Елена Прудникова

Мост через огненную реку

Автор выражает глубокую благодарность писателю Ирине Измайловой, начальнику смены службы пожаротушения СПБ Владимиру Казанскому, историкам Александру Калязину и Сергею Кормилицыну за помощь в работе над этой книгой.

ПРОЛОГ

Черных балахонов не было. Не было уходящих во тьму сводов, лохматого пламени факелов и мечущихся по стенам причудливых теней, пятиконечных звезд-пентаклей, жертвенного стола с растянутой для пытки девушкой… Того, что многие века сопутствовало жизни поклонников Князя, чем бредили его адепты, о чем с суеверным ужасом перешептывалось простонародье. Да, если бы все эти непосвященные или малопосвященные увидели их сейчас, разочарование было бы жестоким. Но не было черных балахонов – здесь над всем этим смеялись.

Была уютная гостиная, зимняя ночь за отмытыми до зеркального блеска стеклами окон, высокие кресла и низкие диваны, свечи, камин, красное вино в узорных стеклянных стаканах… Словно бы компания друзей собралась мирно скоротать вечерок. Разве что одежда у всех пятерых была разной, но и собравшиеся в этой комнате приехали с разных концов континента, от мойзельских предгорий до эзрийского побережья. Сторонний наблюдатель удивился бы, зачем столь непохожие люди собрались вместе, – но главного не заподозрил. Того, что эти пятеро – магистры высшего круга церкви, слухи о которой передаются шепотом после третьей кружки крепкого вина, когда с неодолимой силой тянет на страшное и запретное. Оттого-то их круг и назывался высшим, что в нем обряды были не нужны, а символы не имели значения. Соблюдалось разве что число пять, но и то скорее, как дань традиции.

– Кстати, о происках врага… – Высокий смуглый человек в золотисто-коричневом, по последней моде, эзрийском халате, перехваченном расшитым жемчугом поясом, отставил стакан и засмеялся. – Вы видели последнее руководство ольвийского Священного Трибунала? Монахи превзошли самих себя! Тайное священнодействие магистров просто великолепно! Наше единственное одеяние, представьте себе, составляли черные мантии с алыми пентаграммами – у вас есть такие мантии, друзья мои? Я, пожалуй, заведу – эта идея достойна воплощения! На переднем плане – жертвенный стол с обнаженной девственницей, к которой мы во всеоружии устремились. А уж размеры нашего всеоружия… Монахи мне польстили: не скажу, что я плох, но все же я мужчина, а не жеребец. На заднем плане некто совокупляется не пойми с чем: если судить по рогам, то с козой, если по хвосту – с крокодилом. Только монахи могут с таким удовольствием живописать подобную похабщину…

– Сказки для быдла! – промолвил другой, в сером, вышитом золотом камзоле. Длинное равнодушное лицо брезгливо поморщилось. – Девственница!! – он поморщился сильнее, красиво вырезанные ноздри вздернулись над крохотной бородкой-«капелъкой». – Да еще на жертвенном столе!!! Зачем вы читаете эту пошлятину?

– Герцог, ну что ж вы шуток-то не понимаете! – продолжал скалить белоснежные зубы эзриец. – А чтение сие не только забавно, но и весьма полезно. Я могу с ходу назвать вам три причины. Во-первых, следует знать оружие врага. Во-вторых, эти книги содержат немало страшных описаний пыток и казней, которыми хорошо пугать наших козликов. В-третьих, надо иметь представление: на что вскидываются монахи. На пентакли? Отлично, завтра главный наш символ – пентакль, пусть монахи ищут их и жгут их владельцев. И долгополым занятие, и нашим полезно – риск придает жизни пряность и аромат.

– Ладно, друг, хватит о монахах, – заговорил молчавший до сих пор пожилой чернобородый человек в темной одежде горца, единственным ярким пятном в которой был драгоценный кинжал на поясе, знак власти биро, старейшины мойзельского клана. – Поговорим лучше о девственницах, даже если вы их и не любите.

– Я не люблю? – вскинул голову эзриец. – Только не скажите такого при моих беках, вы меня опозорите…

Биро, не принимая шутки, молчал, дожидаясь, когда собеседник настроится на серьезный лад. Дождавшись, продолжал, как ни в чем не бывало:

– Вы нашли ее?

– Разумеется! – человек в халате легко поднялся и взял со стола лист бумаги. – Не зря же я кормлю наших астрологов. Она живет на севере Ольвии. Ей пять лет, мать – вдова дровосека, в семье еще четверо детей. Это ваш удел, герцог, возьмите…

– Превосходно, – пробежав глазами бумагу, промолвил человек в камзоле. – Такого ребенка получить легче легкого: если мать продаст – купим, если откажется – украдем.

– И что потом? – поинтересовался горец.

– Не беспокойтесь, биро! Мы тоже не зря свечи жжем. Место для крошки готово. Знатная семья, в ней тяжело больна шестилетняя девочка. Ее смерть можно ускорить, а малышку взять на ее место. Года разницы никто не заметит. Дальше – все просто.

– Уж не ваш ли это дом? – поднял бровь эзриец.

– Это слишком важное дело, чтобы доверять его кому-то еще, – все так же спокойно, без тени волнения ответил герцог.

– А мужчина? – продолжал чернобородый. – Вы нашли рыцаря?

– Рыцари – это вотчина князя. Наши предсказатели не сильны в воинской магии…

Слово «князь» эзриец промолвил нарочито буднично, самим тоном подчеркивая, что произносится оно с маленькой буквы и обозначает всего лишь титул, не более того. Смуглый худощавый человек в темно-красной куртке и черных широких штанах тронул длинные висячие усы, тонко улыбнулся:

– Полагаю, он еще не мужчина. Хотя поручиться не берусь. Тринадцать лет, знаете ли, интересный возраст…

Герцог взглянул на лист гороскопа и нахмурился.

– Что-нибудь не так? – поинтересовался мойзелец.

– И да, и нет. Хорошо, что мальчика не надо вводить в круг знати. Он родовит так, что до него далеко даже королю. Что же касается остального – тут, увы, все не так просто, как мне бы хотелось. Трудная семья и трудные люди. Они ограниченны, упрямы, довольствуются тем, что лежит в корыте, и мало ценят свободу…

– Не так просто, но и не так сложно, я полагаю…

Все головы обернулись к говорившему, как подсолнухи к солнцу, так что сразу стало ясно, кто здесь главный. Синий халат первого из магистров ничем не отличался от таких же халатов тайских монахов, длинная седая борода была так же подвязана синей лентой. Лишь в карих пронзительных глазах не было смирения и спокойствия, свойственных адептам царевича-созерцателя Айрумини.

– С мужчинами всегда проще. Надеюсь, наш красавец не обречен монашеству?

– Ну что вы! – усмехнулся герцог. – Это было бы оскорблением для семьи. Согласно королевским хроникам, шестнадцать поколений военных, и ни одного исключения.

– Тогда стоит ли беспокоиться? – все так же тихо и мягко, хоть на хлеб его голос намазывай, продолжил старик. – Биро, кажется, у вас есть поговорка… не помню, как она звучит на мозеле, но переводится примерно так: не беспокойся о жеребце…

Раскатистый смех человека в черном метнулся, отражаясь от стен, пламя свечей в подсвечнике на столе заколебалось…

– Жеребца учить не надо – так точнее….

– Именно. Пока что все идет, как записано в предсказании. Когда придет время, мы найдем, что сказать нашему красавцу. А пока пусть живет, как живет…

ЭНТОНИ БЕЙСИНГЕМ, ГЕРЦОГ ОВЕРХИЛЛ

Летнее солнце старалось вовсю, и луга одуряюще пахли цветами. За то время, пока шла война, трава выросла коням по колено. И все равно войско разбрелось по обе стороны дороги – лучше трава по колено, чем пыль глотать. Королевские конники сонно кивали головами – словно бы на травянистых обочинах вдруг выросли и закачались под ветром гигантские красные маки. Давно скинувшие не только куртки, но и рубахи головорезы из пограничной стражи нестерпимо медленно пели какую-то из своих походных песен, тех, что под шаг лошади. Они все на один манер, эти степные баллады – про коней, атаманов, смерть и покинутых жен.

«Много они думают о женах, жеребцы, ни одной самой затрепанной юбки не пропустят», – невольно подумал Энтони Бейсингем, вслушиваясь в слова песни.

Он тряхнул головой, отгоняя соблазнительные мысли о юбках, верхних, а пуще того нижних. Оглянулся, подумал, что надо бы собрать авангардный полк в колонну, но лишь лениво махнул рукой – зачем? Победа ведь! Это на войну надо ехать строем, а с войны можно и так – трава по колено, песни, и знойный воздух колышется над дорогой… Жарко!

Он бы и сам разделся, по примеру стражников, но воспоминания о приличиях, еще сохранявшиеся где-то в уголке разомлевшего от жары мозга, удерживали: не подобает полководцу, едущему во главе победоносной армии, уподобляться полудиким степным коневодам. Так что Бейсингем скинул только мундир. Пропотевшая рубашка липла к телу – жаль, дамы не видят! Мокрая ткань куда лучше, чем нагота, подчеркивает телесную красоту. А уж чем-чем, а этим лорд Бейсингем, герцог Оверхилл, мог законно гордиться.

Любимица Марион шла, как лодочка по тихой воде. Боевой конь генерала следовал в обозе, а во всех прочих случаях жизни он ни на кого бы не сменял свою гнедую кобылу, да и в бою менял ее не потому, что не доверял Марион, а потому, что берег. Он взбодрил лошадь, пустил ее легкой рысью – и вдруг рванул галопом, и тут же слева от дороги с гиканьем сорвались обрадованные стражники. Проехав полмили, Бейсингем снова перешел на шаг, пытаясь утереть мокрым насквозь рукавом мокрое лицо. Как же все-таки жарко…

Вот уже два дня, как они пересекли границу, везя в обозе победу в виде пары вражеских знамен и трофейного оружия. Неброская кампания – ни громких сражений, ни славных побед, ни особой добычи. Ну, да солдат не обидят, слишком выгодной для страны была эта война. Не за безопасность державы и честь короны, а за серебряные рудники и угольные шахты. А командующего наверняка ждет еще один орден, хотя, по правде сказать, давать его не за что: победа досталась даже и не легко, а попросту даром. Интересно, что на сей раз привесит ему король? Для таких войн следовало бы учредить Орден Большой Мошны, было бы справедливо… Все королевские награды у него уже есть, даже Звезда Трогара, которую лет пятьдесят никому не давали. Семь знаков на орденской цепи – больше он видел только однажды: двойную цепь с восемнадцатью орденскими знаками. Если надеть сами ордена, то надо завести себе вторую грудь – хорошо, если не третью…

Впрочем, Энтони Бейсингем был чужд зависти. Он не менее родовит, чем король, и куда более богат, красив, как языческий бог Солнца, в свои тридцать два года давно уже генерал и, по общему признанию мужчин, лучший военачальник Трогармарка. Женщины войной не интересуются, но и прекрасным полом он не обижен, хотя и за другое… Он имеет все, что только может хотеть от судьбы человек – так стоит ли завидовать двойной орденской цепи? Судьба не любит неблагодарных, и кто хочет слишком многого, может потерять все…

…На самом деле Энтони Дамиан Бейсингем, герцог Оверхилл, насчитывал за собой куда больше, чем шестнадцать поколений славных предков – хотя по своему легендарному легкомыслию и не придавал этому значения. Главы аристократических домов, опекавшие рано осиротевшего герцога, пытались втолковать ему, что кровь обязывает ко многому – но тщетно. Энтони не был спорщиком. Он почтительно всех выслушивал, кивал головой и тут же забывал услышанное – любая деятельность ума, не связанная с армией или стихосложением, была ему глубоко чужда. И продолжал жить, как жил – легко, не выбирая по родословной ни лошадей, ни собак, ни друзей.

Шестнадцать для Трогармарка – не число. В хрониках Оверхилла поименно перечислялись сорок шесть поколений – об этом не возбранялось помнить, но на этом не следовало настаивать. Во времена распада Империи все перемешалось. Когда последний император умер, не оставив наследника, простоявшая почти семьсот лет и давно пережившая себя держава мгновенно и со страшным грохотом развалилась. Провинции давно уже жаждали независимости, герцоги и маркграфы хотели стать королями и теперь расхватывали обломки Империи, каждый в меру наглости и силы. Трогар, первый военачальник императора, едва спас центральную область, составлявшую не более одной пятой части прежней державы. Верный духу времени, он объявил себя королем, назвал доставшийся ему обломок Трогармарком, а столицу переименовал в Трогартейн, что означало Башня Трогара.

Башня, в честь которой король назвал столицу, по праву заслужила себе память в веках. В грозной крепости на вершине холма, увенчанной мощным донжоном, король Трогар четыре месяца оборонялся от мятежных баронов. Бейсингемы, не утруждая себя интригами, всегда верно служили короне, на чьей бы голове она ни была – и тогда, шестьсот лет назад, они стали на сторону Трогара, едва тот объявил себя королем. И это еще вопрос, существовал ли бы на карте Трогармарк, если бы Андреа Бейсингем не вычистил до последнего ратника Оверхилл и не привел на помощь осажденному в Тейне королю пятитысячное войско.

Когда король Трогар отстаивал независимость своего юного государства, среди его сторонников были и знатные рыцари, и совсем бедные дворяне, и простолюдины. Победив, он расправился с врагами, а их земли и титулы щедро раздал своим сторонникам, основал новое герцогство Баррио для гениального военачальника-самородка, лекарского сына Виттора Норриджа и приказал сжечь прежние родословные книги и начать новые, от времен короля Трогара.

Приказ короля был конечно же выполнен. Родословия, хранившиеся в геральдической палате, все, как одно, начинались со времен Трогара. Те, что велись в замках – шли от сановников Древней Империи и полудиких разбойников-баронов. Но сословные границы все равно были сломаны. Старая знать пошипела какое-то время, а потом поневоле смирилась с тем, что при королевском дворе бок о бок с ними находятся потомки купцов, ремесленников и солдат. И если бы не гербы… Но достаточно посмотреть на геральдического зверя, и сразу становится ясно, кто есть кто.

…Энтони кинул взгляд на правую руку и поморщился. Редко что раздражало его так, как фамильный перстень. Золота он терпеть не мог, а изумруды совершенно не сочетались с белой кожей, темно-русыми волосами и серыми глазами. Но в те времена, когда изготовили этот перстень, меньше всего думали о гармонии. Брали самый дорогой камень, вставляли в толстую дорогущую оправу и были довольны. А изумруд, из которого древний ювелир вырезал бычью голову герба, был размером с ягоду аккадской вишни. Мелкая терпкая вишня, которая так хорошо утоляет жажду на марше… Почему он не приказал прихватить с собой пару ведер?

…Если перстень кричал о родовом богатстве, то сам бык – обо всем остальном. Как и тур Монтазьенов, он пришел из тех незапамятных времен, когда почитались могучие копытные и означал, что представители рода стояли еще у трона Древней Империи, которая окончила свое существование полторы тысячи лет назад. Волк, медведь и лев других герцогских родов указывали на времена рыцарства – первые бароны любили клыки и когти. А Баррио получили своего единорога непосредственно из рук Трогара, чем, за неимением древности рода, и гордились.

Оверхиллский бык, упрямо наклонивший могучую голову и угрожающе выставивший рога, хорошо отражал характер и занятие тех, кто носил его на щитах и знаменах. Как бы далеко в глубь времен ни уходило родословие, хранившееся в замке Оверхилл, одно в нем было неизменно – Бейсингемы всегда воевали. За последние шестьсот лет в их роду было только одно исключение: Теренс, двоюродный дед Энтони, переболевший детским параличом и страшно изуродованный. Однако он тоже был Бейсингемом: не имея возможности сражаться, неукротимый калека написал «Хронику великих битв» – одну из лучших книг по истории войн. Остальные водили легионы, дружины, полки и армии, никакого другого занятия для себя не искали, и даже мысли такой у них не возникало.

…Энтони надел мундир в двенадцать лет, уже умея стрелять, фехтовать и управлять лошадью без помощи рук. Но на этом потомке древних воинов сказались изнеженные времена: куда больше, чем походы и лагеря, он любил роскошь богатого дома, балы, стихи, наряды. Еще с детства приученный отцом и братьями к суровой простоте армейской жизни, будучи облаченным в мундир, он свято соблюдал родовые традиции. Зато находясь вне армии, каждый день принимал ванну, спал на лебяжьих пуховиках, ел на серебре только потому, что золота не любил, и мог полчаса проторчать перед зеркалом, если его не устраивало сочетание пуговиц камзола и пряжки для волос.

Штабные пересмеивались за спиной генерала, наблюдая, как по мере приближения к столице его посадка становилась все более грациозной, а движения – отточенными и в то же время небрежными. Красивая лошадь должна красиво ходить – гласит старая трогарская поговорка. Война закончилась, и место генерала заступал столичный щеголь.

«Красавчик Бейсингем» – так называли его при дворе. Трудно понять, чего было больше в этом прозвище – признания достоинств герцога или шипящей змеиной зависти. Тем более оправа вполне соответствовала камню: по части одежды с Энтони безуспешно соперничали первые щеголи столицы, знаменитые драгоценности Бейсингемов едва ли имели себе равных. А еще он неподражаемо танцевал и считался одним из лучших поэтов – его стихи расходились в списках по всей бывшей Империи.

Притом что в армии Энтони был способен по месяцу спать, не раздеваясь, и при необходимости разговаривал так, что краснели даже капралы, в своей столичной ипостаси он славился любовью к изящному. Лет десять назад он вместе с другом, маркизом Шантье, основал кружок паладинов девяти галантных дев, которые еще со времен Древней Империи считались покровительницами изящных искусств. Кружок был, само собой, сугубо мужским, дабы не давать оным девам поводов для ревности. Для флирта существовали другие места, а в наполненный прелестными безделушками дом маркиза приходили музицировать, читать стихи, пить и обсуждать тончайшее вино и заниматься прочими делами, требовавшими спокойствия и сосредоточенности.

Иной раз галантные девы подбивали своих поклонников на рискованные проделки. Именно отсюда, из особняка Шантье, расходились по столице фривольные поэмы и язвительные эпиграммы, памфлеты и карикатуры, не щадившие никого, кроме короля – все-таки военные, присягавшие Его Величеству, никому не позволяли насмехаться над своим сюзереном. Зато отыгрывались на церковниках, начиная с монахов и доходя до самого Создателя. Барон Девиль, подписывавший свои творения именем «Крокус», был превосходным художником, а Энтони, автор самых блестящих куплетов и эпиграмм, вместо подписи рисовал смешного чертика. Время от времени устроителей этого непотребства публично обличали с амвонов, но отлучать от церкви воздерживались, ибо все превосходно знали, кто скрывается за потешными именами. Так что борьба за чистоту нравов в очередной раз ограничивалась проповедью о воздаянии в загробной жизни. Энтони было все равно. Как человек века просвещения, он ни в какую кару небесную не верил.

Да, Шантье… Если бы не маркиз, еще вопрос, каким был бы сейчас Энтони. Может статься, вырос бы солдафоном – ну, не грубым, грубыми Бейсингемы не бывали, но прямым, как копье. Велика от того радость и себе, и другим…

Энтони еще раз смахнул с лица пот, вспомнил Рене и улыбнулся: он был готов поспорить на сотню золотых, что маркиз уже вернулся в столицу и по десять раз в день подходит к окну малой гостиной, откуда открывается вид на ольвийский тракт. Ждет, когда на горизонте покажется войско, и наверняка уже приготовил какое-нибудь особенное вино. Имея поместье на границе с Ориньяном, винами удивлять нетрудно. Еще когда они были подростками, Рене всегда припасал для Тони какой-нибудь подарок, и его к тому же приучил. Неужели они знакомы уже двадцать лет? Да, именно столько… Энтони ругнул себя за то, что забыл. Вспомни он об этом вовремя, был бы повод устроить праздник. А праздновать задним числом – дурной тон…

…Тогда он только-только надел военный мундир и получил наконец право ходить по городу со шпагой и без воспитателя. Фехтовать его учили с тех пор, как он начал твердо стоять на ногах. Он даже помнил свой первый поединок со старшим братом – ему три года, Валентину семь – и упоительное ощущение победы, когда тот позволил братишке достать себя деревянной шпагой. Теперь, в свои двенадцать лет, Тони был уже неплохим бойцом – по крайней мере, в шуточных поединках с четырнадцати-, пятнадцатилетними корнетами победы с поражениями составляли половина на половину. Всем этим – мундиром, самостоятельностью и шпагой – он страшно гордился.

Был ясный майский день, солнце заливало улицы столицы. С утра отец послал Энтони с бумагами в казармы, и теперь мальчик возвращался домой. Он шел по улице и предавался своим любимым мечтам – как разбойники нападут на знатную даму, какую-нибудь герцогиню или даже принцессу. Стража, само собой, разбежится, а он, Тони, будет поблизости. Принцесса скажет: «Надо же, такой юный, и такой…» Что именно скажет принцесса, он придумать не успел, потому что и в самом деле натолкнулся на уличное происшествие. Правда, это были не разбойники и дама – все оказалось куда банальнее. Трое дворянских недорослей, по виду лет четырнадцати, обступили прижавшегося к стене подростка и со смехом бросали ему в лицо мусор, дергали за волосы и осыпали грубыми тычками, а тот даже не пытался защищаться, лишь беспомощно прикрывал голову руками, присев на корточки у стены.

Трое на одного, сильные на слабого – о чем тут раздумывать? Тони выхватил шпагу и кинулся в бой. Сорванцы не были военными – да военные и не стали бы заниматься подобными пакостями – шпагами тыкали, как баба палкой, и мальчик легко их разогнал. Бил плашмя, всего-то два раза и уколол – одного в плечо, другого, из озорства, в зад. Расправившись с недорослями, он протянул руку их жертве.

– Вставай. Драться бы научился, что ли… – грубовато, по-солдатски бросил он спасенному парнишке. – Шпага-то у тебя зачем?

Поначалу мальчик посчитал его ровесником, но когда тот выпрямился и убрал руки от лица, стало видно, что это юноша лет шестнадцати, невысокий и худенький, почти вровень с рослым для своих лет Энтони.

– Спасибо, – смущенно улыбнулся юноша. – Шпага у меня в качестве сословного знака. А драться я не могу. Здоровье, понимаешь… сразу задыхаться начинаю.

– Вот гады! – горячо воскликнул Тони. – Если бы я знал, что они больного бьют, они бы у меня так легко не отделались!

– Да ладно, – махнул рукой юноша. – Стоит ли о них думать…

У него было узкое тонкое лицо, голубые глаза и светло-русые волосы, такие кудрявые, словно бы их наворачивали на папильотки. Тони так и подумал, и его доброе отношение к новому знакомцу несколько поколебалось – в то время завитые щеголи были в Трогармарке не в чести, особенно их не уважали среди военных.

Должно быть, эти мысли отразились у него на лице, потому что юноша рассмеялся.

– Нет, я не завиваюсь. Я от природы такой. Эти тоже… из-за кудрей насмехались. Но не распрямлять же мне их, в самом-то деле!

– Давай-ка я тебя провожу, – решил Тони. – А то вдруг они за углом ждут…

Рене – так звали нового знакомца – жил на той же улице, в небольшом особнячке над крутым скосом холма. Узнав, какая опасность угрожала единственному сыну, родители разохались, засуетились, осыпали его спасителя благодарностями – надо же, такой молодой и такой смелый! – так что его мечты отчасти сбылись. Надо было сказать в ответ: «Не стоит благодарности! Это долг военного!» – или что-нибудь в том же роде, но Тони смутился и лишь пробормотал нечто невнятное. Принцессе-то он знал, как ответить, но эта полная говорливая дама…

Прощаясь, хозяева пригласили мальчика заходить к ним. Будь Энтони чуть постарше, он понял бы, что сказано это было из чистой вежливости – ну что общего может быть у армейского кавалериста с изнеженным отпрыском немолодых родителей, с которого всю жизнь пылинки сдували?! Однако он не был искушен в тонкостях этикета и принял приглашение всерьез.

Осенью, когда они вернулись в Трогартейн, Энтони впервые сопровождал отца, наносившего визиты друзьям. Это было очень интересно, и неприятным оказалось лишь одно: корнету строго-настрого запрещалось участвовать в общем разговоре. Но ведь у него был и собственный знакомый! И как-то раз, воспользовавшись тем, что генерала не было дома, он снова отправился на улицу Почтарей.

Рене он застал в постели. Мать его нового знакомого была куда молчаливей, чем в их первую встречу, и выглядела усталой и расстроенной. Она, хоть их эфемерное знакомство и не предполагало подобных посещений, все же проводила мальчика к сыну. Тот полулежал на кушетке, опираясь спиной на груду подушек. Тони испуганно смотрел на его прозрачное лицо с бескровными губами, не зная, как себя вести и что говорить. По счастью, Рене его понял.

– Чем это у тебя рукав обшит? – он легким движением коснулся руки мальчика. – Весной этого не было.

Лучшего вопроса он задать не мог. Тони знал, что у постели больного положено быть серьезным и участливым, но против воли гордо и радостно улыбнулся.

– Это кант! Я теперь корнет. А после первой кампании стану офицером.

Лед растаял. Мальчик болтал напропалую, вспоминая забавные случаи и армейские байки, пока Рене не засмеялся, наконец. И тут же закусил губу, прижав руку к груди.

– Ты что? – испугался Тони.

– Ничего, уже прошло, – весело улыбнулся Рене. – Не страшно, врач говорит, что это трудности роста. Когда я стану взрослым, будет легче.

– А ты разве не взрослый? – поразился Тони.

– Ну, когда мне будет двадцать, или тридцать… Так что там было дальше с той лошадью?

Энтони считал двадцать лет уже порогом старости, а тридцать… Так далеко он не заглядывал. Мысль о том, что его новый знакомый всю молодость должен провести в постели, наполнила его горячим сочувствием, смешанным со страхом. Тони совсем растерялся – и тут в коридоре послышался бой часов. Четыре часа, очень кстати! Мальчик поднялся.

– Мне пора идти, – и, заметив едва уловимую тень, скользнувшую по лицу Рене, неожиданно для себя добавил: – Знаешь что… я приду завтра, хочешь?

– Конечно, – светло улыбнулся Рене. – Приходи, я буду ждать…

Сгоряча дав опрометчивое обещание, Энтони тут же понял, что взял на себя обязательство, выполнить которое будет трудно. Но поздно, слова уже прозвучали, и теперь отказаться было бы трусостью, а не прийти – предательством.

Назавтра ему удалось выкроить часок и забежать к новому другу. Но на следующий день отец все время был дома, и мальчик не посмел уйти. Весь день он думал о Рене, как тот лежит в своей светлой комнате, уронив книгу на кушетку, и прислушивается к шагам в коридоре. Утром следующего дня, после завтрака, Энтони убежал – по счастью, его не хватились. Но еще через день, едва он вернулся, как на пороге его комнаты появился денщик отца с приказом явиться к генералу.

Отца Тони боялся до дрожи в коленках. Как-то раз в замке он видел, как провинившийся щенок-подросток приближался к псу-вожаку дворовой стаи – стелясь по земле, почти что на пузе, подвизгивая и мелко виляя опущенным хвостиком. Именно с таким чувством самый младший Бейсингем шел в тот день к старшему. Везет Рене – делает, что хочет! И даже взгляд нельзя опустить – отвечать отцу полагалось четко, по-военному, глядя прямо в глаза. Это генералу-то Бейсингему смотреть в глаза – да его взгляда взрослые офицеры не выдерживают!

– Почему ты сразу не рассказал мне? – выслушав все, спросил лорд Бейсингем.

Энтони молчал.

– Не думал я, что мой сын считает меня мерзавцем, – сухо сказал генерал. – Можешь бывать у своего приятеля, раз обещал. Но берегись, если я узнаю, что ты меня обманываешь…

…Тони приходил к Рене каждый день, и к тому времени, как тот встал на ноги, они окончательно подружились. Родители Рене – толстые, немолодые, постоянно трясущиеся над единственным сыном – немножко побаивались его приятеля, который с каждым годом становился все отчаяннее. А потом трястись стало некому – Шантье едва исполнилось двадцать, когда они умерли, очень быстро, один за другим: мать – все от той же болезни сердца, от которой страдал и сын, а отец – от тоски по матери, которую очень любил. Как можно любить такую толстую, рыхлую и не слишком умную женщину, Энтони не понимал, но своим непониманием с другом не делился. Он приехал тогда с маневров. Рене принял его в гостиной и был точно такой же, как всегда, лишь чуть-чуть более натянутый, совсем немножко… Нужно было как-то сочувствовать, но тот при первых же словах соболезнования коротко сказал:

– Не надо!

– Почему? – не понял Энтони. – Мы же друзья! Ты-то сам…

Два года назад, вернувшись в столицу с той страшной войны, Тони понял, что не сможет поехать домой. Войти в этот пустой особняк он не сможет, и все тут! И тогда он, как был, грязный и оборванный, отправился к Шантье. Он пытался держаться по-солдатски, но получилось так, что всю ночь он плакал, лежа на ковре в комнате Рене, а тот сидел рядом, целый вечер и ночь, держал его за руку и гладил по голове. Конечно, это не могло утешить четырнадцатилетнего подростка, в один день потерявшего отца и братьев, но как ему это было нужно, кто бы знал! Почему же теперь Рене его отталкивает?

– Не обижайся, – сказал Шантье. – Ты мне очень нужен. Только не надо чувствительных разговоров, будет хуже…

И заговорил о каких-то пустяках, о новых тарелках тайского стекла, о чем-то еще…

…Они выросли и оказались куда ближе друг другу, чем можно было подумать. Любовь Рене к изящному Энтони принял, как свою, и вскоре друзья стали соревноваться в изысканности. Бейсингем был неподражаем в том, что касалось одежды и украшений, но дом свой устроил хотя и роскошно, однако достаточно обыкновенно. Тут он уступал дорогу Рене. Небогатый Шантье почти все свои деньги тратил на дом, да других трат у него и не было. Он не охотился, не держал породистых лошадей, не имел дорогостоящих страстей и пороков. С возрастом Рене, действительно, окреп, сердечные приступы стали реже и не так тяжелы, как в юности, зато он почему-то начал припадать на левую ногу. Хромота и постоянная одышка не позволяли Шантье участвовать в забавах на свежем воздухе – он и верхом-то ездить почти не умел – зато Рене был признанным в Трогартейне арбитром изящного. Из окон его небольшого особняка на улице Почтарей просматривался весь город с окрестностями, в крохотном садике стояли скульптуры в дикарском стиле, попросту говоря, причудливые камни, а уж как дом был меблирован и украшен! И какое общество там собиралось!

Особняк Шантье, напоминавший восточную шкатулку, пополнялся совместными усилиями – Энтони из всех своих кампаний и поездок старался привозить милые пустячки, способные украсить жилище друга. Иной раз вещички были грошовыми, но оригинальными, иной раз стоили больших денег, о чем Бейсингем не распространялся, представляя их как результаты походов на попадавшиеся по пути базары и в лавки старьевщиков. А если правда иной раз и выплывала наружу, Энтони лишь смеялся:

– Брось! Мне все равно деньги девать некуда! – и заставлял принять подарок.

Да и в самом деле: то, что было дорого для маркиза Шантье, для герцога Оверхилла – сущий пустяк.

…Бросив поводья, Энтони закинул руки за голову, потянулся и поднял лицо, разглядывая далекие облачка и нежно улыбаясь.

– О чем так сладко мечтается, ваша светлость? – окликнул его звонкий насмешливый голос. Те, кто пытались заставить пограничников соблюдать установленные правила обращения с офицерами, давно махнули на них рукой, ну, а Энтони никогда и не пытался…

– О чем, о чем… – отозвался другой голос. – Ясно, о чем! Далеко ли до столицы-то…

– А что, хороша она, ваша светлость? – не унимался первый.

– Еще как! – отозвался Энтони и продолжил в духе трогарских кабаков: – Девчонка совсем, весной всего девяносто исполнилось, одной ноги нет, зато вторая красного дерева, один глаз не видит, да другой-то стеклянный… – он снова поднял Марион в галоп, провожаемый хохотом пограничников.

С женщинами у него всегда было более чем успешно. Любвеобильность Бейсингема принесла ему звание «первой шпаги» Трогармарка (речь, разумеется, совсем не о холодном оружии), которое у красавца-генерала никто даже не пытался оспаривать. Он одаривал совершенно равным вниманием и знатных дам, и простых горожанок, и крестьянками не брезговал. Поговаривали, что он не обходит стороной даже цыганские таборы. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, склонность к цыганкам назвали бы извращением, но сделай это Энтони – назовут изыском…

Красавчик Бейсингем не знал отказа, однако отнюдь не мысли о многочисленных дамах, горожанках и крестьянках заставили его рвануть галопом по августовской жаре. Слова пограничников разбудили воспоминания, которые лучше было пока не трогать…

…Это случилось на весеннем маскараде в честь Святой Маврии, покровительницы влюбленных. Ну и, само собой, в такой-то день ни одна из дамских уборных в королевском дворце не пустовала.

Дамскими уборными назывались маленькие комнатки, отделенные от бальных зал нешироким коридором. Считалось, что эти помещеньица предназначены для того, чтобы женщины могли там отдохнуть и привести себя в порядок, если в туалете приключится какая-либо неприятность. А чтобы кто-нибудь невзначай не зашел и не смутил дамскую стыдливость, двери имели прочные засовы. Трудно ли догадаться, для чего на самом деле использовались эти комнаты в век просвещения и свободы?

В самом разгаре праздника Энтони поманила одна из масок – на весенних маскарадах все бывало наоборот, не кавалеры выбирали дам, а дамы кавалеров. Незнакомка была наряжена цыганкой, если можно вообразить себе цыганку, одетую в тайские шелка и благоухающую восточными духами по двадцать фунтов за флакончик. После огненного фуэго, от которого кровь вскипает, как игристое вино, его загадочная партнерша скользнула в коридор, отомкнула ключом одну из дамских комнаток. Ему бы насторожиться, ибо снаружи комнатки эти не запирались, у них и замков-то не было – а он и внимания не обратил.

Прекрасная незнакомка оказалась не склонной к галантным ухаживаниям и долгим разговорам, а жестом велела задвинуть засов и налила два стакана вина. Они начали целоваться после первых же глотков, и, едва осушив стакан, дама потянула его к небольшой затейливой кушетке. Энтони покоробила эта прямота – по правилам хорошего тона, ей следовало бы сперва посопротивляться – впрочем, совсем чуть-чуть покоробила, тем более что внутри поднялась такая волна… «А винцо-то со смыслом!» – подумал он. Немножко обидно, что ему подсовывают возбуждающее снадобье, как какому-нибудь толстому судейскому, ну да с этим после разберемся. Дама прямо-таки изнывала от нетерпения, а с ним самим творилось такое, что лучше и не описывать. Потому-то он и не смог остановиться, когда заподозрил, что имеет дело с девственницей. Хотел, да не смог…

– …Дура! – зло говорил Бейсингем четверть часа спустя. – Зачем тебе это понадобилось? Вообразила себя взрослой? Или ты думаешь, что теперь я женюсь на тебе?

– Жениться на мне вы не сможете, милорд, – голос, путавшийся в ткани маски, был знакомым и незнакомым одновременно. – Даже если очень захотите, не сможете. Но я тронута вашим благородством, хоть проповедь ваша на меня и не подействовала…

– Ты кем себя воображаешь? – окончательно рассердился Энтони и бесцеремонно сорвал с наглой девчонки маску. Рука еще не закончила движение, а ноги уже сами собой сгибались в придворном поклоне, раньше, чем голова успела что-либо сообразить. Дама коротко засмеялась и, не дав выпрямиться, быстрым движением сняла с него маску и снова потянула к себе. «Да что же это такое творится?!» – подумал Энтони перед тем, как новая волна, нахлынув, вышибла все мысли из головы.

Элизабет Монтазьен, ставшая шесть лет назад королевой Трогармарка, лет с четырнадцати считалась самой красивой женщиной столицы. Взрослея, она все хорошела, и даже бывалые путешественники, объездившие полмира, говорили, что в пределах бывшей Империи не видели дамы прекрасней. Само собой, Бейсингем, как и прочие генералы, принадлежал к числу «рыцарей королевы», но добиваться ее расположения ему почему-то не хотелось. Ни лояльность, ни порядочность тут были ни при чем – ну не притягивала Бейсингема Элизабет, и все тут! Странно даже, ведь он не испытывал неприязни к блондинкам с карими глазами, (впрочем, как и к брюнеткам, шатенкам и рыжим, голубоглазым, зеленоглазым и темнооким), но не было в королеве той притягательной женственности, от которой мужчины сходят с ума.

Похоже, он оказался не одинок в этой своей отстраненности. Прекрасная Элизабет имела стойкую репутацию целомудренной женщины. Даже записной светский сплетник не смог бы утверждать, что Его Величество украшен собачьим хвостом. Но каков сюрприз: оказывается, прелестная Бетти куда более целомудренна, чем можно предположить! Вот в чем секрет ее недостаточной притягательности – она, оказывается, до сих пор девица. Но как же она оказалась хороша, как невозможно, невероятно хороша!

