Стефани Перкинс

Айла и счастливый финал

Stephanie Perkins

Isla And The Happily Ever After

© 2014 by Stephanie Perkins. All rights reserved

© Медведь О. М., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

* * *

Джарроду, моему лучшему другу и настоящей любви

Глава 1

Уже полночь, мне душно, и, вероятно, викодин[1] все еще дурманит мой мозг, но я уверена, что этот парень – да-да, именно этот, – это он.

Он.

Его поза мне уже хорошо знакома: сгорбленные плечи, склоненная вправо голова, нос, зависший в сантиметре от кончика ручки. Сосредоточенный вид. Меня охватывает нервная эйфория, отчего сердце начинает биться быстрее. Он так близко – всего через два стола – и сидит лицом ко мне.

В кафе тихо. В воздухе разливается сладковато-горький аромат кофе. Три года вожделения проносятся перед моим мысленным взором, и имя срывается с губ вопреки моему желанию:

– Джош!

Он вскидывает голову. И долго, очень долго смотрит на меня. А потом… моргает.

– Айла?

– Ты знаешь мое имя? И даже правильно его произносишь!

Многие зовут меня Исла, но я Айла[2]. Как «айланд» – остров, только без последних букв. Я расплываюсь в улыбке, которая тут же исчезает.

Джош осматривается, будто кого-то ищет, а затем осторожно опускает ручку:

– Хм… да. Мы частенько сидели рядом на уроках.

– Да, на пяти уроках из двенадцати, на которые мы ходили вместе.

Он немного помолчал, а потом медленно произнес:

– Точно…

Снова пауза.

– Что для вас? – Парень, похожий на покрытого пирсингом Авраама Линкольна, швыряет на стол ламинированный листок с меню.

Я бросаю на официанта быстрый взгляд. На его беджике значится «Эйб».

– Что-нибудь легкое, как пюре, – бросаю я.

Эйб нервно чешет подбородок – такие неясные заказы его явно раздражают.

– Но никакого томатного супа, шоколадного пудинга или яблочного пюре с малиной. Это я уже ела сегодня, – быстро добавляю я.

– А… – На лице Эйба мелькает понимание. – Вы болеете.

– Нет.

Парень снова хмурится:

– Как скажете. – Эйб подхватывает меню. – Может, вы аллергик? Еврейка? Вегетарианка?

– Что? – Я немного смущаюсь под градом вопросов.

– Сейчас посмотрю на кухне. – Официант шагает прочь.

Мой взгляд возвращается к Джошуа, который все еще наблюдает за мной. Затем он смотрит на свой блокнот для рисунков, вновь поднимает взгляд, а потом снова смотрит вниз. Будто не может решить, продолжаем ли мы беседу. Я тоже опускаю взгляд. Меня все сильнее мучает мысль: стоит мне продолжить разговор, и завтра же я об этом горько пожалею.

Но… Удержаться я не в силах. Когда он рядом, сделать это попросту невозможно. И я решительно вскидываю голову. Мое сердце пускается в бешеный пляс, когда я с упоением рассматриваю его. Его длинный, красивый нос. Худые, но сильные руки. Его бледную кожу, которая слегка потемнела от летнего солнца, черную татуировку, выглядывающую из-под рукава футболки.

Джошуа Уассирштейн. Моя любовь к нему безгранична и причиняет поистине невыносимую боль.

Он снова поднимает голову, и я краснею. Румянец – вечное проклятие рыжеволосых. И словами не передать, как я благодарна Джошуа, когда он прокашливается и заговаривает первым:

– Тебе не кажется это странным? Ну… что мы никогда до этого не сталкивались.

Я тут же подхватываю тему:

– Ты часто сюда приходишь?

– Ну… – Он крутит ручку. – Я имел в виду город. Ты же живешь в Верхнем Вест-Сайде, но я никогда тебя там не встречал.

Сердце пропускает удар. Я знала, где он живет, но не думала, что он знает, где живу я. Мы учимся в Американской школе в Париже, но каникулы проводим на Манхэттене. Все знают, что Джош живет на острове, потому что его отец сенатор Соединенных Штатов. Но почему-то никто не помнит, что я тоже здесь живу.

– Я не так часто выбираюсь в люди, – выпаливаю я. – И сюда пришла лишь потому, что проголодалась, а дома пустой холодильник.

После этой фразы я перебираюсь на свободный стул напротив Джошуа. Мой медальон в виде компаса ударяется о столешницу.

– Утром мне удалили зуб мудрости, и, хоть я и приняла лекарство, зубы все равно ломит, поэтому я и заказала что-нибудь легкое.

Джош впервые расплывается в улыбке.

Тут же я вспоминаю о том, что получила хорошее воспитание, и, как пай-девочка, счастливо улыбаюсь ему в ответ, не обращая внимания на боль.

– Обезболивающее… Это все объясняет, – тянет он.

– Вот дерьмо! – Я закидываю ногу на ногу, ударяясь при этом коленной чашечкой о ножку стола. – Я веду себя как слабоумная?

Джощ усмехается от удивления. Люди всегда так ведут себя, потому что не ожидают услышать слово «дерьмо» от миниатюрной девушки с тихим и милым голосом.

– Скорее просто не так, как всегда, – отвечает он. – Вот и все.

– Знаешь, я очень хочу есть и спать, но заснуть не могу. Должно быть, это из-за лекарства. Поэтому я и пришла сюда.

Джош снова смеется:

– Я проходил через это прошлым летом. Завтра тебе станет лучше.

– Обещаешь? – с надеждой спрашиваю я.

– Ну, вообще-то не завтра… Но дня через два точно все пройдет.

Наши улыбки постепенно гаснут, над столиком повисает напряженное молчание. Мы редко общались в школе и никогда за ее пределами. Я слишком застенчивая, а он – слишком скрытный. К тому же Джош целую вечность встречался с одной девушкой.

Встречался.

Они расстались в прошлом месяце, как раз перед ее выпускным. А нас с Джошуа еще ожидает последний учебный год. Мне бы хотелось верить, что он внезапно проявит ко мне интерес, но… не ничего не получается. Его бывшая – решительная и прямолинейная. Полная моя противоположность. И сейчас я с удивлением ловлю себя на том, что хочу продолжать разговор во что бы то ни стало, несмотря на охватившие меня страх и чувство беспричинного стыда. Чуть дрожащей рукой я показываю на его блокнот:

– Над чем работаешь?

Он сдвигает руку, скрывавшую портрет парня, похожего на молодого Авраама Линкольна.

– Я просто… валял дурака.

– Это же наш официант! – радостно восклицаю я и снова широко улыбаюсь.

Он немного застенчиво убирает руку и пожимает плечами:

– А еще вон та пара в углу.

Разве мы здесь не одни?

Я осматриваюсь и замечаю в дальнем углу мужчину и женщину средних лет, которые вместе читают «Голос Гринвич-Виллидж»[3]. Больше здесь никого нет, так что, пожалуй, я не окончательно потеряла связь с реальностью. Хотя со мной явно происходит что-то странное, потому что я поворачиваюсь к Джошу и храбро спрашиваю:

– Можно посмотреть?

О господи! Поверить не могу, что я это спросила. Мне всегда хотелось заглянуть в его альбомы и блокноты, всегда хотелось подержать один из них в руках. Джош – самый талантливый художник в нашей школе. Он многое умеет, но его настоящая страсть – комиксы. И я слышала, как он говорил, что рисует комикс о своей жизни.

Автобиография. Дневник. Какие секреты он хочет раскрыть? Мне нравятся наброски, которые Джош быстро рисует на полях тетрадей, картины, сохнущие в школьной студии, скетчи, которые он оставляет на дверях своих друзей. У него есть свой неповторимый стиль, мрачный, причудливый и изящный одновременно. При этом линии он всегда ведет чертовски аккуратно. Однако многие считают, что Джошуа слишком много выделывается, потому что он все время витает в облаках, прогуливает уроки и не выполняет домашние задания. Однако, когда я смотрю на его рисунки, я понимаю, как же ошибаются все эти люди.

Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на своих случайных моделей. Чтобы увидел, что скрывается за моей застенчивостью, так же как я разглядела что-то большее за его маской богатенького бездельника.

Щеки снова краснеют – на мгновение мне кажется, что Джош может прочитать мои мысли. Тем более что я понимаю – он внимательно рассматривает меня. Неужели он посчитал мой вопрос наглым? На его лице отражается беспокойство, и я хмурюсь. Джош кивком показывает на стол. Его блокнот уже лежит передо мной.

Я смеюсь. И он тоже, явно пытаясь скрыть замешательство.

Передо мной лежат его последние работы. Я потрясена. На одной странице я вижу лицо официанта, который со скучающим видом смотрит в сторону. Кажется, что даже серьги в его носу, бровях и ушах излучают скуку и раздражение. На другой странице Джош идеально изобразил пару средних лет – на лицах мужчины и женщины застыло хмурое выражение, они явно уже устали друг от друга.

Я очень осторожно прикасаюсь к чистому уголку блокнота, чтобы доказать себе: происходящее реально. Когда я наконец заговариваю, в моем голосе слышится благоговение:

– Они потрясающие. На других страницах тоже портреты?

Джош закрывает блокнот и придвигает его к себе. От частого использования корешок слегка потрескался, а обложку украшает синяя наклейка в форме Америки с двумя словами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». Не знаю, что это значит, но мне нравится.

– Спасибо. – Он еще раз улыбается. – Дальше всякая ерунда, но да, в основном, портреты.

– А у тебя есть разрешение? – вдруг спрашиваю я.

Он хмурится:

– Разрешение на что?

– Ну, тебе не нужно разрешение всех этих людей, которых ты рисуешь?

– Разрешение на то, чтобы нарисовать портрет? – удивленно спрашивает он. Я киваю, и он продолжает: – Нет. Я же рисую для себя. Да и блокнот этот не самый лучший. Видишь? Страницы никак не вырвать.

– Ты часто рисуешь незнакомцев?

– Конечно. – Он указательным пальцем притягивает к себе за ручку чашку кофе. Я замечаю возле ногтя пятно от черных чернил. – Чтобы в чем-то преуспеть, надо много тренироваться.

– Хочешь потренироваться на мне? – вдруг спрашиваю я.

Щеки Джошуа розовеют, и в этот момент Эйб с грохотом ставит на стол две тарелки.

– Куриный бульон и чизкейк, – говорит официант. – Больше ничего нет.

– Merci[4], – благодарю я.

– De nada[5]. – Эйб закатывает глаза и уходит.

– Что не так с этим парнем? – спрашиваю я, осторожно откусывая чизкейк. – О господи, как вкусно… – тут же бормочу я с набитым ртом. – Хочешь кусочек?

– Мм… нет, спасибо. – Джош, похоже, смущен. – Кажется, ты проголодалась.

Да, я проголодалась, а потому жадно съедаю чизкейк до последней крошки.

– Так ты живешь неподалеку? – спрашивает он через какое-то время.

Я сглатываю:

– В паре минут ходьбы отсюда.

– Я тоже. Только мне идти минут десять…

Наверное, я выгляжу удивленной, потому что он продолжает:

– Знаю. Это странно, да?

– Это круто. – Я осторожно всасываю с ложки бульон – открывать рот широко по-прежнему больно. – О господи! И это очень вкусно.

Он еще с минуту молча наблюдает за мной.

– Так… ты говорила серьезно? Ты не против, если я нарисую тебя?

– Конечно, это будет здорово. – Я люблю тебя!!! – Что мне делать?

– Не нервничай. Просто продолжай есть.

– Ха! Ты нарисуешь меня во время еды. Жующую, словно лошадь… Нет. Словно свинья. Ведь правильнее в этом случае сказать свинья? Или все-таки лошадь?

Джош с улыбкой качает головой. Затем открывает блокнот на новой странице и поднимает голову. Наши взгляды встречаются. И я теряю дар речи.

У него удивительно ясные, лучистые светло-карие глаза.

Я добавляю это в мой внутренний список «Факты о Джошуа». Раньше мне его глаза казались то зелеными, то карими. Теперь я знаю почему.

Они ореховые. У Джошуа ореховые глаза.

Я погружаюсь в глубину его взгляда, меня окутывает приятное тепло. Скрип его ручки смешивается с пронзительными нотами фолк-музыки, льющейся из колонок. Эта комбинация отражает тоску, смятение, муку и любовь, царящие в моей душе. Снаружи вспыхивают молниями грозовые тучи. Дождь с ветром настолько гармонично дополняют мотив песни, что я невольно начинаю напевать. И тут голова ударяется об оконное стекло…

Я испуганно выпрямляюсь. Передо мной пустая тарелка и миска.

– Сколько я уже здесь сижу? – испуганно спрашиваю я.

– Достаточно долго. – Джош улыбается. – Лекарства помогли, да?

Я издаю слабый стон:

– Скажи, что у меня не текли слюни во сне.

– Никаких слюней. Ты выглядишь счастливой, – улыбается Джош.

– Это потому что я счастлива, – просто говорю я.

Потому что… так и есть. Я прикрываю глаза.

– Айла, – шепчет Джош. – Пора идти.

Я поднимаю голову со стола. Когда я успела ее опустить?

– «Кисмет» закрывается, – продолжает он.

– Что такое «Кисмет»? – не понимаю я.

– Судьба, – отвечает он.

– Что? – Я по-настоящему растеряна и совсем не понимаю, о чем мы говорим.

– Это название кафе, в котором мы сидим, – терпеливо объясняет Джош.

– Ох! Хорошо.

Я выхожу за парнем на улицу, на город уже опустилась ночь. Дождь все еще идет. Капли воды большие и теплые. Я прикрываю голову руками, а Джош засовывает блокнот под футболку. Я мельком замечаю его живот. О господи! Как же я хочу к нему прикоснуться!

– Так бы и съела, – невольно вырывается у меня.

Он снова удивляется:

– Что?

– Мм… – бессвязно бормочу я.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Мне так хочется поцеловать их!

– Ладно, чудачка. – Парень качает головой. – Куда идти?

– Куда идти до чего? – Похоже, я окончательно решила выставить себя круглой дурой.

– До твоего дома, конечно. – Джош спокоен и терпелив.

– Ты идешь ко мне в гости? – Я не могу скрыть восторг.

– Я провожу тебя домой. Уже поздно. И льет дождь.

– Ох, как мило с твоей стороны, – говорю я. – Ты милый.

На мокром асфальте отражаются вспышки желтого сигнала светофора. Я указываю путь, и мы бежим по Амстердам-авеню. Дождь льет все сильнее.

– Нам туда! – кричу я, и мы ныряем под строительные леса, тянущиеся вдоль дороги. Стук тяжелых дождевых капель об алюминиевые перекрытия напоминает звон автомата для игры в пинбол.

– Айла, подожди! – кричит Джош.

Но уже слишком поздно.

Зачастую строительные леса помогают укрыться от непогоды, но в местах соединения балок остаются просветы между помостами, куда стекает вся вода. Попав под такой водопад, промокаешь насквозь. Вот я и промокла. Насквозь. Волосы тут же облепляют лицо, сарафан – тело, а ноги хлюпают в сандалиях.

– Ха-ха! – натужно смеюсь я.

– Ты в порядке? – Джош ныряет под леса, уклоняется от водопада и оказывается рядом.

Я смеюсь все сильнее и сильнее. Хватаюсь за живот.

– Болит… рот… от смеха. Мой рот. Рот и живот. И рот…

Он тоже смеется, но как-то нервно. Я замечаю, как Джош резко переводит взгляд на мое лицо, и понимаю, что он смотрел на кое-что другое. Моя улыбка становится шире. Спасибо тебе, гроза!

Джош переступает с ноги на ногу, будто ему неудобно.

– Мы почти пришли, да?

Я показываю на ряд остроконечных крыш, высящихся над улицей.

– Второй дом отсюда. Тот, что с медно-зелеными окнами и черепичной крышей.

– Я как-то рисовал эти дома. – Глаза Джошуа расширяются от переполняющих его чувств. – Они прекрасны.

Наша квартира находится в одном из этих домов, выстроенных в конце девятнадцатого века во фламандском стиле. В городе не так много районов, похожих на наш, районов, где жители выращивают цветы на верандах, не боясь, что их сорвут прохожие.

– Маман они тоже нравятся. Ей нравятся красивые вещи. Она француженка. Вот почему я учусь в нашей школе.

Я умолкаю, когда Джош подводит меня к двери, вокруг которой, цепляясь за стену, ползут розовые розы. Мой дом. Он убирает руку с моей поясницы, и только тут я понимаю, что все это время он прикасался ко мне.

– Merci, – говорю я.

– Не за что.

– Спасибо, – повторяю я.

– Derien[6], – не отстает он.

В воздухе витает тяжелый аромат омытых дождем роз. Под взглядом застывшего на дорожке, словно статуя, Джошуа я проскальзываю в двери. Его темные волосы намокли, как и мои. С носа стекает ручеек. Одной рукой парень прижимает к груди блокнот, спрятанный под мокрой футболкой.

– Спасибо, – снова говорю я.

Он повышает голос, чтобы я услышала его сквозь стеклянную дверь:

– Отдохни немного, чудачка. Сладких снов.

– Сладких… – повторяю я за ним. – Снов…

Глава 2

О господи, какого черта я творила вчера вечером?!!

Глава 3

– И все как в тумане. Не помню ни слова из нашего разговора. Но он, судя по всему, проводил меня домой, потому что понимал: я не в себе и точно попаду под колеса.

Курт Дональд Кобейн Бэйкон – мой лучший друг – продолжает пялиться в потолок.

– Так, значит, Джош заплатил за твою еду?

Какое-то время я раздумываю над этим заявлением, пока мы с Куртом лежим рядышком на моей кровати. Неосознанно я тянусь к его футболке и с силой сминаю ее полу.

– Перестань. – Его голос всегда звучит несколько грубовато, однако он никогда никого не хочет обидеть, и я это знаю.

Я убираю руку и тут же прижимаю ее к щеке – десна болит еще сильнее, чем вчера, и, похоже, еще больше опухла. Не выдержав, я издаю протяжный стон.

– Ты сказала, он разбудил тебя, а затем вы ушли из кафе, – говорит Курт. – А значит, он оплатил твой счет.

– Знаю. Знаю, – соглашаюсь я.

С этими словами я слезаю с кровати, хватаю сумочку, переворачиваю ее вверх дном и яростно трясу.

– Ты его не найдешь, – говорит Курт.

На ковер плюхается моя любимая книга в мягкой обложке. В ней рассказывается о трагедии, произошедшей с альпинистами при восхождении на Эверест. Вываливаются и катятся в разные стороны ручки, помады и четвертаки. За ними летят пустая упаковка из-под бумажных платочков, солнечные очки, смятый флаер из новой пекарни. Ничего. Я трясу сильнее. Все равно ничего. Проверяю кошелек, хотя уже знаю, что там точно нет чека из кафе.

– Я же говорил, – заключает Курт.

– Надо извиниться за то, что вела себя как лунатик. Надо вернуть ему деньги.

– Вернуть деньги кому? – раздается вдруг девичий голос.

Я резко поворачиваю голову и вижу младшую сестру, Хэтти, которая пристально разглядывает меня. Она, скрестив руки, прислонилась к дверному косяку и чуть согнулась, но все равно она выше меня. В прошлом году Хэтти не только обогнала меня в росте, но и превзошла меня в учебе.

– Я знаю, чем ты занималась прошлой ночью, – говорит она. – Знаю, что ты улизнула.

– Я не улизнула. Просто вышла прогуляться на несколько часов, – ворчливо отвечаю я.

– Но мама и папа этого не знают, – парирует Хэтти.

Я не отвечаю, и сестра улыбается. Она выглядит такой довольной, словно домашняя кошка, наевшаяся сметаны и улегшаяся под батарей. Сразу понятно – она ни о чем не расскажет родителям. По крайней мере, сразу. Обладая такой ценной информацией, сестра прибережет ее, чтобы использовать в своих целях. Хэтти поднимает с пола мой кошелек и бросает его в мою сумочку. А потом молча разворачивается и уходит.

Отшвырнув сумочку, я забираюсь на кровать и обеими руками хватаю Курта за руку.

– Ты должен пойти со мной. – Мой голос звучит умоляюще. – В кафе. Сегодня.

– Думаешь, Джош там часто бывает? – хмурится Курт, и на его лице появляется привычная угрюмая гримаса.

– Вполне возможно.

У меня нет причин так думать. Мне просто этого чертовски хочется.

– Пожалуйста, я должна объясниться, – продолжаю я уламывать друга.

Курт пожимает плечами:

– Тогда надо выбрать правильный путь.

Курт всегда был слишком дотошным и, куда бы ни шел, всегда старался заранее проложить маршрут, даже если собирается в кафе на соседней улице. Эти маршруты он называет «правильный путь» и не включает в них общественный транспорт, людные перекрестки или улицы, на которых расположены магазины «Аберкромби и Фитч», в которых всегда орет препротивная музыка и удушающе пахнет благовониями.

Мой друг еще в шесть лет увлекся картографией, когда увидел на столе сестры Всемирный атлас, который она использовала как пресс для какого-то своего очередного школьного проекта. Книга полностью захватила воображение маленького Курта, и с тех пор он прочитал ее от корки до корки должно быть миллион раз, запомнив все названия, очертания стран и континентов и расстояния. В детстве мы частенько валялись на полу и рисовали свои собственные карты. У Курта получались аккуратные, подробные и соразмерные карты нашего района, у меня – острова, отдаленно напоминающие Англию, а от названий веяло глубокой древностью. Мои карты покрывали густые леса, похожие на паутину реки, и горы с покрытыми снегом вершинами. Вокруг островов виднелись треугольные плавники акул и изогнутые шеи морских чудовищ. Курта моя фантазия сводила с ума, он не понимал, почему я не хочу нарисовать что-то реальное.

Мы с Куртом знакомы уже целую вечность. Наши мамы на протяжении многих лет были лучшими подругами – две француженки, живущие в Нью-Йорке, – поэтому Курт всегда был рядом. Мы ходили в одну школу на Манхэттене, а теперь вместе учимся в старшей школе в Париже. Курт на тринадцать месяцев младше меня, поэтому один год мы провели врозь, когда он учился в восьмом, а я уже в девятом классе. И мы не очень любим вспоминать то время.

Я сдуваю с лица прядь его светлых волос.

– Ты не думаешь… – начинаю я.

– Подумай, тебе придется закончить это предложение. – Курт внимательно посмотрел на меня.

– Просто… Понимаешь, мы с Джошуа разговаривали. И я помню, что чувствовала себя счастливой. Как думаешь, может, прошлый вечер был… не каким-то досадным недоразумением, а… В общем, вдруг моя жизнь вчера круто изменилась?

Курт снова нахмурился:

– В каком смысле изменилась?

Мой друг не особо догадлив. И хоть я осознаю, что мои чувства к Джошуа для него не секрет, но все равно медлю, прежде чем произнести это вслух. У меня появилась надежда, крохотная, ничтожная, но все же… И мне страшно сглазить это эфемерное счастье, упустить свой шанс.

– У нас начнутся отношения. Понимаешь?

– Судьбы не существует. – Друг пренебрежительно выдыхает. – Так что внеси прошлый вечер в список досадных недоразумений. Давненько с тобой такого не происходило, – добавляет он.

– Почти год, – вздыхаю я. – Прямо как по расписанию.

Раз в год мне давался шанс пообщаться с Джошуа, но каждый раз ничего хорошего из этого не выходило. Когда мы учились в девятом классе, Джош увидел, как я читаю в кафе Жоанна Сфара[7]. Он безумно обрадовался, что кто-то еще интересуется европейскими комиксами, и пристал ко мне с расспросами, ошеломив меня своим напором. Я просто молча пялилась на парня, разинув от удивления рот. В итоге он как-то странно посмотрел на меня и ушел.

В десятом классе учитель английского поставил меня в пару с Джошуа, чтобы мы написали статью для вымышленной газеты. Тогда я слишком перенервничала, отчего постоянно стучала ручкой по столу. И в конце концов та вылетела из рук прямо в лоб Джошу.

В одиннадцатом я наткнулась на Джошуа, когда тот целовался с подружкой в лифте. И это происходило даже не в школе, а в BHV, огромном торговом центре. Я пробормотала приветствие, дождалась, когда закроются двери, и отправилась к лестнице.

– Но, – упорствую я, – сейчас у меня есть причина поговорить с ним. Тебе не кажется, что это может к чему-то привести?

– Конечно, ты это чувствуешь. Зачем мыслить логично? Чувство – вот что управляет поступками людей. К черту разум!

– Прекрати. – Я стараюсь выглядеть обиженной. – Ты не можешь притвориться, что понимаешь меня? Хотя бы на секунду?

– Не вижу смысла в притворстве.

– Ладно, считай, что я сейчас просто дурачилась, – говорю я, не в силах в очередной раз объяснять Курту очевидные для меня вещи.

Друг недовольно морщится:

– Принято к сведению.

– Слушай, я все понимаю… – Я снова прижимаюсь к его боку. – Я говорю какие-то глупости, я не могу объяснить свои ощущения с точки зрения логики, но… Думаю, Джош сегодня будет в кафе. Думаю, мы увидим его.

* * *

– Пока ты не спросила, я сразу скажу «нет». – Курт перешел к делу прямо с порога, решительно войдя в мою новую комнату в общежитии и тут же запнувшись об открытый чемодан. – Я не видел его.

С момента нашего разговора о чувствах и предчувствиях прошло уже три месяца.

– Я и не собиралась спрашивать, – решительно отвечаю я, стараясь выглядеть максимально равнодушной.

Хотя это не так.

Последний уголек моей надежды все еще теплится, хотя и еле-еле. Все лето огонь, охвативший меня в тот дождливый вечер, постепенно угасал и сейчас пламя уже едва различимо. Это даже не надежда, а какой-то призрак надежды. Курт был прав, люди не всегда поступают логично или предсказуемо. И уж точно они редко стараются угодить другим. В полночь Джош так и не появился в кафе, его не было и на следующую ночь. И через день. В течение двух недель я заглядывала туда в разное время – и ничего. Мои счастливые воспоминания блекли день ото дня, я же постепенно возвращалась в реальность. Я больше не слышала музыки, что играла в тот вечер. Не чувствовала капель дождя на своем лице. Я даже ни разу не столкнулась с тем официантом, Эй-бом.

В конце концов мне стало казаться, что я выдумала ту ночь.

Я решила поискать Джошуа в Интернете. Нашла адрес его электронной почты в прошлогоднем школьном справочнике, но, когда я попыталась отправить ему неформальное, этакое дружеское письмо-извинение, на сочинение которого я потратила целых четыре часа, сервер тут же проинформировал меня, что такого адреса больше не существует.

Тогда я полезла в социальные сети. Но и там мало чего добилась. Вообще-то я нигде не зарегистрирована: мне всегда казалось, что в сетях все лишь соревнуются друг с другом за популярность. Я же могла только похвастаться своими недостатками. В соцсетях я раз за разом находила лишь одну черно-белую фотографию Джошуа, на которой тот стоит на берегу Сены и угрюмо смотрит вдаль. Признаюсь, я видела ее и прежде. Она уже несколько месяцев стояла в его профиле. Но я не стала подписываться на его страницы, посчитав такую навязчивость слишком жалкой.

И после этого я сделала то, что клялась себе никогда не делать: погуглила его домашний адрес. Уверена, волны моего стыда ощущались даже за пределами штата. Но именно этот заключительный шаг в преследовании привел меня к информации, которую я искала все это время. На сайте отца Джошуа я наткнулась на фотографию, на которой мой любимый вместе с родителями выходит из аэропорта в Вашингтоне. Снимок сделали через два дня после нашей встречи в «Кисмет», ниже сообщалось, что сенатор и его семья проведут в столице все лето. Отец Джошуа на фото выглядел величественным и самодовольным. Ребекка Уассирштейн махала в камеру, сверкая профессиональной белозубой улыбкой.

А что же их сын?

Джош следовал за родителями, опустив голову и сжимая в руке блокнот. Я щелкнула на фотографию, чтобы увеличить ее, и заметила синюю наклейку в форме Америки.

Я там. Мой портрет в этом блокноте.

Я так и не увидела законченный рисунок. Интересно, что он рассказал бы обо мне случайному собеседнику? Да и вообще, смотрел ли Джош на рисунок после того вечера или просто перелистнул страницу? Меня все лето мучил этот вопрос.

И вот теперь Курт крутит ручку моей двери, возвращая меня обратно в реальность.

– Она болтается. Нужно починить ее, – в конце концов заявляет он.

– Сколько бы ты ни старался, ничего не меняется, – невпопад отвечаю я.

Друг нахмурился:

– О чем ты? Дверь комнаты, где ты жила в прошлом году, запиралась нормально.

– Забудь.

Я вздыхаю. Три месяца – долгий срок. Вся моя смелость улетучилась, и ее место заняли привычные уже мне стеснительность и страх. Даже если бы Курт увидел Джошуа в коридоре, я бы не вышла из комнаты.

Навалившись на дверь, Курт дождался характерного щелчка и плюхается ко мне на кровать.

– Двери должны запираться. И я не должен с такой легкостью сюда входить, – ворчливо заявил он.

– И все равно… – начала было я.

– Продолжаю это делать, – с усмешкой закончил он.

– Хотя это странно, да? – В моем голосе по-прежнему слышится благоговение, которое зародилось во мне в тот самый миг, как я вселилась в комнату. – Помнишь, кто здесь жил раньше?

– Ну, такое совпадение статистически маловероятно. Но не исключено.

За долгие годы я научилась игнорировать способность Курта разбивать надежды и уничтожать очарование момента, а потому я не обращаю внимания на его ответ. Ведь несмотря на лето, полное разочарований, несмотря на возврат на исходные позиции, я, Айла Мартин, теперь живу в комнате, которую в прошлом году занимал Джошуа Уассирштейн.

Это были его стены. Его потолок. А те черные жирные пятна на плинтусах и прямо над розеткой? Наверное, их оставил он. Остаток года я буду смотреть на ту же улицу в то же самое окно, что и он. Буду сидеть на его стуле, мыться в его душе и спать на его кровати.

Его кровать!

Я вожу пальцем по швам пледа. На нем вышита карта Манхэттена. Когда я живу на Манхэттене, я сплю под пледом с вышитой картой Парижа. Но под этим одеялом и этими простынями находится священное место, которое когда-то принадлежало Джошуа. Здесь он видел сны. И я хочу, чтобы это что-то да значило.

Дверь распахивается.

– У меня комната больше, – говорит Хэтти. – Эта похожа на тюремную камеру.

Да, надо будет починить замок.

– Это правда, – говорит Курт, потому что комнаты во дворце Ламберт размером с гардеробные. – Но сколько девчонок живет с тобой? Две? Три?

Моя сестра только начинает учиться в АШП – Американской школе в Париже. Когда я перешла в девятый класс, наша старшая сестра Джен училась здесь последний год. Сейчас настала моя очередь стать выпускницей, а малышка Хэтти уже девятиклассница. Она будет жить в другом общежитии на этой же улице. Ученики в Гривуа живут по несколько человек в комнате, находятся под постоянным контролем и соблюдают комендантский час. А здесь, в Ламберт, мы живем в собственных комнатах, за порядком следит всего один смотритель, и поэтому у нас значительно больше свободы.

Хэтти сердито смотрит на Курта:

– По крайней мере, мне не нужно прятаться от своих соседей.

– Ах ты, мерзавка! – вспыхивает он.

В прошлом году, когда я жила здесь, а Курт – в Гривуа, он спал в моей кровати чаще, чем в своей, потому что не мог найти общий язык с соседями. Но я не возражала. Мы с детства не раз спали в одной кровати, но с Куртом нас всегда связывала только дружба. Мы не укладываемся в стереотип «он мой лучший друг, но мы тайно любим друг друга». Если быть честной, то любовные отношения с Куртом я бы посчитала инцестом.

Хэтти щурится.

– Все уже собрались в лобби, чтобы отправиться на ужин. – Сестра говорит о наших родителях. – Поторопитесь.

Хэтти с силой хлопает дверью, которая тут же открывается снова.

Я нехотя слезаю с кровати.

– Жаль, что родители не отправили ее в пансион в Бельгии. Там тоже говорят на французском, – ворчу я.

Курт садится:

– Это же шутка, правда?

Так и есть. Моим родителям важно, чтобы мы с сестрами вместе проучились несколько лет во Франции. Мы живем на две страны. Получили начальное образование в Соединенных Штатах, а потом нас всех отправили в старшую школу во Францию. Но куда ехать дальше – выбирать уже нам. Джен выбрала колледж Смит в Массачусетсе. Я пока не определилась, где хотела бы жить. Меня одновременно привлекают парижская Сорбонна и нью-йоркский Колумбийский университет.

Курт накидывает на голову капюшон своей любимой темно-серой толстовки, хотя на улице тепло. Я хватаю ключи от комнаты, и мы уходим. Другу приходится обеими руками с силой дернуть дверь, чтобы она наконец-то закрылась.

– Тебе обязательно нужно поговорить об этом с Нейтом. – Курт кивает на одну из соседних дверей, за которой находится комната смотрителя.

Согласна. В комнате, где раньше жил Джош, есть свои недостатки. А еще она на первом этаже, поэтому в ней почти всегда шумно. Вообще-то, очень шумно, потому что ко всему прочему она находится у лестницы.

– А вот и он, – говорит Курт.

Я решаю, что друг говорит о смотрителе Нейте, но, проследив за его взглядом, останавливаюсь.

Он!

Джош в лобби ждет лифт. Менее чем за секунду все лето, полное пустыми мечтами, фантастическими планами, тревожными размышлениями, безвозвратно уходит в прошлое. Я закрываю глаза, чтобы успокоиться, чувствую головокружение. Мне физически больно смотреть на него.

– Не могу дышать, – то ли говорю, то ли хриплю я.

– Конечно можешь, – отрезает Курт. – Ты дышишь прямо сейчас.

Джош выглядит одиноким.

Не потому, что стоит один, а потому что он действительно одинок. Он держит в руке сумку с продуктами и смотрит на лифт, совершенно отрешившись от толпы за его спиной. Курт тащит меня в лобби. Лифт звенит, двери открываются, и Джош отодвигает старомодную решетку. Студенты и родители буквально вносят его внутрь – слишком много людей для такого маленького помещения, – и, когда мы проходим мимо, я вижу, как Джошуа морщится, оказавшись прижатым в углу к стене. Но выражение недовольства на его лице моментально сменяется равнодушием.

Люди пихаются, стучат по кнопкам, чей-то отец с силой задвигает решетку, и в этот момент происходит нечто странное – Джош смотрит на толпящихся перед ним людей, а затем внимательно оглядывает вестибюль сквозь решетку. И застывает. Он видит меня.

Двери лифта закрываются.

Глава 4

Мы с Куртом слушаем, как директриса школы заканчивает свою обычную приветственную речь, устроившись в дальнем конце двора между двумя деревьями, которые подстрижены в форме гигантских леденцов. В воздухе чувствуется запах железа. Над нами возвышается увитая плющом школа, выстроенная из серого камня. Впереди – спины наших одноклассников.

В каждом классе всего по двадцать пять учеников, а во всей школе лишь сотня. Да, сюда очень сложно попасть. У вас должны быть отличные оценки, высокий средний бал и несколько рекомендательных писем. А еще помогут связи. Джен поступила сюда, потому что мама знала кого-то из администрации, я – благодаря Джен, а Хэтти – благодаря мне. Все в нашем школьном мире взаимосвязано.

К тому же обучение здесь стоит дорого, и сюда попадают только дети богатых родителей.

Папа в девятнадцать лет придумал педаль овердрайв для гитаристов, которую назвали «Черри Бомб». Принципиально новое изобретение превратило обычного фермерского сына из Небраски в очень богатого мужчину. Сейчас с этой педали сделано множество копий, но музыканты до сих пор готовы раскошелиться, чтобы заполучить оригинал. Папа, став видеоинженером, в свободное время все еще экспериментирует над своими изобретениями, которые выпускает в собственной компании «Мартинтон».

– И последнее объявление… – Голос директрисы звучит спокойно и твердо. Она американка, но легко сошла бы за француженку.

Курт внимательно рассматривает карту на своем теле фоне:

– Я нашел идеальный маршрут до «Домика на дереве».

– Ух ты! Спустя столько времени.

Я окидываю взглядом двор в поисках Джошуа. Либо он проспал, либо прогуливает уже с первого дня. Я тщательно подбирала наряд для первого дня, потому что впервые за несколько месяцев была уверена, что увижу его. Мне всегда нравилось одеваться женственно, и сегодня я выбрала короткое декольтированное платье в горошек. В нем я однозначно выгляжу выше. А благодаря стильным остроносым туфлям мой образ не кажется невинным или скучным. Трудно представить, что Джошуа нравится кто-то скучный.

Впрочем, то, что ему нравлюсь я, тоже тяжело представить. Но надежда умирает последней. Хотя ее осталось очень мало.

Но вдруг я надеюсь не зря…

– …но позвольте, я предоставлю ему слово, – слышу я окончание фразы директрисы.

Она отходит в сторону, и вперед выступает невысокий человек с бритой головой. Это Нейт, который уже третий год занимает должность смотрителя нашего общежития. Этот молодой американец пишет докторскую диссертацию и известен тем, что не слишком придерживается правил, но достаточно строг, чтобы мы не сели ему на шею. Он явно из тех людей, которые всем нравятся.

– Привет, ребята. – Нейт переступает с ноги на ногу, словно ему не по себе. – Как стало известно преподавательскому составу… – Он бросает взгляд на директрису и начинает снова – Как мне стало известно, в прошлом году ситуация в Ламберт слегка вышла из-под контроля. Я имею в виду привычку студентов противоположного пола зависать в комнатах друг у друга. Как вы знаете, у нас строгие правила…

В толпе раздается хохот.

– Согласно нашим строгим правилам, когда девушки и парни навещают друг друга, дверь в комнате должна быть приоткрыта.

– Айла, – с раздражением зовет меня Курт. – Ты не смотришь на мой телефон.

Я качаю головой и пихаю друга, чтобы он прислушался к словам Нейта. Они не сулят ничего хорошего.

– Чтобы не повторилось прошлогодней ситуации, хочу напомнить вам правила… – Нейт потирает голову, ожидая, когда стихнут разговоры. – Первое. Если в вашей комнате находится представитель противоположного пола, дверь должна быть приоткрыта. Второе. Представители противоположного пола должны покинуть вашу комнату с наступлением отбоя, часы которого в будни и выходные дни указаны в официальном школьном справочнике. Из этого вытекает третье правило: никаких ночевок. Надеюсь, мы поняли друг друга. В случае нарушения вышеозначенных правил вас ожидают серьезные неприятности. Вас могут оставить после уроков, отстранить от занятий или даже исключить из школы.

– Вы что, будете проверять комнаты?! – кричит выпускник Майк.

– Да, – решительно отвечает Нейт.

– Это противоречит американской Конституции! – выкрикивает приятель Майка Дэйв.

– Да. Здорово, что мы сейчас во Франции, правда?

Нейт отступает к директрисе и засовывает руки в карманы. Эти новые установки явно осложнят его жизнь. После выступления смотрителя толпа моментально расходится, но пока мы бредем на первый урок, то и дело слышим недовольное ворчание учеников.

– Может, к нам это не будет относиться, – говорю я, пытаясь убедить саму себя. – Нейт знает, что мы просто друзья. Неужели они не сделают исключение для друзей, которые не заинтересованы в том, чтобы переспать друг с другом?

Курт сжимает губы в тонкую линию:

– Он ничего не говорил об исключениях.

Мы расстаемся до обеда, так как учимся в разных классах, и я в одиночестве направляюсь на английский, где сажусь на любимое место возле витражного окна. В классе ничего не изменилось – те же темные деревянные панели, чистые доски, прикрепленные к партам стулья, – однако в воздухе витает ощущение пустоты, которое всегда появляется в классах после долгих летних каникул.

Где же Джош?

С последними звуками звонка в кабинет заходит неизменно пунктуальная профессор Коул. Профессор мне нравится, она дружелюбная и отзывчивая, хотя, на мой взгляд, для учителя она бывает чересчур эмоциональна.

– Bonjour à tous[8]. – Профессор Коул со стуком ставит на кафедру стакан с кофе и осматривается. – Как я посмотрю, в этом году у нас нет новичков, а значит, никого представлять не нужно. Хорошо… А, pardon[9]. – Она замолкает. – Я вижу пустую парту. Кто отсутствует?

Словно в ответ на ее слова со скрипом открывается дверь.

– Месье Уассирштейн. Ну конечно, это же ваша парта пустует.

И она подмигивает Джошуа, когда тот проскальзывает за свою парту у двери.

Он выглядит уставшим, но ему идет даже усталость. На нем темно-синяя футболка с ярким принтом – без сомнения, это что-то из мира авторских комиксов. Футболка чуть в обтяжку отлично сидит на Джошуа, подчеркивая его хорошо развитые мышцы, и, когда он тянется за своим экземпляром учебного плана, рукав задирается и открывает татуировку на правом предплечье.

Господи, как же мне нравится это его тату – причудливое изображение черепа со скрещенными костями под ним. Сразу понятно, что эскиз рисовал сам Джош. Он набил тату в десятом классе, и это несмотря на то, что несовершеннолетним во Франции для такого смелого поступка требуется разрешение родителей. А я сомневаюсь, что оно у него было. И от этого – мне самой себе стыдно в этом признаться – тату кажется мне еще сексуальнее. Мое сердце бешено бьется, и каждый его удар отдается прямо в ушах. Я обвожу взглядом класс, но другие девушки абсолютно спокойны. Почему Джошуа не оказывает на них такого же эффекта, как на меня? Неужели они не видят, какой он классный?

Профессор Коул заставляет нас сдвинуть парты в круг. Только на ее уроках мы сидим лицом друг к другу. Когда я сажусь на свой стул, то понимаю, что парта Джошуа – вот неожиданность! – оказывается прямо напротив моей.

Я опускаю голову и волосы закрывают мое вспыхнувшее лицо. Я никогда не смогу заговорить с ним о той ночи в Нью-Йорке.

В середине урока сидящий возле Джошуа парень задает вопрос. Соблазн невероятно силен, и я хватаюсь за возможность взглянуть на любимого еще раз. Он тут же поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и мои щеки словно охватывает огнем. Остаток урока я старательно отвожу взгляд, но его присутствие волнует меня все больше и больше. И мне кажется, что еще немного, и я сойду с ума от напряжения.

Несмотря на то, что наше с Джошуа расписание совпадает – английский, математика, основы государственного права, – остаток утра мне удается избегать его. Помогает и то, что он мастерски исчезает на переменах и опаздывает на уроки. Даже если идти до следующего кабинета, нужно пройти всего несколько шагов. Когда раздается звонок на ланч, я с облегчением нахожу Курта, и мы направляемся к дальней лестнице, по которой ходят реже всего. Это правильный путь.

– Ты с ним разговаривала? – спрашивает Курт.

Я протяжно и несчастно вздыхаю:

– Нет.

– Даже не удивлен, – усмехается друг.

И Курт начинает рассказывать о новенькой, с которой он познакомился во время урока программирования, высокой спокойной девушке, которая отлично владеет несколькими языками. Определенно, это его типаж, но я слушаю друга вполуха. Знаю, что веду себя как дура. И что есть более важные вещи в первый учебный день, в том числе то, о чем сейчас рассказывает мне мой лучший друг. Но мне так сильно нравится Джошуа, что я чувствую себя невероятно несчастной и ни о чем другом даже думать не могу.

В столовой Джошуа нет, и сомневаюсь, что он появится там, так как во время перемены видела, как он пробирался сквозь толпу в противоположную сторону. Его друзья окончили школу в прошлом году. Все до единого друга. Жаль, что я не настолько храбра, чтобы пригласить его за наш столик, впрочем, Джош всегда дружил с ребятами намного круче нас с Куртом.

Кроме того, Джошуа всегда держится в стороне. И к нему никто не придирается. Не то что к нам.

Словно в доказательство моей правоты Майк Рейнард – выпускник, который первым начал возмущаться во время речи Нейта, – толкает Курта в спину своим подносом с едой. От этого на капюшон толстовки моего лучшего друга выливается луковый суп.

Майк разыгрывает отвращение:

– Осторожнее, кретин.

Курт шокированно смотрит прямо перед собой. С его спины на пол шлепается ломтик багета с плавленым сыром «Грюйер». За ним бесшумно сползают кусочки лука.

Я краснею от охватившей меня ярости.

– Придурок! – злобно выдыхаю я.

– Что-что? Не расслышал, – ржет Майк, с притворным интересом наклоняясь ко мне.

Но я уверена, что он все прекрасно слышал.

Просто таким образом он хочет поиздеваться надо мной, посмеяться над моим всегда таким тихим голосом.

– Я сказала, что ты придурок, – громко и отчетливо, чеканя каждое слово, говорю я.

Майк улыбается, сверкая ровными, неестественно острыми зубами:

– Да? И что ты сделаешь мне, дорогуша?

Я сжимаю в руке медальон – компас на подвеске. Ничего. Я ничего не сделаю, и он это знает. Курт засовывает руки в карманы толстовки, скорее всего, чтобы скрыть то, как сильно они дрожат. Я в этом уверена. А затем мой друг тихо рычит, отчего я тут же подхватываю его под руку и увожу, оставив наши подносы на ближайшем столике. По пути к выходу я притворяюсь, будто не замечаю кривляний и идиотского хохота Майка и Дэйва.

Оказавшись в пустом коридоре, Курт сразу же устремляется в мужской туалет. Я сажусь на лавку и вслушиваюсь в тиканье позолоченных часов. Считаю количество кристаллов грушевидной формы на люстре. Вышагиваю по мраморному полу, стуча каблуками. Наша школа огромная и пафосная, как и многие другие парижские школы, но мне бы хотелось, чтобы в ней было поменьше таких наглых проныр, как Майк и Дэйв. И хотя я знаю, что сама отношусь к привилегированным ученикам, но я также знаю, какой непростой может быть жизнь, если ты находишься на самой нижней ступени социальной лестницы.

Курт наконец-то выходит из туалета, сжимая в руках мокрую толстовку.

– Ты как? – нервно спрашиваю я.

Мой друг уже успокоился, но все еще хмурится.

– Ее придется стирать, – мрачно замечает он.

– Не волнуйся. – Я помогаю Курту засунуть толстовку в рюкзак. – После школы займемся этим первым делом.

В очереди за едой никого нет.

– Так и знал, что вы вернетесь. – Веселый пузатый повар поднимает со стойки за спиной наши подносы и придвигает их к нам. – Луковый пирог для мадемуазель, французский бутерброд с колбасой и сыром для месье.

– Merci, месье Бутен, – благодарю я добродушного повара.

– Этот парень немного не в себе. – Повар имеет в виду Майка. – Не обращайте на него внимания.

Внимание взрослого человека к нашим проблемам одновременно смущает и успокаивает. После того как повар проводит нашими карточками на питание по расчетному аппарату-терминалу, мы с Куртом усаживаемся за наш любимый столик в дальнем углу столовой. Я осматриваюсь. Как и ожидалось, Джошуа нет, и это, скорее всего, к лучшему. Но здесь нет и Хэтти. А это, скорее всего, не предвещает ничего хорошего.

Сегодня утром я видела, что она ест пирожное наполеон, и – хотя мне понятно ее желание начать день с десерта – попыталась остановить сестру. Я испугалась, что пирожное может быть посыпано молотым миндалем, а у сестры аллергия на орехи. Но Хэтти всегда все делает наперекор, даже если совершает явную глупость, угрожающую ее здоровью, а может статься, и жизни. В школе не разрешено пользоваться телефоном, поэтому я тайком пишу ей эсэмэску: «Ты жива?!»

Сестра не отвечает.

День становится еще хуже. На физике профессор Уэйкфилд разбивает нас на пары в алфавитном порядке для лабораторной работы. Мне придется работать с Эмили Миддлстоун. Та нарочито стонет. Эмили явно не хочет быть в паре со мной, ведь она одна из самых популярных девчонок школы, а я – никто. А вот Джошуа получила в пару Софи Вернет [10].

Ненавижу Софи Вернет!

На самом деле я мало общалась с Софи, но она кажется милой, и это мне и не нравится.

Последние два урока я выбирала сама. Но совру, если скажу, что изучаю историю искусств по собственному желанию, а не для того, чтобы появилось больше тем для возможного разговора с Джошуа. Да и на информатику я хожу только потому, что название этого предмета будет лучше смотреться в моем экзаменационном листе, чем La Vie, урок, который мне действительно хотелось бы посещать. La Vie с французского переводится как «жизнь». Предполагается, что на этом уроке ученики должны узнавать о важных жизненных навыках, но среди студентов он больше известен как урок разгильдяйства. Ни капли не сомневаюсь, что в данный момент Джош именно там.

Профессор Фонтейн, учитель информатики, останавливается у моей парты, протягивая первое домашнее задание. У нее заостренный подбородок и огромный лоб, отчего ее лицо похоже на треугольник.

– Сегодня утром я видела вашу сестру.

Я даже не подозревала, что профессор Фонтейн меня знает. Хотя что тут удивительного, наша школа такая маленькая.

– Да? – стараясь не показывать свое волнение, говорю я.

Обычно, когда в разговоре упоминают имя Хэтти, за этим следует что-то неприятное.

– Это было в кабинете медсестры. И выглядела она очень плохо.

Хэтти! Я же говорила ей!

Профессор Фонтейн уверяет меня, что жизни сестры ничего не угрожает, и отказывается отпустить меня с урока, чтобы я убедилась в этом лично. Когда раздается последний звонок, я пишу Курту эсэмэску: «Увидимся позже», а затем несусь в административное крыло, врываюсь в вычурную резную деревянную дверь и…

И мое сердце сбивается с ритма.

На диване комнаты ожидания развалился Джошуа. Он вытянул ноги, и теперь они прячутся под низким кофейным столиком. Руки его скрещены на груди. Джош всем своим видом демонстрирует досаду, но при виде меня его брови невольно поднимаются в удивлении.

Я в ответ отчаянно краснею. Ну почему мне так не повезло с лицом? Генетика все-таки страшно несправедливая штука. Я тороплюсь к столу постовой сестры и на французском спрашиваю ее о состоянии Хэтти. Медсестра машет в сторону дивана, даже не поднимая головы от бумаг. На ее запястье звенит браслет с подвеской в виде инициалов.

Я не могу сдвинуться с места. Живот скрутило узлом.

– Подождите там, – говорит медсестра, словно я не поняла ее жеста.

И снова взмах рукой, снова звон подвески.

Двигайтесь, ноги. Ну же. Двигайтесь!

Но я не могу сдвинуться с места. И наконец медсестра отрывает взгляд от бумаг и раздраженно на меня смотрит. Мои ноги приходят в движение и шаг за шагом, как заводную куклу, несут меня вперед, пока я не оказываюсь на другом конце дивана от Джошуа. Маленького дивана. Просто диванчика какого-то.

Оказалось, что, пока я стояла к Джошуа спиной, он успел сменить позу, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. И теперь он смотрит на картину с изображением Жанны Д’Арк, окруженной божественным сиянием.

Я была уверена: если я заговорю с Джошуа, то буду выглядеть как круглая дура, однако еще глупее я буду выглядеть, если стану делать вид, что его тут нет. Я перебираю в уме темы для разговора – нужно что-то легкое, необязательное, – а в моем горле застревает ком. Джошуа молчит и это молчание лишь больше пугает меня. Должно быть, тогда, в кафе, я действительно была не в себе и он просто помог мне из жалости, а сам, добровольно, никогда бы не заговорил со мной и уж точно никогда теперь он не будет со мной общаться…

Джошуа откашливается.

Кажется, это хороший знак. Хороший.

– Первый день удался? – выпаливаю я.

На лице парня появляется забавное выражение. Глупый вопрос? Неужели такой вопрос ему обычно задает мама? Хэтти часто подкалывает меня, утверждая, что я говорю, как мама.

– Бывало и лучше. – Он кивает на дверь в офис директрисы.

– О… – И тут до меня доходит. – О! Извини. Я пришла к медсестре, поэтому… я предположила…

– Все нормально.

И, если судить по его тону, так и есть.

Интересно, почему Джошуа вызвали к директрисе. Потому что он пропустил ее приветственную речь? Или потому что опаздывал на уроки? Жестоко наказывать его за это в первый же день. Все эти мысли стремительно проносятся в моей голове, а потом я осознаю, что мы молчим уже секунд двадцать, и это как-то уж совсем глупо.

Скажи ему. Скажи ему. Просто скажи ему уже хоть что-нибудь!

– Слушай, – решаюсь наконец я. – Мне очень стыдно за произошедшее в июне. Я выпила слишком много таблеток и мало что помню о той ночи, но уверена, ты заплатил за мою еду, поэтому хочу вернуть тебе деньги. И извини… За странное поведение. Спасибо, что проводил меня домой. И заплатил за мою еду.

Джошуа явно ждет, когда я наконец-то замолчу.

– Все нормально, – только и говорит он.

И я снова чувствую себя полной дурой.

Но Джош хмурится, будто тоже чувствует себя глупо. Затем проводит рукой по коротко стриженным волосам, умудряясь при этом их сильно растрепать.

– В смысле… Не волнуйся. В этом нет ничего такого. И тебе не нужно возвращать мне деньги, речь идет всего о нескольких баксах, – пускается он в объяснения.

Вот этот момент. Прямо сейчас. Тот момент, когда я должна прикоснуться к его руке и сказать, что я хочу ответить любезностью на любезность и пригласить его в кафе. Но я и слова не могу из себя выдавить.

– Все нормально? – спрашивает Джош, и на лице его появляется какое-то странное выражение.

И только через несколько секунд до меня доходит, что он уже в третий раз сказал «все нормально». Тут я понимаю: черт, да он же сам смущен! Его смущение придает мне уверенности.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Ты же пришла к медсестре? – отвечает он.

– О! Нет, я пришла проведать сестру. Она заболела.

– Женевьеву? – Джошуа сбит с толку.

Я потрясена. Он помнит Джен и помнит, что мы родственницы.

Оказывается, он что-то знает о моей жизни. Я качаю головой:

– Нет, младшую сестру, Хэтти. У нее сегодня первый день в школе.

– Это все объясняет. – Он морщится.

Так и вижу, как Джош мысленно ругает себя. Так здорово хоть на несколько минут поменяться ролями. По какой-то неведомой причине он нервничает из-за меня.

– И… как твой зуб? – спрашивает он. – Все зажило?

– Да, все уже хорошо. – Я улыбаюсь, чтобы приободрить его.

– Хорошо… Рад это слышать.

Я неотрывно смотрю на коврик у дивана, не в силах выдержать его взгляд. Блокнот! Он прямо здесь. Торчит из его рюкзака. Черная обложка, синяя наклейка. Я уверена, что это тот самый блокнот. И я просто обязана попросить его показать мне рисунок. Просто… открыть рот и попросить. Задать один-единственный вопрос. Один чертов вопрос!

– Вы можете увидеться с сестрой, – говорит вдруг постовая сестра.

– Merci, – вздрогнув, говорю я, затем вскакиваю, хватаю свой рюкзак и поворачиваюсь к Джошуа: – Удачи.

Я снова смущаюсь. Все потому, что это он сидит передо мной. А затем я устремляюсь вперед по коридору, надеясь, что Джош не успеет ответить. Дверь в кабинет медсестры открыта, и Хэтти, лежащая на кушетке, тут же замечает меня. Она убирает коротко стриженные волосы за уши и принимает воинственный вид, готовясь к битве.

Я тоже убираю свои длинные волнистые волосы за уши.

– Как себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Что ты здесь делаешь? – Хэтти сразу же бросается в атаку, и ее вопрос больше похож на обвинение.

– Хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Ты нормально дышишь? Отека нет? – отвечаю я как можно более миролюбиво.

– Нет, я умираю, и мне осталось жить всего пятнадцать минут. Хочу пони. – Хэтти, похоже, не собирается сдаваться так просто.

Из соседней комнаты выходит медсестра. Она невысокая, как и я, но крепче и полнее.

– Айла! Рада тебя видеть, дорогая, – улыбается медсестра. – Твоя сестра заставила нас поволноваться. Мы вкололи ей эпинефрин[11], и теперь ей нужно целый день отдыхать. Сейчас отек горла спал, и дыхание в норме.

– Я же говорила, что все в порядке, – ворчит Хэтти.

Мне хочется кричать, но я спокойно спрашиваю:

– Мама с папой знают?

– Они сейчас летят на самолете в Нью-Йорк, прикинь! – снова начинает заводиться Хэтти.

Я стискиваю зубы:

– Ты позвонишь им позже?

– Зачем? Ведь это сделаешь ты, – с вызовом бросает мне сестра.

Тут вмешивается медсестра:

– Кто-нибудь из администрации сегодня уведомит ваших родителей о случившемся.

Добродушная полненькая медсестра со смущением переводит взгляд с Хэтти на меня и, без сомнений, задается вопросом: как настолько похожие сестры могут быть такими разными? У нас обеих бледная кожа и яркие рыжие волосы, но Джен амбициозна, Хэтти упряма, а я… Я самая тихая. И никогда не попадаю в неприятности.

– Хэтти уже может вернуться в свою комнату? – спрашиваю я.

Хэтти вскипает:

– Господи, Айла, ну хватит уже!

– Что? – не понимаю я.

– Прекрати вести себя как чертова мамочка! – бесится Хэтти.

Ее излюбленное обвинение невероятно сильно задевает меня. А резкие слова эхом разносятся по комнате. Я смаргиваю слезы и поворачиваюсь к медсестре.

– Мне… мне жаль, – бормочу я еле слышно.

– Все хорошо, – говорит медсестра, однако лицо ее становится напряженным. – Хэтти, я почти закончила оформлять твои документы. Ты сможешь уйти через минуту.

Судя по всему, мне тут нечего делать. Склонив голову, я проношусь по приемной мимо Джошуа. Он, несомненно, все слышал. Но как только я добираюсь до двери, Джош вдруг громким и четким голосом говорит:

– Твоя сестра та еще стерва.

Я останавливаюсь.

Моя любовь к нему увеличивается раза в четыре.

Когда я поворачиваюсь, лицо Джошуа снова искажает та самая странная гримаса.

– Не стоило так говорить, – уже тихо произносит он.

– Нет! – слишком быстро отвечаю я. – В смысле, так и есть. Спасибо, – добавляю я для верности.

Джош расплывается в широкой, расслабленной улыбке, демонстрируя очаровательные ямочки, которые так редко можно увидеть на его лице. Я могла бы остаток жизни любоваться ими.

– Ты… мм… – мямлит он.

Мне кажется, он не знает, что спросить.

Я склоняю голову.

Но тут открывается дверь в кабинет директрисы, и мы оба подпрыгиваем от неожиданности.

– Месье Уассирштейн, – начинает директриса, и голос ее почему-то звучит удивленно. – Уже прошло три месяца? Вы словно и не уезжали. Заходите.

Лицо Джошуа приобретает свое обычное отстраненное выражение. Он медленно поднимается и закидывает рюкзак на плечо. Уже стоя на пороге директорского кабинета, Джош вдруг оглядывается на меня. Выражение его лица невозможно прочитать. Директриса прослеживает его взгляд и замечает меня у выхода.

– Айла. – Она удивлена. – Твоей сестре уже лучше?

Я лишь киваю в ответ.

– Хорошо, это очень хорошо, – улыбается директриса.

Она задерживается, высматривая что-то на моем лице, но я не знаю, что именно. Надеюсь, у Джошуа все будет в порядке. Я смотрю на дверь кабинета. А когда снова перевожу взгляд на директрису, она хмурится, словно только что столкнулась с неприятностями.

Глава 5

Следующие несколько дней проходят в нервной обстановке.

Я остро ощущаю присутствие Джошуа.

Всякий раз, как он заходит в класс, мне кажется, что все вокруг буквально начинает искрить от окружающей его энергии. Воздух между нами дрожит и слабо гудит, как будто от Джошуа ко мне протянулся высоковольтный провод. И каждый раз, как наши взгляды встречаются, все мое тело будто пронзает электрический разряд. Я чувствую себя вымотанной. Взбудораженной. И одновременно невероятно свободной.

А потом… Я теряю связь. Его сигнал обрывается.

Не понимаю, что происходит.

На математике и физике нас снова разбили по парам в алфавитном порядке. На английском мы, как и в первый день, сидим друг напротив друга. А на основах государственного права лишь сегодня, в четверг, учитель решил рассадить нас. Джошуа опоздал, но тут же оценил ситуацию и сел рядом со мной. Вот так просто.

И до сих пор он не произнес ни слова.

Профессор Хансен расхаживает по классу и, выразительно размахивая руками, рассказывает нам о Декларации независимости США и французской Декларации прав человека и гражданина. Мы с Джошуа сидим на заднем ряду. Он открывает рюкзак, и я краем глаза замечаю уголок обложки. Но вместо уже привычного мне блокнота с наклейкой Джош достает дешевый блокнотик на спирали. Я не раз наблюдала, как он создавал тщательно продуманные иллюстрации, отражающие тему урока, но сегодня его работа абстрактна. Частые линии, пересечения, завитки и…

Я тихонько невольно ахаю. Джош поднимает голову.

Инстинкты велят мне притвориться, будто я так эмоционально отреагировала на что-то другое. Но я решаю поступить иначе.

– Немного тщеславно, тебе не кажется? – шепчу я, чувствуя себя на седьмом небе от счастья из-за того, что не ляпнула глупость.

Глаза Джошуа расширяются. Но затем на лице расплывается улыбка, и он под наброском дерева Джошуа[12] с колючками пишет: «ПОЙМАЛА!» Я хихикаю, но тут же начинаю кашлять, чтобы скрыть смех. Профессор Хансен несколько секунд сердито смотрит на меня, но затем идет дальше. Фух!

Джош переворачивает страницу и рисует учителя – человечка с всклокоченными волосами и безумным выражением на лице. Затем рисует головы наших одноклассников. Майк и его придурковатый друг Дэйв; моя чванливая партнерша Эмили и… Санджита Дэви, с которой я когда-то дружила. И которая теперь дружит с Эмили.

Джош посвящает Санджите целую страницу. Одевает ее в доспехи без перчаток. Доспехи блестят так же, как и ее выставленные напоказ ногти, но ее взгляд устремлен в угол листа, словно она опасается, что мы видим ее насквозь.

По рукам пробегают мурашки. Джош склоняет голову, ожидая моей реакции.

– Ого, – шепчу я. – Круто.

Профессор Хансен этого не слышит, но Санджита поворачивается на стуле и смотрит на меня. Ее приоткрытый от удивления рот напоминает идеальный круг. Немногие знают о моей влюбленности, но Санджита в числе моих доверенных лиц. Краем глаза замечаю, как Джош осторожно переворачивает страницу. Я все так же пристально смотрю на Санджиту. И она сдается, битва проиграна. Я сжимаю кулон, пытаясь успокоиться.

Через мгновение Джош протягивает руку через проход и подзывает меня пальцем. Я протягиваю ему компас, висящий на длинной старинной цепочке, и его пальцы, когда он берет украшение, нечаянно задевают мои. Или… не нечаянно? Джошуа вертит компас, изучая медальон, а его голова находится всего в нескольких сантиметрах от моей, и меня окутывает цитрусовый аромат. Его шампунь. Апельсин или мандарин.

– Кхм.

Мы вздрагиваем, и Джош роняет кулон. Он с тихим стуком ударяется о грудь. За нашими спинами возвышается профессор Хансен, поймавший нас с поличным. Другие студенты начинают смеяться над нами. Всегда забавно наблюдать за тем, как учитель подлавливает тех, кто его не слушает. Если только это не ты сам. Профессор Хансен с ядовитой ухмылкой стучит по спинке стула Джошуа.

– Каким бы очаровательным ни были кулон или шея мадемуазель Мартин, уверяю вас, в тесте на следующей неделе будут не они, а философия Руссо.

– Да, сэр.

Вид у Джошуа виноватый, но не смущенный.

– А вы… – Профессор Хансен несильно хлопает ладонью по моей парте, вызвав еще больше смеха. – Вы достойны большего, чем этот шалопай. – Он показывает на Джошуа.

Я чуть не сползаю под парту. Все ждут моего ответа. Весь класс ждет.

– Знаю, что способна, – бормочу я.

– Она ужасно на меня влияет, – произносит Джош с невозмутимым видом.

Даже профессор смеется над его словами. Поправив очки на переносице, профессор Хансен возвращается к теме урока. Вид при этом он имеет чрезвычайно довольный. И все оставшееся время я не свожу глаз с учителя. Когда звенит звонок, Джош протягивает мне листок из блокнота. На нем в малейших деталях, вплоть до узора на стрелке, изображен мой компас. А под ним написано: «ПОЧЕМУ ОНА НОСИТ ЕГО КАЖДЫЙ ДЕНЬ?»

И это потрясает меня до глубины души.

Я засовываю листок в учебник, стараясь держать себя в руках и справиться с охватившим меня возбуждением – я поверить не могу, что у меня теперь есть его рисунок. А еще я понимаю, что Джош заметил мое замешательство, и от этого я чувствую еще большую неловкость. Я медленно иду к выходу и с улыбкой оглядываюсь на любимого. Надеюсь, я выгляжу кокетливо.

– Конечно же я ношу его, чтобы не потерять.

– А такое часто случается? – спрашивает Джош.

У двери образовывается пробка. Джош стоит прямо у меня за спиной, и, когда я поворачиваюсь, чтобы ответить, он кривовато улыбается. О господи, да он флиртует! Когда я понимаю это, то забываю не только свое имя, но и страну, в которой живу, и даже свое место в этой Вселенной.

– Я здесь, – окликает меня Курт.

Но я продолжаю пялиться на Джошуа и в итоге сворачиваю не туда. Мое лицо сразу заливает дурацкий румянец. Я опускаю голову и возвращаюсь обратно.

Поразительно, но Джош следует за мной.

– Мы собираемся в столовую, – говорит ему Курт. – Ты там никогда не бываешь. Где ты ешь?

Вопросы Курта смахивают на допрос.

– Мм… в своей комнате. – Улыбка Джошуа становится напряженной. – Чаще всего. Но не всегда.

– Тебя накажут. Нельзя покидать кампус до конца учебного дня. – Слова Курта опять звучат резко.

Улыбка Джошуа исчезает совсем.

– Присоединяйся к нам как-нибудь, – быстро говорю я, потому что мне стыдно за Курта.

Он действительно иногда ведет себя чертовски грубо. И часто говорит первое, что пришло в голову, не подумав. Но как только меня посещают эти предательские мысли, мне становится стыдно уже за себя.

– Или сейчас. Или… ну… когда захочешь, – начинаю мямлить я.

Как будто я общаюсь лучше.

Мой лучший друг хмурится. И дело не в том, что ему не нравится Джош. Это приглашение приведет к переменам в нашей жизни, а Курт страшный консерватор.

К сожалению, Джош замечает выражение лица моего лучшего друга. Он скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне. Я вижу, что он напряжен.

