную нейлоновую леску, которую Джордж постепенно стравливал, пока они толкали плот к входному трапу. Маркс выпрыгнул первым и закрепил плот леской плавучего якоря. Гослинг помог Джорджу привязать леску от шлюпки, и они вошли в самолет.

Внутри царила темнота. Гослинг включил два фонарика. Пахло сыростью и плесенью, но было чертовски приятно размять ноги, ступить на твердую неподвижную поверхность. С-130 казался огромным. В грузовом отсеке легко уместилась бы и сотня человек. Вдоль одной стены располагался ряд поддонов, на каждом из которых находился груз футов восемь в высоту, у другой застыли два разведывательных «Хамви» и еще парочка поддонов. Все было закреплено ремнями и подпорками, между рядами оставалось место для прохода.

— Было бы где покататься, — сказал Джордж.

— Интересно, куда это все везли? — задумался Кушинг.

— На Ближний Восток или, может, в Европу, — предположил Гослинг.

Маркс взобрался на один из «Хамви» и посветил фонариком на большую пушку, установленную на крыше.

— Пулемет пятидесятого калибра, мальчики. Нам бы немного патронов, мы б из него что угодно пополам разрезали.

Перед автомобилями было открытое пространство с приставными сиденьями вдоль каждой стены. На них в зеленых нейлоновых мешках лежало какое-то оборудование. Гослинг по очереди проверил каждый набор.

— Медкомплекты, — сказал он. — Может пригодиться: антибиотики, бинты, антисептики. Наверное, на борту были медики.

Они нашли несколько ламп с батарейным питанием и воспользовались ими, чтобы сэкономить заряд фонариков. Маркс и Гослинг продолжили осмотр.

— Ни одного спасательного плота, — сказал Маркс. — Похоже, на них-то пилоты с пассажирами и уплыли.

В кабине экипажа не было ни души, только множество приборов и навигационных систем, в которых никто из них ничего не смыслил. Многие экраны до сих пор горели, значит, аккумуляторы еще не разрядились. Маркс включил радиостанцию и прошелся по каналам, но обнаружил лишь уже знакомый шум, в котором словно затаился кто-то, дыша и прислушиваясь. Механик выключил радио, пока они не поймали что-нибудь похуже.

Джордж и Кушинг подошли к люку для экипажа и пассажиров, располагавшемуся сразу за кабиной, — он был открыт. Водоросли и вода пробрались и сюда. Море темнело, туман нависал призрачной колышущейся пленкой, искрясь, словно горящий болотный газ и блуждающие огоньки. Огромные клочья плыли над водорослями и обломками кораблей. Но внимание мужчин привлекло вовсе не это.

В зарослях, футах в десяти от самолета, застряли останки трех или четырех тел. Разглядеть их полностью не представлялось возможным, только фрагменты костей виднелись в переплетениях желто-зеленых стеблей и листьев. Одно из тел лежало лицом вверх, и череп, казалось, ухмылялся им. Из пустых глазниц сочились струйки розоватой слизи, а с макушки зелеными прядями свисали водоросли. Складывалось ощущение, что замерший в туманных зарослях скелет хочет до них добраться.

— Боже мой, — выдохнул Джордж. — Наверное, это экипаж… или его часть.

Жирный коричневый червь выскользнул из носовой полости трупа и исчез среди водорослей.

— Они мертвы и ничего не могут нам сделать, — сказал Гослинг, уводя Джорджа прочь.

Но Джордж решил, что вред уже нанесен. Чего стоил один только вид обглоданных до костей тел. Такова была реальность этого места: одно накладывалось на другое. Трагедии и кошмары следовали друг за другом. Иного в этом диком измерении ожидать не приходилось. И оно затягивало, словно гравитационная воронка.

5

— Посмотри на них, — сказал себе Кук. — Сидят, ждут и надеются. Им есть к чему возвращаться. У каждого своя жизнь, свои нужды и желания. У всех, кроме меня. Я был одинок в старом мире, одинок и в этом, новом. И они это прекрасно понимают. Разговаривают о подругах и женах, сестрах и братьях, детях. А я? Мне нечего сказать. Они хотят вернуться домой. По их глазам видно: они сомневаются, что я тот, кто сможет помочь им вернуться назад».

Кук чувствовал, как яд сомнений, неуверенности и тревоги сочится из всех его пор, накрывает с головой и заставляет жадно глотать воздух. Он сидел на носу, вглядывался во мглу и заросли морской растительности. Кук не хотел, чтобы кто-то заметил его слабость. У него, смертельно уставшего, не было ответов. Все слишком затянулось. Они погибнут, и это целиком и полностью будет его вина, потому что у него нет ни малейшего понятия, что делать дальше.

Он не мог позволить Саксу увидеть себя в таком состоянии. Потому что, стоит Саксу заметить, он сразу поймет, что к чему. Парни вроде него — хищники: они чувствуют страх и находят слабые места, как бешеная собака чует панику. Стоит ему унюхать их — пиши пропало. Все будет кончено. Останется только дождаться момента, когда горячее дыхание и оскаленные зубы коснутся твоего лица. Сакс как раз из таких: вцепится — не отпустит. Найдет слабое место и расковыряет его до крови, а кровь разотрет по твоему лицу. И ты либо убьешь его, либо сломаешься, а значит, проиграешь.

А если он выиграет — берегись.

Кук не знал, когда именно начал терять самообладание. Возможно, это началось уже давно. Или же его выбила из колеи страшная находка в шлюпке. Он вспоминал увиденное и лишь огромным усилием воли держал себя в руках.

Кровь. Водоросли распухли от крови. Они высасывали ее из того бедолаги, лежавшего на дне шлюпки. Он, казалось, потерял сознание и уже не чувствовал боли. Но что, если он был парализован или что-то вроде того? Что, если он осознавал происходящее, но не мог ничего поделать? Просто слишком ослаб? Как долго можно оставаться в сознании, пока водоросли-паразиты выкачивают из тебя кровь?

«А я оставил его там, — подумал Кук в озлоблении, исполненный вины и диких, суицидальных мыслей. — Я оставил этого бедолагу там… превращаться в обескровленную шелуху».

Разве это достойная смерть? Судя по внешнему виду, парень к тому моменту уже потерял слишком много крови. Даже если бы они его освободили, он не пришел бы в сознание. Кук пытался убедить себя в этом, но лучше не становилось. Потому что он мог убить парня, пустить ему пулю в лоб или перерезать горло — сделать хоть что-то.

Но он не сделал. Ни черта не сделал.

Когда он резал эти проклятые водоросли, они кровоточили, брызгали горячей кровью ему на руки, и Кук не мог этого вынести. В тот момент, когда он оторвал крошечные присоски от горла жертвы, его как молнией ударила мысль, что растение питается кровью и сама природа создала его таким. Кук был уже не в состоянии со всем этим справляться.

Даже теперь он словно наяву осязал маслянистую плоть и ощущал теплую алую кровь на своих руках.

Сакс наблюдал за ним. Куку не нужно было поворачиваться, чтобы это заметить. Он чувствовал на себе изучающий и голодный взгляд хищных глаз. О да, даже слишком хорошо чувствовал. Взгляд, выискивающий признаки слабости, того, что можно использовать, чтобы сломать человека.

Поддавшись порыву, Кук обернулся. Он предчувствовал, что наткнется на наглую ухмылку Сакса.

— На что таращишься?

Ухмылка стала шире. Сакс нашел больное место.

— Что с тобой, Кук? Ты стал какой-то чувствительный. Гложет что-то?

— Что же, Сакс?

— Не знаю, но что-то гложет. Тяжело играть в большого босса?

Кук почувствовал, как нижняя губа предательски задрожала.

— Всем тяжело, разве нет?

— Бедный Кук. Откусил больше, чем смог прожевать. Некоторые парни просто не подходят для этой роли, Кук. Не способны управлять. Ты, дружище, не способен.

— Что ж, может и так, Сакс. А кто способен?

Сакс пожал плечами:

— Дай подумать. Как насчет тебя, Фабрини? Готов стать главным?

Фабрини молча посмотрел сперва на него, потом на Кука. В его глазах застыла глухая пустота.

— Нет… нет, я не хочу в этом участвовать.

Сакс снова пожал плечами:

— Что ж, всегда есть Менхаус. Настоящий столп силы, мать его. А Крайчек? Да, возможно, безумные времена требуют безумных решений.

Крайчек проигнорировал его выпад.

Кук попытался выровнять дыхание. Казалось, он вот-вот начнет задыхаться.

— Кто остается? Ты, Сакс? Ты? — Кук рассмеялся. — Сакс, без обид, но назначить тебя главным все равно что отдать должность директора начальной школы педофилу.

— Что это, мать твою, значит?

— Ты — полный ноль. Кишка у тебя тонка для такой работы. Я наблюдал за тобой, Сакс. Запахнет жареным, и ты первый дашь деру. Ты печешься только о собственной шкуре. Можешь сколько угодно изображать из себя крутого парня, до бесконечности нас запугивать, да только главного это не меняет: ты — слабак. Мягенький внутри, слабохарактерный и…

— Заткни свою пасть! — Крик Сакса эхом отозвался в тумане.

Ага, ну и кто кого теперь провоцирует?

— Расслабься, Сакс, — сказал Кук, немного успокоившись. — Мы все знаем, что ты не годишься даже на то, чтобы хот-догами торговать. Но знаешь что? Меня всегда поражало, как такие трусливые, тупые придурки вроде тебя получают власть. Поверить в это не могу. Знаешь, как говорят? Дерьмо не тонет.

Момент настал: приглашение схватить нож и броситься в драку. Возможно, Сакс устроил бы великолепное представление прежде, чем Кук всадил бы в него пулю.

Но бригадир остался сидеть на месте, прищурившись, кипя от ярости и бросая злые взгляды. Буря без грома и молний.

Фабрини усмехнулся:

— Боже, ты уделал старину Сакса, Кук. Уделал, как пить дать! Никто ничего не чувствует? Кажется, Сакс нагадил в штанишки.

Тут Сакс не выдержал. От Кука он еще мог стерпеть подобное, но от Фабрини — ни за что, никогда. Сакс выхватил нож, его глаза потемнели от гнева. Фабрини достал свой, и началось: черный, кипящий где-то внутри потерянных в зловонном жутком море людей яд выплеснулся наружу. Никто не стал их останавливать, даже Кук. Не в этот раз.

Он думал об убийстве. Как говорится, ложка дегтя портит бочку меда. Сакс точь-в-точь деготь, злокачественная опухоль, которую необходимо было вырезать, чтобы спасти организм. Поэтому Кук решил не вмешиваться: пусть Фабрини расправится с Саксом, а если у него не получится, Кук сделает это сам. Он понимал, что не сможет продолжать жить в этом кошмарном мире, пока кретин под боком действует всем на нервы.

— Давай, Фабрини, — сказал Кук тихим, спокойным голосом. — Прикончи этого бесполезного урода. Я тебя благословляю.

Фабрини ухмыльнулся. Нечто похожее на сомнение промелькнуло во взгляде Сакса. Он понял, что что-то пошло не так. Кук, голос разума, должен был остановить поножовщину, встать между ними и заявить, что «ясность рассудка превыше всего» и так далее. Но Кук не собирался вмешиваться, а этого Сакс от него не ожидал. Насилие для бригадира было знакомым и понятным способом решения проблем. Он редко отступал, особенно когда перевес был в его пользу, к тому же Саксу уже доводилось драться на ножах. Но Фабрини был моложе, сильнее и мускулистее, он уже переступил границу, за которой социальные табу не имели значения, и готов был пойти на убийство. Сакс отчетливо видел холодный, решительный огонек в глазах противника.

Фабрини был на ногах, шлюпка под ним качалась. Сакс поднялся, зная, что отступать некуда.

— Ну же, давай, педик, — сказал он.

И Фабрини, пригнувшись, двинулся в сторону бригадира. Он понимал, что физические преимущества на его стороне. Может, у Сакса есть опыт, но ему под шестьдесят, он располнел и уже не так быстр: славные деньги на доках и стройках остались далеко позади.

— Что это? — спросил Менхаус. — Вон там… что это, черт возьми?

Сакс не отреагировал, но остальные отвлеклись, включая Фабрини.

Нечто очень похожее на большой ком водорослей, который оторвался от основной массы, плыло прямо к шлюпке.

— Водоросли, — сказал Кук. — Водоросли.

Он сам не верил в слова, срывавшиеся с его губ: «водоросли» эти были явно не безобидной растительностью. В голову Куку пришла безумная мысль, что это нечто больше напоминает копну волос у самой поверхности воды, словно к ним плыла гигантская голова женщины с раскиданными во все стороны волосами. Если это все же была морская растительность, то какого-то иного вида: вместо уже привычных стеблей и листьев, как у ламинарии, мужчины увидели тонкие усики, похожие на проволоку. А когда нечто приблизилось к лодке, Кук понял, что оно походит на разваренную лапшу: длинную, тонкую и белесую.

— Уберите ножи! — внезапно рявкнул Менхаус.

Всегда мягкий и дружелюбный, как любимый дядя или шурин, хороший сосед или парень, с которым можно выпить пиво, пожарить мясо на заднем дворе или сходить в боулинг, Менхаус, как все прекрасно понимали, был трусоват. Поэтому, когда он отдал приказ не терпящим возражений тоном, это крайне всех удивило и они подчинились.

Теперь и Сакс переключил внимание на плывущее под водой в их сторону существо. Никто не сомневался: оно движется к ним намеренно.

— Готовьтесь к худшему, парни! — рявкнул Сакс.

Все и так пытались готовиться, только не знали, какие именно действия необходимо предпринять. Обычно, если видишь в море приближающуюся акулу, медузу или морскую змею, уже примерно представляешь, что будешь делать, ведь знаешь, что это за твари и на что они способны. Существуют определенные маневры, которые могут сработать. Но что насчет этой… штуки? Как можно приготовиться к тому, чего никогда раньше не видел?

Кук наблюдал за существом. Обогнув лодку, оно устремилось к носу, где и находился Кук. Существо расталкивало водоросли, а значит, должно было быть твердым объектом, но никакой четкой формы разглядеть не удавалось. Оно высунулось из воды дюйма на два-три: у существа определенно был горб, напоминающий неправильный овал, который, похоже, состоял из тонких прядей неизвестной природы, желто-зеленого цвета, невероятно густых и спутанных, словно «волосы ангела»[10]. Вьющиеся нити тянулись от лохматого горба, одни спутанные, другие невероятно длинные и свободно плавающие в воде.

— Что это такое, Кук? — спросил Менхаус. — Чего оно хочет?

Кук подумал, что ничего хорошего, потому что существо вызывало первобытное отвращение, словно паук под микроскопом, чье выпуклое тельце покрывают тонкие волоски, нечто настолько чуждое и мерзкое, что не имеет права на существование. Наблюдая за тварью, он заметил, что у нее нет глаз, лишь тонкие, как проволока, отростки, растущие из горба. Глядя на извивающиеся в воде жгутики, Кук увидел смерть. Внезапно и с абсолютной ясностью он понял, что эта тварь его смерть, та самая, что шла за ним по пятам все тридцать восемь лет. Она приплыла, чтобы забрать его.

Кук знал, что это правда: мысль острой бритвой полоснула по сознанию, неся боль, разрушение и опустошение. Его, словно в бреду, охватило странное чувство, как будто нечто внутри хотело вырваться наружу и убежать. Воздух застрял в легких, сердце забилось медленнее, предчувствуя неминуемое.

— Не нравится мне это, Кук, — сказал Сакс. — Пристрели эту тварь.

Остальные согласились с просьбой Сакса. Кук знал, что они правы. Но он также понимал, что расцветшая в нем, подобно черной орхидее, новая, мистическая уверенность им недоступна. Их время еще не пришло.

— Кук… — начал было Фабрини.

Тварь поднялась перед носом лодки. Господи, что же это было? Она явилась из глубин зловонного, мерзкого моря, сочась водой, слизью и гноем, источая пар, и поднялась на десять или двенадцать футов — склизкое живое существо, которое не могло существовать в природе.

Менхаус раскрыл рот от изумления.

Это было нечто неопределенной формы, состоящее из выпуклостей и неровностей, поросших волосами-щупальцами, спутанными и шевелящимися, мохнатое существо, прозрачный паук, что извивался, покрытый комками шерсти и длинными нитями, скопление живых паутин в непрекращающемся движении. Горб, раньше только торчавший из воды, теперь возвышался над остальным телом, как голова. Но на нем не было лица, только сеть спутанных волос, прикрывающих нечто черное и блестящее. На поверхности появились и две или три конечности, бескостные отростки, не щупальца и не ходильные ноги, как у краба, а покрытые чешуей стержни, сочащиеся влагой.

В панике Сакс воскликнул высоким голосом:

— Что ты собираешься с этим делать, большой босс?!

Хороший вопрос. Кук уставился на мерзкую тварь, которая никак не могла быть живой. И все же была, очень даже живой: скопление волокон, волос и грязно-серых кружев шевелилось, пряди и космы простирались во все стороны, похожие на конечности, но все же не являющиеся ими, слипшиеся в колтуны и уродливые космы волосы были связаны между собой длинными, мясистыми лентами.

Кук начал стрелять.

Он успел разрядить в тварь обойму, прежде чем она схватила его и затянула длинными уродливыми конечностями в шевелящуюся массу своего тела, но у нее не было привычной на вид пасти, чтобы разорвать жертву. Когда Кук попал в плен к твари, все услышали его крик — утробный, нечеловеческий крик животного, обреченного на смерть.

Менхаус упал на сиденье, визжа во все горло. Его разум рвало на части. Фабрини застыл от ужаса.

Кук… Волосы и жгутики накрыли его и начали оплетать. Он бился, пытался вырваться, хватался за них руками — они рвались с громким треском, с каким траву вырывают из земли. Но нитей было слишком много: они жадно овладевали им, заползая в ноздри, рот, глаза, извиваясь, как дендриты и синапсы нервных клеток, прорастали сквозь его тело, как корни.

Остальным оставалось лишь наблюдать.

Крики, наконец, смолкли: горло Кука заполнили клочки ползучей паутины. Из лица, шеи и рук начали расти миллионы жилистых и волокнистых крошечных волосков. Кук превратился в мохнатое, спазматически вздрагивающее существо, силуэтом напоминающее человека.

Люди сидели не шевелясь, потому что не в их силах было что-либо сделать в сложившейся ситуации. Один раз Фабрини поднялся на ноги с веслом наперевес, но успел сделать лишь шаг, прежде чем Сакс приказал ему сесть на место.

Все произошло очень быстро. Еще мгновение назад Кук был одним из них — и вдруг стал частью этой твари.

Менхаус всхлипывал, Фабрини содрогался от рвотных позывов, а Крайчек старательно смотрел в другую сторону. Сакс был до смерти напуган. Он даже подумывал вставить пистолет в рот и вышибить себе мозги, но коварный разум мигом увидел в происходящем удобный случай.

Поэтому Сакс собрался с силами, обрел голос, затерявшийся во тьме глубоко внутри, и проскрипел:

— Ладно. Просто сидите тихо и не шевелитесь, мать вашу.

Выполнить такой приказ было несложно. Проблем не возникло.

Тварь все еще нависала напротив шлюпки — гигантский, дышащий комок паутины, волокон и нитей. Конечности подрагивали и извивались, как длинные черви. Бугор, который еще секунды назад был Куком, походил на раздутое чрево беременной самки. Пара конечностей суетливо обматывала его все новыми слоями волос, словно паук, пеленающий пойманную муху. Но самым жутким было то, что Кук еще шевелился, трепыхался и дергался, пытаясь умереть, но смерть к нему, похоже, не приходила.

Оставшиеся в шлюпке догадывались, что с ним происходит. Тварь поедала его, высасывая кровь и отделяя мясо от костей, хоть это и происходило не самым понятным людям способом. Кука поглощали и переваривали с помощью жутких живых волос, растворяя и встраивая в общую массу шевелящегося кошмара. В любом другом месте эту тварь давным-давно прихлопнули бы метлой и выкинули в помойное ведро, но только не здесь. Здесь все происходило иначе.

Существо медленно покачивалось из стороны в сторону, словно опьянев. Сакс сразу почуял недоброе: если бы тварь наелась, она бы уже уплыла.

Вытянув конечности, существо уперлось ими в края шлюпки. Тонкие жилистые усики извивались, скручивались и вытягивались, как тогда, когда она увидела — или почуяла — Кука. Шелестящие отростки опутали нос лодки и поползли дальше в поисках еды.

Сакс поймал себя на мысли, что эти волосы не просто телесный покров. Возможно, они выполняют функцию органов чувств, и мышц, и нервных окончаний: обоняние и пищеварение в одном флаконе.

Менхаус попытался перелезть через борт, но Сакс хлопнул его по уху.

— Керосиновую лампу и сигнальный факел, — тихо сказал он, наблюдая за уверенно ползущими вперед волосами. Шевелящийся ковер целиком укрыл носовое сиденье и неуклонно приближался — приливная волна живых волос.

Фабрини сунул лампу Саксу в руки. Тот разбил ее и плеснул керосином на приближающееся полчище волосков. Заполыхал сигнальный факел. Лодка наполнилась ярко-красным светом, туман тут же отразил всполохи неоновыми вспышками. Похоже, тварь никогда не встречалась с огнем и у нее не было зрения, но Сакс был готов голову дать на отсечение, что она обладала нервными окончаниями. Он бросил факел на пропитавшиеся керосином волокна, и те взорвались фонтаном пламени, вспыхнули, как сухая труха. Огонь метнулся к телу твари.

Существо забилось из стороны в сторону: у легкой добычи на поверку оказались зубы. Какое-то подобие рта у твари все-таки было, потому что оно издавало высокий, пронзительный звук. Существо пятилось, объятое огнем и дымом, наполняя воздух тошнотворным смрадом.

Оно с шипением ушло под воду, оставив облако пара, но не уплыло: его горб виднелся на поверхности.

— Что теперь? — спросил Менхаус. — О господи, что теперь?

— Тушите огонь, — скомандовал Сакс.

Фабрини и Крайчек залили водой жалкие лепестки пламени, а Менхаус схватил факел, который прожигал дыру в корпусе шлюпки.

Горб зашевелился, задрожал и высунулся из воды дюйма на три-четыре. Он начал растягиваться, по центру прошла глубокая борозда, и две половинки стали отделяться, влажно хлюпая.

— Что, черт возьми, оно делает?! — воскликнул Фабрини.

Крайчек облизнул пересохшие губы:

— Думаю… думаю, оно делится.

Это было бесполое размножение, как у простейших животных. Половинки отделялись друг от друга, бешено вибрируя, соединяющие их пряди желто-розовой ткани рвались, как и клеточная оболочка, что тут же меняла форму. Воду прочертили струи белой, похожей на сперму жидкости. Из одного горба получилось два. Ни один из них не шевелился.

Менхауса вырвало за борт.

— Кажется, оно уснуло, — произнес Крайчек. — Нам нужно убираться отсюда, да поскорее.

Саксу понравилась эта мысль. Он раздал всем весла.

— Гребите, сукины дети, — скомандовал бригадир. — Гребите изо всех сил.

6

После нескольких часов сумерек наступила темнота.

Она родилась в холодных недрах моря и в черных, безмолвных утробах брошенных кораблей, нахлынула кружевом теней, заполняя все на своем пути, сливаясь в черную как смоль пелену, накрыла корабельное кладбище, поглотив даже туман. Единственным намеком на свет осталась грязная красноватая дымка от большей из двух лун.

— Интересно, как долго продлится ночь? — спросил Кушинг Джорджа.

Они стояли на входном трапе, кое-как разгоняя мрак одной из найденных ламп, в то время как Маркс и Гослинг проверяли ящики, громко объявляя о своих находках: одеяла, инструменты, три ящика с ботинками и два с камуфляжными палатками, две дюжины коробок с сухпайком — на замену старым консервам. Теперь у них появился источник пищи, которой могло хватить на долгие месяцы.

Гослинг орудовал ломом, Маркс — кровельным молотком. Оба инструмента нашлись среди вещей старшего по погрузке.

— Глядите-ка! — воскликнул Маркс. — Тут и пластит, уже расфасованный, есть. Вставляешь запал, бросаешь — и бум! Придется очень кстати. Понимаете, о чем я?

Все его прекрасно поняли.

Джордж использовал такие заряды, когда служил в инженерном батальоне, в основном на стройплощадках. Даже с помощью небольшого количества С-4 при желании можно нанести приличный урон.

Чесбро и Поллард сидели на приставных сиденьях перед «Хамви». Чесбро молился, а Поллард смотрел прямо перед собой.

— Кто знает, на какой орбите вращается эта планета, — продолжал Кушинг. — Ночь может длиться пару часов или несколько недель. Кто знает?

— Черт возьми, — ругнулся Джордж.

Туман и без того их вымотал, и Джордж сомневался, что они сохранят рассудок к тому моменту, когда вновь рассветет, если будут находиться в кромешной тьме целыми днями.

Он пытался отвлечься, вспоминал о Лизе и Джейкобе, о том, как много они для него значат. Даже вещи, которые когда-то его пугали, теперь казались обнадеживающими: счета за услуги дантиста для Джейкоба и мануального терапевта для Лизы, выплата алиментов бывшим женам, ипотека. От всего этого веяло уютом и безопасностью. Забавно, что мысли о неминуемой смерти и безумии могут сотворить с человеком.

— Черт, мы будем жить как короли, — сказал Маркс, довольный находками. — Смотрите: сигнальные факелы! Разве не здорово?

— Мы утопим лодки, если затащим на них все это барахло, — осадил друга Гослинг.

— Возьмем самое нужно. Не хватит — вернемся.

— Ага. Если опять сможем найти этот чертов самолет.

— О, уж в тебя-то я верю, Старший. Даже посреди этой дьяволовой задницы очень в тебя верю!

Гослинг рассмеялся, а Маркс рассказал сальный анекдот про трех монахинь и прокаженного, у которого все время отваливался член.

Джордж всмотрелся в туман, который клубился у входного трапа, густой и похожий на кружева, сотканные из дыма и пара. Свет от лампы пробивал его футов на десять, а затем сдавался.

— Что тебя поддерживает? — спросил Джордж Кушинга. — Имею в виду, как тебе удается оставаться в здравом уме? Взять, например, меня. Там, в реальном мире, у меня остались жена и ребенок. Я знаю, что должен вернуться к ним любым способом. Всякий раз, когда чувствую, что больше не могу, что мозги плавятся, я думаю о них. Думаю, каково будет увидеть их снова. Моя точка опоры. А что насчет тебя? Ты же не женат, верно?

Кушинг покачал головой:

— Я сказал себе, что не женюсь, пока мне не исполнится сорок. А когда исполнилось, решил, что и пятьдесят звучит неплохо.

— Полтинник не за горами. — Маркс стоял за ними, держа молоток на мускулистом плече. — Боже, я женился шесть гребаных раз. Шесть. Эти членососки коллекционируют мужские яйца. Так что не торопись, Кушинг. Если не хочешь, чтобы твои яйца залакировали и положили в стеклянный ящик с наклейкой «Не трогать». Если женишься, твоя благоверная позволит тебе на них смотреть, только когда будет смахивать с них пыль. По своему опыту знаю. Моя последняя жена, Люсинда… Господи Иисусе, вам бы ее увидеть. Уж на что яйца тяпать мастачка. Даже когда развели, вернула мне только одно. Особенная она, Люсинда. Неделя с ней хуже, чем десять лет тюрьмы. Пасть размером с канализационный люк. Яйцерезка, одним словом. Такая запросто из мужика членоглота сделает. От одного ее вида у меня хер падал и руки опускались.

— Так какого черта ты на ней женился? — спросил Гослинг.

Маркс подмигнул ему:

— Потому что я ее любил, Старший. Очень любил.

Разговор перешел на других жен Маркса. По его словам, все они были рычащими, зубастыми тварями, по которым плакал вольер с хищниками в зоопарке. Вторая жена Маркса была такой мегерой, что ему приходилось спать в доспехах, а чай он садился пить с кнутом и стулом в руках, как дрессировщик.

— Хочешь знать, как я держусь? — спросил Кушинг, пока Маркс описывал змеиную яму своего третьего брака. — Что поддерживает меня в здравом уме? Любопытство.

— Любопытство?

Кушинг кивнул:

— Только оно и ничего больше. Дома меня особо никто не ждет, разве что моя сестрица-золотоискательница, которая вышла замуж за Франклина Фиска. Он нас, кстати, в это дерьмо и затащил. Но я любопытный, понимаешь? Интересуюсь естественной историей, биологией. Всем живым. Люблю фольклор, историю, философию и литературу. Всю эту дребедень для умников. И это место… черт, оно ужасно, но зато я увидел вещи, которые мало кто видел! Мало кто выжил, чтобы рассказать о них миру. Каждая посудина там… знаешь, что это? Загадка. Вещь, о которой люди пишут книги, снимают кино. Вещь, которую люди не могут объяснить. Исчезнувшие корабли и самолеты. А мы знаем, что случилось. У нас есть ответ на эту загадку. Думаю, это что-то вроде вознаграждения, разве нет?

Джордж так не думал, но все же кивнул:

— По крайней мере, помрем умными.

Он слушал Маркса, который превозносил достоинства четвертой жены. Она, судя по всему, была каннибалом, точила зубы напильником, а во влагалище носила бритвенные лезвия.

Кушинг склонил голову набок.

— Вы это слышали?

Джорджу показалось, что он тоже что-то услышал, хотя и не был в этом уверен. Но звук повторился: осторожный, скользящий, он раздался и тут же стих.

— Что это? — спросил Гослинг.

Никто не ответил, даже Маркс замолчал. Ночь напирала, туманная, влажная и липкая. В грузовом отсеке каждый звук сопровождался эхом: капала вода, бормотал бесконечную молитву Чесбро. Затем вновь раздался звук, скользящий шелест, словно кто-то тащил веревки по крыше грузового отсека. Вот только Джордж думал не о веревках. Он боялся до конца сформулировать мысль, но точно знал, что звук этот отнюдь не безобидный: это был зловещий, полный угрозы шорох.

Маркс присоединился к ним.

— Что за черт? — спросил он.

Вдруг у самого края грузового трапа море озарилось зловещим свечением. Призрачным светом вспыхнули туман и водоросли. Жуткое излучение поднялось из глубины.

И вдруг исчезло. Нахлынула тьма.

— Отойдите от двери, — приказал Гослинг.

Они снова услышали осторожный шорох: что-то терлось об обшивку самолета.

Джордж и Кушинг попятились, но Маркс остался на месте. Гослинг бросил лом, обошел «Хамви», сел за руль — машина стояла передом к выходу — и включил фары. Два ярких луча света пронзили тьму и туман, но не было видно ничего подозрительного, лишь клубящееся марево и поблескивающие заросли водорослей.

Тут раздался всплеск, будто что-то тяжелое упало в воду, а потом скрип, словно пальцем провели по стеклу.

Никто не мог определить, что издавало эти звуки.

Шесть пар напряженных глаз всматривались в туман, освещенный фарами «Хамви». Снова послышался шорох. Из мглы выскользнуло щупальце, и отсек тут же заполнил скоблящий, суетливый звук, словно слепая гусеница искала сочный листочек. Оно проползло по входному трапу, проявляя что-то вроде любопытства. Кончик покрытого слизью извивающегося щупальца был не толще карандаша, но в той части, что скрывалась в заросшей водорослями бездне, оно достигало ширины человеческой талии. Ярко-красная плоть казалась омерзительно раздутой. Ни у кого не осталось сомнений, насколько щупальце крепкое, мощное и мускулистое.

От него тошнотворно несло аммиаком.

— Господи Иисусе, — простонал Гослинг.

Маркс сделал шаг назад.

Щупальце еще не забралось в грузовой отсек. Оно исследовало трап, как любопытный червь, словно знало, что там есть чем — или кем — поживиться.

«Конечно, — подумал Джордж с содроганием. — Оно ищет нас».

Щупальце свернулось кольцом на трапе. Пупырчатая красная плоть напомнила мясо вареных омаров. Снизу виднелись тройные ряды желтовато-серых морщинистых присосок, из которых то и дело появлялись бурые хитиновые крючки, похожие на кошачьи когти. Это они царапали трап.

— Кальмар, — произнес Маркс. — Огромный сраный кальмар. Я однажды видел такого на Канарах, он…

Механик осекся: щупальце вздрогнуло и замерло, будто услышало Маркса, повернулось к людям присосками и крючками и скрылось в тумане. Напряжение спало. Но облегчение оказалось мимолетным. Крайне мимолетным.

Из мглы выползли два щупальца, три, четыре… пять. Они двигались очень быстро, скользили по входному трапу, словно кроваво-красные питоны в поисках добычи. Маркс едва успел отскочить в сторону, но не увернулся от шестого и седьмого щупалец. Они выскользнули из мглы, как гремучие змеи: одно обвилось вокруг пояса механика, другое окольцевало его левую руку.

Все произошло очень быстро, остальные и ахнуть не успели. Щупальца двигались так целенаправленно, будто знали, где стоит Маркс, видели его. Они сдавили механика с такой силой, что Маркс закряхтел, словно кто-то ударил его ногой в живот и выбил воздух из легких. Молоток выскользнул из его ослабевших пальцев и звякнул об пол грузового отсека.

— Маркс… Маркс, — изумленно выдохнул Гослинг.

Щупальца обернулись вокруг Маркса и принялись сжимать, пока он не завопил, издав высокий, пронзительный крик первобытной боли. А затем все кончилось. Ярко-красные щупальца раздавили его, будто Маркс оказался в чудовищных тисках. Чужеродная мускулатура сокращалась, словно отростки были всего лишь пальцами монструозной руки. Глаза Маркса вылезли из орбит, лицо стало такого же ярко-красного цвета, как и щупальца, затем побагровело и, в конце концов, почернело. Средняя часть тела сжалась до размеров предплечья. С громким хрустом ломались кости, с чавканьем превращались в кашу внутренности. Маркс походил на лиловый шарик с водой, сжатый в кулаке: его торс, голова, ноги и бедра раздулись от внутреннего гидростатического давления. Изо рта полезла пена вперемешку с чем-то еще, кровавым и мясистым: желудком или кишечником.

Будто глубоководную рыбу подвергли массивной декомпрессии.

Все длилось не больше пяти секунд. Пять секунд кристально чистого ужаса.

Джордж закричал и рухнул на задницу. Гослинг с воплем бросился в атаку. Лом волшебным образом снова оказалась в его руках. Он подскочил к окровавленным останкам Маркса в тот самый момент, когда щупальца сдавили механика еще сильнее, ломая последние толики сопротивления. Кровь брызнула фонтаном из обезображенного рта Маркса прямо на грудь Гослингу, но это не остановило старшего помощника. Он обрушил лом на два новых щупальца, которые направлялись к нему, и они скользнули назад. На их месте возникла новая пара.

Чудовище перевернуло труп Маркса вверх ногами и утащило во тьму с такой скоростью и силой, что голова механика ударилась о трап, лишаясь скальпа.

Джордж вскочил на ноги. Одно из щупалец метнулось к Гослингу, но тот пригнулся, и оно полетело дальше и ударило Джорджа в грудь, словно железнодорожная шпала. Он отлетел к стене грузового отсека, упал и едва уклонился от другого щупальца, которое, изогнувшись знаком вопроса, потянулось к его голове.

Ударом из него вышибло дух, и Джордж в растерянности смотрел, как змеящееся скользкое щупальце движется к нему. Он думал лишь о том, что почувствует, когда крючья вцепятся в его кожу, а чудовищные мускулы превратят его кишки в кашу.

— Берегись, Джордж! — крикнул кто-то. — О господи, осторожно…

7

Услышав крик и увидев, как щупальце вильнуло в сторону Джорджа, Кушинг среагировал мгновенно.

Он схватил Джорджа за лодыжку — щупальце скользнуло так близко от его лица, что он уловил смрад морского ила, — и быстро перетащил его к «Хамви». Щупальце, изогнувшись серпом, вернулось в поисках новой жертвы. Кушинг понял, что в любое другое время ему пришлось бы тащить Джорджа за обе ноги, прикладывая при этом все силы. Но сейчас адреналина в крови было столько, что он просто дернул Джорджа за лодыжку, как соломенную куклу.

Кушинг повернулся к выходу, и увиденное чуть не свело его с ума.

Мимолетного взгляда хватило, чтобы представшая перед его глазами картина отравила его сознание, будто чистейший яд. В пятидесяти или шестидесяти футах от Кушинга мгла на мгновение расступилась, явив ужасающее зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Фары «Хамви» выхватили из темноты труп Маркса и огромную морщинистую пасть. Щупальце засовывало останки Маркса внутрь, будто лакомство. Десятки дряблых спиралевидных языков обглодали плоть с костей в считаные секунды.

Туман вновь скрыл чудовищную пасть, и Кушинг увидел нечто, похожее на огромный, как колесо фургона, желтый глаз. Мгновение глаз смотрел прямо на него, а потом тоже исчез.

Еще три щупальца с поразительной скоростью выскочили из мглы. Одно сбило Гослинга с ног, другое схватило за лодыжку, третье царапнуло грудь. Крючки разорвали рубашку и кожу.

— Назад! — закричал он своей команде, хрипя от боли. Гослинг трепыхался, задыхался и выл. — Назад, о господи, назад…

Кушинг прыгнул, уклоняясь от яростно хлещущих по стенкам конечностей чудовища, схватил топор Маркса и изо всех сил ударил им тянущееся к Гослингу щупальце. Лезвие рассекло маслянистую пупырчатую плоть, и фонтан бурой крови обжег Кушингу лицо.

Щупальце, что тащило Гослинга, вздрогнуло, бешено дернулось и разжалось, подбросив свою жертву в воздух. Гослинг рухнул на Джорджа, ударившись о радиатор «Хамви». Лодыжка, за которую его держал кальмар, была ободрана до кости.

Джордж, что-то бормоча и тихо всхлипывая, потащил Гослинга прочь. Чесбро и Поллард наконец вышли из ступора. Они подскочили к нему, помогли оттащить Гослинга вглубь самолета, за внедорожники.

Кушинг, отчаянно маневрируя, добрался до «Хамви». Одно щупальце подсекло его, но Кушингу удалось отпрыгнуть в сторону. Началось самое страшное. Чудовищный кальмар понял, что в самолете есть еда, и решил до нее добраться.

В грузовой люк проникло еще несколько щупалец: не два и не три, а целый десяток, два десятка. Множество бескостных рук, опутанных водорослями, потянулись через люк, словно орда красных, распухших червей. Некоторые в диаметре не уступали портовым сваям и бетонным опорам. Присоски пульсировали, острые крючья царапали пол в поисках мяса.

«Это не кальмар и не чертова каракатица, — подумал Кушинг. — Не знаю, что это за тварь, но таких существ не бывает. Не должно быть».

Щупальца не только проникали внутрь, но и опутывали фюзеляж снаружи. Они скользили по корпусу с резиновым, скрипучим звуком. Крючья царапали металл, словно тысяча гвоздей.

Самолет затрясся.

Кальмар схватил его. Сокрушительные тиски начали сжиматься. Фюзеляж стонал и скрипел от перенапряжения. Заклепки выскакивали и, словно пули, с визгом рикошетили от пола и стен. Кушинг упал на живот, закатился под внедорожник. Но самолет вдруг тряхнуло, и его отбросило назад, к ящикам.

Кушинг вспомнил иллюстрацию из старой книги, на которой были изображены в смертельной схватке гигантский кальмар и кашалот. В данном случае роль кашалота исполнял самолет.

Щупальца перекрыли обзор, толстые и узловатые, как выбравшиеся на поверхность древесные корни. Они корчились, похожие на мясистые спирали рубиново-красных жгутов.

