Хосе Антонио Бальтазар

БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

Бето и Марисабель

роман

ГЛАВА 1

Марианна Сальватьерра у себя дома

В большом старинном доме, многие десятилетия принадлежавшем семье Сальватьерра, Марианна сидела в просторной гостиной и с улыбкой наблюдала за пятилетней Анной, которая, пристроившись к низкому журнальному столику, усердно рисовала.

— Посмотри, мама, правда, у меня хорошо получается?

— Конечно, моя радость, — с улыбкой ответила Марианна.

— Скорей бы папа пришел с работы, я ему тоже хочу показать.

— Ну конечно. Папе очень понравится.

— Он скажет мне: «Какая ты, Анита, у меня талантливая», — с важным видом прибавила девочка.

— Ты смотри, не зазнавайся, — засмеялась Марианна. — Знаешь, сколько лет пришлось учиться нашему Бето, чтобы уметь рисовать по-настоящему?

— Я тоже буду учиться, — пообещала малышка. — А пока я побегу и покажу картинку тетушке Чоле.

— Беги, милая. — Марианна ласково потрепала девочку по волосам, а потом долго смотрела ей вслед.

Кто бы мог подумать, что малышка, появившаяся на свет в результате трагических обстоятельств, доставит столько радости Марианне и Луису Альберто. Марианна до сих пор временами просыпалась по ночам от кошмарных снов. Ей снилось, что она снова плывет на пассажирском лайнере «Санта Роза» и капитан говорит ей: «Ваш муж Луис Альберто утонул».

Марианна, вскрикивая, просыпалась в слезах и тут же видела перед собой знакомое лицо Луиса Альберто, который озабоченно вглядывался в нее. Он гладил Марианну по волосам и повторял: «Что с тобой, родная, успокойся! Я здесь, все хорошо».

Тот год оказался годом ужасных испытаний для семьи Сальватьерра, и Марианне часто хотелось вычеркнуть его из жизни, если бы не маленькая Анна. Луис Альберто, на которого напал и сбросил за борт подлый и корыстолюбивый Казимир Квятковский, не утонул и был спасен туземным рыбаком, но полностью потерял память. Почти год он прожил среди простых и добрых людей в рыбачьей деревушке на острове, не зная, кто он, и разговаривая на чужом языке. Соседская женщина Корасон, которая помогла вернуть чужестранца к жизни, полюбила его и родила ему дочку, а сама умерла при родах.

Марианна тоже стала жертвой негодяя Казимира, который задумал присвоить себе имущество Луиса Альберто. Без денег и без документов она оказалась в Индии, где ей пришлось вынести много тяжких испытаний, прежде чем она смогла вернуться на родину. А когда супруги наконец чудом оказались на одном и том же теплоходе, плывущем в Мексику, Луис Альберто вдруг решил, что не имеет права вернуться к своей жене после того, как был мужем другой женщины и теперь остался с ее ребенком на руках.

Сейчас, когда та страшная трагедия осталась позади, Марианна и Луис Альберто, любуясь маленькой Анитой, не могли поверить, что из-за этой девочки их брак чуть было не распался. Марианна была так счастлива, когда нашелся муж, которого она долгие месяцы считала погибшим, что с радостью приняла его новую дочку. Вместо того чтобы ревновать Луиса Альберто к памяти Корасон, она была в душе благодарна этой незнакомой женщине за то, что та помогла ее мужу выжить после страшнейшего испытания. Иногда Луис Альберто то ли в шутку, то ли всерьез спрашивал жену:

— Признайся, дорогая, ведь ты считала, что я умер, неужели никто за это время не смог покорить твое сердце? Например, этот благородный раджа, про которого ты мне рассказывала? Ты действительно не жалеешь о том, что я нашелся?

Марианна обычно отшучивалась, но однажды ответила серьезно:

— Пойми, Луис Альберто, когда я осталась одна, я несколько раз сталкивалась с вероломством, жестокостью и бессердечием, но в то же время я встретила благородных, щедрых и отзывчивых людей, без которых я бы не выжила. Среди них были и мужчины, готовые связать со мной свою судьбу. Но я не чувствовала себя внутренне свободной, в сердце моем все время был твой образ, хотя меня и заверили, что тебя уже нет в живых. Поэтому любые пылкие признания натыкались на невидимую преграду в моей душе.

Она говорила так просто и искренне, что у Луиса Альберто на глазах выступали слезы.

— Прости меня, ради Бога, за эти дурацкие расспросы. Я знаю, что другой такой женщины нет на свете. А я… чем я отплатил тебе за твою верность и преданность?

Марианна бросилась на шею мужу.

— Не смей так говорить, Луис Альберто. Ты жив, а это для меня самое главное. И не пытайся разубедить меня в том, что Анна для нас — это дар, посланный небесами.

Марианна была права. Неожиданно для себя они с Луисом Альберто, заботясь о малышке, испытывали такое удовольствие, что чуть ли не соперничали друг с другом, кто из них будет укладывать Аниту спать и читать ей сказку на ночь.

Марианне в свое время не довелось узнать безмятежную радость материнства. Ей не пришлось нянчить своего Бето, ведь она потеряла его спустя несколько дней после рождения, и мальчик рос вдали от нее. Правда, Луис Альберто очень скоро взял из приюта девочку, которую назвали Марисабель, но в то время Марианна еще не оправилась от потрясения, чтобы полностью отдаться заботам о девочке. Зато теперь, баюкая на руках маленькую Аниту, Марианна чувствовала себя на верху блаженства.

На этот раз Марианна категорически отвергла предложение взять для ребенка няню.

— Нет уж, спасибо, хватит с меня Сары.

Луис Альберто покраснел, вспомнив гувернантку Марисабель, которая в свое время много сил потратила, чтобы обольстить своего хозяина, да и потом доставила им много неприятностей.

— Ты что, считаешь, что на такого старичка, как твой Луис Альберто, еще кто-то может засмотреться?

— Не кокетничай, Луис Альберто, — засмеялась Марианна, — все знают, что ты у нас красавец. Но дело совсем не в этом. Просто мне так приятно кормить, купать Аниту, ходить с ней на прогулку, что мне не хочется лишать себя такого удовольствия.

Так и порешили. Марианна настолько привязалась к малышке Аните, что даже вызвала ревность Марисабель.

— Мама, тебя теперь из детской просто не вытащишь, — сказала с легким упреком Марианне ее взрослая дочь. — Что-то не помню, чтобы ты так со мной возилась.

Марианна оторвалась от кроватки, где мирно посапывала Анита, наряженная в кружевной чепчик и вышитую рубашечку с ленточками.

— Эх, дочка, я была тогда молодая, неопытная, а кроме того, так подавлена тем, что по моей вине пропал мой родной сын, что долгое время была как неживая и не в силах ничему радоваться. Конечно, я тебя любила, и все-таки молодые мамы часто слишком нетерпеливы и заняты собой, чтобы получать настоящую радость от своих малюток. Вот подожди, будут у тебя свои дети, тогда узнаешь.

На лице Марисабель появилось торжествующее выражение.

— Ждать осталось недолго!

Марианна вопросительно взглянула на дочь и всплеснула руками.

— Доченька, неужели?!

— Да, мама, — с важным видом произнесла Марисабель. — Бето наконец меня уговорил. Так что можешь порадовать отца: скоро вы станете бабушкой и дедушкой.

— Я очень, очень рада за вас обоих, — сказала Марианна, — и отец будет счастлив. — Но вдруг ей пришла в голову какая-то мысль, и она озабоченно спросила: — А как же учеба?

— Ну вот, мама, ты опять за свое. Точно так же, как и мама Джоанна.

— Ну а как же иначе? Мы ведь о тебе беспокоимся, доченька.

— Не волнуйся, мама, учеба от меня не уйдет. Не такая уж я старая. — И Марисабель кокетливо закружилась по комнате.

Марисабель делала пируэт, и распущенные светлые волосы окружали ее пышным облаком. Марианна с восхищением глядела на свою грациозную и красивую приемную дочь.

— Да ты еще просто маленькая глупышка.

Марисабель кинулась ей на шею.

— Нет, я не глупышка. Вот увидишь, какая из меня получится строгая мамаша. Я свою дочку баловать не буду!

— Еще как будешь, — усмехнулась Марианна.

* * *

Спустя несколько месяцев супруги Сальватьерра принимали поздравления: у Марисабель родился мальчик. Луис Альберто прямо-таки сиял от счастья и обзвонил чуть ли не половину Мехико, сообщая всем, что у него родился внук и наследник фамилии Сальватьерра.

Малышу дали имя Карлос Альберто в честь обоих дедушек. Но поскольку Марисабель заявила, что один Бето у нее уже есть и этого вполне достаточно, она стала звать сынишку «Каро». Это уменьшительное от имени Карлос и в то же время значит по-испански «дорогой». Очень скоро к этому все привыкли и по-другому мальчика уже не называли.

Вот когда для Марианны наступило трудное время. Ей хотелось быть рядом с Марисабель, чтобы поддержать ее в первые дни. Ведь ей, как и всем бабушкам, казалось, что молодая мама не сумеет справиться с ребенком. Но вырваться даже на пару часов ей было сложно, потому что дома ее ждала маленькая Анита, которая успела превратиться в «мамин хвостик» и начинала громко плакать, стоило Марианне выйти из комнаты.

Выручила Джоанна. Эта белокурая преподавательница танцев с не меньшим энтузиазмом взяла на себя роль бабушки, тем более что детские годы ее дочь Марисабель провела не с ней, а в доме своих приемных родителей, Луиса Альберто и Марианны Сальватьерра. Теперь Джоанна с удовольствием наверстывала упущенное. Она даже переменила расписание занятий в своей балетной школе, чтобы оставаться с маленьким Каро в те часы, когда Марисабель и Бето не было дома.

Таким образом, в семье Сальватьерра росли сразу два малыша почти одинакового возраста. Анита обожала «братика Каро» и постоянно спрашивала у Марианны, когда же тот придет в гости.

ГЛАВА 2

Замужество Фелисии

С тех пор прошло четыре года. За год до этого произошло еще одно важное событие в жизни семьи: замужество Фелисии. Хотя давным-давно супруги узнали, что Фелисия не состоит в родстве с Луисом Альберто, вопреки тому, что пытались им внушить недоброжелатели, они полюбили девушку как родную. Мать Фелисии была проституткой, поэтому девочка выросла на улице и слишком рано столкнулась с жестокостью этого мира, по, к счастью для себя, она попала в дом Сальватьерра, где началась ее новая жизнь.

Очень скоро Фелисия стала членом семьи. Дольше всех сопротивлялась Марисабель, которая первое время страдала от ревности, так как Бето, по ее мнению, уделял слишком много внимания «названой сестрице». Но добрый и открытый характер Фелисии сломил наконец недоверие, и девушки даже подружились. Одно время Фелисия увлекалась танцами, ходила в студию к Джоанне и даже мечтала о профессиональной сцене. Но судьба распорядилась иначе. В один прекрасный день на Фелисию обратил внимание Тони Кантильо, студент медицинского факультета.

Супруги Сальватьерра давно дружили с Паолой и Хосе Кантильо, своими ближайшими соседями. Сеньор Кантильо, как и Луис Альберто, имел свою фирму, а Паола, как большинство женщин этого круга, посвятила жизнь семье. Когда после злополучного плавания на «Санта Розе» и долгих скитаний Марианна наконец вернулась домой и с ужасом узнала, что их родовой дом куплен мошенником, Паола и Хосе Кантильо приютили ее и помогали ей первое время, пока не нашелся Луис Альберто и не удалось разоблачить преступников. С того времени обе женщины особенно подружились и часто приглашали друг друга на семейные торжества.

Во время одной из таких вечеринок вместе с родителями пришел Антонио, студент последнего курса медицинского факультета. Фелисия в тот день была особенно хороша. Она помогала Марианне накрывать на стол, добродушно поддразнивала Луиса Альберто и Бето, напевала популярные мотивчики и вообще была так обворожительна, что Тони, до этого не раз бывавший в доме Сальватьерра, смотрел на нее так, будто видел впервые. Когда после ужина Марисабель и Бето завели музыку, Антонио пригласил Фелисию танцевать.

Она одарила его в ответ жизнерадостной улыбкой.

Тони танцевал с ней танец за танцем, а потом она принесла ему вазочку с мороженым и увлекла на террасу. Сеньора Кантильо неодобрительно покачала им вслед головой.

— Неужели ты в самом деле изучаешь медицину? — спрашивала Фелисия.

— А что тут такого?

— Ну, не знаю. Я думала, доктором может стать только тот, у кого мозги особенные.

— Это как же? — рассмеялся Тони.

— Я же знаю, какие у вас науки сложные. Дон Луис Альберто сколько меня уговаривал, чтоб я училась, прямо из сил выбивался. Только мне вся эта наука в голову не идет. Вот я и думаю, неужели кто-то идет учиться по доброй воле?

— Зря ты так, — сказал Тони обиженным тоном. — Врач — это самая благородная профессия на свете.

— Ну да! — насмешливо протянула Фелисия. — Видала я врачей, когда в больницу попала. Такие же люди, как и все, а некоторые из них о своем кармане гораздо больше думают, чем о больных.

— Такие как раз позорят профессию врача, — сурово произнес Тони. — А кстати, в какой ты была больнице? Это было что-нибудь серьезное?

— Да так, пустяки, — неохотно отозвалась Фелисия, которая старалась не вспоминать тот печальный эпизод в своей жизни. Тогда она только что попала в семью Сальватьерра, и ей было всего семнадцать. Незадолго до этого Фелисию соблазнил и обманул воришка и шантажист Кики, а потом бросил, отобрав у нее все деньги. Через некоторое время, когда Фелисия уже жила в доме Сальватьерра, она с ужасом поняла, что ждет ребенка. В отчаянии она готова была убежать из дома, и Луису Альберто с Марианной стоило большого труда убедить девушку в том, что их симпатия искренняя. А в больнице Фелисия оказалась очень скоро в результате выкидыша. Неудивительно, что ей вовсе не хотелось вспоминать больницу.

Увидев, что выражение лица девушки изменилось, Тони прервал расспросы.

— Мне кажется, зря мы спорим, — мягко сказал он, приобняв девушку за плечи. — Знаешь, давай встретимся в субботу и погуляем, а я расскажу тебе, почему я захотел стать врачом. Согласна?

Фелисия с интересом взглянула на Тони. Высокий, симпатичный и к тому же танцует здорово. Она, правда, не совсем четко представляла, о чем можно разговаривать с таким ученым молодым человеком, но потом успокоила себя: «Раз он сам предлагает, почему бы с ним не пойти».

— Согласна, — вслух сказала она.

Сеньора Кантильо была не в восторге, когда Тони в субботу сказал ей, что пригласил на прогулку Фелисию, и спокойно направился к соседнему особняку. Еще меньше ей понравилось, что подобное свидание повторилось через неделю. Но сеньора Кантильо ничего не сказала, боясь обидеть Марианну.

«В конце концов, Тони еще так молод, ему хочется погулять», — утешала она себя.

Тони почти не рассказывал родителям о том, как проводит свободное время. Тем более что с Фелисией он предпочитал встречаться в доме Сальватьерра, где оба чувствовали себя гораздо свободнее. И вдруг примерно через полгода Тони ошарашил донью Паолу сообщением, что они с Фелисией собираются пожениться.

— Боже мой, Тони, что с тобой! — воскликнула сеньора Кантильо. — Ты забыл, что тебе предстоит получить диплом?

— Мама, уверяю тебя, что наша женитьба ничему не помешает. Фелисия очень хочет, чтобы я успешно закончил факультет.

— И давно она так заинтересовалась медициной? — спросила с иронией донья Паола.

— Ты напрасно иронизируешь! — вспыхнул Тони. — Фелисия очень преданный человек, и ее интересует все в моей жизни.

— Особенно твои богатые родители, которые могут обеспечить ей красивую жизнь! — ответила донья Паола.

Тони выпрямился и подошел к матери. Она машинально отметила про себя, насколько сын выше ее. «Боже мой, он совсем взрослый. А давно ли…»

— Мама, — твердо произнес Тони, — вы с отцом должны понять, что наше решение окончательное. Мы с Фелисией любим друг друга и поженимся в любом случае. Я скоро получу диплом и смогу содержать семью.

— Все это было бы прекрасно, — прервала его сеньора Кантильо, — если бы речь шла о ком-нибудь другом. Неужели ты не понимаешь, что Фелисия тебе не пара? Тебе известно, где она выросла?

— Я знаю больше, чем ты, — сухо ответил Тони. — Давай прекратим этот разговор. — И он спокойно вышел из комнаты.

Но донье Паоле трудно было смириться с тем, что любимый и единственный сын может взять в жены «черт знает кого». Собственно, сеньора Кантильо ничего не имела против Фелисии и раньше считала ее вполне привлекательной девушкой, хотя и чуточку шумной. Правда, в свое время донье Паоле и ее мужу казался довольно экстравагантным поступок Луиса Альберто и Марианны, которые приняли в свой дом «девушку с улицы», но постепенно к этому все привыкли. Однако представить Фелисию своей невесткой донья Паола никак не могла.

Привыкшая делиться с Марианной радостями и бедами, Паола прежде всего решила обратиться к ней.

— Мой сын сегодня огорошил меня довольно неожиданной новостью. А вы уже слышали? — приступила она к делу сразу после приветствий.

— Про Тони и Фелисию? Да, они мне сказали. Я так рада за Фелисию! Ваш Тони такой милый, мне кажется, они будут прекрасной парой.

Паола Кантильо опешила, не зная, как ей продолжать. Наконец она осторожно произнесла:

— Но послушайте, Марианна, вы же должны понять, что я не могу не беспокоиться за судьбу своего сына. Мне кажется, что Фелисия, мягко говоря, несколько отличается по своему происхождению от Тони.

— Да, это правда, — со вздохом отозвалась Марианна. Она замолчала, вспоминая, как Фелисия впервые появилась в их доме. Однажды на улице девушка продала супругам Сальватьерра лотерейные билеты, и они сказали ей, что в случае выигрыша половина его достанется Фелисии. Фелисия надеялась на этот выигрыш, как на последнюю соломинку, она была доведена до крайности и, пока Марианна не спеша прятала лотерейные билеты в сумочку, Фелисия упала в голодный обморок.

— Да, все так. Это Бог привел ее тогда в наш дом. Я бы никогда себе не простила, если бы с бедняжкой что-нибудь случилось.

Донья Паола увидела, что в Марианне она вряд ли найдет себе союзницу. Она сделала еще одну попытку:

— А вам не кажется, что они не слишком подходят друг другу? Ведь Антонио через несколько месяцев получит диплом врача. Его так хвалят на факультете, мой муж и я надеемся, что он сможет получить место на кафедре. Ведь жене Тони придется вращаться в самом изысканном обществе.

— Ну, не волнуйтесь так, Паола. У Фелисии общительный характер, она умеет располагать к себе людей. Кроме того, мне кажется, Тони на нее очень хорошо влияет. Я теперь частенько вижу ее за книгами.

Сеньора Кантильо вздохнула и поняла, что здесь ей ничего не добиться. Но она решила попытаться с другой стороны.

Она помнила, что в то время, когда Фелисия впервые появилась у Сальватьерра, в доме работала кухаркой некая Белинда, которая терпеть не могла девушку. Горничная сеньоры Кантильо изредка передавала ей сплетни из соседнего дома, переданные Белиндой. Белинда давно уже покинула дом Сальватьерра и работала у других хозяев. Сеньора Кантильо не поленилась навестить ту семью, которую она немного знала, и попросила разрешения побеседовать с их служанкой.

Разговору предшествовал щедрый подарок, который сделал и без того охочую до сплетен Белинду совсем разговорчивой.

— Точно так, сеньора Кантильо, — с жаром говорила Белинда, — она у нас второй месяц жила, как вдруг ей стало плохо, и ее на «скорой помощи» отвезли в больницу. Оказалось, у нее выкидыш. Можете себе представить, в таком почтенном доме! Я еще тогда хозяйке говорила, что нельзя такую оборванку в дом пускать.

— И тем не менее сеньора Сальватьерра оставила ее в своем доме, — сказала Паола.

— Верно, — поддакнула Белинда. — Я вам правду скажу: сеньора Марианна уж больно простодушная, ее любой облапошить сможет.

Послушав еще некоторое время откровения служанки, донья Паола вернулась домой и вызвала к себе сына.

— Я хочу, чтоб ты выслушал меня, Тони, — начала она, — хотя мне трудно с тобой об этом разговаривать. Боюсь, что мои слова могут ранить тебя.

— В чем дело, мама? — резко спросил Антонио.

— Видишь ли, мальчик, это касается Фелисии…

— Я же сказал, что мое решение окончательное. Не будем больше спорить на эту тему, мама.

— Подожди, — остановила его донья Паола. — Ты еще не все знаешь. Тебе известно, кто была ее мать?

— Да. — Тони твердо посмотрел в глаза донье Паоле. — Я знаю, что мать Фелисии была проституткой. Ей не выпало счастья появиться на свет в такой благопристойной семье, как наша. — Его губы искривились в горькой усмешке.

— Но это еще не все! — почти с отчаянием воскликнула донья Паола. Ей казалось, что происходит что-то ужасное: на ее глазах единственный сын, ненаглядный Тони, вот-вот испортит себе жизнь и станет навеки несчастным. — Ты знаешь, что когда она попала в дом Сальватьерра, то была беременной?

— Знаю, — с мрачной решимостью ответил Тони. — Между прочим, она мне сама рассказала.

— А от кого был ребенок, она тебе тоже рассказала? Рассказала, что он занимался преступными махинациями и был застрелен кем-то из своих сообщников?

Лицо Тони потемнело, он тяжело дышал. Видно было, что он делает над собой усилие, чтобы не закричать.

— Мама, я очень хочу, чтобы ты поняла, что ты сейчас говоришь о девушке, которую я люблю, о своей будущей невестке. Мне больно думать о том, что такое беззащитное, юное существо оказалось жертвой негодяя. К сожалению, в больнице мне уже приходилось сталкиваться с такого рода случаями.

— Но в больнице ты всего лишь врач, а здесь совсем другое дело. Здесь речь идет о твоей собственной судьбе и о твоем счастье.

— Мое счастье, мама, в том, чтобы быть с Фелисией. И хватит об этом. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас произносил слова, о которых мы можем пожалеть.

Донья Паола попробовала обратиться за поддержкой к своему мужу, но сеньор Хосе Кантильо сказал ей:

— Паола, наш мальчик уже взрослый, и ему, естественно, хочется жить своим умом. Ни ты, ни я не сможем его переубедить, а если попытаемся, то лишь восстановим его против себя.

Паоле пришлось смириться. Хуже того, после свадьбы Тони привел Фелисию в их дом. Марианна хотела было предложить, чтобы некоторое время молодые пожили у них, говоря, что для Фелисии это было бы привычнее, но Антонио решительно воспротивился.

— Я благодарен вам, донья Марианна, за все, что вы сделали для Фелисии. Если бы не вы и сеньор Сальватьерра, мы могли бы никогда не встретиться. Но теперь я намерен сам отвечать за свою семью. Фелисия моя жена, и я хочу, чтобы мы жили в нашем доме.

Донья Паола не была в восторге от того, что теперь Фелисия постоянно находилась у нее на глазах. Она осталась такой же непоседливой хохотушкой и, услышав звонок в дверь, когда Тони возвращался с работы, с разбегу бросалась ему на шею, не обращая внимание на тех, кто в это время был поблизости.

— Фелисия, дитя мое, — говорила ей донья Паола. — Нельзя же так по-ребячески выражать свои чувства.

— А что тут такого? — удивлялась Фелисия. — Ведь Тони мой муж. Пусть кто угодно видит, что я люблю его.

Донью Паолу утешала лишь мысль о том, что через пару месяцев Тони получит диплом и сможет заняться медицинской практикой. Она пошла в библиотеку, чтобы изучить журнал членов Медицинского общества, и представила себе, как фамилия ее сына скоро украсит эти страницы. Донья Паола никак не могла решить, чего бы ей больше всего хотелось. То ей представлялось, как знаменитый хирург Тони выходит из операционной после труднейшей операции, которой суждено войти в учебники медицины. То она видела его получающим международную премию за открытие средства против какой-нибудь страшной болезни. А в другой раз донья Паола думала, как было бы славно, если бы Тони открыл свою практику где-нибудь поблизости от их квартала и соседи уважительно провожали бы взглядами его автомобиль и называли его «господин доктор».

И вдруг все эти радужные мечты были прерваны самым жестоким образом. За несколько дней до окончания курса Тони объявил ей, что принял решение поехать работать в Сьюдад-Викторию.

— Что такое? Почему? — ошеломленно спрашивала донья Паола.

— Понимаешь, мама, мне хочется поработать самостоятельно где-нибудь в провинции. В Коллегии врачей мне сказали, что в Сьюдад-Виктории есть работа: там только один практикующий доктор, а народу прибавляется. И потом, там ведь живет донья Леа Кохидес.

— Но при чем здесь донья Леа? — воскликнула сеньора Кантильо.

— Ну ты же знаешь, ее покойный муж был хорошим другом отца. Папа недавно написал донье Леа, и она обещала посодействовать, чтобы меня ввели в местное общество.

— Отец ей писал? А почему мне об этом ничего не известно?

Тони потупил взгляд.

— Видишь ли, я не хотел говорить тебе заранее, пока все не определилось.

— Но, Тони, ты не понимаешь, что делаешь. У тебя настоящий талант. Вспомни, что говорил твой профессор. И как ты можешь зарыть себя в провинции?

— А ты думаешь, люди в провинции меньше болеют и им не нужны талантливые врачи?

— Я не это хотела сказать, — смутилась сеньора Кантильо. — Просто мне кажется, что здесь, в столице у тебя было бы больше возможностей для раскрытия своих способностей.

— Не волнуйся, мама, я же не говорю, что мы уезжаем на всю жизнь. Просто для человека, который хочет серьезно заниматься медициной, очень полезно начать с такой практики. И потом, здесь нам с Фелисией не по средствам пока обзавестись собственным жильем, а в Сьюдад-Виктории мы сможем снять небольшой дом и жить самостоятельно.

— Так это все она, твоя Фелисия! Я так и знала, что эта девчонка настраивает тебя против родных. Неблагодарная! Не ценит, что попала в такую семью. Дом наш, видите ли, ее не устраивает!

— Мама, ну что ты, успокойся, — поспешно возразил Антонио. — Фелисия прекрасно относится к тебе и к отцу и много раз говорила, какой у нас красивый дом. Дело совсем не в этом.

— Напрасно ты меня убеждаешь, я все вижу насквозь, — с горечью произнесла донья Паола. — С этой девицей тебе уже отец с матерью не нужны.

Тони стоило большого труда кое-как успокоить донью Паолу.

Марианна отнеслась к решению молодой четы совсем по-другому.

— Сьюдад-Виктория! Надо же, это совсем недалеко от Гуанахуато, где расположено наше ранчо. Ведь это мои родные края!

Фелисия живо заинтересовалась этой новостью:

— В самом деле, донья Марианна? Значит, мы будет недалеко от ранчо? Вот здорово! А вы приедете туда погостить?

— Почему бы и нет? — улыбнулась Марианна. — Теперь, когда Анита не такая маленькая, можно свозить ее и показать места, где я выросла.

— А кто там сейчас живет, донья Марианна?

— Знаешь, долгие годы ранчо было почти заброшено, мне сейчас стыдно вспоминать об этом. Мой дальний родственник дядюшка Бартоломео присматривал за ним в качестве сторожа. А теперь, с тех пор как там поселились Гильермо и Селия, совсем другое дело.

— Погодите, кажется, Гильермо я видела. Он ведь приезжал к вам в прошлом феврале.

— Верно, — подтвердила Марианна, — Гильермо Эрнандес — муж Селии, моей подруги детства, и очень хороший человек. Лет восемь назад мы с Луисом Альберто пригласили его к нам управляющим, и с тех пор ранчо просто преобразилось. Он за ним ухаживал, как за своим, а теперь стал нашим компаньоном. И сынок у них хороший, в отца пошел. Скачет на лошади, как ковбой.

— Как здорово, донья Марианна! Мне давно хотелось побывать на настоящем ранчо. Я ведь в деревне, считай, не бывала. Мы обязательно навестим этих ваших Эрнандесов.

— Ну конечно, Фелисия, девочка моя. Они всегда рады гостям. Да и за помощью к ним всегда можно обратиться, в случае чего. Кстати, раз уж вы скоро едете, я смогу с вами передать кое-какие гостинцы.

Через десять дней в доме сеньора Кантильо был устроен торжественный ужин в честь их сына Антонио, который получил диплом врача. А еще через пару недель озабоченные и взволнованные родители провожали Тони и Фелисию на вокзал: они отправлялись в Сьюдад-Викторию.

ГЛАВА 3

Виктория Герреро

Марианна пришла с прогулки вместе с Анитой, и та побежала в детскую к своим игрушкам. Из гостиной вышла Рамона.

— Тебе звонила Виктория Герреро. Спрашивала, дома ли ты после обеда и может ли она заехать к тебе.

— Ты сказала, что буду? — спросила Марианна.

— Да, сказала, что ты не собираешься уходить. Она перезвонит еще перед тем, как выезжать.

Марианна прошла в гостиную и остановилась у своего любимого кресла в углу, рядом с котором находился низенький столик с фотографиями. Она села, держа перед глазами старые фотографии, и прошлое стало оживать перед ее глазами.

Виктория Хауристи, танцовщица из кабаре «Габриэла», впервые вошла в жизнь Марианны Сальватьерра в тот драматический год, когда Марианна после долгих лет поисков нашла своего сына Бето, воспитывавшегося в приемной семье. Марианна долго боялась признаться в этом Луису Альберто из боязни потерять его любовь. В результате Луис Альберто заподозрил свою жену в измене, и они чуть было не разошлись. Луис Альберто пытался заливать свое горе вином, стал часто бывать в кабаре «Габриэла» и так увлекся темпераментной танцовщицей, что готов был предложить Виктории руку и сердце.

К счастью, у Виктории хватило ума и такта распознать в ухаживаниях Луиса Альберто тоску по жене, которую он сам оставил. Виктория тогда сыграла благотворную роль в их судьбе, и Луис Альберто навсегда остался ей благодарен за то, что она помогла ему и Марианне забыть взаимные обиды и недоразумения и соединиться.

Он не остался в долгу. Всего через год с небольшим Виктории понадобилась его помощь. Она и ее младшая сестра Бегония стали жертвой гнусного заговора со стороны владельца кабаре, который организовал похищение Бегонии, чтобы потребовать огромный выкуп.

Марианна помнила, как в тот раз участие Луиса Альберто в судьбе Виктории и ее сестры чуть не стоило им семейного счастья. Марианна заподозрила, что ее муж изменяет ей с танцовщицей, и в порыве ревности решила оставить дом и уехать на свое ранчо. Хорошо, что все тогда выяснилось. Марианна и теперь еще смущалась, вспоминая, как резко и необдуманно тогда действовала.

Кто бы мог тогда подумать, что Марианна Сальватьерра и Виктория Хауристи, такие разные, станут близкими подругами. А между тем это случилось. Разумеется, за эти годы в жизни обеих женщин произошло много изменений. И прежде всего довольно неожиданный для многих брак Виктории с Умберто Герреро.

* * *

Умберто был тот самый кузен Лили, который когда-то ухаживал за Марисабель и делал ей предложение. Разумеется, Марисабель он никогда не нравился, она лишь время от времени принимала его ухаживания, чтобы вызвать ревность Бето. Именно в компании с Марисабель Умберто первый раз попал в кабаре «Габриэла», где увидел танцовщицу. И в тот же вечер потерял голову.

К этому времени у Умберто было уже солидное состояние. Его кузен Гаспар Герреро, ставший главой клана Герреро после смерти отца, поручил Умберто руководство семейной фирмой в Мехико, которая осуществляла крупные операции с недвижимостью и деловыми бумагами. Умберто оказался дальновидным и проницательным коммерсантом и за несколько лет внес солидный вклад в семейный бизнес, упрочив и свое собственное положение. Но при этом полный, несколько неповоротливый и не отличавшийся красноречием Умберто никогда не блистал в обществе.

Мечтой его было жениться, и обязательно на красавице. Когда юная кузина Лили познакомила его со своей приятельницей Марисабель Сальватьерра, Умберто решил, что именно она ему нужна. Однако Марисабель и не думала отвечать ему взаимностью.

Встреча с Викторией стала решающим поворотом в судьбе Умберто. Он, выросший в чопорной семье, где выше всего ценились деньги и происхождение, вдруг позволил себе увлечься простой танцовщицей. Правда, слово «простая» к Виктории вряд ли подходило. «Неукротимая» называли ее на афишах, и так же звали ее друзья между собою. В ней сочетались огненный темперамент, добродушие и пленительная грациозность, которые редко кого из зрителей оставляли равнодушным.

Но одно дело аплодисменты, бокалы с шампанским и приглашения на интимный ужин после работы. К этому Виктория привыкла и знала, как держать таких поклонников на расстоянии. Поначалу она и Умберто воспринимала точно так же. Однако преуспевающий коммерсант вдруг предстал в образе романтичного влюбленного.

Он преследовал Викторию и осыпал ее охапками цветов. Посылал ей подарки и ждал ее за кулисами после представления. Следовал за ней, когда она отправлялась на гастроли. И при каждой встрече умолял стать его женой.

Разумеется, он сильно уступал многим поклонникам артистки по своей внешности и обаянию, но его настойчивость тронула добросердечную Викторию. Она была поражена тем, что этот солидный и богатый господин хочет жениться на ней, не думая о возможных препятствиях со стороны своей чопорной семьи. Разумеется, как всякая женщина, Виктория задумывалась о том, что молодость проходит, а профессия танцовщицы не вечна. Однажды вечером она сказала своей сестре Бегонии, что приняла предложение Умберто.

Бегония в течение многих лет была самым близким существом для Виктории. Долгие годы девушка была немой в результате перенесенной в детстве тяжелой болезни, поэтому старшая сестра привыкла охранять ее от внешнего мира. При этом Бегония от природы была артистической натурой, глубоко чувствующей поэзию, и даже пробовала сочинять музыку. После смерти владельца кабаре «Габриэла» Виктории досталась сумма, необходимая для лечения, и, к огромной радости Виктории, лечение увенчалось успехом — после многих лет молчания девушка заговорила. После этого сестры еще более сблизились, и Бегония иногда участвовала в подготовке музыкальных номеров для «Гибриэлы».

Когда Бегония услышала о том, что сестра собирается замуж за Умберто, она разволновалась:

— Зачем он тебе?

— Бегония, пойми меня, — горячо заговорила Виктория. — Я хочу иметь семью, свой дом.

— Но ты не любишь его, — сказала Бегония таким топом, как будто не сомневалась в ответе.

— Он хороший, добрый, и он любит меня, — опять заговорила Виктория. — А потом… — она запнулась и продолжила, — я так хочу иметь ребенка! Ты бы послушала, как он говорил со мной! Он сказал: «Я хочу, чтобы ты родила мне сына. Это будет мой наследник, такой же красивый, как ты».

Бегония задумчиво посмотрела на старшую сестру и медленно кивнула в знак понимания.

По крайней мере, одно желание Виктории исполнилось. Их сын Леопольдо Герреро, или Лео, как называли его домашние, которому должно было исполниться уже тринадцать лет, стал главной радостью в ее жизни. Умберто считал, что его сын должен иметь все самое лучшее, и, несмотря на робкие возражения жены, с семи лет отдал его в закрытую частную школу, которая считалась одной из самых дорогих и престижных в стране. Лео радовал родителей своими успехами, хотя Виктория втайне вздыхала о том, что видит сына лишь на каникулах.

— Ничего, это ему полезно. Там из него сделают настоящего мужчину, достойного продолжателя нашей семьи, — говорил Умберто.

Два последних лета Лео проводил каникулы в семье кузена Гаспара, крупного банкира и партнера Умберто, жившего в Монтеррее. Лео приехал домой, полный новых впечатлений.

— Ты видела, какой красивый дом у дяди Гаспара? — спрашивал он у матери. — Они сказали, что интерьер им делал самый модный дизайнер из Штатов. Жена дяди Гаспара сказала, что на него истрачена куча денег. А слуг у них сколько! Раза в три больше, чем у нас.

Виктория, которая с содроганием вспоминала свой единственный визит вежливости в семью Гаспара Герреро, промолчала. Она помнила, как надменно обращались с ней богатые родственники и каким холодом повеяло на нее в их роскошном особняке. А ведь это было в первый год их брака, когда Умберто показывал родне свою молодую жену.

«Какая-то артисточка из кабаре! Что с нее возьмешь!» — услышала как-то Виктория, спускаясь по лестнице, и с тех пор приложила все усилия, чтобы никогда не ездить в дом кузена Гаспара.

Но Лео был в восторге. С особенным пылом он описывал матери, как дядюшка взял его вместе со своим сыном в поездку в Чикаго.

— Дядя Гаспар говорил мне, что как раз в Соединенных Штатах делаются настоящие деньги. Он обещал еще свозить меня в Чикаго, когда я подрасту. Может быть, если я буду хорошо учиться, мне удастся попасть в Чикагскую школу бизнеса. Отец сказал, что был бы очень этому рад.

Во время учебного семестра, когда Лео не было дома, Виктория чувствовала себя одиноко. Мужа почти не бывало дома. Умберто обычно приходил домой поздно и часто продолжал сидеть над бумагами в своем кабинете, так что Виктории приходилось коротать вечера одной. В первые годы замужества ее жизнь скрашивало общение с любимой сестрой, но теперь, когда Бегония вышла замуж и жила не в Мехико, сестры виделись совсем редко. Бегония недавно звонила сестре и приглашала приехать к ней в Веракрус, где у нее и ее мужа-учителя был крошечный домик. Виктории очень хотелось повидать сестру, но она решила дождаться приезда Лео на каникулы.

Повинуясь внезапному желанию, Виктория сняла трубку и набрала телефон Марианны Сальватьерра. В последнее время ее часто тянуло в этот дом, полный света, тепла и детского смеха.

Когда через несколько часов такси подвезло Викторию к дому Марианны и она вошла в просторный холл, то сразу услышала визг и топот ребячьих ножек.

— Проходи, пожалуйста, Виктория, — раздался мелодичный голос Марианны. — Видишь, я сегодня работаю за няню. Марисабель привезла мне Каро. Они с Бето идут сегодня на вернисаж, где выставляются картины современных художников.

Женщины прошли в гостиную, куда служанка Мария принесла поднос с кофе и фруктами.

— Я читала в газете, что Бето участвует в конкурсе на изготовление панно и фресок для консерватории. В статье было написано, что у него самые высокие шансы на победу. Вы, наверно, так рады за него!

— Ну еще бы. Он в последнее время очень много работает. Я даже волнуюсь, как бы Марисабель не стала ревновать его к живописи. Бето слишком увлекается работой и забывает, что жена и маленький ребенок тоже требуют внимания.

Анита и Каро вбежали в гостиную. Они с торжеством размахивали машинкой, которую Каро собрал для Аниты из пластмассового конструктора.

— Как я завидую вам, Марианна! — воскликнула вдруг Виктория. — Вы с Луисом Альберто так любите друг друга, и вас всегда окружают дети.

— Милочка, это счастье далось нам недаром, — отозвалась Марианна. — Тебе-то это известно лучше, чем кому-нибудь другому.

— Я сейчас не об этом, — отозвалась гостья. — Кстати, насколько мне известно, у вас все ссоры и недоразумения происходили из-за того, что Луис Альберто слишком влюблен в вас и потому ревнует. А у нас в доме… Временами мне кажется, что Умберто все равно, существую я или нет.

— Не говори так, Виктория. Мы же помним, как Умберто добивался твоей любви. Он так гордится тобой!

— Гордился, как красивым экспонатом, пока не прошла новизна ощущений, — с горечью ответила Виктория.

Марианна с тревогой посмотрела на гостью.

— Что с тобой, Виктория? Разве что-то произошло?

Виктория порылась в сумочке и вытащила платочек, которым вытерла непрошеную слезу. Потом заговорила:

— Я не знаю, Марианна, может быть, я зря жалуюсь, но мы с Умберто такие разные люди. Я старалась этого не замечать, но расстояние между нами становится все больше. И самое ужасное, чем больше его финансовые успехи, тем дальше он отдаляется от меня.

— А как он с Лео? — осторожно спросила Марианна.

— Он заботливый отец и гордится сыном. Покупает ему дорогие вещи, не жалеет денег на обучение. Но меня и это не всегда радует.

— Почему же?

— Мне кажется, он учит Лео не тому, чему бы мне хотелось. Все разговоры вертятся вокруг денег, карьеры, удачных сделок. Кузен Гаспар в его рассказах всегда предстает как пример для подражания. И я чувствую, как Лео впитывает все это.

— По-моему, твои тревоги преувеличены. Мужчины на то и мужчины, чтобы говорить о делах. Этим и Луис Альберто грешит иногда.

— Ну что вы, Луис Альберто совсем другой. Я видела, как он играет с Анитой или с внуком Каро. Он сам ведет себя, как мальчишка. Я знаю, он бывает смешным или сердитым, но в нем нет этой холодности и надутой важности, как в Умберто.

Марианна молчала. Ей было жаль Викторию, но возразить было трудно. Она помнила Умберто еще в качестве жениха Марисабель и сама тогда вздохнула с облегчением, когда Марисабель отказалась от своих нелепых планов. Собственно говоря, Марианна всегда удивлялась, как неповоротливому и ничем не примечательному Умберто удалось приручить «неукротимую Викторию», привыкшую к восхищению и аплодисментам.

«Правда, он предложил ей то, о чем втайне мечтают все женщины мира: дом, семью и ребенка, — подумала про себя Марианна. — Да и богатство тоже нельзя сбрасывать со счетов. Кто я такая, чтобы осуждать женщину, которая захотела благополучной, обеспеченной жизни?»

Чтобы перевести разговор на другую тему, она спросила:

— А как твоя сестра Бегония? Что от нее слышно?

— Бегония счастлива со своим Альфредо и без ума от дочурки. Все время уговаривает меня приехать. Я бы хотела, хотя не знаю, как мы разместимся, у них такой крошечный дом.

— А почему бы тебе не пригласить их в Мехико? — спросила Марианна. — У вас-то дом вон какой огромный, всем бы места хватило.

Виктория потупила взгляд.

— Я пыталась много раз это сделать, но Бегония под разными предлогами отказывается.

— Неужели? Вы же так дружны были с ней!

— Еще бы! Сестра была для меня самым близким человеком, и я надеялась, что мой дом всегда будет для нее своим. Но вышло не так.

— А в чем, собственно, дело?

Виктория крепко сцепила пальцы рук, лежавших на коленях.

— Они как-то не ладили с Умберто, и ей неуютно было в нашем доме. Умберто чересчур кичится своим происхождением. Помню, когда еще была жива моя мать, я столько раз просила его съездить к моим родным в Бильбао! Но он так и не собрался. Мне кажется, ему мои родственники кажутся чересчур простыми. Вот и муж Бегонии для него недостаточно богат и знатен.

Обе женщины помолчали.

— По крайней мере, Умберто старается, чтобы вы с Лео ни в чем не нуждались, — сказала Марианна. — Это ведь тоже важно.

— Я сама пытаюсь себе это внушить, — ответила Виктория. — Но иногда становится так грустно, что впору бежать обратно в кабаре «Габриэла».

Вошла служанка и доложила:

— Приехал автомобиль за сеньорой Герреро. Шофер сказал, что его прислал сеньор Герреро, и он будет ждать, чтобы отвезти вас домой.

— Вот видишь, все-таки он заботится о тебе, — сказала Марианна. — Пойдем лучше поищем детей и проверим, что они там еще напроказили. А то мы уже слишком много времени потратили на грустные разговоры.

ГЛАВА 4

Проблемы семьи Герреро

Виктория ехала домой из дома Сальватьерра на заднем сиденье роскошного «седана», который прислал за ней Умберто. Всю дорогу она молчала, против обыкновения не расспрашивая шофера о его семье, жене, детях. Садясь сегодня вечером в машину, она вдруг явственно осознала, что ей совершенно не хочется ехать домой, что роскошный особняк Умберто Герреро кажется ей холодным, мрачным и даже каким-то мертвым. Подобные чувства возникали у нее и раньше, но она старалась не придавать им значения, скрывала их от самой себя.

Но сегодня ее нежелание видеть Умберто сделалось таким сильным, что Виктория была просто вынуждена посмотреть, наконец, правде в глаза. «Да, придется признать, дорогая сеньора Герреро, что вы не любите своего мужа», — сказала она сама себе с горькой усмешкой.

Казалось бы, чего еще ей надо? Неужели этого недостаточно — Умберто говорит, что любит ее, он обеспечивает жену, делает для нее все, что может делать занятый человек, для которого самое важное в жизни — бизнес. Но… Этого действительно было недостаточно.

Теперь, оглядываясь назад, Виктория понимала, что ее недовольство жизнью с Умберто началось не вчера, а очень давно. Сначала ее захватила новая жизнь, возможность впервые стать хозяйкой своего дома, впервые не думать о цене, когда хочется купить себе повое платье. А потом родился маленький Леопольдо, ее Лео, и для Виктории, как для многих женщин, на некоторое время мир сосредоточился на этом крошечном существе. Она была благодарна Умберто, который дал ей все это, и ей казалось, что это гораздо важнее и прочнее, чем романтические страсти.

А потом постепенно появилось ощущение, что чего-то не хватает. Умберто по-прежнему дарил ей подарки ко дню рождения, время от времени приглашал на деловые ужины, устроенные фирмой, и отпускал комплименты, но в его голосе уже не слышно было той всепоглощающей страсти, которая заставляла его, забыв о деловых интересах, делать все, чтобы добиться внимания Виктории. Когда появился ребенок, он строго и придирчиво отбирал нянь и воспитателей для Лео, но почти не стремился бывать вместе с мальчиком. Да и сейчас их общение казалось Виктории слишком формальным и поверхностным. Умберто сделал для нее практически невозможным поддерживать дружбу с кем-нибудь из старых приятельниц, и постепенно Виктория заметила, что все ее старые связи оборваны, а новые не появляются. Бывшие подруги завидовали Виктории, которая так удачно вышла замуж, но сама она стала замечать, что ее правильный, немногословный и очень деловой муж вызывает у нее все большее раздражение.

Но вот машина подъехала к особняку, который выплывал из темноты, как большой темный зверь гигантских размеров. Свет горел только в рабочем кабинете Умберто, — несмотря на свое немалое богатство, он был очень экономным, и в его доме было не принято жечь электричество без необходимости. Точно так же слугам строго-настрого приказывалось экономить воду при мытье посуды, а их отчеты по расходу продуктов Умберто, несмотря на свою занятость, в конце недели проверял лично, не надеясь в этом отношении на жену.

В первые годы замужества, столкнувшись с этой точностью и экономностью, Виктория никак не могла понять, зачем Умберто, такому богатому человеку, контролировать кухарку, не унесла ли она домой дюжину яиц и не переплатила ли за говядину. Но затем, познакомившись с другими представителями семьи Герреро, она поняла, что именно эта экономия и лежит в основе их состояния — их богатство собиралось членами клана Герреро по крупицам. Разумеется, Умберто мог проявить щедрость, купить дорогой подарок, пойти с семьей в шикарный ресторан, но это происходило на фоне постоянной, ежедневной экономии по мелочам.

Шофер открыл перед Викторией дверцу машину, и она, закутавшись в манто, прошла к входной двери. Ее встретила служанка Хеорхина, молоденькая девушка нет шестнадцати, которую они наняли совсем недавно. Увидев Викторию, она расплылась в улыбке, но та заметила, что за секунду до этого лицо девушки казалось невеселым и даже печальным и встревоженным.

— Добрый вечер, донья Виктория, — обрадовалась она.

— Хеорхина, милая, когда ты называешь меня «донья Виктория», мне кажется, что я уже превратилась в настоящую старую каргу. «Донья Виктория» должна кутаться в мантилью, сидеть перед телевизором с вязаньем в руках и брюзжать.

— Нет, ну что вы, до… Виктория, как-то язык сам поворачивается, да и сеньору Герреро, наверно, не понравится, если я буду называть вас просто по имени, как будто вы такая же, как и я.

— Чем же я не такая? — вдруг серьезно спросила Виктория, остановившись в дверях, ведущих в полутемную гостиную.

— Вы богатая сеньора, а я простая бедная девушка, — ответила Хеорхина удивленно, как будто это было понятно и без слов.

— До замужества я вовсе не была богатой, — ответила Виктория. — Семья моя в Бильбао жила совсем бедно, и отец рано умер, а у меня еще младшие сестры были. Я приехала сюда и устроилась танцевать в кабаре. Сама зарабатывала на жизнь, да еще и домой матери посылала. Выходила замуж я не такой уж и юной, мне было под тридцать.

Хеорхина слушала восхищенно, ей и не приходило в голову, что ее респектабельная госпожа в молодости танцевала на сцене. На работу ее нанимал хозяин, а Умберто, разумеется, не считал нужным сообщать прислуге об артистическом прошлом своей супруги.

— Ну что вы… Виктория, вы еще такая молодая, красивая… — с восхищением смотря на хозяйку, ответила Хеорхина.

Виктория поднялась к себе и первым делом подошла к большому зеркалу на стене. Из зеркала на нее смотрела уже не такая молодая, но еще весьма интересная женщина с каким-то грустным, даже потерянным лицом. И Виктория вдруг поняла, что не желает ни минуты больше оставаться в этом доме. И зачем она только согласилась уйти из кабаре «Габриэла»? Счастливая Бегония, как она воркует со своим Альфредо в их крошечном домишке на берегу океана. Может быть, принять приглашение и отправиться на пару недель в Веракрус?

Внезапно в дверь постучали.

— Кто там? — спросила Виктория.

— Это я, дорогая, — раздался голос Умберто. — Ты уже вернулась?

Никогда раньше голос мужа не казался Виктории таким неприятным… Она осознала, что больше всего ей хочется, чтобы он оставил ее в покое.

— Да, дорогой, — ответила Виктория, стараясь разыграть утомление. — Что-то я устала.

Когда Умберто вошел в комнату жены, она, закрыв глаза, откинулась в кресле.

— Действительно, дорогая, ты выглядишь неважно, — холодно констатировал муж. — Мне кажется, тебе не стоило ездить сегодня в гости.

— Да я и так в последнее время почти нигде не бываю, — вспыхнула Виктория. — И мне хотелось навестить Марианну Сальватьерра.

Умберто поморщился. С того момента, как Марисабель ответила отказом на его предложение, он затаил в душе неприязнь к этой семье. Само имя Сальватьерра напоминало ему о его неудачном ухаживании, а вспоминать о поражениях господин Герреро очень не любил.

— Не люблю я эту семейку, — сказал он вслух. — Луис Альберто такой заносчивый и высокомерный. И жена ему под стать.

— Как ты можешь говорить такое о Марианне? — возмутилась Виктория. — Более отзывчивой и великодушной женщины я не встречала. Она любому рада помочь.

— Чтобы потом припоминать о своих благодеяниях, — холодно отозвался Умберто. — Разве ты не видишь, что они относятся к тебе свысока? Они рады вставить в разговоре, что знают тебя с тех пор, как ты была танцовщицей в кабаре.

Виктория широко раскрытыми глазами уставилась на мужа.

— Умберто, что я слышу? Ты стыдишься моей прежней профессии? Не ты ли просиживал в «Габриэле» вечер за вечером и хлопал так, что отбивал ладоши? Не ты ли восхищался мной и уверял меня, что всю жизнь мечтал полюбить артистку?

Умберто побагровел и нахмурился.

— Видишь ли, в молодости все видится несколько в другом свете.

При этих словах Виктория усмехнулась: во время ухаживания Умберто уже было тридцать пять лет.

— Тогда я еще не был главой фирмы и на мне не лежала такая ответственность, как сейчас. Вполне естественно, что теперь ко мне и к членам моей семьи проявляется повышенное внимание и со стороны конкурентов, и со стороны прессы, и я бы не хотел, чтобы о твоей… артистической карьере было широко известно.

Резкие слова были готовы сорваться с губ Виктории, но она вовремя сдержалась. Не хватало еще опуститься до семейной сцены с криками и битьем посуды.

— Я постараюсь не компрометировать тебя перед твоими конкурентами, — сухо сказала она. — Но и ты пойми, что Марианна и Луис Альберто Сальватьерра мои друзья, которые очень много сделали для меня. Особенно в те дни, когда моей сестре Бегонии грозила смертельная опасность.

— Да, конечно, — кивнул головой Умберто, но Виктории показалось, что он сделал это только, чтобы не спорить с женой. — Но в любом случае меня огорчает, что в последнее время ты выглядишь усталой. Тебе следует отдохнуть.

— Бегония давно приглашала меня… — заметила Виктория.

— Бегония? — Умберто на минуту задумался. Виктория вглядывалась в его лицо и пыталась понять, что именно он сейчас обдумывает. Возможно, он считает, что визит к бедным родственникам плохо скажется на их репутации или что общение с сестрой слишком поощрит в Виктории самостоятельность. Наконец, Умберто сказал:

— Я думаю, это прекрасная мысль. Климат там не сравнить с нашим Мехико. Ты отдохнешь там, развеешься.

Виктория была готова броситься на шею мужу и расцеловать его. На миг она даже забыла о том, что минуту назад он ее раздражал. Но Умберто вмиг отрезвил ее:

— А вот для Лео, я думаю, будет лучше опять поехать на каникулы в Монтеррей к Гаспару. Мне кажется, они хорошо влияют на мальчика. А еще лучше, пусть погостит в Чикаго, где сейчас живет Херардо, сын Гаспара.

Виктория вспыхнула. Она принадлежала к тому типу людей, которые видят в других прежде всего хорошее и долго закрывают глаза на недостатки окружающих, но кузен Умберто Гаспар Герреро вызывал в ней крайнее презрение, даже отвращение. Это был богатый банкир, живущий большую часть времени в Монтеррее, но имевший дома во всех крупных городах, где находились отделения его банка, в том числе и в Соединенных Штатах. Чаще всего он проводил время в Сан-Диего или в Чикаго, где сейчас жил его недавно женившийся сын Херардо.

Все те черты характера, которые раздражали Викторию в Умберто, были у Гаспара выражены в стократ ярче. Он был из той неприятной породы богачей, которые считают, что деньги дают им право распоряжаться судьбами окружающих, являющихся, по их мнению, не более чем их рабами. Гаспару ничего не стоило отхлестать по щекам шофера, недостаточно проворно открывшего дверь автомобиля, грубо приставать к хорошенькой служанке и рассчитать ее, если она не захочет ответить на его ухаживания, накричать на официанта в кафе, обозвать «дураком» престарелого сторожа. Все, кто был беднее его самого, не были в его глазах людьми. И в таком же духе он воспитывал своего сына Херардо, выросшего самовлюбленным эгоистом и способного на любую подлость, лишь бы добиться своего.

Прошлым летом, поддавшись уговорам Умберто, Виктория отправила сына в Монтеррей, но, когда он вернулся, она горько пожалела об этом. Виктория буквально не узнавала сына. В Лео появилась какая-то заносчивость, он стал резким со слугами и, чего Виктория особенно не переносила, начал кичиться богатством своего отца и всей семьи Герреро.

Нет, она не могла снова отдать Лео в эту семью.

— Я бы хотела взять его с собой, — сказала Виктория, — пусть мальчик побывает на море.

— Хорошо, мы еще вернемся к этому, — кивнул головой Умберто. — Я бы, конечно, предпочел, чтобы он проводил больше времени в семье Герреро. Надеюсь, он в будущем пойдет по нашим стопам.

Виктория промолчала. Больше всего ей хотелось, чтобы Лео не унаследовал ни одной черты Герреро, но вслух она решила об этом не говорить.

Как бы там ни было, одно было решено — она едет к Бегонии.

ГЛАВА 5

Виктория и Леопольдо

Виктория проснулась с каким-то радостным чувством, какого у нее уже давно не было. «Вчера произошло что-то хорошее, — вспомнила она. — Ах да, я еду к Бегонии. И Лео со мной». В том, что ей удастся убедить мужа и взять сына в Веракрус вместо того, чтобы снова отправлять к дядюшке Гаспару, она была совершенно уверена. В конце концов, в том, что касается сына, она тоже имеет право голоса.

Два дня назад Лео вернулся домой из своей частной школы, столь дорогой и престижной. Виктория, пожалуй, предпочла бы, чтобы сын жил дома, где она могла бы с ним постоянно общаться, но Умберто и слышать об этом не хотел. Его сын должен получить самое лучшее (то есть самое престижное) образование, еще в школе завязать контакты с «людьми своего круга», — другими словами, войти в замкнутое общество мексиканской элиты. Все это Виктории не нравилось, но она не спорила.

В этот раз, как и всегда, когда сын возвращался домой, начинались слезы радости, поцелуи, объятия. Мать и сын допоздна вместе сидели в гостиной и не могли наговориться. Хотя некоторые высказывания Лео больно кольнули Викторию — один раз сын презрительно отозвался о ком-то из школьных друзей: «Он, в сущности, неплохой парень, но его родители обычный рабочий скот».

— Лео, как ты можешь так говорить! — воскликнула Виктория.

— Так ведь его отец чуть ли не у станка стоит, — пожал плечами сын. — Этот парень в нашу школу случайно попал. Его обучение оплачивает какая-то богатая тетя. Однажды мать приехала его навестить, ты бы видела, как она была одета! Не лучше нашей поварихи или уборщицы. Мне было за него стыдно, честное слово.

— Значит, если бы я приехала тебя навестить без этого манто, в старом платье, тебе было бы стыдно? — похолодев, спросила Виктория.

— Но ты же так не приезжаешь! — ответил сын.

— Да, но если мы вдруг разоримся, да мало ли что может случиться, что же, тогда ты… отвернешься от меня?

— Ну, мама, ну что ты спрашиваешь! — ушел от ответа сын. — Мы же не разорились, а если бы это случилось, я бы уже не учился в этой школе.

Они перешли на другую тему, но тот разговор тяжелым камнем лежал на душе Виктории. Неужели у нее, презиравшей сословные рамки, пробившей себе путь в жизни упорным трудом, вырастет вот такой сын? «Если бы он увидел свою бабушку», — с горечью думала Виктория, вспоминая свою мать, работавшую в Бильбао то билетершей в кинотеатре, то продавщицей в лавке. А когда она осталась вдовой, чтобы поднять детей, пошла работать на ткацкую фабрику. «А мама Чоле, — вспомнила Виктория приемную мать Бето, — совсем простая женщина, а какой души человек. Этот Гаспар Герреро ей и в подметки не годится».

И Виктория решила — она непременно возьмет Лео с собой к Бегонии. Там он уйдет из-под влияния этих Герреро, а они с Бегонией приложат все усилия, чтобы убедить мальчика в том, что деньги и положение в обществе — далеко не самое главное в человеке.

Нужно только, чтобы Лео сам сообщил отцу о том, что не хочет ехать в Монтеррей или в Чикаго, а предпочитает отправиться с матерью в Веракрус. Устроить это казалось Виктории проще простого, ведь очевидно, что сын захочет провести каникулы с мамой.

Виктория оделась и поспешила вниз. Настроение у нее было самое радужное. Еще несколько дней, и они вместе с сыном надолго уедут из этого мрачного дома.

Виктория уже спускалась по лестнице, когда ее внимание привлек какой-то странный шум, доносившийся из кухни — сдавленные крики, возня. Затем все затихло, и вдруг раздался резкий и громкий крик Лео.

— Мерзавка! Дура! — кричал он. — Ты пожалеешь об этом!

Виктория остановилась как вкопанная. Ее поразили даже не сами слова, а тон, которым они произносились. Она и подумать не могла, что ее сын способен так кричать — капризно, обиженно и высокомерно. Виктория еще с минуту помедлила, а затем со всех ног бросилась вниз и рывком распахнула дверь, ведущую на кухню.

Ее глазам предстала странная картина. Лео, красный от ярости, стоял посреди кухни, сжав кулаки. Его светлая рубашка была вся в красных пятнах. В первый момент Виктории даже показалось, что это кровь, но она быстро сообразила, что это всего лишь томатный соус. Перед Лео с соусницей в руках стояла Хеорхина. Увидев Викторию, она густо покраснела, руки ее задрожали, и она уронила соусницу на пол. Виктория, не говоря ни слова, посмотрела на осколки фарфора, под которыми расплывалась темная томатная лужица, и, наконец, спросила:

— Что здесь происходит?

— Эта мерзавка облила меня соусом! — злобно выкрикнул Лео и вдруг расплакался. Однако и сквозь слезы он продолжал кричать: — Выгони ее, мама, выгони сегодня же!

— Но как это случилось? — спросила Виктория.

— Эта идиотка взяла и облила меня! — сказал сын.

Виктория повернулась к служанке:

— Хеорхина, скажите, пожалуйста, зачем вы вылили на мальчика соус?

— Мальчик… — пробормотала служанка, — он пытался… ущипнуть меня за… — Она замолчала и покраснела еще гуще.

— И что дальше? — упавшим голосом спросила Виктория.

— Я попросила его отойти и не мешать мне работать, — пролепетала Хеорхина. — А он сказал, что он хозяин в этом доме, а я просто…

— А ты просто рабочая скотина! — злобно выкрикнул Лео. — Твои родители в земле копаются!

— Так, — тихо сказала Виктория и безжизненно опустилась на стул. — Хеорхина, — обратилась она к молоденькой служанке, — скажите, он так и сказал?

— Да, сеньора, — ответила девушка. — Он сказал еще хуже.

— Выгони ее, мама! Она испортила мне костюм! И пусть купит мне новый! — рыдал Лео.

— Этого не произойдет, — вдруг холодно и решительно сказала Виктория. — Я требую другого. Лео, ты должен немедленно извиниться перед Хеорхиной. Понял?

— Что?! Я извиняться перед ней? — Мальчик перестал рыдать и поднял на мать недоуменный взгляд. — Но она же служанка!

— Это вовсе не значит, что она не человек, — сурово ответила Виктория. — Подумай, ты оскорбил женщину. Ты должен извиниться, Лео.

— И не подумаю! — крикнул сын и, сорвавшись с места, выбежал из кухни.

Виктория и Хеорхина продолжали неподвижно стоять, слушая, как он топает по лестнице наверх. Раздался оглушительный грохот — это сын с силой захлопнул дверь в свою комнату.

— Простите, сеньора, — разрыдалась Хеорхина. Она прижала к глазам угол фартука, а ее худенькие плечи сотрясались от рыданий. — Я… я не знаю, как это получилось…

— Тебе незачем просить прощения, — сказала Виктория. — Насколько я понимаю, во всем виноват мой сын. Это ты прости меня за его поведение.

— Что вы, сеньора… как можно… — испугалась служанка.

— Только так и можно, — ответила Виктория. — И он тоже должен извиниться перед тобой. Я этого так не оставлю!

Виктория вышла из кухни. Она была потрясена. Конечно, она и раньше замечала в сыне подобные замашки, но никогда не думала, что он способен на такой поступок. И она приняла решение — Лео извинится перед девушкой, чего бы это ни стоило.

ГЛАВА 6

Счастливая жизнь младших Сальватьерра

Бето остановился у двери своей квартиры и позвонил. Разумеется, у него был свой ключ, но так приятно было слышать, как за дверью раздавался топот маленьких ножек Каро, который с возгласом «Папа пришел!» первым спешил встретить отца. Дверь распахивалась, и Каро уже подпрыгивал в ожидании, что отец подхватит его на руки, а позади него стояла и улыбалась Марисабель. Они вместе шли на кухню, где начинались расспросы, шутки, разговоры и где всем троим было уютно и тепло.

Бето начал серьезно заниматься живописью несколько лет назад. В художественной школе он учился на отделении изобразительных искусств, а после этого поступил на архитектурный факультет, но через два года понял, что его гораздо больше интересует живопись, и поступил в Академию художеств. Еще в годы ученичества Бето помогал опытным мастерам делать настенные росписи, а позже ему самому стали доверять ответственные работы.

В новом доме, который Бето и Марисабель приобрели вскоре после рождения сына, Бето устроил себе настоящую студию и часто просыпался раньше всех, чтобы немного поработать. Он пробовал себя в разных жанрах. Когда Бето увлекся портретной живописью, он замучил всех родных просьбами попозировать. Он сделал портреты Марианны, Луиса Альберто, Фелисии, но главной его моделью была, разумеется, Марисабель.

Гораздо труднее было рисовать Каро. Непоседливый малыш ни за что не хотел сидеть неподвижно, и Бето приходилось ограничиваться мимолетными зарисовками. Но своим последним портретом, где Каро сидел на коленях у Марисабель, Бето по праву гордился. Марисабель пришлось каждый сеанс рассказывать малышу сказки, чтобы он согласился позировать.

В этот раз, как только Бето вошел, Каро подбежал к нему с вопросом:

— Папа, ты обещал, что мы поедем на озеро и будем кататься на лодке. Когда ты меня возьмешь?

— А вот попробуем поехать в субботу, — ответил Бето, подхватив сынишку на руки и подкидывая его.

— Ура! — закричал Каро.

— Ну, как твои дела? — спросила Марисабель, поставив в микроволновую печь кастрюлю с паэльей.

— Сегодня мы были у ректора консерватории и встречались с попечительским советом. Они смотрели наши эскизы и нас заверили, что первоначальный выбор уже сделан. Но, разумеется, еще предстоит утверждение в департаменте по культуре — ведь они выделяют часть денег.

— Я уверена, что выберут твой проект, — сказала Марисабель. — Помнишь, мы смотрели конкурсные проекты на выставке в Академии художеств — твой, безусловно, самый интересный.

— Какая ты у меня защитница, — засмеялся Бето и обнял жену. — Тебя можно смело брать на должность представителя по связям с общественностью. Не хватает лишь твоей статьи в газете.

— А что, это идея, — отозвалась Марисабель. — Мне как раз предложили в журнале «Арте латина» подготовить статью о мексиканской живописи. Им понравилась моя рецензия на балетную премьеру, которую я сделала для них в прошлом месяце.

— Отлично! — воскликнул Бето. — Могу тебя взять с собой на следующей неделе и показать, как наш проект будет воплощаться на деле.

Марисабель в свое время долго не могла решить, какая профессия ее привлекает больше всего, но твердо знала, что ни в коем случае не хочет всю жизнь просидеть дома. Лет в пятнадцать ей казалось, что лучше всего обучаться танцу, но через несколько лет занятий в студии своей родной матери Джоанны поняла, что для профессиональной сцены у нее не хватает данных. Потом Марисабель решила, что ее привлекает журналистика, и поступила в университет Мехико, но учебу пришлось прервать из-за рождения Каро. Только когда сынишка подрос, Марисабель возобновила занятия в университете.

Любовь к балету и музыке, привитая Джоанной, дала свои плоды, и Марисабель поняла, что ей интересно ходить в театр, на концерты, сравнивать знаменитых певцов и артистов. Ее первые рецензии оказались успешными, а через некоторое время она уже по заданию журналов взяла несколько интервью у известных артистов.

Разумеется, этому помогали и семейные связи. Благодаря Джоанне и ее многочисленным ученицам Марисабель смогла познакомиться со многими деятелями балета. А теперь благодаря Бето она заинтересовалась изобразительными искусствами и пробовала писать о художниках.

Правда, в этом году Джоанна могла следить за успехами дочери лишь издали, так как они с Карлосом заключили годичный контракт в Швейцарии. Джоанна вела уроки танца в одной из частных школ, а Карлос, как специалист по тропическим болезням, получил работу в международном эпидемиологическом центре. Джоанна и Карлос были довольны Швейцарией, но ужасно скучали по Марисабель и, может быть, еще больше по своему любимому внуку. В каждом письме и каждом телефонном разговоре Джоанна спрашивала, как поживает ее ненаглядный Каро, и говорила, что считает недели и дни до того, как они опять увидятся.

* * *

В этот день Бето проснулся рано, когда Марисабель еще спала, и ему захотелось использовать время до завтрака, чтобы поработать. Он наскоро выпил чашку кофе и поспешил в студию. Это было большое просторное помещение с застекленным потолком, так что света всегда здесь было предостаточно. Все было под руками — кисти, краски, палитры, холсты разных размеров — в общем, все то, без чего не может обойтись ни один профессиональный художник.

В последнее время, когда Бето писал пейзаж или работал над жанровыми сценами, он держал в уме большую роспись для консерватории, которую ему предстояло сделать.

Бето надел рабочий халат, взял в руки палитру и, прищурив глаза, вгляделся в поставленный на станок холст.

В этот момент зазвонил телефон. Бето с досадой поморщился — кто же это может быть? Но, по-видимому, дело действительно важное, ведь номер телефона своей студии он давал очень неохотно, и его, помимо родных, знали лишь несколько человек.

Бето нехотя отложил палитру и снял трубку.

— Сеньор Альберто Сальватьерра? — раздался мужской голос, который показался Бето знакомым.

— Да, это я, — ответил Бето.

— С вами говорит первый заместитель начальника департамента по культуре сеньор Франсиско Мараньяль.

— Я вас слушаю, сеньор Мараньяль.

— Мы решили обратиться к вам как к крупному специалисту по живописи, сеньор Сальватьерра, — сказал чиновник. — В Национальной галерее Мексики есть несколько картин, требующих реставрации. Не могли бы вы взглянуть на них и высказать свое мнение, нужно ли реставрировать эти картины срочно или некоторые можно пока оставить в экспозиции?

— Но я не реставратор, — удивленно ответил Бето. — Я художник. Это ведь не одно и то же.

— Мнение реставраторов нам уже известно, — ответил Мараньяль. — Мы хотели бы на всякий случай услышать и совет художника. Тут есть кое-какие спорные вопросы… Но это не по телефону. Так вы сможете подойти сегодня, скажем, часам к одиннадцати?

— Да, наверно, — все еще удивленно ответил Бето. — Но куда? Прямо в Национальную галерею?

— Да, я буду ждать вас у служебного входа.

Повесив трубку, Бето в недоумении пожал плечами и принялся за работу.

ГЛАВА 7

Национальная галерея Мексики

Марисабель еще кормила Каро завтраком, когда Бето начал собираться в Национальную галерею.

— Не понимаю, что они там затеяли, — говорил он, стоя перед зеркалом и задумчиво прикидывая, стоит ли повязывать галстук.

— Смотри, может быть, получишь интересный заказ, — заметила Марисабель, которой Бето пересказал содержание своего разговора с чиновником из департамента по культуре.

— Да, это было бы интересно в смысле овладения техникой старых мастеров, — кивнула головой Бето. — Ну я поехал, а то неудобно заставлять ждать человека из департамента.

— Наоборот, пусть подождет, — фыркнула Марисабель. — Привык, наверно, что все перед ним заискивают. Я терпеть не могу всех этих бюрократов. Взяточники и дармоеды, вот они кто.

— Ты слишком сурова, моя дорогая, — заметил Бето и, потрепав по вихрам малыша Каро, поспешил уйти.

Уже когда за Бето захлопнулась дверь, раздался телефонный звонок. Марисабель сняла трубку.

— Мне нужна сеньора Марисабель Сальватьерра или ее супруг, — раздался мужской голос, певучие интонации которого с головой выдавали итальянский акцент. — У меня есть маленький разговор по поручению сеньора Карлоса Кастаньедо. Но я бы хотел говорить лично.

— Я Марисабель Сальватьерра, — взволнованно ответила девушка. — Скажите, что-то случилось с отцом или с мамой?

— Ну что вы, сеньор Карлос и сеньора Джоанна здоровы и великолепно себя чувствуют. Я виделся с ними в Лозанне на прошлой неделе. Не волнуйтесь, речь идет всего лишь о небольшом поручении.

— Моего мужа сейчас нет дома, он придет часа через два. Если вам удобно, вы можете подъехать к этому времени.

— Так вы не возражаете, если я нанесу вам визит? — поинтересовался итальянец. — Ваш отец сеньор Карлос Кастаньедо очень просил меня выполнить его маленькое поручение. Я везу его письмо.

— Да, конечно, приезжайте, — сказала Марисабель и продиктовала адрес.

— Спасибо, — вежливо ответил итальянец. — Я буду у вас через два часа. Это вас не затруднит?

* * *

Сеньор Франсиско Мараньяль, крупный чиновник из департамента по культуре, показался Бето знакомым. Скорее всего, они виделись на открытиях выставок, а возможно, и в Академии художеств, которую он когда-то курировал. Это был подтянутый высокий сеньор с благородной сединой и моложавым лицом. Он сразу же узнал Бето и, любезно поздоровавшись с ним, провел его через служебный вход в крупнейший художественный музей Мексики.

Разумеется, всю экспозицию Национальной галереи Бето знал наизусть еще со студенческой скамьи, ведь они не только изучали живопись прошлого, в их учебную программу входило изготовление копий с картин известных художников. Когда-то Бето много часов провел в одном из залов, старательно копируя картину Эдуарда Манэ «Расстрел императора Максимилиана», одно из немногих полотен французской импрессионистской школы, хранящееся в Мексике.

Сеньор Мараньяль повел Бето через запасники в реставрационные мастерские. Здесь работало несколько художников-реставраторов.

— Вот что у нас на очереди, — сказал Мараньяль, широким жестом указывая на картины, стоявшие у стены. — Узнаете?

Бето посмотрел в указанном направлении и не смог сдержать возгласа удивления. Здесь стояли, пожалуй, самые ценные произведения, хранившиеся в Национальной галерее — «Мадонна с младенцем» Мурильо, «Сцена в таверне» Караваджо и три рисунка Гойи из серии «Капричос».

— Наше правительство не жалеет денег на поддержку и сохранение нашего национального достояния, — гордо заявил Мараньяль. — Посмотрите, мне кажется, эти картины нуждаются в реставрации.

Бето подошел к картинам и, испытывая немалый трепет, наклонился над ними. Он всматривался в смелые, бунтарские линии Гойи, в тонкие мазки Мурильо, в изящное письмо Караваджо, и ему казалась кощунственной даже мысль, что современные люди могут как-то вмешаться в эти чудесные произведения.

— Что вы хотите с ними делать? — с дрожью в голосе спросил он у чиновника.

— Реставрировать, — бодро ответил тот.

— Но собственно… в реставрации они не нуждаются, — сказал Бето.

— Вот, — развел руками Мараньяль. — И вы туда же. Это мне уже говорили. Но ведь смотрите, лак потрескался, краски потемнели! Надо снять лак, промыть верхний красочный слой, покрыть новым лаком, ведь будет лучше, правда?

Внезапно один из работавших реставраторов, пожилой бородач, повернулся к чиновнику департамента и мрачно проворчал:

— Если снимать лак современными растворителями, а потом положить новый, неизвестно, что будет со слоем краски. Материалы-то теперь совершенно другие. Основа у лаков иная, теперь же сплошная химия, а раньше пользовались естественными материалами. К сожалению, многие секреты утеряны, мы при всем желании не сумеем воспроизвести старую технику. Можно только все загубить. Если уж так хочется, предлагаю чуть-чуть снять верхний лаковый слой, картина станет светлее, краски заиграют, а так чтобы полностью положить новый лак — я не советую.

— Ну а рисунки? — спросил Мараньяль.

— А что с ними сделаешь? — пожал плечами бородатый реставратор. — Бумага пожелтела, карандаш, уголь немного потускнели, это же естественный процесс, с которым бороться невозможно. В Штатах, правда, используют какую-то химию, но я бы не стал экспериментировать на рисунках самого Гойи.

— Видите, что говорят наши специалисты, — обратился Мараньяль к Бето. — Рисунки гибнут, а восстановить их невозможно. Я бы хотел услышать ваше просвещенное мнение, сеньор Сальватьерра.

— Я же сказал, я художник, а не реставратор, — ответил Бето. — А мнение профессионала мы только что слышали. Мне кажется, лучше пока оставить картины в покое. Они, конечно, потускнели, но, по-моему, незначительно, учитывая, что им не одна сотня лет.

— Ну ладно, будь по-вашему, — улыбнулся чиновник. — Значит, так, промойте слегка верхний лаковый слой, как вы и предлагали, — обратился он с бородатому реставратору. — Тогда через пару дней произведения вернутся в залы. Надо сделать это поскорее, — обращаясь неизвестно к кому, продолжал Мараньяль, — а то ведь здесь, в мастерских, кажется, не очень хорошо с сигнализацией. — Он подошел к окну. — Видите, окна выходят прямо в глухой двор, где никого не бывает, в том числе и сторожей. Так что надо закончить работу как можно скорее.

ГЛАВА 8

Визит итальянца

— Я так и не понял, зачем он меня вызывал, — рассказывал Бето Марисабель. — Реставраторы ему уже все объяснили. Неужели он думал, что я предложу что-нибудь другое?

— Ну, может быть, он считал, что ты возьмешь кисть и подмажешь что-нибудь, подкрасишь, чтобы было поярче. — Марисабель усмехнулась. — Вот они — чиновники от культуры. Да их к произведениям искусства нельзя подпускать и на пушечный выстрел. И представь себе, так происходит почти во всем мире. Страшно, если задумаешься.

— Папа, а ты ведь мог взять и подрисовать, например, усы, — сообразил Каро.

— А потом сказать, что так было на более глубоком слое, — подхватил эту идею Бето, от души рассмеявшись.

В этот момент раздался звонок в прихожей.

— Кто бы это мог быть? — удивился Бето.

— Слушай, совсем забыла, нам звонил какой-то человек из Европы, судя по акценту, итальянец. Такой важный, вежливый. Сказал, что у него к нам поручение от «сеньора Карлоса Кастаньедо», — нараспев, подражая итальянскому акценту, сказала Марисабель. — Попросил разрешения зайти, когда мы оба будем дома.

