Рюрик. Морковку нож не берет.

Володя. А свеклу режешь?

С. Носов. Берендей

Дон Педро

(Представление в четырех эпизодах)

Действующие лица:

Антон Антонович.

Григорий Васильевич.

1

Улица. Григорий Васильевич стоит с ведром, надо полагать, в очереди. Подходит Антон Антонович — без ведра.

Антон Антонович. Григорий Васильевич, день добрый. Вы тут за крайнего, я погляжу.

Григорий Васильевич. За последнего, Антон Антоныч. Здравствуйте. Надо всегда последнего спрашивать, а не крайнего.

Антон Антонович. Сколько лет живу, всегда крайнего спрашиваю. «Кто крайний?»

Григорий Васильевич. А надо последнего.

Антон Антонович. Почему же последнего? Это когда в магазине последнего... Когда в затылок стоите... один за другим... тогда, конечно, последнего... А когда в одну линию, как сейчас... к плечу плечо... где ж тут последнего?.. Тогда крайнего.

Григорий Васильевич. Да тогда и тогда, всегда последнего... Очередь — она всегда очередь. Первый — последний. Первый — последний.

Антон Антонович. Пусть будет последний.

Григорий Васильевич. Просто так правильнее.

Антон Антонович. Будто что-то меняется...

Григорий Васильевич. Да нет, просто правильнее.

Антон Антонович. Вы не в духе сегодня. Я вижу.

Григорий Васильевич. Да нет, в духе.

Антон Антонович. Не в духе.

Григорий Васильевич. Да нет, в духе.

Пауза.

Антон Антонович. Ничего, приедет.

Григорий Васильевич. Будем надеяться.

Пауза.

Антон Антонович. Ничего, ничего. Опаздывает.

Григорий Васильевич. А когда он не опаздывал? Назовите мне число, когда он не опаздывал, Антон Антоныч?

Антон Антонович. Да я и говорю, что опаздывает.

Григорий Васильевич. То ли дело баки стояли... Разве тогда было такое?

Антон Антонович. Вам с помойными баками больше нравилось?

Григорий Васильевич. О чем вы спрашиваете, Антон Антоныч? С баками мы забот не знали. Вынесешь ведро, когда хочешь, и в бак... А теперь стоим... ждем у моря... Приедет или не приедет, приедет или не приедет...

Антон Антонович. Приедет, приедет. Мне так больше без баков нравится. Чище, культурнее...

Григорий Васильевич. Вот уж не надо про это... про культуру... Я, Антон Антоныч, на пределе, терпение лопнет вот-вот... Не заводите, пожалуйста... Вы мне все равно объяснить не сможете, почему я должен жить по предписанию местной власти...

Антон Антонович. Так ведь это же дисциплина, Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич. Почему я должен выбрасывать вот теперь... именно в этот час... Почему, спрашивается, убрали... Всегда в баки выбрасывали... А теперь убрали... А теперь, понимаешь, машина... Мусорщик, понимаешь... Вы это реформой называете?.. Это преобразования?.. Вот посмотрите, в соседнем районе, в Ленинском... там как было все, так и осталось...

Антон Антонович. В Ленинском, говорите?

Григорий Васильевич. Да, в Ленинском. Да! Там баки стоят.

Антон Антонович. Надо же, вспомнили, «Ленинский район», говорит!.. Где же вы Ленинский район увидели?

Григорий Васильевич. То есть как где? Где всегда — вон там! (Показывает рукой.)

Антон Антонович. Окститесь, Григорий Васильевич. Ленинский район уже сто лет не существует! Нет никакого Ленинского!

Григорий Васильевич. Че-го? Как это так нет Ленинского?

Антон Антонович. Старой памятью живете, Григорий Васильевич.

Григорий Васильевич. А куда ж он девался, по-вашему?

Антон Антонович. Туда и девался, куда все девается. Туда и Ленинский.

Григорий Васильевич (уверенно). Ленинский район есть!

Антон Антонович (уверенно). Ленинского района нет!

Григорий Васильевич. Через дорогу перейдите, вот вам и Ленинский!

Антон Антонович. И совсем никакой не Ленинский!

Григорий Васильевич. Может, он для вас и не Ленинский, а для меня — всегда Ленинский!

Антон Антонович (с досадой). Сами вы Ленинский, Григорий Васильевич... извините за грубость!.. Надо идти в ногу со временем.

Григорий Васильевич. Вот и идите!.. А я здесь постою. С ведром. Без вас! Идите, идите.

Антон Антонович. Что же я сказал такого обидного? Только то, что Ленинского района нет?

Григорий Васильевич. Есть или нет, а баки стоят. И будут стоять. В Ленинском!..

Антон Антонович (примирительно). Баки стоят. (Пауза.) Я и не спорю, баки стоят.

Григорий Васильевич. В Ленинском!.. И давайте оставим этот разговор... А то поссоримся, знаете...

Антон Антонович. И правильно. Я тоже так думаю.

Григорий Васильевич. Вот и молчим.

Молчат.

Ну и как дела у вас в плане личной жизни?

Антон Антонович. Личной?.. А что у меня?.. Ничего дела.

Григорий Васильевич. Что новенького?

Антон Антонович. Что новенького... Вот племянница замуж выскочить собирается...

Григорий Васильевич. За иностранца.

Антон Антонович. Откуда вы знаете?

Григорий Васильевич. Догадался. Наверное, за американца. Да?

Антон Антонович. Нет. То есть да. Не совсем да. За южного американца. Из Южной Америки.

Григорий Васильевич. Вот видите.

Антон Антонович. Дон Педро. Бразилец. Дон Педро зовут.

Григорий Васильевич. А хорошо. Мне нравится. Красивое имя.

Антон Антонович. Дон Педро.

Григорий Васильевич. Богатый, наверное.

Антон Антонович. Там все богатые.

Григорий Васильевич. Молодой?

Антон Антонович. Не думаю. Думаю, что не очень.

Григорий Васильевич. Ну, это ничего, это не главное. А кто по профессии?

Антон Антонович. Бизнесмен, кто ж еще. Там все бизнесмены...

Григорий Васильевич. Да, там все бизнесмены.

Антон Антонович. Вон, едет... Кажется, едет... Вон, за трамваем...

Григорий Васильевич. Нет, нет, это автобус. Наш мусорщик не такой. Что же оно получается... Ваша, значит, Анютка теперь донной Анной будет? Так получается?..

Антон Антонович. Пылкая любовь, пылкая любовь... Мы таких страстей, Григорий Васильевич, с вами не знали. Честно вам скажу.

Григорий Васильевич. А вы, значит, дон Антон? Или как?.. Значит, дон Антон на фазенду поедет?

Оба смеются.

Антон Антонович. Хотя и не без трудностей, не без проблем...

Григорий Васильевич. Да какие там проблемы, в Бразилии?..

Антон Антонович. Там тоже проблемы...

Григорий Васильевич. У дона Педро вашего проблемы? Какие там проблемы... Там климат другой.

Антон Антонович. Жена у дона Педро.

Григорий Васильевич. Жена?

Антон Антонович. Жена у него... И развод ему давать не желает.

Григорий Васильевич. Что вы говорите?

Антон Антонович. Вот так. Ничего не поделаешь.

Григорий Васильевич. Не повезло, это действительно не повезло... А что ж дальше-то будет?

Антон Антонович. Время покажет.

Григорий Васильевич. Слушайте, Антон Антоныч. А что это вы без ведерка вышли? Где ваше ведро помойное?

Антон Антонович. А вот не поверите, если скажу.

Григорий Васильевич. Почему не поверю? Поверю.

Антон Антонович. Украли.

Григорий Васильевич. Как украли?!

Антон Антонович. Украли. Я, знаете, стал выходить из квартиры, тут звонок телефонный... Я ведро поставил на площадке, вернулся, телефон-то звонит... Ну, дверь за собой прикрыл... Как раз племянница звонила...

Григорий Васильевич. Насчет дона Педро, наверное?

Антон Антонович. Ну да. Поговорил. Она письмо получила. Минут пять говорил, не больше... Какое пять!.. Три минуты... Вышел. На площадку. А его нет, ведра. Слямзили.

Григорий Васильевич. Ты смотри!..

Антон Антонович. Вместе с мусором.

Григорий Васильевич. Вместе с мусором слямзили!.. А что за мусор был?

Антон Антонович. Обыкновенный мусор. Очистки картофельные.

Григорий Васильевич. Надо же... То-то я смотрю, вы все глазами по ведрам зыркаете.

Антон Антонович. Вам показалось.

Григорий Васильевич. Почему?

Антон Антонович. Я не думаю, чтобы похититель решился бы сразу стать в очередь. С его стороны это было бы очень цинично.

Григорий Васильевич. О-о-о-о! Антон Антоныч, дорогой, вы просто людей не знаете. Сейчас вас так облапошат, вы и глазом моргнуть не успеете... Вы представьте, спер на барахолке сумку с ботинками, отошел в сторонку и продает тут же... тут же, только правые ботинки!.. Левые у хозяина выставлены. Ему говорят, что ж ты продаешь только правые, когда вон у хозяина левые выставлены, что ж ты, говорят, ему, гад ты такой, делаешь... а он — откуда я знал, говорит, что тут только правые в сумке, я думал, и правые, понимаешь, и левые... и правые и левые...

Антон Антонович. И правые и левые, и правые и левые...

Григорий Васильевич. Нет, сейчас надо ухо востро держать. Сейчас и не знаешь, с какой стороны тебя надуют. Вон девушка в красной шапочке, видите? Это не ваше ведро?

Антон Антонович. Где?

Григорий Васильевич. Вон, не ваше ведро?

Антон Антонович. Нет, не мое. У меня беленькое, а то красненькое. У меня беленькое. Как у вас.

Григорий Васильевич. А вон, смотрите, в очках, видите?.. У него такой вид профессорский, а сам он, я его знаю, он пивом на углу приторговывает. Такой подозрительный тип, вам доложу. Посмотрите, не ваше?

Антон Антонович. Нет, нет, не мое. Я же вам сказал, у меня беленькое. Как у вас.

Григорий Васильевич. Ага. А дон Педро, наверное, очень сильно племянницу вашу полюбил. Если даже так развестись с женой собирается.

Антон Антонович. А наших девушек во всем мире любят.

Григорий Васильевич. Все образуется. Надеюсь, все образуется.

Антон Антонович. Я тоже надеюсь. Как у вас, такое же беленькое...

Григорий Васильевич. Ничего, ничего. Кому что, а девке парень.

Антон Антонович. Человек любви не хозяин. Это верно.

Григорий Васильевич. На любовь нет закона.

Антон Антонович. Знаете, Григорий Васильевич, я ведь интригу предвижу. Только между нами, пожалуйста...

Григорий Васильевич. Антон Антоныч... Могила.

Антон Антонович. У дона Педро есть служанка.

Григорий Васильевич. Служанка!

Антон Антонович. Служанка. У них у всех там служанки. Не в этом дело. Так вот, эта служанка... по имени Мари... целиком приняла сторону супруги дона Педро... и откровенно за ним шпионит!

Григорий Васильевич. Ах ты... А откуда это известно вам?

Антон Антонович. Не спрашивайте.

Григорий Васильевич. Вот посмотрите, не ваше?

Антон Антонович. Нет, у меня беленькое, как у вас. У меня крышка такая же, как у вас... Вот... тоже с царапинкой...

Григорий Васильевич. Это Колька соседский, он нацарапал гвоздем. Озорник такой...

Антон Антонович. У меня тоже царапина была. Григорий Васильевич, если не секрет, вы сегодня какой мусор выбрасываете?

Григорий Васильевич. Да так... ерунда всякая... Очистки картофельные. А что?

Антон Антонович. Нет, ничего. У меня тоже очистки были.

Григорий Васильевич. Антон Антоныч, значит, так. Вы, по-моему, все время на что-то намекаете...

Антон Антонович. Я? Нет. Я ни на что не намекаю.

Григорий Васильевич. Антон Антонович, давайте так, честно: вы меня подозреваете в чем-то?

Антон Антонович. Я же вам сказал, я никого ни в чем не подозреваю. Никого из присутствующих.

Григорий Васильевич. А зачем же вы тогда пришли сюда без ведра помойного, если не подозреваете никого?

Антон Антонович. Ну пришел и пришел. Просто так пришел.

Григорий Васильевич. Без ведра помойного. А говорите, не подозреваете. Вы зачем пришли?

Антон Антонович. В самом деле, зачем?

Григорий Васильевич. А то мне как-то нехорошо делается... Вы уж объясните, зачем пришли. Не для того ли, чтобы меня допрашивать?

Антон Антонович. Ну что вы, Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич. Без ведра помойного.

Антон Антонович. По привычке. Пришел по привычке. Привык приходить, вот и пришел по привычке...

Григорий Васильевич. Как-то странно, что по привычке... Мне не верится...

Антон Антонович. Вы спросили, а я и сам удивляюсь... Это ноги!.. Ноги сами меня привели!..

Григорий Васильевич. В ногах правды нет, Антон Антоныч. Правильно говорят. Нет правды.

Антон Антонович. Мусорщик... Наконец-то... Ноги, правда, не держат...

Григорий Васильевич. Вот это хорошо. А я боялся, знаете, опять домой понесу... Осторожно, осторожно...

Антон Антонович. Позвольте, я вам помогу...

Григорий Васильевич. Спасибо, спасибо... Вываливайте.

Бразильская музыка.

2

Сквер.

Антон Антонович. Гули, гули, гуленьки, вам говорят... Гуленьки... Гуленьки... Не надо бояться... Я вот крошечку брошу... гуль-гуль-гуль...

Григорий Васильевич. Здоровеньки булы, Антон Антоныч!

Антон Антонович. А, Григорий Васильевич? Здравствуйте, здравствуйте...

Григорий Васильевич. Вот, все на жизнь жалуются, все плохо, а сами голубей хлебом кормим...

Антон Антонович. Осторожно, тут грязно... С этой стороны сядьте, я вытер...

Григорий Васильевич. Благодарю. Вы очень любезны. Сколько их налетело...

Антон Антонович. А подойти опасаются, отвыкли.

Григорий Васильевич. Так уж и отвыкли. Вас боятся! Не внушаете им доверия.

Антон Антонович. Да чем же я страшен?

Григорий Васильевич. Вот рукой размахиваете... Вы так не махайте... вы рукой чуть-чуть, а кидайте подальше, подальше...

Антон Антонович. Мне подальше не добросить — крошечки маленькие... Гули-гули-гули... Эх, мать честная... куда полетели?

Григорий Васильевич. Говорю, рукой не махайте... От себя, от себя... Не так, ну не так же...

Антон Антонович. Хотите попробовать?

Григорий Васильевич. Спасибо.

Антон Антонович. Еще?

Григорий Васильевич. Нет, спасибо, спасибо, я ел.

Антон Антонович. Вот и я купил, дай, думаю, сяду, посижу на скамеечке... а сам отщипываю, отщипываю... а тут эти... безобразники.

Григорий Васильевич. Вкусно. Некоторые недовольны. Говорят, хуже стал. А по-моему, наоборот, вкуснее...

Антон Антонович. Нам ли с вами, Григорий Васильевич, жаловаться?

Григорий Васильевич. А знаете, я читал где-то, что у нас культура дрожжей погибает... Что вот ухудшаются они, дрожжи... вырождаются... С каждым новым поколением...

Антон Антонович. Ну вы скажете тоже, с поколением!.. Поколения — это у людей, у голубей, на худой конец... А не у дрожжей.

Григорий Васильевич. Здрасьте, приехали. По-вашему, если дрожжи, то и не размножаются?

Антон Антонович. Я этого не говорил.

Григорий Васильевич. Еще как размножаются. Дрожжи — это гриб, только попроще. Они и размножаются, как грибы.

Антон Антонович. Как простейшие.

Григорий Васильевич. Вот-вот. Гуленьки, гуленьки...

Антон Антонович. Гуль. Гуль. Гуль.

Воркование, где-то шумит улица.

Григорий Васильевич. А что, Антон Антоныч, как ваша племянница?

Антон Антонович. Анютка-то? Анюта моя хорошо, с ней все в порядке.

Григорий Васильевич. Вы говорили, она за иностранца собирается.

Антон Антонович. За бразильца. Дон Педро зовут.

Григорий Васильевич. Помню, помню. Дон Педро.

Антон Антонович. Дон Педро благороднейший человек. На что я скептик, а скажу откровенно: благороднейший человек, по лицу видно.

Григорий Васильевич. Вы с ним встречались?

Антон Антонович. Он карточку прислал. Цветную. С усами стоит. Лицо благородное... Дон Педро.

Григорий Васильевич. Ну, чудесно, если так... А то я боялся, мало ли что.

Антон Антонович. Нет, нет, наоборот. Все в порядке, не бойтесь. Приехать хочет. Хочет дом купить в Петербурге. Пишет, у вас большие возможности для коммерции. Дяде Антону салют. Это ему Анюта фотографию посылала, общую, и про меня написала: «Первый сбоку дядя Антон». «Дяде Антону салют». Очень, пишет, люблю Достоевского...

Григорий Васильевич. Они Достоевского все любят.

Антон Антонович. А вы читали «Карамазовых», Григорий Васильевич?

Григорий Васильевич. А как же. Я в молодости все читал. Все читано было.

Антон Антонович. А я сейчас больше читаю... «Фуэнте Овехуна»... «Дон Карлос»... «Дон Хиль Зеленые штаны» Тирсо де Молина...

Григорий Васильевич. «Зеленые штаны»... Надо же, какие книжки читаете...

Антон Антонович. А я все читаю, всем интересуюсь...

Григорий Васильевич. Как вы имена запоминаете?! Меня хоть убей, не запомню... Я сейчас все время имена путаю...

Антон Антонович. Опять же Педро Кальдерона... Амаду... Кортасара...

Григорий Васильевич. Надо, говорят, «Записки президента» прочесть. Говорят, хорошая книга.

Антон Антонович. А кто написал?

Григорий Васильевич. Да уж нашлось кому написать. Кто у нас книги пишет...

Антон Антонович. Григорий Васильевич, вы удивитесь, наверное, но ведь мне эта Бразилия на роду написана...

Григорий Васильевич. У вас родственники в Бразилии?

Антон Антонович. У меня? Откуда? У меня, кроме дона Педро, в Бразилии никого нет. Нет. Меня просто в детстве «Бразилией» дразнили.

Григорий Васильевич. Как интересно...

Антон Антонович. Да, я как-то в школе, а учились мы в Подпорожье на Свири, после эвакуации... Я как-то у доски отвечал в школе... Он меня спрашивает: «Какой в Тихом океане самый большой остров?» Как сейчас помню... Ленька Федосеев «Бразилия» подсказывает. Я возьми и ляпни: «Бразилия». Весь класс в хохот. Семен Петрович, потом он под поезд попал, хоронили всей школой... хороший был учитель... география... «Сам ты Бразилия», — говорит... И все тоже: «Бразилия! Бразилия!» Так и привязалась Бразилия... А теперь снова Бразилия.

Григорий Васильевич. Потрясающе.

Антон Антонович. Вот так.

Григорий Васильевич. Потрясающе, Антон Антоныч. Я вам даже немного завидую.

Антон Антонович. Обольщаться тоже не надо. И у них в Бразилии не одни карнавалы, не одно там только веселие. Между прочим, они своего президента сковырнули. А мы нет, своего отстояли, не дали в обиду. Вот вам и демократия бразильская. Так что не все просто с Бразилией.

Григорий Васильевич. Интересно, кто дон Педро по политическим убеждениям?

Антон Антонович. Во всяком случае, против своего президента дон Педро голосовать не будет. Он порядочный человек.

Григорий Васильевич. Дон Педро... Надо же... Дон Педро...

Антон Антонович. А вы, Григорий Васильевич, ходили на референдум?

Григорий Васильевич. Гули-гули-гули...

Антон Антонович. Помните, референдум был?

Григорий Васильевич. Какой референдум?

Антон Антонович. Референдум. Вы что, не помните, референдум был?

Григорий Васильевич. Когда референдум?

Антон Антонович. Да уж давно референдум...

Григорий Васильевич. Не помню.

Антон Антонович. Плебисцитом еще называли.

Григорий Васильевич. Гули, гули, гуленьки мои...

Антон Антонович. Григорий Васильевич? Вы тому подбросьте, хромому.

Григорий Васильевич. Должно быть, в городе не было. Я не участвовал.

Антон Антонович. Негодяй какой, нет, вы посмотрите на него — какой негодяй, что ж ты, собака, делаешь, клювом-то клюешь его, он же маленький, кыш... кыш... негодник... Дать еще кусочек?

Григорий Васильевич. Пожалуйста.

Антон Антонович. Что ж вы так. Надо активнее быть. «Не участвовал».

Григорий Васильевич. И вообще, Антон Антоныч, я вам вот что скажу, мы вот с вами все о политике говорим, все о политике, а еще, знаете, как посмотреть на это...

Антон Антонович. На что?

Григорий Васильевич. Как посмотреть... Вы заметили, воробьи совершенно пропали... Раньше где голуби, там и воробьи... А теперь где воробьи?.. Вымерли, что ли?

Антон Антонович. Действительно... Я не обращал внимания...

Григорий Васильевич. Китайцы всю культурную революцию воробьев истребляли... и все без толку!.. А мы раз-два — и нет воробьев...

Антон Антонович. Что раз-два?..

Григорий Васильевич. И нет воробьев. Я, Антон Антоныч, ничего сказать не хочу, но... иногда так вот и задумаешься... насчет политики... Какие мы с вами политики?

Антон Антонович. Мы-то? Мы-то нет, не политики. А кто говорит, что политики?

Григорий Васильевич. Мало ли, что говорят... Вот мы с вами все говорим, говорим... а что говорим? Зачем говорим?.. Не первый год на свете живем... Достаточно повидали... Вы думали, никто не интересуется? Еще как интересуется...

Антон Антонович. Что-то я не совсем понимаю...

Григорий Васильевич. Говорим, говорим... афишируем...

Антон Антонович. Вам... дон Педро не нравится?

Григорий Васильевич. Был мне звонок телефонный. Раз вы сами такой разговор начинаете. Усекли?

Антон Антонович. Нет, не усек.

Григорий Васильевич. Повторяю: был мне звонок телефонный.

Антон Антонович. Так. Телефонный звонок...

Григорий Васильевич. Позвонили. Поздоровались. Вежливый голос такой. Вас беспокоит, говорит, служба по этому...

Антон Антонович. По чему «по этому»?

Григорий Васильевич. По этому... по изучению... этого... ну, мнения.

Антон Антонович. Мнения общественного?

Григорий Васильевич. Вот именно. Та самая. Она у них по-другому называется, я забыл... Служба такая-то.

Антон Антонович. Как вам повезло.

Григорий Васильевич. Не знаю, не знаю. «Разрешите вас спросить».

Антон Антонович. Под опрос попали! Под телефонный.

Григорий Васильевич. Я дырку сверлил... в стене... У меня никакой политики и в мыслях не было, а тут звонят. «Разрешите вас спросить».

Антон Антонович. Это у них система такая, я читал. Они выборочно. Кому повезет.

Григорий Васильевич. Вот-вот, выборочно. «Доверяете ли вы президенту?» Я спрашиваю: «А что? В чем дело, собственно?» «Нет, — говорят, — ответьте нам, доверяете ли вы президенту. Или не доверяете?» — «Извините, — отвечаю, — сначала вы мне ответьте, кто вам дал мой телефон».

Антон Антонович. Да они выборочно, выборочно. У них все номера есть. Они выборочно.

Григорий Васильевич. Я понимаю, что выборочно. Они мне так и объяснили, что выборочно. Но почему мне выборочно? Вам же не позвонили? И никому не звонили? А мне позвонили.

Антон Антонович. Это очень редкий случай. Вам повезло.

Григорий Васильевич. Ничего себе повезло. У меня спина похолодела, а вы «повезло» говорите.

Антон Антонович. Вы сказали, что доверяете?

Григорий Васильевич. А что я должен был еще сказать? Они дальше спрашивают: «Поддерживаете ли вы политику, проводимую президентом Российской Федерации?» Я спрашиваю: «А почему такой странный вопрос? Вам кто-то сказал, что я не поддерживаю? Почему вы меня спрашиваете об этом?»

Антон Антонович. Да это же опрос, Григорий Васильевич. Это же наука. Социология.

Григорий Васильевич. Да что вы мне, как дурачку, объясняете. Я что, социологии не знаю? Знаю. Знаю. Проходили мы вашу социологию.

Антон Антонович. Но вы одобрили?

Григорий Васильевич. Уклонился от ответа.

Антон Антонович. Значит, не одобрили.

Григорий Васильевич. Нет, почему же. Как раз одобрил. Я же не сказал, что не одобряю.

Антон Антонович. Но вы же не одобряете.

Григорий Васильевич. Одобряю, я инфляцию не одобряю. Рост цен, понимаете. Вот что я не одобряю. Коррупцию. А политику я одобряю. Вы меня не путайте с политикой.

Антон Антонович. Григорий Васильевич, у вас каша в голове. Вы дестабилизированы.

Григорий Васильевич. Слушайте дальше, Антон Антоныч. Знаете, что они меня тогда спросили? Они меня спросили, так прямо и спросили: «Желаете ли вы, — спросили, — досрочных перевыборов президента Российской Федерации Леонида Ильича Брежнева?»

Антон Антонович. Стоп.

Григорий Васильевич. Что «стоп»? Так и спросили!.. Вот вам и стоп!

Антон Антонович. Леонида Ильича?

Григорий Васильевич. Да!.. Открытым текстом!.. Желаю ли я досрочных перевыборов нашего президента?

Антон Антонович. Брежнева?

Пауза.

Григорий Васильевич. Какая Брежнева?

Антон Антонович. Какая Брежнева?

Григорий Васильевич. Вы сказали: Брежнева.

Антон Антонович. Нет, это вы сказали: Брежнева.

Григорий Васильевич. Ни про какую Брежневу я не говорил.

Антон Антонович. Леонида Ильича Брежнева. Президента Российской Федерации. Желаете ли вы досрочных перевыборов.

Пауза.

Григорий Васильевич. У нас не Брежнев.

Антон Антонович. Неужели?

Григорий Васильевич. При чем тут Брежнев, Антон Антоныч?!. Вы что, не знаете, кто у нас президент?

Антон Антонович. Нет, это вы, похоже, не знаете. А я очень хорошо знаю, кто у нас президент...

Григорий Васильевич. Ну и кто у нас президент... по-вашему? Очень знать интересно.

Антон Антонович. Нет, это кто, по-вашему — интересно...

Григорий Васильевич. Так я и говорю, что не знаете!.. Такое сказануть...

Антон Антонович. Что я еще сказанул?

Григорий Васильевич. Что Брежнев!

Антон Антонович. Это вы... а не я!.. Это вы сказанули, что Брежнев — наш президент!

Григорий Васильевич. Когда?

Антон Антонович. Только что!

Григорий Васильевич. Я такого не говорил. И не мог сказать! Вы меня за кого держите?

Антон Антонович. Да я сам слышал. Вы так сказали. Я слышал.

Григорий Васильевич. Вы ослышались, мягко говоря. Я еще в своем уме. Какой Брежнев, когда... когда... не Брежнев... При чем тут Брежнев?

Антон Антонович. Но... Но... Григорий Васильевич... вы же... Хотя пусть я ослышался... Хорошо, я ослышался. Ну? И что дальше?

Григорий Васильевич. «Брежнев», говорит!

Антон Антонович. Хорошо, не Брежнев. А дальше-то что?

Григорий Васильевич. Ничего.

Антон Антонович. Так вы что-то ответили.

Григорий Васильевич. У меня пропала всякая охота вам рассказывать.

Антон Антонович. Понятно. Вы повесили трубку.

Григорий Васильевич. Я сделал вид, что ко мне пришли. Я сказал: «Извините, ко мне пришли... в дверь звонят». А что я мог еще? Ушел на лестничную площадку. Они сами повесили.

Антон Антонович. Вы просто смалодушничали.

Григорий Васильевич. Вам легко говорить. Смалодушничал. Вот когда вам позвонят, я на вас посмотрю. Мы, Антон Антоныч, не один год с вами живем... на белом свете. Мы многое видели.

Бразильская музыка.

3

Кухня в старом доме.

Антон Антонович. Ау! Ау! Есть кто-нибудь?.. Григорий Васильевич, вы живы?

Григорий Васильевич. Фу, Антон Антоныч, как вы меня напугали... А я думал, кто там в прихожей ходит...

Антон Антонович. Это вы меня напугали. Сейчас войду на кухню, а он связанный лежит, кляп во рту... Чего дверь не закрываете?

Григорий Васильевич. Проветриваю. Слышите, пахнет...

Антон Антонович. Рыбу жарите!

Григорий Васильевич. Не я. Сосед снизу. У нас дырка к соседям... Все запахи к нам. Проходите, проходите...

Антон Антонович. А я на минутку... Я мимо проходил...

Григорий Васильевич. Вы там не видели, машина внизу не стоит? Без колес.

Антон Антонович. Без колеса...

Григорий Васильевич. Да, это к нему. Поест, будет опять шины вулканизировать... Еще понюхаем... Предприниматель.

Антон Антонович. Большая дырка?

Григорий Васильевич. А вон под раковиной.

Антон Антонович. Большая.

Григорий Васильевич. Садитесь, Антон Антонович. В ногах правды нет.

Антон Антонович. Я тут, Григорий Васильевич, проходил мимо, решил к вам зайти, посоветоваться...

Григорий Васильевич. Слушаю вас внимательно.

Антон Антонович. Вы же знаете, у меня племянница замуж выходит.

Григорий Васильевич. А как же, столько рассказывали... За бразильца. Дон Педро зовут.

Антон Антонович. Вот-вот, дон Педро... Он мне открытку недавно прислал. С праздником поздравляет... Смешно так... По-русски-то слаб, но учит, учит русский язык... Очень трогательно. Так я о чем? Там кто-то в Бразилию едет с работы племянницы... И я подумал, может, какой сувенир передать с оказией? Как вы думаете?

Григорий Васильевич. Если есть возможность, обязательно передайте.

Антон Антонович. Какой? Вот проблема. Я тут к матрешкам присматривался.

Григорий Васильевич. Нужны ему ваши матрешки!

Антон Антонович. Или книжку с картинками...

Григорий Васильевич. Пошлите ему бутылку «Столичной».

Антон Антонович. Вы это серьезно говорите?

Григорий Васильевич. Конечно. Знаете, как там наша водочка ценится!..

Антон Антонович. Я ведь тоже так думаю. Если честно, я уже купил.

Григорий Васильевич. Правильно. Что, дон Педро не мужик, что ли?

Антон Антонович. Да, да, он поймет... Я только одного опасаюсь... Много водки поддельной. Страшно брать. Купишь такое, пошлешь, а дон Педро концы отдаст. Вы по внешнему виду умеете? Говорят, есть способы.

Григорий Васильевич. Посмотреть надо.

Антон Антонович. Вот. Я ж только сейчас купил. Думаю, зайду к Григорию Васильевичу. Пусть посмотрит.

Григорий Васильевич. Вижу, вижу. С виду хорошая.

Антон Антонович. Я слышал, надо с той стороны на этикетку посмотреть. Там должно быть пять полосок... От клея.

Григорий Васильевич. Это они умеют. Не отличишь.

Антон Антонович. И цифирки...

Григорий Васильевич. И цифирки ставят. Это не главное. У вас, кстати, двоечка последняя...

Антон Антонович. А что это значит?

Григорий Васильевич. Это хорошо. Это значит — второй слив. Чем больше цифра, тем хуже.

Антон Антонович. Жалко, что не первый.

Григорий Васильевич. Первого я никогда не видел... Еще так делают. Видите? Крутанул и смотрю, есть ли хвостик из пузырьков.

Антон Антонович. Есть.

Григорий Васильевич. До дна должен достать.

Антон Антонович. То есть хорошая?

Григорий Васильевич. Вроде хорошая. Хотя... видите, бескозырочка не того... Подозрительная бескозырочка... Отдергунчика нет.

Антон Антонович. Где?

Григорий Васильевич. Вот. Бескозырочка, пробка иначе... без отдергунчика. Это настораживает.

Антон Антонович. Боюсь ошибиться, я не смею настаивать... но есть у меня ощущение... что уже практикуют без этих давно... без отдергунчиков...

Григорий Васильевич. Так и есть, сейчас больше с винтом. Но я бы предпочел с отдергунчиком.

Антон Антонович. Знаете, у них написано было: «Водка заводская. Попробуйте, почувствуйте сами».

Григорий Васильевич. Всяко бывает...

Антон Антонович. Может, в самом деле, попробовать? Если хорошая, так я другую куплю.

Григорий Васильевич. Вообще-то, это самый надежный способ.

Антон Антонович. Что-то не открывается без... отдергунчика...

Григорий Васильевич. Я ее вилкой подцеплю.

Антон Антонович. Отвык.

Григорий Васильевич. Не знаю, не знаю. Лично я, когда написано, верю обычно. Вот у нас в аптеке написано: «Осторожно, витрина бьет током». Я и не трогаю.

Антон Антонович. Вы мне много не наливайте.

Григорий Васильевич. Поровну. Ну что? За дона Педро.

Антон Антонович. За молодых.

Крякают.

Григорий Васильевич. А чего? Ничего.

Антон Антонович. По-моему, тоже ничего.

Григорий Васильевич. По-моему, вполне... Покупайте, покупайте, хорошая.

Антон Антонович. Дорогая, правда. Но, с другой стороны, подарок и должен быть дорогим.

Григорий Васильевич. Сейчас все дорожает.

Антон Антонович. А помните, подешевела. «Андроповка».

Григорий Васильевич. «Пляшущие человечки»...

Антон Антонович. Как?

Григорий Васильевич. Ну... Там буковки на этикетке были одна ниже, другая выше... «Пляшущие человечки» называлось.

Антон Антонович. А у нас «Коленчатый вал».

Григорий Васильевич. И «Коленчатый вал» тоже. А еще «Попрыгунья». Четыре двенадцать. Или не четыре двенадцать? Что-то уже путать стал...

Антон Антонович. Нет, я те цены позабыл основательно.

Григорий Васильевич. Ну три шестьдесят две, помните, наверное?

Антон Антонович. Да, это, конечно. Три шестьдесят две. А еще раньше рубь сорок девять, «маленькая».

Григорий Васильевич. Два восемьдесят семь — большая. «Московская».

Антон Антонович. Три ноль семь. «Столичная»... Помните?

Григорий Васильевич. Три ноль семь... Боялись повышать...

Антон Антонович. Еще бы... Попробуй повысь. Вон повысили, и тут же на носки понижается...

Григорий Васильевич. Не помню такого.

Антон Антонович. Было, было. Еще шутили: «Чтоб не умерли с тоски, дешевеют пусть носки».

Григорий Васильевич. Никогда не дешевели.

Антон Антонович. Мне когда язву резали, я с доктором разговаривал. Он в Павловске жил, а рядом ткацкая фабрика. Так носки им прямо по квартирам разносили. Пятьдесят копеек носок. Рубль пара. Он сразу на месяц купит: раз надел и выбросил, два надел и выбросил...

Григорий Васильевич. Это верно. Я-то, в общем-то, уважаю в принципе. Горькая, она и есть горькая... А вот Лариса моя не очень любила. Ей вкус подавай. Она больше наливочку. Мы с ней на лыжах катались, в Лемболово, у тетки ее, замерзли... устали, еле до дома дотащились. Тетка-то нам и поставила. С огурчиком соленым. Да еще печь натоплена. Вот тогда она и сказала, что вкусно... Понравилось...

Антон Антонович. Что-то горит. Резиной пахнет... горелой.

Григорий Васильевич. Я ж говорил, он вулканизировать шины начнет. Поужинал и вулканизирует.

Антон Антонович. Как вы терпите? Надо запретить ему. Он же травит вас.

Григорий Васильевич. А ну, связываться. Если б он у меня на кухне вулканизировал. А то он у себя. Предприниматель...

Антон Антонович. И дырку заделали бы.

Григорий Васильевич. Руки не доходят. Вон большая какая...

Антон Антонович. Я посмотрю.

Григорий Васильевич. Я б запретил, да он не послушается.

Антон Антонович. Она не сквозная.

Григорий Васильевич. Там у трубы щель.

Антон Антонович. Ведро цемента... Даже полведерка... По-моему, ничего, хорошая водочка.

Григорий Васильевич. Дону Педро обязательно понравится. Только вы напрасно руку туда засунули. Сейчас вас кто-нибудь за руку цап!

Антон Антонович. Эге. Что-то нашел. Что-то кругленькое.

Григорий Васильевич. Я еще наливаю. Вставайте. Вставайте...

Антон Антонович. Что это, Григорий Васильевич? Что-то стеклянное...

Григорий Васильевич. Ну-ка, ну-ка...

Антон Антонович. Шарик... что ли...

Григорий Васильевич. Мать честная! Да это Лариски моей, покойницы!.. Во находочка. Мы ж тогда все обыскали, я и в дырку заглядывал... а как же? И нигде! Как корова слизнула!.. Ну, Лариса Федотовна, восемь лет тебя нет, а ты вон как о себе напомнила... Надо же. И ведь, главное, вспоминал только что... ведь только что... как на лыжах катались... а она сама знак подает... Нашелся.

Антон Антонович. Что это?

Григорий Васильевич. Глаз. У нее глаз был стеклянный.

Антон Антонович. Фу, фу...

Григорий Васильевич. Чего фу-то?.. Антон Антонович, это ж дело десятое, глаз. Она в остальном у меня красавица была... Мужики так и вились... Коса-то толще руки, какая... Пошла шиньон делать... мода была... в парикмахерскую... ей там косу остригли... И что думаешь... на стул положила, и пиши пропало... Забыла! Потом обыскались... все без толку... Вот и с глазом такая ж история...

Антон Антонович. Заберите, пожалуйста... спрячьте...

Григорий Васильевич. Там как было?.. Она на кухне стоит, вот здесь... держит стакан, а тот в стакане... как полагается... А тут я возвращаюсь... выписали... ну, из этой, из Скворцова-Степанова... Она меня как увидела, стаканы — ы! — из рук, и вдребезги... ну а этот мерзавец вон куда закатился...

Антон Антонович. Вы в Скворцова-Степанова были?

Григорий Васильевич. Ваше здоровье.

Антон Антонович. Ваше здоровье.

Григорий Васильевич. Нет, хорошая, зря грешили...

Антон Антонович. Обязательно куплю. В Бразилию...

Григорий Васильевич. Был, Антон Антоныч, был. Там многие были. А что?.. Думал, думал, вот и додумался... Тогда ж думать не поощрялось... Помните, время какое было...

Антон Антонович. Не говорите, Григорий Васильевич. Бывало, ведешь собрание...

Григорий Васильевич. Я ведь много думаю... Над теорией... Могу рассказать, если хотите. Знаете ли вы, из чего состоит наша Галактика?

Антон Антонович. Вы бы его все-таки убрали... с глаз долой.

Григорий Васильевич. Спасибо, что нашли. Выходит, Лариса Федотовна, ты за мной восемь лет... это... сссогля... согля...

Антон Антонович. Согляда-тай...

Григорий Васильевич. ...да-тайство-ва-ла. Соглядатайствовала. Как я живу, понимаешь ли... правильно или нет. А я и не знал. Нет. Я ничего. Я чтобы очень плохого, чтобы такого, ничего и не делал вроде бы. Так что я ничего... совесть чиста...

Антон Антонович. Если б все как вы были, Григорий Васильевич, у нас бы такого не было...

Григорий Васильевич. Вон, резиной воняет...

Антон Антонович. Было б все у нас по-другому, я вам честно скажу.

Григорий Васильевич. И вы, Антон Антоныч... Я вас очень ценю... Вы там ложечку серебряную не нащупали?.. Мы лет десять назад ложечку потеряли... серебряную...

Антон Антонович. Нет, к сожалению. Не нащупал...

Григорий Васильевич. Жаль. Маленькая такая была, серебряная...

Антон Антонович. Нет, только это. Только он.

Григорий Васильевич. Я бы дону Педро ее подарил... с Анютой... У них будет малыш, а я ему ложечку на первый зубок...

Антон Антонович. Щедрый вы человек, Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич. Да чего там...

Антон Антонович. За вас.

Григорий Васильевич. Ваше здоровье.

Антон Антонович. Ваше здоровье.

Бразильская музыка.

4

Остановка автобуса.

Антон Антонович. Смотри-ка, глядит в упор и не замечает. Или не признаете уже, Григорий Васильевич?

Григорий Васильевич. А! Антон Антонович, дорогой, здравствуйте, рад вас видеть. Я как раз вас вспоминал.

Антон Антонович. Неужели?

Григорий Васильевич. Честное слово. Не верите?

Антон Антонович. Охотно верю. Отчего мне не верить. Ждете автобус, меня вспоминаете.

Григорий Васильевич. А вы сами собой, как в сказке.

Антон Антонович. Хорошо.

Григорий Васильевич. Не знаете, может, не ходит?

Антон Антонович. Я не знаю, но думаю, что не скоро пойдет. Иначе бы стоял кто-нибудь. А вы один. Значит, уже всех подобрал. Припоздали.

Григорий Васильевич. Ничего подобного. Я больше часа стою. Ни людей, ни автобуса.

Антон Антонович. Ну ради вас одного он вряд ли поедет. Хотя странно, конечно...

Григорий Васильевич. А вы?

Антон Антонович. Я-то пешочком. Вон, до булочной.

Григорий Васильевич. Подожду еще минут пятнадцать и тоже пойду.

Антон Антонович. Ждите, ждите у моря погоды.

Григорий Васильевич. Издеваетесь.

Антон Антонович. Так о чем же вы думали, Григорий Васильевич?

Григорий Васильевич. О вас и о вашей племяннице.

Антон Антонович. Об Анюте... Ну-ну... Анюта моя, ничего не скажешь...

Григорий Васильевич. Как она? Что нового?

Антон Антонович. Да так себе... Не то чтобы очень...

Григорий Васильевич. Еще, значит, не замужем.

Антон Антонович. Крутятся всякие. Я не вмешиваюсь.

Григорий Васильевич. Пусть, пусть покрутятся... У нее же дон Педро есть, бразилец. Замуж выйдет, тот спуску не даст.

Антон Антонович. Ну насчет замужества вы поспешили, Григорий Васильевич. Я сначала тоже так думал...

Григорий Васильевич. Вы говорили, у них все на мази с доном Педро.

Антон Антонович. Давайте о другом поговорим.

Григорий Васильевич. А мне так даже очень нравится, когда вы про дона Педро рассказываете. У меня самого кровь закипает в жилах.

Антон Антонович. Лёпа вот мой поумнел, представляете, телефонную трубку сам снимает. И глаза такие умные-умные, даже неловко как-то.

Григорий Васильевич. Чем же вы кормите его, интересно?

Антон Антонович. Он все ест. Кашу овсяную. Картошку пожарю с луком. Что я, то и он... А сальце не ест.

Григорий Васильевич. Почему?

Антон Антонович. Не знаю. Снимает трубку и мяучит, мяучит, меня зовет...

Григорий Васильевич. Мыши есть у вас?

Антон Антонович. Есть немного. Мышей, это да, он тоже ловит.

Григорий Васильевич. Я на ночь крысоловку ставлю. Все скребется одна. Хочу выловить.

Антон Антонович. А вы не видели — тут показывали по телевизору, — как питон питона заглатывает?

Григорий Васильевич. Почему не идет? Может, и вовсе не придет?

Антон Антонович. Вот зрелище, вам доложу. Он сначала голову ему заглотил, а потом дальше, дальше, дальше... кусочками показывали... конец торчит изо рта, то есть хвост... Брррр!

Григорий Васильевич. Зачем вы дрянь такую смотрите?

Антон Антонович. Показывают.

Григорий Васильевич. Я рекламу не очень люблю. Я больше, когда детектив.

Антон Антонович. Вот этот... как его... забыл...

Григорий Васильевич. Про маньяка?..

Антон Антонович. Нет, про Китайца...

Григорий Васильевич. Бразильский?

Антон Антонович. Почему же бразильский? Французский, там сыщик, у него кличка Китаец... а сам француз...

Григорий Васильевич. Знаю, знаю, хорошее кино... Я что вам хочу сказать, Антон Антоныч, вы мне все про дона Педро рассказывали, как он жениться хочет на вашей Анюте... Я многое передумал за последнее время... многое понял, в себе разобрался... и вообще... дон Педро...

Антон Антонович. Забудьте это имя, Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич. В каком отношении?

Антон Антонович. В прямом. Натерпелись мы с ним, вспоминать не хочется. Я из-за этого дона Педро которую ночь не сплю, все за Анюту переживаю...

Григорий Васильевич. И я ночами не сплю. Вы как рассказали про дона Педро, я сон потерял.

Антон Антонович. Да вам-то дело какое... до Педро этого? Вы-то чего переживаете?

Григорий Васильевич. Не сплю. Переживаю. Я вот думал сам: «Чего, чего это я распереживался? Какое мне до него дело?» А потом понял какое. Прозрел. И совсем тогда сна лишился, как прозрел. И все после ваших рассказов, Антон Антоныч. Он мне прямо в голову залез, вот как.

Антон Антонович. Кто?

Григорий Васильевич. Дон Педро.

Антон Антонович. Эх, Григорий Васильевич, Григорий Васильевич, вы еще не знаете всей правды.

Григорий Васильевич. Знаю. Теперь знаю.

Антон Антонович. Да что вы знаете?

Григорий Васильевич. Все знаю. Слушайте. Была у меня бабка когда-то, Зинаида Петровна, здоровая такая, статная... ей восемьдесят лет, а она два ведра на коромысло и пошла. Мы под Угличем жили... И была у нее фамилия девичья... какая бы, вы думали?

Антон Антонович. Откуда ж мне знать?

Григорий Васильевич. Беленова!

Антон Антонович. Ну... Беленова...

Григорий Васильевич. Не чувствуете?

Антон Антонович. Нет. А что?

Григорий Васильевич. Как же вы не чувствуете?.. Вы должны.

Антон Антонович. Ничего не чувствую.

Григорий Васильевич. А вы подумайте, подумайте... Вы сами сообразите, я не подсказываю... Беленова... Ну?.. Ну?.. Откуда такая фамилия? Бе-ле-но-ва?!

Антон Антонович. От белены, наверное.

Григорий Васильевич. Это я всю жизнь от белены думал! От белены!.. Но вы-то должны знать, что не от белены, а от Белена.

Антон Антонович. Извините, а что такое «белен»?

Григорий Васильевич. Белен — это город в Бразилии. Крупный порт. Белен.

Антон Антонович. Вы, наверное, шутите, Григорий Васильевич?

Григорий Васильевич. Отчего же шучу? Посмотрите на карту, если не верите. Белен!

Антон Антонович. Но при чем тут ваша бабка, Григорий Васильевич?

Григорий Васильевич. А притом! Притом, что отец моей бабушки Зинаиды Петровны был настоящим бразильцем и звали его так же, как жениха вашей Анюты, доном Педро!..

Антон Антонович. Не трогайте мою Анюту. У нас беда. А вы шутить вздумали. Неостроумно. Я не ожидал от вас такого, Григорий Васильевич!

Григорий Васильевич. Да какие же тут шутки, мать честная. Ничего себе шутки. У меня прадед бразилец, а вы говорите...

Антон Антонович. Вы бредите, Григорий Васильевич.

Григорий Васильевич. Я сам сначала не поверил, думал: не может быть такого... Вижу на карте: Белен! А сам глазам не верю... Потом в словаре энциклопедическом... Меня как кипятком ошпарило. Сходится!

Антон Антонович. Что сходится?

Григорий Васильевич. Все сходится! Война англо-бурская в Южной Америке... в прошлом веке... И Россия посылала корабль... Россия тогда была богатой страной, кормила Европу... И вот... молодой... энергичный... предприимчивый бразилец дон Педро... покинул порт Белен... на русском корабле... и прибыл... прибыл сюда, понимаете, в Россию, женился, и родилась у дона Педро дочь Зинаида Петровна... По-ихнему Зинаида Педровна, а по-нашему Петровна!..

Антон Антонович. Григорий Васильевич...

Григорий Васильевич. Да, Антон Антоныч, я чувствую, во мне течет бразильская кровь... И это не объяснить словами, это надо почувствовать... сердцем... Вот доказательство — сердце.

Антон Антонович. Григорий Васильевич, вы сошли с ума. (Громко.) Он сошел с ума!

Григорий Васильевич. Нет, я не сошел сума. Вам, конечно, это покажется странным, невероятным: Григорий Васильевич — бразилец. К этому трудно привыкнуть... Да... Да, я не знаю бразильского языка, не знаю бразильских песен... Я не помню фамилии героев... но... как вам объяснить это? Как вам объяснить, Антон Антонович, неужели вы не понимаете?

Антон Антонович. Посмотрите в зеркало на себя, какой вы, к чертовой бабушке, бразилец! Ну сказали бы вы, что, не знаю, кто... сказали бы — кто-нибудь, я бы поверил... но бразилец! Григорий Васильевич... Какой вы бразилец!

Григорий Васильевич. Вот, вот... Вы даже не замечаете, как оскорбляете мои национальные чувства. Неужели вы не видите грани?.. Не чувствуете?

Антон Антонович. Извините, пожалуйста. Я не хотел... Я... поражен. У меня нет слов.

Григорий Васильевич. Самосознание... штука такая... Когда появляется...

Антон Антонович. Молчу. Молчу.

Григорий Васильевич. А знаете... Когда я смотрю эти фильмы... по телевизору... их, многосерийные... про то, как... помните... ну, эти самые... во мне переворачивается все... мне... плакать хочется... Я плачу. И я теперь понимаю почему. Потому что мое, мое, родное... Лампада...

Антон Антонович. Лампада?

Григорий Васильевич. Музыка такая, танцевальная...

Антон Антонович. Ламбада?

Григорий Васильевич. Или вот вы говорите, что они своего президента... Какое мне дело до их президента? А меня такое волнение охватило... я не мог понять почему... Теперь понимаю. И когда вы рассказываете про племянницу вашу... про Анюту... про дона Педро...

Антон Антонович (выходя из себя). Дон Педро аферист! Дон Педро чудовище! Дон Педро... Дон Педро... Вот что такое дон Педро!

Григорий Васильевич. Вы... вы... как можно... дон Педро...

Антон Антонович. Дона Педро, если хотите знать, разыскивает международная полиция Интерпол! Он связан с наркомафией! Дон Педро... Он мафиози!

Григорий Васильевич. Это надо проверить... Обязательно проверьте... Может, все и не так...

Антон Антонович. А моя бедная Анюта, моя племянница любимая, только и нужна была ему для того, чтобы попасть сюда, к нам, и запустить щупальца в нашу несчастную экономику!.. Вот кто напрашивался в родственники!.. Представьте себе, он претендовал на мою комнату, он писал: «Анна, когда же, наконец, дядя Антон приватизирует квартиру со своими соседями? Я хочу прописаться...» Это его слова. И, кроме того, он скрыл свой порок!

Григорий Васильевич. Порок?!

Антон Антонович. Ему не интересны женщины. Ему интересны только мужчины.

Григорий Васильевич. Какой кошмар. Вы мне ничего не говорили об этом...

Антон Антонович. Я сам узнал об этом недавно... И потом... никакой он вовсе не дон.

Григорий Васильевич. Вы меня зарезали без ножа.

Антон Антонович. Вы хотели знать правду, Григорий Васильевич.

Григорий Васильевич. Но... но мой дон Педро, он был не такой. Мой прадедушка был другой... мой...

Антон Антонович. Ах, Григорий Васильевич, Григорий Васильевич, наивный вы человек. Я ведь тоже испанцев читал. По ошибке. А бразильцы-то, они говорят по-португальски.

Григорий Васильевич. По-бразильски.

Антон Антонович. По-португальски. Вот так-то.

Пауза.

Что с вами? Вы побледнели...

Григорий Васильевич. Я... я же вам не сказал... я в консульство еду... в бразильское.

Антон Антонович. Да бросьте вы... скажете тоже... Идемте отсюда, идемте...

Григорий Васильевич. Как жить? Как жить теперь?

Антон Антонович. Как жили. Идемте.

Григорий Васильевич. Вы не понимаете, Антон Антоныч... что делаете. Вы же отнимаете у меня надежду... может, мою последнюю.

Антон Антонович. Это не надежда, а самообман, Григорий Васильевич.

Григорий Васильевич. У меня же нет ничего... У вас Анюта... вы и без дона Педро сможете... А я? А я?

Антон Антонович (успокаивая). Григорий Васильевич... Да что вы так, в конце концов, убиваетесь... Ну, будьте мужчиной. Вы что? Григорий Васильевич. Ну так не годится... Как нет никого? А меня забыли? А Лёпу забыли?.. А Кольку соседского, который вам гвоздиком все царапает... забыли?.. Как нет никого?

Григорий Васильевич. Забыл, забыл... Все забыл... Дон Педро — последнее.

Антон Антонович. Нет, не последнее, далеко не последнее... Вы драматизируете, Григорий Васильевич, миленький, так нельзя... Посмотрите, как хорошо вокруг... как все хорошеет... Ведь не все же плохо, правда? Не все же ухудшается, нет?

Григорий Васильевич. Нет, Антон Антоныч... нет, конечно...

Антон Антонович. У них и климат иной!.. А у нас-то, у нас, посмотрите, погода какая!.. Раз-мо-кро-по-годилось!.. А?.. Здорово-то как!.. А?.. Вот видите... А как приятно, Григорий Васильевич, как здорово, правда же, здорово?.. Утром выйти во двор, на скамеечку сесть... под тополем... в тень... Голуби... Ветерок дует... Солнышко светит... ясное. А какой тополь у вас во дворе... богатырь, а не тополь!.. размашистый... С песочницей рядом.

Григорий Васильевич. Нет больше песочницы...

Антон Антонович. Нет этой песочницы, другие будут! Будут, будут песочницы... Вы под тополем, а тут я — с Лёпой, а Лёпа мой на веревочке... Ласковый-ласковый... Прыг на колени!.. Мяу, Григорий Васильевич... А Григорий Васильевич: «Лёпочка, какой ты сегодня лохма-а-атый... кто же тебя так потрепал?» А я: «Да это он сам, Григорий Васильевич...»

Григорий Васильевич (всхлипывая). Это он в траве кувыркался...

Антон Антонович. И Колька соседский на велосипеде, сорванец, едет, руками за руль не держится... Колька, не упади!.. такие колдобины...

Григорий Васильевич. Руль держи, руль!..

Антон Антонович. А сами газету держите...

Григорий Васильевич. Программку...

Антон Антонович. А какие грамотные люди у нас в правительстве... Как грамотно выступают... Можно на рыбалку пойти... Или нельзя?.. С удочкой можно... Рыбалка, поплавок... Вода вон горячая... Лифт... Пенсию платят, не голодаем...

Григорий Васильевич. Антон Антоныч, вы так добры... Так, я не знаю, добры ко мне... Я просто не знаю...

Антон Антонович. Посмотрите, сколько богатых вокруг... Сколько людей... Чем больше богатых, Григорий Васильевич, тем богаче общество...

Григорий Васильевич. Кошки в жизни ни одной не обидел...

Антон Антонович. Ничего, ничего... Вон и автобус идет... Ведь ходят же автобусы. Ходят! Нет. Мы пойдем другим путем. Не надо отчаиваться.

Бразильская музыка.

Джон Леннон, отец

(Пьеса)

Действующие лица:

Полукикин Виталий Петрович.

Виталий Витальевич, его сын.

Валентина Мороз, радиожурналист.

Федор Кузьмич.

Квартира Полукикина-старшего. Направо — выход на лестницу. Налево — дверь в кухню. И еще дверь — в кладовку — прямо перед глазами.

Правая рука Виталия Петровича в гипсе, висит на повязке. Левая тоже в гипсе, но свободна, подвижна.

Его сын Виталий Витальевич дергает за ручку двери в кладовку. Он в переднике.

Виталий Витальевич. Ничего не понимаю. У тебя дверь в кладовку, что ли, изнутри закрыта?

Полукикин. Не изнутри, а снаружи. Не видишь, я врезал замок.

Виталий Витальевич. А где ключ?

Полукикин. Где надо. Это моя территория.

Виталий Витальевич. Я ищу сковородку.

Полукикин. Я не такой идиот, чтобы держать сковородку в кладовке.

Виталий Витальевич. Но замок ты все-таки врезал. Зачем?

Полукикин. Уж во всяком случае не затем, чтобы прятать от тебя сковородку.

Виталий Витальевич. Между прочим, я тебе готовлю обед.

Полукикин. Вот и готовь. И не спрашивай меня про кладовку. У меня там архив. Тебе не понять. Архив.

Виталий Витальевич. Знаю я твой архив... Давно бы снес на помойку.

Полукикин. Не суйся не в свои дела. Я уже тебя попросил.

Виталий Витальевич. Никак надушился? (Принюхивается.) Мы ждем кого-то?.. Одеколон с гипсом...

Полукикин. Ты мне мешаешь.

Виталий Витальевич. Очень мило... А чем ты занят?

Полукикин. Сковородка лежит под плитой. Сковородка лежит под плитой!

Виталий Витальевич. Хорошо еще, что не сломал позвоночник! (Уходит на кухню.)

Виталий Петрович подходит к входной двери, прислушивается. Ничего не услышав, отходит.

Полукикин (громко). Зачем тебе сковородка? (Не получив ответа.) Я спрашиваю: зачем тебе сковородка? (Смотрит на часы.) Ты что жарить собрался? Ответь!

Виталий Витальевич (из кухни). Лук — для борща!

Полукикин. Клади нежареный!

Виталий Витальевич (появившись из кухни). В борщ кладут обжаренный лук. Мелко нарезанный. Если по-человечески. Питаешься как свинья.

Полукикин. Грубиян. Я воспитал грубияна.

Виталий Витальевич. Ну да, ты больше всех меня воспитывал.

Полукикин. Я тебя не просил приезжать. Мне есть кому сварить и борщ, и щи, и макароны!

Виталий Витальевич. Что ты говоришь?.. Тебе есть кому сварить макароны?..

Полукикин. Да, есть!

Виталий Витальевич. Учти, если ты женишься в четвертый раз...

Полукикин. Я не только женюсь, но и рожу тебе братика! И он будет не таким, как ты!.. Уж его-то я воспитаю!..

Виталий Витальевич. Ты родишь... ты воспитаешь... с тебя станется... (Хочет сказать что-то еще, но не находит слов. Уходит и вновь возвращается.) Кстати, а где тот проходимец, тот бомж?..

Полукикин. Не знаю, о ком ты говоришь и с какой еще стати.

Виталий Витальевич. Как его... Федор... Кузьмич?..

Полукикин. Мне не нравится, что ты называешь достойных людей проходимцами!

Виталий Витальевич. А мне не нравится, что ты открываешь двери кому попало! (Уходит на кухню.)

Полукикин (негодуя). Вари борщ, недостойный! (Помолчав.) Это моя территория!

Пауза.

Виталий Витальевич (из кухни). И не вздумай кого-нибудь прописать на своей территории! Я тебя предупредил! Понял?

Виталий Петрович, прислушиваясь, подходит к двери на лестницу, открывает ее не без труда. Он старается сделать это бесшумно.

Входит Валентина Мороз, радиожурналист.

Полукикин. Услышал шаги... на лестнице... Чтобы вы не звонили, открыл... (Насколько позволяет гипс, жестом изображает «тсс!».) Тсс!

Валентина (тихо). Я не вовремя?

Полукикин. Сильно не вовремя. У меня сын. Лучше бы без него.

Валентина. Как же быть?

Полукикин. Зайдите через полчасика. Хорошо?

Валентина. Плохо. Я тороплюсь. В пять монтаж, а в девять эфир.

Полукикин. Тогда пойдемте на улицу, я вам что-нибудь в садике наговорю, на скамеечке.

Валентина. На улице шумно.

Полукикин. Тогда на лестнице.

Валентина. На лестнице гулко.

Полукикин. А здесь слышите: тюк-тюк?

Слушают. Действительно: тюк-тюк.

Валентина. Что это?

Полукикин. Сын лук режет. На кухне... Валя, вы удивительно... нет, я поражен... вы похожи на мою первую жену... в молодости...

Валентина. Как ваши руки, Виталий Петрович?

Полукикин. Та, которая сломана, спасибо, ничего, а та, которая вывихнута, она к вечеру ноет.

Валентина. Ну тут еще погода, быть может...

Полукикин. И погода, и возраст... Все-таки я не мальчик уже в котлован падать... Надо же, одно лицо... нос... овал...

Тюк-тюк прекращается.

Во. Прекратил.

Валентина. Мы быстро. Всего несколько слов. (Достала магнитофон.) Говорим, легко, без волнения, лишнее будет вырезано, не бойтесь. Включаю.

Полукикин. Стоп. Дайте сосредоточиться. Про что передача?

Валентина. Ну какая разница!.. Про фанатов... Про одержимость... Про преданность идее... Вообще, об идеализме. Включаю.

Полукикин. Стоп, стоп. Про закладку рассказывать?

Валентина. Какую закладку?

Полукикин. Закладку Храма... Как я в котлован упал... И все такое?

Валентина. Обязательно. Разберемся по ходу. Включаю. (Включила.) Виталий Петрович, вы относитесь к числу людей, о которых смело можно сказать, что они не изменяют идеалам юности. Расскажите, какую роль играл «Битлз» в вашей судьбе.

Пауза.

Полукикин. «Битлз» в моей судьбе?.. Трудный вопрос... «Битлз» — это и есть моя судьба... Моя судьба — «Битлз»...

Молчит. Валентина Мороз поощряюще кивает головой.

Я бы не был собою, если б не «Битлз». Плох он, я, или хорош, но я был бы не я, если б не было их... Они разбудили меня — в сиянии славы своей... Они сокрушили во мне какой-то ложный каркас... картонный каркас... ватного благоденствия... Истина, это была она — вот что я вам скажу... Подобно икс-лучам или каким-то другим, я не знаю, не физик, они изменили меня, не преувеличу, на уровне клетки, на уровне ген, хромосом... Они облучили меня, и не только меня... нас!.. жизнелюбием, жизнеприятием, спонтанной жаждой свободы... всех нас!.. Да, их лучи жизнетворны!.. Весенняя ломка души!.. Благодатная радость открытий!.. Был ли я счастлив еще, как был я тогда... когда были они вчетвером?.. Нет, Валентина! Может, она и непостижима, предопределенность событий, но я верю в ее глубочайший и сокровенный смысл и благодарю тебя, судьба, за то, что я их современник!

Пауза.

Валентина. Говорите, говорите...

Полукикин. Здесь висела картина... Шишкин, «Утро в лесу», копия, неизвестный художник, в ореховой раме, вполне дорогой... достояние деда... Я никогда не забуду того счастливого дня, когда я ее обменял — самовольно, преступно, без спросу! — на их из журнала «Америка» снимок, переснятое кем-то черно-белое фото, размытые лица, вам не понять, это было сокровище, да!.. Мы бредили ими, да, мы сходили с ума, но бред наш был благодатен! Валя, представь, я молодой человек, не чуждый отнюдь ни скепсису, ни сомненьям... да, повторял перед сном, как молитву, их имена: Джон, Пол, Джордж, Ринго... Джон, Пол, Джордж, Ринго... Индия там... Индуизм... Или куда еще поведет... да, я пойду...

Валентина. Кто поведет?

Полукикин. Он мой поводырь, он же сделал зрячим меня... Леннон жил во мне, жил и живет...

Валентина (провоцируя). Леннон жил... Леннон жив...

Полукикин. Очень старый и глупый прикол!.. Здесь нет ничего смешного! Леннон будет жить!.. Да, Джон Леннон — всегда!..

Появляется из кухни сын. Его не видят.

...На прошлой неделе была закладка Храма Джона Леннона... Пришли многие наши... Я узнавал их... тех, с кем не виделся пять, десять, пятнадцать, двадцать лет... Это был праздник... Со слезами на глазах... Это был кайф!.. Кайф!..

Пауза.

К сожалению, мой неосторожный шаг омрачил торжество... Я упал в котлован... Сломал руку, другую вывихнул...

Пауза.

Но с другой стороны... знаете ли вы, что такое строительная жертва?

Пауза.

Валентина (поощряюще). Строительная жертва? Нет, не знаю.

Полукикин. Я объясню. (Увидев сына, осекся.)

Виталий Витальевич (тоном человека, поймавшего с поличным). Тааак!..

Полукикин (сконфуженно). Это Валя... Валентина Мороз... Радиожурналист... Мы делаем передачу... (Воспрянул.) А это Виталий, мой сын. Мой сын и тезка... Первенец! Он взял от меня только имя... в смысле хорошего.

Валентина. Виталий, а как вы относитесь к Джону Леннону?

Полукикин. Он не разделяет моих убеждений. Я не сумел привить ему свои вкусы. Наши мироощущения не совпадают.

Валентина. Тем более интересно.

Виталий Витальевич. Выключите и прекратите!

Валентина. Но почему?

Виталий Витальевич. Я попросил выключить! (Пытается сам нажать на кнопку магнитофона — не получилось!)

Валентина. Эй, эй, поосторожнее... Без рук!

Полукикин. Как ты смеешь? Как ты себя ведешь?! Это моя территория! Здесь я хозяин!

Валентина. В самом деле, не мешайте, зачем вы мешаете?

Виталий Витальевич. Затем, что не надо делать посмешище из моего отца! Достаточно и того, что о нем написали в газетах!

Валентина (мягко). Виталий Петрович, я разве делаю из вас посмешище?

Полукикин. Молчи, Валентина! Не вздумай с ним спорить! Он ничего не поймет!.. У него ноль духовности! Ноль!.. У него одно на уме — продать мою квартиру! Скажи, скажи при всех — ты хочешь продать мою квартиру, да?..

Виталий Витальевич. Что ты несешь! Я тебе предлагаю обмен, выгодный обмен!.. для тебя же и выгодный! Прекратите запись!

Полукикин (в микрофон). Но я ее не продам! Не надейся!.. Я не продам квартиру, в которой прошла моя юность, в которой мы с твоей матерью слушали Джона Леннона!.. На «Астре-2»!.. Двухдорожечном!.. Вы помните «Астру-2»?.. Твой дед, декан института, подарил мне «Астру-2», первый переносной, и я благодарен ему, хотя я и спорил с ним о политике, и даже ругался!.. И мы танцевали с ней — вот здесь!

Виталий Витальевич. У старика маразм, а вы пользуетесь.

Полукикин. Я не старик, и у меня нет маразма... а ты, ты!..

Валентина. Виталий Петрович, вы действительно не хотите продать квартиру только потому, что здесь слушали Джона Леннона?

Полукикин (не слыша). Ты был зачат здесь под Джона Леннона!

Пауза.

Валентина (заинтересованно). Где?

Полукикин. Здесь! (Показал пальцем.) Здесь стояла тахта!

Виталий Витальевич. Так... Мне надо знать, что он тут наплел без меня.

Полукикин. Валентина! Он сотрет запись!

Валентина (пряча магнитофон). Спокойно. Спокойно, Виталий Петрович. Не волнуйтесь, мы победим.

Виталий Витальевич. Пожалуйста, дайте послушать. Это мое право.

Валентина. Я убегаю. Спасибо.

Виталий Витальевич. Стойте!

Но она уже убежала.

Отец и сын стоят неподвижно.

Полукикин. Закрой дверь, сквозняк!

Сын закрывает дверь.

Выгнал, выгнал!.. Как ты мог?.. Зачем ты пришел?

Виталий Витальевич (зло). Я пришел сварить тебе борщ! (Направляется в сторону кухни.)

Полукикин. Я не нуждаюсь в твоей похлебке!

Виталий Витальевич (останавливается). Я бы мог разогреть тебе суп из пакетика, синтетическое пюре... но ты мой отец, и я варю тебе борщ, третий час, не отходя от плиты, варю тебе борщ!

Полукикин. И с упоением читаешь бездуховную пошлятину в блестящей обложке!

Виталий Витальевич. Это первое. А вот и второе. Когда я позавчера пришел на работу, мне каждый считал своим долгом показать газету... с твоим падением в яму... а шеф... он спросил меня, почему я без гипса. У нас редкая фамилия, папа. Я такой же, как ты, Полукикин!

Полукикин. Она была похожа на твою мать! Но ты никогда не поймешь этого!.. «Битлз» — моя духовная родина, Леннон — мой духовный отец. И я никогда, никогда не променяю свое первородство на твою чечевичную похлебку, на твой борщ... с жареным луком! (Начинает петь. По-английски.)

Виталий Витальевич (перебивая). Ты способен выключить газ?

Полукикин. Да, я способен. Я способен на многое, о чем ты даже не имеешь понятия.

Виталий Витальевич. Сметану возьмешь в холодильнике. (Уходит не попрощавшись.)

Виталий Петрович поет сызнова.

Без музыки.

Гордо. Решительно. Духоподъемно.

У него хороший голос. В молодости был еще лучше.

Спев — молчит. Приходит в себя.

Всему своя мера. Спокойней, спокойней!..

Виталий Петрович подошел к двери в кладовку. Прислушался. Постучал.

Полукикин. Федор Кузьмич, ты жив?

Пауза.

Все!.. Я один!.. Федор Кузьмич, ты жив, спрашиваю?

Дверь отворяется, из кладовки появляется Федор Кузьмич, старик с бородой и длинными волосами.

Федор Кузьмич. Жив, жив. (Кряхтит, потягивается.)

Виталий Петрович помогает Федору Кузьмичу выйти.

Полукикин. Прости, что так получилось. Кто ж знал, что он три часа будет борщ варить?..

Федор Кузьмич. Глаза... от света... отвыкли... а так ничего, ничего... Уже привыкают...

Полукикин. Столько в темноте просидеть... Прости, Кузьмич.

Федор Кузьмич. Да что темнота!.. Свет стоит до темноты, а темнота до свету... Всему свой черед. Я вот посидел в темноте маленько, ты мне дверь и позволил открыть. А три часа — разве срок по нашим летам, о часах ли нам думать, когда жизнь за спиной?

Полукикин. Ты сядь, сядь, Кузьмич. (Стул двигает.)

Федор Кузьмич. Да мне ж ходить, сам знаешь, привычнее. (Однако садится.)

Виталий Петрович остается почтительно стоять.

«Три часа...» (Смеется.) Скажешь тоже... Бывало, в товарняке сутками на полу маешься, ладно бы темнота — зуб на зуб не попадает, и то ничего. Вышел на Божий свет и почапал куда глаза глядят. Мир не без добрых людей. С земли не прогонят. Большая.

Полукикин. А часто ты в товарняках ездил?

Федор Кузьмич. Часто не часто, а Россию всю повидал. Да нет, пешим ходом оно и надежнее, и веселее. Сам-то что стоишь? Садись.

Полукикин. Нет. Нет. Я постою.

Федор Кузьмич. Ну тогда и я встану. (Встает.) Что-то круто вы с сыном... Можно ли так?.. Не по-людски.

Полукикин. А ты слышал, ты слышал, как он?

Федор Кузьмич. А сам? Сам какой пример подаешь? Где мудрость твоя?

Полукикин. Про тебя вспоминал... Бомж, говорит... И еще... слышал, как назвал?..

Федор Кузьмич (весело). Проходимцем-то?.. А что?.. Хожу много, ходок... Вот и проходимец. (Уходит на кухню.)

Полукикин. Если бы... Нет... Нет, Федор Кузьмич, он в другом смысле...

Федор Кузьмич (возвращаясь из кухни с двумя тарелками). Значит, я сам виноват, если так обо мне люди думают. (Ставит тарелки на стол.) А вот бомж... глупое слово... ничего не скажу.

Полукикин. Ужасно глупое...

Федор Кузьмич. Как медный таз по фанере: бомж!.. бомж!.. бомж!.. (Опять уходит на кухню.)

Полукикин. Он мой черный человек. Черный человек — сын мой! Он изводит меня. Он пьет мою кровь.

Федор Кузьмич (возвращаясь из кухни со сметаной и хлебом). Нельзя так говорить, нельзя!.. Как же это по-английски-то будет?.. (Вспоминает.) Забыл. (Ставит на стол.) Вот он тебе обед приготовил, ты хотя бы спасибо сказал? Нет, скажи мне, ты сказал спасибо?.. Ему?

Полукикин. А я просил?

Федор Кузьмич. Ах, вот оно как!.. Мы гордые!.. Не просили!.. Сядь. Сядь за стол!

Виталий Петрович садится за стол.

Если ты в яму вниз головой кувырнулся, это еще никакая не доблесть. Тоже мне герой... забинтованный!

Полукикин. Федор Кузьмич, уж из твоих уст...

Федор Кузьмич. Молчи! Сиди!.. И думай. (Уходит на кухню.)

Виталий Петрович сидит понурый.

Федор Кузьмич возвращается с кастрюлей в руках.

Осторожно. Горячий. (Ставит на стол.) Или не будешь есть борщ? Может, в уборную вылить?

Полукикин. Ну зачем же так-то?

Федор Кузьмич. То-то. (Разливает по тарелкам.) Наваристый. Помню, под Костромой мне хозяйка, пристанодержательница, знаешь, с чем?.. с копченой уткой борщ приготовила, я ей крышу крыл... и дрова пилил... вот борщ был!.. всем борщам борщ!.. Тебе сколько сметаны?

Полукикин. Ну... одну.

Федор Кузьмич. Одну так одну. (Кладет одну ложку.) Справишься?

Полукикин. Спрашиваешь.

Убедившись, что Виталий Петрович держит ложку более-менее уверенно, Федор Кузьмич приступает к еде.

Федор Кузьмич. Класс!

Полукикин. Кайф!

Едят.

Виталий Петрович ест как придется — в силу состояния рук.

Федор Кузьмич ест не торопясь, со значением, степенно. Каждая ложка ему в радость.

Виталий Петрович глядит на Федора Кузьмича влюбленно.

Полукикин (ласково). Джон...

Федор Кузьмич (опустив ложку). Я тебя, Петрович, просил не называть меня Джоном. Я не Джон. Я Федор Кузьмич.

Едят.

Полукикин. Федор... Федя... Федор Кузьмич... ну разреши мне, хотя бы когда мы вдвоем, Джоном тебя называть...

Федор Кузьмич. А потом ты при посторонних ляпнешь.

Полукикин. Не ляпну! Честное слово, не ляпну!

Федор Кузьмич. Знаю тебя, не выдержишь.

Полукикин. Пожалуйста. Вот увидишь, я выдержу!

Федор Кузьмич. Ну смотри... Под твою ответственность.

Полукикин (просияв). Джон... Джон...

Федор Кузьмич. Ну что заладил?.. Федор Кузьмич я.

Полукикин. Джон...

Федор Кузьмич. Ешь с хлебом. Помочь?

Полукикин. Что ты, Джон!.. Еще бы не хватало, чтобы ты меня из своих рук хлебом кормил!..

Федор Кузьмич. Почему бы не покормить, раз ты калека такой. Я рук себе не ломал и не вывихивал.

Полукикин. Джон, у тебя даже акцента ни капельки нет. Исчез...

Федор Кузьмич. Столько лет по Руси хожу, в самой гуще народа...

Полукикин. Джон...

Федор Кузьмич. Ну что тебе?

Полукикин. Спасибо, Джон, что ты есть.

Федор Кузьмич. Вот только давай без этого.

Полукикин. Джон, а ты разве не вегетарианец?

Федор Кузьмич. Как ты сказал?

Полукикин. Ты разве не вегетарианец, Джон?

Федор Кузьмич. Да я и слова такого не знаю.

Полукикин. Ну, рассказывай — не знаешь!.. Я же помню, вы с Полом тогда увлекались...

Федор Кузьмич. С кем?

Полукикин. С Полом, с Маккартни...

Федор Кузьмич. Вспомнил тоже.

Полукикин. А Индия... ты с ней совсем завязал?

Федор Кузьмич. Много будешь знать, скоро состаришься.

Полукикин. Джон, ну так не честно, скажи!..

Федор Кузьмич. Я похож на индуиста? Посмотри на меня, я похож на индуиста?

Полукикин. Похож...

Федор Кузьмич. Я? Я похож на индуиста?

Полукикин. Вообще-то, не очень... Нет, не похож.

Федор Кузьмич. То-то. Ешь.

Едят.

Полукикин. Джон, расскажи, как это случилось.

Федор Кузьмич. Что именно?

Полукикин. Ну все это... Мы ж тебя похоронили.

Федор Кузьмич. Ты меня не хоронил.

Полукикин. Да, это верно. (Подумав.) Спасибо, Джон.

Едят.

Джон, а кто-нибудь знает?..

Федор Кузьмич. Никто не знает.

Полукикин. И что ты по России, никто не знает?..

Федор Кузьмич. Никто не знает.

Полукикин. А что ты у меня, Джон?..

Федор Кузьмич. Только ты.

Полукикин. А твои... эти... странноприимные, они знают, что ты Джон?

Федор Кузьмич. Я не Джон.

Полукикин. А кто?

Федор Кузьмич. Федор Кузьмич.

Полукикин. Ну да. Но они знают, что ты Джон?

Федор Кузьмич. Нет. Только ты.

Полукикин. Джон, ты и от них скрываешь?

Федор Кузьмич. Им безразлично, кто я. У нас не принято.

Полукикин. Значит... Джон, я один только знаю... что ты Джон?

Федор Кузьмич. Да, Петрович, один.

Полукикин. Спасибо, Джон.

Федор Кузьмич. Но я не Джон.

Полукикин. А кто?

Федор Кузьмич. Федор Кузьмич.

Полукикин. Джон...

Едят.

Федор Кузьмич. Не джонь, тебе говорят!.. Неча джонить!.. Разджонькался... «Джон, Джон!..»

Полукикин (ласково). Джон... Джон...

Едят.

Слушай, Джон, если бы тебя убили и ты бы ко мне убитый пришел, чему бы это было доказательством, подумай-ка, а?

Джон Леннон ест молча.

А тому, что мы царство мертвых, вот чему.

Джон Леннон ест молча.

А ты не убит и пришел живой ко мне, а не мертвый, и чему это доказательство?..

Джон Леннон ест молча.

Тому, что мы царство живых. Вот чему: царство живых! Значит, не все потеряно, Джон.

Федор Кузьмич. Царство-то, оно, может, и живое, но все равно Антихристово. Хочешь добавки?

Полукикин. Нет, спасибо.

Федор Кузьмич. Спасибо сыну скажи. Он варил. А я, пожалуй, еще. (Наливает себе еще.)

Полукикин. Ну, тогда и я, пожалуй... еще. А почему Антихристово?

Федор Кузьмич. Поймешь когда-нибудь. Ешь, ешь, знатный борщ.

Полукикин. Кайф.

Федор Кузьмич. Смак.

Полукикин. Полный кайф, Джон!

Федор Кузьмич. Добросъедобно, Петрович! Да что говорить! Высший пилотаж, слов нету!..

Едят.

Полукикин (радостно). Джон Леннон — всегда!

Джон Леннон поморщился. Но промолчал.

Виталий Петрович начинает петь: «Yellow Submarine...»

Джон Леннон его останавливает.

Федор Кузьмич. Не надо, Петрович. За столом не поют.

Полукикин. Джон Леннон — всегда!

Федор Кузьмич. Нет Джона Леннона, нет! Был твой Леннон, а теперь — Федор Кузьмич! А не Джон Леннон... Срок придет, и его не будет.

Полукикин. Джон Леннон — всегда!

Федор Кузьмич. Мне не нравится, что ты так легкомысленен.

Полукикин (шепотом). Джон Леннон — всегда, Федор Кузьмич!.. и никаких гвоздей, блин горелый!.. Ну все, все, прости. Молчу.

Едят.

Ты разговаривал с английской королевой, Джон!

Федор Кузьмич. Ну и что, Петрович?

Полукикин. Джон! Ты — разговаривал — с английской королевой!

Федор Кузьмич. А теперь я разговариваю с тобой.

Полукикин. Кто я и кто ты, Джон?!

Федор Кузьмич. Все равны перед Богом. Я равный среди равных, Петрович.

Полукикин. Ты скромный, Джон.

Федор Кузьмич. Ешь, тебе говорят!

Полукикин. Я поел, Джон.

Федор Кузьмич. Поел, а не доел! Кто так ест? Посмотри в тарелку!

Полукикин. Три ложки, Джон.

Федор Кузьмич. Доедай. Чтобы все съедено было.

Полукикин. За Пола Маккартни, Джон!

Федор Кузьмич. Не смешно.

Полукикин. За Джорджа Харрисона, Джон!

Федор Кузьмич. Не смешно.

Полукикин. За Ринго Старра, Джон!

Федор Кузьмич. Совсем глупо, Петрович!

Полукикин (отодвигая тарелку). Спасибо, Джон!

Федор Кузьмич. Ну хватит благодарностей!

Полукикин. Нет, не хватит, Джон! Спасибо, Джон!

Федор Кузьмич. Да замолчишь ты или нет, в конце концов?

Полукикин (поет). Yellow Submarine...

Федор Кузьмич. Цыц! (Бьет по столу рукой.) Молчать!.. Все!.. Достал!.. Сил нету!.. (Пытается взять себя в руки.) Сколько же можно повторять, в конце концов?.. Раз сказал, два сказал, три... не понимает по-человечески!.. Видит же, не нравится... ну не нравится... нет — свое!.. (Помолчал. Отдышался.) Bad to me. (Пауза). Прости, не сдержался. (Пауза.) Первый раз за все эти годы...

Полукикин. Джон... а ты ведь в юности драчуном был?

Федор Кузьмич. Не помню.

Полукикин. Был, был. Я читал.

Федор Кузьмич. Не знаю.

Полукикин. Как ты тому все ребра переломал... А? На своем дне рождения! Еще в Ливерпуле...

Федор Кузьмич. Мне двадцать лет было. Мальчишка. Пацан.

Полукикин. Двадцать один. Он в суд подавал.

Федор Кузьмич. Мне неприятно вспоминать об этом, Петрович.

Полукикин. Больше не буду.

Федор Кузьмич. Молчи.

Молчат. Помолчав, Федор Кузьмич начинает петь «Степь да степь кругом». Полукикин подхватывает. Поют самозабвенно.

Полукикин. Столько достойных, Джон!.. Да среди моих друзей даже... Моей, Джон, молодости друзей... А ты и не знаешь... Вон твой музей открыть хочет... у нас, в России... здесь. Он даже в Англию к вам ездил, чтобы на твой дом посмотреть... Кирпич привез... Украли потом...

Федор Кузьмич. Кто украл?.. Какой кирпич?..

Полукикин. От твоего дома кирпич, вот какой! Он из Англии привез, а у него украли потом!..

Федор Кузьмич. Знать не знаю никаких кирпичей и знать не желаю.

Полукикин. А другой писателем стал, романы пишет, мемуары о нашей рок-юности... Меня однажды упомянул... А тебя-то! — на каждой странице!.. Ну не на каждой, конечно, но... ты, Джон, знаешь, кто ты?..

Федор Кузьмич. Не джонь!

Полукикин. Если б он тебя живым увидел... как я... Джон, я даже представить себе не могу!

Федор Кузьмич. Я книг не читаю, Петрович. Я Федор Кузьмич. О душе подумай, Петрович. Не о том думаешь.

Полукикин. Почему же ты именно мне раскрылся, Федор Кузьмич?.. когда столько достойных вокруг? А я? Кто я? Один из толпы — и только. Ну разве что ближе других к яме подошел. К самому краю. И — навернулся.

Федор Кузьмич. Много званных, мало избранных. Знаешь, кто сказал?

Полукикин. Догадываюсь.

Федор Кузьмич. И не воздвигайте мне храма! Так всем и передай, скажи, что мое последнее слово. Скажи, что я приснился тебе. Тебе — поверят.

Полукикин. Джон, не поверят.

Федор Кузьмич. Должны поверить, Петрович. (Встает.) Спасибо тебе за приют. Мне дальше пора.

Полукикин. Не уходи, Джон. Останься. Живи здесь. Я тебя пропишу.

Джон Леннон смеется.

Ты не думай, что сын против. Он против. Но это моя квартира. Что хочу, то и делаю.

Федор Кузьмич. Славный ты человек, Петрович. Люб ты мне. Не поминай лихом.

Полукикин. А если и против — ну и что?.. Я тебя могу вместо себя прописать... А сам выпишусь. Какая ему разница, я или не я?!. Ему лишь бы один был прописан... Пойду по свету, Джон. Вместо тебя! А ты здесь оставайся.

Федор Кузьмич. Вместо меня никак не получится. Нет, Петрович, каждому свой удел. Твое место здесь.