– Да… возможно. Как-нибудь, – говорит Джошуа, стараясь выглядеть равнодушным.

У меня в жилах застывает кровь. Себастьен!

Мой первый и единственный парень. Он учился в школе неподалеку отсюда. Мы начали встречаться прошлой зимой, и я считала его хорошим парнем, пока не познакомила с Кур-том. Себастьену не понравился мой лучший друг, и он начал вести себя с грубо и оскорблять Курта, отчего тот окончательно съехал с катушек. После очередной их стычки я бросила Себастьяна.

Джош знает про высокофункциональный аутизм[13] Курта. В школе все о нем знают. И обычно я спокойно реагирую, когда незнакомцы ошибочно считают поведение Курта хамством и начинают грубить в ответ. Но как относиться к человеку, который даже не пытается понять Курта?

Нет. Этого я простить не могу.

Мое сердце тяжелым камнем ухает вниз.

– Спасибо за рисунок, – резко говорю я.

Курт натягивает через голову толстовку, постиранную вчера вечером и больше не пахнущую супом, отчего его волосы топорщатся в разные стороны.

– Ты наконец увидела свой портрет? Тот, написанный летом? – спрашивает друг.

Я замечаю, как Джош делает шаг назад.

– Нет, – отвечаю я Курту. – Но у меня есть другой рисунок. Джош нарисовал его в классе. Прямо сейчас.

Джошуа потирает шею:

– Мне пора идти.

– Но я хочу увидеть твой портрет. – Курт поворачивается к Джошу. Они почти одного роста, но мой лучший друг шире в плечах, и в его взгляде видна решительность. – Он у тебя с собой?

– Н-нет, – запинаясь, отвечает Джош. – Нет, извини. Его нет.

– Все нормально. Может, в другой раз, – встреваю я и поджимаю губы, состроив недовольную гримасу.

Джош снова скрещивает руки на груди, и его мышцы напрягаются.

– У меня нет здесь того блокнота. Я не взял его во Францию. Иначе я бы показал тебе рисунок.

А потом Джош сбегает в прямом смысле этого слова. И мы с Куртом провожаем его взглядом, пока он не исчезает из виду.

– Он вел себя странно? – спрашивает Курт. – Или мне показалось?

– Да, он вел себя странно, – соглашаюсь я.

Но дело не только в этом. Это был момент истины, первый за долгие месяцы лжи. Менее часа назад я видела тот блокнот. Джош просто хотел сбежать от нас. Или, скорее всего, хотел сбежать от Курта. Я чувствую, как сжимается сердце. Боль так внезапна и сильна, что я еле сдерживаю слезы – не хочется объяснять их причину.

* * *

Во время ланча я решаю вновь не смотреть на Джошуа. Сейчас это решение дается мне проще… И в то же время сложнее.

Мне кажется, я нравлюсь ему. Не понимаю, как такое вообще возможно, но теперь это больше не имеет значения. Не может иметь значения. На уроке физики я чувствую взгляд Джошуа – мне кажется, что к моему затылку протянулась тонкая и легкая, как паутина, ниточка. Я тут же представляю, как перерезаю ее ножницами. Я не знаю, попытается ли он заговорить со мной после урока и что мне ответить, если это случится. Поэтому, когда звенит звонок, я стремительно срываюсь с места.

На следующий день Джош не появляется в школе. Не знаю уж почему.

На выходных я не вижу Джошуа. Я достаю его рисунок из учебника и аккуратно кладу в верхний ящик стола. Открываю ящик. Закрываю его. Открываю… Закрываю… Открываю, касаюсь рисунка и любуюсь им.

Захлопываю ящик и чувствую себя предательницей по отношению к Курту. Но затем снова открываю.

Джошуа появляется в понедельник. На английском я несколько раз чувствую, что он смотрит на меня. И когда наконец поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом, он нежно улыбается мне в ответ.

Ох! Я таю.

Остаток дня заполнен счастливыми мелочами. Еще одна теплая улыбка, дружеский взмах рукой… Что-то изменилось, но что? Во вторник Джош спрашивает, читала ли я новую книгу Жоанна Сфара. И я ошарашена не тем, что еще не читала, а тем, что он помнит наш неловкий разговор в девятом классе. А потом он снова исчезает.

Среда. Четверг.

Пятница.

Где же он?

Глава 6

За моим окном какой-то старик наигрывает на расстроенном пианино песню «La Vie en rose»[14]. В этом районе он частенько играет то тут, то там, но я ни разу не видела, как он перетаскивает пианино. Звон и дребезжание, которые издает расстроенное пианино и которое сложно назвать музыкой, странно контрастируют с эмоционально тяжелыми и чрезмерно подробными описаниями в книге кораблекрушения, о котором я сейчас читаю.

Кто-то дважды стучит в дверь.

– Да просто толкни ее, – кричу я с кровати. – Замок еще не починили.

Я переворачиваю страницу, и тут дверь медленно открывается от легкого толчка. Я перевожу взгляд на вошедшего и замираю на пару мгновений, а затем резко подскакиваю:

– Извини, я думала, ты…

– Курт, – заканчивает Джош.

– Да, – шепчу я.

Мы глупо пялимся друг на друга.

О боже мой, он такой красивый! Судя по всему, Джош недавно принял душ и явно постарался выглядеть максимально круто. Мой любимый всегда носит привычную для любого американского подростка одежду, однако при одном взгляде на него становится понятно, что перед тобой человек творческий. Джош часто отдает предпочтение смелым сочетаниям в одежде, старательно подбирает обувь и ремни к на первый взгляд простым футболкам и джинсам. Он всегда расслаблен, а облик его – стильно небрежен. Кажется, будто Джош не тратит много времени на одежду, но на самом деле он никогда не наденет то, что первым подвернется под руку.

– Как ты узнал, что я живу здесь? – наконец спрашиваю я.

– Однажды, пока ждал лифт, увидел, что ты заходишь в эту комнату. Это привлекло мое внимание, потому что… Знаешь, эта комната была моей.

Джош оглядывается. Должно быть, происходящее кажется ему странным.

Это кажется странным мне.

На кровати, накрытой пледом с картой Манхэттена, валяются мягкие подушки. Помимо стандартной мебели я впихнула в комнату узкий антикварный шкафчик, в котором теперь держу книги всех мастей – романы, научно-популярную литературу, комиксы. На столике у кровати стоит лампа на изогнутой ножке, а на окнах висят кружевные занавески. Вместо постеров я развесила по стенам на специальных держателях шарфики и украшения. В шкаф не влезла вся моя одежда, поэтому я поставила еще и комод под казенные школьные полки. Стену, у которой располагаются крохотная раковина и такая же кукольная душевая, украшают полочки со средствами для ванной и душа. На столе разложены стопки учебников и тетрадей, а ручки, карандаши и маркеры, как букеты, стоят в ярких стаканчиках.

– Знаю, что эта комната была твоей… – признаюсь я.

– Почему ничего не сказала? – Джош вопросительно приподнимает темные брови.

Я пожимаю плечами, но он просто кивает, словно все понимает. И я думаю, так оно и есть. Он нервным движением засовывает руки в карманы.

– Ты все еще стоишь в коридоре. – Я качаю головой. – Входи.

Он заходит, и дверь за ним захлопывается.

– Осторожно! – Я беру учебник и засовываю его под дверь, чтобы та не закрывалась. – Ты же знаешь, что Нейт ввел новые правила.

Я чувствую себя идиоткой.

Но Джош выглядит озадаченным, и я понимаю, что он ничего не знает, потому что пропустил речь Нейта, поэтому я быстро ввожу его в курс дела.

– Мне не нужны проблемы, – добавляю я. – Потому что Нейт может запретить Курту приходить в мою комнату, нас и так уже поймали один раз.

Это произошло на второй день, во время проверки комнат. Мы отделались предупреждением, но после этого большую часть вечеров проводили в «Домике на дереве», нашем секретном убежище через реку.

– Да. Конечно. – Джош потирает шею.

Он хочет уйти!

Я начинаю паниковать. Не знаю, зачем он пришел, но уверена, что у меня разобьется сердце, если он просто возьмет и уйдет. Я машу в сторону стула. Джош принимает приглашение. Я же опускаюсь на краешек кровати, еле сдерживая вздох облегчения, нервным жестом разглаживая складки на юбке, и принимаюсь внимательно рассматривать накрашенные коралловым лаком ногти на ногах.

– Она преобразилась, – наконец говорит Джошуа. – Комната, я хочу сказать. Когда я тут жил, тут всегда был такой бардак.

Я убираю непослушную прядь за ухо, но она снова выскакивает, опускаясь мне на лицо.

– Спасибо. – Я поднимаю взгляд, заставляя себя посмотреть в глаза любимого. В его удивительные глаза орехового цвета. Живот крутит от волнения. – Моя мама занимается оформлением витрин. Она всегда говорит, что даже небольшие помещения могут быть красивыми.

– Сложно найти комнату меньше этой.

– Уверена, ты не раз видел праздничные витрины в супермаркетах, на которые сбегается посмотреть вся округа. Мама оформляет такие в «Bergdorf Goodman»[15].

– Круто! – с восторгом говорит Джош и подается вперед. – Твоя мама француженка, верно?

Мое сердце начинает биться чаще, как и всегда, когда он что-то вспоминает обо мне.

– Да. Сначала она работала здесь, во Франции, но потом переехала, потому что в Америке ей предложили лучшие условия. Там она познакомилась с моим папой и… осталась.

Джош улыбается:

– Ничего себе.

– А как познакомились твои родители? – спрашиваю я, и мне действительно интересно.

– В юридической школе. В Йеле. Скучная история, – пожимает Джош плечами.

– Уверена, им она не кажется скучной, – смеюсь я.

Он тоже смеется в ответ, но моя улыбка быстро испаряется.

– Где ты пропадал на этой неделе? – спрашиваю я. – Ты заболел?

– Нет. Я в порядке. – Джошуа снова выпрямляется, и выражение его лица становится непроницаемым. – Это из-за Суккота[16].

Су… что?

– Что, прости? – Я и правда ничего не поняла.

– Это еврейский праздник, – поясняет Джош.

Румянец стыда тут же заливает мое лицо. Ох ты боже мой!

– Меня освободили от уроков до следующего четверга, – продолжает он.

Я судорожно пытаюсь вспомнить все, что мне известно об этом празднике и том, как его отмечают в Нью-Йорке, но в моей голове пусто. Суккот… Разве на этот праздник берут отгулы? Ни разу не слышала. Когда я хмурюсь, Джош оживляется. Кажется, в его глазах отражается… что-то похожее на надежду. А затем он качает головой, будто я задала какой-то вопрос:

– Нет. Многие американские евреи не отдыхают в эти дни. Или берут отгулы всего на два дня.

– А тебя отпустили на целую неделю?

– Да, и к тому же в прошлую пятницу, хотя Йом-Кипур[17] начался после заката. И за день до Суккота.

– Но… почему?

Джош наклоняется вперед:

– Знаешь, ты первая, кого это заинтересовало.

Не знаю, что больше меня ошеломило: его обман или то, что он меня выделил. Я смеюсь, но даже мне этот смех кажется неестественным.

– И на какие еще праздники ты планируешь так отпрашиваться?

– На все, – улыбается Джош улыбается.

– И ты думаешь, тебе это сойдет с рук?! – восклицаю я.

– Ну, в прошлом-то году сошло, – хмыкает Джош. – Я единственный иудей в школе, и преподавателям неловко ставить под сомнение важность религиозных обрядов.

– Ты попадешь в ад. – Я смеюсь, но в этот раз искренне.

– Тогда хорошо, что я в него не верю, – легко парирует Джош.

– Точно. Ох уж мне вся эта еврейская фигня, – подхватываю я легкий тон беседы.

– Скорее уж атеистическая фигня. – Джош замечает мое удивление и подмигивает: – Только не передавай мои высказывания прессе. Папе нельзя терять голоса евреев. – Он закатывает глаза в притворном ужасе.

– Твой папа тоже не придерживается иудейских традиций? – с интересом спрашиваю я.

– Да нет, он как раз придерживается. И мама тоже. Они, как «истинные» верующие, посещают синагогу дважды в год. Но когда дело касается политики и СМИ, лучше всегда быть настороже.

Судя по тону Джошуа, он повторил слова, которые слышал от родителей, как минимум, тысячу раз.

Я замолкаю, а потом решаю сменить тему разговора.

– Слышала, твой отец хочет вновь баллотироваться в этом году. Должно быть, это странно.

– Не особо. В нашем доме всегда есть кто-нибудь, кто нуждается в агитации. Это беспокоит не больше занозы в пальце.

Я ожидала такой реакции. Мне всегда казалось, что его темная сторона – та, что пренебрегает правилами и манипулирует системой, та, что нашла свое выражение в мрачной татуировке на руке, – как-то связана с родителями. Но я знаю, что об этом расспрашивать не стоит. С Куртом я научилась терпению, и теперь знаю: если ты хочешь, чтобы кто-то раскрыл тебе свою душу, приготовься проявить терпение. А еще я мастерски научилась менять тему разговора.

– Кстати, – начинаю я, – ты так и не сказал, почему пришел. Ты… просто проходил мимо? Хотел похвастаться, что тебя отпустили с уроков на целую неделю?

– О-о… Мм… точно. – Джош смеется и выглядывает в окно. – Просто хотел узнать, не хочешь ли ты прогуляться.

Черт побери!

– Я иду в «Album», – продолжает Джош, имея в виду один из ближайших магазинов комиксов. – А так как мы однажды говорили про Сфара, я подумал, что ты, возможно, захочешь присоединиться. Если, конечно, ты не занята.

Ох!

Мое сердце стучит так часто, будто его ритм выбивает сумасшедший барабанщик. Что же ты делаешь со мной, Джош?! Оказывается, я все еще сжимаю в руке книгу о кораблекрушении. Я осторожно откладываю ее в сторону и стараюсь незаметно вытереть вспотевшие ладошки.

– Конечно, – осторожно отвечаю я. – Правда, я обещала Курту встретиться с ним через два часа за ужином. Но ничего страшного…

При упоминании о Курте Джош слегка морщится. Следом морщусь и я. Но потом он наклоняется вперед и хватает мою книгу, будто только и ждал этой возможности. Джош читает аннотацию на задней стороне обложки, а потом поднимает книгу, изогнув бровь.

– Мне нравятся приключенческие истории. Особенно если речь идет о какой-нибудь катастрофе.

Выражение его лица не меняется.

– Я читаю только те, что со счастливым концом. – Я смеюсь.

Джош показывает на мои полки:

– Ты много читаешь.

– Это безопаснее, чем отправиться в настоящее приключение.

– Возможно. – Теперь смеется он.

Ну вот, я призналась в трусости своему любимому человеку. В смущении я вскакиваю на ноги.

– Раз уж речь зашла о приключении… – бормочу я.

Под пристальным взглядом Джошуа я достаю босоножки на платформе. Но когда я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться парню, то замечаю, как он переводит взгляд с моих бедер на потолок. Он закрывает глаза, словно ругая себя. Мой пульс ускоряется, но я делаю вид, будто ничего не заметила, и дрожащими руками надеваю босоножки.

– Готов? – спрашиваю я наконец.

Джош кивает, стараясь не смотреть мне в глаза. Я хватаю сумочку, и мы направляемся к двери. Джошуа достает учебник, пинает его ногой в дальний угол и закрывает за нами дверь.

Она распахивается.

Он снова ее захлопывает.

Она снова распахивается.

Тогда за дело берусь я, захлопываю непослушную дверь и что есть силы надавливаю на ручку. Какое-то время мы смотрим на дверь, но она больше не открывается.

– Извини. У меня отстойная дверь, – говоря я наконец.

– Хм… вообще-то это я должен извиняться. – Джош снова прячет руки в карманы. Его плечи почти касаются ушей, пока мы идем к выходу. – Это я виноват в том, что у тебя такая дверь.

– Правда? – По какой-то неведомой причине это радует меня. – Что ты сделал?

– Ну… я пнул ее. – Он выжидательно смотрит на меня.

– Специально?

– Да, – нехотя сознается Джош.

– Ты злился? – Мне действительно интересно.

– Нет. – Джошуа морщится. – Причина была дурацкой.

– О, прекрати, – настаиваю я. – Ты не можешь держать меня в неведении.

Джош стонет:

– Ладно. Прошлой зимой я пнул по замку, чтобы моя бывшая девушка – в то время она еще не была бывшей – могла приходить и уходить в любое время. И опережая твой вопрос: да, я пробовал сделать копию ключа.

– Это… очень изобретательно. – Я стараюсь не рассмеяться, но у меня не получается. – Мы с Куртом просто обмениваемся ключами. Иногда я забываю забрать свой и не могу попасть в комнату. Ну… раньше так было. Как ни странно, но в этом году у меня не возникло такой проблемы.

Джошуа фыркает, открывая для меня входную дверь.

– Ого, ты решил отрыть дверь руками, – говорю я. – Новаторский подход.

От этих слов парень вздрагивает и смотрит на свою правую руку. Ему больно. Моя улыбка тут же исчезает.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашиваю я.

– Ерунда. – Но, похоже, на моем лице отражается недоверие, потому что Джош смеется: – Серьезно, я в порядке. Рисовал больше обычного…

– Много свободного времени?

– Именно. – Он улыбается. – Всего лишь небольшое воспаление сухожилий кисти.

– Воспаление сухожилий? Разве этим страдают не одни старики?

Джош нарочито тревожно оглядывается и начинает говорить тише:

– Ты умеешь хранить секреты? Ты должна пообещать, что никому не скажешь, хорошо?

– Хорошо… – соглашаюсь я, тоже невольно переходя на шепот.

– На самом деле мне восемьдесят семь лет, – шипит Джош. – У меня ужасно болят руки, но кожа по-прежнему как у юноши…

Я что есть силы хохочу.

– Тогда тебя должны изучать ученые, – говорю я, отсмеявшись.

– А как ты думаешь, зачем я приехал во Францию? – попрежнему заговорщицки шепчет Джош. – Здесь же самые крутые дерматологические университеты!

У него такое серьезное лицо, что я начинаю смеяться еще сильнее. И Джош заражается моим смехом и тоже начинает широко улыбаться.

Мы переходим узкую улочку. Я замечаю, что мы идем шаг в шаг, несмотря на разницу в росте. Я любуюсь его худощавым и подтянутым телом, мне хочется прикоснуться к его длинным, нервным пальцам. Хочется уткнуться в его красиво очерченную шею.

Но Джош слишком сосредоточен на мостовой.

Между нами что-то происходит. Может, это зарождается дружба? Или что-то большее? Или я просто принимаю желаемое за действительное? Хотя после того, что случилось на прошлой неделе, мне должно быть стыдно думать о таких вещах. Но на самом деле я и не думаю. Я просто надеюсь. Говорят, люди меняются, но… я никогда особо не верила в это. Может, Джош изменит свое отношение к Курту. Может, я неправильно поняла его реакцию. Или существует еще какая-то веская причина, из-за которой он хотел сбежать от Курта. Наверное, существует…

– Так над чем ты работаешь? – спрашиваю я.

– О черт! – Джош потирает шею. Кажется, он всегда так делает, когда чувствует беспокойство. – Мне каждый раз неловко об этом рассказывать.

– Что это? Обещаю, что не буду смеяться.

– Это ты сейчас так говоришь. – Джош корчит гримасу и переводит взгляд на припаркованные вдоль дороги велосипеды и скутеры. – Я рисую комиксы о своей жизни в школе. Скорее, графические мемуары. Боюсь, по-другому никак не выразиться, хотя и это звучит чересчур пафосно. К сожалению…

Так это правда.

– И сколько ты уже нарисовал? – Я не могу сдержать любопытство.

– Хм… около трех сотен страниц. Это на текущий момент.

Я в прямом смысле слова открываю рот от удивления.

– Я очень люблю себя, – пожимает плечами Джош.

– Не шути над своей работой. – Я трясу головой. – Это же невероятно. Я никогда не делала чего-то подобного.

– Ну, я тоже пока не закончил. Впереди еще один учебный год, – говорит Джошуа, словно оправдываясь за собственную медлительность.

Нам открывается вид на белоснежный купол Пантеона, сияющий в солнечном свете, как маяк. Мы живем на левом берегу Сены, в нижней части Латинского квартала, прямо на границе жилого района. Здесь красиво и спокойно по вечерам, однако днем бывает шумно, потому что в районе кроме нашей находится еще несколько школ. Зато на закате просто фильмы можно снимать. Иногда я забываю о том, как же мне на самом деле повезло в жизни – не каждому удается пожить в таком прекрасном месте.

– Тебе всегда нравилось рисовать? В смысле, многим детям нравится рисовать, но потом родители уговаривают их заняться чем-то посерьезнее. – Я перевожу взгляд на парня. – Но ты все равно рисовал, да?

– Все время. – Джош наконец смотрит на меня с озорным блеском в глазах. Он показывает на мой кулон: – Так почему же ты носишь этот кулон?

Я останавливаюсь:

– Переверни его.

– Что? – Джош явно растерян.

Я улыбаюсь и протягиваю ему кулон. Джош берет компас, поворачивает его и читает гравировку, сначала про себя, а потом вслух. Его голос глубокий, ясный, но тихий.

– «Айла. Желаю всегда находить правильный путь. С любовью, Курт».

– Это единственный сентиментальный подарок от него, – вздыхая, говорю я. – Уверена, ему помогала выбирать мама, но это не важно. У Курта пунктик по поводу карт, ориентировки на местности, выстраивания оптимального маршрута… Но мне нравится, что у этих слов есть и другой смысл.

Джош возвращает мне медальон.

– Он красивый, – тихо говорит он.

Пока мы пересекаем улицу Сен-Жак, Джош над чем-то усиленно размышляет. Возможно, он изменит свое отношение к Курту. Надо будет как-то поговорить с ним на эту тему. Осталось только выбрать подходящее время. Неподалеку оглушительно воет сирена, и говорить становится сложно. Поэтому, когда мы наконец-то входим в оживленный торговый район, я чувствую облегчение.

«Album» – сеть магазинов комиксов, и на этом перекрестке их сразу два. В одном продаются американские комиксы и статуэтки супергероев. А во втором – франко-бельгийские графические романы, которые называются les BD или les bandes dessinées.

Европейские комиксы отличаются от своих американских собратьев. Они издаются в твердой глянцевой обложке и значительно толще. В каждой книге печатают сразу несколько рассказов, и поэтому они популярнее. Во Франции невероятно много магазинов комиксов, и в них часто можно увидеть не только подростков, но и солидных бизнесменов и шикарно разодетых женщин.

Мы с Джошуа, не сговариваясь, отправляемся в магазин с les BD. Нас приветствует божественный запах свежеотпечатанных страниц, а из-за стойки машет улыбчивый парень с подстриженной бородкой. Я киваю в ответ.

– Айла.

Я вздрагиваю, услышав свое имя из уст Джошуа. Кода я поворачиваюсь к парню, он поднимает книгу с края первого стола. Естественно, это новинка от Сфара. Я беру ее, открываю и слышу восхитительный треск корешка, который гнется впервые. Меня несказанно радует, что это еще одна из фэнтезийных историй: лишь пролистав книгу, я вижу дремучие леса, ужасных монстров, блеск рыцарских мечей, надменных королей и прекрасных дам, готовых всем пожертвовать ради своей единственной любви. Вот он, дух приключений и дальних странствий!

– Берешь? – спрашивает Джош.

– Да. – Я широко улыбаюсь.

Лицо Джошуа светится счастьем, однако буквально через секунду выражение его лица становится грустным, и парень быстро отворачивается. Я, естественно, начинаю беспокоиться. Мне хочется знать, что произошло, но по всему видно, что лучше не спрашивать. Тем более что через несколько мгновений Джош вновь поворачивается ко мне и, словно что-то для себя решив, выпаливает:

– Твоему парню нравятся комиксы?

В первый момент мне показалось, что он шутит. Что он в шутку так назвал Курта. Но Джош с самым серьезным видом ожидает ответа, и это приводит меня в замешательство.

Я сглатываю:

– Что, прости?

– Извини. – Джошуа хмурится и переводит взгляд на витрину с новинками. – Не знаю, почему этот вопрос прозвучал так грубо…

Мое сердце колотится в груди, пока я медленно выговариваю:

– Курт… не мой… парень.

Джош замирает на несколько секунд, сверля взглядом переиздание «Тинтина»[18].

– Нет?

– Нет. – И через секунду твердо повторяю – Нет.

– Но… вы всегда вместе. И так близки, – продолжает выпытывать Джошуа.

– Да, мы близки, как лучшие друзья. Скорее даже как брат с сестрой. Но точно не как парень и девушка.

– Но… этот кулон. А еще вы обмениваетесь ключами…

– Потому что мы друзья, которые тусуются вместе.

Его уши становятся ярко-алыми.

– Так… вы никогда не ходили на свидание? – мямлит он.

– Нет! Я знаю его с тех пор, когда мы еще подгузники носили. – Я потрясена. – Поверить не могу, что ты решил, будто мы встречаемся. И как долго ты так думал?

– Я… Я все время так думал.

Меня охватывает самая настоящая паника. Такого сильного страха я еще ни разу не испытывала.

– «Все время» – это в этом году или «все время» с тех самых пор, как Курт начал тут учиться?

– С тех пор, как Курт начал тут учиться, – говорит Джош, с трудом проглотив ком в горле.

– Неужели все вокруг тоже думают, что мы парочка?

Я слышала, как наши одноклассники шутили по этому поводу, но никогда не воспринимала их слова всерьез.

– Не знаю. – Джош трясет головой, но потом говорит: – Наверное…

– О господи!

Мне трудно дышать.

Джошуа начинает странно смеяться. Почти истерично. Но быстро замолкает.

– Так ты с кем-нибудь встречаешься? С кем-то другим? – не отступает он.

– Нет, – просто отвечаю я. – Ни с кем с прошлого года.

– Круто. – Он быстро стучит пальцами по стопке с экземплярами «Тинтина», стараясь скрыть свою радость.

– А ты? Ты с кем-нибудь встречаешься? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Нет, – смеется он. – Ни с кем с прошлого года.

Мне хочется кричать от радости. Оказывается, я нравлюсь ему, но он думал, что не может нравиться мне. Происходящее кажется мне чем-то невероятным. Я надеялась, что у Джошуа есть ко мне какие-то чувства, но сложно поверить, что мои мечты оказались правдой. Разве возможно, что человек, который мне нравится вот уже три года, тоже симпатизирует мне? Такое чудо не может случиться в реальной жизни. Джош, похоже, тоже в замешательстве. Он пытается что-то сказать, но его взгляд падает на книгу Сфара.

– Может, посмотрим что-нибудь еще? Пойдем? – Он меняет тему беседы.

– Нет. – Я обнимаю книгу обеими руками. – Это именно то, чего мне хотелось.

Глава 7

Я все еще прижимаю к себе книгу, теперь упакованную в синий фирменный пакет, пока мы бредем к Сене. У меня еще час до встречи с Куртом в «Маре», где мы собирались поесть суши. Теплый вечер постепенно обнимает город, и улицы начинают оживать. Мне кажется, что я парю над тротуаром. Я украдкой бросаю взгляды на Джошуа, улыбаюсь, краснею. И что самое замечательное, Джош ведет себя так же нелепо. Слова застревают в горле. Мой любимый левой рукой сжимает локоть правой, словно это якорь, который удерживает его на месте.

Как мне себя вести? Жаль, что, узнав о взаимной симпатии, мы тут же не перешли к поцелуям. Мне бы хотелось сказать: «Слушай. Ты мне нравишься, я нравлюсь тебе, так давай найдем уединенный парк, чтобы вволю пообниматься».

Мы обходим группу туристов, рассматривающих миниатюры Нотр-Дама. Джош сглатывает.

– Давай проясним, – говорит он, – когда я пригласил тебя сходить со мной в магазин, то не пытался… ну… увести у Курта. Это было… ну… знаешь, дружеское предложение. Не хочется, чтобы ты считала меня гадом.

– Я не считаю тебя гадом. – Я улыбаюсь в ответ.

Но Джош смотрит на вычурный балкон, на резную каменную арку, на огромный рекламный плакат зимних Олимпийских игр в Шамбери, на что угодно, кроме меня.

– Просто в прошлые выходные я понял, что, даже если у тебя есть парень, я все равно хочу с тобой общаться.

Это значит, он хочет быть для меня не только другом. Мое сердце сжимается от радости.

– В прошлые выходные? – переспрашиваю я.

– В Йом-Кипур, – уточняет Джошуа.

Джош бросает на меня взгляд, чтобы понять, слежу ли я за потоком его мыслей. И, заметив, что я ничего не поняла, он пускается в рассуждения, не дожидаясь моего вопроса. Кажется, он рад сменить тему разговора.

– Это период между Рош ха-Шана, который празднуют за день до нашего возвращения в школу…

– Это еврейский Новый год? – перебиваю я.

– Да, – Джош кивает. – Так вот, время между Рош ха-Шана и Йом-Кипуром нужно провести за размышлениями. Иудеи думают о совершенных ошибках, просят прощения, принимают важные решения. И Йом-Кипур отмечают как завершение этого непростого периода.

Мы обходим по разные стороны месье с бассет-хаундом, и, когда вновь оказываемся бок обок, я замечаю, что расстояние между нами сократилось вдвое.

– То есть ты хочешь сказать, что обдумал свою жизнь и… решил стать мне другом? Хотя и не придерживаешься еврейских традиций?

– Это может как-то помешать нашей дружбе? – Джош лукаво улыбается.

В ответ внимательно смотрю ему прямо в глаза.

Джошуа смеется, но затем задумчиво пожимает плечами:

– Не знаю. Есть что-то… поэтическое в этом времени года. И я же не говорю, что ко мне пришло духовное озарение. Да вообще, мне кажется, что в этом нет ничего особенного. Просто захотелось все как следует обдумать.

– Конечно, в этом нет ничего такого. Мои родители – католики, но никогда не ходят на мессу. Я даже не знаю, верят ли они в Бога. Но при этом каждый год ставят рождественскую елку, которая дарит нам всем ощущение покоя и счастья. В традициях на самом деле есть что-то хорошее.

– А ты веришь в Бога? – спрашивает Джош.

Его прямота почему-то не удивляет меня. Мы как раз подошли к громаде Нотр-Дама, отражение которого мерцает в темных водах реки, что протекает рядом. Какое-то время я смотрю на собор и только потом отвечаю:

– Я не знаю, во что верю. Меня можно считать агностиком. И одновременно свидетелем рождественской елки…

– Мне нравится твой подход. – Джош улыбается.

– А ты атеист, празднующий Йом-Кипур, – улыбаюсь я в ответ.

– Так и есть, – легко соглашается Джошуа.

Я никогда раньше не вела разговор на такую деликатную тему. Мы переходим по мосту к Нотр-Даму, величественному собору, построенному на острове Сите, большем из двух островов реки Сены, в самом центре Парижа.

– У меня вопрос, – говорит после непродолжительного молчания Джош. – Но не знаю, как задать его.

– Уверена, ты отлично справишься, – подбадриваю я, жалея, что не могу его шутливо подтолкнуть.

Повисает напряженная пауза, пока парень подыскивает слова.

– Курт – аутист? – Наконец решается он.

У меня внутри все сжимается. Но я щажу Джошуа, как и он только что пощадил мое собственное невежество.

– Да, – прямо говорю я. – У него то, что в «Диагностическом и статистическом справочнике по психическим расстройствам» раньше называли синдромом Аспергера, а теперь высокофункциональным аутизмом. На самом деле это одно и то же. Но это не заболевание в привычном нам смысле этого слова, оно не требует лечения. Просто его мозг работает немного иначе, чем у других. Вот и все.

Джош указывает на скамью в небольшом парке, разбитом рядом с Нотр-Дамом, я согласно киваю и направляюсь к ней. Мы садимся на незначительном расстоянии друг от друга.

– И как же работает его мозг?

– Ну… – Я протяжно вздыхаю. – Он чересчур умный и педантичный. Так что сарказм и метафоры – не его сильные стороны.

Джош кивает:

– Что еще?

– Курт плохо распознает выражения лиц, – пускаюсь я в объяснения. – Но очень хочет этому научиться, поэтому сейчас у него выходит лучше, чем раньше. Иногда он забывает, что нужно смотреть в глаза собеседнику и хотя бы время от времени улыбаться. Вернее, он улыбается, но только тогда, когда ему действительно весело. В отличие от нас.

Мое объяснение немного сбивчивое, потому что мне все еще не верится, что я вот так просто сижу на скамейке в парке – и не на территории школы, а в самом обычном городском парке, – а рядом со мной Джош Уассирштейн.

– То есть он просто честный, – подытоживает Джошуа.

– Да, честный, даже тогда, когда нужно было бы немного приврать. – Я смеюсь, но смех тут же обрывается: мне не хочется, чтобы Джош неверно истолковал мои слова. – Но не стоит воспринимать его честность как грубость. Каждый раз, когда Курт осознает, что обидел кого-то, он сильно расстраивается.

– Знаешь, это так по-французски – бояться задеть чьи-то чувства, а улыбаться только искренне. Американцы улыбаются по любому поводу и кому угодно, – говорит Джош, и в его голосе мне слышится… сожаление.

– Ты не такой, – произношу я, не сумев сдержаться.

Джош выглядит ошеломленным. Ему требуется время, чтобы собраться с мыслями.

– Да, мне говорили, что я плохо… умею справляться со своими чувствами, – вздыхает он.

– Знаю. – Я мешкаю. – Но это-то мне в тебе и нравится.

Он в удивлении приподнимает брови:

– Правда?

Я опускаю взгляд на скамейку. Каким-то образом расстояние между нами постепенно сокращается.

– Разве твоя улыбка не отражает веселье? – спрашиваю я. – Я знаю, что она искренняя. Ты улыбаешься не для того, чтобы я… – я качаю головой, и мои волосы подскакивают в такт движению, – или кто-то другой почувствовал себя лучше. Ты не будешь льстить кому-то или смеяться над чепухой. И не будешь молчать, если тебя что-то возмущает.

– Да. – Губы Джошуа медленно расплываются в улыбке.

– Вот именно об этом я и говорила. – Я с облегчением смеюсь.

– Что еще? – не унимается Джош.

– Ты о чем? – Я склоняю к плечу голову, всегда так делаю, когда мне что-то очень интересно.

– Что еще мне нужно знать о Курте? – спрашивает после секундного молчания Джош.

Он искренне интересуется моим другом, а это значит, что мы будем больше времени проводить вместе. Сердце снова сжимается от счастья.

– Больше нечего, – отвечаю я. – Он не эрудит, не вундеркинд, не математический гений… В смысле… не пойми меня неправильно, он исключительный человек, но не уникальный. Знаешь, на этом свете нет ничего хуже стереотипов. Хотя, знаешь, Курт действительно получает удовольствие от спокойной, размеренной жизни, когда все находится на своих местах и не происходит ничего необычного.

Джош снова улыбается:

– Дай догадаюсь. Суши?

– Да, причем не меняется ни время, ни день недели, ни ресторан, – киваю я.

Мы с Куртом встречаемся каждый раз после еженедельного сеанса терапии, но Джошу не нужно этого знать.

– И одно и то же блюдо? – спрашивает с любопытством Джошуа.

– Суши с креветками и мисо-суп, – признаюсь я. – Но я всегда заказываю блюдо дня, даже не спрашивая, что мне приготовят. Прошу официанта удивить меня.

На башнях Нотр-Дама грохочут колокола. Мы пугаемся, прикрываем уши и смеемся. Колокола звонят громко, сливаются со звуками большого города, и эта какофония оглушает. На таком близком расстоянии сложно даже разобрать мелодию. Они звонят, звонят и звонят, и мы складываемся пополам от смеха, пока звон не прекращается.

А потом вдруг расстояние между нами исчезло. Я почувствовала, как его джинсы трутся о мои голые ноги, ощутила каждое его, даже самое мимолетное движение. Мои нервы напряглись до предела. Все мои пять чувств обострились.

– Это был намек для меня, – говорю я, кивнув в сторону собора.

– Не возражаешь, если я провожу тебя? – Голос Джошуа звучит взволнованно, будто он пытается перевести дыхание. – Мне нужно забрать кисть в «Graphigro». Это магазин художественных принадлежностей в нескольких кварталах от ресторана.

Не знаю, действительно ли ему нужна новая кисть или он придумал это оправдание, чтобы провести со мной еще несколько минут, но я принимаю его предложение.

Сегодня какой-то нереальный вечер. Мы переходим Аркольский мост и оказываемся на правом берегу. От Сены пахнет металлом и мочой, но мы не обращаем на это внимание. Мы словно очутились в гигантском пузыре. Даже окружающие нас звуки – рев машин, шум шагов сотни прохожих, грохот от близлежащей стройки – все слышится приглушенно. Вместо этого я ясно различаю, как в груди бьется сердце, как уверенные шаги Джошуа отражаются от тротуара, как штанины его джинсов шаркаются друг о друга.

«Пригласи меня на свидание, – повторяю я про себя, словно мантру. – Пригласи меня на свидание, пригласи меня на свидание, пригласи меня на свидание…»

– Чем занимаешься в эти выходные? – не выдерживаю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал как ни в чем ни бывало. – В смысле, тебя же не наказали, не так ли?

Ох, кажется, я все испортила.

Но Джош с улыбкой смотрит на меня:

– Директриса вызвала меня к себе, чтобы убедиться, что в этом году я «с должным рвением отнесусь к учебе». Но она не наказала меня. Пока что.

Понятия не имею, что на это ответить.

– Вообще-то, – продолжает он, – я собирался в Мюнхен.

Я резко останавливаюсь. Школьными правилами запрещено уезжать из города без разрешения администрации, не говоря уже о поездке в другую страну. Кто-то врезается мне в спину. Я лечу вперед, и Джош тянется, чтобы подхватить меня, но мне и самой удается удержаться на ногах. Его рука ненадолго повисает в воздухе, а потом медленно возвращается в карман.

И на мгновение я жалею, что не упала.

– Так… эм… Мюнхен. В эти выходные? – бормочу я.

Джош смотрит на меня, проверяя, все ли со мной в порядке, а потом говорит:

– Да. На Октоберфест.

Я хмурюсь:

– Но ведь еще только сентябрь.

– Ага, но большая часть фестиваля проходит уже в этом месяце. Меня тоже удивляет, почему его не назвали Сентябрьфест. – Джошуа улыбается, снова демонстрируя очаровательные ямочки, и я под его взглядом буквально превращаюсь в желе. – Я хочу посетить как можно больше стран до окончания школы. А в Германии я никогда не бывал.

– Ты путешествуешь один? – удивляюсь я.

Я впечатлена. Может, даже испытываю благоговение.

– Да, – кивает Джош. – Мой поезд уходит завтра утром.

На другой стороне улицы появляется Курт. Он смотрит на телефон, скорее всего, чтобы написать мне сообщение, потому что я опаздываю на целую минуту. Я окликаю друга. Курт снимает капюшон и, откинув волосы с глаз, с удивлением смотрит на нас с Джошуа.

Я в смущении вожу ногой по тротуару:

– Ну… вот и моя остановка.

– Может, я как-нибудь составлю вам компанию? – Джош тоже неловко переступает с ноги на ногу.

О боже мой!

– Я такая идиотка! – восклицаю я.

– Извини, – хохочет он. – Мне так жаль! Поужинаешь с нами? – Он все еще смеется: – Я дразнил тебя.

– Но я серьезно. – Я сжимаю компас. – Поешь с нами?

– Все нормально. Мне правда нужно забрать кисть. Кроме того, – Джош бросает взгляд на Курта, – не хочу мешать вам.

– Ты не мешаешь.

Но Джош уже отступает в сторону боковой улочки, так и не отводя от меня взгляда.

– Увидимся через несколько дней! – кричит он. – Наслаждайся сырой рыбой.

– А ты наслаждайся шницелем! – кричу я в ответ и весело улыбаюсь.

Я смеюсь над нашими неловкими, никому, кроме нас, не смешными шутками, когда за плечом вырастает Курт. Он хмурится:

– Почему он был здесь? Как это случилось?

Джош наконец-то отворачивается. Я наслаждаюсь, рассматривая его фигуру в неясном свете фонарей. Он становится все меньше и меньше. Он доходит до поворота и оглядывается. Машет. Я машу в ответ, и Джошуа наконец исчезает.

– Не знаю, – озадаченно отвечаю я. – Я читала в комнате. А потом в ней появился он.

В воскресенье, ближе к полуночи, я лежала на кровати в обнимку с книгой Жоанна Сфара, как вдруг в мою дверь дважды постучали. Звук был настолько тихим, что вначале я решила, что мне просто показалось. И тут же я вспомнила о Джошуа. Но это не мог быть он. Кто же тогда, Курт? Нет, он бы сначала написал. Может, это соседка? А может, это розыгрыш: такое уже не раз случалось.

Я жду, пока пришедший что-нибудь скажет. Но за дверью тишина.

Продолжая прислушиваться, я возвращаюсь к чтению и снова слышу слабый стук. Я сжимаю в руке книгу в твердой обложке, которую вполне можно использовать как оружие, встаю с кровати и на цыпочках подхожу к двери.

– Да? – шепчу я.

– Это я, – доносится с другой стороны. – Джош.

Он добавляет свое имя, потому что еще не понял – его голос я узнаю при любых обстоятельствах. Сейчас все происходит как в моих фантазиях: полночь, мы вдвоем в моей комнате. Мое сердце пускается вскачь. Я встряхиваю примятые подушкой волосы и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, но успокоиться не получается. Тогда я тихонько поворачиваю ручку, но мои руки трясутся так сильно, что мне не сразу удается открыть дверь.

– Привет, – шепчет он.

Оказывается, он все это время так близко стоял к двери, словно прислушивался к тому, что происходило в моей комнате.

– Привет, – отвечаю я.

Джош прислоняется к дверному косяку, отчего наши глаза теперь находятся почти на одном уровне. Мы молча рассматриваем друг друга. Вблизи он выглядит другим. Настоящим. А мне кажется, совершенным. Я бросаю взгляд в коридор. Там темно и пусто. Эта фантазия определенно мне знакома… пока он не поднимает пивную кружку.

Я хмурюсь, и лишь секунду спустя до меня доходит.

– Ты съездил! Ты действительно съездил, – восторженно шепчу я.

Джош салютует мне кружкой:

– Съездил.

– Ну и как? – Я улыбаюсь.

– Многолюдно. Громко. – Джошуа выглядит уставшим. – Как ярмарка, где полным-полно орущих детей и их пьяных родителей, пытающихся сбежать от собственных отпрысков. Майк и Дэйв точно вписались бы в эту картину.

– Фу. Настолько все плохо, да? – вздыхаю я.

– Можно с уверенностью сказать, что на следующие выходные я выберу новый пункт назначения, – усмехается Джош.

– Зато напротив Германии можно поставить галочку, – тихо смеюсь я.

Уголок рта Джошуа приподнимается в улыбке. Он протягивает кружку, и я засовываю книгу под мышку, чтобы взять ее. Кружка глиняная, тяжелая, с массивной крышкой и вырезанным на ней замысловатым узором.

– Она невероятно уродливая. – Я снова тихо смеюсь.

– Они все такие. А те, что в пивных палатках, еще хуже – простые стекляшки с криво приклеенным логотипом Октоберфеста. На этой хоть изображен бой на мечах. Видишь крошечных рыцарей перед баварским замком? Это самая интересная кружка, которую я смог найти.

И в этот момент я понимаю, что это – подарок! Джош выбрал ее для меня. И кружка внезапно становится самой красивой на свете. Я прижимаю ее к груди:

– Спасибо.

– Как тебе? – Он кивает на мою книгу.

– Нормально. Можешь взять ее, если хочешь.

Джош смотрит на свои кроссовки, затем поднимает голову, потом снова смотрит вниз.

– Ты знаешь, что нравишься мне. Верно? – решительно спрашивает он.

Мое сердце колотится так сильно, что он, вероятно, может это почувствовать. И на этот раз слова с легкостью срываются с моих губ:

– Останься здесь на следующие выходные. Сходи со мной на свидание, – шепчу я.

Глава 8

Джош не появляется в школе на следующий день. Ему разрешено прогулять еще три дня в честь праздника, который он не отмечает. Мне жаль, что у меня нет подходящего повода, но при мысли о пропуске урока или простом опоздании я тут же покрываюсь мурашками. Правда, у Джошуа были дела поважнее – его творчество. Поэтому я несказанно удивилась, когда, придя во вторник на первый урок, увидела его, развалившегося на стуле за партой. А ведь до звонка было еще целых пять минут.

Охватившее меня волнение уничтожило остатки утренней сонливости.

– Что ты здесь делаешь? – удивляюсь я.

Я что есть силы прижимаю блокнот к груди, меня переполняет счастье.

– П-привет. – Он выпрямляется. – Да… Смешная история.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Судя по всему, директора школы заинтересовало мое продолжительное отсутствие. И, судя по всему, она позвонила моим родителям. А те, судя по всему, подтвердили, что мы не празднуем Суккот.

– Судя по всему, тебя ожидает серьезное наказание? – Мои плечи опускаются.

Джош лишь кивает, подтверждая мои слова.

– Отстой. Мне так жаль. – Мне бы хотелось помочь Джо-шу, но не знаю как.

– Вообще-то, – Джош хлопает ладонью по парте и говорит тише, чуть подавшись вперед, – ситуация не настолько плоха.

– Да? – Я недоверчиво морщу нос.

Он смотрит на меня, а затем выразительно поднимает брови.

– Ох! – Я опускаю взгляд, стараясь скрыть свою радость. – Мм… И насколько тебя наказали?

– Всего на три недели, но… – Джош откидывается на спинку стула.

Я резко вскидываю голову.

– Я должен появляться в школе по субботам. – Он снова передергивает плечами. – Ерунда, буду тратить это время на рисование. Но это мое последнее предупреждение. Я теперь на испытательном сроке.

Мое сердце останавливается на несколько секунд.

– Последнее предупреждение? Перед исключением? – восклицаю я.

– Я не шучу. Но это все ерунда. – Скорее всего, на моем лице отражается паника, потому что Джошуа придвигается к краю стула. – Тебя успокоит, если я скажу, что это не первое такое предупреждение?

Я жду, пока он продолжит. Понятия не имею, почему его это не беспокоит.

– В прошлом году, – объясняет он, – я получил последнее предупреждение зимой, а потом весной. Так что это уже третье.

– Ну… будь осторожнее, – говорю я и как же банально это звучит. – В смысле, листва еще не опала, и тебе не захочется пропустить осень в Европе. Хотя в Нью-Йорке она красивее…

– Я буду осторожен, – неторопливо соглашается Джошуа и улыбается.

Я накручиваю локон на палец.

В нашу сторону склоняется Эмили Миддлстоун, сидящая через две парты от нас. На ее голове красуются дизайнерские очки, которые, как я уверена, подделка.

– Знаешь, будет очень глупо, если тебя попрут во время последнего учебного года.

– Да, Эмили. Это будет глупо. – Выражение лица Джошуа становится отрешенным.

Профессор Коул врывается в класс и резко останавливается.

– Я опоздала? – спрашивает она Джошуа.

– Нет. – Он качает головой.

– Значит, можно порадоваться, что вы наконец научились определять время. – Она лукаво улыбается.

Затем профессор проходит к кафедре, а я занимаю свое место.

Прямо напротив Джошуа.

Всю неделю мы, не таясь, бросаем друг на друга взгляды, хотя между нами все еще царит неловкость, и мы пока еще не готовы надолго остаться наедине. Наши отношения должны окрепнуть. В воздухе витает ощущение грядущих перемен. Ночью я часами не могла заснуть и тогда рассматривала пивную кружку, которую поставила на мини-холодильник возле кровати.

Джош больше не приходит ко мне в комнату. Он не появляется в столовой и из-за наказания пропадает в школе до ужина, после которого ученики противоположного пола уже не могут оставаться в одной комнате. Ему теперь категорически нельзя нарушать правила, и он, очевидно, больше не рискует. Поэтому я живу в привычном для себя графике: хожу на занятия, делаю домашние задания и стараюсь игнорировать лишние мысли, а также прожигающие взгляды Курта.

В четверг, перед основами государственного права, Джош поворачивается ко мне, взмахнув ручкой:

– Итак, суббота. Мое наказание заканчивается в шесть часов вечера. И после этого я готов встретиться с тобой в любое время.

В Париже можно гулять круглосуточно. А в шесть вечера уж точно.

– Да! – Меня охватывает приятное волнение.

– Так как это ты пригласила меня, то выбор места за тобой, верно? – Он указывает на меня ручкой.

В горле у меня пересохло. Да что там пересохло, Сахара бы позавидовала моему горлу.

Джош засовывает ручку в рот и сразу же вытаскивает.

– И что бы ты ни предложила, – улыбается он, – я соглашусь. Ты определенно услышишь «да». Можешь даже не переживать.

Я в ответ вспыхиваю.

Остаток учебной недели проходит в прострации. Теперь я понимаю, как нелегко приходится парням. Большинство наших свиданий планировал и организовывал Себастьен. И оказалось, что это чертовски сложная работа. Курт напоминает мне о Nuit Blanche. Белой ночи. Ночи, в которую не до сна. В первую субботу каждого октября музеи и галереи работают вплоть до рассвета. Эта традиция, возникшая в Санкт-Петербурге, распространилась по всему миру. Прижилась она и здесь, в Париже. Я же считаю, что для ночного фестиваля нет города лучше, чем Париж.

Не я одна слежу за часами. Ровно в vingt et une heures[19] – как только цифры на моем телефоне перескакивают с 20:59 на 21:00 – я слышу мгновенно узнаваемый звук – два тихих стука. Я нервно вздрагиваю. Вчера я сообщила Джошу время встречи, но не сказала, куда мы пойдем. Главным образом потому, что еще сама не знала.

Три года пустых мечтаний подходят к концу. Но что, если я ошиблась? Что, если это не то, чего я на самом деле хотела?

А что, если я стою на пороге великой любви?

Я открываю дверь.

Джош настолько сексуален, что аж колени подгибаются. Сегодня первая прохладная осенняя ночь, и он надел поразительно элегантное шерстяное пальто. Поднятый ворот говорит как о самоуверенности, так и о небрежности – таким и должен быть настоящий человек искусства. Я видела его в этом красивом пальто и раньше, но впервые он надел его для меня.

– Выглядишь потрясающе. – Слова срываются с его губ, не с моих.

Я надела платье с пышной юбкой, а волосы уложила аккуратными волнами. На моих губах красная помада. Маман как-то говорила, что если я захочу привлечь взгляды людей, то следует выбирать самый смелый, самый яркий цвет.

– Спасибо. Ты тоже. – Я закусываю нижнюю губу.

Джош прячет руки в карманы и нервно поднимает плечи.

У меня перехватывает дыхание, словно в воздухе недостаточно кислорода.

– Может, сходим в Центр Помпиду? У них проходит выставка одного странного финского фотографа. Говорят, он немного не в себе, но работы его мне кажутся интересными. Хотя, наверное, это глупо, и мы можем заняться чем-то другим, если хочешь…

– Нет, – прерывает меня Джошуа.

– Нет? – Кровь приливает к моим щекам.

– Я хотел сказать, что мы должны пойти на этого финна. Звучит круто, – уверенно заявляет Джош.

– Ох! – Я сглатываю застрявший в горле ком. – Ладно. Хорошо.

Следует долгая пауза.

– К сожалению, тебе придется выйти из комнаты.

Джош театрально отступает в сторону.

Я тоненько смеюсь, словно вдохнула гелия:

– Точно. Давненько я не ходила на них… То есть на свидания. Забыла, как надо себя вести.

Я закрываю за собой дверь, внутренне содрогаясь от унижения. Но не проходим мы и двух шагов, как моя дверь распахивается, словно коробочка, из которой выпрыгнул чертик.

Джош захлопывает ее одним ловким движением.

– Вот, черт! Мне очень жаль, что какой-то придурок сломал тебе замок, – улыбается он.

Я наконец-то расслабляюсь и смеюсь. А потом мой кавалер произносит лучшее, что мог бы сказать:

– Все нормально. Я тоже давненько не ходил на них.

Моя улыбка становится шире раза в три.

– Просто дай мне свою руку. – Джош улыбается в ответ.

– Ч-что? – удивляюсь я.

– Свою руку, – повторяет он. – Дай мне ее.

Я протягиваю ему подрагивающую правую руку. И – в этот момент сбываются сотни моих желаний сразу! – Джошуа Уассирштейн переплетает свои пальцы с моими. По моему телу моментально разливается волна энергии, которая несется прямо в сердце.

– Ну вот, – говорит он. – Я давно этого хотел.

Не так давно, как я.

Глава 9

Центр Помпиду – музей современного искусства, огромное здание, которое словно вывернули наизнанку.

Его коммуникации выставлены напоказ и окрашены в различные цвета: водопровод – зеленым, трубы отопления и вентиляции – синим, электропроводка – желтым, эскалаторы и лифты – красным. Эти дерзкие цвета бросают вызов благородной парижской сдержанности. И по какой-то причине эти безумные детали неодолимо притягивают меня к этому музею.

Я хотела прогуляться, ведь я так мало хожу в обычные дни – суши-ресторан прямо за углом, не говоря уже о «Домике на дереве», – но Джош бросил быстрый взгляд на мои туфли и повел меня к ближайшей стоянке такси. Да, я надела самые высокие каблуки, какие только у меня были. Однако Джош по-прежнему оставался выше меня на добрых пятнадцать сантиметров. Правда, теперь мне не придется так уж сильно тянуться, если он попытается меня поцеловать. А я надеюсь, что он попытается.

Вестибюль музея производит не менее сильное впечатление. Когда мы проходим мимо информационной стойки, Джош снова берет меня за руку. У нас потные ладони. Мы поднимаемся на переполненных эскалаторах все выше, и выше, и выше, вдоль стены из стали и стекла. Сверкающие улицы Парижа тянутся к горизонту. Мы обсуждаем все, что привлекает наше внимание, – людей, машины, соборы, даже Эйфелеву башню, – но не потому, что нам больше не о чем говорить, просто нас окутывает чувство, что нам много чего нужно сказать друг другу. Но с чего начать?

Мы переходим на другой эскалатор, чтобы подняться на пятый уровень, и я становлюсь на ступеньку выше, поворачиваясь лицом к Джошуа. Теперь наши глаза на одном уровне. Мы начинаем смеяться, хотя для этого не было никакого повода, и тут он внезапно берет меня за руки и подается вперед.

Вот этот момент!

Джош медлит. А потом передумывает и отстраняется. Я наклоняюсь, подбадривая, как бы говоря ему, что это самый подходящий момент, его улыбка возвращается, наши глаза закрываются, его нос утыкается в мой и… бип!

Мы подпрыгиваем от неожиданности. Из его кармана снова раздается писк.

– Извини, – смущенно говорит Джош. – Извини.

Он отпускает мои руки и достает телефон, чтобы отключить звук. А потом вдруг неожиданно смеется.

– Что такое? – Все внутри меня трепещет.

– Он получил работу. – Мой любимый неверяще качает головой. – Он действительно устроился на работу.

Джош показывает мне экран телефона, с которого нам улыбается парень с взъерошенными волосами. Он поднял вверх указательный и средний пальцы – знак победы. Это лучший друг Джошуа, Этьен Сент-Клэр.

– Где Сент-Клэр сейчас учится? – Я улыбаюсь, несмотря на наш несостоявшийся поцелуй.

По неизвестным для меня причинам друга Джошуа чаще называют по фамилии.

– В Калифорнии. В Беркли. Он сказал, что устраивается на работу в кинотеатр, но я не поверил ему. – Джош снова качает головой, и мы переходим на последний эскалатор. – Он за всю свою жизнь ни дня не проработал.

– А ты? – интересуюсь я, потому что многие ученики из нашей школы совмещали занятия с работой.

Джош хмурится. Он стыдится своего ответа и признается:

– Нет.

– Я тоже, – вздыхаю я.

Нас обоих охватывает чувство вины за то, что мы родились в богатых семьях.

Джош снова смотрит на экран телефона. Я наклоняюсь и рассматриваю фотографию поближе.

– Уф. Это самая уродливая униформа на свете. Разве кто-то может выглядеть хорошо в бордовом полиэстере?

Джошуа улыбается.

Эскалатор заканчивается. Джош быстро печатает ответ, выключает звук на телефоне и убирает его в карман. Интересно, рассказал ли он Сент-Клэру о нашем свидании? Интересно, заслуживает ли эта новость внимания?

Мы направляемся к галереям, но наше внимание привлекает толпа, собравшаяся в ресторане на верхнем этаже. Столы убраны, и целая армия стройных моделей пробираются через толпу. На головах их красуются белые завитые парики, на губах – белая помада, на щеках вместо румян белые круги. Джош поворачивается ко мне и склоняет голову:

– Пойдем?

– Почему бы и нет, – заинтересовавшись происходящим, отвечаю я. – Мне кажется, там должно быть интересно.

Мы проскальзываем внутрь, и он подхватывает два бокала с проносимого мимо подноса. Уверена, мы самые молодые из собравшихся. А еще, похоже, это частная вечеринка. Из-за гула возбужденных голосов и странной, быстро сменяющейся музыки в зале необычайно шумно даже для Парижа.

– Как будто празднуют Новый год! – кричу я.

– Но не настоящий! – Джош наклоняется, чтобы прокричать мне в ответ. – Это как будто фильм какой-то, все такое ненастоящее! Я обычно встречаю Новый год в одиночестве в своей спальне, смотрю телевизор.

– Да! Именно! – соглашаюсь я.

Джош передает мне бокал и кивком указывает на гигантскую декоративную алюминиевую конструкцию. Мы ныряем под нее. Здесь немного тише, и я поднимаю бокал:

– За Новый год? Или новый учебный год?

Он театральным жестом прижимает руку к сердцу:

– Мне очень жаль, но я не стану пить за это.

– Ладно. – Я смеюсь. – Как насчет… комиксов? Или Жоанна Сфара?

– Предлагаю тост, – Джош с насмешливой серьезностью поднимает бокал, – за новые начинания.

– За новые начинания, – подхватываю я.

– И за Жоанна Сфара, – не унимается Джош.

– И за Жоанна Сфара. – Я снова смеюсь.

Раздается звон бокалов, и я замечаю, что Джошуа смотрит мне прямо в глаза, так, как принято у французов. Моя улыбка становится шире.

– Ха! Я так и знала, – восклицаю я.

– Что знала? – не понимает Джош.

– Ты смотрел мне в глаза, – поясняю я. – Мне всегда казалось, что ты притворяешься, будто не знаешь местных традиций. Но ты их знаешь, потому что слишком хорошо все подмечаешь.

С видом победителя я делаю глоток шампанского. Пузырьки щекочут кончик языка, и на моем лице расплывается такая довольная улыбка, что Джош не может сдержать смех.

Спасибо Франции за то, что алкоголь здесь можно пить с восемнадцати лет, а мы по местным меркам уже почти совершеннолетние. В Америке этот номер бы не прокатил.

– А вдруг я смотрел на тебя потому, что мне этого просто хотелось? – Джош удивлено приподнимает брови.

– Готова поспорить, ты и французский знаешь, – бросаюсь я в наступление. – Ты никогда не говоришь на нем в школе, но держу пари, у тебя с ним нет никаких проблем. Люди сколько угодно могут притворяться глуповатыми, но некоторые поступки выдают их.

Джошуа натужно кашляет. Кажется, пузырьки попали ему не в то горло.

– Притворяться глуповатыми? – отдышавшись, сипит он.

– Я права, верно? – не унимаюсь я. – Ты свободно говоришь на французском.

Джош качает головой:

– Не у всех из нас, знаешь ли, один из родителей француз.

– Но я готова поспорить, что ты прекрасно знаешь язык. – Меня не так-то просто сбить с толку.

– Может быть, да… А может быть, и нет. – Он снова улыбается.

– Тогда почему притворяешься, будто ничего не знаешь? – Я кручу в пальцах ножку бокала. – И будто тебе на все плевать?

– Мне на самом деле плевать. На многое, – уточняет он.

– Тогда зачем притворяешься глуповатым?

Он делает еще один приличный глоток шампанского.

– Знаешь, ты задаешь слишком сложные для первого свидания вопросы, – хитро щурится Джош.

Кошмарный румянец заливает мои лицо и шею.

– Извини, – бормочу я.

– Все нормально. Мне нравятся девушки, которые бросают мне вызов, – усмехается Джошуа.

– Я не хотела бросать тебе вы… – пытаюсь я объяснить свое поведение, но Джош прерывает меня:

– Все нормально, расслабься.

Я выгибаю бровь, и он смеется.

– Серьезно, – говорит он. – Мне нравятся умные девушки.

Мой румянец становится еще ярче, хотя, казалось, куда еще. Интересно, он знает, что я лучшая ученица в классе? Я никогда не говорю о занятиях, потому что не хочу, чтобы люди судили обо мне по школьным оценкам. А еще я знаю, что его бывшая девушка, Рашми, тоже умна. Она в прошлом году заняла по оценкам второе место.

Джош что-то еще говорит, но его слова тонут в резко усилившемся шуме из ресторана. Я качаю головой. Он снова пытается что-то сказать, но я все еще его не слышу, поэтому любимый берет меня за руку. Поставив пустые бокалы на проносимый мимо поднос, Джош ведет меня мимо разрозненных групп гуляк, а потом мы наконец-то вываливаемся в коридор, хватая ртом воздух и отчаянно хохоча.

– Так… – выдыхая, говорит Джош. – Здесь нам больше делать нечего.

Я киваю в сторону выставочных залов, и мы, взявшись за руки, направляемся туда. Здесь холодно, почти как в морге, а экспонаты из зала в зал становятся все более странными. Например, перед нами предстают миниатюрные скульптуры, изображающие самые обычные предметы обихода, вот только рассмотреть их можно, лишь опустившись на колени. Или можно посмотреть короткометражку о том, как специально затопили забегаловку. Или коллекцию марионеток, из задниц которых торчат цветные карандаши…

– Это выглядит… – Я не могу подобрать подходящего слова.

– Будто им неудобно? – заканчивает за меня Джош.

– Я хотела сказать, как цветные анальные свечи, – поправляю я.

Джошуа взрывается смехом, и на нас сердито смотрит пожилая дама с мертвой лисой на плечах. Лисий мех, выкрашенный в фиолетовый цвет, выглядит так же странно, как и окружающие нас экспонаты.

– Именно так лиса стала фиолетовой. Кто-то в задницу вставил ей цветной карандаш, – шепчет Джош мне на ухо.

Я прикрываю рот рукой, но все равно по залу эхом разносится мое хихиканье. Дама снова сердито смотрит на нас, и мы спешно сбегаем в следующий зал.

– О боже мой. Это все… не то, на что я надеялась, – только и могу сказать я.

– Как ты можешь так говорить? – сквозь смех возмущается Джош.

Я трясу головой:

– Я хотела странностей, но, мне кажется, это немного чересчур.

– Неважно. Я с тобой, – пытается подбодрить меня Джош. – А в такой компании мне все равно, где находиться.

– Мне тоже… – От его слов я буквально слабею.

– Идем. – Джош сжимает мою руку.

Он притягивает меня ближе, пока мы идем дальше, и наши тела то и дело касаются друг о друга. Поразительно, какое у него крепкое тело. Какой он настоящий, какой живой и сильный.

– Мы еще не посмотрели на работы твоего финского фотографа, – напоминает Джош. – Может, они здесь?

Мы сворачиваем к выставке, разместившейся в дальних залах музея. На стенах висят сотни, а может, тысячи зернистых фотографий без рамок. Мы подходим к одной из них: на ней изображен смятый пакет из-под чипсов. Прежде чем сделать снимок, фотограф положил рядом с предметом записку. Слова написаны на финском, а ниже стоит дата.

– Ха, – произносим мы одновременно.

Джош показывает на другую фотографию. На ней пустое автобусное сиденье, а рядом похожая записка.

– Он что, таким образом описывает свою повседневную жизнь? Или я чего-то не понимаю? – Я оглядываюсь в поисках таблички на французском, нахожу ее у двери и подхожу ближе, чтобы прочитать. – Это не его вещи. А какой-то женщины.

Джош тихонько присвистывает:

– Неудивительно, что здешняя обстановка напоминает спальню маньяка-преследователя. – Он наклоняется. – Вот дерьмо! Посмотри на эту. Уверен, это действительно дерьмо.

Я спешу к Джошуа.

– Откуда у него дерьмо этой женщины?! – восклицаю я с отвращением.

– Может, зашел в общественный туалет после нее? – тут же выдвигает предположение Джош. – Наверное, собирался сфотографировать унитаз, а тут ему так повезло. Видимо, смыв не работал.

Я громко фыркаю:

– Представляю его мысли: «Я так долго ждал, пока ты оставишь частичку себя мне на долгую память, но ты постоянно пользовалась работающими унитазами».

Я притворно ахаю и игриво толкаю Джошуа. Он смеется и толкает меня в ответ, и только я взвизгиваю, как в зал заходит дама с фиолетовой лисой. Если бы взглядом можно было убить, мы бы с Джошуа уже давно лежали на полу мертвые. Мы выпрямляемся, как по команде, но едва сдерживаем смех, пытаясь сосредоточиться на фотографии смятой банки колы.

– Его возлюбленная какая-то неряха, тебе не кажется? – шепчет Джош.

Я снова прикрываю рот руками.

– Са-а-а-а-а-мая настоящая засранка, – не унимается Джошуа.

– Прекрати, – шиплю я в ответ, пытаясь сдержать слезы от смеха. – Вот это да, ты только посмотри! Откуда он достал ее обстриженные ногти?

– Если бы ты была моей девушкой, – шепчет Джош, – я бы фотографировал твой мусор, пока ты не видишь.

– Если бы ты был моей девушкой, – шепчу я в ответ, – я бы выставила эти снимки в зарубежном музее, чтобы ты о них не узнал.

Джош сдавленно усмехается. Дама тут же поворачивается к нам и громко топает ногой. В этот момент она похожа на персонаж какого-то мультфильма. И это становится последней каплей. Мы взрываемся истеричным гоготом и выбегаем из зала.

– Если бы ты был моей девушкой, – говорю я, с трудом переведя дыхание, – я бы сняла твою кожу и выкрасила ее в фиолетовый, чтобы надевать на пафосные мероприятия, как шарф!

Джош останавливается и складывается пополам от смеха.

– Ох, черт. – Он стирает слезу. Из-за угла выскакивают два музейных охранника. – Быстрее, быстрее, быстрее!

Мы несемся по коридору, а охранники устремляются за нами. Но как только мы добегаем до эскалаторов, они почему-то сдаются и прекращают погоню. А ведь даже десяти метров не пробежали! Зато они принялись укоризненно цокать нам вслед, пока эскалатор увозил нас вниз.

– Вот тебе и охрана, – растерянно говорит Джош. – Может, стоило украсть картину?

