Сюзанна Кейсен

Прерванная жизнь

Susanna Kaysen

Girl, Interrupted

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 1993 by Susanna Kaysen

© Степанов А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Касательно топографии параллельной вселенной

Меня часто спрашивают: а как ты туда попала? На самом деле людям хочется знать, насколько велики их шансы тоже тут оказаться. У меня нет ответа на этот незаданный вопрос. Одно скажу: попасть сюда несложно.

Нет ничего сложного и в том, чтобы проскользнуть в какую-нибудь параллельную вселенную. Их так много: вселенные преступников, увечных, умирающих, да и мертвых, наверное, тоже. Эти миры существуют параллельно с нашим и похожи на него, но не являются его частью.

Джорджина, моя соседка по палате, загремела сюда молниеносно и бесповоротно – еще когда была на третьем курсе в колледже Вассар. Она сидела в кинотеатре, смотрела фильм, как вдруг на нее обрушилась огромная волна мрака. Мир вдруг исчез – несколько минут его просто не существовало. Она знала, что сошла с ума. Она огляделась, чтобы проверить, не случилось ли с остальными зрителями то же самое; но нет, все были полностью погружены в события на экране. В зале было темно, и этот мрак, наложенный на мрак в ее голове, становился невыносимым. Она кинулась к выходу.

– И что потом? – спросила я у нее.

– Сплошной мрак, – ответила она.

Но в большинстве своем люди перебираются в параллельные миры постепенно, проделывая сначала маленькие отверстия в перегородке между «здесь» и «там», пока не появится достаточно крупное отверстие. А когда оно появляется, кто ж тут устоит?

В параллельной вселенной законы физики не действуют. Поднявшееся вверх не обязательно упадет, всякое тело лишь изредка продолжает удерживаться в состоянии покоя, и уж тем более не стоит рассчитывать на то, что каждое действие обязательно вызовет равное по силе и противоположное по направлению противодействие. И время там другое. Оно может бежать по кругу, может течь в обратном направлении, может двигаться скачками. Сама суть вещей подвижна на молекулярном уровне: столы могут сделаться часами, лицами или цветами.

Но обо всем этом узнаёшь не сразу.

Вот еще одна удивительная особенность параллельной вселенной: из нашего мира ее не видно, но, оказавшись там, можно спокойно увидеть мир, из которого ты пришел. Иногда мир этот кажется громадным и зловещим, подрагивающим, как огромный кусок желе, но бывает и по-другому: когда он крохотный и заманчивый, летит по своей орбите и блестит. Как бы то ни было, проигнорировать его в любом случае не получится.

Из окон любой камеры Алькатраса виден Сан-Франциско.

Такси

– У тебя тут прыщ, – сообщил врач.

А я-то надеялась, что никто не заметит.

– Ты пыталась его выдавить, – продолжил он.

Когда я проснулась – а тем утром я рано проснулась, чтобы не опоздать к доктору – мой прыщ был уже на сносях, он буквально молил о том, чтобы его выдавили. Он жаждал свободы. Высвобождая его из-под маленькой беленькой шапочки, выжимая его до крови, я почувствовала, что исполнила свой долг. Я сделала все, что могла для этого прыща.

– Ты постоянно выдавливаешь прыщи, это навязчивое движение, – не унимался врач.

Я кивнула. Он бы все равно не замолчал, пока я бы с ним не согласилась, так что я кивнула.

– У тебя есть парень?

Я снова кивнула.

– С ним бывают проблемы?

На самом деле это даже и не вопрос был – он сам за меня кивнул.

– И ты постоянно выдавливаешь прыщи, – повторил он, а потом вдруг выскочил из-за своего стола и бросился ко мне. Это был смуглый толстый мужчина, с большим пузом, натянутым как барабан.

– Тебе нужно отдохнуть, – заявил он.

Отдохнуть мне действительно стоило – главным образом, потому, что в тот день я встала рано, чтобы приехать к доктору за город. На трамвае. С двумя пересадками. Чтобы попасть на работу, мне нужно было проделать тот же путь в обратном направлении. От одной только мысли об этом опускались руки.

– А тебе самой так не кажется? – не отходил он от меня. – Тебе самой не кажется, что нужен отдых?

– Да, – ответила я.

Он размашистыми шагами направился в соседнюю комнату. Вскоре я услышала, как он разговаривает с кем-то по телефону.

Впоследствии я частенько размышляла о следующих десяти минутах – моих последних десяти минутах. Мой первый импульс: встать и выйти, пройти обратно на улицу, потом пару перекрестков до трамвайной остановки и подождать трамвая, который отвезет меня обратно к моему парню, от которого одни проблемы, обратно на работу в магазине кухонной утвари. Но у меня не было на все это сил.

Врач вошел обратно в комнату с весьма самодовольным и важным видом.

– Я нашел тебе место в палате, – объявил он. – Там и отдохнешь. Всего лишь пару недель, хорошо? – Он сказал это примирительным тоном, чуть ли не умоляюще, и в этот момент мне стало боязно.

– Давайте в пятницу, – предложила я. Дело было во вторник, и, может, до пятницы я бы туда перехотела.

Врач навалился на меня всем своим пузом и сказал:

– Нет, не в пятницу. Сейчас же.

Мне это показалось не совсем разумным.

– Но у меня планы на обед, – возразила я.

– Можешь про них забыть. Ты не обедать поедешь, а в больницу, – отрезал он с видом триумфатора.

Мы находились за городом, на часах не было и восьми, так что вокруг царила тишина. Добавить к сказанному нам обоим было нечего. Я услышала, как к дому подъезжает такси.

Он взял меня под локоть – зажал своими толстыми пальцами как клешней – и вывел на улицу. Он открыл заднюю дверь такси и затолкал меня вовнутрь. На какое-то мгновение его большая голова очутилась вместе со мною внутри такси. Но потом он отпустил мою руку и захлопнул дверь.

Водитель приспустил стекло со своей стороны.

– Куда?

– Отвезите ее в больницу МакЛин, – ответил он. – И не дайте ей выскочить по дороге, – прибавил он.

Я откинулась на подголовник и закрыла глаза. Теперь хотя бы не надо ждать трамвая, и на том спасибо.

Этиология

Этот человек:

(выберите один ответ)

1. Совершает опасное путешествие, и мы узнаем много нового, когда он/она из него вернется

2. Одержим:

(выберите один ответ)

a) богами

b) богом (т. е. является пророком)

c) злыми духами или демонами

d) дьяволом

3. Является ведьмой (колдуном)

4. Заколдован (вариант пункта 2)

5. Является злодеем, которого необходимо изолировать и наказать

6. Болен, и его/ее необходимо изолировать и лечить с помощью:

(выберите один ответ):

a) пиявок и промывания кишечника

b) удаления матки (если таковая имеется)

c) электрошоковой терапии

d) обертывания в холодные мокрые простыни

e) торазина или стелазина

7. Болен, и на протяжении семи лет должен говорить о своем недуге

8. Является жертвой нетерпимости общества к поведению, не соответствующему его нормам

9. Вменяем, а мир безумен

10. Совершает опасное путешествие, из которого, возможно, никогда не вернется

Огонь

Одна из нас подожгла себя в детстве. Облила бензином и подожгла. Она была слишком маленькой, чтобы водить машину, и я все думала, откуда она взяла бензин. Пришла к соседям и сказала, что папе нужна канистра? Эти мысли лезли в голову каждый раз, когда я ее видела.

Скорее всего, бензин затек во впадинки у ключицы, поскольку сильнее всего у нее были обожжены шея и щеки, испещренные толстыми бороздами белых и светло-розовых шрамов. Шрамы были настолько жесткими и большими, что она даже голову не могла повернуть, и чтобы увидеть стоящего рядом человека, ей приходилось поворачиваться всем телом.

Шрамы безлики. Они совсем не такие, как обычная кожа. Они не выдают ни возраста, ни болезни, ни бледности, ни загара. На них нет волосков, нет морщин. И пор в них тоже нет. Они как чехол: защищают и скрывают то, что под ними. Потому мы ими и обрастаем – нам есть что скрывать.

Ее звали Полли. Наверное, в те дни – или месяцы – когда она обдумывала самоубийство, это милое имя казалось ей нелепым, но оно очень ей подходило теперь, в ее зачехленной жизни человека, который сумел выжить после такого. По ней никогда было нельзя сказать, что она несчастна. Она была добра к несчастным людям, утешала их. Она никогда не жаловалась. И у нее всегда находилось время, чтобы выслушать жалобы других. Она была безупречна в своей непроницаемой розово-белой оболочке. Что бы ни заставило ее совершить этот поступок, что бы ни прошептало: «Умри!» в ее когда-то идеальное, а теперь изрезанное шрамами ушко, она выжгла все это дотла.

Зачем она это сделала? Никто не знал. И никто не отваживался спросить. Это ж сколько надо храбрости, чтобы поджечь себя! Двадцать таблеток аспирина, легкий надрез вдоль вены, полчаса страданий на краю крыши – через это мы все проходили. Некоторые заходили еще дальше и засовывали в рот ствол пистолета. И вот он у тебя во рту, ты чувствуешь вкус металла, пистолет холодный и маслянистый, палец лежит на курке, и только тогда осознаешь, насколько велика пропасть между этим мгновением и тем, о котором ты так долго думала – когда ты спустишь курок. Эту пропасть тебе не преодолеть. Ты кладешь пистолет обратно в ящик. Придется найти другой выход.

Каким был этот момент для нее? Когда она зажгла спичку. Интересно, перепробовала ли она сначала крыши, пистолеты и аспирин? Или просто ее внезапно осенило?

Меня однажды так осенило. Одним утром я проснулась с ясным осознанием того, что сегодня мне надо съесть пятьдесят таблеток аспирина. Это был главный пункт в списке дел на день. Я выложила таблетки в линию на столе и принялась глотать одну за другой, скрупулезно их отсчитывая. Только это же не совсем то, что сделала она. Я могла остановиться после десятой или тридцатой таблетки. А еще могла выйти из дома и потерять сознание – так я и поступила в итоге. Полсотни таблеток аспирина – это очень много, но выйти на улицу и лишиться там чувств, – это как убрать пистолет обратно в ящик.

А она зажгла спичку.

Где? Дома, в гараже, чтобы ничего лишнего не загорелось? В чистом поле? В школьном спортивном зале? В пустом бассейне?

Кто-то ее нашел, но не сразу. Кто ж теперь станет ее целовать, человека без кожи?

Она задалась этим вопросом, когда ей было восемнадцать лет. К тому моменту она провела с нами год. Одни бесновались и вопили, другие сидели, съежившись, и плакали, а Полли смотрела на всех них с улыбкой. Она присаживалась возле перепуганных и успокаивала их самим своим присутствием. В ее улыбке не было ни капли злости, только понимание. Жизнь – это ад, она прекрасно это понимала. Но, судя по улыбке, она все это в себе выжгла. Еще в этой улыбке были нотки собственного превосходства, поскольку больше никому не хватало смелости выжечь это ощущение в себе. Но и к этому она относилась с пониманием. Люди все разные. И все стараются по мере сил.

Как-то утром мы услышали плач, но утренние часы редко бывают спокойными: одни не хотят рано вставать по расписанию, другие жалуются на ночные кошмары. Полли была такой тихой, такой незаметной, что мы даже не обратили внимания на ее отсутствие за столом. После завтрака плач не прекратился.

– Кто это плачет?

Никто не знал.

Плач не утих и к обеду.

– Это плачет Полли, – сообщила Лиза, которая всегда все знала.

– Почему?

Этого даже Лиза не знала.

Под вечер плач превратился в вопли и крики. Сумерки – это вообще время опасное. Поначалу это были просто вопли: «Аааааа!» и «Ээээээ!», но вскоре мы услышали слова.

– Мое лицо! Мое лицо! Мое лицо!

Какие-то голоса пытались ее успокоить, бубнили что-то убаюкивающим тоном, но она до поздней ночи продолжала выкрикивать эти два слова.

– Я так и думала, что рано или поздно это произойдет, – заявила Лиза.

Мне кажется, в этот момент мы все вдруг ощутили, какие ж мы были тупицы.

У нас еще есть шанс когда-нибудь выйти отсюда, а вот ей суждено сидеть взаперти в собственном обожженном теле до самой смерти.

Свобода

Лиза опять сбежала. Мы грустили, потому что она всегда умела нас приободрить. С ней всегда было весело. Ох уж эта Лиза! Даже спустя все эти годы не могу вспоминать ее без улыбки.

Что самое паршивое, ее всегда ловили и притаскивали обратно – грязную, с диким взглядом человека, который видел волю. Она с такой выдумкой проклинала своих пленителей, что даже местные старожилы, которые всякого повидали на своем веку, смеялись над прозвищами, которыми она их награждала.

– Пердуля-кастрюля! – вопила она. И еще, из любимого: – Кошёлка шизофреническая!

Обычно им хватало дня, чтобы ее поймать. Далеко уйти она и не могла – пешком и без денег. Но в этот раз ей, кажется, повезло. На третий день, проходя мимо поста медсестры, я случайно услышала обрывок телефонного разговора: что-то про ориентировку и объявление в розыск.

Опознать Лизу не составит труда. Она редко ела, никогда не спала, была из-за этого очень худой, а кожа приобрела желтоватый оттенок – так обычно и бывает, когда человек голодает. Не говоря уж про огромные мешки под глазами от недосыпа. Волосы у нее были темные и давно не мытые – она собирала их в хвост с помощью серебряной заколки. А еще у нее были самые длинные пальцы, которые я видала в своей жизни.

На сей раз санитары, которые приволокли ее назад в отделение, были взбешены не меньше нее. Двое рослых мужчин вели ее под руки, а третий тянул за волосы так сильно, что у Лизы глаза вылезали из орбит. Все умолкли, и Лиза тоже. Ее отвели в самый конец коридора, в изолятор, а мы просто наблюдали за происходящим.

Мы вообще много чего повидали. Как Синтия возвращается каждую неделю после электрошоковой терапии вся в слезах. Как Полли трясет от того, что ее обернули в ледяные простыни. Но страшнее всего было увидеть Лизу после двух дней в изоляторе.

Во-первых, ей до основания состригли ногти. У нее были красивые ногти, она много с ними возилась – придавала им нужную форму, полировала до блеска. Эти заявили, что ее ногти – это «колюще-режущие предметы».

А еще они отняли у нее пояс. Лиза все время носила дешевый вышитый бисером пояс, на манер тех, что делают индейцы в резервациях на продажу туристам. Пояс был зеленый, с красными треугольными вставками, он принадлежал ее брату Ионе – единственному члену ее семьи, который не забыл про нее и поддерживал связь. Родители не хотели ее навещать из-за того, что она – социопат. По крайней мере, она так говорила. Пояс у нее отняли, чтобы она не смогла повеситься.

Они не понимали, что Лиза никогда бы в жизни не повесилась.

Ее в итоге выпустили из изолятора, отдали пояс, ногти у нее вновь начали отрастать. Но та Лиза, которую мы знали, к нам не вернулась. Она целыми днями просиживала перед телевизором и пялилась в экран вместе с самыми безнадежными из нас.

Раньше Лиза никогда не смотрела телевизор. Это занятие не вызывало у нее ничего, кроме презрения. «Это же дерьмо! – орала она, заглядывая в рекреационную. – Вы и так почти как роботы. А от телевизора вам становится только хуже». Иногда она выключала телевизор, становилась перед экраном и ждала, пока кто-нибудь осмелится подойти и включить его. Но основная телевизионная аудитория – это кататоники и страдающие от депрессии, которые и так передвигались неохотно. Через пять минут – а примерно столько Лиза могла простоять на одном месте – она уже переключалась на что-то другое, а как только в поле зрения появлялась дежурная сестра, Лиза снова включала телевизор.

Поскольку в течение двух лет, проведенных с нами здесь, Лиза совершенно не спала, медсестры перестали отправлять ее по вечерам спать. Вместо этого она садилась на собственный стул в коридоре – точно такой же, как у ее ночных сестер, – и занималась своими ногтями до утра. У Лизы получалось отменное какао, и в три часа ночи она варила его для дежурных медсестер и всех тех, кто не спал. Ночью она была поспокойнее.

– Лиза, а почему по ночам ты не носишься и не вопишь? – спросила я ее однажды.

– Мне тоже нужен отдых, – ответила она. – Я не сплю, но это еще не значит, что я не отдыхаю.

Лиза всегда знала, что ей нужно. Например, она говорила: «Мне нужно отдохнуть от этого места». И сбегала. Когда она возвращалась, мы расспрашивали ее о том, каково там, снаружи.

– Тот мир жесток, – отвечала она. Она, как правило, была даже немного рада вернуться в больницу. – Ради тебя никто и пальцем не пошевелит.

В этот раз она вообще ничего не говорила, а все свое время проводила, уткнувшись в телевизор. Она смотрела все подряд: проповеди, настроечную таблицу, ночные ток-шоу и утренние новости. Ее стул в коридоре пустовал, и все остались без какао.

– Ей что-то прописали? – спросила я как-то у дежурной.

– Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем обсуждать курс лечения с пациентами, – ответила та.

Тогда я спросила у старшей сестры. Я ее знала еще с тех времен, когда она была обычной медсестрой. Но ответила она так, будто всегда была старшей.

– Мы не имеем права обсуждать курс лечения, ты же в курсе.

– Да какие тут могут быть вопросы? – возмутилась Джорджина. – Конечно, чем-то ее пичкают. Она ж совершенно обдолбанная.

– Но ходит же она вполне нормально, – не согласилась Синтия.

– А я – нет, – встряла Полли.

Она и правда раньше ходила, волоча ноги и выставив руки вперед, ее красно-белые кисти при этом безвольно свисали. Холодные простыни не помогали, она так и кричала по ночам, пока ее не посадили на какие-то таблетки.

– Но не все время, – заметила я. – В самом начале нового курса лечения ты ходила совершенно нормально.

– А вот теперь – нет, – ответила она и принялась разглядывать свои ладони.

Я спросила Лизу, дают ли ей что-нибудь, но она даже не посмотрела на меня.

Так у нас прошел месяц, а то и два. Лиза сидела с кататониками перед телевизором, Полли шаталась как зомби, Синтия плакала после электрошока («Мне не плохо, – объясняла она мне. – Просто не могу удержаться от слез»), а мы с Джорджиной проводили время в нашей двухместной палате. Нас считали самыми здоровыми.

С наступлением весны Лиза стала проводить чуть меньше времени перед телевизором. Вместо этого она начала засиживаться в туалете, но это была хоть какая-то перемена.

– Что она там делает? – спросила я как-то у дежурной сестры.

Медсестра явно была новенькая.

– А я что, проверять обязана, кто там что делает в туалете?

Я решила на ней оторваться, мы частенько так поступали с новичками:

– Да там и минуты хватит, чтобы повеситься! Вы вообще понимаете, где находитесь? Вам здесь что, институт благородных девиц?

Когда я договорила, мое лицо было практически у ее носа, что ее явно раздражало. Персонал вообще не любил даже намеков на физический контакт с нами.

Я заметила, что Лиза все время ходит в разные туалеты. Их было четыре, и за день она обходила их все. Выглядела она плохо. Поясок свободно болтался на бедрах, а кожа казалась даже желтее обычного.

– Может, у нее дизентерия, – предположила я.

Но Джорджина была уверена, что все дело в таблетках, которыми ее пичкают.

Так мы дожили до мая, когда однажды утром, за завтраком, мы услышали звук захлопывающейся двери. На кухню зашла Лиза.

– Телевизор подождет, – только и сказала она.

Она налила себе большую чашку кофе, прямо как раньше, и уселась за наш стол. Она улыбнулась нам, и мы улыбнулись в ответ.

– Уже скоро, – таинственно произнесла она.

Мы услыхали в коридоре какую-то беготню и возбужденные голоса, повторяющие: «Да что же это…» и «Да как же это…» Потом вошла старшая сестра и сказала Лизе:

– Это твоих рук дело!

Мы вышли посмотреть, что же произошло.

Лиза обмотала туалетной бумагой всю мебель в рекреационной комнате (вместе с сидящими на ней кататониками), телевизор, даже противопожарные опрыскиватели на потолке. Бесконечные метры бумаги липли ко всему, свисали отовсюду, все вокруг было в бумаге. Красота!

– Она не обдолбанная была, – сказала я Джорджине. – Она просто готовилась.

Лето у нас было классное. Лиза рассказала кучу историй о том, как она провела те три дня на свободе.

Секрет жизни

Однажды меня пришли навестить. Я сидела в рекреационной и наблюдала за тем, как Лиза пялится в телевизор, как вдруг вошла медсестра и сказала мне:

– К тебе пришли. Мужчина.

Это явно не мой злосчастный парень. Во-первых, он к тому времени уже не был моим парнем. Как у кого-то, запертого здесь, вообще может быть парень? И потом, он не мог себя заставить навещать меня тут. Оказывается, его мама тоже какое-то время провела в психушке, и он как мог избегал напоминаний об этом.

Это не отец – он вечно занят.

И точно не мой школьный учитель английского – его уволили, он уехал в Северную Каролину.

Я пошла посмотреть, кто же это пришел.

Он стоял в гостиной и смотрел в окно – высокий, как жираф, с тусклыми взъерошенными волосами и покатыми плечами научного работника, руки его торчали из коротковатых рукавов пиджака. Услыхав, что я вхожу, он повернулся в мою сторону.

Это был Джим Уотсон. Я была рада его видеть, поскольку он еще в пятидесятых разгадал секрет жизни, и, быть может, он приехал поделиться разгадкой со мной.

– Джим! – воскликнула я.

Он медленно направился в мою сторону. Он медленно двигался, мялся в нерешительности, а то и вовсе терялся в собственных мыслях, когда должен был говорить с людьми – тем он мне и нравился.

– Ты неплохо выглядишь, – сказал он.

– А ты чего ожидал? – удивилась я.

Он пожал плечами.

– Что они с тобой здесь делают? – шепотом спросил он.

– Ничего, – ответила я ему. – Ничего они тут не делают.

– Ужасное место, – сказал он.

Гостиная действительно была чуть ли не самой ужасной комнатой во всем отделении. Она была огромная, заставленная огромными креслами из кожзаменителя с виниловым покрытием, которые пердят, стоит только на них присесть.

– На самом деле не так уж тут и плохо, – возразила я. В отличие от него, я уже привыкла к этому месту.

Все тем же медленным шагом он вернулся к окну и поглядел наружу. Он медленно подошел к окну и выглянул в него. Постояв так немного, он подозвал меня жестом длинной руки.

– Смотри, – он вытянул руку, указывая на что-то за окном.

– Куда?

– Вон там, – он указывал на машину. Что-то красное и спортивное, MG наверное. – Моя! – отметил он. Наверное, он купил ее на деньги, которые ему заплатили, когда он получил Нобелевскую премию.

– Симпатичная, – сказала я. – Даже очень.

Он опять перешел на шепот:

– Мы могли бы отсюда уехать.

– В смысле?

– Мы с тобой могли бы отсюда уехать.

– На машине, что ли? – Я окончательно запуталась. В этом и заключался секрет жизни? Главный секрет жизни – это бегство?

– Меня будут искать, – объяснила я.

– Это быстрая машина, – ответил он. – Я мог бы увезти тебя отсюда.

Он явно хотел мне помочь, но я внезапно поняла, что это мне надо помочь ему не наделать глупостей.

– Спасибо, – сказала я ему. – Спасибо за предложение. Это очень мило с твоей стороны.

– Неужели ты не хочешь уехать отсюда? – наклонился он ко мне. – Мы могли бы отправиться в Англию.

– В Англию? – переспросила я, вообще не понимая, при чем тут Англия. – Я не могу взять и уехать в Англию.

– Ты могла бы работать гувернанткой, – предложил он.

Секунд десять я пыталась представить себе ту жизнь, где я сажусь в красную машину Джима Уотсона, машина срывается с места и мы несемся в аэропорт. Дальше было сложнее. Я плохо себе представляла жизнь гувернантки. Я вообще всю эту жизнь после побега плохо себе представляла. То ли дело обитые кожзамом кресла, решетки на окнах и дребезжание звонка перед тем, как открывается дверь дежурки, – тут ничего представлять не надо, все очень ясно и понятно.

– Сейчас я здесь, Джим, – сказала я. – И мне кажется, я должна здесь остаться.

– Хорошо.

Похоже, он совершенно не обиделся. Напоследок он окинул гостиную взглядом и покачал головой.

Я осталась возле окна. Я осталась у окна. Через несколько минут я увидела, как он садится в свою красную машину и уезжает, оставляя за собой белые клубы «спортивного» выхлопа. Я направилась обратно в рекреационную в надежде застать там Лизу.

– Привет, Лиза, – радостно сказала я.

Лиза промычала что-то нечленораздельное в ответ. Я уселась рядом с нею, и мы уставились в телевизор.

Политика

В нашем параллельном мире зачастую случалось то, что за стенами больницы еще не произошло. И когда оно наконец-то происходило там, мы уже не удивлялись, ведь мы уже пережили это событие в том или ином виде. История устраивала для нас репетицию, словно режиссер, который сначала проводит прогон нового спектакля для провинциальной публики в каком-нибудь Нью-Хейвене и только потом показывает его в Нью-Йорке.

Возьмите хотя бы историю про джорджининого парня Уэйда и сахар.

Познакомились они в столовой. Уэйд был смуглым и симпатичным, но выглядел он при этом совершенно заурядным американским парнем. Зато ярости в нем было столько, что устоять было невозможно. Джорджина говорила, что все дело в его отце.

– Папа у него шпион, а Уэйда бесит, что он никогда не станет таким же крутым, как отец.

Отец Уэйда интересовал меня куда больше, чем уэйдовы комплексы.

– Наш шпион? – уточнила я.

– Разумеется, – ответила мне Джорджина, но дальше распространяться не стала.

Уэйд с Джорджиной садились на пол в нашей палате и шептались. Я была третьей лишней, и потому, как правило, оставляла их наедине. Но как-то раз я решила никуда не уходить и разузнать побольше об отце Уэйда.

Уэйд обожал про него рассказывать.

– Он живет в Майами, ему там до Кубы рукой подать. Он принимал участие во вторжении на Кубу, убил там несколько десятков человек, причем голыми руками. А еще он знает, кто на самом деле убил Кеннеди.

– Это он его убил? – спросила я.

– Вряд ли, – ответил Уэйд.

Фамилия Уэйда была Баркер.

Честно говоря, я не верила ни единому слову из рассказов Уэйда. Как ни крути, он был безумным семнадцатилетним парнем, к тому же настолько буйным, что без помощи пары сильных санитаров было временами не обойтись. В этом случае ему запрещали покидать пределы мужского отделения и не пускали к нему Джорджину. Ему обычно хватало недели, чтобы угомониться, тогда запрет снимали, и он снова мог заходить к нам и сидеть на полу.