Полукикин. Джон, скажи, я — странноприимец, да? Я — пристанодержатель? Я — ваш? Я ведь с вами, да?.. Ведь если есть бегуны, или как вас там... должны же и эти быть... пристанодержатели, да, Джон? Ну, хочешь, я паспорт выброшу?

Джон Леннон качает головой.

Хочешь, Федор Кузьмич, я от имени своего отрекусь, от прошлого отрекусь — от всего своего? Буду Гордеем Матвеичем... Нет! Диком Джеймсом! Ты только скажи!

Джон Леннон качает головой.

Хочешь, Джон, от тебя отрекусь?

Пауза.

Скажешь — отрекусь! Честное слово!..

Федор Кузьмич. Вот когда ляжешь, да так, что ни одна живая душа знать не будет, где костьми лег, кроме волка серого, ворона чернокрылого да гада овражного, вот тогда и решишь про себя, был ли ты наш или не был, — при прочих немаловажных условиях, о которых я не в праве тебе сейчас говорить в силу эзотеричности исповедуемого мною учения.

Звонок в дверь.

Полукикин. Джон, это Валя Мороз, радиожурналист, она у меня интервью не добрала, сын помешал.

Федор Кузьмич. Не успел — опять в кладовку придется. (Прячется в кладовку.)

Полукикин открывает дверь, впускает... сына.

Виталий Витальевич. Привет, отец.

Полукикин. Давно не виделись. В чем дело? Что забыл?

Виталий Витальевич. Как же ты приветлив, однако!.. Пришел борщ снять с плиты. Ты не можешь, я тогда не подумал.

Полукикин. Почему не могу? Я все могу. Напрасные беспокойства, Виталий Витальевич.

Виталий Витальевич. Вот как... (Удивлен.) Ну и как — вкусный?

Полукикин. Сносный. Видишь, две тарелки съел.

Виталий Витальевич. Ты ел из двух тарелок?

Полукикин. По-твоему, я должен есть из одной? Нет, я ем по-человечески! Из двух.

Виталий Витальевич. У тебя был кто-то!..

Полукикин. С чего ты взял? Кто может быть у меня?

Виталий Витальевич. Я знаю кто!

Полукикин. Кто?

Виталий Витальевич (с печалью в голосе). Джон Леннон, отец! (Уходит.)

Полукикин проводил сына взглядом. Перебинтованный, стоит недвижим.

Полукикин. Нет, нет... Это моя территория! (Открывает в кладовку дверь, глядь — а там нет никого: какой-то плащ, какие-то тряпки... Магнитофон «Астра-2»... Лежит кирпич...)

Войдя в кладовку, Полукикин Виталий Петрович закрыл дверь за собой. Молодая женщина вышла из кухни. Удивительно похожая на Валентину Мороз, она — в домашнем халате — убирает посуду.

Тесный мир

(Вероятно, комедия)

Лица по эпизодам:

Две Ирины, два Владимира.

Он, она, визитер.

Жена, муж, блюститель порядка, Хунглингер.

Иван Иваныч, друг детства.

(Иными словами, две женщины и два мужчины.)

Тесный мир — 1

Телефонный разговор № 1

Владимир 1. Здравствуйте, нельзя ли попросить Ирину.

Ирина 1. Это я.

Владимир 1. А меня Володя зовут. Владимир. Ира, вы напечатали, по-моему, остроумное объявление, вот я по нему и звоню. Мне дали в бюро ваш телефон.

Ирина 1. Здравствуйте, Володя. Рада слышать вас.

Владимир 1. Ну тогда я вдвойне рад, если вы рады, потому что вы мне уже нравитесь.

Ирина 1. Вы меня не видите.

Владимир 1. А голос?

Ирина 1. Голос как голос.

Владимир 1. Это надо исправить.

Ирина 1. Голос?

Владимир 1. Нет, что не вижу. Давайте встретимся.

Ирина 1. А вы кто?

Владимир 1. Там и поговорим.

Ирина 1. А где — там?

Владимир 1. А где скажете.

Ирина 1. А вдруг вы... кто-нибудь?

Владимир 1. Я не кто-нибудь. Я — я!

Ирина 1. Может, в центре где-нибудь, нет?

Владимир 1. Прекрасная идея. Называйте место.

Ирина 1. На улице Девятого февраля, например, в сквере у фонтана.

Владимир 1. У фонтана! Как мило! Я просто в восторге!

Ирина 1. А вы не сумасшедший?

Владимир 1. Неужели похож?

Ирина 1. А вдруг. Тонус какой-то у вас...

Владимир 1. Нет. Это я по телефону такой. А в жизни я страшно зажат. Совсем без тонуса. Я тихий. Вы тихих не любите?

Ирина 1. Нет, почему.

Владимир 1. Но притом у меня тьма добродетелей. Или пороков. Как посмотреть. Я вас интригую.

Ирина 1. Понимаю. В пять подойдет?

Владимир 1. В пять у фонтана.

Ирина 1. Только он не работает.

Владимир 1. Ничего.

Ирина 1. А мы узнаем друг друга?

Владимир 1. А вы сомневаетесь?

Телефонный разговор № 2

Владимир 2. Добрый день. Будьте добры Ирину.

Ирина 2. Да, да, говорите.

Владимир 2. Я, к сожалению, не знаю вашего отчества...

Ирина 2. Громче говорите, плохо слышно.

Владимир 2. Это Владимир, вам про меня, наверное, говорили...

Ирина 2. Владимир?.. А!.. ну да... Я помню. Вы продаете квартиру, кажется, на Кожемякина?

Владимир 2. Однокомнатную. Но у меня есть сомнения...

Ирина 2. Какие сомнения?

Владимир 2. Разного рода. Я мнительный человек... Большие деньги... И потом я бы хотел получить в Центральном районе...

Ирина 2. Это не по телефону.

Владимир 2. Может, я к вам в офис подъеду?

Ирина 2. Я убегаю. Мне еще по четырем адресам надо. Давайте где-нибудь в центре пересечемся.

Владимир 2. Я в принципе не тороплюсь.

Ирина 2. Зато я тороплюсь!.. На улице Девятого февраля... Устраивает?.. Где-нибудь после четырех...

Владимир 2. В смысле... сегодня?

Ирина 2. Там фонтан в сквере. Я записываю: в пять часов у фонтана. Только не опаздывать.

Владимир 2. Хорошо. У фонтана.

Человек долга

Он и она — у них в доме. Стол накрыт. Праздник. Они только что вошли в гостиную.

Она. Дорогой Иннокентий, поздравляю тебя с днем твоего рождения, желаю тебе счастья, радости и здоровья. Прими.

Он (принимая подарок). Ой, что это?.. Очечник!..

Она. Узнал?

Он. Тот самый... Из красного дерева... Старинный прелестный очечник... Моя мечта... Но как же ты догадалась, Машенька? Я ведь ни слова тебе не сказал про очечник?..

Она. Зачем слова, любимый? Ты стоял у витрины и глядел на него. Надо было видеть твое лицо!

Он. Спасибо, Машенька. Я очень растроган.

Она. Скажи, тебе повезло с женой?

Он. Еще как повезло. Мне ужасно везет. Почему, почему я такой везучий? Я счастлив сегодня как никогда. Незаслуженно счастлив!..

Она. Так уж и незаслуженно? Счастлив — значит, заслужил. Я тоже счастлива... Рядом с тобой. Тут, правда, трещинка небольшая...

Он. Где?

Она. Вот, посмотри...

Он. Ерунда.

Она. Но все-таки...

Он. Ничего, отреставрируем.

Она. А у тебя есть краснодеревщик?

Он. Откуда же у меня краснодеревщик?

Она. А вдруг?.. У тебя такой круг знакомств!.. Ты и с краснодеревщиком наверняка знаком, только забыл...

Он. Нет, Машенька, краснодеревщика что-то не припомню... Да ведь это и не важно... Что, нам не найти краснодеревщика?

Она. Да, действительно... Кеша!.. Пора. (Приглашает жестом к столу.)

Он (глядя на стол). Машенька, ты просто... слов даже не подобрать, кто ты...

Усаживаются.

Она. Не об этом ли ты мечтал, дорогой? Чтобы дома и чтобы вдвоем...

Он. Только так. Только с тобой.

Она. Ты и я, и никого больше! Открывай.

Он (открывая бутылку). Боюсь, как бы не пришел Петя Семочкин...

Она. И я боюсь...

Он. А ведь обязательно придет... Он каждый год приходит. Без приглашения.

Она. Придет и будет занудствовать...

Он. Ужасный зануда...

Она. Почему он такой неудачливый, Кеша?

Он. А я откуда знаю?

Она. Все у него не так, все набекрень как-то... Вроде бы надо помочь, а чем?.. Чувствуешь себя виноватой.

Он. Каждый год дарит мне новую книгу...

Она. Правильно. Книга — источник знаний. Ты не знал?

Он. Книга — лучший подарок.

Она. Я на всякий случай приготовила третий прибор.

Иннокентий Евгеньевич наливает жене и себе.

Он. К нему надо, Маша, философически относиться. Как к необходимому злу.

Она. Да уж и не такое он зло, если правду сказать. Просто зануда.

Он. Ну ладно — давай о хорошем. Это что за грибы?

Она. Рыжики! Не узнал?.. Помнишь, как собирали?

Он. Помню, помню, я все помню...

Звонок в дверь.

Ну вот, даже не выпили. Не пойду.

Она. Надо идти. Судьба! (Уходит в прихожую.)

Иннокентий Евгеньевич ставит на стол третий прибор.

Он (громко, с наигранной веселостью). Вижу, вижу, Семочкин!.. Смотри, только в щеку!.. И не больше двух раз!

Из прихожей появляется жена.

Она (громким шепотом). Иннокентий! Это не он... не Семочкин!..

Он. А кто?

Она. Не знаю. Кто-то к тебе... Выйди, пожалуйста...

Но тот сам вошел.

Визитер (войдя). Где здесь Иннокентий Евгеньевич?.. Приветствую вас, дорогой!.. Ай-яй-яй, кажется, не вовремя... Прошу меня извинить! Я на минутку!

Пауза.

Совсем не меняется... Похудел только!

Пауза.

Ну?.. Не узнал?

Иннокентий Евгеньевич глядит то на визитера, то на жену. Жена пожимает плечами.

Так и знал, что не вспомнит!..

Он (в растерянности). Вы мой бывший студент?

Визитер. Ни в коем случае!

Он. Лицо-то знакомое...

Визитер. Еще бы!.. Я подскажу... Новосибирск... Четыре года назад... Ну?

Он. Понятно. Мы встречались на конференции...

Визитер. Вот уж где не встречались, так это на конференции... От ваших конференций я очень далек. Не ломайте голову, Иннокентий Евгеньевич, мы встречались в гостинице.

Он (неуверенно). Вспоминаю...

Визитер. Ну?

Он. Не-а...

Визитер (смеется). И не вспомнит!.. А ведь я ваш должник. Пришел долг возвратить. Не выгоните?

Он. Маша, он что-то хочет от меня?

Она. Говорит, долг возвратить...

Он. Я давал ему в долг?

Она. Ты меня спрашиваешь?

Он. А как вас зовут?

Визитер. Да как хотите, так и называйте!.. Человек долга. Вот как. И все!

Она. Ты, наверное, его консультировал...

Он. Я вас консультировал?

Визитер. Вы мне оказали посильную помощь. Очень индивидуальную. И помощь эта ого-го сколько стоит.

Он. «Ого-го»?.. «Ого-го»... Маша, не помню... Четыре года назад... Он шутит, наверное.

Визитер. Никогда не шучу. Я шутить не обучен.

Она. Ну раз вы должник, давайте-ка за стол сядем, а то все стоим и стоим... Хоть вы и не называетесь...

Визитер (продолжая стоять). Через несколько дней, друзья мои, я отбываю в Южную Америку, есть такой континент, именно в страну Парагвай, на постоянное место жительства... и я уже не смогу возвратить вам то, что должен, имейте в виду, Иннокентий Евгеньевич. Только сейчас.

Она. Вы сядьте, сядьте... Как раз у Иннокентия Евгеньевича день рождения сегодня...

Визитер. День рождения? У вас?.. Ооо!.. Что же вы мне сразу-то не сказали? А я тоже!.. Мог бы и догадаться. С днем рождения вас, Иннокентий Евгеньевич!

Он. Спасибо, милейший. Спасибо.

Визитер. Значит, как бы подарок. Даже самому приятно.

Он. Ну так вы сядьте все-таки, не надо стесняться. Прошу.

Визитер. Нет. Это я вас прошу. Прошу меня извинить. Все же я на минуточку... Вот. (Запускает руку в карман пиджака.) Один момент!

Хозяева ждут напряженно. Посетитель не вынимает руки, что-то ищет, нащупывает.

Она. Муж мой всем дает в долг... Он добрый...

Пауза. Посетитель запускает руку в другой карман.

Хотя сами в долгах...

Пауза.

Деньги, знаете, как...

Посетитель вынимает из кармана блокнот.

Визитер. Деньгами я, к сожалению, не располагаю... сегодня.

Хозяева глядят на блокнот с кривыми улыбкам.

Но я бы мог выполнить заказ на известную сумму. Быстро и чисто. Моя работа высоко ценится.

Он. Вы... специалист?.. Но в какой области?.. Не краснодеревщик ли случаем?

Она. Если вы краснодеревщик, я поверю, что есть чудеса. Мы только что говорили о краснодеревщике.

Визитер загадочно улыбается.

Он (оживляясь). Маша, а ведь он действительно краснодеревщик... у меня предчувствие...

Она. Не может быть!.. Вы — краснодеревщик?

Визитер. Я не краснодеревщик. Я киллер.

Она. Как?

Визитер. Киллер.

Она. Это который...

Визитер. Он самый.

Она. Ой, Кеша...

Пауза.

Визитер. По-моему, вы меня узнали... Иннокентий Евгеньевич?

Он. М-может... выпь... выпь... ем?

Наливает дрожащей рукой коньяк в третью рюмку.

Визитер. Вообще-то, не пью... Но за ваше здоровье... Ваше здоровье! (Выпивает.)

Хозяева — тоже. Нервно. С испугом.

Он. Огурчик?

Визитер. Сэнкью. (Берет.)

Ждут, что он скажет. Все стоят.

Это был мой дебют. (Хрустя огурцом.) Я исполнил Сокольского, «Трест-банк», помните?.. Из окна гостиницы... Шесть попаданий... Артистичность высокая, есть чем гордиться, но чистота... Я потерял восемь секунд, в нашем деле потеря чудовищная!.. непростительная, почти роковая!.. Не скрою, я волновался, дебют есть дебют... Пришлось отклониться от разработанного плана... А какой был план, Иннокентий Евгеньевич, если б вы знали детали!.. И вот... выход уже блокирован, сейчас оцепят этаж, я слышу топот по лестнице — слышу, бегут... а вы... вы идете по коридору, с кефиром... Вы шли из буфета?

Он. А?

Визитер. Вы — шли — из буфета?

Он. Машенька, это тот самый случай, помнишь, я тебе говорил?..

Она. Да, да, он шел из буфета, я помню, ты мне рассказывал, Кеша...

Он. Маша, зачем он пришел?

Визитер. Я так и думал, он шел из буфета... С кефиром!.. Там был закуток... Я прижался к стене... Иннокентий Евгеньевич в трех шагах от меня... Глядит на меня... как сейчас... Глаза вот такие!.. Точь-в-точь... Сознайтесь, ведь вы испугались?

Он. Я?.. Нет... То есть да!.. То есть... Машенька... Он так на меня посмотрел!..

Визитер. Посмотрел и «тссс!» говорю. А как быть? Калаш в номере брошен, оружия нет... Вся надежда на него... на вас... Я ж тогда не знал еще, как вас зовут, я уже потом узнал, когда справки навел... Иннокентий Евгеньевич...

Он. Я никому... я ничего... плохого не делал...

Визитер. А я о чем? Стоите с кефиром, а они мимо бегут... мимо меня, а я в закутке!.. Мимо нас... И — за угол!.. Вот так: туда! (Показывает рукой куда. В его глазах торжество.) Я, конечно, рванул в обратную сторону. Отыграл четыре секунды. Я спас и себя, и общее дело. С вашей помощью, Иннокентий Евгеньевич!

Он. Зачем же вы так... помощь-то мою преувеличиваете... Какая, собственно, помощь?..

Она. Да, действительно, нет никакой помощи.

Визитер. Как это никакой помощи?! Да вы что, смеетесь, что ли! Да если бы Иннокентий Евгеньевич пальцем на меня показал, если бы подмигнул им... или хотя бы шаг в сторону сделал?!. Другой бы на его месте... сказать страшно! А он... он нет. И даже потом — никому ничего!.. Только вам, супруге своей! И все!.. Вы, Иннокентий Евгеньевич, прямым текстом скажу вам, порядочный человек вы! Вот что! Честное слово.

Она (осторожно). Так ли я понимаю вас... претензий к Иннокентию Евгеньевичу вы не имеете?

Визитер. Претензий? Да я до гробовой доски буду вспоминать с благодарностью Иннокентия Евгеньевича, а вы говорите «претензий»!

Она. Ну и хорошо... И славненько... Приятно было познакомиться. Правда, Кеша?

Он. Рад. Рад. Спасибо. Счастливого путешествия. Спасибо, что зашли.

Визитер. Подождите. Я пришел возвратить долг.

Она. Нет, нет, нет! Вы никому ничего не должны.

Визитер. Я не могу деньгами сейчас, но я могу и должен натурой...

Она. Боже милостивый!.. Нет, нет, никаких долгов!

Визитер. Иннокентий Евгеньевич, у вас есть враг?

Он. Враг... у меня?.. Маша, он хочет... он кого-то того хочет...

Визитер. Я вам помочь хочу. И ничего больше. Это долг мой. Вы что, не понимаете — долг!

Она. Никаких долгов! Кеша, никаких долгов! Мой муж все долги прощает! Кеша, ты прощаешь долги?

Он. Ну конечно, прощаю. О чем речь?..

Она. Все, все. До свидания.

Визитер. Подождите, так не годится...

Она. Годится, годится...

Визитер. Да подождите же!.. Иннокентий Евгеньевич! Я вам должен, честное слово!..

Он. Пустяки, пустяки, столько лет прошло, я уже и забыл... и помнить не помню...

Визитер. Зато я помню! Я должен!

Она. Ну все, окончен разговор...

Визитер. Нет, не окончен! Так не получится!.. Долг — это святое! (Ей.) А вы, вы... у вас есть враг?.. Назовите врага...

Она. Еще чего захотел! И был бы, не сказала бы!..

Визитер. Я же знаю, что есть.

Она. Вы шлепнете кого-нибудь, а мы в историю попадем.

Визитер. Я работаю профессионально. Сейчас мой рейтинг очень высок. И по чистоте, и по артистизму!.. Я чисто работаю!

Она. Нет у нас никаких врагов!

Визитер. Ну так недоброжелателя какого-нибудь назовите... Мне только адрес и как зовут.

Она. Нет у нас недоброжелателей!

Визитер. Да врете вы все. Все у вас есть.

Он. У меня, Маша, в голове не укладывается... Вот мне, допустим, насолил кто-то...

Визитер. Только скажите — кто?

Она. Кеша, молчи!

Он. Я молчу, Маша, я только не понимаю: и этого, что же, достаточно?

Она. Молчи!

Он. Да я так, я в принципе...

Визитер. А мы не задаем вопросов. Вы только адрес и как зовут. Последнее необязательно.

Он. Увы. Увы. И порекомендовать некого.

Она. Не шути, Иннокентий, он шуток не понимает.

Визитер. Кто-нибудь плохо относится к вам, кто-нибудь вас не любит...

Она. Меня начальник, похоже, не любит, и что?

Визитер. Вот видите.

Она. Но это не повод. Правда?

Визитер. А что же повод, по-вашему?

Он. Нас все любят.

Визитер. Или вы кого-нибудь не любите.

Он. И мы всех любим.

Визитер. Но ведь кто-то мешает вам жить.

Он. Никто не мешает.

Визитер. Все мешают друг другу. Одни больше мешают, другие меньше.

Она. Ну, если кто и мешает, так это Пятя Семочкин. Ужасный зануда. Он к Иннокентию Евгеньевичу на день рождения без приглашения приходит...

Он. Каждый год.

Она. Ага. Это наш приятель давнишний.

Он. Не пришел сегодня...

Она. Придет, придет.

Визитер. Может, и не придет.

Она. Придет. Он живет рядом.

Он. На Лесной улице.

Визитер. Это в каком же доме?

Он. В доме восемь. Квартира семнадцать. Четвертый этаж.

Она. Он, может, собаку выгуливает. У него теперь собака появилась, так он ее выгуливает... вечерами.

Визитер (записывая). Какая порода?

Она. Такса.

Визитер. Такса не собака.

Она. Нет, почему же. Собака. Он и сам на таксу похож. Ну это дело известное... хозяин!

Он. Да нет, он мужик неплохой. Но ужасный зануда. И в самом деле, все время без приглашения. Маша ему намекала уже...

Визитер. Спасибо за прием. Рад был познакомиться. Еще раз с днем рождения, Иннокентий Евгеньевич. Больше не увидимся.

Он. А на посошок?

Визитер. Пас. Лимит. К тому же не пью. Больше одной. Честь имею. Прощайте.

Он. Всех благ вам, всех благ...

Жена уводит гостя. Муж достает платок, вытирает лоб. Говорит «Фу». Наливает и выпивает. Говорит «Уф». Жена возвращается.

И вообще, он подурнел с возрастом, я о Семочкине, лысым стал... Время страшно портит людей. Нельзя быть таким занудой. Неужели мы тоже стали такими?

Она. Кеша, он неудачник, и этим все сказано. Каждый год рассказывает о своих неудачах. Ну что за баба?

Он. Вот такие и разлагают общество... нытьем.

Пауза.

Она. А ты уверен, что это был не маньяк?

Он. Кто?.. Да какой он маньяк!.. Это киллер.

Она. А вдруг маньяк? А мы и уши развесили?..

Он. Не думаю. Ты меня напугала. Нет, не думаю. Киллер.

Предаются раздумьям.

Тесный мир — 2

Встреча у фонтана

Владимир 1. Простите, вы, наверное, Ира?

Ирина 2. А вы, значит, Владимир.

Владимир 1. Это вам. (Протягивает цветы.)

Ирина 2. Мне?.. Надо же... как трогательно!

Владимир 1. Я не опоздал?

Ирина 2. Нет, нет, мы оба раньше пришли. Давайте поговорим — и я побежала. У меня мало времени.

Владимир 1. Ира... В самом деле... Ну как же так?.. Вы меня совсем обезоруживаете... Не лишайте надежды, Ирочка... Неужели так быстро?.. Неужели с первого взгляда... с первого взгляда составили обо мне представление?

Ирина 2. Володя... я совершенно замотана. У меня сегодня четыре встречи были. С вами пятая.

Владимир 1. Вот значит как.

Ирина 2. Значит, как там у нас?.. Вы где живете? (Смотрит в блокнот.) На улице Кожемякина?.. Или где?

Владимир 1. На Второй Каретной.

Ирина 2. Ага. (Отмечает.) На Второй Каретной... Я почему-то думала, на Кожемякина... В однокомнатной квартире?..

Владимир 1. В двухкомнатной.

Ирина 2. Даже так. Прекрасно. И что дальше?

Владимир 1. Что дальше?

Ирина 2. Рассказывайте. Я слушаю.

Владимир 1. Живу я в двухкомнатной квартире на Второй Каретной. В приватизированной. Один. Родители умерли. Отец в позапрошлом году. Мама — зимой, в январе... Так что вот... А родился я в семье врача, ортопеда. Мать работала технологом на часовом заводе. Сам я окончил Электротехническую академию, инженер... по технике безопасности... правда, по специальности почти не работал... Пытался коммерцией заняться — не очень пошло... Но есть у меня проект... хороший, должно получиться, в будущее смотрю с оптимизмом... Сразу скажу, здоровье мое в целом терпимое, но недостаток... чтобы знали... на масляную краску аллергия... пока не высохнет... Теперь у всех на что-нибудь... У вас нет аллергии?

Ирина 2. Нет.

Владимир 1. А у меня есть, к сожалению. (Пауза.) Библиотека у меня дома приличная... Особенно по истории много... Книжный шкаф, еще шкаф и стеллажи в коридоре...

Ирина 2. Коридор сколько метров?

Владимир 1. Ну... метров девять, наверное... Книги много места не занимают. Музыку люблю послушать. Не пью. То есть не так, чтобы совсем не пью... ну, в общем, как все...

Ирина 2. Володечка, дорогой. У меня сегодня был страшно тяжелый день. Не растекайтесь мыслью по древу.

Владимир 1. Это как?

Ирина 2. Пожалуйста: какая у вас общая площадь?

Владимир 1. Пятьдесят шесть квадратных метров.

Ирина 2. Общая. А жилая?

Владимир 1. Ну... где-то... тридцать четыре, по-моему.

Ирина 2. По-вашему. Могли бы и уточнить, прежде чем со мной встречаться. Санузел раздельный?

Владимир 1. Разумеется. Мне иногда кажется, что мир слишком тесен. У вас не бывает такого ощущения? Мир тесен настолько, что я просто в нем лишний...

Ирина 2. А сколько метров каждая комната?

Владимир 1. Напрасно вы так, Ира. Я ведь все вижу, вы совсем не такая. Это вы защищаетесь... Но... но вы и без этого... производите впечатление...

Ирина 2. Без чего?

Владимир 1. Я плохо говорю хорошее. Просто вы сами лучше меня все знаете. О себе.

Ирина 2. Володя, сколько ваши комнаты метров?

Владимир 1. Ну большая двадцать. А маленькая четырнадцать. Устраивает?

Ирина 2. А кухня?

Владимир 1. Кухня-то зачем, это важно?

Ирина 2. Естественно, важно. Мне надо знать.

Владимир 1. Ну восемь... по-моему.

Ирина 2. Опять «по-моему»!

Владимир 1. Да! Я еще готовить люблю. И люблю, и умею. Рыбу очень хорошо... по-польски... Заливное... Щи, знаете, какие вкусные... Могу пирог испечь... А вы любите готовить?

Ирина 2. Нет.

Владимир 1. Могу даже купаты из лосятины...

Ирина 2. Этаж какой?

Владимир 1. Но я не охотник. На лосей не охочусь...

Ирина 2. Этаж какой, спрашиваю.

Владимир 1. Четвертый.

Ирина 2. Окна куда? Во двор?

Владимир 1. Во двор.

Ирина 2. Лифт есть?

Владимир 1. Есть.

Ирина 2. Пожалуйста, нарисуйте расположение ваших комнат.

Владимир 1. Зачем?

Ирина 2. Я все должна знать.

Владимир 1. Первый раз такую встречаю. (Рисует в ее блокноте.) Про себя-то что-нибудь скажете?..

Ирина 2. А что вас интересует?

Владимир 1. Как что?.. Ну что-нибудь... в смысле этого...

Ирина 2. В смысле надежности?..

Владимир 1. Ну и надежности... Хотя я не знаю, что вы под этим подразумеваете...

Ирина 2. А вы, Володя, по-моему, вообще ничего не знаете. (Забирает блокнот.) Ничего, не обману. Без паники. Не будете недотепой, все у нас получится с вами. До свидания. У меня еще одна встреча.

Владимир 1. С кем?

Ирина 2. Что за вопрос, Володя? Позвоните завтра вечером. Я скажу, какие перспективы. (Уходит.)

Владимир 1 (неуверенно). До свидания.

Баллада о возвращении

1

Комната. Жена. Входит муж.

Муж. Какая великолепная погода! Воздух чистый, небо чистое, дождь прошел, и теперь видны звезды... Ты помнишь такое, чтобы в городе были видны звезды? Не две-три, а тысячи, тысячи!..

Жена. И где же ты был?

Муж (бодро). Я был у Водоёмова.

Жена. Ах да, у Водоёмова... (Накрывает на стол.)

Муж. Зашел к Водоёмову, а у него сломался телефон, я не мог позвонить... Видишь ли, Водоёмов сейчас работает на Мердяхина, и мы с ним обсуждали разные варианты, очень полезная встреча...

Жена. Гриша, у меня к тебе разговор.

Муж. Серьезный?

Жена. Вполне.

Муж. Может быть, подождем до утра?

Жена. Нет, это разговор безотлагательный.

Муж. А мне кажется, любой безотлагательный разговор можно перенести на утро... Я понимаю, я задержался, ты волновалась, я не позвонил, но ведь утро вечера, сама знаешь, все-таки мудренее... Может, утром твой разговор покажется уже не таким серьезным... Давай не будем спешить... Хорошо?

Жена. Мне необходимо задать тебе очень важный вопрос.

Муж. Хорошо, задавай.

Жена. Только ты не напрягайся.

Муж. Ну. Я и не напрягаюсь. С чего ты взяла? Мне нечего скрывать. Я честно отвечу.

Жена. Нет, я вижу, ты уже напрягся.

Муж. Тебе кажется. Спрашивай.

Жена. Вопрос такой. Не удивляйся... Что бы ты сказал, Гриша, если бы ты узнал... что у нас в шкафу... прячется голый мужчина?

Пауза.

Муж. Как это?

Жена. Ну не совсем голый — в трусах.

Муж. В трусах? Ну если в трусах... (Весело, с облегчением.) Точно в трусах?

Жена. Да, допустим, в трусах. Что бы ты сказал?

Муж. От кого прячется?

Жена. В данном случае от тебя.

Муж. От меня... Это тест?

Жена. Да, тест. Из журнала.

Муж. Гм... Что бы я сказал?.. Я бы сказал: «Ну ты даешь, Настенька!..»

Жена. Вот как. Сразу же Настенька. (Зло.) А без Настеньки никак нельзя, нет? Что Настенька, может быть, ни при чем, даже в голову не придет, да? Сразу же подозрения?..

Муж. Прости меня, но кто его в шкаф запрятал? Разве не ты?

Жена. Представь себе, он спрятался сам!

Муж. Очень трудно представить.

Жена. А то, что я — я! — прячу в шкафу голого мужчину, ты представить можешь!

Муж. Да ничего я не представляю! Это ты меня заставляешь! А я и не хочу ничего представлять!.. Зачем мне представлять голого мужчину? Да еще у себя в шкафу!

Жена. Проехали. Будешь пельмени? Предупреждаю: остыли.

Муж ест. Без аппетита.

Муж. А как я должен был сказать?

Жена. Никак.

Муж ковыряет вилкой в тарелке.

Муж. Читаешь какие-то идиотские журналы, а я виноват.

Жена. Ты ни в чем не виноват, ты просто такой же, как все.

Муж. Зато ты ни на кого не похожа.

Жена. Да, это так.

Пауза.

Муж. Если бы я был как все, я бы дал ему в глаз. А тебе бы вломил сковородкой. (Пауза. Ласково.) Ну что, что я должен сказать? «Настенька, посмотри-ка, здесь кто-то есть, познакомь меня с молодым человеком»?

Жена. Он не молодой человек. Он мужчина зрелого возраста.

Муж. Я его знаю?

Жена. Нет, ты его не знаешь. Ты же не читал роман «Облом»?

Муж. Я читал роман «Обломов».

Жена. Врешь ты все, ты и «Обломова» не читал. Только щеки надуваешь: я читал, я видел, я знаю... Где ты был сегодня?

Муж. Я был у Водоёмова.

Жена. Слушай внимательно! И не перебивай. Представь: жена ждет мужа домой, муж где-то шляется, два часа ночи, звонок в дверь, наверное, муж пришел, впускает, а это не муж никакой, это другой, вваливается в трусах и просит убежища, за ним менты гонятся...

Муж. Ты мне что пересказываешь? Роман «Облом»?

Жена. Правдоподобно?

Муж. Не очень.

Жена. А по-моему, очень правдоподобно. Это жизнь, Гриша.

Муж. А почему он в трусах?

Жена. Он бежал из вытрезвителя. У него аффект. Понимаешь — аффект? Он трезвый, но ничего не соображает, мечется туда-сюда, туда-сюда по комнате. Как бы ты поступил на месте жены? Выгнал бы на лестницу? Сдал бы властям?

Муж. Мне себя трудно представить в такой ситуации. А зачем он бежал из вытрезвителя?

Жена. Ты не знаешь наших вытрезвителей? И ты еще спрашиваешь?

Муж. Опять?.. Послушай, мы же договорились, ты никогда не будешь мне напоминать о вытрезвителе!.. Это было давно, и все неправда!.. Во всяком случае, мне и в голову не приходило бежать из вытрезвителя... Нарисовали номер на ноге, положили на койку... И все. Даже выспался.

Жена. То ты, а то он. Он романист. Романы пишет! «Помогите мне, я — автор романа „Облом“!» Это репрессия, Гриша! И ты бы его выгнал на улицу?

Муж. Облом... (Задумался.) Ну и что? Что дальше?

Жена. А дальше звонок. Я говорю: «Муж».

Муж. Ты?.. говоришь?

Жена. Да, я! Представь меня на месте жены! Я говорю — про тебя: «Это муж». И при слове «муж» он в панике прячется!..

Муж. В шкаф!

Жена. Ну наконец-то... Дошло!

Муж. Подожди. Ты хочешь сказать, что сейчас в шкафу кто-то сидит?

Жена. Ну, может, не сидит, может, стоит...

Муж. Подожди, ты хочешь сказать, что, если я открою сейчас шкаф, там кто-то есть?

Жена. Автор романа «Облом».

Муж. В трусах?

Жена. По всей видимости.

Муж. И можно открыть?

Жена. Можно, но осторожно. Не напугай человека.

Муж (подходит к шкафу). Так я открываю?

Жена. Если ты внутренне готов к этому, открывай. Только будь корректным. Не хами.

Муж. Вот так взять и открыть?

Жена. Гриша, я тебе все объяснила.

Муж. И он там?

Жена. Он там.

Муж. Тут подвох, тут какой-то подвох... Я не понимаю в чем, но подвох... Итак, я открываю... А зачем?

Жена. Гриша, мы должны вместе разобраться с этой проблемой. Втроем.

Муж. Ребус какой-то.

Отходит от шкафа.

Жена. Почему же ты не открыл?

Муж. Я, наверное, идиот, извини, я не врубаюсь. И в чем же юмор, позвольте спросить?

Жена. Гриша, там находится человек, бежавший из вытрезвителя. Он испугался тебя и спрятался. Я не смогла его остановить. Он нуждается в помощи!

Муж. Это смешно?

Жена (с раздражением). Это не смешно. А может, смешно. Кому как. Я не знаю. Ему не смешно, а мне смешно. Мне смешно, что ты мне не веришь.

Муж (недоверчиво смеется). Разыгрываешь... Как это так: «Он нуждается в помощи»? А я не открою!.. Нет, нет, не открою... Ты ведь что-то хочешь этим сказать... Хочешь — так скажи!.. Хочешь сказать, что я был не у Водоёмова?

Жена. При чем тут Водоёмов? Не зли меня.

Муж. Но я был у Водоёмова. Можешь ему позвонить. Правда, он уже спит, наверное.

Жена. И у него не работает телефон!.. Григорий, ты не веришь мне, что в шкафу автор романа?

Муж. Почему? Верю.

Жена. Нет, ты мне не веришь!

Муж. Это ты мне не веришь!

Жена. Ты поел? Если ты поел, иди спать, пожалуйста. Ты на редкость тупой.

Муж. А он останется там?

Жена. Не волнуйся, я его выпущу.

Муж. В трусах?

Жена. Я дам ему твои брюки. Потом вернет.

Муж. А почему ты ему сразу не дала мои брюки?

Жена. Не успела.

Муж. Понимаю. Пойми и ты, дорогая, ты должна это знать: из вытрезвителя сбежать невозможно!

Жена. Смелость города берет!

Муж. Нет, дорогая, легче из тюрьмы сбежать, чем из вытрезвителя!

Жена. Я не хочу больше обсуждать с тобой эту тему.

Муж. Ну конечно, она не хочет со мной обсуждать!.. Ты меня все время укоряешь в чем-то. Но я был бы признателен тебе, если бы ты выражалась прямо и без всяких метафор. Водоёмов...

Жена. Замолчи! Я слышать не хочу эту фамилию!

Звонок в дверь.

Муж. Ничего себе!.. в такой час... (Впускает милиционера.)

Блюститель порядка. Старший лейтенант Здравомыслов. Приятного аппетита. Прошу меня извинить за вторжение. Надеюсь, никого не разбудил? Здравствуйте, мадам. (Мужу.) К представителям лучшей половины человечества я обращаюсь обычно «мадам», если обстановка приватна. Вы ведь не будете спорить со мной, наш язык небогат в отношении этикета.

Пауза.

Сразу хочу предупредить вас, что мое появление носит исключительно неофициальный характер, и вы имеете полное право прекратить наше общение в любой момент встречи. Я как частное в данный момент лицо, тем не менее рассчитываю на ваше понимание и на поддержку.

Пауза.

Не подумайте, что я вас виню, скоропалительно осуждаю или таю в своем сердце некоторый запас обиды. Ни в коем случае! Напротив, по-человечески мне понятна ваша позиция, но прошу и вас войти в положение мною представляемого коллектива.

Пауза.

Муж. Какого еще коллектива?

Блюститель порядка. Работников медвытрезвителя № 2.

Пауза.

Жена. Нет, нет, это недоразумение!

Блюститель порядка. Только не спрашивайте у меня ордер на обыск, мадам! Нет ни ордера, ни понятых! Я пришел к вам как человек к человеку. И это не фраза!

Муж. Что ему надо?

Жена. Понятия не имею!

Блюститель порядка. К сожалению, имеете, мадам, должен вас огорчить, но вы определенно имеете достаточное понятие о предмете моего беспокойства, и я призываю вас к благоразумию! Вы знаете, о чем я говорю, и вы тоже.

Муж. О чем он говорит? О чем?

Жена. Вы ошиблись квартирой!

Блюститель порядка. А вот и не так! По всем нашим данным он скрывается здесь. Нет, нет, это в порядке вещей — вы оказали приют якобы преследуемому лицу! Но фокус в том, что угроза — мнима, как ни крути, во всех отношениях. И я здесь, чтобы вы поверили в мнимость!

Муж. Какому лицу?

Жена. Не слушай его!

Муж. Он сказал, ты оказала приют — какому лицу?

Блюститель порядка. Евгению Денисовичу Хунглингеру, сбежавшему из нашего медвытрезвителя.

Жена. Ерунда!.. Бред!.. Не знаю никакого Хунглингера!

Муж (подозрительно). Это не тот ли, который написал роман «Облом»?

Блюститель порядка. Ага! Значит, знаете!

Жена. Гриша, молчи!.. Что ты суешься со своей эрудицией! Ты читал «Облом»? Не читал! Не читал, так помалкивай!..

Блюститель порядка. Если вы думаете, что Евгений Денисович подвергался насилию, это ошибка. Я не скрою, у нас есть горячие головы. Но в данном случае он совершил ничем не спровоцированный побег, во многом вероломный, причем в тот момент, когда дверь в человекоприемник была открыта для впуска другого клиента. Поймите меня, это ЧП. Такого никогда не было! У нас остались его документы, его одежда, сумка с рукописью недописанного романа, его часы. Если я не возвращу Евгения Денисовича назад в наш вытрезвитель, завтра мне открутят голову. Нам всем устроят головомойку. (Кричит.) Евгений Денисович! Я знаю, вы здесь! Заявляю ответственно, вам ничего не угрожает! Выходите скорее!

Пауза.

Жена. Видите, никого нет.

Блюститель порядка. Я убежден, он тут. (Кричит.) Евгений Денисович! Евгений Денисович!

Пауза. Все вслушиваются в тишину.

Муж (вдруг). Не хотите ли вы сказать, что ваш... как его... Евгений Денисович прячется у меня в шкафу?

Жена. Григорий! Не суйся!

Блюститель порядка. Ну зачем же в шкафу? Я думаю, он элементарно пребывает в другой комнате. В крайнем случае стоит за занавеской, в самом крайнем — спрятался под кроватью. Но почему именно в шкафу? Не надо доводить все до абсурда.

Муж (жене). Значит, в шкафу никого нет?

Жена. Ну что ты пристал со своим шкафом! Естественно, нет! Кто может быть в шкафу? (Милиционеру.) Мой муж ничего не знает, он только что пришел, его не было дома. Гриша, уходи, не мешайся под ногами.

Блюститель порядка. Вас не было дома? Вы недавно пришли? Так вы ничего не знаете?

Муж. Я был у Водоёмова. Впрочем, я не обязан перед вами отчитываться. И вообще, ваши документы, товарищ!

Блюститель порядка. Пожалуйста... (Дает мужу, обращаясь к жене.) Простите, мадам, я должен был предъявить сразу, как только вошел. (Мужу.) Значит, вы были у Водоёмова?

Жена. Гриша, верни удостоверение. Уходи, я сама разберусь.

Муж (сосредоточенно рассматривая удостоверение). Нет... здесь что-то не так. Уверяю тебя, что-то не так. Шкаф, шкаф...

Блюститель порядка (забирая). А что касается шкафа, прием крайне наивный. Отвлекаете внимание, уважаемый. А нельзя ли ваш документ?

Муж. Дудки! Я у себя дома!

Блюститель порядка. Отлично. Я не настаиваю. Вы — дома. Вам малы ваши брюки, вот в чем загвоздка. Посмотрите, мадам.

Муж. Что он несет! Ты понимаешь хоть что-нибудь?

Блюститель порядка. Вам малы ваши брюки, из чего я заключаю, что ваши брюки не ваши.

Муж (опешив). А чьи?

Блюститель порядка. Мадам?

Жена. Это брюки моего мужа.

Блюститель порядка. Вот что хотел я услышать! Вы надели брюки мужа мадам!

Муж. Муж мадам — это я!

Блюститель порядка. Не смешите.

Пауза. Супруги, похоже, лишились дара речи — ошеломлены. Милиционер ходит по комнате.

Случай, действительно, нестандартный. Но я уже во всем разобрался. В оправдание своей медлительности, мадам, должен заметить вам, что вопреки распространенному мнению многие работники органов правопорядка запоминают лица крайне неудовлетворительно. К сожалению, я отношусь к их числу. Нечто подобное наблюдается среди продавцов крупных универсамов. Бесконечная смена лиц, мелькающих перед глазами, угнетает некоторые участки коры головного мозга, и главным образом ответственные за память. Скажу больше, для представителей силовых структур нашего профиля человеческое лицо — не самое главное. Мы редко смотрим на лица. Однако разденьтесь до трусов, и я не буду сомневаться ни единой секунды. Вы или не вы. Вы! Вы не были у Водоёмова!

Муж. Где же я был?

Блюститель порядка. Вы были в вытрезвителе. В нашем!

Муж. Убирайтесь вон сию же секунду!

Блюститель порядка (поиск поддержки). Мадам?

Жена. Нет, это правда недоразумение...

Блюститель порядка (с укоризной качая головой). Мадам... Разве я вас хоть в чем-нибудь упрекнул? Вы поступили гуманно.

Муж. Он сумасшедший!

Блюститель порядка. Вы, а не я, это вы, Евгений Денисович, повели себя словно безумец! Неужели вам кто-нибудь угрожал? Неужели вы думали, что вам накостыляют?.. Мы живем еще до известной степени в правовом государстве!.. Ну спокойно, спокойно, все позади... Будем друзьями... Идемте, идем... Нас ждут...

Муж. Не пойду!.. Никуда не пойду!..

Блюститель порядка. Но я вас очень прошу... Я прошу вас как читатель, если хотите, писателя... Пожалуйста... Вы побудете, и мы вас отпустим. Вам надо побыть. А иначе — абсурд.

Муж. Настя, Настя...

Жена. Гриша, он по-своему прав... Пожалуй, тебе лучше пойти, как ты считаешь?..

Муж. Куда?

Жена. Ну туда... Неважно куда... Гриша, я тебя выручу, ты не бойся, иди. Ты веришь мне? Или не веришь?

Муж. Почему я должен куда-то идти?

Жена. Ну как же ты не поймешь почему? Или ты, или не ты... Ну не будь эгоистом. Иди же. Так надо.

Муж. Я твой муж, Настя! Я трезвый!

Жена. Тем более, тебе нечего опасаться.

Блюститель порядка. Мадам, обещаю, мы вернем вам одежду вашего мужа.

Жена. Положись на меня, мой ненаглядный, и совесть наша будет чиста... (Целует мужа.)

Блюститель порядка. Клянусь, мадам, ни один волос не упадет с головы Евгения Денисовича!

Муж. Я не Евгений Денисович! Я не писал роман «Облом»!

Блюститель порядка (с иронией). Да, конечно, вы были у Водоёмова.

Муж. Но ведь я не в шкафу! Настя, ведь я не в шкафу?!

Блюститель порядка. Идемте, идемте, там разберутся.

Уводит.

Жена подбегает к шкафу. Трогает дверцу.

Жена. Евгений Денисович... Евгений Денисович!.. Вы спасены!

Музыка, затемнение и т. п.

2

Хунглингер. (Он может выйти из шкафа. Впрочем, это непринципиально.) Вот и на нашей улице праздник — установлен памятник Во Всем Виноватому. Торжества, каких давно мы не видели. До торжеств ли нам было?

На гранитном постаменте стоит бронзовый Во Всем Виноватый, ветер будто полы пальто ему раздувает.

А лицо Во Всем Виноватый руками закрыл, потому что он собирательный образ, не персонифицированный. Плачет будто. Или попросту спрятался. Правда, если к нему повнимательнее приглядеться, как руку-то держит, виден будет зазор между пальцами средним и безымянным... Соглядатай, никак? — У, хитрющий! — подглядывать вздумал!.. Так и плюнешь в него, негодяя.

Для того он у нас и поставлен.

Мы его наказуем. Все легче. Кто плюнет, кто грязью метнет, кто масляной краской запачкает. На худой конец, кулаком погрозит. Все легче.

3

Муж. Дудки! Я у себя дома!

Блюститель порядка. Между тем вам малы ваши брюки, вот в чем загвоздка. Посмотрите, мадам.

Муж. Что он несет! Ты понимаешь хоть что-нибудь?

Блюститель порядка. Вам малы ваши брюки, из чего я заключаю, что ваши брюки не ваши.

Муж (опешив). А чьи?

Блюститель порядка. Мадам?

Жена. Подожди, дорогой, но эти брюки, действительно, не твои!

Муж. Разве?

Жена. Это брюки Водоёмова!

Муж. Не может быть!.. Я не знаю, как это могло получиться...

Жена. Так ты был у Водоёмова?

Муж. Да... но...

Жена. Ты действительно был у Водоёмова?

Муж. Настенька... я... был у Водоёмова... но это совсем не то, о чем ты подумала...

Блюститель порядка. Он был в нашем вытрезвителе!

Жена. Не рассказывайте мне сказки! Я знаю, где он был!

Муж (потерянно). На самом деле... я был в вытрезвителе...

Блюститель порядка. Что я говорил!.. Идемте, Евгений Денисович!

Жена. Какой он Евгений Денисович!

Муж. Настенька... он прав... я действительно был в вытрезвителе... Ну что ты, Настенька, какой еще Водоёмов?.. Я пошутил... я не был у Водоёмова...

Жена. Был! Был! Был!

Блюститель порядка. Мадам, клянусь честью, мадам, Евгений Денисович был в нашем медвытрезвителе. Не волнуйтесь, мадам, мы вернем вам одежду вашего мужа. Идемте, идем...

Муж (торопливо). Да, конечно... идемте, идем...

Оба уходят.

Жена бросается к шкафу.

Жена (плача). Евгений Денисович... Евгений Денисович... Вы спасены!

Тесный мир — 3

Встреча у фонтана

Ирина 1. Володя, это вы?

Владимир 2. Здравствуйте, Ирина. Вот вы какая. Я вас не такой представлял... по голосу.

Ирина 1. Я вас тоже не таким представляла. Я в метро сейчас ехала, а там входят-выходят, я загадала: если мужчина первым войдет, у вас карие глаза, а если женщина — голубые. Вошла женщина, а у вас все равно карие.

Владимир 2. Бывает.

Ирина 1. А какой вы меня представляли?

Владимир 2. Вас?.. Гм, не такой. Гм... В общем, не важно.

Ирина 1. А какой, какой?

Владимир 2. Ну, что ли, более представительной представлял... менее женственной...

Ирина 1. Правда?

Владимир 2. Во всяком случае, на агента по продаже недвижимости вы мало похожи.

Ирина 1 (смеется). Это точно. А на кого я больше похожа?

Владимир 2. Не знаю. На учительницу.

Ирина 1. У меня мама учительница. Русский язык преподавала... А теперь на пенсии. А я когда-то модельером стать хотела. Я шью. Очень професси-о-наль-но. Хотя и любитель. Я домоседка по характеру. Но, конечно, когда возможность есть, люблю путешествовать. Слушайте, какая давка в метро!.. У вас есть собака?

Владимир 2. Что? Нет. Нет, собаки нет.

Ирина 1. У нас тоже нет. Я очень хочу немецкий язык выучить.

Владимир 2. Извините, Ира, я насчет фирмы, в которой вы работаете... Лично в вас я абсолютно уверен, мне про вас рассказывали... Но что касается фирмы в целом... надежна ли она?

Ирина 1. Ой, глупости какие!.. Вы не беспокойтесь, меня не уволят...

Владимир 2. Я к тому, что без гарантий не очень хотелось бы... Я все-таки рискую как-никак... Вы сами знаете... чтобы потом не пришлось... без квартиры...

Ирина 1 (после паузы). Володя, вы о чем? Я не понимаю.

Владимир 2. Ну, чтобы это... (Пауза.) Хорошо. Пусть как есть. Значит так, что мы имеем. Вы как — записывать будете?

Ирина 1. Что записывать?

Владимир 2. Мои данные.

Ирина 1. Нет, зачем же... записывать?

Владимир 2. В общем, живу я на улице Кожемякина, напротив книжного магазина... Знаете книжный?

Ирина 1. Книжный? Знаю.

Владимир 2. Хорошее место.

Ирина 1. А сколько вам лет?

Владимир 2. Сколько дадите. Так вот, я напротив живу. Очень хорошее место. Центр города. С транспортом нет проблем. Второй этаж. Квартира однокомнатная, приватизированная, я хозяин. Комната — двадцать четыре с половиной метра, почти двадцать пять, большая. Коридор — девять метров, кухня — девять... Ванная, туалет... а всего с нежилой площадью — сорок восемь квадратных метров. Квартира в приличном состоянии. Высота потолка — три двадцать. Балкона нет, лифта нет и не нужен — второй этаж... Пол паркетный, окна во двор... Что там еще?.. Был ремонт капитальный, деревянные перекрытия заменены железобетонными... Ну как, Ира... Вы на меня так смотрите... согласны ли со мной дело иметь?

Ирина 1. Володя, миленький... Вы считаете, этого достаточно?

Владимир 2. В крайнем случае у меня есть гараж еще, но я хотел бы оставить его все-таки за собой.

Ирина 1. Я на ваш гараж не претендую.

Владимир 2. Про гараж я так сказал. Если без гаража, как вы полагаете, за двадцать пять тысяч возможно ли ее продать... долларов?

Ирина 1. Вы меня спрашиваете?

Владимир 2. Или нельзя?

Ирина 1. Почему же... наверное, все можно.

Владимир 2. То есть, вы говорите, что это реально?

Ирина 1. Продать вашу квартиру?

Владимир 2. И купить в Центральном районе двухкомнатную с минимальной доплатой, а желательно — без?!

Ирина 1. Без доплаты?

Владимир 2. Двухкомнатную.

Ирина 1. И что я должна сказать?

Владимир 2. Скажите, что реально.

Ирина 1. Ну реально.

Владимир 2. Нет, правда реально?

Ирина 1. На свете нет ничего невозможного. Если вам так хочется.

Владимир 2. Быть не может. Все говорят — не реально.

Ирина 1. А зачем тогда спрашивать?

Владимир 2. Двухкомнатную? В Центральном районе?

Ирина 1. Только почему... обязательно в Центральном?

Владимир 2. А где вы предлагаете?

Ирина 1. Я?

Владимир 2. Ира, вы меня окрыляете. У нас должно получиться. Вся надежда на вас. Хотелось бы двухкомнатную, и хорошо бы в Центральном районе. Но не первый этаж.

Ирина 1. А какой?

Владимир 2. Ирочка, какой вы скажете. И не последний.

Ирина 1. А когда сказать... прямо сейчас?

Владимир 2. А вы прямо сейчас можете?

Ирина 1. Сейчас — не могу... Разве так делаются дела... прямо сейчас?.. Мы с вами и не знакомы толком...

Владимир 2. А завтра? Я вам завтра позвоню, хорошо?

Ирина 1. Я подумаю...

Владимир 2. Так я позвоню?

Ирина 1. Если так хочется...

Владимир 2. Хочется! Очень хочется!

Ирина 1. Я, пожалуй, пойду.

Владимир 2. Вы на метро?

Ирина 1. Нет, нет, мне туда, мне в другую сторону. Счастливо.

Владимир 2 (вдогонку). Приятно было познакомиться!.. Я очень надеюсь на вас!..

Судьба

Комната Ивана Иваныча.

Иван Иваныч вводит в дом Друга детства.

Друг. Вот, значит, как ты живешь, Иван Иваныч. Сколько же мы с тобой лет не виделись?

Иван Иваныч. Много, много. Чай будешь пить?

Друг. Ничего не буду. Прости, ждут меня. Одна нога здесь, другая там.

Иван Иваныч. Ну за встречу-то? Сам бог велел. Неужели так и убежишь?

Друг. Не обижайся, не пью.

Иван Иваныч. Совсем?

Друг. Совсем. (Осматривается.) Здесь у вас шкаф стоял. Старинный.

Иван Иваныч. Продан шкаф. И зеркало продал. Когда отец умер.

Друг. Да... зеркало... в раме резной... Мне дядя Ваня снится иногда. Хороший был мужик. Оригинального ума человек.

Иван Иваныч. Ты о себе расскажи.

Друг. Ну а что о себе... Работаю. Вот в экспедиции мотаюсь, иногда друзей навещаю. Раз в сто лет. На пять минут, когда проездом... Ничего не поделаешь — судьба. Семья у меня не очень большая... Теща с нами живет. Дочь на выданье. Вот написал учебник по этнографии. А ты?

Иван Иваныч. Я — все хорошо. Братья в люди выбились. Как говорится.

Друг. Ты знаешь, как я к твоим братьям отношусь. «Как говорится». Твои братья, как говорится, удачно женились.

Иван Иваныч. Есть мнение.

Друг. Вань, а как у тебя-то?

Иван Иваныч. У меня-то?.. Нормально. У меня все хорошо.

Друг (осторожно). Не женился?

Иван Иваныч. Я-то? Да как сказать. А ты почему спрашиваешь?

Друг. Просто спросил. Нельзя?.. Если что не так, то прости.

Пауза.

Иван Иваныч. Нет, почему. Все так. Я тоже. (Пауза.) Женат.

Друг. Молодец.

Пауза.

Иван Иваныч. Нет, я женат, женат. Все хорошо.

Друг (уступчиво). Я так и слышал: ты женат. Все хорошо у тебя. Хорошо.

Иван Иваныч. От кого слышал?

Друг. Да все говорят: женат.

Иван Иваныч. Все? А зачем тогда меня спрашивать, если все говорят?

Друг. Я же не всех спрашивал, я тебя только — сейчас. Мало ли что все говорят. И никакие они не все... А так... некоторые.

Иван Иваныч. А на ком, они все говорят, я женат?.. Все-некоторые...

Друг. Да я про то и не спрашивал, на ком... Женат и женат.

Иван Иваныч. Их послушаешь, всех-некоторых, такое услышишь...

Друг. Я, Иван, слухам-то не очень доверяю.

Иван Иваныч. Нет. Все хорошо. Ты не думай.

Пауза.

Друг. Давно?

Пауза.

Иван Иваныч. Одиннадцать лет, двенадцатый пошел.

Друг. У-у-у, как давно. Срок, срок. Мирно живете?

Иван Иваныч. Очень мирно.

Друг. Даже «очень»?

Иван Иваныч. Никогда не ссоримся.

Друг. Значит, повезло. Такое редко бывает.

Иван Иваныч. Практически не бывает.

Друг. А дети?..

Иван Иваныч. Дети — что?

Друг. Детей... нет?

Иван Иваныч. Кто тебе сказал, что нет детей?

Друг. Никто. Это я тебя спросил.

Иван Иваныч. Есть.

Друг. Вот видишь.

Иван Иваныч. Вижу. Вижу, что ты мне не веришь.

Друг. Зачем же не верить? Охотно верю.

Иван Иваныч. Есть, есть у меня дети. Но ты не веришь, я вижу.

Друг. Какой-то ты, Иван, подозрительный стал...

Иван Иваныч. И не верь. Нет у меня детей. Я пошутил.

Друг. Ну, нет так нет. У одних есть, у других нет... Я, пожалуй, пойду... Хозяйка-то где твоя?.. Уехамши?

Иван Иваныч. Здесь она. Спит.

Друг (оглядываясь). Что же ты сразу не сказал? А мы громко так... Н-да... Ладно. Не буду тебя... отвлекать.

Иван Иваныч. Подожди, я вас познакомлю.

Друг. Нет, нет, не буди ее, не надо. Я ухожу.

Иван Иваныч. Подожди, тебе говорят. Сейчас познакомлю! (Выходит.)

Друг (громким шепотом). Удобно ли это? Вань, давай не будем, а?.. Вань, может, не надо?

Иван Иваныч вернулся; в руках нечто, накрытое черной тряпкой. Ставит на стол. Снимает тряпку. — Трехлитровая банка с водой. На дне лягушка.

Гость глядит на лягушку с ужасом.

Иван Иваныч. Моя.

Пауза.

Друг. Так вот оно что... Значит, правду мне говорили...

Иван Иваныч. Да что они знают? Они ничего не знают! (Вспылил.)

Друг. Ванечка, миленький... как же это тебя угораздило?..

Иван Иваныч. Отец.

Друг. Ах да, отец.

Иван Иваныч. Он потом сам испугался.

Друг. Да, да, я понимаю...

Иван Иваныч. Братья-то стреляли... знали куда... А я... дурак был...

Друг. В болото... Понимаю, все понимаю...

Иван Иваныч. Приношу скользкую, держу на ладонях, у нее зобик... горлышко: пф, пф, пф... Братья смеются, сволочи... а я на отца гляжу, никогда не забыть, взгляд у него тускнеет, тускнеет...

Друг. Но... ты, Ваня, уверен... она не того?..

Иван Иваныч. В каком отношении?

Друг. Ну... не царских кровей?..

Иван Иваныч. Сам ты царских кровей!.. Это только по твоей этнографии в сказках царевны, а по жизни, знаешь, никаких нет царевен... Все проще по жизни. Или сложнее — как тебе больше нравится. Одно слово: судьба. Сам сказал.

Друг (робко). А кормишь чем?

Иван Иваныч. Мух ловлю. Таракашек ест. Потом на травку выпускаю. Прыгает...

Друг. Но ты ее... (Осекся.)

Иван Иваныч. Что?

Друг. Ты ее... любишь?

Иван Иваныч. Не знаю. (Помолчав.) Да. Кажется, да.

Друг. А она тебя?

Иван Иваныч. Кажется, да.

Друг. Это главное, Ваня, это главное.

Иван Иваныч. Помнишь, у Пушкина? «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Мудро ведь сказано.

Друг. Шатобриан. Его мысль.

Иван Иваныч. Не важно чья.

Друг. А разве они так долго живут? Одиннадцать лет...

Иван Иваныч. В домашних условиях.

Друг. Понимаю.

Иван Иваныч. Да нет, ты не думай, она не старая.

Друг. Я вижу, Ваня.

Иван Иваныч. Она поет.

Друг. Поет?

Иван Иваныч. Иногда. По-своему.

Друг. У нее есть имя?

Иван Иваныч. Не скажу.

Друг. Не говори.

Иван Иваныч. Есть. Только я не хочу, чтобы знали другие.

Друг. Правильно. Абсолютно правильно. Не говори.

Иван Иваныч. Посмотри, ты ей понравился.

Друг. Она мне тоже... нравится...

Иван Иваныч. Правда?

Друг. Ну а что?.. Симпатичная.

Иван Иваныч. Глаза, посмотри, какие...

Друг. Ну да...

Иван Иваныч. Слушай, иногда так поглядит — насквозь видит...

Друг. Я, Ваня, пойду.

Иван Иваныч. Иди.

Друг. Не буду мешать... Всех тебе... вам то есть... благ... Здоровья, достатка... До свидания.

Иван Иваныч. Удачи тебе! Спасибо!

Гостя нет. Иван Иваныч глядит завороженно на лягушку. Он хочет ей что-то сказать. Не решается.

Наконец, осмелев, квакает. Раз, другой — вполне натурально.

Не услышав ответа, квакает снова.

В кваках его — и боль, и надежда, и просьба о прощении, и затаенная грусть.

Нам не понять его кваки.

Но он понимает, почему не отвечает лягушка.

Накрыв черной тряпкой, бережно прижимает банку к груди. И осторожно уносит.

Тесный мир — 4

Каждый держит телефонную трубку.

Ирина 2. ...Одно время жулики попадались, а теперь все недотепы какие-то. Пытка, а не работа. Дурдом. Пришел, цветы принес, а сам даже не знает, сколько у него прихожая метров. Так что, Ириша, будь бдительна. Вот выйдешь за такого, а потом всю жизнь мучиться. Даже лампочку ввернуть не сумеет.

Ирина 1. Не знаю. По-моему, наоборот — практичные, прагматичные... Все чего-то хотят. А чего хотят?

Ирина 2. Чтобы за них другие крутились, вот чего они все хотят. Брошу к чертовой бабушке и уеду куда-нибудь.

Ирина 1. А я бы и без лампочки согласилась... Пускай не умеет, потом научится... Лишь бы я ему нравилась... и был бы человек хороший... Без лампочки... И без квартиры...

Владимир 1. ...Я ей все-таки не понравился, Владимир Петрович. Ты как думаешь?

Ирина 2. В Швецию. Или в деревню. Зачем кручусь?

Ирина 1. Немецкий бы выучить... Ты немецкий учила, трудно учится, да?

Владимир 2. Нет, должно получиться. Слышь, Володя? В Центральном районе! Причем без доплаты!

Ирина 2. Для кого? Для чего?

Владимир 2. Вот было бы здорово.

Ирина 1. Вот было бы здорово.

Владимир 1. Было бы здорово. Да.

Берендей

(В целом комедия)

Действующие лица:

Рюрик.

Володя.

Плюс контролер, прохожий, полицейский, местный житель.

Действие происходит в достаточно цивилизованной стране. Пролог — в поезде. Потом — на станциях.

ПРОЛОГ

Вагон. Не такой, как у нас. Входят Рюрик и Володя, обремененные сумками и складным столиком. Рюрик энергичен, Володя суетен — затаскивает тележку...

Рюрик. Проходи, проходи, не стесняйся. Тяжесть какая. Давай, давай. (Помогает.)

Володя. Ничего, я сам. (Осматривается.) Никак пустой?

Рюрик. А тут в поездах никто не ездит. Тут у всех личный транспорт. Садись.

Усаживаются.

Володя. Думал, не дотащу.

Поезд трогается.

Рюрик. Дорого. Бензин дешевле.

Володя (растерянно). Да?

Рюрик. Это такие, как я, на поездах. А так дорого.

Володя. Хорошо.

Рюрик. Здравствуй, что ли. Мы с тобой так и не поздоровались... а? По-настоящему.

Обнимаются.

Сентиментальным стал.

Володя. Скучаешь, наверное?

Рюрик. Не то слово.

Володя. Сильно скучаешь?

Рюрик. Нет. Совсем не скучаю. Не то слово.

Володя. Не скучаешь — «не то слово»?

Рюрик. Не то слово, скучаю.

Володя. Я и сказал, что скучаешь.

Рюрик. Ты не то сказал. Не говори ничего. Не спрашивай.

Едут молча.

Ну как?

Володя. Как?

Рюрик. Понравилось? Или как?

Володя. В смысле — что?

Рюрик. В смысле — все. Ты же первый раз. Первое впечатление.

Володя. Первое впечатление — ничего. Я еще не почувствовал.

Рюрик. А мне сразу понравилось.

Володя. У меня... сумки тяжелые — первое впечатление. Вагон пустой... Я еще не почувствовал. Я боялся, ты меня не встретишь... Тяжесть такая...

Рюрик. За кого же ты меня принимаешь, Володька? «Не встречу»... Тут даже воздух другой.

Володя. А далеко ехать?

Рюрик. Не очень. Ну давай, рассказывай. Как твои?

Володя. Мои — ничего.

Рюрик. Татьяна твоя в театре по-прежнему?

Володя. Нет, уже не по-прежнему.

Рюрик. Понятно. А Елена Васильевна?

Володя. Ушла на пенсию.

Рюрик. Правильно.

Володя. Остановок пять?

Рюрик. Восемь. Не бери в голову, все равно высадят. А Федкевич, ты видел Федкевича?

Володя. Кого высадят, Рюрик?

Рюрик. Да никого. Ты видел Федкевича?

Володя. Почему высадят, я не понял?

Рюрик. Может, и не высадят. Раз на раз не приходится. Да ты не волнуйся, тут в каждом поезде так... После каждой остановки... Он как заводной... Свистун. Туда-сюда.

Володя. То есть что за свистун?

Рюрик. Ну свистун. Со свистком. Видел, на перроне свистел?

Володя. У нас таких нет.

Рюрик. А у нас есть. Он машинисту свистит. Чтобы трогались. Экзотика.

Володя. Ну и пусть свистит.

Рюрик. А потом проверяет. Он в поезде едет. По поезду ходит...

Володя. Контролер.

Рюрик. Ну да.

Пауза.

Володя. Рюрик, ты купил билет?

Рюрик. Все в порядке, не бойся.

Володя. Ты купил два билета?

Рюрик. Знаешь, сколько стоит билет, а тем более два?

Володя. Мы так не договаривались.

Рюрик. Высадят — поедем на следующем.

Володя. Ты... ты... Ты в своем уме, Рюрик?

Рюрик. Да что ты разнервничался? Со мной не пропадешь. Я все время так езжу.

Володя. Рюрик, мне нельзя попадать в полицию. Меня больше не впустят.

Рюрик. Здесь нет дорожной полиции. На этих ветках просто высаживают. С одного высадят — на другой пересядем. Все испытано. Если хочешь, можно спрятаться в туалете.

Володя. Ты! Ты писал, что встретишь меня на машине!

Рюрик. Не получилось. В другой раз. Не всегда все получается.

Володя. Ты писал, что много зарабатываешь!

Рюрик. Да. Но билеты все равно дорогие.

Володя. Я тебе столько привез! Тебе не продать. Столько.

Рюрик. Вижу. Спасибо. Продам.

Володя. Три сумки тяжелые!

Рюрик. Спасибо, Володя. Все хорошо, не волнуйся. Посмотри, как здорово, а ты говоришь. Неужели тебе здесь не нравится?

Володя. Мне нравится, но я еще ничего не видел.

Рюрик. Если бы не свистуны, был бы просто рай. Рай! Все зло в свистунах. Идем в туалет.

Володя. А сумки?

Рюрик. Поместимся. Должны поместиться.

Володя. Да как же это так, Рюрик?..

Рюрик. Туда не заглядывают.

Оба встают.

Нет. Опоздали.

Володя (сердце упало). Идет?

Рюрик. В соседнем вагоне.

Володя. Ты видишь?

Рюрик. Ощущаю. Я свистунов на расстоянии... Сядь.

Садятся.

Может, и не придет. Бывает, и не входит. Последний вагон. Подумает, нет никого.

Володя (сутулясь). Может, нагнуться?

Рюрик (невозмутимо). Как Раиса живет?

Володя. Раиса? Нормально Раиса.

Рюрик. А Петя?

Володя. Нормально Петя.

Рюрик. А Елена Васильевна? Сиди спокойно...

Володя. На пенсии.

Рюрик. Татьяна твоя ушла из театра?

Володя. И Семенова тоже. Тоже ушла. Рудаков живет в Переделкино. Митрофаныч — метрдотель.

Рюрик. А Федкевич?

Володя. В Германии.

Едут. Молчат.

Рюрик. В общем, всем хорошо.

Володя. Нормально.

Рюрик. Уже не придет. Как пить дать не придет.

Пауза.

Володя. Ты... всех перечислил?

Рюрик. Рассказывай.

Володя (доставая конверт). Вот письмо.

Рюрик. А на словах?

Володя. У Юльки, говорит, плохо с математикой.

Рюрик. Еще бы.

Володя. И с физикой.

Рюрик. Этого следовало ожидать.

Володя. Сказала, что нет денег.

Рюрик. Я отвечу. (Убирает конверт в карман). Ты привез примус?

Володя. Привез примус.

Рюрик. Один?

Володя. Ты один просил.

Рюрик. Надо было три. Здесь все есть, кроме примусов.

Володя. Увы.

Рюрик. И складных столиков... Помнишь, Володька, мы с тобой по России как путешествовали... С примусáми.

Володя. С прúмусами.

Рюрик. Я помню язык. Смоленск...

Володя. Ростов-на-Дону.

Рюрик. Ты привез водку?

Володя. Две бутылки «Столичной».

Рюрик. Доставай.

Володя. Вот уж дудки.

Рюрик. Доставай, доставай.

Володя. До тебя не достану.

Рюрик. Доставай, говорю.

Володя. Когда приедем, тогда и достану.

Рюрик. Ну и трус!.. Чего ты боишься? Я тоже сначала боялся. Ты не бойся. Тут свобода. Свистун сам испугается.

Володя. Свободен, Рюрик. Разговор окончен.

Пауза.

Рюрик. Посмотри: вагон для курящих.

Володя. Где?

Рюрик. Видишь знак? Вагон для курящих.

Володя. Но не пьющих.

Рюрик. А у вас нет для курящих. У вас для некурящих вагоны.

Володя. Зато пить можно.

Рюрик. Разве можно?

Володя. А ты забыл?

Рюрик. У нас тоже можно. Доставай.

Володя. А у вас нельзя. Хочешь беломорину?

Рюрик. Ты привез?

Володя. Угощайся.

Рюрик. Спрячь, спрячь. Не показывай.

Володя. Отвык.

Рюрик. Не отвык, а нельзя. Свистун увидит. Что нельзя, то нельзя. Тут у них экология. Действительно нельзя.

Володя. «Беломор» нельзя?

Рюрик. Именно «Беломор» нельзя. У них пунктик на этом.

Володя. На «Беломоре»?

Рюрик. На экологии.

Володя. Цирк. (Помолчав.) Ты меня удивляешь.

Рюрик. Дым, дым.

Володя. Я поражен.

Рюрик. Дым и пепел. Вплоть до тюрьмы.

Володя. Да ты что?

Рюрик. Спрячь. Не надо. Потом.

Володя. Неужели в тюрьму?

Рюрик. Я тебе говорю. Лучше выпьем. Достань. (Тянется к сумке.)

Володя (препятствуя). Нет, я так не могу.

Рюрик (внезапный прилив чувств). Не можешь... ты представить не можешь... как я рад... как я рад тебя видеть... Володька приехал...

Контролер. Контролерская форма. Фуражка. Бляха с номером. Висит свисток на груди. На запястье подвешен фонарик. Величествен, но и доброжелателен. Крайне доброжелателен. Пока.

(Не поворачиваясь в сторону Контролера.) Это он.

Контролер (подойдя, улыбаясь любезно). Щур дуп фрезен. Катюп.

Молчание. Рюрик смотрит в окно. Володя — куда-то на пол.

Кансоль. Щур фа сторин, Катюп.

Молчание.

(Менее доброжелательно). Катюп фа сторин. Консоль.

Володя (подавленно). Между прочим, он к нам обращается.

Рюрик (глядя в окно). Между прочим, я не глухой. Сиди спокойно.

Контролер (Володе). Фаршен чис куден, Катюп стан.

Володя всем видом выражает непонимание, двумя руками показывает на Рюрика, — все вопросы, дескать, к нему.

(Рюрику — строго.) Фалант итове! Катюп фаршен чис куден?

Володя. Он просит билет.

Рюрик. Свистун.

Володя. Сделай что-нибудь.

Рюрик. А что я сделаю? (Делает вид, что только что заметил контролера.) Сейчас, сейчас. (Ищет билет.)

Поезд между тем стоит.

Остановка... Черт. Зараза. Чуть-чуть не хватило.

Контролер (сердито). Бонстра харунда! Еспод ержетра! Консоль фалант итове. Консоль!

Рюрик. Да подожди ты, разнервничался... Нетерпеливый какой... (Ищет по карманам.) Что же ты свистеть не идешь на перрон?.. Остановка же... Нам бы одну остановку проскочить... Больше не надо...

Контролер (торопя жестом руки). Харанд. Харанд.

Володя. Надо уходить, Рюрик. Штрафовать будет.

Рюрик. Безденежных не штрафуют. Подожди. Может, отстанет. Поищи у себя. Может, у тебя билет.

Володя. У меня?

Рюрик. Ищи, тебе говорят! (Показывает контролеру, что билет, скорее всего, у Володи.)

Володя ищет, достает из карманов бумажки какие-то.

Не торопись. Спокойно. Спокойно. Время тяни.

Контролер (грозно). Дибр фарана! Бонстра харунда консоль! Кужерт фарана консоль апта!

Володя (роняя бумажки). Боже, позорище... ужас какой... какой кошмар... жуть, жуть...

Рюрик. И не уходит, подлец, что удивительно. И ведь главное, поезд стоит из-за него. Ищи, ищи... Все из-за мандража твоего, Володька... Если б мы водку пили, он бы и не подошел даже...

Володя (едва не плача). Рюрик, я не могу. Не умею.

Контролер. Харанд!

Рюрик. В заднем кармане посмотри.

Володя. Рюрик, не издевайся надо мной, пожалуйста.

Рюрик. Может, в сумку засунул? Посмотри в сумке.

Володя (с надрывом). Рюрик!

Контролер (гневно). Харанд! Патен харанд! Дибл! (Показывает на дверь.)

Володя (едва ли не радостно). Он нас выгоняет. (Встает, хватает сумки, поспешно, натыкается на тележку.)

Рюрик (помогая Володе). Ладно. Ладно. Уходим. (Контролеру.) Не горячись, блюститель.

Кое-как, торопясь, удаляются.

Контролер (яростно — им вслед). Чарста парита! Харанд! Дибл консоль утер апта! Катюп... Тай гален шур... Харанд! (Следует за ними.)

Гаснет свет. Свисток. Шум отходящего поезда. Отошел и уходит.

И гнетущая тишина.

ПЕРВАЯ СТАНЦИЯ

Вывеска — не важно какая. Скамья. Декоративное дерево. Возможно, искусственное.

Рюрик и Володя сидят на скамье.

Рюрик. Не расстраивайся. Все хорошо. Ты зачем расстраиваешься?

Володя. Это чудовищно, Рюрик. У меня слов нет.

Рюрик. Все хорошо. Не бери в голову.

Володя. Чудовищно. Чудовищно. Просто чудовищно.

Рюрик. Ничего не чудовищно. Обыкновенно. Даже весело, а не чудовищно... Неужели тебе не весело?

Володя. Сейчас же пойди и купи билет.

Рюрик. Посмотри, какая чистота вокруг... Как все здорово... Воздух свежий.

Володя. Пойди и купи два билета.

Рюрик. В другой раз.

Володя. Как ты можешь?! Ты же знаешь, у меня нет денег... Я все свое вложил в твои дурацкие ножи!

Рюрик. В наши, Володя, в наши.

Володя. У меня одни долги...

Рюрик. Я тебе дам деньги. Зачем тебе деньги?

Володя. Давай.

Рюрик. Зачем?

Володя. Я куплю два билета.

Рюрик. Приедем и дам.

Володя. Нет, Рюрик. Не будь сволочью. Купи мне билет.

Рюрик. Ну допустим, я тебе куплю. А меня высадят. Как ты без меня доедешь?

Володя. Рюрик, скотина. Я не хочу унижаться. Еще одна такая высадка — и у меня не выдержит сердце!

Рюрик. Слушай, ты стал таким привередливым.

Володя. Ты говорил, у тебя много денег. Ты говорил по телефону, что поплывешь по Средиземному морю... Что хочешь землю купить, сволочь... Дом в Испании!

Рюрик. Да, в Испании проще купить. Там земля гораздо дешевле. Я не врал.

Володя. Я знал, что ты врешь. Но не думал, что до такой степени!..

Рюрик. Обидеть хочется, да? Обижай, обижай, я все равно не обижусь.

Володя. Сука.

Рюрик. Сам сука.

Володя. Нет, на мне экономить... на мне экономить!..

Рюрик. А почему, почему, спрашивается, я должен платить им такие деньги?.. Ты знаешь, сколько стоит билет до Энса?.. Девяносто! Это тебе не на дачу съездить! Привыкли к своим электричкам... Девяносто! У меня пособие двести десять!

Володя. Маргинал.

Рюрик. Нет, я получаю пособие.

Володя. Маргинал!

Рюрик. Скажи еще, что я изменил Отечеству!

Володя. Гад.

Рюрик. Между прочим, я вкалываю. (Примирительно.) Вот ты привез ножи, я повкалываю... теперь. Ты думаешь, просто их продавать? Это тебе не Россия... Это в России... тра-ля-ля два рубля... А здесь по-другому. Здесь все по-другому...

Володя. Свистун. Ты сам свистун. Свистун насвистел.

Рюрик. Надо весело жить. Нельзя жить с таким настроением. (Ждет, что скажет Володя.)

Пауза.

Вспомни лучше, как мы с тобой в Смоленск ездили... А как мы с тобой в Ростов-на-Дону ездили? Помнишь, рэкет какой, на центральном рынке? Не помнишь?.. Тебя чуть не зарезали, и то ничего. Все продали.

Володя. Цирк, Рюрик, цирк. Удружил, друг юности.

Рюрик (во весь голос). «Покупайте ножи! Ножи овощные для праздничного оформления стола! В комплекте три ножа с лезвиями разных размеров!»

Володя. Заткнись.

Рюрик. Есть что вспомнить, Володя.

Вспоминает приятное. Но молча.

Между прочим, твоя дорога оплачена. И багаж оплачен. И все расходы твои, не бойся, я на себя беру. Как и договорились. И вообще, я уже столько вложил, что и говорить не хочется. И еще вложу. И не так-то было легко освоиться за такой срок. Короткий... А мафия тоже сечет. Ножевая. Сам знаешь.

Володя. Для себя и стараешься.

Рюрик. И для себя, и для тебя. Для нас. Я тебе еще и обратный билет куплю. Если захочешь.

Володя. Это что значит — «Если захочешь»?

Рюрик. А вдруг не захочешь. Понравится. Я ведь знаю, тебе здесь очень понравится.

Володя. Рюрик, мне через неделю надо быть дома. У меня отпуск — неделя. За свой счет.

Рюрик. За мой счет. Ты же ко мне приехал.

Пауза.

Володя. Мне через неделю надо быть в издательстве. И ни днем позже.

Рюрик. Будешь через неделю. Если не понравится. Только понравится. Тут люди годами живут без паспорта. И ничего. Всем нравится. Ты сколько привез?

Володя. Много.

Рюрик. Тысячу сто?

Володя. Тысячу сто пятьдесят.

Рюрик. Тысячу сто пятьдесят комплектов... Ты молодец. Это мне на два месяца... И тебе. Даже на три. А ты говоришь.

Володя. Скоро поезд?

Рюрик. Сейчас подойдет. Увидим.

Володя. Если бы я знал, что ты такая скотина, я бы ни за что не приехал.

Рюрик. Положись во всем на меня. Я тут все изучил. Доедем.

Шум приближающегося поезда. Гаснет свет. Свисток. Колеса стучат.

ВТОРАЯ СТАНЦИЯ

От предыдущей отличается не многим. Стоит искусственное дерево не там. И другая вывеска. Рюрик и Володя сидят на скамье. У Володи — столбняк. Рюрик — сосредоточенно-возбужденный.

Рюрик. Ну как? Второй раз не так неприятно. Правда?

Молчание.

Правда, Володька?

Володя. Еще немного, и я поседею.

Рюрик. А зачем ты приставал к нему со своим английским? Он не обязан знать английский язык, тем более что у тебя нет билета.

Володя. Я не могу слышать, как ты мычишь... Изображаешь из себя идиота. Будто ничего не понимаешь.

Рюрик. Будто ты что-нибудь понимаешь. Что ты понимаешь? Я, например, не понимаю ни одного слова.

Володя. Заткнись.

Рюрик. Я время тяну, мы должны проскочить хотя бы одну остановку. А ты не вмешивайся. Положись на меня. Молчи. Как будто тебя не касается. (Встает, ходит по перрону, снова садится на место.) Кстати, это большое заблуждение, что все здесь владеют английским. Может, и владеют, да не всегда тебе в этом признаются. Здесь очень серьезное сопротивление... Тебе не надо объяснять чему.

Володя (невольно). Чему?

Рюрик. Американской культуре.

Володя. Цирк, Рюрик, цирк.

Рюрик. Не унывай, все хорошее впереди.

Володя. Далеко еще ехать?

Рюрик. Остановок семь.

Володя. А поближе не мог?

Рюрик. Извини, барин. Куда направили. Могли бы и дальше дать. Могли бы и вообще не дать.

Володя. Я бы тебе точно не дал.

Рюрик (с воодушевлением). А какие места там, Володька!.. Горы, поля, река!.. В речке форель!.. Вот такая.

Володя. Скотина. У нас все загадил и сюда уехал.

Рюрик. Дурак ты, Володька. Ей-богу, дурак. (Встает, катает по перрону тележку, деловито поглядывая на колеса. Останавливается.) Какой-то ты злой стал. А тут все по-другому. Тут и дышится не так. Я людей таких нигде не встречал хороших... Если б не свистуны...

Володя. Ты сам свистун.

Рюрик. Это вы там озлобленные... злитесь друг на друга, злобитесь... А тут нет. Тут уважает человек человека. Так принято.

Володя (оглядываясь по сторонам). Мы здесь были уже?

Рюрик. Не были.

Володя. Эта станция как называется?

Рюрик. Какая тебе разница. Посмотри, если хочешь.

Володя. Мог бы и выучить.

Рюрик. Русские нелюбопытны.

Володя (зловеще). Цирк.

Рюрик. Я сначала евреем хотел. Как Ленька Морозов. Но у того справка была, а у меня ничего не было. Я, знаешь, придумал как? Я... ты смеяться будешь, когда узнаешь, кто я. Я... (Ждет реакции.) Знаешь, кто я?

Реакции — ноль.

Не знаешь. Я — берендей.

Володя с показным равнодушием отворачивается в сторону. С показной заинтересованностью что-то высматривает вдалеке.

Берендей. Тут гастроли были. «Снегурочка» шла Римского-Корсакова, и все газеты писали... Успех феноменальный. Триумф. А мне программка попалась, рекламная... Я с этой программкой и предъявился. Показал. Ткнул пальцем, а там одни берендеи... Царь Берендей, царство берендеев... Одни берендеи... Я и сказал, что я берендей. Они поверили.

Володя (не выдержав). Врешь.

Рюрик (серьезно). Володя, я — берендей. Настоящий берендей. Честное слово, Володька. Они меня так и зарегистрировали.

Володя. Без документов?

Рюрик. У меня паспорт был, еще наш, старый. Я показал, там «русский» стоит. А это что значит? Значит, дискриминация. Всех берендеев записали русскими.

Володя. Врешь.

Рюрик. Еще в тринадцатом веке. Я правду сказал.

Володя. Врешь, что поверили.

Рюрик. А здесь человеку верят, Володя. Здесь уважают права человека.

Володя. Ну ты и скотина.

Рюрик. А может, я действительно берендей? Вот ты, например, ты что, свою родословную до тринадцатого века прослеживаешь? Ты ведь не знаешь, кто ты... Может, ты тоже берендей. Оба берендеи.

Володя встает, идет, останавливается, стоит, думает...

Володя (недоверчиво). И что дальше?

Рюрик. Дальше. Приписали меня к Энсу, городок маленький, чистенький, симпатичный такой, весь в зелени утопает, увидишь... Дали комнату мне, не очень большую, но уютную. Вполне. С удобствами. Шкаф, стол, два дивана, один твой будет... Холодильник, окно в сад... Мне больше и не надо. Пока. В домике у нас три комнаты, в двух других албанцы живут... четырнадцать человек, семья такая, отец землекопом работает... Но они через коридор... А я отдельно... Птицы поют в саду. В речке рядом форель.

Володя. Ты сволочь, Рюрик.