…А королева смеялась.

– Право, герцог, вам идет удивление – вы так забавны… Налейте вина, только не этого, другого… И сядьте, наконец, мне неудобно на вас смотреть!

– Ваше Величество! – выдохнул Энтони, протягивая ей стакан и устраиваясь на низеньком пуфике так, что их лица были вровень. – Я не понимаю… Как такое может быть?

– Очень просто! Его Величество принадлежит к числу тех, кто охотнее работает на чужом поле, причем плодородным землям предпочитает каменистые. По-видимому, он из тех птиц, что не поют в неволе. А я не желаю, как в известном романе, договариваться с его… гм, «дамой»… и во тьме кромешной занимать ее место. Да и трудновато бы мне при этом пришлось. Я ждала шесть лет и не дождалась. Что ж, если так, то его поле вспашете вы.

На несколько мгновений Энтони превратился в каменную статую, аллегорию раздумья. Слишком уж оглушающими были новости. Леон Третий отнюдь не имел репутации верного супруга, его фаворитки были всем известны – но кто бы мог подумать, что при этом он обходит свою жену? А уж что касается каменистой почвы… Данной метафорой обозначались склонности, за которые во времена Трогара, со свойственным тому времени грубым остроумием, сажали на кол. Но Леон никогда ни в чем подобном не был замечен, изящные юноши не кидали в его сторону томных взглядов…

– Кстати, насчет вашего фамильного мужского средства, – тем временем продолжала королева, – попрошу меня от него избавить. Я не монашка. Трогармарку нужен наследник и, по возможности, не один. Я не собираюсь давать Леону повод развестись со мной.

Энтони покраснел, ибо Элизабет коснулась вещей, говорить о которых было не принято. Действительно, из поколения в поколение лекари семьи Бейсингемов изготавливали айвилу рецепт которой, вывезенный давным-давно с Востока, был фамильной тайной. Семейная легенда гласила, что причиной всему стала связь одного из Бейсингемов, беспутного повесы Эдуарда, с монахиней. Та забеременела, дело вышло наружу. Король помиловал провинившегося герцога, для Эдуарда все ограничилось временным удалением от двора и церковным покаянием. Но его подруге пришлось куда хуже. Священный Трибунал, не в силах заполучить виновника позора, отыгрался на ней. Монахиня исчезла. Мучимый совестью и запоздалым раскаянием, Эдуард употребил все связи, истратил уйму золота – и ничего не добился. А ведь ходили слухи, что в таких случаях женщину, оскорбившую церковь, замуровывают в монастырской стене…

Тогда-то Эдуард и дал клятву – никогда не причинять женщинам подобных неприятностей. Он слышал о некоем восточном средстве: если мужчина выпьет глоток за несколько часов до того, как пойдет к даме, та будет в полной безопасности. Один из его лекарей отправился в Дар-Эзру и действительно привез оттуда рецепт. С тех пор айвила надежно предохраняла любовниц Бейсингемов от нежелательной беременности… впрочем, и от желанной тоже. Есть ведь и такой способ выйти замуж.

– Как скажете, Ваше Величество, – слегка поклонился Энтони. – Если этим я могу вам послужить… Сегодня я пил айвилу. Значит ли это, что наше свидание закончено? Ваше злодейское вино все еще бродит в моей крови. Неужели король так безнадежен, что его не расшевелил даже этот напиток?

– А почему вы решили, что я стану тратить на короля фамильное женское средство Монтазьенов? – расхохоталась королева. – От обязанностей своих я не отказываюсь, но помогать ему не намерена.

– Кстати, на будущее: мне помогать не надо! – внезапно рассердился Энтони. – Я прекрасно обхожусь без подобных зелий. Если хотите, могу вам это доказать хоть завтра.

– Успокойтесь, герцог, – Элизабет смерила его взглядом и снова рассмеялась. – Я не сомневаюсь, что вы не посрамите оверхиллских быков. Просто мне захотелось почувствовать себя героиней романа: чтобы была тайна, маски, чтоб моим рыцарем владела безумная страсть. Вы мне еще сто раз все докажете! Через три дня, кажется, назначена большая охота? Вот и прекрасно! Дела не позволят вам принять в ней участие… – она взглянула на герцога с неотразимым лукавством: уж что-что, а то, что никакие дела не могли заставить Энтони Бейсингема отказаться от участия в охоте, было общеизвестно. – Ну, а я внезапно почувствую себя нездоровой. Надо же хоть немного соблюдать приличия! А теперь идите сюда. Я не собираюсь тратить свое вино ради удовольствий какой-нибудь фрейлины.

…Само собой, их связь недолго оставалась тайной. Через месяц о ней знали все. Никто не удивился и никто не осудил. Действительно, не иметь любовника было для дамы вроде как бы и неприлично, ну а то, что королева выбрала Бейсингема… так было бы странно, если б оказалось иначе. Монархам приличествует самое лучшее.

Правда, требование королевы отказаться от фамильного средства стоило Энтони долгих колебаний. С одной стороны даже лестно, что в наследнике престола будет течь кровь Бейсингемов. С другой – в этом случае он неминуемо окажется в самой гуще придворных интриг, которых терпеть не мог. Ну, а с третьей – если он станет пить айвилу и Элизабет об этом догадается… Тогда их связи конец, этого она не простит, а он еще и приобретет в лице королевы врага, вместо того, чтобы приобрести друга. И едва ли король оценит его благородство.

В конце концов, измученный столь непривычным для себя занятием, как размышления, Энтони махнул рукой и решил отказаться от айвилы – и, как оказалось, всем его сомнениям цена была медный грош. Вот уже год они были в связи, а наследник так и не появился. Энтони написал по этому поводу сонет «Как суетны тревоги», тайный смысл которого понимал только он сам, ибо в подробности своего романа с Элизабет не посвящал даже Рене. Маркизу не нравилась эта история, он все более явно тревожился, но пока молчал, и Бейсингем был ему благодарен, так как прервать эту связь было и не в его возможностях, и не в его силах. Давно прошло то время, когда Элизабет оставляла его равнодушным. Теперь он и без всякого вина считал дни до очередного свидания, и их связь нисколько не приедалась изысканному лорду.

Вот и сейчас, едва Бейсингем вспомнил о королеве, как его охватило жгучее нетерпение. А до Трогартейна еще не меньше пяти дней пути! Да, не зря на востоке говорят, что труднее всего дорога домой…

Энтони пытался обуздать воображение – и не мог. Элизабет была перед ним, как живая, в том самом любимом домашнем платье со множеством застежек, которое так долго и трудно снималось и которое он каждый раз клялся разорвать в клочки. Он гнал Марион галопом, надеясь, что бешеная скачка выбьет лишние мысли из головы. Горячий ветер пах травой и конским потом – и вдруг пахнул восточным благовонием, тем, которое так любила Элизабет, и явственно окликнул ее голосом: «Тони!»

…Лошадь замедлила бег и стала, он резко качнулся вперед – и опомнился. Рядом маячило лицо сотника пограничной стражи, тот держал Марион под уздцы.

– Что такое? – раздраженно спросил Бейсингем.

– Ничего, ваша светлость… – пожал плечами пограничник. – Уж очень вы рванули, я и подумал, а вдруг кобыла взбесилась?

– А если бы взбесилась – то что? Думаешь, я бы с лошадью не справился? – внезапная обида вытеснила из головы мысли о королеве.

– Да справились бы, конечно, кто ж сомневается! Только могло ведь быть всякое. Лошадь взбесилась, а всаднику худо стало от жары… Я и подумал: лучше я вас обижу, ваша светлость, чем потом локти кусать. Вы уж простите…

В рыже-зеленых глазах сотника никакого раскаяния не было, а была непоколебимая убежденность в своей правоте и опыт степного жителя. Конечно, могло ведь быть и так, он прав.

– Это не кобыла понесла, – несколько принужденно засмеялся Энтони. – Это я понес. Расскажи мне какую-нибудь степную сказку, что ли, а то умру до вечера от скуки…

И, кинув поводья, снова поехал шагом.

В то же самое время во дворце балийского герцога Марренкура смуглый сильный человек, стоя у окна, пристально вглядывался в кипящие от ветра деревья сада, словно надеялся что-то за ними увидеть. Он как раз одевался к торжественному приему. Белый мундир, алый шарф вместо пояса, шпага в украшенных самоцветами эзрийских ножнах – все было на месте. Оставалось лишь надеть орденскую цепь, и тут сердце болезненно сжалось от неясной, но жестокой тревоги и, словно отзываясь, на правом плече вспыхнул резкой болью глубокий, до самой кости, ожог. Надо же, две недели прошло, а болит, словно вчера все было. Человек подошел к окну, вгляделся в выбеленное жарой августовское небо, непроизвольно сжал кулак. Рука дрогнула, цепь качнулась, орденские знаки застучали один о другой. Он уже знал, что сегодня к восемнадцати орденам прибавится девятнадцатый.

Но почему же так тревожно? Над садом набухала грозовая туча. «Это из-за дождя, – подумал он. – Все дело в дожде…»

ДВА ГЕНЕРАЛА

Несколько ранее, в начале июня, у маркиза Шантье в последний раз собрался поредевший кружок любителей изящного. С началом лета общество постепенно разъезжалось по замкам, имениям и поместьям, а военные отправились в летние лагеря. Да и сам маркиз намеревался через несколько дней двинуться на юг, к ориньянской границе, где находилось его родовое имение.

Трогартейн располагался на длинном высоком холме. Много веков назад, еще во времена расцвета Древней Империи, тысячи рабов из года в год выравнивали пологие склоны, устраивая на них громадные, вымощенные камнем террасы. Дом Рене находился на краю такой террасы, да еще и на уступе холма, так что при открытых окнах в комнатах свободно гулял ветер с далеких полей, и даже в самый зной было прохладно – к радости собравшихся, ибо начало лета выдалось жарким.

Они уже намеревались сесть за стол, когда внизу хлопнула дверь, и, опережая мажордома, по лестнице взбежал Энтони Бейсингем, слегка загоревший, в вышитой рубашке тайского шелка, в летних штанах толстого холста и в золотистом сиянии превосходного настроения.

– Откуда ты, о дивное виденье? – речь маркиза, как и всегда в собрании «паладинов», была медлительно изысканна, но глаза не слушались хозяина, они так и просияли радостью. – Я-то думал, ты кормишь комаров и прочих злокозненных пасынков природы в своем лагере. Никогда не понимал удовольствия от такого времяпрепровождения. Каким ветром занесло тебя в столицу?

– Неблагоприятным для комаров, – залпом осушив поданный стакан вина, ответил Энтони. – Им нынче придется остаться без нас.

– Злодей! – в ужасе воздевая руки, воскликнул Шантье.

– Ты полюбил насекомых? – Бейсингем замер, не допив последнего глотка.

– Пятилетнее ориньянское – залпом! Лорд Бейсингем, я в вас разочаруюсь навсегда!

– Два стакана воды, – обернулся Энтони к слуге, – и мокрое полотенце. А потом еще вина. Это была твоя ошибка, Рене – сразу угощать меня ориньянским. Там слишком жарко, чтобы разбирать вина.

– Я смущен и полон раскаяния. И все же, откуда ты здесь?

Бейсингем, выпив не два, а три стакана воды и вытерев разгоряченное лицо, бросился в кресло, вытянул ноги в светлых коротких сапогах из тонкой, как лайка, ажурно вырезанной кожи.

– Ну вот, теперь можно и поберечь твои чувства… – он отпил крохотный глоток янтарного вина и мечтательно уставился в потолок. – М-м-м… Восхитительно. Чуть темное золото с оттенком меди.

– И только? – с легкой обидой воскликнул Шантье.

– Ах да, я не сразу заметил! Еще и с привкусом отдаленного колокольного звона ранним летним вечером. Прости, Рене! Это лагеря… Впрочем, все еще хуже – боюсь, осенью я окончательно тебя разочарую…

– Что может быть хуже лагерей?

– Все лето в походных сапогах и в обществе насекомых… других, не комаров, – маркиз выразительно поморщился, и Энтони, хоть и смотрел в потолок, краем глаза увидел эту гримасу. – Прошу прощения, Рене. Ты спросил, я ответил…

– Разве мы где-то воюем? – Шантье был достаточно посвящен в особенности армейской жизни, чтобы все правильно понять.

– Уже да! – легко вздохнул Бейсингем и засмеялся. – Я сюда прямо из дворца. Королевский указ подписан и торжественно вручен командующему кампанией, то есть мне.

– Что, балийский герцог сам не справился? – подал голос барон Девиль, который как двоюродный брат министра иностранных дел поневоле разбирался в политике.

– Увы, известный всем нам герцог Марренкур, решив отвоевать для себя серебряные рудники и угольные копи Трира, как и следовало предположить, окончательно увяз. И тогда он сделал два шага, о которых нетрудно было догадаться заранее…

…В районе предгорного Трира тугим клубком сплелись интересы четырех государств, три из которых были осколками Империи, а четвертое вообще неизвестно чем. Герцогство Балиа выгнулось громадной подковой, повторяя линию морского побережья и тщательно огибая северо-восточный отрог Аккадских гор. Восточная часть герцогства уходила от побережья в глубь континента – это как раз и был многострадальный район Трира, раз в десять – двадцать лет переходивший из рук в руки. А внутри подковы лежал горный Мойзельберг, включавший в себя почти весь Аккадский хребет с северо-восточным отрогом, предгорья и равнину на юго-западе, до реки Саны.

Мойзельберг имел крохотную армию и никогда не воевал вне своих пределов, но самый сильный монарх трижды подумал бы, прежде чем прийти с войной на эту землю. Едва чужие солдаты переступали мойзельскую границу, армия тут же уютно устраивалась на оборонительных рубежах, а пастухи и горцы превращались в герильясов, и счастье опрометчивого полководца, если ему удавалось уйти не в одиночку, а сохранив хотя бы часть армии. После того как двадцать два года назад в недрах Мойзельберга было полностью уничтожено восьмитысячное ольвийское войско, на землях горного королевства царил мир.

Со стороны континента балийская подкова граничила с Ольвией, вечной соперницей герцогства в борьбе за трирский уголь и серебро – ей и принадлежали сейчас злополучные рудники. Ну, и Трогармарку имевшему со спорным районом небольшую общую границу, тоже не очень нравилось платить рыночную цену за серебро и уголь, это само собой…

Войну начало Балиа. Армия у герцогства была большая и хорошо вооруженная, но рыхлая и неподготовленная, а путных военачальников у этих торгашей и вовсе никогда не бывало. Иногда балийцам удавалось навалиться и взять числом, (как говорили трогарские генералы, «мясом завалить»), иногда не удавалось. В этот раз не удалось, да так основательно, что война с ольвийской стороны подковы перешла на прибрежную ее сторону и приближалась к самой Балиа, одноименной столице герцогства. Непредсказуемые правители Мойзельберга, никогда не пропускавшие через свою территорию балийскую армию, почему-то позволили пройти ольвийцам, те обрушились на незащищенные внутренние области герцогства, и, пока армия добиралась обратно по краю подковы, методично превращали города и деревни в пытающие руины – чтобы впредь лезть неповадно было! Вернувшаяся, наконец, армия прижала противника к предгорьям, но и только: для победы ни сил, ни умения у них не было. Ольвийцы со всеми удобствами сидели в обороне, грабили местное население, охотились и горя не знали. Балийский герцог оказался в глухом тупике.

…Барон Девиль, осведомленный в этой истории более прочих – не считая, конечно, Энтони – кивнул с легкой усмешкой:

– О первом шаге, действительно, догадаться нетрудно – он позвал на помощь вас.

– Ну, разумеется. Только это не первый шаг, а второй. Но он действительно подрядил нас, в обмен на кусок призового пирога. Трогармарк получит часть рудников Трира, беспошлинное судоходство по рекам и, насколько мне известно, двух чистокровных жеребцов-производителей для королевских конюшен.

– Я одного не понимаю, – в голосе Крокуса слышалось искреннее удивление, – разве ты сам не справишься?

– Уберите его отсюда, – поморщился Энтони, – от его шуток разит казармой. Мне и так предстоит провести лето в обществе солдат, не надо начинать сейчас.

Длинное породистое лицо барона даже не дрогнуло, лишь уголки губ чуть искривились от сдерживаемого смеха. Нехитрая ловушка сработала.

– Не предполагал, что ты так пошло меня поймешь. Впрочем, что взять с кавалериста… Я-то имел в виду твоего компаньона.

– А, так ты уже знаешь? – Энтони лень было продолжать пикировку. Слишком уж жарко, и слишком хорошо ему было в любимом кресле в малой гостиной маркиза.

– Этим и должно было кончиться. Хороших военачальников у них нет, а драка будет нешуточная. Вот я и удивился: зачем он нужен, почему бы не поручить кампанию тебе…

– Насколько я понял, сначала они хотели справиться сами. Затем решили пригласить командующего со стороны, но обойтись без союзников. А потом все же и про нас вспомнили. Возможно, их кто-то надоумил, тот же командующий, например. Полководец – это, конечно, хорошо, но неплохо бы обзавестись и приличной армией. Даже если за это придется делиться…

– Я одного не пойму, – все так же медлительно произнес Шантье. – Ты доволен или раздосадован?

– Конечно, доволен! – снова засмеялся Бейсингем. – Рене, летние лагеря – это так скучно…

Энтони пробыл у Шантье до вечера и теперь ехал по холодку, время от времени прикладываясь к прихваченной на дорогу бутылке. В ней оказалось альтоне, неведомыми путями попавшее на «золотой» стол. Пить красное сухое после такого количества золотого выдержанного не стоило бы, но что поделать, в конце концов, это Рене оплошал, выставив его. А вот голова завтра будет как большой дубовый сундук – у него, у Бейсингема. Энтони решил, что непременно напишет об этом Шантье, пусть тому будет стыдно. Хорошо полковнику Флику – этому дуболому и катапульта нипочем. Катапультой в армии называли водку, в равных долях смешанную с пивом. На Энтони это мрачное пойло производило как раз такое действие – словно тебе по голове из осадного орудия врезали. А Флик ее кружками дует…

Запрокинув голову и едва не свалившись при этом с лошади, он вытряхнул в рот последние капли и бросил бутылку в траву, задев ногу Марион. Кобыла в ответ недовольно фыркнула, куснула его за колено и продолжила обрывать листья с куста, в который они почему-то уткнулись. Энтони пихнул ее в бок, поворачивая на дорогу, еще раз получил зубами по колену – укусить она не успела – и пошел на мировую, погладив теплую шею. Марион не терпела, когда хозяин бывал пьян, – по-своему, по-женски она права…

Пить больше нечего, да вдобавок из придорожного леска потянуло неприятной сыростью, а до лагеря еще ехать и ехать. Настроение стремительно портилось. Сначала он думал о большом дубовом сундуке, потом мысли плавно перешли на предстоящую кампанию. Тут ему пьяная голова не мешала – о войне Бейсингем мог думать в любом состоянии. Если, конечно, не был в постели. В смысле, не один в постели…

Да уж, удружил ему король! Это отнюдь не та кампания, за руководство которой дерутся генералы, и не тот союзник, рядом с которым хорошо воевать.

…Горы отделяли Балиа от континентальной Империи и, пока жива была великая держава, войны и бури обходили укрывшееся за горами герцогство. Все воевали, а Балиа лишь процветало и богатело от ремесел и торговли, и только с падением Империи его правители задумались о том, что надо заводить собственную армию и самим защищать свои интересы. И завели – к тихому ужасу всех своих союзников.

Энтони, благо никто не слышал, от души выругался. Хуже балийской армии только похмелье после катапульты. Если бакалейщику дать копье, из него получится как раз такой воин, и такая армия в целом получается из балийского сброда. Союзнички, чтоб их хреном жеребячьим во все дырки! Ну почему – он? Что, в Трогармарке нет других генералов, с ними нобльданс танцевать? Ясно ведь было, что от этой войны никуда не деться – не сегодня, так на следующий год. Уже двадцать лет никто ни у кого не отвоевывал трирское серебро – куда ж это годится?

Впрочем, какая есть у Балиа армия, такая есть, и сделать тут ничего нельзя. Но проблема командующего для богатого торгового государства решалась проще. Балийский герцог, осознав, что война пошла не так, как хочется, пригласил вести кампанию знаменитого Теодора Галена, генерала-наемника по прозвищу Блуждающая Шпага. По правде сказать, Энтони, озолоти его, не взял бы балийскую армию, да еще после начала кампании, но Гален, насколько известно, ее принял. Интересно бы знать, сколько Марренкур ему заплатил?

Да, генерал Гален – это была еще одна предстоящая головная боль. Хуже, пожалуй, только балийская армия. Ну, и похмелье после катапульты, само собой… Король так и сказал ему – когда, прощаясь, они остались наедине: «Эта война не будет ни славной, ни трудной. Единственное, что может ее погубить – раздоры между командующими. Поэтому я и поручаю это дело вам – вы уживетесь даже с драконом». Может, устроить пару громких скандалов, чтобы впредь не получать таких назначений?

Энтони еще ни разу не видел знаменитого полководца. Слышал о нем много, разбирал по картам его блистательные кампании, а вот встречаться не довелось… к счастью! Знал только, что тот родом из Ваграу небольшого приморского королевства. Маленькие юго-западные страны жили своей непонятной жизнью, вели между собой мелкие войны, не лезли в дела вне своего региона, и на них тоже никто не покушался. Так что неудивительно, что молодой талантливый военачальник покинул родину и стал служить в чужой армии, неудивительно и то, что судьба улыбалась ему – а кому же ей еще улыбаться, если не смелым, решительным и умным? За десять лет он покрыл себя славой с головы до ног и заработал двухрядную орденскую цепь, на которой уже почти не оставалось места. Другое дело, что вел он себя при этом вызывающе, откровенно продавая свою шпагу, причем за огромные деньги – хотя если платят, то почему бы и не продавать?

Бейсингем поморщился: он терпеть не мог войны амбиций. А ведь придется… О Галене еще никто из тех, кто его видел, доброго слова не сказал. Говорили, что он был сыном вагрий-ского генерала и красавицы цыганки, на которой тот женился уже под старость по страстной любви. В таких случаях редко рождается что-то путное, а этот плод любви больше всего напоминал эзрийского ежа с иголками длиной в палец. Его честили на все лады во всех армиях, от Аркенберга на севере до Дар-Эзры на юге. Военные ругали Галена, а правители нанимали. Да не то что нанимали – буквально рвали на части, что позволяло генералу-наемнику на счету которого не было ни одного поражения, до небес взвинчивать цену за свои услуги.

Не иначе, это Гален и присоветовал герцогу обратиться за помощью к Трогармарку. Любовь короля Леона к военному делу общеизвестна, армия у него превосходная и всегда все готово, хоть завтра выступай, что особенно ценно, когда выступать надо было вчера.

…До лагеря он добрался за полночь. Там не спали, готовились к маршу: увязывали вьюки, запасали еду на дорогу – шли спешно, без обозных телег. Энтони наведался в каждый эскадрон, проверил все, что только можно, нашел добрый десяток упущений и когда, почти удовлетворенный, направился в свою палатку, то обнаружил, что хмель выветрился, а ложиться спать, пожалуй, уже и не стоит. Он принялся припоминать, что он забыл, вспомнил еще три вещи, которые не проверил, затем решил, что нечего тянуть, солнце через какой-то час поднимется, и приказал раздавать завтрак и звать священника служить напутственный молебен.

На рассвете, во главе трех полков легкой кавалерии и полка кирасир, он рванул на помощь балийцам. Артиллерия им была не нужна, пушек у Балиа на три армии хватит, а что касается пехоты, то как раз на севере, близ границы, в лагерях стояли три полка, добираться которым до балийских предгорий дня три, от силы четыре.

Пехотинцы тоже нюхом чуяли запах пороха и подготовились заблаговременно. Они выступили, едва получив переданный эстафетой приказ, и Бейсингем догнал их уже близ границы. Каким бы ни было спешным дело, он все же объявил дневку. Надо было дать отдохнуть конникам: кто их знает, что там творится, вдруг прямо с марша придется вступить в бой? Уставшие люди на измученных конях много не навоюют. Отдых касался солдат, но не командующего, который учинил у пехотинцев проверку всего, что только можно было проверить. На следующий день они пересекли границу, а еще через день были уже в предгорьях.

Бейсингем шел с авангардом. У него было предчувствие, что драться придется, не успев смахнуть дорожную пыль. Так и вышло. Едва они добрались до холмов, предваряющих западный конец Аккад, как услышали канонаду. Вскоре к отдаленному грому пушек прибавился многоголосый и такой знакомый им всем букет: неясный шум, крики, ржание коней. В этом месте на карте была обозначена котловина. По-видимому, она действительно существовала, потому что за холмами явно шел бой. Энтони отдал Марион коноводу, пересев на гнедого мойзельца Гарда, и махнул рукой, посылая полк вперед.

Тогда-то он впервые и увидел союзного командующего. Едва Бейсингем выехал на вершину холма – оглядеться, как к нему подлетел всадник на рыжем жеребце, в расстегнутом красно-синем балийском мундире, под которым сверкал серебристый легкий панцирь восточной работы. Шлем болтался за спиной на ремешке – это Энтони понравилось. Он и сам не любил шлемов – смотришь только вперед, как лошадь в наглазниках… Позади держались еще несколько офицеров, у одного в руках был штандарт. Всадник осадил жеребца возле самой морды Гарда, так, что тот всхрапнул и оскалился, – и, не утруждая себя приветствиями, выкрикнул:

– Сколько у вас с собой людей?

– Полк легкой кавалерии, – ответил Энтони, борясь с искушением как следует хлестнуть теснившего его рыжего, пока кони не начали грызться. Но не с этого же начинать знакомство с союзником! – Остальные на подходе.

– Наши цвета и цвета противника знаете?

– Знаю!

– На правый фланг! Выполняйте!

Гален развернул коня и рванул вбок по склону, немногочисленная свита помчалась следом. Оценив манеру союзного командующего в нескольких словах из лексикона конюхов, Бейсингем дисциплинированно отправился на правый фланг. Он и сам видел, что его полк тут нужен, равно как и то, что полка вполне хватит, и не нуждался в руководящих указаниях, чтобы вступить в бой. Однако уж коль скоро сопредельный генерал почтил его своим вниманием, то мог если и не предложить присоединиться к нему – в конце концов, откуда ему знать, кто ведет авангард, – то хотя бы поздороваться!

…Бой был яростным, но коротким. Солнце еще висело над склонами холмов, а они уже занялись обычными делами. Малоприятными – похоронными и лазаретными – и приятными донельзя, то есть едой и отдыхом. Офицерский повар, прибывший со штабом, только начинал готовить ужин, но генерал Бейсингем был чужд снобизма: он пристроился у ближайшего солдатского костра. Однако поужинать не пришлось: пришел порученец из балийского штаба с приглашением на совет. Энтони вздохнул, отставил миску, послал за командирами полков и направился к штабной палатке.

Днем было недосуг, а теперь он хорошо разглядел Галена. Не было никаких сомнений, что в его жилах действительно текла цыганская кровь. Среднего роста, одного с Бейсингемом, но не стройный и гибкий, как Энтони, а коренастый и крепкий, дочиста выбрит, держится вызывающе прямо. Смуглое, широкое, почти круглое лицо с тяжелыми скулами, черные, туго вьющиеся волосы, такие густые, что серебряная пряжка на затылке едва удерживает их массу, темно-карие, почти черные, горячие глаза – ошибиться в определении национальности невозможно. «Ему бы золотое кольцо в правое ухо, и можно ставить во главе табора», – подумал Энтони. Но серег генерал не носил, единственными украшениями были тонкий серебряный обруч-ожерелье с одиноким агатом и затейливо переплетенный браслет-цепочка.

Генерал держался сухо и высокомерно, говорил отрывисто и был явно не расположен слушать кого-либо, кроме себя.

– Вы опоздали! – бросил он Бейсингему вместо приветствия.

Энтони ругнулся про себя. Хамит союзничек! Надо бы осадить – но так лень спорить! «Ладно, посмотрим, что дальше будет!» – подумал он.

Не сказав ему больше ни слова, Гален отвернулся и продолжил совет. Оказалось, что он решил на следующий день, развивая успех, перейти в наступление – Энтони и сам поступил бы точно так же. Командующий разъяснял всем задачи и, по правде сказать, делал это коротко и толково. Вот он обернулся к Бейсингему:

– Пойдете с двумя полками легкой кавалерии на северо-восток, через эту седловину, – он ткнул пальцем в карту. – Когда услышите двойной сигнал атаки – не раньше, не позже, – ударите во фланг, вот сюда. Полк пехоты передадите для усиления генералу Лебелю, – мотнул головой в сторону худощавого брюнета с могучим орлиным носом. – Остальные пока в резерве…

Бейсингем невольно засмотрелся, как при каждом движении руки на кисти генерала вздрагивает серебряная цепочка. Красиво играет серебро на смуглой коже, да… И все очень толково – если бы Гален при этом не вел себя так, словно он, Бейсингем – полковник балийской армии. Даже со своими генералами, не то что с чужими, разговаривать в подобном тоне не принято, а уж тем более – с союзным командующим. Энтони по-прежнему ужасно не хотелось затевать ссору, но выбора не было: цыгана следовало осадить, раз и навсегда. Бейсингем подавил вскипевшее было раздражение, и оно вылилось в холодную веселую злость.

– Задача ясна? – спросил Гален.

– Вы правильно делаете, что носите серебро, – изысканно-светским тоном, словно они были не в штабной палатке, а в гостиной маркиза Шантье, произнес Бейсингем. – Золото на смуглой коже смотрелось бы вульгарно. А вот агат, при ваших глазах и волосах – это банальное решение. Я посоветовал бы янтарь – неожиданно и смело.

В палатке стало очень тихо. Гален поднял голову. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. В темных глазах медленно закипала ярость, в серых с каждым мгновением было все больше насмешки, обдававшей ледяным холодом.

– Что вы сказали? – тихо переспросил Гален. – Повторите…

– Я высказал свое мнение о вашем выборе украшений, – безмятежно ответил Энтони. – Он делает честь вашему вкусу, хотя и не слишком оригинален. Это единственное, что я могу ответить на ваш вопрос. Что же касается завтрашнего дня, то перед тем, как что-то решать, я хотел бы знать общий план наступления.

– Вы сомневаетесь, что он у меня есть? – углы рта у генерала дрожали, но он пока держался.

– Нисколько… – Бейсингем пожал плечами и как можно любезнее улыбнулся: – Кстати, у меня он тоже имеется.

– Это неважно, – темные глаза, наконец, вскипели бешенством, толстый карандаш в смуглых пальцах переломился, и резкий треск ударил в тишине, как выстрел. – Планы есть у всех. Но выполнять мы будем мой, потому что армией командую я. А вас ваше мнение – по любому поводу – попрошу держать при себе. Ясно? Хватит болтать, все устали и голодны.

В палатке стало еще тише, если это вообще было возможно, и эта тишина обозлила Бейсингема даже больше, чем наглость цыганского генерала. Вот, значит, как он тут всех выстроил по линеечке! Энтони еще более безмятежно улыбнулся и с легким поклоном – так, словно разговаривал с хорошенькой, но не очень умной дамой, проговорил:

– Что ж тут неясного? Вашей армией командуете вы. А моей армией командую я. И, как вы справедливо заметили, все устали и голодны. Поэтому мы с моими офицерами сейчас пойдем ужинать. После этого я готов встретиться с вами для обсуждения плана наступления в любое удобное для вас время. Идемте, господа!

Он еще раз поклонился и вышел из палатки.

Поздно вечером, отужинав и проверив лагерь, Бейсингем скинул, наконец, сапоги и уселся у костра с кружкой горячего вина. Даже ругаться, и то уже не хотелось. Сразу после ужина его посетил генерал Лебель, тот самый носатый балиец, пожалуй, наиболее толковый из всех их военачальников. Лебель сообщил Энтони то, что герцог не успел узнать перед советом. Балийский герцог выступил в своем амплуа и во всей красе. Галену было высочайше заявлено, что трогарская армия подчиняется ему на тех же основаниях, что и балийская. Энтони, естественно, об этом не сообщили, поскольку существовало сие условие лишь в голове Его Светлости Марренкура. Как бы то ни было, кампанию он начал с того, что переругался с союзным командующим – превосходное начало, лучше просто не бывает!

А с другой стороны – может, и неплохо, что он осадил «цыганского барона» с самого начала. Все равно бы пришлось схлестнуться… Бейсингем усмехнулся: может ли случиться, что после такого тычка носом в кучу навоза цыган сменит аллюр? Если не очень умен, то не сменит, а если умен… но ведь он еще и горд безмерно! Да, трудное у него положение. Интересно, он собирается посылать за Энтони, или решит поиграть в «обойдусь без тебя»?

Герцог немножко подумал, как будет действовать, если союзный командующий все же станет демонстрировать оскорбленное достоинство, и налил еще вина, твердо решив допить эту кружку и отправляться спать. Но тут появился даже не порученец с приглашением, а генерал собственной персоной, легок на помине. Гален шагал мимо костров, явно направляясь к нему. Бейсингем велел костровому отойти, прислонился к камню, возле которого сидел, принял изысканно-ленивую позу и полузакрыл глаза, смакуя вино. Командующий союзников подошел и молча уселся рядом. Воспитание, однако! Ну, пришел, и что теперь?

Гален сидел неподвижно, глядя в огонь. Бейсингем, чуть приоткрыв глаза, разглядывал соперника, уже бросившего оружие, но еще не собравшегося с духом, чтобы поднять руки. Смуглое лицо осунулось, под глазами темнели круги – генерал явно очень устал, и Энтони почувствовал легкий укор совести. Может, зря он так круто с ним обошелся? Можно было поговорить и после совета, он нашел бы, что сказать…

Цыган по-прежнему молчал, прикрыв глаза тяжелыми припухшими веками. Гордый, непросто ему после того, что было, начать разговор. Помочь, что ли? Ладно уж…

– Хотите вина? – миролюбиво спросил Энтони.

– Благодарю, – Гален вытащил из кармана небольшую флягу, – я лучше тайтари. Желаете?

– Спасибо, нет. Огонь хорош в костре, а не в желудке. Тайтари – цыганскую водку, мало того, что в полтора раза крепче обычной, так еще и с перцем, – Энтони пробовал всего раз в жизни. Ему хватило.

Гален отпил глоток и тоже прислонился к камню, откинув голову.

– Прошу прощения, – устало сказал он.

– У меня был Лебель, – снова помог ему Энтони. – С балийцами все, как всегда…

– Я подозревал, что Марренкур врет, – поморщился Гален, – но не хотел ничего выяснять, надеялся, что вы подчинитесь. Мне так удобней, чем устраивать бесконечные обсуждения. Обычно это получается, но раз с вами не вышло, давайте обсудим план.

«Надо же, какой гордый! – подумал Бейсингем. – Мог бы спрятаться за Марренкура, а не стал».

Меньше всего на свете ему сейчас хотелось обсуждать что бы то ни было. Он был уверен, что разработка Галена превосходна, и надо следовать ей. Но приходилось удерживать позиции.

– Давайте обсудим, – кивнул он. – Я тоже погорячился. И знаете… уж коль скоро нам предстоит воевать вместе… Все будет гораздо проще, если вы впредь не станете разговаривать со мной таким тоном, как на совете.

– Я же сказал: прошу прощения, – нетерпеливо ответил Гален. – Говорю, как умею. Я уже десять дней в этом борделе, здесь иначе нельзя. Кстати, как у вас с дисциплиной?

Ну у него и вопросики! Бейсингему вдруг стало весело.

– Поправок на бордель можете не делать. Все будет по плану. По правде сказать, рядом с войском доблестных союзничков упомянутое заведение могло бы считаться образцом порядка. Бейсингем даже слегка пожалел Галена. Он знал, как это бывает – когда в самой пустяковой мелочи не можешь ни на кого положиться и за всем надо следить самому, когда, знакомясь с офицерами, стараешься с первого взгляда угадать того капитана, которому ты сможешь, если командир не справится, завтра дать полк – да и есть ли они еще, эти капитаны? – когда недовольные тобой полковники и генералы молчат в глаза и шипят за спиной. Впрочем, он получает бешеные деньги, – оборвал себя Бейсингем, – так пусть их и отрабатывает.

– Хоть что-то хорошее… – вздохнул генерал. – Кажется, этические вопросы мы выяснили. Теперь, может быть, займемся делом? Я хочу сегодня еще хоть немного поспать…

Соединенными усилиями генерала Галена и армии Трогар-марка ольвийцев все-таки погнали, и они втянулись на территорию Мойзельберга, куда союзным армиям ходу не было. В обход, по балийской подкове, преследователи теряли не меньше недели, но тут уж ничего не поделаешь.

Они двинулись было к морю, но вечером первого же дня Бейсингема пригласили к Галену. С того памятного инцидента на совете генерал был с ним безупречно вежлив, хотя по-прежнему сух. Однако для Энтони этой скудной вежливости было более чем достаточно. Полководческий талант «цыганского барона» он за прошедшие двенадцать дней оценил вполне и предпочитал следовать его планам, лишь бы тот вел себя корректно. Набиваться же ему в друзья Энтони не собирался.