Ослепительно ярко вспыхнул свет. Кушинг закрыл глаза руками.

Еще один «фокус» кальмара. Миллионы крошечных фотофор, усеивающих плоть чудовища, вспыхнули разом. Сетчатка Кушинга сохранила образ десятков толстых извивающихся щупалец, сияющих, словно огоньки на рождественской елке.

Он держался за задний бампер «Хамви», а щупальца продвигались все глубже в грузовой отсек. На глаза Кушингу случайно попалось щупальце, отличающееся от остальных. Гладкое, как промасленная резина, оно заканчивалось чем-то вроде вогнутой дубинки, очень похожей на ловушку венериной мухоловки. Его размеры и форма напоминали шестнадцатифутовое каноэ. Щупальце постукивало им вокруг, словно пальцем. Затем оно поднялось, как кобра, расправившая капюшон. Верхний кончик царапнул крышу грузового отсека.

Кушинг понял, что закричал и, возможно, обмочил штаны.

По периметру наконечник опоясывали неровные шипы, достаточно длинные и острые, чтобы выпотрошить человека. Нижняя часть была покрыта розовой, как жевательная резинка, и бугристой, как куриная кожа, плотью. Кушинг смотрел, как кожа растягивается, раскрывается, словно лепестки орхидеи, с похожим на свист пробитого аэрозольного баллона звуком, а внизу он различил что-то напоминающее рот, сочащийся каплями прозрачной желчи. Его усеивали десятки черных зубов, скребущихся друг об друга, как ножи. Их окружало кольцо узелков, каждый размером с мяч для гольфа, напоминающих глаза.

Рот зашипел на него.

Больше Кушинг вынести не мог. Он пополз вглубь отсека. Самолет затрясся, завизжали новые заклепки. Оказаться в объятиях обычных щупалец было незавидно — Маркс испробовал их на себе, — но эта мерзкая зубастая дубина вызывала еще больше страха. Кушинг представил, как она хватает его, вгрызается в плоть, словно лист плотоядного растения, наблюдает за его агонией уродливыми красными глазами. Он был уверен, что кальмар раздавит самолет, как пустую пивную банку, и утянет вниз, в черные студенистые глубины.

Шум был настолько громким, что Кушинг слышал лишь грохот, с которым щупальца громили грузовой отсек, скрип присосок и скрежет когтей по обшивке, словно тысяча ветвей царапала на ветру по крыше дома. Ожившие лианы и мясистые ленты скрипели по металлу, и внутри все сжималось от омерзения, схожего с тем, что вызывает миллион личинок, копошащихся в трупе сбитой на дороге собаки. Подрагивающая, склизкая жизнь наполняла человеческий разум абсолютным отвращением.

Щупальце с дубинкой отступило, но другие сдаваться не собирались. Они наткнулись на первый джип и накинулись на него, видимо решив, что отыскали что-то нужное. С громким скрежетом «Хамви» оторвался от металлических креплений и исчез во тьме: щупальца швырнули его в море. Он тут же пошел ко дну, окутанный облаком пузырьков. На мгновение нос машины взвился в воздух, устремив фары в небо, и автомобиль снова начал тонуть, но уже медленнее. Щупальца нащупали его и потянули вниз. Фары еще горели, пульсируя сквозь водоросли, а затем одна за другой погасли.

Кальмар исчез вместе с машиной.

Щупальца тоже скользнули обратно в море, оставив следы желеобразной, похоже на слизь эмульсии. Грузовой отсек блестел, словно его опрыскали желатином из банки с консервированной ветчиной. Фонарь, повешенный в проеме грузового люка, таинственным образом уцелел, но освещал лишь спутанные водоросли и клочья поднимающегося тумана.

Больше ничего.

Джордж и остальные затащили Гослинга вглубь самолета, положили у входа в кабину и включили еще один фонарь. Приковылял Кушинг, тяжело дыша. В ушах у него шумело, и он был не в себе. Кушингу казалось, что его вот-вот вырвет, а потом он потеряет сознание: бросало то в жар, то в холод, лицо покалывало.

Гослинг лежал под водонепроницаемым брезентом. Он был без сознания, но то и дело постанывал. Трясущимися руками Джордж как мог перевязал его раны.

— Оно уплыло, — сказал Чесбро. — Уже уплыло. Правда уплыло.

— Оно вернется, — добавил Поллард.

Чесбро, схватившись за голову, бормотал:

— Узрите чудовище… Оно кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь…

Джордж прервал свое занятие и повернулся к Чесбро.

— Чертов кретин, — сказал он, чувствуя, что из него все рвется наружу. — Тупой кусок дерьма!

Чесбро поднял глаза ровно в тот момент, когда кулак Джорджа приближался к его лицу, словно торпеда. Удар пришелся Чесбро по губам, отбросив матроса назад. Будь размах чуть больше, Джордж выбил бы парню несколько зубов, а так лишь рассек ему нижнюю губу. Голова Чесбро с глухим стуком ударилась о переборку. Второй удар оказался слишком непродуманным, и кулак Джорджа только зацепил лоб матроса. Чесбро свернулся калачиком, словно еж, пытающийся защититься.

Кушинг налетел на Джорджа и оттолкнул его.

— Хватит, — сказал он. — Господи, хватит, Джордж!

Но Джордж так не думал. Он крепко стиснул зубы, отупев от злости. В лице не осталось ни кровинки. Джордж сделал глубокий вдох и обмяк.

— Этот чертов кретин… несет бред… несет бред в такое время…

Поллард ошеломленно наблюдал за происходящим.

Чесбро всхлипывал: что-то в нем сломалось от унижения. Он сидел, обхватив колени руками, и качался вперед-назад. По его подбородку текла кровь.

— Просто успокойтесь все, — сказал Кушинг. Он вытащил из зеленой нейлоновой медицинской сумки бинт и заставил Чесбро приложить его ко рту. Потом очень внимательно осмотрел Гослинга.

Бинты, которые Джордж наложил старшему помощнику на лодыжку, уже покраснели, как и повязка на груди. Кушинг не был медиком, хотя в свое время, когда работал в литейном цеху, окончил курсы оказания первой помощи. Он порылся в медицинской сумке и нашел много всего полезного, в основном для лечения боевых ранений. Его взгляд зацепился за набор для наложения швов. Учитывая серьезность ран Гослинга, хороший медик захотел бы подлатать раненого, но Кушинг не обладал подходящим опытом, и время для учебы было, мягко говоря, неподходящее.

Он снял бинты и нанес порошок-гемостатик на самые глубокие раны. Затем достал шприц с тройным антибиотиком и ввел препарат в одну из ран, оставленную когтями кальмара. Кушинг надеялся, что все делает правильно. В конце он наложил самоклеящиеся повязки с гемостатиками на грудь и лодыжку. По поводу последней Кушинг переживал больше всего: кальмар так ее потрепал, что помочь могла только современная медицинская бригада.

— Где ты этому научился? — спросил Джордж.

Потирая ноги дрожащими пальцами, Кушинг ответил:

— Что-то узнал на курсах по оказанию первой помощи, остальное придумал на ходу.

По крайней мере, гемостатики и повязки остановили кровотечение или серьезно его замедлили.

— Дай осмотрю губы, Чесбро, — сказал Кушинг.

Но матрос лишь покачал головой.

Кушинг попросил Полларда присмотреть за Гослингом, а сам вместе с Джорджем подошел к оставшемуся «Хамви». В свете фонаря они увидели обрывок нейлоновой лески, которой привязывали шлюпку и плот.

— Вот дерьмо, — выругался Джордж. — Если плот уплыл…

Можно было и не заканчивать. Без плота и шлюпки они оказались в ловушке в этом стальном гробу, как конфеты на блюдечке для гигантского кальмара, который будет возвращаться, пока не съест все до последней.

— Хоть бы эта чертова ночь уже кончилась, — сказал Джордж.

— Мы должны продержаться.

— Если доберусь до пластита, мы сможем позаботиться об это громадном ублюдке.

— Нет, — отрезал Кушинг. — Возвращаться туда только подставлять задницу этому чудищу.

Подошел Поллард.

— По-моему, Старший приходит в себя. — Он посмотрел в туман. — Та тварь… она же не сможет добраться до нас, пока мы здесь, да?

— Не сможет, — сказал Джордж.

Все знали, что это ложь. Только Кушингу удалось как следует рассмотреть тварь. Кальмар был минимум пару сотен футов в длину, может и больше, одни щупальца казались намного длиннее сотни. Если тварь захочет, она с легкостью раздавит самолет или разорвет его на куски, чтобы добраться до людей. Кушинг в этом не сомневался. Щупальца достанут их даже в кабине пилотов.

— Смотрите, — пробормотал Джордж. — Господи Иисусе, смотрите…

Водоросли и туман засветились: кальмар все еще был рядом. Раздался всплеск, и из моря выскользнуло щупальце с дубинкой на конце. Гладкая, блестящая «палица» отражала свет висящего наверху фонаря. На взгляд Кушинга, самая широкая часть щупальца достигала шести-семи футов, в длину же конечность была все двадцать, а не шестнадцать, как Кушингу сперва показалось. Лишенное присосок щупальце в той части, что уходила под воду, оказалось шириной со ствол векового дуба.

Джордж издал глухой звук.

— Что за черт? — прошептал он.

Кушинг не мог произнести и слова.

«Палица» встала вертикально, как и в первый раз, на краю грузового отсека, открыв розовую нижнюю часть, покрытую острыми шипами. Влажная плоть разошлась, обнажив гигантскую вогнутую пасть и черные скрежещущие зубы. Троица увидела красные глаза, и каждый был уверен, что наблюдают они именно за ним. Из пасти сгустками капала на пол розовая слизь.

— Не шевелитесь, — сказал Кушинг, похолодев от ужаса.

Все замерли, выглядывая из-за «Хамви». События принимали кошмарный оборот. Дюйм за дюймом «палица» пробиралась вглубь грузового отсека. Внутри щупальце замерло, а «палица» слегка повернулась влево, затем вправо, будто человеческая голова. Кушинг внезапно вспомнил «Войну миров», тот эпизод, где пара застряла в фермерском доме, над которым нависла марсианская боевая машина, а сенсорный зод проник внутрь через окно, пытаясь найти героев. Ситуации были чертовски похожи. Кушинг не сомневался, что «палица» высматривает их.

«Не высматривает, а пытается почувствовать», — пришло ему в голову. Тварь не могла видеть: несмотря на то, что красные штуковины походили на глаза, они ими не являлись. Это были скорее светочувствительные органы, как на куполах медуз. В случае этой твари они, похоже, реагировали на температуру, как ямки гремучих змей.

Всего лишь предположение, поспешный вывод, в лучшем случае основанный на верном понимании физиологии органов чувств, но все же похожий на правду.

Хотя сложно было поверить в то, что шары не являлись глазами. Когда тварь развернулась, они засверкали, словно драгоценные камни, в которых сияли искры сознания.

Кушинг догадывался, что чудовищный цефалопод уйдет прочь, как только поймет, что пища сбежала, но проверить догадку не удалось. Поллард занервничал и затрясся, словно у него началась тропическая лихорадка. Пот ручьями хлынул по его лицу.

— Я не могу… — забормотал он себе под нос. — Не могу…

Резко вскочив, он бросился бежать к кабине пилотов. «Палица» резко дернулась, словно испуганная кобра, и встревоженно зашипела. Тварь поняла, где находится Поллард, уловив тепло или вибрацию от движения, а может, и то и другое. Море у трапа вскипело, и десятки щупалец вырвались из-под водорослей, спугнув туман. Они напоминали змей, выглядывающих из корзины заклинателя.

Джордж и Кушинг бросились к остальным. В испуганных, остекленевших глазах людей они прочли немой вопрос: «Что делать дальше? Обороняться или отступать?». Вот только Джордж и Кушинг не знали ответа. Борьба подходила к концу.

Чудовище поняло, где они находятся, и направлялось за ними.

Джордж увидел, как первое щупальце выскользнуло из-за крыши «Хамви», а еще три — из-под машины и стали раскачиваться из стороны в сторону.

— В кабину, — скомандовал Кушинг. — Быстро.

Джордж и Поллард подняли Гослинга и принялись затаскивать его в кабину пилотов.

Чесбро побледнел и замер, будто парализованный.

— Двигай, черт тебя дери! — крикнул Кушинг. Их окатило звериным смрадом. Чесбро не пошевелился, и Кушингу пришлось влепить ему пощечину.

— Двигай, тупица, если не хочешь, чтобы чудовище тебя нашло.

Эти слова привели Чесбро в чувство. Он запрыгнул в кабину. Кушинг задумался, как долго тонкая сталь продержится под натиском щупалец.

Возможно, он гадал бы и дальше, если бы не увидел снаружи, в тумане, проблеск света, мерцающий желто-оранжевый всполох, словно от костра. Что бы то ни было, щупальца и их хозяин тоже заметили свет. Они замерли на полу, в воздухе, на потолке, зацепившись присосками и слегка подрагивая, словно кошка, следящая за птичкой. Свет мигнул. Очень близко.

Огонь.

Это был огонь.

Откуда он взялся?

Язык пламени лизнул самолет, отбросив жирные, беспокойные тени. Гослинг посмотрел в сторону пассажирского люка и отчетливо увидел пламя. Водоросли полыхали: либо они воспламенились сами, либо кто-то их поджег.

— Что за чертовщина?! — воскликнул кто-то.

Кушинг подумал о том же самом. В пламени возникла тень. Она пригнулась и прыгнула в дверной проем. Кушинг упал навзничь, ожидая худшего.

Но увидел он человеческое существо.

Это был человек с канистрой в одной руке и горящим сигнальным факелом в другой. Канистра полетела в щупальца, а вслед за ней и факел. Огонь вспыхнул яростным облаком. Щупальца съежились, почернели, словно черви на сковороде, и исчезли в воронке дыма.

И вот тут-то Кушинг и рассмотрел их спасителя.

Точнее спасительницу.

8

Они видели его только пару мгновений — нечто, торчащее из водорослей, круглое, похожее на очень большой диск. Это была не лодка, не самолет, по крайней мере в их мире такое не встречалось. Предположений никто не озвучил. Они видели диск всего пару секунд, пока туман снова не поглотил его. И слава богу.

— Что это, по-твоему, было, Фабрини? — спросил Сакс, впрочем не ожидая от него ответа, как не ждешь, что тебе ответит домашний пес. Сакс считал, что Фабрини уровнем развития схож с обычным, вылизывающим собственные яйца, гадящим на ковер домашним псом. В лучшем случае. Таких псов можно целыми днями учить приносить палку, но они все равно не смогут понять, что от них требуют, и будут сидеть, виляя хвостом, в ожидании, пока хозяин скажет, что им делать и что думать.

Вот какого мнения о своих спутниках придерживался Сакс.

Теперь, когда Кук склеил ласты, мужчины из компании «неудачников и жопотрахов», как бригадир любил их называть, стали питомцами Сакса. Старина Алан Сакс крепко держал поводок: потеряешь нюх — тут же получишь свернутой в трубочку газетой по розовому влажному носу либо окунешься в собственное дерьмо.

Фабрини, судорожно сглатывая, пытался высмотреть в тумане дверь с надписью «Выход» и не находил таковой.

— Не знаю. Я не знаю, что это было.

— Ты слышал, Менхаус? Он не знает, что это было. Фабрини, а знаешь, что ты чертов кретин?

Старые игры.

Фабрини наполнился ненавистью, черной, как обувная вакса, и жгучей, как кипящее масло. Рука потянулась к ножу за поясом. Возможно, он решил, что пора свести счеты: Кука рядом нет, к разуму никто взывать не будет, а Менхаус и Крайчек давно не в себе. Им плевать, даже если он прикончит Сакса у них на глазах. Прикончит этого задиристого, крикливого мудака.

Главное, чтобы все получилось.

Сакс вздохнул со скучающим видом.

— Давай, Фабрини, вытаскивай свой гребаный ножик, — сказал он, даже не пытаясь достать свой. — Иди сюда и прикончи меня. Лично я не думаю, что кастрированный песик вроде тебя на это способен. Ну, вперед, докажи, что я не прав. Давай, дешевый жополиз. Хочу посмотреть на тебя в деле.

Фабрини выхватил нож, даже не понимая, что Сакс опять жмет на кнопки и вертит им, как куклой.

Он двинулся на Сакса.

— Боже, — вздохнул Менхаус, — как же вы двое мне надоели.

Крайчек молчал. Казалось, он совершенно не воспринимал происходящее.

— Давай же, Фабрини, прикончи меня, — сказал Сакс. — Смеяться последним буду я, и ты это знаешь. Потому что, если я умру, я буду хохотать во всю рожу, наблюдая с того света, как вы трое пытаетесь выжить.

Фабрини замешкался. В свете фонаря было видно, как на его лице проявилось сомнение.

— Вперед, — сказал Менхаус. Его глаза налились кровью, взгляд стал безумным, словно он три дня сидел на кофеине и смотрел чемпионат мира по рестлингу. Менхаус жаждал насилия и крови. — Прирежь этого ублюдка! Никто тебя не остановит. Всем насрать. Ты всем нам сделаешь одолжение, заткнув ему пасть.

Сакс усмехнулся:

— Да, Фабрини, делай, что говорит толстяк.

Фабрини растерялся. Он походил на пса, который вот-вот примется ловить собственный хвост.

— Ну и? — спросил Сакс. — Я так и знал. Вы прекрасно понимаете, что без меня вам крышка.

Фабрини убрал нож и вернулся на место. Он понял, что бригадир сломал его. Тяжело было признаться, что Сакс, этот засранец-сквернослов, им нужен. Все равно что объявить, будто хочешь, чтобы кто-то воткнул тебе в яйцо канцелярскую кнопку или проткнул язык иголкой. Так же больно.

Но от правды не убежать.

— Ну ладно, — сказал Сакс, мигом повеселев. — Поскольку мы пришли к выводу, что никто из вас, ослотрахов, не сможет найти собственный член, пока не натрет промежность каменной солью и не увидит, какое место у него покраснело, давайте приступим к делу, лады?

Фабрини не понравилось сравнение, но он не стал возражать.

— Теперь я здесь главный, нравится вам, педикам, это или нет. Вы не обязаны любить меня, но, если будете сотрудничать, я сохраню ваши задницы целыми и невредимыми. И может быть, вытащу вас из этой клоаки, и вы вернетесь к своей прежней жалкой жизни. Как вам такое, мальчики?

Менхаус пожал плечами:

— Была не была.

Сакс повернулся к Фабрини.

— Как насчет тебя, Ричард, мать твою, Симмонс?

Фабрини нехотя кивнул.

— Крайчек?

Крайчек буравил взглядом туман.

— Что ж, примем это за знак согласия. Что с тебя, чокнутого, взять?

Они сидели в шлюпке и слушали Сакса, который рассуждал о мире в целом. Правда и бред мешались в его словах в равных пропорциях, но это все равно было лучше, чем ничего. В отличие от остальных, он не замыкался в себе и не ждал, что кто-то вытащит его из всего этого дерьма. Бригадир обрисовал несколько сценариев того, как им выжить и остаться «большой счастливой семьей».

Они забирались все дальше в водоросли, в кладбище кораблей, как и другая команда. Несмотря на густой туман и темноту, мужчины видели, что находится вокруг: перевернутые корабли и обломки, иногда древняя шхуна или современное одномачтовое судно, одинаково поросшие грибком и водорослями, похожие на корабли-призраки. Но все это проплывало мимо, показываясь лишь мельком, ровно настолько, чтобы они знали, что находятся в легендарном месте.

— Рано или поздно, возможно, когда кончится ночь, — сказал Сакс, — мы найдем себе приличное судно. Такое, которое застряло здесь не так давно. Оно станет нашим домом.

— Домом, — сказал Менхаус. — Мне это нравится. Дом. Господи.

— Заткни хлебало. Дело в том, что мы не можем дрейфовать в этой чертовой лодке вечно. Нам нужно что-нибудь получше. С запасами еды и воды. Может, кое-каким оружием. Хороший моторный катер был бы в самый раз.

— Операционная база, — добавил Фабрини.

— Именно. На повестке дня найти сухое и безопасное место. Обследовать его и оценить возможности.

Спорить никто не стал. Следовало разбираться с проблемами по мере их возникновения.

Менхаус и Фабрини стали рассуждать, почему в этом месте застревают корабли.

— Это Саргассово кладбище, — пояснил Сакс. — Так старые моряки называли это место. Саргассово кладбище. Сюда попадают даже большие пароходы и дизельные суда. У них кончается топливо, и их относит в этот отстойник. Отсюда нет выхода. Потом они обрастают водорослями. Но у некоторых кораблей на борту есть моторные катера. Они-то нам и нужны.

— Кладбище, — повторил Крайчек. — Именно оно и есть. Кладбище.

— Здесь полно мертвых кораблей, — сказал Менхаус. — А значит, много мертвецов.

Фабрини слегка побледнел. Сакс решил не развивать эту тему. Он хотел поговорить о другом судне, торчавшем из водорослей и не похожем на все то, что они видели раньше. Из-за него-то и завязался разговор.

— Что это была за чертовщина? — обратился к ним Сакс.

В его голосе не осталось следов агрессии. Он искренне хотел услышать чужое мнение по поводу увиденного в тумане корабля, потому что Сакс был уверен только в одном: эта штука ему не понравилась. Одного взгляда на нее хватило, чтобы что-то глубоко внутри закрылось, захлопнулось, как устрица в раковине, а другую часть забил озноб. Некоторые вещи лучше не видеть. Особенно в месте вроде этого.

— Космический корабль, — сказал Фабрини. — Какой-то космический корабль.

— Космический корабль, — повторил Менхаус. — Вот дерьмо.

— Об этом я и думал, — согласился Сакс.

Менхаус покачал головой:

— Да бросьте, вы двое. Гребаная летающая тарелка? Вы сами себя слышите?

Они верили в то, что говорили. Из водорослей торчало нечто круглой, обтекаемой формы, почерневшее, будто обгорелое, и от него исходило низкое, приглушенное, едва различимое гудение. Но они все равно его слышали.

Это было чистой воды безумие. Такое можно встретить только в дешевых бульварных романах и фильмах ужасов. Но когда мужчины увидели корабль, все подумали об одном и том же: монстры в тумане и слизни в мертвом море это одно, но теперь они встретились с чем-то совершенно иным, что любой человек меньше всего хотел бы увидеть, несмотря на заверения в обратном. От подобного зрелища заворачиваются кишки, а голова наполняется странным шумом, поскольку таких вещей не должно существовать в природе и, когда видишь их, что-то у тебя внутри съеживается, как здоровая клетка, опасаясь вторжения чужеродного микроба.

Особенно если начинаешь размышлять, был ли на борту экипаж.

— Я не куплюсь на ваше дерьмо про летающую тарелку, — сказал Менхаус с невероятно упрямым видом. — Я не верю во всю эту чушь. Мы видели ее всего пару секунд. Это может быть что угодно.

— Например? — поинтересовался Фабрини.

— Например… например, какой-нибудь корабль на воздушной подушке. Они же круглые, верно? Это мог быть один из них.

— Корабль на воздушной подушке? — рассмеялся Сакс. — На гребаной воздушной подушке? Не очень-то похоже.

— Ты прекрасно знаешь, что это было, — сказал Фабрини. — Мы все знаем. Я понял это в ту же секунду, как его увидел. И мне эта штука совсем не понравилась. Знаете почему?

Менхаус перевел на него взгляд:

— Говори.

— Потому что я испугался. Точно так же, как и вы. И не пытайтесь отнекиваться, черт вас дери. Все мы до смерти испугались. Мертвые корабли — это одно, но….

— Так, хватит! — рявкнул Менхаус. — Хватит уже.

Все знали, что его что-то гложет, и теперь стало понятно, что именно. Он прекрасно понимал, что за корабль они увидели, но боялся в этом признаться.

— Хватит, — вторил ему Сакс. — Менхаус в это не верит. Правда, Менхаус?

— Определенно.

— Видишь, Фабрини? Менхаус не верит в зеленых человечков с Марса. Он слишком умный для этого.

— Да, черт возьми, — сказал Менхаус.

— Все это большая глупая шутка, и Менхаус на нее не купится.

Менхаус сглотнул.

— Ну…

— Конечно, это всего лишь шутка. — Сакс выглядел довольным. — Большая, глупая, идиотская шутка. Ладно, Фабрини, давай уже признаемся. Все это была шутка. Туман, море и все эти корабли-призраки. Мы все подстроили, чтобы посмеяться над тобой, Менхаус. Как в «Скрытой камере», верно? Фабрини, скажи Алану Фундту, чтобы он отрубил генератор тумана и включил свет. Нам не одурачить Менхауса этим дерьмом, он нас раскусил. Я говорил, что с летающей тарелкой мы переборщили. Менхаус слишком умен для такого дерьма. Разве я не говорил? Разве не рассказывал…

— Да пошел ты, — огрызнулся Менхаус.

— Ага, сейчас пойду.

Он повернулся и посмотрел на Фабрини.

— Доставайте весла, гребем назад. Хочу показать Менхаусу, что эта хрень сделана из вешалок для одежды и старых мусорных пакетов. Ему точно понравится. Эй! Кто-нибудь, включите свет! Поиграли и хватит. Менхаус уже сыт по горло.

Менхаус выглядел так, будто вот-вот заплачет.

— Успокойся, — сказал ему Фабрини. — Это ж просто дохлая летающая тарелка с парочкой зеленых человечков. Что тут такого?

— Что такого? — Менхаус покачал головой. — А что, если они не умерли? Что, если они живы и наблюдают за нами? Что тогда?

Сакс рассмеялся:

— Тогда тебе проведут анальное зондирование, о котором ты всегда мечтал!

— Да пошел ты, Сакс. Пошел ты…

— Кажется, я видел.

Все посмотрели на Крайчека, до сих пор не принимавшего участия в дискуссии. Он продолжал всматриваться в туман, но, похоже, прислушивался к разговору.

— Да, я уверен, что видел, как упала та штуковина, — он повернулся и посмотрел на них. — До того, как вы нас подобрали, когда я был с Куком и Хаппом, я видел голубой свет: он прошел высоко над нами, из-за тумана было не разглядеть. Только голубой свет и больше ничего. Тогда я подумал: может, это летающая тарелка… Почему нет? В это чертово место ведут сотни дверей. Может, тарелку засосало в одну из них, как и нас?

— Если они построили корабль, на котором можно сигать со звезды на звезду, как в старых сериалах, — начал Фабрини, — тогда они, наверное, очень умные. Их технологии опережают наши на сто… или даже сто тысяч лет! Как такой корабль вообще могло сюда засосать? А если и так, они наверняка бы знали, как отсюда выбраться.

— Может, эта штуковина сломалась, — заметил Сакс. — Она вроде нехило обгорела.

Менхаус сидел молча, скрестив руки на груди.

— О, прости, Менхаус, — сказал Сакс. — Мы снова про тебя забыли. Мы говорим сейчас о фильме, в котором педики потерялись в Бермудском треугольнике. Большая тупая куча дерьма по имени Менхаус не верит, что маленькие зеленые жопотрахи из галактики Андромеды прилетели, чтобы над ним надругаться. Фильм назывался «Вторжение Зияющих Жоп, или Я женился на Кожаном Мальчике из Космоса». Что-то вроде того. Чертовски хорошее кино, скажу я тебе.

Фабрини истерически захохотал.

— Я помню. Но, по-моему, он назывался «Оно вошло в Мое Внутреннее Пространство, или Человек с Планеты Три Икса», — он перестал смеяться. — Помнишь постер к этому фильму, Сакс? На нем еще было написано: «В космосе никто не услышит, как ты визжишь». Ой-ой-ой, классное кино!

Менхаус смотрел прямо перед собой. По его щекам текли слезы. Он выглядел сломленным, опустошенным, как будто из него вынули что-то важное, изваляли в грязи и засунули обратно.

Наконец Крайчек сказал:

— Это ни к чему не приведет.

— Давайте найдем какой-нибудь корабль, — предложил Сакс, — где Менхаус мог бы поплакать наедине с собой. Господи Иисусе.

Фабрини вытащил весла, и они с Крайчеком принялись грести. Пробираться сквозь водоросли было нелегко: в зарослях все, что имело киль, двигалось с трудом. Но они продолжали грести, пока не заметили рыбацкую лодку.

— Не очень-то просторная, — оценил Сакс. — Но пока сойдет.

Примерно в это же время из тумана донесся пронзительный, дикий стрекот, словно голосило гигантское обезумевшее насекомое. Через мгновение звук повторился уже ближе, и мужчины представили, что из тумана вот-вот появится мать всех сверчков.

— Мы должны добраться до лодки, — сказал Сакс. — Или нам конец.

9

Это было совершенно безумное, непредвиденное спасение. Позже, оглядываясь назад, Джордж пытался понять, как это вообще случилось. Их чуть не сожрал чудовищный кальмар, а потом водоросли вспыхнули и откуда ни возьмись появилась женщина, плеснула керосином на щупальца, и чудовище отступило. Она сказала, что ее зовут Элизабет Касл. У них оставалась всего пара минут, чтобы убраться оттуда. После прожарки мистер Кальмар вряд ли был в хорошем расположении духа.

Дальше события развивались как в тумане, по крайней мере для Джорджа.

Они быстро сложили снаряжение, какое успели собрать, в ее лодку — одну из тех плоскодонок, что похожи на большую коробку, в которых передвигаются по каналам, используя шесты вместо весел, — и осторожно перенесли Гослинга на борт. Никто не понимал, что происходит, но все были очень рады спасению.

Чесбро и здесь не обошелся без проповеди:

— Вы ниспосланы нам Богом, мисс. В том нет сомнений.

На что она вежливо ответила:

— Как скажете.

Джордж и Поллард схватили весла и помогли женщине толкать лодку в нужном направлении. Маленькая шаланда отлично себя вела в этих водах: она легко скользила по самым густым и спутанным участкам растительности. Элизабет Касл, похоже, хорошо здесь ориентировалась, потому что уверенно направляла их через заросли, тьму и туман. В конце концов они выплыли к парусной яхте «Мистическая», которая явно недавно оказалась в мертвом море.

По ходу движения Элизабет и Чесбро то и дело плескали на воду керосин и поджигали.

— Это для кальмара, — пояснила женщина.

Они поднялись на борт и втащили за собой плоскодонку, быстро и без происшествий. Элизабет Касл знала свое дело.

Яхта оказалась большим и красивым судном. Так показалось Джорджу, когда она появилась из тумана: изящная и горделивая, с острым, как игла, носом. Он никогда не думал, что можно полюбить нечто неодушевленное вроде корабля, но в «Мистическую» он влюбился сразу: в ее формы, плавные очертания, в то, как она держалась на воде. Стоит признать, он полюбил бы ее, даже если бы она оказалась дырявой баржей, залитой сточными водами и кишащей мухами.

После той консервной банки, буфета для кальмара, яхта казалась настоящей красавицей. Конечно, она видела лучшие времена: паруса повисли грязными лохмотьями, мачты покосились так, словно могли рухнуть в любую минуту. Но в целом «Мистическая» выглядела куда лучше, чем большая часть гниющих среди водорослей судов.

Они заняли кают-компанию. Пахло сыростью и плесенью, как и в остальных частях корабля, зато пол оказался покрыт толстым бордовым ковром, сухим и теплым, что вызывало приятные ощущения. В центре комнаты стоял дубовый стол, вдоль стен располагались обитые толстыми кроваво-красными подушками диванчики и барная стойка, обшитая кожей по краю. Помещение было просторным: в нем, на взгляд Джорджа, с комфортом разместились бы человек двадцать. Джорджу уже чудились смех, плеск напитков в бокалах, запах сигаретного дыма и женского парфюма. Кому бы ни принадлежала эта яхта, наверняка это были богатые люди.

— Это ваша лодка? — спросил Кушинг.

Элизабет Касл пожала плечами:

— Теперь да.

Она прошла в следующую комнату, предположительно камбуз. Они уловили легкий аромат древесного дыма. Еще один приятный момент. Вернувшись, Элизабет объявила:

— Я приготовлю кофе.

Гослинга положили на одну из кушеток, и Кушинг вколол ему обезболивающее. Все, что они могли сделать. Спасенные по очереди представились, а Джордж вкратце рассказал, как они оказались в мертвом море и что произошло в самолете.

— Я наблюдала за вами, — сказала Элизабет. — Видела, как вы выплыли из тумана, в телескоп, когда было еще светло. Надеялась, что выберете судно получше.

Джордж почувствовал себя так, будто его отчитали. Он сглотнул. Элизабет Касл была первой женщиной, которую он видел с тех пор, как… Господи, он уже даже забыл, сколько прошло времени. Вроде бы не так уж и много. Как давно они отплыли на «Маре Кордэй» из Норфолка? Пару дней назад? Неделю? Так или иначе, он не видел женщин с тех пор, как они вышли в море. Он тут же предположил, что все они влюбились в Элизабет Касл. Красавицей ее язык не повернулся бы назвать: она сохраняла слишком жесткий и мужественный вид. Но, высокая, стройная, с ярко-зелеными, как у кошки, глазами и вызывающе чувственным ртом, она была привлекательной.

Одежда на ней, похоже, была самодельная: серые шерстяные брюки и такая же рубаха с широкими рукавами, потертый кожаный жилет и черные высокие башмаки. Прямо моряк девятнадцатого столетия. Бесформенная одежда, некрасивая, но практичная. И Элизабет ей вполне соответствовала. Длинные золотисто-каштановые волосы она перекидывала через плечо. Посверкивая зелеными глазами, женщина приковывала к себе взгляд.

— Ваш друг, — сказала она, наклонившись над Гослингом. — Это кальмар его так?

Джордж кивнул.

Она не выглядела особо озабоченной, но и равнодушной тоже. Словно этот антимир закалил ее, лишил большей части эмоций. Элизабет носила маску, которую никогда не снимала.

— Прежде чем сражаться с кальмаром, — сказала она, — необходимо узнать его слабости.

С этими словами она вернулась на камбуз. Загремели чашки.

— Наверное, мне все это снится, — пробормотал Джордж.

— Наверное, нам тоже, — согласился Кушинг. Он подошел к Гослингу, проверил пульс и, подняв веко, реакцию зрачка на свет. Прогноз оставался неутешительным.

Женщина вернулась с оловянными кружками, над которыми поднимался пар. От одного аромата Джордж едва не разрыдался. Он взял протянутую кружку, теплую и успокаивающую. Кофе был не из лучших, но Джорджу уже давно не было так хорошо.

— Кальмар охотится только по ночам, — объяснила Элизабет. — Днем он уходит на дно. Не любит света.

— Я так понимаю, вы имели с ним дело прежде? — спросил Джордж.

Проигнорировав вопрос, она очень внимательно посмотрела на Кушинга и Гослинга. Ее взгляд смягчился, скользнув по Кушингу, будто он напомнил ей кого-то.

— Вы врач, мистер Кушинг?

Он покачал головой.

— Нет. Прошел небольшую медицинскую подготовку. Только для галочки.

Она смотрела на него какое-то время, затем отвернулась.

— Кальмар всплывает лишь по ночам. Возможно, его привлек свет. Думаю, он улавливает движение, тепло, исходящее от тела. Возможно, кальмар заинтересовался вашими фонарями. Кроме того, его когти ядовиты. Ваш друг мог умереть.

— Вы много знаете об этом монстре, верно? — спросил Кушинг.

— Он здесь столько же, сколько и я. — Элизабет задумалась на мгновение. — Наверное, живет в корпусе какого-нибудь затонувшего корабля.

— Как давно вы здесь? — спросил Чесбро.

Она вздохнула.

— Не знаю точно. Мы как-то потеряли счет дням… Такое ощущение, будто я здесь уже целую вечность. Несколько лет, насколько я знаю.

— Вы сказали «мы»… А где остальные?

Она покачала головой:

— Только я и моя тетушка Эльза. Больше никого. Когда-то нас было десять человек. Кальмар убил троих в первую же неделю. Остальные… на них напали другие твари. Мой дядя Ричард, он умер… в прошлом году? Не помню. У него было больное сердце. Он скончался во сне. Теперь нас всего двое.

Джордж поразился манере речи Элизабет. Женщина словно зачитывала одно из старых писем, таких, которые никто уже не пишет. У него возникла странная мысль насчет того, как много времени она здесь провела.

— Где ваша тетушка? — спросил Чесбро.

— Спит. Она стара и большую часть времени немного не в себе. Пожалуйста, отнеситесь с пониманием, когда познакомитесь с ней. Она через многое прошла.

— Как вы здесь живете? — спросил Джордж. — В смысле, что вы едите? Где берете пищу?

Питались они в основном тем, что удавалось найти, как он понял из ее рассказа. В этом море постоянно появлялись новые суда. Элизабет устраивала рейды, осматривала их в поисках еды, одежды, припасов и топлива — всего, что могло пригодиться. Выживших она тоже искала, но они либо гибли к ее приходу, либо сходили с ума и становились опасны.

— Я не единственный человек здесь, понимаете? — сказала Элизабет. — Я знаю, что есть еще пять или шесть. Но большинство из них сошли с ума. Вы можете оставаться здесь, с нами, столько, сколько захотите.

— Я надеялся, что вы так скажете, — с улыбкой произнес Джордж, но женщина не ответила.

«С этой девочкой твое мальчишеское очарование ни черта не поможет, — сказал он себе. — Так что остынь. К тому же хватит мечтать: дома тебя ждут жена и ребенок».

Конечно, это было так. Но его влекло к Элизабет. Было в ней что-то дикое и необузданное, даже экзотическое. Эти глаза, подчеркнуто чувственный рот, грация высокого, мускулистого тела… Но тут Джордж приказал себе остановиться: он был женат и, даже не будь это так, Элизабет смотрела на него без капли симпатии. Выйдешь с такой за рамки приличий — выцарапает глаза. Она показывала это всем своим видом, напоминая деву-воительницу, женщину, превосходящую вас физически, а возможно, и интеллектуально.

«К тому же, — подумал Джордж, — заметь, как она смотрит на Кушинга. Не так, как сестра смотрит на брата, уж поверь».

Конечно, она бы выбрала Кушинга, неприхотливого и открытого парня. Глядя в его голубые глаза, понимаешь, что он умный и сострадательный, верный и надежный. А еще он высокий и белокурый, красивый, как скандинав. Женщины, наверное, всегда за ним бегали.

Элизабет сказала, что не очень хорошо помнит свою жизнь до того, как ее корабль — «Кэтрин Беллинг» — затянуло в туман по пути из Саванны в Бермуды. Джордж догадался, что она помнит, но не хочет рассказывать. Она добавила, что самым главным и важным для нее стало выживание. Оно превратилось в своего рода мантру. Все время и силы уходили на него, так что некогда было раздумывать над своей судьбой. В эту чушь Джордж тоже не поверил.

— У нас достаточно еды, — сказала Элизабет. — Консервированной и сушеной. Соленая свинина и бекон. Часто, когда прибывает новый корабль, я нахожу свежее мясо и фрукты. На другом корабле выращиваю овощи в ящиках. Здесь все очень быстро растет.

— Водоросли, например, — сказал Джордж. — И грибок.

— Да. — Она выглядела крайне серьезной. — Всегда нужно быть осторожным с тем, что ешь или пьешь. Воду необходимо кипятить. Она соленая, но не такая, как морская вода у нас дома. И в ней есть микробы. Можно очень сильно заболеть. В основном я беру воду из цистерн на кораблях. И еще. Вы здесь желанные гости, но поймите, что есть правила. Самое главное — не покидать корабль без меня. Потом, когда изучите это место, можно… но не сейчас.

— Сколько длится ночь? — спросил Джордж. — День? Два дня?

Подобие улыбки промелькнуло на губах Элизабет, но лицо сохранило серьезное выражение.