Рюрик. К двенадцати часам нам привозят обед. В специальной машине. По графику. Статус у меня. Государство заботится.

Володя. Что же, твое государство... в это самое не заглянуло... в энциклопедию?

Рюрик. В какую энциклопедию, Володя? Что ты за энциклопедист такой? Я тебе говорю, здесь о человеке заботятся. Здесь человеку верят, а не энциклопедии. Да меня тут все за берендея принимают, все! Тут в Энсе профессор живет, славист. Господин Град. Я с ним познакомился, он русским владеет... И выпить не дурак. Это только у вас думают, что здесь не пьют. Такие, как ты. А здесь еще как выпить могут. Мы с ним о литературе разговаривали. Он говорит: «А! Берен дей! Знаю, знаю, берендей!.. Островский... Снегурочка...» Он меня за берендея признал. Славист! За русского берендея. А ты ругаешься. Я уже в научных кругах за берендея признан.

Володя. Рюрик, я не хочу с тобой разговаривать.

Рюрик. А еще здесь масса благотворительных обществ. Всевозможных. Не знаю уже, куда деться от них. Все время приходят. Вот пришли: чем вам помочь? В чем нуждаетесь? А мне ничего не надо. А им надо обязательно мне что-нибудь приятное сделать, у них принцип такой. Тогда я говорю им...

Володя. На берендейском?

Рюрик. Как?

Володя. На берендейском... им говоришь?

Рюрик. На русском. У них переводчик был. Я им тогда и говорю, язык вот выучить не могу. Просто так сказал, чтобы отвязались. А ты что думал? Сажают они меня в машину, везут куда-то в мэрию. Приводят к чиновнику, показывают ему и начинают убеждать в чем-то. Они убеждают, а я рядом сижу, напротив чиновника — в кресле. Демонстрируемый. Как объект попечения. И убедили. Чтобы меня на курсы зачислили. На бесплатные. Язык учить. Каждый день с десяти утра... Но я же не могу в такую рань вставать.

Володя. А во сколько ты встаешь?

Рюрик. К обеду встаю. В двенадцать. Когда обед привозят.

Володя. Гнида какая.

Рюрик. Вот ругаешься, а ведь обедать вместе будем. Такого обеда на четверых много. Вы что в своем издательстве издаете?

Пауза.

Володя. Мы?

Рюрик. Ты в издательстве работаешь. Вы что издаете? Говно, наверное?

Володя. Почему. Бывает, и книги.

Рюрик. Твой роман как называется?

Володя. «Помутнение роговицы».

Рюрик. Когда издашь?

Володя. Когда рак свистнет.

Рюрик. Когда рак свистнет, пришлешь экземпляр. Покажу господину Граду.

По перрону проходит Прохожий.

Рюрик и Володя провожают Прохожего взглядом.

Володя. Это кто?

Рюрик. Это прохожий.

Володя. Что-то лицо у него знакомое.

Рюрик. Есть немного.

Володя (неуверенно). Наш свистун.

Рюрик (негромко). Первый... или второй?

Володя (растерянно). Кажется... оба...

Пауза.

Рюрик. Нет людей одинаковых. Все люди разные.

Володя. Рюрик, купи билет. Я же все деньги на твои ножи потратил. У меня нет. Купи билет. Мне не перенести это.

Рюрик (обстоятельно). Я ножи продаю исключительно по воскресеньям. Раз в неделю. Воскресный рынок. Ты же знаешь, какая это работа. А тут еще свистуны... Не наездишься. А в Энсе нельзя. Там я известен. Увидят, пособие отберут. И потом репутация. Берендей.

Володя. Купи билет.

Рюрик. Я в Энсе просто так раздариваю. Бесплатно. (Прислушивается.) Собираемся. Поезд идет.

Нарастающий грохот поезда. Свет гаснет. Свисток.

ТРЕТЬЯ СТАНЦИЯ

Не многим отличается от предыдущих. Володя сидит на скамье с отрешенным видом. Рюрик возбужден, ему не стоится на месте.

Рюрик. Что-то ты бледен, браток. Приходи в себя. Адаптируйся.

Володя. Ты садист, Рюрик.

Рюрик. Я-то чем виноват? Помнишь, как мы в институте говаривали?

Володя. Как говаривали?

Рюрик. Минута унижения — полгода спокойствия...

Володя. Минута унижения на экзамене...

Рюрик. Полгода спокойствия после.

Володя. Стар я стал для таких экзаменов.

Рюрик. А я себя, наоборот, молодым почувствовал. Я только сейчас и почувствовал, что молод. Еще. Нет, не так: вневозрастным, вот каким... Я возврата совершенно не чувствую. Ничего такого не чувствую.

Володя (несколько оживившись). Рюрик, а как у тебя с женщинами?

Рюрик. С какими женщинами?

Володя. С обыкновенными.

Рюрик. У меня хорошо с женщинами. Никак. Я о них и не думаю.

Володя. А о чем же ты думаешь, Рюрик?

Рюрик. А ты бы не сказал, я б и не вспомнил. Мне это и в голову здесь не приходит... Я только здесь и осознал, что секс, Володька, не главное. Тебе не понять. Это вы там на сексе все помешались.

Володя. А что главное, Рюрик?

Рюрик. Не секс.

Пауза. Володя с любопытством разглядывает Рюрика.

Ты помнишь Ручевского? Вел семинар по Чехову... Я тут вспоминал... Забыл имя-отчество! Никак не вспомнить...

Володя. Антон Павлович.

Рюрик. Ручевского!

Володя. Ручевский Виталий Никитич.

Рюрик. Точно. Виталий Никитич. Он мне приснился.

Володя (проявление интереса). Когда?

Рюрик. Да недавно. Будто мы с ним на рыбалке, сон такой... На озере. В лодке сидим... И он мне все говорит, говорит... о лилиях... какие лилии там красивые... на озере... А мне не до лилий. У меня червяк не насаживается... И вот я, с одной стороны, понять не могу, что с пальцами происходит, толстые, как сосиски... несгибучие... и этот не слушается, червяк... я его уже совсем запытал... а с другой стороны, как же мне обратиться к нему за помощью... ну забыл, как зовут!..

Володя. Виталий Никитич. Рассказывай.

Рюрик. Вот я с червяком так и мучаюсь. А Виталий Никитич-то наш, которого как зовут, я все вспомнить пытаюсь... надумал купаться... (Пауза.) Точнее, за лилиями поплыть. И отдает мне вещи на хранение. Галстук, часы, портсигар...

Володя. Портсигар?

Рюрик. В том-то и фокус, не портсигар... Как бы и портсигар, причем старинный, и не портсигар вовсе... Что-то такое совершенно особенное... Такое... в руках держу, никак не понять... И тут мне голос внутренний: «Скрижаль!» И плюх! Плюх — из рук в воду!.. Я и проснулся.

Володя. Скрижаль, говоришь...

Рюрик. Эге... Утопил... скрижаль... или что это было... не знаю... Как ты думаешь, к чему такое?

Володя. К смерти.

Рюрик. Перестань. Не надо пугать.

Володя. Я не пугаю. Умер твой Ручевский... перед моим отъездом. Было бы тебе известно, Рюрик.

Рюрик. Да ты что!.. Виталий Никитич — и умер?

Володя. Виталий Никитич — и умер.

Рюрик. От чего умер?

Володя. Съезди, спроси. Я некролог видел. В газете.

Рюрик. Вот и говори после этого. Сны такие... А? Слушай, а почему у вас все умирают... в России?

Володя. А у вас не все?

Рюрик. Все. Но... не знаю.

Пауза.

(Как бы оправдываясь.) Да ведь я и не знал его совсем. А он приснился... Как зовут, вспоминал...

Пауза.

Володька, здесь так хорошо... так хорошо...

Рюрик достает из сумки овощной нож для праздничного украшения стола — этакую спицу с небольшим колечком посередине, рассматривает достанное. Остра ли спица? Проверил пальцем. Остра. «Просверливает» кулак насквозь — хорошо ли сверлит? Пожалуй, хорошо. Убирает инструмент в полиэтиленовый пакетик, напоминающий презерватив. Володя наблюдает за Рюриком.

Рюрик. Нормально. Здесь до такого никогда не додумаются. (Вдруг.) А как мафия?

Володя. Никто не знает, что я к тебе приехал.

Рюрик. И не говори никому. А то все нагрянут... С овощными ножами для праздничного украшения стола.

Володя. Рюрик. Пожалуйста, купи билет. В счет будущих премиальных. Потом вычтешь. Ты же дома, а я не дома, я так не могу, мне ничего не надо.

Рюрик. Не расстраивайся. Нас все равно принимают за поляков.

Володя. Приятно слышать, Рюрик.

Рюрик. Здесь очень много поляков.

Володя. Утешил. Купи билет.

Рюрик. Я бы тоже мог быть поляком.

Володя. Ты берендей.

Рюрик. Да. Но мой папа мог бы быть настоящим поляком.

Пауза.

Володя. У твоего папы... был выбор?

Рюрик. Выбор был у моей мамы. Ее первый жених был поляком, но она предпочла другого.

Володя. Твоего папу?

Рюрик. Да, но если бы она вышла за поляка, мой папа был бы поляком.

Володя. Только он был бы не твоим папой.

Рюрик. Почему?

Володя. Потому что твой папа другой.

Рюрик. А был бы тот.

Володя. Он бы не был твоим папой, неужели не ясно?

Рюрик. Да почему же?

Володя. Потому что не твой папа.

Рюрик. Но мама моя.

Пауза.

Володя. По-моему, полицейский.

Рюрик. Эге.

В самом деле, появляется Полицейский.

Володя. На нас глядит. Суровый.

Рюрик. А ты не гляди. Не обращай внимания.

Володя. Чем-то мы ему не понравились.

Рюрик. Не смотри на него, не надо.

Володя. Нет, все-таки они тут все на одно лицо.

Рюрик. Я тоже не различал. Теперь различаю.

Володя. А что ему надо от нас, как думаешь?

Рюрик. Откуда я знаю. Может, он тоже не различает? Может, мы для него тоже на одно лицо. Кто его знает.

Володя. Близнецы-братья.

Рюрик. Вообще-то, мне нельзя далеко. Я дальше чем за тридцать километров не могу отъезжать. По статусу. Могут быть неприятности.

Володя. В тюрьму посадят?

Рюрик. А что ты думаешь, могут и посадить... Я должен был письменное разрешение получить... С этим строго.

Володя. Смотри-ка, у него наручники.

Рюрик. Ну что ты уставился, наручников никогда не видел?

Володя. По-моему, я попал в полицейское государство.

Рюрик. Ты попал в цивилизованную страну. Делай вид, что мы говорим об искусстве.

Володя. Здесь есть музеи?

Рюрик. Есть. Зато здесь нет преступности. Идет.

Полицейский медленно подходит к Рюрику и Володе.

Полицейский. Шар тоф дюн?

Рюрик пожимает плечами, Володя неуверенно кивает. Полицейский отдает честь и удаляется прочь.

Володя. Ну и что он хотел?

Рюрик. Может, он хотел нас поприветствовать. Откуда я знаю.

Володя. Душечка.

Рюрик. Тут только свистуны гады. Остальные нормальные.

Володя. Ответь мне, Рюрик. Если я себя, допустим, древлянином назову. Их княгиня Ольга еще репрессировала, столицу сожгла. К тому же на территории суверенной Украины... (Встает, разминает затекшие ноги.) Меня тоже запишут в гонимые?

Рюрик. Естественно. Надо лишь попросить. Ты древлянин, я берендей, оставайся, Володька!

Володя. Чтобы меня, древлянина, каждый день здесь за шкирятник из вагона выкидывали?

Рюрик. А я не каждый день на поезде езжу. Только по воскресеньям. Рынок лишь по воскресеньям работает... Ножи продавать.

Володя. Продашь... продадим. А дальше что?

Рюрик. А что хочешь. Вместе придумаем что-нибудь. Да хоть язык преподавай.

Володя. Преподуй.

Рюрик. Преподави. (Задумался.) Спокойно. Сейчас большой интерес к русскому.

Володя. Что ж ты сам не преподаешь?

Рюрик. Ножи, ножи! По воскресеньям. Я занят. Во-вторых, я берендей.

Володя. Вот и преподавал бы свой берендейский. Не знаешь берендейский?

Рюрик. Не знаю. Теперь в моем лице все берендеи только на русском говорят. Я последний русский берендей. Только никому не говори, что последний... Что ты о них еще знаешь?

Володя. О берендеях? Знаю, что были торками.

Рюрик. Тюрками?

Володя. Торками! (Слишком громко, теперь потише.) Торки, торки. Вроде половцев.

Рюрик. Ты уверен, что не славяне?

Володя. Нет, вроде половцев. Торки. Я помню.

Рюрик. А как же «Снегурочка»?

Володя (кого-то цитируя). «Села наша Мурочка под елкой, как снегурочка».

Рюрик. Там же были славяне.

Володя. Художественная литература. Фантазии композитора.

Рюрик. Да. (Принял к сведению.) Ну и прекрасно. Отлично. Это только подтверждает слова Достоевского о предназначении русского человека. Быть братом всех на земле.

Володя. Извини, ты меня утомляешь.

Рюрик. Всецелость, всепримиримость и всечеловечность. Я только сейчас начинаю понимать, что все это значит.

Володя. Да, ты ведь писал диплом по Достоевскому.

Рюрик. Разве я тогда знал, что хотел сказать Достоевский! Помнишь о русском скитальце? Это же обо мне, обо мне! И всепримиримость — обо мне! И всечеловечность! Ибо назначение мое, Володька, есть бесспорно всеевропейское и всемирное, и, только став берендеем, здесь очутившись, я наконец понял все, Володя. Кто я такой. Я всечеловек. Всецелость. Всепримиримость и всечеловечность.

Володя (зевая). Космополит.

Рюрик. Нет, всечеловек, а не космополит. Всечеловек. И ты знаешь, Володя, и ты знаешь, друг сердечный... в чем признаюсь тебе я сейчас... вот: если бы берендеев... не смейся... было бы побольше... я бы, может, возглавил движение...

Пауза. На лице Володи выражение скорби.

Да, да. Если бы берендеям враг угрожал... если б завтра война... я бы на фронт пошел. Я серьезно говорю.

Пауза.

Это вы там у себя все космополитами стали... Это вы все у себя... космополиты... Страна космополитов...

Володя. Покажись психиатру.

Рюрик. Вы и Чаадаева упекли в психушку.

Володя. Чаадаев никогда не был в психушке, историк!

Рюрик. Да какая разница, был или не был. Вставай. Поезд идет. «Чаадаев!»

Приближающийся шум поезда. Гаснет свет. Свисток. Колеса стучат.

ЧЕТВЕРТАЯ СТАНЦИЯ

От предыдущих отличается не многим. Рюрик возится с раскладным столиком. Разбирает и собирает. И опять разбирает. Володя сидит на скамье.

Володя. Так и надо. Не надо доводить до крайностей. Надо самим. Сразу.

Рюрик. Просто свистун знакомый попался. Он меня знает уже.

Володя. Это не он попался, это мы с тобой попадаемся.

Рюрик. Хороший столик. Спасибо. Тут таких нет. (Установил, отошел в сторону — посмотрел со стороны.)

Володя. Без крайностей значительно лучше. Встали и сами вышли. Без крайностей.

Рюрик (весело). Я знал, что понравится. Я рад за тебя.

Володя (с горькой усмешкой). У меня руки дрожат. Вот как понравилось.

Рюрик. Возьми себя в руки, и не будут дрожать. (Ставит примус на столик. Показывает Володе. Со значением.) А?

Володя (вместо ответа). А какова у тебя тяга, Рюрик?

Рюрик. Тяга?.. Слова-то помнишь какие...

Володя. Мы же с тобой профессионалы все-таки. Такое не забывается.

Рюрик. Хорошая тяга. Двадцать пять покупателей в час. Как в лучшие времена на юге России.

Володя. В лучшие времена тяга сто двадцать пять была. Под вдохновенье.

Рюрик. А у меня постоянное вдохновение. Просто беру дорого — десять за набор.

Володя. У-ууу!.. Да ты богач!

Рюрик. Три часа торговли. Раз в неделю. Пятьдесят за место на рынке. Остальное — в прибыль.

Володя. А прибедняешься.

Рюрик. Хочу дом в Испании купить.

Володя. И землю.

Рюрик. Да, там земля дешевая.

Володя. Гад какой. А сам зайцем ездит. И меня зайцем возит. Когда ты мне долю мою отдашь? Плати сейчас же.

Рюрик. Не педалируй.

Володя. Нет, Рюрик, я тебя хорошо знаю. Ничего у тебя не получится. У тебя и там все лопалось. Ты прожектер. Не будет тебе дома в Испании. И земли тем более.

Рюрик. Я, может, землю здесь куплю. Не решил еще.

Володя. Здесь дороже.

Рюрик. Мне всего-то два метра надо. (Загораясь: любимая тема.) Представляешь, здесь можно землю купить. На кладбище. Хотя бы два метра. Это реально. А как только я становлюсь землевладельцем, я автоматически обретаю гражданство. У них закон такой. Надо только получить свидетельство.

Володя (криво). О смерти.

Рюрик. О владении землей.

Володя. Мне жалко тебя, Рюрик.

Рюрик. И я обрету все права гражданина.

Володя. Избирать в парламент и быть избранным.

Рюрик. Володька, мне нравится эта страна, нравятся люди...

Володя. Значит, ты зайцем ездишь, чтобы купить место на кладбище? Значит, ты на мне экономишь, сволочь, чтобы купить себе место на кладбище?

Рюрик. Мне нравится их открытость, их жизнерадостность, они все время улыбаются...

Володя. Чтобы купить место на кладбище!.. Ты сюда и приехал для этого.

Рюрик. Да. Они доверчивы. Они доверчивы, как дети. Мне иногда не по себе становится от... от их доверчивости.

Володя. Гад какой. (Беззлобно.) Он и ножи продает по воскресеньям ради места на кладбище.

Рюрик. Ты бы видел их лица, Володька, когда я продаю ножи, их восторги... как нравится им... они же как дети... правда как дети!.. Стол. (Выбирает позицию за складным столиком.) Справа — примус, а слева — ножи. (Достает и раскладывает.) Вот тут... овощные вырезки. Образцовые. А на примусе — твоя сковородка. (Достает из сумки и ставит на примус.) И вокруг они все стоят, меня слушают. А я (широкий жест) говорю. Не переставая. Говорю и показываю. Я выучил. Мне еще там перевели. (Махнул рукой куда-то в сторону.) В университете. «Настер парле патетус голь...» — Ножи овощные, для праздничного оформления стола!.. Помнишь? Помнишь или не помнишь?

Володя (потянувшись). Купите — не пожалеете. Принцип действия прост. В правую руку нож, в левую берем картофель...

Рюрик (подхватывает). Протыкаем картофель острым концом ножа до режущего кольца...

Хором. И совершаем вращательные движения.

Рюрик (торжественно). По часовой стрелке. (Показывает на кулаке — «проткнул» ножом-спицей.)

Володя (с ностальгической улыбкой). Кто умеет заводить будильник, у того обязательно получится.

Рюрик. Вот-вот! В этом месте — дружный смех. (Невидимой публике.) «Картус ворчин анд ту, сидубрей линга!» Смех. (Володе.) Еще бы. Они умеют смеяться. Они ценят юмор. Им нравится! А я великолепно показываю, Володька. Во мне умирает великий артист...

Володя. И все это ради того, чтобы купить место на кладбище.

Рюрик (увлеченно). Как проткнул картофелину эту бесформенную... как вращаю, вращаю... как вынимаю. (Показывает.) Аппетитную спираль из продырявленного корнеплода...

Володя. Вынимаем эту штучку через согнутую ручку.

Рюрик (конфиденциально). Ну это для российской аудитории. Такое не переведешь. Достаточно и того, что они видят своими глазами. (С энтузиазмом.) Вынул! Я вынул картофельную вырезку и кладу ее на ладонь. Смотрите! Все видят? Вот она! (Показывает невидимую.) Завожу концы один за другой и бросаю ее, спиралевидную, кольцеобразную... бутону розы подобную... красивую!.. изящную!.. вырезку мою картофельную... на сковородку!.. у всех на глазах!.. в кипящее масло! Вот она! Вот!

Володя (подражая сковородке). Шшшш-ш-ш-ш-ш-ш!

Рюрик. (Апофеоз.) «Картен потонус винтер винта!» (Немного сбросив пары.) Но что это перед нами, господа? Неужели картофель во фритюре? Картофель фри, ни больше и ни меньше! Нечто румяное, хрустящее, необыкновенно оригинальной формы... Пробуйте, господа! Вам понравилось? О, ваш ребенок будет доволен. Пробуйте, пробуйте все! Не надо стесняться... Это бесплатно. (Володе.) Я иногда отхожу от канонического текста, начинаю по-русски... Но они все равно понимают. И пробуют. И покупают. И благодарят! Такого они не видели еще. Это им не концентраты какие-нибудь! Прямо на глазах! Своими руками! Я бы сам купил... будь на их месте. (Достает платок из кармана, вытирает руки, словно действительно запачкал их в масле.) Правда, некоторые думают, что я картофель фри как раз продаю... Я не повар, я демонстратор. Ножи. (Опять воображаемой публике.) Покупайте чудо-ножи! Овощные ножи для праздничного стола! «Настер парде потетус голь!» (Пауза. Рюрик вытирает платком лоб. Отошел от стола.) Знаешь, мне больше всего что нравится? Переживание успеха. Вот что. Успех. Я ведь иногда аплодисменты срываю. Вокруг меня одного толпа на базаре. Я один толпу собираю.

Володя (не без ревности затаенной). Ну это мы все проходили. Это нам все знакомо.

Рюрик. Нет-нет, Володя, в России не так. Там когда у метро продавали, все было не так. Не такая реакция. Там все насупившиеся... (Насупливается.) Нахохлившиеся... (Нахохливается.) Глядят вот так. (Показал как.) И молчат. Глядят и молчат. И не берут, и не отходят — думают, соображают... В чем надуть ты должен их. В чем фокус... А здесь иначе. Здесь про это не думают. Здесь тому рады, что я есть. Что я что-то умею. А я умею. Еще как умею. Это ж искусство, сам знаешь. Театральное действо. Хеппенинг. Ярмарка. Балаган!

Володя. Цирк!

Рюрик. Цирк, Володька!

Володя. Ты с морковкой работаешь?

Рюрик (обстоятельно). Морковная вырезка — всегда на столе. Обязательно. Я ее заранее приготовляю. Но на публике — нет. Не режу морковку. Не режется. На втором обороте крошится. Да ты про нее все знаешь, про морковку.

Володя. Откуда мне знать. Может, здесь морковка другая.

Рюрик. Такая же.

Володя. Ну хоть морковка у нас не хуже.

Рюрик. Морковку нож не берет.

Володя. А свеклу режешь?

Рюрик. Иногда. Но в основном я режу картофель. С ним получается. Хотя на тарелке лежат образцы... Всякие. И морковные, и свекольные... Обязательно. Для красоты.

Володя. А тебя никто не спрашивает, почему у тебя свекла сырая?

Рюрик. А как вареную? Раскрошится.

Володя. Я и говорю.

Рюрик. А что они говорят, мне не известно. Может, и спрашивают, я все равно не понимаю. Хотя думаю, никто ничего не спрашивает. Они же совсем не готовят. У них все готовое.

Володя. Помнишь, в Смоленске к нам бабка привязалась: как вы будете сырой свеклой салат украшать?

Рюрик. Мы на разных языках разговариваем. Здесь лишнего не спрашивают.

Володя. А ты сказал, что надо розочку свекольную опустить в металлическую кружку с водой и кипятить, пока не всплывет.

Рюрик. Я так сказал?

Володя. А помнишь, все спрашивали, что с картофелем продырявленным делать?

Рюрик. То же самое, что с непродырявленным.

Володя. А как мы по всей стране, помнишь, катались? Утром в одном городе продаем, а вечером садимся на поезд, неважно куда, лишь бы выспаться за ночь, и едем, чтобы к открытию рынка приехать...

Рюрик. Куда-нибудь.

Володя. Ага.

Рюрик. Я тоже часто вспоминаю.

Володя. А конкурентов помнишь?

Рюрик. Еще бы.

Володя. А как в Пензу приехали, а там своя мафия?

Рюрик. А помнишь, как нас наперсточники побить хотели за то, что встали не там?

Володя. А как ты паспорт потерял? И я тебя в гостиницу по своему устраивал? А потом в другую шел — сам устраиваться?

Рюрик. А близняшек помнишь?

Володя. Близнецов, Рюрик. Это по-берендейски «близняшек».

Рюрик. Близнецов помнишь?

Володя. Только не близнецы они никакие. Год разницы.

Рюрик. Да нет же, ровесницы.

Володя. Ася и Таня.

Рюрик. Ася и Аня.

Володя. Разве не Таня?

Рюрик. Аня, Аня. Я же знаю, что Аня.

Володя. Но старшая — Ася. За Асю ручаюсь.

Рюрик. А младшая — Аня.

Володя. Ася и Аня.

Рюрик. Ровесники.

Пауза.

Володя. И ведь деньги же были. Хорошие деньги. (Весело.) Я своей привез Татьяне, а Татьяна, знаешь, моя что сказала? Опять мятые привез. Мне всю ночь разглаживать. Мешок целый.

Рюрик. Нет, действительно, деньги... По тем временам...

Володя. И деньги были, и жлобами не были. Ведь не были мы жлобами?

Рюрик. Наверное, не были.

Володя. Ты книжку хотел издать. За свой счет.

Рюрик. А ну ее, вспомнил...

Володя. А где твоя рукопись? Твоя рукопись на самокрутки пошла. Я не знаю, где твоя рукопись.

Рюрик. Пошла и пошла. Пускай.

Володя. Я свою издам. Я в издательстве работаю. «Помутнение роговицы». Хорошее название.

Рюрик. Никому не надо твое помутнение. Брось, Володька, не издавай.

Володя. А ты гад, Рюрик. Ты место на кладбище подобрал.

Рюрик. Отстань с кладбищем. Я только жить по-человечески начал. Для меня кладбище — средство, а не цель. Я о жизни думаю, о земле. Много ли человеку земли надо?.. Поезд идет.

Володя. Купи билет, Рюрик. Купи билет, пожалуйста. Отсюда не так дорого уже... Мне не перенести этого.

Рюрик. Крепись, Володя, не хнычь. Будь мужчиной. Идем.

Собираются. Стук колес. Гаснет свет. Свисток.

ПЯТАЯ СТАНЦИЯ

Станция, похожая на прежние. У стены на складном стульчике изящно сидит человек в модном дорогом костюме, читает книгу.

Володя (в смятении). Что я здесь делаю? Что я здесь делаю? Что?

Рюрик. Опять зароптал? Не надо роптать. Посмотри: вот человек, которому хуже, чем тебе. Но он не ропщет.

Володя посмотрел и увидел.

Володя. Не ропщет?.. (В недоумении.) Хуже, чем мне? Почему?

Рюрик. Потому что он — нищий.

Володя. Нищий? В галстуке?

Рюрик. И в костюме!.. Освобождайтесь от стереотипов, коллега. Если нищий, так, по-вашему, в рубище обязательно? Нет, здесь нищие себя уважают. И уважают других!.. Отправляясь просить милостыню, здесь надевают самое лучшее.

Володя. Он как с витрины сошел! Почему ты решил, что он просит милостыню?

Рюрик. Что ж я, слепой?

Володя. Да он просто читает!

Рюрик. Ага, «Анну Каренину»... Нет, дорогой, здесь не принято выпячивать напоказ свои финансовые проблемы. Он держит книгу, потому что стесняется, и, если бы он понимал по-русски, поверь, Володя, твоя неделикатность его б оскорбила.

Володя. Опять я виноват.

Рюрик. В принципе тут нищих нет. Но в виде исключения можно встретить. Нам повезло. Мы встретили нищего. Когда встречается нищий, я ему всегда подаю.

Володя. Ты — подаешь?.. Это что же такое — способ самоутверждения?

Рюрик (роясь в карманах). А мне наплевать, кто он — нелегал, наркоман, безработный... Да пусть хоть менеджер среднего звена, которого прогнали из дома... Я, как он, так не могу — сесть и просить, это надо через себя переступить... и я за это его уважаю...

Володя. Ты хочешь дать ему денег, а мне... а мне отказываешься купить билет?

Рюрик. Разумеется, дам. Он же просит... (Роясь в кармане.) Если найду.

Володя. Но я тебя тоже прошу: купи билет, Рюрик! Ты ведь мне не покупаешь?.. Нет: я не прошу — я требую!

Рюрик. Вот!.. Вот в чем разница между вами!

Объект их внимания наконец отрывает взгляд от книги и смотрит на них (скорее вопросительно, чем просительно).

Володя (достает нож из сумки, протягивает Рюрику). На. Дай.

Рюрик. Он что, по-твоему, старьевщик? Он — нищий.

Володя. Сможет продать. Это дорого стоит.

Рюрик. Он не умеет. Он не знает слов нашего заклинанья.

Володя («нищему»). Нож! (Втыкает в воображаемый объект и проворачивает.) Хорошая вещь. Необходима в хозяйстве.

«Нищий» поспешно встает и торопливо удаляется прочь — вместе со складным стульчиком. Рюрик возмущен.

Рюрик. Что ты себе позволяешь, Володя? Ты хоть понимаешь, что ты наделал?.. Ты его напугал! Ты прогнал — нищего!

Володя. Да он сам... Он твоего ножа испугался...

Рюрик. Прогнал, прогнал! — нищего! — беззащитного нищего — ты!.. Боже, какой позор! Что он подумал?!.

Володя (сухо). Мне послышалось, или кто-то произнес слово «позор»?

Рюрик. Вот почему вас боятся! Вас все боятся! Вы всех пугаете!

Володя (вскипая). Идиот!.. Хватит меня изводить!.. Я не желаю с тобой разговаривать! (Садится на корточки — у стены, почти как тот, убежавший; сидит съежившись, обхватив руками голову.)

Рюрик ходит по перрону, выкрикивая: «Нищего!.. Нищего!.. Нищего!..»

Володя (сжимая себе голову). Хватит! Хватит! Довольно! Достал!

Пауза.

Рюрик. Посмотрите на него, он хочет меня разжалобить! Я тебе не подам! Не дождешься... Фальшивишь. Сразу видно, с жиру бесишься!

К удивлению Рюрика, Володя не отвечает.

Молчим? Изволите в молчанку играть? Ладно. Поиграем в молчанку, мы терпеливые. Готов спорить, ты и пяти минут не промолчишь. Нет — трех!.. Двух! (Глядит на часы.) Ну я засекаю.

Молчание. Володя неподвижен. Рюрик тоже.

(Глядя на часы — будничным тоном.) Ну и как оно, «Помутнение роговицы» — хороший роман?

Молчание.

(Глядя на часы — небрежно.) Отлично. Ты проиграл.

Володя (невольно). Почему?

Рюрик (в диком восторге). Почему? Потому что «почему» — вот почему! Я сказал «ты проиграл», хотя ты еще не проиграл, а ты как дурак, как дите малое: «Почему?» — и проиграл! Детский сад, младшая группа!.. (Воображаемой публике.) Надо же — он проиграл!.. (Ему.) Не будешь обзываться, понял?

Володя (зло). Я ничего не проигрывал. Это ты все что мог проиграл!.. (Резко поднимается.) Это ты проигравший!

Рюрик. Без обобщений, пожалуйста! Без пафоса!.. Какой ты спорщик, однако.

Володя. Я не спорил с тобой! Это ты спорил, не я!.. (Твердо.) Очень хороший! Очень!

Рюрик (не поняв, о чем речь). Че-го?

Володя. «Помутнение роговицы». Очень — хороший — роман!

Пауза.

Рюрик. Большой?

Володя. Очень!

Пауза.

Рюрик. О чем?

Володя. О жизни!

Пауза.

Рюрик. Это «Помутнение-то роговицы» — о жизни? А я думал, наоборот.

Володя. Всякая жизнь завершается наоборотом.

Рюрик. Удивительная вещь: что бы ты ни изрек, тебя всегда хочется опровергнуть. Я и без тебя знаю, чем завершается всякая жизнь. Но когда ты говоришь: «Наоборотом», хочется сказать: врешь!

Володя. Можешь оставаться при своем мнении. Оно меня не интересует.

Рюрик. А я вот возьму и скажу: не всякая жизнь завершается «наоборотом»! И вообще: не всякая — завершается. Опровергни меня, сошлись на опыт всего человечества!.. А хрен его знает, может, рядом с тобой живет Агасфер. Вечный Жид, понимаешь? Почему бы не представить такое? Ты с ним «здрасьте», «как здоровье?», «давно не виделись»... о перемещениях в правительстве поговорите, о циклоне и антициклоне... и тебе даже в голову не придет догадаться, кто он... (С мягким укором.) А ведь ты, Володька, ни за что не догадаешься, кто он...

Володя молчит.

Впрочем, он и сам о себе ничего не знает. То есть знает, что знают все, — по существу ничего. У него же обычная человеческая память, верно? Прошлое он забывает. Живет себе и живет и даже не подозревает, что жил в иные эпохи. Даже не задумывается о том, что он и есть Вечный Жид, а вовсе не Такой-то Сякой-то, родившийся сколько-то лет назад. Слоняется себе по свету, думает, что он как все, только пристанища нет постоянного, а сам — вечен.

Володя. Не на себя ли ты намекаешь?

Рюрик. А если у него еще и склероз!.. Прошло-то лет пять каких-нибудь — а по памяти словно стирательной резинкой провели...

Володя. Лично я смертен. Не знаю, как ты.

Рюрик. А я и сам не знаю, как я. Для того чтобы узнать, мне надо как минимум коньки откинуть. Только в этом случае я уже ничего не узнаю.

Володя. Ты бы все-таки определился, кто ты — Вечный Жид или Берендей.

Рюрик. Хочешь по секрету?.. (По секрету.) Это одно и то же.

Володя. Ну конечно! — «русский странник», «вселенская отзывчивость»!.. (Изменившись в лице). Блин! Я, кажется, понял.

Пауза.

(Ошарашенно.) Я понял.

Рюрик. Поделись открытием.

Володя (о понятом). Нет, этого не может быть...

Рюрик (заинтригован). А вдруг?

Володя. Берендей — это легенда!

Рюрик (соображая). И?

Володя. Легенда! Твоя — конспиративная!.. Рюрик, я никому не скажу... Ты ведь... шпион?..

Пауза.

Ты заслан.

Рюрик. Че-го?

Володя. Ничего. (Замолчал, испугавшись сказанного.)

Пауза.

Рюрик. Что значит «заслан»?

Володя (себе). А иначе я не могу объяснить... Иначе у меня мозгов не хватает... Иначе мне не понять...

Рюрик. Что значит «заслан», спрашиваю?

Володя. Ты заслан сюда с какой-то особой миссией... А ножи — это только прикрытие.

Рюрик. Кем я заслан сюда?

Володя многозначительно молчит.

Кем?..

Володя. Тебе лучше знать кем. И для чего.

Рюрик. И для чего?.. Кого-нибудь отравить?.. Украсть засекреченный чемоданчик?

Володя. Проще всего предположить, что ты наш... (Проницательно.) Но ты не наш. Не-е-е-ет, ты не наш...

Володя глядит в глаза Рюрику.

Рюрик. И на кого ж я работаю? На Японию?

Володя. Я сказал — на Японию?

Рюрик. Мне показалось, ты намекнул на Японию. Если не наш, то японский шпион.

Володя. Юлишь! О, да ты заюлил!.. Я не говорил про Японию.

В это время появляется Человек С Открытым Зонтом, в другой руке у него кейс. Подходит, застывает на месте в ожидании поезда. Он очень похож на того «нищего». Но наши герои, глядящие друг другу в глаза, его пока не замечают.

Рюрик. Бред.

Володя. А ты не волнуйся, не надо нервничать. Мне наплевать, на кого ты работаешь и в какие игры играешь. Обидно только, что других используете.

Рюрик. Кто кого использует?

Володя. Вы — меня.

Рюрик. Ты заболел. (Зловеще.) Что ты на меня уставился? В гляделки играем? Поиграли в молчанку, теперь в гляделки играем?

Володя (с осознанием морального превосходства). О нет, здесь ты не игрок. Я тебя перегляжу. Моя совесть чиста.

Рюрик. А моя совесть запятнана — так думаешь?

Володя. Я ничего не думаю.

Рюрик. Думаешь, думаешь!.. Думаешь, я не думаю о семье.

Володя. Если ты действительно резидент, это в чем-то тебя оправдывает. Во всяком случае, многое в твоем поведении объясняет.

Рюрик (не зная, что сказать). Вот ты какой?!.

Володя. Это ты такой!

Пауза. Продолжают глядеть в глаза друг другу.

Рюрик. Что ему надо? Стоит и слушает.

Володя. Может, просто стоит?

Рюрик. Если бы просто стоял, давно бы ушел.

Володя. Ты мнительный.

Рюрик. А ты бдительный.

Володя. Я — бдительный?

Рюрик. А я мнительный? Это я мнительный? У тебя шпиономания, а я мнительный?..

Володя. Надеюсь, он не понимает по-русски.

Рюрик. Если меня заберет — по твоей вине — местная контрразведка, будь уверен... тебя тоже заберут, не отвертишься!..

Володя (сурово). Не угрожай, пожалуйста. Не надо!

Рюрик. Вот там и объяснишь, зачем ты здесь... Там и расскажешь, на кого ты работаешь...

Володя (по-прежнему глядя Рюрику в глаза). У него, по-моему, зонтик. Дождь?

Рюрик (в глаза Володе). На меня капнуло.

Володя. Одна капля — не дождь.

Рюрик. На него тоже капнуло, иначе бы он не открыл зонт.

Володя (соглашаясь). Да, две капли — это практически дождь.

Рюрик. Я не внедрен.

Володя. Поклянись.

Рюрик. Чем поклясться?

Володя. Без чего невозможно прожить.

Рюрик. Клянусь... земным притяжением... я не внедрен и не заслан!

Пауза. Рюрик выдерживает Володин взгляд.

Володя. Рюрик. Я верю.

Рюрик. Ничья?

Володя. Ничья.

Одновременно отводят глаза. Расслабляются. Володя трет свои глаза кулаками, Рюрик напряженно моргает, потом с неприязнью смотрит на Человека С Зонтом, откровенно его разглядывает. Тот, как и прежде, не обращает внимания на Рюрика и Володю, стоит себе и стоит, ждет поезда.

Володя. Ждет. Поезда.

Рюрик (с иронией). Да? А я думал, нас развлекает. (Без иронии.) Меньше всего я хотел бы встретиться с кем-нибудь из наших. В смысле из ваших. Наших здесь мало кто любит... Ваших в смысле.

Володя. Этот в любом смысле не наш.

Рюрик. Тут свои — какие-то не свои. Я своих не-своих обхожу стороной. Меня тоже обходят. Если бы мы с тобой не были знакомы и я бы тебя встретил здесь, я бы тебя тоже стороной обошел. Даже если бы ты нищим сидел — по-настоящему: в костюме, при галстуке. Потому что ты свой. У тебя на лице написано: свой. А этот не свой. Его не боюсь.

Тот как стоял, так и стоит.

Володя. Цирк.

Рюрик. Нет, Володя, я не резидент, не разведчик. Никто меня не внедрял. Я — сам. Но в разведку со мной можно пойти. Бабушка мне говорила, был маленький: будь честным, Рюрик, справедливым... самодостаточным. Будешь таким — с тобой любой в разведку пойдет. И я думаю, со мной можно в разведку. Не подведу. А вот можно ли с тобой, Володя, — это еще вопрос.

Володя. После того, как я протащил этот хлам через половину Европы!..

Рюрик. Рано подводить итоги. Идем.

Приближение поезда.

ШЕСТАЯ СТАНЦИЯ

От предыдущих отличается не многим.

Изможденный Володя, сидя на скамейке, уснул, — он уронил голову набок, и рот у него открыт. Рюрик не видит, что Володя спит. Он занят. Он повернулся к нему спиной. Он стоит в стороне и читает письмо. То самое письмо, которое Володя передал ему в начале поездки. Длинное. Или он читает по третьему разу? Володя дергает головой. Рюрик складывает письмо пополам, убирает в конверт. Но конверт убрать не спешит, в руке держит. Несколько шагов по перрону. Молчание.

Рюрик (в пустоту куда-то). Взять хотя бы экономический аспект. Продукты местного производства, далеко не всегда конкурентоспособные на внешнем рынке. Да и на внутреннем, в силу объективных причин. Кто является их основным потребителем? Такие, как я. (Пауза. Рюрик уголком конверта почесывает за ухом.) Понимаешь, Володька, львиную долю пособий нам выплачивают по линии международных фондов. Уже тем, что я ем, когда меня кормят... уже этим я поддерживаю местную экономику. Я тот, кто нужен этой стране. В ком здесь нуждаются. (Пауза.) Или взять такой фактор. Самоощущение общества.

Проходит Прохожий по перрону, из одного конца в другой. Рюрик глядит Прохожему вслед.

Каким должно ощущать себя общество, если оно представляет убежище — мне? Не знаешь? А я отвечу: нравственным, да. Нравственным обществом, вот каким. С высоким уровнем общественной морали. (Почти скороговоркой.) И других социальных институтов, регулирующих поведение людей во всех областях общественной жизни. (Пауза.) Я много думал об этом. (Пауза. Прогуливаясь по перрону.) И за такое самоощущение меня приютившее общество опять же мне благодарно. Без меня... не известно еще... что бы им послужило... для рефлексии... поводом. Что бы они еще без меня о себе бы еще бы подумали... (Пауза.) Наконец, третье. Что я такое для них? Берендей. Но что такое для них берендей? Берендей для них — это тайна. Я и сам не могу в себе до конца разобраться. В берендее. Для меня самого это тайна. А для них тем более тайна.

Прохожий идет в обратную сторону. Ушел.

Но только — пока. В урочный час... когда-нибудь он наступит... они обратят свой взгляд в мою сторону. И воскликнут: так вот оно что! Понимаешь, Володька?

Володя закрыл рот.

Может, бездна смысла для них обнаружится... Но какого?.. Не знаю какого. О существе какого мне и знать не дано. Вот какого!.. Достаточно, что я чувствую, как они подсознательно ждут от меня чего-то... и то, чего ждут, их не обманет надежд... подсознательных, нет. Будь уверен, Володя. (Пауза.) Может, для них мой пример — это ответ на еще не поставленный жизнью вопрос. Но который будет обязательно поставлен. Которому время еще не пришло. Но придет. Может, я тогда для них явлюсь уроком каким-нибудь. Предостерегу... вдохновлю... открою глаза на истину... Это же миссия с моей стороны получается. И они уже сейчас подсознательно чувствуют это. Что миссия. Понимаешь? (Увидел, что Володя спит.) Ты спишь? (Подходит.) А я говорю. Вставай, вставай. Не спи. (Будит.)

Володя (просыпаясь). Кто? Где? Когда?

Рюрик. Мы. Тут. Скоро. (Сочувственно.) Как тебя утомило.

Володя. Я что — уснул?

Рюрик. Не спи больше. Сейчас поезд придет.

Володя (сокрушенно). Что приснилось!.. О-о-о-о-о...

Рюрик. Свистун?

Володя. Виталий Никитич приснился.

Рюрик. Не выдумывай. Это он не тебе приснился. Это он мне приснился. Я рассказывал тебе. Вот он тебе и приснился.

Володя. Вот мне и приснился! Будто мы его хоронили.

Рюрик. Это как же — продолжение?

Володя. На кладбище. А кладбище — не кладбище, а наш сквер, где Герцен стоит... Со стороны кафедры современной литературы... Помнишь Герцена?

Рюрик. Естественно, помню.

Володя. Вот. Все стоим. И он тоже стоит. Среди нас. Как живой.

Рюрик. Герцен?

Володя. Виталий Никитич. А Герцен — памятник. Он как памятник стоит. А Виталий Никитич стоит в толпе, как живой. Среди нас. А я думаю: как же он здесь, если мы его в землю закапываем?.. Как же он на своих похоронах присутствует?.. А тут ты.

Рюрик. Тоже стою?

Володя. Тут ты — будишь.

Пауза.

Рюрик. А я тоже стоял?

Володя. Тебя не было.

Пауза.

Рюрик. Я не приснился?

Володя. Нет, не приснился.

Пауза.

Рюрик. Ну ладно.

Пауза.

Володя (увидев письмо в руке Рюрика). Ну как? Прочитал?

Рюрик. Прочитал.

Володя. Все хорошо?

Рюрик. Хорошо. У Юли с математикой плохо.

Володя. Это да.

Рюрик. И с физикой.

Володя. Понятное дело.

Рюрик. Пишут, нет денег.

Володя. Я тебе говорил.

Рюрик. У меня тоже нет. Пока. Есть, но пока немного. Надо обязательно подкопить. Подкоплю. Должны быть небольшие накопления.

Володя. Подкопления.

Рюрик. Поднакопления.

Володя. Сука, ты еще и поднакапливаешь!

Рюрик. Обязательно. Здесь без этого нельзя. Хотя бы чуть-чуть.

Володя. А меня за шкирятник из поезда?! Ты видел, ты видел его глаза?.. как загорелись?.. Он чуть было не набросился с кулаками!..

Рюрик. Это свистун. Это не показательно. Будут деньги, получу статус — Юльку сюда выпишу. Пойдет в школу нормальную.

Володя. Когда место на кладбище купишь.

Рюрик. А жену не буду выписывать.

Володя. Очень ты ей нужен.

Рюрик. И хорошо. (Пауза.) Будут деньги — пошлю. Я мечтаю в рулетку сыграть.

Володя. Как Достоевский.

Рюрик. Достоевский проиграл. Я выиграю.

Володя (обреченно). Поезд идет.

Рюрик. Отлично! (С воодушевлением.) Вперед, вперед! И горе Годунову!

Нарастающий шум приближающегося состава. Свет гаснет. Свисток. Колеса стучат.

СЕДЬМАЯ СТАНЦИЯ

Не многим отличается от предыдущих.

Рюрик и Володя позволили себе расслабиться. Сумки лежат какая где, тележка стоит в стороне. Они же сидят за складным столиком, а под столиком примус. На столике два дорожных стаканчика и бутылка «Столичной», почти полная. Выпили чуть-чуть. Разве что по одной.

Володя (декламируя). И жизни путь пройдя до половины...

Рюрик. (Протест.) Не до половины! Скоро приедем. Радуйся.

Володя (без радости). Все-таки ты меня сбил с панталыку. Все-таки расколол.

Рюрик. Стыдись, Володька. Случай такой. А ты...

Володя. Да я так, ничего. Что поделаешь — стресс. Я — за.

Рюрик. И я — за.

Володя. Вот придет полицейский и нас арестует.

Рюрик. Если бы мы курили «Беломор», а мы не курим «Беломор», мы пьем «Столичную».

Володя. «Столичную» можно.

Рюрик. «Беломор» нельзя.

Володя. Экология, говоришь.

Рюрик. Это они говорят, экология.

Володя (осматриваясь). А почему все станции одна на другую похожи?

Рюрик. С непривычки. Привыкнешь — начнешь различать.

Володя. А ты различаешь?

Рюрик. Конечно.

Володя. Ну тогда хорошо.

Рюрик. Я тебе давно говорю: хорошо! А ты мне не веришь. Все хорошо, Володька.

Володя. Мне, что свидетели... (Обводит рукой воображаемую публику.) Что свидетели, мне не нравится. Их пятеро было... Пять свидетелей.

Рюрик. Пассажиры.

Володя (словно о жмуриках). Без свидетелей не так жутко. С ними жутче...

Рюрик. А как быть, Володя? Это же пассажирские перевозки. Или ты хочешь, чтобы ради нас поезда гоняли? (Смеется.) До такого еще не додумались...

Володя. Я ничего не хочу. Я... пять свидетелей в одном вагоне. (Неожиданно.) Почему они такие все одинаковые? Свидетели. Все нас осуждают.

Рюрик. А ты не обращай внимания. Они разные. Это только поначалу они одинаковые. А у них все по-разному... И потом, Володька, они же ничего не знают о нас... Ничего не знают о нашем духовном мире...

Володя. Рюрик. А ведь я на твоей свадьбе свидетелем был.

Рюрик (уверенно). Был.

Володя. Помнишь, как был свидетелем... на твоей свадьбе?

Рюрик. Помню, Володя. Я все помню.

Володя. Если б не пошла за тебя, я бы сам за нее пошел.

Рюрик. Это всенепременно.

Володя. А ты не был.

Рюрик. Где?

Володя. На моей свадьбе.

Рюрик. Я был далеко.

Володя. Где ты был далеко?

Рюрик. Не помню.

Володя. Ты был в Астрахани!

Рюрик. Точно. В Астрахани.

Володя. Я Татьяну сильно люблю. Я Татьяну не брошу.

Рюрик. Татьяна твоя — молоток.

Володя. Правда молоток?

Рюрик. Голову даю на отсечение, молоток. (Наливает в дорожные стаканчики.)

Володя. Я знаю. (Поднимает стаканчик.) За отсутствующих дам.

Пьют стоя.

Не ел весь день. Захмелел с пустяка.

Рюрик. Я тоже не ел. Тебя встречаю. Пропал обед. Увезли.

Володя. Куда увезли?

Рюрик. Обратно.

Володя (спохватись). Есть картофелина. Забыл про нее. Демонстрационная. Для таможенников — на случай проверки. (Достает картофелину.)

Рюрик (удивленно). Ты бы так и сверлил на границе? (Показывает жестом, как «сверлят».)

Володя. Чтобы видели, что везу. А то скажут, что что-нибудь.

Рюрик. Это можно. Это ножи. (Гордо.) Овощные! Ножи для праздничного оформления стола. Их можно.

Володя. Рюрик, сверли. (Дает ему нож.) Я примус раскочегарю. (Возится с примусом.)

Рюрик. Брось, брось, не успеть. (Прячет картофелину в карман.) Потерпи. Немного осталось. Должен поезд вот-вот. Последний.

Володя. Цирк. (Прекращает возиться с примусом.) Рюрик, цирк! День защиты детей. Представляешь. В цирке для них представление. Для детей-инвалидов. Из детских домов, интернатов... Иностранная форма. Для них. Клоунада. Бесплатно. Жонглеры... (Радостно.) Фокусники!..

Рюрик. Да, Володя, я понял.

Володя (заводясь). Ну и что, что реклама?.. Реклама!.. Но для них же... для детей-инвалидов!..

Рюрик. Я понял.

Володя. Ежики дрессированные. Медведи. Дети в восторге... Козел в очках, дрессированный... Праздник, Рюрик!.. Раз в жизни!.. (Помолчав.) Там с родителями были еще. Просто дети с родителями, обыкновенные. По билетам. Не инвалиды. Ты понял, там были родители?..

Рюрик. Да. С детьми.

Володя. Не инвалиды. Как я. Как ты. Просто родители... И всем детям полагались подарки. Всем. Каждому по подарку. И все подходили и брали. И родители стали брать. Им давать — они брать... А брать, потому что стали давать. Потому что не стали не давать, понимаешь?.. родителям... А давать, потому что брать... потому что брать стали подарки.

Рюрик. Да, Володя.

Володя. А потом не хватило. Рюрик, ты знаешь, сколько не хватило... Интернату целому не хватило... подарков.

Рюрик. Володя, я понял.

Володя. Она говорит: как же так, ведь у нас было рассчитано все, должно было всем хватить... детям. Этого быть не может!.. А как не может, когда выходят из цирка родители... и у каждого подарок в руке?..

Рюрик. Или два. Потому что халява.

Володя. Она говорит: у нас нигде подобного ничего не было...

Рюрик. Да, Володя.

Володя. Руками разводит.

Рюрик. Потому что халява.

Володя. Рюрик. Но ведь это ж пиздец?

Рюрик. Пиздец, Володя.

Володя ходит по перрону.

Володя. Впереди глухонемые сидели. Дети. Им воспитательница на пальцах переводила... что говорят. (Показывает, как переводила «на пальцах»: кривляки.) Знаками. Один ко мне повернулся и показывает... на пальцах. И она повернулась и мне переводит. Он спросил... это мне переводит... не мешает ли нам своим разговором... на пальцах.

Рюрик. Да, Володя.

Володя. Ты ничего не понял. Он спрашивает: не мешает ли нам... нам!.. своими пальцами... разговором на пальцах, ты понял? Не мешает ли ежиков нам смотреть?

Рюрик. Я все понял, Володя.

Володя. Им не хватило.

Рюрик. Подарков.

Володя. Рюрик, а ведь это пиздец.

Пауза.

Рюрик. Тут невозможно такое. Тут такого не может случиться.

Володя. Налей.

Рюрик наливает. Володя подходит к столику. Выпивают молча. Морщатся. Занюхивают. И т. п.

Рюрик. Продают... на каждом шагу. Нашу... Вашу... Нашу вашу «Столичную». А твоя все равно лучше. Из дома. И здесь.

Володя. Их увезли в автобусах.

Рюрик. Да, Володька... Довез. Ты молодец. Только, знаешь, Володя... о грустном зачем? Столько бестолочи вокруг, несправедливости, идиотизма... Я все понял, Володя, пойми и ты: каждый миг бытия должен быть праздником, верно? Частичка бытия... А мы с тобой живем... И глядь, как раз умрем...

Володя. Помутнение роговицы, Рюрик.

Рюрик. И не пиши чернухи. Это никому не нужно. Помнишь Асю и Аню, близняшек?

Володя. Близнецов.

Рюрик. Вот было бы смешно, если бы мы с тобой женились на них.

Пауза.

Володя. У нас были жены, Рюрик. Уже не смешно.

Рюрик. А если бы мы женились, Володька, мы бы, Володька, стали родственниками с тобой. Здорово, да? И дети у нас были бы похожие...

Володя. На Асю и Аню.

Рюрик. Но не так, как Аня на Асю. Поменьше.

Володя. Но побольше, чем ты на меня.

Рюрик. Что-то среднее...

Володя. Уж твои-то берендеями были бы, а мои берендеями не были б.

Рюрик. Это как скажешь.

Пауза.

Володя. Скажи, Рюрик, у берендеев была письменность?

Рюрик (убежденно). Будет. (Наливает еще по одной.) Дай срок, все будет. И письменность, и язык.

Володя (с уважением). И язык?

Рюрик. И историю вспомним.

Володя (с усмешкой). Про царя Берендея.

Рюрик. Все будет. Все будет.

Володя. Рюрик! За берендеев!

Рюрик. Спасибо, Володя.

Пьют.

Я, если не возражаешь, заберу остатки. Мне еще по шпалам идти. (Затыкает горлышко бумажной пробкой.)

Володя. Куда?

Рюрик. Домой. В город Энс. До рассвета дойду. Слушай меня внимательно. (Встает, расправляет плечи, обретает солидность, говорит голосом человека, владеющего ситуацией.) Вот ключ от моей комнаты. Не потеряй. Если будет внизу закрыто — позвони, тебе откроют.

Володя. А ты?

Рюрик. За меня не надо бояться. Дом наш просто найдешь. Как сходишь с платформы, видишь рекламный щит: иди туда, куда девушка смотрит, по той улице. Дойдешь до конца, там будет пустырь. За пустырем домики. Мой первый.

Володя. А ты? Ты как же?

Рюрик. А меня высадят. Это последний поезд. Ты с ножами должен доехать.

Володя. Нет. Без тебя — нет.

Рюрик. Да. Ты доедешь без меня, Володя, и привезешь ножи на тележке. Понял? Ты спрячешься в туалете.

Володя. Нет. Нет. Я один не согласен.

Рюрик. Володя, мы не влезем вдвоем. С тележкой и сумками нам не влезть. Ты же знаешь, мы пробовали... (Убежденно.) Это последний поезд сегодня. Ты проскочишь. Я приму огонь на себя. Ты доедешь один.

Володя. А тебя... как же... высадят?

Рюрик. Я по шпалам дойду. Это не страшно, когда налегке. Главное, чтобы ты доехал. Чтобы сумки довез, понимаешь?

Шум приближающегося поезда. Свет гаснет. Свисток. Колеса стучат.

ПОСЛЕДНЯЯ СТАНЦИЯ. ЭНС

Не многим отличается от предыдущих.

Местный житель внимательно и сосредоточенно, как бы даже мимикой лица помогая, стряхивает пыль миниатюрной кисточкой с листьев декоративного дерева. Что это? Причуда обывателя или исполнение конкретных служебных обязанностей? Пожалуй, второе: судя по униформе, он сейчас на работе. Ночная смена, наверное. Володя с тележкой, сумками и складным столиком. Приехал. Надо двигаться дальше. Последний рывок. Но куда? Ищет глазами рекламный щит. Присутствие Местного жителя смущает Володю.

Володя (всматриваясь куда-то в пространство). Так оно так, но которая?.. На щите... Тут много девушек на щите...

Местный житель проявил любопытство. Положив кисточку под дерево, подходит к Володе.

Местный житель (предупредительно, по-видимому предлагая свои услуги). Пер ту дей шент?

Володя. Э-эээ... (Разводит руками.)

Местный житель. Нар тузе тур. Индо пак сомоль?

Володя. Извините. Увы.

Пауза.

Пустырь... Вы не знаете, где здесь пустырь? (Видя, что без толку.) Дую спик инглишь?

Местный житель. Кью? Но. Но. Фазаран путто. Дойч?

Володя. Нет, нет, только не дойч. Мне пустырь нужен. За пустырем живет... Первый дом... По шпалам, зараза... (Отворачивается, потеряв интерес к Местному жителю.) А я в туалете...

Местный житель (с большим сожалением). Сант доли туф. Дун зер лу фан, мейжен си ду.

Володя. Ничего, что-нибудь придумаем. (Смотрит на часы.) К утру обещал. (Достает ключ, опять убирает.) Рюрик, сука, блядь, берендей...

Местный житель. Рюрик? (Пауза.) Берендей?

Володя (ошарашенно). Берендей... Рюрик...

Местный житель. О, берендей! Рюрик берендей! Кап дир ту вен. (Показывает направление, куда надо идти: куда-то туда, а потом туда.) Кап дир ту венсап. Каптайн пен Франтон. Берендей Рюрик туп хухен. (Язык жестов.)

Володя (пораженный, обрадованный, воспрянувший духом). Спасибо. Спасибо. Сенкью вери матч. Все понял. Спасибо.

Катит тележку — укатывает. Нет. Остановился. Вынул из сумки нож. Овощной. Для праздничного оформления стола. Возвращается к Местному жителю.

Вот. Сувенир. Вот.

Местный житель. Кви?

Володя. Сувенир. Презент. Маленький сувенир. (Показывает жестом, что этим сувениром делают.) Вы поймете. Спасибо.

Бьют друг друга по плечу. Володя уходит.

Местный житель (один; не в силах сдержать слов благодарности). Сап чур мазовтер ту... Сап чур ковен. (Рассматривает подаренный нож.) Чирс палит. Чирс палит канг. О! Кун тай фаринт. О... Чирс палит. (Достает из кармана точно такой же, сравнивает.) Су прикасен наз лит. Айка сичен. Су прикасен мистол. Кито... (Удовлетворен.) Рюрик берендей сиг пуген. Гус. Чирс бен берендей Рюрик. Саг лист рукоп. Айга дой. Берендей копин. Рюрик лист айга дой берендей. Кун тай... (И т. д. и т. п. — бусурманская речь — неведомая, непостижимая — льется сплошным потоком... Русское ухо, однако, легко различает знакомое: «Рюрик берендей... берендей Рюрик...»)

Лицо Местного жителя выражает радость и гостеприимство.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Володя. Я сидел у окна и смотрел на луну. Я думал, что здешняя луна, хотя и прикрыта облаком, ничуть не похожа на помутненную роговицу. И еще я подумал, что жизнь чересчур коротка... и что это как-то совсем уже ни в какие ворота... Почему так все странно... причудливо?.. (Вдруг.) Интересно, что будет с нашей страной лет через десять-пятнадцать?.. Неужели ничего не изменится? Или изменится — всё? Или всё изменится, а на самом деле не изменится ничего?.. И я вспоминал наших. Митрофаныча, который стал метрдотелем... Семенову, которая ушла из театра... Я вспоминал наших жен и детей... наших стариков... и наших учителей... начиная с первого класса... А потом я подумал, что луна здесь та же, что и у нас. Было бы глупо ожидать здесь другую луну... Я сидел у окна и ждал берендея... А потом... а потом мои обстоятельства сложились таким удивительным образом... что я просто... уснул.

Конец

За стеклом[1]

(Представление не для зрителей)

Действующие лица:

Достоевский.

Толстой.

Анна Григорьевна.

Софья Андреевна.

Появляется некто в сюртуке. Это Достоевский. Глядит со страхом на публику. Хочет уйти, но нет обратной дороги: нельзя! Подает робкие знаки — туда, откуда пришел. Снова глядит на публику. Садится в кресло и тут же встает. Он крайне смущен. Достает карманные часы, трясет их, они явно не ходят. Приняв задумчивый вид, прогуливается по комнате. Он как будто кол проглотил.

Входит Толстой.

Толстой (громко). Здравствуйте, Федор Михайлович.

Достоевский не может ответить. Глядит на Толстого с укором.

Да вы говорите, говорите, нас никто не услышит.

Достоевский (шипит). Я вас жду, как не знаю кто... я тут один, а вас нету!

Толстой (с прихлопом и притопом — к ужасу Достоевского). Эх-ма! Вот как надо! Вы еще не освоились?

Достоевский. Пожалуйста... только без этого... Тут... публика!

Толстой (поглядев в зал). Пусть смотрят. (Садится в кресло). Итак, начинаем?

Достоевский. Я уже давно начал. Без вас.

Толстой. А теперь со мной. Вы, главное, разговаривайте, Федор Михайлович, разговаривайте.

Достоевский. Ага. О чем?

Толстой. Ничего, сейчас разговоримся. Ну-с? Плохая погода, не правда ли? (Себе.) Опять о погоде.

Достоевский. Очень плохая. Я буду ходить. Можно ходить? А вы сидите.

Толстой. Сижу. (Потягивается. Встряхивается. Выбирает барскую позу.)

Достоевский. Вы сидите, а я ходить буду, мне можно.

Толстой. Только за спину не заходите, я должен вас видеть.

Достоевский. Мне можно ходить. Я нервный. Достоевский ведь нервный. Так? Был.

Толстой. Ну уж вы так не нервничайте. Спокойнее, спокойнее... Федор Михайлович?

Достоевский. Да, Лев Николаевич?

Толстой. Спокойнее, говорю, не волнуйтесь. Вы из какого театра?

Достоевский. Да я не актер.

Толстой. Вот как?

Достоевский. Меня за портретное сходство взяли.

Толстой. Я и смотрю, борода собственная.

Достоевский. И без репетиции.

Толстой. Какие тут репетиции! Стойте и делайте вид, что беседуем. Главное, не молчать. Не молчать, понимаете?

Достоевский. Я ходить буду.

Толстой. Сидеть проще.

Достоевский. Я нервный.

Толстой. Бывает.

Достоевский. В смысле того.

Толстой. Понятно.

Достоевский. Его в смысле.

Толстой. Кого?

Достоевский. Достоевского.

Толстой. А.

Пауза.

Над чем работаете, Федор Михайлович? Над новым романом?

Достоевский. Над новым романом.

Толстой. Как название?

Достоевский. Откуда я знаю.

Толстой. Кто ж знает, Федор Михайлович, кроме вас?

Достоевский. «Преступление и наказание».

Толстой. Оригинально.

Достоевский. Нас никто не слышит?

Толстой. Нас только видят, как мы губами шевелим.

Достоевский. «Преступление и наказание». «Идиот». «Бесы».

Толстой. Разговор о литературе. Вполне.

Достоевский. «Братья Карамазовы». «Подросток». «Двойник». «Униженные и оскорбленные».

Толстой. А я, представьте, Шекспира выше сапог не ставлю.

Достоевский. «Сон смешного человека».

Толстой. И Пушкина не люблю.

Достоевский. «Игрок».

Толстой. Да вы сядьте, так лучше.

Достоевский. Мне постановщик стоять разрешил, я нервный.

Толстой. Только стекло не разбейте. Вам известно, что мы за стеклом?

Достоевский. Известно. Вот. (Смотрит в зал через невидимое стекло.) Как в аквариуме.

Толстой (глядя на Достоевского). Ну и что вы там видите?

Достоевский. Вижу участников Конгресса.

Толстой. Много?

Достоевский. Да так... Собираются... На нас глядят.

Толстой. Да? (Тоже смотрит в зал.) Ну это еще не много. Федор Михайлович, продолжаем общение. Не на них смотрите, на меня смотрите.

Достоевский (прохаживаясь). «Дневник писателя» за 1878 год. «Дневник писателя» за 1879 год. «Дневник писателя»...

Толстой. Как вы подготовились хорошо! Прямо-таки в образ вжились, а переживаете.

Достоевский. «Крокодил, или Необыкновенное происшествие в Пассаже»...

Толстой. А вот на вашем месте был из нашего драматического актер... Женька Филимонов, так тот ничего не читал — ни «Идиота», ни «Игрока». Мы с ним все о футболе беседовали... Любите ли вы футбол, как люблю его я?

Достоевский. Не очень люблю.

Толстой. Зря. А теперь с флюсом дома сидит. Бедняга. Нет, вы больше похожи. Вылитый, как на картинке...

Достоевский. Еще «Неточка Незванова», «Бедные люди»...

Толстой. Это да... А у меня «Война и мир», «Анна Каренина»...

Достоевский. И вы... тоже... на Толстого... очень...

Толстой. «Живой труп», «Власть тьмы»... Федор Михайлович, непринужденнее. Вы меня извините, я как более опытный говорю.

Достоевский. Первый раз на сцене. Стекло мешает... Зачем стекло?

Толстой. Чтобы не слышно было, о чем мы с вами беседуем. И чтобы никто не бросил в нас чем-нибудь. Мало ли вандал какой-нибудь.

Достоевский. Будто на витрине стоишь.

Толстой. А вы сядьте.

Достоевский. Нет, не хочу сидеть. Фу, как неловко. Не привык, Лев Николаевич.

Толстой. Да вы проще, проще будьте. Я могу и землю попахать, если надо. В конце концов, мы оба классики. Вам сколько платят?

Достоевский. Сказали, что не обидят.

Толстой. А сколько?

Достоевский. Что не обидят, сказали.

Толстой. Так, может... это... за любовь к искусству, нет?

Достоевский. Да я весь в долгах! За мной кредиторы охотятся! Мне деньги нужны!

Толстой. Где ж вас откопали такого?

Достоевский. На кладбище откопали.

Толстой. Как?

Достоевский. Там ваш этот... ну как там его... который у вас режиссер...

Толстой. У нас — режиссер?

Достоевский. Олег Михайлович который...

Толстой. Ну вот еще, режиссер!

Достоевский. Он кого-то того... хоронил... на кладбище...

Толстой. Теща у него дуба дала, месяц назад.

Достоевский. А потом ко мне подошел... после отпевания... и говорит: ты кто? Ты же вылитый Достоевский!.. Правильно, месяц назад было... А сегодня ни свет ни заря сам на машине приехал, я еще спал, а он меня будит — помоги, выручай, я тебе заплачу... посиди за стеклом!.. (Смотрит в зал — через стекло.) Вон ведь уставились. Ну чего ты уставился?.. Не видел?

Толстой. Вы кому? (Тоже глядит в зал.)

Достоевский. Один отойдет, другой подойдет...

Толстой. Ладно, ладно, не надо. Отворачиваемся.

Отвернулись.

Я не понял, вы что, на кладбище живете?

Достоевский. Обитаю.

Толстой. Работаете там?

Достоевский. Приношу пользу посильную.

Толстой. Уж не могильщик ли вы?

Достоевский. Кто ж меня в могильщики возьмет? Могильщики — голубая кровь. Своя мафия.

Толстой. Не по части ли мрамора?

Достоевский. Ха!

Толстой. Гробовщик?

Достоевский. Был бы я гробовщиком, я бы здесь не торчал с вами... Я по мусорной части. Мне жить негде. Мне на кладбище угол дают.

Толстой. Вы... бомж?

Достоевский. Но с углом.

Пауза.

Толстой. А откуда Достоевского знаете?

Достоевский. Грамотный.

Пауза.

Если бы вы не опоздали на полторы минуты, а наоборот, пришли бы пораньше, мы бы еще и порепетировать успели. И я бы так не стеснялся...

Пауза.

Толстой (без восторга, задумчиво). Ничего, ничего... в одиннадцать пленарное заседание, и мы до обеда свободны. Потом вечером фуршет в семь часов. Вечерний спектакль... Они будут есть, а мы с вами о литературе беседовать, о судебной реформе... крестьянском вопросе... я про духоборов могу, если интересуетесь... что есть искусство... правда, все равно не услышите...

Достоевский. Почему?

Толстой. Будем только рот открывать-закрывать. Там стекла у них нет. Ничего, ничего, Федор Михайлович, нас тоже покормят.

Достоевский. А вам... сколько?

Толстой. Мне?.. Я все-таки профессионал. Сие есть тайна коммерческая. (Другим тоном.) Копейки. Мы больше заслуживаем.

Достоевский. Больше всех царю, наверное...

Толстой. Государь император от нас качественно ничем не отличается. Разве что у них с Распутиным народу побольше, там выставка на втором этаже... предметов быта. А вот Сталин и Ленин, я этих ребят хорошо знаю... те своего не упустят. Видели, в вестибюле посажены?

Достоевский. Я Сталина видел. Не очень похож.

Толстой. Для иностранцев сойдет.

Входят Софья Андреевна и Анна Григорьевна.

Софья Андреевна. Здравствуйте, мальчики. Мы не очень опоздали?

Анна Григорьевна. Привет. (Смотрит на публику.) Уже началось?

Толстой. Во, явились.

Анна Григорьевна (глядя на Достоевского). А это кто?

Толстой. Не узнаешь? Твой.

Анна Григорьевна. Мой?.. А где Филимонов?

Толстой. У Филимонова флюс. Не будет сегодня.

Анна Григорьевна. Как так не будет? Он мне двести рублей должен.

Толстой. Увы. Я не виноват.

Анна Григорьевна. Ничего себе!.. Хоть бы предупредили, я же рассчитывала...

Толстой. Увы, увы, говорю.

Анна Григорьевна. Нет. Не похож.

Софья Андреевна. Ну что ты, милочка... по-моему, даже очень похож.

Толстой. Конечно, похож. Абсолютное сходство.

Анна Григорьевна. Не похож.

Софья Андреевна. На Филимонова — нет, а на Достоевского... Да ты посмотри на него, просто копия!

Анна Григорьевна. Говорю, не похож.

Толстой. Ей видней. (Подмигивая Достоевскому.) Правда, Федор Михайлович?

Софья Андреевна. И борода настоящая!

Толстой. А я что говорю!

Анна Григорьевна. А почему он молчит?

Толстой. Новичок. Первый раз. Он стесняется.

Анна Григорьевна. Федор Михайлович, вы почему молчите? Вы немой?

Толстой. Твой, твой!

Анна Григорьевна. Не каламбурь, пожалуйста.

Достоевский. Простите, я не имею честь быть с вами знакомым.

Анна Григорьевна. Ну вот, приехали.

Толстой. Федор! не узнал, что ли? (Смеется.) Это же Анна Григорьевна, твоя жена, а это — Софья Андреевна. Моя.

Софья Андреевна (сделав книксен). Софья Андреевна.

Достоевский. Неправда.

Софья Андреевна. Нет, правда, Софья Андреевна. Правда, Лева? (Целует его в щеку.)

Толстой. Ну ладно, ладно, на нас люди смотрят. Интим запрещен.

Достоевский. Не верю. Неправда!

Софья Андреевна. Чему же он не верит? (Опять целует.)

Толстой. Чему ты не веришь, Федор?

Софья Андреевна. Что я жена Льва Николаича? Так это все знают. (Опять целует.)

Достоевский. Никогда жена Толстого не встречалась с женой Достоевского!

Софья Андреевна. Может, и не встречалась... А может, и встречалась... Откуда вы знаете?

Достоевский. И Толстой с Достоевским... тоже никогда не встречались! Не было такого!

Софья Андреевна. Не было, так будет.

Анна Григорьевна крутит у виска пальцем, глядя вопросительно на Льва Николаевича. Тот пожимает плечами.

Толстой. Ты, Федя, не нервничай. Мало ли чего не было. Мы теперь семьями дружим. Теперь все по-другому.

Софья Андреевна (Анне Григорьевне). Строг он у тебя. Принципиален. Правду любит.

Анна Григорьевна. А что наш самовар? Мы пирожки принесли.

Софья Андреевна. Да, готов самовар?

Толстой. Минуточку. (Встает, берет самовар.)

Софья Андреевна. Как? Еще не готов?

Анна Григорьевна. Ничего себе!

Толстой. Я мигом.

Софья Андреевна. Лева, я тебя не узнаю.

Толстой. Опоздал. Чуть-чуть... Да и вы тоже... Сейчас. (Направляется с самоваром за кулису. Остановился.) Вы только без меня не молчите, общайтесь, общайтесь... Слышь, Федор, я тебе говорю, не спи, беседуй с барышнями. (Ушел.)

Пауза.

Анна Григорьевна. Нет, почему же... если Федор Михайлович спать хочет... должны ли мы его насиловать?

Софья Андреевна. Анна, вслушайся в свои слова!

Анна Григорьевна. Я что-то не так?

Софья Андреевна (публике). Пи-рож-ки! (Достает их из корзины.) Будем считать, что сама испекла. (Раскладывает на тарелке.) Ну-с?

Анна Григорьевна. Ну-с... (Пауза.) А что, Федор Михайлович, над чем вы сейчас работаете?

Достоевский (угрюмо). Я уже говорил... ему. Он все знает.

Софья Андреевна (доставая чашки из шкапа). Еду я тут недавно в троллейбусе, два негра стоят. Один другому по-своему: будырум-гурыдум-блямбобо-дырымбумба... и вдруг отчетливо так: пирошшки!.. И опять: будырум-гурдырум-бормомбо-пирошшки... Бундубар-пирошшки-драмдрабо-пирошшки-румба-бурумба... пирошшки... Сразу ясно, о чем речь.

Анна Григорьевна. Отравились, наверное.

Софья Андреевна. Не исключаю... Федор Михайлович, вы пирожки с ливером едите?

Анна Григорьевна. Ест.

Софья Андреевна. А мой вегетарианец. Хотя тоже все ест.

Входит Толстой с самоваром.

Толстой. Самовар заряжен. (Ставит на стол.) Прошу.

Анна Григорьевна. (Констатация.) Народ прибывает.

Софья Андреевна. Правильно. Отчего ж ему не прибывать. Федор Михайлович, вам особое приглашение надо?

Достоевский. Спасибо, не хочется что-то.

Толстой. Да ты что, Федор! Народ ждет, когда мы чай пить начнем! Садись, садись, не кочевряжься.

Софья Андреевна (Толстому). Сегодня ты виночерпий. Мне немного.

Толстой разливает по чашкам из самовара.

Анна Григорьевна. И мне немного. Чуть-чуть.

Толстой. А нам побольше... Прошу. Варенье не класть!

Анна Григорьевна. (Констатация.) Глядят, гады.

Толстой. Пусть, пусть посмотрят.

Софья Андреевна. Ну — тронули? За встречу?

Толстой. Не чокаясь. (Выпивает.)

Софья Андреевна и Анна Григорьевна пьют глотками.

Достоевский (глядя в чашку). Это что?

Толстой. Пей, Федор, не отравишься. Свое.

Достоевский выпивает, берет пирожок. Откусывает. Толстой запоздало крякает.

Толстой. День зря не потерян.

Софья Андреевна (уважительно). На апельсиновых корочках.

Анна Григорьевна. (Констатация.) Глядят.

Достоевский. Крепко.

Толстой (публике — строго). Ну? Как чай пьют, не видели?

Софья Андреевна. Тсс! Лева, будь корректен!.. Войди в их положение...

Достоевский. Не было такого, не было!

Толстой. Чего не было-то?

Достоевский. Чтобы так было! Не было!

Толстой. Федор, ты ешь, ешь, закусывай.

Анна Григорьевна. Вообще-то, икорки бы не помешало для правдоподобия...

Софья Андреевна. С икрой бы зрелищно вышло...

Толстой. И так зрелищно.

Анна Григорьевна. Нет, без икры не так зрелищно.

Софья Андреевна. О чем, они думают, мы говорим?

Толстой. Как, Софьюшка? Ты спрашиваешь, о чем мы говорим, они думают?

Софья Андреевна. Да, о чем?

Толстой. Да кто ж их знает!

Анна Григорьевна. О крепостном праве.

Толстой. Крепостное право в шестьдесят первом году отменили...

Софья Андреевна. А сейчас какой?

Толстой. Гм... Восемьдесят первый, наверное... в смысле восемьсот... нет?

Анна Григорьевна. Он умер в восемьдесят первом.

Софья Андреевна. Кто?

Анна Григорьевна. Мой муж. Он.

Достоевский. Я.

Софья Андреевна. Вы?

Достоевский. Двадцать восьмого января.

Пауза.

Анна Григорьевна. Значит, сейчас, пожалуй, восьмидесятый. Раз мы вместе все... Одна тысяча восемьсот...

Толстой. Семьдесят восьмой, пусть еще поживет.

Анна Григорьевна. Одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой год... Славное было время.

Все глядят сочувственно на Достоевского.

Достоевский. В этот год скончался Некрасов.

Софья Андреевна. Все знает, все помнит...

Толстой. А знаете, Федор Михайлович где работает? Федор, можно скажу?

Достоевский. Не надо.

Анна Григорьевна. Ой, где?

Достоевский. Не говорите.

Толстой. От жены скрываешь.

Анна Григорьевна. Вы — художник? Я правильно угадала?

Достоевский. Нет.

Софья Андреевна. Вы очень похожи на лесника. На егеря.

Достоевский. Да, я лесник.

Толстой. Лесник? Хе-хе! Лесник... А еще правдолюбец!.. Лесник!.. Нет, нет, нельзя. Молчу.

Анна Григорьевна. Где, Федор Михайлович? Ну, скажите где?

Достоевский. Я, знаете, сочинитель... Я вас обманул, я не лесник, я сочинитель.

Толстой. Это мы знаем, Федор, какой ты сочинитель. Я ведь тоже не лыком шит.

Достоевский. Я пишу роман... исторический.

Толстой. Исторический?.. Что-то новенькое.

Достоевский. Нет, нет, по-настоящему...

Анна Григорьевна. В лесу?

Достоевский. Нет, не в лесу. В другом месте. Это роман... как вам сказать... это роман о садовнике... Я каждый день пишу его, каждый день хотя бы несколько строк... Огромный сад. Или парк. В нем садовник живет. Он живет в крохотном таком домишке напротив южного входа... где хранят инвентарь... Спит вместе с метлами, лопатами и совками... Он ухаживает за... за клумбами. В этом саду очень много клумб. Сотни, наверное, клумб... Клумбы, клумбы и клумбы... Он ухаживает... Листья убирает, подметает дорожки... Незабудки там, анютины глазки... папоротник декоративный... А за оградой трамваи идут...

Софья Андреевна. Какая я пьяная!..

Достоевский. Записки садовника...

Толстой. Сумасшедшего...

Анна Григорьевна. Почему сумасшедшего?

Толстой. Сумасшедшего садовника...

Достоевский. А за оградой трамваи идут... грохочут... Там недалече кольцо...

Анна Григорьевна. Недалече?

Достоевский. Кольцо. Трамвайное... А в ограде есть, знаете, щель... Там проход, пролаз, прутья отогнуты... Выбираешься когда из крапивы... особенно на закате... и видишь лица в прямоугольниках окон... живые... — трамвай идет!.. грохоча... И словно он светится весь изнутри этим небесным свечением, и словно увозит в город отсюда, в жилые массивы, пурпур заката... вместе с отрешенностью неподвижных людей, сидящих у окон... вместе с надеждами их, радостями, и болячками, и обидами на судьбу... А над корпусом трансформаторного завода он во всей красоте, закат, говорю, пурпурно-лиловый... а кирпичная стена давно обветшала... и труба покосилась... и застыло облако, похожее на жука-скарабея... И вдруг ты чувствуешь резкий запах сирени и вспоминаешь зачем-то, как отец тебе сделал из репейника однажды мишку, медведя, когда ты лежал с двусторонней пневмонией в больнице, и что час назад прошел дождь... и трамвай, он тоже прошел уже, все... и только где-то далеко: звяк-звяк... железом бьют об железо... и запах сирени, и скарабей... А отсюда вот, из груди, поднимается, знаете, волна к горлу... и ты, остановив дыханье, боишься назвать это счастьем, потому что очень уж оно невпопад, нежданно и неизъяснимо... И ты понимаешь, что кто-то другой чувствовал так же и то же... неважно когда... и после тебя... неважно когда... так же и то же... кто-то будет другой, в ком ты оживешь... потому что глядишь своими-несвоими глазами на мир... и значит, ничего не проходит бесследно... никто не уходит совсем...

Пауза.

Толстой. Посмотрите-ка, как тот на Федора уставился... (Глядит в зал на кого-то.)

Софья Андреевна (туда же). Точно — глядит!

Анна Григорьевна. Что он так таращится-то, а? Федор Михалыч, зачем он так таращится-то... на вас?..

Толстой. А не верит глазам, думает, настоящий... Узнал!

Достоевский (небрежно взглянув, отвернулся). Профессор Желваков. И он здесь.

Толстой. Знакомый, что ли?

Достоевский. Плохой человек. Из-за него полкафедры разогнали. Плохой.

Софья Андреевна. А чего ему надо, если плохой? Чего он тут делает?..

Достоевский. С докладом каким-нибудь... Мир тесен...

Софья Андреевна. Ну ты, Желваков!..

Достоевский. Оставьте его... Он не заслуживает внимания вашего...

Софья Андреевна. Ты, козел, пшел прочь, хрен профессорский!..

Толстой. Тыц! Не сметь выходить за пределы жанра!

Анна Григорьевна. Ой.

Пауза.

Софья Андреевна (придя в себя). А ты не кричи... землепашец нашелся... На кого кричишь?.. На меня?.. Посмотри на Федора!.. Тоже мне, Лев!..

Толстой. Поговори, поговори... Давно «Войну и мир» не переписывала?

Достоевский. Зачем вы ссоритесь? Как вы можете так?

Софья Андреевна. Не обращайте внимания, Федор. Нормалек. У нас отношения.

Пауза.

Анна Григорьевна. Как хорошо... Как вы хорошо рассказывали, Федор Михайлович!..

Достоевский. А?

Анна Григорьевна. Я так рада, что познакомилась с вами... Знаете, если б вы там замыслили это... как там было?.. на двадцать шесть дней... работу... роман... я бы пошла... правда пошла... стенографисткой...

Достоевский. А вы умеете?

Анна Григорьевна. Нет. Но если б умела, пошла... К вам.

Достоевский (растроганно). Спасибо. Спасибо.

Пауза.

Софья Андреевна. Некрасов умер, вспомнили тоже. У меня сестра в школе работает. Одиннадцатый класс, выпускной... Литературу преподает... Отчего Пушкин умер, спросила. Отвечает голубчик: хворал Пушкин, болезнь у него была. У Пушкина. И все говорят: от смертельной болезни... А кто-то говорит, отравился... Яд ему дали... Пушкину. Одна только девочка на весь класс и сказала: на дуэли его убили. А кто убил?.. убил-то кто? — Пущин.

Толстой. Пушкин Пущина любил, Пущин Пушкина убил.

Пауза.

Анна Григорьевна. Девятнадцатый век... это ж сколько же лет прошло... А как вчера... Почему вы пирожки не едите?

Толстой. Налито!.. Господа, выпьем за наше общее прошлое...

Берут чашки.

Не чокаясь!

Пьют.

Анна Григорьевна. А я бы переписала... Всех «Братьев» бы переписала «Карамазовых»... и «Идиота»... Если б надобность была... Всех!.. (Встречается глазами с Достоевским.) Да я бы и так переписала, без надобности...

Толстой. Вот как поступают настоящие жены!

Софья Андреевна. Какая я пьяная!..

Анна Григорьевна (Достоевскому). Вы не думайте, я вам откровенно скажу, откровенно... вы лучше Филимонова...

Толстой. Тебе хорошо, ты естественный, ты как настоящий, а я — как Дед Мороз с бородой... Дела хочется... настоящего!..

Софья Андреевна. Землю попаши.

Толстой. Черт! На даче грядки не вскопаны!

Софья Андреевна. Вот! Помидоры посей!