— Что-нибудь случилось с твоими родителями? — встревожился Бето.

— Да нет, он сказал, что все в порядке. Но по телефону объяснять не стал.

— Ладно, сейчас все узнаем, — сказал Бето, направляясь в прихожую. — Сиди, сиди, я сам открою.

Бето сам несколько удивился, увидев на пороге визитера. Судя по телефонному разговору он представлял его совсем другим — эдаким маленьким и плотным «итальяно», отчаянно размахивающим руками, чтобы придать больше вескости своим речам, которые он пересыпает бесконечными комплиментами. На пороге же стоял совершенно другой человек — высокий, с проницательными зелеными глазами на тонком аристократическом лице. Он был одет в безупречно сшитый костюм, а в руках держал трость.

— Я звонил вам, — сказал гость. — Я хочу увидеться с сеньором Альберто Сальватьерра.

— Да-да, — смутился Бето, поймав себя на том, что слишком долго разглядывает незнакомца. — Жена сказала мне, что вы звонили. Проходите, пожалуйста.

Итальянец оставил трость у двери и прошел в гостиную.

— Добрый день, сеньора Сальватьерра, — громко сказал он. — С вашего позволения, Альберто Бенци, друг вашего отца Карлоса Кастаньедо.

Увидев такого импозантного сеньора, малыш Каро, который в это время что-то весело рассказывал матери, немедленно замолчал и с изумлением уставился на гостя.

— Добрый день, очень приятно познакомиться, — ответила Марисабель. — Проходите. Я сейчас принесу кофе.

Гость расположился в мягком бархатном кресле и по-дружески подмигнул Каро:

— Ты тоже будешь художником, когда вырастешь, малыш?

— Пока не знаю, — серьезно ответил мальчик.

Скоро Марисабель принесла кофе, сахар, бисквиты. Бето подвинул низенький стеклянный столик ближе к креслам и спросил:

— Вы приехали из Швейцарии?

— Не совсем, — ответил Альберто Бенци. — Хотя я имею честь быть коллегой вашего тестя и работаю в Швейцарии, но я итальянский гражданин и прибыл сюда из Италии.

Супруги переглянулись, отметив про себя, что Марисабель не ошиблась, пытаясь угадать национальность гостя.

— И давно вы из Италии?

— Я приехал вчера, — ответил Альберто Бенци. — Правильно по-испански будет сказать «приплыл», поскольку я появился в этом полушарии на своей яхте.

— Папа говорил мне, что их центр организует морские экспедиции, — догадалась Марисабель. — Значит, вы тоже в них принимаете участие?

— Да, — подтвердил гость. — Мы с Карлосом бьемся над сходными проблемами. Но я пришел сюда не для того, чтобы утомлять вас рассказами о научных спорах. Я привез письмо от вашего отца. — С этими словами гость вынул из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный конверт и протянул его Марисабель. — Здесь он изложил одну маленькую просьбу…

— Наконец-то папочка удостоил меня персональным письмом, — обрадовалась Марисабель. — Он меня этим не балует, всегда оставляет писание писем маме.

Пока Марисабель читала, гость отпил кофе и, обращаясь к Бето, сказал:

— Вот за что я люблю Латинскую Америку. Нигде в мире вас не смогут угостить таким кофе, как тут. Достаточно сделать один маленький глоток, и понимаешь — ты в Мексике.

— Вы, по-видимому, много где побывали, — заметил Бето. — Мы знаем, что Карлос исколесил полсвета.

— Это вы верно заметили, сеньор Сальватьерра. Вот поэтому Карлос, зная, что я направляюсь в ваши края, воспользовался случаем и попросил меня навестить вас.

— Вы очень любезны, сеньор Бенци, — сказал Бето, в то время как Марисабель закончила читать письмо и положила его на стол.

Альберто Бенци повернулся к ней:

— Ну что пишет наш друг Карлос? Он мне в последний момент что-то объяснял, но сказал, что подробности будут в письме.

— Бето, на самом деле это просьба не ко мне, а к тебе, — обратилась Марисабель к мужу. — Представляешь, папа хочет устроить маме Джоанне сюрприз ко дню рождения. Говорит, что, хотя мама увлечена работой, она часто тоскует по Мексике и по всем нам. И папа просит уговорить тебя, чтобы ты переслал им с сеньором Бенци несколько твоих картин или рисунков.

— Мои картины? В Швейцарию? Для сеньоры Джоанны?

— Ну конечно, дурачок, — засмеялась Марисабель, — чего ж тут непонятного? По-моему, папа здорово придумал. Он пишет, что они оба ужасно гордятся тобой и хвастаются твоими успехами и им будет приятно украсить гостиную твоими работами.

— Но я же не знаю какие, — неуверенно сказал Бето. — Я в последнее время ничего особенного не писал.

— Не слушайте его, сеньор Бенци, он ужасно скромный и всегда преуменьшает свои таланты. Между прочим, группа художников под его руководством уже почти выиграла конкурс на фресковую роспись в здании консерватории.

— В самом деле? Я рад за вас, господин Сальватьерра. — Я отлично помню вашу консерваторию — это благородное и старинное здание.

— Я сам испытываю трепет перед началом такой большой работы, — ответил Бето. — Только прошу вас, не называйте меня «сеньор Сальватьерра». Все зовут меня просто Бето.

— Превосходно, Бето. Так что же вы решили насчет картин?

— Ну конечно, мы согласны! — не дожидаясь ответа мужа, воскликнула Марисабель. — Ведь это для мамочки Джоанны. Представляю, как она обрадуется.

— Да разве я отказываюсь? — улыбнулся Бето. — Для меня это, наоборот, очень лестно. Только ты должна помочь мне подобрать картины.

— Об этом как раз говорится в папином письме, — обрадовалась Марисабель. — Он пишет, что им хотелось бы иметь какой-нибудь пейзаж или зарисовку улицы Мехико. А вот еще послушай: «Мечтаем получить твой портрет, а также нашего маленького Альберто Карлоса 8». Надо же, я совсем забыла, что у Каро такое звучное имя! «Бабушка Джоанна безумно по нему скучает и вспоминает его каждый день». Послушай, ведь у нас же есть портрет, где я с Каро на коленях… — Марисабель вдруг запнулась.

— Портрет, кажется, в самом деле получился, — осторожно сказал Бето. — Но мы ведь договорились, что оставим его у себя.

— Да, конечно, — задумчиво протянула Марисабель, — но ведь у мамы Джоанны день рождения… Скажи, а ты можешь потом сделать еще один вариант?

— Можно попробовать, только представляю, сколько сказок тебе придется рассказать, чтобы Каро позволил себя рисовать.

Марисабель с нежностью взглянула на сына.

— Я решилась, — вдруг сказала она. — Мне вдруг ужасно стало жалко мамочку: я все-таки вижу Каро каждый день, а она там в разлуке со своим любимым внуком. Знаете что, — обратилась она к Альберто Бенци, — мы пошлем эту картину, но не в подарок, а как бы на время. Пусть она повисит у них дома в Швейцарии, а когда мама и папа вернутся, мы заберем ее обратно. А ты, Бето, теперь не увильнешь, пока не напишешь еще один вариант.

— По-моему, отличное решение, сеньора, — сказал итальянец.

Бето посмотрел на него.

— Марисабель, мы ведь задерживаем нашего гостя, — сказал он. — У вас ведь наверняка куча своих дел, раз вы здесь проездом.

— Ничего страшного, время еще терпит, — сказал итальянец. — Но вам придется сделать одно очень важное дело — получить разрешение на вывоз картин. Не знаю, как это делается у вас в Мексике, но обычно приходится обращаться в какое-нибудь министерство или департамент, как это у вас называется?

— Да, — кивнул головой Бето, — когда я посылаю картины на международные выставки за границу, я обычно получаю такое разрешение в департаменте по культуре.

— Вы смогли бы получить это разрешение завтра? — спросил итальянец. — Мне не хотелось бы надолго задерживаться в Мехико, ведь наша экспедиция должна продолжать изыскания. Хочется как можно скорее пуститься обратно в океан.

— Вы хотите отправиться завтра? — удивилась Марисабель.

— Я бы сделал это сегодня, дорогая сеньора, если бы не просьба друга, — ответил Альберто Бенци.

— Слушай, а этот твой чиновник, который стремится все отреставрировать, не может помочь? — спросила Марисабель. — Если, конечно, захочет?

— Сможет, я думаю, — кивнул головой Бето.

— У вас есть знакомый чиновник? — улыбнулся итальянец. — Это очень полезное знакомство. Я сам, к сожалению, совсем не умею их заводить.

— Я тоже, — улыбнулся Бето. — Просто я как раз сегодня встречался с ним по делам. Он мне оставил свою визитную карточку. Да, вот она. Пожалуй, я попробую ему позвонить.

Не прошло и десяти минут, как дело с получением разрешения на вывоз картин было решено. Франсиско Мараньяль любезно согласился выдать необходимый документ сегодня же после обеда. Бето только нужно выбрать картины и принести их на просмотр.

— Я с удовольствием помогу вам, — предложил свою помощь итальянец.

— Бето, наверно, сможет отвезти вас, — сказала Марисабель. — Ты свободен во второй половине дня?

— Да, дорогая, на сей раз тебе не придется меня пилить. Я свободен с утра до вечера, хотя это нечасто случается.

— Тогда давайте все вместе пойдем в студию выбирать картины для мамы, — предложила Марисабель.

— И я! — воскликнул Каро.

— Ну конечно, молодой сеньор в первую очередь будет выбирать картины для любимой бабушки, — Альберто Бенци погладил мальчика по голове.

Прошел час, и картины, пока еще в рамах, стояли у входной двери. После долгих споров и колебаний выбрали три картины — «Уголок старого Мехико», на ней была изображена улочка в центральной части города, где под зонтиками стояли плетеные соломенные стулья и столы открытого кафе; пейзаж «В горах Сьерра-Мадре» и портрет Марисабель с маленьким Каро. Кроме того, Альберто Бенци выбрал несколько набросков с изображением индейских деревушек на фоне типичного мексиканского пейзажа.

К концу дня отобранные произведения уже были свернуты в рулоны и запакованы, Бето без труда получил разрешение на их вывоз, и теперь Марисабель писала ответное письмо родителям, с тем чтобы передать его Альберто Бенци.

— Просто удивительно, — говорил тем временем Бето итальянцу. — Как все это быстро получилось. Я бы никогда не поверил, если бы не видел этого своими глазами. Обычно, чтобы добиться чего-нибудь от мексиканских бюрократов, нужно чуть ли не стену головой пробить, а тут все шло как по маслу. У вас легкая рука, сеньор Бенци.

— Возможно… — улыбнулся итальянец, и Бето почудилась в его ответе скрытая ирония. — Но скорее это просто случайность. Судьба нам благоприятствует.

Марисабель закончила письмо, положила в конверт и подала итальянцу.

— Когда вы планируете вернуться в Италию?

— Я сейчас прямым ходом направляюсь туда, — ответил Бенци. — Так что ваш отец получит картины и письмо через неделю, от силы через десять дней. — Он улыбнулся, увидев изумленные лица Бето и Марисабель. — Моя легкая яхта идет гораздо быстрее, чем трансатлантический теплоход. Так что вы экономите не только деньги, но и время.

— Я помогу вам отвезти картины в гостиницу, — предложил Бето.

— Да, пожалуй, — кивнул головой Бенци.

Бето помог спустить упакованные картины вниз, и скоро Марисабель услышала шум отъезжающей машины. После этого она покормила Каро ужином и уложила его спать. Затем вернулся Бето, они еще некоторое время сидели, разговаривая о разном, пока не настало время ложиться.

И только глубокой ночью, всматриваясь в темноту и не в силах сомкнуть глаз, Бето почувствовал, что им овладело какое-то странное беспокойство. Как будто днем случилось что-то неправильное, но он никак не мог понять, что именно это было. Шаг за шагом он вспомнил весь прошедший день и только тут осознал, что беспокойство началось не сейчас, а значительно раньше. Но когда? Он пытался найти ответ на этот вопрос, но не мог.

ГЛАВА 9

Судьба Леопольдо решается

Виктория не находила себе места. Если еще вчера она думала, что самое большое несчастье для женщины — разлад с мужем, то теперь она поняла: большего горя или большей радости, чем собственные дети, не может принести никто и ничто. Все ее недовольство Умберто ушло на задний план. Главной проблемой жизни стал вопрос — что делать с Лео?

Сначала она хотела было посоветоваться с мужем, рассказать ему о том, что приключилось утром на кухне, но затем передумала. Совершенно не исключено, что Умберто поддержит сына, ведь он неоднократно высказывался в том духе, что «прислуга должна знать свое место».

Она решила поговорить с Лео и объяснить ему, что, кем бы ни был человек, какое бы место в обществе он ни занимал, с ним нужно обращаться прежде всего как с человеком. Но все ее доводы ни к чему не привели. Лео слушал мать молча, отвечал неохотно, а на ее предложение немедленно извиниться перед служанкой отвечал резким отказом.

Виктория попробовала апеллировать к авторитету отца, но сын лучше ее знал, на чьей стороне окажется Умберто, истинный представитель семьи Герреро.

— Папа не станет ее защищать! — сказал он. — Он думает так же, как дядя Гаспар.

— А что думает дядя Гаспар? — холодно поинтересовалась Виктория.

— Он умеет поставить слуг на место, — заявил Лео. — Или пусть убираются в свою деревню и ковыряются там в навозе.

У Виктории хватило сил молча и с достоинством покинуть комнату сына. Но, спустившись вниз, она не смогла больше сдерживаться и горько расплакалась. Никогда в жизни она представить себе не могла, что у нее вырастет вот такой сын. Когда малыш Лео родился, она рисовала его будущее в самых радужных красках. Ей казалось, что она сумеет воспитать сына так, чтобы он вырос самым умным, самым образованным и в то же время добрым и справедливым. И что же она теперь видит!

Виктории вдруг вспомнилась Марианна Сальватьерра. Как-то во время задушевной беседы та призналась, что с большим трудом находила общий язык с Марисабель, когда той было лет шестнадцать или семнадцать.

— Дети в этом возрасте такие упрямые, — со вздохом и улыбкой одновременно говорила Марианна. — Совершенно не желают слушать старших, обижаются по поводу и без повода и даже считают себя вправе судить собственных родителей. Как хорошо, что этот трудный возраст все же проходит.

Виктория почувствовала, что ей захотелось окунуться в уютную и проникнутую теплом обстановку, которую она всегда встречала в доме Марианны.

«Может быть, стоит посоветоваться с ней? — подумала Виктория. — Уж она меня поймет лучше, чем Умберто Герреро».

Увидев, что хозяйка куда-то собирается, в прихожей появилась Хеорхина.

— Сеньора, не надо так расстраиваться, — сказала служанка. — У молодого сеньора переходный возраст. Все еще изменится.

— Нет, Хеорхина, — покачала головой Виктория. — Если не взяться за него сейчас, потом будет уже поздно. Я все-таки решила настоять на своем.

Она решительно вышла из дома и попросила шофера отвезти ее к Сальватьерра.

* * *

Марианна немного удивилась появлению Виктории. Ведь виделись они совсем недавно. К тому же позвонил дон Бартоломео, который приехал к своей дочери в город, и сказал, что Гильермо Эрнандес, управляющий ранчо в Гуанахуато, которое принадлежало Марианне, тоже в Мехико, так что они вдвоем собирались зайти к Марианне и потолковать о том, как идут дела на ранчо.

— Да я ненадолго, — сказала Виктория. — Просто в доме, где я сейчас живу, — я имею в виду дом Умберто — мне совершенно не с кем поделиться.

Марианну встревожили такие слова. Шутка ли сказать о родном доме «дом, где я сейчас живу», как будто это какое-то временное пристанище. Да и вид у Виктории был совсем невеселый.

— Садись, дорогая, успокойся. — Марианна принесла фрукты и прохладительные напитки. — Или лучше кофе?

— Нет, ничего не надо, — покачала головой Виктория. — Я не хочу ни пить, ни есть, ради Бога, не беспокойтесь.

— Что же все-таки стряслось? — спросила Марианна. — Опять Умберто?

— Гораздо хуже, — грустно ответила Виктория. — Муж — что? С ним всегда можно развестись. А вот с сыном не разведешься.

— Лео? — удивилась Марианна. — Он же всегда был таким хорошим мальчиком.

— Я тоже так думала, — горько ответила Виктория и подробно пересказала Марианне то, что произошло между Лео и служанкой. — Понимаете, хуже всего были даже не сами слова, а то презрение, с которым он их произносил. Оказывается, мой сын не считает слуг за людей. Это так страшно, понимаете? Значит, тысячи простых мексиканцев — рабочие, которые трудятся на фабриках, крестьяне, которые обрабатывают землю, а заодно и мои братья и сестры, которые остались в Басконии, для него просто «рабочий скот». Они существуют только, чтобы угождать ему. Он царь, а они его рабы. И хуже всего, что эти мысли внушают ему Герреро.

— Неужели Умберто? — не поверила Марианна.

— Умберто, конечно, вслух так не говорит, но в глубине души вовсе не считает подобные мысли преступными. А вот его кузен Гаспар и его домашние пытаются сотворить из Лео точную копию своего сынка Херардо, который сейчас занимается бизнесом в Штатах… Представьте себе, как мне это должно быть приятно!

В это время в прихожей раздался низкий голос, приветствовавший служанку, и в дверях появился широкоплечий бородатый гигант в голубой рубашке с ярким шейным платком, а за ним худой высокий старик.

— Познакомься, Виктория, — сказала Марианна, вставая навстречу гостям. — Это мой родственник, дядюшка Бартоломео, и Гильермо Эрнандес, муж моей давней подруги, управляющий нашим ранчо и наш компаньон. Не знаю, что бы мы делали без Гильермо: он просто преобразил ранчо.

Мужчины подошли и немного смущенно пожали руку, которую протянула Виктория.

— А это наша подруга Виктория Хауристи, теперь Виктория Герреро, — представила ее Марианна.

Дон Бартоломео вдруг оживился.

— Постойте-ка, сеньора, уж не вы ли «Виктория Неукротимая», которая танцевала в кабаре «Габриэла» несколько лет назад?

— Да, это я, — ответила Виктория, которая вместо того, чтоб смутиться, испытала удовольствие при упоминании своей прошлой славы.

— Вот это да! Мы с дружком как-то попали на представление в «Габриэлу», так я вас отлично запомнил. Ну вы и плясали! С тех пор никого не видел, кто бы вам в подметки годился! Для меня большая честь с вами познакомиться.

— Я тоже очень рада, — ответила Виктория. Ее лицо оживилось, и теперь Марианне казалось, что она выглядит ничуть не старше, чем в те дни, когда была ведущей солисткой кабаре.

Дон Бартоломео пришел в восторг.

— Смотри, Гильермо, я никак не ожидал, что мы здесь встретимся со знаменитостью. Это же «Неукротимая Виктория», лучшая исполнительница латиноамериканских танцев в свое время. Но вы уже не выступаете, так ведь?

— Да, это правда, я давно оставила сцену. Вышла замуж, и теперь у меня уже большой сын.

— Рад за вас, сеньора, хотя и жалко, что вы лишили нас удовольствия видеть вас на сцене. Будем очень рады встретиться еще.

— Ну как там дела в Гуанахуато? — спросила Марианна.

— Все отлично, — отозвался басом здоровяк Гильермо. — Финансовый отчет я отправил сеньору Сальватьерра на прошлой неделе. Мы только жалеем, что вы так давно не приезжаете на ранчо.

— Все время собираюсь, и каждый раз какие-то дела удерживают в городе, — сказала Марианна. — Ужасно хочется повидать Селию, подышать свежим воздухом. Но я обязательно соберусь.

— И подругу привозите, — пробасил Гильермо. — Сеньора Виктория, мы люди простые, но для нас будет большой честью принять вас у себя на ранчо.

— Благодарю вас, — попыталась улыбнуться Виктория. — Звучит очень заманчиво. Вот только надо решить сначала семейные проблемы. Тут у меня муж, сын.

— Отлично, приезжайте все вместе.

Лицо Виктории приняло горькое выражение, и Марианна поспешила пояснить:

— Муж Виктории, сеньор Умберто Герреро — известный финансист и промышленник.

— А, ну тогда вас на ранчо не заманишь, — понимающе кивнул Гильермо. — Вы небось привыкли к шикарным курортам и пятизвездным отелям.

Виктории вдруг захотелось довериться этим бесхитростным и таким приветливым людям.

— Да нет же, все не так. Я сама родилась в очень простой семье и долгое время зарабатывала себе на жизнь. Никто из моих родных никогда не мерил людей по банковскому счету. А вот семья моего мужа — совсем другое дело. Я просто мечтала бы о том, чтобы мой сын Лео попал на настоящее ранчо и посмотрел, как люди возделывают землю и разводят лошадей.

— Слушай, а это мысль! — сказала Марианна. — Действительно, отправь-ка своего Лео к Гильермо на ранчо. Пусть он поживет среди этих, как он выражается, «рабочих скотин, которые роются в навозе».

— Он так говорит? — удивился Гильермо. — Вот уж не ожидал…

— Так принято думать в семье Герреро, — сухо ответила Виктория.

— Просто он не сталкивался с настоящими людьми, — сказал Гильермо. — Что он видел в жизни? Роскошный особняк своего папочки, дорогие курорты да закрытую школу, где учатся такие же, как он, сынки богатых родителей.

— И еще своего дядю Гаспара, — добавила Виктория.

— Такие люди считают, что земля крутится только для них, чтобы им было хорошо. Они же представления не имеют о том, как живут простые люди, как работают. Сколько ему лет, кстати?

— Недавно исполнилось тринадцать, — ответила Виктория.

— Значит, он ровесник нашему сыну Андресу. Вот и отлично. Отдадим вашего Лео Андресу в науку, тот из него живо человека сделает.

Виктория задумалась. Как ни неожиданно звучало предложение Гильермо Эрнандеса, в нем что-то было. Действительно, ведь Лео, и в этом Виктория видела и свою вину, всю жизнь был очень далек от мира простых людей. Фактически, кроме прислуги, ему ни с кем из них и не приходилось сталкиваться. Виктория раньше никогда не задумывалась об этом.

«В конце концов, почему бы и нет? — подумала она. — Лео должен наконец узнать, какова жизнь этих людей, которые «ковыряются в земле».

— Вот завтра я поеду обратно и могу захватить его, — предложил Гильермо.

— А он не откажется? — спросила Марианна.

— Откажется, конечно, — задумчиво сказала Виктория. — Но я знаю, как его заставить. Сложнее с Умберто. Ему такой летний отдых для сына явно придется не по вкусу. Но это я возьму на себя.

— Вот и прекрасно! — пробасил Гильермо. — Машина у меня здесь. Марианна, наверно, еще не видела ее? Мы же с Селией купили «лендровер». Как раз чтобы ездить по разбитым мексиканским дорогам. Так что — звоните. Я могу подъехать к вам, или привозите парня сюда.

— Хорошо, спасибо, — поблагодарила Виктория.

* * *

Виктория и сама не ожидала, что после разговора с Гильермо Эрнандесом у нее полегчает на душе. Но теперь она ехала домой и чувствовала, что у нее с сердца как будто свалился тяжелый камень. Он приняла твердое решение — Лео не поедет к этим противным Герреро, но и в домике, где живут Бегония с Альфредо, с его настроениями ему делать нечего. Не хватало еще, чтобы он снова стал задирать нос перед родственниками матери и хвастаться отцовским богатством.

— Сеньор Герреро звонил из своего офиса и сказал, что не придет к обеду, — сообщила ей Хеорхина. — У него важные переговоры.

— Хорошо, — сказала Виктория и подумала, что она даже рада тому, что Умберто за обедом не будет.

Прошли те дни, когда она расстраивалась из-за каждой его поездки, из-за каждого делового приема, куда он не мог пойти вместе с женой. Она уже давно привыкла обходиться без него. Тем более сегодня Виктории хотелось серьезно поговорить с Лео.

За обедом подавала Хеорхина, и мать с сыном ели в полном молчании. Виктория не хотела начинать серьезный разговор при девушке, а Лео, упрямо насупившись, смотрел перед собой, не поднимая глаз ни на мать, ни на служанку.

Когда обед закончился, Лео хотел было немедленно уйти в свою комнату, но Виктория остановила его:

— Я хочу с тобой поговорить, останься, пожалуйста.

Лео молча повиновался.

— Я хотела взять тебя с собой в Веракрус навестить Бегонию, — начала Виктория. — Я тебе об этом говорила. Но теперь, после того что произошло, я не могу этого сделать. Еще раз предлагаю тебе извиниться перед Хеорхиной.

Лео молчал.

— Мне будет просто стыдно за тебя, — продолжала Виктория. — Так что мне придется поехать одной.

Лео пожал плечами.

— Хорошо, я останусь с папой.

— Нет, — твердо сказала Виктория, — не останешься. И уж тем более я не отпущу тебя ни к Гаспару Герреро, ни к его сыну Херардо. Ты поедешь на ранчо Гильермо Эрнандеса.

— На ранчо? — не поверил свои ушам Лео. — Это еще что такое?

— Да, — подтвердила Виктория. — Это ранчо принадлежит сеньоре Марианне Сальватьерра, а управляющим у них Гильермо Эрнандес. Кстати, его сын Андрес Эрнандес твой ровесник.

Лео задумался. В принципе последние два года он увлекался ковбойскими фильмами, и ему страшно нравилось, как лихие парни великолепно скачут по прериям, отстреливаясь от врагов. В школе было модно носить ковбойские сапоги и шляпы, но Лео знал, что никто из его соучеников не сможет похвастаться, что попробовал такую жизнь на деле. Что ж, пожалуй, даже интересно познакомиться с такими людьми поближе.

— Ну ладно, поеду на ранчо, — проворчал он, — раз ты так хочешь… А что скажет папа?

— С ним буду говорить я, — ответила Виктория.

Она внимательно следила за выражением лица сына, не в силах понять, что он сейчас испытывает — всего лишь досадует на то, что его ссылают в глушь, или воспринимает это как жестокое наказание. Но лицо Лео казалось непроницаемым. «Настоящий Герреро, — подумала Виктория. — Копия отца — у того по лицу тоже никогда ничего не прочтешь».

— Я пойду? — спросил Лео.

— Иди, — ответила Виктория. — Гильермо уезжает завтра утром. Так что будь готов.

Лео встал из-за стола и пошел к двери. На полпути он обернулся и совершенно неожиданно для Виктории спросил:

— А где это ранчо-то? В какой провинции? Я хоть по карте посмотрю.

* * *

Только к вечеру следующего дня Умберто Герреро вспомнил о сыне. То, что он не видел его накануне вечером, нисколько его не удивило — Умберто вернулся домой поздно с деловой встречи. Утром он рано ушел в офис, пока сын еще спал. И только когда Лео не оказалось за столом во время ужина, он осведомился у жены:

— Почему Лео не спускается к ужину?

Виктория давно ждала этого вопроса, и все же голос ее предательски дрогнул, когда она ответила:

— Он уехал погостить на ранчо Сальватьерра.

— Что? — не поверил своим ушам Умберто. — На ранчо Сальватьерра? С какой стати?

— Его отвез Гильермо, управляющий Марианны. Я решила, что Лео полезно будет пожить в деревне. Тем более у Эрнандесов сын такого же возраста, они смогут стать товарищами.

— Но мы же договорились, что мальчик поедет в Чикаго к кузену Херардо. — Умберто говорил очень спокойно, но Виктория, хорошо знавшая мужа, чувствовала, что за этим спокойствием кроется настоящая ярость.

— Мне кажется, — ответила она, сделав ударение на слове «мне», — что Херардо может дурно повлиять на Лео, собственно, уже повлиял.

— Что ты имеешь в виду? — замороженным голосом осведомился муж.

— Сейчас расскажу, — ответила Виктория и объяснила мужу, какие черты в характере сына ей не нравятся. — Я категорически против того, чтобы наш Лео превращался в копию твоего племянника.

— Вот как? — поднял брови Умберто. — Я не знал, что семья Герреро тебе так отвратительна.

Виктория промолчала.

— Что ж, — сказал Умберто, — придется мне узнать, где находится это ранчо, и съездить за сыном самому. Если тебе не хочется, чтобы он был похож на Герреро, то я категорически против того, чтобы ты делала из него ранчеро. Ты, надеюсь, не забыла, что я, как отец, тоже имею право думать о будущем своего сына.

ГЛАВА 10

Ограбление века

Из всей семьи Сальватьерра больше всего любил читать газеты Луис Альберто. Он и дня не мог прожить, не узнав из газет о том, что происходит в мире. В отличие от него Бето, а вслед за ним и Марисабель, которая сама пробовала себя в журналистике, за редким исключением, относились к газетам и их публикациям с большой долей скептицизма. Они хорошо знали цену многим сенсациям, которые стряпались прямо в редакциях, чтобы любыми средствами привлечь читателей.

Вот как получилось, что Луис Альберто первым узнал новость, которая надолго выбила из колеи все семейство Сальватьерра.

Не ограничиваясь чтением утренних газет, Луис Альберто выписывал и вечернюю «Ла Тардесита». В то воскресенье, как только почтальон принес очередной выпуск любимой вечерней газеты, Луис Альберто поудобнее устроился в кресле и собрался было провести приятные полчаса-час за чтением. Однако крупный заголовок на первой же странице заставил его забыть об отдыхе.

— Марианна! — Луис Альберто, размахивая газетой, бросился к жене, которая на кухне обсуждала со служанками меню на будущую неделю. — Грандиозное похищение! Обокрали Национальную галерею Мехико! Украдены ценнейшие картины!

— Может быть, это ошибка, — невозмутимо отвез ила Марианна, которая сейчас была занята другими делами.

— Какая ошибка? — рассердился Луис Альберто. — Ты прочитай, что здесь написано!

— Я сейчас занята, — сказала жена, — когда освобожусь, обязательно прочту.

Луиса Альберто не устроила эта отговорка — ему было просто необходимо немедленно поделиться важной новостью. Он сел на табурет у кухонного стола и начал читать:

— «Грандиозное ограбление. Из Национальной галереи Мехико украдены ценнейшие полотна. Как нам стало известно из информированных источников, связанных с Центральным полицейским управлением, совершено ограбление главного художественного музея Мексики. Украдены наиболее ценные из хранившихся в нашей стране произведений — две картины: «Мадонна с младенцем» Мурильо и «Сцена в таверне» Караваджо, а также три рисунка великого Франсиско Гойи.

Пропажу бесценных произведений обнаружил сегодня в девять часов утра Хосе-Антонио Кристобаль, ведущий художник-реставратор Национальной галереи, случайно зашедший в мастерские в выходной день. По полученным сведениям, картины были отправлены на реставрацию, этим и воспользовались преступники. Каким-то образом отключив сигнализацию, они проникли в помещение реставрационных мастерских через окно и вынесли картины.

В настоящее время ведется следствие. Указом Президента на поиски пропавших произведений искусства брошены лучшие сыскные силы страны. Полицейское управление обращается ко всем гражданам, которым что-либо известно о пропавших картинах, немедленно сообщить в ближайшее отделение полиции».

— Но тебе же ничего не известно, я надеюсь, — сказала Марианна, которой муж помешал закончить дела на кухне.

— Пропало национальное достояние, а ты так спокойно об этом говоришь! — Луис Альберто махнул рукой и отправился в гостиную. Он решил позвонить Бето и Марисабель, уверенный, что дети будут также взволнованы и смогут разделить его возмущение произошедшим событием.

Однако телефон в доме Бето и Марисабель молчал — они вместе с малышом Каро проводили выходные за городом.

* * *

Марисабель и Бето подъезжали к Мехико, когда Каро попросил отца включить в машине радио — должна была начаться вечерняя детская передача «Сказки дядюшки Тимотео». Бето включил автомобильный радиоприемник и, продолжая управлять машиной левой рукой, правой стал искать нужную волну.

— «…и «Сцена в таверне» итальянского художника конца шестнадцатого — начала семнадцатого века…» — донеслось из репродуктора.

Бето продолжал крутить ручку и наконец нашел нужную волну.

«Что сегодня вы расскажете нам, дядюшка Тимотео?» — спрашивал детский голос.

— Погоди, там, кажется, что-то сказали о Караваджо? — заметила Марисабель. — Ты же рассказывал, это одна из тех картин, которые ты в пятницу видел в реставрационных мастерских. Неужели они все-таки решили что-то над ней вытворять? Найди, пожалуйста, ту программу.

— Ну, мама, сейчас же сказка начинается… — заныл Каро.

— Сейчас, подожди одну секунду, — сказал Бето. — Мы с мамой только хотим послушать, не скажут ли они, что решено делать с картинами.

Он покрутил ручку в обратном направлении и скоро нашел «Радио Насьональ де Мехико».

— «…полиция прилагает все усилия к розыску украденных из Национальной галереи картин, — сказал диктор. — А теперь о погоде. Завтра в Мехико и его окрестностях велика вероятность пылевой бури, скорость ветра достигнет…»

— Ну папа, сказка ведь, — снова сказал Каро.

Бето машинально нашел детскую передачу, но ни он, ни Марисабель не восприняли ни слова. Они были потрясены услышанным.

— Ничего не понимаю, — проворчал Бето. — Похоже, картины украли.

— Может быть, одного Караваджо, — вслух рассуждала Марисабель. — Да нет, диктор сказал «картины» во множественном числе. Значит, и Мурильо тоже.

— Подожди, сейчас приедем и все узнаем, — сказал Бето. — Если действительно произошло ограбление, я позвоню своему коллеге Торресу и узнаю у него подробности.

Машина ехала уже по предместьям столицы.

Заметив впереди мальчишку-газетчика, размахивавшего пачкой «Ла Тардесита», Марисабель попросила мужа притормозить и, открыв окно, купила номер.

Ей сразу же бросился в глаза крупный заголовок:

«Грандиозное ограбление. Из Национальной галереи Мехико украдены ценнейшие полотна».

Марисабель побледнела.

— Боже мой, Бето, — сказала она, — их украли!

— Те самые, которые были в мастерской? — спросил Бето, давно научившийся понимать жену с полуслова.

Марисабель быстро пробежала глазами статью.

— Да, — ответила она через минуту, — те самые. И украли их именно из мастерской. Унести их из экспозиции было бы просто невозможно. Там у каждого ценного полотна своя дополнительная сигнализация.

— Значит, их отдали на реставрацию специально, чтобы украсть, — уверенно сказал Бето. — Помнишь, мы с тобой удивлялись, с чего это их вдруг решили реставрировать. Значит, в первую очередь нужно выяснить, кому пришла в голову эта бредовая идея с реставрацией произведений, которые в ней не нуждались. Узнав это, мы, как минимум, выясним имя одного из сообщников. А что тут орудовал не один человек, а целая банда, это абсолютно точно.

— Да, возможно, ты прав, — задумчиво согласилась с мужем Марисабель. — Но может быть, кто-то просто узнал, что ценные картины находятся в плохо охраняемом месте, и воспользовался этим. Какой-нибудь случайный воришка, который даже не представляет истинной ценности этих картин, а тем более рисунков. Может быть, кто-нибудь из работников музея проговорился дома или в гостях…

— Это гораздо менее вероятно, — возразил Бето. — Я уверен на сто процентов, что тут действовали опытные люди. Кража таких ценностей очень редко происходит «случайно». Скорее всего, ее заранее подготовили и все точно рассчитали. Ты вспомни, как было дело — неожиданно все самые ценные произведения вдруг решили реставрировать, причем все разом. Их уносят из залов, где они, во-первых, находятся в разных местах, а во-вторых, хорошо охраняются. Как нарочно, их собирают вместе в мастерских, охраняемых гораздо хуже. Подумай, это же очень подозрительно. Недаром мне казалось, что тут что-то не так.

— Мне это тоже показалось очень странным, когда я тебя слушала, — согласилась Марисабель. — Но я подумала, может быть, этот Мараньяль хочет показать свое рвение…

В это время автомобиль подъехал к дому.

— Надо обязательно посмотреть сегодня вечерние новости, — сказала Марисабель. — Там должны быть еще какие-нибудь подробности.

Они оба были потрясены сообщением. Бето было до слез жаль, что Мехико лишился таких ценностей, но особенно потрясало его то, что всего два дня назад он своими глазами видел эти шедевры, мог дотронуться до них рукой… и вот их больше нет.

Вернувшись домой, Марисабель покормила Каро, а затем супруги уселись перед телевизором. Как и предполагал Бето, кража картин из Национальной галереи Мехико была новостью номер один. Зрителям показали реставрационную мастерскую — ту самую, где Бето недавно побывал, выдавленное оконное стекло, перерезанный провод сигнализации.

— Вот здесь у стены они стояли, — говорил корреспондент, указывая туда, где действительно раньше находились картины.

Затем на экране возник бородатый реставратор — тот, с которым в пятницу разговаривал Франсиско Мараньяль. Диктор представил его: Хосе-Антонио Кристобаль, ведущий художник-реставратор Национальной галереи. Оказалось, именно он обнаружил исчезновение картин, зайдя на работу в воскресенье.

— По предварительной версии, — сказал диктор, — похищение полотен было совершено в ночь с пятницы на субботу. Преступники рассчитывали, что у них будет двое суток на то, чтобы спрятать произведения искусства или переправить их через границу, поскольку работники реставрационных мастерских должны были появиться там не ранее утра в понедельник. Однако кража была обнаружена на сутки раньше. Возможно, это сорвет планы преступников и даст нашей полиции дополнительные шансы их обезвредить и, главное, вернуть бесценные произведения искусства мексиканскому народу.

После этого заговорили о президентских выборах в Уругвае, и Марисабель выключила телевизор.

Она сварила кофе, поставила чашку перед собой, но так и не притронулась к ней. Ее мысли бешено скакали. «Бето, конечно, прав, — думала она. — Это была заранее задуманная и спланированная акция. Специально все подстроили так, чтобы картины оставались в мастерских целых два дня! Конечно, в самой галерее в выходные дни полно посетителей, но в мастерских-то пусто». Ей даже пришло в голову, что картины могли украсть не ночью, а вечером. Воры могли войти в музей, как обычные посетители, спрятаться где-нибудь и проникнуть в мастерские вовсе не через окно, а через дверь, открыв ее попросту отмычкой. Но зачем было тогда выдавливать стекло? Марисабель вздохнула. «Нет, детектив из меня никакой», — решила она, не подозревая, что в своих размышлениях уже ушла на шаг дальше полиции.

ГЛАВА 11

Следствие поручается комиссару Гарбансе

— Мы должны проворить всех служащих Национальной галереи, и особенно тех, кто работает в реставрационных мастерских, — говорил собравшимся в Центральном управлении сотрудникам сыскного отдела полковник Батиста Диас, глава криминальной полиции Мексики. — Скорее всего, хищение картин совершил кто-то из них. Посудите сами, кто, кроме музейных работников, может представлять себе истинную ценность этих старых и небольших полотен.

— Вы хотите сказать, полковник, что все остальные граждане Мексики посчитали бы их никому не нужным старьем? — поинтересовался молодой полицейский лейтенант Пиньо, недавно перешедший в розыск.

— Я хотел сказать вовсе не это! — рявкнул в ответ Диас. — Ваши шутки неуместны, лейтенант. Я имел в виду, что случайно забравшийся в мастерские забулдыга скорее всего стащил бы что-нибудь другое. Нужно быть знатоком, чтобы понимать живопись, а так, на первый взгляд, — полковник пожал плечами, — довольно блеклые картины, не говоря о рисунках.

— Конечно, куда лучше цветная фотография котенка, вылезающего из ботинка, — согласился Пиньо, но, поймав на себе яростный взгляд начальника, воздержался от дальнейших высказываний.

— Итак, — продолжал Батиста Диас, — мы должны опросить всех музейщиков. Возможно, кто-то из них рассказал родственникам, приятелям, просто знакомым о том, что, мол, в мастерские унесли такие ценные картины. Понятно? — Он обвел взглядом присутствующих. — Дело это очень серьезное. На карту поставлена честь полиции и розыска в первую очередь. Сам сеньор Мараньяль из департамента по культуре звонил и интересовался, как идет расследование. Мы не должны ударить в грязь лицом. Так что я предлагаю создать ударную бригаду по расследованию этого хищения. Руководить этой бригадой буду я.

По комнате прокатился еле слышный ропот, который полковник принял за одобрение. Он приосанился и продолжал:

— Моим заместителем будет Сантьяго Гарбанса, комиссар следственного отдела, который не так давно переведен к нам из Акапулько. Там он, кстати, очень неплохо себя зарекомендовал. Ну а остальные будут подключаться по мере необходимости. Вы что-нибудь хотите прибавить, комиссар Гарбанса?

Комиссар тяжело поднялся. Переезд из благодатного теплого Акапулько в сырой Мехико был хотя и существенным повышением по службе, но плохо отразился на здоровье. Особенно досаждали ему пыльные бури и вечные подземные толчки, к которым жители мексиканской столицы привыкли настолько, что едва замечали их. Вот и сегодня комиссар Гарбанса чувствовал себя неважно. Тем не менее он, стараясь держаться по возможности бодро, сказал:

— Господин полковник, я думаю, мне нужен постоянный помощник. Подошел бы, пожалуй, лейтенант Пиньо.

— Почему именно Пиньо? — недовольно спросил полковник, явно недолюбливавший молодого полицейского. — У нас есть гораздо более опытные люди, — он указал на громилу с бульдожьим лицом, который сонно сидел в углу. — Вот, например, капрал Дурро или… — взгляд полковника остановился на заморыше, который с благоговением ловил каждое слово своего начальника, — лейтенант Парасоль.

— Все-таки я бы остановился на кандидатуре лейтенанта Пиньо, — настаивал Гарбанса. — Мы ведь уже фактически начали работу, как только узнали о пропаже картин — сигнал поступил во время нашего дежурства.

— Хорошо, пусть будет Пиньо, — махнул рукой полковник. — А теперь, комиссар, доложите о том, что уже сделано.

— Как только мы узнали о краже картин, — начал Гарбанса, — а это случилось в девять восемнадцать, мы взяли под контроль все выезды из Мехико. К сожалению, я думаю, это не даст никаких результатов. Преступники, скорее всего, уже покинули город. Однако вывезти картины из страны они вряд ли успели. Поэтому мы значительно усилили таможенный контроль на всех пограничных пунктах, в аэропортах и морских портах. Картины и другие произведения искусства временно вообще запрещено вывозить из Мексики.

— Ну, последнее, наверно, излишне, — улыбнулся Батиста Диас. — Я все же остаюсь при своем прежнем мнении — картины и не покидали Мехико. Мой многолетний опыт сыщика подсказывает мне, что картины украл кто-то из своих. Очень может быть, тот самый реставратор Кристобаль. Он же входил и выходил из мастерской много раз, никто не обращал на него внимание. Я бы рекомендовал очень тщательно прощупать этого сеньора, может быть, стоит его даже задержать.

— Мы допросили его, — ответил Гарбанса, — и пока никаких оснований для его задержания нет. — Комиссар взял в руки папку. — Вот протокол допроса свидетеля Хосе-Антонио Кристобаля. Я могу прочесть его показания.

— Нет, не надо, — поморщился полковник Диас. — Я их уже читал. И скажу вам — меня они не убедили. Нет. Хорошо бы устроить обыск у него дома. Я бы не удивился, если бы где-нибудь на чердаке, в подвале, в гараже, в камине, наконец, если он у него есть, мы бы нашли этого… — полковник наморщил лоб, — Караваджо.

— Сомневаюсь, что Кристобаль, профессионал-реставратор, стал бы держать бесценные картины в камине или в подвале, — заметил лейтенант Пиньо.

— Криминалист не должен полагаться на свои домыслы, сомнения, предчувствия, — нравоучительно заявил Батиста Диас. — Для настоящего сыщика законом является только факт. И если Караваджо окажется у Кристобаля на чердаке — этот факт обжалованию не подлежит.

— Пока фактом является то, что картины исчезли, — сухо сказал комиссар Гарбанса.

— Да, — подтвердил полковник, — как это ни прискорбно. Но я обещал лично сеньору Мараньялю, что мы за неделю — это в самом крайнем случае — разыщем шедевры!

* * *

Марисабель не смогла даже заставить себя лечь в постель и пыталась читать, пока Бето звонил по телефону. Он решил попробовать узнать что-нибудь у Пато Кориа. Это был давний друг его матери, Марианны, который потом открыл частное сыскное агентство. Сын его, Эстебан Кориа, работал в полицейском аналитическом центре и в свое время принял активное участие в спасении Бегонии Хауристи, которую злоумышленники похитили, требуя огромный выкуп.

— Ну, что нового ты узнал? — спросила Марисабель.

— Узнавать, к сожалению, пока особенно нечего, — ответил Бето. — Никаких нитей у полиции нет. Этот дурак Батиста Диас, начальник сыскного Управления полиции Мехико, всерьез подозревал того бородатого реставратора Кристобаля. Я удивляюсь только одному — как этот Диас сумел дослужиться до такого поста? По своим умственным способностям он и в участковые-то не годится.

— Я не верю, что Кристобаль может быть преступником! — убежденно воскликнула Марисабель. — Хотя, конечно, в детективах преступником оказывается всегда тот, кого меньше всего подозревали.

— Да нет же, это ерунда. Никто в это не верит, кроме Диаса. Его, видите ли, настораживает тот факт, что человек зашел на работу в воскресенье, когда он может спокойно сидеть дома, тем более если он добрый католик. Да уж, сам Диас, разумеется, никогда бы лишний раз палец о палец не ударил, это точно. А Кристобаль в пятницу положил лак на картину, над которой работает, этот лак сохнет два-три дня, и он зашел посмотреть, как идет высыхание и не начал ли лак трескаться.

— Ну, значит, у него были ключи от мастерской… — задумчиво сказала Марисабель.

— Нет, — ответил Бето, — ключи он взял у портье. Не забывай, что в воскресенье галерея работает. А портье и сторожа, кстати, дежурят там круглосуточно, сменяя друг друга. Ключи от всех помещений хранятся в сейфе — в специальных ячейках, номер которых соответствует номеру помещения. Утром около девяти часов Кристобаль пришел к портье, взял ключ от мастерской и уже через десять минут вернулся обратно — чтобы позвонить в полицию. У него в руках ничего не было. Конечно, теоретически возможно, что он спрятал картины где-то в музее, чтобы потом, когда пройдет много времени и о картинах забудут, вынести их оттуда. Но, боюсь, у него просто не было на это времени — от места, где сидит портье, до мастерских ходу пять минут, никак не меньше. То есть он пришел, открыл и сразу же пошел обратно. Тем более — заметь — картины исчезли вместе с рамами! Они довольно тяжелые — их за пазухой не вынесешь.

— А почему он решил, что их украли? — спросила Марисабель. — Их могли, например, вернуть обратно в зал…

— Такой вопрос ему задавали, — кивнул головой Бето. — Кристобаль в пятницу сам закрывал мастерскую, сдал ключ вахтеру, и этот ключ никто не брал. В пятницу же картины стояли у стены, там, где я их видел.

— Да, запутанная история, — сказала Марисабель, — может быть, завтра что-нибудь узнаем.

Уже лежа в постели и почти засыпая, Марисабель спросила Бето:

— А как ты думаешь, картины найдутся? Что подсказывает тебе твое чутье?

— Не знаю, — серьезно ответил Бето. — Честное слово, не знаю. Мне кажется, здесь все гораздо серьезнее, чем думает полковник Диас.

ГЛАВА 12

Бето под подозрением

Полковник Батиста Диас нервничал — прошло уже два дня, а следствие по поводу пропажи картин не продвинулось ни на шаг. По настоянию полковника был проведен обыск у Хосе-Антонио Кристобаля, что вызвало невероятное возмущение знаменитого реставратора. Как и предсказывали комиссар Гарбанса и его помощник Пиньо, ничего предосудительного у реставратора не обнаружили. Были проверены все музейные работники — это тоже ничего не дало. Наконец, многочисленные кордоны в аэропортах, на дорогах и в морских портах также ничего не обнаружили. До конца недели, в течение которой Диас обещал разыскать картины, оставалось пять дней.

— Ну что у вас? — раздраженно спросил он Гарбансу, который явился по его требованию. — По-прежнему никаких следов?

— Следы есть, и даже очень отчетливые, — ответил комиссар. — Но что-то в них мне кажется очень подозрительным. Как вы знаете, стекло в одном из переплетов рамы было аккуратно оклеено клейкой лентой, а затем выдавлено. Предполагается, что преступник проник в помещение через образовавшееся отверстие.

— Разумеется! — воскликнул Диас. — В этом нет ничего нового.

— Не кажется ли вам странным, что на мельчайших острых осколках стекла, которые остались в переплете, нет ни кусочков ткани с одежды преступника, ни малейших следов крови? Пролезая в такое узкое отверстие, человек не мог не поцарапать руки и не зацепить одежду. Это невозможно. Мы старательным образом собрали все стекла и просматривали их в микроскоп. Ничего!

— Значит, теперь мы знаем, что преступник был очень худым. Невероятно худым! — торжествовал Диас. — Остается осмотреть на этот предмет служащих галереи, их родственников и знакомых и найти такого человека. А может быть, это ребенок? Да. — Диас снова помрачнел. — Тогда найти его будет непросто. К сожалению, в Мехико живет все-таки двадцать миллионов…

— И все-таки это очень важный факт, — сказал Гарбанса.

— По-вашему, важным фактом является то, что нет никаких фактов? — с иронией поинтересовался Диас.

— Именно так, — подтвердил Гарбанса.

— Ну это уж слишком, — развел руками Батиста Диас.

— Этого мало, — продолжал Гарбанса. — Мне не дает покоя эта перерезанная сигнализация… Мы с лейтенантом Пиньо подробнейшим образом изучили схему работы этого типа сигнализации и не можем понять, как преступнику или преступникам удалось ее отключить. Перерезал провода? Но она бы сработала, ведь сигнализация реагирует как раз на внезапный разрыв электрической цепи. Да, он еще нажал на нужную кнопку. Но дело-то в том, что для того, чтобы отключить сигнализацию, необходимо сначала набрать определенный код снаружи двери, открыть дверь и только затем нажать на красную кнопку внутри помещения. Преступник, по-видимому, решил, что будет достаточно нажать на кнопку и перерезать кабель.

— Значит, он не хуже вашего осведомлен о подобных системах сигнализаций и знает, что этого достаточно, — объяснил затруднение Батиста Диас.

— Он мог так думать, — продолжал настаивать Гарбанса, — но у него это не могло получиться. Мы с лейтенантом Пиньо сегодня пытались повторить действия преступника, и у нас сигнализация сработала. Значит, преступник действовал не так. Возможно, он вообще проник в мастерские не через окно, а через дверь.

— А потом выдавил стекло? — полковник Диас посмотрел на подчиненного с жалостью. — И зачем, скажите на милость? Чтобы наделать побольше шума?

— Чтобы пустить следствие по ложному пути… — предположил Гарбанса.

— Что еще? — спросил Диас.

— Больше ничего, — ответил комиссар.

— Тогда можете идти, — сказал полковник. — Я не доволен результатами вашей работы.

* * *

Выйдя от начальника, комиссар Сантьяго Гарбанса тяжело вздохнул. Никогда еще он не был так близок к тому, чтобы написать рапорт и попросить перевести его обратно в знакомый маленький Акапулько, где был хороший климат, где комиссар знал едва ли не половину жителей и где теперь его место занял его бывший заместитель — малоспособный Лопес. Там, в Акапулько, комиссар Гарбанса был хозяином положения. «Тяжело иметь помощником дурака, — думал Гарбанса, вспоминая своего заместителя Лопеса. — Но начальник-дурак во стократ хуже».

Он был готов вернуться в Акапулько хоть сейчас же, но понимал, что, пока дело о краже картин не будет закрыто, его никто не отпустит. «Уехать бы, взять с собой этого Пиньо, — мечтал Гарбанса. — А Лопеса пусть переводят в Мехико. Он обрадуется, я думаю».

Комиссар сел за стол и склонился над планом Национальной галереи, снова и снова ломая голову над действиями загадочного преступника. Это был, конечно, не мелкий воришка и отнюдь не забулдыга, а вор-профессионал, который действовал, разумеется, не в одиночку. Кто-то должен был ему помогать.

— Я узнал, комиссар! — крикнул, ворвавшись к нему в кабинет, Пиньо. — Картина Караваджо с рамой весила килограммов девять-десять, а вот Мурильо, пожалуй, потянул бы и на двадцать — рама резная, дубовая, с позолотой. Она сама по себе стоит немало.

— Он не мог все это тащить один, — кивнул головой Гарбанса. — Не забывай, еще и окантованные в стекло рисунки.

— Вообще удивительно, почему они взяли картины с рамами, — говорил Пиньо. — Обычно ведь вырезают острым ножом холст из рамы — свернул его в рулон — и готово дело. Как-то мне непонятна логика этого человека.

— Мне тоже, — ответил Гарбанса. — Потому-то все это дело и кажется таким запутанным. Не удивлюсь, если на этот раз полиция останется с носом, как это ни печально.

Их разговор был прерван звонком по местному телефону. Звонил полковник Диас.

— Гарбанса? Пиньо у вас? Немедленно оба ко мне!

Комиссар Гарбанса вместе с помощником поспешили в кабинет начальника. Батиста Диас сидел за столом с самым торжествующим видом.

— Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, — сказал он. — Мне только что позвонили и назвали имя человека, который стоит за этим похищением.

— Кто звонил? — поинтересовался комиссар Гарбанса.

— Он не назвал себя, — ответил полковник. — Да это и не так важно. Главное, он назвал имя преступника.

— Отчего же, это очень важно, — проворчал Гарбанса. — Откуда он, собственно, знает, кто преступник?

— Погодите, не перебивайте, комиссар, вы разговариваете с лицом старше вас по званию. — Батиста Диас помолчал и торжественно произнес: — Картины из Национальной галереи были похищены под руководством довольно известного художника Альберто Сальватьерра. Вам это имя что-нибудь говорит?

ГЛАВА 13

Обыск

Сенсация похожа на гигантскую волну — вот она внезапно поднимается, в считанные секунды достигает пика, но проходит совсем немного времени, как ее уже нет и море снова спокойно и гладко, как прежде.

Бето знал, что, каким бы сенсационным не было происшествие, оно будет занимать интерес читающей публики не более нескольких дней, если к первоначальному факту не будут постоянно добавляться все новые и новые. Поэтому, когда следствие почти сразу же после похищения картин зашло в тупик, он уже понимал, что после нескольких дней шумихи все скоро забудут об украденных картинах. Вот если бы преступников удалось сразу же поймать или хотя бы напасть на их след… но похоже, это случится не скоро, если случится вообще.

Поэтому, когда ему внезапно позвонили и говорящий представился как комиссар полиции Гарбанса, он не столько удивился, сколько обрадовался. Неужели он первый узнает новости, связанные с расследованием этого похищения?

— Сеньор Сальватьерра? С вами говорит комиссар Сантьяго Гарбанса.

— Слушаю, комиссар, — ответил Бето.

— Вы, кажется, знакомы с Эстебаном Кориа?

— Да, комиссар. Его отец давний друг моих родителей, и они оба очень помогли нам во время похищения Бегонии Хауристи.

— Я хорошо помню эту историю, помню вашего отца, — сказал Гарбанса. — Потому я и звоню. Подумайте, пожалуйста, хорошенько подумайте, нет ли среди вашего окружения, родственников, знакомых, кого-то, кому были бы выгодны крупные неприятности у вас и у вашей жены?

— Вы хотите сказать, что против нас что-то замышляется? — удивился Бето, совершенно не готовый к такому повороту событий.

— Я и так сказал вам слишком много, — ответил Гарбанса. — Гораздо больше, чем дозволяет мой долг как полицейского.

Бето повесил трубку и долго ничего не мог понять. Кто из родственников и знакомых мог желать им несчастий и бед? И в чем это выражается? Абсурд какой-то. Но Бето слышал от Эстебана Кориа, что Гарбанса — неглупый, дельный полицейский, и не на шутку встревожился. Однако Марисабель он решил ничего не говорить, ведь всегда остается возможность того, что это просто ложная тревога. «Насколько я слышал, именно Гарбанса занимается расследованием этого похищения картин», — мелькнуло в голове у Бето, но он никак не связал этот факт со странным звонком полицейского.

* * *

Бето не было дома, когда в дверь вдруг позвонили. Марисабель вздрогнула — звонок был долгий, настойчивый, никто из тех, кто бывал у них, так не звонил, да она как будто никого и не ждала.

— Кто там? — осторожно спросила Марисабель, смотря в глазок.

— Полиция! — раздался грубый мужской голос. — У нас ордер на проведение обыска в вашем доме и во дворе.

— Обыск? — Несмотря на то что Марисабель не ощущала за собой никакой вины, у нее подкосились ноги.

Непослушными руками она отперла замок и едва успела посторониться — с таким напором в прихожую ввалилось несколько полицейских с капралом Дурро во главе.

Капрал предъявил ошеломленной Марисабель разрешение на обыск, и под его командованием полицейские начали, как потом выражалась сама Марисабель, «бесчинствовать». Один простукивал стены во всех комнатах, двое других беззастенчиво рылись в шкафах, в белье, в том числе и в грязном, еще двое занимались мебелью — заглядывали под кровати и кресла, поднимали матрасы, даже на пробу вывернули несколько ножек у кухонных табуретов. Марисабель всерьез начала опасаться, не будут ли они вспарывать обшивку на мягкой мебели и потрошить подушки.

Испуганный Каро, прижавшись к матери, смотрел на полицейских округлившимися глазами и то и дело шепотом спрашивал у матери:

— Мамочка, а что они ищут?

— Я сама не знаю, — обреченно отвечала Марисабель. И действительно, она до сих пор не догадывалась, с чем было связано это варварское нападение.

— Значит, ничего? — полувопросительно сказал капрал Дурро. — Ладно, с квартирой покончили. Но тут еще значатся гараж, двор, сад и студия. Ты, ты и ты — вниз! — приказал он троим полицейским. — А вы двое — со мной в студию.

Он повернулся к Марисабель:

— Прошу вас, сеньора, дайте ключи от гаража и всего, что у вас запирается, а потом проводите нас в студию.

Марисабель ничего не оставалось, как повиноваться. Она принесла требуемые ключи, капрал отдал их тем полицейским, которые шли вниз. Затем Марисабель провела капрала и двоих полицейских наверх и открыла дверь мастерской. Полицейские деловито протопали внутрь. Марисабель почувствовала, что у нее кружится голова. Состояние было похоже на то, когда она лежала в больнице перед рождением Каро — ее не покидало тревожное чувство, что вот-вот может случиться что-то непоправимое.

Не в силах смотреть, как чужие люди хватают руками кисти, палитры, краски ее мужа, как бесцеремонно роются в набросках, Марисабель спустилась вниз. Здесь она, как маятник, стала ходить по разоренной гостиной, прижав руки к ушам и повторяя вполголоса:

В ночи сада,

выбеленной мелом,

пляшут шесть цыганок

в белом.

В ночи сада…

Розаны и маки

в их венках из крашеной

бумаги.

В ночи сада,

за одной другая,

тени всходят, неба

достигая.

— Мама, мамочка! Что с тобой? — бросился к Марисабель испуганный Каро.

— Ничего, милый, ничего. — Марисабель очнулась и, подняв мальчика на руки, прижала к себе. — Ничего, Каро, все будет хорошо. Дяди сейчас уйдут.

Действительно, через некоторое время разочарованный капрал Дурро вместе со своими помощниками спустился вниз.

— Я надеюсь, что вы удовлетворили свое любопытство? — холодно спросила Марисабель.

— Я получил задание, сеньора, — ответил капрал. — Мое личное любопытство тут ни при чем. Мы не нашли ничего предосудительного, если вы об этом.

Марисабель уже была готова вздохнуть спокойно, когда входная дверь резко распахнулась и на пороге появился запыхавшийся от бега молодой полицейский — один из тех, кого капрал послал вниз осматривать гараж, двор и сад.

— Нашли, господин капрал! — крикнул он. — Все так и есть.

— Где? — рявкнул Дурро.

— Кое-что в гараже, но главное во дворе.

— Вниз! — коротко приказал капрал бывшим с ним полицейским. — Быстро!

Марисабель помедлила, а затем также спустилась вниз.

Полицейские внизу внимательно осматривали обгоревший кусок какого-то темного дерева, на котором сбоку виднелись остатки позолоты.

— Как вы думаете, что это? — спросил у Марисабель капрал.

— Обгоревшая рама, — ответила Марисабель.

— А это вам знакомо? — капрал протянул ей небольшой металлический прямоугольник с оттиснутыми на нем цифрами.

— Похоже на инвентарный номер.

— Его нашли у вас в гараже, — объявил Дурро. — А остатки рамы — за гаражом. Они были спрятаны в узком пространстве между гаражом и оградой. Что вы можете на это сказать?

— Я не знаю, как они там оказались, — растерянно ответила Марисабель.

— Как бы там ни было, дорогая сеньора, но эти предметы могут быть серьезными уликами против вас и вашего мужа. Прошу до дальнейших распоряжений не покидать Мехико. Нам придется дождаться вашего мужа, чтобы взять у него подписку о невыезде. Кстати, это и вас касается.

— Но на каких основаниях? — возмутилась Марисабель.

— Вы и ваш муж подозреваетесь в совершении кражи картин из Национальной галереи Мехико.

* * *

Когда Бето пришел домой, его поразил фантастический беспорядок — все вокруг было перевернуто, шкафы открыты, их содержимое лежало на полу. Марисабель нигде не было. В ужасе Бето стал метаться по квартире. Наконец, открыв дверь в спальню, он увидел ее — Марисабель лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Тут же — прямо на матрасе, сброшенном на пол, — спал малыш Каро.

— Ты спишь, Марисабель? — Бето встревоженно тронул жену за плечо.

Марисабель, не приподнимаясь от подушки, отрицательно покачала головой. У Бето отлегло от сердца — по крайней мере, она жива и не ранена. Но что случилось?

В этот момент откуда-то от входной двери раздались шаги, потом громкий стук в дверь, и вслед за ним в комнату ввалился плотный, кряжистый человек в полицейской форме.

— Сеньор Сальватьерра, я полагаю. Я капрал Дурро из главного полицейского управления. А вас я давненько поджидаю, сеньор Сальватьерра. Мне поручено взять с вас подписку о невыезде.

ГЛАВА 14

Лео приезжает на ранчо

Лео Герреро то и дело морщился, вглядываясь в горную цепь, возникшую на горизонте. Он совершенно не привык к езде по грунтовым дорогам, и всякий раз, когда «лендровер» подскакивал на очередном ухабе, на его лице появлялась недовольная гримаса. Гильермо в свою очередь не очень-то старался развеселить своего мрачного попутчика. Этот тепличный городской ребенок, внезапно превратившийся в молодого человека, вызывал в нем легкую иронию, хотя, пожалуй, и не был неприятен.

Гильермо почти не обращался к своему спутнику, а лишь изредка бросал кое-какие замечания по поводу происходящего на дороге. Но Лео либо никак не реагировал, либо тихонько хмыкал в ответ. Он и понятия не имел, что еще можно ответить этому высокому бородачу в джинсах, так не похожему на его всегда гладко выбритого, одетого в добротный деловой костюм отца.

Наконец, пыльная петляющая дорога подошла к концу, и «лендровер» остановился у симпатичного белого домика с террасой. Стоило автомобилю затормозить, как из домика выбежали белокурая женщина и мальчик примерно одного возраста с Лео.

Гильермо вышел из машины, поцеловал жену и похлопал по плечу сына, а Лео продолжал сидеть в машине. Он чувствовал себя очень неуверенно и не понимал, как следует себя вести — ждать ли, когда Гильермо велит ему выходить, или выйти самому? Наконец, увидев, что никто не обращает на него особого внимания, Лео решился и выбрался наружу.

— Познакомьтесь, это Лео Герреро, сын подруга доньи Марианны, — объяснил Гильермо. — Между прочим, его мама, Виктория Хауристи, была танцовщицей в «Габриэле». Наш дядюшка Бартоломео до сих пор ее забыть не может. Марианна попросила, чтобы Лео погостил у нас некоторое время.

— Прекрасно, — кивнула головой Селия. — Привет, — улыбнулась она мальчику, — надеюсь, ты тут скучать не будешь. Добро пожаловать.

— Добрый день, сеньора Эрнандес, — пробормотал Лео.

— Располагайся, чувствуй себя как дома, — сказала Селия. — Ой, у меня что-то горит на кухне!

Она повернулась и бросилась в дом. Со спины по ее быстрым ловким движениям и гибкой фигуре можно было подумать, что это бежит молодая девушка, а не женщина под сорок.

Лео продолжал стоять у машины, как будто боялся отойти от нее на шаг. Машина — это было последнее, что связывало его с привычным ему миром богатых людей, роскошных особняков и привилегированных школ.

Андрес топтался у входа на террасу. Между мальчиками было не более нескольких шагов, и сейчас они стояли каждый на своем месте, старательно отводя друг от друга взгляды и делая вид, что они с пристальным интересом рассматривают нечто — каждый свое.

— Вы, я думаю, сами познакомитесь. Прогуляйтесь-ка, пока не подоспел обед. Андрес, покажи гостю окрестности, — сказал Гильермо и, сев за руль, отогнал «лендровер» к гаражу.

Мальчики стояли рядом и не знали, о чем разговаривать. Лео исподтишка разглядывал долговязого загорелого мальчишку с ослепительно белыми зубами и длинными выгоревшими на солнце волосами, не зная, какого подвоха можно ожидать от этого маленького ранчеро. Чтобы не показать, что он испытывает неловкость и даже немного опасается этого мальчишки, чем-то похожего на юнгу с пиратского корабля, Лео задрал нос и с самым независимым видом, скорчив кривую гримасу, стал рассматривать дом и другие постройки.

В свою очередь Андрес с презрением поглядывал на заносчивого городского белоручку. Лео казался ему совершенно никчемным, ни к чему не приспособленным существом, заботу о котором отец, увы, взвалит на его плечи. Андрес вздохнул, ничего не поделаешь. Придется его всему учить. «Ну и ну», — подумал он, когда взгляд его упал на руки Лео — белые и чистые с розовыми ровно подпиленными ногтями, как у городской сеньориты. — Да он в руках не то что лопату не держал, может, его до сих пор из ложки кормят» — презрительно подумал Андрес.

Он снова тяжело вздохнул при мысли, что на этот раз лето будет порядочно подпорчено эдаким «товариществом», но решил честно исполнять роль хозяина. Он мотнул головой в сторону конюшни и сказал:

— Пойдем?

— Куда? — надменно спросил Лео.

— В конюшню, — ответил Андрес.

— А что мы там будем делать? — Голос Лео дрогнул при мысли, что его немедленно заставят убирать навоз за какой-нибудь скотиной.

— Покатаемся, — пожал плечами Андрес, а потом с подозрением спросил: — Ты что, не умеешь ездить верхом?

Андрес спросил на всякий случай — он и представить себе не мог, что мальчик его возраста, пусть даже горожанин, может не уметь ездить на лошади. Это ведь следующее, чему учится человек после того, как начал ходить.

— Нет, не умею, — выдавил из себя Лео.

— Но лошадь-то ты видел? — Теперь Андрес не удивился бы даже тому, что этот чудной человек не может, скажем, отличить корову от лошади.

— Видел, — ответил Лео, стараясь говорить с чувством собственного достоинства, отчего выглядел очень чопорным.

— Значит, будем учиться, — усмехнулся Андрес. — У нас тут без лошади никак.

Лео со все возрастающим беспокойством смотрел, как маленький загорелый ранчеро ловко седлает лошадь.

— Подходи поближе и внимательно смотри, что и как я делаю, — сказал Андрес. — Потом повторишь то же самое сам.

— А это обязательно? — спросил Лео, которому очень не хотелось ударить в грязь лицом, ведь он был совсем не уверен, что у него получится так же хорошо.

— Может быть, ты умеешь так высоко прыгать? Или тебе нравится падать? — В голосе Андреса прозвучала насмешка.

Лео сжал губы, но ничего не ответил.

Андрес тем временем продолжал:

— Чтобы научиться нормально ездить, нужно сначала уметь седлать. — Он легко поднял с земли седло и протянул его Лео: — Вот это называется седло. Возьми его.

Лео взял его и в первый момент чуть не выронил. Он никак не думал, что такая сравнительно небольшая на вид штуковина может оказаться настолько тяжелой. Тем не менее он кое-как взвалил седло на спину лошади, которая недовольно переступила, не привыкнув к такому обращению.

— Да как ты его положил! — вдруг воскликнул Андрес, в голосе которого прозвучало неподдельное удивление. — Оно же у тебя лежит задом наперед! Хорош бы ты был! — Андрес на миг представил себе этого городского белоручку головой к хвосту на спине лошади и расхохотался. Это была бы картинка!

Лео, оскорбленный его смехом, мрачно стоял рядом с лошадью, с ненавистью глядя то на нее, то на ее неотесанного хозяина.

— И кроме того, — Андрес перестал хохотать, но на его лице застыла ироническая усмешка, — ты забыл про потник.

Он снял седло и, снова сунув его в руки Лео, фыркнул, не в силах больше сдерживать смех.

Этого гордый отпрыск семьи Герреро вынести уже не мог. Да, он признавал, что ему надо чему-то научиться, но чтобы над ним неприкрыто смеялись, ухмылялись, фыркали прямо ему в лицо, и кто? Какой-то ранчеро?! Ну нет. Лео в сердцах швырнул седло на землю, молча повернулся и быстро пошел в сторону дома.

Андрес, не говоря ни слова, проводил его взглядом, потом обернулся к лошади и обнял ее за шею.

— Ну что, Звездочка, и тебе от этого неумехи досталось, — говорил он, ласково перебирая ей гриву. — Неприятно, наверное, когда по тебе вот так дубасят седлом.

Звездочка мотнула головой с таким видом, как будто полностью соглашалась со своим юным хозяином, а потом с грустью посмотрела в сторону конюшни. Андрес прекрасно ее понял и, расседлав вторую лошадь, отвел их в денники.

За обедом, накрытым прямо на веранде, что крайне раздражало Лео, поскольку ветер приносил сюда запахи с конюшни, говорили только Селия и Гильермо. Они обсуждали дела на ранчо, Гильермо рассказывал о результатах своей поездки в Мехико, но оба мальчика молчали. Андрес с аппетитом уплетал бобы в томате, Лео едва ковырял ложкой в тарелке, и оба старались вообще не замечать друг друга.

После обеда ни Андресу, ни Лео не захотелось «играть» друг с другом, как им предложили взрослые. Но если у Андреса было полно важных и интересных дел, то Лео совершенно не представлял, куда ему деть себя. Он побродил по террасе, потом спрыгнул с крыльца не землю. Гильермо и Селии не было — они уехали куда-то по делам, Андреса тоже не было видно. Было жарко, жужжали какие-то насекомые. Лео вдруг почувствовал прилив настоящего отчаяния. И что, теперь он все каникулы будет вот так день за днем сидеть на этой веранде! Над ним будут смеяться, издеваться, заставлять делать какую-то мужицкую работу… Ну, уж нет, не на того напали! Лео решил немедленно, сию же минуту уйти отсюда. Машины не было, на лошади ездить он не умеет, ничего, он уйдет пешком. Пусть ему придется идти день, два, три! «Как назывался этот городок, где они свернули с шоссе? Сьюдад-Виктория? Кажется, именно так, — припоминал Лео. — Главное, добраться туда, а там уже все будет просто».

И Лео, никем не замеченный, зашагал по грунтовой дороге мимо плантаций высоких, немного похожих на пальмы с мясистыми листьями растений в ту сторону, откуда его несколько часов назад привез Гильермо.

«А если со мной что-нибудь случится, — мстительно думал Лео, — пусть знают, что они виноваты. Особенно она, зачем она отправила меня сюда!» Он не мог простить матери, что она нарочно обрекла его на такие мучения.

ГЛАВА 15

Комиссар Гарбанса заходит в тупик

Впервые в жизни комиссар Сантьяго Гарбанса вел такое сложное и запуганное дело, а ведь он далеко не один год работал в полиции. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что все его прошлые дела были на самом деле легкими и простыми, и он щелкал их, как орехи. Сложность, как правило, состояла в том, чтобы найти скрывавшегося преступника, не дать ему добраться до границы, вовремя обезвредить. Однако ни сам характер преступления, ни методы, которыми это преступление совершалось, не вызывали никаких сомнений.

Здесь же, в деле кражи картин из крупнейшего музея Мехико, непонятным было все с самого начала. В отличие от своего прямого начальника полковника Батисты Диаса, Гарбанса не был уверен ни в чем. Более того, чем больше они с лейтенантом Пиньо ломали головы над тем, как могло быть осуществлено столь дерзкое ограбление, тем больше росла их уверенность, что преступник, вернее преступники, действовали очень хитро, нарочно расставив для полиции многочисленные ловушки, с тем чтобы сбить ее со следа.

Взять хотя бы выдавленное стекло в одном из переплетов окна. Гарбанса был на сто процентов уверен, что никто не протискивался в образовавшееся узкое отверстие. Значит, грабитель вошел через дверь. Это совершенно меняло все дело.

— Он уже был в галерее заранее и вошел оттуда, — рассуждал Пиньо. — Дверь он мог открыть отмычкой.

— А мог и ключами, — мрачно ответил Гарбанса. — Я бы не удивился, если бы у него оказались ключи от мастерской. Знал же он код, которым отключается сигнализация.

— Да, — почесал голову Пиньо. — По всему видать, знал. Как мы с вами, комиссар, ни трудились, нам повторить его подвиг с перерезанным проводом не удалось.

— Провод он перерезал потом — еще один трюк для отвода глаз. — Гарбанса сжал кулаки. — Шутник!

— А что вы думаете об этом художнике Бето Сальватьерра? — спросил лейтенант.

— Очередная попытка сбить нас с толку, — мрачно ответил Гарбанса.

— Вы так уверены, комиссар?

Сантьяго Гарбанса нервно застучал пальцами по письменному столу. Да, он был в этом совершенно уверен, но его уверенность строилась не на фактах, а на интуиции, даже скорее на чувствах.

Комиссар Гарбанса сталкивался с семьей Сальватьерра около десяти лет назад, когда преступная группировка похитила сестру танцовщицы Виктории Хауристи. После успешной операции Пато Кориа познакомил его со своими друзьями, которые оказались причастны к этой нашумевшей истории. Комиссар запомнил Бето — серьезного и задумчивого молодого человека. Помнил он и его невесту, легкую и грациозную, как балерина, с длинными светлыми волосами. Комиссар был уверен, что эти люди не могли совершить преступление, тем более спланировать и осуществить подобное дерзкое ограбление.

Да, комиссар Гарбанса был уверен, что Бето Сальватьерра совершенно невиновен. Если бы не эта уверенность, вряд ли он стал бы предупреждать его о том, что против них нечто затевается. К сожалению, этот звонок ничего не дал, да и чем он мог бы помочь?

Комиссар поднял глаза и увидел вопросительное выражение на лице лейтенанта. Он все еще ждал ответа.

— Послушайте, Пиньо, — сказал Гарбанса, — давайте проанализируем, на чем, собственно, основаны подозрения против Бето Сальватьерра? Во-первых, телефонный звонок, заметьте, анонимный. А я склонен относиться к анонимным звонкам, так же как и к анонимным письмам, с некоей долей сомнения.

— Очень часто люди звонят в полицию из уличной кабины и не называют себя, потому что они боятся мести преступников. И не обращать внимание на эти звонки было бы совершенно неверно, — возразил лейтенант.

— Да, согласен, — кивнул головой комиссар Гарбанса. — Особенно когда дело касается какой-нибудь мафиозной группировки. Так вы подозреваете, что Бето Сальватьерра — глава мафии, эдакий крестный отец?

— Нет, — засмеялся Пиньо, — вряд ли… Хотя, знаете, комиссар, в жизни всякое бывает…

Комиссар Гарбанса посмотрел на часы и вздохнул:

— Пора идти к Диасу, через пять минут очередное совещание. Боюсь, они соберутся арестовать Сальватьерра. Попробуем его отбить.

* * *

На допрос в полицейское управление Марисабель и Бето были вызваны вместе. Все это напоминало какой-то кошмар, страшный сон, и казалось, стоит только проснуться, как все разом кончится. Но, увы, это был не сон.

Под каким-то предлогом Марисабель попросила мать взять на время Каро. Марианна согласилась с удовольствием: они с Луисом Альберто скучали, когда долго не видели внука, а Анита просто обожала своего маленького «кузена», так что Марисабель была уверена, что Каро там не соскучится.

Марианна сразу же обратила внимание на то, что дочь выглядит не просто усталой, а какой-то вконец измотанной, но та сослалась на головные боли.

— В последнее время у меня было много работы, и, наверно, я просто переутомилась.

— Мне кажется, с тобой что-то не в порядке, — покачала головой Марианна. — Показалась бы ты врачу. Посмотри, какая ты бледная. Надо бы сдать анализ крови.

— Ну что ты, мама, — с трудом улыбнулась Марисабель. — Со здоровьем у меня все в порядке.

На самом деле с каждым днем, даже с каждым часом Марисабель чувствовала себя все хуже. У нее полностью пропал аппетит, заснуть удавалось лишь под утро. Бето с тревогой видел, что жена тает на глазах.

Они вдвоем дошли до самой комнаты, где должен был состояться допрос подозреваемых. Однако в саму комнату вдвоем их не пустили, и Марисабель осталась в коридоре, не находя себе места от волнения.