Я смеюсь и тут понимаю, что он стоит на ступеньку ниже. И широко улыбается. Напряжение между нами такое сильное, что я почти не различаю его лица. Джошуа берет меня за руку и внимательно рассматривает мою ладонь. Она намного меньше, чем его.

– Если бы ты была моей девушкой… – повторяет он. – Я бы увел тебя с пафосного мероприятия и отвез в какое-нибудь менее гламурное место.

Я накрываю большим пальцем чернильное пятно на его указательном пальце:

– А если бы ты был моим парнем, я бы сказала, что знаю хорошее местечко в конце улицы.

Джош вскидывает голову и поднимает брови. Я улыбаюсь.

– Если бы ты была моей девушкой… – начинает он, но на улице раздается громкий хлопок, из-за которого я не слышу его последние слова.

Фейерверки заполняют небо розовыми, синими, белыми, зелеными и оранжевыми всполохами. Поднимающиеся на эскалаторах посетители встречают их аплодисментами.

– Если бы ты была моей девушкой… – продолжает Джош, прижимаясь носом к моему уху.

Я поворачиваю голову, и в ту же секунду исчезают огни и люди. Мне кажется, что мы стали одним целым. И наш поцелуй какой угодно, только не скромный.

Его губы сильно прижимаются к моим, а мои – к его. Наши рты открываются, языки встречаются. Мы голодны, безумно голодны. Глаза у меня закрыты, но я представляю себе лицо Джошуа, освещенное фейерверками. Оно становится то светлым, то темным. Губы его на вкус, как шампанское, которое мы недавно пили. И это вкус настоящей, неподдельной, взрослой страсти. Это вкус моего самое потаенного желания.

Глава 10

Мы продолжаем неистово целоваться, когда Джош доезжает до первого этажа. А дальше происходит несколько событий сразу: он стремительно становится выше меня, отчего его подбородок ударяет меня по носу, я же теряю равновесие, заваливаюсь вперед, и мы оба валимся на гладкий бетонный пол.

– Черт побери! – Джош смотрит на меня, и его глаза расширяются. – Черт побери!

Из моего носа течет кровь.

– Он сломан?! Я сломал тебе нос?! – пугается Джош.

Я трогаю нос и морщусь, а потом трясу головой, словно не произошло ничего страшного. Затем поправляю непристойно задравшееся на бедрах платье.

– Я в порядке, – бормочу я, но слова звучат как «Я в подядке».

Джош помогает мне подняться на ноги и уводит подальше от эскалатора. Затем он быстро хлопает себя по карманам пальто, как будто тщетно пытается найти что-то. Тут один из посетителей, элегантно одетый мужчина, наблюдавший за разыгравшейся перед ним сценой, достает стильный носовой платок и передает его мне.

– Merci, – говорю я своему случайному помощнику, но слово опять звучит забавно: «Мевси».

Я прижимаю платок к носу, а затем убираю его и с удивлением понимаю, что он выглядит как театральный реквизит из сцены убийства.

– Нет… Нет… – не останавливаясь повторяет Джош. – Мне жаль… Мне так жаль!

– Да все нормально! – Надеюсь, он понимает, что я говорю. – Подумаешь, кровь из носа пошла.

Я нерешительно протягиваю платок элегантному мужчине, и тот выразительно машет рукой, призывая оставить его себе. Я благодарно киваю в ответ и Джош уводит меня к ближайшему туалету.

– Я правда в порядке, – уверяю я Джошуа и вижу, как он с силой прижимает руку ко лбу, явно пытаясь успокоиться. В глазах его плещется ужас.

Я внимательно осматриваю пострадавший нос. Кровь все еще идет, к тому же еще и подбородок покраснел, цветом напоминая спелый помидор. Да уж, повезло! Завтра на моем лице будет красоваться ужасный синяк. Стоит ли в сложившейся ситуации радоваться тому, что мое платье все еще чистое? Из кабинки выходит женщина с безупречной черной кожей и идеально острыми высокими скулами. Увидев меня, она невольно охает.

– Что случилось? – спрашивает она на французском, а затем достает из сумочки целую упаковку салфеток и пихает мне их в руки.

– Постоянно попадаю в какие-нибудь неприятности, – мычу я. – Мне так неловко.

На самом деле я лгу. Мне, конечно, и правда неприятно, вот только я слишком тихая и послушная для того, чтобы постоянно попадать в неприятности.

Я подношу салфетку к носу и, аккуратно зажав переносицу, жду, когда кровь перестанет течь. И жду. И жду. Я уверяю женщину, что мне больше не нужна помощь. Не особо приятно, знаете ли, когда на тебя пялится незнакомец, пусть даже и доброжелательно настроенный. Наконец она успокаивается и уходит. А из-за двери тут же доносится голос Джошуа, который обеспокоенно – на чистом французском – спрашивает красавицу, все ли со мной в порядке.

Ага! Так я и знала.

Когда кровь наконец-то останавливается, я выхожу из туалета. На моем лице сияет довольная улыбка. Джош стоит вплотную к двери, напряженно сцепив руки.

– Айла, мне так жаль. Ты уверена, что я не сломал тебе нос? – Он никак не может успокоиться.

Моя улыбка становится еще шире.

– Уверена, – пытаюсь я успокоить любимого.

На мгновение беспокойство Джошуа ослабевает, а затем он хмурится в замешательстве.

– Un nouveau record, – говорю я. – Combien de temps çat’apris? Une heure?

Новый рекорд. Сколько на это потребовалось времени? Час?

Джош щурится. Затем понимает, что я услышала, как он говорил по-французски, хотя недавно утверждал, что не знает языка.

– Au moins quatre-vingt-dix minutes, – нехотя признается он.

Как минимум полтора часа. Именно столько времени у меня ушло на то, чтобы узнать правду.

Я пристально смотрю на любимого. Мой взгляд становится красноречивым.

Наконец он качает головой и смеется. Я улыбаюсь, на этот раз ласково, чтобы Джош знал: его секрет в безопасности.

– Полагаю, ты больше не захочешь показать мне хорошее место, о котором говорила? – Джош потирает шею, пытаясь скрыть смущение. – Менее пафосное и более подходящее для свидания?

– Даже не знаю, – поддразниваю я его. – Это же тайное место. Можно ли тебе доверять?

– Я отлично храню секреты, – пылко уверяет Джошуа.

Я осторожно толкаю его в бок:

– Знаю.

На улице ветрено и свежо, и такая погода только добавляет мне безрассудства. Я не знаю, нарушает ли то, что я собираюсь сделать, какой-то кодекс дружбы и скажу ли я вообще об этом Курту. Все возможно. Но сейчас мне все равно.

На наших лицах сияют улыбки, а в воздухе вновь искрится напряжение, пока мы быстрым шагом преодолеваем четыре квартала. Я сворачиваю налево на rue[20]Chapon и направляюсь к зданию с облупившейся белой краской и красными деревянными ставнями. У панели с кнопками я останавливаюсь. Джош выглядит удивленным, скорее, даже шокированным.

– Только не говори, что у тебя есть квартира, – изумленно говорит он.

Я вбиваю код и дожидаюсь, когда дверь с жужжанием откроется.

– Заходи, – говорю я, загадочно улыбаясь.

– Я думал, мы пойдем в какой-нибудь бар или клуб. Я правда заинтригован, Мартин, – усмехается Джошуа.

Я морщу нос. Джош копирует мою гримасу.

– Да, – подкалывает он меня. – Твоя фамилия больше походит на имя.

Я поднимаюсь по лестнице, улыбаясь про себя, а Джош тихо следует за мной. Мне очевидно, что с каждым пролетом Джошуа все сильнее и сильнее терзает любопытство.

– Нам на самый верх, – предупреждаю я.

Мы преодолеваем пролет за пролетом, пока не доходим до верхней площадки. Джош выжидающе… нет, скорее нервно смотрит на фиолетовую дверь и коврик с леопардовым принтом.

– Не угадал. – Я веду его ко второй двери, чуть меньше размером, которая спряталась в темном углу. – Нам сюда.

Джош дергает за ручку и понимает, что дверь заперта. Я достаю из сумочки тяжелый железный ключ.

– Знаешь, – говорит он, – если бы ты не была такой хрупкой и милой, я бы сейчас бежал отсюда сломя голову. Все это напоминает начало какого-то триллера или фильма ужасов.

– Никогда не доверяй милым, хрупким девушкам, – хищно ухмыляюсь я.

Я вставляю ключ в замочную скважину. Сердце у меня колотится где-то в горле – он назвал меня милой! Затем я проворачиваю ключ, дожидаюсь тихого щелчка, и со скрипом распахиваю дверь.

Джош щурится, пытаясь рассмотреть хоть что-то в темноте.

– А…-а. Снова ступеньки. Ну конечно… – бормочет он.

– Это последний пролет. Обещаю, – пытаюсь я подбодрить любимого.

Джош следует за мной внутрь, и я жестом прошу его закрыть дверь.

Мы оказываемся в полнейшей темноте.

– Подожди здесь, – шепчу я. – Ты взял топор?

– Только наручники, – также шепотом отвечает мне Джош.

– Очуметь, – хмыкаю я. – Ну, что есть, то есть.

Я смеюсь, преодолевая последние ступеньки. Они узкие, неровные и крутые, поэтому я наступаю на них с осторожностью. Затем поднимаю руку и дотягиваюсь до люка. Еще один поворот ключа, сильный толчок, и путь свободен. Теперь на лестнице не так темно. Я смотрю вниз, а Джош изумленно смотрит на меня, пораженный льющимся в проход светом звезд.

Джош выходит на огороженный участок крыши, на его лице восторженное выражение. Я закрываю люк, и перед нами открывается сверкающая и мерцающая огнями панорама города.

– Весь Париж как на ладони, – шепчет он.

Я впервые слышу в голосе Джошуа благоговение. Извилистая река, древние соборы, величественные дворцы – да, отсюда видно все. Вид отсюда даже лучше, чем из Центра Помпиду. Море огней пульсирует, жизнь под нашими ногами бьет ключом – празднование Белой ночи в самом разгаре.

– Добро пожаловать в «Домик на дереве». – Я свечусь от гордости. – У меня никогда не было настоящего домика на дереве, и я посчитала это место хорошей заменой. Единственное, что требуется, – это представить, что мы сидим на дереве.

– Поверить не могу… – Джош еле подбирает слова от восторга. – Это место твое?

– Моей тети. Tante Жюльетта живет в квартире с фиолетовой дверью. Я играла тут в детстве, а когда начала учиться в Париже, она отдала мне ключ. Нам с Куртом иногда хочется… сбежать от действительности.

Джош осматривается, задерживаясь взглядом то на одном предмете, то на другом. Крошечная площадка на крыше выглядит уютной, хоть и забита множеством старых вещей: здесь нашлось место деревянной лестнице, двум разномастным плетеным креслам, покрытому мхом глиняному горшку с воткнутой в него искусственной розой, сложенным в кучу круглым камням, треснутому зеркалу в позолоченной раме, коллекции светло-зеленых бутылок из-под лимонада, чемодану со сломанным замком и голове белой лошади с детской карусели. А внизу, прямо за низким бетонным бордюром, расстилается один из самых прекрасных городов на свете.

– Все эти предметы мы с тетей нашли на улице, – объясняю я. – У нас существует правило, что décor[21], – я произношу это слово отчасти шутливо, отчасти серьезно, – мы не покупаем.

Джош приседает на корточки и осторожно касается лошадиной гривы:

– И люди оставляют такие вещи на улице?

– У своих домов. Они выставляют их для мусорщиков, – объясняю я.

– А это? – Он показывает на расколотую фарфоровую миску, заполненную до краев свежей водой.

– Это для Жака, бездомного кота, который иногда заходит к нам в гости.

Джош трясет головой:

– Мда… Это невероятно. Ты должна приводить сюда всех своих возлюбленных.

Это шутка, но, когда Джош выпрямляется, я понимаю, что он ждет от меня ответа.

– Я встречалась лишь с одним парнем. И он никогда не был здесь. – Я наклоняюсь, чтобы достать из чемодана плотный вязаный плед. – Только что поняла, что соврала тебе.

– Ты приводила его сюда? – прищуривается Джошуа.

– Нет, – смеюсь я, поднимая плед. – Его я купила, а не нашла на улице.

Джош едва заметно, но явно облегченно выдыхает. И я улыбаюсь в ответ, а затем расстилаю плед. Мы садимся лицом друг к другу, подвернув под себя ноги.

– Расскажи мне о нем, – просит Джошуа. – Расскажи, к кому я должен ревновать.

– Итак… Его зовут Жак, он не очень большой, но у него самые восхитительные маленькие лапки в мире.

– А если серьезно? – Джош явно не настроен шутить на эту тему.

– Да там не о чем рассказывать. Я же не встречалась с этим парнем уже два года. – Мне неловко говорить на эту тему.

– Уф… Ладно, проехали. – Мой любимый молчит немного, а потом легонько толкает локтем мое колено. – И все-таки я хочу услышать о парне.

– Его зовут Себастьен. – Я вздыхаю. – Он француз. Учится в школе в десяти минутах ходьбы от нашей. И нас познакомила моя тетя.

– Ого! – Джош морщится. – Та, что живет внизу?

– Она самая. Тетя Жюльетта дружит с его маман, и прошлой зимой они решили свести нас на бранче, хотя мы даже не догадывались об их намерениях. Это было унизительно. Но знаешь, что самое странное… Мы ведь и правда сошлись. Встречались по-тихому несколько месяцев.

– Встречались по-тихому? – не понимает Джош.

– Не хотели говорить своим любопытным родственничкам о том, что их план сработал. – Я усмехаюсь. – Поэтому все от них скрывали.

– Но кто-то же знал? – не успокаивается Джошуа.

– Конечно. Курт знал. И друзья Себастьена, – соглашаюсь я.

– И… что произошло? – выдыхает мой любимый.

– Оказалось, что он не такой уж и хороший парень. – Я опускаю взгляд. – Ему не очень нравился Курт.

– Мне жаль. – Джош снова морщится. – И насколько серьезными были ваши отношения? Вы дошли до… этого?

– Ты имеешь в виду, был ли у нас секс?

Джошуа поражает моя прямота, и он смущенно склоняет голову.

– Да, – отвечаю я.

Джош пытается скрыть удивление. Опять. Полагаю, все в нашей школе думают, что я девственница, вернее, так думают те, кто не верит в то, что я сплю со своим лучшим другом.

– Но мне трудно назвать наши отношения серьезными, – поспешно объясняю я. – Мы же живем во Франции, а здесь не предают такого большого значения сексу. Конечно, нужно быть осторожным, пользоваться презервативами и бла, бла, бла… В Америке к этому относятся серьезнее. Понимаешь? Хотя Себастьен был моим единственным парнем. Не хочу, чтобы ты неверно все…

– Нет. – Джош быстро качает головой. – Я понимаю.

Следует длинная пауза.

– А что насчет тебя? – Меня тоже разбирает любопытство.

– То же самое, – медленно произносит он. – Всего одна.

Поднимается ветер, и я потираю свои голые руки.

– Но ты любил ее? – Для меня сейчас очень важно получить ответ именно на этот вопрос.

– Думал, что любил… – Джош переводит взгляд на город. – А потом мы поняли, что обманывались в своих чувствах, но все равно не спешили расстаться, потому что… Не знаю почему. Может, считали, что мы должны любить друг друга. По крайней мере, я так думал. Я хотел любить. – Он смотрит на меня. – Ты когда-нибудь любила?

– Нет, – шепчу я.

Да! Тебя!

Мимо дома проносится мотоцикл, и мы слушаем, как его глухой рев затихает вдали. Джош бросает на меня взгляд, а потом поворачивается ко мне.

– Ты дрожишь, – говорит он обеспокоенно.

– О, я в порядке. Люблю холодную погоду.

Но Джошуа уже стоит на коленях, снимая пальто, которое затем накидывает на мои плечи. Меня поражает не только его жест. Мое тело охватывает вожделение. От пальто пахнет цитрусовыми, чернилами и Джошуа.

– Я видел тебя тем вечером, – говорит он.

– Что? – Мои глаза распахиваются. – Каким вечером?

– Прошлым летом, – отвечает Джошуа. – Я пришел в кафе ближе к полуночи на следующий день и увидел там тебя. Я понимал, что это маловероятно, но… У меня возникло чувство, что ты можешь прийти туда. И ты пришла.

Мне знакомо это чувство. Оно было и у меня.

– А почему я тебя не видела? – Я почему-то расстраиваюсь, хотя с тех пор прошло много времени и сейчас мы вместе с Джошуа сидим и любуемся самым прекрасным городом на земле.

– Я так и не зашел. Увидел тебя через окно, и ты… – Джошуа явно неловко.

– Была с Куртом, – заканчиваю я за него.

– Поэтому я пошел дальше, чувствуя себя полным идиотом, – выпаливает он. – Если бы я только знал… Жаль, что не знал. Со мной ты смеялась и флиртовала и…

– Флиртовала?! – восклицаю я.

– Да. – Он улыбается. – Мне показалось, что я нравлюсь тебе.

– Ох ты ж господи! Мне стыдно. – На секунду я прячу лицо в ладонях, потому что мне действительно стыдно.

– Нет! Это было мило. – Джошуа убирает мои руки от лица. – Поверь мне, это было очень, очень мило.

– Ага, как же. Сейчас мне хочется умереть, спасибо. – Легче мне не становится.

– Нет, я серьезно, – жарко уверяет меня Джош. – Ты всегда мне нравилась, но я думал, что это не взаимно. Ты никогда со мной не разговаривала. Поэтому я не верил, что у нас что-то получится, а потом сошелся с Рашми, и вот… Но прошлым летом я понял, что ты просто стесняешься.

Стоп, стоп, стоп!

– Я всегда тебе нравилась? – Я не верю своим ушам.

– Суперумная сексуальная девушка, которая читает комиксы? – смеется Джошуа. – Ты прикалываешься? Конечно, ты привлекла мое внимание.

Сексуальная! Я вдруг стала сексуальной. Раньше никто так меня не называл. Милой? Да, бывало. Очаровательной? Да, часто. И мне всегда хотелось поколотить этих людей. Я даже не знала, что невысокие девушки могут быть сексуальными. Всегда считала, что ко мне всю жизнь будут относиться как к этакой миленькой феечке.

– Ну, кровь из носа – это определенно сексуально. – Я укутываюсь в пальто.

Джош утыкается лицом в руки и стонет:

– Поверить не могу, что сделал это.

– Мне кажется, это сделали законы физики, – пытаюсь я его утешить.

– И мой подбородок, – не сдается он.

– Но если не считать этого недоразумения, то все было круто, верно? – Я смеюсь. – Поцелуй под фейерверками, озаряющими ночное небо, совсем как в каком-нибудь романтическом фильме.

– Жаль, что я все испортил, – вздыхает Джошуа.

– Знаешь… ты всегда можешь повторить, – шепчу я.

Он поднимает голову:

– Устроить салют?

– Нет… Первый поцелуй… – Мои щеки заливает краска, а руки трясутся от волнения.

– Думаю, это называется второй поцелуй, – улыбается любимый.

Я подталкиваю его колени своими:

– Ты вынуждаешь меня снова просить об этом? – Мне делается по-настоящему стыдно… снова.

– Мм… Нет…

Джош быстро подается вперед.

– Подожди. – Я упираюсь рукой в его грудь. – Ты уверен? Потому что… Если ты не хочешь?

– Ты портишь наш второй первый поцелуй. – Он улыбается.

– Я просто… хотела убедиться… – Слова даются с трудом.

– Я уверен. – Но он останавливается. – Подожди… А ты уверена?

– Конечно, я уверена. – Мой голос уже еле слышен.

– Хорошо. Значит, мы оба уверены.

Джош снова улыбается.

А затем он обхватывает мое лицо руками. У него холодные пальцы, но его прикосновение дарит тепло. Мы смотрим друг на друга в течение нескольких секунд, а затем его улыбка исчезает, он медленно наклоняется и целует меня.

Этот поцелуй нежный и ласковый, наши губы лишь слегка приоткрыты.

Когда Джош отстраняется, то рассматривает мое лицо, его взгляд пробегает по лбу, спускается вниз по щекам к подбородку, а потом снова возвращается к губам.

– Что ты делаешь? – выдыхаю я.

– Хотел рассмотреть получше, – отвечает он, не прерывая своего занятия.

– Ох! – отвечаю я с придыханием.

– У тебя на веках веснушки, – улыбается Джошуа.

Я закрываю глаза, и он нежно, почти невесомо целует веки. Затем ласково проводит носом по моей переносице вниз, и его губы застывают прямо у моих губ. Я обхватываю его шею. Наши губы наконец-то встречаются, но теперь поцелуй более настойчив. Мы не отрываемся друг от друга, пока его руки не проскальзывают под пальто, чтобы обхватить меня за талию.

Мы опускаемся на плед.

Наши руки путаются в волосах друг друга, его дыхание скользит по моей шее, и мне хочется, чтобы мы растворились в темноте ночи, сиянии звезд, огнях раскинувшегося внизу большого города… И тут-то я понимаю, что это – это! – и есть влюбленность.

Глава 11

Мы целуемся на лестнице, на улицах правого берега, на мосту через Сену, на улицах левого берега…

Целуемся, пока не начинают неметь губы. Меня так захватывают эмоции, что я обращаю внимание на натертые ноги, лишь когда до общежития остается всего два квартала. Я присаживаюсь на ступени церкви Сент-Этьен-дю-Мон, стоящей напротив Пантеона, скидываю туфли и облегченно вздыхаю.

– Мозоли и кровь из носа. – Джош присаживается возле меня. – Сразу видно, что свидание прошло хорошо.

Я улыбаюсь и снова его целую.

– Эти туфли просто обалденные, – говорит он.

– Наверное, мне не стоило их надевать. – Я покачиваю покрасневшими ногами.

– У тебя вся обувь на высоком каблуке, – отвечает Джош. – Думаешь, так никто не заметит, что ты невысокая? Это уже давно ни для кого не секрет.

– Цыц! – притворно злюсь я.

– Мне нравится, что ты миниатюрная, – смеется любимый. – Я мог бы носить тебя в кармане.

– Я сказала, цыц! – смеюсь я и в шутку хлопаю его по плечу.

– И если мы когда-нибудь отправимся в путешествие вместе, то сможем сэкономить на билете, если ты сядешь ко мне на колени. – Джош смеется уже в голос.

Я толкаю его сильнее и Джошуа пытается толкнуть меня в ответ, но я ловко уворачиваюсь, и он валится на ступеньки. И тут же еще сильнее заливается смехом. Я тоже смеюсь.

– Ты это заслужил, – отсмеявшись, говорю я.

– И теперь настало время искупить грехи. – Джош встает и поворачивается ко мне спиной: – Залезай.

– Что? – не понимаю я.

– Ты не можешь идти в этих туфлях. И не можешь идти босой: на улице полно разбитого стекла. – Слова Джошуа звучат разумно.

– Прости, что так вышло. Но ты правда собираешься покатать меня на спине? – недоверчиво спрашиваю я.

Джошуа вздыхает в притворном отчаянии:

– Может, ты уже сядешь?

– То, что я маленького роста, еще не значит, что я ничего не вешу, – хмыкаю я.

– А то, что я худой, не значит, что мне не хватит сил понести девушку невысокого роста. Ты, наверное, метр пятьдесят пять?

– Да. – Меня удивляет, что он так точно угадал мой рост. – А ты?

– Метр восемьдесят пять. Вот так! – хвастливо заявляет Джошуа.

– Дылда! – улыбаюсь я.

Он улыбается через плечо:

– Залезай.

Я встаю, подхватив туфли.

– Хорошо. Ты сам напросился, – говорю я с угрозой.

Джош приседает, и я забираюсь на него, как на скаковую лошадь. Он подкидывает меня, чтобы подсадить повыше, и так мне намного удобнее. Я обхватываю его руками за шею. Для верности Джош поддерживает меня, подхватив под бедра.

– А… понятно. Хитрая уловка, – хохочу я.

Джошуа поворачивает к нашим общежитиям.

– Уловка? – не понимает он.

– Решил забраться мне под платье на первом же свидании? – игриво шепчу я ему на ухо.

Его шея тут же краснеет.

– Ты что, конечно же нет! – Он не может скрыть смущения.

– Ну уж прямо-таки и нет, – не унимаюсь я.

Шея Джошуа становится пунцовой. Я глубоко вдыхаю его запах, сходя с ума от счастья. Где-то вдалеке все еще шумит, гуляет Париж, но в нашем районе так тихо, что шаги эхом отдаются от стен.

– Ты знаешь моего друга Сент-Клэра? – спрашивает Джош через несколько минут. – Он всего на несколько сантиметров выше тебя. А его девушка Анна выше его.

– Курту нравятся только высокие девушки, – задумчиво подхватываю я. – И может, именно поэтому мне кажется, что парни выбирают тех, к кому не приходится наклоняться, чтобы поцеловать.

Странно признаваться в этом вслух.

– Заметь, у нас поцелуи не вызвали никаких проблем. – В его голосе слышится улыбка, и я улыбаюсь в ответ.

Несколько кварталов Джош проходит молча. К сожалению, сидеть у Джошуа на шее не особо удобно, и, если судить по его затрудненному дыханию, ему тоже приходилось непросто. Однако он, как настоящий мужчина, не только донес меня до общежития, но еще и пронес через пустое лобби, прямо к моей двери.

Я неловко спрыгиваю на пол, и мы морщимся от боли. Но уже через мгновение наши губы находят друг друга. Джош прижимает меня к двери, и тут она распахивается. Мы заваливаемся в комнату.

С кровати на нас удивленно смотрит Курт:

– Тебе обязательно нужно починить эту дверь.

Воскресенье у Джошуа свободный от наказания день, и, как только я просыпаюсь, сразу вижу от него эсэмэску. Как хорошо, что мы не забыли обменяться номерами. Я сжимаю в руке телефон и переворачиваюсь в постели.

– Осторожнее, – бормочет Курт.

– Он пожелал мне доброго утра, – счастливо улыбаюсь я.

– Сейчас ведь день, – ворчит Курт. – Скажи, что он ошибся.

Я тоже желаю Джошуа доброго утра и предлагаю ему отпроситься на следующую субботу, ведь на нее приходится Шаббат[22]. Я немного думаю и добавляю подмигивающий смайлик. Джош в ответ присылает мне кучу восклицательных знаков, за которыми следует: «И ПОЧЕМУ Я ОБ ЭТОМ НЕ ПОДУМАЛ???»

Меня переполняют чувства, и я бросаюсь к Курту с объятиями.

– Я нравлюсь ему! Я нрааааавлюсь ему! – ору я изо всей силы.

– Кто бы сомневался, – тяжело вздыхает Курт, однако расслабляется в моих руках. – Я скучал по этому.

– Я тоже, – улыбаюсь я.

Прошлым вечером мы забили на правила. Нейт ушел на Белую ночь, поэтому Курт ночевал у меня. Я с энтузиазмом принялась рассказывать лучшему другу о каждой детали, каждой секунде нашего свидания. Пока он вконец не устал и не попросил заткнуться.

– Половина твоего носа фиолетовая, – спустя несколько секунд удивленно говорит Курт.

Я вскакиваю с кровати и бросаюсь к зеркалу. Проклятие! Я осторожно прикасаюсь к носу, морщусь от боли и вздыхаю:

– По крайней мере, это доказывает, что я не выдумала вчерашний день, верно?

Но Курта интересует лишь день сегодняшний.

– Мне завтра сдавать сочинение по истории, а тебе нужно подготовиться к тесту по математике. Будем заниматься здесь или в моей комнате? – Он расплывается в улыбке, так как прекрасно знает, что я не буду тусоваться в его комнате.

Там и правда омерзительно. Курта не заставишь убрать в комнате, нормально сложить вещи в рюкзак и привести себя в порядок.

Я внимательно рассматриваю свое отражение:

– Не знаю. Мы с Джошуа не обсуждали, чем будем заниматься сегодня, но мне показалось, что он захочет прогуляться.

Курт слезает с кровати и надевает толстовку.

– Это отстой, – заявляет он.

– Сам ты отстой, – огрызаюсь я.

– Я собираюсь принести тебе завтрак. Поэтому я не отстой, а красавчик, причем такой, что тебе и представить сложно, – совершенно серьезно возражает мне Курт.

Затем он выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Я жду, когда она снова откроется, но в кои-то веки этого не происходит. И в конце концов дожидаюсь, когда Курт пинает ее, чтобы она открылась. Мы смеемся.

– Вернусь минут через десять, – говорит он.

Каждое воскресенье мы покупаем в boulangerie[23] на соседней улице свежие багеты. Я вынимаю из ящика банку с нутеллой, нож и две антикварные чашки, а затем включаю электрический чайник. В каждую чашку высыпаю полную ложку растворимого горького кофе любимой Куртом американской марки, а затем возвращаюсь к зеркалу. Мой нос напоминает маленький баклажан. Даже под толстым слоем тонального крема синяк будет заметен еще как минимум неделю.

К приходу Курта чайник закипает. Все, как всегда, спланировано до минуты. Когда мой лучший друг наливает воду в чашки, в дверь дважды стучат. В моей крови бушует адреналин.

Этот тихий звук действует на меня сильнее, чем литры кофе.

Курт тем временем растерянно смотрит на меня, словно говоря: «Я уже здесь, и кто тогда там?»

– Я мог бы сам войти, – раздается из-за двери веселый голос Джошуа. – Но не стану, потому что это было бы грубо. А еще ты, наверное, одеваешься, и…

– Она одета, – кричит в ответ Курт. – Входи.

Я распахиваю дверь, пока Джош не напридумывал себе ничего лишнего.

– Привет, – здоровается он, а потом повисает неловкая пауза. – Я так понимаю, ты перестала ее подпирать?

Я в буквальном смысле хлопаю себя по лбу:

– Мы забыли! Поверить не могу, что мы забыли!

Курт ногой подталкивает мне учебник по физике, и я засовываю его под дверь.

– Нейта не было прошлым вечером, – говорит Курт, – поэтому я остался.

Джош заходит в комнату и сразу же скрещивает руки на груди, словно ему не по себе.

– Ты спал здесь? – напряженно спрашивает он Курта.

– Да. – Все-таки мой друг очень бесхитростный парень.

Я мрачно улыбаюсь:

– Знаю, то, что я сейчас скажу, прозвучит жалко, но это действительно не то, что ты думаешь.

– Да, я знаю. – Джош расцепляет руки, мотает головой, словно отгоняя от себя какие-то мысли, затем опять складывает руки на груди, осознает всю нелепость этого жеста и быстро прячет руки в карманы. – Мне стоило позвонить. Я думал, ты захочешь позавтракать. Вернее, пообедать. Короче, поесть. Я вернусь…

– Нет! – восклицаю я. – Присоединяйся. У нас есть хлеб и ужасный кофе. Ну? Что скажешь?

– Звучит заманчиво, – хмыкает Джош.

– Ну же… оставайся. – Я мягко, чуть заискивающе улыбаюсь.

– Хорошо, но только из жалости к тебе. – Джош наконец улыбается. – Выглядишь ты так, будто тебя побил злобный гангстер.

– Поразительно, на что способен один худощавый парень, – подкалываю я любимого.

Курт настороженно смотрит на нас, сидя на кровати, будто наткнулся на пару диких животных, резвящихся в лесу.

– Мне жаль. – Плечи Джошуа поникают. – Тебе больно?

– Прекрати все время извиняться! – Моя улыбка становится шире, когда я кладу ложку кофе в кружку с Октоберфеста. – Извини, у меня всего две чашки.

Джошуа садится на стул.

– Это ты прекрати извиняться, – говорит он, неотрывно следя за моими движениями.

Я наливаю в кружку горячей воды и передаю ее Джошу. Он одаривает меня улыбкой.

Я сажусь возле Курта и передаю половину своего багета Джошуа, но он отмахивается. Я настаиваю, и он наконец-то сдается. Когда все приготовления к завтраку завершены, повисает неловкая тишина.

Я расслабляюсь только тогда, когда Джош поворачивается к Курту и первым начинает разговор:

– Знаешь, есть одна вещь, которая меня давно интересует. Я как-то видел твое имя в списке, вывешенном у кабинета директора. Твое полное имя.

– Я родился через несколько дней после смерти Курта Кобейна. – Курт тяжело вздыхает. – Мои родители с ним дружили, поэтому назвали меня в его честь.

– Они с ним дружили? – Джош замирает, нож с нутеллой зависает в воздухе.

– Мой папа – Скотт Бейкон. Он был соло-гитаристом в группе «Dreck».

– В гранж-группе ранних девяностых, – поясняю я. – Их песня «No One Saw Me» стала хитом.

– Да… – Джош трясет головой. – Да, я знаю эту группу.

– После выхода этой песни отец проснулся богатым и знаменитым, и на него обратила внимание моя мама. Она работала моделью здесь, в Париже, – буднично произносит Курт.

Джош снова замирает. Люди часто удивляются, когда узнают о родителях Курта. Все считают, что мой друг вырос в семье нейрохирургов или космических инженеров, что он скучный и непривлекательный, однако под этими всклокоченными волосами и неряшливой одеждой на самом деле скрывается самый настоящий красавчик. Незнакомые люди часто принимают Курта за спортсмена, потому что он высокий и мускулистый. Но я-то знаю секрет: ему удается сохранить форму лишь потому, что ненавидит общественный транспорт и всюду ходит пешком. Интересно, не внешность ли Курта породила все эти слухи о нашей с ним любви?

– Но ее привлекли не деньги, – быстро бросаюсь я в объяснения. – Мама Курта сама небедная. Они поженились по любви и все еще вместе.

Джош откусывает большой кусок хлеба и, не успев проглотить, говорит:

– Поверить не могу, что они знали Курта Кобейна. Это так круто!

Я не раз видела Джошуа в столовой, и он всегда ел неряшливо. Странно, но мне это нравится. Может, потому, что таким Джошуа знали его друзья – расслабленного, вылезшего из своей раковины, не пытающегося защититься от окружающего его мира и казаться кем-то еще. Или потому, что рядом со мной Курт, с которым я на подсознательном уровне всегда чувствую себя в безопасности.

– Нет, – хмурится Курт. – Это отстой. Меня назвали в честь парня, который покончил жизнь самоубийством. А еще многие уверены, что я фанат группы «Nirvana». Не понимаю, почему люди считают это логичным, ведь не я же выбирал себе имя.

– Неужели тебе не нравятся их песни? – удивляется Джош.

– Нет. – Курт непреклонен. – Можем обменяться именами, если хочешь.

– Курт Кобейн Уассирштейн. – Джош произносит это медленно и смеется. – Не-а. Не звучит.

– Курт Дональд Кобейн Уассирштейн. Не забывай его второе имя. И мое тоже.

– Тогда ты станешь… Джошуа Элвис Арон Пресли Бейкон.

– Ты серьезно? Это твое второе имя? – Курт искренне удивлен, я же, заметив, как застыло в недовольной гримасе лицо Джошуа, фыркаю от смеха. – Айла, он серьезно? – переспрашивает Курт, но потом верно истолковывает выражение моего лица. – Ох… – Он сникает. – Проехали. Ты просто… – Но тут же Курт выпрямляется, а его лицо озаряет улыбка.

Джош тычет пальцем в моего друга:

– Ты не скажешь это.

– …прикалываешься надо мной.

Джошуа прикладывает руку к груди, театрально изображая удивление, и Курт взрывается громким смехом. Мое сердце сейчас, должно быть, лопнет от переполняющего его счастья.

– Я спускаю тебе это с рук лишь потому, что пытаюсь произвести на твою подругу хорошее впечатление, ясно? – качает головой Джошуа. – Мое настоящее второе имя Дэвид.

Курт задумывается на несколько секунд, а потом говорит:

– Заметано. Я согласен поменяться.

Джош делает первый глоток кофе.

– Ох, черт! Ты не шутила, кофе ужасен, – морщится он.

– Тогда как мы должны называть Айлу? – спрашивает вдруг Курт.

Джош отставляет кружку, чтобы окинуть меня внимательным взглядом. Когда он смотрит мне в глаза, я повторяю про себя: «Дэвид». Джошуа Дэвид. Благодаря бессонной ночи, проведенной в Википедии, я знаю, что это и второе имя его отца.

– Айла – хорошее имя, – наконец говорит Джош. – Правильное.

– Ну, ее тоже не просто так назвали. – Курт не впечатлен таким простым ответом.

– Даже не смей… – начинаю я.

– Рассказывай! – Джош подается вперед, его глаза сверкают.

– Принц. Эдуард. Остров, – чеканит Курт.

Следует длинная пауза, а потом я тяжело вздыхаю:

– Мои родители не посчитали хорошей идеей назвать детей в честь тех мест, где их зачали.

Снова пауза.

– Да ну… – выдыхает Джош.

– Увы! Женевьеву назвали в честь святой покровительницы Парижа. «Хэтти» – сокращенное название Манхэттена, и… Остается остров принца Эдуарда, где когда-то родители отдыхали. Ты не подумай, я безумно рада, что меня зовут не Принц или Эдуард, но то, что меня назвали в честь путешествия на остров, меня все равно ужасно расстраивает.

Смех парней прерывается, когда дверь, ведущая на лестницу, открывается с раскатистым металлическим лязгом. По коридору проходит компания девчонок, которые с любопытством заглядывают ко мне в комнату. Они явно впечатлены. Я слышу, как они несколько раз в разговоре громко называют мое имя и недобро смеются.

– Знаешь, – говорит Джош, взглянув на меня, – я уже и забыл, как меня раздражала эта комната. Эти лестницы сводили меня с ума.

– А мне не нравится окно, – говорит Курт.

– Согласен. Решетка, как в тюрьме, а еще это уличное движение… А помнишь того оперного певца, который все время выступал под окнами?

– Так чем ты сегодня занимаешься? – спрашиваю я, стараясь не думать о противных девицах.

Мой вопрос застает Джошуа врасплох.

– Мм… работаю. Рисую. Один. В своей комнате. На верхнем этаже.

– О, круто! – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал жизнерадостно. Как наивно с моей стороны было думать, что мы пойдем гулять. Конечно же он занят. – А мы будем работать здесь. Над домашним заданием. Как обычно.

Но Джошуа выглядит… растерянным. Разочарованным.

И тут я зависаю. До меня наконец-то доходит: он не просто так сказал, что будет один в своей комнате и где она находится. А я в ответ ляпнула, что буду делать домашние задания с Куртом – парнем, который прошлую ночь спал в моей кровати.

– Только если ты не хочешь погулять. – Слова быстро слетают с губ. – Или мы можем вдвоем посидеть в твоей комнате… Если хочешь, конечно.

Лицо Джошуа просветляется.

– Да? – Он переводит взгляд на Курта: – Ты, конечно, тоже приглашен.

– Не думаю, что ты действительно этого хочешь. – Курт допивает кофе. – Да я и сам бы не пошел. Не хочется смотреть, как вы лапаете друг друга.

Глава 12

Шестой этаж не похож на другие. С одной стороны, здесь все так же, как и на остальных этажах: тяжелые хрустальные люстры соседствуют с примитивными лампами дневного освещения, старые обои с причудливым рисунком с типовым для всех общежитий ковролином, – но, с другой, это то, что французы называют les chambres de bonne[24]. Когда-то здесь жили горничные, прислуживавшие аристократическому семейству, которое владело зданием школы. Поэтому потолки тут намного ниже, а комнат меньше. А еще здесь тихо. Не слышно ни голосов, ни музыки. Жуть.

Я прохожу мимо двери, к которой приклеены десятки снимков какого-то бойс-бэнда. На следующей висит небольшая грифельная доска с написанным номером телефона, а еще на одной – большой листок с надписью: «У ДЭЙВА МАЛЮСЕНЬКИЕ ЯИЧКИ!»

На двери в комнату шестьсот четыре ничего нет.

В прежние годы Джошуа клеил на дверь дурацкие карикатуры на самого себя в различных костюмах – ковбоя, пирата, клоуна, робота, медведя. И от одной мысли, как ему, должно быть, сейчас неловко, у меня сжимается сердце.

Я нервно разглаживаю невидимые складки на подоле платья. Мне понадобился час, чтобы принять душ, а еще почти час на то, чтобы с помощью косметики скрыть огромный синяк. Но дело сделано, и я стою перед дверью любимого. Я глубоко вдыхаю и копирую его фирменный стук.

Джошуа почти сразу же открывает дверь, на губах его играет уже так хорошо знакомая мне улыбка. Я смущенно улыбаюсь в ответ.

Он отходит в сторону, и я вхожу. Жду, когда за мной закроется дверь, потому что это же… Джош, но он подпирает ее книгой о парижской архитектуре. Меня трогает этот знак уважения… хотя сейчас я не против побыть с ним наедине.

– Извини, здесь такой бардак. – Джошуа засовывает руки в карманы. – Но я прибрался на кровати и даже сменил простыни.

Должно быть, удивление и смущение слишком явно отражаются на моем лице, потому что Джош смеется и поясняет:

– Чтобы сидеть. Кстати, сегодня у тебя классные туфли.

Я надела балетки.

– Кстати, классная попытка сменить тему, – поддразниваю я Джошуа.

– Кстати, рад тебя видеть, – подхватывает он игру.

– Кстати, классно выкрутился, – уже расслабленно улыбаюсь я.

Джош улыбается, а я бросаю на пол рюкзак с тетрадями. Планировалось, что я позанимаюсь, а он – порисует. Но кто знает, как все случится на самом деле? Надеюсь, мы будем целоваться.

У Джошуа замечательная комната. Небольшое помещение кажется еще меньше из-за того, что повсюду расклеены и разложены его работы. Но здесь не тесно. Скорее ты начинаешь ощущать себя в коконе. Его рисунки лежат на столе – не обычном ученическом, а больше напоминающем чертежный, – на комоде, на полу, на холодильнике. Они покрывают практически каждый сантиметр потолка и стен.

– Ощущение такое, будто я залезла тебе в голову, – говорю я и тут же жалею о своих словах, потому что звучат они жутковато.

Но Джошуа они, похоже, успокоили.

– Мои друзья тоже так говорили, – мягко улыбается он.

Я внимательно рассматриваю рисунки, выполненные черными чернилами, и узнаю некоторые места – витраж и шпили Сент-Шапель, лабиринт живой изгороди в одном из городских парков, стена из человеческих черепов и бедренных костей в катакомбах, птица в клетке на le Marché aux Fleurs[25], роскошные декорации дворца Гарнье, знаменитого оперного театра, в котором, по легенде, жил призрак. И лица. Очень много лиц… Сент-Клэр и его сегодняшняя девушка Анна, рядом его бывшая – Элли, а вот Сент-Клэр и их общая с Джошуа подруга Мередит. И тут я замечаю Рашми. Конечно, как же без нее. Портрет висит у окна. На нем Рашми лежит на диване в лобби – голова на одном подлокотнике, ноги на другом – и читает книгу. Ее длинные волосы стекают с подлокотника роскошными черными волнами.

– Ого! – тихо произношу я. – Она такая красивая.

– Я нарисовал ее давно. – Джош сглатывает. – А этот ты видела?

Он показывает на смешной рисунок Сент-Клэра, который пихает Анну в спину чьей-то рукой, но я слишком смущена и взволнованна, чтобы так вот просто сменить тему. Я попала в окружение. Теперь повсюду я вижу только Рашми. Рашми одна. Рашми с друзьями. Рашми с Джошуа…

– Она моя подруга, Айла. – В голосе Джошуа слышится раздражение. – Точнее, была ею. Я уже несколько месяцев с ней не общался.

– Не объясняй, мне это известно.

Я качаю головой, потому что действительно знаю об этом. И не понимаю, почему вся эта ситуация застала меня врасплох. Я сажусь на кровать Джошуа и улыбаюсь, чтобы показать – все в порядке. Она его подруга, а он явно скучает по своим друзьям, поэтому хорошо, что здесь есть эти рисунки. Я не против. И если я смогу убедить Джошуа в этом, он, возможно, сможет убедить себя.

Джош долгое время смотрит на меня. Я не отвожу взгляда от покрывала в сине-белую клетку, очень мужского, и пытаюсь не думать, что Айла из прошлого свалилась бы в обморок, если бы увидела Айлу из настоящего.

– Если я тебе кое-что покажу, – наконец говорит он, – ты должна пообещать, что примешь это за комплимент. И не станешь осуждать.

Я склоняю голову.

– Я серьезно. Ты должна пообещать, – настаивает Джошуа.

– Зачем? – пугаюсь я. – Это что-то плохое?

– Нет, просто… я не планировал тебе это показывать, – смущается любимый. – По крайней мере, не сейчас.

– Вот теперь я обеспокоена по-настоящему, – нервно усмехаюсь я. – Неужели ты собираешься признаться, что фотографировал выброшенные мной стаканчики из-под йогурта?

– Я соврал, – говорит Джош.

Мое беспокойство усиливается, когда Джошуа открывает ящик, достает видавший виды блокнот и кладет его мне в руки. Я переворачиваю его и вижу синюю наклейку с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

– Именно в нем я рисовал в июне, – говорит Джош. – Как видишь, я не оставил его в Нью-Йорке.

– И все? – На меня накатывает волна облегчения. – Я это знала. Как-то увидела его в твоем рюкзаке.

– Знала? – Он бледнеет.

– Все нормально, я понимаю, – успокаивающе говорю я. – Рисунок не вышел, верно? В тот день я была не в себе. И понимаю, почему ты не хотел мне его показывать.

– Мм… нет. – Он щурится. – Все не так. Ни капли. Совершенно.

Его слова вызывают у меня сильное любопытство.

Джош садится рядом. Вздыхает.

Я берусь за блокнот, и он помогает мне открыть его прямо на нужном развороте, словно Джош часто рассматривает именно этот рисунок.

Я пристально смотрю на страницу… Вернее, страницы. В блокноте два рисунка. На первом я сижу за столом в «Кис-мет», подперев голову рукой, волосы свободно падают на лицо, глаза мечтательно прикрыты. На втором – голова опущена на сложенные на столе руки, непослушные кудри разметались по столу, рот слегка приоткрыт.

Рисунки выглядят… сексуально. И нигде нет ни одной прямой линии. Джош тянется и переворачивает страницу.

И я вижу еще один рисунок.

Он сделан по памяти. Я стою под дождем. Волосы влажные. Платье промокло и облепило тело. Огромный куст розы за моей головой похож на нимб. Мой взгляд устремлен прямо на художника.

В моих ушах грохочет пульс. Я смотрю на Джошуа, распахнув глаза.

– Курт хотел посмотреть на них, – медленно произносит он. – Но я тогда думал, что вы встречаетесь, и решил, что он надерет мне зад.

– Платье сильно намокло… – Мне сложно скрыть чувство охватившей меня неловкости.

– Теперь ты думаешь, что я извращенец. – Джош стонет.

– Только если в этом блокноте полно таких рисунков. – Я улыбаюсь.

Я аккуратно толкаю Джошуа плечом и продолжаю листать блокнот. Поначалу я даже не осознаю, что ищу другие рисунки. Но среди множества портретов женщин разных возрастов – даже весьма красивых – не нахожу ни одного, похожего на мои.

Джош легонько толкает меня в ответ:

– Убедилась? Или все еще сравниваешь меня с финским фотографом?

– Нет. – Я с улыбкой откладываю блокнот. – Определенно нет.

– Хорошо. – Его голос становится более глубоким, тихи м.

Я перевожу взгляд на любимого. Он смотрит мне прямо в глаза. Его пальцы зарываются в мои волосы, и Джош удерживает мою голову в своих руках. Я закрываю глаза. Нежно провожу руками по его шее, затем веду выше, ногтями слегка царапаю кожу под волосами. Наши губы уже в сантиметре друг от друга. Мы дышим быстро, словно только что пробежали стометровку. А потом Джошуа прижимается к моим губам, и мы буквально набрасываемся друг на друга.

Я забираюсь к Джошу на колени, желая оказаться к нему как можно ближе, прижимаюсь своими бедрами к его. Подол платья ползет вверх. Я испытываю такое сильное желание, что мне почти физически больно. Из горла Джошуа вырывается странный звук. Наши поцелуи становятся неистовыми, руки сжимают сильнее и…

– Кхм…

Мы подскакиваем. В дверном проеме стоит Нейт. Я скатываюсь с Джошуа, а он, подхватив блокнот, бросается к стулу и кладет его на колени, желая прикрыться. Каждый сантиметр моего тела горит от смущения.

– Хорошего дня, – устало говорит Нейт и уходит.

Я издаю стон:

– Как думаешь, эти новые правила больше доставляют неудобств ему или нам?

Джош опускает голову на стол:

– Определенно нам.

Не успеваю я ответить, как звонит его телефон. Джош поднимает голову и смотрит на экран, а затем тихо ругается.

– Я должен ответить, иначе она не перестанет названивать. – Любимый принимает вызов: – Привет, мам.

Не думай о блокноте. Не думай о том, что в нем скрывается. – Ага… Все в порядке… Я делаю домашнее задание…

Нет… Нет, это не так… Да, я знаю. – Джош закатывает глаза и швыряет блокнот на кровать, давая понять, что его настроение испортилось и что я могу просмотреть рисунки. – Нет, я знаю…

Примерно в таком же ключе разговор длится еще минут пять, пока Джошуа вдруг не перебивает мать:

– Ох, черт, пожарная тревога. Нужно бежать, пока!

И он сбрасывает звонок, а затем запускает телефон по столу и роняет голову на руки.

Несколько секунд я молча смотрю на любимого, а потом спрашиваю:

– Пожарная тревога?

Джош поднимает голову:

– Обычно я придумываю оправдание получше. – Он вытягивает ногу и слегка пинает мою туфлю. – Мозги не варят, когда ты сидишь здесь.

Я пинаю ее в ответ.

– Ты не ладишь с родителями? – осторожно спрашиваю я.

– Да, – кивает Джошуа.

Интересно, как часто он разговаривает с родителями. Я общаюсь со своими раз в неделю, но наши звонки редко длятся меньше часа.

– Поэтому ты здесь? Во Франции?

Должна признаться, мне всегда казалось странным, что сенатор отправил своего ребенка учиться в другую страну.

– О Париже они точно не думали, – хмыкает Джошуа, и на его лице появляется странное выражение, будто он удивляется своим собственным словам.

– Что ты имеешь в виду? – Я озадачена.

– Я… – запинается Джошуа, но через несколько секунд продолжает: – Я никому не говорил об этом.

Я хмурюсь.

Джош опускает взгляд, затем начинает потирать большим пальцем левой руки ладонь правой.

– Мои друзья знали, что я не в ладах с родителями, поэтому… предположили, что меня сослали подальше как трудного ребенка. А я никогда не возражал. Думаю, мне хотелось, чтобы друзья верили в то, что придумали сами, потому что… это лучше, чем правда. – Джошуа поднимает взгляд и пристально смотрит на меня. – Но это был мой выбор. Я застрял здесь по собственной вине.

Я с удивлением смотрю на любимого и жду, когда он объяснит свои слова.

– Когда родители заинтересовались частными старшими школами в Нью-Йорке и Вашингтоне, я убедил их, что образование за границей намного лучше. Я был молодым, глупым, а Париж казался наполненным романтикой, искусством и тому подобной фигней. Но, оказавшись здесь, я осознал… что это просто город. Понимаешь? Да, он красивый, живой, веселый, такой, как о нем говорят, но мне всегда казалось, что я убиваю здесь время, пока не начнется настоящая жизнь.

Убивает время! Не думаю, что это относится и ко мне, но его слова задевают. Однако я стараюсь не показывать этого.

– А где бы ты хотел оказаться? В Нью-Йорке? Вашингтоне? – Мне и правда интересно.

– Нет. Точно нет. В следующем году я поеду в Вермонт.

– В Вермонт? – Я хмурюсь. – А что там?

– Школа анимации. – Джош оживляется, заметив мое замешательство, и придвигается на край стула. – Она единственная в своем роде, потому что там преподают только нарративное искусство[26]. Там есть обалденный факультет, на котором учатся самые лучшие художники-аниматоры.

– Художники-аниматоры? – Я в замешательстве. – Какие? Типа парня, который рисовал «Кальвин и Хоббс»[27]?

– Нет. – Джош качает головой. – Любой, кто рисует нарратив, называется художником-аниматором. Истории о супергероях, графические романы, графический нон-фикшн. Это название относится не только к людям, которые рисуют комиксы.

– О-о-о… – А теперь я чувствую себя глупо. – Это большая школа?

– Нет. Наполовину меньше, чем АШП. – Он поднимает карандаш и крутит его между двумя пальцами. – А у тебя какие планы?

Сам того не зная, Джош посыпал мне соль на рану.

– Я… – бормочу я. – Я не знаю.

Его карандаш останавливается.

Мне стоило предвидеть этот вопрос, но он ударяет исподтишка. Мне так стыдно, что я борюсь со слезами.

– Я подаю документы в Сорбонну и Колумбийский университет, но не знаю, куда хочу поступить, – шепчу я чуть слышно. – Не знаю, где мое место.

Джош пересаживается на кровать рядом со мной:

– Эй! Все нормально. У тебя еще куча времени, чтобы все решить.

– Нет, это не так, – тяжело вздыхаю я. – А знаешь, что самое ужасное? Я надеюсь, что один из них мне откажет, чтобы не пришлось принимать решение самой.

Джош в удивлении поднимает брови, а потом долго молчит, что-то обдумывая.

– Я видел табель об успеваемости в кабинете директрисы. – Он осторожно подбирает слова. – Ты лучшая в нашем классе. Тебя примут в оба университета.

Так он знает. Я ковыряю персиково-розовый лак на ногте. Сдираю его кусочек за кусочком.

– Что ты хочешь изучать? – продолжает расспросы Джошуа.

– Ничего… – Узел в моем животе завязывается еще туже.

– Ничего? – Он смотрит на меня удивленно.

– В смысле… я не знаю, – признаюсь я. – Не знаю пока, чем хочу заниматься и где хочу жить. Все уже давно распланировали свое будущее. Все, кроме меня…

– Ты знаешь, что это неправда. – Джош кажется опечаленным.

– Может, в других школах так и есть, но в нашей… – горячо возражаю я. – У всех давно все распланировано. У тебя есть планы.

– Ну, а какой город тебе нравится больше? – Джошуа искренне пытается мне помочь.

– И там и там я чувствую себя как дома. – Я нервно дергаю медальон. – Когда я была маленькой, мы с семьей проводили лето во Франции, а все остальное время – в Америке. Теперь все наоборот. У меня двойное гражданство, я бегло говорю на двух языках, и мне комфортно в обоих городах.

– Комфортно… – с какой-то странной интонацией произносит Джош.

– Что? – спрашиваю я.

– Просто… Разве тебе не хочется попробовать что-то новое? – Глаза Джошуа вспыхивают. – Как в тех приключенческих книгах, которые стоят у тебя на полках.

Я не знаю. Не знаю! Конечно, мне нравятся приключения, но больше всего мне нравится читать про них, сидя дома. Но что такое дом? Как далеко он простирается за границы накрытой пледом кровати?

– Знаешь, куда, по моему мнению, тебе стоит поступить? В Дартмутский колледж. – Джош видит, что я расстроена, поэтому пытается поднять мне настроение.

– Да? – повожу я плечами. – Я даже не знаю, где он находится.

– В Нью-Гэмпшире, на границе с Вермонтом, – улыбается Джошуа. – И так уж получилось, что Школа анимации неподалеку. Я слышал, в этом колледже есть потрясающий курс под названием «Ничего». Самый лучший в мире. Многие так говорят.

Это вызывает у меня улыбку. Конечно, Джош дразнит меня, но приятно осознавать, что он не против жить неподалеку от меня. Или что я, как минимум, нравлюсь ему, раз он пытается меня развеселить. Я киваю на его чертежный стол:

– Покажи мне свою настоящую работу. Покажи, чем занимаешься здесь целый день.

Джош удивляется, но с радостью показывает свое рабочее место: десятки кистей, ручек и карандашей, тушь, масляные краски, акварель, перья, ластики, море фотографий, фен для быстрой просушки чернил, несколько пачек бумаги разных размеров и громоздкая коробка, в которой он хранит свои драгоценности. Ему тоже удалось втиснуть в комнату узкий книжный шкаф, но его полки заполнены связанными в стопки блокнотами, художественными альбомами, справочниками и, как мне кажется, всеми когда-либо выпущенными графическими мемуарами – Джеффри Брауна, Крейга Томпсона, Элисон Бекдел, Джеймса Кохока, Люси Найсли и массы других художников, о которых я даже не знала.

А вот учебников и пособий здесь явно не хватает. Я замечаю лямку рюкзака, торчащую из-под кровати, и уверена, там еще много чего засунуто. Под полками – там, где у меня стоит комод для одежды, – Джош поставил большой металлический шкаф для документов. В нем хранятся его собственные графические мемуары, разложенные по разным ящикам с надписями: «ПИП девятый класс», «ПИП десятый класс», «ПИП одиннадцатый класс».

– У тебя есть ящик для выпускного класса? – спрашиваю я.

– Пока нет. – Джош постукивает пальцем по виску. – Я все еще работаю над прошлым летом.

Он показывает нарисованную синим карандашом миниатюру, на которой маленький Джошуа закрывает уши, чтобы не слышать своего отца, записывающего обличающий ролик о Терри Роббе. Терри – его оппонент на предстоящих выборах.

– Я сначала делаю наброски на черновиках, – поясняет Джошуа. – Чтобы меньше ошибаться при прорисовке комикса.

– А что твои родители думают об этом? – спрашиваю я. – Ну, о том, что ты хочешь рассказать все о вашей частной жизни.

Джош пожимает плечами:

– Они не знают, что я пишу о нашей жизни.

Интересно, правда ли это.

– А что означает «ПИП»? – Меня интересуют малейшие детали работы Джошуа.

– «Парень из пансиона», – поясняет Джош. – Это название.

Я перевожу взгляд на верхний ящик, а потом на любимого. Он кивает. Я открываю ящик и нахожу в нем стопку листов плотной бумаги с иллюстрациями, нарисованными чернилами. Верхний лист – портрет друзей Джошуа в выпускных шапочках, они улыбаются и обнимают друг друга. Джош стоит отдельно. Я осторожно поднимаю лист, чтобы посмотреть, что под ним. А там листок с несколькими изображениями, на которых Джош бродит по Венеции.

Карикатурный Джош мне знаком. Его, только в дурацких костюмах, я видела на тех самых рисунках на двери. Передо мной настоящий автопортрет, только нос Джошуа на рисунке стал несколько больше, а сам он – стройнее. Однако он по-прежнему красив. На лице Джошуа отражаются грусть, злость, страх перед одиночеством и собственной слабостью. Я опускаю листок и закрываю ящик. Эта работа очень личная. И мне кажется, что я не заслужила право смотреть на нее. Пока что не заслужила.

– Надеюсь, я однажды прочитаю твою книгу.

Знаю, что Джош сам разрешил мне посмотреть рисунки, но то, как он расслабился, когда я закрыла ящик, говорит о многом.

– Обязательно, – говорит он.

Остаток дня проходит в приятной тишине – Джош занимается рисованием, я – уроками. Когда за окном темнеет, он включает настольную лампу и идет к холодильнику. Его холодильник забит готовой едой.

– Ага! – Джош вытаскивает что-то из-за пакета с апельсиновым соком.

Я закрываю колпачком маркер.

– Ты же помнишь, где находится столовая? – спрашиваю я.

– А ты помнишь, что я видел твой электрический чайник? – смеется Джош. – А ведь его по правилам запрещено держать в комнате?

– Будто у тебя его нет, – хмыкаю я.

– У меня их два. – Джошуа улыбается. – И еще есть электрическая плитка.

– В столовой подают еду, – наседаю я. – Свежую еду. Приготовленную настоящими поварами! Если бы она не закрывалась по воскресеньям в обед, я бы прямо сейчас тебе это доказала.

– Крем-брюле? – Джош поднимает пластиковый стаканчик.

– Даже не стану пробовать, потому что это мой любимый десерт. – Я улыбаюсь.

– Серьезно? – Он замирает, наполовину содрав фольгу. – Мой тоже.

Мой пульс ускоряется, а сердце охватывает радость от этого, казалось бы, такого незначительного открытия, словно у нас появилось еще больше обоснований для того, чтобы завести отношения. Но я сдерживаю себя и лишь вздыхаю:

– Лавандовый крем-брюле. Имбирный крем-брюле. Эспрессо крем-брюле.

– Однажды я пробовал розмариновый крем-брюле, – подхватывает Джошуа. – Невероятный вкус.

Я обеими руками сжимаю покрывало:

– Ни разу не пробовала.

Джош приканчивает десерт за один присест. Кидает пустой стаканчик в мусорку и разок подпрыгивает.

– Пойдем, – протягивает он мне руку, – я угощу тебя прямо сейчас. Давай вставай!

– Прости. – Я смеюсь. – Воскресный вечер для пиццы.

– Черт! – Он поникает.

– Присоединяйся к нам, – смеюсь я.

Джош плюхается на кровать рядом.

– Это… вообще-то немного странно, – пожимает он плечами. – Мы с друзьями тоже воскресными вечерами ели пиццу.

– Знаю, – киваю я. – Видела вас в ресторане.

– Серьезно? – удивляется Джошуа. – Вы ходите в «Пицца Пеллино»?

Я киваю. Впрочем, это было не совпадение.

– Эй! – Джош явно нервничает. – А что насчет Курта? И твоей кровати?

Он дважды подпрыгивает, чтобы продемонстрировать, почему сменил тему.

– Да, – соглашаюсь я. – Он спит на ней.

Я верно угадала его вопрос и дала неправильный ответ. Джошуа пытается сделать вид, будто это не имеет значения, но выражение лица у него такое, какое, наверное, было у меня, когда я поняла, что меня окружают изображения его бывшей.

– Мы всю жизнь спали в одной кровати, – пытаюсь я объяснить. – И в этом нет никакого сексуального подтекста. Гарантирую.

– Странно, потому что я бы не смог контролировать себя рядом с тобой.

Но не успеваю я насладиться этим волнующим признанием, как в голове Джошуа всплывает еще более тревожный вопрос.

– Ты когда-нибудь просыпалась и видела… ну, ты знаешь… – бормочет Джош, борясь с охватившей его неловкостью. – По утрам?

– Если ждешь от меня ответа, ты должен произнести это вслух. – Я безжалостна.

– Нет, не скажу, – упирается Джошуа.

Я задумываюсь:

– Ладно… Да.

Джош расстраивается так сильно, что этого нельзя не заметить.

– Но он не был… эм… нацелен на меня, – краснею я. – И мы не спали обнаженными. В смысле… мы очень давно дружим, поэтому… да… видели всякое, но…

– Он видел тебя голой? – выпаливает Джош, а затем замечает выражение моего лица и сразу же жалеет о своей несдержанности. – Извини. Это не мое дело.

Я открываю было рот, чтобы поспорить, и тут на меня снисходит озарение. Ситуация изменилась. Или, может, изменится сейчас.

– Нет, – отвечаю я. – Это твое дело. Если ты действительно хочешь это знать.

– Хочу! – решительно заявляет Джош.

– Я тоже. – Я нервно сглатываю: – Это… это значит, ты хочешь быть моим парнем?

Мой вопрос звучит неуверенно, но я и сама не верю, что решилась его задать. Однако Джош не увиливает.

– Да, – говорит он. – Хочу.

Глава 13

Джош – мой парень.

Джош – мой парень!

Это чудо, что после одних выходных, проведенных вместе, мы стали настоящей парой. Теперь Джош появляется у меня каждое утро, еще до прихода Курта, чтобы перед завтраком мы могли провести несколько минут наедине. А потом мы все вместе идем в столовую. Думаю, Джош не ходил туда раньше потому, что не хотел сидеть за пустым столом. Странно осознавать, что мой любимый – независимый, сдержанный человек – тоже беспокоится о таких вещах.

Может, с этим и связана его отстраненность.

Мы расстаемся лишь после пятого урока, так как дальше наше расписание разнится. Но как только занятия заканчиваются, мы встречаемся вновь, и я провожаю Джошуа до административного кабинета, где он остается после уроков. Если Курту известны все непроторенные дорожки, то Джо-шу – давно заброшенные уголки. Он каждый день затаскивает меня в тесные, укромные места, и там мы целуемся в темноте, пока не раздается очередной звонок.

Я выполняю домашние задания, пока из школы не возвращается Джош, после чего мы вместе с Куртом идем ужинать в столовую. Поев, мы прощаемся с моим лучшим другом и покидаем кампус в поисках места, где можно было бы побыть вдвоем. Увы, но в школе это невозможно. Теперь я хожу в «Домик на дереве» дважды: днем – с Куртом, а вечером – с любимым человеком. С Джошуа мы посвящаем это время сладким и горячим поцелуям, которые раз от раза становятся все менее и менее невинными.

Когда Джош встречался с Рашми, они не стеснялись публично выказывать свои чувства, и для меня это было самой настоящей пыткой. Я завидовала и одновременно не понимала происходящего. Со мной же Джош ведет себя скромнее. На людях он целомудренно держит меня за руку, а целует зачастую украдкой, проявляя всю глубину своих чувств лишь тогда, когда мы остаемся одни. Думаю, Джошуа понимает, что мне не нравится привлекать к себе внимание. А еще, я думаю, он стал больше ценить интимность.

Наши отношения не ускользнули от внимания одноклассников, но я так счастлива, что это меня совершенно не смущает. Несмотря на всю свою скромность, мне хочется гордо прохаживаться под руку с Джошуа перед всей школой. Хочется кричать: «Посмотрите! Посмотрите на этого идеального парня, который держит меня за руку».

В пятницу к нам подходит Хэтти.

– Так вот кто сломал моей сестре нос, – усмехается она. – Мне интересно, ты сделал это специально или нет?

– Рад знакомству, – говорит Джош.

– Не хочешь, не отвечай, – фыркает сестрица. – Айла, мне нужно сорок шесть евро.

– Зачем? – Я аккуратно дотрагиваюсь до своего носа.

– Я хочу купить голову хорька и положить ее на подушку одной девчонки, – заявляет Хэтти, ничуть не смущаясь.

Я стараюсь сдержать вздох – не получается.

– Мы дружим, – говорит Хэтти.

– Нет, – отвечаю я.

– Уф, ладно, как скажешь, мамочка, – ехидно улыбается Хэтти и уходит прочь.

Мы провожаем ее взглядами.

– Она это серьезно? – спрашивает Джош.

– Я никогда не знаю, серьезно она говорит или шутит, – признаюсь я.

Любимый озадаченно качает головой:

– Твоя старшая сестра не такая, верно? Когда я учился в девятом классе, мы вместе ходили на живопись. Она всегда казалась невозмутимой…

– Так и есть, – соглашаюсь я.

– Да. Казалось, она… уже все знает о своем будущем. – В голосе Джошуа невольно слышится уважение. – Знает, к чему стремиться и как достичь желаемого.

– Да, это Джен. – Я улыбаюсь. – Знаешь, что случилось прошлым летом? Она сбрила волосы и призналась в бисексуальности. Моим родителям нравится ее новая девушка. Но мама злится на нее из-за волос.