Толстой. Помидоры не сеют!

Достоевский (Анне Григорьевне). Посмотрите, пожалуйста, он там?

Анна Григорьевна. Профессор Желваков? (Смотрит.) Нет.

Достоевский. Если бы я знал, что он здесь, я бы остался на кладбище...

Анна Григорьевна. На каком кладбище?

Толстой. Дела хочется!.. Настоящего!..

Анна Григорьевна. На каком кладбище?

Толстой. Дайте мне дело... и я сделаю дело!

Анна Григорьевна. Федор Михайлович, а вы ведь хороший... Зачем вы на кладбище?.. Вы мне нравитесь. Правда. Если бы все было бы как тогда... тогда бы я сделала вам это...

Пауза.

Достоевский. «Это» — что?

Анна Григорьевна. Предложение.

Пауза.

Толстой. Мы жили вместе столько лет... с ней!.. (Показывает на Софью Андреевну.) И она ушла от меня к Филимонову!.. (Мстительно.) Но он ее тоже бросил!..

Софья Андреевна. Ну что ты несешь? что ты несешь?!. Кто кого бросил?.. кто ушел?!. от кого?!. От тебя?.. И это говоришь ты... Ты, который за каждой юбкой?!.

Достоевский. Не надо, зачем вы?

Анна Григорьевна. Обычная сцена, не обращайте внимания. «У них отношения».

Софья Андреевна. Он и с тобой трахался в костюмерной!..

Анна Григорьевна. Федор, это неправда. Все было не так. Мы все играли Островского... А он... он...

Толстой. Я всегда был против абортов!

Анна Григорьевна. Он не такой!..

Софья Андреевна. Он приполз ко мне на коленях... он вымаливал прощение... И я, дура, его простила!.. Почему?.. почему бабы дуры такие?

Толстой. Женщинам не наливать. (Достоевскому.) Прошу.

Достоевский. Я, пожалуй, не буду. Я нервный.

Толстой. Ваше здоровье. (Пьет один.)

Пауза.

Софья Андреевна. Пей, пей один, алкоголик! Пей!

Пауза.

Толстой (заев пирожком). Я вам вот что скажу. Все беды нашего театра оттого, что мы потеряли суфлера. Театр без суфлера уже не то. На сцене обязательно должна быть суфлерская будка! Здесь!.. Что такое суфлер? Суфлер — это внутренний голос сцены!.. Это совесть сцены, вдумайтесь в мои слова!.. Я знал одного ветерана, целая школа была... он рассказывал... целый культурный пласт!.. Никто не знал пьесу лучше суфлера. Суфлер читал ее целиком! От начала и до конца! Единственный в театре! Причем множество раз!..

Софья Андреевна. Анна, прости меня, я тебя не хотела обидеть.

Анна Григорьевна. Не первый раз, Софи. Все хорошо.

Толстой. Сначала убрали суфлера... Потом отменили драматургию... Посмотрите в окно. Что мы видим? Одно запустенье!.. Деградация!.. Низость!.. Распад! Мы все похоронили культуру!

Достоевский. Я не хоронил культуру! Я вообще... не люблю похороны.

Толстой. Да, Федор, да! И я тоже — разлюбил лицедействовать!.. Я разлюбил сцену! И эту — тоже. Мне не нравятся мои последние роли! И эта роль не моя! Я не Лев! Я даже не Николаевич! Я не Толстой!

Софья Андреевна. Труха, труха, труха!

Толстой. Подскажи! Где выход? Мне необходима подсказка!

Анна Григорьевна. А где здесь окно? В какое окно я должна посмотреть?

Софья Андреевна. Стекло и труха! Стекло и труха!

Достоевский. Кто, кто, кто вам сказал, что они отравились?.. Кто?

Пауза. Все глядят на Достоевского.

Почему вы решили, что они обязательно отравились?.. Я вас спрашиваю!.. Почему вы даже не допускаете мысли, что пирожки могли им понравиться? Почему если негры, незнакомые негры, говорят о наших пирожках, так обязательно их ругают?.. Кто вам сказал, что они ругают?.. Может, делятся друг с другом радостью?.. Может, вкусные, отличные пирожки!..

Толстой. Дон’т андерстенд.

Софья Андреевна (негромко). Лева, ты выходил — я рассказывала, как ехала в автобусе с двумя неграми...

Толстой. С двумя неграми?.. Когда?

Софья Андреевна. Какая тебе разница когда?.. Просто они говорили о пирожках!

Достоевский (в зал). Просто надо уважать самих себя!.. Вот я о чем! О самоуважении!..

Софья Андреевна (тихо). Это ты, Анна, сказала, что они отравились...

Анна Григорьевна (любовь к истине). Федор, но ведь наши пирожки в самом деле не всегда хороши. Мы все это знаем.

Достоевский. Я устал от мазохистских анекдотов!.. Я устал от постоянного самоедства!.. Так нельзя!.. Надо быть выше собственных вкусов!..

Толстой. О вкусах не спорят!

Анна Григорьевна. Однако, Федор, ты когда-нибудь пробовал сосиски в тесте?..

Достоевский. Да при чем тут сосиски в тесте? Я что, о пирожках или о сосисках в тесте?!. Я о подходе!.. Какая труха? Какое стекло?.. (Идет в направлении зала.)

Анна Григорьевна. Осторожно!

Звон разбитого стекла.

Там... (Испуганно.) Там ведь... Желваков...

Достоевского нет.

Ушел...

Софья Андреевна, Анна Григорьевна и Толстой глядят в зал.

Толстой (ошарашенно). Как это он?.. Куда это он?.. Без мотивации? (Пауза.) В народ?.. В элиту?.. На кладбище?..

Софья Андреевна. А говорили, пуленепробиваемое...

Анна Григорьевна. Точку нашел критическую... Тюк — и разбилось!

Софья Андреевна. Какая странная история...

Анна Григорьевна. А как же... мы?

Толстой. Тише, тише... Нас слышат...

Времени вагон[2]

(Комедия в четырех положениях)

Действующие лица:

Игорь Сергеевич, человек с большим жизненным опытом.

Тамара, женщина, способная ему нравиться.

Антонина, другая.

Филипп Семеныч, дед.

Действие происходит в прицепном вагоне.

Узловая станция. Тупик.

ПЕРВОЕ

Четверо в одном купе. Трое в карты играют, один спит. Это дед. Больше нет никого... Птички поют за окном; иногда поезд где-то далеко прогрохочет; петух прокукарекает... Отголоски вокзала.

Антонина. ...Плохо дело. Она к сестре. Тот следом, уже в дверь барабанит. Она сестре — прости, говорит, я тебе зла не хотела, сестрица... что так получилось... прыгай в окно, беги в милицию. Сестра прыгнула, а ей не успеть... он дверь выломал и ножом ее... без объяснений... А потом себе вены... Этим же... которым ее... Так вместе и лежали на полу... Король и дама.

Игорь Сергеевич. Крыто.

Тамара. Страшная история. У меня козырей нет.

Игорь Сергеевич. Валет, валет...

Антонина. И еще валет.

Тамара. Разве мы в переводного?

Антонина. А как же?

Тамара. Себя-то зачем зарезал? Где логика?

Игорь Сергеевич. Подкидывайте, подкидывайте.

Тамара. Ага. А я с чем останусь?

Игорь Сергеевич. У вас, Тамарочка, туз козырной. Можно я вас Тамарой называть буду, Тамара Ивановна?

Тамара. Тем более что Алексеевна.

Игорь Сергеевич. Ну да. Извините. Я... прошу прощения... вышел. Семерка сыграла.

Антонина. А меня Тоней зовите... А то «Антонина Павловна, Антонина Павловна»... Не такая уж я старая... Меня все Тоней зовут.

Игорь Сергеевич. Вы Антониной Павловной, Тонечка, сами представились... Отбиваетесь, кажется, да?

Антонина. Туз-то не пригодился.

Тамара. Я опять в дураках.

Игорь Сергеевич. Еще?

Тамара. Нет, увольте. В подкидного... да еще втроем... Что-нибудь поинтеллектуальнее...

Игорь Сергеевич. В козла, например, или девятку... Только тут четвертого надо.

Тамара. Четвертый спит.

Антонина. Дедуся, ку-ку?

Тамара. Да оставьте его, пусть спит.

Антонина. Что-то долго он спит... Может, и не спит вовсе...

Тамара. Ну не притворяется же...

Игорь Сергеевич. Во-во, зашевелился.

Антонина. Утро доброе, здрасьте.

Тамара. Здрасьте, дедушка, приехали.

Дед. Куда приехали?

Игорь Сергеевич. В Новосокольники.

Дед. В Москву?

Антонина. В какую Москву... дед? Проснулся...

Тамара. Он прав. В Москве тоже Сокольники.

Игорь Сергеевич. Нет, в Москве другие Сокольники. Эти Новосокольники. Далеко от Москвы. До Москвы ехать и ехать.

Антонина. Если вы хотите в Москву, тогда вам надо было сесть в другой вагон... Основной состав в Москву сразу ушел... давно уже мы в Новосокольниках стоим. У нас отцепной вагон.

Игорь Сергеевич. Прицепной.

Тамара. Отцепной-прицепной. Отцепили от рижско-московского, постоим... и прицепят — с южного направления.

Игорь Сергеевич. Если прицепят.

Антонина. Кто подберет, к тому и прицепят... Киевский там или кишиневский...

Тамара. А что, бывает, не прицепляют?

Игорь Сергеевич. Жить без надежды нельзя.

Дед. Я в Питер еду.

Игорь Сергеевич. Это справедливо. Тогда правильно, в прицепном. Тогда нас вместе прицепят.

Антонина. Будем надеяться.

Игорь Сергеевич. А в картишки сыграть не желаете?

Дед. У меня дочь живет... в Санкт-Петербурге. А сын за границей, в Киеве. Одного внука зовут Леня. А другого Вася, Василий. Он в школу пойдет. Сам я живу в Нащёкино. Мы, как на пенсию ушли с женой, сразу же в Нащёкино переехали. А газет я в этом году не выписывал. Ни одной.

Игорь Сергеевич. Хорошо, хорошо. На вас... как?.. сдавать?

Дед. Нет. Я спать лягу... (Зевает.) Досплю маленько.

Игорь Сергеевич. Вон ведь какой... (Зевает.) Какой несговорчивый.

Антонина. Да отстаньте от него... пусть выспится... (Зевает.) Может, не выспался человек...

Тамара. Однако не зевайте, пожалуйста. (Зевает.) У меня скулы сводит.

Игорь Сергеевич. Ну вот, зазевали... Так нельзя. Опять.

Тамара. Нельзя. Конечно, нельзя.

Все зевают.

Игорь Сергеевич. Между тем мы и часа не простояли. Меньше часа стоим.

Антонина. Сидим, слава богу. Сидим.

Игорь Сергеевич. А я бы даже лечь согласился... в проходе. Вот здесь. Лишь бы ехали. Вот тут бы и лег, честное слово.

Антонина (вздыхая). Новосокольники.

Тамара. Кстати, о чае. Ведь нам чай должны принести.

Игорь Сергеевич. Чай?

Антонина. Чего захотела — чай? Тут чая, голубушка, не бывает.

Игорь Сергеевич. Вы, наверное, давно в поездах не ездили.

Антонина. Чай, говорит...

Тамара. Но ведь он производит впечатление предприимчивого человека.

Антонина. Проводник-то наш? Этот своего не упустит. Он за проводницами вон как бегал по поезду.

Тамара. То есть как за проводницами? Когда?

Антонина. Когда ехали, тогда и бегал. Вы же сели в Пустошке, не все видели, а я от самого Себежа еду. Только мы от Себежа отъехали, он и давай за проводницами бегать. Сначала за одной, потом за другой. Вы внимания не обратили — он пробегал.

Тамара. Да, действительно, пробегал. Но разве за проводницами? Мне казалось, по делам своим... Разве за проводницами?

Антонина. По делам... Я тут часто езжу. Я знаю... Он так всегда, проводник. Иногда и к пассажиркам пристает, вроде вас, к таким... помоложе. А то за проводницами бегает... по поезду.

Тамара. Да что же он — маньяк, что ли?

Антонина. Я уж этого не знаю. Просто на женщин падок.

Игорь Сергеевич. Не бойтесь, Тамара, я вас защищу.

Тамара. Я не из пугливых, Игорь Сергеевич.

Игорь Сергеевич. У меня есть пистолет.

Тамара. Покажите.

Игорь Сергеевич. Он убран далеко. В чемодан.

Тамара. Не тот ли это пистолет, который должен выстрелить во втором действии?

Игорь Сергеевич. Боюсь, второго не будет, как и первого тоже. Одно бездействие.

Тамара. Не люблю ждать. Очень не люблю.

Антонина. Когда едешь, еще не так ждется... А когда стоишь...

Дед (сквозь сон). Дом-пятистенок... Грибы, ягоды... Лес, озеро...

Тамара. А что, бывало такое, чтобы не прицепляли?

Антонина. Нет, обычно всегда прицепляют. Раньше полтора часа стояли, а теперь можно и сутки простоять... Когда там подойдет с южного направления... киевский... Или кишиневский...

Игорь Сергеевич. Или другой какой... Лишь бы взял.

Антонина. Нет, нет, прицепляют, как правило.

Игорь Сергеевич. Я вам на этот счет вот что скажу. Я по природе своей скрытный человек... Я это никогда не рассказывал. Но вам расскажу. Я ведь высоты боюсь. Не верите? Ехали мы в Кисловодск, мне девять лет было... с бабушкой. Бабушка на нижней полке, а я на верхней... спал. Ну и навернулся. Нос расшиб. Кровь пошла. Бабушка мне все полотенце прикладывала... А потом пришла проводница и говорит: с вас три рубля... за полотенце. Три рубля — это деньги были тогда. У вас... Тамара... глаза красивые. Вот.

Тамара. Я знаю.

Антонина. Три рубля... За три рубля... можно было... килограмм мяса купить.

Игорь Сергеевич. Никогда никому не рассказывал. Как с полки упал.

Антонина. А я так наоборот, очень даже часто прыгала, прямо с поезда на ходу.

Игорь Сергеевич. Кто?

Антонина. Я.

Игорь Сергеевич. Вы?.. Вы, Тоня, на ходу прыгали?

Антонина. Сколько раз. И не счесть сколько. Жили мы за Уралом... Если до Первомайска, то еще тридцать километров по железной дороге. Да еще в лес от дороги четыре километра, до Крюков... Деревня Крюки называлась... А поезд там поворачивает... как раз... и немного потише идет, помедленнее... на повороте-то... Вот и спрыгиваешь.

Игорь Сергеевич. Зачем?

Антонина. Я же говорю, деревня. Крюки. Когда машинист хороший, он и совсем остановится, знает, что здесь соскакивают... что надо кому-то... Или тихо идет... Тихонечко-тихонечко... безопасно чтобы... А другой шпарит себе как ни в чем не бывало, дескать, его не касается... прыгай как знаешь. И прыгали. А что делать? Я... О!.. У-у, сколько напрыгалась с поездов-то... С мешками, корзинами, сумками... Посмотришь вперед, и — раз вещи... а потом сама... вниз, по насыпи... Ногу вот так однажды вывихнула, а что делать, все прыгали...

Игорь Сергеевич. Никогда прыгать с поезда не доводилось.

Дед начинает храпеть.

Антонина. У нас все прыгали... Дед захрапел. Слышите?

Игорь Сергеевич. Только этого не хватало.

Тамара. Надо на ухо посвистеть. (Свистит.)

Антонина. Не храпи, дедуся. Хватит храпеть!

Дед перестает храпеть.

Игорь Сергеевич. Вот так.

Тамара. Я себе нарочно пальцы ломала. В первом классе училась.

Игорь Сергеевич. Себе? Это что значит — себе? Вы меня, Тамарочка, напугать хотите.

Тамара. Пальцы себе ломала... вернее, только пыталась. А вот руку по-настоящему... до трещины. Я музыкой заниматься не хотела. В музыкальной школе училась. Возьму... на лестнице... сквозь перила руку просуну и положу на ступеньку, а сама внизу стою, жду, когда наступит кто-нибудь. Ждешь-ждешь...

Игорь Сергеевич. Вы меня точно пугаете.

Тамара. Дождешься... Наступит кто-нибудь. А тебе освобождение. От музыки. Я на пианино играла. Девчонки мне пошли руку ломать. В туалет. Я его как сейчас, туалет, помню, полотенце грязное такое, намочили его, отжали и перемотали вот тут, выше запястья... а рука-то у меня тонюсенькая была... в первом классе... ну и палкой со всего размаха... по полотенцу... хрясть! — Ой, мама!.. Ничего, трещина...

Игорь Сергеевич. Боже милостивый...

Антонина. За что же ты так музыку не любила?

Тамара. Я и резала их, пальцы... С подружкой вместе... Засунем в сугроб, пальчики наши, и ждем, когда замерзнут, чтобы не больно было... Ну и ножом...

Антонина. Отрезала?

Тамара. Зачем... отрезать? Порежем — и хорошо. Освобождение. У меня родители очень хотели, чтобы я пианисткой стала.

Антонина. Нет, чтобы себе руки ломать... чтобы себе самой... И, главное, из-за чего...

Тамара. Из-за музыки.

Игорь Сергеевич (со знанием дела). Членовредительство. Я не хотел вам рассказывать, но расскажу. Один мой знакомый, шапочно знакомый, давно это было... косил от армии. Он вот что придумал. Он побрил затылок себе, приложил к затылку свинцовую бляху, надел повязку и ходил с ней дней десять... А бляха вот тут, на затылке... Свинцовая.

Тамара. Что-то оригинальное.

Игорь Сергеевич. Естественно. Пришел к врачу... уже без бляхи, и жалуется на боль в голове... Сил нет, голова замучила, помогите... Его на рентген. А там на снимке пятно, большое... Никакой армии. Да. Можно, Тамара, я вам руку поцелую... Поломанную...

Тамара. Ну что вы, Игорь Сергеевич.

Антонина. А дальше? А дальше?

Игорь Сергеевич. А дальше я не знаю. Дальше о нем ничего не знаю.

Пауза.

Помер, наверное.

Пауза.

Антонина. Больше там никто не прыгает. Там теперь никто в Крюках не живет. А какая деревня была... Какая деревня была.

Игорь Сергеевич. Кем же стали вы по профессии?

Тамара. Пианисткой.

Антонина. Столько вытерпеть... Столько натерпеться...

Тамара. Не совсем пианисткой. Но играю. Играю. Учу. В общем, я учитель музыки. Так называется.

Антонина. Учительница.

Тамара. Теперь учительниц чаще учителями называют. Учительница мне больше нравится, верно. Учительница — учитель. Писательница — писатель.

Антонина. Да какие писатели. Теперь и нет писателей.

Тамара. Какие-то есть.

Антонина. Я слышала, уволили всех писателей.

Тамара. Да нет, оттуда не увольняют.

Антонина. Уволили, говорю. Им больше денег не платят за то, что писатели.

Тамара. Да им не за то платили... Им гонорары платят. За книги. Вот за что.

Антонина. Не знаю, больше не платят.

Пауза.

Тамара. Смотрите, проводник по перрону идет.

Игорь Сергеевич. Жуир.

Тамара. Маньяк.

Антонина. А мы все сидим.

Дед просыпается.

Дед. Это вы тут воркуете? Вы воркуете, а мне тук-тук снятся... тук-тук снятся... стучат.

Тамара. Утро доброе. С пробуждением.

Дед. Я ведь, думаете, зачем еду? Я ведь еду в Питер зачем?

Антонина. Выспался. Повеселел.

Дед. На примерку я еду.

Тамара. Костюм примерять?

Дед. Хлеборезку, а не костюм.

Игорь Сергеевич (тихо). Что он хочет примерить?

Антонина (тихо). Хлеборезку какую-то.

Дед. Зубы, зубы. Примерка зубов. Последняя. У меня ж ни одного зуба нет. А тут мне бесплатно... бесплатно сделали... ветеранские.

Игорь Сергеевич. Вегетарианские.

Дед. Ветеранские сделали...

Игорь Сергеевич (пытается петь). Утро туманное... Утро...

Тамара. Нет, нет. Не так. Повыше.

Поет. Кто умеет — подхватывает.

ВТОРОЕ

Тамара (читает усталым голосом). «...Последнее нашло отражение в итоговом документе. Коалиция намерена искать опору среди новых региональных политических элит. У нас нет, не было и не будет другой альтернативы, — сказал А. Федулов на встрече с журналистами».

Игорь Сергеевич. Все-таки это старая газета.

Тамара. По-моему, свежая.

Игорь Сергеевич. Нет, очень старая. Позапрошлогодняя. Правда, Антонина Павловна?

Антонина. Да какая разница... позапрошлогодняя или не позапрошлогодняя. Может, и не позапрошлогодняя. Может, свежая. Откуда я знаю.

Игорь Сергеевич. Интересное кино. Вы, милые дамы, наверное, так рассуждаете: если наш уважаемый попутчик... эээ... простите, а как ваше имя-отчество?..

Дед. Мое, что ли?.. Семёныч. Меня в Нащёкино все Семёнычем называют... А полностью Филипп Семенычем буду... В честь деда... Семена Филиппыча...

Игорь Сергеевич. Ну вот. Значит, по-вашему, Тамара, если Филипп Семеныч завернул свои замечательные... свежие!.. огурцы в прошлогоднюю газету, то она от этого тоже стала свежей? Так по-вашему?

Едят огурцы.

Дед. В этом году я газет не выписывал.

Игорь Сергеевич. Вот видите.

Тамара. Вы же меня сами попросили. Не хотите, я не буду читать.

Антонина. Читайте, читайте. А то совсем со скуки помрем.

Зевает.

Игорь Сергеевич. Так! Давайте договоримся. Кто первый зевнет, с того штраф.

Антонина. Да что вы такой раздражительный, Игорь Сергеевич.

Тамара. Игорь Сергеевич устал ждать. Мы, между прочим, все в одинаковом положении.

Антонина. Мужчинам всегда невтерпеж. Мужчины — не женщины.

Тамара. Однако Филипп Семёныч находит мужество не хныкать. У вас великолепные огурцы, Филипп Семёныч.

Дед. Кушайте, кушайте.

Игорь Сергеевич. Замечательные огурцы. Только... где же я раздражаюсь. Я не раздражаюсь. Рядом с вами, Тамарочка, я раздражаться никак не могу, вы на меня умиротворяюще действуете. Но... поймите меня правильно, я человек поступка, действия. Ожидание — это не моя стихия... когда нас прицепят... Соль, будьте добры... К другому поезду... ждать...

Дед. Это вторые уже. Первые-то померзли. А вторые с пупырышками.

Игорь Сергеевич. Парниковые?

Дед. Еще как парниковые.

Антонина. Мы тут сами как парниковые — в прицепном вагоне.

Дед. Солнышко сядет — прохладнее будет.

Игорь Сергеевич. Дочитайте, Тамарочка, не надо сердиться. У вас такой дивный голос.

Тамара (читает). «...Выпуск цветных металлов в России продолжает снижаться. Но внутренний спрос падает еще быстрее, что способствует возрастанию экспортного капитала...»

Игорь Сергеевич. Не свежая.

Тамара. «Тем не менее ожидается, что в третьем квартале медь рафинированная...» Неужели ни у кого нет детектива?

Антонина. Если нас прицепят когда-нибудь...

Игорь Сергеевич. Киевский должен прицепить. Не может же нас не прицепить киевский...

Антонина. Да... и если мы поедем, прицепленные... тогда я вам обязательно покажу дом... где я познакомилась... он виден будет... с Мишей Чудаковым. Михаилом Степанычем... Я его очень любила.

Дед. Редиска взошла, морковка хорошая... Тыкву посадил, тоже взошла... Кабачки...

Игорь Сергеевич. Детектив бы действительно не помешал бы. Мы бы его так и читали до вечера...

Тамара. Вслух.

Антонина. А вы, Игорь Сергеевич, вообще, я думаю, начитанный человек, да?

Игорь Сергеевич. Похоже?

Антонина. Очень похоже.

Дед. Смородину дрозды склевали. Три куста черной смородины.

Игорь Сергеевич. А красной?

Дед. Красной нет. Крыжовника много.

Игорь Сергеевич. Просто я книгами занимался. Имел, так сказать, отношение к литературе. Знаете, у меня какая библиотека была! Я работал в типографии Ивана Федорова. Ну и... сами понимаете... потаскивал.

Тамара. Воровали?

Игорь Сергеевич. Это не так должно называться. Я ж... просто книге цену знал. Тогда дешевые книги были. А я цену знал. Я их массу тогда перечитал и другим помог. Профессора Артамонова не знаете? Из Москвы.

Антонина. Не, не знаем.

Игорь Сергеевич. Профессора ко мне приходили, искусствоведы. Я многим помогал. Книга — друг человека, правильно сказано. Так что, Тамарочка, хорошая вы моя, вы музыку преподаете, а я так даже очень люблю... и Анну Андреевну, и Михаила Афанасьевича, и Марину Ивановну тоже... Я Марину Ивановну еще в гранках читал. Вот так.

Антонина. Как все быстро меняется. Как время летит.

Тамара. Ну здесь время не очень быстро летит. Здесь время того гляди остановится.

Игорь Сергеевич. Это верно.

Дед. А по кролиководству у вас ничего нет?

Игорь Сергеевич. По кролиководству мы не печатали. (Себе под нос.) Пунш и полночь. Пунш и Пушкин, Пунш и пышущая трубка...

Антонина. Ой, прочтите, Игорь Сергеевич...

Игорь Сергеевич. Не умею.

Дед. Вон, тележку опять повез. Проводник называется.

Антонина. А коробок-то сколько!.. Куда он их возит?

Дед. Делишки обделывает.

Антонина. Суетится.

Дед. Шустрит.

Тамара. Вот это я понимаю, человек действия. Поступка. А мы тут сидим сложа руки. Так, Игорь Сергеевич?

Игорь Сергеевич. Вы меня с ним не сравнивайте. Это пародия на предпринимателя.

Антонина. Лучше бы он узнал, когда нас прицепят. Когда мы тронемся.

Дед. Четвертую тележку везет. Все мало.

Тамара. А вы считаете?

Дед. Проводник... Застряли мы с ним в Новосокольниках. Ешьте, ешьте. У меня их корзина полная.

Антонина. Объеденье, а не огурцы.

Тамара. Сами-то почему не едите?

Дед. Зубов нет.

Тамара. Ах да.

Дед. Мне завтра примерять будут. В Санкт-Петербурге. Последняя примерка. Подойдут или нет.

Тамара. Да, да, вы рассказывали.

Едят, вздыхают.

Игорь Сергеевич. Суета, знаете, только мешает предпринимательству. Настоящий дилер никогда суетиться не станет. Это я не к тому, чтобы похвастаться. Просто я хочу сказать, что торопливость только вредит в бизнесе.

Тамара. А вы себя этим считаете... дилером?

Игорь Сергеевич. Ну что значит «считаю»... Тут не важно, кем ты себя считаешь. Себя можно кем угодно считать. По результатам судят.

Тамара. И что, хорошие результаты?

Игорь Сергеевич. Вполне.

Антонина. Книги подорожали.

Игорь Сергеевич. Да при чем тут книги. Я про книги просто так сказал. Дело прошлое. Тут игра покрупнее идет. Месяца через два... лимонов шесть получу... семь. И еще лимон в обороте.

Дед. Ну с лимонами ты загибаешь, дружок. Чтоб лимоны... У нас!.. Это тебе не огурец вырастить, лимон... Не смеши.

Игорь Сергеевич (снисходительно). У Филиппа Семеныча свои представления о лимонах.

Дед (смеется). Агроном...

Игорь Сергеевич (серьезно). Так что работаем, работаем. Вот сейчас прорабатываю один вопрос...

Тамара. Прямо сейчас прорабатываете?

Игорь Сергеевич. Разумеется, не прямо сейчас. Не в данный момент. Вообще. Это только по одному направлению. У дедушки хорошее настроение.

Тамара. С кем мы едем... то есть сидим? А, Антонина Павловна?

Антонина. Да... Крутой человек.

Игорь Сергеевич. Хотя... если о «сейчас» говорить... я тут подсчитал на машинке. Сколько стоит минута жизни... моей. Ничего получилось. Неплохо.

Тамара. Сколько же, интересно?

Игорь Сергеевич. Один доллар.

Тамара. Минута жизни — один доллар?

Антонина. Вашей жизни... доллар... минута?..

Игорь Сергеевич. Условно, условно. Вы так испугались... Но в принципе — да.

Антонина. Мы, значит, с вами сидим, сидим... сидим, сидим... и каждая ваша минута... доллар?

Игорь Сергеевич. Это если обобщенно рассматривать. Но в целом — да. Жизнь идет, счетчик крутится. Оттого, что я тут с вами... жду... столько времени... дела, вы сами понимаете, не останавливаются.

Антонина. А я так никогда в руках доллара не держала... Все рубли да рубли...

Игорь Сергеевич. Серьезно? Быть не может!

Дед. Ну и что, что рубли? Подумаешь, доллар.

Игорь Сергеевич. Да я покажу. У меня есть.

Антонина. Вот здорово.

Игорь Сергеевич. Щас, щас, подождите... секунду... одну секундочку... Вы-то, Тамарочка, наверняка видели... вам, Тамарочка, кофточка эта очень к лицу... Где же он... А... Вот.

Антонина. Какой помятый.

Игорь Сергеевич. Помялся немного. В пути.

Антонина. А вдруг фальшивый?

Игорь Сергеевич. Уверяю вас, не фальшивый.

Дед. Чей-то даже портрет... Президента, небось.

Игорь Сергеевич. Вашингтона... Или Линкольна.

Тамара. Вашингтона.

Игорь Сергеевич. Ну да, Вашингтона.

Антонина. А зачем у него печать на лбу?

Игорь Сергеевич. Где?

Антонина. Вот, печать.

Игорь Сергеевич. Печать?

Антонина. Кто-то печать поставил.

Игорь Сергеевич. Банк.

Антонина. Погасили. Недействительный.

Игорь Сергеевич. Что значит «недействительный»...

Антонина. Мы такие на почте ставим. «Штемпель» называется.

Игорь Сергеевич. Какой штемпель еще?

Антонина. А тут что-то написано... Но... Но... Во...

Дед. Новосокольники?

Антонина. Я же говорю, штемпель.

Игорь Сергеевич. Да ну вас. Там по-английски.

Тамара. Плохо пропечаталось.

Игорь Сергеевич. Ладно, давайте назад.

Антонина. Новосокольники.

Игорь Сергеевич. Нет никаких Новосокольников!

Тамара. Что-то мы подзастряли.

Дед. Мне бесплатно... Без долларов... Мне ветеранские... На последнюю еду примерку... Зубов...

Игорь Сергеевич. Сами вы Новосокольники...

Тамара. Потерпите, нас тоже прицепят.

Дед. Будет много яблок в этом году.

Антонина. Ну еще подождем... Ну немного осталось...

ТРЕТЬЕ

Поменялись местами. Игорь Сергеевич бродит по вагону.

Дед. ...Семь курочек, все несутся... Петух тоже молодец, боевой... Были кролики, последний остался, возьму самочку на развод... С поросенком решил отдохнуть... прошлым летом устал... без кормов... Зубы сделаю, буду крышу чинить... Завтра будет примерка зубная... в Санкт-Петербурге...

Тамара. Вот и он. Что вы там обнаружили, Игорь Сергеевич?

Игорь Сергеевич. Ничего хорошего. Проводник запер вагон. Что и требовалось доказать.

Антонина. Я же вам говорила. А вы не верили.

Тамара. Нет, это в самом деле возмутительно. Отцепляют, завозят куда-то в тупик и еще закрывают на ключ. Сколько можно терпеть?

Дед. Он... себе на уме... проводник.

Игорь Сергеевич. Его тоже можно понять. Мы уйдем, а тут матрасы, подушки.

Антонина. Чтобы мы не ушли с матрасами, он нас и запер.

Тамара. Неужели я матрас унесу?

Игорь Сергеевич. Вы мне нравитесь, Тамарочка. Он же не знает, что вы преподаете музыку.

Дед. А я так думаю. Если запер, то, значит, ненадолго. Значит, скоро поедем.

Игорь Сергеевич. Хотелось бы верить.

Антонина. Если нас не прицепит к себе кишиневский поезд, как же мы доберемся до Ленинграда?

Дед. До Санкт-Петербурга.

Игорь Сергеевич. И главное — когда?

Антонина. Но я все равно покажу. Он будет по эту сторону... вы увидите... В том доме я с ним познакомилась.

Игорь Сергеевич. С кем?

Антонина. С Чудаковым... С Михаилом Степанычем.

Дед. Зубы и подождать могут. Крыша не ждет. Надо крыть крышу. Крыть. Крыть.

Игорь Сергеевич. Почему вы молчите, Тамарочка? Говорите, пожалуйста, не молчите.

Тамара. Я не меньше вас говорю.

Игорь Сергеевич. Вы какую музыку преподаете? Классическую или современную?

Тамара. Просто музыку. Я музыку преподаю.

Игорь Сергеевич. У вас такой голос. Вы, наверное, петь умеете?

Тамара. Это моя работа, Игорь Сергеевич. А вы уверены, что мы в Новосокольниках?

Игорь Сергеевич. Вы мне, Тамарочка, все больше и больше нравитесь. Где же мы, как не в Новосокольниках? В тупике. Но в Новосокольниках.

Дед. Будем ждать.

Антонина. Обязательно покажу... Он дачу снимал, а я в совхозе работала... учетчицей... Яблони цветут, настурция... в палисаднике... Он ситцевую рубашку носил... в клеточку... и была у него зажигалка такая... пистолетом... Смешной... А дом-то с балконом, светлый, просторный... вы увидите, я покажу. Там теперь совместное предприятие.

Дед. Не берег, был молодым. Берегите, берегите зубы. Я теперь всем говорю.

Игорь Сергеевич. Здоровье превыше всего.

Дед. Я к пенсии потерял.

Игорь Сергеевич. Зубы?

Дед. Да. Потерял к пенсии.

Тамара. А где вы работали, Филипп Семёныч?

Дед. В почтовом ящике.

Антонина. Как я.

Дед. Вы на почте работали, Тоня, а я, Тоня, в почтовом ящике. Это разные организации.

Игорь Сергеевич. Не хотите ли вы сказать, что работали в научно-исследовательском институте?

Дед. В НИИ работал. В каком, не скажу.

Игорь Сергеевич. Не выдумывайте.

Дед. На войну работал. На космос и на войну.

Игорь Сергеевич. Вот как? Свежо предание, да верится с трудом.

Дед. А теперь можно. Раньше нельзя было. А теперь все можно.

Игорь Сергеевич (недоверчиво). Засекреченный?

Дед. Как же... «Двойка» стояла. Вторая форма... Мы с женой дом купили... В Нащёкино хорошо... Курочек семь штук, все несутся... петух боевой... молодец... Нет, вторая... Ты что?.. А в городе жить не хочу. В городе плохо.

Антонина. Я тоже, когда закрываю глаза, все балкон вижу. Яблони цветут... настурция.

Дед. Да и зубы пустяк, если по правде сказать. Подумаешь, зубы. Мы тогда изделие потеряли...

Игорь Сергеевич. Что за изделие?

Дед. Э-э-э... Не знаете, что за изделие. А спрашиваете.

Игорь Сергеевич. Знаю, знаю... Не скучайте, Тамара, скоро поедем. Вы все молчите, молчите... Вы, Тамарочка, спойте... Спойте, пожалуйста... А мы послушаем...

Тамара. Не сейчас.

Игорь Сергеевич. Жаль, пианино нет, вы бы спели... сыграли...

Тамара. Не приставайте, Игорь Сергеевич.

Игорь Сергеевич. Ну так что же это за изделие такое?

Дед. Изделие... Такое... (Тихо.) Самонаведения.

Игорь Сергеевич. А?

Тамара. А-а-а...

Антонина. Куда наведения?

Дед. Вот туда и наведения. Куда — спрашивает... Это дело такое... режим! Ни-ни лишнего!.. Даже слов не употребляли...

Игорь Сергеевич. Каких слов?

Дед. А вот как называется. Только «Изделие». Изделие — оно и есть изделие... Изделие... Секретность такая...

Антонина. А... изделие...

Дед. Про себя кто как. Мне «поросеночек» нравилось, другие «манюшей»... Но в документах — только «изделие». Болтун — находка для шпиона.

Тамара. За вами шпионы охотились?

Игорь Сергеевич. Филипп Семенович, вы заливаете.

Дед. Испытывали мы как-то изделие... три опытных образца... такие, знаете, самонаведения... поросеночки... Н-да... Очень непростая система... (Почти шепотом.) Антенна там... опять же по инфракрасному следу... система слежения... передатчик... много блоков... я за каналы отвечал...

Тамара. За какие каналы?

Дед. Неважно. На Севере месяцами просиживал, на испытаниях. Ну так вот. Отработали мы двух поросят, сняли характеристики... Хорошо... Все в допуске... а третьего поросеночка трогать не стали. Оставили упакованным. Оставили и оставили... Год проходит. Пора списывать. Изделие... Где изделие? На складе нет, нигде нет... Что такое... как корова слизнула... А это дело такое... Ой-ой-ой какое... головы полетят... Туда-сюда. Стали заминать, договариваться... Акт задним числом составили... Дипломатия. По списанию... Будто списано. Уладили. Все хорошо. Обошлось. Еще два года проходят.

Тамара. А когда это было все? В каком году?

Дед. Неважно. Было и было. Прошло еще два года, боцман с триста шестнадцатого возьми и на третью площадку пойди... Пошел. А на третьей, там свалка была... вековая. В бухте.

Игорь Сергеевич. В чем?

Дед. Неважно в чем. Была и была. И находит он там по чистой случайности... совершенно как новенький... с грифом...

Игорь Сергеевич. То есть что?

Дед. То есть что?

Игорь Сергеевич. Что находит?

Дед. Контейнер. Опечатанный. С грифом. А его и в природе быть не должно.

Антонина. Почему?

Дед. Я же акт подписал. Мы ж списали изделие. Ну, тут дело серьезное... Первый отдел... Дом большой, понимаешь ли... Комиссия собралась, открыли. Ёшкин корень! Лежит!

Игорь Сергеевич. Изделие?

Дед. Поросеночек. Наш. Лежит, поросенок. Что ты делать будешь... Как хочешь, так и выкручивайся... Да-а-а... Это... Уф-ф-ф. А ты говоришь.

Тамара. Филипп Семенович, можно вопрос?

Дед. Задавайте.

Тамара. Вам с красной ртутью приходилось работать?

Дед. Я вам так на это отвечу. Сейчас можно обо всем разговаривать, но о чем-то все же нельзя. Я и сам не знаю сейчас, о чем можно, а о чем нельзя разговаривать.

Антонина. А как же конверсия? Вы в конверсии не участвовали?

Дед. Забудьте все, что я вам рассказал.

Тамара. И все же, Филипп Семеныч, вы со своим огородом... в нашем вагоне... прицепном... как бы ответ на этот вопрос... о конверсии... У вас вкусные огурцы были. Спасибо.

Дед. Это упрощение. Там все сложнее.

Игорь Сергеевич. Я тоже хочу сказать. Я не хотел говорить, но скажу. Я внимательно слушал, Тамара, и вот что подумал. Я, Тамара, вот что подумал. Выходите за меня замуж.

Дед. Правильно.

Антонина. Ах? (Едва ли не обморок.)

Тамара. Тоня, Тоня... что с вами... вам плохо?

Игорь Сергеевич (испуганно). Антонина Павловна... Это я Тамаре сказал... чтобы она выходила...

Антонина. Извините, извините меня... Так неожиданно.

Игорь Сергеевич. Это я Тамаре сказал...

Антонина. Так неожиданно... Мне никто никогда не делал предложения...

Дед. Он Тамаре сказал, я слышал, Тамаре.

Антонина. Да конечно, Тамаре... Я сразу поняла — Тамаре... Но это так неожиданно. Мне ведь не делали предложения. Никогда.

Тамара. Потому что от скуки... уверяю вас, он от скуки... делает. Как вам не стыдно, Игорь Сергеевич?

Антонина. Мне и от скуки никто никогда не делал.

Игорь Сергеевич. Почему же от скуки? Почему от скуки?

Тамара. По кочану. (Разволновавшись.) Потому что вы меня не знаете совершенно. А я — вас. Вы вот, сами рассказывали, что книги воруете... Как же я могу за такого?

Игорь Сергеевич. Да ведь я же с работы их воровал, из типографии. А не из библиотеки. Я работал в Ивана Федорова...

Тамара. Ничего не знаю. Филипп Семеныч, когда же нас прицепят, наконец? Вы хоть ответьте.

Дед. Мне завтра на примерку... У меня примерка зубов последняя.

Антонина. Это так славно, когда делают предложение. Тамара, я завидую вам.

Дед. Надо лезть в окно.

Игорь Сергеевич. Зачем?

Дед. Идти на станцию надо. К начальнику станции. Нас закрыл проводник.

Тамара. Да, да! Проводник! Он еще пожалеет!.. Чего он боится? Что мы подушки его украдем?

Игорь Сергеевич. Не ворую я ничего! Не ворую! Я только книги из Ивана Федорова...

Тамара. Вот и прекрасно. Я самая худенькая. Я и полезу.

Игорь Сергеевич. Подожди, не спеши, успокойся, Тамара.

Дед. Она за всех, за нас похлопочет.

Антонина (задумчиво). Мне же мой предложения так и не сделал. Уж я ему сама потом говорю, выходи за меня замуж... то есть женись... Он и женился.

Тамара. Надо ехать, а не сидеть. Надо ехать, а не сидеть.

Игорь Сергеевич. Пора. Пора. Пора.

ЧЕТВЕРТОЕ

Пока без Тамары. Потом с ней. Кажется, все поменялись местами.

Дед. В общем, оно, конечно, ни в какие ворота... В общем, да... собственно... Но я вам на это все-таки так скажу... Лучше все-таки так, чтобы был вагон, пускай и отцепленный, чем так, чтобы не был, да хоть и прицепленный...

Игорь Сергеевич. Извините, Филипп Семеныч, вы слишком умно выражаетесь. Не понять.

Дед. Это, понимаешь ли, диалектика, можно сказать. Купишь билет в семнадцатый общий, придешь на платформу, а его и в помине нет. Восемнадцатый есть, шестнадцатый есть, а семнадцатого нет. И никто не знает, где он, семнадцатый — ни проводники, ни бригадир поезда... А другой раз дадут вагон, да не тот... от другого состава... по ошибке прицепят. У него и размеры не те, низенький какой-то, плюгавенький... А номер тот — семнадцатый. И не пускают. Потому что в чужом нельзя. Его надо возвратить в другой город порожним. А то их оштрафуют за это. За то, что в нем пассажиры поедут, в чужом... за эксплуатацию. Так и тянут пустой, представляете?

Антонина. Да. С прицепными вагонами всяко случается.

Дед. Помню, в восемьдесят шестом, уже Горбачев правил, дали нам в нулевой вагон билеты. Тогда Первое мая надвигалось, билетов не было, и мы бучу возле кассы устроили. Вот нам и дали в нулевой. Думали, что в дополнительный... Поезд пришел... Первый, второй, третий... где нулевой вагон? Нет нулевого, проводники смеются. У вас же написано: нулевой! А знаете, что такое нуль? Нуль — это нуль.

Игорь Сергеевич. Я в детстве миллиарда боялся. У отца книга была с динозаврами... Вот я и думал, что он динозавр, что ли... бронтозавр... Миллиард. Животное доисторическое.

Антонина. А ваш отец тоже книгами увлекался?

Игорь Сергеевич. Да. Это у нас семейное. Я... я же... Я вам не хотел говорить этого. Но скажу. Я ведь, можно сказать, писатель. Помните... вы о писателях говорили. Что их нет больше. Есть. Есть, Тонечка, есть.

Антонина. Вот как? И что же вы написали, Игорь Сергеевич?

Игорь Сергеевич. А ничего. Я ничего не писал никогда и не буду писать. Я просто чувствую, что во мне писатель живет, крупный, если хотите. И что я могу сесть за стол и написать роман. Они не могут, а я могу.

Антонина. Кто «они»?

Игорь Сергеевич. Ну эти... которые пишут. Вы посмотрите, какая серятина кругом, сколько бездарности, пошлости... Глупости, наконец, неумения... Они не умеют, не могут, но пишут, пишут... А я могу, но не буду. Не хочу. Увольте.

Дед. Если не пишешь, то не писатель.

Игорь Сергеевич. Эх, Филипп Семеныч, писатель — это состояние духа, а не... не бумаговредительство. Хотя... я, конечно... как бы графоман... но наоборот. Не хочу, не буду. Графоман-минус. Вернее, плюс.

Антонина. Странный вы, Игорь Сергеевич.

Игорь Сергеевич. Жаль, Тамары нет, она бы меня поняла.

Антонина. Я вас тоже понимаю, Игорь Сергеевич. Но вот вы... вот нам тут говорили, что вы... человек вы поступка. А сами роман не пишете. Разве это поступок?

Игорь Сергеевич. Конечно. Еще какой поступок. Не поддаться соблазну.

Дед. Где же Тамара? Почему не идет? Не несет нам вестей никаких? Когда нас прицепят? Когда мы тронемся?

Антонина. А я бы, если бы была писателем... писательницей... обязательно бы роман написала. Как с Чудаковым познакомилась, с Михаилом Степанычем... Как у нас было с ним... об этом роман... весело. Я вам дом показать обещала. Поедем — обязательно покажу.

Дед. Потерял я лет десять назад зонтик в поезде. Японский. Мне сказали, чтобы я зашел... в это, как называется... ну, служебное помещение их... машинистов... где они собираются... Вдруг подобрали. Вот. Я зашел. Зонтика нет, конечно, с концами... но я это не к тому рассказываю. Там у них «Молния» на стене, стенгазета. Сами себя пропесочивают. Я посмотрел... Машинист такой-то уснул на работе на столько-то времени. Чудом избежал аварии. Выговор. Машинист такой-то уснул. Чудом избежал аварии. Выговор. Машинист такой-то уснул на работе. Выговор. Так что, может, еще и хорошо, что сидим и не едем. Может, и к лучшему.

Антонина. Игорь Сергеевич, вы начитанный человек. Вы сейчас про миллиард рассказывали. А что скоро солнце погаснет, вы знаете?

Игорь Сергеевич. Когда?

Антонина. Через пять миллиардов лет.

Игорь Сергеевич. Разве это скоро?

Антонина. Раньше думали, через десять. Оказалось, через пять. В газете писали... Я очень расстроилась.

Игорь Сергеевич. Почему?

Антонина. Думали, через десять. Оказалось, через пять. В два раза. Вот такое открытие невеселое. Весь мир взбудоражен.

Игорь Сергеевич. Что-то не чувствуется. Не волнуйтесь, мы все равно не дождемся.

Антонина. Лучше бы через десять.

Игорь Сергеевич. Без разницы, Тоня.

Антонина. Может, вам и без разницы, а мне не безразлично, через пять или десять...

Дед. По радио передавали, что солнце внутри холодное. Оно только снаружи горячее. А внутри — лед.

Игорь Сергеевич. Не знал. Все-таки мне кажется, мы зря Тамару одну выпустили. Незнакомое место, и вокзал далеко.

Антонина. Да разве такую удержишь? Вон она как в окно выпорхнула... Как циркачка... А все потому, что вы предложение сделали... так неожиданно.

Игорь Сергеевич. Это и для меня самого так неожиданно. Я это еще сам не осмыслил.

Антонина. Осмысляйте, осмысляйте. У вас вагон времени.

Игорь Сергеевич. Хорошо сказано, вагон времени.

Дед. Времени вагон.

Игорь Сергеевич. Надеюсь, не заблудится. Не заблудилась.

Дед. Тамара? На железной дороге... Нет, на железной дороге не заблудишься.

Антонина. Пойдет по шпалам и дойдет до вокзала.

Игорь Сергеевич. А если в другую сторону? Это ж куда тогда уйти можно!..

Дед. Она в ту пошла. Она ведь туда пошла.

Игорь Сергеевич. А мы куда? Туда? Или туда?

Дед. Туда. Туда.

Игорь Сергеевич. Или туда?

Антонина. Лично я в Ленинград.

Дед. В Санкт-Петербург.

Игорь Сергеевич. Стоп. Еще окажется, мы в разные стороны едем. Только этого не хватало. Между прочим, «времени вагон», у меня часы стоят. Сколько на ваших... Филипп Семеныч?

Дед. Не ношу.

Игорь Сергеевич. Счастливый.

Антонина. На моих без четверти пять. Но они тоже остановились.

Игорь Сергеевич. Причем раньше моих остановились. На моих шесть ровно.

Дед. Что же это все значит? Ведь уже и киевский прошел... и кишиневский.

Антонина. Одесский не ходит.

Дед. Может быть, вообще ничего не ходит?

Антонина. Может, все вообще прошло?..

Игорь Сергеевич. Нет, нет. Что-нибудь еще не прошло. Что-нибудь обязательно пойдет.

Антонина. Вот, слышите, Тамара идет.

Снаружи — шаги Тамары.

Игорь Сергеевич. Тамара? Тамара?

Тамара. Я здесь. Помогите мне. Я так устала. Я стану на ящик.

Игорь Сергеевич. Вот вам моя рука. Мои руки. Тамара. Залезайте в окно.

Дед. Я хочу тоже помочь.

Игорь Сергеевич. Я сам.

Тамара лезет в окно.

Антонина. Игорь Сергеевич, вы просто силач. И ты, Тамара... как в цирке.

Тамара. Как хорошо. Я снова здесь.

Игорь Сергеевич. Разрешите, я вас поцелую, Тамара.

Тамара. Опять вы за свое, Игорь Сергеевич.

Антонина. У нас, Тамара, для вас сюрприз, Игорь Сергеевич оказался писателем. А вы и не знали, Тамара.

Тамара. Я в этом нисколько не сомневалась.

Дед. Послушайте, молодежь. Потерпите немного. Отношения потом будете. После. Сейчас пусть нам Тамара все по порядку расскажет. Что там случилось у них? Почему они нас не прицепляют?

Игорь Сергеевич. Да, да, Тамарочка. Дошла ли ты до вокзала? Почему они нас не прицепляют?

Тамара. Не знаю. Я дошла до вокзала. Я со многими говорила, но как-то все бестолково. Начальника вокзала на месте нет, а дежурная... она сказала, что это недоразумение. Нас нет в графике.

Игорь Сергеевич. Нас нет в графике, но мы есть в натуре!

Дед. У меня примерка зубов. Завтра в Санкт-Петербурге. Последняя.

Тамара. Диспетчер призывал нас к терпению. Надо подождать немного, должны разобраться. А начальник милиции — к выдержке и спокойствию. Не делайте глупостей. Он так сказал.

Игорь Сергеевич. А что он еще сказал?

Тамара. А еще он сказал, что после черной полосы всегда наступает светлая.

Дед. Не всегда. Иногда после черной полосы уже ничего не наступает.

Игорь Сергеевич. Но хоть кто-нибудь сказал что-нибудь... оригинальное?

Тамара. Самое оригинальное я увидела сама. Своими глазами. Вот что произвело впечатление.

Дед. Говори, Тамара. Говори скорее.

Тамара. Я видела проводника. Я видела собственными глазами, как наш проводник сел в междугородный автобус. И уехал.

Игорь Сергеевич. Куда?

Тамара. Не знаю. Уехал.

Дед. Зачем уехал?

Тамара. Вы меня спрашиваете?

Игорь Сергеевич. Но этого быть не может.

Тамара. У него был дипломат. И он был с усами.

Игорь Сергеевич. Я же сказал, это не он. Наш без усов.

Тамара. Клянусь вам, это был наш проводник.

Антонина. Что же, Тамара, у него усы выросли, пока мы тут сидели?

Дед. Усы растут медленно.

Тамара. Но он был с усами. Это факт. Он уехал с усами.

Игорь Сергеевич (задумчиво). И с дипломатом...

Антонина. Скатертью дорога. Значит, дадут нового.

Игорь Сергеевич. Не очевидно. Могут и никого не дать.

Тамара. Вот именно. По-моему, он что-то знал... что-то знает, чего мы с вами не знаем.

Игорь Сергеевич. Со временем, конечно, все разъяснится. Тайное становится явным. Так всегда бывает. Со временем.

Дед. Столько ждали, еще подождем.

Игорь Сергеевич. В любом случае жизнь продолжается.

Выстрел.

Что это?

Антонина. Игорь Сергеевич, это ваш пистолет!

Игорь Сергеевич (испуганно). Какой пистолет?

Антонина. Вы говорили, у вас пистолет есть. В чемодане. Это он выстрелил.

Игорь Сергеевич. Я пошутил. Это шампанское! У меня в чемодане бутылка шампанского!.. (Бьет себя по лбу.) Вот балда — позабыл! Позабыл! Надо было выпить давно!

Антонина. Как шампанское?.. Как в чемодане?.. Чтоб само... в чемодане... шампанское?.. Разве это возможно?

Игорь Сергеевич (сокрушенно). Ай-я-яй.

Тамара (неуверенно, но с надеждой). Раз в сто лет, возможно... возможно.

Антонина. В чемодане?.. Само?.. Раз в сто лет?..

Дед. Ничего, ничего. Бог даст, доедем.

Конец

1992 год: Путем Колумба

(Представление в девяти явлениях)

Действующие лица:

Вадим Вадимыч, учитель географии. Не младше тридцати, но и не старше пятидесяти.

Зоя Макаровна, преподает литературу. Завуч. Возраст соответствует должности.

Татьяна Юрьевна, преподает историю. Вторая молодость.

Далси Ивановна, преподает английский язык в американской версии. По-русски говорит плохо. Настоящая американка. Живая. Очаровательна.

Григорий Кузьмич, директор.

Все вышеуказанные лица — члены административного совета российско-американской школы.

Действие происходит в учительской в 1992 году.

Учительская как учительская. Казенное помещение, казенная мебель... Слева от стены, при всей своей казенности и неказистотсти, вполне пригодный для праздничных мероприятий стол. Надо только подвинуть на середину... Что до чашек, тарелок и блюдец, для них сервировочный столик — соответственно, справа. Там же красочный уголок, нечто броское, в известном стиле, что так радует глаз иностранца: электрический самовар, матрешка, деревянная ложка и, главное, разделочная доска, прислоненная к стенке, а не просто положенная. Доску бы можно было повесить на гвоздь, но пока что он не заметен, не виден; гвоздь себя обнаружит, когда надо будет пристроить огромную карту мира, в настоящее время свернутую в рулон и задвинутую от глаз подальше... Цветы. Икебана. Празднично и хорошо. Все хорошо. Благородно. И четыре портрета — изрядных размеров. Кажется, им еще не найдено постоянное место. Не столько вывешенные, сколько, как бывает с портретами в час торжества, выставленные, эти четыре достойно являют изображения, допустим: а) Вашингтона; б) Хемингуэя; в) Горбачева; г) Майкла Джексона.

Явление первое

Входят Зоя Макаровна и Вадим Вадимыч.

Зоя Макаровна (показывая на портреты). Вот. Посмотрите. Ну как?

Вадим Вадимыч. Так вон вы как их. Ага. Ничего.

Зоя Макаровна. Нет, скажите, скажите, что вам не понравилось?

Вадим Вадимыч. Отчего ж не понравилось?.. Ничего, ничего. Надо было Пушкина тоже. Он тоже был негром.

Зоя Макаровна. Вот объясните мне, Вадим Вадимыч, ну почему, почему вы всегда все доводите до абсурда?

Вадим Вадимыч. Да где ж тут абсурд, Зоя Макаровна? Я о паритете забочусь. И все. Чтобы наших было побольше.

Зоя Макаровна. Если «побольше», то это уже не паритет, Вадим Вадимыч. И потом — кто тут не наш... по-вашему? По-вашему, Хемингуэй не наш? Майкл Джексон не наш?

Вадим Вадимыч. Да я и не сказал ничего...

Зоя Макаровна. Вот и хорошо. Надо стол передвинуть.

Вадим Вадимыч. Вы, Зоя Макаровна, сегодня... перевозбужденная какая-то... извините за слово... Я не так?

Зоя Макаровна. Так, так. Вы всегда подберете нужное слово.

Вадим Вадимыч. Извините, пожалуйста... Просто я вас такой... не видел давно... энергичной.

Зоя Макаровна. Ладно, ладно. Берите за тот край.

Вадим Вадимыч. Взял. (Передвигает стол на середину.) Ну, да, конечно. Событие.

Зоя Макаровна. А для вас не событие?

Вадим Вадимыч. Это что Григорий Кузьмич приплыл? Почему же — событие. (Смотрит на часы.) Без четверти шесть.

Зоя Макаровна. Григорий Кузьмич придет в начале седьмого.

Вадим Вадимыч. А вы меня торопили... А мы первые...

Зоя Макаровна. Было бы хуже, если бы были последними.

Вадим Вадимыч. Зачем торопиться?..

Зоя Макаровна. Не ворчите, не надо. Никто не торопится...

Вадим Вадимыч. Я про привальную... Вообще. Можно было бы и завтра устроить. Без торопливости.

Зоя Макаровна. Салфетки. (Кладет на стол.)

Вадим Вадимыч. Тем более, в узком кругу.

Зоя Макаровна. Узким кругом вы называете административный совет школы. Не вижу ничего плохого: административный совет школы встречает директора, возвратившегося из Америки.

Вадим Вадимыч. Торопимся, торопимся... Пришел бы он на урок, рассказал бы, что видел... Приступил бы к своим служебным обязанностям... непосредственным... Ученики бы на него посмотрели бы. С нами бы пообщался... Потом бы и привалились после уроков. Это было б естественно. А то — торопливость какая-то...

Зоя Макаровна. Ваше «привалились» очень вульгарно звучит.

Вадим Вадимыч. А как по-английски «привальная»?

Зоя Макаровна. У них нет такого понятия.

Вадим Вадимыч. Банкет.

Зоя Макаровна. Только не банкет.

Вадим Вадимыч. В общем, с корабля на бал получается.

Зоя Макаровна. Возьмите. (Подает картонку Вадиму Вадимычу, тот подсовывает ее под ножку стола.)

Вадим Вадимыч (на корточках). Я даже не уверен, что Григорий Кузьмич будет рад такой встрече. Можно было бы и потерпеть, не так уж это необходимо все.

Зоя Макаровна. Занудствуете.

Вадим Вадимыч. Совсем не занудствую.

Зоя Макаровна. Хотите, скажу, почему занудствуете? Все легко объясняется.

Вадим Вадимыч. Ваше объяснение будет ошибочным.

Зоя Макаровна. Вы просто сами хотите в Америку.

Вадим Вадимыч (выпрямляясь). Я все-таки, Зоя Макаровна, преподаю, как вы знаете, географию...

Зоя Макаровна. И ведете кружок «Открой Америку».

Вадим Вадимыч. Не кружок, а клуб. Это разные вещи. Так что мне, как географу, было бы небезынтересно сплавать в Америку... на корабле. Откровенно вам говорю. Но это чисто профессиональный интерес. Это не тот интерес, на который вы намекаете.

Зоя Макаровна. Понимаю, путем Колумба.

Вадим Вадимыч. Путем Колумба.

Зоя Макаровна. Однако поплыл в Америку не учитель географии, а директор школы... российско-американской школы. Путем Колумба.

Вадим Вадимыч. Не хотите ли вы сказать, что я завидую?

Зоя Макаровна. В жизни не хотела.

Вадим Вадимыч. Ну-ну. (Садится в кресло, берет весьма несвежий на вид номер «Нью-Йорк таймс» и демонстративно разворачивает.)

Зоя Макаровна (столь же демонстративно). Так. Сколько мест? Раз, два, три. Пять. Торт в холодильнике. Чашки, чашки. Чашки-чебурашки. Сахарный песок.

Дверь открывается.

А вот и наша история.

Явление второе

Те же и Татьяна Юрьевна, учительница истории. С двумя пакетами. В одном явно продукты.

Татьяна Юрьевна. А вот и ваша история. Еле донесла.

Зоя Макаровна (восхищенно). Таня... Танечка вы моя дорогая... Татьяна Юрьевна... Нет, убили, убили... Без ножа зарезали!..

Татьяна Юрьевна. Правда?

Зоя Макаровна (рассматривая платье Татьяны Юрьевны). Покажите, покажите... Нет, пять баллов. Отлично. Отлично.

Татьяна Юрьевна (глядя на прическу Зои Макаровны). Великолепно. Слов нет, великолепно. А вы боялись. Знаете, как помолодели?..

Зоя Макаровна (поправляя прическу). Как?

Татьяна Юрьевна. О-о-о!

Зоя Макаровна. Хорошая. Мне тоже нравится.

Татьяна Юрьевна. Главное, чтобы Вадиму Вадимычу понравилось.

Зоя Макаровна. Вадиму Вадимычу ничего не нравится.

Татьяна Юрьевна. Ну так уж и ничего?

Зоя Макаровна. А он и не заметил, Вадим Вадимыч.

Татьяна Юрьевна. Нет, зачем ему замечать. Он другое сейчас замечает. Не нас. (Достает из пакета две бутылки пепси-колы, уже нарезанную булку, хлеб, сыр, колбасу, масло... зелень.)

В руках у Зои Макаровны — разделочная доска.

Вадим Вадимыч (недовольно). Вы же знаете, я не умею говорить комплименты. Вы нарочно хотите меня в неловкое положение поставить. Я вижу. Вы думаете, я не вижу. А я вижу. Молчу, но вижу.

Зоя Макаровна (тихо). Сердит. (Режет ножом колбасу.)

Дальнейшая беседа учительниц протекает за приготовлением бутербродов.

Татьяна Юрьевна (конфиденциально). Еще бы. Сегодня разговор был.

Зоя Макаровна (любопытствуя). У него?

Татьяна Юрьевна. Угу.

Зоя Макаровна (тихо). С кем?

Татьяна Юрьевна (тихо). С кем, с кем...

Зоя Макаровна (еще тише). С ней?

Татьяна Юрьевна (по секрету). С ней, с ней.

Зоя Макаровна. То-то я смотрю, рассердился.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). Вы там опять обо мне разговариваете?

Зоя Макаровна. Велика честь, Вадим Вадимыч.

Татьяна Юрьевна (громко). А что, Далси еще не пришла?

Зоя Макаровна (поправляя). Далси Ивановна.

Вадим Вадимыч (сухо). Далси Ивановна еще не пришла.

Татьяна Юрьевна. Ну не могу я ее называть Ивановной. Не могу.

Зоя Макаровна. А как не называть, Татьяна Юрьевна? Как не называть, если она сама попросила? Если хочет она, чтобы по отчеству ее называли... как мы друг друга? Чтобы все как у нас было. Далси Ивановна...

Татьяна Юрьевна. Ох уж эти славянофилы.

Зоя Макаровна. Я правильно говорю, Вадим Вадимыч?

Вадим Вадимыч не отвечает.

У меня ведь поначалу тоже язык не поворачивался. Далси Ивановна... Просто: Далси! Нет: Далси Ивановна...

Татьяна Юрьевна. Уж тогда Далси Джоновна. Батюшку у нее Джон зовут, значит, Джоновна. По батюшке.

Зоя Макаровна. До абсурда тоже доводить не надо. Нехорошо.

Татьяна Юрьевна. А при чем тут абсурд? Мы же не называем Майкла Джексона (показывает на портрет) Мишей Ванечкиным?

Зоя Макаровна. Ивановым.

Татьяна Юрьевна. Ванечкиным. Иванов относится к Ванечкину, как Джонсон к Джексону.

Зоя Макаровна. Пускай.

Татьяна Юрьевна. Джон — это полное. Джек — уменьшительное.

Зоя Макаровна. Пускай, пускай. Только если ему так захочется, мы так и будем его называть... как захочется. Ничего страшного.

Татьяна Юрьевна. Да с какой стати? Мало ли что кому захочется? Ваша Далси Ивановна просто не чувствует языка. А мы ей во всем потакаем.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). Далси Ивановна владеет языком в совершенстве.

Татьяна Юрьевна. Английским.

Вадим Вадимыч. Далси Ивановна — лучший преподаватель английского языка.

Зоя Макаровна. Будем справедливы к Далси Ивановне. Далси Ивановна владеет русским не хуже, чем Вадим Вадимыч английским. (Смотрит, произвела ли нужный эффект.)

Вадим Вадимыч. Не трогайте Далси Ивановну!

Зоя Макаровна делает знаки Татьяне Юрьевне: мол, не надо связываться.

Татьяна Юрьевна. Да мне-то что. Далси Ивановна так Далси Ивановна... (Отвлекаясь от бутербродов.) Главного-то я вам не показала. Посмотрите, что принесла. (Достает из второго пакета пластилиновую фигурку.) Ну как?

Зоя Макаровна (намазывая масло на булку). Что это?

Татьяна Юрьевна. Статуя Свободы. Из пластилина.

Зоя Макаровна. Какая прелесть!

Татьяна Юрьевна. Первый приз. Я сегодня в пятом «бэ» конкурс проводила, кто лучше. Специально к приезду Григория Кузьмича.

Зоя Макаровна. Как настоящая.

Татьяна Юрьевна. Это Валя Гальперин слепил.

Зоя Макаровна. Хороший мальчик.

Татьяна Юрьевна. Скульптор. Ведь скульптор же, правда? А кто бы подумать мог? Талант.

Зоя Макаровна. Вот видите, какие способности проявляются.

Татьяна Юрьевна. А вот второе место. Это Миша Сидельников.

Зоя Макаровна. Тоже хорошо. Но не так.

Татьяна Юрьевна. Рука не получилась.

Зоя Макаровна. И голова.

Татьяна Юрьевна. Зато подкупает непосредственностью, легкостью... непринужденностью даже...

Зоя Макаровна. Я бы даже «вдумчивостью» сказала. Не так: тяп-ляп.

Татьяна Юрьевна. Заметьте: все с фотографии леплено.

Зоя Макаровна. Тем более здорово.

Татьяна Юрьевна. Ну это третий приз. (Достает из пакета.) Третье место я девочкам отдала. Машеньке Васильевой и Оленьке Щорс.

Зоя Макаровна. Узнаю, узнаю. Очень похоже.

Татьяна Юрьевна. По-моему, Григорий Кузьмич доволен будет.

Зоя Макаровна. Что вы, он будет просто в восторге. Надо расставить поэффектнее... (Оглядывает помещение.)

Татьяна Юрьевна. А давайте тут, на столе.

Зоя Макаровна. Да-да, на столе. Именно на столе. Григорий Кузьмич порадуется.

Татьяна Юрьевна не спеша расставляет. Полюбовавшись выставкой, вновь присоединится к Зое Макаровне: будут вместе трудиться над бутербродами.

Татьяна Юрьевна. Вадим Вадимыч, вы видели, что дети слепили?

Вадим Вадимыч (сердито, почти высокомерно). На уроках географии мы обычно занимаемся не иначе как географией.

Зоя Макаровна. Не обращайте внимания.

Татьяна Юрьевна (не обращая внимания). Скажите, Зоя Макаровна, вы с Григорием Кузьмичом по телефону разговаривали, он ничего не рассказывал?

Зоя Макаровна. По телефону — нет, ничего не рассказывал. Сказал, потом расскажет, когда придет.

Татьяна Юрьевна. А голос радостный... воодушевленный, наверное?

Зоя Макаровна. Нет, усталый. Он ведь утром приплыл. Говорит, не спал всю ночь.

Татьяна Юрьевна. Впечатлений, наверное, много. Не спал всю ночь.

Зоя Макаровна. Думаю, да.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). Все дело в часовых поясах. Он еще не сумел перестроиться.

Зоя Макаровна. Я бы даже сказала, вдумчиво-усталый голос. Голос человека, осмысляющего новый и очень богатый опыт. Согласитесь, ему есть что осмыслить.

Татьяна Юрьевна. Друг у меня, гид-переводчик... По Москве возит... Он мне вот что рассказывал... Памятник на площади Гагарина стоит. Гагарину. Большой такой. На трубу похожий.

Зоя Макаровна. Как же, знаю, знаю.

Татьяна Юрьевна. Цилиндрообразный... Так вот, они, когда мимо везут иностранцев, им так говорят: посмотрите, это первый в мире памятник Шварценеггеру.

Зоя Макаровна. Шварценеггеру!

Татьяна Юрьевна. Ага.

Зоя Макаровна. Шутят, как я понимаю.

Татьяна Юрьевна. Разумеется, шутят. Те фотографируют, глаза таращат. Ну а на обратном пути им объясняют, что шутка была... Иностранцы веселятся всегда. Очень это им нравится.

Зоя Макаровна. Да, я знаю, суровый памятник... Наши бы лучше слепили.

Татьяна Юрьевна. Вон, посмотрите! (Показывает на пластилиновые статуи Свободы.) Ни в какое сравнение.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). А чего веселиться? Чему тут радоваться? Мы же не смеемся над их центром Помпиду.

Татьяна Юрьевна (снисходительно). Центр имени Помпиду в Париже, Вадим Вадимыч.

Вадим Вадимыч. Вот где трубы. Весь в трубах. Одни трубы.

Татьяна Юрьевна. А не в Нью-Йорке и не в Вашингтоне.

Зоя Макаровна. Тем более мы о Москве говорим.

Татьяна Юрьевна (нарезая сыр). Сыр голландский, а нож тупой.

Зоя Макаровна. Мужчин в доме нет.

Татьяна Юрьевна. Вы лучше, Вадим Вадимыч, скажите нам, не пишут ли там о воссоединении? У вас «Нью-Йорк таймс»?

Зоя Макаровна. У него газета старая. Прошлогодняя.

Татьяна Юрьевна. Вот как? (С удивлением смотрит на Вадима Вадимыча.) Зачем?

Зоя Макаровна. Совершенствует знание английского языка.

Вадим Вадимыч (заинтересовавшись). Татьяна Юрьевна, вы о каком воссоединении спрашиваете?

Татьяна Юрьевна. О воссоединении России с Аляской. Сейчас много говорят об этом.

Вадим Вадимыч (потеряв интерес). Нет, не пишут. (Снова углубляется в чтение.)

Пауза. Режут, намазывают и формируют.

Татьяна Юрьевна. Мне-то, признаться, все это не очень нравится. Я имею в виду, как у нас обсуждают... Не тот уровень. Как-то все несерьезно... По-бытовому... Что это? Блеф?.. Или просто утопия?

Зоя Макаровна. Как посмотреть. Мне не кажется, что это блеф... И не утопия. Вполне реальная перспектива. Почему же утопия? Граница у нас есть общая, а это немаловажная предпосылка. Сначала один регион, потом другой... При определенных обстоятельствах вполне возможно. Степ бай степ... Так поэтапно, глядишь, и воссоединились... Переоформились... Нет, почему же... Хотя если обо мне говорить, я вам честно скажу, я не знаю, не знаю, как отнестись к этому... С одной стороны, свой путь, самобытность... С другой стороны, объективные исторические процессы... Здесь не все так просто, как кажется...

Татьяна Юрьевна. Да еще не известно, как американцы на это посмотрят. Нужны ли мы им?

Зоя Макаровна. Вот об этом надо у Далси Ивановны спрашивать. Что-то она не идет.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). Слушайте, вы бы не говорили о политике, а?

Татьяна Юрьевна. Эстет. (Негромко, чтобы больше не досаждать Вадиму Вадимычу.) Читала в газете беседу двух экспертов... Выступают с критикой аукциона. Пишут, намечается грандиозный аукцион международный, и вот они теперь его, значит, с патриотических позиций осуждают...

Зоя Макаровна. Я не слышала ничего.

Татьяна Юрьевна. Я тоже не слышала. А тут услышала. Аукцион... Пишут, по продаже «России». Не самой России, а только названия «Россия».

Зоя Макаровна. Бред какой.

Татьяна Юрьевна. Ну вроде марки торговой. В том роде, что для нас «Россия» будто бы звук пустой, потому что мы плохо историю знаем — свою... это верно, что плохо историю знаем, говорю как историк, но что звук пустой, — это неверно...

Зоя Макаровна. Конечно, неверно!

Татьяна Юрьевна. А для них, для Америки и Европы, Запада и Востока, всего мира, короче, для них — это громкое имя. И самоценное. И что там с удовольствием купят. Не один миллиард будет стоить.

Зоя Макаровна. Чушь какая! Бред сивой кобылы.

Татьяна Юрьевна. Вот они и предостерегают. Выступают против аукциона.

Зоя Макаровна. Татьяна Юрьевна, вы сами подумайте, кто же будет миллиарды платить?

Татьяна Юрьевна. Да вот как раз говорят, будут. Еще как будут... Шейх какой-нибудь нефтяной возьмет и заплатит. Купит и назовет свою любимую жену Россией... Или корпорация какая-нибудь транснациональная... Это же среди прочего реклама невероятная. Или остров назовут в Атлантическом океане. Остров Россия... Или вакцину от СПИДа.

Зоя Макаровна. А как же нам называться?

Татьяна Юрьевна (украшая бутерброды зеленью). Там обсуждаются имена... Я не запомнила. Пишут еще, что общественное мнение на Западе щепетильно к вопросам этики. Корректно ли... Не корректно ли? Может быть, кому-нибудь некорректным покажется... Так что здесь его в том плане готовят, их мнение общественное, что это как бы для нас для самих будет лучше. Вроде как с именем «Россия» у нас в мозгах много ущербного сопряжено... в смысле там рабского прошлого и всего такого... и что это как раз и будет для нас полноценная гуманитарная помощь. Потому что поправит наш менталитет.

Зоя Макаровна. Но вы сами-то верите в такое?

Татьяна Юрьевна. Да ведь пишут, обсуждают. Осуждают. Значит, что-то готовится.

Зоя Макаровна. Ничего не готовится. Чепуха. Журналистские враки. Если даже когда-нибудь Россия в самом деле сольется с Америкой... всякое может быть, ведь объединилась же Германия... то и тогда Россия не перестанет называться Россией. (Поражаясь простоте собственного аргумента.) Ведь не перестала же Аляска называться Аляской из-за того, что царь ее продал!

Татьяна Юрьевна. Действительно. Мне Аляска в голову не пришла... Ну вы хоть успокоили немного. А то мы с мужем всю ночь проспорили.

Зоя Макаровна. Вы как думаете: бокалы сейчас лучше поставить... или потом?

Татьяна Юрьевна. Лучше потом.

Зоя Макаровна. В принципе, у нас есть кое-что. Но мне кажется, Григорий Кузьмич сам кое-что привезет.

Татьяна Юрьевна. Я даже догадываюсь что.

Зоя Макаровна. Виски.

Татьяна Юрьевна. Или джин.

Зоя Макаровна. Ну что? Бутерброды готовы.

Готовы. Разложены на тарелке. Очень красиво и аппетитно. Учительницы любуются бутербродами.

Татьяна Юрьевна. Очаровательно. Ай да мы. Прямо-таки «Макдоналдс».

Зоя Макаровна. Великолепные бутерброды.

Явление третье

Входит Далси Ивановна.

Татьяна Юрьевна. Вот и кворум. Далси пришла.

Зоя Макаровна (поправляя). Ивановна.

Вадим Вадимыч вскакивает, газета падает из рук. Его волнение всеми замечено. Он конфузится.

Далси Ивановна (с очень сильным акцентом). Добрый вечер, ми-ло-сти-вы-е госуда-ри.

Вадим Вадимыч (взволнованно и проникновенно). Гуд ивнинг, Далси Ивановна.

Зоя Макаровна. Съээээээээалют, Далси Ивановна!

Татьяна Юрьевна. Далси Ивановна, хэллоу!

Далси Ивановна. Я была булочной. Я боя-лась о-пазды-вать.

Вадим Вадимыч. Йес, йес.

Далси Ивановна. Я думала купить один хлеб. Но там есть только заплетенная булка. Как это сказать... Вечерний запривоз... Его скоро будут доставить. Запривоз. Так?

Вадим Вадимыч. Йес, йес.

Татьяна Юрьевна (негромко). Признаться, не совсем понятно. (Погромче.) У нас есть бутерброды.

Зоя Макаровна (потише). Идемте. Пускай побудут вдвоем.

Татьяна Юрьевна (тоном передающего важную информацию). Мы пойдем в кабинет химии, за тортом. Там холодильник.

Зоя Макаровна. Идемте, Татьяна Юрьевна.

Обе уходят.

Явление четвертое

Вадим Вадимыч и Далси Ивановна одни.

Вадим Вадимыч (с трудом подбирая слова). Ай маст ту сэй фо ю, Далси Ивановна... Нот. Ю маст андерстэнд... ми... Далси Ивановна... Ай кэн нот...

Далси Ивановна. Говорите русском лучшее. Ноу инглиш.

Вадим Вадимыч. Вай? Вай? Вай? Почему, почему вы не хотите говорить со мной по-английски? Почему вы не учите меня, вы — преподаватель английского языка?

Далси Ивановна. Мне надо говорить русский... Я плохо говорю русский... я хочу... русская практика меня учить.

Вадим Вадимыч. Далси... Ивановна...

Далси Ивановна (членораздельно). Достоефский. Тургенеф. Толстой.

Вадим Вадимыч. Ай вуд лайк ту паден ми...

Далси Ивановна. Пушкин. Некрасоф.

Вадим Вадимыч. Ай воз ронг.

Далси Ивановна. Ви ничево не рассказывать мне про Ак-сакоф. А-лёнькин цветочек.

Вадим Вадимыч (сокрушенно). Ай воз эс бой. Ай воз эс бой.

Далси Ивановна. М-м-м?

Вадим Вадимыч. Ай донт нау. Вот виз ми?

Далси Ивановна. Почему не рассказывать? Мне трудно читать самой... живой язык... много слов... Мне надо помошник. Что значить жил-бил?

Вадим Вадимыч. Жил-был?

Далси Ивановна. Жил-бил.

Вадим Вадимыч. Жил-был. Ну это жил, значит... и был. И жил. И был. (Без энтузиазма.) Жил, жил... и в то же время... был еще.

Далси Ивановна. Мне надо больше ясность. Мне надо говорить небольшой рассказ.

Вадим Вадимыч. Рассказывать.

Далси Ивановна. Да, да... русская литература... Я очень хочу классик.

Вадим Вадимыч. Вы все об этом. Я о другом. Об этом вам надо Зою Макаровну попросить. Она у нас литературу преподает.

Далси Ивановна. Я хочу... ви, ви!.. Ваш рассказ... Ваш «Алёнькин цветочек».

Вадим Вадимыч. «Аленький цветочек»... Хотите, я вам «Вий» расскажу, «Мертвые души»?

Далси Ивановна. «Алень...кий цветочек».

Вадим Вадимыч. Когда вспомню, обязательно расскажу... «Аленький цветочек».

Далси Ивановна. Спасибо.

Вадим Вадимыч. «Аленький цветочек»?

Далси Ивановна. «Аленький цветочек».

Вадим Вадимыч. Но... я... Далси Ивановна... о другом сейчас говорю. Не об этом. Я должен, Далси... Ивановна, попросить прощения. Этот глупый утренний разговор... Я вел себя как мальчишка... Недостойно... Право... Мне стыдно... Я смутил вас, обидел... Вы были расстроены... Вы ушли...

Далси Ивановна. Как будет по-русски... Ерунда!

Вадим Вадимыч. Да, да, ерунда... Боже, как стыдно мне, вы даже представить не можете... Какая стыдоба.

Далси Ивановна. Большой перемен.

Вадим Вадимыч (не понял). Э-э-э-э... простите?

Далси Ивановна. Большой перемен. Момэнт. Плохой момэнт. Кушать. Столовая. Большой перемен.

Вадим Вадимыч. А! Перемена!.. Большая перемена?.. Несвоевременно?

Далси Ивановна. О’кей.

Вадим Вадимыч. А тут я со своей дурацкой прямолинейностью. Далси Ивановна... я не знаю, что со мной случилось, что со мной происходит... (Делает шаг навстречу Далси Ивановне.)

Далси Ивановна (торопливо). Нет. Нет. Ми ждем Григорий Кузьмич. Он есть возврат. Тут как тут. Очень скоро. Надо быть вечерний запривоз. Надо быть булочной. (Показывает на часы.) Седьмой час.

Вадим Вадимыч. Далси Ивановна, милая... причем тут булочная? Какая, к черту, булочная! Посмотрите на меня. Я сам не свой. А вы говорите — булочная... Да ведь я... как пацан, как пацан... представляете? Что вы делаете со мной, Далси Ивановна?.. Вы мне снитесь каждую ночь, представляете?.. Я думаю о вас, представляете... ежеминутно... Вас нет, а я думаю, а вы перед глазами стоите, а вас нет!.. А я ваши волосы представляю, ваши глаза представляю... а вас нет, Далси Ивановна... как вы говорите, как английскому учите... Почему вы со мной по-английски не разговариваете?.. Я так люблю, когда по-английски... ваше «эр»... какое оно... американское... Ай лав ю, Далси Ивановна!.. Ай лав ю, черт побери!.. Ай лав ю!.. Ай лав ю!.. Ай лав ю!..

Далси Ивановна (крайне недовольная). Ви есть очень сильна чуфства. Это не есть правильно. Ви очень кипеть. Это не-можно.

Вадим Вадимыч. А ведь у меня семья. Жена — инженер. Дочь здесь учится, в этой школе, представляете — дочь! В одной школе с отцом... Каждый день отца видит, какой он в школе... а он голову потерял. Большая уже, все понимает... как потерял... Я ведь, если подумать, подлец буду. Вот так. Эгоист, скажете... Но что же я могу поделать с собой, если с вами, если за вами на край света готов? На край света, Далси Ивановна... Да. Вот Зоя Макаровна, она думает, я в Америку очень хочу... что в Америку вместе с вами хочу. Я знаю. Она так думает. Она... да что говорить... Хоть на Северный полюс! Причем тут Америка? Если б вы собрались на Северный полюс... я б за вами пошел... В Сахару...

Далси Ивановна. Вадим Вадимич... Вечерний запривоз. Булочной.

Вадим Вадимыч. Мне не на что надеяться, да? Господи, про что я спрашиваю... Про какую надежду?..

Далси Ивановна. Большой проблем.

Вадим Вадимыч. «Большой проблем». «Большой перемен»... Несчастный я человек... Нет, нет, не несчастный!.. Счастливый! Я... что вы есть, вот почему счастливый... Что вы есть, Далси Ивановна...

Далси Ивановна (показывая на часы и пятясь к двери). Пожалуйста. Я должна срочно булочной. Как это будет по-русски... спешение. Бистро. Бистро. Я буду опять. Ми будем иметь продолжение. (Посылает воздушный поцелуй и выходит за дверь.)

Явление пятое

Вадим Вадимыч один.

Вадим Вадимыч (в глубокой задумчивости и вместе с тем довольно торжественно, словно помимо воли своей — нечто классическое — из Блейка! — впрочем, насколько позволяет произношение).

Хиз плагуез, обидиент то хиз войс, флю фос аут зеа клаудз,

Фолинг апон Америка, эз э стром ту кат зем офф,

Эз э блайт катс зе тендер корн вен ит бегинз ту эпиа...

(Пауза.) В чем трагедия Хемингуэя?

Вопрос повисает в воздухе.

Явление шестое

Входят Зоя Макаровна и Татьяна Юрьевна, последняя — с тортом. Вадим Вадимыч поспешно садится в кресло и так же, как давеча, берет «Нью-Йорк таймс». Будет читать.

Татьяна Юрьевна. Нет. Нет. Нет. Мне эти строчки определенно не нравятся. Надо что-нибудь пооригинальнее. Повеселее.

Зоя Макаровна. Времени уже нет пооригинальнее. И так хорошо.

Татьяна Юрьевна. Подождите. Сейчас... Что-нибудь про первопроходца... (Придумывает.) Сейчас... сейчас... одну секунду...

Зоя Макаровна. Вы так требовательны к себе.

Татьяна Юрьевна. Рифму на «первопроходец»...

Зоя Макаровна. Канатоходец...

Татьяна Юрьевна. Нет, нет...

Зоя Макаровна. Скороходец.

Татьяна Юрьевна. Ну нет же...

Зоя Макаровна. Доходец... Колодец... (Иронический взгляд на Вадима Вадимыча.) А мы все читаем, все читаем, читаем... Все язык совершенствуем?..

Вадим Вадимыч. Стишки сочиняем?..

Зоя Макаровна. Вас, Вадим Вадимыч, нельзя даже на минутку оставить. Что случилось еще?

Вадим Вадимыч. Ничего не случилось.

Зоя Макаровна. Далси Ивановна побежала на улицу. Бегом. От вас. Вы ей что-то сказали дерзкое. Вы всех обижаете.