Когда Бето вошел, его сразу же пронзили несколько пар глаз собравшихся в комнате полицейских. Они буквально буравили его недобрыми пристальными взглядами. Бето почувствовал предательскую слабость в коленях, но постарался взять себя в руки.

— Альберто Сальватьерра? — спросил очень важный человек с полковничьими погонами.

— Да, — тихо, но твердо ответил он.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Вы готовы отвечать?

— Готов, — ответил Бето.

— Нам стало известно, что в пятницу вечером накануне кражи картин из Национальной галереи вы получили в департаменте по культуре официальное разрешение на вывоз за границу нескольких картин и рисунков. Что это были за произведения?

Бето начал подробно рассказывать о приезде итальянца Альберто Бенци, которому он по просьбе своего тестя Карлоса Кастаньедо передал несколько своих картин и рисунков. Голос у Бето немного дрожал, он нервничал и, рассказывая, смотрел в пол, что производило неблагоприятное впечатление. Внезапно его прервали:

— Вы видели раньше этого человека, были с ним знакомы, слышали о нем?

Этот голос показался Бето знакомым — говоривший сидел справа у стены, и, пока тот не заговорил, он его не замечал. Теперь же Бето повернул голову и сразу же узнал комиссара Сантьяго Гарбансу, которого он видел один раз, когда они с отцом и Пато Кориа приходили в полицейское управление по делу Бегонии. Голос Гарбансы звучал совершенно иначе, чем у полковника, — в нем слышались нотки сочувствия. «Он мне верит», — пронеслось в голове у Бето. И моментально дрожь в коленях прошла. Молодой человек гордо поднял голову и ответил, обращаясь к комиссару Гарбансе:

— Я не был раньше знаком с этим человеком, не видел его и никогда о нем не слышал.

— Он назвался коллегой вашего тестя Карлоса Кастаньедо, однако вы сами не припоминаете, чтобы ваш тесть упоминал о человеке по имени Альберто Бенци! Постарайтесь вспомнить.

— Нет, мне кажется, он не упоминал такого имени. Лучше спросить об этом у моей жены. Что касается внешности, то у меня довольно хорошая память на лица, а у этого сеньора внешность весьма примечательная. Я бы, безусловно, запомнил его. Но он мне не показался даже отдаленно знакомым.

— Кто выбирал картины для отправки в Италию? — снова спросил комиссар Гарбанса. — Вы, ваша жена или сеньор Бенци?

Бето задумался. Ему не приходило в голову, что кто-то направлял выбор. Но теперь, когда он постарался сосредоточиться, ему стало очевидно, что картины выбирал итальянец. Тем более что в письме Карлос просил прислать изображение какого-нибудь уголка старого Мехико, портрет Марисабель и внука… Потом он стал хвалить наброски, которые Бето делал в штате Оахака… Да, пожалуй, отбором произведений руководил именно таинственный сеньор Бенци.

— Но картины вы отбирали после того, как вернулись из мастерских Национальной галереи? — Этот вопрос задал полковник — в его голосе слышалась насмешка, как будто Бето пытался что-то скрыть.

— Да, — признался он, — после.

— Когда вы уже знали, какие именно произведения находятся в мастерских?

— Именно так.

— И вам не показалось странным, что неизвестный вам человек, которого вы видите в первый раз, выбирает картины приблизительно такого же содержания, техники и размера, как те, что находятся в реставрационных мастерских?

— Во-первых, отобрано было больше произведений, три картины и несколько рисунков, кажется пять, — начал Бето и вдруг поймал себя на мысли что да, конечно, ему это показалось странным! Он вспомнил, как, ложась спать, долго не мог заснуть, потому что ему казалось, что произошло что-то неправильное, странное, он еще никак не мог понять, что именно. Ну конечно, интуитивно он заметил это совпадение, и оно встревожило его…

— Продолжайте, что вы остановились? — сказал Диас.

— Я заметил такое совпадение, но не придал этому значения, — ответил Бето.

— Вы отдали ему картины в тот же день? — спросил молодой полицейский, показавшийся Бето симпатичным.

— Да, — сказал он, — как только мы получили разрешение на вывоз в департаменте, мы тут же отдали ему картины. Я помог ему отвезти их в отель «Насьональ».

— А куда картины делись потом?

Бето пожал плечами.

— Не знаю. Он сказал, что торопится отплыть обратно в Италию. У него же своя яхта, которую он, по его словам, оставил в порту Веракрус.

— Не помните, как называется яхта?

— Помню, — ответил Бето, — «Белиссима».

— Еще один вопрос, — вмешался Гарбанса, — как вам удалось так быстро получить разрешение на вывоз картин из страны? Процедура получения такого разрешения всегда была настолько быстрой?

— Нет, — с готовностью ответил Бето. — В этот раз все прошло очень быстро, просто молниеносно. Мы с женой сами удивлялись — обычно приходится долго ждать особой комиссии, которая собирается далеко не каждый день… Бывает, чтобы отправить картины на международную выставку, приходится чуть не две недели обивать пороги, а тут… на удивление быстро. Я думаю, помог сеньор Франсиско Мараньяль.

— Вот как? — удивился Гарбанса. — Вы ведь виделись с ним в тот день, не так ли?

— Да, комиссар, — ответил Бето. — Он-то меня и вызвал в реставрационные мастерские, чтобы узнать мое мнение, следует ли что-то делать с этими картинами.

— Вызвал вас? Но вы же не реставратор.

— Меня это тоже удивило. Но он сказал, что мнение реставраторов он уже слышал и теперь хочет услышать мнение художника…

— Последний вопрос к вам, — перебил Бето полковник Диас. — Где вы и ваша жена были в ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье?

— В первую ночь мы были дома, а в субботу уехали в горы. Вернулись в воскресенье во второй половине дня.

— Подумайте, кто может подтвердить ваши показания.

ГЛАВА 16

Фелисия и Тони Кантильо в Сьюдад-Виктории

Тони Кантильо медленно шел по пыльной улочке городка Сьюдад-Виктория. Несмотря на такое громкое название и статус центра провинции Тамаулипас, это был небольшой сонный городок в предгорье Сьерра-Мадре. И люди здесь, казалось, никуда не торопятся — да и трудно торопиться на таком солнцепеке. Мужчины тут никогда не расстаются со своими широкополыми шляпами, женщины с мантильями, можно даже подумать, что они рождаются прямо в них — но ведь только так можно избежать палящих лучей солнца.

И только молодой врач, идущий по вызову к пациенту, одиноко брел по самому солнцепеку.

Именно это жгучее солнце было первым впечатлением от Сьюдад-Виктории, когда несколько месяцев назад они с Фелисией вышли на местном вокзале.

В первый момент, когда Тони и Фелисия покинули прохладный вагон поезда, полуденная жара показалась им нестерпимой. Длительная поездка немного утомила их, однако внутри вагона было одно преимущество: хорошо работали кондиционеры, и желанная прохлада делала путешествие вполне комфортным. Теперь же, беззащитные перед ослепительными лучами солнца, они в нерешительности стояли на перроне, парализованные внезапной духотой, и не вполне понимали, что следует делать дальше. Привыкнув к яркому свету, они в недоумении оглянулись. Окружающее не совсем походило на то, что они привыкли понимать под словом «вокзал»: пустынная площадь, небольшое двухэтажное здание, стенды с расписанием, объявлениями и рекламными плакатами, несколько суетящихся пассажиров, сошедших вместе с ними, и станционный служащий в шляпе невероятной ширины, сидящий под навесом и лениво обмахивающийся потрепанной газетой. А главное — необычная для вокзалов тишина. Оглядев это унылое однообразие, Тони взглянул на Фелисию. На ее лице застыло недоумение.

— Это больше похоже на деревню, куда меня однажды брала с собой мать, — сказала Фелисия.

— Очень может быть, — Тони улыбнулся. — Тем не менее это Сьюдад-Виктория. Взгляни хотя бы на этот щит. — Он указал на допотопную вывеску в колониальном стиле: «Добро пожаловать в Сьюдад-Викторию, благословеннейший из городов!»

Этот «благословеннейший» и такой провинциальнейший на первый взгляд город был именно тем местом, куда так стремился Тони. «Здесь начнется новая жизнь, — думал он, — здесь я наконец смогу доказать себе и всем, что способен на кое-что в этой жизни». Тони понимал, что, покинув столицу и поселившись в провинции, он лишается многого из того, что обещает карьера преуспевающего врача в Мехико. Да и условия работы здесь значительно сложнее: тут нет первоклассных клиник, современного оборудования, кроме того, квалификация местных медсестер вызывала большие сомнения. Однако именно здесь он сможет в полной мере проявить свои знания и силы. К тому же здесь они смогут начать, наконец, жить самостоятельно, вырвавшись из-под опеки родителей.

Это соображение было одним из решающих — Паола, как ни старалась скрыть свои чувства, никак не могла примириться с выбором сына. В течение всего времени, которые Тони и Фелисия прожили вместе под одной крышей с его родителями, не прекращались трения между женщинами, кроме того, Фелисия давно хотела стать хозяйкой в доме, а не просто чем-то средним между гостьей, приехавшей надолго, и бедной родственницей, которая все равно ничего не решает.

Но все же главным было желание работать. Настоящая работа — вот то, чего более всего желал Тони. Поэтому его вовсе не смутил откровенно захолустный вид этого вокзала, даже наоборот, он почувствовал, что работы в этом городе будет много, а значит, он и его знания будут полезны людям.

Тишину прорезал свисток локомотива: поезд Мехико — Монтеррей, на котором они приехали, тронулся и покинул вокзал. За спиной кто-то окликнул Тони. Он обернулся. Навстречу ему бежал запыхавшийся мужчина.

— Сеньор Кантильо, сеньора Кантильо… — Подбежав, он немного отдышался. — Здравствуйте, уважаемые сеньор и сеньора. Извините, что чуть не опоздал. Добро пожаловать в Сьюдад-Викторию. Сеньора Кохидес уже ждет вас. Пойдемте к машине. Я ее шофер, меня зовут Хосе.

Они обогнули вокзал и вышли на широкую площадь. Их проводник положил чемоданы в багажник автомобиля, предложил садиться, а сам занял место за рулем.

— Сеньора Кохидес получила ваше письмо и с радостью ждет вас. Как вы желаете, сразу поедем к ней или вы хотите прокатиться по городу?

— Наверно, будет лучше сразу же отправиться к сеньоре Кохидес. У нас будет достаточно времени ознакомиться с городом.

— Да-да, конечно, вы правы, — водитель завел машину, и они тронулись. — В такой час наш городок похож на заброшенную деревню. Мало кто отваживается выходить на солнцепек до четырех часов, — говорил словоохотливый Хосе. — Разве что по каким-то неотложным делам. Вы в Мехико, наверно, привыкли к толпам, к пробкам на дорогах… А у нас — никакой суеты. Никто никуда не торопится, и мало что может заставить людей не отложить дела до того часа, когда жара спадет.

Тони и Фелисии сразу понравился этот открытый и добродушный человек. Еще пятнадцать минут назад они не подозревали о его существовании, а теперь им казалось, что они знакомы чуть ли не всю жизнь.

— Вы надолго к нам? — поинтересовался Хосе.

— Думаю, что да, — ответил Тони.

— Расскажите нам еще о городе. Вы ведь, наверно, родились здесь, так? — спросила Фелисия.

— Да, сеньора, это моя родина. Когда-то наш город имел дурную славу. Его приметили какие-то мафиози, дельцы по части наркотиков, бандиты одним словом. Много лет они использовали Сьюдад-Викторию как перевалочный пункт на пути своего товара из Колумбии в США. Что тут творилось… Город как будто с ума сошел. Для кого наркотики стали легкой наживой, для кого — смертельной страстью. Оказалось, что все наши городские головы на корню были куплены мафией. Но сейчас эти времена позади. Хотя до сих пор, как только в разговоре промелькнет слово «кокаин» или что-нибудь в этом роде, все с ужасом вздрагивают от воспоминаний.

— И как же все это закончилось?

— Да был тут один порядочный полицейский, много шуму наделал. Его, конечно, убили, но маршрут наркотиков изменили, видать, чтобы не светиться. Теперь у нас никакой мафией и не пахнет.

— Да, печальная история, — вздохнула Фелисия.

— Не волнуйтесь, сеньора, сейчас наш городок — образец добропорядочности. Вы это почувствуете… Ну вот мы почти и приехали, — улыбнулся Хосе.

Машина, которую Хосе ловко вел по узеньким улочкам Сьюдад-Виктории, внезапно вынырнула на широкую улицу, застроенную солидными особняками, утопавшими в зелени.

— А вот дом нашего начальника полиции сеньора Матиаса Гайа. Скоро ровно тридцать лет, как он служит у нас в полиции.

Тони и Фелисия мельком увидели в саду под навесом, защищавшим от солнца, мужчину и женщину, которые, сидя в плетеных креслах, о чем-то беседовали. Это был сам дон Матиас и его жена Магда.

* * *

Хосе остановил машину перед воротами богатого двухэтажного особняка. Стоило Фелисии и Тони войти во двор, как сразу стало легче дышать — здесь царила мягкая прохлада: большой сад с раскидистыми кронами вековых деревьев, аккуратно подстриженные газоны, щебетание птиц — все это заставляло забыть об уличной духоте.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти — сеньора Леа Кохидес, одна из самых богатых женщин в городе. Она рано овдовела, и смерть мужа наложила отпечаток печали на всю ее жизнь, к тому же недавно она потеряла старшего сына — Аркадио. И теперь ее единственной любовью и надеждой была младшая дочь — восемнадцатилетняя Мерседес. Сеньора Кохидес была немного полновата, но в ней ощущалось чувство стиля. Простое, но элегантное платье сидело на ней безукоризненно. Она приветливо улыбалась, а когда Тони и Фелисия вышли из машины, спустилась с лестницы и поцеловала их.

— Как я рада вам, дети мои! Твой отец звонил мне, и я теперь не знаю, как и благодарить его за таких милых гостей.

— Ну что, вы, сеньора Кохидес, напротив, мы очень смущены, что вынуждены стеснить вас. Хотя и не надолго, — ответил Тони. — Я надеюсь, мы в самом скором времени подыщем себе подходящее жилье и освободим вас.

— Ну что ты, какие глупости… проходите в дом, там все уже для вас готово: комнаты, ванная… Скоро подадут обед. Я очень рада вам, в нашей глуши никогда ничего не происходит… И не надо этих формальностей, зовите меня донья Леа, — улыбнулась сеньора Кохидес.

Тони и Фелисия прошли в дом. В столовой слуги хлопотали, накрывая на стол.

— Тони, какое ты предпочитаешь вино? — спросила сеньора Кохидес, когда, приняв душ с дороги, Тони и Фелисия спустились вниз. — Впрочем, можешь не отвечать. Я распоряжусь сама. Я сегодня утром специально зашла в погреба и выбрала кое-что по такому случаю. Эту бутылку закупоривал еще мой покойный муж. Он очень любил делать вино. Ты помнишь моего Просперо?

— Да… — неуверенно ответил Тони.

— Не выдумывай. Ты тогда был совсем крошкой, и для тебя все посторонние дяди казались одинаковыми. Он был хорошим другом твоего отца. Но… на все воля Божия. Вот уже семнадцать лет, как его нет с нами… — Лицо сеньоры Кохидес стало печальным, но через минуту она взяла себя в руки. — Ну что же вы стоите, прошу к столу.

Обед проходил оживленно. Тони вспоминал о приездах сеньоры Кохидес в Мехико, о том, как в детстве однажды гостил у нее. Она же со смехом рассказывала о проделках малыша Тони. Затем донья Леа спросила:

— И сколько вы собираетесь пробыть у нас?

— Надеюсь, долго, а может быть, и навсегда. Я хочу открыть здесь практику.

— Навсегда? — донья Леа искренне удивилась. — Но почему у нас? Разве у тебя были плохие шансы в Мехико?

— В общем-то не такие плохие, но это не то, что мне нужно. Там меня ожидала работа в клинике, а мне хочется практиковать самостоятельно, понимаете? Это будет мое дело, только мое. Я хочу стать полезным людям.

— Как ты похож на своего отца. Я помню, он был таким же в твои годы, хотел всего добиться сам. Так или иначе, тебе придется у нас нелегко. Это не столица, у нас другой ритм жизни, да и отношения между людьми не простые…

— Я буду стараться. У меня получится, вот увидите. А вино у вас прекрасное, дядя Просперо был настоящим виноделом.

— Спасибо, Тони.

— А как у вас, донья Леа? Отец мне говорил…

По лицу сеньоры Кохидес пробежала тень. Она с минуту молчала, как бы собираясь с духом, а затем сказала:

— Я знала, что спросишь меня об этом. Мерседес, слава Богу, ничего… Учится… А Аркадио… да ты знаешь…

— Это случилось так неожиданно… я ведь помню его, он был совсем малышом, когда я гостил у вас…

— Я похоронила сына несколько месяцев тому назад. Он умер внезапно — инфаркт. В его-то возрасте… Это была ужасная смерть. Он так мучился. Я очень благодарна доктору Вальдесу, он не отходил от Аркадио, хотя спасти его было невозможно… Доктор Исидро Вальдес очень благородный человек. Я тебя познакомлю с ним, тем более вы коллеги. Он и сейчас нам помогает, если что, лечит Мерседес, Ребекку, да и меня тоже. — Сеньора Кохидес задумалась. — Я до сих пор не могу понять, как это произошло. В детстве Аркадио был таким здоровым. И вдруг стал жаловаться на сердце… Бедный мой мальчик…

— Извините, сеньора Кохидес, я не знал… — только и смог сказать Тони.

— Какой ужас… — вырвалось у Фелисии. — Умереть таким молодым…

— Зато теперь хоть вы всегда будете рядом. — Сеньора Кохидес вытерла глаза носовым платочком.

— Мы поживем у вас несколько дней, пока не подыщем какой-нибудь домик, — сказала Фелисия.

— Ну что вы, живите подольше, я буду только рада.

ГЛАВА 17

Следствие продолжается

В последние дни Марисабель не находила себе места. Она со страхом открывала по утрам газеты, боясь увидеть в них имя Бето. Она бы не перенесла, если бы на первой странице всех подряд газет и газетенок красовался портрет ее любимого мужа под крупным заголовком типа: «Он подозревается в краже бесценных произведений» — или чем-нибудь подобным. А ведь некоторые провинциальные желтые листки безответственно перепечатают эти материалы, но напишут, что он не просто подозревается, а уже совершенно точно совершил преступление, убив попутно музейного сторожа, и теперь находится в тюрьме. Так ведь всегда и бывает с сенсационными сообщениями, когда они доходят до самых низкопробных изданий.

Обсудив все, Марисабель и Бето решили обратиться к Пато Кориа, сын которого, Эстебан, занимал крупный пост в политическом аналитическом центре и был в хороших отношениях с комиссаром Гарбансой, и попросить его узнать, как продвигается дело. Эстебан лично встречался с комиссаром Гарбансой, который пообещал сделать все, что может.

Бето не знал, что комиссар уже отвел от него ужасную возможность — полковник Диас совершенно серьезно собирался арестовать его и посадить в камеру предварительного заключения.

— Сеньор Франсиско Мараньяль неоднократно высказывал удивление, как мы можем позволить столь опасным преступникам разгуливать на свободе, — говорил ему Батиста Диас. — Я считаю необходимым немедленный арест этого Сальватьерра и его жены. Уверен, что она его сообщница, если не вдохновительница преступления. Вам известно, что ее мать и отец в настоящее время в Швейцарии? Поймите, они оба в любой момент могут сбежать за границу. Я допускаю даже, что они как-то связаны с европейской мафией, занимающейся кражей произведений искусства по всему миру.

Сантьяго Гарбанса за время работы под начальством Диаса уже успел неплохо изучить достаточно примитивную натуру своего шефа. Он понимал, как можно косвенным путем добиться своего, и сказал:

— Арест Бето Сальватьерра спугнет всех тех, кто с ним связан. Ведь вы сами говорили, господин полковник, что он не мог совершить этого преступления в одиночку. У него должны быть сообщники, помощники. Если он связан с иностранной преступной группировкой, должны быть каналы связи, связные. Посадив сейчас Сальватьерра в тюрьму, мы только спугнем остальных. Лучше всего создать вокруг него вакуум. Сделаем вид, что мы поверили ему, сняли с него подозрения, а на самом деле будем пристально следить за всеми его контактами. Это же ваш излюбленный прием, господин полковник.

— А вы иногда неплохо соображаете, Гарбанса, — ответил полковник Диас.

* * *

Когда Гарбанса вошел в свой кабинет, лейтенант Пиньо говорил по телефону:

— Яхта «Белиссима», предположительный владелец гражданин Италии Альберто Бенци… Что? Нет такой? И не было в ближайшее время? — Пиньо положил трубку и, увидев шефа, недовольно сморщился: — Нет в порту Веракрус никакой яхты «Белиссима», что и требовалось доказать. Я был в этом уверен.

— Я тоже, — спокойно ответил Гарбанса.

— Но письмо-то она представила? — спросил Пиньо. — От своего отца?

— Письмо пропало, — нахмурился комиссар. — Сальватьерра с женой перерыли весь дом. Но она не смогла вспомнить, что видела это письмо после того, как итальянец ушел. Я думаю, он предусмотрительно захватил его с собой. Если они с самого начала решили все свалить на Сальватьерра, письмо было бы, конечно, лишним.

— За что же мы могли бы зацепиться?.. — Пиньо обеими руками взъерошил себе волосы на затылке. — Нет ни яхты, ни письма, ни Альберто Бенци, ни ученого-эпидемиолога, ни итальянца, а картины тю-тю…

— Нет, ты не прав, Пепе.

Лейтенант Пиньо от неожиданности оставил в покое свои волосы и в изумлении взглянул на шефа. Впервые суровый комиссар назвал его по имени, да еще не как взрослого — «Педро», а ласкательно-уменьшительно — «Пепе».

— Ты не прав, — повторил Гарбанса. — Есть яхта, и есть итальянец. Либо это был большой актер, способный на протяжении нескольких часов имитировать слабый, заметь, слабый (это труднее) итальянский акцент, либо он все-таки действительно итальянец. И скорее всего, есть яхта. Разумеется, не «Белиссима» и не в порту Веракрус, но где-то есть, стоит в каком-нибудь захолустном Пуэрто Прогресо на Юкатане. Нам повезло, лейтенант.

— Повезло? — снова удивился Пиньо. — В чем же?

— В том, что в нашем мире есть энтузиасты, — ответил Гарбанса. — Если бы реставратор Кристобаль не болел за свое дело, он никогда бы не пришел на работу в воскресенье, да еще утром. И тогда бы яхта с неизвестным нам пока названием преспокойно покинула бы некий небольшой мексиканский порт, увозя на своем борту картины. В разрешении на вывоз было бы написано, что это картины мексиканского художника Бето Сальватьерра, а на самом деле это были бы шедевры из галереи. Заметь, преступники предусмотрели все — на тот случай, если бы таможеннику захотелось взглянуть на картины, они в целом соответствовали описанию — и размером и даже отчасти содержанием. Написано «Мать и дитя» — так и у Мурильо тоже женщина с ребенком на руках.

Комиссар Гарбанса задумался.

— Пожалуй, надо сделать вот что. Немедленно сообщить во все без исключения порты, и не только крупные порты, но и во все рыболовецкие деревушки, стоящие на море, во все поселки, где живут ловцы креветок, не появлялась ли там яхта, приписанная к какому-нибудь итальянскому порту. В особенности если у нее на борту находятся какие-нибудь произведения искусства, и вообще, если не совсем понятно, чем люди на ней занимаются.

— Сообщать даже туда, где нет причалов, а суда могут стоять только на рейде? — спросил Пиньо.

— Обязательно! — Гарбанса сжал кулаки. — Если яхта еще не ушла — будем надеяться, что они побоялись грузить картины, а без них все же не стали уходить — таинственная яхта найдется. Исполняйте, лейтенант!

Пиньо поднялся, чтобы немедленно передать депешу, но комиссар остановил его.

— И вот еще что. Пусть сообщат не только о тех яхтах, которые стоят там сейчас, но и о тех, которые заходили в эти места начиная с четверга. И, пожалуй, — Гарбанса помедлил, — да, это необходимо, — сказал он, обращаясь сам к себе, — пусть понаблюдают не только за яхтами итальянской приписки, но и за другими — из Европы. Вдруг какая-то покажется чем-то странной, необычной…

— Получится очень много, комиссар.

— Ничего, пошире забросим сети, может быть, рыбка и попадется.

* * *

Когда Марисабель и Бето, измученные и потрясенные, вернулись домой после допроса, у них оставалась слабая надежда, что все эта история с картинами просто кошмарное совпадение, которое удастся выяснить.

— Я немедленно звоню маме и папе, — заявила Марисабель, хватая телефонную трубку. — Если это действительно папин друг, который действовал по его поручению, нам будет что сказать этим отвратительным полицейским.

— А если нет? — осторожно спросил Бето.

Марисабель застыла, держа трубку в руке. На лице ее появилось выражение испуга.

— Тогда я скажу… Нет, этого не может быть! — И она решительно стала набирать номер.

Бето с замиранием сердца следил, как жена прислушивается к длинным гудкам, и потом улыбка озарила ее прелестное лицо, когда она услышала голос матери.

— Да, мамочка, здравствуй, это я… Да, все в порядке… здоровы… Каро поживает замечательно, все время про вас спрашивает… Да, милая, конечно, а вы… А папа дома? Можно мне с ним поболтать?

Пауза, во время которой Джоанна на другом конце провода подзывает Карлоса. И снова голос Марисабель:

— Папочка, милый, как я рада тебя слышать… Ну конечно, мы тоже, ужасно скучаем… Как твоя работа?.. Да, кстати, у тебя там есть итальянский приятель или коллега по имени Альберто Бенци? Что? Альфредо Сорди? И других итальянцев нет? Такой высокий, с проседью на висках, с зелеными глазами?.. А, нет, значит, не он… А ты ни с кем не передавал в Мексику письмо для меня? Нет?

Бето увидел, как Марисабель побледнела, а голос стал более напряженным.

— Да нет, не волнуйся, пустяки. Какой-то розыгрыш или недоразумение. Приехал иностранец и привез нам письмо от тебя. И больше ничего. Что ему было нужно?.. — Бето увидел, как Марисабель лихорадочно соображает, что ей сказать отцу, и умоляюще смотрит на Бето. — Ты знаешь, он попросил парочку картин, которые написал Бето… Думаешь, это тайный поклонник, который таким образом охотится за шедеврами современной живописи? Может быть… Ладно, папа, не волнуйся, все в порядке. Мы позвоним… Да, конечно. Большой привет от Бето и Каро. Целую вас обоих. Пока!

Марисабель положила трубку на место, повернулась к мужу, и вдруг из ее глаз хлынули слезы. Она всхлипывала и не могла остановиться. Бето обнял ее и прижал к своей груди.

— Бето, это ужасно! — сквозь слезы говорила Марисабель. — Папа вообще не знает никакого Альберто Бенци и не писал никакого письма! Это ловушка. Подумай, значит, тем, кто ее подстроил, известно все про нас, нашу семью и родных. Ведь этот итальянец вел себя так уверенно. Я ни на секунду его не заподозрила.

— Успокойся, родная, я тоже ничего не заподозрил, — сказал Бето, продолжая прижимать ее к себе. — Если это мошенники, то это дьявольски хитрые мошенники.

— Что же теперь будет? — в ужасе воскликнула Марисабель. — С тобой, со мной и с Каро? Я не чувствую себя в безопасности.

— Не беспокойся, — сказал Бето, который сам в глубине души испытывал смутные опасения, — если эти негодяи хотели навести на нас подозрение, им нужно, чтоб мы оставались целыми и невредимыми.

Вдруг Марисабель пришла в голову новая мысль.

— Бето, а твои картины! Значит, они пропали. И портрет, где ты написал меня и Каро. — И она зарыдала еще громче.

Бето попытался утешить ее.

— Не плачь, Марисабель. Ты же не сомневаешься, что я могу написать еще один портрет. Будет еще лучше, чем тот.

— Я не сомневаюсь, — сказала Марисабель, пытаясь улыбнуться. Потом она тревожно взглянула на мужа. — Слушай, но как мы сможем доказать, что это ловушка? Никто, кроме нас, не знает, как мы провели выходные.

— Не волнуйся, я надеюсь, полиция разберется, — сказал Бето. Но в душе он не чувствовал особой уверенности.

ГЛАВА 18

Лео теряется

Лео бодро шагал по дороге, ведущей в Сьюдад-Викторию. В первые полчаса он еще не терял надежды сесть на какую-нибудь попутную машину, но довольно скоро понял, что по этому проселку вряд ли ездит кто-нибудь, кроме Гильермо Эрнандеса и его семьи. А встречаться с ними Лео совершенно не хотелось.

Сначала он старался и вовсе не думать об Эрнандесах. Но мысли о них, как нарочно, лезли в голову. Лео представлял себе, какой переполох поднимется на ранчо, когда там заметят его отсутствие. «Тогда этот маленький мужлан Андрес поймет, с кем он имел дело — с настоящим кабальеро, которого нельзя вот так, похода оскорблять». Лео представлял себе озабоченное, растерянное лицо Андреса, и его губы сами собой растягивались в довольной улыбке. «Они все поймут, что я не ребенок, которым можно помыкать», — думал Лео.

Тем не менее он был уверен, что его станут искать. Он представлял себе, как Андрес с испуганным лицом оседлает своего знаменитого игреневого жеребца по кличке Кортес и поскачет по степи, вглядываясь в каждую тень. Лео вспомнил, как Андрес не подпустил его к этому своему Кортесу. «Смотри, ударит так, что потом неделю не встанешь», — сказал он. «Да эта кляча», — рассуждал сам с собой Лео, — не то что человека не ударит, на муху не наступит». Хотя где-то в глубине души он и понимал, что несправедлив к великолепному скакуну младшего Эрнандеса.

Чем дальше Лео уходил от ранчо, тем и его мысли все больше удалялись от реальности. Вот узнав, что Лео вернулся домой, Андрес приезжает в Мехико, идет в особняк Герреро и униженно просит прощения, а он, Лео, благородно извиняет раскаявшегося ранчеро. Андрес умоляет Лео не помнить зла и немного погостить на ранчо. Лео сначала отказывается, но потом все-таки соглашается. Они вместе возвращаются, и тут Лео совершает настоящие подвиги — он сам без всякого труда — точно и умело — седлает Звездочку, лихо вскакивает в седло и мчится во весь опор. Все это он проделывает настолько мастерски, что все просто дивятся, а Селия даже всплескивает руками от восхищения. И тогда Андрес сам подводит к нему своего Кортеса и признается, что он, Лео, превзошел его в верховой езде, а потому более достоин ездить на этой лошади…

Камешек на дороге, о который споткнулся Лео, вернул его к действительности, оторвав от мечтаний. Мальчик почувствовал, что уже немного устал. Он присел на обочину и посмотрел на часы. Было без пяти пять. Через час начнет темнеть, а ведь он не прошел и половины пути. От мысли, что придется идти в темноте, Лео сделалось не по себе. Но, может быть, можно как-нибудь срезать путь, ведь дорога то и дело петляет из стороны в сторону. Вот и сейчас прямо перед ним она круто сворачивала влево. Между тем у самых ног Лео начиналась узкая тропинка, которая, судя по ее направлению, срезала этот крюк. Недолго думая, Лео поднялся и пошел по тропинке, радуясь, что значительно сэкономит время.

Меж тем тропинка скоро разделилась на две. Лео остановился и, немного подумав, выбрал ту, которая, как ему казалось, идет в нужном ему направлении. Шагая, он даже стал насвистывать себе под нос. Ему казалось, что еще час-другой, и он выберется на шоссе Монтеррей — Мехико, а уж там найдет, как добраться домой.

* * *

Селия обнаружила сына в конюшне. Андрес только что насыпал Кортесу свежих опилок и хорошенько вычистил ему стойло. Теперь, осматривая своего любимого жеребца, он подумал, что, пожалуй, пора бы подстричь ему гриву. Андрес был так поглощен этими размышлениями, что вопрос матери застал его врасплох.

— Где Лео? — спросила Селия.

Андрес огляделся вокруг. Он и думать забыл про этого белоручку и неумеху.

— Может, где-то в доме? — предположил он.

— Нет, я везде смотрела, — покачала головой Селия.

— Да куда он может пропасть, ваш Лео? — махнул рукой Андрес. — Гуляет где-нибудь неподалеку. Ничего, не заблудится, — недовольно пробормотал он, заметив в глазах матери тревогу. — Да он от дома больше чем на три шага не отойдет. Он же трусишка, каких свет не видел.

— Не знаю, не знаю, — покачала головой Селия. — По-моему, в нем больше решительности.

— Какая там решительность! — возмутился Андрес. — Да он тряпка, и все! Капризный маменькин сынок! Ты бы видела, как он сегодня седло швырнул. И еще такую рожу скорчил, мол, экую гадость вы мне подсунули. Чистоплюй и задавака, вот он кто, твой драгоценный Лео.

— Наверно, Марианна и его мать прислали его к нам специально, чтобы мы его чему-то научили. Надо иметь терпение, а не ссориться с первой минуты.

— Да не волнуйся ты, — сказал Андрес. — Вот увидишь, он скоро вернется. Наш дом видно издалека, тут и малый ребенок не заблудится.

Селия только вздохнула. Лео вовсе не казался ей трусом и маменькиным сынком, она чувствовала, что у него характер твердый и упрямый. И вряд ли он станет терпеть насмешки, которыми сразу же осыпал его Андрес.

— Смотри, — сказала она сыну. — Как бы нам еще не пришлось его искать. Скоро ведь стемнеет… Ты что, опять собрался стричь Кортеса? — удивленно спросила она, увидев, что Андрес достает из ящика большие ножницы для стрижки лошадей.

— Да, чего-то он оброс, — улыбнулся Андрес.

— Не пойму, зачем тебе это? — пожала плечами Селия. — Ты еще ему хвост в косичку заплети.

— Зачем? — пожал плечами Андрес. — У меня и так самая красивая лошадь во всей провинции.

— Да, скромностью ты не страдаешь…

— Но ведь это правда, мама! Где ты видела в провинции Тамаулипас лошадь игреневой масти?

Кортес был предметом особой гордости Андреса. Эту лошадь ему подарили еще жеребенком, когда Андресу исполнилось десять — Гильермо привез его с конного завода в Куэрнаваке. Это был породистый жеребец с родословной, и он действительно резко выделялся среди коренастых и приземистых индейских лошадок, на которых разъезжали местные жители. Среди них Кортес выглядел просто чудо-конем. Стоит ли говорить, что Андрес просто обожал его, а Кортес платил своему юному хозяину тем же.

Мало того, что мальчик чистил, кормил и поил своего любимца, он специально подстригал ему гриву — Андресу казалось, что так его конь становится еще красивее, если это, конечно, возможно.

— Ему так гораздо больше идет, — утверждал он.

Вот и сейчас он повернул к себе голову Кортеса и стал оглядывать ее с видом парикмахера, который оценивает свою модель, готовясь завоевать первый приз на международном конкурсе причесок.

* * *

Лео тем временем все шел по тропинке. Ему казалось, что он идет уже целую вечность, да и на самом деле прошло не менее трех часов с тех пор, как он покинул ранчо Эрнандесов. Теперь он уже не витал в облаках фантазий, и в его голову лезли куда менее приятные мысли. Причин этому было много — у Лео устали ноги, и к тому же его вдруг стал мучить голод — ведь за обедом он почти ничего не съел. Но хуже всего было другое — по его расчетам, он уже давно должен был выйти обратно на дорогу, ведь он собирался только срезать поворот.

Лео начал даже подумывать о том, не повернуть ли назад, но стоило ему представить себе, что он, голодный, усталый, несчастный, возвращается к этим черствым, бесчувственным людям, как он с негодованием отбрасывал эту мысль. А Андрес, наверно, еще станет насмехаться. «Нет, — говорил себе Лео, — я ни за что не вернусь, пусть мне придется даже заночевать под открытым небом, пусть на меня нападут дикие звери».

Размышляя так, Лео дошел до очередной развилки и понял, что окончательно заблудился. Можно было, разумеется, пойти назад, снова выйти на дорогу и пойти по ней, больше никуда не сворачивая… Но он был совершенно не уверен в том, что ему удастся найти дорогу, ведь он уже столько раз переходил с тропинки на тропинку, что вряд ли найдет нужную. Получалось, что путь назад был столь же неясен, как и путь вперед.

Положение становилось безвыходным. Лео посмотрел на запад и увидел, что солнце висит прямо над горизонтом. Еще немного — и стемнеет. Лео сел у тропинки и стал думать, как ему теперь быть. Он понимал, что главное — отыскать дорогу в Сьюдад-Викторию, и теперь уже безразлично, в каком месте он на нее выйдет, лишь бы ее найти. А так он может неделю блуждать по этим бесчисленным тропам.

В конце концов, Лео решил пойти в обратном направлении, отыскать тропу, по которой шел, и снова выйти на дорогу. Он понимал, что ему придется заночевать прямо здесь, в пампе, и уже внутренне приготовился к этому. Лео повернулся и пошел назад, стараясь вспомнить, где и в какую сторону он сворачивал.

Постепенно сгущались сумерки, и мальчик все с большим и большим трудом узнавал местность, по которой совсем недавно проходил. Тени удлинились, и из-за этого деревья, груды камней, заросли колючек, свечи кактусов, которые встречались на пути, стали казаться совершенно новыми, невиданными. В красновато-оранжевых лучах заката пампа выглядела каким-то фантастическим пейзажем, не похожим на земной. В конце концов Лео понял, что если сделает еще шаг, то заблудится окончательно. Он сел на землю и скорчился, обхватив колени руками. «Мама! — хотелось крикнуть, как в детстве. — Мамочка, забери меня отсюда!»

ГЛАВА 19

Новые тревоги Марианны

За последние несколько дней с Бето произошла удивительная метаморфоза. В первые дни, даже часы, когда он понял, что подозревается в таком немыслимом преступлении, он растерялся, был готов на нелогичные действия, тем более Марисабель тоже испугалась и стала уговаривать Бето куда-нибудь сбежать. К счастью, Бето отговорил ее, убедив, что своим бегством они бы только доказали всему миру, что в чем-то действительно виноваты.

Но прошел день, другой, и Бето вдруг почувствовал решимость бороться. И ему, и Марисабель, и комиссару Гарбансе стало очевидно, что его специально выбрали, чтобы подставить, чтобы навести на него подозрения полиции. Пока сыскные органы будут разрабатывать версию о том, что картины похитил Бето Сальватьерра, настоящие преступники смогут тем временем преспокойно вывезти их за границу.

И Бето решил, что будет бороться с неизвестными врагами. Если в первые два дня после обыска он часами просто сидел в кресле, не думая ни о чем и смотря в одну точку прямо перед собой, то теперь он стал очень деятельным. Минута за минутой он расписал все свои действия с того самого утра, когда у него в студии раздался телефонный звонок Мараньяля. С этого все началось.

Ему то и дело приходилось давать показания, но теперь он уже не лепетал что-то, глядя в пол, а отвечал ясно и четко. И если преступники выбрали Бето, решив, что он не сможет постоять за себя, испугается, сбежит и тем самым навлечет на себя новые подозрения, то они явно просчитались. За внешней мягкостью и уступчивостью молодого человека скрывался твердый и сильный характер.

Против него было много косвенных улик. Начиная с остатков обгорелой рамы и инвентарного номера, которые ему, впрочем, могли подбросить, и кончая исчезновением письма от Карлоса Кастаньедо, на которое он все время ссылался. Отсутствие письма ставило под сомнение вообще всю историю с пересылкой картин в Италию. Существовал ли вообще этот Альберто Бенци? В отеле «Насьональ» человек с таким именем не останавливался. К счастью, Бето мог дать не только словесный портрет. Владея искусством передавать сходство на бумаге, он нарисовал карандашный портрет итальянского гостя, который предъявили служителям гостиницы, и те сразу же узнали в нем действительно жившего у них гражданина княжества Монако сеньора Джузеппе Торино, который в графе «Род занятий» написал «Профессор истории».

— И действительно, он был вылитый профессор, — говорила коридорная. — Всегда такой вежливый, обходительный. Интересовался памятниками старины, музеями.

После разговора с портье выяснились интересные подробности из жизни «профессора Торино». Во-первых, он приехал в Мехико вовсе не накануне своего визита к Бето, а за неделю до этого. Все эти дни он проводил в городе, действительно посещая музеи, в том числе и Национальную галерею. К сожалению, музейные работники не смогли дать твердого ответа, был ли этот сеньор в галерее в пятницу — в этом крупнейшем из мексиканских музеев всегда слишком много посетителей, и если прилично одетый человек средних лет может показаться белой вороной где-то в Вилья-Руин, то в картинной галерее он растворяется в толпе.

Портье и коридорная также показали, что в багаже «профессора Торино» имелся деревянный ящик для перевозки картин, поскольку профессор собирался купить несколько произведений современной мексиканской живописи, а также что в пятницу непоздним вечером он действительно вернулся с несколькими картинами. Их нес служащий отеля — судя по его описаниям, это действительно были картины Бето Сальватьерра.

«Профессор Джузеппе Торино» уехал рано утром в субботу. От такси он отказался, сказав, что в аэропорт его подбросит знакомый. Судя по всему, он собирался возвращаться в Монако. Однако куда именно увез его подъехавший автомобиль, никто, естественно, не знал. Носильщики, правда, запомнили, что это был недорогой темно-вишневый «форд», каких в Мехико ходят тысячи, если не десятки тысяч. Среди вещей, которые грузились в автомобиль, был и деревянный ящик с картинами.

Таким образом, Джузеппе Торино, он же Альберто Бенци исчез в неизвестном направлении, однако не вызывало сомнений, что в деревянном ящике помимо картин Бето Сальватьерра находились также полотна Мурильо и Караваджо, а также рисунки Гойи.

* * *

Марисабель почти каждый день навещала малыша Каро, который жил в доме ее родителей. В те дни, когда ей не удавалось этого сделать, она непременно звонила по телефону и подолгу разговаривала с сыном. Иногда Бето брал Каро с собой погулять — Марисабель не могла этого делать, она была так подавлена, что у нее не оставалось моральных сил подолгу улыбаться и сохранять безмятежный вид, как будто ничего не происходит.

Ей, правда, удавалось первое время без особого труда провести Луиса Альберто, который не замечал в дочери особых изменений. Но Марианна оказалась куда более проницательной. Она видела, что с Марисабель что-то происходит, и даже Бето казался ей, несмотря на свою обычную приветливость, каким-то озабоченным. Она несколько раз пыталась поговорить с Марисабель, но безрезультатно — дочь только пожимала плечами, как будто не понимала, о чем говорит вечно тревожащаяся мать.

Однако вскоре Марианна узнала, в чем дело. Однажды, зайдя в комнату Каро, она была поражена невероятным разгромом, который учинил малыш — он выдвинул нижние ящики старинного комода, стоявшего у него в комнате, и разбросал по полу все, что в них находилось — белье, нитки, ленты, кружево. Когда Марианна открыла дверь, Каро был занят тем, что деловито переворачивал собственную постель.

— Что ты делаешь, Каро? — изумленно спросила Марианна. — Зачем ты все разбросал?

— Я играю в обыск, — серьезно ответил Каро. — Во время обыска всегда так бывает.

— Обыск? — от неожиданности Марианна так и села. — А где ты видел обыск?

— Дома, — ответил Каро. — Пришли дяди, их было много, и они устроили у нас в доме обыск, а мама потом долго плакала.

— Так, — Марианна схватилась за голову. — Вот, значит, в чем дело. А что они искали, эти дяди?

— Не знаю, — сказал Каро. — Но они так все разбросали… Даже мою кроватку перевернули. И в студию к папе ходили. Пока они там были, мы с мамой сидели внизу, мама не захотела с ними туда идти.

— А папа где был? — спросила Марианна.

— Папы не было дома. Он потом пришел, когда я уже спал. А утром мама привезла меня сюда.

— Ладно, — сказала Марианна. — Давай-ка лучше все соберем. Обыск — плохая игра. Тебе понравились те дяди?

— Нет, они были очень страшные, я их боялся, — ответил Каро.

— Вот видишь, зачем же тогда делать, как они?

Марианна собрала разбросанные вещи, Каро тоже помогал ей, а потом пообещал, что больше не будет играть в обыск. Но в тот же день, когда Марисабель пришла повидаться с сыном, Марианна отозвала ее в гостиную и напрямик спросила:

— Марисабель, объясни мне, что у вас происходит? Я знаю, что у вас был обыск. Что все это значит?

У Марисабель задрожал подбородок, но она сдержалась:

— Мама, я очень прошу тебя, не рассказывай пока ничего папе! Он же с ума сойдет от беспокойства. Пусть никто ничего не знает — ни мама Джоанна, ни Карлос, никто. Происходит что-то ужасное, я никогда не думала, что с нами может случиться такое!

Марисабель подробно рассказала Марианне о том, что происходило с ними в последние несколько дней. Время от времени Марианна прерывала ее рассказ вздохами и возмущенными восклицаниями.

— Подлецы! Они заранее решили, что свалят вину на Бето! Все рассчитали! Мерзавцы! Добраться бы до них!

— И все-таки нам повезло, — вдруг сказала Марисабель, и ее лицо просветлело. — Дело о краже картин из Национальной галереи ведет комиссар Гарбанса, ты слышала о нем?

— Гарбанса… — Марианне это имя показалось знакомым.

— Эстебан Кориа говорит, что он очень порядочный и честный человек. Кстати, он немного знает папу, помнишь, когда случилась та история с похищением Бегонии.

— Да-да, конечно, — вспомнила Марианна. — И теперь он ведет это дело?

— Да, и он верит Бето. — Лицо Марисабель снова помрачнело. — Иначе он давно бы уже был за решеткой.

— Неужели у них есть основания? — изумилась Марианна. — Какие против него могут быть улики?

— Неопровержимых улик нет, — подумав, ответила Марисабель. — Но это ведь с какой стороны посмотреть. Когда у нас во дворе нашли обгоревший остаток дубовой с позолотой рамы, полковник Диас был готов в ту же минуту посадить Бето в камеру предварительного заключения, да и меня в придачу. Он считал, что это безусловная улика. А комиссар Гарбанса опрашивал соседей — никто из тех, кто живет вокруг нас, не чувствовал запаха дыма, который появился бы, если бы мы что-нибудь у себя жгли. Золы тоже не нашли, ни пылинки — они очень внимательно обследовали весь двор. А если бы мы с Бето жгли раму, мы не смогли бы так тщательно все вымести, чтобы ни пылинки не осталось.

— Они даже брали пробы пыли? — поразилась Марианна.

— Да, представь себе, мама. Это комиссар настоял. Ведь по золе можно установить, что именно горело — бумага, резина или дерево, а если дерево, то какой именно породы. И позолота, вот что было самое главное — должны были найтись пылинки золота, оно ведь не горит.

— И не нашли? — обрадовалась Марианна.

— Конечно, не нашли, ведь мы и не жгли никакой рамы. А раз обгоревший кусок рамы нам подбросили, то, значит, запросто могли подкинуть в гараж инвентарный номер с картины, подсунули под дверь, например. Так что это обвинение Гарбанса от нас отвел. Но, понимаешь, мама, у нас нет алиби.

— Ты хочешь сказать…

— Да, мама, ни один человек, к сожалению, не может подтвердить, что в ночь с пятницы на субботу мы с Бето все время были дома. Каро не в счет, он все равно спал. Никто к нам не приходил, мы были вдвоем… А на следующее утро уехали в горы, где нас тоже никто не видел — мы поставили палатку в совершенно безлюдном месте. Мы всегда выбираем такие места… Так что никто не может подтвердить, что мы были именно там, а не помогали этому Альберто Бенци прятать краденые картины.

— Ну давай я скажу, что звонила вам поздно вечером в пятницу, — предложила Марианна. — Что мы с тобой разговаривали… Они же не смогут этого проверить.

— Нет, мама, — решительно покачала головой Марисабель. — Это будет обман. Мы с Бето приняли решение — говорить только правду. Если они поймают нас на малейшей нечестности, станут сомневаться во всех наших словах. Так что раз нет алиби, значит, нет.

— Я не думала, что ты такая мужественная, Марисабель, — тихо сказала Марианна.

— У меня нет другого выхода, — невесело улыбнулась дочь. — Они ведь как раз и рассчитывали на то, что мы с Бето будем выкручиваться, обманывать… Они поймают нас на противоречиях, и тогда нам уже будет не выпутаться… Тем более что полковнику Диасу, как мне кажется, глубоко безразлично, кто именно украл эти картины. Ему хочется одного — как можно скорее поймать и посадить в тюрьму кого угодно, главное, чтобы дело было закрыто. Он все время говорит о «престиже полиции», как будто престиж заключается в том, чтобы ловить невинных людей, пока настоящий преступник гуляет на свободе.

— Но комиссар Гарбанса все-таки не такой…

— Потому я разговариваю с тобой здесь, а не в камере для свиданий, и у нас, похоже, есть все-таки шанс оправдаться. — Марисабель посмотрела на часы. — Ну, я пойду поиграю с Каро, а то он совсем соскучился по родителям, бедняжка…

— Иди, иди, девочка, — Марианна перекрестила Марисабель. — Бог да поможет тебе.

ГЛАВА 20

Новый дом Фелисии и Тони

Тони и Фелисия, взявшись за руки, стояли перед небольшим, но очень уютным кирпичным домиком с широким крыльцом, вокруг которого цвели розы. Они не могли поверить, что это теперь — их дом, где они будут уже не детьми, а хозяевами.

Дом был расположен в самом конце широкой Авенида де Република — центральной улицы, где стояли особняки самых состоятельных людей города, к которым принадлежала и вдова Кохидес. Здесь улица кончалась и выходила на небольшую квадратную площадь, посреди которой возвышался памятник знаменитому конкистадору Эрнану Кортесу — свидетель былого величия испанских колонизаторов.

Теперь со ступенек собственного дома Тони и Фелисия могли видеть бронзового героя-завоевателя, воинственный вид которого не очень вязался с отдыхавшей на верхушке его шлема мирной горлицей.

Тони открыл дверь, и они вошли. Внутри было просторно, но немного запущено — здание долго пустовало. Теперь они стали новыми его владельцами. Первым делом хозяева обошли все комнаты, прикидывая, где у них будет гостиная, спальня, приемная для пациентов Тони, его кабинет, процедурная и так далее.

Обедать пошли в небольшой ресторанчик на площади Кортеса. Тони и Фелисия сели за столик в тени.

— Наконец-то у нас будет собственный дом… — Лицо Фелисии светилось от радости. — Знаешь, у меня ведь еще никогда в жизни не было собственного дома! Это так здорово!

Она села поближе к Тони и поцеловала его. Тони обнял жену. «Вот оно счастье, — подумал он, — человек, который тебя любит, дом, в котором тебе нравится жить, работа, которую ты любишь».

— Когда я был маленьким, — сказал Тони вслух, — отец говорил, что у каждого человека должно быть место, где он может ненадолго спрятаться от мира. Это необходимо каждому, ибо только так он сможет посмотреть на свою жизнь со стороны, а на себя — изнутри. — Тони немного помолчал. — Фелисия, дорогая, я очень хочу, чтобы иногда этот дом становился именно таким местом. И еще я хочу, чтобы мы полюбили этот дом, ведь нам предстоит прожить здесь долгое время, может быть, всю жизнь.

Фелисия положила голову на плечо Тони. На ее глаза навернулись слезы. Тони почувствовал это и взглянул на нее.

— Ну что ты, девочка моя… Сегодня такой день…

— Прости, Тони, я не хотела. Просто я так счастлива, что плакать хочется… Это глупо, да?

Тони обнял жену еще крепче:

— Я очень люблю тебя, Фелисия.

— Я тоже, милый.

Когда перед ними возник официант с подносом, они посмотрели на него так, как будто забыли, что пришли в кафе пообедать, и теперь недоумевают, зачем к ним подошел этот человек с тарелками, вилками и бутылкой вина.

* * *

Донья Леа Кохидес сидела на веранде с раскрытой книгой. Однако мысли ее были далеко — она ждала, когда Мерседес вернется из колледжа, и время от времени посматривала в сторону ворот, откуда дочь должна была появиться. Но Мерседес задерживалась. Сеньора Кохидес начала уже волноваться, как девушка, наконец, показалась в дверях. Отложив книгу, мать поспешила к дочери.

— Что случилось, Мерседес, почему ты так задержалась?

— Не спрашивай меня сейчас, мама. Мне что-то нездоровится, хочу добраться до комнаты и полежать.

— Нездоровится? Девочка, что с тобой, ты заболела? И почему «полежать», ведь пора обедать, я как раз не садилась, ждала тебя.

— Мамочка, я не смогу проглотить ни кусочка… Лучше я немного полежу… — Лицо Мерседес было бледным, в глазах — какая-то странная усталость и отрешенность. Все это время она смотрела как бы мимо матери.

Мерседес с трудом поднялась к себе в комнату и легла. Мать вошла за ней и села на кровать рядом с дочерью. Сеньора Кохидес потрогала лоб Мерседес, на нем блестели капельки холодного пота.

— Да ведь ты заболела…

Мерседес открыла глаза и слабым голосом сказала:

— Это началось по дороге домой, я не знаю, что со мной случилось… Голова кружится, тошнит…

— Странно, — покачала головой сеньора Кохидес. — Мы ведь только вчера были у доктора Вальдеса, он сказал, что ты в порядке.

— Да, но он сделал мне укол с витаминами.

— Я знаю, но это только профилактика. Доктор говорит, что это полезно. Я не возражала… Может, тебе лучше поспать? А потом я позову доктора Вальдеса, пусть он посмотрит тебя. Он хороший врач и так по-доброму отнесся к нам, к Аркадио… — Сеньора Кохидес грустно посмотрела куда-то в сторону. Затем вновь обрела присутствие духа и обратилась к дочери. — Поспи, тебе станет легче.

Мерседес закрыла глаза и попыталась заснуть. Когда мать почувствовала, что дыхание девочки стало ровным и та уснула, она, поправив одеяло, вышла из комнаты и тихо прикрыла за собой дверь.

Спустившись вниз, она первым делом позвонила Исидро Вальдесу и попросила, как только тот освободится, прийти к ним и посмотреть Мерседес. Доктор обещал не задерживаться и при первой же возможности зайти в дом Кохидес.

Донья Леа снова раскрыла книгу, но не могла сосредоточиться на чтении. Ее мысли были наверху, рядом с ее так внезапно заболевшей девочкой. Трагически потеряв сына, Леа теперь очень тревожилась за жизнь дочери.

В комнату вошла служанка Ребекка и сообщила, что пришел Тони Кантильо. Донья Леа поспешно встала и вышла навстречу гостю.

— Здравствуй, дорогой, ну как вы устроились в новом доме?

— Очень хорошо, донья Леа. Я очень доволен, а Фелисия вообще на седьмом небе.

— У вас там, должно быть, спокойно, ведь ваш сосед — сам сеньор Матиас Гайа, начальник местной полиции.

— Да, это первое, что нам все говорят, — засмеялся Тони. — По крайней мере, воров нам бояться нечего.

— Я очень рада, что, поселившись в своем доме, ты не забываешь нас. — Сеньора Кохидес вздохнула. — А у нас опять все не слава Богу. Мерседес что-то заболела, и я ума не приложу, что с ней. Ведь еще вчера она была совсем здоровой, ее как раз осматривал доктор Исидро Вальдес, сделал витаминный укол…

— Странно, зачем? Разве у Мерседес авитаминоз?

— Как будто нет, но доктор говорит, что для профилактики, это всегда полезно.

— Может быть, я ее осмотрю? — предложил Тони.

— Спасибо, мой дорогой мальчик, но я уже договорилась с доктором Вальдесом, он скоро придет.

— Но если потребуется моя помощь — знайте, я всегда к вашим услугам.

— Я очень тебе благодарна, — улыбнулась донья Леа, которая, как и многие другие люди, не очень доверяла молодому специалисту. Кроме того, ей не очень верилось, что Тони Кантильо, малыш, которого она видела чуть ли не в пеленках, может оказаться знающим врачом. Ведь во враче есть что-то от высшего существа…

— Как твоя практика? — спросила она.

— Уже есть несколько постоянных пациентов, — ответил Тони. — Ко мне приезжают даже из окрестных деревень, ведь я беру меньше, чем Исидро Вальдес.

— Я очень рада за вас. — Донья Леа встала. — А теперь я пойду посмотрю, как там моя девочка.

— Да-да, конечно. Всего доброго, донья Леа. Обязательно позовите меня, если что.

Вдова поднялась наверх. Девочка спала. Донья Леа села на стул рядом с кроватью дочери и не отходила от нее, пока не раздался долгожданный звонок.

Выглянув в окно, она увидела внизу доктора Вальдеса, которому служанка открывала дверь. Через минуту он с чемоданчиком в руках уже стоял в дверях комнаты Мерседес.

* * *

Исидро Вальдес подошел к кровати Мерседес и взял ее руку. Пульс угадывался с трудом, девушка была очень слаба. Он потрогал лоб, затем вытащил стетоскоп и прослушал сердце.

— Девочке стоит пару дней полежать… Она переутомилась, к тому же стоит такая жара. Организм у Мерседес очень чувствительный, ей стоит установить более спокойный график, а то учеба, видимо, отнимает у нее много сил. Сейчас я сделаю укольчик, и ей станет легче. Мерседес, просыпайся…

Мерседес открыла глаза. Увидев доктора, она попыталась улыбнуться.

— Ну что же ты так расстраиваешь маму! Надо поправляться, милая моя, а то всех парней подружки порасхватают, — пошутил Вальдес.

— Я же не заболела серьезно, правда, мама?

— Конечно, доченька, — улыбнулась сеньора Кохидес.

— Скоро встанешь на ноги. Ну-ка, давай мне левую руку… Вот так. Я знаю, ты у нас уколов не боишься, поэтому не буду тебя успокаивать, как некоторых других пациентов. — Исидро Вальдес наполнил шприц и сделал укол. — Ну вот и все. Скоро тебе станет легче. — Он приложил к оставшемуся красному пятнышку ватный тампон.

— Спасибо, сеньор Вальдес, вы так добры к нам. Я даже не знаю, что бы мы без вас делали, — причитала донья Леа.

— Ну что вы, я всегда рад быть вам полезным, — улыбнулся Вальдес и обратился к девочке: — Ну пока, выздоравливай.

— До свидания, доктор, спасибо…

Вдова проводила врача до дверей.

— Доктор, — робко спросила она, — скажите, это серьезно?

— Не хочу вас пугать, сеньора Кохидес, но я подозреваю у Мерседес астму.

Донья Леа побледнела.

— В сущности, это не опасно, если есть возможность во время приступа сделать необходимый укол. Иначе последствия могут быть самые печальные.

— Что же делать, доктор?

— Ах, донья Леа, — вздохнул врач. — Вы же знаете, как я отношусь к Мерседес… Ради нее я готов на все. Если бы она приняла мое предложение… Она бы полюбила меня, я бы сделал для этого все…

— Сердцу не прикажешь, — грустно улыбнулась донья Леа и протянула врачу деньги.

— Дорогая моя донья Леа, я помогаю вам и вашей семье не из-за денег. Я люблю Мерседес, уважаю вас — для меня большая честь быть вашим домашним врачом. Поэтому прошу вас, мне очень тяжело каждый раз, когда вы пытаетесь так отблагодарить меня. Давайте впредь этого не делать…

— Мне так неловко, я даже не знаю, что сказать. Спасибо вам, дорогой доктор.

— Вот такая благодарность мне значительно приятнее. Пусть это станет традицией. А сейчас я должен бежать, у меня сегодня еще множество вызовов.

— Еще раз спасибо вам, доктор.

— Держите меня в курсе состояния Мерседес, если что — немедленно зовите, — уже спускаясь с крыльца, сказал Вальдес.

Вернувшись в дом, донья Леа, к своему удивлению, увидела, что Мерседес уже встала с постели, оделась и спустилась в гостиную.

— Мерседес, что ты! Тебе же нельзя вставать.

— Знаешь, мама, — улыбнулась Мерседес, — доктор Вальдес просто волшебник. Болезнь как рукой сняло. — Действительно, трудно было подумать, что еще пятнадцать минут назад она лежала в кровати и с трудом произносила слова. Теперь же Мерседес была бодра и находилась в самом радостном расположении духа. — Я себя отлично чувствую, куда лучше, чем утром.

Вдова Кохидес не ожидала такого изменения в состоянии дочери и от волнения не знала, что и сказать. Хотя, разумеется, она обрадовалась. Вместе с дочерью они решили прогуляться в парке и поужинать в каком-нибудь кафе. Пока они собирались, вдова Кохидес не переставала благодарить про себя доктора Вальдеса, хотя она, конечно, всегда знала, что у него светлая голова и золотые руки…

ГЛАВА 21

На сцене появляется падре Игнасио

Стоит одному человеку что-нибудь узнать, как медленно, но верно новость начинает распространяться. Узнав о беде с сыном, Марианна, разумеется, не выдержала и рассказала обо всем мужу. Луис Альберто пришел в настоящее неистовство. Марианна даже испугалась, она давно не видела мужа таким.

— Я немедленно позвоню этому Диасу или как его там! — кричал Луис Альберто. — И потребую сию же секунду прекратить травлю моего сына и приемной дочери! Я не могу допустить, чтобы имя Сальватьерра связывали с низким преступлением!

— Я боюсь, ты ничего не добьешься такой выходкой, — покачала головой Марианна. — Ведь есть факты…

— Нет фактов! — кипятился Луис Альберто. — Судя по тому, что ты мне рассказала, у них нет ни одного, ни единого факта, который бы указывал на Марисабель или Бето. Все сфабриковано! В какой стране мы живем?! — Луис Альберто схватился за голову. — В такие минуты я жалею, что не уехал работать за границу, как мне не раз предлагали…

— Успокойся, дорогой, — уговаривала мужа Марианна. — Ты все равно не можешь жить нигде, кроме Мексики. Лучше давай подумаем, как помочь детям…

В это время раздался звонок, и скоро в прихожей послышался знакомый тихий голос падре Адриана.

Старый духовник семьи Сальватьерра как будто чувствовал, когда у его друзей появлялись проблемы, беды, затруднения. И если в спокойные времена он мог не появляться и две и три недели, то стоило произойти какому-нибудь несчастью, как святой отец тут же являлся не только с утешением и поддержкой, но и с реальной помощью.

Марианна только сейчас вспомнила, что падре Адриан собирался в этот вечер привести с собой друга, тоже католического священника, по имени падре Игнасио. «Падре Адриан уверяет, что этот его друг умнейший и образованнейший человек, и несколько раз ему приходилось, чтобы помочь своим прихожанам, распутывать сложнейшие загадки и тайны», — сообщила Марианна мужу после этого разговора. Луис Альберто тогда усмехнулся: «Ну и ну! Католический священник в роли детектива-любителя? Просто чудеса».

Сейчас, взволнованная несчастьем, которое угрожало сыну, Марианна совсем забыла про назначенный визит, но, когда служанка доложила ей о приходе гостей, она сразу вспомнила о своем долге хозяйки и направилась к ним навстречу.

Когда гости вошли в гостиную, Луис Альберто попытался справиться со своим лицом, но на нем по-прежнему отпечатывалось крайнее возмущение.

Священники вежливо поздоровались, Марианна усадила их в кресла, а Луис Альберто, произнеся приветствие, теперь угрюмо молчал.

— Что с тобой, сын мой? На тебе лица нет, — тихо сказал падре Адриан. — По-моему, ты впадаешь в грех гнева.

— На моем месте это случилось бы с каждым, святой отец, — ответил Луис Альберто. — Когда близкого вам человека обвиняют Бог знает в чем… извините, падре, что я поминаю имя Божие всуе, но, право, я просто не могу сдерживать себя, когда думаю об этом…

В гостиной появилась служанка с подносом в руках. Она поставила перед гостями чашки ароматного кофе со сливками.

— Я думаю, Луис Альберто, — обратилась Марианна к мужу, — что святой отец должен обо всем узнать, ведь он старый друг нашей семьи, можно сказать, родной всем нам…

— Случилось что-то серьезное? — насторожился падре Адриан.

Падре Игнасио, маленький и щуплый человек с проницательными глазами, вступил в разговор:

— Простите меня, если я пришел не вовремя. Мой друг и коллега много мне рассказывал о вашей семье, и мне приятно познакомиться с вами. Но я вполне пойму, если вы хотите обсудить какие-то вещи между собой.

— Подождите, святой отец, — вдруг сказала Марианна. — Падре Адриан говорил нам, что вы искушены в распутывании сложных загадок.

— Мой добрый друг слишком щедр на похвалы, — ответил священник. — Но мне приходилось порою с Божьей помощью и в результате некоторого жизненного опыта находить объяснения происшествиям, которые до того считались необъяснимыми.

— Тогда это то, что нам нужно! — решительно воскликнул Луис Альберто. — Дело в том, что совершена какая-то чудовищная подлость, и мы с женой не знаем сами, как поступить. Речь идет о моем сыне Бето.

— Бето? — удивился падре Адриан. — Я думал, у него все в порядке… хотя я давно его не видел…

— Я сегодня говорила с Марисабель, — сказала Марианна. — Она пришла повидать сына. Так вот, случилась ужасная вещь — Бето подозревают в преступлении.

Падре Адриан и его друг внимательно выслушали рассказ Марианны, ни разу не прервав ее. По мере того как Марианна рассказывала, лица слушателей становились все более озабоченными.

— Представьте себе, теперь бедняжка рада, что ее муж еще не угодил в тюрьму.

Падре Игнасио долго молчал, а потом сказал:

— Я бы очень хотел познакомиться с молодыми людьми и поговорить с самим Бето. Наверняка Марисабель рассказала вам не все, есть детали, которые она пропустила, считая их несущественными.

— Вы считаете, что есть возможность выяснить еще что-нибудь? — осторожно спросила Марианна.

— Тут все так запутано, что голова идет кругом! — воскликнул Луис Альберто.

— Видно, действовали профессиональные преступники. Куда с ними тягаться нашим полицейским, они умеют только отлавливать мелких воришек, — заметила Марианна. — Им бы схватить первого попавшегося и, не разобравшись, упрятать в тюрьму.

— Тут все запутано, вы совершенно правы, — согласился падре Игнасио. — Но никогда еще преступнику не удавалось уходить с места преступления, не оставив никаких следов. Иначе он должен быть просто бестелесным ангелом, витающим над землей.

— Я уверен, комиссар Гарбанса сделал все возможное, чтобы найти отпечатки пальцев, капли крови и все такое, — покачал головой Луис Альберто. — Ведь, как я понимаю, он действительно старается найти преступника, тем самым выручив и беднягу Бето.

— Следы могут быть и не так прямолинейны, они могут быть даже нематериальны, если хотите, — улыбнулся падре Игнасио.

— Что вы хотите этим сказать? — изумился Луис Альберто. — Уже не думаете ли вы, падре, что преступник оставляет где-то свой отраженный образ или является к месту преступления по ночам, как призрак?

— Нет, — покачал головой святой отец. — Точно так же, как я не разделяю распространенного заблуждения, будто в глазах убитого отражается лицо убийцы. Нет, я не такой мистик, сын мой. Но ведь есть психология — желания, помыслы, интриги, наконец. Это ведь нематериальная сфера, если я не ошибаюсь. Или вы считаете, что можно узнать о желаниях человека через его отпечатки пальцев.

— Желания… помыслы… все это недоказуемо, святой отец, — сказал Луис Альберто.

— Верно, в современном мире не судят за помыслы, и это правильно. И все же, учитывая их, можно найти реальные материальные улики.

— Все это рассуждения… — махнул рукой Луис Альберто.

— Конечно, — улыбнулся падре Игнасио. — Когда угроза неправого суда нависла над твоим близким, трудно предаваться хладнокровным рассуждениям, но необходимо. Надо решить, кому было выгодно свалить вину на Бето. Зачем это делалось…

— Так это и без того ясно, — проворчал Луис Альберто. — Чтобы отвести подозрения от себя.

— Но почему возник именно Бето Сальватьерра? Что двигало ими? Каковы были их планы?

— Это очень зыбкие рассуждения…

— Согласен. Но все же у нас сейчас единственная возможность — по этому зыбкому болоту выбраться на более устойчивую почву фактов.

— Мне кажется, сейчас надо использовать любые возможности, чтобы как-то помочь Бето, — обратилась к мужу Марианна. — Он старается вести себя, как будто ничего не случилось, еще и меня подбадривает, но я вижу, что мысль об обвинении точит его изнутри и не дает покоя. Я очень признательна вам, падре Игнасио, что вы проявили такое участие к нашему горю.

Священник чуть наклонил голову, смущенно улыбаясь.

— Я буду счастлив, если смогу оказаться полезным молодому человеку.

— Тогда не будем откладывать, — сказал падре Адриан. — Я позвоню Марисабель, и мы навестим молодых людей.

Поздно вечером, когда Марианна с мужем остались одни, Луис Альберто спросил:

— Ты действительно надеешься, что этот падре может разведать что-то, что не смогла найти полиция?

— Не знаю, — ответила Марианна. — Мне кажется, он очень умный человек, который замечает гораздо больше, чем говорит. А Марисабель с Бето сейчас в таком состоянии, что им будет в любом случае полезно поговорить с благожелательно настроенным человеком.

ГЛАВА 22

Тони Кантильо и его соседи

Тони медленно шел по пыльной улочке на окраине Сьюдад-Виктории, почти у самого выезда из города. Врачебную практику всегда нелегко начинать, особенно тяжело обзаводиться постоянными клиентами. Однако Тони был готов к этим трудностям и с радостью шел на любые вызовы, как и следует тому, кто выбрал профессию врача.

Внезапно из-за поворота показался небольшой пикап. Поравнявшись с Тони, машина остановилась, и водитель спросил:

— Не подскажете, как проехать на Авенида де Република?

Тони подошел ближе и наклонился к водителю. Кроме него в кабине был еще один человек — благообразный сеньор средних лет с темными с проседью волосами.

— Прямо по этой улице, третий поворот направо, — сказал Тони. — А там вы сами увидите — это единственный проспект в нашем городке. Вам какой дом нужен?

— Сами разберемся, — махнул рукой водитель, и машина, рванувшись вперед, скоро исчезла.

Тони, погруженный в свои мысли, почти сразу же забыл о ней.

* * *

— Ну как твои больные? — спросила Фелисия, когда Тони, вернувшись с обхода, устало опустился в кресло.

— Нормально, один перелом, слава Богу, закрытый, высокое давление у старушки, нарыв у ребенка… ничего страшного.

— А у дона Матиаса гости, — сообщила Фелисия.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся Тони.

— Приехали на пикапе, видно, нездешние. Долго ходили по улице, искали его дом. У меня спрашивали.

— На пикапе? Я, наверно, их видел, — припомнил Тони. — Они спрашивали, как проехать на Авенида де Република.

Когда стемнело, Тони вышел в сад — хотелось подышать прохладным вечерним воздухом. Тони нравилось сидеть под темнеющими кронами деревьев, не включая света.

За каменной оградой, отделявшей их сад от сада дона Матиаса Гайа, было также темно. Тони собирался уже возвратиться в дом, но услышал мужские голоса. Говорили за оградой — всего в паре шагов от него. Тони вовсе не собирался подслушивать, но разговор показался ему таким странным, что он не решался уйти, чтобы не производить лишнего шума.

— Они что, у тебя в машине? — спросил грубый голос, который мог принадлежать только дону Матиасу. Он звучал довольно громко — начальник полиции давно разучился разговаривать тихо.

— Ты можешь так не кричать? — спросил второй голос, показавшийся Тони знакомым. — У нас просто не было другого выхода. Проверки повсюду. Спрячь их где-нибудь, а потом, когда мы дадим знать, переправь в Ла-Песку.

— Не нравится мне это дело… — проворчал дон Матиас.

— Это твои проблемы, — ответил второй. — И так сколько лет тебя никто ни о чем не просил. Ладно, давай перетащим их в твою машину, чтобы рано утром, еще до рассвета, мы с Гаэтано уже убрались отсюда.

— Вас тут, наверно, заметили… — проворчал дон Матиас.

— Кто? Какой-то паренек, у которого мы спросили, как проехать, да девчонка, твоя соседка, указала нам дом. Вот и все. Они о нас уже забыли.

— Тут провинция, каждый чужак на виду, — вздохнул начальник полиции. — Хотя и у меня все на примете. Ладно, давай перетащим твой гроб.

— Ты хоть и конспиратор, Матиас, но давай включим свет, я ничего не вижу.

За оградой вспыхнул свет, затем раздался звук открываемой дверцы машины — видимо, открыли пикап, а потом послышалось сопение. Двое мужчин что-то вытаскивали. Тони осторожно прокрался туда, где каменная ограда сменилась металлической решеткой, и с интересом заглянул в соседский сад. Дон Матиас и незнакомец, в котором Тони узнал водителя встретившегося ему сегодня на улице пикапа, несли к гаражу средних размеров фанерный ящик, по-видимому, не такой уж тяжелый.

Тони вдруг стало стыдно оттого, что он подглядывает, как мальчишка, и, устыдившись собственного неуемного любопытства, он вернулся в дом.

* * *

Утром, когда дон Матиас Гайа проснулся и вышел на залитую солнцем лужайку перед домом, вчерашних гостей уже не было. Начальник полиции вздохнул спокойно — хотя в его сарае стояла одна крайне неприятная вещь, он был рад, что, по крайней мере, убрались те, кто ее доставил.

Теперь можно было подумать о приятном — о грядущем званом обеде в честь тридцати лет его, дона Матиаса Гайа, честной и безупречной службы в мексиканской полиции.

— Дорогая, этот день будет особенным для меня. Шутка ли — тридцать лет службы! Я хочу устроить большой праздник, ведь это своего рода юбилей, — сказал он вышедшей на террасу жене.

Это был плотный, высокий мужчина, в его сложении еще виднелись последние следы некогда атлетической фигуры. С тех пор как он начал занимать различные крупные посты в городской полиции, дон Матиас забросил спорт, разленился и обзавелся порядочным брюшком, так что сейчас в нем трудно было угадать бывшего спортсмена, красавца и сердцееда.

— Конечно, нужно что-нибудь устроить… Но ты, наверно, надеешься, что всем этим буду заниматься я? — Жена дона Матиаса Магда, напротив, сумела сохранить былую красоту и элегантность. И теперь рядом со своим мужем она явно выигрывала в манерах и во внешности. — На сколько приглашенных ты рассчитываешь?

— Человек шестьдесят… — предположил дон Матиас.

— Шестьдесят? Я всегда знала, что полицейские — не совсем нормальные люди, но то, что в один прекрасный день я смогу сказать так о собственном муже, — этого я не могла себе представить, — съязвила Магда. — Давай посчитаем: мэр с супругой, епископ, еще человек пять из мэрии, эти твои дружки из полиции…

Последнее выражение показалось дону Матиасу обидным.

— Что значит дружки?.. Они все уже солидные люди, — заявил он.

— Для меня солидные только те, кому ты не можешь приказывать. А твои подчиненные… Впрочем, если тебя это обижает, я могу назвать их твоими «коллегами». — Магда сунула в длинный мундштук тонкую сигарету и закурила. Увидев это, дон Матиас тут же открыл стоявшую перед ним на низеньком столике коробку с сигарами, прикурил одну и с наслаждением затянулся. Он много курил, и в помещении Магда часто запрещала ему дымить.

— Дорогая, я же сказал, что это не просто праздник, это юбилей, поэтому я хотел бы пригласить еще кое-кого.

— Кого же?

— Кого-нибудь из бизнесменов, генерала Родригеса, сеньора Пандино, директора благотворительного фонда, еще этого популярного врача, Исидро Вальдеса. Кстати, наш молодой сосед — тоже врач.

— Да, я слышала, он какой-то знакомый вдовы Кохидес… сын друзей ее покойного мужа.

— И его нужно пригласить. Хороший врач в нашем захолустье — видная фигура. Да еще из столицы…

— Пригласи хоть весь город.

— Почему ты иронизируешь? В конце концов, это мой праздник!

— Ну хорошо, дорогой, извини. — Магда сделала небольшую паузу. — Ну а кто еще? Даже если все они придут с женами и детьми, то только человек сорок наберется.

— Я подумаю… Постараюсь, чтобы контингент собрался наиболее представительный. — Дон Матиас затянулся сигарой. — Я предчувствую, званый вечер удастся на славу.

Прозвенел телефонный звонок, Магда взяла трубку радиотелефона. Услышав голос на другом конце провода, она на секунду растерялась, и на ее лице появилось испуганное выражение. Но быстро взяла себя в руки и с притворным видом промолвила:

— Да, дорогая, расскажи, это очень интересно, — продолжая болтать о всякой безделице, она медленно прошла в дом и, только очутившись в полутемной гостиной, начала говорить быстрым шепотом: — Ты с ума сошел! Да, конечно, я просила тебя позвонить, но позже… Что?.. Хорошо, а когда же мы сможем встретиться? Почему такая спешка? Я соскучилась по тебе. Просто не могу больше выносить этого… Да, он полностью поглощен мыслями о своем торжестве… собирается пригласить полгорода… Что? Встретимся там? А раньше никак нельзя? Мне очень жаль, любимый… — Магда перестала шептать и нарочито громко закончила: — Спасибо, что ты мне рассказала, я обязательно схожу к этой массажистке. — Магда вернулась в сад, положила трубку и как ни в чем не бывало улыбнулась мужу.

— Опять эта дура Хуанита? — проворчал дон Матиас.