— Я так привыкла к этому… Иногда сложно вспомнить, какими были день и ночь раньше, там, откуда мы прибыли.

Она сидела на кушетке, положив руки на колени.

— Здешний день — то, что можно назвать днем, — длится примерно три наших дня, иногда четыре. Ночь — примерно два.

Она добавила, что туман всегда скрывает солнце, очертания которого можно заметить только в определенное время года. В отличие от лун, что появляются каждое полнолуние. Джордж тут же подумал, что если есть солнце и луны, то они не в каком-то космическом тупике. Это полноценный мир, планета, вращающаяся по орбите вокруг звезды, о которой он никогда не слышал. О которой не слышал ни один земной астроном.

Кушинг спросил Элизабет, как велико это море, но она не смогла ответить точно и знала лишь, что оно огромно, возможно сотни, даже тысячи миль в диаметре.

— Знаю, что можно плыть два дня по прямой и не найти ничего, кроме водорослей и воды. Я никогда не видела здесь суши и никогда не слышала, чтобы кто-либо ее видел.

— Здесь, должно быть, тысячи кораблей и самолетов, — сказал Джордж.

— И они продолжают прибывать, — добавила Элизабет. — Иногда несколько месяцев ничего, а потом вдруг три или четыре, а то и пять или шесть. Партиями, они всегда прибывают партиями. Здесь повсюду можно найти обломки. Некоторые из них очень, очень старые.

Чесбро сидел, склонив голову, и тихо молился. Элизабет Касл пристально на него посмотрела.

— Он священник? — спросила она.

Кушинг покачал головой.

— Нет, просто глубоко укоренен в вере, — со всей искренностью ответил он.

«Хорошо выкрутился», — подумал Джордж.

Кто-то другой мог назвать Чесбро чокнутым религиозным фанатиком, но только не Кушинг. Он бы ни при каких обстоятельствах не опустился до подобного. Такой он был человек.

— Вы не очень-то многословны, мистер Поллард, — отметила Элизабет.

Матрос кивнул:

— Мне… мне просто нечего сказать.

— С ним все в порядке, — добавил Кушинг. — Просто он через многое прошел.

Элизабет и Кушинг сидели и разговаривали об этом странном новом мире, о живущих в нем существах, о людях, погибавших здесь на протяжении столетий, если не эпох. Очень жизнерадостная тема. Элизабет считала это место врагом, с которым необходимо сражаться каждую минуту, но победить которого невозможно. По всему выходило, что она очень решительная и здравомыслящая женщина, потому и смогла здесь выжить. Ей помогали смекалка и жесткая настойчивость. Возможно, смерти, свидетелем которых она была, только укрепляли в ней желание жить.

Джордж обратил внимание на то, что Элизабет выглядит довольно здоровой. Ее глаза были яркими, волосы блестящими, а зубы белыми и крепкими, но сама она была бледной, отчего казалось, будто ее лицо сделано из фарфора. Возможно, причиной тому было отсутствие солнечного света. Если бы люди жили здесь поколениями и размножались, рано или поздно они бы утратили кожный пигмент.

— Все, что мы хотим, — сказал Кушинг, — это выбраться отсюда.

— Отсюда нет выхода, — жестко ответила Элизабет.

— А вы пытались его найти? — спросил Джордж.

Джордж испытал на себе силу испепеляющего взгляда Элизабет. Но ему было все равно, задел он ее или нет. Ему все больше не нравилась самодовольная уверенность в ее голосе. Может, Элизабет это место и устраивало, но он оставаться здесь не собирался.

— Пыталась ли я? Нет. С чего мне было начинать?

Она продолжала буравить его взглядом.

— Моя жизнь здесь — одно сплошное выживание. Только о нем и можно думать.

— Как давно вы здесь? — спросил Кушинг. — Вы сказали, что несколько лет, но…

— В каком году вы плыли на Бермуды? — поправил его Джордж.

— В каком году? Что ж, это я хорошо помню. Был март, вторая неделя марта тысяча девятьсот седьмого года.

Слова будто током ударили присутствующих. Они открыли рты и уставились на Элизабет, выпучив глаза.

— Господи Иисусе! — воскликнул Джордж. — Тысяча девятьсот седьмой? Боже мой…

Внезапно она растерялась, даже смутилась, будто они случайно ткнули ее в уязвимое место. Элизабет закусила губу.

— Я… Я здесь давно, правда?

10

— Не могу, — заявил Менхаус. — Не мое это. Я точно понял. Я играл в эту игру, старался изо всех сил. Но, господи, я больше не могу!

— Брось, нельзя сдаваться, — сказал Фабрини.

— Почему это?

Фабрини не знал, что ответить. Он понимал, что Кук, в отличие от него, не растерялся бы, но сам он не всегда умел находить правильные ответы на правильные вопросы.

— Потому что нельзя, вот почему.

Они сидели на палубе рыболовного судна — старого бортового траулера из Флориды, согласно документам из рулевой рубки, — и пытались понять, что к чему, что теперь будет, когда Кука нет рядом и они снова оказались под властью Сакса. Бригадир спал в капитанской каюте, а Крайчек сидел в соседней и тихо изрекал мрачные пророчества про злой рок, тьму и дьявола из тумана.

— Я не доверяю Саксу, — сказал Менхаус. — С Куком у нас хотя бы был шанс, а теперь мы в заднице. Сакса не волнует никто, кроме него самого.

Замечательное, своевременное открытие.

— Да, и так всегда было. Такой вот он говнюк. Слушай, давай поиграем и посмотрим, чем все закончится. Сакс хочет быть большим боссом? Ладно, пусть будет. Дадим ему мяч, пусть побегает с ним.

Менхаус хмуро кивнул, едва различимый во тьме.

— Хотя, по-моему, с Куком у нас был шанс. Реальный шанс.

Фабрини не нравилось думать о Куке. Он привык ему доверять и относился к бывшему лидеру с симпатией, но его смерть оказалась чудовищной, а жить с воспоминаниями о ней было еще страшнее.

— У Сакса есть план, — заметил Фабрини.

— Правда?

— Ну да. У него есть план. У парней вроде Сакса всегда есть план.

Фабрини обрисовал в общих чертах, что сказал Сакс.

— Сделаем, как он говорит. Подождем, когда наступит местный день и туман посветлеет. Вот что нужно сделать. Потом исследуем окрестности. Может, здесь есть и другие люди и мы наткнемся на приличную лодку, поищем сушу и найдем объяснение этому бардаку.

— Нет никакого объяснения.

— Нет, есть. Просто нужно немного потерпеть. Доверься мне, Менхаус, и просто подыграй ему. Я ненавижу этого парня сильнее, чем кто-либо.

Он потрогал перевязанное ухо.

— Но я знаю одно: парни вроде Сакса всегда выживают, умеют оставаться в живых. И если мы будет держаться рядом, то наверняка тоже выживем.

— Может, ты и прав.

— Конечно, прав. Поверь, если из этой крысиной норы и есть выход, то Сакс тот, кто его найдет. Так что подождем, будем следовать его плану и, может быть, чем черт не шутит, может быть, найдем других людей. Кого-то, кто знает, где выход, или хотя бы более-менее догадывается, в какой стороне его искать.

— И все же он мне не нравится, — упорствовал Менхаус.

Фабрини усмехнулся:

— Этот засранец никому не нравится. Но если мы хотим выжить…

— Тогда будем играть в его игру.

— Точно.

Менхаусу не хотелось играть в игру, правила которой устанавливают парни вроде Сакса. Это был верный путь в могилу.

— Мне не нравится то дерьмо у него на руке, — признался Менхаус. — Не знаю, что это, но с виду заразное.

— Так не танцуй с ним.

Менхаус выдавил смешок:

— Ты что-то легко к этому относишься, Фабрини. Слишком легко, черт возьми.

— Нет. Вовсе нет.

11

Насколько Кушинг мог понять, потоки времени в мертвом море были очень сильно искажены. Войдя в воронку, ты не обязательно выйдешь с другой стороны на том же самом временном отрезке. Время двигалось нелинейно, объяснял он Джорджу. Можно было попасть сюда в тысяча девятьсот пятидесятом, но выйти обратно в две тысячи десятом. Теория была дикой и квазинаучной, но смысла в ней оказалось больше, чем в других. По крайней мере, она хоть как-то объясняла случившееся с Элизабет Касл, которая попала сюда в тысяча девятьсот седьмом, но пробыла внутри не больше пяти лет.

— Она говорит, что в тысяча девятьсот седьмом ей было двадцать три, — сказал Кушинг. — Посмотри на нее, ей около двадцати семи. Ее время идет, видишь?

Джорджу пришлось согласиться.

— А вдруг здесь вообще нет времени, как мы его понимаем?

— Должно быть. Это универсальная константа, пространства без времени не существует. Они как гвоздь, на котором все держится. Время может замедляться или ускоряться, но не отсутствовать вообще. День сменяет ночь, значит, время идет. Если бы мы застряли в какой-нибудь временной петле, корабли даже не начинали бы гнить. Да и мы бы не изменились, — сказал он, рассмеялся и почесал щетину. — Я побрился в то утро, когда мы влетели в туман. Борода у меня растет. И что это значит?

— Не совсем тебя понимаю.

— Процессы. Процессы в моем теле все еще идут как обычно. Через пару месяцев у меня отрастет настоящая борода, а через пятьдесят лет она станет безумно длинной и поседеет.

Джорджу понравился пример. Время не стояло на месте. Возможно, теория Кушинга была верной. Она многое объясняла, например то, почему некоторые современные грузовые суда выглядели так, будто томились здесь уже несколько столетий, а какой-нибудь старый бриг казался относительно свежим и, хотя порос водорослями и грибком, даже близко был не в том состоянии, в котором ожидаешь его увидеть.

— Не удивляйся, если через неделю или месяц сюда заплывет древняя арабская галера или римская трирема, — сказал Кушинг.

Его слова ввели Джорджа в замешательство. Что, если они найдут выход, но их выкинет в Атлантику второго века? Или в тысяча девятьсот тридцать первый год? Что тогда? Думать об этом было бессмысленно. Время должно было само о себе позаботиться.

Главный вывод: мертвое море являлось пространством искажений.

И это относилось не только ко времени. На следующий день, по-прежнему черный как смоль, Кушингу и Джорджу довелось познакомиться с тетушкой Элизабет Касл, Эльзой. То еще зрелище: маленькое существо, будто сплетенное из прутьев и бечевы, белые как снег волосы, морщинистое, землистого цвета лицо. Она пользовалась тросточкой. Тетушка Эльза растерялась, когда Кушинг и Джордж представились ей, словно внезапно пробудилась ото сна.

— Моей тетушке иногда нездоровится, — сказала Элизабет, помогая ей сесть на одну из кушеток.

— Вздор! — воскликнула тетушка Эльза. — Я в полном порядке. Никогда еще не чувствовала себя так хорошо.

Старость вымыла цвет из ее глаз, и порой женщина словно теряла связь с реальностью и подолгу смотрела в одну точку.

Когда Элизабет ушла готовить кофе, тетушка Эльза сказала:

— Что ж, я давно ждала, что вы вернетесь, капитан Дорриган.

Эти слова она адресовала Джорджу.

— Не могу сказать, что рада вас видеть. Время вашего греха не искупило. Вы, сэр, серьезно провинились.

Джордж подождал объяснений, но их не последовало.

— Провинился?

— На вашем месте я бы подбирала каждое слово, — предупредила его тетушка Эльза. — Ваше преступление непростительно. Могу вас заверить, мой муж организует военно-морскую комиссию, которая расследует вашу халатность. Человек вроде вас не должен управлять кораблем.

Тут Джордж все понял.

— Э-э… Думаю, вы меня с кем-то путаете.

— Чушь! Не пытайтесь обмануть меня, сэр. Вы еще узнаете, как яростно я отстаиваю истину! Вы допустили халатность. Преступную халатность, повлекшую за собой смерть вашего экипажа. Допускаю, что вы и ваш адвокат… — она окинула Кушинга взглядом, — состряпали хитрый план, чтобы уйти от рук правосудия, но перед лицом Бога вы виновны.

— Мне… э… нездоровилось в тот день.

— Скорее, вы были пьяны.

«Боже, как мило, — подумал Джордж. — Старушка думает, что я капитан ее корабля, и считает меня ответственным за катастрофу».

— Я сдамся на милость суда, когда мы вернемся домой, — сказал Джордж.

— Всенепременнейше!

Она замолчала, а потом начала что-то напевать себе под нос. Джордж задумался, проясняется ли ее ум хоть когда-нибудь. Если нет, будет тяжело иметь с ней дело.

— Я помню, был ясный день, — снова заговорила тетушка Эльза. — Очень хороший день, и Ричард… где Ричард? Вы видели его, капитан?

— Я… я думаю, он на палубе.

— Конечно, на палубе. Как я сказала, был очень ясный день, и ночь после него была ясной и звездной. Нигде вы не увидите столько звезд, как в море. Это чудесно. Потом туман… тот ужасный туман. Мы были в его плену целую вечность. Хм. Интересно, он уже рассеялся? Когда рассеется туман, капитан?

— Со дня на день, мэм.

Джордж с Кушингом подошли проверить Гослинга. Его глаза были открыты, но он, похоже, заблудился в царстве грез куда сильнее тетушки Эльзы. Заметив Джорджа, Гослинг схватил его за руку и часто заморгал, словно пытался сдержать слезы.

— Как себя чувствуешь? — спросил Джордж.

— Дерьмово…

— Пожалуйста, скажите своим матросам, чтобы они не сквернословили, — пожаловалась тетушка Эльза.

Вернулась Элизабет и принесла кофе. Гослинг выпил немного. Он ужасно ослабел. От крепкого здоровья не осталось и следа. Старший помощник всегда был в строю, а теперь лежал в таком беспомощном состоянии, что смотреть на него было нелегко. Он произносил пару слов, отключался, снова приходил в себя и качал головой.

— Мне немного осталось, Джордж, — сказал он.

— Чушь. Ты встанешь на ноги.

— Встану на ноги? Нет. Мне крышка, я знаю.

Его веки, затрепетав, сомкнулись на мгновение.

— Я просто хочу спать. И больше ничего. Не смотри так. Не все так плохо. Та женщина… не эта чокнутая старуха… другая. Она может знать, где выход.

Кушинг покачал головой:

— Говорит, что не знает.

— И ты в это веришь?

— Ну…

— Чушь. Она знает больше, чем говорит. Заставьте ее рассказать. Заставьте ее рассказать.

Он судорожно сглотнул.

— Если кто-нибудь из вас, парни, вернется… У меня… у меня дочь в Провиденсе. Навестите ее. Расскажите, что случилось с ее стариком. Расскажите ей.

Гослинг потерял сознание и больше не приходил в себя. Он не умер, но Джордж понял по взгляду Кушинга, что осталось недолго.

— Я очень хотела бы помочь вашему другу, — сказала Элизабет. Кушинг слабо улыбнулся в ответ.

— Весенние вечеринки всегда самые лучшие, — сказала тетушка Эльза. — Особенно на Бермудах. Вечеринки в саду, под пальмами. О, это так чудесно. Морской воздух и солнце. Много фруктов и прохладительных напитков. Ансамбль со стальными барабанами…

— Я нашла вашу лодку, — сказала Элизабет.

— Мою лодку? О, в детстве у меня на Кейп-Коде был прекрасный маленький ялик, — обрадовалась тетушка Эльза. — Помнишь его? Белый, с синей, как океан, полосой на корпусе. Мы раньше рыбачили на нем. Только не помню, что мы ловили… А ты помнишь?

Кушинг не смог скрыть удивления.

— Вы выходили наружу?

— Только чтобы забрать лодку. Она плавала у самой кормы, — объяснила Элизабет. — Немного повреждена, но, кажется, не сильно. Она наполнена воздухом, верно? Я видела здесь и другие лодки вроде нее. Чаще всего пустые.

— Лодки, наполненные воздухом? Вздор! — воскликнула тетушка Эльза. — Если что-то здесь и наполнено воздухом, то определенно не лодки.

— Что ж, по крайней мере, у нас есть плот, если потребуется, — сказал Джордж.

Элизабет пристально на него посмотрела.

— Хорошо.

Джордж физически ощутил ее панику. Элизабет пугала мысль о том, что они могут уплыть, оставив ее одну с чокнутой старушкой.

— Что ж, — сказала она, — все равно мы пока никуда не собираемся.

— Я хотела бы отправиться во Францию, — заявила тетушка Эльза.

— Может быть, летом, — пообещала Элизабет.

— Да, я слышал, летом там красиво, — сказал Джордж.

Кушинг бросил на него взгляд, пряча улыбку.

— Не надейтесь, капитан, — отрезала тетушка Эльза. — Франция вам не по пути.

— Пожалуйста, тетушка, — сказала Элизабет. — Пейте кофе, пока не остыл.

Эльза постучала тростью по столу.

— Можно подумать, что в наши дни кто-нибудь догадается не подавать оливки, фаршированные душистым перцем. Я многого прошу? Я действительно многого прошу? Оливки без душистого перца? Мой муж отказывается от мартини с оливкой, фаршированной душистым перцем. Разве можно его за это винить? Скажите честно?

— Тетушка заговаривается, — сказала Элизабет себе под нос.

Джордж кивнул:

— Ничего страшного, мы…

— Я слышала, что ты сказала, дитя мое. Мне казалось, ты лучше воспитана. И что подумала бы твоя мать? Что сказала бы, если бы увидела, как ты одета?

Кушинг помог Элизабет приготовить завтрак: немного консервированных фруктов и злаковых батончиков, овсянка и бекон, омлет из яичного порошка — нехитрая пища, но после долгого плавания на плоту с рационом, состоящим из крекеров и черствого хлеба, это был настоящий пир.

Подошли Чесбро и Поллард. Выглядели они лучше: сон в настоящей кровати творил чудеса. Чесбро по-прежнему молчал, а вот Поллард, похоже, пошел на поправку.

— Что ж, вижу, мы наконец разбудили вас, мальчики, — сказала Эльза. Ешьте, а потом ступайте. Сегодня есть занятия в школе? Нет? Ну что ж. Тогда пойдете играть. А сейчас ешьте! Ешьте!

— Она думает, что вы ее сыновья, — пояснила Элизабет. — Они умерли много лет назад.

Поллард и Чесбро походили на актеров, которые вышли на сцену и забыли слова.

— Просто подыграйте, — попросил Кушинг.

Время от времени тетушка Эльза прерывала трапезу и начинала жестикулировать вилкой с омлетом.

— Я стараюсь помнить все детали, стараюсь держать их в голове. Думаю, на суде это пригодится.

— На каком суде? — поинтересовался Поллард.

Джордж покачал головой:

— Не обращай внимания. Она думает, что я капитан Крюк или типа того.

Элизабет вновь окатила его фирменным едким взглядом. Конечно, он мог бы проявить больше сострадания, но все пережитое, похоже, вымыло из него сочувствие. В этом приключении он только и делал, что «заводил друзей». Чесбро даже не смотрел в его сторону, но Джорджа это абсолютно не волновало.

«Еще полгода-год этого дерьма, — подумал он, — и во мне вообще не останется ничего человеческого. Во всех нас».

Поллард, который, казалось, впервые за все время их знакомства расслабился и успокоился, буквально смел свою порцию.

— Приятно поспать в кровати. Даже сказать не могу, насколько приятно. Я уже начал думать, что постелей вовсе не существует. Знаю, звучит глупо, но я именно так начал думать! Может, раз мы нормально передохнули, стоит серьезно подумать о том, где мы и как отсюда выбраться?

Кушинг вопросительно приподнял бровь.

— Отсюда нет выхода, — сказала Элизабет.

— Ей здесь нравится, — ухмыльнулся Джордж. — Она не хочет никуда уходить.

Джордж удостоился очередного испепеляющего взгляда.

— Разве я это говорила? Разве я говорила, что мне здесь нравится? И что я хочу остаться?

Джорджу понравилась ее реакция. Снежная королева начала оттаивать. Видимо, под вечной мерзлотой еще оставалось что-то человеческое.

— Да, — сказала тетушка Эльза, снова и снова внимательно пересчитывая зубчики на своей вилке, — но что ты говоришь, дорогуша, и что имеешь в виду — это две разные вещи.

Элизабет загнали в угол, и она готовилась защищаться. Пройдет еще немало времени, прежде чем она откроет им причины своего бездействия.

— Ладно, — сказал Кушинг. — Давайте полегче.

— Мы как пленники, — сказал Поллард. — Не думаю, что смогу так жить.

— Элизабет?

— Да, тетушка Эльза?

— Как долго ты собираешься держать нас в плену?

— Тетушка Эльза…

— Не отрицай, — сказала старушка, грозя пальцем непокорной племяннице. — Ты слишком долго держала меня здесь под замком. Думаю, я имею право знать, как долго это будет продолжаться. Ну и? Есть что сказать в свое оправдание?

Элизабет молча сносила нападки своей сумасшедшей тетки и казалась вмиг постаревшей и осунувшейся, словно у нее не осталось сил держать себя в руках. Она посмотрела на Кушинга, потому что он единственный проявлял подобие теплоты. Затем, покраснев, сгребла тарелки и чашки на поднос и отнесла их на камбуз.

— Куда это она? — спросил Джордж.

— О, глупая девчонка, — сказала тетушка Эльза. — Надулась, наверное. Ее вы сможете найти в капусте с крылышком одним лиловым.

— Что? — ухмыльнулся Джордж.

— Не подначивай, — сказал Кушинг.

Он вышел вслед за Элизабет, оставив Джорджа, вечно задумчивого Чесбро, бессознательного Гослинга, совершенно сбитого с толку Полларда и тетушку Эльзу, состояние которой можно было описать, используя все вышеперечисленные определения и добавив еще несколько других.

— Думаю, нам нужен человек, который возьмет бразды правления в свои руки, — сказала тетушка Эльза, задумчиво почесывая подбородок. — Да, да, да. Главный. Не думаю, что моя племянница подходит для этой роли.

— Кажется, до сих пор она отлично справлялась, — заметил Джордж.

Тетушка Эльза посмотрела на Гослинга, будто вела беседу с ним. Она откинула голову назад и рассмеялась.

— О, вы слышали это? Мужчины. Они хотят лишь одного и скажут что угодно, чтобы получить это.

На этот раз рассмеялся Джордж:

— Я что-то пропустил?

— Возможно, она права, — сказал Поллард.

— В том, что я хочу лишь одного?

— Нет, в том, что кто-то другой должен быть главным. Возможно, Элизабет нужен перерыв. Она слишком долго здесь была и не в состоянии увидеть картину в целом. Может, тебе взять на себя инициативу?

— Мне?

— Почему нет?

— Кушинг же главный.

Поллард покачал головой.

— Нет. С тех пор как Старший… с тех пор как мистер Гослинг заболел, командовал ты. Кушинг просто советник. Он смышленый, но не любит принимать решения. Главным должен быть ты.

— Не слушайте его, — сказала тетушка Эльза. — Он всего лишь мальчишка, капитан. Маленький лгунишка, а маленьким лгунишкам нельзя доверять. Он скажет что угодно, чтобы получить свое. Всегда был таким. Любит манипулировать людьми.

Джордж не выдержал:

— Разве можно так говорить о собственном сыне?

— Капитан! — воскликнула она. — Прошу вас не вмешиваться в наши семейные дела.

— Я лишь хотел сказать, что ты должен взять на себя руководство, — возразил Поллард. — Только и всего.

Джордж задумался. Он не хотел быть главным, но если Элизабет собирается держать их здесь в неведении, то им просто необходим другой лидер. Хотя она знает это место, знает о его опасностях. А какие у него преимущества?

— Я предпочитаю демократию, — ответил он.

— Просто идея, — сказал Поллард.

— Никогда особенно не любила политику, — проворчала тетушка Эльза. — Потеряла к ней интерес после убийства Мак-Кинли. Думаю, Рузвельт был идиотом. Многие из нас думали, что Рузвельт идиот. Но он же умный, не так ли? И хитрый, да? Он знал, что обычный человек думает как он, и использовал это, чтобы нравиться людям. Мой отец потерял деньги из-за забастовки шахтеров.

Вернулся Кушинг.

— О чем разговариваете?

— О политике, — ответил Джордж. — Что вы думаете о Рузвельте, сэр?

— Бандит, — коротко ответил Кушинг.

12

Сакс обо всем догадался.

Может, его и держали за дурачка, но он видел, что происходит. Фабрини и Менхаус что-то замышляли, как и Фабрини и Кук когда-то. Господи, пытаешься помочь этим парням, а они при первой же возможности собираются воткнуть нож тебе в спину. Вот такая благодарность. Очень тяжело это осознавать. Сакс только подумал, что, возможно, Фабрини не такой уж и плохой парень и из него еще можно сделать настоящего мужика, но теперь этого не случится.

Стоит довериться парню вроде Фабрини — тебе крышка. Повернешься к нему спиной, и он перережет тебе горло.

«Ладно, ребята, — думал Сакс, лежа на капитанской койке. — Хотите со мной поиграть? Я сыграю с вами в игры, о которых вы пока не слыхали. Тогда, сукины дети, поймете, что к чему».

Сакс успокоился. Он не собирался их убивать. По крайней мере, Менхауса и Крайчека. Фабрини — другое дело. Этот мелкий говнюк станет примером. Он заразил своей гнилью Кука, а теперь взялся за Менхауса.

Сакс еще не знал, что сделает. Наказание должно быть зрелищным. Таким, чтобы они запомнили его на всю жизнь.

Потирая язвы на руках и груди, Сакс принялся разрабатывать план.

13

Смерть подстерегала на каждом шагу.

Можно было принимать меры предосторожности, бороться с ней лекарствами, антисептиками и лечебными повязками и тем самым лишь глубже загонять ее в тень. Там она таилась, в сырой, угрюмой пустоте, росла, как опухоль, тянулась, хватала, сжимала горло, голодная и неотвратимая. Ее холодные пальцы впивались мертвой хваткой, и не оставалось никакой надежды на спасение. Если жертва пыталась вырваться, смерть вцеплялась еще сильнее. Она решительно забирала свое, не останавливаясь, пока сосуд жизни не проливался на пол и не оставалось ничего, кроме шепчущей тьмы, затягивающей в глубину.

Когда Гослинг умер, они завернули его в оставшийся от плота брезент и позволили Чесбро прочитать над ним молитву. Лучшая поминальная служба, на которую они только были способны. Элизабет удалось отвлечь тетушку, что было очень кстати. Джордж тяжело переживал смерть Гослинга. Его желудок словно царапали гвозди и битое стекло. Каждый шаг вызывал боль. Если бы тетушка Эльза вновь принялась обвинять его в халатности, он непременно поделился бы с ней этой болью. Сказал бы ей нечто такое, от чего она замолчала бы навсегда.

Они провели мрачную и тревожную церемонию на палубе, в свете фонаря. Свет мерцал, плясали тени, их обволакивал смрадный туман.

Саван Гослинга утяжелили и сбросили тело за борт. Оно долго лежало на водорослях, и Джордж испугался, что оно никогда не утонет, будет лежать там день за днем, мозолить глаза. Но тут тело медленно начало опускаться. Останки Пола Гослинга, старшего помощника «Мары Кордэй», скрылись под водой, и какая-то часть Джорджа утонула вместе с ними.

Он наблюдал, как исчезает тело, а его голову не покидала одна единственная мысль: «Послание в бутылке. Послание в бутылке…»

14

Когда Кушинг увидел судно, у него перехватило дыхание. В ту безумную секунду он подумал, что из водорослей на них надвигается корабль-призрак. Но судно не двигалось, мертвое и пустое, — еще одна заброшенная посудина, застрявшая в ползучих зарослях кладбища кораблей. Туман поднимался от палуб и вышек, словно судно дышало бледными болотными испарениями. Это был деревянный сейнер, оборудованный кошельковым неводом, с черным побитым корпусом и белой рулевой рубкой, потемневшей от плесени. Острый нос мог бы резать водоросли как бритва, но тем не менее это было очередное мертвое судно.

Забытое. Заброшенное.

При виде него Кушинг сразу же понял, что Элизабет хочет оказаться как можно дальше от корабля. По ее взгляду было видно, что судна следует избегать, как дома с привидениями. Именно на дом с привидениями оно и походило: на внешне пустом корабле словно обитало нечто незримое.

Наступил день — то, что в мертвом море называлось днем, — и Кушинг присоединился к небольшой экспедиции Элизабет по кладбищу кораблей. Она показал ему баржу, на которой развела маленький сад, сухогрузы, в баках которых оказалось столько пресной воды, что человеку за целую жизнь не удалось бы выпить. Теперь они смотрели на старое рыбацкое судно. Кушинг не видел таких уже много лет. Он даже готов был поспорить, что киль корабля заложили еще в двадцатых годах.

— Нужно возвращаться, — сказала Элизабет.

Но Кушинг не хотел уходить. Он замер рядом с ней и не торопился опускать весло в воду.

— Расскажите мне об этом судне, — попросил он.

— Просто еще одна развалина.

— Вовсе нет. Вижу по вашим глазам, что тут что-то другое. Что с ним?

Она молчала, пытаясь придумать достаточно правдоподобную причину для скорейшего возвращения на «Мистическую». Наконец, вздохнув, произнесла:

— На ней живет Отшельник. Это его судно.

— Отшельник?

Она кивнула.

— Старик. Он уже был здесь, когда мы сюда попали. Он не очень любит людей. И у него есть ружье.

Почему-то Кушинг ей не поверил.

— Вы когда-нибудь разговаривали с ним?

— Он сумасшедший.

— И он был здесь, когда вы сюда попали?

— Да.

Еще один аргумент в пользу теории Кушинга о временном искажении. Элизабет прибыла сюда в тысяча девятьсот седьмом году, это судно уже находилось здесь, хотя построено было явно не раньше двадцатых. Все сходится, верно?

— Я хочу подняться на борт, — сказал Кушинг. — Хочу поговорить с Отшельником.

— Мистер Кушинг, пожалуйста…

— Вам не обязательно идти со мной, — улыбнулся Кушинг.

Элизабет нахмурилась.

Торчащее из водорослей, окутанное туманом судно, огромное, призрачное и беззвучное, походило на дом с привидениями, возвышающийся над разросшимся, запущенным садом. Окна рулевой рубки были заколочены досками, с носа свисала паутина водорослей. По палубам вились тени, кормовые стойки и лебедки заросли толстым слоем грибка. На носовой части палубы оказалось полно обломков: металл и расплавленный пластик, разнообразный мусор, почерневший, словно от огня.

Кушинг смотрел, не в силах оторвать взгляд. Это было лишь очередное заброшенное судно, и все же Кушинга распирала уверенность, что оно пытается ему что-то сказать.

— Давайте посмотрим, — предложил он.

Элизабет покачала головой, и они поплыли, отталкиваясь от водорослей веслами, пока Кушинг наконец не смог ухватиться за фальшборт корабля и подтянуть к нему шаланду.

Он перелез через перила. Палуба была влажной и скользкой, и Кушинг едва не приземлился на задницу. Доски скрипнули под его весом, но выдержали. Элизабет бросила ему веревку, и он привязал шаланду к перилам, затем помог женщине подняться на борт, хотя она была сильной и гибкой и вряд ли нуждалась в помощи. Элизабет явно нервничала. Ее правая рука сжала рукоять мачете, которое она всегда носила на поясе.

— Ему не понравится, что мы здесь, — сказала она.

Кушинг замер: чутье подсказывало, что судно необитаемо, что на нем не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Он пошел вперед, обогнул мачтовую вышку и поднялся по небольшой лесенке к двери рулевой рубки. Постучал, подождал немного, затем повторил движение. В ответ раздалось лишь эхо стука, и дверь открылась с пронзительным скрипом. Внутри царили тьма и пыль. Кушинг нашел лампу и зажег ее. Так-то лучше. Отшельник превратил рулевую рубку в собственные апартаменты: у одной стены притулилась койка, на полу и полках валялись груды книг. Кушинг и Элизабет увидели два стола, которые оказались завалены — один бумагами, другой старыми картами. Пахло древней библиотекой: плесневелой бумагой и гниющими переплетами.

Кушинг подошел к столу с картами. На большинстве из них был изображен Атлантический океан, район мыса Хаттерас, но одна отличалась от остальных: ее нарисовали от руки. Кушинг внимательно изучил карту, подсвечивая лампой. Чем дольше он ее рассматривал, тем больше округлялись его глаза.

— Знаете, что это? — спросил он.

Элизабет бросила взгляд на карту.

— Да.

Они смотрели на карту кладбища кораблей, нарисованную чернилами, очень детализированную, хоть и не полную. Похоже, на нее ушел не один год. Судя по всему, Отшельник коротал время, изучая застрявшие корабли и записывая их названия.

— Боже, только взгляните! «Чародейка», «Протей», «Оса», «Атланта», «Райфуку Мару», «Глазго»… Они… они же все связаны с Треугольником Дьявола!

— Что? — спросила Элизабет.

Кушинг покачал головой.

— Ничего.

Он снова наклонился к карте и обнаружил сотни судов, от старых галеонов до современных контейнеровозов. Некоторые были подписаны, другие снабжены пометкой «Неизвестный». Отшельник тщательно отметил самые густые заросли водорослей и непроходимые из-за множества обломков места. Вместо «Востока» и «Запада» он использовал слова «Неведомое» и «Неисследованное». Рядом с некоторыми кораблями стоял значок в виде черепа со скрещенными костями.

— Как по-вашему, что это значит? — спросил Кушинг.

Элизабет всмотрелась в карту.

— Не скажу про все, но вот это… — она ткнула пальцем в метку «Неизвестный барк». — Думаю… да, думаю, это то судно, в котором живет кальмар. В нижней части корпуса.

Все встало на своим места. Череп с костями говорил о том, что место опасно. Некоторые суда обвели кружком, включая яхту «Мистическая», и Кушинг догадался, что так Отшельник отметил обитаемые суда. Подобных меток было немного. Также он нанес на карту свободные от водорослей каналы и остовы самолетов, в том числе тот, который Кушинг принял за С-130. Южный край кладбища обозначался как «Море Туманов», сразу под ним — «Открытое море» вместе с большим красным крестом, обведенным несколько раз.

— Должно быть, это место, откуда он прибыл, — предположил Кушинг. — Точка, где его выбросило из воронки. Бьюсь об заклад, мы приплыли оттуда же.

От красного креста к маленькому черному вела пунктирная линия. Над последним стояла пометка «Птолемей». Вероятно, так Отшельник обозначил свое судно.

Просматривая названия кораблей, Кушинг обнаружил десятки судов, о которых слышал или читал как о без вести пропавших. Ближе к сердцу Моря Туманов судна встречались чаще. Кушингу удалось найти «Циклопа», корабль для транспортировки угля, исчезнувший во время Первой мировой, который был помечен черепом с костями. К северу от кладбища кораблей судов было меньше. Отшельник отметил каналы, возможно ведущие к открытой воде. Эта местность была обозначена как «Внешнее море» и щедро усыпана метками «Неведомое» и «Неисследованное». У верхнего края карты раскинулось еще одно крупное скопление водорослей, под которым расположился длинный прямоугольник — еще один корабль. У него было название: «С. С. Ланцет». Видимо, выше него находилось еще одно заросшее море, также щедро усыпанное метками «Неведомое» и «Неисследованное». Прямо под ним — «Море Завес». Рука Отшельника пометила эту область черепами. Что бы там ни было, оно было очень опасно.

— Что думаете об этом? — спросил Кушинг.

Она даже не взглянула на карту. Только пожала плечами.

— А о «Ланцете»?

Она вздохнула.

— Никогда там не была. Это какое-то большое парусное судно, корабль-призрак, как сказал мой дядя. Оттуда никто не возвращается.

— А что там?

— Давайте просто уйдем, — попросила она, уклонившись от ответа.

Кушинг свернул карту и подошел к другому столу. Лежащие на нем бумаги были покрыты странными обозначениями и сложными математическими символами. Некоторые места напоминали геометрические задачи, другие — дифференциальные уравнения. Десятки исписанных листов. Кушинг задумался, кем был Отшельник до того, как попал сюда. Но вряд ли ему когда-нибудь доведется это узнать.

Открыв ящики стола, Кушинг нашел автоматический кольт сорок пятого калибра, смазанный и в отличном состоянии. Вытащив обойму, он убедился, что она полная. В верхнем ящике лежало письмо, написанное на нескольких страницах мелким, убористым почерком.

— Взгляните на это, — сказал Кушинг.

Элизабет изобразила интерес.

— Нам лучше уйти.

Но Кушинг не сдвинулся с места. Еще рано. Он начал читать:

2 декабря, год неизвестен.

Тому, кого это заинтересует.

Я, как и вы, застрял в этом богомерзком месте так давно, что потерял счет годам. Но, в отличие от вас, мое изгнание в эту пустыню было добровольным. Да, я сам решил проникнуть сюда.

Позвольте мне объяснить. Я входил в группу ученых и исследователей. Математиков, физиков-экспериментаторов и теоретиков, которые давно были осведомлены о пространственно-временных аномалиях в районе Саргассова моря, или Треугольника Дьявола. Бэтидон, Коннорс, Имаб и я, мы давно изучали эти отклонения, но в частном порядке, чтобы избежать насмешек, часто сопряженных с подобными исследованиями. Одно время каждый из нас работал над проектом, которому УВМИ (Управление военно-морских исследований) дало название «Нептун». Он был посвящен исследованию различных малоизученных областей теоретической физики применительно к военно-морскому делу. Группа, в которую я входил вместе с остальными, занималась вышеупомянутыми пространственно-временными аномалиями. «Проект «Нептун»», естественно, засекретили. Но не думаю, что я нарушаю присягу. Так или иначе, наша маленькая группа изучала странные вещи в частном порядке после ухода из УВМИ. Свое небольшое исследование мы назвали «Проект «Процион»». Теперь, после долгих лет разработки бесчисленных гипотез (в основном продолжая нашу работу над «Проектом «Нептун»»), мы решили, что пора проверить теории на практике. Не буду вдаваться в подробности. Знайте лишь, что в подтверждение наших теорий нас затянуло в это место.

Коннорс погиб в Море Туманов во время нападения какого-то морского чудовища. Насчет остальных не хочу вдаваться в подробности. Скажу лишь, что мы разведывали Море Завес, в частности судно «С. С. Ланцет», попавшее сюда из тысяча восемьсот пятидесятого года. Этот корабль — мать всех проклятых кораблей.

В любом случае я застрял здесь, так же как и вы.

Но что это за место? И где оно находится? Как такое вообще возможно? Наверняка вы задаете себе эти вопросы. Мне потребовалось несколько лет, чтобы составить полную картину. И даже теперь большая часть того, что я знаю, или думаю, что знаю, — домыслы чистой воды, начиная от правдоподобных и заканчивая самыми фантастическими и абсурдными. Но прежде чем вы бросите это письмо и назовете меня безумцем, думаю, в ваших же интересах прочесть его до конца.

Во-первых, вам следует понять, что вы совершили гиперпространственный прыжок — единственный способ попасть в этот мир. Подробнее об этом я расскажу чуть позже. Несомненно, вы попали сюда, пройдя сквозь светящийся туман или облако. Об этом феномене известно довольно давно. В Саргассовом море, или Треугольнике Дьявола, искривление времени и пространства проявляется наиболее ярко. Ваш корабль или самолет оказался, конечно же, в пределах этой географической зоны. Видите ли, облако, в которое вас затянуло, на самом деле является своего рода материально-энергетической воронкой, искажением или трещиной в пространственно-временном континууме. Чтобы понять, как такое возможно, позвольте в общих чертах обрисовать концепцию четырехмерного пространства. Возможно, вам знаком феномен трехмерного пространства. Икс, Игрек, Зет — математические обозначения длины, ширины и высоты. А теперь давайте представим, что есть четвертая величина — Ти, то есть время, и оно перпендикулярно всем остальным. Время не линейно, а циклично и образовывает петлю. Представьте себе спираль и получите примерное представление об устройстве времени. До эйнштейновской теории относительности классическая механика рассматривала время как абсолютную величину, но теперь мы понимаем, что она переменная.