Вадим Вадимыч. Она в булочную.

Зоя Макаровна. Зачем?

Вадим Вадимыч. Не знаю. За хлебом.

Татьяна Юрьевна (во власти вдохновения). Первопроходец... Первопроходца... Первопроходец, первопроходца... одца... одца... Колодца?

Зоя Макаровна. Колоться.

Татьяна Юрьевна. Колоться, расколоться, уколоться, наколоться.

Зоя Макаровна. Какой хлеб, когда лежат на столе бутерброды?

Татьяна Юрьевна (войдя в ритм). Мореходца. Судоходца. Иноходца. Дело-про-из...вод-ца?

Зоя Макаровна. Охотца. Охотца! В смысле «хочется». По-простонародному.

Татьяна Юрьевна. Охотца. Охотца.

Зоя Макаровна. Я только что звонила Григорию Кузьмичу. Он уже выехал. Будет с минуты на минуту. Зачем вы отпустили Далси Ивановну?

Вадим Вадимыч не отвечает.

Татьяна Юрьевна. Охотца-первопроходца... Охотца — первопроходца... Блестяще! Вадим Вадимыч, у вас есть ручка?

Вадим Вадимыч подает ей ручку. Татьяна Юрьевна записывает что-то на салфетке.

Зоя Макаровна. Ну как, получилось?

Татьяна Юрьевна. Охотца-первопроходца. Блестяще! (Тоном человека, выполнившего важное дело.) Я бы вам, Вадим Вадимыч, вот что посоветовала: незнакомые слова выписывайте, так лучше усвоится.

Вадим Вадимыч (из-за газеты). Тут все слова знакомые.

Зоя Макаровна. С трудом верится. (Татьяне Юрьевне.) Кстати, вы не в курсе, как по-английски «привальная»?

Татьяна Юрьевна. Да кто ж это знает! Это, кроме Вадима Вадимыча, только Далси Ивановна знает.

Зоя Макаровна. Вадим Вадимыч не знает.

Татьяна Юрьевна. Тогда только Далси Ивановна знает.

Зоя Макаровна. Однако — чу!

Все замирают, вслушиваются в тишину. Вадим Вадимыч отложил газету, весь внимание.

Татьяна Юрьевна. Он! Он!

Все смотрят на дверь. Дверь отворяется.

Явление седьмое

Входит Григорий Кузьмич, бодрый, подтянутый, на лице улыбка — широкая, слишком широкая... А глаза — бегают. Если кто знает Григория Кузьмича, сразу поймет: что-то не то. Не то растерян. Не то испуган. Не то съел не то, возвратясь на родину.

Зоя Макаровна. Туш!

Татьяна Юрьевна и Зоя Макаровна (хором). Та, та, та, там-трдам, там, там-трдам, там, там-трдам-там, там-трдам-там, там, там, там, там.

Зоя Макаровна (с воодушевлением).

В семье родной вы снова здесь!

Мы рады видеть вас!

Объехав мир почти что весь,

Вы не забыли нас!

Татьяна Юрьевна.

Он был в Америке. Ура!

И нам туда теперь пора.

И нам туда охотца.

Путем первопроходца!

(Обе хором.)

Простите нам веселый спич,

Григорий славный наш Кузьмич!

Смеются, аплодируют.

Григорий Кузьмич (в крайнем смущении, растроганно). Спасибо, друзья. Спасибо.

Вадим Вадимыч (не зная, что сказать). Видите... Григорий Кузьмич... как... вас женщины любят... однако... приветствуют как...

Григорий Кузьмич (пожимает женщинам руки). Спасибо, друзья, большое, друзья, спасибо... я очень, очень тронут... друзья...

Рукопожатие с Вадим Вадимычем несколько затягивается. Значительно-вопросительный взгляд Григория Кузьмича заставляет Вадим Вадимыча приподнять бровь. Так два посвященных встречаются в случайной компании.

(Улыбаясь не только широко, но и ответственно.) Географ. (Поощряюще.) География.

Зоя Макаровна. Узнаю, узнаю американскую улыбку.

Григорий Кузьмич (слегка улыбку скривив). Это да. Это конечно. А вот смотрите-ка, Вадим Вадимыч, как дамы наши похорошели... в мое отсутствие. Надо мне почаще отлучаться из школы.

Зоя Макаровна. Не знаю, не знаю. Мне-то кажется, это вам без нас на пользу побыть. А? Прямо-таки здоровьем пышете, вылитый американец.

Григорий Кузьмич. А у вас, Зоя Макаровна, платье новое.

Зоя Макаровна. Вам нравится?

Григорий Кузьмич. Очень нравится.

Зоя Макаровна. Слава богу. Только у меня старое, вы меня в этом платье много раз видели. Это у Татьяны Юрьевны новое платье. Посмотрите, какое прекрасное платье.

Григорий Кузьмич (Татьяне Юрьевне). Великолепное платье. Дайте, дайте, я посмотрю... Вам очень к лицу.

Татьяна Юрьевна (показывая). Правда?

Григорий Кузьмич. Истинная правда, Татьяна Юрьевна. О, да у вас и прическа новая?! Ну уж это совсем... совсем. Покорили меня, Татьяна Юрьевна. Очень к лицу.

Татьяна Юрьевна. Спасибо за комплимент, Григорий Кузьмич. Но прическа новая не у меня, а у Зои Макаровны.

Григорий Кузьмич (Зое Макаровне). Восхитительная прическа. Как называется?

Зоя Макаровна. Как называется — не так важно. Важно, чтобы вам понравилось.

Татьяна Юрьевна. И Вадиму Вадимычу.

Вадим Вадимыч (угрюмо). Мне сразу понравилось.

Григорий Кузьмич. Так что вот.

Молчание.

Ну и как тут у вас жизнь протекала... пока плавал я, так сказать?..

Татьяна Юрьевна. В принципе, ничего. В известном направлении... Какая у нас жизнь? (Смеется.) Как текла, так и протекала... У вас-то как?

Григорий Кузьмич. А что у меня?.. У меня все в порядке. Нормально, нормально. Вы-то как без меня?

Татьяна Юрьевна. Мы... (Зое Макаровне.) Мы — как?

Зоя Макаровна. Стараемся. Проблемы преодолеваем. В грязь лицом не ударили.

Татьяна Юрьевна. Вашими молитвами, Григорий Кузьмич.

Григорий Кузьмич. С благоустройством школьной столовой... есть ли у нас положительные сдвиги... в указанном направлении?

Зоя Макаровна (шутливо). Заседание административного совета предлагаю считать открытым.

Татьяна Юрьевна. Бак привезли алюминиевый. Вам покажут потом. Огромный бак. Вот такой.

Григорий Кузьмич. А как обстоят дела с тарификацией учительского состава?

Татьяна Юрьевна. Зое Макаровне, думаем, надо разряд повысить. С тринадцатого до четырнадцатого. Не возражаете?

Григорий Кузьмич. Напротив, поддерживаю. Будьте добры, показатели в учебе по оценочной сетке?

Учителя переглядываются.

Татьяна Юрьевна. Выше среднего, Григорий Кузьмич... Более конкретно мы сейчас не готовы, наверное... Да, Зоя Макаровна?

Зоя Макаровна. Да, более конкретно — в другой раз... как-нибудь. Какие сейчас показатели, вы что! Сейчас — Диснейленд... заморские впечатления... А это — потом, потом. Григорий Кузьмич?

Григорий Кузьмич (выдержав долгую паузу). Всеми ли, господа, составлен конструктивный план ведения уроков?

Пауза.

Татьяна Юрьевна. Разумеется, всеми.

Зоя Макаровна. Еще до вашего отъезда составили. Помните, обсуждали? Не волнуйтесь, у нас все хорошо.

Григорий Кузьмич. Тематический урок с выездом на природу?

Зоя Макаровна (сухо). Это к Вадиму Вадимычу вопрос.

Григорий Кузьмич. Вадим Вадимыч, был ли у вас урок с выездом на природу?

Вадим Вадимыч (слегка удивленный). Два. Два урока. Один — «Стороны света», другой — «Для чего нужен компас». Пятые классы. «А» и «Б». Центральный парк культуры и отдыха.

Григорий Кузьмич. Запад. Восток. Север. Юг.

Татьяна Юрьевна. Он у нас по вторникам занятия клуба проводит... Вадим Вадимыч.

Григорий Кузьмич. «Открой Америку»?

Вадим Вадимыч. «Открой Америку».

Григорий Кузьмич. Ну и как, открыли?

Вадим Вадимыч. В каком смысле?

Григорий Кузьмич. В прямом.

Вадим Вадимыч. Я вас не понимаю, Григорий Кузьмич.

Григорий Кузьмич (улыбаясь, но уже не столь широко). А мне кажется, мы прекрасно понимаем друг друга.

Пауза.

Зоя Макаровна (несмело). Вадим Вадимыч провел викторину «Путем Колумба».

Григорий Кузьмич (заинтересованно). Вот как? «Путем Колумба»?

Зоя Макаровна. Вы ведь тоже в некотором роде плыли путем Колумба...

Григорий Кузьмич. Почти.

Вадим Вадимыч. И как?

Григорий Кузьмич. Вполне. (Пауза.) А ну-ка, «Путем Колумба», скажите мне, Вадим Вадимыч, вы ведь большой знаток Америки, где находится город Колумбус?

Вадим Вадимыч. Колумбус — это столица штата Огайо. Примерно... Восемьдесят три градуса западной долготы и сорок, если не ошибаюсь, градусов северной широты.

Григорий Кузьмич (без тени улыбки). Сорок градусов... (Морщится.) Сорок градусов... И что же у них еще расположено на сорока градусах?.. «Если не ошибаетесь».

Вадим Вадимыч. Филадельфия, например. Она на той же широте, что и Колумбус.

Григорий Кузьмич. А Нью-Йорк?

Вадим Вадимыч. Нью-Йорк чуть севернее.

Григорий Кузьмич. Точнее.

Вадим Вадимыч. Сорок один градус северной широты.

Григорий Кузьмич. Вы в этом убеждены?

Вадим Вадимыч. Можно проверить по карте.

Григорий Кузьмич. Не надо.

Зоя Макаровна. Разговор знатоков. Приятно послушать.

Григорий Кузьмич (увидев портреты, испуганно). А это... что такое?

Зоя Макаровна. Это... это наши портреты...

Татьяна Юрьевна. Не совсем наши. Скорее — их. (Смеется.)

Зоя Макаровна (оценив шутку и усмехнувшись для приличия). Нам еще рано... Это для ауры. Пусть повисят. Школа российско-американская, аура нужна соответствующая. И гостям будет приятнее, и учителям, и учащимся. Случайных людей нет. К вашему приезду повесили.

Татьяна Юрьевна. Вашингтон, Хемингуэй... Горбачев. Он ведь тоже как бы Колумб... что бы мы ни говорили о Горбачеве... а все-таки был, был, из истории не вычеркнешь...

Зоя Макаровна. Майкл Джексон.

Григорий Кузьмич. Широкий спектр, я понял.

Зоя Макаровна. А такое вы видели? (Показывает пластилиновые фигурки на столе.) Как вам нравится? Не правда ли, прелесть?

Григорий Кузьмич (недоверчиво). Это как? Это куда?

Зоя Макаровна. Статуи Свободы. Из пластилина.

Григорий Кузьмич. Вы сами лепили?

Зоя Макаровна. Ну что вы... Нам такое в жизни не слепить. Это дети лепили. Татьяна Юрьевна провела конкурс на уроке истории, кто лучше. В пятом «бэ». Специально к вашему возвращению.

Татьяна Юрьевна. Вот это Валя Гальперин слепил. Первый приз. Вот это Миша Сидельников. А это девочки. Оленька Щорс и Маша Васильева.

Зоя Макаровна. Мне кажется, очень похоже. Я, конечно, не видела в натуральном виде. Мне кажется, это непередаваемое ощущение, когда плывешь, плывешь... а она возвышается. И растет, растет... по мере приближения. Вы видели, Григорий Кузьмич?

Григорий Кузьмич. Нет.

Зоя Макаровна. Как — нет?

Григорий Кузьмич. Не видел.

Зоя Макаровна. Жаль. Очень жаль.

Пауза.

Татьяна Юрьевна. Мы думали, вы видели.

Григорий Кузьмич. Нет. Не видел.

Пауза.

Вадим Вадимыч. Странно.

Долгая неловкая пауза.

Странно. Я полагал, вы плыли в Нью-Йорк... Вы должны были видеть.

Татьяна Юрьевна (осторожно). Как же можно приплыть в Нью-Йорк и не увидеть статую Свободы?

Григорий Кузьмич. Я не был в Нью-Йорке.

Вадим Вадимыч. Понятно. Ваш лайнер... изменил курс...

Татьяна Юрьевна (с надеждой). Да? Изменили курс?

Григорий Кузьмич (ходит по комнате, останавливается перед электрическим самоваром, разглядывает его). Господа, вы хотите, чтобы я вам рассказал про Америку?

Молчание.

Боюсь, мой рассказ вас разочарует.

Зоя Макаровна. Напротив, вы уже нас заинтриговали.

Григорий Кузьмич. Я не был в Америке.

Пауза.

Зоя Макаровна. Где же вы были больше месяца?.. Как не в Америке...

Григорий Кузьмич. В открытом океане.

Татьяна Юрьевна. И что же вы делали в открытом океане?

Григорий Кузьмич. Плыл.

Зоя Макаровна. Ну... Вы же плыли в Америку?

Григорий Кузьмич. В Америку.

Пауза.

Зоя Макаровна. Григорий Кузьмич, говорите, не томите душу.

Григорий Кузьмич сосредотачивается, «заряжается», мрачнеет... Все угрюмо молчат.

Григорий Кузьмич. Это было незабываемое путешествие. (Пауза.) Можно долго рассказывать. Мы плыли на запад. (Замолкает, уставившись в одну точку.)

Зоя Макаровна (аккуратно подсказывает). Вы плыли на запад...

Григорий Кузьмич. На закат солнца. Представьте, солнце прямо по курсу... медленно опускается за горизонт... и будто манит, манит к себе... Это надо увидеть: солнце садится на собственное отражение!.. На огненный столб, вытянувшийся по воде... на дорожку... яркую и в то же время зыбучую... трепещущую... животрепещущую, я бы даже сказал... живую... ибо волны бегут. Понимаете, волны бегут. Зрелище, вам доложу. (Ненадолго задумывается, молчит.) Но всего удивительнее выйти на палубу ночью. Звезды величиною с кулак! Нет, я, конечно, преувеличиваю... Но таких ярких, таких, если так позволительно выразиться, откровенных... искренних звезд... искрящихся... я не видел нигде. И что замечательно: звезды — все наши!.. Да, да, наши родные созвездия!.. Например, без труда отыскал Большую Медведицу. И Полярную звезду... соответственно. (Показывает рукой.) Она была справа по курсу... Вы что-то хотите сказать, Вадим Вадимыч?

Вадим Вадимыч. Я? Нет, ничего... Впрочем... это естественно... насчет звезд. Вы же на запад плыли, а не на юг. Это на юге другие созвездия, в южных широтах, ниже экватора. У нас небо — северное, а у них — южное.

Григорий Кузьмич. У них южное... И вот еще наблюдение: цвет воды! Уже днем, а не ночью. Фантастический цвет. Я не знаю... есть ли названье ему... Сказать, голубой — будет неправда... Зеленый — неправда... Ирреально иссиня-зеленый!.. фантастический цвет... Забываешь о глубине... нет никакой глубины!.. а ведь бездна... настоящая бездна!.. трудно представить... всю глубину... Цвет, какой невозможен в природе. Быть не может. Невообразим. И, однако же, есть! Ведь не выдуман цвет! Существует. Правда, к ночи темнеет. И еще — когда поднимаются волны. А волны — валы. Айвазовский. Убейте меня, Айвазовский. (Замолкает, предаваясь воспоминаниям.)

Все ждут, что скажет еще. Нет, молчит.

Татьяна Юрьевна. Хорошо. А как же Америка?

Григорий Кузьмич. Америки не было.

Зоя Макаровна. Что же, вы не доплыли до Америки?

Григорий Кузьмич. Нет, мы доплыли... И даже переплыли ее, Америку... Но ее... вы мне не поверите... ее не было.

Татьяна Юрьевна. А что было?

Григорий Кузьмич. Вода. Вода... Океан.

Все думают.

Зоя Макаровна (неуверенно, но с надеждой). Вы... проплыли мимо Америки?

Вадим Вадимыч. Как же можно проплыть мимо Америки?

Татьяна Юрьевна. Тут какое-то недоразумение.

Зоя Макаровна (озабоченно). Григорий Кузьмич, я вас не узнаю сегодня. Вы на себя не похожи.

Григорий Кузьмич. Простите, друзья. Я не спал три ночи. У меня... сумбурно выходит. Прошу меня извинить.

Зоя Макаровна (сочувственно). Это все пояса часовые... Так ее Вадим Вадимыч вот объясняет, вашу бессонницу...

Вадим Вадимыч. Ну конечно, вы еще не привыкли.

Григорий Кузьмич. Если б в одних поясах было дело!.. Я не спал три ночи, потому что думал, думал, думал не переставая... Я размышлял над увиденным... Я пытался понять, объяснить... Это страшно... Мой мозг... (Хватается за голову.) Мой бедный рассудок... (После паузы.) Я боялся сойти с ума, но, поверьте, я в здравом уме. Вот к чему я пришел: Америки нет. Америки нет.

Зоя Макаровна (ласково). Как же так, нет Америки?

Григорий Кузьмич. Америки нет.

Татьяна Юрьевна. А что же есть... вместо Америки?

Григорий Кузьмич. Вода. Вода... Океан...

Вадим Вадимыч. Повторите.

Григорий Кузьмич (с усмешкой). Вам лично? Эх, Вадим Вадимыч... Вы же знаете лучше меня.

Вадим Вадимыч. Из-ви-ни-те!.. (Встает, направляется к шкафу, чтобы достать карту мира и повесить ее на видное место.)

Татьяна Юрьевна демонстративно насвистывает: дескать, тяжелый случай.

Зоя Макаровна (не веря ушам своим). Это шутка... Григорий Кузьмич попросту пошутил...

Григорий Кузьмич. До шуток ли мне, Зоя Макаровна?

Вадим Вадимыч (стоя у карты). Пожалуйста, взгляните сюда. Григорий Кузьмич, посмотрите.

Григорий Кузьмич (не оборачиваясь). Там нет ничего.

Вадим Вадимыч. Как же нет! Вот Америка. Вот она нарисована.

Татьяна Юрьевна. Ну конечно, Америка!

Зоя Макаровна. Да вы обернитесь, обернитесь!..

Григорий Кузьмич (нехотя поворачивается). Ну и что?

Татьяна Юрьевна. Как — что? Вот она. Все на месте.

Григорий Кузьмич. Там вода, господа. (Отворачивается.)

Вадим Вадимыч. Но, позвольте... где ж вода, когда нарисовано...

Григорий Кузьмич (с видимым сожалением). Мне, Вадим Вадимыч, казалось, вы знаете правду. Я ошибся. Вы, Вадим Вадимыч, не знаете ничего. И знать не хотите. Географ.

Вадим Вадимыч (в полной растерянности). Но... Мы... Вы... Я...

Григорий Кузьмич (решительно). Там вода, господа. Я знал, что вы мне не поверите.

Зоя Макаровна (скорбным голосом). Ох-хо-хо, Григорий Кузьмич... Ох-хо-хо, Григорий Кузьмич...

Григорий Кузьмич. А вы думаете, мне весело? Я бы счастлив был, если б знал, что Америка есть. Я ждал ее. Я хотел ее. Мы плыли и плыли, плыли и плыли... (Отрывает в задумчивости руку от пластилиновой статуи Свободы, что-то рассеянно лепит.)

Зоя Макаровна отодвигает безрукую Свободу подальше от Григория Кузьмича, глядит на него с ужасом.

Вы и представить себе не можете, что значит всматриваться часами вдаль... до боли, до рези в глазах!.. вглядываться в эту проклятую линию горизонта... ждать, ждать, когда же... Особенно, когда заходит солнце... ведь мы плыли на запад, на закат... вот тогда и обманывают облака, сползающие за окоем... в воду, в Мировой океан... принимаемые за кромку суши... Сколько раз я порывался закричать: «Земля! Земля!» — но крик застревал в горле, земли не было, не было суши... Мы плыли и плыли... Америки нет. (Мастерит из пластилина нечто абстрактное. С печалью в голосе.) Равномерная заполняемость мебелью школьных помещений — наша наиважнейшая общехозяйственная задача, товарищи.

Зоя Макаровна (подавленно). Надо побелить потолок в туалете у девочек. На четвертом этаже была протечка.

Вадим Вадимыч. Глобусы.

Григорий Кузьмич. Как вы сказали?

Вадим Вадимыч. Глобусы. Глобусы надо приобрести. С изменением геополитической ситуации за последние десять лет.

Григорий Кузьмич. И без Америки.

Некоторое время все молчат.

Татьяна Юрьевна. Если позволите, я закурю.

Зоя Макаровна. Курите себе на здоровье.

Татьяна Юрьевна достает сигарету из пачки «Мальборо». Вадим Вадимыч манипулирует зажигалкой.

Татьяна Юрьевна (затягиваясь). «Мальборо» — как по-вашему, есть или нет?

Григорий Кузьмич. Если курите, есть.

Татьяна Юрьевна. «Мальборо» есть, а Америки нет?

Григорий Кузьмич. «Мальборо» есть, а Америки нет.

Татьяна Юрьевна. Потрясающе.

Зоя Макаровна. Ну а «Марс», «Твикс», «Баунти» есть или нет?

Татьяна Юрьевна. Да, да, «Баунти», фруктовое мороженое, райское наслаждение...

Зоя Макаровна. Или «Сникерс»?

Татьяна Юрьевна. Батончик из молочного шоколада...

Зоя Макаровна. Жареный арахис...

Вадим Вадимыч. Сладкая карамель...

Зоя Макаровна. «Сникерс» есть или нет?

Григорий Кузьмич. «Сникерс» есть. Америки нет.

Татьяна Юрьевна. Великолепно. А то, что в новостях передавали сегодня утром... Что их этот, секретарь госдепартамента, куда-то поехал... На Ближний Восток. Они как — врут, новости?

Григорий Кузьмич. Если поехал, значит, поехал.

Татьяна Юрьевна. Секретарь поехал, а Америки нет?

Григорий Кузьмич пожимает плечами.

(Почти торжествуя.) А «Тарзан»? Российско-американское совместное предприятие «Тарзан-чилдрен» и небезызвестная вам «Крич энд Гернет корпорейшн» — генеральные спонсоры нашей специализированной школы, российско... — между прочим!.. — американской...

Зоя Макаровна. ...Директором которой, Григорий Кузьмич, вы, заметьте, являетесь...

Татьяна Юрьевна. ...А кроме того, спонсоры ни много ни мало вашего увлекательного путешествия по Атлантике — есть они или нет?

Григорий Кузьмич (усталым голосом). Мне ваш пафос понятен. Я понимаю, куда вы клоните. Но, поверьте, там не было ничего. Только вода. Океан. Ее нет. Вы мне все равно не поверите.

Татьяна Юрьевна. Поразительный нигилизм. Что вы скажете, Зоя Макаровна?

Зоя Макаровна. Даже не знаю, что сказать. Хотя... есть впечатление, что я что-то начинаю улавливать. А вы знаете, ведь этот случай имеет себе параллель... Вот так! В художественной литературе. Вспомните, как говорил Остап Бендер. Он говорил, что Америки нет никакой, что Америка просто выдумка, а есть одна Шепетовка и что об нее, Шепетовку, бьются волны, обратите внимание, бьются волны Атлантического океана! Я хорошо помню это место.

Григорий Кузьмич. Я не Остап Бендер.

Татьяна Юрьевна (тонко). Зачем же вы сравниваете Григория Кузьмича с Остапом Бендером?

Зоя Макаровна. Тот же персонаж заметил однажды, что заграница — это миф о загробной жизни. Если попадешь, уже не вернешься.

Татьяна Юрьевна. Однако Григорий Кузьмич — вернулся.

Зоя Макаровна. Но я о другом хотела сказать. Я начинаю думать, что сказанное Григорием Кузьмичом вовсе не претендует на буквальное понимание. То, что увидел, вернее, чего не увидел Григорий Кузьмич, самое отсутствие того, что он хотел бы увидеть, а не увидел, — это само по себе уже образ, емкий художественный образ, и здесь, хочу предположить, суть отрицания, или, как вы метко заметили, Татьяна Юрьевна, нигилизма... Григория Кузьмича. Мифопоэтическое сознание — вот мы с чем дело имеем. Заметьте, вода — это одна из фундаментальных стихий, едва ли не основной символ всех древнейших мифологий. Афродита из пены морской... Опять же потоп. Всемирный. Океан. Недаром океан — действительно — Мировой! Ого-го, Мировой!..

Все напряженно слушают.

Так... О чем это я? Ну так вот. Не в географическом, не в буквально географическом, а, скорее, метафорическом отношении следует понимать нами услышанное. Возможно, Григорий Кузьмич хочет дать нам понять, что Америка не такая, какой мы ее якобы представляем. Эта позиция не бесспорна, конечно, но, согласитесь, она имеет право на существование. Не так ли?

Татьяна Юрьевна. Это так или не так, Григорий Кузьмич?

Пауза.

Григорий Кузьмич. Я не спал три ночи. Мне трудно следить за ходом вашей мысли, Зоя Макаровна. Три ночи я думал. «Сникерс» — это следствие... Понимаете, следствие... И то, что я уважаю Майкла Джексона, — это тоже следствие... Исключительный случай... Следствие — вот. А причины — нет.

Зоя Макаровна. Разве такое бывает?

Григорий Кузьмич. В данном случае именно так. А как же иначе? У меня голова болит, прошу прощения...

Татьяна Юрьевна. Григорий Кузьмич! Последний вопрос, если позволите. Итак: Далси! Вы не забыли, кто преподает у нас английский язык?

Вадим Вадимыч. В американской версии!

Зоя Макаровна (подсказывает Григорию Кузьмичу). Настоящая американка, стажер. Только, уважаемые коллеги, давайте называть ее все-таки Далси Ивановной, как она сама того просит, у нее папа Джон, она обижается, когда ее по-другому, не так, как у нас, не по отчеству. Человек традиции перенимает. Ну хочется человеку.

Вадим Вадимыч. Далси Ивановна... (Пауза.) Далси Ивановна... Есть она или нет?

Явление восьмое

Входит Далси Ивановна. Все встают.

Далси Ивановна (как всегда, с сильным акцентом). Приношу мое извине-ни-е. Я била впопыхах. Но бил вечерний запривоз. Булочной. Била сильная очередь. Я приношу извинение.

Далси Ивановна держит хлеб, круглый, на полотенце. На буханке солонка. Далси Ивановна подходит к Григорию Кузьмичу, застывшему в тревожном ожидании. Как, впрочем, и остальные.

Милостивый государь, Григорий Кузьмич. Прошу принять вас по русский обычай. До-бро-о по-шаловать!

Молчание и оцепенение.

Ви должен ломать малый кусочек и есть. Есть.

Вадим Вадимыч (в других эмпиреях). Есть или нет... Далси Ивановна...

Далси Ивановна. Есть. Есть.

Татьяна Юрьевна (первой приходит в себя). Ну, отламывайте, Григорий Кузьмич!

Григорий Кузьмич (отламывает, очнувшись, макает в солонку и ест). Спасибо. Слов нет, как тронут... Не ожидал, не ожидал. Спасибо. (Целует Далси Ивановну.)

Вялые аплодисменты. Все садятся.

Далси Ивановна. Я боялась большую ошибку. Я не есть большую ошибку? Я есть правильно по обычай?

Зоя Макаровна. Исключительно правильно. Все о’кей.

Григорий Кузьмич (растроганно). Спасибо, спасибо... Слов нет, как тронут.

Зоя Макаровна. Скажите, Далси Ивановна, вы ведь родом из Калифорнии? То есть там ваш дом, в Калифорнии? Ваши родители, ваш брат?

Далси Ивановна. Да. Да. Мой дом есть в Калифорнии.

Вадим Вадимыч. Вот из за нэйм оф ё браза?

Далси Ивановна. Чадди.

Вадим Вадимыч. Чадди!

Зоя Макаровна. Чадди... И вы с ним часто перезваниваетесь? Я хочу спросить, вы часто звоните домой по телефону?

Далси Ивановна. О, да. Много раз.

Зоя Макаровна. И когда же вы звонили последний раз, Далси Ивановна?

Далси Ивановна. Та пятница.

Зоя Макаровна (удовлетворенно). «Та пятница». Ну и как — дозвонились?

Далси Ивановна. Мне есть плохо понятно.

Татьяна Юрьевна. Зоя Макаровна интересуется, нет ли каких новостей из Калифорнии? Все ли хорошо? Все ли в порядке?

Зоя Макаровна. Все в порядке? О’кей?

Далси Ивановна. О’кей, о’кей.

Зоя Макаровна. Ну, вот видите, как хорошо. А где были вы в прошлую пятницу, Григорий Кузьмич?

Григорий Кузьмич отвечать не желает. Все ждут.

Григорий Кузьмич (нехотя). Плыл.

Зоя Макаровна. Плыл по волнам. (Далси Ивановне.) Видите ли, Григорий Кузьмич утверждает, что никакой Калифорнии, равно как и всей Америки, не существует. Что там только волны, вода, океан... Он будто бы проплыл сквозь всю Америку и ничего, кроме волн, не увидел. Такой вот фокус.

Далси Ивановна (с виноватой улыбкой). Мне есть плохо понятно бистрий язык. Помедлень-не-не-е.

Вадим Вадимыч. Не травмируйте человека. Думайте, что и кому говорите.

Татьяна Юрьевна. В самом деле, Зоя Макаровна, ей не надо такое.

Зоя Макаровна. Спасибо, Далси Ивановна, вы нам очень помогли. Раскрыли глаза на истину.

Григорий Кузьмич (резко поднимается). Многоуважаемые коллеги! Было бы странно, если б вы мне поверили. Я должен был это предвидеть. Прекратим разговор. Не утруждайте себя поисками аргументов. Их вы много найдете, я знаю. Вы же знаете только то, что вам хочется знать. Знайте, знайте, если хотите... Только не называйте это истиной, Зоя Макаровна, истина вам не нужна!.. Каждый волен себе заблуждаться. Если хочется заблуждаться, отчего ж не пребывать в неведении?.. Я бы вам никогда не сказал бы того, если б сам не видел того своими глазами. Как говорится, не верь глазам своим. А я верю. Когда-нибудь и вы все поймете... Извините, мне нехорошо. Я должен подышать свежим воздухом. (Направляется к двери, пошатываясь.)

Зоя Макаровна. Надо помочь. (Спешит, подхватывает под руку Григория Кузьмича.)

Татьяна Юрьевна (не скрывая досады). Вот ведь как посидели... Встретили, называется... (Смотрит на нетронутые бутерброды.) Надо помочь. (Торопится помочь Григорию Кузьмичу — взять его под руку.)

Григорий Кузьмич сопротивляется, бубнит в дверях: «Я сам, я сам, не надо...» Так и выходят.

Явление девятое

Далси Ивановна и Вадим Вадимыч — одни. Вадим Вадимыч смотрит в пространство. Далси Ивановна улыбается виновато. Молчание.

Далси Ивановна. Что-то случилось неправильно?

Вадим Вадимыч. А?

Далси Ивановна. Наверно-е, я била не очень правильная... Мое поступле-ни-е не есть по обычай.

Вадим Вадимыч. Нет, нет, все правильно. Как же неправильно?.. Правильно, правильно... Далси Ивановна... (Кладет ей на руку свою руку.) Я хотел вам что-то сказать... про цветочек...

Далси Ивановна (радостно). Аленький цветочек!

Вадим Вадимыч. Жили-были три сестры... или нет... Жил купец... купец... бизнесмен... И были у него три дочери... Красавицы были писаные... Да. Жил-был купец. Подождите, я вспомню сейчас. (Долго и напряженно вспоминает.)

Далси Ивановна (нетерпеливо). Рассказывайте. Рассказывайте. Рассказывайте.

Конец

1993

Шестое июня

(Рассказ-монолог)

Мне рекомендовано забыть это место — не посещать никогда.

А я вот пришел.

Многое изменилось, многое не узнаю, а могло бы измениться еще больше и гораздо в большем — в планетарном! — масштабе! — выбей тогда я дверную задвижку и ворвись в ванную комнату я!..

Надеюсь, у меня нет необходимости в десятитысячный раз объяснять, почему я хотел застрелить Ельцина.

Хватит. Наобъяснялся.

С тех пор, как меня освободили, я не бывал на Московском проспекте ни разу.

Станция метро «Технологический институт» — здесь я вышел, а дальше ноги сами меня понесли. Все рядом. До Фонтанки (это река) шесть минут неспешной ходьбы. Обуховский мост. Мы жили с Тамарой не в угловом доме, а рядом — на Московском проспекте у него восемнадцатый номер. Надо же: ресторан «Берлога»! Раньше не было никаких берлог. Раньше здесь был гастроном, в нем Тамара работала продавщицей. Я зашел в «Берлогу» взглянуть на меню. В частности, подают медвежатину. Что ж.

Если это «берлога», то комнату в доме над «Берлогой», где я жил у Тамары, справедливо назвать «Гнездом».

В нашем гнезде над берлогой был бы сегодня музей, сложись все по-другому. Музей Шестого июня. Впрочем, я о музеях не думал.

Захожу во двор, а там с помощью подъемника, вознесшего рабочего на высоту третьего этажа, осуществляется поэтапная пилка тополя. Рабочий бензопилой ампутирует толстые сучья — часть за частью, распил за распилом. Я уважал это дерево. Оно было высоким. Оно росло быстрее других, потому что ему во дворе недоставало солнца. Под этим тополем я часто сидел в девяносто шестом и седьмом и курил на ржавых качелях (детская площадка сегодня завалена чурбанами). Здесь я познакомился с Емельянычем. Он присел однажды на край песочницы и, отвернув крышечку аптечного пузырька, набулькал в себя настойку боярышника. Я хотел одиночества и собрался уйти, но он спросил меня о моих политических убеждениях — мы разговорились. Нашли общий язык. Про Ельцина, как обычно (тогда о нем все говорили), и о том, что его надо убить. Я сказал, что не только мечтаю, но и готов. Он тоже сказал. Он сказал, что командовал взводом разведчиков в одной африканской стране, название которой он еще не имеет права предать огласке, но скоро сможет и тогда нам всем станет известно. Я ему не поверил сначала. Но были подробности. Много подробностей. Не поверить было нельзя. Я сказал, что у меня есть «Макаров» (еще года два назад я купил его на пустыре за улицей Ефимова). У многих было оружие — мы, владельцы оружия, его почти не скрывали. (Правда, Тамара не знала, я прятал «Макарова» под раковиной за трубой.) Емельяныч сказал, что придется мне ехать в Москву, основные события там происходят — там больше возможностей. Я сказал, что окна мои глядят на Московский проспект. А по Московскому часто проезжают правительственные делегации. Показательно, что в прошлом году я видел в окно президентский кортеж, Ельцин тогда посетил Петербург — дело к выборам шло. Будем ждать и дождемся, он снова приедет. Но, сказал Емельяныч, ты ведь не станешь стрелять из окна, у них бронированные автомобили. Я знал. Я, конечно, сказал, что не буду. Надо иначе, сказал Емельяныч.

Так мы с ним познакомились.

А теперь и тополя больше не будет.

Емельяныч был неправ, когда решил (он так думал вначале), что я сошелся с моей Тамарой исключительно из-за вида на Московский проспект. Следователь, кстати, думал так же. Чушь! Во-первых, я сам понимал, что бессмысленно будет стрелять из окна и даже, если выйти из дома и дойти до угла, где обычно правительственные кортежи сбавляют скорость перед тем, как повернуть на Фонтанку, совершенно бессмысленно стрелять по бронированному автомобилю. Я ж не окончательный псих, не кретин. Хотя иногда, надо сознаться, я давал волю своему воображению. Иногда, надо сознаться, я представлял, как, подбежав к сбавляющей скорость машине, стреляю, целясь в стекло, и моя пуля попадает именно в критическую точку, и вся стеклянная бронь... и вся стеклянная бронь... и вся стеклянная бронь...

Но это во-первых.

А во-вторых.

Я Тамару любил. А то, что окна выходят на Московский проспект — это случайность.

Между прочим, я так и не выдал им Емельяныча, все взял на себя.

Мне не рекомендовано вспоминать Тамару.

Не буду.

Познакомились мы с ней... а впрочем, какая разница вам.

До того я жил во Всеволожске, это под Петербургом. Когда переехал к Тамаре на Московский проспект, продал всеволожскую квартиру, а деньги предоставил финансовой пирамиде. Очень было много финансовых пирамид.

Я любил Тамару не за красоту, которой у нее, честно сказать, не наблюдалось, и даже не за то, что во время секса она громко звала на помощь, выкрикивая имена прежних любовников. Я не знаю сам, за что я любил Тамару. Она мне отвечала тем же. У нее была отличная память. Мы часто играли с Тамарой в скрэббл, иначе эта игра называется «Эрудит». Надо было выкладывать буквы на игровом поле, соединяя их в слова. Тамара играла лучше меня. Нет, правда, я никогда не поддавался. Я ей не раз говорил, что работать ей надо не в рыбном отделе обычного гастронома, а в книжном магазине на Невском, где продают словари и новейшую литературу. Это сейчас не читают. А тогда очень много читали.

Ноги сами, сказал, привели. Рано или поздно я бы все равно пришел сюда, сколько бы мне ни запрещали вспоминать об этом.

Просто за те два года, что я жил с Тамарой, тополь подрос, тополя быстро растут, даже те, которые кажутся уже совершенно взрослыми. Крона у них растет, если я непонятно выразился. Теперь ясно? А когда видишь, как что-то медленно изменяется на твоих глазах — в течение года, или полутора лет, или двух, тогда догадываешься, что и сам изменяешься — с этим вместе. Вот он изменялся, и я изменился, и все вокруг нас изменялось, и далеко не в лучшую сторону, — все, кроме него, который просто рос, как растут себе тополя — особенно те, которым не хватает света... Короче, я сам не знал, чем тополь мне близок, а то, что он близок мне, понял только сейчас, когда увидел, что пилят. Надо ведь было через столько лет прийти по этому адресу, чтобы увидеть, как пилят тополь! Вот и всколыхнуло во мне воспоминания. Те самые, которыми мне было запрещено озабочиваться.

Зарплата у нее была копеечная, у меня тоже (я чинил телевизоры по найму — старые, советские, еще на лампах, тогда такие еще не перевелись, а к моменту шестого июня одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года уже не чинил — прекратились заказы). В общем, жили мы вместе.

Однажды я ее спросил (за «Эрудитом»), смогла бы она участвовать в покушении на Ельцина. Тамара спросила: в Москве? Нет, когда он посетит Санкт-Петербург. О, когда это будет еще! — сказала Тамара. Потом она спросила меня, как я все это вижу. Я представлял это так. Черные автомобили мчатся по Московскому проспекту. Перед тем, как повернуть на Фонтанку, они по традиции (и по необходимости) тормозят. Перед его автомобилем выбегает Тамара, бухается на колени, вздымает к небу руки. Президентский автомобиль останавливается, заинтригованный Ельцин выходит спросить, что случилось и кто она есть. И тут я — с пистолетом. Стреляю, стреляю, стреляю, стреляю...

Тамара мне ответила, что у меня, к счастью, нет пистолета, и здесь она была неправа: к счастью или несчастью, но «Макаров» лежал в ванной, за трубой под раковиной, там же двенадцать патронов — в полиэтиленовом мешке, но Тамара не знала о том ничего. А вот в чем она была убедительна, по крайней мере, мне тогда так казалось, это что никто не остановится, кинься она под кортеж. А если остановится президентский автомобиль, Ельцин не выйдет. Я тоже так думал: Ельцин не выйдет.

Я просто хотел испытать Тамару, со мной она или нет.

Потом он меня спрашивал, светя мне лампой в лицо: любил ли Тамару? Почему-то этот вопрос интересовал потом не одного начальника группы, но и всю группу меня допрашивающих следаков. Да, любил. Иначе бы не протянул два года на этом шумном, вонючем Московском проспекте, даже если бы жил только одной страстью — убить Ельцина.

На самом деле у меня было две страсти — любовь к Тамаре и ненависть к Ельцину.

Две безотчетные страсти — любовь к Тамаре и ненависть к Ельцину.

И если бы я не любил, разве бы она говорила мне «кролик», «мой генерал», «зайка-зазнайка»?..

Ельцина хотели тогда многие убить.

И многие убивали, но только — мысленно. Мысленно-то его все убивали. Девяносто седьмой год. В прошлом году были выборы. Позвольте без исторических экскурсов — не хочу. Или кто-то не знает, как подсчитывались голоса?

Во дворе на Московском, 18, я со многими общался тогда, и все как один утверждали, что не голосовали в девяносто шестом за Ельцина. Но это в нашем дворе. А если взять по стране? Только я не ходил на выборы. Зачем ходить, когда можно без этого?

Ему сделали операцию, американский доктор переделывал сосуды на сердце.

Ох, мне рекомендовано об этом забыть.

Я забыл.

Я молчу.

Я спокоен.

Итак...

Итак, я жил с Тамарой.

Возможность его смерти на операционном столе обсуждалась еще недавно в газетах.

И я сам помню, как в газете, не помню какой, меня и таких же, как я, предостерегали против того, чтобы жизненную стратегию не связывали с ожиданием его кончины.

Но я не хочу отвлекаться на мотивы моего решения.

А что до Тамары...

В двух шагах по Московскому — Сенная площадь. Большую часть барахолки на ней к тому времени уже разогнали. Но всегда можно было нащупать цепочку, ведущую к продавцу. В зависимости от того, какой продавец требовался. В данном случае, если кто не понял еще — к продавцу того, из чего производится выстрел.

Вот такого продавца я и нашел в свое время на пустыре, где улица Ефимова упирается в Сенную площадь.

Короче, Емельяныч меня во всех отношениях не то чтоб поддерживал, а мы были вместе. Он только пил изрядно, и очень плохие напитки. Он покупал их в ларьке у Витебского вокзала.

Однажды он сказал, что за его спиной стоит целая организация. И что я в организацию принят.

В нашей организации он был на ступень выше меня, вследствие чего знал других — из нашей организации. Я же только Емельяныча знал. Он жил в соседнем доме, а именно в доме номер 16. Окна у него выходили на перекресток, и в случае появления Ельцина он бы мог метче стрелять из окна. Дело, однако, в том, что мы не планировали стрелять по машине. Зачем по машине, если она бронированная? Это бессмысленно. Это равносильно самоубийству и профанации общей идеи. Я так думал тогда, и Емельяныч — тоже. Но я уже об этом, кажется, говорил?

А вот о чем я еще не говорил: у нас был другой замысел.

Наступил июнь одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Пятого июня, за день до приезда Ельцина в Петербург, Емельяныч мне сказал, что Ельцин завтра приедет. Я знал. Все, кто хотя бы немного интересовался политикой, знали.

Президент хотел в Петербурге отметить двести девяносто восьмую годовщину со дня рождения Пушкина.

Александр Сергеевич Пушкин — наш национальный поэт.

Я предвкушал покушение.

Емельяныч сказал мне, что руководство организации разработало схему. Завтра вечером, шестого июня, президент посетит Мариинский театр, в прошлом Кировский — оперы и балета. Меня заблаговременно проведут за кулисы. Ельцин будет в первом ряду. А дальше — как убили Столыпина.

С той только разницей, что я выйду на сцену.

То, из чего стреляют, я купил, однако, на свои деньги, а не на деньги организации, с которой Емельяныч был крепче связан, чем я.

Но ведь я же не думал о карьерном росте!

А что Тамара? Ее уже тошнило от фамилии Ельцин. Тамара просила меня он нем не говорить. По правде скажу: она боялась, что моя ненависть к нему вытеснит любовь к ней. И где-то она была права. Правильно, что боялась. Ненависть к нему я помню сильнее, чем к ней любовь. А я ведь любил... Как я любил Тамару!..

У меня тоже, однако, хорошая память.

Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро...

Имена, фамилии, клички. Я ничего не скрыл.

Емельяныча я не назвал и не выдал организации.

Емельяныч не был любовником Тамары.

А их — всех. А зачем так надо было громко кричать?

Следователи поначалу считали ее моей сообщницей. Их интересовала сеть отношений.

Пусть разбираются сами, если хотят.

Не мое дело. Но их работа.

В садике напротив я встречал жильца соседнего дома, мне этого человека показал Емельяныч, он сказал, что сосед.

Сосед Емельяныча был писателем. Бородатый, в шерлок-холмсовской кепочке, он часто сидел на скамейке.

Мне кажется, он был сумасшедшим. На мой вопрос, сможет ли он убить Ельцина, он ответил, что Ельцин и он принадлежат разным мирам.

Я спросил его: с кем вы, мастера культуры? Он не понял вопроса.

Нет, я помнил. Я помнил, как на закате горбачевской перестройки большая группа писателей ездила к Ельцину в Кремль, чтобы выразить президенту поддержку. И не было среди них ни одного, кто бы хотя бы запустил в Ельцина хрустальной пепельницей!.. А ведь сорок человек — это число! И наверняка их не проверяли на предмет проноса оружия!.. Любой бы мог пронести!.. И вот теперь я спрашиваю: Валерий Георгиевич, почему вы не пронесли пистолет и не застрелили Ельцина? И не слышу ответа. И я спрашиваю: Владимир Константинович, почему вы не пронесли пистолет и не застрелили Ельцина? И не слышу ответа. И я других спрашиваю — их было сорок! — и не слышу ответа! И я не слышу ответа! И ни от кого не слышу ответа!

А этот, который в кепке в саду, он мне говорит, что не был зван.

А был бы ты зван, ты бы застрелил Ельцина?

Кто ты такой, чтобы быть званым? Что написал такого, чтобы быть званым и застрелить Ельцина?

Что ты пишешь, ваще, и кому это надо, если все идет своим чередом и этот черед предопределен высшим решеньем?

Иногда мне самому хотелось писателем стать. Ведь наверняка Ельцину понадобится поддержка, и наверняка он позовет в Кремль новых, и я буду среди них, с пистолетом (о, проклятое слово!) в штанах (за ремнем) — где-нибудь с пистолетом в штанах за ремнем — и неужели я не достану мой пистолет в момент «дорогие россияне...»?.. и не сделаю это?

О, ради этого я б написал!.. Я бы что угодно написал, чтобы оказаться в числе приглашенных!

Что касается пистолета. Я хранил его в ванной, за трубой под раковиной.

Тамара не знала.

Хотя я много раз говорил, что он достоин пули в живот и она была со мной как будто согласна.

Емельяныча я не выдал и не выдал организацию, стоявшую за его спиной.

Следствие пошло по другому пути.

Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро...

Писателя в кепке я приплюсовал тоже.

Было утро шестого июня. Я дома еще находился. Мысленно я готовился к вечернему подвигу. Но о славе не думал.

На девять часов намечен контрольный звонок. Девять, девять пятнадцать, а он не звонит. Почему не звонит Емельяныч?

В девять тридцать я сам позвонил.

Он долго не снимал трубку. Снял наконец, соединился. Я услышал знакомый голос и понял, что пьян Емельныч, как пять Емельянычей. Мозг мой не хотел верить моему слуху. Как могло такое быть? Ведь Ельцин уже прилетает! Как ты смел, как ты мог?.. Успокойся, все отменилось. Как отменилось? Почему отменилось? Не будет спектакля, говорит Емельяныч. «Золотой петушок» околел. В смысле опера. (Или балет?)

Я закричал о предательстве.

Успокойся, мне Емельяныч сказал, возьми себя в руки. Будет случай еще. Но не сегодня.

Все утро я не находил себе места.

В гастрономе под нами был санитарный день. Травили с утра тараканов и отпустили домой продавщиц. Пришла Тамара, от нее пахло химией.

На Московском проспекте, я еще не сказал, очень большое движение. Транспорт шумит. За два года, что жил я с Тамарой, я сумел себя приучить к этому шуму.

Я в комнате был. Помню (хотя вспоминать мне потом запретили), что я себя занимал поливкой цветов. Именно кактусов. Тамара в эти минуты душ принимала. И тут снаружи у нас шуметь прекратило. То есть — за окнами. Но шумело в ванной комнате — душем. А за окнами — тишь: прекратилось движение транспорта.

Это лишь одно означало: освободили для Ельцина путь. Он прилетел и скоро доедет до нашего перекрестка. Я-то знал, что он прилетит. Еще бы, ведь мне надлежало по прежнему плану его завалить этим вечером в опере (или, не помню, в балете?)...

И вот теперь балет отменен (или опера?).

«Золотой петушок», сказал Емельяныч.

В общем, я у окна. На Московском затишье. Менты стоят на той стороне. И никакого движения. Ждут. Но вот промчался ментовский мерс (или больше чем мерс?) — для контроля готовности пропустить президентский кортеж. Так всегда они посылали вперед для контроля готовности.

И все-таки надо взять пистолет и выйти наружу. Так мне внутренний голос велел. А другой внутренний голос мне говорил: не бери пистолет, просто выйди и посмотри, а пистолет, сам ведь знаешь, тебе не поможет.

И все-таки я решил взять пистолет. Но Тамара душ принимала.

Тамара, когда душ принимала, закрывалась от меня на задвижку. Она стала так делать где-то в апреле. Она считала, что душ, если шумел, то меня возбуждал — причем сверх всякой меры. Но это было не так. Во всяком случае, было не так, как ей представлялось.

В апреле был у нас один почти необъяснимый такой эпизод.

С тех пор она стала от меня закрываться.

Но я о другом, и причем тут какая-то ванна?

Да, я, вспомнив о своем тайнике, подбежал к ванной и застучал в дверь. Я закричал громко: открой!

Опять? — грозно спросила Тамара (голос делано грозный). Это мне: Уймись! Успокойся!

Открой, Тамара! Нельзя терять ни секунды!

Уймись! Не открою!

А ведь она не знала, что у меня пистолет спрятан там за трубой.

А если бы знала?

А вообще, что она знала? Чем была занята ее голова? О чем она думала? Она ведь ничего обо мне не знала! Не знала, что я хочу убить Ельцина. И что в ванной у меня тайник!

И если бы я действительно так возбуждался от шума воды, разве бы я не сломал дверь? Да я бы выбил ее левым плечом! После того апрельского случая у меня было много возможностей прорваться к ней в ванную во время ее в этой ванной мытья! Однако я ни разу не выбил задвижку — и где же тогда я возбуждался?

Да ведь она ж меня провоцировала (я потом догадался) этой задвижкой нарочно.

Но я о другом.

Я бы выбил задвижку, если б не внутренний голос — второй, а не первый. Уймись. Иди на улицу и не выдавай волнения. Пистолет не пригодится тебе. План отменен. Так что выйди и посмотри. Просто побудь. Пока он не проехал.

Я так и выбежал в домашних тапочках, чтобы не терять ни секунды.

Я выбежал из дома, но уже во дворе перешел на обычный шаг. Вышел из подъезда свободно. Ельцин еще не проехал. Шли по тротуару прохожие. Как обычно ходят они. Некоторые останавливались и смотрели в перспективу Московского. Далеко, за Обводным каналом, виднелись Триумфальные ворота, памятник победе в турецкой войне.

Обычно улицы, когда проезжали государственные деятели, перекрывались не менее чем за десять минут, так что время было еще.

Со стороны набережной Фонтанки перегородили движение. Там стояли машины, впрочем, я их не видел с того места, где был.

Странно смотреть на пустой проспект. Пустота проспекта тревожит душу. Ни одной припаркованной машины. Убрано все.

Еще проехала одна милицейская.

И повернула с Московского на Фонтанку, то есть налево — там было свободно.

То, что Ельцин поедет тем же маршрутом, не было ни для кого тайной. Это единственный путь.

Я посмотрел на крышу ЛИИЖТа, недавно переименованного в ПГУПС — нет ли снайперов где?

Вроде бы не было.

Диспозиция — вот. По правую руку — мост через Фонтанку, имя ему — Обуховский. На той стороне сад, светофор, милицейская будка. Особая достопримечательность — высокий верстовой столб в виде мраморного обелиска — в восемнадцатом веке здесь по Фонтанке проходила, говорят, черта города.

Не по минутам даже — по секундам помню эти события. Вот — едут: приближаются по Московскому. Президентский автомобиль шел не первым, а тот, что был впереди, уже со мной поравнявшись, убавил скорость — впереди налево ему поворот. Я смотрю, конечно, на президентский — и другие глядят, не только я, и другие зеваки-прохожие, — я ж смотрю и думаю, а правда ли, там он сидит, может, он в другом, а в этом — ложная кукла... Ложная кукла за истинно бронированным стеклом? И тут я вижу руку его, несомненно, его, слегка шевелящуюся в немом приветствии — за стеклом, где сиденье заднее, — а кого он приветствует, как не меня? Меня и приветствует! Это когда он со мной поравнялся.

Притормаживая. Сбавляя скорость. (Впереди поворот.)

А далее происходит невероятное.

Ему наперерез чья-то бросилась тень. Я даже не сразу разобрал, кто это — женщина ли или мужчина. А когда увидел, что женщина, в первую секунду подумал, не Тамара ли моя. Не вняла ли Тамара моей подсказке?

Сердце екнуло, подумал когда о Тамаре.

Но с какой стати Тамара, когда она должна быть под душем? Да нет, конечно, была не она.

И произошло еще более невероятное — остановилась машина. А вслед за ней и другие — и весь кортеж. А дальше — еще невероятнее: вышел он.

Дверь отворилась, и вышел он!

Было шестое июня одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Он стоял в шагах десяти от меня, и та женщина тоже стояла — шагах в пятнадцати!

Такое невозможно представить! Но так было! Он вышел и к ней подошел!

И все его клевреты стали вылезать из машин своих и солидарно к той женщине подходить.

Губернатор! Он тоже вышел!

И вышел Чубайс!

О, вы не знаете, кто такой Чубайс? Мне рекомендовано забыть это имя! Но как же забыть, когда помню? Как же забыть?

И зеваки, случайные пешеходы, они тоже стали подходить ближе к нему, и я вместе с ними!.. Я — бессознательно — вместе с другими — шаг за шагом — ближе, ближе — к нему!..

Было будто бы это все не сейчас, а когда-то до этого!

Как в прежние времена, когда он — было несколько тогда эпизодов! — общался с народом! На заводе, на рынке, на улице, где-то еще...

Смело общался с народом!

Я слышал — мы все слышали — их разговор!

Женщина лет сорока. Это она остановила президентский кортеж. Вы не поверите, она говорила о состоянии библиотек.

Вот как она сказала: у нас большие проблемы с библиотеками, я сама учительница русского языка и литературы и хорошо знаю, как обстоят дела, Борис Николаевич. А еще, Борис Николаевич, у библиотекарей и учителей, а также у врачей в поликлиниках очень низкие зарплаты.

А он ей отвечал: это неправильно, надо во всем разобраться.

А помощник ему говорил: обязательно разберемся, Борис Николаевич.

А я думал: где мой пистолет?

У меня не было с собой пистолета!

А она ему вдруг о себе говорит: меня зовут Галина Александровна, я живу на улице Маклина дом девять дробь одиннадцать, в одной комнате со взрослеющим сыном... дом в аварийном состоянии, квартира у нас коммунальная...

А он ей говорит: дадим вам новую квартиру.

А помощник ей говорит: во всем разберемся.

И все это рядом — передо мной! А я не взял пистолет!

Другие тоже стали спрашивать, но нечетко, сумбурно. К ним у него не было интереса.

Я тоже хотел: Борис Николаевич, неужели вы правда не пойдете сегодня в балет? (...или в оперу?) (Я еще не терял надежду.) Но тут широкая спина заслонила от меня президента.

А спросил бы — хрен бы они сказали.

Следователь, кстати, был настолько любезен, что показал мне потом газету: Ельцин, оказывается, в этот день возлагал цветы к монументу Пушкина.

Он грузно определил свое тело в машину. И все помощники и клевреты разбежались по своим авто. И весь кортеж медленно тронулся и повернул с Московского на Фонтанку.

Учительница стояла и смотрела на них, отъезжающих. К ней приставали журналисты из президентского пула. Мент-подполковник просил нас покинуть проезжую часть.

Скоро на Московском возобновили движение.

И я очнулся.

Я стоял под светофором в домашних тапочках и понимал, что такого шанса никогда больше не даст мне судьба. Почему я не взломал дверь в ванную? Но разве мог я догадаться, что такое случится и что он выйдет наружу из бронированного автомобиля?

Мог! Мог! Мог! Я просто обязан был это предвидеть!

Я видел себя стреляющим в президента. Я видел падающего — его. Я видел удивленные лица зевак, не смеющих поверить в освобождение от тирана.

Я бы мог даже спастись. У меня не было такой задачи. Но я бы мог бросить мой пистолет и побежать в подворотню.

Я просто видел, как я бегу в подворотню дома номер 18 и пересекаю двор. Те, кто, опомнившись, мчатся за мной, думают, что я идиот — ведь там впереди очевидный тупик... Это я идиот? Это вы идиоты! А как насчет прохода налево? Там есть довольно широкая щель между глухой стеной и углом пятиэтажного дома. Вот я пробегаю мимо тополя, который тогда еще не спилили, и устремляюсь налево, и вот я уже в прямоугольном дворе, в котором нет ни одного подъезда, если не считать двери в бывшую прачечную... А? Каково? Отсюда два пути — во двор по адресу Фонтанка, 110, или во двор по адресу Фонтанка, 108, мимо бетонных развалин древнего туалета. Лучше — в 108. Меня никто не ждет на Фонтанке!.. А можно рвануть по лестнице на крышу, а по крышам здесь одно удовольствие уходить!.. По крышам легко убежать аж до самой крыши Технологического института!.. Или по глухой невысокой кирпичной стене вскарабкаться, это возможно, на пологую крышу строения, принадлежавшего военному госпиталю... Через больничный сад я быстро дойду до проходной на Введенском канале... а можно через решетку — на Загородный, с другой стороны квартала!

Я бы запросто мог уйти!

А мог бы остаться. Мог бы сдаться. Я бы сказал: Россия, ты спасена!

О, они бы мне памятник еще поставили! Прямо там, в саду напротив дома Тамары! Прямо рядом с мраморным верстовым столбом, восемнадцатый век, архитектор Ринальди!

Только мне не нужен памятник! И доска мемориальная мне совсем не нужна на доме Тамары!

Вы не знаете, как я Тамару любил!

Вы не представляете, как я ненавидел Ельцина!

И этот шанс был упущен. Я бродил по городу. Я добрел до Сенной, потом до Гороховой. Переходя деревянный Горсткин мост, я хотел утопиться в грязных водах Фонтанки. Деревянные быки торчали из воды (это против весеннего льда), я смотрел на них и не знал, как буду жить.

Лучше бы я тогда утопился! Было бы намного лучше...

Я не помню, где я был еще, я не помню точно, о чем думал. Я даже не помню, зашел ли я в рюмочную на Загородном или нет. Экспертиза потом показала, что был я трезвый. А мне казалось, что я не в себе.

Одно я знаю точно, я знал, что никогда себя не прощу.

В этом городе ночи в июне белые, но мне казалось, что потемнело, или это, может быть, в глазах моих стало темнеть. Помню, пришел домой. Помню, Тамара телевизор смотрела. Я не хотел, чтобы Тамара услышала выстрел, я хотел застрелиться на заднем дворе. Вошел в ванную, достал пистолет, зарядил. Спрятал за ремень брюк. Посмотрел на себя в зеркало.

Ужасная рожа. А застрелюсь — будет хуже еще.

Я решил с ней не прощаться. Я не мог вынести минуты прощанья. Я устремился к двери, чтобы уйти. И тут она вышла из кухни, где ящик смотрела, и мне сказала.

Она мне сказала.

Она сказала мне: где ты был?.. ты все пропустил?.. ты ничего не знаешь?.. ты только подумай, передавали во всех новостях, сегодня прямо перед нашими окнами такое случилось! Учительница остановила машину Ельцина! Одна живет в однокомнатной квартире со взрослым сыном, и он обещал дать им новую квартиру!

Я замер.

Вот вы все ругаете Ельцина, сказала Тамара, а он квартиру дать обещал.

Дура! Дура! Дура!

Закричал я.

И выстрелил пять в нее раз.

Я не скрывал своих намерений и на первом же допросе сообщил, что хотел застрелить Ельцина.

Меня куда-то возили. Меня допрашивали высокие чины. Я рассказал про пистолет, про трубу в ванной. Назвал все имена, потому что они думали, что я убил сообщницу. Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро... Плюс тот в кепке писатель.

Только Емельяныча я не выдал. И организацию, стоявшую за его спиной.

Сначала они не верили, что я одиночка, а потом вообще не верили ничему.

Странно. Могли б и поверить. В то время одну за другой разоблачали попытки. Служба безопасности рапортовала о том. Еще до меня, помню, разоблачили банду кавказцев, сняли с поезда в Сочи, не дав им приехать в Москву. Один потенциальный убийца прятался на каких-то московских чердаках, имея нож при себе, — он дал признательные показания на допросе, судьба его мне не известна. Писали в газетах, сообщали по радио.

А вот обо мне — никто, ничего.

Про учительницу Галину Александровну, что жила на проспекте Маклина и остановила машину Ельцина на Московском проспекте, слышали все. А про меня — никто, ничего.

Я так и не знаю, в какой африканской стране выполнял интернациональный долг Емельяныч.

Доктор медицинских наук, профессор Г. Я. Мохнатый меня уважал, относился по-доброму. Но было непросто, я думал о многом.

Мне рекомендовано эти годы забыть.

Я живу во Всеволожске, вместе с отцом-инвалидом, у которого скончалась вторая жена. У меня есть отец. Он инвалид.

Иногда мы играем в скрэббл, а по-нашему — в «Эрудит». Мой отец почти не ходит, но память у него не хуже моей.

В Санкт-Петербург я попал за долгое время впервые. Мне рекомендовано сюда не попадать.

Я сожалею, что так получилось. Я не хотел ее убивать. Моя большая вина.

Но как мне кому объяснить, как я, по сути, Тамару любил?!. Кто любил хоть кого-нибудь, тот поймет. У нее была масса достоинств. Я не хотел. Но и она. Ей не надо было. Зачем? При таком избытке достоинств — и такое сказать! Нельзя же быть непроходимой дурой. Нельзя! Дура. Такое сказать! Нет, просто дура! Дура, дура, тебе говорю!

Страшилки обыкновенные

* * *

Он. Прости, но на презентацию нового тренажера ты пойдешь, похоже, одна. У меня заболела нога, и я не смогу тебе составить компанию.

Она. Нога? Правая или левая?

Он. Правая.

Она. А в каком месте, дорогой?

Он. Вот здесь. И здесь. Особенно ниже колена.

Она. Надо вызвать доктора.

Он. Ерунда, нога — не сердце. Отдохну, посплю, может быть, приму ванну, а ты собирайся, надо спешить, тебя ждут на презентации тренажера.

Она. Никуда не пойду без тебя. Что я забыла на этой дурацкой презентации? Почему меня должны там ждать — без тебя? Кто я им? Я лишь твоя жена. И все.

Он. Не огорчай меня, дорогая. Ты же знаешь, как я ждал тренажера... Иди, иди, тебе должно понравиться...

Она. Кто чемпион в тройном прыжке — ты или я?

Он. Я дважды чемпион в тройном прыжке, дорогая. Заметь: прыжок тройной, чемпионство двойное, но ты — единственная. Сделай приятное мне, сходи на презентацию, там будут кадыки теленка, запеченные в тесте с лимонным кремом.

Она. Но... я не хочу кадыков...

Он. Груши во фритюре с ванильным соусом, ароматный десерт, ты же любишь сладкое...

Она. А как же ты?

Он. Про меня скажи: у него заболела нога. Они поймут.

Она. Но... я, право, не знаю...

Он. Об одном прошу тебя: подадут мясо кенгуру — не ешь!

Она. Мясо кенгуру?

Он. Обещай, что ты не будешь есть мясо кенгуру.

Она. Хорошо, я не буду есть кенгуру. Я даже не знала, что мясо кенгуру съедобное.

Он. Иди. Иди, дорогая. Я лягу. Устал. Счастливо.

Она. Дорогой, я буду помнить о тебе...

Он. Помни о моем запрете.

Он. Ты уже возвратилась? Так рано? Как прошла презентация?

Она. Вполне сносно.

Он. Тебе понравился тренажер?

Она. В целом да. Хотя... ты же знаешь, я ничего не понимаю в тренажерах.

Он. Кто-нибудь вспомнил о моем тройном прыжке?

Она. Да, конечно. Говорили, что твой тройной прыжок очень техничен.

Он. Понравились ли тебе телячьи кадыки?

Она. Запеченные в тесте с лимонным кремом?.. Не блюдо, а сказка!

Он. А груши во фритюре?..

Она. С ванильным соусом?.. О-о-о! Объеденье!.. Жаль, что ты не попробовал.

Он. А мясо кенгуру? Ты ела мясо кенгуру?

Она. Что это? Что у тебя с ногой?

Он. Ты не ответила. Я тебя спросил, ела ли ты мясо кенгуру.

Она. Боже... твоя нога...

Он. Отвечай, ты ела мясо кенгуру?

Она. У тебя нет ноги...

Он. Ты ела Мясо Кенгуру?!

Она. Только... кусочек...

Он. Отдай мою ногу!

* * *

Обладатель мужского голоса, иным словом, Первый. ...Его любил Леонид Андреев. Хотя сам писал по-другому, не так. Но его любил. Любил и побаивался. А кто его не побаивался? Все побаивались. И Горький, и Блок, и Тургенев, я уже не говорю о Боборыкине, о Потапенко... Чехов и тот побаивался... Все!.. И вот Леонид Андреев, который натурально побаивался, сам хотел его напугать, была у него мечта такая. А в Ясную Поляну он часто приезжал, любил это дело... Придет, бывало, заведет разговор о Горьком, или о Стриндберге, например, или неважно о чем, об индийской йоге... и вдруг сделает глаза вот так... как он один умеет... и глядит на него. За столом-то, за чаем. Ну это, конечно, когда нет Софьи Андреевны рядом. При Софье Андреевне не смел. И глядит — а ему не страшно. Неприятно, это да. Но страха не было. Он потом Софье Андреевне говорит перед сном: «Жена! Меня Андреев пугает, а я не боюсь». И Горькому говорил, когда тот приезжал: «Путает меня Леонид Андреев, а я не боюсь!» А тот что придумал еще — видит, что взглядом не проймешь, так он что — так он стал тогда вот что: облизываться. Глядит, глядит — и облизнется. Это он нарочно так; у Бердяева — у того нервный тик был: он, это известно, язык показывал; болезнь такая. А Владимир Соловьев — тот хохотал по-сатанински. И никто не знал, когда захохочет. Вроде бы говорит с вами о Канте, о богочеловечестве каком-нибудь, о мерах к подъему народного благосостояния, вы и не ждете от него ничего этакого, а кто знает, что у него там в мозгах щелкнет? — как захохочет ни с того ни с сего сатанинским хохотом жутким! — все, кто слышат, у всех мурашки по коже!.. Но это он не нарочно. А тот нарочно. Раз — и облизнулся. Глядючи на могучую бороду. Каково?.. Если б Горький, куда б ни шло... но тоже страшно... А когда Леонид Андреев... Да так...

Обладательница женского голоса, иным словом, Вторая. Я боялась нескольких книг в детстве. Например, дедовскую «Акушерский семинарий» с черно-белыми картинками. А еще — книгу пьес драматурга Сухово-Кобылина. В ней ничего не было страшного, но меня пугала фамилия: жутковатая, нечеловеческая какая-то. Автор мне представлялся в образе сросшихся близнецов, на близнецов не похожих, потому что один был худенький, тощий, а другой здоровячок с продолговатым лицом и большими ноздрями. На самом деле он был, говорят, красавцем, но я его портрета никогда не видела и вообще книгу ни разу не открывала. Она стояла на верхней полке у деда, и этого для меня было достаточно. Лишь однажды, набравшись храбрости, я сняла книгу с полки, чтобы тут же поставить на место, развернув корешком к стене, а обрезом — наружу, и содрогнулась, представив себя женой этого человека... Позже я узнала, что его подозревали в убийстве любовницы, но он сумел оправдаться.

Иным словом, Третий. Он предложил нам 15 дойчмарок, чтобы мы его довезли до Первомайска. Было темно на перроне, наш почтовый — последний, если бы я увидел его зрачки, я бы не стал связываться. Ну мы пустили с Никитичем — кто ж знал? Каморку дали ему, он на верхнюю полку залез, едет как в люксе, мы потом сели перекусить уже у себя, Глинск проехали, Новые Скуделицы, Никитич мне, поди, говорит, возьми 15 марок, — мы ведь сразу не взяли. Я пришел за деньгами, а он: какие деньги? — прыг вниз и пошел по проходу зачем-то. Ходит и трогает: что увидит, то трогает. А у нас там рубильник, щит, посылки стоят, а он ходит и трогает. А мы колбасу нарезали, а он и ее трогает. А ногти грязные, не стриженные... Тощий, длинный, глаза стеклянные. Никитич говорит, да ведь он наширялся, смотри, взяли какого. Я говорю, деньги давай! А какие у него деньги, он и так был хорош, да еще в каморке добавил — у нас. Я говорю, не дашь денег — на ходу выкинем, а он тут и меня, понимаешь ли, трогает — за плечо, за локоть. Деньги давай, сука! Шлеп, шлеп по карманам — ни документов, ни денег — достаю пакет, полный таблеток. Ну мы тебе сейчас покажем колеса! Я дверь открыл, а там, помню, луна, деревья мелькают, все равно до осени не дотянешь, загнешься, — Никитич его за шкирятник и за ремень сзади — пинок под зад — и в темноту. Как не было.

* * *

Она. Почему ты такой задумчивый? Что-нибудь произошло на работе?

Он. С начальником. Он нас всех озадачил сегодня.

Она. Грядут увольнения?

Он. Да нет, я же говорю: с начальником!.. Что-то произошло с Пивоваровым. С ним самим.

Она. Что же может произойти с вашим Пивоваровым?

Он. Понимаешь, он решил поздравить нас всех с Новым годом...

Она. Это естественно. На то и начальник.

Он. Да, но он нарядился Дедом Морозом.

Она. Бывает.

Он. Ватная борода, мешок с подарками, тулуп... Заставил каждого прочесть стихотворение... или спеть. Спел — получай подарок. Кому-то леденец, кому-то свистульку... Мне вот набор зубочисток.

Она. И ты не доволен?

Он. Сначала мы все смеялись, дурачились... А потом нам стало страшно.

Она. Страшно?

Он. Когда мы поняли, что он не шутит. Что он думает, что мы думаем, что он действительно Дед Мороз. Он выдавал себя за Деда Мороза на полном серьезе. Понимаешь? Будто он Дед Мороз, а не Пивоваров, прикидывающийся Дедом Морозом.

Она. А ты уверен, что это был Пивоваров?

Он. А кто же еще? Дед Мороз? Нет, это был Пивоваров. Только не обычный Пивоваров, а сумасшедший.

Она. У тебя все сумасшедшие. Ты и меня считал сумасшедшей. А я нормальная. В отличие от тебя.

Он. А я не нормальный?

Она. Не знаю. Просто он вас разыгрывал. Вот и все.

Он. Ты бы видела его глаза... Я тебе говорю, он обезумел. Честное слово.

Она. А чем кончилось... поздравление?

Он. Ничем. Поздравил всех и ушел. И еще пообещал прийти домой к каждому. Будет поздравлять персонально.

Она. Зачем?

Он. Тебе же говорят: умалишенный.

Она. Да, это действительно странно.

Звонок в дверь.

Он. Ну вот. Легок на помине.

Она. Открыть?

Он. Я сам.

Она. Только спроси, кто там.

Он. Кто там?

Голос из-за двери. Это я, Дед Мороз.

Он (шепотом). Он.

Она (шепотом). Ты видишь в глазок?

Он (шепотом). Вижу. Стоит Пивоваров. С бородой... В тулупе...

Она (шепотом). Не открывай.

Он (шепотом). Как же я могу не открыть Пивоварову?

Голос из-за двери. Это я, Дед Мороз, я пришел вас поздравить.

Он (открывая дверь). Дедушка Мороз!.. какая неожиданность... вот не ждали...

Она (наигранно). Ой, Дед Мороз... как здорово...

Пивоваров. Здравствуйте, мои дорогие! С Новым годом!

Он. С Новым годом, Дед Мороз!

Она. С Новым годом, Дед Мороз!

Пивоваров. А ну-ка, кто первый: два конца, два кольца, а посередине гвоздик?

Она. Думаю... ножницы. Нет?

Пивоваров. Молодец. Вот леденец.

Она. Спасибо, дедушка.

Пивоваров. А теперь ты.

Он. Я?

Пивоваров. Ты: сто одежек и все без застежек.

Он. Это... будет... капуста...

Пивоваров. Отлично. Вот тебе свистулька. Свищи. Ну я пошел.

Он. Уже?.. Подождите, Дедушка Мороз, может, это... того... по граммульке?

Пивоваров. Нет. Мне некогда. Мне надо всех обойти. В другой раз. Уже поздно. Прощайте.

Он. Что же, вы так и обходите всех... сотрудников?

Пивоваров. Всех обхожу, никого не забыл.

Она (игриво). А у Пивоварова были?

Пивоваров. Был.

Она. Поздравили Пивоварова?

Пивоваров. Пивоваров, к сожалению, умер. Вернее, убит.

Он. Как убит? Кем?

Пивоваров. Не могу знать. Лежит у себя под столом — без головы. Отпилили голову.

Она. Понятно. До свидания, дедушка. Спасибо, что зашли.

Он. Один вопрос. Если Пивоварова нет, кто же теперь у нас будет начальником?

Пивоваров. Не могу знать.

Она. До свидания, было приятно очень познакомиться.

Он. А кто же его... того... Пивоварова?

Пивоваров. Да вот есть у меня тут одно подозрение... Но пока еще рано...

Она. Хорошо, хорошо, до свидания.

Он. А где ж голова... Пивоварова?

Пивоваров. Тут. В мешке. Голова.

Он (ей). Я так и думал.

Она. Пора уходить. Попрощались — и до свидания. Нет никакой головы.

Он. Может, покажете?

Она. С ума сошел. Отстань от человека. Не показывайте, дедушка. Идите, идите.

Он. Неужели тебе не интересно?

Пивоваров. Я вам прямо скажу, зрелище не из усладительных. Надпил кривой получился.

Она. Ну уйдете вы, в конце концов, или нет?

Пивоваров. Я добрый. Жалко, что так. Всех жалко. Люди в основном хорошие населяют нашу планету. Покойный Пивоваров велел квартальный план в новом году сдавать по возможности вовремя.

Он. Будем стараться.

Пивоваров. Старайтесь. Когда-нибудь встретимся. Скоро.

Ушел.

Она. Фу... наконец-то.

Он. Ты так испугалась... Вся дрожишь...

Она. Это неправда... что голову... неправда!.. Он сам ее, голову... сам!.. Я только пилочкой для ногтей... в самое сердце!.. А зачем он придирался к тебе, зачем он такой зануда!.. И голову — сам!.. Сам! Сам! Сам! И сам же носит ее в назидание!..

Он. Ты?.. его?.. пилочкой для ногтей?.. Подожди, но кто же тогда был этот?

Она. Этот — не тот!

Он. Пивоваров — не тот?

Она. Кривопилов! Ты разве слепой? Это был Кривопилов!

* * *

Стало быть, Четвертая. В детстве я боялась Бабу-ягу. Когда проходила через прихожую, всегда лицом к входной двери, — боялась, что Баба-яга сейчас войдет. Пятилась в кухню, но лицом к двери.

Баба-яга жила этажом выше, ей было лет двести. Звали ее Каплан. Она угощала меня конфетами и печеньем, а я боялась ее, потому что знала: это она застрелила Владимира Ильича Ленина.

Может, меня пугали Бабой-ягой? Вот придет Баба-яга Каплан и тебя заберет, будешь плохо вести... Нет, вряд ли. Такого не помню. Помню, наоборот, мне даже внушали: не она, а другая... Это называется «слышал звон (объясняли мне), а не знаешь, где он»... И не вздумай сказать кому-нибудь!

По-настоящему ужас я лишь один раз испытала в детстве. Было так. Она к нам приходит однажды домой, я в комнате играю и слышу, как разговаривает в прихожей с бабушкой. Просит, чтобы я пописала в баночку... и ей дала. У меня спина похолодела. В баночку писать... Бабушка тоже не понимает... зачем мне в баночку писать? А Каплан говорит, вы, говорит, не бойтесь, тут ничего такого, это же как лекарство... ребенка моча, маленького... мне только баночку... и все... Она чем-то болела... А тогда даже не знали слова такого — «уринотерапия»... Это теперь грамотные. Я так испугалась... в баночку писать... что спряталась под кровать... А бабушка тоже: вы это бросьте, кто же так лечится?

А через год Каплан умерла. Я в школу пошла... У нее цвели китайские розы на подоконнике... Сын играл в филармонии на скрипке.

* * *

Стало быть, Пятый. Ленин... Наполеон... Хеопс... Опять же Александр Македонский... Опять же Мао Цзедун... Почему они такие большие?.. Такие непомерно... огромные? А я маленький-маленький... Это ужасно. (Пауза.) А Шекспира не было. И Гомера не было. «Быть или не быть» — было и есть. А Шекспира нет и не было. И быть не может. И Гомера не может. Быть. Не может и не могло. (Пауза.) Ну изберут меня президентом... Ну дадут мне советников... А дальше что? Я же маленький... Маленький...

* * *

Она. Пьянствуешь? Я вкалываю с утра до ночи, деньги зарабатываю, а ты, значит, пьянствуешь?

Он. Ничего подобного... я уже прекратил...

Она. Ну и свинья! Опять допился до чертиков!

Он. Ничего подобного... Поклеп!..

Она. Какой поклеп, зараза, я что — не вижу?!.

Он. Где? Где ты видишь?..

Она. Посмотри в бутылку, кретин!

Он. А, эти?.. На донышке?.. Эти не в счет.

Она. Не можешь сосчитать даже!.. «Не в счет»!

Он. Могу. Пять штук.

Она. Не пять, а семь!

Он. Раз... два...

Она. Скотина!

Он. Почему ты ругаешься?.. Такие малюсенькие... не в счет!..

Она. Идиот! Не переворачивай!

Он. Ай-ай-ай...

Она. Дави их, дави! Ну что ты уставился!

Он. Как?.. давить?.. Чем... давить?..

Она. Руками дави! Брезгуешь?

Он. Ма-а-а-алюсенькие.

Она. Как разводить, так не брезговал! Дави, тебе говорю!

Он. Ша! Не разбегаться!

Она. Либерал!

Он. Ма-а-а-а-алюсенькие... как же я таких... я таких не буду... давить...

Она. Что же это за горе на мою голову!..

Он. Как давить, когда у него лицо... вон чье...

Она. Чье лицо?

Он. Антонины Степановны...

Она. Я тебе покажу, Антонины Степановны! Дави гада!

Он. Да вот же... Антонина Степановна...

Она. Где Антонина Степановна?..

Он. Антонина Степановна!.. Вот!..

Она. Ты что пил, гад? Почему у него лицо мамино?

Он. А ты его... ее спроси!

Она. Чтобы я с ними еще разговаривала?!. Да?.. Никогда в жизни!

Он. Антонина Степановна!

Она. Молчать!

Он. Я — что?.. я как лучше хотел...

Она. Мама, это ты или не ты?

Он. Пищит.

Она. Тебя не спрашивают.

Он. Я к Антонине Степановне всегда хорошо относился... Это она меня... а не я ее...

Она. Ну хватит! Хватит уже!

Он. Нет, скажу. Я ее уважал, я ей, помнишь, цветы... и подушечку... для иголок... А она меня как?.. А как ты... Вон, взгляни на того... Узнаешь?.. узнаешь?..

Она. Вот сволочь. Допился...

Он. Узнала?

Она. Я... такая... поношенная?..

Он. Почему?.. Ты еще ничего. Честно тебе говорю. В смысле внешности...

Она. Это я с тобой такой стала... Это ты меня довел... паразит!

Он. А говоришь, раздавить... Самой жалко.

Она. Я же лучше... я ж не такая?..

Он. Убежит... Ты не убегай... Бегать... по скатерти... Нельзя...

Она. Почему она... оно... кривляется?

Он. Меня спрашиваешь?

Она. Кто пьет — с того и спрос.

Он. Я за других не ответчик. Это твое... подобие... Оно... это... само...

Она. Что — само?..

Он. ...выражается.

Она. А когда-то ангелом называл... «Ангел мой...»

Он. Может... кружкой накрыть?.. На всякий случай...

Она. Чем-нибудь попрозрачнее... Чтобы темно не было.

Он. Стаканом как раз... Вот так... И Антонину Степановну... тоже стаканом...

Она. Осторожно, не придави.

Он. А вон я... с рожками!..

Она. Урод какой...

Он. А меня — рюмочкой...

Она. Несчастье мое...

Он. Вот так... Ничего, ничего...

Она. Остальных — с глаз долой!

Он. Кыш!.. Кыш!.. Кыш!..

* * *

Шестая. ...Днем. Еще пяти не было... Теперь я понимаю, он меня отслеживал, ждал... Я вошла в парадную, он сразу набросился, нож к горлу... в угол прижал, вас технология интересует?.. Да, у нас темный закуток сразу налево, грязный, вонючий, я даже испугаться не успела... «Пикнешь, убью!..» А я: «Спокойно, спокойно!..» Низенький, на полголовы меня ниже, руки крепкие, а у меня: «Спокойно, спокойно!..» И потом, больно когда стало, только одно: скорее бы... И он еще меня боялся, понимание этого было совершенно отчетливое, что боялся, боится... не то, что закричу там, а просто боится — вообще боится меня, трус.

А насчет того, что «расслабься и получи удовольствие», это я не знаю, кто придумал, это полная чушь. И на счет «расслабься», и на счет «удовольствия»... Посмотрела бы я на этих расслабленных...

Он кончил и убежал. Сумочка так и осталась на плече висеть, кожаная, итальянская — с деньгами, с ключами, с паспортом, не тронул... Я поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом, вошла в прихожую. Тут у меня в голове и образовалось это слово: что со мной сделали. Я села на пол и зарыдала. Такая истерика была, никогда такой не было. И в ванной все плакала, под душем, и потом зачем-то занавески сняла, не знаю зачем, и все плакала, плакала.

Муж пришел, подвыпивший, я уже успокоилась, у мужа, у начальницы мужа день рождения был на работе, он уставился в телевизор, я ему цветной капусты пожарила. Сказала, что плохо чувствую себя, наверное, заболела, не могу, спать легла, а он смотрел детектив... или триллер. Мужу нельзя говорить, твердо решила. Нельзя.

Утром к врачу пошла, в платную, анализы сдавала, и еще через неделю сдавала, через две, и на СПИД тоже, в анонимном, там за сутки определяют, хотя он и не сразу проявляется, надо чтобы время прошло, но ничего, обошлось.

А на работу пришла, у нас бабский коллектив: «Девочки, — говорю, — меня изнасиловали». Уже смеюсь. Они: ах, ох! Нас четверо, меня первую.

А муж так и не узнал ничего. Зачем? У него свои проблемы.

Седьмой. Ну да, было дело. Что тут рассказывать, история давняя, лет восемь назад со мной произошла, то есть не со мной, я неправильно выразился... с нами... с моей тогдашней женой — ее изнасиловал проводник в поезде. А меня не было. Я в Питере был. Она в Казахстан ездила, к матери, без меня. Помните, время было какое? Бардак. Хуже, чем сейчас, бардак. Все равно б не нашли. И никто б даже искать не стал, а потом еще доказательства надо и все такое...

Я к ней бережно относился, с пониманием. Я ведь понимаю: это как, что ли, кирпич с крыши или молния, что ли, если образно... случай... Ну хорошо еще так... было одно осложнение, поправимое, и все, а могло бы и хуже быть. Радуйся, что жива осталась, по большому-то счету. Я ее ни в чем не укорял, ни разу. Во всяком случае, вслух.

Во-первых, ездить не надо одной, тем более куда сама не знаешь... И с кем не знаешь, тем более. Мне эта поездка с самого начала не нравилась, я говорил, будь осторожней... А во-вторых...