— Какой ты грубиян! Если бы я по своей наивности не вышла за тебя замуж, этого не рискнула бы сделать ни одна порядочная женщина. И женился бы ты на своем Уголовном кодексе, — рассердилась Магда.

Дон Матиас улыбнулся. Он принял слова жены за шутку, и она показалась ему смешной. Он повернулся к Магде, чмокнул ее в щеку, и она снисходительно ответила ему тем же.

ГЛАВА 23

Переполох на ранчо

Время шло, и Селия волновалась все больше и больше. Было уже почти семь, а Лео так и не появился. Постепенно волнение жены начало передаваться Гильермо и даже Андресу, который, впрочем, продолжал утверждать, что ничего с этим Лео не может случиться.

Ужин прошел в напряженном молчании. При малейшем скрипе двери или шорохе снаружи все вздрагивали и начинали прислушиваться.

Поужинав, все разбрелись по дому. Гильермо удалился в некое подобие кабинета и стал приводить в порядок счета и другие бумаги, Селия возилась на кухне, а Андрес ушел в конюшню и занялся починкой конской сбруи. Он вообще большую часть времени проводил в конюшне среди лошадей и уже всерьез подумывал о том, чтобы посвятить им жизнь, став профессиональным коневодом. Гильермо и Селия полностью поддерживали сына в этом начинании. Уж что-что, а обращаться с лошадьми Андрес умел как никто другой, и лучшим доказательством этому был его Кортес.

Сейчас, глядя на высокого стройного жеребца, Андрес часто вспоминал, как четыре года назад отец привез ему крохотного жеребенка. С тех пор они не расставались, и мало кто мог похвастаться, что может усидеть на этом норовистом жеребце…

Внезапно на кухне раздался оглушительный грохот. Гильермо оторвался от своих бумаг и поспешил на шум. Селия молча собирала с пола осколки тарелок.

— Что это с тобой, мам? — спросил удивленный Андрес, просунувший голову в дверь кухни.

— Как это — что? — воскликнула Селия. — Ты знаешь, сколько времени?

— Скоро девять, — ответил Андрес, взглянув на часы, висевшие на стене.

— Уже давно стемнело, а Лео все еще нет!

— Ты что, думаешь, он заблудился? — неуверенно спросил Андрес.

— А куда он, по-твоему, еще мог деться? В гости пойти?

— Ну нет, — присвистнул Андрес. — В гости тут у нас идти некуда.

— Мне это тоже не очень нравится, — тихо сказал Гильермо.

* * *

Уже давно стемнело, а Лео все еще не выбрался на дорогу. Несмотря на то что теперь он едва различал тропинку у себя под ногами, мальчик упорно шел вперед.

Тем временем в пампе начиналась ночная жизнь. Вокруг шмыгали тени, принадлежавшие неизвестным ночным зверюшкам, то и дело слышались шорохи, пронзительные крики и зловещее уханье, заставлявшее Лео замирать от страха. Кто его знает, что это за звуки, вдруг это ядовитые змеи или какие-то страшные ночные хищники.

Затем невесть откуда появились надоедливые насекомые, которых днем при свете солнца не было. Они жужжали над ухом и то и дело норовили сесть Лео на открытую шею и руки. Он размахивал руками, тряс головой, чтобы согнать этих тварей, но прихлопывать их боялся — это было ему почему-то противно. Внезапно ночная птица или летучая мышь, громко пища, пронеслась прямо перед его лицом. Это было уже слишком. Лео не выдержал и бросился бежать, не разбирая дороги. Он бежал, пока не выбился из сил, и только тогда остановился.

Здесь мальчик огляделся по сторонам и понял, что попал в совершенно незнакомую местность. Если раньше вокруг были открытые пастбища, то теперь впереди темнели неясные заросли. Отдельно стоящие кусты в темноте казались замершими людьми и животными самой причудливой формы. Лео казалось, что за ним следят, что за темными кустами прячутся разбойники или дикие хищные звери, готовые наброситься на него и разорвать на части.

В конце концов, Лео понял, что до рассвета ему лучше не двигаться с места. Он нашел в земле небольшое углубление и спрятался в нем, свернувшись калачиком.

* * *

Андрес вернулся в конюшню и снова принялся за починку сбруи, но дело застопорилось. Он пытался сосредоточиться на седле с провисшим ленчиком. Обычно он подтягивал ленчик за несколько минут, но сейчас работа не клеилась. Мальчик битый час то слишком перетягивал, то недотягивал ремень. Наконец, он понял, что ему никогда не удастся привести седло в должный вид, и он взялся сшивать порванную уздечку. Однако и тут у Андреса ничего не получилось. Он то и дело с силой втыкал иголку себе в пальцы, несколько раз неправильно сдвигал края, так что приходилось все переделывать заново. В конце концов, Андрес отбросил и уздечку.

Ему передалось волнение матери, и он неотступно думал о пропавшем Лео. «Действительно, куда этот дурачок мог подеваться?» Андрес отложил сбрую и вернулся в дом. Селия и Гильермо сидели на кухне, пытаясь отгадать, в какую сторону мог уйти Лео. Так ничего и не решив, Гильермо надел сапоги и пошел к двери.

— Поеду поищу мальчишку, — сказал он. — Скорее всего, бродит где-нибудь неподалеку Говорят, люди, когда не знают дороги, начинают ходить кругами.

— Да, надо его найти, — согласилась Селия. — Не ночевать же ему под открытым небом прямо в пампе.

— Я с тобой, — поднялся Андрес.

Вместе с отцом они вышли из дома.

— Как ты думаешь, куда он мог пойти? — спросил сына Гильермо.

— По дороге? — предположил Андрес.

— Посмотрим.

Гильермо с сыном оседлали лошадей и шагом двинулись по дороге, громко зовя Лео. Гильермо несколько раз выстрелил в воздух. Однако и это ничего не дало. Проездив вокруг дома около полутора часов, Гильермо и Андрес ни с чем вернулись обратно.

* * *

Лео продолжал, скорчившись, лежать в углублении под кустом. Он еще долго вздрагивал от шорохов и криков невидимых птиц, но в конце концов его сморил сон. Мальчик и понятия не имел, сколько времени он проспал. Когда Лео открыл глаза, было уже светло. Он дрожал от утреннего холода. Сначала он никак не мог сообразить, где находится, но затем, оглядевшись вокруг, он все вспомнил. Рядом проходила едва заметная тропинка, которая чуть дальше выходила прямо на дорогу. Лео не дошел до нее совсем чуть-чуть. Он встал на ноги и заковылял вперед.

Было по-утреннему свежо, давал себя знать голод. Лео вышел на дорогу и тут услышал стук копыт. Еще минута — и перед ним, как из-под земли, вырос высокий темно-шоколадный конь. Лео не мог не узнать его — это был Кортес. На нем сидел Андрес, который вел под уздцы Звездочку. Лео понял — его ищут. Он улыбнулся и крикнул:

— Э-ге-гей!

Андрес перешел с рыси на шаг и подъехал к Лео.

— Доброе утро. — Лео старался говорить так, как будто ничего и не случилось.

Он хотел показать, что, разумеется, рад видеть Андреса, но, пожалуй, справился бы и без него, хотя на самом деле в глубине души был готов броситься этому мальчишке на шею.

— Привет, — ответил Андрес, который ожидал увидеть испуганного, может быть, даже заплаканного Лео и уж никак не думал, что тот после ночи, проведенной в пампе, сможет стоять и спокойно улыбаться. «Однако не такой уж он и маменькин сынок», — с уважением подумал Андрес.

— Что ты тут делаешь? — спросил Лео.

— Так, решил проехаться по округе, — смотря куда-то вдаль, ответил Андрес. — А ты тут какими судьбами?

— Да вот хотел пройтись в Сьюдад-Викторию, — сказал Лео. — Но пучь оказался чуть длиннее, чем я ожидал.

— Тут тридцать восемь километров, — ответил Андрес. — Пройти можно. Если встать рано утром, к ночи, может быть, дойдешь, а может, и нет. Так ты сейчас куда? — Он внимательно посмотрел на Лео.

Тот понял вопрос и пожал плечами:

— Видно будет.

— Тогда я предлагаю тебе съездить домой и позавтракать, а там будешь решать. Идет?

— Пожалуй, — ответил Лео.

Не прошло и получаса, а Лео уже поглощал вторую порцию тушеных бобов и уписывал за обе щеки лепешку за лепешкой.

— Ну и зверья вокруг ночью, — рассказывал он, отрываясь от еды. — Днем-то пампа кажется совсем пустой, как будто там и не живет никто, а ночью вдруг оказывается, что обитателей тут сколько угодно, и больших и маленьких.

— И ты не боялся? — спрашивал Андрес.

— Как сказать, — улыбнулся Лео. — Если признаться честно, то было немного жутковато. Я все боялся наступить на ядовитую змею.

— Змеи, они больше днем на солнце греются, дурья башка, — сказал Андрес, но Лео совсем не обиделся на такое обращение.

— Да, действительно, как-то я не подумал, — признался он. — А ведь учили по естествознанию.

Лео так и не открыл Гильермо и Селии истинную причину своего исчезновения, они решили, что он просто пошел прогуляться и не заметил, как стемнело. А когда попытался в темноте найти дом, зашел куда-то не туда и вконец потерялся. Селия и Гильермо даже не сомневались в том, что это чистая правда, ведь Лео был городским мальчишкой, который едва ли не в первый раз в жизни оказался на настоящем ранчо. Разумеется, он не умел ориентироваться в сельской местности.

ГЛАВА 24

События в Сьюдад-Виктории

Рубен стоял на площади Эрнана Кортеса и ожидал появления Мерседес, с которой договорился о свидании. Это был молодой человек двадцати трех лет с привлекательной наружностью. Он родился и вырос в Сьюдад-Виктории, но три года назад уехал в Мехико учиться в столичном университете. Сейчас, во время каникул, он приехал в родной город, чтобы навестить родителей и Мерседес, долгая разлука с которой делала это свидание особенно желанным. Наконец, из одной из боковых улочек вышла Мерседес.

— Рубен, ты с ума сошел… — засмеялась Мерседес, когда Рубен запрыгал вокруг нее, как мальчишка.

— Я так счастлив вновь видеть тебя… Мерседес… — Он приподнял ее и опустил на землю. — За год, что мы не виделись, ты превратилась в настоящую красавицу. Я теперь буду ревновать тебя ко всем, — улыбнулся Рубен, — даже вон к тому чурбану, — он указал на постового полицейского, который всем своим видом демонстрировал полное безразличие.

— Я тоже рада видеть тебя, Рубен.

Юноша снова вгляделся в лицо своей подруги. Оно показалось ему бледным, голубые тени под глазами выдавали затаенную печаль.

— Мерседес… Что-то случилось? Я так долго ждал этой встречи! Наконец-то мы опять вместе.

— И я рада, Рубен. Жаль только, что ты приехал ненадолго.

— Да, мне придется скоро уехать, но через год ты закончишь колледж и…

— Нет, Рубен, с мечтами об университете придется покончить. У меня астма. Я в любой момент могу начать задыхаться, и тогда спасти меня может лишь необходимая инъекция. — Мерседес невесело улыбнулась. — Так что теперь я привязана к дому.

— И к этому Вальдесу, который умеет делать инъекции? — добавил Рубен.

— И к нему тоже.

— Он снова делал тебе предложение? — спросил Рубен.

— Нет, но он все время намекает на то, что готов его повторить, — ответила Мерседес. — Да ладно, хватит о нем!

Они замолчали.

— Я люблю тебя, Мерседес, — вдруг с жаром выпалил Рубен. — Если надо, я сам научусь делать уколы. Но я не отдам тебя никакому Вальдесу!

* * *

— Следующий. — Фелисия вышла из кабинета, где Тони вел прием.

Пока их дела шли еще не очень хорошо и средств нанять секретаря в приемную не было, эту роль исполняла Фелисия. Впрочем, это получалось у нее так хорошо, что в том и не было необходимости.

Неожиданно, к удивлению Тони и Фелисии, в кабинете появился полицейский сержант.

— Вас что-то беспокоит? — спросил Тони.

— Нет, сеньор Кантильо, меня прислал дон Матиас Гайа. Вам письмо.

Тони с некоторым изумлением взял аккуратный не заклеенный конверт и вынул оттуда изящно составленное приглашение на юбилей.

— Спасибо, — сказал он сержанту. — Передайте, пожалуйста, дону Матиасу, что я с радостью принимаю его приглашение.

Полицейский удалился, а Фелисия с удивлением посмотрела на мужа:

— Что он тебе пишет?

— Дон Матиас желает мне успешного начала практики и приглашает на свой юбилей.

— Вот это да! — удивленно покачала головой Фелисия. — Он же наш сосед, тем не менее присылает письмо, да еще с таким посыльным… Тебе не смешно?

— Он, видимо, очень серьезно относится к своему торжеству, — улыбнулся Тони. — У каждого свои слабости.

* * *

Темно-синий полицейский автомобиль мчался по пыльной дороге на восток от Сьюдад-Виктории. Шум мотора нарушал безмолвие засушливой саванны. Солнце уже коснулось кромки горизонта, пылающий закат окрашивал все окружающее в причудливые оттенки оранжевого и пурпурного. Унылое однообразие пейзажа нарушали причудливые башни кактусов, заросли агавы и бурой колючки.

В машине сидели трое: за рулем — начальник полиции дон Матиас Гайа, за ним на заднем сиденье расположились еще двое мужчин, чья внешность в полицейской практике обычно называется «подозрительной».

Молчание нарушил дон Матиас:

— Спать будете по очереди. К дому никого не подпускать. Если появится кто-то подозрительный — стреляйте. Никто не должен пронюхать, что товар здесь. Если что случится, обо мне ни слова. Понятно?

— Чего уж не понять, — проворчал один из сидевших на заднем сиденье.

— Хотя, я думаю, все будет тихо, — продолжал дон Матиас. — Я уж постараюсь, чтобы сюда ни одна собака носа не сунула.

— А потом… — начал один из сидевших сзади, небритый пожилой индеец в помятой шляпе. — Потом вы нас отпустите, как обещали, а, дон Матиас?

— Слушай, Пачо, я же вам сказал… Или ты хочешь, чтобы я все повторял по два раза? Или ты мне не веришь?

— Почему? Верю… — проворчал Пачо, но потом добавил: — И все-таки…

— Да, черт побери! — выругался дон Матиас. — Не беспокойся. Спасу я ваши жалкие душонки. Но помните, вы оба, если провалите мне это дело, попадете за решетку. Я уж позабочусь, чтобы вы получили пожизненный.

— Ну что вы, дон Матиас, в нас не сомневайтесь, — примирительно сказал молчавший до сих пор приятель Пачо по имени Курро.

— А я и не сомневаюсь, — хмыкнул дон Матиас. — Куда вы от меня денетесь! Главное — не напиваться. Сухой закон, поняли, эй вы? Если заснете, шкуру спущу!

В это время машина подъехала к заброшенному каменному домику с заколоченными окнами, где зимой останавливаются пастухи, пригоняющие сюда овец с гор.

Дон Матиас вышел из машины и жестом велел своим спутникам вылезать.

— Давайте сюда ящик! — крикнул он и своим ключом открыл тяжелый висячий замок на входной двери.

Пачо и Курро вытащили из машины плоский фанерный ящик, дон Матиас открыл дверь, и они внесли ящик внутрь.

— Ну вот, — сказал начальник полиции. — Здесь у вас вода, хлеб, сыр, тюфяки смотрите какие! Пожалуй, даже слишком роскошно для таких, как вы. Ладно, я поехал. Не хочу опаздывать к ужину. В общем, поняли — смотреть в оба! Если что — стрелять. Я с этим разберусь.

— Будь уверен, дон Матиас! — хрипло проворчал Пачо.

Начальник полиции махнул рукой, грузно шлепнулся на кожаное сиденье и завел мотор. Еще минута, и полицейская машина исчезла в наступивших сумерках.

— Ну, Пачо, теперь можно и оттянуться, — сказал Курро. — Думаю, вряд ли хоть один черт сюда доберется. Можно спать спокойно.

С этими словами он вытащил откуда-то из-под одежды бутылку дешевой текилы.

— Это ты неплохо придумал, — довольно захихикал Пачо.

Он зажег масляный фитиль, который едва освещал помещение, и нашел пару мутных стаканов и деревянную плошку с солью.

— Разливай.

Курро налил каждому по полстакана желтоватой текилы, от которой исходил резкий сивушный запах, и залпом опрокинул свой. Пачо поступил иначе. Он насыпал на тыльную сторону левой ладони щепоть соли и, выпив, смачно слизнул ее.

Некоторое время оба приятеля сидели молча. Затем Пачо сказал:

— Давай еще по одной. А то мне уже тошно от этой тоскливой дыры.

Уже совсем стемнело, саванну плотно окутала густая ночь, окрасив все в темно-лиловые тона, и оставив от редких растений лишь очертания их силуэтов.

ГЛАВА 25

Комиссар Гарбанса думает

Эстебан Кориа чуть ли не каждый день заходил в отдел комиссара Гарбансы, чтобы узнать, как продвигается расследование дела о краже картин. Он имел эту возможность как сотрудник управления, но, разумеется, комиссар Гарбанса и другие люди, связанные с этим расследованием, прекрасно знали, что отец Эстебана дружит с семьей Сальватьерра, поэтому интерес у Кориа к этому делу был особый.

Почти ничего нового комиссар Гарбанса ему сообщить не мог. Следствие застопорилось. Это было совершенно очевидно, несмотря на то что были установлены новые важные факты. Так, например, выяснилось, что «профессор Джузеппе Торино» действительно отправился в аэропорт Мехико и оттуда вылетел в Монтеррей, причем никакого ящика с картинами у него не было. Он зарегистрировался в списке пассажиров как «Джузеппе Торино», и бортпроводница узнала его на портрете, нарисованном Бето. Он вышел в Монтеррее, но дальше его следы полностью терялись. Гарбанса разослал портрет профессора Торино (он же Альберто Бенци) по всем крупным отелям Монтеррея, но нигде в нем не узнали недавнего постояльца.

Итак, Бенци-Торино ушел от мексиканской полиции.

Однако он улетел без картин. Значит, их вез кто-то другой. Гарбанса, разумеется, не знал, кто это мог быть, но он был уверен в одном — он повез их в один из многочисленных мексиканских портов. Эта уверенность была основана на том факте, что у него на руках было разрешение на вывоз картин «по морю», значит, если преступники собирались воспользоваться полученными документами, они должны были вывозить картины на корабле, все равно — крупном или мелком.

— Дело, правда, повернулось так, что вывезти картины «на законном основании» преступникам не удалось. А изменить план действий на ходу, что-то переделать в последний момент не так-то легко, — говорил Эстебану Кориа комиссар Гарбанса. — Я думаю, в первые два дня преступники переживали некоторый шок, недаром же звонок с обвинением Бето Сальватьерра был сделан далеко не сразу. Им понадобилось время, чтобы раскачаться и придумать что-то новенькое…

— Но что? — ломал голову Эстебан.

— Увы, — развел руками Гарбанса. — Этого мы пока не знаем, но я уверен, когда-нибудь узнаем. Непременно.

— А вы запросили порты и пристани относительно передвижения иностранных судов? — спросил Эстебан.

— Да, — ответил комиссар. — К сожалению, перемещений было так много, что в них нелегко разобраться. — Он подал Кориа целую кипу листков, где компьютер мелкими буквами распечатал массу данных — название корабля, порт приписки, водоизмещение, тип судна, грузоподъемность, цель прибытия, время стоянки и еще масса разнообразных подробностей.

— К счастью, — сказал комиссар, — а в данном случае — к моему большому сожалению, в Мексику приходят суда со всего света, и не десятки, а сотни. Мой помощник лейтенант Пиньо потихоньку разбирается с этим хозяйством, но, кажется, еще ничего не поймал.

— Его яхта, если это действительно была яхта, — рассуждал вслух Эстебан Кориа, — могла вообще на время уйти из Мексики. Они могли припрятать картины где-то здесь, а увезут их, например, через год, когда страсти улягутся и о картинах понемногу начнут забывать.

— Очень может быть, — вздохнул Гарбанса. — Хотя мне не хотелось бы, чтобы вы оказались правы.

К счастью для Бето, комиссар Гарбанса сделал все возможное, чтобы отвести от него подозрение в организации этой «кражи века», и, хотя Бето по-прежнему находился под наблюдением полиции, ему удалось избежать ареста и, что было также очень немаловажно, огласки.

Разумеется, он очень переживал свое положение подозреваемого, но по крайней мере его не узнавали на улицах, не указывали на него пальцем в магазинах и не перешептывались при его появлении: «Это тот самый…» А ведь это было бы неизбежным, попади имя Бето в газеты.

ГЛАВА 26

Счастливая жизнь на ранчо

Лео проверил подпруги и легко вскочил в седло. За последнюю неделю он уже мастерски научился седлать лошадь, и, хотя, до Андреса ему было еще далеко, все отмечали, что он делает грандиозные успехи. К тому же оказалось, что у него от природы очень хорошо развито чувство равновесия, поэтому Лео не составляло большого труда ровно держаться на лошади. Правда, пока он ездил только шагом и рысью, но со дня на день Андрес собирался научить его идти галопом, а потом, если все пойдет хорошо, даже прыгать.

— Ну что, ты готов? — спросил Андрес, подъезжая к Лео на своем знаменитом Кортесе.

— Ага, — Лео кивнул головой, — все вроде готово. Подпруги я проверил.

Андрес развернул Кортеса и пошел сдержанной рысью. Лео последовал за ним, и теперь они ехали рядом по пыльной проселочной дороге, вьющейся между посадками хенекена.

— А сейчас смотри, — сказал Андрес минут через десять. — Попытайся обхватить лошадь коленями и побольше работай поясницей, стараясь не оторваться от седла. Понял?

Лео кивнул, и Андрес послал своего Кортеса в галоп. Звездочка понеслась за ними. Лео не ожидал такого рывка и обеими руками вцепился в гриву за ушами лошади, распластавшись у нее на шее. Немного оправившись от испуга, мальчик хотел было выпрямиться, но не тут-то было. Скачка казалась ему просто бешеной, и ему страшно было даже пошевелиться — так он и висел на шее у Звездочки, подскакивая, как мешок, у нее на спине. Когда Андрес, наконец, остановился, Лео измотался настолько, что едва сполз с лошади, гордый, что тем не менее сумел удержаться в седле и не упал.

Мальчики неспешным шагом ехали домой и разговаривали о разных разностях. Вот они поднялись на небольшой холм — оттуда как на ладони был виден дом Эрнандесов. Белые стены, деревянная веранда, коновязь перед дверью показались Лео вдруг такими родными, каким никогда не казался шикарный особняк Герреро. Лео вспомнил, каким отвратительным представился ему этот дом и все его обитатели в тот день, когда он впервые приехал сюда. Ему стало стыдно — ведь он решил уйти, даже не подумав, что его будут искать ночь напролет. Ему и в голову не пришло, что о нем станут волноваться.

«А теперь ранчо стало мне прямо как родной дом», — подумал Лео.

Примерно то же самое чувствовал, глядя вниз, и Андрес. Он уже давно решил, что станет ранчеро, и теперь, смотря с холма, как дым белой струйкой идет из трубы, он подумал, что никогда не променяет жизнь на ранчо среди полей и холмов, как бы трудно иногда ни приходилось, на скучное городское существование. Он с детства любил эту землю и работу на ней, несмотря на засухи, пыльные бури и другие невзгоды, которые приходится терпеть, живя на ранчо.

* * *

Лео почувствовал сильный толчок, его выбросило из седла, и в следующий же момент он с удивлением обнаружил, что лежит на земле, рассматривая голубое безоблачное небо и живот Звездочки, неторопливо отходящей в сторону.

— Сильно ударился? — послышался сочувственный голос Андреса.

— Да нет, — Лео поднялся на ноги. — Как-то это неожиданно получилось…

Он снова забрался на лошадь.

— Давай еще разок. Смотри, как это делается. — И Андрес на Кортесе взял небольшой барьер, который сам соорудил, когда еще только учился брать препятствия. — Обрати внимание — когда лошадь прыгает, она сначала стоит на задних ногах и поднимает передние, а потом наоборот, и поэтому ты сначала должен наклониться к шее, а потом к крупу.

Лео сделал еще одну попытку, стараясь точно следовать инструкции. На этот раз он не вылетел из седла, но толчок все же почувствовал.

— Вот! — похвалил его Андрес. — Теперь уже гораздо лучше. Еще денек, и мы можем отправиться в горы.

Лео прыгал до тех пор, пока не почувствовал, что делает это почти свободно. Он развернул лошадь, собираясь сделать очередной прыжок, но вдруг услышал удаляющийся стук копыт. Мальчик обернулся и увидел, что Андрес во весь опор несется по дороге к холмам. Лео пришпорил Звездочку и поскакал за ним вслед. Он догнал Андреса на повороте и только теперь увидел, что его приятель весело улыбается.

— Ну как? — прокричал тот сквозь свистящий в ушах ветер. — Как тебе эта скорость? Но это еще ничего! Вот я его в полную силу пущу, тогда держись!

В ответ Лео только пришпорил свою Звездочку и на некоторое время даже вырвался вперед, но не тут-то было. Недаром Кортес был, безусловно, лучшим скакуном в округе. Он без труда обошел Звездочку и вскоре скрылся за высоким кустарником.

Когда Лео наконец увидел Андреса, тот лежал в тени, а Кортес мирно пощипывал сухую жесткую траву и обкусывал ветки кустарника. У обоих был такой вид, как будто они отдыхают тут уже целый день и ничуть не устали, и только, взглянув на влажную шею Кортеса, можно было догадаться, что пять минут назад они оба неслись быстрее ветра.

Лео слез с лошади и, тяжело дыша, опустился на землю рядом с другом.

— Ну ты и даешь, — сказал он, качая головой. — Даже я запыхался, не говоря уж о Звездочке. — Он вытер пот со лба.

— Задали мы вам жару, — ухмыльнулся Андрес. — Теперь будете знать, как вперед вырываться. — Андрес оглянулся на Кортеса. — Да мы с ним обгоним любую лошадь в округе.

— Это точно, — констатировал Лео, тяжело вздохнув. Он уже начал понемногу разбираться в лошадях. Да в данном случае особой науки и не требовалось — то, что Кортес конь, каких мало, было очевидно любому профану. Лео уже подумывал, что, когда вернется в Мехико, обязательно постарается уговорить отца купить ему лошадь, а может быть, даже две. Он пригонит их сюда на ранчо, и тогда они с Андресом смогут помериться силами.

— Слушай, — он пихнул Андреса локтем, — как ты думаешь, если бы отец мне купил лошадь, ее можно было бы на лето привозить сюда?

— Хочешь нас с Кортесом обставить? — засмеялся Андрес.

— Да нет, — смутился Лео, он не думал, что приятель так ловко угадает его мысли. — Просто я хочу, чтобы у меня была своя лошадь.

— Можно, я думаю, — сказал Андрес. — Только это должна быть порода. И объезжать ее тоже надо умеючи.

— И тогда… — начал Лео и запнулся.

— И тогда из нее вышел бы второй Кортес. Ты это хочешь сказать?

Лео притворился возмущенным и нарочито набросился на приятеля.

* * *

Селия вышла на крыльцо, вытирая полотенцем руки. Близился ужин, а мальчиков все еще не было. «Неужели опять заблудились?» — с тревогой подумала Селия, но тут же прогнала эту мысль — Андрес знал все окрестные места как свои пять пальцев.

Наконец, она заметила на дороге двух всадников. Они легким галопом неслись к дому. Смотря на них сейчас, никому бы и в голову не пришло, что один из этих мальчиков еще совсем недавно не умел даже держаться в седле.

Они приехали веселые, голодные и невероятно грязные. Даже в волосах виднелись сухие травинки, а вся одежда была в пыли, комьях грязи.

— Да где же вы были? — спросила Селия. — Как вы могли так перепачкаться?

— А, ничего… — махнул рукой Андрес, а потом смущенно заметил: — Мы боролись.

— Ох уж эти мальчишки, — покачала головой Селия. — Так уж и скажите — подрались. А то: «Мы боролись». Ну ладно, идите помойтесь как следует да переоденьтесь. Грязных я к столу не допущу.

Лео уминал мамалыгу с мясом так, что трещало за ушами. Теперь он даже и не вспоминал о том, чем его кормили дома. Тогда он был очень разборчивым, одно ел, другое нет. Теперь же мальчик с неизменным аппетитом уминал все, что ели другие. И эта простая пища казалась ему просто невероятно вкусной, куда вкуснее самых дорогих деликатесов.

О том, как он хотел пешком уйти в Мехико, Лео вспоминал теперь как о глупом дурацком сне. А сегодня утром он, проснувшись, принял одно очень важное решение. После ужина он вместе с Андресом пойдет на конюшню и сам будет ухаживать за Звездочкой. Он всем сердцем привязался к этой доброй и терпеливой кобыле, которая спокойно сносила все его неумелые попытки оседлать ее, неуклюжую езду, нелепые, подчас противоречивые команды.

До этого дня Лео никогда не занимался чисткой лошадей и уборкой в конюшне. И никто тактично не предлагал ему этого делать. Обычно после ужина Андрес переодевался в рабочую одежду и отправлялся в стойла, а Лео оставался в доме.

Однако сегодня, когда приятель уже ушел, Лео без всяких колебаний вытащил рубашку похуже, надел ее, вышел из дома и направился к конюшне.

Андрес был уже там и чистил первый денник, ворча на лошадей, которые норовили встать именно там, где он в эту самую минуту собирался убирать. На нем был большой клеенчатый передник, в руках лопата.

— Ну как дела? — спросил Лео как ни в чем не бывало.

— Да вроде ничего. — Андрес оторвался от своего занятия, выпрямился и внимательно посмотрел на Лео. — А ты что тут делаешь?

Лео не нашелся что ответить, и только пожал плечами.

— Ну тогда бери инструмент — и за дело. — Андрес кивнул в угол, где стояла еще одна лопата.

Лео без лишних вопросов взял ее и, исподтишка наблюдая за тем, как и что делает Андрес, стал сгребать в кучу остро пахнущий конский навоз. Удивительное дело, запах навоза теперь вовсе не казался ему таким уж противным. Если бы Лео еще месяц назад сказали, что он сам, по собственной инициативе станет убирать в конюшне, он не только бы не поверил, а скорее всего, даже рассердился бы на то, что его могут заподозрить в подобной низости.

Когда половина денника была вычищена, Лео наткнулся на непредвиденное препятствие — на самом грязном месте стояла лошадь и безмятежно жевала сено из кормушки. Мальчик попытался сдвинуть ее с места, но она не обратила на него ни малейшего внимания, как будто его и не было вовсе.

— Ну пошла, пошла, — приговаривал Лео, но лошадь в ответ даже ухом не вела.

— Да что ты мучаешься! — послышался голос Андреса. — Хлопни ее как следует по крупу, и все дела.

Лео легонько похлопал лошадь, опасаясь, что следующим своим движением она заедет ему по лбу задней ногой.

— Да не так! — Андрес отодвинул Лео в сторону и со всего размаху хлопнул по крупу лошади.

Та недовольно покосилась на своего юного хозяина и сделала несколько ленивых шагов в сторону.

— Продолжай в том же духе, — наставительно сказал Андрес. — А не будет двигаться, навались на нее всем своим весом, ей будет уже некуда деться.

Наконец денники были почищены, пол засыпан свежими опилками, лошади накормлены и напоены.

— Ну как тебе такая работа? — спросил Андрес, ставя на место лопаты и тележку для навоза.

— Тяжеловато, пожалуй, вот так каждый день… — покачал головой Лео, снимая с себя пропахшую потом и конским навозом рубашку. — И ты не устаешь?

— Привык, — кратко ответил Андрес.

Мальчики вышли к умывальнику, который висел за домом. Здесь высоко на крыше была укреплена металлическая бочка, вода в которой за день нагревалась на солнце, и здесь можно было вечером принять приятный теплый душ. Лео вымылся с ног до головы, но ему казалось, что запах навоза все еще преследует его. Он поежился от прохладного вечернего ветерка и поспешил в дом.

В ожидании Андреса он еще раз вытер полотенцем мокрые волосы и только теперь обратил внимание на то, что в гостиной горит свет. Это было немного удивительно, ведь обычно в это время Гильермо занимался счетами и другими деловыми бумагами у себя в кабинете, а Селия шила, делала что-то по дому или на кухне.

Прибежавший Андрес, по-видимому, тоже это заметил, потому что стал внимательно вглядываться куда-то в темноту за коновязью. Наконец он повернулся к Лео и сказал:

— Слушай, наверно, кто-то приехал. Точно! Вон там его машина.

Лео пригляделся — в том направлении, куда указывал Андрес, действительно стояла машина. Мальчику почудилось в ее очертаниях что-то знакомое… Может быть, ему только показалось… Да нет же! Его сердце подпрыгнуло и сразу же ухнуло куда-то вниз то ли от радости, то ли от страха. У дома стоял автомобиль его отца.

ГЛАВА 27

Поездка в Тескоко

Через несколько дней после встречи в доме Сальватьерра падре Адриан привел своего друга падре Игнасио в гости к Марисабель и Бето. К тому времени Марианна уже призналась Марисабель, что не выдержала и рассказала о несправедливом обвинении Луису Альберто и старому духовнику семьи Сальватьерра. К этому Марисабель отнеслась довольно спокойно, но, когда Марианна добавила, что падре Адриан хочет познакомить с ними своего друга, человека умного и проницательного, Марисабель взбунтовалась.

— Мама, ты что, с ума сошла? — кричала она в трубку. — Как ты могла рассказать об этом постороннему человеку? Да будь он умнее царя Соломона, неужели ты не понимаешь, что я никого не хочу сейчас видеть? Никого, ты понимаешь?

— Послушай меня, Марисабель, — сказала Марианна более строгим тоном, чем она обычно разговаривала с дочерью в последнее время. — Ты не можешь просидеть всю свою жизнь, как в скорлупе. Посмотри, на кого ты стала похожа в последнее время. Бог видит, я очень рада видеть Каро у себя, но ты же мать и не можешь надолго разлучаться с ребенком. Подумай о Каро, подумай о Бето.

— Мамочка, как раз о Бето я больше всего думаю, — гораздо более тихим голосом сказала Марисабель. — Я очень боюсь за него в последнее время. Он храбрится, старается вести себя как всегда, но я же вижу, что мысль об обвинении не дает ему покоя. Он не спит ночами, перестал улыбаться, не рассказывает мне, что происходит на работе, а главное, совсем перестал рисовать. Ты можешь себе представить: Бето, который не прикасается к кистям или краскам.

Марианна помолчала. Материнским сердцем она угадывала, что творится в душе у сына, такого искреннего и впечатлительного.

— Тем более я считаю, что мы с Луисом Альберто поступили правильно, — наконец произнесла она. — Ты же видишь, время идет, а расследование не дает никаких результатов. И ты, и Бето изводите себя, но ничего не меняется. Поэтому, мне кажется, неплохо будет поговорить с умным человеком, который много повидал в жизни. Я тебя прошу, сделай это для меня.

— Хорошо, мамочка, — отозвалась Марисабель. — Передай падре Адриану, пусть они с этим падре Игнасио придут завтра вечером. Может быть, ты права, и мне с Бето полезно будет пообщаться с новым человеком.

* * *

Вопреки опасениям Марисабель, вечер, проведенный в обществе двух священников, оказался чуть ли не самым приятным со дня злополучной кражи картин. Видно было, что падре Адриан искренне переживает за своих попавших в беду прихожан, но он не старался выспрашивать о произошедшем, понимая, что им трудно говорить об этом.

Его друг падре Игнасио сначала показался молчаливым и даже застенчивым, но постепенно поразил молодых супругов Сальватьерра своими обширными, почти энциклопедическими знаниями по истории и искусству. Он интересовался фресками, над которыми пришлось поработать Бето или его коллегам, со знанием дела рассуждал с Марисабель о классическом балете и, похоже, был в курсе как современных политических новостей, так и событий глубокой древности. Он не навязывал своего мнения, но настолько располагал к себе, что собеседники охотно раскрывали перед ним свои вкусы и предпочтения. Неудивительно, что, когда гости прощались, Бето и Марисабель вполне искренне пригласили старого священника еще навестить их.

Он воспользовался приглашением и еще несколько раз приходил к ним домой. Разговоры с падре Игнасио оказывали на молодых супругов какое-то умиротворяющее действие. Постепенно Бето сам подробно рассказал падре Игнасио, как все произошло.

Падре слушал его очень внимательно. Он считал, что Бето должен высказать все, что лежит на душе, и потому слушал не только о том, что касалось расследования дела, но и все другое, что Бето рассказывал.

Иногда, по-видимому для того, чтобы отвлечь молодого человека от грустных мыслей, он расспрашивал Бето, как тот учился в Академии художеств, как проходили выставки молодых живописцев, на которых он выставлялся. И Бето с удовольствием отвлекался на эти воспоминания.

— Да, падре Игнасио, — рассказывал он, — я и забыл, какой я тогда был занудливый критик. Представляете себе, когда я учился на предпоследнем курсе, у нас устроили анонимную выставку. То есть висели картины без подписи, и мы могли проставить оценки друг другу, так сказать, «нелицеприятно». Конечно, многие узнавали знакомых по характерной манере. Но были и работы, авторов которых я не мог угадать. Потом выяснилось, что там были картины других художников, не с нашего курса. Их зачем-то присоединили к нам.

— Зачем же это все делалось? — полюбопытствовал падре Игнасио.

— Чтобы потом суммировать оценки и лучшие произведения послать на Панамериканскую выставку живописи, — ответил Бето.

— И ты на нее попал, конечно, — хитро прищурил глаза падре Игнасио.

— Да, падре, — в первый раз за несколько последних дней Бето улыбнулся. — У меня получилась довольно высокая оценка.

— А ты сам? — спросил священник. — Ты какие ставил оценки?

— Себе? — удивился Бето. — Я просто поставил прочерки. А других я ценил очень сурово. Теперь даже смешно вспоминать. Там был один художник, не из наших студентов, я так и не узнал, кто он, у него были очень слабые работы. Техника совсем неважная, сюжеты — перепевы уже чего-то хорошо известного, и, главное, очень большая претензия. Ко мне еще подошел наш куратор и намекал на то, что хорошо бы этому художнику поставить высший балл. Я тогда возмутился, что это еще за давление и…

— И поставил самый низкий балл, — догадался падре Игнасио.

— Вовсе нет, падре, — улыбнулся Бето. — Я поставил то, что думал — что-то средненькое… Но эта живопись действительно была совершенно невыразительной. Я даже написал тогда рядом с соответствующими номерами — «бесталанно». Вот какое придумал вычурное слово. Теперь и вспоминать смешно.

— Да, смешно… — повторил падре Игнасио.

Затем они заговорили о старой живописи, о Национальной галерее, и постепенно Бето сам перешел к рассказу о том, как в тот день оказался в реставрационных мастерских вместе с господином Мараньялем из департамента по культуре.

Его рассказ был прерван появлением Марисабель, которая только что вернулась домой, навестив Каро.

— А вы нынче над чем-то работаете, Марисабель? — спросил у нее падре Игнасио.

— Пытаюсь, — ответила молодая женщина. — Я ведь говорила вам, что понемногу занимаюсь журналистикой. Сначала были только театральные рецензии, а теперь пытаюсь писать большие статьи. Вот и Бето уговаривает.

— Марисабель скромничает, — как всегда вступился за жену Бето. — У нее отличный стиль, живой и образный. У меня есть приятель в одной редакции, который хочет, чтобы Марисабель сделала статью для журнала «Нэшнл джиогрэфик».

— Они хотят что-нибудь о Мексике, — вставила Марисабель. — О природе или о памятниках старины. Звучит заманчиво, но я боюсь, что не справлюсь.

— Тогда я могу предложить вам прекрасную тему, — оживился падре Игнасио. — Совсем недалеко от Мехико за озером Тескоко есть городок с таким же названием. Между прочим, это крупный центр доиспанской культуры, столица государства чичимеков. Пока сюда не пришли конкистадоры, это был громадный могущественный город. Про майя и ацтеков знают все, а вот Тескоко забыли, и, по-моему, совершенно незаслуженно. Напишите о нем.

— Это, пожалуй, интересно… — задумчиво сказала Марисабель и взяла блокнот, чтобы сделать запись. — Где именно это находится?

— Я с удовольствием съезжу с вами, — предложил падре Игнасио. — Когда-то в молодости я увлекался историей Мексики и облазил все доступные руины. Так что я смогу быть вашим гидом. И Бето также сможет отдохнуть и развеяться.

— Но мне нельзя уезжать из Мехико…

— Это всего лишь в тридцати километрах, мой дорогой, насколько я понимаю, вы имеете право уезжать не далее чем на пятьдесят.

— Что ж, падре, давайте поедем, — улыбнулся Бето. — По-моему, это превосходная идея.

— По-моему, тоже, — согласился падре Игнасио.

* * *

На следующее утро погода выдалась прекрасная. Было нежарко, и хотя небо оставалось голубым и чистым, дул прохладный ветерок — ничего лучше нельзя было пожелать для осмотра памятников старины.

Еще раньше Бето заехал в дом родителей за малышом Каро — разве можно было оставлять его дома, когда намечалась такая интересная поездка, тем более что малыш теперь так редко видел и маму, и папу.

И вот теперь Бето уверенно вел машину по дороге, огибавшей соленое озеро Тескоко, колыбель ацтекской цивилизации. Не доезжая до самого поселка Тескоко, падре Игнасио сказал:

— Вот здесь неподалеку есть очень интересные руины, давайте остановимся.

Бето съехал на обочину и заглушил мотор. Все вышли из машины.

— Вот тут, пойдемте, — сказал падре и повел своих попутчиков по узкой тропинке куда-то в гору.

Идти пришлось недолго. Скоро они увидели остатки какого-то величественного каменного строения, неподалеку виднелась разрушенная широкая лестница, тут же стояли поросшие мхом колонны.

Бето вынул фотоаппарат и начал делать снимки. Каро радостно прыгал вокруг древних камней, Марисабель счастливо улыбалась.

— Так, а теперь я хочу снять Каро рядом с лестницей, чтобы было понятно, насколько это было величественное сооружение, — сказал Бето. — Обязательно нужно поставить человека для масштаба, а то на фотографии размеры останутся непонятными. Иди сюда, малыш, — позвал он сына.

Бето снимал не менее получаса — ведь для него это был не только отдых, он надеялся предложить фотографии журналу вместе со статьей Марисабель.

— Я так счастлива, — улыбнулась Марисабель. — Когда находишься здесь, на природе, кажется, что и не было всего этого кошмара…

— Да, — Бето обнял ее. — Я надеюсь, когда-нибудь мы сможем забыть его, как дурной сон.

— Папа, мама, а я видел ящерицу, как вы думаете, она тоже древняя? — спросил Каро.

— Разумеется. Эта ящерица жила здесь еще при чичимеках, — ответил Бето, и вдруг на его лице отразилась озабоченность. — А где падре? Каро, ты не видел падре Игнасио?

— Нет, — пожал плечами малыш.

Бето несколько раз позвал священника по имени, но никто не отозвался.

Падре Игнасио исчез.

ГЛАВА 28

Визит Умберто Герреро

Лео подошел к автомобилю поближе, все еще надеясь, что это не знакомый темно-вишневый «ягуар» Умберто Герреро. Однако он не ошибся — это действительно была машина его отца. Сомнений не было. «Но что ему тут нужно?» — с тревогой думал Лео. Его отец был не из тех людей, которые станут отдыхать в глуши на ранчо без всяких удобств только ради сомнительного удовольствия подышать свежим воздухом. Он предпочитал модные курорты, круизы, богатые рестораны, хотя и их посещал нечасто. Умберто Герреро не привык отдыхать, вся его жизнь была посвящена работе в компании и наращиванию капитала. Ради чего же он пожертвовал двумя, даже тремя рабочими днями? Это, должно быть, что-то очень серьезное.

Андрес вывел приятеля из раздумий, толкнув его в бок локтем:

— Пошли, чего ты стоишь? Интересно, кто это к нам пожаловал?

Умберто Герреро сидел в кресле и курил. На его лице застыла бесстрастная, ничего не выражающая маска. Если бы Виктория могла сейчас видеть его, она бы сразу поняла, что он сердится, даже испытывает дискомфорт, что ему неприятно находиться в этой крошечной гостиной, но он старается этого не показывать.

Селия ушла на кухню, чтобы приготовить ужин для неожиданного гостя, Гильермо чувствовал некоторую неловкость, не совсем понимая, о чем ему следует разговаривать с этим надутым господином.

Из рассказов Марианны супруги знали, что этот чопорный господин крупный предприниматель, муж ее подруги Виктории и отец Лео, но он не произвел на Эрнандесов особенно приятного впечатления. За его холодными сдержанными манерами чувствовалась голая расчетливость, как будто никакие другие соображения его не интересовали. Он был учтив, вежлив, корректен, но все в определенных пределах.

Гильермо в глубине души был более чем уверен, что Умберто просто не способен на бескорыстное великодушие или щедрый жест. Если он сделает подарок, то ровно такой, какого требовали случай и приличие, не хуже и не лучше.

Гильермо понимал, что Умберто приехал к ним на ранчо навестить сына, но сейчас, смотря на его каменное лицо, недоумевал, может ли этот человек вообще испытывать какие-нибудь чувства, в том числе и отцовскую любовь.

— Где же Лео? — спросил Умберто Герреро, поглядывая на часы.

— Кажется, они с Андресом работают на конюшне, — ответил Гильермо и, заметив удивление в глазах сеньора Герреро, пояснил: — Убирают за лошадьми.

— Вот как? — холодно заметил Умберто.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя в глубине души он был потрясен и возмущен этим сообщением. Его сына заставляют убирать за скотиной! Умберто принял решение немедленно, завтра же рано утром увезти Лео отсюда. Хорошенькое эти люди придумали занятие для отпрыска дома Герреро! Чтобы скрыть свои мысли, Умберто вынул из массивного серебряного портсигара новую сигарету и закурил.

Открылась дверь, и на пороге появился Лео — какой-то мокрый, взлохмаченный, одетый кое-как, он застыл в дверях, нерешительно глядя на отца и переминаясь с ноги на ногу.

— Здравствуй, сын, — первым поздоровался Умберто, так и не дождавшись приветствия.

— Здравствуй, папа, — Лео широко улыбнулся и подошел к отцу.

Умберто передернуло — от сына исходил несильный, но вполне ощутимый запах конского навоза.

— Садись, — сеньор Герреро указал на стоящий неподалеку стул. — Ты, наверно, удивлен моим визитом?

Лео вопросительно посмотрел на него. Тон отца ему не понравился, пожалуй, следовало готовиться к самому худшему.

— Да, папа, — ответил он после некоторой паузы. — Я ведь знаю, как ты занят по работе. Тебе не так просто выкроить время, чтобы навещать меня, тем более очень далеко от Мехико. — Лео инстинктивно пододвинул было стул поближе к отцу, но Умберто посмотрел на него так, что сын остался на месте.

Гильермо поднялся с места, извинился и, сославшись на занятость, вышел из гостиной и увел вместе с собой Андреса.

— Я, признаться, несколько удивлен тем, что здесь застал, — медленно начал Умберто. — Я, конечно, с самого начала не ожидал от этой затеи ничего хорошего, но я и представить себе не мог, что мой сын настолько не сможет постоять за себя.

— Постоять за себя? — удивленно повторил Лео.

— Ну да, — нетерпеливо ответил отец, раздосадованный непониманием сына. — Я никак не думал, что ты позволишь себя подчинить. Что они заставляли тебя делать, эти люди? Ты выполняешь самую черную, самую неблагодарную работу. Ты, наследник семьи Герреро, ученик прекрасной школы, аристократ! И возиться в навозе! — Лицо Умберто уже было далеко не бесстрастным, на нем отражались возмущение и гнев.

— Но я только помогал Андресу, — пробормотал Лео.

— Ты, кажется, здесь в гостях и потому вовсе не обязан работать, тем более… — Умберто поморщился, — в качестве скотника. Ты должен был пресечь самую мысль об этом, а не идти на поводу у… этих грубых, расчетливых людей. Подумать только, нашли себе слугу, и где? В доме Герреро! Скажи мне, как им удалось заставить тебя это делать?

— Но меня никто не заставлял, — ответил сын. — Я сам туда пошел. Не могу же я сидеть сложа руки, когда все остальные вокруг работают. И потом, я езжу на Звездочке, вот я и решил сам научиться ухаживать за лошадьми.

— Тебе это умение не нужно! — Умберто говорил тихо, не повышая голоса, но сыну казалось, что он почти кричит. — Я бы попросил тебя запомнить простую истину — Герреро не делают черной работы. Для этого существуют другие.

— Но папа… — хотел возразить Лео.

— Да, я твой отец, — продолжал Умберто. — Но если ты будешь и дальше находить удовольствие в таком обществе и в таких занятиях, я забуду, что ты мой сын. Ты позоришь меня. — Он замолчал и закрыл глаза рукой. — Никогда не думал, что мой сын будет чистить навоз, — наконец сказал он.

Лео опустил голову.

— Вот что, — сказал Умберто после продолжительной паузы. — Собери вещи, завтра рано утром мы уезжаем.

* * *

— Может быть, вы хотя бы выпьете чашечку кофе? — предложила Селия.

— Нет, спасибо, я не голоден, — холодно ответил Умберто.

В его голосе прозвучала такая надменность, что, взглянув на мужа, Селия только слегка пожала плечами и едва заметно усмехнулась. Она была не из тех, кого можно напугать суровым и самодовольным видом.

— Как знаете, — любезно произнесла она и стала раскладывать по тарелкам вчерашнюю мамалыгу, поджаренную на сковородке кусочками с острой приправой «чили».

— Где же Лео? — удивленно спросил Гильермо, увидев, что младший Герреро все не появляется к завтраку, хотя все остальные уже давно сидят за столом.

— По-видимому, он вчера не успел собраться, — ответил Умберто.

— Собраться? — Гильермо с недоумением взглянул на него. — Куда же?

— Мы сейчас уезжаем, — холодно констатировал Умберто. — Разве он еще не поставил вас об этом в известность?

Гильермо и Селия только изумленно переглянулись.

— Я подожду его на улице у машины, — сказал Умберто и решительным шагом вышел из дома.

Темно-вишневый «ягуар» стоял у коновязи — там, где Умберто его вчера оставил. В ожидании, когда же появится сын, сеньор Герреро стал придирчиво осматривать безукоризненную блестящую поверхность. Его немного беспокоило, не поцарапал ли он кузов при езде по этой ужасной дороге на ранчо. Сейчас при мысли о том, что ехать обратно придется по ней же, Умберто недовольно скривился.

Внезапно ему в глаза бросилась небольшая царапина возле заднего бампера. Умберто обреченно покачал головой и потер ее пальцем, как будто мог ее стереть. «А ведь еще ехать обратно по этим колдобинам», — проворчал он. Внезапно за его спиной послышались шаги. Умберто обернулся и увидел сына.

Лео стоял перед ним в той же старой рубашке и джинсах, которые были на нем накануне вечером. Никаких вещей у него не было, более того, руки он держал в карманах.

— Доброе утро, папа, — сказал мальчик, остановившись в нескольких шагах от отца.

— Доброе утро, — с некоторым недоумением ответил Умберто. — Почему ты опять в этих лохмотьях? Где твои вещи?

— Дело в том, что… — Лео замолчал, собираясь с силами, а затем выпалил: — Я решил остаться.

— То есть как?

— Ну, — Лео отвел глаза, — я хочу сказать, что… — Он сделал глубокий вдох и посмотрел отцу в глаза: — Я не поеду с тобой.

— И ты думаешь, я разрешу тебе остаться здесь, в этой вонючей дыре с этими… — Умберто замолчал, подыскивая подходящее слово, — с этими неотесанными пастухами? Я требую, чтобы ты немедленно переоделся. У меня нет времени уламывать тебя и упрашивать. Мы сейчас же едем домой. Ты обязан слушаться отца.

— Во-первых, они не пастухи, а если уж на то пошло, земледельцы, — начал Лео, — а во-вторых, меня сюда прислала мама. Она разрешила мне тут находиться. Поэтому я с тобой не поеду. Прости, но я не хочу в Монтеррей к дяде Гаспару.

Умберто молча смотрел на сына так, как будто видел его впервые в жизни. Лео смело смотрел ему прямо в глаза и больше не отводил взгляда.

— Ну как знаешь, — сухо сказал сеньор Герреро.

Он повернулся, подошел к машине и сел за руль. Лео неподвижно стоял у крыльца, наблюдая за его действиями. Умберто завел машину, развернул ее, и вишневый «ягуар», сначала медленно, а затем быстро набирая скорость, исчез за высокими башенками хенекена.

* * *

Селия мыла на кухне посуду, когда дверь открылась и она услышала смущенный голос Лео:

— Сеньора Эрнандес, у вас не осталось чего-нибудь поесть?

— Лео? — удивилась Селия. — Разве ты не уехал с отцом?

— Неужели я бы не попрощался с вами? — обиженно спросил Лео.

— Вот я и думаю, как же ты мог так уехать? — засмеялась Селия, доставая сковородку с остатками мамалыги. — Я же слышала, что отъехала машина.

— Это отец уехал, — объяснил мальчик. — А я остался.

— Это здорово. Мамалыгу будешь?

— Конечно!

ГЛАВА 29

Исчезновение падре Игнасио

Увидев, что падре Игнасио нигде нет, Бето и Марисабель растерялись. Куда же он мог пропасть? Он все время был здесь — с ними.

— Кажется, я только что его видела, — говорила Марисабель.

— Нет, — покачал головой Бето, — его нет с нами уже довольно давно. Скажи, он был здесь, когда я начал делать снимки? По-моему, нет.

— Да, пожалуй, — согласилась жена.

Ее сердце сильно забилось, ей почему-то показалось, что падре угрожает опасность.

— Может быть, он просто отошел в сторону в поисках каких-то других руин? — предположила Марисабель. — И с ним что-то случилось… Он мог упасть, повредить ногу и теперь не может идти.

— Давай разделимся и поищем вокруг, — предложил Бето. — Каро пойдет со мной. В случае чего я смогу нести его на руках.

— Но я и ногами могу! — возмутился мальчик.

— Нет, милый, сейчас нам надо будет ходить быстро и перелезать через всякие буреломы.

— Значит, я пойду вверх по холму на ту сторону, а ты иди вдоль подножия, — сказала Марисабель. — Мне без Каро будет легче подниматься.

— Хорошо, — согласился Бето. — Встречаемся через полчаса. Если что-нибудь найдешь, кричи.

Марисабель кивнула головой и стала карабкаться наверх по крутому склону холма. Кругом рос колючий кустарник, и она несколько раз оцарапала руки, когда пыталась за него ухватиться. В конце концов ей удалось подняться на холм, и она увидела, что с другой стороны идет проволочное ограждение, на котором через определенные промежутки красуются яркие и хорошо заметные отовсюду таблички «Частное владение. Посторонним вход воспрещен».

Марисабель пошла мимо ограждения, но так ничего и не увидела ни по ту сторону, ни по эту. Впрочем, она не особенно и вглядывалась в зелень, растущую на территории частного владения, поскольку уж там-то падре Игнасио решительно не могло быть. Марисабель просто не могла себе представить, чтобы старый почтенный священник стал перебираться через ограду на чужую территорию.

«Значит, он пошел вдоль холма, — решила Марисабель. — И Бето наверняка его найдет, если уже не нашел». Она прошла еще немного вдоль ограды, затем вернулась на то место, где спускалась с холма — здесь трава была немного примята на склоне, затем для очистки совести (хотя Марисабель была совершенно уверена, что падре Игнасио здесь нет) прошла немного в другую сторону. Это оказалось очень кстати, потому что скоро Марисабель вышла на тропинку, которая сбегала вниз с холма, а затем сворачивала и шла вдоль ограды, видимо, к одному из входов на частную территорию.

«А я-то, дурочка, только зря руки колола и колени пачкала, когда тут совсем рядом есть тропинка», — подумала Марисабель и, несколько раз позвав падре Игнасио по имени, повернулась и пошла по тропинке вверх. Скоро она была уже на вершине холма. Посмотрев назад, она увидела в просвете между густыми кронами деревьев зеленую лужайку для игры в гольф. Эта игра североамериканцев была популярна в Мексике только среди самых богатых людей. Марисабель прошла еще немного и через другой просвет разглядела прекрасный трехэтажный особняк с портиками и широкой лестницей. Людей, впрочем, нигде не было видно. Марисабель попеняла себя за неуместное любопытство и побежала по тропинке вниз.

Тропа вывела ее к развалинам дворца чичимеков, даже удивительно, что они с Бето сразу ее не заметили.

Скоро с другой стороны появился Бето, несший Каро на плечах. Падре Игнасио с ними не было.

— Ну что там? — спросил он жену.

— Там почти сразу начинается чья-то загородная резиденция, как я поняла, — ответила Марисабель. — Дальше там просто некуда идти.

— А мы с Каро прошли вдоль холма, покричали, — сказал Бето, — никто не откликнулся. — Он опустил мальчика на землю. — Ну, что будем делать?

— Может быть, еще поищем, — предложила Марисабель. — Ну не можем же мы взять и уехать без него!

— Может быть, вызвать поисковую группу? — сказал Бето. — Вдруг он действительно упал в какой-нибудь заброшенный колодец. Здесь в траве ничего не видно, так мы можем искать его очень долго и вообще не найти.

Марисабель села на землю и обхватила голову руками. Ей почему-то казалось, что таинственное исчезновение падре Игнасио как-то связано с обрушившимся на них несправедливым обвинением, хотя как эти события могут быть связаны, она и сама не могла бы объяснить.

Внезапно внизу на шоссе раздался пронзительный звук сирены, он повторился еще и еще раз.

— О черт! — выругался Бето. — Сигнализация!

Втроем они бегом бросились вниз к машине.

ГЛАВА 30

Происшествие в домике пастухов

Андрес осторожно вынул карабин и тихонько, стараясь не шуметь, закрыл дверцу ящика. Уже два дня они с Лео играли в благородных разбойников вроде людей Робина Гуда, но мексиканских. Они представляли себе, как защищают несчастных индейцев от конкистадоров, забирают у жадных колонизаторов награбленное богатство и возвращают его законным владельцам — ацтекам. Их мало заботил тот факт, что сами они были потомками пришельцев-испанцев, и все их симпатии были на стороне завоеванных жителей Теночтитлана.

Сегодня как раз и предполагалось провести главную экспедицию по захвату сокровищ. Андрес еще с вечера заготовил бутерброды и фляги с водой, ведь поход предстоял неблизкий. Мальчики решили направиться на восток — в сторону моря, ведь именно туда конкистадоры должны были свозить награбленные драгоценности. Поэтому существовала опасность пропустить обед.

Андрес очень серьезно готовился к проведению операции, вот почему ему понадобился карабин — чтобы все было по правде. Лео уже упаковывал провизию по переметным сумкам. Кортес и Звездочка ждали у коновязи. Мальчики оседлали лошадей и направились к отдаленным холмам прямо на восток, минуя дорогу, по которой ездили обычно. И если Лео на своей низкорослой лошадке андалузской породы был больше всего похож на туриста, решившего совершить конный поход по мексиканским прериям, то Андрес на своем стройном Кортесе, да еще с карабином за плечами выглядел действительно как маленький воин. Скоро они миновали заросли чапарраля и выехали на почти голую вершину холма.

— Давай постреляем, — предложил Андрес.

— Давай, — с готовностью согласился Лео.

Он давно мечтал научиться как следует стрелять и несколько раз ходил в Мехико в тир. Но там все было какое-то ненастоящее, да и собственные успехи не слишком его порадовали. Из всех мишеней Лео удавалось обычно попадать только в самые большие.

— Но я совсем не имею стрелять, — признался он.

— Это ничего, — успокоил его Андрес, — ты очень быстро научишься. Нажимать на курок совсем просто, правда, в цель попадать чуть-чуть труднее. — Андрес снял карабин с плеча. — Кстати, патроны у тебя, — напомнил он.

— Да-да, — спохватился Лео и вытащил из сумки коробку с патронами, — вот они.

Андрес ловко зарядил карабин и огляделся в поисках подходящей мишени. Наконец, он приметил небольшой камень в более чем ста шагах. Андрес прицелился, и не успел Лео моргнуть глазом, как камень разлетелся на тысячу осколков. Мальчик восхищенно посмотрел на друга, но Андрес лишь небрежно пожал плечами:

— Жаль, здесь все мишени великоваты. Но для тебя, пожалуй, будет в самый раз. — Он протянул карабин Лео. — Смотри вдоль ствола. Совмести мушку и полукруг. Когда их концы сравняются на том месте, куда хочешь выстрелить, нажимай на курок.

Лео кивнул в знак того, что все понял, и начал старательно целиться. Его руки дрожали от волнения, поэтому прошло минуты полторы-две, прежде чем мушка, наконец, встала на место. Мальчик осторожно нажал на курок, и тут случилось нечто совершенно непредвиденное: немного испугавшись звука выстрела, Звездочка вскинула голову, это напугало Лео настолько, что он дернул карабин вверх, едва не вывалившись из седла.

Когда Лео пришел в себя, он виновато взглянул на Андреса. Тот беззвучно трясся от смеха, а Кортес, как будто утешая свою подругу, терся носом о морду Звездочки.

— Чего ты смеешься? — обиженно спросил Лео.

— Ты бы… ты… — Андрес никак не мог подавить приступ смеха и то и дело вытирал рукавом выступившие на глазах слезы. — Ты бы видел себя со стороны! — И он захохотал уже в голос. Чтобы не свалиться на землю, он схватился за шею Кортеса и спрятал лицо в гриву. Его смех был так заразителен, что Лео тоже начал посмеиваться, а когда Андрес уже в полном изнеможении сполз с седла и мешком грохнулся на землю, он тоже захохотал, глядя на корчащегося на земле друга. Наконец мальчики отсмеялись. Андрес снова забрался на Кортеса, который, воспользовавшись заминкой, мирно щипал траву, и сказал уже вполне серьезно:

— В следующий раз не надо так нервничать, а то видишь — бедную кобылу испугал.

— Но при чем тут я? — возразил Лео. — Откуда же я знал, что она испугается?

— Ты тут как раз и при чем, — ответил Андрес. — Думаешь, она не чувствует твоего настроения? Ты нервничал, и она с тобой тоже. Ну ладно, — Андрес махнул рукой, — поехали дальше. И не забывай, друг Кецалькоатль, наша цель — отбить похищенные сокровища у конкистадоров, — торжественно объявил он.

— Ты прав, друг Тлалок, — отозвался Лео.

В ходе игры мальчики придумали себе настоящие ацтекские имена: Андрес звался Тлалок по имени древнего бога дождя, а Лео, как древний герой, — Кецалькоатль.

— Тогда вперед, разгромим врага?

Мальчики скакали среди высокого желтоватого чапарраля. Местами этот кустарник становился таким высоким, что мог бы сойти и за деревья, если бы не его форма. Здесь в ложбине между двумя холмами он рос так часто, что образовывал настоящий лесок.

— Смотри, — Андрес картинным жестом вытянул руку вперед, — в этой чаще бледнолицые вполне могли устроить свое логово!

Они шагом поехали через густой высокий кустарник, держась еле видной тропы, которая, петляя, уводила их вдоль холма. Внезапно заросли кончились, и перед ними оказался небольшой, сложенный из неотесанного камня домик, окна которого были забиты досками.

— Что это? — воскликнул Лео, на миг забыв об игре, а потом, спохватившись, добавил: — Как ты думаешь, друг Тлалок?

— Здесь пастухи останавливаются зимой, когда пригоняют скот с гор, наши, ацтекские пастухи, — объяснил Андрес. — Но теперь, летом, дом пустует.

— Я уверен, друг Тлалок, — заявил Лео, — что бледнолицые собаки могли спрятать часть сокровищ здесь. Давай посмотрим, что там внутри.

— Ты прав, друг Кецалькоатль, — сурово кивнул головой Андрес, — стоит посмотреть.

Они бесшумно соскочили с лошадей и, прячась за кустами, как будто в пустующей пастушеской хижине их могла подстерегать какая-то опасность, подбежали к самому дому и прислушались. Вокруг царила полная тишина, было слышно лишь пение птицы где-то высоко в небе да шуршание насекомых в сухой траве.

Андрес тенью проскользнул к незапертой двери, резко распахнул ее и прокрался внутрь. Вслед за ним в дом тихонько зашел Лео.

Внутри было полутемно — свет пробивался лишь в щели между досками, которыми были заколочены запыленные окна. Скоро глаза мальчиков привыкли к полумраку, и они смогли разглядеть скудную меблировку домика пастухов — грубый самодельный стол, длинные скамьи, нары для спанья, на которых валялось какое-то тряпье, плита в углу, перед ней куча нарубленного чапарраля, ведь это самые доступные дрова в прериях. На столе стоял грязный прокопченный чайник, несколько мутных, невесть когда мывшихся стаканов.

Лео разочарованно вздохнул — что-то не похоже, чтобы здесь могли находиться сокровища конкистадоров. Внезапно его внимание привлек фанерный ящик с ручкой, который стоял у стены недалеко от входа.

— Смотри, — прошептал он, — друг Тлалок, возможно, в этом красивом ларце наши враги и хранят награбленное.

— Ты прав, Кецалькоатль, — кивнул головой «Тлалок». — Они бежали при нашем появлении и бросили его тут, жалкие трусы. Давай вытащим его наружу и хорошенько осмотрим.

Они взяли ящик и понесли его к двери. Ящик оказался не очень тяжелым. Разумеется, с ним бы справился каждый из мальчиков в одиночку, но они представляли, что это массивный, выложенный драгоценными камнями ларец с сокровищами, который конечно же должен быть просто неподъемным.

— Как же он открывается? — в изумлении спросил Лео. — Что-то я не пойму.

— Может, сломать его, — предложил Андрес. — Надо принести нож, мы тогда живо его откроем.

— Нет, друг Тлалок, — громко сказал Лео, — нам нельзя больше здесь оставаться. Бледнолицые собаки могут нагрянуть в любую минуту. Отойдем к лошадям, там, кстати, и нож есть в сумке.

С ящиком в руках они вернулись к лошадям. Андрес взял большой охотничий нож, и ему удалось немного оттянуть фанеру сбоку. Внутри они увидели край грубого полотна.

Внезапно со стороны дома послышался какой-то неясный шум. Мальчики не придали этому никакого значения, решив, что это ходит любопытный степной зверек, который решил заглянуть в пустующую хижину, и потому нисколько не встревожились. Однако этот звук повернул их мысли по иному руслу.

— Друг Кецалькоатль, — сказал «Тлалок», — не увезти ли нам ларец с сокровищами домой, там все и рассмотрим как следует.

— Ты, прав, Тлалок, — ответил «Кецалькоатль», — давай я привяжу его к седлу.

Лео веревкой медленно прикручивал ящик сзади к седлу, но вдруг со стороны дома раздался крик, даже рев, который, как теперь поняли мальчики, принадлежал, разумеется, человеку. Мальчики переглянулись — судя по интонациям, этот крик не предвещал ничего хорошего. Неужели в домике кто-то все это время был?

Не сговариваясь, «Тлалок» и «Кецалькоатль» вскочили на лошадей. В этот же миг из зарослей чапарраля выскочил мужчина — страшный, небритый, с опухшим бледным лицом, он куда больше был похож на разбойника, хотя и далеко не благородного. Он держал в руках ружье. Увидев мальчиков, он что-то невнятно вскрикнул и прицелился.

Андрес опомнился первым и стал разворачивать Кортеса, а Лео еще раскрытыми от ужаса глазами смотрел на похожего на страшное видение человека, который вдруг оглушительно выстрелил.

— Уходим, что ты встал! — крикнул Андрес и, вскинув карабин, выстрелил по нападавшему — желая не столько попасть по нему, сколько припугнуть и остановить, он целился в землю перед ним. Разбойник заревел то ли от ярости, то ли от боли и выстрелил снова, на этот раз уже удачнее. Брызнула кровь, и по рукаву Андреса стало расползаться темное пятно. Мальчик всадил пятки в бока Кортеса и полетел прочь. За ним, не отрываясь, следовал Лео.

Проскакав заросли, они остановились. Из руки Андреса хлестала кровь. Лео судорожно старался припомнить все, что знал об оказании первой помощи.

— Оторви мне второй рукав, — спокойно стал руководить его действиями Андрес, — а то мне самому никак. Теперь разорви его на длинные полоски. Вот так. А теперь перевязывай, да покрепче.

— Хорошо, у него руки тряслись, — заметил Лео. — Он, похоже, пьяный.

— Сторожа, что ли, они теперь оставляют… — слегка морщась от боли, сказал Андрес. — А когда мы пришли, он, наверно, спал. И спросонья ему померещилось невесть что… Теперь эта рука…

— До свадьбы заживет, — философски заметил Лео.

— Пулю надо вынуть, — ответил Андрес. — Мать с отцом этого не сумеют сделать. — Он задумался. — Придется ехать в Сьюдад-Викторию. Там сейчас живет Фелисия, приемная дочка сеньоры Марианны, так у нее муж врач. Молодой, а видно, что соображает. Они к нам на ранчо несколько раз приезжали.

— А ты доедешь? — спросил Лео.

— Раз надо, значит, доеду.

ГЛАВА 31

Загородный дворец

— Стойте здесь, — скомандовал Бето жене и сыну. — Я сначала выйду на шоссе один. Кто знает, что там происходит…

Бето сделал шаг вперед, и скоро его не стало видно. Марисабель и Каро остались за деревьями. Сигнализация перестала работать, воцарилась тишина. Затем они услышали удивленный возглас Бето:

— Падре, вы?

Марисабель и Каро бросились бежать вниз к машине. Когда, испуганные, задыхающиеся, они выскочили на шоссе, их глазам предстала совершенно мирная сцена: падре Игнасио, живой и невредимый, что-то, улыбаясь, объяснял Бето.

— Представляете себе, — повернулся священник к подбежавшим Марисабель и Каро, — отошел буквально на два шага — я знаю, что где-то тут рядом есть еще очень интересные развалины. И почему-то не смог их найти. Пошел обратно — вышел не к вам, а к ограде.

— Да, тут какой-то загородный дом.

— Дворец скорее, — улыбнулся падре Игнасио. — Не знаю, как это получилось, но мне пришлось обойти его чуть ли не вокруг.

— Может быть, вы пошли не в ту сторону? — предположила Марисабель.

— Может быть, может быть, — закивал головой священник, — старость дает себя знать.

— Что с вами, падре? — спросил Каро, показывая на низ сутаны.

Все опустили головы и посмотрели на подол черного одеяния священника — он был сплошь в колючках и репейниках, а сзади самый краешек был даже слегка надорван.

— Я не хотел говорить вам, — улыбнулся падре. — Но раз малыш такой наблюдательный… Я упал, — он вздохнул, — вот чем объясняется мое долгое отсутствие.

— Хорошо, что вы ничего не повредили, — забеспокоился Бето.

— Вот к чему приводит любовь к руинам, — отвечал падре Игнасио. — Я приковылял к машине, хотел облокотиться на нее, но ей это очень не понравилось…

— Хорошо, что заработала сигнализация, — сказал Бето, — а то мы бы вас еще долго искали там, — он махнул рукой в сторону холма.

— Ну что же, раз я нашелся, можно ехать дальше, — улыбнулся священник.

— Но… — обеспокоенно спросила Марисабель, — вы в состоянии?

— Разумеется, — ответил падре, — и даю вам честное слово, больше я один не полезу искать никакие, даже очень интересные руины.

Все сели в машину и поехали дальше вдоль высоких берегов озера Тескоко. За поворотом они увидели высокие металлические ворота той самой загородной виллы, у ограды которой ходили Марисабель и падре Игнасио. Ворота производили неприступное впечатление. Телекамеры, установленные сверху, фиксировали каждого, кто мог приблизиться к ним.

— Интересно, чей это дом, — задумчиво сказал Бето. — Марисабель сказала, там есть даже лужайка для гольфа.

— И еще много всего хорошего, — добавил падре Игнасио.

— Наверно, какой-нибудь директор банка или крупный промышленник…

— Нет, — безмятежно ответил падре Игнасио, — представьте себе, просто государственный служащий. Здесь отдыхает от забот праведных Франсиско Мараньяль, заместитель начальника департамента по культуре.

ГЛАВА 32

Раненый Андрес у Тони

В первый миг, увидев Андреса и Лео, Фелисия удивилась. До ранчо Эрнандесов было не так уж близко, чтобы приехать посидеть на минуту. Но тут ее взгляд упал на кое-как перевязанную руку Андреса.

— Что с тобой, тебя ранили? — всполошилась она. — Где?

— Потом расскажу, — ответил Андрес. — Мне срочно нужен доктор. Где Тони?

— Он сейчас придет.

Тони оторвался от газеты и немедленно пошел в приемную, на ходу надевая белый халат.

Осмотрев кровоточащую рану на руке Андреса, Тони понял, что нужна незамедлительная помощь. Сделав местный наркоз, он приступил к операции. Несмотря на то что было больно, Андрес не проронил ни звука и только пару раз слегка поморщился, когда боль становилась нестерпимой.

Скоро все было закончено — пуля извлечена из руки, рана перебинтована.

— Тебе повезло, — сказал Тони, заканчивая перевязку, — ни один сустав не перебит, все кости целы.

Андрес молчал. Только теперь, когда все уже было позади, он осознал, как печально могла бы закончиться их с Лео невинная игра. Но кто же мог знать, что все так обернется. К тому же он не знал, что сказать отцу и матери, они ведь увидят его забинтованную руку. Признаться им, что они с Лео забрались в какой-то заброшенный дом, вступили в перестрелку с непонятными бродягами, которые там оказались, что у него вообще оказалось с собой ружье… Его размышления прервал Тони:

— Ну что там у вас случилось?

Андрес стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу.

— Я даже не знаю… В общем, мы ни в чем не виноваты, это был пустующий дом, где зимой останавливаются пастухи, когда пригоняют скот с горных пастбищ. Мы думали, там никого нет, хотели просто заглянуть, посмотреть, что там.

— Ну и что же дальше?

— Мы туда забрались. Там было пусто — грязная посуда на столе, чайник, ложки, вилки. У дверей стоял фанерный ящик, я предложил Лео посмотреть, что в нем.

— Любопытство до добра не доводит, — заметил Тони.

— Да, пожалуй, — хмыкнул Андрес. — Но мы, собственно, не собирались его забирать. Посмотреть только. Мы же играли в благородных разбойников. А в доме было совсем темно — окна забиты досками. И мы вынесли ящик во двор, чтобы на свету открыть его, посмотреть…

Андрес замолчал. Ведь вместо того, чтобы просто посмотреть, что лежит в ящике, они увезли его с собой, можно сказать, украли… Хотя им и в голову тогда не приходило, что это можно назвать кражей, скорее находка…

— Давайте позовем Лео, — предложил Андрес.

— А ты без него не помнишь, что было дальше? — засмеялся Тони.

— Нет, просто, может, я чего забыл.

— Тогда пойдем в столовую, выпьем кофе или чаю. А то ты, наверно, ослабел от потери крови.

Когда все уселись за столом в уютной небольшой столовой, а Фелисия принесла всем кофе, Андрес, вздохнув, продолжил свой рассказ:

— Короче, мы решили увезти этот ящик, вдруг он на что-нибудь пригодится.

— А тут вдруг откуда-то выскочил человек и давай по нам палить! — перебил приятеля Лео. — Он выстрелил раз десять, не меньше. Какой-то он был странный, весь косматый, в тряпье…

— И только один раз попал? — серьезно спросил Тони.

— По-моему, он был пьян, — ответил Лео. — Иначе он бы вышел сразу, когда мы приехали. Спал где-то, наверно. А потом очнулся, и ему что-то померещилось.

— А был как сумасшедший, — подтвердил Андрес. — Метался, орал. Принял нас неизвестно за кого.

— Белая горячка, — покачал головой Тони. — Все понятно. Плохо, когда у людей в такие минуты в руках оказывается оружие. Он ведь мог вас убить.

— Ему было не попасть, — улыбнулся Андрес, — у него так дрожали руки, что ружье прыгало из стороны в сторону.

— Тем не менее руку он тебе прострелил.

Еще некоторое время все хрустели поджаристыми тортильями, затем Андрес сказал:

— Ну ладно, нам пора, а то отец не любит, когда мы возвращаемся после наступления темноты. А сегодня мы точно опоздаем.

— И что ты ему скажешь?

— Что-нибудь придумаем.

— Скажи, что учил меня стрелять, — предложил Лео, — и я…

— Нет, лучше я сам, — решил Андрес. — Показывал тебе что-то, а на предохранитель не поставил, вот оно и шарахнуло. Не знаю, как жив остался. Да, это хорошая мысль. Не будем говорить отцу ни про какой заколоченный дом.

Когда Андрес седлал своего Кортеса, Фелисия восхищенно сказала:

— Слушай, ну и жеребец у тебя! Никогда таких не видела. Сразу видно — порода!

— Игреневая масть, — со знанием дела объяснил Лео.

— Да, — Андрес вспомнил про злополучный ящик, — Фелисия, брось его куда-нибудь. А то если отец увидит эту штуковину, сразу сообразит, что я не просто учил Лео стрелять.

— Ладно, — засмеялась Фелисия, — поставлю куда-нибудь. Мало ли на что фанера пригодится.

— Сразу видно экономную хозяйку, — обнял жену Тони, — я бы просто взял и выбросил, а она говорит «мало ли на что пригодится».