Бейсингем примерно представлял, зачем он понадобился союзному командующему. В тот день к ним приехал человек, которого мучительно недоставало в действующей армии, – полномочный представитель балийского герцога. Маркиз Актэфорца был пятидесяти лет от роду, толст, разговорчив и имел генеральское звание, за всю жизнь не поучаствовав ни в одной войне. Его уже представили обоим штабам, он со всеми раскланялся, обменялся рукопожатиями, угостил каждого изысканным вином из еще более изысканных серебряных стаканчиков и теперь мирно спал в своей палатке. По-видимому, кроме собственной персоны, он привез и какие-то новости.

Так оно и оказалось.

– Прочтите, – Гален бросил на стол письмо. – Полагаю, завтра или послезавтра вы получите такое же.

– Забавно! – хмыкнул Бейсингем, прочитав бумагу. – Редко когда удается уложить столько мух одной хлопушкой!

В письме говорилось о дополнительном соглашении между Балиа и Трогармарком. Вместо того чтобы идти по подкове, их армии предписывалось пройти вдоль Аккад с юго-западной, трогарской, стороны. Это была территория Мойзельберга – граница пролегала дальше, по реке Сане. Непостижимая страна была по-прежнему непостижима: ее правители отдавали Трогармарку земли от Аккад до Саны, проводя границу по первому горному хребту, в обмен на обязательство очистить край от герильясов и впредь поддерживать там порядок. Поэтому вместо того чтобы двигаться по приморской стороне подковы, армии предстояло пройти двести миль вдоль Аккад, поставить гарнизоны в орденских замках и выйти к Триру с юго-запада.

Хорошо было всем. Трогармарк задешево получал новые земли. Балиа избавляло свои приморские городки от присутствия военных: ясно ведь, что марш действующей армии, даже собственной, радости не приносит. Мойзельберг, по-видимому, тоже имел свою выгоду, хотя и непонятно, какую. Хорошо было всем, кроме армии: вместо приятной прогулки по богатому побережью их ожидал тяжелый марш по безлюдным предгорьям, с большим обозом, поскольку продовольствие и фураж придется везти с собой. Марш, кроме того, бессмысленный: для того чтобы разобраться с герильясами, достаточно двух полков, и вовсе незачем тащить туда двадцатитысячное войско.

– Я уверен, что это Марренкур постарался, – поморщился Энтони. От одной мысли о балийском герцоге у него начинало ломить зубы. – Не хочет пускать нас на побережье.

– Если вы что-нибудь понимаете, то объясните мне, что вообще происходит? С чего вдруг Мойзельберг решил разбрасываться территориями? – пожал плечами Гален.

Бейсингем рассмеялся.

– Проще простого. Это иллюстрация к той истине, что нет ничего бесполезного в мире. Иной раз и от суеверий бывает толк. Дело в том, что земли между Саной и Аккадами пользуются дурной славой. Там хорошие пастбища, высокая трава, но ни мойзельские овечьи пастухи, ни их коневоды не хотят в этих местах селиться. Виной тому какие-то местные суеверия. В Мойзельберге суеверны все, от последнего пастуха до короля, так что земли эти для них бесполезны, нет такой силы, которая заставит их скотоводов перевалить хребет. Зато трогарцы давно перешли Сану и разводят коней в тамошней степи. По сути, эти земли уже наши.

Что же касается пресловутых герильясов – то никакие это не герильясы, а самые обыкновенные разбойники. Через Сану им ходить трудно, к степным жителям тоже не подступишься – они далеко не овечки, да и пограничная стража у нас хорошая. Поэтому грабят они в основном Мойзельберг. Судя по письму, они стоят в орденских замках – впрочем, больше и негде, деревень там нет…

– Что за замки? – прервал его Гален.

– Лет девятьсот назад, когда людей было еще не так много, как теперь, эти земли облюбовал Орден мейерских братьев. Слышали о таком?

– Разумеется. – Голос Галена отчего-то дрогнул. – Мейер-ские братья, жители Аркенайна – горной страны мертвых, где не бывает солнца… Но ведь это легенда!

– Нисколько, – снова засмеялся Энтони. – Любая легенда имеет свое разумное зерно, если знать ее язык. Аркенайн – древнее название юго-западной стороны Аккад, Торкенайн называли их северо-восточную сторону. А страна, где не бывает солнца – на языке поэтов того времени это всего-навсего север. Аккады находились на севере Империи, так что все объяснимо. Неужели вы этого не знали?

Гален лишь молча покачал головой. Энтони подивился выражению его лица: цыган, не отрываясь, смотрел на него расширенными неподвижными глазами, как ребенок, услышавший начало сказки. Он даже дыхание, кажется, затаил.

– А почему тогда Аркенайн называют страной мертвых?

– Поэты изрядно все затуманили, – улыбнулся Бейсингем, чувствуя себя обладателем волшебной шкатулки. – Если хотите, я расскажу вам то, что записано в наших хрониках. Историей ордена мы с братьями зачитывались с детства, и любимыми нашими играми были игры в Полуденные войны…

– Историю Полуденных войн я знаю, разумеется, – несколько обиженно сказал цыган.

– Тогда вы должны знать и то, почему они так быстро закончились, – отпарировал Энтони…

…Никто так толком и не разобрался, с чего начались Великие Полуденные войны. На южной границе Империи всегда было неспокойно, и, по-видимому, чья-то капля переполнила чашу. То ли охотники за рабами из Дар-Эзры и Тай-Ли слишком зачастили на территорию Империи, то ли имперские грабители излишне рьяно гуляли по той стороне. Обычно эти конфликты решались по мере возникновения – и вдруг полыхнуло по всей границе. Сплоченные армии Юга двинулись на имперскую территорию, и оказалось, что противопоставить им нечего. Баронские дружины действовали разрозненно, да и боевой дух у них был слабоват. Смуглые воины шли по стране, оставляя после себя лишь пепел. Земли им были не нужны. Сильных мужчин и красивых женщин угоняли в рабство, города и деревни грабили и сжигали дотла вместе с остальными жителями, и не было силы, способной остановить нашествие.

Тогда-то они и появились – мейерские братья, или, как они сами называли себя, воинство мертвых. Первоначально это были жители разоренных территорий, те, кто чудом спасся от захватчиков, люди, потерявшие все, что имели. Они носили черные саваны поверх доспехов и дрались так, что суеверные южане вскоре и вправду стали считать их вышедшими из могил мертвецами. Гибли братья во множестве, но на место каждого убитого становились двое других. Секрет был прост: сюзерен войска Якоб Мейер принимал и посвящал в рыцари любого, кто владел оружием. А оружием в те неспокойные времена владели все. И какой-нибудь вчерашний пастух вполне мог надеяться дать в будущем начало рыцарскому роду – если выживет. Так ведь кое-кто и выживал!

Постепенно вокруг мейерских братьев стала собираться армия. Следующей весной она перешла границу, и теперь запылал уже северный Тай-Ли. Тогда тайцы ударили на Ориньян, неприкосновенную область, вина которой славились по всему континенту. Но что до этого тайцам – их вера запрещала пить вино! Ориньян они разорили – сто лет после этого нашествия хорошее вино было в Империи редкостью – но на выходе из ориньянских холмов их ждали все те же всадники в черных саванах. А с востока, из Аккадской степи, уже надвигались эз-рийцы…

Никогда, ни до, ни после, Запад и Восток не бились с таким ожесточенным упорством. И во многом стараниями мейерских братьев Полуденные войны, вместо того чтобы длиться десятилетиями, закончились всего за несколько лет. После победы часть выживших братьев рассеялась по Империи, дав начало не одной знатной фамилии. Но многие рыцари, особенно те, что окружали сюзерена, не захотели расставаться. В награду за доблесть они вытребовали у отцов церкви право основать монашеское братство – это был первый из череды монашеских орденов. Мейерские братья получили земли Аркенайна, построили там замки и скрылись за их стенами от мира людей.

Много легенд ходило об этих замках. Говорили, что там совершаются Божьи чудеса, и пока молятся братья, Империя непобедима – так оно, кстати, и вышло: конец ордена совпал с падением державы. Но говорили и другое: что братья поклоняются Хозяину, служат в своих замках сатанинские службы и предаются противоестественным грехам, и что главный из замков, также носивший название Аркенайн, построен на месте древнего языческого храма… Рассказывали про легендарные богатства ордена. Наконец, отец последнего из императоров приказал провести расследование деяний братьев.

Следствие вел Священный Трибунал, который находился под патронатом Ордена Небесного огня. Орден был непреклонным изобличителем всех и всяческих ересей, а также императорским указом получил право наследования половины имущества изобличенных еретиков – другая половина отходила казне.

Клаус Мейер, последний великий магистр мейерского ордена, был, может статься, и еретиком, но человеком большого мужества. Он так и не признал ни одного из обвинений, а когда его спрашивали о сокровищах, лишь смеялся: они ведь зовутся живыми мертвецами, какие же за гробом деньги? Два года длилось следствие, а суд провели за четыре дня. Нераскаявшихся узников обезглавили, раскаявшихся разослали по монастырским темницам, а великого магистра и четверых магистров ордена сожгли на Поле Отрубленных Голов за городской стеной. Когда пламя уже лизало ноги Мейера, он проклял императора, Империю, столицу и всех, кто пришел посмотреть на его казнь. Церковь объявила, что проклятие еретика не имеет силы. Может быть, и так – но оно сбылось. Не прошло и двадцати лет, как император и его бездетный сын оказались в могиле, Империи больше не существовало, столица была разрушена и на ее развалинах гуляли голод и черная оспа.

– Сокровищ, из-за которых все затевалось, так и не нашли, – закончил Энтони свой рассказ. – Уцелевшие братья разбежались, замки опустели. Потом Аркенайн и Торкенайн стали Аккадским хребтом, реальная история ордена забылась, а поэты так все запутали, что корень их баллад совершенно потерялся. Так что после этой войны вы сможете поражать воображение дам рассказами о том, как прогулялись по легендарной стране мертвых. Успех обеспечен… Кстати, замки эти – самое удобное место для разбойничьих гнезд, какое только можно придумать. Правители Мойзельберга знают, что делают: они отдают ненужные им земли и перекладывают на нас свою головную боль по части пресловутых разбойников.

Пока Бейсингем рассказывал, Гален немного опомнился и уже не был похож на ребенка, слушающего сказку Выслушав Энтони, он лишь покачал головой:

– Признаться, вы меня удивили, милорд…

– Это было заметно, – улыбка Энтони вышла чуть ироничной, но генерал вроде бы не обиделся.

– Да, но зачем это надо вашему королю? Если эти земли все равно ваши, к чему брать на себя такие обязательства? Выводить разбойников – занятие малоприятное.

– А вот этого я не знаю! – воскликнул Энтони. – Может быть, в этих горах есть серебро или алмазы. А может быть, он решил искать сокровища мейерских братьев. В конце концов, просто так получить хороший кусок территории тоже неплохо. Вдруг лет через сто в Мойзельберге передумают и станут осваивать те места? И в любом случае – разве у нас есть выбор?

– Выбора нет, – пожал плечами Гален, – но знать, во что мы ввязываемся, все же охота.

– Самое неприятное, – уже серьезно сказал Энтони, – что эти земли пользуются дурной славой не только в Мойзельберге, но и в Трогармарке. По правде сказать, я предпочел бы балийскую подкову, будь она даже в два раза длиннее, чем сейчас.

Гален поднял глаза и посмотрел на Энтони – долго, внимательно и удивленно.

– Я не суеверен, – усмехнулся Бейсингем. – Но не могу сказать того же о наших солдатах. Для них это будет не слишком приятная прогулка. А на следующий день после того как они поймут, куда мы идем, думаю, такое же настроение будет и у балийцев. Так что еще раз говорю: я бы предпочел подкову. Но сие, увы…

– Вот именно! – помрачнел Гален. – Это зависит не от нас.

По дорогам вдоль Саны гоняли скот, и они были широкими и удобными. Гален с балийцами направился приречной летней тропой, проходившей по заливным лугам низкого берега, а Бейсингем пошел по зимнему тракту, отстоявшему от реки на восемь миль. Вдоль него располагалось множество городков и деревень, так что можно было ночевать под крышей, чего не скажешь о союзниках, которым приходилось довольствоваться палатками и кострами. На топких заливных лугах даже деревень не было.

Через восемьдесят миль луговой берег повышался. Там-то и располагался замок Саутон, форпост ордена, первый из мейерских замков на их пути. В городишке близ поворота на Саутон Бейсингема застало письмо Галена – союзник извещал, что намерен остановиться в замке на дневку. Энтони вспомнил жадное детское любопытство цыгана и усмехнулся: как будто бы могло случиться иначе!

Сам он совершенно не интересовался замками: этот род строений надоел лорду, выросшему в родовом гнезде, еще в детстве. Однако в том же городишке их ждали еще и двое офицеров союзного штаба. Оказалось, что у генерала Шармийона, командующего балийской артиллерией, три дня назад был день рождения. Союзники собирались устроить пирушку и послали гонцов за вином и закусками, а также с поручением пригласить Бейсингема и его штаб. Энтони приказал своим тоже остановиться на дневку, намереваясь поехать в замок и попраздновать от души.

Дневка – это отдых разве что для лошадей, для всех остальных это день, в который надо переделать все накопившиеся дела. Нельзя сказать, чтобы Бейсингем и его офицеры выехали рано. Впрочем, у балийцев царила та же самая суета, и все были заняты тысячей надоедливых мелочей – за исключением командующего, который заявил, что сегодня он отдыхает, и пусть хоть солнце остановится. Означенное светило уже склонилось к зубцам крепостной стены, когда во дворе замка собрались штабные офицеры обеих армий и некоторые из полковых командиров.

Насколько Энтони знал историю края, Саутон был самым древним из орденских замков. Братья построили его в обжитых местах, еще когда орден не удалился от мира. Здесь уже лет триста никто не жил, и лишь упорные суеверия помешали местным жителям разобрать все по камешку. Стены и сам замок, сложенные из тесаного камня, выглядели еще прилично, а внутренние кирпичные постройки давно выветрились, двери и окна исчезли, как не было, ров превратился просто в яму, заросшую травой, через которую лошади легко перебирались без всякого моста, а ворота отправились туда же, куда и двери, мебель, гобелены и все то, что скрашивало жизнь обитателей этого убежища восемьсот лет назад. Хотя, если вспомнить о нравах древних орденов, не те это были люди, чтобы чем-то свою жизнь украшать.

На шум веселья появился и Гален. За месяц кампании «цыганский барон», как его называло теперь уже все войско (само собой, за глаза), сумел привести в относительный порядок вверенную ему орду. Но все равно работы командующему хватало. Накануне его день закончился перед рассветом, и он велел будить себя только в одном случае: если с неба начнут падать жареные куропатки. Проснувшись, он тут же уехал на реку купаться, а вернувшись, исчез в недрах Саутона. Энтони был уверен: генерал не покажется, пока не облазит весь замок и не ощупает каждый камень.

Теперь, вымытый, отдохнувший и удовлетворивший свое любопытство, генерал казался если не прирученным, то хотя бы сытым и ленивым. Он стоял, опершись на импровизированную коновязь, с бутылкой вина в руке и, усмехаясь, наблюдал за возней молодых офицеров, развлекавшихся балийской борьбой.

По правде сказать, наблюдать балийскую борьбу можно только спьяну. Зрелище это невообразимо скучное – смотреть, как два человека стоят и пытаются повалить один другого, не применяя ни ударов, ни приемов, а попросту кто кого заломает. Между тем игры эти были небезопасными, потому что иной раз соперники заламывали друг друга до серьезных увечий: растягивали связки, вывихивали суставы… Если уж устраивать состязание, то Энтони предпочел бы фехтование, но фехтовать всем было лень. Приходилось принимать жизнь такой, какая она есть.

Некоторое время борцы просто возились, потом кому-то пришло в голову устроить состязание двух штабов. Начали с младших офицеров, продолжили старшие. Когда дошло до генералов, наступила некоторая заминка, показалось даже, что все остановится, – но в круг вышел именинник, и генералы тоже пополнили число бойцов. И вот, наконец, остались одни командующие. Все головы повернулись к ним. Дисциплинированные трогарцы позволили себе не более чем немой вопрос, но балийцы смотрели на своего командующего с откровенным злорадством. Гален слабаком не выглядел, однако лорд Бейсингем, когда хотел размяться, грузил вместе с солдатами обоз, легко кидая двухсотфунтовые мешки, и это видели все. А кроме того, во всей толпе зрителей едва ли нашелся бы хоть один, кто желал бы победы цыгану.

Энтони усмехнулся про себя. Пожалуй, вагриец попал в трудное положение. Очень уж высоко он себя поставил. Если бы у него был хотя бы другой противник, а не Бейсингем, при первой же встрече осадивший его, как норовистого жеребца. Это будет уже не забава, а состязание авторитетов, изначально проигрышное для цыгана. Отказавшись или проиграв, он уронит себя еще больше, но и выиграв, не добьется ничего, разве что сохранит прежний статус. Энтони почувствовал даже некоторую жалость: до чего же по-идиотски устроены люди! Впрочем, он-то отказываться не собирается – интересно попробовать, на самом ли деле этот хваленый цыган сделан из огня и стали. Огонь-то он видел, а вот сталь…

Энтони лениво поднялся и двинулся в круг, на ходу снимая мундир, и через долю мгновения от своего места шагнул Гален. Они обменялись положенными легкими поклонами и сцепились в смертельном объятии двух медведей. Действительно, бродячий генерал был крепок не только с виду. Мускулистый, ширококостный, сильный, как может быть силен воин, который не слезает с седла и не выпускает оружия, – но и Бейсингем тоже не из теста слеплен, силу свою он культивировал годами, с упорством и знанием дела.

Они долго стояли друг против друга, и Энтони, наконец, почувствовал, что Гален уступает. Со стороны еще ничего не было заметно, но он-то ощутил, что напор противника ослабел и тот чуть-чуть сдвинулся назад. Темные глаза сверкнули, Гален поднажал – это было ошибкой, он тут же потерял устойчивость и дрогнул уже по-настоящему. Дальше все просто. Противник начал терять силы, теперь не дать ему снова закрепиться, немножко поводить, выматывая, потом крутануть – и на землю. «То-то балийцы обрадуются, – мелькнула мысль, – второй раз их командующего сунут физиономией в дерьмо…» Бейсингему стало противно. Кретинизм какой-то, они ведут себя не как генералы, а как желторотые лейтенантики перед девчонками!

– Предлагаю ничью, – тихо сказал он.

Гален лишь зубы стиснул да глянул так, что сразу стало ясно, какие слова он про себя говорит. Энтони вдруг стало весело. Он мгновенным движением сбросил напряжение и выпрямился.

– Все! – объявил он. – Я закончил…

Он надел поданный ординарцем мундир и, повернувшись к ошарашенным зрителям, небрежно пояснил:

– В рамках состязаний мы сделали все, что могли. А уродовать друг друга ради амбиций – глупо. Увечья я признаю только боевые. Пусть это считается проигрышем, я не возражаю.

На протяжении всего вечера Бейсингем несколько раз ловил на себе быстрый взгляд Галена. Наконец, ему это надоело, он поднялся на стену полюбоваться закатом и через пару минут услышал то, чего ждал – быстрые и почти неслышные шаги. Цыган, при всей своей массивности, обладал на удивление легкой походкой. Энтони неторопливо повернулся, в упор столкнувшись с темным неприязненным взглядом.

– Я об этом не просил, – сухо бросил Гален. – И я бы так не поступил, и впредь поступать не собираюсь, так что не воображайте, будто я вам что-то должен…

– И не надо, – Энтони пожал плечами. – Я здесь со своей армией, она знает меня много лет, для меня ни выигрыш, ни проигрыш ничего не значат. А вы человек пришлый, за вами следят постоянно, и не с самым добрым чувством. Не стоит бросаться авторитетом, генерал, нам еще воевать…

Если бы пламя цыганских глаз было материальным, Энтони бы сейчас вспыхнул, как факел. Но все их молнии утонули в безмятежных серых глазах трогарского герцога. Гален скрипнул зубами, повернулся и, не говоря ни слова, сбежал вниз, а Энтони продолжал любоваться закатом. По правде сказать, все это начало ему надоедать – и бессмысленный марш, и союзный командующий со своим бешеным норовом, и вся эта война, мутная, как глинистые воды Саны.

На подходе к переправам параллельные дороги, по которым двигались армии, слились в одну. По плану, первыми должны были пройти балийцы, но на самом деле так, конечно, не получилось. Обе армии подошли практически одновременно и, поскольку никто не желал ждать посреди выгоревших от солнца полей, перемешались. Бейсингему было скучно ехать просто так, и он с удовольствием поучаствовал в полудюжине разбирательств, кому перед кем идти, покомандовал растаскиванием сцепившихся телег полковых обозов. Наконец, он распределил свои кавалерийские части между балийскими – пехота и армейский обоз разберутся сами, – выяснил, кто где находится, и, полностью удовлетворенный, поехал впереди, вместе со штабом. Он заметил, что к молодым штабным офицерам подтянулись их товарищи из полков, и поморщился: нет, определенно, влияние балийской армии иначе как тлетворным не назовешь. Надо бы разогнать эту теплую компанию, но они так заразительно смеются…

Взрывы хохота впереди стали совсем уж оглушительными, колонна дрогнула и остановилась. Бейсингем, ругаясь про себя самым отчаянным образом, поехал взглянуть, что за балаган остановил движение армии.

Как оказалось, неподалеку от дороги стоял цыганский табор. Энтони насчитал двенадцать кибиток. Мужчины столпились в отдалении, ни одной женщины не было видно, а ребятишки, как и положено цыганятам, клянчили у солдат «что-нибудь».

Капитан Шимони, один из штабных адъютантов, придумал забаву. Отыскав в кошельке монету с дырочкой, привязал ее на шнурок и с высоты коня дразнил ребятишек, опуская монетку и поддергивая вверх. Остальные, по-видимому, уже успели заключить пари: они хохотали и подбадривали «своих» мальчишек и девчонок громким свистом.

Бейсингем, посмеиваясь, наблюдал. Он еще не решил, прекратить ли остановившую движение забаву или посмотреть, чем она закончится. Сам он желал успеха девчонке лет десяти в грязнейшей красной юбке, которая прыгала не хуже мальчишек и, кроме того, обещала вырасти прехорошенькой – если ее, конечно, отмыть…

Цыганочка почти схватила монету, но все же промахнулась и шлепнулась в пыль под восторженные крики зрителей. И тут в кучку веселящихся офицеров ворвался всадник. Разбросав их в стороны, он одним движением вырвал Шимони из седла и швырнул на землю, под ноги лошадям. Тот вскочил, схватился за саблю, всадник двинул на него коня, остальные, увидев, кто это, растерялись…

Первым среагировал Бейсингем. Рванувшись вперед, он успел схватить под уздцы рыжего жеребца, оттолкнуть Шимо-ни в сторону грудью своей лошади и перехватить руку Галена, метнувшуюся к эфесу, – все одновременно.

– Опомнитесь, генерал! – в короткий приказ герцог вложил всю властность, доставшуюся ему от десятков поколений аристократических предков. – Прекратите! Что вы себе позволяете?

Сослуживцы говорили, что когда Бейсингем командует так, он способен словом остановить атаку боевых слонов. Останавливать атаку слонов ему не приходилось, но тут сработало – Гален обернулся. И у Энтони на мгновение замерло сердце: лицо генерала было землистым, и глаза не пылающие, как обычно, когда он злился, а совершенно слепые от ярости. В таком состоянии не бьют, в таком состоянии убивают. Пытаться справиться с ним все равно что вытаскивать из костра бочку с порохом. Приказать скрутить силой? А если он возьмется за шпагу? Только рубки сейчас и недоставало! И потом, унижать союзника, с которым и так очень непростые отношения…

Мысли заметались, но безотказно сработал инстинкт: Энтони крепче сжал поводья рыжего и заговорил, очень спокойно и твердо, как уговаривал бы взволнованную лошадь или собаку:

– Вы правы, это было отвратительно. Так себя вести недостойно офицеров. Я собирался все это прекратить, но не успел, вы меня опередили…

– Зачем вы унижаетесь, герцог! – выкрикнул кто-то сзади.

– Молчать! – рявкнул Бейсингем так, что над дорогой повисла звенящая тишина. И продолжил еще спокойнее: – Это моя армия, генерал. Я дам этим ребятишкам денег и накажу виновных. Я понимаю ваши чувства, успокойтесь…

Гален, наконец, перевел дыхание и еле заметно обмяк в седле.

«Кажется, пронесло!» – подумал Энтони и тоже облегченно выдохнул.

– Что вы понимаете? – каким-то погасшим голосом проговорил генерал. – Ладно, отпустите, хватит меня держать…

Бейсингем выпустил повод, обвел взглядом собравшихся вокруг офицеров. Все они, до того неотрывно смотревшие на своего командующего, едва тот повернул голову, поспешно отвели глаза. Да, конечно, они не того ждали… Можно подумать, ему самому нравится уговаривать взбесившегося хама вместо того, чтобы надавать ему по физиономии. А как потом вместе воевать – об этом они не думают. Генерал Одони, начальник штаба, глаз не отвел, едва заметно улыбнулся – хорошо, хоть для него дело выше чести, он, наверное, один понимает… Энтони перевел взгляд на руку Галена, по-прежнему стискивавшую эфес шпаги. Генерал разжал пальцы, коротко выдохнул и выпрямился.

– Я, кажется, превысил свои полномочия… – сухо сказал он. – Если вы считаете себя оскорбленным, жду ваших секундантов, или, может быть, предпочитаете дуэль немедленно, со свидетелями?

И лишь теперь Бейсингем, наконец, разозлился:

– Заняться мне больше нечем – драться с вами! – бросил он, отъезжая в сторону и, даже не взглянув на цыгана, дал сигнал продолжать движение.

Тот вздрогнул, быстро посмотрел на него, щека дернулась – но ничего не ответил, повернулся и двинул коня к обочине дороги. Энтони яростно провел рукой по лбу, словно бы мог стереть заливший лицо яркий румянец. Он всегда злился на себя за то, что легко краснеет, но поделать ничего не мог – это свойство не поддавалось никаким тренировкам.

«Как обидно, – мелькнула мысль, – только-только начали налаживаться приличные отношения, и все прахом из-за каких-то мелочей: балийской борьбы да нищих бродяжек…»

Повозки двинулись, однако офицеры не торопились. Столпившись вокруг Шимони, они горячо что-то обсуждали – не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что именно. Так что Бейсингем предпочел пока остаться. Высыпав из кошелька пригоршню серебра, он приказал адъютанту раздать деньги цыганятам, а сам отъехал в сторонку и, оглаживая возбужденно танцующую кобылу, краем глаза наблюдал за своими штабными, ожидая, чем все закончится.

Тем временем Гален, выбравшись на обочину, спешился, отдал коня подоспевшему ординарцу и подошел к сгрудившимся стайкой ребятишкам. Один из малышей тут же кинулся к наблюдавшей все это издали группе мужчин, от которой навстречу ему уже двигался крепкий вислоусый цыган – быстро, совсем не в манере своего племени. Бейсингем не слышал, о чем шел разговор. Гален что-то спрашивал, цыган отвечал, кивая, потом покачал головой. Генерал, развязав кошелек, дал ему несколько золотых монет и повернул обратно.

Он уже подходил к коню, когда ему заступил дорогу Шимони, очень бледный, с трясущимися губами.

– Я требую удовлетворения, – выкрикнул он.

Гален, даже не взглянув на него, взлетел в седло. Шимони схватил коня за повод.

– Вам, должно быть, ваша особая знатность не позволяет принять вызов дворянина, господин барон?

Гален, мгновенно побледнев, резко взмахнул хлыстом. Капитан вскрикнул и выпустил повод.

– Молодой человек, – с уничтожающим презрением произнес генерал, пряча хлыст и неторопливо разбирая поводья, – я иногда дерусь на дуэли. Но я дерусь с людьми, а не со скотами. Симонэ, – обратился он к ординарцу, – прикажите дать цыганам хлеба и десяток выбракованных лошадей. Счет пусть принесут мне. Позвольте проехать! – он слегка оттолкнул капитана и тронул коня.

…Они остановились в небольшом городке, облюбовав один из трех постоялых дворов. Несмотря на относительное удобство ночлега, настроение у всех было отвратительное. Весь вечер офицеры испытующе посматривали на Бейсингема, но молчали – впрочем, Энтони и без слов знал, о чем они думают. Их товарища смертельно оскорбили на глазах командующего – и что вы теперь собираетесь делать, милорд?

Он сам отлично знал, что должен делать – дуэли в армии бывали и по куда менее значительным поводам. Уж ему-то Гален отказать не посмеет. Нет, конечно, о смертельном поединке речи быть не может, помашут шпагами до первой крови. Только ничего это не решит. Если победит Гален, трогарские офицеры еще больше его возненавидят, если Бейсингем – цыган, получив еще одну пощечину, окончательно озлобится, и как тогда воевать вместе? Как ни поверни, все скверно…

Шимони напился до потери сознания, Энтони подумал и тоже потребовал вина. Его не вдохновила даже миловидная хозяйка, улыбки которой были совершенно недвусмысленны. Он мрачно пил в одиночестве, надеясь, что, может быть, в затуманенном алкоголем мозгу возникнет какое-то иное решение – но так ни до чего и не додумался и, в конце концов, лег спать, отложив все на утро.

Однако утром, едва они встали, послышался стук копыт, и во двор влетели Гален с адъютантом.

«Черт тебя принес! – выругался про себя Бейсингем, как раз умывавшийся во дворе, злой с похмелья, из-за несостоявшегося рандеву с хозяйкой, из-за всего на свете… – Сейчас вылезет Одони, и будет продолжение спектакля…»

В самом деле, генерал Одони, непосредственный командир оскорбленного капитана, вполне мог посчитать себя обязанным – да и был обязан! – заступиться за своего подчиненного, раз этого не сделал командующий. Само собой, он не стал бы ничего предпринимать, не предупредив Бейсингема – но коль скоро этот сам сюда явился, Одони может попросту не сдержаться…

Гален спешился, окинул взглядом двор и направился к нему.

– Рад, что застал вас здесь, лорд Бейсингем… Союзник выглядел не лучше Энтони: осунувшееся лицо, круги под глазами – явно не спал ночь. Но, впрочем, был он на удивление спокоен, даже как-то странно весел.

– Ваши уже поднялись? Не могли бы вы собрать штабных офицеров?

– Зачем? – мрачно спросил Энтони, даже не дав себе труда изобразить на лице что-либо, сообразное этикету.

Цыган быстро взглянул на него и отвел глаза.

– Уверяю вас, ничего недостойного. Все недостойное уже было вчера…

Энтони ничего не понял, но предпочел дальше не расспрашивать. В конце концов, он не нанимался в няньки ни к цыгану, ни к своим штабным.

Когда все собрались во дворе, Гален подошел к Шимони.

– Я виноват перед вами, капитан. Я не имел права так себя вести, тем более что вы младше меня по званию. Прошу у вас прощения…

Оторопевший было Шимони мотнул головой.

– Нет. Я бы хотел получить удовлетворение…

– Я не стану драться с вами, – с каким-то мертвым спокойствием ответил Гален. – Дуэль уместна тогда, когда обе стороны считают себя правыми. А я еще раз повторяю: я виноват и прошу прощения. Остальное – ваше дело. Дуэли у нас не будет, а если хотите мстить – пожалуйста…

«Если опять откажется – убью на месте!» – подумал Энтони.

Не иначе как эти мысли отразились на лице герцога, потому что Шимони, мельком взглянув на него, убрал руку с эфеса.

– И за удар хлыстом вы тоже просите прощения, господин барон? – насмешливо спросил он.

Гален побледнел, на мгновение прикрыв глаза:

– Да, и за это тоже…

– Хорошо, я принимаю ваши извинения! – надменно сказал Шимони и, повернувшись, направился в дом.

«Точно, убью!» – подумал Энтони, незаметно придвигаясь поближе к цыгану.

Однако обошлось без последствий. Гален постоял несколько секунд неподвижно, потом подошел к Бейсингему и слегка поклонился:

– Я хотел предложить вам отменить выступление. Надо посмотреть, в каком состоянии переправы. – Генерал слегка задыхался, предыдущий разговор явно обошелся ему недешево. Энтони слушал, в полном соответствии с этикетом глядя на левое плечо собеседника, что означало крайнее внимание и позволяло не отвечать. – Я бы не стал полагаться в таком деле ни на кого. Да и людям неплохо бы отдохнуть: за рекой будет не до дневок. Кстати, вы уже завтракали, герцог? Если нет, то давайте позавтракаем вместе, есть что обсудить…

Союзник по-прежнему не утруждал себя приличиями. Напрашиваться на завтрак было кричащей бесцеремонностью – но ведь не откажешь же! Командующие направились к дому. Краем глаза Бейсингем заметил, что офицеры вроде бы расслабились, послышались смешки. Да, единственное, что хоть немного сглаживает хамство союзного генерала, так это то, что он на удивление легко извиняется….

Они уселись за стол. Разговаривать Энтони не хотелось. В конце концов, цыгану надо что-то там обсудить, вот пусть и начинает беседу. Гален долго устраивался на табурете, потом пригубил вина…

– Я весь вечер ждал ваших секундантов, – наконец, начал он. – Решил: как судьба… Если пришлете, так тому и быть, а если нет…

– Успелось бы и сегодня, – пожал плечами Энтони. – Не блох ловим…

– На это я и надеялся, – генерал искоса взглянул на него и вдруг лукаво улыбнулся: – Вы удивлены, герцог?

Да, в цыгане не только хамства, но и обаяния сверх всякой меры. Перед такой улыбкой устоять просто невозможно. Энтони засмеялся:

– Нет! Я потрясен, ошарашен! Если бы я посмел, то даже спросил бы, не испытываете ли вы недомогания, барон?

Смуглая рука дрогнула, опрокинув стакан, вино растеклось по столу. Гален рывком поднялся, снеся соседний табурет, рявкнул на весь трактир: «Хозяйка!» Когда служанка вытерла стол и союзный генерал вернулся на свое место, он был мрачнее тучи.

– Я здоров! – сухо и отрывисто сказал Гален. – Просто я действительно был не прав. Кстати, я виноват и перед вами. Вы не сочли нужным прекратить эту забаву, и я не имел никакого права вмешиваться. Если у меня особое отношение к каким-то вещам, это еще не повод навязывать его всему свету. Да и, кроме того, – он усмехнулся и коротко взглянул прямо в глаза Бейсингему, – мне бы не хотелось в первом же бою получить пулю в спину, с этим тоже надо считаться. Вы поедете смотреть переправы или положитесь на меня?

…Они ехали молча. От хорошего настроения Галена не осталось и следа. Бейсингем также не был расположен к разговорам. Провались он с его вечными перепадами настроения. Теперь-то отчего взбесился? Неужели Энтони, не глядя, попал в «яблочко» и союзник прибегает к услугам лекарей, о которых не говорят вслух?

Чтобы отвлечься от особенностей характера союзного командующего, Энтони вспомнил Шантье. Рене еще в мае просил написать сонет его новой любимой даме… Надо бы сочинить да послать: он приедет в Трогартейн, а его уже будет ждать подарок! Рене так по-детски радуется подаркам!

Бейсингем принялся было складывать слова, но не заладилось. Мысли естественным образом перетекли на женщин, он вспомнил о хозяйке… Да, кстати! Они ведь вернутся, ничто еще не потеряно, так что надо бы глотнуть айвилы… Он перешел на шаг, Гален тоже придержал коня.

– Что это вы пьете? – поинтересовался он, разглядывая затейливый пузырек узорного стекла.

– Ах, это? У меня сегодня намечается любовное свидание. Цыган удивленно поднял бровь и отвернулся, созерцая сверкающую под солнцем реку.

– Не то, что вы подумали! – коротко хохотнул Бейсингем. – Это чтобы не было детей. Наше старое семейное средство, фамильная мужская тайна. Оверхиллы не заводят бастардов, это у нас не принято, да и хлопотно с ними…

Договорить он не успел – конь Галена внезапно сорвался в галоп, обдав его пылью, и помчался вдоль берега. Энтони бросил Марион следом, недоумевая, что случилось: не лошадь же потащила цыганского генерала, в самом-то деле. Бейсингем догнал спутника через полмили – тот ехал уже шагом, как и прежде.

– Что случилось? – спросил он. – Куда это вы сорвались?

– Так… – неопределенно хмыкнул Гален. – Размяться захотелось. Вы правы, – как ни в чем не бывало, продолжил он прерванный разговор. – Мой отец тоже говорил, что один бастард приносит больше мороки, чем трое законных сыновей.

Что-то в его голосе насторожило Энтони. Он взглянул быстро и внимательно: смуглое лицо бесстрастно, темные глаза устремлены вдаль, за реку, где нет абсолютно ничего интересного, но дышит коротко и резко, а руки сжимают поводья – слишком сильно сжимают, даже пальцы побелели! Бейсингему стало не по себе. Да что он такого сказал? Что вообще происходит?

Догадка, объяснявшая все, вспыхнула молнией и была невероятно проста, но от нее Энтони сразу стало жарко. Вот почему Гален так вскинулся, когда Шимони назвал его бароном! А он-то сам… Хорош, нечего сказать! Да цыган просто ангел – стерпеть, когда высокородный мерзавец отвешивает тебе пощечину за пощечиной! Что же делать? Смолчать подло, надо извиниться, но как? Вдруг он все же ошибается? Нет уж, если говорить, то прямо!