Вот молния та же... Не стой под деревом, сами знаете... Есть правила. Не провоцируй. Я вообще не понимаю, как это физически можно — взять и изнасиловать? Ну показывали миллион раз в кино, пишут в газетах, а по жизни — вот я, нормальный мужчина — как это, как? По-моему, если женщина сама не хочет, ее никто не изнасилует. Мое личное мнение.

Я, конечно, ей ничего такого не говорил... не помню, чтобы говорил что-нибудь. Но что-то у нас изменилось, не так стало. Перестало получаться как-то, холодно как-то стало, не так. Однажды мне сказала, совсем по другому случаю: «Кешенька, а ты ведь брезгливым стал», я запомнил. Я ведь не был брезгливым, я никогда не был брезгливым.

Мне тут один мысль подал, что нас всех в этой стране изнасиловали. И что весь мир к нам так и относится, как к изнасилованным. Не слышали такого?

И еще я читал, что жертву часто влечет к насильнику, даже фильм есть про это, «Ночной портье». Может, я к тебе с любовью, с лаской, а тебе, может, совсем другое надо, нет?

Она сама от меня отстранилась. Будто это не она, а я изнасилован. Будто я виноват в чем-то. А в чем?

Гадкое чувство. Не передать. Я действительно ощущал себя изнасилованным — через нее.

Между нами все так и сошло на нет, разошлись потихонечку... Я вздохнул с облегчением, она другого нашла. У нее дочь теперь. У меня все вполне, не жалуюсь, жизнь идет, есть время еще. Хочется настоящего — настоящей любви, чистоты отношений...

* * *

Журавлев. Доктор, меня, кажется, сглазили. В половом отношении. Или, не знаю, как правильно... околдовали...

Врач. Вы так думаете?

Журавлев. Не то что думаю — убежден!

Врач. Я хирург, но вас понимаю. Нервно-психический фон в структуре половых расстройств занимает далеко не последнее место. Порой достаточно одной только мысли, я уже не говорю об убеждениях... и — патология налицо! Заметьте, при полном отсутствии органических поражений!.. Однако, судя по вашему внешнему виду, вы должны обладать высокой половой конституцией. Прежде всего, я имею в виду отношение тотального роста тела к длине ног. Готов держать пари, у вас больше двух!

Журавлев. Двух ног?

Врач. Отношение длины тела к длине ног — больше двух. Два ноль пять, на глазок...

Журавлев. Но причем тут мои ноги?

Врач. О, вы не знаете всех тонкостей сексопатологии... Хотя я и хирург, но...

Журавлев. Можно, я все-таки расскажу вам свою историю?

Врач. Отчего же нет? С удовольствием вас послушаю. Итак?

Журавлев. Я был всегда любвеобилен.

Врач. А я о чем? Видите, вы подтверждаете мое наблюдение.

Журавлев. Женщины висли на мне. И я их никогда не разочаровывал. У меня было это... как его... ли... ли...

Врач. Либидо?

Журавлев. Потом я женился.

Врач. Так, так. Любопытно...

Журавлев. Моя жена красавица.

Врач. Не сомневаюсь.

Журавлев. Доктор, если б вы знали, как начинался наш медовый месяц!.. Я вел себя как маньяк! Страсть переполняла меня! Я... я... все в прошлом, доктор, все!..

Врач. Продолжайте, я слушаю.

Журавлев. Мы получили бандероль, маленькую такую коробочку... По почте. Когда я показал ее жене, она сразу спросила меня откуда...

Врач. И откуда же?

Журавлев. Из Новых Скуделиц.

Врач. Гм.

Журавлев. Вам о чем-нибудь говорит это название?

Врач. Нет. Продолжайте.

Журавлев. Я сказал: любовь моя, вот уже неделя прошла, как мы поженились, а до сих пор приходят подарки... Что это за Новые Скуделицы? Это кто-то из твоих, у меня нет никого ни в каких Скуделицах...

Врач. И что же сказала ваша жена?

Журавлев. Доктор, она была настолько напугана, что долгое время не могла произнести ни одного слова...

Врач. По-видимому, она догадывалась, что в коробочке лежало нечто?..

Журавлев. Нечто ужасное, доктор. Я сам испугался. Там лежал — палец! Мизинец!

Врач. Чей?

Журавлев. Ее бывшего жениха... из этих... как их...

Врач. Вы сказали — Новых Скуделиц. Ну и кто же вам послал палец бывшего жениха вашей жены?

Журавлев. Он сам, доктор. В отместку, доктор. За то, что она пренебрегла им и вышла за меня. Он сказал ей когда-то, что, если она выйдет за меня замуж, он отрубит себе палец и пошлет его нам после свадьбы. Вот какой негодяй!..

Врач. Почему же негодяй? Его можно понять. Наверное, хотел, чтобы вы на всю жизнь запомнили.

Журавлев. Да, но ведь это же идиотизм.

Врач. Не будем обсуждать чужие поступки. Кстати, не называла ли ваша жена имя ею покинутого?

Журавлев. Морщиненко.

Врач. Вот как. Интересно. Что же еще сказала ваша жена? Меня это очень интересует.

Журавлев. Она сказала, чтобы я ни в коем случае не распечатывал бандероль, а пошел на помойку и немедленно выкинул эту гадость, а еще лучше закопал где-нибудь в землю... подальше от дома.

Врач. Что вы и сделали?

Журавлев. Да. Я закопал эту дрянь в клумбе, в соседнем дворе.

Врач. Так и не распечатывая?

Журавлев. Сознаюсь, не утерпел, заглянул в коробочку...

Врач. А зря. Это была ошибка. И что же вы там увидели?

Журавлев. То и увидел... Отрубленный... Лежит крючочком...

Врач. Надеюсь, на той клумбе не выросли анютины пальчики?

Журавлев. Почему вы сказали: анютины? Как это понять?

Врач. Не обращайте внимания, я неудачно пошутил, хотел вас немножечко развеселить...

Журавлев. Анюта — моя жена.

Врач. Я скаламбурил, не более. И что же случилось потом?

Журавлев. Потом... со мной стали происходить странные вещи... Мой...

Врач. Продолжайте... Ваш?..

Журавлев. Мой детородный орган...

Врач. Ваш детородный орган... и?.. и?.. что же стало с вашим детородным органом?

Журавлев. Он стал...

Врач. Стал преображаться?..

Журавлев. В то самое... в то, что я там увидел...

Врач. В палец Морщиненко?

Журавлев. Да, доктор. В мизинец.

Врач. Отлично. Я имею в виду, для науки ваш феномен представляет огромную ценность. Но почему же вы обратились ко мне? Я ведь все-таки хирург, а не сексопатолог. Хотя, признаюсь, из меня бы получился отличный сексопатолог.

Журавлев. Доктор, наш районный экстрасенс рекомендовал мне ответить Морщиненко тем же... послать ему мой мизинец, мы будем квиты, и все исправится.

Врач. Возможно. Если вы, конечно, знаете адрес...

Журавлев. Могу узнать... Он живет где-то рядом, он переехал в наш город.

Врач. Возможно, возможно... Да, но чем я буду полезен?

Журавлев. Мне самому никак... Вы... хирург... Отрежьте, пожалуйста.

Врач. С удовольствием.

Журавлев. С удовольствием? Вы разве садист?

Врач. Я имел в виду, с удовольствием окажу вам любую помощь.

Журавлев. Спасибо, доктор.

Врач. Хотя справедливости ради должен заметить, что Морщиненко отрубил себе мизинец сам, в то время как вы обращаетесь к посторонней помощи.

Журавлев. Доктор, а где лишились мизинца вы?

Врач. Я? Я — на фронте.

Журавлев. Вам не мешает его отсутствие?

Врач. В смысле выполнять свои профессиональные обязанности? О нет, нисколько. Прошу вас, пройдите в ту комнату, я приготовлюсь к операции.

Журавлев. Как?.. уже?.. Прямо сейчас?..

Врач. Не будем тянуть кота за хвост. Зачем терять время?

Журавлев. Сколько это будет стоить, доктор?

Врач. Для вас бесплатно.

Врач. Анна, здравствуй!

Анна. З-дравствуйте...

Врач. Не узнаешь? Я Морщиненко.

Анна. Ах!.. Морщиненко, ты откуда?

Врач. Из клиники. Анна, возьми коробочку.

Анна. Знаю твои коробочки! Не возьму!

Врач. Я оперировал твоего мужа. К сожалению, он не перенес операции. Сердце его не выдержало. Прими мои соболезнования.

Анна. Что ты сказал? Повтори...

Врач. Анна, все эти годы я жил одной лишь мыслью о тебе!

Анна. Что ты сказал про моего мужа?

Врач. Ничего. Пустяки. Я возвращаюсь в Новые Скуделицы. Прощай, Анна. И помни обо мне.

Анна. Морщиненко, ты стал мясником...

Врач. Время меняет людей. (Уходит.)

* * *

Восьмая. Дура, дура! Боюсь изменить мужу!.. Ну что тут такого? Все изменяют!.. Да и кому было бы!.. Ему?.. Этому?.. А я боюсь. Иногда задушить готова. А изменить боюсь. Что-то сидит во мне, предохранитель какой-то... Вот тебе и курортный роман... Какой курортный?! Я как девственница! Ладно бы изменить... Влюбиться боюсь!.. Фобия у меня, понимаешь? Влюбиться боюсь!.. Идиотка!..

Девятый. Что касается Чикатило, то тут не так просто все. Я часто думаю об этом феномене. Пытаюсь понять. Все-таки страсть, как ни вертите, а страсть!.. Жуткая страсть... Кромешная страсть... Неутолимая... И все ему мало... Еще! Еще! Еще! Это же Дон Жуан какой-то!.. Вот! Предельный случай Дон Жуана.

* * *

Муж в пижаме сидит на кровати.

Рядом стоит жена.

Муж. А все-таки это был успех. Скажи, правда успех?

Жена. Ну конечно, успех. Еще какой!

Муж. Ты меня перестала хвалить. А так иногда нужна бывает поддержка.

Жена. Нет, ты не прав. Я тебе больше скажу, это был не успех, а триумф!

Муж. Помнишь, когда дирижер показал на меня палочкой, весь зал встал как один. И аплодировал стоя.

Жена. Ты не просто первая скрипка в оркестре, ты виртуоз.

Муж. Я счастливый человек. Я даже во сне играю на скрипке. Каждую ночь.

Жена. Ну так не тяни время, ложись, ложись, я накрою тебя одеялом.

Муж. А ты?

Жена. Мне еще надо погладить твой фрак. Ну, закрывай же глаза. Я скоро.

Муж. Заботливая ты моя... Солнце мое, ты так со мной устаешь... У тебя синяки под глазами...

Жена. Просто я не высыпаюсь последнее время...

Муж. Что же тебе мешает?..

Жена. Закрой глаза. Не разговаривай. Спи. У тебя завтра концерт.

Муж (засыпая). Ах... мне опять приснится... музыка... (Что-то невнятно еще бормочет. Замолк.)

Жена выжидательно смотрит на мужа. Некоторое время муж лежит молча. Потом начинает причмокивать губами. Потом похрапывать.

Жена (не сводя глаз со спящего). Ку-ку. (Ждет реакции.)

Муж храпит.

Ку-ку, дорогой?

Муж отвечает раскатами храпа. Жена выходит за дверь и скоро возвращается вместе с врачом.

Жена. Вот.

Врач. Вижу, слышу.

Жена (тихо). Простите, доктор, вы ждали на лестнице.

Врач. Пустяки. Такая у меня работа.

Жена. Но он ни в какую... Лежит и резину жует. А я уговариваю.

Врач. Спели бы колыбельную... Шучу. Дайте послушаю.

Подходит к спящему. Тот самозабвенно храпит. Врач внимательно слушает.

Жена. Ну как?

Врач. Секундочку, секундочку... Нет, какой экземпляр!

Жена. Доктор, и так каждую ночь...

Врач. Подумать только!.. Четвертая степень!..

Жена. Как вы сказали?

Врач. Будем взрыхлять. Пожалуйста, оставьте нас одних.

Жена. Вы хотите прямо сейчас?

Врач. Пожалуйста, выйдите... пока я в ударе.

Жена. Доктор, он очень впечатлительный. Если проснется и увидит вас... я даже боюсь представить...

Врач. Давайте, давайте, выходите. Он не проснется.

Жена. А что вы будете делать, доктор?

Врач. Да уйдете вы или нет?

Жена. Доктор, я бы хотела знать...

Врач. Уйдите, вам говорят!

Выпроваживает за дверь. Быстро подходит к лежащему на кровати, наклоняется над ним, вслушивается в храп. Как бы подражая спящему, начинает сам похрапывать — негромко, осторожно, сосредоточенно. Внезапно муж прекращает храпеть. Несколько секунд оба молчат. И вдруг, словно желая наверстать упущенное, муж издает отчаянный, неистовый храп. В ответ ему врач храпит плотоядно и угнетающе, то хрюкая, то подвывая. Они как будто спорят друг с другом.

Жена (появляясь в дверях). Доктор... что вы делаете?

Врач (зло — сквозь храп). Уйди... Выдь... выдь...

Жена. Доктор... у вас лицо...

Врач. Выдь, тебе говорю... (Он встает на четвереньки.) Пшла прочь, зараза!..

Жена прячется за дверью. Врач на четвереньках ползает по кровати. Рычит, хрипит, стонет. Чавкая, кусает одеяло. Муж замолкает. Врач в измождении падает рядом с ним и засыпает. Жена на цыпочках входит в комнату.

Муж (едва живой). Это ты, солнышко мое ненаглядное?..

Жена. Я, заинька, это я...

Муж. Ты уже погладила мой фрак?

Жена. Н-нет, еще не успела...

Муж. Грудь сдавило... не могу пошевелиться...

Жена. Погода, наверное... Ты спи, зачем проснулся?

Муж. У стены... кто-то есть?

Жена. Н-нет... Никого нет... А что?..

Муж. Будто бы пригласил Ростропович... И я играю Чайковского... И чувствую... чувствую, растут опята...

Жена. Какие опята, заинька?

Муж. На скрипке... опята растут... и на смычке... и на пальцах... и на лице... и во рту... (Откашливается. Выплюнул.) Опенок...

Жена. Ой.

Муж. Солнышко, позови доктора.

Жена. Он... здесь... Он рядом с тобой.

Муж. Рядом?.. Ну тогда хорошо... Иди, иди, гладь. А то будет помятым.

Жена уходит. Муж засыпает — беззвучно.

* * *

Десятая. Ему снятся, представьте, собственные тексты — ненаписанные рассказы, какой-то роман — будто он их читает — во сне. И будто бы эти тексты до невозможности гениальные. А по мере осознания гениальности текстов он начинает глупеть, терять связь между фразами, забывает значение простых слов вроде «ящерица» и «случайность». Он боится забыть буквы — что они значат, и в итоге все забывает.

Он меня спросил, боюсь ли забыть свою роль — во сне (мне ведь снится, что я играю?)... Нет, не боюсь. Боюсь не этого. Мне снится, что я выкладываюсь, как только могу, что я очень и очень стараюсь, — а зрители встают и покидают зал. Вот сон. Встают один за другим и уходят, уходят.

* * *

У двери.

Сын. Можно войти?

Мойдодыр (за дверью). Нельзя.

Сын. Мойдодыр, я хочу поговорить с мамой.

Мойдодыр. Нельзя. Ничем не могу помочь.

Сын. Разве мама не в комнате?

Мойдодыр. Нет. Увы, нет.

Сын. Что значит «увы, нет»? Я же знаю, что она не выходила из комнаты!

Мойдодыр (раздраженно). Увы, нет.

Сын. Мама, ты здесь? Мама, ты слышишь?

Мойдодыр. Елена Евгеньевна не желает с вами беседовать!

Сын. Значит, она в комнате! Мама, я знаю, что ты меня слышишь! Ответь, пожалуйста, ты меня слышишь?

Мойдодыр. Не-е-ет!

Сын. Я не вас спрашиваю, Мойдодыр. Мама, что он делает в твоей спальне? Почему он разговаривает?

Мойдодыр. Уйди по-хорошему.

Сын. Я хочу знать, что вы делаете в спальне моей матери. Я имею право.

Мойдодыр. Ты мне надоел, щенок! Поди прочь от двери!

Сын. Что? Мама, ты слышала, ты слышала, что он сказал?

Мойдодыр. Щас выйду и вмажу. Достал.

Сын. Я тебя не боюсь, Мойдодыр! Ты стар, из тебя сыплется песок, ты хромой, ты ни на что уже не способен!..

Мойдодыр. С-с-скотина... додразнишься... щас-с-с...

Сын. Вы не посмеете открыть дверь!

Мойдодыр (открыв). Сам хотел!

Сын. Мама! Мама! Мама!

Мойдодыр. Щас. Щас. Щас.

Сын. Галстук... отпустите... задушите...

Мойдодыр. Галстук, говоришь, падла...

Сын. Гхе... Гхе...

Мойдодыр. На колени, ничтожество!.. Проси прощения, сопляк!..

Сын. Простите... пож... жа...

Мойдодыр. Просишь плохо, щенок...

Сын. П... п... п...

Мать. Мойдодырчик, ты где?

Мойдодыр. Я здесь, дорогая.

Мать. Почему такой сквозняк? Ты открыл дверь?

Мойдодыр. Спи, дорогая. Ничего особенного.

Мать. К нам кто-то пришел? Это не молочница?

Мойдодыр. Нет, нет, это не молочница.

Мать. Если это молочница, попроси ее вернуть коробочку для квитанций...

Мойдодыр. Это не молочница. Это какой-то засранец, грязнуля.

Мать. А почему он лежит на полу?

Мойдодыр. Обычная история. Он потерял чувство реальности.

Мать. Мойдодыр, да ведь он весь зеленый.

Мойдодыр. Молодо-зелено, дорогая. Зачем ты проснулась?

Мать. Поспишь тут, если дверь открыта... Закрой... Ну вот, заскрипел!

Мойдодыр (скрипя). Это не я... это дверь...

Мать. Это ты скрипишь, скрипун...

Мойдодыр. Дверь... Уверяю тебя, дверь...

Мать. Какой ты у меня скрипучий... Все скрипит и скрипит, скрипит и скрипит... Мой... мой... мой...

* * *

Одиннадцатый, последний.

Без пяти секунд покойник,

Взгромоздясь на подоконник,

Тихо скажет миру «ох»,

Завершив последний вдох.

А потом случится то, что

Называлось, что ли, прошлым:

За стремительный полет

Все сначала проживет.

А у нас полегче случай,

Потому что я везучий,

Худо-бедно, а везет —

Не снесет, не занесет.

Отчего же я так четко

То и это помню — к черту

Будто падаю,

лечу

и кричу

и жить хочу.

Табу, актер!

(Монопьеса)

Полуслужебное помещение. Кресло. Перед ним стол — массивный, письменный — более старый, чем старинный; наверняка списан. На столе — телефонный аппарат, на своем веку немало повидавший (послышавший). На полу стоит высокий предмет, накрытый простыней. Похоже на столб. Кривобокая табуретка — для мебели.

Входит он — с корзиной в руке. Заурядная внешность.

Ну что за дела! Опять здесь курили! (Ставит корзину на пол. Берет со стола пепельницу с окурками, уносит, возвращается. Запирает дверь за собой. Осматривается.) Это ли не цинизм? Пепельница из панциря черепахи! (Кладет ее в стол.) Сколько раз я просил — никому не входить в это служебное помещение!.. (Сел. Сосредоточился. Четко.) В детстве я собирал колобашки. (Прислушался.)

Пауза.

Ась? (Не услышав ответа — куда-то в пространство.) Помнишь, отец, у тебя было несколько колобашек, величиной каждая с колоду карт, с них и началась моя коллекция. (Набирая номер телефона.) Одна колобашка была дубовая, другая — березовая, третья — сосновая, четвертая была... из чего же четвертая?.. (В трубку.) Алле!.. Пожарная часть?.. С восьмого объекта... Я только что поставил на сигнализацию... Да, да, все хорошо. (Вешает трубку. Думает.) Из вяза!

Пауза.

Потом уже выпиливал сам. Каких только не было образцов. Пихта сибирская, лиственница лесная, осина обыкновенная... черешня, яблоня... конский каштан, кедровая сосна, серебристый тополь... У меня была колобашка из четырехсотлетнего бука! Древесина — как камень! Самый ценный бук — растущий в горах, на высоте одного километра. (Берет корзину, роется в ней.) Помнишь, папа, бук рядом с колодцем? Мальчишки отрывали кору. Если лизнуть с той стороны, говорили, что сладко. Но я не лизал!.. Американский клен, говорят, еще слаще... он так и называется — сахарный. Мне прислали колобашку недавно... не важно откуда. Оттуда. (Смотрит куда-то «туда».) Там у них сейчас день — откуда прислали. Там у них, говорят, из клена сок вырабатывают. Кленовый...

Достает из корзины деревянные куклы, чрезвычайно грубой работы. Рассаживает их на столе, развешивает на стене по гвоздикам. Среди них — кукла с рыжими волосами.

А вот на Востоке где-то растет, говорят, гигантский платан, его ствол не могут обхватить двадцать пять человек! Говорят, в этот платан превратились воины-братья — семеро павших в бою. Хотел бы я посмотреть на этот платан и на этих братьев. То есть на братьев, разумеется, живых — еще не превратившихся в платан. И на платан, в который они уже превратились. (Куклам.) Как это? Семь человек — в одно дерево? Не представляю. А один человек? Один человек может превратиться в дерево? А дерево — в человека?

Пауза.

Ложки, матрешки и человеческие фигуры проще всего делать, конечно, из липы. (Смотрит на одну из них.) Пошевелись!

Ждет. Та не шевелится.

Липовые. Липовые вы мои. Вы мне как дети. Язык не поворачивается назвать вас мертворожденными. (Набирает номер телефона.) Алле!.. Пожарная часть?.. Это я, с восьмого объекта... Я хочу сказать, что поставил на сигнализацию... Как?.. (Удивлен.) Уже звонил?.. Да нет, что вы... Может, кто-то другой?.. Моим голосом?.. Нет, нет, все хорошо. (Вешает трубку. Думает.)

Пауза.

Пожарным работаю. (Куклам.) Заметьте, пожарным, а не пожарником. Нас, пожарных, иногда называют пожарниками, но это неправильно. Надо говорить: пожарный. Если вы хотите обидеть пожарного, назовите его пожарником. Только не надо обижать пожарных, они достойны уважения, поверьте мне, я знаю. Никогда не говорите «пожарник»! Никогда! (Подумав.) И «никогда» тоже никогда не говорите.

Пауза.

Значит, так. (Куклам.) Поздравляю всех с праздником. Не знаете, с каким? Здрасьте, приехали. Да кто же вы такие после этого? Сегодня третье воскресенье сентября! День Леса! (Пауза.) «Мартобря»? Кто сказал «мартобря»? Никто не говорил? Не надо шутить. Это святое. День Леса. С Днем Леса, товарищи. (Пауза. Кукле с рыжими волосами.) Что значит «бывший праздник»? А что ты вообще знаешь о наших праздниках?.. Для кого бывший (оглядывается на дверь), а для кого не бывший. (Берет телефонную трубку.) Алле! (Вешает.) Почему же это не по моему ведомству? А по-твоему, я должен отмечать исключительно День пожарного? Ну знаешь. «Лишь бы повод найти»? После этого мне с тобой вообще разговаривать не хочется.

Снова берет трубку, откручивает крышечку «куда говорят», смотрит внутрь, что-то в трубке высматривает, подносит к лицу, так что почти засовывает в трубку нос, отстраняет от лица, достает из трубки крохотную (пятидесятиграммовую) бутылочку.

Всего-то... (Отвинчивая пробку.) А разговоров... (Чокается с куклами.) За знакомство. (Но не пьет.) За ваше знакомство. (Торжественно.) Сегодня не просто День Леса, а День Большого Знакомства! Я так решил! (Ждет произведенного эффекта. Не дождавшись.) Вы, конечно, думали, я вас опять буду знакомить друг с другом? А вот и не угадали. Хватит. Довольно. И не уговаривайте, я сегодня не буду вас перезнакамливать. Сегодня... (Себе.) А впрочем, не надо, не надо спешить, не все сразу... (Им.) Раз вы такие. (Пауза.) Отдыхайте. (Выпивает из горлышка. Заедает конфеткой.) Теперь я тебя понимаю, отец, как трудно было меня воспитывать. Но я был один у тебя, а посмотри, у меня сколько... Ты правильно делал, что прятал от меня спички. Я тоже прячу спички — от них. (Прячет фантик в телефонную трубку. Привинчивает к трубке крышечку. На всякий случай.) Алле! (Вешает.) С детства ненавижу огонь. В детстве я чуть не сгорел. Не хочу вспоминать обстоятельства. Это было ужасно, ужасно... Так что, господа, я пожарный, можно сказать, по призванию. Правда, мне не доверяют брандспойт; по большому счету, я никогда не участвовал в деле. Все дело в том, что меня не приняли в пожарную школу. По здоровью. Ты слышишь, отец? Некоторые особенности моего организма не позволяют мне бороться с огнем. Отчасти это относится и к моей психике. Честно скажу, я жутко боюсь огня. Фобия. Но так же, как иногда безнадежный заика, чтобы избавиться от заикания, выбирает себе профессию чтеца-декламатора, или оперного певца, или даже, бывает, комментатора футбольных состязаний, так и я, патологически не переносящий огонь, решил стать пожарным. И стал! Стал. Мне есть за что уважать себя. Пускай меня не допускают к тушению. Ничего. Я — дежурный пожарный. У меня ночные дежурства. В нашем театре много дерева. Что вы говорите? (Куклам.) И папье-маше? И папье-маше, и поролона, но, главное, дерева. Если вдруг, не дай бог, приключится пожар, я немедленно дам сигнал в пожарную службу, не пройдет и минуты, как они приедут тушить. Я начеку. Кроме того, я включаю и выключаю противопожарную сигнализацию. Она меня подстраховывает. Или, если угодно, это я подстраховываю противопожарную сигнализацию. В нашей паре главный, разумеется, я. Потому что, если я не включу, ее уже никто не включит. Но я включаю — всегда. И всегда — выключаю. Я знаю свою работу. Мне нравится моя работа. Она не только приносит мне моральное удовлетворение, но также высвобождает время для творческих поисков. Я могу стругать, долбить, пилить и выпиливать. Быть пожарным — моя профессия, мастерить деревянных кукол — мое призвание. (Снимает трубку.) Алле. (Вешает трубку.)

Пауза.

(В пустоту.) Это, отец, наследственное. Ты мог бы гордиться — я пошел по твоим стопам. Правда, не все получается. Точнее, еще ничего не получилось. Их даже не ставят на учет в реквизиторской. (Куклам.) Почему вас не ставят на учет в реквизиторской? Я не спорю, вы далеки от совершенства, но хотя бы поставить на учет — на учет в реквизиторской — почему это нельзя? (Пауза.) Какое ужасное слово — «реквизит»! Словно клещами гвоздь из доски — «ре-кви-зит»... Бр-р-р. (Смотрит кукле в глаза.) Что, не нравится?.. «Ре-кви-зит»!.. Все-таки статус. Признание. Все-та-ки лучше, чем просто в корзине. (Стучит пальцем по плечу куклы. Ждет. Теряет к ней интерес.)

Пауза.

(Кукле с рыжими волосами.) Ты все время от меня отворачиваешься. Ты хочешь этим что-то сказать? Не смотри в сторону. (Поворачивает ее голову к себе, голова возвращается в исходное положение.) Не хочешь видеть меня? (Повернул голову — голова в сторону.) Я знаю, тебе хочется в ящик стола. Тебе не хочется с нами. Там темно, там другой мир. Что ты там позабыла? Неужели там кто-нибудь оценит твои рыжие волосы? (Опять повернул — опять отвернулась.) А ведь ты единственная, способная шевелиться... Нет, я не препятствую... Если хочешь — пожалуйста. (Убирает ее в стол.) Надоест — дай знать. (Пауза.) Трудный характер. (Неудачно шагнул.) Ну вот, затекла нога. Одеревенела. Двигаться надо, ходить, ходить. С возрастом начинают затекать конечности. Особенно во сне. Бывало, проснешься — ноги как деревянные. Мне часто снится, что я весь деревянный. Что я деревянный и что я ребенок. И что боюсь, как любой деревянный ребенок, слесарных инструментов, особенно рубанка. Мысль о стружке повергает меня в ужас. И об опилках. От одного вида опилок мне хочется кричать. Вам знаком запах опилок? Опилки пахнут убийством. Опилки хуже трухи. Труха — это прах дерева. Опилки — результат насилия. Я цепенею во сне, когда вижу ножовку. Почему я такой впечатлительный? Чем ножовка страшна? (Достает из стола ножовку, рассматривает.) Ничем. (Ищет глазами ей применения.) Попробуйте-ка без ножовки смастерить табуретку. (Смотрит недоверчиво на кривобокую табуретку, словно ждет от нее какого-то подвоха.) Почему-то некоторые считают, я должен гимн петь деревообрабатывающему инструментарию. Что ж, если иметь в виду обстоятельства моего рождения... — да здравствует стамеска!.. да здравствует долото!.. Наяву я их не боюсь. Но во сне — все по-другому. (Пауза.) Вот чего я никогда не делал, так это табуреток. Я много чего не делал и, в частности, табуреток. Но мне приходится выравнивать ножки. Вот именно этой табуретке. Практически на каждом дежурстве. Посмотрите, она же кривая. Не знаю, кто сделал эту табуретку, но ответственность за ее, если можно выразиться, здоровье лежит на мне. Потому что ты, табуретка, стоишь в моей дежурке, а это дорогого стоит. Вот! Как же это понять? Я тебе прошлый раз одну подпилил, а ты как будто опять окривела?! У меня такое впечатление, что кто-то тут без меня подпиливает. Или они у тебя сами растут? Неравномерно... (Переворачивает набок. Упирается в ножку коленом. Делает надпил.) Прости. Не больно? Я быстро. (Быстро отпиливает кончик ножки. Ставит табуретку на ножки. Табуретка еле-еле стоит.) Ну вот... Так лучше, пожалуй.

Пауза.

Спросите меня, исполнил ли я свои жизненные предначертания? Нет, я ни на что никогда не жалуюсь. Но! Я часто задаю себе этот вопрос: все ли ты сделал, о чем мечтал?

Сделал ли ты деревянную лестницу? Помнишь, ты хотел сделать деревянную лестницу? Да, да, деревянную — с поворотной площадкой, с постановкой стоек или укосин, поручней и перил, с укреплением наугольниками, шириною в полметра?

Нет, не сделал!

Сделал ли ты... палисадник легкого типа, состоящий из обыкновенных столбов, с обжиганием их и осмолкой?

Нет, не сделал.

Может быть, ты вытянул хотя бы один погонный метр малых карнизов из брусков простого рисунка?

Нет, увы!

Может быть, сделал ты стол с проножкой?

Нет, не сделал стола.

Ну хотя бы стенную вешалку в одну доску с оструганием, а?

Нет, увы!

Банную скамейку на шпонках?

Нет, нет, нет!

И табуреток я никогда не делал. Я лишь исправляю чужую работу. Признаться, я всегда мечтал сделать настоящую табуретку. Не довелось.

Я многого не сделал, о чем мечтал. Я даже не сделал ни одного пожарного щита!

Я не сделал ни футляра для фановых труб, ни фонарного столба, ни — между стойлами — перегородок!

Я не позволил себе ни малую, ни большую починку паркетных полов — ни переклейкой с пристружкой, ни выколкой выбоин, ни загонкой реек с расчисткой щелей...

Я не совершил морения ни одного квадратного метра ни дубового, ни ясеневого, ни красного дерева — ни с очисткой, ни без!

Я не смастерил прикроватный филенчатый столик-шкаф ни для двух человек, ни для одного... с отделениями и двумя дверками... открывающимися одна направо, другая налево!..

Я не сделал новые тумбы к наличникам с постановкой на место или без постановки...

Я не исправил ни одной форточки! Ни одной скамейки с локотниками!..

На очажный котел круглую крышку со шпонками я тоже не сделал!

Зато я сделал вас, дорогие мои, хотя не уверен, что вы меня слышите.

Пауза. Он собирается с мыслями.

Сегодня день... Такой день... Такой сегодня день, говорю... (Торжественно.) Друзья, я хочу вас познакомить сегодня с моим отцом, в некотором смысле — вашим дедом... Нет, не так. Отец, я хочу познакомить сегодня тебя с моими детьми, твоими, представь себе, внуками. (Себе.) Я тороплюсь. В этом деле не надо спешить. Никакой спешки. (Куклам.) Но если бы вы знали, какой у вас будет замечательный дед... Его еще нет, но он будет, обязательно будет... То есть не то чтобы его не было никогда, он, естественно, был... Был и есть. А то с кем же я говорю?.. Но будет еще... Папа, я не могу объяснить, помоги! (Прислушивается.) Короче, в настоящий момент ты существуешь как бы не сам по себе, я правильно объясняю?.. А как бы идея. Идея отца. Моя идея отца. Моего. Вашего деда. (Вышел на середину.) Вот. (Приседает.) Слышите? Это суставы. Или не слышите? Я-то слышу. (Приседает, прислушивается.) Доктор сказал, что отложение солей здесь ни при чем. В пределах нормы. У одних, знаете, щелкают, у других — нет. Впрочем, я не знаю, у кого не щелкают. (Приседает, прислушивается.) Как на шарнирах. Папа, а у тебя в моем возрасте щелкали суставы? (Ждет ответа.) Нет? Да, да — ты только не говорил. (Разминает пальцы, кисти рук.) Иногда мне кажется, что в прошлой жизни я был деревом. Деревом нельзя себя увидеть во сне — можно лишь ощутить. Это как слепоглухонемой. Не мой язык, и не моя кожа. Не кожа — кора. Мои листья испаряют влагу. Я слышу их шорох, но не ушами, а шевелением тысяч моих черенков. Так я беседую с ветром. Иногда я начинаю жестикулировать, раскачиваться, возмущаться, словно хочу прокричать что-то. Я сам не знаю, чего я хочу.

Пауза.

Я вырос без матери. Я не знал материнской ласки, заботы, любви. Никто меня не научил быть нежным. Ты, папа, был нежным, я знаю. А я не был. А мне так хотелось быть нежным. Как это — быть нежным... когда я угловат и резок в движениях?.. (Сейчас он обращается к высокому предмету, накрытому простыней.) Почему ты никогда не рассказывал мне о своей маме, отец? Не хотел меня расстраивать, да? Какой она была?.. Расскажи... Нос у нее был... какой?.. Тонкий, прямой?.. Глаза, как у тебя, — карие?.. Волосы вились? Она была высокая женщина?.. По ночам ее мучил сухой кашель, и в комнате пахло лавровишней? Нет? Ты помнишь колыбельную, которую она тебе пела? Ты мог уснуть лишь после того, как она поцелует тебя в лоб и поправит на тебе одеяло?.. Она ходила за молоком? Поливала цветы? Собирала бруснику?.. Пекла тебе оладьи и варила овсяный кисель?.. Когда ты наступил на гвоздь, она промыла рану, помазала йодом и прежде, чем перебинтовать, долго дула, чтоб не было больно? А потом сказала: ничего, ничего, до свадьбы заживет?.. Так или нет?.. До какой свадьбы, папа? Какая свадьба? На ком?.. Где моя — моя! — мама?.. Видишь, как получается: по отцовской линии, получается, у меня была бабушка, а материнской линии не было вообще. Это чудо или недоразумение? Только не говори, что я все усложняю. Вот оно, вот. Что есть, то и есть. Я, знаешь, иногда шевелю извилинами. Ты боялся, что останусь неучем? А я даже очень, даже очень продвинут. Я много читал, папа. Ты удивлен? Да, я такой. Знаешь, был философ, звали его Кьеркегор... Ужасная фамилия. Словно ты чурбан, тебя надкололи, и вставили в трещину клин, и теперь по этому клину... обухом... «Кьер!.. ке!.. гор!..» (Его передернуло. Берет себя в руки. В руке появился топор.) В остальном хороший философ, с головой. Он писал об ответственности художника. Он писал, что каждый художник должен родить отца. В смысле каждый художник обязан воссоздать предшественника. (Срывает покрывало с предмета.)

Перед нами частично обтесанный столб. На нем углем нарисованы контуры человека.

Ты готов? Ты и сегодня готов? (Куклам.) Отвернитесь. Черт! Неужели вы не можете отвернуться? Неужели это так трудно?

Куклы молчат.

(Столбу.) Я должен тебя вырубить, отец. В смысле из дерева. Ты не можешь у меня не получиться, ты просто обязан получиться. Вырубить тебя — это мой сыновий долг. Ты получишься у меня, вот увидишь. Ты вырубишься. Ну, пожалуйста, папа, я тебя очень прошу, получайся, выходи, вырубайся. (Бьет топором.) Я не Раскольников. Я другой. Я не Раскольников. Я другой. Я не Раскольников. Я другой. Я не Раскольников. Я другой. Я не Раскольников. Я другой. (Замолчал.)

(Куклам.) Смотрите? Но не видите. (Всем.) Никто не должен видеть! Никто!

Пауза.

Рука... затекла... онемела. (Поставил топор у стены.) А иногда хочется стать поленом. Не каким-то особым поленом, которое, будучи поленом, живет предвкушением воплощения... радуется, дергается, хихикает... не говорящим и даже не мыслящим поленом, а просто поленом. Быть поленом — это быть? Или не быть? Лежать со всеми в одной поленнице... Так ведь сожгут.

Пауза.

Что стало с нашей прекрасной страной, папа? Мы ведь жили в прекрасной стране. Небо над нами было просторным, воздух был прозрачен и чист. Птицы на деревьях вили гнезда, в полях стрекотали кузнечики. Каждый из нас умел смастерить скворечник, каждый знал, что такое календарь природы!.. Мы любили в гости ходить друг к другу и не боялись принимать гостей. Часто рассказывали смешные истории. Если спорили, никто не брызгал слюной. Дурные слова считали дурными. Никто не обижал ближнего — ни землемеры, ни газовщики, ни регистраторы... Ни распространители квитанций, ни контролеры в трамваях!.. А как было прекрасно ехать на поезде! Колеса стучали, словно пели песню. Когда приближался встречный состав, машинист подавал гудок, мы бросались к окнам и громко кричали в открытые окна: урааааааааа!.. А оттуда — в ответ: ...привееееет!.. А сколько песен мы знали, сколько стихов!.. Даже я... я, который... Когда наша страна сделалась прекрасной страной, они стали сами запоминаться наизусть, песни, стихи. А теперь я не могу вспомнить ни одной строчки... Мы знали, чем «плохо» отличается от «хорошо». Детям не разрешали играть со спичками!.. Играть на фортепьяно — по самоучителю — я! — едва не научился сам!.. Правда, у нас не было фортепьяно... Ты не поверишь, папа, я умею пользоваться логарифмической линейкой! По правде сказать, это немногим сложнее, чем считать на счетах. Помнишь, у нас были счеты? Я в детстве любил играть деревянными костяшками и кататься на счетах по полу. Как они громыхали! А потом мы подарили эти счеты жене завхоза Дворца культуры работников деревоперерабатывающей промышленности. Вечерами она ходила по костяшкам голыми ступнями, делала себе массаж, говорила, что это очень полезно. В зоопарке сами собой плодились медведи. А у слона не было диабета. Помнишь печенье «Му-му»? А конфеты «Золотой ключик»? Помнишь, когда ты уходил на пенсию, тебе подарили чайный сервиз «Счастливый Конгресс Молодежи»? Ты учил меня работать с деревом. Помнишь, ты говорил, что, когда вырезаешь зверюшку... корову там, или ослика... или верблюда... а уж тем более, если вырезаешь из дерева человечка, надо обязательно с ним разговаривать. Я не забыл. Тогда мне казалось, у меня золотые руки, а теперь я вижу, что руки-крюки. Они не слушаются меня, они как будто не мои... Раньше нашу прекрасную страну окружали и моря, и горы, и леса, а теперь я даже не знаю, что нас окружает.

И еще:

Ты ведь не знаешь, отец, мне обломали нос. Теперь я как все. В смысле носа.

Пауза.

Чтобы стать человеком, почему-то обязательно надо, чтобы тебя поломали.

Пауза.

Я тебя не буду ломать. А вырубать — буду. Ничего, ничего, ты будешь как я.

Пауза.

У тебя, папа, тоже с носом проблема. Надеюсь, ты понимаешь, о чем говорю. Жизненный опыт подсказывает: дерево лишь тогда одушевляется, когда у него вырастает нос. Этого недостаточно, чтобы стать человеком, но есть определенный порядок вещей, последовательность превращений. Нос — это первый этап. Я говорю о законе природы, ты это знаешь лучше меня. В общем, папа, я надеялся, что он вырастет сам. Почему-то этого не происходит. (Смотрит на кукол.) Ни у кого. Вот что составляет предмет моего беспокойства.

Достает из корзины длинный (и, пожалуй, не столько острый, сколько толстый, похожий на баклажан) деревянный нос на резинке.

Вот, папа. Не бойся. Это не мой. Но я сам его приготовил, честное слово. Он сделан из того же материала, что и ты. (Надевает нос на бревно.) Извини. Я уверен: он прирастет.

Отходит. Смотрит со стороны. Облегченно вздыхает.

Спасибо, папа. Я знал, что ты поймешь меня правильно. (Ободряется.) Теперь — можно о главном.

Пауза.

Это — мои. Познакомься, папа: мои. И твои тоже. Ты уже догадался, что я сделал их сам. Видишь, я совсем как ты. А ты будешь как я. Когда ты одушевишься в полной мере, ты оценишь мой творческий акт. Потому что этот акт — творческий, согласись. (Куклам.) Ну что, познакомились с дедушкой? Ну-ка, скажите дедушке: «Дедушка, это мы».

Молчание.

Какие же вы молчуны!

Пауза. Ждет.

Давайте, давайте, не подводите меня. (Подсказывает.) «Здравствуй, дедушка, поздравляем тебя с Днем Леса». (Ждет.) «Здрав-ствуй, де-душ-ка, поз-драв-ля-ем с Днем Ле-са». (Ждет.) А?.. Ааааа! (Радостно.) Пошевелилась! (Ликуя.) Ты видел, ты видел, отец? Вот эта — пошевелилась!.. Не видел?.. Смотри, смотри — сейчас... (Уставился на куклу.) Ну, повтори, повтори... как ты умеешь... (Восторг.) Наконец!.. Я ждал, я знал, что они зашевелятся!.. Такой день!.. Такой час!.. Ну-ка, еще разок?.. Ну, пожалуйста... Давай, давай, смелее, ну?.. ну?.. А!.. Вот оно!.. Ножка! Ножка ожила!.. (Смотрит на другую.) Ручка! Ручка! Все видели? Ручка!.. Папа! Они оживают! (Отцу — с изумлением.) Ты не веришь? Ну как же, смотри сам!.. Вот! Вот!.. Ну посмотри же, посмотри, неужели не видишь?

Пауза. Восторг проходит.

А по-моему, шевелились... Разве нет? Не могло же мне показаться. (Хватает трубку). Алле!

Пауза. Вешает трубку.

Заколебали! Проверяют, что ли?! Хулиганье! (Успокаивается.) Ты, папа, не думай... Есть у меня одна... Ни на кого не похожая... Но она не с нами сейчас, она там, не здесь... (Показывает на ящик стола.) У нее очень хорошо получается. Только не совсем то. Видишь ли, папа, она все время отворачивается. Дурная манера. Я бы мог тебе представить ее... но, знаешь, не хочу... я не хочу тебя с ней знакомить, потому что она обязательно отвернется!

Пауза.

Отец! Не знаю, приятно ли тебе будет вспомнить о том господине, имя которого я произнести, пожалуй, не осмелюсь, хотя оно сегодня у всех на слуху... Я и сам не знаю, как к нему сейчас относиться. Когда мы жили в прекрасной стране, это имя было под запретом. Нет, мы помнили о том человеке, мог ли я забыть? Помнили — но не вспоминали! И не в запрете дело. Просто никто сам не хотел вспоминать о нем. Забыть, забыть!.. И что теперь? Переоценка ценностей — вот что теперь. О нем издаются труды. Его творчеству посвящаются конференции. Режиссер-реформатор, вот так. Великий антрепренер. Организатор театрального дела. Между прочим, его именем назван наш кукольный театр. Огромный портрет его висит в фойе. Знаешь, его всегда изображают в полный рост. Это, наверное, для того, чтобы не обрезать бороду. Такую бороду надо отращивать с самого детства. Мне кажется, она продолжает расти у него на портретах. Правую руку, согласно канону, он всегда держит за спиной, и я не могу освободиться от мысли, что за спиной у него спрятана плетка. Представь, отец: мне — мне! — предложили написать воспоминания! Зачем же мне писать воспоминания, когда уже и без меня все написано? Да и не умею я писать воспоминаний. Пробовал — не получилось. Хотя, с другой стороны, это верно, хочется иногда самому все осмыслить. Где мы были не правы, а где правы. Где-то ведь что-то было не так... чтобы так?.. Может быть, он действительно знал больше нас, был зорче нас, переживал острее. Почему в прекрасной стране ему не нашлось места? Почему топор и стамеска меня не слушаются? Господин Не Скажу Кто, давайте считать, что время нас примирило. У вашего портрета всегда лежат цветы. Я и сам иногда положу гвоздичку. Я бы сделал вам деревянный памятник! Вы бы ожили у меня!.. Если б я так умел, как отец... как отец... из полена!.. (Сам напуган величием замысла.) Из полена — я бы вырубил исполина. Исполина — из полена! Нет, из бревна. Конечно же, из бревна. А может, все дело в бревне? Может быть, перевелись настоящие бревна? (Открытие.) А ведь правда — перевелись. Я не знаю, в чем дело, но сейчас ведь бревна другие. Не такие, как раньше. Да, да, это так!

Пауза.

Из чего сделана табуретка? (Смотрит на нее.) Из чего б ни была сделана табуретка и кто б ни был мастером табуретки, табуретка всегда табуретка!.. Можно душу вложить, можно сердце отдать — все равно: табуретка!.. (Куклам.) Не хочу обижать табуретку, но ведь вы, вы ж — другое совсем!.. Отчего же молчите?.. даже пальцем не шевельнете?.. Думаете, я вас не люблю? Или прав он — плетка нужна?.. Знаю, знаю, не прав. Но при всей аляповатости вашей вы бы все же могли обнаружить признаки жизни. Хотя бы из уважения к вашему автору. Ко мне то есть. Или я мало с вами разговариваю? В этом меня никто не упрекнет! (Одумавшись.) Что же я говорю такое? Что я несу? Как бы я ответил деревянным уродцам, когда бы, ожив, спросили меня: почему мы такие?! Сказал бы: вы мои ученические работы. Так? А нам от этого легче? — спросили б меня. Нет, не легче, не легче. Потом еще есть такое странное слово — «ответственность». Хотя, с другой стороны — был ли я сам совершенен, когда пришел в этот мир? (Морщится.) Какое дурацкое выражение — «пришел в этот мир»! Ну да ладно... Так был ли я совершенен? Думаю, нет. (Табуретке.) Ты тоже.

Пауза.

Мой идеал табуретки — у меня в голове. Боюсь, в натуре он недостижим. Что означает имя твое? Та-бу-рет-ка... Откуда такое названье? Нужели от слова «табу»? Да, конечно, от слова «табу». Как странно... табу... «Табу» и «ретка» еще. Но что же «ретка» тогда означает? Нет ведь слова «ретка» в природе. Или все-таки есть? «Ретка», «ретка»... Не «редька», а «ретка»... Откуда же это «ретка» взялось?.. Что-то прячется в этом «ретка»... что-то скрывается... Ой!.. (Поражен.) Не может быть!.. Актер! «Рет-ка» — «ак-тер»... Если справа налево прочесть. «Ретка» — «актер»!.. Вот это открытие! (С ужасом глядит на табуретку.) Это как же? Это как же тогда понимать? (Шепотом — табуретке.) Табу, актер. (Куклам.) Вы что-нибудь понимаете? (Обходит табуретку кругом, с опаской разглядывает ее.) Такое не может получиться случайно. Не может! Выходит, я отгадал тайное имя. Может, я единственный на Земле... Нет? Или да?.. Для других ты останешься табуреткой... но как же мне теперь жить, когда услышал такое... Что же, выходит, я ножовкой ее... я тут, отец, тебя топором... а она мне, папа, ты слышал?.. табу, актер!

Пауза.

Может, мне замолчать? (Закрывает рот ладонью. Молчит. Убирает ладонь ото рта.) Но я не актер.

Пауза.

Или актер?

Пауза.

Я знал очень много актеров. У меня самого были способности. Большие — актерские. В принципе, вся моя жизнь связана с театром. Правда, больше, чем актером, я хотел стать мастером сцены. Из меня бы получился отличный мастер. Я бы, пожалуй, сумел настлать большую площадь полов на сцене... во фриз с остружкой, прифуговкой и склеиванием в щиты досок на шпонках и простружкой провесов... Не довелось. Я стал пожарным. Это хорошо. Я никогда не жаловался на жизнь. Меня все любили.

Если б вы знали, как меня все любили! Я был самым любимым! Самым-самым любимым! Все, кто меня не любил, известны по именам, и, надо заметить, все они очень неважно кончили. (Шепотом.) Даже он, с бородой. Папа, ты знаешь, о ком я говорю. Но мне казалось, что даже они, те, кто очень неважно кончили, те, о которых я и никогда потом не вспоминал даже, они тоже меня все любили. Не могли не любить. (Громко.) Да что о них вспоминать, меня и без них все любили! И я себя тоже очень любил. А что мне еще оставалось? Как же можно себя не любить, когда тебя любят все? Чем же ты хуже всех? Я не был похож на других, но в этом отношении — я поступал как все, а все — любили меня. Я так себя сильно любил, что даже не мог представить себе, как можно меня не любить... Меня не любить — это надо быть дураком или злодеем. А в нашей прекрасной стране всех злодеев пересажали. А дураков в нашей прекрасной стране вообще не было!.. По определению. Ты меня, папа, очень любил, я знаю. Когда я засыпал ночью в своей кроватке, мне казалось, что деревянная мебель и та любит меня... А я любил деревянную мебель!.. А как меня полюбили во Дворце Дарований, когда увидели мою коллекцию колобашек!.. Обо мне написали в газете! Помнишь, папа, мою коллекцию возили по городам и везде показывали, и в каждом городе мне вручали диплом! И ты гордился мною, папа!

А как меня любила жена! (Куклам.) Вы не представляете, как меня сильно любила жена! Вы думаете, у меня нет жены? И никогда не было? Плохо вы меня знаете! У меня такая жена!.. Она и сейчас меня любит. Наверняка. Она недавно прислала мне колобашку. Из американского клена. Я уже не собираю колобашки. Где мои колобашки? А она вдруг прислала. Я уже не знаю, кто меня любит. (Снимает трубку телефона). Восьмой объект. Алле! (Вешает трубку.) Да что же это такое?

Никаких звонков нет и не будет.

Но ведь звонок! Звонок! (Снова хватает трубку.) Алле! (Вешает. Озирается по сторонам.) Кто звонит? Вы что, смеетесь надо мной? (Кукле.) Ты звонишь? (Берет ее рукой и прислоняет к уху.) Алле! (Кладет на место, берет другую.) Алле! (Кладет.) Кто звонит? Кто звонит, спрашиваю? Ты? (Берет еще одну.) Алле! (Кладет.) Отец, это ты? Это ты звонишь, да?

Подбегает к бревну, прислоняет ухо.

Алле, алле!

Подбегает к столу. Вынимает пепельницу — прислоняет к уху.

Алле! (Отбрасывает.)

Рыжую куклу — из ящика стола — к уху.

Алле! Вас слушаю! Восьмой объект!

Пауза.

Ты?.. Ты мне позвонила?.. – – Здравствуй, здравствуй... – – Как же я могу тебя не узнать... – – У вас день?.. – – Нет, ну что ты, я не сплю, я ж на дежурстве... – – Сегодня праздник у нас... День Леса... – – Не надо, не надо, это святое... – – Как твоя... эта самая... жизнь?.. – – А нашего белого клоуна?.. – – Отлично, отлично... – – Тут у нас в газетах писали о вашем торнадо... Слава богу, что все хорошо... – – Слушай, ты не помнишь, где это я читал: семь братьев превратились в платан?.. – – В платан, говорю... – – В пла-тан!.. – – Что? Что я должен сделать?.. – – Подписать бумагу?.. Я так много подписал тебе бумаг... – – Еще одну? Ты их, наверное, ешь?.. – – Нет, не ешь?.. – – Извини, это я так пошутил... – – Хорошо, хорошо, да нет, о чем разговор... – – Пришлешь письмом?.. – – Правда, тут одно маленькое «но», маленькая проблемка... – – Нет, с подписью... – – У меня чего-то рука... – – Говорю, деревенеет рука. Что ли, подпись не всегда получается. Вернее, получается, но каждый раз по-разному... Вчера расписался в ведомости, а мне говорят: эта подпись не ваша... — Ну, конечно, я сконцентрируюсь, о чем разговор... – – Обязательно. Я обещаю... (Отрывает куклу от уха.) Вот так.

Пауза.

Вообще-то, я не подарок. Как тут ни танцуй. (Рассматривает куклу, которую держит в руке.) Она уехала с клоуном. Уже смешно.

Пауза.

У них день — у нас ночь. Так получилось. Ей всегда хотелось «красивых слов», а я угловат, резок в движениях. Стала называть меня эгоистом. Говорила, что я не вижу дальше собственного носа. А я ощущал себя Сирано де Бержераком. Но не мог выразить чувства свои... Уезжая, она сказала, что ей надоело со мной нянчиться. Что устала заменять мне маму. Она так и сказала: я не мама тебе, а ты мне не сын. И уехала. Причем тут мама, отец? (Помолчав.) Я все могу понять, но одного не пойму — и не прощу уже никогда, — зачем она перекрасила волосы?! Свои великолепные волосы — в отвратительно огненно-рыжий цвет! (Положил куклу на стол.)

Пауза.

Чума. Одно слово — чума!

Ходит по комнате.

И никто никогда не заставит меня пить ваш кленовый сок! Я даже наш никогда не пил! Наш, березовый!.. Пить сок дерева — это то же самое, что пить кровь человека!

Пытается взять себя в руки. Успокоился.

Вы никогда не задумывались, почему люди не едят бумагу? Во всяком случае, большинство точно не ест. Из моих знакомых никто не ест, ни один человек. В наших организмах, по-видимому, отсутствует какой-то фермент, необходимый для усвоения бумаги желудком. Я слышал от одного человека, не доверять которому у меня нет ни малейшей причины, что несколько лет назад группе добровольцев давали особые таблетки, после чего у них менялась картина мира, в частности, знаете, картина аппетита. Это были секретные опыты, чрезвычайно секретные. Возможно, тот самый фермент и содержался в этих таблетках. Правду мы уже никогда не узнаем, потому что те добровольцы дали, конечно, подписку о неразглашении. Теперь о них, естественно, забыли, но они живут среди нас. Куда же им деться? Живут. Помните, не так давно из Главного Книгохранилища украли прижизненное издание трудов Исаака Ньютона? Злоумышленника поймали, кажется, на вокзале. В момент задержания он пытался съесть свой паспорт. Вы когда-нибудь ели свой паспорт?.. Не для того ли он украл труды Ньютона, чтобы их взять и умять? А? В современную бумагу добавляют всякую гадость, химию, все такое, а тогдашние книги — это совсем другой коленкор, другой переплет, совсем другая бумага!.. Вы понимаете, я о чем?

Пауза.

Между прочим, бумагу делают из древесины.

Пауза.

Люди, насколько я знаю, древесину пока не едят. Хотя, если люди едят людей, почему бы им не есть древесину?

Отламывает щепку от «отца», пробует на вкус.

Нет, папа, это не бук.

Отбросил щепку.

Кстати, о книгах. Ты не терпел банальностей, отец. Я был просто глупцом, когда говорил про полено. Быть не поленом, быть книгой! Вот о чем не стыдно мечтать. Быть умнее себя самого! Это не страшно, что пойдешь по рукам, что будут закладывать, перелистывать...

Хотел сесть на табуретку, в последний момент передумал.

Между прочим, стало модно читать. Сейчас вовсю рекламируют чтение книг. Власти решили наконец рекламировать хорошее отношение к книгам и вообще — хорошие отношения. Заботу о родителях, уважение к труду, к частной собственности, к налоговому законодательству... чувства добрые... милость к павшим... любовь... Иду, а тут реклама любви — на большом щите: ЛЮБОВЬ — ЭТО ОГОНЬ. Честное слово — своими глазами!.. Да как же так? Разве так можно сказать?.. А если переставить местами? ОГОНЬ — ЭТО ЛЮБОВЬ?.. Разве так можно?

Подошел к телефону. Набрал номер.

Пожарная часть?.. Это я, с восьмого объекта... Извините, я как-то запамятовал... предупреждал я вас или нет, что поставил на противопожарную си... (Осекся.) Алле, алле!..

Пауза.

Идиоты! Не отвечают. Ставь не ставь — все равно сигнализация не работает.

Смотрит на кособокую табуретку.

Иногда хочется сжечь — взять все и сжечь.

В его руке появляется спичка. Рассматривает ее. Кладет на стол.

Я никогда не был марионеткой. Никогда. Скажи, отец, ты ведь меня сотворил другим? (Куклам.) И не хочу, чтобы вас дергали за веревочки! (Пауза.) Не помню, что раньше... Не стало страны... или моей коллекции колобашек?.. Коллекции моих колобашек... или моей прекрасной страны?.. (Помолчав.) Я построил домик из колобашек, сам и поджег. (Помолчав.) На заднем дворе. Возле бывшего бомбоубежища. (Помолчав.) Хуже всего горела колобашка из эвкалипта. Твердое дерево. Идет на телеграфные столбы, мосты, обшивки судов. Это только в листьях эвкалипта — эфирное масло. А древесина — очень плохо сгорает.

И еще:

Я не курю. Не зажигаю газ дома. Впрочем, у меня нет газа, у меня электроплита.

К тому же:

Даже в новогоднюю ночь не зажигаю бенгальских огней. Не переношу хлопушек и фейерверков.

Достает стеклянную банку, переполненную горелыми спичками. Рассматривает.

Самое страшное — это пожар в театре. Особенно во время представления.

Снова спичка в руке.

Каждый раз... на дежурстве...

Зажег об рыжую куклу.

...только одну.

Завороженно смотрит, как спичка горит. Как медленно горит обыкновенная спичка. Сгоревшую спичку бросает в банку — к другим.

Затемнение

Чудо, что я

(Комедия в двух действиях)

Действующие лица:

Костя.

Гриша.

Ася.

Анжелина.

Маша.

Тоня.

Брагина (Оля).

Валера.

Першин («...тоже Валера, но Першин»).

Фролов.

Композитор.

Действие происходит по двадцать первым числам на протяжении пяти месяцев.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Часть первая

21 февраля

1

Утро. Квартира. Книжные пачки в типографской упаковке. Много пачек, они повсюду... Кровать, на ней Костя.

Звенит будильник. Костя просыпается, стремительно садится, свешивает ноги с постели, потягивается, но, спохватившись, ложится вновь. Шарит рукой по полу, находит диктофон, берет его, включает, подносит к губам.

Костя (в диктофон). Чуть было не пропустил этот важнейший момент — момент пробуждения. (Пауза.) Да. Несомненно. Я проснулся уже. (Бодрится.) Ничего, ничего, момент пробуждения можно считать зафиксированным... Что снилось? А, ерунда... Не в этом дело. Главное вот что: неизъяснимый восторг — просыпаться счастливым. Уже просыпаясь, я понимал, что проснусь не таким, каким был вчера, и не таким, каким буду завтра, потому что вспомнил уже, в момент пробуждения, какое сегодня число: двадцать первое. (Вновь свешивает ноги.) Двадцать первое февраля. Уже четвертый месяц подряд я отмечаю двадцать первое число, мой день. Мир в этот день принадлежит мне. Он живет по моим законам, даже если он и не живет по моим законам, а он и не живет по моим законам, потому хотя бы, что нет у меня законов — по крайней мере, я их не сформулировал. Но двадцать первого мир — мой. И для меня. Я так придумал. В этот день я обречен быть счастливым. Надо только об этом не забывать. (Встает, ставит диктофон на стол, потягивается с удовольствием, делает глубокий вздох, одевается, обращаясь к диктофону.) Двадцать первого числа мне все в радость. Каждая мелочь меня веселит. Вот брюки — это мои брюки. Здорово: брюки!.. Вот носки... Это здорово, что носки!.. И то, что у меня две ноги, — это тоже здорово... И вовсе не мелочь!.. И две руки!.. И голова!.. А уж то, что есть голова, — это действительно праздник!.. И то, что голова одна, очень правильно!.. Ну зачем человеку две головы?.. Две головы на мне бы не ужились... А без головы и совсем худо... Могу с одной головой пороть чепуху и не казаться себе идиотом, потому что двадцать первое!.. А в другой день придет умная мысль тебе в котелок, а сам думаешь: боже мой, какой же я кретин!.. (С чувством.) Какой же я кретин!

Оказывается на кухне.

Надо себя уважать. И любить. Хотя бы двадцать первого числа. Это и в общественном отношении верно. Если будем сами себя уважать и радовать, то и общество, единицами которого мы все являемся, тоже будет себя ощущать здоровым организмом. Предельно просто все. Хотя какая разница мне — сегодня двадцать первое число, и какое мне дело до общества!..

Входит Ася.

Ася. Здрасьте. Я Гришина.

Костя. Константин.

Ася. То есть Ася.

Костя (приняв к сведенью). Ася Гришина, очень приятно.

Ася. Да нет же, Ася Грибач.

Костя. Гришина-Грибач?

Ася. Да нет же, моя фамилия Грибач, а Гришина — я ночью к нему приехала. Гриша еще не проснулся.

Костя. Ну я догадался, что ночью. Ко сну он один отходил... Он про вас когда-то рассказывал...

Ася. Когда?

Костя. Не помню, когда-то...

Ася. Вы уверены, что он рассказывал обо мне? Он меня по имени называл?.. Мне это очень интересно. Вспомните деталь какую-нибудь...

Костя. Нет, не помню. Я просто так сказал...

Ася. И что вы знаете обо мне?

Костя. Ася, Гришу спросите, он больше знает.

Ася. Должна заметить, Гриша большой поросенок. На месте жены я бы его прикончила. Вы с ней знакомы?

Костя. Разумеется.

Ася. А я нет. Это ваша квартира?

Костя. Родственников. Я здесь на птичьих правах. Вроде сторожа и поливальщика цветов.

Ася. Большая. А почему не сдаете?

Костя (сентенциозно). Обстоятельства творят обстоятельства подобно тому, как человек творит человека.

Пауза.

Ася. Понятно. (Доставая из холодильника продукты: йогурт, молоко и т. п.) Должна заметить, он действительно поросенок. Невоспитанность его меня просто бесит. Он давно здесь?

Костя. А вы не знаете?

Ася. Знаю. С тех пор как ушел от жены. Со вчерашнего дня, да?

Костя. Со вчерашнего дня, да.

Ася. И надолго вы его приютили?

Костя. Пока не возвратится.

Ася. А если он никогда не возвратится?

Костя. «Никогда» — это очень далеко, Ася. Я так далеко в будущее не заглядываю.

Ася. Но вы отдаете себе отчет, что вам придется терпеть еще и меня?

Пауза.

Не слышу ответа.

Костя. А что Гриша — как он посмотрит на это?

Ася. При чем тут Гриша? Гриша тут не хозяин.

Входит Гриша.

Гриша. Ну кто-нибудь скажет мне, наконец, сколько градусов за окном?.. Полагаю, ниже нуля.

Ася. А где «доброе утро»?

Гриша (послушно). Доброе утро.

Костя. Доброе утро.

Ася (по-хозяйски). Занавески... Если их выстирать и повесить мокрыми, тогда можно не гладить. Забыла взять полотенце. Ничего, потом привезу.

Гриша. Между прочим, ты сама не сказала «доброе утро».

Ася. Пожалуйста, не надо мне делать замечания при посторонних.

Гриша. Костя мне не посторонний, он мой школьный товарищ.

Ася. Извини, Костя, я не права. (Грише, с холодным спокойствием.) Я сказала «доброе утро» раньше тебя.

Гриша. Ты не сказала, ты только спросила: «А где „доброе утро“?»

Ася. Хорошо. Доброе утро. Ты удовлетворен?

Гриша. Вполне.

За столом. (По крайней мере, Ася и Гриша; Костя, где бы он ни был, участвует в разговоре.)

Ася. Константин, вы издаете книги?

Гриша. Он не издает книги.

Ася. Не надо о присутствующих говорить в третьем лице. (Косте.) Гриша сказал мне, что вы издатель.

Гриша. Я не говорил, что Костя издатель.

Костя. Просто я помог одному человеку издать книгу. Вот и все. За свой счет.

Ася. За счет того человека?

Гриша. За свой счет, дура! За Костин счет!

Ася. Немедленно возьми назад, что ты сказал.

Гриша. Прости. Сорвался. Что сказал, беру назад. Ты лучше всех.

Ася. Так вы, Константин, издали чью-то книгу за свой счет?

Костя. Ну я просто помог деньгами ему.

Гриша. Костя взял в банке кредит.

Ася. Кредит?

Гриша. Объясняю. Наш общий знакомый... уточню: наш одинаково плохо знакомый по фамилии Фролов написал детектив. Честно сказать, дрянной детектив. Но Костя придерживается другого мнения.

Костя. Да, мне кажется, там что-то есть...

Гриша. Короче, никто издавать детектив не пожелал. Глупые издательства не понимают своей выгоды. Тогда наш Фролов, возомнивший себя Львом Толстым... пардон, Лев Николаевич не писал детективов... убедил Костю издать книгу за Костин счет. С тем, чтобы, продав тираж, разбогатеть... и все такое.

Костя. Гриша все упрощает.

Гриша. Гриша все упрощает. Весь пятитысячный тираж — переплет, суперобложка, дорогая бумага — лежит здесь, в этой квартире. Видишь, пачки. И там — пачки. И там — пачки. Это все «Анжелина». И здесь «Анжелина», и там «Анжелина», везде «Анжелина»!..

Костя. «Анжелина» — это название.

Ася. Больше похоже на любовный роман.

Гриша. Нет, детектив. Если бы этот детектив продавали в отделе любовных романов, может быть, и проканало бы под любовный... А так не канает.

Ася. А так нельзя?

Гриша. Как нельзя?

Ася. В отделе любовных?

Гриша. Ася, ты лучше всех, этот роман ни один магазин не возьмет на распространение... ни в любовных отдел, ни в отдел технической литературы. Он никому не нужен! Иначе бы здесь не валялся.

Ася. Название мне нравится... «Анжелина». Редкое имя.

Гриша. Слишком редкое.

Костя. Обыкновенное. К нам на работу только что одна Анжелина устроилась!

Гриша. Странно, что не две.

Ася. Брюнетка?

Костя. Понятия не имею. Не видел.

Ася. Мой совет, Костя: тебе надо продвигать название. Как бренд.

Костя. Да я и сам понимаю. Я кое-что смыслю в брендостроении...

Гриша. Приятно послушать беседу двух специалистов.

Ася. А почему ваш Фролов сам не взял кредит?

Гриша. Потому что безработным банк не дает кредита.

Костя. Если человек пишет роман, он уже не безработный.

Гриша. Только в банках этого не знают.

Ася. А большой кредит?

Гриша. Очень большой. Он взял на покупку автомобиля будто бы. Двадцать пять тысяч. Разумеется, не рублей.

Ася. Ни хера себе!

Ася потрясенно молчит. Пауза.

Гриша (буднично). Ася, соль.

Ася (не шевельнувшись). Пожалуйста.

Гриша. Ася, дай соль.

Ася (твердо). Пожалуйста.

Гриша. Ася, я попросил, дай соль... пожалуйста.

Ася. Вот.

Гриша (взяв солонку). Не дрессируй меня.

Ася (твердо). Пожалуйста.

Гриша. Ася, мне это не нравится. Пожалуйста, не дрессируй меня.

Ася. Я тебя не дрессирую. Просто я хочу, чтобы ты относился ко мне с уважением. Относись ко мне с уважением, пожалуйста.

Гриша. Ася, не доставай меня своим «пожалуйста».

Ася (твердо). Пожалуйста.

Гриша. Ася, пожалуйста, не доставай меня своим «пожалуйста»!.. У меня не железные нервы!..

Ася (ласково). Когда ты вежлив, я тоже нежна.

Пауза.

Костя. Ну, мне на работу. Если вдруг обнаружится Фролов, пусть свяжется со мной непременно. Непременно!.. Закрой за мной, Гриша. Осваивайтесь без меня, возможно, приду не один...

Гриша. Приходи. С кем — не спрашиваю. (Провожая до дверей). Ты молодец. Выглядишь достойно. Держись.

Ася тем временем берет книгу, вертит в руках, листает.

Ася. «Анжелина»... Тираж не указан... Слушай, а это точно не женский роман?

Гриша (возвращаясь). Самое ужасное — прошли все сроки гасить кредит. Но он действительно сегодня молодцом выглядит! Эти дни лица на нем не было. Видела бы ты его вчера... и позавчера.

Ася. Зачем же он связался с этим Фроловым?

Гриша. А тот его убедил. Он хоть и бездарь, но с харизмой. Дар убеждения у него.

Ася. Знаешь, Гриша... а давай ты сегодня будешь небритым?

Гриша. Воля ваша, всегда готов.

Ася. Хотела бы знать я, есть ли у него еще полотенце.

Открывает шкаф, оттуда вываливается манекен.

А-а-а!.. (В ужасе.) Что это?.. Что оно тут делает?

Гриша. Их!.. Продает!.. (Приходит в себя.) Не сам, конечно, — он работает в фирме по продаже манекенов и тому подобного...

Ася. А что может быть тому (показывает пальцем) подобное?

Гриша. Муляжи, торсы всякие... я не знаю. У них крупная фирма.

Ася. Такая большая, что на работе места не хватает?

Гриша. На работе хорошо, а дома лучше.

Ася. Хорошо, не скелет. Нельзя шкаф открыть.

Появляется композитор с бейсбольной битой (или молотком).

Композитор. Ничего не случилось?

На него глядят с изумлением.

Я тут композитор. Я тут крик услышал. Я тут живу.

Гриша (угрожающе-оборонительно). Вчера ты тут не жил.

Композитор. Жил. Вы не заметили. Я тут с понедельника живу. Я ключи от квартиры потерял. Я тут временно.

Гриша. Какие ключи? Какое «временно»? Что он говорит такое? Я не видел его!

Ася (осторожно). Мне показалось, ночью свет горел в той комнате...

Композитор. Да, я тут в той комнате. Я работаю тут.

Ася. Больше тут никто не живет? Никто не работает?

Композитор. Больше нет. Я пошел, если все хорошо. (Уходит.)

Пауза.

Ася. Гриша, а что Фролов говорит?

Гриша. Фролов ничего не говорит. Фролов от Кости прячется.

Ася. Надеюсь, не здесь?

2

Скоро полдень. Офис.

Костя, Брагина, Валера и Першин сидят перед компьютерами.

Брагина (по телефону). ...Так, трех девочек... И трех мальчиков?.. Пять девочек?.. Можно и пять... Какой возраст?.. Нет, простите, вы говорите о женщинах... Девочки — это девочки, а женщины — это женщины... Трех мужчин и пять женщин... Да ну что вы! У нас берут десятками... Хорошо, телесного цвета. Если хотите, можно с загаром. Ну а как же без бюста?.. Стандартный бюст, семьдесят восемь... Как скажете, можно повышенной полноты... Все стоячие? А как угодно — лежачие, сидячие, сидячие в позе лотоса, можно в спортивных позах... Простите, вы заходили на наш сайт? Да, по каталогу... Альберто, Константин, Глеб... Двух Наташ... ну куда ж без Наташ?.. Секундочку. (Закрыв трубку ладонью.) У нас еще есть Вероники?

Першин. Посоветуй Юлю.

Брагина (по телефону). Может, Юлю вместо Вероники?.. Аналогичная модель, но более выразительная...

Першин. Пусть сюда едут.

Брагина (по телефону). Да, в каталоге только самые популярные модели, не все. Лучше, если вы приедете к нам в офис и выберете сами. Тут очень много нюансов... Без головы?.. Запросто. Только имейте в виду, безголовые — это уже другие серии... Да как хотите, можно с головой, но без лица, например. Как угодно. Можно и по спецзаказу... Индивидуальный дизайн... Да, до шести вечера. Нет, до без пятнадцати шесть. Без пятнадцати шесть у нас вечерняя летучка. (Кладет трубку.) Про вечернюю летучку ему знать необязательно.

Валера. Как мне все опостылело!.. Если б вы знали, как мне здесь все опостылело!.. Больше, чем тебе, Костя, поверь!

Костя. А мне сегодня, наоборот, в кайф. Мне нравится. Я вот что подумал, надо имя Анжелина активизировать.

Пауза.

Валера. Ждем развития мысли.

Брагина (себе под нос). Ждем не дождемся.

Костя. Хочу предложить начальству В-7 назвать Анжелиной. Под этим именем и продвигать на рынок. Хорошо бы в паре с кем-нибудь... например, с моим тезкой, Константином. Они подходят друг к другу. Парный вариант.

Валера. Ну и дерзай. У нас другие заботы.

Костя (вставая). Тут что-то есть... чувствую, что-то есть... (Выходит, говоря в мобильник.) Алло! Фролов не появился?.. Если появится, передайте, что его разыскивает Константин...

Без него.

Брагина (насмешливо). Чувствует он. Чувственность наша ты обостренная... Все-таки поразительно, насколько мужчины примитивные существа. Никакой загадочности. Даже скучно становится.

Першин. Ты о чем?

Брагина. «С тезкой»... «Парный вариант»... Анжелина плюс Константин... блин... любовь-морковь, елки зеленые...

Першин. Брагина, а пояснее нельзя?

Брагина. Молодой человек сублимирует, куда ж тут яснее. Она лишь второй раз на работу вышла, а он уже запал.

Першин. Да кто это? Кто?

Брагина. Анжелина, новенькая из триста семнадцатой... Да вам-то зачем, если вы на женщин не смотрите!..

Першин. Почему же не смотрим? Мы смотрим на женщин.

Валера. Это да. Я бы и сам запал... Так все опостылело... А тут Анжелина... Это не хухры-мухры...

Першин. Так ты видел ее?

Валера. Нет, не видел. Я по тому, как Брагина рассказывает.

Брагина. Вот и говорю, примитивные вы все существа!

Возвращается Костя, садится за компьютер. Все молчат.

Костя. Новость, однако.

Валера. Плохая? Хорошая?

Костя. Никакая. Над писсуаром табличка появилась: «Всегда помни, где ты работаешь».

Першин. Правильно. Заповедь номер семнадцать.

Валера. Чего ж тут хорошего! Суки какие! Дожили, доработались! Расскажешь кому-нибудь, не поверят.

Першин. А ты не рассказывай. Это нормально. Ты же не удивляешься, когда над писсуаром вывешивается реклама.

Брагина. А что, над писсуарами вывешивается реклама?

Першин. «Установка стеклопакетов», «Новые окна в твой дом», «Обратись к урологу»... В женских туалетах ничего нет похожего?

Брагина. Першин! В дамских туалетах такое немыслимо!

Першин. Видишь ли, у нас другая специфика. Место над писсуаром очень выгодное с точки зрения рекламодателя. Если подойдешь к писсуару, взгляд уже не отвести.

Брагина. Так вам и надо.

Валера. Нет, одно дело стеклопакеты или уролог, хотя мне и это все не нравится... Почему в меня надо тыкать урологом?.. Но тут хоть какой-то смысл есть... реклама, пиар... но когда... когда «помни, где работаешь»... Какого хрена я должен помнить, где я работаю... в такой момент?

Першин. А почему ты должен забывать, где ты работаешь? Я их понимаю. Программа по укреплению корпоративного духа претворяется в жизнь. К общей пользе, надо сказать.

Валера. Только не надо мне про общую пользу! Тем более, в местах общего пользования!.. Надеюсь, там еще не установили видеокамеру?

Брагина (тихо). Не знаю, как у вас там насчет видеокамеры, а вот стены, как говорила моя умная бабушка, наверняка слышат... Советую не обсуждать действий властей.

Валера (дерзко, но негромко). Да наплевать мне на действия властей!.. Я не хочу, чтобы из меня робота делали!..

Брагина (понизив голос). Диссидент.

Першин (понизив голос). Странно, что ты прошел собеседование.

Звонок телефона.

Костя (бодро). Торговая фирма «Архонт». Нет, мы продаем манекены, торсы, муляжи. Нет, вешалки не продаем. Обратитесь в мебельный магазин. (Вешает трубку.)

Першин. Я уважаю нашего босса. Вполне приемлемый босс. У меня двоюродный брат в консалтинговой фирме работает, начальство их бьет — кулаками!

Брагина. Не может быть.

Першин. Все может. Провинился — так получай в рыло. Или по печени.

Брагина. Прямо на рабочем месте?

Першин. Или на рабочем, или — специальная комната у них есть. Для наказаний.

Валера. Это все потому, что профсоюзы бездействуют.

Першин. Все познается в сравнении, правильно говорят.

Валера. Я бы сразу уволился.

Першин. Так и увольняются. А кто не уволился, те терпят.

Брагина. Мы тоже не увольняемся. Гущин уволился. И Десятникова уволилась. И Пионер с Максом... А мы терпим.

Першин. Ну нас и не бьют. (Смотрит на часы.) Двенадцать почти. Скоро гимн петь.

Валера. Я не буду.

Першин. А я буду. Я не могу не петь.

Валера. Почему, Першин? Почему ты не можешь не петь? Я понимаю, мы поем на утреннем совещании и на вечерней летучке. Это вместе с начальниками — я понимаю. А сейчас? Что нас может заставить петь корпоративный гимн в двенадцать дня? Когда даже нет рядом начальников?

Першин. Клятва. Или мы не давали клятву — при поступлении?

Валера. Это не клятва, это пародия на клятву.

Першин. Не знаю, не знаю. Твоя ладонь на Своде заповедей лежала. Это не походило на шутку, Валера... Плохо это или хорошо, но так было — мы все поклялись.

Валера. Тоже мне Библия... Даже не текст Конституции!.. Бредовые корпоративные положения, сочиненные малограмотным бараном!..

Першин. Ведешь себя как провокатор! Если он баран, почему тогда он, а не ты, управляет компанией?

Брагина. Нам конфликтолог рассказывал...

Костя. Кто рассказывал?

Брагина. Конфликтолог... (Далее персонально Косте.) ...Что когда их принимали в пионеры, они все торжественную клятву давали... перед лицом своих товарищей... А потом в трудное время массово ей изменили. Переживал очень: придет на занятия датый, начнет детство вспоминать и все себя клятвопреступником обзывает... Считал, что Советский Союз развалился главным образом потому, что их поколение было поколением клятвопреступников. Хотя сам текст пионерской клятвы он не помнил уже... И никто не помнит уже. Всеми забыты слова. Так вот, Костя.

Першин. Поклялся, значит, не отступай. А иначе клясться не надо. Мне гимн компании тоже не очень нравится, но, если я поклялся петь в двенадцать часов, значит, буду петь.

Брагина. А что, даже прикольный гимн. У меня подруга в «Нижнем белье» работает. У них гораздо хуже гимн.

Валера. Ну и пойте, если нравится!..

Костя. В бухгалтерии на втором поют уже. Я слышу.

Брагина. Ничего не слышу.

Костя. Слышу. У меня слух острый.

Першин. Что нам бухгалтерия!.. В общем, я начинаю.

Поет. На мотив близкий к «В лесу родилась елочка», только воодушевленнее. Брагина тоже подхватывает с энтузиазмом. И Костя — с еще большей духоподъемностью.

Добро восторжествует!

Да сгинет в мире зло!

Нам в том, что здесь работаем,

На редкость повезло!

Нам в том, что здесь работаем,

На редкость повезло!

Всегда мы будем радостны,

Не будем унывать!

Нам фирма наша славная —

Она отец и мать.

Нам фирма наша славная —

Она отец и мать.

Продукцию известную

Легко распространим.

Добьемся с нашей фирмою

Всего, чего хотим!

Добьемся с нашей фирмою

Всего, чего хотим!

Добро восторжествует!

Да сгинет в мире зло!

Нам в том, что здесь работаем,

Ужасно повезло!

Нам в том, что здесь работаем,

Ужасно повезло!

Першин. Здорово! Замечательно спелось!

Брагина. А что! Я же говорю, прикольная песня!

Першин. Спели, и ни у кого язык не вывалился!

Валера. Идиотизм!.. Дистиллированный идиотизм!..

Першин. Просто должно быть место и святому чему-нибудь.

Валера. Где должно? Какое место?

Першин. В сердцах, в душе. Светлое место. Да что с тобой разговаривать, ты все равно не поймешь!..

Валера. Тебе просто доплачивают, чтобы ты пел, вот ты и поешь!..

Першин. Мне не за это доплачивают!..

Валера. А за что?

Першин. За показатели!

Валера. Да какие у тебя показатели? Это у тебя показатели?! Ты за всю неделю ни одного манекена не распространил!

Першин. Мои манекены считаешь?!. А то, что я в начале месяца десять укомплектованных семей в Дивногорск отправил?.. Этого ты не знаешь, нет?.. А то, что на складе ни одной Вероники не осталось, все через меня ушли, этого ты тоже не знаешь, да?.. Не тебе меня попрекать манекенами!..

Валера. И ладно бы еще деньгами приплачивали, а то — жетонами!.. Сколько у тебя зеленых жетонов? Восемнадцать уже?.. Еще два — и красный дадут?

Першин. А ты!.. А ты, если не хочешь жить по нашим законам, не хочешь работать в команде, не хочешь петь, как все... увольняйся!.. Тебя никто не держит!.. И не разлагай команду изнутри!.. Мало нам конкурентов, так еще внутренний враг!..

Валера. Говорят, у тебя татуировка на заднице? С логотипом компании... Показал бы...

Першин. Если и покажу, то не тебе!

Костя. Слушайте, вы как две бабы базарные!..

Брагина. Да уж, действительно!..

Валера. Ты, Костя, тоже поёшь... Скоро и плясать будешь!..

Першин. Пой, Костя, пой! Посмотри на Костю, Валера, вот человек, а не хрень собачья! С ним хорошо, с ним радостно. А ты — социопат!

Валера. Ну и пусть социопат! Зато не психопат, как ты.

Першин. Социопат! Социопат! Социопат!

Костя отходит в сторону.

Костя (в диктофон). Господи, какой день сегодня чудесный!.. Шел по улице, и воздух звенел. Ветер с залива продул город. За мной увязалась бездомная собака и провожала до офиса... На работе — форменный праздник. Казалось бы, ничего нового, а все — словно никогда и не жил на свете. Таблички повесили — смешно. А то, что заблокирован Интернет, — это даже хорошо, меньше головной боли. Вчера на графики смотреть не мог, а сегодня смотрю и думаю: да и хрен с ними!.. Вчера хотел удавиться, такая тоска охватила. Счастье, веревки не было под рукой. А сегодня — как будто я и не я. Первый час. Уже буфет открылся, съем пирожок с капустой, у нас домашняя кухня... Брагина сменила помаду. Першин олицетворяет корпоративный дух, Валера бунтует. Это он так всегда перед обедом... На вечернем совещании будет петь со всеми. Обычно я не пою, на утренних и на вечерних только рот открываю, а тут спел только что... в двенадцать часов, и еще хочется, так бы и пел, так бы и пел, и какая разница что!..

3

Вечер. На улице.

Маша идет. А тут Костя...

Маша. Так!.. Только не надо говорить, что ты меня встретил случайно.

Костя. Конечно, не случайно. Наоборот: закономерно.

Маша. Мы, кажется, все уже сказали друг другу. Трех недель не прошло...

Костя. Ровно месяц прошел. Мы встречались двадцать первого числа прошлого месяца. Ты тогда отказалась идти со мной в «Болото». На тебе, Маша, была клетчатая юбка...

Маша. Ведешь дневник?

Костя. «Болото» закрыто. Пойдем в «Пост-Миллениум».

Маша. Ты разбогател? Ты кому-то загнал весь тираж той бредятины?.. (Резко.) Не юбка, а килт.

Костя. Разве бывают женские килты?

Маша. Женские килты бывают.

Костя. Или можно ко мне.

Маша. Я разным людям давала читать. Мнение общее: галиматья.