Из всех отцовских друзей самое сильное впечатление на Уэйда производили Лидди и Хант. «Эти типы способны на все», – говорил он. Судя по тому, насколько часто он это говорил, Лидди с Хантом не на шутку его беспокоили.

Джорджине не нравилось, что я лезу к Уэйду с расспросами, и она демонстративно меня игнорировала, когда я подсаживалась к ним на пол. Но сдержать я себя не могла:

– На что способны? – допытывалась я. – Что они такого могут сделать?

– Я не могу раскрывать эту информацию, – сухо отвечал Уэйд.

У Уэйда вскоре начался очередной буйный период, на этот раз он растянулся на несколько недель.

Оставшись на время без визитов Уэйда, Джорджина совершенно не понимала, чем себя занять. Часть вины за его отсутствие лежала на мне, и поэтому я постоянно что-нибудь придумывала. «Давай переставим мебель в комнате, – предлагала я. – Давай сыграем в скрэббл, или давай приготовим что-нибудь вкусненькое».

Идея приготовить что-нибудь вкусненькое ее заинтересовала.

– Давай сделаем леденцы, – решила она.

Для меня было открытием, что два человека на обычной кухне могут сделать леденцы. Я всегда думала, что для их производства нужен конвейер и сложное оборудование, как для автомобилей.

Но Джорджина меня уверила, что кроме сковородки и сахара нам ничего не понадобится.

– Когда сахар расплавится, – объясняла она, – мы будем понемногу выливать его на бумагу для выпечки, и получатся маленькие леденцы.

Сестры отнеслись к нашему занятию с умилением.

– Это ты тренируешься, чтобы готовить Уэйду, когда вы с ним поженитесь? – спросила одна из них.

– Сомневаюсь, что Уэйд из тех, кто женится, – ответила ей Джорджина.

Не надо обладать большим опытом в приготовлении леденцов, чтобы понимать, что плавится сахар при очень высокой температуре. И как только он этой температуры достиг, ручка выскользнула из моих ладоней и пол-сковородки жидкого сахара выплеснуло прямо на руку Джорджине, которая придерживала вощеную бумагу по краям.

Я заорала как резаная, а Джорджина даже не пискнула. На мой крик сбежались сестры, они принесли лед, мази и бинты. Я продолжала орать, а Джорджина спокойно стояла, вытянув перед собой засахаренную руку.

Не помню, кто именно это был, но во время сенатских слушаний по Уотергейтскому делу то ли Говард Хант, то ли Гордон Лидди заявил, что каждую ночь держал ладонь над пламенем свечи, пока кожа не начинала плавиться, чтобы быть уверенным в том, что он сможет выдержать пытки.

Кто бы из них это ни сказал, нам все это уже было знакомо: операция в заливе Свиней, обожженная кожа, способные на все убийцы, которым даже оружие не нужно. И я, и Джорджина, и Уэйд видели репетиции, а медсестры даже писали на них рецензии: «Пациентка продемонстрировала недостаточную эмоциональную реакцию на инцидент», или вот еще: «Пациент продолжает фокусироваться на фантазии об отце – агенте ЦРУ и его опасных друзьях».

Если бы вы здесь жили, то были бы уже дома

Дэйзи была сезонным явлением. Она появлялась каждый год в ноябре перед Днем благодарения и оставалась с нами до Нового года. Иногда она еще появлялась в мае, на свой день рождения.

Ей всегда давали одноместную палату.

– Кто-нибудь хочет переехать в двухместную палату? – спросила одним ноябрьским утром старшая сестра на еженедельном собрании в холле. Все напряглись. Поскольку мы с Джорджиной и так жили вместе в двухместной палате, мы могли расслабиться и насладиться неразберихой.

– Я! Я хочу! – подняла вверх руку одна девица, чей парень был марсианином, но при этом у нее был крохотный пенис, который она с охотой всем показывала. Ни у кого не было желания делить с ней палату.

– Я бы могла переехать, если кто-нибудь захочет, но, конечно же, никто не захочет, а мне не хотелось бы никого заставлять хотеть этого, – сказала Синтия, которая после полугода электрошоковой терапии иначе уже не разговаривала.

– Я могу поселиться с тобой, Синтия, – пришла ей на помощь Полли.

Но проблемы это не решало, Полли и так жила в двухместной палате. Ее соседкой была новенькая анорексичка по имени Дженет, которой светило принудительное питание, если ее вес опустится ниже 34 килограммов.

Лиза наклонилась ко мне.

– Я видела, как ее вчера взвешивали, – громко заявила она. – Тридцать шесть кило. Через несколько дней она будет валяться под капельницей с трубкой во рту.

– Тридцать шесть – это идеальный вес, – стояла на своем Дженет.

Но то же самое она говорила и про тридцать девять, и про тридцать семь килограммов, так что и с ней никто не хотел жить.

В итоге после недолгой дискуссии в одну палату поместили пару кататоников. Так что Дэйзи могла приезжать. Ее ожидали к пятнадцатому ноября.

У Дэйзи было две страсти: слабительное и курица гриль. Каждое утро она появлялась у стойки, где выдавали лекарства, и нервно по ней барабанила пожелтевшими от никотина пальцами в ожидании слабительного.

– Ну и где мой бисакодил? – шипела она на сестру. – Где лаксигенчик?

Если кто-то стоял слишком близко, она могла дать локтем под дых или наступить на ногу. Дэйзи вообще рьяно охраняла свое личное пространство.

Два раза в неделю ее отец – приземистый мужчина с расплывшимся лицом – приносил ей от мамы целого цыпленка гриль, тщательно завернутого в алюминиевую фольгу. Дэйзи клала цыпленка на колени, поглаживала его через фольгу и нетерпеливо зыркала по сторонам, ожидая, когда папаша наконец уйдет и оставит ее наедине с едой. Но он старался проводить с ней как можно больше времени, поскольку был влюблен в Дэйзи.

Лиза все мне объяснила:

– Он не может поверить, что она у него родилась. Чтобы убедиться в том, что это действительно так, он хочет ее трахнуть.

– Но от нее же воняет, – возразила Полли.

Воняло от нее, разумеется, дерьмом и курицей.

– Не всегда же от нее воняло, – ответила ей Лиза.

Мне казалось, что Лиза права; я и сама заметила, что Дэйзи сексуальная. Пусть от нее воняло, пусть она вечно хмурилась, шипела и раздавала тычки направо и налево, но зато в ней была искра, которой всем остальным не доставало. Она носила шорты и футболки без рукавов, чтобы всем были видны ее бледные тонкие руки, а за утренним слабительным она обычно ходила неторопливой походкой, беззаботно покачивая задом.

Подруга марсианина тоже была в нее влюблена. Она ходила за Дэйзи по пятам и вкрадчивым голосом предлагала:

– Хочешь покажу мой пенис?

– Да срать я хотела на твой пенис! – огрызалась Дэйзи.

Никто никогда не был в палате Дэйзи, но Лиза была полна решимости туда попасть. И она придумала, как это сделать.

– Блин, как же живот крутит, – жаловалась она три дня подряд. – У меня запор.

На четвертый день она дождалась от старшей медсестры несколько таблеток лаксигена.

– Не помогло, – сообщила ей Лиза на следующий день. – Есть что-нибудь посильнее?

– Могу предложить касторку, – ответила сестра. Она явно переработала.

– Да вы тут все фашисты, – заорала Лиза. – Дайте мне двойную дозу лаксигена!

Теперь у нее было шесть таблеток лаксигена, можно было начинать торговаться. Лиза подошла к двери в палату Дэйзи.

– Эй, Дэйзи! – крикнула она. – Дэйзи! – повторила она и пнула дверь ногой.

– Иди в жопу, – огрызнулась Дэйзи.

– Эй, Дэйзи!

Дэйзи угрожающе зашипела.

Лиза прижалась к двери и вкрадчиво сказала:

– А у меня есть кое-что такое, что нужно тебе.

– Не гони пургу, – отозвалась Дэйзи, но дверь все же открыла.

Мы с Джорджиной наблюдали за происходящим из глубины коридора. Когда Дэйзи открыла дверь, мы вытянули шеи, чтобы заглянуть внутрь палаты, но у нее не горел свет и мы ничего не смогли разглядеть. Когда же дверь захлопнулась, по коридору пронесся странный сладковатый запах.

Лиза долго не выходила. Нам даже ждать надоело, и мы ушли в столовую обедать.

Лиза отчиталась обо всем во время вечернего выпуска новостей. Она встала перед телевизором и громко, заглушая даже диктора, принялась объяснять:

– У Дэйзи в палате полно курицы. Она ее там ест. Причем у нее есть особый метод поедания цыплят, она мне его продемонстрировала. Сначала она обдирает мясо с костей, чтобы не повредить скелет, причем все, даже с крылышек. Закончив, она кладет скелет на пол рядом со остальными. Всего у нее их девять, кажется. Она говорит, как только наберется четырнадцать, пора будет возвращаться домой.

– А едой она с тобой поделилась? – поинтересовалась я.

– У меня не было ни малейшего желания есть ее омерзительную курицу.

– Но почему она это делает? – спросила Джорджина.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, – призналась Лиза.

– А зачем она все время просит слабительное? – не терпелось узнать Полли.

– Куда ж без него, если ты ешь столько куриного мяса?

– Нет, за этим явно что-то еще кроется, – засомневалась Джорджина.

– Я была у нее, я лучше знаю, – осадила ее Лиза, и после этого разговор утек в совершенно другое русло.

Не прошло и недели, как у нас появился еще один повод поговорить о Дэйзи. Отец купил ей на Рождество квартиру – «гнездышко для влюбленных», как выразилась Лиза.

Дэйзи стала намного больше времени проводить вне палаты, она ходила по отделению с самодовольным видом в надежде, что кто-нибудь спросит про ее новую квартиру.

– Большая у тебя квартира, Дэйзи? – услужливо поинтересовалась Джорджина.

– Там есть спальня, гостиная в форме буквы L и кухня, окна которой выходят на курицу.

– Может, на улицу?

– Дура ты, я так и сказала.

– И где находится твоя квартира?

– Неподалеку от центральной больницы.

– То есть на дороге в аэропорт?

– Неподалеку от центральной больницы. – Дэйзи не хотелось признавать, что ее квартира находится на дороге в аэропорт.

– А что тебе в ней нравится больше всего?

Дэйзи прикрыла глаза и сделала паузу, прежде чем перейти к самому главному:

– Рекламный плакат на доме.

– И что на нем написано?

– «Если бы вы здесь жили, то были бы уже дома». – От избытка эмоций Дэйзи даже стиснула кулачки. – Понимаете, каждый день люди будут ездить мимо него и думать: «А действительно, если бы я здесь жил, то был бы уже дома», а я в это время и так буду дома. И срать я хотела на этих водителей.

В тот год Дэйзи уехала от нас пораньше, чтобы отметить Рождество в новой квартире.

– Она вернется, – отмахнулась Лиза. Но на этот раз она ошиблась.

Однажды в мае нас позвали на экстренное общее собрание.

– Девочки, – начала наша старшая медсестра, – у меня для вас печальная новость.

Мы все невольно подались вперед.

– Вчера Дэйзи покончила с собой.

– Это произошло в ее квартире? – уточнила Джорджина.

– Она застрелилась? – поинтересовалась Полли.

– А кто такая Дэйзи? Я вообще знаю Дэйзи? – не поняла подруга марсианина.

– Она оставила предсмертную записку? – спросила я.

– Подробности значения здесь не имеют, – ответила старшая медсестра.

– У нее же вчера день рождения был, – вдруг вспомнилось Лизе.

Медсестра утвердительно кивнула.

На какое-то время все умолкли, чтобы почтить память Дэйзи.

Мое самоубийство

Самоубийство – это вариация убийства, причем совершенно предумышленного. Это не тот случай, когда что-то делаешь сразу же после того, как тебе в голову пришла мысль это сделать. Сначала нужно свыкнуться с этой мыслью. Кроме того, как и для любого другого убийства, необходимы: способность, возможность и мотив. Чтобы самоубийство удалось, нужна вдумчивая подготовка и холодный ум, но ни того ни другого не стоит, как правило, ожидать от человека в суицидальном состоянии.

Тут важно уметь чувствовать отстраненность от происходящего. Существует несколько способов, как этого достичь. Например, можно представлять себя мертвым или умирающим. Если вы видите окно, нужно представить, как ваше тело выпадает из проема этого окна. Если нож – следует представить, как этот нож проходит сквозь вашу кожу. Если подходит поезд, то представьте, как ваше тело расплющивает под колесами поезда. Эти упражнения необходимы для достижения нужного уровня отстраненности.

Мотив – это ключевой момент. Если серьезного мотива нет, то вы обречены на провал.

Мои мотивы были очень сомнительными: во-первых, я не хотела писать реферат по истории США, а во-вторых, за несколько месяцев до того я задалась вопросом: «А почему бы мне не покончить с собой?» Если бы я умерла, то необходимость в реферате отпала бы. Да и на мой вопрос ответа можно было бы больше не искать.

Поиски ответа меня выматывали. Дело в том, что стóит этим вопросом задаться лишь раз, и от него никуда не деться. Мне кажется, что множество людей покончило с собой лишь затем, чтобы избавиться от бесконечных размышлений о том, смогут они свести счеты с жизнью или нет.

Не было ни одной мысли, ни одного события, на которые бы я не смотрела сквозь призму этого вопроса. Глупость какую-то сморозила – почему бы не покончить с собой? Опоздала на автобус – лучше положить конец всему! Но и хорошее не оставалось в стороне. Мне понравился тот фильм – может, не стоит убивать себя?

На самом деле я хотела убить только часть себя – ту часть, которая хотела покончить с собой, заставляя меня все время размышлять об этом, превращая любое окно, любой поезд, любой предмет кухонной утвари в реквизиты на репетиции трагедии.

Но поняла я это уже после того, как съела пятьдесят таблеток аспирина.

У меня был парень по имени Джонни, который писал мне любовные стихи – неплохие, кстати. Я позвонила ему и сказала, что собираюсь покончить с собой, положила трубку рядом с телефоном, проглотила полсотни таблеток и поняла, что совершила ошибку. Затем я вышла на улицу – перед тем, как я наелась аспирина, мама попросила меня сходить за молоком.

Джонни позвонил в полицию. Они приехали ко мне домой и рассказали обо всем маме. Мама нашла меня в тот момент, когда я уже теряла сознание посреди мясного отдела.

До магазина идти было всего пять минут, но за это время я успела сто раз пожалеть о том, что натворила. Мне было унизительно признавать, что я совершила ошибку и теперь из-за нее умру. Быть может, из-за этой ошибки я заслужила умереть? Я расплакалась. На какое-то мгновение мне стало жаль саму себя. А потом все вокруг стало расплываться и кружиться. К тому времени, как я дошла до магазина, мир сузился до небольшого пульсирующего туннеля. Я видела только то, что находилось прямо передо мной; в ушах, в висках глухо била кровь. Последнее, что я помню, – это отбивные и стейки, липнущие к полиэтиленовой упаковке.

Промывание желудка привело меня в чувство. Врачи засунули длинную трубку мне в нос и медленно продвинули ее дальше, через гортань, прямо в желудок. Я чувствовала себя так, будто меня душат. А потом началось промывание, и я почувствовала себя так, будто у меня берут кровь в каких-то огромных количествах – внутри у меня все сжималось, стенки желудка прикасались друг к другу, меня подташнивало, потому что в животе ничего не осталось. Промывание желудка – отличное средство устрашения. Я решила, что в следующий раз точно обойдусь без аспирина.

Но когда процедура закончилась, я задумалась: а будет ли вообще следующий раз? Чувствовала я себя хорошо. Я была жива, но что-то было мертво. Быть может, мне удалось то частичное самоубийство, которое я хотела совершить? Я чувствовала легкость, о которой в последние годы могла только мечтать.

Этой легкости мне хватило на несколько месяцев. Время от времени я делала домашние задания. Я рассталась с Джонни и стала встречаться с учителем английского, который писал стихи еще лучше, чем Джонни, хотя и не посвящал их мне. Я съездила с ним в Нью-Йорк, он сводил меня в музей Фрика посмотреть на Вермеера.

И, что самое странное, неожиданно для себя я стала вегетарианкой.

Я объясняла это тем, что мясо для меня ассоциировалось с самоубийством – я ведь потеряла сознание в мясном отделе. Но я знала, что дело не только в этом.

Полгода я об этом не думала, но и спустя все это время чувствовала себя куском мяса на прилавке – измученным, кровоточащим, задыхающимся под несколькими слоями полиэтилена.

Основы топографии

Наверное, кому-то до сих пор не ясно, как я сюда попала. Должны же быть причины посерьезнее выдавленного прыщика. Я забыла сказать, что врач, которого я, между прочим, видела впервые в жизни, решил меня отправить в больницу после пятнадцати минут общения. Ну максимум двадцати. Что во мне было настолько ненормального, что врачу и получаса не понадобилось, чтобы упрятать меня в психушку? Кстати, он меня обманул: сказал, на пару недель. Но в итоге они растянулись почти на два года. Мне тогда было восемнадцать лет.

Я подписала заявление на добровольную госпитализацию. Выбора у меня все равно не было: либо я соглашаюсь на госпитализацию, либо меня забирают по решению суда, я ведь уже была совершеннолетней. На самом деле, суд никогда бы в жизни не вынес решения о принудительной госпитализации, но тогда я этого не знала и поэтому все подписала.

Для общества я опасности не представляла. Представляла ли я опасность для самой себя? Понятно, что пятьдесят таблеток аспирина – это не шутка, но я же им все объяснила. Это была чистой воды метафора. Я всего лишь хотела избавиться от определенной стороны своей натуры. С помощью этого аспирина я как бы сделала сама себе аборт. И на время это даже помогло. Потом эффект прошел, но мне бы все равно не хватило смелости попробовать еще раз.

Но посмотрите на все это его глазами. На дворе 1967 год, он – состоявшийся профессионал, жизнь его размеренно протекает в пригороде в окружении подстриженных кустов и лужаек, но даже за этим фасадом невозможно укрыться от влияния мира, населенного хамоватой, плывущей по течению, вечно обдолбанной молодежью. Только такие люди, как он, никогда не скажут «влияния», для них это серьезная угроза. Поди разберись, что у этих подростков на уме. И тут к нему в кабинет заходит молодая девица в юбке размером с носовой платок, с прыщами на лице, отвечает односложно. Наркоманка, ясное дело. Он перечитывает имя, наспех записанное в блокноте. А не знаю ли я, случаем, ее родителей? Кажется, я с ними познакомился на одном мероприятии в Гарварде пару лет назад. Или то был Массачусетский технологический институт? Сапоги у нее сношенные, только пальто в неплохом состоянии. Мир жесток, думает он (прям как Лиза). Будучи человеком сознательным, он не может просто взять и бросить ее обратно в асоциальную пучину, которая то и дело выносит всяких отщепенцев к порогу его кабинета. Для него это была превентивная мера.

Или я слишком добра к нему? Несколько лет назад я прочитала, что бывшая пациентка обвинила его в сексуальных домогательствах. Но в то время такое часто случалось – обвинять врачей стало модно. Возможно, он не выспался и ему ничего другого в голову не пришло? Но скорее всего, он упрятал меня в психушку просто-напросто для того, чтобы прикрыть собственный зад.

Мою точку зрения объяснить сложнее. Я все сделала сама. Сама вошла в его кабинет, сама села в такси, сама поднялась по каменным ступеням и зашла в корпус, где располагалась администрация клиники МакЛин, после чего прождала, если не ошибаюсь, минут пятнадцать, прежде чем подписать документ, который лишил меня свободы.

Но на ровном месте такое не происходит.

Во-первых, у меня было плохо с восприятием узоров. Восточные ковры, кафельная плитка, занавески… Но самое страшное – это полы в супермаркетах, похожие на бесконечную шахматную доску. Они обладали каким-то гипнотическим эффектом. Разглядывая узоры, я видела, что за ними скрыто. Я понимаю, как это звучит, но галлюцинаций у меня на самом деле не было. Я прекрасно знала, что передо мной пол или занавеска. Но узоры таили в себе обескураживающее количество образов и картинок. Я могла в них увидеть что угодно: лес, стаю птиц, групповую фотографию из второго класса. Ну то есть условный ковер оставался ковром, но это не отменяло моих «видений», и они меня изматывали. Жить с этим становилось все тяжелее.

Да и с восприятием других людей дела у меня обстояли не лучше. Когда я смотрела на чье-нибудь лицо, мне не всегда удавалось воспринимать его именно как лицо, а не как бессвязный набор черт. Когда начинаешь разбирать лицо на составные части, то вдруг замечаешь, насколько оно вообще странное: мягкое, неровное, с кучей всяких отверстий, причем некоторые из них мокрые. Это было полной противоположностью моей проблемы с узорами. В узорах я видела слишком много смыслов, лица же не обладали для меня вообще никаким смыслом.

Но не стоит думать, будто я просто сошла с ума, что я провалилась в кроличью нору и кубарем покатилась в Страну чудес. Я, на свою беду (или счастье), всегда прекрасно понимала разницу между реальностью и моим восприятием реальности. Я никогда не верила своим «видениям». Более того, я даже понимала причины происходящего.

В настоящий момент, могла я сказать себе, ты чувствуешь себя отторженной от людей, не такой, как они, и потому проецируешь на них чувство собственного дискомфорта. Глядя на чье-нибудь лицо, ты видишь размазанное пятно, так как боишься, что у тебя самой размазанное пятно вместо лица.

Эта ясность позволила мне вести себя нормально, она же заставляла искать ответы на непростые вопросы. Возможно ли, что видения есть у всех, и большинство людей только притворяются вменяемыми? И что тогда безумие, как не сознательное решение перестать притворяться? А если видения случаются не со всеми, то что с ними не так? Они слепые? Эти вопросы не давали мне покоя.

Я чего-то лишилась, какой-то оболочки или скорлупы, которая была призвана меня защищать. Я только не могла понять: это была моя личная оболочка, или же она покрывала всех и каждого. Но на самом деле это было неважно – какой бы она ни была, она все равно исчезла.

Что угодно может оказаться чем-то другим, – это я приняла как данность. Но раз так, то надо признать, что я могу быть сумасшедшей или что кто-нибудь посчитает меня сумасшедшей. Как я могла с уверенностью утверждать, что психически здорова, если у меня не было уверенности даже в том, что занавеска – это занавеска, а не горный хребет?

Но следует признать: я знала, что с ума не сошла.

В итоге чашу весов склонило мое неодолимое желание всегда все делать наперекор. Что бы со мной ни происходило, у меня был один ответ на любую проблему: отрицание. Когда я должна была бодрствовать, я спала; когда следовало говорить – молчала; когда какое-то удовольствие само плыло в руки, я его избегала. Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука, мой страх были орудиями, направленными на моего главного врага – окружающий меня мир. Конечно, миру от них было ни жарко ни холодно, а меня они страшно мучили, но я наслаждалась собственными страданиями. Они доказывали, что я еще существую. Казалось, что вся суть моей личности свелась к одному-единственному слову: «нет».

Так что когда подвернулся случай посидеть за решеткой, устоять я не могла. Это же самое большое «нет», которое только может быть, не считая разве что самоубийства.

Сомнительная логика, конечно. Но я же знала, что я не сумасшедшая и что меня не станут вечно держать под замком в психушке.

Прикладная топография

Две двери, между ними полтора метра пространства, где надо было подождать, пока медсестра закроет на ключ одну дверь и откроет другую.

Сразу при входе – три телефонные будки. Пара одиночных палат, гостиная и кухня (она же столовая). Все это производило на посетителей приятное первое впечатление.

Впрочем, за поворотом после гостиной все менялось.

Там начинался очень длинный коридор, слишком длинный. Семь-восемь двухместных палат с одной стороны, а с другой – дежурная комната медсестер, по бокам от которой располагались комната для совещаний и кабинет с ванной для гидротерапии. Психи налево, персонал направо. Туалеты и душевые тоже были по правую руку, напоминая нам о том, что персонал считает себя вправе следить за нами где угодно.

Доска, на которой зеленым мелом были написаны два десятка имен, напротив которых мы писали белым мелом: куда идем, во сколько уходим, во сколько возвращаемся – и так каждый раз, когда мы выходили из нашего отделения. Доска висела прямо напротив комнаты персонала. Если кому-то запрещалось покидать отделение, главная сестра тем же зеленым мелком делала пометку рядом с именем: «Не выпускать». А если у нас ожидалось пополнение, сестры записывали новое имя на доске, причем еще до того, как привезут новую пациентку. Если кто-то выписывался или умирал, то в память о них сестры на какое-то время оставляли их имена на доске.

В конце того ужасного коридора находилась не менее ужасная рекреационная комната с телевизором. Но нам она нравилась. По крайней мере, больше гостиной. Здесь царил бардак, здесь всегда было шумно и накурено, а еще, что самое главное, она находилась с левой, безумной, стороны. Гостиную мы считали территорией персонала. Мы не раз предлагали перенести наше еженедельное собрание из гостиной в рекреационную, но успеха так и не добились.

За рекреационной находился еще один поворот, а уже за ним пара отдельных палат, одна двойная, туалет и изолятор.

Изолятор был размером с обычную ванную комнату. Единственное окно находилось в двери, и стекло было с проволочной сеткой. Сквозь него сестры могли следить, чем ты там занимаешься, хотя заниматься там было в общем-то нечем. Кроме голого матраца на зеленом линолеуме, там ничего не было. Стены облупились, словно кто-то царапал их ногтями или грыз зубами. Изолятор должен был быть звуконепроницаемым, но на деле все было иначе.

Можно было забежать в изолятор, закрыть за собой дверь и поорать там. Затем можно было открыть дверь и уйти. Крики в любом другом месте расценивались как «нарушение порядка» и не поощрялись. А в изоляторе можно было орать сколько угодно и без последствий.

Еще можно было попросить, чтобы тебя там заперли. Мало кто обращался с такой просьбой. Чтобы тебя потом выпустили, надо было опять просить сестру. Сестра глядела на тебя сквозь окошко в двери, как на пирог в духовке, и решала, готова ли ты выйти.

Согласно неписаным правилам, если ты зашел туда добровольно, любой мог к тебе присоединиться. Сестра могла попросить тебя не кричать и начать выяснять, почему ты это делаешь. Любой другой псих мог зайти и тоже закричать. Отсюда и пошла практика изоляции по желанию. За возможность остаться наедине с собой приходилось платить собственной свободой.