– Генерал, – окликнул он.

Тот медленно повернулся, взгляд скользнул мимо Бейсингема, по-прежнему куда-то вдаль, за дорогу. И тогда Энтони заговорил решительно, словно в воду кинулся:

– Если я вас обидел… Если разговор о бастардах касается вас лично, то простите меня, я этого не знал…

Губы Галена дрогнули в злой усмешке:

– Странно, что вам не доложили. У вас плохие осведомители!

– Не интересуюсь сплетнями, – уже резче ответил Бейсингем. – Мне приходилось слышать краем уха, что генерал Оверни Гален после смерти жены женился на цыганке. Если бы я мог хотя бы отдаленно предполагать, что это не так, я бы сменил тему… Я ведь уже сказал: прошу прощения! И я рассчитываю, что вы отнесетесь ко мне так, как я отношусь в подобных случаях к вам…

– Ладно, – вагриец коротко выдохнул и усмехнулся. – Вы действительно сделали мне больно. Я рад, что неумышленно, вы мне всегда казались человеком без подлости. Что же касается отношения – то вы можете не беспокоиться, герцог. Я знаю свое место, многоуважаемая генеральша показала мне его сразу и доходчиво, еще когда я был мальчишкой. Кстати, она и не думала умирать, жива до сих пор, равно как и три ее сына – неплохие люди, но весьма спесивые… Лишнего я не потребую: уж коль рожден в навозе, то и среди роз цветами пахнуть не будешь. Так что ваших извинений для меня даже с избытком…

Гален говорил медленно, тирада была длинной, и за это время Бейсингем успел опомниться. Тем более поэтический эпитет, который употребил цыган, позволял обратить все в шутку.

– По-моему, после месяца похода от всех нас пахнет одинаково, – фыркнул Энтони. – И далеко не розами, а скорее тем, о чем вы говорили… Но неужели в Ваграу недворянин может стать офицером?

– Нет, конечно. Имею личное дворянство. У нас таких, как я, называют мулами. А я, можно сказать, мул в превосходной степени: мало того, что полудворянин, так еще и полуцыган. От вас первого слышу, что мой отец женился на моей матери, это какой-то новый слух. На самом деле все было, как обычно: он ее за собой в обозе возил, сначала одну, потом с детьми…

Кстати, о тех цыганятах… – Гален замолчал и уставился на уши своей лошади. – Я, конечно, вел себя безобразно. Но все же позвольте вам объяснить…

Бейсингем поморщился: нарвался все-таки! Он-то как раз надеялся, что цыгану не захочется объясняться. Но ничего не поделаешь: по опыту он знал, что лучший способ отвязаться от чьих-то откровений – это их выслушать…

– Хорошо, – кивнул он, – но при одном условии: если вы пообещаете, что потом мы торжественно похороним эту историю.

– Конечно, – с готовностью отозвался Гален. – Мнение наших с вами штабных кумушек меня не волнует: пусть кудахчут. Но вы – другое дело… Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня большей скотиной, чем я есть на самом деле…

«Ого! – подумал Энтони. – Как он трезво на себя смотрит…»

– Так что, если позволите… – продолжал тем временем цыган, – я все же расскажу кое-что такое, что вам, может быть, и неинтересно… Жили мы, в общем-то, неплохо. Это я только сказал, что нас возили в обозе – на самом деле летом мы жили в лагере, зимой – на частной квартире. Но все же, когда мне было лет семь, матери все это надоело. Она нашла себе мужа-цыгана и ушла со встречным табором, прихватив и нас с сестрой. Так что мне тоже довелось пожить такой жизнью, какой живут эти ребятишки. У цыган все при деле. Как только ребенок встает на ноги, он должен тащить свою крошку в семейный котел. Как сможет: умеешь воровать – воруй, нет – попрошайничай. Даром кормить не станут: если ничего не принесешь, ляжешь спать голодным. Воровским умением я обделен напрочь, да и талантом нищенства тоже не обладаю… Мул – он и есть мул… Но все же жилось неплохо, пока не наступила зима. А зима для кочевого народа – голодное время: украсть нечего, подают плохо… Тогда я понял одну вещь: когда ты сыт и когда голоден, все выглядит совершенно по-разному. Знаете, у простых людей забавы простые – вобьют монету в коровью лепешку… Ладно, монету: а если кусок хлеба, а у тебя два дня во рту ни крошки? А вы говорите, мол, понимаю ваши чувства… Чтобы их понять, надо хотя бы раз, при всей своей гордости, хлеб из дерьма вытащить и в рот сунуть. Мог бы и забыть за столько лет, но у меня, к сожалению, память хорошая…

– Я не знал… – потрясенно сказал Энтони.

– Вы и не могли знать… Поэтому я и хотел объясниться… Герцог, вам, может быть, неинтересно… но ни один табор никогда не остановится вблизи дороги, по которой идет армия: у них женщины, кони… Если они там стали, значит, случилась большая беда. Вы не обязаны этого знать, да вы бы и не позволили глумиться над чужим несчастьем. Но я просто не сдержался, не смог…

– Генерал, – прервал его Бейсингем, – довольно, хватит! Вы все объяснили, и мы с вами условились забыть этот инцидент. Я отказываюсь продолжать разговор…

Гален отвернулся и достал фляжку.

– Вам не предлагаю, это тайтари… – он отпил глоток и замолчал.

Они ехали шагом, лошади шли голова в голову, и Энтони почти физически чувствовал собеседника: как тот постепенно утихает, а потом уходит в себя, в какие-то свои, очень невеселые мысли. Как все, оказывается, просто! Впрочем, как любая разгаданная загадка… Однако зевать не приходится, надо ловить момент, ломать стену, пока генерал ее заново не укрепил, иначе потом будет только хуже…

– Каким же ветром вас занесло обратно в Ваграу? – выдержав еще несколько мгновений, поинтересовался Бейсингем.

– Вы действительно хотите это знать? – безразлично спросил Гален.

– Хочу, – церемонно наклонил голову Энтони, выдерживая дистанцию. – Ваша жизнь достойна баллады. Какой поэт откажется услышать такое?

– Ну что ж, – пожал плечами цыган. – Говорят, вы хороший стихотворец. Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что дал вам этот сюжет…

…Гален еще помолчал, несколько раз приложившись к фляжке и вновь изучая даль за рекой.

– Года два мы кочевали далеко на востоке, потом вернулись в Ваграу. Однажды рано утром, еще почти ночью, я проснулся от шума. Вылез из кибитки, смотрю – табор окружили солдаты, а посередине генерал – я его помнил еще по прежней жизни. Старший табора велел мне подойти, а мать сделала знак: «Беги!» Я кинулся прочь – ну да разве от верховых убежишь? Поймали, перекинули через седло, как мешок, и увезли. Больше я ни мать, ни сестру не видел. Как я узнал потом, их табор выслали из Ваграу и велели никогда не возвращаться. Я долго думал, что отец взял меня из мести, потому что мать отказалась вернуться к нему. Только много позже он мне все объяснил. Приезжал он не за ней, а за мной. Ему было неприятно, что его сын бродит где-то с цыганами, и он решил этот вопрос так, как решал все и всегда. Ни бывшая любовница, ни девочка его не интересовали…

– Вы их не искали? – осторожно спросил Бейсингем, вспомнив, как качал головой вислоусый глава табора.

– Искал, но уже много лет спустя. Табора давно нет, семьи разошлись, мать сменила имя, сестра наверняка вышла замуж… Если даже и живы до сих пор, теперь их не найти. Да и смысла большого в этом нет – что между нами общего?

Он придержал коня, снова отпил из фляжки и вдруг коротко хмыкнул.

– И в самом деле, сюжет для баллады. Никогда на все это так не смотрел… Мы приехали в Гальяно – это имение отца – и он оставил меня на попечении своей жены. Я тут же убежал… Но отец имел большую власть. Стража устроила облаву, тому, кто меня приведет, назначили награду, безнадзорных мальчишек наловили несколько десятков, полную камеру в тюрьме… Отец приехал, опознал меня, привез обратно в Гальяно. Он, вероятно, понимал, что этим дело не кончится, потому что приказал сделать мне наколку на руке, смотрите…

Гален спустил рубаху, обнажив руку: чуть пониже плеча был вытатуирован боевой пес, державший в зубах меч.

– Это герб Галенов, но, само собой, без баронской короны, я же бастард… По этому гербу меня потом узнавали без труда… Супруга генерала была женщина с правилами, но без доброты. Я убегал, меня возвращали обратно, пороли, я снова убегал… После того как я удрал в пятый раз, отец, должно быть, что-то понял, потому что взял меня снова в войско и держал при себе. Вы с чего начинали?

– Младшим ординарцем у отца, – отозвался Энтони, – затем вестовым у старшего брата. Кстати, он был вашим тезкой, его тоже звали Теодор. Терри долго служил у отца, ему пришлось труднее, отец у нас был суровым, ну, а мне повезло…

– Терри… Странное сокращение, я такого не слышал, – слегка удивился Гален.

– Обычное в Трогармарке, – пожал плечами Бейсингем. – Шарф лейтенанта я получил в пятнадцать лет. Если бы отец был жив, его бы так рано не дали, он бы не позволил. Но я к тому времени остался один, так что пришлось за всю семью отдуваться…

– А я начинал денщиком, – отозвался Гален, – потом младшим ординарцем. Вино наливать, мундир подавать, сапоги чистить… Затем был вестовым, порученцем. К шестнадцати годам отец разглядел во мне способности военачальника и принялся обучать всерьез. Мороки со мной, действительно, было много, и не только из-за характера. Чтобы узаконить меня, он добился аудиенции у вдовствующей королевы, а чтобы мне дали дворянство и чин, сам главнокомандующий просил об этом короля… Нет, я на отца не в обиде, он сделал куда больше, чем мог бы, хотя когда я начал это понимать, времени на благодарность уже не оставалось. Мне было двадцать два года, когда отец погиб – глупо, от шальной пули. К тому времени я уже был капитаном – мы все время с кем-то воевали, по мелочам, но постоянно, вы же знаете, на войне чины идут быстро. А к двадцати пяти годам я был уже полковником.

Он замолчал, глядя на реку.

– Хорошая карьера, – сказал Бейсингем. – Отчего же вы уехали из Ваграу?

– По-видимому, из-за дурного характера. Как-то раз мы участвовали в одной кампании… Сцепились с Торненским княжеством из-за пограничного междуречья. Нам помогали два полка ориньянской кавалерии, ими командовал генерал Овертон, слышали о таком?

– И даже видел. Полководец средний, но человек хороший.

– Да, именно так. Командовал кампанией племянник короля, ну, а руководил всем я. Так уже не раз бывало, но в те разы не было Овертона. Я-то знал свое место, а вот он моего места не знал, для него важно только одно: как ты воюешь… В общем, кампанию мы выиграли, вернулись домой. Как водится, торжественная встреча, награждение, командующий получил орден, меня наградили двухгодичным жалованьем… Потом был прием во дворце. Много вина, много красивых слов, тосты за всех генералов… Все знали, кто на самом деле как воевал, но вам не хуже меня известно, что об этом говорить не принято. И тут Овертон предложил тост за меня. Он как-то очень хорошо сказал… я сейчас не помню… о том, что успехом кампании они обязаны молодому офицеру, который… Ну, в общем, не суть… А у нас есть такой обычай: если заздравный тост правильный, то есть ничего неположенного не допущено, то пьют до дна. А если что-нибудь не так, отпивают глоток, и все на этом.

– У нас тоже так, – сказал Бейсингем.

– Значит, вам особо объяснять не надо. Когда Овертон произнес тост, король приподнял бровь, так иронически… отпил глоток и поставил бокал. И все остальные тоже. Надо было видеть генерала – он забыл, как дышать. И тут ему кто-то услужливо так объясняет, что в Ваграу не принято пить заздравный тост за бастарда. Даже не шепчет, говорит в голос, как будто не видит, что я рядом стою и все слышу…

Гален перевел дыхание и снова рванул галопом, но тут же осадил коня.

– Знаете, почему я не ношу перчаток? Когда я получил первый чин, я был совсем мальчишкой, и у меня сразу появилось множество приятелей. Мы служили вместе, кутили, по бабам бегали… Но никто из них никогда не приветствовал меня рукопожатием. Дружба дружбой, а обычай обычаем. Не принято у нас, чтобы дворянин пожимал руку бастарду. А когда я приехал в столицу, один из друзей отца посоветовал этот трюк: самому показать, что о рукопожатии речи быть не может. Он-то что имел в виду? Чтобы я не ставил тех, кто со мной общается, в двусмысленное положение, не создавал неловкости. А мне казалось, что так – менее унизительно. Дураком был, конечно… Все хотел найти брод через огненную реку…

– Что найти? – не понял Энтони.

– Искать брод через огненную реку – так у нас говорят о человеке, который пытается что-то сделать там, где ничего сделать нельзя. Но место свое я все же знал, и открыто пощечин мне не давали, эта была первой.

– Что сказал Овертон?

– Не знаю… Я не выдержал, ушел, хотя надо было остаться и сделать вид, будто ничего не произошло. Но не смог… Не знаю, что он сказал, что ему сказали… но на следующий день он пришел ко мне. Он ни словом не упомянул про этот проклятый прием, просто предложил перейти к ним на службу, в том же чине. Я согласился. Год прослужил в Ориньяне, потом Овертон порекомендовал меня тайскому шаху, который как раз затеял большую войну. Через полгода я стал командующим его армией, а еще через четыре месяца мы победили. Шах войско распустил, а со мной честно расплатился и передал своему союзнику. Так дальше и пошло. Я стал генералом-наемником, а поскольку никогда не проигрывал, то очень дорогим наемником. В общем-то, оно и неплохо – что мне делать в Ваграу…

Гален замолчал, искоса посмотрел на Бейсингема, потом снова на реку. Энтони придержал вырвавшуюся было вперед Марион, теперь лошади снова шли голова в голову. Надо что-то ответить, он ждет… Жалеет уже, что так разговорился, ох как жалеет… Да, все, действительно, просто. Забыли они в Трогармарке, какими бывают сословные границы, спасибо за то королю Трогару. Эх, не было его, герцога Оверхилла, на том приеме! Он бы им показал, как переправляться через такие речки!

Гален еще сдержал коня, и Бейсингем сделал то же самое.

– Вы что-то хотите сказать? – настороженно спросил цыган.

– Нет. Просто уж очень вы чувствительны, генерал. Вы меня своими перчатками прямо-таки напугали, не знаю, как и вести себя… Если я вырвусь вперед, вы, пожалуй, воспримете это, как оскорбление…

Прежде чем рыжий конь снова сорвался в галоп, Энтони схватил его под уздцы и засмеялся прямо в бешеные темные глаза Галена.

– Вот это я и имел в виду. Теодор, если вы будете принимать близко к сердцу выходки каждого идиота, к сорока годам у вас начнут дрожать руки. Да не рвите вы повод! Я, между прочим, вас честно выслушал, и рассчитываю на такое же отношение…

Он легонько потрепал по шее рыжего и поднял глаза: Гален притих, смотрел внимательно. Бейсингем выпустил поводья.

– Дайте уж и мне объясниться! Вы сегодня столько раз повторили, что знаете свое место… Так позвольте сказать: мне на это наплевать! Я даже лошадей и собак выбираю не по родословной. Могу себе это позволить…

Энтони сделал паузу и принялся медленно, палец за пальцем, снимать перчатку:

– Я, знаете ли, часто убеждался, что люди замечают у других лишь те изъяны, которые имеют у себя. Мое происхождение безупречно, и генеалогией я не интересуюсь. Но и с чьими бы то ни было переживаниями по этому поводу носиться тоже не собираюсь. Если вас устраивает такой подход к вашим бедам, вот вам моя рука! Нет – значит, нет…

Гален взглянул исподлобья и, мгновение помедлив, тоже протянул руку

Поездка к переправе не шла ни в какое сравнение с маршем. Они управились за полдня, а после обеда Бейсингем, добившийся полного успеха у хозяйки, еще и поспал немного. Зато теперь, ночью, не мог сомкнуть глаз. Разговор с Галеном разбередил то, о чем он старался не думать и вполне в этом преуспел – на войне, как на войне, что ж тут поделаешь? Да, Терри – обычное в Трогармарке сокращение имени Теодор. Самое обычное. Отец никогда не называл их сокращенными именами, только полными, но друг с другом – конечно, когда он не слышал, братья позволяли фамильярность. Это было неосмотрительно – служить всем вместе, всей семье. Отец, Теодор, Валентин, и он, Энтони… Но кто же мог предполагать…

…Кавалерия не слишком-то пригодна в обороне. Но у них не было выбора. Они вцепились в поросший редкими соснами перешеек между двумя озерами, вцепились насмерть, и иначе не могло быть. За их спиной была дорога, по которой уходила армия. Пусть разбитая, но еще существующая, пока еще живая. Отец, командовавший фланговым охранением, взял ту часть, которая была боеспособна. Это оказался кавалерийский полк его старшего сына, да из отступающей толпы они выдернули еще четыре разрозненных взвода пехотинцев, сохранявших подобие порядка. Генерал Бейсингем ясно понимал, что именно здесь, в этом месте, удобнее всего ударить – так и вышло. Если они дрогнут, противник… нет, «противник» – это из книг… Если они дрогнут, враг прорвется к дороге, ударит в мешанину повозок, всадников и пеших, мешающих друг другу в суматохе бегства, и будет бойня. И они держались, сначала против кавалерии и пехоты, потом подошли пушки. Они прятались от бомб, срывались в бешеные контратаки и снова прятались, пытаясь из пистолетов перебить артиллеристов, просто от отчаяния, потому что попасть на таком расстоянии можно только случайно. Мушкетеры пехотинцев были более успешны – пока у них не кончился порох. Зато у вражеских артиллеристов его было сколько угодно. И пехотинцы ушли, растворились среди кустов, где за ними на лошади не угонишься. Кавалеристы остались одни – неполные две сотни живых да столько же мертвых.

Валентин служил порученцем у отца, а Энтони – у Терри. Среднему брату было восемнадцать, ему четырнадцать – Бейсингемы начинали рано, зато многого и добивались. Теодор уже командир полка, и хороший командир, раз сумел удержать полк в порядке, а ему всего двадцать четыре… или двадцать пять? Неужели он уже не помнит? Лицо помнит: чумазое, осунувшееся, мокрое от пота. Он, надо полагать, выглядит тоже не лучше. Хочется пить, а вода во флягах кончилась. Надо бы послать кого-нибудь к озеру, но нет ведра, не в чем принести воду… Терри, сидя на камне, критически осматривает порванный мундир, Энтони перезаряжает пистолеты.

– Мушкет бы… – говорит он брату.

– Ага… – кивает Терри. – А еще пяток пушек, да две роты пехотинцев. Да топоры раздобыть, чтобы устроить завал…

– Лучше уж сразу войну выиграть, – смеется Энтони. Это его вторая кампания, и он чувствует себя бывалым воякой.

Однако шутка не признана удачной – бывалый вояка тут же получает подзатыльник:

– Не болтай, чего не понимаешь!

Энтони отвечает брату обожающим взглядом. На затрещину не обижается: Терри – старший, ему можно. Тому, кто картечи не боится, вообще все можно. Он-то сам боялся голову поднять, а Терри командовал как ни в чем не бывало…

Кто-то подошел сзади. Отец! Энтони вскакивает и вытягивается, Терри – нет. Он по-прежнему сидит на камне и смотрит, склонив голову набок.

– Как Валентин? – спрашивает брат.

Отец морщится и машет рукой. Что-то случилось? Спросить? Страшно: к отцу так просто не подступишься.

– Вот что, Энтони, – говорит отец. – Здесь донесение. Возьмешь коня, найдешь генерала Гровера, передашь ему. Все! Выполняй!

Он внимательно смотрит на сына, вдруг кладет ему руку на плечо и уходит. Энтони бежит к лошади, Терри перехватывает его. Он проверяет подпруги и дает ему Мушкета – своего коня. Мушкет неказистый, но умный и выносливый. Над Терри всегда смеялись, но брат отвечал одно: что он выбирает лошадей не по родословной. Да, но что же с Валентином?

– Давай-давай! – торопит его Терри. – А то будет тебе…

– За подкреплением? – спрашивает Энтони.

– Да! – говорит брат. – За подкреплением! Поторапливайся и помни: только Гроверу в собственные руки…

Гровера, кавалерийского генерала, взявшего на себя командование остатками армии, Энтони нашел к вечеру. В той чертовой каше, которая была на дороге, никто ничего не знал. Оказалось, Гровер не в отступающей колонне, а на хуторе, у выхода из леса. Если бы знать раньше… Генерал смотрит на донесение. Один взгляд – неужели он прочел его так быстро? Хотя чего долго писать? И так ясно…

– Спасибо, – говорит он. – Можешь идти… Во дворе кухня, поужинай…

Ну уж нет! Отец там, и Терри, и Валентин, а он – ужинать!

– Господин генерал! – вытягивается Энтони. – Можно я пойду с подкреплением? Я знаю дорогу, а они ночью не найдут. Я вас полдня искал…

– Иди ужинай! – устало говорит Гровер. – Обойдемся без тебя. Здесь все сказано.

Странный у него голос. Что-то не так? Генерал занят, он не смотрит на Энтони. Тот пытается понять, в чем дело, – и вдруг понимает. Это невозможно понять, но он понимает. Поздно. Он опоздал. Ну что ж, пистолет при нем, он знает, что делать… Он непроизвольно кладет руку на рукоять и тут же убирает. Не здесь же! Выйдет в двор, зайдет за изгородь, там…

– Ты еще здесь? – недовольно спрашивает Гровер. – В чем дело?

Он что, не понимает, как ему страшно? Можно хотя бы не торопить? Энтони вскидывает голову и зло говорит:

– Не беспокойтесь, господин генерал! Я знаю, что должен делать!

Прозрачный от усталости взгляд Гровера скользит по его лицу.

– Ты о чем, мальчик?

Притворяется, что не понимает. А может, и правда, не понимает? Вдруг Энтони не так уж и виноват? Ты, мразь, не оправдывайся! Но так не хочется умирать… А им хотелось?

– Не заставляй меня ждать! – теперь генерал говорит нетерпеливо, раздраженно.

– Они погибли потому, что я опоздал? – Энтони чувствует себя последним трусом, но все же спрашивает. Отец всегда говорил, что, прежде чем принимать решение, надо знать все точно.

– Иди сюда! – говорит генерал. – Читай.

Теперь понятно, почему он кинул на донесение только один взгляд. Там было всего четыре слова. «Прощай! Позаботься об Энтони». И подпись.

Как он хорошо это помнит! А вот что было дальше, не помнит совсем… Они успели проскочить, и теперь армия шла, огрызаясь арьергардными боями, но его это не касалось, он ехал в отступающей колонне. Дорога, повозки, лошади… Сначала он едет верхом, потом сидит в повозке, среди раненых, Мушкет привязан сзади. Какая-то женщина все пристает и пристает: «Что случилось, мальчик? На, попей воды, не плачь, не надо, все пройдет…»

И ведь действительно прошло. Вот только он, генерал Бейсингем, назубок знающий историю всех войн, о той войне знать ничего не хочет. Потому что тогда он узнает, по чьей вине все это произошло. Кто бы ни был виноват – генерал ли, бездарно спланировавший кампанию, или полковник, возомнивший себя командующим, или просто какой-нибудь трус… Он не хочет этого знать, потому что – Энтони это понимает – он и сейчас, спустя почти двадцать лет, попросту его убьет. На войне всякое бывает, но если уж приходится отступать, надо делать это так, чтобы армия не превращалась в бегущее стадо. Потому-то он и носится по полкам, никому до конца не доверяя. Может быть, командующему и не следовало бы, но тут он ничего не может с собой поделать. Он боится, отчаянно боится упустить какую-нибудь мелочь, от которой все рухнет, и армия превратится в стадо. Умом знает, что надо уметь доверять другим – но если бы мы жили только умом…

А вот Гален не проигрывает никогда. И по полкам не мотается – по крайней мере, не столько, сколько Бейсингем.

Потому что все точно знают: если кто-то не выполнит того, что обязан – расстреляет, будь ты хоть генерал, хоть кто… Он всегда выговаривает себе это право, иначе и за дело не берется. Может быть, он и прав, добром с такими, как балийские генералы, нельзя, а силы они боятся. Опасаются. И ненавидят. Как его, должно быть, ненавидят! Интересно, чем все же вызваны сегодняшние откровения? Хочет объясниться? Или совсем невмоготу в заколдованном круге, в который он себя заключил? Бейсингем вспомнил неуверенную улыбку Галена: нет, определенно, если повести дело по-умному то цыган скоро будет есть у него из рук…

…И вот они идут по недоброй земле. Обходя по вечерам лагерь, чего только Бейсингем не наслушался. Услышал штук десять версий того, почему это место проклято. Добрая половина рассказчиков утверждала, что все дело в замках, потому что мейерские братья были поклонниками Хозяина. Они и вправду занимались темными делами, хотя любой орден непонятен, на то он и орден… Кое-где травяной отвар, который по вечерам пили трогарцы, начал как-то уж очень напоминать отворотное зелье, ограждающее от нечистой силы, и командующему как-то уж очень настойчиво предлагали «испить». Он смеялся про себя, но безропотно пил, хотя на вкус это было… м-да! Шантье бы его, уж точно, не понял…

А так все шло замечательно. Они проверили два замка, те оказались такими же пустыми и разоренными, как и Саутон. Если там и были разбойники, то давно ушли, не оставив следов. Замки укрепили и оставили в них небольшие временные гарнизоны, которые вскоре следовало сменить постоянными, но это была уже не их забота. Начало июля выдалось теплым, но не жарким, солнышко светило ласково, дожди шли в основном по ночам, провианта хватало. Правда, вот-вот должны были начаться грозы. Они начались, когда войско прошло примерно половину пути.

В тот день они остановились на ночлег раньше обычного, поскольку место было просто прекрасным. Сразу же за невысокой каменной грядой, где дорога подходила вплотную к склонам, обнаружилось небольшое огороженное пространство. Типичный скотный двор, каких немало в этих краях: забор для скота, колючая живая изгородь от волков, в углу двора колодец и в глубине несколько сараев, а через дорогу – роскошное ровное поле, пересеченное небольшой речкой. Неподалеку уже паслись стреноженные кони, среди них пегая лошадь балийского штабного писаря – ну да, еще бы цыган не успел первым захватить удобное местечко. На другой стороне дороги белели палатки. Впрочем, места хватит для всех, а если не хватит, то кое-кому придется потесниться.

Бейсингем махнул рукой, безмолвно приказывая располагаться на ночлег, въехал во двор, кинул поводья коноводу и бросился на землю в тени изгороди. Если бы он был собакой, то высунул бы сейчас язык и часто задышал. Впрочем, если бы он был собакой, то так и лежал бы целый день в этой тени. Ну почему он не собака?

День с самого утра обещал разразиться грозой, но вот уже и вечер наступил, а на побелевшем небе ни облачка, лишь воздух загустел, как кисель. Энтони было не по себе, в нем тоже жило тревожное предощущение, как и в окружающей природе. Он полежал несколько минут и, проклиная все на свете, собрался было встать, но кто-то положил руку ему на плечо. Он обернулся – рядом, словно порождение липкой духоты, возник Актэфорца.

– Успокойтесь, герцог, – проговорил маркиз, отдуваясь, и плюхнулся рядом. – Обойдутся и без вас. Места безлюдные, тихие, что тут может случиться? Наше святое генеральское право – если не хочется, то ничего и не делать.

«Ах ты, лягушка! – подумал Бейсингем. – Наше генеральское право… Тоже генералом себя считает…»

Но даже на Актэфорца в такую жару он не мог сердиться. Да и прав маркиз – ну что он носится, как курица по двору, справятся и без него.

Постепенно к ним подтянулись и другие старшие офицеры – те, кто мог позволить себе развалиться в тени, ничего не делая. Бейсингем поднял голову и, выругавшись, все же поднялся. Повозка с кухней до сих пор стояла неразобранная, костром и не пахло. Интересно, кто это решил, что раз жарко, то и ужинать не надо?

– Да успокойтесь вы! – окликнул его Шармийон. – Наш командующий приказал приготовить ужин для всех, и для вас тоже. Зачем нам с двумя кухнями тесниться на таком пятачке?

Легок на помине, появился и Гален. Он галопом влетел в ворота и спешился у колодца. Солдат, достававший воду, окатил его парой ведер. Генерал помахал рукой сидевшим под изгородью, но подходить не стал, а, слегка поводя облепленными мокрой рубашкой плечами, направился в пустой угол двора, залитый солнцем, поднял лицо и замер, чуть покачиваясь с носка на каблук. Для южанина это не жара, так… тепленький денек.

– Позер, – пробурчал Актэфорца. – Ничего не может просто так. Цыганская кровь, все они такие. Поделитесь опытом, герцог, как вам удалось его прикормить?

– С чего вы взяли? – лениво удивился Бейсингем.

– Сколько я уже с вами еду, он на всех рявкает, только на вас ни разу голоса не повысил.

– Маркиз, это называется не прикормить, а осадить, – подал голос Шармийон. – Как злую лошадь – железной рукой под уздцы. Я сам был свидетелем, на первом же военном совете. Когда нарвешься на такой отпор, какой может дать наш вежливый и деликатный герцог, то будь ты хоть трижды генерал Гален, все равно призадумаешься. Но в чем-то вы правы. С тех пор как появился лорд Бейсингем, он стал мягче…

– Послушайте, – недовольно отозвался Энтони. – Если уж называть вещи своими именами, то генерал стал мягче потому, что привел в порядок то, что у вас в Балиа называется армией. Что же касается происшедшего на военном совете – мы встретились в тот же вечер и принесли взаимные извинения. Мы оба устали, вот и сорвались, и нечего делать из обычного инцидента конскую ярмарку. Прикормил… укротил… просто генерал ведет себя со мной корректно, поскольку я не даю ему повода вести себя иначе.

Он поменял позу и, всем видом показывая, что разговор окончен, принялся изучать подступивший вплотную к скотному двору невысокий склон. С того памятного разговора на берегу реки им с Галеном не приходилось подолгу оставаться наедине. При встречах Энтони держался спокойно и приветливо, помня об увенчавшем разговор рукопожатии, генерал же вел себя в его присутствии несколько смущенно – еще бы, после таких откровений. «Ладно, Терри, ничего…» – успокаивал его Энтони. Естественно, не вслух…

Почему же ему так не по себе? Склон зарос кустами и редкими деревцами, лишь возле самой вершины примостилось темно-зеленое пятно более густых зарослей – не иначе, там родник. На краю – большой камень, и Энтони от нечего делать принялся разглядывать игру света и тени на белой поверхности. Вот с краю что-то блеснуло, еще раз… и вдруг картина словно приблизилась, и он, как во сне, разглядел: за камнем пристроился человек, примостив на выступе мушкет. Бейсингем видел, куда целит стрелок. Там, в пустом углу двора, стоял лишь один человек, подставлявший лицо солнцу.

– Терри, ложись! – закричал Энтони раньше, чем мозг успел что-либо сообразить, и тут же с ужасом подумал: он же не поймет, что это ему!

Но Гален понял. Бейсингем еще кричал, а он уже падал вперед и вбок – и через долю мгновения прозвучал выстрел. Все произошло так быстро: крик, падение, выстрел, что никто не успел ничего понять. Застыв, все смотрели на генерала – он лежал, уткнувшись в землю, на белой рубашке стремительно расплывалось красное пятно.

…Как ни быстро мчался Бейсингем, первыми подоспели коноводы. Однако солдаты молча остановились: ни один не решился тронуть неподвижное тело. Энтони подбежал, упал на колени, но больше ничего не успел: Гален зашевелился и сел.

– Тони… – поднял он ошалелые глаза, – что это было?

– Спокойные места, говорите? – взревел Бейсингем. – А ну, проверить склон! Каждую яму! Спокойные… Лекаря сюда!

– Зачем? – удивленно спросил Гален.

– Ты же ранен!

– Ранен? – он тряхнул головой, словно отгоняя сон.

– Вся спина в крови…

– Не может быть. Ничего не чувствую. Посмотри, ты не ошибся?

Ошибки тут быть не могло, но Энтони предпочел не спорить. Он быстро разрезал рубашку. Рана была пустяковой, даже и не рана вовсе. Пуля прошла по касательной, прорвав в теле глубокую борозду. Ему не хотелось думать, что бы он сейчас увидел, если бы не взглянул так вовремя на склон.

– Пустяки! – махнул он рукой. – Просто царапина, очень длинная, поэтому столько крови. Встать сможешь? Пошли-ка в тень…

– Корректно, говорите… – послышался сзади голосок Актэфорца. – А как же…

Энтони обернулся к нему с таким бешенством, что маркиз тут же прикусил язык. На счастье балийца, к ним уже бежал лекарь.

Десять минут спустя генерал, сверкая свежей повязкой, недовольно говорил начальнику охраны:

– Я понимаю, что вы наблюдали за склоном. Только они тоже не дураки. Стрелка сюда посадили утром, понимая, что мимо такого соблазнительного ночлега мы не пройдем. А пока вы тут устраивали балаган вокруг моей персоны, он преспокойно ушел через вершину холма. Собирайте людей обратно, все равно вы ничего там не найдете.

– Это вообще не охрана, – сказал Бейсингем, когда начальник ушел. – Они хороши в обжитой местности, а не в лесу и в горах. Пока вас перевязывали, я отправил приказ. Здесь неподалеку стоит полк пограничной стражи, завтра у нас будет две сотни конников. Следовало раньше об этом подумать, но кто же знал, что тут есть герильясы? Эта местность настолько никому не нужна… А вот поди ж ты!

Оба командующих сидели в тени забора, передавая друг другу фляжку с тайтари – сегодня и Энтони требовалось что-нибудь покрепче вина. Они еще какое-то время разговаривали, потом в беседе возникла пауза, и тогда Бейсингем поднял голову и чуть смущенно взглянул на Галена. Тот внимательно изучал носки сапог. Опять, выходит, начинать ему…

– По правде сказать, про себя я давно зову вас по имени, еще с того разговора… И я так боялся, что вы не поймете, кому я кричу…

– Мы сегодня оба проговорились. Я тоже, знаете ли… Не привык к именам, а тут вдруг захотелось. Глупо как-то получилось, такая фамильярность, я бы никогда…

Гален замолчал и досадливо поморщился. Бейсингем взглянул в сторону костров и встал.

– Там, кажется, ужин готов. Не вставайте, я прикажу принести нам обоим, – уже отойдя, он обернулся и вдруг картинно выпрямился и вскинул голову, с особым удовольствием вспомнив поговорку про красивую лошадь. – Знаете… я ведь привык упорствовать в своих желаниях. Вы, кажется, тоже. Так что предлагаю: пусть как мы хотим, так и будет. Конечно, не при подчиненных…

– Само собой… Моих от такого поношения вашей… – начал Гален и тут же поправился, – твоей персоны удар хватит, без штаба останусь…

Они посмотрели друг на друга и, сбрасывая недавнее смущение, дружно рассмеялись.

Гроза разразилась ночью. Вот ведь удивительно: вечером Бейсингем умирал от усталости, а сейчас не мог заставить себя заснуть. Он вышел из сарая и присел на корточки под навесом, любуясь игрой молний. С каждым ударом грома по всему полю всхрапывали и волновались лошади, а люди… а люди спали. Измученные дневным переходом, бесчувственные к грозной красоте стихии, они спали в душных сараях и палатках, а гроза все бушевала…

Кто-то еще вышел под навес, постоял некоторое время, затем Бейсингем услышал тихий шепот:

– Ваша светлость! Господин генерал!

Ну нет в жизни покоя! Он подошел к зовущему – это был один из штабных лейтенантиков, Ксавье, совсем еще мальчишка.

– В чем дело?

– Ваша светлость, – зашептал он еще тише, – я о том, что было днем… Ну, когда в генерала Галена стреляли…

– Ну и что? – Бейсингем был еще, по инерции, равнодушен, но мозг уже проснулся, уже работал. Так, что этот мальчик может знать? Неужели кто-то из своих? Смутное подозрение, вызревавшее не один день, готово было вырваться наружу именем, но он ждал, что скажет лейтенант.

– Ваша светлость… Это Шимони…

И ведь чувствовал же он! И Терри тоже. Как он сказал тогда: «Хотите мстить – пожалуйста!» Вот капитан и отомстил.

– Шимони пошел за дровами… Наблюдать за работой… И взял мушкет… – продолжал шептать Ксавье. – Я тоже там был, и сейчас лежал и вспоминал: я не помню, чтобы он возвращался. А потом он появился, уже когда проверили склон, и мушкета при нем не было…

Ну да, конечно. «Я не хочу получить пулю в спину», – сказал тогда Терри. И все равно получил. Потому что этот гаденыш… Командующий извинился перед ним, и ведь он принял его извинения, а сам, кстати, так и не попросил прощения за свою скотскую выходку, за «барона». А теперь еще и мстить надумал.