Как все это относится к нашей ситуации? Что ж, когда вы прошли сквозь воронку, на самом деле вы прошли сквозь четвертое измерение, сквозь время. Само перемещение заняло у вас не больше минуты, наверняка вы испытывали нехватку воздуха, кратковременное нарушение гравитации. Вам кажется, что это длилось всего несколько секунд, максимум минут. Но на Земле за этот же срок могло пройти несколько тысяч лет или меньше доли секунды. Время даже могло пойти в обратную сторону. Все возможно.

Поверьте, я изо всех сил стараюсь не утомлять вас небесной механикой и квантовой теорией.

Где вы находитесь? В другом пространственном измерении, возможно фрактальном, которому, согласно неевклидовой геометрии, не может быть назначено целое число. Его нельзя назвать третьим, четвертым или пятым, оно представляет собой измерение «три с половиной», например, или «четыре целых одна десятая» и т. д. В любом случае, как я уже сказал, вы находитесь в пространственном измерении, которое далеко от дома. Насколько далеко? Настолько, что расстояние это нельзя измерить даже в парсеках. И все же относительно четырехмерного пространства оно довольно близко. В теории относительности Эйнштейн объяснил, что измерения могут существовать бок о бок, оставаясь невидимыми друг для друга из-за того, что занимают разные плоскости пространства. Но почему они невидимы? Потому что люди — трехмерные существа и воспринимают только три величины: длину, ширину и высоту. У нас просто нет необходимого сенсорного аппарата, чтобы различить что-либо еще. Удивлены? Отлично.

То пространство, в котором мы с вами очутились, само по себе является Вселенной. Мы находимся на планете, которая вращается вокруг незнакомой звезды в неведомой части космоса. Более того, эта звезда — пусть я никогда и не видел ее, но чувствую ее тепло, — часть галактики, являющейся неким пространственным тупиком Вселенной. Описать его можно только математическим языком.

Возможно, вы видели две луны, но я верю, что есть и третья. Уверен, что есть третья, потому что на это указывают орбиты видимых лун. Но это неважно. Мы находимся на планете с лунами, вращающейся вокруг звезды. День здесь длится от семидесяти пяти до девяноста трех часов, ночь — от тридцати шести до сорока пяти. Разброс так велик, возможно, из-за нестабильного поля этого измерения, или из-за смены сезонов, или из-за того, что время здесь искажено до неузнаваемости.

Вероятно, вы спрашиваете себя, как одно измерение может быть связано с другим? Чтобы понять, давайте представим себе рождение Вселенной — так называемый Большой Взрыв. Вселенная, такая, какой мы ее знаем, родилась из того, что физики называют «сингулярностью». Это точка бесконечной плотности, занимающая нулевой объем. В первые доли секунды после Большого Взрыва эта точка, в которой содержится вся масса и энергия будущей Вселенной, подвергается экспоненциальной диффузии, или расширению. Взрыв создал материю, время, пространство, энергию — все, что мы знаем и чего не знаем. И происходил он не в трехмерной системе координат, а в многомерной, таким образом разом создавая многомерное пространство, пространство с бесконечным числом измерений.

Если вы прибыли из «современного» мира — я использую этот термин в широком смысле, так как покинул Землю в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, — тогда вы знаете, что такое черные дыры. Черная дыра, или сингулярность, получается, когда большая звезда исчерпывает свое ядерное топливо и взрывается, обрушивается внутрь самой себя под силой собственной гравитации. Сингулярность превращается в своего рода материально-энергетическую воронку, которая засасывает все, даже свет, и выбрасывает где-то в другом месте. По сути, эти сингулярности могут стать «кротовинами», проходами из одного пространственного измерения в другое. Многие космологи полагают, что известная Вселенная является лишь одной из бесчисленных параллельных вселенных, которые похожи на несчетное количество висящих в воздухе мыльных пузырей. Как правило, эти вселенные не связаны друг с другом, но, в соответствии с уравнениями Эйнштейна, может существовать система труб и туннелей — «кротовин», или «червоточин», — соединяющая разные вселенные. Технически эти «кротовины» должны называться мостами Эйнштейна-Розена, туннелями, соединяющими две отдаленные пространственно-временные сферы. И вы, мой друг, доказали их существование, так как прошли через одну из этих «кротовин»!

Согласно самой радикальной теории физики частиц, «кротовины» состоят из экзотического типа материи — «отрицательной материи» (не путайте, пожалуйста, с антиматерией). Отрицательная материя обладает мощным антигравитационным полем. Благодаря ему «кротовины» не схлопываются. Позвольте представить классическую аналогию «кротовины»: представим, что Вселенная — это груша. Если бы муравей захотел ее обойти, ему пришлось бы потратить много времени. Но если бы грушу прогрыз насквозь червяк, то муравей смог бы выбрать кратчайший путь. По сути, «кротовина» — это просто кратчайший путь.

Для простоты с этого момента будем называть место, где мы находимся, «Измерение Икс» (в честь старого радио-шоу). Я верю, что в результате Большого Взрыва появилось бесчисленное количество «кротовин». Некоторые уже закрылись, другие все еще открыты. Новые звезды взрываются, и образуются новые «кротовины». Старые же, даже закрывшись, остаются нестабильными, как линия геологического разлома, и определенная комбинация сил может заново их открыть. Здесь, в Измерении Икс, энергетическое поле относительно нестабильно и «кротовины» являются атмосферным явлением вроде торнадо. При наличии подходящих атмосферных условий они открываются и иногда ведут на нашу планету, а порой и на другие. Так что, если представить, что Измерение Икс и наше измерение стоят бок о бок, как две сетки из нитей, вы поймете, что время от времени случайным образом линии становятся параллельны друг другу. Так что «кротовины» — своего рода неизбежность.

Итак, вы прошли через «кротовину» и испытали на себе так называемую межпространственную телепортацию, перешли из одного пространственного цикла в другой, не пересекая при этом безграничный космос. Если вы читали внимательно, то понимаете, что кратчайший путь между двумя точками лежит через четвертое измерение. Вместо того чтобы подниматься на гору или обходить ее, вы просто проходите ее насквозь по туннелю, тем самым избегая кривых. Воронка протолкнула вас, как капитана Кирка[11]с его гиперпространственным двигателем. «Гипердрайв», кстати, более подходящий термин. Вы прошли сквозь кривые ограниченного трехмерного пространства, выпали из него и появились в другом месте.

Что теперь? Проделав такой путь, можно ли вернуться назад? Теоретически да, вы можете вернуться. Думаю, вам придется добраться до исходной точки, которая находится, как я полагаю, в Море Туманов (смотри карту), и подождать, когда «кротовина» снова откроется. Оказаться в нужном месте в нужное время. И тогда с помощью самолета или корабля можно попытаться пробиться назад. Заклинаю вас, ни в коем случае не входите в «кротовину» в другой географической точке, иначе окажетесь бог знает где. Если моя теория верна, «кротовина», что привела всех нас сюда, может открыться только в одном месте. Но берегитесь. Если вам посчастливится вернуться в наш мир, не забывайте о факторе временного искажения. Эйнштейн открыл, что гравитация и другие формы линейного ускорения могут искажать кривизну четырехмерного пространства. Иными словами, ускорение может исказить время. Вы, мой друг, пролетев через гиперпространство с невероятной скоростью, можете очень удивиться. Может произойти так называемый темпоральный застой. Иными словами — замедление. Вы можете вернуться в свое время или переместиться на миллионы лет в прошлое или будущее. Предугадать невозможно. И наоборот, искривление времени может нейтрализоваться, если вы вернетесь назад.

Опять же, это всего лишь предположение.

Это конец моей маленькой проповеди. Я снова отправляюсь в Море Завес, к «Ланцету». То, что мы трое — Имаб, Бэтидон и я — там обнаружили, стало настоящим откровением. Я заявляю, что «Ланцет» — это ключ, и я знаю, что говорю. Будь у нас больше времени… впрочем, неважно. Я пойду туда снова, чтобы утолить жажду знаний ученого. Тот корабль хранит секреты. Думаю, именно он источник того, что принесло Имабу и Бэтидону ужасную смерть. Думаю, вы уже почувствовали здесь чье-то незримое присутствие. Не знаю, как его описать, разве что оно точно обладает разумом и стремится к разрушению. Оно может долго выжидать, впадать в спячку. Копить энергию для выброса. Я чувствую ее, она растет и скоро превратится в кинетическую.

Господи, помоги нам. Господи, помоги всем разумным существам, когда это случится.

Возможно, я погибну, но знание того стоит. Я собираюсь раскрыть не только природу явления, что сеет в душах разумных существ страх, но и тайну «Ланцета». В нем скрыт ключ к спасению из этого места.

Такова моя миссия. Я оставляю вам письмо и карту. Можете забрать пистолет и мои припасы. Мне они больше не понадобятся.

Пожалуйста, не следуйте за мной.

Да хранит вас Бог!

Джон Р. Гринберг

Кушинг переваривал прочитанное. Содержание его изумило, он чувствовал себя подавленным и растерянным. В голове воцарился хаос. Возможно, он держал в руках источник новой надежды, а может, только что уничтожил в себе последний ее проблеск. У него возникла уйма вопросов, но Гринберга… Отшельника здесь не было, а никто другой не смог бы на них ответить.

— Что вы знаете об этом парне? — спросил Кушинг Элизабет.

Она вздохнула и покачала головой.

— Сумасшедший старик, который не любил людей. Мой дядя знал его, навещал иногда. Отшельник давно потерял рассудок.

— Может и нет.

— Нужно уходить.

Кушинг не сводил с нее взгляда.

— Вы не хотели, чтобы я это увидел, верно?

Она покачала головой.

— Вы знали, что он ушел?

— Да.

— И?..

— И не хотела, чтобы вы забивали себе голову его безумными идеями. Не хотела, чтобы вы тешили себя ложной надеждой, потому что все это тщетно.

Она все ему рассказала. Дядя Ричард был кем-то вроде доверенного лица Отшельника и безоговорочно верил в науку. После пропажи старика он дни напролет искал воронку, которая вернула бы их домой.

— Но он ее не нашел?

Элизабет покачала головой:

— Нет, не нашел. И что-то в нем сломалось. Разрушилось. Он сдался. Это убило его… не оставило надежды. Ни малейшей надежды.

— Гринберг так и не вернулся из Моря Завес?

— Оттуда никто не возвращается. — Она сглотнула. — Пожалуйста, давайте уйдем.

Кушинг все равно чувствовал, что она что-то недоговаривает. Письмо было написано в декабре. Но в каком году? В этом, в прошлом? Пять лет назад? Он знал, что Элизабет не скажет ему, по крайней мере сейчас. Но почему-то ему казалось, что Гринберг отбыл в Море Завес всего пару месяцев назад.

— Пожалуйста, — сказала Элизабет. — Нужно уходить.

Забрав карту, письмо и пистолет, они покинули судно.

15

Возможно, после смерти Гослинга что-то в нем захлопнулось, а что-то иное, наоборот, вышло наружу. Джордж не мог понять, что именно испытывает. Он доверял старшему помощнику, был уверен, что тот в конце концов вытащит их отсюда. А что осталось после его смерти? Уныние? Безысходность? Или что-то менее уместное, например чувство, будто Гослинг их предал? Джордж ощущал себя так, словно Гослинг, умерев, бросил их на произвол судьбы, оставил наедине с теориями Кушинга, его, Джорджа, нерешительностью, болезненной чувствительностью Полларда и слепой верой Чесбро. Их окружали мертвые корабли, ползучие водоросли, зловонный туман и страх, что любое их решение будет неверным, любая выбранная дорога, как в проклятом лабиринте, приведет в точку, из которой они не смогут вернуться назад. Без Гослинга, его поддержки и практичности, им крышка.

Гослинг был важен. Необходим. Он был жаром, паром и кипящей водой в кастрюле, а без него остался только прилипший к крышке нагар. Гослинг заставлял их двигаться, идти вперед, помогал держаться вместе, вселял надежду, не давал распускать нюни. «Шевели задницей, парень, или, ей-богу, дам тебе пинка!» — говорил он.

А без него они кто? Нагар, прилипший к крышке кастрюли под названием мертвое море. Кто будет его соскребать? Кто будет пинать их под зад и подгонять? Вот что занимало Джорджа, и он не знал, где найти ответы на эти вопросы. Он представлял, как они будут трепыхаться, пока не сдадутся и не превратятся в Элизабет Касл, разбитую, раздавленную и смирившуюся со своей участью.

«Этого ты хочешь? — подумал Джордж. — Таким хочешь стать?»

Вовсе нет.

Гослинг умер, но они должны нести его огонь дальше. Иного он бы не принял. Джордж думал о планах, которые готовили Маркс и старший помощник. Нужно найти судно с двигателем, чтобы пробраться через водоросли и выйти в открытое море. Эта мысль его не покидала. Простая логика: если ты вошел через дверь, то сможешь через нее выйти. Чтобы понять это, мистеру Гринбергу пришлось обратиться к квантовой теории и выкладкам Эйнштейна, Джордж же понял это интуитивно.

16

Ночью раздались крики.

Джордж дремал на своей койке, когда его разбудили пронзительные звуки. Он вывалился из темной каюты в коридор, ничего не соображая.

Кто-то кричал.

Боже, чьи это крики?

Джордж выбрался на палубу сразу вслед за Поллардом. Оба плохо соображали спросонок, были напуганы и гадали, что ждет их на этот раз, понимая: точно ничего хорошего.

— Что за чертовщина? — услышал Джордж собственный голос.

Поллард пробормотал что-то невнятное. Джордж шел следом, часто дыша. Они пробирались по белым от соли палубам, пытаясь отыскать источник криков.

— Там, — глухо произнес Поллард. — Там… там…

Это был Чесбро. Он барахтался в центре тонущего плота в тридцати футах от яхты. Казалось, что плот сдувается на глазах, но на самом деле что-то рвало, кромсало и растаскивало его на части. Грязная вода вокруг кипела жизнью.

— Господи, нужно помочь ему! — воскликнул Поллард.

Джордж не знал, как следует поступить. У них не было лодки. Да и какого черта Чесбро вообще там делал? Джордж быстро смекнул, что этот тупой сукин сын пытался сбежать. Он стал замкнутым после нападения кальмара и, видимо, совсем сбрендил и попытался удрать.

Джордж отчетливо видел, что происходит. У него скрутило живот: плот атаковали светящиеся твари вроде тех рыб, что уже нападали на них с Гослингом. Только эти были меньше, размером с кулак. Они выпрыгивали из воды и ныряли обратно с такой скоростью, что как следует разглядеть их не получалось. Сотни сияющих мелких тварей бросались на плот, словно обезумевшие акулы.

«Ему конец», — промелькнула мысль в голове Джорджа.

Чесбро был обречен, но просто стоять и смотреть Джордж не мог, а прыгнуть в воду было бы равносильно самоубийству. Эти зубастые рыбы могли обглодать теленка за считаные минуты.

Поллард впал в отчаяние: он пронзительно кричал и колотил руками по перилам.

На каютной переборке висел спасательный круг. Джордж снял его, понимая, что зря тратит время, и заметил, что Полларду понравилась его идея: матрос почти вырвал круг из рук Джорджа и метнул его в туман что было сил. Тот шлепнулся в футах четырех от плота.

Чесбро вопил. Плот расходился под ним клочьями, даже многочисленные воздушные камеры не останавливали голодных рыб. Чесбро будто бы заперли в горящей комнате. Он метался туда-сюда, визжал, стонал и скулил — самое жалкое зрелище, которое Джордж видел в жизни. Кормовая часть уже затонула, смешанная с водорослями грязная вода хлынула на нос.

«Сейчас он упадет, — подумал Джордж, — а потом…»

Чесбро поскользнулся и упал. Левая нога погрузилась в воду, и к ней тут же метнулось около двух десятков рыб. Штанина превратилась в клочья, словно синее дерево кинули в щеподробилку. Брызнула кровь. Такой ярко-алой крови Джордж никогда еще не видел. Нога исчезла под натиском полчищ рыб, сотен серебристых, обезумевших от запаха и солоноватого вкуса крови тел. Чесбро вскарабкался обратно на плот. Большая часть рыб скользнула в воду, кроме самых жадных, слишком глубоко вонзивших острые зубы. Джордж видел сырое мясо и, кажется, белый блеск кости.

— Хватай круг! — кричал Поллард. — Чесбро! Хватай круг! Хватай круг! Хватай гребаный круг, чертов кретин!

Его лицо покраснело, глаза вылезли из орбит, по щекам текли слезы. Он изо всех сил сжимал веревку спасательного круга, и если бы Чесбро схватил его, то Поллард вытащил бы друга одним рывком. Его переполняли адреналин и желание помочь.

Но было слишком поздно.

Плот походил на спущенный надувной бассейн. Вода продолжала бурлить, рыбы атаковали Чесбро со всех сторон. Челюсти работали, словно иглы швейных машин. По заполненной водорослями и окрасившейся в красный воде пошла пена. Один раз Чесбро удалось встать — около полдюжины рыб свисали с его лица, одежды почти не осталось. Прежде чем он упал, Джордж с истеричным хохотом, зазвучавшем в его голове, отметил, что стайка существ вцепилась в промежность Чесбро, будто рыбы-прилипалы, пытающиеся его оскопить.

Они ничего не могли поделать, оставалось лишь наблюдать, и это сводило с ума. Поллард и Джордж смотрели, как сотни светящихся зубастых рыб превращают Чесбро в кровоточащий кусок плоти.

Гнев Полларда угас. Матрос был парализован шоком, его рот перекосило от омерзения и страха.

— Ох… ох… ох, — бормотал он. — Столько крови… столько крови… откуда столько крови? Ты когда-нибудь видел столько… гребаной… крови?

Джордж в жизни не видел ничего подобного.

Лицо Чесбро вынырнуло из кровавой кипящей воды. Его объели до сухожилий и мышц. Он повернул голову в сторону яхты. То, что осталось от глаз, стекало по голому черепу розовой слизью. Изо рта хлынул поток бурлящей крови, а потом светящееся море жадных ртов поглотило его с головой, словно пираньи в аквариуме — кусок мяса. Сначала он превратился в кровавый скелет, а потом и вовсе исчез.

Поллард скользнул по Джорджу остекленевшим взглядом, отвернулся, посмотрел на красную маслянистую пленку, и его вырвало прямо на рубашку.

«О, Чесбро, Господи Иисусе, мне так жаль. Я не хотел тебя бить. О боже…» — причитал про себя Джордж.

Потом он почувствовал, что сползает по перилам на палубу, совершенно опустошенный. Тело онемело, окоченело от холода, и Джорджу показалось, что он может рассыпаться, как хрупкая ледяная статуя, стоит кому-нибудь его коснуться.

«И их осталось трое…» — подумал Джордж.

17

Вернувшись, Кушинг сразу понял, что что-то произошло, быть может по напряженной атмосфере, нависшей над яхтой старым изношенным одеялом. Кушингу, когда он спускался в кают-компанию, показалось, что «безысходная» — лучшее для нее определение. Обреченность застыла на лицах Полларда и Джорджа. Они сидели бледные и подавленные.

Кушинг понял, что дело тут не только в смерти Гослинга. Что-то случилось совсем недавно: рана еще кровоточила, не успев подсохнуть.

— Ладно, — сказал он, прислонившись к дверному косяку. — Что на этот раз?

Поллард и Джордж переглянулись. Каждый надеялся, что рассказывать начнет другой. Поллард опустил глаза.

Джордж, прочистив горло, произнес:

— Чесбро умер. — Он замолчал, судорожно сглотнул. — Думаю, он пытался сбежать на плоту… Плот разорвало на части, вместе с ним.

Джордж вкратце рассказал о случившемся. По глубокому, кипящему ужасу в его глазах Кушинг понял, насколько удачлив оказался, не став свидетелем очередной трагедии. Он и без того уже достаточно насмотрелся.

— Что ж, полагаю, он сам виноват.

Это было жестоко с его стороны, но Кушинг не стал брать свои слова назад. Вместо этого он вытащил что-то из висящего у него на боку вещмешка. Бутылка «Джека Дэниелса». Он бросил ее Джорджу.

— Похоже, парни, вам это нужнее.

У Джорджа загорелись глаза. Он сорвал печать, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Поллард едва не упал с дивана, метнувшись к бутылке.

Отхлебнув, он покачал головой.

— Гребаная цивилизация, — сказал он. Видимо, как раз виски ему и не хватало.

Кушинг улыбнулся, вытащил из сумки пачку сигарет.

— Вот, Джордж. Здоровью, конечно, вредит, но нам ли об этом думать?

Джордж пожирал пачку глазами.

— Сигареты? Не врешь? Моя вредная привычка говорит: «Спасибо».

Закурив, он улыбнулся.

— О да, детка…

— Чертов наркоман, — буркнул Поллард. Он взял пачку и тоже закурил. — Я хотел бросить, но теперь не вижу смысла.

— Где Элизабет? — спросил Джордж, выдыхая дым. — Тетушка Эльза уже почти начала обвинять меня в похищении.

— Сейчас придет, — сказал Кушинг. Он склонил голову набок. — Вы ни за что не поверите, что она нашла.

На лестнице раздались шаги, и Элизабет вошла в каюту. Она едва заметно улыбнулась Полларду, а Джорджа одарила уже привычным испепеляющим взглядом, и он подмигнул ей в ответ. Возможно, Джордж, с его привычкой говорить что вздумается, ей не нравился, но они отлично друг друга понимали. Из-за ее спины вдруг появились четверо мужчин.

— Господи Иисусе! — воскликнул Джордж, вскочив на ноги. — Не могу… срань господня!

Поллард тоже встал.

Оба выглядели так, словно увидели призраков. Но это были вовсе не привидения, а Менхаус, Фабрини, Сакс и Крайчек. У всех был такой радостный вид, будто зажгли рождественскую елку.

Сакс криво усмехнулся:

— Что ж, не могу сказать, что удивлен, Джордж. Я подозревал, что вы с Кушингом тайные любовники.

Джордж засмеялся. Смеялся он долго, будто не мог остановиться.

— Ага, — выдохнул он, — но мы все время думали о тебе, Сакс.

— Черт побери! — воскликнул бригадир.

Джордж и Фабрини обменялись теплым рукопожатием. В глазах Фабрини стояли слезы радости. Менхаус заметно похудел, на лице добавилось морщин, но это был все тот же старина Менхаус.

— Веселый Олли! — воскликнул Джордж, и они обнялись, похлопав друг друга по спине. — Боже, как я рад вас видеть, парни.

— Рад нас видеть? — рассмеялся Менхаус. — Черт, после… сколько уже? После недели с Саксом? Нам определенно нужно немного человеческого общества.

Фабрини усмехнулся, и даже Сакс рассмеялся.

— И это после всего, что я для тебя сделал.

— Ты хотел сказать, с ним? — спросил Фабрини, уже не так весело.

— Поцелуй меня в зад, Фабрини.

В воздухе повисло напряжение, но, когда бутылка пошла по кругу, оно постепенно спало. Шутки и подколки разнеслись как микробы простуды. Кушинг был немногословен, хотя он много чего хотел им рассказать. Но было рано, слишком рано. Они еще не освоились.

Элизабет стояла в стороне. Она явно чувствовала себя некомфортно, словно попала в мужской клуб. Сальности, колкости и в целом грубоватый язык удивляли и отпугивали ее.

Кушинг догадался, что она просто не привыкла к мужскому вниманию. Что ж, в этой компании у нее появился шанс привыкнуть. Фабрини не сводил с нее глаз, словно не верил, что в этом месте можно встретить женщину, но отводил взгляд каждый раз, стоило ей посмотреть в его сторону, словно застенчивый школьник. А вот Сакс вел себя по-другому: он буквально пожирал ее глазами, словно перед ним был кусок мяса, с которым можно делать все что захочешь. Сложно было не заметить его взгляд. По виду Элизабет Кушинг понял: Саксу очень повезло, что у нее нет заряженного пистолета под рукой.

Постепенно разговор перешел на более серьезные темы. Пришло время историй: что с кем случилось, кто что делал после того, как корабль пошел ко дну. Казалось, они заговорили все разом.

— Сольц? — спросил Менхаус.

Джордж покачал головой.

— Нет. А что с Куком?

На этот раз Менхаус покачал головой.

Поллард рассказал Крайчеку про судьбу их товарищей.

— Да, Маркс, главный механик… Кальмар убил его, и Гослинга тоже.

— Старшего тоже? Вот черт! — воскликнул Крайчек. — Только не Старшего, только не Старшего!

Джордж обрисовал в общих чертах, что случилось с Гослингом, а Крайчек рассказал о парне по имени Хапп. Кто бы это ни был, Джордж видел, что Крайчек скорбит по нему так же, как он скорбит по Марксу и Гослингу.

Сакс стоял в стороне, словно его это вовсе не касалось. Он был странно спокоен, будто уже замыслил что-то. Гослинг точно помешал бы ему, но теперь… Теперь у него был шанс обуздать эту шайку.

В целом разговор вышел мрачный. Все они пережили ужасы заросшего водорослями моря и, судя по тону историй, прекрасно отдавали себе отчет в том, что ничего еще не закончилось.

Когда наконец в этом импровизированном конкурсе страшных рассказов наступил перерыв, Элизабет объявила:

— Вы, должно быть, проголодались. Я принесу немного еды. Поможете мне, мистер Кушинг?

Сакс развеселился:

— Мистер Кушинг. Звучит… звучит…

Кушинг улыбнулся и отправился вместе с ней на камбуз. Джордж заметил, что Кушинг хотел что-то сказать, но так и не решился.

Когда дверь закрылась, Сакс тут же отпустил обычную колкость:

— Кушинг? Он трахает эту дрянь?

— Господи, Сакс, — простонал Фабрини.

Джордж рассмеялся. Сакс такой сентиментальный.

— Возможно. Он ей реально приглянулся. Не доставай ее, Сакс. Подождем, пока она принесет еду… Получше сраных сухпайков.

Джордж рассказал, что Элизабет кто-то вроде профессионального добытчика, упомянул про ее запасы продуктов и сад, который она разбила на барже.

— Господи, — произнес Менхаус, потирая руки. — Настоящие овощи… сладости… хлеб и бекон, говоришь?

— Не торопись, Менхаус, — сказал Сакс. — Может, Кушинг ей как раз сейчас присовывает.

— Бабам всегда нравились брутальные викинги, ведь так? — пошутил Фабрини.

Сакс ухмыльнулся.

— Может, им нужна помощь настоящего мужика? Может, мне пойти и показать тупице Кушингу, как дела делаются?

— А может, тебе лучше держать своего дружка в штанах? — спросил Джордж предупреждающим тоном. — Эта дама запросто отрежет тебе причиндалы, Сакс, уж поверь.

— Как скажешь. А у тебя вообще есть член, Джордж?

— У своей жены спроси.

Сакс покраснел. Казалось, он вот-вот бросится на Джорджа. Но бригадир сдержался, выдавив глухой смешок, в отличие от Фабрини, который хохотал во все горло. Вскоре к последнему присоединился Менхаус. Саксу это не понравилось. Никто не должен смеяться над Аланом Саксом!

— Теперь послушай меня, — сказал Джордж. — Не хочу пудрить тебе мозги, Сакс, но тебе нужно кое-что уяснить. Элизабет разрешила нам здесь остаться, хотя запросто могла оставить на ужин кальмару. Не пытайся убедить меня, что она просто очередная баба. Эта женщина круче вареных вкрутую яиц. Она научилась здесь выживать. Перейдешь ей дорогу — мало не покажется. Элизабет долгие годы боролась за свою жизнь и знает, как это делается. Если думаешь, что она не перережет тебе горло, если увидит в тебе угрозу, подумай еще раз. Оставь ее в покое. Да, ей нравится Кушинг: ему перепадет, тебе нет. Грустно, конечно. Но как есть. Обломись. Выйдешь за рамки приличий — не только сам окажешься в заднице, но и нас с собой утащишь. Я этого не потерплю, понял?

— Да ну? Не потерпишь?

Джордж встретил его взгляд.

— Да, не потерплю. Сомневаешься? Можешь проверить.

Фабрини жадно следил за перебранкой, а вот Менхаус выглядел уставшим. Он, казалось, уже наелся этого дерьма, и теперь ругань вызывала у него желудочные колики.

Сакс улыбнулся, стараясь свести все к шутке. Ну спит Кушинг с пираткой, флаг ему в руки! Сакс не против. Он не из тех парней, которые обламывают другим романтику.

— Ладно, Джордж, — проговорил он еле слышно. — Не возбуждайся так, я ж просто пошутил.

— Конечно, — сказал Фабрини, тронув повязку на ухе. — Сакс такой. Может зашутить до смерти. Вот увидишь.

«Между этими двумя произошло что-то нехорошее. Они как пороховая бочка, готовая взорваться в любой момент», — подумал Джордж. Не надо было даже спрашивать Менхауса, он и так прекрасно представлял себе царившую в шлюпке атмосферу: Сакс постоянно выдавал колкости, Фабрини был готов взорваться в любой момент. Наверняка искры во все стороны летели.

— Ну, капитан, — раздался голос, — вижу, вы не стали тратить зря время и пригласили на борт свою пьяную когорту?

Тетушка Эльза, выспавшаяся и готовая к бою, скользнула взглядом по незнакомым лицам и поморщилась, не особо интересуясь новыми пассажирами.

— Что за старая кошелка? — спросил Сакс, прикрыв рот рукой.

Джордж быстро всех представил, но тетушка Эльза слушала его вполуха. Зрение ее было острым, но вот разум — ослабшим и замутненным. Несомненно, она уже назначила Саксу, Менхаусу, Фабрини и Крайчеку роли в театре имени тетушки Эльзы и полностью этим удовлетворилась.

— Ну и что теперь? — спросил Фабрини. — Мы все здесь…

— И некоторые из нас подозрительной ориентации, — сказал Сакс.

— Подозрительной? Подозрительной? — Тетушка Эльза повернулась к бару. — Думаю, здесь много чего подозрительного. По-моему, все это путешествие подозрительное. Все ваши действия, капитан… точнее, ваше бездействие определенно подозрительное.

— Вы правы, сестра, — сказал Сакс, забавляясь от души.

Она повернулась и окинула его взглядом.

— Думаю, вы тоже крайне подозрительны, сэр.

Фабрини взорвался хохотом:

— Да, мэм, старина Сакс… он самый подозрительный из всех.

— Вот именно, — сказала она.

Менхаус захихикал:

— Подозрительный. Мне это нравится. Подозрительный. Она говорит, и вы говорите, и… ха, ха, вот здорово.

— Заткни хлебало, кретин, — прошипел Сакс.

— Как я и говорил, — начал Фабрини, — мы все здесь… И что теперь? Куда пойдем? База, конечно, неплохая, но сидеть на заднице ровно и пускать корни…

— Да ты любой корень возьмешь, какой предложат, — огрызнулся Сакс.

Джордж покачал головой. Боже, прямо как в раздевалке десятиклассников. Правда, не так остроумно, если уж на то пошло.

Фабрини продолжил:

— Нам нужен план. Не знаю, что будет дальше, но мы должны быть ко всему готовы. И еще нам нужно подумать о том, как отсюда выбраться.

— Капитан, вы не попросите своих подчиненных говорить потише? — спросила тетушка Эльза. — Я работаю над одним очень важным делом и не хочу, чтобы мне мешали. — Она потрясла зажатой в руках книгой. — Это учебник по юриспруденции. Я как раз готовлю против вас обвинение.

Джордж мельком глянул на обложку и увидел пышногрудую даму, у которой прелести вываливались наружу, но, к счастью, рядом был огромный, похожий на Фабио[12]самец, который мог бы помочь ей засунуть их обратно. Это был любовный роман.

— Да уж, этот капитан Джордж, — сказал Сакс, — что с него взять, мэм? Я готов устроить переворот. Что за бардак он тут устроил. Сэр, вы дерьмовый капитан.

Джордж поморщился, гадая, какой бред на этот раз выдаст тетушка Эльза, но старушка продолжала изучать «учебник по юриспруденции». Это было в ее стиле. Казалось, она слышала лишь фрагменты беседы — остальное пролетало мимо — и заполняла пробелы, как считала нужным.

Менхаус отхлебнул виски.

— Сакс, знаешь, следи-ка за языком. Мы не в доках.

Сакс шлепнул себя по колену.

— Капитан Джордж? Очень надеюсь, что у этой тети здесь нет дяди, а то Менхаус воспылал к этой старой карге.

— Ладно, — сказал ему Джордж. — Хватит.

— Конечно, капитан. Только не отправляйте меня в карцер.

Джордж очень быстро уставал от бригадира.

— Хорошо, не буду. Пока что. Будешь хорошим юнгой, и мне не придется ничего делать. Но я строгий начальник, так что лучше мне не перечить.

В каждой шутке лишь доля шутки. Джордж намекал на определенные вещи, не называя их.

— Не могу поверить, капитан, что после всего случившегося вы продолжаете вести себя так грубо. Разговариваете повелительным тоном, угрожаете своим людям, — сказала тетушка Эльза. — Разве вы не извлекли урок из произошедшего? Обычно я не вмешиваюсь в мужские дела, но вы зашли слишком далеко. Набросились на бедного мальчика, как будто это… вы только посмотрите на него! Боже милостивый, он вас боится.

У Фабрини вырвался смешок. Джордж качнул головой.

— Я буду к нему снисходительней.

— Посмотрим.

— Вы же защитите меня, мэм? — жалобно протянул Сакс. — Не позволите ему поколотить меня или сделать все те ужасные вещи, которые он любит делать?

Но тетушка Эльза снова ушла в себя и что-то царапала карандашом в книге — «готовила обвинения» против капитана Джорджа. По крайней мере, казалось, что это так, пока она не подняла голову и не произнесла:

— Боюсь, что вас повесят, капитан.

— Черт побери! — воскликнул Джордж.

— Не сквернословь перед дамой, — одернул его Сакс.

— Заткнись.

Тетушка Эльза захлопнула книгу.

— Это уже слишком! Я не позволю вам третировать людей! Вы меня поняли? Мой муж скажет вам пару ласковых, когда вернется. Попомните мои слова, капитан!

— Лучше послушайте даму, капитан Блай[13], — обратился Сакс к Джорджу. — Вы не можете так обращаться с нами.

— Не обращай на него внимания, — вмешался Менхаус. — У него слишком большой рот и слишком маленький мозг.

— Не понимаю, какое это имеет к вам отношение, доктор, — возразила тетушка Эльза. — Насколько я помню, вас пригласили в гости, поэтому не мутите воду. Я крайне сильно удивлюсь, если окажется, что степень вам присудил какой-нибудь из достойных университетов.

— Я тоже, — кивнул бригадир.

— Сплошное безумие! — воскликнул Крайчек.

— Так чувствуй себя как дома! — сказал Сакс.

Крайчек ничего не ответил. Джордж сразу смекнул, что это была не просто колкость и за ней стояло нечто большее. Взгляд Крайчека казался таким же изумленным и испуганным, как и у Полларда в момент их первого знакомства. Матрос увидел что-то, что никак не мог забыть.

— Крайчек думает, что в тумане живет страшила, — сказал Сакс.

— Оставь его в покое, — одернул бригадира Фабрини.

Крайчек даже не посмотрел в их сторону. Он сидел рядом с Поллардом, явно жалея, что вообще открыл рот. Матрос закрыл лицо руками, словно собирался заплакать.

— Видите? — сказал Сакс. — У него опять разболелась голова. Знаете, что это значит? Это значит, что та тварь из тумана снова его грызет. Верно, Крайчек? Она снова пытается выесть тебе мозг?

Джордж вырвал бутылку виски из рук Сакса.

— Думаю, на сегодня тебе хватит.

Сакс оторвался от сиденья на пару дюймов, его лицо стало красным, как спелый помидор.

— Сделаешь так еще раз, капитан Джордж, и я разобью эту бутылку об твою башку.

Фабрини напрягся:

— Попробуй, Сакс. Не справится Джордж, так я подсоблю.

— По-моему, вы все забыли, почему вы здесь, — заметила тетушка Эльза. — Это суд, и вы должны вести себя соответствующе. Давайте вести себя как цивилизованные люди. Мы знаем, кто виноват. Так давайте объединимся.

Суд судом, а Джордж не отрывал взгляда от Сакса.

— Почему ты думаешь, что в тумане ничего нет, Сакс? Давай, поделись с нами своей мудростью.

Сакс не клюнул на приманку.

— Потому что Крайчек чокнутый. Он псих, вот и все. Нужно быть сумасшедшим, чтобы верить в это дерьмо.

— Хочешь сказать, что ты до сих пор ничего не чувствовал? — спросил Джордж.

Теперь все, кроме тетушки Эльзы, смотрели в их сторону, слушали и ждали, возможно обрадовавшись, что кто-то наконец поднял вопрос, который мучил их всех.

— Ни черта я не чувствовал.

Джордж покачал головой:

— А я чувствовал, и не раз. Давай, Сакс, улыбнись как идиот. Ты же чувствовал это, как и мы, только тебе не хватает мужества в этом признаться. Но это нормально. Я не знаю, что там скрывается, но что-то там есть. И это что-то, дьявол или страшила, оно верит в твое существование, Сакс. И тебе лучше с этим смириться.

— Безумие какое-то, — фыркнул Сакс. — Детские сказки.

— Ты действительно так думаешь? — спросил Джордж и посмотрел на остальных. — А как насчет вас? Согласны с Саксом? Тоже думаете, что в тумане нет ничего, кроме водорослей, костей и ползучих тварей? Нет? Так я и думал. Похоже, ты один у нас такой, Сакс.

Бригадир встал.

— Сосунки, — сказал он. — Кучка гребаных сосунков. Испугались собственной тени. Не верю я ни в какого дьявола! Ни здесь, ни дома! Дьявола не существует!

— Существует.

Вернулся Кушинг, и по тону его голоса было понятно, что он не шутит.

— Он где-то там. Не убогое христианское пугало с вилами и рогами. Реальный, с планом на каждого из нас. Можешь мне поверить. — Он вздохнул и огляделся. — Хватит об этом. Поедим и приступим к делу.

18

Все сидели в кают-компании. Виски кончился, остался только кофе. Глаза людей покраснели от усталости. Некоторые из мужчин курили. Джордж, Сакс и Поллард изучали нарисованную Гринбергом карту корабельного кладбища и его окрестностей, Крайчек просматривал написанное ученым письмо, а Кушинг беспокойно ходил взад-вперед.

— Итак, как я уже сказал, Гринберг, парень, которого Элизабет называет Отшельником, принадлежал к группе ученых, что попали сюда добровольно. Они с самого начала верили, что все самолеты и корабли в Треугольнике Дьявола и Саргассовом море куда-то затягивает через воронку. Только не знали, куда именно. Каким-то образом они пробрались сюда, так же как и мы.

Сакс оторвался от карты.

— Значит, эти умники работали на военных? Какой-то там «Проект «Нептун»»? — он покачал головой. — Думаете, я поверю, что ВМФ будет тратить время на подобное дерьмо?

— Они же тратили время на «Филадельфийский эксперимент», верно? — заметил Поллард. — Кто знает, какое еще безумное дерьмо затевает наше правительство?

— «Филадельфийский эксперимент»? Что за чертовщина? — Сакс равнодушно отмахнулся. — И вы говорите мне, что наше правительство знает об этом дерьме и ничего с ним не делает? Ни за что не поверю. Ты веришь, Джордж?