Но главное предназначение изолятора – это изоляция тех, кто совсем слетел с катушек. Уровень шума и демонстрируемого несчастья в отделении мог колебаться, но только до определенной черты. Если кто-то на протяжении нескольких часов не мог удержаться в рамках допустимого, этот человек попадал в изолятор. Как объясняли сестры, в противном случае градус нашей шизанутости повысится, и они потеряют контроль над ситуацией. Но никаких четких критериев у них при этом не было, такие решения всегда принимались в индивидуальном порядке.

Изолятор был весьма действенным средством. Проведя там день или ночь в безделье, люди в большинстве своем успокаивались. Если этого не происходило, их переводили в особое отделение с режимом усиленного наблюдения.

Двойные двери при входе, стальные сетки на окнах, пластмассовые ножи на кухне, где можно находиться исключительно под надзором медсестры, отсутствие щеколд на дверях в туалете – все это было частью «обычного психиатрического наблюдения». Отделение, где практиковался режим усиленного наблюдения, было совершенно другим миром.

Прелюдия к мороженому

Больница располагалась на холме за городом, прямо как в кино про психов. Наша больница была знаменита, тут побывало множество великих поэтов и певцов. Интересно, это клиника специализировалась на поэтах и певцах, или же безумие было специализацией поэтов и певцов?

Самым известным пациентом был Рэй Чарльз. Мы все надеялись, что он вернется и споет нам, высунувшись из окон отделения по реабилитации наркоманов. Не вернулся.

Но у нас было целое музыкальное семейство: Тэйлоры. Джеймса перевели в другую больницу еще до моего появления, зато оставались Кейт и Ливингстон. В отсутствие Рея Чарльза их блюзов на простых акустических гитарах нам хватало, чтобы погрустить. Когда грустно, всегда хочется услышать собственную печаль, обращенную в звуки.

Поэта Роберта Лоуэлла я не застала. Сильвия Плат была, но совсем недолго.

Даже не знаю, что такого в этих ритмах, рифмах и каденциях, что сводит их создателей с ума.

Территория вокруг больницы была огромной, ухоженной и, по большому счету, нетронутой, так как нам обычно не разрешали гулять на улице. Но время от времени нас в качестве особого поощрения выводили в город есть мороженое.

Во время таких походов по структуре мы напоминали атом: ядро из психов, окруженное нервными сестрами-электронами, заряженными осознанием того, что нас нужно оберегать от остальных. Или оберегать жителей городка Бельмонт от нас.

Городок был не бедный. Большинство его жителей были инженерами или технологами-управленцами. Еще в городке было много последователей Общества Джона Берча, ультраправой организации с долгой историей. Здание Общества находилось с восточной стороны города, больница – примерно на таком же расстоянии, но с западной стороны. Для нас это были две стороны одной и той же медали, хотя я уверена, что члены Общества думали совсем иначе. Как бы то ни было, Бельмонт был зажат между нами. Инженеры это знали и старались не глазеть, когда мы приходили в кафе за мороженым.

Просто сказать, что мы ходили в сопровождении группы медсестер, – это очень сильное упрощение. На самом деле на каждого пациента приходилось определенное количество медсестер, определялось это сложной системой привилегий, не говоря уж о том, что далеко не всем разрешали выходить в город.

Шкала привилегий начиналась с их отсутствия: запрещено покидать территорию отделения. Лиза частенько оказывалась в такой ситуации. Иногда ее переводили на следующую ступень: «усиленное наблюдение». Это означало, что ей разрешается покидать пределы отделения в сопровождении двух сестер, но разрешение распространялось только на кафетерий и на кабинет трудовой терапии. Хотя у нас и было достаточно много персонала, на деле это зачастую означало, что из отделения ты не выйдешь. Редко когда сразу у двух сестер было время, чтобы взять Лизу под руки и оттащить ее на обед. Еще было «персональное наблюдение»: это когда сестра и пациент слиты воедино, как сиамские близнецы. Некоторых пациентов переводили на такую систему даже в пределах отделения. В этом случае у тебя словно появлялись лакей и паж. Или нечистая совесть. Тут уж все зависело от медсестры. Но если с медсестрой не повезло, то это было большой проблемой, поскольку назначали их на долгий срок, чтобы они могли «лучше понять пациента».

Система привилегий была очень запутанной. За персональным наблюдением следовало «общее» (одна сестра на двух пациентов), а за ним – «групповое» (одна сестра на трех-четырех пациентов). За хорошее поведение в группе переводили на так называемое «телефонное наблюдение». Это позволяло самостоятельно добираться до места назначения в пределах больницы, но сразу по прибытии необходимо было позвонить главной сестре. Прежде чем возвращаться, нужно было отзвониться еще раз, чтобы она могла высчитать время и расстояние, если ты вздумаешь сбежать. Еще было «взаимное наблюдение», когда двоим не сильно сумасшедшим пациентам разрешали ходить вместе. Ну а самое лучшее – это «режим частичного доверия», когда тебе разрешалось передвигаться по всей территории больницы безо всякого сопровождения.

Но что бы ни было разрешено на территории больницы, за ее пределами действовал свой набор правил. И взаимное наблюдение, и даже режим частичного доверия за пределами больницы зачастую превращались в групповое наблюдение.

В общем, когда мы со свитой медсестер вошли в кафе на Уэверли-сквер, организация атомов в нашей молекуле была гораздо сложнее, чем казалось женам инженеров, которые сидели за стойкой, попивая кофе, и вежливо притворялись, будто не замечают нас.

Лизы с нами быть не могло. После третьего побега ей в лучшем случае удавалось перейти на персональное наблюдение. Полли была в той же ситуации, но в город она с нами всегда выходила – в ее случае персональное наблюдение необходимо было только для того, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Мы с Джорджиной были в группе, но поскольку в ней больше никого не было, по сути, это было общее наблюдение. Синтия с подругой марсианина были под общим наблюдением, и оттого складывалось впечатление, будто мы с Джорджиной настолько же психи, как и они. А это было не так, и нам было немного обидно. Лучше всего дела обстояли у Дэйзи: у нее была полная свобода передвижения как в больнице, так и за ее пределами. Никто не мог понять почему.

Шесть пациенток, три медсестры.

До городка было минут десять-пятнадцать ходьбы. Чем дальше мы отходили от больницы с ее розовыми кустами и величественными деревьями, тем более нервными становились медсестры. Но к тому моменту, когда мы добирались до дороги, они настигали нас и замолкали. При этом выглядели они совершенно беззаботно, они всем своим видом словно говорили: «Я – не медицинская сестра, которая ведет шестерых психов есть мороженое».

Но все они были медсестрами, а мы – их шестью психами, так что мы вели себя как подобает психам.

Ничего особенного никто из нас не делал. Мы вели себя точно так же, как и в больнице. Бурчали, ворчали, плакали. Дэйзи тыкала в людей пальцем. Джорджина уверяла всех, что она не настолько сумасшедшая, как Синтия с подружкой марсианина.

– Угомонитесь, – все время говорили нам медсестры.

Пытаясь нас успокоить, они могли нас ущипнуть или ткнуть пальцем, прямо как Дэйзи. Мы не осуждали их за это, а они не осуждали нас за то, что мы были самими собой. В конце концов, только это у нас и оставалось: правда. И медсестры прекрасно об этом знали.

Мороженое

То был один из тех весенних дней, что обычно дарят людям надежду: с теплым ветерком и исполненный нежных запахов. Самая погода для самоубийства. Дэйзи покончила с собой за неделю до того. Наверное, они решили, что нам нужно отвлечься. Несмотря на то что без Дэйзи нас осталось всего пятеро, нас все равно сопровождали три медсестры.

Мы спускались с холма вдоль уже отцветающей, теряющей былое великолепие магнолии – розовое обращалось в буроватое и подгнивающее по краям, – вдоль иссыхающих бледно-желтых нарциссов, вдоль лавровых деревьев с липкими листьями, которыми можно было как украсить голову, так и отравиться. В тот день сестры меньше нервничали, когда мы вышли на дорогу, – то ли весенняя беспечность, то ли они чувствовали себя комфортнее, втроем приглядывая за пятью пациентами.

Пол в кафе меня напрягал. То был черно-белый шахматный узор, причем квадраты были еще больше, чем в супермаркетах. Если бы я глядела исключительно на белые квадраты, все было бы ничего, но они были окружены черными квадратами, игнорировать которые было невозможно. Этот контраст меня раздражал. Мне всегда было не по себе в том кафе. В шахматном узоре на полу я могла увидеть что угодно: «да», «нет», «это», «то», «вверх», «вниз», «день», «ночь» – все недосказанности и противоположности, которых мне в жизни хватало и без того, чтобы они проявлялись еще и на полу в кафе.

За прилавком стоял какой-то новый паренек. Мы подошли к нему всей гурьбой.

– Нам пять рожков мороженого, – сделала заказ одна из медсестер.

– Хорошо, – ответил паренек. У него было дружелюбное и прыщавое лицо.

Мы долго определялись, какое мы хотим мороженое. Это всегда занимало кучу времени.

– Мятный рожок, – потребовала подружка марсианина.

– Можно просто сказать «мятное», – уточнила Джорджина.

– Мятный хуек.

– Ну сколько можно! – завелась Джорджина.

– Мятный клиторок.

За это подружке марсианина достался щипок от сестры.

Больше любителей мятного мороженого не нашлось, большинству нравилось шоколадное. В качестве специального весеннего предложения у них было мороженое с кусочками персика и взбитыми сливками. Его я и заказала.

– Орешками посыпать? – предложил парнишка. – С ними так вкусно получается, с ума можно сойти.

Мы переглянулись, молча решая, стоит ли ему что-то объяснять. Сестры затаили дыхание. За окном пели птицы.

– Лучше без них, – ответила Джорджина.

Проверка

Проверка каждые пять минут, проверка каждые пятнадцать минут, проверка каждые полчаса. Некоторые сестры говорили: «Проверка», открывая дверь. Щелчок, поворот ручки двери, свист распахивающейся двери, лицо сестры, «Проверка», свист закрывающейся двери, щелчок, поворот ручки. Ох уж эти пятиминутные проверки! Не успеть даже выпить чашку кофе, прочитать три страницы в книжке или принять душ.

Много лет спустя, когда были изобретены электронные часы, они напомнили мне о пятиминутных проверках. Они убивали время точно так же – медленно и аккуратно отрезая от него кусочки и бросая их в мусорную корзину, и все это сопровождалось почти незаметным щелчком, чтобы ты знал: время уходит. Щелчок, свист распахивающейся двери, «Проверка», свист закрывающейся двери, щелчок – еще пять минут жизни утекли в никуда. Ты прожил здесь еще пять минут.

Меня в итоге перевели на получасовые проверки, но поскольку мою соседку Джорджину проверяли каждые пятнадцать минут, значения это не имело. Щелчок, свист распахивающейся двери, «Проверка», свист закрывающейся двери, щелчок.

Отчасти из-за этого мы предпочитали торчать напротив дежурки медсестер. В этом случае им для проверки достаточно было высунуть голову, совершенно не мешая нам.

Щелчок, свист распахивающейся двери, «Проверка», затем привычная последовательность нарушалась:

– А где Полли?

– А кто здесь медсестра? Это ваша работа, вы ее и выполняйте, – ворчала Джорджина.

Свист закрывающейся двери, щелчок.

Не успевали мы и глазом моргнуть, как она возвращалась. Щелчок, свист распахивающейся двери, «Проверка», свист закрывающейся двери, щелчок.

Проверки никогда не прекращались, даже по ночам – они были нашей колыбельной, нашим метрономом, нашим пульсом. Наша жизнь отмерялась ими, мы словно хлебали ее с чайной ложечки. Или все же со столовой? Так или иначе, то была испещренная царапинами жестяная ложка, наполненная до краев чем-то горьким, испортившимся, скисшим раньше срока – нашей жизнью.

Колюще-режущие предметы

Маникюрные ножницы. Пилка для ногтей. Безопасная бритва. Перочинный нож. (Его тебе подарил папа на день рождения, когда тебе исполнилось одиннадцать.) Заколка для волос. (Ее тебе вручили на выпускном в школе. На ней еще две розоватые капельки перламутра.) Золотые серьги Джорджины. (Вы издеваетесь? Посмотри, с обратной стороны – сестра специально показала ей – они острые.) Пояс. (Мой пояс? Он-то чем вам не угодил? Всему виной пряжка. Наверное, если постараться, с ее помощью можно было выколоть себе глаз.) Ножи. Ну ладно, запрет на ножи я еще понимаю. Но вилки и ложки? А запрещено было все: и ножи, и вилки, и ложки.

Ели мы с помощью пластмассовых приборов. Не больница, а бесконечный пикник какой-то.

Когда сначала ты долго пилишь кусок старой жесткой говядины пластмассовым ножом, а потом перекладываешь отрезанный кусок на вилку (проткнуть жесткий кусок говядины пластмассовой вилкой было невозможно, так что приходилось использовать ее как ложку), то от привкуса пластмассы в еде избавиться невозможно.

Но однажды в больницу не успели завезти даже пластмассовые приборы, так что нам пришлось пользоваться картонными. Вам доводилось когда-нибудь есть картонной вилкой? Она мгновенно размокает, так что можете себе представить, какой вкус у еды, мешающейся с комками картона.

А если хочется ноги побрить?

Подходишь к дежурке:

– Я хочу побрить ноги.

– Минутку.

– Я иду сейчас в ванную и хочу побрить себе ноги.

– Подожди, мне нужно проверить твою карточку.

– У меня имеется разрешение на бритье ног. Под присмотром.

– Погоди, погоди, сейчас проверю. – Она продолжает копаться в бумагах. – Все в порядке. Еще минуточку.

– Все, я пошла.

Я в ванной. Ванная размером с бассейн, хоть олимпийские соревнования проводи. Глубокая, длинная, на чугунных ножках в виде львиных лап. Щелчок, свист распахивающейся двери, «Проверка»…

– Эй, а бритва где?

– Я проверками занимаюсь.

– Но у меня сейчас по расписанию бритье ног.

Свист закрывающейся двери, щелчок.

Я доливаю еще немного горячей воды. Да, эти ванные для гидротерапии очень классные и удобные.

Щелчок, свист распахивающейся двери – это сестра, которая должна контролировать процесс бритья ног.

– Вы бритву принесли?

Она подает мне бритвенный станок и садится на стуле рядом с ванной. Мне восемнадцать лет. Ей – двадцать два года. Она наблюдает за тем, как я брею ноги…

Небритых ног в отделении было много. Такая вот заря феминизма.

Вторая Лиза

Однажды у нас появилась еще одна Лиза. Ее мы называли по имени и фамилии, Лиза Коуди, чтобы отличать ее от настоящей Лизы, которая осталась просто «Лизой», как королева.

Лизы подружились. Одним из самых любимых их занятий были телефонные разговоры.

Три телефонные будки у выхода были единственным местом, где можно было остаться одному. Туда можно было просто войти и запереть за собой дверь. Даже совсем свихнувшийся человек имел право на частный разговор, пусть и с самим собой. У медсестер имелся список телефонных номеров, по которым каждой из нас разрешалось звонить. Когда мы поднимали трубку, нас автоматически соединяли с дежурной медсестрой.

– Алло! – Алло, это Джорджина, (или Синтия, или Полли). Я хочу связаться с номером 555-4270.

– Этого номера в твоем списке нет, – отвечала дежурная.

После этого связь прерывалась.

Но оставалась запыленная и тихая телефонная будка со старомодной черной трубкой с изогнутой спинкой.

Разговаривали Лизы по телефону так: они заходили каждая в свою будку, запирали двери и орали в трубку. Как только дежурная отвечала, Лиза вопила: «Трубку положи!» После этого Лизы продолжали свою беседу. Иногда они выкрикивали оскорбления, иногда кричали о планах на день.

– Не хочешь сходить в кафетерий пообедать? – могла прокричать Лиза Коуди.

Но Лизе не разрешалось покидать отделение, так что в ответ ей приходилось выкрикивать что-то вроде:

– А чего тебе приспичило давиться этими помоями вместе с психопатами?

В ответ на это Лиза Коуди кричала:

– А ты тогда кто?

– Социопат! – с гордостью заявляла Лиза.

Лизе Коуди к тому времени диагноз еще не поставили.

У Синтии была депрессия, у Полли и Джорджины – шизофрения, а у меня – расстройство характера. Иногда они называли это личностным расстройством. Когда мне только поставили этот диагноз, он не казался мне чем-то серьезным, но спустя некоторое время я решила, что он куда серьезнее, чем многие другие. Моя собственная личность казалась мне чем-то вроде тарелки или сорочки, при производстве которой был допущен брак, и теперь она была совершенно бесполезна.

Врачам потребовалось около месяца, чтобы поставить диагноз Лизе Коуди. Она тоже оказалась социопатом. Для нее это была отличная новость, поскольку она хотела походить на Лизу во всем. Лиза же не особо обрадовалась этому диагнозу, так как раньше она была единственным социопатом в нашем отделении.

– Нас очень мало, – заявила она мне как-то раз, – и в большинстве своем мы мужчины.

После того как Лизе Коуди поставили диагноз, они на пару стали буянить еще больше.

Мы знали, в чем дело. Настоящая Лиза пыталась доказать, что Лиза Коуди – не социопат.

Лиза неделю прятала снотворное под языком, а потом съела все разом, после чего сутки ходила обдолбанная. Лизе Коуди удалось спрятать всего четыре таблетки, и ее от них просто вырвало. Однажды утром, в половину седьмого утра, во время пересменки у сестер, Лиза затушила сигарету об собственное предплечье. В тот же день после обеда Лиза Коуди слегка прижгла сигаретой кисть руки, после чего минут двадцать держала ее под струей холодной воды.

А потом у них случилась решающая битва, на этот раз биографического толка. Лиза выудила у Лизы Коуди признание в том, что та выросла в Коннектикуте, в небольшом благополучном городке под названием Гринвич.

– Гринвич, штат Коннектикут! – фыркнула она. Ни один настоящий социопат не мог быть родом оттуда. Она продолжила: – Ты, небось, и бальными танцами занималась.

Спиды, бифетамин, кокаин, героин – все это Лиза уже перепробовала. Лиза Коуди уверяла нас, что тоже была в свое время наркоманкой. Она закатила рукав, чтобы показать следы от иглы, но вместо этого мы увидели едва заметные царапины вдоль вены, словно много лет назад она наткнулась на куст шиповника.

– Да какая ж ты наркоманка? – отмахнулась Лиза. – Ты просто баловалась.

– Ну, знаешь! Наркота – она и в Африке наркота, – обиделась Лиза Коуди.

Тогда Лиза тоже закатила рукав и поднесла руку прямо к лицу Лизы Коуди. Ее рука была усеяна коричневатыми бугорками, большими и настоящими.

– Вот так выглядят следы от иглы, – сказала Лиза. – А ты со своими царапками лучше бы помалкивала.

Лиза Коуди потерпела поражение, но сдаваться она не собиралась. Она продолжала садиться рядом с Лизой за завтраком и на собраниях. Она продолжала сидеть в телефонной будке в безуспешном ожидании звонка.

– Я должна от нее избавиться, – решила Лиза.

– Злая ты, – заметила Полли.

– Гребаная стерва, – процедила Лиза.

– Ты это о ком? – уточнила Синтия. Она всегда вступалась за Полли.

Но Лиза не стала ничего разъяснять.

Однажды вечером медсестры вышли в коридор, чтобы включить свет в отделении (после этого оно обычно начинало походить на игровой автомат), но в коридоре не осталось ни одной лампочки. Они не были разбиты, они попросту испарились.

Мы знали, чьих рук это дело. Вопрос был лишь в том, куда она их дела. В темноте поиски было вести сложно: исчезли даже лампочки в палатах.

– Лизе не откажешь в артистических способностях, – сказала Джорджина.

– Вы не болтайте, а давайте ищите, – приказала старшая медсестра. – Все ищем лампочки.

Лиза пересидела операцию по поиску лампочек перед телевизором.

Их, как и было задумано, нашла Лиза Коуди. Она наверное, тоже хотела переждать поиски в месте, которое хранило воспоминания о лучших временах. Когда она открывала дверь телефонной будки, она не могла не почувствовать сопротивление, ведь внутри лежали десятки лампочек. Но она от своего не отступилась, как и в случае с Лизой. Услышав грохот, мы все кинулись к телефонным будкам.

– Они разбились, – сказала Лиза Коуди.

Мы все расспрашивали Лизу, каким образом она умудрилась запихать столько лампочек в закрытую будку, но ответ у нее был всегда один:

– У меня длинные тонкие руки.

Лиза Коуди исчезла два дня спустя. Где-то между кафетерием и отделением она сбежала. Ее так и не нашли, хотя искали больше недели.

– Ей тут было слишком тяжело, – объяснила Лиза.

Мы искали в ее голосе нотки ревности, но ничего подобного не услышали.

Через несколько месяцев Лизу возили на обследование к гинекологу в главную больницу штата, и она снова сбежала. На этот раз она продержалась два дня. Вернувшись, она выглядела особенно довольной собой.

– Я видела Лизу Коуди, – открыла она нам.

– О как, – удивилась Джорджина.

Полли покачала головой.

– Она стала настоящей наркоманкой, – с улыбкой сообщила Лиза.

Шах и мат

Мы сидели на полу перед дежуркой медсестер и курили. Нам нравилось там сидеть. Так мы могли следить за сестрами.

– Между пятиминутными проверками это сделать невозможно, – сказала Джорджина.

– А у меня получилось, – заявила Лиза Коуди.

– Ой, не надо заливать, – одернула ее настоящая Лиза. Тогда она только начинала свою кампанию против Лизы Коуди.

– Ну, между пятнадцатиминутными, – уступила Лиза Коуди.

– Вот это теоретически возможно, – сказала Лиза.

– Пятнадцати минут хватит за глаза, – уверила нас Джорджина.

– Уэйд молодой, – отметила Лиза. – Четверти часа вполне достаточно.

Я еще не пробовала. Хотя мой парень перестал сильно нервничать по поводу моего пребывания в больнице и даже начал навещать меня, во время одного из визитов медсестра зашла с проверкой в тот момент, когда я делала ему минет. С тех пор посещения разрешались только в присутствии сестры. Больше он не приходил.

– Меня вот застукали, – предостерегла я.

Все и так знали, что меня застукали, но я продолжала об этом говорить, поскольку меня это беспокоило.

– Тоже мне беда, – отмахнулась Лиза. – Ну и хрен с ними, с проверками, трахайся на здоровье.

– Сомневаюсь, что он управится за пятнадцать минут, – заметила я.

– Главное, не отвлекаться и переходить сразу к делу, – объяснила Джорджина.

– А ты с кем нынче трахаешься? – спросила Лиза у Лизы Коуди.

Та не ответила.

– Ни с кем ты не трахаешься, – заключила Лиза.

– Дебилки, – бросила Дэйзи, которая как раз проходила мимо.

– Эй, Дэйзи, – зацепила ее Лиза, – ты когда-нибудь трахалась на пятиминутках?

– Не хочу я трахаться с местными долбоебами, – отрезала Дэйзи.

– Отговорки, – шепнула Лиза.

– Но и ты ведь ни с кем не трахаешься, – сказала Лиза Коуди.

Лиза оскалила зубы в нахальной усмешке:

– Джорджина одолжит мне Уэйда на денек.

– Хватит и десяти минут, – уточнила Джорджина.

– И тебя ни разу не ловили? – удивилась я.

– А сестрам по барабану. Уэйд им нравится.

– Это потому что трахаться надо с другими пациентами, – стала объяснять мне Лиза. – Брось ты своего кретина, найди себе парня из местных.

– Ага, парень у тебя отстой, – поддержала ее Джорджина.

– А по-моему, он симпатичный, – не согласилась Лиза Коуди.

– Да ну, от него сплошные неприятности, – заявила Лиза.

Я начала хлюпать носом.

Джорджина похлопала меня по плечу.

– Он даже навещать тебя перестал, – сказала она.

– Так и есть, – подтвердила Лиза. – Он симпатичный, но не навещает. И откуда у него этот странный акцент?

– Он англичанин, но вырос в Тунисе.

Для меня это было важно. Мой парень не мог было откуда угодно.

– Ну и отправь его обратно в Тунис, – посоветовала Лиза.

– Я могу его забрать, – вызвалась Лиза Коуди.

– За пятнадцать минут он тебя трахнуть не успеет, – предупредила я ее. – Придется делать минет.

– Да пофигу, – ответила Лиза Коуди.

– Временами я совершенно не против отсосать, – сказала Лиза.

Джорджина покачала головой.

– Да ну, слишком солено.

– Меня это не парит, – сказала я.

– А вам никогда не попадались такие горькие, как лимон, только еще хуже? – спросила Лиза.

– Это инфекция какая-то, – объявила Джорджина.

– Фу-у-у, – поморщилась Лиза Коуди.

– Никакая это не инфекция, – возразила Лиза. – Просто иногда вкус бывает именно такой.

– Ну и кому такое счастье надо? – сказала я.

– Ничего, найдем тебе кого-нибудь в кафетерии, – пообещала Джорджина.

– Приведи еще пару парней про запас, – напомнила ей Лиза, которой вообще нельзя было выходить из отделения.

– Я уверена, что у Уэйда найдутся приятные знакомые, – продолжала гнуть свое Джорджина.

– Ладно, проехали, – отмахнулась я. На самом деле я не хотела встречаться с психом.

Лиза уставилась на меня.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она. – Тебе не хочется встречаться с каким-то психом, правильно?

Я смутилась и ничего не ответила.

– Ничего, это пройдет, – заверила меня Лиза. – В конце концов, какие у тебя еще варианты?

Все расхохотались. Мне тоже пришлось.

Сестра, занимавшаяся проверками, выглянула из окна дежурки и четыре раза едва заметно кивнула – по одному кивку на каждую из нас.

– Перевели бы меня на получасовые проверки, – размечталась Джорджина. – Вот это был бы кайф!

– А я бы от миллиона долларов не отказалась, – отозвалась Лиза Коуди.

– Это заведение нас доконает, – подытожила Лиза.

Мы все дружно вздохнули.

Вы кому верите, мне или ему?

Врач утверждает, что проговорил со мной три часа. А я считаю, что двадцать минут. Двадцать минут отделяло момент моего появления на пороге его кабинета от его решения отправить меня в больницу МакЛин. Пусть еще час я просидела у него, пока он звонил в больницу, моим родителям, вызывал такси. Так что полтора часа – это максимум.

Мы не можем быть оба правы. А важно ли, кто из нас прав?

Для меня важно. Но, как оказалось, я не права.