– Он ненавидит Галена, – все слышался и слышался над ухом шепот. – Он и раньше про него всякие пакости рассказывал, а уж когда генерал его из седла выбросил, совсем взбесился. Все твердит: «Я с ним рассчитаюсь!» Мы говорим: генерал извинился, при всех, чего еще надо, а он нам отвечает: «Что мне его извинения? Если мужик благородного человека ударит, его не извиняться заставляют, а порют». Ваша светлость, он не успокоится, пока Галена не убьет, он совсем с ума сошел…

– Спасибо, лейтенант! – нетерпеливо прервал его Бейсингем. – Я все понял.

– Я… я не доносчик, ваша светлость! Я просто больше не мог…

– Вы правильно поступили! – Энтони захотелось успокоить смятенного мальчика. – Когда речь идет об измене, слово «донос» неуместно. А убийство командующего – это в любом случае измена, независимо от мотивов. Сейчас ложитесь и спите спокойно, вы выполнили свой долг…

Лейтенант ушел и, наверное, давно уже спал, а Бейсингем все мерил шагами пространство под навесом. Что же делать? Если бы была хорошая собака, можно было бы попробовать взять след, поискать в лагере… Нет, все чепуха! Какая собака возьмет след после такого дождя? И даже если бы не было грозы… В той лощинке побывала уйма народу, там на вполне законных основаниях мог быть и Шимони, на вполне законных… И мушкет брали десятки рук! Ах, чтоб тебя! Что же делать? Бейсингем без малейшего содрогания расстрелял бы Шимони, но должно же быть хоть какое-то основание… Он будет еще пытаться наверняка, и если за ним проследить… А это вообще бред! Энтони досадливо стукнул себя по лбу. Тоже мне, придумал! А если у него получится? Надо, чтоб не получилось. Пес с ним, с правосудием, надо спасать Терри. Да, именно так! Теперь он знает, что ему делать…

Бейсингем вошел в сарай. В углу стоял ящик с канцелярскими принадлежностями, он достал оттуда чистый лист бумаги, повернулся спиной к спящим, зажег свечу и принялся писать.

… Утром, когда все еще спали, Бейсингем приказал позвать к себе Шимони.

– Капитан, – как бы сделать так, чтобы тот не заметил холодную дрожь ярости, кипящую в груди… – Капитан, в этом пакете – донесение Его Величеству о ходе кампании. Вы отвезете его.

– Есть отвезти и вернуться, – ответил Шимони.

– Нет, капитан, – теперь Бейсингем уже не давал себе труда сдерживаться. – Поскольку вы не имеете возможности выпороть обидевшего вас мужика, я пощажу ваши нервы. После того как отвезете донесение, поступите в распоряжение генерала Малленторпа. Вот пакет с рекомендацией.

– Это все Ксавье, – выдохнул Шимони. – Или Мелтон. Больше некому! Все они…

– Ксавье, Мелтон или кто-то еще… – на плечи Бейсингема навалилась чудовищная усталость. – Это не имеет значения. Если бы у меня были хоть какие-то доказательства, я бы вас расстрелял. К сожалению, их нет. Поэтому для вас самое лучшее – не попадаться мне на глаза. Потому что если вы это сделаете, я вызову вас на дуэль. Уверяю, моей знатности на это хватит, а мое отношение к вам не позволит закончить поединок ничем, кроме вашей смерти. Вы все поняли? Выполняйте!

– Слушаюсь! – вытянулся Шимони и принужденно засмеялся: – А все-таки удовольствие я получил! Буду жить воспоминаниями!

Но Бейсингем, уже не слушая, повернулся и пошел в сарай. Надо поспать хотя бы час-другой, ведь сегодня снова целый день в седле…

Первых разбойников они встретили через два дня. Бойцы пограничной стражи, рыскавшие по горам, наткнулись на них случайно и церемониться не стали. В короткой яростной схватке восемь «лесных людей» были убиты и двоих взяли живыми, остальные разбежались. Зато в качестве трофея пограничникам достались лошади. Солнце уже низко опустилось над рекой, когда стражники с торжественными воплями предстали перед Бейсингемом, и тут же подвалило множество зрителей из обеих армий, шумно приветствуя первый боевой трофей.

– Они конные были! – радостно докладывал сотник. – Как мы стали их окружать, так они по скалам и удрали. Ну, а коней мы захватили.

Кони были разные. Как обычно у герильясов: одни лучше, другие хуже, третьи совсем никуда. Выделялся среди них статью и повадками крупный вороной жеребец. «Не иначе, атаман ездил…» – подумал Энтони.

– Хорош конь! – выдохнул рядом с ним кто-то из балийцев.

– Хорош, да не про нашу честь, – ответил другой голос. – Генеральская лошадка. Цыган его не отдаст.

«Еще бы!» – подумал Энтони. По правде сказать, трофеи-то принадлежали ему. Однако он ни за что не расстался бы с Марион, хоть кого предложи. А вороной поражал воображение, на таком и вправду только командующему ездить. Победителю… К тому же Теодор вроде бы и не очень привязан к рыжему. Хочет, пусть берет…

Гален тоже сразу заприметил вороного. Глаза его сверкнули, он подобрался, как кошка перед прыжком, но замер, едва сделав шаг, и быстро взглянул на Энтони. Тот развел руками – пожалуйста, жалко, что ли? Генерал, на мгновение задумавшись, снял пояс со шпагой и отдал ординарцу, затем подошел к жеребцу, хлопнул его по шее – тот изогнулся и прянул вбок. Гален рассмеялся и сделал знак, приказывая приехавшему на коне стражнику слезть. Пограничник спешился, но повод не передавал, замялся.

– Ну? – отрывисто бросил Гален. – В чем дело?

– Не надо бы вам на него садиться, ваше благородие, – сказал стражник. – Не к добру это.

– Почему? – нетерпеливо спросил генерал.

– Да так… – еще больше замялся стражник и, решившись, выпалил: – Цыган на черном коне – не к добру!

Гален кинул на него такой взгляд, что даже ко всему привычный пограничник отшатнулся. Энтони хорошо представил себе, какие бешеные глаза сейчас у генерала. Тот вырвал повод и не сел, а взлетел в седло. Вот когда стало видно, какой он наездник. Рыжий – резвый, надежный, отличный боевой конь, но… никакой он, самое верное слово. Красивая лошадь должна красиво ходить, тогда и наездник сидит красиво, и…

Размышления Бейсингема были прерваны самым неожиданным образом. Вороной вдруг взъярился. Он завизжал, выгнулся дугой, потом несколько раз ударил задом, пытаясь сбросить всадника – но Галена, пожалуй, сбросишь…

– Что это с ним? – удивленно спросил пожилой сержант, из коноводов. – Шел же под стражником, ничего…

– Это он цыгана чует, – хохотнул второй, и первый тоже засмеялся.

Ах да, конечно! Цыган на черном коне, один из спутников Хозяина. Кто там ездит в стае нечистой силы? Королева, прекрасный рыцарь, пятеро наместников, цыган… Или цыган не с ними? А Теодор бы неплохо смотрелся в этой компании, есть в нем что-то такое, чертовщинка какая-то…

Конь теперь вертелся волчком. Они уже отъехали от толпы футов на триста, но Энтони ясно видел сосредоточенное лицо Галена. Что-то здесь было мучительно знакомое. Цыган на черном коне. Как в той песенке… В памяти вдруг возникло: ясный летний день, двор замка, и девочка, которая развешивает белье и поет:

Эй, цыган на черном коне,

Ты сгоришь в закатном огне.

Вниз с обрыва,

В путь счастливый.

Ни тебе, ни мне…

Повинуясь еще неясному ощущению тревоги, Энтони повернул голову: над обрывистым берегом реки, затмевая дали, огнем горело закатное небо. И тут до него дошло.

По правде говоря, он и сам не понял, что именно дошло, но вскочил и закричал так, что шарахнулись кони:

– Теодор! Прыгай! Прыгай, пока он не понес!

Гален повернул голову в его сторону. Бейсингему показалось, что даже на таком расстоянии видно, как упрямо сжались губы на напряженном лице. Да, конечно! Прыгнет он, как же! Генерал перед войском покажет, что с конем не справился! Что же делать?

Энтони лихорадочно огляделся по сторонам. Лошадь! Марион тут не помощница… Вот кто нужен! Взгляд выхватил из скопища верховых полковника Флика, под ним, отвечая возбуждению вороного, танцевал призовой караковый жеребец. Если кто и справится, только этот…

Времени объяснять что-либо не было. Бейсингем попросту сбросил полковника на землю – потом объяснится. Все потом! Он взлетел в седло, повернул коня – и тут вороной вздыбился и кинулся к обрыву. Призовой конь рванул, как на скачках, не теряя времени на разгон.

Кони мчались бешеным галопом. Караковый был резвее вороного, но у того форы футов пятьсот, не меньше, а обрыв все ближе. Нет, не успеть! «Прыгай, Терри! – шептал про себя Энтони. – Ну, пожалуйста. Ну, брось гонор, прыгай!» Всадник впереди выпростал ноги из стремян – должно быть, и вправду приготовился соскочить. На таком аллюре он если и не разобьется насмерть, то вполне может кости переломать, но это единственный шанс. Ну что же ты, что же? А конь все летит и летит к обрыву…

И тут Энтони, похолодев, понял, что Гален не прыгнет. Он вытащил из стремени лишь одну ногу, правую, а левая проскользнула глубже, так, что стремя оказалось перед самым каблуком. Бейсингему, опытному кавалеристу, было ясно, что сапог застрял намертво. Надо перерезать ремень стремени, чего он тянет? Река уже совсем близко…

…Непонятно, каким чудом, но перед самым обрывом Гален сумел повернуть коня. Вороной вздыбился было, однако седок пришпорил его, и тот помчался прочь от берега. Это была всего лишь отсрочка неизбежной гибели, потому что бежал он по широкой дуге, снова заворачивая к смертельному обрыву, но теперь появилась надежда: караковый уже настигал взбесившегося вороного, с другой стороны приближались всадники пограничной стражи, на ходу вскидывая ружья. В крайнем случае, коня можно просто пристрелить. В этом тоже ничего хорошего для всадника, но это последний шанс, если Бейсингем не успеет…

Он успел. До реки оставалось уже совсем немного, когда караковый поравнялся с вороным. Выезженный конь отлично понял, что от него требуется, трюки с пересаживанием были любимой забавой на всех конных праздниках. Но пересаживание здесь не получится. Энтони выхватил саблю. Хорошо, что у него кавалерийская сабля, а не шпага, еще успел он подумать…

«Падай!» – крикнул Бейсингем. Гален повалился на него, Энтони, повернувшись в седле, подхватил его левой рукой и рубанул саблей по ремню, отсекая стремя. Как он сумел удержаться в седле, проделывая этот немыслимый трюк, он потом никогда понять не мог. Но сумел и удержал Теодора те бесконечно долгие мгновения, которые потребовались, чтобы стражники домчались до них, и, ухватив брошенные поводья, остановили коня. Он не смотрел назад, но по восклицаниям пограничников и по донесшемуся до них издали многоголосому крику понял, что вороной доскакал до берега и все-таки рухнул с обрыва.

…Наверное, целую минуту Теодор Гален стоял, уткнувшись лбом в седло. Наконец, он поднял голову – лицо генерала было пепельно-серым. Бейсингем, которого тоже до сих пор трясло, вяло удивился: ну да, конечно, приключение не из приятных, но чтобы боевой генерал, не один десяток раз рисковавший собой в сражении, так испугался? Все они видели смерть, и видели близко…

Однако стражников, казалось, это не удивило. Подъехавший сотник протянул генералу фляжку.

– Выпейте! Говорили ж вам, не надо на него садиться… Есть вещи, с которыми шутки плохи.

Энтони тоже глотнул местного самогону. Пойло было мерзейшее, но крутящаяся пустота в голове улеглась, хотя мыслей и не прибавилось.

Гален уселся на траву, стаскивая с ноги смертоносное железное кольцо стремени.

– Какой я после этого цыган… Настоящий цыган жену, и ту в сапогах любит!

Сотник понимающе хмыкнул и, засунув руку за голенище, вытащил нож, подбросил его в воздух, поймал и спрятал обратно.

– Всякое бывает… – неопределенно сказал он. – И старуха иной раз нитку рвет.

– Петля утром оторвалась, пришивать было некогда. И ведь подумал еще, что не надо бы пояс отдавать… – нервным, вздрагивающим голосом продолжал Гален. – Как оно проскочило, ума не приложу! Я с младенчества верхом езжу, никогда такого не было. С самого начала этой проклятой кампании не везет. Если бы у меня у самого не был черный глаз, я бы сказал, что сглазили… Сначала цыгане, потом стрелок, теперь вот это…

– Стрелок? – Энтони глотнул еще самогону и почти пришел в себя. – При чем тут стрелок? Это же совсем другое…

– Да понял я, кто стрелял! Сразу же понял! Дело не в этом… Что случилось, Тони?

– Ты о чем?

– Когда я сел на этого коня, ты закричал так, как тогда на скотном дворе, так, словно у меня смерть стояла за плечами. Она и вправду стояла, но ты-то откуда знал?

С Галеном было, действительно, что-то очень не так, если он обратился на «ты» в присутствии стражников. Он в упор взглянул на Бейсингема, и тот невольно поежился, таким напряженным и острым был этот взгляд.

– Да ну, глупости… Песенку вспомнил… Сейчас и не спою толком… Что-то там про цыгана на черном коне, который летит вниз с обрыва, почему-то «ни тебе, ни мне»…

– Не так, ваша светлость, – поправил его сотник. – Там поется: «Не тебе, а мне…»

– И что это значит? – пожал плечами Бейсингем.

– Поверье такое… Говорят, что цыган на черном коне – один из спутников Хозяина. Вернее, не из спутников. Свита у Хозяина из благородных, разве они цыгана к себе подпустят? Ему когда-то предсказали, что его полюбит прекрасная королева, и с тех пор он ездит за ними и ждет. И очень боится, чтоб его кто-нибудь не опередил. Оттого, если при нем другой цыган садится на черную лошадь, он сводит лошадь с ума, так что та убивает себя и всадника.

– Да что я, на вороных не ездил?! – сердито выкрикнул Гален.

– Может, где в других местах, – подумав, сказал сотник. – Поверье-то здешнее.

– Получается, что Хозяин – вовсе не князь всего мира? – пожал плечами Бейсингем. – Что-то у него уж больно ограниченная территория.

– К сожалению, мы идем по этой территории, – мрачно сказал Теодор. – Впрочем, сейчас проверим…

Он поднялся и подошел к верховым стражникам. Двое из них были на вороных конях. Гален протянул руку и взял за повод ближайшего – тот всхрапнул и метнулся в сторону, так, что будь на нем не стражник, а, скажем, обычный конник, то и не усидел бы. Генерал шагнул к другому – конь оскалился и вздыбился.

– Вот и ответ, Тони, – сказал Теодор. – Хотя, вероятно, он тебе и не понравится. И еще… Помнишь цыган, которых мы встретили? Они потеряли в этих землях восемь лошадей. Кони взбесились: вечером, когда их повели купать, кинулись с обрыва в реку. Всадники успели спрыгнуть… почти все… Правда, я про масть не догадался спросить. Но теперь уже и не надо… Да, и еще одно… – генерал в упор взглянул на Энтони, и тот заметил в его глазах какое-то странное выражение, которое он не мог ни понять, ни истолковать. – Когда я сидел на этом… когда все это было… никогда ничего подобного! Я тебе рассказать не сумею, но…

– Я вижу и так, – ответил Энтони и, тоже не обращая внимания на стражников, нервно рассмеялся и хлопнул Теодора по плечу. – Надо нам побыстрее отсюда выбираться. Солдаты и так уже по вечерам отворотное зелье варят, если еще и генералы по той же дорожке пойдут…

Возвращались они шагом. Один из стражников отдал Галену своего коня.

– Не спешите, ваше благородие… – тихо, чтобы не слышали другие, сказал сотник. – Не надо…

Генерал поднял голову и криво усмехнулся.

– Что, хорошо выгляжу?

– Покойники, они хуже смотрятся, – ответил тот. – А живые обычно лучше. Мы эти земли знаем, наши такие вещи понимают, а другие могут и не понять. Особенно офицеры ваши…

Услышь Гален подобное еще вчера, взъярился бы не хуже вороного. Но сейчас он лишь кивнул и поехал шагом.

Энтони не стал их ждать – надо было вернуть коня. Он подъехал к Флику, подготовившись к неприятному разговору. Но все прошло на удивление гладко.

– Ну что вы, герцог, – сказал полковник, принимая повод. – Какие могут быть извинения? Это счастье, что вы так быстро догадались…

Во время разговора он вертел в руках плетеный кожаный ремешок. Энтони присмотрелся: узенькие красные и черные полоски переплетались в узоре, который, раз увидев, забыть невозможно. Чертогон! Он коротко выдохнул и зашептал прямо в лицо Флику:

– Полковник, умоляю вас! Уберите его куда хотите, хоть за пазуху, что ли, только не держите на виду… А если вам захочется отворотного зелья, пройдитесь вечером по лагерю. У любого костра угостят. Пусть хоть в штабе этой отравой не пахнет…

Тем временем подъехали и остальные. Гален был все еще бледен, но на покойника походил куда меньше, чем на берегу. Солдаты при его появлении разразились такими приветственными воплями, словно это был торжественный въезд победителя в столицу.

– Что это они так разошлись? – послышался рядом голосок Актэфорца.

Вот только его сейчас и не хватало! Хотя, может быть, он как раз и нужен?

– Объясняю, маркиз! – заговорил Бейсингем с такой яростью, что сам удивился. – Генерала Галена в войсках любят. Объясняю, почему. С провиантом все в порядке, переходы по силам, потери раза в три меньше, чем у ваших мясников, офицеры морду бьют мало, поскольку сами боятся. А то, что у него характер скверный – так это солдат не касается, это генеральская головная боль. Есть еще вопросы?

Он оставил растерянно моргающего маркиза и протолкался в самый центр кричащего круга, застав невероятно трогательную сцену, словно сошедшую со страниц модного сентиментального романа: радостно ухмыляющиеся чумазые физиономии солдат и растерянно улыбающийся генерал. Казалось, ликовали даже лошади стражников.

– Пустите! – услышал он. – Дайте пройти!

Сквозь толпу протиснулся солдат-конник лет сорока, сжимая что-то в руке. Энтони тихонько застонал. Это уже был роман для дам.

«Чертогон или солнце? – подумал он про себя. – Если бы это был стражник, тогда точно чертогон, а конник – пятьдесят на пятьдесят…»

– Ваше превосходительство, – сказал солдат. – Возьмите. Это из Святого Города, чудодейственное, с мощами. Чтобы вас Бог хранил…

Он протянул генералу черный шнурок, на конце которого висела медная двенадцатилучевая звезда, в просторечии именуемая солнцем.

«Ладно, хоть не чертогон!» – облегченно вздохнул Бейсингем.

– Спасибо! – серьезно произнес Гален, надел шнурок на шею, поцеловал звезду и убрал ее под рубашку. Он, должно быть, хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и, скользнув ладонью по плечу солдата, подошел к Бейсингему. Тот безотчетно стал так, чтобы прикрыть генерала от штабных – незачем им видеть выражение его лица. Жалко, что здесь нет лошади, закрыла бы их обоих. Марион, наверно, обижается…

– Тони! – сказал Гален, немного помолчав. – Поделись пограничниками…

– Конечно, – кивнул Энтони. – Бери любую сотню.

– Сотня мне ни к чему. Мне нужен ординарец, знающий эти края.

Бейсингем вздохнул:

– Понял. Сегодня же распоряжусь.

«Да… – мрачно подумал он. – У командующего ординарец-пограничник, офицеры с чертогонами, весь лагерь пропах отворотным зельем. А ведь мы еще не подошли к Аркенайну…»

На следующий день, едва Бейсингем проснулся и вышел из палатки, навстречу ему с земли поднялись трое пограничников: давешний сотник, высокий парень лет двадцати с небольшим и третий, чуть постарше второго и поменьше ростом – по особо неброскому виду и скупым мягким движениям в нем угадывался разведчик.

– Сотник Квентин Мойзель! – представился стражник. – Ваша светлость, ординарцы для господина командующего.

– Я же просил одного! – спросонок Энтони был в этом не уверен, но трое пограничников поутру – это уже слишком!

– Так одного мало! – уверенно возразил сотник. – Мало ли, куда отлучится, или генерал его куда пошлет. Ну, а другой при нем останется.

– Надежные? – обреченно вздохнул Энтони.

– Куда надежнее! Братья мои. Это – Лориан, – он показал на разведчика, – а второй – Габриэль.

До чего же люди одинаковы. И ошибки у них общие…

– Не опрометчиво всем служить в одном месте? Случись что, никого не останется…

– Так ведь нас не трое! – осклабился сотник. – Нас шестеро братьев. Старшой – тоже сотник, в другом отряде, а двое еще молокососы, коней пасут…

Энтони снова вздохнул и оглядел новых ординарцев Галена. Судя по фамилии, братья были выходцами из Мойзельберга. Сказать, что выглядели они колоритно, значило бессовестно преуменьшить. Покрытые темным степным загаром лица, рукава закатаны до локтей, на правой руке у каждого – ремешок чертогона, такие же ремешки подхватывают волосы. Хорошо, хоть бород нет – в полках стражи принято было бриться, хотя, судя по щетине, сотник определенно уже дня три как бритву не доставал…

Габриэль – щеголь: голова повязана белой косынкой, каштановые волосы, заплетенные в три десятка тонких косичек, спускаются до лопаток, рубаха беленого холста, кинжал в ножнах узорного плетения, на ногах – умопомрачительные темно-красные сапоги с черными отворотами… Сам серьезный, лишь губы чуть искривлены усмешкой, стоит, слегка покачиваясь с носка на пятку. Лориан невысокий, одет в темное, кудрявые пушистые волосы стянуты на затылке, все у него простое, неприметное, но ладное и добротное. Светло-карие глаза ласковые, улыбаются, а рот прямой, жесткий. Про таких в народе говорят: сладкая ягодка, да косточкой зубы обломаешь. Сотник же – по виду обычный степняк: выцветшая домотканая рубаха, выгоревшая добела лохматая шевелюра, круглое лицо с россыпью мелких веснушек, делающих его неотразимо мальчишеским, тем более что и скалится сотник во весь рот, во все свои тридцать два крупных, чуть желтоватых зуба… Лишь взгляд у него не юношеский: насмешливые зеленовато-рыжие глаза, такие в народе называют ореховыми, смотрят насквозь, прямо на дно души, пренебрегая такими мелочами, как лицо и маски на нем…

Оружием все трое увешаны дальше некуда: у каждого сабля, кинжал размером чуть меньше тесака, волчья плетка со свинцовыми бляшками на конце, метательные ножи, не считая, само собой, ножа в сапоге. А на седле наверняка есть ружье, лук или арбалет – пистолетов пограничники не уважали – короткая пика, аркан и что-нибудь еще, на личный вкус: дубинка, кистень, фляжка с порохом – мало ли что взорвать понадобится… Командующий в сопровождении таких молодцов будет смотреться неотразимо! Особенно если и сам подвяжет свою гриву чертогоном. Сказать, чтоб не предлагали? Бесполезно, все равно предложат!

– Ваша светлость! – в глубине ореховых глаз сотника вспыхивали веселые искорки. – Может, и вам ординарцев?

– Ну уж нет, благодарю! – Бейсингем даже вздрогнул. – Я как-нибудь так… Ступайте к балийцам, они за поворотом дороги.

– Знаем! – весело осклабился Квентин Мойзель. – Только ихний командующий сегодня рано не поднимется. Он меня вчера весь вечер про местные обычаи выспрашивал.

– Ну, и… – Энтони поднял на пограничника вопрошающий взгляд.

– Две фляги, – еще радостней заулыбался сотник. – Сначала его, потом моя…

– Идите! – выдохнул Бейсингем. – Он поднимется. Но я туда сегодня не сунусь…

Если тайтари еще как-то можно было перенести, то агара – местное зелье – была чем-то уже совершенно невообразимым. Плохой самогон, в который добавляли перец, чеснок и травяные вытяжки, напрочь вышибал из головы страхи, сомнения, а заодно и мысли. А уж какое после него похмелье! А ведь сотник-то выглядит как огурчик! Осознав это, Бейсингем расхохотался. Похоже, и на цыгана управа нашлась!

Тронулись балийцы вовремя. Энтони, навещая своих пехотинцев, проехал мимо их колонны. Гален ехал чернее тучи, вид у него был откровенно страдальческий, на полкорпуса сзади покачивались в седлах пограничники, на которых опасливо косились балийские штабные. Волосы генерала по-прежнему скреплены пряжкой – ничего, еще успеется! Бейсингем помахал Теодору рукой и, проехав, вдруг поймал себя на неприличной мысли, что теперь ему как-то спокойней.

СТРЕЛЫ АРКЕНАЙНА

К повороту на Аркенайн они подошли вечером следующего дня. Гален, любопытный, как кошка, сунул нос во все древние строения по дороге, а теперь и вовсе выглядел, как мальчишка перед мешком подарков. Несмотря на свою нелюбовь к замкам и отсутствие интереса к рыцарскому прошлому, в Аркенайн поехал и Энтони. Побывать в таком месте и не осмотреть его – этого никто не поймет: не только Шантье, но даже и почти полностью лишенный воображения генерал Гровер.

Выехав рано утром, пока еще не начало припекать, они около двух часов неспешным шагом поднимались лесной дорогой. Наконец, за последним поворотом взорам открылось неширокое ущелье, крутые склоны которого заросли терновником и низкорослыми горными дубами. Перед самым входом в ущелье его скальные обрывистые края подходили совсем близко друг к другу, а между ними, как пробка в бутылочном горлышке, возвышалась отдельная скала, скорее даже небольшая горка, на которую взбиралась дорога. Там высилась громада крепости. То, что замок обитаем, было видно с первого взгляда – на стенах маячили люди с мушкетами.

Со второго взгляда стало ясно, что Аркенайн неприступен. Не зря же об этом говорили все легенды. Стены его были не так уж и высоки – футов тридцать, не больше. Энтони видел и повыше. Но склоны горы, за исключением специально укрепленной дороги, насчитывали не меньше двухсот футов крутой каменной осыпи – при штурме это похуже отвесных скал, – а расстояние от стен до склона было достаточным, чтобы разместить там лучников, котлы с кипятком или груды камней, но не штурмовую лестницу. Да и не имелось в их войске никаких лестниц. В обход тоже не пойдешь: с одной стороны прыгает по камням горная речка, с другой подступает крутой склон, на котором громоздится такой хаос каменных глыб, что пройти там нечего и думать, а дальше – скальная стена, с которой все эти глыбы когда-то обрушились. Веселого мало, но ничего не скажешь – красиво!

Аркенайн смотрел на них глухой стеной: ворота находились со стороны ущелья. Надо бы посмотреть, в каком они состоянии, но узкая дорога простреливалась полностью, и стрелками разбойники были отличными. В любом случае первым делом следовало убрать их со стен, а уж потом заниматься воротами. Аркенайн строился в то время, когда до пороха еще не додумались и мер против него не принимали, так что место, куда можно заложить заряд, найдется. Бейсингем послал за артиллерией и, вытащив лист бумаги и карандаш, принялся, как умел, зарисовывать пейзаж. Но тут его окликнул Гален:

– Тони, пойдешь смотреть ворота? – Пограничников генерал явно не признавал за тех, в чьем присутствии неуместна фамильярность. За два дня совместного пути он со своими ординарцами прямо-таки сроднился.

Теодор был без мундира, в одной рубашке.

– Вы бы тоже разделись, ваша светлость, – сказал сотник. – Вообще-то до склона пуля если и достанет, то на излете. Но на излете она тоже ни к чему, а в мундир они в первую очередь стрелять станут.

– До какого склона? – не понял Энтони. Мойзель мотнул головой, указывая куда-то за реку.

– Там пройдем. Там можно, ничего…

Футов за семьсот вниз по течению, между двумя крепкими деревьями, была уже натянута веревка, держась за которую, один за другим переправлялись пограничники. Энтони с сомнением взглянул на беснующуюся реку, сделал шаг и сразу вымок до плеч. На втором шаге он поскользнулся, и его тут же подхватили сзади.

– Ничего, переберемся, – перекрывая грохот потока, прокричал прямо в ухо сотник, взявшись одной рукой за веревку впереди Энтони, а другой – позади. – Вы только держитесь покрепче, ваша светлость!

Впрочем, этого Бейсингему можно было бы и не говорить.

Вымокший и замерзший, он добрался, наконец, до противоположного берега и стал смотреть, как переправляются остальные.

Габриэль попытался поддержать Галена, но генерал рявкнул на него так, что было слышно на другом берегу:

– Что ты меня, как девку, лапаешь? – и переправился не хуже прочих. Если подумать, ничего удивительного: объездивший полмира генерал наверняка успел повоевать и в горах.

Последним перебрался Габриэль и плюхнулся рядом с ними.

– Холодновата водичка-то, – заметил он, выливая воду из сапог.

– Ничего, зато помылись, – откликнулся Лориан, – а то рядом с тобой уже мухи дохнут.

Габриэль, не найдя, что ответить, кинул в него камешком. Разведчик легко увернулся.

– Башню от Аркенайна отломи, – ласково посоветовал он. – Тогда, может, не промахнешься…

Братья все время поддразнивали друг друга. Гален не обращал на это внимания, потому что их перепалки никогда не переходили в ссоры, однако сотник был иного мнения.

– А ну, хватит! Сейчас обоих домываться суну, – прикрикнул он и поднялся: – Пошли, чего зря штаны просиживать!

Дорога была приемлемой разве что с точки зрения горного барана: сплошная стена кустарника, под ногами камни разной величины и формы, попробуй приноровись! Габриэль уверенно пробирался в зарослях впереди, за ним следовал сотник, потом генералы и еще десяток пограничников, Лориан, сторожко прислушиваясь, шел сзади. Прошло больше часа, прежде чем они вышли к месту, откуда можно было увидеть вход в замок. Энтони, едва взглянув, расхохотался чуть ли не навзрыд: мощную каменную арку перекрывали кое-как сколоченные из досок ворота. Отсмеявшись, он оглянулся на пограничников. Те улыбались: Габриэль чуть иронически, Квентин, по своему обыкновению, радостно скалился.

– Вы знали, какие здесь ворота! – Гален смотрел искоса, явно не решив, злиться ему или тоже засмеяться. – Зачем тогда нас сюда потащили?

– А как же! Само собой, знали! – окончательно развеселился сотник. – Но ведь показать-то надо было. Вон милорда повеселили, значит, не зря шли…

Вот ведь наглецы! Но попробуй рассердись на таких – выставишь себя дураком. Так что Гален только рукой махнул.

…Штурм замка занял не более часа. После первого десятка разрывных снарядов, выпущенных по двору, разбойники со стен исчезли, и тогда пехотинцы подошли по дороге к воротам и попросту высадили их бревном. Прорвавшись, солдаты тут же разбежались по коридорам и переходам. Минут через двадцать подбежал ошарашенный ротный:

– Ваша светлость… Никого!

– Как – никого?! – не понял Энтони.

– Ни одной живой души… Как сквозь землю провалились. И вправду заколдованное место, не зря все говорят.

– Ну вот что, – разозлился Бейсингем. – Я сейчас тоже начну проявлять колдовские способности. Если вы не найдете, куда они провалились, то из ротного с одного заклинания превратитесь в капрала. Ясно?

Четыре сотни солдат обыскали весь замок, каждый его уголок, но разбойники исчезли бесследно.

– Собаку надо, – подумав, решил Бейсингем.

У пехотинцев было несколько собак, которых солдаты от нечего делать обучали разным штукам. Решив, что они могут сойти за ищеек, Энтони приказал послать за ними, а пока, вместе с Галеном и его неизменными ординарцами, отправился осматривать новоприобретенный трофей.

Если прочие замки были несложны по планировке, то в Аркенайне самому Хозяину впору заблудиться. Аркенайн был не замком, а средних размеров крепостью с многочисленными службами, конюшнями и огромным запутанным домом. На этом месте существовали какие-то строения и до ордена, потом, судя по кладке, братья несколько раз надстраивали древнее здание спереди и по бокам, оставив нетронутой лишь ту часть, что выходила к стене. Нравы эпохи были простыми, но все же в дни орденских праздников в Аркенайне собиралось несколько сотен человек, и всех требовалось где-то разместить. После разгрома ордена здесь еще долгое время жили вольные бароны, и каждый новый хозяин также добавлял к зданию что-то свое, в меру сил и богатства.

Внешне архитектура Аркенайна больше всего напоминала королевский кремовый торт – стен почти не видно из-под множества пристроек, надстроек, каких-то балкончиков и башенок. Внутри было не лучше – коридоры разбредались в разные стороны, как пещерный лабиринт, то и дело вдруг возникали неожиданные переходы и ответвления, ведущие в какие-то комнатки и каморки. Три ступеньки вниз, пять вверх, десять шагов вбок, а там проход и еще один коридор неизвестно куда…

Проплутав с полчаса, они, наконец, продрались сквозь это хитросплетение и вышли в старую часть замка. Ее архитектура соответствовала времени рождения ордена: невероятно толстые стены, узкие и низкие коридоры, крохотные окошки, за которыми, впрочем, давно уже не было вольного света, а непременно какая-нибудь стена или комната.

И тут Энтони обратил внимание, что с Галеном творится что-то странное. Генерал преобразился: то ступал бесшумно, под стать пограничникам, то, наоборот, выпрямлялся, не шагая, а шествуя, с торжественно-сосредоточенным лицом, пару раз слегка поклонился стенам и все время что-то напевал. Пограничники, глядя на него, пересмеивались: они явно понимали причину столь странного поведения, Бейсингем же попросту недоумевал.

Потом коридоры стали шире, своды поднялись так, что Энтони, даже вытянув руку, уже не мог достать до потолка, в стенах появились ниши, а в комнатах – возвышения. Наконец, они вышли в широкий коридор, который, свернув несколько раз направо, привел их в большой зал без окон. Жалкий свет двух факелов в руках пограничников терялся во тьме. Бейсингему показалось, что это зал для пиров: по бокам – галереи, посередине длинной стены вделан очаг, в дальнем конце ему удалось разглядеть возвышение, словно бы для почетного стола.

Лориан нашел в нише у входа связку факелов, скользнул вдоль стены, зажигая их и ставя в поставцы. Зал осветился. Габриэль присвистнул, Гален остановился и нахмурился. Энтони, присмотревшись, заметил, что колонны галерей вплотную примыкают к стенам, спереди между ними – металлические решетки, в сами колонны вделаны кольца.

– Что это? – спросил он.

– Ничего хорошего, – мрачно бросил генерал. – На востоке я такие вещи видел, но чтобы в орденском замке… Я был о братьях лучшего мнения.

– А что особенного? – пожал плечами Лориан. – Ясно же: тюрьма, в клетках узники сидят, посередине – пыточный стол. Одного допрашивают, остальным видно и слышно. Пока до пыток дойдет, человек уже на все согласен. В Мойзельберге есть такие тюрьмы…

Посередине зала, и вправду, находилось еще одно каменное возвышение, наподобие стола. Разведчик подошел, потрогал вделанные по углам кольца, колупнул ножом покрывавшую камень темную корку

– Кровь, однако… – заметил он. – Не слишком свежая, но и не старая.

Гален прошелся вдоль стен, украшенных затейливым каменным орнаментом, барельефами и медальонами с изображениями геральдических зверей. Поднося факел вплотную, попытался разглядеть их подробнее.

– Смотри, Тони, какие очаровательные создания! Такое приснится – будешь собственной спальни бояться…

Среди существ, изображенных на барельефах, самой безобидной была двухголовая женщина с восемью руками: когти ее доставали до колен, а клыки – до подбородков. Она попирала ногой толстого змея с крыльями и добрым десятком человеческих ног, змей, в свою очередь, дрался с существом, представлявшим собой сложную помесь орла, льва и крокодила. Налюбовавшись на древних чудовищ, Энтони обрадовался прибитым к стенам бронзовыми штырями медальонам, как родственникам, тем более что разглядел среди двух десятков зверей знакомые персонажи:

– А вот это явно след мейерских времен. Похоже на символы герцогских домов Трогармарка. Тур Монтазьенов, лев, медведь… ага, волк… а вот и бык Оверхиллов. Нет только единорога, знака дома Баррио, но Баррио – новая знать. Любопытно… Какие странные знаки! Вроде бы они, и в то же время какие-то другие – должно быть, древнее начертание… Так что придется тебе извиниться перед братьями, Терри: тюрьмы гербами не украшают. Решетки, по-видимому – память о каком-нибудь из вольных баронов. У них иной раз бывали весьма мрачные вкусы.

– Не сходится, Тони. – Гален наклонился, осматривая колонну. – Видишь, прутья вделаны в кладку. Я же говорил, что видел такое на Востоке. Это древний храм, а в клетках содержали жертвы. Тройная выгода: и место экономится, и узники все время на глазах, и объяснять им ничего не надо. А братья, должно быть, и вправду здесь ели. Крепкие, однако, у них желудки…

– Они не были сентиментальны, – пожал плечами Энтони и потянул на себя решетку. Та с жутким скрежетом повернулась. – Ого, и петли целы…

Их изыскания прервал Габриэль, испустивший столь затейливое ругательство, что оба генерала невольно повернулись к нему. Пограничник смотрел на потолок. Энтони, проследив его взгляд, выругался не менее смачно.