Лео помог Андресу подняться на лошадь, что было ему трудновато из-за руки, мальчики помахали Тони и Фелисии и скоро исчезли в наступающих сумерках.

Фелисия и Тони вернулись в дом.

— Этот парнишка — настоящий сорви голова, — сказана Фелисия.

— Да, — покачал головой Тони. — Но, пожалуй, даже слишком. Нарвется когда-нибудь. Ведь сегодня его запросто могли убить. Ты просто не представляешь себе, что такое человек в белой горячке.

— Может быть, стоит сообщить в полицию? — предложила Фелисия.

— И сказать, что они забрались в чужой дом? Этот дом принадлежит пастухам. Возможно, они стали оставлять сторожа, чтобы вот такие, как эти мальчишки, не забирались куда не надо. А сторожу одному скучно, вот он и прикладывается к бутылке. И доприкладывался, чуть человека не убил. Ничего, больше они туда не сунутся.

Тони говорил, но ему не давала покоя какая-то смутная мысль. Ему казалось, что он чего-то не заметил, что-то проглядел во всей этой истории, вернее заметил, но не может понять, что именно это было. Он так и не вспомнил, а потому мысленно махнул рукой: «Какая разница. Померещилось что-то».

Возможно, на следующее утро, увидев во дворе фанерный ящик, который накануне оставили мальчики, он сообразил бы, что уже видел однажды этот ящик или очень похожий на него. Скорее всего, Тони даже вспомнил бы, где и когда он его видел. Но, к сожалению, Фелисия, поднявшаяся раньше, унесла ящик в сарай, где приставила его к стене, туда, где стояли метла и грабли. Поэтому Тони ничего не вспомнил и начисто забыл про ящик. Фелисия же вспоминала о его существовании только тогда, когда за чем-нибудь заходила в сарай.

Но после того как ящик постепенно заложили разными другими предметами, все забыли о нем окончательно.

ГЛАВА 33

Юбилей дона Матиаса

Наступил долгожданный день в доме дона Матиаса Гайа — исполнилось ровно тридцать лет его безупречной службы в полиции города Сьюдад-Виктории. В пять часов, когда жара уже спала, гости заполнили просторную гостиную, террасу и сад. Среди приглашенных был весь цвет столицы провинции Тамаулипас. Пришел и молодой доктор Кантильо с супругой.

— Здравствуйте, рад вас видеть! — громогласно встречал гостей хозяин дома.

Когда появились Тони и Фелисия, он представил их собравшимся:

— Наш новый городской врач сеньор Антонио Кантильо, приехавший, между прочим, из Мехико, и его очаровательная супруга.

Тони с Фелисией прошли в гостиную. К ним подошел мужчина средних лет с пронзительным взглядом холодных серых глаз.

— Доктор Исидро Вальдес, — представился он.

— Очень рад знакомству, — улыбнулся Тони. — Я слышал о вас много хорошего. Сеньора Кохидес буквально молится на вас.

— Я также очень рад, — Исидро Вальдес улыбнулся, но его глаза остались серьезными. — Наконец-то у меня появился помощник. В городе есть, конечно, больница, но до недавнего дня я был в Сьюдад-Виктории единственным практикующим врачом. Я просто был не в состоянии обслуживать всех больных.

— Тем не менее о вас очень хорошо отзываются, — сказал Тони.

— Да, вы уже сказали — вдова Кохидес. — Лицо Вальдеса стало печальным. — Бедная женщина, сначала потеряла сына… Теперь выяснилось, что у дочери серьезное заболевание. Бедная малышка Мерседес… — В серых холодных глазах Вальдеса появилось какое-то странное отрешенное выражение. Он замолчал, а потом резко переменил тему: — И что же потянуло вас в провинцию?

— Хотел увидеть настоящую жизнь.

— Что ж, это очень серьезный шаг. Вам, наверно, кажется, что здесь маленький сонный городишко. Но жизнь здесь кипит, просто ее не сразу видно. Уж поверьте мне.

Подошел официант с подносом, на котором стояли бокалы с вином. Тони и Вальдес не отказались, Фелисия предпочла шампанское.

— Что ж, за успешное начало, — предложил тост Вальдес.

Они выпили.

— И вот еще что, — сказал Вальдес. — Давайте договоримся сразу, чтобы потом не возникло каких-либо недоразумений. Мы не будем бороться за пациентов. Я знаю, это случается между врачами, но, согласитесь, это безобразно. Конечно, у каждого будет какой-то небольшой круг своих клиентов, какие-то давние подопечные вроде той же вдовы Кохидес и ее семейства. Но в целом мы не станем порочить друг друга, стараясь переманить к себе его пациентов. Вы согласны со мной, Кантильо?

— Разумеется, доктор Вальдес, вы абсолютно правы, — ответил Тони.

— Ну вот и отлично. Давайте еще выпьем. По-моему, у полковника прекрасное вино, — улыбнулся Вальдес.

— С удовольствием.

К ним подошел сам дон Матиас Гайа.

— Я услышал слово «полковник», значит, говорят обо мне. Ведь в городе больше нет полковников! — громко сказал он.

— Да, уважаемый дон Матиас, мы как раз хвалили ваше вино, — ответил доктор Вальдес.

— Но это ординэр, а сейчас подадут настоящее бургундское. Давайте выпьем, господа медики, за ваши успехи в нашем городе!

— С удовольствием, дон Матиас.

Они выпили. Исидро Вальдес посмотрел в сторону, и его лицо вдруг стало озабоченным. Он вновь повернулся к дону Матиасу и, улыбнувшись, с деланной любезностью произнес: — Извините, я вспомнил, что мне надо позвонить — узнать о самочувствии одного тяжелого больного.

Дон Матиас взглянул на Фелисию.

— У вас очаровательная супруга, сеньор Кантильо, — сказал он.

— Фелисия, — представилась молодая женщина.

— Очень, очень рад… — дон Матиас поцеловал руку Фелисии. — В наших диких краях не часто можно встретить такую очаровательную женщину. Я начинаю завидовать вашему мужу.

— Благодарю вас, дон Матиас, по-моему, вы преувеличиваете, — ответила Фелисия.

— Нисколько! Вы действительно прекрасны. Думаю, что вы, ваш муж… мы станем друзьями. Мой дом всегда открыт для вас.

— Спасибо, дон Матиас, вы очень любезны. — Тони немного смутился от потока комплиментов, которые полковник расточал в адрес его жены.

В этот момент один из слуг отвел дона Матиаса в сторону и что-то шепнул ему. Дон Матиас нахмурился.

— Извините, — мрачно сказал он. — Даже в такой день неотложные дела. Ну что ты сделаешь!

И он поспешно вышел из гостиной.

* * *

На заднем дворе в тени гаража стояла темная фигура. Подойдя ближе, дон Матиас понял, что это Курро, один из тех двоих бродяг, которым он поручил охранять заколоченный дом.

— Как это случилось, мерзавец? — Дон Матиас говорил по возможности тихо, чтобы не услышали в доме, но было видно, что он вне себя от бешенства. — Отвечай, скотина! — Полицейский замахнулся и отвесил Курро увесистую оплеуху.

— Два дня назад… — испуганно начал Курро.

— Два дня назад! — застонал дон Матиас. — Что же ты сразу не сообщил, идиот!

— Так ведь Пачо не может идти… мы ждали… я не хотел его оставлять.

— Вы у меня оба сгниете за решеткой. Рассказывайте, как все было. — Дон Матиас нервно закурил.

— Это были двое мальчишек. Не знаю, сами они туда забрались или кто-то их подослал. Они забрались в дом через окно, уволокли ящик…

— Вы, наверно, были пьяны как свиньи! — Дон Матиас был в ярости.

— Нет, мы просто… не заметили, как они пробрались внутрь. Мы стреляли, — он замолчал.

— Ну? — грозно сказал дон Матиас.

— Они отстреливались. У одного из них оказалось оружие. Хорошо стреляет, гад. Нарочно целился Пачо в ногу.

— А ты что, не мог их догнать?

— Так они были на лошадях, сеньор.

— Каковы из себя? — спросил дон Матиас.

— Один светловолосый, волосы нестриженые, как незнамо у кого. Второй черненький, прилизанный, волосы короткие. Никогда их не видел. Ускакали, черти, хотя светлого мне удалось ранить в руку. Но мы ничего не могли сделать, поверьте, дон Матиас.

— Ищи-свищи их теперь, — проворчал дон Матиас. — Ты ведь и сам их не узнаешь, если встретишь…

— Их самих не узнаю, а лошадку ихнюю запомнил, — скороговоркой начал Курро, довольный, что, наконец, вспомнил что-то дельное. — У одного была очень странная лошадь. Такой я в жизни не видал. Цвета из себя — кофе или, верней, шоколад, а грива и хвост светлые — топленое молоко. И грива короткая, подстрижена, видать. Такую лошадь я из тысячи узнаю. У нас в округе таких нет. Так что, дон Матиас, найдете лошадь, найдете и мальчишку.

— Лошадь, говоришь… — соображал начальник полиции, — это надо иметь в виду.

— Вот вы, не откладывая этого дела, и сообщите повсюду насчет лошади, — посоветовал Курро.

— Сукин ты сын! — выругался полицейский. — Не мог прийти вчера? Надо было обязательно испортить мне торжество. Ну, не могу я ехать туда сейчас, да и что толку, все уже по домам сидят. — Дон Матиас подозвал одного из слуг, дюжего парня, который раньше служил в полиции, и коротко приказал, указывая на Курро: — Этого запереть в подвал. И глаз с него не спускать!

— Понятно, — коротко ответил парень.

— А вы оба угодите за решетку да на полную катушку, — пригрозил дон Матиас несчастному Курро.

— Мы же не виноваты, сеньор…

— Лучше молчи, мерзавец, а то пристрелю.

Дон Матиас был очень близок к тому, чтобы привести свою угрозу в исполнение. Он был взбешен, и еще не известно, что вызывало его больший гнев — то, что пропал бесценный ящик, который эти идиоты должны были сторожить, или то, что они испортили ему долгожданное торжество. Даже если этот ящик и его содержимое найдется, праздник все равно уже испорчен.

Дон Матиас вошел в дом, подошел к телефону и набрал номер полицейского управления.

— Капрал Лобо у аппарата.

— Говорит полковник Матиас Гайа. Тут одно срочное дело.

— У вас же юбилей, полковник, поздравляю.

— Юбилей, говоришь… А дела остаются делами. Так вот, мне стало известно, что два подростка лет четырнадцати совершили серьезное преступление. Кража со взломом. Они вооружены — один из них серьезно ранил охранника. Надо их разыскать.

— Приметы? — спросил капрал Лобо.

— У одного светлые довольно длинные волосы, другой стрижен коротко, брюнет. Оба были на лошадях. Одна лошадь очень необычной масти — темно-рыжего, шоколадного цвета, хвост и грива светлые, причем грива подстрижена. Эти парни украли средних размеров фанерный ящик с ценностями.

— С какими? — деловым голосом продолжал спрашивать капрал.

Дон Матиас на миг задумался.

— Этого я не могу сказать вам, капрал, потому что не знаю сам. В Мехико проводится секретная акция по обезвреживанию международной банды торговцев антиквариатом, которая протянула свои щупальца в Мексику.

— Понятно, — ответил капрал, — ящик использовался как приманка.

— Да, — облегченно вздохнул дон Матиас, — вы очень проницательны, Лобо. А эти мальчишки, скорее всего, работают на бандитов, возможно даже не отдавая себе в этом отчета.

— Примет маловато, — сказал капрал.

— Увы, это все, чем мы располагаем. Проверьте все окрестные больницы, фельдшерские пункты — не обращался ли мальчик с огнестрельным ранением руки. Все окрестные деревни, ранчо. Учтите, они были на лошадях, значит, радиус поиска должен быть достаточно велик. Если не нападете на след мальчишек, поспрашивайте насчет лошади. У нас в округе таких мало.

— Никогда таких не видел, — согласился капрал.

— Вот именно. Выполняйте!

— Будет сделано, полковник. А сейчас — еще раз поздравляю.

— Да тут не до поздравлений, — тяжело вздохнул дон Матиас.

Он положил трубку и вернулся к гостям.

* * *

Когда виновник торжества внезапно вышел из гостиной, Магдалена Гайа, жена полковника, быстро, насколько это было в рамках приличий, подошла к доктору Исидро Вальдесу.

— Я хотела показать вам то лекарство, которое мужу прислали из Соединенных Штатов, — громко сказала она. — Беднягу так замучил радикулит… Аптечка у нас в шкафчике в столовой.

Они вместе вышли из гостиной, но вместо того, чтобы повернуть в столовую, свернули в темный кабинет, где гостей не было.

— Наконец-то, дорогой, я снова вижу тебя, — взволнованно сказала Магда, прижимаясь к доктору.

Вальдес холодно поцеловал ее — Магда несколько лет была его любовницей, но теперь не вызывала в нем никаких чувств, кроме скуки. Тем более что его мысли были заняты другой…

Она прильнула к нему всем телом. Оно было горячим и трепещущим. Вальдес слегка подался в сторону и тихо сказал:

— Ты сошла с ума, Магда. Только не здесь, нас могут увидеть.

— Но я так ждала этой встречи… — Магда попыталась вновь обнять любовника. — Кроме того, Исидро, ведь рискую я… И мне это все равно…

— Но в доме полно людей… Нет, нет, не сегодня.

— Когда же наступит такой день, что мы навсегда будем вместе? — шептала женщина.

— Не торопи события. Всему свое время.

Внезапно по ее лицу пробежала тень.

— Исидро, ты знаешь, в городе говорят, что ты слишком зачастил к вдове Кохидес.

— Она моя давняя пациентка, — ответил Вальдес, — что же в этом удивительного? Человек она пожилой, давление, сердце…

— Но ты уделяешь слишком большое внимание этой Мерседес.

— Не более чем другим больным. У Мерседес бронхиальная астма.

— Исидро, — внезапно Магда отстранилась от него, — я слишком хорошо тебя знаю. Кроме того, я не забыла, о чем мы с тобой говорили когда-то. Помнишь?

— Хватит, Магда, я ничего не хочу слушать! — Доктор Вальдес сделал попытку выйти из темного кабинета, но женщина преградила ему путь.

— Нет, послушай! Не ты ли говорил, что у Матиаса плохое сердце, что он слишком загружен на работе и что у него предынфарктное состояние?

— Да, так оно и было, — пожал плечами Вальдес, как будто не понимал, куда клонит Магда. — Я прекрасно помню этот период. Я и сам говорил Матиасу, что ему нужно всерьез задуматься о своем здоровье.

— Нет, все было совсем не так, — прошипела Магда. — Не играй со мной! Разве ты не помнишь наш разговор — вечером в саду? Ты сказал, что Матиас скоро умрет от инфаркта и тогда ты женишься на мне!

— Но, к счастью, он не умер. И я, как врач, рад тому, что мне удалось спасти своего пациента.

— Да, но умер Аркадио Кохидес!

— Бедный парень! Инфаркт в его-то возрасте!

— И теперь Мерседес стала единственной наследницей гигантского состояния Кохидес. У нее астма, ей нужен постоянный уход, ей теперь нужен муж-врач. А старая Леа не жилица на этом свете…

— Что за чушь ты городишь! — побледнев, сказал доктор Вальдес. — Ну и фантазия у тебя.

— У меня прекрасная интуиция, а не фантазия, — улыбнувшись, ответила Магда. — Если что, можно ведь провести экспертизу — отчего умер Аркадио, отчего болеет Мерседес. Не забывай, мой муж — начальник полиции.

— Ты этого не сделаешь, — прошептал Исидро Вальдес.

— Не сделаю, — согласилась Магда и добавила: — Пока ты любишь меня. Но если разлюбишь…

— Ты же знаешь, этого не случится. Я люблю только тебя одну.

Он обнял ее и нежно поцеловал. Магда не сопротивлялась.

Через несколько минут хозяйка дома и доктор Исидро Вальдес присоединились к гостям.

ГЛАВА 34

«Принцесса» из Туспана

Комиссар Гарбанса немного удивился, когда дверь в его кабинет открылась и к его столу посеменил старенький священник. Гарбанса сразу же узнал его, да и как было не узнать падре Игнасио!

— Добрый день, комиссар, — сказал священник, усаживаясь на стул перед Гарбансой, — вы, я вижу, меня помните.

— Конечно, падре, — улыбнулся Гарбанса. — Мы с вами встречались приблизительно при таких же обстоятельствах и тоже в полицейском управлении. — Что привело вас ко мне на этот раз?

— Все то же самое — ответил священник, — судьба моих прихожан. Сейчас меня волнует Бето Сальватьерра.

Гарбанса помрачнел.

— Просто не знаю, что и сказать вам, святой отец. Дело очень запутанное. Я лично уверен в невиновности Бето Сальватьерра, но окончательно подозрение против него будет снято только тогда, когда найдутся настоящие преступники. А на их след нам пока не удалось напасть.

— А этот итальянский профессор, он же эпидемиолог, что с ним? — поинтересовался падре.

— Прилетел в Монтеррей и там испарился, — махнул рукой Гарбанса. — Где картины, тоже неизвестно. В общем, на сегодняшний день ситуация такова: возблагодарим Бога, что нам удалось избежать ареста Бето Сальватьерра.

— Слава Всевышнему, — серьезно ответил падре Игнасио, — но, насколько я понимаю, в данном случае Господь действовал вашими руками.

— Если так, то он, увы, пока перестал действовать через меня, — вздохнул комиссар. — Вот, может быть, лейтенант Пиньо что-нибудь выловит из этой кучи.

Он кивнул головой в сторону другого стола, за которым его помощник старательно изучал сведения, присланные из всех приморских городов, городков и деревушек.

Падре поднялся и быстрыми мелкими шажками подошел к лейтенанту.

— Позвольте взглянуть, — попросил он. — Если это, конечно, не государственная тайна.

— Да нет, какая тут тайна, — махнул рукой Пиньо. — Тут год разбираться надо.

— Гм, понятно, — сказал падре Игнасио, взглянув на первый список. — Значит, вы решили ограничиться побережьем Мексиканского залива? — спросил он через несколько минут. — Разумно ли это? Ведь этот «профессор» мог специально назвать Веракрус, крупнейший порт со стороны Атлантики, чтобы сбить вас с толку, а его друзья тем временем отвезли картины в какой-нибудь Мансанильо или Масатлан — со стороны Тихого океана.

— Слушай, а ведь и точно… — посмотрел на своего помощника комиссар. — Как-то мне казалось естественным, что раз он итальянец, то приплыл через Атлантику…

— Шеф, они же могли морем переправить картины в Штаты или, наоборот, на юг — в Панаму, в Колумбию, в Эквадор! А оттуда уже спокойно, не торопясь… — Лейтенант Пиньо возбужденно размахивал руками. — Значит, надо запросить и Тихоокеанское побережье.

— С этим бы пока разобраться, — проворчал Гарбанса.

— А что слышно из рыболовецких деревушек? — Падре Игнасио выудил из кучи бумаг на столе Пиньо одну и теперь с интересом ее проглядывал. — Надо же, даже тут попадаются небольшие иностранные суда.

— Да они там креветок ловят, — пояснил Пиньо.

— Интересно, интересно, — приговаривал падре Игнасио, пробегая глазами документ. — В таком месте, вроде этой Ла-Пески, ведь совсем нетрудно доставить на борт небольшой фанерный ящик. Я думаю, деревенская администрация вряд ли способна уследить за этим.

— К сожалению, вы правы, — ответил Гарбанса. — Этого-то мы и боимся. В Веракрус или в Тампико таможня будет следить во все глаза, а в этих дырах… Потому-то мы и попросили сообщать, не занимаются ли на том или ином корабле чем-то странным, необычным…

— И что же вам сообщили?

— Ерунду всякую… — Гарбанса наморщил лоб. — В порту Прогресо стоит какое-то датское или шведское судно, моряки которого пьют только пиво, а ром почти не пьют… В общем, чушь собачья. Но кому-то это показалось странным… В этой самой Ла-Песке, о которой вы только что вспоминали, святой отец, стоит некая яхта, которая, разумеется, ловит креветок, так, видите ли, креветок они ловят неправильно…

Падре Игнасио рассмеялся:

— Да, действительно… И что же там за яхта?

Лейтенант Пиньо уткнулся в бумагу:

— Так напечатано, что не разобрать… Яхта «Принцесса», порт приписки — Амстердам. Голландская, значит. Прибыла в Ла-Песку из Туспана. Что еще? Водоизмещение, грузоподъемность?

Гарбанса сделал священнику многозначительный жест, означающий: «Видите, ничего интересного для нас».

— Но она должна быть и в списке, который прислали из Туспана.

— Из Туспана! — воскликнул Пиньо и указал на толстенную пачку. — В Туспане столько кораблей, что черт ногу сломит, ой, простите, падре. — Молодой полицейский спохватился, что в присутствии священника помянул черта.

— Ничего-ничего, сын мой, — успокоил его падре. — Господь милостив, он простит тебе это маленькое прегрешение. Дайте-ка я посмотрю… — Он долго листал списки, полученные из Туспана, а потом сказал: — Ага, вот она, наша «Принцесса». Действительно, порт приписки — Амстердам. Вышла из Туспана на север, когда же? Пятого числа сего месяца. То есть в то самое воскресенье, когда реставратор обнаружил пропажу картин. Время, к сожалению, здесь не указано, но очень может быть, что вышла она днем, приблизительно в обеденное время. Это ведь возможно проверить, комиссар?

— Думаю, что да, — ответил Гарбанса, понимающий, куда клонит священник.

— А можно узнать, где она, эта Ла-Песка? Это где-то на севере? — просил падре Игнасио.

— Провинция Тамаулипас, — ответил комиссар Гарбанса. — Это поселок в устье речушки Сото-Ла-Марина. Да вот, посмотрите сами, — он указал на огромную карту Мексики, висевшую у него за спиной.

Падре Игнасио с готовностью подошел к карте и сказал:

— Смотрите, а севернее уже нет ни одного поселка. Там начинается лагуна Мадре, в которую корабли, конечно, не заходят, так-так…

— Забытое Богом место, эта ваша Ла-Песка, — улыбнулся лейтенант Пиньо, — не хотел бы я там служить…

— А вот я с удовольствием бы туда съездил, — заметил падре Игнасио. — Интересно все-таки, как это можно ловить креветок неправильно…

ГЛАВА 35

Тони у вдовы Кохидес

Постепенно пациентов у Тони становилось все больше, времени катастрофически не хватало. Практика так занимала его и Фелисию, выполнявшую обязанности секретаря, что обещанный визит к сеньоре Кохидес постоянно откладывался со дня на день. Наконец Тони и Фелисия выкроили время и решили навестить донью Леа.

— Боже мой, как же я рада вас видеть, — обрадовалась им вдова. — Долго же вы не вспоминали нас с Мерседес.

— Ну что вы, донья Леа, — ответила Фелисия, — мы каждый день собираемся к вам, но у Тони столько дел…

Они прошли в сад, где Ребекка накрыла на стол.

— Как вам полковник Матиас Гайа? Вы же были у него на юбилее?

— Да, — кивнула головой Фелисия. — Он показался мне немного странным.

— Просто он переусердствовал в комплиментах Фелисии, — засмеялся Тони.

— Будьте с ним осторожнее. Он не так прост, как кажется, — сказала донья Леа. — И не думайте, он далеко не недалекий и невоспитанный простак. Мой покойный муж его очень недолюбливал. Тогда Гайа еще не был полковником и, будь жив Просперо, никогда бы им не стал. Он очень поднялся во времена борьбы с торговцами наркотиками, вроде бы активно боролся с ними. Может быть, — вздохнула вдова. — Но ходят слухи, что он взяточник. Впрочем, мало ли чего говорят… Но нас он не любит, это точно. Мы ведь семья покойного Просперо Кохидеса…

— Значит, он злопамятный, — сказала Фелисия.

— Да, — кивнула головой донья Леа. — Обид он не прощает.

Наступило недолгое молчание.

— Ну ладно, по-моему, мы слишком заговорились. Пойдемте обедать, — предложила сеньора Кохидес. — Сейчас я пошлю за Мерседес…

В этот момент из дома выбежала Ребекка:

— Сеньора, у девочки опять приступ!

Все бросились наверх. Мерседес сидела на кровати, приложив руки к груди, и тяжело дышала. Ее лицо приобрело землистый оттенок, глаза покраснели.

— Срочно нужно спазмолитическое, — пробормотал Тони и пояснил: — Снимающее спазм.

К счастью, сумка с необходимыми инструментами была у него с собой — он не расставался с ней, куда бы ни шел, даже собираясь в гости. И очень часто медицинские инструменты оказывались как раз кстати. Так случилось и на этот раз.

После инъекции Мерседес стало легче. Она легла на кровать и закрыла глаза.

— Пусть поспит, — сказал Тони, — лучше сейчас ее не тревожить, а пообедать она успеет и позже.

Вместе с вдовой Кохидес они снова спустились в сад.

— Когда это началось? — спросил Тони.

— Недавно, — ответила донья Леа. — Первые приступы начались пару месяцев назад. Это такое горе для меня. Сначала Аркадио… Теперь у Мерседес бронхиальная астма…

— И часто у нее бывают приступы? — спросил Тони.

— По-разному, последнее время чаще, — подумав, ответила вдова. — Но доктор Вальдес быстро снимает их. Он говорит, что это наследственная предрасположенность.

— Может быть, может быть, — рассеянно говорил Тони.

Он вспоминал все, что знал об этой болезни. Все симптомы действительно были налицо: повторяющиеся приступы удушья, спазмы бронхов, покашливание. Но чаще всего это следствие аллергии, которая проявляется обычно не в восемнадцать лет, а значительно раньше.

— Может быть, мне осмотреть Мерседес? — предложил Тони.

— Не стоит, — немного виновато улыбнулась донья Леа, — доктор Исидро Вальдес должен зайти сегодня вечером…

— Скажите, — вдруг спросил Тони, — а вы всегда пользуетесь услугами исключительно доктора Вальдеса?

— Да, — улыбнулась вдова и добавила: — Он очень хороший, очень знающий врач. Он сделал все, чтобы спасти Аркадио, а теперь так внимателен к Мерседес…

Тони продолжал угрюмо молчать, полностью погрузившись в свои мысли, а донья Леа повернулась к Фелисии и, беспомощно разводя руками, сказала:

— Он не может не желать ей добра, ведь он ее любит. И даже делал ей предложение.

— Но она не приняла его? — спросила Фелисия.

— Да, ведь она с детства любит Рубена.

— Кто он, этот Рубен? — спросила Фелисия. — Он живет здесь, в Сьюдад-Виктории?

— Нет, Рубен Аретьено учится в университете в Мехико. Но сейчас он здесь на каникулах. Правда, Мерседес, бедняжка, теперь не так часто его видит — она боится и шагу ступить из дому из-за этих приступов. Хотела на следующий год поступать в университет, но куда уж ей теперь. Придется остаться в Сьюдад-Виктории.

— Рядом с доктором Вальдесом, — добавил Тони.

— Да. Нужно, чтобы с ней всегда был врач. — Донья Леа едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

ГЛАВА 36

Лошадь игреневой масти

Дон Матиас Гайа, начальник полиции города Сьюдад-Виктория, сидел в своем кабинете и нервно стучал пальцами по полированной крышке стола. В сущности, во вверенном ему городе, хоть он и был столицей провинции, случалось не так уж много серьезных происшествий. Все преступления обычно удавалось раскрыть без особого труда, да и что это были за преступления — кража лопаты или курицы у соседа, избиение мужем жены, пьяная драка у пивной — во всех этих случаях виновных обычно находили через несколько часов, а то и через час. Так что серьезных дел было немного… если не считать того периода, когда здесь орудовала наркомафия… Но эти времена давно прошли, и дон Матиас Гайа был совершенно не расположен ворошить прошлое, хотя в те дни он выступал чуть ли не как главный борец с преступниками. Правда, главным борцом с наркомафией, конечно, был дон Просперо Кохидес, за что он и поплатился жизнью.

Так что причин нервничать и предаваться тяжелым раздумьям, стуча пальцами по столу, у дона Матиаса как будто не было. И все же что-то мучило его.

В одиннадцать часов телефон, стоявший перед ним на столе, резко зазвонил. Дон Матиас поднял трубку, и на его лице отразилось выражение муки, как будто он сидел в кресле у дантиста.

— Да, я понял, — сказал он, отвечая на какое-то высказывание невидимого собеседника, находящегося на другом конце телефонного провода. — Пока ничего.

Дон Матиас долго молчал, слушая то, что доносилось из трубки, и лицо его, и без того обычно красное, стало наливаться кровью, становясь фиолетовым, даже синюшным.

— Дон Матиас, — говорил в трубке голос с небольшим итальянским акцентом, — мы с вами давние друзья, но дело есть дело. «Платон мне друг, но истина дороже», — как говорили древние. Короче, я даю вам неделю. Это очень большой срок. Только во имя нашей сердечной дружбы… Но если и за неделю вы не обнаружите пропажу, тогда, увы, нам придется попрощаться. Вы меня поняли, дон Матиас?

— Я сделаю все, что могу, — пробормотал тот, — я их из-под земли достану, будь они неладны!

— И сразу направляйтесь в Ла-Песку.

— Да, хорошо. В ту же минуту.

— Желаю всего наилучшего, — все так же любезно сказал голос, и раздались короткие гудки.

Дон Матиас положил трубку и долго сидел неподвижно и безмолвно. Его подчиненные хорошо знали, что такое затишье перед бурей не предвещает ничего хорошего и чем спокойнее кажется дон Матиас, тем сильнее будет шквал.

И вот он обрушился.

Дон Матиас с грохотом ударил кулаком по столу, так что подпрыгнул телефонный аппарат, а стекла в шкафу, где хранились папки с текущими делами, жалобно зазвенели.

— Капрал Лобо! — гаркнул он.

Казалось, дверь распахнулась в тот самый момент, когда раздался крик, и на пороге возник капрал Лобо, тщедушный полицейский средних лет с гладко прилизанными редеющими волосами.

— Слушаю вас, господин полковник.

— Что там у нас слышно о двух подростках, ранивших сторожа в домике пастухов? Нашли? А лошадь этой… игреневой масти? Докладывайте.

— Господин полковник, — начал капрал, — мы прочесали весь город, все окрестные деревни и фермы, и ничего…

— Молчать! — рявкнул дон Матиас. — Я же сказал, нужно искать шире, не только рядом со Сьюдад-Викторией, а дальше, по всей провинции. Вы поняли меня, капрал?

— Так точно!

— Исполняйте!

* * *

Дон Матиас мог только возмущаться тупостью своих подчиненных — он же ясно выразился с самого начала: нужно искать не только у самого города, но и на отдаленных ранчо. И вот, оказывается, они даже не выезжали за пределы округа. Он вытер пот со лба — до чего же это неблагодарное дело руководить такими остолопами.

Однако положа руку на сердце дону Матиасу пришлось бы признать, что этих «остолопов», как он выражался, в полицию набрал не кто иной, как он сам. Он планомерно в течение многих лет, после того как стал начальником полиции, вытеснял оттуда умных и просто сообразительных людей, они были ему совершенно не нужны. Куда проще иметь дело с тупыми исполнителями, которые ничего не видят вокруг себя и ничего не понимают, ведь они не задают нескромных вопросов и вообще обычно бывают не в курсе того, чего им лучше не знать.

Между прочим, за эти годы дону Матиасу удалось сколотить вполне приличное состояние, записанное, правда, на родственников, и прежде всего на жену, — он скупал в разных частях страны земли, дома и прочую недвижимость: это казалось дону Матиасу самым надежным средством вложения денег, в банки и ценные бумаги он не верил. И все это благодаря «подаркам», «подношениям», «вещественным выражениям благодарности», которые дон Матиас Гайа получал за то, что сквозь пальцы смотрел на не вполне законную деятельность одних, вызволял из тюрьмы других, прикрывал третьих.

Начало же капиталу Матиаса Гайа положили деньги, которые он получил еще молодым капитаном во время борьбы с наркомафией. Тогда очень многих упрятали за решетку. Но не всех… В этом-то была заслуга дона Матиаса. Он громко обличал одних, тех, кто пожадничал или не догадался поделиться с рьяным полицейским, но оставил в тени других, чьи имена так и не всплыли во время судебного процесса.

«Остолопы»-подчиненные, как всегда, ничего не замечали. Дон Матиас был ими доволен.

Но теперь, когда надо было действовать, проявлять сообразительность и сноровку, работа не шла. Эти люди в форме полицейских оказались просто не способны заниматься розыском. Дон Матиас уже подумывал, не призвать ли на помощь полицию из соседней провинции, но его останавливало одно — не покажется ли им странным, что всех подняли на ноги из-за каких-то мальчишек, легко ранивших, даже не убивших, забулдыгу, сторожившего пастушескую хибару.

Он снова вызвал капрала Лобо и дал ему исчерпывающие указания:

— Спрашивайте каждого встречного, не видел ли, не знает ли, не слышал ли. А вы небось просто ездите вокруг и высматриваете, не выйдут ли преступники прямо на вас?

— Да нет, мы… — замялся капрал.

— Опрашивайте всех!

— Есть, опрашивать всех.

* * *

Дон Матиас, возможно, имел все шансы стать действительно хорошим полицейским, если бы ему не мешала ограниченность в соединении с алчностью. В критические минуты ему удавалось заставить действовать даже им самим созданную команду тупых и несообразительных людей.

Уже в конце дня к дону Матиасу в кабинет влетел капрал Лобо и с порога сообщил радостную весть:

— Лошадь нашли! Ее, оказывается, знает вся округа!

— Так! — Впервые за последние несколько дней хмурое выражение на лице дона Матиаса сменилось подобием улыбки. — Докладывай!

— Так вот, — задыхаясь от волнения, заговорил капрал, — это жеребец с ранчо Гуанахуато, где управляющим Гильермо Эрнандес, которое расположено в сорока, если быть точным, в тридцати восьми километрах к востоку от Сьюдад-Виктории.

«Совсем недалеко от дома пастухов», — пронеслось в голове дона Матиаса.

— Это жеребец шоколадного цвета со светлой подстриженной гривой, — продолжал капрал Лобо, — на нем обычно ездит сын Гильермо Эрнандеса.

Кровь прилила к лицу дона Матиаса, но он сумел сдержать себя и никак не выдать волнения.

— Вы выяснили, как зовут мальчишку, сколько лет, приметы?

— Да, — довольно ответил капрал Лобо, — Андрес Эрнандес, тринадцать лет и десять месяцев, высокий для своего возраста, волосы светлые, обычно длинные, носит джинсы, сапоги для верховой езды.

— Стрелять умеет? — спросил начальник полиции.

— Этого мы не узнавали, — виновато пробормотал капрал. — Но думаю, что умеет. Эти мальчишки с ранчо быстро всему обучаются.

Дон Матиас не был бы начальником полиции, если бы не умел быстро соображать, просчитывая разные варианты. Он был уверен — этот Андрес Эрнандес и есть один из тех мальчишек, которые ранили Пепе и, что самое главное, выкрали фанерный ящик. При воспоминании об этом дон Матиас злобно засопел: «Мерзавцы». Они, конечно, открыли ящик и знают, что в нем, но в полицию не сообщали, а ведь у них было время. «Это козырь для нас, — размышлял дон Матиас. — Их можно обвинить в соучастии в преступлении, в укрывательстве краденого, да и вообще во всех смертных грехах».

— Что теперь делать? — спросил тем временем капрал Лобо. — Арестовать этого Эрнандеса?

— Нет, погоди, — покачал головой полковник. — Мы будем действовать иначе.

«Скорее всего, «товар» по-прежнему у них на ранчо, — размышлял начальник полиции. — Если мы задержим мальчишку, а его по закону мы, можем только задержать, ведь он несовершеннолетний, этот сукин сын, остальные всполошатся и перепрячут все или уничтожат, если они не полные идиоты. Им-то ничего — что легко досталось, то легко и потерять».

— Нет, капрал, — сказал дон Матиас. — Пока никого брать не будем. И вообще, не показывайте виду, что они у нас на примете — не надо ставить вокруг ранчо часовых, не стоит туда заявляться раньше времени. Пусть живут, как жили, и ничего не подозревают. Пока.

— Будет сделано, господин полковник, — ответил капрал Лобо, но на его лице отразилось полное непонимание, что же это такое затеял его начальник.

— Мы должны усыпить их бдительность, — постарался объяснить ему дон Матиас. — Понятно?

— Да, господин полковник.

— Вот и хорошо. У вас все?

— Почти все! — отчеканил капрал Лобо. — Есть еще одно сообщение, но уже, наверно, не важное.

— Что за сообщение?

— Один старый забулдыга говорит, что видел лошадь игреневой масти у нас в Сьюдад-Виктории. Мы ему не поверили — напился, и спьяну ему привиделось невесть что. Он тут, на площади Кортеса, из бара не вылезает.

— И когда же он видел эту лошадь? — заинтересовался дон Матиас.

— Он точно не помнит, полковник. Четыре или пять дней назад.

— Чертовщина! — выругался дон Матиас.

— Вот мы так и решили, господин полковник.

— Ведите его сюда! Вы сможете его найти?

— Будет сделано, — ответил совершенно сбитый с толку капрал Лобо.

Прошло не более двадцати минут, а перед начальником полиции уже стоял не вполне трезвый субъект неопределенного возраста, представившийся как сеньор Хулио Сантериас, вольный мыслитель. Оказалось, что основным занятием «мыслителя» было наблюдение над фактами жизни, потому он целыми днями просиживал за стойкой бара, в открытом кафе или просто на улице.

Дон Матиас не очень рассчитывал на его память, но оказалось, что Хулио Сантериас прекрасно запоминает детали. Он описал лошадь с невероятной точностью, запомнил и вторую — достаточно обычную для этой провинции гнедую кобылку с белым пятном на лбу.

— Обе они стояли у дома доктора Кантильо, — говорил словоохотливый Хулио Сантериас, довольный, что его в кои-то веки кто-то внимательно слушает. — Вы знаете этого нашего нового врача Антонио Кантильо, они с женой купили небольшой кирпичный дом на углу площади Кортеса и Авенида де Република? Вот у его-то дома я и приметил этих лошадок. Потом они куда-то делись, я думаю, их ввели во двор. Собственно, я в этом уверен, потому что часа через два, когда уже начало слегка темнеть, от доктора вышли двое, сели на этих лошадей и ускакали.

— Это были взрослые или подростки? — спросил дон Матиас.

— С уверенностью сказать не могу, но думаю, что это были подростки, — ответил свидетель.

— Больше вы ничего такого… — полковник замялся, — интересного или странного не заметили? Не было ли чего-то еще? Каких-нибудь предметов, привязанных к седлу?

— По-моему, нет, — покачал головой «вольный мыслитель». — Может быть, сначала что-то и было, но я ведь не видел, как они прибыли. Когда я их заметил, они уже некоторое время стояли у дома.

— Что ж, спасибо за ценные наблюдения, — кивнул дон Матиас и обратился к капралу Лобо: — Капрал, выдайте свидетелю десять тысяч песо. Премию. Но имейте в виду, Сантериас, все, о чем мы тут говорили, — государственная тайна.

— Само собой, — закивал довольный «мыслитель», радуясь, что сегодня будет на что гульнуть.

ГЛАВА 37

Визит к доктору Вальдесу

— Рад, искренне рад, — доктор Вальдес отошел в сторону, пропуская гостей вперед.

Тони и Фелисия прошли в гостиную и огляделись. Обстановка в доме доктора Исидро Вальдеса была более чем скромной, что немного удивляло — обычно врачи с такой обширной практикой живут богаче. Впрочем, во всем чувствовалась претензия на некий благородный стиль.

— Присаживайтесь, я распоряжусь насчет кофе, — сказал Вальдес, и действительно через пару минут в комнате появилась миловидная девушка в белом кружевном фартучке и наколке с подносом в руках, на котором стояли кофейник, изящные чашечки и такая же сахарница.

— У меня особый кофе, — похвастался Вальдес. — Этот рецепт я узнал от старого повара-француза, который когда-то служил в Букингемском дворце. Вкус очень интересный.

Тони и Фелисия попробовали предложенный кофе. Он действительно был необычным, но очень вкусным.

— Вы раскроете нам секрет, доктор Вальдес? — попросила Фелисия.

— Разумеется, и я уверен, что с этого дня вы будете пить только такой кофе. Разгадка проста — я добавляю немного корицы, чуть-чуть кардамона и половинку гвоздики.

— Как просто! — захлопала в ладоши Фелисия. — Обязательно попробую.

— Как ваша практика? — обратился Вальдес к Тони.

— Спасибо, все как будто наладилось, дела идут в гору.

— Что ж, я рад за вас. Вы делаете в Сьюдад-Виктории заметные успехи. О вас говорят. Я не раз слышал, что вы отличный врач.

— Спасибо, но думаю, по-настоящему мне еще предстоит заслужить такие слова.

— А вы живете один? — спросила Фелисия и тут же смутилась бестактности своего вопроса. — Я имела в виду, без родителей?

— Родители мои рано умерли, а я, как видите, так и не женился. Вот и живу один, старый холостяк. Да я никогда особенно и не стремился жениться. Жизнь текла своим чередом, и я уже так привык к своему одинокому существованию, что мне трудно представить иное.

Фелисию немного удивил этот монолог. Ведь, по словам вдовы Кохидес, доктор Вальдес делал предложение ее дочери и не раз прозрачно намекал на то, что его предложение остается в силе, несмотря на отказ Мерседес.

По-видимому, Тони подумал о том же самом, ибо он вдруг спросил:

— Скажите, доктор Вальдес, что случилось с Мерседес, дочерью вдовы Кохидес?

— Вас тоже заинтересовал этот случай? — лицо Вальдеса вдруг сделалось серьезным, но из-под бесстрастной маски проглядывало беспокойство. — Действительно, случай не вполне ясный.

— Мой отец и дон Просперо, муж сеньоры Кохидес, были друзьями, — зачем-то стал объяснять Тони, которому, как и Фелисии, показалось, что возникла какая-то неловкость. — И эта семья для меня как родная… а вы их лечащий врач… Что же все-таки с Мерседес?

— Как вам сказать… — задумчиво начал Вальдес. — Бронхиальная астма — загадочная болезнь, и вы это знаете не хуже меня. Происхождение ее не всегда понятно. Чаще всего это следствие аллергии, но ведь мы знаем случаи, когда приступ удушья начинается из-за переохлаждения, изменения погоды, физического напряжения.

— Но ведь раньше у Мерседес этого не замечали.

— Да, это начало проявляться лишь в последнее время. Скоро я собираюсь отправить ее на обследование в хорошую клинику, недалеко от Сьюдад-Виктории. Там прекрасные специалисты, уход. В свое время я устроил туда беднягу Аркадио, но было уже поздно.

Все замолчали.

— Может быть, лучше отправить ее в Мехико? У меня есть друзья в лучших больницах, — предложил Тони.

— Да, — с иронией заметил Исидро Вальдес. — Жители столицы, даже если переедут в провинцию, все равно не доверяют местной медицине. К тому же ее положение не так уж серьезно, — добавил он. — Думаю, у Мерседес аллергия на пыльцу какого-то летнего растения. Там это быстро установят. Придется ей этот период проводить в других климатических условиях. Вот и все. А пока — снимаем спазм.

Раздался телефонный звонок. Вальдес поднял трубку.

— Дорогой, — услышал он голос Магды, — он уехал. Вернется поздно вечером. Приходи.

— Да, немедленно выхожу, — деловым голосом сказал Вальдес, — ждите. Срочный вызов, — объяснил он Тони и Фелисии. — Да вы и сами знаете, как это бывает.

Тони и Фелисия поспешно встали и вместе с доктором вышли из дома.

— Странно, — сказала Фелисия, когда доктор Вальдес свернул в первый же переулок, — он вышел без чемоданчика с инструментами.

— Может быть, там он не потребуется, — предположил Тони. — Он же знает, куда идет.

— Но ведь ты даже в гости ходишь с инструментами, — заметила Фелисия. — Все это очень и очень странно.

ГЛАВА 38

Ла-Песка

Жители большой деревни Ла-Песка в течение многих поколений все, почти без исключения, были рыбаками. На утренней и на вечерней заре можно было видеть их крутобокие баркасы, уходившие далеко в голубые воды Мексиканского залива. И женщины задолго до того, как их мужья, сыновья или братья выйдут на берег, уже знали, был ли лов удачным. И в этом не было ничего сверхъестественного — ведь баркас, полный рыбы, продвигался медленно, глубоко, иногда чуть не до краев оседая в воде. Если же он шел легко и осадка оставалась мелкой, значит, удача в этот день отвернулась от рыбаков.

Правда, в последние лет пятнадцать — двадцать куда большим спросом, чем рыба, стали пользоваться креветки, в изобилии водившиеся на мелководье. Эти полупрозрачные, на удивление юркие создания, при малейшей опасности зарывающиеся в песок, превратились в настолько популярный у гурманов Америки и Европы деликатес, что жители Ла-Пески в значительной степени сократили промысел рыбы и перешли на ловлю креветок.

Каких только способов их ловли они для этого не придумывали — подростки ходили по мелкой лагуне с большими сачками, некоторые умельцы устраивали в местах скопления креветок настоящие ловушки из сетей, натянутых на каркас, причем внутрь клали приманку — кусочки протухшей рыбы, любимое лакомство для всех ракообразных. Рачки могли свободно войти в ловушку, но не могли выбраться оттуда, так что за два-три дня можно было без всякого труда наловить несколько килограммов этого деликатеса.

Но остроумнее всех оказался старик Пепо, прозванный за свой рост Длинным. Он соорудил нечто вроде трала, какие видел на рыболовецких судах, — приделал большую мелкоячеистую сеть к тяжелой металлической раме и запряг в нее собственную лошадь. Кобыла по брюхо в воде таскала это тяжелое сооружение за собой по дну лагуны, рама царапала песчаное дно, а креветки массами выскакивали из своих укрытий наружу и попадали как раз в сеть.

Когда в один прекрасный день на рейде у Ла-Пески встала какая-то иностранная яхта, никто из деревенских не выразил ни большого удивления, ни особого удовольствия. Во-первых, ловцы креветок не раз посещали эти места, попадались и иностранные суденышки. Никто этому не радовался, ведь они уводили ценную добычу прямо из-под носа, хотя и работали обычно на значительно большей глубине, чем жители самой Ла-Пески.

— Что встали прямо тут у нас под носом? — ворчал старик Пепо. — Нет чтобы пройти дальше на север, там бы и ловили себе.

Но яхта с красивым названием «Принцесса», как назло, остановилась прямо напротив деревни. Матросы с нее то и дело появлялись в самой Ла-Песке, чтобы купить продуктов или просто посидеть в единственной на всю округу пивной. Местный алькальд, как и все остальные главы администраций прибрежных поселков, некоторое время назад получил строгое указание следить за тем, что перевозится на корабль, и действительно прикладывал некоторые усилия к выполнению этого распоряжения. Вместе с единственным на всю Ла-Песку полицейским Хуаном Сорро он всякий раз осматривал лодку с «Принцессы» сам или при помощи своего заместителя. Однако ничего предосудительного в лодках не обнаруживалось.

Первым, у кого иностранная яхта стала вызывать подозрения, оказался вездесущий и дотошный Длинный Пепо. Сидя на своей кобыле, бродившей в нескольких метрах от берега, он имел достаточно времени, чтобы рассматривать все вокруг. А куда еще смотреть, если вокруг сплошная вода? Разумеется, его взгляд большую часть дня был прикован к «Принцессе». И скоро он заметил, что на яхте происходит нечто довольно странное. Вернее, там не происходит ничего. Время от времени с яхты в воду спускали сети, иногда это делали с лодок — незнающий человек мог подумать, что они заняты каким-то делом, возможно, действительно ловят креветок. Но Пепо, который прекрасно понимал, как именно это делается, не мог не удивляться — сети, которые спускали с «Принцессы», были слишком легкими, на них не было никаких приспособлений, чтобы тащить их по дну.

— Слышь, какое дело, — говорил Пепо приятелям в пивной, — они что ж, просто спускают их на дно, а потом поднимают? Так креветку не поймаешь!

Мысль о том, что на яхте матросы целыми днями занимаются каким-то мартышкиным трудом, так потрясла Длинного Пепо, что он потерял покой. Он не раз приставал к алькальду деревни сеньору Камборьо и к полицейскому Сорро с требованием, чтобы они разобрались, отчего это так происходит. Но они только отмахивались от назойливого старика.

Его звездный час настал в тот день, когда Хуан Сорро получил из центра распоряжение прислать данные о находящихся рядом с деревней судах, причем следовало специально указать, нет ли в деятельности команды чего-то подозрительного или просто необычного.

Было очень жарко, и полицейский решил, что ничто не препятствует тому, чтобы составить донесение за кружкой холодного пива. Тут-то к нему и подошел Длинный Пепо, который прямо-таки лопался от любопытства, видя, что полицейский что-то пишет. Он подсел к Хуану Сорро за столик и несколько раз пытался подсмотреть содержание документа.

— Пепо, ты можешь оставить меня в покое? — наконец рассердился полицейский, хотя был по характеру человеком вполне добродушным. — Не мешай работать!

— Но я же хочу помочь! — воскликнул Пепо.

— Чем ты можешь мне помочь? — насмешливо спросил полицейский. — Мне нужно указать водоизмещение этой посудины, будь она неладна, да откуда она пришла, да когда. Вот головная боль! И зачем им это понадобилось. Сами не знают, что и придумать, чтобы только забить голову нашему брату полицейскому.

— Так я тебе скажу! — радостно выкрикнул Пепо. — Ты бы сразу меня спросил! Когда пришла? Шестого числа. Я это отлично помню — у моего кума в этот день были именины. Откуда пришла? Из Туспана!

— Ты уверен? — недоверчиво спросил полицейский. — А вдруг ты ошибаешься?

— Я? — Пепо был возмущен до глубины души и не скрывал этого. — Ты считаешь, что я могу что-то утверждать, если не знаю этого наверняка? За кого ты принимаешь меня, Хуан Сорро? За пустого безмозглого болтуна?

— Ладно, Пепо, тише, — поморщился полицейский. — Из Туспана, так из Туспана.

— Что еще там? — Длинный Пепо привстал и заглянул полицейскому через плечо.

Тот хотел закрыть текст секретного донесения ладонью, и Пепо увидел лишь самый последний вопрос: «Не происходит ли на данном судне чего-то подозрительного или просто необычного?»

— Ну конечно! — вскричал Пепо и от полноты чувств так ударил полицейского по плечу, что тот едва не выронил ручку. — Я же говорил! Так и пиши: «Они ловят креветок неправильно».

— Да что ты придумываешь… — пытался отмахнуться от старика Хуан Сорро, но Длинный Пепо вцепился в него бульдожьей хваткой.

— Смотри, Хуан, если ты не напишешь того, что я сказал, я лично позвоню в Сьюдад-Викторию самому дону Матиасу Гайа и все ему расскажу. Как ты не хотел заносить в отчет самые важные сведения.

Старик так надоел полицейскому, что тот махнул рукой и под диктовку Пепо сделал к отчету приписку: «Ловят креветок неправильно».

«Решат, что у нас тут одни идиоты», — со вздохом подумал Сорро, засовывая отчет в конверт. Он хотел уйти в крошечную каморку, которую занимало в Ла-Песке отделение полиции, и там переписать отчет, однако Длинный Пепо был настороже и самолично проследил, чтобы Хуан Сорро запечатал конверт и отнес его на почту.

«Не дождаться мне повышения, — с тоской подумал полицейский. — Так и просижу в этой дыре до самой смерти».

Он вздохнул и вернулся в пивную.

ГЛАВА 39

Разгром на ранчо

Селия обычно бо́льшую часть дня проводила в доме или где-то неподалеку от него. На ней лежали обязанности по дому, ведь Гильермо, целыми днями занятый работой на ранчо, обычно мало чем мог ей помочь. Разумеется, помогал Андрес, но работы все равно хватало, особенно в те дни, когда начиналась уборка хенекена; Гильермо нанимал рабочих, и Селии приходилось кормить целую команду. В эти дни ей обычно помогали две-три женщины из соседней деревни, но они и все вместе были вынуждены работать не покладая рук.

Однако выдавались и свободные дни, когда обед был приготовлен заранее и не было необходимости что-то делать по дому. В такие дни Селия в отличие от жен многих ранчеро, спешивших в город походить по магазинам, предпочитала вместе с Гильермо объезжать поля. Иногда они садились на машину, но чаще всего ехали верхом — как ни хорош «лендровер», он все-таки не может ездить по полю среди посадок хенекена.

Сегодня выдался именно такой день. У Селии со вчерашнего дня осталась мамалыга с жареной свининой, был испечен вкусный пшеничный хлеб, так что обед будет достаточно разогреть. Вместе с Гильермо они оседлали лошадей и неторопливой рысью поехали осматривать свое ранчо.

Селия и Гильермо любили эту землю. Когда-то они поддались на уговоры и просьбы Марианны Сальватьерра, и Гильермо согласился поступить к ней управляющим. До того времени Гильермо успел поработать и шофером на грузовых перевозках, и мастером на нефтяных промыслах, но его неудержимо тянуло к земле. Когда они приехали сюда, эта земля под Гуанахуато было захудалым ранчо, приносившим только убытки. Гильермо и Селия не жалели сил, они приложили руки и уже в первые же два года сделали его прибыльным. Теперь же ранчо и вовсе считалось образцовым. Через нисколько лет Марианна, которая была благодарна людям, возродившим к жизни ее родные места, убедила Луиса Альберто, что Гильермо достоин стать полноправным компаньоном. Гильермо с радостью вступил в долю и теперь был не просто управляющим, а совладельцем ранчо.

Селия не могла не нарадоваться. И она знала, что землю будет кому оставить — им удалось передать любовь к этой земле сыну, и она была уверена, что из него получится еще более умелый и хороший хозяин, ведь Андрес собирался учиться в ветеринарной академии в Монтеррее.

Андрес и Лео также не собирались сидеть дома. Увидев, что родители уехали, они оседлали Кортеса и Звездочку и отправились на север через холмы к речушке с громким названием Сото-Ла-Марина, где можно было искупать лошадей и побарахтаться самим.

Путь до реки был неблизкий, и мальчишки так успели изжариться на солнцепеке, что, едва завидев густую зелень, буйно разросшуюся по берегам реки, немедленно перешли в галоп и не останавливались, пока не оказались на самом берегу. Они скинули с себя одежду и с удовольствием бултыхнулись в прохладную воду. Река стекала с гор, поэтому ее вода была достаточно прохладной и освежала. Лошадям купание доставляло ничуть не меньшее удовольствие.

Вдоволь накупавшись, мальчики растянулись на траве у воды. Кортес и Звездочка мирно паслись неподалеку.

— Знаешь, — сказал Лео, — я, пожалуй, тоже пойду учиться в сельскохозяйственный. Стану агрономом или еще кем-нибудь в таком роде.

— Ты же говорил, что будешь банкиром, — напомнил Андрес.

— Да ну, — протянул Лео. — Я так говорил, потому что мне было на самом деле все равно, кем быть, а отец и дядя Гаспар всегда говорили мне, что я должен стать банкиром. Вот я и соглашался. А теперь я как представлю — всю жизнь просидеть в конторе за счетной машинкой или за компьютером… ужас.

— К тому же еще обязательно в костюме и при галстуке, — добавил Андрес. — Представляешь себе — вот в такую жару.

— Нет, не представляю, — признался Лео.

Обратно ехали не спеша — солнце уже давно прошло зенит, и стало чуть прохладнее, кроме того, сказалось купание.

Подъезжая к ранчо, мальчики увидели, что с востока приближаются еще два всадника. Андресу не нужно было особенно внимательно вглядываться, чтобы понять, что это были его родители. Они тоже возвращались домой.

— Э-эй! — крикнул им Андрес, размахивая в воздухе шляпой. — Эй!

В ответ Гильермо поднял руку и помахал мальчикам в знак того, что заметил и узнал их.

Мальчишки пришпорили коней и скоро уже подскакали к старшим Эрнандесам. Теперь все вместе отправились домой, готовые как следует пообедать.

Все четыре лошади одна за другой поднялись на последний холм, за которым находился дом и хозяйственные постройки. Первым поднялся Гильермо и замер на месте. Когда к нему присоединились все остальные, с ними случилось то же самое. Они не отрываясь смотрели вниз — на собственный дом. Там творилось нечто невообразимое.

Дверь дома была распахнула настежь, так же как и все другие двери — конюшни, сарая, всех остальные построек. По двору были в беспорядке разбросаны инструменты, сельскохозяйственный инвентарь и другие необходимые в хозяйстве вещи, которые Гильермо всегда аккуратно ставил каждую на свое место. Посреди этого разгрома бродил поросенок, выбравшийся из своего загона, на которого бешено лаял Тибо, громадный лохматый пес, который, вместо того чтобы свободно бегать вокруг дома, как это обычно бывало, теперь оказался привязан за веревку к коновязи.

— Что за черт… — пробормотал Гильермо и во весь опор бросился к дому. Остальные последовали за ним.

Вблизи представшая их глазам картина выглядела еще ужаснее. Все, абсолютно все было перевернуто, кое-что сломано. Какие-то неизвестные, безусловно несколько человек — одному навести такой разгром за несколько часов было бы просто не под силу, — перевернули дом и все прилегающие к нему постройки вверх дном. Те двери и запоры, которые не поддавались, были просто-напросто выломаны. Неизвестные не позаботились сделать свое посещение незаметным — это, видимо, их совершенно не волновало.

Андрес первым делом загнал поросенка обратно в загон, а затем освободил охрипшего от лая пса. Бедняга Тибо, как только его освободили, бросился было за кем-то в погоню, но затем, сообразив, что его обидчики уже успели уехать очень далеко, сел на землю и завыл.

— Да не расстраивайся ты так, — утешал его Андрес. — Скажи спасибо, что просто привязали, а то ведь могли бы и пристрелить…

— Стрелять они не хотели — они ведь не знали, близко мы с Селией или нет, — сказал сквозь зубы Гильермо, продолжая осматривать разгром. — Выстрел мы могли бы услышать и помешали бы им.

Но самое большое потрясение ожидало их в доме. Дверь была нещадно выломана топором. Внутри было все перевернуто. Неизвестные не ограничились тем, что пооткрывали дверцы всех шкафов и выбросили вещи на пол, во многих местах были подняты половицы, кое-где в стенах виднелись следы ударов, по-видимому, искали тайник. На кухне половина посуды оказалась перебитой — бандиты не заботились о том, разобьется она или нет, а просто смахнули ее на пол, чтобы посмотреть, не припрятано ли что в буфете и на посудных полках. По воздуху летала пыль и пух из разодранных матрасов.

— Они что-то искали, — сказал Гильермо. — Мерзавцы! Если бы они попались мне в руки! Жаль, что мы не вернулись раньше, я бы им показал!

— Хорошо, что мы не вернулись раньше, — мрачно заметила Селия. — Я не хотела бы потерять мужа.

Сжимая кулаки от сдерживаемой ярости, Гильермо осматривал разгромленную комнату за комнатой. В его кабинете все деловые бумаги были разбросаны по полу, по, судя по первому впечатлению, ничего не было взято.

— Папа! Мама! Посмотрите, что тут! — послышался голос Андреса со двора.

Гильермо вышел на улицу.

Оказалось, что бандиты перерыли все не только в доме, но и в сарае, в конюшне, была вытряхнута подстилка из собачьей будки, и, судя по всему, рылись даже в навозной куче за загоном поросенка.

— Они ничего не нашли, — с уверенностью сказала Селия. — Но искали очень упорно. Похоже, они были уверены, что найдут.

— Но что? — ломал голову Гильермо. — Что они могли у нас искать? У нас вроде бы нет ничего ценного. Какое-то количество денег было заперто в письменном столе. Замок они взломали, но деньги не тронули.

— Все это очень странно, — сказала Селия. — Кроме того, здесь орудовал не один человек и не двое.

— Да, — согласился Гильермо, — скорее полк солдат. Нас не было несколько часов, но они ведь не знали, когда именно мы должны вернуться.

— Знать бы, что они искали, — задумчиво говорила Селия. — Слушай, — вдруг сказала она, — а может быть, это «что-то» осталось здесь от прошлых хозяев?

— Но мы же капитально ремонтировали дом, — покачал головой Гильермо. — Вряд ли мы могли просмотреть какие-то ценности. И кроме того, почему им понадобилось ждать пятнадцать лет и прийти на поиски этих спрятанных вещей только сейчас?

— Всякое может быть, — рассуждала вслух Селия. — Кто-то спрятал, скажем, краденые драгоценности, затем попал в тюрьму, а сейчас вышел. И вот ищет свой клад.

— Не знаю, — покачал головой Гильермо.

— Как бы там ни было, все равно придется все приводить в порядок, — сказала Селия. — Только давай сначала пообедаем. К счастью, мамалыга этих мерзавцев не интересовала, да и несколько небитых тарелок осталось.

— Андрес, Лео! — позвала она мальчиков. — Давайте поедим и начнем все приводить в порядок.

ГЛАВА 40

Дон Матиас врывается к Фелисии

В этот день с самого раннего утра Фелисия была дома одна — Тони на рассвете вызвали к роженице, и роды, судя по всему, были тяжелые, так как Тони не появился к завтраку. Близился обед, а его все еще не было.

Однако Фелисия не скучала. Несмотря на то что она была женой врача, и теперь можно было уже с уверенностью сказать — преуспевающего врача, а до этого несколько лет прожила в шикарном особняке Сальватьерра в Мехико, все же она так и оставалась простой девчонкой, которая не боится испачкать руки в земле.

За те несколько месяцев, которые они прожили в небольшом кирпичном домике на углу площади Эрнана Кортеса и Авенида де Република, она успела превратить запущенную лужайку перед домом в настоящий цветник — здесь круглый год цвели и благоухали розы, азалии, рододендроны, гибискусы. Вот и сегодня, воспользовавшись долгим отсутствием мужа, Фелисия принялась что-то перекапывать и пересаживать в своем цветнике.

За этой работой ее и застало внезапное появление дона Матиаса Гайа. Фелисия находилась в дальнем углу сада у самого сарайчика, скрытого за густыми побегами бамбука, который она насадила здесь специально, чтобы скрыть от глаз непрезентабельную хозяйственную постройку.

Она была немало изумлена, когда увидела, что, несмотря на протесты служанки, открывшей решетчатую дверь, в сад решительно вошел грозный начальник полиции. Не замечая хозяйку, он совершенно бесцеремонно направился прямо к дому и хотел было уже без всякого приглашения войти внутрь, как Фелисия окликнула его.

— Сеньор Гайа? — спросила она холодно.

Начальник полиции обернулся и увидел Фелисию.

Она была в рабочем фартуке с секатором в руках, испачканных землей.

— Сеньора Кантильо? — отозвался полицейский. — Я хотел бы видеть вашего мужа.

— Он сейчас на вызове и будет позже, — ответила Фелисия.

— Вы уверены, что его нет дома?

Этот вопрос удивил и возмутил Фелисию.

— Вы сомневаетесь в моих словах, полковник?

— Сейчас увидим, сомневаюсь или нет, — ответил дон Матиас и неожиданно для Фелисии вошел в дом.

Она не собиралась выносить подобное хамство. Как была в фартуке и с секатором в руках она поспешила за полицейским и с негодованием увидела, что он расхаживает по дому, внимательно осматривая комнаты.

— Вы не имеете права! — крикнула Фелисия. — Это частное владение. У вас есть ордер на обыск?

— Я лучше вас знаю, что я имею право делать, а что нет, — ответил дон Матиас, невозмутимо продолжая обход. — Если вам нужен ордер, он будет. За этим дело не станет.

Фелисия кипела от возмущения, смотря, как дон Матиас бесцеремонно открывает двери и заходит на кухню, в спальню, в ванную, в туалет. Фелисия беспомощно ходила за ним, но что она могла сделать?

— Это возмутительно, вы ответите за это! — говорила она.

— Не путайтесь под ногами, сеньора, а то я могу споткнуться об вас, — ответил полковник.

Наконец, обойдя все комнаты и не найдя того, чего хотел, дон Матиас остановился в гостиной. Фелисия подошла к нему и, указывая пальцем на дверь, громко сказала:

— Вон из моего дома! Немедленно.

Дон Матиас только ухмыльнулся.

— А тебе идет, когда ты злишься. И почему такие красивые женщины всегда достаются каким-то столичным выскочкам?

Фелисия задохнулась от гнева, а затем, не вполне отдавая отчета в своих действиях, с размаху ударила полицейского по щеке. На мгновение дон Матиас остолбенел от неожиданности, затем схватил Фелисию за локти и, склонив к ней свое злое красное лицо, тихо сказал:

— Ну вот что, сеньорита. Передай своему муженьку, чтобы зашел ко мне потолковать. И пусть как следует припомнит, не штопал ли он руку одному из малолетних преступников. А то ведь его обвинят в укрывательстве. Поняла?

Полковник отбросил от себя Фелисию так, что она упала в стоявшее за спиной кресло. Уже в дверях он добавил:

— Даю срок три дня, и учти — я два раза не повторяю.

С этими словами дон Матиас вышел.

Несколько минут Фелисия просидела в кресле неподвижно. Она никак не могла поверить в то, что только что произошло. Поведение дона Матиаса было отвратительным и совершенно необъяснимым. Он как будто с ума сошел.

В этот момент в комнату вошел Тони. Он казался немного усталым, но вид у него был веселым и довольным.

— Мальчишка! — крикнул он с порога. — Хороший и здоровый. Вес пять четыреста. То-то ему было трудно родиться, мать — тоненькая, как тростинка. — Тут его взгляд остановится на отрешенном лице жены, мокром от слез.

— Фелисия? Что с тобой? — от веселья Тони не осталось и следа.

— Тут бы юн Матиас, — сказала Фелисия и вдруг отчаянно разрыдалась.

— И что? — спросил Тони. — Что он сказал?

— Ты поверить не сможешь, — говорила Фелисия, захлебываясь слезами. — Он повсюду ходил, смотрел, как будто чего-то искал. Я велела ему уйти, а он сказал, что ты должен пойти и рассказать… про малолетних преступников, которым ты помогаешь… Дает три дня… Он так себя вел, кричал…

— Мерзавец, — пробормотал Тони. — Ну, успокойся, пожалуйста.

— Это он про Андреса и Лео, — сказала Фелисия.

— Я понял.

— И ты пойдешь к нему?

— Ни за что.

ГЛАВА 41

Все рушится

Марисабель казалось, что самое страшное уже позади. Время шло, газеты практически перестали писать о краже картин, так как новых подробностей не всплывало, и теперь Марисабель уже не так трепетала, когда раскрывала свежие газеты или садилась перед телевизором смотреть программу новостей.

И вдруг однажды вечером Бето пришел с работы с таким лицом, что Марисабель испугалась. Вместо того чтобы обнять жену, как обычно, он молча прошел в спальню, бесцельно постоял перед зеркалом, а потом бросил на ходу:

— Я не хочу ужинать. Пойду приму душ.

После чего он закрылся в ванной и не выходил около получаса. Марисабель, теряясь в догадках, то бросалась к плите, чтобы разогреть приготовленный ужин, то подбегала к двери ванной, надеясь услышать, не прекратился ли шум льющейся воды. Когда Бето наконец вышел из ванной, мокрый и взъерошенный, он, не глядя на Марисабель, бросил: «Пойду в студию» — и закрыл за собой дверь.

Страшно обеспокоенная, Марисабель решила последовать за мужем. Пусть он даже на нее накричит, но она, по крайней мере, выяснит, в чем там дело.

Марисабель толкнула дверь в мастерскую и замерла. Муж сидел на полу и перебирал свои эскизы для больших фресок в консерватории. Ее поразило выражение его лица. Бето смотрел на наброски с какой-то горькой яростью и вдруг сделал движение, как будто собирался порвать их.

— Бето, что ты делаешь? — закричала Марисабель.

Бето обернулся и увидел жену.

— Зачем ты сюда пришла? — глухо спросил он.

Марисабель подбежала к мужу и присела рядом с ним, обхватив его голову обеими руками и стараясь повернуть к себе.

— Бето, пожалуйста, не пугай меня. Скажи, что случилось.

Бето еще некоторое время молчал, а потом сказал:

— Мой проект фресок для консерватории, похоже, будет отклонен.

— Не может быть! — воскликнула Марисабель. — Ведь сам председатель попечительского совета уверял тебя, что решение практически принято и осталось только согласовать некоторые формальности.

— Так вот на стадии этих формальностей все и застопорилось, — невесело усмехнулся Бето.

— Расскажи мне всё, — потребовала Марисабель.

Бето, казалось, вышел из своего оцепенения и заговорил даже с некоторым облегчением:

— Понимаешь, поскольку нас заверили, что наш проект практически принят, мы в последнее время уже приступили к подготовительным работам. Кто-то из нашей команды обязательно приходил каждый день в консерваторию, наблюдал за тем, как идет расчистка стен, мы даже начали делать предварительную разметку. И вдруг сегодня, когда я появился, концертный зал, предназначенный для росписи, оказался заперт на замок, а служитель, который был туда приставлен, передал мне распоряжение работу временно приостановить.

— И что ты сделал?

— Я, разумеется, пошел в кабинет ректора-, а тот сослался на неотложные дела, не захотел со мной разговаривать и отправил к председателю попечительского совета. Его секретарша очень долго пыталась от меня отбиться и не допустить к шефу, но в конце концов я к нему прорвался.

— Что же он тебе сказал? — затаив дыхание, спросила Марисабель.

— Ты понимаешь, он начал юлить, вилять, говорил, что проекты нуждаются в еще одной экспертизе. А когда я прижал его к стенке, то услышал такое, что сам был не рад.

Бето опять замолчал. Марисабель терпеливо ждала, не сводя с него глаз, потому что опасалась новой вспышки раздражения.

— Ты можешь себе представить, он выдал наконец, что ему звонили из департамента культуры, по-видимому, заместитель Мараньяля…

— И что?

— Вообрази елейную улыбочку этого типа, с которой он говорил: «Я весьма сожалею, сеньор Сальватьерра, но мне дали понять, что, пока существуют некоторые неясности по поводу той злополучной истории с пропажей картин из Национальной галереи, будет лучше, если окончательное решение о судьбе вашего проекта будет, скажем так, несколько… заморожено. Поймите, сеньор Сальватьерра, и я, и все члены попечительского совета глубоко уважаем ваш талант, но вы должны войти в наше положение…» В общем, от его слов меня просто затошнило.

— Подлые лицемеры! — воскликнула Марисабель.

— Пойми, я, может быть, половину жизни готовился к этой работе. Ты знаешь, сколько она для меня значит. Тем более я не один, в нашей команде мои друзья, которые верят мне, которые тоже многим пожертвовали, чтобы участвовать в этом проекте. Ты представляешь, с каким чувством я сообщил им, что работа приостановлена, да еще на неопределенное время?

— И как они это восприняли?

— Они порядочные люди, не то что эти мерзавцы чиновники. Никто меня не упрекнул, наоборот, постарались подбодрить меня, говорили, что согласны ждать столько, сколько нужно. Но, Марисабель, если дело обстоит так, они вообще не станут рассматривать наш проект. Тем более что других претендентов хватает.

Марисабель молча гладила Бето по волосам.

— Это ужасно несправедливо по отношению к тебе, и я тебя хорошо понимаю. Но ведь ты сам говорил, что мы не сдадимся, а будем бороться.

Бето молча опустил эскизы на пол и поднялся. Потом он посмотрел на жену и взял ее за руку.

— Я знаю, что веду себя глупо, — пробормотал он извиняющимся тоном. — Просто я не ожидал, что этот кошмар затянется так надолго. Пожалуй, мне лучше принять твое предложение и поужинать.

* * *

С этого дня Бето бо́льшую часть времени проводил дома. Сначала Марисабель надеялась, что его отвлечет новая работа, ведь Бето столько раз говорил ей, что у него много замыслов, на которые никак не хватает времени.

Но Бето практически не заходил в мастерскую. Иногда он часами сидел неподвижно и смотрел в окно. Иногда механически, без особого интереса листал газеты. В присутствии Каро Бето на время становился почти прежним, но в его глазах пряталась невысказанная тоска, и, когда Марисабель спросила его, не пора ли забрать мальчика от бабушки, Бето ответил:

— Решай сама.

Марисабель заметила, что лучше всего действовали на Бето разговоры с падре Игнасио. Старый священник сочетал в себе тонкую наблюдательность, живой интерес к жизни и необычную для его сапа эрудицию. Марисабель сама оставляла все другие дела, когда священник заходил к ним на чашку кофе, и с удовольствием присоединялась к беседам. Поскольку обычно разговор касался самых разнообразных и интересных для присутствующих тем, Бето и Марисабель удавалось на время сбросить окружавшую их паутину подозрения и они начинали шутить, громко спорить и поддразнивать друг друга.

Больше всего Бето угнетало то, что он совсем потерял способность работать. Он просто не мог заставить себя взять в руки кисть, перо или карандаш — с ним случилось то, чего никогда не случалось раньше — его голова вдруг впервые в жизни опустела, в ней больше не роились зрительные образы.

Бето теперь чаще тянуло в дом родителей. Он приходил туда поиграть с Каро, но дело было не только в этом. Наблюдая за тем, как Анита и Каро носятся по дому, играя в прятки и в пятнашки, встречая всегда ласковую и понимающую улыбку Марианны, Бето чувствовал себя тоже ребенком, которого любят не за заслуги, а просто за то, что он есть, и это ощущение давало пусть временное облегчение.

Обычно Бето виделся в доме лишь с матерью, но однажды он зашел, когда Марианна с детьми была в саду, и застал в комнате Луиса Альберто, который раньше обычного вернулся с работы.

Луис Альберто подошел к сыну и положил ему руку на плечо. Он знал от жены, что с Бето творится что-то неладное, и очень хотел помочь сыну, но не знал как. Он подвел Бето к дивану, усадил и произнес:

— Как я понимаю, у комиссара ничего нового нет?

Бето лишь покачал головой.

— Черт побери! — вполголоса выругался Луис Альберто. — Марианна говорила мне, что у вас там какие-то неприятности с твоим проектом для консерватории. Мне очень жаль это слышать. Если я могу быть тебе чем-нибудь полезен, дай мне знать.

— Дело не в этом, папа, — почти с отчаянием произнес Бето. — Понимаешь, у меня как будто что-то сломалось внутри. Я совсем не могу работать.

Луис Альберто достал из бара лед, бутылку мартини и стал разливать в бокалы.

— Мальчик мой, это пройдет, не беспокойся. Я уверен, что это временно и скоро ты будешь рисовать как прежде, нет, еще лучше! Вот найдутся картины…

— А если не найдутся? — серьезно спросил Бето.

Луис Альберто не знал, что ответить.

— Разумеется, они найдутся, — соврал он, хотя и сам был совершенно не уверен в том, что эта «кража века» когда-нибудь будет раскрыта, уже очень умело действовали преступники.

— Я на это уже не надеюсь, — глухо сказал Бето. — Их давно уже переправили за границу и продали какому-нибудь богачу, владельцу подпольной коллекции. Я слышал, что у некоторых звезд экрана есть целые картинные галереи, состоящие сплошь из краденых произведений. Подумай, все эти картины ведь тоже были украдены, но их так никто и не нашел.

ГЛАВА 42

Нападение на мальчиков

— Как ты думаешь, — говорил Лео, мерно покачиваясь на спине своей Звездочки, которая шла шагом по каменистой пампе. — Может быть, это те самые двое, которые напали на нас около домика пастухов?

— Ты что! — возмутился Андрес. — Тех было-то всего двое, а тут орудовала целая банда. И кроме того, зачем им забираться в дом? Если они хотели нам отомстить, спрятались бы где-нибудь за камнем там, где мы обычно ездим, да и пристрелили бы. Нет, это не они.

— А что эти люди искали, как ты думаешь? — снова спросил Лео.

— Вот уж понятия не имею, — покачал головой Андрес. — Чего у нас брать-то? Мешок мамалыги? Пилы, топоры или мачете? Нет, — рассуждал он с самым серьезным видом, — конечно, можно украсть много разных полезных в хозяйстве вещей, но эти-то даже на деньги не позарились. Тут у них где-то спрятан клад. Это однозначно. Они его когда-то давно запрятали, а теперь найти не могут.

— Почему, как ты думаешь? — снова спросил Лео.

— А потому что его там уже нет! — с видом знатока ответил Андрес, хотя все ответы на вопросы товарища придумывал тут же, по ходу дела.

— Да, — покачал головой Лео. — А я думал, такое только в кино случается… — Он чувствовал, что в голове у него крутится какая-то догадка, как будто он вот-вот догадается, что искали эти бандиты, но так и не мог понять, что же это такое.

Внезапно что-то просвистело прямо у него над ухом. В первый момент Лео показалось, что это пчела или еще какое-то насекомое, но в ту же секунду Андрес крикнул ему:

— Пригнись!

Лео, привыкший слушаться команд Андреса, пригнулся, уткнувшись носом в гриву Звездочки, и тотчас на том самом месте, где только что была его голова, снова нечто прожужжало. Теперь Лео услышал и звук выстрела.

— За ту скалу, скорее! — крикнул Андрес.

Не раздумывая, Лео рванулся за товарищем. Еще миг, и они оба оказались за большой выступавшей из сухой каменистой почвы пампы скалой.

— Они в нас стреляли? — спросил Лео, так до конца еще и не разобравший, в чем дело.

— Конечно, стреляли! — воскликнул Андрес. — И убили бы, если бы попали.