У меня есть одно неоспоримое доказательство: графа «Время приема в отделение», заполненная медсестрой в приемной карточке. С ее помощью я могу восстановить всю картину событий. Там написано «13:30».

Я уже говорила, что рано вышла из дома. Но для меня «рано» могло означать хоть девять утра. К тому времени граница между днем и ночью для меня начала стираться, врач докопался и до этого.

Я говорила, что, когда я приехала к нему, не было и восьми, но, похоже, тут я тоже ошиблась.

Будем считать, что вышла я из дома в восемь, потратила час на дорогу и в девять была у врача. Прибавим двадцать минут на сам прием, и получится двадцать минут десятого.

А теперь давайте перенесемся к поездке на такси. Дорога из Ньютона в Белмонт занимает около получаса. Помню, что минут пятнадцать я просидела в административном корпусе, прежде чем подписать согласие на госпитализацию. Добавьте еще пятнадцать минут всяких бюрократических проволочек, прежде чем я встретилась с сестрой, которая заполнила приемную карточку. В итоге получается час, то есть в больницу я приехала в половине первого.

Ну вот, между девятью двадцатью и половиной первого как раз три часа и прошло.

Только я все равно считаю, что права. Насчет того, что действительно важно, я права.

Но верите вы сейчас ему.

Не спешите с выводами. У меня есть еще одно доказательство. А именно – лист госпитализации. Его заполнил врач, который курировал меня и который, судя по всему, изучил мою медицинскую историю еще до того, как я добралась до той сестры. В правом верхнем углу есть графа «Время госпитализации», и там написано «11:30».

Давайте еще раз восстановим все события.

Отнимем полчаса, которые ушли на ожидание и бюрократические проволочки, получается одиннадцать утра. Еще полчаса заняла поездка на такси из Ньютона в Бельмонт. Получаем половину одиннадцатого. Теперь отнимем еще час, в течение которого врач названивал в больницу и моим родителям, получаем половину десятого. Если исходить из того, что я выехала из дома в восемь и приехала на прием к девяти, то получается, что весь наш с ним разговор занял полчаса.

Ну вот, получается, между девятью и половиной десятого как раз полчаса и прошло. Препираться из-за лишних десяти минут я не стану.

Теперь вы верите мне.

Скорость и вязкость

Безумие бывает двух видов: быстрое и медленное.

Речь идет не о том, насколько быстро человек сходит с ума или о том, как болезнь протекает. Я говорю о сущности безумия, о буднях человека, который двинулся головой.

Названий существует много: депрессия, кататония, мания, возбужденное состояние, нервозность. Но они мало что объясняют.

Главное качество медленной формы – это вязкость.

Все вокруг обращается в вязкую массу. Восприятие притупляется, тоже становится вязким. Время движется медленно, потихоньку просачиваясь по капле сквозь забитый фильтр притупившегося восприятия. Температура тела падает. Пульс вялый. Иммунная система в полудреме. Твое онемелое тело тебе противно. Даже рефлексы притупляются: когда врач бьет молоточком под коленную чашечку, кажется, что у ноги нет никакого желания куда-то дергаться и выводить себя из ступора.

Вязкость проявляется даже на клеточном уровне. Равно как и скорость.

В отличие от клеточной комы, которая характерна для вязкости, скорость наделяет каждый тромбоцит, каждое мышечное волоконце собственным разумом, возможностью понимать собственное поведение и самостоятельно на него реагировать. Восприятие становится слишком острым, и помимо избытка восприятия появляется еще и избыток мыслей об избытке восприятия, а также о самом факте возможности восприятия. Пищеварение может убить! Ну то есть безостановочные размышления о подробностях происходящего в организме процесса пищеварения могут привести к истощению, которое в свою очередь может привести к смерти. А ведь пищеварение – это всего лишь фоновый непроизвольный процесс, он не идет ни в какое сравнение с процессом мыслительным, с которым вообще труба.

Возьмем мысль, любую, не имеет ни малейшего значения какую. «Я устала сидеть перед дежуркой медсестер» – вот, пожалуйста, совершенно здравая мысль. Но вот что делает с подобной мыслью скорость.

В первую очередь надо разбить предложение на части: «Я устала» – ты вот именно устала? Или тебя клонит в сон? Теперь надо проверить все части своего тела на предмет сонливости, и, пока это делаешь, в твоей голове беспрестанно мелькают картинки про сонливость: опускающаяся на подушку голова, опустившаяся на подушку голова, персонажи знакомых с детства колыбельных, малыш Немо протирает глаза ото сна, морское чудище из того же мультфильма. Ой, морское чудище. Если повезет, ты не станешь зацикливаться на морском чудище и продолжишь думать о сонливости. Ты думала про подушку, теперь вспоминаешь, как болела свинкой в пятилетнем возрасте, каково было ложиться раздувшейся щекой на подушку, боль при сглатывании… Так, хватит. Вернись к сонливости.

Но мысль о сглатывании уже не остановить, и теперь тебе предстоит экскурсия в ротовую полость. Ты тут не впервые и знаешь, что дела твои плохи. Виной всему язык. Стоит только задуматься о нем, и он тут же станет чем-то посторонним. Почему он такой большой? Почему он шершавый по бокам? У меня авитаминоз? Можно ли удалить язык? Не будет ли рот доставлять меньше хлопот без языка? Там станет больше свободного места. К этому моменту язык становится огромным, и ты ощущаешь каждую его клетку. У тебя во рту гигантское инородное тело.

Пытаясь уменьшить размеры языка, сосредотачиваешься на отдельных его частях: кончик – гладкий, спинка – бугристая, бока, как уже говорилось, – шершавые (ввиду авитаминоза), корни… Ты попала, у языка есть корни. Ты их видела в зеркале, их можно даже потрогать, если засунуть палец поглубже в рот, но вот самим языком до них добраться невозможно. Парадокс!

Парадокс… Черепаха и заяц. Ахиллес и что еще? Черепаха? Сухожилие? Язык?

Ты возвращаешься к языку. Пока ты о нем не думала, он немного уменьшился в размерах. Но ты опять начинаешь о нем думать, и он опять начинает увеличиваться. Почему он шершавый по бокам? У меня авитаминоз? Ты эти мысли уже думала, но они прилипли к языку. Они с твоим языком срослись.

Все это заняло почти минуту, а тебе еще вторую часть предложения разгребать. Хотя на самом деле ты всего-навсего хотела решить: вставать тебе или нет.

Скорость и вязкость противоположны друг другу, но иногда они могут выглядеть одинаково. Вязкость проявляется в виде спокойствия от нежелания, а скорость – в виде спокойствия от увлеченности. И поди со стороны разбери, почему человек застыл и молчит: потому что его внутренняя жизнь заглохла или потому что она набрала головокружительные обороты.

Для них обоих характерны повторяющиеся мысли. Любые события кажутся повторением, стилизованным изображением других событий. Определенные мысли начинают привязываться к определенным движениям или занятиям, и ты внезапно выясняешь, что любая попытка подступиться к этим движениям и занятиям заканчивается тем, что на тебя обрушивается лавина уже сто раз передуманных мыслей.

Летаргической лавине синтетических мыслей может потребоваться не один день, чтобы растаять. Вязкость парализует и не дает говорить – отчасти потому, что ты знаешь все подробности того, что с тобой будет происходить, и при этом понимаешь: придется ждать, пока все это произойдет. Вот приближается мысль: «Я – никчемный человек». Ну все, остаток дня можно вычеркивать: эта мысль будет капать на мозг до ночи. На следующий день появляется следующая мысль: «Я – ангел смерти». А за ней призывно поблескивает море паники, но оно недостижимо. Вязкость сводит на нет эмоциональный заряд, который несет в себе паника.

В этих мыслях нет смысла. Это идиотские мантры, загнанные в заранее определенный круг: «Я – никчемный человек», «Я – ангел смерти», «Я – дура», «Я ни на что не способна». Как только в голову приходит первая мысль, она тут же тянет за собой все остальные. Это как грипп: сначала появляется боль в горле, за ней всегда следует заложенный нос, а затем кашель.

Когда-то эти мысли наверняка что-то значили. Они наверняка несли тот смысл, который был в них заключен. Но из-за постоянных повторений смысл начал стираться. И эти мысли стали фоновой музыкой, наподобие той, что звучит в супермаркете, только это была музыка о ненависти к самому себе.

Так все-таки что же хуже: перезарядка или недозарядка? К счастью, мне никогда не приходилось делать такого выбора. Ни то ни другое нельзя поводить за нос, оно само промчится или проползет через меня и направится дальше.

Куда дальше? Обратно в мои клетки, чтобы затаиться, словно вирус, который ждет подходящего момента? Или же оно растворится в воздухе и будет ждать, пока что-нибудь поможет ему вновь материализоваться?

Но чем обусловлено психическое заболевание? Внешними причинами или внутренними? Наследственностью или средой? В этом и заключается его главная загадка.

Защитная сетка

– Мне нужен свежий воздух, – сказала Лиза.

Мы, как обычно, сидели на полу напротив дежурки. К нам подошла Дэйзи.

– Дай сигарету, – попросила она.

– Свои кури, сучка, – ответила на это Лиза и тут же угостила ее сигаретой.

Дэйзи прикурила.

– Ну и мерзость, – поморщилась она. Лиза курила «Кулс».

– Мне нужен свежий воздух, – повторила Лиза. Она по обыкновению затушила сигарету об ковер и поднялась.

– Эй, – просунула она голову в открытую верхнюю часть двери комнаты персонала. – Мне нужен свежий воздух.

– Одну минуту, Лиза, – послышался голос медсестры.

– Сейчас же! – ударила она кулаком по доске, отделявшей верхнюю створку двери от нижней. – Это противозаконно. Вы не имеете права держать человека взаперти месяцами. Я буду жаловаться своему адвокату.

Лиза часто грозила, что позвонит адвокату. У нее был государственный адвокат, симпатичный парень лет двадцати шести с миндалевидными глазами. Выиграть суд он не смог, и Лизу отправили в больницу в принудительном порядке. Звали его Ирвин. Лиза утверждала, что несколько раз трахалась с ним в здании суда, прямо в комнате для совещаний между адвокатом и подзащитным.

Как только Лиза начинала пугать адвокатом, в дело всегда вмешивалась старшая медсестра. Вот и сейчас она подошла к двери и оперлась на ее нижнюю створку.

– Что на этот раз, Лиза? – устало спросила она.

– Воздух мне нужен свежий, вот что!

– А можно не орать? – спокойно попросила медсестра.

– Охренеть! А как еще мне обратить на себя внимание в этом заведении?

Лиза всегда называла больницу «этим заведением».

– Я стою прямо напротив тебя, – ответила старшая сестра. – Уделяю тебе внимание.

– Ну тогда вы знаете, чего я хочу.

– Я попрошу кого-нибудь открыть в твоей палате окно, – пообещала она.

– Окно… – повторила за ней Лиза, после чего на секунду обернулась к нам. – Я что, вашу мать, окно просила открыть?

Она снова долбанула кулаком по двери. Старшая сестра слегка отпрянула.

– Лиза, или окно, или ничего, – отрезала она.

– «Или окно, или ничего»! – передразнила ее Лиза, после чего она отошла на несколько шагов от двери, чтобы все, включая старшую сестру, ее видели.

– Мне просто интересно, а как бы вы себя повели, окажись вы в этом заведении на моем месте? Только представьте: на улицу не пускают, подышать свежим воздухом не дают, даже сраное окно в собственной палате открывать запрещено, не говоря уж о том, что ты обязана плясать под дудку долбанутых овец в белых халатах. Вэлери, иди обедать. Вэлери, не надо кричать. Вэлери, пора принимать снотворное. Вэлери, перестань истерить. И так все время. Ну реально, как бы вы выжили в этом гребаном заведении, а?

Старшую медсестру звали Вэлери.

– Да вы бы и десяти минут тут не продержались, – не отставала от нее Лиза.

– Ну и сука, – встряла Дэйзи.

– А тебя кто спрашивал? – огрызнулась Лиза.

– Дай сигарету, – попросила Дэйзи.

– Свои кури, – ответила ей Лиза и снова повернулась к медсестре: – Все, я звоню адвокату.

– Хорошо, – ответила старшая. Она была слишком умной и опытной, чтобы спорить с Лизой.

– Вы думаете, что у меня нет никаких прав? Вы в самом деле так думаете?

– Соединить тебя с адвокатом?

– Не-е-е, – отмахнулась Лиза. – Ладно, откройте окно.

– Джуууди! – позвала одну из своих подчиненных старшая сестра.

Джуди была молоденькой блондинкой, над которой мы всегда с удовольствием издевались.

– Вэлери! – заорала Лиза. Она называла старшую сестру по имени, только когда была сильно не в духе. – Вэлери, я хочу, чтобы окно открыла ты.

– Мне некогда, Лиза.

– Я позвоню адвокату.

– Джуди откроет тебе окно.

– Я не хочу, чтобы эта гребаная овца заходила в мою палату.

– Господи, ну ты и зануда, – сдалась старшая сестра. Она нажала кнопку, которая открывала нижнюю створку двери, и вышла к нам в коридор.

Лиза улыбнулась.

Чтобы открыть окно, нужно было сначала снять замок с защитной сетки – серьезной такой конструкции в стальном каркасе, – затем снять тяжелую раму с небьющимся стеклом, после чего надо было вернуть защитную сетку на место и снова повесить замок. Весь процесс занимал минуты три и требовал довольно серьезных физических усилий. Обычно такая работа доставалась санитаркам. Но даже когда окно было открыто, свежий воздух мог пробиться сквозь толстую мелкую сетку, только если на улице дул ветер.

Старшая медсестра вышла из палаты Лизы со слегка порозовевшим от усилий лицом.

– Готово, – сказала она и постучала в дверь дежурки, чтобы ее впустили.

Лиза опять достала сигарету и закурила.

– Твое окно открыто, – сообщила ей старшая сестра.

– Я в курсе, – сухо ответила ей Лиза.

– То есть до окна тебе дела нет и ты весь день тут так и просидишь? – вздохнула главная сестра.

– Да ладно вам, – ответила Лиза. – Надо же как-то время убивать.

Она на мгновение поднесла кончик сигареты к своей руке и добавила:

– На это все ушло минут двадцать, а то и вообще полчаса.

В этот момент в комнате персонала нажали на кнопку. Главная сестра зашла обратно, захлопнула нижнюю створку двери и снова выглянула к нам.

– С этим не поспоришь, – согласилась она.

– Дай сигарету, – заныла Дэйзи.

– Свои кури, сучка, – ответила на это Лиза и тут же угостила ее сигаретой.

Персонал

Вэлери было лет тридцать. Она была высокая, с тонкими руками и ногами. Она была похожа на Лизу, только волосы у нее были посветлее. У них обеих были узкие бедра, и обе отличались подвижностью суставов. Лиза могла свернуться в клубок в любом кресле, в любом углу, равно как и Вэлери. Если кто-то был настолько не в себе, что забивался между батареей и стеной, или за ванную, или еще в какое-нибудь крохотное безопасное пространство, она тоже могла свернуться в клубок и присесть рядом.

У Вэлери были роскошные волосы, но она заплетала их в косу, а потом заматывала косу в улитку. Улитка эта никогда не расплеталась и даже не сдвигалась с места. Изредка ее все же удавалось уговорить хотя бы размотать улитку и показать нам косу, которая доходила до талии. Только у Лизы получалось ее уговорить. Когда мы умоляли Вэлери показать нам косу, она была непреклонна.

Вэлери вообще была строгой и несговорчивой, а еще она была единственной медсестрой, которой мы доверяли. А доверяли мы ей потому, что она нас не боялась. И врачей тоже не боялась. Говорила она мало, за это мы тоже ее любили.

Дело в том, что нам негде было спрятаться от бесконечной болтовни. Каждая из нас ежедневно встречалась как минимум с тремя врачами: с заведующей отделением, с интерном и с психотерапевтом. Бóльшую часть времени нам приходилось слушать самих себя, но и они не молчали.

У них был свой язык, они постоянно бросались такими словами, как «регрессия», «закатывать истерику», «враждебность», «абстиненция», «нездоровое влечение». Последнее можно было применить к чему угодно, и любое наше занятие тут же начинало выглядеть подозрительно: нездоровое влечение к пище, нездоровое влечение к вербальному общению, нездоровое влечение к письму. Во внешнем мире люди просто ели, разговаривали и писали, но для нас все это было непозволительной роскошью.

Вэлери была отдушиной от всего этого. Из всего этого лексикона она пользовалась только одним выражением, «закатывать истерику», причем пользовалась им верно. Если она говорила: «Перестань закатывать истерику», это значило: «Хватит лезть в бутылку, ты меня достала». Она могла сказать: «Брось выпендриваться» или «Ну ты и зануда». Как и мы, она говорила то, что думала.

Все врачи были мужчинами, а помогали им женщины – медсестры и санитарки. Но было два исключения: медбрат Джерри и доктор Уик. Джерри был худым и беспокойным. А еще он был шутником. Время от времени пациентам с особыми привилегиями разрешали съездить куда-нибудь на такси. И когда такой пациент просил: «Джерри, вызови мне такси», Джерри бухался на колени, воздевал руки к небу и кричал: «Такси!» Мы обожали эту шутку.

С доктором Уик все было совсем иначе. Она была заведующей нашего отделения, хотя из нее получилась бы отличная смотрительница в школе-интернате. Она была родом из Родезии и выглядела как призрак лошади. В звуке ее голоса тоже было что-то лошадиное. Голос у нее был низкий, многие звуки она проглатывала, а колониальный акцент только усиливал сходство с лошадиным ржанием.

Доктор Уик была настолько далека от современной американской культуры, что даже странно, как она умудрилась стать заведующей отделения для девушек-подростков. Любые разговоры о сексе вызывали у нее шок. Одного слова «трахаться» было достаточно, чтобы ее бледное лошадиное лицо залилось краской, так что, когда мы были поблизости, краска вообще не сходила с ее лица.

Вот так выглядел обычный разговор с доктором Уик:

– Доброе утро. У тебя диагностировано нездоровое влечение к беспорядочным связям. Ты хочешь поговорить об этом?

– Нет.

Это был плохой ответ, но остальные варианты были еще хуже.

– Возьмем, например, твою привязанность к преподавателю английского. – Доктор Уик вечно пользуется такими словами как «привязанность».

– Чё?

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Э-э-э, ну ладно. Он свозил меня в Нью-Йорк. – Кстати, именно во время той поездки я поняла, что интересна ему. Он специально для меня взял в дорогу отличной вегетарианский еды. – Но это было не тогда.

– Что было не тогда?

– Трахаться мы начали не тогда. (Заливается краской.)

– Продолжай.

– Мы пошли в музей Фрика. Я никогда там раньше не была. Понимаете, там потрясающий Вермеер… Особенно та картина, где девочка занимается музыкой… Я стояла перед ней как вкопанная, я…

– Ну и когда вы?.. То есть когда это началось?

Неужели она не хочет послушать про Вермеера? Мне ж именно Вермеер в душу запал.

– Что началось?

– Эээ… эта связь. Каким образом она между вами установилась?

– А, это было потом, уже дома. – Я наконец-то поняла, что она хочет услышать. – Я была у него в гостях на поэтическом вечере. Когда все ушли и мы остались вдвоем на диване. Он спросил: «Хочешь потрахаться?» (Заливается краской.)

– Прямо так и сказал?

– Ага.

На самом деле ничего он не говорил, просто поцеловал меня. И в Нью-Йорке тоже целовал. Но зачем ее разочаровывать?

Это у нас называлось психотерапией.

К счастью, подопечных у нее было много, так что терапия занимала от силы пять минут в день. Но после нее подходила очередь резидента.

Между доктором Уик и резидентом у нас была передышка в две-три минуты. За это время можно было придумать, чего нового сказать или сформулировать жалобу. Резиденты отвечали за привилегии, курс лечения, список телефонных номеров, по которым можно звонить, – в общем, на них лежали все будничные заботы, недостойные внимания доктора Уик.

Резиденты менялись каждые полгода. Мы только начинали нащупывать подход к одному врачу, как его уже меняли на нового, и все опять приходилось начинать сначала. Все новоприбывшие резиденты были полны сил и решимости, но к концу своего срока они становились совершенно изможденными и были только счастливы свалить. Некоторые начинали с проявлений сочувствия, а заканчивали злобой на весь мир, поскольку мы их сочувствие всегда обращали себе на пользу.

Вот так выглядел обычный разговор с резидентом:

– Доброе утро. Как у тебя со стулом – все нормально?

– Мне надоело групповое наблюдение. Переведите меня на телефонное.

– Голова не болит?

– Я уже полгода на групповом!

– Старшая медсестра сказала, что вчера после обеда ты закатила истерику.

– Она это придумала.

– Хммм… Проявление враждебности… – Он калякает что-то у себя в блокноте.

– Я бы хотела, чтобы мне давали парацетамол вместо аспирина.

– Между ними нет никакой разницы.

– От аспирина у меня живот болит.

– Так голова-то у тебя болит?

– Нет, но если заболит, я хочу чтобы мне давали парацетамол, а не аспирин.

– Хммм… ипохондрия… – снова калякает он в блокноте.

Но заведующая отделением и резидент – это еще цветочки. Ягодки нас ждали, когда приходил психотерапевт.

Большинство из нас встречалось с терапевтом ежедневно. Только у Синтии психотерапия была дважды в неделю, плюс еженедельная электрошоковая терапия. Лиза вообще не ходила на психотерапию. Терапевт у нее был, но отведенный на их общение час он использовал для того, чтобы вздремнуть. Когда ей было совсем скучно, она требовала отвести ее к нему в кабинет, где и заставала его посапывающим в кресле. «Попался!» – радостно вопила Лиза и, довольная собой, возвращалась в отделение. Все остальные плелись к терапевту каждый божий день, чтобы заняться эксгумацией прошлого.

Терапевты никак не влияли на нашу больничную жизнь.

– Не рассказывай мне про больницу, – прерывал меня терапевт, если я начинала жаловаться на Дэйзи или дуру-медсестру. – Мы здесь не для того встречаемся.

Они не могли назначить или лишить привилегий, помочь избавиться от вонючих соседей или сделать, чтобы санитарки нас не доставали. Единственное, что было в их власти, – это накачать нас таблетками. Торазин, стелазин, тиоридазин, либриум и валиум – вот лучшие друзья терапевта. Резидент тоже мог что-нибудь такое прописать, но только в случае «резкого обострения». А когда подсаживаешься на эти таблетки, слезть с них сложно. Это почти как героин, только в нашем случае персонал попадал в зависимость от необходимости пичкать нас таблетками.

– Ты молодец, я вижу прогресс, – говорил резидент.

Прогресс заключался в том, что из-за таблеток мы чувствовали себя выжатыми как лимон.

В течение дня у нас дежурило с полдюжины медсестер, включая Вэлери, и одна-две санитарки. А вся ночная смена состояла из трех очень славных грудастых ирландок, которые всегда говорили «голубушка», обращаясь к нам. Иногда появлялась грудастая чернокожая женщина, которая тоже была очень славная и называла всех «солнышко». Сестры из ночной смены могли обнять, если это было действительно нужно. Дневная же смена строго придерживалась правила, запрещающего физические контакты с пациентами.

День и ночь разделяла темная вселенная под названием «вечер». Вечер начинался в пятнадцать минут четвертого, когда дневная смена уходила в гостиную, чтобы посплетничать о нас с вечерней сменой. В половине четвертого вся власть уже была у вечерней смены. С того момента и до одиннадцати, когда власть переходила к славным грудастым женщинам, мы были под колпаком миссис МакУини.

Возможно, что именно миссис МакУини была причиной того, что закат всегда был для нас опасным периодом. Закат наступал для нас в пятнадцать минут четвертого каждый день вне зависимости от времени года, аккурат в тот момент, когда появлялась она.

Миссис МакУини была сухонькой, подтянутой женщиной со свинячьими глазками и жесткими седыми волосами. Если доктор Уик была надзирательницей из школы-интерната, но скрывала это, то миссис МакУини была надзирательницей из тюрьмы, которая совершенно этого не скрывала. Сестры дневной смены, следуя примеру Вэлери, ходили в незастегнутых халатах, надетых прямо на их повседневную одежду. Такие вольности для миссис МакУини были неприемлемы. Она всегда носила накрахмаленный белый халат и мягкие медицинские тапочки с ребристой подошвой, которые она каждую неделю подкрашивала белой краской – и каждую неделю мы видели, как краска постепенно трескается и отшелушивается.

Миссис МакУини и Вэлери друг с другом не ладили. Нам было очень интересно за ними наблюдать, мы были как дети, которые прислушиваются к родительской ссоре в соседней комнате. Миссис МакУини бросала на одежду и прическу Вэлери те же неодобрительные взгляды, что и на нас, а еще нетерпеливо цокала языком, пока Вэлери брала свой плащ, книгу и покидала комнату персонала в половине четвертого. Вэлери игнорировала ее, причем весьма нарочито. Но как только она исчезала за двойными дверями, нас одолевала смесь уныния и беспокойства: вся власть была в руках миссис МакУини.

Власть ее не была абсолютной, но не хватало лишь самой малости. Она делила власть с неким «дежурным врачом». Но никогда не звонила ему. «Сама справлюсь», – говорила она.

Она была уверена в своей способности самостоятельно справиться с чем угодно, но мы ее уверенность разделяли не всегда. Уже и не вспомнить, сколько вечеров мы провели в спорах о том, надо ли звать дежурного врача или нет.

– Сколько людей, столько и мнений, – повторяла миссис МакУини по десять раз за вечер. У нее был бесконечный запас избитых фраз.

Когда миссис МакУини говорила «Сколько людей, столько и мнений», или «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» или «Улыбнись – и мир улыбнется тебе в ответ, оброни слезу – и будешь плакать в одиночестве», на ее лице появлялась едва заметная, но очень довольная улыбка.

Совершенно очевидно, что она была больная на всю голову. Каждый день мы проводили восемь часов взаперти под присмотром сумасшедшей тетки, которая нас ненавидела.

Предугадать поведение миссис МакУини было невозможно. Она могла на ровном месте скорчить недовольную рожу во время вечернего приема лекарств и захлопнуть дверь в комнату персонала, не произнеся ни слова. В этом случае приходилось ждать, пока она не успокоится и не выдаст нам снотворное. На это иной раз могло уйти минут тридцать.

По утрам мы жаловались Вэлери на миссис МакУини, но никогда не упоминали про задержки со снотворным. Мы понимали, что миссис МакУини хоть и сумасшедшая, но ей тоже нужно как-то зарабатывать на жизнь. Мы не пытались добиться того, чтобы ее вообще выгнали из профессии, мы просто хотели, чтобы она больше не работала в нашем отделении.