Но тот ничего не ответил. Он продолжал изучать карту.

Фабрини рассмеялся:

— Какой ты наивный, Сакс. Думаешь, политики когда-нибудь расскажут правду? Они только и делают, что лгут и скрывают всякое дерьмо.

— Ты не заставишь Сакса в это поверить, Фабрини, — вмешался Менхаус. — Он верит всему, что эти лживые засранцы ему говорят. Фанатик.

Сакс ударил кулаком по столу.

— Менхаус, ты гребаный кретин, всем это известно. Я не верю тому, о чем болтают лживые вашингтонские ублюдки. Я был во Вьетнаме, придурок. И знаю, что такое ложь и укрывательство. Не тебе мне говорить, во что верить, потому что ты сам ни черта не понимаешь.

— Хватит уже, — сказал Джордж. — Мы говорим не о политике. Слушайте Кушинга. Может, если вы заткнетесь, он сможет рассказать все до конца.

С этим никто спорить не стал.

— Дело в том, — продолжил Кушинг, — что эти ученые застряли здесь так же, как и мы. Они что-то знали об этом месте и его природе. Гринберг называет его «Измерение Икс». Пусть будет так. Мы застряли в гниющем, туманном мире на грязных задворках Измерения Икс…

Он пересказал им содержимое письма, познакомил с теориями Гринберга о «кротовинах» и межпространственном переходе. Тема была довольно сложной, но Кушинг попытался объяснить ее более доходчиво и признался, что даже он, с его научными наклонностями, сбит с толку. Но в целом все это имело смысл. Гринберг объяснил, как они попали сюда и как гипотетически могли бы вернуться назад.

— Хорошо, — сказал Фабрини. — Но если то, что Элизабет рассказала про своего дядю, правда, каковы наши шансы? Он искал открытую воронку, но так и не нашел. Чем мы лучше?

— Ты кое-что пропустил, — заметил Крайчек, указывая на письмо. — Гринберг пишет, что собирается вернуться к тому кораблю, «Ланцету». Говорит, что он ключ к спасению.

— Верно, — сказал Кушинг. — «Ланцет». Гринберг писал, что он проклят. Не знаю, что точно он имел в виду, но очевидно, что этот корабль крайне важен. В письме нет ничего о том, с чем мы столкнемся в Море Туманов, пока не откроется воронка. Кажется, Гринберг думал, что единственный выход спрятан где-то на «Ланцете». Либо это сам «Ланцет».

— Он сказал, что если мы вернемся, то можем оказаться в другом времени, — добавил Сакс. — Может, это просто какое-нибудь безумное дерьмо, но если нет… Боже, кто знает, где мы окажемся.

— Да кому какое дело? — сказал Менхаус. — Я в том смысле, разве это имеет значение? Возможно, время откатится назад, как он сказал, а если нет? К черту! Десятый или пятнадцатый век уж лучше, чем это место, я так считаю.

Заслышав эти слова, Джордж оторвался от карты и улыбнулся. Старая добрая Земля в старом добром трехмерном измерении лучше этого мира в любой день недели. Там солнце, синее небо, люди. Надежда. Дома ты всегда полон надежды. По крайней мере, так считал Джордж. Он хотел вернуться в свое время, всем сердцем жаждал увидеть жену и ребенка. Но Землю он принял бы в любом виде.

— Ладно, Кушинг, — сказал Сакс. — Раз ты возомнил себя экспертом в области этой научно-фантастической ерунды, позволь спросить кое-что. Тот умник… он говорит, что время то ли изгибается, то ли искривляется, так что же произойдет, если мы вернемся за два часа до нашего отплытия? Подойдем сами к себе и скажем: «Эй, тупицы, не садитесь на эту гребаную бадью»?

— Так и сделаем, если придется.

Кушинг объяснил, что вопрос искривления времени носит чисто теоретический характер. Он рассказал, что однажды читал про так называемый «парадокс убитого дедушки», когда при путешествии назад во времени вы убивали своего деда, прежде чем он успевал жениться на вашей бабушке. Следовательно, ваши родители никогда не рождались, как и вы сами. Тогда возникал вопрос, как бы вы смогли путешествовать назад во времени? Согласно одной теории, пояснил Кушинг, время саморегулируется и сохраняет целостность. Так что в момент убийства деда вы прекратили бы свое существование, как и бытие всего с вами связанного, включая ваших родителей. Все исчезло бы без следа. Эта теория считалась весьма спекулятивной и довольно спорной. Еще Кушинг упомянул рассказ Рэя Брэдбери, в котором герой, попав в Юрский период, наступил на бабочку, вернулся в настоящее и обнаружил, что мир полностью изменился. Смерть ничтожной бабочки вызвала цепную реакцию, полностью переписавшую будущее.

— Но все это, как я уже сказал, чистая спекуляция, — подвел итог Кушинг. — И у нас нет времени думать о подобной ерунде. Нужно решить, как мы собираемся выбираться отсюда.

— А вдруг мы не сможем? — спросил Сакс. — Вдруг страшила Крайчека не даст нам вернуться домой?

Сакс, похоже, пытался пошутить, но никто не разделил его веселье. Когда дело касалось таинственного существа из тумана, у всех напрочь пропадало чувство юмора.

— Туманный Дьявол, — проговорил Джордж.

— Неплохое имя, — заметил Кушинг.

— О боже, — закатил глаза Сакс. — Началось.

Но больше никто не проявил интереса к этой теме. Все отлично понимали, что за скептицизмом Сакса прячется страх. Раз он не мог принять такую вещь, не мог ужиться с мыслью о ней, значит, ее не существовало. Все просто. Джордж полагал, что это отрицание похоже на то, с которым сталкиваешься, начиная говорить об НЛО или пришельцах. Сама мысль о существовании других разумных существ во Вселенной кажется такой непостижимой, что становится объектом шуток и агрессии — своего рода защитный механизм, предохраняющий от вечной паранойи по поводу того, что однажды тебя из постели вытащат зеленые человечки.

— Гринберг говорит об этом в своем письме, — сказал Крайчек. — Что «Ланцет», возможно, «место жительства» этого существа.

— Поэтому, — вставил Кушинг, — нужно присмотреться к этому кораблю. Если верить Гринбергу, это не просто проклятое судно, но и место откровений, ключ к спасению, сопряженный с источником невообразимой опасности.

— Но что это? — спросил Менхаус. — Что это за существо?

У каждого были мысли на этот счет, но никто пока не стал их озвучивать. Тварь могла оказаться инопланетным призраком или прообразом сатаны на Земле и в тысяче других миров.

— Послушайте, — обратился Джордж ко всем. — Сейчас неважно, что это такое. Я чувствовал его, как и все вы. Оно существует — этого достаточно. Не знаю, сколько раз я ощущал, будто кто-то смотрит на меня из тумана. Мне многое мерещилось. То, чего не может быть. Я считаю, всему виной Туманный Дьявол.

— Думаю, пока вы тут травите байки, я немного прогуляюсь, — сказал Сакс, поднимаясь с дивана. — А то вы тут еще договоритесь до парня с крюком вместо руки, обитающего в местечках для влюбленных.

— Сядь на место, Сакс, — сказал Джордж.

— Что?

— Сядь на место.

— Да кто ты такой, чтобы мной командовать, мать твою?

Джордж и Фабрини поднялись с мест.

— Полагаю, я тот, кто поставит тебя на место и заставит слушать, нравится тебе это или нет.

— А силенок хватит?

— Возможно, нет. Но тогда Фабрини поможет.

Сакс сел на место.

— Ладно, ладно, валяй. Рассказывай мне свои гребаные страшилки. Эй, Элизабет? Попкорн есть?

Может, он и думал сперва, что это лишь затянувшаяся шутка, но вскоре дерзкая ухмылка исчезла с его лица: Джордж принес радиоприемник и поставил устройство перед бригадиром. Глаза Сакса округлились, красное небритое лицо побелело.

— Чушь какая-то, — неубедительно запротестовал он. — Детские игры.

— Давай посмотрим, — сказал Джордж. — Давай посмотрим, что там такое.

Элизабет помогла тетушке Эльзе встать. Старушка задремала, и племяннице пришлось разбудить ее и довести до двери, ведущей к каютам. Но в проходе Элизабет задержалась.

— Вы… все вы… хорошенько подумайте о том, что делаете, о том, что вызываете.

И на этой зловещей ноте она их покинула.

Джордж включил радиоприемник, и воздух в каюте сразу стал тяжелым, словно свинцовым, таким густым, что вдохнуть было трудно. Радиоприемник скулил и посвистывал, пока эфир не заполнил статический шум, то нарастающий, то убывающий, как и прежде. Помехи напомнили Джорджу о ветре, гуляющем по далеким уголкам, аванпостам враждебных миров или обдуваемым антарктическими вихрями базам, из которых невозможно выбраться: можно только стыть в торжественном, мрачном ожидании. Самым страшным было то, что Джорджу показалось, будто шум стал громче, ощутимее, в нем отчетливее слышалось чье-то присутствие.

— Похоже на… — сухим голосом произнес Менхаус, — похоже на вой ветра в пустом доме.

Джордж тоже об этом подумал. Одинокий, омерзительный звук, раздающийся там, где царит смерть, жуткое завывание ветра в катакомбах и трубах. Джордж продолжал вслушиваться в порывистый, яростный статический шум, начиная различать и другие звуки, чувствовать иные вещи.

— У меня мурашки по коже, — признался Менхаус.

Джордж испытывал то же самое. Они слушали голос огромных пустых пространств, черных бездонных глубин и мертвых лун. Так поют дома с привидениями, пока их никто не слышит. Пульсирующий, настороженный звук, не мертвый и не живой, словно готовящееся к рождению существо, проникал в голову и заставлял что-то внутри сжиматься клубком. Джордж понял, что если бы остался один на один с этим звуком в запертой комнате, то вышиб бы себе мозги.

— Ладно, — сказал Кушинг, вздрогнув от звучания собственного голоса. — Начинай, Джордж. Пускай твой голос услышат…

Джордж колебался. Мысль о том, что его голос засосет в бурю иссохшего, мертвого воздуха, казалась невыносимой, словно издававшее шум нечто могло пробраться к нему и утянуть за собой.

Внезапно шум изменил тональность и превратился в приглушенный писк, словно кто-то лихорадочно передавал сигналы с помощью азбуки Морзе. Сперва Джордж подумал, что ему мерещится, но потом убедился в обратном. Чей-то голос тонул в море помех, пока в конце концов не стал звучать отчетливее. Это был мужской, искаженный, пронзительный, плачущий голос.

— Кто-нибудь, кто-нибудь… кто-нибудь, кто-нибудь… — Голос затих, эхом отозвавшись в потоках помех, и снова вернулся, будто отраженный чем-то. — Кто-нибудь… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… не плывите за нами, не следуйте за нами… боже милостивый, не плывите за нами…

Голос вновь утонул среди помех. И только теперь собравшиеся в кают-компании решились вздохнуть. Вдруг прозвучал другой голос, несомненно женский, полный отчаяния и безумия, зашептал в микрофон:

— …помогите нам… помогите нам… помогите нам… помогите нам…

— Выключи, — сказал Сакс, тяжело дыша. — Выключи это дерьмо.

Джордж не обратил на него внимания. Он включил микрофон и произнес:

— Это SOS… это SOS… это SOS…

Он выключил микрофон, и эффект не заставил себя ждать: шум усилился, стал походить на гудение шершней и в нем стал различим странный, отрывистый звук, то появляющийся, то исчезающий, что напоминал сигналы гидролокатора, только звучал он непривычно глухо.

Кушинг кивнул. Джордж выключил радио и вытер пот со лба.

— Итак, — сказал Кушинг. — То, что вы сейчас слышали, этот шум, он, очевидно, не природного происхождения. Единственный раз гудение усилилось в тот момент, когда мы передали сообщение. Что-то отреагировало на нас.

Полларда трясло.

— Те люди… те бедные, заблудившиеся люди…

— Давно мертвы, — закончил за него Кушинг. — Готов поспорить, это всего лишь отголоски старых радиосообщений. Но в этом месте они почему-то повторяются.

Прежде чем продолжить, он дал всем время успокоиться. Вернулась Элизабет. Она села на кушетку рядом с Крайчеком и Поллардом, не проронив ни слова. Разговор ее явно тревожил, хотя она и не торопилась в этом признаться.

— Ладно, — сказал Кушинг. — Гринберг знал, что эта тварь существует. Чувствовал ее так же, как и мы. Он не пишет прямым текстом, но и без того отчетливо ясно, что эта тварь — Туманный Дьявол — забрала его друзей, пока они были на борту «Ланцета». Гринберг указывает, что, по его мнению, процесс жизни Туманного Дьявола цикличен, то есть какое-то время он находится в спячке, потом некоторое время бодрствует, затем вновь засыпает. И так по кругу. Я полагаю, мы попали сюда как раз в момент пробуждения.

Фабрини вскочил с места.

— Верно. Совершенно верно. Вы пораскиньте мозгами, почему здесь так мало людей? Боже, да здесь должны быть кучи людей. Где они? Что с ними?

— Съедены, — перебил Джордж.

Все взгляды были прикованы к нему.

— Лучшего слова не подобрать. Всякий раз, когда Туманный Дьявол просыпается, он охотится за разумами людей. Мы не переживем его прихода.

— О господи! — воскликнул Менхаус.

Фабрини дрожал от страха, но ему было что рассказать, и он выдавил:

— Когда мы были на «Циклопе», Кук и я нашли судовой журнал, и…

Он выложил им все, что помнил, то и дело прерываясь и говоря, что сожалеет о гибели Кука, потому что тот рассказал бы все гораздо лучше. Но в целом Фабрини передал суть случившегося: экипаж «Циклопа» посетил датское судно «Корсунд»; там моряки обнаружили сгоревших заживо людей с выжженными глазами и расплавившимися мозгами, затем то же самое повторилось на «Циклопе», где люди исчезали один за другим, пока не осталось никого, кроме старшего помощника капитана, что сошел с ума и заперся в каюте в ожидании Туманного Дьявола. Когда Фабрини закончил, он с трудом перевел дух. В его глазах застыли слезы, губы дрожали.

— Что-то я не видел там никакой книжки, — сказал Сакс. Он посмотрел на Менхауса и Крайчека, и они оба покачали головой. — Где вы ее нашли?

— Кук, он бросил ее за борт. Что-то с ней сделал. Не хотел, чтобы кто-нибудь прочитал ее и сошел с ума.

Сакс пробормотал какое-то оскорбление.

— Кук… был хорошим парнем, — сказал Менхаус. — Действительно хорошим.

— Теперь мы хотя бы примерно представляем, что делает эта тварь, — заметил Кушинг. — Возможно, она радиоактивна. В любом случае крайне опасна. Если мы не хотим стать добычей на очередной охоте…

— Тогда пора либо действовать, либо сваливать, — сказал Джордж.

— В каком смысле? — спросил Сакс.

Джордж посмотрел на него, затем обвел взглядом остальных.

— В том смысле, Сакс, что мы можем либо вернуться в Море Туманов и подождать, пока для нас откроется воронка, либо отправиться на «Ланцет».

— Это безумие.

— Это наш единственный шанс, — поправил Кушинг. — Мы пойдем туда и найдем Гринберга, если он все еще жив, или раскроем тайну этого корабля, узнаем, почему Гринберг называл его ключом. Возможно, это нас спасет.

— Или? — нахмурился Менхаус.

— Или убьет.

— Ну, удачи, девочки, — усмехнулся Сакс. — Пришлите мне открытку из ада.

— Он прав, Сакс, — заметил Менхаус. — Это наш единственный шанс, и мы должны им воспользоваться.

Они тут же проголосовали, и все, кроме Сакса, выступили за то, чтобы отправиться в путь и попытать удачу. Элизабет тоже проголосовала за, но скорее чтобы поддержать Кушинга, чем по какой-либо другой причине.

— Вы не знаете, что это за место, — сказала она. — Не знаете, сколько душ оно загубило. Вы понятия не имеете, с чем вам предстоит столкнуться.

— А вы? — спросил Джордж.

Она бросила на него испепеляющий взгляд.

19

Чуть позже Джордж поднялся на палубу и обнаружил там Кушинга и Элизабет. Испугавшись, что может помешать, он уже собирался ретироваться, но потом понял, что в этом нет необходимости. Элизабет и Кушинг, опершись на перила, всматривались в туман.

— Что-то заметили? — спросил он.

Кушинг пожал плечами.

— Не уверен.

Джордж тоже принялся наблюдать.

Туман стал гуще, чем прежде. Благо стоял день и мгла светилась, клубясь, словно безумная смесь смога, пара и дыма, — бурлящее газовое облако. Кожа тут же покрылась влагой, как в джунглях.

— Что я должен увидеть? — спросил Джордж, закуривая сигарету.

— Подожди, — сказал Кушинг.

Джордж сосредоточился. Он ждал, курил и гадал, когда кто-нибудь задаст вопрос. Когда они отправятся на «Ланцет»? Необходимое дело, но слишком, слишком опасное.

— Вон там, — указал Кушинг. — Видишь?

Джордж заметил, что тусклое голубое сияние в тумане усилилось, потом замерцало, словно плохо закрепленная лампочка, и исчезло. Спустя минуты две все повторилось, потом пять минут ничего не происходило. Явление имело нерегулярный и явно искусственный характер, как будто в тумане кто-то включал и выключал свет либо коротило электричество.

— Похоже на неон, — сказал Джордж.

Естественно, Кушинг поспешил заметить, что это скорее аргон. Неоновый свет имеет красноватый оттенок, а аргон — голубой.

— Что скажешь? — спросил Джордж Кушинга.

Мужчина пожал плечами.

— Может быть что угодно… возможно, даже какая-нибудь странная химическая реакция. Вроде той, когда газ смешивается с туманом.

Но, понаблюдав немного, Джордж понял, что аномалия далеко не случайна. Она была там не просто так.

Следом за ними на палубу поднялся Фабрини.

— Ну и когда отправляемся? Мне не терпится уже выбраться отсюда.

Потом он заметил пульсирующее сияние.

— Что за черт?

Джордж подумал о свете прожектора, который силится пробиться сквозь прибрежный туман.

— Вы же не думаете, что это… Туманный Дьявол, верно? — спросил Фабрини.

— Нет, — сказал Кушинг. — Не думаю.

— Элизабет, вы видели такое прежде? — спросил Джордж.

— Пару раз за последние дни, — призналась она. — А до этого — никогда.

Джордж понял, что аномалия ее беспокоит. И она либо не знала, либо не хотела говорить почему.

— Ладно, — вздохнул Фабрини. — Мне просто любопытно. Чего мы ждем?

Кушинг пожал плечами.

— Ну, тогда в путь.

20

Голубой свет исходил от грузового судна.

Стоило им приблизиться, и оно выступило из тумана. Все почувствовали нутром, будто их коснулась страшная, опустошающая все и вся болезнь. Судно оказалось всего лишь еще одним старым, покинутым кораблем, контейнеровозом с огромными пробоинами в обоих бортах, ржавым, безмолвным, заросшим водорослями. Но было в нем нечто угрюмо-монолитное, нечестивое, как в надгробии над могилой еретика или древнем алтаре, на котором совершались человеческие жертвоприношения. Чем бы оно ни было, оно несло гибель и безумие. Туман щупальцами опутывал надстройки судна, извивался, словно эктоплазменные пальцы призрака.

«Уходите прочь, — будто бы говорил корабль, — здесь вам не место. Уходите прочь, пока не поздно».

Но они не желали внимать его предупреждениям.

Пошли все, кроме Крайчека: он остался присматривать за тетушкой Эльзой. Они подбирались все ближе, сгрудившись в лодке Элизабет, ощущая давление корабля и его зловещее притяжение.

Джорджу казалось, что судно вот-вот протянет руку и схватит его, сожмет в ледяной хватке и не отпустит, пока не выдавит из него все доброе, светлое и человечное.

— Господи, — наконец произнес Поллард. — Оно же прямо под кожу забирается, правда?

Все молча согласились. Даже крутой парень Сакс больше не мог притворяться. Он чувствовал, что нечто плохое в этом месте обладает даже запахом и вкусом.

Если бы корабли сходили с ума, то это судно можно было бы назвать обезумевшим. Что-то в нем казалось неправильным. Может, оно и было пустым, но не необитаемым. Никто не мог даже предположить, как долго оно дрейфует по этим морям, одинокое и заброшенное. В любом случае впереди у него была еще сотня, а может, и целая тысяча лет. Что бы ни устроило свое обиталище в изъеденном червями, окутанном туманом гробу, качающемся на волнах среди водорослей, набитом тьмой, словно черной, жирной землей, в обители тишины, тумана и воспоминаний, оно давным-давно свихнулось.

— Подвесной трап спущен, — отметил Сакс.

— Как на «Циклопе», — пробормотал Фабрини.

Пришвартовав шаланду, они поднялись на борт один за другим. У каждого при себе была лампа или фонарь. Джордж крепко сжимал рукоять пистолета Гринберга. Остальные вооружились топорами и баграми, а Менхаус соорудил себе копье.

Палубы покрывал слой слизи и плесени, в некоторых местах такой толстый, что напоминал губку. Лучи фонарей плясали среди клубов тумана. Лампы отбрасывали на переборки причудливые ползучие тени. Источник голубого сияния был на судне. Они уверились в этом, когда подошли ближе: голубой свет часто заморгал. Но теперь он исчез и уже минут десять не появлялся.

«Словно кто-то выключил свет», — подумал Джордж.

Идея исследовать очередную старую развалину никому особенно не нравилась, но они зашли уже слишком далеко, и не было смысла поворачивать назад. На палубах было не протолкнуться от оранжевых пластиковых контейнеров, закрепленных болтами.

— А это, по-вашему, что за дерьмо? — спросил Фабрини.

Внутри контейнеров обнаружились желтые металлические бочки. На каждом контейнере поблескивала трафаретная надпись: «!RADIOAKTIVE MATERIALIEN DER GEFAHR! GEFÄHRLICHE VERGEUDUNG!»[14]. Чуть ниже стоял знак радиации.

— Написано по-немецки, — отметил Сакс.

Кушинг кивнул.

— Радиоактивные материалы, — сказал он. — Наверное, бочки с радиоактивными отходами везли куда-то для утилизации или хранения.

— Вот дерьмо! — воскликнул Фабрини.

— Расслабься, похоже, они запечатаны, — сказал Сакс.

Он был прав. Едва ли кому-то могло понравиться плыть на корабле рядом с подобным грузом. Утешительного было мало, особенно учитывая загадочное голубое сияние, которое они видели. Кушинг объяснил Элизабет, что это за бочки.

— Нужно валить с этой посудины, — нахмурился Менхаус.

— Пока не нужно, — сказал Сакс. — Смотрите…

Бледно-голубое сияние вернулось. Оно вспыхнуло, замерцало, окрасив одну из кормовых кают голубым электрическим светом, и снова погасло.

— Что на это скажешь? — спросил Джордж Кушинга.

— Я вот что скажу, — ответил Фабрини. — Утечка радиоактивного дерьма. Потому и светится. Возможно, мы все уже хватанули столько…

— Зато член у тебя будет светиться в темноте, Фабрини, — сказал Сакс. — И Менхаус будет от него подзаряжаться.

Кушинг покачал головой:

— Радиоактивные отходы могут светиться, но не так.

— Тогда давайте поглядим, что это, — предложил Сакс.

Он повел их на корму через лабиринт лебедок и грузовых стрел, мимо огромных отверстий, проеденных в обшивке палубы. Люк, ведущий к трапу, был открыт.

— Думаете, стоит? — спросил он.

Сакс пошел первым, остальные двинулись следом. Луч фонаря прорезал тьму, высвечивая пылинки, грязные переборки и покореженные металлические ступени. У подножия лестницы голубой свет снова запульсировал, заливая все вокруг призрачным неземным сиянием. Они увидели, что свечение исходит из проема открытой двери.

В нос Джорджу ударил запах, от которого заслезились глаза. Воздух, разряженный и сухой, как газ в вакуумной трубке, не давал свободно дышать, хотя, возможно, дело было в панике. Горло перехватило, оно будто сжалось до размеров булавочной головки. Пахло гниющей рыбой и чем-то еще, запах был горячим и едким.

Люди вошли внутрь, неся перед собой лампы и фонарики и держа оружие наготове. На полу помещения, видимо служившего некогда машинным отделением, они увидели механизм: на грубо сваренной стальной раме стоял большой овальный диск из блестящего металла, над ним находилось нечто похожее на охотничий прицел, только длиной фута в три. На прикрепленных к диску с обеих сторон стержнях стояли два больших круглых зеркала, или что-то похожее на зеркала. Вся конструкция издавала низкое гудение. На поверхности зеркал плясали и исчезали заряженные частицы ярко-голубого цвета.

Джордж понятия не имел, что это. Создавалось впечатление, что «перископ» смотрит в точку прямо по центру от этих зеркал. Но почему?

Механизм снова загудел, и Джордж почувствовал, как палуба под ним завибрировала. Волосы на руках и спине встали дыбом. Раздался треск статического электричества, и в воздухе появился едкий запах озона и расплавленной проводки. Механизм издал странный визг, из дальнего конца «перископа» выстрелил прозрачный, тонкий луч света, похожий на лазер, и ударил в заднее зеркало. Раздался резкий звук, похожий на шелест целлофана, и зеркало тут же наполнилось белым светом, отражая серию призматических лучей в переднее зеркало, которое формировало из них голубой, напоминающий луч прожектора свет. Он и освещал голубым сиянием переборку. Голубая энергия извивалась и пульсировала, отчего переборка под ней казалась прозрачной.

Затем «перископ» снова затих.

— Что за чертовщина? — спросил Джордж.

Возможно, кто-то из них собирался ответить на его вопрос, но тут все заметили, что в помещении они не одни. От теней отделилась фигура, и это был не человек. Существо обладало инопланетной внешностью, и они не сразу смогли хотя бы примерно определить, что это за тварь. На первый взгляд она походила на сидящую на корточках вытянутую ящерицу, но ничего подобного никто в жизни не видел. Существо поднялось с пола, жилистое, костлявое, обтянутое эластичной сине-зеленой кожей. Ноги ему заменяло нечто вроде треноги из крепких, бескостных конечностей, оканчивающихся лапками, как у древесной лягушки.

— О боже! — воскликнула Элизабет.

— Держитесь от него подальше, — предупредил Кушинг, как будто в том была необходимость.

По форме существо напоминало гидру: цилиндр с закругленными концами, только сгорбленный и кривой, сидящий на треноге, больше напоминающей сросшихся змей. Оно качнулось назад, лапки чавкнули, отклеившись от металлических плит палубы. С человека ростом, этот кошмар, вылепленный из сморщенной, скученной плоти, обладал головой, костистой и напоминающей узловатый конус, приплюснутый сверху. Из черепа росли иссиня-черные усики, каждый толщиной с человеческий палец, словно волосы, похожие на раздутых червей-кровососов.

— Это что за урод?! — рявкнул Сакс.

Кушинг с трудом сглотнул:

— По-моему… по-моему, это существо, построившее механизм.

У существа были три руки, сине-зеленые и кожистые, оканчивающиеся пучками толстых щупалец, которые, возможно, выполняли функции пальцев. Сверху донизу туловище увешивали короткие полые трубки. Они напоминали обрезки садового шланга, скользкие, дрожащие и омерзительно-живые, похожие на органы речи или размножения.

Самым жутким было то, что существо нельзя было отнести к какому-либо подтипу. Это было не беспозвоночное, не червь, не змея или насекомое: оно не укладывалось ни в одну земную классификацию. Строение его тела выдавало совершенную инородность этого существа, и было сложно даже предположить, от кого оно произошло.

Джордж понял, откуда шел отвратительный запах тухлой рыбы, что теперь, когда они оказались ближе к его источнику, стал острее, сильнее, приобрел невыносимо тошнотворную химическую нотку.

Все в этом существе вызывало отвращение. И самое жуткое — у него было лицо, аналог лица, потрескавшееся, с тремя близко посаженными глазами, розовыми, как молочный коктейль с клубникой, блестящими и истекающими слизью, каждый размером с теннисный мяч. Впрочем, вскоре стало ясно, что на деле они рубиново-красные и покрыты кожистой розоватой мембраной, служащей существу веками. Мембраны обнажали глаза лишь частично, отчего те казались розовыми, с красной щелью посередине.

Что необходимо было предпринять? Что они могли сделать?

Люди смотрели на существо, а оно глядело на них в ответ. Патовая ситуация.

Пара щупалец, коротких, но сильных на вид, ярко-синих, с розовой нижней частью, покрытой крошечными присосками, свисала из уголков рта существа. Оно стояло, потирая щупальца с влажным чавканьем, словно человек, задумчиво почесывающий подбородок.

Джордж заметил, что существо издает ритмичный частый звук, похожий на вздохи. При этом трубки на его туловище раздувались и опадали: оно дышало, а эти штуки являлись своеобразными органами дыхания, похожими не на человеческие легкие, а на легочные мешки пауков или рыбьи жабры. Они отделяли пригодные для дыхания газы от токсичных. Похоже, помимо кислорода, благодаря гниющим водорослям, в местном воздухе были примеси метана или, может быть, даже азота.

Все замерли — никаких провокаций с обеих сторон. Но так не могло продолжаться долго: либо люди, либо существо рано или поздно перейдут в наступление. Джордж ощущал в воздухе горячий привкус угрозы, исходящей от людей, нежелание терпеть присутствие этого существа. На человеческих лицах проявились следы первобытной, непроизвольной, глубоко укоренившейся внутри нетерпимости к иным созданиям, доходящей до ненависти. Тварь отличалась от них, жуткая, непонятная, омерзительная, как паук, ее существование казалось оскорбительным. Им хотелось сокрушить ее. Уничтожить. Раздавить. Одним тем, что вызывала непостижимое отвращение, она заслуживала смерти. Тварь слишком сильно отличалась от людей, чтобы существовать с ними в одном мире.

Никто не отдавал себе отчета в том, что все они чувствовали. Пробудилась генетическая память, наследственная предрасположенность к ненависти, что кислотой жгла нутро и электрическими разрядами бежала по венам, призывая их уничтожить, убить тварь во благо племени. Убей зверя, победи чудовище…

И все вдруг вспомнили об оружии в побелевших от напряжения руках. Мышцы напряглись, нервные окончания загудели. Оружие требовало крови.

— Давайте прикончим его, — предложил Сакс, и никто не удивился, что именно он озвучил эту захватившую всех мысль. — Давайте завалим этого уродливого членососа.

Всем не терпелось приступить к делу. В тот момент они были единым целым, кровожадным хищником с когтями и зубами.

Но Кушинг сказал:

— Успокойтесь. Просто успокойтесь. Оно наверняка разумное, раз построило нечто подобное.

Менхаус услышал собственный голос:

— Ты… ты же знаешь, что это такое, верно? Верно?

— Ага, — глухо ответил Сакс.

— Та летающая тарелка, которую мы видели в водорослях… вот откуда оно.

Даже не поинтересовавшись, о чем они бормочут, Кушинг сказал:

— Оно умнее, чем мы. Возможно, оно поможет нам выбраться отсюда.

Джордж стоял как вкопанный, ничего не соображая. Тело онемело, ноги казались ватными, словно кто-то вколол ему торазина. Джордж понимал, что, если тварь вдруг набросится на него, ему конец. Он просто не сможет уклониться, и виной тому был либо страх, либо взгляд твари, который будто проникал под кожу. Чуждые глаза прожигали мозг, словно раскаленные дуговые лампы. Джордж был охвачен безумным желанием располосовать собственные вены лезвием.

Ни одно живое существо на Земле не обладало подобными пронзительными, полными ненависти фасеточными глазами. Овальное сморщенное отверстие, расположенное сбоку головы, лишь усиливало эффект и напоминало рот беззубого старика.

Тварь наблюдала за ними. Она не угрожала, но внушала глубокое омерзение. Может, она и была разумной, однако не имела права быть таковой. Во всяком случае, в сознании тех, кто на нее смотрел. Мысль о том, что этот ползучий кошмар может обладать разумом, вызывала отвращение, как образы наделенных сознанием пауков или сороконожек.

Фабрини сделал шаг в сторону странного механизма, и тварь напряглась. Трубы у нее на брюхе затрепетали, и из них потекло что-то вроде черной слюны. При попадании на палубную обшивку жидкость зашипела, как масло на сковороде.

— Не советую ее злить, — предупредил Кушинг.

Джорджу пришлось подавить в себе желание вскинуть пистолет и всадить в тварь пару пуль. А может, даже больше, чем пару.

«Да, — подумал он, — она разумна. Это видно. Только это какой-то неправильный разум. Не наш, людской, а какой-то гадкий, кощунственный. Холодный, жестокий и высокомерный».

Наблюдая за тварью, Джордж поражался ее демонстративному превосходству, ее высокомерию. Она ненавидела их с той врожденной неприязнью, которую вся ее раса испытывала к низшим формам жизни.

— Нам нужно попробовать пообщаться с ней, — сказал Кушинг. — И объяснить, что мы не собираемся причинять ей вред.

Джордж едва не расхохотался. Кушинг внезапно напомнил ему наивного ученого, персонажа старого научно-фантастического фильма ужасов из пятидесятых — «Нечто из иного мира». Тот чудак пытался поговорить с неуклюжим растительным кровососом с Марса, но в итоге его лишь отбросили в сторону. Ситуация напоминала ту сцену. Не собираемся причинять ей вред? Хорошая шутка. Джордж уж точно собирался причинить ей вред. Он уже смекнул, что, окажись они один на один, эта тварь не раздумывая прикончила бы его.

Джордж чувствовал исходящие от нее мощные флюиды.

Глядя на злобное лицо и сверкающие, полные ненависти глаза, он понял эту тварь, разумную и расчетливую, как жестокий мальчишка, что отрывает бабочкам крылья и жжет кошкам хвосты. Ее разум был заточен на садизм, фанатичное стремление подчинить себе все вокруг. Вот почему она вздрогнула, когда Фабрини приблизился к механизму: это детище ее рук, а значит, низшие существа не имеют права его трогать. Люди для нее все равно что мыши или обезьяны, место которых в клетках с грязной соломой. На них можно смотреть, как на диковинку, над ними можно смеяться, но не больше. Не трогай мое устройство, глупая мартышка.

— Вперед, Кушинг, — сказал Сакс, мечтая порубить тварь на куски, — попробуй поговорить с этим гребаным уродом. Давай. Отведи нас к своему лидеру, ты, уродливый кусок дерьма.

Кушинг открыл рот, но так и не смог заставить себя хоть что-нибудь сказать.

В старых фильмах принимать решения и действовать в подобных ситуациях было проще простого. Но не в реальной жизни. Эта тварь была настолько злой и гротескной, что разговаривать с ней казалось такой же глупостью, как вести беседы с пауком, попав к нему в сети. Не ешь меня, ладно? Не высасывай из меня кровь и не закутывай меня в кокон… договорились?

Джордж осознавал всю нелепость ситуации.

Может, этой твари и были доступны силы звезд и тайны жизни и смерти, но найти с ней общий язык не представлялось возможным. Интеллектом она намного превосходила людей, но он был холодным и враждебным человеческой логике. Тварь ненавидела всех, кто хоть как-то от нее отличался, с ней невозможно было договориться или сторговаться. Попадешь к такой в руки — будь уверен, станешь экспонатом в банке или будешь заживо препарирован. А если она окажется не в духе, то найдет участок мозга, отвечающий за боль, и будет колоть его, наблюдая за твоей агонией с ледяной, неземной отрешенностью.

— К черту, — проворчал Фабрини. — Давайте убираться отсюда. Я больше не вынесу взгляда этого урода, как будто он хочет высосать мои глаза.

«Почему бы нам просто не покончить с этим? — подумал Джордж. — Мы все равно собираемся его убить, зачем тянуть?»

— Давайте просто уйдем, — сказала Элизабет. Это было последнее разумное предложение.

Мужчины зашевелились, осторожно направляясь вперед и формируя кольцо вокруг существа и его машины. Тварь заметила их движение, но, казалось, еще не решила, какие действия стоит предпринять. От пришельца стал исходить тошнотворный кислый запах, и Джордж задумался, не испытывает ли тварь страх, предчувствуя, что должно было случиться, будто человек, окруженный приматами прямиком из плиоцена. Эта тварь сильно отдалилась от людей в плане умственного развития, но проигрывала им в количестве и грубой силе.

Существо плавно задвигалось. Жилистые мышцы сокращались со змеиной грацией под резиновой морщинистой кожей, похожей на древесную кору. Трубки на брюхе снова начали пульсировать, орошая палубу черным соком, что дымился и шипел при соприкосновении с поверхностью. Щупальца вывернулись, как жвалы муравья, а морда… боже милостивый, морщинистая, костистая морда источала обжигающую злобу. Глазные мембраны полностью раскрылись, целиком обнажив красные блестящие рубины глаз.

Никто из видевших эти фасеточные глаза не ожидал столкнуться с такой неприкрытой, жгучей ненавистью.

Ничто во Вселенной — или за ее пределами — не могло ненавидеть так, как это чудовище.

Сморщенный овал рта перекосился, словно вот-вот должен был исторгнуть крик, а глаза превратились в щелки, полные невыразимой злобы. Тварь вплотную приблизилась к границе безумия, порожденного яростью.

Поллард был первым, кто непреднамеренно заставил тварь устремиться в атаку. Он шагнул в сторону, видимо пытаясь отойти от твари подальше, но случайно споткнулся о диковинный механизм. Тот оказался на удивление легким и отлетел в сторону. Матрос восстановил равновесие. Ярость заполнила монстра до краев и хлынула наружу. Щупальца на «руках» пришли в движение, стали скручиваться и извиваться, трубки на брюхе задрожали, а сама тварь издала тихий звук, который быстро перерос в свистящие шипение, словно гремучая змея готовилась к броску. И звук исходил не изо рта, а из трубок, фильтрующих воздух и плюющихся кислотой.

— Берегитесь! — крикнул Сакс.

Это все, что он успел сказать, потому что в следующую секунду монстр сорвался с места. Он то ли прыгнул, то ли заскользил во всех направлениях одновременно: его синяя плоть оказалось эластичной, даже жидкой. Никто и заметить не успел, что в лапах существа возник маленький цилиндр из желтого металла. Чудовище вскинуло его и нацелило прямо на Полларда.

Оружие. Оно выстрелило не лазерным лучом, как в кино, а сверкающим облаком бледно-зеленого газа, которое окутало Полларда, словно туман, и матрос замер как вкопанный. Через мгновение его плоть стала жидкой и стекла с костей прежде, чем кто-либо успел что-нибудь предпринять. Поллард рухнул на пол грудой дымящегося мяса. Джордж лишь мельком зафиксировал момент, когда его лицо потекло: левый глаз сполз на подбородок, словно капля воска, скатившаяся по свече. Будто марионетка на оборванных нитях, Поллард рухнул на палубу и обратился дымящейся массой из жидкой плоти и костей.

Джордж открыл огонь. Он всадил в тварь три пули. Она жалобно и пронзительно завизжала, ее трубки на миг выпрямились. Существо наклонилось вперед, прежде чем вновь обрело равновесие, и тут Элизабет метнула мачете. Лезвие глубоко вошло в лапу, сжимающую золотой цилиндр, едва ее не отрубив. Цилиндр с лязгом упал на пол. Тварь ползла, как краб или полураздавленный паук, по кругу. Из пулевых отверстий и порезанной лапы хлестала водянистая зеленая кровь, похожая на лимонный сироп. Запах стоял такой, словно кто-то опрокинул канистру хлорки.