Джош смеется. Я провожаю его до кабинета и на обратном пути сталкиваюсь с очередным стихийным бедствием – меня останавливает директриса.

– Я обратила внимание, что месье Уассирштейн в последнее время стал очень пунктуальным, – говорит она. – Похоже, причина этому вы.

Я не знаю, что ей ответить.

Директриса рассматривает меня из-под очков, которые устроились на кончике ее носа.

– Вы умная девушка, – продолжает директриса, и тон ее приобретает покровительственные нотки. – Будьте осторожнее.

С этими словами она уходит.

Мне не нравится ее тон. Или ее предположение, что гормоны могут повлиять на мой интеллект. Она боится, что Джошуа плохо на меня повлияет, навяжет мне свое мировоззрение? Что я забью на учебу? Если так, то она может взять свои беспокойство и заботу и засунуть их себе в задницу! Когда через несколько часов я открываю дверь своей комнаты, Джош, которого я там застаю, тоже выглядит раздраженным.

– Моя затея провалилась, – сразу без обиняков заявляет он. – Помнишь, мы говорили о Шаббате, который наступает в следующую субботу? Я спросил директрису, можно ли пропустить наказание, и она обратилась прямиком к моим родителям.

Я морщусь.

– Да, – продолжает он. – И хоть в этот раз причина уважительная и – в теории – обоснованная, мои родители согласились, что я совсем уже обнаглел, и к моему наказанию добавили еще две недели.

– Две недели?! – Я в шоке. – Но это значит…

– Я наказан до конца октября! – выплевывает Джош.

– Это безумие! – злюсь я. – Какого черта директриса к тебе цепляется?

Джошуа скидывает обувь и падает на мою кровать:

– С радостью предоставляю вам последнюю возможность начать относиться к этой школе всерьез.

– Мне так жаль. Провести Шаббат вместе была моя идея. Моя дурацкая, дурацкая…

– Эй… – Джош приподнимается, опираясь на локти. – Ты предложила лишь потому, что я не подумал об этом первым.

Из коридора доносится какой-то шум.

– Смотрите, кто лежит на кровати Излы, – хохочет Майк. – Устрой нам шоу, девочка! Покажи нам что-нибудь погорячее.

– Курт не ревнует? – подхватывает Эмили.

– Нет. – Это уже Дэйв. – У них тройничок.

Мне хочется дать им всем по шее, но Джош смотрит лишь на Майка.

– Ее зовут Айла. Наверное, сложно это запомнить, когда твой мозг еще меньше твоего пениса, который, по слухам, размерами не поражает.

– Пошел ты, Уассирштейн! – тут же разъяряется Майк.

– Хорошая попытка, – злобно ухмыляется Джошуа.

Тут распахивается дверь на лестницу, и за спинами наших «друзей» появляется Санджита. Но смотрит она в сторону вестибюля. Эта неестественная поза говорит о том, что она уже знает – это моя комната.

– Идем, Майк. – Санджита тянет его за руку. – Я хочу есть.

Он все еще пыхтит, как озлобленный филин, а затем показывает пальцем на Джошуа:

– Я доберусь до тебя.

Они уходят, и Джош сердито смотрит на дверь:

– Более пустой угрозы никогда в жизни не слышал.

– И что такое сегодня происходит с людьми? – Я и правда не понимаю, зачем некоторые ведут себя так по-дурацки.

– Не знаю, – пожимает Джошуа плечами. – Но я ненавижу их. Ненавижу всех в этом мире, кроме тебя.

– И Курта? – уточняю я.

– И Курта, – соглашается Джош. – Где он, кстати?

– Вечер, суши. Помнишь? – отвечаю я.

– А, точно. – Джошуа опускается на мои подушки.

Мы уже обсудили и решили, что пятничные вечера я буду проводить с Куртом, а субботние – с ним. Но меня это все расстраивает. Эти расписания, эти правила, эти люди.

Как только заканчивается его наказание в Шаббат, Джош появляется у моей двери.

– Я снова хочу тебя нарисовать, – говорит он. – Перед ужином. Пока еще светло.

Пока он торопливо ведет меня к аренам Лютеции, старинному римскому амфитеатру, меня переполняет эйфория. Когда-то это величественное место было переполнено людьми, которые наблюдали за гладиаторскими боями. Но арены давным-давно уже опустели, здание частично разрушилось и теперь больше напоминает парк, чем театр. Оно находится всего в нескольких кварталах от школы и полностью скрылось за подступающими к ним вплотную домами. И каждый раз, приходя сюда, я удивляюсь тому, что здесь, среди современных кварталов, прячется настолько древнее сооружение.

В парке, как и всегда, тихо. На большой пыльной площадке папа учит своего сына играть в футбол. Мы с Джошуа поднимаемся к древним каменным нишам, возвышающимся над полем. В каждой нише установлена современная скамья, и мы выбираем ту, с которой открывается самый лучший вид. Джош кладет на колени альбом (с плотными отрывными страницами) и тут же принимается рисовать своим любимым брашпеном[28]. Он сжимает его большим и указательным пальцами в своей привычной манере. Мне же просто нравится наблюдать за любимым.

– Что мне делать? – спрашиваю я. – Как сесть?

– Как хочешь. Но старайся поменьше двигаться, – говорит Джош с улыбкой.

Когда на меня так открыто смотрит симпатичный парень, меня охватывает волнение и мне тяжело усидеть на месте. Поэтому я ищу, на что бы мне отвлечься.

– Итак… почему у тебя та наклейка? – наконец-то нахожу я тему для разговора.

Джош пролистывает блокнот, словно ищет там что-то.

– Я про ту, что на твоем старом блокноте. На котором написано «Добро пожаловать», – поясняю я.

– А-а-а… – Джош фыркает. – Там не о чем рассказывать. У моего отца огромная стопка таких в кабинете, и я просто взял одну. За пару дней до этого куча придурков с Капитолийского холма нудили насчет иммиграции мексиканцев, поэтому я дописал к ней два слова, которые хотел бы от них услышать. Но это не моя идея. Как-то я видел такую наклейку с Австралией.

– Знаешь, что мне нравится в тебе? – спрашиваю я через несколько минут.

– То, как я зажигаю на танцполе, – смеется парень.

– Ты возвел вокруг себя стены отчужденности, но в такие моменты выдаешь себя, – шепчу я. – В моменты, которые действительно имеют значение.

– Меня ничего не волнует. – Джош кажется невозмутимым. – Кроме тебя.

– Нет, не правда, – Я не собираюсь сдаваться так просто. – У тебя доброе сердце, Джошуа Уассирштейн. Я вижу это.

Он улыбается и продолжает рисовать. На нас налетает порыв свежего ветра, принеся с собой первые осенние листья. Тут же становится холодно. Я смотрю, как мальчишка пытается отобрать мяч у своего отца, и прислушиваюсь к хрусту гальки под ногами пожилой пары, прогуливающейся позади нас. Солнце склоняется к горизонту. В воздухе повисает тишина, и я понимаю, что Джош перестал рисовать.

Он зачарованно смотрит на меня.

– Что такое? – Я боюсь пошевелиться. – Что случилось?

– Никогда не видел, как лучи солнца играют в твоих волосах, – нежно улыбается Джошуа.

– О… – Я смотрю на пылающий закат. – Они разные, правда? Внутри золотисто-каштановые, в снаружи – скорее рыжие.

– Нет. – Джош тянется и нежно касается одного локона. – Рыжий – неверное слово. Они не золотисто-каштановые, не оранжевые, не медно-красные и не бронзовые. Они как огонь. Невозможно отвести взгляд.

Я в последнее время стала реже краснеть в обществе Джошуа, но сейчас мои щеки пылают.

– И это… – говорит он, когда я опускаю взгляд на свои колени. – Твой румянец. И твои духи с ароматом роз. Господи, это сводит меня с ума.

Я удивленно поднимаю голову:

– Ты заметил? Я наношу всего несколько капель.

– Поверь мне, – улыбается Джош. – Этого количества достаточно.

– А от тебя пахнет мандаринами, – говорю я, пока не передумала.

– Уншиу[29]. – Он замолкает. – У тебя хороший нюх.

– У тебя лучше. – Мне нестерпимо хочется сказать ему что-то приятное. – По крайней мере, форма носа.

– У меня огромный нос. – Джош смеется, отчего его кадык слегка дергается. – А у тебя милый, как у крольчонка. Какого черта мы это обсуждаем?

– Твой нос не огромный. – Я тоже смеюсь. – И это интересная тема.

– Интересная. – Он задорно выгибает бровь.

– Да. – Я еще улыбаюсь.

Джош улыбается в ответ. А потом его пальцы со следами чернил оказываются в моих волосах, и он наклоняется ко мне, но останавливается, чтобы прижаться носом к моей шее. Меня пробирает дрожь. Джош нежно и медленно целует меня в шею, и я закрываю глаза.

Мне хочется, чтобы он целовал меня так вечность. Но Джошуа медленно отстраняется, медленно проводя пальцами по моим волосам. И снова улыбается мне.

– Розы, – говорит он.

Меня охватывает чувство безграничного счастья.

– Спасибо. И спасибо, что сказал такие приятные вещи о моих волосах, – добавляю я. – Не все такие милые.

– Неужели кто-то мог сказать о них что-то плохое?

– Ха-ха, – в ответ я только смеюсь.

Но он, кажется, искренне озадачен.

– Ты серьезно? – недоверчиво спрашивает он.

Я глубоко вдыхаю:

– Ладно. Когда я была маленькой, меня часто останавливали на улице бабульки, чтобы сказать, как я похожа на одну из их внучек. Но при этом они говорили: «У нее такие же волосы, как у тебя. Только у нее более рыжие». Или: «Ее волосы более золотистые». Я всегда была излишне застенчивой, а потому каждый раз мне становилось чертовски неловко. Хэтти обычно же отвечала на такие высказывания: «Тогда они не такие же, как у меня, верно?»

Джош смеется.

– А знаешь, что случается, когда рыжеволосые достигают переходного возраста? Ты становишься магнитом для похотливых взглядов. И месяца не проходило, чтобы кто-нибудь не сказал мне, что я, наверное, хороша в постели, потому что все рыжеволосые помешаны на сексе, или что я, должно быть, еще та сучка, потому что у всех рыжеволосых взрывной характер. Некоторые утверждали, что встречаются только с рыжеволосыми. А некоторые наоборот, что никогда не станут этого делать, потому что рыжие уродливы.

– Тебе такое говорили? – Джош явно был поражен моими словами. – Незнакомые люди?

– Как минимум десяток мужчин спрашивали, такого ли цвета у меня волосы «там». Многие называют морковной ботвой – спасибо, Англия[30], – а некоторые верят, что рыжие приносят несчастье. А ты слышал, что французы говорят о рыжеволосых? Они считают, что мы пахнем поособенному.

– Как розы? – вворачивает Джош.

– И не стоит забывать о прочих гадостях. Солнечные ожоги, веснушки…

– Мне нравятся твои веснушки. – Джошуа стучит указательным пальцем по блокноту. – Знаешь, я планирую повесить эти рисунки в своей комнате.

Он это сделает?

Джош это сделал! На следующий день я нахожу эти рисунки сразу в нескольких местах – над его столом, возле кровати, на холодильнике. Вот я с листьями в волосах, прикрыла глаза от восторга. Вот со слегка обнаженной ключицей и подогнутыми ногами. А тут привлекает внимание мой открытый, но испуганным взгляд.

Я чувствую себя музой. И может, так оно и есть.

– Я все еще не могу поверить, – говорю я Курту однажды днем, когда мы сидим в «Домике на дереве», – что являюсь объектом, который привлекает его взгляд.

– Объектом, – повторяет Курт.

– Я не имею в виду вещь… – пускаюсь я в объяснения.

– Неправильно объектизировать людей. – Курт, как всегда, немного зануден.

– Ты прав, – быстро соглашаюсь я. – Я использовала неверное слово.

Легче согласиться, чем объяснять трудную для понимания и приводящую в замешательство правду. Когда Джош смотрит на меня… я не против.

Курт ласкает Жака. Чешет его подбородок, и серый кот мурлычет в ответ.

– Где ты его нашла? – Курт кивает на камень в форме сердца.

– Мм… возле арены Лютеции? – то ли отвечаю, то ли спрашиваю я.

– Так его нашел твой парень? – уточняет Курт.

– Мы нашли его вместе, – вздыхаю я.

– И вместе принесли сюда? – Курт всегда все хочет прояснить до конца.

Я замираю. А потом киваю.

Жак запрыгивает к Курту на колени, но он сгоняет кота.

– Мне нужно работать. – Он выдергивает из рюкзака учебник по химии, и вместе с ним вылетает нарисованная карта парижского метрополитена, которая легко ударяет меня по руке.

Я отдаю ее другу.

– Извини, что не сказала тебе, – тихо говорю я. – Мы иногда приходим сюда по вечерам.

– Мм… – мычит Курт.

Мы занимаемся до ужина, но на следующий день, когда я предлагаю отправиться в «Домик на дереве», Курт отказывается.

В воскресенье, придя в «Домик на дереве», Джош, к моему удивлению, достает три кисти и большую пластиковую банку с дорогой темно-зеленой темперной краской.

– Кисти мои, а краску я нашел, ни цента за нее не заплатил, – хвастает Джош.

– Где ты ее нашел?

На лице любимого появляется хитрое выражение.

– В классе рисования.

– Мошенник, – говорю я притворно строго, будучи не в силах сдержать улыбку. – Что будешь рисовать?

– Мне это нравится, – хмыкает он. – Ты спрашиваешь, не что я «хочу» нарисовать, а что «буду».

– Я доверяю тебе, если ты об этом. – Я достаю из чемодана вязаный плед. – Хотя не должна бы. Расхититель искусства.

– Большое спасибо, но я всего лишь стащил краску. Искусство полностью мое. – Джош помогает мне расстелить плед, а затем подворачивает его по периметру, чтобы осталось больше свободного места. – Мне нужно пространство, чтобы работать.

Я радостно пожимаю плечами. Сегодня солнечно, наверное, это последний теплый день в этом году, поэтому я наношу жирным слоем солнцезащитный крем. Затем скидываю босоножки и шевелю пальцами ног.

Джош нарочито внимательно изучает бетонную стену.

– Куда пойдем, когда станет холодно? – спрашивает он наконец.

– Я прихожу сюда до середины ноября. И знаешь, некоторые зимние дни не такие уж холодные. Но мы с Куртом обычно тусовались в общежитии, а иногда в библиотеке.

Джош смотрит на меня. Его взгляд такой сексуальный, что сердце пропускает удар.

– Но куда пойдем мы? – не отступает он.

– Неважно, – отвечаю я. – Главное, мы будем вместе.

– Я хочу показать тебе свои любимые картины, – предлагает Джошуа. – Например, автопортрет Ван Гога в д’Орсе. А еще мне всегда нравился Ван Дейк в Лувре, «Портрет Карла I на охоте». Даже не знаю, почему мне так нравится этот портрет. Может, ты мне скажешь.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как солнце ласкает веки.

– Я бы хотела отвести тебя в ресторан в мечети, – предлагаю я. – Возьмем себе мятный чай и медовые десерты.

– Покатаемся на колесе обозрения на площади Согласия, – подхватывает Джош.

– А затем прогуляемся по Тюильри и выпьем vinchaud[31], чтобы согреться.

– Пройдемся по блошиному рынку на Монмартре, – продолжает он. – Купим ржавые велосипеды и разбитые зеркала.

– Доедем на métro[32]до самых дальних станций – просто чтобы увидеть, чем оканчивается каждая линия.

– Вот это я называю идеальными днями, – говорит Джош, стоя лицом к стене.

Я открываю глаза. Он опускает маленькую кисточку в краску и замирает. А затем… оживает.

Его замысел быстро становится понятен. Он рисует на внутренней стене ограждения крыши. Начинает с наброска, с контура, и по кругу заполняет все свободное пространство. Нетрудно догадаться, что это будет.

Я улыбаюсь и позволяю ему работать в тишине.

Джош берет кисть побольше и делает более выразительные мазки. На облезшей белой краске, покрывающей стену, появляются большие зеленые листья и толстые зеленые ветки. Я погружаюсь в книгу о поисках древнего, затерянного в лесах Амазонки города, изредка поднимая голову, чтобы понаблюдать за созданием дерева. Но когда Джош наносит очередные мазки, между листьями проступают неожиданные очертания. Любимый дорисовывает окружающую панораму. Здания невероятно реалистичны, но некоторые получились более округлыми, а некоторые более квадратными, чем они есть на самом деле.

Тут заявляется Жак и трется о ногу Джошуа.

Когда Джош этого не замечает – что происходит впервые, ведь он обожает Жака, – кот недовольно фырчит и идет ко мне. Я кормлю его утиными желудочками из салата, что ела на обед, и Жак разрешает погладить себя, а потом куда-то стремительно исчезает.

Солнце пригревает все сильнее. Джош снимает футболку. Он настолько погружен в работу, что забыл о моем присутствии. И теперь он сам подобен произведению искусства. Он высок, строен и мускулист, линии его спины, плеч и рук необычайно красивы. На правой лопатке у Джошуа небольшая родинка, а на пояснице – блеклый шрам. Череп и скрещенные кости на руке идут ему сейчас, как никогда.

А… верхняя часть бедер. Пояс джинсов так и норовит съехать вниз, и это вновь и вновь привлекает мой взгляд.

Господи!

Джош вынимает из рюкзака вторую банку краски. И после нескольких минут на фоне Парижа появляется кое-что неожиданное. Ввысь взлетают небоскребы, над реками протянулись подвесные мосты. Тот тут, то там я замечаю статуи львов. А затем Джошуа рисует фламандское здание под черепичной крышей, чей фасад украшают вьющиеся розы, а рядом с ним – темно-коричневый дом с ящиками для цветов под окнами, увитыми плющом, и американским флагом на крыше. Уверена, это его дом.

Я ошибалась. Джош не просто превратил это место в настоящий домик на дереве. Он превратил его в домик на дереве с видом на весь мир. Наш мир. Париж и Нью-Йорк.

Он делает последние штрихи – дорисовывая птичек между веток дерева. Некоторые выглядят совсем как настоящие. Другие настолько причудливы, что, наверное, существуют лишь в его воображении. На весь рисунок уходит часов шесть.

Вышедший из транса Джош выглядит растерянным. Он поворачивается ко мне. А я по непонятной причине начинаю плакать. Любимый продолжает смотреть на меня, но его лицо застывает, а я продолжаю рыдать, и по моим щекам катятся невероятно большие слезы. Он склоняет голову, не отводя взгляда, а затем опускается на плед. Его глаза распахнуты, и в них плещется страх.

– Это… это так красиво, – шепчу я в восторге.

Джошуа расслабляется и начинает так сильно смеяться, что падает на спину. Его покрытые краской руки сжимают плед, а тело сотрясается от безудержного хохота.

– Не смешно, – бормочу я.

Я промакиваю лицо пледом, он же только сильнее заливается смехом.

– Теперь мне придется постирать этот плед. – Я показываю на пятна краски.

Джош медленно успокаивается. Он улыбается мне – блаженной, божественной улыбкой – и разводит в стороны свои длинные руки. Я прижимаюсь к его плечу, заляпанному зеленой краской, и он крепко меня обнимает. Я прижимаюсь ухом к обнаженной груди Джошуа, слушая, как его сердце колотится в груди, провожу руками по его телу, и он закрывает глаза. Я нежно целую его грудь. Он же приподнимает мое лицо и сцеловывает слезы.

– Спасибо, – говорит он. – Это была самая лучшая реакция. Спасибо за все.

Глава 14

Слова Джошуа разбивают мне сердце на кучу крошечных, хрупких осколков.

– Ты едешь домой? – неверяще шепчу я. – Почему ты не сказал, что это может случиться?

Прошла неделя с тех пор, как мы с Джошуа превратили «Домик на дереве» в наше убежище. Но сегодня слишком холодно для прогулок, поэтому мы лежим на моей кровати. Эта новость его тоже не обрадовала.

– Не знаю, – говорит он, откинув телефон в сторону. – Наверное, надеялся, что они каким-то образом… забудут про меня.

– Твои родители не забудут про тебя, это же очевидно, – начинаю я кипятиться.

– Ты бы удивилась, узнав, сколько времени мы потратили на разговоры с тех пор, как я приехал в школу, – вздыхает Джош. – Минут двадцать, если не меньше. И большую часть из этого времени мы проговорили сегодня.

Я вздыхаю в ответ:

– С днем рождения.

Родители Джошуа выбрали сегодняшний день, чтобы сообщить ему, что всю неделю выборов он проведет дома. Они хотят привлечь внимание прессы: восемнадцатилетний парень впервые проголосует за своего отца. А значит, Джошуа ждут съемка на избирательном участке, интервью после выборов и прочие сомнительные радости. У меня же день рождения только в конце июня. И значит, я не смогу участвовать в этом голосовании.

– Это так мерзко, – возмущается он. – Родители тащат меня в свой мир подлости и хотят, чтобы я подлизывался к репортерам.

– Голосовать за своего отца не подлость, – пытаюсь я возразить.

– Зато все остальное подлость, – не сдается Джош.

– Согласна, – вздыхаю я.

Но самое ужасное, что время его отлета совпадает со временем окончания наказания, когда мы могли бы посвящать друг другу каждую минуту.

– Но, – продолжаю я, – у нас хотя бы есть торт.

– Торт? – Глаза Джошуа загораются надеждой.

Я улыбаюсь и сползаю с кровати.

– Ты уже и так много сделала, – протестует Джош, хотя сразу понятно, что он не против. – Крем-брюле… Подарки…

– Только одна из подаренных вещей считалась подарком, – смеюсь я.

– Но они обе мне нравятся, – возражает Джош.

После ланча я вручила ему кривоватую лису из папье-маше, которую сделала сама. К ее заднице я приклеила фиолетовые карандаши. Другой подарок уже был настоящим – оригинальная картина одного из любимых художников-аниматоров Джошуа. Я заказала ее сразу после того, как мы начали встречаться и Джош упомянул, что его день рождения приходится на двадцать четвертое октября. Я переживала, что слегка переборщила, но, кажется, любимый искренне обрадовался обоим подаркам.

Я подхожу к мини-холодильнику и тут… что-то останавливает меня. Тишина. Я выглядываю в коридор. Там пусто. Дверь Нейта закрыта. Никого не видно. Меня накрывает волной безумия. Или, возможно, это отчаяние, вызванное надвигающейся разлукой. Моя рука застывает на ручке двери… А потом я принимаю решение и закрываю дверь.

Джош сглатывает. До этого мы старательно придерживались правил.

– Ты уверена? – говорит он, и голос его звучит глухо.

– Несомненно, – шепчу я.

– Мой день рождения становится лучше, – шепчет мне в ответ Джош.

Я выключаю свет.

– А еще темнее, – усмехается он.

Я на ощупь включаю лампу на столе и достаю из холодильника маленькую круглую коробочку с ореховым тортом, покрытым глянцевым шоколадным муссом. Зажигаю идеальный круг из свечей и тихо исполняю: «Joyeux anniversaire»[33]. Мелодия та же, что и в английской версии. Джош улыбается, слушая, как я пою, потому что раньше никогда этого не слышал.

– Какой страстный голос, – говорит он.

Если судить по виду моего любимого, то все происходящее ему чертовски нравится. Я же одновременно смущаюсь и получаю удовольствие. Джош закрывает глаза и задувает все восемнадцать свечей.

– Ты загадал желание? – спрашиваю я с нескрываемым интересом.

– Да. – Джош кивает на дверь.

Я легонько шлепаю Джошуа по руке вилками. Он хватается за них и тянет на себя, вынуждая меня сесть рядом. Мы смеемся, уплетая торт прямо из коробки, но вскоре я наедаюсь и валюсь на кровать. Через несколько минут Джош отставляет тарелку и падает рядом со мной, а затем издает довольный стон. Я хватаю его за правую руку и в свете лампы вижу, как он морщится. Я сразу же отпускаю его:

– Воспаление сухожилий?

– Все нормально, – морщится Джош.

Я сердито смотрю на него.

– Ладно, – признается он. – Сейчас очень больно.

Какое-то время мы молча смотрим на его сведенную судорогой руку.

– О-о… – печально говорю я. – Mon petit chou[34].

Джош удивленно вскидывает голову. Я впервые так ласково назвала его – мой милый. Это как назвать кого-то «моим сладким»[35]. Я вижу, что Джошуа это нравится, но он все равно отводит взгляд.

– Я все еще нервничаю рядом с тобой, – бормочет он.

– Правда? – тихонько смеюсь я.

– Я кажусь себе… неуклюжим. А ты словно фарфоровая куколка… Такая идеальная. Хрупкая, милая, симпатичная…

– Не бойся, если ты прикоснешься ко мне, я не разобьюсь, – улыбаюсь я.

– Нет? – Джош улыбается в ответ.

– Нет. И с тобой тоже не приключится ничего дурного…

Я снова беру его за руку и нежно глажу его пальцы. Его сухожилия так напряжены, что кажется, будто под кожей у него натянуты веревки. Он морщится от боли. Я замираю, но тут черты его лица смягчаются, а во взгляде появляется мольба. Я нажимаю сильнее, и Джош закрывает глаза. Еще сильнее – и он издает стон. Я медленно растираю каждый палец, вверх и вниз, один за другим. Его мышцы слегка расслабляются, но вряд ли это надолго. Джош слишком много работает.

– Надо делать это почаще, – вздыхаю я. – Твоей бедной руке нужна помощь.

* * *

– Я в порядке. – Джош приоткрывает один глаз.

– Ты шутишь? При таком темпе ты к двадцати годам превратишься в калеку. – Я продолжаю массировать его руку. – Ты ходил к врачу?

– Мне уже лучше, – ворчливо говорит Джош и высвобождает руку.

– Извини…

Его слова жалят.

Но тут Джош вдруг задорно улыбается:

– Я не это имел в виду.

А потом он наклоняется, тянется к своему рюкзаку на полу и достает… брашпен.

– О-о… – Мои плечи расслабляются. – Ты хочешь порисовать.

– Да… – шепчет он. – Тебя…

Это поднимает мне настроение. Я тянусь за его блокнотом, но Джош качает головой.

– Нет, – говорит он. – Я хочу порисовать на тебе.

Воздух наполняется предвкушением. Я вздыхаю. Джош покрывает поцелуями мою шею, отчего глаза у меня закрываются. Поднимается вверх к подбородку, а затем накрывает мои губы своими. Я отвечаю ему, и поцелуй становится более глубоким, страстным и жадным. Джош скользит рукой по моим голым ногам, остановившись лишь на бедрах, когда натыкается на подол юбки. Другой рукой он сжимает низ моего свитера. И замирает, ожидая моей реакции.

Мы смотрим друг на друга. Его глаза потемнели, а зрачки расширились.

Не сводя взгляда с Джошуа, я снимаю свитер. Под ним у меня шелковая майка. Я тянусь, чтобы снять и ее, но Джош останавливает меня.

– Я хочу начать здесь, – говорит он.

Джош помогает мне подняться на ноги, а затем, склонив голову, изучает свое полотно – мою бледно-молочную кожу. А потом приступает к работе. Кончик брашпена нежно касается моего плеча. Его линии то длинные и аккуратные, то короткие и небрежные. Я закрываю глаза. Чернила медленно ложатся на мою кожу. Кисточка щекочет верхнюю часть грудной клетки, шею, руки, затем ноги, икры и заднюю часть коленок… Мои бедра…

У меня перехватывает дыхание.

– Смотри, – с придыханием шепчет он.

Открыв глаза, я подхожу к зеркалу. Меня покрывают садовые розы, компасы с вращающимися стрелками, кружащиеся в воздухе листья, необитаемые острова, деревья Джошуа и замысловатые геометрические фигуры. И это прекрасно. Я прекрасна.

Я с удивлением поворачиваюсь к Джошуа, и он протягивает мне брашпен.

– Твоя очередь, – говорит он.

У меня от страха скручивает живот.

– Ты же знаешь, что я не умею рисовать, – шепчу я, стараясь скрыть смущение.

– Это неправда, – возражает Джошуа. – Все умеют рисовать.

– Не так. – Я качаю головой, показывая на свое тело.

Джош снимает футболку. Святые небеса! Он такой красивый, что можно разрыдаться.

– Я не знаю, где начать, – говорю я.

Он вкладывает брашпен в мою руку и целует меня в уголки губ, сначала в один, затем в другой.

– Я помогу тебе. – Мы вместе рисуем сердечко на его груди. Я смеюсь, и он тоже заливается смехом. – Видишь? – спрашивает он. – Это легко.

И я… рисую.

Мои линии не такие уверенные, а фигуры не так разнообразны, а потому я быстро решаю остановиться на кругах и завитках. Под пристальным взглядом Джошуа я покрываю рисунками его грудь, шею, спину, руки, пальцы… Его живот.

– Ну вот, – говорю я. – Больше не осталось места.

Джош долго рассматривает себя в зеркале, и я присаживаюсь на краешек кровати. Наконец, любимый поворачивается ко мне:

– Спасибо.

И по какой-то причине именно сейчас я краснею по-настоящему.

– Тебе нравится?

– Я люблю… – Его слова повисают в воздухе, и комнату заполняет напряженная тишина.

Что он хотел сказать?

Джош садится рядом, прижимается лбом к моему, закрывает глаза и говорит:

– Айла Мартин, я влюблен в тебя.

Моя вселенная взрывается.

– Я тоже люблю тебя, Джош. Очень сильно люблю.

Мы сжимаем друг друга в объятиях, чернила с его груди отпечатываются на моей майке. На ткани ясно проступает очертание сердца. Я опускаюсь на спину и тяну Джошуа за собой. Он отодвигается, пытаясь скрыть реакцию своего тела, но я лишь сильнее прижимаюсь к нему. Мы целуемся с упоением. Вместе снимаем мою майку. Чернила размазываются еще сильнее и покрывают мою грудь. На наших телах и пледе остаются отпечатки рук. Я расстегиваю ремень и ширинку на его джинсах, а затем мы перекатываемся и натыкаемся на торт. Ореховый бисквит, шоколадный мусс и черные чернила…

И тут комнату заливает яркий свет.

– Тебе серьезно нужно почин…

– Господи, Курт! – восклицаю я.

Джош прикрывает меня своим телом.

– Закрой чертову дверь! – рычит он.

Но Курт застывает на месте.

– Закрой дверь! – кричим мы уже вместе.

Наконец до Курта доходит, и он, неловко развернувшись, выскакивает в коридор и захлопывает дверь. Затем мы слышим торопливый топот. Мое сердце колотится как бешеное. Я бросаю Джошуа его футболку:

– Нейт наверняка услышал.

Джош поспешно одевается.

– Дерьмо! Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

– Извини, – нервно говорю я. – Он не хотел этого. Я про Курта.

Мой парень быстро целует меня и уходит. Бряцает замок, и в ту же секунду, как дверь Нейта со скрипом открывается, закрывается дверь на лестницу. Возможно, Нейт и не видел Джошуа. Возможно, он не понял, что крики доносились из моей комнаты. Все возможно…

Раздается громкий стук в мою дверь.

– Да-а? – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал сонно.

– Это второе предупреждение, – доносится из коридора голос Нейта. – В следующий раз мне придется сообщить обо всем директрисе, и она отстранит вас обоих. – Он ждет. – Договорились, Айла?

– Договорились. – Я буквально выдавливаю из себя это слово.

Я еле жива от страха. Одиннадцатиклассница в соседней комнате переворачивается на кровати. Я молюсь, чтобы она спала.

– Что-что? – кричит Нейт.

– ДОГОВОРИЛИСЬ!!!

– Хорошо. Спокойной ночи.

Нейт уходит, его дверь скрипит, и вокруг опять наступает тишина. Я выдыхаю. Меня трясет. А потом я плачу, но не потому, что напугана или мне стыдно, а от счастья, которое ощущаю после самого потрясающего события в моей жизни.

Джош сказал, что любит меня!

Я провожу пальцами по чернилам на коже. Его рисунки смешались с потеками липкого шоколада. Я нехотя плетусь в душ и включаю воду. Пар уже клубится, когда я забираюсь в кабинку. Горячая вода бьет по телу, и я чувствую, как фиолетово-черные чернила струйками стекают вниз.

Джош по-прежнему со мной.

Глава 15

За моим плечом вдруг вырастает Джош.

– Я думал, мы решили, что ты поступишь в Дартмутский колледж, – говорит он как ни в чем не бывало.

Наверное, он только-только вернулся из школы после наказания. Сидя за своим столом, я заканчиваю свое эссе для Колумбийского университета и с улыбкой смотрю на любимого:

– Напомни еще раз, где он находится?

– В семи километрах от Школы анимации… Вроде… Я не уверен. Надо проверить.

– Она уже заполнила заявление, – говорит Курт, портя сюрприз.

Джош замирает, а потом опускается на колени:

– Курт серьезно? Ты серьезно?

Я вытаскиваю документы из Дартмутского колледжа, которые прятала до этого.

– Мы серьезно, – отвечаю я.

Джошуа хватает листы с эссе и бросает их на пол:

– Они тебе не нужны, действительно не нужны!

– Нужны. – Я, посмеиваясь, поднимаю их.

– Нет, – упорствует он.

– В эти университеты тяжело попасть. – Моя улыбка исчезает, когда я показываю на папки с ярлыками «Сорбонна», «Колумбийский» и «Дартмутский», разложенные на столе. – Ты знаешь, что я должна подать заявление в каждый из них.

– И ты поступишь в каждый из них. Но выберешь Дартмутский колледж. А потом мы переедем в студию у реки, которая будет больше этой комнаты, и купим кота, похожего на Жака, но назовем его Джеком. А потом купим паршивую машину, в которой даже не будет кондиционера, но будет крутое радио, и каждые выходные мы станем разъезжать по окрестностям.

– Я этого очень хочу, – смеюсь я.

– Я тоже, – улыбается мне в ответ Джош.

Сидя на моей кровати, Курт с отвращением трясет головой:

– Все еще не понимаю, почему ты меняешь свои планы после стольких лет.

Я разворачиваюсь на стуле, чтобы встретиться взглядом со своим другом:

– Мои планы никогда еще не были настолько конкретными.

Но слишком поздно – настроение Джошуа уже испортилось.

– Извини, – говорит он. – Я никогда не попросил бы тебя сделать то, чего ты не захочешь.

– Нет, попросил бы. – Я снова смеюсь.

– Нет, не попросил бы. – Он хмурится еще больше.

– Я очень этого хочу, – горячо принимаюсь уверять я. – Ты же знаешь, что я все еще не решила, чем хочу заниматься в жизни. Поэтому я могу поискать свое призвание… там.

Курт стонет так, будто ему действительно больно.

– Твои родители взбесятся, – ворчит он.

– Если меня примут, – я все еще смотрю на Джошуа, – они будут не против.

– Нет, против. – Курт в отчаянии обхватывает себя руками. – Они забеспокоятся, решат, что ты губишь свою жизнь из-за какого-то парня.

Я перевожу взгляд на Курта:

– Эй! Не говори так.

– Ты встречаешься с ним меньше месяца, – гнет свое Курт.

– Мы будем учиться в разных университетах, – отрезаю я. – В которые еще никто из нас не поступил. Так что оставь свое мнение при себе, хорошо?

Курт сердито смотрит на меня:

– Я как-то пытаюсь закончить свое домашнее задание. А ты привела его сюда.

– Вообще-то, это я привел себя сюда. И я все еще здесь. – Джош показывает на себя. – Привет.

– Это моя комната, – говорю я Курту.

– Значит, мне больше нельзя здесь находиться? – спрашивает мой лучший друг.

– Нет! – кричу я.

– Я пойду, – говорит Джош.

– Стой, – прошу я, а Курт одновременно со мной произносит:

– Отлично.

Я встаю, чтобы последовать за Джошуа, но он останавливает меня.

– Ты должна остаться, – тихо просит любимый.

Я начинаю протестовать, но Джош перебивает меня:

– Я не хочу быть тем, из-за кого испортятся ваши отношения. Поговори с другом.

Он целует меня в щеку, а потом уходит.

Я угрюмо смотрю на Курта:

– Ну? Хочешь поговорить об этом?

– Поговорить о чем? – раздраженно спрашивает он.

Я понижаю голос, потому что дверь все еще открыта:

– О вчерашнем вечере?

– Когда ты накричала на меня? – уточняет он.

– Когда ты пришел сюда и увидел то, чего не следовало, – поправляю я друга.

Курт с такой силой захлопывает учебник, что я подскакиваю.

– Ты – единственная, от кого я этого не ожидал, – заявляет он. – Я все прекрасно понимаю. Ты три года мечтала оказаться в его объятиях. Почему бы тебе не наслаждаться этим сейчас, когда вы встречаетесь? Я не идиот, каким ты меня считаешь.

– Я тебя не считаю идиотом. Ты же знаешь. – Мне больн о.

– Считаешь, – упрямо заявляет Курт.

В его словах есть доля правды, и мне становится стыдно.

– Послушай, – начинает ворчливо Курт, – я не собираюсь таскаться с тобой на твои свидания и не хочу, чтобы ты перестала на них ходить, но я хочу быть уверен, что тебе не плевать на меня.

Я забираюсь к нему на кровать:

– Извини.

– Не извиняйся, – вздыхает Курт. – Просто скажи, что мы все еще друзья.

– Мы все еще лучшие друзья. – Я прислоняюсь к его плечу и вздыхаю. – Что мне сделать, чтобы ты меня простил?

– Для начала можешь починить свой замок, – тяжело вздыхает он. – Не хочу больше видеть твои сиськи.

– О господи, Курт!

Мой лучший друг фыркает:

– Они подросли с того раза, что я их последний раз видел.

– Ты вынуждаешь меня уйти из моей же комнаты? – Я отталкиваю его. – Потому что меня сейчас стошнит.

– Нет. – Он снова становится серьезным. – Я вообще не хочу, чтобы ты уходила.

– Поехали со мной в эти выходные, – просит Джош. – В другую страну.

В пятницу на перемене между вторым и третьим уроками мы спрятались в чулане, чтобы побыть вдвоем. Эта неделя была длинной и напряженной. Сегодня последний день испытательного срока Джошуа, и впереди нас ожидают последние выходные перед его отлетом в Нью-Йорк на время выборов.

Сначала я думаю, что любимый шутит, пока не замечаю выражение его лица.

– Джош, мы не можем просто так уехать. – Я не могу скрыть удивления.

– Почему? Я же в прошлом месяце ездил в Германию.

– Да, но… – На мою спину падает швабра, и я отталкиваю ее. – Это другое.

– Разница лишь в том, что в этот раз поездка мне понравится намного больше, потому что мы поедем вместе, – принимается уговаривать меня Джошуа.

Я хочу поехать. Очень сильно хочу.

Швабра снова падает на меня, и Джош убирает ее в угол.

– Стоять! – велит он ей.

– Ненавижу этот чулан, – зло шиплю я.

– Ну же, – не сдается Джош. – Давай отправимся туда, где не придется оставлять двери открытыми и прятаться в чулане со швабрами.

– Я хочу, очень. Но это слишком рискованно. – Я замолкаю. – Разве не так?

– Нет, вот увидишь, – Джошуа явно почувствовал мою слабину. – Мы сядем на самый ранний поезд, погуляем где-нибудь до вечера, переночуем в отеле, а в воскресенье с утра вернемся обратно. Нас не будет лишь одну ночь.

– И… сколько раз ты так делал? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

– В прошлом году частенько. В этом – лишь один раз.

– И тебя ни разу не поймали?

– Ни разу. – Джош сжимает мои руки. – Нейт не сильно удивится, если обнаружит, что мы не ночевали в общежитии в выходные. И точно не поднимет панику из-за того, что нас нет в комнатах. Главное придерживаться двух правил: первое – мы проведем вне общежития только одну ночь. За это время можно совершить многое, а оправдание придумать проще. И второе – мы расскажем о своих планах тем, с кем регулярно общаемся, чтобы они не спрашивали про нас.

– Значит… расскажем Курту, – подытоживаю я.

Это вызывает у меня беспокойство. Конечно, лучший друг сохранит наш секрет, но при этом расстроится из-за моего опрометчивого поступка.

– Он единственный, кто заметит наше отсутствие, – пытаюсь я уговорить не столько Джошуа, сколько саму себя.

– Куда бы ты поехала? – спрашивает Джош, не обращая внимание на мои сомнения. – Назови место, где никогда не была.

– Барселона.

Меня удивляет, что я так быстро ответила, но Джошуа этого не замечает.

– Почему? – спрашивает он.

– Гауди, – просто отвечаю я.

– Архитектор?

Конечно, мой парень знает об Антонио Гауди. Перед великим художником преклоняются многие творческие люди.

– Я видела его творения в старом выпуске «Нэшнл Джеографик», – пускаюсь я в объяснения. – Это было чем-то невероятным. Никогда не видела ничего подобного в реальной жизни. Может, это глупо, может, слишком обывательски…

– Нет, это идеальное место. И для меня это будет впервые. – Джош замолкает. В его словах слышится намек на волнующую нас тему. Он сглатывает ком в горле. – Это будет впервые… для нас.

И теперь мы обсуждаем не только поездку, а еще и то, что мы оба так сильно желаем.

Мысль, что Джош вернется в Америку, невыносима. Пусть всего на неделю, но когда я представляю, как его самолет садится в аэропорту, то чувствую… самый настоящий страх. Словно нас впереди ожидает что-то ужаснее, чем короткая разлука. Я хочу остаться с ним наедине. Там, где не будет ни наказаний, ни выборов. Ни Курта, ни Нейта. Лишь мы вдвоем, вместе, во всех тех смыслах, в каких могут быть вместе два любящих человека.

Звенит звонок, а это значит, что наше время в чулане подошло к концу.

– Давай сделаем это, – говорю я. – Давай отправимся в путешествие.

Во Франции наступает рассвет, а наш поезд мчится мимо полей. В вагоне почти никого нет, и мы выбрали места со столиком. Джош сел у окна так, чтобы ему хватало света для рисования, и с тех пор не отрывается от своего новенького блокнота. Я читаю о крушении самолета в Андах, когда люди ели мясо своих погибших попутчиков. Он слегка задевает мою ногу своей. Я отвечаю ему. Всегда считала, что самые лучшие отношения – это те, при которых двое счастливы, когда делают что-то вместе и когда просто сидят в тишине. До Джошуа похожие чувства я испытывала только с Куртом.

Когда солнце вступает в свои права, мои глаза начинают слипаться. Я прислоняюсь к плечу Джошуа и тут же чувствую, как перестает двигаться его рука.

– Ой, извини. – Я выпрямляюсь, чтобы он мог продолжить рисовать.

Но Джош снимает свою темно-синюю толстовку, кладет ее на колени и тянет меня к импровизированной подушке. Я глубоко вдыхаю его успокаивающий запах, и меня переполняет счастье. Безумное, нереальное счастье. Я чувствую, что его рука снова начинает двигаться, и погружаюсь в мечты. Представляю себя лежащей на кровати и нависающего надо мной Джошуа, такого сильного и красивого. Я понимаю, что задремала, лишь когда чувствую, как любимый убирает волосы с моего лица.

– Наша остановка, – шепчет он.

Мы приехали в Фигерас. Этот город находится прямо на границе с Францией и знаменит тем, что здесь родился Сальвадор Дали. Я сажусь и понимаю, что наш поезд уже прибывает на вокзал. Джошуа берет в руки блокнот и складывает столик, а затем встает со слабым стоном – у него затекли мышцы.

– Надо было меня разбудить, – качаю я головой. – Ты несколько часов просидел в одной позе.

Джош надевает толстовку:

– Но тебе нужно было отдохнуть.

Решив путешествовать налегке, мы взяли лишь по рюкзаку, в которые сейчас засовываем свои вещи. Поезд останавливается, мы выходим, и меня тут же охватывает дрожь – ветер на улице невероятно сильный. Солнечный рассвет сменился серым утром. И пока наш второй поезд с грохотом несется к Барселоне, небо все сильнее темнеет. Французские поля зеленые и серые, а испанские – зеленые и золотистые. Но грозовые облака приглушают все краски.

– Я так полагаю, ты не взял зонтик? – спрашиваю я.

– У меня его вообще нет, – усмехается Джош.

– Ах, точно. – Мой голос сочится ехидством. – Я и забыла, что у тебя водонепроницаемая одежда.

– Ты мне нравишься. – Джош весело смеется.

Я улыбаюсь, опустив взгляд. Даже спустя месяц поцелуев он окрыляет меня одной фразой. Кому в таком случае есть дело до дождя?

* * *

Через два часа мы выходим из вокзала Барселона. Нас окружает множество старинных зданий и… грязных улиц. Мы проходим мимо компании скейтеров, и клацание скейтборда, ритмично бьющего по бетонным бордюрам, вторит приближающимся грозовым раскатам. Начинается ливень. Скейтеры мчатся к укрытию, и мы инстинктивно бежим за ними в ближайшее кафе.

– Слава богу! – Джош расслабляется, заметив еду. – Как нам повезло.

Наша мокрая обувь скрипит по оранжево-красной плитке пола. За стеклянной стойкой лежат небольшие багеты с ха-моном, топленым сыром и толстыми ломтиками картофеля. Я заказываю три разные начинки для бокадильи – chorizo[36], un jamón serrano y queso manchego[37], y una tortilla de patatas[38], – и мы усаживаемся за стойку у окна, из которого открывается вид на забитую машинами дорогу.

Джош отрывает огромный кусок бокадильи с чоризо.

– Знаешь, что на самом деле здорово? – задумчиво спрашивает он. – Мы никогда этого не обсуждали, но когда дело доходит до еды, то мы, оказывается, придерживаемся одних принципов.

– Разнообразие?

– И большое количество. – Джош тычет в меня пальцем. – Эй, ты говоришь по-испански?

– Испанский, sí. Каталанский – нет. Каталанский – родной язык барселонцев, хотя здесь говорят на обоих языках. Было бы мошенничеством с моей стороны ходить в школе на французский.

– Ты знаешь еще какие-нибудь языки? – Джош, похоже, впечатлен.

– Только китайский. О… и немного русский.

Джош замирает.

– Шучу. – Я расплываюсь в улыбке.

– Может, именно этим тебе и стоит заняться? – говорит после минутного размышления Джош. – Я имею в виду, языками. Станешь потом переводчиком.

Я морщу нос.

– А еще ты могла бы стать поваром и виртуозно готовить сэндвичи, – не унимается Джошуа. – Или профессиональной скейтбордисткой. А как тебе проводница поездов?

– Продолжай, – со смехом прошу я.

Наш спонтанный завтрак кажется мне необычайно вкусным, потому что испанская ветчина просто невероятна. Это как рыба в Японии или говядина в Аргентине. Или любое блюдо во Франции. Хотя тут у меня предвзятое мнение. Я изучаю карту, которую нарисовал прошлым вечером Курт. Он перестал расстраиваться из-за моей авантюры, когда осознал, что у него появилась уникальная возможность стать картографом.

– Возьмем такси до Каса-Мила? – спрашиваю я. Это первая отметка, поставленная на самодельной карте Куртом. – Или сначала заселимся в отель?

Джош убирает с моего лица мокрый локон:

– Сегодняшнее утро напомнило мне о прошлом июне.

Я поднимаю голову и вижу, что Джошуа погрузился в воспоминания. Он медленно накручивает мой локон на испачканный чернилами указательный палец, затем легонько тянет меня вперед, и мы растворяемся в поцелуе.

Отель. Определенно отель.

Глава 16

Забронированный Джошуа отель великолепен. Холл украшают мозаичные колонны, во внутреннем дворике бьет фонтан, и повсюду из настенных горшков свисают экзотические растения.

К сожалению, заселяться еще рано.

Напряжение, повисшее между нами в такси, хорошо ощутимо, почти физически осязаемо. Не знаю, как мы продержимся несколько часов, но надеюсь, прогулка по городу немного отвлечет нас.

Сейчас же мы едем в самое сердце Барселоны. Повсюду с балконов свисают промокшие от дождя флаги в красно-желтую полоску, некоторые из которых украшают еще синий треугольник и звезда – символы борьбы за независимость Каталонии. Город, с одной стороны, похож на многие другие города Западной Европы, но с другой – здесь больше необычных, выкрашенных яркой краской зданий, крутых возвышенностей и зелени.

– Здесь словно слились воедино Париж и Сан-Франциско, – мечтательно говорит Джош.

Либо он пытается сменить тему, чтобы разрядить обстановку, либо вспомнил о своих друзьях в Калифорнии. Вероятно, и правда стоит поговорить о чем-то нейтральном.

– Кстати, как сейчас поживают Сент-Клэр и Анна? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Джошуа выпрямляется. – Они уже, можно сказать, живут вместе.

– Ого. Уже? Как думаешь, это любовь до гроба?

Джош хмурится:

– Да, конечно. – А затем видит выражение моего лица: – Извини. Иногда я забываю, что ты их не знаешь.

А я этого не забываю.

Они наблюдают за мной, сверлят взглядами каждый раз, когда я оказываюсь в его комнате. Его друзья постоянно присутствуют в нашей жизни, следят за нами с рисунков. Мне хотелось бы познакомиться с ними поближе. Хотелось бы, чтобы они знали – я тоже теперь являюсь частью жизни Джошуа.

– Сент-Клэр и Анна из тех пар, что будто созданы друг для друга, – говорит тем временем Джош. – Полное взаимопонимание, настоящая химия. Он зациклился на ней с момента их знакомства, хотел говорить лишь о ней. И со временем ничего не изменилось.

– Мне нравится Анна. В смысле, Сент-Клэр тоже нравится – он всегда был дружелюбен со мной, – но я не так хорошо его знаю. Не то чтобы мы с Анной когда-нибудь тусовались вместе. – Не знаю, почему я продолжаю болтать. Возможно, чтобы не ощущать себя оторванной от этой части жизни Джошуа. – Но она жила на моем этаже. И в первую неделю учебы разнесла в пух и прах Аманду Спиттертон-Уотс, защищая меня.

Джош улыбается:

– Она даже ударила ее. Прошлой весной.

– Знаю. Это было странно. – Я смеюсь. – Но круто.

В прошлом году не Эмили Миддлстоун, а Аманда была самой популярной и противной девчонкой в школе. Я видела, как подруга Джошуа ударила Эмили, но благодаря моим показаниям Анну не отстранили от учебы. Теперь я чувствовала себя в долгу перед ней. И не только за то, что она вступилась тогда за меня, а еще и потому, что она знала о моей симпатии к Джошуа. Однажды Анна заметила, как я рассеянно рисовала его татуировку. Я думала, она расскажет любимому об этом случае, но этого не произошло. Во всяком случае, Джош раньше и виду не показывал, что знает о моем секрете.

Может, Анна и зря ни о чем не рассказала своему другу. Но я все равно была благодарна ей.

Наше такси подъезжает к Пасео-де-Грасиа – широченной улице, на которой каждый из магазинов может похвастаться знаменитой вывеской – Dolce & Gabbana, Salvatore Ferragamo, Yves Saint Laurent. Но среди этой роскоши блестит настоящий бриллиант – Каса-Мила, или Ла Педрера[39].

Мы прячемся под навес на другой стороне улицы и рассматриваем сквозь потоки воды причудливый каменный фасад, который буквально весь состоит из волнистых, причудливо изогнутых линий. Более ста лет назад богатый мужчина по фамилии Мила поручил Гауди спроектировать это здание. Изначально в нем жила семья Мила, а впоследствии его снимали несколько арендаторов. Для остальных жителей города дом стал бельмом на глазу – точно так же парижане воспринимали Эйфелеву башню, когда ее только построили.

Интересно, а что бы я тогда подумала о доме? Мне хочется думать, что я бы смогла оценить уникальность этого здания и не разделила бы мнение скучных обывателей.

– Хорошая крыша, – говорит Джош. – Но твой «Домик на дереве» лучше.

Я шутливо пихаю Джошуа, и он толкает меня в ответ. Терраса на крыше Ла Педрера известна на весь мир: она увенчана странными громоздкими трубами, одни из которых похожи на гигантские размокшие рожки от мороженого, другие – на солдат в средневековых шлемах. Туристы поднимаются и спускаются по причудливо извивающимся лестницам, бродят вокруг труб, сталкиваются зонтами, похожие на дрейфующие в море суда.

– Все равно что океан. – Голос Джошуа звенит от восторга.

И действительно, мы словно оказываемся на берегу фантастического моря. Перед нами волнами извивается белокаменный фасад, тянутся балконы, напоминающие то ли щупальца подводных чудовищ, то ли гигантские водоросли. Да еще и погода, которая только усиливает впечатление. Мы переводим взгляд на мокнущую под дождем очередь желающих попасть в дом.

– А еще… мм… толпа, – говорю я. – И дождь. – Я смотрю на Джошуа и робко пожимаю плечами: – Пойдем дальше?

– Не хочу тратить впустую ни минуты этого дня. – Он облегченно улыбается.

«И мне этого не хочется», – думаю я, любуясь ямочками на щеках Джошуа. Он облегченно улыбается.

Следуя карте Курта, мы выходим к еще одному дому, который спроектировал Гауди. Все это время мы стараемся идти под навесами вдоль домов, чтобы защититься от дождя, но это не особо помогает. Мы все равно промокли насквозь.

– Твоя очередь, – говорит Джошуа. – Расскажи о своих друзьях. О Санджите, например. Что произошло?

– Так… ты помнишь? – запинаясь, спрашиваю я.

– Я помню, что вы дружили в девятом и десятом классах. Вы поругались из-за ее желания стать популярной? Я как-то спрашивал об этом у Рашми, но она сказала, что сестра отказывается обсуждать тебя.

Мое сердце неожиданно сжимается.

– Ты спрашивал свою бывшую девушку про меня? – еле-еле удается выдавить мне.

– Нет. Это было давно. Когда мы еще встречались, – просто отвечает Джош.

– О! – услышанное по-прежнему не укладывается у меня в голове.

Джош заводит меня под неоново-зеленый крест, обозначающий вход в farmàcia[40].

– Айла. Я бы никогда не стал тебя обманывать. С начала учебы я разговаривал с Рашми лишь раз. Три недели назад она написала мне, поинтересовавшись, как у меня дела. Я сказал, что у меня все замечательно, потому что мы с тобой встречаемся. Она пожелала нам удачи. У нее уже есть парень, какой-то чувак из Брауна.

Мне бы хотелось, чтобы эти новости не вызвали у меня такого восторга. Я стараюсь не думать о Рашми. Стараюсь не думать о том, что она с Джошуа делала в моей комнате в прошлом году. Стараюсь не думать о том, как они занимались сексом на моей кровати. И возможно, в душе. А может, и на полу.

Стараюсь…

Видимо, Джош посчитал, что мне требуются еще какие-то объяснения, поэтому продолжил:

– В тот год на летних каникулах я провел с ними некоторое время. Санджита закатывала истерики и выглядела расстроенной. И я поинтересовался у Рашми, что случилось. Так что произошло?

Я никогда никому не рассказывала об этом. Поэтому минута мне требуется на то, чтобы собираться с духом.

– Она единственная, кого я могла назвать своей подругой, – запинаясь, начинаю я. – Ну, если не считать сестер. Когда я приехала в школу… то даже не знала, как заводить друзей.

Джош тянет меня за рукава и, как только я вытягиваю руки из карманов, сжимает их, а затем притягивает меня ближе к себе.

– Мы с Куртом стали друзьями еще до того, как поняли значение этого слова. И мне показалось невероятным, что Санджита захотела со мной общаться. Мы веселились, разговаривали о парнях. Она интересовалась модой и фонтанировала эмоциями. Была полной противоположностью Кур-та. Я должна была догадаться, что произойдет, когда он присоединится к нам. Но почему-то думала, что мои друзья автоматически подружатся друг с другом благодаря… Даже не знаю чему. Может быть, я надеялась, что сумею на них как-то повлиять.

– Мне жаль. – Джош морщится.

– Когда Курт приехал в Париж, я сразу заметила, что Санджита его стесняется, – продолжаю я. – Знала, что она только и ждет, когда я перестану с ним общаться. А он постоянно спрашивал, почему не нравится ей. И… я застряла меж двух огней.

– Как было с Себастьеном, – уточняет Джош.

– Нет, было хуже, потому что это было впервые. Я не ожидала такого. – У меня перехватывает голос. – Она поставила меня перед выбором. Так и сказала: «Курт мешает нам».

– Курт никогда бы так не поступил. – Джошуа сжимает мои руки.

– Знаю. – Слезы бегут по моим щекам. – Вот почему я выбрала Курта.

Джош ищет, чем бы вытереть мне глаза, но мы уже настолько мокрые, что это бессмысленно. А когда он все-таки пытается вытереть их краем своей толстовки, мы весело смеемся.

– Мне жаль, что это произошло, – отсмеявшись, говорит он. – Жаль, что она причинила тебе боль.

Я пожимаю плечами, рассматривая свою обувь.

– Если тебя это утешит, Санджита практически целый год после того, как вы поругались, выглядела несчастной. Несмотря на то, что подружилась с Эмили и стала наконец-то популярной. Думаю, она все еще сожалеет о сделанном.

– Я знаю, – вздыхаю я. – Вернее, мне так кажется, когда я смотрю на нее.

– А ты сожалеешь? – спрашивает вдруг Джош.

– Только потому, что тот случай раз и навсегда отбил у меня охоту заводить друзей. До самой встречи с Себастьеном. Уф! – Я взмахиваю нашими руками. – Но кое-кто недавно научил меня: не все склонны судить других людей.

– Не знаю. – Джош качает головой. – Я тоже частенько сужу других людей.

– Да, но… – запинаюсь я. – Ты как будто на нашей стороне. – Он улыбается, и я легонько толкаю его в грудь: – Хочешь увидеть кое-что крутое?

– Я уже это вижу, – пожимает плечами Джош.

– Перестань, – смеюсь я. – Лучше обернись.

Мы стоим на другой стороне улицы от Каса-Батальо, еще одного шедевра Гауди. Его стены украшены мозаикой из керамических осколков – голубой и синий, оранжевый и золотой, – выложенной в виде чешуи. А еще у дома потрясающая крыша – ее изогнутый гребень, покрытый металлической черепицей, напоминает спину могучего дракона. Это здание производит на меня еще большее впечатление.

Глаза Джошуа расширяются.

– Видишь ту башенку с крестом? – Я показываю на крышу. – Некоторые считают, что она символизирует копье, которым святой Георгий пронзил дракона.

– Архитектура, – медленно произносит он. – Возможно, это твое будущее.

– Скорее искусство, чем архитектура, – возражаю я.

– Это одно и то же, – отмахивается Джош.

Я обдумываю его слова и понимаю, будь это так, то мне бы хотелось осмотреть здание изнутри. Исследовать каждый его уголок со всех возможных сторон.

– Нет, – наконец говорю я. – Мне просто нравится история архитектора. И внешний вид здания.

Джош приобнимает меня:

– Каждому виду искусства нужны свои ценители.

Я со счастливой улыбкой утыкаюсь в его мокрый бок.

– Что дальше? – спрашивает он, глядя на часы на телефоне.

Я вопросительно смотрю на любимого. Он качает головой, и мы стараемся не расстраиваться от того, что еще не наступило время заселения.

А дальше у нас Саграда-Фамилия. Благодаря карте мы с легкостью находим дорогу к ближайшей станции. Хоть «métro» и отличается от «metro» ударением, барселонский метрополитен очень похож на своего парижского собрата. Когда мы выходим со станции, ливень сменяется противной моросью. И тогда мы видим это. Каса-Батльо, может, и выглядит необычно, но Саграда-Фамилия!..

Это самый настоящий монстр.

Кажется, собор так и ждет, что я съежусь от страха. Ждет, что я разрыдаюсь. Жаждет вырвать мою душу. Гауди начал работать над этой церковью в конце девятнадцатого века, но, судя по всему, строительство закончится только лет через десять. Собор раза в два выше самых высоких соборов Франции и выглядит как сказочный замок, который создан из песка, просочившегося сквозь пальцы самого Бога. Его подсвечивают яркие прожекторы, укрепленные на строительных лесах. На одной из высоченных башен я замечаю крохотные фигурки рабочих.

Мы обходим собор и, прикрыв глаза от дождя, рассматриваем фигуры, которые вытесаны на каждом сантиметре фасада. Здесь столько всего изображено, что сложно как-то сразу выделить что-то одно. Некоторые башни украшены гроздьями винограда. Один из фасадов аскетичен и буквально сочится тоской и болью, его главный элемент – изможденный Иисус Христос на железном кресте, у ног которого над кучей черепов рыдают женщины. Восточный фасад наполнен жизнью – людьми, ангелами, животными и снопами пшеницы – и увенчан зеленым деревом с голубями.

– Так красиво, – говорит Джош. – Черт, это так красиво!

Мне кое-что приходит в голову, и я убегаю.

– Запомни эту мысль! – кричу я Джошуа на ходу.

– Ты куда? – кричит он мне в ответ.

– Сейчас вернусь! Не двигайся!

Мне приходится преодолеть два квартала, пока я не замечаю магазин с выставленными у входа зонтиками. Схватив первый попавшийся, я расплачиваюсь и лишь на бегу замечаю, что он детский.

Джош озадачен и расстроен.

– Тебе не кажется, что уже слишком поздно? – спрашивает он.

Я роюсь в его рюкзаке, удерживая зонтик над головой, а затем протягиваю Джошу сменную футболку:

– Вытирай руки. – Он подчиняется, и я заменяю футболку блокнотом и ручкой. – Ты должен это нарисовать. Когда еще представится такая возможность?

– Айла, я… – бормочет он.

Я застегиваю рюкзак и отодвигаюсь в сторону, продолжая удерживать зонт над головой Джошуа.

Он смотрит, как по моему лицу стекает дождь.

– Спасибо, – тихо говорит он.

Я лучезарно улыбаюсь, и Джош целует меня в щеку и, склонившись над страницами, чтобы уж точно защитить листы, зубами снимает с ручки колпачок. Он так быстро рисует, что я даже прошу его не торопиться. Меня не пугает дождь. Джош сосредоточенно прорисовывает дерево с голубями.

– У нас, наверное, два часа до заката, – нарушая повисшую тишину, говорит он минут через двадцать. – Как ты? Замерзла?

– Немного, но все нормально, – киваю я. – На нашей карте отмечено еще одно место.

– А мы получим приз, если посетим их все? – смеется он.

– Главный приз, – игриво улыбаюсь я в ответ.

Джошуа закрывает ручку и насмешливо выгибает бровь:

– Тогда лучше нам поторопиться.

Мы любуемся его рисунком. Саграда Фамилия в исполнении Джошуа мне нравится даже больше, чем оригинал. Рисунок передает лишь красоту, в нем и намека нет на тот благоговейный страх, который охватывает тебя, когда ты стоишь рядом с громадой собора. Впрочем, все, чего касается Джошуа, кажется мне красивым.

Он убирает блокнот, пока я ищу карту.

– О, нет! – сокрушаюсь я, бросая взгляд в сторону магазина. – Наверное, выронила ее, пока бежала.

– Ты помнишь название? – Джош забирает зонт и держит его над моей головой. – Не магазина, конечно. Название последнего места.

– Да, конечно.

Джош улыбается. Расстегивает мое пальто, прижимает пальцы к моей ключице и достает из-под платья мой кулон.

Это невероятно сексуально.

Он поднимает компас.

– Тогда мы найдем правильный путь, – шепчет он.

Глава 17

Спустившись в метро, мы направляемся на север и оказываемся в более пустынном и грязном районе. На этой станции вышли только мы, а на улице нет ни одного знака, который бы указывал, куда нам идти.

– Мы точно приехали куда надо? – спрашиваю я.

– Думаю, да. – Джош проводит рукой по волосам. – Давай поищем там.

Он показывает в менее пустынную часть района. Мы бредем по улице, стараясь втиснуться под один зонт. Морось сменилась туманом. Сквозь трещины на тротуаре проглядывает трава. Здесь все выглядит заброшенным. Наконец мы выходим к высокому холму, на вершину которого ведут несколько лестниц и эскалаторов, расположенных группами. Эскалаторы! Никогда не видела, чтобы их устанавливали на улице, втискивая между домами и сувенирными магазинами.

Пока мы поднимаемся на поскрипывающих эскалаторах, туман постепенно рассеивается, а когда достигаем вершины холма, он испаряется, и нас заливает солнечный свет. Мы запрокидываем головы и любуемся безбрежным голубым небом.

Через квартал мы оказываемся у холма поменьше.

– Кажется, нам туда, – говорю я.

Джошуа неожиданно подхватывает меня на руки, закидывает меня на плечо и бежит к нему. Я громко смеюсь, а Джош победно кричит. Я колочу его по спине, но Джош опускает меня лишь тогда, когда мы проходим сквозь ворота и оказываемся на вершине. Он триумфально вскидывает руки:

– Победа за мной! – А затем сгибается. – Сейчас сдохну.

– Так тебе и надо. – Я улыбаюсь.

Джош склоняет голову:

– Вот так, да?

И тут он замечает, как меняется выражение моего лица. Джош поворачивается и выпрямляется от изумления.

Мы не просто на вершине холма. Мы на самой верхней точке Барселоны.

Паутина городских улиц с четкими прямоугольниками коричневого, серого, желтого и красного цветов заполняет все пространство вплоть до горизонта. Над крышами домов возвышаются шпили и строительные краны Саграда-Фамилия, а прямо под нами начинает свой бесконечный путь зеленое море – Парк Гуэль.

Неподалеку мы видим башенки и скульптуры, созданные для этого парка самим Гауди – возле них собрались толпы народа, – но здесь, наверху, царят покой и безмятежность. Воздух такой свежий и чистый, что даже дышится легче. Впервые за несколько месяцев мир вокруг меня затихает. Еще до Парижа, еще до Нью-Йорка… вообще-то, не могу вспомнить, когда в последний раз я ощущала настолько безмерное спокойствие.

– Похоже, мы пришли сюда окольным путем, – говорю я. – Надо почаще терять карту.

Мы молча, взявшись за руки, бредем по главной дорожке. Я в восторге. Проходит несколько минут, прежде чем нам на глаза попадаются другие люди: девушка, пытающаяся продать двум японкам серьги с перьями, которые разложены на небольшом покрывале перед ней. Джош кивает на узкую тропинку, петляющую между деревьями, и мы сворачиваем на нее.

Я выжимаю волосы, а он энергично трет голову. Капли разлетаются в разные стороны.

– Эй, – говорю я. – Смотри, куда целишься.

Джош склоняет голову в мою сторону и трет сильнее.

– Это так по-мальчишески, – фыркаю я.

– И ты меня за это любишь, – парирует Джош.

– Люблю, – Я улыбаюсь.