Вэлери относилась к нашим жалобам без особого сочувствия.

– Миссис МакУини – профессионал, – объясняла она. – Она проработала в медицине намного дольше, чем я.

– И что с того? – не сдавалась Джорджина.

– Да она же долбанутая! – вопила Лиза.

– Лиза, а вот кричать не обязательно. Я же стою прямо перед тобой, – отвечала Вэлери.

Так что в каком-то смысле мы все прикрывали миссис МакУини. Впрочем, она не была единственной, кому такое прикрытие требовалось.

Время от времени случался наплыв медсестер-практиканток. Психиатрия не была их специализацией, наша клиника была лишь короткой остановкой на пути в операционную или кабинет кардиографии. Они сбивались в стайки и следовали за настоящими сестрами по пятам, бесконечно задавая вопросы и путаясь под ногами. «Ох уж эта Тиффани! Прилипла ко мне, как пиявка», – жаловалась какая-нибудь сестра. Тогда у нас появлялась возможность поёрничать: «Ну что, нравится, когда за тобой весь день кто-то ходит по пятам?» Возразить сестрам было нечего.

Практиканткам было по девятнадцать-двадцать лет – наш возраст. У них были чистые лица, горящие глаза и аккуратно выглаженные халаты без единого пятнышка. Их невинность и некомпетентность в области психиатрии вызывала у нас жалость, хотя некомпетентность санитарок не вызывала у нас ничего, кроме насмешек. Отчасти дело было в том, что практикантки приезжали всего на несколько недель, а некомпетентность санитарок приходилось терпеть годами. Но куда важнее было то, что в практикантках мы видели собственные отражения. Они жили той жизнью, которой могли бы жить мы, если бы не были поглощены жизнью пациентов психбольницы. Они съезжались с подружками, заводили парней, болтали о тряпках. Мы хотели защитить их, чтобы они могли и дальше жить такой жизнью за нас, вместо нас.

Они обожали с нами разговаривать. Мы расспрашивали их о том, какие фильмы они недавно смотрели, как прошла сессия, когда они собираются замуж (многие из них были помолвлены, у них были кольца с крохотным бриллиантом). Они готовы были рассказывать обо всем: что парень хотел заняться «этим» до свадьбы, что мать пьет, что оценки плохие, и в следующем семестре стипендии не видать.

Мы давали им полезные советы: «Не забудь про презерватив», «Позвони в Общество анонимных алкоголиков», «Возьмись всерьез за учебу и подтяни оценки». А потом они: «Ты была права, большое спасибо».

Мы изо всех сил старались не ворчать, не бубнить под нос и не плакать, пока они были поблизости. В итоге ничего полезного о работе медсестры в психиатрической клинике они так и не узнавали. Заканчивая практику, они увозили с собой лишь наши приукрашенные образы, застрявшие на полпути между нашими жалкими личностями и нормой, которую они для нас воплощали.

Общение с практикантками – это, конечно, не панацея, но для некоторых из нас это было лучшее лекарство. По крайней мере, ничего более эффективного больница предложить не могла.

Как только практикантки уезжали, нам становилось еще хуже, чем обычно, так что у настоящих сестер забот было выше крыши.

Такой у нас был персонал – вечно занятый, только не тем, чтобы помочь нам обрести себя. Это была наша собственная забота.

Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой

Не надо думать, будто мир остановился лишь потому, что мы из него выпали, – наоборот, жизнь в нем бурлила. Каждый вечер мы смотрели по телевизору, как маленькие тела безостановочно падают на землю: чернокожие, молодые, вьетнамцы, бедняки – одни замертво, другие просто без сознания. Поток падающих тел в телевизоре никогда не иссякал.

Потом настало время людей, которых мы знали (не лично, разумеется): Мартина Лютера Кинга, Роберта Кеннеди. Было ли это еще более серьезной причиной для беспокойства? Лиза сказала, что это естественно.

– Их не могли оставить в живых, – объяснила она, – Иначе это никогда не успокоится.

Но было непохоже, что все успокаивается. Люди вытворяли такое, что раньше могло быть только плодом нашего воображения: они захватывали университеты и отменяли занятия, они сооружали баррикады из картонных коробок и показывали язык полицейским.

Мы подбадривали их, маленьких людей на телеэкране. Людей становилось все больше и больше, и оттого они становились все меньше и меньше, пока не превратились в кучу точек, захватывавших университеты и показывающих свои неразличимые на экране языки полиции. Мы думали, что рано или поздно они доберутся и до нас, освободят нас. «Вот! Молодцы!» – прокричали бы мы им.

Понятное дело, все эти фантазии никаких последствий не имели. В нашей дорогой, хорошо оборудованной клинике мы были в безопасности. Мы были заперты здесь со всем нашим гневом и бунтом. Нам было легко говорить: «Вот! Молодцы!» Самое страшное, что нам грозило, – это день в изоляторе. Но обычно нам улыбались, качали головой и записывали на табличках: «Сочувствует протестному движению». А им ломали челюсти, ставили синяки под глазами, их били по почкам, после чего сажали в тюрьмы, где они и сидели вместе со всем своим бунтом и гневом.

Так все и продолжалось месяц за месяцем: столкновения с полицией, беспорядки, марши протеста. В то время персоналу было с нами полегче. Мы не «нарушали порядок» – его нарушали за нас.

Мы не просто вели себя спокойно, мы выжидали. Мир должен был вот-вот перевернуться, кроткие готовы были унаследовать его – точнее, отбить его у сильных – и мы, самые кроткие и смиренные, будем править этим огромным миром, который у нас отобрали.

Но этого не произошло. Не получилось ни у нас, ни у остальных претендентов на трон.

Когда мы увидели Бобби Сила в зале суда в Чикаго связанным по рукам и ногам и с кляпом во рту, то поняли: мир не изменится. Сил был закован в цепи, как раб.

Синтия переживала больше всех. «Со мной делают то же самое!» – кричала она. Это правда; во время сеансов электрошоковой терапии пациента привязывали к постели, а рот затыкали кляпом, чтобы в момент конвульсий пациент не прикусил себе язык.

Лиза тоже злилась, но по другой причине.

– Ты что, не видишь разницы? – рявкнула она на Синтию. – Ему заткнули рот кляпом из боязни, что люди могут ему поверить.

Мы смотрели на него, маленького темного человечка в цепях на телеэкране. Между ним и нами было одно важное отличие: нам бы никто никогда не поверил.

До живого

Для многих из нас клиника была в равной степени и тюрьмой, и убежищем. Пусть мы были отрезаны от мира, пусть нам приходилось наблюдать за происходящими там беспорядками только по телевизору, но зато нам не приходилось сталкиваться с требованиями и ожиданиями того мира, которые свели нас с ума. Что можно было ожидать от нас, запрятанных в психушке?

Больница защищала нас. Мы могли отказаться от телефонного разговора или посещения, если не хотели слышать или видеть кого-то, даже собственных родителей.

– Я расстроена, – могли завыть мы, и нам ни с кем не надо было разговаривать.

Пока мы были готовы расстраиваться, мы могли не искать работу и не ходить в школу. Мы могли избежать чего угодно, кроме приема пищи и лекарств.

Странно, но в каком-то смысле мы были свободны. Мы подошли к черте. Нам нечего было терять. У нас не осталось ничего личного, не осталось свободы и достоинства – с нас содрали все, что принадлежало нам, оставив в чем мать родила.

Но оставшись в чем мать родила, мы нуждались в защите, и клиника нас защищала. Конечно, именно она довела нас до такого состояния, но после этого она уже не могла не оберегать нас.

И нас оберегали. Нашим родным приходилось платить за это приличные деньги: шестьдесят долларов в день (и это в 1967 году!), причем только за койку. За терапию, лекарства и врачей нужно было платить отдельно. Обычная страховка покрывала девяносто дней пребывания в психиатрической больнице, но их едва хватало, чтобы начать лечение в больнице МакЛин. В моем случае одно только обследование заняло три месяца. Деньги, на которые можно было получить несколько ненужных мне высших образований, ушли на пребывание в больнице.

Если семьи переставали платить, то мы переставали здесь находиться, нас выбрасывали нагишом в мир, в котором мы совершенно разучились жить. Как выписать чек, как набрать телефонный номер, как открыть окно, как закрыть дверь – это лишь немногое из того, что мы позабыли.

Наши семьи. Многие из нас считали, что оказались здесь из-за них, но при этом их как будто не существовало для нас здесь. А существовали ли мы для них там? – гадали мы.

Зачастую вся семья была сумасшедшей, но поскольку засадить в психушку всех было нельзя, одного назначали самым сумасшедшим и отправляли лечиться. А потом, в зависимости от состояния всех остальных, этого человека либо продолжали держать в больнице, либо выпускали – в любом случае он был индикатором психического здоровья всей семьи.

Большинство семей пыталось доказать один и тот же тезис: «Мы – не сумасшедшие. Это она сумасшедшая». Такие семьи продолжали платить.

Но некоторые семьи считали, что среди них нет сумасшедших, – они угрожали, что перестанут платить.

Такая семья была у Торри.

Мы все любили Торри за ее благородные манеры. Единственной ее бедой были амфетамины. Дома, в Мексике, она два года сидела на наркотиках. От амфетаминов ее лицо стало бледным, а говорила она медленно и уставшим голосом. Точнее, все это с ней происходило из-за недостатка амфетаминов.

Торри была единственной, кого уважала Лиза, – наверное, оттого, что они обе сидели в свое время на игле.

Раз в несколько месяцев родители Торри прилетали из Мексики в Бостон, чтобы устроить ей очередную выволочку. Она сошла с ума, она свела их с ума, она симулирует, они не могут себе позволить трат на клинику, и так далее. Когда они уходили, Торри усталым голосом пересказывала нам содержание беседы.

– А потом мама сказала: «Из-за тебя я стала алкоголичкой», а папа потом сказал: «Я все сделаю, чтобы ты отсюда никогда не вышла». А потом они сменили пластинку, и мама сказала: «Да ты просто наркоманка, и все», а папа сказал: «Я не собираюсь платить за то, чтобы ты тут прохлаждалась, в то время как мы бедствуем».

– А зачем ты вообще с ними встречаешься? – удивилась Джорджина.

– Ох… – вздохнула Торри.

– Так они проявляют свою любовь, – объяснила Лиза, которую родители никогда не навещали.

Медсестры соглашались с Лизой. Они сказали Торри, что она проявляет зрелость, соглашаясь на встречу с родителями, несмотря на то что они будут ей морочить голову. На самом деле это называется «жестокое обращение с подростком», но медсестры предпочитали называть это «морочить голову».

Только Торри так легко голову не заморочишь.

– Я ничего не имею против этого места, – цедила она сквозь зубы. – Хоть от Мексики отдохну.

В ее устах слово «Мексика» звучало ругательством.

– Ох уж эта Мексика, – говорила она и кивала головой.

В Мексике у них был большой дом с двумя верандами, у них была прислуга, каждый день там светило солнце, а амфетамины можно было купить в аптеке без рецепта.

Лиза говорила, что все это звучит неплохо.

– Это смерть, – говорила Торри. – Жить в Мексике – это быть мертвым и колоться амфетаминами, чтобы не чувствовать себя совсем мертвым. Вот и все.

Иногда Вэлери или другие медсестры пытались объяснить Торри, что можно жить в Мексике и не ходить при этом в аптеку за амфетамином.

– Вы там не были, – отрезала Торри.

В августе родители Торри позвонили и сказали, что собираются приехать и забрать ее.

– Отвезут меня домой, чтобы я там умерла, – сказала она.

– Мы тебя не отдадим, – сказала Джорджина.

– Ясное дело, – согласилась я с ней. – Правда, Лиза?

Но Лиза никаких обещаний не дала.

– А что мы можем сделать? – спрашивала она.

– Ничего, – отвечала Торри.

В тот день я спросила у Вэлери:

– Вы же не дадите родителям Торри забрать ее домой в Мексику?

– Мы здесь, чтобы вас защищать, – ответила она.

Я потом спросила у Лизы:

– И что это значит?

– Да ни хрена это не значит, – объяснила Лиза.

С неделю никаких вестей от родителей Торри не было. Потом они позвонили сказать, что будут ждать ее в бостонском аэропорту. Им не хотелось тащиться в больницу, чтобы забрать ее.

– Ты может сбежать по пути в аэропорт, – сказала Лиза. – Где-нибудь в центре. Выпрыгнешь из такси и тут же нырнешь в метро.

На разработке планов побега она собаку съела.

– У меня нет денег, – возразила Торри.

Мы собрали все имевшиеся у нас деньги. У Джорджины было двадцать два доллара, у Полли – восемнадцать, у Лизы – двенадцать, а у меня было пятнадцать долларов и девяносто пять центов.

– Этого тебе хватит на несколько недель, – сообщила Лиза.

– Дай бог на одну неделю хватит, – сказала Торри. Но вид у нее был уже не такой подавленный. Собрав деньги, она засунула всю пачку в бюстгальтер. – Спасибо, – поблагодарила она нас.

– Тебе нужен план, – не успокаивалась Лиза. – Ты останешься в городе или уедешь? Думаю, тебе следует сразу же уехать из города.

– Куда?

– А у тебя нет знакомых в Нью Йорке? – спросила Джорджина.

Торри отрицательно покачала головой:

– Я знаю вас и еще пару наркоманов в Мексике, больше никого.

– Лиза Коуди, – вспомнила Лиза. – Она наркоманка. У нее сможешь перекантоваться.

– На нее нельзя полагаться, – сомневалась Джорджина.

– Она все деньги спустит на наркоту, – сказала я.

– Я и сама могу спустить все деньги на наркоту, – заметила Торри.

– Это совсем другое, – возразила Лиза. – Мы сами тебе эти деньги отдали.

– Не надо этого делать, – сказала Полли. – Если ты это сделаешь, то можно спокойно ехать обратно в Мексику.

– Да уж, – согласилась Торри. Она снова помрачнела.

– Что такое? – спросила Лиза.

– У меня духу не хватит, – объяснила Торри. – Я не смогу.

– Нет, сможешь, – убеждала ее Лиза. – Дожидаешься, пока такси остановится на светофоре, и валишь. Просто сваливаешь куда глаза глядят. Ты сможешь.

– Ты бы смогла, – не соглашалась Торри. – А я не смогу.

– Ты должна это сделать, – сказала Джорджина.

– Я знаю, ты сможешь, – добавила и Полли, положив свою испещренную шрамами руку на худое Торрино плечо.

Мне было интересно, сможет ли Торри сбежать.

Утром следующего дня Торри ожидали две медсестры, которые должны были отвезти ее в аэропорт.

– Ничего не получится, – прошептала мне Лиза. – Сразу от двоих не смоешься.

Она решила устроить диверсию и занять как можно больше сотрудников больницы, чтобы в аэропорт с Торри поехала только одна медсестра.

– Ну что за гребаное место! – заорала Лиза.

Она шла по коридору, хлопая дверьми в палаты и не прекращая кричать:

– Суки! Мрази!

Сработало. Вэлери захлопнула верхнюю створку двери в комнату персонала, и устроила небольшое совещание с остальными сестрами. Лиза в это время продолжала орать и хлопать дверьми. Выйдя из комнаты персонала, сестры выстроились рассыпным строем и перешли в контрнаступление.

– Успокойся, Лиза, – сказала Вэлери. – А где Торри? Нам пора. Пошли.

Преградив ей дорогу, Лиза спросила:

– Ты ее сама повезешь?

Мы все прекрасно знали, что от Вэлери не сбежишь.

– Нет, – Вэлери помотала головой, – Успокойся, Лиза.

Лиза хлопнула еще одной дверью.

– Но ведь это уже не поможет, – уговаривала ее Вэлери. – Этим уже ничего не изменишь.

– Вэлери, вы же обещали… – начала было я.

– Где Торри? – перебила она меня. – Все, заканчиваем с этим.

– Я здесь, – отозвалась Торри. В руке у нее был чемодан. Ее так трясло, что чемодан ударялся о ногу.

– Хорошо, – сказала Вэлери. Она протянула руку в дежурку и взяла заранее приготовленный белый стаканчик с лекарством. – На, выпей.

– Это еще что такое? – завопила Лиза из глубины коридора.

– Это чтобы Торри успокоилась, – объяснила Вэлери. – Просто успокоительное.

– А я спокойна, – сказала Торри.

– Пей, – протянула ей стаканчик Вэлери.

– Не пей! – крикнула Лиза. – Не надо, Торри!

Но Торри одним махом выпила таблетки.

– Слава богу, – пробормотала Вэлери. – Ладно. Вот и хорошо. Теперь пора. – Ее тоже немного трясло. – Ладно. До свидания, дорогая моя, до свидания.

Торри и вправду уезжала. Уезжала в аэропорт, где она сядет в самолет и улетит обратно в Мексику.

Лиза перестала молотить в двери и присоединилась к нам. Мы стояли полукругом возле дежурки и поглядывали на Торри.

– Это было то, что я думаю? – спросила Лиза у Вэлери, подойдя к ней совсем близко. – Это был торазин? А?

Вэлери не ответила. В этом не было необходимости. Глаза Торри уже заблестели. Сделав шаг, она слегка покачнулась. Вэлери подхватила ее за локоть.

– Все хорошо, – обратилась она к Торри.

– Да, – ответила Торри, и, прокашлявшись, добавила: – Я знаю.

Медсестра, которая должна была отвезти ее в аэропорт, взяла чемодан и отвела Торри по коридору к двойным дверям.

Больше ничего сделать было нельзя. Санитарка зашла в палату Торри и принялась стягивать постельное белье. Вэлери вернулась в дежурку. Лиза хлопнула дверью. Остальные какое-то время не расходились. Потом мы смотрели телевизор, пока сестра не вернулась из аэропорта. Мы затихли, прислушиваясь, не возникнет ли в комнате персонала оживление – то оживление, которое возникает после побега. Но ничего подобного мы не услышали.

Дальше стало еще хуже. Неважно, где мы находились, – везде было плохо. В комнате с телевизором было слишком жарко, в гостиной было странно, на полу напротив комнаты персонала тоже было не очень. Мы с Джорджиной пытались посидеть в палате, но и там было ужасно. Любое помещение казалось слишком большим, пустым и гулким. И делать было совершенно нечего.

Пришло время обедать. А на обед были тосты с тунцом. И кто станет это есть? Мы ненавидели тосты с тунцом.

После обеда Полли предложила:

– Может, просто запланируем для себя, что час посидим в гостиной, потом еще час на полу перед дежуркой, ну и так далее. Хоть какое-то расписание.

Лизе эта затея не понравилась. А мы с Джорджиной согласились попробовать.

Начали мы с гостиной, плюхнувшись в желтые виниловые кресла. Два часа дня, суббота, август. Отделение общего режима психиатрической клиники в Бельмонте. Застарелый запах табачного дыма, старые журналы, зеленый ковер в пятнах, пять желтых виниловых кресел, оранжевый диван со сломанной спинкой – мы сидели в гостиной в сумасшедшем доме, ни с каким другим помещением это спутать было нельзя.

Сидя в желтом виниловом кресле, я не думала о Торри. Я глядела на свою руку. Мне пришло в голову, что моя ладонь похожа на обезьянью. Три пересекающиеся линии на ладони, причудливо сгибающиеся пальцы – все это мне казалось обезьяньим. Если растопырить пальцы, рука снова более-менее походила на человеческую. Но долго держать пальцы растопыренными я не могла – рука устала. Только я ее расслабила, я снова увидела перед собой обезьянью лапу.

Я быстро перевернула руку. Тыльная сторона была немногим лучше. Вены вздулись – наверное, из-за жары – а кожа на костяшках была дряблой и морщинистой. Снова растопырив пальцы, я увидела три длинные косточки, идущие от кисти до основания пальцев. Или, может, это были не косточки, а сухожилия? Я надавила на одно из них, и оно оказалось упругим – похоже, действительно сухожилие. Под ними, правда, были косточки. По крайней мере, я на это надеялась.

Я надавила еще сильнее, чтобы нащупать кость. Отыскать ее было непросто. Костяшки я нащупала без труда, но мне хотелось найти именно длинные косточки, идущие от кисти до основания пальцев.

Я забеспокоилась. Где мои кости? Засунув руку в рот, я прикусила ее, надеясь наткнуться на что-то жесткое. Но все ускользало. Там были нервы, были кровеносные сосуды, были сухожилия – все скользкие и увертливые.

– Блин! – сказала я.

Джорджина с Полли не обратили на меня внимания.

Я принялась скрести тыльную сторону ладони. Я хотела зацепить кусочек кожи, отодрать его и поглядеть, что под ним. Я хотела убедиться, что у меня нормальная человеческая рука, с костями. Рука порозовела – почти как у Полли – но отодрать кожу и заглянуть вовнутрь у меня не получалось.

Я снова засунула руку в рот и прикусила посильнее. Сработало! У основания костяшки появилась капелька крови – в том месте, где я прокусила кожу.

– Ты что вытворяешь? – спросила Джорджина.

– Пытаюсь докопаться до сути, – ответила я.

– До какой еще сути? – не без раздражения спросила Джорджина.

– Руки, – объяснила я, взмахнув ею.

Ручеек крови побежал вниз, к локтю.

– Перестань, – осадила меня она.

– Это моя рука, – возразила я.

Я тоже начинала злиться. А еще я занервничала. «Господи, – подумала я, – там же нет костей, там вообще ничего нет».

– А у меня есть кости? – спросила я у них. – А у меня есть кости? Как вы думаете, кости у меня есть?

Я не могла остановиться.

– У всех есть кости, – сказала Полли.

– Но есть ли они у меня?

– Да, есть, – сказала Джорджина и выбежала в коридор. Через полминуты она вернулась вместе с Вэлери.

– Вы только посмотрите на нее, – сказала Джорджина, показывая на меня пальцем.

Вэлери посмотрела на меня и вышла.

– Я просто хочу их увидеть, – объясняла я. – Я просто должна быть уверена.

– Они там есть, уверяю тебя, – ответила Джорджина.

– Мне угрожает опасность, – почему-то сказала я.

Вэлери вернулась. В руке она держала стаканчик с каким-то лекарством.

– Вэлери, мне угрожает опасность, – повторила я.

– Выпей это, – протянула она лекарство.

По цвету я догадалась, что это был торазин. Я никогда раньше его не принимала. Я выпила его.

Лекарство было вязкое и горькое, оно медленно сползало в желудок. Вкус его продолжал чувствоваться. Я несколько раз сглотнула.

– Эх, Вэлери, – вздохнула я. – Ты же обещала…

И вот тут торазин подействовал. Это было похоже на стену воды – мягкую, но мощную.

– Ух ты, – выдохнула я.

Но даже своего голоса я толком не услыхала. Я решила подняться с места, но, сделав это, очутилась на полу.

Вэлери с Джорджиной взяли меня под руки и отвели в палату. Руки и ноги казались мне огромными набитыми тюфяками. Вэлери с Джорджиной тоже казались мне тюфяками – большими мягкими тюфяками, поддерживающими меня с обеих сторон. Было приятно.

– Ведь все обойдется, правда? – спросила я.

Мой голос прозвучал где-то вдалеке, и к тому же я сказала не то, что хотела. Я хотела сказать, что теперь я в безопасности, теперь я по-настоящему сумасшедшая, и никто меня отсюда уже не заберет.

Стоматологическая опека

Я сидела в кафетерии и ела мясной рулет, как вдруг у меня во рту произошло что-то странное. Щека начала разбухать. Пока я дошла до отделения, она раздулась до размеров шарика для настольного тенниса.

– Зуб мудрости, – заключила Вэлери.

Мы отправились к дантисту.

Его кабинет находился в здании администрации, где в свое время я спокойно сидела и ждала, пока меня упрячут в психушку. Дантист оказался высоким, угрюмым, неопрятным – на его халате были засохшие пятнышки крови – и с жидкими усиками. Когда он сунул палец мне в рот, я почувствовала вкус ушной серы.

– Гнойник, – объявил он. – Зуб будем удалять.

– Нет! – воспротивилась я.

– Что «нет»? – переспросил он, уже роясь в ящичке с инструментами.

– Я против, – ответила я и поглядела на Вэлери. – Я не позволю вам ничего удалять.

Вэлери посмотрела в окно.

– Пока можно антибиотики попить, – предложила она.

– Можно, – ответил дантист и поглядел на меня.

Я оскалилась, обнажив все свои оставшиеся зубы.

– Ладно, – сдался он.

Когда мы уже возвращались в отделение, Вэлери мне сказала:

– Это было разумное решение.

Это был очень неожиданный комплимент. Разумными мои действия давно никто не называл.

– Этот врач был похож на прыщик, – объяснила я.

– В первую очередь надо справиться с инфекцией, – буркнула Вэлери, открывая двери в отделение.

Под конец первого дня приема пенициллина теннисный шарик превратился в серый комочек. На следующий день серый комочек превратился в горошинку, зато на лице появилась сыпь. И температура подскочила.

– Больше ждать нельзя, – сказала Вэлери. – И больше никогда не принимай пенициллин.

– Я не пойду, – запротестовала я.

– Завтра я отвезу тебя в Бостон к своему стоматологу, – сказала она.

Эта новость всех взбудоражила.

– Бостон! – обрадовалась Полли и замахала исполосованными шрамами руками.

– Что завтра наденешь? – спросила Джорджина. – Кстати, ты можешь сходить в кино на дневной сеанс и поесть попкорна.

– Ты можешь привезти мне кой-чего, – сказала Лиза. – Около магазина «Джордан Марш» обычно стоит один парень в синей бейсболке…

– Ты можешь выскочить, когда такси остановится на светофоре, и слинять, – перебила ее Синтия.

– …его зовут Астро, – продолжила Лиза, которая мыслила более реалистично, чем Синтия, и знала, что я никуда не сбегу. – У него можно купить бифетамин задешево.

– Да у меня ж лицо как у бурундука, – сказала я. – Я вообще ничего не смогу сделать.

В такси я слишком нервничала, чтобы наслаждаться видами Бостона.

– Откинься на спину и досчитай до десяти, – сказал дантист.

Не успела досчитать до четырех, как вместо зуба в моем рту осталась только дырка от него.

– Куда все делось? – удивилась я.

Он показал мне щипцы с моим зубом. Зуб был огромный, остроконечный, весь в крови и с какими-то складками.

Но я спрашивала о времени. Я опередила свое время. Он забросил меня в будущее, и я не понимала, что стало со временем, которое было между тем моментом и этим.

– Сколько вам понадобилось на это времени? – спросила я.

– Да нисколько, – ответил он. – Раз, и готово.