Мужчины приблизились, крепко держа оружие. Двигались они на автомате. Пришло время покончить с чудовищем, с монструозным осквернителем и разрушителем всего, что любили и ценили люди. Тварь прекрасно понимала, к чему идет дело. Она переводила взгляд с одного на другого, обжигая неприкрытой ненавистью. Возможно, тварь боялась этих примитивных розовых животных с четырьмя конечностями или просто испытывала к ним отвращение. Для нее они были не больше чем болезнь, ползучая чума, которую нужно раздавить и выжечь, мерзкие существа с грубым оружием и примитивной нервной системой. Но сильнее всех чувств был ее гнев: тварь ненавидела людей за то, что они посмели поднять на нее руку.

Джордж прочел в ее глазах ярость обманутого существа. Тварь была хозяином времени и пространства, а все остальные формы жизни — ее рабами. Она впилась в него ярко-красными глазами, и Джордж почувствовал, как закипает его мозг. Существо легко подавляло и сокрушало разумы отдельных индивидов, может быть даже двух-трех за раз, и оно хотело, чтобы Джордж знал, кто будет ждать человечество у темного края Вселенной.

Кушинг видел, что монстр делает с Джорджем. Возможно, все видели, как жуткая тварь высасывает из него разум, но лишь Кушинг не стал ждать. Он взмахнул топором и обрушил его на голову чудовища, разрубая иссиня-черные щупальца и кроша череп. Лезвие легко прошло сквозь кожу, плоть и кость, но в момент удара сверкнула вспышка, и Кушинга отбросило назад. Топор остался торчать из головы твари, которая душераздирающе ревела, сообщая всей Вселенной, что умирает, визжала, как автомобильный стартер, и скрежетала, как металл по точильному камню.

Все отшатнулись от бьющейся в агонии твари. Из расколотого черепа хлестал зеленый сок и коричневатая слизь. Топор по-прежнему торчал из головы, раскаленная рукоятка дымилась. Сакс замешкался, и одно из щупалец метнулось в его сторону и схватило бригадира за ногу. Он с криком упал на пол. Щупальце прожгло штанину, обнажив колено.

Джордж всадил в голову твари еще три пули, забрызгав переборки слизью и зеленой дымящейся кровью. Тварь корчилась, визжала и извивалась так, словно была бескостной, как слизняк или пиявка. Она умирала с какофоническим криком, в котором смешались ярость, буйство и абсолютное безумие. Визг эхом разнесся по обшитому сталью помещению и свалил нескольких нападавших на пол, заставив людей исторгать рвоту под натиском звуковой атаки.

Через десять минут все кончилось. Остались только смрад и два чудовищных трупа: Полларда и внеземной твари. Мертвой она была такой же уродливой, как и при жизни. Ее плоть дымилась и быстро растворялась, превращаясь в жидкость. Глаза провалились в распадающийся череп. Туловище скрипело и потрескивало, щупальца свернулись клубком да так и замерли. Навсегда.

Будь у нее душа, решили они, она была бы черной, как раковая опухоль.

— Поллард, — продолжал причитать Менхаус. — О господи, посмотрите на него… вот дерьмо.

Ни у кого не нашлось что сказать. Поллард погиб, и смерть его была хоть и быстрой, но ужасной.

— Я пошлю ему цветы, — съязвил Сакс с присущим ему состраданием.

Менхаус бросил на него злобный взгляд.

— Как ты можешь… какой же ты урод, Сакс. Конченый урод.

— Я когда-то это отрицал?

Ладони Кушинга сильно обгорели.

— Когда я ударил ее топором, господи, я словно разрубил провод под напряжением. Меня даже сбило с ног. Должно быть, эта тварь генерировала заряд, как угорь.

Колено у Сакса тоже обгорело, но не так сильно.

— Уродливый членосос, — ругнулся он. — Похож на матушку Фабрини и пахнет так же.

— Да пошел ты…

— Смотрите! — воскликнул Джордж. — Смотрите сюда…

После произошедшего все были опустошены. Элизабет заботливо перевязывала Кушингу руки. Казалось, никого особенно не интересовало то, что увидел Джордж, и тем не менее они повернулись посмотреть, на их лицах застыло настороженное выражение.

Вся задняя часть туловища твари дрожала и подергивалась. Раздался влажный, хлюпающий звук, и под тварью расползлась серо-зеленая студенистая лужа, в которой застряли пузыри размером с софтбольные мячи.

— Что за черт?! — воскликнул Менхаус. — Эти штуки похожи на…

Они сразу поняли, что это было. Все пузыри, точнее мешочки или мембраны из прозрачной розоватой кожи, были соединены тканевой сеткой, и внутри каждого…

— О господи! — взвизгнул Менхаус. — Беременная, она была беременная, беременная!

На полу оказался десяток овальных мешочков с сероватыми, испещренными синими венками зародышами, и самым жутким было то, что они не погибли. Твари корчились и извивались, их крошечные неоформившиеся конечности шевелились и подрагивали.

Сакс встал и, хромая, подошел ближе.

— Гадкие мелкие ублюдки, — произнес он.

Схватив багор, Сакс устроил резню. Он рвал мешочки и давил содержимое. Элизабет, застонав от отвращения, отвернулась, и остальные последовали ее примеру. Сакс не успокоился, пока не закончил, он давил тварей, как маленький мальчишка дождевых червей. Один из зародышей выскользнул из мешочка, мерзко извиваясь, и Сакс на него наступил.

Джордж непроизвольно содрогнулся от звука — будто раздавили зрелый, сочный персик.

— Вот вам и высший разум, мать его! — победно воскликнул Сакс.

21

— Оно было разумным, — сказал Кушинг пять минут спустя. — Это существо… оно было разумным. А мы убили его. Убили его потомство.

— Мы защищались, — заметил Менхаус, все еще содрогаясь при мысли об извивающихся неземных зародышах. — А что мы могли сделать?

— Ничего. — Кушинг покачал головой. — Вообще ничего.

— Если хочешь пожалеть эту тварь, Кушинг, взгляни на Полларда, — сказал Сакс. — Взгляни как следует.

Менхаус стиснул зубы.

— Я просто говорю, что оно было разумным. Вот и все, — подчеркнул Кушинг.

— Мне тоже не нравилась идея убить это существо, — вставил Джордж. — Как и всем нам, думаю. Но оно было не очень-то дружелюбным. Его лицо… Господи, никогда не видел столько ненависти. Эти глаза и бетон бы насквозь прожгли.

— Нужно возвращаться, — сказала Элизабет.

Сакс ее проигнорировал:

— Мы видели корабль этой твари. Его часть, торчащую из водорослей. Он был похож на летающую тарелку. Менхаус, конечно же, принял его за судно на воздушной подушке.

Фабрини усмехнулся себе под нос, но смешок вышел плоским и безрадостным.

— Чушь, — сказал Менхаус. — Я сказал, что он похож на судно на воздушной подушке. Вот и все.

Элизабет, казалось, спор совсем не интересовал.

— Пожалуйста, давайте уйдем. Я не хочу больше на него смотреть.

— Но настолько разумное существо… Только представьте, какими знаниями оно обладало, — не унимался Кушинг.

Сакс рассмеялся:

— Опять ты за свое. Если оно было таким смышленым, то почему застряло здесь, как мы? Не расскажешь, Эйнштейн?

Кушинг пожал плечами:

— Кто его знает? Возможно, это был просто несчастный случай. Может быть, что-то случилось с кораблем. Та штуковина, или корабль, как ты ее назвал, наверное, могла бороздить межзвездное пространство. Возможно, они открыли «кротовину» в это место и что-то пошло не так.

Фабрини присел на корточки, уперев локти в колени, и стал изучать построенный существом механизм.

— Как насчет этого?

Кушинг встал рядом и внимательно осмотрел устройство.

— Думаю, это телепорт. Устройство для телепортации. Такие механизмы могут быть очень распространены там, откуда эта тварь родом, но нас разделяют тысячи световых лет.

— Не совсем тебя понимаю, — сказал Менхаус. — Для чего эта штука?

Кушинг поделился своими предположениями. Пришелец застрял здесь, в Измерении Икс, а его корабль получил повреждения, поэтому он решил проложить «туннель» назад и построил телепорт — если это вообще он, — чтобы пробить дыру в пространстве и времени и вернуться в собственное измерение, в свой мир.

— Возможно, эта штука была у него на корабле, — добавил он. — Мы возим с собой спасательные плоты, они — нечто чуть более сложное. Только это очень смелое предположение с моей стороны. Эта штука может быть чем угодно. Возможно, это какой-нибудь коммуникационный аппарат. Кто его знает?

Он выдал очередную порцию домыслов, сказав, что пришелец мог выбрать это судно из-за бочек с радиоактивными отходами, чтобы подключаться к ним и заряжать механизм атомной энергией.

— Черт, эта штуковина могла работать на энергии холодного синтеза… Механика самих звезд! Но если это телепорт, тогда познания этой твари в математике и физике превосходят наши на десятки тысяч лет. Поражает воображение.

— Я читал письмо Гринберга, — задумчиво проговорил Джордж. — Похоже, он думал, что «кротовины» есть повсюду. Может, эта штуковина просто их открывает?

Менхаус опустился рядом на колени.

— Господи, здесь нет ни кнопок, ни рычагов, ни индикаторов. Вообще ничего. Как его включить?

— Хороший вопрос, — сказал Кушинг.

Менхаус проверил расположенные с противоположных концов зеркала, похожие на рамы без стекол, в которых располагался полупрозрачный материал вроде блестящей тюли. Он коснулся рукой переднего зеркала и почувствовал покалывание. Пожав плечами, Менхаус сунул в зеркало руку и… она исчезла. Хоть это и не совсем точное определение: его кисть вошла в зеркало до костяшек пальцев, но сами пальцы не появились с другой стороны, а выскользнули из задней части другого зеркала.

Менхаус, ахнув, выдернул руку. С ней все было в порядке.

— Повтори, — приказал Сакс.

Облизнув губы, Менхаус снова сунул руку в зеркало, и его пальцы вынырнули из другого, разделенные почти шестью футами пространства, и все же живые и невредимые.

— Похоже, ты суешь руку в четвертое измерение! — возбужденно воскликнул Кушинг. — Обычные законы физики в нем не работают.

— Что-то жутко мне, — признался Фабрини. — Суешь руку в переднее зеркало, а выходит она из заднего? Чертовщина какая-то.

— Не больно? — спросила Менхауса Элизабет.

Менхаус покачал головой.

— Только холод и покалывание, больше ничего.

— Вытаскивай быстрее руку, — предупредил его Кушинг. — Если эта штука вырубится, тебе может отрезать пальцы.

Менхаус отдернул руку.

Сакс присел рядом. Он потрогал похожий на перископ проектор, расположенный сверху, и его пальцы заискрились.

— Статическое электричество, — сказал он и положил руку на проектор. — Ага, вся эта хрень словно наэлектризована.

Сакс убрал руку, и механизм загудел. Сперва тихо, потом громче.

— Не думаю, что стоит играть с этой штукой, — заметила Элизабет.

Но было слишком поздно. Своим прикосновением Сакс что-то активировал: гудение перешло в визг и воздух вокруг снова стал потрескивать от вырабатываемой энергии. Опять появился запах озона и плавленой проводки. Из задней части «перископа» возник узкий луч белого света и, ударив в зеркало, вызвал свечение. Оно отразилось и распалось на призмы света, что, попав в переднее зеркало или линзу, превратились в голубой луч, который в свою очередь ударил в переборку. В луче, казалось, плясали миллионы крошечных точек, словно пузырьки в пиве. Гудящая от голубого света переборка выглядела нематериальной.

Джордж с трепетом наблюдал за происходящим. Свечение на переборке напоминало телевизионные помехи, только очень резкие, гудящие, живые, словно снежинки в метель. Джорджу казалось, что в них можно заблудиться, и он был почти уверен, что прав.

— Не трогайте луч, — сказал Кушинг. — Вы не знаете, что может случиться.

— Мы могли бы использовать эту штуку, понимаешь? Гринберг говорил, что если найти точку, где мы появились в… Измерении Икс, то рано или поздно «кротовина» может открыться снова. Возможно, эта штука — ключ, который поможет открыть ее в удобное для нас время.

— А возможно, она засосет нас в чужой мир, — сказал Кушинг.

Сакс сунул руку в луч.

— Холодный. Странное чувство, как будто что-то ползает по руке.

— Будь осторожен, — сказал Джордж, втайне надеясь, что этого идиота засосет и выплюнет на бесплодных равнинах Альтаира-4.

Кушинг смотрел на луч, на пляшущие в нем частицы материи или энергии.

— Похоже, какое-то ионизированное поле. Электризованный газ или вроде того. На твоем месте я бы не держал там руку слишком долго. Если она тебе еще нужна.

— Ага, — кивнул Фабрини. — Если потеряешь руку, Сакс, считай, что потеряешь половину своей половой жизни.

Кушинг стал внимательно изучать механизм.

— Полагаю, этот диск снизу что-то вроде генератора. Оптическая труба — усилитель сигнала. Она направляет поток частиц в заднее зеркало, и там с ними что-то происходит. Они отражаются на переднюю линзу, и голубой луч открывает дыру в пространстве и времени. Господи, да кто вообще в состоянии построить такую штуку?!

Фабрини подошел к переборке и, прежде чем Кушинг успел ему хоть что-то сказать, положил на нее руку. Рука прошла насквозь, словно никакой стены и не было.

— Осторожно, — предупредил Джордж. — Ты же читал, что написал Гринберг. Если это «кротовина», твоя рука может оказаться где угодно.

— Ага, а может вернуться домой.

— Брось, — сказал Джордж. — Ты действительно думаешь, что пришелец открыл портал в наш мир? Зачем ему… или ей это делать?

Ответа у Фабрини не было. Он никогда особенно не интересовался наукой. Многое из того, о чем говорил Кушинг, оставалось для него загадкой. Слишком много теории и мало практики. Все, что он уяснил: телепорт может стать обратным билетом домой.

— Даже не думай! — воскликнул Джордж. — Ты не пойдешь туда. Ты понимаешь, что можешь оказаться где угодно?

— Он прав, Фабрини, — сказал Кушинг. — Пришелец работал над этой штукой. Элизабет говорит, что видела сияние последние несколько дней. Возможно, он настраивал этот аппарат или вроде того. Нельзя туда соваться. Иначе окажешься неизвестно где, на какой-нибудь планете в миллионах световых лет от Земли, с ядовитой атмосферой или вовсе без нее. Черт, да тебя разбросает, как рис на свадьбе. Ты действительно хочешь рискнуть?

Фабрини улыбнулся.

— Да, черт возьми.

Сакс захохотал:

— Фабрини нужно отдать должное. Мозгов у него — кот наплакал, но яйца о-го-го!

Первый комплимент из уст Сакса. Фабрини чуть ли не сиял от гордости.

Менхаус покачал головой:

— Не надо, Фабрини. Послушай Кушинга, ты можешь погибнуть. Не делай этого, ладно? — Он подошел к Фабрини и положил руку ему на плечо. — Брось, не надо. Я не хочу тебя терять.

Фабрини был тронут. Он похлопал Менхауса по спине.

— Не беспокойся, Олли. Со мной все будет в порядке. Я же итальянец, мать твою. У нас, итальянцев, сильный инстинкт самосохранения.

— Ага, скажи это Муссолини, — съязвил Джордж.

Фабрини пропустил его слова мимо ушей.

— Я иду, — с вызовом объявил он. — Если не вернусь, значит совершил самую глупую ошибку в жизни. Но я уже сыт по горло этим дерьмом. Мне надоело сидеть и ждать, пока какая-то страхолюдина полакомиться моей задницей. Я устал, и мне кажется, что пришло время рискнуть.

Джордж даже не пытался его отговорить — было очевидно, что Фабрини принял решение, — но про себя он подумал: «Фабрини, ты глупый засранец! Прекрати уже напрягать свой член, тестостерон тебя погубит. Выживет не тот, у кого яйца больше, а тот, у кого есть мозги».

Джордж так и не произнес этого вслух. О чем потом сильно пожалел.

— Если он хочет идти, — сказал Сакс, — пусть идет. По крайней мере, у него есть яйца. Чего не скажешь про вас, сосунков.

Так тому и быть. Раз Фабрини решил.

— Хорошо, — сказал Кушинг. — Давай хотя бы привяжем к тебе веревку. Если что-то пойдет не так, мы тебя вытащим.

Звучало вполне разумно, но Кушинг очень сильно сомневался в успешном исходе дела.

— Наверху есть веревка, — проговорил Сакс. — Я видел, когда мы сюда шли.

— Несите, — сказал Фабрини.

Сакс и Менхаус взяли лампу и поднялись наверх. Через пару минут они вернулись с двумя мотками веревки, по сотне футов в каждом. Они связали два конца, решив, что двух сотен футов хватит за глаза. Другой конец обвязали вокруг пояса Фабрини. Сакс вязал узлы на совесть: этой веревкой и автомобиль из трясины можно было вытащить.

— Прошу вас в последний раз, — сказала Элизабет. — Пожалуйста, не делайте этого.

Фабрини был непреклонен. Она отвернулась и встала в дверях, спиной к картине умышленного, как она считала, самоубийства.

— Двигайся медленно, — сказал Кушинг. — Сперва просунь руку или ногу, потом голову. И задержи дыхание. Если наглотаешься аммиака или метана, мы уже ничем тебе не поможем. Так что не торопись.

Другой конец веревки они привязали к железной скамье, привинченной к полу в другом конце комнаты. Чтобы оторвать ее, потребовалась бы пара слонов. Фабрини замер у светящейся голубым стены и вмиг стал серьезным. Возможно, он хотел поступить благоразумно и повернуть назад, но на кону стояло его мужское достоинство. Он не мог пойти на попятную, особенно когда Сакс был рядом.

— Удачи, Фабрини, — сказал бригадир.

Джордж удивленно приподнял бровь. Что-то в голосе Сакса ему не понравилось: в нем звучали настойчивые, свидетельствовавшие о нетерпении нотки, как будто бригадир знал, что должно случиться что-то ужасное, и жаждал поскорее это увидеть. Если бы Джорджу пришлось как-то назвать ту вкрадчивую улыбку, что он увидел на лице Сакса, он назвал бы ее довольной.

«Этот сукин сын что-то замышляет, — мелькнула мысль в голове Джорджа. — Что-то нехорошее».

Джордж посмотрел на Кушинга и понял, что тот думает о том же.

— Послушай, — обратился он к Фабрини. — Если передумаешь, никто тебя не осудит. Это не стоит риска. Останься здесь. Мы отправимся на тот корабль и…

— Не слушай ты их, — перебил его Сакс. — У них просто кишка тонка, Фабрини. В отличие от тебя. Ты здесь единственный настоящий мужик.

— Возьмите веревку, — сказал Фабрини. — Стравливайте медленно.

Он повернулся к сияющему голубому полю.

В голове Джорджа раздался резкий звон. Сердце замерло, мышцы напряглись.

Фабрини шагнул в луч и тут же окрасился в синий цвет. В потоке частиц он походил на человека, попавшего в песчаную бурю.

— Забавно, — сказал он. Его голос звучал странно приглушенно. — Ага, как будто по тебе что-то ползает. — Он пошевелил пальцами, и снующие частицы окружили его неплотной спиралью, словно пузырьки в бокале шампанского. — Странно, как будто я попал в снежную бурю или вроде того. Щекотно.

— Как себя чувствуешь? — спросил Кушинг. — Голова не кружится, не тошнит?

Фабрини покачал головой — движение вышло дерганым, словно в луче стробоскопа. Он шагнул вперед, протянул руку сквозь переборку, затем назад.

— По-моему, все в порядке. Немного прохладно и щекотно.

Сакс стоял рядом с потоком частиц, в паре футов от Фабрини. Джордж и Менхаус ухватились за веревку так крепко, будто от этого зависели их собственные жизни. Хотя беспокоились они вовсе не о себе.

Фабрини погрузил обе руки в поле и застыл, возможно ожидая, что будет дальше. Но ничего не происходило. Он повернулся, все так же резко и неестественно, словно существовал в плохо прорисованном мультфильме, и посмотрел на них.

— Нормально, — сказал он. — Все в порядке.

Кушинг тяжело дышал. Его кулаки сжимались и разжимались, костяшки побелели от напряжения.

— Если этот луч вырубится, — тихо сказал он, — он застрянет в переборке, сольется с ней…

Джордж услышал Кушинга, и безумная картина тут же возникла перед его глазами: телепорт выключается, Фабрини застревает в стене, его атомы смешиваются с атомами переборки и руки торчат прямо из металла.

Фабрини сунул в поле лицо и подержал там несколько секунд.

— Там темно… очень темно… но, кажется, я видел вдали какие-то огни.

— Будь осторожен, — процедил Кушинг сквозь зубы.

Фабрини кивнул и вошел в голубое пульсирующее поле. Вокруг него пробежала черная, призрачная рябь, и он исчез. Они ждали, что Фабрини скажет что-нибудь, но слышали лишь тишину. И все же он был где-то там: Джордж и Менхаус чувствовали натяжение веревки.

— Почему он ничего не говорит? — встревожено спросил Менхаус.

— Возможно, звук не проникает через поле, — предположил Кушинг.

И тут раздался голос Фабрини:

— Я в порядке, в порядке.

Только голос был странный, колеблющийся, словно шел из транзисторного радиоприемника не очень хорошего качества. Слова то растягивались, то сжимались, отдаваясь эхом в ушах, отчего казались неземными и призрачными.

— …ладно… Я… тут темно… Вижу… огни впереди, странные огни и… и… странные… странные фигуры… шары или пузыри… только они квадратные и треугольные… нет, это шары… кристаллы, растущие кристаллы… раздувающиеся и блестящие, а это что? Веревка порвалась! Веревка порвалась! Я не вижу ее!

— Веревка у нас! — крикнул Джордж. — Мы тебя держим!

— Нет… все хорошо… веревка заканчивается в паре футов от меня, как будто… как будто она оборвалась… потом она появляется снова, то ли надо мной, то ли подо мной… я не уверен, — ответил он. Голос стал хрупким, его пронзали помехи, как будто звуковые волны бешено вибрировали и разлетались в разные стороны.

— Я… мои руки… с ними что-то не то… большие пальцы растут не из своего места… я не вижу свои ноги… у меня нет ног… большие пальцы растут из ладоней… где мое тело… где….

— Вытаскивайте его! — отчаянно закричал Кушинг. — Вытаскивайте его оттуда!

Джордж и Менхаус дернули за веревку, но та не поддалась, словно на другом ее конце была бетонная плита. Подключился Сакс, потом Кушинг, плюнувший на обожженные и забинтованные руки. Веревка застряла намертво. Они тянули что было сил, взмокнув от напряжения.

— Фабрини! — крикнул Кушинг. — Фабрини? Фабрини? Ты меня слышишь? Ты чувствуешь веревку? Возвращайся по ней обратно…

— Веревка… веревка… веревка… она застряла во мне… у меня слишком много ног, слишком много ног… что за… бледно-зеленое лицо… Нет, это не лицо… это куб… живой куб, червь и грань кристалла… миллион ползающих пузырей… вытащите меня отсюда! Белые лица без тел… без глаз… не дайте им коснуться меня… не дайте им коснуться меня! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Мужчины дергали веревку, крича от ужаса и паники, но она не сдвинулась с места, словно за что-то зацепилась, и Джорджу показалось, что даже бульдозер не смог бы ее вытянуть.

— Ну же! — закричал Менхаус. — Тяните! Тяните! Мы должны вытащить его оттуда!

— Бесполезно, — сказал Сакс, задыхаясь.

Джордж и Кушинг дернули еще один отчаянный раз. Веревка вдруг обвисла в их руках, натянулась, снова обвисла, а затем заметалась из стороны в сторону, будто они тянули из воды гигантскую форель. Световое поле замерцало, и веревка снова обрела вес, похожий на человеческий. Фабрини кричал что-то о «вывернутых наизнанку лицах», сливающихся в «голодные пузыри». Они дернули из последних сил, и Фабрини на мгновение показался снаружи. По крайней мере, его часть.

Но что-то было не так. Пустота, иное измерение, промежуточный фрактал — что-то изменило его, перемешало атомы в его теле. Они увидели спину и шею, золотую цепочку, светящуюся так, будто через нее пропустили ток. Вот только над шеей не было головы, а левая рука, отделенная от тела, летала сверху. Правая рука все еще крепилась к телу, только задом наперед. А веревка…

Веревка проходила прямо сквозь его тело.

Фабрини кричал. Боже, он ревел, словно сто призрачных голосов вопили одновременно, но вразнобой.

Элизабет испустила крик, и Джордж вместе с ней.

Фабрини затянуло обратно, но левая рука осталась, по-прежнему отделенная от тела. Она была живой, рабочей, без следов крови или повреждений, как в тот раз, когда Менхаус сунул пальцы в одно зеркало, а появились они из другого. Каким-то образом рука сохраняла связь с телом и словно пыталась ухватиться за что-то и тянулась вслед неведомому.

— Веревка, — пробормотал Джордж. — Веревка… Рука тянется к веревке.

Руку тоже затянуло внутрь.

Фабрини пронзительно визжал, а они никак не могли ему помочь.

Веревка снова ожила у них в руках. Что-то с другой стороны схватило ее, и так сильно, что едва не затянуло Джорджа и Менхауса в поток. Веревка жгла ладони, извивалась и хлопала, моталась влево-право, вверх-вниз, а затем вдруг обвисла, но не упала, как будто оказалась в антигравитационном поле, и стала парить в воздухе, словно шланг на поверхности воды.

Джордж и остальные остолбенели. У Менхауса отвисла челюсть, он смотрел на происходящее округлившимися от ужаса глазами. Сакс отступил от луча подальше.

Джордж пришел в себя и схватил веревку. Она была такой холодной, что обжигала руки. Он вскрикнул от боли, но все равно дернул ее на себя. Кушинг с Менхаусом последовали его примеру. Они потянули, и веревка легко выскользнула из поля, а вместе с ней и Фабрини.

Он вывалился… точнее, выплыл из луча, словно воздушный шар: тело вытянуто, руки прижаты к бокам. Фабрини походил на замороженный кусок мяса. Его лицо застыло в испуганном ступоре, будто он пародировал Белу Лугоши[15].

И тут Джордж заметил — как и все остальные, — что Фабрини стал прозрачным: его тело просматривалось насквозь. Это был не совсем Фабрини, а скорее его отражение, словно мужчину заменил эфирный призрак из иного измерения.

Менхаус пробормотал что-то себе под нос и дотронулся до Фабрини, а затем внезапно вскрикнул и отдернул руку, словно прикоснулся к сухому льду. В месте прикосновения образ Фабрини замерцал, задрожал и начал рассыпаться, пока не исчез полностью. Веревка затрепетала в воздухе, словно привязанная к чему-то невидимому, а потом обмякла и упала на пол.

Менхаус издал сдавленный стон.

— Он был твердым, только прозрачным… он был твердым… я его потрогал… только холодным, очень холодным…

С другой стороны поля донеслись крики Фабрини. Крики о помощи. Он визжал, просил, умолял, чтобы его вытащили оттуда. Слышать эти безумные вопли было невыносимо, даже Сакс, казалось, был на грани обморока.

Кушинг, отлично осознавая бессмысленность своих действий и не обращая внимания на крики Элизабет, схватил багор и шагнул в луч. Он просунул багор в гудящее голубое поле, словно пытаясь что-то подцепить. Но длины багра явно было недостаточно, чтобы что-либо ухватить, если там вообще было что хватать.

Менхаус взял веревку и отрезал петлю, отвинтил металлический крюк от другого багра и крепко привязал его к концу веревки, а затем вошел в луч, взмахнул получившимся подобием лассо над головой, словно ковбой, и забросил его в поле, чтобы через мгновение вытянуть. Снова забросил и опять вытянул. И так раз за разом.

— Его больше нет, — сказал Сакс.

Но он все еще был там: время от времени комнату сотрясали крики о помощи. Голос то становился громче — аж кровь стыла в жилах, — то угасал, будто кричали с другой стороны улицы.

И Джордж подумал: «Все равно что искать в реке утопленника».

Можно сказать, что именно этим они и занимались.

Кушинг и Менхаус стояли в луче и по очереди бросали крюк. Так продолжалось минут десять, пока они не зацепили что-то. Мужчины переглянулись, и, как только они вышли из луча, Джордж бросился им на помощь.

— Может, вам, парни, лучше этого не делать, — пробормотал Сакс.

Наверное, он был прав, но они продолжали тянуть веревку и вытащили из поля нечто, напоминающее груду пыльных, грязных лохмотьев.

— Господи, — простонал Менхаус и отвернулся.

Это был Фабрини. То, что от него осталось. Нечто сморщенное, высохшее и пыльное, словно мумия из египетской гробницы. Они увидели человека, окаменевшего, как доисторическое дерево, словно кто-то выдубил его кожу и теперь она сморщилась и потрескалась. Тощие руки с коричневыми скрюченными пальцами прикрывали голову, будто защищая ее от ударов. Лицо было искажено и напоминало маску клоуна из-за чудовищно гипертрофированных черт: вместо глаз — почерневшие, сквозящие ужасом дыры, рот широко раскрыт в безмолвном крике, да так, что левый край почти достиг левого глаза. Лицо будто вылепили из мастики, чтобы пугать детей.

На самом деле, напуганы были все, кто его увидел, но они продолжали смотреть, ощущая абсолютный, почти космический ужас этого перерождения. Ухмыляющийся рот, ощерившийся серыми, неровными, похожими на старые надгробия зубами. Тело, больше напоминающее груду тряпья и костей или изъеденное червями дерево, чем человека. Пустые, глумливые отверстия вместо глаз, будто Фабрини сам их выцарапал, только бы не видеть то, что его окружало.

Они отвернулись.

Кушинг изо всех сил старался держать себя в руках, не расплакаться и не сорваться на кого-нибудь, например на Сакса или на всех разом. Джордж чувствовал то же самое, будто десяток неконтролируемых эмоций нахлынул на него дождем черных искр и он горел, выгорал изнутри, а его мозг плавился, словно воск.

Всех их мучил вопрос, что за цепочка кошмарных событий могла превратить Фабрини в мумию и что — боже милостивый! — он увидел, из-за чего его черты исказились в ужасе, какое зрелище превратило его смуглое, красивое лицо в уродливую племенную маску, вырезанную из куска мертвого дерева?

— Нет, нет, нет, — причитал Менхаус. — Это не Фабрини. Это не может быть Фабрини… эта… эта штука умерла задолго до Христа…

— И все же это он, — сказал Сакс.

Никто в этом не сомневался, потому что все видели на шее мумии потускневшую цепь, которая когда-то была золотой, и знали, что эта груда потертого тряпья и есть Фабрини. Но, глядя на чучело с жуткой маской смерти на лице, нельзя было обойти тот факт, что выглядело оно как тысячелетний труп, похожий на найденные при раскопках в швейцарских Альпах останки.

Физически он был мертв, но его голос продолжал бушевать по другую сторону ионизированного поля, нематериальный, безумный и блеклый, и все же какой-то жалостливый и живой, — бесплотный голос, кричащий среди вибрирующей безмолвной пустоты.

— Помогите мне… помогите мне… помогите мне… о боже милостивый, кто-нибудь, помогите мне, помогите мне…

Сакс подошел к механизму пришельца и ударил его ногой. Послышались хлопки и треск, и луч исчез. Какое-то время генератор издавал низкое гудение, а потом и вовсе затих.

Джордж пытался собрать свой разум воедино, удержать его в кулаке, чтобы тот не разлетелся фрагментами. На основании одних лишь теорий Гринберга он предположил, что Фабрини оказался в измерении, где время текло по-другому, и погиб там, умер от голода, задохнулся, превратился в обезумевшее тысячелетнее существо. Но разум его не перестал существовать, сознание не распалось на частицы, не осыпалось в метафизический канализационный сток. Пока здесь проходили минуты, на той стороне, должно быть, пролетали тысячелетия. Джордж попытался представить, каково это — существовать в пустоте бесчисленных тысячелетий в компании ползучих существ неземной геометрии, которые даже не подозревают о твоем существовании. Один, один, один… один в пустыне собственного разума, десятки тысяч, миллионы лет.

Фабрини навсегда заперт в черном, безбожном измерении. Поток атомов, вечно текущий и рассеивающийся, но живой, осознающий себя и обезумевший настолько, что даже невозможно предположить. Измученное сознание, обреченное на бесконечное растворение в вечности, в непреходящем одиночестве.

Никто не мог вымолвить и слова.

По крайней мере, Саксу хватило ума вырубить этот ужасный механизм и им не пришлось больше слушать мучения Фабрини, страдания чувствующего существа в мире теней, антиматерии и небытия.

Труп рассыпался, словно вампир при солнечном свете. Хлопья пыли отслаивались от него, частицы обращались в порошок и медленно осыпались на палубу песочным дождем. Одна рука отвалилась и разбилась об пол, словно была сделана из очень сухой глины. Возможно, из-за резкого погружения в атмосферу этого мира после многовекового нахождения в другой.

Фабрини продолжал распадаться, пока не стал похож на груду мусора, вываленного из пылесоса. Менхаус едва держался на ватных ногах. Он оцепенел, ссутулившись, побитый и сломленный, с глазами, полными боли.

— Вот и конец Фабрини, — сказал Сакс.

От этих слов Менхаус словно обрел новые силы. Он выпрямился, в его глазах вспыхнуло что-то похожее на звериную ярость. Сначала погиб Кук, затем Поллард, а теперь и Фабрини. Менхаус двинулся на Сакса. Подойдя вплотную, он ударил его в лицо. Сакс едва устоял — изо рта красной змейкой по подбородку скользнула кровь.

— Ты! — воскликнул Менхаус. — Ты знал, что произойдет нечто подобное. Ты хотел этого!

Сакс кивнул. Злобная раненая тварь.

Они с Менхаусом сцепились, пинаясь и царапаясь. Джордж и Кушинг разняли их лишь общими усилиями. Джорджу понадобилось три удара, чтобы свалить Сакса с ног, а Кушингу пришлось толкнуть Менхауса на пол.

— Ты труп! — прорычал Сакс, сплевывая кровь. — Ты труп, гребаный педик! Я тебя прикончу! Богом клянусь, я тебя прикончу!

Трудно сказать, кому конкретно были адресованы эти угрозы: Джорджу или Менхаусу. Элизабет покачала головой, испытав не удивление даже, а разочарование.

— Уходим, — сказала она. — С меня довольно.

Предложение было крайне разумным, вот только Менхаус еще не закончил. Он поднялся на ноги с пистолетом, который вывалился из кармана Джорджа во время потасовки, наизготовку и прицелился в Сакса. Джордж и Кушинг отошли в сторону.

— И что ты собираешься делать с этой штукой, сосунок? — спросил Сакс.

Менхаус продемонстрировал: взвел курок и выстрелил бригадиру в живот.

Сакс ахнул, на грязной рубашке расцвел кровавый цветок, красные струйки побежали между пальцами, сжимающими рану. Он отшатнулся, едва не упав, и поковылял к двери. Они услышали, как Сакс поднимается по трапу, ругаясь и тяжело дыша.

Джордж влепил Менхаусу пощечину, и тот выронил пистолет.

— Он заслужил, — пробормотал Менхаус. — Этот ублюдок давно напрашивался.

И Джордж, чувствуя охватившее тело оцепенение, мысленно с ним согласился.

22

Сакса нигде не было.

Они искали больше часа, прочесали все судно. И хотя мысли их были мрачны, как грозовые тучи, покинув помещение с останками Полларда и Фабрини, они почувствовали себя лучше. Поиски Сакса помогли немного отвлечься.

Наконец они сдались.

Элизабет прочла короткую молитву над останками Полларда и Фабрини. Остальные стояли и, склонив головы, вспоминали все смешное и грустное, что им довелось вместе пережить. Гравитация тянула их вниз, и им приходилось стараться изо всех сил, чтобы не упасть на колени.

— Ладно, — наконец сказал Джордж. — Давайте убираться отсюда.

Они пробирались к яхте сквозь плотную завесу тумана, мимо остовов мертвых кораблей, застрявших в водорослях. По очереди работая веслами, они мало говорили и много думали.

Сделав перерыв и закурив дрожащими пальцами сигарету, Джордж поделился с Кушингом своими мыслями по поводу произошедшего с Фабрини, заметил, что тот находился в неизвестном месте один, возможно тысячи лет, а его разум не разрушился, а временно отключился, законсервировался, будто в банке со спиртом.

— Да, — произнес Кушинг. — Я думал об этом. Время… по ту сторону оно не такое, как здесь.

— Где же он был?

Кушинг покачал головой.

— В пятом измерении? В шестом? Десятом? Черт, кто его знает, но то место настолько чуждо нам, что я не хочу даже думать об этом.

Джордж уставился на механизм пришельца, стоящий у ног Кушинга, — тот взял его с собой, несмотря на протесты Элизабет. Даже сейчас она с опаской поглядывала на устройство, словно это был пресловутый ящик Пандоры, с которого в любой момент могла слететь крышка.

Джордж затянулся сигаретой и выпустил дым из ноздрей.

— Тот пришелец… марсианин… кто бы ни был тот урод…

— Сомневаюсь, что это был марсианин, — сказал Кушинг, тщетно пытаясь выдавить смешок.

— Ты знаешь, что я имею в виду, умник. То… существо. Думаешь, оно могло бы нам помочь? Я имею в виду, действительно помочь нам, если бы мы нашли с ним общий язык?

Кушинг кивнул:

— Несомненно. Ты хоть понимаешь, каким сверхразумом оно могло обладать? Какие тайны могла знать эта раса? Да, Джордж, если бы оно захотело, оно бы отрегулировало эту волшебную коробку и отправило нас прямиком в Диснейленд. — Он вздохнул. — Надо признать, вид у него был не совсем дружелюбный. Ты видел, как оно на нас смотрело, чувствовал, как оно заглядывало в тебя. Я видел, что оно это делает, поэтому взялся за топор. Руки, наверное, долго заживать будут.

— Я у тебя в долгу, — искренне сказал Джордж.

— На что это было похоже? Когда оно заглядывало в тебя?

— Честно, не знаю. Как будто из меня высасывали мозг. И еще я ощущал себя очень маленьким и беспомощным. Больше ничего не помню.

— Ладно, не важно. Эта тварь была…

— Она была злой, — сказала Элизабет тоном, не терпящим возражений. — Это и так понятно. Может, это и высшая форма жизни, как вы говорите, но холодная и дьявольская. Она смотрела на нас, как ученые смотрят на мышей в клетке… словно на игрушки.

— Вы правы, — произнес Кушинг. — Как обычно, вы абсолютно правы.

Джордж тоже мысленно с ней согласился. Было зло в человеческом понимании, но существовало еще и другое, космическое зло, настолько враждебное и опустошающее, что человеческий разум воспринимал его как нечто сверхъестественное. Таким и был этот пришелец. Зло в квадрате. Зло в четвертой степени. Испытав от этих мыслей замешательство и даже какое-то странное раскрепощение, Джордж вдруг стал делать то, чем не занимался с детства: он стал молиться. Да, мысленно он молился всему, что могло его услышать, в надежде получить хоть какой-нибудь божественный отклик и защиту. Джордж редко обращался к религии, но теперь она была ему необходима, он нуждался в направляющей руке, которая вывела бы его из этого ада. Он подумал, что без Бога, высшего разума, человеческий род и все остальные расы тупых бедолаг во Вселенной оказались бы в большой заднице, потому что твари вроде этого пришельца с легкостью бы их уничтожили. Без творца, без божественного защитника человечество было бы кучкой прямоходящих разумных обезьян, роящихся в грязи в поисках откровения и пытающихся понять смысл того, что изначально не имело смысла.

Эта мысль пугала.