– Смотри-ка, Терри, как наши разбойнички развлекались!

Лориан тоже взглянул вверх и омахнул лицо знаком солнца, тот же жест повторил и Габриэль, да и Бейсингем едва удержался. На потолке мерцающей в свете факелов бледно-зеленой краской было нарисовано лицо: угадывались раздутые ноздри, толстые, изрядно вывороченные губы, жесткие курчавые волосы.

– Тьфу, пакость такую рисовать! – плюнул Лориан. – Вот уж точно, заняться нечем. И как только они туда забрались?

– Что вы вскинулись? – удивился Гален. – Кто это такой?

– Терри, вообще-то этот красавчик – сам Хозяин, – ответил опомнившийся Энтони. – Только уж больно какой-то несимпатичный, сейчас его рисуют несколько покрасивее.

Лориан еще раз сплюнул.

– Они ребята веселые, любят поразвлечься. Растянут человека для пыток, да не просто так, а лицом к Хозяину – мол, понял, куда попал? Лучше сразу на все соглашайся… Наши им иной раз попадались, так что с ними делали… Ну, да и мы их не щадим!

Они выбрались, наконец, из мрачного зала и пошли дальше, изучая старинный замок. Наконец, очередной коридор вывел их в небольшой четырехугольный зальчик с дверью. Дальше ходу не было.

Дверь оказалась не деревянной, а каменной, на могучих бронзовых петлях – должно быть, потому и сохранилась. Сквозь узкие окна под самым потолком проникал свет, но Энтони все равно поднес факел. Огонь осветил знак, выбитый на камне: стрела и перед ней круг. Он с усилием потянул дверь, и та распахнулась.

Увиденное заставило их оторопело остановиться. Довольно большая круглая комната шла скругленным конусом от самой земли, заканчиваясь наверху отверстием, в которое было бы видно небо, если б не пристроенный сверху навес для защиты от дождя. Посередине – возвышение в человеческий рост с ведущей к нему каменной лестницей. Больше всего странное помещение напоминало печь – но печь внутри замка, да еще такая громадная?

Эта мысль пришла в голову не одному Энтони.

– Похоже на печку, – проговорил Лориан. – Интересно, зачем такая…

– Драконов жарить! – огрызнулся Гален.

Генерал был зол и насторожен и оглядывался по сторонам так, словно искал угол, из-за которого на них кинутся.

– А тяга-то есть, и хорошая, – не унимался пограничник. Действительно, огонь факела в его руках целеустремленно рвался вверх. Пока Бейсингем оглядывался по сторонам, Гален подошел к стене. Никаких барельефов на ней не было – ровная поверхность, покрытая черным налетом. Он колупнул ножом, осмотрел кладку и присвистнул:

– Тони, этой стене не восемьсот лет. Скорее, тысяча восемьсот. Так камни не кладут уже полторы тысячи лет. Смотри, она сложена из тесаных камней почти без раствора…

От созерцания стены их отвлек Габриэль.

– Глядите-ка! – крикнул пограничник.

Напротив единственного окна, на чистой, не покрытой копотью стене чем-то темным, скорее всего, также копотью было нарисовано уже знакомое им лицо. Энтони остановился, рассматривая изображение. Здесь Хозяин выглядел куда красивее и значительнее, чем на потолке странного зала: прямой нос и рот, миндалевидный разрез глаз, чуть изогнутая линия бровей, и волосы не жесткие и курчавые, а падающие темной глыбой на невидимые плечи. Изображен он был небесталанно, особенно впечатляющим получился взгляд, мрачный и пронзительный. Энтони вгляделся, пытаясь понять, как это удалось сделать.

Все накатилось внезапно: вокруг потемнело, коротко и зло свистнул ветер, в ноги ударило жаром. Где-то наверху возник голос, звучный и холодный.

– Иди ко мне, мой прекрасный рыцарь! – звал он. Энтони рванулся, но омерзительная слабость оплела, как паутина. Противиться не было сил. А голос все звал, с каждым словом Бейсингем ощущал дыхание его обладателя – нестерпимо жаркое и в то же время пронизывающе холодное. И вот уже он летит стрелой в горячую тьму, а впереди огненный круг мишени. Сейчас стрела ударит в цель, и тогда…

…Первым ощущением было прикосновение холодного и шершавого. Когда в голове чуть-чуть прояснилось, Энтони понял, что это камень. Он стоял, прислонившись к стене коридора, ноги подгибались, Гален поддерживал его… ну, если быть точным, то просто держал, а Габриэль прижимал лицом к камням.

– Сейчас, эйнеро, сейчас он отойдет. От холодненького… Бейсингем тряхнул головой и оттолкнулся от стены, успев отметить и то, что Габриэль называет генерала «эйнеро», что значит «большой атаман», и то, что Лориан не участвует в событиях, а стоит посреди коридора и ругается самыми черными словами. В лице Галена не было ни кровинки, да и пограничники выглядели немногим лучше. Габриэль протянул фляжку, Бейсингем покорно глотнул и выпрямился, пытаясь справиться с противной дрожью в коленках.

– Идти можете, ваша светлость? – прервав поток брани, спросил Лориан.

Энтони чуть подумал и кивнул.

– Тогда пошли отсюда, – сказал пограничник и двинулся по коридору.

По правде говоря, спорить с ним никому не хотелось.

Полчаса спустя, когда они сидели во дворе, подставляя лица солнцу, все происшедшее могло бы показаться дурным сном, если бы плечи и спина не набухали жгучей болью. Едва они вышли, Габриэль тут же побежал куда-то и через минуту вернулся, неся запасную рубаху.

– Наденьте, ваша светлость, – смущенно произнес он. Бейсингем повиновался, с тупым изумлением разглядывая рубашку, которую с него сняли: на спине она была располосована на длинные лоскутья, красные кровяные пятна уже начали темнеть.

Они уселись прямо под стеной в тени, пограничники расположились неподалеку. Теодор рассеянно рисовал что-то на земле: палочка, несколько косых линий… Получилась стрелка и круг. Он взглянул на картинку, вздрогнул, быстро ее стер и повернулся к Энтони.

– Что с тобой было?

– Да я сам не понял. Просто худо, и все. Сразу и очень худо… Мрачное место. Ты ничего неприятного не почувствовал?

– Неуютно, конечно, но и только, – пожал плечами Теодор. – Не знаю, с чего уж там в обморок падать. Надо было видеть: разглядываем мы эту разбойничью фреску, и вдруг смотрю – ты прямо на глазах белеешь, взгляд пьяный, вот-вот упадешь замертво. Лориан факел между нами и стеной поднял и как крикнет: «Тащите его отсюда!» Тут, знаешь, было не до субординации, я, как новобранец, без рассуждений, хватаю тебя с одной стороны, Габриэль с другой, и в коридор. А ты уже совсем белый, глаза закатываются. Лориан кричит: «Держите! Не давайте ложиться!», вытащил плетку и как начнет тебя хлестать. Я дернулся было остановить, потом думаю, что ему виднее… И вправду, виднее оказалось, – он махнул рукой и натянуто усмехнулся. – Еще говоришь, что я чувствительный. Молчал бы уж…

Не давая Энтони и слова сказать в ответ, Гален повернулся и заговорил с пограничниками.

– Слушай, Габриэль, я давно хотел тебя спросить, да все к слову не приходилось. Ты же младший брат – почему кровник ты, а не старшие?

– Что? – Габриэль удивленно вскинул голову. – Кровник – это как?

– У эзрийских горцев есть такой обычай: кровная месть. Когда убивают человека твоего рода, то надо отомстить: убить кого-нибудь из рода врагов. И вот когда горец исполнит этот свой долг, он шьет себе красные сапоги и ходит гордый – до тех пор, пока самого не убьют. Я думал, у вас такой же обычай…

– Не… – мотнул головой пограничник, оглядывая сапоги. – Это мне Лориан из Мойзельберга привез.

– Девок охмурять! – хохотнул разведчик.

– Хочешь, тебе обратно отдам? – вдруг обозлился Габриэль. – Тебе нужнее…

Энтони удивленно повернул голову: внезапная вспышка пограничника выходила за пределы отношений, принятых между братьями.

– А что? – спросил он. – Ты девок не любишь? Квентин расхохотался:

– Еще как любит! Только нельзя ему больше. Отгулялся, охмурил уже, кого успел. Женили мы его весной…

– Младшего раньше старших? – удивился цыган. – На что ж это похоже?

– А что старшие? Я уже восемь лет женат. Детишек уже… – сотник хотел небрежно, как всегда, усмехнуться, но улыбка вышла гордой и радостной, – трое…

Лориан хмыкнул.

– Может, и четверо уже… – слегка покраснел Квентин. – Все равно, пока имени не нарекли, считается, что трое. А Лори у нас беглый…

Гален тоже засмеялся.

– Хо! Как и я! Родная душа…

– Его отец женить собрался. Лори говорит: «Нет!» А батя говорит: «Да! Еще не хватало, чтоб я тебя спрашивал!» Батя у нас крутой по характеру, ну да Лори тоже… Они как сцепятся, так словно два жернова, все вокруг в пыль стирают, лучше не подходить.

– Ну, и чем дело кончилось? – поинтересовался Гален.

– А тем, что батя за плетку схватился, а Лори вышел за дверь – и с концами. Оказалось, ушел в Мойзельберг.

– Так вот откуда знание мойзельских тюрем! – усмехнулся Энтони.

Лориан искоса взглянул на него, но промолчал, откинулся спиной на камни, глядя в высокое небо с редкими облаками.

– Два года там пропадал, – продолжал Квентин, – потом вернулся. Сапоги, вот, брату принес, Габи у него всегда из младших любимчиком был. Батя плюнул да больше его не трогал.

– Потому что женюсь, когда захочу и на ком захочу, – проговорил Лориан и завозился, устраиваясь поудобнее на жестких камнях двора. – Без всяких сапог. Износятся сапоги – что потом делать?

– Детей! – фыркнул Квентин. – С детишками куда она от тебя денется?

Лориан ничего не ответил. Он лежал и загадочно улыбался, глядя в небо.

– Есть ведь зазноба-то… – шепнул Галену Квентин, искоса глядя на брата. – По всему видно, есть. Только разве он скажет…

– Сотник, вон, бежит, – прервал их Габриэль. – Сияет как медный грош. Не иначе, нашли что-то…

Давешний пехотный лейтенант подбежал, запыхавшись, вытянулся и радостным голосом закричал:

– Нашли, ваша светлость! Нашли! Они в стенку ушли. Собаки на стену лают…

– И никакой чертовщины! – звонко, хотя все еще несколько принужденно, рассмеялся Энтони. – Всего лишь в стену! Пойдемте, Теодор, посмотрим, что за привидения обитают в Аркенайне…

…След, взятый собаками, уходил в тупик, которым заканчивался один из коридоров. Здесь, в самой старой части замка, немало было недлинных тупичков с нишами. Такие часто встречались в древних храмах: раньше в них ставили статуи богов, а в ниши – свечи, цветы и курения. Сейчас, естественно, ни статуй, ни свечей, ни цветов не было.

Энтони подошел к нише и, взяв кинжал, принялся проверять пол, пытаясь вытащить небольшие плитки, которыми он был вымощен. Вскоре одна из плиток во второй нише поддалась. Он засунул руку в образовавшееся отверстие, что-то там крутанул, потом нажал на стену тупика, и та с легким шумом повернулась.

– Прошу! – с небрежной улыбкой указал он на открывшийся проход, за которым круто вниз уходила лестница.

Преследовать разбойников было уже поздно, однако солдаты все равно, прихватив факелы, кинулись в подземный ход – просто для порядка. Энтони шагнул было за ними, но Гален остановил его:

– Не надо, пусть сначала пройдут солдаты. А потом и мы прогуляемся. Расскажи пока, как ты его открыл. Ты что, знаешь Аркенайн?

– Ничего подобного! – засмеялся Энтони. – Но я знаю свой собственный замок. В нем восемь тайных ходов, и еще невесть сколько в замках наших знакомых. Все тайные ходы, в общем-то, устроены одинаково. Самый большой секрет тут – их местонахождение, остальное просто. Это только в легендах есть поворачивающиеся статуи, фрески, где надо дотронуться до руки святого, и прочая романтика. На самом деле механизм один и тот же: дырка, а в ней рычаг или поворотник. Главное – найти дырку. Это тоже несложно. Либо деталь облицовки, либо плитка пола рядом с ходом, причем в таком месте, где на нее не нажмут или не наступят случайно. То есть в нише. К механизму должен быть доступ как с той, так и с другой стороны, поэтому если ход идет вниз, надо искать тайник в полу, если прямо – в стене. Поскольку мы находимся у наружной стены замка, то ход может идти только вниз. Значит… – он рассмеялся: – Видишь, Терри, тут, как и везде, все просто, если знаешь основной принцип…

Внезапно лекция об устройстве подземных ходов была прервана. Из потайной двери вылетел солдат, за ним другой, снизу слышались топот и крики.

– Ну, что там еще такое? – недовольно спросил Энтони.

– Привидение, ваша светлость! – задыхаясь, выпалил совсем молоденький солдатик с перепуганным веснушчатым лицом. Мы шли, а оно как встанет, как завоет…

– Ну что ж, привидение – это тоже обычно… – вздохнул Энтони. – Пойдем, Терри, теперь без нас уже не обойдется…

Лориан остался наверху, охранять вход, а они вместе с Габриэлем, приказав солдатам следовать за собой, отправились вниз. Те, правда, поначалу не хотели лезть обратно, но вслед за командующими все же пошли. Пока они спускались по бесконечной лестнице, Энтони вспоминал…

Осень, Оверхилл. Ему девять, Валентину тринадцать. Брат приехал в свой первый отпуск, вместе с отцом. Поначалу он очень важничал и ужасно гордился мундиром и шпагой, но потом переоделся и стал прежним мальчишкой. До сих пор братья не решались соваться в тайные помещения – страшно все-таки. Но теперь, будучи уже почти офицером, Валентин осмелел, и в один из дней они с Энтони, предварительно выучив наизусть план секретных ходов замка Оверхилл, решились на экспедицию.

Сначала все шло хорошо. Спустились по лестнице, прошли коридором, потом была еще одна лестница – и тут они увидели привидение. Самое настоящее. Туманная белая фигура, заунывный вой и ритмичное постукивание. Энтони замер, потеряв голову от страха. Валентин схватил его за руку, и они с отчаянным визгом помчались по переходам, причем без пяти минут офицер верещал не хуже девятилетнего брата. Они выскочили из секретной двери, с криком пробежали по коридору и… натолкнулись на отца. Тот лишь взглянул, и оба сразу замолчали. Валентин вытянулся, а Энтони, всхлипывая с перепугу, уставился в пол.

– Ну, и что это за вопли? – спокойно спросил отец. – Я жду ответа. Валентин, что случилось?

– Там… Там привидение! – выдавил брат.

– Где? В гостиной? В детской? Оба молчали.

– Понятно! – все так же спокойно подытожил генерал Бейсингем. – Значит, вы лазали по тайному ходу. Без разрешения. Что за это полагается?

Энтони всхлипнул еще горестней. За это полагались розги.

– Десять за то, что полезли, куда нельзя, двадцать за то, что испугались. Валентина, чтобы не позорить, я выпорю сам, так уж и быть. Энтони – как обычно. А теперь идемте.

Он вытащил из подсвечника на стене свечу и шагнул вперед.

С отцом, конечно, было не так страшно. Но подходя к месту, где обитал призрак, мальчишки все же на всякий случай спрятались за его спину. Генерал остановился возле белой фигуры.

– Это ваше привидение? – спросил он.

– Да, – шепотом ответил Валентин. Энтони лишь кивнул.

– Дотроньтесь до него…

Оба отчаянно замотали головами.

– Еще десять розог каждому… – сухо сказал Бейсингем – старший. – Соленых. Считаю до пяти и набавляю еще десять. Раз…

Энтони первый, дрожа, приблизился и дотронулся до белого пятна. Ладонь коснулась шершавого камня.

– Объясняю! – насмешливо сказал отец. – Ваше «привидение» – стена, выложенная белым камнем. Свет на нее попадает из потаенных окон. Воет особая раковина, улавливающая ветер, а стук – это просто дождь. Все вместе предназначено для того, чтобы пугать глупых мальчишек и суеверных слуг…

…Так же насмешливо, как отец говорил тогда с ними, Энтони объяснил солдатам причину их паники – нынешний «призрак» оказался той же самой страшилкой. Миновав его, они с Галеном, коль уж все равно спустились, пошли вместе с солдатами дальше по коридору.

– Все везде так одинаково! Одни и те же механизмы, одни и те же страшилки. Даже ловушки те же самые. Впрочем, здесь их быть не должно, это явно ход для своих. А как было у вас в Гальяно?

Гален остановился. Энтони обернулся: генерал смотрел на него долгим упорным взглядом, нехорошо смотрел, недобро. Бейсингем, впрочем, глаз не отвел, глядел спокойно и чуть насмешливо.

– Зачем ты это делаешь, Тони? – спросил, наконец, Гален.

С тех пор как они перешли на «ты», Энтони все время расспрашивал Теодора о Ваграу о цыганских обычаях. Тот морщился, но отвечал, однако чаша его раздражения все наполнялась, наполнялась, пока, наконец, не переполнилась в этом темном коридоре. Они были одни, солдаты ушли вперед. Энтони жестом попросил отойти Габриэля.

– Как бы тебе объяснить… Общая цель кампании – чтобы ты перестал вскидываться, когда тебя называют бароном. В таких случаях лучше всего поправлять: «Я не барон, сударь! Я бастард». Можно с улыбкой. И обязательно спокойно. Увидишь, отстанут мгновенно. А поскольку любая кампания нуждается в подготовке, я этим и занимаюсь. Если ты считаешь, что я слишком назойливо лезу в твои дела, стоит только сказать – я перестану…

Он снова взглянул на Галена и улыбнулся как можно более весело и открыто. Тот опустил глаза и недовольно буркнул:

– Кто-то, кажется, говорил, что не носится с чужими переживаниями! Другого за такие фокусы я бы на дуэль вызвал. Ладно, лезь и дальше. Авось привыкну…

– Тогда пойдем. Судя по воплям, наши солдатики добрались до выхода.

…Действительно, за поворотом они увидели свет – правда, ни неба, ни зелени в отверстии не было. Ход упирался в огромную каменную глыбу, сбоку оставалась неширокая щель.

– Уф! – сказал, протиснувшись через нее, Энтони. – Боюсь, маркизу Актэфорца этот трюк бы не удался. Сидел бы здесь, пока не похудел…

Они выбрались на склон ущелья и осмотрелись. В этом месте каменные глыбы громоздились в таком беспорядке, что за два шага даже и представить себе нельзя было, что где-то тут есть ход в замок. Склоны густо заросли терновником, относительно бескровный путь шел лишь вверх по каменной осыпи.

Солдаты собрались у ее подножия, охранять ход никого не оставили. Бейсингем хмыкнул про себя. Ну и вояки! Сейчас он им покажет…

– В заросли они ушли! – воскликнул лейтенант, показывая на пролом в кустах. – Что прикажете делать? Пойти по следу?

– По следу! – кивнул Энтони. – Прямо в гости к мойзельскому королю. Полдня прошло. Возвращаемся, – и занялся воротником рубахи.

Он собирался всего лишь подтянуть воротник, но вместо этого затянул узел, чертыхаясь, добрую минуту с ним возился, наконец, распустил, завязал и поднял голову. Солдаты по-прежнему топтались рядом, лицо лейтенанта стало пунцовым.

– Ну что? – недовольно спросил Бейсингем. – В чем дело? Вы решили, кто идет первым?

Солдаты молчали. На Теодора Энтони не смотрел, однако генерал также притих. Тогда Габриэль кошачьим шагом подошел к валунам.

– Стало быть, один из нас, ваша светлость. Или вы, или я…

– Я пойду первым. – Энтони отлично понимал, что Габриэля проверять не приходится, уж пограничник-то дорогу запомнил. – Остальные прогуляются поверху.

Солдаты приуныли. Путь по каменной осыпи вверх, а потом вниз по крутому склону, займет несколько часов. Впрочем, сами виноваты, нечего было зевать. Вояки!

Бейсингем повернулся и шагнул в хаос каменных глыб. Изрядно смущенный Теодор двинулся следом, Габриэль замыкал шествие. Когда они протиснулись узким проходом, Энтони, попросив пограничника посветить, принялся ощупывать камни свода. Его спутники наблюдали с сосредоточенным интересом.

– Вообще-то я думал этот ход завалить… – задумчиво сказал Теодор. – Но закрыть, конечно, лучше. Ты думаешь, получится? Сколько уже лет этому механизму…

– Полагаю, лет восемьсот, – ответил Энтони рассеянно. – Но делали его на совесть, как и замки строили на совесть, не то что современные дома.

Засунув руку за боковой откос арки, Энтони нащупал камень, который, вроде бы, можно было вытащить.

– Хочешь попробовать? – спросил он Теодора.

– Наконец-то догадался, – отозвался тот. Не стану же я тебя просить, как мальчишка.

– Там должен быть поворотный рычаг. Открыть – по ходу солнца, закрыть – против.

Гален долго приноравливался, потом с невнятной руганью вытащил руку.

– Повернуться-то повернулся, а толку…

– Сейчас попробуем… – Энтони потянул на себя торец арки, и кусок стены неожиданно легко сдвинулся. Перед ними оказался обычный камень, так, словно бы проход упирался в горную породу. Энтони засмеялся, отворил каменную дверь снова и закрепил поворотник. – Вот и все.

– А можно мне? – спросил Габриэль.

Получив разрешение, пограничник вставил камень на место, долго осматривал арку и тоже вполне успешно закрыл и открыл подземный ход.

– Вы идите вперед, а я закрою, – сказал он. – Я понял, как…

Когда они пробирались обратно, Энтони не удержался и все же спросил Галена:

– Терри, а что это ты изображал сегодня, когда мы по замку гуляли? То пограничником ходил, то королем, поклоны стенкам отвешивал?

– Ах, это… – генерал хмыкнул неопределенно. Энтони был уверен, что он даже покраснел, и, если бы не темнота… – Да понимаешь, есть у меня невинное увлечение. Люблю старые рыцарские романсы. Дома ими два шкафа в библиотеке занято. А пока мы с ординарцами ехали, я заметил, что у них многие песни переделаны из старинных романсов. Ну, два дня такого разговора, а тут еще замок, я и увлекся…

– «Король-призрак»? – засмеялся Энтони.

– «Король-призрак», «Влюбленный Ростан», «Беатриса».

– А при чем тут поклоны? Что-то не припомню, чтоб хотя бы в одном из этих романсов кто-то кому-то кланялся.

– Это в старом тексте, – пояснил Гален. – Король кланяется портретам дам. Я люблю ранние варианты, они какие-то… более настоящие, что ли. Там есть строфа, которая потом выпала. Наверно, дамы восстали против нее, когда прошла мода на нежных и покорных женщин…

Он милых дам живыми знал,

Невесту в спальню провожал,

И крик младенца принимал

За вечным бабьим разговором.

Он утешал любую боль,

Он убирал из раны соль,

И, дамам кланяясь, король

Идет по темным коридорам.

– Не все понимаю… – пожал плечами Энтони. – При чем тут бабий разговор, непонятно как-то звучит, и соль, которую убирают из раны…

– Неужели у вас нет этого поверья? – удивился Гален. – Даже у цыган оно есть, хотя цыгане и не слишком верят в дороги судьбы. Считается, что когда раздается первый крик младенца, то его следует принимать молча, иначе ребенок может заблудиться и выбрать не ту жизненную дорогу. А соль… так это еще проще! Люди имеют замечательную привычку не только нанести рану, но и посолить ее, чтобы побольнее было. Кстати, кто отлично умеет убирать соль из раны, так это ты! А вот чего я, к сожалению, не знаю, – быстро продолжал Теодор, не давая Энтони даже слово вставить, – так это «Серенаду Аркенайна». Мне она как-то не попадалась, а здесь бы в самый раз… Пограничники только переделанную песенку знают, простенькую… Встает луна меж башен Аркенайна, – негромко запел он. – Горячим ветром воздух напоен…

– Мы здесь с тобою, милая, случайно под вечер оказалися вдвоем… – подхватил Энтони. Уж он-то, как и любой уроженец Трогармарка, песенку эту знал с малолетства.

От Аркенайна горный хребет отклонялся к северу, а Сана забирала к югу. Отсюда начинался степной язык, прорезанный множеством стекающих с Аккад и впадающих в Сану речек – без малого двести миль великолепных пастбищ, смыкающихся на востоке с необозримой Аккадской степью. Здесь жили пограничники, здесь ходили их табуны, снабжавшие конями почти весь Трогармарк. Дорога, уйдя от реки, шла вдоль гор – сорок миль до взбирающегося на перевал ольвийского тракта.

Закончился, наконец, бесконечный марш вдоль Аккад. Оставив позади небольшое пограничное ущелье, армия вступила на густо населенную территорию Трира и тут же остановилась на дневку, разместив части в маленьких городках и деревнях.

Дневка должна была стать показательным представлением в духе Энтони Бейсингема. Армия, одичавшая от долгого марша по безлюдным предгорьям, попадала в населенные места, где были трактиры, женщины и множество других соблазнов. Трир не считался завоеванной территорией, с его жителями следовало обращаться как со своими – но сейчас и своим пришлось бы несладко. Первый же вечер в обжитой местности, несмотря на строжайший приказ, все равно будет отмечен множеством бесчинств, на следующий день виновных примерно накажут, и после этого армию можно считать приведенной в чувство.

Балийские генералы, обожавшие Бейсингема, решили последовать его примеру и совершить точно такой же акт вразумления собственной армии. Гален фыркнул, как кот, заявил, что его касаются лишь военные дела, а взаимоотношения армии и мирного населения всецело на совести балийских командиров, и велел подать вина.

– Вино здесь скверное, – удержал его от опрометчивого шага Энтони. – Зато пиво, говорят, хорошее.

Штабы обеих армий ночевали в одном городке, командующие разместились в одном трактире и полночи, прихлебывая из глиняных кружек темное пиво, которым славились эти места, обсуждали тонкости поддержания дисциплины.

– Все настолько по-разному, Тони… – Гален, добавивший к пиву еще и изрядную дозу тайтари, слегка запинался, зато был благодушен и разговорчив. – Потому я в эти дела без крайней необходимости и не лезу… В Аркенберге за мародерство вешают на месте, а за пререкания с командиром нижний чин всего лишь получает по физиономии – и попробуй разбери, почему. Зато у тайцев с местным населением можно делать все что угодно, а если тебя угораздит… да что там, если командиру просто покажется, что ты на него косо взглянул, обдерут спину плетью до костей. И порют там всех, даже генералов. Мне Овертон несколько раз напомнил, чтобы я не забыл заранее обговорить, что телесные наказания на меня не распространяются. Но шахскому брату, я видел, раза два очень хотелось, просто очень…

– Всего два? – поднял брови Энтони. – Тогда он на редкость терпелив, этот самый брат. Был бы ты нижним чином, тебя бы каждый месяц пороли.

– Обижаешь… – Гален искоса взглянул на него и слегка покачнулся. – Самое меньшее, вдвое чаще. У тайцев я бы не выжил. А в Ваграу плетка была не в чести, приложат раз десять – двадцать, да без особого умения, на следующий день как новенький. Я под плетью песни пел – цыганские, таборные…

– Погоди… Каким образом?! – Бейсингем даже протрезвел слегка.

– Обыкновенным. Дворянство я получил в семнадцать лет, вместе с отцовским именем и офицерским чином. А до тех пор очень даже подлежал, а уж при моем-то характере… Не одно, так другое, не драка, так лейтенантика какого-нибудь пошлю подальше. Только потому, что был сыном генерала, так легко все с рук и сходило. Однажды только не сошло. Мы тогда в лагерях были, и к отцу приехал его друг, тоже генерал. И как-то он со мной очень уж высокомерно обошелся, да еще при всех. На что я был привычен к генеральской спеси, но тут и меня задело за живое. И вот я дождался, когда они с отцом оба уснули – а выпили они в честь встречи крепко, – стащил у гостя мундир, саблю и сапоги, и повесил на дуб. У нас здоровенный такой дуб стоял посреди лагеря, и вот пристроил я все это на самую верхушку…

– Погоди! Так это был ты? – Энтони прыснул, подавился пивом и надолго закашлялся. История с ординарцем, который затащил на дерево экипировку оскорбившего его генерала, кочевала из одной армии в другую. В одних вариантах это был всего лишь мундир, в других дело дошло чуть ли не до подштанников, и голый генерал прыгал под деревом, требуя наказать виновного. – Подумать только, с каким человеком за одним столом сижу!

– Я и сам был собой доволен… до утра. Потом я, по правде сказать, о своем подвиге здорово пожалел. Никогда не думал, что отец может так рассвирепеть. Засекли меня тогда до беспамятства, отлеживался потом две недели, до сих пор еще следы остались. Тот генерал под конец экзекуции даже заступаться за меня стал. «Хватит, убьешь мальчишку!» – говорит. А отец ему: «Либо убью, либо переломлю». Так и не сбавил…

– Но ведь и не переломил, – засмеялся Энтони.

– Переломил. За что я ему, пока жив, благодарен буду. Я тогда с пехотинцами дружбу водил. Пехота у нас набиралась по городам, из всякого отребья, видел бы ты эти каторжные рожи. А мне всего шестнадцать было, я на них смотрел как на богов. Представляешь, что бы из меня получилось с такими воспитателями?

Энтони честно попытался представить и не смог, лишь плечами передернул.

– Я вот тоже, как подумаю, так вздрагиваю. Но отца я знал, он от своих слов не отступался, так что пришлось покориться. Зато потом, когда я лейтенантом стал, он мне этих же парней в подчинение дал, это был мой первый взвод.

– Ого! – уважительно хмыкнул Энтони. – Ну и как, справился?

Гален взглянул искоса, старательно изображая обиду, но не выдержал роли и широко улыбнулся.

– Ну, сначала-то пришлось кулаки ободрать. А потом ничего, объездил… Так что, милорд, моя шкура дубленая, не то, что твоя.

– Обижаешь… – в тон ему ответил Энтони. – Я, между прочим, могу назвать своих предков до тридцать шестого колена – и все военные, так что прерывать традицию было некому.

– Какую традицию? – не понял Гален.

– Кто жалеет розгу, тот портит ребенка. Поэтому я, как любой отпрыск Бейсингемов мужского пола, попробовал первые розги шести лет от роду, а последние получил за день до первого чина. Валентин, средний наш брат, был шкодлив невероятно, так отец его однажды выпорол, уже когда он корнетом был…

Брови Галена удивленно взметнулись:

– Это как?

– А вот так! Приказал: «Ложись, а то слуг позову!» – дело было в замке, не в армии. Не знаю, что Валентин тогда учудил, он не рассказывал, но вообще-то братец мой был юношей, на многое способным… Так что всыпал ему отец полсотни розог собственноручно, и на чин не посмотрел. А рука у него была тяжелая…

По лицу Энтони скользнула тень, он замолчал, надолго припав к кружке. Но и Теодор не спешил с ответом. Наконец, поднял голову и усмехнулся:

– Наши отцы были суровее нас. Может быть, и вправду род человеческий вырождается. Не могу представить себе, чтобы ты собственноручно кого-то порол, даже собственного сына, и вырастет он у тебя шалопаем…

– Ну-ну… – лукаво посмотрел на него Энтони. – Не можешь представить… Ничего, завтра разочаруешься. Если мне все верно доложили, познакомишься с одним милым обычаем трогарской армии – кстати, ввел его мой прадед, Леопольд Бейсингем. Как ни странно, обычай сей популярен и принимается нижними чинами, я бы сказал, даже с воодушевлением.

– Какой обычай? – вскинулся Гален. – Опять хочешь меня удивить?

«Можно подумать, это так трудно!» – фыркнул про себя Бейсингем, но сдержался и продолжил все так же невозмутимо:

– Видишь ли, национальный характер – вещь довольно своеобразная. Взять мойзельцев – они так чертей боятся, что на собственных пастбищах не показываются. А трогарцам все нипочем, их не то что чертями, а и самим Хозяином не напугаешь. Но у нас есть свои особенности. В трогарской армии тяжелые наказания не приняты…

– Ну и правильно, – пожал плечами Гален. – Солдат должен воевать, а не валяться после порки в телеге.

– Зато для трогарцев очень важна честь, и не только для дворян, но и для простолюдинов. Они даже к боли не так чувствительны, как к позору, на этом и наказания основаны. Хоть это и своя территория, парочка насильников завтра обязательно найдется. Так оцени: их порют публично, и в чем мать родила.

Гален присвистнул.

– А что? – продолжал Энтони. – Это как раз, я полагаю, справедливо. Грешили-то они без штанов, вот пусть и наказание так же терпят. Так, кстати, во всем Трогармарке принято: совратителей и беглых мужей тоже нагишом наказывают, да еще и подвешивают за руки, чтоб виднее. Ну, и еще один обычай имеется. – Энтони подождал, пока любопытство, отразившееся на лице цыгана, не достигло превосходной степени, и, зевнув, поднялся: – Спать хочу! Завтра сам все увидишь… Башню от Аркенайна отломи! – расхохотался он, уворачиваясь от кости, которой запустил в него Теодор.

…На следующий день войску дали выспаться, лишь около полудня начались вразумления. Вечером солдатики повеселились неплохо: мелкие грабежи, пьяные драки, в одном трактире дверь в щепки разнесли. Теперь добрых три с лишним десятка нарушителей статуса «своей территории» ожидали наказания на переполненной зрителями городской площади. Местные жители одобрительно переговаривались, солдаты с хохотом подзадоривали провинившихся товарищей, да и те, похоже, особого страха не испытывали, за исключением двоих совсем молоденьких солдатиков, бледных и дрожащих – должно быть, им предстояло первое в их воинской жизни наказание. Впрочем, мальчишки тоже держались достойно, ни один даже не вскрикнул.

Наконец, экзекуция подошла к концу. Оставалось всего трое преступников: двое насильников и унтер, укравший в трактире кошелек у офицера. Теперь дело пошло всерьез. Экзекутор перекинул через перекладину позорного столба веревку Каждому из насильников полагалось по пятьдесят плетей, и можно было не сомневаться, что уж тут экзекутор постарается: при наказании присутствовал Бейсингем, а этот вид преступлений, как всем было известно, внушал командующему особое отвращение. И действительно, первый из насильников подал голос уже в начале второго десятка, получил свою порцию плетей под непрекращающиеся вопли, и с площади его увели под руки. Когда экзекутор привязывал второго, к Энтони подошла еще довольно молодая женщина – вдова, которая подала жалобу.

– Ваша светлость, – сказала она. – Да пес с ним. Я его прощаю. Все равно уже ничего не воротишь.

Энтони искоса весело взглянул на женщину.

– Значит, красавица, будем считать, что по согласию?

– Да парень-то ничего… Если б он хоть поговорил сначала, так, может, и по согласию было бы. А то кинулся, как волк на овечку…

Это сравнение местные жители встретили хохотом – вдова никак не походила на кроткую и беззащитную овечку и была, похоже, возмущена не столько самим насилием, сколько тем, что с ней «не поговорили».

– Ну ладно, – чуть подумав, решил Энтони. – Раз по согласию, то… всыпем десять плетей за то, что дама на него пожаловалась, да и будет…

Теперь уже заржали солдаты, да так, что у коновязи шарахнулись испуганные кони. Экзекутор отпустил незадачливому насильнику десяток ударов и повернулся к последнему провинившемуся. Это был капрал, по виду лет сорока, рыжий, невысокий, коренастый и, должно быть, очень сильный, с роскошными закрученными усами. Ему всего-то назначили пятнадцать плетей, но он был бледен и дрожал не хуже новобранцев. Толпа притихла. Унтер пересек площадь и кинулся на колени перед Бейсингемом.

– Ваша светлость! – воскликнул он со слезами в голосе. – Я просил господина полковника… он не хочет! Ваша светлость…

Энтони брезгливо поморщился.

– Какая наглость! Ты, вор, смеешь меня просить?

– Ваша светлость! – капрал явно сдерживался из последних сил, еще чуть-чуть, и заплачет. – Верьте слову, пьян был, ничего не помню, как есть ничего! Хозяин подтолкнул, не иначе. Да неужели же из-за кошелька паршивого… Хоть сто плетей дайте, только не позорных, ваша светлость…

Бейсингем внимательно взглянул на него.

– Сто плетей, говоришь? Знаешь хоть, о чем просишь? Или ты думаешь, что если у меня рука не с лопату, так и силы в ней нет? Я тебя так отделаю, что неделю пластом лежать будешь. Постой-ка и поразмысли еще – может, лучше тебе взять свои полтора десятка?

Энтони повернулся и встретил недоумевающий взгляд Галена.

– Ты чего-то не понял? – рассеянно осведомился он, но в глазах не то что чертики плясали, а гарцевал сам Хозяин со своей свитой.