Этот ответ меня не устраивал.

– Сколько времени? Пять секунд? Две минуты?

Он на мгновение отвернулся от меня.

– Вэлери! – позвал он.

– Мне нужно знать! – продолжала настаивать я.

– Ничего горячего в течение суток, – сказал он.

– Как долго?

– В течение суток.

В кабинет деловитой походкой вошла Вэлери.

– Поднимайся, пошли.

– Мне нужно знать, сколько это заняло времени. А он не говорит, – пожаловалась я.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд:

– Немного, можешь мне поверить.

– Это мое время! – закричала я. – Это мое время, и я хочу знать, как долго все это длилось.

Стоматолог закатил глаза.

– Я оставлю вас, – сказал он и вышел из кабинета.

– Пошли уже, – приказала Вэлери. – Не устраивай мне неприятностей.

– Ладно, – выбралась я из кресла. – Вам я неприятностей устраивать не буду.

В такси Вэлери неожиданно сказала:

– У меня для тебя кое-что есть.

Это был мой зуб. Он был почище, чем в прошлый раз, но такой же огромный и чужой.

– Я стырила его специально для тебя, – сказала она.

– Спасибо, Вэлери. Очень мило с вашей стороны.

Но на самом деле мне не зуб был нужен.

– Я хочу знать, сколько времени ушло. Вэлери, я потеряла какое-то время, и мне нужно понять, сколько именно времени я потеряла. Мне необходимо это понять.

Потом я расплакалась. Я не собиралась плакать, но ничего не смогла с собой поделать.

«Кале» вырезано в сердце моем

На доске появилось новое имя: Элис Кале.

– Давайте попробуем угадать, кто это, – предложила Джорджина.

– Очередной псих, кто ж еще? – ответила ей Лиза.

– Когда она приезжает? – спросила я у Вэлери.

Вэлери махнула рукой в сторону дверей. Там-то она и стояла – Элис Кале.

Она была молодая, как и мы, и не выглядела особенно сумасшедшей. Мы поднялись с пола, чтобы по-человечески с ней поздороваться.

– Меня зовут Элис Каллес, – представилась она.

– Может, Кале? – переспросила Джорджина.

Элис Кале-Каллес прищурилась.

– Чего?

– Говори «Каллес», – подсказала я Джорджине.

На мой взгляд, было невежливо намекать, будто Элис не знает, как произносится ее собственная фамилия.

– Кале? – вновь спросила Джорджина.

В этот момент подошла Вэлери, чтобы показать Элис ее палату.

– Это как с Вермонтом, – объяснила я Джорджине. – Мы же не называем его «Вермоном» на французский манер.

– Фонетика, – подытожила Лиза.

Элис Кале-Каллес была застенчива, но мы ей нравились. Она часто подсаживалась к нам и слушала. Лиза считала ее занудой, а Джорджина пыталась ее разговорить.

– Понимаешь, это французское слово, – сказала она как-то Элис. – Кале.

– Правда? – удивилась Элис.

– Ну да. Есть такой город во Франции, очень известный.

– А чем он известен?

– В свое время он принадлежал Англии, – принялась объяснять Джорджина. – Тогда вообще многие французские города принадлежали Англии. Потом они все потеряли во время Столетней войны. Кале был последним городом, который они сдали.

– Столетней! – воскликнула Элис, широко раскрыв глаза.

Удивить Элис было несложно. Она почти ничего не знала. Лиза считала, что у нее задержка развития.

Однажды утром мы сидели на кухне и лопали тосты с медом.

– Что это? – спросила Элис.

– Тост с медом.

– Никогда не ела меда, – сказала Элис.

Мы были в шоке. Это что же должна быть за жизнь, если человек никогда не ел меда?

– Никогда? – переспросила я.

Джорджина дала ей кусочек тоста. Мы наблюдали за тем, как она его ест.

– По вкусу похоже на пчел, – сказала она.

– В смысле? – не поняла Лиза.

– Мед шершавый и пощипывает. Как пчелы.

Я откусила кусок тоста. У меда был вкус меда. Я не помню, какой у него был вкус, когда я попробовала его впервые.

В тот же день, когда Элис ушла проходить тест Роршаха, я спросила:

– Как может быть, что семья человека, который никогда не ел мед, может себе позволить держать ее здесь?

– Может, она совсем сумасшедшая? Какой-то очень интересный случай, вот ее и взяли за меньшие деньги, – предположила Джорджина.

– Сомневаюсь, – сказала Лиза.

В течение нескольких недель Элис Кале-Каллес не давала повода убедиться в том, что она совсем сумасшедшая или представляет собой «интересный случай». Даже Джорджина от нее устала.

– Она ничего не знает, – жаловалась Джорджина. – Такое впечатление, будто она всю жизнь провела в чулане.

– Может, и так, – сказала Лиза. – Жила в чулане, питаясь одними чипсами.

– В смысле, родители ее там держали? – удивилась я.

– А почему бы и нет? – ответила Лиза.

Это было одним из множества возможных объяснений, почему спустя месяц Элис превратилась в извергающийся вулкан.

– Энергии у нее много, – заметила Джорджина.

Мы слышали, как она кричит и бьется об стены изолятора.

На следующий день, когда мы сидели под доской, две сестры увели ее в отделение усиленного наблюдения. Лицо у нее припухло от слез и ударов о стены. На нас она даже не посмотрела. Она была целиком занята своими собственными мыслями – это было видно по тому, как она щурилась и шевелила губами.

Ее имя довольно быстро стерли с доски.

– Похоже, что она там надолго, – сообщила нам Лиза.

– Надо будет сходить к ней в гости, – предложила Джорджина.

Медсестры посчитали, что это очень мило с нашей стороны. Они даже разрешили Лизе к нам присоединиться. Они, видимо, решили, что в отделении усиленного наблюдения Лиза не сможет доставить неприятностей.

Снаружи отделение ничем не выделялось. Там даже не было дополнительных дверей. Но внутри все было по-другому. На окнах были защитные сетки, как и у нас, но еще там были решетки. Прутья были небольшие и довольно тонкие, на расстоянии пяти-семи сантиметров друг от друга, но все равно это были решетки. В ванных не было дверей, а в туалетах не было стульчаков.

– А почему стульчаков нет? – спросила я у Лизы.

– Может, чтобы не оторвали и не ударили кого-нибудь? Не знаю.

Над стойкой в дежурке медсестер не было открытого пространства, как это было у нас в отделении, – здесь дежурка отделялась от коридора стенкой из толстого армированного стекла. То есть медсестры находились либо внутри, либо снаружи. Здесь медсестры не болтали с пациентами, опершись о стоечку в нижней части двери.

Палаты сложно было назвать палатами. Они больше походили на тюремные камеры. А на самом деле это были изоляторы. В них не было ничего, кроме голых матрацев и лежащих на них людей. В отличие от нашего отделения, там в каждой изоляционной палате было окно, но оно было практически под потолком, маленькое, с армированным стеклом, защитной сеткой и решеткой. Большинство дверей были открыты, так что пока мы шли до палаты Элис, мы глядели на лежащих на матрасах людей. Некоторые были в чем мать родила. Другие не лежали на матрацах, а стояли в углу или сидели, свернувшись в клубок, у стены.

Вот и все. Больше там ничего не было. Крохотные пустые комнатки с зарешеченным окошком и съежившимся человечком.

В палате Элис чем-то воняло. Стены были чем-то измазаны. И она сама тоже. Элис сидела на матрасе, обхватив колени руками. Руки у нее тоже были измазаны.

– Привет, Элис, – поздоровалась Джорджина.

– Да это же дерьмо, – шепнула мне на ухо Лиза. – Она размазывает повсюду собственное дерьмо.

Мы стояли у входа, не решаясь войти внутрь из-за запаха. Элис была совершенно не похожа на себя, словно ей подменили лицо. Но выглядела она в каком-то смысле даже неплохо.

– Как дела? – спросила Джорджина.

– Все в порядке, – хриплым голосом ответила Элис. – Я охрипла. Кричала много.

– Понятно, – кивнула Джорджина.

Около минуты никто ничего не говорил.

– Мне уже лучше, – прервала молчание Элис.

– Это хорошо, – сказала Джорджина.

Лиза нетерпеливо барабанила ногой по линолеуму. У меня слегка закружилась голова, поскольку я пыталась дышать, не сильно вдыхая, чтобы не чувствовать запаха.

– Ну… – сказала Джорджина. – Ладно… Скоро увидимся.

– Спасибо, что навестили, – сказала Элис. Она разомкнула руки на мгновение, чтобы помахать нам на прощание.

Наша сестра зашла туда пообщаться с местными сестрами, но видно ее не было. Джорджина постучала по стеклу. Дежурная сестра подняла взгляд и, увидев нас, помотала головой.

– Я просто хочу уйти отсюда, – объяснила я.

Джорджина еще раз постучала по стеклу.

– Мы хотим вернуться в наше отделение, – громко сказала она.

Дежурная сестра кивнула, но наша провожатая не появилась.

– Может, нас сюда специально заманили? – предположила Лиза. – А теперь оставят здесь.

– Не смешно, – сказала я.

Джорджина снова забарабанила по стеклу.

– Сейчас я все устрою, – заявила Лиза.

Она вытащила из кармана зажигалку и прикурила сигарету. Из дежурки тут же выскочили две медсестры.

– Отдай зажигалку, – приказала одна, а вторая вырвала сигарету из рук Лизы.

Лиза улыбнулась в ответ:

– Мы ждем медсестру, которая должна отвести нас обратно в отделение.

Сестры вернулись в дежурку.

– Зажигалки тут запрещены. И курить можно только под надзором. Я знала, что они выскочат, – объяснила Лиза. Она достала вторую сигарету, но потом засунула ее обратно в пачку.

Вышла наша медсестра.

– Недолго вы, – заметила она. – Как Элис?

– Она сказала, что ей лучше, – ответила Джорджина.

– У нее дерьмо… – начала было я, но не знала, как это описать.

Медсестра понимающе кивнула.

– На самом деле так частенько случается.

Убогая гостиная; палаты с письменными столами, стульями, одеялами и подушками; санитарка, выглядывающая из дежурки и болтающая с Полли; мелок в ложбинке под доской, на которой нужно было отметиться по прибытию, – мы снова дома.

– Ох, – в очередной раз выдохнула я. То ли мне не хватало воздуха, то ли я не могла избавиться от того воздуха, что застрял у меня в легких.

– Как думаете, что с ней произошло? – спросила Джорджина.

– Что-то явно произошло, – ответила ей Лиза.

– Но дерьмо на стенах, – не могла успокоиться я. – Господи, а с нами такое может произойти?

– Она же сказала, что чувствует себя уже лучше, – заметила Джорджина.

– Я так полагаю, это все относительно, – сказала Лиза.

– Но с нами-то такого произойти не может, правда? – спросила я еще раз.

– Сделай так, чтобы не произошло, – сказала Джорджина. – Не забывай об этом.

Тень реальности

Мой психоаналитик уже умер. До того как стать моим психоаналитиком, он был моим психотерапевтом и очень мне нравился. Из окна его кабинета на первом этаже корпуса, в котором располагалось отделение усиленного наблюдения, открывался прекрасный вид: деревья, ветер, небо. Зачастую я просто молчала. В нашем отделении практически не было тишины. Я глядела на деревья и молчала, а он глядел на меня и тоже молчал. Чудесное общение.

Время от времени он что-то произносил. Однажды я задремала прямо у него в кабинете, после того как всю ночь кричала и бесновалась в отделении.

– Тебе хочется спать со мной? – обрадовался он.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Довольно молодой, но уже лысеющий, с нездоровым цветом лица, с мешками под глазами – он был меньше всего похож на человека, с которым мне бы захотелось переспать.

Но обычно он вел себя нормально. Садясь в кресло у него в кабинете, я не обязана была ничего рассказывать, и меня это успокаивало.

Но он не мог совсем оставить меня в покое. Он принимался спрашивать: «О чем ты сейчас думаешь?» Я никогда не знала, что ему на это ответить. В голове у меня было пусто, и мне это нравилось. Затем он начинал рассказывать мне, о чем я могла бы думать. «Кажется, ты сегодня грустная», – говорил он. Или: «Кажется, ты сегодня чем-то озадачена».

Естественно, я была грустная и озадаченная. Мне было восемнадцать лет, на дворе была весна, а я сидела за решеткой.

Так уж получалось, что он говорил много неправильных вещей обо мне, и мне приходилось его поправлять, чего он, конечно, и ждал. Меня раздражало, что у него получается. В конце концов, я лучше знала, что чувствую, – ему-то откуда знать?

Его звали Мэлвин. Я даже жалела его – дурацкое имя.

Когда я шла из нашего отделения к нему в кабинет, я часто видела, как он паркуется. Обычно он приезжал на универсале с наклеенными полосками «под дерево», но иногда это был блестящий черный «Бьюик» с овальными окнами и виниловой крышей. А однажды я увидела его за рулем зеленой спортивной машины, на которой он влетел на парковку, а потом резко затормозил.

Я рассмеялась, потому что кое-что поняла про него, и это было забавно. Мне не терпелось рассказать ему.

Как только он появился в кабинете, я тут же выпалила:

– У вас ведь три автомобиля, так?

Он кивнул.

– Универсал, седан и спортивный, так?

Он снова кивнул.

– Это же ваша психическая сущность! – воскликнула я. – Понимаете, универсал – это ваше эго, прочное и надежное. Седан – это суперэго, потому что вы хотите, чтобы вас воспринимали как сильного и вызывающего уважение, а спортивная машина – это бессознательное. Ее невозможно удержать на месте, она рвется вперед, быстрая, опасная и даже в чем-то запретная.

Я заулыбалась.

– Она же новая, правильно? Ваша спортивная машина?

На этот раз он не кивнул.

– Вам не кажется, что это великолепно? – спросила я у него. – Это же так здорово, что автомобили – это отражение вашей психики.

Он ничего не ответил.

Зато вскоре он начал меня уговаривать заняться психоанализом.

– Прогресса не наблюдается, – объяснял он. – Думаю, самое время начать психоанализ.

– А чем он поможет? – допытывалась я.

– Прогресса не наблюдается, – только и повторял он.

Через пару недель он сменил тактику.

– Ты единственная пациентка в этой больнице, с которой можно провести психоанализ, – убеждал меня он.

– Ой, правда? А почему?

Я ему не верила, но была заинтригована.

– Психоанализ работает только для достаточно цельных личностей.

Я вернулась в отделение, гордясь тем, что я – достаточно цельная личность. Я никому не сказала, потому что это было бы хвастовством.

Если бы я сказала Лизе: «Я – достаточно цельная личность, и поэтому Мэлвин будет заниматься со мной психоанализом», она бы сделала вид, что ее тошнит, и сказала: «Вот засранцы! Чего только не придумают!» И я бы не согласилась.

Я все решила сама. Он польстил мне – он достаточно хорошо меня знал, чтобы понимать, насколько мне недостает лести – и я из благодарности уступила.

Теперь в окне была стена, белая скучная стена. Ни деревьев, ни спокойного взгляда Мэлвина, когда я смотрела в сторону. Но я все равно чувствовала его присутствие, и мне становилось холодно. Он говорил только «Да?» и «Не могла бы ты рассказать об этом поподробнее?». И если я говорила: «Меня достало смотреть в это гребаное окно», – он спрашивал: «Не могла бы ты рассказать об этом поподробнее?» Если я говорила: «Ненавижу психоанализ», – он отвечал: «Да?»

Как-то раз я спросила у него: «Почему вы так изменились? Вы же были моим другом». В ответ я услыхала: «А не могла бы ты рассказать об этом поподробнее?»

Психоанализ начался в ноябре, когда я была под групповым наблюдением. Пять раз в неделю я прибивалась к стаду пациентов, которых сестра вела по врачам. Но большинство кабинетов находилось в здании администрации, а отделение усиленного наблюдения – совсем в другой стороне. Ходить с группой – это все равно что садиться в автобус, который делает огромный крюк. Я пожаловалась. В итоге меня перевели на телефонное наблюдение.

Прием у Мэлвина начинался со звонка сестре, которой я сообщала, что пришла. Через час я звонила опять и сообщала, что иду обратно.

Мэлвину весь этот цирк с телефонами не нравился. Пока я разговаривала, он недовольно щурился. Телефонный аппарат он вечно держал рядом с собой. И каждый раз мне приходилось просить, чтобы он придвинул его поближе ко мне.

Наверное, он тоже пожаловался, потому что вскоре мне позволили свободно перемещаться по территории клиники безо всяких телефонных звонков. Это касалось только визитов к Мэлвину, но дареному коню в зубы не смотрят. Во всех остальных случаях я должна была ходить с группой.

А однажды в декабре я присоединилась к Джорджине и еще нескольким пациентам, собиравшимся в кафетерий на обед. Тогда я и узнала про тоннели.

Мы говорим, что Колумб открыл Америку, а Ньютон – гравитацию, словно Америка и гравитация не существовали до тех пор, пока Колумб и Ньютон не почуяли, что они должны существовать. Именно такие мысли вызывали у меня тоннели. Для всех остальных они ничего особенного не значили, но на меня произвели настолько сильное впечатление, что мне казалось, будто они возникли моими усилиями.

То был обычный для пригорода Бостона декабрьский день: оловянного цвета облака, сплевывающие капли дождя и водянистые снежинки, и ветер, из-за которого невольно начинаешь поеживаться.

– Тоннели, – сказала медсестра.

Мы прошли через двойные двери и спустились вниз – наше отделение из соображений безопасности располагалось на втором этаже. В коридоре было множество дверей, одна из которых вела на улицу. Но сестра открыла другую дверь, и мы спустились еще на один пролет. Так мы оказались в тоннелях.

Во-первых, там чудесно пахло: там пахло прачечной – чистой, теплой и немного наэлектризованной, как нагретая проводка. Затем, температура: двадцать пять градусов как минимум, и это при нулевой температуре на улице, а если считать и ветер, то все -4 (хотя в шестидесятые о влиянии ветра на температуру, равно как и об электронных часах, еще не знали). Дрожащий желтоватый свет, выложенные желтым же кафелем стены и сводчатые потолки, развилки, изгибы и тоннели, в которые мы не заходили, но которые манили своими разинутыми желтоватыми ртами. Иногда попадались белые плитки, которые служили указателями: КАФЕТЕРИЙ, АДМИНИСТРАЦИЯ, ВОСТОЧНЫЙ БЛОК.

– Блин, как это здорово! – сказала я.

– Ты что, никогда раньше здесь не была? – удивилась Джорджина.

– Они что, тянутся под всей больницей? – спросила я у медсестры.

– Да, – ответила она. – По ним легко можно добраться в любое место, но и заблудиться легко.

– А указатели?

– Они есть, но не везде. – усмехнулась она. Медсестру звали Рут, она была ничего. – Вот тут написано «Восточный блок», – показала она рукой, – но дальше будет развилка безо всяких указателей.

– И что делать?

– Нужно просто знать дорогу, – объяснила она.

– А сюда можно без сопровождения ходить? – спросила я.

Я не удивилась, когда Рут ответила, что нельзя.

Тоннели сделались моим наваждением.

– Есть у кого-нибудь время отвести меня в тоннели? – спрашивала я каждый день. Где-то раз в неделю кто-нибудь водил меня по тоннелям.

Они оставались неизменными – там всегда было тепло и чисто, все вокруг было желтое и выглядело многообещающе, я всегда чувствовала пульсацию в трубах отопления. Еще там были трубы, по которым бежала вода. У этих труб были свои песни, которые они насвистывали, перекачивая воду и тепло. И все взаимосвязано, у всего есть свое особое направление.

– Это все равно что оказаться в карте. Не смотреть на нее, а оказаться прямо в ней, – сказала я как-то Рут, в очередной раз взявшей меня на прогулку по тоннелям. – Это скорее план чего-то, чем само «что-то».

Она ничего не ответила, и я знала, что мне не следует продолжать говорить об этом, но я не могла остановиться.

– В этом ведь заключена вся сущность больницы, понимаете?

– Время вышло, – ответила она мне. – У меня контрольный обход через десять минут.

В феврале я спросила у Мэлвина:

– Вы что-нибудь знаете про тоннели?

– Ты не могла бы рассказать мне поподробнее про тоннели?

Он ничего про них не знал. Если бы знал, то сказал бы: «Да?»

– Под всей больницей тянутся тоннели. Все здания соединены подземными тоннелями. Туда можно спуститься и пройти в любое нужное место. Там тепло, тихо и уютно.

– Материнское лоно, – подытожил Мэлвин.

– Никакое не лоно, – возразила я.

– Да.

Когда Мэлвин говорил «да» без вопросительной интонации, это означало «нет».

– Это его противоположность, – объясняла я. – Материнское лоно никуда не ведет. – Я изо всех сил пыталась придумать, как ему это объяснить. – Понимаете, больница – это действительно материнское лоно. Идти некуда, вокруг шумно, и ты застрял. Тоннели – это та же больница, но без всего, что меня напрягает.

Он ничего не ответил. Я тоже молчала. Потом мне в голову пришла еще одна мысль.

– Помните про тени на стенах пещеры?

– Да.

Ничего он не помнил.

– Платон утверждал, что все, что мы видим, – это тени неких истинных вещей, которые нам не видны. И истинная вещь – это не тень, а сущность… Это как… – Мне было никак не подобрать пример. – Это как огромный стол.

– Ты не могла бы рассказать поподробнее?

Стол явно был не самым удачным примером. Я начала импровизировать:

– Это как невроз. Когда истина заключается в том, что ты злишься, но проявляется она как страх быть покусанным собаками. Хотя на самом деле ты сам хочешь всех вокруг перекусать. Понимаете?

Высказав все это, я нашла свое объяснение вполне убедительным.

– А почему ты злишься? – спросил Мэлвин.

Он умер молодым, от инсульта. Я была его первой «аналитической» пациенткой, о чем узнала только лишь через год после выхода из больницы, когда окончательно прервала сеансы психоанализа. Мне наконец-то надоело шататься по пещере и вглядываться в тени.

Стигматография

Официальный адрес больницы выглядел так: 115 Милл-стрит. Дело было в том, чтобы те из нас, кто чувствовал себя настолько хорошо, чтобы начать работать, но не настолько хорошо, чтобы покинуть больницу, имели адрес-заменитель, подавая заявление о трудоустройстве. По правде говоря, адрес 115 Милл-стрит был таким же прикрытием, что и 1600 Пенсильвания-авеню.

– Посмотрим… Девятнадцать лет, живет на Пенсильвания-авеню, дом 1600. Эй, да это же Белый Дом!

Приблизительно так же реагировали и наши потенциальные работодатели, видя наши заявления о трудоустройстве, только без особой радости.

Адрес 115 Милл-стрит знаменит во всем Массачусетсе. Устроиться на работу, снять квартиру, получить водительские права – все это было проблематично. В анкете на получение водительских прав даже был пункт «Проходили ли вы курс лечения в психиатрической клинике?» Нет, что вы, я просто так люблю Бельмонт, что решила переехать на Милл-стрит, в дом 115.

– Вы живете на Милл-стрит, 115? – спросил меня невысокий человек, владелец галантерейной лавки на Гарвард-сквер, куда я пыталась устроиться на работу.

– Угу.

– И долго вы там живете?

– Ну, так, – махнула я рукой в сторону прошлого.

– Я так понимаю, все это время вы не работали?

Он откинулся на спинку кресла с самодовольным видом.

– Нет, – ответила я. – Мне нужно было кое-что обдумать.

На работу меня не взяли.

Когда я уже уходила, наши взгляды на мгновение встретились. В его взгляде было столько бесстыдства, что я аж поежилась. Знаю, что ты за штучка, говорили его глаза.

Кем же мы были, если нас так быстро и так прицельно можно было распознать?

Наверное, нам было лучше, чем до больницы. Как минимум мы стали старше и сознательнее. Многие из нас только и делали, что годами кричали и устраивали беспорядки, и теперь были готовы заняться чем-нибудь другим. Мы все научились ценить свободу, мы были готовы сделать все, лишь бы заполучить ее и больше не терять.

Вопрос был только один: что мы могли?

Могли ли мы просыпаться каждое утро, принимать душ, одеваться и идти на работу? Могли ли мыслить как обычные люди? Могли ли промолчать, когда нам в голову приходят странные мысли?

Одни могли, другие не могли. Но для внешнего мира клеймо было на нас всех.

В отвращении к таким людям всегда есть место притягательности: А могло ли это случиться со мной? Чем меньше вероятность того, что человеку грозит психушка, тем легче ему смотреть на безумцев и представлять себя на их месте. Потому человек, который не разговаривает сам с собой и не смотрит подолгу в пустоту, вызывает куда больше опасений, чем тот, кто так делает. «Нормальные» люди начинают задаваться неприятным вопросом: а чем я отличаюсь от этого человека? А этот вопрос ведет уже к следующему: что держит меня по эту сторону дверей психушки? В этом смысле такое клеймо даже полезно.

Некоторые люди пугаются больше других.

– Ты почти два года провела в психушке! С какой стати? Поверить не могу!

Перевод: «Если ты сумасшедшая, то и я сумасшедший, но я не сумасшедший, а значит, все это была одна большая ошибка».

– Ты почти два года провела в психушке? Из-за чего?

Перевод: «Я хочу знать подробности твоего безумия, чтобы я смог убедиться, что я сам не сошел с ума».

– Ты почти два года провела в психушке? Хм… А когда это было?

Перевод: «А ты точно не заразная?»

Я перестала рассказывать людям. От слов толку не было никакого. Чем дольше я молчала, тем легче становилось не думать про больницу. С течением времени больница начала расплываться, отдаляться, и в итоге я, побывавшая там, превратилась в размытую точку, а та я, которая не рассказывала про больницу, стала большой, сильной и занятой совсем другими вещами.

И я тоже стала чувствовать отвращение. У меня хороший нюх на психов, и я не хотела иметь с ними ничего общего. И сейчас не хочу. У меня нет обнадеживающих ответов на их страшные вопросы.

Не задавайте мне тех вопросов! Не спрашивайте меня о смысле жизни, что мы знаем о реальности и почему нам приходится столько страдать. Не говорите, что вы не чувствуете реальности, что все покрыто чем-то студенистым и сверкает на солнце, словно облитое маслом. Я не хочу ничего слышать ни про тигров в углу, ни про ангелов смерти, ни про телефонные звонки от Иоанна Крестителя. Возможно, он и мне позвонит. Но трубку я все равно не подниму.

Я сейчас очень далека от той своей омерзительной личности, я чувствую к ней отвращение. Интересно, насколько далеки вы, никогда не проходившие через это, насколько сильно ваше отвращение?