Они снова взялись за весла. Из мглы, постепенно обретая ясные очертания, показалась «Мистическая». Джордж смотрел на яхту, ощущая исходящие от нее волны странных флюидов. Он бы не смог точно их описать. По непонятной причине от судна несло могилой.

Менхаус оперся на свое весло и вгляделся в туман.

— Она изменилась, — сказал он.

Элизабет тоже перестала грести. Шаланда проскользила по водорослям и остановилась. Женщина смотрела на яхту с напряженным, озабоченным видом.

— Вроде бы все так же, как было, — произнес Кушинг, хотя в его тоне не было ни капли уверенности.

Внезапно Джордж оцепенел. Все его мышцы напряглись, глаза широко распахнулись, дыхание замедлилось, слух обострился, а внимание целиком сосредоточилось на судне. Он тоже это чувствовал: яхта изменилась. Но каким образом? Он не мог выразить словами, но что-то в ней, возможно в ее ауре, нарушилось. Что-то в ней было не то. Он не думал, что у него открылся сверхъестественный дар, вырванный из глубин дремлющего разума последними событиями, но все же в этом ощущении было нечто мистическое, пусть и едва уловимое. Словно заговорил первобытный инстинкт, чтобы предупредить о надвигающейся опасности.

— Что-то случилось после нашего ухода, — очень тихо произнес Менхаус. — Что-то побывало здесь, пока нас не было.

Кушинг, казалось, тоже это почувствовал. Он то и дело судорожно сглатывал.

— Давайте посмотрим, что там такое.

23

Ступив на борт, Джордж почувствовал, как все внутри наэлектризовалось из-за предчувствия опасности. Нечто посетило судно, пришло из тумана, а затем скрылось. Джордж не был уверен в том, что именно это было. Но атмосфера на яхте сильно изменилась, будто ее осквернили. Точно так же чувствуешь себя, когда что-то для тебя важное трогают помимо твоей воли, когда вещи в твоей комнате сдвинуты на дюйм-два и лишь ты в состоянии это заметить.

Щупальца мглы терлись о ноги стоящих на палубе людей, словно голодные кошки. Туман позади светился и пульсировал. Джордж подумал, что в качестве фоновой мелодии к этой атмосфере прекрасно подошло бы треньканье скрипичных струн, недотянутых на пару октав.

Первым, что они увидели, была почерневшая переборка кают-компании. Когда Менхаус коснулся ее топором, она осыпалась, будто закристаллизовалась от высокой температуры.

— Фабрини рассказывал, что на «Циклопе» было так же, — сказал Джордж. — Тот шведский корабль, про который они с Куком прочитали в судовом журнале.

— Датский, — поправил его Кушинг. — Фабрини называл его «Корсунд». Он шел из Копенгагена.

Несколько секций палубы обуглились, а с грот-мачты свисал влажный клубок чего-то похожего на грибок, что излучал мерцающий свет.

Они спустились вниз. Стены трапа были вымазаны фосфоресцирующим веществом, будто здесь протискивалось нечто большое, оставляя повсюду следы своего присутствия.

— Не трогайте это дерьмо, — предупредил Кушинг.

Они прошли в кают-компанию. Все сгорело. Ковер превратился в золу. Элизабет пыталась осмыслить увиденное. Ее грудь учащенно вздымалась и опускалась, правая рука крепко сжимала рукоятку мачете. Губы сжались в тонкую линию.

Сперва они нашли тетушку Эльзу. Юриспруденция ее больше не интересовала. Как и все остальное. Обугленные останки старушки лежали на койке. Запах жженого мяса был невыносим.

Элизабет, поперхнувшись, отвернулась.

Несмотря на тошноту, Джордж успел заметить, что простыни под телом таинственный жар не тронул, как будто тетушку Эльзу бросили в доменную печь, вытащили и положили обратно. Но к тому времени все уже знали, что произошло: виной всему был вовсе не жар, по крайней мере не в привычном для людей понимании.

Затем они нашли Крайчека, еще живого, но уже шагнувшего за грань. Его тело сильно обгорело, но лицо почти не пострадало, волосы поседели, глаза выцвели. Он лежал на койке и, давясь, отхаркивал сгустки светящейся слизи, вроде той, которую они видели на палубе. Но этим ужасающие изменения не ограничивались. Матрос будто постарел на сотню лет, тело Крайчека выглядело так, словно его подбросили на невероятную высоту, где оно и обгорело до костей.

Он не мог их видеть, но все же ощущал присутствие людей.

— О да, о да, да, да, да. Оно пришло, пока вас не было. Разноцветное, огненное, с ледяными глазами. Оно пришло, возвращалось снова и снова…

Джордж хотел зажать уши, потому что не в силах был слушать и этот голос, и то, о чем он рассказывал, не хотел различать слова, которые пронзали его мозг, рвали его на части. В Измерении Икс обитали существа, с которыми можно было сражаться, но наряду с ними существовали призраки, ползучие сгустки материи, манифестации злобы, выстоять против которых у людей не было ни единого шанса. И где же были высшие силы, чтобы им помочь?

Крайчек продолжал что-то говорить. Он то и дело кашлял, стонал и издавал пронзительные безумные звуки, которые никто, находящийся в здравом уме, не смог бы повторить.

— Вы… вы должны это видеть… оно такое холодное… такое яркое… такое жаркое и холодное… влажное и сухое… оно затягивает тебя в свой черный разум… в ледяную обжигающую вечную тьму… о-о-о, вы увидите… вы почувствуете его, а оно почувствует вас…

В следующее мгновение он был уже мертв. Просто замер на полуслове.

Казалось, никто не мог пошевелиться, подобно трупу Крайчека. Им не нужно было смотреть друг на друга, чтобы ощущать, как в душах нарастает железная тяжесть, как страх и неуверенность превращают их в статуи, в манекены, в безмолвные неподвижные создания.

Всех, кроме Кушинга. Он знал не хуже других, что оставаться здесь опасно — все равно что стоять на раскаленной сковороде и ждать, когда зашипишь и забрызжешь салом, словно жирный ломтик бекона, — и с каждой секундой в организме остается все меньше живых клеток.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал он, уводя Элизабет прочь. — Не трогайте ничего: здесь все заражено радиацией.

Ошеломленные, они молча проследовали за ним в туман и сели в шаланду. Кушинг и Менхаус взялись за весла и стали грести прочь от яхты, напоминающей открытый реактор атомной электростанции. Кушинг не переставал бормотать:

— Радиоактивные осадки… о господи, черный дождь…

24

Теперь их было четверо — не большая группа, но лучше, чем плыть в одиночестве. Коллективный разум, коллективная сила, последний мускул человечества в этом безбожном месте, в Измерении Икс, или мертвом море, в жутком, кошмарном месте рваных завес, лежащем в черном туманном зазеркалье. Они попали сюда большой командой, но это место обстругало ее, как полено, рассеяв стружку и щепки во все стороны. Остался последний мускул, но полный отчаянной надежды найти выход прежде, чем тьма поглотит остатки человечества. И они используют этот мускул на полную, пробьют дыру в ткани пространства, заставят это место сыграть на их стороне. Пока не придет Туманный Дьявол из антиизмерения и не поглотит их души, они будут сопротивляться. Изо всех сил. Это их последний шанс.

Они гребли в зловонном тумане, пробирались через кладбище кораблей, прорывались сквозь водоросли, напоминающие непролазные джунгли, скользили вокруг остовов мертвых судов, пока не оказались в каналах, отмеченных на карте Гринберга. И лишь тогда началась настоящая работа. Они налегли на весла и решительно вывели лодку в призрачные пустоши Внешнего моря.

Где-то впереди, в пресловутом Море Завес, словно распахнутая пасть, готовая захлопнуться в любой момент, их ждал «Ланцет».

И они подплывали все ближе и ближе.

25

Поначалу туман еще оставался обволакивающим и густым, курился, кипел и множился в невообразимо жутком ритме. Горячий, тлеющий, рожденный в сернистых глубинах испарений и токсичных облаков, он выгорал, давя и отравляя смертельной дозой радиации.

А затем вдруг все изменилось и глаза людей свободно пронзили пелену октябрьской мглы, все ее волокна, нити и ворсинки. От увиденного нутро наполнилось жаром такой силы, что казалось, будто внутренности вот-вот расплавятся и вытекут через поры.

Гребцы замерли и затаили дыхание.

Не они нашли «Ланцет», это он нашел их.

Джордж отдыхал, курил, стараясь отыскать свет в конце туннеля. Он не поднимал головы, не отмечал, насколько сгустились водоросли, образующие гигантские шелестящие желто-зеленые рифы, потому что не хотел смотреть на туман. У него не осталось сил ему противостоять. После долгих дней, проведенных в плену туманной завесы, чем дольше Джордж смотрел на нее, тем больше она на него давила.

Поэтому он не заметил, когда «Ланцет» возник перед ними, словно «Летучий Голландец» или зачумленный корабль с беспокойным смертоносным грузом в брюхе. Джордж понял, что они добрались, потому что ощутил, как корабль на них наступает, тянет к ним свои костлявые пальцы. Он предчувствовал его появление, как приближающуюся грозу или канзасский торнадо. Словно произошел резкий скачок атмосферного давления, что-то изменилось в воздухе или дрогнули клочья тумана и пространство забурлило, сгущаясь и скручиваясь. Само время сжалось и разлетелось на клочки, а мир стал казаться наэлектризованным и, словно утонув в потоке черной живой материи, засасывал в себя все вокруг.

Джордж взглянул вверх и увидел большую, длинную пятимачтовую шхуну, некогда высокую и гордую, а ныне вымершую. Корабль самой Смерти. Выхолощенный ветрами левиафан, задушенный плетями и коврами зловонных водорослей. Вне всяких сомнений, он погиб в этом месте после долгого сопротивления и агонии. Гигантский морской ящер, закутанный в собственное первобытное дыхание. Его плоть обглодали с костей, шкуру изъели черви и склизкие твари. Теперь она тлела в саване из морских водорослей и таинственного грибка. Величественное ископаемое возвышалось лабиринтом бесплотных арок, снастей, напоминающих паучьи сети, скелетов мачт и выбеленных костей перекладин. Существо из теней, полное клубящихся испарений.

Корабль-призрак.

— Вот, вот он, — проговорил Менхаус таким хриплым голосом, словно прополоскал горло толченым стеклом.

Остальные кивнули в ответ. Они почувствовали дыхание корабля, отдающее смертью, безумием и тьмой. В реальности же им в ноздри ударил мерзкий смрад сырой земли и склизких костей, гниющих в канавах, — запах, от которого пересыхает во рту и выворачивает наизнанку.

Джорджа снедал страх. У него скрутило живот, словно он проглотил протухший обед, который теперь просился наружу.

Обреченность и смирение — вот что увидел Джордж на лицах своих спутников в тот момент. Такое же, как и на выцветших старых фотографиях людей, прижавшихся к ограждениям Маутхаузена или Биркенау, — глубокое осознание ужаса и смирение перед ним.

— Хочется убраться от него подальше, и как можно быстрее, верно? — пробормотал Кушинг.

Именно об этом все и думали.

Джордж не раз испытывал страх с того дня, как очутился в Измерении Икс. Иногда ему казалось, что мозг просто не выдержит, вскипит и выльется серовато-белой жижей из ушей: настолько было страшно. Джордж пока не знал, станет ли труп «Ланцета» апофеозом всех кошмаров, но все шансы на то у корабля были, потому что источаемый им ужас казался почти осязаемым, забирался под кожу, как инфекция, и превращал нервные окончания в желе. И пока Джордж сидел в лодке, он пришел к выводу, что видения истинного ужаса, в отличие от книжного или кинематографического, очень похожи на галлюцинации, словно ты, проглотив таблетку, переходишь в другой режим восприятия. Реальность как таковая внезапно становится целлофановой, в ней появляется огромная зияющая дыра, и страх переполняет тебя, не давая пошевелиться.

— Ладно, это всего лишь еще один мертвый корабль, — сказал Кушинг. — Давайте посмотрим на то, ради чего пришли.

Вдвоем с Элизабет они взялись за весла и неуверенно направили лодку в сторону судна. Когда они оказались настолько близко, что их крошечное суденышко скрыла тень исполина, Менхаус взял якорь и бросил его на палубу «Ланцета». Тот ударился о что-то, издав оглушительно громкий лязг, словно урна, упавшая на пол склепа. Менхаус притянул лодку еще ближе, и затхлая вонь раскисшего от воды дерева ударила им в лица.

Вблизи легко было разглядеть, что фальшборты «Ланцета» покрыты илом и морскими организмами, существами вроде крошечных губок и рачков, и, конечно же, плотным слоем водорослей, которые, казалось, не просто тянулись вдоль корпуса, а врастали в него.

— Посмотрим, смогу ли я забраться наверх, — сказал Менхаус.

Джордж посмотрел на него с уважением. Парень был напуган не меньше остальных, но это не мешало ему делать все на тот момент необходимое. А это отличительная черта настоящего мужчины. Настоящего человека.

Менхаус подергал якорный трос, проверяя, крепко ли держится якорь, и результат его удовлетворил.

«Удивительно. Корабль выглядит настолько гнилым, — подумал Джордж, — что, грохнись на Менхауса вместе с тросом перила, я бы не удивился».

Встав на край лодки, Менхаус потянулся, ухватился за якорный трос и стал подниматься наверх, как ребенок, карабкающийся по канату в спортзале. Получалось у него довольно неплохо. Он проявил неожиданное проворство, отчего Джордж решил, что Весельчак Олли в старые добрые времена был спортсменом. Его ноги скользили по корпусу, соскребая ракушки и комья плесени. Он вскарабкался по тросу фута на четыре вверх, ухватился за перила и перелез через них.

Через мгновение над перилами выросла его голова.

— Я слишком стар для этого дерьма. — Он огляделся и покачал головой. — Господи Иисусе… вы должны… вы должны это видеть.

Другого варианта у них и не было.

Элизабет поднялась следующей. С ее хорошей формой это было не сложно. Кушингу подъем тоже дался без особых проблем. Джордж боялся сорваться и упасть в заросли водорослей, но этого не случилось. Долгие часы тренировок наконец окупились. Он перемахнул через перила, чужие руки подхватили его и помогли встать.

Палубу из тикового дерева покрывал слой высохшей грязи и ила, из которого зловеще торчали панцири мертвых крабов и скелеты рыб. Выцветшие от морской воды, травленые временем мачты раскачивались и кренились, словно древние дубы. Паруса превратились в лохмотья, покрытые пятнами плесени и огромными дырами. От бизань-мачты до фок-мачты паруса походили на саваны, разорванные на ленты. Большая часть штагов сгнила, кливеров не осталось вовсе. Комья водорослей и грибка висели, запутавшись в остатках снастей, обмотанных вокруг мачт и рей, и украшали стрелу грот-мачты, словно паутина. От форпика до кормы «Ланцет» представлял собой мертвое, разлагающееся существо, которое извлекла из могилы чья-то злая воля. Оно сочилось слизью, опутанное морским грибком и отталкивающими наростами.

Пахло морской водой, древностью и распадом. Грязные палубные доски скрипели под ногами, а мачты стонали, будто были готовы рухнуть в любой момент. Кают-компания целиком заросла желтым мхом. В носовой части обнаружились огромные потемневшие котлы, а за фок-мачтой — внушительных размеров пушка, позеленевшая от времени. Из дула свисал сгусток грибка, отчего казалось, будто пушку стошнило собственными внутренностями.

Все это было вполне ожидаемо, в отличие от того, что они нашли в кормовой части.

К переборкам были прибиты ржавыми плоскими гвоздями штуковины, похожие на колеса телеги, с которых на цепях свисали чучела — как они сперва подумали, — оказавшиеся человеческими мумиями, останками, обтянутыми пергаментной кожей, сквозь которую проглядывали кости, челюсти были широко распахнуты. Щупальца грибка опутали скелеты, свисая с грудных клеток, локтей и челюстей, словно спутанные веревки.

— Господи, — пробормотал Менхаус. — Что это?

— Понятия не имею, — отозвался Джордж.

На этом исполненные ужаса картины не закончились. «Ланцет» оказался огромным мавзолеем. Кости валялись повсюду. Изредка попадались и целые скелеты, но в основном кучки напоминали объедки, оставшиеся после пира каннибалов. Скелеты висели в клетках, закрепленных на реях, и на самодельных виселицах, были привязаны к ржавым кольцам на грот-мачте и скалились, глядя вниз пустыми глазницами. Лохмотья, свисающие с них, могли быть остатками как одежды, так и плоти. Отовсюду на незваных гостей взирали жуткие тени, маски смерти, искаженные от боли лица, оплавленные до костей. Легион опутанных паутиной кладбищенских ангелов.

Менхаус попятился, но мертвецы были на каждом углу. Он споткнулся о груду пожелтевших черепов и пронзительно вскрикнул.

Это невозможно было вынести.

В палубе были зарешеченные люки, под которыми ютились маленькие ячейки, не более трех футов высотой, и в них лежали кости: десятки, сотни скелетов, закованных в кандалы, сваленных в кучи и перемешанных. Настоящая костница[16]. Но не это пугало сильнее всего: когда Кушинг посветил внутрь фонариком, он увидел нечто невообразимое. Все скелеты были страшно обуглены и сплавлены между собой, словно их окунули в кислоту.

Что за огонь мог сплавить кости?

— Безумие какое-то, — пробормотал Джордж. — Это плавучая тюрьма.

Кушинг был иного мнения:

— Думаю, кое-что похуже.

Внезапно из-за кормовой мачты раздался скрип и чей-то голос произнес:

— Корабль работорговцев. Невольничье судно.

Джордж вздрогнул от неожиданности. Скрюченный, изможденный человек с длинными белыми волосами и бородой вышел вперед. Его грязное лицо изрезали морщины.

— Доктор Гринберг, я полагаю? — спросил Кушинг.

26

— Да, этим нас заставляло заниматься Управление военно-морских исследований в рамках «Проекта «Нептун»», — начал свой рассказ Гринберг. — Мы изучали электромагнитную гравитацию. Пытались воспроизвести аномальные электромагнитные бури в лабораторных условиях. Создавали магнитные, циклонные бури, которые, в свою очередь, как мы думали, откроют магнитную воронку, пригодную для межпространственных перемещений. Понимаете? Вот что военные нам поручили: создать своего рода электромагнитный торнадо, который был бы настолько близок по свойствам к черной дыре, насколько это возможно в контролируемых условиях.

Гринберг говорил без умолку. Бог знает когда в последний раз он с кем-то разговаривал и теперь, очевидно, наверстывал упущенное. Первым делом он рассказал им о «Ланцете», нелегальном судне работорговцев, которое отчалило от Золотого Берега Африки и направлялось в Вирджинию. Вот только где-то в Саргассовом море в дело вмешалась судьба и корабль оказался здесь, в Измерении Икс. Капитан, жестокий человек по имени Прин, использовал рабов в качестве жертвоприношений божеству, Туманному Дьяволу.

— Но в какой-то момент, так же как на «Циклопе» и «Корсунде», это существо, или Туманный Дьявол, как вы его называете, стало забирать жизни и разумы людей, когда считало нужным, независимо от жертвоприношений Прина. В конце концов радиация погубила всех, даже самого капитана.

Гринберг рассказал, что создал свою версию событий на основе журнала Прина и собственных домыслов. Реальная же история отчаяния, ужаса и безумия, охвативших корабль, канула в Лету.

Казалось, Гринберг намеренно избегал говорить о Туманном Дьяволе, предпочитая свою область — теоретическую физику.

Он рассказал, что УВМИ в течение многих лет экспериментировало с магнитными полями высокой интенсивности, пытаясь создать пульсирующее или вихреобразное поле, которое образуется случайным и естественным образом в районе Саргассова моря, или в Треугольнике Дьявола. В процессе случалось всякое: иногда комичное, иногда катастрофическое.

— То, чем мы занимались в рамках «Проекта «Нептун»», а позднее в частном порядке и «Проциона», во многом основывалось на эйнштейновской единой теории поля, которая, как вы знаете, была попыткой объяснить базовое единство электромагнитных, гравитационных и субатомных сил. Эйнштейн не закончил над ней работу, но многие, очень многие из нас долгие годы работали в этом направлении. Пытались получить практический, прикладной результат из теоретических выкладок.

Он рассказал, что, работая над «Проектом «Процион»», вместе с коллегами вынашивал идею воздействовать на притяжение между молекулами с помощью ионизированного поля, которое в фантастических сериалах часто называют силовым. Это поле, по сути, создает разрыв в пространственно-временной ткани и позволяет переносить материю из одного пространственного измерения в другое.

— И у вас получилось? — спросил Кушинг.

— Да, получилось, — ответил Гринберг, будто бы не особо радуясь этому факту. — Мы разработали генератор, который не создавал уже упомянутую воронку или поле, а мог в некоторой степени заставить ее открыться, если вам известно местонахождение исходных спорадических вихрей.

— Он заработал, и вы оказались здесь?

— Да. Генератор заработал, но количество энергии, которое должно было сгенерировать поле, разнесло его на куски. Он взорвался, как фейерверк на Четвертое июля. И пока мы тушили пожар на борту «Птолемея», корабль засасывало сюда. Если вы читали мое письмо, как утверждаете, то понимаете, что происходит, когда воронка переносит вас в четвертое измерение, а затем снова в это место, которое, по моему твердому убеждению, является фракталом.

— Этот переход через четвертое измерение, — сказал Джордж, — происходит довольно быстро.

Гринберг кивнул и щелкнул пальцами.

— В считаные секунды. Вы преодолеваете фактически бесконечное расстояние, хотя и делаете это в гиперпространстве.

Элизабет слушала Гринберга с безучастным видом. Ей не нравился этот человек, и она этого не скрывала. Конечно же, он ее узнал, но Элизабет встретила его подчеркнуто прохладно. Все сводилось к тому, что она считала Гринберга глупцом, который был виновен в смерти ее дяди, а также, несомненно, в смерти многих других людей.

Поэтому она продолжала молчать. Менхаус просто слушал.

Когда Гринберг окончательно утомил всех теорией пространственно-временных аномалий, будь они природными или искусственными, Кушинг поднял на борт механизм пришельца. Гринберг зашелся в экстазе. Он снова и снова просил пересказать ему всю историю, так как перед ним был образец внеземной технологии, сконструированный интеллектом, превосходящим человеческий на множество эонов. Этот механизм — настоящее сокровище для членов «Проекта «Процион»». Но, в отличие от их версии, которая занимала на палубе «Птолемея» все доступное пространство, весила свыше тонны, требовала трех работающих в связке генераторов для производства необходимой энергии и взорвалась через пять минут работы, эта была настоящим чудом техники. Все равно что сравнивать конный экипаж со сверхзвуковым истребителем.

Гринберг поднял механизм, затем снова поставил его на палубу.

— Удивительно! Он не весит даже пяти фунтов. Бьюсь об заклад… да, бьюсь об заклад, этот диск — своего рода генератор холодного синтеза. Он может питать электричеством с десяток заводов, а возможно, и целый город.

Но волнение не пошло ему на пользу. Тяжело дыша и дрожа всем телом, он сел на палубу, закашлялся и сплюнул кровь.

Выглядел Гринберг неважно: на черепе у него были проплешины, а на руках и шее — открытые язвы.

— Лучевая болезнь, — объяснил он. — Я получил сильную дозу радиации.

Ученый рассказал, что, когда некоторое время назад здесь проходил Туманный Дьявол, он спрятался в свинцовом сейфе, который Прин некогда использовал для своих трофеев. Судя по пушке, помимо работорговли Прин промышлял еще и пиратством.

— А мы… мы тоже облучены? — спросил Менхаус.

— Нет, у меня есть счетчик Гейгера, — успокоил его Гринберг. — Я взял его с собой, чтобы убедиться, что наш механизм не загрязняет «Птолемея» радиацией. Вы в безопасности, друг мой. Туманный Дьявол просто проходил мимо, но даже тогда счетчик зашкаливало. Посети он корабль, я бы с вами уже не разговаривал

Джордж понял, что существо проходило здесь, двигаясь в сторону «Мистической». Возможно, вынюхивало, что бы сожрать, а потом ушло своей дорогой.

— Вам нужна медицинская помощь, — заметил Кушинг.

Гринберг усмехнулся:

— Боюсь, мне уже ничем не поможешь.

Он отказался от дальнейших обсуждений этой темы. Внеземной механизм захватил его воображение. Кушинг показал Гринбергу, как работает машина. Он положил руку на «перископ», и в воздухе тут же раздался треск энергии, появилась странная вибрация, а потом на месте переборки кормовой каюты возникло голубое поле. Но Гринберг был слишком умен, чтобы совать руку в поток. Вместе этого он воспользовался ручкой метлы.

— Невероятно. — Ученый погладил бороду и некоторое время что-то бормотал себе под нос. — Понимаете, это может быть выход. Если вы принесете устройство в точку вашего прибытия, как и собственно моего, думаю, оно сможет открыть воронку, и вы будете спасены.

Именно это все и хотели услышать.

— Но как мы найдем эту воронку? — спросил Кушинг. — В тумане можно искать неделями и так ее и не увидеть.

— Компас, — сказал Гринберг. — Обычный жидкостный компас. Здесь нет полюсов, нет ничего, на что может указывать стрелка магнитного компаса. Но этот указывает на местонахождение воронок, на области электромагнитной нестабильности, колебаний. Поверьте мне, я экспериментировал с этим некоторое время.

— Тогда вперед, — обрадовался Менхаус.

— Да, вы должны это сделать, — сказал Гринберг. — Но вы выбрали для своего визита очень неподходящее время. Очень опасное время. Та сущность активизировалась, и она не успокоится, пока не опустошит свои охотничьи угодья.

— Вы пойдете с нами, — сказал Джордж.

— Нет, нет. Боюсь, об этом даже речи быть не может. — Снова кашлянув, он вытер рот. — Я слишком болен, как вы видите. И у меня нет сил на путешествие в гиперпространстве… Нет, я останусь здесь. Но вы, молодые люди, должны выбраться отсюда, пока оно не вернулось. А этот механизм вам поможет.

— Вы видели, что эта штуковина сделала с Фабрини, — запротестовала Элизабет, — и все еще хотите ее использовать?

— Мы должны попробовать, верно? — спросил Джордж.

Она лишь покачала головой. Идея ей не понравилась.

Кушинг рассказал во всех ужасающих подробностях, что случилось с Фабрини. Гринберг выслушал его, кивая.

— Что ж, рискну предположить, что воронка, открытая пришельцем, вела вовсе не в нужное место. Цель этого механизма, безусловно, в транспортировке материи между измерениями, через звездную пропасть, но мы никогда не узнаем, что замышлял этот пришелец. Может, он тестировал устройство на четвертом измерении или, скажем, на двадцатом. Рискну предположить, что то ужасное место, куда попал ваш друг, было физически чуждым и враждебным нашему виду. Место, где материя и энергия отличаются от тех, которые мы знаем.

Гринберг предположил, что базовая атомная структура Фабрини расщепилась и он подвергся своего рода межпространственной метаморфозе. Его молекулы претерпели материально-энергетическую трансформацию и снова вернулись на место. Как вода переходит из состояния льда в жидкость, затем в пар, а потом снова становится льдом. Фабрини дематериализовался, а потом материализовался вновь. Из материи в энергию, а затем снова в материю. И все это, вероятно, в мгновение ока. Вот только, перенесясь в неизвестное измерение, его атомы собрались в соответствии с физическими законами того кошмарного места. Возможно, в нем руки и ноги могут быть разделены милями пространства, при этом продолжая сохранять связь с туловищем, а сознание способно существовать отдельно от тела.

— Но он был все еще жив, — сказал Менхаус, тяжело сглотнув. — Мы слышали его. Он был в сознании.

— Да, да, это ужасно. Опять же, мы можем лишь предполагать. В отличие от его тела, которое, должно быть, расщепило на атомном уровне, разум сохранил целостность. Энергия его мыслей, его сознания, была каким-то образом отделена от его физического «я» и, вероятно, будет существовать вечно в той или иной форме.

От этих слов у Джорджа перехватило дыхание. Менхаус позеленел. Мысль о том, что Фабрини будет существовать до конца времен в виде мыслящего, все осознающего, кричащего облака атомов, была невыносима.

Гринберг сказал, что время, как и материя, невероятно искажены в том месте. Пока здесь проходят считаные мгновения, там могут миновать тысячи лет. Лучшим объяснением, которое Гринберг подобрал для призрачного образа Фабрини, выплывшего из поля, стало то, что это было своего рода отражение, застрявшее между эфирным и материальным состояниями, но с крайне нестабильной молекулярной структурой. Тень, родившаяся в мире, где искажены законы физики.

— Туманный Дьявол, — сказал Джордж, закуривая сигарету. — Думаю, он не отсюда, верно? Возможно, он выскользнул из какого-то другого измерения.

Гринберг кивнул:

— Полагаю, место его рождения находится где-то между пространствами. Я… нет, я даже представить не могу себе место, для которого это существо было бы естественным обитателем. Возможно, это то место, куда отправился ваш друг. Но тем не менее, полагаю, это живое и разумное существо. Своего рода биологическое проявление антиматерии, существующее благодаря поглощению и ассимиляции энергии электрических полей. Если представите себе радиоактивное облако ячеистой антиматерии, питающееся сырой, неиспользованной электроэнергией, воспроизводимой мыслящими умами, высасывающее их подчистую, то будете недалеки от истины. Антиматерия, обладающая силой, интеллектом и направлением… господи, какая же чудовищная мерзость.

— Он приходил сегодня, — сказал Менхаус. — Забрал одного нашего друга и тетю Элизабет. Но он вернется, верно? То есть в своем письме вы написали, что он живет циклами и с каждым становится все сильнее.

— Да, думаю, его активность подчинена циклам. Довольно бессмысленно применять трехмерную логику к тому, что вообще технически не может существовать, но да, кажется, оно циклично. — Гринберг немного перевел дух. Волнение и разговоры его утомляли. — Если вы знаете историю «Циклопа» и «Корсунда», то осознаете разрушительную, смертоносную мощь этого существа. Думаю, оно появляется нерегулярно. Возможно, раз в десять или пятьдесят лет. Но когда это происходит, оно не оставляет в живых ни одно здравомыслящее существо. Оно специализируется на электрических полях думающих умов и обгладывает их подчистую, если можно так сказать.

— От подобного нельзя скрыться, — заметил Кушинг. — Оно найдет тебя где угодно и когда угодно.

Гринберг вздохнул:

— Да, именно.

— Нечто, поедающее умы, — пробормотал Джордж. — Невероятно.

— Вот почему вы должны убираться отсюда, — предупредил Гринберг. — Не думаю, что сегодня оно еще вернется, но, если это произойдет, существо никого не пощадит. Если вы понимаете, о чем я.

Джордж выпустил струю дыма.

— И вы хотите, чтобы мы просто оставили вас здесь?

— Да. Я слишком болен для путешествия. Мне уже ничем не помочь, даже если я смогу вернуться домой. Поэтому я останусь. Я останусь здесь и как следует рассмотрю этого Туманного Дьявола, прежде чем он меня убьет. Удовлетворю научное любопытство, так сказать.

Джордж покачал головой. Самоотверженные поступки должны приветствоваться, но самоубийственные — просто глупость. А ждать, когда чудовище обглодает твой разум подчистую, — настоящее самоубийство. Просто и ясно.

— Как может существовать такая тварь? — спросил Кушинг. — Антиматериальная сущность в материальном мире вроде этого? То есть этот мир должен быть материальным, как и тот, который мы покинули. Иначе мы прекратили бы свое существование в тот момент, когда попали сюда… верно?

— Да, да, именно. Думаю, эта сущность должна иметь своего рода защитную мембрану, что-то наподобие энергетического поля, которое окружает ее и защищает, как наша кожа защищает нас. Эта материя, антиматерия или какой-то субатомный материал, неизвестный нам… Кто знает? Если бы я рискнул сделать поспешный и нелогичный вывод, я бы предположил, что существо не только излучает радиацию, но и радиоактивно по своей природе. Возможно, там, откуда оно родом, жизнь основывается на радиоактивных изотопах, как известная нам жизнь основывается на атоме углерода. Но радиация этой твари… возможно, это совершенно инородный вид радиации, о природе которого мы можем лишь догадываться.

— В любом случае она смертельно опасна, — подытожил Джордж.

С этим никто спорить не стал, как и с тем фактом, что если они не уберутся в срочном порядке из Измерения Икс либо не найдут способ уничтожить эту тварь, то почувствуют ее воздействие на собственной шкуре.

— Если бы была возможность накачать ее материей, — сказал Кушинг, — тогда можно было бы уничтожить ее или отправить туда, откуда она пришла.

— Интересная идея, — произнес Гринберг. — Как именно вы потушите пожар?

— Водой, — ответил Джордж.

— Иногда лучше устроить встречный пожар и дать им погасить друг друга, — объяснил Гринберг. — Думаю, если бы у нас была, скажем, атомная бомба, мы бы смогли провернуть нечто подобное. Бомба, которая обладала бы такой взрывной силой, что могла бы разорвать мембрану твари и одновременно наполнить ее материей до краев. И не просто какой-нибудь материей, а радиоактивной. Отсюда моя аналогия: огонь выжигает огонь.

— Обычная взрывчатка не подойдет? — спросил Джордж.

Гринберг покачал головой:

— Не думаю, что этого будет достаточно. Подобная взрывная сила может кратковременно нарушить защитное поле или мембрану, но нокаутирующего эффекта не будет. Думаю, нам нужно насытить нутро твари мощным выбросом радиоактивного материала, способного к ядерному делению. Это выжжет ее изнутри. Рассеет и прикончит. Хотя ей может быть неизвестна смерть в нашем понимании этого слова.

— А как насчет «грязной бомбы»? — спросил Джордж, затягиваясь сигаретой.

Гринберг заметно смутился, а Элизабет, пришедшая из другого времени, и вовсе не понимала, о чем идет речь. Мир, который Гринберг покинул в восьмидесятых, еще понятия не имел о террористах, приобретающих ядерные отходы и производящих из них оружие. Но Кушинг и Менхаус прекрасно все поняли.

— Точно, — сказал Джордж. — «Грязная бомба». Обычная взрывчатка, привязанная к бочкам с радиоактивными отходами. Ее-то мы сможем соорудить. Там, среди водорослей, есть корабль, груженный бочками с радиоактивными отходами. Прикрутим к нему взрывчатку, много взрывчатки, и получится мать всех «грязных бомб».

Джордж рассказал Гринбергу про самолет и коробки с расфасованным пластитом и добавил, что был в армии сапером и знает, как обращаться со взрывчаткой. Они с Менхаусом провели несколько взрывных работ на стройках. Справятся и здесь.

Какое-то время Гринберг молчал.

— Да, да, думаю, это сработает, но вы должны понимать последствия применения такого оружия. Поднимется радиоактивное облако, и лучше оказаться подальше, когда это произойдет.

— Я могу установить дистанционный взрыватель, — сказал Джордж. — Выиграем нужное время.

Гринберг покачал головой:

— Нет, не пойдет. Единственный способ узнать о приближении этой сущности — счетчик Гейгера. Он сможет уловить исходящую от нее радиацию. А мы хотим, чтобы бомба взорвалась, когда сущность окажется прямо над ней: тогда больше шансов ее победить. Поэтому есть лишь одно возможное решение: вы готовите бомбы, а я жду со счетчиком Гейгера. И когда она появляется, взрываю ее.

Они попытались переубедить Гринберга, но ученый настоял на своем. Он искренне хотел увидеть тварь воочию. Его любопытство уже давно переросло в наваждение.

— Вы должны понять одну вещь, — сказал он. — Материя и антиматерия не смешиваются. Когда частица сталкивается с античастицей, они полностью аннигилируют друг друга. При этом высвобождается огромное количество энергии.

— Бомба из антиматерии, — вставил Кушинг.

— Именно. Если наша взрывчатка разрушит мембрану сущности, то материя и антиматерия, столкнувшись, вызовут взрыв невероятной силы.

Он рассказал им, что однажды его коллега сделал заявление, будто бомба из антиматерии равна по силе водородной бомбе в пятьдесят мегатонн, а это в десять тысяч раз мощнее той, что сбросили на Хиросиму. Атомная бомба, пояснил Гринберг, переводит лишь малую долю от массы боеголовки в энергию, а бомба из антиматерии преобразует почти всю массу.

— Что-то в этом роде. Так что такая бомба может превратить все это море в пар. — Он покачал головой. — Вам нужно будет уйти до того, как я активирую детонатор.

— Часов через шесть стемнеет, — объявила Элизабет.

— Мы ни за что не успеем заминировать корабль и добраться до воронки, — сказал Джордж.

Гринберг улыбнулся:

— Это если бы у вас не было катера.

27

Кушингу вся эта затея была не по душе, и он прямо об этом сказал.

План Гринберга никому не понравился. Вместо того чтобы впустую тратить время, они хотели сесть на катер, добраться до Моря Туманов и посмотреть, что покажет им компас. Они считали немыслимым позволить Гринбергу совершить самоубийство ради науки. Даже инстинкт самосохранения не смог заставить их принять его идею, оставить бедного старика на милость этому… ужасу.

Элизабет тоже была против.

— Пожалуйста, мистер Гринберг… Это глупый план. Вы должны пойти с нами.

Но Гринберг не желал ничего слышать.

— Если бы у меня был шанс, дорогая, я бы ни за что его не упустил. Но сомневаюсь, что это тело продержится еще хотя бы пару дней. Я болен, смертельно болен. Поймите меня правильно, — произнес он искренне, — я останусь в любом случае. Если Джордж сможет подготовить бомбу, моя смерть будет быстрой и безболезненной и я не буду больше страдать. В ином случае Туманный Дьявол расплавит мои кости и растворит мозги. Бомба — мой счастливый билет. Моя смерть будет быстрой, и в то же время нам, возможно, удастся покончить с этой тварью.

После этих слов спорить больше никто не стал.

— Давайте сделаем это, — сказал Менхаус.

28

— Ничего себе! — воскликнул Менхаус, увидев катер, — Это же настоящая гоночная лодка, мать ее!

Джорджу катер больше напомнил ракету: длинный, красный, обтекаемой формы, почти тридцать футов длиной и большую его часть занимал нос, похожий на реактивный снаряд. Менхаус пришел в полный восторг. Стоило подогнать лодку к катеру, и он, не колеблясь, запрыгнул в кабину.

— Наркодилеры используют такие на Флорида-Кис, — пояснил он. — Они быстрее катеров береговой охраны. Бьюсь об заклад, эта крошка может разогнаться до ста миль в час.

Кушинг взглянул на приборную панель и спросил:

— Сможешь им управлять? Сможет кто-нибудь привести его в действие?

Менхаус кивнул:

— Да, наверное, смогу. Я плавал на таких пассажиром и, думаю, смогу его запустить.

Джордж отметил, что катер в хорошем состоянии, еще не успел обрасти водорослями и вообще выглядит как новый, если не считать бурого пятна на одном из белых сидений.

Менхаус открыл люки и проверил, что внутри.

— Ищешь наркотики? — спросил Кушинг.

— Нет. Боже, взгляни на этот двигатель. «Меркрузер» в пятьсот лошадей, повязанный с «Браво». С ума сойти.

Менхаус объяснил, что во время гонок такими катерами управляют втроем — один рулит, второй давит на газ, третий отвечает за навигацию, — а V-образный корпус помогает катеру подниматься над поверхностью воды.

— Ладно, — сказал он, когда все поднялись на борт и погрузили оборудование. Менхаус повернул ключ зажигания, и закряхтел стартер. Катер качнулся, затрещал, будто его никогда не заводили, а потом двигатели взревели и загудели на полную мощь.