– Ничего не понял. Если он оправдывается, то почему просит усилить наказание? И почему вообще так мало назначили? За воровство у офицера даже в Ориньяне бы разжаловали и шкуру спустили.

– Тут есть особые обстоятельства, – пояснил Энтони. – Знаю я этого капрала: драчун и бабник, но не вор. Наверняка он действительно был пьян до бесчувствия, а кошелек ему подложили, и все это понимают. Можно ему шкуру со спины спустить, но тогда он в глазах всех будет оклеветанным и невинно пострадавшим. А командир полка все делает очень тонко. Капрала этого он не любит, и не любит сильно, именно поэтому как бы проявляет снисхождение: все, мол, понимаю, пьян был, что с него возьмешь… А для трогарского унтер-офицера получить пятнадцать плетей со снисхождением, да еще за воровство – все равно как если бы тебе за твой подвиг с генеральским мундиром отец снял штаны и посреди лагеря выпорол прутом.

– Я бы после такого застрелился. – Теодор внимательно взглянул на унтера, молча ожидавшего, когда генерал снова обратит на него взор.

– В том-то и дело. Позор невероятный, после такого в армии ему оставаться нельзя, между тем ни отпускать, ни даже разжаловать его командир не собирается. Так что нашего капрала прямо-таки вынуждают либо дезертировать, либо руки на себя наложить.

– Подонок! – поморщился Теодор. – И дурак. Ему этот капрал при первой же оказии пулю всадит.

– Командир-то? Есть такое дело. Малость подросший Шимони, и, насколько мне известно, тут замешана женщина. Сам понимаешь, когда унтер у полковника бабу отбивает, тут уже не до порядочности и не до осторожности, надо так рассчитаться, чтобы никому неповадно… Но и у капрала есть лазейка – тот самый обычай, установленный моим прадедом. Оправдаться он никак не может – кошелек-то у него в кармане нашли. Но если честь для солдата важнее шкуры, он может попросить увеличить наказание, и чтобы наказывал не экзекутор, а командир полка. Тогда позора на нем не будет. Командир полка отказался – да я еще вчера знал, что он откажется – вот капрал ко мне и кинулся. Полковник не предполагал, что я буду присутствовать при наказании, я ведь не любитель таких зрелищ.

– Занятный обычай… – усмехнулся Гален. – Я бы сказал, что его благородный человек придумал. Благородный, но очень небрезгливый. Генерал, который порет солдата…

– Сто лет назад на это смотрели проще. И, знаешь… жаль, если из-за генеральского чистоплюйства у хорошего унтер-офицера вся жизнь в свинячий навоз уйдет. На таких армия держится. Ты бы как поступил?

– Так же, как ты… – пожал плечами Теодор. – Но, к счастью, от меня этого не требуется. Судя по твоему хитрому прищуру, ты ведь еще что-то задумал, так?

– Да, есть кое-какие мысли… Ну как, – Энтони, наконец, обратил взгляд на терпеливо ожидающего капрала, – подумал?

– Хоть сотню, ваша светлость, хоть сколько… – тот смотрел на командующего с отчаянной надеждой, по щекам текли слезы.

– Ладно! – поморщился Энтони. – Сотню, так сотню! Ступай к столбу.

Бейсингем не обманул: бил он сильно, по-настоящему, до кровавых рубцов. Но капрал ни разу даже не вскрикнул, только вздрагивал. Отсчитав пятьдесят ударов, Энтони остановился.

– Не передумал? Продолжать? Тот лишь кивнул.

– Рука устала… – поморщился Энтони. – Ладно, хватит, будет с тебя… и с меня тоже. Оденься и подойди ко мне, если сможешь.

Через несколько минут бледный и враз осунувшийся унтер, слегка пошатываясь, подошел и стал перед Бейсингемом.

– Как зовут? – спросил Энтони, внимательно его рассматривая.

– Капрал Фредерик Артона, ваша светлость.

– Ольвиец?

– Только по имени. Дед был из Ольвии, служил в королевской страже, отец родился в Трогартейне, и мать оттуда же.

– Скажи уж правду, теперь можно… Ты на самом деле так пьян был?

– Богом клянусь! – капрал аж задохнулся. – Ничего не помню! Нечистый под руку толкнул…

– Ну, раз так… Служи честно, капрал. Я о тебе слышал много хорошего, поэтому и согласился своей рукой от позора прикрыть. Будешь служить хорошо, все спишется…

Энтони замолчал, подняв глаза к небу и загадочно улыбаясь, словно бы его внезапно осенила некая идея. Капрал безмолвно ожидал. Чуть помолчав, командующий заговорил снова.

– Знаешь, пришла мне в голову одна мысль. Мне нужен младший ординарец. Дело это непростое: свободы мало, обязанностей много, чести тоже особой нет, но ты мне, кажется, кое-чем обязан. Так?

– До гроба, ваша светлость! – сказал Артона, как гвоздь вбил.

– И все же неволить тебя, пожалуй, не стану, – раздумчиво продолжал Бейсингем. – Как сам захочешь. Три дня тебе даю, отлежаться и подумать. Согласишься – через три дня придешь ко мне. Откажешься – ничего худого тебе не будет, сам знаешь…

– Ваша светлость! – шагнул вперед капрал.

– Через три дня, Артона! Я же сказал… Ступай!

Когда командующие вернулись в таверну и заказали пиво, Гален поднял смеющиеся глаза на Бейсингема.

– Ты хочешь спросить меня, в чем смысл сего представления? – иронично спросил Энтони.

– Смысл представления ясен, – в тон ему ответил Теодор. – Тебе нужен не просто ординарец, а доверенный ординарец. Преданный. Офицер для этого не годится. А хорошего капрала просто так из войска не выдернешь. Служить-то он будет, но не с тем усердием, какое нужно…

– Вот именно. Я давно к нему приглядываюсь, а тут еще и Хозяин с командиром полка подыграли, а боженька, видно, спал… Ладно, ладно, не морщись, не буду больше, ты ведь у нас солнце на шее носишь… Вышло все, как по заказу, так, словно бы это я приказал кошелек подложить…

Гален потрясенно уставился на Бейсингема.

– Я же сказал: «словно бы»… По-видимому, это пересеклись твои любимые дороги судьбы. Надеюсь, что капрал через три дня появится, иначе я испытаю острое разочарование в своей проницательности и своем обаянии. Представляешь, как мы будем смотреться вместе: ты со своей парочкой пограничников, да я с этим усачом. В конце концов, я его дорого купил… терпеть не могу собственноручно кого-то пороть! За одним исключением – совратителей и насильников…

Вечером того же дня вернулись разведчики. Они нашли противника: меньше, чем в двух днях пути, в Абазе, втором по величине городе Трира, стояли несколько ольвийских полков, общим числом около пяти тысяч человек. Остальная армия, как показал захваченный разведчиками лейтенант, находилась еще в пяти днях пути, возле Ильнара, столицы края. Те, что стояли в Абазе, собирались отходить, чтобы воссоединиться с основными силами и дать возле Ильнара решающее сражение.

Глупо было бы не попытаться разбить противника по частям, но догнать свежих, отдохнувших и имеющих не меньше дня форы ольвийцев нечего было и думать. Тогда, взяв два конных полка со сменными лошадьми и посадив на коней еще полк пехотинцев, Гален рванул марш-броском и через день, на рассвете, вышел к Абазу. Он устроил несколько засад на лесной дороге, милях в пяти от города, а сам с кавалерией, когда противник наполовину втянулся в лес, ударил сзади по ничего не подозревающим ольвийцам – еще теплым, сонным, мало что соображающим в такую рань да после вчерашних проводов. Несмотря на почти двукратное превосходство противника, разгром был полным и беспощадным.

Конники ушли в погоню за сумевшей прорваться частью ольвийского войска, пехотинцы вылавливали по лесу беглецов, а на долю подошедшего после полудня со своими кавалеристами Бейсингема выпала возня с пленными, которых к тому времени пригнали на двор ратуши более восьмисот человек. Их связали попарно и небольшими группами с хорошим конвоем отправили на находившийся в тридцати милях серебряный рудник, где были каменные сараи с крепкими запорами и надежная стража. Кавалеристы ругались, ворчали, завидовали отставшей пехоте, но все равно им пришлось заняться этим муторным делом. Зато те, кто оставался в Абазе, были совершенно счастливы: пока вернутся конвойные, да пока подойдут пехота и далеко отставшие обозы, им предстояло проболтаться в этом богатом сытом городке не менее двух дней.

Жители Абаза переходить из рук в руки были привычны и что им делать, знали превосходно. Вечером к обоим командующим, уже традиционно остановившимся в одном трактире, заявилась депутация именитых граждан во главе с самим бургомистром. Они приветствовали своих освободителей от ольвийского ига, точно так же, как несколькими годами ранее приветствовали освободителей от гнета балийцев, и, узнав, что те намерены задержаться в городе, выразили желание дать в их честь праздник. Освободители, само собой, согласились, но чтобы праздник начинался не слишком рано – все хотели выспаться.

Спали на совесть. Уже перевалило за полдень, когда Бейсингем зашел к Галену и застал того полуодетым. Теодор сидел в кресле, один из денщиков причесывал его, второй гладил парадную шелковую рубашку Расчесывание генеральской шевелюры было делом долгим и явно не доставляло ее обладателю ни малейшего удовольствия. Наконец, денщик закончил, скрепил волосы пряжкой. Гален, вздохнув, поднялся с кресла и критически осмотрел себя в большом зеркале.

– Так и иди, – посоветовал Энтони. – При виде такого количества шрамов не устоит ни одна женщина.

Действительно, у постоянно воевавшего генерала рубцов было не меньше, чем орденов. Особо выделялись шрам от сабельного удара на лопатке, длинная, едва зажившая полоса от выстрела Шимони и продолговатый рубец спереди на плече. Гален был от природы крепким, с широкой костью и внушительными мышцами, и старый шрам на выпуклости плеча выглядел очень эффектно. Энтони задумался, пытаясь представить себе характер раны.

– Везучий ты. Еще одно касательное. Пуля?

– Нет, – поморщился генерал. – Клеймо.

– Что? – не понял Энтони.

– Память о загадочных обычаях востока, – нехотя ответил Гален и, знаком подозвав денщика с рубашкой, занялся одеванием.

– Я так понимаю, что ты решил поквитаться со мной, – засмеялся Энтони. – Скажи сразу, долго придется уговаривать?

– Ничего интересного в этом нет, – фыркнул Гален, ныряя в узкий шелковый кокон.

– Нет так нет… – согласился Бейсингем и, подойдя ближе, принялся наблюдать за туалетом. Дождавшись, когда голова цыгана показалась из ворота рубашки, а руки еще не попали в рукава, он задумчиво проговорил: – До чего же легко расстегиваются эти пряжки для волос! Одно движение – и причесываться придется снова.

– Мерзавец! – прохрипел Гален, барахтаясь внутри шелковой ловушки.

– И рубашку порвешь, – бесстрастно отметил Энтони, подняв руку к пряжке. – Расскажешь?

Денщик дернулся было перехватить его руку, но не посмел.

– Считаю до пяти, – улыбнулся Бейсингем. – Раз… Даешь слово?

– Даю! – рявкнул Гален. – Убери лапы!

Энтони отошел к столу, устроился на табурете и принялся пережидать поток ругани. Генерал оценил совершенное над ним насилие в два периода витков по десять. Наконец, он иссяк, взгромоздился на табурет рядом с Бейсингемом и мрачно потребовал вина. Энтони стало совестно.

– Я пошутил, – сказал он. – Не собираюсь я вытаскивать из тебя твои тайны.

– Да нет никаких тайн, – махнул рукой Теодор. – Просто не очень приятное воспоминание. Хотел, так слушай…

Он одним глотком осушил половину кружки, и, уже мягче, заговорил:

– Карьеру «блуждающей шпаги» я начинал на востоке и был тогда куда менее разборчив, чем теперь. Я уже рассказывал, что тайский шах передал меня, когда закончилась война, эмиру Дар-Эзры – тогда они были друзьями. У эмира я провел восемь месяцев. А когда освободился, мне предложили послужить еще восточнее, в небольшом горном княжестве. Тамошний князь разжился деньгами и решил, что ему нужна современная армия. Мне предлагали ее обучить. И вот представляют меня войску во дворе их главной крепости, стоят три тысячи солдат, офицеры. А рядом с князем жаровня, и в ней раскаленная железка. И толмач мне объясняет, что, оказывается, у них все, кто служит в армии, носят клеймо на плече, сообразно званию и знатности. Я, когда договаривался, естественно, об этом понятия не имел. Попытался было отказаться, но князь лишь головой покачал – мол, порядок есть порядок, да его телохранители поближе подошли, а ребятки были, скажу я тебе, из тех, что быка могут скрутить. Что было делать? Драться с ними на виду у всего войска или довести до того, чтобы завалили, как барана, и заклеймили насильно опять-таки на виду у войска? Пришлось подчиниться. Потом я клеймо, само собой, срезал, а шрам остался. Вот и вся история. Посуди сам, стоит ли она того, чтобы второй раз причесываться…

– Надо же, каких только обычаев не бывает… – покачал головой Энтони. – Хотя кое-кому наша привычка целовать дамам руки, или поднимать бокал перед тем, как выпить, или непременно ходить одетыми во всех случаях жизни… Жаль, что ты не можешь показаться дамам полуодетым – они бы тебя оценили…

– Ничего, и так оценят. – Гален повернулся к денщику, приготовившему мундир. – Если я правильно понял некоторые взгляды из-под ресниц, у дам будет возможность увидеть нас и одетыми, и раздетыми…

Энтони только засмеялся: Теодор после суток в седле и боя, едва добравшись до постели, заснул как убитый, а он все взгляды оценил еще накануне и предыдущий вечер провел очень, надо сказать, мило…

Для празднества выбрали ярмарочное поле за городом. Солдаты, кроме тех, что были в караулах, шумно гуляли на самом поле, а офицеры устроились в небольшом «зеленом дворце» – на поляне, окруженной легкой изгородью. «Дворец» осеняли горные дубы, неподалеку манил прохладой лес, в котором то и дело на некоторое время исчезали офицеры с горожанками. Само собой, и поле, и лес были еще утром тщательно проверены, и ни отставших ольвийцев, ни дезертиров не обнаружено. Так что парочки могли веселиться безбоязненно.

На поле скатерти были постелены прямо на земле, а во «дворце» стояли сколоченные из досок столы. Жители Абаза постарались: вина было вдоволь, да и водки хватало. Вскоре Энтони почувствовал, что мысли замедляют ход, явно подумывая, не расположиться ли на отдых. Кусты его не манили: он уже договорился о продолжении праздника с хорошенькой горожаночкой из тех, что были не способны отказать победителю – тем более что победитель не только силен, но и красив, и любезен.

И тут к Бейсингему подошел караульный сержант.

– Ваша светлость, цыганка к вам просится. Говорит, ей нужно видеть самого главного.

– Хорошенькая? – поинтересовался Энтони.

– Да ну… Старуха! – фыркнул сержант.

– Ну, так дай ей чего-нибудь со стола, и пусть идет.

– Я пробовал, не хочет. Ей надо видеть вас.

– Не будет мне, видно, покоя, – вздохнул Энтони, – Ладно, веди…

Однако разочарован он не был. Цыганка оказалась колоритной и привлекательной если не для мужчины, то для поэта. Смуглая старуха в немыслимо живописных юбках, из которых каждая нижняя была длиннее верхних, и с огромным количеством бус, вокруг головы повязан платок, отливающий всеми возможными и невозможными цветами, гордая, степенная и многозначительная, как и полагалось представительнице ее племени. Цыганка взглянула на Энтони и покачала головой.

– Не этот, – сказала она. – Тамино.

Энтони и сам уже заподозрил, что вышло недоразумение – ну зачем бы он мог понадобиться цыганке? Старуха подошла к трогарскому караульному, и тот, естественно, отвел ее к своему командующему. Откуда ей было знать, что «самых главных» здесь двое?

– Тебе, наверное, нужен генерал Теодор Гален? – спросил Энтони.

– Мне нужен Тамино, – твердо повторила старуха. – Сына жены моего брата назвали Теодором те, кто его украл. Я не знаю этого имени, оно чужое…

Пока Энтони разбирался в хитросплетениях ее речи, обладатель чужого имени появился собственной персоной. Гален уже слегка покачивался и явно видел мир в приятном тумане. Однако, едва старуха его окликнула, генерал взвился, словно жеребец, которого стегнули плетью. Та заговорила по-цыгански, и Теодор, сделав приглашающий жест, отошел к дальней изгороди. Бейсингем незаметно наблюдал за ними. Цыганка говорила, Гален слушал, проронив лишь несколько слов, затем достал из кармана кошелек и протянул его старухе – весь! И тут цыганка повела себя совсем уж странно: она оттолкнула деньги, сказала что-то еще и пошла к лесу. Теодор проводил ее взглядом и, отвернувшись, стал смотреть туда, где над городом солнце уже касалось крыш. Бейсингем подошел к нему.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Все в порядке, – отрывисто проговорил Теодор. – Все просто замечательно. Отойди, сделай милость…

Бейсингем пожал плечами и упрашивать себя не заставил: да пошел ты, в конце-то концов, с вечными своими переменами настроения! Неподалеку полковник Флик что-то рассказывал под взрывы хохота. Энтони подсел к веселящимся трогарским штабным и успел выпить еще стакан вина, когда, взглянув случайно в сторону леса, заметил белое пятно. Теодор направлялся к опушке. Вот он подошел к кустам: там начиналась тропка, по которой несколько минут назад ушла цыганка.

Энтони сам не понял, почему это ему не понравилось. На опушку все время уходили желающие облегчиться, чуть подальше в кустах уединялись парочки, лес казался не более опасным, чем королевский парк в дни летних балов. И тем не менее… Он не хотел, чтобы Теодор оставался один на один с этой цыганкой. В памяти всплыли рассказы про заколдованные яблоки, про волшебную петлю – накинет цыган ее на шею кому угодно, и человек идет с ним, куда поведут. Кто знает, не захочет ли старуха увести Теодора в табор – ищи потом! Мысли были пьяными и глупыми, но Энтони они казались вполне разумными, и он, как был, в рубашке и без шпаги, двинулся следом.

В кустах возле самой опушки кто-то возился, но Энтони не обратил на это внимания. Тропка лежала перед ним, длинная и прямая. И абсолютно пустая, до самого поворота шагов за двести от ее начала. Конечно, Теодор, если бы побежал, мог уже скрыться за поворотом, а догонял он цыганку, скорее всего, бегом, – но все же Бейсингему стало тревожно, и он прибавил шагу.

Все произошло мгновенно, едва Энтони миновал поворот. Он не только не смог оказать сопротивление, но даже не успел ничего понять. На него кинулись из кустов, тугая петля захлестнула шею, не давая вскрикнуть, в открывшийся от удушья рот забили кляп, на голову накинули мешок, руки скрутили за спиной. Все это заняло несколько секунд, не более, а потом его потащили на веревке, как собаку на поводке, подбадривая пинками. Бейсингем кое-как шел, спотыкался, падал, поднимался вслед за рывком веревки и шел опять. Наконец, его остановили, мешок с головы сняли, он увидел перед собой стену кустарника – по-видимому, край лесной поляны – и давешнюю цыганку. Старуха покачала головой и что-то сказала. Сзади негромко заговорили. Энтони не видел своих похитителей, они оставались за спиной, но, судя по голосам, их было не меньше шести-семи человек. Ему снова надели на голову мешок, затянув его под подбородком, швырнули на землю и связали ноги. Затем кто-то подошел и уселся сверху, рядом примостился второй, и они принялись что-то живо обсуждать.

«Ну да, – охнув про себя, подумал Бейсингем, – зачем же сидеть на холодной земле, когда можно усесться на пленника. Только я ведь так подохну…»

Но, по-видимому, похитители были достаточно опытны. Чувствовал Энтони себя ужасно. Скрученные руки мучительно ныли, кожаный мешок почти не пропускал воздуха, а кляп отбирал большую часть того, что все же попадало внутрь, так что Бейсингем был занят в основном тем, чтобы как-то ухитряться дышать – да еще и здоровенные стражи сидели сверху. Однако он не только не умирал, но даже не терял сознания, хотя ничего не имел против обморока, и хорошо бы как можно более долгого.

Энтони изо всех сил вслушивался, пытаясь понять, единственный ли он пленник на этой поляне. Что с Теодором? Неужели тоже попался, так же глупо, как и он сам? Но понять что-либо было невозможно. Вокруг переговаривались люди, всхрапывали кони, а еще один пленник, если он здесь есть, наверняка так же безмолвен и обездвижен, как и сам Энтони.

Теперь у него было сколько угодно времени, чтобы попытаться осознать свое положение. Задача эта оказалась не из легких. Бейсингем прислушивался к разговору похитителей, стараясь понять, кто они такие. Нет, это не ольвийцы и явно не солдаты. Ольвийский язык – диалект имперского, а этот – совершенно незнакомый, со слегка гортанным выговором. И говорили захватившие Бейсингема люди не по-солдатски, четко и лаконично, а небрежно и лениво, с растяжкой, с мягкой кошачьей грацией в интонациях. Их речь была чем-то неуловимо похожа на говор трогарских пограничников. Энтони еще раз вслушался и непроизвольно дернулся, тут же получив ощутимый тычок кулаком под ребра от сидевшего сверху человека. Он узнал один из этих голосов – мягкий, подернутый легкой насмешкой, как утренняя вода дымком. Узнал абсолютно точно, потому что беседа прервалась, и человек принялся напевать. «Встает луна меж башен Аркенайна», – пел по-трогарски знакомый, столько раз слышанный голос разведчика Лориана.

…Никто не придал значения отсутствию командующих – да никто, пожалуй, этого и не заметил. Мало ли зачем люди пошли в лес? Веселье на поляне продолжалось, пока к Шармийону не подошел капитан балийского штаба.

– Господин генерал, – сказал он громко, так, что все услышали и примолкли, – кажется, что-то случилось.

Капитан показывал на опушку. Оттуда шли пятеро солдат в бутылочно-зеленых трогарских мундирах, шли быстро, совсем не по-праздничному лица нахмурены. Посередине, в их кругу, находился генерал Гален. Есть такое выражение: на человеке лица нет. В эту минуту генерал выглядел именно так.

Едва они подошли, как их окружили и забросали вопросами. Гален хотел было что-то сказать, но лишь, судорожно глотнув, оттянул рукой ворот рубашки и взглянул на коренастого унтера с длинными закрученными усами. Тот нашел взглядом трогарского начальника штаба и подошел к нему.

– Господин генерал! Если милорд Бейсингем не появится в ближайшие четверть часа, значит, произошло несчастье.

– Думаю, оно произошло, – переведя, наконец, дыхание, тихо сказал Гален. – Рассказывайте, капрал. Вы знаете больше меня.

– Говори! – враз севшим голосом приказал генерал Одони.

– Дело было так, – начал унтер. – Милорд назначил меня младшим ординарцем и велел сегодня явиться к нему. Я и пришел, но подходить пока не стал, а сел в сторонке, так что все видел. Та цыганка ушла в лес, минуты через две за ней пошел господин генерал, – он кивнул в сторону Галена, – а его светлость отправился следом. Мне это не понравилось, так что я взял пятерых солдат и пошел за ними. На опушке нас остановил ординарец-пограничник господина генерала и спросил, что случилось, и тут сам генерал тоже вышел из кустов. Мы сказали, что милорд Бейсингем пошел в лес, а мы идем за ним. Пограничники, услышав это, сразу вскинулись, тот, что постарше, сказал, чтобы мы возвращались обратно вместе с господином генералом, охраняли его, и чтобы, если через четверть часа они вместе с милордом не вернутся, то послали за сотником Мойзелем и ждали. А сами пограничники побежали по тропке в лес. Я дал им отойти и отправил солдат, те прошли за поворот – тропинка пуста, нигде никого нет: ни его светлости, ни пограничников, ни цыганки. Я так понял, что там, в лесу, была засада, и они, должно быть, пошли по следу, но самого следа мы не нашли. Я отправил одного человека за сотником Мойзелем, а с остальными пришел сюда. Вот и все, что я знаю.

Над «зеленым дворцом» повисла тишина, такая, что стало слышно, как трещат в траве кузнечики.

– Мне бы хотелось услышать ответ на один вопрос, – прозвучал в этой тишине злой голос полковника Флика. – Почему первым в лес пошел генерал Гален, а захвачен был лорд Бейсингем. Я бы хотел, чтобы вы, господин генерал, нам это объяснили…

– Это неважно… – отрывисто бросил Гален. Флик вскинул голову и шагнул вперед:

– А я полагаю, это очень важно!

– Хорошо, – выдохнул генерал, побледнев еще больше. – Потому что рядом со мной оказались люди, которые были умнее меня, а рядом с лордом Бейсингемом таких людей не было. Вы удовлетворены?

– Тогда еще один вопрос…

– Хватит вопросов, – оборвал его Гален. – Энтони мне друг, и не вам требовать у меня отчет. Оставьте меня в покое!

– И очень жаль, что он вам друг! – выкрикнул полковник. – Если бы вы не были друзьями, лорд Бейсингем был бы сейчас здесь, а не платил по чужим счетам…

Гален вздрогнул, но ничего не ответил. Он подошел к изгороди, облокотился на нее, положил подбородок на стиснутые кулаки и уставился на опушку.

– Чего мы ждем! – крикнул кто-то из трогарцев. – Надо послать солдат прочесать лес! Может быть, они еще здесь…

– Нет! – выдохнул Гален.

– Знаете, господин союзник, – смерил его взглядом Одони, – в отсутствие генерала Бейсингема трогарцами командую я. Захвачен наш командующий, и мы не намерены вам подчиняться. А еще мне кажется, что свое дело вы сегодня уже сделали, заманив лорда Бейсингема в ловушку. Я сказал именно то, что все думают! – повысил он голос, перекрыв враз зашумевших офицеров. – И решать, что делать, теперь будут трогарцы! Полковник, командиров рот ко мне!

– Если вы желаете красиво похоронить милорда Бейсингема, господин генерал, можно и так…

Никто не заметил, когда появился сотник Мойзель. Его мягкий, с легкой растяжкой, голос звучал вроде бы и негромко, но его услышали все. Гален прикрыт глаза и едва слышно прошептал: «Слава Богу!»

– По всему, в плену он не у солдат, – продолжал сотник, – а у команды разведчиков. Милорд – не тот, за кем они охотились, он им не нужен, и его зарежут при первой тревоге. Так что если милорд Бейсингем нужен вам живым, то лучше подождать.

– Чего ждать-то?! – выкрикнул Одони. – На что вы надеетесь?

– На чудо! – коротко ответил генерал Гален и снова уставился на опушку

…Со стороны поля доносились смех, крики, шум веселья, а здесь, во «дворце», несколько десятков человек стояли и молча ждали. Прошло четверть часа, полчаса – ничего не происходило. Постепенно офицеры снова разбрелись по поляне, вполголоса переговариваясь. Лишь несколько человек по-прежнему оставались у изгороди. Гален то ходил вдоль нее, то останавливался, положив голову на сжатые кулаки. Сотник Мойзель пристроился на нижней ветке крайнего дуба, остальные, дожидаясь неизвестно чего, вглядывались в опушку Веселье на поле тоже постепенно стихло – там узнали, что произошло, и теперь солдаты подтягивались ко «дворцу», устраиваясь на земле неподалеку.

Внезапно Гален выпрямился, издав негромкое восклицание.

– Вижу, ваше превосходительство! – Квентин Мойзель мягко спрыгнул на землю.

Теперь и другие увидели в сгущающихся сумерках, что от опушки быстро идет человек. Вот он подошел поближе, и все узнали одного из ординарцев генерала Галена, того, кто постарше. Лориан Мойзель остановился перед генералом и сотником.

– Ну? – спросил Квентин.

– Пятьсот фунтов, – сказал разведчик. – И лошадей надо. Они перебрались миль за пять отсюда, пешими полночи гулять будем.

– Люди серьезные?

– Вполне. Габриэль остался с ними. Не думаю, что милорду от этого станет легче, но пусть присматривает. Кстати, я сказал, что деньги привезешь ты.

– Ладно, о чем речь, – усмехнулся сотник. – Мне самому интересно, кто так работает, сделано-то все уж больно красиво. Ну вот, господин генерал, – повысил он голос, обращаясь к Одони, – все просто. Серьезные люди тем хороши, что с ними иной раз можно договориться. Пятьсот фунтов, и к полуночи милорд Бейсингем будет здесь.

– Пойдем со мной, – наконец, обрел голос Гален.

Взяв деньги и четырех лошадей, пограничники уехали. Остальные перешли в зал трактира, в котором остановились командующие. И снова потянулось медленное, тягучее время…

О чем шел разговор с Лорианом, Энтони не понял, но вскоре все пришло в движение. Похитители садились на коней. Пленника перекинули поперек седла, некоторое время кони мчались галопом, потом остановились. Его опять бросили на землю, и сверху снова уселся страж. Шло время, но ничего не менялось. Энтони было уже все безразлично – кто, куда и зачем его везет – лишь бы, наконец, развязали и дали вздохнуть. Еще и роса выпала, прибавив новое испытание: теперь он дрожал от холода в мокрой рубашке, в то время как внутри все горело от жажды. Но этих, с кошачьими голосами, меньше всего беспокоило самочувствие пленника.

Наконец, послышался стук копыт – по-видимому, приехали те, кого ждали. Энтони напрягся, вслушиваясь, и был вознагражден – если это можно, конечно, считать наградой: он услышал теперь еще и голос Квентина, затем последовал звук, который не спутаешь ни с чем – звон монет. Сотник болтал с похитителями вполне по-дружески. Снова что-то мягко проговорил Лориан, кошачьи голоса отозвались смехом, земля сотряслась от конского галопа – и все стихло. Кто-то завозился с мешком.

– Ах, чтоб тебя, – ругнулся он голосом Габриэля. – Квентин, смотри, как здорово придумано, у них мешки-то на цепочке, и сверху цепочки нашиты. Если баран даже до ножа и доберется, мешок ему не снять. И узел затягивается, он дернет – и все, попался. Посвети мне… А ну-ка, повернитесь, ваша светлость…

Энтони довольно бесцеремонно повернули лицом вниз и, пока пограничник развязывал узел, он думал о том, что можно попробовать вцепиться зубами в горло предателя. Но когда мешок, наконец, сняли и вытащили кляп, ему оказалось не до того – он дышал, жадно хватая прохладный вечерний воздух, а потом так же жадно пил воду из фляги Лориана. Но не забывал при этом осторожно осматриваться. В свете воткнутого в землю факела он видел, что совсем рядом – кинжал, висящий на поясе разведчика. Если его развяжут, то можно успеть схватить…

Его действительно развязали. Лориан проследил взгляд Бейсингема и засмеялся.

– Перед тем как хвататься за ножик, ваша светлость, надо, чтобы руки отошли. Иначе никак.

Пограничник принялся растирать ему кисти, и Энтони невольно охнул – ощущение было омерзительным.

– Ну, скажите, ведь заколоть меня хотели, правда? – скалил зубы пограничник.

– Сначала в горло вцепиться. Зубами… – простонал Энтони. – Я, когда тут валялся, твой голос слышал.

– Ага, – согласился Лориан. – Я еще песенку спел, чтобы вам было не так одиноко.

– Мне было совсем не одиноко. – Энтони оттолкнул его руку и теперь уже сам разминал кисти. – Я все мечтал, как найду тебя после войны…

Руки, наконец, отошли, но пограничник повернулся, и до кинжала было никак не достать, а ноги по-прежнему связаны от самых колен. Да и глупости все это. С ним просто играют, как кошки с мышью – три большие ленивые кошки. Впрочем, кошки всегда кажутся ленивыми, но когда ты у них в когтях, все выглядит совершенно иначе. Что они собираются с ним делать? Отвезут в какой-нибудь свой поселок, посадят в подвал и будут ждать выкупа? Не так плохо. Но вдруг у них другие планы? Может, он чем-то обидел этих странных людей, и теперь они собираются рассчитаться?

Бейсингем поднял голову, исподлобья взглянул на стоявшего перед ним сотника.

– Ну, и что вы теперь будете со мной делать?

– Как – что? – пожал плечами Квентин Мойзель. – Назад поедем.

Энтони непонимающе уставился на него.

– Назад? Тогда зачем все это было нужно? Три голоса грохнули смехом.

– Ой, не могу! – вытер, наконец, глаза сотник. – Вы что ж, ваша светлость, думаете, мы с ними в сговоре были?

– А что я должен думать? – сердито спросил Энтони.

– И то верно, – согласился Квентин. – Сейчас расскажем. Кстати, вам и ноги надо бы развязать, да уж больно вы злой. Если слово дадите, что не кинетесь…

– Не кинусь, – буркнул Энтони.

Габриэль чиркнул кинжалом по веревкам на ногах, помог Бейсингему сесть поудобнее, накинул ему на плечи плащ и кивнул брату:

– Давай ты…

– Когда генерал Гален в лес побежал, – заговорил Лориан, – мы с Габриэлем уже там были. Цыганка нам сразу не понравилась, ну и решили к ней присмотреться. Только он на тропку вступил, мы его раз – и в кусты. Мол, вы куда это собрались, ваше превосходительство? Он на нас с кулаками, мы его носом в землю… Пока с ним разбирались, вас-то и пропустили. То, что еще и вы в лес сунетесь, нам и в голову не пришло. Вы-то тихо прошли, а вот солдаты, которые вслед побежали, те топали, как лошади.

– Какие солдаты? – не понял Энтони.

– Унтер тот, Артона, с командой за вами пошел. Ну, мы генерала им в руки сунули и велели назад возвращаться да Квентина известить – он-то знает, что в таких случаях делать. А сами быстренько побежали и успели шум услышать. Захватили-то вас тихо, а шли шумно… – Энтони вспомнил, как он спотыкался, запинаясь о корни, и кивнул: еще бы… – Если бы мы не знали, что случилось, то подумали бы, что это козы, или, скажем, гуляки какие-то далеко забрели. Но мы-то знали… Так что мы быстро нашли, где они в лес свернули. То есть нашли бы и так, но могли не успеть, вас бы уже увезли. А так мы их догнали, они еще и на лошадей не садились. Я Габриэля в лесу оставил и к ним вышел…

– Да кто они хоть такие? – спросил Энтони, плотнее заворачиваясь в плащ. Он начал согреваться, мир становился веселее и уютнее, не хватало только глотка чего-нибудь крепкого. Габриэль, словно прочитав его мысли, уже протягивал фляжку.

– Мойзельские пограничные жители на ольвийской службе. Рядом все живем, мы их знаем, они нас, да и на мозеле у нас каждый говорит. Я решил попробовать – может, удастся вас выручить, птичка-то другая попалась, силок ведь явно на генерала Галена был поставлен. Если бы они захватили того, кого нужно, тогда, конечно, дело было бы безнадежное, поскольку что сговорено, то сговорено, ну, а вы были их собственной добычей. Они как раз думали, что с вами делать – забрать с собой или просто прикончить, чтобы не возиться…

– А что, на самом деле могли прикончить? – Энтони старался спрашивать как можно небрежнее. Едва ли у него это получалось, но пограничники мужество явно оценили, потому что Квентин одобрительно хохотнул.

– Если бы они решили продолжить охоту, тогда точно бы зарезали. Ну, а кабы надумали возвращаться – сказать трудно. С одной стороны, добыча завидная, с другой – уж больно хлопотно: везти вас в Мойзельберг, стеречь, а ведь они на службе… Так что мы с ними легко сговорились.

– На чем?

– Пятьсот фунтов, – ответил Квентин. – Заплатил генерал Гален, а уж как вы с ним будете рассчитываться, дело ваше. Дурость у вас с ним сегодня была одинаковая. Ну что, ваша светлость, оклемались? В седло сесть сможете? А то там, небось, с ума сходят…

Когда они уже сели на лошадей, Энтони тихонько спросил у Габриэля.

– Послушай, ты сегодня, когда меня развязывал… Кто такой баран?

– Баран – связанный пленник. Так их на всей границе называют, – ответил тот.

Энтони опустил голову, радуясь, что уже темно и пограничник не видит, как он краснеет…

Они ехали почти в полной темноте, в которой видеть дорогу могли разве что лошади пограничников. Факелы погасили.

– Не хватало еще, чтобы какой-нибудь дезертир стрельнул, – проворчал Квентин.

Когда подъехали к городу, было уже около полуночи, но от самой городской ограды их окликали, освещали факелами лица, и вслед за этим темнота взрывалась приветственными воплями. Во дворе трактира стояла толпа. На крики из распахнувшейся двери вышли штабные. Энтони поднялся на крыльцо. Надо было что-то сказать, но ничего подходящего в голову не приходило.

– Ну, вот он я! – крикнул он столпившимся внизу солдатам. – Все в порядке! Спасибо, что любите! Приказываю: трезвым выпить, пьяным спать. Все!

Двор ответил хохотом, а зал трактира – радостными возгласами. Сразу с порога Бейсингем попал в объятия Одони, затем других, генералов и полковников, трогарцев и балийцев – всех, кто был сегодня в «зеленом дворце» – кроме одного человека. Пообнимавшись вдоволь со всеми, Энтони обвел взглядом зал трактира: генерала Галена не было.