Новые рубежи стоматологии

Полтора года моего заточения подходили к концу, и мне пора было обдумывать планы на будущее. Мне было почти двадцать лет.

У меня в жизни было две работы: три месяца я продавала посуду, причем я больше роняла и разбивала, чем продавала, а еще неделю проработала машинисткой в расчетном отделе Гарварда, где я пугала студентов, отсылая им счета за обучение на 10 900 долларов, хотя заплатить они должны были 1900.

Ошибки я делала потому, что панически боялась начальника. Это был элегантный и очень привлекательный чернокожий мужчина, который весь день бродил между рядами машинисток и наблюдал за тем, как мы работаем. И к тому же он курил. Но как только закурила я, он тут же подскочил ко мне.

– Курить нельзя, – заявил он.

– Но вы же курите.

– Машинисткам курить запрещено.

Я оглядела комнату. Все машинистки были женщинами, все начальники – мужчинами. Все начальники курили, никто из машинисток не курил.

В четверть одиннадцатого, во время первого перерыва, в женском туалете было не протолкнуться – все машинистки пришли на перекур.

– Разве мы не можем курить в коридоре? – спросила я. Возле туалета стояла пепельница.

Но нет, мы были обязаны курить именно в туалете.

Еще одной проблемой была одежда.

– Никаких мини-юбок, – пригрозил начальник.

Я оказалась в сложной ситуации: кроме мини-юбок, у меня ничего не было, а до первой зарплаты было еще далеко.

– А почему? – удивилась я.

– Никаких мини-юбок, – повторил он.

В понедельник было курение, во вторник – мини-юбки. В среду я надела черную мини-юбку, черные обтягивающие колготки и с надеждой в сердце отправилась на работу.

– Никаких мини-юбок, – вновь услыхала я.

Я выскочила в туалет перекурить.

– Курить разрешается только во время перерывов, – бросил он, проходя мимо.

Именно тогда я начала делать ошибки.

В четверг он вызвал меня к себе. Он сидел за столом и курил.

– Ты делаешь ошибки, – сказал он. – Это недопустимо.

– Если бы я могла курить, – ответила я ему, – то не ошибалась бы.

В ответ он только покачал головой.

В пятницу я никуда не пошла. Даже звонить им не стала. Я лежала в кровати, курила и думала об офисной жизни. Чем больше я о ней думала, тем более абсурдной она мне казалась. Я не могла воспринимать все эти правила всерьез. Когда я подумала о машинистках, забившихся в туалет, чтобы покурить, меня разобрал смех.

Но то была моя работа. Кроме того, проблемы с правилами были только у меня. Все остальные их приняли.

Было ли это свидетельством безумия?

Я думала об этом все выходные. Была ли я безумна или права? Тогда, в 1967-м, на этот вопрос было непросто ответить. Даже двадцать пять лет спустя это сложный для меня вопрос.

Сексизм, чистой воды сексизм – чем не ответ?

Да, это был сексизм. Но мне до сих пор сложно с правилами, касающимися курения. Отчасти поэтому я и стала писательницей – чтобы я всегда могла спокойно покурить.

– Писательницей, – ответила я на вопрос социального работника о моих профессиональных планах. – Я собираюсь стать писательницей.

Этот разговор состоялся вскоре после того, как меня выписали.

– Это хорошее хобби, но как вы собираетесь зарабатывать на жизнь?

Мы с ней друг другу не понравились. Она мне не нравилась, потому что она не понимала: я такая, какая есть, и я буду писательницей, я не собираюсь печатать счета за обучение или продавать посуду для запекания гусиной печени или другие подобные глупости. Я ей не нравилась потому, что была самонадеянна, не шла на сотрудничество и, возможно, была не в своем уме, упорствуя в желании стать писательницей.

– Зубной техник, – предложила она. – Вот хороший вариант. Продолжительность обучения всего один год. Я уверена, что вы справитесь.

– Ну как вы не понимаете… – начала я.

– Нет, это ты ничего не понимаешь, – отрезала она.

– Ненавижу стоматологов.

– Это хорошая непыльная работа. Надо смотреть на вещи трезво.

– Вэлери, – сказала я, вернувшись в отделение. – Она хочет, чтобы я была зубным техником. Это невозможно.

– А что? – Вэлери, похоже, тоже не понимала. – Это не так уж и плохо. Хорошая непыльная работа.

К счастью, мне предложили выйти замуж, и меня выпустили. На дворе был 1968 год, замужество ни у кого недоумения не вызывало.

Топография будущего

Рождество в Кембридже. Студенты здешнего Гарвардского университета уехали на праздники к своим семьям в Орегоне или Нью-Йорке, а студенты из университетов Рид в Орегоне и Колумбия в Нью-Йорке приехали сюда, в Кембридж.

Брат моего приятеля, который через два года погибнет – но тогда мы, конечно же, не могли об этом знать, – пригласил меня в кино, где я познакомилась со своим будущим мужем. Поженились мы тоже года через два.

Мы встретились у входа в кинотеатр «Бреттл». В тот вечер показывали французскую драму «Дети райка». В тот сухой и ясный декабрьский вечер Кэмбридж казался раем: повсюду светились огни, люди бежали за рождественскими подарками, шел снег. Снежинки припорошили тонкие светлые волосы моего будущего мужа.

Они вместе ходили в школу – брат моего обреченного приятеля и он. На праздники в Кембридж он приехал из Орегона.

Я уселась между ними на балконе, где можно было курить. Мой будущий муж взял меня за руку задолго до того, как Батист потерял в толпе Гаранс. Из кино мы выходили по-прежнему держась за руки. Будучи человеком тактичным, брат моего приятеля оставил нас наедине посреди заснеженного вечернего Кембриджа.

Он не хотел меня отпускать. Мы были под впечатлением от фильма, а Кембридж тем вечером был так красив, он был наполнен жизнью и возможностями. Ночь мы провели вместе, в квартире какого-то его друга.

Он уехал обратно в Портленд учиться, а я вернулась к продаже чесночниц и формочек для выпекания булочек. Жизнь потекла дальше, и я в итоге о нем позабыла.

Зато он обо мне не забыл. Той весной он окончил университет, вернулся в Кембридж и разыскал меня в больнице. Он собрался на лето в Париж, но пообещал писать мне.

Я все это пропустила мимо ушей. Это в его мире было будущее, в моем мире его не было.

Вернулся он в непростой момент. Торри уехала, я переживала из-за костей, а еще я не знала, сколько времени потеряла в стоматологическом кресле. У меня не было желания с ним встречаться, и я сказала медсестре, что не хочу никого видеть.

– Никаких визитов, я слишком расстроена.

Но мы поговорили по телефону. Он собрался переехать в Мичиган. Я ничего против этого не имела.

В Мичигане ему не понравилось. Он продержался месяцев восемь, но потом вернулся и снова захотел встретиться со мной.

У меня дела шли получше, меня перевели на режим частичного доверия. Мы могли сходить в кино, приготовить обед у него в квартире, в семь вечера посмотреть новости, чтобы быть в курсе, сколько солдат погибло во Вьетнаме в тот день. В половине двенадцатого я вызывала такси и возвращалась в больницу.

Летом того же года на дне шахты лифта обнаружили тело его брата. Лето было жаркое, труп уже частично разложился. Его будущее закончилось одним жарким днем на дне шахты лифта.

Как-то в сентябре я вернулась в больницу раньше обычного, еще до одиннадцати. В палате были Джорджина и Лиза.

– Мне сегодня сделали предложение, – сообщила я.

– Что ты сказала? – спросила Джорджина.

– Мне сегодня сделали предложение, – повторила я.

Повторив эти слова, я сама удивилась.

– Я поняла! Что ты ему на это сказала?

– Я согласилась.

– Ты уверена, что хочешь за него выйти? – спросила Лиза.

– Да, – ответила я, хотя абсолютной уверенности у меня не было.

– А потом что?

– В смысле?

– Ну что будет потом, когда вы поженитесь?

– Не знаю, – ответила я. – Я об этом не думала.

– А ты подумай, – посоветовала мне Лиза.

Я попробовала. Закрыла глаза и представила, как мы сидим на кухне, что-то нарезаем и потом варим. Я вспомнила похороны нашего приятеля. Потом представила, как мы идем в кино.

– Ничего в голову не приходит, – сказала я. – Тишина. Ощущение свободного полета, будто я со скалы сорвалась. – Я рассмеялась. – Надо полагать, как только я выйду замуж, жизнь моя остановится.

Не остановилась. И тихой она тоже не была. Я в итоге от него ушла. Это было сознательное решение, я поступила как Гаранс, которая затерялась в толпе, чтобы ее не нашел Батист. Я чувствовала, что мне нужно побыть одной. Порог будущего мне хотелось переступить самостоятельно.

Разум и мозг

Как бы мы это ни называли – разумом, характером, душой – нам нравится верить, что мы – это не просто скопище нейронов, что мы обладаем чем-то, что делает нас живыми.

Только бóльшая часть того, что мы называем разумом, – это просто мозг. Любое воспоминание – это определенный набор клеточных изменений, происходящих в определенных местах внутри головы. Любое настроение – это смесь нейромедиаторов. Депрессию, например, можно объяснить избытком ацетилхолина и недостатком серотонина.

А разум-то где?

Путь от недостатка серотонина до мыслей о никчемности и бессмысленности окружающего мира довольно долгий; еще более долгая дорога ведет к созданию пьесы о человеке, охваченном подобными мыслями… Вот где раздолье для разума. Должен же кто-то заняться переводом всего этого бормотания нейронов.

Можно предположить, что это метафизический, бестелесный переводчик. Но так ли это? Разве это не набор бесчисленных процессов, происходящих в мозгу? Если бы всю эту сеть мельчайших одновременных действий, из которых состоит мысль, идентифицировать и разложить по полочкам, то можно «увидеть» разум.

Переводчик убежден, что это невозможно. «Я – твой разум, – говорит он. – Меня нельзя просто взять и разложить на дендриты и синапсы».

Он вечно выступает с громкими заявлениями и всегда все пытается объяснить. Например: «У тебя легкая депрессия из-за стресса на работе». (От него никогда не услышишь: «У тебя легкая депрессия из-за пониженного уровня серотонина».)

Но его переводам нельзя верить безоговорочно. Например, когда ты порезала палец, а он орет: «Ты умрешь!» Или когда он утверждает, что «съесть двадцать пять печенек на ужин – это отличная мысль». Возможно, конечно, но маловероятно.

Зачастую он и сам не знает, о чем говорит. Но кто (или что) в этом случае решает, что он заблуждается? Второй, более важный переводчик?

Если так, то стоит ли останавливаться на двух переводчиках? В этом-то и беда этой интерпретации. Она не имеет конца. Любому переводчику нужно перед кем-то отчитываться.

Но вместе с тем она передает суть нашего восприятия сознания. Бывают мысли и бывают размышления о мыслях, и это явно разные вещи, обусловленные совершенно разными процессами, происходящими в мозгу.

Дело в том, что мозг начинает разговаривать сам с собой и таким образом модифицирует собственное восприятие. Представьте себе, что первый переводчик – это иностранный корреспондент, который информирует вас о том, что происходит в мире. В данном случае мир – это все, что находится как снаружи, так и внутри тела, вплоть до уровня серотонина в мозгу. А второй переводчик ведет авторскую колонку, он – обозреватель. Оба в курсе того, о чем пишет другой. Одному нужно мнение, чтобы объяснить факты, а второму нужны факты, чтобы сформировать мнение. Оба влияют друг на друга. Они даже разговаривают друг с другом.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Боль в левой ноге, чуть повыше пятки.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Полагаю, это из-за тесной обуви.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Проверяю. Снял обувь. Все равно больно.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Визуальный осмотр провел?

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Именно этим сейчас и занимаюсь. Имеется покраснение.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Крови нет?

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Не-а.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ну и забей.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Хорошо.

Через минуту приходит следующее сообщение.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Боль в левой ноге, чуть повыше пятки.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Да знаю уже.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Продолжает болеть. Теперь еще и волдырь вылез.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Ногу натерла, ничего страшного. Забей.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Хорошо.

Через две минуты.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Не тереби волдырь.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Если я его проколю, станет легче.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Тебе так только кажется. Оставь его в покое.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Хорошо. Но больно же.

Такое ощущение, что психические заболевания вызваны проблемами в коммуникации между двумя переводчиками. Классический пример:

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: В углу комнаты сидит тигр.

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Нет, это комод, а не тигр.

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК: Тигр! Тигр!

ВТОРОЙ ПЕРЕВОДЧИК: Не неси чепухи. Давай приглядимся.

В этот момент дендриты, нейроны, уровни серотонина и ацетилхолина, равно как и переводчики, сбиваются в стайку и спешат в угол комнаты.

Если ты не сумасшедший, то первый переводчик в итоге согласится с тем, что перед ним комод, как и утверждает второй переводчик. Но если ты сумасшедший, то первый переводчик будет настаивать, что в углу сидит именно тигр, и ты ему поверишь.

Беда в том, что первый переводчик и вправду видит тигра. Информация, которой обмениваются нейроны, каким-то образом искажается. То ли не те химические вещества вырабатываются, то ли импульсы уходят не туда. Судя по всему, такое случается довольно часто, но на помощь приходит второй переводчик и исправляет ситуацию.

Представьте себе два поезда, которые стоят на соседних путях на станции. В одном из них сидите вы. Как только другой поезд трогается с места в противоположном направлении, начинает казаться, будто это ваш поезд отходит от платформы: вы слышите металлический лязг колес и автосцепки, окна второго поезда начинают исчезать у вас за спиной. Пройдет какое-то время – иногда аж полминуты, – прежде чем второй переводчик заметит ошибку первого переводчика и исправит ее. Дело в том, что нам очень трудно спорить с ощущениями. Мы запрограммированы им верить.

Пример с поездом – это вовсе не то же самое, что и оптическая иллюзия, где действительно есть две реальности. Нельзя сказать, что если вы видите вазу, то вы заблуждаетесь, а если лицо, то правы. Оба ответа верны, мозг просто считывает два отличных друг от друга объекта и переключается между ними. Если постоянно переключаться между вазой и лицом, то может закружиться голова, но такого сильного эффекта, как в случае с поездами, не возникнет.

Но даже если ты понимаешь, что твой поезд никуда на самом деле не едет, временами ты еще на полминуты зависаешь между двумя сферами сознания: пониманием, что поезд стоит на станции, и ощущением, что он тронулся с места. Если начать между ними перескакивать, то можно ощутить своеобразное психическое головокружение. А еще ты таким образом подходишь к той грани, за которой начинается безумие, за которой ошибки восприятия уже не отличить от реальности.

Фрейд говорил, что психоанализ не может помочь психически больным людям, поскольку они не в состоянии отличить вымысел от реальности (см. пример с комодом и тигром), а именно на этом отличии весь метод и основан. Пациент должен упорядочить все утверждения первого переводчика, сколь бы неправдоподобно они ни звучали, и вместе со вторым переводчиком тщательно их проанализировать. Здесь вся надежда на то, что второму переводчику хватит ума и проницательности – либо он их разовьет в достаточной степени, – чтобы доказать нелепость и ложность утверждений первого переводчика, которыми тот разбрасывался годами.

Теперь должно быть понятно, почему сомнения безумца в том, что он безумен, – это хороший знак. Это значит, что второй переводчик пытается заявить о себе. «Что происходит? – задумывается он. – Он уверяет, что это тигр, но я сомневаюсь. Может, со мной что-то не так?» Этих сомнений достаточно, чтобы дать реальности почувствовать хоть какую-то почву под ногами.

Нет сомнений – нет и анализа. Если кто-то приходит к психоаналитику, чтобы поговорить о тиграх в углу комнаты, то на разговор рассчитывать не стоит, разве что на дозу торазина.

Но что происходит с врачом в тот момент, когда он решает прописать торазин? Как меняется его понимание психического заболевания? Еще утром он был готов вписать любое такое заболевание в рамки системы, состоящей из Эго, Суперэго и Оно. И пусть контуры заболевания очерчены неровными, а местами и вовсе прерывающимися линиями, оно все равно умещалось в рамки этой системы. Врач пытался лечить то, что он сам называет «разумом» или же «психикой». А тут он вдруг решил полечить мозг. Но мозг устроен совсем иначе, чем психика, а даже если это не так, сама природа проблем мозга другая. Они всегда сводятся к химическим элементам и электрическим импульсам.

«Все дело в наличии способности к тестированию реальности, – объясняет врач. – Этот мозг не в состоянии идентифицировать реальность, и я не могу его проанализировать. У других мозгов (разумов) такой проблемы нет».

Но что-то тут не сходится. Один и тот же предмет не может быть яблоком, если ты хочешь его съесть, и одуванчиком, если ты его есть не собираешься. Природа вещей не зависит от твоих намерений. И насколько вообще уместно строгое разделение на те мозги, которые распознают реальность, и те, которые реальность не распознают? На самом ли деле мозг, не распознающий действительность, отличается от распознающего столь же сильно, как, скажем, нога от мозга? На мой взгляд, это маловероятно. Распознавание общепринятой реальности – это всего лишь одна из миллиардов функций, которые выполняет мозг.

Если бы биохимики смогли наглядно продемонстрировать, как устроены неврозы (фобии, сложности с получением радости от жизни), если бы они смогли точно указать, из каких химических элементов, импульсов и сигналов они состоят, то как бы повели себя психоаналитики? Сдали бы эго вместе с суперэго в ломбард и ушли из профессии?

На самом деле, отчасти это уже произошло. Такие заболевания, как депрессия, маниакально-депрессивный психоз и шизофрения, всегда с трудом поддавались лечению, а теперь их лечат исключительно с помощью медикаментов. «Съешь две таблетки лития и не звони мне завтра, говорить нам не о чем». Теперь это норма.

Но пригодилась бы хоть малейшая попытка сотрудничества, вроде того, что мы наблюдаем в самом мозгу.

Почти сотню лет психоаналитики писали статьи о том, как устроена жизнь там, где они никогда не бывали, в стране типа Китая, куда путь им был заказан. Но потом эта страна внезапно открыла границы, и ее наводнили иностранные журналисты; теперь нейробиологи каждую неделю публикуют с десяток статей, наполненных новой информацией. Но друг друга эти две группы, похоже, не читают.

Все дело в том, что психоаналитики пишут о стране под названием Разум, а нейробиологи рассказывают о событиях, происходящих в стране под названием Мозг.

Расстройство личности пограничного типа[1]

Основной чертой подобного расстройства является проникающий образец нестабильности образа собственного «я», межперсональных связей и настроений, проявляющийся в ранней фазе взросления и присутствующий в самых различных контекстах.

Выразительное и постоянное расстройство тождественности проявляется практически непрерывно. Довольно часто оно развивается и проявляется в неуверенном отношении к нескольким жизненным проблемам, таким, например, как образ самого себя, сексуальная ориентация, постановка долгосрочных целей, формирование профессиональной карьеры, отбор приятелей и любовников или же любовниц, присвоение общих ценностей. Данная личность довольно часто испытывает нестабильность образа самого себя в форме хронического чувства пустоты и разочарованности.

Межперсональные связи, как правило, не стабилизированы и интенсивны и могут характеризоваться изменением экстремумов сверхидеализации и недооценки. Такого рода личности очень трудно согласиться с одиночеством, в связи с чем она может проявить сверхусилия, лишь бы только избежать реального или выдуманного одиночества.

Довольно часто проявляется и аффективная нестабильность. О ней могут свидетельствовать легко заметные скачки настроения; от нулевого уровня до неожиданной депрессии, раздражения или раздраженности – переменное настроение может длиться несколько часов или же (хотя и реже) несколько дней. К тому же подобные личности отличаются исключительной интенсивностью гнева, соединенной с частыми приступами злости и провоцированием драк. У них наблюдается тенденция к импульсивному поведению, особенно же – в действиях, потенциально угрожающих им самим, например в безостановочном совершении покупок, чрезмерной психофизической деятельности, неосторожной поездке на автомобиле, занятиях сексом со случайными партнерами, кражах в магазинах или же в жадности при еде.

В более острой форме нарушения подобного рода часто проявляются в угрозе покончить с собой или покалечить самого себя, формулируемых с помощью жестов или поведения (например, с помощью расцарапывания кожи на руке). Целью подобного поведения может быть манипулирование другими, оно может быть результатом интенсивного гнева, но может быть и противодействием относительно чувства «отупения» и деперсонализации, впечатления о проявлении которых появляются в периодах максимального напряжения стресса.

Сопровождающие симптомы. Неоднократные расстройства личности пограничного типа сопровождаются многими чертами расстройств личности иного рода, таких как шизотипичные, нарцистические, гистрионические, а также антиобщественные личностные расстройства. Во многих случаях возникает необходимость ставить не один диагноз. Очень часто можно наблюдать противоречие, направленное против общества, и одновременно – полностью пессимистическую позицию. Нередко проявляется альтернация поисков зависимости от кого-нибудь и стремления полагаться на себя самого. В периоды максимального напряжения стресса появляются краткосрочные психотические симптомы, но их влияние слишком мало либо же они длятся недостаточно долго, чтобы можно было поставить диагноз со всей уверенностью.

Ослабление. Очень часто проявляются весьма значащие для данной личности нарушения функционирования в общественном и рабочем окружении.

Осложнения. Возможны следующие осложнения: дистимия (депрессивный невроз), глубокая депрессия, чрезмерная психофизическая активность, а также психотические нарушения, как, например, краткосрочный реактивный психоз. Может случиться и преждевременная смерть, являющаяся результатом попытки самоубийства.

Распределение по половому признаку. Чаще всего проявления расстройства наблюдаются у женщин.

Распространенность проявлений. Пограничное состояние личности является достаточно распространенным нарушением.

Восприимчивость к болезни и влияние семейного окружения. Нет данных.

Дифференциация. Подобный клинический образ рисуется в случае нарушения тождественности, однако диагноз нарушений личности пограничного типа включает и диагноз нарушений тождественности, если тот исполняет все требования диагноза нарушений личности пограничного типа, то есть: симптомы проявляются в течение длительного времени, происходит их взаимопроникновение и отмечаются обоснованные опасения того, что с ними не удастся справиться на первом этапе развития.

Мой диагноз

Вот что представляли собой выдвинутые против меня обвинения. Я их прочитала только двадцать пять лет спустя. Тогда мне просто сказали, что у меня «расстройство личности».

Мне пришлось нанять адвоката, чтобы получить доступ к моим документам из больницы. А чтобы понять, что они на самом деле обо мне думали, мне пришлось ознакомиться с графой 32а в формуляре А1 «Истории болезни», рубрикой G в «Карточке выписки на временные визиты», а также с рубрикой В в части IV «Истории болезни», после чего разыскать экземпляр «Руководства по диагностике и статистике психических расстройств» и прочитать главу про пограничное расстройство личности.

Это довольно точное описание меня в восемнадцать лет, если не считать всяких мелочей вроде опасной езды на автомобиле и переедания. Точное, но поверхностное. Разумеется, на глубокое исследование никто не замахивался. Это даже не анализ клинического случая. Это просто набор рекомендаций и обобщений.

Меня подмывает с ним поспорить, но у меня нет желания отвечать потом на обвинения в том, что я «неадекватно воспринимаю критику» и «проявляю резистентность».

Все, что я могу сделать, – это уточнить подробности и снабдить мой диагноз примечаниями.

«Пациент проявляет неуверенность по отношению к целому ряду жизненных проблем: таких как образ самого себя, сексуальная ориентация, постановка долгосрочных целей, выбор карьеры, определение типажа друзей и любовников…» Обожаю эту фразу. Ее неуклюжесть только добавляет ей веса и значимости. Я до сих пор проявляю неуверенность. И каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то, задаюсь вопросом: «Подходит ли мне этот типаж?» Симпатичный, но поверхностный; добродушный, но заурядный; привлекательный, но даже чересчур; очаровательный, но ненадежный; и так далее… Как мне кажется, у меня имеется собственный удел среди тех, на которых нельзя положиться. Есть ли у кого-нибудь удел побольше? Сколько людей нужно собрать, чтобы их удел был больше моего?

Меньше, чем для тех, кому никогда не говорили, что у него личность пограничного типа?

В этом-то и заключается суть моей проблемы.

Если бы у меня нашли, например, биполярное расстройство, то отношение ко мне и моей истории было бы немного другим. Это проблема химического толка, решили ли бы вы, маниакально-депрессивный синдром, карбонат лития, вот это вот все. И в этом случае обвинить меня не в чем. А если бы мне диагностировали шизофрению? У вас бы вообще сердце в пятки ушло. В конце концов, это самое настоящее безумие, и оно не лечится. Вам бы пришлось постоянно гадать, что из моих рассказов правда, а что – вымысел.

Я, понятное дело, упрощаю. Но эти слова на все отбрасывают свою тень, и от этого никуда не деться. Равно как и от того факта, что я оказалась за решеткой.

Как бы то ни было, что это вообще такое – пограничное состояние личности?

Такое ощущение, что это перевалочный пункт на пути от невроза к психозу: надломленная, но еще не сломленная психика. Хотя психиатр, к которому я ходила после Мэлвина, говорил: «Врачи так называют людей, чей образ жизни их раздражает».

Он мог себе позволить так говорить, потому что сам был врачом. Скажи я такое, никто бы мне не поверил.

Один психоаналитик, которого я знаю много лет, однажды сказал: «Фрейд и его окружение полагали, что люди – в большинстве своем истерики; потом, в пятидесятых, все решили, что большинство людей – психоневротики; а в последнее время все, похоже, страдают от пограничного расстройства личности».

Я однажды решила разыскать «Руководство по диагностике и статистике психических расстройств», чтобы прочитать про свой диагноз. По пути в книжный магазин меня осенило, что его там может не оказаться. Из таких списков постоянно что-то выкидывают – гомосексуальность, например. Еще не так давно многие из моих приятелей могли открыть справочник и прочитать главу про себя. Им, в отличие от меня, удалось вырваться из этой книги. Быть может, лет через двадцать пять и у меня получится.

«…Нестабильность образа собственного „я“ и межличностных отношений, […] подверженность резкой перемене настроения, […] нерешительность при постановке долгосрочных целей и выборе карьеры…» Правда же, хорошее описание пубертатного периода? Ветреная, капризная, непостоянная, закомплексованная – невыносимая, одним словом.

«…Склонность к членовредительству (например, расцарапывание кожи на кисти руки)». Это чуть дальше по тексту. Я с большим удивлением прочитала этот кусок описания, сидя на полу в книжном магазине. Расцарапывание! А я думала, это мое изобретение. Строго говоря, я кисть на расцарапывала, а била ее об стул.