Костя. Машину поймаем.

Маша. И никакой это не детектив! Язык убогий, мысли никакой!.. Автор — подлец!.. Да я насквозь его вижу — подлец!.. Но ты... ты здесь при чем? Возомнил себя продюсером? Ты бы еще на экранизацию кредит взял!.. Как можно было так лажануться, Костя?.. У меня мозгов понять не хватает!.. Есть тому объяснение? Может, он любовник твой... или как?

Костя. Договорилась... Я зачем сюда приперся?.. Просто на тебя посмотреть?

Маша. Откуда я знаю? Люди меняются. Ты раньше не был лохом. А теперь ты лох!.. Выдающийся лох!..

Костя. Я бы мог поспорить с тобой, но не сегодня...

Маша. И не надейся, я с тобой не собираюсь каждый день встречаться!.. И вообще — не собираюсь! Иди ты! (Берет себя в руки). Ладно. Извини. Я пар выпустила.

Костя. Все это доказывает одно: ты ко мне по-прежнему неравнодушна.

Маша. Конечно, неравнодушна! Просто убить хочется!

Костя. Пойдем, я угощаю.

Маша. Что? С банкротами не угощаюсь. Угощает он!.. Блин, угощатель!.. Чему ты улыбаешься?..

Костя. День такой. Двадцать первое.

Маша. Ты меня теперь по двадцать первым числам доставать решил?

Костя. А кто меня научил? Разве двадцать первое не твой день? Был твой.

Маша. Ты к моим дням не привязывайся!.. Был да сплыл! Теперь все по-другому. Так лажануться!.. Никто не верит, никто!.. То с места не сдвинешь, то как ужаленный... Во (ладонью у горла) — где инициативы твои!..

Костя. Здравствуй, Маша.

Маша. Ладно, Костя... Мне надо пуговицы купить. Как твоя жизнь?

Костя (охотно). Жизнь моя богата событиями. Родился я в семье военного. Детство провел под Мурманском. Мне было одиннадцать лет, когда у меня появился братик Илюша...

Маша. Достаточно.

Костя. А твоя?

Маша. Тоже хорошо, грех жаловаться.

Костя. Мне хвалили твою сценографию.

Маша. Стараемся.

Костя. По-прежнему нужны манекены?

Маша. До манекенов руки еще не дошли... но в принципе, да, два взрослых и ребенок...

Костя. Почему ж тогда не звонишь, ты же знаешь, где я работаю. Ничего личного: «Костя, придумай мне манекен». Костя тебе придумает любой манекен.

Маша. Я ищу колесо от телеги. Именно так: хорошее колесо от телеги.

Костя. Колеса от телеги нет, а манекен есть — дома. Поедем, покажу.

Маша. Костя, ты думаешь, я не видела манекенов?

Костя. Я уже и не знаю, чем тебя завлечь можно...

Маша. Приготовь к следующему двадцать первому числу колесо от телеги. Нет, боюсь, поздно будет.

Костя. Пол мужской. Рост — метр семьдесят восемь. Широкоплеч. Лыс — идеально. Тебе понравится.

Маша. Не надо меня покупать манекеном. В этом городе манекенов как грязи.

Костя. Не скажи. Я знаю толк в манекенах.

Маша. Воровать манекенов с работы... Ай-яй-яй... И дарить девушкам краденое.

Костя. Они не ворованные, они незаконченные. Это авторские работы, Маша. Не понравится, не возьмешь. А понравится, я тебе переброшу на днях.

Маша. Ты опять за старое, Костя. А мне казалось, мы уже все объяснили друг другу...

Костя. Даже не понимаю, о чем говоришь. Просто тебе манекен хочу показать... Ничего личного. У меня, кстати, гости дома живут.

Маша. Так ты не один? Ты меня приглашаешь домой, а сам не один?

Костя. Да их не видно совсем, они в другой комнате, они нам не помешают.

Маша. Спасибо.

Костя. Да я просто так сказал про гостей, их не видно совсем. Ну, давай, пойдем, манекен покажу...

Маша. Хорошо, только манекен и все.

Костя. Купим вино?

Маша. Как хочешь.

Костя. А у меня есть дома, я вспомнил.

Маша. Я не пью.

Костя. Я тоже.

Спустя полчаса.

У двери. Костя звонит.

Костя. Сейчас откроют. Там двое, он и она, и еще один... композитор. Ты не бойся, он сам всех боится, из комнаты не вылезает...

Маша. Почему я должна бояться композитора?

Костя. Не, я вообще... (Звонит.) Ушли, что ли? Ну те двое могли теоретически уйти, а этот в комнате обычно сидит, никуда не уходит... Он ключи от своей квартиры потерял, ему жить негде...

Маша. Он давно у тебя?

Костя. Третий день всего.

Маша. Ничего себе «всего»!.. А что, потерять ключи — такая большая проблема? Нельзя замок врезать, новые заказать?

Костя. Какое мне дело до всего до этого? Тем более, сегодня.

Маша. Да? Никакого?.. А у тебя что — своих ключей нет?

Костя. У меня было два ключа, я им отдал. Тем — одни на двоих, и этому, который свои потерял...

Маша. Ты отдал свои ключи человеку, который потерял ключи от своей квартиры?.. Как трогательно... Надо было прописать у себя. Надеюсь, ты его прописал?

Костя. Ну что ты глупости говоришь. (Звонит.) Странно, я был уверен, что кто-то дома...

Маша. Почему-то ничего другого я и не ожидала. У тебя есть мне на такси?.. Впрочем, не надо. У меня у самой... Счастливо. Следующее двадцать первое, чтобы ты не беспокоился, я буду далеко...

Костя. Подожди, он сейчас придет, он наверняка за хлебом пошел.

Маша. До свидания.

Костя. Это они нарочно, я им сказал, что приду не один... Они, наверное, мешать не хотели, ушли... из деликатности, сволочи...

Маша. Прощай. (Почувствовав, что он собирается следовать за ней). Ни с места!

Костя. А манекен?..

Часть вторая

21 марта

1

Костя в лифте.

Костя (говорит в диктофон). Двадцать первое марта. Без пятнадцати пять. Я застрял в лифте... В диктофоне села батарейка, но, если подержать выключенным, некоторое время потом работает... Так что вот. В адвокатскую контору я уже не успею, рабочий день кончается... Дома ждут гости. Посмотрим с другой стороны: гости могут и без меня... А от попадания к адвокату меня уберег случай... и кто скажет, что он не счастливый?.. Занятно. Табличка: пункт 7 — «Запрещается подпрыгивать в лифте», пункт 9 — «Запрещается пользоваться лифтом во время землетрясения». А кто его знает, не вошел бы я в лифт — может быть, затрясло бы всю землю... (Отнимает диктофон от лица). Индикатор погас. Ничего сказать не успел.

2

Полуподвальное помещение, приспособленное под театральную площадку. Беспорядок. Беспорядочный реквизит. Беспорядочно стулья стоят, иные опрокинуты. Пожарный щит, на нем висят дамские сумочки.

Антонина и... назовем его Мистер Икс. Вообще-то, это Фролов, но мы о том еще не догадываемся, а уж Антонина — тем более... (Да она и не знает Фролова...)

Тоня. Куда вы меня привели?

Мистер Икс. Не нравится? Ожидали увидеть кабинет Фауста? Не бойтесь, не обижу. Будьте как дома. Прошу не обращать внимания на развал. Студия. Театральная. При заводе ножей для праздничного оформления стола. С некоторых пор я здесь вроде директора. Это — не мое. В смысле призвания. Жизнь заставляет. Тут и сплю последнее время. Чураюсь людей. Кроме клиентов. А что вы хотели? Я — личность темная. Иначе бы вы ко мне не пришли. Прошу. (Приглашает сесть.) Благовоний не будет, обойдемся без ароматических палочек и прочей дребедени... Ближе к делу. Итак, от вас ушел законный супруг. Принесли фотографию? (Получает из ее рук.) Я просил еще предмет домашнего обихода... (Получает тапочки.) Замечательно. (Рассматривает.) Значит, дома оставил. Хороший симптом... Говорите, хочу послушать ваш голос.

Тоня. Григорий зовут. Вчера месяц исполнилось.

Мистер Икс. Редкий тембр. Приятно слушать. Без дураков.

Тоня. А что говорить?

Мистер Икс. Пусть вас не смущает низкий тариф. Деньги — не главное. Меня, по моей основной работе, интересует другое. Человеческая комедия во всей ее полифонии. Вот — мой материал!.. В миру я кто только ни есть. Вип-тренер, на днях отправляюсь на выборы, буду воспитывать випов, охламонов крупной игры — выпускать их на большую арену. Я интересуюсь криминалистикой. Я — инженер человеческих душ. Я — психотерапевт. Оригинальнейший аналитик... Некоторые считают, что я не умею слушать и с этим у меня как у психоаналитика будто бы есть проблема. Это не так. Я, верно, люблю говорить. Но это — не проблема моя, это метод.

Пауза.

Отчего вы молчите? Я слушаю вас.

Пауза.

О вашей совместной жизни, будьте любезны.

Тоня. Душа в душу. Мы жили душа в душу... Более года... Мы не ссорились никогда!.. Он был счастлив со мной, мне так казалось... Жилищные условия — грех жаловаться... Все было у него... И все, что надо мужчине...

Мистер Икс. О!.. вы знаете, что надо мужчине!..

Тоня. Да не было у нас никаких проблем!.. (Подбирая слова.) Я не рыба какая-то. Скорее наоборот. Я... чувственна!.. Я... не фригидна... Боже, что говорю... Я — сплошная эрогенная зона!..

Мистер Икс. Продолжайте. Именно так!..

Тоня. Живут в чужой квартире, у школьного его товарища... Ссорятся постоянно, она его унижает, воспитывает... живут как кошка с собакой... едва не дерутся!.. Нет, на прошлой неделе подрались, мне рассказывали. Он ходил с синяком. Я не понимаю, как это? Что его держит? Я не могу объяснить!.. Не обижайтесь, я не очень верю во все эти штучки, но иначе не могу объяснить — мне кажется, его околдовали...

Мистер Икс. Маловероятно. Хотя нельзя исключить. Я, во всяком случае, здесь ни при чем...

Тоня. Все могу понять, но я не могу понять этого: почему? Почему? Почему?..

Мистер Икс. Он — негодяй.

Тоня. Вы думаете?

Мистер Икс. Мне не следует давать оценок... Это меня не касается. Когда желаете возвратить? Могу в пятницу, могу в понедельник.

Тоня. Лучше в пятницу.

Мистер Икс. Могу и в четверг... Да хоть сегодня. (Задумчиво.) Сегодня я на день рождения приглашен... к своему издателю... через цепочку посредников... Нам нельзя лично встречаться, таковы обстоятельства... Я, знаете, романы пишу иногда... остросюжетные, детективные... О, у меня столько дел!.. Нет, нет!.. Только работа!.. Никаких дней рождений! (Без перехода.) И тем не менее... в порядке исключения... и вопреки своим интересам... в том числе финансовым... я все же позволю сказать. Не возвращайте. Он вам не нужен. Он не достоин вас... Вы не поняли, я о ком? Я о вашем изменнике!.. Я о вас и о вашем изменнике!.. Он не кому-нибудь, он вам изменил!.. Вам, вам!.. (Горячо.) О, я не должен, не должен!.. Но скажу: он не просто негодяй... Антонина, он... он дегенерат!.. Негодяй для него — это слишком роскошно!.. Дегенерат он, и все!.. Он не знал, с кем он жил, с кем делил свое брачное ложе!.. Он никогда не поймет, от кого он ушел!.. Он не достоин вас, Антонина!.. Ну взгляните, взгляните на фото: дегенерат!.. Вне всяких сомнений!.. Тоня — ты чудо!.. Ты удивительная женщина!.. Ты цены не знаешь себе!.. И чего ты в нем находила?.. На себя посмотри... На черты своего изумительного лица, на свои умные, выразительные, доверчивые глаза, каких нет ни у кого на свете!.. На свои неповторимые губы!.. Не можешь посмотреть?.. Так смотри на себя моими глазами!.. Тонечка, ты чудо!.. В тебя обязаны все влюбляться!.. Полюби себя, себя одну, брось все напускное!.. Полюби себя моей страстью, моей любовью!.. Я не должен тебе говорить... но к черту профессионализм... Дай твою руку... Видишь косточку на запястье? Это — косточка на запястье!.. Дай, я поцелую... (Целует косточку.) Смелая женщина... бесподобная женщина!.. Молю тебя, не спеши... Не торопись возвращать, не заставляй меня творить непотребство!.. Повремени, милостивая госпожа... Отложи хотя бы на полторы недели... Скажи «да»... Да? Неужели нет? Нет, нет, только да! Пожалуйста...

Тоня (невольно). Да...

Мистер Икс. Спасибо, царица!..

Пытается ее схватить.

Тоня. Нет, вы с ума сошли, нет!.. (Убегает.)

Мистер Икс. Стой! Куда же ты!.. Почему?.. (Протягивает ей вслед ее сумочку, потом на эту сумочку долго глядит, открывает ее, роется в ней, достает сигареты, убирает в карман, сумочку вешает на пожарный щит — к прочим, подобным.)

3

Дома.

Гриша, Ася, Брагина, мерцающий композитор... Ждут Костю.

Ася и Брагина готовят салат.

Ася. Короче, пришла я на рекламную чистку зубов. Она говорит: «Откройте рот». Даже железкой ничего не касалась. Посмотрела — и «Кариес, кариес, кариес... Пять пломб. Обойдется это вам в тысячу долларов». Я: «Спасибо». Прихожу в обычную. Там посмотрели и говорят: «У вас все зубы здоровые, ну вот пятерочка где-то на грани, приходите месяца через три».

Брагина. Та же история, только деньги другие. Отчима пугать стали, на операцию направляют. Сумму заломили. Мы дачу продали. Я уже заплатить хотела, а потом одумалась, умные люди остановили. Ты уверена, что он больной? Он всех нас здоровее. Разрежут и зашьют, а тебе скажут, что вылечили... Бегает, румянец как у мальчика. Зачем под нож? Деньги есть — пусть обследуется по-настоящему, обойдет специалистов... Для успокоения совести.

Ася. Обследовался?

Брагина. Мужики мнительны и трусливы. Причем трусливы больше, чем мнительны. Врачей боятся больше, чем болезни.

Гриша. Вас послушать, есть чего бояться. Я к врачам не хожу.

Ася. Григорий, ты вмешался в разговор, не спросив разрешения. (Брагиной.) Ладно, для дня рождения не лучшая тема...

Брагина. Даже в отсутствие именинника.

Ася. Меня это в родителях раздражает. Постоянные разговоры о болезнях.

Брагина. Ты с ними давно не живешь?

Ася. А как в институт поступила. Уж лучше в общежитии. Или здесь. Здесь просто рай. Гриша, ты где? Подай, пожалуйста, апельсин. Нет, солнышко, очисти, пожалуйста.

Гриша (Брагиной). И что с деньгами?

Брагина. Какими?

Гриша. Ну с теми...

Брагина. Пока лежат.

Гриша. А ты бы Косте одолжила, а то он что-то совсем того...

Брагина. Он разве своих финансовых проблем еще не решил?

Гриша. Наоборот, погряз в долгах по уши.

Брагина. Правда? Спасибо, что сказал.

Композитор подходит к Грише и ведет его в сторону.

Композитор (с предельной деликатностью). Простите, не знаю как... Может, вы намекнете Асе? Там у меня шахматная доска...

Гриша (плохо врубаясь). Где?

Композитор. На кухне, на табуретке...

Гриша. И?

Композитор. На ней лифчик лежит... Пожалуйста, попросите убрать.

Гриша. Да я сам уберу. (Уходит с недочищенным апельсином.)

Брагина. Я читала, исчезает ген самца-насильника. Есть, оказывается, такой. Правда, в этом мы сами виноваты, это из-за того, что мы стали сами планировать беременность. А природой такая самодеятельность не предусмотрена. Самец-насильник — он и есть самец-насильник. Он и ту, и эту, и третью, и четвертую... Гены его доминировали. А теперь у него никаких преимуществ: хочешь — рожай от него, хочешь — не рожай от него, вот их и перестают рожать. Скоро они переведутся все, самцы-насильники...

Ася. Плохо это или хорошо?

Брагина. Пишут, что очень хорошо, а ты сама подумай, чего же хорошего?

Возвращается Гриша, с рюмкой.

Гриша. Кстати! Никто не знает, почему Костя решил сегодня отметить? Он же не двадцать первого родился. У него в воскресенье, а он решил посреди недели... Есть логика?

Ася. Ты пьешь один?

Гриша. Композитор не пьет. Кости нет. У вас свои разговоры.

Ася. Ты съел мой апельсин?

Гриша. Извини, забыл. (Хочет вернуться.)

Ася (останавливает). Не надо, перехотели!

У него звонит телефон.

Гриша. Да?!. Ну и куда ты пропал? Мы тебя все ждем... Нет, не приходил... Хорошо... Обязательно. (Убирает.) Сейчас будет.

Брагина. Не приходил — кто?

Гриша. Да ну его. Судебный исполнитель. Если придет, просил не пускать.

Ася. Какой исполнитель?

Гриша. Судебный. Легкая паника. Квартира Косте не принадлежит. Никакой судебный исполнитель здесь появиться не может.

Ася. А разве суд уже был?

Гриша. О суде я не слышал.

Ася. Он за вещи боится. Манекен в шкафу. Два под кроватью.

Гриша. Манекен — не вещь. Манекен — почти человек.

Композитор (отводя Гришу в сторону). Вы меня все-таки извините, просто я их совсем не переношу.

Гриша. Манекены не переносишь?

Композитор смущается.

Не понял... Судебных исполнителей?

Композитор. Лифчики. (Пауза.) У меня от них все тело чешется.

Гриша (изумленно). Кто же тебя заставляет лифчики надевать?

Композитор. Меня?.. Надевать?.. Да я на них смотреть не могу! Как увижу, все тело начинает чесаться... Идиосинкразия на них. Аллергия на лифчики. Фобия...

Гриша (с уважением). Круто. Я вот высоты побаиваюсь. А кто не побаивается? Их меньшинство. А нас как пруд пруди, высоты все боятся, не стыдно признаться... А с лифчиками — это ты такой один, лифчики — это круто!

Композитор. У меня отец когда-то на ткацкой фабрике работал, инженером был, станки программного управления обслуживал... Я на третьем курсе был... А тут кризис в стране. Тут развал производства. Отцу зарплату полгода не выдавали. А тут — лифчиками. За шесть месяцев... Сто восемьдесят лифчиков, как сейчас помню... без премиальных!.. Мать у ворот рынка стояла, продать пыталась. Я помогал. По электричкам ходил, до чего дело дошло... Мне двадцать один, а я по вагонам... с отцовскими лифчиками!.. А тут... одноклассница... А я... А я ее... А мы... Не выношу!..

Пауза.

Гриша. Слушай, дружище, а тебе сколько лет?

Композитор. Да. Ты прав. Я помню вкус... еще настоящего молока!.. Еще настоящего хлеба! Ты прав! Помню вкус еще настоящей еды!..

Пауза.

Разве это помидоры? Это не помидоры. А я их ел, еще настоящие помидоры... Я ел горчицу, которая жгла, потому что была настоящей горчицей, а горчице положено жечь. Если сок, значит, был сок... Виноградный, томатный... Вот это был сок!..

Гриша (на публику). Вам даю совет приватный: пейте, дети, сок томатный!..

Композитор. И водка должна быть по-настоящему горькой, невкусной, чтобы пить ее через силу, иначе это не водка!.. А если водка пьется как пепси, значит, это не водка, а так... Уж лучше та, тогдашняя — череповецкого, воркутинского разлива... канского... Все-таки вкус...

Брагина. Каннского?.. С каннского фестиваля?

Композитор. Канск — это город в Красноярском крае. Сибирь. Книги тоже... Я еще помню вкус чтения книг... Тогда читалось иначе...

Гриша. Ну конечно. Вы не только не обманывали свои желудки, но еще и сердца.

Композитор (не замечая иронии). Да. Ты прав.

Ася (подает голос). Мы чем-то недовольны?

Гриша. Товарищ в детстве лифчиками обожрался. Такое бывает.

Ася. А он, вообще, здесь на каком основании?

Композитор. Люди чувствовать стали иначе. Все. Включая меня... Просто я еще помню... Еще не забыл.

Брагина. Правду говорят, вы ключи потеряли?

Композитор. Да, я ключи потерял.

Брагина. Так и живете здесь целый месяц?

Композитор. Месяц и три дня.

Брагина. Это, наверное, трудно — в чужой квартире жить?

Композитор. Я работаю много, мне все равно где.

Брагина. А ваша квартира на каком этаже?

Композитор (неуверенно). На третьем.

Брагина. Так надо вызвать пожарных, проникнуть через окно.

Композитор (испуганно). Зачем же пожарных? Что вы говорите такое? Это слишком — пожарных...

Гриша. Фомкой дверь приподнять, и всего-то делов!..

Композитор. Вы посоветуете... Фомкой... Мерси... Я еще, может, найду... Буду искать... (Отходит в сторону, становится незаметным.) Это другой сюжет...

Входит Костя.

Костя. Пристав не приходил?

Гриша. А ты приглашал?

Ася. Не волнуйся, никого не было...

Гриша. Ни прокурора, ни исполнителя, ни гробовщика с могильщиком...

Костя. Фролова случайно тоже не было?

Гриша. Фролова не было тоже, особливо случайно.

Ася. Как твой адвокат?

Костя. До адвоката я не добрался. Там лифт не работает.

Ася. Потому что лифт не работает, ты не пошел к адвокату?

Костя. Именно так. Можно, не буду рассказывать? Все к лучшему, адвокат без меня обойдется.

Брагина. Дорогой Костя, поздравляю тебя с днем рождения... Расти большим и умным... (Вручает подарок.)

Костя. Спасибо. Ты настоящий друг.

Брагина. Правда?

Костя. Сто пудов.

Гриша. А это от нас. (Вручает.)

Ася. Самая большая сковородка из всех имеющихся в продаже.

Гриша. Теперь мы сможем жарить яичницу сразу на всех. Я имею в виду — на всех обитателей нашей квартиры.

Костя. Ценная вещь. Давно мечтал о такой...

Подходит композитор, он держит стеклянный сосуд.

Композитор. Я тоже тут... Но сначала хочу всех тут удивить. (С размаха шарахает сосуд об стену.)

Звон стекла. Сосуд вдребезги. Все изумлены.

(Растерянно.) Говорили, небьющийся... Продавец при мне на пол ронял...

Костя. Это незабываемо. Спасибо, друг.

Ася. Славный номер. (Идет за веником и совком.)

Гриша. Н-да, я тоже растрогался...

Костя. А Валера? А Першин?

Брагина. Не поверишь, я уходила — они еще оставались в офисе. Плохая примета. Не к добру.

Костя. Сегодня все к лучшему. День такой.

Брагина и Костя в стороне.

Брагина. Тебе деньги нужны?

Костя. Мне надо много денег.

Брагина. Много — это сколько? Тридцать тысяч долларов?

Костя. Поменьше. Но соизмеримо.

Брагина. А конкретнее?

Костя. Зачем тебе?

Брагина. Не мне, а тебе. И я не спрашиваю «зачем» — тебе. Впрочем, сама знаю. (Уязвленно.) Ты — как будто я что-то взамен прошу.

Костя. У тебя-то откуда?

Брагина. Дачу продала. Устраивает?

Костя. Зачем?

Брагина. Были причины.

Костя. Давно?

Брагина. Два месяца назад.

Костя. Причины себя исчерпали?

Брагина. Можно и так выразиться. Хотя звучит забавно.

Костя. Я даже не знал, что у тебя дача есть... То есть была...

Брагина. Ну ты обо мне вообще ничего не знаешь. Твое нелюбопытство меня, по правде сказать, изумляет. Все-таки на работе за одним почти что столом сидим... Ты не страдаешь близорукостью? Сейчас — ты меня видишь? Или я размытое пятно?

Костя. Отец жив-здоров? Помню, с ним что-то было...

Брагина. У меня отчим. Все хорошо.

Костя. Вообще-то, есть у кого перезанять. Ситуация не критическая.

Брагина. Ты прячешься от судебного исполнителя, и это не критическая ситуация?

Костя. От меня тоже некоторые прячутся. Ситуация симметричная.

Ася (кричит). Брагина, майонез ты принесла?

Брагина. Ладно, я к тебе еще подойду.

Костя. В любом случае — спасибо.

Звонок. Ася бежит открывать.

Гриша. А вот и он. Идет, гудёт зеленый шум! Слышу шаги командора.

Ася (отбегая от двери). Прячьтесь, прячьтесь!.. Исполнитель пришел!

Гриша. От судьбы не спрячешься... под кровать.

Входят Валера и Першин — вносят большую коробку, на ней коробочка маленькая.

Валера (запыхавшись). Привет! С кем не знаком: я — Валера. А это тоже Валера, но Першин!

Валера (вытирая пот со лба). Наш подарок.

Першин. Два подарка.

Валера. На самом деле один.

Гриша. Там что — телевизор?

Брагина. Коробка знакомая. Это не в ней отчеты хранили?

Валера. Сначала это. (Подает Косте маленькую коробочку.)

Першин. Костя, у тебя, надеемся, достаточно чувства юмора, чтобы оценить эту идею...

Валера. Чувство юмора необязательно, Костя. Не слушай Першина. Это не шутка.

Першин. Нет, Костя, это, разумеется, шутка. (Валере.) Если не шутка, дари сам.

Валера. Першин, зараза, сам дари, если ты такой шутник! Хватит выеживаться! Есть вещи, с которыми нельзя шутить.

Ася. А вы подеритесь. Смешнее будет.

Валера. На самом деле, нас Брагина надоумила.

Брагина. Я?

Валера. Ну не надоумила — подсказала.

Костя (достав из коробки маленькую музыкальную шкатулку). Шарманка?

Брагина. Ничего я не подсказывала...

Валера. Да ты не помнишь...

Першин. В общем, идея не моя.

Валера. Вот так — сразу в кусты? Крути, Костя, играй.

Костя вращает ручку, шкатулка пиликает...

Главное... содержится... здесь... Как ты уже догадался...

Гриша. Ребята, да ведь там человек!.. Фролов!

Валера (открывая большую коробку). Костя, мы тебе подарили... Ну ты у нас в манекены играешь... а вот тебе настоящая кукла... в смысле живая...

Она появляется из коробки. Движения куклы. Полутанец.

Анжелина зовут.

Першин (открещиваясь). Это он придумал.

Валера. Папа с мамой ее придумали. А не я. Крути, Костя, шарманку.

Ошеломленный Костя прекращает крутить.

Несколько секунд — немая сцена.

Дай мне.

Валера, взяв шкатулку из Костиных рук, вращает ручку. Пиликанье. Кукла Анжелина возобновляет танец.

Гриша. Ну вы, ребята, даете.

Ася. Р-р-радикальный подарок. Говорить она тоже умеет?

Анжелина. Здравствуй, Костя. Меня зовут Анжелина.

Першин (Грише и другим, как бы оправдываясь). Они знакомы, они вместе работают.

Анжелина (отстраненным «кукольным» голосом). Да, Костя, ты мне однажды приносил ведомость... Совсем не обращаешь на меня внимания. А я тебя вижу каждый день. Как ты идешь в мастерские. Ты такой красивый, хороший. Я твоя вещь.

Гриша. Правдоподобно! Верю! Охотно!

Анжелина. Ты понял? Сегодня я вещь твоя. Хочешь, в углу посади. Буду ночь на стуле сидеть. Хочешь — на подоконник. Хочешь — придумай другое. Как придумаешь — так и будет.

Валера. Только ты ей голову не откручивай.

Брагина. Че-е-ерт!..

Все глядят на нее.

Ноготь сломала!.. За платье зацепила... Долбаный маникюр!.. Акрилом наращивали... в «Голубой лагуне»... (Глядя на ноготь.) Ну и что теперь?.. (Всем.) Что вы уставились на меня? На себя посмотрите, уроды!.. Вы же все уроды, уроды!.. Ненавижу вас всех!.. Всех, всех!.. (Рыдая, убегает.)

Все молчат.

Першин. Тяжелый случай.

Анжелина. Что-то не так?

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Часть третья

21 апреля

1

Все та же квартира. Те же пачки с книгами.

Костя на стуле — пред ним Анжелина, с ножницами.

Анжелина (любуясь работой). Ничего. Самой понравилось. Не бойся, я чуть-чуть. Теперь ты такой же, как месяц назад... Ну ты помнишь, когда...

Костя. Если придерживаться устойчивой терминологии, можно сказать, что сегодня у нас завершается медовый месяц.

Анжелина. Дурацкое название. И ничего не завершается... (Освобождает его от скатерти, заправленной за рубашку.) Пойди, посмотри в зеркало.

Костя. Лишнее. Я тебе доверяю.

Анжелина. Иди в ванную, не ленись, посмотри в зеркало.

Костя. Пойду и увижу протечку на потолке? Сегодня не такой день, чтобы наблюдать, как с потолка вода капает...

Анжелина. Да, кстати. (Набирает номер.) Прошу прощения, я по поводу водопроводчика... Угловой переулок, дом четыре... Я вчера вызывала водопроводчика... Да, вчера... Нет, вы и вчера говорили, что идет... Да где ж он идет, когда не идет?.. Будьте любезны. (Разговор закончен.)

Костя. Во-до-про-вод-чик... Нам слово приелось, а ведь кажется, это имя звучит возвышенно, почти величественно: Во-до-про-вод-чик?!

Анжелина. У меня иногда появляется ощущение... что мы совершенно несамостоятельны... Будто принадлежим какому-то причудливому миру, кем-то придуманному...

Костя. Не знаю, как насчет самостоятельности, но мы действительно в значительной мере придуманы. Ты придумываешь меня, я — тебя, нас — допустим, Гриша, которого в свою очередь придумала Ася... Мы все придумываем друг друга, воображаем. Это естественно. Мы, разумеется, есть, но главное не то, какие мы есть, а то, какими мы друг друга видим, воображаем...

Анжелина. И в результате оказывается, ты плод воображения некоего водопроводчика.

Костя. Что тебе мешает вообразить его самого? Для душевного равновесия.

Анжелина. Я и так его слишком вообразила. Все думаю, он есть, а его нет. Фикция.

Костя. Зато протечка не фикция.

Анжелина. Протечка, безусловно, не фикция.

Костя. Вон я как с деньгами провернул!.. Сам — без Фролова — нашел. Нашел, у кого занять. Вчера перезанял — и вчера же погасил в банке долги. А Фролов пусть прячется! Без него даже лучше. Сам виноват.

Анжелина. Через месяц надо возвращать, и существенно больше. Почему, если влюблюсь, всегда авантюристом окажется?

Костя. Потому что ты сама авантюра. Только здесь нет авантюры. Я раньше чем через две недели им все возвращу!.. Все!.. Конец мучениям. Покупатель есть, и он — надежен! Ты не представляешь, какой я за эти недели опыт приобрел!.. Были бы деньги еще — издал бы что хочешь, любую ерунду — и продал бы ее тут же, всю! — прямо из типографии!

Анжелина. А я иногда себя грабительницей банка представляю. Врываюсь в маске Санта-Клауса: всем стоять!.. Это ограбление!.. Лежать, кому сказано!.. Ни с места!

Костя (подхватывая). Руки на затылок!.. Никому не двигаться!.. Убери руку от этой кнопки, твою мать, ненормальная!..

Появляется композитор.

Композитор (бормотание). Сильный ход. Задачку надо обдумать...

Анжелина. Господин музыкант!..

Костя (поправляя). Композитор.

Анжелина. Господин композитор, хотите, я вас постригу?

Композитор. Спасибо, не сейчас. Пойду в садик за Гришей. А то ему одному не подняться.

Костя. Ну ему тренироваться надо, привыкать.

Композитор. Все равно пойду. Заработался. (Уходит.)

Анжелина. Питаю глубокое уважение ко всем, кто теряет ключи... Я отца уже забывать начинаю, мне семь было, когда он утонул. А с мамой у меня... ну не знаю, как назвать наши отношения... Идеальные. Просто идеальные какие-то. Даже самой иногда страшно становится, как у меня с ней все хорошо...

Костя. Редкий случай... А что с ключами?

Анжелина. Меня вообще не должно быть на свете. Я благодаря случайности родилась. Если бы папаня не трескал водку с хорошими людьми в нужный час и не потерял бы ключи, тю-тю, не было бы на свете Анжелиночки... Некоторых по пьяному делу зачинают, а меня по пьяному делу в мамкином животе сохранили. Я своим рожденьем папиной пьянке обязана. И потере ключей.

Костя. Чёй-то загадками говоришь.

Анжелина. Не хотели они меня, вот и вся загадка. Ну не меня лично, а вообще... Со мной лично все в полном порядке оказалось... когда я родилась. А тогда мама в клинику легла, от меня избавляться. А к папе приятели пришли домой, стали они водку пить. Потом кто-то спрашивает: а где Алена твоя, на работе, что ли? Ну папа и сказал, на какой работе. В больнице — аборт делает. Мужички говорят, а нахрен ты ее в больницу отправил, пусть рожает, говорят. Зачем тебе аборт?.. Совсем охренел? Дети — цветы жизни, дети — это здорово!.. Забирай ее нахрен скорее!.. Он, ребята, поздно, говорит, поезд ушел. Да ничего не поздно, балда. Берем такси и поехали!.. Нет, говорит, надо было раньше. Давайте лучше выпьем за Аленино здоровье, и за вас, и за счастье всех существ на земле, и за тех, кто в море... и кто не в море... В общем, допили они все что было, стали приятели домой собираться, он с ними в дверях прощается, проводить хочет, и тут выясняется, что нет у него ключей. Потерял. Говорит, надо к Алене за ее ключами ехать, а то как же я без ключей... Дядя Жора дома остался, подежурить. А дядя Петя и мой папаня поймали такси и поехали в клинику. Приехали в клинику, вызвали мамку мою вниз, она прямо в халате спускается. Что случилось, в чем дело? Они пьяненькие, задиристые. Ничего не случилось, ключи потеряли, дай твои. А потом переглянулись: это ж судьба. Ладно, все отменяется, мы за тобой. Раз дело такое. Хвать ее в чем была — и в такси. Еще бы чуть-чуть, и было бы поздно. Вот и все. Домой привезли. А на другой день папаня мой в больницу за вещами ездил, уже протрезвевший. Ключи, кстати, в другой куртке лежали.

Костя. Мама рассказала?

Анжелина. Мне — мама, а ей — дядя Жора и дядя Петя, ну и папаня мой... не дал соврать. Мне — когда мне семнадцать стукнуло, разоткровенничалась, поведала тайну рождения. От избытка чувств. Любит она меня очень. Не представляю жизни без тебя, доча. На самом деле мне надо не день рождения отмечать, а день спасения от аборта. День спасения. Я прикидывала когда: где-то в конце апреля, весной. Это просто чудо, что я есть.

Костя. Здорово.

Анжелина. Я тоже думаю, здорово.

Костя. Слушай... О чуде. (Со все возрастающей горячностью.) Я иногда задумываюсь о своем возникновении — мурашки по коже!.. Отца в юности ножом пырнули. Дед воевал, ранен был в голову... Да и у каждого предка наверняка что-то было такое... Но я о другом, не о биографических обстоятельствах... А просто! Вот их сто миллионов. И все они устремляются к цели. А достигает только один. Один-единственный!..

Анжелина. Ты про кого?

Костя. Про сперматозоиды. И только благодаря этому конкретному сперматозоиду получаюсь исключительно я. Не кто-то еще, а именно я! Опереди его другой, был бы тогда мой двойник, ну как бы брат, с той же наследственностью... ну как бы если близнец — такой же, как я... но не я!..

Анжелина. Опередил бы другой, и ты был бы не ты? Ты уверен, что не ты?

Костя. Конечно. Смотри: пусть будет их два! (Показывает указательные пальцы.) Пусть оба достигли цели — одновременно, вместе... (Направляет пальцы на два предмета, допустим, чашки.) Получились у нас близнецы. Это Костя, это Боря (на чашки). Они разные люди? Конечно, разные! А если первым пришел этот (левая рука), тогда получился только Боря (левая чашка), а Кости нет! А если того обогнал второй (правая рука), кто получился? (Правая чашка.) Костя! А Боря не получился!.. Значит, конкретный человек своим воплощением обязан успехам конкретного сперматозоида, верно? Допустим, зачатие все равно б состоялось, но какова вероятность того, что зачатым оказался бы я — не такой же, как я, а именно я?.. Ничтожнейшая вероятность!.. Ты поняла? Я на пальцах тебе объясняю.

Анжелина. На сперматозоидах.

Костя. Я уже молчу про яйцеклетку... Для того, чтобы образовался я, именно я, который перед тобою сейчас руками размахивает, должны были встретиться две определенные клетки, клеточки... фитюльки... фиговинки... только те две и никакие иные — из несметного числа им подобных!.. А если учесть то, о чем ты рассказывала... все эти биографические казусы... что же получается тогда?.. Что-то вообще немыслимое!.. Все эти войны, эпидемии, аборты, несчастные случаи... ранние смерти несостоявшихся родителей — это все против нас, все против нас, индивидов — реально воплощенных людей!.. Нам практически невозможно никому воплотиться!.. Понимаешь, Анжелинушка? Ты невозможна. И я невозможен.

Анжелина. Но ведь мы родились. И все рождаются.

Костя (горячо). То, что люди рождаются, — это нормально, ничего в этом странного нет. Удивительно другое: то, что среди этих родившихся есть ты, есть я, есть, скажем, Ася, которая сейчас на лыжах съезжает с горы, есть Гриша, которому она вломила спинкой кресла и которого прогуливает в саду композитор... Легче холодильнику выпрыгнуть в окно, чем тебе или мне появиться на земле! Вероятность нашего появления практически нуль! Чудо, натуральное чудо!

Анжелина. А мы еще умудрились встретиться!..

Костя. И после этого кто-нибудь мне запретит мой ежемесячный праздник — день моего пребывания в мире?!. Пусть только попробует!

Анжелина. Когда совпадений не замечаешь, их как бы и нет. А как начнешь замечать — одни совпадения!

Костя. Я тебе про Машу рассказывал. У нее была квартира двадцать один. В школе она по списку была двадцать первая. Когда на экзамене тянула билет, знала, что будет двадцать первый... Мы с ней познакомились двадцать первого. Она отмечала по-тихому каждое двадцать первое как свой день. Это я не сам, я у нее перенял. Двадцатиперволюбие. Я ведь тоже на двадцать первом автобусе езжу...

Анжелина. А я? (Подходит к нему.) Я тебе двадцать первого на голову свалилась... как дар небес.

Костя. У меня день рожденья двадцать четвертого. Я бы не стал отмечать, если бы не двадцать первое рядом... Если б не мулька моя с двадцать первым, тебя бы в коробке не принесли... двадцать первого. Просто бы я гостей не позвал... двадцать первого... понимаешь?

Анжелина. Получается... (касаясь его лица) что мы достались друг другу и целый месяц трахаемся как сумасшедшие... потому... что твоя прежняя подружка... была двадцать первой в школьном журнале?

Костя (касаясь ее лица). Все в этом мире взаимосвязано. Все!

Анжелина. Расскажи еще о ней.

Костя. О нет. Не хочу.

Игры рук, вектор поведения определенно задан.

Анжелина. Не хочешь?.. Костя, расскажи, я буду хорошей.

Костя. Не сейчас.

Анжелина. А я хочу сейчас. Сейчас... Очень тебя хочу.

Костя. Думаешь, я тебя не хочу?.. А как я-то хочу...

Звонок в дверь.

Обнимая друг друга, глядят в разные стороны.

Анжелина (не ослабляя объятий — задумчиво). Почему так всегда?

Костя (информативно-нежно). У наших — ключи. Водопроводчик.

Анжелина. Почему всегда — водопроводчик?

Костя. Ничего не всегда. Так — первый раз.

Анжелина. Первый раз — водопроводчик. А так ведь — всегда.

Костя. Когда же всегда? И без водопроводчика — не всегда. Будь справедлива.

Анжелина. Все равно: почему?.. почему?.. почему?

Застыли.

2

Театральная студия. Теперь здесь порядок. На пожарном щите больше нет дамских сумочек. На сцене — декорации для спектакля. Колесо от телеги. Два манекена — мужчина и женщина.

Костя приносит манекен-девочку.

Костя. Обещанное.

Маша. Долгожданное. Спасибо, Костя! Сюда.

Костя ставит манекен на сцену.

Очаровательно. Теперь комплект. (Устанавливает манекен в соответствии с замыслом.)

Костя. У нее только имени нет.

Маша. А нам и не надо... (Девочке-манекену.) Видишь, здесь мы живем. Познакомься с родителями. (Косте.) Ну и как тебе помещение? Как подмостки? Тесновато, конечно, но...

Костя (на манекен). Константин зовут.

Маша. Знаю. А эту — Анжелина. У нас они безымянные... Стульев тоже вот поуменьшилось... У нас администратор был, он себя директором называл, а был за всех — и за реквизитора, и за рабочего сцены, здесь и жил... Правда, недолго. Исчез, а вместе с ним часть реквизита и несколько стульев...

Костя. Из бомжей?

Маша. Не думаю. Слишком бравировал интеллектом.

Костя. Видишь, не один я лох.

Маша. Если бы не мой Красноярск, все бы это на мне повисло... помимо еще и сценографии... Что тебе показать?.. Как на сцене — хочешь посмотреть? Сядь.

Костя садится на стул, он — зритель.

Я — Люся Богданова, выхожу и говорю томным голосом (изображает актрису): «Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси — все они хороши для изготовления чучел. Таксидермист уже приобрел кислоту...» Текст не помню, врать не буду... Забыла сказать, Люся в черном трико... А Женя Ким выходит отсюда. В том же духе — о манекенах. А потом:

Никогда не будет ни семейной драмы,

Никакой трагедии,

Никакой интриги.

Манекен-папа,

Манекен-мама,

Манекен-дочка

живут на витрине.

Манекен-мама:

не поймешь —

будто

не лицо, а мрамор.

Взгляд маниакальный.

Манекен-мама

свой макет уюта

осознать не может —

развела руками.

Манекен-дочка...

В парике

доченька...

Манекен-дочка

Мини-манекен.

Манекен-дочка

словно озабочена

сосуществованием

никого ни с кем.

Манекен-папа

все глядит на улицу.

Люди и автобусы...

Утро...

Пустяки...

Манекен-папа

глубоко задумался.

Вот читал как будто

и забыл стихи.

Не нравится?

Костя пожимает плечами. На сцену он смотрел безучастно.

Это потому что я не актриса.

Костя. Трудно по фрагменту получить представление о целом.

Маша. Я ж тебя не о целом спрашиваю.

Костя. Детское?

Маша. Да нет.

Костя. А зачем колесо от телеги?

Маша. Для образности. Там речь о российской колее заходит, о нескончаемой дороге, о пути...

Костя. Ты когда в Красноярск?

Маша. В субботу.

Костя. Надолго?

Маша. На полгода. Хочешь, пойдем ко мне. С меня отвальная.

Сигнал телефона.

Костя. Привет, Анжелина... Да, скоро... Хорошо, принесу. (Убирает мобильник.) Я проводить приду. На вокзал.

Маша (с напускной безучастностью). Можно и так.

3

Тоня — где-то. Звонит Грише. Гриша дома. Сидит за столом.

Тоня. Здравствуй, Гриша. Ты в Австрии?

Гриша. Нет, я не в Австрии, я здесь.

Тоня. Ты разве не уехал кататься на лыжах? А мне сказали, что ты со своей подружкой намылился в Австрию.

Гриша. А тебе не сказали, что моя подружка одна намылилась?

Тоня. Что-то случилось? Вам не хватило денег?

Гриша. Нет, нам хватило. Просто я прихромал... прихворал то есть. Ничего, я уже встал на ноги. (Выходит из-за стола, опираясь на костыли, мы видим, что правая нога у него в гипсе...) Горный воздух — это хорошо, но на лыжах мне рано еще. Не поехал. А как у тебя?

Тоня. У меня все отлично. Я тут в интернете засветилась — одноклассники письмами забросали... Представляешь, я с девятью переписываюсь!.. Миша Карасик пригласил в гости. Я не видела его три года. Решила съездить к нему. Билет уже на руках.

Гриша. Далеко?

Тоня. В Австралию.

Гриша. Тоже на лыжах кататься?

Тоня. Гриша, ты не расслышал. Не в Австрию, а в Австралию. Он работает ветеринаром. На крокодильей ферме. Представляешь, Миша Карасик лечит настоящих австралийских крокодилов! С ума сойти... Крокодилы, оказывается, часто болеют... У них бывает авитаминоз!.. А если их кормить мясом без костей, им не будет хватать кальция! Челюсти у них становятся как резиновые... Вообрази крокодила с резиновой челюстью?.. А еще у них часто болят глаза... А повреждения на коже, особенно у маленьких крокодильчиков, надо смазывать особой мазью!.. Гриша, я не знала, крокодилы плохо переносят стресс. Я всегда думала, они такие толстокожие!.. А присутствие человека может вызвать у них шок, они могут объявить голодовку! И тогда им надо давать глюконат кальция, совсем как нам, когда мы беременные!.. Помнишь, я сказала тебе, что хочу ребенка, а потом мы решили, что рано еще, и ты принес листовку о планировании семьи?.. Про то, что не надо спешить и что надо сначала занять свое место под солнцем... Все это чушь, Гриша, полная чушь!.. В Австралии сейчас осень... С ними надо очень аккуратно, они нежные, прихотливые... ранимые... И Миша Карасик их лечит... Просто не Карасик, а Дэнди Крокодил!.. Я буду ему помогать... Нет, правда, сама не могу поверить!..

Гриша на костылях угрюмо глядит в пространство — то есть на нас.

Часть четвертая

21 мая

1

Дома.

Костя и Анжелина торопливо упаковывают вещи. Оба сильно взволнованы.

Анжелина. Записку точно не будешь писать?

Костя. Нет. Записка — это уже откровенный обман. А так — еще не понять, что случилось. Может, это не самоубийство, а несчастный случай.

Анжелина. Твой читательский билет лежит во внутреннем кармане.

Костя. Анжелина, мне уже безразлично, где он лежит. Главное, чтобы его нашли.

Анжелина. Найдут. Об этом не беспокойся.

Костя. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы никто не видел, как ты оставляешь на мосту куртку и ботинки.

Анжелина. Там безлюдно. А зачем тебе снимать ботинки? Топясь — ты же не будешь снимать, допустим, брюки?

Костя. А вот такая блажь у меня, хочу без ботинок. Ты сама подумай зачем. Если найдут ботинки, сразу решат, что кинулся в воду. Не ушел же без ботинок домой. Если бы я, передумав, ушел домой, то обязательно в ботинках. А раз есть ботинки, значит, меня уже нет!..

Анжелина. Логично.

Костя. Оставишь куртку и ботинки, пойдешь и позвонишь в полицию, скажешь: только что видела, как один придурок бросился в воду. Но не называйся и не звони с мобильного.

Анжелина. Здорово. Стремно. Мне нравится.

Костя. А мне не нравится. Встретимся на вокзале. Без десяти час. У входа в кассы.

Анжелина. Не забудь паспорт, Костя. Ты хоть и будешь уже не ты, но паспорт тебе еще пригодится... твой. Костя, я тебя очень люблю. Я горжусь тобой. А на Урале я никогда не была... Ну пошла. Как мне не терпится сесть с тобой в поезд!..

Костя. Ботинки!

Анжелина. Да, конечно, ботинки. (Забрав ботинки, уходит.)

Костя достает диктофон.

Костя. Двадцать первое мая. Одиннадцать тридцать. Надо сматываться. Вещи собраны. Вчера я должен был возвратить долг. Но тираж до сих пор не реализован. Я на счетчике. Книгами они брать не захотели. Меня завезли в гараж. В общем... лучше не вспоминать. Сегодня — до десяти. Крайний час!.. Бежать, больше ничего не остается... Через несколько минут я утоплюсь. Меня не станет. И снова рожусь, родюсь... нет, все же рожусь. Другим. Анжелина не подведет. Это мой день. Придется тираж реализовывать на расстоянии. Реализую — возвращу деньги этим бандитам. Не сегодня. И боюсь, даже не завтра...

2

Офис.

Валера и Першин.

Валера. Без десяти двенадцать. И когда же это произошло? Час назад?.. У меня самые дурные предчувствия.

Першин. Что ж ты ее не расспросил как следует? Ты же с ней говорил!.. А теперь она трубку не берет.

Валера. Слышал бы ты ее голос, Першин... Я едва ее голос узнал...

Першин. Нет, не верю. Ерунда. Глупости...

Валера. Главное, Брагину не пугать.

Входит Фролов с двумя полиэтиленовыми мешками.

Фролов. Здравствуйте, господа. Не уверен, что по адресу, но, возможно, я буду полезным... Как вы смотрите на то, чтобы приобрести у меня...

Валера (сурово). Торговым агентам вход запрещен.

Фролов. ...двух манекенов. Вы же манекенами занимаетесь, разве не так? (Валере персонально.) Я не торговый агент, я в данном случае скорее этот... дизайнер... (Достает из пакетов головы.) Целиком не принес, прошу извинить...

Першин. Что это?

Фролов. А вот фотографии в полный рост. (Дает Першину.)

Валера (глядя на головы манекенов). Нет, ты посмотри. Это же наши!

Першин (глядя на фотографию). Константин и Анжелина?!. Ничего не понимаю... Где это? Сцена какая-то... декорации...

Фролов. Вас что-то смущает? Антураж? Такое решение. Они везде смотрятся замечательно. И на витрине, и на сцене, и даже в быту. Можно поставить на кухне. Они располагают к общению. Скрашивают одиночество... Недорогие. Готов доставить в любую минуту. Обоих. И целиком.

Валера (Першину). Он из полиции. Он что-то знает о Косте.

Першин. Или бандит...

Валера. Вы кто? Вы зачем пришли?..

Фролов (заподозрив неладное). Если я не по адресу, то я готов... извините, откланяться.

Валера. Минуточку! Как это понимать? Вы утверждаете, что вы дизайнер и автор Анжелины?

Фролов. Я ничего не утверждал... но откуда вы знаете про «Анжелину»?

Першин. Вы — автор Анжелины и Константина? (Показывает на головы манекенов.)

Фролов (не заметив жеста Першина). Нет, на «Константина» я не претендую... Никакого «Константина» я не писал, только «Анжелину»... Но откуда вы знаете? Вы же не могли читать «Анжелину»!

Першин. Читать? Валера, он написал «Анжелину». Есть манекен Анжелина, а есть книга.

Валера. А есть человек.

Першин. Вы — Фролов?

Пауза.

Фролов (холодно). И что дальше?

Першин. Это мы спрашиваем: «Что дальше?»

Валера. Не говорите загадками! Нельзя ли без конспирации?.. Где Костя?

Фролов. Какой Костя?

Валера. Костя, который издал вашу книгу — «Анжелину».

Фролов (ошеломленно). Вы знакомы с Костей, который издал мою «Анжелину»?

Першин. И разработал концепцию одноименного манекена.

Валера. Константин — наш коллега. Он сидит за тем столом!.. Надеюсь, еще будет сидеть...

Першин. Полчаса назад звонила Анжелина... в смысле человек Анжелина... Она сказала, что Костя исчез... и что нашли его читательский билет вместе с ботинками...

Валера. Вы, наверное, в курсе? Вы же Фролов!

Фролов (сосредоточенно). Я не в курсе. Хотя и Фролов. Это все для меня неожиданно. А что, Анжелина тоже здесь работает?

Першин. Этажом ниже. Только не прикидывайтесь, что ничего не знаете.

Фролов. И живет с Костей?

Валера. Жила.

Першин. Валера, будем оптимистами. Живет! Не жила, а живет!.. Костя такой жизнелюб...

Фролов (с неожиданной уверенностью). Не сомневайтесь! Я лучше всех знаю Константина! Костя не подведет!

Валера. Будем надеяться, вы не опоздали. Лучше бы вы это сделали вчера.

Фролов. Что бы я сделал вчера?

Валера. Выкупили бы тираж.

Фролов. Тираж?.. О да, тираж... Вчера бы, конечно, было бы лучше...

Входит Брагина.

Брагина. У него отключен телефон. Дома их нет... Там этот... потерявший ключи... Он ничего не знает... (Нервно.) Першин, у меня на столе лежали таблицы... Где таблицы? Почему все время берут с моего стола?

Першин. Да вот же твои таблицы. Где лежали, там и лежат.

Валера (отвлекая). Брагина, мы намерены бастовать. Весь наш этаж отказывается петь корпоративный гимн... в двенадцать часов! Все как один! Ты с нами, Брагина?

Брагина оделяет Валеру тяжелым взглядом, от которого Валера тушуется.

Вот — Фролов.

Брагина. Вы — Фролов?..

Валера (Фролову). Оля Брагина, она с нами работает.

Брагина. Спасибо, Фролов. Пришли. Вот вы какой... Где ж вы раньше были, он вас полгода разыскивал... Прятались от него. А он вас искал, на вас рассчитывал...

Фролов. Я не мог... Меня этим назначили... по пиару. Я же тексты умею, и вообще... Штабом руководил. Предвыборным. Продвигал Молотилова. Которого грохнули. Ну вы же читаете газеты, знаете... У него еще погоняло — Петька Кувалда... (Пауза). Как?.. Не читаете газет?.. Это неправильно... Газеты надо читать, читать газеты!..

Брагина. Он полгода искал вас!.. полгода!

Фролов. Сестра, я публичный человек, я на виду!.. Кому надо знать, все знают, где я, спросите любого — любой ответит!.. Да меня в этих сферах... блин, все знают!.. Что ж он, не мог в штаб Молотилова обратиться?.. Лично — к Петру Семенычу... пока живой был, слава ему небесная... Петька Кувалда...

Валера. А при чем здесь манекены?..

Фролов. Какие манекены? Пять пуль, одна в голову... Я от него в десяти шагах стоял... Просто вы газет не читаете... По всем опросам — побеждал... А Куличу и Архипычу ничего не светило. Ух, я вам скажу, и опасная у нас работенка. На меня самого раз семь покушались... А потому что без нас и их не будет... Сечете? Что мне бандюки после этого!.. Кредиторы какие-то!.. Это кому — мне угрожать? Ха-ха! А вы «интернет» говорите. Потому и нет меня в интернете. Я не в интернете, я — в жизни, в реальности!.. Здесь!.. (Оценив молчание аудитории.) Значит, плохо искал меня Костя! Политтехнолога спросил бы любого, он бы сразу сказал, с кем я и где. Я, конечно, прятался, но не от Кости. От Константина я не прятался, сестра. Зачем мне от Константина прятаться?

Брагина. Он не знал, что вы политтехнологом стали...

Фролов. Да все он знал! Просто мозгами шевелить не хотел!.. Блин, сестра, сейчас все писатели в политтехнологи идут, все на выборах шустрят. Вы как на луне живете... Да я денег заработал сказать страшно сколько!.. Назовите мне любое большое число, спорить готов — я в десять раз больше заработал!.. Мне через две недели Твердотеров чемодан привезет!.. Знаете Твердотерова?.. Ну да, вы ж газет не читаете... Как на духу!.. Сам пришел. А Костя где? Номера выкидывает? Я Константина очень сильно люблю, но он паникер. А тут никак нельзя... с движеньями резкими... Мы ж с ним не просто друзья, мы с ним — компаньоны!

Валера. Вообще-то, действительно, если бы он сформулировал четче свою проблему, мы бы все вместе придумали что-нибудь... А мы даже не думали, получается.

Першин (соглашаясь). Я понимаю, человек человеку манекен. Но не до такой же степени.

Фролов. Все хорошо. Через две недели будет денег чемодан. Никаких проблем. Нам бы с ним недельки две протянуть.

Телефон Валеры.

Валера. Да, я слушаю?.. Ты где?.. Что с Костей?.. Ну, знаешь, ботинки еще ни о чем не говорят... (Пауза. Валера мрачнеет.) Хорошо, я не спрашиваю. Счастливо. (Убирает телефон. Всем — озадаченно.) Анжелина. Просит заявление написать. От ее имени. Бред какой-то. На отпуск за свой счет.

Брагина. А Костя?

Валера. Про Костю информации нет. По-моему, она с вокзала звонила. Там объявляли об отправлении поезда, кажется, в Пермь.

Першин. У него в Перми тетка живет...

Брагина. А ботинки?.. Ты «ботинки» сказал...

Валера. Какие ботинки? Я не говорил «ботинки».

Брагина. Ты сказал, ботинки не говорят... ни о чем.

Валера (как бы небрежно). Разумеется, не говорят. О чем могут говорить ботинки?.. Ты сама-то услышала, что спросила?.. Пойдем, Першин. Обед. (Брагиной.) Только ты не пой. Не надо петь. У нас забастовка.

Валера и Першин уходят.

Брагина и Фролов.

Брагина. Я ж ему предлагала... Мы дачу продали... А он отказался... Он, наверное, решил, что я его любовь покупаю... Ну не дурачина ли, а?.. Я помочь хотела, а он дурачина!.. И с кем? С этой... даже имени произносить не хочу. Просто какая-то чушь, чушь!

Фролов. Подожди, сестра. Ты ему деньги в долг давала, а он отказался?..

Брагина. Два месяца назад. День в день. Двадцать первого. Я все это к тому говорю, что деньги есть. Зачем же он так? Зачем?

Фролов. Есть деньги?

Брагина. Есть.

Фролов. Надо много денег. Надо знаешь сколько? (Пишет на бумажке.) Надо вот сколько.

Брагина. Я ж говорю, есть.

Фролов. Нет, ты нули сосчитай... И когда, когда ты дать можешь?

Брагина. Да хоть сейчас. До банка дойти.

Фролов. Процент... назови.

Брагина. Никаких процентов!.. Я похожа на процентщицу?

Фролов. Через неделю, максимум через две мне наличными привезут, все возвращу. Ну ты молодец... (Смотрит на бейдж.) Оля, не ожидал. Так что ж, действительно никаких проблем?.. Спасибо, сестра. (Недоверчиво.) И что — так вот прямо и дашь — мне?.. То есть — нам?

Брагина. Ведь он у меня не берет... Не брал. Но ведь вы же возьмете? Вы же правда возьмете?..

Фролов. Обязательно возьму, а как же иначе... не волнуйся... Брагина?.. Тебя же Брагина зовут?.. А я Фролов. Ты честный человек, я тебе честно скажу: хорошая книга... Ты читала?.. Нет?.. Не понравилось?..

Брагина. Мне название...

Фролов. Ну ладно, название... Название не главное... Ее вон, на языки переводят. На немецкий, на испанский, на португальский... на шведский! Ну на английский — это само собой. От польского я сам отказался. А на иврит уже перевели.

Брагина. На иврит?

Фролов. А что такого? Думаешь, раз у нас ни одного экземпляра не продано, то там и не заметит никто? Там еще как заметили. Там все замечают. Дрянь там не станут переводить. Ну, может, мне проще, чем другим, не спорю. Связи. Даже сказать совестно. Я понимаю, нельзя хвастаться покровителями. Но я ж не виноват, Оленька. Или я виноват? Костя твой умница, но какой из него книгопродавец?.. Я о чем? Вечные ценности!.. Понимаешь? Я вот что думаю... Зачем тебе жертвы такие, благотворительность... Давай-ка так поступим, раз ты такая... За твою честность, порядочность, преданность Константину... Молчи, молчи, я вижу, не слепой... За все это, подруга, давай мы тебе весь тираж от-да-дим! Раз ты такие деньги даешь, то пусть весь тираж будет твой — то есть абсолютно весь: от первого и до последнего экземпляра!..

Брагина. Вы мне предлагаете... купить?

Фролов. Ну ты как хочешь называй. Можно «купить» сказать. Только почему купить? Это вложение. В общее дело. Это не совсем купить. Это совсем не купить. Это ж капитал. Интеллектуальный, блин. Да, купить.

Брагина. Зачем?

Фролов. Ты «Гарри Поттера» читала?

Брагина. Что?

Фролов. «Гарри Поттера» первую книгу, спрашиваю, читала?

Брагина. В детстве.

Фролов. Понравилось?

Брагина кивает.

Знаешь, первого издания какой был тираж? Вот такой (показывает мизинец). Издатель репу чесал, что с этим делать «Гарри Поттером» недоделанным. А теперь? А теперь первого издания каждая книжка на вес золота, блин! У тебя дача есть?

Костя. Продали.

Фролов. Ну да. А гараж?

Брагина кивает.

Фролов. Забирай все книги в гараж! Владей!

Брагина (растерянно). У нас там москвич... в гараже.

Фролов. В багажник, в салон... Москвич вместительный — до хрена пачек влезет...

Брагина. Фролов, я не буду продавать книги. Я даже не знаю, как это делают.

Фролов. Ты не бойся, приедут от Твердотерова — все сами заберут. Через неделю, максимум через две!.. Если, конечно, захочешь отдать. Еще и москвич купят... Это же раритет! Он сейчас шестисотого мерса дороже стоит!.. Где книги? У Кости? Сегодня же в твой гараж все перевезу!.. Только одна просьба. Нет: условие. Приедут от Твердотерова — ты не скромничай. Спросят, сколько платить — в два раза больше назови. Они, сколько назовешь, столько и заплатят! Это их интерес. Понятно? Все деньги твои. Все! Я на них насмотрелся. Мне даром денег не надо.

Брагина. Голова кругом... А зачем забирать? Пусть у Кости лежат... в квартире...

Фролов. Вот только без двусмысленностей! Все книги отныне твои. Пусть тогда и находятся на твоей территории. Чтобы знала, что это твое. Что собственность это. И чтобы всем все было понятно... Я тебе еще черновик подарю! Вот что я придумал! Черновик «Гарри Поттера» за сто миллионов ушел!.. Ольга, считай, мой черновик — твой черновик!.. Я о подлиннике говорю... Оригинал, подлинник!.. Подожди-ка... у меня кое-что есть... Это не совсем черновик... но все равно. (Достает из кармана какие-то сложенные бумажки. Разворачивает.) Для начала. Вот. Одну, Оля, тебе... А эту одну... эту Косте отдашь... Когда увидишь... Мы ж его, Оля, спасем, да?

Брагина. Правда спасем?

Фролов. Еще как спасем!.. Уже спасли.

3

Вокзал. Часы. Анжелина и Костя, с вещами.

Фролов. Здрасьте, здрасьте. Как я вас вычислил. Бежать хотели.

Костя (ошеломлен). Глазам не верю. Фролов.

Анжелина и Фролов многозначительно глядят друг на друга.

Анжелина, это Фролов. Фролов, это Анжелина.

Фролов. Ладно, если без лирики. Я тут на выборах работал, группой политтехнологов руководил, извини, что меня долго не было... Короче, мне сегодня деньги перевели. То есть вру... (Поправляется.) У меня только что один мафиози весь тираж купил... Вот так взял и купил! Деньги возвращаем твоим головорезам. Все свободны. Жду аплодисменты.

Пауза.

Костя. Не может быть.

Фролов. А самому-то не стыдно? Ты, значит, бежать, а меня, значит, за тебя в бетон замуровали бы, да?

Костя. Но ведь тебя не найти было!

Фролов. Плохо искал! Я тебя сразу нашел.

Анжелина. Подождите. (Косте.) Мы никуда не едем? Все кончено?

Костя. Фролов, ты ведь правду сказал?

Фролов. Я когда-нибудь обманывал?

Анжелина. А как же ботинки? Как же записка, звонки в милицию? А то, что я буду выглядеть идиоткой?

Костя. Я — жив! Я по-настоящему жив!

Анжелина (насмешливо). Жив? Да еще по-настоящему?.. Ну-ну.

Фролов. Подведем черту. Допустимо ли все финансовые вопросы считать решенными? Лично ко мне больше ни у кого нет претензий?

Костя (растроганно). Фролов, это как сон!.. Я счастлив, Фролов!.. Я же знал — двадцать первое!.. Таких у меня не было двадцать первых еще!..

Анжелина с досадой отходит в сторону, отворачивается. На нее не обращают внимания.

Фролов. Если не секрет: чего двадцать первых?

Костя. Чисел!.. (Доверительно.) И ты знаешь, секрет! Моя маленькая дурацкая тайна.

Фролов. Ну-ка, ну-ка... Тайны люблю.

Костя. Так, ерунда. Ты будешь смеяться... Я придумал жить двадцать первого числа каждого месяца не совсем так, как в другие дни... Вернее, переживать этот день по-другому... прочувственно, что ли. Стараться не огорчаться ничем, всему радоваться... Каждой мелочи, пустяку...

Фролов. По принципу, если на тебя птичка нагадила, хорошо, что не кирпич упал?

Костя. И так тоже... А почему бы и нет?.. В этот день весь мир — мой, я его владыка!.. Я живу двадцать первого так, словно могу весь мир с ног на голову перевернуть, только этого не делаю, потому что не хочу от других отличаться, от тех, кто этим даром не обладает... Быть снисходительным к нашей реальности — это то же самое, что ощущать свою могучую силу... Вот стали бы меня кредиторы сегодня пытать, а я...

Фролов. Не надо про кредиторов! (Пауза.) А почему один раз в месяц всего?

Костя. Можно и каждый день. Но тогда — клиника!.. Перебор. Раз в неделю — тоже часто, приестся. Раз в год — редко. Раз в месяц — оптимальный вариант.

Фролов. И что? Получается?

Костя. Еще как! Сегодня — особенно.

Фролов. Пожалуй, мне твоя идея понравилась. Пожалуй, я ее украду. Я так тоже хочу.

Костя. Зачем красть, Фролов? Я с тобой и так поделюсь.

Фролов. А вот я не хочу ни с кем такое делить. Лучше я украду. Уж очень мне это понравилось.

Костя. Так ты другое число возьми, семнадцатое, например.

Фролов. На хрена мне семнадцатое? У меня лялька в двадцать первом доме жила по проспекту Тургенева. Все. Украл!

Костя (зовет — радостно). Анжелина, это Фролов! Тот самый!

Анжелина. Я не глупая. Повторять не обязательно.

Костя. Он все уладил! Мы все спасены... (Фролову.) А это моя Анжелина!

Фролов. Нет, брат, это моя Анжелина.

Костя. Извини, пока еще моя. Твоя — в книжных пачках...

Фролов. Анжелина, ты, конечно, мой бестселлер не читала?

Анжелина. Разумеется, нет, Фролов.

Фролов. Позволь не поверить.

Анжелина. Какой ты был, Фролов, таким ты и остался.

Костя. Она действительно не читала... Вы разве знакомы?

Фролов. Мы когда-то посещали одни курсы английского. С глубоким погружением.

Костя. Ты не рассказывала.

Анжелина. Ты не спрашивал.

Костя. Ничего себе совпадение!..

Анжелина. Если это совпадение, то оно многое объясняет.

Фролов. Потому что не совпадение, а закономерность.

Костя. Надо отметить!

Анжелина. В поезде отметишь. А мне на работу.

Костя. Мне тоже на работу.

Фролов. Нет, лучше тебе на неделю уехать. Я тут все без тебя разрулю, не бойся. Без тебя проще.

Анжелина. Это правда. Тетку навестишь. Забор поправишь.

Костя. Да я не хочу...

Анжелина. Позвони мне, пожалуйста, когда доедешь. Берегись сквозняка.

Костя. Вот это день! В голове не укладывается...

Прощаются.

Часть пятая, последняя

21 июня

Та же квартира. Книжные пачки.

Костя и диктофон.

Костя. Девять вечера. Только сейчас я вспомнил, какое сегодня число. Двадцать первое, разумеется, иначе бы я не стал говорить это все в диктофон. Я же не совсем еще сдвинутый... Двадцать первое июня. Совершенно вылетело из головы!.. Еще позавчера помнил и даже еще вчера... готовился как-то душевно... А сегодня забыл и прожил день почти что впустую... Гришу видел на днях, уже не хромает. Нога, по которой съездила Ася обломком кресла, почти зажила. Он рвется в Австралию... В одну реку иногда можно войти дважды, а иногда нельзя... тем более, если она с крокодилами... Что же с книгами делать?.. Оля придумала отвезти в Казахстан, там их могут оптом купить... Скоро отпуск, вместе поедем... А вот с манекенами отлично пошло... Парный комплект «Анжелина и Константин» покупают по всему Северо-Западу... Анжелина, думаю, так и не дочитала «Анжелину». Они теперь, кажется, в Праге — Фролов затевает выставку молодых фотохудожников. О двадцать первом числе он наверняка помнит. Я не просто в этом уверен, я это чувствую телепатически... День завершается, ничего в себе уже не буду менять. Перенести счастье на завтра. Только бы не забыть.

За спиной у Кости появляется композитор.

(Не оборачиваясь). Ты бы сыграл что-нибудь... или напел. А то сидишь целыми днями у себя в келье, я и забыл, что ты есть... Напой мелодию, а?

Композитор. Слуха нет.

Костя. Как же ты музыку сочиняешь без слуха?

Композитор. В жизни не сочинял музыки!

Костя. Так ведь ты ж композитор?!

Композитор. Я шахматный композитор. Мат в три хода, белые начинают и выигрывают. Шахматные композиции сочиняю, задачи. Мы так называемся. Набокова знаешь? Я в шахматы плохо играю, а по части композиций — я мастер, поверь. Набоков тоже плохо играл. Зато композитором был настоящим.

Костя (ошеломленно). Ну ты даешь. Ну ты даешь. (Рассматривает композитора, словно впервые увидел.)

Композитор. Костя, я ключи нашел.

Костя. Где?

Композитор. У меня всегда две доски шахматные. Одна запасная. В ней были.

Костя. Мои не потерял?

Композитор. Нет. Что ты. Вот. (Подает.) Спасибо тебе, Константин.

Костя. Слушай, композитор... Скажи мне... теперь ты счастлив?

Композитор. Как все.

Конец

Осенняя смена меню

(Комедия в четырех эпизодах)

Действующие лица:

Роман Петрович.

Нина Львовна.

Ляля.

Офицеров Олег.

Швейцар Николай.

Двоеглазов.

Грибов-Сам.

Действие происходит в квартире Романа Петровича — точнее, в одной из комнат — в течение одного вечера.

Большая комната в старом доме. Печь — высокая и широкая — на две комнаты; кафельная, кафель местами потрескался. Мебель не новая, отчасти даже старинная, книжный шкаф, книжные полки, узнается собрание сочинений Достоевского в характерном серо-зеленом переплете. Три кресла. Стол. Этажерка, на ней телефон. Ширма с восточным рисунком. На стенах картины, фотографии, пара афиш. Ветхие обои. Трещины на побелке. Ремонта давно не было.

1

Роман Петрович мерит комнату шагами. Руки за спиной. Туда-сюда, туда-сюда... Ему невесело. Остановится, подумает, помолчит... Туда-сюда, туда-сюда... Наконец, подходит к стене возле печки, смотрит на вьюшку. Печная вьюшка, по Далю, состоит из рамки, тарелки и колпачка. Роман Петрович открывает вьюшку.

Дыра отверста. Из дыры доносятся голоса — отдельные. Громкие, но невнятные. Кажется, передвигают стулья. Или что-то в оркестре...

Входит Нина Львовна. Прислушивается. Похоже, закончены приготовления...

Роман Петрович (закрыв дыру вьюшкой). Закончены приготовления. (Пауза.) Ну что ж, все к лучшему. (Немного рисуясь.) Дорогая, ты можешь готовить ужин с чистой совестью.

Нина Львовна (ему в тон). Ужин, дорогой, на сегодня не запланирован.

Роман Петрович (радуясь каламбуру). Ужин дорогой, дорогая, пусть они скушают. (Показывает указательным пальцем вниз.) А нам бы что-нибудь попроще, подешевше.

Нина Львовна. Рома, я не шучу. У нас нет ничего.

Роман Петрович. Как же тебе не стыдно, Нинуль? Понадеялась на угощение?

Нина Львовна. Пойди в магазин и купи что-нибудь.

Роман Петрович. Скоро Ляля возвратится. А есть нет.

Нина Львовна. А есть — есть. Для Лялечки всегда есть. А ты купи.

Роман Петрович. Не пойду.

Нина Львовна. Ну и оставайся голодным.

Роман Петрович. Странно. Ты чуткий человек, Нина. Ты должна понимать, я не могу спуститься. Они меня увидят, как я выхожу. И вхожу. Тем более мимо швейцара. Я не хочу быть замеченным.

Нина Львовна. Я тоже не пойду.

Роман Петрович. Сволочи.

Нина Львовна (безразлично). Сволочи.

Роман Петрович. Нет, какие мерзавцы! Я придумывал спич.

Нина Львовна (весело). А я-то, дура, вымыла голову, как умная Маша.

Роман Петрович. Забыли!

Нина Львовна. А пошли они знаешь куда?

Роман Петрович. Знаю, знаю, Нинуль. Ведь не очень-то и хотелось, по правде.

Нина Львовна. Вот именно.

Пауза.

(Обведя комнату взглядом.) Рома, ты меня любишь?

Роман Петрович. Так.

Нина Львовна. Я тебя спрашиваю: ты меня любишь?

Роман Петрович. Так. Я — внимание. Дальше.

Нина Львовна. Ты что, не можешь ответить по-человечески, любишь или не любишь?

Роман Петрович. Любишь. Любишь.

Нина Львовна. Любишь — это не любишь. Тебе не сказать «люблю»?

Роман Петрович. Люблю.

Нина Львовна. Столько лет живем, и ничего не понял.

Роман Петрович. Люблю, Нина.

Нина Львовна. Книжки почитай, «люблю, Нина».

Роман Петрович. А как же еще? Люблю, Нина. Как по-другому?

Нина Львовна. Давай шкаф передвинем. Он не на месте стоит.

Роман Петрович. Нинуля, я тебя очень сильно люблю, но мы передвигали недавно.

Нина Львовна. Давно. Надо все передвинуть.

Роман Петрович. Чтобы внизу услышали? Хочешь испортить им праздник?

Нина Львовна. Я вообще — передвинуть. Когда-нибудь. Завтра, послезавтра. Надо все передвинуть. Все не на месте. Все!

Роман Петрович. Синдром передвижения мебели. Есть такой.

Нина Львовна. Зато я не кричу во сне, как некоторые. И печка мне тоже не нравится.

Роман Петрович. Печку передвигать не будем.

Нина Львовна. Как я мечтала срыть ее! Сколько она занимает места! И пыль на ней скапливается. И не функциональна. И нет уже ни у кого, у нас только.

Роман Петрович. Вот именно, Нина. Только у нас.

Нина Львовна. Зачем она нам, зачем?

Роман Петрович. Нина, не наезжай на печку. Ты обещала. Мы все уже давно выяснили. И вообще... я вырос возле печки. Она старше меня в два раза. Если не в три.

Нина Львовна. В четыре! Он вырос у печки. Всегда можно свою лень замаскировать под сентиментальность. Знаю я твои сантименты. Другому расскажи. Ляля пришла...

Роман Петрович. И потом — тяга. Там — тяга.

Входит Ляля — с пакетом и коробкой.

Ляля. Тетя Нина, дядя Рома, крепитесь, мужайтесь, беда на ваши седые головы.

Нина Львовна. Ну что еще стряслось?

Ляля. Я остаюсь у вас на неопределенное время.

Роман Петрович (облегченно). Фу...

Нина Львовна. Ляля, нельзя так шутить, ты нас напугала.

Роман Петрович. И обидела. Мы тебе всегда рады. Живи сколько хочешь.

Нина Львовна. Или... что-то случилось?

Ляля. Случилось то, что дома дубак. Топить и завтра не будут. Я съездила, там висит объявление.

Нина Львовна. Что нет отопления! А ты как думала?

Роман Петрович. Вот у нас и перезимуешь.

Ляля. Накликаете.

Нина Львовна. И в такую даль не надо было мотаться. Ради объявления. (Смотрит на пакет и коробку.) Что это у тебя?

Ляля. Платье, туфли. Я за ними моталась. А не за объявлением. Новые. (Находит место обновкам.)

Нина Львовна. Тогда молодец. Наденешь — покажешь.

Роман Петрович. А зимние сапоги взяла? А фуфайку? А шапку на меху?

Ляля. Дядя Рома, накликаете.

Нина Львовна. Не пугай девочку. Мы и так ей уже надоели.

Роман Петрович. К вопросу о печке.

Нина Львовна. Пока у нас внизу ресторан, нам нечего бояться, Рома. Всегда будут топить.

Ляля. А почему вы не в ресторане?

Нина Львовна. Мы? Почему мы должны быть в ресторане?

Ляля. А почему вы не должны быть в ресторане? Там уже собираются... Вкусненьким пахнет... чем-то.

Нина Львовна. Сейчас поужинаешь.

Ляля. Ага. (Достает косметичку.)

Роман Петрович. Ты шла через кухню?

Ляля. Через главный.

Роман Петрович. Мимо швейцара.

Ляля. Какой он импозантный!..

Роман Петрович. Швейцар Николай. Работал в органах.

Ляля. Да ну? (Ревизия предметов макияжа: кисточек, щеточек и т. п.)

Роман Петрович. Между прочим, его дедушка, нет, прадедушка, нет, прапрадедушка... кто-то из предков... дружил с Достоевским!

Ляля. Прадедушка! Мало ли с кем дружил мой прадедушка!

Роман Петрович. А я скажу, с кем дружил твой прадедушка. Твой прадедушка по отцовской линии...

Ляля. Дружил с прабабушкой по отцовской линии.

Роман Петрович. Твой отец дружил...

Ляля. Шли бы вы в ресторан, отпраздновали бы там... не знаю, что они там празднуют.

Роман Петрович. Извини, не пойдем. Работы много. Нина, где моя пишущая машинка? Не знаешь?

Нина Львовна. Знаю. В той комнате.

Роман Петрович. Да! Работы много. А Нина — она чувствует плохо.

Нина Львовна. Я чувствую плохо.

Роман Петрович. Себя.

Нина Львовна. Вот именно.

Роман Петрович уходит в «ту комнату». Ляля вопросительно глядит на Нину Львовну.

(Убедившись, что Роман Петрович уже не услышит). Не пригласили.

Ляля. Туда? (Показывает пальцем вниз.)

Нина Львовна. Туда.

Ляля. Ну и что? (В руке — кисточка. «Вечерний макияж зависит от освещения».)

Нина Львовна. Да нет, ничего. Я тоже говорю: ничего особенного.

Ляля. Алик сказал, что можно без приглашения.

Нина Львовна. Какой Алик?

Ляля. Ваш сосед.

Нина Львовна. Офицеров? Ты его Аликом называешь?

Ляля. Он так представился.

Нина Львовна. Так вы с ним познакомились?.. Как мило. Алик Офицеров... И когда же, если не секрет?

Ляля. Вчера. Алик сказал, что все, кто живет над рестораном, приглашаются автоматически. На любую презентацию. И что для нас там даже столик есть в уголке.

Нина Львовна. «Для нас» — это для кого?

Ляля. Ну для вас, для кого же?.. Для тех, кто живет на этом этаже. С дядей Ромой для вас. И для Алика. Других, кажется, нет.

Нина Львовна. «Столик в уголке»... «Алик сказал»...

Ляля. И что вы с ним не пропускаете ни одной презентации.

Нина Львовна. Мы — с ним?

Ляля. А сам он даже друзей приглашает.

Нина Львовна. Алик.

Ляля. Алик. Олег Михайлыч.

Нина Львовна. Друзей и подруг.

Ляля. Про подруг он ничего не говорил.

Нина Львовна. Ляля! Твой Офицеров просто нахал. Все, что ты тут рассказываешь — это типичное офицеровское нахальство. Я хорошо знаю Олега, поверь. Никогда, слышишь, никогда Роман Петрович не попадал туда просто так... или, как ты говоришь, автоматически. Только как почетный гость. Понимаешь? Почетный гость. А не как случайный житель сверху какой-нибудь... как твой Офицеров сказал...

Ляля. Да что вы к Офицерову привязались, тятя Нина? Алик сказал, что директор сказал. (Тени наводит — допустим, кирпично-красного цвета.)

Нина Львовна. Что директор сказал?

Ляля. Что вы с ним приглашаетесь на все презентации.

Нина Львовна. Ляля, твой дядя не без недостатков, я с ним тоже нередко поругиваюсь, но это не значит, что мы не должны им гордиться. Или, если не хочешь громких слов, хотя бы знать цену Роману. На весенней смене слово Романа вызвало, что бы они ни говорили, овацию. Овацию, Ляля. И был он тогда почетным гостем. И на прошлой осенней — тоже почетным гостем. И на всех праздниках — всегда — почетный гость!

Ляля. А вы думаете, я знаю, что там празднуют? Какие смены? Кого?

Нина Львовна. Да это и не важно кого. Не кого, а чего. Меню.

Ляля (покрывая зеленым цветом наружную часть верхнего века). Чего-чего?

Нина Львовна. Меню. Ну меню. Праздник такой у них — «Осенняя смена меню». Я думала, ты в курсе... Видишь ли, ресторан дважды в год отмечает смену меню. Одна сезонная смена — это как бы весенняя, а другая — как бы осенняя. Вот сейчас будет осенняя. Глуповато, конечно, но куда денешься — общегородское событие. Банкиры приедут, бизнесмены, политики... ну журналисты, само собой... деятели, так сказать, культуры... В общем, можешь представить.

Ляля. А я подумала, юбилей чей-то. Такая помпезность.

Нина Львовна. На весеннюю смену приезжал Грибов.

Ляля. Сам?

Нина Львовна. Там много из... (Показывает пальцем наверх.)

Ляля. А я подумала, мафиози какие-то...

Нина Львовна. И мафиози... Куда же без них.

Ляля. Фейсы такие.

Нина Львовна. Ну так что же теперь, что фейсы. Фейсы... Есть и достойные... с фейсами... Есть вполне достойные. Роман бы ни за что не пошел, если б достойных не было.

Входит Роман Петрович — с пишущей машинкой в руках. Не ундервуд. Что-то попроще, полегче и все-таки поновее.

Роман Петрович. Ляленька, ты там Двоеглазова случайно не видела?

Нина Львовна. Она ведь не знает твоего Двоеглазова.

Роман Петрович. Посмотри, Нина. Что-то с машинкой. Каретку заело. (Поставил на стол.)

Нина Львовна. Пыли-то, пыли-то сколько! Давно бы уже компьютер купил!

Роман Петрович. У него внешность характерная. У него язва желудка.

Нина Львовна. И печень.

Ляля. При чем тут внешность?

Нина Львовна. Вот именно.

Роман Петрович. Он желтый такой. У него все пороки на лице. Все пороки.

Ляля. Разве язва желудка — это порок?

Нина Львовна. Вот именно.

Роман Петрович. Нина, почему ты все время говоришь «вот именно»?

Нина Львовна. Ты сам говоришь «вот именно».

Роман Петрович. Я говорю, когда с тобой соглашаюсь.

Нина Львовна. В данном случае я соглашаюсь с вами обоими.

Роман Петрович. Вот именно.

Пауза.

Ляля. Ну так что же ваш Двоеглазов? (Подкрасила брови темно-зеленым карандашом.)

Нина Львовна. Надо принести отвертку.

Роман Петрович. Когда-то он был кем-то по части снабжения.

Нина Львовна. Шишка на ровном месте.

Роман Петрович. Потом стал публицистом. Депутатствовал. Писал театральные рецензии.

Нина Львовна. Чтобы Роману навредничать. Из вредности.

Роман Петрович (соглашаясь). Злопамятен, злопамятен... Сколотил капиталец едва ли не за одно утро, немаленький, полагаю, очень немаленький... и стал строчить детективы. Сам себя издает, сам для себя премии учреждает и сам же себя ими награждает... раз в год. У него большие связи, и любит поесть.

Ляля. Зачем? (Забота о ресницах.)

Роман Петрович. Детективы — зачем? Для славы, наверно.

Нина Львовна. Он знает много. Большой опыт по части сомнительных махинаций. Еще бы ему не писать...

Роман Петрович. Значит, еще не пришел, ты бы сразу приметила. Он такой весь... какой?.. Вот, знаешь, такой... (Пытается показать какой.)

Нина Львовна. Что значит драматург. Не может описать внешность.

Роман Петрович. Одна улыбка чего стоит.

Нина Львовна. Гипсовая. Кривая. Неподвижная.

Роман Петрович. А взгляд!

Нина Львовна. Рыбий взгляд!

Роман Петрович. Точно сказано: рыбий! Рыбий, двоеглазовский взгляд!

Нина Львовна. А как он интриговал против Романа!