В воздухе пахнет озоном и хвоей. Здесь так много зелени, что кажется, будто ты оказался далеко-далеко за городом. Кипарисы, оливковые деревья, пальмы, какие-то экзотические кустарники с сочными красными ягодами…

Вдруг Джошуа останавливает меня. И я слышу звуки. Воспользовавшись дождливой погодой, распугавшей посетителей, какая-то парочка решила уединиться в близлежащих кустах и теперь страстно там занимается сексом. Шокированная, я открываю рот, а Джош тихонько смеется. Мы идем дальше, чтобы не беспокоить влюбленных. Не удивлюсь, если они наши ровесники. В Европе у многих подростков нет машин, и они часто живут с родителями до окончания колледжа. Поэтому парки среди влюбленных чрезвычайно популярны.

Джош показывает на укромный уголок в стороне от тропинки. Сейчас он выглядит таким трогательно робким, что у меня от умиления сжимается сердце.

А еще, Джошуа и не догадывается, что я тоже заприметила это место.

Мысли, что мы могли так же, как и та парочка, заняться любовью, посещают нас обоих. Мы пробираемся сквозь кустарник. Я встаю на цыпочки, и наши губы встречаются, а тела опускаются на землю. Наши сердца бьются в унисон как сумасшедшие. Джош расстегивает мое пальто и скользит рукой под платье. Жаль, что я в колготках. Но тут Джошуа отстраняется:

– Это плохая идея. Не здесь. А если зайдем дальше, остановиться будет невероятно сложно. И так мне уже нелегко…

– Извини. – Я тянусь, чтобы дотронуться до него, но он откатывается:

– Нет, все нормально. Просто… дай мне минутку.

В просвете между листьями мы видим еще одну парочку на тропинке. Они замечают наше присутствие и хихикают. Еще одна причина дождаться заселения в отель. Я накидываю пальто на толстую ветку, чтобы просушить его. Затем расстегиваю ботинки и снимаю мокрые колготки.

Джошуа прикрывает лицо рукой.

– Ты меня убиваешь, – стонет он.

Я улыбаюсь и выкручиваю подол платья.

Он стонет громче:

– Так нечестно. Девчонки такие вредные.

– Дай мне твою толстовку. – Я смеюсь. – Я тоже повешу ее просушиться.

Джош послушно стягивает толстовку. От этого задирается его футболка, и, пока он не поправляет ее, я не свожу взгляда с самой нижней части его живота. Мой парень не знает, что он тоже убивает меня. Я развешиваю его толстовку и ложусь рядом. Мы смотрим на небо. Джош кладет голову на свой рюкзак, а я – на его грудь. Шелестит ветерок, окружая наше временное пристанище ароматом хвои.

– Твои глаза напоминают мне о соснах, – говорит Джош.

– Я всегда хотела, чтобы они были более зелеными, – вздыхаю я. – Мой цвет такой скучный.

– Не говори так. – Он целует меня в макушку. – Я тебе когда-нибудь рассказывал о коттедже?

– Не-а.

Я прислушиваюсь к биению его сердца.

– Моя семья часто по осени арендовала коттедж на севере штата, – начинает Джош. – Там были грубо оштукатуренные стены, камин из камня, лоскутные покрывала на кроватях. Пока мы отдыхали, папа переставал беспокоиться о политике, а мама переставала беспокоиться о папе. Мы лазали по горам и собирали яблоки в заброшенном саду. Но мы не съедали их все, а бросали в ручей, чтобы посмотреть, как они уплывают по течению. По вечерам мы играли в настольные игры…

– Какие игры? – перебиваю я.

– Моя любимая «Крокодил».

– Ну конечно. – Я еще сильнее прижимаюсь к Джошуа.

– Мамина любимая «Клуэдо», а папина – «Риск». А потом родители готовили на ужин жаркое с пюре и печеными яблоками…

– Из сада? – снова задаю я вопрос.

– Да. И пока они готовили, я устраивался у камина на коврике с огромными стопками бумаги и рисовал. А… когда поднимал голову, то видел родителей на кухне, а за их спинами – идеальное круглое окно. С моего места на полу в это окно были видны лишь сосновые деревья. Так что мне нравятся сосны, – заканчивает он, после небольшой паузы. – Очень.

Я обхватываю его большой палец и сжимаю его.

– А что насчет тебя? В каком из мест ты чувствовала себя счастливой? – после непродолжительного молчания спрашивает Джош.

Мне приходится задуматься.

– Ну, как-то я ездила в «Дисней Уорлд»…

– У тебя были мышиные ушки? – смеется он. – Пожалуйста, скажи, что у тебя были мышиные ушки с вышитым на них именем.

– Нет. – Я пихаю Джошуа.

– Я обязательно нарисую тебя с мышиными ушками. Рассказывай дальше.

Я пихаю его сильнее, но потом все-таки начинаю рассказывать:

– Итак, Джен было десять, мне – семь, а Хэтти – четыре. Джен была очаровательным ребенком с длинными локонами. К тому же она всегда была чересчур ответственной. А Хэтти… это Хэтти. И именно они всегда привлекали всеобщее внимание, но в тот раз родители устроили мне завтрак с диснеевскими принцессами. Только для меня. Там была Белль, Белоснежка, Золушка, а Жасмин сказала, что у меня красивое платье, что я сама красивая, и это было так здорово. Мои родители… они знали… Знали, что мне это было нужно.

– Это, – говорит Джош, – моя новая любимая история.

– Я понимала, что это надо держать в секрете, но как только увидела своих сестер, тут же выпалила: «Принцесса Жасмин считает, что я красивее вас!» Хотя это и не правда, но именно такой я тогда себя ощущала. Мама хотела убить меня, а Хэтти закатила дикую истерику и не успокаивалась до конца поездки, но это не испортило мне настроения. Тогда был самый лучший день в моей жизни.

– Ты красивее своих сестер, – задумчиво произнес Джошуа. – Намного красивее.

– Это… самые романтичные слова, которые ты когда-либо мне говорил, – улыбаюсь я.

– Это правда. – Джошуа снова смеется в ответ.

До нас доносится птичья трель, а через некоторое время еще одна.

– Знаешь, – говорю я, – не могу вспомнить, когда я в последний раз оказывалась в таком месте, где бы ни было слышно дорожного движения.

– Ах, а ты, оказывается, человек природы. Просто раньше ты не говорила об этом.

– А ты человек природы? – В Джошуа мне интересно абсолютно все.

– Определенно, – соглашается он. – Знаешь, если ты поедешь со мной в Новую Англию, мы сможем позаниматься на свежем воздухе всем тем, о чем ты читаешь в книгах. Я имею в виду походы, скалолазание, рафтинг, любование звездами, разведение костров…

– Разведение костров? – Я улыбаюсь.

– Именно так. Костров. Во множественном числе.

Солнце опускается за деревья, и внезапно за спиной у Джошуа зажигается восхитительный золотистый свет. Оказывается, мой любимый выглядит идеально, даже когда он мокрый, потный и грязный. Я дотягиваюсь до губ Джошуа и целуемся, пока у меня не заканчивается воздух.

– Пойдем, – с придыханием говорю я.

Джош замирает.

А затем бросается к толстовке, чуть при этом не свалившись. Я собираю свои вещи, он берет меня за руку, и мы бежим по узкой тропинке. Мы смеемся, находясь на седьмом небе от счастья. Бежим, бежим, бежим, и чем дальше убегаем от нашего укромного уголка, тем больше людей нам встречается. Мы пробегаем через какую-то пещеру – идеальное место для поцелуев, особенно если учесть испанского гитариста, наигрывающего какую-то романтичную мелодию, – но одних поцелуев нам уже мало. Затем проносимся мимо творений Гауди, в том числе знаменитого фонтана в виде ящерицы, даже не удостоив их взглядом. Мы смотрим лишь друг на друга.

Усевшись в первое попавшееся такси, мы пытаемся отдышаться. Джош сообщает водителю адрес нашего отеля, и наши языки, ноги и руки тут же сплетаются, исследуют, касаются, пока мимо окон проносятся улицы Барселоны. Снедаемые чувством вины, мы платим огромные чаевые нашему бедному таксисту и вываливаемся на улицу.

Все то время, что нас регистрируют, Джош целует меня в шею. И я мало что запоминаю из происходящего. Администратор… лестница… коридор… Как только за нами захлопывается дверь номера, наши рюкзаки падают на пол. И хотя у нас впереди целая ночь, мы больше не можем ждать ни минуты.

Мы целуемся неистово. Я скидываю пальто, а Джош стягивает толстовку. Я снимаю его футболку, и мы падаем на кровать. Его грудь прижимается к моей. Я перекатываюсь наверх и, оседлав Джошуа, вижу, что он жаждет этого не меньше меня. Он поднимает мое платье до бедер, а потом стягивает через голову. Я отстраняюсь, задыхаясь.

– У тебя есть?.. – начинаю я, почему-то стесняясь закончить предложение.

– В рюкзаке, – выдыхает я.

Я наклоняюсь и тянусь к его рюкзаку на полу. Подтаскиваю его поближе. Презервативы лежат в переднем кармане. Достаю один, и Джош помогает мне выпрямиться. Он откровенно пялится на мое светло-розовое нижнее белье. Джош еще не видел меня полностью голой.

Я медленно расстегиваю лифчик, и он снимает его.

Джошуа кладет меня на спину, целует мою грудь, живот, проводит губами над самыми трусиками… А затем я чувствую, как последний клочок одежды скользит по бедрам вниз. Я расстегиваю его ремень, джинсы и стягиваю их одновременно с боксерами. Дыхание Джошуа становится поверхностным. Быстрым. А потом я снова меняю положение и опускаюсь на Джошуа, мы ахаем в унисон. Руки скользят по телу, движения становятся синхронными, а глаза выискивают малейший намек на любую эмоцию. Все нормально? А если вот так? А так?

Уже скоро… Быстрее…

Я хочу, чтобы он оказался ближе. Хочу, чтобы оказался глубже. Хочу его, хочу его, хочу… Глаза Джошуа закрываются, как и мои, и мы заканчиваем, как и начали, – вместе.

Глава 18

В комнате темно. Я лежу на животе Джошуа и слышу, как у него урчит в животе. Я выбираюсь из-под его руки и наклоняюсь к электронным часам. Почти два часа ночи. Джош чувствует, как я верчусь.

– Tapas[41], – бормочет он. – Мы не поели tapas.

– Думаю, мы пропустили ужин, – улыбаюсь я.

– Ничего. – Он прижимает меня к груди. – Я слишком устал, чтобы вставать.

– Но нам придется вернуться, – возражаю я.

– Tapas и cerveza[42]. А потом займемся любовью на алтаре Саграда-Фамилия.

Я отстраняюсь, но Джош тут же притягивает меня еще ближе. Я снова отстраняюсь.

– Сейчас вернусь, – говорю я. – Надо в ванную.

Сделав свои дела, я возвращаюсь за зубной щеткой и пастой. Джош идет следом, и мы чистим зубы, не переставая улыбаться друг другу. Поверить не могу, что взрослые делают это каждый день. И я не о сексе, хотя он был потрясающим, а о таких вот незначительных мелочах, вроде совместного умывания. Интересно, взрослые хоть понимают, как им повезло? Или забывают, что такие моменты и есть самое настоящее счастье? Но я не хочу об этом забывать.

Мы забираемся обратно в кровать и, еще полусонные, медленно занимаемся любовью. Все это время мне кажется, что вокруг витает аромат мяты. Наконец счастливо утомленный Джошуа падает рядом со мной. Лунный свет льется в окна. Я медленно обвожу указательным пальцем его тату.

– Ты никогда не рассказывал мне о ней, – говорю я.

– Ты никогда не спрашивала, – парирует Джошуа.

– Мне она нравится. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал серьезно, но не могу до конца избавиться от мечтательных интонаций.

Джош смеется, и, кажется, он испытывает облегчение.

– Слава богу!

– Расскажи мне эту историю, – прошу я.

Он устраивается поудобнее, осторожно прижимая меня к себе.

– Когда мне было шестнадцать, – начинает Джош, – я решился на эту авантюру. Тогда Сент-Клэр убедил одного татуировщика в Пигале, что мне уже исполнилось восемнадцать. Ну, или нам так поначалу показалось. Просто Сент-Клэр был таким напористым и убедительным, что парень сдался. Хотя, должно быть, и понимал, что нарушает закон. – Я смеюсь, а Джошуа продолжает: – Сент-Клэр может убедить кого угодно сделать что угодно. У него потрясающая харизма. Настолько сильная, что это даже не честно по отношению ко всем окружающим его людям.

– Ну да, – соглашаюсь я. – Он не плох.

Джош замолкает. А затем я слышу улыбку в его голосе:

– Наверное, именно так ты чувствовала себя, когда я сказал, что ты сексуальнее своих сестер.

– Полагаю, так и есть. – В этот раз я смеюсь громче.

– В любом случае, мы были вдвоем, но только я обзавелся тату, – продолжает улыбаться Джош. – Это было через несколько дней после моего дня рождения…

– Как сейчас!

– Как сейчас, – кивает он. – В тот день рождения я решил, что сделаю тату, и, вдохновившись этой идеей, нарисовал собственный эскиз. На тот момент она казалась мне крутой.

– Она на самом деле крутая, – горячо восклицаю я.

– Знаешь, мне она тоже до сих пор нравится. И это самое настоящее везение. Удивительно, что тебе сейчас нравится то же, что и в шестнадцать лет.

– Ох, перестань. У тебя есть вкус. Ты никогда не надеваешь что-то банальное… – И тут вдруг я замолкаю, обдумывая новую мысль: – А ты планировал сделать еще татуировки?

– Пока нет, – признается он. – Может, однажды я набью большую садовую розу на другой руке.

– Ха-ха! – недоверчиво смеюсь я.

– Так и будет. – Мое недоверие как будто задело его. – Я хочу проводить с тобой ночи, Айла. Не одну и не две. И даже не несколько раз в неделю. Я хочу провести все ночи с тобой.

Когда в окна заглядывает солнечный свет, наступает самое счастливое утро в моей жизни. Мы спим по разные стороны кровати, но наши ноги все еще сплетаются.

Я любуюсь чуть встрепанными во сне волосами Джошуа и его изящной спиной. А потом я не могу справиться с искушением и легонько прикасаюсь кончиком пальца к позвонкам. Он тут же переворачивается и лениво улыбается мне. Я тянусь за поцелуем.

– Мм… – бормочет он. – Как думаешь, мы можем повторить это в следующие выходные? Как насчет Швейцарии? Давай поедем в Швейцарию.

– На следующих выходных ты будешь в Нью-Йорке, – вздыхаю я.

Его улыбка тут же исчезает.

– Давай через выходные, – предлагаю я.

– Договорились. – Джош откидывает волосы с моего плеча, обнажая его. – Итак… Скажи мне, с кем лучше спать в одной кровати? Со мной или Куртом?

– Конечно же с Куртом, – подначиваю я.

– Так и знал. – Джош целует меня в нос и спрыгивает с кровати. – Сейчас вернусь.

– Передашь мне телефон? – прошу я. – Хочу еще раз проверить время нашего отъезда.

Джош достает из моего рюкзака телефон, кидает его мне на кровать и идет в ванную. Дверь закрывается. Я выключаю бесшумный режим, экран оживает, и мое сердце тут же останавливается.

– Нет… – шепчу я.

Двадцать девять новых сообщений. Курт. Нейт. Хэтти. Школа. Мои родители.

– Джош? Джош!

Дверь ванной распахивается.

– Что случилось? Ты в порядке? – Голос Джошуа звучит взволнованно.

А потом он видит, как я сжимаю телефон. Кровь отливает от его лица.

– Нет… – шепчет он.

Я начинаю плакать. Он роется в собственном рюкзаке, выдергивает свой телефон и ругается, посмотрев на экран.

– Курт. Нейт. Наверное, сотня пропущенных от мамы… Папа!

Теперь я рыдаю уже в голос.

Джош расхаживает по комнате, нервно запускает обе руки в волосы.

– Все нормально. Все будет хорошо, – повторяет он как мантру. – Я и прежде попадал в неприятности. Все будет хорошо.

– Каким образом все будет хорошо? – начинаю я заводиться. – Они внесут это в мое личное дело!

И это повлияет на мои шансы при поступлении. У меня кружится голова. Желудок скручивается тугим узлом – меня вот-вот стошнит.

– Нет, – решительно заявляет Джошуа, – я возьму вину на себя. У тебя не будет неприятностей.

– Как это не будет неприятностей? Я здесь вместе с тобой. В Испании.

Я прокручиваю сообщения, стараясь выстроить события в хронологическом порядке, но не могу сосредоточиться.

Затем включаю голосовое сообщение от Курта и слушаю его напуганный голос: «Хэтти спрашивала про тебя, и это услышал Нейт, и они заметили, что Джошуа тоже нет, и они пришли ко мне, и мне пришлось сказать им, где вы. Извини, Айла. Я должен был сказать им».

Я идиотка.

Я такая идиотка.

Как я могла забыть про Хэтти? Ведь она всегда говорит или делает что-то ненужное. Конечно, она во всем виновата. И конечно, Курт не удержал свой рот на замке.

Джош опускается на кровать рядом со мной. Обхватывает мое лицо руками и прижимается своим лбом к моему лбу.

– Дыши, – ласково говорит он. – Дыши. Дыши.

– Я не хочу дышать! – ору я.

– Все хорошо, – продолжает Джош, не обращая внимания на мой крик. – Я позвоню в школу. А ты позвони своим родителям.

Все злятся на нас. Мама кричит так громко, что мне приходится держать телефон на расстоянии. Джош получает нагоняй от Нейта, а затем я заставляю его позвонить маме. Она не берет трубку, поэтому он оставляет сообщение. Джош отказывается звонить папе, но я настаиваю, и он в конце концов звонит начальнику его охраны.

А затем уже Джошуа заставляет меня написать Курту и Хэтти.

Они не злятся, просто хотят знать, в порядке ли мы, но у меня нет желания разговаривать с ними. Поэтому я говорю, что у нас все хорошо и что мы скоро вернемся. Точка.

Дорога до Парижа разительно отличается от дороги до Барселоны. В небе ярко светит солнце, но в вагоне темно. Мы с Джошуа крепко держимся за руки… Хотя я бы сказала, что мы скорее ухватились друг за друга, как несчастные, терпящие кораблекрушение. Кажется, будто мы стараемся удержать что-то ускользающее. Никто из нас не говорит о том, что нас ждет. Я плачу, Джош успокаивает меня. Я понимаю, что с моей стороны эгоистично думать лишь о своих проблемах. То, с чем придется столкнуться ему, намного, намного хуже.

Страх нарастает. И всего в нескольких метрах от общежития у Джошуа сдают нервы и он затягивает меня в чей-то сад. Мы видим французских подростков, развалившихся на шезлонгах и наслаждающихся последними теплыми солнечными лучами в этом году. В пальцах они сжимают ароматические сигареты и так увлечены собой, что едва замечают нас.

– Хочу, чтобы ты знала, я люблю тебя, – страстно шепчет Джош. – И я хочу быть с тобой. Независимо от того, что произойдет дальше.

– Не говори так. – Мои глаза наполняются слезами.

– Может произойти все что угодно. – Джош пытается быть честным и с отвагой принять неизбежное.

– Не говори так! – приглушенно кричу я.

И это становится для него последней каплей.

– Я люблю тебя. Ты все еще любишь меня? – Он хватает меня за плечи и сжимает так сильно, что у меня чуть искры из глаз не сыпятся.

– Как ты можешь меня спрашивать об этом? – Меня пугает такая смена настроения. Джош выглядит так, будто сломается в любой момент. – Конечно же я люблю тебя. Произошедшее ничего не изменит.

– Это я во всем виноват, – сникает он. – Я предложил уехать на выходные.

Его дыхание очень быстрое, а взгляд рассеянный. Похоже, на него надвигается паническая атака.

– Эй! Эй! – Я обнимаю любимого и прижимаю его голову к груди. – Я сама хотела поехать. Это было и моим решением.

Но Джошуа может лишь молча цепляться за меня. Его пальцы опять настолько сильно впиваются в мои плечи, что становится больно.

– Я люблю тебя, – тихо говорю я. – И всегда тебя любила.

Его пульс затихает, а потом ускоряется вновь.

– Что значит всегда? – бормочет он.

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть Джошуа в глаза. Ловлю его рассеянный взгляд.

– Не стоит бояться, что я так просто уйду от тебя, потому что я влюбилась в тебя еще в девятом классе, – признаюсь наконец я.

Мое слова буквально оглушают его.

– Нет никакой истории, – говорю я. – Мне хватило одного взгляда на тебя, чтобы это произошло.

Джош смотрит на меня. Смотрит прямо в мою душу. А затем целует с такой страстью, как никогда прежде. Этот поцелуй придает нам сил встретиться лицом к лицу с нашим будущим. И теперь мы уже можем вернуться в общежитие и постучаться к Нейту.

Но, к сожалению, дверь открывает не он, а миссис Уассирштейн.

Глава 19

– Я летела сюда на самолете, но все равно добралась быстрее тебя. Невероятно! – вскидывая руки в гневе, возмущается миссис Уассирштейн.

Из-за ее спины выглядывает Нейт. Выглядит он несчастным и каким-то неприкаянным, словно и не находится у себя дома.

Джош в шоке.

– Ты хоть понимаешь, сколько проблем ты нам принес? – продолжает наступать на сына миссис Уассирштейн. – Мне пришлось лететь через океан за неделю до выборов! Тебя вообще хоть что-нибудь волнует, кроме собственной персоны?!

Миссис Уассирштейн невысокая, намного ниже, чем мне казалось, хотя на ее рост почти не обращаешь внимания – она подавляет своей харизмой. Выглядит она такой же серьезной, как и на фотографиях, вот только сейчас благопристойная жена сенатора внушает не доверие, а страх. Она прожигает меня взглядом светло-карих, ореховых, так хорошо знакомых мне глаз.

– А вы, должно быть, Айла? – стремительно переключается миссис Уассирштейн на меня.

Мое имя она произносит с неприязнью, и я чувствую себя лишней. Мне становится стыдно и страшно одновременно, и я не нахожу ничего лучше, как просто опустить взгляд в пол.

– Здравствуйте, – мямлю я, заливаясь краской.

Джош стоит передо мной, частично закрывая меня.

– Мне жаль… Мне так жаль, мам!.. – мужественно встревает он в разговор.

– Так и должно быть, – отрезает миссис Уассирштейн.

– Я рад, что вы благополучно добрались до дома, – вмешивается Нейт. – Айла…

– Завтра рано утром мы встречаемся с директором школы, – прерывает смотрителя миссис Уассирштейн.

У меня в горле встает ком.

– Мы все? – еле-еле удается выдавить мне.

– Нет. – Миссис Уассирштейн хмурится. – Я и мой сын.

Мое лицо горит от стыда – мне весьма грубо указали на мое место.

– Айла, – говорит Нейт, – твоя встреча во вторник. Почему бы…

– Спасибо за вашу помощь, – снова обрывает смотрителя миссис Уассирштейн. – Мне жаль, что мой сын усложняет вам работу. Извините, что доставили вам неудобства.

У меня такое чувство, что это она усложняет работу Нейта, но смотритель лишь нервно чешет лысую голову и сдавленно произносит:

– Для этого я здесь и нахожусь. И не стоит извиняться, Джош на самом деле хороший парень.

Миссис Уассирштейн явно не верит Нейту, хотя, возможно, все было бы по-другому, познакомься она с Майком и Дэйвом. Она кивает смотрителю, а затем поворачивается к сыну:

– Мы уходим.

Глаза Джошуа расширяются от ужаса.

– Куда мы идем?

– В твою комнату. Нам предстоит многое обсудить, молодой человек. – Миссис Уассирштейн придерживает дверь на лестницу и снова кивает, теперь уже прощаясь со мной: – Айла.

Сердце сжимается в крошечный, пульсирующий болью комочек. Перед уходом Джош с невыносимой силой сжимает мою руку и не отпускает, пока расстояние между нами не увеличивается и мои пальцы не выскальзывают из его руки. Наши лица искажаются, а потом Джош уходит. Я не могу вымолвить ни слова.

Нейт вздыхает.

– Мы в большой беде, да? – наконец выдавливаю я.

– У тебя все будет хорошо, – пытается успокоить меня добряк Нейт.

– А у Джошуа? – За него я волнуюсь чуть ли не больше, чем за себя.

Нейт лишь печально улыбается мне.

Мне в голову приходит ужасная мысль.

– Мои родители приедут? – шепчу я в ужасе. – Поэтому моя встреча только во вторник?

– Нет, – улыбается Нейт. – Завтра же праздник. Помнишь?

Точно, первое ноября. День Всех Святых. Во Франции это национальный праздник, а это значит… директриса приедет в свой выходной, чтобы поговорить с Джошуа.

Я понимаю, что мы не сможем поговорить с Джошуа до самой его встречи с директрисой, но все равно каждую минуту проверяю телефон.

Ненавижу свою сестру. Ненавижу ее!

Если бы не Хэтти, мы бы с Джошуа сейчас сидели в его комнате и планировали бы нашу поездку в Швейцарию. Гудит телефон. Я хватаю его, но это всего лишь сообщение от Курта: «Судя по расписанию на сайте вокзала, вы должны были приехать три часа назад».

Я отвечаю: «Мы приехали».

«Ты в порядке?»

«НЕТ!!!»

Через минуту лучший друг уже стучит в мою дверь.

– Почему бы тебе просто не открыть ее, как всегда? – кричу я.

Курт распахивает дверь.

– Ты злишься, – с порога заявляет он.

– Злюсь, – соглашаюсь я.

– На меня? – уточняет Курт.

– Да.

Он подсовывает учебник под дверь.

– Мне пришлось им сказать, Айла. Они расспрашивали меня, – снова объясняет он.

– Чего вообще хотела Хэтти? – ворчливо спрашиваю я.

– Хотела взять у тебя фен. – Курт пожимает плечами.

– Фен? – Я прямо-таки ушам своим не верю.

– Да. Вернее… диффузор? Или как называется та штука, которую надевают на фен? Она хотела завить волосы.

– Неужели она не могла попросить его у кого-нибудь в своем дурацком общежитии?! – восклицаю я.

Левый глаз Курта дергается.

– Не знаю.

Диффузор для фена! Поверить не могу, что все это произошло из-за какого-то чертового диффузора для фена. По коридору в сторону лобби проходят пират и дьявол, направляясь в Ламберт на ежегодную вечеринку в честь Хеллоуина. И меня удивляет, что кто-то радуется празднику.

– Почему хотя бы раз в жизни ты не мог соврать?! – кричу я. – Это все, что от тебя требовалось.

Курт натягивает на голову капюшон.

– Они задали мне вопрос, – бурчит он. – Я ответил.

– Да?! Мне поблагодарить тебя?! – Я злюсь так сильно, что не могу больше сдерживаться. – Теперь моего парня выгонят из школы.

– Это не моя вина. Не я нарушил правила. Это сделал он.

Мне плевать, что он прав. Мне плевать, что это наша вина. Ведь этого бы не произошло, держи Курт рот на замке. Он мой лучший друг и должен был прикрывать меня. Я вытаскиваю из-под двери учебник и открываю ее шире:

– Иди отсюда.

Курт расстроенно взмахивает руками:

– Айла…

– Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Просто уходи, – закрывая глаза, говорю я.

Но он не уходит сразу. Еще какое-то время я ощущаю, как Курт стоит рядом и беспомощно разводит руками. Но я зажмуриваюсь так сильно, что глазам становится больно, и ничего вокруг не вижу. А затем чувствую, как Курт проходит мимо и распахивает дверь на лестницу.

– Бу! – произносит мужской голос.

Я вздрагиваю, открываю глаза и обнаруживаю прямо перед собой кого-то в маске маньяка из фильма «Крик». Я захлопываю дверь прямо перед лицом шутника и слышу смех, разлетевшийся по коридору. Дойдя до кровати, падаю на нее, утыкаюсь в подушку и снова плачу. Может, миссис Уассирштейн приехала сюда, чтобы Джошуа не исключили? Она влиятельная женщина. Готова поспорить, что директриса ее боится.

Я вот ее боюсь.

Вероятно, миссис Уассирштейн винит меня в произошедшем. Я еще хотела произвести хорошее впечатление на родителей Джошуа. Боялась, что не понравлюсь им, что они посчитают меня недостойной их сына, но теперь у меня точно нет шансов. Я даже не уверена, знали ли они о моем существовании до вчерашнего дня.

От Джошуа до сих пор я не получила ни строчки. Скорее всего, мать забрала у него телефон, поэтому я в конце концов решаюсь и пишу ему сообщение сама. Короткое и ни на кого конкретного не указывающее: «Люблю тебя».

Через несколько минут раздается быстрый стук. Я спрыгиваю с кровати и спешно открываю дверь. Но это Хэтти. Увидев сестрицу, я закипаю от гнева. На ней гавайская рубашка на пару размеров больше с криво застегнутыми пуговицами. Волосы негодницы торчат в разные стороны, под глазами щедро намалеваны темные круги, а под носом красуются тонкие усики.

– В кого это ты нарядилась? – спрашиваю я как можно спокойнее, но надолго сохранить самообладание у меня не получается.

Сестрица поднимает кусок картона, выкрашенного белой краской, на котором черным нарисованы линии с обозначениями метров и сантиметров.

– Я – фотография арестованного, – широко улыбается она.

– Тренируешься на будущее? – срываюсь я.

– Oui.

Сестра не пытается зайти в комнату.

– Так что тебе надо, Хэтти? – Я больше не пытаюсь вести себя вежливо.

– Господи, да я просто хочу извиниться, – недовольно морщится сестрица.

Я жду. Но и она ждет.

– Что это? – не выдерживаю я первой. – Это и есть твое извинение?

– Да, – просто отвечает Хэтти.

– Ого! – Мои слова буквально сочатся злобой. – Надеюсь, теперь тебе полегчало. Потому что мне уж точно. Я чувствую себя намного лучше, зная, что моего парня исключат из-за того, что тебе понадобилось накрутить свои дурацкие кудри.

И тут Хэтти дрогнула:

– Я же не знала, что из-за меня вы нарветесь на неприятности. Извини. Мне правда очень жаль.

– Мне тоже, – рычу я и захлопываю дверь.

Но она тут же распахивается. Хэтти смотрит на меня с надеждой, пока не понимает, что это произошло случайно. Тогда мы еще какое-то время сердито глядим друг на друга, а потом я снова захлопываю дверь и наваливаюсь на нее, пока не слышу заветный щелчок.

Вечеринка не затихает всю ночь. От Джошуа все еще нет ни слова. Не помню, как заснула, но просыпаюсь около восьми утра.

В общежитии невероятно тихо – все наконец-то улеглись спать. Мне снилось, что я спешила на поезд, но не успевала закончить макияж. Я беспомощно накладывала слой за слоем, наблюдая, как стрелки часов все приближаются и приближаются к времени отправления.

Раздаются два тихих стука в дверь.

Я резко сажусь. Вот что меня разбудило! Еще один стук. Но в этот раз тяжелый и зловещий. Я выбираюсь из кровати, но боюсь открывать дверь. Поэтому прижимаюсь ухом к дереву.

– Джош? – шепчу я.

Но в ответ слышу лишь тишину.

На меня накатывает новая волна страха. Неужели он уже ушел? Но тут я слышу какие-то непонятные звуки. Я приоткрываю дверь, и он здесь – конечно, он здесь! – вот только выглядит совершенно опустошенным. Джош заваливается в комнату, я бросаюсь вперед, и он с нечеловеческим криком падает в мои объятия. К черту правила! К черту школу! Я закрываю дверь и веду Джошуа за руку к кровати. Нежно обнимаю его, пока он со всей силы колотит кулаком по своей ноге.

– Все хорошо. – Мне приходится быть сильной. Один из нас должен быть сильным. – Все будет хорошо.

Я хватаю обеими руками Джошуа за занесенный для очередного удара кулак и целую в макушку.

– Не будет, – стонет Джош.

– Ты уже встречался с директрисой? – пытаюсь я перевести разговор в более конкретное русло.

– Меня отчислили, – выдыхает он. – Она наконец отчислила меня!

– И… когда ты должен съехать? – шепчу я в ужасе.

– Это мой последний день. – Взгляд Джошуа затуманивается. – Сегодня…

У меня перед глазами темнеет. В ушах громко жужжит. Комната расплывается, и я пытаюсь сосредоточиться, сфокусироваться хоть на чем-нибудь, как фотокамера с автофокусом, которая никак не может настроиться.

– Один из смотрителей повел мою маму за коробками, чтобы упаковать вещи. – Слова даются Джошуа с большим трудом.

Я все еще не могу прийти в себя.

– Но мы скоро увидимся. – Джош вытягивает руки и впивается в меня всеми десятью пальцами. – На День благодарения. Ты же приедешь домой на День благодарения, верно?

Я тут же киваю.

– А потом будут зимние каникулы. Мы будем проводить вместе каждый день, а Новый год встретим в «Кисмете», будем там сидеть и целоваться. Хорошо? А потом наступят весенние каникулы, а там уже недалеко и до лета. А там все закончится.

Я сглатываю:

– Чем ты будешь заниматься? Где окончишь старшую школу?

– Мама не хочет думать об этом до окончания выборов, – вздыхает Джош. – Родители злятся. Очень сильно злятся. Мне пришлось вчера поговорить с отцом, а затем мама отобрала у меня телефон. Вот почему я не мог позвонить или написать тебе. Мне восемнадцать, а родители отбирают у меня телефон!

– Все хорошо. Все хорошо. – Я не могу перестать повторять эти слова. – У нас все будет хорошо.

Раздается стук в дверь, а затем мы слышим голос Нейта:

– Джош, я впустил твою маму в комнату, чтобы вы с Айлой смогли несколько минут побыть наедине. Но ты должен подняться туда сейчас же.

Даже Нейту нас жаль.

Я обманывала себя сильнее, чем мне казалось. Ничего – абсолютно ничего – не будет хорошо.

Глава 20

Стол директрисы выглядит не менее угрожающе, чем сама его хозяйка. Красновато-коричневая поверхность стола тщательно отполирована, и от нее буквально веет дороговизной. С обеих сторон на столе стоят флажки – американский и французский. Директриса сидит на обтянутом кожей кресле, перед ней стоят два кресла поменьше. Я опускаюсь в одно из них.

– Твои оценки стали хуже, – тут же берет быка за рога директриса.

Я молча смотрю на нее.

– Впрочем, незначительно, – продолжает она после минутной паузы. – Однако изменения все равно ощутимы, и их отметили твои профессора. Они обеспокоены. Догадываешься, когда все началось?

На самом деле мысленно я не здесь. Я все еще в комнате Джошуа. И переживаю вчерашний день, когда мы упаковывали его счастливую жизнь в картонные коробки. Вспоминаю, как его мать злилась на него, на меня и на любого звонящего, а звонили ей много. Мне хотелось оказаться как можно дальше от этой ужасной комнаты, но я не собиралась потратить впустую наши последние совместные часы.

Джош снял все рисунки со стены и сложил их в коробку – один на другой, один на другой. И лишь те, где я сижу на арене Лютеции, он сложил в отдельный плотный конверт. По сравнению с огромным количеством рисунков, на которых запечатлены его друзья, моих там совсем немного. Впрочем, мы встречались-то всего месяц.

Неужели прошел всего месяц?

– Месяц назад, – продолжает директриса. – Именно тогда ты перестала уделять домашнему заданию те время и внимание, которые требуются, чтобы сохранить лидирующие позиции.

Она говорит так, будто я когда-нибудь стремилась быть отличницей, хотя, по сути, я никогда не прикладывала к учебе больших усилий. Все дело в том, что у всех остальных двадцати четырех выпускников – уже двадцати трех – есть друзья, с которыми они могут куда-нибудь сходить и что-нибудь поделать. А у меня была лишь учеба. Но в течение одного месяца… у меня находились дела поважнее.

Джош спрятал конверт, который возьмет с собой в салон самолета, в рюкзак.

Все произошло так быстро. За один день его наполненная творческим духом, весельем и жизнью комната опустела. Нам дали лишь пять минут, чтобы попрощаться. Когда миссис Уассирштейн оставила нас одних в этой пустоте, я снова плакала. Джош любимым брашпеном вывел на моих пальцах слово: «L-O-V-E», а потом обхватил руками мое лицо.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю тебя. Люблю тебя.

Я едва могла разглядеть его сквозь слезы.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Я люблю тебя. Люблю тебя.

– Айла, – говорит директриса, – в своей жизни ты повстречаешь еще много парней. И не стоит позволять им мешать тебе превратиться в достойную женщину, какой тебе предназначено быть.

Она не права. В моей жизни есть только один парень. И кем я стану без него?

Я внимательно рассматриваю свои пальцы. Буквы почти стерлись, но слово все еще обжигает мою кожу.

А вот когда я провожала Джошуа к машине, в которой его уже ждала мать, они четко выделялись на коже. По дороге мы отчаянно целовались. А затем миссис Уассирштейн открыла заднюю дверь и крикнула:

– Мы опаздываем! Поехали!

– День благодарения. – Джош схватил меня за руки.

Я смогла лишь кивнуть.

Джошуа снова меня поцеловал, но в этот раз быстро отстранился. А затем отбросил мои руки, будто они обжигали его, будто больше физически не мог их удерживать, и поспешно сел в машину. Я не видела его сквозь тонированные стекла. Я не видела, но все равно не сводила глаз с машины, пока она не исчезла из виду…

Директриса прочищает горло, и я перевожу взгляд на окно.

– Ты вела себя безрассудно всего лишь месяц. Что ж, придется тебе один месяц оставаться после уроков. Думаю, ты согласишься, что это справедливо. К тому же этого времени будет достаточно, чтобы вернуть лидерскую позицию, раз больше тебя ничто не отвлекает.

– Джош меня не отвлекал.

Директриса пристально смотрит на меня.

– Да, – наконец говорит она, – возможно, для тебя это неверное слово. Хотя у меня есть подозрения, что в случае с Джошуа дела обстоят иначе.

Это жестокая издевка.

Как она смеет предполагать, что для меня наши отношения значили больше, чем для Джошуа? Что она вообще может о них знать?

Я выбегаю из кабинета и несусь в свою тюремную камеру. За все время обучения в школе я ни разу не пересекала порог этого кабинета, но он мало чем отличается от других. Здесь только один ученик – десятиклассник. Он, не поднимая головы, выцарапывает что-то на парте. Сегодня дежурит профессор Фонтейн – учительница информатики, у которой какая-то странная, треугольная голова.

– Выбирай место… любое, – говорит учительница, и ее голос звучит так же, как у уличных иллюзионистов.

Хотелось бы мне знать, где сидел Джош. Я представляю себе его образ. В дальнем углу тут же материализуется сгорбленная фигура с насупленными бровями. Джош карандашом рисует комикс о своей жизни. Я направляюсь к этому образу, желая, чтобы он стал реальным, и усаживаюсь за парту. Окно сбоку от меня выходит на опустевший школьный двор, по которому сейчас разгуливают жирные голуби.

Я так и не прочитала мемуары Джошуа.

Что, если я все испортила? Что, если я не смогу попасть в Дартмутский колледж? Уверена, Джош обязательно попадет в Школу анимации. Ему всего-то нужно сдать экзамены для получения аттестата. Возможно, он испортил этот год, но я, вероятно, испортила наши следующие четыре года. Если бы я только могла снова услышать его голос! Он прилетел в Нью-Йорк этим утром, и его мать разрешила ему написать одноединственное сообщение: «Скучаю по тебе как безумный. К Интернету у меня тоже теперь нет доступа. Не знаю, когда мы в следующий раз сможем пообщаться. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ».

Как только меня отпускают после дополнительных часов занятий, я бреду в «Домик на дереве». С наступлением вечера на улице похолодало, а мое пальто недостаточно теплое. Я вспоминаю, как Джош укутывал меня своим пальто – прямо здесь на нашем первом свидании, – и в сотый раз плачу. Закутываюсь в плед и прислоняюсь головой к стене с его рисунком. Прижимаю ладонь к нарисованному дому с ящиками для цветов под окнами и американским флагом на крыше. Прижимаю ладонь так сильно, что становится больно.

«Здесь, – думаю я. – Он здесь».

И я тоже постараюсь оказаться там.

– Выключи его. – Курт только что ворвался в мою комнату и теперь указывает на ноутбук. – Тебе надо учиться. Завтра на тесте по физике ты должна получить высший балл.

– В этом опросе говорится, что отец Джошуа и Терри Робб сошлись в смертельной хватке. Но еще рано предсказывать победителя.

– Прекрати это читать. До выборов еще пять дней. – А затем мой друг хмурится: – Терри Робб. Почему все зовут его сразу двумя именами?

Я наконец оставила заявку, чтобы починили мою дверь. Устала, что все, кому не лень, без конца посягают на мое личное пространство. В принципе наша дружба с Куртом не пострадала, но во время каждой нашей встречи между нами повисает напряжение. Курт расстроен из-за меня. Он хочет, чтобы наша жизнь стала такой, как прежде, до Джошуа. А я расстроена из-за Курта. Знаю, он не хотел, чтобы это все произошло, но в случившемся все-таки есть значительная доля его вины. Я уверена: он мог предотвратить несчастье, но не сделал этого.

Что касается Хэтти, то я разговаривала с ней в последний раз на Хеллоуин, когда она изображала фотографию арестованного. И сейчас, окажись она и правда в полиции, мне было бы наплевать. Я как сумасшедшая проверяю новости. Мне пришлось загрузить специальное приложение, которое заставляет мой ноутбук думать, будто он находится в Штатах, потому что из-за правовых ограничений я не могла посмотреть много важных видеотрансляций. Зная, что происходит на выборах каждую минуту, я чувствую себя ближе к Джошуа. Его отец должен победить. Я надеюсь, что в этом случае родители Джошуа подобреют настолько, что вернут сыну телефон.

– Ты, – говорит Курт. – Учишь. Физику.

– Не будь такой задницей, – злюсь я.

– Задницей с ушами, – парирует Курт.

– Задницей с ручкой. – Моя злость постепенно испаряется, и я невольно подхватываю шутку.

– Умная задница, – с довольной улыбкой заявляет мой лучший друг.

Уголки моего рта непроизвольно дергаются, но во мне все еще бурлит злость. Ситуацию осложняют еще и месячные, которые должны начаться.

– Хорошо, – закрывая ноутбук, говорю я. – Ты победил. Но сначала я схожу в уборную.

– Домик для задниц, – доносится до меня, пока я иду по коридору.

Но по возвращении я тут же забываю придуманную в ответ фразу.

– У тебя пропущенный вызов с телефонным кодом два-один-два, – заявляет как ни в чем не бывало Курт.

– Что?! – Я несусь к телефону. Мне звонили из Манхэттена и оставили голосовое сообщение. – Почему ты не ответил?

– Потому что это не мой телефон, – пожимает плечами Курт.

– Что, если это был Джош?! – Моему возмущению нет предела.

– Тогда на твоем экране высветилось бы «Джош», а не «неизвестный номер».

– У него забрали телефон! – Я едва сдерживаю крик отчаяния. – Если кто-то звонит, когда меня нет рядом, ответь! А если это Джош, попроси его подождать, пока я не заберу у тебя трубку.

«Привет, Айла. – Мое сердце разбивается на две половинки, когда я слышу тихий усталый голос Джошуа, хотя он и пытается перекричать какофонию звуков из голосов, звонков и шума техники на заднем плане. – Сейчас… мм… четверг. Думаю, в Париже уже ночь? Я звоню из избирательного штаба, занял стол одного из активистов. Меня впервые оставили рядом с телефоном. Здесь очень плохо, но… я не знаю. Все это не имеет значения. Я скучаю по тебе. Попытаюсь как можно скорее еще раз позвонить тебе… – Пауза. – Надеюсь, ты в порядке. Ладно, пока. Люблю тебя».

Я перезваниваю. После двух гудков трубку снимает какая-то женщина с гнусавым голосом. Я сразу сбрасываю.

Повторно слушаю сообщение. И еще раз. И опять, опять, опять… Я не знаю, сколько раз, пока не понимаю, что Курт ушел.

Слесарь починил мою дверь, а я постоянно ношу телефон с собой.

Я поставила громкость на максимум перед тем, как пойти в душ, и с тех пор не сбавляю ее даже на уроках. Меня охватывает паранойя. Я не перестаю проверять сообщения, уровень зарядки, уровень громкости. Мне так сильно хочется поговорить с Джошуа, что я скоро умом тронусь.

В субботу незадолго до рассвета меня будит еще один звонок с таким же телефонным кодом.

– Джош?

– Ох, слава богу, – облегченно и устало шепчет любимый. – Извини, что так рано, но я не мог уснуть. Звоню тебе с кухни. Если родители меня поймают, я труп. Но я должен был услышать твой голос.

– Я так по тебе скучаю. – Я сжимаю телефон что есть силы.

– Ты веришь, что даже недели еще не прошло? – шепчет он.

– Нет, кажется, будто прошел год, – тяжело вздыхаю я.

– Как ты? – Джош тут же переходит к главному. – Что тебе сказала директриса? Тебя отстранили?

– Нет. Она оставила меня после уроков, потому что это мое первое нарушение. Но на целый месяц.

Его голос становится еще более грустным:

– Мне жаль.

– Знаешь, что отстойнее всего? – зло спрашиваю я. – Что мне приходится оставаться после уроков, а тебя нет рядом.

– Ради этого я бы заслужил наказание. – Джош мрачно смеется.

– Знаю. – Я смягчаюсь. – Как дела? Как родители?

– Злятся. Заняты. – Джошуа, похоже, не очень хочется говорить о родителях. – Они таскают меня повсюду, но едва могут смотреть на меня.

– Все уладится, – пытаюсь я утешить любимого.

– Возможно, – вздыхает Джош, и не похоже, что он верит в счастливое будущее.

Один вопрос мучает меня сильнее других, и я сжимаю свою подвеску, чтобы набраться сил.

– Слушай… – начинаю было я, но закончить так и не могу.

– Да? – произносит Джош после небольшой паузы.

– Не важно.

– Айла, скажи.

– Просто… твои родители знали про меня? Я помню, что вы мало разговаривали, но упоминал ли ты обо мне… до всего случившегося… – Мой голос надламывается. – Не хотелось бы, чтобы первое впечатление твоей мамы обо мне было таким.

Джош долго молчит, и я сама догадываюсь о том, что он ответит мне.

– Я собирался рассказать им на День благодарения, – наконец говорит он. – Не хотел, чтобы они спрашивали о тебе раньше времени.

– Ты боялся, они подумают, что я недостаточно хороша для тебя? – По моему лицу катятся слезы.

– Нет. Нет! Просто мне нравилось думать, будто мы одни друг у друга. Хотелось продлить это ощущение. Тебе не казалось, словно мы находились в коконе? И я был уверен, что ты им понравишься.

– Очень сомневаюсь в этом, – хмыкаю я.

– Так и будет. Они знают, что я сам во всем виноват. А когда выборы закончатся, я расскажу им о тебе. Какая ты умная, какая добрая и…

– Амбициозная? Или все-таки расскажешь, что у меня на самом деле нет планов на будущее?

– Айла! – В голосе Джошуа слышится неподдельная боль.

– Извини…

– Нет, это ты меня извини. Мне стоило рассказать. – Снова молчание. – А твои родители знают обо мне?

– Конечно.

Джош выдыхает.

– Им не терпелось с тобой познакомиться.

– А теперь все иначе. – Он грустно ухмыляется. – Ты переживаешь, какое впечатление произведешь на моих родителей, хотя из школы выгнали меня. – Его голос вдруг становится тише. – Кто-то идет. Мне пора, люблю тебя. Пока.

Я даже не успеваю ответить, что тоже его люблю.

В понедельник после возвращения из школы я рассматриваю Джошуа, который попал на некоторые фотографии, сделанные в Бруклинском филиале Юношеской христианской ассоциации в прошедшие выходные – это был последний официальный визит его отца в рамках предвыборной кампании. Сын сенатора на них высокий, красивый и широко улыбается. Он выглядит почти как мой парень Джош. Но я вижу, что его улыбка – без сомнений, убедительная для остальных – неестественна. На щеках нет ямочек.

– Я же не разбудил тебя на этот раз? – спрашивает Джош.

Звонок раздается глубокой ночью. На фоне слышатся взволнованные голоса. Он снова в главном штабе своего отца. До выборов всего несколько часов.

– Нет. – Я обнимаю подушку, желая, чтобы это был он. – Уже в кровати, но все еще читаю.

– Моя девочка… – Я буквально вижу, как Джошуа нежно улыбается. – О чем книга?

– Об охоте за орхидеями. Ты знал, что это было невероятно опасным занятием?

– Может, это твоя будущая профессия. Охотница за орхидеями. А я буду сопровождать тебя в экспедициях. Мы станем носить шляпы с москитными сетками.

– Как там дела? – спрашиваю я.

– Лучше бы я охотился за орхидеями, – тяжело вздыхает Джош.

– Надеюсь, твой отец победит.

– Я тоже. Иначе он как минимум полгода будет невыносимым. – Шутка не удается, и Джошуа вздыхает. – Кстати. Угадай, кого будет сопровождать съемочная группа на избирательный участок? Угадай, кто окажется в утренних новостях?

– Угадай, кто будет неотрывно смотреть прямую трансляцию выборов на Си-эн-эн, надеясь мельком увидеть тебя?

– Угадай, кто в это время будет на уроках?

– Ох. – У меня замирает сердце. – Точно.

– Не волнуйся, ролик загрузят на сайт моего отца… О черт, вернулась моя мама.

– Люблю тебя! – быстро говорю я, боясь снова опоздать.

– Я тоже тебя люблю, – удивленно смеется Джош. – Меня радует твой энтузиазм.

– Мне не удалось сказать это в прошлый раз.

– А… понятно. С этого момента, – в его голосе слышна улыбка, и я представляю, как появляются ямочки на щеках любимого, – давай начинать разговор с этих слов.

Глава 21

После уроков у меня есть десять минут, прежде чем я отправлюсь отбывать наказание, и я тут же бегу в кабинку туалета. У меня есть десять минут, прежде чем я отправлюсь отбывать наказание. Там я вытаскиваю из рюкзака ноутбук. Выборы еще в самом разгаре, и судить о победителе еще рано, но я быстро просматриваю сайт сенатора. Вот он – видеоролик! Джош вместе с родителями заходит на избирательный участок. Он невероятно аккуратно причесан, одет с иголочки. Костюм на нем сидит как влитой, скорее всего, сшит на заказ. Джош широко улыбается и машет камерам. Его родители выходят из кабинок.

– За кого вы голосовали? – выкрикивает кто-то.

– А я должен был проголосовать? – отвечает отец Джошуа. – Я думал, что в этой кабинке можно заказать завтрак!

Ха-ха!

Камера переключается на Джошуа. Он заходит в кабинку, а родители с гордостью за ним наблюдают. После того как Джошуа вышел, женщина-репортер, улыбаясь лошадиной улыбкой, сует ему в лицо микрофон:

– Каково это – впервые голосовать за своего отца?

– Непередаваемые ощущения. – Джош просто искрит обаянием. – До сих пор в голове не укладывается.

Он не врет. И я верю, что это действительно важный момент в его жизни, но… чувствую себя так, будто на экране незнакомец. Пересматриваю отрывок и нажимаю на паузу, когда Джош отвечает на вопрос репортера. Прикасаюсь к его изображению на экране.

Если бы мы не поехали в Барселону, то завтра он бы уже вернулся в Париж.

Я отгоняю эту мысль. Потому что, не отправься мы в Барселону, не было бы парка Гуэль и освещенного лунным светом номера.

Как только меня отпускают после наказания, я бегу в свою комнату и проверяю новости, но количество голосов остается прежним. Кандидаты идут ноздря в ноздрю.

Приходит Курт и, к моему удивлению, закрывает за собой дверь:

– Bœuf bourguignon suivi d’un clafoutis aux poires[43]. Для тебя. – Он ставит на стол поднос из столовой. – Я не знал, что ты захочешь, поэтому выбирал наугад.

Его смущение так трогает. Божественный запах теплой еды заполняет комнату.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Мой друг снимает капюшон:

– Нейт разрешил дождаться результатов вместе с тобой, если больше никто об этом не узнает, в противном случае нас обезглавят. Но я не думаю, что он и в самом деле лишит нас головы.

На секунду я перестаю дышать.

– Извини, что не мог соврать ради тебя, – говорит он. – И извини за то, что по моей вине Джошуа исключили.

Я сжимаю Курта в объятиях. Все как в старые добрые времена, правда, вместо того чтобы делать домашнее задание, мы висим на новостных сайтах. Курт засыпает после полуночи, но гонка такая напряженная, что мне не до сна. В Штатах только наступает вечер. Сейчас в прямом эфире не происходит ничего интересного, и я приглушаю звук. Одно за другим называют предварительные имена победителей по всей Америке. В два часа ночи мне дарят шесть секунд радости, когда делают включение из главного штаба Уассирштейна.

Джош стоит рядом с родителями в окружении нескольких сотен красных, белых и синих воздушных шаров. Камера передвигается, и шары закрывают его лицо. Новости переключаются на губернаторскую гонку во Флориде. Через час я с трудом держу глаза открытыми, когда слышу, как репортер с нелепым хохолком объявляет:

– В упорнейшей гонке нью-йоркский сенатор Джозеф Уассирштейн все еще борется за свое место!

Я наклоняюсь к экрану. Миссис Уассирштейн до сих пор свежа и бодра – настоящая спутница жизни крупного политика, – хотя мне заметно, что гример слегка поправил ее макияж. Сенатор выглядит слегка изможденным, однако изо всех сил старается держать лицо. А вот Джош устал и раздражен, и это заметно сразу. Надеюсь, его родители не увидят эти кадры.

И все равно… это мой Джош. Не тот незнакомец, которого я видела до этого. Какой-то строгий мужчина, вероятно организатор предвыборной кампании, что-то шепчет Джошуа в ухо, и тот резко выпрямляется. Похоже, ему сказали, что его снимают. Однако тут же прямое включение из штаба заканчивается.

Ведущий начинает рассказывать последние новости. Я постепенно успокаиваюсь.

Утром я просыпаюсь от звонка будильника. Курт ушел, подоткнув под меня покрывало. Рядом с моей подушкой лежит записка с одним словом: «ПОБЕДА».

Я серьезно недооценила родителей Джошуа. Надеялась, что в случае успеха они разрешат сыну позвонить мне, чтобы поделиться радостью. Но, как оказалось, зря. Жаль, я не могу рассказать Джошуа, насколько я сегодня счастлива. Жаль, что я вообще ничего не могу сказать Джошуа. Никогда раньше не чувствовала себя такой беспомощной и ненужной.

Через два дня известнейшая в Нью-Йорке программа утренних новостей делает эксклюзивное интервью с сенатором Уассирштейном. И разумеется, на его сайте есть ссылка на видеоролик. Разговор, как и следовало ожидать, идет о политике, но вот место, где проходит встреча… Оно очаровательно.

И это дом Джошуа.

Камера следует за сенатором из столовой в гостиную, демонстрируя безупречно оформленный интерьер. На мой взгляд, слишком безупречный. На стенах висят хрупкие фарфоровые тарелки. В экстравагантных вазах стоят букеты из высушенных трав и перьев фазана. Сложно представить, что здесь кто-то живет. Миссис Уассирштейн присаживается рядом с мужем на диван, над которым висит выбивающаяся из интерьера написанная маслом картина, изображающая вход на станцию metro «Сен-Мишель», который окружают множество пристегнутых к стойкам велосипедов и скучных граффити. К ограждению в стиле ар-деко прислонился парень. Это Сент-Клэр. Джош нарисовал портрет своего друга в прошлом году. Я видела, как он работал в нашей школьной мастерской.

Журналистка, носатая женщина с блестящими бледными губами, задает заранее заготовленный вопрос о картине, и родители Джошуа начинают рассказывать о многообещающем будущем сына. Их слова ошеломляют. Я всегда предполагала, что разногласия между Джошуа и родителями вызваны его желанием заниматься искусством, но их похвала и поддержка кажутся искренними.

– У него это от матери, – широко улыбаясь своей жене, говорит сенатор.

– Умение ценить искусство, – вторит ему жена. – Но талант его собственный.

Тут показывают кадры с избирательного участка, и на них Джош – как всегда красивый, как всегда очаровательный. Когда интервью продолжается, он уже сидит рядом с родителями. Мое сердце начинает биться быстрее. Снова этот странный, отстраненный вид. Мне вдруг почему-то становится тоскливо.

Журналистка хищно улыбается:

– Мы слышали, что после выхода новостного сюжета девушки завалили офис вашего отца вопросами о вас. Как думаете, что будет теперь, когда они узнают, что вы не только привлекательны, но еще и талантливы?

Что она такое несет?

– Не знаю. – Джош вежливо смеется.

– Расскажите нам. – Журналистка подается вперед. – Нью-Йорку не терпится узнать. У вас есть девушка?

Джош замирает, а потом снова сдержанно смеется:

– Мм… нет. В данный момент нет.

У меня звенит в ушах. Я перематываю назад, сердце замирает.

– Мм… нет. Не в данный момент.

Живот скручивает. Я моргаю. И еще раз. Мой взгляд затуманивается, перед глазами пляшут мерцающие звездочки, когда на экране показывают сюжет из главного штаба сенатора, в котором Джош выглядит несчастным. Как только на экране появляется журналистка, она тут же начинает рассказывать о том, как Джошуа нервничал из-за выборов – волновался за своего отца – и насколько повезет девушке, которая заполучит такого отзывчивого молодого человека.

– Недолго вам быть одному, – дразнит журналистка, и родители Джошуа деликатно посмеиваются.

Я опять перематываю назад.

– Мм… нет. Не в данный момент.

– Недолго вам быть одному…

Посмеиваются… Посмеиваются…

Я тянусь к телефону и кричу от злости, вспомнив, что не могу позвонить Джошуа. Но все равно это делаю. Нет ответа. Я отправляю ему сообщение: «ПОЗВОНИ».

И следом отправляю сообщение Курту: «911».

– Что такое? Что случилось? – запыхаясь, спрашивает лучший друг уже через две минуты.

Я показываю на ноутбук:

– Посмотри. Скажи мне… что… Просто посмотри!

Когда видео заканчивается, Курт хмурится:

– Когда вы расстались?

– Мы не расставались! – кричу я.

– Тогда зачем он так сказал? – Бедный чистосердечный Курт, он тоже ничего не понимает.

– Не знаю! Это ты скажи мне! – Я уже на грани истерики.

Курт лишь пожимает плечами:

– Ты спрашиваешь не того человека.

– Нет, должна быть веская причина. Скажи мне! Скажи, пока я совсем не слетела с катушек!

– Прекрати кричать. – Курт натягивает на голову капюшон. – Может, он расстался с тобой, а ты и не поняла? Люди – сложные создания. Говорят одно, а делают другое.

– Уверена, я бы поняла, что Джош решил расстаться со мной.

– Возможно… не знаю, – бормочет Курт. – Возможно, его отец использует сына, чтобы повысить собственную популярность. Хотя он уже победил на выборах, так что сомневаюсь…

– Конечно! – Я обнимаю его. – Конечно, это идея его отца.

Но Курт сомневается. Еще полчаса я обсуждаю случившееся с лучшим другом, высказывая различные предположения, но, как только Курт, утомленный и раздраженный, уходит, моя уверенность улетучивается. Что, если Джош запаниковал и этот неожиданный всплеск популярности – почему, черт побери, я не знала об этом?! – вызовет у него интерес к другим девушкам? И что, кстати, это за девушки?

Я вбиваю имя Джошуа в поисковую строку, выбираю «Упоминание за последнее время», и передо мной появляется список из нескольких сайтов, на которых в комментариях упоминали имя любимого. В том числе и сайт этой невыносимой программы утренних новостей. Мое настроение уже хуже некуда. Я читаю типичные похотливые, навязчивые комментарии, которые часто встречаются в Сети, но в этот раз они воспринимаются по-другому. В этот раз все эти мерзкие девицы обсуждают моего парня!

В час ночи мой телефон наконец звонит. Мои руки трясутся от тревоги и злости.

– Я люблю тебя, – говорит Джош.

От такой наглости я теряю дар речи.

– Ты там? Айла? – слышу я взволнованный шепот.

– Привет, – осторожно говорю я.

– Я думал, мы теперь каждый звонок начинаем со слов: «Я люблю тебя», – неуверенно говорит Джош.

– Я… Я видела интервью.

– Да. – Он вздыхает. – Я так и подумал. Мама сказала, что ты писала. Сказала, что я могу позвонить тебе и объясниться. И дала свой телефон.

В моем сердце возрождается надежда, но голос все равно надламывается:

– Почему ты так сказал?

– Прости. – В его голосе слышится мука. – Я хотел предупредить тебя, но не смог. Я сказал, что одинок, потому что не хотел втягивать тебя во все это безумие.

– Я девушка сына сенатора, – восклицаю я. – Разве это кому-то интересно?

– Тебя это удивит, но да, – мрачно говорит Джош. – Я тоже раньше считал, что всем на меня плевать.

– Так… это правда? Девушки действительно тебе названивают?

– Мм… – бормочет Джошуа. – Да… Типа того… Хотя это странно. Хочется, чтобы они прекратили.

Что-то стеклянное, возможно бутылка, разбивается за моим окном, а следом раздается пьяный хохот.

– Так почему ты не сказал, что занят? – Я все равно не понимаю. – Ты же не обязан называть им мое имя и номер социального страхования.

– Я не хотел сделать тебе больно, – огорченно говорит Джош. – Это последнее, чего бы мне хотелось. Я пытался защитить тебя, хотел оградить от этой не самой лучшей стороны моей жизни.

– Но я хочу присутствовать во всей твоей жизни, – настаиваю я. – Включая отвратительные ее стороны.

– Ты в этом уверена? – В голосе Джошуа слышится плохо скрываемое волнение. – Потому что их у меня много.

– У всех их много.

– Какие есть у тебя? – спрашивает Джош.

– Я жутко ревную, когда думаю о других девушках, пытающихся привлечь внимание моего парня, – признаюсь я.

– А я жутко ревную, думая о Себастьене. И обо всех парнях в школе, которые видят тебя каждый день.

– Нашел из-за чего волноваться. – Я фыркаю. – Меня никто не интересует.

– Ты нравишься Никхилу, – вздыхает Джош.

Я удивлена:

– Что?

– Никхилу Деви, – поясняет Джошуа. – Я однажды подслушал, как он рассказывал о тебе своему другу.

Никхил – младший и чудаковатый брат Рашми и Санджиты. Хотя не мне об этом судить. Он в этом году перешел в десятый класс.

– Как странно. Что он сказал?

– Ох, чтобы ты ушла от меня к нему? – Джош хохочет. – А еще Никхилу нравится твоя пятая точка.

– Беру свои слова обратно. – Я заливаясь краской. – Я не хотела этого знать.

Джош снова смеется.

– Я соскучилась по твоему смеху. Скучаю по тебе. – Мне хочется просунуть в телефон руку и прикоснуться к любимому. – Тринадцать дней до моего возвращения домой. Как мы их переживем?

Джош втягивает воздух, а затем повисает долгая пауза.

– Это… еще одна причина, почему мне разрешили тебе позвонить.

О, нет! Пожалуйста, нет!

– Мою семью пригласили в Белый дом на ужин в честь Дня благодарения, – выпаливает Джош.

Что?!

– Айла? – Пауза явно затянулась.

– В Белый дом… – шепчу я.

– Да.

– Туда, где живет президент? В тот самый Белый дом? – Я все еще не могу поверить в то, что все так получилось.

– Да.

– Ха… – выдавливаю я. – Ха!

– Это безумие, – бормочет Джошуа. – В смысле, туда пригласили не только мою семью… Но все равно.

– Моего парня пригласили в Белый дом!

– Твоего парня, которого исключили из старшей школы, пригласили в Белый дом, – уточняет Джошуа.

Я начинаю смеяться по-настоящему.

– Мой отец раньше часто общался с президентом.

Я смеюсь сильнее, а потом начинаю плакать.

– Ох, Айла… – Голос Джошуа звучит так, будто он сам готов просочится сквозь телефон.

Каждый раз, произнося мое имя, он забирает часть моей души. И я хочу, чтобы он снова произнес его.

– Пожалуйста, скажи, что ты понимаешь: я бы все отдал, чтобы только не ходить на этот ужин.

– Думаю, сложно сказать «нет» Белому дому, – вздыхаю я.

– Невозможно, – признается Джош.

– Что насчет зимних каникул? – спрашиваю я уже без особой надежды.

– Я буду в Нью-Йорке, клянусь, – горячо уверяет меня любимый.

Я ковыряю выбившуюся из пледа зеленую ниточку, которая обозначает на вышитой карте Центральный парк.

– Ты уверен, что вас не пригласят туда и на Рождество? – уточняю я после недолгого молчания.

– Мы же евреи, – усмехается Джош.

Дерьмо!

– Прости. Я знаю.

– Я знаю, что ты знаешь.

– Я просто расстроенна. – И я действительно чертовски расстроенна. – Чувствую, что ты так далеко от меня.

– Знаю. – И его голос растворяется в воздухе. – Я тоже.

Глава 22

– Кажется, ты не рада оказаться дома, – говорит маман с легким акцентом.

Она только что устроила выговор Хэтти из-за ее растрепанных волос, которые та обстригла сама, и сейчас принялась за меня.

Такси отъезжает, чтобы через два квартала высадить Курта у его дома. Папа берет мой чемодан в одну руку, чемодан Хэтти – в другую, и мы поднимаемся на крыльцо. Внутри пахнет свежеиспеченным хлебом. Маман украсила дом желтыми листьями, ветками с желудями и тыквами. Перила лестницы обвивает гирлянда из ленточек и красных ягод, а в каждой комнате горят свечи. Маман любит праздники. И любит, когда все дочери дома.

– Я рада. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал радостно, хотя сама в это время думаю об аэропорте.

Джош улетел за два часа до нашего прилета. И кажется, будто время снова против нас.

– Нет, не рада, – тут же раскрывает мой обман маман. – Не помню, чтобы ты хоть раз приезжала в таком настроении.

– Когда приедет Джен? – пытаюсь я сменить тему разговора.

Маман цокает языком, тут же разгадав мою уловку, но затем улыбается и отвечает:

– Поздно вечером. Но до наступления Дня благодарения. – Хэтти проносится мимо нас в свою комнату и громко хлопает дверью, а маман снова расстраивается: – Ох, mon bébés[44]. Ты же не станешь портить свои красивые волосы?

– Нет, маман, – говорю я.

Маман единственная в нашей семье у кого волосы не рыжего цвета, хотя, если верить науке, именно она ответственна за этот ген. Возможно, поэтому она всегда чрезмерно беспокоится о наших волосах. Впрочем, у нее самой очень красивые волосы – цвета кофейных бобов. Мы с маман и Джен одного роста и с одинаковыми вздернутыми носами. А вот Хэтти пошла в папу – высокая и стройная, с резкими чертами лица. И лишь папа у нас является счастливым обладателем нечесаной ярко-оранжевой бороды.