Вот тут людям сложно будет меня понять. Ведь именно из-за таких выходок в психушку обычно и отправляют. Но никто не знал, что я это делала. Я впервые об этом рассказываю.

У меня был матерчатый складной стул. В шестидесятые годы в Кембридже у всех такие были. Если поставить стул на попа, то было очень удобно молотить рукой по его металлическому каркасу. Я пробовала было бить пепельницы и ходить босиком по осколкам, но мне никогда не хватало духа переносить весь вес на опорную ногу. Долбить рукой об металл – размеренно и бездумно – было гораздо более походящим решением для моих проблем. Каждый отдельный удар сильной боли не вызывал, зато был кумулятивный эффект.

Каких проблем? Цитирую по справочнику: «Подобное поведение […] может смягчать чувство „онемения“ и симптомы деперсонализации, которые проявляются в условиях сильного стресса».

Я могла часами долбить рукой об стул. Обычно я этим занималась по вечерам. Поделаю домашку, потом полчаса подолблю, потом доделаю домашку, потом еще немного подолблю, и только после этого я чистила зубы и ложилась спать. Била я запястьем, тем местом, где сходятся вены. Рука в этом месте припухла и слегка посинела, но учитывая силу и частоту ударов, следы были едва заметными. А это тоже плюс.

Перед тем у меня был недолгий период расцарапывания лица. Если бы мои ногти были тогда длиннее, у меня бы не получилось ничего скрыть. Но даже несмотря на мои короткие ногти, на следующий день лицо выглядело припухшим и покрасневшим. Я обычно царапала щеки, а потом натирала лицо водой с мылом. Вполне возможно, что без мыла я выглядела бы еще хуже. Но мой внешний вид все равно вызывал вопросы. Меня вечно спрашивали: «Что у тебя с лицом?» Из-за этого я переключилась на удары запястьем.

Я была словно отшельник, сидящий в пустыне в одной власянице. Смысл отчасти заключался в том, чтобы о моих страданиях никто не знал. Если бы кто-то узнал и выразил свое восхищение (или отвращение), то что-то важное бы безвозвратно ушло.

Я пыталась объяснить собственное положение самой себе. Я страдала от боли, но никто об этом не знал, даже я не до конца это понимала. Поэтому я постоянно говорила себе: «Тебе больно». Иначе достучаться до самой себя я не могла (смягчить чувство «онемения»).

«Довольно часто наблюдается склонность к социальному своеволию и пессимистическому мироощущению». Интересно, что они имели в виду под «склонностью к социальному своеволию»? Мою привычку класть локти на стол? Нежелание работать зубным техником? Или то, что я, вопреки чаяниям родителей, не поступила в престижный вуз?

В справочнике нет определения «социального своеволия», я его тоже сформулировать не могу, так что его, пожалуй, стоит вычеркнуть из списка. С пессимистическим мироощущением я соглашусь. У Фрейда было то же самое.

Я не совру, если скажу, что мое страдание превратилось в обычную неудовлетворенность, то есть, если верить Фрейду, я теперь психически здорова. В формуляре выписки из больницы, в графе 41 «Результат лечения», написано: «Пациентка вылечена».

Вылечена. То есть моя личность перешла ту неведомую границу, за которой можно вернуться к жизни в рамках нормы? То есть я перестала пререкаться сама с собой и научилась оставаться по эту сторону границы между здравомыслием и безумием? Может, у меня и вправду было расстройство личности, «нарушение тождественности»? «Подобный клинический образ рисуется в случае нарушения тождественности, однако диагноз нарушений личности пограничного типа включает и диагноз нарушений тождественности, если […] симптомы проявляются в течение длительного времени и […] с ними не удастся справиться на первом этапе развития». Так, может, я была просто жертвой неправильного диагноза, замены одного диагноза другим?

И это еще не все.

«Данная личность довольно часто испытывает нестабильность образа самого себя в форме хронического чувства пустоты и разочарованности». Мое хроническое чувство пустоты и разочарованности было вызвано тем, что вся моя жизнь основывалась на том, чего я делать не могла, а такого было много. Вот неполный список того, на что у меня не было ни сил, ни желания: лыжи, теннис, уроки физкультуры, все остальные уроки (не считая английского и биологии), доклады и рефераты (когда задавали реферат по английскому, я писала вместо этого стихи и получала за них двойку), вступительные экзамены в университет. Объяснять свое отношение ко всему этому я тоже никому не собиралась.

Мой образ самой себя вовсе не был нестабильным. Я считала себя личностью, непригодной для жизни в рамках общепринятых систем – и общественной, и образовательной. Я была совершенно права.

Но мои родители и учителя воспринимали меня иначе. Их образ моей личности, конечно же, был нестабильным, поскольку имел мало общего с реальностью и основывался на их потребностях и желаниях. Они не обращали особого внимания на мои способности – пусть малочисленные, зато настоящие. Я очень много читала, постоянно писала, а еще парней у меня всегда было пруд пруди.

«Может, начнешь читать книги из списка литературы?» – говорили мне. «Может, перестанешь писать не пойми что вместо рефератов? Что это вообще такое? Повесть?.. Может, стоит сосредоточиться на учебе, а не на мальчиках?»

К последнему классу школы я даже отговорки перестала придумывать и уж тем более не пыталась что-то кому-то объяснять.

– Где твой реферат? – спрашивал меня учитель по истории.

– Я его не написала. Мне нечего сказать на эту тему.

– Ты могла выбрать другую тему.

– На все другие исторические темы мне тоже сказать нечего.

Один учитель назвал меня нигилисткой. Для него это было оскорбление, но я восприняла это как комплимент.

Парни и литература: как эти два явления могли заполнить жизнь? Оказалось, что это возможно. Правда, в последнее время у меня больше литературы, чем парней, но, как мне кажется, нельзя иметь все и сразу («пессимистическое мироощущение»).

Тогда я и не догадывалась, что я – или просто кто-то – может состояться как личность, не разбираясь ни в чем, кроме литературы и парней. Мне казалось, что жизнь требует умений, которыми сама я не обладала. Последствием таких размышлений было хроническое чувство пустоты и скука. Но были и более губительные последствия – чувство отвращения к самой себе, временами сменяющееся «вспыльчивостью и неоправданно интенсивными вспышками гнева».

Интересно, насколько интенсивными должны были быть мои вспышки гнева, чтобы их можно было оправдать чувством отрезанности от мира? Мои одноклассники придумывали себе будущее: юрист, этноботаник, буддистский монах (у нас была очень прогрессивная школа). Даже самые тупые и скучные (которых взяли ради «баланса») с нетерпением ждали того момента, когда они поженятся и нарожают детей. Я прекрасно понимала, что мне все это не светит, потому что я не хотела для себя такой жизни. Но означало ли это, что мне вообще ничего не светит?

За всю историю моей школы я была первой выпускницей, не поступившей в вуз. Разумеется, как минимум треть моих однокашников в университете не доучилась. К 1968 году и дня не проходило без того, чтобы кто-нибудь не бросил учебу.

Когда я говорю, что у меня нет высшего образования, то в ответ зачастую слышу: «Это же замечательно!» Но это сейчас. Раньше они бы так не сказали. Они и не говорили. Мои одноклассники выросли в тех людей, которые сейчас говорят, какая я замечательная. А в 1966 году я была для них изгоем.

– Что ты собираешься делать дальше? – спрашивали меня.

– В армию пойду, в женский корпус, – ответила я одному парню.

– Серьезно? Интересный выбор.

– Да шучу я.

– Хмм, то есть в армию ты не пойдешь?

У меня не было слов. За кого они меня принимают?

Я уверена, что они вообще мало обо мне думали. Я была «той девицей, которая вечно одевается в черное и спит с учителем английского» – так они и говорили, я не раз это слышала. Но они были семнадцатилетние и несчастные – прямо как я. Им некогда было размышлять, почему я была чуть более несчастна, чем они.

Чувство пустоты и скука – это очень мягко сказано. На самом деле то было чувство абсолютной опустошенности. Чувство опустошенности, отчаяние, депрессия.

Но нельзя ли посмотреть на это с другой стороны? По большому счету, все эти экзистенциальные страхи – это роскошь. Так усердно заниматься самобичеванием можно, только если ты сыт, одет, обут у тебя есть крыша над головой. Или возьмите всю эту историю с университетом. Родители хотели, чтобы я куда-нибудь поступила, я не хотела никуда поступать, вот и не поступила. А если ты не учишься, то ищи работу. Я и не спорила, даже работу нашла – работу по разбиванию посуды.

Но вот сам факт, что я не смогла продержаться подольше на своей должности, меня беспокоил. Быть может, я сошла с ума? Я не один год обходила эту мысль стороной, но настало время посмотреть правде в глаза.

Возьми себя в руки! – говорила я себе. – Перестань потакать собственным прихотям. Все с тобой в порядке, ты просто своенравная.

Один из самых больших плюсов психического здоровья (что бы это ни значило) заключается в том, что мне не приходится тратить кучу времени на размышления о самой себе.

На этом список моих комментариев к диагнозу не заканчивается.

«Данное расстройство чаще всего диагностируется у женщин».

Обратите внимание на выбор слов. Автор не пишет «чаще всего встречается у женщин». Такая формулировка тоже вызвала бы вопросы, но автор тут вообще не стесняется.

Судя по тому, что пациенток в больнице было намного больше, чем пациентов, целый ряд расстройств чаще всего диагностировали у женщин. Возьмите хотя бы «компульсивную склонность к промискуитету».

Как думаете, сколько девушек должно было пройти через постель семнадцатилетнего парня, чтобы у него обнаружили компульсивную склонность к промискуитету? С тремя? Нет, маловато. С шестью? Маловероятно. С десятью? Это больше похоже на правду, но я думаю, что реальное число находится где-то между пятнадцатью и двадцатью. Но я не знаю ни одного парня, на которого бы врачи навесили этот ярлык.

А теперь подумайте, со сколькими парнями должна была переспать семнадцатилетняя девушка, чтобы ей поставили этот диагноз?

Из шести видов «потенциально самодеструктивного» поведения, которые обычно ассоциируются с пограничным нарушением личности, три считаются характерными для женщин (неконтролируемый шоппинг, мелкое воровство в магазинах, переедание) и только один – для мужчин (опасное вождение). Пятый вид (злоупотребление психотропными веществами) – «гендерно нейтральный», как нынче выражаются. А для последнего вида (беспорядочные половые связи) у каждого найдется свое собственное определение.

Еще остается вопрос о «преждевременной смерти вследствие самоубийства». К счастью, мне этого удалось избежать, но думала я о самоубийстве много. Я задумывалась о нем, начинала жалеть себя из-за перспективы преждевременной смерти, зато после этого я чувствовала себя получше. На меня эти мысли действовали как слабительное, как очищающее средство. Но у некоторых было иначе – у Дэйзи, например. Но была ли ее смерть по-настоящему преждевременной? Или она должна была просидеть следующие пятьдесят лет на кухне вместе со всем своим гневом и курицей гриль? Я предполагаю, что лучше бы ей не стало, но я могу и ошибаться. А если бы она просидела всего тридцать лет и покончила с собой в 49 лет, а не в 19, была бы это по-прежнему «преждевременная» смерть?

Мне стало лучше, а Дэйзи – нет. Я не могу объяснить, почему так вышло.

Быть может, я просто заигрывала с безумием? Флиртовала с ним, как с учителями и одноклассниками. Уверенности в том, что я сошла с ума, у меня не было, но опасения были. Некоторые утверждают, что наличие осмысленной точки зрения по этому вопросу – это уже признак душевного здоровья, но я не уверена, что это так. Я по-прежнему задумываюсь об этом. И, думаю, уже никогда не перестану задумываться.

Я часто спрашиваю у самой себя, не сошла ли я с ума. И у других людей тоже спрашиваю.

– Вменяемый человек ведь так не скажет? – могу поинтересоваться я после того, как скажу что-нибудь такое, что вменяемый человек, наверное, тоже вполне может сказать.

Я очень часто начинаю предложения со слов; «То ли у меня крыша поехала, то ли…» или «Не исключено, что я тронулась умом, но…».

А если я повела себя совсем странно (например, дважды приняла ванну в течение одного дня), то могу сказать себе: «Ты вообще в своем уме?»

Да, это расхожая фраза. Но для меня она наполнена особым смыслом, для меня за ней кроется многое: тоннели, сетки на окнах, пластмассовые вилки, непостоянство границы между состояниями, которая, как и любая другая граница, манит и просит, чтобы через нее переступили. Но я не хочу опять оказаться по ту сторону этой границы.

Далее, прямо, куда глаза глядят – вместе с собой

Большинство из нас в итоге вышло. Мы с Джорджиной поддерживали контакт друг с другом.

Какое-то время Джорджина жила в женской коммуне на севере Кембриджа. Как-то раз она пришла ко мне в гости и замучила мою соседку сверху, которая как раз пекла хлеб.

– Вы все неправильно делаете! – заявила Джорджина.

Мы были в гостях у соседки и пили чай, а она месила тесто.

– Давайте покажу, как надо!

Джорджина отпихнула соседку и принялась молотить тестом об стол.

Моя соседка была тихой женщиной, она никогда не вела себя грубо или бесцеремонно по отношению к другим. Из-за этого люди, как правило, вели себя с ней очень вежливо.

– Я вам говорю, тесто следует хорошенько замесить, – объясняла Джорджина, одновременно показывая, как это следует делать.

– Вот оно что, – только и смогла выдавить из себя соседка.

Она была старше меня и Джорджины лет на десять, и выпечкой хлеба она занималась не меньше.

Отметелив как следует тесто, Джорджина заявила, что ей пора идти.

– Я впервые сталкиваюсь с таким отношением, – заметила соседка. Она была не столько разозлена, сколько удивлена.

Потом Джорджина примкнула к группе активисток, целью которых было привлечение внимания общественности к различным проблемам. Она вечно зазывала меня на их собрания: «Вот увидишь, тебе понравится».

Я чувствовала себя ущербной на фоне активисток, которые умели перебирать двигатель автомобиля и покоряли горные вершины. Я была единственной замужней женщиной на всю группу. Я заметила, что к Джорджине в группе относились с особым почтением из-за ее больничного прошлого; на меня особого почтения почему-то не хватило. Я частенько ходила на эти встречи, и через какое-то время у меня возникло очень много сомнений не только насчет брака как института, но и моего мужа в частности. Я ссорилась с ним по любому поводу. А повод найти было тяжело: он готовил, ходил за продуктами и время от времени убирал квартиру. Я же бóльшую часть времени проводила за чтением и рисованием.

К счастью, Джорджина тоже вскоре обзавелась мужем, и мы перестали ходить на собрания. Если бы этого не произошло, рано или поздно мы с мужем разругались бы в пух и прах.

Потом мы ездили к ним на ферму на севере Массачусетса.

Муж ее был бледным, худым и неприметным. Но помимо мужа у Джорджины была еще и коза. Все трое жили в амбаре, стоящем на небольшом клочке заросшего поля у подножия холма. В тот день, когда мы прибыли к ним с визитом, было чертовски холодно, хотя был уже май. Они оба были заняты застеклением окон. Фрамуги в амбаре имели размеры два на два метра, так что работы хватало.

Мы смотрели на то, как они лепят замазку и примеряют оконные стекла. Коза стояла в своем загончике у входа и тоже приглядывалась. В конце концов Джорджина позвала нас обедать. Она приготовила целую кастрюлю бататов в скороварке и залила их кленовым сиропом. Это и был наш обед. Козе же пришлось обедать бананами.

После обеда Джорджина спросила:

– Хотите посмотреть, как коза пляшет?

Козу звали Милочкой. У нее была рыжая шерсть и длинные уши.

Джорджина подняла руку с картофелиной.

– Ну, Милочка, пляши, – приказала она.

Коза встала на задние ноги и начала подскакивать, пытаясь достать кусок батата, который Джорджина не давала ей ухватить. Длинные уши Милочки болтались, а передними ножками она размахивала в воздухе. Копытца у нее были черные и острые, казалось, что ими она может довольно сильно ранить. И правда, когда в какой-то момент она потеряла равновесие, что уже пару раз случалось, копытом она заехала по краю кухонного стола, оставив на дереве приличный след.

– Да отдай ты ей эту картошку, – сказала я. От вида пляшущей козы мне почему-то хотелось плакать.

Потом Джорджина со своим мужем перебралась на запад, в Колорадо, где земля была получше. Раз или пару раз она звонила оттуда из телефонной будки, своего телефона у них не было. Что случилось с Милочкой, мне неизвестно.

Спустя несколько лет я встретила Лизу в Гарвард-сквер. Рядом с ней стоял мальчуган со слегка коричневатой кожей, лет, наверное, трех.

Я обняла ее.

– Лиза! Как я рада тебя видеть!

– Это мой ребенок, – сказала она. – С ума сойти, у меня есть ребенок! – Она засмеялась. – Эрон, поздоровайся с тетей.

Эрон спрятался у нее за брючиной.

Лиза ничуть не изменилась: все такая же худая, желтоватая, радостная.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

– Ребенком, – ответила она. – Больше ни на что времени не остается.

– А отец его?

– Я от него сбежала. – Лиза положила ладонь на головку мальчика. – Он же нам не нужен, правда?

– А где ты живешь? – Мне хотелось знать о ней абсолютно все.

– Не поверишь, – ответила она, вытаскивая сигарету. – Под Бостоном, в Бруклайне. Сделалась настоящей хозяйкой. У меня ребенок, каждый день я вожу его в детский сад. У меня есть квартира с мебелью. А по пятницам мы ходим в церковь.

– В церковь? – Я не могла поверить. – Зачем?

– Потому что хочу… – Лиза запнулась. Никогда я еще не видала, чтобы Лизе было сложно подобрать слова. – Хочу, чтобы мы были настоящей семьей, с домом, мебелью и всем остальным. Хочу, чтобы у него была настоящая жизнь. Церковь помогает. Не знаю как, но помогает.

Я начала всматриваться в Лизу, пытаясь представить ее саму и ее смуглого сыночка в церкви. Я заметила на Лизе ювелирные украшения: пару колец с сапфирами и золотую цепочку на шее.

– С каких пор ты носишь украшения? – удивилась я.

– А это подарок от нашей бабули, – ответила Лиза, обращаясь к сыну. Она перевела взгляд на меня и добавила: – Когда появляются дети, все меняется.

Я не знала, что на это ответить. Я давно решила, что не буду заводить детей. Кроме того, мой брак и без того дышал на ладан.

Мы стояли посреди Гарвард-сквер, у входа в метро. Лиза вдруг склонилась ко мне.

– Хочешь покажу кое-что? – спросила она с озорцой в голосе, как в старые добрые времена. Я кивнула.

Она вытащила футболку из брюк, обычную футболку с рекламой какой-то местной булочной, и крепко захватила кожу на животе. Потянула. Кожа растянулась, как гармошка, Лиза вытягивала ее, а кожи становилось все больше и больше, складка за складкой, так что в итоге она оттянула кожу сантиметров на тридцать. Потом Лиза ее отпустила, и кожа опала, немного растянутая, поморщенная, но очень скоро сжалась, осела на бедрах и выглядела совершенно нормально.

– Ничего себе!

– Это к вопросу о детях, – засмеялась она. – Эрон, скажи тете «пока».

– Пока, – к моему удивлению, отозвался малыш.

Им пора было ехать домой в Бруклайн. Перед тем как спуститься в метро, Лиза обернулась.

– Ты хоть иногда вспоминаешь те дни? И то заведение? – спросила она у меня.

– Да, вспоминаю, – ответила я ей.

– Я тоже. – Лиза покачала головой. Но потом беспечным тоном добавила: – Ну да ладно!

Они спустились в метро.

Прерванный урок музыки

Та картина – это одна из трех работ Вермеера в музее Фрика, но когда я была там первый раз, то двух остальных просто не заметила. Мне было семнадцать лет, я была в Нью-Йорке с учителем английского, который меня еще не целовал. Когда я вышла из зала Фрагонара в коридор, ведущий во двор, я была целиком поглощена мыслями о грядущем поцелуе: я знала, что это случится. Свет в коридоре был приглушенный, только Вермеер на стенах едва заметно поблескивал.

Помимо поцелуя я еще размышляла о том, дадут ли мне вообще аттестат о среднем образовании, если я второй год подряд завалю биологию. Перспектива завалить биологию казалась мне странной, я ведь так ее любила. В прошлом году это тоже был мой любимый предмет, но я умудрилась его завалить. Больше всего мне нравилось составлять графики наследственных признаков, я обожала разбирать порядок проявления голубых глаз в семьях, у которых не было никаких отличительных черт, за исключением голубых и карих глаз. В моей семье имелось много привлекательных признаков: талант, амбиции, успех, надежды, – только все они были рецессивными в моем поколении.

Я прошла мимо женщины в желтом платье и служанки, подающей ей письмо; прошла мимо солдата в шикарной шляпе и улыбающейся ему пухленькой девушки – прошла мимо них, размышляя о теплых губах, а также о голубых и карих глазах.

Меня остановили ее карие глаза.

Это та картина, где девушка смотрит прямо на зрителя, не обращая внимания на коренастого учителя музыки, который нависает над ней. Свет в комнате зимний, приглушенный, но лицо девушки буквально светится.

Я глянула в ее карие глаза и аж отшатнулась. Она предостерегала меня о чем-то, она оторвалась от своих занятий лишь затем, чтобы о чем-то меня предупредить. Ее губы были слегка раскрыты, словно она вдохнула, прежде чем сказать мне: «Не надо!»

Я сделала пару шагов назад, слишком уж тревожным был ее взгляд. Но ощущением тревоги затянуло весь коридор. «Погоди! – говорила она. – Погоди! Не уходи!»

Я ее не послушалась. Я пошла ужинать с моим учителем английского, он поцеловал меня, я вернулась в Кембридж, завалила биологию, каким-то чудом все же получила аттестат и в итоге сошла с ума.

Спустя шестнадцать лет я снова приехала в Нью-Йорк, на этот раз с новым богатым бойфрендом. Мы много путешествовали, всегда за его счет, хотя он терпеть не мог тратить деньги и потому во время наших поездок вечно ко мне придирался. То я чересчур эмоциональная, то, наоборот, холодная, то слишком строго его сужу. Что бы он ни говорил, я всегда успокаивала его заверениями, что деньги существуют именно для того, чтобы их тратить. Тогда он успокаивался, и это означало, что мы по-прежнему вместе а этот разговор можно будет повторить во время следующей поездки.

Это был чудный октябрьский день в Нью-Йорке. Он уже на меня понаезжал, я его уже успокоила, так что мы оба были готовы к прогулке.

– Давай сходим в музей Фрика, – предложил он.

– Никогда там не была, – ответила я.

А потом я подумала, что, может, и была, но говорить об этом не стала. Я к тому времени знала, что своими сомнениями не стоит делиться с другими.

Завидев здание музея, я тут же все вспомнила.

– Ой, тут есть картина, которая мне ужасно нравится, – сказала я.

– Всего одна? Ты погляди на Фрагонара.

Фрагонар мне не понравился. Я вышла из зала в коридор, ведущий во двор.

Она сильно изменилась за эти шестнадцать лет. Тревоги в ее взгляде больше не было, только грусть. Она молодая и растерянная, над ней нависает учитель и пытается заставить ее сосредоточиться на уроке. Но смотрит она не на него, а в сторону, выискивая взглядом кого-нибудь, кто ее заметит.

На сей раз я прочитала название картины: «Прерванный урок музыки».

Прерванный урок музыки, прерванные жизни. Моя жизнь была прервана в семнадцать лет, ее – в семнадцатом веке, когда ее выплеснули на холст навсегда. Мы заперты в одном мгновении, которое заменило собой все, что должно или могло произойти. Как от такого оправиться?

На этот раз мне было что ей сказать.

– Я тебя вижу, – сказала я ей.

Мой парень нашел меня плачущей на скамейке в коридоре.

– Что с тобой? – спросил он.

– Разве ты не видишь? Она пытается выбраться из картины, – объяснила я и показала пальцем на девушку.

Он перевел взгляд на картину, потом обратно на меня и сказал:

– Ты только о себе и думаешь. А в искусстве вообще ничего не понимаешь.

После этого он ушел в зал Рембрандта.

После того я еще раз ходила в музей Фрика, чтобы посмотреть на нее, а также на две другие картины Вермеера. Их вообще мало сохранилось, а тот холст, что висел в одном бостонском музее, и вовсе украли.

Две другие картины будто замкнуты на себе. Люди в них смотрят друг на друга: женщина и служанка, солдат и его возлюбленная. На них смотришь словно сквозь дырочку в стене. А стена эта сделана из света – правдоподобного, но вместе с тем абсолютно нереального вермеерского света.

Такого света не существует в природе, а жаль. Всем нам хочется, чтобы в лучах солнца мы казались молодыми и красивыми, чтобы наша одежда так же поблескивала и ложилась складками на тело; но больше всего хочется, чтобы каждый мог осветиться изнутри только лишь благодаря тому, что мы на него глядим, точно так же, как светятся изнутри та служанка с письмом и тот солдат с шикарной шляпой.

Девушка во время урока музыки окружена совсем другим светом – неровным и тусклым светом жизни, в котором мы видим одни лишь недостатки как в себе, так и в других. Да и то редко.

Благодарности

Я хочу поблагодарить Джилл Кер Конвей, Максину Кьюмин и Сьюзен Уэйр за слова поддержки, Джеральда Берлина за юридическую помощь и Джулию Грау за ее энтузиазм и заботу, которую она проявляла по отношению как к книге, так и к автору.

Я особенно благодарна Робин Бекер, Робин Дессер, Майклу Даунингу, Лайди Кут и Джонатану Мэтсону за их внимательность, юмор и настоящую дружбу.

Примечания

1

Здесь автор цитирует «Руководство по диагностике и статистике психических расстройств» (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders), издание третье, дополненное, 1987 г., стр. 346–347.

Content

Сюзанна Кейсен
Прерванная жизнь

Касательно топографии параллельной вселенной

Такси

Этиология

Огонь

Свобода

Секрет жизни

Политика

Если бы вы здесь жили, то были бы уже дома

Мое самоубийство

Основы топографии

Прикладная топография

Прелюдия к мороженому

Мороженое

Проверка

Колюще-режущие предметы

Вторая Лиза

Шах и мат

Скорость и вязкость

Защитная сетка

Персонал

Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой

До живого

Стоматологическая опека

«Кале» вырезано в сердце моем

Тень реальности

Стигматография

Новые рубежи стоматологии

Топография будущего

Разум и мозг

Расстройство личности пограничного типа

Мой диагноз

Далее, прямо, куда глаза глядят – вместе с собой

Прерванный урок музыки

Благодарности

Примечания