— Но кто? За что? — Лео, казалось, был не столько испуган, сколько изумлен. — Кому это могло понадобиться? Разве мы…

— Погоди, — сделал нетерпеливый жест Андрес. — Сейчас я постараюсь что-нибудь понять.

Он легко спрыгнул с Кортеса, снял шляпу и ползком подобрался к краю скалы.

— Ничего не видать, — вполголоса сказал он. — Ничего, они обязательно постараются подойти поближе. Ага, вот один, тьфу ты черт, полицейский!

— Полицейский? — Лео изумился еще больше, ведь ничего противозаконного они с Андресом как будто не делали.

— Наверно, они приняли нас за кого-то другого… За преступников, — предположил он. — Может быть, сто́ит с ними поговорить, объясниться. Они поймут, что мы — не те…

Андрес вдруг махнул рукой, как бы приказывая замолчать.

— С ними эти, что были в домике пастухов, — сказал он. — Это за нами.

— Что же нам делать? — спросил Лео.

— Будем уходить, — деловым и очень спокойным голосом ответил Андрес. — Значит, так, слезай с лошади.

Лео повиновался.

— Теперь поползли.

— Что? — не поверил своим ушам Лео.

— Я сказал, поползли! Они-то ждут нас на лошадях, а на землю смотреть не будут. А нам ведь только доползти вон до того холма, а там начнутся деревья, холмы, там мы уйдем.

— А лошади? — спросил Лео.

— Посмотрим, — Андрес вздохнул. — Если мы сейчас поскачем на них, лошадей тоже могут ранить.

Мальчики сбросили шляпы, которые были видны издалека, и поползли по каменистой земле, стараясь как можно крепче прижиматься к ней. Андрес полз впереди, Лео — за ним. Он ничего не видел и не слышал, кроме тихого сопения своего товарища и шуршания его одежды о каменистую почву пампы.

Скоро он почувствовал, что земля под ним стала брать немного вверх, где-то сзади послышались крики: «Выходи!» — но Лео как будто ничего не слышал. Он продолжал упорно ползти вперед.

Наконец шуршание впереди прекратилось, и раздался тихий голос Андреса:

— Все, сейчас совсем немного вниз…

И действительно, земля явно пошла под уклон, это значило, что они незамеченными умудрились проползти по вершине холма, самого опасного места, где их могли бы заметить. К счастью, здесь они спрятались за достаточно крупные камни, чахлые кустики колючек и плоские лопасти кактусов.

Они спустились еще чуть ниже и теперь смогли принять сидячее положение. Что происходило сзади, они не видели. Впереди же открывалась узкая долина между двумя высокими холмами, она почти сразу же круто сворачивала вправо. Достаточно было бы проскакать по ней пару десятков метров, и они были бы спасены. Но лошади, увы, остались сзади — за скалой. А на ногах, пусть даже бегом, им не уйти от погони…

Андрес тихо свистнул, затем еще и еще раз. Откуда-то из-за холма до них донесся топот лошадиных копыт, затем раздалось несколько выстрелов, послышались крики: «Стой!» Топот приближался. И вот на гребне холма появились скакавшие во весь опор Кортес и Звездочка.

— Бегом! — скомандовал Андрес, вскакивая на ноги.

Лео вскочил за ним, и они бросились вниз по холму.

— Тпру! — крикнул Андрес, и лошади остановились.

Мальчики быстро вскочили в седла и, пригнувшись к их шеям, поскакали в долину между холмами. Лео обернулся назад — на хребте холма показались всадники с ружьями — ему показалось, что двое из них действительно были одеты в полицейскую форму, но двое других определенно были теми самыми оборванцами, которые стреляли в них из домика пастухов.

Теперь, когда Андресу удалось выбраться с открытого места, у него появилось значительное преимущество — он гораздо лучше преследователей знал эту местность. Очень скоро долина раздвоилась — по более глубокой части бежал ручеек, более мелкая уводила куда-то наверх, казалось бы, опять на открытое место. Тем не менее Андрес выбрал второй путь, и скоро мальчики, перемахнув через гряду скал, оказались в настоящем ущелье.

Здесь Андрес остановил Кортеса и жестом велел Лео сделать то же самое. Они остановились и прислушались. Звуков погони не было слышно, только где-то очень далеко прозвучал звук, напоминающий выстрел.

— Кажется, ушли, — сказал Андрес.

— А как мы вернемся домой? — спросил Лео.

— Подождем, пока стемнеет, тогда и вернемся. Вдруг они устроили еще одну засаду около ранчо.

Солнце висело уже низко над горизонтом, и ждать долго им не пришлось. В темноте шагом Андрес и Лео вернулись домой. К счастью, в тот день обошлось без новых приключений.

Однако перед мальчиками стояла непростая задача — рассказывать ли о нападении родителям или нет. С одной стороны, рассказать — значило признаться, что они скрывали от них раньше происшествие в домике пастухов. Однако и Андрес, и Лео понимали, что дело принимает Слишком серьезный оборот. Теперь им обоим стало ясно, что недавний разгром, который неизвестные учинили на ранчо Эрнандесов, разумеется, был каким-то образом связан с тем происшествием.

— Может быть, они тогда искали нас? — предположил Лео.

Андрес посмотрел на него с сожалением:

— Да, и поэтому вспороли матрас и перерыли навоз за загоном у поросенка? Не знаю, что они там о нас думают, но я бы не стал прятаться в свином навозе, даже если бы мне грозила смертельная опасность. Нашел бы какое-нибудь другое место.

— Да-а, — почесал голову Лео. — И все-таки они явились сюда из-за нас.

— Это факт, — кивнул головой Андрес.

Селия позвала их ужинать.

— Ну что, братья-разбойники, — спросил их Гильермо. — Где так поздно пропадали? У нас же был договор — возвращаться до темноты. Или опять ты ружье показывал? — с иронией спросил он у сына.

— Нет, папа, — серьезно ответил Андрес. — Я и тогда вовсе не показывал Лео, как пользоваться ружьем. Меня ранили.

— Ранили? — Гильермо поднял брови.

— Ранили! — воскликнула Селия. — Как это может быть? Кто?

— В общем, дело было так, — начал Андрес и вкратце, пропуская множество подробностей, пересказал то, что произошло у домика пастухов. — А руку мне зашил Тони Кантильо, муж Фелисии. Мы ездили к нему в Сьюдад-Викторию, поэтому и приехали тогда так поздно. Так вот, отец, я уверен, что к нам в дом тогда вломились не случайно. И не клад они искали. Они хотели отомстить нам с Лео за то, что мы ранили того человека. Или убили…

— Да нет же! — запротестовал Лео. — Он же был сегодня среди тех.

— Среди кого это — «тех»? — спросил Гильермо. — Сегодня что-то произошло опять?

Мальчики рассказали о том, как попали сегодня в засаду и как только благодаря хладнокровию и находчивости Андреса, а также быстроте реакции Лео им удалось спастись бегством.

— Насколько я знаю местные нравы, — подумав, сказал Гильермо, когда мальчики закончили свой несколько сбивчивый рассказ, — они действительно могут постараться отомстить вам за то, что вы вторглись на их территорию, да еще и ранили одного из охранявших ее. Но зачем было забираться в дом и переворачивать тут все вверх ногами? По-моему, они что-то искали. Это было больше похоже не на месть, а на обыск.

— Как бы там ни было, — сказала Селия, — но мальчикам здесь оставаться опасно. Не удалось расквитаться с ними сегодня, удастся завтра. Кроме того, мне очень не нравится, что с этими типами были полицейские.

— Не полицейские, а люди в форме полицейских, — поправил ее Гильермо. — Согласись, это не одно и то же.

— Хорошо, люди в форме полицейских, — настаивала Селия. — Это в любом случае значит, что орудуют не просто какие-то пастухи, а настоящие бандиты.

— Пожалуй, — кивнул Гильермо.

Мальчики молчали.

— Значит, так, — медленно, с расстановкой сказал Гильермо. — Собирайтесь. Завтра еще до рассвета выезжаем. Первый поезд на Мехико отходит в семь пятнадцать. Надо успеть. Поедете к сеньоре Марианне Сальватьерра. Дорогу в Мехико найдете?

— Да, — кивнул головой Андрес. — Но… как же так вдруг… сразу…

— Вот так, мой друг, — ответил Гильермо. — Не знаю, что там произошло. Очень возможно, вы увидели то, чего не должны были видеть, хотя и сами об этом не догадываетесь, но вы кому-то стали очень мешать. Так что лучше убраться отсюда по-хорошему.

— Вы поняли? — сказала Селия. — Поэтому сейчас немедленно спать. Вам надо хоть чуть-чуть выспаться. Ваши вещи я соберу сама.

Мальчики повиновались, но заснуть было не так-то просто. Они долго ворочались на своих постелях, снова и снова переживая события сегодняшнего дня, так резко нарушившие их планы. Наконец, Лео шепотом спросил:

— А почему твоей отец говорит, что хорошо знает законы этого мира?

— Потому что ему приходилось сталкиваться с такими людьми. Один из его ближайших друзей даже сидел в тюрьме по ложной наводке. Его подставили.

— Это как? — не унимался Лео.

— Потом как-нибудь расскажу, — сказал Андрес. — Давай лучше спи.

ГЛАВА 43

Бето вспоминает

С тех пор как Бето перестал работать, в нем вдруг проснулась способность вспоминать — по-видимому, это была некая компенсация за потерю способности к творчеству.

Теперь Бето как бы заново открылось его прошлое — он вспоминал такие мелкие эпизоды, такие детали своей прошлой жизни, которые, казалось, навсегда забыл и вряд ли когда вспомнит. Он даже вспомнил несколько эпизодов из своего самого раннего детства, когда его приемная мать Чоле вместе с соседками иногда брала его погулять в парк. Никогда раньше он не мог (или просто не пытался) вспомнить то время.

Вспоминалось детство, и особенно тот день, когда он, восьмилетний мальчик, встретил у дверей игрушечного магазина красивую сеньору с маленькой белокурой девочкой, которой только что подарили велосипед. Бето помог женщине поднести покупки до машины, а она разговорилась с ним и, узнав, что его мать болеет и не может работать, купила мальчишке целую кучу подарков. Бето потом долго вспоминал эту сеньору, которую он встретил спустя много лет. Если бы он мог тогда знать, что женщина с грустными глазами — его родная мать Марианна, которая в течение многих лет безуспешно разыскивает его, а белокурая девочка — его будущая жена Марисабель. Скольких слез тогда удалось бы избежать.

Впрочем, Бето считал, что ему грех жаловаться на судьбу. Ведь он сумел найти своих родных родителей и ощутил себя любимым. И еще раз судьба оказалась милостива к их семье, когда Луис Альберто выжил после коварного нападения на теплоходе «Санта-Роза» и в конце концов вернулся домой к жене и детям.

Именно поэтому Бето, обожавший отца и мать, больше всего переживал, что ложное обвинение навлечет позор и бесчестье на их семью. От этих мыслей он ощущал, как будто непомерная тяжесть придавливает его к земле, и, чтобы хоть немного забыться, вновь погружался в свои воспоминания.

Однажды после бесед с падре Игнасио Бето в течение нескольких дней сряду вспоминал те годы, когда учился на архитектурном факультете, а позже в Академии художеств, и особенно ту анонимную выставку, где учащиеся должны были оценивать неподписанные работы друг друга. Причем лучшие произведения отправлялись на Панамериканскую выставку живописи, так что на самом деле это была вовсе не игра, а вполне серьезное дело.

Вот почему куратор группы, где учился Бето, специально попросил его дать завышенные оценки работам одного художника, имени которого Бето не знал и так и не узнал. «Я, должно быть, обидел его своей припиской», — подумал Бето, вспомнив, как он чиркнул: «Бесталанно» — против соответствующих номеров. Удивительно, но тогда строгий Бето из прошлого написал так, даже не задумавшись, какие чувства это вызовет у неизвестного художника — он считал вполне справедливым, что выражает свою оценку не только соответствующими баллами, но и словесно — «пусть знает, что ни на что не способен» — щадить чьи-то чувства ему показалось бы просто абсурдом.

В то же время у него появилось ощущение, что он где-то видел впоследствии не только эту манеру, но и одну из тех картин, что были на выставке. Людям свойственно помнить то, что их интересует, профессионала всегда можно узнать по удивительно цепкой памяти на самые мелкие детали того, что связано с его делом. Бето же обладал почти фотографической зрительной памятью — через много лет он мог воспроизвести в памяти поразившее его сочетание оттенков во время заката, краски и силуэты, контуры и сочетания цветов, объемов, плоскостей… Стоит ли говорить о том, что художественные произведения — картины, рисунки, наброски, не только выполненные его рукой, но и любым другим художником, навечно запечатлевались у него в мозгу. Поэтому он теперь совершенно явственно вспомнил, что, безусловно, видел одну из работ с той выставки еще раз, хотя и довольно бегло.

И вот теперь он напрягал память, стараясь вспомнить, где и когда это было. Он настолько был поглощен этой работой по оживлению забытых образов, что ему самому внезапно стало удивительно — отчего же это он вдруг так упорно старается это вспомнить, так ли уж важно, где именно он видел впоследствии ту картину. «Да, это очень важно», — подсказал ему внутренний голос, а Бето, как человек искусства, всегда прислушивался к своей интуиции.

Проще всего было припомнить антураж… картина, на ней была изображена типичная мексиканская прерия, но она выглядела ненастоящей, как будто срисованной с декорации — такой прерию мог изобразить не мексиканец, а европеец, знавший о Мексике только понаслышке или побывавший в ней один-единственный раз, а затем взявшийся по памяти рисовать путевые этюды. Так, она висела на стене, на гладкой белой стене… нет, стена была не белая, а светло-серая, типичный цвет стен в офисах, где стоит темная мебель, светлая оргтехника и белые жалюзи на окнах… ну конечно, это была контора, причем обставленная несколько шаблонно, как в рекламах офисной мебели… Бето старался припомнить, какое такое важное учреждение он посещал сравнительно недавно — его не оставляло ощущение, что это было лишь две-три недели назад.

Бето был настолько сосредоточен, что не заметил, как дверь гостиной тихо открылась и вошла Марисабель.

— Бетито, — тихо позвала она, — ты будешь кофе?

Бето вздрогнул от неожиданности, Марисабель удивленно подняла брови:

— Что с тобой?

— Нет-нет… ничего, — пробормотал Бето. — Я просто так, задумался что-то.

— О чем?

— Знаешь, привязалась какая-то ерунда… — попытался улыбнуться Бето. — Бывает так, пристанет какая-то мысль, и никак от нее не отделаешься…

— И что это за мысль? — не отставала Марисабель.

— Никак не могу вспомнить, где я мог недавно видеть картину, изображающую мексиканские прерии, но так, как будто их рисовал французский импрессионист средней руки, который знает о прерии только понаслышке. Я был в каком-то учреждении, и там она висела…

— Ты бы сразу спросил, — улыбнулась Марисабель. — Я такие вещи запоминаю — все-таки пытаюсь писать об искусстве. Мы были там вместе с тобой — это департамент по культуре, где мы получали разрешение на вывоз твоих картин, помнишь… Если бы я знала, что из этого выйдет, я бы этого итальяшку отсюда прогнала бы поганой метлой!

— Департамент по культуре… — прошептал Бето, как будто не слыша последних слов Марисабель. — В кабинете Мараньяля, правильно?

— Да, вроде… Мы заходили туда на минуту, но картина настолько нелепая, что ее трудно забыть.

— Знаешь… — Бето вдруг выпрямился в кресле и застыл, сложив руки на коленях.

— Что я должна знать? — засмеялась Марисабель. — У тебя сейчас такой вид, как будто ты увидел привидение.

— Я его и увидел, — кивнул головой Бето. — Это Мараньяль, Франсиско Мараньяль — он все подстроил.

— Что подстроил?! — не понимала Марисабель.

— Все, — повторил Бето, — то, что меня обвинили в краже картин.

— Да ты что, не может быть! — махнула рукой Марисабель. — Если бы я не знала наверняка, что ты никогда не читаешь детективных романов, я бы сказала, что на тебя дурно влияет Агата Кристи.

— Нет-нет, — Бето говорил тихо и очень сосредоточенно. Понимаешь, с тех пор как я перестал рисовать, во мне открылась другая способность — я научился вспоминать и сопоставлять воспоминания. Меня втянул в это дело Мараньяль, и теперь я точно знаю, почему он это сделал.

— Почему же? — спросила Марисабель, все еще сомневавшаяся, что мужу вдруг внезапно удалось разрешить загадку, которая мучила их столько времени.

— Он пишет картины, — сказал Бето.

— А, так это ему принадлежит эта несуразица! — расхохоталась Марисабель. — Видимо, он гордится своей живописью, раз выставляет ее напоказ. Я бы на его месте…

— Дорогая, послушай, — тихо прервал его Бето, — он рисует и, как ты сама видишь, считает себя вполне неплохим художником. Когда я учился в академии, у нас проводилась такая «анонимная» выставка, где все выставляли оценки работам друг друга, не зная имени автора. Там, безусловно, были работы Мараньяля. Поверь, эта с прерией была лучшей из его картин.

— Могу себе представить, каковы были остальные! — воскликнула Марисабель.

— Очень слабыми и с невероятной претензией, — подтвердил Бето. — Меня это всегда раздражает больше всего. К тому же наш куратор подошел ко мне и стал просить выставить этим работам высокую оценку.

— Конечно! — понимающе кивнула Марисабель. — Не сомневаюсь, ему было известно, что это картины подающего надежды чиновника из департамента по культуре.

— Но я-то этого не знал, — заметил Бето. — А даже если бы и знал, от этого ничего бы не изменилось.

— Почему? — возразила Марисабель. — Если бы ты знал, ты оценил бы их еще ниже — из чувства противоречия.

— Да, так и случилось, когда куратор стал просить за этого не известного мне человека. Я поставил ему средний, даже скорее низкий балл, да еще сделал приписку: «Бесталанно». До него это дошло, и он затаил обиду.

— Но как он узнал, что это написал ты? Разве листы были подписаны?

— Нет, но против своих картин я поставил прочерки, не желая их оценивать, — сказал Бето. — Я ведь был тогда такой принципиальный.

— Наверно, за это ты мне и нравишься, — улыбнулась Марисабель, но ее лицо тут же приобрело серьезное выражение. — Значит, когда понадобилось выбрать кого-то из мексиканских художников, чтобы в случае чего было кого подставить, они выбрали тебя…

— Меня выбрал Мараньяль. Вряд ли этот итальянец вообще знал о моем существовании.

— Отчего же, — заметила Марисабель. — Он мне показался культурным человеком, в отличие от твоего сеньора Мараньяля… Тем более он не поленился выяснить подробности насчет моих родителей. — Она задумалась. — Значит, они связаны, эти двое… То-то я думала, откуда у государственного служащего, пусть даже довольно высокопоставленного, такая загородная резиденция? Помнишь нашу поездку в Тескоко?

— Да, — грустно улыбнулся Бето. — В нашей стране каждый крадет то, что может украсть — автослесарь уносит запчасти, продавец овощной лавки тянет овощи, а работник департамента по культуре устраивает похищение картин из музея.

— Мерзавцы! — воскликнула Марисабель.

Бето в изумлении уставился на жену — он никогда еще не видел ее в бешенстве.

— Мерзавцы! — повторила она. — Вспомни, как это было. Этот Мараньяль нарочно вызвал тебя в музей, нарочно показал картины и сказал, что они пролежат здесь все выходные, чтобы потом все свалить на тебя. В это самое время является итальянец и подбирает твои картины, заметь, приблизительно такого же формата и содержания! Как нарочно: «Мадонна с младенцем» и мой портрет с маленьким Каро, рисунок Гойи из серии «Капричос» и твои карандашные наброски из провинции Оахака, «Сцена в таверне» и твой «Уголок старого Мехико». Они были подобраны с таким расчетом, чтобы краденые картины какой-нибудь полуграмотный таможенник из провинциального порта мог принять по описанию за твои. Это все дело рук Мараньяля, он впутал тебя — из зависти к твоему таланту и из мести за то, что ты унизил его когда-то.

— Но что теперь! — воскликнул Бето. — Мы же все равно ничего не сможем доказать. Ведь следствию нужны не соображения и не догадки, а факты. А я ведь наверняка не знаю даже, действительно ли это были картины Мараньяля, не говоря уже обо всем другом.

Пока Бето говорил, Марисабель сидела, подперев голову руками и, казалось, о чем-то размышляла.

— Нам не с чем идти в полицию. Может оказаться, что все наши подозрения ни на чем не основаны, а Мараньяль — честный человек.

— А вот этому я не верю, — твердо сказала Марисабель. — И я считаю, что мы, точнее ты, просто обязаны сообщить комиссару Гарбансе о своих подозрениях.

ГЛАВА 44

Лео и Андрес в Мехико

— Андрес! Лео! — всплеснула руками Марианна, увидев на пороге мальчиков. — Как же вы даже не сообщили, что должны приехать? Что-то случилось?

— Нет, — ответил Андрес, решивший сразу не пугать сеньору Марианну, — вернее, ничего особенного. Просто… — Он замялся, не зная, как объяснить свое внезапное появление. — Я вам потом все расскажу.

— Да проходите же, — опомнилась Марианна. — Вы, наверно, проголодались, устали. Давайте, принимайте душ и в столовую.

Когда через полчаса мальчики, переодевшись в чистое белье, которое им предусмотрительно дала с собой Селия, спустились вниз, в столовой уже сидела не только Марианна, но также Луис Альберто, а рядом с ним невысокого роста щуплый человек в одеянии католического священника, которого представили как падре Игнасио.

— Ну, рассказывайте, что там у вас стряслось на ранчо? — подмигнув мальчишкам, спросил Луис Альберто. — Не иначе как вы надоели Селии, и она решила от вас на время избавиться.

Однако, увидев, как помрачнели сразу лица мальчиков, он перестал шутить и серьезно спросил:

— Что-нибудь случилось, ребята?

— Да нет, просто мы с Лео несколько дней назад случайно забрались в домик пастухов, — пожал плечами Андрес. — Если бы я знал, что из этого получится, я бы за километр объехал эту развалюху стороной.

— И что же из этого получилось? — спросил падре Игнасио.

Андрес и Лео, перебивая друг друга, рассказали о происшествии в домике пастухов, о разгроме, который неизвестные бандиты учинили на ранчо у Эрнандесов, и о том, как на них самих устроили засаду.

— Мне кажется, они что-то искали, — заключил Лео. — На ранчо не нашли и решили приняться за нас.

— Как будто мы знаем, что это, — фыркнул Андрес.

— А вы не знаете? — падре Игнасио проницательно взглянул на мальчиков.

— Если бы мы знали, падре, — развел руками Андрес, — было бы куда как проще. К сожалению, мы и понятия не имеем, что они забыли на нашем ранчо.

— А ящик мы оставили у Фелисии и Тони в Сьюдад-Виктории, — вдруг выпалил Лео.

— Да ящик это ерунда, тряпье какое-то, — махнул рукой Андрес.

В это время служанка принесла мальчикам гренки, масло и ветчину, и они стали с аппетитом уплетать угощение за обе щеки, потому что, хотя Селия и положила им по паре бутербродов, за время пути они уже порядком проголодались.

Когда друзья как следует перекусили, их стали расспрашивать о том, как идут дела на ранчо, какой будет урожай. Марианну и Луиса Альберто очень интересовало, как устроились в Сьюдад-Виктории Фелисия с мужем, тем более они знали, что донья Паола, как только услышит, засыплет их вопросами о том, как поживает ее ненаглядный Тони. Поэтому Марианна старалась узнать мельчайшие подробности, какие мальчики только могли вспомнить, о том, как живут и работают Тони и Фелисия. Она особенно интересовалась тем, как Фелисия ведет хозяйство, и, получив самый хвалебный отзыв Андреса, все же с сомнением покачала головой. Луис Альберто больше спрашивал о профессиональных успехах Тони. Обо всем этом мальчики знали на самом деле ничуть не больше, чем супруги Сальватьерра или родители Тони, которые нередко перезванивались с ним, но все же им казалось, что ребята, видевшие молодых Кантильо всего лишь неделю назад, могут рассказать что-то такое, чего они сами еще не знают.

— Ну мне, наверно, пора домой, — сказал Лео и начал вылезать из-за стола. — Отец, правда, не в курсе того, что я вернулся, но кто-то там должен быть.

— Тебя отвезет наш шофер, — предложил Луис Альберто.

— Спасибо, — улыбнулся Лео. — Это будет здорово. Я сейчас принесу вещи.

И он поспешил наверх.

— Как Лео изменился, — покачала головой Марианна. — Его просто как будто подменили. Какой стал улыбчивый, общительный…

— Да, я смотрю, ранчо пошло ему на пользу, — согласился с женой Луис Альберто. — Ну я пойду, скажу Хорхе, чтобы тот отвез его домой.

Когда Лео снова спустился в гостиную, там остался один падре Игнасио. Луис Альберто с Андресом ушли в гараж, Марианна что-то обсуждала на кухне со служанкой.

— Лео, — сказал мальчику старый священник, — я хочу задать тебе один вопрос. Что это за ящик, о котором ты упомянул? Ящик, который вы, по твоим словам, оставили у Тони в Сьюдад-Виктории?

— A-а, ящик… — Лео сначала не понял, о чем говорит падре. — Когда мы забрались в домик пастухов, там был ящик, а мы играли в разбойников и придумали, что это клад. Взяли его, вынесли на улицу, привязали сзади к седлу, а тут-то на нас и напали. Нам-то он был не нужен, вот мы и бросили его у Тони. Фелисия сказала, что фанера, может быть, пригодится в хозяйстве.

— А что было внутри, вы не посмотрели?

— Нет, — покачал головой Лео, — вернее, оттянули сбоку фанеру — там что-то вроде мешковины. Свернутой такой… Ерунда какая-то.

— Так, так, — только и сказал падре Игнасио. — А какой он был с виду, этот ящик?

— Ну, — задумался Лео, — такой, довольно широкий, — он развел руками, — приблизительно метр или чуть больше. Ручка у него была, чтобы носить. Я думаю, пастухи возили в нем одежду или мешки.

— Значит, он был грязный?

— Нет, — покачал головой Лео, — он совсем не был грязный, скорее чистый.

— И где же он теперь? — не унимался падре Игнасио.

— Понятия не имею, — чистосердечно ответил Лео. — Мы оставили его у Тони в саду, может быть, Фелисия его куда-нибудь приспособила. Больше я его не видел, да и не вспоминал о нем…

— Все понятно, — улыбнулся старый священник.

И вдруг Лео осенило.

— Так вы думаете, падре… — шепотом произнес он, — что те бандиты искали на ранчо… этот ящик?

— Очень может быть, — ответил падре Игнасио.

— Какой же я идиот! — хлопнул себя по лбу Лео. — Ну конечно! Тогда все встает на свои места! А мы-то никак понять не могли, что им могло понадобиться у Эрнандесов? Так вы думаете, там на самом деле клад?

— Не знаю, — ответил священник. — По крайней мере, там могли оказаться очень нужные кому-то вещи.

В это время в гостиной появился Луис Альберто.

— Собрался? — спросил он Лео. — Хорхе уже ждет тебя в машине.

Лео попрощался со всеми и сел в машину. По дороге он еще продолжал думать о том, что же могло оказаться в этом злополучном ящике, из-за которого их с Андресом чуть не убили, но когда машина остановилась у роскошного особняка Герреро, все эти мысли разом улетучились. Лео вдруг вспомнил, что сейчас дверь ему откроет, скорее всего, Хеорхина, та самая девушка-служанка, перед которой он никак не соглашался извиниться.

Он вышел из машины, подождал, пока шофер Сальватьерра уедет, и только тогда осторожно нажал на кнопку звонка. Скоро за дверью послышались тихие шаги, мигнул «глазок», и дверь распахнулась.

— Молодой сеньор? Вы? — изумленно спросила Хеорхина. — А я думала, вы пробудете на ранчо еще месяц.

— Я тоже так думал, но… — Лео развел руками.

— А сеньора Герреро нет дома, — сказала служанка. — Он ведь, наверно, тоже не знает, что вы приехали.

— Да, я приехал внезапно, — ответил Лео. Он замолчал, посмотрел на девушку и вдруг улыбнулся: — Хеорхина, прости меня, пожалуйста. Я тогда вел себя как последний идиот. Честное слово.

— Что вы, сеньор! — Хеорхина от неожиданности всплеснула руками. — Я потом так убивалась, что из-за меня вас услали куда-то в глушь…

— Это было прекрасно, лучше и быть не могло! — воскликнул Лео. — Кстати, ты не знаешь, отец сейчас в Мехико или куда-нибудь уехал по делам?

— В Мехико, по-моему, — ответила Хеорхина. — Он обычно предупреждает меня, когда собирается уезжать, чтобы я дополнительно проверила, включил ли Санчо сигнализацию. Это, конечно, его обязанность, но сеньор Герреро любит, чтобы все друг друга подстраховывали.

— Тогда я, наверно, позвоню ему, — сказал Лео. — Мы с ним как-то непонятно расстались, когда он приехал на ранчо меня навестить…

— Может быть, вы перекусите с дороги? — предложила служанка.

— Нет, нет, я уже ел в гостях у сеньоры Сальватьерра.

Лео подошел к телефону и набрал один из номеров, по которым можно было связаться с Умберто Герреро — это был секретный номер, который знали только самые близкие люди.

Трубку никто не снял, и тогда Лео позвонил в приемную.

— Сеньор Герреро обедает, — ответил приятный женский голос. — А кто его спрашивает?

— Его спрашивает сын, который внезапно вернулся в Мехико, — ответил Лео.

— Сеньор Герреро обещал быть примерно через сорок пять минут, — ответила секретарша.

«Примерно через сорок пять минут», — повторил ее слова Лео — его отец действительно так всегда и говорил. Удивительно, что никогда раньше это не казалось странным, не «примерно через час» или «полчаса», а «примерно через сорок пять минут».

Лео раздумывал, как бы ему встретиться с отцом так, чтобы забылась их неприятная встреча на ранчо. Можно, конечно, дождаться, когда он вернется в свой кабинет, и позвонить туда, но мальчик представил себе сухое «Алло, Герреро слушает» и понял, что по телефону ничего не получится. «А лучше всего, — решил он, — подождать его у конторы и внезапно подойти к нему. То-то он удивится!» Эта мысль показалась Лео превосходной, и он, весело махнув Хеорхине, выбежал на улицу. До здания, где работает отец, было минут тридцать-сорок автобусом, так что как раз он успеет.

ГЛАВА 45

Встреча с отцом

Лео вприпрыжку подбежал к тяжелым массивным дверям с медными ручками — за ними помещалось центральное управление компании, которым заведовал его отец, Умберто Герреро. Машины отца у входа не было — значит, он еще не приехал. Лео стал терпеливо расхаживать у дверей, пока не увидел, что на улице показался темно-вишневый «ягуар» с затемненными стеклами, очень похожий на автомобиль Герреро.

«Но почему же он не остановился у банка?» — удивленно подумал Лео, провожая машину взглядом.

Темно-красный автомобиль, однако, свернул в ближайший переулок.

«А может быть, это все-таки он?» — подумал Лео и побежал к повороту, за которым скрылась машина.

Лучше бы он этого не делал, потому что картина, которая предстала перед его глазами, заставила его прирасти к земле от неожиданности.

Из задней двери действительно вышел его отец Умберто Герреро, как всегда хорошо одетый и солидный. Лео уже хотел броситься к нему навстречу, но в этот миг, к немалому изумлению и замешательству мальчика, из противоположной дверцы выпорхнула молодая особа с густой копной черных волос и немедленно повисла на шее у его отца.

Вид у девушки был самый легкомысленный — легкое шелковое платье оставляло голыми плечи и едва прикрывало грудь, а юбка заканчивалась там, где начинались ноги, обутые в туфли на очень высоких каблуках.

Лео еще мог бы сомневаться в характере ее отношений с отцом, но девушка обвила руками шею Умберто Герреро и сказала:

— Неужели ты меня не поцелуешь на прощание, мой котик? А то твоя киска рассердится.

В ответ Умберто игриво шлепнул «киску» по попе и отстранил ее от себя:

— Я должен идти работать.

— Ну зачем? Можно сегодня отдохнуть, — просюсюкала девица, с каждой секундой казавшаяся Лео все более и более отвратительной.

— Ты же хочешь, чтобы я дарил тебе подарки?

— А что ты мне подаришь? — надув губки, спросила девушка.

— Все, что ты захочешь!

— Ладно, — она кокетливо погрозила ему пальчиком. — Ловлю тебя на слове. Сейчас же поеду что-нибудь себе присмотрю.

— Поезжай, — улыбнулся Умберто. — Разорительница ты моя.

Девушка впорхнула обратно в машину, Умберто приветственно махнул рукой, повернулся, чтобы идти в банк, и тут увидел бледное, серьезное лицо сына. Тот стоял посреди тротуара и, не отрываясь, смотрел на него.

* * *

Вернувшись домой, Лео не находил себе места. Он и представить себе не мог, что такое может произойти. И тем не менее он видел, видел это своими собственными глазами — его отец целовал другую женщину, любовницу. «Он изменяет матери», — с ужасом думал Лео.

Ему вдруг стало ужасно обидно за мать — ведь она такая хорошая, красивая, умная. Имея такую жену, как она, как можно не то что заводить романы на стороне, как можно просто смотреть на других женщин? И все же факт оставался фактом — у его отца, Умберто Герреро, есть молодая любовница, которой он делает дорогие подарки. «А матери он ведь давно уже ничего не дарил», — горько думал Лео.

Но ужаснее было другое — как теперь поступить? Что делать? Пройдет каких-нибудь два-три часа, и отец вернется из конторы домой, как смотреть ему в глаза, о чем говорить? Лео приходил в отчаяние, когда думал о том, что ему придется объясняться с отцом.

Но посоветоваться было решительно не с кем. Может быть, взять и позвонить в Веракрус, где мама гостит у своей сестры? Лео представил себе, как он сообщает маме, что видел отца с любовницей… Нет, только не это! Возможно, он и скажет ей все, когда она вернется, но пока она там, у Бегонии, пусть лучше ничего не знает.

Оставалась Хеорхина. Лео спустился вниз на кухню и тихо позвал:

— Хеорхина! Мне очень надо с тобой поговорить. Я просто не знаю, что мне теперь делать.

— А что случилось? — в глазах у девушки появилась тревога. Она оставила посуду, вытерла мокрые руки фартуком и повернулась к молодому хозяину.

— Хеорхина, — Лео, сам не зная почему, перешел на шепот, — я сегодня подошел к конторе, где работает отец. Я ждал, когда он вернется с обеда, а он подъехал на машине и… он был не один. Там была девушка…

— Эх ты, малыш, — вздохнула Хеорхина, — слуги-то о своих хозяевах знают куда больше, чем их собственные жены и дети. Видела я эту деваху. Такая размалеванная, полуголая.

— Неужели он приводил ее сюда? — не поверил Лео. — Прямо в дом?

— Да, — ответила Хеорхина. — Но это было днем, они сидели в гостиной, потом в кабинете… Мне он сказал, что у него деловая встреча. Но я-то все вижу, не слепая. Меня не проведешь.

— И давно эта… ходит?

— Да вот как донья Виктория уехала. Приводил ее сюда пару раз, да в машине я ее замечала.

— Хеорхина, а что же делать? — в отчаянии спросил Лео.

— Ничего, — девушка пожала плечами. — Мужья, к сожалению, нередко изменяют женам. Что уж тут поделаешь.

— Так ты думаешь, не надо сообщать об этом матери?

— Ни-ни! — испуганно замахала на него руками Хеорхина. — Зачем вам ее расстраивать, пусть живет спокойно!

— Ничего себе — спокойно!

— А чего вы хотите добиться, молодой сеньор? Чтобы они развелись? Чтобы донья Виктория чувствовала себя несчастной? Чтобы эта деваха стала вашей мачехой? Хотя этого не будет, я уверена, — улыбнулась Хеорхина. — На таких не женятся. Тем более умные и расчетливые, как ваш отец.

— Значит, молчать?

— Только так, — убедила Лео Хеорхина.

— А что я ему скажу, когда он вернется?

— Ничего! — отрезала Хеорхина и решительно взмахнула в воздухе рукой. — Ни полсловечка! Он сам заговорит, если захочет. А не захочет — сами не начинайте.

— Я понял, — грустно ответил Лео.

Он поднялся к себе к комнату, сел у окна и долго сидел, подперев голову рукой и наблюдая, как внизу садовник пересаживает цветы. На самом деле Лео не видел ни цветов, ни садовника. Он с тоской думал о том, что теперь его отношения с отцом испорчены навек. Еще сегодня утром он надеялся, что трещину, которая образовалась между ними, когда Умберто приезжал на ранчо, можно будет как-то заделать, но оказалось, что она только еще больше расширилась, превратившись в непроходимую пропасть.

ГЛАВА 46

История дона Матиаса

Дон Матиас Гайа, начальник полиции провинции Тамаулипас, не так уж часто посещал поселки и мелкие деревушки на вверенной ему территории — в сущности, гораздо реже, чем это было ему предписано. Дело в том, что он обожал комфорт: прохладу внутреннего дворика, вкусные обеды, после которых в жаркие полуденные часы можно лениво курить сигару, сидя на тенистой веранде своего шикарного дома в Сьюдад-Виктории. Этот дом был его любимым детищем: просторный, красивый, он был буквально набит всем самым модным — от антикварной мебели до суперсовременного оборудования вроде печи СВЧ, радиотелефонов и антенны спутниковой связи.

Дон Матиас всегда думал о доме с невероятной гордостью и одновременно с чувством некоторой тревоги. Этот дом являлся как бы реальным воплощением мечты юного полицейского лейтенантика Гайа, бедного, как монастырская крыса, жившего не просто скромно, а даже убого, но очень любившего все красивое. Он мечтал о таком доме, где все, каждый предмет будет соответствовать его представлению о прекрасном. Но возможно ли это на скудное жалованье полицейского?

К тому же скоро дон Матиас женился. Магда, которая и сейчас еще оставалась очень интересной женщиной, в молодости была просто потрясающей красоткой. Не потому ли выбрал ее лейтенант Гайа, начавший собирать красивые вещи с приобретения красавицы жены? Уговорить Магду выйти за него замуж оказалось несложно: она была третьей дочерью разорившегося арендатора без какой-либо надежды на приданое. Поэтому она и пошла за Матиаса, хотя не любила его ни одной минуты.

Молодой Матиас Гайа так страстно желал выбраться из нищеты, что был готов практически на все. И случай скоро представился. В Сьюдад-Виктории, где он служил, началась настоящая война между наркомафией, использовавшей столицу провинции Тамаулипас как перевалочный пункт для транспортировки наркотиков из Колумбии в США, и силами мексиканской полиции, которой активно помогали их коллеги из Соединенных Штатов.

В это время во главе полиции города стоял твердый и неподкупный полковник Просперо Кохидес, который и возглавил борьбу с преступниками. После нескольких неудачных попыток подкупить его бандитам удалось попросту убрать неудобного полковника, однако это их не спасло. Наркомафия навсегда убралась из Сьюдад-Виктории.

Вспоминая своего грозного, честного и справедливого шефа, дон Матиас частенько думал: «Он мог себе позволить оставаться чистеньким. С его-то состоянием!» Действительно, дон Просперо Кохидес был единственным наследником целого семейства местных крупных латифундистов и фабрикантов. Незадолго до войны с наркомафией умер его последний так и не женившийся дядюшка, и к состоянию Кохидес, и без того крупному, добавилась сеть разбросанных по провинции фабрик по переработке хенекена и изготовлению из его волокон веревок и грубой мешковины — товаров, пользовавшихся неизменным спросом в портовых городах. Семья Кохидес стала самой богатой во всей провинции.

Однако, несмотря на это, и сам дон Просперо, и его семья жили, как и прежде, вполне скромно в том же просторном и удобном, но никак не шикарном доме, окруженном большим, хорошо ухоженным садом. Этого дон Матиас вовсе не мог понять. «Такие богачи, — думал он, — могли бы отгрохать особняк не хуже, чем у толстосумов в центре Мехико. И что они жмутся?» Ему, человеку с душой плебея, было совершенно непонятно нежелание других выставлять свое богатство напоказ.

Сам же дон Матиас сколотил свое первоначальное состояние на взятках от тех, кто, помогая наркомафии, оказался достаточно сообразительным, чтобы откупиться от полиции через лейтенанта Гайа. Впоследствии, после гибели полковника Просперо Кохидеса, эти деньги очень помогли Матиасу Гайа в том, чтобы, как он выражался, «подмазав, где надо», получить место начальника полиции провинции Тамаулипас. А уж тогда ручеек, текущий в его карман, больше не иссякал. Правда, теперь это были мелкие подачки по сравнению с тем кушем, который дону Матиасу удалось сорвать во время войны с наркомафией, — небольшие суммы с нарушителей правил дорожного движения, более или менее значительные штрафы от состоятельных родителей, чьи отпрыски нарушали покой в городе, грошовые взятки от мелких воришек, которым зачастую и вовсе было нечем заплатить (тогда-то их и настигало правосудие).

Пару лет назад у дона Матиаса появилась более существенная статья дохода. И что отчасти даже льстило полицейскому — это было предложение из-за рубежа. Представители некой «международной фирмы» время от времени просили его взять на хранение отдельные вещи, обычно произведения искусства, предметы старины, антиквариат. Их привозили из США по своим каналам, а от дона Матиаса требовалось только одно — обеспечить вещам сохранность в течение нескольких дней, реже недель, пока они не отправлялись дальше. Откуда они поступали и куда уходили, дона Матиаса нимало не интересовало. Ему этого не объясняли, да он и сам предпочитал знать поменьше.

Работа с «международной фирмой» нравилась дону Матиасу. Во-первых, это были совершенно посторонние люди, следовательно, можно было не опасаться нежелательных слухов. Кроме того, вещи приходили из Соединенных Штатов и уходили туда же или в Европу, так что вероятность разоблачения начальника полиции какой-то мексиканской провинции казалась очень маловероятной. А деньги «фирма» платила хорошие. Да и люди все приезжали интеллигентные, культурные, больше напоминающие не преступников, а аристократов. Чаще всего они оказывались итальянцами. Постепенно из разговоров дон Матиас узнал, что одним из главных действующих лиц этой «фирмы» был некто Гаэтано Кампа, однако познакомиться с ним лично ему удалось лишь совсем недавно.

При воспоминании об этом дон Матиас помрачнел. Это дело с картинами было куда опаснее, чем все, что он делал для итальянцев раньше. Обычно ему привозили разные мелкие вещи — всякие часы, броши, инкрустированные шкатулки, один раз даже выложенный драгоценными камнями старинный пистолет. И главное — они были похищены где-то за границей: в США, в Канаде, часто попадались индейские изделия из золота — эти шли из Колумбии. Но чтобы хранить вещи, которые украдены здесь, под боком, причем вся полиция страны поставлена на ноги, такого еще не случалось.

Тот факт, что картины привез лично Гаэтано Кампа, уже свидетельствовал о серьезности и даже опасности всего предприятия. Однако скромная роль, которую в этом деле должен был сыграть сам дон Матиас Гайа, казалась ему очень несложной. Никаких затруднений невозможно было даже представить. Спрятать в Сьюдад-Виктории небольшой фанерный ящик с ручкой — что может быть проще! Кто бы мог подумать, что дон Матиас просчитается. А ведь всему причиной был именно страх.

Разумеется, не стоило так мудрить. Надо было взять и спрятать ящик где-нибудь у себя в доме. Вряд ли кому-то придет в голову устраивать обыск у начальника полиции. В конце концов ящик можно было хранить даже прямо в полицейском управлении, там уж точно не станут искать. Но все эти мысли приходили в голову сейчас, когда исправить содеянное было уже невозможно.

С другой стороны, мог ли дон Матиас предположить, что одно наложится на другое — оба приставленных к картинам сторожа напьются и будут спать ровно в тот самый момент, когда в дом просто так, шутки ради заберутся мальчишки. Дон Матиас в ярости сжал кулаки — он до сих пор не мог думать об этом спокойно.

И вот теперь ему придется ехать в Ла-Песку и объясняться с представителями «международной фирмы». Дон Матиас гадал, будет ли там сам Гаэтано Кампа, или он станет иметь дело с его подручными. Честно говоря, он предпочел бы второе — этот итальянец, несмотря на свою благородную внешность и изысканные манеры, внушал дону Матиасу безотчетный страх. Это было тем более удивительно, что за свою жизнь храбрый полицейский всерьез боялся, кажется, только одного человека на свете — свою жену.

Для поездки в этот приморский поселок требовался, разумеется, повод, но это было как раз самое простое — время от времени дону Матиасу даже полагалось навещать мелкие отделения полиции в своей провинции, другое дело, что обычно он старательно избегал этого и перекладывал инспектирование поселков и деревень на подчиненных.

Но теперь придется ехать самому. Тяжело вздохнув, дон Матиас дал указания капралу Лобо — пусть подготовит машину. Поездка предстояла изнурительная, ведь придется несколько часов трястись по пыльному проселку, да еще в самое пекло. У дона Матиаса заранее начала болеть голова.

Но делать было нечего.

— Магда! — дон Матиас позвал жену, но та не откликнулась.

Он прошел по комнатам и наконец нашел супругу в спальне — она сидела перед трехстворчатым зеркалом и накладывала на лицо питательную маску из взбитого яичного белка с лимонным соком. Это занятие требовало полной сосредоточенности, и, когда Магда увидела перед собой в зеркалах сразу три апоплексические физиономии мужа, она порядком рассердилась. При этом на ее лице не дрогнул ни один мускул, однако вовсе не оттого, что она хотела сдержать эмоции, а потому что старалась не нарушить слой старательно наложенной питательной массы.

— Магда, — сказал дон Матиас значительно тише, чем в первый раз, — мне приходится ехать с инспекцией в Ла-Песку. Так что я вернусь завтра к вечеру. Это в лучшем случае. А возможно, и задержусь там на два-три дня.

Магда беззвучно кивнула.

— Не скучай без меня, — улыбнулся дон Матиас.

Магда опять кивнула, все так же без всякого выражения.

Дон Матиас осторожно прикрыл дверь ее спальни. Магда издала глубокий вздох.

ГЛАВА 47

Дон Матиас в Ла-Песке

— Значит, вы все знаете. Вам, наверно, передали из центра, полковник, — растерянно говорил единственный на всю Ла-Песку полицейский Хуан Сорро. — Я вам сейчас все объясню. Так получилось…

Он с тоской смотрел на грозного начальника, уверенный, что полковник Гайа приехал сюда специально, чтобы выбранить его за глупый отчет.

Дон Матиас ничего не понимал, но не желал показывать этого. Напротив, видя, что подчиненный чувствует себя виноватым, он решил еще больше припугнуть его.

— Что значит «так получилось»? — громовым голосом спросил он. — Отвечайте по существу, Сорро.

— Да, господин полковник, — Хуан Сорро вытянулся перед начальником в струнку. — Когда я получил запрос из центра, я начал составлять донесение. Было очень жарко, вы помните эти ужасные дни на прошлой неделе, господин полковник, сидеть в этой комнатенке было просто нестерпимо. Сколько раз я просил алькальда Камборьо выделить для полиции другое, более приемлемое помещение. А он только кормит меня обещаниями.

— Не отвлекайтесь, Сорро, — строго сказал дон Матиас, — я поговорю с алькальдом. Это действительно безобразие. — Он картинным жестом обвел небольшое помещение полицейского участка.

— Поэтому я отправился писать донесение в «Медузу»… Это местное кафе, господин полковник, — продолжал Хуан Сорро уже не так уверенно. — Там не так жарко, и можно взять прохладительный напиток. И вот когда я составлял отчет о «Принцессе», ко мне подошел Длинный Пепо, этот назойливый человек…

— Отчет о «Принцессе»? — повторил дон Матиас, не сразу сообразив, о чем идет речь.

— Ну да, — подтвердил полицейский. — У нас в Ла-Песке это единственная иностранная яхт а.

— Понятно, продолжайте, — махнул рукой дон Матиас, которому внезапно стало так душно, что пот градом покатил у него со лба. Чтобы скрыть замешательство, он спросил первое, что пришло в голову: — Кто такой Длинный Пепо?

— Пепо Апонте по прозвищу «Длинный», — ответил Хуан Сорро. — Он пристал ко мне в тот день и все заглядывал через плечо, стараясь подсмотреть, что я пишу. Ему удалось прочесть последнюю строчку: «Не происходит ли на данном судне чего-то подозрительного или просто необычного?» На этот вопрос я собирался ответить отрицательно, но он буквально впился в меня.

— И вы… — укоризненно кивнул головой дон Матиас.

— И я написал… Да вы сами видели…

— И все-таки я хотел бы, чтобы вы повторили то, что вы там написали, — настаивал полковник, которому нужно было во что бы то ни стало узнать, что именно отправил Хуан Сорро в центральное управление.

— «Ловят креветок неправильно», — вздохнув, повторил полицейский. — Я не хотел этого писать, а он говорит: «Я лично позвоню в Сьюдад-Викторию самому дону Матиасу Гайа и все ему расскажу. Как ты не хотел заносить в отчет самые важные сведения». Я как-то растерялся…

— И это подействовало?

Хуан Сорро опустил голову:

— Я понимал, что это ерунда и в Мехико решат, что у нас тут на местах сидят одни идиоты, но он шел со мной до самой почты, этот проклятый старик. Я совершил ошибку, господин полковник, и готов за нее отвечать.

— Вы ни в чем не виноваты, Сорро, — важно заявил дон Матиас. — Ведь вы и без меня знаете, что иной раз незначительная деталь, замеченная вовремя, приводит следствие к важнейшим выводам. Нужно быть бдительным. Другое дело, что в данном случае…

— Это просто идиотство, — закончил за него Сорро.

— И все-таки мне хотелось бы поговорить с этим Попо… как его?

— Апонте, — подсказал полицейский.

— Да, — кивнул головой дои Матиас. — Вы могли бы его найти?

— Конечно, он целыми днями ловит креветок на своей кобыле.

Дон Матиас был несколько озадачен этой необычной информацией, но Хуан Сорро все ему разъяснил. Из этого дон Матиас сделал важнейший вывод — этот Длинный Пепо человек не только наблюдательный, но и очень неглупый. В данном случае это означало — весьма опасный.

* * *

Длинный Пепо явился немедленно. Уже с порога, увидев дона Матиаса, он начал возбужденно кричать, размахивая руками, как лопастями мельницы:

— Я же говорил! Полиция должна этим заинтересоваться! Виданное ли дело — так ловить креветок. Жулики они там, на «Принцессе», вот кто. Надо их как следует проверить. Что вы обо всем этом думаете, полковник Гайа?

Дон Матиас поморщился. Всегда найдется вот такой умник, который будет из любви к искусству все разнюхивать и разведывать. Однако сейчас надо было прежде всего выяснить, что этот старик знает на самом деле и о чем только догадывается.

— Вы проявили бдительность, сеньор Апонте, — сказал полковник. — И я хотел бы услышать от вас подробный рассказ о том, что, по-вашему, происходит на «Принцессе».

Длинный Пепо подмигнул дону Матиасу:

— Значит, полиция ими заинтересовалась? Я знал, что так оно и будет.

— Так я вас слушаю, сеньор Апонте, — нетерпеливо повторил дон Матиас.

— Ну, во-первых, как я уже вам сообщал, на «Принцессе» происходит что-то странное. Они только делают вид, что ловят креветок, — начал Пепо. — Я-то вам написал, что они их, мол, ловят неправильно. Это я тогда так думал, а после смекнул — они их и не думали ловить. Иначе подготовились бы, хотя бы сети подходящие привезли. Я пытался одному матросику с «Принцессы» объяснить, как и что, а он меня и слушать не стал. Значит, улов у них нулевой, а они и в ус не дуют. Смекаете, полковник, чем все это пахнет?

Дон Матиас «смекал» не хуже самого Пепо. Он ведь отлично знал, что на яхте никогда и не собирались ловить креветок, это был лишь повод, чтобы встать на рейде у Ла-Пески в ожидании, когда же найдется этот злосчастный ящик.

Видя, что начальник полиции молчит, Длинный Пепо продолжал:

— Это вообще какие-то очень странные люди. Команда — итальянцы, а порт приписки — Амстердам… Удивительно, не правда ли? Пару раз приезжал хозяин яхты, такой высокий господин очень важного вида. Посмотришь, можно подумать — маркиз или барон какой. Кажется, тоже итальянец. Ну не странно ли, яхта приходит из Туспана, а он приезжает сюда на машине сухопутным путем?

— С чего вы взяли, что это хозяин яхты? — спросил дон Матиас, и его голос прозвучал хрипло, как будто ему сдавило горло. — Может быть, это был гость.

— Ну да! — ухмыльнулся Пепо. — О госте так не говорят: «сам» или «он», перед приездом гостя так не драят палубу. Ясное дело — хозяин. На яхте все его как огня боятся. Да на него посмотришь: сразу видать — сила.

— Так, — только и смог выдавить из себя дон Матиас. — Что еще?

— Что ж вам еще? — развел руками Длинный Пепо. — Все ясно как день. Я уж вам и так все по полочкам разложил. Они преступники и замышляют что-то темное.

— Ну уж это вы хватили, сеньор Апонте, — попытался возразить полковник.

— Ничуть, — таинственно произнес Пепо. — Есть и другие соображения.

Смотря в хитрые черные глаза старика, дон Матиас не удивился бы, если бы тот вдруг сказал: «А вы, полковник Гайа, с ними заодно. Я уже написал об этом в Мехико». Но Длинный Пепо сказал вовсе не это.

— Я узнал, как его зовут, — перейдя на громкий шепот, сообщил он. — Его имя Гаэтано Кампа. Вам это что-нибудь говорит?

Дон Матиас прочистил горло.

Пепо интерпретировал этот неопределенный звук как отрицательный ответ и в свою очередь сказал:

— Обязательно наведите справки об этом субъекте. Очень может быть, что он опасный преступник, и не исключено, что его разыскивает Интерпол.

— Я так и сделаю, — ответил дон Матиас, стараясь под мрачной серьезностью скрыть охватившее его замешательство. — Вам бы работать в полиции, сеньор Апонте.

— Да уж я бы щелкал дела, как орехи, — самодовольно улыбнулся Пепо. — Так ведь образование у меня — один класс. Я только и умею, что с грехом пополам слова из букв складывать. Больше ничему не учился. Мне бы в университет, да теперь поздно об этом думать. А ведь и вправду, — продолжал разглагольствовать он, хотя дон Матиас уже поднялся с места, давая знать, что разговор закончен, — иной раз читаешь в газетах про какое-нибудь дело и прямо диву даешься — ну как вы, ребята, не можете догадаться, кто преступник, это же как на ладони видно.

— Хорошо, хорошо, сеньор Апонте, — нетерпеливо прервал его дон Матиас. — Мы поговорим об этом в следующий раз, а теперь мне надо работать.

Полковник, видя, что прогнать посетителя можно только силой, стал теснить Длинного Пепо к выходу. Тот, отступая, продолжал тараторить:

— Вот, посудите сами, это дело с кражей картин из музея. Ведь дураку же ясно, что преступники не влезали через какое-то окно, а прошли изнутри, а окно высадили только потом для отвода глаз. Попомните мое слово, это окажется кто-нибудь из тех, на кого и не подумаешь, что он вор. Вроде этого итальянца Гаэтано Кампы или какого-нибудь министра. Кто там был в музее накануне? Как его… Мараньяль? Вот я бы его прощупал хорошенько перво-наперво, а потом…

Последние слова Длинный Пепо проговаривал уже на улице. Дону Матиасу удалось-таки вытолкнуть его из тесного помещения местной полиции. Он не дослушал того, что сделал бы Пепо «потом», поскольку с шумом захлопнул дверь, оставив детектива-любителя на солнцепеке.

Не желая оставлять начатую мысль, Пепо все же закончил фразу:

— А потом выяснил, не знакомы ли господа Франсиско Мараньяль и Гаэтано Кампа.

— И кто же такой этот Кампа? — раздался тихий старческий голос.

Пепо обернулся. Перед ним стоял невысокий священник в запыленной сутане. Он был явно не местный — всех священников в округе Пепо знал наперечет. Он недоуменно смотрел на святого отца, взявшегося невесть откуда.

— Вы упомянули имя Гаэтано Кампы, — напомнил священник.

— Этот Кампа владелец яхты «Принцесса», сдастся мне так, — ответил Пепо. — И по-моему, он большой прохвост, хоть и выглядит как приличный человек. Вот. А вы кто будете?

— Падре Игнасио, священник церкви Нуэстра-Сеньора-де-Гвадалупе в районе Густаво-Мадеро в Мехико, — представился старичок.

— Очень приятно, падре, сказал Пепо. — А я просто Педро Апонте. Здесь, в Ла-Песке, меня каждая собака знает.

— Мне бы очень хотелось встретиться с вами и поговорить, — сказал священник. — Меня тоже интересует ловля креветок и современные методы, которые приняты на яхте «Принцесса».

— Да вы что! — завопил Пепо. — Они ни одной креветки не поймали даже случайно. Это просто невозможно! Проходимцы они!

— Вот как, — пробормотал падре Игнасио. — Скажите, я смогу где-нибудь встретиться с вами сегодня, только чуть позже?

— Пожалуйста. — Пепо обрадовался, что на сегодня обзавелся слушателем. — Приходите в пивную «Медуза». Она единственная на всю Ла-Песку. Я буду там.

— Очень хорошо, — улыбнулся священник и, повернувшись к двери полицейского отделения, тихо постучал.

— Кто там? — раздался зычный голос дона Матиаса.

— Я хотел бы получить одну справку, — ответил падре Игнасио. — Можно войти?

ГЛАВА 48

Горе матери

Сеньора Кохидес сидела в гостиной и ожидала, когда из комнаты Мерседес спустится доктор Вальдес. У несчастной девушки участились приступы удушья, и этот визит Вальдеса был уже третьим за последнюю неделю. Сомнений не было — Мерседес серьезно больна, однако каждый раз врачу удавалось как будто облегчить ее страдания, и мать начала всерьез думать, не следует ли Мерседес все же принять предложение руки и сердца доктора Исидро Вальдеса.

На лестнице послышались шаги. Донья Леа бросилась навстречу врачу. Тот, увидев ее вопросительный взгляд, развел руками:

— Положение несколько хуже, чем я ожидал. Боюсь, что девочку следует положить в клинику.

Донья Леа опустила голову. Хотя ей было и без того очевидно, что дела плохи и Мерседес предстоит долгое лечение.

Доктор Вальдес попытался успокоить несчастную мать:

— Ну что вы, донья Леа, ведь это не приговор. Очень может быть, что болезнь перейдет в легкую форму, и тогда Мерседес будет почти здорова.

— Вот именно — «почти», — тихо произнесла вдова. — А пока приступы приходят все чаще. Когда она начинает задыхаться, это так ужасно. Мне иногда кажется, что однажды я просто не смогу перенести этого и умру сама.

— Ну что вы, о чем вы говорите… — покачал головой доктор Вальдес. — Хотя сердце у вас неважное, донья Леа. Постарайтесь не волноваться. Не хватало, чтобы Мерседес осталась на этом свете одна…

— Эта мысль меня убивает! — воскликнула донья Леа и залилась слезами. — Что будет с моей больной несчастной девочкой, если меня не станет! Она ведь останется на свете совсем одна!

— Донья Леа, дорогая, — вкрадчиво сказал доктор и взял вдову за руку, — не забудьте, что у Мерседес есть я. И если случится непоправимое…

— Я вам очень благодарна, доктор, — вытирая слезы батистовым платочком, сказала сеньора Кохидес. — Значит, вы считаете необходимым положить Мерседес в больницу?

— Да, недели на две, может быть, на месяц. Она должна пройти полное обследование.

— Доктор! — вдова в отчаянии схватила Вальдеса за руку. — Я вас очень прошу, помогите моей ненаглядной девочке! Ведь Мерседес — это единственное, что у меня осталось. Сначала я лишилась мужа, затем Аркадио… знала ли я, что Господь пошлет мне столько страданий! — Она заплакала, не в силах больше сдерживаться.

— Донья Леа, я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, доктор, — вдова пыталась улыбнуться сквозь слезы.

Когда Исидро Вальдес ушел, сеньора Кохидес поднялась к дочери. Мерседес выглядела значительно лучше, приступ удушья прошел, и только испарина на лбу свидетельствовала о том, что несколько минут назад девушка почти умирала.

— Мерседес, как ты себя чувствуешь? — спросила вдова.

— Мне значительно лучше. — Дочь слабо улыбнулась. — Может быть, я скоро поправлюсь. Доктор Вальдес обещал, что устроит меня в хорошую клинику. При правильном лечении болезнь почти пройдет.

— Мерседес, — серьезно сказала донья Леа, — я знаю, что ты давно дружишь с Рубеном Аретьено, но… может быть, стоит всерьез все взвесить и вновь подумать о предложении доктора Вальдеса?

* * *

Исидро Вальдес шел по направлению к своему скромному дому, и его губы то и дело кривились в некоем подобии улыбки. Это была вовсе не та улыбка, что озаряет внутренним светом даже некрасивое лицо, напротив, она придавала его и без того мрачноватой внешности жестокое выражение, в чертах Исидро появилось даже что-то зловещее. «Еще немного, и богатство Кохидес — мое», — думал он. В голове промелькнула тревожная мысль: «А что же Магда?», — но Вальдес отбросил ее, решив, что как-нибудь сможет утихомирить эту так не вовремя влюбившуюся в него женщину. Теперь ее любовь, став препятствием на пути к настоящему богатству, только раздражала доктора Исидро Вальдеса, и он уже не помнил о том, что сам добивался ее когда-то.

ГЛАВА 49

Падре Игнасио разыскивает родственников

Падре Игнасио пробыл в полицейском отделении Ла-Пески недолго. Дон Матиас Гайа не выказал никакого удовольствия, когда на месте Длинного Пепо сразу же возник маленький священник, который был уж и вовсе некстати сейчас, когда дон Матиас судорожно соображал, что ему следует предпринять.

— Простите, пожалуйста, — сказал священник. — Я настоятель небольшой церкви Нуэстра-Сеньора-де-Гвадалупе. Наша церковь хоть и небольшая, но…

— Нельзя ли покороче? — спросил полковник. — Вы отрываете меня от дел.

Он с ненавистью посмотрел на старого падре, который начал излагать пространную историю о том, что дал обет посетить все те места, где жили его предки, а поскольку его дедушка происходил, по семейному преданию, из Ла-Пески, то падре хотел бы проверить, действительно ли это так, но регистрационные книги прошлого века не сохранились, возможно, из церкви их передали в полицию или в местную администрацию…

На этом месте дон Матиас не выдержал.

— Да что вы морочите мне голову? Какой дедушка! Какие книги прошлого века! Знать я ничего не знаю! — Он говорил все повышая голос и перешел бы на крик, но тут дверь открылась и на пороге появился полицейский Хуан Сорро. — Сорро! — взревел дон Матиас. — У вас есть какая-нибудь связь с яхтой?

— Радиотелефон, полковник.

— Свяжите меня с ней. Я хочу сам во всем разобраться.

— Тогда вам придется пройти в кабинет алькальда…

Дон Матиас двинулся к выходу.

— Но, полковник… — тихо произнес падре Игнасио.

— Вы еще здесь? — дон Матиас свирепо посмотрел на священника. — Вот вам представитель местной полиции, с ним и говорите.

— Какой он у нас строгий, — тихо сказал падре Игнасио, когда дверь за доном Матиасом закрылась. — Это глава полиции Ла-Пески?

— Что вы! — воскликнул Хуан Сорро, которому казалось, что такую крупную фигуру, как начальник полиции всей провинции, должен знать каждый. — Это же сам полковник Гайа!

— И он приехал разведывать, что там происходит на яхте? — предположил священник. — Там что-то неладное?

Хуан Сорро только махнул рукой.

— Да все там в порядке. Это Длинный Пепо меня попутал, заставил, верите ли, буквально силой заставил меня написать какую-то глупость, что там якобы креветок как-то не так ловят, и вот теперь полковник приехал разбираться. Попало мне, а я-то на повышение надеялся.

— А там с креветками все в порядке? — улыбнувшись, спросил священник.

— Наверно, — пожал плечами полицейский. — А то чего бы они тут стояли… Так какое у вас дело ко мне, святой отец?

Падре Игнасио снова повторил, что разыскивает сведения о своем дедушке, который, по слухам, когда-то родился в Ла-Песке. Хуан Сорро проводил его к местному священнику, молодому человеку, только недавно закончившему духовное училище, тот отослал его к старичку, который в незапамятные времена был церковным ключником, этот в свою очередь не поленился сходить к секретарю алькальда, и в конце концов было установлено, что действительно сотню лет назад в Ла Песке как будто жил человек по имени Маурисио де Эскобар, во всяком случае, последних представителей семьи Эскобар старожилы смогли вспомнить.

Помимо поисков собственного дедушки, падре Игнасио расспрашивал о том, как живет деревня теперь, как идет креветочный промысел, не мешают ли местным жителям вот такие хорошо оснащенные суда, которые, как нарочно, начинают лов прямо у деревни? Что говорят моряки с яхты, не было ли у них стычек с местными рыбаками?

Разговаривая с местными жителями, падре то и дело оборачивался в сторону моря и потому не мог не увидеть, как в сторону яхты вышел быстроходный катер, в котором ехал дон Матиас Гайа.

— А где тут у вас кафе «Медуза»? — поинтересовался падре у алькальда Камборьо. — Мне говорили, что там можно неплохо пообедать, и кроме того, там есть и комнаты для приезжих.

— Не знаю, насколько это вам придется по вкусу, — покачал головой алькальд. — По вечерам в «Медузе» собирается иногда такая компания… Так что если вам там будет не по душе, милости просим ко мне. У меня большой дом, и для вас найдется комната.

— Большое спасибо, — поблагодарил алькальда падре Игнасио. — Очень возможно, что я воспользуюсь вашим гостеприимством, но все же мне хотелось бы заглянуть в «Медузу», чтобы поговорить с простыми рыбаками.

Получив необходимые указания, падре Игнасио направился в пивную, где надеялся увидеть Длинного Пепо. За день он убедился, что ни один человек во всей Ла-Песке не сможет рассказать ему даже пятой части того, что знал или о чем догадывался наблюдательный старик.

Однако в «Медузе» Пепо не оказалось. Почти все столики были заняты — рыбаки после рабочего дня отдыхали здесь за рюмкой текилы или за кружкой пива, обменивались новостями, шутили, играли на гитаре, пели. Пепо Апонте был постоянным завсегдатаем этого заведения, тем более что он жил один и дома его никто не ждал. «Медуза», в сущности, и была его настоящим домом. Однако, когда падре Игнасио спросил о Длинном Пепо, ни хозяин «Медузы», ни его жена не смогли сказать, где он и когда появится.

— Это просто удивительно, — качала головой толстуха хозяйка. — За последние несколько лет не было дня, чтобы Пепо не пришел сюда вечером посидеть и пропустить стаканчик. Может, он заболел?

— Да я видел его сегодня днем, пахал море на своей кобыле, — вступил в разговор один из рыбаков. — Был здоров как обычно.

— Тогда ничего не понимаю, — пожала мощными плечами хозяйка. — Куда ему еще ходить? Родни у него нет, сестра только в Сьюдад-Виктории, да они лет двадцать не виделись… Может, придет еще.

Падре Игнасио присел за столик, взял порцию жареной рыбы, кофе, стакан легкого вина. По мере того как шло время, его лицо принимало все более озабоченное выражение. В конце концов он встал и отправился в дом алькальда Камборьо.

Алькальд и его жена приветливо встретили приехавшего из самого Мехико священника-оригинала. От ужина падре Игнасио отказался, поскольку уже поел в «Медузе».

— Вы поговорили с рыбаками? — любезно спросила его жена алькальда домовитая донья Лоренса. — Они у нас мастаки всякие истории рассказывать, лишь бы нашелся слушатель.

— Я поговорил, — ответил падре Игнасио, — но человек, которого я особенно хотел послушать, так и не появился, и скажу вам по совести, господин алькальд, это внушает мне некоторое беспокойство. Хозяйка кафе говорит, что он каждый вечер проводит у них в «Медузе».

— Вы, наверно, говорите о Пепо Апонте по прозвищу Длинный? — засмеялся алькальд. — Да, он наш первый краснобай. Иной раз такое начнет рассказывать, что не поймешь, где правда, а где вымысел. Ему бы романы писать, чем тебе не Лопес-и-Фуэнтес?

В этот момент кто-то громко замолотил в дверь, и снаружи раздались крики:

— Сеньор Камборьо! Откройте!

— Что такое? — поднялся из кресла алькальд.

— Человека убили!

Видя, что алькальд поспешно собирается на улицу, падре Игнасио сказал:

— Я с вами, господин алькальд.

У дверей их ждали двое молодых рыбаков, лица которых показались падре Игнасио знакомыми — он явно видел их в «Медузе».

— У выхода из деревни, — кратко сообщили они. — В зарослях при дороге. Хуан Сорро должен быть уже там. Мы сначала пошли к нему…

Падре Игнасио едва поспевал за рыбаками и алькальдом, которые уверенно шагали в нужном направлении. Действительно, у выхода из деревни на обочине дороги уже стояла группа людей, полицейский Хуан Сорро включил карманный фонарик, и яркий световой овал пробежал по зарослям чапарраля, которые образовывали вдоль дороги колючую непролазную стену. Здесь, не более чем в шаге от дороги, лицом вниз лежал человек. Его неестественная поза и странно заломленные назад руки, безусловно, свидетельствовали о том, что он мертв и лежит здесь уже довольно давно.

— Переверните его, — тихо сказал алькальд.

Два рыбака не без усилия перевернули тело. Падре Игнасио увидел безжизненное лицо, которое лишь несколько часов назад было таким живым и приветливым. Перед ними лежал Пепо Апонте.

ГЛАВА 50

Жертва

Падре Игнасио прочел краткую молитву над убитым. В том, что произошло именно убийство, а не несчастный случай, сомнений не было — грудь Пепо была прострелена навылет.

— Какой ужас, — бормотал Хуан Сорро. — Подумать только, я только сегодня днем с ним разговаривал. Его вызывал к себе полковник Гайа… Вот уж не гадал, что в нашей деревне случится такое…

Казалось бы, будучи полицейским, Хуан Сорро должен был бы привыкнуть к разного рода преступлениям, мертвым телам и прочему, что обычно является неотъемлемой частью работы полиции, но Ла-Песка была настолько спокойным местом, что ни с чем подобным за три года службы Хуану Сорро еще не приходилось сталкиваться. Самое худшее, что иногда имело место, это драки, иногда с кровопролитием, но таких убийств, тем более загадочных, не случалось ни разу. Поэтому полицейский смотрел на убитого с нескрываемым ужасом.

— Да, — мрачно вторил полицейскому алькальд Камборьо, — невеселая история. Что будем делать?

— Надо вызвать из Сьюдад-Виктории следователей, экспертов, — ответил Сорро. — Но они смогут приехать не раньше утра.

— Погодите, а полковник Гайа? — напомнил падре Игнасио. — Он ведь здесь.

— Нет, — покачал головой Сорро, — полковник уехал сразу после того, как вернулся с яхты.

— Вот как? — переспросил священник. — Когда же это было?

— Уже темнело, значит, было часов семь, — ответил полицейский. — Я предлагал ему остаться, но он сказал, что в Сьюдад-Виктории у него очень много дел, и все-таки поехал. Он туда доберется только поздней ночью, скорее всего, он еще в пути.

— Так что же, мы оставим беднягу Пепо здесь до приезда следователя? — сурово спросил алькальд.

— Так полагается, — пожал плечами Сорро. — Нельзя ничего трогать, даже ходить рядом, чтобы не затоптать следы.

— Но ведь они приедут не раньше чем завтра после обеда, — сказал алькальд.

— Да, но таковы правила…

— Тебя бы так бросили, — проворчал один из стоявших вокруг рыбаков.

— Боюсь, следователь не придет ни к какому выводу, — покачал головой падре Игнасио. — Так что лучше отнести несчастного домой и подготовить к отпеванию. Он был хорошим человеком, я видел его недолго, но уверен в этом.

* * *

Медленно мужчины шли по темной деревенской улице. Все молчали. Ужасное убийство совершенно безвредного старика потрясло их. Только теперь все осознали, как они любили никогда не унывающего выдумщика Пепо Апонте — без него, сидящего вечерами в «Медузе» и рассказывающего свои бесконечные байки, Ла-Песка уже будет не та…

— Это они! — вдруг сквозь зубы произнес Хуан Сорро, высказав вслух то, о чем сейчас думали все остальные. — С яхты! Полковник Гайа ездил к ним сегодня разбираться, и они поняли, что их подозревают. А уж выяснить, от кого все это идет, было несложно — Пепо на каждом углу говорил о том, что они ловят креветок неправильно и что они проходимцы. Вот они его и убрали.

— Но с яхты сегодня никто не выходил на берег, — мрачно заметил алькальд.

— Все равно это они, — уверенно повторил полицейский.

— Представитель власти не должен оперировать недоказанными обвинениями, — мягко возразил ему падре Игнасио. — Хотя согласен, это связано с его подозрениями. Очевидно, то, что он говорил и что все воспринимали как плод его безудержной фантазии, на самом деле в целом соответствовало действительности.

— Да, я ему, признаться, не верил, — убивался Хуан Сорро. — А вот полковник Гайа сразу поверил, он так и сказал про него, что наш Пепо «проявил бдительность».

— Это для него плохо закончилось, — буркнул алькальд Камборьо.

Падре Игнасио молчал. Он очень сожалел, что потерял время и не поговорил с Пепо сразу же, когда увидел его. Кто же мог подумать, что так получится. Теперь, взвешивая все, что успел сказать Пепо Апонте, падре Игнасио понимал, что он все-таки успел сообщить очень многое, хотя наверняка догадывался о еще большем. Это было опасно, очень опасно. Падре Игнасио вспоминал слова Пепо: «А потом бы я выяснил, не знакомы ли господа Франсиско Мараньяль и Гаэтано Кампа… Этот Кампа — владелец яхты «Принцесса»… И по-моему, он большой прохвост, хоть и выглядит как приличный человек…». Интуиция подсказывала старому священнику, что эти догадки стоили жизни несчастному ловцу креветок, который, на свою беду, отличался живым и острым умом.

«Франсиско Мараньяль и Гаэтано Кампа, — думал священник. — И возможно, в этот список стоит добавить еще одно имя — Матиас Гайа».

— Скажите, — обратился он вслух к Хуану Сорро, — это Пепо Апонте подсказал вам, что на «Принцессе» как-то не так ловят креветок?

— Не подсказал, а прямо чуть не силой заставил написать это. Я не хотел, — признался полицейский, — думал, это ерунда какая-то, а полковник Гайа к этому так серьезно отнесся… приехал специально.

— А кому вы адресовали отчет о яхте «Принцесса»? — спросил падре.

— Был запрос из центра. Из главного полицейского управления в Мехико, — ответил Сорро.

— И свой отчет вы отправили туда? В Мехико? Или копию вы выслали в Сьюдад-Викторию?

— Да нет, — задумчиво ответил Хуан Сорро. — Я послал ответ на вопросы в Мехико.

— Откуда же полковник Гайа мог узнать о том, что вы написали о яхте? — не унимался падре Игнасио.

— Я как-то не подумал… Наверно, из Мехико ему позвонили и попросили проверить факты… Да, скорее всего так и было, — разрешил противоречие полицейский.

— Возможно… — покачал головой падре Игнасио, который в глубине души очень сомневался, что комиссар Гарбанса (а больше этого никто не мог сделать) стал вводить в курс дела неизвестного ему начальника провинциальной полиции.

«Возможно, этот полковник приехал сюда по совершенно иному поводу, — думал падре Игнасио. — Придется, пожалуй, появиться в Сьюдад-Виктории раньше, чем я рассчитывал».

ГЛАВА 51

Рубен Аретьено

Когда Фелисия рассказала мужу о беспардонном вторжении в их дом дона Матиаса Гайа, Тони пришел в полное негодование.

— Этот человек, по-видимому, считает себя здесь каким-то королем или диктатором, который волен делать все, что ему вздумается! — возмущался он. — Мы все-гаки живем в свободной стране, где есть законы, и даже полковник, начальник полиции не имеет права врываться в чужие дома без официального разрешения! Что ему было надо?

— Я так и не поняла! — Фелисия сжала кулаки, вспоминая бесцеремонное поведение дона Матиаса. — Ходил по всему дому в своих грязных сапожищах, высматривал чего-то. Даже в чулан заглянул, на кухню, в туалет! Ты просто представить себе не можешь! А что он говорил! «Не путайтесь под ногами, сеньора, а то я могу споткнуться об вас».

— Мерзавец! — Тони метался по комнате, не находя себе места. — Что он себе позволяет! Он нарочно дождался момента, когда меня нет дома!

— Нет, — покачала головой Фелисия, — он сначала спросил тебя. По-моему, он что-то искал. Он еще сказал: «Передай своему муженьку, чтобы зашел ко мне потолковать. И пусть как следует припомнит, не штопал ли он руку одному из малолетних преступников. А то ведь его обвинят в укрывательстве».

— Малолетних преступников? — переспросил Тони.

— Ну да, это, конечно, Андрес и Лео. Что-то они там натворили.

— Но Андрес мне все рассказал — это была какая-то игра, а потом на них напал пастух в состоянии острого психоза, вызванного чрезмерным употреблением алкоголя…

— А вдруг они ранили его или даже убили?

— Ты думаешь, они отстреливались?