– Сегодня утром тебе привезли коробку, – говорит папа. Он обычно благодушен, поэтому сейчас тон его голоса кажется мне очень странным – в нем слышится неодобрение… И возможно, осуждение. – Я положил ее в твою комнату.

– Какая коробка? – хмурюсь я.

– Ее доставили курьером. Думаю, она от Джошуа. – Папа хмурится еще сильнее.

Джошуа! У меня такое чувство, что папе не нравится какой-то там Джошуа, но мое настроение тут же улучшается.

– Правда?! – помимо воли улыбаюсь я. – Я ничего не ждала.

– Она тяжелая, – фыркает папа.

Я тут же несусь наверх.

– Он все еще твой парень, oui? – спрашивает маман, и я резко торможу. – Потому что мы слышали, как он сказал в интервью, что у него нет девушки. Не нравится мне это, Айла.

– Он защищал меня. – Я хмурюсь. – Джош не хотел, чтобы пресса изводила меня.

Маман презрительно передергивает плечами:

– А мне показалось, он прикрывает тылы.

– Тылы? – Я не верю своим ушам. – Oh mon Dieu[45].

Господи, неужели мне приходится защищаться в своем собственном доме от своих собственных родителей. А ведь не прошло еще и пяти минут, как я переступила порог родного дома.

– Почему он сам не принес коробку? – спрашивает папа. – Он провел в городе целых три недели и даже не потрудился познакомиться с нами! Это меньшее, что он мог сделать после того, во что втянул нас.

– Во что он вас втянул? – Я вскидываю руки. – Нет, забудьте. Я не собираюсь это обсуждать. Он отправил курьера, потому что улетел. В Белый дом. На ужин с президентом. Помните?

– Зато это было бы вежливо с его стороны, – говорит папа.

– Зачем ему приходить? – продолжаю я наступление. – Чтобы вы устроили ему допрос из-за школы?

– Мы просто хотим знать, какие у него планы на будущее. – Папа по-прежнему недоволен и ясно дает это понять.

– Вы вообще слышите себя?! – вскидываюсь я.

– Мы просто хотим познакомиться с парнем, который так важен для тебя, – вклинивается маман.

– Познакомитесь в следующем месяце, – отрезаю я и быстро взбегаю по лестнице наверх.

– Правда? – кричит папа. – Ты уверена?

Несмотря ни на что, мне хотелось вернуться домой. Но теперь я не уверена, стоило ли это делать. Я полностью выдохлась. Все силы ушли на то, чтобы улучшить оценки – из-за Дартмутского колледжа, – к тому же отношения с Кур-том не стали прежними, хоть мы и помирились. Теперь мы почти не видимся, так как я остаюсь в школе после уроков. Джош звонил мне еще несколько раз, но сейчас это сделать сложнее, потому что теперь его мама не отвлекается на предвыборную гонку.

Папины придирки к Джошуа сильно раздражают, потому что во время нашего последнего разговора любимый сказал, что его хотят отправить в частную школу в Вашингтоне. А когда я предложила просто сдать итоговые экзамены, он ответил: «Они все равно засунут меня в какую-нибудь тупую школу, так что нет смысла тратить на это время». После этого я сменила тему разговора.

Моя комната сразу же кажется мне нежилой, впрочем, так бывает всегда, когда я возвращаюсь после долгого отсутствия. Посередине на полу стоит огромная коробка. Обратный адрес и имя отправителя мне не знакомы, но они, бесспорно, написаны аккуратным почерком Джошуа. Мой пульс ускоряется. Я разрезаю скотч ножницами, открываю коробку и не могу сдержать крик радости – я чувствую его запах!

Сверху лежит темно-синяя футболка Джошуа, одна из его самых любимых. Он надевал ее в первый день учебного года. Я прижимаюсь носом к ткани. Цитрус… чернила… Джош… Колени слабеют. Не выпуская футболки из рук, я изучаю содержимое коробки. И теперь слабеет все тело.

Я нахожу «Парня из пансиона», обмотанного бечевкой. А сверху лежит записка: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ». Мне нравится, что даже свое письмо он начинает с этих слов. «ИЗВИНИ, ЧТО СЕЙЧАС МЕНЯ НЕТ РЯДОМ С ТОБОЙ. НАДЕЮСЬ, ТЕБЯ ПОРАДУЕТ ЭТА ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА. Я КОПИРОВАЛ СТРАНИЦЫ ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ. НИКОГДА И НИКОМУ НЕ ПОКАЗЫВАЛ СВОЙ КОМИКС ЦЕЛИКОМ. КОНЕЧНО, ОН ЕЩЕ НЕ ОКОНЧЕН, НО ЗДЕСЬ ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ПОКА ЕСТЬ. НАДЕЮСЬ, Я ВСЕ ЕЩЕ БУДУ НРАВИТЬСЯ ТЕБЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ТЫ УЗНАЕШЬ О МОЕЙ ЖИЗНИ БЕЗ ПРИКРАС. ТВОЙ ДЖОШ».

Мои глаза наполняются слезами счастья, а тело трепещет от желания забраться поскорее в кровать, чтобы почитать, но мне придется подождать. Не хотелось бы прерываться посреди чтения. Я кладу футболку Джошуа рядом с подушкой, а коробку засовываю в шкаф. Родители не роются в наших вещах, но легко могут заглянуть в то, что оставлено на виду.

Остаток дня я провожу с семьей. Когда меня спрашивают про коробку, я расплывчато отвечаю: «Ох, знаете… Это памятные подарки. Письмо, футболка». Но как только ужин заканчивается, я жалуюсь на усталость от смены часовых поясов и быстро поднимаюсь к себе. Оказавшись в комнате, подтаскиваю коробку к кровати, включаю лампу и забираюсь под одеяло. Я бы и футболку его натянула, но опасаюсь, что так запах быстро выветрится, поэтому просто прижимаю ее к себе. А затем развязываю бечевку и переворачиваю первую страницу.

Мемуары разделены на четыре части. Девятый класс начинается с изображения худого Джошуа, который с растерянным видом гуляет по незнакомому городу. Париж одновременно и пугает его, и повергает в трепет, но вскоре на смену восторгу приходит тоска по родине. Нет, он не скучает по своему дому, бесконечным перелетам, предвыборным кампаниям или родителям, которые почти его не замечают. Он скучает по редким моментам из детства. По коттеджу и соснам. По семье, которая проводит время вместе. И он сразу понимает, что, желая обменять эти жизни на одну, он в итоге приобрел третью. И уже слишком поздно что-то менять.

Следующую страницу занимает один рисунок: в углу маленький сгорбленный Джош смотрит на огромный дом, но за его фасадом ничего нет. Он скучает по тому, чего не существует. И он понимает, что Париж не заполнит эту пустоту.

Пытаясь справиться с тоской, он с головой погружается в искусство. И вот на одном из уроков рисования Джош находит друга в лице Сент-Клэра. И хотя Сент-Клэр на год старше Джошуа, его привлекает врожденный талант нового знакомого, а моего любимого привлекает харизма будущего друга. По ночам, лежа в кровати, Джош прокручивает в голове слова и поступки друга, пытаясь перенять некоторые его замашки, его манеру общения. Эти страницы пропитаны грустью, одиночеством и унизительным осознанием правды.

Вместе с новым другом на страницах появляется девушка с густыми волосами – подруга Сент-Клэра, Мередит, с которой Джош так же быстро находит общий язык. Эта троица жутко напоминает знаменитых Гарри, Рона и Гермиону. Сент-Клэр лидер, Джош клоун, а Мередит гений. Вот только в этой версии сказки Гермиона явно влюблена в Гарри.

Эпизоды с друзьями невероятно забавны. Ребята воспринимаются не как реальные люди, которых я видела в школе, а скорее как настоящие герои комиксов. Хотя, чем дальше я смотрю на рисунки, тем печальнее мне становится. Я никогда не познаю эту часть жизни Джошуа. Но как только мой любимый остается один, он становится самим собой, и мои чувства вновь усиливаются. Я так внимательно рассматриваю страницы, что мне становится не по себе. Меня даже охватывает чувство вины, но затем я начинаю перелистывать страницы быстрее. Все потому, что на них Джош постоянно думает о девушках. Он видит на улице красивую, слишком высокую француженку, а на следующем изображении он мастурбирует в своей комнате, думая о ней. А летом он впервые целуется с девушкой, которая работает в его любимом магазине комиксов в Манхэттене, но при следующей встрече она смущенно отмахивается от него.

Джошуа хватило смелости нарисовать все это.

Вот только мне смотреть на это мучительно.

Десятый класс. Сент-Клэр начинает встречаться с девушкой по имени Элли. Она на два года старше Джошуа, и он изо всех сил старается быть достаточно крутым, чтобы по-прежнему общаться со своим другом. В одной из сцен Джошуа и Мередит не очень хорошо отзываются об Элли – их неприятие вызвано ревностью, вот только причины разные, – но, как только отношения налаживаются, Мере-дит знакомит Джошуа со своей лучше подругой – Рашми Деви.

Рашми симпатичная, умная, иногда саркастичная. И я ненавижу ее. На одном из уроков рисования – конечно же она и это умеет, в отличие от меня, – Рашми флиртует с Джошуа, и его поглощают мысли о ней. И следующие страницы заполоняют ее изображения в образе красивой индуистской богини. Кажется, эта часть не закончится никогда. Но вот следует сцена, где Джош трогательно и немного отчаянно ухаживает за Рашми, пока она не соглашается пойти с ним на свидание. Они начинают встречаться, и страницы беззастенчиво отражают чувства влюбленных, возвращая меня в те ужасные месяцы, когда мне приходилось наблюдать за их отношениями со стороны.

Но оказалось, это еще цветочки. Вскоре Джош говорит Рашми, что любит ее. И она отвечает ему взаимностью! Он касается ее. Она касается его в ответ. А затем они теряют девственность на полу ее спальни на глазах у ее декоративного кролика Исиды.

Подумать только, кролик! Джош потерял девственность под присмотром этого самого любвеобильного из животных.

Следующую страницу вновь заполняет один большой рисунок. Это обнаженная Рашми в образе египетской богини Исиды, которая, как оказалось, считалась богиней плодородия. Рашми держит в руках своего кролика… Она вообще окружена кроликами. Да хватит уже этих дурацких кроликов, плодородия и секса!

О боже мой! Я ненавижу кроликов!

Меня охватывает ярость, а к горлу подступает тошнота, но я просто обязана дочитать до конца. Это мазохизм, я знаю. Тут в повествование врывается странная сцена: Джош делает татуировку. В данном контексте эта сцена кажется бессмысленной. Он, видимо, так стремился нарисовать как можно больше рисунков своей обнаженной девушки, что не стал слишком заморачиваться с рассказом о самом себе. Я достаю из коробки следующую стопку страниц и понимаю, что в какой-то момент скинула его футболку на пол. Но не поднимаю ее.

В первых же сценах Джош и Рашми ссорятся. И это отвратительно. Она злится из-за его прогулов, а он огрызается, не стесняясь в выражениях. Я наслаждаюсь его гневом. И в то же время чувствую удовлетворение, потому что никогда не кричала на него из-за прогулов. Хотя, знай я, что тут нарисовано, возможно, тоже бы так поступила. Как только заканчивается учебный год, Джош летит вместе с Рашми в летний домик ее семьи в Дели.

Он как-то говорил, что провел там «некоторое время», но… целый месяц? В Индии? Неудивительно, что он так много знает о Санджите. Мысль о том, что Джош провел целый месяц с семьей Деви, причиняет мне практически физическую боль.

Часть, посвященная одиннадцатому классу, начинается в Нью-Йорке. Поначалу Джош часто упоминал о своих родителях, но сейчас о них почти ни строчки. Странное упущение.

Начинается учеба, и Сент-Клэр постоянно мечтает об Элли, которая теперь учится в колледже неподалеку. А в классе Джошуа появляется Анна. Помню, с какой злостью я смотрела на эту девицу, когда в первую неделю учебы она с легкостью заняла место за столиком Джошуа и Сент-Клэра. Я тоже хотела быть такой удачливой. Хотела быть такой уверенной.

Джош неожиданно остается один.

Сент-Клэр влюбляется в Анну. Он разрывается между ней и Элли, почти не уделяя время своему лучшему другу. Чем чаще Джош остается один, тем лучше осознает свое одиночество. В следующем году его друзей здесь не будет, и грядущее одиночество еще больше настраивает его против школы. Рашми все чаще злится на Джошуа, а Джош все сильнее злится на нее. Еще Рашми переживает, что Элли теперь с ней не почти общается, Мередит переживает из-за того, что Сент-Клэру нравятся сразу две девушки, но она не в их числе, а Анна переживает, что Сент-Клэр играет с ней. И тут у мамы Сент-Клэра обнаруживают рак! Все прямо как в проклятой мыльной опере.

Чем сильнее переживают друзья, тем сильнее Джош уходит в себя. Его рисунки становятся все более и более мрачными. На них уже больше нет наивного, порой озабоченного десятиклассника. Ему на смену пришел угрюмый парень. То тут, то там появляются сцены с родителями, которые докучают Джошуа выборами. Джош хочет расстаться с Рашми, но его так поглощает депрессия, что он не решается сделать первый шаг.

Он перестает рисовать, прогуливает уроки и постоянно спит. Директриса, в сотый раз вызвав Джошуа к себе в кабинет, говорит: «Думаю, таким образом ты добиваешься, чтобы я выгнала тебя. Но этому не бывать!»

А я ведь никогда не задумывалась об их взаимоотношениях. Теперь я удивлена, увидев изображение зачетного листа Джошуа, на котором стоит высший бал по предварительному тестированию. Неожиданно оказывается, что он самый лучший студент в нашем классе.

Джош – самый лучший студент! Не я…

Мне стыдно признаться, но это задевает меня. Сильно задевает. Однако… я всегда знала, что он умен. Всегда знала, что он притворяется. Что он видит насквозь всю эту чушь и просто не хочет участвовать в этом школьном балагане. И это стало одной из причин, почему меня влекло к нему.

«Ты относишься к такому типу людей, для которых школа становится безжалостным испытанием. Мой тебе совет, определись, чего ты хочешь от жизни, и стремись этого достичь», – говорит директриса.

Джошуа снова оставляют после уроков. Он, сгорбившись, сидит в дальнем углу класса у окна, из которого виден двор с голубями. Мои щеки краснеют, когда я понимаю, что во время наказания сидела за этой партой. Так и знала! Я каким-то образом знала это.

Джош снова возвращается к работе. Он пытается отвлечься… и, вероятно, найти себя. Но когда Сент-Клэр расстается с Элли и обретает счастье с Анной, это еще больше усиливает страдания и одиночество Джошуа. К тому времени как он решается расстаться с Рашми, оба уже давно к этому готовы. Они измотаны и слишком устали, чтобы бороться за свои отношения. Джош начинает тайком и в одиночестве по выходным путешествовать по другим странам, все больше и больше отдаляясь от друзей. Думаю, это был своего рода превентивный удар. Джош не хотел страдать от предательства друзей, а потому первым решил свести отношения на нет.

А потом наступает лето. Наше лето.

Мое сердце неистово бьется, когда я достаю из коробки последнюю стопку. На первой сцене Джош в одиночестве сидит в «Кисмет». На второй появляюсь я – зову его по имени и словно пробуждаю ото сна. Кажется, будто рисунки становятся немного нереальными. Это заметно по моим действиям и его реакции. Я морщусь, читая, какую чушь тогда несла, но улыбаюсь, когда замечаю сияние, исходящее от меня.

Дальше следуют воспоминания о нашей встрече в девятом классе. На рисунке я читаю Жоанна Сфара. Джош пытается заговорить со мной, но ведет себя как конченый идиот. И именно я бросаю на него странный взгляд.

Мы вновь возвращаемся в «Кисмет». Я флиртую с Джошуа, и он считает это странным и забавным. А еще приятным. Он провожает меня, а потом спешит домой и, прежде чем лечь спать, снова рисует меня – с нимбом из веток плетущихся роз. В следующей сцене он вновь у «Кисмет» и видит внутри нас с Куртом. Он злится на себя за бесплодные надежды, бредет домой, а затем улетает в Вашингтон, где проводит скучное лето, с ужасом ожидая выпускного класса.

На последних страницах лишь грубые наброски его первого дня в школе. И сложно уследить за историей. Мне приятно, что он вновь упоминает обо мне, но все в таком беспорядке, что теряется всякий смысл. Будто он еще не определился, что будет дальше.

А потом… страницы заканчиваются. Коробка пуста.

Глава 23

Меня переполняет слишком много эмоций. Ревность. Грусть. Злость. Я осознаю, несмотря на неразумную обиду, сколько смелости нужно иметь, чтобы создать такие мемуары. Однако дурные мысли продолжают брать верх, и они омрачают все позитивные эмоции. Я считала, что знаю своего парня, но оказалось, что все не так просто. И лишь теперь в картине его жизни, написанной до этого расплывчатыми нетвердыми мазками, стали проступать четкие контуры.

У Джошуа была… вся эта жизнь до меня.

Как что-то настолько очевидное может так шокировать?

И Рашми. Я понимала, что про нее будет идти речь, но откуда я могла знать, что ее будет так много? Мне не хотелось видеть ее. Тем более с Джошуа. Тем более в таких интимных сценах. Как жаль, что мне теперь никогда не забыть об этом.

Я пинаю простыни. И думаю о кроликах. Думаю о слишком высоких француженках. Думаю о том, как Джош насмехается над образованием, которое я воспринимаю всерьез. Прежде меня это не беспокоило, так почему же это мучает меня сейчас? Я кручусь в постели несколько часов подряд, а потом внезапно пробуждаюсь от беспокойного сна, хотя даже не поняла, когда заснула. На моей кровати прыгает сестра. На голове у нее какой-то странный пушок.

– Проснись! – Джен подпрыгивает еще энергичнее. – Мы с Хэтти уже оделись и попили кофе. Воздушные шарики сами над собой не посмеются.

Замечательно. Только этого мне сегодня и не хватало. Парада.

Хоть наш дом и на Бродвее, но из окон не увидишь парад «Мэйси» на День благодарения[46], однако неподалеку отсюда как раз и собираются все участники этого гротескного спектакля. И прогуляться ранним утром в собирающейся толпе – наша с сестрами традиция.

Но сегодня после ночи слез голова просто раскалывается.

– Я плохо себя чувствую, – бормочу я, утыкаясь в подушку.

– Ты должна подняться, а то сюда придет маман, и… В общем, ты сама знаешь, что начнется, – настаивает Джен, но тут ей на глаза попадаются листы, разбросанные на моей кровати.

Я пытаюсь отобрать у нее рисунки.

– Это работа Джошуа? – спрашивает сестра.

Я хватаюсь за листок, который Джен цепко держит в руках:

– Отдай!

– Господи, успокойся. Я просто хотела посмотреть. – Она вытягивает руку, чтобы я не могла сразу дотянуться. – Ого! Что это такое?

– Пожалуйста, – чуть не плачу я.

Джен ошарашенно смотрит на меня и медленно протягивает мне листок.

– Извини, – шепчет она.

– Просто… это личное. Не говори Хэтти, хорошо? – В моем тоне появляются заискивающие нотки.

– Хорошо, – легко соглашается Джен.

– Действительно не скажешь? Ты же знаешь, какая она.

– Да, дорогая, – уверяет меня Джен. – Я действительно не расскажу Хэтти о твоей действительно странной реакции на то, что я действительно не понимаю.

Я прижимаю подушку к груди. Сестра долго задумчиво смотрит на меня, но наконец встает и идет к двери.

– У тебя пять минут, – бросает он, стоя уже на пороге.

– Я не пойду, – делаю я последнюю попытку. – Плохо себя чувствую.

– Это не обсуждается, – отрезает сестра и выходит.

Когда Джен чего-то хочет, ее невозможно переубедить. Можно даже не пытаться. Я складываю комикс обратно в коробку, стараясь не помять страницы – им и так уже досталось, – но даже не пытаюсь сложить их по порядку. Затем засовываю коробку в шкаф, быстро одеваюсь и встречаюсь с сестрами у двери.

Хэтти это хмурится:

– Что с тобой?

– Отстань от нее, – говорит Джен.

– Твоя шапка не гармонирует с перчатками, – говорит мне Хэтти. – А с этим пальто они смотрятся еще хуже. Ты что, умрешь, если будешь выглядеть стильно?

Я натягиваю шапку еще ниже. Джен подхватывает меня под руку и ведет на улицу, пока я не изменила свое мнение. Или свой наряд. Хэтти тащится за нами.

Атмосферу, царящую осенью в Нью-Йорке, в других городах вы встретите только весной. Все дело в том, что вас здесь в это время охватывает чувство обновления. Местные с радостью выходят на улицу. В метро похолодало, но зато пропала летняя духота. Повсюду проходят праздники и фестивали. Воздух морозный, но шарфы и теплые ботинки – небольшая цена за возможность погулять от души. Я осматриваю окрестности. Пытаюсь отыскать желтые, оранжевые или золотистые листья – именно за них я и люблю осень, – но на ветвях уже ничего не осталось. Я опоздала. Все умерло.

Джен рассказывает о своей жизни в Массачусетсе, а Хэтти перебивает ее своими колкими комментариями. Я же совершенно не обращаю на них внимания. Мы пересекаем Колум-бус-Серкл и все чаще встречаем на своем пути счастливые семьи, танцоров, болельщиц и полицейских. Несколько музыкантов проверяют свои инструменты – гудят латунные трубы, разносятся отрывистая барабанная дробь и несколько незатейливых нот из деревянных духовых инструментов. Из-за здания на следующей улице выглядывает огромный шар в виде слона Хортона, который держит в хоботе ярко-розовый цветок.

– Взбодрись, – говорит мне Джен. – Я договорилась, что ты будешь выступать с ними. – Она показывает на танцоров в синих ковбойских гамашах и дурацких жилетах с бахромой.

С десяток ужасных клоунов в драных многоцветных комбинезонах заходят в аптеку неподалеку от нас.

– Смотри, – говорю я, – Джен, они ищут тебя. Ты станешь звездой их номера.

– А ты видела те рождественские елки, которые танцуют чечетку? Они спрашивали, когда ты вернешься, чтобы порепетировать. Ты же не подведешь их? Я уже прикупила тебе штаны с блестками.

– Как хорошо, что вы не пытаетесь втянуть меня в свою дурацкую игру, – говорит Хэтти. – Потому что ничего не делать – так круто.

Я смеряю ее недовольным взглядом, но не спешу выступать в роли миротворца. Заметив это, Джен отвечает младшей сестре, а я погружаюсь в себя. Мысленно возвращаюсь к мемуарам. И тут же перед моим мысленным взором всплывает картинка, которую мне теперь не забыть: Рашми в кроликах. Из-за здания выплывает шар с лягушонком Кермитом, а я думаю о кроликах. Замерзнув, мы возвращаемся домой, а я продолжаю думать о кроликах. Маман зовет нас на кухню, и я помогаю ей печь рогалики… Кролики… Помогаю накрыть на стол… Кролики… Индейка нарезана, напитки разлиты, произносится первый тост… Кролики, кролики, кролики! Убирается посуда, пюре и остатки подливы отправляются в мусорку… Мой парень теряет девственность, и… ох, кто на это уставился? Это кролик!

Мы всей семьей усаживаемся перед телевизором, чтобы посмотреть какой-нибудь интересный фильм. Час спустя я все еще думаю о кроликах, когда до меня доносится тихий звонок телефона, раздающийся из моей комнаты. Сердце подскакивает в горло. Я несусь наверх и, как только беру трубку, тут же слышу:

– Я люблю тебя. Секундочку. – Раздается смех и громкие голоса, а затем скрежет задвигаемой двери. – Так, я на веранде. Вроде как… Вообще-то я не знаю, где, блин, нахожусь.

– Но ты в Белом доме? – восклицаю я.

– Да.

Кролик!

– Я знаю, – говорит Джош, прерывая неловкое молчание. – Это странно. Извини.

– Нет, дело не в этом. – Кролик! Кролик! – Я просто устала. Длинный выдался денек.

– Мама разрешила позвонить тебе, – говорит Джош. – И дала свой телефон.

– Так, эм… Как там?

– Ты получила коробку? – вместо ответа спрашивает Джош.

По голосу слышно, что он нервничает.

– Получила. И прочитала прошлой ночью. Это было круто. – Мой голос звучит слишком напряженно, и Джош это явно слышит.

Следует длинная пауза.

– Ого! – Его голос такой же невыразительный, как и мой ответ. – Мне показалось, или прозвучало неубедительно?

– Нет. Просто… – И тут я начинаю плакать, ненавидя себя еще больше.

– Что случилось? – Он паникует. – Что такое? Какая из частей тебе не понравилась?

– Нет… Все хорошо… – всхлипываю я, будучи не в силах успокоиться.

– Пожалуйста, – умоляет Джошуа, – перестань. Слушай, я знаю, что по-скотски поступал с Рашми, особенно когда мы ссорились, но, клянусь, с нами такого не случится. С тобой все по-другому. С тобой я никогда не буду так себя вести. – Никогда не слышала, чтобы он так тараторил. – Я был моложе и очень глуп…

– Дело не в ссоре. А в… – Мои слезы превращаются в отвратительные рыдания. – Кроликах!

– Кроликах? – Его замешательство исчезает почти моментально. – О… О-о-о!

– Зачем ты нарисовал эти вещи?! Зачем показал мне?! – кричу я в голос.

– Я… Я не думал, что это вызовет такую реакцию… – бормочет Джош.

– Не думал, что я так отреагирую, увидев твою бывшую голой?! Узнав, как вы вместе потеряли девственность? – Я ушам своим поверить не могу.

– Я не знаю. – В голосе Джошуа слышится отчаяние. – Я просто рисовал все, что происходило со мной. И поделился с тобой этим потому, что хотел быть честным. Хотел все тебе показать. Даже свои отвратительные стороны.

– Ну, наверное, не обо всем стоит упоминать в книге, – язвительно отвечаю я.

– Извини. Господи! Мне так жаль, Айла…

Я молчу. Понимаю, что веду себя нечестно, но не могу справиться с этой болью. И хочу, чтобы ему тоже было больно.

– Пожалуйста, только не вешай трубку, – просит меня наконец Джош. – А что насчет концовки, той части, где появляешься ты? Как она тебе?

– Да, те восемь страниц были нормальными, – фыркаю я.

Я жалею об этих словах, как только они вылетают изо рта. Никогда в своей жизни я еще не была такой эгоисткой. К тому же я понимаю, что у Джошуа не было времени, чтобы нарисовать нас. На это уходит вечность. Он поделился со мной чем-то личным, а я плюнула ему в лицо.

Его молчание пугает меня еще сильнее.

– Мне не стоило этого говорить. Извини. – Я стираю с лица слезы и сопли. – У тебя замечательные комиксы, правда.

Джош фыркает, и я понимаю, что он тоже плачет. Чувство вины раздувается до невероятных размеров.

– Я не вру. Просто некоторые события застали меня врасплох. Я знаю, что ты рисуешь мемуары. И стоило догадаться, о каких событиях ты захочешь рассказать. И уж конечно, не стоило упоминать о том, что меня расстроило, вместо этого я должна была рассказать, что мне понравилось… – Теперь уже пришла моя очередь тараторить.

– Ты извиняешься передо мной? – удивленно спрашивает меня Джош. – Это безумие!

– Это не так! – Я сильнее сжимаю телефон. – Извини… Мне так жаль.

Нет ответа.

– Алло? Джош? Алло?

– Меня зовет мама. Дерьмо! Похоже, собираются подавать десерт.

– Нет!

– Ты все еще любишь меня? – В его голосе снова слышится отчаяние. – Ты не сказала этих слов, когда ответила.

Я достаю салфетки из коробки.

– Конечно же люблю! – говорю со всхлипом.

– Поверить не могу, что я прямо сейчас должен повесить трубку, – вздыхает Джош.

– Не вешай трубку, – прошу я. – Я люблю тебя.

– Я скоро перезвоню, – обещает Джош.

А затем воцаряется тишина. Я как дурочка всю ночь не выпускаю телефон из рук, надеясь, что «скоро» означает «в ближайшее время». Но это не так. Зачем я так на него накинулась?

Он доверился мне, обнажил свою душу, а я ополчилась против него. И теперь я ненавижу себя за то, что причиняю ему боль. И ненавижу себя за то, что все еще расстраиваюсь из-за его мемуаров, и за то, что приходится притворяться, будто это не так.

Надеясь, что сработает эффект «с глаз долой из сердца вон», я не достаю коробку из шкафа. Но это не помогает. Все мои мысли только о ее содержимом. К вечеру субботы я так и не получила весточки от Джошуа. Страх, что я все испортила, мучает меня сильнее с каждой минутой. Поэтому я решаю все исправить. Я добавляю к мемуарам маленькую «оливковую ветвь», запаковываю коробку и отношу ее к Уассирштейнам по указанному обратному адресу. Коробка тяжелая, но я быстро добираюсь до нужного места.

Особняк сенатора не сильно отличается от соседских – такой же красивый, старинный и ухоженный. В ящиках под окнами растут миниатюрные хвойные растения и плющ, на крыше реет американский флаг, на двери осенний венок, а к дверному косяку прикреплен серебристый филигранный футляр с мезузой[47]. Занавески опущены.

Я стучу, надеясь, что в доме есть кто-нибудь из охраны. Нет ответа. Стучу снова, и дверь открывает коренастый мужчина с широкими плечами, стильной прической и наушником:

– Я могу вам помочь?

Его голос такой же солидный и суровый, как и его внешность.

– Я Айла Мартин. – Мой голос дрожит. – Девушка Джошуа. Из Франции. Я знаю, что он приедет лишь завтра, но я к этому времени уже уеду, поэтому понадеялась, что вы передадите это ему.

– Я знаю, кто вы.

– Правда?

Мужчина на мгновение перестает строить из себя крутого, и на его лице расплывается на удивление теплая улыбка.

– Мне платят за то, чтобы я все знал.

– О-о… – У меня розовеют щеки. – Так вы передадите это Джошуа… пожалуйста?

Охранник забирает у меня коробку:

– Конечно. После того как просканирую ее на наличие взрывчатых веществ. Это стандартная процедура.

Я смеюсь.

– Я не шучу, – серьезно отвечает охранник. – Все посылки проверяются.

Мои щеки становятся красными.

– Конечно. Спасибо, сэр.

И я удираю.

А следующим вечером я нахожу на телефоне сообщение с незнакомого манхэттенского номера. Там ни слова о возврате рукописи – и о том, что страницы в беспорядке, – вместо этого Джош написал: «Поверить не могу, как сильно скучал по твоему запаху. Merci за шарф, моя сладкая роза».

Глава 24

Грязно-белый снег укрывает и без того серый город. Яркими разноцветными пятнами на этом фоне выделяются олимпийские кольца. Они изображены на всевозможных плакатах, даже тех, что расположены на стенах зданий. В феврале на юго-востоке Франции, в регионе Рона-Альпы, пройдут Олимпийские игры, хотя по количеству рекламы можно подумать, что они будут устроены в Париже. Естественно, на большей части плакатов изображены французские атлеты, но иногда встречаются знаменитые спортсмены из других стран.

Мы с Куртом выходим со станции metro Данфер-Рошро и проходим мимо огромного постера с американской фигуристкой Каллиопой Белл.

– За кого ты болеешь? – спрашиваю я. – За американцев или французов?

Олимпийские игры всегда вызывают у меня смешанные чувства. Знаю, что должна гордиться своей страной, но вот какой именно? Я одинаково люблю и Францию, и Америку.

Курт бросает взгляд на постер:

– На каждом состязании я болею за самого сильного атлета. И не важно, американец он или француз.

– Так… ты болеешь за победителя. Разве это не жульничество?

– Нет. Я болею за человека, который, как мне кажется, старается больше всех.

Странный ответ, но все равно хороший. Есть над чем подумать. Мы входим в маленькое непривлекательное здание темно-зеленого цвета. Сегодня здесь нет туристов. Мы покупаем билеты, показываем их охраннику и спускаемся по спиральной лестнице вниз, пока не оказываемся в длинном низком туннеле. Сверху капает вода. Под ногами хлюпают лужицы. В катакомбах прохладно, но не холодно, потому что нет ветра.

Курт показывает на туннель, закрытый воротами:

– Я тебе рассказывал, что в Париже более трехсот километров заброшенных туннелей?

Да. Рассказывал. Он болтал об этом без остановки с тех пор, как мы вернулись в школу после летних каникул. Но в прошлом месяце интерес Курта превратился в одержимость. Пока я торчала в школе после уроков, он читал про туннели métro, каменоломни, в которых добывали известняк, коммуникационные и канализационные туннели, а также различные тайники, которые вместе составляют одну из самых огромных подземных сетей в мире.

И конечно же Курт теперь хочет составить подробную карту подземного Парижа.

Наверное, странно, что два самых важных человека в моей жизни интересуются картами. Не только Курт одержим ими, но и Джош. Просто он рисует карту своей жизни, описывая ее основные события. Интересно, как долго я буду ее частью? Где и когда наши пути разойдутся?

– Существует несколько карт туннелей, – продолжает Курт, – но ни одну из них нельзя назвать полной. Часто в них указывали неверные маршруты, чтобы люди реже спускались вниз.

В туннели так просто не попасть, и это невероятно разочаровывает Курта, добросовестного приверженца правил. Но не останавливает других. Туннели привлекают диггеров, среди которых есть историки, художники, спелеологи, музыканты, искатели сокровищ и просто любопытные. Некоторые спускаются под землю, чтобы отыскать спрятанные здесь произведения искусства. Кто-то даже снял фильм о том, как французские партизаны прятались здесь во время фашистской оккупации и как через некоторое время по этим же туннелям спасались бегством уже фашисты.

Скоро одержимость Курта пересилит необходимость следовать правилам. Но пока он вновь и вновь посещает открытую часть – катакомбы. В конце восемнадцатого века сюда свезли более шести миллионов тел умерших, и теперь за небольшую плату можно посмотреть на бесконечные груды костей. Некоторые из них отобраны по размеру или типу. Но большую часть, кажется, просто складывали без разбора.

В детстве я считала катакомбы пугающими. Когда чуть повзрослела, они стали вызывать любопытство. А теперь мне здесь… спокойно. Но, возможно, все дело в том, что здешние кости напоминают мне об одной татуировке. Я сажусь на складной стул, предназначенный для охранника, а Курт тщательно исследует все вокруг.

Мне кажется, что я идеально подхожу этому месту. Тихая и, бесспорно, мрачная атмосфера отражает мое душевное состояние. Мое наказание закончилось еще до Дня благодарения, все это время я старательно выполняла домашние задания, готовилась к экзаменам и ни разу не притронулась к приключенческим книгам. Только погружение в учебу отвлекает меня от молчания, воцарившегося между нами с Джошуа.

Как родители жили до появления сотовых? До Интернета? Когда привыкаешь все время находиться на связи, ее отсутствие сводит с ума. Мы пишем друг другу письма, но они идут так долго, что, когда мое письмо наконец-то доходит до Джошуа, он находится уже в другом городе: его семья постоянно путешествует между Нью-Йорком и Вашингтоном.

Кажется, сейчас он в Вашингтоне. По крайней мере, именно туда я отправила атеистический подарок на Хануку – коробку с его любимой французской едой. Если бы я могла поговорить с Джошуа, мне стало бы лучше. Я ношу его письма в сумочке, каждый день пью из пивной кружки и повесила его рисунки возле кровати, рядом с моей подвеской, которую он нарисовал в первую учебную неделю, и деревом в окружении голубей на Саграда-Фамилия (этот рисунок Джош отдал мне после того, как его исключили). Но на самом деле это никак не спасает меня от тоски.

И чем больше времени мы проводим врозь, тем дольше я раздумываю над окончанием «Парня из пансиона». Время, проведенное со мной, заняло у Джошуа всего восемь страниц. Директриса считает, что Джош лишь небольшая помеха на моем жизненном пути. Она ясно намекала, что я воспринимаю наши отношения серьезнее, чем он. Но это неправда. Джош тоже воспринимал их всерьез.

Но так ли это до сих пор?

У меня нет никаких поводов сомневаться в любимом, но чем больше времени мы проводим врозь, тем лучше я осознаю, что у наших отношений неустойчивый фундамент – его одиночество. Сколько времени пройдет, пока он не решит, что завести новую девушку проще, чем мучиться от одиночества? Ведь я была, если говорить честно, лишь удобным вариантом.

Джош – романтик. Ему нравится состояние влюбленности, и он жаждет любви, чтобы заполнить пустоту, вызванную постоянным отсутствием его родителей. Может, мы так быстро начали встречаться не потому, что идеально подходим друг другу, а потому, что с головой погрузились в эти отношения – он из-за своей ненасытной потребности любить, я из-за своей юношеской влюбленности. Неужели эти три года повлияли на мое восприятие реальности? И вообще, как хорошо я его знаю? С нашей последней встречи мне открылись такие его стороны, о существовании которых я даже не подозревала.

К тому же он так и не решил, где будет заканчивать старшую школу. Что, если я поступлю в Дартмутский колледж и перееду в Новую Англию, а его там не будет? Что мне там делать без него? И хотя у меня все еще нет планов на будущее, у него тоже теперь нет ничего конкретного. Его планы такие же хрупкие, как стена из костей.

Я сдаю промежуточные экзамены, не теряя надежды, что мои сомнения вызваны лишь долгой разлукой и встреча с Джошуа все исправит. Ночью перед последним учебным днем я с удивлением смотрю на телефон, на котором высвечивается номер миссис Уассирштейн.

Я отвечаю, молясь, чтобы это был Джош. Так и есть. Но меня тут же охватывает необъяснимое волнение, чуть ли не доводящее до истерики.

– Ты остаешься в Вашингтоне на зимние каникулы? – еле-еле удается выдавить мне.

– Нет, я звоню поделиться хорошими новостями. – Джош смеется. – В кои-то веки! Мы отправимся на рождественскую вечеринку в Метрополитен-музей. Вечерние наряды. Влиятельные люди. Наверное, там будет ужасно, но тебя пригласили мои родители, так что это хороший знак.

Это определенно хороший знак.

– И тебе придется надеть вычурное платье, а мне – хвастаться тобой, своей девушкой, – заявляет он, не давая мне ни секунды времени, чтобы прийти в себя. – Надеюсь, ты все еще хочешь, чтобы мир узнал о твоем существовании?

– Да! Да, пожалуйста!

Он снова смеется:

– Тогда это свидание.

Закончив разговор, я выхожу из комнаты прогуляться по коридору. Уже давно я не ощущала такой легкости. Джош смеялся… Мы пойдем на свидание… Его родители хотят пообщаться со мной…

Я резко останавливаюсь. Его родители хотят пообщаться со мной!

Нет. Нужно мыслить позитивно. Это правда хороший знак! Я проверяю почтовый ящик. К задней стенке притиснуты два конверта: один толстый, другой тонкий. С радостным предвкушением я достаю их и понимаю, что письма не от Джошуа.

Первое из Сорбонны, второе – из Колумбийского университета. В одном меня информируют о приеме, в другом – об отказе.

Глава 25

– Не могу решить, что красивее – твои волосы или твое платье. – Маман вздыхает. – Ты выглядишь идеально.

Мои локоны собраны и заколоты с одной стороны и теперь спадают по плечу, а темно-изумрудное платье, на покупку которого мы потратили весь вчерашний день, и правда сидит идеально. Моя бледная кожа сияет благодаря мерцающей пудре и естественному румянцу, возникшему от мысли о долгожданной встрече с любимым. Джош прилетел из Вашингтона всего три часа назад, и мы еще не виделись.

– Она как будто на выпускной собирается. – Джен улыбается, стоя у порога комнаты.

– «Выпускной» – это фильм ужасов, – говорит Хэтти.

К большому разочарованию таких девушек, как Санджита и Эмили, в АШП не устраивают танцы. Меня это особо не волновало, но, рассматривая сейчас себя в зеркале, я отчасти их понимаю, а затем кружусь и смеюсь в голос:

– Чувствую себя Золушкой.

– Золушка – блондинка, – говорит Хэтти. – Нет ни одной рыжеволосой принцессы.

– Бред собачий! – вскидывается Джен, и мама цыкает на нее. – А Эми Адамс в «Зачарованной»?

– Эй, а Ариэль? – говорю я. – Она же тоже принцесса.

– Она рыба, – парирует Хэтти.

– Айла! – грохочет снизу папин голос. – Твой кавалер здесь!

Как можно быть одновременно неприветливым и взволнованным? Не знаю, что больше нервирует: увидеть Джошуа впервые за два месяца, представить его родителям или тусоваться с его родителями? Хотя… Определенно последнее. От одной мысли, что снова предстоит общаться с миссис Уассирштейн, мне весь день кусок в горло не лез. По крайней мере, мои родители рады, что наконец познакомятся с Джошуа. А еще их впечатлило, что он ведет меня на такую престижную вечеринку.

Маман смотрит с одобрительной улыбкой на мое взволнованное лицо.

– Принц Чарминг ждет, – улыбается она.

– Интересно, он такой же тощий и странный, каким я его помню? – усмехается Джен.

– Эй! – возмущаюсь я.

И жду, когда Хэтти что-нибудь съязвит, соглашаясь со старшей сестрой, но она молчит. После Хеллоуина она ни слова о Джошуа не сказала. В конце концов маман прогоняет сестер вниз. Мой живот скручивается в узел, а в голове мысли лишь о том, кто из родителей Джошуа пугает меня больше.

– Тебе нечего бояться, – словно читая мои мысли, говорит маман. – Ты понравишься его отцу. И его мама полюбит тебя. Ты умная, очаровательная и добрая.

– Это ты так думаешь, – возражаю я.

– Ну, например, я бы никогда не назвала твою младшую сестру очаровательной. – После этих слов я выдавливаю улыбку. – Идем. Ты разве не хочешь увидеть, как твой парень выглядит в смокинге? – Маман подталкивает меня локтем и, выйдя из комнаты, тут же кричит: – Джошуа, mon cher, приятно наконец познакомиться с тобой.

– Мне тоже приятно. – В голосе Джошуа слышится улыбка, а интонации у него профессионального политика. – Ваш дом выглядит даже лучше ваших витрин в «Bergdorf Goodman». Я видел их на прошлой неделе. Они удивительны.

– А ты знаешь, как расположить к себе людей. – Маман смеется.

Мои ноги превращаются в желе. Кажется, я только сейчас осознала, что наконец увижу Джошуа. А потом радостное предвкушение встречи берет верх над страхами. Я хватаю позаимствованный у маман, украшенный стразами клатч, выбегаю из комнаты и замираю наверху лестницы. Джош в смокинге, который явно не был взят в прокате, выглядит безупречно. Он излучает обаяние и идеально играет роль сына крупного политика. Они о чем-то разговаривают с папой, но затем Джош вслед за отцом поднимает голову вверх и замолкает на середине предложения, и все в нем абсолютно меняется.

Джош расслабляется.

В горле встает ком. Джош безумно рад меня видеть. И это чувство взаимно. Кажется, будто все вокруг исчезает, голоса умолкают и даже течение времени замедляется. Пока я спускаюсь, мы не отрываем взгляда друг от друга. Ближе… Еще ближе… Мы протягиваем руки навстречу друг другу, еще секунда – и наши пальцы соприкоснутся…

– Зеленый и рыжий. – Папа обводит рукой мои платье и прическу. – Ты как миссис Клаус!

Очарование момента пропадает. Все поворачиваются к папе.

– Я имел в виду Рождество… – Он краснеет. – Ты как Рождество.

– Нельзя говорить девушке, что она похожа на праздник, – сурово говорит Джен.

– В первый раз он был прав, – встревает Хэтти. Она стоит за спиной старшей сестры, как можно дальше от Джошуа. – Ты похожа на старушку.

– Айла… – Джош умолкает на секунду. – Ты прекрасна.

Я верю в это всем сердцем, потому что в его глазах сияет восхищение. Джош берет меня за руку. Наша кожа соприкасается, добавляя реальности происходящему. И мы тут же забываем о сдержанности – он сжимает меня объятиях и целует в щеку. А затем еще раз. Я со всей возможной страстью отвечаю на его объятия.

В папином взгляде, обращенном на Джошуа, снова видно недоверие.

– Когда ты будешь дома? – спрашивает меня папа.

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Вечеринка обычно заканчивается к полуночи, и сразу после этого я привезу ее домой, – говорит Джош. – Хотите поговорить с Брайаном? Он сегодня наш водитель-телохранитель.

Папа оживляется после этих слов, выглядывает за занавеску, а затем машет кому-то на улице. Полагаю, Брайану.

– Все нормально. – Папа поглаживает свою густую бороду, слегка успокаиваясь. – Значит, жду в полночь.

Я делаю шаг к двери:

– Нам не стоит опаздывать.

– Подожди! – Джен поднимает свой телефон. – Всего одну фотографию.

– Две, – говорит маман и тянется к своему.

От смущения я издаю стон, но Джен одергивает меня:

– О, перестань. Не каждый день моя маленькая сестрица так расфуфыривается.

– Разве? Айла каждый день носит дурацкие платья, – вставляет свои пять копеек Хэтти.

– Манхэттен, дорогая, помолчи, – говорит маман.

Десяток снимков спустя мы с Джошуа выходим в подъезд и идем по коридору. Как только заворачиваем за угол – и нас больше не увидеть в замочную скважину, – я обхватываю его за шею. Он наклоняется ко мне, но тут же отстраняется:

– Твоя помада.

– Мне плевать.

Джош прижимает меня к стене. Мы целуемся, наслаждаясь близостью друг друга, сгорая от желания. Его губы чуть потрескались. А еще, если судить по тонкому аромату мяты, он недавно чистил зубы. Его крепкие руки скользят по моей спине и вниз по бедрам. Наш поцелуй становится более жарким, лихорадочным от тоски. Дрожь, которая охватила меня, передается и Джошуа, и он отстраняется от меня, хватая ртом воздух.

– Твои родители… – говорит он. – Они будут смотреть в окно. Будут ждать, когда мы выйдем.

Мы, смеясь, торопливо спускаемся вниз. Он вытирает со своего рта помаду, я убираю следы вокруг губ, и мы неспешно выходим из здания, делая вид, будто увлечены беседой. Уверена, мы выглядим чертовски невинными. Я бросаю взгляд на окно, окруженное голыми стеблями плетистой розы, и маман с Джен радостно машут нам. Папа кивает. Хэтти вообще не видно.

Заднюю дверь черного лимузина нам открывает солидный мужчина со стильно уложенными седыми волосами и гарнитурой в ухе. Это ему я отдала коробку в доме Джошуа в День благодарения.

– Добрый вечер, mademoiselle[48].

– Ох! Вы Брайан.

Телохранитель широко улыбается:

– Приятно снова вас видеть. Выглядите обворожительно. Легко понять, почему наш парень только о вас и говорит.

Я с улыбкой смотрю на Джошуа, и он передергивает плечами: «А чего ты еще ожидала?»

Мы забираемся в машину, но, когда Брайан направляется к водительскому креслу, улыбка Джошуа исчезает.

– Знаешь, я обычно не езжу на таких машинах.

– Не знаю, – поддразниваю я его. – Похоже, вы с Брайаном много времени проводите вместе.

– Ну, да, но большую часть дома. Или в офисе отца. Не хочу, чтобы ты думала, будто я всегда… разъезжаю вот так. Чаще всего я пользуюсь метро.

– Все нормально. – Я смягчаюсь. – Я же не осуждаю тебя.

– Знаю, просто…

Открывается водительская дверца, и Брайан с поразительной изящностью для такого крупного мужчины занимает свое место. Оказывается, он отличный рассказчик, и это сейчас меня радует, так как мешает предаваться мечтам о том, чтобы в этой роскошной машине появилась, скажем, перегородка между водителем и пассажирами, потому что мне безумно хочется снова запрыгнуть на своего парня. Но вместо этого я поправляю макияж. Не хочется на вечеринке выглядеть как растрепанная деваха. Хотя миссис Уассирштейн, возможно, именно такой меня и считает.

Брайан не врал. Он знает обо мне немало, поэтому интересуется, получила ли я ответ из Дартмутского колледжа. Он подмигивает Джошуа в зеркало заднего вида, но тот не замечает. Он смотрит только на меня. Я не стала скрывать правду, что все еще жду ответа. Но я не говорю, что мне ответили из двух других университетов. Я еще не рассказала Джошуа, что меня приняли в Сорбонну.

Метрополитен-музей – одно из самых европейских на вид зданий на Манхэттене. Когда Джош подводит меня ко входу, кажется, будто на дворе вновь наступил октябрь. И мы снова в Париже. Белый фасад, гигантские колонны, длинная лестница. Жаль, что нам предстоит не свидание в музее д’Орсе, а фееричное знакомство с его родителями. Если даже миссис Уассирштейн вселяла в меня страх, то каков же сенатор?

Джош замечает выражение моего лица и ободряюще сжимает руку:

– Ты отлично справишься.

– Твои родители меня ненавидят, – говорю я.

– Они не ненавидят тебя, – горько усмехается он. – Они ненавидят меня.

– Давай вернемся ко мне домой и все это время будем целоваться в коридоре. – Я изо всех сил пытаюсь справиться со страхом.

Джош заговорщически улыбается:

– Здесь полно коридоров.

Я много раз бывала в Метрополитене, но главный зал музея неизменно производит на меня большое впечатление. Купола и арки величественного входа, так напоминающие мне расположенный неподалеку от нашего общежития Пантеон, украшены золотыми лентами, гирляндами из вечнозеленых растений и гигантскими елочными шарами. По залу разносится эхо разговоров множества шикарно одетых мужчин и женщин. Я рада, что маман помогла мне выбрать платье. По крайней мере, оно придает мне уверенности в себе.

Джош протягивает наши билеты пожилой женщине в жемчугах и черной блестящей блузке, и мы следуем за толпой в зал средневековой скульптуры, где проходит вечеринка. Он поддерживает меня за локоть, как и положено джентльмену, и мы выглядим так по-взрослому, так официально. Пары, окружающие нас, выглядят так же. Но им привычны такие пафосные вечеринки, а нам все в новинку. Я бы предпочла сейчас оказаться в своей комнате в общежитии, крепко прижаться к Джошуа и утонуть в его объятиях, но нам необходимо сдерживать себя, и это лишь усиливает мою нервозность.

Издалека слышится музыка, и Джош ведет меня на этот звук – в сторону от главной лестницы, через узкий зал с византийскими древностями, через еще один зал, где выставлен украшенный мраморной резьбой алтарь, и наконец мы оказываемся в зале средневековой скульптуры. Огромный зал с высоким потолком кажется сейчас меньше, чем я помнила. Со стен свисают разноцветные узорчатые знамена – красные, синие, желтые и белые. А под ними развешаны гобелены, на которых вытканы олени и дамы в средневековых одеяниях. В центре зала установлены огромные железные ворота – жемчужина коллекции. Это леттнер[49] из какого-то испанского собора.

Рядом стоит огромная голубая ель, окруженная сотнями изящных статуэток восемнадцатого века. Само дерево украшено ангелочками, херувимами и гирляндами, похожими на свечи. Все это очень эффектно и очень… чопорно, официально.

– Счастливого агностического Рождества, – шепчет Джош. – Добро пожаловать на самую еврейскую рождественскую вечеринку в Америке.

Я улыбаюсь.

– Ну вот. – Он улыбается в ответ. – Почаще улыбайся.

Мы пытаемся отыскать родителей Джошуа – лучше сразу покончить со знакомством. Они стоят возле зловещей статуи, изображающей, как мне кажется издали, какого-то шута. Когда же мы подходим ближе, я понимаю, что остроконечная красная шляпа статуи – это митра[50] епископа. Хорошо, что я не высказала свои предположения о статуе вслух. Хотя я все равно уже чувствую себя глупо.

Родители Джошуа стоят к нам спиной. Они держат в руках по бокалу белого вина и общаются с невысоким мужчиной в идеально круглых очках.

– Судья Ледерман, – шепчет мне на ухо Джош. – Из Верховного суда Нью-Йорка.

Да. Конечно. Ничего особенного.

– Джошуа, – с улыбкой произносит судья и подзывает нас к себе.

Я старательно делаю вид, будто в том, что судья Верховного суда штата знает моего парня, нет ничего особенного. Родители Джошуа оборачиваются. Их лица озаряются радостью, но уже через пару мгновений сменяются профессионально выверенными улыбками. Правда, я замечаю, что в глубине их глаз застыло любопытство. Джош ведет меня вперед, положив руку мне на поясницу. И в этот момент я чувствую себя слабой и ничтожной, этакой бедной родственницей, которую в любой момент можно легко выставить за порог.

– Судья Ледерман, – говорит Джош, – рад вас видеть.

Как странно слышать вживую этот чужой голос, который слышала лишь по телевизору.

– Позвольте представить вам мою девушку. Айла Мартин.

Судья пожимает мне руку:

– Какое прекрасное создание.

Ужас! Я расплываюсь в улыбке.

– Приятно с вами познакомиться, сэр.

– Мам, думаю, ты помнишь Айлу, – продолжает Джош, словно нашу последнюю встречу и вправду можно забыть. – Пап, позволь представить тебе мою девушку. Айла, это мой отец.

– Приятно с вами познакомиться, сенатор.

Подождите… Я правильно его назвала? Может, следовало сказать мистер Уассирштейн? Или сенатор Уассирштейн? А может быть, надо было просто сказать «сэр». Почему я так не сделала? О нет! Я же именно так назвала судью. А следовало обратиться к нему «ваша честь», или так его называют лишь в зале суда? Слава богу, отец Джошуа улыбается, и на его щеках появляются такие знакомые ямочки. Затем он жмет мою руку:

– Приятно с тобой познакомиться. Я столько о тебе слышал, что мне кажется, будто мы давно знакомы.

Я сбита с толку. Кажется, отец Джошуа говорит искренне, но… так ли это? Похоже, все дело в его привычке на публике всегда держать лицо. До этого момента я не осознавала, как мне повезло, что наше первое знакомство происходит на публике. Ведь отец Джошуа будет притворяться, что все круто, даже если это не так.

– Сэм, – обращается он к судье Ледерману, – Айла учится за границей.

– А… точно, – говорит судья Джошуа. – Я и забыл, что ты жил за границей. В Англии?

– Во Франции. Хотя заканчиваю обучение здесь, в Америке, – спокойно произносит Джош заготовленное объяснение.

Его родители с облегчением улыбаются, и до меня доходит, что люди, окружающие меня, настоящие профессионалы в этой сложной социальной игре. Все, кроме меня.

– Айла лучшая в своем классе, – говорит сенатор.

У меня розовеет лицо, происходящее кажется нереальным – родители Джошуа принимаются с упоением рассказывать обо мне и моих достижениях. Мне неловко от их похвалы, ведь, я уверена, на самом деле они так не считают. Им нет причин любить меня. Я для них пустое место. Незнакомка, которая увезла их сына в Испанию, чтобы заняться с ним сексом, а его, беднягу, потом исключили из старшей школы. Эти мысли настолько выбивают меня из колеи, что на все вопросы вместо меня отвечает Джош. Но как только я беру себя в руки, все прекращается, и он тянет меня прочь.

– Пойдем поищем что-нибудь перекусить, – сообщает наконец Джошуа родителям. – Рад был вас видеть, – кивает он судье и жмет его протянутую руку, а затем уводит меня.

– Было приятно с вами познакомиться, – наконец-то вспомнив о вежливости, выкрикиваю я.

По-моему, это единственные слова, сказанные мною родителям Джошуа за все время нашего знакомства. Наверное, они теперь считают, что Джош явно приврал о моих умственных способностях.

– Все прошло отлично, – облегченно вздыхает Джош.

– Серьезно? – Мне не верится в то, что он говорит.

Джошуа смотрит на меня:

– Мы пообщаемся с ними позже, вчетвером, после того как они выпьют еще по паре бокалов вина.

Это не ответ.

Мы с Джошуа быстро проходим мимо чопорных джентльменов и расфуфыренных дам, подходим к небольшому столику, где он берет тарелку с необычайно маленькой порцией закуски и уводит меня в сторону. Вначале мне кажется, что мы опять идем к мистеру и миссис Уассирштейн, но мы проходим мимо, Джош лишь салютует родителям своей добычей. Миссис Уассирштейн в ответ поднимает бокал. А затем мы ныряем в самую гущу толпы. Через несколько секунд я замечаю, что тарелка Джошуа исчезла.

– Простите… извините… – очаровательно улыбаясь, говорит Джош направо и налево.

Я старюсь не отставать.

– Эти каблуки… Они не созданы для ходьбы, – с загадочной улыбкой говорит Джош, и я понимаю, что он что-то задумал.

Мы проходим через соседние галереи – мимо витражей и скульптуры «Пьета», изящных фарфоровых ваз и грубой глиняной посуды, – пока не останавливаемся у закрытой двери.

Перед дверью сидит охранник.

Однако, завидев нас, охранник – мужчина средних лет в синей униформе – тут же теряет суровость и расплывается в неожиданно добродушной улыбке. Джош приветственно кивает головой. Охранник кивает в ответ, пропускает нас вперед и тут же закрывает за нами дверь.

Шум вечеринки сразу же затихает. Мы находимся в очень большом и очень темном зале. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я понимаю, что со всех сторон нас окружают скульптуры. Мы пришли в крыло, посвященное американскому искусству, но благодаря прекрасным парным старинным светильникам, украшающим стены, кажется, будто мы снова оказались в одном из музейных залов Парижа. Интересно, это охранник включил для нас свет?

– Что это было? – шепчу я.

– Мы немного отдохнем от soirée[51], – отвечает Джош, и голос его наконец-то звучит нормально.

Мой пульс ускоряется.

– Правда?

Он берет меня за руку так, как делал это в школе, спокойно, расслабленно, а затем ведет меня вдоль стены, освещенной приглушенным, теплым светом.

По помещению разносится эхо моих каблуков.

– Кто этот охранник? Откуда ты его знаешь? – Меня разрывает любопытство.

– Это Чак Нейделхорн. Мы с ним очень долго посещали одну художественную школу. – Джош замечает, что я хмурюсь, и улыбается: – Тебя смущает его возраст?

Я улыбаюсь: похоже, Джош начинает угадывать мои мысли.

– На самом деле это я был необычным студентом, – пускается Джошуа в объяснения. – Самым младшим среди них. Чак один из немногих, кто относился ко мне с уважением.

– Теперь он нравится мне больше, чем раньше, – счастливо улыбаюсь я.

Джош прижимается к моим губам.

– Сюда, – тянет он меня вперед, и я следую за ним.

– Я так понимаю, ты заранее спланировал эту… прогулку. С помощью Чака?

– В этом участвует еще несколько людей. Я все уже давно задумал, – хитро улыбается Джош. – Но лучше нам поторопиться, у нас всего двадцать минут… А, нет, теперь всего девятнадцать.

– Надеюсь, меня не арестуют за незаконное проникновение. Или за кражу ничем не примечательного, но, без сомнения, бесценного музейного экспоната, – смеюсь я.

– Только если нас поймают, – подмигивает мне Джош.

Я останавливаюсь.

Он тянет меня за руку:

– Идем, идем!

Мы пересекаем зал и выбегаем в коридор рядом с сувенирным магазином, и это больше напоминает прогулку по Барселоне – два страстно увлеченных друг другом и миром вокруг молодых человека несутся вперед, открывая свою собственную вселенную. Исследуя. Рискуя. Резкий поворот направо, и мы входим в громадный зал, погруженный во мрак, но я с легкостью узнаю это место. Любой, кто хоть раз бывал здесь, узнает его.

– Храм Дендур, – говорит Джош с такой интонацией, что мне сразу понятно – этот древнеегипетский храм из песчаника и есть то место, куда мы пробирались.

Я одновременно заинтригована и сбита с толку:

– А почему ты выбрал это место?

Джош пожимает плечами:

– Мне нравится отражение в бассейне. И мне захотелось побыть здесь с тобой вдвоем.

Это действительно самый лучший ответ, какой я только могла услышать.

Мы неторопливо и осторожно подходим к кромке бассейна. Его зеркальная поверхность идеально спокойна, пилоны древнего храма и огни большого города, чьи отблески проникают в зал сквозь огромное окно, отражаются в воде, и кажется, будто там, внизу, застыл в вечном безмолвии волшебный город. Мы садимся на ступени. Воздух прохладный, а от гранита и вовсе веет холодом. Джош снимает свой пиджак и накидывает его мне на плечи. Потом притягивает меня к себе за отвороты. Его губы очень теплые. Мы так быстро растворяемся друг в друге, словно только вчера вернулись из Испании. Не будь здесь тысячи камер, следящих за каждым нашим движением, уверена, мы бы занялись любовью. Но мы так истосковались друг по другу, что сейчас нам достаточно простых прикосновений. Мне, например, достаточно его сводящего с ума запаха. Достаточно просто прикасаться к его чувственным губам. Достаточно просто находиться рядом.

А затем… мы все равно ложимся. Джош тут же оказывается сверху. Мы прижимаемся друг к другу, наши руки и рты исследуют наши тела. Мы делаем все, кроме того, чем не можем заняться прямо сейчас. Спустя некоторое время, которое пронеслось как мгновение, но длилось словно вечность, Джош отстраняется, и мы поправляем одежду.

– Пока мы не ушли… – Он поднимает с пола свой пиджак и засовывает руку во внутренний карман. Затем достает небольшую продолговатую коробочку – и как я ее не почувствовала? – Joyeux Noël[52].

Мое сердце подскакивает в горло. Уверена, там рисунок. Я открываю крышку, и конечно же внутри оказывается толстый свиток. Я беру его и медленно разворачиваю, потому что не важно, что там, для меня он ценнее всех экспонатов в этом музее.

Передо мной крошечный остров. Но в его центре не обычная пальма, а дерево Джошуа. А под ним две переплетенные фигуры. Невозможно сказать, где заканчивается одна и начинается вторая. Эти крошечные человечки стали единым целым. Рисунок выполнен черными чернилами, но… голову девушки украшают дерзкие рыжие волосы.

– Тебе нравится? – Джош явно нервничает.

– Давай отправимся на этот остров, – шепчу я. – Прямо сейчас.

Как бы я ни старалась это скрыть, но в моем голосе слышна тоска. А также страх, вызванный нашим предстоящим расставанием.

Джош нежно убирает мне за ухо выбившуюся прядь:

– Мы поедем туда осенью, а может быть, даже летом. А потом всегда будем вместе.

Глава 26

Когда мы подходим к двери, которую охраняет Чак, Джош убирает коробочку обратно в карман пиджака. Мой чудесный клатч слишком роскошен, чтобы в нем что-нибудь носить.

Джош стучит – вполне обычно, а не выбивая секретный код, – и дверь тут же открывается. Чак кивает:

– У вас тридцать секунд в запасе.

– Дай знать, если тебе что-то понадобится, – говорит Джош, когда мы прокрадываемся обратно.

Улыбка Чака становится еще шире.

– О, не сомневайся, я обязательно тебе сообщу.

– Большое спасибо, – благодарю я.

Чак показывает на мое правое плечо, с которого соскользнула лямка платья. Я нервно дергаю ее наверх, и мы с Джошуа как по команде заливаемся румянцем. Чак добродушно смеется:

– Хорошо повеселитесь сегодня, детки!

Как только мы отходим подальше, Джош говорит:

– Только взрослый может напомнить тебе, что ты еще ребенок.

Я смеюсь, но когда мы подходим к бару и заказываем имбирный эль, то эта шутка уже не кажется такой смешной. Меня всегда раздражает, что, возвращаясь домой, я лишаюсь некоторой свободы. Когда мы с Джошуа попали на вечеринку в Париже, то пили там шампанское. И гуляли столько, сколько нам хотелось. И рядом не было наших семей.

– Наверное, нам стоит отыскать твоих родителей? – робко предлагаю я.

Пожалуйста, скажи «нет».

Но Джош лишь вздыхает:

– Да.

– О господи! Это мэр? – Я киваю на немолодого мужчину с покрасневшими от выпитого щеками и его трезвую на вид даму, которые позируют такому же немолодому фотографу в модном костюме.

– Ага, – без энтузиазма отвечает Джош.

Стараясь заразиться его равнодушием, я даже не оборачиваюсь в сторону мэра, когда мы проходим мимо. Хотя, признаться честно, мне этого очень этого хочется. Это самый странный вечер в моей жизни.

Мы бродим по залу, пытаясь отыскать родителей Джошуа, но, по-моему, это никогда не случится. Кажется, здесь все знают моего парня и хотят поздравить его с победой отца. На мой взгляд, все они – политические старперы. Но Джош помнит имена их детей, адреса их вилл и места, в которых они последний раз отдыхали, и конечно же он представляет меня всем без разбору. А я в ответ мычу что-то невнятное и в перерывах между светской болтовней жую безвкусные канапе. Знаю, что Джош не любит вести такие бессмысленные разговоры, но сейчас по нему этого не скажешь. И мне кажется, если бы он захотел… то вполне мог бы стать одним из этих людей. Он хороший актер.

Это немного выбивает из колеи.

Но не так сильно, как некоторые из присутствующих, которые постоянно пытаются увести Джошуа в сторону. Светские красотки, дочери богатых и влиятельных родителей. Их напор меня попросту пугает. Они смеются. Они флиртуют. А я продолжаю есть канапе. А еще они возвышаются надо мной. И дело тут не только в росте – встречаются девицы даже ниже меня, – дело в их самоуверенности. Например, та брюнетка с невероятным для зимы загаром, старательно делает вид, будто меня здесь нет. Она уже дважды погладила манжету рубашки Джошуа.

Как только она делает это в третий раз, он извиняется и уводит меня прочь. Но даже это не помогает – она не сводит с него взгляда, пока мы не скрываемся в толпе.

Еще час я старательно изображаю дружелюбие и праздничное настроение, делаю вид, что мне интересны все эти бесконечные разговоры ни о чем, хотя на меня совершенно не обращают внимания, а потом мы наконец-то находим родителей Джошуа. Они стоят возле большого медного… таза? Я читаю табличку: «Купель». При виде мистера и миссис Уассирштейн я – кто бы мог подумать – неожиданно чувствую облегчение. По крайней мере, они не станут игнорировать меня.

Как и предсказывал Джош, его родители выпили еще несколько бокалов вина и теперь в кои-то веки расслабленны и счастливы. Миссис Уассирштейн даже делает комплимент моим туфлям. Но вскоре нас перебивает еще один незнакомец, какой-то известный журналист, а из-за спины Джошуа выныривает та назойливая брюнетка. Она встает так, что ему приходится отвернуться от нас, чтобы расслышать ее слова, а значит, мне не узнать, о чем они говорят.

Журналист расспрашивает родителей Джошуа о налоговых льготах. И хотя они во время разговора смотрят то на меня, то на журналиста, я отмалчиваюсь, чувствуя себя глупой и незначительной. Брюнетка смеется. Джош поворачивается и виновато смотрит на меня.

Я улыбаюсь, делая вид, что все хорошо.

Мы провели здесь всего два часа, а мне уже хочется сбежать.