Роман Петрович. На весенней смене полез ко мне обниматься. Как ни в чем не бывало. Если бы не он, у нас не закрыли бы театр.

Нина Львовна. Последний в городе.

Роман Петрович. Вот именно.

Пауза.

Ляля. Вас послушать, злой гений какой-то. Не человек, а дьявол...

Нина Львовна. Эстетизируешь. Нуль без палочки.

Роман Петрович. С язвой желудка и печенью. Я уверен, с язвой желудка и печенью он обязательно припрется на дармовщину. Из принципа.

Ляля. Гипербола. (Дело за помадой.) Дядя Рома? Я правильно употребила слово? (Теплого, красного тона, без блеска.)

Роман Петрович. Вот когда увидишь эту гиперболу, поймешь, какая гипербола.

Нина Львовна. В жизни он еще колоритнее. Еще тот персонаж. И с таким ты дружил когда-то, Роман.

Роман Петрович. Ты тоже.

Нина Львовна. Ты раньше. Вы с детства дружили.

Роман Петрович. Наши родители дружили, а не мы. Двоеглазовы жили внизу, под нами, где сейчас ресторан. Он уже потом разменялся... Мы приятельствовали, а не дружили. А вот ты, Нина... ты, Нина...

Нина Львовна. Ну, хватит о Двоеглазове. Мне надо отвертку.

Роман Петрович. Я тоже так думаю. (Пауза.) Помнишь, Нина, когда я написал двадцатую пьесу... как же она называлась...

Нина Львовна (быстро). Сороковая пьеса Островского называлась «Бесприданница».

Роман Петрович. Моя двадцатая — по-другому. (Ляле.) Я написал много пьес, больше двадцати, успех имели не все. Я и для радио писал, и для эстрады... Чепухи, конечно, достаточно было, но есть — за что стыдиться не буду, нет. И тебе, Ляля, стыдно не будет. Кое-что после меня все же останется. У Лопе де Веги пятьсот пьес известны лишь по названиям. И около тысячи совсем утрачены — с названиями. А всего Лопе де Вега написал две тысячи пьес! Две тысячи пьес!

Нина Львовна. Это да, только что же произошло, когда ты написал двадцатую?

Роман Петрович. Э-э-э... (Рассеянно.) Слушай... а я что-то хотел?..

Нина Львовна. Роман, склерозу надо сопротивляться. Ты падаешь духом.

Роман Петрович. Что-то хотел... я вспомню... сейчас...

Нина Львовна. Вспоминай. А я пошла за отверткой. (Уходит.)

Роман Петрович. Ляля, ты, наверное, хочешь поужинать? У Нины есть ужин для тебя. Посмотри на кухне. Поешь.

Ляля. Дядя Рома, я хочу переодеться. (Идет за ширму.)

Роман Петрович. Тогда я... в кабинет.

Ляля. Да вы мне не мешаете.

Переодевается — неторопливо, размеренными движениями, с любовью к телу своему и новому платью. Быстро все равно не получится: там зеркало. Процедура сопровождается столь же медлительной речью Романа Петровича.

Роман Петрович. Ты только не подумай, что это так легко. Пьесы очень трудно писать. Хорошие пьесы. Плохую и дурак напишет... левой ногой. Действие, сверхзадача... А попробуй-ка придумай хорошую. Вот все было уже, говорят. Все, да не все. Чего-то и не было. Был, говорят, герой уже — всякий. Всякий, да не всякий. Вот тебя не было, Ляля. То есть что-то такое, допустим, было, но не ты. А тебя не было. Или меня. Я, может, и был, как этот... Роман Петрович... какой-нибудь... вообще... а как собственно я... я!.. как Роман я Петрович... я и не был. (Пауза.) Или как дядя Рома твой я не был. Притом, что дядь много было. А твоего не было. (Пауза.) Тут много тонкостей. Вот представь, Ляля, мы оба на сцене, и ты переодеваться надумала... на сцене... Это теперь в порядке вещей... А я стою здесь и что делаю? Бу-бу-бу. Говорю. На сцене долго нельзя молчать. Надо говорить, когда другие молчат. Попробуй-ка... бу-бу-бу... сочини монолог. А и не сочинишь. Это с виду так просто. А на самом деле далеко как не просто... Вот именно. Чтобы все в меру было. И не получится, если не умеешь. Нет. (Пауза.) Нет, все приходит с опытом, да. Она, наверное, не найдет отвертку. Мизансцены возьми. Их тоже искусство менять. А как ты думала? Даже слов порядок. Ну и сами слова. Тут все важно. Как говорю. Так или не так... Я тебе откровенно сознаюсь, Ляля, меня не понимали, когда ставили. Когда ведь пишешь, все по-своему слышишь. А потом, со сцены когда раздается, уже не твое, совсем не твое. Ты думал, тут смешно получилось, а у них как на панихиде, хоть из зала беги. Или наоборот, он паясничать начинает, а ты ждал патетики, проявления высокого, понимаешь ли, чувства... ждал — зритель заплачет. Шиш он тебе заплачет. От режиссера, конечно, очень много зависит, это естественно. Редактор, когда печатали, все слова вычеркивал... вот именно, лишние. Еще критики есть. Были. В бытовики записали. А вдруг я философ, а не бытописатель? Может, я быт постольку-поскольку люблю. Я предметность люблю. Вообще. Вещественность... Вещность... Я и слово люблю — предметным, конкретным... угловатым. Вещь как вещь. Как таковую... Не вещь в себе. А вещь... (Пауза.) В судьбе вещь. Вот как, да. В судьбе человека вещь. На ней судьбы печать. На вещи. Судеб!.. (Пауза.) Мне бы реквизитором быть. Я люблю, когда декорации как настоящие. (Осматривается по сторонам.) Чтобы стол столом был. Шкаф — шкафом. Стена — стеной. Вьюшка — вьюшкой.

Ляля (из-за ширмы). Чем-чем?

Роман Петрович. Вьюшкой. Вьюшка... Печная... Дверью — дверь. Моя вся жизнь в этой квартире прошла. Когда внизу ресторан возникал... мы с Ниной испугались, что выселят. Ничего, обошлось. Я у них за почетного гостя... был... всегда. Да. (Пауза.) А был маленьким, Ляля, тут у меня столько тайников было!.. Тут, в этой квартире, столько закутков разных... есть... от родителей...

Из-за ширмы выходит Ляля — в новом платье и туфлях. Счастливая.

Какая прелесть!.. Сейчас ты мне напоминаешь Нину мою... не скажу, сколько лет назад... (Громко.) Нина! Нина!

Нина Львовна (из-за стены). Да подожди ты. Сейчас.

Роман Петрович. Не найдет отвертку. Она была в таком же платье... примерно... Когда я привел ее первый раз... Вот здесь и стояла, вот тут... возле печки. Как ты.

Ляля. А вьюшка? Где вьюшка?

Роман Петрович. Что?

Ляля. Дядя Рома, вы говорили про вьюшку.

Роман Петрович. Вьюшка вот. (Показывает вьюшку — в стене.)

Ляля. Это дымоход?

Роман Петрович. Он самый.

Ляля. И можно открыть?

Роман Петрович. Смотри. (Открывает.)

Из дымохода раздается шум ресторана. Еще не музыка.

Ляля. Вот это да!

Роман Петрович. Понравилось? (Закрывает.)

Ляля. Почему же вы мне это никогда не показывали?

Роман Петрович. Столько раз показывал, что самому надоело сколько. Маленькая была, придете с отцом — обязательно: покажи вьюшку. Сколько раз приходили, столько раз и показывал. Ты и себя называла... вьюшкой.

Ляля. Я вьюшка?

Роман Петрович. Вот-вот.

Ляля. Я — вьюшка. Я — вьюшка.

Роман Петрович. Только, по-моему, ты сейчас пародируешь Чехова. «Чайку».

Ляля. Я — вьюшка! Я — вьюшка!

Роман Петрович. Не надо. Нехорошо.

Ляля (с придыханием). Я — вьюшка.

Роман Петрович. А я, маленький был, я зубы бросал молочные... Выпадет зуб — я туда его, в дымоход...

Ляля. Так они до сих пор там, наверное?..

Роман Петрович. Зубы-то? Нет, провалились.

Ляля. В ресторан.

Роман Петрович. Тогда не было ресторана. (Опять открывает.)

Шум ресторана. Ляля заглядывает в отверстие.

Ну нет, не увидишь.

Ляля. А слышимость-то какая — с ума сойти!

Роман Петрович. Здорово, да?

Ляля. А не пахнет ничем. Вкусненьким...

Роман Петрович. Это же не вентиляция.

Ляля. И что, тараканов нет?

Роман Петрович. Кого?.. Типун тебе на язык. Такое заведение фешенебельное...

Ляля. Теперь я знаю, как вы пьесы пишете. Открыл вьюшку и делай, что говорят.

Роман Петрович (обиделся). Сама додумалась? Я тебе объяснял-объяснял, а ты... Ты хоть слово одно можешь разобрать? Тут же не понять ничего! И потом, неужели ты думаешь, я буду подслушивать?

Ляля. Там, кажется, начинают?

Роман Петрович. Пускай поедят. (Закрывает дыру вьюшкой.) Пускай поедят.

Ляля (смотрит на часы). Ого-го-го, времени сколько!

Звонок в дверь.

Голос Нины Львовны (взволнованный). Роман, это за тобой. Я открою.

Роман Петрович. Поздновато опомнились.

Входит Офицеров в сопровождении слегка обескураженной Нины Львовны. Последняя держит отвертку.

Офицеров. Мои приветствия Роману Петровичу. Ляля, ты великолепна. Я не понимаю, Нина Львовна, вы разве не собираетесь?

Нина Львовна (глядя подозрительно на Лялю, говорит нараспев). У Романа Петровича много работы. Да, Ляля, тебе идет. И туфли чудесные. (Определенно Офицерову.) Видите, машинка. (Садится за машинку и начинает ковырять в ней отверткой.) И я не здорова.

Роман Петрович. Вот именно.

Офицеров. Вы не идете на презентацию? Там же меняют меню!

Нина Львовна. Меню поменяют без нас. (Что-то подцепив отверткой, стучит по клавише одним пальцем).

Офицеров. Да вы что! Там же праздник! Праздник сегодня!..

Нина Львовна. Праздников много, а будней мало, Олег.

Офицеров. Фантастика.

Нина Львовна. Как раз нет. Как раз не фантастика.

Роман Петрович (глава дома). Ты что-то хочешь, Офицеров?

Офицеров. Я хочу арестовать вашу племянницу. С вашего разрешения.

Ляля. Алик... Олег... Михайлыч... пригласил меня на смену меню. Или как там оно...

Офицеров. На осеннюю.

Ляля. Ну да.

Нина Львовна. Что значит «пригласил»? (Встает из-за стола.)

Роман Петрович. Ты же, Олег, сам не приглашенный.

Офицеров. Я перманентно приглашенный. Как и вы, Роман Петрович... с Ниной Львовной.

Роман Петрович. Нет, позволь. Давай разберемся.

Ляля. Дядя Рома, тетя Нина, вы все усложняете. Это теоретический спор. Ну его. В общем, мы побежали. Пока! Скоро увидимся.

Оба поспешно уходят.

Нина Львовна. Так. (Пауза.) Я все-таки дура. Платье! О чем я думала?

Роман Петрович. Она не должна была. Не должна.

Нина Львовна. Сядь. Машинка работает. Барабань.

Роман Петрович. Что же с ней произошло? Не понимаю!

Нина Львовна. Скрепка попала.

Роман Петрович. Скрепка?

Нина Львовна. Скрепка. Скрепка.

Роман Петрович. Ах, скрепка... Ты нашла отвертку?

Нина Львовна. Вот именно.

2

Прошло сколько-то времени: не то двадцать минут, не то сорок.

В креслах сидят Роман Петрович, Нина Львовна и швейцар Николай. Швейцар Николай при полном параде.

Швейцар Николай (с закрытыми глазами, откинув голову назад — по памяти). ...Голубков, Грибов, Гриненко, Гриневич, Дагдаев, все с женами, Двоеглазов, один, Донских, с новой сотрудницей, Десяткина, с мужем, Добровольский-Вершинин, Елачич, Жиряев, Заломанов, Заройский, тоже с супругами, Ивановых, двое — из «Фест-банка» один, другой из «Вечерних огней», Излер, Ишутин, Ищенко...

Роман Петрович. Нет, нет, не уговаривайте, все равно не пойду.

Швейцар Николай (открыв глаза). Казимирский, Каланников, Карнаухов...

Нина Львовна. Человек работал в контрразведке. Сразу видно.

Швейцар Николай. Я руководил отделом по борьбе с коррупцией. У меня профессиональная память. Ну как, Роман Петрович, неужели не убедительно?.. Лернер, Лодыгин, Макрушин, Никольский, Окунь, Окунько, Оконников... Офицеров, наконец, ваш... причем с юной красавицей...

Роман Петрович. Не сочтите за намек, Николай, но я боюсь, вас могут внизу спохватиться. У вас не будет неприятностей?

Швейцар Николай. Мне не встать. Я так люблю бывать здесь... Мне так нравится... Вся обстановка ваша домашняя... Уют.

Нина Львовна. Рома, будь деликатным.

Швейцар Николай. А за меня не надо беспокоиться. Я знаю, что делаю. Грибов с охраной пришел... Сам. Стоят у входа два шкафа. Я свое постоял, теперь отдохну. Попозже спущусь. Перекур. Там заперто все.

Роман Петрович. Значит, журналисты опять в изобилии.

Швейцар Николай. Процентное соотношение не изменилось. Четырнадцать процентов.

Роман Петрович. А как выглядит Двоеглазов, вы видели? Говорят, похудел.

Швейцар Николай. Не сказал бы. По-моему, наоборот, поправился.

Роман Петрович. Это от пива. Ему пива нельзя.

Швейцар Николай. Сходите, Роман Петрович, там весело. Нина Львовна, ну хоть вы повлияйте.

Нина Львовна. Роман Петрович взялся за новое драматическое произведение. Ему нельзя расхолаживаться.

Роман Петрович. Вот-вот. Расхолаживаться.

Швейцар Николай. Я пойду. Не буду мешать. (Встает.) Я ж вырос на ваших драмах. А по «Трубадуру» даже в школе писал сочинение.

Роман Петрович. Вы такой молодой?

Швейцар Николай. Через класс перескакивал. За три класса экстерном сдал.

Нина Львовна. Николай, давно хочу спросить вас. Нескромный вопрос. Если не хотите, не отвечайте, хорошо? Вот вы литературой увлекаетесь, руководили борьбой с коррупцией... ну это ладно... но почему вы в швейцары пошли?

Швейцар Николай. Распустили отдел, вот и пошел.

Нина Львовна. Но почему именно в швейцары?

Швейцар Николай. У меня дед был швейцаром. И прадед был. Ну, что ли, династия... так что да. Прапрадед мой в гостинице «Европейская» работал. В той самой.

Нина Львовна. Говорят, ваш другой прапрадед был знаком с Достоевским.

Швейцар Николай. Слухами земля полнится, Нина Львовна. Я никогда не афиширую, но раз вы интересуетесь, вам объясню. (Подходит к книжному шкафу.) Сейчас удивитесь. (Берет 30-й том Достоевского, ч. 1, открывает на 56 странице.) Письма... Вот, слушайте. (Читает.) «Милостивая государыня, многоуважаемая Ольга Алексеевна. Когда я прибыл в „Европейскую гостиницу“ (ровно в три часа), то швейцар сказал мне прямо, что Вас нет дома, что Вы выехали. Отдавая билетик мой... — ну тут имеется в виду визитная карточка — ...я еще раз спросил — и он опять ответил мне то же самое. Наконец, уходя, никак не доверяя словам швейцара, спросил его в третий раз, настоятельно: не ошибся ли он? И он в третий раз и уже с грубостию ответил мне: „Сказано, что нет, значит нет“. Все это пишу в такой подробности, чтоб вы не подумали как-нибудь, что я...» Ну и далее — объяснения.

Роман Петрович. Это он?

Швейцар Николай. Прапрадед мой. (Закрыл книгу, заложив закладкой.)

Роман Петрович. Вы точно это знаете?

Швейцар Николай. Абсолютно. Во-первых, существует семейное предание. А во-вторых, я наводил справки... по нашим каналам. Мой прапрадед действительно служил тогда в «Европейской». Так что, считайте, я пошел в швейцары из-за любви к литературе.

Роман Петрович. Поразительно... А комментарии... там есть к этому?

Швейцар Николай. К этому нет. Я уже потом написал заметку, отправил: почтой. Обещали опубликовать в дополнениях.

Нина Львовна. Вон вы какой, оказывается.

Швейцар Николай. Ну я пошел. Знайте, Роман Петрович, мы вас помним и любим. Не горюйте. Счастливо. (Удаляется в сопровождении Нины Львовны.)

Роман Петрович берет книгу, открывает на заложенной странице, читает заинтересованно. Хмыкает, удивляется.

Нина Львовна (входя). Все-таки жизнь богаче литературы. Давно сказано.

Роман Петрович. И фантастичнее.

Нина Львовна. Что главное.

Роман Петрович. Вот именно.

Нина Львовна. Какой замечательный молодой человек! Обязательно вставь его в свою пьесу.

Роман Петрович (не отрываясь от книги). Я напишу о банкете! Там как раз нужен швейцар.

Нина Львовна. Только чтобы никто не обиделся, хорошо?

Роман Петрович. Потрясающе!.. Достоевский оправдывается!.. Объясняет своей корреспондентке, почему его не пустили!..

Нина Львовна (робко). Ром, а ведь он, получается, надул Достоевского, нет?.. швейцар-то?.. и нахамил.

Роман Петрович. О чем ты говоришь, Нина! (Закрывает книгу.) Тут же другое, совсем другое! Тут живая история! Ты разве не поняла, что случилось?.. Только что! Мы же только что к ней прикоснулись! К истории! Мы! (Ставит книгу на полку.) Сразу захотелось работать.

Нина Львовна. Сядь. Сядь за машинку.

Роман Петрович. Слушай! Мне так захотелось работать! Не объяснить словами как...

Нина Львовна. Утри им нос, Рома.

Роман Петрович. Подожди, подожди, мне надо осмыслить, настроиться...

Нина Львовна. Я могу уйти. Я уйду, да?

Роман Петрович. Наоборот, говори, говори, я слушаю.

Нина Львовна. Что же мне говорить?

Роман Петрович. Что-нибудь говори, ну давай, давай, рассказывай.

Нина Львовна. Да о чем?

Роман Петрович. О чем хочешь!

Нина Львовна. О чем я хочу? Я разве хочу?

Роман Петрович. Нина, не кочевряжься, рассказывай. Вот об этом давай. О том, что только что произошло... Как швейцар Николай... Вот об этом.

Нина Львовна. Рома, я не понимаю, что ты требуешь от меня...

Роман Петрович. Не требую, а прошу. Я прошу тебя рассказать мне эпизод, как швейцар Николай... и так далее! Я хочу почувствовать, как ты чувствуешь!

Нина Львовна. Как швейцар Николай?..

Роман Петрович. Да, да, да!.. Как швейцар Николай сидел в этом кресле... Дальше! Что было дальше?..

Нина Львовна. Дальше? (Несмело.) Он перечислял фамилии... ты сам слышал... А мы с тобой не соглашались идти в ресторан.

Роман Петрович. Нина! Не халтурь! Мне надо увидеть твоими глазами!

Нина Львовна. Швейцар Николай перечисляет фамилии... Иванов, Петров, Сидоров... А ты говоришь: нет, нет, не уговаривайте...

Роман Петрович. Вот так.

Нина Львовна (смелее). Он опять: Иванов, Петров, Сидоров... А ты говоришь: Николай, не будет ли у вас неприятностей, вы сидите у нас... в рабочее время? А он говорит: нет, не будет. Я себе сам начальник. И еще говорит: мне очень нравится ваша квартира... такая старинная, уютная... я очень люблю в гости к вам приходить...

Роман Петрович. Нет, Нина, нет. Переходи к Достоевскому. Достоевский пришел в гостиницу.

Нина Львовна. А навстречу швейцар. «Здравствуйте, Федор Михайлович, вы куда?» — «А вот к такой-то». — «А она выехала». — «Быть не может». Пошел искать. Снова подходит к швейцару.

Роман Петрович. Нет, Нина, нет! Расскажи, как мы познакомились.

Нина Львовна. Мы?

Роман Петрович. Да! Как мы с тобой познакомились!

Нина Львовна. Но ведь ты сам знаешь.

Роман Петрович. Мне надо услышать живую речь!

Нина Львовна. Я тебе уже об этом рассказывала.

Роман Петрович. Я забыл.

Пауза.

Нина Львовна. Ты забыл, как мы познакомились?

Роман Петрович. Я забыл, как ты рассказывала мне. Как мы познакомились.

Пауза.

Нина Львовна. Ты сказал, что хочешь писать про банкет. Зачем тебе как мы познакомились?

Роман Петрович. Для контраста. Нина! Не задавай глупых вопросов! Я строю второй план. А еще будет третий. Если тебе тяжело, так и скажи: мне тяжело.

Нина Львовна. Мне действительно тяжело. Вот именно, тяжело. Мне тяжело общаться с тобой, когда на тебя накатывает вдохновение. Тяжело жить с ощущением, что живешь в сумасшедшем доме. Я тяжело засыпаю после того, как ты будишь меня среди ночи... Ты этой ночью снова кричал. Ты знаешь, что ты кричишь по ночам?

Роман Петрович. Только во сне.

Нина Львовна. Покричал бы ты у меня не во сне!

Роман Петрович. «Больной возбужден в пределах постели». Аментивный синдром. Мне снятся кошмары.

Нина Львовна. Что же тебе снится такое?

Роман Петрович. Разве запомнишь?

Нина Львовна. Кричишь, а не запоминаешь.

Роман Петрович. Ты все сказала?

Нина Львовна. Нет, не все.

Пауза.

Роман Петрович. Ну, давай, давай, я слушаю.

Нина Львовна (собирается с мыслями). Это было давно. Мы были молодыми... Нет, не так. Был апрель. Дни становились длиннее. Солнце светило. Уже продавались мимозы.

Роман Петрович. Нина, мне не надо лирики. Мне надо действие. Экшен, экшен! Действие и прямую речь.

Нина Львовна. А если ты будешь критиковать, я вообще не скажу ни слова.

Роман Петрович. Хорошо. Продолжай.

Нина Львовна. За мной ухаживал Потоцкий. Я была молодая, красивая. Он хотел жениться на мне. А у меня не было туфель. То есть не было выходных... Совсем выходных... Нас пригласили Васильевы. Я попросила туфли у сестры. У нее были. Она дала.

Роман Петрович. И что она при этом тебе сказала?

Нина Львовна. Она сказала: «Нинка, оторвешь каблук, на твоей голове чинить буду!»

Роман Петрович. Очень хорошо.

Нина Львовна. Гостей было много. Было весело. Танцевали. Пели. Я ни на кого не обращала внимания. Со мной был Потоцкий.

Роман Петрович. И что он тебе говорил?

Нина Львовна. Ниночка, ты такая хорошая, ты такая красивая, с тобой так радостно...

Роман Петрович. Отлично. А ты?

Нина Львовна. А я говорила: «Потоцкий, давай убежим!»

Роман Петрович. А он?

Нина Львовна. А он — ничего. Он остался. Потом, когда все подвыпили, раскрепостились, тут уже ты проявился... во всем блеске. Я тебя даже не замечала до этого. Сидит хмырь, и пусть сидит.

Роман Петрович. Я что-то сказал?

Нина Львовна. Ты сказал: «Наполним бокалы, друзья!»

Роман Петрович. Нина, просто отлично! Ты молодец!

Нина Львовна. И наклонился ко мне...

Роман Петрович. И сказал?

Нина Львовна. И сказал: «Мадмуазель, разрешите...»

Роман Петрович. Отлично!

Нина Львовна. И снял мою туфлю!

Роман Петрович. Блеск!

Нина Львовна. И наполнил шампанским!

Роман Петрович. Брависсимо!

Нина Львовна. И сказал... и сказал... ты сказал: «Друзья! Я пью за самую красивую женщину из всех красавиц, которых встречал на белом свете!»

Роман Петрович. Брависсимо, Нина! Кино! Кино! Феллини бы меня похвалил!

Нина Львовна. И выпил!

Роман Петрович. Нинка, ты гений! Ты гений! Ты гений!

Нина Львовна. Я была молодая, глупая. На меня такие жесты могли еще производить впечатление.

Роман Петрович. Ну а он?.. он что сказал?

Нина Львовна. Потоцкий? Что сказал он, уже не имело никакого значения.

Роман Петрович. Ниночка! Как я тебя люблю! Солнце мое, Нинуль...

Нина Львовна. А потом ты стал говорить «вот именно».

Роман Петрович. Вот именно?

Нина Львовна. И я стала говорить «вот именно».

Роман Петрович. Вот именно.

Нина Львовна. Вот именно, Рома. Так и живем.

Пауза.

Роман Петрович. Нет, Нина, я тебя люблю, как никого никогда не любил. Ты даже не можешь представить всю глубину... Столько лет, и хотя бы на йоту... Хоть бы на йоту уменьшилось... Нина! Я — твой! Ты — моя! Моя! Ты!

Нина Львовна. Не надо, Рома, мне не нравится, когда ты произносишь подобные тексты.

Роман Петрович. А тебе вообще мои тексты не нравятся.

Нина Львовна. Если бы мне нравились твои тексты, ты бы уже давно перестал писать.

Роман Петрович. Это женская логика. Нам недоступна.

Нина Львовна. А ты работай, Рома, работай.

Роман Петрович сел за машинку.

Роман Петрович (глядя на белый лист бумаги). Сейчас. (Сосредотачивается.)

Нина Львовна. Вообще-то, при здравом размышлении... в этом есть что-то... от извращения.

Роман Петрович (не отрывая взгляда от бумаги). Да? В чем же тебе видится извращение: в том, что я пил из туфли, или в том, что из туфли твоей сестры?

Нина Львовна. Я бы сказала не так. (Но как — не говорит.)

Роман Петрович. Нина, ты не права. Ты гений. (Все так же глядит на бумагу.)

Пауза.

Нина Львовна. «А знаешь, как я жила в девушках?»

Роман Петрович (не заметив подвоха). Как?

Нина Львовна. «Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключик, умоюсь, принесу с собой водицы и все-все цветы в доме полью...»

Роман Петрович. Какие... цветы?

Нина Львовна. «У меня цветов было много, много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы, — у нас полон дом был странниц да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату...» Надо же, помню!.. «...По бархату золотом, а странницы станут рассказывать, где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют».

Роман Петрович. «Бесприданница».

Нина Львовна. Сам ты бесприданница! «Так до обеда время и пройдет». Есть хочется. Ты почему не печатаешь?

Роман Петрович. Тебя слушаю. (Догадался.) «Гроза».

Нина Львовна. Давно бы напечатал что-нибудь.

Роман Петрович. Давно не печатал. Не начать.

Нина Львовна. Разучился?

Роман Петрович. Не знаю. Нет. Но бумага... Она... (Отодвигается от машинки.) Нина, ты гений. Как я тебя полюбил. (Встает, подходит к стене, берется за вьюшку.)

Нина Львовна. Не открывай! Зачем?

Роман Петрович. Не буду. (Отходит.) Мы туда не пошли. Мы молодцы. Бог нас уберег... Вот что, Нина: пусть это будет все с Двоеглазовым. Что ты рассказала.

Нина Львовна. А не с Катериной?

Роман Петрович. А не с Потоцким. Я тебя отобью у Двоеглазова. Как у Потоцкого, но только у Двоеглазова. Решено. Отбил. Отобью. С шампанским.

Нина Львовна. Тебе виднее.

Роман Петрович (решительно). Заметано.

Нина Львовна. Хочешь, расскажу, как ты пришел к нам в студию, помнишь... давным-давно, перед самым развалом? А потом ругался. Говорил, что все самодеятельность.

Роман Петрович (задумчиво). Да, пожалуй, хочу.

Нина Львовна. А хочешь, я тебе расскажу, как ты приезжал ко мне в Красную Горку?

Роман Петрович. Да, Нина.

Нина Львовна. А как бежал за трамваем, когда разводились?

Роман Петрович. Да, Нина.

Нина Львовна. А как кричал меня во дворе, когда я жила в Угловом переулке?

Роман Петрович. Да, Нина.

Нина Львовна. Ну так что же тебе рассказать?

Роман Петрович. Нина, милая, Нинуль, расскажи мне... скажи мне... ты мне когда-нибудь изменяла?

Пауза.

Нина Львовна. С ума сошел?

Роман Петрович. Ну а что тут особенного? Что было, то было, если было. Ты же сама знаешь, как я к этому отношусь. Дело прошлое. А не было, так не было.

Нина Львовна. Роман, ты в своем уме?

Роман Петрович. Да ведь мне это совершенно безразлично. Я ж только из любопытства. Не буду же я ругаться, как ты думаешь?

Нина Львовна. Я ничего не думаю.

Роман Петрович. Если думаешь, я сцену устрою, я, не думай, не устрою. Кем бы я был, если б устроил?

Нина Львовна. Ты о чем говоришь, Роман? Ты это серьезно?

Роман Петрович. Ну вот видишь... Я ведь знал, что ты не ответишь. Только почему, не понимаю. Потому, наверное, что я к тебе более искренно отношусь... чем ты ко мне.

Нина Львовна. Рома, дорогой мой... извини... но у тебя, по-моему, маразм начинается.

Роман Петрович. Ну хорошо. Прекратили. Просто я тебя очень сильно люблю, и ничего моего чувства к тебе не поколеблет. Теперь это называется маразмом. Не понимаю, почему ты этому придаешь такое значение.

Нина Львовна. Чему — этому?

Роман Петрович. Этому. О чем спросил.

Нина Львовна. Я? придаю? значение? — этому?

Роман Петрович. Если бы не придавала, сказала бы просто, и ничего бы ровным счетом не произошло.

Нина Львовна. Роман, ты хочешь услышать, что я тебе изменяла...

Роман Петрович. Я не мазохист. Я просто полюбопытствовал. Не хочешь — не говори.

Нина Львовна. Ты хочешь... чтобы я сказала: «Да, изменяла...»

Роман Петрович. Если нет, сказала бы «нет». А что тут такого?

Нина Львовна. А если да, сказала бы «да»?

Роман Петрович. Ну а как же? Если да, то да. Я же правду спрашиваю?

Нина Львовна. Ну, допустим да, что дальше тогда?

Роман Петрович. А когда?

Нина Львовна. Другой бы спросил с кем.

Роман Петрович. Вот именно.

Нина Львовна. Вот именно.

Пауза.

Роман Петрович. Ну и с кем?

Нина Львовна. Ни с кем.

Роман Петрович. А я знаю с кем.

Нина Львовна. Знаешь с кем?

Роман Петрович. И когда.

Нина Львовна. И когда?

Роман Петрович. А тогда. Вот когда. На юге. Тогда.

Нина Львовна. Когда на юге?

Роман Петрович. Тогда на юге.

Пауза.

Нина Львовна. С кем же я могла на юге — тогда?

Роман Петрович. А с тем усатым, забыла?

Нина Львовна. Роман, ты идиот. (Пауза.) Роман, ты идиот.

Роман Петрович. В чем же проявляется мой идиотизм, разрешите спросить?

Нина Львовна. В том, что ты идиот.

Роман Петрович. Оскорбила, а дальше?

Нина Львовна. Я себя оскорбила. Себя! Столько лет... с таким идиотом!.. Идиотка!

Роман Петрович. Если бы я был идиотом, Нинуль... Если бы я не был идиотом... Если бы я был не идиотом... Не знаю, что было бы... если бы не был, а был... С нами!

Нина Львовна. Кому рассказать!.. не поверят!..

Роман Петрович. Ладно, проехали.

Нина Львовна. Никуда не проехали! Я тебе покажу «проехали»!

Роман Петрович. Я замолчал.

Нина Львовна. Я тебе покажу «замолчал»!

Роман Петрович. Кто же знал, что эта тема такая для тебя болезненная?..

Нина Львовна. Замолчи, идиот!

Роман Петрович. Побеседовали. (Замолкает.)

Нина Львовна. Боже, какое убожество, какое ничтожество, какая дрянь!.. И я страдала из-за него, теряла здоровье!.. Что стало со мной? Почему я терплю?.. Годы ушли, годы ушли!.. На что?..

Роман Петрович. Нина, успокойся, пожалуйста.

Нина Львовна. Кто ты такой, чтобы мне указывать?.. Что ты такое?.. Что ты умеешь?.. Ты умеешь хоть что-нибудь кроме своей писанины? Ты не можешь повесить на крючок полотенце!.. Ты чашку возьмешь — не поставишь на место!.. Ты хоть раз вымыл за собой тарелку?.. Где твои стельки?! Не приставай ко мне!.. И он еще говорит!.. Ты ничего не знаешь обо мне!.. Ни-че-гошеньки!.. Ничего! (Плачет.) Ты даже не знаешь, где твое направление к окулисту! И он смеет быть недовольным, если я смотрю телевизор! (Рыдания.)

Роман Петрович. Нина! Немедленно успокойся! Ты обязана успокоиться!

Нина Львовна. У-у-уй-й-йди!

В дверях появляется Офицеров.

Офицеров. Тук-тук.

Он держит нечто крупноформатное, в роскошном переплете — красочное, праздничное, подарочное.

Роман Петрович (сердито). Что еще за явление?

Увидев Офицерова, Нина Львовна уходит за ширму. Там, сильная женщина, она скоро возьмет себя в руки. Она молодец.

Офицеров. Я не явление. Я — я. (Подшофе!)

Роман Петрович. Один?

Офицеров (помолчав и потоптавшись на месте). Один. (Подшофе, но в пределах простительного.)

Роман Петрович (строго). А где Ляля?

Офицеров (дерзко). Там.

Тягостен разговор с Офицеровым. Реплики обрастают паузами. Это надолго.

Роман Петрович. Ляля там, а ты здесь?

Офицеров. Я к вам пришел.

Роман Петрович. Олег! Ты оставил свою барышню там! С кем неизвестно, где неизвестно!.. Там!

Офицеров. Там свои. Там у нас та-ра-рам... Там хорошие люди. Там здорово. Нам.

Роман Петрович. Зачем явился?

Офицеров. За вам... За вами, Роман Петрович. Пошли.

Роман Петрович. Если за мной, убирайся назад. Мне некогда. Я работаю.

Офицеров. Там хорошо.

Роман Петрович. Я все сказал.

Офицеров. Вот и Нина Львовна расстраивается. (Услышал всхлип.)

Роман Петрович. Не трогай Нину Львовну... в таком контексте!

Офицеров. Посмотрите меню.

Роман Петрович. Чего?

Офицеров. Меню. Я принес.

Роман Петрович. Какое меню?

Офицеров. Каким поменяли, меню. Осеннее.

Роман Петрович. Мне не надо меню. Зачем мне меню?

Офицеров. Это ваше меню.

Роман Петрович. Отнеси меню тому, кто дал меню.

Офицеров. Нам всем дали меню. Всем по меню. Это ваше меню. Посмотрите меню.

Роман Петрович. Олег! Не смейся надо мной. К черту меню!

Офицеров. Семьдесят нумерованных экземпляров, меню. Раритет, а не меню. Отпечатано типографским способом... А какой переплет!.. Посмотрите, Роман Петрович! Меню!

Роман Петрович (берет в руки). Я сначала подумал, ты мне адрес принес. Поздравительный.

Офицеров. Нет, меню.

Роман Петрович. Прошлый раз поскромнее было... меню.

Офицеров. А теперь с размахом. Меню. Теперь все с размахом. Размах.

Нина Львовна (из-за ширмы, еще всхлипывая). Ну и чем вас там кормят... в меню?

Офицеров. Посмотрите, Нина Львовна, вам понравится.

Роман Петрович. Ба! Да здесь вязью даже... Какая безвкусица!

Офицеров. Безвкусица, а вкусица.

Роман Петрович. Что-то ты несешь, Олег, нехорошее.

Офицеров. Вкусно, хоть и безвкусно.

Роман Петрович. Пошлость какую-то. (Закрыл меню.)

Офицеров. Так ведь вкусно же, вам говорят!.. И все вас вспоминают.

Роман Петрович. Кто меня вспоминает?

Офицеров. Все.

Роман Петрович. Не выдумывай.

Офицеров. Все, говорю.

Роман Петрович. Как же могут меня все вспоминать?

Офицеров. Абылтост.

Роман Петрович. Как ты сказал?

Офицеров. Абылт ост.

Роман Петрович. Повтори. Не расслышал.

Офицеров. А. Был. Тост.

Роман Петрович. Чей?

Офицеров. А не помню.

Роман Петрович. Каким же ты местом слушал?

Офицеров. Роман Петрович, пошли.

Роман Петрович. И что же... про меня говорили?

Офицеров. Да я не слушал, Роман Петрович.

Роман Петрович. Значит, не про меня. Про меню. Как пить дать, про меню.

Офицеров. И про меню. И про вас.

Нина Львовна (из-за ширмы). А вас, Олег... вас посылал кто-нибудь?

Офицеров (собравшись с мыслями). Сам.

Роман Петрович (недоверчиво). Сам? (Показывает пальцем наверх.)

Офицеров. Я сам... Сам.

Роман Петрович. Я сам с усам.

Офицеров. Ляленька вас приглашает. Обоих.

Роман Петрович. Ляленька нас приглашает?.. Нас приглашает Ляленька, которую пригласил ты, Офицеров, которого никто не пригласил!

Офицеров. Меня бы тогда не пустили. Я перманентно.

Роман Петрович. Тебя не пустишь.

Офицеров. И дали меню.

Нина Львовна (из-за ширмы). Слушайте, Олег, а за кого пили еще?

Офицеров. За Грибова...

Нина Львовна. Ну это понятно.

Офицеров. За директора ресторана. За шеф-повара. За многих других. Не запоминал.

Роман Петрович. Выходит, заживо похоронили.

Офицеров. Кого — заживо?

Роман Петрович. Меня — заживо. За глаза потому что.

Офицеров. Вы живы, Роман Петрович.

Роман Петрович. Спасибо. Ты все-таки вспомни, они за здоровье мое пили или просто так... поминали?

Офицеров. Кто?

Роман Петрович. А иди ты, Олег.

Офицеров. Идемте, Роман Петрович.

Нина Львовна выходит из-за ширмы.

Нина Львовна. Скажите, Олег, а была ли там культурная программа?

Роман Петрович. Нинуль, как ты выражаешься?

Нина Львовна. Достаточно ясно.

Офицеров. Да.

Нина Львовна. Что «да»?

Офицеров. Был канкан.

Роман Петрович. Прошлый раз канкана не было.

Офицеров. Был и еще будет. Перед десертом.

Нина Львовна. А что-нибудь литературное было?

Офицеров. Двоеглазов читал стихи.

Нина Львовна. Двоеглазов — стихи? Это оригинально.

Роман Петрович. Представляю, какая пошлятина.

Офицеров. Да.

Роман Петрович. Вот именно.

Офицеров. Да.

Нина Львовна. Что — вот именно — да?

Роман Петрович. Он сказал, что пошлятина — да.

Нина Львовна. Олег, они вам действительно показались пошлыми?

Офицеров. Очень пошлые. Да.

Нина Львовна. Смотри-ка.

Роман Петрович. А что ел Двоеглазов?

Офицеров. Все ел. Ел и ест.

Роман Петрович. Так ему же нельзя. У него язва.

Нина Львовна. И печень.

Роман Петрович. Вот именно, печень.

Офицеров. И печень, и почки...

Роман Петрович и Нина Львовна (вместе). И почки?

Офицеров. Почки в мадере с шампиньонами. Печень налима с клецками в белом вине. Там написано все... в меню.

Пауза. Роман Петрович открывает меню.

Роман Петрович. Неужели он и острое ест?

Офицеров. За обе щеки.

Роман Петрович. А говорили, диета.

Нина Львовна. Он не помрет?

Офицеров. Такие долго живут.

Роман Петрович. Нина, ты слышала? Ты слышала, что сказал Олег? Я чуть было не сказал «вот именно».

Нина Львовна. Вот именно.

Молчание.

Офицеров. Но силы его на исходе.

Роман Петрович. Еще бы.

Нина Львовна (Олегу). Смотрите, ребята, как бы вам не пришлось вызывать скорую.

Молчание.

Офицеров. Да!

Еще дольше.

Нина Львовна. Олег, вам чем-то не нравится Двоеглазов?

Офицеров. Омерзительный тип.

Роман Петрович. Что же в нем омерзительного такого?

Офицеров. Все.

Роман Петрович. Ну что он там — за столом чавкает? Угрожает кому-нибудь? Сплетничает?

Нина Львовна. Отстань от него. Он все уже сказал. И очень точно.

Офицеров. Я бы вызвал его на дуэль.

Роман Петрович. Это мальчишество.

Нина Львовна. За что, Олег?

Офицеров. Можно я не буду отвечать на ваш вопрос?

Нина Львовна. Да, да, конечно.

Помолчали.

Роман Петрович. Так он, поди, и пьет еще?

Офицеров. Рюмку за рюмкой.

Роман Петрович. А что же он пьет?

Офицеров. А все, там в меню все есть.

Роман Петрович. Невозможно поверить. Язва, печень... И все-таки верю.

Нина Львовна. Другого и быть не могло.

Роман Петрович. Он пьяный уже?

Офицеров. Ну ведь я же не пьяный... уже?

Нина Львовна. Олег, не пейте больше. Вы не один.

Офицеров. Я больше не буду, Нина Львовна. Я к Ляле пойду. Она ждет.

Роман Петрович. Иди, иди скорее. Пойдем, провожу... до лестницы.

Нина Львовна. Берегите себя, Олег.

Офицеров. До свидания, Нина Львовна.

Нина Львовна. До свидания, друг мой, иди.

Офицеров удаляется в сопровождении Романа Петровича. Нина Львовна пребывает в задумчивости.

3

Прошло сколько-то времени: не то десять минут, не то пятьдесят.

Темнота.

Голос Нины Львовны (строгий). Зачем ты выключил свет?

Голос Романа Петровича (отважный). Я на печку смотрю! Подожди, сейчас.

Голос Нины Львовны. Не валяй дурака! Включи немедленно!

Роман Петрович покорился. Светло. Нина Львовна сидит за столом. Перед ней — раскрытое меню.

Роман Петрович. Так, вспомнилось... (Пауза. Стоит возле печки.) Печка, печка. Печка, ты моя печка. Кафельная, нефункциональная... Вот, говорят, дымоход засорился. Теперь уже и не вычистишь. А я печку, Нина, когда мне двадцать лет было, тогда и топил последний раз. Стихи жег. Страниц пятьсот, и все о любви. Нет, рукописи горят, горят. Плохо, но горят. Сначала одна страница, потом другая, постранично горят... словно огонь читает. А с торца не горит, с торца рукопись только обугливается. (Ждет, что скажет Нина Львовна — напрасно.) Помнишь, ты мне рассказывала, как я корью в детстве болел? А на печке светофор отражался. Тогда светофор висел напротив окна... на той стороне улицы... и отражался пятнышком... вот здесь где-то, вот тут... (Показывает пальцем.) А я болел. Свет выключат, я лежу ночью, темно, и болею. Нина, расскажи, я ведь тебе рассказывал, помнишь? У тебя хорошо получается.

Нина Львовна молчит.

Здесь кровать стояла... А я на печку смотрю. Сначала зелененькое такое, потом желтенькое, потом красненькое... Слушай! Какие стихи, помнишь?.. Помнишь, я написал?.. Хорошие! Тебе понравились. Сама говорила. Э-э-э-э. (Напряжение памяти.)

Жарко. Не спится. Жарко.

(Читает извиняющимся тоном, без выражения.)

Жалко, что свет выключен.

Дворник на улице шаркает.

Скоро меня вылечат.

А мог стать поэтом. Почему не стал поэтом? (Пауза.) «Воспоминание» называется. Уже когда достиг высот профессионализма. Э-э-э-э. (Ждет подсказки.)

Нина Львовна (сквозь зубы). Вижу на печке...

Роман Петрович (преисполненный благодарности).

Вижу на печке кафельной

Что-то неправильной формы,

Точно холодная капелька,

Как огонек светофора...

Да... светофор отражается... Это на печке кафельной... так светофор отражается... словно холодная капелька...

Зеленая капелька вроде как...

А дальше составные будут рифмы... очень мне нравится...

Зеленая капелька вроде как...

(«вроде как»!..)

маленькая изумрудинка,

а после желтая будет как

полуразмытая родинка...

Скажи, образность, Нинуль!

Родинка... только не долго...

Сразу появится красная,

Кто-то как будто подкрался

И уколол иголкой.

Будто подкрался кто-то...

Жарко... Не спится... Поздно...

Слышу: за стенкой шепот.

Рядом на столике что-то

Противоскарлатинозное...

Скарлатина, значит, была, а не корь. Скарлатина. А ты печку срыть мечтаешь... (Трет кулаком глаз.) Теперь ничего не увидишь, светофор перевесили. (Косится на Нину Львовну, следит за реакцией.)

Нина Львовна (глядя в меню). Салат «Вечерний» из сельдерея и овощей... с ореховым соусом. (Молчание.) Салат «Северное сияние» из яблок, мандаринов и чернослива со взбитыми сливками... Со взбитыми сливками... (Пожимает плечами.) Опята в сметане... (Закрывает меню. И вновь открывает.) Форель фаршированная с зеленым маслом...

Роман Петрович. Зачем же масло зеленое? (Подошел, заглядывает в меню через плечо.) Нинуля, ку-ку!

Нина Львовна. Устрицы в корзиночках.

Роман Петрович. Зачем же в корзиночках?

Нина Львовна. Ты мне мешаешь. Фазан по-смирновски жареный...

Пауза.

Роман Петрович. ...с каштанами. Ты сердишься на меня?

Нина Львовна. Белуга... Я? Я не сержусь.

Роман Петрович. Фу, а это к чему?

Нина Львовна. Бедрышки...

Роман Петрович. Бедрышки лягушачьи с лимоном... Пижоны.

Нина Львовна глазам не верит.

А ведь правильнее было бы «лягушачьи окорочка», нет?

Нина Львовна. Нет. (Закрыла меню.)

Роман Петрович. Каждому гостю по бедрышку. Каждому гостю по окорочку. Да, ты права: по бедрышку лучше.

Пауза. Нина Львовна терпеливо ждет.

Этот вечер запомнится лягушачьими бедрышками. Все будут рассказывать: там были лягушачьи бедрышки!.. Какая экзотика!.. На то и рассчитано. (Отходит.)

Нина Львовна открывает меню. Теперь про себя читает.

По-видимому, осенью лягушки питательнее. (Пауза.) Откуда осенью лягушки? А! Маринованные. Я тебя чем-то обидел?

Нина Львовна. Нет, ничем.

Роман Петрович. Посмотри, как он раскусил Двоеглазова. Мы несправедливы к Олегу... Сразу! С первого взгляда!.. Вообще, при всей бестолковости в его отношении к нам есть что-то трогательное. Принес меню. Давай потанцуем.

Нина Львовна спокойна, как сфинкс.

А почему бы и нет? Все танцуют внизу, а я с тобой лет десять не танцевал. Почему бы и не потанцевать, когда танцуют другие? Сейчас музыку принесу.

Нина Львовна. Парфе кофейное.

Роман Петрович. Или вьюшку достану.

Нина Львовна. Трюфели.

Роман Петрович (помолчав). Тут даже не бестолковость. Тут просто мельтешенье какое-то... Это у него от зажатости. Он зажат, нераскрепощен, природная скромность... А еще Офицеров!.. Умный же человек, добрый. Талантливый.

Нина Львовна. Ты с ним излишне суров. (Закрыла меню.) Ты высокомерен, Роман. Мы оба высокомерны. Нельзя так относиться к людям. Нельзя. Если бы нас позвали, мы бы обязательно пошли. Были бы там, среди них, и помалкивали бы. Я бы ела опята как ни в чем не бывало. Мне, между прочим, нравятся опята в сметане, скажу тебе честно.

Роман Петрович. Да я бы сам устриц поел... тем более в корзиночках! Но есть все-таки принципиальные вещи. Есть первый план, есть второй, а есть третий, четвертый... Представь, Нина, последний актер. Были актеры — остался последний. И стал он ни много ни мало официантом. Представила? «Осенняя смена меню», лягушачьи окорочка и тому подобное. Все пьют, едят... тут он появляется... поднос, полотенце... А драматург... бывший драматург... нет, просто драматург... писатель драм... да, писатель драм, он, увидев актера, говорит громко...

Нина Львовна. Смотрите, кто пришел. Все было уже.

Роман Петрович. Нет, он не так говорит. Он говорит... Это же наш последний актер!.. Он играл Гамлета!.. А тот говорит...

Нина Львовна. Кушать подано.

Пауза.

Роман Петрович. Откуда ты знаешь?

Нина Львовна. Я все знаю. Читается.

Роман Петрович. Плохо?

Нина Львовна. Очень плохо, Роман. Ты не любишь меня. Не уважаешь. Не ценишь.

Роман Петрович. Люблю. Уважаю. Ценю.

Нина Львовна. Кто тебе дал право так со мной обращаться?

Роман Петрович (покорно). Никто.

Нина Львовна. Почему ты себе позволяешь?

Роман Петрович. По недомыслию.

Нина Львовна. Нельзя так, Рома, нельзя.

Роман Петрович. Действительность, Нина, что капризная женщина: чем ты к ней ближе, тем сильней достает.

Нина Львовна. Сам придумал?

Роман Петрович. Только что.

Нина Львовна. Афоризм требует доработки.

Роман Петрович. Будь любезна, отредактируй.

Нина Львовна. Спасибо.

Роман Петрович. А то — детектив. Они ждут от меня пьесы, а я — детектив.

Нина Львовна. Не пиши, не напишется.

Роман Петрович. Нина. Кому нужна пьеса, если закрыт последний театр?

Нина Львовна. Но в других городах еще есть открытые.

Роман Петрович. Не мешай. Ты всегда мне мешаешь.

Нина Львовна. Я думала... тебе помогаю.

Роман Петрович. Ты всегда думаешь, мне помогаешь, а сама мешаешь.

Нина Львовна. Опять?! Ты слышишь, что говоришь?

Роман Петрович (подойдя к телефону). Нина, Ниночка, Нинуль... (Набирает номер.) Двоеглазов просто умрет!..

Нина Львовна. Ну конечно. От зависти.

Роман Петрович. От обжорства! У меня в детективе. (В трубку.) Здравствуйте, нельзя ли попросить швейцара Николая?.. (Нине Львовне.) Скажи «вот именно».

Нина Львовна (нехотя). Вот именно. (Подошла к печке.)

Роман Петрович. Николай, я вас не оторвал от дежурства?.. Да, да... весь в трудах... ну а как же... У меня к вам вопрос, Николай, по вашей прежней работе... хочу проконсультироваться... Вот некто умер от переедания... Нет, не у нас, у меня, в детективе... да... а как на счет этого... вскрытия... или как его?.. да... на банкете... А если есть подозрения?.. ну мало ли что?.. Так, так... Группа? следственная?.. ага... фотограф?.. Так, так, Николай, я слушаю вас внимательно... Так... Так... Ага...

Нина Львовна рассматривает печку сосредоточенно. Приблизила глаза к треснутой плитке, это сюда тыкал пальцем Роман Петрович. «Холодная капелька», «изумрудинка», «родинка»... Всматривается. Вроде нет ничего. Рука потянулась к выключателю.

(Уже в темноте.) ...Ага, Николай... Так... Так... Так...

4

Прошло сколько-то времени: не то минута, не то час.

Нина Львовна сидит в кресле, глазами следит за Романом Петровичем — как тот по комнате ходит: туда-сюда, туда-сюда...

Роман Петрович. Так. Так. Так. (Думает.)

Нина Львовна. Вспомнила. «Деток-то у меня нет... (Пауза.) Все бы я сидела с ними да забавляла их. Люблю очень с детьми разговаривать, — ангелы ведь это...» (Смеется невесело.)

Роман Петрович (поощряюще). Так. (Останавливается.)

Нина Львовна. «Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы я с неба на землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала с василька на василек по ветру, как бабочка». (В соответствии с ремаркой А. Н. Островского задумалась.)

Роман Петрович помрачнел почему-то. Осунулся. Печать вдохновения с лица сошла. Сел за машинку. Голову руками обхватил. О чем думает, один он знает.

«А я вот что сделаю: пойду в гостиный двор, куплю холста, да и буду шить белье, а потом раздам бедным». Правда, Рома?

Роман Петрович. Мне этого не понять.

Нина Львовна. «И не увидим, как время пройдет... а тут и Тишка приедет».

Роман Петрович. Приедет, приедет... Тишка.

Нина Львовна. А иногда хочется неожиданного чего-нибудь, внезапного, нечаянного. Подарка хочется. Ты ведь мне никогда не даришь подарков.

Роман Петрович. То есть как не дарю?

Нина Львовна. А я не о праздниках, не о днях там рождения. А вот так. Просто так. Просто подарок — без повода.

Роман Петрович. Слушай, вспомни-ка, пожалуйста... ты должна помнить, что я тебе сказал, когда ты подарила мне свитер на Новый год?

Нина Львовна. Я бы тебе сказала, что ты мне сказал, да ведь ты все равно не напишешь. Даже слова не напечатал. Столько времени прошло. Зачем спрашиваешь, эксплуататор?

Роман Петрович. Глупая. Хоть бы что-нибудь смыслила в психологии творчества.

Нина Львовна. Не груби. Что-нибудь, может, и смыслю. Может быть, ты меня уже всю до дна исчерпал. Ничего не осталось, нет меня, вот и замолк. И сказать нечего. Это я тебе, Рома, ход подсказываю. Или у тебя есть другие источники вдохновения?

Роман Петрович. Банальный ход. Очень банальный. Глупости говоришь.

Нина Львовна. Скажи неглупость.

Пауза.

Роман Петрович. Он умер от переедания.

Нина Львовна (серьезно). Осторожно, действительность мстит.

Пауза.

Роман Петрович. За ним числились сомнительные делишки, и он умер от переедания. Малопривлекательная персона. И с большим аппетитом. Но всему приходит конец. За все надо расплачиваться. Прямо в банкетном зале, у всех на глазах. Тут и вспомнили, что у него была язва и печень. Следователь, следственная группа, фотограф... «Осенняя смена меню»... Допрос свидетелей... Все заносится в протокол: сколько выпито, сколько съедено. Следователь поражен. Пусть остальные, но чтобы язвенник — так!.. чтобы печеночник — так!.. Это невероятно. Для этого надо быть самоубийцей. Вот именно, самоубийцей! Это же чистой воды самоубийство! Он знал, на что шел... с язвой и печенью! И кто-то из присутствующих, а там присутствуют мафиози, кто-то из них, из его ж компаньонов или как их назвать, кто-то из тех... вынудил его на это, иначе следователь объяснить не может... такую жуткую смерть. Вот завязочка. Нравится?

Нина Львовна. Нет. Мне не нравится, когда хоронят живых.

Роман Петрович. Я по имени не называл.

Нина Львовна. И так ясно кто.

Роман Петрович. Кто?

В дверях появляется Двоеглазов.

Нина Львовна (упавшим голосом). Двоеглазов.

Из-за спины Двоеглазова выглядывает Ляля. Оба вошли на цыпочках, оба держат по тарелке.

Двоеглазов. Кушать подано! (Хохочет.)

Ляля. Кушать подано! (Смеется.)

Роман Петрович и Нина Львовна: восковая остолбенелость.

Двоеглазов. Не ждали? Не ждали! А мы вам деликатес принесли, рекомендую — лягушачьи ребрышки!

Ляля. Бедрышки!

Двоеглазов. Бедрышки с лимоном... Будьте знакомы, Ольга Ерофеевна!..

Ляля. Тимофеевна!

Двоеглазов. Ваша племянница, господа хорошие. Стыдно такую красавицу прятать!

Ляля. А это Максим Максимыч Двоеглазов.

Двоеглазов. Собственной персоной! (Хохочет.) Ну что рты разинули, дай, Роман, обниму (обнимает, целует). Мало, племянницу прячешь, ты еще и жену не пускаешь!.. Садист! Нинка, гибкая спинка, ты все молодеешь, хитрющая?! (Обнимает и целует Нину Львовну.) Вы никак шкаф переставили?

Роман Петрович. Мы... шкаф переставили?

Нина Львовна. Мы... переставили шкаф.

Двоеглазов (увидев пишущую машинку). Эге, да ты над романом корпишь, сознавайся, Роман?

Роман Петрович. Я Роман, не роман... (Никак в себя не прийти.) Я детектив, детектив...

Двоеглазов. Да кто же теперь детективы читает? Бери с меня пример. Издаю театральные рецензии в двух томах. Там и про тебя есть. Не обессудь.

Нина Львовна. Ляля... как это ты — ушла с одним, пришла с другим?

Ляля. Ой, тетя Нина, что было!..

Двоеглазов. Нин, ты ведь любишь такое, поешь. Он в ребрышках... в бедрышках ничего не смыслит, а тебе, попробуй, понравится. Я больше собственного веса съел. Все! Довольно. Завтра теннисный корт... День разгрузочный. Все!

Роман Петрович. Подожди. Дай сосредоточиться. Как ты себя чувствуешь? Здоров ли?

Двоеглазов. Превосходно себя чувствую, здоровее некуда!

Роман Петрович. Я слышал, ты... на диете?

Двоеглазов. Диета, Роман, — это не догма! Диета жить не мешает!

Нина Львовна. Я все-таки не поняла, где Олег.

Двоеглазов. Хотите живот потрогать? (Выпячивает.)

Нина Львовна. Ляля, где Олег?

Роман Петрович. Да, Ляля, где Олег?

Ляля (растерянно). Олег? (Смотрит на Двоеглазова.)

Входит Грибов. (Сам!)

Грибов-Сам. А вот и я!

Двоеглазов. Виталий Герасимыч! Дорогой!.. Сам городничий пожаловал!..

Грибов-Сам. Ну, Двоеглазов, если б не все свои, я б тебе показал городничего!.. Нина Львовна, очаровательная вы наша, (целует руку) совсем не меняетесь. Роман Петрович! Вот навестить, навестить наведался (рукопожатие)... где вы живете... а то ведь к нам-то не спустится... Пчелка вы наша трудолюбивая... (Увидел Лялю.) Такую красавицу прятали... Ай-я-яй! (Громко.) Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Неловкая пауза. Все ждут, что скажет еще.

Двоеглазов (с внезапным энтузиазмом). А вот я...

Грибов-Сам. Подожди. (Останавливает.) Роман Петрович, очень вас уважаю, очень. Делу время, потехе час, а вы без потехи, без отдыха. Очень это ценю. (Всем.) Я сам трудоголик! Сплю четыре часа! (Достает из пакета сомбреро.) Настоящее. Мексиканское! (Надевает на Романа Петровича.)

Роман Петрович стоит столбом.

От меня лично! (Всем.) Идет?

Двоеглазов. Отлично идет! Превосходно идет!

Ляля (радостно). Дядя Рома, вы так похожи на мексиканца!..

Двоеглазов щелкает пальцами, изображает мексиканский танец. Ляля хлопает в ладоши.

Грибов-Сам. Уже неделя прошла, а не могу, не могу забыть мексиканского солнца!.. Удивительная страна. Энчиладос! Жгучие лепешки, фаршированные грибами!.. Острая кухня, жгучая кухня!.. Я подписал пять протоколов! Нам показывали творения Диего Риверы, он писал на стенах пульверизатором!.. А все-таки от стереотипов трудно избавиться. Вот пример. Мы думаем, кактусы... думаем, они солнце любят?.. А знаете ли вы, что кактусы, оказывается, боятся прямых солнечных лучей?.. Нет, удивительная страна!.. Кофе, сахарный тростник, кукуруза!.. Почему вы, Роман Петрович, так много работаете? Вы очень много работаете! Почему вы к нам не спустились, почему вас не было с нами? Нам так вас не хватало!..

Двоеглазов. Да, Роман, почему?

Роман Петрович (уклончиво). Ну, значит, не судьба. Не судьба.

Грибов-Сам. Я часто думаю о вас, вспоминаю вас, как вы да что. (Двоеглазову.) Помнишь, на весенней смене меню... Роман Петрович стихи читал! Незабываемо.

Двоеглазов. Ну а как же такое можно забыть?.. Естественно, помню. А ты сам-то помнишь, Роман?

Роман Петрович (угрюмо). Стихи? Что-то не помню.

Двоеглазов. Не помнишь? Ну ты даешь! (Декламирует). «Изменяется все на планете... в том числе...»

Роман Петрович (поспешно). Не надо, не надо, только без этого!..

Двоеглазов. То есть как это «без этого»? Прекрасные стихи, нам всем очень понравились! Правда ведь?

Грибов-Сам. Ужасно понравились!

Двоеглазов (с выражением).

Изменяется все на планете,

В том числе сочетания блюд.

Мы не дети. Какие мы дети,

Что счастливые песни поют?!

Но готов я меню наше славить

По четыреста раз на дню!

Я хочу вас! — еще раз! — поздравить! —

С долгожданною! — сменой! — меню!

Аплодисменты Ляли и Грибова.

Грибов-Сам. Здорово! Здорово!

Роман Петрович. Это не мое! Я так не мог!

Двоеглазов. Не мог, а смог! Захотел и смог!

Роман Петрович. Да не я это, не я!

Двоеглазов. Ты! Как же не ты? Это же твое, прошлогоднее! Гениальные стихи! В своем жанре, но гениальные!

Грибов-Сам. Шедевр, шедевр!

Роман Петрович. Не мог я так написать, я написал по-другому!

Двоеглазов. Роман, не кокетничай, я сам не чужд стихотворству, но здесь ты превзошел меня по всем пунктам, признаю открыто — при всех!

Роман Петрович (Нине Львовне). Да что же это за стихи?.. Это не стихи...

Двоеглазов. Застеснялся! Смотрите-ка, застеснялся!.. Роман, никогда не стесняйся своих произведений! Твои произведения — это уже не твои произведения, они принадлежат истории!

Грибов-Сам. Мы их все издадим, все издадим! До последней строчки, до последней буковки, все!

Нина Львовна. Ну, может быть, не надо все издавать. Мало ли Роман Петрович писал на случай...

Грибов-Сам. А вы, Нина Львовна, перед вами я... Просто преклоняюсь я перед вами, вот что! Коленопреклоняюсь! (Бухается перед ней на колени.) Жена писателя! Муза!..

Нина Львовна (испуганно). Что вы делаете? Встаньте немедленно!

Грибов-Сам. Не встану!

Нина Львовна. Я рассержусь!

Грибов-Сам. Сердитесь!

Нина Львовна. Сделайте что-нибудь. Поднимите его.

Роман Петрович. Пожалуйста, встаньте.

Грибов-Сам. Роман Петрович, бесценный вы наш, да если бы вы в Мексике жили, мы бы вас уже в школе проходили как мексиканского классика!

Двоеглазов. Смотри и запоминай, Лялька: Грибов! Сам! Перед тетей твоей стоит на коленях!..

Грибов-Сам. И дядей! Стою и не стесняюсь! И готов сутки стоять. Спасибо, Нина Львовна, за Романа Петровича! (Встает, отряхивается.) Вы знаете, кто вы? Вы не знаете, кто вы! Вы оправдание нашего существования!

Двоеглазов. А как подходят друг другу!.. Я расскажу, покажу. Посмотрите на меня: сейчас вы заплачете все! И ты, Ляля, первой заплачешь! И это будут слезы очищения, Ляля!.. Я расскажу вам, как Нина и Рома... секундочку, секундочку... пожалуйста, вот сюда (выводит Лялю на середину). Держи шампанское, городничий!..

Грибов-Сам. Не называй меня городничим! (Берет бутылку.)

Двоеглазов. Прошу внимания, я в гостях... много лет тому назад... друзья, вечеринка... а там, Ляля, ты!.. Ляля, ты — не Ляля, а Нина! Молодая, красивая Нина! А я не я, а твой дядя, Роман, молодой и красивый! Когда ж это было, Петрович?

Роман Петрович. Я отказываюсь тебя понимать.

Двоеглазов. Как Нина и Роман познакомились... сейчас расскажу... молодые, красивые... Держись за него, а то упадешь.

Ляля держится за Грибова.

(Ляле.) Ниночка, я хочу познакомиться с вами, вы очаровательны, вы лучше всех! Дайте мне, Лялечка, туфельку вашу!.. (Снимает.)

Ляля. Ой. (Стоит на одной ноге.) Что вы делаете?

Двоеглазов. Это не я, это он. Шампанское!

Грибов-Сам наливает шампанское в туфлю.

Ниночка, я пью за тебя, Лялечка, очень ты мне, говорю, понравилась, будь моей!

Нина Львовна. Нет!

Двоеглазов. Да! Да! Да!

Грибов-Сам (Двоеглазову). Браво, Роман!

Двоеглазов тем временем пьет из Лялиной туфли.

Роман Петрович. Бред, бред! Все было не так! (Нине Львовне.) Ну ты же знаешь, все было не так!..

Грибов-Сам. Так! Я верю ему: именно так! (Двоеглазову.) Браво, Роман! (Роману Петровичу.) Браво, Роман Петрович! (Всем.) А что касается шампанского, я забыл рассказать... Байя Шампано!.. Холодный суп из шампанского! С бисквитом и соком из мексиканских ягод. Меня угощали в Гвадалахаре... На весенней смене меню, я отвечаю за свои слова... будем употреблять суп из шампанского!..

Двоеглазов (выпив). Все слышали? Все слышали? Суп из шампанского!

Ляля и Грибов-Сам аплодируют Двоеглазову, Роману Петровичу и Нине Львовне.

Ляля. Какой оригинальный спектакль! (Двоеглазову.) Да вы просто... мачо!..

Двоеглазов надевает ей туфлю, целует ногу.

Нина Львовна (ледяным голосом). Ляля, где Олег? Почему ты ушла, черт побери, с Олегом, а пришла с Двоеглазовым?

Грибов-Сам. И со мной!

Нина Львовна. Где Олег?

Двоеглазов («мачо» такой). Это тот задиристый? Не беспокойтесь, я разговаривал с доктором.

Нина Львовна. С каким еще доктором?

Ляля. Тетя Нина, дядя Рома, так все смешно получилось. (Смешок.) ...И печально. (Еще один.) Они дуэль затеяли, на бутылках...

Грибов-Сам. Обещаю: суп из шампанского!

Ляля. ...Вот Алик и получил пробкой в глаз. Его увезли в травматологический пункт.

Нина Львовна. Ляля, ты пошутила?

Двоеглазов (обиженно). Ничего себе шуточки! Был поединок. Двоеглазов противнику в глаз попал! По-настоящему! (Хохочет.) Есть еще порох в пороховницах!

Грибов-Сам (приосанясь). А я был секундантом! (Пауза.) Все по-честному было, я подтверждаю. Без жульничества. Как мужчина с мужчиной!.. С пяти шагов.

Двоеглазов (проницательно глядя на Романа Петровича). А он, Роман, про нас роман замышляет. Детектив.

Грибов-Сам. Пишите, Роман Петрович, пишите. Спасибо, что помните нас, не забываете. (Посмотрев на лягушачьи бедрышки.) Пишите и ешьте!

Двоеглазов. Ты, говорят, с помощью этого пишешь... ну как же это... ну этого...

Грибов-Сам. Компьютера?

Двоеглазов. Вьюшки!

Грибов-Сам. Вьюшки, вьюшки!.. Столько наслышан!.. Показали бы вьюшку, Роман Петрович? (Достает мобильник.)

Роман Петрович (глядя на Лялю сурово). Никогда, никогда и ни при каких обстоятельствах я не пользовался вьюшкой в литературных целях!

Двоеглазов (смеется). А то б взглянуть... одним глазом.

Грибов-Сам (набирая номер). Глаз мы ему выходим, выходим... глаз... поставим на ноги! (В трубку.) Алле! Козлов, тебя Грибов-Сам беспокоит... Тут такая несообразность... Отвечай, когда подключишь отопление... (Ляле.) Как улица называется?

Ляля. Улица Полярников.

Грибов-Сам. ...на Полярников? Да. Через неделю? Никаких недель. Там люди мерзнут. Завтра!.. Сегодня!.. Сейчас!.. Да. Вот и хорошо. Отдыхай. (Убирает мобильник.)

Ляля хлопает в ладоши.

Станет полегче, Роман Петрович, откроем театр, художественный, драматический... большой! ...станете директором у нас, лады? Только пишите, пишите... (Нине Львовне.) А под окнами сад надо разбить. (Двоеглазову.) Ты похвастался уже?

Двоеглазов. Нет еще.

Грибов-Сам. Что же ты время тянешь? Хвастайся!

Двоеглазов. Я... Я... (Громко. Торжественно.) Я... потомок... легендарного... Двоеглаза!

Роман Петрович (невольно). Вот именно.

Двоеглазов. Вот бумага!

Роман Петрович (в ожидании еще большего). Вот именно!

Двоеглазов (с необыкновенной торжественностью). Этот дом принадлежит мне!

У Романа Петровича не хватает слов, он ловит воздух ртом.

Роман Петрович (неизъяснимый восторг — восторг постижения истины). Вот именно!!! (Не находя слов, призывая весь мир в свидетели.) Вот!.. Вот!.. Вот!..

Садится за машинку, вскакивает, опять садится...

Пауза.

Нина Львовна (с гибельным воодушевлением). Я предвидела это. Все к этому шло. Ничего другого и быть не могло. Как все глупо, пошло, фантастически пошло...

Роман Петрович. Вот именно! Фантастически, Нина!

Яростно стучит на машинке.

Нина Львовна (мужу). Прямым текстом!.. Как есть!.. (Боярыня Морозова.) Ты чувствуешь, Рома?.. Ты чувствуешь, Рома?

Роман Петрович. Не-е-е-ет, не зря, не зря я прожил сегодняшний вечер!

Стучит на машинке.

Ляля. Тетя Нина, дядя Рома, вы только не волнуйтесь, не беспокойтесь... Никто не собирается вас выселять. Откуда? Отсюда?!.. Зачем?.. Все как было, так и останется.

Грибов-Сам. У нас ничего не меняется... Сразу.

Двоеглазов. Да неужели кто-то мог обо мне подумать такое? Я мухи не обижу.

Грибов-Сам. Да если бы кто-нибудь на вас руку поднял... мы бы, Нина Львовна... Мы бы ноги ему оторвали! (Даже топнул — ногой!)

Нина Львовна (мужу — восторженно). «Ноги»!.. «Ноги ему оторвали»!

Роман Петрович. Да, Нина!.. (Печатает.) «Ноги ему оторвали»...

Двоеглазов. А то!

Грибов-Сам. Пишите, Роман Петрович, работайте.

Входит швейцар Николай.

Ляля (мечтательно). А я на Майами... Он меня с собой обещал. (Простодушно показывает на Двоеглазова.) Сначала — на Майами, а потом на Канарские. Вот.

Двоеглазов (увидев швейцара Николая). Зачем же ты, красавица, секреты выдаешь?.. Мы же с тобой договаривались.

Грибов-Сам (покровительственно). Поспешишь — людей насмешишь. (Смеется.)

Двоеглазов (Грибову-Самому). Глядите. Швейцар Николай!

Роман Петрович перестает печатать.

Грибов-Сам (по-барски). Николай Афанасьевич! Сколько лет, сколько зим! Как тебе работается на новом месте?

Швейцар Николай. Спасибо, неплохо. Работа не пыльная.

Грибов-Сам. А я тебе... (Вдруг теряется.) Вам... Я вам это... предложение... (Собравшись с мыслями.) Хотим организовать при городской управе бюро частных расследований. Пойдете... (пауза) директором?

Швейцар Николай. Ну что вы, мне и здесь хорошо. Это у нас потомственное. (Роману Петровичу.) Роман Петрович, так что у вас тут приключилось? Говорите, кто-то умер от переедания?

Роман Петрович (показывая на машинку). Это там, там.

Все. Это там, там...

Швейцар Николай (приняв к сведению). Ах, это там... (Берет Романа Петровича под локоть, отводит в сторону.) Роман Петрович! Тут все, знаете ли, к вам вьюшку смотреть пошли. Дай, думаю, и я поднимусь. (Всем.) Ну так где здесь вьюшка? (Увидел.) Вот эта? (Подходит.) Почему ж вы мне про нее никогда не говорили? Как интересно. (Открывает.) Ого!

Слушают. Есть чему удивиться. Из дыры доносится стук печатной машинки.

Занавес

Послевкусие

(Монолог)

А вот еще вспомнилось... Можно, доктор?.. Мне кажется, вам это тоже будет полезно.

Прошлый раз вы меня спросили, бывает ли такое, чтобы у меня в театре слезы на глазах наворачивались — ну, чтобы пробирало так, по-крепкому... А я не ответил — мы с вами опять на мою сестрицу переключились... как я в детстве за ней подглядывал... Ну вы помните все... Так вот, доктор, я не театрал. Редко бываю. Хотя совсем недавно ходил... В прошлом году, кажется. Или в позапрошлом... Жена повела. И знаете, мне понравилось... даже очень... А жене — категорически нет. Уже не скажу, как назывался спектакль... Что-то современное... Но по классике... По-моему, «Недоросль» был. Мы же с вами проходили в школе, помните? А моя потом утверждала, что это был «Дядя Ваня», — не знаю, она, конечно, лучше меня разбирается... Слышали бы вы, как она ругалась!.. Там действительно было странного много, непривычного... Актеры на поклон голыми вышли... А главный актер все первое действие... впрочем, не важно... Я не поэтому рассказываю. Просто я хочу сказать, что там действительно какая-то тайна была... Какая-то тайна, доктор... Ну что-то такое, что мне определенно понравилось... Мы даже поругались тогда... Она сказала, что такое может хвалить лишь тот, кто способен мучить животных... кошек, собак... Но я никогда не мучил животных... Вы же знаете — мы с вами уже обсуждали это...

Но я не о том хотел. Извините, не туда понесло... Так вот, говорю, в последних числах марта возвращаюсь я, значит, из командировки. Захожу в вагон-ресторан, дай, думаю, выпью сто грамм и съем что-нибудь, и так у меня получается, что за моим столиком еще двое сидят. И очень у них между собой разговор интересный... Короче, мы познакомились. Один из них был помощник режиссера (или сам режиссер, но не первый, а второй режиссер — я в этом не разбираюсь, я буду его просто режиссером называть, хорошо?), а другой — химик. Вернее, химик-технолог. Специалист ни много ни мало по запахам. Одоролог, да? Кажется, так называется... В общем, я даже не знал, что есть такие — генераторы запахов. А вы знали, доктор? В одно такое устройство входит больше десятка химических картриджей, которыми управляют дистанционно, и в зависимости от комбинаций, от того, как эти картриджи сочетаются, возникают те или иные запахи, и в итоге число пахучестей может измеряться сотнями!.. Доктор, я не о парфюмерии — вы понимаете?.. Эти генераторы запахов уже сейчас применяются в областях от парфюмерии очень далеких — в музеях, например. Возьмите хотя бы Великобританию, тут что выясняется: если у них там лондонскому пожару посвящаются экспозиции, то, будьте уверены, все как одна пахнут гарью... Но это ладно. Гораздо интереснее другое... внимание, доктор!.. Генераторы запахов, оказывается, востребованы театральным делом — да, да, современный театр с ними связывает свое будущее. Он (заместитель режиссера который) мне говорит: представьте себе вишневый сад на сцене, — одно дело, когда просто вишневый сад и актеры по нему ходят, слова произносят, подобающие обстоятельствам, а другое — когда вы слышите в зале запах. Есть разница? Конечно, есть! У меня воображение хорошее, я сразу представил. Да, говорю, разница, наверное, потрясающая: вишневый сад, и при этом в зале вишнями пахнет, скошенной травой, цветами!.. Он говорит: ну, можно и так, раз вы хотите, но можно и потоньше взять, не так прямолинейно... Скажем, представьте, на сцене вишневый сад, а в зале запах, так сказать, альтернативный, ведь совсем другая будет история? Герои на сцене в отличие от вас, зрителей, как бы не чувствуют ничего, и вы понимаете, что они думают, что это будто бы вишнями пахнет, но вы-то знаете, чем на самом деле пахнет, вы-то понимаете, в каком мире они живут. Чувствуете нюанс? А можно и по-другому: они там, на сцене, тоже все прекрасно чувствуют, морщатся, дышат через платок, но актеры продолжают играть — то есть живут их герои, живут — морщатся, а живут... И никуда не денешься — все одним воздухом дышим. Такова наша жизнь...

Тут у меня возникло одно сомнение. Не отпугнут ли альтернативные запахи зрителя. Ведь это же испытание — сидеть и нюхать... альтернативные запахи. А он мне говорит: вы сути современного театра не понимаете. Чем больше отталкивает, тем сильнее к себе влечет. Потому и востребованы у наших друзей-технологов самые альтернативные запахи. Среднестатистического лифта, например... Хорошей помойки... Трупный запах... на случай действия в морге... Ну и тому подобное... Вы, говорит, на себя поглядите: еще никаких запахов нет, а у вас уже все на лице изображено — как вы на одно перечисление реагируете. Чувствуете, какой это сильный инструмент? А мне и в самом деле бефстроганов есть расхотелось. А они оба смеются — им хоть бы что!.. Но режиссер (или помощник... как его...), он меня успокоил, он сказал, что нет такой задачи у театра — терроризировать зрителя запахами. Всего должно быть в меру. Все должно тонко подаваться. В идеале запахи должны на подсознание действовать, понимаете, доктор?

На самом деле, у них там все сложнее, с этими генераторами запахов. Мне уже технолог объяснил. Все, о чем театр мечтает, — это дело будущего, хотя и ближайшего. На сей день много еще технических неразрешенных проблем. Запах должен распространяться равномерно по всему залу и появляться одновременно во всех местах, так ведь? По-видимому, надо использовать несколько генераторов. Но как их расположить относительно друг друга?.. Потом, должны быть усилители запахов, причем работающие с полосой пропускания, отвечающей широкому спектру... амбре. Должны использоваться специальные излучатели — с широкой диаграммой направленности. Вам, доктор, это не интересно, наверное, но меня техническая сторона как раз очень сильно заинтересовала. Я же антеннами занимаюсь, приемопередающими... установкой, наладкой... У нас, понимаете, волны электромагнитные, а у них запахи. Мы нашли общий язык.

Что касается технической стороны проекта, мне понравился оптимизм этих ребят. Режиссер сказал, что, может быть, и выходят из моды генераторы мыльных пузырей, но редкий спектакль обходится без генератора дыма и тумана, так вот — скоро на смену всему этому придет настоящая мода на генераторы запахов и генераторы послевкусия, которые, кстати, еще и облегчат работу актерам — не надо будет актерам так сильно выкладываться. А я помню, когда мы с женой на тот спектакль ходили, там все время дым пускали прямо в зал, да еще актеры водой поливали друг друга...

А что это за генератор послевкусия? — спрашиваю. Никогда не слышал о таком.

Ну, говорят мне, это уже и сейчас широко используется. С ним как раз никаких технических проблем нет. Он производит летучие вещества, лишенные запаха, которые сильно влияют на общую атмосферу спектакля. Понимаете, на атмосферу спектакля, доктор!.. А главное — оставляют у зрителя устойчивое ощущение послевкусия. Тут я и вспомнил, как мне после спектакля приятно было, а в чем приятность была, я сам разобраться не мог...

Видели бы вы, как мои собеседники оживились!.. Стали наперебой мне рассказывать, чем замечателен генератор послевкусия и как он посредством летучих веществ без запаха обостряет эту самую атмосферу спектакля, делает ее выразительней, что ли, с точки зрения того, кто сидит в зале.

Это, знаете, чем-то напоминает пищевую добавку «усилитель вкуса» — Е621. Та способствует съеданию любого продукта с большим аппетитом. А это как бы тоже добавка: по сути, отвечает тем же целям, но все же здесь «потребление пищи» больше в духовном протяжении понимается, да?.. Это раньше грубый человек от театра — я бы даже сказал: циничный человек — мог бы при случае заявить с бравадой: зритель все сожрет! А теперь так не скажешь, потому что зритель не «жрет», а «ест», и ест разборчиво, с аппетитом.

Я тогда спросил, а не противозаконно ли это — применять без уведомления зрителя летучие вещества, не имеющие запаха. Мало ли, аллергия будет или еще что... И знаете, мне ответили как? Во-первых, эти вещества совершенно безвредные, а во-вторых, зрителей, оказывается, уведомляют. Оказывается, в программках, там, где «состав», под списком актеров и всех занятых в спектакле ставят буковки «ГП» — генератор послевкусия. То же на афишах — в случае применения этих летучестей там должны быть две буквы — ГП, но обычно они очень маленькие. Оказывается, в Роскомнадзоре выступают за то, чтобы на афишах «ГП» печатали крупными буквами, как, скажем, 18+, но это пока всего лишь рекомендации.

Я, конечно, не такой большой театрал... но вот вы, например, доктор, — вот вы знаете об этом ГП? Я спрашивал и жену, и других — никто не знает.

Потом уже в город когда приехал, первым делом пошел в театральную кассу и изучил афиши. И точно! На некоторых есть — мелко-мелко «ГП».

А тогда, в поезде, я им рассказал про свой случай, и они мне сказали, что тут и размышлять не о чем, — однозначно это был результат воздействия ГП. А что касается жены, они меня спросили, нет ли у нее какой-нибудь патологии... В смысле органов обоняния. А ведь точно! Хронический ринит, понимаете?!. И как следствие — гипосмия!.. Порог восприятия запахов сильно понижен!.. Потому что курит!.. Только поэтому. Я ей давно говорю: брось курить!.. Так ведь нет — курит и курит.

Видите, как все легко объяснилось... А у нас даже ссора была!..

А еще меня интересовало, вызывает ли это ГП зависимость. Сказали, нет. Хотя вопрос до конца не изучен. Театр вообще вызывает зависимость, а когда благодаря ГП вызывает зависимость или когда благодаря другому чему-нибудь, судить трудно... Но будто бы с одного раза не должно быть зависимости...

А вот мне кажется, что у меня с первого раза зависимость... Вот я вам рассказываю, а сам чувствую, как мне туда хочется... Без жены, конечно... Она в этом смысле человек грубый. Не чуткий. Она не почувствует... А мне хочется...

Доктор, а вы не хотите?.. А то давайте... Вместе веселее будет... Там, вы не знаете как... Там... как-то все по-другому... Особенно потом... Когда все завершится... Вот так выходишь на улицу и делаешь глубокий вдох... И так хорошо... хорошо на душе... И чувствуешь его, чувствуешь... как его... послевкусие...

Примечания

1

Возможна постановка вместе с пьесой «Времени вагон» в одном спектакле тем же составом актеров.

2

Возможна постановка вместе с пьесой «За стеклом» в одном спектакле тем же составом актеров.

Content

Дон Педро (Представление в четырех эпизодах)

1

2

3

4

Джон Леннон, отец (Пьеса)

Тесный мир (Вероятно, комедия)

Тесный мир — 1

Человек долга

Тесный мир — 2

Баллада о возвращении

Тесный мир — 3

Судьба

Тесный мир — 4

Берендей (В целом комедия)

ПРОЛОГ

ПЕРВАЯ СТАНЦИЯ

ВТОРАЯ СТАНЦИЯ

ТРЕТЬЯ СТАНЦИЯ

ЧЕТВЕРТАЯ СТАНЦИЯ

ПЯТАЯ СТАНЦИЯ

ШЕСТАЯ СТАНЦИЯ

СЕДЬМАЯ СТАНЦИЯ

ПОСЛЕДНЯЯ СТАНЦИЯ. ЭНС

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

За стеклом (Представление не для зрителей)

Времени вагон (Комедия в четырех положениях)

ПЕРВОЕ

ВТОРОЕ

ТРЕТЬЕ

ЧЕТВЕРТОЕ

1992 год: Путем Колумба (Представление в девяти явлениях)

Явление первое

Явление второе

Явление третье

Явление четвертое

Явление пятое

Явление шестое

Явление седьмое

Явление восьмое

Явление девятое

Шестое июня (Рассказ-монолог)

Страшилки обыкновенные

Табу, актер! (Монопьеса)

Чудо, что я (Комедия в двух действиях)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Часть первая 21 февраля

Часть вторая 21 марта

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Часть третья 21 апреля

Часть четвертая 21 мая

Часть пятая, последняя 21 июня

Осенняя смена меню (Комедия в четырех эпизодах)

1

2

3

4

Послевкусие (Монолог)

Примечания