— У Андреса ведь был с собой карабин.

— Вот негодный мальчишка! — воскликнул Тони. — Еще не хватало, чтобы они убили человека! А дон Матиас узнал, что они были у меня, и… — Он задумался.

— Это все равно не объясняет его поведения, — сказала Фелисия. — И потом, он угрожал, говорил, что дает три дня срока. Хочет, чтобы ты зашел к нему.

— Я никуда не пойду! — отрезал Тони. — После всего, что он тут наделал и наговорил! Права была сеньора Кохидес — этот полицейский очень неприятный человек.

* * *

В этот момент в дверь позвонили. Через минуту служанка ввела в гостиную молодого человека приятной наружности.

— Рубен Аретьено, — представился он. — Студент факультета политики и права.

— Присаживайтесь, — Тони указал на кресло. — Вы ко мне как к врачу?

— Я жених Мерседес, — сразу же начал Рубен. Было видно, что молодой человек очень взволнован и не знает, с чего начать. — Я просто не знаю, что делать! Происходит нечто ужасное! Я очень боюсь за Мерседес.

— У нее бронхиальная астма, как я слышал, — ответил Тони. — Это тяжелая и опасная болезнь. Но при соблюдении определенных правил люди живут с ней десятки лет.

— Я узнал, что завтра ее кладут в больницу «Сан-Себастьян». И я хотел спросить вашего совета… Вы ведь старые друзья семьи Кохидес…

Тони и Фелисия переглянулись. Сбивчивая речь Рубена производила очень странное впечатление.

— Я был другом Аркадио… — продолжал Рубен. — Он лежал в той же больнице… Когда я узнал, что он болен, я тут же бросился из Мехико прямо туда… Но было уже поздно… Я его не застал…

— У Аркадио было плохое сердце, как я слышал, — заметил Тони.

— Да… но сначала этого никто не замечал… вернее… все было в порядке. Я хочу сказать, оно было хорошее… нормальное… и вдруг — инфаркт…

Речь молодого человека больше походила на бред, и Тони подумал, что ему самому, пожалуй, нужна срочная медицинская помощь.

— А потом, когда я вернулся в Мехико, уже после похорон, я получил от Аркадио письмо. Это было ужасно, как будто получаешь весть с того света, ведь Аркадио Кохидеса уже не было в живых. Это письмо он написал утром того дня… когда его не стало… Там были такие слова: «Бояться нужно не откровенных злодеев и преступников, а тех, кто под маской добра творит зло».

Тони поднялся и стал расхаживать из угла в угол — он делал так всегда, когда волновался.

— Давайте называть все своими именами, сеньор Аретьено, — наконец сказал он. — Вы полагаете, что… Аркадио помогли отправиться в иной мир в больнице «Сан-Себастьян»?

— А теперь туда же везут Мерседес! Ее жизнь в опасности!

— Но кто это делает и зачем?

— Я… — Рубен ломал руки, не зная, как объяснить то, что он хочет сказать, — я чувствую, что Мерседес грозит опасность. И я… совсем не доверяю этому доктору Вальдесу… Он совершенно подчинил себе и Мерседес, и сеньору Кохидес. Они ему верят, считают его чуть ли не волшебником. А он… вы знаете, что доктор Вальдес дважды делал Мерседес предложение?

— Что же в этом предосудительного? — удивилась Фелисия. — Мерседес — привлекательная девушка. А доктор холост. Нет ничего сверхъестественного в том, что он заинтересовался ею.

— Вы не учитываете одного обстоятельства, — уныло возразил Рубен. — Мерседес сейчас самая богатая невеста в нашей провинции. Теперь, когда Аркадио не стало, она единственная наследница всех фабрик, ранчо, плантаций Кохидес. Понимаете? Вы, конечно, станете подозревать, что я хочу отбить ее у Вальдеса только потому, что сам мечтаю о богатстве. Но я любил Мерседес с детства, столько, сколько помню себя, мы с ней дружили еще в школе, задолго до того, как ее отец, дон Просперо, унаследовал все это богатство от своих дядюшек.

— А Вальдес? — спросила Фелисия. — Когда он стал за ней ухаживать?

— Незадолго до смерти Аркадио, — ответил Рубен. — Тогда он сделал ей предложение в первый раз. Она отказала. Потом, когда Аркадио уже не было, он повторил свое предложение и снова получил отказ. Он тогда еще прислал ей очень напыщенное письмо, в котором уверял, что будет ждать ее вечно. Ни я, ни Мерседес не отнеслись к этому серьезно. И вот теперь…

— Он снова сделал предложение? — спросила Фелисия.

— Да. Два раза он получил отказ, но теперь Мерседес в таком состоянии, что может согласиться. Тут что-то не так, я чувствую это! Нужно убедить сеньору Кохидес не пускать дочь в эту больницу!

— Чувства ничего не доказывают, — возразил Тони. — А фактов у вас нет. Боюсь, сеньора Кохидес вас не послушает. Она преклоняется перед Вальдесом. И все же… — Тони задумался. — Не знаю, вправе ли я говорить об этом, сеньор Аретьено, но я разделяю ваши опасения. И хотя я, так же как и вы, не располагаю никакими конкретными фактами, что-то в деятельности доктора Вальдеса меня настораживает.

— Да и сам он какой-то странный, — добавила Фелисия. — Иногда он похож на безумца.

— Я попробую поговорить с сеньорой Кохидес, — сказал Тони. — Но я вовсе не уверен, что у меня что-то получится.

ГЛАВА 52

Больница «Сан-Себастьян»

Больница «Сан-Себастьян» располагалась в нескольких километрах от Сьюдад-Виктории на склоне большого плато. Благодаря существенно большему количеству выпадающих здесь осадков этот пологий, обращенный к морю склон изобиловал разнообразной тропической растительностью. Здесь легко дышалось, удушливая жара оставалась за пределами крупного лесного массива. Больница была частной и считалась, безусловно, самой лучшей не только в провинции Тамаулипас, но и за ее пределами. Однако далеко не каждый мог позволить себе наслаждаться прекрасным местным микроклиматом и пользоваться превосходным уходом высококвалифицированных врачей и персонала.

Больница представляла из себя несколько выбеленных зданий, разбросанных среди пышных тропических деревьев. Из-за высокой стоимости лечения здесь, как правило, не было наплыва больных, и внутри лечебных корпусов всегда царили покой и умиротворение.

Доктор Пласидо Ривера, крупный мужчина средних лет с несколько одутловатым лицом, сидел у себя в кабинете и читал историю болезни одного из пациентов. В кабинет вошла секретарша и сообщила, что сеньора Риверу спрашивают из Мехико. Ривера подождал, пока она выйдет из кабинета, затем поднял трубку.

— Пласидо Ривера слушает.

— Здравствуйте, коллега, — в трубке звучал голос Исидро Вальдеса. — Вы, наверно, не ожидали, что я позвоню так скоро. Как видите, мне опять требуется ваше участие.

— Что там на этот раз? — спросил Ривера. Голос его звучал глухо, кровь отлила от лица, и оно стало казаться еще более нездоровым.

— Бронхиальная астма. Случай тяжелый, но к смертельному исходу не приведет. Хотя… — Вальдес сделал многозначительную паузу, — возможны очень серьезные осложнения. Бедная девочка на волоске от смерти. Я думаю, мы спасем ее.

— Я понял вас.

— Ну вот и отлично. Тогда до завтра. Встречайте. Пациентку зовут Мария Мерседес де Кохидес. Да-да, дочь Просперо Кохидеса. Она моя невеста, Ривера, или скоро станет ею. Нужно только немножко ее к этому подтолкнуть.

Положив трубку, Пласидо Ривера тяжело вздохнул. С минуту он сидел, неподвижно смотря в одну точку, затем, как бы заставляя себя, встал и вышел из кабинета. Он поднялся на второй этаж, где располагалась комната сестры-хозяйки.

— Завтра к нам привезут одну больную, ей нужен полный покой. Я попрошу вас подготовить для нее палату на третьем этаже. Пациентке противопоказаны любые волнения, поэтому без моего разрешения к ней не должен входить никто из посторонних.

— Пройдемте, доктор, я покажу вам палату, которая, скорее всего, подойдет, — ответила сестра-хозяйка.

Вернувшись к себе в кабинет, доктор Пласидо Ривера подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Сотрудники больницы удивились бы, если бы увидели сейчас лицо одного из своих самых квалифицированных врачей. На нем застыло растерянное, даже какое-то загнанное выражение. Доктор отошел от окна и, сев в рабочее кресло, закрыл лицо руками.

* * *

Машина выехала с территории больницы «Сан-Себастьян» и стала быстро набирать скорость. Вдова Кохидес сидела, откинувшись на заднем сиденье, и безучастно смотрела в окно. Ее мысли остались там, в палате, вместе с ее ненаглядной Мерседес. Доктор Пласидо Ривера пообещал, что лично будет следить за состоянием девушки, и это вселяло некоторую надежду в душу матери. Врач был очень любезен, и в нем чувствовалась уверенность настоящего профессионала. И все же сеньору Кохидес беспокоило, что она отдала Мерседес в чужие руки. Ее мысли прервал вопрос Исидро Вальдеса:

— Как вам понравилась больница?

— Превосходное место, доктор, вне всякого сомнения. И все же я очень волнуюсь за Мерседес… И за что только на нашу долю выпало столько несчастий…

Некоторое время спустя, когда машина Вальдеса остановилась у дома Кохидес, он, провожая вдову к дому, вдруг остановился и, взяв ее за руку, сказал:

— Я уверен, что Мерседес в самом скором времени пойдет на поправку. Не беспокойтесь. И кстати, донья Леа, я бы хотел вернуться к нашему разговору. Я знаю, вы мечтаете о том, чтобы ваша дочь была счастлива. И вы, конечно, знаете, что того же самого хочу и я. Скажите, вы готовы отдать за меня Мерседес?

— Но это решать ей, — растерянно ответила вдова.

— Разумеется, донья Леа, разумеется. И все же я хотел бы узнать ваше мнение.

— Я готова на все, лишь бы моя девочка поправилась, — сказала вдова, едва сдерживая слезы. — Разумеется, я знаю, вы были бы ей хорошим мужем, вы бы спасли ее.

Доктор Вальдес обнял несчастную женщину.

Поэтому она не заметила, как злорадная усмешка внезапно исказила его лицо.

ГЛАВА 53

Кумир лейтенанта Пиньо

Лейтенант Пиньо с детства отличался очень ироничным и критическим умом и совершенно ни во что не ставил авторитеты, особенно такие, которые ему навязывали другие. В школе за это ему не раз крепко доставалось — ученик Пиньо не только мог подрисовать усы и бороду славному открывателю Америки Христофору Колумбу, не только высказать сомнение в мудрости текущего президента Соединенных Штатов Мексики, но и передразнить пламенную речь директора школы по поводу начала нового учебного года.

Пиньо пошел в полицию в надежде, что здесь людей ценят по истинным достоинствам и не увлекаются разного рода пустыми хвалебными славословиями, однако в первый же день своей службы, выслушав речь начальника криминальной полиции Мехико Батисты Диаса, он понял, что мир людей неисправим.

И вот теперь случилось немыслимое — у лейтенанта Пиньо появился кумир. Причем кумир этот остальным показался бы явно некачественным — в нем не было горделивой осанки, импозантной внешности, он не имел черного пояса по карате, не отличался безудержной отвагой, а напротив — был полнеющим мужчиной средних лет с проседью на висках, который никогда в жизни не вступал в рукопашный бой с вооруженным до зубов бандитом, короче, его кумиром стал обычный полицейский комиссар Сантьяго Гарбанса, переведенный в Мехико из провинциальнейшего Акапулько.

Но в отличие от тех, кто выбирает своими кумирами Арнольда Шварценеггера, Юлия Цезаря или Мадонну, лейтенант Пиньо имел возможность ежедневно (и подолгу!) лицезреть своего кумира, общаться с ним, наблюдать, как тот чешет в недоумении затылок, и даже в жаркий день выпивать с ним по баночке холодного пива. Немногие могут похвастаться такими близкими отношениями с собственными кумирами.

— Что нового, шеф? — приветствовал лейтенант Пиньо комиссара Гарбансу, тщательно скрывая свое почтительное к тому отношение.

— Наводим справки об этой «Принцессе», — бесцветным голосом, совсем не таким, как положено говорить настоящему детективу, ответил комиссар. — Был звонок от нашего священника. Там в Ла-Песке произошло загадочное убийство.

— Оно связано с нашим расследованием?

— На первый взгляд, пожалуй, нет.

— А на второй, шеф? — Пиньо впился глазами в бесстрастное лицо комиссара.

— Убит старик, который и придумал эту формулировку «креветок ловят неправильно».

— Но ведь мы из-за нее и обратили внимание на эту Ла-Песку, помните, шеф? А что старичок-священник? Он выяснил что-то новое?

— Знаете, Пиньо, — ответил комиссар, расхаживая по кабинету из угла в угол и засунув руки в карманы, — в моей практике не было агентов лучше, чем этот святой отец. Возможно, тут дело в церковном сане — люди не обращают на священника никакого внимания, как будто он мебель или пустое место. Вы замечали это? В Мексике довольно долго орудовал довольно удачливый делец наркомафии, которого никак не могли разоблачить. И все потому, что он был протестантским проповедником.

— Притворялся, — уточнил Пиньо.

— Почему притворялся? — удивленно спросил Гарбанса. — Был. Просто у него имелись и другие занятия.

— Ну и что вы решили, как мы будем действовать дальше? — спросил Пиньо.

— Это насчет Ла-Пески и яхты «Принцесса»? — Гарбанса помолчал и, тяжело вздохнув, сказал: — Пожалуй, пора ехать в Сьюдад-Викторию. Но мы должны отправиться туда не одни. Надо уговорить на поездку еще одного человека.

— Кого же? — поинтересовался Пиньо, теряясь в догадках, кого это хочет тащить с собой шеф. — И почему в Сьюдад-Викторию, а не в Ла-Песку?

— Потому что это столица провинции, если вас устраивает такое объяснение, — ответил Гарбанса. — Что же касается вашего первого вопроса, то нам надо захватить с собой сеньора Франсиско Мараньяля, первого заместителя начальника департамента по культуре. Думаю, что это будет очень кстати. Давайте подумаем, Пиньо, чем бы нам его туда заманить…

ГЛАВА 54

Гарбанса в департаменте по культуре

Комиссар Гарбанса прокашлялся и внятным, четким голосом сказал:

— Могу я поговорить с сеньором Франсиско Мараньялем? Кто его просит? Комиссар Сантьяго Гарбанса из криминальной полиции. Новости о краже картин из Национальной галереи? Нет, пока не нашли, но надеемся найти…

Он замолчал и сделал немой знак лейтенанту Пиньо, мол, «пошла докладывать».

В трубке раздался голос чиновника:

— Алло, Мараньяль у телефона.

Комиссар Гарбанса повторил то, что он уже говорил секретарше.

— Прекрасно, комиссар, — бодрым голосом ответил Мараньяль. — Я желаю вам успешного окончания этого трудного дела.

— Но нам понадобится ваша помощь, — сказал комиссар.

— Моя? — в голосе чиновника звучало непритворное удивление. — Чем же я смогу вам помочь? У меня, конечно, есть определенные способности, но совершенно в других сферах… Я не умею скакать на лошади головой вниз и стрелять из-под ее брюха.

— Зато вы разбираетесь в живописи, — заметил Гарбанса. — Нам сейчас понадобится этот ваш талант. Вы ведь и сами когда-то писали картины? — как бы невзначай спросил он.

— Да, — в трубке послышался смех. — Было дело, грехи молодости. Хотя мне говорили, что получается вполне недурно, даже предлагали отправить мои работы на Панамериканскую выставку живописи, но я решил, что пока не достоин такой чести.

— А зря, — покачал головой Гарбанса, и на его лице появилось выражение сожаления, смешанного с укором. — Я заметил в вашем кабинете большой холст, изображающий мексиканские прерии, это не ваша кисть?

Смотря на Гарбансу, лейтенант Пиньо не уставал поражаться актерским способностям своего шефа — лицо комиссара прямо-таки светилось искренним восхищением мазней Франсиско Мараньяля.

— Моя, — скромно ответил чиновник.

— Вот видите, я угадал, — ответил комиссар Гарбанса. — Поэтому-то я и хочу обратиться именно к вам. Нам придется вместе выехать в Сьюдад-Викторию.

— В Сьюдад-Викторию? — удивился Мараньяль, и в его голосе комиссару почудилось не только чистое удивление, но и еще какие-то дополнительные нотки, очень смахивающие на беспокойство или даже тревогу.

— Да, — твердо ответил Гарбанса, — у нас появились сведения о том, что к краже картин может иметь отношение один дальний родственник семьи Сальватьерра, живущий на ранчо недалеко от Сьюдад-Виктории. У этого человека в прошлом были подозрительные знакомства, его ближайший друг, кстати, сидел в тюрьме за кражу со взломом. У нас имеются свидетельства, что картины могут находиться у него. Но не исключено, что живописный слой сверху закрасили.

— Какое варварство!

— Увы, нам приходится сталкиваться с подобными проявлениями на каждом шагу, сеньор Мараньяль, мы же полиция, а не департамент по культуре. Так что я вас настоятельно прошу поехать вместе с нами.

— Хорошо, — согласился Мараньяль, но в его голосе отчетливо слышалось неудовольствие.

— Ну, шеф, — восхищенно сказал лейтенант Пиньо, когда Гарбанса положил трубку. — Вам надо было не в полицию идти работать, а в театр! Вот это игра! По вам плачет Бродвей, да что там — Голливуд!

— Пусть плачут, — буркнул Гарбанса. — Если все будут выступать на Бродвее, кто станет ловить преступников?

ГЛАВА 55

Гостиница «Тамаулипас»

Центральная гостиница Сьюдад-Виктории «Тамаулипас» редко испытывала такой наплыв приезжих. Все номера здесь бывали заняты только в период ежегодных ярмарок, да и то крестьяне и ранчеро предпочитали останавливаться у своих родственников, знакомых или на постоялом дворе у рыночной площади, где было значительно дешевле. Сельские жители вообще не склонны тратить с трудом заработанные гроши на такие сомнительные городские удобства, как текущая прямо из крана горячая вода или североамериканский унитаз. Им представляется полнейшей глупостью платить за эту роскошь сумму, на которую вся семья сможет прожить неделю, а то и две.

Но в эти дни «Тамаулипас» переживала просто какой-то бум. Сначала сюда приехала целая толпа студентов из США, путешествующих по Мексике. Затем появился священник из Мехико — небольшого роста сухой старичок, он снял скромный, но достаточно удобный номер на втором этаже. На следующий день здесь поселился важный итальянский ученый, назвавшийся Джузеппе Торино. Этот потребовал лучший номер во всей гостинице и занял две смежные комнаты, оборудованные по последнему слову современного дизайна (так, как его понимали в Сьюдад-Виктории).

В течение дня оба постояльца уходили по своим делам, но вечером вместе обедали в просторном ресторане, располагавшемся на первом этаже гостиницы. Кроме них, там сидела лишь молодая и шумная компания североамериканцев, которые пили вино, хохотали и нестройными голосами пели мексиканские народные песни, отчаянно коверкая испанские слова.

Падре Игнасио (это был, разумеется, он) подошел к одиноко сидевшему сеньору благородного вида, который ожидал, когда принесут его заказ.

— К вам можно? — вежливо спросил он.

— Пожалуйста, — ответил сеньор.

— Терпеть не могу обедать в одиночестве, — извиняющимся тоном сказал падре Игнасио. — Я вырос в большой семье, и мне всегда как-то не по себе, когда приходится одному садиться за стол. Ведь и Господь наш делил хлеба между всеми.

— Да, — вздохнул его случайный собеседник, — раньше люди жили иначе. Были большие семьи, тесные связи между братьями, сестрами, родителями, теперь же каждый живет сам по себе. В прошлые века, чтобы обрести полное одиночество, уходили в монастыри, становились монахами, затворниками, нынче же это с легкостью можно сделать в любом большом городе, где человек может быть так же одинок и затерян, как в пустыне.

Падре Игнасио внимательно взглянул на говорившего. Представительный мужчина средних лет был одет в безупречно сшитый, хотя и неброский костюм; свежая рубашка казалась идеально чистой, из кармана пиджака выглядывал краешек белоснежного платка. По-испански сеньор говорил превосходно, и все же в его речи чувствовалась какая-то нарочитость, свойственная тем, кто говорит не на разговорном языке, а на выученном, книжном. К тому же слова незнакомец произносил немного певуче, что выдавало слабый итальянский акцент.

— Вы, я вижу, ученый или поэт, — падре Игнасио покачал головой. — Вы так интересно рассуждаете… Простите, как ваше имя? Возможно, оно мне попадалось в периодике или в книгах?

Итальянец улыбнулся:

— Джузеппе Торино, профессор Миланского университета.

Падре Игнасио всплеснул руками:

— Ну я же говорил… Ученого человека всегда выдает его лицо, так же как и невежду — его. И дело тут, разумеется, не в чертах, а в общем выражении. Это очень трудно объяснить, ведь полагаться приходится исключительно на интуицию.

— Что ж, любой с легкостью отличит крестьянина от профессора? — улыбнулся Торино.

— Ну, я имел в виду не столь очевидные различия, — кротко улыбнулся священник, посмотрев профессору в глаза столь проницательным взглядом, что тому на миг сделалось не по себе. — Например, в вас кое-что мне представляется совершенно загадочным.

— Что же, если не секрет? — не без интереса спросил Торино.

В этот момент подошел официант, который принес итальянскому профессору бифштекс по-кембриджски, картофель «фри» и жюльен из шампиньонов. Святой отец по случаю того, что была пятница, ограничился овощным салатом, заправленным оливковым маслом, парой ломтиков поджаренного хлеба, фруктами и чашечкой крепкого кофе.

Разрезая бифштекс с кровью, итальянец заметил:

— Вас, должно быть, оскорбляет мой выбор, святой отец, ведь сегодня постный день.

— Вы сделали заказ до того, как я к вам подошел, — улыбнулся священник. — Так что я не думаю, что вы заказали это блюдо, чтобы подразнить меня. Это самое главное. Ведь если бы вы пришли после меня, ваш заказ был бы иным, я уверен.

— Тем не менее я испытываю некоторую неловкость, — виновато улыбнулся итальянец. — Сам себе удивляюсь, падре.

— Что ж, это характеризует вас лучше, чем вы сами думаете, — загадочно ответил падре Игнасио. — Вы мне положительно симпатичны. Как вам, кстати, нравится наша мексиканская глубинка?

— В Европе многие думают, что Латинская Америка — это продолжение Испании, — подумав, ответил итальянец. — Но, приехав сюда, четко осознаешь, что это совершенно не европейская страна. Ацтеки и другие индейские народы дали мексиканской культуре не меньше, если не больше. Взять хотя бы этот ваш веселый праздник, когда повсюду продают разноцветные сахарные черепа, украшенные изюмом и марципанами. Европейцу становится не по себе, когда он видит маленьких детей, весело несущих черепа, пусть даже сладкие. Я не могу себе представить ничего подобного в Испании. Это ведь довольно мрачная страна…

— Да, вы знаете, когда я посетил Испанию, меня поразили их танцы в стиле «фламенко» — как будто танцуют люди, скованные по рукам и ногам.

— Они действительно скованы, — улыбнулся Торино, — своими обычаями, традициями и предрассудками…

Поднимаясь через полтора часа к себе в номер, падре подумал, что давно не встречал такого умного, наблюдательного и интересного собеседника. «Вот он какой, — подумалось священнику, — этот неуловимый Гаэтано Кампа».

* * *

Вечером падре Игнасио включил торшер и, удобно устроившись в кресле, взял в руки один из томов истории Тита Ливия «Ab Urbe Condita» (От основания Города Рима), которую он всегда читал в период волнений, поиска верных решений или перед совершением важного шага — слог римского историка всегда восхищал и успокаивал его: падре казалось, что через Ливия с ним говорит вечность, столь емкими и одновременно краткими и изящными были его замечания. «И, как бывает всегда, большая часть победила лучшую» — это о дебатах в сенате, в римском парламенте. «Все, как у нас, — вздохнул падре, — неужели на свете ничего не меняется…»

В этот миг в дверь постучали, и через минуту в гостиничном номере появились люди как нельзя более кстати. Это были комиссар Сантьяго Гарбанса и лейтенант Пиньо — оба одетые в штатское. Из-за этого комиссар стал немного похож на лавочника средней руки, а франтоватый Пиньо — на служителя в банке, который хочет походить на богатых клиентов.

— Комиссар! — воскликнул падре.

— Тише, — Гарбанса приложил палец к губам. — Соседний с вами номер занимает Франсиско Мараньяль, так что не надо давать ему повод думать, что вы знаете, кто мы.

— Мы коммивояжеры, агенты по распространению, — надув щеки, возвестил Пиньо.

— И Мараньяль тоже? — изумился падре.

— Нет, он настоял на том, чтобы зарегистрироваться под своим собственным именем, — улыбнулся Гарбанса. — Видите ли, он даже на минуту, даже в шутку не способен забыть о своем величии. Это какая-то патология.

— Гордыня, — покачал головой падре Игнасио. — Недаром она считается одним из семи смертных грехов. Она может привести не только к отчуждению от других людей, но и толкнуть на путь преступлений.

— Что ж, завтра посмотрим, куда она привела сеньора Мараньяля. Мы хотим столкнуть его с полковником Гайа. Это будет своеобразная очная ставка.

— Но вряд ли они когда-нибудь видели друг друга, — с сомнением покачал головой падре.

— Согласен, — кивнул Гарбанса, — скорее всего, они друг друга не видели, но наверняка кое-что слышали.

— Можно сделать эту встречу еще более интересной, — предложил священник, хитро улыбнувшись. — Сегодня вечером я обедал с очень приятным сеньором. Он, как мне представляется, должен знать обоих господ, которых вы хотите завтра представить друг другу. Речь идет об изысканнейшем и образованнейшем профессоре Джузеппе Торино из Миланского университета.

— Джузеппе Торино?! — в один голос воскликнули комиссар Гарбанса и лейтенант Пиньо.

— Сеньоры, не так громко, — теперь настала очередь священника призывать собеседников к тишине. — Не забывайте, что за стеной Мараньяль.

— Значит, Гаэтано Кампа тоже здесь, — понизив голос почти до шепота, сказал Гарбанса, — интересно.

— Исчезновение картин заботит всех, комиссар, — ответил падре Игнасио.

ГЛАВА 56

Гаэтано Кампа в бешенстве

Действительно, казалось, что картины начисто исчезли с лица земли. Это не могло не возмущать привыкшего к точной и четкой работе Гаэтано Кампу (он же профессор Торино). В Европе такого просто не могло случиться, в этом он был совершенно уверен — только эти мексиканцы («Дикари, вчера спустившиеся с дерева, полуобезьяны», — ругал их в сердцах Гаэтано) могли устроить нечто столь немыслимое по нелепости — взять и потерять бесценные произведения величайших художников прошлого.

Начиная это дело, Кампа предполагал срывы по самым различным причинам — сигнализация в музее все же сработает, полиция выследит картины во время перевозки, таможенники окажутся более сообразительными, чем следует, кто-нибудь из участников струсит или поддастся на уговоры и подкуп Интерпола… Все это он предвидел и приложил усилия, чтобы ничего подобного не случилось. Но чтобы картины просто взяли и потеряли неизвестно где, этого он никак не мог предположить даже в страшном сне.

Кампа был уверен, что во всем виноват этот неотесанный болван начальник полиции дон Матиас Гайа. Он лично видел его всего один раз — когда картины были доставлены в Сьюдад-Викторию, и дон Матиас произвел на образованного, культурного итальянца самое отрицательное впечатление — он показался ему грубым, невероятно невежественным человеком с манерами грабителя-взломщика и возмутительно дурным вкусом.

Когда дон Матиас с гордостью показывал иностранному гостю убранство своего дома, тот несколько раз был принужден сделать глубокий вдох — только после этого он мог достаточно вежливо кивнуть в ответ на вопрос хозяина, нравится ли ему, как они с Магдой обставили ту или иную комнату. Дом супругов Гайа показался Гаэтано верхом мещанства и дурного вкуса, особенно поразили его накрахмаленные кружевные салфеточки, которые закрывали факс, монитор компьютера и гигантский экран новейшей модели японского телевизора фирмы «Тошиба». Последний был закрыт уже не просто салфеточной, а настоящей кружевной скатертью, которую сверху удерживали три хрустальных лебедя с тонкими выгнутыми шеями.

Привыкший делать нужным людям комплименты, Гаэтано Кампа спросил:

— Простите, кто же вязал эти прекрасные накидки?

— Это моя работа, — заулыбалась Магда.

— Удивительное сочетание традиционного и современного, — выдал Гаэтано.

И вот теперь этот остолоп, который держит в руках полицию всей провинции, умудрился не только потерять картины, но и не найти их. Гаэтано дал ему срок в несколько дней, однако картины не нашлись. Положение ухудшалось с каждым днем — яхта «Принцесса» мозолила глаза жителям Ла-Пески и скоро начнет вызывать серьезные подозрения. Мараньяль в Мехико тоже провалил задание — он должен был в случае, если что-то сорвется, направить следствие по ложному следу. Сделать это было чрезвычайно просто, Кампа не раз пользовался этим проверенным методом: кому-то нарочно накануне ограбления показываются вещи, которые предполагается украсть, затем устраивается так, чтобы у человека не было надежного алиби, а затем ему в сад, во двор или в квартиру подбрасываются вещественные доказательства, в данном случае это были остатки сожженной рамы и инвентарный номер с картины.

Казалось бы, что может быть проще? При желании можно устроить так, что вина будет практически доказана — этого Кампа, правда, избегал, «по мягкосердечию и врожденной щепетильности», как говаривал он сам, а на самом деле потому, что ему не хотелось расставаться ни с одной из украденных вещей, которую было бы необходимо подбросить, чтобы подставить человека окончательно.

Но этот «еще один мексиканский идиот» Мараньяль почему-то выбрал на роль козла отпущения мальчишку. Разговаривая с Бето и Марисабель Сальватьерра накануне похищения, Гаэтано не переставал удивляться — неужели во всем Мехико нельзя было найти кого-нибудь другого, чья причастность к краже картин вызвала бы меньше недоумения. Бето Сальватьерра психологически был, наверно, последним в Мексике человеком, кроме разве самого архиепископа, которого можно было заподозрить в организации «похищения века».

Гаэтано подозревал, что Мараньяль таким образом решил свести с Бето какие-то старые счеты, по-видимому, он давно имел что-то против него, хотя после разговора с самим Бето у Кампы сложилось впечатление, что сам молодой художник ни о чем не догадывается — имя Мараньяля он произносил с совершенно спокойным лицом, тот был для него чиновником из департамента, и больше никем. «Значит, не какое-нибудь любовное соперничество», — решил Гаэтано. Тем не менее факт оставался фактом — Мараньяль выбрал в качестве жертвы Бето Сальватьерра, и выбрал, по-видимому, не случайно. Это значило, что между ними что-то стояло в прошлом, а следовательно, кто-то может обнаружить и раскрутить эту связь.

И вот теперь эти люди завели все дело в тупик. Гаэтано Кампа часто говорил, что во всех его неудачах виноваты исключительно плохие исполнители — ведь планы операций, которые разрабатывал он сам, бывали, как правило, просто блестящи. К сожалению, теперь ему пришлось бросить свои весьма важные дела в Италии и срочно вылететь в Мексику, чтобы разобраться в этой чудовищной истории с потерянными картинами.

У Гаэтано Кампы имелось несколько паспортов, так что проблем с пересечением границ обычно не бывало. Он снова вылетел в Монтеррей, затем поездом добрался до Сьюдад-Виктории, проклиная на чем свет стоит этот провинциальный городишко и надеясь, что видит его в последний раз.

В этот приезд Гаэтано решил поселиться в гостинице — ее умеренные удобства были все же предпочтительнее, чем чудовищный по безвкусице огромный дом полковника Гайа. Однако посетить дона Матиаса все-таки пришлось. На этот раз его особняк показался Гаэтано еще ужаснее — сказывалось раздражение против его хозяина. «Взяточник и вор», — думал Кампа, разглядывая помпезную прихожую, где соседствовали дубовые резные вешалки с позолотой, оленьи рога и жуткие пластиковые лианы, развешанные под потолком.

Магда, несколько полноватая на вкус Гаэтано, но еще вполне привлекательная женщина, принесла кофе, и некоторое время они разговаривали ни о чем, как будто Кампа срочно прилетел из Италии в Сьюдад-Викторию только для того, чтобы поболтать с супругами Гайа о погоде и скуке провинциальной жизни.

Наконец, дон Матиас пригласил Гаэтано к себе в кабинет. Это было помещение необъятных размеров, больше подходящее для гостиной. Вдоль стен высились массивные темные шкафы, за стеклами которых блестели золоченые переплеты книг прошлого века, стояли рядами энциклопедии в одинаковых рубашках, особый шкаф образовывали высокие синие своды законов. Почему-то Гаэтано был уверен, что дон Матиас не притронулся к этим книгам ни разу с тех пор, как они оказались за этими стеклами. «А ведь накупил зачем-то, — подумал итальянец. — Хочет показаться умным».

— Сеньор Кампа, — перешел к делу дон Матиас, — мои люди просто сбились с ног. Картины где-то тут, в нашей провинции, скорее всего даже в самой Сьюдад-Виктории или где-то рядом, и я прилагаю все усилия…

Гаэтано отключился, он заранее знал, что будет плести этот остолоп-полицейский, который не умеет делать ничего, кроме получения взяток.

— Вы же должны учесть то, что раньше я работал без всяких провалов, все было четко… — говорил дон Матиас, когда Гаэтано снова усилием воли заставил себя его слушать. — Вы не могли на меня жаловаться.

— Но тогда и задачи были простыми, с которыми справился бы и ребенок, — ответил Гаэтано. Он хотел сказать «справился бы и идиот», но в последний момент решил смягчить тон высказывания.

— Верно, но… — Дон Матиас хотел что-то добавить, но промолчал, а затем с внезапной яростью закричал: — Надо было сразу же ловить их, гаденышей, пока они не улизнули! Теперь ищи их незнамо где.

— О каких «гаденышах» вы говорите? — удивленно поднял брови Гаэтано.

— Об этих двух, которые увезли ящик…

И дон Матиас подробно рассказал Гаэтано Кампе все как было, упомянув о двух пьяницах, которых он поста вил караулить картины, о мальчишках, взявшихся неизвестно откуда, и о пропавшем ящике.

— Поверьте, сеньор Кампа, мои люди смотрели везде — ранчо этих Эрнандесов они перерыли полностью, там ничего нет. У этого врача я был дома лично — ничего, да и вряд ли они оставили его там. Я не понимаю, куда они его дели, просто не понимаю!

— Как вы думаете, — медленно спросил Гаэтано, — сами эти мальчики представляли ценность того, что было заключено в ящике?

— Не знаю… — дон Матиас наморщил лоб и задумался — было видно, что это занятие не было для него простым. — Знаете, сеньор Кампа, может быть, и не представляли.

— А раз так…

— Ну конечно! — закричал дон Матиас и ударил себя ладонью по лбу. — Они могли его бросить по дороге, когда удирали от Пачо и Курро!

— Например, — кивнул головой Гаэтано. — Или сделать с ним что угодно. Ведь они не знали и так и не узнали, что в ящике находились картины, не так ли?

— Похоже, что так, — согласился дон Матиас. Он с восхищением посмотрел на Гаэтано. — А вы — голова, сеньор Кампа. Приехали и сразу все поставили на свои места.

Гаэтано только кисло улыбнулся.

Он вышел от дона Матиаса Гайа в невероятном озлоблении — его раздражало все на свете, от испанской речи на улочках до вида веселых американцев, громко шумевших в ресторане гостиницы. Гаэтано Кампа пришел сюда пообедать, категорически отказавшись от угощения в доме полковника, ведь это значило бы застрять там еще часа на два и снова вести пустую беседу, которая не могла доставить ему ничего, кроме раздражения. К счастью, в ресторане к нему подсел старичок-священник, оказавшийся тонким и умным собеседником. Только это примирило Гаэтано Кампа с пребыванием в этом отвратительном городишке.

ГЛАВА 57

Наплыв гостей

В гостиной Марисабель Сальватьерра раздался телефонный звонок. Прошло то время, когда Марисабель со всех ног спешила к телефону, ожидая, что ей сообщат какие-нибудь новости о краже картин. Дело давно уже застопорилось на мертвой точке, и было непонятно, двинется ли оно когда-нибудь дальше. Из всего, что удалось выяснить комиссару Гарбансе, получалось, что здесь действовала серьезная международная организация, центр которой находится в Европе, скорее всего в Италии. Это были не какие-то простые воришки, решившие украсть картины и не имеющие представления об их истинной стоимости. Таких поймали бы давно. Нет, тут действовала серьезная организация, одним из руководителей которой был тот самый профессор Джузеппе Торино, он же посетивший Бето и Марисабель Альберто Бенци.

Чем очевиднее становилась истина — картины давно уплыли за рубеж, и они никогда уже не окажутся на своих местах в Национальной галерее, — тем больше у Бето опускались руки. Для него это была не просто потеря национального достояния страны, это был приговор ему самому, его способности творить, работать. Чем настойчивее он думал о том, какую роль в этом мог сыграть (или наверняка сыграл?) Франсиско Мараньяль, тем больше он убеждался, что тот очень точно выбрал форму мести. Он не упрятал его в тюрьму, он сделал в стократ хуже — он убил в Бето художника.

Бето целыми днями просиживал дома или шел в дом родителей, чтобы погулять с малышом Каро — только он и Марисабель теперь стали оправданием существования Бето на свете. «По крайней мере я — отец, — думал Бето, смотря на своего маленького сынишку, который никак не мог понять, почему папа всегда такой озабоченный и почему он больше не рисует для него картинки, они так хорошо у него получались…

Настроение Бето передавалось и Марисабель. Ей казалось, что у нее все из рук валится. Она пыталась работать, пыталась начать статью о Тескоко, материал для которой они собирали во время той памятной поездки с падре Игнасио, но, написав несколько строчек, останавливалась и бессмысленно смотрела перед собой, ничего не видя. Потом, внезапно очнувшись, она начинала писать и почти тут же вскакивала, пытаясь заняться чем-нибудь другим.

Вот почему теперь, когда в гостиной зазвонил телефон, Марисабель подошла к нему без всякого интереса.

— Здравствуйте, Марисабель, это Андрес, — раздался в трубке звонкий мальчишеский голос.

Это, разумеется, был Андрес Эрнандес, приехавший с ранчо Гуанахуато, который уже некоторое время жил в Мехико в доме Марианны. Марисабель, разумеется, слышала, что родители прислали его вместе с сыном Виктории в город, после того как на мальчиков пытались напасть какие-то бандиты. Однако в последние недели Марисабель была настолько занята своими заботами, что даже не расспросила мальчиков как следует о том, что у них там случилось. И сейчас она немало удивилась тому, что ей звонит Андрес.

— Здравствуй, — приветливо сказала Марисабель.

— Мне нужен Бето, — в голосе мальчика звучало беспокойство, даже тревога.

— Его нет, — ответила Марисабель. — И я точно не знаю, когда он вернется Они отправились погулять с Каро.

— Понимаете, мы тут разговаривали с Лео, и он мне напомнил одну вещь. Наверно, это важно. А вы не знаете, где падре Игнасио? Я его тоже ищу и не могу найти.

— Он уехал… — ответила Марисабель, не очень уверенная, что следует говорить мальчику, куда именно отправился священник.

— Дело в том, что я завтра утром хочу уехать в Сьюдад-Викторию, — скороговоркой говорил Андрес. — Лео напомнил мне про тот ящик, а я-то совершенно о нем забыл. Прямо вылетело у меня из головы. Они тогда на ранчо искали его! Это наверняка! Как же я, дурья башка, сразу не догадался. Там что-то ценное, вдруг действительно… — он помедлил, а потом шепотом добавил: — Ценности…

— И моя мать тебя отпускает? — спросила Марисабель, которая из эмоциональных выкриков Андреса поняла только то, что он хочет вернуться на ранчо.

— В том-то и дело, что нет, — понуро ответил Андрес. — Вот я и думал, что, может быть, падре Игнасио или Бето смогут уговорить сеньору Марианну.

— Ну, я не знаю… — с сомнением покачала головой Марисабель и тут услышала, что кто-то открывает ключом входную дверь. — Погоди, там, кажется, Бето…

И действительно, через несколько секунд в дверях появился Бето.

— Подойди к телефону, — попросила его Марисабель. — С тобой о чем-то хочет поговорить Андрес Эрнандес.

Марисабель и не предполагала, что этот разговор может иметь какое-то особенное значение, и ушла на кухню, чтобы разогреть обед — с тех пор, как родился Каро, Марисабель начала готовить и даже весьма преуспела в этом. Теперь приготовленные ею блюда были вполне съедобны, и если они все же уступали стряпне старой Марии, кухарки в доме Сальватьерра, то лишь самую малость.

Когда Бето, закончив разговор, заглянул к Марисабель на кухню, на его лице вместо привычного выражения отрешенности и озабоченности появился охотничий азарт.

Жена сразу поняла: муж что-то задумал.

— Мы вместе с Андресом едем завтра с утра в Сьюдад-Викторию, — объявил он с порога.

— В Сьюдад-Викторию? — удивилась Марисабель. — Тебе-то туда зачем? Ты что, решил сопровождать Андреса домой?

— Да, но не это главное, — улыбнулся Бето. — Я считаю, и тебе хорошо съездить на ранчо к Эрнандесам. Ты же сама переживала, что не хватает материала для статей, а там у тебя может получиться хороший материал о мексиканских прериях, о людях, которые там живут и работают, об этом странном растении, которое они выращивают.

— Ты имеешь в виду хенекен? — спросила Марисабель.

— Да, эту коротышку-пальму с мясистыми листьями, из которой делают веревки.

— Это не пальма, а юкка, — наставительно сказала Марисабель. — Почему все их путают?

— Пусть будет юкка, — махнул рукой Бето. — Главное не это. Андрес мне тут рассказал прямо авантюрную историю. Подумать только! Понимаешь, они играли в разбойников и уволокли из домика пастухов какой-то ящик, считая, что это сокровища «понарошку». А теперь вроде получается, что там действительно было припрятано что-то ценное…

— Но ты меня не оставишь? — Марисабель постаралась сказать эти слова так, чтобы они не прозвучали упреком, но ее глаза против воли наполнились слезами.

— Конечно нет, поехали вместе с нами! — ответил Бето. — Ты когда в последний раз была на ранчо?

— Да я всего там была раза два, последний раз мы с тобой вместе ездили.

— Ну вот видишь. Не забывай, что это родовое гнездо нашей мамочки. Заодно навестим и Фелисию с Тони в Сьюдад-Виктории, посмотрим, как они там устроились.

— А может быть, и правда… — Марисабель улыбнулась и посмотрела мужу в глаза. — Бето, какой ты у меня замечательный! Как я тебя люблю!

— А я-то тебя, дурочку…

* * *

Марианна в самый последний момент все же была вынуждена отпустить Андреса обратно в Сьюдад-Викторию, тем более что с ним вызвались ехать Бето и Марисабель. С возрастом Марианна все больше и больше тревожилась за окружающих и особенно за близких ей людей. Дети даже немного страдали от ее излишней опеки, больше всех доставалось Аните, с которой Марианна буквально не спускала глаз.

И хотя Андрес был куда старше Аниты и несравненно самостоятельнее, все же Марианна никогда бы не согласилась отпустить его одного. То, что Бето и Марисабель решили поехать вместе с ним, было для всех очень кстати, потому что в ином случае Андрес просто сбежал бы из дома Сальватьерра и отправился бы в Сьюдад-Викторию один — для Марианны это, безусловно, было бы большим ударом. Она, несмотря ни на что, продолжала держать этого парнишку за маленького мальчика.

Марианна немедленно позвонила Фелисии и предупредила ее о том, что на следующий день приедет Андрес, а вместе с ним Бето и Марисабель. У Тони в это время как раз был на приеме один из временно работавших на ранчо сезонников, который умудрился разрубить себе руку большим ножом мачете. Он-то и сообщил Гильермо о том, что возвращается его сын.

Вот как случилось, что Гильермо Эрнандес и Селия также оказались в Сьюдад-Виктории.

Тони и Фелисия не ожидали такого внезапного наплыва гостей — шутка ли, сразу же пять человек. Бето и Марисабель собирались остановиться в гостинице, но хозяева и слышать об этом не хотели. Дом у них, хоть и далеко не огромный, был на самом деле достаточно просторным и вполне мог вместить даже большее количество гостей.

Первыми прибыли с ранчо Эрнандесы, ближе к вечеру на своей машине приехали Бето, Марисабель и Андрес. Фелисия приготовила настоящий праздничный ужин, причем гвоздем программы был прекрасный пирог с почками.

Только сейчас, оказавшись если не дома, то совсем рядом от него, Андрес понял, как ему надоел Мехико. Он был настолько счастлив снова увидеть маму и отца, что на время совершенно забыл, почему он так стремился вырваться в Сьюдад-Викторию. И только запихивая в рот третий кусок пирога, он вспомнил-таки про ящик.

— Фелисия, — негромко, стараясь не прерывать общей беседы, сказал он, обращаясь к хозяйке, — у тебя цел еще наш ящик?

— Ящик? — пожала плечами Фелисия, которая совершенно забыла о том, что мальчишки ей что-то оставляли. — Какой ящик, Андрес?

— Ну как же, в тот раз, когда нас ранил этот… ненормальный, мы с Лео приехали сюда и оставили у вас такой фанерный ящик, помнишь?

Фелисия покачала головой, пытаясь вспомнить.

— Ты еще сказала, что фанера пригодится по хозяйству, — не унимался Андрес.

— Ай, ну да, вспомнила, — закивала Фелисия. — Я думаю, что он цел. Так и стоит у нас в сарае, его уже давно завалили разным хламом.

— Так он цел?

— Наверно, цел, если только Тони его зачем-нибудь не брал.

— А можно это проверить? — спросил Андрес, и глаза у него загорелись.

— Ну, не сейчас, — улыбнулась Фелисия. — Давай отложим это до завтра, а то ведь надо идти отпирать сарай. Не такое уж это срочное дело…

ГЛАВА 58

Падре Игнасио гуляет по саду

Утром следующего дня Бето поднялся раньше всех и вышел в сад. Перед ним гордо поднимались стебли бамбука, достаточно редкого для этих мест растения. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву и играли на прямых гладких стволах причудливыми переливами света и тени. Сердце Бето забилось — он снова стал замечать свет и тени, формы и силуэты, объемы и оттенки…

Негромко хлопнула дверь, и на пороге появилась Марисабель.

— Бето, ты здесь, а я тебя искала.

— Иди сюда, — позвал ее Бето. — Посмотри, какое глубокое, чистое небо, совсем не похоже на Мехико. Здесь совершенно другие оттенки.

— Я тоже обратила внимание, — подхватила Марисабель. — Бето, я так рада, что мы сюда приехали. Меня не покидает ощущение, что должно произойти что-то хорошее.

— Со мной, кажется, уже произошло, — радостным голосом сказал Бето. — Знаешь, я боюсь поверить, но мне кажется, что я вновь обретаю способность видеть. Какой я растяпа, что не взял с собой этюдник. Так и хочется прямо сейчас начать писать.

— Ой, Бето, я так рада, — отозвалась Марисабель и обняла мужа. — А хочешь, после завтрака мы вместе пойдем и купим тебе что-нибудь для рисования?

— Пожалуй, пока я смену обойтись карандашом, — отозвался Бето. — Мне как раз пришла сейчас одна идея насчет композиции центральной фрески для консерватории. Пойду попробую ухватить ее на бумаге, пока она опять не ускользнула.

Бето направился в дом. Он шагал своей обычной, пружинящей походкой, от которой Марисабель уже успела отвыкнуть.

«Неужели этот страшный кризис миновал?» — спросила сама себя Марисабель. Ей захотелось, что-нибудь сделать, чтобы выразить вдруг возникшую в ней надежду — запеть или сделать пируэт. Она даже поднялась на цыпочки.

В эту минуту в садовую калитку тихонько постучали. Марисабель поспешила на стук и увидела, что у ограды стоит… падре Игнасио.

Он приветливо улыбался своей молодой прихожанке:

— Доброе утро, Марисабель.

— Ой, падре! Вы?

— Да, представь себе, это я.

— Но какими судьбами, падре? — Марисабель, конечно, слышала со слов Бето, что старый священник поехал куда-то по важным делам, но она никак не ожидала встретить его здесь, в Сьюдад-Виктории.

— Приехал сюда навестить своих старых друзей и прихожан, — улыбнулся священник. — И кажется, я пожаловал не один. Можно подумать, что в Сьюдад-Виктории собрался небольшой конгресс. Подумать только, как много сюда съехалось людей, и все — исключительно с одной-единственной целью.

— Вы имеете в виду нас с Бето? — спросила Марисабель. — Или Гильермо и Селию?

— Я имею в виду не только тех, кто остановился под этой гостеприимной крышей, но и проживающих в гостинице.

— А что, еще кто-то приехал? — удивилась Марисабель.

— Да, и все знакомые вам люди. — Падре опустился на скамейку под раскидистой магнолией. — Садись, дочь моя, я как раз и пришел к тебе пораньше, чтобы встреча с ними не была для тебя неожиданностью и ты или Бето не сделали бы случайно неверного шага. Было бы опрометчиво спугнуть их раньше времени.

— Спугнуть? — изумилась Марисабель.

— Да, — ответил падре Игнасио. — Дело в том, что сегодня в гостинице «Тамаулипас» помимо меня, достойнейших комиссара Гарбансы и лейтенанта Пиньо находятся также знакомые вам обоим Франсиско Мараньяль и Гаэтано Кампа.

— Мараньяль… — пробормотала Марисабель, а затем подняла на священника удивленные глаза, — падре, но я не знаю никакого Гаэтано…

— Знаешь, к сожалению, — покачал головой священник. — Просто тебе он представился одним из своих, так скажем, запасных имен. Альберто Бенци — это тебе что-нибудь говорит?

— Тот итальянец…

— Да, он же профессор Джузеппе Торино, он же коммерсант Руффино Ануцио и так далее. Его настоящее имя — Гаэтано Кампа, и, надо сказать, у Интерпола давно возник интерес к его занятиям, хотя, к сожалению, прямые улики обычно отсутствуют.

— Они все собрались здесь… — говорила Марисабель, не замечая, что размышляет вслух, — чтобы обсудить свои дела. Но почему в Сьюдад-Виктории? Это необъяснимо…

— Очень даже объяснимо, — улыбнулся падре Игнасио. — Они приехали сюда искать картины.

— Так, значит, им не удалось переправить их за границу?

— Нет… Более того, они потеряли картины и понятия не имеют, где их искать. Но следы ведут в Сьюдад-Викторию.

— Комиссар Гарбанса и лейтенант Пиньо здесь по той же причине? Но они знают, где картины?

— Нет, и они тоже этого не знают. Интересная ситуация, не правда ли? Ни полиция, ни преступники не могут найти пропажу. Однако и тех, и других следы привели сюда.

Марисабель задумалась:

— Да, падре, у меня сегодня с утра появилось такое чувство, как будто все скоро закончится, и… — она запнулась, — что закончится хорошо… для нас с Бето.

— А для этого, дочь моя, я попрошу тебя об одном несложном одолжении, — сказал священник. — Ты не могла бы войти в дом и разбудить Фелисию, вашу молодую хозяйку. Мне нужно кое о чем попросить ее. Мне очень неловко, но ситуация такова, что ей придется пожертвовать лишним часом утреннего сна.

— Хорошо, падре, — улыбнувшись, сказала Марисабель и пошла в дом.

Фелисия, к большому облегчению Марисабель, уже поднялась и, услышав, что ее просит священник, поспешила в сад. Марисабель же отправилась искать Бето, чтобы рассказать ему о разговоре со священником.

ГЛАВА 59

Виктория возвращается в Мехико

Виктория возвращалась домой со смешанным чувством. Когда она садилась в самолет в аэропорту Веракрус, ее мысли были еще в домике ее сестры, где она провела такие счастливые недели среди родных и близких ей людей. Но по мере того как самолет приближался к Мехико, а Веракрус оставался в прошлом, Виктория все больше ощущала груз своих домашних проблем, от которых она смогла на время отрешиться. Но отрешиться не значит забыть.

Самолет, совершавший полет по маршруту «Веракрус — Мехико», пошел на снижение. «Еще немного, — подумала Виктория, — и я буду дома».

Дома. Какое емкое, важное для каждого человека слово! Виктория вспомнила мрачный особняк Герреро — неужели его она должна называть своим домом? Беспокойство за Лео вновь возникло в ее душе. Как там он, ее мальчик? Недовольство поведением сына давно прошло, и теперь Виктория чувствовала, что ужасно соскучилась по нему.

В последние две недели, когда они говорили по телефону, ей показалось, что сын как-то изменился, стал взрослее. Ее очень порадовало то, что он, вернувшись с ранчо, сразу же извинился перед Хеорхиной, осознав свою вину. Но когда Виктория начинала расспрашивать его об отце, Лео как-то странно замолкал, а потом неизменно переводил разговор на другую тему. У Виктории даже сложилось впечатление, что он не ладит с отцом. Это было неприятно. «Но ничего, — успокаивала себя Виктория, — я приеду и во всем разберусь».

До посадки самолета оставалось всего четверть часа. Виктория гадала — будет ли Умберто в аэропорту один или вместе с сыном, или, может быть (эта мысль пришла ей в голову только сейчас), ограничится тем, что пришлет в аэропорт шофера? Это было бы обидно, но Виктория вспомнила, что в прошлый раз, когда она возвращалась из поездки в Испанию, куда она летала на похороны матери, Умберто поступил именно так, сославшись на занятость. Стоит ли всякий раз лично встречать жену, когда для этого есть специально нанятые люди?

В гостях у Бегонии, после того как сестры обменялись новостями и излили друг другу душу, Виктория старалась не думать о своих проблемах с Умберто. Ей казалось, что, когда она вернется, они все-таки смогут найти общий язык. «Надо поговорить с ним откровенно, начистоту, — думала Виктория. — Он же умный человек, он должен меня понять». Но теперь, по мере того как самолет приближался к Мехико, ее уверенность в том, что они с мужем смогут-таки найти общий язык, убывала со скоростью движения самолета.

«Через несколько минут наш авиалайнер совершит посадку в аэропорту Ла-Гвардия города Мехико, — сообщила бортпроводница. — Просьба пристегнуть ремни».

Когда Виктория вступила на трап самолета, от ее былой уверенности в благополучном решении всех ее семейных проблем не осталось и следа.

Виктория глазами искала в толпе встречающих высокую, плотную фигуру мужа. Его нигде не было. «Значит, не пришел», — поняла Виктория, и ее сердце упало. В эту минуту она осознала, что с Умберто Герреро все кончено. Нет, она не собиралась, вернувшись, сразу же начать паковать свои вещи, она все-таки постарается найти какой-нибудь выход, но есть ли он? Виктория была почти уверена, что будущего у нее с Умберто больше нет. Но как же Лео?

Думая об этом, она медленно шла в толпе пассажиров, уже не надеясь, что ее встретят.

— Мама! — услышала она до боли знакомый голос.

Виктория подняла голову.

— Мамочка!

Прямо перед ней стоял, улыбаясь, Лео.

* * *

— Ну, рассказывай, — обратилась к Лео Виктория, когда ее чемодан был благополучно погружен в багажник и они с сыном удобно устроились на заднем сиденье автомобиля.

Это был не «ягуар», которым обычно пользовался сам Умберто, а запасная машина Герреро — чуть более старый «форд».

— Как там на ранчо? Ты действительно научился ездить на лошади? — расспрашивала сына Виктория.

— Еще как! — гордо ответил Лео. — Я умею ходить и рысью, и галопом, могу брать препятствия. Мы с Андресом такие гонки устраивали.

— И кто побеждал?

— Обычно он, — честно признался Лео и тут же добавил: — Потому что у него конь лучше. У него знаешь какой жеребец! Я бы тоже хотел такого. Даже думал, может быть… — он вдруг нахмурился и замолчал.

Лео вспомнил о том, что когда-то хотел попросить у отца подарить ему лошадь, но сейчас, представив себе эту картину, он подумал, что, возможно, отказался бы даже от такого подарка.

От Виктории не укрылась эта резкая перемена в настроении сына, однако она не могла понять, с чем это связано.

— О чем же ты подумал? — улыбнулась она. — Что мы с отцом можем подарить тебе такую лошадь? Ну, это надо заслужить!

— Нет, вовсе не об этом, — хмуро ответил Лео. — Ну, в общем, как ты думаешь, может быть, я смогу снова поехать на ранчо? Не сейчас, потом, когда все успокоится?

— Что должно успокоиться? — с тревогой спросила Виктория. — Там что-то произошло? Ты поссорился с Андресом?

— Ну что ты… — Лео улыбнулся. — Разве я могу поссориться с Андресом? У меня такого друга, как он, еще никогда не было и не будет. Они на ранчо все, знаешь… какие-то настоящие! — При воспоминании об Эрнандесах его лицо просветлело. — Они бы не стали врать, притворяться, прятаться…

— А кто же это врет и притворяется? — серьезно спросила Виктория.

— Кто? — Лео снова помрачнел. — Есть тут всякие. Да ты же ничего не знаешь…

— Ну ты же мне ничего и не рассказываешь.

— Верно, — невесело улыбнулся Лео.

Смотря сейчас на него, Виктория поражалась, каким взрослым стал ее сын. Она оставляла дома капризного заносчивого мальчишку, который искренне считал, что он пуп земли, а встретила взрослого юношу, серьезного и по-мужски сдержанного. В нем появилась какая-то внутренняя сила, способность не только брать от других, но и отдавать, и Виктория подумала, что теперь у нее есть опора в жизни.

* * *

Когда они вернулись, Умберто дома не было — он, как всегда, был занят. Викторию немного обидело то, что он не мог ради ее приезда вернуться из офиса пораньше, но вслух она ничего не сказала.

Хеорхина встретила ее довольной улыбкой — веселую, обладавшую легким характером Викторию дома любили, в отличие от скупого и грозного Умберто, и слуги были рады, что она, наконец, вернулась.

— Я очень рада, что ты извинился перед Хеорхиной, — шепнула Виктория сыну, когда служанка удалилась на кухню.

— О чем ты, мама! — воскликнул Лео. — Это же было так давно.

За обедом он подробно рассказал матери о своих приключениях на ранчо. Когда он дошел до того, как неизвестные бандиты напали на них с Андресом, Виктория невольно поежилась. Только сейчас она поняла, как близко в ту минуту ее сын находился от гибели.

— Вот после этого родители Андреса решили отослать нас в Мехико.

— Да, я с ними совершенно согласна, — кивнула Виктория. — Оставаться там вам было просто опасно.

— Но понимаешь, мама, они ведь охотились за этим ящиком, а мы совершенно о нем забыли. Мне очень любопытно, что же там такое. Андрес теперь уехал обратно в Сьюдад-Викторию, я думаю, он обязательно разведает, что лежит в этом ящике, если он, конечно, по-прежнему находится у Фелисии.

— А ты не думаешь, что это очень опасная игра? — с сомнением покачала головой Виктория. — Если там действительно ценности, то просто так преступники вам их не отдадут… — Виктория вздохнула. — Неужели на свете нет места, где живут только честные люди?

— Мама, ты неисправимая идеалистка, — улыбнулся Лео.

«Наверно, он прав, — подумала Виктория, — я идеалистка. Но как же иначе жить на свете, если не верить в хорошее? Тогда лучше вообще не жить».

Вслух она сказала:

— Так мне легче, да и другим тоже.

Они давно покончили с обедом, но из-за стола не уходили, продолжая сидеть над пустыми чашечками кофе.

— Может быть, хотите чего-то еще? — спросила, заглядывая в столовую, Хеорхина.

— Спасибо, милая, ничего, — улыбнулась Виктория.

Она чувствовала, что сын хочет сказать ей что-то еще. Нечто очень важное, но не знает, с чего начать.

— Мама, — наконец проговорил Лео, — скажи, ты… — он помолчал, как будто подыскивал правильные слова, — ты очень любишь папу?

Виктория ожидала услышать все что угодно, но только не это. Лео задал ей тот самый вопрос, который она задавала себе сама. Любит ли она Умберто Герреро? Ответить на этот, казалось бы, простой вопрос было не так легко. Иногда ей казалось, что она не испытывает к нему никаких чувств, кроме раздражения, но в другие минуты она вспоминала о его напористом ухаживании, и тогда в ней просыпалась прежняя нежность — все-таки он был отцом ее сына, он делал для семьи все, что мог, в этом отношении Виктория никак не могла на него пожаловаться.

Виктория посмотрела на Лео — сын ждал ее ответа.

— Это трудный вопрос, — ответила она. — Я не готова вот так с налета ответить «да» или «нет».

— Значит, нет, — упрямо сжал губы Лео.

— Почему ты так решил? — немного обиделась Виктория. — Ты думаешь, я тебя обманываю?

— Мама, — он посмотрел ей в глаза, — ты сама себя обманываешь. Если человек действительно любит, он не сомневается и не думает по полчаса, прежде чем ответить. Значит, ты его не любишь?

— Лео, — сурово сказала Виктория, — эти вопросы так не решаются: да или нет. Все гораздо сложнее. Мои чувства к твоему отцу нельзя описать при помощи двух слов «люблю» или «не люблю». Ведь он твой отец, мой муж…

— Мама, — вдруг очень серьезно сказал Лео, — я на самом деле понимаю больше, чем сейчас может показаться. Он ведь мне тоже отец, и я его тоже любил…

«Любил» прозвучало как разрыв снаряда.

— Лео, да что ты! — воскликнула Виктория.

— Мама, давай уйдем от него, а?

— Уйдем…

Виктория еще ни разу всерьез не думала бросить Умберто. Это значило бы уйти из этого дома, снять скромную квартирку на свои деньги, как и раньше, самой зарабатывать на жизнь. Все это было не страшно. Но как же Лео? Ведь Виктория не сможет учить его в той школе, где он учится теперь, — на это у нее не хватит денег. Да и заслужил ли Умберто такое обращение? Да, он скучный, педантичный, слишком экономный, но он все делает для семьи.

— Подумай, а что же будет с папой? — сказала Виктория. — Он ведь нас любит.

— Он… — Лео колебался, рассказать ли матери о том, что у отца давно есть молодая любовница, на которую он тратит больше денег, чем на жену и сына вместе взятых.

Лео, ожидая, когда же приедет мать, не раз думал о том, следует ли открыть ей то, что он узнал об отце. Он снова и снова представлял, как начинает этот разговор, и всякий раз убеждался, что просто не сможет сказать ей этого. Это было выше его сил, язык прилипав к гортани, он не мог даже мысленно найти правильные слова.

— Ты начал что-то говорить об отце, — напомнила сыну Виктория.

— Ты говоришь, он любит нас, — сказал Лео. — Он не любит никого, кроме себя. А нас только потому, что мы часть его жизни. Сами по себе мы ему безразличны.

Виктория была потрясена словами Лео. Никогда раньше она не подозревала в сыне такую ясность и глубину суждений. Да, Умберто Герреро действительно любил их только как антураж собственного существования. Но как Лео мог дойти до такой мысли?

Внизу хлопнула входная дверь. Мать и сын вздрогнули, как преступники, застигнутые врасплох. Однако они продолжали сидеть где сидели.

Через несколько минут дверь столовой отворилась и на пороге появился Умберто — как всегда, безукоризненно одетый, гладко выбритый и надушенный дорогим мужским одеколоном.

— Умберто! — воскликнула Виктория.

Она хотела произнести его имя с радостью, но голос прозвучал как-то жалко, даже пискляво.

— Я рад, что ты вернулась, Виктория, — сказал Умберто, пристально глядя на жену.

Ей сделалось не по себе под взглядом его холодных глаз. Некоторое время все трое молчали.

Затем Умберто обвел глазами кухню и снова внимательно посмотрел на жену и сына.

— Ну что ж, я вижу, наш домашний шпион уже успел передать тебе всю информацию, — холодно заявил Умберто.

— Какую информацию? — подняла брови Виктория.

— Не надо притворяться, — в голосе Умберто прозвучало раздражение. — По вашим лицам я сразу же все понял.

Викторию задел его раздраженный тон. Вовсе не такой она представляла себе встречу с мужем после разлуки. Она-то думала, что они смогут примириться. Но теперь на это не было совершенно никакой надежды. Не желая, однако, чтобы их встреча сразу же превращалась в ссору, Виктория поднялась, чтобы уйти к себе и начать распаковывать вещи.

— Ты куда? — ледяным голосом спросил Умберто.

— К себе, — коротко ответила Виктория.

— А наш маленький шпион? — отец повернулся к сыну.

— Я не шпион! — вспылил Лео. — Ты не имеешь права так говорить. Я никому ничего не рассказывал.

— Значит, ты еще и трус, — сказал Умберто, и презрительная улыбка скривила ему губы.

— Я не трус! — крикнул Лео.

— Что происходит?! — спросила пораженная Виктория. Она еще из телефонных разговоров по тому сухому топу, которым сын отвечал на ее вопросы об отце, поняла, что у них испортились отношения, но не думала, что настолько.

— Ты сама прекрасно понимаешь, — ответил Умберто. — Меня оскорбляет и возмущает ваша лживость. Не надо притворяться, что ты ничего не знаешь.

— Лживость! — не выдержал Лео. — Да ты посмотри на себя. Разве не ты все это время лгал и притворялся?

— Лео, прекрати немедленно, — одернула сына Виктория. — Это все-таки твой отец.

— Ну и пусть.

— Ему это все равно, — сухо усмехнулся Умберто.

— Умберто, что значит эта сцена?! — Виктория повернулась к мужу. — Я требую, чтобы мне все объяснили.

— Вот как? — переспросил Умберто. — Хорошо. Как я понимаю, твой дорогой сын уже рассказал тебе, что видел меня с любовницей.

— Что? — От неожиданности Виктория сделала шаг назад. — С любовницей?

— Да, — спокойно ответил Умберто. — И не делай вид, что ты слышишь об этом впервые. Я понимаю, тебе это неприятно, но ведь я могу позволить себе содержать любовницу. И согласись, Виктория, ты все же не ребенок и знаешь, что все или почти все женатые мужчины время от времени имеют связи на стороне. Лучше пусть это будут постоянные девушки, чем неизвестно кто. По крайней мере, я застрахован от неприятных болезней.

Когда Умберто начал говорить, Виктория на миг подумала, что ослышалась, что не понимает, о чем идет речь. Затем ей пришла в голову странная мысль, что это может быть глупой шуткой. Но по мере того как Умберто продолжал, она понимала, что он совершенно серьезен.

— Господи! — воскликнула Виктория. — Как же это возможно! С этим человеком я прожила столько лет!

Она повернулась, ни на кого не глядя, вышла из столовой и заперлась у себя в комнате.

Виктория не знала, сколько времени она просидела без движения, даже не включив света. «Все кончено, — думала она. — Теперь обратного пути нет». Оглядываясь назад, она уже не понимала, как вообще могла когда-то согласиться на этот брак. И все-таки, наверно, это были не впустую потраченные годы. Ведь в результате у нее есть замечательный сын. Вспомнив о Лео, Виктория улыбнулась — пожалуй, ради одного этого стоило выйти замуж за Умберто Герреро.

ГЛАВА 60

«Конференция» в отеле «Тамаулипас»

— Наше собрание действительно напоминает небольшую конференцию, — улыбнулся падре Игнасио, обводя взглядом сидящих перед ним людей. — И каждый из вас находится тут потому, что всех интересует вопрос, где же пропавшие картины.

— Какие картины? — недоуменно спросил Андрес.

— Да, конечно, среди нас есть и такие, кто еще не знает, что пришел сюда для того, чтобы выяснить нечто о картинах. — Он посмотрел туда где сидели Эрнандесы. — Чтобы не держать вас долго в неведении, скажу только, что в том самом ящике, из-за которого Андрес чуть не был убит, а на ранчо в ваше отсутствие устроили обыск, были картины, украденные из Национальной галереи Мехико.

Андрес хотел что-то сказать, но так и остался сидеть с раскрытым ртом.

— Погоди, тебе, конечно, не терпится узнать, как они оказались в заколоченном пастушеском домике, — сказал падре Игнасио. — Ты со временем все узнаешь. Итак, — он снова обвел глазами небольшой холл гостиницы «Тамаулипас», — я вижу, что все получившие приглашение пришли сюда.

Действительно, холл был практически полон. Здесь, кроме семьи Эрнандесов, сидели также Тони и Фелисия Кантильо, Марисабель и Бето, а напротив них Франсиско Мараньяль, полковник Матиас Гайа, комиссар Гарбанса и лейтенант Пиньо — оба в штатском. Отдельно от них в удобном кресле расположился, как всегда, безупречно одетый Гаэтано Кампа. Его живые зеленые глаза с любопытством оглядывали присутствующих — некоторых из них он знал, других видел впервые. Было похоже, что происходящее даже немного развлекает его, хотя, по-видимому, не предвещает ничего хорошего.

Падре помолчал, ожидая, когда немного стихнет шум в соседнем помещении, где веселились студенты из США. Наконец они немного угомонились, и священник продолжал:

— Извините, что я взял на себя роль основного докладчика, — сказал священник. — Но я думаю, впоследствии каждый возьмет слово, если захочет, и сможет внести ясность в ту часть истории пропавших картин, которая лично ему известна. — Итак, — продолжал падре Игнасио, — план похитить бесценные творения Караваджо, Мурильо и Гойи возник у представителей некой «международной фирмы», как любил называть ее наш почтенный дон Матиас, довольно давно. Расчет был прост: Мексика — дикая страна, где произведения искусства охраняются совсем не так, как в Европе. Из Лувра или из музея Прадо, к счастью, в наши дни кражи практически исключены.

Поэтому взоры «международной фирмы» и его достойнейшего главы, — падре Игнасио сделал изящный жест в сторону Гаэтано Кампы, который в свою очередь едва заметно поклонился, — обратились к другим, менее цивилизованным странам.

— И это стоило того, падре, — с мягким итальянским акцентом сказал Гаэтано. — Мы неплохо поработали в странах третьего мира. Вы не возражаете, что я включил сюда и Мексику? Да и с этими картинами у нас бы не было хлопот, если бы не… некоторые затруднения.

— Да, превосходно владеющий не только испанским, но и португальским языками, сеньор Кампа совершил несколько неплохих сделок в Латинской Америке.

— Особенно в Парагвае, Бразилии, Колумбии, — заметил Гаэтано. — Там произведения искусства буквально валяются под ногами.

— В Колумбии это было древнее индейское золото, в Парагвае и Бразилии также различные древности, но были и испанские вещи колониального периода. Но больше всего его привлекала Мексика. Ни одна страна в Латинской Америке не обладает такой хорошей коллекцией живописи. У нас есть не только подлинные Караваджо и Мурильо, есть и импрессионисты, модернисты, испанская живопись всех веков. Она не могла не привлечь внимания уважаемого сеньора Кампы.

Он навел справки и выяснил, что, к его большому сожалению, охрана произведений искусства в нашей стране также организована неплохо. Мексика оказалась не такой дикой, как он надеялся. Однако здесь еще не были учтены некоторые детали, о которых в Европе конечно же думают.

— Они стали об этом думать, когда у них из музеев украли не одну сотню шедевров, — заметил Кампа.

— По-видимому, вы правы, — кивнул падре. — Теперь и в Мексике кое-чему научатся. Например, тому, что реставрационные мастерские должны охраняться так же тщательно, как и выставочные залы. Увы, до последнего времени это было не так. Чем и воспользовался наш достопочтенный друг. — Однако, — падре на миг замолчал, — откуда он смог получить столь ценные сведения, касающиеся того, что происходит в музеях? Простым посетителям обычно не показывают реставрационные мастерские, не позволяют рассматривать, как устроена сигнализация.

— У меня была схема, — рассмеялся Гаэтано Кампа. — Неужели вы думаете, что я сам ходил по галерее и все узнавал? Увольте, падре.

— Тем более, — ответил священник. — Значит, у вас уже была готовая схема сигнализации. Оставалось лишь разработать план похищения. Ну, это вы умеете. Ваши операции всегда отличались остроумием и простотой. И часто они заканчивались успехом.

— Заканчивались бы всегда, если бы не негодные исполнители и помощники, — заметил Гаэтано, бросив испепеляющий взгляд в сторону дона Матиаса, который сделал вид, что все сказанное не имеет к нему ни малейшего отношения.

— Но без помощников не обойтись, — развел руками падре Игнасио. — И в данном случае вам нужен был человек, имеющий самое непосредственное отношение к Национальной галерее и при этом достаточно высокопоставленный, такой, который смог бы предоставить вам всю необходимую информацию. И такого человека вы очень скоро нашли. Это был не музейщик, но чиновник из департамента по культуре, а точнее — первый заместитель главы департамента сеньор Франсиско Мараньяль. Он на первых порах оказался вам очень полезен.

Услышав свое имя, Мараньяль злобно взглянул на священника.

— Я и подумать не мог, что этот человек преступник, — возмущенно сказал он, разыгрывая оскорбленную добродетель. — Он представился профессором Миланского университета, попросил меня показать ему не только музейные залы, но и реставрационные мастерские.

— А также схему сигнализации, — закончил за него падре Игнасио.

— Ничего подобного, — поджал губы Мараньяль. — Вы оскорбляете меня, я все-таки государственный служащий. И зачем бы мне вступать в этот преступный сговор?

— Ну это проще простого, — подал голос молчавший до сих пор Бето. — Ради денег. Мы видели как-то вашу загородную резиденцию у озера Тескоко. Я не представляю себе, кто еще в Мехико может позволить себе нечто подобное, кроме крупных банкиров и фабрикантов. Уж наверняка не государственный служащий.

— Откуда вы знаете, какие у меня доходы? — надменно спросил Мараньяль. — Может быть, я получил наследство, да мало ли что…

— Это не так сложно выяснить, — проворчал комиссар Гарбанса. — Никакого наследства вы не получали, жена ваша также не имела богатого приданого, так что источник ваших доходов не может быть вполне легальным.

— Вы проверяли меня? — удивленно поднял брови Мараньяль.

— Разумеется, — ответил комиссар.

— Итак, наш Государственный служащий любил пожить на широкую ногу, — продолжал падре. — Содержание особняка в Мехико и шикарной загородной резиденции, к сожалению, требует немалых сумм, в несколько раз превышающих заработную плату. Приходится брать взятки, как-то крутиться, а тут появляется Гаэтано Кампа и предлагает сразу весьма солидный задаток, а потом уже и вовсе приличную сумму, когда дело будет сделано. Как не согласиться на такое предложение? Тем более сам служащий будет совершенно вис подозрений — у него стопроцентное алиби, его встречи с итальянцем проходят в строжайшем секрете, о них никому не известно. Он сам и пальцем не притронется к картинам, так что, даже если все дело провалится, он все равно останется с задатком в кармане. Поэтому он легко соглашается на уговоры Гаэтано.

— Какие там уговоры, — улыбнулся Кампа, — этот сеньор был согласен еще раньше, чем я начал говорить.

— Клевета! — воскликнул Мараньяль.

— В данном случае это не так важно, — заметил падре Игнасио. — Главное — он согласился.

Дальше встал важнейший вопрос — кого сделать козлом отпущения. Другими словами, на кого падет подозрение. Это была роль, увы, необходимая для вашего сценария. Тут уж, без всякого сомнения, все решал именно Мараньяль. Кампа не знал мексиканских художников, а значит, и не мог выбрать среди них жертву. Да, да, именно жертву, ведь этот человек, как предполагалось, будет не просто под подозрением. Если бы все шло по плану, он был бы обвинен в краже и понес наказание — долгие годы тюрьмы.

— Бедный Бето, я бы этого не пережила! — воскликнула Марисабель.

— Да, бедный Бето, — кивнул головой падре Игнасио. — Он и понятия не имел, что у него есть такой могущественный враг.

— Но я до сих пор не могу понять за что… — пробормотал Бето. — Я думал, меня подставили случайно. И только когда я увидел эту картину у него в кабинете, я вспомнил, что как будто где-то видел ее раньше…

— Да, это был тот самый неизвестный художник, которого ты когда-то походя назвал бездарностью.

— Так ведь действительно бездарность! — добавил Гаэтано Кампа. — Я не хочу хвастать, но в Европе меня считают одним из лучших знатоков живописи. Могу свидетельствовать: картины любезнейшего Мараньяля — просто-напросто жалкая мазня. Бездарность — это еще мягко сказано.

Франсиско Мараньяль покраснел и сжал кулаки, однако ничего не сказал.

— Боюсь, Гаэтано, вы тоже нажили себе заклятого врага, — заметил падре.

Но элегантный итальянец лишь едва заметно пожал плечами в знак того, что это ему совершенно безразлично.

— Итак, — продолжал падре, — Бето Сальватьерра был выбран на роль жертвы. Я с самого начала подозревал, что в деле замешан Мараньяль, ведь именно он заманил Бето в музей, зачем-то показал ему картины в реставрационных мастерских и при этом, обратите внимание, специально, в присутствии посторонних, указал на то, что там не очень хорошо с сигнализацией. Более того, он даже подошел к окну и вслух заметил, что окна выходят прямо в глухой двор, где никого не бывает, в том числе и сторожей. Вам надо было стать актером, а не художником, дорогой дон Франсиско, вы прекрасно справились с ролью честного чиновника, который больше всего радеет о вверенных ему художественных ценностях. Во всяком случае, никто не заметил ни нотки фальши в ваших речах.