— Будете моим навигатором? — спросил Менхаус Гринберга.

Не то чтобы ученый обрадовался предложению, но все-таки кивнул.

Все заняли свои места, и Менхаус направил катер через водоросли в туман. Спустя десять минут они оказались в открытой воде.

На пути к своей судьбе.

29

Добыть взрывчатку оказалось проще простого.

Туман никогда особенно сильно не редел, но иногда становился будто бы чуть прозрачнее, чем обычно. В свете местного тусклого дня Джордж, Менхаус и Кушинг быстро распаковали ящики со взрывчаткой. Они действовали деловито, стараясь не думать о Гослинге и Марксе, хотя чувствовали их присутствие, словно души погибших моряков избрали самолет своим новым пристанищем до скончания времен.

В ящиках было тридцать коробок с подрывными снарядами, по два ранца в коробке, — всего шестьдесят зарядов

— Черт! — воскликнул Джордж. — Фейерверк будет знатный. Вы таких не видели.

Тихо, чтобы Гринберг не слышал, Джордж шепнул Кушингу, что такого количества взрывчатки хватит не только на то, чтобы радиацию разнесло на сотни миль вокруг, но и на то, чтобы превратить корабль в полыхающий спичечный коробок.

Забрав снаряды, они первым делом двинулись к «Птолемею», чтобы прихватить запасы топлива. Мужчины заполнили стогаллоновый бак под завязку и еще тридцать галлонов разлили по пластиковым канистрам. В катере почти не осталось места, чтобы сидеть или стоять.

Следующая остановка — грузовоз.

Стоило поднять заряды на борт, как у Джорджа засосало под ложечкой. Он понимал, что отчасти в этом виновато судно и воспоминания о том, что здесь случилось, но и без всего этого его мучили тревожные предчувствия.

«Ты знаешь, что это, — сказал он себе. — Отлично знаешь. Все идет слишком гладко, словно кто-то спланировал всю партию заранее. Осталось только дождаться, когда что-то случится. В этом треклятом месте рано или поздно всегда что-то случается. Что-то очень плохое».

Джордж гнал мрачные мысли прочь. Тратить на них время сейчас непозволительная роскошь. До наступления ночи нужно было многое успеть, поэтому Джордж старался не думать о «Маре Кордэй» и странной цепочке событий, приведших его в эту точку пространства и времени, иначе он бы разрыдался или зашелся от безумного смеха, а может, отдался и тому и другому одновременно.

— Вот и все, — сказал Менхаус. — За дело.

Они распаковали взрывчатку и запалы. Подрывные заряды — М-183, как называют их военные, — состояли из шестнадцати блоков С-4 и пяти футов детонирующего шнура для каждого блока. Сложнее всего было вскрыть оранжевые контейнеры, в которых перевозили бочки, но спустя час они обзавелись тридцатью двумя подготовленными неоново-желтыми бочками. Джордж и Менхаус принялись готовить заряды: они крепили к взрывчатке детонирующие шнуры и подрывные капсюли. Затем мужчины примотали все шестьдесят готовых зарядов к бочкам с помощью клейкой ленты. В конце Джордж подсоединил по шестидюймовому бикфордову шнуру к каждому из запалов, оставив шнуры болтаться снаружи, а все капсюли они обмотали проволокой и привязали к ним веревку.

Когда момент настанет, Гринбергу просто нужно будет потянуть за веревку, и все капсюли воспламенятся одновременно.

— И одним Туманным Дьяволом станет меньше, — сказал Джордж. — Я надеюсь.

— И одним стариком тоже, — добавил Кушинг.

— Постарайся не думать об этом.

Но Кушинг продолжал думать. Всем им трудно было смириться с этой мыслью. Они изо всех сил старались заглушить в себе голос сердца. Иначе как еще можно было обречь на такую страшную судьбу живого человека? Как потом с этим жить?

Джордж еще раз все проверил. Он не закладывал взрывчатку уже несколько лет, но на вид все было в порядке. Подрывные заряды специально разрабатывали так, чтобы справиться с их установкой мог любой идиот. Но Джордж проверил все еще раз, а потом еще: осечки быть не должно.

Когда он почти закончил, из-за платформы вдруг появилась сгорбленная фигура с дробовиком в руках.

— Сакс, — произнес Джордж. Имя отдалось резью в желудке.

Сакс и раньше не был красавцем, но теперь на него стало больно смотреть: бледное лицо пошло пятнами, один глаз полностью заплыл, другой блестел, как очищенная виноградина. Рубашка спереди побурела и встала колом из-за крови. Он ухмылялся точь-в-точь как людоеды из детских сказок.

— Веселитесь, да? — прохрипел бригадир. — Отмечаете отъезд? Фейерверк и все такое? Ну разве не здорово? Разве… не… здорово… мать… вашу?

Джордж попытался сглотнуть, но во рту пересохло.

— Сакс… господи, ты все еще жив.

Неподходящие слова, но других в подобной ситуации он подобрать не мог. Нельзя было не заметить, что Сакс совершенно помешался. Бригадир был болен, ранен, безумен и, что хуже всего, вооружен. Несмотря на ржавый ствол, дробовик был явно в рабочем состоянии.

«Оружие? У Сакса? Ну конечно», — подумал Джордж. Оружие словно само находит таких людей, как Сакс, точно так же к богачам липнут деньги, а нищим всегда достается дырка от бублика. Похоже, Сакс нашел дробовик где-то на корабле. Но что больше всего не укладывалось в голове: он был жив! От подобной раны бригадир должен был уже погибнуть или корчиться при смерти, свернувшись в темном углу, как сбитая машиной собака. Но кровь на рубашке побурела, а значит, рана больше не кровоточила.

Как такое могло быть?

«Он схлопотал пулю в живот, — мысленно удивлялся Джордж. — Я сам видел. Прямо в живот, мать его».

Кушинг и Элизабет встали рядом. Выражение их лиц с трудом можно было описать. Они были не столько удивлены, сколько недовольны. Похоже, уже ничто в этом проклятом мире не смогло бы их удивить.

— Почему ты сбежал? — спросил Кушинг. — Почему прятался, когда мы тебя искали? Мы хотели помочь тебе, Сакс.

Сакс то ли рассмеялся, то ли хрюкнул: звук мог бы обозначать веселье, но Джордж в этом сомневался. Правый, широко открытый глаз зловеще поблескивал.

— Разве, Кушинг? Хотел помочь? Может, ты просто захотел закончить то, что начал Менхаус?

— Брось, Сакс, ты же меня знаешь.

Джордж не мог оторвать глаз от Сакса: так смотрят на бешеную собаку, зная, что лучше отвести взгляд. Он заметил на шее бригадира, на месте язв, которые Сакс раньше периодически чесал, похожий на опухоль нарост, розовый и пушистый, словно мох, который мог бы вырасти на Марсе. Нарост состоял из крошечных жестких волосков.

«Как жгутики, — подумал Джордж, — у амебы».

Под рубашкой Сакса проступала отталкивающего вида выпуклость. И чем бы она ни была, она шевелилась.

— Где Менхаус? — спросил Сакс низким, скрипучим голосом. — Хочу посмотреть в глаза ублюдку, который меня убил.

Так он и сказал. Как будто Сакс умер, но вернулся, чтобы испортить им прощальную вечеринку. Джордж и представить себе не мог, что с ним произошло. Хотя не нужно было прилагать особых усилий, чтобы связать рассказ Фабрини о подозрительной солонине с «Циклопа», странные язвы и то, что происходило сейчас.

— Так что вы, кретины, задумали? — поинтересовался Сакс. — Планируете принести старика в жертву Туманному Дьяволу, Джордж? Так?

— Нет, мы…

— Молодец, Джордж, хорошая бомба у тебя получилась. Из тебя вышел бы отличный террорист. Посмотрим, что у нас тут… Если я дерну за веревку, то мы взлетим на воздух через… через сколько? Шестьдесят секунд? Меньше?

Джордж почувствовал, как на его шее проступил пот.

— Сакс, — сказал он. — Мы заложили взрывчатку, чтобы убить тварь…

— Менхаус! — крикнул Сакс. — Если не покажешь свою задницу в ближайшие десять секунд, я начну убивать людей! Слышишь меня? — Он направил дробовик на Кушинга. — Я начну с Кушинга, слышишь меня? Слышишь, скользкий уродец?

— Нет, — заявила Элизабет, встав между дробовиком и Кушингом. — Нет. Хватит. Больше не будет смертей.

Сакс усмехнулся:

— Воротит от вида крови, сладкая?

— Да.

Джордж не поверил ей, хотя ответ и прозвучал убедительно. Любой, кто заглянул бы сейчас в ее печальные зеленые глаза, поверил бы ей. Но она лгала. Конечно, Элизабет не была хладнокровной убийцей, но выживать она умела. Какая-то ее часть очерствела, и женщина легко могла схитрить, когда того требовала ситуация.

— Вот как, значит, — сказал Сакс. — Менхаус не появляется… и вряд ли появится. Тогда я убью твою бабу, Кушинг, а потом тебя. Что думаешь, Джордж? Не возражаешь?

Гринберг сидел на палубе с измученным видом. Ему не нравилось происходящее, но он слишком устал, чтобы вмешаться.

— Менхаус! Если думаешь, что я валяю дурака, если думаешь, что это…

Сакс не договорил. Что-то ударило его по затылку, и он, покачнувшись, выронил дробовик. Кушинг бросился вперед и пинком отбросил оружие в сторону. На палубе лежал разводной ключ. Сакс, казалось, был на грани потери сознания.

Менхаус вышел, пританцовывая, из-за кормовой каюты.

— Отличный бросок, — похвалил его Джордж.

— Этот урод словно клещ, — сказал Менхаус. — Просто раздавить недостаточно, нужно сжечь.

Сакс застонал, и Джордж мгновенно понял, что он притворялся, будто был дезориентирован ударом, чтобы они перестали обращать на него внимание. Сакс медленно полз к запальной веревке, но Джордж не дал ему приблизиться, с размаху ударив ногой по голове. Удар, достойный финала Лиги Чемпионов.

На этот раз Сакс отключился по-настоящему.

Менхаус хладнокровно подобрал ключ, наклонился над Саксом и ударил что было силы. Раздался влажный, глухой треск. Менхаус ударил еще раз, затем выпрямился и посмотрел на кровь и спутанные волосы, прилипшие к концу ключа. Содрогнувшись, он отбросил его в сторону, как будто не мог поверить в то, что только что сделал.

Никто не проронил ни слова.

— Вам лучше поторопиться, — сказал Гринберг, прижимая к себе счетчик Гейгера.

Джордж положил конец запальной веревки ему на колени.

— Вы знаете, что делать, — сказал он. — Спрашиваю в последний раз: хотите пойти с нами?

Гринберг был благодарен за то, что все они заботятся о нем и что решение оставить его далось им непросто. Им нелегко пришлось. В этом месте на них свалилось достаточно бесчеловечных, ужасных смертей, и идея добровольно пожертвовать чьей-либо жизнью была невыносима. Но они должны были это сделать. Гринберг это понимал, и они в конечном счете тоже.

Но прощаться все равно было тяжело. Даже Элизабет сказала:

— Пожалуйста, мистер Гринберг, подумайте еще раз.

Ученый покачал головой.

— Поторопитесь. У вас не так много времени. Думаю, через час уже стемнеет. Пожалуйста, уходите.

Джордж в последний раз посмотрел на него и пробормотал несколько прощальных слов, как и Менхаус. Оборачиваться они не стали.

— Мистер Гринберг, я…

— В путь, Элизабет, — сказал он ей. — Мы с вашим дядей были друзьями, как вы знаете. То, что я делаю, я делаю ради вас, ради него и ради всех остальных, кого погубила эта тварь. Ну еще из любопытства.

Кушинг отвел ее к трапу.

Больше Гринберга никто не видел.

30

На катере они легко преодолели заросшее водорослями кладбище кораблей. Все прошло довольно гладко, если не считать того момента, когда они чуть не перевернулись, столкнувшись с остовом судна, а позже едва не врезались в борт танкера.

Через полчаса они выбрались из зарослей водорослей и быстро понеслись по одному из каналов, рассекая туман. Им оставалось только надеяться на лучшее и молиться. Если они не найдут воронку, их история закончится в Море Туманов. Возможно, благодаря прожорливой местной фауне или из-за самодельной «грязной бомбы», только и ждущей того момента, когда Гринберг дернет за веревку.

Джордж всю дорогу размышлял о том, что любой исход дела будет благоприятным, если они не встретятся с Туманным Дьяволом, который мог высосать их разумы без остатка.

Канал начал петлять, и Менхаус нехотя немного сбавил скорость: он понимал, что аварии следует избегать любым способом. Начала сгущаться тьма. Туман стал плотным, словно дождевые тучи, опустившиеся на землю.

Джордж вытащил компас.

— Если Гринберг прав, мы должны оказаться в районе воронки минут через двадцать — тридцать после выхода в открытое море.

— Особенно на этой крошке, — сказал Менхаус, довольный новой игрушкой.

— Это в том случае, — предостерег Кушинг, — если не заблудимся в чертовом тумане.

Но Джордж и мысли об этом не допускал.

За навигацию отвечала Элизабет. Она вполне неплохо ориентировалась в этих каналах.

«Интересно, — подумал Джордж, — сколько вылазок она сделала со своим дядей, выискивая неуловимый спасительный люк, ведущий из мертвого моря домой».

Элизабет подсказывала Менхаусу, какой канал выбрать, когда тот сбивался с пути, сверлила глазами туман, словно видела сквозь него.

Наконец бескрайние заросли зеленых гниющих водорослей расступились и катер оказался в открытой воде. Лишь маленькие островки растительности напоминали об оставшихся позади водорослях.

— Придерживайте шляпы, — крикнул Менхаус и, прибавив скорость, направил катер в холодные воды.

— Не так быстро, — предупредила Элизабет. — Здесь тоже есть брошенные суда и в воде скрывается много опасностей.

Туман укутал их непроницаемым клейким покровом. От сырости лица заблестели. Джордж с содроганием вспомнил те дни, когда они дрейфовали в бесконечной туманной бездне.

«Господи, — подумал он, — как нам вообще удалось выжить?»

Приближалась ночь, а вместе с ней и смертельная опасность.

В последний раз ночь настигла их в самолете и на них напал кальмар. Потом… Нет, он не собирался об этом думать. Все самое важное разворачивалось здесь и сейчас. Он ощущал, что они стоят на пороге чего-то феноменального.

Это чувство толкало их маленькую группу вперед — все возрастающая психическая энергия, импульс, несущий их навстречу неизведанному.

Джордж посмотрел на компас. Стрелка не двигалась, но скоро, совсем скоро она придет в движение. Он чувствовал это нутром. Спрятавшись от ветра, Джордж закурил, посмотрел на Кушинга и улыбнулся — тот улыбнулся в ответ. А затем произошло кое-что непредвиденное.

Все случилось так быстро, что Джордж мог лишь наблюдать, оцепенев. Что-то выпрыгнуло из тумана, блестящее, похожее на рыбацкую леску, и обвилось вокруг шеи Кушинга на манер аркана. С непостижимой силой нечто выдернуло Кушинга из лодки и утащило в туман. То ли из-за скорости, с которой двигался катер, то ли из-за силы невидимого кукловода на другом конце лески, Кушинг исчез в мгновение ока.

Элизабет бросилась за ним, но не успела его схватить и, перевалившись через борт, исчезла в тумане.

Они услышали ее крик. Джордж закричал в ответ.

Менхаус развернул катер, пытаясь понять, что случилось. Но Джордж не мог ему объяснить, он не заметил ничего понятного и имевшего смысл. Ходовые огни на носу катера пробивали туман футов на десять — двенадцать.

— Элизабет! — позвал Джордж. — Элизабет! Элизабет!

Голос эхом заплясал в тумане, и на одну жуткую секунду Джорджу показалось, что кто-то его передразнивает. Но это была Элизабет. Менхаус правил на ее голос.

И тут они ее увидели. Она барахталась в студенистой, зловонной воде, совершенно обезумев. Джордж сразу же понял почему.В тумане над ней, футах в пятнадцати над поверхностью воды, маячило нечто гигантское, аморфное, темное, парящее в воздухе, словно мотылек, но не являющееся ни бабочкой, ни птицей. Джордж увидел сеть из блестящих нитей, спускающихся на Элизабет: она казалась живой, каждая отдельная нить скручивалась и извивалась на манер змеи.

Элизабет вскрикнула, и нити рывком выдернули ее из воды и увлекли вверх.

Джордж вскинул ракетницу и хотел было прожечь дыру в этом кошмаре, но в последний момент заколебался, потому что из тумана вынырнула фигура, будто бы сшитая из серых лохмотьев и изъеденных молью покрывал. Она болталось на одной из живых нитей, словно брошенная марионетка.

Это был Кушинг. Теперь он походил на высохший скелет. Джорджу показалось, что он разглядел позвоночник, а может быть, и блеснувшую в свете огней бедренную кость или ребро. На лице совсем не осталось плоти. Страшная кукла провисела в воздухе доли секунды и тоже взмыла вверх, увлекаемая тварью, парящей в вышине.

Тварь вытащила Элизабет из воды и опутала живыми нитями. Джордж и Менхаус мельком увидели нечто гигантское, длинноногое, с блестящей иссиня-черной кожей — лишь намек на насекомое-кукловода. А еще глаза. Джорджу показалось, что он увидел скопление влажных розовых глаз, похожих на дюжину склизких теннисных мячей, обернутых нейлоном.

А затем Элизабет исчезла.

Джордж рефлекторно нажал на спусковой крючок, и ракетница выпустила заряд с глухим хлопком. Красная дорожка в тумане напоминала след трассирующей пули. Затем раздался взрыв — дождь из оранжевых и желтых искр. Пронзительный визг сотряс воздух, и Джордж увидел, как нечто, похожее на раздутый мясистый парашют, удирает во мглу с двумя парашютистами, волочащимися на буксире: Кушингом и Элизабет.

Ужасающее зрелище.

А потом он заметил в мерцающем красном свете падающей ракеты других сгорбленных многоногих тварей, отползающих по паутине в клубящийся туман. Они прятались от света.

«Замешкаешься — и последуешь за Кушингом и Элизабет!» — завопил истеричный голос в голове Джорджа.

— Разворачивай! — крикнул Джордж Менхаусу.

Менхаус непонимающе на него уставился.

— Чего?

— Разворачивай, мать твою!

Менхаус подчинился, рванул рычаг и заложил крутой вираж, подняв высокую волну. Катер нырнул в туман. Джордж молился, чтобы они не сильно отклонились от курса. Перезарядив ракетницу, он прижал еще теплый ствол ко лбу и стал ждать, что случится дальше. Он старался не думать о том, что ему довелось увидеть: о паукообразных чудовищах, плетущих в тумане летающие сети, и о Кушинге, который меньше чем за минуту превратился в искупавшийся в кислоте скелет.

Они плыли все дальше и дальше.

Джордж посмотрел на компас. Стрелка двигалась.

31

Стрелка на счетчике Гейгера тоже пришла в движение. Она дрожала, падала, лениво ползла вверх. Гринберг устремил на нее взгляд и, несмотря на дикое напряжение, купался в эйфории. Наконец-то. Больше никаких игр с математическими уравнениями, спекуляций насчет капризов межпространственной физики, пряток в свинцовых убежищах. Не нужно больше отплевывать кровь и рвоту, наблюдая за тем, как волосы покидают череп из-за радиационного отравления.

Время пришло. Момент, которого он так долго ждал.

Тварь приближалась, и ни человек, ни природа, ни Бог не смогли бы остановить эту способную дышать шипящую мерзость, которая прогрызала время и пространство, словно личинка — кусок мяса.

«Не давай волю эмоциям и фантазии, — напутствовал себя Гринберг. — Не забывай, что ты наблюдатель и ученый. Не дрожи, когда будешь смотреть на эту тварь. Не показывай ей свой страх».

Хотя с последним наставлением он запоздал. Туманный Дьявол уже давно чувствовал страх Гринберга. Он неделями облизывал его мозг, вгрызался в мысли и высасывал соль его подсознания с нарастающей жадностью, тщательно обрабатывал и смаковал, снимал с его психики один сахарный слой за другим и теперь добрался до вкусной кремовой начинки — страха. Бессмысленного, безумного человеческого страха, деликатеса по мнению Туманного Дьявола. Тварь пометила Гринберга своим губительным дыханием, подсластила, позволила созреть, словно виноградной грозди, и пришла собрать урожай, съесть его разум.

«Тише, тише», — предупредил себя Гринберг.

Но успокоиться совсем не получалось, потому что счетчик Гейгера щелкал, аналоговый индикатор метался вверх-вниз, как сумасшедший, показывая уже триста импульсов в секунду, что значительно превышало безопасный уровень радиации. Гринберг наблюдал за стрелкой: пятьсот, семьсот, все выше и выше, теперь она вообще не падала. Щелчки перешли в сплошной треск, будто кто-то рядом включил старый радиоприемник. Аналоговый индикатор замер на месте, и Гринберг понял, что попал в поток трескучего роя заряженных субатомных частиц, которые прожигают его тело насквозь.

«Боже милостивый», — прошептал он.

Внезапно его охватил почти истеричный, суеверный ужас, нарастающий внутри облаком ядовитого газа.

«Туман… Господи Иисусе, туман, посмотри на туман…» — крутилась в голове мысль.

Туман поглотило пульсирующее свечение, наполнив его мерцающими контурами, и он начал взрываться, фонтанируя многоцветным блестящим потоком, что растекался, словно жидкая краска, капал, сочился и собирался в лужицы, — невозможные цвета, призмы и растущая темная воронка бездонной черной материи, ослепительно яркая, искаженные геометрические формы, живые многогранники, которых с каждым мгновением становилось все больше. Вместе с ними менялся и туман: то сжижался, то твердел, становился газообразным, а затем превращался в один сплошной гнойник, надувшийся пузырями.

Гринберг чувствовал где-то глубоко-глубоко внутри, как существо въедается в его голову, заполняет взбунтовавшийся разум вещами, неведомыми человеку, невидимыми, богохульными.

Его рука сжала шнур «грязной бомбы».

Он колебался: «Еще рано, еще рано, еще рано. Я должен его увидеть, я должен его увидеть. Да поможет мне Бог, но я должен… увидеть… этот… кошмар…»

Некоторые боги не предназначены для глаз смертных. А глаза Гринберга были нечистыми, оскверненными. Он чувствовал, как волна жара накатывает, чтобы выжечь их из глазниц. Мучительная боль пронзила мозг, из носа и ушей хлынула кровь, но Гринберг продолжал лихорадочно повторять, что увидит, увидит эту тварь, о боже, увидит и познает ее.

Туман вновь переменился, стал розово-желтой жирной светящейся плотью, испещренной багровыми артериями, которые пульсировали и извивались, словно щупальца. Плоть то и дело обращалась огромным облаком радиоактивного смога. Она была живой, живой, живой, заполняла небо и поглощала мир своей черной пастью. Мертвое море стало для него инкубатором, туман — плацентой, которая рвалась с громким хрустом, источала слизь, что казалась Гринбергу яркими цветовыми пятнами, наполняющими разум белым шумом. Он увидел цвета, которых никогда раньше не видел, чувствовал их запахи и пробовал на вкус. Они обжигали леденяще-палящим ветром, который родился среди радиоактивных отходов и облученных костей за пределами известной ему Вселенной.

Гринберг закричал.

Он кричал, пока его мозг не превратился в желе, а сам он не исторг свои внутренности раскаленными добела клубками.

Туманный Дьявол рождался из ядерных осадков, пузырящегося льда и радиоактивного огня, мороза и кислоты, потока стронция, радия и неустойчивых клеток антиматерии. Гринберг видел его, смотрел, как существо надвигается клубящейся смесью нервно-паралитического газа и паров хлора, метана и расщепленных атомов водорода. Многомерная тварь. Дыхание ожившей космической тьмы. Полупрозрачный личиночный жар, первобытный хаос заполненных трупами бездн. Желчь кричащих грибковых пигментов. Гигантский электрический призрак со скелетом из синапсов, с трепещущими лохмотьями плоти, пропитанной лунным светом. Возможно, это был легион извивающихся безглазых инопланетных червей, брызжущий многоцветными фонтанами и растворяющийся в ядерном пару, или котел дымящихся внутренностей. Разумное сплетение хнычущей плазмы. Ползучий термоядерный послед, родившийся в антимире радионуклидов и плутония.

Все это разом. Или ничего из этого.

Живая печь темной материи, пришедшей поглотить мир, саму Вселенную. Нечто, разрушающее время и пространство на своем пути.

Гринбергу показалось, что на него опускаются гигантские дышащие медовые соты. Тварь дрожала и размывалась, не в силах постоянно сохранять материальную форму, — ядовитая туча жгучих испарений и испепеляющей жары. Последним, что Гринберг увидел, были глаза.

Его плавящийся мозг обозначил как глаза гигантские, ярко-красные шары, глядящие из гнезд тонких щупалец, похожих на хлысты, дымящиеся, словно расплавленные ядра реактора, прожигающие дыры в пространственной ткани и превращающие мозг в пузырящуюся жижу.

Глаза, глаза, глаза… миллион глаз, миллиард глаз, глядящих из слизи протоплазменного тумана.

«Глаза, которые разрушают, — мелькнула мысль. — Глаза, которые пожирают. Глаза, которые оскверняют, поглощают и сжигают, сжигают, сжигают. О боже милостивый!»

Глаза — черные дыры, квазары, голодные пустыни мертвого космоса. Бездонные кристаллообразные ядра в окружении зеленого дыма. Многоцветные кладбища, проклятые луны, омывающие космическими лучами, гамма-лучами, потоками кремирующих заживо атомов, что объедают плоть, высасывают кровь и серое вещество, обгладывают обугленные кости.

Существо нашло Гринберга, и теперь он утолял его безжалостный, ненасытный голод, став очередной жертвой всепоглощающего дыхания ядерной зимы.

Плоть Гринберга превратилась в пузырящийся воск, кости растопились, словно оплавившиеся свечи, череп стал похож на кипящий, дымящийся горшок с белым радиоактивным желе.

Но даже когда его разум обглодали подчистую, а мышцы и нервные окончания превратились в жижу, Гринберг почувствовал, как рука дернула шнур, и услышал, как на Туманном Дьяволе, твари, существующей вне пространства и времени, захлопнулся капкан.

32

— Хорошо, — направлял Джордж, — держись левее, левее…

Менхаус повернул руль, и они проскочили нужное место. Стрелка компаса ушла сильно вправо — сердце Джорджа едва не остановилось. Менхаус молча повернул лодку назад, и стрелка выровнялась, влекомая неведомым магнитным полем.

— Держись этого курса, — сказал Джордж. — Что бы там ни было, мы идем прямо на него.

Далеко-далеко позади раздался оглушительный грохот, похожий на гром. Туман у них за спиной озарился мерцающим зеленым светом.

Они не оборачивались.

Бомба из антиматерии. Столкновение пространств. Большой взрыв.

Остались считаные секунды до того, как взрывная волна настигнет их и превратит в туман.

В этот момент весь мир словно затаил дыхание. Настало время ярости, время безумия. Время, когда все и вся очутилось на головке небесной булавки. Джордж чувствовал, как мир содрогается в предчувствии гибели, готовит себя к падению на далекое дно. Он почти ощущал, как это дно устремляется ему навстречу, предвосхищал страшный удар, брызги крови, обломки костей и гаснущие воспоминания.

Стрелка компаса начала вращаться.

У Джорджа сжалось сердце.

— Я думаю, что… думаю, что… — забормотал Менхаус.

Джордж взял телепорт в руки. Их трясло так сильно, что он едва не выронил механизм. Он прижал аппарат к себе, положил одну руку на «перископ», и катер завибрировал. Раздался треск статического электричества, и волосы у них на теле встали дыбом. Генератор загудел, из «перископа» вырвался голубой луч света. Он преломлялся, усиливался, расширялся, потом сократился и резко выстрелил в туман потоком голубых пульсирующих ионизированных частиц. Туман засветился и на мгновение застыл, словно изморозь на оконном стекле.

А потом, потом…

В тумане словно появился еще один слой, и на них повеяло безумием межпространственного перехода. Воронка, дыра, разрыв — они устремились прямо внутрь. Менхаус, опьяненный радостью, рванул рычаг вниз. Ослепительно вспыхнул свет, сбросив их с сидений. Они падали, парили и кувыркались в белом пространстве космического шума, чувствовали скорость, расстояние, время и саму материю.

А затем свет исчез.

Темнота длилась меньше минуты, и, когда мужчины открыли глаза и вновь почувствовали свои тела, они стали жадно хватать ртом воздух, кашляли, давились, одурманенные и дезориентированные. Джордж с трудом встал на колени и тут же рухнул обратно на палубу катера.

Осталось вызывающее панику, странное, необъяснимое ощущение давления и его отсутствия, полноты и пустоты, бесконечных миль небытия. Потом даже оно пропало. Они вновь дышали воздухом, хорошим свежим воздухом, и он придавал им сил.

Тяжело дыша, Джордж сел. Вокруг было темно. Чернее черного.

Катер покачивался на коротких волнах, и над головой Джордж увидел…

Звезды.

ЭПИЛОГ:

МЕЖДУ ДЬЯВОЛОМ И СИНИМ МОРЕМ.

1

А закончилось все довольно иронично.

После долгих дней, проведенных в мертвом море, они оказались в месте, которое Джордж принял за Атлантику, но по-прежнему не знали, куда плыть. Когда они более-менее сориентировались и убедились, что находятся дома, Джордж включил в кабине свет и взглянул на компас. Стрелка указывала строго на север.

Когда первое удивление и радость поблекли, Джордж показал пальцем на восток.

— Правь туда, Олли. В той стороне должна быть суша.

Менхаус завел двигатель, и они поплыли на восток. Катер будто бы тоже обрадовался тому, что наконец оказался в настоящем море, в знакомой ему воде. Он пулей нырнул в ночь, легко рассекая черные волны и поднимая фонтаны брызг.

Джордж включил радио. Он надеялся поймать какую-нибудь станцию: новости, музыку — все что угодно, что подсказало бы им, в какое время они попали, но услышал лишь знакомый статический шум. Конечно, это могли быть и обычные помехи, но не стоило отметать идею об очередном жутком предзнаменовании.

— Мы дома, — не умолкал Менхаус. — Я знаю, что мы дома.

Джордж в этом не сомневался. Но в каком году?

У них еще будет время, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

Воздух, солоноватый, свежий и прохладный, опьянял. Никакого тумана, стоячей воды и плавучих водорослей. Только море и ночь. И катер нес их туда, где они либо встретятся с привычной жизнью, либо превратятся в чудаков на загадочном устройстве, заблудившихся во времени. Несмотря на это, выбравшись из мертвого моря, они надеялись на лучшее. Их сердца пылали надеждой. Мужчины чувствовали себя свободными, абсолютно свободными. Наконец-то оковы непроглядного тумана были сброшены.

На следующий день солнце палило нещадно, море превратилось в зеркало и жара была почти невыносимой. Джордж даже забыл, что солнце бывает таким ярким. К концу дня закончилось топливо, и им оставалось лишь дрейфовать, не теряя надежды.

Когда наступила ночь, Джордж уснул. Он проспал около часа, может меньше. Разбудил его грубый тычок Менхауса.

— Просыпайся, Спящая красавица, мать твою! Просыпайся.

Он потер глаза и увидел то, что так взбудоражило Менхауса, — самолет. Высоко над ними мигали огоньки. Джордж вытащил ракетницу и зарядил ее, а затем прицелился в самолет, словно намеревался его сбить.

Вспышка озарила море и небо.

И снова им не оставалось ничего, кроме как ждать и надеяться.

2

Следующим утром они увидели корабль береговой охраны. У него был высокий нос, как у ледокола, а главное — не было парусов. Он выглядел современно во всех отношениях. Во всех возможных деталях. Джордж даже разглядел вертолет на взлетно-посадочной площадке, похожий на загорающую осу. Корабль заметил их, сделал круг и спустил на воду две резиновые лодки.

— У нас получилось, Джордж! — воскликнул Менхаус. — Мы сделали это, мать твою.

— Да, — согласился Джордж, переполняемый чувствами.

Он будто бы потерялся, словно только что пробудился ото сна. А разве это был не сон? Совершенно безумный, сумасшедший сон?

«Конечно, так оно и было», — подумал он, пытаясь убедить себя, что не верит в магнетические воронки и иные измерения, окутанные туманом антимиры и морских чудовищ, пришельцев, корабельные кладбища и Туманных Дьяволов. Нет, он ни во что это не верил, и уж точно не в мертвое море и Измерение Икс.

Только безумец поверит в подобное дерьмо.

Но когда Джордж закрыл глаза, услышал шум моторов приближающихся лодок, он словно воочию увидел их всех. Гослинга и Маркса, Кука и Фабрини. Даже Сакса. И Кушинга. Старину Кушинга с его удивительным складом ума. И Элизабет, которая так и не смогла спастись. Конечно, при ярком свете дня подобных проклятых мест не могло существовать, но они обретали плоть, стоило закрыть глаза.

— Дождаться не могу, когда увижу мою стервозную жирную женушку и гараж, — сказал Менхаус. — Ну не забавно ли? Я все время думал про гараж. — Он засмеялся, но вдруг замолчал. — Джордж, что, черт возьми, мы расскажем этим людям?

Джордж легко нашелся с ответом.

— Мы сами не знаем, что случилось. Заблудились в тумане, столкнулись с чем-то и затонули. Мы с тобой выбрались на спасательной шлюпке, потом нашли этот катер и поднялись на борт.

— Они же не поверят в это…

Джордж достал сигарету и закурил.

— Поверят. Эту чушь они и хотят услышать от нас, дружище. Обычную, понятную чушь с минимумом странностей. Просто запишут ее в отчет и будут спать спокойно.

Первая лодка подошла ближе, и матрос на корме заглушил мотор.

— Эй, на борту! — крикнул стоящий на носу офицер в форме цвета хаки. — У вас проблемы?

Менхаус рассмеялся:

— Брат, разве не видишь?

Офицер помог Менхаусу подняться на борт, но Джордж замешкался.

— Какой сейчас год?

Люди в лодке переглянулись, и офицер ответил на вопрос.

Джордж и Менхаус улыбнулись.

У них получилось, у них действительно получилось.

Прежде чем забраться в резиновую лодку, Джордж схватил телепорт и выбросил его за борт. Какое-то время аппарат держался на поверхности, а потом ушел под воду, на глубину, где ему и место.

— Что это? — спросил офицер.

— А, это? — рассмеялся Джордж, залезая в лодку. — Мой научный проект. Но я больше не занимаюсь наукой.

Джордж сел, и Менхаус опустил голову, старательно скрывая усмешку.

Об авторе.

Тим Каррэн — американский писатель, автор многочисленных романов, среди которых «Skin Medicine», «Hive», «Dead Sea», «Resurrection», «Hag Night», «Skull Moon», «The Devil Next Door», «Clownflesh» и «Biohazard». Его перу также принадлежат сборники рассказов «Bone Marrow Stew» и «Zombie Pulp» и повести «The Underdwelling», «The Corpse King», «Puppet Graveyard», «Worm» и «Terror Cell». Произведения Тима печатались в журналах «Splutterpunks», «Book of Dark Wisdom» и «Inhuman», а также в антологиях «Ride the Star Wind», «Eulogies III» и «October Dreams II». Работы Каррэна переведены на немецкий, японский, испанский и итальянский языки. Сайт писателяwww.corpseking.com

Примечания

1

Непередаваемая игра слов: англ. Seamen (матросы) и англ. Semen (сперма) произносятся одинаково.

2

Владжу Валентино Либераче (англ. Władziu Valentino Liberace ; 16 мая 1919 г. — 4 февраля 1987 г.), более известный по монониму Либераче, — американский пианист, певец и шоумен. В 1950—1970-е гг. — самый высокооплачиваемый артист в мире. Был гомосексуалистом.

3

Джон Уэйн (англ. John Wayne, урожденный Мэрион Роберт Моррисон — Marion Robert Morrison ; 26 мая 1907 г. — 11 июня 1979 г.), — американский актер, которого называли «королем вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус». Снимаясь ежегодно примерно в пяти фильмах, он был едва ли не самым востребованным голливудским актером эпохи звукового кино.

4

Маршалл Томпсон (англ. Marshall Thompson ; 27 ноября 1925 г. — 18 мая 1992 г.) — американский актер кино и телевидения, изредка выступал как режиссер, сценарист и продюсер.

5

Милтон Тигл «Ричард» Симмонс (англ. Milton Teagle «Richard» Simmons ; род. в 1948 г.) — известный своей эксцентричностью американский инструктор по фитнесу, радиоведущий, актер, танцор, певец, комик и продюсер.

6

Фред МакФили Роджерс (англ. Fred McFeely Rogers ; 20.03.1928 г. — 27.02.2003 г.) — американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер. Широко известен как создатель, композитор, продюсер, сценарист, шоураннер и ведущий детской телепрограммы «Соседство мистера Роджерса» (1968—2001).

7

«Полицейские Кистоуна» (англ. Keystone Cops ) — вымышленные, юмористически некомпетентные полицейские, главные герои в комедиях немого кино, созданных Маком Сеннеттом для Keystone Film Company (1912—1917).

8

«Белое безмолвие» (англ. The White Silence, 1899) — рассказ Джека Лондона.

9

Роджер Уильям Корман (англ. Roger William Corman ; род. 5 апреля 1926 г.) — американский кинорежиссер и продюсер, снявший большое количество фильмов категории Б (преимущественно фильмы ужасов и боевики).

10

«Волосами ангела» называют странную субстанцию, представляющую собой полупрозрачные стекловидные волокна, которую часто находят после дождя и о происхождении которой ученые спорят до сих пор. Также «волосами ангела» называют капеллини (итал. Capellini — тонкий волосок) — сорт итальянских макаронных изделий.

11

Джеймс Тиберий Кирк (англ. James Tiberius Kirk, в других переводах — Кёрк) — персонаж научно-фантастического телевизионного сериала «Звездный путь: Оригинальный сериал» и его многочисленных продолжений.

12

Фабио Ланзони, также известный как Фабио (род. 15 марта 1959 г.), — итальяно-американский актер телевидения и кино, фотомодель. В 1980—1990-е годы часто появлялся на обложках женских романов.

13

Уильям Блай (англ. William Bligh ; 9 сентября 1754 г. — 7 декабря 1817 г.) — вице-адмирал Королевского флота Великобритании, член Лондонского королевского общества и губернатор колонии. Наибольшую известность получил как «Капитан Блай» в связи с мятежом на Баунти, когда был низложен командой и с частью офицеров и не поддержавшими мятеж членами команды совершил плавание на небольшом баркасе на Тимор.

14

«Внимание! Опасные радиоактивные отходы!» (нем.).

15

Бела Ференц Дежё Блашко (венг. Blaskó Béla Ferenc Dezső ), известный как Бела Лугоши (англ. Bela Lugosi ; 20 октября 1882 г. — 16 августа 1956 г.), — американский актер венгерского происхождения, который стал знаменит в основном благодаря ролям в фильмах ужасов.

16

Костница — ящик, урна, колодец, место или здание для хранения скелетированных останков.

Content

Каррэн Тим Мертвое море

ПРОЛОГ: ДЬЯВОЛ ИЗ ГЛУБИН.

1

2

3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ТУМАН.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ДРЕЙФ.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПОКИНУТОЕ СУДНО И МЕРТВОЕ МОРЕ.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: КЛАДБИЩЕ ДЬЯВОЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

ЭПИЛОГ: МЕЖДУ ДЬЯВОЛОМ И СИНИМ МОРЕМ.

1

2

Об авторе.

Примечания