Мне на глаза попадается средневековый гобелен с изображением женщины. Она смотрит на меня с таким выражением лица, будто и сама не верит в происходящее, и я рада, что хоть кто-то видит, в каком трудном положении я оказалась.

Джош наконец-то избавляется от брюнетки, и мистер Уассирштейн тут же втягивает его в разговор о налогах.

– Извините, – говорит Джош, – но мы с Айлой уходим.

Уходим, неужели? Я приободряюсь.

Сенатор выглядит расстроенным.

– Приходи к нам на ужин на этой неделе, – говорит он мне. – Хочется поближе с тобой познакомиться.

Я тронута. Но тут же начинаю паниковать при мысли, что дома он не станет притворяться милым, добрым папочкой.

– Спасибо, я с радостью приду, – каким-то чудом выдавливаю я из себя.

– Чудесно, что мы снова увиделись. – Миссис Уассирштейн легко приобнимает меня.

Пусть ее слова и звучат дружелюбно, но вот взгляд ее не кажется мне добрым.

– Мне тоже было приятно с вами познакомиться, – бормочу я. – Спасибо, что пригласили.

– Ты сразу же поедешь домой? – спрашивает миссис Уассирштейн Джошуа.

– Нет, мы сначала заедем за нормальной едой, – отвечает Джош. – Но, вероятно, я все равно появлюсь дома раньше вас.

– Вас повезет Брайан? – подозрительно прищуривается миссис Уассирштейн.

– Я только что написал ему. – Джош показывает матери ее собственный телефон и хитро улыбается.

Миссис Уассирштейн немного резко забирает у сына телефон, но тут же с улыбкой обнимает сына на прощание.

– Карманник, – смеется она.

– Надзиратель, – вторит ей Джош.

Впервые за этот вечер я слышу, как Джош общается в присущей ему манере. Его мама наконец закончила расспросы, поэтому он приобнимает меня за талию и ведет к выходу.

– Немного странно, что ты весь вечер водил меня так, – говорю я, как только мы остаемся наедине.

Он тут же отдергивает руку:

– Извини, я не хотел…

– Нет, я понимаю, – успокаиваю я любимого. – Здесь так принято. Просто это… странно.

– Все происходящее странно, верно? – спрашивает он.

Джош показывает за спину, откуда все еще доносятся смех и музыка.

– Ты так уверенно себя вел, что, если бы я не знала, как ты ненавидишь все эти сборища, никогда бы об этом не догадалась.

– Ну… это так… – осторожно отвечает Джош.

– Я знаю. Просто говорю, что ты хороший актер.

Джошуа засовывает руки в карманы, стрелки на его брюках блестят в тусклом свете музейных ламп.

– Это не звучит как комплимент, – наконец ворчливо говорит он.

– Тебе показалось, – отвечаю я, но мой голос звучит неубедительно.

Ему не показалось. И Джош это знает. Но я больше не могу сдерживаться.

– Сегодня я познакомилась с Джошуа, которого раньше видела только по телевизору. Он одет с иголочки. Всегда знает, что сказать. Даже стоит прямо, расправив плечи.

Джош стиснув зубы открывает для меня дверцу.

– И конечно же знаешь всех этих надменных людей, можешь говорить о вещах, о которых мне вообще ничего неизвестно.

Заткнись!

– Да, потому что я провел с ними большую часть своей жизни. Я не собираюсь вести себя как придурок с людьми, которые помогли моему отцу переизбраться. – В голосе Джошуа уже слышится плохо скрываемое раздражение.

– Знаю! – Я слишком эмоциональна, мне срочно нужно успокоиться. – И знаю, что это часть твоей жизни, знаю, что тебе приходится притворяться…

– Мне ничего не приходится насильно. Я просто стараюсь быть порядочным, вежливым человеком.

Этими своими словами он словно вонзает меч мне прямо в сердце.

Я зашла слишком далеко. Слишком, слишком далеко.

– Извини, – снова принимаюсь бормотать я. – Я не… Я не знаю, почему…

– Забудь, – отмахивается Джош.

Он тут же отворачивается от меня и принимается нарочито внимательно высматривать машину Брайана на огромной стоянке, но я вижу, что он просто не хочет смотреть на меня. И почему я не оставила свои дурацкие комплексы при себе?

На улице холодно, и я жалею, что не взяла с собой зимнее пальто. Впервые за время, проведенное вместе, Джош либо не замечает, что я дрожу, либо просто не хочет отдавать мне свой пиджак. Но он и не должен мне его отдавать. Я сама виновата, что оставила пальто дома, так как переволновалась из-за его появления.

– Извини, – снова говорю я.

Вместо ответа он лишь передергивает плечами.

– Ты все еще хочешь перекусить? – спрашиваю я после минутного молчания.

– Конечно. – Джош кажется удивленным. Он достает руки из карманов и скрещивает их на груди, а через минуту неловкого молчания опускает их и потирает шею. – И ты меня извини. Не стоило приводить тебя сюда. Не подумай, я хотел пойти вместе с тобой, – добавляет он быстро, – но знал, что будет отстойно. Так всегда бывает. Хотя не весь вечер был отстойным, – снова сбивается он. – Двадцать минут были фантастическими.

– Ты не должен извиняться. – Я смотрю на тротуар. – Это большая часть твоей жизни, в которой у меня нет места. Но я хотела увидеть ее.

Джош еще больше хмурится.

Я открываю было рот, чтобы продолжить объяснения, но тут к тротуару подъезжает черный лимузин и моргает фарами. Мы торопимся вниз, ежась под порывами ледяного ветра. Щелкают замки, Джош открывает заднюю дверцу, и мы проскальзываем внутрь.

– Извините, что опоздал, – говорит Брайан. – Я не ждал вас еще как минимум час.

Джош качает головой:

– Без проблем. Ты же знаешь, как проходят эти мероприятия.

– Разве? – Брайан улыбается нам в зеркало заднего вида. – У вас еще полтора часа до возвращения домой. Может, куда-нибудь вас отвезти?

Джош подается вперед:

– Знаешь кафе на Амстердам-авеню? «Кисмет»?

Брайан фыркает. Уверена, он знает нашу историю.

– Думаю, смогу найти это место, – весело улыбается телохранитель.

– Спасибо. – Джош откидывается на спинку, а затем резко поворачивается ко мне: – Ты не против? Извини, я все еще веду себя как на вечеринке. Даже не спросил тебя. Я знаю, что мы собирались встретить там Новый год, но подумал, что и сейчас можем отправиться туда. Вспомним нашу первую встречу.

– Нет, все идеально. – Я выдавливаю улыбку. – Спасибо, Брайан.

– Это моя работа, – говорит он.

Но атмосферу в машине не назовешь идеальной. Мы с Джошуа не держимся за руки, молчим и чувствуем себя неловко. Когда Брайан вливается в поток машин, то пытается поднять нам настроение.

– Итак, Айла, тебе удалось посмотреть музей? – подмигивает он мне в зеркало заднего вида.

Наводящий вопрос. Очевидно, Джош ему многое рассказывает.

– Удалось, – бормочу я.

– И?

Я снова натужно улыбаюсь:

– Это был прекрасный подарок.

Брайан вскидывает кулак в победном жесте:

– Отлично.

– Все прошло как по маслу, – говорит Джош. – Спасибо Чаку.

– Спасибо Чаку! – повторяет Брайан.

Потом они обсуждают какую-то договоренность с Чаком, о которой Брайан еще не слышал, а я ерзаю на сиденье. Сколько людей знали об этом плане? Делал ли Джош такое раньше? От этих мыслей те чудесные минуты уже не кажутся такими чудесными, напротив, мне все больше становится не по себе.

По какой-то ужасной, неизвестной мне причине с моего языка рвутся слова, которые мне не следует произносить. Их следует придержать до другого, менее эмоционального дня. И уж конечно, не стоит произносить, пока мы не окажемся наедине. Я не должна их говорить. Молчи!

– Рашми нравится Древний Египет, да? – спрашиваю я.

Дерьмо!

– Что? – Джош резко поворачивается ко мне.

– Я… Я сделала такой вывод после того, как прочитала твою книгу. Ее кролика зовут Исида. И она уехала в Браун, чтобы изучать египтологию.

– Да, она учится в Брауне, – напряженно кивает Джош. – Это правда.

– А еще в книге есть рисунок, где она изображена в образе египетской богини.

Поверить не могу, что говорю об этом вслух. И при Брайане! Но меня от страха будто переклинило. Уверена, что это просто совпадение, но не могу остановиться.

– Ты от нее узнал о храме? – не унимаюсь я.

– Что? – Джош сердито хмурится.

– О храме Дендур. Ты когда-нибудь водил ее туда? – задаю я наконец главный вопрос.

Джош обдумывает, что мне ответить.

– Во-первых, мне нравится бассейн, который окружает храм. И когда я раздумывал, где бы провести с тобой некоторое время, то выбрал – на свой взгляд! – самый красивый зал музея. Во-вторых, нет. Я не вожу тебя в те места, где раньше целовался со своей бывшей. Или занимался с ней чем-либо еще.

– Ну, в этом-то я уверена. – Я отчаянно пытаюсь выпутаться из сложного положения, в которое сама же себя и загнала. – Ведь сделай вы что-то большее, я бы прочитала об этом в твоих мемуарах. Вернее, увидела. Ведь это графические мемуары.

Время останавливается.

И тут-то я понимаю, что произнесла, наверное, самые ужасные слова в своей жизни. И сказала их человеку, которого люблю больше всего на свете.

– Хочешь еще чем-нибудь поделиться? – спрашивает Джош невероятно тихим голосом. – Высказать еще какие-нибудь замечания обо мне или моей работе?

Я хочу заговорить. Хочу извиниться. Ведь дело не в его бывшей или мемуарах. Я и сама не понимаю, почему все это сказала ему прямо сейчас. Почему я все это время чувствовала себя выбитой из колеи. Почему так расстроилась и устроила скандал на пустом месте.

Брайан смотрит на меня в зеркало заднего вида с таким каменным выражением лица, будто он готов выпрыгнуть из машины, лишь бы оказаться подальше отсюда.

– Нет, правда… – продолжает Джош, – раз уж ты наконец-то решила высказаться, так валяй выкладывай все! Расскажи, что еще не так в моей книге?

Я отодвигаюсь в самый дальний угол.

– Все в ней так, – шепчу я.

– Но ты бы что-то в ней изменила? – наседает на меня Джош.

– Нет! В смысле, да, но… пустяки всякие. Понимаешь? – Господи, ну почему я просто не могу замолчать?! – Это ерунда… Во всех книгах есть что подправить.

Уличные фонари неожиданно заканчиваются, и машина погружается в полумрак. Я не вижу выражения лица Джошуа, но не думаю, что он рад этому разговору. Он молчит. Ждет.

– Ладно… – Я сглатываю. – Итак… Было одно воспоминание, которое показалось мне не к месту. О том, как ты делал татуировку. Эта сцена… Она просто не сочеталась с тем, что было до и после нее.

– Хорошо. – В его голосе слышится арктический холод.

– И твои родители… – медленно продолжаю я. – Вначале ты часто упоминаешь о них, а в конце они куда-то пропадают. Словно их у тебя нет.

– Потому что они живут в другой стране, – язвительно отвечает Джош.

– Да, но это не значит, что они не участвуют в твоей жизни, – горячо возражаю я. – А если это не так, то ты должен это показать.

– Что-нибудь еще? – Он сжимает челюсти.

– Мм… – Мой голос опускается почти до шепота. – Множество рисунков Рашми… В середине.

– А вот это да, – хмыкает он.

– Нет, – быстро говорю я. – Я говорю о множестве рисунков во всю страницу, которые просто были… там. Без особой необходимости. Они не несли никакого смысла. – Поверить не могу, что говорю все это вслух. Умная девушка держала бы свой рот на замке. – А в части, рассказывающей про одиннадцатый класс, слишком много рисунков на странице. Тебе следует увеличить некоторые из них. Или добавить пространства…

– Добавить пространства, значит, – задумчиво тянет Джош.

– Мм… да. Пространства. Ничего не значащих моментов. Чтобы читатель мог обдумать произошедшее. Самостоятельно определил важные события.

– Пространство, – повторяет Джош. – Определить, что важно.

– Извини. – Я лечу в яму, которую сама же себе и вырыла. – Я не хотела ничего тебе говорить, чтобы не ранить твоих чувств. Книга и так крутая, уверяю тебя.

Джош больше никогда не посмотрит в мою сторону.

– Ты так уже говорила, – хмыкает он. – Но знаешь, я почему-то тебе не верю.

– Извини, – с отчаянием в голосе повторяю я.

– Ты уверена, что твои слова не вызваны злостью? – Джош мерзко улыбается, и мне становится совсем плохо. – Ну, например, из-за того, что книга не про тебя?

– Нет! – Стыд охватывает меня с головы до ног. – Меня даже не было в твоей жизни до этого года. Я это понимаю. Знаю, что не являюсь важной частью твоей истории.

Эти слова повергают Джошуа в шок, и он наконец поворачивается ко мне всем телом:

– Что значит, ты не являешься важной частью моей истории?

– Мы не так давно вместе. И у тебя была целая жизнь до меня и будет после…

– После? – Голос Джошуа становится на октаву выше. – В смысле, после?

– Вермонт… Твоя школа… Твое будущее… – Слова даются мне с трудом.

– Но… ты же едешь со мной. – Джош сбит с толку.

– Да? – тихо спрашиваю я.

– Когда придет уведомление о поступлении из Дартмутского колледжа… – начинает было Джош, но я его прерываю:

– Я бы не была так уверена.

– Прекрати так говорить. – Он ударяет кулаком по сиденью. – Почему ты всегда себя недооцениваешь? Ты поступишь. По-другому и быть не может.

– Скажи это Колумбийскому университету! – выпаливаю я.

Это известие шокирует его.

– Что?

– Я не поступила, – вздыхаю я и на секунду прячу лицо в руках.

– Что?! Когда?! Почему ты не сказала мне? – Джош явно злится на меня.

Сейчас я не могу смотреть на него. Мой провал унизителен.

– Несколько дней назад, – шепчу я.

– Мне так жаль. – Милый, добрый Джош тут же забывает свои обиды. – Господи, плохо, что ты не сказала мне. Я понятия не имел.

– Из Сорбонны тоже пришло письмо. – Я решаю быть честной до конца. – Они меня приняли.

– Это круто. – Джош выдыхает с видимым облегчением. – Ты этого заслуживаешь.

Но когда он осознает, на его лице появляется грусть, пото му что, если я буду учиться в Сорбонне, нас разделит океан.

– А если тебя примут в Дартмутский колледж? Что ты выберешь? – осторожно спрашивает он.

– Я не знаю. – И я понимаю, что плачу. – Я еще не решила.

– Но… Я думал… – заикаясь, говорит Джошуа. – Я думал, мы все распланировали.

– Нет, это ты распланировал! – всхлипываю я. – У тебя есть планы.

Джош качает головой:

– О чем ты говоришь?

– Ты точно знаешь, кто ты. – Слезы текут по моим щекам. – Ты не только умеешь быть самим собой, но даже можешь быть другим на публике и перед журналистами. Ты рисуешь с детства и всегда знал, где хочешь учиться. Ты уже даже решил, какую снимешь квартиру, когда поедешь в колледж! Что уж говорить о машине, коте и планах проводить выходные на природе. А я ничего не знаю. Я никогда так не увлекалась чем-то, как ты своей работой. Я даже не могу выбрать, какую страну люблю больше. Я никто! Ничто!

– Айла… – Джошуа снова ошеломлен и не может подобрать слова.

– Наверное, ты прав, и я расстроилась из-за твоей книги по эгоистическим причинам. Я понимаю, что у тебя не было времени, понимаю, что нужны месяцы на подготовку, но… восемь страниц. Время, проведенное со мной, достойно лишь восьми страниц. – Мой голос срывается, становится тихим и отчаянным. – Я думала, что узнаю хоть что-то, посмотрев на себя твоими глазами. Но меня там даже не было.

Джош натягивает ремень безопасности. Тянется к моей руке, но я резко отдергиваю ее и кладу на свои колени.

– Ты будешь в книге, – говорит он. – Конечно будешь.

– Я тоже так думала. – Мое сердце разрывается на части. – Но разве ты не видишь? Разве не понимаешь? Я всего лишь заменитель.

– Что ты имеешь в виду?

Джош изо всех сил старается привлечь мое внимание, но я не могу посмотреть на него. Я в агонии.

– Твои друзья закончили школу, и ты заметил меня, но меня оказалось недостаточно, чтобы удержать тебя. Ты продолжал нарушать правила. А потом бросил меня. – Ну вот и все, я это сказала.

– Все было не так! – в отчаянии кричит Джошуа. – Ты знаешь, что все было не так!

– Нет, – говорю я. – Все именно так. Ты очень долго и очень старательно добивался исключения из школы, потому что не мог признаться родителям, что тебе там не нравится. Просто твой план сработал в неподходящее время. И теперь, когда ты уехал, когда ты здесь, а меня рядом нет, рано или поздно ты поймешь, что я была лишь временным развлечением. Тем, кто помогал пережить каждодневные мучения. Тем, кто подталкивал тебя к началу следующей фазы твоей тщательно спланированной жизни. И мне не верится, что ты действительно захочешь меня там видеть. И, – я громко сглатываю, – мне не хочется быть рядом, когда ты это поймешь.

Джош раскачивается из стороны в сторону:

– Что… что ты имеешь в виду?

– Что я не вижу себя в твоем будущем, – признаюсь я.

– Айла… – Голос парня дрожит. – Ты… ты расстаешься со мной?

Вот он – вопрос, который не следует произносить вслух, ведь он обязательно ведет к развязке.

– Ты любишь меня не так, как тебе кажется, – шепчу я.

– Зачем ты это делаешь? – По его лицу текут слезы.

Мой мир рушится, но мне некуда отступать. Я должна уничтожить то, что осталось от моего сердца, пока Джош не сделал это за меня.

– Потому что если нам так больно сейчас, – говорю я, – то даже представить трудно, как будет больно, когда ты сам все поймешь.

Эти слова потрясают меня до глубины души.

Невероятно, сколько всего произошло за одну поездку, но, когда смертельно мрачный Брайан подъезжает к «Кис-мет», я уже знаю, что выхожу. А Джош остается.

Глава 27

– Айла? Ты в порядке? – спрашивает меня папа Курта, глядя в видеодомофон.

Я пробежала три квартала от «Кисмет».

– Впустите меня! Пожалуйста, впустите меня! – кричу я.

Дверь с жужжанием открывается, а потом захлопывается за мной. Я стрелой преодолеваю два пролета и вижу Скотта и Сабину, которые стоят на пороге. Родители Курта не разрешают мне называть их мистером и миссис Бейкон, потому что отказываются верить, что они старые.

– Что произошло? Ты в порядке? Ты ранена? – Они тут же начинают забрасывать меня вопросами.

– Курт здесь? – спрашиваю я.

– Конечно здесь, – говорит Сабина и слегка подталкивает меня, приглашая войти. – Он пошел спать час назад, но, скорее всего, еще не спит. Что случилось? Почему ты так одета?

– Я рассталась со своим парнем и не хочу идти домой, – выпаливаю я.

Скотт и Сабина напрягаются.

– Он сделал тебе больно?

Скотт, щуплый бывший рокер, в одно мгновение превращается в Халка. Наверное, при других обстоятельствах меня бы это даже позабавило.

– Да! – кричу я, плохо осознавая, что говорю.

Кажется, Скотт скоро станет страшнее Халка.

– Нет. – Я истерично рыдаю, понимая свою оплошность. – Эмоционально!

Скотт начинает успокаиваться. Сабина обменивается с мужем взволнованными взглядами.

– Конечно, ты можешь остаться, – говорит она.

– Вы позвоните моим родителям? Не хочу объясняться… Не сегодня, – прошу я.

– Я прямо сейчас позвоню твоей маме, – кивает Сабина и провожает меня в комнату Курта.

Она обнимает меня, и я плачу у нее на плече, вдыхая успокаивающий аромат фиалковых духов.

Курт открывает дверь:

– Что происх… Ох! Что случилось?

Сабина подталкивает меня в комнату сына, и я падаю на его незаправленную кровать. Курт медленно закрывает дверь.

– Все… все кончено! – рыдаю я.

Когда я начинаю громко и надрывно рыдать, Курт кладет мне на спину свою сильную руку и начинает тихонько поглаживать.

– Джош расстался с тобой? – спрашивает он тихо.

– Нет! – Слова даются мне с трудом. – Это я рассталась с ним.

Курт молчит почти целую минуту.

– Ничего не понимаю, – наконец говорит он.

Я, всхлипывая, рассказываю ему о произошедшем, а когда заканчиваю, он чешет голову.

– Так ты рассталась с Джошуа для того, чтобы он не бросил тебя? – уточняет он.

– Нет! – Мысли путаются. – Все было не так. Или… дело не только в этом… Я не знаю!

– Ты не верила, что нравишься ему так же сильно, как и он тебе. И боялась, что он расстанется с тобой. Поэтому решила поссориться с ним и бросить его первой, – подытоживает Курт.

– Нет, – снова говорю я.

Мое сердце замирает от этого ужасного и правдивого предположения.

Но это ничего не меняет. Расстаться с Джошуа – правильное решение. Уверена, Джош бросил бы меня еще до начала учебы в колледже. И скорее всего, это бы случилось после того, как мы бы переехали в Новую Англию и стали жить вместе. А значит, все было бы намного хуже. Мое сердце не выдержало бы таких перемен: новое место жительства и потеря любимого человека, ради которого я туда приехала. Уверена, Джошуа не понадобилось бы много времени, чтобы увидеть настоящую меня. Джош – красивый, непринужденный, страстный, настоящее произведение искусства, а я… белый холст. А как можно любить белый холст?

– Ты сказала Джошуа, что в его жизни лишь на время, – говорит Курт. – Получается, я или Джош тоже кого-то заменяем в твоей жизни?

А вот это высказывание привлекает мое внимание.

– Что?

– Теперь, когда Джошуа нет, ты пришла ко мне. И я занял его место, – пожимает плечами Курт.

Эти слова ранят меня, но то, на что он намекает, в разы больнее.

– Это не одно и то же. Совершенно! – принимаюсь оправдываться я. – Вы, ребята, не… не делите одно и то же место. Ты не… – я стараюсь пояснить, чтобы он понял, – играешь ту же роль в моей жизни, что и он.

– Потому что между нами нет романтических чувств? – уточняет Курт.

– Именно. – Я радуюсь, что он наконец понял.

– Мы с Джошуа не играем одну и ту же роль, – соглашается Курт, – но при этом с ним ты проводила столько же времени, сколько и со мной. А раньше ты его тратила лишь на меня.

Чувство вины. Я не могу справляться еще и с ним. Пронзительный звонок телефона, раздающийся из клатча, спасает меня от ответа. Мы настороженно садимся. Телефон продолжает звонить. Курт достает его и смотрит на экран.

– Манхэттенский номер. Мне ответить? – медленно спрашивает он.

Я качаю головой:

– Это, вероятно, Джош.

– Вероятно, – соглашается Курт.

– Наверное, попросил телефон у Брайана, – предполагаю я.

– Скорее всего. Но ты говорила мне, что я должен отвечать на звонок, если звонит Джош, – напоминает мне Курт.

– Больше не нужно, – тяжело вздыхаю я.

– Хорошо.

Телефон перестает звонить. Но через минуту пиликает снова, оповещая о входящем голосовом сообщении. Я выключаю звук, и на дисплее вновь высвечивается входящий звонок. И еще раз. Курт закидывает телефон под свою кровать, чтобы у меня не возник соблазн ответить.

– Я устал, – говорит он. – Иди почисти зубы.

Я чищу зубы указательным пальцем, затем смываю макияж жидким мылом, очищая покрасневшее лицо. Скидываю платье и надеваю одну из поношенных футболок Курта, что кучкой лежат на полу ванной. Когда я возвращаюсь в комнату, мой лучший друг уже спит. Я прижимаюсь к нему и всю ночь лежу без сна, наблюдая, как из-под кровати мигает зеленый индикатор телефона.

Сорок два пропущенных. Три голосовых сообщения.

Веселого Рождества.

Я прослушиваю сообщения по пути домой. Джош злится и грустит. Он умоляет меня перезвонить ему. Умоляет передумать. Он не понимает, что произошло. Считает, что произошедшее было ошибкой, недоразумением и мы сможем все исправить.

Он повторяет это снова, и снова, и снова: «Я взял телефон у Брайана. И мне нужно вернуть его утром. Пожалуйста, перезвони мне. Не поступай так с нами. Это просто глупые страхи. Не знаю, что такого я сказал или сделал, чтобы ты перестала доверять мне, но, Айла, впервые в своей жизни стань смелее. Найди в себе смелость, черт возьми! Если и дальше будешь трусить, никогда не поймешь, кто ты. Я знаю, кто ты, и люблю тебя такой, какая ты есть. Почему ты мне не веришь?»

Его голос наполняет мое сердце болью. Его слова рвут на части.

Я верю Джошуа, верю, что он считает, будто любит меня. Но также верю, что он не понимает главного: исключение из школы и давление родителей тоже стали своего рода заменителями чего-то важного, и он не осознает, что со мной повторяет ту же ошибку, что и с Рашми. Он очень долго не решался расстаться с ней, потому что хотел чувствовать себя влюбленным, потому что в его сердце пустота, которую надо кем-то заполнить. Кем угодно. Но мне этого недостаточно, как и недостаточно будет ему, когда он наконец осознает правду.

Похоже, он разжалобил Брайана, потому что спустя три часа – наверное, Джош спал в это время – звонки возобновляются. Я не знаю, что мне делать, поэтому продолжаю их игнорировать. Меня парализует страх. Я выключаю звук на телефоне, а затем прячу его в ящике для носков. И ненавижу себя за это.

Но Джош вновь напоминает о себе. Вечером он приходит ко мне домой, но родители не пускают его. Через несколько минут кто-то стучит в мою дверь. Это маман. Она протягивает мне небольшую продолговатую коробочку.

– Он хотел, чтобы это было у тебя.

Я смотрю на коробочку.

– Что внутри? – спрашивает она.

– Мой подарок на Рождество, – вздыхаю я.

– Хороший?

– Да, – киваю я головой.

Маман садится на кровать рядом со мной.

– Мне жаль, – нежно говорит она и гладит меня по голове.

Я плачу. А она сидит рядом со мной, пока слезы не иссякают.

Рождество. Большую часть дня я провожу возле елки с одним из моих подарков. Это книга про тигра-людоеда, но история почти не увлекает меня. Родители не зовут меня помочь им на кухне, а Джен почти не пристает с разговорами. Даже Хэтти молча моет мою часть грязных тарелок.

И от этого мне еще хуже.

Перед сном я проверяю телефон и обнаруживаю лишь два пропущенных вызова. Никаких сообщений. Либо до Джошуа дошло, либо он уважает мое агностическое отношение к рождественской елке.

Даже эта фраза сейчас причиняет боль.

– Я могу войти? – спрашивает Джен и заходит в комнату, не дожидаясь ответа. Я кидаю телефон к носкам и захлопываю ящик. – Я прятала в ящик стола, – говорит она. – Когда моя девушка бросила меня.

– Сара бросила тебя? – От этих слов мне становится еще хуже.

– Да, – просто отвечает Джен. – Сразу после Дня благодарения.

– Она часто тебе звонила? – спрашиваю я после недолгого раздумья.

– Нет. – Джен грустно улыбается мне. – У меня была иная причина.

– Ох! Мне так жаль.

Сестра пожимает плечами:

– Ничего страшного. Это в любом случае отстойно, правда?

Я сажусь на кровать, Джен устраивается возле меня и кладет голову мне на плечо. Мы одного роста. Незнакомые люди часто принимают нас за близняшек.

– Ты все еще скучаешь по ней? – спрашиваю я.

– Немного, – признается Джен. – Хотя с каждым днем становится легче.

– Почему вы расстались? – Я позволяю себе проявить любопытство.

– Видимо, я немного властная, – фыркает Джен.

– А я заменитель, – вздыхаю я.

Джен поднимает голову:

– Это он так сказал?

– Нет, но это правда. – Мне тяжело объяснять одно и то же, но, видно, все-таки придется. – Он влюбился в меня, потому что я была рядом. На моем месте мог быть кто угодно.

– Не говори так, – вскидывается Джен. – Это глупости какие-то. Почему ты так считаешь?

– Потому что именно это и произошло.

– Ты всегда слишком строго относилась к себе. – Джен недоверчиво смотрит на меня.

Я перевожу взгляд на свои руки. Да, я строга к себе. Но разве лучше носить розовые очки, чтобы кто-то мог этим воспользоваться? Чтобы кто-то мог разбить тебе сердце? Не лучше ли сделать это первой? Я думала, честность делает людей сильнее.

– Эй, – Джен подталкивает меня, – покажи, что в коробочке. – Я вскидываю голову, и она передергивает плечами. – Я видела, что он передал тебе ее вчера.

– Как он выглядел? – вырывается у меня.

– Как человек, у которого вырвали сердце и растоптали его.

Я ужасная. Я сделала ему больно. Мне никогда этого не хотелось, но это все равно произошло.

– Ты правда думаешь, что, расставшись с ним, поступила правильно? – спрашивает Джен.

– Я не знаю… – Но тут же качаю головой: – Нет, не так. Я поступила правильно. Да, я права.

– Но ты все еще любишь его, – то ли спрашивает, то ли утверждает сестра.

– Да. – Я сглатываю.

– Сильно? – Джен настойчива – впрочем, как и всегда.

– Да, – вынуждена я признать правду.

– А что-нибудь изменится, если ты покажешь мне, что он подарил? – Сестра замирает и ждет моей реакции.

– О господи, ну как ты можешь быть такой жестокой… – начинаю было я.

– Нет, я не жестокая, я властная, – усмехается сестра. – Исправься.

– Уф! Хорошо, – сдаюсь я.

Джен открывает ящик с носками.

– Так и знала, что найду тебя здесь, – говорит она коробочке.

Затем снимает крышку и осторожно достает листок. Разворачивает его.

– Ого, сиськи! – восклицает сестра.

Дерьмо. Я и забыла, что он нарисовал нас обнаженными.

– Так… у вас, ребята, все серьезно, – смеется Джен.

– Пожалуйста, Джен, не надо, – умоляю я, но все тщетно.

– Это дерево Джошуа? На острове?

– Да.

– Вот… черт! – Джен вдруг становится очень серьезной. – Ты знаешь, что это самый романтичный подарок.

– Знаю, – сознаюсь я.

– Он хорош. Как художник, – поясняет сестра. – В смысле, он хорошо рисовал еще в девятом классе, но я бы не сказала, что это нарисовал старшеклассник. Пусть даже талантливый старшеклассник. Рисунок нереально крутой.

– Пожалуйста, прекрати осыпать моего бывшего комплиментами! – прошу я.

Бывшего… Это слово вызывает тошноту. Я впервые так назвала Джошуа. И мне безумно хочется взять свои слова обратно.

– Я просто говорю, что он талантлив, – пожимает плечами Джен.

– Почему бы тебе лучше не рассказать мне про Сару? – стараюсь я сменить тему.

Джен скручивает рисунок и кладет его обратно в коробочку.

– Ты победила, – вздыхает она.

Но она не права. Я все потеряла.

За целую неделю, наполненную страданиями, Джош так ни разу и не позвонил. Сообщений он тоже больше не присылал. Наступил канун Нового года. С улицы доносятся крики, песни и пьяный хохот гуляк. Наши соседи последние три часа громко слушают дабстеп. А я в одиночестве смотрю телевизор в своей комнате. На первом свидании Джош говорил, что встречает Новый год так же.

До полуночи десять минут.

В этом году мы хотели отпраздновать в «Кисмет». Собирались поцеловаться, когда часы пробьют полночь. У меня никогда не было новогоднего поцелуя.

И от этих мыслей меня вновь охватывает тоска. А еще меня продолжает терзать то слово – бывший. До сих пор не верится, что Джош теперь бывший. Я не думаю… Я не… Я уже не знаю, почему так поступила. Думаю, в тот вечер я испугалась. Знаю, что испугалась. И теперь меня не покидает очень глубокое, очень отвратительное чувство, что я совершила ошибку.

Джош сказал, если я не стану смелее, то никогда не разберусь в себе. Смелость нужна, чтобы извиниться перед ним, чтобы признать свою вину и, уж конечно, чтобы молить о прощении на коленях.

Что я натворила? Я люблю его. Конечно, ради него стоит стать смелее.

В порыве чувств я скидываю пижаму и натягиваю платье, пальто и ботинки. А затем, выкрикивая на ходу, что скоро вернусь, проношусь мимо дремлющих в гостиной родителей. Не обращая внимания на их обеспокоенные крики, я перебегаю дорогу и быстро иду по тротуару. Морозный воздух щиплет щеки, а сильный ветер треплет волосы.

«Джош, я иду. Я знаю, что ты там. Пожалуйста, не уходи», – умоляю я его всю дорогу.

Сворачиваю за угол, и вот он – маяк моей надежды. Я бегу к светящемуся окну, по пути чуть не попав под такси и врезавшись в парня, которого тащит домой друг. Раздается громкий злой окрик, но я замедляю шаг лишь у сияющей стеклянной двери «Кисмет». Кафе все еще открыто. Но здесь никого нет.

За столом сидят двое сотрудников. Когда я вхожу, они удивленно поднимают головы.

– Простите, но здесь должен быть парень. – Я задыхаюсь, но из-за громко ревущего из колонок рока приходится почти кричать. – Здесь был парень? Моего возраста?

Женщина, на груди которой из-под форменной блузки виднеются татуировки, качает головой:

– Извини, милая. Здесь уже часа два никого нет.

Вдали раздаются взрывы фейерверков и радостные возгласы. Пищат сигнализации, люди кричат из окон.

Полночь.

Я выбегаю на улицу и судорожно осматриваюсь по сторонам, но Джошуа нигде не видно. Мимо кафе, крича во все горло, пробегают две девушки-студентки.

Нет, он придет. Он почувствует, что я здесь, как в прошлый раз.

– Ты в порядке? Выглядишь неважно. – Женщина с татуировками стоит возле меня и хмурится.

– Мой па… мой Джош… Джош. Он придет. Он появится здесь в любую секунду, – бормочу я, вид у меня при этом, должно быть, совершенно безумный.

На улицу выглядывает другой сотрудник, жилистый парень, в котором я с запозданием узнаю Эйба Линкольна.

– Ты забыла мой поцелуй, Мэгги.

– Я ничего не забыла, – отвечает моя собеседница.

– Он придет, – как мантру повторяю я.

Мэгги смотрит на меня искоса:

– Сколько тебе лет? Твои родители знают, что ты не дома?

Я обжигаю официантку взглядом:

– Может, я и коротышка, но не ребенок.

Она пожимает плечами:

– Хорошо. Но я все равно подожду здесь с тобой.

– Вы не должны этого делать. – Я злюсь все сильнее.

Холодный ветер завывает, принося с собой звуки непрекращающегося веселья. Я сильнее закутываюсь в пальто.

– Господи, – Эйб дрожит, – подожди хотя бы внутри.

Они уговаривают меня вернуться в кафе, и я сажусь за столик у окна, за которым сидела более полугода назад. Официанты еще громче включают музыку. Так громко, что режет уши. Я смотрю, как на телефоне отсчитываются минуты. Десять минут… Пятнадцать… Двадцать… Джош не звонил мне с самого Рождества. И я набираю номер Брайана, пока не успела себя отговорить. Звонок сразу же переходит на автоответчик службы безопасности, о чем мне сообщает пугающе официальный голос. Место работы Брайана. Я оставляю сообщение, в котором объясняю, где нахожусь, и умоляю Джошуа встретиться со мной, а потом снова выбегаю на улицу, словно он должен появиться там, как по волшебству.

Но его нет.

Я сажусь за столик, жду еще две минуты и опять выбегаю на улицу. Так повторяется на протяжении часа. Я звоню еще раз. Оставлю еще одно сообщение. Выглядываю на улицу, но ничего не изменилось. Джош не придет.

Он не придет!

Я соскальзываю по двери, смутно сознавая, что Мэгги и Эйб бегут ко мне. Сердце сжимается от боли. Все кончено.

Глава 28

За прошедший месяц Джош так и не перезвонил мне. Зияющая, кровавая, открытая рана, которую я нанесла сама себе, все еще невыносимо болит. Каждый день я убеждаю себя, что мои рассуждения верны, что, расставшись с Джошуа, я поступила правильно, что он наконец осознал то, о чем я говорила, что ему просто было со мной удобно… А теперь он двигается дальше.

Как бы и мне хотелось двигаться дальше. Хотелось бы не цепляться за прошлое, за свои страхи и обиды.

Перед сном я закрываю глаза и представляю, как тело Джошуа прижимается к моему. Как он кладет руки поверх моих и прижимает к себе. На уроке я мечтаю повесить замок на мосту Архиепархии возле Нотр-Дама. Парочки пишут на таких замках свои имена и закрепляют их на ограждении моста, заявляя всему миру о своей любви. И мне ужасно хочется, чтобы и у нас с Джошуа был такой символ нашей нерушимой любви.

В первых числах января мы с папой поехали на поезде в Дартмут. Я отговаривала его от этой поездки, потому что не знала, смогу ли учиться там, если меня примут. Но папа хотел, чтобы я посмотрела на колледж. Его обрадовало, что я подала туда заявление.

Весь Дартмут спрятался под тяжелым покровом девственно-белого снега. Папа заранее договорился о встрече, и улыбчивая женщина показала мне брошюры с фотографиями кампуса весной и осенью. Кампус выглядел еще лучше, чем представлялся мне в мечтах. Мой табель об успеваемости произвел на сотрудницу колледжа впечатление, и она заверила меня, что многие студенты определяются со специализацией уже после поступления. Из колледжа я выходила окрыленная надеждой и более жизнерадостная, чем в предыдущие дни.

Но по дороге домой меня вновь поглотила тоска. Дартмут – это будущее, которое могло у меня быть, но я его потеряла. И мне нечего там делать. К тому же сбылось мое страшное тайное желание: один из университетов прислал мне отказ, не оставляя мне выбора. Поэтому я останусь здесь, в Париже, и буду учиться в Сорбонне. Может, спустя какое-то время я встречу парня, для которого стану понастоящему единственной, и он поможет мне забыть Джошуа. Возможно, мы даже поженимся. И после этого я всю жизнь проведу во Франции.

Но все же кое-что изменилось.

У меня из головы не входят слова Курта о «заменителе». Потому что меня заменили. Пока я месяц оставалась после уроков, он начал общаться с двумя десятиклассниками, Ник-хилом Деви – эта семья буквально преследует меня – и его лучшим другом Майклом. Курт случайно услышал, как ребята обсуждают туннели, и выяснилось, что они тоже помешаны на парижских катакомбах. Курт несколько раз упоминал их имена в прошлом семестре, но я даже не осознала, что они теперь тусуются вместе, потому что погрязла в своих проблемах. А потом оказалось что они не переставали общаться на зимних каникулах, и теперь их дружба перешла на следующий этап, став по-настоящему крепкой.

Теперь Никхил и Майкл сидят за нашим столиком в столовой.

Наверное, именно так чувствовал себя Курт, когда Джош стал есть с нами. Нет, Никхил и Майкл не игнорируют меня – впрочем, Джош тоже никогда не игнорировал Курта, – но они сидят с нами не потому, что я им нравлюсь. Хотя, возможно, Никхилу я нравлюсь, что тоже немного странно.

А еще мне не по себе от того, что Никхил часто общался с Джошуа из-за Рашми. И мне очень хочется расспросить его о сестре и Джошуа. Как они вели себя друг с другом? Кто лучше смотрится вместе с Джошуа – я или Рашми? Но это было бы совсем жалко.

Хотя мне уже не привыкать быть жалкой.

Я постоянно думаю о том, что Курт специально отдаляется от меня. И дело не только в том, что ему надоело ждать, пока у меня найдется свободное время, а в том, что Джош поступил так же в прошлом году, так как его друзья должны были окончить школу. Он отдалился от них. Конечно, Курт всегда будет моим лучшим другом, но теперь многое изменилось. Впервые я не могу сказать, что он самый важный человек в моей жизни. Мне сложно с этим справиться. Наверное, Курту тоже.

Но он… меняется. И с каждым днем становится все ясней, что именно из-за меня мы не дружили с другими людьми. Не из-за Курта. Это я тянула нас назад. И как только я пропала из его жизни, он нашел новых друзей, вот только у меня больше никого нет. Как люди заводят друзей? Как это вообще происходит?

А еще я не перестаю думать о смелости. Я смело пошла в «Кисмет», а потом смело позвонила на телефон Брайана. Но ничего не получилось. И весь январь я ищу в себе смелость, чтобы отважиться на что-нибудь еще. Пусть это не поможет вернуть Джошуа, но у меня есть и другие проблемы: отсутствие у меня друзей и храбрости.

И однажды вечером я набираюсь решимости. Дождавшись паузы в разговоре Курта с друзьями, я, боясь передумать, выпаливаю:

– Ангулем в эти выходные. Ребята, поедете со мной?

Ангулем – городок на юго-западе, до которого от Парижа на поезде ехать минуты три, там проходит самый большой фестиваль комиксов в Европе. Символ этого фестиваля – черно-белый лев – вместе с рекламой Олимпийских игр заполонил весь город. И напоминает мне все, что я потеряла. Если бы Джош все еще был здесь и все еще был бы моим парнем, мы бы, не задумываясь, отправились туда на один день. Я решила доказать себе, что могу сделать это и без него. Возможно, это предложение заинтересует Никхила с Майклом, потому что я видела, как они читали комиксы.

– Я думал, ты поняла, что не стоит уезжать из города без разрешения, – говорит Курт.

– Это всего лишь на один день, – говорю я. – В школе не узнают.

Никхил с нетерпением расправляет плечи. Он невысокий, легковозбудимый, похожий на шаровую молнию и всегда болтает без умолку.

– Звучит здорово. Да, ребята, давайте сделаем это! Мы обязательно должны это сделать.

– Интересно, почему ты хочешь поехать. – Майкл улыбается, сверкая брекетами.

– Потому что хочет поиметь Айлу, – говорит Курт.

– Курт! – в ужасе восклицаю я.

– Да. – Майкл закатывает глаза. – Я знаю.

– Ох! – Курт поникает. Может, они и друзья, но еще не всегда понимают друг друга. А потом мой лучший друг выпрямляется, потому что решил поделиться кое-чем еще: – Этого не будет. Она все еще сохнет по Джошуа.

– Курт, я все еще здесь, – сердито прерываю я друга.

Я пытаюсь взглядом приободрить Никхила, но он пристально разглядывает свой поднос. Его темно-коричневая кожа приобрела розовато-красный оттенок.

Влюбленность – это так ужасно. Интересно, хуже тому, кто влюбился или предмету обожания? Я вспоминаю чувства, которые охватывали меня за последние три года, когда я наблюдала за Джошуа. Да, определенно, хуже тому, кто влюбился.

Бедный Никхил. Бедная я.

– Причина не имеет значения, – говорит Майкл. В его голосе слышится серьезность, которая совершенно не вяжется с его нечесаными, торчащими во все стороны волосами. – Арно может провести нас под землю только в субботу.

– Кто такой Арно? – спрашиваю я.

Курт протыкает вилкой жареную картошку:

– Наш связной. Майкл его нашел. Он работает в музее канализации.

– Есть такой музей? – Я действительно удивлена.

Что ж, значит в Париже есть места, в которых я еще не бывала.

А еще я остаюсь тут на некоторое время. И если увлечение Курта туннелями не ослабнет, то, полагаю, однажды я тоже буду ползать под землей. Звучит не так уж и плохо. Там, конечно, тесно и грязно, но это будет настоящим приключением. Во всяком случае, я так думаю.

– Да, конечно, – просто отвечает Курт, словно во всех городах есть музеи канализации. – Почему бы тебе не пойти с нами в эти выходные?

Я представляю себе канализацию, грязь, темноту. А потом представляю поезд, сельские пейзажи и сонный городок, заполненный лавками с комиксами.

Думаю, я заведу друзей как-нибудь попозже.

Тем же вечером я нахожу письмо. Смотрю в свой почтовый ящик и боюсь взять его. Мне хочется, чтобы оно было от Джошуа. Очень сильно этого хочется.

Я засовываю трясущуюся руку внутрь и достаю письмо. Увы!

Сердце сжимается от боли так же сильно, как и всегда. Я все еще ни на минуту, ни на секунду не могла забыть Джошуа. Говорят, что разбитое сердце лечит лишь время. Но вот сколько понадобится это самого времени лично мне?

Мое внимание привлекает обратный адрес, и я во второй раз замираю от удивления. Затем вскрываю конверт, прямо там, в коридоре, и вытаскиваю письмо. Голова идет кругом. Я несколько раз перечитываю первое предложение, чтобы удостовериться, что правильно все поняла: «От имени деканата и преподавателей рады сообщить, что вы приняты в Дартмутский колледж». И мое сердце снова сжимается.

* * *

Улицы Ангулема заполнены красными шарами и толпами счастливых читателей. И дождь их радости не помеха. Почему каждый раз, когда я отправляюсь в путешествие, идет дождь? Но сегодня я сразу же покупаю зонтик. Тот, что покупала в Барселоне, я не видела с той злосчастной поездки. Наверное, он у Джошуа. Или, возможно, мы оставили его в парке. Зонтики такие маленькие, и их так легко забыть.

Я гуляю по городу, площадкам фестиваля и музею комикса. Атмосфера здесь не такая безумная, как на подобных мероприятиях в Америке, людей в костюмах намного меньше, но европейцы в любом случае менее сдержанны, чем обычно. Я пытаюсь заразиться их энтузиазмом, и временами это получается. Например, когда нахожу комикс о расколе между Китаем и США неизвестного мне автора-иллюстратора. И, только купив две книги, я понимаю, что Джошуа они бы тоже понравились. Но я не смогу ему дать их почитать, и от этого снова начинает щемить сердце.

Боль усиливается, когда я оказываюсь у огромной витрины с работами Жоанна Сфара. А затем становится невыносимой, когда я вижу, как один из любимейших авторов Джошу а раздает автографы, и долго отговариваю себя не подходить к нему. Но, осознав, насколько мое поведение эгоистично, уговариваю себя, что нет ничего плохого в том, чтобы подписать книгу. Просто автограф. И если я увижу Джошуа еще раз, отдам ему книгу, и все. Но когда художник-аниматор протягивает руку за книгой, я выпаливаю: «Для Джошуа, пожалуйста». И не успеваю исправиться, как имя моего бывшего – по крайней мере, я сейчас могу произносить это слово – вписано чернилами на титульном листе прямо под рисунком розы.

Как же странно. Роза. Я не могу победить.

Вернувшись в Париж, я сразу натыкаюсь на плакат Олимпийских игр и тут же задумываюсь: не поехать ли мне в Шамбери в следующем месяце? Но мысль о еще одном переполненном поезде, еще одном переполненном городе, обо всех переполненных отелях… Уф! Нет уж.

Вот что я сейчас думаю обо всем: «Уф! Нет уж».

В городе все так же холодно. Через несколько дней после поездки в Ангулем я забегаю в греческое кафе в Латинском квартале, желая съесть горячую frites. Или французскую картошку фри, которая на самом деле бельгийская, хотя в Америке считают по-другому[53].

Господи, неудивительно, что у меня нет друзей.

В кафе пусто. Я сажусь за дальний столик со вторым томом комиксов о китайско-американском расколе. Меня очень увлекла эта книга. Большая часть терзаний главного героя до боли знакома и мне.

Звенит дверной колокольчик, оповещая, что в ресторан пришел новый посетитель. Санджита выглядит такой же удивленной, как и я. Она неуверенно машет мне. Я отвечаю. Она тоже покупает frites, и я рада, что это она принимает решение, уйти или присоединиться ко мне. Ресторан слишком маленький, и мы не чужие друг другу, чтобы сидеть поодиночке.

Санджита мешкает, но потом все равно присоединяется ко мне.

– На улице холодно, – говорит она, очевидно, лишь ради того, чтобы хоть что-то сказать.

А я поражаюсь тому, как мне неожиданно приятна ее компания.

– Знаю, – улыбаюсь я. – Хочется, чтобы уже побыстрее пошел снег.

– Мне тоже, – подхватывает Санджита. – Немного странно, что так холодно без него.

Повисает неловкое молчание. Обычно так и бывает, когда тема погоды исчерпана, а обсудить больше нечего. Я пытаюсь придумать другую нейтральную тему, когда Санджита вдруг спрашивает:

– Как дела у Джошуа?

Кровь отливает от моего лица, но Санджита не замечает моей растерянности, так как апатично ковыряется в своей картошке.

– Я так сочувствовала вам, когда ему пришлось уехать, – задумчиво говорит она.

Ее слова отзываются в моем сердце.

– Я… не знаю, как у него дела. Но думаю, все порядке. Мы расстались в прошлом месяце.

– Серьезно? – Санджита удивленно вскидывает голову. – Но вы идеально подходили друг другу.

– Ты так считаешь? – У меня перед глазами все кружится, а мысли путаются.

– Конечно. И ты была влюблена в него… сколько, вечность? – грустно улыбается Санджита. – Наверное, ты чуть с ума не сошла, когда вы начали встречаться.

Слова не передать, какое я чувствую облегчение от того, что меня понимают, действительно понимают! Пустота внутри, что в последние месяцы только разрасталась, грозя уже поглотить меня целиком, вдруг в один миг заполняется вихрем эмоций.

– Это было безумием! – восклицаю я. – Чем-то потрясающим. Чем-то… самым лучшим, что когда-либо происходило со мной.

Санджита подается вперед, и ее золотые сережки гипнотически покачиваются.

– И что пошло не так? – спрашивает она.

– Он мне нравился… Нет, не так. Я любила его, но не думаю, что эти чувства были взаимны.

– Он расстался с тобой. – Плечи Санджиты опускаются. Она сникает.

– Нет. Я рассталась с ним.

– Ох! – Моя собеседница морщится, как от зубной боли.

– Знаю… – говорю я, одним этим словом признавая все свое ничтожество.

Но Санджита только сильнее хмурится:

– Не понимаю. Вы, ребята, все время проводили вместе. Я видела, как он смотрел на тебя. Он никогда так не смотрел на Рашми.

Мое сердце замирает. Я не могла спросить Никхила, но Санджиту… могу.

– К-какой они были парой? – решаюсь наконец-то я. – Твоя сестра и Джош?

Санджита пожимает плечами:

– Не знаю. Они постоянно ссорились. Думаю, они слишком похожи: невероятно упрямые и целеустремленные. Именно поэтому они сошлись, но из-за этого и не смогли продержаться вместе. Никакого баланса.

Мы с Джошуа прекрасно дополняли друг друга. Не так ли?

– Она ничего не рассказывала мне. – Санджита мрачнеет. – Но со стороны казалось, что им обоим следует найти кого-то поспокойнее. Кого-то вроде тебя.

Не уверена, нравится ли мне это слово «спокойная».

Санджита замечает выражение моего лица и качает головой:

– Не слабохарактерного. А… того, кто предоставит им столь необходимое для активного саморазвития пространство. Кто не станет пытаться их изменить. Кто решится поддерживать их, даже если они ведут себя как придурки, но будет готов остановить, когда это понадобится.

– И… ты думаешь, что я такая? – Моему удивлению нет предела.

– Ты шутишь? – смеется Санджита. – Ты самый терпеливый и снисходительный человек на свете.

Происходит нечто странное. Что-то внутри меня отзывается на ее слова, и я понимаю, что так и есть. Я терпелива и снисходительна.

Но не по отношению к себе.

Санджита снова прячет лицо, отводя взгляд, и я понимаю, что она думает о Курте. О том, как изводила меня несколько месяцев. Как мне хотелось дружить с ними обоими и как она поставила меня перед выбором. Я вижу, что ей отчаянно стыдно. Потом она откашливается и возвращается в настоящее:

– Так почему ты думаешь, что Джош не любил тебя?

– Мне казалось, я… приятное времяпрепровождение, не более, – вздыхаю я. – Ты же знаешь, что ему тут не нравилось?

– Телефон – приятное времяпрепровождение. Или Интернет. Но то, как он смотрел на тебя… Он не просто приятно проводил время. Скорее, он был поглощен тобой.

У меня такое чувство, что Санджита так мила со мной, потому что хочет искупить прошлые ошибки, не говоря при этом «извини меня». Это похоже на трусость. Но при этом она будто верит в свои слова, что одновременно ужасает и дарит надежду. Неужели я все себе напридумывала? Неужели Джош любил меня так же сильно, как я его? Возможно ли, что он видел во мне то, что мне не удается разглядеть в себе? Возможно ли, что я достойна любви того, кого люблю сама?

Мое сердце бьется в груди как сумасшедшее.

– Как бы там ни было, – мой голос звучит настороженно, – Джошуа нужно собраться с мыслями. Когда мы разговаривали в последний раз, он все еще не определился, как будет заканчивать школу. Не понимаю, чего он выжидал, ведь остался всего один семестр. Без диплома ему нечего делать в Новой Англии. А значит, он никуда не едет.

– Новая Англия? – Санджита озадачена.

Я рассказываю ей про Школу анимации, а затем уже не могу остановиться:

– Я вроде привыкала к мысли о Сорбонне, но сейчас снова сомневаюсь. Когда мы встречались, идея переехать на новое место казалась захватывающей. И на фотках в Интернете Дартмутский колледж выглядел очень круто, понимаешь? Не таким, как все. Мы с папой ездили туда несколько недель назад, и он оказался даже больше, чем я предполагала. Но мы с Джошуа расстались, и это его место…

– Ты же говорила, что он никуда не собирался поступать, – перебивает меня Санджита.

– Ну… я не знаю этого наверняка… – признаюсь я.

– Да какая разница? – Санджита и правда не понимает, в чем проблема. – Езжай в Дартмут.

– Да, но что, если он подумает, что я переезжаю туда ради него? – От одной мысли об этом мне становится дурно.

– А это так? – хитро улыбается Санджита.

– Нет, но… – Я краснею, как последняя дуреха.

– Тогда езжай в Дартмут, – заключает подруга.

Я хмурюсь, а Санджита смотрит на меня, как на несообразительного ребенка.

– Я не понимаю, что здесь такого сложного, – говорит наконец она. – Тебя приняли в колледж, который тебе нравится. Так езжай туда.

Черт возьми! Она права. Неужели все настолько просто?

Санджита самодовольно скрещивает руки на груди. Она знает, что выиграла спор.

– Помнится, ты хотела стать адвокатом, – говорю я. – Надеюсь, ничего не изменилось? Потому что у тебя отлично получается отстаивать свою точку зрения.

– Что еще нужно исправить? – улыбается Санджита.

– Не знаю. Мою сестру? Ты можешь исправить ее?

– Хэтти, полагаю? – подмигивает мне подруга.

– Она неисправима. – Я вдавливаю une frite[54] в бумажную упаковку. – Как-то она завалилась в мою комнату, естественно не спросив разрешения, и принялась рыться в моих вещах. А когда я попросила ее перестать, она просто скинула огромную кучу книг с моего стола.

– Может, она просто хотела узнать о тебе побольше. Может, она ничего плохого не имела в виду. – Санджита, как и любой другой нормальный человек, пытается найти разумное объяснение дурному поведению Хэтти, не желая сразу признавать, что моя младшая сестрица просто обычная стерва.

Я качаю головой:

– Хэтти ничего не делает просто так. Она хотела залезть мне под кожу, и это сработало. Как и всегда.

– Не знаю. – Санджита выгибает бровь. – Мне кажется, ты относишься к ней, как к ребенку, поэтому она ведет себя соответственно.

Я не могу скрыть удивление. Или возмущение.

– У меня три старшие сестры. – Подруга поднимает руки в защитном жесте. – Но иногда кажется, что они мои мамы. И я изо всех сил стараюсь не нянькаться в этом году с Никхилом.

Я сжимаю подвеску:

– А как?

– Ты когда-нибудь приглашала ее в свою комнату? Или куда-нибудь еще, если уж на то пошло? – спрашивает Санджита и подается вперед, чтобы ничего не пропустить из моего ответа.

Повисает долгое молчание.

И подруга, не дождавшись ответа, продолжает:

– А что насчет Джен? Вы тусуетесь вместе? Только вдвоем?

– Она живет по другую сторону Атлантики, как я могу с ней тусоваться! – отвечаю я и сама тут же жалею о своей резкости.

– Например, на каникулах. – Санджиту не так-то просто выбить из колеи.

Я вспоминаю, как мы болтали с Джен в моей комнате на День благодарения, а потом на Рождество. Правда накатывает, как волны прилива. Санджита права. Хэтти давно пыталась мне сказать, что я веду себя с Джен, как с подругой, а с ней, как с ребенком. Словно я ее мама.

А ведь Хэтти уже давно не малышка. Но я относилась к ней снисходительно, а не как к равной. Ей же хочется доверять мне свои секреты. Хочется стать мне подругой. И я осознаю, что мне сейчас это нужнее.

– Ты должна рассмотреть возможность получения двойного диплома, – говорю я. – Юриста и психолога.

Санджита улыбается, радуясь, что я по достоинству оценила ее способности.

Глава 29

Мы с Санджитой еще долго обсуждаем колледжи и планы на будущее. Но стараемся не упоминать Курта или Эмили. Я понимаю, что, возможно, это наш с Санджитой единственный разговор по душам. Мы слишком отдалились друг от друга, и боль прошлого очень велика. Нам не стать настоящими друзьями. Но мне не грустно, я чувствую облегчение. Ведь мы доброжелательно и уважительно относимся друг к другу. А это уже что-то.

Еще наш разговор заставил меня понять, как сильно мне не хватало подруги. Может, мы с Санджитой никогда не будем тусоваться вместе, но есть человек, которого я слишком долго игнорировала, – Хэтти.

Пора избавиться от своей глупой злости. Она не специально втянула нас с Джошуа в неприятности. Ее вины в случившемся нет вообще. И Джошуа исключили не из-за нее. Он не раз нарывался на неприятности, и в конце концов мы сами создали себе проблемы.

Боль, вызванная расставанием, все еще не стихла. Единственный способ двигаться дальше – убедиться, что все не напрасно. Что я чему-то научилась. Если уж на то пошло, лучше действовать, чем сидеть и жалеть себя. Несколько дней я обдумываю, как лучше извиниться перед Хэтти и одновременно наладить отношения, но еще больше времени уходит на то, чтобы собраться с силами для разговора.

Хоть она и моя сестра, но мне чертовски страшно.

В воскресенье, когда Курт отправляется исследовать туннели со своими друзьями, я наконец-то набираюсь храбрости для решающего разговора с сестрой. Или… возможно, отваживаюсь на него потому, что в одиночестве все мои мысли тут же поглощает царящая в душе пустота.

Хэтти недоверчиво относится к моему предложению, но соглашается на встречу охотнее, чем я предполагала. Мы договорились встретиться у ее общежития.

– Почему ты предложила мне одеться потеплее? – спрашивает сестра. – Ты повезешь меня в сибирскую тюрьму?

Я улыбаюсь и направляюсь на другую сторону улицы:

– Нет.

Она мешкает, а потом догоняет меня и пристраивается рядом:

– На заброшенную исследовательскую станцию в Антарктике?

– Нет.

– Мы отправимся на бобслейную тренировку двоек, чтобы поучаствовать в Олимпиаде? – продолжает гадать Хэтти.

– Да.

– Как думаешь, сегодня пойдет снег?

Этот вопрос сбивает меня с толку, потому что вдруг кажется очень важным. Хэтти смотрит на небо.

– Сомневаюсь, – отвечаю я. – До сих пор не выпало ни снежинки. Почему сегодня что-то должно измениться?

– А ведь раньше ты была самой оптимистичной из сестер, – ворчит Хэтти.

Мы молча переходим на другой берег Сены, и, когда доходим до пункта назначения, она сердито говорит:

– Tante Жюльетта. Это вторжение в личную жизнь? Ты узнала о моих сексуальных пристрастиях? Ну, нравятся мне старики в памперсах, что такого-то?

– Я привела тебя не к Tante Жюльетте.

– Я приходила сюда миллион раз, помнишь? – ворчливо говорит Хэтти.

– Просто заткнись и иди за мной, – обрываю я сестрицу. И по какой-то причине Хэтти подчиняется. Она поднимается за мной по лестнице. Где-то на третьем этаже я оглядываюсь и говорю:

– Значит, памперсы, да?

– И колыбельки для взрослых, – хихикает Хэтти. – Это сексуально.

Я смеюсь.

На ее лице появляется слабая улыбка, которая очень быстро исчезает под маской серьезности.

– И сросшиеся брови. Мне нравится старикан с гигантскими сросшимися на переносице бровями, – торжественно заявляет сестра.

Я снова смеюсь:

– О господи, Хэтти.

Мы проходим мимо фиолетовой двери, у которой лежит коврик с леопардовым принтом.

– Видишь, это точно квартира Tante Жюльетты, – говорит сестра.

– А это что? – Я подвожу Хэтти к другой двери.

– Выход на дурацкую крышу. Однажды Джен скинула с нее моего мишку Грязнулю, и его переехал мопед. После этого он уже никогда не стал прежним.

– Она так сделала? Серьезно? – Я поражена. Не помню такого.

– Да, серьезно, – пожимает плечами Хэтти.

Я отпираю дверь и поднимаюсь по расшатанным ступенькам.

– Грязнуля в безопасности. Обещаю, что мы не станем переживать заново этот травмирующий момент твоего детства.

– Я знаю, что ты бы так не поступила, – говорит Хэтти так тихо, что мне приходится приложить усилия, чтобы услышать ее слова.

Я откидываю люк, и сестра щурится от солнечного света. Затем я протягиваю Хэтти руку и помогаю забраться на крышу. Ее глаза расширяются. Моя невозмутимая сестра невероятно удивлена.

– Кто это сделал? – спрашивает она. – Это все твое, верно? Здесь все в твоем стиле.

Я не уверена, хорошо это или плохо.

– Это место мое лишь на время, – объясняю я. – Я приходила сюда несколько лет подряд.

Хэтти разворачивается и с прищуром смотрит на меня:

– Раньше здесь зависала Джен? Это ваше место? Вас двоих?

– Джен? Нет, Tante Жюльетта отдала мне ключи в десятом классе. Здесь мы с Куртом прятались… от всех. Джен про это не знает.

– Не знает? – В голосе Хэтти вдруг слышится надежда, и я понимаю, что все, сказанное Санджитой, правда.

– Нет. – Я мягко улыбаюсь. – Это секрет. Она не знает.

– Здесь красиво, – выдыхает Хэтти.

– Спасибо. Я рада, что тебе нравится. Потому что теперь это место твое.

Теперь уже Хэтти удивлена по-настоящему. Я достаю ключ и передаю его сестре.

– А разве ты не хочешь отдать его Курту? – недоверчиво спрашивает Хэтти. – Он же тоже проводил здесь много времени.

– Курту есть чем заниматься. К тому же… он не ты. Он не моя сестра.

Хэтти выглядит потрясенной. Во всяком случае, мне так кажется.

– И знаешь, можешь не оставлять все эти вещи, если не хочешь, это просто мусор, который мы годами собирали… – начинаю было я.

– Нет! Нет, мне все здесь нравится. – Хэтти осматривается и замирает, увидев рисунок Джошуа, на который я изо всех сил стараюсь не обращать внимания. – Ты и Джошуа сюда приводила?

Я засовываю руки в карманы пальто:

– Да.

– Так это здесь вы предавались плотским утехам? – хихикает Хэтти. – Вы делали это на голове лошади с детской карусели?

– Хэтти! – Все-таки иногда моя сестра бывает совершенно невыносима.

Сестра смеется над моими раскрасневшимися щеками, и через мгновение я к ней присоединяюсь.

– Нет, – уверяю я. – Но, вероятно, стоит постирать плед из того чемодана.

Хэтти взвизгивает с неподдельным ужасом, отчего мы еще сильнее смеемся, а когда наконец успокаиваемся, она снова отводит взгляд. И смотрит на реку:

– Круто, что ты хочешь отдать это место мне. Так что… спасибо.

– Извини меня. – Я глубоко вдыхаю. – Извини за то, что так ужасно относилась к тебе в этом году. И что обвинила в том, в чем не было твоей вины.

Хэтти кивает, по-прежнему не сводя взгляда с Сены. Но я знаю, что мы снова друзья.

Я еще раз глубоко вдыхаю… вот он, этот запах, который ни с чем не перепутаешь. Хэтти оборачивается и улыбается мне, когда на Париж начинают падать первые в этом году снежинки. Город словно по волшебству погружается в тишину.

– Ты будешь скучать по Парижу в следующем году? – спрашивает Хэтти, а когда я удивленно смотрю на нее, добавляет: – Маман сказала мне, что они оплатили первый взнос в Дартмутский колледж.

Я мешкаю, а потом говорю сестре правду:

– Я буду скучать по Парижу. И по Нью-Йорку. Я взволнованна и напуганна, но… Думаю, скорее взволнованна, чем напуганна. Я так думаю.

– Ты так думаешь? – недоверчиво переспрашивает Хэтти.

– Я так думаю.

Я соскальзываю по стене и усаживаюсь на пол. Сестра устраивается рядом. Мы скрещиваем руки на груди, чтобы удержать быстро ускользающее тепло.

– В Испании мы с Джошуа побывали в одном парке. Очень, очень красивом парке. И после этого меня мучает мысль, что, возможно, я не тот человек, каким себя считала. Возможно, я не городская девчонка. Возможно, я выбирала между Парижем и Нью-Йорком, потому что другие места казались мне какими-то нереальными. Будто они…

– Словно из книг, что ты читаешь, – помогает мне Хэтти.

– Точно. Но когда я оказалась в том красивом парке рядом с красивым парнем, который рассказывал, каким может стать мое будущее – колледж, походы, скалолазание, разведение костров и созерцание звезд, – мне показалось, что все возможно.

– И что? Ты станешь егерем? – Хэтти все же остается собой.

– Я просто хочу все это попробовать. – Я смеюсь. – Это должно мне понравиться.

– А что насчет Джошуа?

Я перевожу взгляд на рисунок, на темно-коричневый дом с ящиками для цветов под окнами и американским флагом на крыше.

– А что насчет него? – вздыхаю я.

– Он больше не входит в твои планы? – Хэтти настойчива, как и всегда.

– Ну… нет. Мы же расстались. И Джошуа не нужен мне для того, чтобы заняться всеми этими вещами.

– Согласна, – кивает Хэтти. – Но я говорила не об этом. Разве ты не хочешь заняться всеми этими вещами с ним?

– Хочу, – шепчу я. – Конечно хочу.

– Айла… почему ты решила, что Джош не любил тебя? – задает Хэтти главный вопрос.

– Я считала, что никто не мог любить меня, – еле слышно говорю я.

– Но почему? – В голосе сестры слышится искреннее удивление.

– Потому что считала себя недостойной любви.