Франсиско Мараньяль поднялся с места.

— Если вы вызвали меня, чтобы издеваться надо мной, то я предпочту покинуть помещение.

— Я бы настоятельно попросил сеньора Мараньяля остаться, — многозначительно сказал комиссар Гарбанса. — Я говорю это как представитель полиции.

Мараньяль с ненавистью взглянул на комиссара, однако подчинился и сел на место.

— Вообще, должен признаться, — продолжал падре, — что вы не все хорошо продумали, сеньор Мараньяль. Сеньор Кампа оказался куда прозорливей и проницательней вас.

Кампа довольно кивнул головой, и на его тонком аристократическом лице промелькнула улыбка.

— Он ведь появился и исчез, успев очень ловко замести следы, вы же, дон Франсиско, остались видны как на ладони. Сто́ит лишь чуть-чуть пораскинуть мозгами, как становится ясно, что вы, и никто другой, организовали если не саму кражу, то многое, без чего она не могла бы иметь места. Вы заманили на место будущего преступления «мальчика для битья» Бето Сальватьерра, вы помогли оформить разрешение на вывоз картин за один день — срок просто неслыханный для нашей мексиканской бюрократии.

— Обычно на это неделя уходит, если не две, — подтвердил Бето. — Я один раз чуть не пропустил выставку в Панаме из-за того, что не мог вовремя получить разрешение на вывоз картин. А тут — прямо чудо какое-то.

— По крайней мере теперь вы будете знать, что все можно сделать куда быстрее, — улыбнулся падре Игнасио. — Но, сопоставив эти два факта таинственного и необъяснимого поведения сеньора Мараньяля, я сразу же подумал, что на эту персону следует обратить более пристальное внимание.

— Мы с вами порознь пришли к одному и тому же выводу, падре, — заметил Гарбанса.

— Я всегда был самого высокого мнения о вас, комиссар, — ответил падре. — К сожалению, я не мог проверить соотношение расходов и доходов, как это сделал мой коллега из полиции, но одного взгляда на загородный дом государственного служащего было достаточно.

— Вот зачем мы поехали тогда в Тескоко! — воскликнула Марисабель. — Вовсе не обозревать руины!

— Нет, дорогая Марисабель, не за этим, — ответил падре. — Я поспрашивал кое-кого и даже без осмотра загородного дома мог себе представить, на что он похож. Меня интересовало нечто совершенно другое. Если вы помните, — сказал он, обращаясь к Бето и Марисабель, — мы спустились к ограде в самой дальней части парка, окружавшего дом, и я тогда пропал.

— Я так перепугалась! — воскликнула Марисабель.

— Дело в том, что мне пришлось перелезть через забор, — скромно сказал старый священник, опустив глаза.

— Браво, падре! — крикнул лейтенант Пиньо и даже захлопал в ладоши.

— Да, я сознаю, что это немного не соответствует моему сану и возрасту, но у меня не было другого выхода. И я нашел то, что искал. Следы костра. Того костра, где сжигались тяжелые дубовые рамы, покрытые позолотой. То, что этот костер существовал, доказывали два-три обгорелых куска, которые подкинули Бето во двор. Было очевидно, что это происходило где-то за городом. Я прикинул, что это было бы вполне удобно сделать где-то в дальнем укромном местечке парка. Так оно и было.

— Ложь! — воскликнул Мараньяль.

Лейтенант Пиньо развел руками:

— Пробы золы оттуда взяты. Все подтверждается. Падре не стал дожидаться, пока вы уничтожите следы.

Мараньяль густо покраснел, но ничего не ответил.

— Собственно, на этом ваша роль и закончилась, дон Франсиско, — продолжал священник. — Вы подбросили куски обгорелой рамы и пару инвентарных номеров Бето во двор и могли вздохнуть спокойно и сидеть сложа руки и ожидая, когда же картины попадут к месту назначения.

— Разумеется, главным человеком в этом деле был не Мараньяль, — продолжал падре, — а наш достопочтимый Гаэтано Кампа. Разработанный им план отличался остроумием и хорошей проработкой деталей. Чего стоит, например, отбор картин Бето Сальватьерра. По их описанию мало образованный таможенник из провинции, безусловно, пропустил бы картины старых мастеров, сопоставив их с настоящим подлинным документом, полученным в департаменте. «Уголок старого Мехико» с открытым кафе — чем не городской пейзаж Караваджо, а портрет Марисабель с маленьким Каро может быть выдан за «Мадонну с младенцем». О рисунках я не говорю.

Просто преступник, возможно, пошел бы по простому пути — подделал бы документы, и все. Тут же тонкость заключалась в том, что документы подлинные, и любой таможенник мог бы легко в этом убедиться, позвонив в Мехико.

Дальше сеньор Кампа начал страховаться. Во-первых, была определена жертва, об этом я уже говорил. Кроме того, на случай, если Бето удастся выкрутиться…

— Кстати, это произошло по вине Мараньяля, — вставил Кампа. — Рамы нужно было сжечь целиком во дворе Сальватьерра, а не подбрасывать одну обгоревшую палку. Любая тщательная экспертиза обратит внимание на отсутствие пепла в щелях, где он обычно как раз скапливается.

— Просто некоторые люди настолько привыкли ничего не делать, что халтурят, даже когда идут на преступление, — насмешливо сказал Гильермо.

— Попрошу не оскорблять! — взвизгнул Мараньяль, но на него уже никто не обращал внимание.

— Итак, на тот случай, если Бето выкрутится, Кампа оставил еще один след, который должен был повести полицию по ложному пути. Он сделал вид, что картины украл неизвестный грабитель. Это ведь самое простое объяснение. А потом пусть всю оставшуюся жизнь ищут этого грабителя. Для этого сеньор Кампа инсценировал кражу со взломом. Он аккуратно оклеил стекло клейкой лентой и выдавил его, затем перерезал кусачками провод сигнализации. Создавалось впечатление, что преступник проник в мастерские извне, а затем уже с картинами точно так же покинул их. Но тут начались таинственные несообразности.

Во-первых, почти сразу же обнаружилось очень странное обстоятельство: на мельчайших острых осколках стекла, которые остались в переплете, не обнаружилось ни кусочка ткани с одежды преступника, ни мельчайших остатков крови. Пролезая в такое узкое отверстие, человек не мог не поцарапать руки и не надорвать одежду. Это невозможно.

— Мы старательным образом собрали все стекла и просматривали их в микроскоп — и ничего! — подтвердил лейтенант Пиньо.

— Тогда-то я и понял, что в окно никто не протискивался, а грабитель вошел через дверь. Это совершенно меняло все дело.

Было еще одно обстоятельство, — продолжал падре, — которое убеждало в том, что окно было выдавлено только для вида. Ведь картины исчезли с рамами! Рамы эти довольно тяжелые — их за пазухой не вынесешь. Пролезть в окно они, безусловно, не могли.

— Вообще удивительно, почему они взяли картины с рамами, — проворчал дон Матиас Гайа. — Это просто дурость. Не проще ли вырезать острым ножом холст из рамы — свернул его в рулон и готово.

— Рамы, — улыбнулся падре, — нужны были только для того, чтобы подбросить их Бето. Не беспокойтесь, дон Матиас, сеньор Кампа вовсе не безумец и не чемпион мира по штанге, чтобы на себе тащить из музея картины в тяжеленных рамах. Он их, разумеется, вырезал, свернул в рулон, и они прекрасным образом прошли в открытое окно. Нет-нет, не в окно реставрационных мастерских — ведь там еще пришлось бы преодолевать чугунные ворота.

— Их можно перепрыгнуть! — воскликнул Андрес.

— Это как-то не к лицу солидному пожилому кабальеро, — улыбнулся Гаэтано.

— И картины, и рамы находились в кабинете директора галереи. Все очень просто. Дело в том, что отмычкой, которой действовал Гаэтано, можно открыть не только дверь мастерской, но и любую другую, например дверь в кабинет директора галереи, который, между прочим, находится в том же коридоре. Поскольку кража произошла вовсе не ночью с субботы на воскресенье, как почему-то был уверен ваш шеф Батиста Диас.

— Да вы бы посмотрели на этого… — Лейтенант Пиньо вовремя удержался, чтобы не произнести вслух те нелестные прозвища, которые успел дать начальнику криминальной полиции за время службы под его руководством.

— Я с самого начала был уверен, что картины пропали в ночь с пятницы на субботу или даже вечером в пятницу, — сказал комиссар Гарбанса.

— В том-то и дело, что совсем не в ночь, а сразу после закрытия музея: в начале седьмого.

— Но как же он их вынес, ведь сотрудники еще на месте, на улицах полно народу? — удивилась Фелисия.

— Смотря как выносить, — улыбнулся падре Игнасио. — Известно, что подчас надежнее всего можно спрятать вещь, придав ей другую видимость. Она будет находиться на глазах у всех, и ее в буквальном смысле не будут видеть. Тут, конечно, нашему другу Гаэтано опять помог сеньор Мараньяль, начавший за несколько дней до похищения ремонт в кабинете директора. А дальше уже было дело техники. Надев рабочий халат, сеньор Кампа вынес сначала вырезанные ножом картины, завернув их в холстину, а затем пустые рамы — на глазах сотрудников галереи. И никто этого даже не вспомнил! Ведь рабочие все время что-то носили. Это было остроумно.

Гаэтано изящно поклонился, благодаря за комплимент.

— Проследим теперь действия сеньора Кампы шаг за шагом. В пять часов — за час до закрытия он покупает билет и входит в галерею, как обычный посетитель. Ходит по залам, наслаждается шедеврами живописи и графики. Затем, когда раздается звонок, предупреждающий посетителей о том, что им следует покинуть музей, он заходит в коридор, куда выходят реставрационная мастерская и кабинет директора. Отмыкает кабинет, откуда рабочие уже ушли, их отпустили пораньше. Пережидает там минут пятнадцать, выходит в коридор, размыкает в заранее известном узле систему сигнализации, открывает дверь мастерской. Там он при помощи клейкой ленты выдавливает стекло и бросает его внутри, как будто выдавливали снаружи, кусачками обрезает сигнализацию и выносит картины. Затем запирает дверь мастерской. Теперь в кабинете директора он достает остро наточенный нож, вырезает картины из рам и заворачивает полотна в какую-нибудь тряпку. После этого он надевает рабочий халат, который принес с собой, и спокойно выносит картины на улицу, где его уже ждет небольшой фургон. Следующий заходом выносятся рамы, затем кабинет директора запирается, сеньор Кампа садится за руль фургона и уезжает.

— Почти все верно, — кивнул головой Гаэтано. — В деталях вы все-таки ошиблись, падре. Я действительно завернул картины в тряпку, но затем упрятал в большой бумажный мешок из-под цемента и набросал сверху строительного мусора. В конце рабочего дня выносить на свалку мусор — самое обычное дело. А рамы я сначала разбил топором, который там нашелся и также вынес их под видом ненужного хлама.

— Все как будто шло удачно, — продолжал падре, — если бы планы похитителей не нарушил Хосе-Антонио Кристобаль, ведущий художник-реставратор Национальной галереи. Он пришел на работу в воскресенье, чего никак не могли ожидать преступники.

— Вы, как католический священник, падре, также не должны поощрять подобных безбожников, которые работают по воскресеньям, — улыбнулся Гаэтано.

— Возможно, — развел руками падре Игнасио, — но независимо от того, как расценивает поступок Кристобаля католическая церковь, факт остается фактом. Он пришел на работу в неурочный день, и таким образом о том, что картины исчезли, стало известно на целые сутки раньше. Представляете себе, какой удар для четко разработанного плана. Все сразу расстроилось.

Насколько я могу себе представить, план сеньора Кампы состоял в следующем: он в субботу привозит картины на яхту, ожидающую его в Туспане, и в воскресенье отплывает, заметьте, сеньор Кампа, в воскресенье, хотя вы, как я понимаю, также добрый католик и понимаете, что не следует начинать плавание в день Господень.

Однако случается непредвиденное — пропажа картин обнаруживается днем раньше, когда яхта еще не успела пройти таможенный досмотр и не вышла из Туспана. Сеньор Гаэтано осторожно наводит справки и узнает то, чего опасался — картины и другие произведения искусства временно вообще запрещено вывозить из Мексики.

Это создает значительные трудности. И сеньору Кампе приходится на ходу придумывать новый план, несколько менее удачный, чем предыдущий. Он отвозит картины в Сьюдад-Викторию, где пост начальника полиции занимает известный ему укрыватель краденого дон Матиас Гайа.

Надо было видеть лицо дона Матиаса, когда он услышал, как определяет падре Игнасио род его занятий. Оно выражало даже не столько негодование, сколько самое искреннее и неподдельное изумление. Оказывается, он никогда даже и не предполагал, что его род занятий так некрасиво называется.

— Сеньор Кампа просит дона Матиаса сохранить некий ящик, намекая на то, что в нем нечто очень ценное. Дон Матиас конечно же по жадности соглашается. Однако он не из смельчаков, наш дон Матиас. Он, разумеется, читает газеты, смотрит телевизор и догадывается, что именно может находиться в этом ящике, и ему боязно оставлять его у себя дома или в полицейском управлении (где он раньше, бывало, хранил вещи, которые передавала ему на хранение некая «международная фирма»). Поэтому на всякий случай он отвозит ящик далеко в пампу…

— В пастушеский домик! — догадался Андрес. — Так это тот самый ящик… Он ведь был у нас в руках!

— Ты забегаешь немного вперед, — остановил его падре. — Сначала ящик доставляется в этот домик. Я думаю, его вез сам дон Матиас на полицейской машине — надежный способ переправки краденого, не правда ли? В домике он оставляет двух сторожей, вот их, я боюсь, он выбрал неудачно.

— Пьяницы! — буркнул дон Матиас. — Идиоты проклятые.

— Кто же вас заставлял выбирать именно их? — холодно поинтересовался Гаэтано.

— Пьяницы повели себя так, как и следовало ожидать — напились. И это, собственно, было бы и ничего, если бы двое мальчишек с соседнего ранчо не затеяли игру.

— Ну и напугались мы тогда с Лео, — сказал Андрес, — когда этот выпрыгнул на нас и стал палить.

— Жаль, что промахнулся, — проворчал дон Матиас.

— Милое замечание для полицейского, — как бы про себя заметила Селия.

— А нечего соваться туда, куда их не просят, — ответил дон Матиас.

Падре Игнасио прекратил начинающуюся перепалку:

— Как бы там ни было, он ранил Андреса, и это стало важнейшим обстоятельством в судьбе картин, вернее в том, что они исчезли. Ведь в какой-то момент о месте их нахождения не знала ни одна живая душа — никто. Андрес и Леопольдо привезли непонятный и совершенно не нужный им ящик в Сьюдад-Викторию просто потому, что были настолько потрясены нападением, что забыли о нем, в противном случае они скорее всего бросили бы его по дороге. И тогда с бессмертными творениями нам бы пришлось распрощаться.

— Нашли бы, — покачал головой дон Матиас. — Мои люди прочесали всю округу.

— Возможно, — кивнул головой падре Игнасио, — но они не бросили его и привезли в Сьюдад-Викторию, а там отдали Фелисии просто потому, что та решила, что фанера может пригодиться в хозяйстве.

— Видите, как хорошо иметь бережливую жену! — воскликнул Тони. — Она сохранила для человечества картины!

— Ну ты преувеличиваешь, дорогой, — засмеялась Фелисия.

— Таким образом, картины исчезли. Фелисия поставила ящик в сарай, завалила его всяким садовым инвентарем, вешала на него тряпки, и никому бы и в голову не пришло, что там может быть что-то ценное.

— А мы с ног сбились, — проворчал дон Матиас.

— Только потому, что я вас припугнул, — заметил Гаэтано.

— Да, сеньор Кампа начал нервничать. Мало того, что кража обнаружилась на день раньше и яхту пришлось увести из Туспана, человек, которому он доверил хранение картин, умудрился потерять их! Это было скверно и само по себе, но еще и потому, что «Принцесса», яхта сеньора Кампы, начинала вызывать подозрения. Он предусмотрительно отогнал ее из Туспана, где, как и во всяком крупном порту, была бдительная таможня, в Ла-Песку, небольшой рыбацкий поселок на побережье у впадения в залив речки Сото-Ла-Марина. Там, конечно, можно было провезти на борт все что угодно. Один-единственный полицейский не мог усмотреть за всем, что происходит на яхте. Сеньор Кампа рассчитывал переждать пару дней, ночью в лодке провезти картины на борт и потихоньку сняться с якоря.

— Я бы так и сделал, если бы не затруднения, о которых вы уже сказали, падре, — заметил Гаэтано.

— Однако яхте «Принцесса» пришлось встать на рейд у Ла-Пески, и было совершенно непонятно, сколько времени ей еще придется там пробыть. Пришлось объявить, что команда на яхте ловит креветок, это было неуклюжее, но все-таки объяснение, которое вполне устроило жителей поселка. Но нашелся один, человек редкого обаяния и наблюдательности, об этом я могу говорить с полным основанием, поскольку имел удовольствие разговаривать с ним…

— Вы? — вскричал дон Матиас. — Когда?

— Вы опоздали, сеньор Гайа, — сухо ответил священник, — вы убили Пепо Апонте, понимая, что он знает слишком много, но он успел сделать свое дело. Во-первых, он заставил местного полицейского, довольно тупого субъекта, написать в Мехико о том, что на яхте «Принцесса» происходит нечто очень странное. Вы помните это письмо, Гарбанса?

— Прекрасно, — ответил комиссар. — «Креветок ловят неправильно», — сказал он и улыбнулся. — Мы сразу обратили на это внимание и немедленно выехали в Ла-Песку. Да, можно без преувеличения сказать, что покойный сеньор Апонте очень помог нам в расследовании. Он привлек наше внимание к провинции Тамаулипас.

— Он узнал многое, — продолжал Падре. — Очень скоро он догадался, что на яхте только делают вид, что заняты промыслом, на самом же деле они чего-то ожидают. Он знал также, что яхта пришла из Туспана, что порт приписки — Амстердам, а команда — одни итальянцы. И главное — что владельцем ее является высокий импозантный иностранец, которого зовут Гаэтано Кампа. Мне удалось лишь перекинуться с ним несколькими словами. В тот же вечер Пепо Апонте был убит. Вот тут-то я и подумал о вас, сеньор Гайа.

Дон Матиас помрачнел. Он понимал, что от соучастия в краже картин ему вряд ли удастся отвертеться, однако он намеревался сыграть полного дурачка, притворившись, что никакого понятия не имел, что именно было в ящике, отданном ему на хранение. Что же касается помощи, которую он оказывал «международной фирме», то начальник полиции собирался вовсе отрицать часть эпизодов, в неоспоримых же — разыгрывать наивность, как будто он не подозревал об истинной ценности предметов, которые он укрывал. Он и думать не мог, что всплывет убийство этого деревенского дурня. Он отчетливо вспомнил этого нелепого одинокого старика в широкополой шляпе, который «пахал» море на своей кобыле и совал нос куда не следует. А ведь он доставил дону Матиасу пару неприятных минут, когда рассказывал свою версию кражи картин из музея. Нюх у него был — это да.

— Признаться, Пепо Апонте поразил меня в первую же минуту, — сказал Падре Игнасио, вспоминая встречу перед дверью полицейского участка в Ла-Песке. И это случилось бы с любым из вас. Представьте себе, вы пытаетесь распутать клубок загадок, связанных с обвинением Бето в краже картин, и у вас уже есть кое-какие соображение, и вдруг совершенно незнакомый человек, более того — деревенский житель, произносит фразу: «Я бы выяснил, не знакомы ли господа Франсиско Мараньяль и Гаэтано Кампа». Согласитесь, это производит впечатление. В сущности, всю работу, которую проделал я, причем, заметьте, для этого мне понадобилось опрашивать свидетелей, держать связь с полицией, ездить в Тескоко, он сделал, сидя у себя в Ла-Песке, основываясь на сообщениях в газетах. Вот что значит настоящий дар.

Но, увы, Пепо Апонте не учел одной очень серьезной вещи — что к именам Кампа и Мараньяль надо прибавить еще одно — Матиас Гайа. Его, сам того не желая, ввел в заблуждение местный полицейский Хуан Сорро. Он был уверен, что начальник приехал разбираться по поводу того письма, которое было написано под диктовку Пепо и отправлено в Мехико. На самом же деле дон Матиас тогда услышал об этом впервые, но очень быстро сориентировался.

— Такого бы человека, как этот Апонте, да нам в полицию, — мечтательно заметил лейтенант Пиньо.

— А ведь он был едва грамотным, — ответил падре. — Но он навел такой страх на нашего доблестного начальника полиции, что тот, связавшись с яхтой по радиотелефону, немедленно отправился на борт. Представляете, так засветиться! Только близорукий Сорро мог все объяснять тем, что полковник Гайа, видите ли, поехал разбираться с подозрительными личностями.

Дон Матиас вернулся с яхты и сразу же уехал. Так, по крайней мере, думали все жители Ла-Пески. На самом же деле он зашел в хижину к Пепо и предложил тому поговорить в машине, подальше от чужих ушей. Ничего не подозревавший Пепо согласился. Было уже начало восьмого, когда они выехали из Ла-Пески по дороге, ведущей в Сьюдад-Викторию. Совсем стемнело. Внезапно полковник Гайа вынул пистолет и выстрелом в грудь убил старика, а тело бросил тут же в заросли чапарраля. Дон Матиас, вы же сами какой-никакой, а все же полицейский. Подумайте, как вы непродуманно и неосторожно действовали. Ведь, кроме вас, убить Пепо было решительно некому. Он лежал у самой дороги, притом никто не видел, чтобы он выходил из поселка, а вот вашу машину видели. Проще всего было бы решить, что с ним расправились головорезы с «Принцессы», но оттуда за весь день никто не появлялся. Кроме полковника Гайа, разумеется.

— Интересно, как бы вы поступили на моем месте? — проворчал полковник.

— Надеюсь никогда не оказаться на вашем месте, — с достоинством ответил священник. — Кстати, как полицейскому, вам отчасти делает честь то, что вы все же напали на след ящика с картинами. Я уверен даже, что вы в конце концов нашли бы его, если бы вас не опередили.

Итак, — обратился он ко всем собравшимся, — я думаю, Бето должен поблагодарить Андреса за то, что он с риском для жизни выкрал картины у бандитов, и Фелисию, которая так мастерски замаскировала их у себя в сарае.

— Так надо их скорее забрать! — воскликнула Марисабель. — Пока мы тут сидим и разговариваем, их давным-давно уже могли снова украсть.

— Не беспокойтесь, сеньора Сальватьерра, — повернулся к ней комиссар Гарбанса, — они уже в надежном месте.

— И тем не менее я бы хотел сказать еще два слова о полковнике Гайа. Мне пришлось разговаривать тут с разными людьми, самыми простыми, о существовании которых полковник уже давно забыл, но которые не забыли его. И выяснили очень интересные вещи, касающиеся вашего прошлого, дон Матиас. Я говорю вовсе не о сотрудничестве с международной фирмой похитителей произведений искусства, а о временах более давних, когда Гайа еще не был полковником, а только очень хотел им стать.

Помните, Сьюдад-Виктория была перевалочным пунктом у торговцев наркотиками. Тогдашний начальник полиции полковник Просперо Кохидес объявил ей решительную и непримиримую войну, и ему удалось очистить город от скверны. Тогда-то Матиас Гайа, его помощник, и сделал свои первые миллионы — на взятках, которые давали ему деятели, связанные с наркомафией, за то, чтобы он оставлял их в тени. Вскоре полковник Кохидес был убит при загадочных обстоятельствах. Подозрение пало на бродягу, мелкого торговца наркотиками, которого быстро осудили и отправили гнить на каторге. Но дон Матиас всегда был не очень осмотрительным и оставил каких-то случайных свидетелей, какие-то улики, который и сейчас еще при желании можно собрать. Я думаю, комиссар Гарбанса вместе с лейтенантом Пиньо очень скоро закончат следствие по этому вопросу. Так что полковник, я уверен, бывший полковник Гайа скоро предстанет перед судом за убийство двух человек, не говоря уже о многочисленных взятках, подкупах и хранении краденого.

— Что же, по крайней мере, вы, наконец, освободите свою жену, которая явно тяготится браком с вами, — заметил лейтенант Пиньо.

— Как вам не стыдно, Пиньо! — одернул его Гарбанса. — Это к делу явно не относится.

— Но ведь весь город говорит, что она влюблена в этого… — Пиньо наморщил лоб. — Доктора Вальдеса. Я тут второй день и уже узнал. Об этом же весь город судачит. То-то она будет довольна.

— Не уверен, — покачал головой Гарбанса. — Ведь имущество-то конфискуют.

— Какое вы имеете право! — воскликнул дон Матиас. — Кампа, почему вы молчите? — Он осекся и остался стоять посреди комнаты, выпучив глаза и открыв рот. Наконец он хрипло проговорил: — Где же этот подлец?

— Как — где? — Тут пришел черед удивиться падре Игнасио и комиссару Гарбансе — дело в том, что Гаэтано Кампы в комнате не было.

* * *

Комиссар Гарбанса немедленно вынул полицейский свисток и три раза громко свистнул. Как по команде, американские студенты, сидевшие в соседнем помещении, окружили зал, где находились «участники конференции». При этом они, как по мановению волшебной палочки, научились понимать по-испански, более того, подчинялись приказам комиссара Гарбансы.

Двое из них скрутили дона Матиаса и надели на него наручники, двое других занялись Франсиско Мараньялем, а остальные бросились обшаривать гостиницу и прилегающие к ней районы в поисках скрывшегося Гаэтано.

— Все-таки ушел, — покачал головой падре. — Что за человек.

— Вы говорите о нем так, как будто восхищаетесь им, падре, — заметил Тони, — но ведь он преступник.

Священник улыбнулся:

— Ты ошибся, сын мой. Я не восхищаюсь преступником, но меня всегда привлекала в людях живость ума и реакции. Поразительно, ведь ни я, никто другой не заметил, когда он вышел.

— Может быть, он на время стал невидимым? — предположил Андрес.

— А вот в такие чудеса я совершенно точно не верю. Боюсь, Гаэтано Кампа опять ушел от правосудия.

ГЛАВА 61

Проводы Бето и Марисабель

Вечером того же дня все участники «конференции», устроенной падре Игнасио с помощью комиссара Гарбансы и его помощника лейтенанта Пиньо, разъехались по домам, если не считать, конечно, бывшего начальника полиции дона Матиаса Гайа и бывшего служащего департамента по культуре Франсиско Мараньяля, которые отбыли в камеру предварительного заключения при Федеральном полицейском управлении в Мехико.

Единственным из присутствующих, который отбыл неизвестно куда, был Гаэтано Кампа. Сразу же после его исчезновения из холла гостиницы «Тамаулипас» комиссар Гарбанса по радиотелефону связался с центральной полицейской службой, которая начала поиск итальянца по всей стране. Однако, несмотря на все предпринятые меры, главному похитителю произведений искусства удалось скрыться от полиции.

Комиссар Гарбанса подозревал, что дон Матиас Гайа был, увы, не единственным в Мексике продажным полицейским. Скорее всего, Гаэтано Кампа имел своих людей во многих городах, и ему, разумеется, помогли вылететь за границу если не из Мехико, то из какой-нибудь Гвадалахары, где полицейский контроль мог оказаться и не таким строгим.

Уехали к себе на ранчо Гильермо и Селия вместе с Андресом, вернулись в Мехико Бето и Марисабель. Кстати, в злополучном ящике с картинами, помимо произведений Мурильо, Караваджо и Гойи, оказались также холсты и рисунки Бето.

Марисабель даже запрыгала от радости и бросилась на шею мужу, а потом в порыве чувств обняла и падре Игнасио, чем заставила его покраснеть.

— Как я рада! — вскричала она. — Вы себе не представляете, как я переживала из-за этих картин. Да не этих, — она махнула в сторону Мурильо и Караваджо, — из-за картин Бето! Знаете, как мне их было жалко!

— Признаться, мне тоже, — улыбнулся Бето. — Конечно, когда тебя обвиняют в «краже века», становится на время не до других проблем, и все же я не раз думал: неужели эти мерзавцы просто взяли и уничтожили мои произведения?

— Это было бы просто ужасно! — подхватила Марисабель. — Ни Мурильо, ни Караваджо ни капли бы не расстроились, а Бето — он ведь живой! Ему еще только предстоит завоевывать известность!

Этот разговор происходил на вокзале в Сьюдад-Виктории, где супруги Сальватьерра ожидали поезда на Мехико.

— Да, — кивнул головой Тони, — было бы очень жаль, если бы твои картины пропали, Бето.

— Я уверен, — вступил в разговор падре Игнасио, — что такой любитель искусства, как Гаэтано, никогда бы не пошел на то, чтобы уничтожить картины. И хорошие картины, между прочим! Я, конечно, не такой знаток, но считаю, что, в сущности, Мурильо лучше Сальватьерра только потому, что жил несколько столетий назад. И еще неизвестно, кого будут больше ценить лет через двести.

— Ну уж это вы слишком, святой отец! — покачала головой Фелисия.

— Почему? — серьезно спросил священник. — Сколько художников было не признано при жизни? Их считали талантливыми и оригинальными — это в лучшем случае. В худшем — они просто умирали в нищете. Нет, я надеюсь, с нашим Бето этого не произойдет и он еще при жизни станет знаменитым. И Гаэтано, я уверен, высоко оценил его картины.

— Что же он собирался с ними делать? — спросила Фелисия.

— Я думаю, то же самое, что и с картинами Караваджо и Мурильо, — продал бы в частные собрания. Ведь не все собирают классическую живопись, сейчас немало коллекционеров, которые увлекаются современным искусством.

— И мама никогда бы не получила мой портрет с Каро! — воскликнула Марисабель.

— К счастью, благодаря тому, что они были в одном ящике с Гойей, они нашлись, — ответил Бето. — Сомневаюсь, что всю мексиканскую полицию поставили бы на голову из-за мазни какого-то Сальватьерра!

— Кто знает, кто знает, — улыбнулся падре Игнасио.

В этот момент к первому пути подошел поезд Монтеррей — Мехико, и счастливые супруги Сальватьерра попрощались с Тони, Фелисией и старым священником.

Падре Игнасио решил ненадолго задержаться в Сьюдад-Виктории, тем более что молодая чета Кантильо усиленно приглашала его погостить, да и Эрнандесы были бы рады, если бы священник посетил их ранчо.

— Я принимаю ваше приглашение, дети мои, — сказал священник. — Тем более сдастся мне, что тут кое-кому еще может понадобиться моя помощь.

ГЛАВА 62

Конец доктора Вальдеса

В тот вечер в доме Тони и Фелисии Кантильо долго не гас свет. Падре Игнасио оказался прекрасным рассказчиком, особенно когда соглашался вспомнить что-нибудь из тех таинственных случаев и загадок, в решении которых он принимал участие. Тони и Фелисия слушали его затаив дыхание, только Фелисия время от времени бегала на кухню и приносила еще чего-нибудь вкусненького.

Падре Игнасио рассказывал о двух девушках-близнецах, одна из которых случайно стала свидетельницей преступления, и бандиты хотели ее убить. Но, не зная, что сестер двое, преступники были сбиты с толку и в конце концов попались в руки полиции.

Падре не успел закончить, когда в дверь внезапно позвонили. Звонок был долгий, настойчивый — так Тони обычно звонили, вызывая его на какой-то особо тяжелый случай, когда помощь требовалась незамедлительно.

— Ой, Тони, опять тебя потащат куда-нибудь принимать роды, — вздохнула Фелисия.

— Я же врач, — ответил Тони. — И это мой долг.

Он поднялся и вышел в сад, чтобы открыть ворота. Из темноты в освещенное пространство перед домом вступил молодой человек, которого Тони видел сравнительно недавно, но все же узнал не сразу. Это был Рубен Аретьено, друг Мерседес.

— Антонио Кантильо? — взволнованно спросил он, как будто тоже в первый момент не узнал Тони, с которым как-то говорил о своем беспокойстве насчет здоровья Мерседес.

— Да. — Тони сделал приглашающий жест. — Мы ведь с вами знакомы. Рубен Аретьено, не так ли? Проходите, мы как раз пьем чай.

Рубен прошел в столовую, но за стол не сел. Вместо этого он заломил руки и воскликнул:

— Сеньору Кохидес увезли в больницу!

— Что с ней? — с тревогой спросила Фелисия.

— Сердце, — ответил Рубен. — Он сказал, что, возможно, это инфаркт! Сеньор Кантильо, — воскликнул он, обращаясь к Тони, — поедем туда скорее, а то будет поздно! Надо спасти их!

— Спасти от чего? — недоуменно спросила Фелисия.

— От этого злодея, от Исидро Вальдеса! Я не верю ему! Это не врач, а убийца!

Как и в прошлый раз, Рубен производил впечатление нервного, неуравновешенного человека, и любому врачу было бы ясно, что заниматься следует прежде всего его состоянием. Казалось, он бредит.

— Так, вы говорите, сердце? — переспросил его Тони. — Это ведь вполне вероятно. У сеньоры Кохидес действительно очень слабое сердце. Подумайте, сколько она перенесла — смерть мужа, сына, теперь заболела дочь…

— Но ее отвезли туда же — в «Сан-Себастьян»! — воскликнул Рубен и неожиданно для всех окружающих разрыдался. — Неужели никто не может мне помочь? Бедная Мерседес!

Фелисия побежала на кухню за водой, Тони принес из аптечки настойку валерианы, а падре Игнасио, до сих пор молчавший, тихо спросил:

— О каком Вальдесе вы говорили, молодой человек?

— Это местный врач Исидро Вальдес, — объяснил священнику Тони. — Он работает здесь уже много лет, по крайней мере лет десять, имеет широкую практику, и на него не жалуются. Я слышал о нем как о враче, только самые положительные отклики.

— А как о человеке? — спросил падре.

Фелисия в этот момент заставила Рубена проглотить столовую ложку валерьянки, и он запивал ее холодной водой, причем было слышно, как его зубы стучат о край стакана.

— Ну как о человеке о нем говорят разное, — уклончиво ответил Тони. — Но он порядочен, хотя и… с некоторыми странностями. Живет один, убежденный холостяк.

— Да?! — возмущенно прервала мужа Фелисия. — А кто делал предложение Мерседес? И не одно! Он вьется вокруг нее как муха вокруг варенья! А Магда Гайа?

— Что Магда Гайа? — удивился Тони. — Ты имеешь в виду жену дона Матиаса?

— Именно ее! — воскликнула Фелисия. — Весь город шушукается насчет них.

— Я не привык доверять слухам, — ответил Тони.

Сказать по правде, до него самого доходили туманные слухи о любовной связи доктора Вальдеса с супругой начальника полиции, но это казалось Тони таким вздором, выдумкой кумушек, уставших от безделья и одуревших от жары. И вот то же самое утверждает его собственная жена.

— Я просто не хотела тебе говорить, — сказала Фелисия, — ты же терпеть не можешь таких разговоров, но это правда. Когда мне об этом сказала Пакита из овощной лавки, я чуть не расхохоталась ей в лицо, а потом убедилась, что так оно и есть. Понимаете, падре, — Фелисия повернулась к священнику, — вы не подумайте, я вовсе не думала подсматривать. Но однажды мы с Тони были у Вальдеса дома, собственно, это был единственный раз, когда он нас пригласил. Так вот, когда мы уже и сами собирались уходить, ему вдруг позвонили, он засуетился, стал собираться, сказал, что у него срочный вызов.

— Уж в этом нет ничего удивительного, ты сама знаешь, — вставил Тони.

— Да, верно, — кивнула Фелисия, — но ты помнишь, я тогда еще обратила внимание, что он ушел без инструментов. А ты даже в гости ходишь со своим чемоданчиком — вдруг что-то случится, с кем-то станет плохо. А он уходит на срочный вызов с пустыми руками. Падре, как вы думаете, это возможно?

— По-видимому, нет, — согласился священник.

— Мы вернулись домой, а часа через два я выходила во двор и слышала его голос. Он был у Магды.

— Возможно, она его и вызвала, — заметил Тони.

— Конечно, — кивнула головой Фелисия. — Только не как врача. Узнала, что Матиаса вечером не будет, и тут же позвонила. В тот день вечером я вышла в сад — у меня тут посажен особый пятилистный плющ, который следует поливать вечером после захода солнца. Поэтому я взяла лейку и вышла. И такая была прекрасная звездная ночь! Я лейку поставила, стою и смотрю на небо. И вдруг голоса, я сначала не обратила внимание, а потом слышу — Вальдес. Говорит что-то вроде: «До свидания, дорогая, все будет так, как ты хочешь. Мы обязательно соединимся навек». Ну, может быть, он говорил немного иными словами, но смысл был такой. Я еще удивилась — неужели Магда решила развестись с доном Матиасом? Он, конечно, не подарок, но прожила же она с ним столько лет.

— Он собирался его убить! — воскликнул Рубен. — Я все понимаю!

— Зачем же ему убивать дона Матиаса, если он собирается жениться на Мерседес? — покачал головой Тони.

— Погодите, я доскажу, — перебила их Фелисия. — Он тогда уже уходил, и они стояли в саду. Было очень тихо, и я все слышала. Она говорила ему, как его любит, он ей тоже что-то отвечал вроде: «Нужно подождать». И тут она как закричит: «Я знаю, ты охотишься за богатством Кохидес!»

— Именно так! — воскликнул Рубен. — Я уверен, что, не будь Мерседес богата, он не обратил бы на нее никакого внимания. Сначала он убрал Аркадио, теперь на очереди донья Леа. Мерседес останется единственной наследницей, и она уже сейчас почти полностью подчинена ему.

Все говорили едва ли не хором, то и дело перебивая друг друга, и потому не заметили, как падре Игнасио тихо выскользнул из комнаты.

— Но теперь дон Матиас в тюрьме, и Магда имеет право по закону развестись с ним, если он получит большой срок, а он его получит, — говорил Тони. — Интересно, что будет делать в этой ситуации Вальдес.

— Вот это мы сейчас и узнаем, — раздался с порога тихий голос падре Игнасио.

Все обернулись, удивившись, что священник оказался вовсе не за столом, а стоял в дверях, как будто только что вошел в дом.

— Антонио, Фелисия, вы ведь знаете, где живет Вальдес. Покажите мне дорогу. Надо спешить, дети мои, а то как бы не оказалось уже слишком поздно. Скорее.

И с этими словами падре Игнасио повернулся и поспешил вон из дома. Тони, Фелисия и Рубен последовали за ним. На улицах было темно, и немногочисленные прохожие с удивлением взирали на странного пожилого священника, который в сопровождении двух молодых людей и одной молодой женщины шел по улице со скоростью, которая никак не подобала его сану и возрасту. Если бы это не был священник, они бы даже могли сказать — несся на всех парах.

Несколько раз падре спрашивал у Тони, в правильном ли направлении они идут — за пару дней он еще недостаточно изучил Сьюдад-Викторию, чтобы ориентироваться здесь совершенно свободно.

Наконец все четверо остановились у скромного дома, обнесенного глухим забором, где жил доктор Исидро Вальдес. Дверь, ведущая в сад, оказалась запертой. Священник сделал жест, прося тишины, и все затаили дыхание, прислушиваясь к звукам, доносившимся из дома.

Там шел какой-то ожесточенный спор. Окна дома были открыты, и люди на улице могли слышать звук голосов и интонации, но слов разобрать было невозможно. Однако сомнений не было — спорили мужчина и женщина, причем женский голос был действительно очень похож на голос Магдалены Гайа. Мужской, без сомнения, принадлежал Исидро Вальдесу.

Внезапно женщина воскликнула: «Мерзавец!» — так громко, что это услышали и стоявшие на улице.

— Надо что-то предпринимать, — пробормотал священник.

— Попробуем перелезть через забор, — сказал Тони.

— Лучше я, я полегче, — заметил Рубен.

Он встал Тони на плечи и через секунду уже перемахнул через высокий каменный забор, окружавший дом Вальдеса. Оставшиеся снаружи прислушались, но шагов слышно не было, — вероятно, Рубен попал на цветочную клумбу.

Внезапно дверь, ведущая в сад, лязгнула и распахнулась.

— Входите, — шепотом сказал Рубен. — Дверь была просто на засове. Он ее не запирал.

Тихо, стараясь, чтобы под ногами не скрипел гравий дорожки, все четверо двинулась к дому.

— Фелисия, оставайся снаружи, — сказал Тони жене.

— Да! — шепотом возмутилась Фелисия. — Как самое интересное, так я — оставайся!

— Нашла интересное! — ответил Тони.

— Тишина, сеньоры! — с упреком прошептал падре Игнасио.

Они подошли к освещенному окну. Оно было открыто, и теперь голоса звучали совершенно явственно.

— Я разгадала твои планы, и не увиливай! — кричала женщина, в которой теперь все безошибочно узнали Магдалену Гайа. — Ты просто водил меня за нос, мерзавец! Ты все говорил, что женишься на мне, как только Матиаса не станет, но на самом деле ты думал о ней, об этой девчонке Кохидес. И что ты в ней нашел, ни кожи ни рожи!

— Ну что ты, Магда… — пытался прервать ее Вальдес. — Ты просто не понимаешь…

— Я слишком много понимаю! — воскликнула Магда. — Я понимаю, что ты в ней нашел — деньги! Это единственное, что тебе нужно. Ты хочешь красивой жизни, дорогих курортов, пятизвездочных отелей, Париж, Венеция, Сейшельские острова. Казино, красивые женщины, шампанское! И при этом не работать, получить все даром, не работая. Я прекрасно знаю твои замашки. Трудно, не так ли, получить все это простому провинциальному врачу? И ты решил жениться на деньгах. Сначала тебе приглянулась я — слава Богу, Матиас сумел сколотить кое-какой капитал, но тут подвернулась эта бесцветная дохлятина. Да будь она горбатая и косая, это тебе все равно.

— С чего ты взяла, Магда? — снова послышался голос Вальдеса. — Ты же знаешь, я люблю одну тебя.

— Ложь! Наглая ложь! — закричала Магда.

На миг в комнате воцарилось молчание, внезапно раздался сухой щелчок, и в тот же миг послышался голос Вальдеса:

— Что ты задумала? Ты с ума сошла!

— Да, наверно, ты прав, — ледяным голосом ответила Магда. — Я действительно сошла с ума, но не сейчас, а в тот день, когда поддалась на твои уговоры, когда поверила тебе.

— Ты же сама хотела отделаться от Матиаса.

— Не спорю, этот мерзкий мужлан мне надоел, и я была не против, чтобы он скорее отправился туда, куда следует. Это не была бы большая потеря для человечества. Но вместо этого от инфаркта умер Аркадио Кохидес!

— У бедняги было больное сердце, — ответил Вальдес.

— Я не хочу больше слушать тебя, — голос Магды звучал так, что даже у слушающих в саду кровь застыла в жилах. — Если тебе дорога жизнь, Исидро, ты сейчас сделаешь то, что я тебе скажу. Ты подойдешь к телефону, позвонишь в больницу «Сан-Себастьян» и отменишь свои распоряжения относительно Леа Кохидес. Ты понял меня?

— Но Магда…

— Никаких «но». Или ты это делаешь, или прощайся с жизнью. Выбирай.

— Кажется, пора вмешаться, — прошептал падре Игнасио и осторожно двинулся в сторону входной двери. — Но заклинаю, действуйте тихо, никаких резких движений.

Они прошли несколько шагов вдоль дома к входной двери. К счастью, она оказалась незапертой. Видимо, встретив Магду, Вальдес настолько нервничал, что набросил только щеколду на дверь сада, а дом и вовсе не запер.

Падре Игнасио толкнул дверь и тихо вошел в темную прихожую. В конце коридора, ведущего в гостиную, был виден свет, выбивавшийся из-за неплотно прикрытой двери. Из гостиной как раз и доносились голоса. Падре, стараясь ступать как можно бесшумнее, двинулся по коридору к гостиной. За ним на некотором расстоянии двигались Тони и Рубен. Замыкала шествие Фелисия, которая, чтобы не стучать каблуками, сняла туфли и теперь шла босиком.

Падре подошел к двери. В щель был виден только Вальдес, находившийся в противоположном конце комнаты и пристально смотревший вперед. Магда, видимо, стояла прямо за дверью, заслоняя ему путь к бегству.

Падре Игнасио повернулся было к своим спутникам, чтобы предупредить их о том, как следует действовать в такой ситуации, но Рубен, увидев Вальдеса, пришел в неописуемую ярость. Он, уже не в силах владеть собой, неожиданно для самого себя вдруг настежь распахнул дверь в гостиную и выкрикнул:

— Мерзавец! Подлец! Ты хотел силой заставить Мерседес выйти за тебя!

От неожиданности Вальдес вздрогнул. А Магда, не сразу сообразив, кто этот внезапно появившийся незнакомый ей человек, приняла Рубена за сообщника врача-преступника, который ворвался сюда, чтобы освободить его. Она поняла свою ошибку через миг, но было уже поздно — Магда инстинктивно нажала на спусковой крючок и раздался оглушительный выстрел.

На миг все замерли — сама Магда, остановившийся посреди комнаты Рубен, стоявшие в дверях падре Игнасио, Тони и Фелисия. Затем Исидро Вальдес начал медленно оседать на пол.

Тони бросился к нему. Вальдес лежал на полу, а Тони стал судорожно стаскивать с него рубашку, чтобы выяснить, куда попала нуля.

— Бесполезно, — сказал он через минуту. — Выстрел прямо в сердце. Подойдите, падре.

— Стоит ли читать молитву по такому мерзавцу? — сказала Фелисия.

— Заблудший сын все равно остается сыном Божиим, — ответил падре Игнасио.

Он закрыл глаза покойному и прочел над ним краткую молитву.

Внезапно у него за спиной послышались сдавленные рыдания. Все обернулись.

Магда, бросив револьвер на пол, рыдала, закрыв лицо руками. Никто из тех, кто знал эту гордую, даже надменную женщину, никогда не мог подумать, что она может так предаваться горю.

— Успокойся, дочь моя, — падре Игнасио положил ей руку на голову. — Он не принес бы тебе счастья, даже если бы ты добилась своего.

— Я знаю, — ответила Магда и подняла на священника заплаканное лицо.

— Ты убила человека, — продолжал падре. — Это большой грех, но я свидетельствую, что ты сделала это непреднамеренно.

— Я хотела его только испугать, — сказала Магда. — У меня и в мыслях не было его убивать.

— Твой больший грех в том, что ты злоумышляла против своего мужа, каков бы он ни был, — сказал падре. — Но если ты раскаешься, тебя ждет прощение.

Магда обвела взглядом собравшихся. Она знала Фелисию и Тони, но Рубен, так испугавший ее, был ей незнаком.

— Это жених Мерседес, — объяснил падре, — они давно любят друг друга.

— Тогда поторопитесь в больницу! — сказала Магда. — Если я правильно знаю тактику Исидро, донья Леа должна завтра же скончаться от инфаркта. Возможно, еще можно все предотвратить.

ГЛАЗА 63

Мерседес возвращается к жизни

Доктор Пласидо Ривера задержался в своем кабинете допоздна. Персонал больницы «Сан-Себастьян» нисколько не удивлялся этому — заведующий кардиологическим отделением работал много и часто уходил из больницы очень поздно. Но на этот раз доктор Ривера вовсе не работал. Напротив, он сидел неподвижно, положив руки на стол и смотря в одну точку.

Доктор Ривера думал, но мысли его были не о том, какое лечение лучше назначить тому или иному из пациентов. Он думал о себе.

Это случилось много лет назад. Пласидо Ривера тогда был начинающим, но уже подающим большие надежды врачом-кардиологом. Он приехал в Сьюдад-Викторию после окончания Высшей медицинской школы в Монтеррее как раз в то самое время, когда этот город стал перевалочным пунктом среди торговцев наркотиками. При этом, как оказалось, прямой начальник Риверы, заведующий городской больницей, был одним из тех, кто обеспечивал прохождение «груза» по провинции Тамаулипас. Он втянул молодого врача в свое грязное дело. Вторым помощником был также начинающий врач Исидро Вальдес. Так Ривера и Вальдес оказались скованными круговой порукой.

Когда началась война с наркомафией, Вальдесу удалось скрыть подложные документы на лекарства, под видом которых перевозились наркотики. На этих документах стояли подписи получателей — Исидро Вальдеса и Пласидо Риверы.

Прошли годы, Исидро стал практикующим врачом, Пласидо приняли в клинику «Сан-Себастьян». Они время от времени перезванивались, и иногда Вальдес упоминал о хранящихся у него документах. Ривере было неприятно слышать об этом, он корил себя за ошибки юности, но не придавал этим намекам большого значения.

Но вот настал день, когда Вальдес привез к нему в клинику юношу с больным сердцем — Аркадио Кохидеса. Пласидо этот случай с самого начала показался очень странным, необычным. Получалось, что парень, который еще полгода назад обладал прекрасным сердцем, вдруг неизвестно как заработал острую сердечную недостаточность. Вальдес объяснял что-то насчет осложнений после ангины, но Ривера не поверил ни одному его слову. Он был уже опытным кардиологом и понимал что к чему.

И тогда Вальдес потребовал, чтобы Ривера устроил парню инфаркт со смертельным исходом, или, по крайней мере, не мешал сделать это ему, Вальдесу. Произошла ужасная, бурная сцена. Вальдес напомнил о документах, оставшихся неизвестными полиции. Для Риверы это значило бы — полный крах, конец всей его блестящей карьеры.

И он малодушно согласился закрыть глаза на действия Вальдеса.

Аркадио Кохидес умер от инфаркта.

Пласидо Ривера решил, что откупился от Вальдеса. Но не тут-то было. Он потребовал, чтобы тот положил в кардиологическое отделение девушку, страдающую бронхиальной астмой, и (Ривера был в этом совершенно уверен) специально вызывал у нее при помощи аллергенов приступы удушья. Теперь дошла очередь до матери несчастных Аркадио и Мерседес. Ривера понимал, какую игру ведет Вальдес. И его ужасала, мучила та роль, которую в этом преступлении приходилось играть ему.

Он знал, завтра приедет Вальдес, сделает сеньоре Кохидес инъекцию, и через полчаса она скончается от обширного инфаркта.

Внезапно Пласидо ударил кулаком по столу и громко сказал: «Этого не будет!»

«Пусть относит документы в полицию, пусть делает все что хочет, я врач, а не убийца», — решил он.

В этот момент в дверь его кабинета постучали:

— Доктор Ривера, там внизу вас спрашивают какие-то люди, говорят, что это очень срочно и касается сеньоры Кохидес, которая поступила сегодня.

— Сеньоры Кохидес? — воскликнул Ривера. — Я сейчас спущусь к ним.

* * *

— Рубен! — воскликнула Мерседес, когда дверь палаты открылась. — А я думала, это сестра. Ко мне ведь никого не пускают! Я так по тебе соскучилась!

Мерседес была бледна, но на щеках играл легкий румянец.

— Как ты себя чувствуешь, любовь моя?

— Ты знаешь, неплохо. Сегодня утром доктор Ривера отменил мне все лекарства, и, как ни странно, мне стало намного лучше. Ты думаешь, я смогу поехать домой?

— Конечно, я забираю тебя сейчас же!

— Доченька моя! — в палату вошла донья Леа в больничном халате. — Мне тоже гораздо лучше. Доктор Ривера нас отпускает.

— Ура! — воскликнула Мерседес.

— Мне кажется, — сказал наблюдавший эту сцену из коридора падре Игнасио, — у этих людей темная полоса их жизни закончилась.

* * *

На следующий день ближе к вечеру Рубен забежал в домик Тони и Фелисии и сказал, что донья Леа просит их и падре Игнасио навестить ее, чтобы она могла поблагодарить их за свое спасение. Падре Игнасио уже начал приготовления к отъезду, который был намечен на следующий день, но он решил принять приглашение.

Тони уже был у вдовы утром, когда он осматривал ее и Мерседес, и нашел, что им гораздо лучше. Сейчас они с Рубеном обсуждали, насколько откровенно можно сказать ей о преступных замыслах Вальдеса в отношении их семейства.

— Разумеется, пришлось ей объяснить насчет Вальдеса и Магды и о том, как он погиб, — говорил Рубен. — Мерседес, по-моему, узнала об этом даже с облегчением. Но я не представляю, как сказать ей про Аркадии.

— А она сама не догадывается? — спросил Тони.

— Мне кажется, донья Леа настолько потрясена случившимся, что у нее еще не было времени сопоставить все факты.

— Тогда лучше подождать, — посоветовал Тони. — К сожалению, больное сердце сеньоры Кохидес не выдумка Вальдеса, так что надо соблюдать осторожность.

— А Мерседес? — взволнованно спросил Рубен.

— Ну, тут я, пожалуй, смогу тебя успокоить, — ответил Тони молодому человеку. — Хотя записей, разумеется, Вальдес не делал, но мне удалось примерно установить, какие аллергены ей колол этот негодяй, чтобы спровоцировать астму. К счастью, процесс еще не зашел так далеко. Если девушка будет соблюдать режим, ее здоровье может восстановиться достаточно быстро.

Рубен, не находя слов, стиснул руку врача, но лицо его было красноречивее всяких слов.

* * *

Донья Леа встретила их в гостиной, где она полулежала в мягком кресле, а верная Ребекка тут же вкатила в комнату столик на колесиках, заставленный угощениями. Хотя видно было, что перенесенные волнения наложили на нее свой отпечаток, донья Леа выглядела гораздо лучше, чем накануне вечером в больнице «Сан-Себастьян».

Гости уселись на диванах и креслах вокруг хозяйки.

— Как Мерседес? — спросил Тони.

— Она сейчас отдыхает, но чувствует себя гораздо бодрее, — ответила донья Леа. — Ах, Тони, мой мальчик, я со вчерашнего вечера ищу слова, чтобы высказать тебе… Если бы не ты… — Донья Леа не выдержала, ее голос задрожал, и она заплакала, прижимая к глазам платок.

— Донья Леа, теперь мы можем не плакать, а радоваться! — воскликнула Фелисия. — Тони уверен, что Мерседес скоро поправится, а уж он знает, что говорит. — И Фелисия с гордостью посмотрела на мужа, полностью уверенная, что лучшего врача, чем он, не найти ни в одной медицинской академии.

— Я в этом не сомневаюсь, — подхватил Рубен. — И очень надеюсь, что нам больше не придется откладывать свадьбу. — Он выпалил эти слова, как бы собравшись с духом, и сразу же с опаской посмотрел в сторону сеньоры Кохидес.

Но донья Леа нисколько не рассердилась, а наоборот, посмотрела на юношу чрезвычайно благосклонно. Она уже успела осознать, что лишь благодаря неуклонной преданности Рубена, который вовремя забил тревогу, ее дочь и она сама чудом избежали смертельной опасности.

— Как бы это было замечательно, — обрадовалась Фелисия. — Я обожаю свадьбы. Если вы не против, донья Леа, я могла бы помочь Мерседес с приготовлениями — я обожаю этим заниматься.

— Ну конечно, деточка, мы будем счастливы, — ответила сеньора Кохидес, снова прижимая платок к повлажневшим глазам.

— Сеньор Кантильо, — начал Рубен, глядя на Тони, и вдруг запнулся.

— Знаешь, мне будет приятно, если ты будешь звать меня просто по имени, — сказал Тони, — ведь между нами не такая большая разница в возрасте.

— Спасибо. Я хотел попросить, Антонио… — он опять запнулся. — Не согласились бы вы… не согласился бы ты быть шафером на моей свадьбе?

— Ну конечно, с огромным удовольствием, — ответил Тони и протянул Рубену руку, которую тот крепко пожал.

— Вот здорово, — Фелисия даже захлопала в ладоши. — Остается только попросить падре Игнасио, чтобы он провел обряд венчания.

Все посмотрели в сторону старого священника, которого они узнали так недавно и который сыграл такую важную роль в их жизни.

— Дети мои, — произнес падре Игнасио, — я очень польщен вашим приглашением. К сожалению, не могу сейчас сказать, позволят ли мне мои обязанности быть вместе с вами на этой радостной церемонии. Но будьте уверены, что в любом случае я буду в этот день призывать на вас Господне благословение, чтобы вам была дарована долгая жизнь в любви и согласии.

ГЛАВА 64

Виктория принимает решение

В парадную дверь особняка Сальватьерра позвонили. Рамона открыла дверь. На пороге стояла Виктория вместе с Лео, который держал дорожную сумку.

— Донья Марианна дома? — спросила Виктория.

— Дома, проходите, — ответила Рамона, ничем не выказав своего удивления. — Она наверху у Аниты, читает ей сказку. Идите в гостиную, а я сейчас ее позову.

Виктория и Лео прошли в гостиную. На их лицах читалось какое-то напряженное ожидание.

Марианна вошла, отдала распоряжение насчет традиционной чашки кофе и направилась к гостям.

— Добрый день, я очень рада видеть вас обоих. Вы уже знаете про то, что произошло в Сьюдад-Виктории?

— Конечно, мы читали в газетах! — воскликнул Лео. — Просто потрясающе. Единственное, о чем я жалею, это то, что меня не было там, когда захватывали этих преступников. Счастливый Андрес, до чего ему повезло!

— До чего вы, мальчишки, любите лезть, куда вас не просят, — сказала Виктория. — Лично я просто счастлива, что тебя там не оказалось. Бандитов ловить должны те, кому это положено.

— Мне кажется, Виктория, ты к ним слишком строга, — улыбнулась Марианна. — Я как раз читала в газете интервью комиссара Гарбансы, так он прямо говорит, что двое подростков, Андрес Эрнандес и Леопольдо Герреро, оказали огромную помощь в отыскании картин. Подожди, Лео, еще станешь знаменитостью, и отбоя не будет от репортеров.

— Надеюсь, к тому времени Лео уже будет далеко отсюда, — как бы про себя пробормотала Виктория.

— Донья Марианна, — начал Лео, который при этих словах вспомнил о цели их визита. — Ведь мы пришли к вам с просьбой.

— Говори, Лео.

— Я хотел, чтобы вы спросили Гильермо Эрнандеса, нельзя ли мне еще погостить на вашем ранчо. Ведь Андрес уже там, а работы в это время года полно. Мы так поспешно в тот раз уехали, а мне бы очень хотелось опять попасть туда.

— Конечно, Лео, и я уверена, что Гильермо и Селия будут рады. Андрес мне рассказывал, какие вы теперь друзья. Кстати, мы с Луисом Альберто и Анитой наконец собрались погостить на ранчо и тебя с удовольствием возьмем с собой.

— Значит, вы уезжаете? — спросила Виктория, и ее голос показался Марианне тревожным.

— Да, ненадолго, недели на две, потому что на больший срок Луиса Альберто не отпускают дела. — И, посмотрев на Викторию, добавила: — Что-нибудь случилось? Я могу чем-нибудь тебе помочь?

Виктория, казалось, собиралась с мыслями.

— Да, я хотела бы поговорить с вами, донья Марианна… Вы не против, если Лео погуляет пока в вашем саду?

— Ну конечно, не против. Лео, ты можешь чувствовать себя как дома.

Когда мальчик вышел, Марианна обратилась к гостье:

— В чем дело, Виктория? Я чувствую, что что-то произошло. Что-нибудь серьезное?

Виктория посмотрела ей прямо в глаза и выпалила:

— Дело в том, что я ушла от Умберто.

Марианна всплеснула руками.

— Как же так? Ты это серьезно?

— Абсолютно серьезно, — ответила Виктория. — Я бы не стала играть так своей судьбой и тем более судьбой своего сына. Это решение мы приняли вместе.

— Но почему, Виктория? Объясни, что произошло.

Виктория начала свой рассказ. Сначала ее голос дрожал, когда она описывала свое возвращение в Мехико и то, как повел себя ее муж. Но постепенно, когда Виктория стала рассуждать о планах на будущее, ее лицо обрело более решительное и оптимистическое выражение.

— Конечно, я знаю, что мне будет нелегко. У меня нет настоящей профессии, но я готова работать. Я хотела просить вас о разрешении пожить здесь несколько дней, прежде чем я сниму себе квартиру. Нужно будет еще найти адвоката, чтобы начать дело о разводе.

— Виктория, ты можешь жить здесь не несколько дней, а столько, сколько потребуется. А Луис Альберто познакомит тебя с нашим адвокатом Менендесом, это наш хороший друг и отличный юрист. Он поможет тебе вести процесс. Я надеюсь, ты не вбила себе в голову какие-нибудь глупости насчет отказа от своей доли имущества?

— Честно говоря, у меня было такое желание, и Лео твердил, что ему ничего от отца не нужно. Вы же знаете, какие они в этом возрасте максималисты — или все, или ничего. Сказал, что будет подрабатывать после школы и помогать мне.

— Какой ребенок! — вздохнула Марианна. — Но, по крайней мере, для тебя большое счастье, что сын тебя поддерживает. Вот уж не ожидала, что Лео так легко откажется от привычных благ.

— За это я больше всего должна благодарить вас и Гильермо Эрнандеса! — горячо воскликнула Виктория. — Эта мысль отправить мальчика на ранчо оказалась спасительной. Он теперь стал совсем другим, я даже не ожидала, что мой ребенок может так измениться. Но в любом случае, я поняла, что отказываться от причитающейся нам доли было бы неправильно, все-таки Умберто отец Лео.

— Вот и хорошо, что Лео побудет на ранчо до конца каникул. За это время ты все обдумаешь и сможешь наладить жизнь.

— Благодарю вас, Марианна, — сказала Виктория. — Вы и Луис Альберто столько раз мне помогали, а теперь опять спасаете меня.

— Мы всегда рады помочь тебе, и ты можешь на нас рассчитывать. Но ты уверена, что не поторопилась? Ведь этот шаг будет окончательным.

— Уверена, — решительно ответила Виктория. — Эти несколько недель, которые я провела у Бегонии, окончательно убедили меня, что я живу неправильно. По сравнению с нами они живут более чем скромно. Муж ее учитель, зарплата небольшая, Бегония сама ходит на рынок и выбирает, где повыгоднее купить продукты. И дочурке своей почти все шьет сама. Но при этом Бегония таким счастьем светится, когда ее Альфредо приходит с работы, что у меня сердце сжималось, когда я это видела.

— Да, я понимаю, — задумчиво протянула Марианна. — Для женщины нет большего счастья, чем чувствовать себя любимой, и никакое богатство этого не заменит.

— Знаете, донья Марианна, я столько раз корила себя за то, что оставила сцену ради замужества. Вспоминала, как была счастлива, когда уходила со сцены под бурю рукоплесканий. А иной раз мне кажется, что это нелепое тщеславие.

— Какое же тщеславие? — возразила Марианна. — Наоборот, тебе есть чем гордиться. Люди, которые видели тебя на сцене, до сих пор забыть не могут, вот как наш дон Бартоломео или Луис Альберто, — лукаво прибавила Марианна, вспомнив историю знакомства своего мужа и танцовщицы.

Виктория слегка покраснела, но вид у нее был довольный.

— Наверно, все дело в том, что на меня повлиял Умберто и вся его семейка. Когда я выходила за него замуж, я гордилась тем, что я артистка, и считала, что оказываю ему честь, выбирая его в мужья. Он и сам так много раз повторял. А через некоторое время после свадьбы я увидела, что он стыдится моей профессии и моего прошлого. Мне стало очень больно, как будто меня оскорбили. Но тогда у нас уже был Лео и обратной дороги не было.

Марианна покачала головой.

— Бедная Виктория, сколько тебе пришлось пережить. Я догадывалась, что у Умберто непростой характер, но не знала, что он настолько подвержен предрассудкам своего клана.

— Я тоже это слишком поздно поняла, — вздохнула Виктория. — Жаль, что мне уже не двадцать лет и я не могу выходить на сцену.

— Ничего, не отчаивайся, — сказала Марианна. — Мы посоветуемся с Луисом Альберто, с другими друзьями и что-нибудь обязательно придумаем. А пока я скажу Рамоне, что ты поживешь у нас.

Виктория начала говорить что-то и вдруг залилась слезами.

— Спасибо, Марианна, для меня ваша поддержка очень много значит. После того, что произошло, мне не терпится поскорее покинуть кров Умберто. Если бы вы знали, как тяжело жить с ним под одной крышей.

Марианна ласково погладила плачущую женщину по руке.

— Я знаю, как тебе тяжело сейчас, но со временем будет легче. А теперь постарайся успокоиться, ведь ты не хочешь расстроить Лео.

— Еще бы! — Виктория вытерла слезы и попыталась улыбнуться. — Он меня вчера насмешил. Вдруг заявляет: «Мама, я решил стать не банкиром, а коневодом, как мой друг Андрес. Или, может быть, потренируюсь и буду участвовать в родео». Уж на что я была подавлена, а тут расхохоталась. Слышал бы его дядя Гаспар.

Марианна тоже засмеялась:

— Ну что ж, а мы с Анитой вчера сажали анютины глазки, так она решила стать садовницей. Хорошо, что у них еще много времени на раздумья о будущем.

Виктория задумалась, как будто вспоминая, кем собирался стать Лео, когда ему было пять лет. Это время представлялось таким далеким. Марианна увидела, что гостья немного успокоилась, и пошла в сад звать детей к ужину.

ГЛАВА 65

Эпилог

Прошло полгода после этих событий. Наступил радостный день для Марисабель, когда ее родители, Джоанна и Карлос, закончили работу по контракту в Швейцарии и вернулись домой.

Каро чуть ли не больше всех радовался возвращению бабушки и дедушки. Когда Карлос и Джоанна распаковывали свой обширный багаж, выяснилось, что целых два объемистых чемодана набиты всевозможными игрушками и подарками для внука. Каро сразу же бросился к телефону, попросил позвать сначала бабушку Марианну, а потом Аниту и важным голосом подробно стал перечислять свои новые приобретения.

Анита, справедливо полагая, что на ее долю также что-то должно перепасть, потребовала немедленно отвезти ее в гости к Каро. Через некоторое время свидание состоялось, и в тот вечер старшим членам семьи было сложно обмениваться новостями, потому что каждые три минуты из детской выбегали Каро или Анита, чтобы продемонстрировать обществу очередное сокровище.

А новостей оказалось очень много. Прежде всего, Бето и Марисабель рассказали родителям историю с кражей картин. Они волновались и перебивали друг друга, чтобы поправить какие-то неточности, Карлос возмущался, Джоанна ахала, Луис Альберто вставлял свои грозные или саркастические замечания, поэтому не удивительно, что рассказ затянулся до позднего вечера.

Джоанна и Карлос читали в европейских газетах краткие сообщения о краже в Национальной галерее Мехико, а потом о находке картин, но им и в голову не приходило, что эта история началась с фальшивого письма, якобы написанного Карлосом. Марисабель принесла из кабинета карандашный портрет Гаэтано Кампы, который Бето сделал для следствия.

— Очень выразительное лицо, но совершенно мне незнакомое, — задумчиво произнес Карлос. — Надеюсь, что больше никто из нас не окажется на его пути.

Джоанна восторгалась портретом Марисабель и Каро и ужасалась при мысли, что такой шедевр чуть было не пропал для их семьи. Она попросила, чтобы дочь и зять позволили повесить эту картину в их гостиной, пока Бето не напишет обещанное повторение.

А ведь за это время произошло еще много разных событий. Виктория Герреро, а точнее, Виктория Хауристи, сняла себе квартиру, и Лео теперь ходил в школу неподалеку. Он не захотел возвращаться в свою частную школу, хотя отец предложил ему продолжать оплачивать учебу в ней. «Нет, мама, мы и так столько времени провели врозь, а теперь я хочу быть с тобой», — сказал Лео матери.

На зимние каникулы к ним приезжал Андрес, и мальчики все время строили планы на будущее лето, которое они, разумеется, опять проведут вместе на ранчо. Виктория нашла себе временную работу в канцелярии школы, где учился Лео, но эта работа ей не очень нравилась.

— Я прекрасно знаю Викторию Хауристи, — сказала Джоанна, — и помню, как она танцевала. У меня есть блестящая идея. Когда я буду набирать учеников в свою студию на следующий год, мы можем организовать класс народного и характерного танца, который будет вести Виктория. Я уверена, что ее имя привлечет много желающих учиться.

— Отлично придумано, мама, — сказала Марисабель. — Я уверена, что Виктория будет очень довольна.

— А как моя любимица Фелисия? — спросила Джоанна. — Жаль, что она живет теперь так далеко.

В ответ последовали новые подробности о жизни Тони и Фелисии в Сьюдад-Виктории.

— Родители Тони совсем недавно ездили туда, — добавила Марианна. — Их старая подруга донья Леа пригласила их на свадьбу своей дочери Мерседес. Между прочим, донья Леа считает, что Тони спас жизнь им обеим.

— Донья Паола весьма придирчиво осматривала дом Тони и Фелисии, чтобы проверить, как Фелисия ведет хозяйство. Но даже и она осталась довольна, — вставила Марисабель.

— Мы с удовольствием читали в Швейцарии журналы со статьями Марисабель, которые ты нам посылала, — сказал Карлос, — и очень тобой гордимся. А теперь нам бы хотелось посмотреть, над чем работает сейчас Бето.

— А давайте пойдем завтра все вместе, — предложила Марисабель. — Они уже закончили роспись центральной стены.

— С удовольствием, — обрадовались Джоанна и Карлос.

* * *

На следующий день шумная и веселая компания несколько озадачила служащих консерватории, когда ввалилась в центральный вестибюль.

Впереди всех бежали вприпрыжку Каро и Анита, за ними, оживленно беседуя, шли три элегантные дамы, одна помоложе и две постарше — это были Марианна Сальватьерра, Джоанна Смит и Марисабель, — а замыкали шествие Карлос и Луис Альберто.

Бето, с нетерпением поджидавший их, быстро шел навстречу гостям. Он повел их по стеклянному переходу в большой концертный зал, недавно пристроенный к старому зданию консерватории. Именно его должны были расписывать Бето и его друзья.

— Папа, папа, — запрыгал Каро, — я хочу с тобой полазить по лесам.

— И я, и я! — закричала Анита и бросилась вперед, так что Марианна с трудом поймала ее за оборку нарядного голубого платьица.

— Подождите, здесь нельзя бегать или лазить, — остановил их Бето, и тогда Луис Альберто посадил на плечи Аниту, а Карлос — Каро, и в таком виде процессия приблизилась к росписи.

Несколько минут все молча разглядывали уже почти законченную центральную роспись, где были изображены люди, играющие на различных музыкальных инструментах.

— Бето, это просто здорово. Какой ты молодец! — воскликнула Джоанна.

— Ну, я ведь не один писал эти фрески, а вместе с товарищами, — чуть смущенно произнес Бето, хотя видно было, что похвала ему очень приятна.

— Бето, ты опять скромничаешь, — сказала Марисабель. — Ведь вся идея и разработка проекта принадлежат тебе.

— По-моему, прекрасная работа, — серьезно сказал Карлос.

У Марианны выступили слезы на глазах.

— Я никогда не думала, что доживу до этого момента, — тихонько сказала она Луису Альберто. — Нашему сыну доверили украсить фресками одно из самых знаменитых зданий в городе.

Луис Альберто наклонился к жене и обнял ее.

— У меня идея, — вдруг сказал Карлос. — Мы сейчас познакомились с выдающимся творением современности… да, да, Бето, не возражай. А что, если нам прогуляться теперь до Национальной галереи и вы покажете нам те картины, которые были спасены с вашей помощью?

— Давайте! — воскликнула Марисабель, а Бето сказал:

— Ну, мы-то, собственно, мало в чем участвовали. Заслуга принадлежит комиссару Гарбансе и падре Игнасио.

— А помнишь, ты еще сомневался, стоит ли рассказывать падре про наши семейные проблемы? — тихонько напомнила Марианна мужу.

Луис Альберто только засмеялся в ответ.

Через полчаса вся компания уже находилась в вестибюле величественного здания Национальной галереи Мехико.

— Давай, Бето, веди нас, — сказал Луис Альберто.

— Я помню всю экспозицию как свои пять пальцев, — ответил Бето, — но в последние месяцы еще не успел здесь побывать. Будем надеяться, что картины на прежнем месте.

— А я надеюсь, что меры безопасности с тех пор усилены, — сказал Карлос.

— Еще бы, — усмехнулся Луис Альберто.

Картины Мурильо и Караваджо были размещены в разных залах. У обеих толпилось много зрителей. Среди них были и иностранные туристы, и просто посетители музея. Бето заметил, что специальный смотритель в каждом зале неотрывно держал в поле зрения и картины, и посетителей. Отдельные туристы подходили к служителю и что-то спрашивали, явно относящееся к недавней пропаже. Марисабель краем уха услышала, как один служитель, собрав небольшую группку слушателей, важно повествовал о розыске картин, причем его версия не имела ничего общего с тем, что произошло на самом деле. Туристы слушали раскрыв рты и затаив дыхание.

«Как хорошо, что мы можем прийти сюда просто полюбоваться на эти шедевры, — подумала Марисабель. Она вспомнила, как полгода назад все, связанное с этим музеем приводило ее в такой ужас, что ей казалось, что она никогда больше не придет сюда по доброй воле. — Конечно, никто из множества посетителей галереи не знает, что они обязаны находкой картин комиссару Гарбансе и скромному католическому священнику, — думала Марисабель. — Но разве это важно? Самое главное, что тысячи людей еще долгие годы будут испытывать радость общения с этим прекрасным искусством».

Марисабель посмотрела на мужа, который сосредоточенно разглядывал рисунки Гойи под стеклом, и в глазах ее заплясали веселые искорки.

— Бето, — она толкнула его в бок и, когда тот обернулся, продолжила: — Угадай, кто мой любимый художник?

Бето, как будто спустившийся с небес на землю, не сразу понял, о чем она его спрашивает.

— Твой любимый художник? Гойя? Караваджо? Тициан?

Марисабель засмеялась так беззаботно, как будто ей было не больше лет, чем Каро:

— Нет, глупенький. Мой любимый художник — Бето Сальватьерра!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Хосе Антонио Бальтазар
БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ
Бето и Марисабель
роман

ГЛАВА 1 Марианна Сальватьерра у себя дома

ГЛАВА 2 Замужество Фелисии

ГЛАВА 3 Виктория Герреро

ГЛАВА 4 Проблемы семьи Герреро

ГЛАВА 5 Виктория и Леопольдо

ГЛАВА 6 Счастливая жизнь младших Сальватьерра

ГЛАВА 7 Национальная галерея Мексики

ГЛАВА 8 Визит итальянца

ГЛАВА 9 Судьба Леопольдо решается

ГЛАВА 10 Ограбление века

ГЛАВА 11 Следствие поручается комиссару Гарбансе

ГЛАВА 12 Бето под подозрением

ГЛАВА 13 Обыск

ГЛАВА 14 Лео приезжает на ранчо

ГЛАВА 15 Комиссар Гарбанса заходит в тупик

ГЛАВА 16 Фелисия и Тони Кантильо в Сьюдад-Виктории

ГЛАВА 17 Следствие продолжается

ГЛАВА 18 Лео теряется

ГЛАВА 19 Новые тревоги Марианны

ГЛАВА 20 Новый дом Фелисии и Тони

ГЛАВА 21 На сцене появляется падре Игнасио

ГЛАВА 22 Тони Кантильо и его соседи

ГЛАВА 23 Переполох на ранчо

ГЛАВА 24 События в Сьюдад-Виктории

ГЛАВА 25 Комиссар Гарбанса думает

ГЛАВА 26 Счастливая жизнь на ранчо

ГЛАВА 27 Поездка в Тескоко

ГЛАВА 28 Визит Умберто Герреро

ГЛАВА 29 Исчезновение падре Игнасио

ГЛАВА 30 Происшествие в домике пастухов

ГЛАВА 31 Загородный дворец

ГЛАВА 32 Раненый Андрес у Тони

ГЛАВА 33 Юбилей дона Матиаса

ГЛАВА 34 «Принцесса» из Туспана

ГЛАВА 35 Тони у вдовы Кохидес

ГЛАВА 36 Лошадь игреневой масти

ГЛАВА 37 Визит к доктору Вальдесу

ГЛАВА 38 Ла-Песка

ГЛАВА 39 Разгром на ранчо

ГЛАВА 40 Дон Матиас врывается к Фелисии

ГЛАВА 41 Все рушится

ГЛАВА 42 Нападение на мальчиков

ГЛАВА 43 Бето вспоминает

ГЛАВА 44 Лео и Андрес в Мехико

ГЛАВА 45 Встреча с отцом

ГЛАВА 46 История дона Матиаса

ГЛАВА 47 Дон Матиас в Ла-Песке

ГЛАВА 48 Горе матери

ГЛАВА 49 Падре Игнасио разыскивает родственников

ГЛАВА 50 Жертва

ГЛАВА 51 Рубен Аретьено

ГЛАВА 52 Больница «Сан-Себастьян»

ГЛАВА 53 Кумир лейтенанта Пиньо

ГЛАВА 54 Гарбанса в департаменте по культуре

ГЛАВА 55 Гостиница «Тамаулипас»

ГЛАВА 56 Гаэтано Кампа в бешенстве

ГЛАВА 57 Наплыв гостей

ГЛАВА 58 Падре Игнасио гуляет по саду

ГЛАВА 59 Виктория возвращается в Мехико

ГЛАВА 60 «Конференция» в отеле «Тамаулипас»

ГЛАВА 61 Проводы Бето и Марисабель

ГЛАВА 62 Конец доктора Вальдеса

ГЛАЗА 63 Мерседес возвращается к жизни

ГЛАВА 64 Виктория принимает решение

ГЛАВА 65 Эпилог