Хэтти задумывается, а потом несильно, но ощутимо бьет меня в живот. Я удивленно вскрикиваю, и она снова бьет меня.

– Не будь дуррой, – зло выплевывает сестра.

– Ох! – только и могу выдохнуть я.

– Все достойны любви! Даже такие дурынды, как ты!

– Ну, спасибо, – фыркаю я. – Это многое объяснило. Теперь я в порядке.

– Правда? – подозрительно щурится Хэтти. – Потому что ведешь ты себя совершенно не так. Ты ни с кем не общаешься в школе, почти не выходишь из комнаты и выглядишь несчастной.

– И это говорит мне человек с вечно хмурым лицом, – огрызаюсь я.

– Тебе нужно с ним поговорить, – решительно заключает Хэтти.

Я вздыхаю и смотрю на свои колени:

– Знаю.

– Так почему не сделаешь этого?

– Потому что сейчас действительно верю, что он любил меня. – Один Бог знает, каких сил мне стоит сейчас не расплакаться. – Но боюсь, что прошло слишком много времени и событий и теперь… он больше меня не любит.

– Так наберись смелости и выясни. – Хэтти, как всегда, упорна. – Чем раньше спросишь, тем быстрее поймешь, как жить дальше. Каким бы ни был ответ, – добавляет она.

Благодаря Джошуа я стала смелее. Я поняла, если и дальше буду жить в своем крошечном, пусть и комфортном мирке, то никогда не получу шанса найти свое счастье. Я набралась смелости и поступила в Дартмутский колледж. И смело предложила сестре прогуляться вместе. Но мне пока не хватает смелости для разговора с Джошуа. Я пока не готова услышать его «нет». Неведение пугает, но это лучше, чем получить окончательный ответ.

Из кармана пальто раздается приглушенный звонок. Я достаю телефон, чтобы выключить звук, но тут же роняю его из рук, и он падает на бетонный пол.

Джош!

Именно это имя высвечивается на телефоне. Он не звонил мне со своего номера со времен Барселоны. Мое сердце щемит от тоски.

– Это он? Неужели это он? – бормочу я, будучи не в силах взять себя в руки.

– Вау! – взвизгивает Хэтти. – Он что, услышал нас?!

Я поднимаю телефон.

– Что мне делать? – истерично шепчу я.

– Через пару секунд звонок переключится на голосовую почту. – Хэтти заглядывает через мое плечо. – Тик-так.

Я тут же отвечаю:

– Ал-алло?

Повисает странная тишина. А потом звучит его голос – это он, это он, это он! – и в нем слышится облегчение.

– Я уже и не верил, что ты ответишь.

– Тебе вернули телефон? – спрашиваю я первое, что пришло мне в голову.

– Да, на прошлой неделе.

Мне грустно от того, что Джош не позвонил мне сразу же, но я должна справиться с этим. А еще с чувством вины. Впрочем, я понимаю, что у Джошуа не было причин мне звонить.

– Вечер воскресенья, – продолжает он. – А тебя нет в «Пицца Пеллино».

– Нет, я в «Домике на дереве» вместе с Хэтти. – И тут у меня начинает кружиться голова, а перед глазами темнеет. – Откуда… откуда ты знаешь, что меня там нет?

И я уже знаю, что он ответит.

– Потому что я здесь.

Глава 30

Меня трясет. Хэтти прижимается ухом к телефону и прислушивается. Серебристо-белые снежинки путаются в наших рыжих волосах.

– Айла? – переспрашивает Джош. – Айла, алло?

– Да, – выдыхаю я, находясь на грани обморока.

– Я надеялся, ты будешь здесь. В «Пеллино». Мы с друзьями едем на Олимпийские игры и заглянули сюда по старой памяти. Я хотел познакомить вас. Вернее, я понимаю, что ты о них уже знаешь, но мне хотелось, чтобы они узнали тебя.

У меня кружится голова.

– Ты хочешь, чтобы я познакомилась с твоими друзьями?

– Это так странно? – удивляется Джош.

– Не знаю… – Мысли путаются в голове.

– Я бы хотел снова тебя увидеть. Мы можем поговорить? – робко спрашивает парень.

Он поймал меня врасплох. Я не готова к этому. Мне нужно набраться смелости.

– Сколько еще ты пробудешь в городе? – спрашиваю я, всем сердцем надеясь на то, что у меня еще есть какое-то время.

– Только сегодня, – огорчает меня Джош. – Утром мы уезжаем в Шамбери.

Хэтти кивает как безумная.

– Мм… – говорю я. – Конечно. Думаю, я доберусь через… двадцать минут.

– Круто! – восклицает Джош. – Буду ждать, пока.

Я смотрю на экран телефона:

– Он повесил трубку.

– Испугался, что ты передумаешь, – говорит Хэтти.

Я скрючиваюсь и зажимаю голову коленями.

– Мне плохо, – говорю я куда-то в складки пальто.

– Это так странно… Очень странно, – задумчиво говорит Хэтти. – Я бы сказала – это судьба, хотя и не верю в нее. Не знаю… Наверное, теперь уже верю.

Услышав тон ее голоса, я поднимаю голову. Сестра улыбается.

– Хэтти. – У меня сжимается сердце. – Что ты сделала?

– Господи, ничего! – восклицает сестра, но я уже вижу – она врет.

– Скажи, что ты сделала!!! – требую я.

– Оу! – Она прикрывает уши от моего крика. – Ну, может, я отправила твою дурацкую книгу в дурацкий офис его папаши в Вашингтоне.

Я хмурюсь:

– Что? Какую книгу?

– Ту, что ты привезла из Ангулема. Кстати, спасибо, что не позвала меня с собой. Так вот, я стащила ее из твоей комнаты, чтобы почитать, но обнаружила его имя на обложке. Мне стало грустно, и я отправила ее Джошуа. Ну и, возможно, прикрепила записку, в которой написала, что ты до сих пор безумно влюблена в него и ему стоит тебе позвонить.

Даже не думала, что что-то шокирует меня больше, чем звонок Джошуа. Я уж никак не ожидала, что должна благодарить за него Хэтти. У меня нет слов.

– Не за что, – ухмыляется она.

– Спасибо… Наверное… – Поверить не могу, что все так повернулось. – Я позвоню тебе после нашей встречи.

– Не забудь, – нахально подмигивает мне Хэтти.

Она помогает мне подняться на ноги, пролезть через люк и спуститься по лестнице, затем запирает дверь и засовывает ключ в карман.

С каждым вздохом на меня накатывает новая волна паники.

– Я не знаю, как себя вести, – растерянно говорю я, останавливаясь на полпути.

– Заткнись. – Хэтти надоело возиться со мной, и она решила вести себя со мной пожестче. – Ты снова начинаешь раздражать.

Потом Хэтти помогает мне спуститься в ближайшую станцию métro. Мне кажется, что я двигаюсь быстро, но все равно не успеваю.

Сестра подталкивает меня к турникету и говорит:

– Не будь такой трусихой, расскажи ему о своих чувствах.

– Что, если он не любит меня? – дрожа от страха, спрашиваю я.

– Любит, – уверенно заявляет Хэтти.

– А что, если нет? – не сдаюсь я.

– Тогда какая разница?! Тебе уже нечего терять. – Хэтти стряхивает снежинку с кончика моего носа. – Впервые в жизни послушай свою младшую сестренку. Она выше и знает больше.

Снежинки кружатся в воздухе и опускаются на асфальт. Я смотрю на серо-белое небо, мечтая, чтобы началась метель и меня засыпало снегом. Уж лучше это, чем встреча с Джошуа. На улице похолодало, но мое тело покрывает пот, мне жарко и не хватает воздуха. Я подхожу к «Пеллино» и чувствую, как дрожат ноги. Остался один шаг. Я сжимаю ручку двери.

Никогда не думала, что она так туго открывается.

Медные колокольчики сигнализирует о моем приходе. Maître[55] оживляется, увидев меня.

– Où est Monsieur Bacon?[56]

– У Курта сегодня другие планы, – судорожно осматривая зал, отвечаю я на французском.

– Ох, – расстраивается хозяин. – Вы поругались?

– Нет, все в порядке, – быстро успокаиваю я maître. – Вообще-то я встречаюсь…

– Айла! – доносится до нас от дальнего столика.

Сент-Клэр машет мне, пока Джош разворачивается на стуле. Все вокруг замирает. Болтовня maître, гул разговоров, шум машин – все исчезает, пока я жду, когда же Джошуа наконец-то посмотрит на меня.

И вот мы встречаемся взглядами.

Все чувства, что сейчас переполняют мое сердце, отражаются на его лице – радость, тоска, удивление, восхищение, надежда.

– Ах, – говорит maître, – конечно.

Пока он провожает меня к столику, сердце чуть не выскакивает из груди. Стены давят, душа стремится вперед. За столиком четыре свободных места, и maître отодвигает стул возле Джошуа. Дрожащими руками я вешаю пальто на спинку стула, а сев, прячу ноги под стул. Пытаюсь скрыть дрожь, когда замечаю признательный взгляд Джошуа, направленный на maître. Это значит то, что я думаю?

– Где Курт? – спрашивает Джош.

– Он тусуется со своими новыми друзьями. Под землей. Длинная история.

Джош удивленно вскидывает брови, а все остальные за столом улыбаются мне – Сент-Клэр, Анна и Мередит.

– Ого, – говорю я. – Вся команда в сборе.

– Вся, кроме Рашми, – исправляет Сент-Клэр.

Анна пинает его под столом.

– Все нормально, – бормочу я.

К тому же это многое объясняет. Они знают о нас с Джошуа. Я смотрю на три пустых стула:

– Она придет?

– Один для Курта, – говорит Джош, и мне приятно от этих слов.

– А два для наших друзей, которые позвали нас на игры, – продолжает Анна. – Днем мы решили разделиться, и они все еще бродят по городу. Но придут сюда с минуты на минуту.

– Друзья из Калифорнии?

Я хватаюсь за возможность показать им, что тоже кое-что о них знаю. Правда, немного.

Анна кивает:

– Да, Лола и Крикет. Мы с Этьеном…

– Этьен, – повторяет Джош, и Мередит взрывается смехом.

– Они дразнятся, потому что только я его так называю, – объясняет Анна.

– Только тебе позволено так его называть, – говорит Джош. – Тебе и его маме.

– Две дамы моего сердца, – улыбается Сент-Клэр.

– Меня сейчас стошнит, – говорит Мередит, но продолжает смеяться.

У нее удивительно доброжелательный смех. Крошечная серьга в ее носу мерцает в свете ламп. Какая же она жизнерадостная.

Кажется, что это сон – я сижу в «Пеллино» с Джошуа и его друзьями. С людьми, которых раньше я видела в основном только на рисунках.

Анна из тех девушек, которые не осознают свою красоту. Она любит носить джинсы и футболки, а еще у нее щель между передних зубов и высветленная прядь в длинных каштановых волосах. Ей комфортно в ее собственном теле. Ее парень тоже красив, и он-то как раз знает об этом. Но Сент-Клэр не ведет себя как придурок, просто очень уверен в себе. Он невысокий, хотя это никогда ему не мешает. Практически каждая девушка в нашей школе была влюблена в Сент-Клэра, не говоря уже о некоторых парнях и кое-каких профессорах.

Меня, слава богу, обошла эта участь. Я всегда смотрела лишь на Джошуа. Анна прокашливается:

– Итак. Мы с Этьеном…

Джош и Мередит прыскают.

Анна улыбается:

– …работаем вместе с Лолой в кинотеатре. Крикет – ее парень, а сестра-близнец Крикета – Каллиопа Белл. Фигуристка.

Должно быть, сейчас у меня совершенно дурацкое выражение лица.

– В городе миллиард рекламных постеров с ней!

– Мы видели, – кивает Анна. – Она претендует на золото.

– Вы приехали поддержать ее?

Я смотрю на Джошуа. Он выглядит спокойным, но я понимаю, что это спокойствие напускное. От него волнами исходит безумная энергия, которая отдается в моем теле. Я потираю руки, чувствуя, как по телу бегут мурашки, но остальные ничего не замечают.

– Типа того. – Сент-Клэр передергивает плечами. Скорее даже, всем телом, как настоящий француз, как маман. – На самом деле мы просто воспользовались этим поводом, чтобы приехать сюда.

Я поворачиваюсь к Мередит:

– Ты приехала из Рима? Ты же там учишься, верно?

– Да. – Она приобнимает Джошуа и кладет голову ему на плечо, но это явно дружеский жест. – Не смогла устоять, когда услышала, что все соберутся здесь.

– А ты? – Я не смотрю на Джошуа, но он знает, что вопрос предназначен ему.

– Думаю, у меня та же причина. – И кажется, будто ему тоже сложно перевести на меня взгляд. – Не смог устоять.

Сент-Клэр поигрывает бровями, но, как только замечает, что я смотрю на него, тут же одаривает меня кокетливой улыбкой.

– Да ладно, чувак, – говорит он Джошуа. – Признайся уже. Ты не смог устоять передо мной.

– Ты как красивая маленькая конфетка, – расслабленно улыбается Джош.

– Сладкий во всех смыслах, – гримасничает Сент-Клэр.

Анна закатывает глаза:

– Подожди, пока не попробуешь его сладкую начинку.

Сент-Клэр взрывается смехом, а Мередит смеется так, что аж повизгивает. Между ними царит такая гармония, будто они и не расставались. Мое сердце сжимается, но не от зависти. Я искренне рада за Джошуа. Он склоняется над столом, чтобы дружески толкнуть Сент-Клэра, но задевает мою руку.

– Извини, – быстро говорит он, и его голос звучит напряженно.

Джош выпрямляется, и его улыбка сменяется напряжением, которое вновь отзывается во мне.

Желание. Такое сильное, как и всегда.

Я отворачиваюсь, чтобы Джошуа не увидел, как сильно мне хочется к нему прикоснуться. И мое внимание привлекает что-то странное за окном ресторана. Я моргаю. Нет, мне не показалось. Просто зимой улицы Парижа серые, а люди в основном надевают черные пальто.

Но это… это словно…

– Цирк, – вслух заканчивает мою мысль Джош. – В город приехал цирк?

– Замечательно! – восклицает Сент-Клэр. – Это, наверное, Лола и Крикет.

В ресторан входят парень с девушкой. Он невероятно высокий, намного выше Джошуа, а узкие брюки в тонкую полоску еще больше подчеркивают его невероятную худобу. Кажется, будто парень ходит на ходулях. А еще на нем ярко-синяя армейская куртка, а на запястьях разноцветные браслеты. На девушке огромная пышная юбка из тафты, в которой чередуются слои розового, желтого и бирюзового. Сверху тоже накинута зеленая армейская куртка, похожая на ту, что носили американские солдаты во вьетнамскую кампанию, вот только украшена она розовыми блестками. Волосы девушки тоже розовые, прямо в тон блесткам.

– Привет! – Лола плюхается рядом со мной, отчего ее юбка взлетает вверх и падает на мои колени. – Ой, извини.

Она улыбается и, ловко комкая юбку, прячет ее под стол.

– Как тебе удалось вместить ее в чемодан? – потрясенно спрашиваю я.

Теперь Лола улыбается до ушей:

– Я чемпион по упаковыванию чемоданов.

– А еще она взяла с собой в три раза больше багажа, чем все остальные, – фыркает Сент-Клэр.

– Но она великолепно упаковывает вещи, – встревает Крикет. – Ты бы удивилась, увидев, сколько она умудрилась впихнуть в чемоданы.

Он отодвигает рядом стоящий стул и садится, а Лола тут же протягивает к нему руки. Не для того, чтобы поддержать его, а потому, что они явно наслаждаются своей влюбленностью. Ей просто хочется касаться своего парня. Под столом они переплетают руки. И я чувствую, как сжимается сердце, ведь мы с Джошуа когда-то делали так же. Лола целует Крикета прямо в губы, и, кажется, он готов взорваться от счастья.

– Эй, – вдруг восклицает Лола, заметив Джошуа, – не тебя ли я видела по телевизору несколько месяцев назад?

– Возможно, – отвечает Джош.

– Вы, наверное, Айла и Джош, – широко улыбаясь, спрашивает Крикет.

Я уже собираюсь поправить его – ох, нет, мы не пара! – но тут понимаю, что он назвал нас: «Айла и Джош». Он не считает нас парой. Я пожимаю протянутую руку, ощущая грусть.

– И Мередит, – говорит он и подается вперед, чтобы пожать руку девушке.

– Мне нравятся твои волосы, – говорит Мередит.

– Спасибо, – радостно благодарит Крикет.

Надо сказать, что его волосы стоят торчком, еще больше прибавляя ему роста.

– Прежде чем кто-нибудь спросит, сто девяносто три сантиметра, – заявляет Лола. – Это без волос.

– Этьен сто шестьдесят два, – добавляет Анна. – С ботинками.

– Без, – протестует Сент-Клэр, но его улыбка говорит об обратном.

– А мне казалось, ты выше, – не подумав, выпаливаю я и тут же морщусь: – Извини. Я хотела сказать, что ты не кажешься таким уж низким, – говорю я и снова морщусь.

– Самоуверенность, дорогая. – Сент-Клэр склоняется над столом и касается пальцем моей щеки. – Ты бы многому могла у меня поучиться.

Мое лицо розовеет. Но я смеюсь, радуясь, что их добродушное подтрунивание распространилось на меня. Джош обеспокоенно смотрит в мою сторону, и я поворачиваюсь на стуле, чтобы оказаться к нему лицом. И улыбаюсь. Он облегченно выдыхает, и я подаюсь вперед.

– Все в порядке? – шепчу я. – Не так ли?

– Мне бы очень этого хотелось, – отвечает он.

Подходит официант. Мы отстраняемся друг от друга, но мое сердце все еще колотится. Он снова хочет, чтобы мы были друзьями? Или хочет меня? Со всеми моими недостатками и достоинствами?

Мы заказываем кучу пиццы. Обычно я не против поболтать на разные темы, но сейчас мне хочется разговаривать только с Джошуа. Однако момент безвозвратно упущен. За столом уже начали обсуждать Олимпийские игры. Сестра Крикета – явный кандидат на золотую медаль, но она сама убеждена, что на нее наложено проклятие второго места. И мне кажется, Крикет тоже верит в это проклятие. Затем мы обсуждаем учебу. Я с интересом жду, что скажет Джош, но он отмалчивается. Может, он еще никуда не поступил? Или ждет, что я заговорю первой?

Молчание в нашем углу становится буквально физически осязаемым.

Приносят пиццу. А я по-прежнему не решаюсь спросить, что он будет делать после окончания старшей школы. Переезжает ли он в Вермонт? Правда в том, что я боюсь узнать ответы. С момента, когда я разбила Джошуа сердце, прошло меньше двух месяцев. Неужели он смог найти силы начать учебу в новой школе?

Мои чувство вины и страх только отталкивают нас друг от друга.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Джош. – Ты почти ничего не ешь.

Я смотрю на его тарелку:

– Как и ты.

Он открывает рот, чтобы ответить, но тут Сент-Клэр встает.

– Мы уходим, – говорит он и тянет за руку Анну.

Все вокруг удивлены не меньше нас с Джошуа.

– Мы даже не поели десерт, – жалуется Мередит.

– Нас с ней ждет особый десерт, – улыбается Сент-Клэр и подмигивает своей девушке.

– Правда? – игриво спрашивает Анна.

– Да, – говорит Сент-Клэр и широко улыбается.

Анна выглядит счастливой.

– Хорошо. – Она собирает вещи и озадаченно смотрит на нас: – Полагаю, увидимся завтра? – Ее взгляд останавливается на мне: – Ох, нет! Мне так хотелось поближе с тобой познакомиться. Ну, надеюсь, мы еще увидимся. Скоро. Удачи.

Ее слова вертятся в моей голове. Скоро… Удачи… Обычные слова, которые теперь кажутся мне особыми. Многообещающими. Анна и Сент-Клэр обнимают всех на прощание, даже меня. Объятия Сент-Клэра с Джошуа самые долгие. Настоящие дружеские объятия, а не банальные мальчишеские похлопывания по спине. И от этого боль в моей груди только усиливается. А затем Анна с Сент-Клэром выходят из ресторана. Мередит, Лола и я усаживаемся обратно, но Джош с Крикетом обмениваются многозначительными взглядами, и Джош подзывает официанта.

– L’addition, s’il vous plaît.

Итак, он попросил чек.

– Мы уходим? – Не могу скрыть разочарование в своем голосе, ведь обычно французский ужин длится несколько часов.

Джош замирает, потянувшись за кошельком, затем переводит взгляд на меня, и в его глазах отражается надежда. И от этого надежда оживает и во мне.

– Нас ждет кое-что получше. – Джош улыбается.

– Быстрее, быстрее, быстрее, – подпрыгивая от нетерпения, торопит нас Крикет.

– Ты знаешь, что происходит? – спрашивает меня Лола.

Я качаю головой, а Мередит смотрит то на Джошуа, то на Крикета.

– Разве вы не только сейчас познакомились? – интересуется она. – Какие у вас могут быть секреты?

Джош так широко улыбается, что на его щеках появляются ямочки. Я настолько скучала по ним, что мое сердце сбивается с ритма. Парни кидают на стол несколько евро, и Джош вытаскивает из-под стола пухлый рюкзак:

– Идем.

Он все еще улыбается мне, когда накидывает пальто. Конечно, это то же пальто, в котором он ходил на свидания со мной. И я снова чувствую тоску.

Мы дружно бежим по заснеженным улицам к Сене. Солнце село, и большая часть жителей Латинского квартала, кажется, сегодня сидит по домам. Джош смотрит на мои ноги. На мне ботинки на каблуках, но я не отстаю от ребят. Он вскидывает брови, показывая, что впечатлен, когда мы выбегаем прямо к Нотр-Даму.

– Где? – спрашивает Крикет Джошуа.

– На площади, возле главного входа. – Джош показывает на другую сторону Сены.

Мы бежим по мосту к внутреннему двору Нотр-Дама.

– Ох! – словно осознав происходящее, выдыхает Мере-дит. – Серьезно?

Лола смотрит на меня, и мы бессильно хохочем. Кажется, только мы с ней не понимаем, что происходит. Мы все, явно непривыкшие к таким пробежкам, уже задыхаемся.

– Мы на месте! – ликующе кричит Джош.

Мы резко останавливаемся позади него на самом краю площади лицом к огромному собору.

– Я полагаю, мы бежали сюда не для того, чтобы посмотреть на здание, которое стоит тут уже сотни лет? – Лола поправляет свои розовые волосы, и я понимаю, что это парик. – Куда смотреть?

А потом я замечаю их.

В нескольких метрах от нас, неподалеку от легендарных резных ворот собора, прямо на нулевом километре, который сами расчистили руками от снега, стоят Анна и Сент-Клэр. Нулевой километр – бронзовая звезда, которая размещена в самом центре Франции. И с ней связаны две приметы. Первая – тот, кто встает на звезду, точно вернется во Францию. Вторая – на ней можно загадать любое желание.

– Подождите, – говорит Джош.

– Нет! – Лола взволнованно выпрямляется.

– Да, – соглашается Крикет.

Теперь только я ничего не понимаю. Но тут Сент-Клэр достает что-то из кармана, а потом опускается на одно колено.

Лицо Анны озаряется от потрясения, радости и любви. Затем она решительно кивает. Сент-Клэр надевает на ее палец кольцо. А как только встает, она бросается ему на шею, и влюбленные жарко целуются. Сент-Клэр подхватывает Анну на руки и начинает ее кружить, и они снова целуются. Увлеченно, жадно, долго. А потом сияющий от счастья Сент-Клэр поворачивается к нам и машет рукой, словно уже давно знает, что мы все это время стояли тут.

Глава 31

Я впервые видела, как делают предложение. И даже не задумывалась, что в нашем возрасте такое может произойти. Мои друзья – я же могу их так называть, раз они позвали меня сюда? – обручились и собираются пожениться. В девятнадцать лет! Анна показывает всем кольцо. Оно маленькое, простое и невероятно красивое. Но затем она резко разворачивается к Сент-Клэру, словно что-то осознала:

– Так вот почему ты устроился на эту работу.

– Я не собирался покупать тебе кольцо на деньги своего отца, – широко улыбается он.

Джош крепко обнимает Сент-Клэра:

– Жаль, что ты больше не холостяк.

– Только Анне не говори, я купил кольцо и для тебя, – говорит Сент-Клэр.

Лола обнимает Крикета:

– Поверить не могу, что ты мне об этом не сказал.

– Я хотел, – говорит Крикет. – Но иногда ты думаешь… вслух.

– Неправда! – шутливо возмущается Лола.

– Правда, – произносят одновременно Анна и Сент-Клэр.

Лола ворчит, но при этом улыбается.

– Внимание, внимание, – объявляет Сент-Клэр. – Мы с моей невестой…

Все смеются над тем, как странно и одновременно приятно звучит это слово. Это как услышать незнакомый язык или столкнуться с новым миром. Миром взрослых. Мы пока еще не знаем, что из этого выйдет, но на данный момент нам нравится это чувство.

Сент-Клэр прочищает горло:

– Мы с моей невестой отправляемся за праздничным десертом. Я бы позвал вас с собой, но что-то не хочется.

Мы смеемся. Все снова обнимаются на прощание, но в этот раз дольше всех сжимают друг друга в объятиях Анна и Мередит. Мередит что-то шепчет, Анна выглядит растроганной, а затем снова обнимает подругу. Потом влюбленная парочка устремляется вдаль по свежевыпавшему снегу под веселую песню, которую напевает Сент-Клэр.

Лола смотрит на полную луну:

– Знаете… еще не так поздно.

Крикет предлагает ей руку:

– Прогуляемся?

Она подхватывает своего парня под руку и прижимается к нему.

– Поверить не могу, что мы в Париже. Вместе, – радостно улыбается она.

– Было приятно с тобой познакомиться, – кивает мне Крикет; меня же охватывает грусть от того, что все расходятся. – Увидимся утром? – спрашивает он Джошуа.

Тот кивает в ответ.

Лола и Крикет уходят, они еще долго выделяются ярким пятном на фоне ослепительно-белого снега. И вот мы остаемся втроем. Джош тут же становится серьезным. Он приобнимает Мередит, и я вспоминаю, что она тоже когда-то была влюблена в Сент-Клэра.

– Ты в порядке, Мер? – спрашивает Джош.

– Да, – тихо отвечает она. – Но спасибо, что спросил.

Он притягивает ее в объятия, долгие, наполненные эмоциями. Мередит отстраняется первой.

– Ох, вы должны меня простить, – говорит она. – Я рано встала и чувствую себя как выжатый лимон. Вернусь-ка я в отель.

Но Мередит не выглядит уставшей. Она уходит, чтобы мы могли поговорить. Она предпочла одиночество – в вечер, который, возможно, всколыхнул ее чувства, – чтобы дать нам шанс… Даже не знаю на что именно.

– Было приятно увидеться с тобой, – кричу я ей вслед.

Так и есть. Я благодарна Мередит за эту жертву.

– Не грусти. Уверена, мы еще как-нибудь увидимся. Увидимся завтра, Джош! – кричит она в ответ и исчезает за углом.

Джош засунул руки в карманы и вжал голову в плечи.

– Ее нельзя назвать деликатной. И это о чем-то да говорит. Извини за это, – говорит он себе под нос.

– Все нормально, – улыбаюсь я. – Она очень милая.

– Да, это правда…

– Все твои друзья милые, – признаю я очевидный факт.

Джош пристально смотрит на меня.

– Я рад, что ты так думаешь, – говорит он очень серьезно. Повисает тишина. Я рассматриваю снежинки в его темных волосах.

– Итак… – прерываю я молчание.

– Итак… – Он смотрит себе под ноги. – Я могу проводить тебя домой?

Мое тело вспыхивает.

– Да… Пожалуйста… Спасибо… – И я смущенно отворачиваюсь.

Не сговариваясь, мы выбираем самую малолюдную дорогу до общежития, но идем молча. Снежинки становятся крупнее. Однако эта сказочная тишина не успокаивает меня, с каждым шагом я нервничаю все сильнее.

Джош выглядит таким красивым в свете фонарей. Я ошибалась насчет него. Надеюсь, что ошибалась. И уверена, что ошибалась насчет себя. До самого общежития мы не произносим ни слова. Когда-то он тоже жил здесь, но сейчас это только мой дом. Джош достаточно смел, чтобы вернуться сюда, и я тоже могу быть смелой.

– Ты не… – начиню я и опускаю взгляд, будучи не в силах продолжать.

Джош наблюдает за мной. Ждет, когда я закончу предложение. Хочет, чтобы я сказала это.

– Хочешь зайти? – спрашиваю я. – И поговорить?

– Мне бы хотелось, но я не думаю, что мне будут там рады, – словно через силу отвечает он.

Пожалуйста, не отказывай мне!

– С каких это пор ты следуешь правилам? – бросаю я вызов.

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, – пожимает Джош плечами.

– А мне плевать! – Я бросаюсь будто в омут с головой.

– А мне нет, – тихо возражает Джош.

Сердце сжимается все сильнее.

– Мы хотя бы можем с тобой позавтракать завтра? Во сколько ваш поезд?

– Я не знаю, – отвечает он.

Я закрываю глаза. Как он может не знать ответ на этот вопрос? Что это за глупая отговорка?

– Я хочу, чтобы это было у тебя, – говорит вдруг Джош.

Я открываю глаза. Джошуа старается аккуратно вытащить из рюкзака пачки листов со своими мемуарами, теперь понятно, чем он так набит.

Мое сердце разлетается на куски. Вот почему Джош хотел встретиться. Вопреки здравому смыслу я поддерживаю рюкзак, чтобы он смог достать листы. Он прижимает свою работу к груди, а потом трясущимися руками передает ее мне. И мне становится интересно, они трясутся от нервов или из-за погоды.

Я забираю пачки листов из его рук. Сверху новое название – «Расстояние».

– Ты была права, – говорит он, – насчет… многого. Я кое-что исправил, и мне хотелось бы услышать твое мнение. О том, что поменялось.

«Пожалуйста, не заставляй меня снова это читать», – молю я про себя.

– Мм… хорошо, – соглашаюсь я в ответ.

На лице Джошуа отражается надежда.

– Да?

– Да. Конечно. – Его работа кажется невероятно тяжелой. – Мм… когда я должна их вернуть?

– О, нет. Это тебе. Оставь у себя, – горячо говорит Джош и тут же замолкает.

– Ладно, – наконец говорю я.

Он снова засовывает руки в карманы:

– Позвони, как прочтешь.

– Ты хочешь, чтобы я прочитала все сейчас? – Я потрясена.

– Да… В смысле, нет… Не обязательно… Но я уезжаю завтра…

– Нет, все нормально, я прочитаю сейчас, – поспешно отвечаю я.

– Да? – спрашивает он.

– Да.

– Хорошо. Итак… У тебя есть мой номер.

Кажется, это самый неловкий наш разговор. Хуже даже тех, что мы вели, когда только начали встречаться.

Я киваю:

– Ага.

Джош тянется, чтобы меня обнять, но замирает, и я подаюсь вперед. Он тут же сжимает меня в объятиях. Листы, зажатые между нами, кажутся холодными и тяжелыми. И когда он неловко похлопывает меня по спине, я понимаю, что это наши последние объятия.

Глава 32

Я кладу мемуары на кровать. У меня не осталось сил.

Стаскиваю мокрые ботинки, пальто, легинсы.

Умываюсь.

Чищу зубы.

Я чувствую, как листы буквально прожигают мне спину. Рассматриваю их через зеркало, висящее над раковиной. Листы кажутся одновременно трагически погибшими и пугающе живыми. И они не оставляют мне выбора, кроме как забраться на кровать с ними и начать читать. Я вожусь с упрямой прядкой волос. Давлю черные точки на носу. Медленно тянусь к лампе, чтобы включить ее.

Затем наконец опускаюсь на кровать. Смотрю в окно, за которым в свете фонаря кружится множество снежинок.

Я опускаю стопку листов на колени. И начинаю читать.

* * *

Начало изменилось. Теперь на первой странице не наивный девятиклассник, а повзрослевший, озлобленный и циничный Джош. Это лето перед выпускным классом. Он сидит один в кафе и рисует.

А потом… он видит меня.

И с этого мгновения Джош словно погружается в блаженную фантазию, забывая обо всех проблемах. И впервые за несколько лет у него появляется надежда на лучшее. Следующая страница мне знакома: Джош торопится домой, чтобы нарисовать меня. А вот дальше новое изображение во весь лист. Его большую часть занимаю я, над моей головой нимб из ветвей плетущейся розы, а мою фигуру окутывает ореол, совсем как на иконах. В нижнем углу на коленях стоит Джош, сложив руки в молитве. И в облачке рядом с ним лишь одно слово: «Спасение».

Мои руки так сильно трясутся, что мне с трудом удается перелистнуть страницу.

После заголовка «Девятый класс» начинается история, с которой я уже знакома. Здесь практически ничего не изменилось. Она все такая же смешная, грустная и милая. И слегка наивная. Но есть некоторые отличия. На рисунках появились тонкие мазки, которые привлекают внимание к тем событиям жизни, которые впоследствии станут значимыми, к тому, что Джош не считал важным, когда рисовал это несколько лет назад.

А потом я. Снова. Джош нарисовал, как я читаю книгу Свара в столовой, а потом наш первый с ним разговор, во время которого над его головой все время витает маленькое сердечко. А потом, когда Джош думает, что не понравился мне, сердечко разбивается.

Я обвожу пальцем это разбитое сердечко.

Продолжение истории снова мне знакомо, но в этот раз страницы с Рашми причиняют меньше боли. Меня охватывает грусть от воспоминаний о том, как сильно они ранили меня в первый раз. Джош сократил сцены с ней и убрал лишние страницы. Она все еще играет одну из значимых ролей в этой истории, как и должно быть, но главный герой все-таки он. Как и должно быть.

Я дохожу до прошлого лета. «Кисмет». Джош кратко изобразил нашу встречу, с которой начинается книга, а затем заново нарисовал следующий вечер, когда он увидел меня с Куртом в кафе.

Дальше Джош добавил новые страницы. На них он с родителями. Между ними ширится пропасть, и виной всему его собственная злость, хотя сам Джош всем сердцем желает наладить отношения. Хочет, чтобы родители уделяли ему больше внимание. А затем он возвращается в школу, в выпускной класс. В ноябре на этом месте были лишь грубые наброски. Теперь же они с любовью обведены чернилами.

А потом я читаю о том, как Джош увлекся мной, как думал обо мне на Октоберфесте, о нашем первом свидании. Читаю, как он влюбился в меня. Читаю о «Домике на дереве», заявлениях в колледж, его дне рождения, нашей поездке в Испанию, о первом разе, когда мы занимались любовью. Эти страницы невероятно красивы. И эмоции на них выражены намного глубже, чем на других рисунках.

А следующий разворот словно разорван пополам. И мы оказываемся на разных страницах. Но все еще тянемся друг к другу. Почти соприкасаемся пальцами.

По моим щекам бегут слезы. Я даже не поняла, когда начала плакать. Следующие рисунки, наполненные злостью и раздражением, посвящены выборам и родителям, которые вроде и присутствуют в жизни сына, но практически в ней не участвуют. Джош тяжело переживает нашу разлуку. Винит себя в произошедшем и погружается в депрессию, не зная, как сказать мне, что мы не встретимся на День благодарения. Мне так и хочется успокоить этого нарисованного Джошуа, уверить, что дальше все будет хорошо. Но ведь это не так.

Джош воюет со своими родителями. Они настаивают на завершении обучения в частной школе. Он же просто хочет сдать итоговые экзамены. Но не происходит ни того, ни другого. Джош все глубже погружается в депрессию, не выходит из комнаты и снова, снова, снова рисует меня. И мой рождественский подарок. Я понимаю, что история приближается к Рождеству, но не уверена, что готова читать дальше.

А дальше следует наша ссора. Я говорю ужасные слова. Убиваю наши отношения.

Джош считал, что мы всегда будем вместе. И сейчас, свернувшись в позе эмбриона на темном фоне, он наблюдает, как наши планы – Новая Англия, свадьба, дети, долгая совместная жизнь – осыпаются прахом. Он снова и снова звонит мне. А я не отвечаю. Его опустошение сменяется яростью. Наступает вечер перед Новым годом, и он в одиночестве смотрит телевизор в своей комнате. Он, как и я, вспоминает наше первое свидание. Сразу после полуночи им домой звонит Брайан и сообщает, что я жду Джошуа в «Кисмет». Он еще может успеть.

Я переворачиваю страницу, опасаясь того, что увижу дальше.

Джош остается дома. Он хочет, чтобы я страдала так же, как и он. И хотя это ужасно, я понимаю, что получила по заслугам. Спустя какое-то время Джош осознает, что совершил ошибку. Но с каждым новым днем ему все труднее набраться смелости и позвонить мне. Он боится, что после случившегося я брошу его навсегда.

А потом… его словно поглощает пустота.

Потом передо мной полностью черный разворот, за которым следует страница без рисунков, но с моими словами, выведенными красивым почерком Джошуа: «ПРОСТРАНСТВО… НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАЩИЕ МОМЕНТЫ… ВСЕ ОБДУМАТЬ… ПОНЯТЬ, ЧТО ВАЖНО…»

Далее следует серия почти идентичных рисунков, показывающих мучительное течение времени. А потом приходит озарение: самая обидная вещь, сказанная мной – Джош сам напрашивался на исключение, так как просто не мог признаться родителям, что совершил ошибку, переехав во Францию, – правда и оттого воспринимается так болезненно. Директриса и бывшая девушка годами твердили ему об этом, но он лишь отмахивался, пока не услышал эти слова от человека, который много значил для него. От меня!

Но злость на меня за то, что я усомнилась в его чувствах, все еще не прошла. Злость за то, что не позволяю ему любить меня. И Джош решает доказать мне свою любовь. Первым делом он признается родителям, что не должен был ехать в Париж, но очень хочет в Вермонт. И в этот раз ничего не испортит. Они готовы поверить ему, но их беспокоит его неспособность доводить все начатое до конца. А затем мистер и миссис Уассирштейн объявляют, что отправят сына в Вермонт, если он закончит проект, самый важный для него проект – графические мемуары.

Они понимают, что Джош рассказывает о своей личной жизни, а значит, и о них тоже, но все равно поддерживают сына.

Оказывается, мистер и миссис Уассирштейн готовы понять и поддержать сына… во многом.

Когда Джош приступает к работе, читать становится легче, и я все быстрее и быстрее перелистываю страницы. Он запирается в комнате, чтобы погрузиться в свой мир. Днем и ночью дорисовывает новые страницы и правит старые. Выделяет значимые события. Его решимость достойна восхищения, Джош часами тщательно просматривает все рисунки, внося изменения и игнорируя возобновившиеся стреляющие боли в правой руке.

В один из выходных он записывается на итоговый экзамен и успешно его сдает. А затем звонит Сент-Клэру, узнает о предстоящей помолвке и поездке, после чего отмечает эту дату в календаре. И подписывает рядом: «Айла».

Миссис Уассирштейн, узнав о планах сына, с легким сердцем отпускает его в путешествие.

Мое сердце пускается вскачь. На следующих страницах лишь карандашные наброски. Джош упорно трудится весь январь, а потом и половину февраля. Его снова терзают сомнения. И он уже решает отменить поездку, но тут получает посылку от Хэтти, которая ошеломляет его, радует и придает смелости. Он летит через Атлантику. Встречается со своими друзьями и ведет их на ужин в «Пицца Пеллино», где, как он знает, будем мы с Куртом. Как обычно, по воскресеньям.

Оставшиеся страницы отражают не прошлое Джошуа, а то, на что он надеется в будущем.

И теперь это небольшие эскизы. Вот мы с Куртом ужинаем в ресторане, куда заходят Джош с друзьями – Сент-Клэром, Анной и Мередит, – и они присоединяются к нам. Разговор за столом очень похож на тот, что велся сегодня, только Джош не молчит. Он говорит, как ему было важно, чтобы я познакомилась с его друзьями, потому что именно они много для него значат, а вовсе не те напыщенные богачи с рождественской вечеринки. И ему хочется, чтобы его друзья стали моими друзьями.

Затем он спрашивает о Дартмуте, и я говорю, что меня приняли. «Я знал, что так и будет», – шепчет он. Когда Сент-Клэр делает предложение Анне, мы, охваченные волнением, с надеждой смотрим друг на друга. Попрощавшись со всеми, мы идем к моему общежитию, где он передает мне копию мемуаров. И просит позвонить, когда я прочитаю.

У меня перехватывает дыхание, и я трясущейся рукой переворачиваю страницу…

И смотрю на себя. Я читаю мемуары в свете лампы. А когда дочитываю, звоню, и Джош говорит, что стоит под моим окном. Его руки спрятаны в карманы, а тело сотрясает дрожь от февральского холода.

Нарисованная Айла выбегает на улицу, и Джош тут же сжимает ее в объятиях.

«Я люблю тебя, – говорит он. – И сделаю все, чтобы быть с тобой».

«Я люблю тебя, – говорит нарисованная Айла. – Я дождусь тебя».

Дождусь, пока он закончит мемуары, пока поступит в колледж. Дождусь нашей встречи летом. И он отвечает мне, что никогда больше меня не отпустит.

* * *

Когда я переворачиваю последнюю страницу, на часах два часа ночи. Глаза застилают слезы, а сердце колотится так громко, что я не слышу собственных мыслей. Я поднимаюсь с кровати, отдергиваю занавеску и выглядываю в окно.

Он там.

Я отбрасываю занавеску, но она опускается обратно. Затем снова поднимаю ее и выглядываю. Джош все еще там. Стоит, вжав голову в плечи, и дрожит. На улице валит снег, заметая Джошуа, словно он какой-нибудь пожарный гидрант, велосипед или дерево. Любимый не видит меня. Я натягиваю ботинки, хватаю ключи и несусь по коридору. Видимо, меня слышно за километр, потому что, когда я распахиваю дверь, Джош уже ждет меня.

– Ты забыла позвонить, – стуча зубами, еле-еле выговаривает он.

Я раскидываю руки. Он притягивает меня к себе, и я целую его холодные губы, с привкусом соленых слез – возможно, его и уж точно моих.

– Я тоже люблю тебя, Джошуа Уассирштейн. И конечно же я дождусь тебя.

Глава 33

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, – шепотом говорит он.

Я как можно аккуратнее и тише закрываю дверь в свою комнату.

– Я не на испытательном сроке, а ты уже исключен, – шепчу я. – Что плохого может случиться?

– Не знаю. – Джош искренне волнуется. – А вдруг об этом напишут в твоем личном деле и ты не поступишь в Дартмутский колледж?

– Родители уже оплатили первый взнос. – Я улыбаюсь.

От этого известия у Джошуа подгибаются колени. Я помогаю ему усесться на край кровати.

– Ты имеешь в виду?.. – говорит он. – Ты?..

– Я буду учиться в Дартмутском колледже.

Джош опускает голову на руки. Его тело сотрясает дрожь. Я сажусь рядом и кладу голову ему на плечо. И радуюсь, что снова могу это сделать. Он смотрит на меня, и его глаза блестят от слез.

– Извини меня. Просто я… слишком ошеломлен.

– Я тоже, – признаюсь я.

– Я люблю тебя. И всегда любил, Айла, – признается Джош, и его голос дрожит от каким-то чудом сдерживаемых эмоций.

– Знаю, – говорю я, затем беру его замерзшие руки в свои и растираю их, чтобы согреть. – Прости, что не верила тебе. Я так сильно сомневалась в себе, что начала сомневаться и в тебе. Но не ты был причиной этих сомнений. Ты никогда не давал мне повода. Мне стоило доверять тебе, но я не делала этого, потому что не доверяла себе.

– А сейчас? Ты доверяешь себе? – тщательно подбирая слова, спрашивает Джош.

– Я… на пути к этому. И стараюсь думать, что, наверное, неплохо быть чистым холстом. Наверное, неплохо, когда не знаешь, что ждет тебя впереди. И наверное, неплохо, – произношу я с улыбкой, – вдохновляться людьми, которые распланировали свое будущее.

– Знаешь, могу сказать тебе об обратном, – тихо усмехается Джошуа.

Я переплетаю его ледяные пальцы со своими:

– Что именно?

– Художников вдохновляют чистые холсты, – говорит Джош и нежно улыбается мне.

Моя улыбка становится шире.

– У чистого холста, – продолжает Джош, – неограниченные возможности.

Я закрываю глаза, наклоняюсь и целую его в холодные губы:

– Спасибо.

Он начинает дрожать еще сильнее.

Я подскакиваю:

– Ох, mon petit chou. – Я принимаюсь стаскивать с него промокшее от снега пальто. – Поверить не могу, что ты так долго простоял под снегом!

Его зубы клацают.

– Я… Я был готов ждать всю ночь.

Я вешаю пальто в душевой и возвращаюсь за рубашкой.

– Это тоже снимай, – строгим тоном говорю. Я стаскиваю рубашку через голову. Кожа у Джошуа совсем бледная, даже чуть синеватая. – И это. – Стягиваю с него ботинки и носки.

А вот с брюками приходится повозиться – они практически примерзли к ногам. Когда этот трюк мне наконец удается, я теряю равновесие и падаю назад.

Джош улыбается дрожащими губами:

– Не совсем… так… я себе представлял момент… когда окажусь раздетым… наедине с тобой.

Я вешаю рубашку и штаны рядом с пальто. И приседаю, когда над моей головой пролетают брюки и носки. Взглянув на Джошуа, который так плотно закутался в одеяло, что видно лишь его лицо, я смеюсь.

– Не думай, что теперь легко сможешь воспользоваться мной, – бормочет он.

И это снова вызывает у меня смех.

Джош похлопывает по кровати, призывая меня сесть рядом, и от этого падают его мемуары. Комнату наполняет страшный грохот, который, кажется, не утихнет никогда. Мы в ужасе замираем.

Прислушиваемся к происходящему в коридоре. Тишина.

Мы улыбаемся, радуясь невероятной удаче.

Я сажусь рядом, но отстраняюсь, когда Джош придвигается ближе.

– Тебе разве не хочется узнать мое мнение о книге? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Он нервно смеется. – А должен?

– Ты и сам знаешь, что она хорошая. Очень, очень хорошая, – счастливо улыбаюсь я.

Джош с облегчением падает на кровать, и его лицо скрывается в складках одеяла.

– Ты даже не представляешь, какое облегчение услышать это, – выдыхает он.

– Я всегда знала, что ты гений. И теперь ты доказал это миру.

Из-под покрывала появляется рука. Я сжимаю ее.

– Значит, все это не зря? – спрашивает он. – Уверен, ты станешь великим редактором. Все, что ты тогда сказала, оказалось правдой.

– Мне жаль. – Я стыдливо отворачиваюсь.

– Перестань, – подбадривает меня Джошуа.

– Нет. Я правда жалею. О многом. А особенно… о том, что использовала твою бывшую, чтобы подогреть свою глупую неуверенность в себе. И сейчас книга, – я показываю на листы, разбросанные по полу, – нравится мне не потому, что в ней меньше Рашми или больше меня. А потому, что в ней отражены все твои стороны – и хорошие, и плохие. Я люблю тебя. Люблю тебя всего.

– Спасибо. – Джош крепче сжимает мою руку.

– Давно следовало это сказать. – Я потираю большим пальцем его указательный. – И не только это.

– Завтра, – шепчет он. – Сейчас я хочу только тебя.

Но мое сердце снова обливается кровью.

– Ты имеешь в виду сегодня, – с тоской в голосе поправляю я. – Ты выяснил во сколько поезд?

– Айла, – говорит он с таким удивлением, будто я должна была сама обо всем догадаться. – Я не покупал билет.

У меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Я не еду на Олимпийские игры, – говорит Джош. – Я приехал сюда ради тебя.

– Это… это значит, что ты остаешься?

Он придвигается ближе:

– На две недели. Я весь твой до конца игр. А после отправлюсь в Вашингтон, где проторчу до самого июня.

– Да! Да, ты весь мой! – приглушенно вскрикиваю я, будучи не в силах справиться с накатившей на меня радостью.

– Ох, правда? – Джош проказливо улыбается.

Я толкаю его, и он падает на бок, смеется и притягивает меня к себе. Наши взгляды встречаются, и его улыбка исчезает.

– Я так сильно по тебе скучал.

– И я по тебе скучала, – говорю я, стараясь справиться с охватившей меня дрожью.

– Тебе холодно. – Он откидывает одеяло. – Забирайся ко мне.

И я слушаюсь. Залезаю к нему. Одеяло опадает мне на спину, укрывая нас своим теплом. Я опускаю голову на его обнаженную грудь. Джош крепче прижимает меня к себе. Мы лежим совершенно неподвижно. Тишину, окружившую нас, нарушает лишь стук наших сердец.

Я смотрю на него, а Джош смотрит на меня. Его сердцебиение ускоряется.

Я медленно поднимаюсь, пока не оказываюсь с ним нос к носу, а затем целую его в уголок рта и чувствую, как он с улыбкой целует меня в ответ. Пальцы Джошуа скользят по моей спине, расстегивают платье, которое уже очень скоро оказывается на полу. За ним следуют лифчик и трусики. А потом и мой компас.

Наши поцелуи нежные, дразнящие, сдержанные. Наша холодная кожа становится все горячее, а поцелуи длиннее. Дыхание учащается. Я на ощупь отыскиваю презерватив. Джош проскальзывает в меня, и мне так хорошо, что я вскрикиваю. Он тут же смотрит мне в глаза, чтобы убедиться, все ли нормально, но все даже лучше, чем нормально. И чтобы подтвердить это, я прижимаюсь к нему бедрами.

Глаза Джошуа закрываются в экстазе, он обхватывает меня, помогая нам найти собственный ритм. Мы наконец снова вместе.

Мы готовы постоянно повторять эти слова – я люблю тебя!

Они звучат всю ночь, вместе с шорохом простыней и звуками страстных поцелуев. Мы засыпаем лишь на рассвете. Джош обвивается вокруг меня, переплетая наши руки у моего сердца. И в этой же позе будильник вырывает нас из сна через час. Я перекатываюсь на живот и выключаю его, издаю стон досады и возвращаюсь в теплые объятия. Затем прижимаюсь к груди Джошуа и радостно вздыхаю.

Он останавливает мои руки, поглаживающие его тело.

– Мм… нет, перестань, – бормочет он.

Я тихо возмущаюсь.

– Школа, – говорит он.

– Но ты здесь. Это нечестно, – протестую я.

Джош обнимает меня, словно забыв про все свои возражения.

– Мне нужно забрать чемодан. Он в хостеле у Мередит. И я хочу увидеться с друзьями до отъезда, – объясняет он.

– Возьмешь меня с собой?

Джош проводит носом по моей щеке:

– Я буду здесь, когда ты вернешься.

– Мне починили дверь, тебе понадобится ключ, – все еще пытаюсь я уговорить любимого.

– Я его не потеряю, – не сдается Джош.

– А что, если я тебе его не дам? – начинаю уже вредничать я.

– Тогда я снова сломаю дверь.

– В этом общежитии безопасность просто на высшем уровне, – недовольно фыркаю я.

Джош улыбается и сталкивает меня с кровати.

– Иди-и-и-и-и! – смеется он.

Я уговариваю его начать собираться вместе со мной. Коридоры общежития наполнены студентами, поэтому нас вряд ли кто-то услышит. Мы принимаем душ, чистим зубы, а затем сушим волосы, и эти моменты кажутся еще чудеснее, чем в Барселоне. Потому что в этот раз мы знаем – они еще будут в нашей жизни. Это наше будущее.

Одежда Джошуа все еще влажная, поэтому я сушу его штаны феном и отдаю ему футболку, которую он подарил мне на День благодарения. В свое время я засунула ее в одну из подушек. Когда Джош видит футболку, на его лице одновременно отражаются грусть, счастье и удивление.

– Я думал, что ты ее выкинула, – улыбается он. – Хотя я сам все еще сплю с твоим шарфом.

– Пообещай, что вернешь, – недоверчиво щурюсь я.

– Шарф? – подначивает меня Джош.

– Футболку, – улыбаюсь я.

Джош улыбается в ответ и натягивает футболку.

– Конечно, верну, а еще она снова будет пахнуть мной, – торжественно заявляет он.

Я обнимаю его, прижимаясь головой к груди.

– Ты правда отправишь меня в школу сегодня? – со вздохом спрашиваю я.

– Не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности, – упорствует Джош.

Я демонстративно смотрю на закрытую дверь, а потом снова на любимого:

– Ладно. – Он улыбается. – Возможно, в этом случае я свалю все на тебя.

Когда Курт узнает, что Джош находится у меня в комнате, он с нетерпением ждет обеда, чтобы проскользнуть в общежитие. Я горжусь, что он нарушает еще одно правило, но переживаю из-за предстоящей встречи. Но когда ребята видят друг друга, то чувствуют себя совершенно свободно. Джош искренне приветствует Курта и радостно обнимает его, совсем как Сент-Клэра.

– Надеюсь, это слезы счастья, – говорит Курт, глядя на меня.

– Это так, – соглашаюсь я.

– Я рад, что вы помирились, – говорит Курт Джошуа. – И я рад, что ты здесь.

– Я тоже, – широко улыбается Джош.

– Айла нравится мне больше, когда вы встречаетесь. – Курт, как всегда, прямолинеен. – Хотя раньше я считал совершенно по-другому.

– Рад это слышать, – смеется Джош.

– Она была не очень веселой компанией, – продолжает выдавать меня Курт.

Джош смеется сильнее, радуясь этим новостям, я же бью Курта по руке. Но тоже улыбаюсь.

– Ты останешься здесь? – спрашивает Курт у Джошуа.

Мы с Джошуа тут же напрягаемся. Уверена, он тоже вспомнил о том, что Курт не смог соврать про Барселону.

– Да, – говорит Джош. – Не хочу втягивать Айлу в неприятности, но я умею вести себя тихо.

– Я ничего никому не скажу, – быстро говорит Курт. – А если Нейт загонит меня в угол, скажу ему, что ты живешь в хостеле, а не здесь.

Это удивляет не только Джошуа, но и меня.

– Я ценю то, что ты делаешь для нас, дружище, – говорит Джош. – Но не стоит врать ради меня. Если нас поймают, мы сами справимся с последствиями.

– Ты изменился, – задумчиво произносит Курт.

Джош улыбается:

– Ты тоже.

– Ох, – говорит Курт. – Ребята, но в этот раз обязательно предупредите Хэтти.

– Это точно, – произносим мы с Джошуа одновременно.

Мы с Джошуа проводим счастливые и спокойные дни. Он запрещает мне прогуливать обеды или нарушать какие-либо правила. Кроме одного, но зато самого большого и очевидного – в моей комнате живет парень.

Мне нравится делить комнату с любимым человеком.

Каждый из нас тут же нашел удобное для себя место. Например, пока я делаю домашнее задание, Джош рисует. Уверена, следующей осенью мы так же легко уживемся вместе. Я одалживаю у Хэтти телевизор, который мы не выключаем с торжественной церемонии открытия Олимпийских игр. Дух Олимпиады, чувство, что ты один из жителей страны-хозяйки, рождают в душе целый фейерверк эмоций. А еще звуки работающего телевизора отлично заглушают наши тихие стоны.

Соревнования в женском фигурном катании, как и всегда, проводятся в последние дни. Мы радуемся, что после короткой программы сестра Крикета Каллиопа, великолепно выступающая, занимает первое место. Когда камера показывает трибуны, мы замечаем Крикета и Лолу, которые от радости повскакивали со своих мест, но дикторы продолжают твердить о проклятии Каллиопы. И утверждают, что она завалит следующее выступление.

– Почему они не позволяют ей насладиться моментом? – раздраженно спрашиваю я.

– Не волнуйся, – говорит Джош. – Придурки еще пожалеют о своих словах.

Через два дня во время произвольной программы так и происходит. Сосредоточенный взгляд, сверкающий, прекрасный черный костюм. Музыка из фильма тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года «Ромео и Джульетта». Каллиопа идеально перевоплощается в несчастную влюбленную. И с большим отрывом завоевывает золотую медаль. Крикет и Лола стискивают друг друга в объятиях и плачут. За ними подпрыгивают Анна и Сент-Клэр. Но Каллиопа лишь спокойно улыбается.

– Я же говорил, – говорит Джош таким тоном, будто может предсказывать будущее.

Но возможно, так оно и есть. Он всегда знает, чего хочет, и получает то, что просит. Я же не всегда это знала. Но теперь у меня тоже есть то, чего я хочу. А остальное, неизвестное… еще предстоит заполучить.

И я жду этого с нетерпением.

После вручения медалей мы выключаем телевизор и сплетаемся в объятиях, стараясь не думать, что и наше время подходит к концу. Джош крепче прижимает меня к себе, но этого недостаточно, чтобы остановить ход часов. Следующим вечером угасает олимпийский огонь. Игры закончились. И Джош уезжает.

Глава 34

Уже полночь. Душно.

Разгар июня.

На небе ни облачка, когда я спешу по Амстердам-авеню. Меня охватывает волнение. Скорее даже предвкушение. За последние несколько месяцев я растеряла всю застенчивость и распрощалась с сомнениями. Я нашла правильный путь.

И иду прямо к нему.

Золотистая вывеска «Кисмет» подмигивает мне. Вот он! По ту сторону окна. Так и знала, что Джош будет сидеть в этой позе – опущенные плечи, голова склонена вправо, нос завис в сантиметре от ручки. Он только часа два назад как вернулся из Вашингтона.

Я останавливаюсь прямо перед Джошуа. Он краем глаза замечает это и поднимает голову. Мы нежно улыбаемся друг другу.

Я прикасаюсь рукой к стеклу. «Привет», – произношу я одними губами. Джош прижимает руку с другой стороны и шепчет: «Привет».

Он кивает на дверь. Я подхожу, открываю ее, и меня приветствует теплый аромат крепкого кофе. Джош встает, и я устремляюсь в его объятия. Мы целуемся, и целуемся, и целуемся… Он на вкус как Джош. Пахнет как Джош. Ощущается как Джош.

– Ты такой настоящий, – смеюсь я.

– Я подумал о том же. – Джош касается моей щеки, нежно проводит пальцами по моей щеке. – Люблю настоящую тебя. Скучал по настоящей тебе.

Его палец измазан свежими чернилами, и я чувствую их на своей щеке. Он пытается оттереть пятно, но я останавливаю его.

– Пожалуйста, – говорю я, – оставь его. Я тоже скучала по настоящему тебе. – Джош сжимает мои руки. – Над чем работаешь?

– Последняя страница мемуаров.

Он показывает на стол, и я вижу карандашный набросок, который он старательно обводит чернилами. На нем изображены мы в этом самом кафе.

Я улыбаюсь:

– Красиво. А что дальше?

– Самое лучшее. – И Джош притягивает меня в свои объятия. – Счастливый финал.

Благодарности

Эта книга, как и я сама, не канула в забытье по трем причинам: 1) благодаря Каролине Маклер и Саре Зарр в ноябре 2011 года; 2) благодаря Холли Блэк в июле 2012 года; 3) благодаря ежедневным звонкам от Майры Макинтайр. Я не устану благодарить вас за переживания, заботу и советы. Спасибо вам, удивительные женщины.

Майра, ты заслуживаешь отдельного абзаца. Потому что ты… ТВАЙЛА[57].

Спасибо Кейт Шефер Тестерман за поддержку. В тебе столько же сил, сколько в неутомимой олимпийской гимнастке, и ими ты щедро делилась со мной, подбадривала и поддерживала меня.

Спасибо Джулии Штраусс-Гейбл за неимоверное терпение и интуицию. За то, что рассмотрела индивидуальность в моих трех героинях и помогла создавать их миры. Отдельное спасибо «Группе молодых читателей» издательства Penguin – вы не только поддерживали меня, но и заряжали энтузиазмом. Выражаю свой восторг Линдси Эндрюс, Лорен Донован, Мелиссе Фолнер, Анне Яраб, Розанне Лауэр и Элизе Маршалл.

Люблю и благодарю свою семью: маму, папу, Кару, Криса, Бекхэма, Джей Ди, Фэй и Роджера. И вас тоже, мистер Тумнус. Спасибо Кирстен Уайт. Мне не хватит слов, чтобы выразить, как я благодарна тебе. Вы выслушивали мои бесконечные рассказы об этом романе. Немногие смогли бы пережить это с таким искренним сопереживанием и пониманием.

Спасибо моим друзьям из Ашвилля: Александре Дункан, Алану Гратцу, Вет Ревис, Меган Шепард и Меган Спунер. Всем сотрудникам Malaprop’s Bookstore/Café. И особенно Лорен Байель, которая помогает мне выздороветь и стать счастливее.

Спасибо Гейл Форман и Дейзи Уитни за безупречные, честные отзывы. Спасибо Джиму Ди Бартоло за постоянную помощь с комиксами; Мэннингу Круллу и Марджори Меснис за то, что помогали моим героям общаться на французском; Хоуп Ларсон и Делии Шерман за ответы на очень специфичные вопросы; Брайану Салкису за отличную компанию и вдохновение и Джону Сковрону за помощь с тем, что пугало даже меня. И спасибо Натали Уипл, которая помогала мне убрать из романа ненужное. Ты – самый лучший союзник.

Спасибо всем читателям, авторам, продавцам книг, библиотекарям, преподавателям и другим удивительным людям, которых я встретила во время своих путешествий. Посылаю медвежьи объятия Робин Бенуэй, Эми Спалдинг, Маргарет Стол, Лэйни Тейлор, Джейд Тиммс и всем остальным, кто присутствовал на тренинге в Сан-Мигель-де-Альенде и кто слушал и смеялся в нужных местах.

И наконец, спасибо Джарроду Перкинсу. Я со слезами на глазах печатаю твое имя. Люблю тебя больше всех на свете. Сильнее, чем что-либо за триллионы миллиардов миллионов лет. Этьен, Крикет и Джош – это все ты, но никто из них даже близко не сравнится с тобой. Ты мой лучший друг. Моя настоящая любовь. Мой счастливый финал.

Примечания

1

«Викодин» – сильнодействующее обезболивающее с наркотическим эффектом.

2

Имя главной героини Isla можно произнести и как Исла, и как Айла.

3

«Голос Гринвич-Виллидж» – нью-йоркский еженедельник, освещающий события культурной жизни города.

4

Спасибо (фр.).

5

Не за что (исп.).

6

Не за что (фр.).

7

Жоанн Сфар (англ. Joann Sfar) – французский режиссер, сценарист, продюсер, актер, художник комиксов.

8

Всем привет (фр.).

9

Простите (фр.).

10

В английском языке фамилия Софи – Vernet, а Джошуа – Wasserstein, поэтому они и попали в одну пару.

11

Эпинефрин – синтетический адреналин. При аллергических реакциях его вкалывают пострадавшему, чтобы снизить проницаемость стенок сосудов и повысить кровяное давление, а также для расслабления мышц.

12

Юкка коротколистная, или дерево Джошуа, – древовидный суккулент, произрастающий в пустыне Мохаве в США.

13

Высокофункциональный аутизм – одна из форм аутизма у людей, чей коэффициент интеллекта выше семидесяти. Обычно характеризуется трудностями в социальных навыках, некоторой неуклюжестью, а также задержками в речевом развитии.

14

«La Vie en rose» – знаменитая французская песня, слова к которой написала Эдит Пиаф.

15

«Bergdorf Goodman» – престижный магазин одежды на Пятой авеню в г. Нью-Йорке.

16

Суккот, или праздник кущей, – праздничная неделя, посвященная памяти блуждания евреев по Синайской пустыне. В это время иудеи едят и ночуют в сукке (шатрах или шалашах).

17

Йом-Кипур – самый важный праздник в иудаизме. В этот день иудеи воздерживаются от приема пищи, проводят большую часть дня в молитвах и посещают синагогу.

18

Тинтин – молодой бельгийский репортер, главный герой серии необычайно популярных во Франции комиксов, которые выпускались на протяжении несколько десятков лет.

19

Двадцать один час (фр.).

20

Улица (фр.).

21

Украшение, декорации (фр.).

22

Шаббат – у иудеев день, в который запрещено работать. Празднуется в честь Сотворения мира за шесть дней и седьмого дня отдохновения.

23

Пекарня (фр.).

24

Помещение для прислуги (фр.).

25

Marché aux fleurs Paris ile de la Cité – небольшой цветочный рынок недалеко от Нотр-Дам-де-Пари.

26

Нарратив – изложение событий, представленное в виде последовательности слов или образов.

27

«Кальвин и Хоббс» – ежедневный комикс американского художника Билла Уоттерсона, который рассказывает о проказах мальчика Кальвина и его плюшевого тигра Хоббса.

28

Кисточка с резервуаром для чернил.

29

Уншиу – один из сортов мандарина.

30

В современной Великобритании словом «ginger» иногда называют обладателей рыжих волос, пытаясь оскорбить их. Также распространенным оскорблением считается фраза: «Морковная ботва».

31

Глинтвейн (фр.).

32

Метро (фр.).

33

С днем рождения (фр.).

34

Mon petit chou – ласковое обращение во Франции, можно перевести и как «моя капустка» или как «мой миленький».

35

Выражение «sweet pea» можно перевести как «душистый горошек» и как «сладенький мой».

36

Пикантная свиная колбаса из Испании и Португалии.

37

Ветчина серрано с мюнстерским сыром.

38

Картофельный омлет.

39

Каса-Мила – жилой дом, построенный в период с 1906 по 1910 год архитектором Антонио Гауди для семьи Мила. Из-за своего причудливого внешнего вида здание сразу же получило ироническое прозвище Ла Педрера, что переводится как «каменоломня».

40

Аптека (исп.).

41

Тапас (исп.) – закуска, которую подают в испанских барах к пиву или вину.

42

Пиво (исп.).

43

Говядина по-бургундски и вдобавок к нему грушевый кобблер (фр.).

44

Моя малышка (фр.).

45

Боже мой (фр.).

46

Парад «Мэйси» – карнавальное шествие с участием гигантских надувных фигур, изображающих героев мультфильмов и комиксов, которое проходит по Нью-Йорку каждый четвертый четверг ноября.

47

Мезуза – свиток пергамента из кожи ритуального животного с фрагментами Писания.

48

Мадемуазель (фр.).

49

Леттнер – преграда, закрывающая хор от прихожан в храме. В ее центральную часть устанавливали ворота с разделительным столбом, на который помещали распятие.

50

Митра – богато украшенный золотым шитьем, бисером, драгоценными камнями головной убор сферической формы.

51

Вечеринка (фр.).

52

Счастливого Рождества (фр.).

53

В Америке картофель фри называют «French Fries», приписывая его изобретение французам. Хотя на самом деле родина картофеля фри Бельгия.

54

Одна долька картофеля фри (фр.).

55

Владелец (фр.).

56

Где месье Бейкон? (фр.)

57

Твайла (англ. Twyla) – самый скромный и застенчивый монстр вселенной «Монстр Хай» от компании «Марвел».

Content

Стефани Перкинс
Айла и счастливый финал

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Благодарности

Примечания