Они подняли еще пару тостов за счастливое избавление, и Энтони, падавший с ног от усталости, отправился к себе. Пока денщик раздевал его, он спал сидя, но лишь только за солдатом закрылась дверь, а голова коснулась подушки, сон пропал напрочь. Едва в коридоре раздавались шаги, как он поворачивал голову к двери, но… мимо! Да и походка каждый раз была не той, которую он ждал: та должна быть стремительной и мягкой. Наконец, махнув рукой, Энтони поднялся, снова оделся и пошел в штабное помещение, где в одном ящике с армейской казной держал и свои личные деньги. Отсчитав пятьсот фунтов, прошел по коридору к комнате Галена, постоял немного, прислушиваясь к непрекращающимся шагам внутри, и толкнул дверь.

Теодор стоял возле стола, на котором было несколько бутылок вина и глиняная кружка. Когда Энтони вошел, генерал поднял голову и мрачно, исподлобья взглянул на него:

– Что тебе нужно?

Чего угодно Бейсингем ожидал от их встречи, но не такого приема. Он сам – да, он еще мог иметь какие-то основания злиться на Теодора, но чтобы тот злился на него?

– Ничего, – как можно равнодушней сказал он. – Ты заплатил за меня. Возьми деньги.

– Не возьму, – Гален оттолкнул его руку. – Все по моей вине случилось. Мне и платить.

– Ну, как знаешь…

Энтони забрал кошелек, однако медлил уходить. Что происходит, что за бред такой, в самом-то деле?

– Ты еще здесь? – снова поднял голову Теодор. – Убирайся! Убирайся отсюда вон!! Могу я напиться в одиночестве, чтобы никто меня не трогал?!

Цыган был страшен в своей свирепости, так что даже Бейсингему стало не по себе. Тяжелая бутылка ударилась в стену, брызнули осколки. Энтони повернулся, молча вышел и услышал, как дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулась стена.

«Получил? – насмешливо проговорил над ухом звучный холодный голос, показавшийся знакомым. – В следующий раз думать будешь, кому душу отдаешь».

Голос слышался так явственно, что Энтони невольно огляделся по сторонам. Однако в коридоре, кроме него, никого не было.

«Неужели я свихнулся с перепугу? – подумал он. – Вот уж позор так позор… Но в одном он прав: чтоб я еще хоть раз подошел к этому…» – Бейсингем не нашел слова и затейливо выругался. Стало чуть-чуть легче, однако он все же чувствовал себя как оплеванный. Неудивительно, что цыгана никто не любит – а он-то, дурак, старался…

Безумно хотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы смыть мерзкое ощущение, оставшееся от встречи с Галеном. Он вышел на лестничную площадку – там, в темном углу, если приглядеться, можно было различить смутную тень. Это был Габриэль. Пограничник сидел на полу, вытянув длинные ноги и положив возле руки тесак. Энтони присел рядом на ступеньки.

– Что это вы ночью бродите, ваша светлость? – как обычно, без всякого почтения спросил Габриэль. – Я думал, вы спите давно…

– Тебя ищу. Генерал Гален деньги взять отказался.

– Еще бы он взял, – усмехнулся пограничник. – Тогда бы это был не он, а кто-то другой.

– И мы решили, что надо отдать их вам. Я бы в любом случае вас отблагодарил, но так будет лучше…

Пограничник не стал ни ломаться, демонстрируя бескорыстие, ни преувеличенно благодарить. Просто взял кошелек и сунул за пазуху.

– Спасибо, ваша светлость, – сказал он. – Мы, что бы о нас ни думали всякие там… не ради денег вас оттуда вытаскивали. Да и за деньги не ради всякого бы пошли. Но «спасибо» всегда приятно.

Энтони вспыхнул, вспомнив, что за всей этой суетой совершенно забыл о своих спасителях.

– Габриэль, прости меня, я вас даже не поблагодарил. Я… признаться, не в себе был. Спасибо вам всем… Братьям передай… и извинения, и благодарность!

– Передам, – кивнул пограничник. – А вы, ваша светлость, стало быть, с нашим генералом сегодня говорили?

– Говорил, а что? – нахмурился Бейсингем.

– Это хорошо… А то я к нему и сунуться боюсь. Как к двери подойду, он все ходит по комнате, ходит…

Габриэль снова откинулся к стене, а Бейсингем вернулся к себе в комнату. Спать по-прежнему совершенно не хотелось. Выпить, что ли? Едва он собрался выйти и кликнуть слугу, как в дверь постучали, и на пороге появился усатый капрал, не слишком трезвый и сияющий от радости.

– Ваша светлость! У вас свет под дверью, так я решился, хоть и поздно… Мы тут на радостях выпили. Сегодня, как вы и говорили, третий день. Так что я пришел.

– Ну и отлично! – обрадовался Бейсингем. – Тогда будь другом, принеси мне вина. И еды какой-нибудь прихвати, побольше… – он вдруг вспомнил, что забыл поесть, когда вернулся. Может быть, поэтому и не заснуть?

Артона ходил недолго. Вскоре он вернулся, неся бутылку и блюдо с хлебом и половиной жареного поросенка.

– Я мимо комнаты генерала Галена проходил, так он все ходит, – сообщил Артона. – Туда, сюда, как волк в клетке…

– Да какое мне дело, ходит он или сидит! – не выдержал Бейсингем. – Вы что, сговорились все, что ли?

– Потому что жалко его, ваша светлость! – горячо воскликнул капрал. – Не виноват он! Да если бы он мог с вами поменяться, то был бы самым счастливым человеком на свете! Ну так получилось…

– Да кто его винит! – окончательно потеряв терпение, стукнул кулаком по столу Энтони. – Дело же не в том, кто виноват. Дураки мы с ним были совершенно одинаковые, а уж что он себе там в голову вбил…

– Так ведь вы не знаете, что тут было, ваша светлость! Это вы его ни в чем не вините… А господа офицеры, им виноватого обязательно надо найти, они всю злость свою на него свалили.

– Что?! – И хмель, и усталость как рукой сняло, голова вмиг стала ясной. Энтони стремительно повернулся к капралу: – А ну, рассказывай…

Артона рассказал Энтони все, что происходило на поляне после возвращения Теодора.

– Вцепились в него, как волки. И уже здесь, в трактире… Все держатся вместе, а вокруг него пустое место, как будто он прокаженный. Ни один человек не подошел, ни из наших, ни из ихних. А ему ведь хуже всех, вы бы видели, какой он был! Он потом уже сел на лестнице, на ступеньке, возле самого верхнего коридора, и так там и сидел. А когда вы пришли, посмотрел, увидел, что все в порядке, и ушел потихоньку, пока вы его не заметили.

– Ты мне правду говоришь? – нахмурился Энтони. – Или это тебе у костра солдаты рассказали?

– Я весь вечер тут был и все сам видел! Это ведь я солдат в лес повел, вслед за вами…

– Хорошо, убедил. Сиди здесь. Поешь, тут на двоих хватит. Впрочем, погоди…

Он разрезал поросенка и хлеб, меньшую часть положил на тарелку и пододвинул Артона, а остальное взял и вышел в коридор.

За дверью комнаты Галена было тихо, должно быть, генерал наконец угомонился. Энтони остановился, прислушавшись.

«Ну и получишь ты сейчас!» – откомментировал голос.

«Да пошел ты!» – огрызнулся Энтони, перехватил поудобнее блюдо и толкнул дверь.

Действительно, Гален сидел у стола. Энтони вошел и поставил блюдо подальше, на другой край – вдруг этот сумасшедший еще скинет его на пол, с него станется…

– Ну, и что ты бесишься? – спросил он, не давая Теодору заговорить. – Как совершенно правильно заметили пограничники, дурость наша сегодня была одинаковой, друг друга стоим.

Гален молчал, мрачно глядя прямо перед собой.

– Кстати, они же сказали, – продолжал Бейсингем, – что тебя бы выкупить не удалось. Так что все к лучшему. Да не молчи ты, в конце-то концов!

Он взял Теодора за плечо. Тот вскочил как подброшенный, перехватил его руку, и Энтони потребовалась вся выдержка, чтобы замереть, не шелохнувшись.

– Ну, давай еще подеремся, – устало сказал он. – Будем завтра с битыми физиономиями, на радость обоим штабам…

Пальцы Галена разжались, и он снова опустился на табурет. Энтони сел рядом. «Нет, ну как же мне надоело возиться с ним!» – подумал он. То, что он сейчас скажет, говорить было нельзя, но если чем и можно привести цыгана в чувство, так это хорошей пощечиной.

– Знаешь что, дорогой мой! Я ведь к тебе в друзья не набивался. Ты сам, первый, если помнишь… Но уж коль скоро так вышло, что мы стали друзьями, то я отсюда не уйду. Раньше надо было думать, с кем на «ты» переходишь. Понял?

– Тони! – лицо Галена исказилось. – Знаешь, чем благородней ты себя ведешь, тем большей скотиной я себя чувствую. Ты спросил, отчего я бешусь – вот, я тебе отвечаю. Еще вопросы есть? Можно мне побыть одному?

– Нельзя! – ответил Энтони. – Мне надо тебе кое-что рассказать. Но сначала я хочу поесть. Кстати, ты сегодня ужинал?

Теодор покачал головой, и Бейсингем принялся разрезать мясо. Потом они долго молча ели, запивая по очереди вином из единственной кружки. Наконец, когда на блюде осталась лишь горка костей, Энтони взглянул на Галена. Как он и предполагал, злой энергии у генерала заметно поубавилось – и от еды, и оттого, что кружка была одна на двоих…

– А теперь рассказывай: что тебе эта цыганка наговорила? На тебе лица не было…

– Про сестру… – послушно отозвался Гален. – Зара вышла замуж, старуха ее недавно видела. Потом про мать. Оказывается, она умерла года через два после того, как меня забрали, от родов. Так что все зря. Пока отец был жив, я ее искать не решался. Он погиб, когда мне было двадцать два года, и тогда я начал, и получается… Получается, что все эти годы я искал мертвую…

– А в лес зачем кинулся?

– Уже когда она ушла, я сообразил, что про сестру-то ничего и не узнал – ни какое у нее теперь имя, ни в каком она таборе. Вот я и пошел за цыганкой.

Энтони содрогнулся от омерзения. Конечно, война есть война, но существуют вещи, от которых делается противно, словно в дерьме роешься голыми руками. Противно, зато просто и безошибочно: мать, сестра… Как его взяли – словно рыбу, подсекли и выдернули. Терри был весь черный после разговора с цыганкой, конечно, когда он в лес кинулся, то уже ничего не соображал…

– Ты прости, Тони, – теперь Гален был совсем смирный, он притих как-то сразу, – слишком много всего. Сначала про мать узнал, потом история с тобой, и еще всякое было…

– Что было, Артона мне рассказал, и кое-кто за это поплатится. Меня другое смущает: уж больно все хорошо было рассчитано. И то, что ты уже пьяный, и как разговор вести, чтобы сначала оглушить, а потом заманить… Скажи: о том, что ты ищешь мать и сестру, многие знали?

– Да половина таборов, если не все. На этом бы меня и пьяного не поймали. Тут другое: мое цыганское имя – вот оно действительно мало кому известно. И некоторые вещи она говорила из тех, что надо знать – имена, места… Поэтому я и поверил ей сразу и безоговорочно.

– И сейчас тоже веришь?

Гален пожал плечами и устало оперся головой на руку.

– Не знаю, Тони… Может быть, и хочу поверить. Надежда – страшная вещь, когда она длится годами, она выматывает хуже отчаяния. Давно бы надо все это бросить, но у меня ведь никого нет. Отец погиб, родных не имеется, друзей… Ну какие при моем норове друзья? Кто бы после сегодняшнего ко мне подошел, кроме тебя? Так ведь мне от твоего благородства еще хуже, и я буду на тебя кидаться, пока не пошлешь ты меня к Хозяину…

– Ну, сегодня все же не послал, хоть и собирался. Заступились за тебя – сначала Габриэль, потом Артона. А как дальше будет – посмотрим… Я ведь зачем пришел? Странная получается история. Охота шла именно за тобой, это совершенно ясно. Вопрос другой: зачем ты нужен живым ольвийскому штабу? Если бы они хотели от тебя избавиться, то проще было бы пристрелить.

– Я и сам об этом думал весь вечер. Ольвийцам я живым не нужен… – он коротко выдохнул и замолчал.

– А кому нужен?

– Ты что-то знаешь? – быстро спросил Теодор.

– Только то, что рассказали пограничники, когда мы ехали обратно. Тебе, думаю, тоже полезно будет это узнать. Когда Лориан отправился за деньгами, Габриэль остался с мойзельцами и кое-что выведал, да они и не скрывали особо. Им очень хорошо и точно объяснили, что именно следует сделать. Совсем немного: привезти цыганку, устроить засаду и взять живым того, кто пойдет вслед за ней. Неудивительно, что вышла ошибка, они ведь не знали, как выглядит тот, кого ловят. Затем они должны были проехать с пленником около сорока миль на юг – притом что ольвийская армия находится от нас на северо-востоке – и передать его тем, кто их нанял. А чтобы не ошибиться, этих людей им показали.

Энтони взглянул на Теодора. Лицо цыгана было непроницаемым, лишь в глазах то странное выражение, что и в день, когда он чудом избежал смерти на берегу Саны.

– Ну?! – спросил он.

– Их двое. Оба одеты одинаково – по-видимому, это военная форма, хотя наши пограничники такой не знают, да и я о ней не слышал. Черные свободные штаны, суженные внизу, темно-красные куртки с черными обшлагами, черные войлочные шапочки без полей. Вооружены большими кривыми саблями. Это тебе о чем-нибудь говорит? Ты знаешь, кто они такие?

– Понятия не имею! – пожав плечами, ответил Теодор.

Однако Энтони слишком хорошо знал Галена, чтобы не понять, что цыган врет. Тем более генерал непроизвольно коснулся правого плеча – он тут же убрал руку, но Энтони успел заметить и понять этот быстрый жест. Так вот оно что!

– Терри, эти двое в ольвийском штабе – они оттуда? Это твои клейменые приятели? Говори, все равно врать так, чтоб я поверил, ты не умеешь…

Гален молча налил вина, выпил и налил снова.

– Не берет, – пожаловался он. – Сегодня как заколдованный. А водки нет…

– Да что там такого страшного-то было?! – не выдержал Энтони.

– Страшного ничего не было… – пожал плечами Гален. – Мне там очень не понравилось. Тяжело, трудно, мрачно, как в той аркенайнской печи. Когда мой год закончился, я решил, что больше с ними дела иметь не буду. А вот потом…

Он опять замолчал, но Энтони больше не стал его трогать. Посидели молча, Теодор снова выпил:

– Я сначала клеймо убирать не стал – кому оно мешает? Даже забавно, есть что рассказать о чужих обычаях. Но однажды я почувствовал… Не знаю, как объяснить… Мне показалось, что это не клеймо, а кольцо, к нему приклепана цепь, и за эту цепь тянут. Причем тянут с такой силой, что кости наружу выдираются. Хорошо, что в это время я был дома, не в походе, а то бы навек себя опозорил. Вечером дело было… Я кинулся в конюшню, взял лошадей и рванул, прямо как есть, на ночь глядя. Две недели мчался, как сумасшедший, пока едешь, еще терпеть можно, а ночью – хоть кричи… Через две недели меня встретили с другими конями – этих я почти что загнал. Привезли на место, и только там все это прекратилось. Оказалось, они собрались воевать, и таким вот образом меня вызвали. И драка-то была небольшая, мы за пару недель справились. Дали мне денег и отпустили. Тони, я не хочу, чтобы меня таскали на поводке, как собачонку! Такое со мной только раз в жизни было, когда перекинули через седло, как мешок, и увезли, не спрашивая ни о чем…

Энтони усмехнулся. После того, что произошло сегодня, как он это понимал!

– Едва я пересек границу, – продолжал Теодор, – сразу же пошел к лекарю, чтобы срезать это проклятое клеймо. Знаешь, я никогда в жизни не видел, чтобы человек так испугался! Я спрашиваю, чего он боится, он лишь руками машет и лопочет по-своему. А потом вышел другой, постарше, и говорит, чтобы я уходил, что они ничего никому не скажут, но я должен немедленно уйти. И то же самое повторялось до самой тайской границы – увидев этот знак, все прямо цепенели. Лишь в Ориньяне мне удалось избавиться от клейма. Я не знаю, чего они все так боялись, восток – загадочная сторона света, но мне хватило и того, что успел узнать. Ничего общего с этими людьми я больше иметь не хочу! И они, видимо, это поняли….

Он снова выпил. Энтони молчал, понимая, что еще не конец.

– И на этом ведь история не закончилась. Спустя два года этот шрам стал болеть. Тупо так болеть, противно. Я перетерпел, через месяц все прошло. Потом еще раз, уже сильнее. И в третий раз – накануне этого похода. Я надеялся, что они все поймут и отстанут, а они решили по-другому… И сейчас болит, проклятый… Я даже не того боюсь, что воевать заставят: в конце концов, война – мое ремесло. Я боюсь другого. Если меня привезут к ним, как пленника, то я стану рабом, и это уже навсегда…

Он замолк, глядя в пол. Бейсингем чуть-чуть подумал и снова осторожно положил ладонь на плечо Теодора, туда, где находился шрам. Генерал сидел тихо.

– Ага, не кусаешься больше… Ну, раз такое дело, то хорошо, что я за тебя пострадал. – Энтони предпочел не говорить всего, в том числе о привычке мойзельцев убивать ненужных пленников. – А уж впредь умнее будем.

– Ты еще не все знаешь, Тони… Все оказалось далеко не так просто! Сказать тебе, что было на том клейме?

Энтони пожал плечами.

– Ты говоришь таким тоном, словно там было, самое малое, стрела и круг.

Гален поднял к Энтони потемневшее, словно опаленное лицо.

– Именно это там и было…

…Бейсингем проснулся от стука в дверь. Тот, кто стоял в коридоре, почему-то упорно стучал, но не входил.

– Войдите! – крикнул Энтони, не открывая глаз.

И лишь потом сообразил, что он не у себя. Мебель стояла не так, и занавески на окне другие. Вчера они с Теодором долго разговаривали, потом прилегли на кровать, потому что обоих уже не держали ноги, и так и заснули, укрывшись дорожным пледом Галена. Взглянув на Терри, Энтони по легкому дрожанию ресниц понял, что тот не спит, однако глаз цыган не открывал, и неудивительно: голос в коридоре принадлежал генералу Одони. Скрипнула дверь, и начальник штаба трогарской армии вошел в комнату. Виду не показывает, но явно смущен, если не сказать больше. За его спиной – полковник Флик: круглые глаза, приоткрытый от изумления рот. Интересно, что их так поразило?

– Ну что вы кричите? – поморщился Энтони и кивнул на Галена: – Разбудите…

– Обозы подошли, – понизив голос, доложил Одони.

– Сейчас спущусь, – недовольно сказал Бейсингем. Чувствовал он себя отвратительно, из тела словно кости вынули – естественная реакция на вчерашнее приключение.

Естественная, но неприятная. Оказалось, что уже около десяти часов утра. Внизу накрывали стол к завтраку, офицеры собрались в зале трактира, ожидая командующего, высшие офицеры балийцев тоже подтянулись поближе к начальству и к трогарцам – за время кампании штабы неплохо сдружились.

– У меня сегодня с утра чуть разрыв сердца не случился, – рассказывал Одони. – Прихожу к вам, а вас в комнате нет. Думаю: неужели опять что-нибудь произошло? По счастью, ваш ординарец подсказал, где вы можете быть…

– Кстати, насчет того, где и с кем я могу быть… – сухо сказал Энтони. – Я полагаю, что вы должны извиниться перед генералом Галеном за безобразное поведение, свое и офицеров трогарского штаба. Всё, генерал, – оборвал он Одони, раскрывшего было рот, – я ничего не желаю слушать. Не хотите, не извиняйтесь, но прошу избавить меня от объяснений..

Душа требовала холодной воды, и он отправился во двор умываться, потом выслушивал доклад начальника обоза. Затем собрался послать за сотником Мойзелем, но тот объявился собственной персоной и подпирал дверной косяк у входа на хозяйскую половину, пересмеиваясь с трактирщицей. Пограничники умели скромно стоять у стеночки так, что на них обращали внимание раньше, чем на генералов. Бейсингем кивнул, и сотник подошел к нему.

– Габи мне сказал, о чем вы с ним ночью говорили.

– Ты уж прости, что я о вас позабыл. Я как-то… – Энтони замялся. Определенно, с Габриэлем разговаривать было легче.

– Да что там… – махнул рукой пограничник. – От такой истории кто угодно ошалеет. Вы ведь не из тех, кто забывает, а уж сегодня ли, завтра ли…

Квентин замолчал, но не отходил, краем глаза быстро взглянул на стоящих рядом офицеров, потом на Энтони. Бейсингем отозвал его в сторону.

– Интересно, мы думаем об одном и том же или о разных вещах? – поинтересовался он.

– А о чем вы думаете, ваша светлость? – почтительно спросил пограничник.

– О том, что генералу Галену нужна хорошая охрана.

– Об одном, – улыбнулся сотник. – Вы полагаете, охрана нужна только генералу Галену?

– Я полагаю, да, – ответил Энтони, понизив голос. – Но чтобы гуси не гоготали, пусть одна сотня охраняет трогарский штаб, а другая – балийский. А с генерала – глаз не спускать. За ним охотятся, и охотятся всерьез.

– Я понял, – сотник помедлил и еще тише спросил: – Как он? Отошел?

– Да. Пришлось, правда, повозиться. Жаль, что такой хороший человек, и с таким ужасным характером…

– Ужасным? – Мойзель пожал плечами. – Не знаю… Мы ничего в нем ужасного не замечаем.

Офицеры уже рассаживались за столом, когда по лестнице спустился Гален, мрачный, как туча, и первое, что сделал, – налил себе вина. Энтони вспомнил, сколько генерал накануне выпил, и от всей души ему посочувствовал. И тут, как на грех, подошел Одони.

– Генерал, я должен принести вам извинения за вчерашнее.

– Я на этом не настаиваю, – поморщился Гален.

– Но вы их принимаете?

– А куда я денусь, раз вы их приносите?

Теодор несколько церемонно, но очень изысканно поклонился, и Энтони усмехнулся про себя – о да, когда цыган того хотел, его манеры были безупречны.

– Впрочем, это совершенно не обязательно, – продолжил Гален. – Я ведь, по сути, не дворянин, так что со мною можно особо не церемониться.

Энтони захотелось взять бутылку и сделать то, что вчера не сделал Теодор – кинуть ее и попасть. Да, он усвоил его совет, но мог бы найти другое время и место, чтобы ему последовать.

– А вы что думали, Одони? – ответил Бейсингем на укоризненный взгляд начальника штаба, когда Теодор вышел. – Что он кинется вам на шею? Но, по крайней мере, теперь мне не стыдно за трогарских офицеров.

Энтони занял свое место, подавая тем самым сигнал к завтраку. Однако другой конец длинного трактирного стола так и остался пустым. Гален устроился за маленьким столиком возле камина, подозвал к себе Мойзеля, и эти двое, наплевав на субординацию, завтракали вместе и потом еще долго разговаривали, потягивая вино. После завтрака тут же, в зале, провели военный совет, который был предельно краток: обозы подошли, конвой тоже вот-вот прибудет, стало быть, на следующий день надо выступать. А поскольку разведчики все равно еще не вернулись, то больше обсуждать было нечего.

Ближе к вечеру Теодор куда-то уехал в сопровождении нескольких пограничников и вернулся часа через полтора. Бейсингем все это время сидел на крыльце и пытался читать найденный в трактире любовный роман. Душа его совершенно не лежала к приключениям прелестной маркитантки, ухитрявшейся оставаться целомудренной в самой гуще действующей армии, – однако больше делать было нечего. Чрезмерная ответственность, с которой Энтони относился к делу, принесла неожиданные плоды: армейские службы работали, как хорошо отлаженный механизм, и не нуждались во внимании командующего – а ему чем себя занять?

Когда Теодор подъехал, Энтони удивило многое. Цыган был землисто-бледен, глаза слегка запали, он не спрыгнул с коня, как обычно, а неловко слез, при этом пошатнувшись, и Габриэль тут же осторожно поддержал его. И по лестнице генерал взошел медленно и тяжело. Все это было странно. Энтони подождал с полчаса и отправился к нему.

Гален лежал на кровати, что было уж совсем на него не похоже, однако настроение у него оказалось вполне приличным, куда лучше, чем утром. Бейсингем присел рядом и успел заметить в разрезе расстегнутой рубашки свежую повязку на правом плече.

– Предаешься блаженной лени?

– Так отчего цыган гладок? Поел и на бок… – в тон ему ответил Теодор.

– Где был?

– В кузнице.

– Язык подковывал, – уточнил Бейсингем. – Или ковал незримую цепь между тобой и пограничниками.

– Скорей рвал, – усмехнулся Теодор. – Если говорить о незримой цепи.

– Это как?

– Все очень просто. Кто у нас лучше всех разбирается во всякой чертовщине?

– Ну-ну… – Энтони заинтересованно наклонился вперед.

– Когда мы завтракали, я рассказал Квентину историю с клеймом. И он сказал, что срезать колдовской знак бесполезно, его надо выжигать.

– И что?

– И выжгли, – пожал плечами Теодор. – Ничего особенного. Завтра буду в порядке. Ну скажи мне, что я суеверный дурак, скажи!

– С какой стати, – улыбнулся Энтони. – Как любой просвещенный безбожник, я верю в магию. Верю, но не интересуюсь. Так что Мойзелю, пожалуй, виднее. Надеюсь, что наши с тобой штабные об этом не узнают. Ты сегодня уж лучше не выходи. Готов составить тебе компанию, а то я в собственной армии нынче не у дел. Кстати, как полагаешь, что сделают наши друзья ольвийцы?

– То, чего ни ты, ни я бы на их месте не сделали… Мы раскурочили пятитысячное войско, как волк овечку. У них осталось около пятнадцати тысяч солдат, у нас – двадцать две тысячи. Ольвийская армия лучше балийской, но хуже трогарской, и у них нет ни одного генерала, который мог бы, даже поднявшись на цыпочки, дотянуться до плеча любого из нас. Они уйдут. Попомни мои слова: позавчера был наш последний бой в этой войне.

– И я так думаю… – вздохнул Энтони. – Жаль, Терри. Ну почему все хорошее столь быстро кончается?

– Любишь войну? – удивился Гален. – А мне казалось, ты генерал только потому, что так получилось.

– Ты совершенно прав, Терри. Я генерал потому, что сорок шесть поколений Бейсингемов, которых я могу назвать, и еще незнамо сколько поколений, которых я не знаю, были военными. Но разве это война? Это увеселительная прогулка с хорошим товарищем. А теперь она кончается, и мне остается только сказать: будешь в Трогартейне, не забудь обо мне.

– И ты вспомни меня, если будешь в Ориньяне. Долина Рондо, тот конец, что выходит к берегу моря. Буду я дома, или нет, не имеет значения.

«Вот только едва ли меня занесет в Ориньян, – подумал Энтони. – Равно как и тебя в Трогартейн».

– Не загадывай, – усмехнулся Теодор. – Кто может сказать наперед, как лягут дороги судьбы?

СЕРЬГИ С БИРЮЗОЙ

…Говорят, лошадь к дому бежит быстрее, чем из дому. В противоположность этому наблюдению, армия шла неспешно, с долгими привалами и частыми дневками в попутных городках. Прошло не менее двух недель после того, как Бейсингем расстался с Галеном на дальней границе Трира, прежде чем вдали показались многократно воспетые поэтами стены Трогартейна.

Высокопарные эти строки изрядно смешили Энтони. Стены великой столицы давно попали в разряд поэтических красивостей. То, что теперь вставало перед путником, подъезжающим к Трогартейну воспевать высоким стилем было трудновато.

В имперские и рыцарские времена город и вправду был защищен двойным кольцом тридцатифутовых стен и отведенным от реки каналом и выглядел торжественно и сурово. Но с окончанием рыцарских войн и установлением более-менее постоянных границ штурмы и осады ушли в прошлое, а мирная жизнь благоприятным образом сказалась на численности населения. Город задыхался в пределах стен, и случилось неизбежное – он сошел с холма и начал разрастаться, расползаться по равнине грязными улочками предместий.

Пока это были бедные кварталы, где жили мастеровые, огородники и прочая городская мелочь, никто и не думал хоть как-то защищать предместья от возможного нападения. Но когда король Леон Первый, чтобы наполнить оскудевшую казну, ввел плату за землю, за городскую стену стали перебираться и зажиточные горожане. Лежащую под холмом часть канала засыпали – на ее месте теперь была Крепостная улица. Постепенно построенные невесть из чего лачуги сменялись добротными деревянными домами, те взбирались на каменные фундаменты, а когда рядом с Трогартейном обнаружили залежи строительного камня, который за белый цвет прозвали трогарским мрамором, предместье стало на глазах хорошеть и богатеть.

Дворянин мог поселиться в нижнем городе разве что от лютой бедности, зато солидные купцы и именитые горожане нередко предпочитали жить внизу, и вскоре стали одолевать магистрат просьбами построить хоть какое ни на есть ограждение. Разобрав одну из внутренних стен, из полученного камня смогли выстроить десятифутовую стену, которую дополнили проведенным по верху частоколом и деревянными же дозорными вышками. Получилось точно по вкусу торгового сословия: неказисто и добротно. И тут как раз на вооружении армий появились пушки. Тогда, чтобы защитить город от предполагаемой осады с предполагаемыми пушками, в пятнадцати футах позади первой стены выстроили вторую, из трогарского мрамора. Промежуток между ними засыпали землей, а сверху сделали настил.

Горожане близлежащих кварталов, задыхавшиеся в тесных грязных домишках, очень быстро поняли, какой получили подарок. Вскоре в погожие дни на стену стали перебираться все, кто только мог. Швеи, вышивальщицы, кружевницы с работой, лоточники, а потом и мелкие торговцы со своим товаром, наконец, те, кто просто желал прогуляться.

Городские власти пытались бороться с тем, что стена превращается не то в рынок, не то в площадь – но куда там! Разве можно бороться со стихией! Наконец, власти махнули рукой, решив, что в случае осады все сами собой разбегутся, а пока войны нет, и так сойдет.

Всего этого великолепия с ольвийского тракта видно не было – оно скрывалось за частоколом, а частокол наполовину загораживали дома нового предместья. Но там, где она была видна, десятифутовая городская стена с неровным забором поверху, из-за которого виднелись деревья и крыши домов, доводила Энтони до истерического смеха.

Трогартейн был самой богатой, чистой и нарядной из столиц бывшей Империи. На вершине холма возвышался Тейн, в полумиле от него, на второй вершине – королевский дворец, от них спускались к стене широкие улицы, на которых чередовались особняки знати, роскошные лавки и добротные городские дома. Улицы были вымощены камнем и даже, по особому приказу короля, раз в неделю, перед воскресеньем, подметались – такой роскоши не знала ни одна из столиц.

Чем дальше от холма, тем грязнее были улицы, непригляднее дома и беднее население. Наконец, по внешнему краю нижнего города к стене примыкало кольцо мастерских, складов и фуражных дворов, многие хозяева которых сочетали свою торговлю и ремесло с менее почетными, но куда более выгодными занятиями – контрабандой, торговлей краденым и запретным товаром. Где-нибудь в дальнем углу склада имелась неприметная дверка или люк в полу, заваленный всяким хламом – оттуда шел тайный ход, выводящий за городскую стену, в какой-нибудь неказистый домик на грязной улочке нового предместья. По таким ходам в город проносили тюки с товарами, по ним же выбирались и «дети ночи», возвращавшиеся с удачного дела во Вшивый замок.

«Вшивым замком» называли заброшенную баронскую усадьбу, располагавшуюся в полумиле от Трогартейна. Когда хозяева оставили полуразрушенное строение, его облюбовали для себя «дети ночи» – а попросту говоря, воры, разбойники, нищие, шлюхи и прочая подобная публика. Сюда они возвращались с дела, здесь прятали и делили награбленное, покупали и продавали краденое, пили, играли в карты и кости – одним словом, жили. Городские власти мудро не стремились выкурить их оттуда – уж лучше один большой притон за городом, чем двадцать маленьких внутри его стен.

Сейчас обитатели Вшивого замка также высыпали на обочину, приветствуя возвращающиеся войска. Кое-где солдаты прямо на ходу меняли мелкие трофеи на дешевую водку, иные дамочки уличного пошиба норовили тут же подцепить клиента. В голове колонны, где шел авангардный полк, от них лишь отмахивались. Но следующие полки направлялись не в город – они поворачивали к казармам по дороге, огибающей новое предместье, и там то и дело кто-нибудь из особо нетерпеливых уединялся на несколько минут с такой красоткой в кустах или за ближайшим забором, а потом бегом или галопом догонял строй, сопровождаемый хохотом товарищей.

Между тем авангард уже давно миновал приют «детей ночи» и приближался к увитыми цветами воротам.

…Уже в миле от города на обочинах стояли люди. Женщины, традиционно неравнодушные к военным, бросали солдатам цветы и ранние яблоки. Энтони поймал большое красное яблоко и, придержав Марион, со вкусом захрустел. Вокруг одобрительно закричали горожане, довольные, что милорд не побрезговал их скромным угощением. Оставалось лишь влепить поцелуй какой-нибудь румяной красотке, что Энтони и не преминул сделать – перегнувшись с седла, он подхватил смазливую девчонку лет шестнадцати, усадил перед собой и принялся от всей души ее целовать, в промежутках между поцелуями угощая своим яблоком. Эта выходка была встречена взрывом восторга, девчонка для виду отталкивала его, но не отворачивалась – еще бы, целоваться с самим милордом Бейсингемом! Теперь ей станут завидовать все женщины предместья.

Нацеловавшись всласть, Энтони отпустил раскрасневшуюся девушку уже перед самыми воротами и принял, наконец, вид, приличествующий полководцу-победителю. Сейчас ему во главе авангардного полка предстоит торжественно проследовать через весь город к площади перед королевским дворцом. Там он вручит королю одно из добытых знамен, тот повесит ему на шею очередной орден, и на этом все закончится. Он даже дам рассматривать не будет – пропыленному и уставшему генералу нынче вечером не до женщин, ему бы помыться да выспаться в чистой постели, чтоб никто не мешал. Разве что Элизабет… но об этом лучше вообще не думать.

Но завтра – о, завтра совсем другое дело! Король будет давать праздник в честь победы и победителей. Сначала прием, потом обед, потом – бал, на котором Энтони станет флиртовать напропалую, но не уединяться в боковых комнатках, о нет! В этот вечер для него не может быть никакой иной женщины. Его Величество, как обычно, проведет несколько танцев, потом отдаст должное вину и уйдет восвояси с какой-нибудь из придворных дам, а Энтони, когда все начнут разъезжаться, отпустит слугу и незаметно исчезнет, пройдет по знакомым коридорам в правое крыло дворца, откроет дверь в обитый голубым шелком, пахнущий розами будуар… Фу, как все пошло, прямо как в низкопробном романе… но там его будет ждать прекраснейшая женщина мира. По всем землям славится красота королевы Трогармарка Элизабет, и эта красота принадлежит ему, Энтони Бейсингему. Насколько герцогу известно, других любовников у королевы по-прежнему нет…

…Он был таким уставшим, что, едва смыв дорожную пыль, рухнул в постель и проспал до следующего полудня. И лишь проснувшись на чистых простынях, разбуженный солнцем, бьющим в окно, осознал, что начинается другая, мирная жизнь. Он любил эту жизнь всем своим существом, телом и душой, смаковал ее, как выдержанное ориньянское, наслаждаясь каждым глотком – и чтоб ни одного не упустить!

Сначала легкий завтрак в постели, потом прохладная ванна с мятным настоем и еще один завтрак, долгий и основательный. Затем дошла очередь до цирюльника. Это было надолго. За три месяца кампании Энтони пришел в совершенно непотребный вид. Он предпочитал вовсе не стричь волос и бороды, чем доверять себя штабному брадобрею. Но и собственный цирюльник в этот день не удостоился доверия герцога. Время от времени прикладываясь к бокалу с вином, разнеженный Бейсингем философски наблюдал в зеркале, как мастер Агнет с улицы Брадобреев завивает ему волосы, придает форму бороде, приводит в порядок руки. Жаль, что последнее до конца не удалось. Пройдет не меньше месяца, прежде чем руки примут пристойный вид, но уж с этим ничего не поделаешь, он не гвардеец какой-нибудь, чтобы ценить гладкость кожи выше удобства и целыми днями в такую жару париться в перчатках. Плохо, что вот уже несколько лет в Трогартейне перчатки не надевали и на балы, это было не просто не принято, но вопиюще старомодно, – а как бы они сейчас пригодились! Энтони подумал, подумал и махнул рукой – ничего, в конце концов, он пришел с войны, и лилейные ручки иметь не обязан. Если не надевать колец, то сойдет…

Отпустив цирюльника отдохнуть, Бейсингем направился в гардеробную. Еще три дня назад он выбрал платье, в котором будет на этом балу. Безупречно и изысканно: темно-синий хлопковый камзол без рукавов с еле заметным серебряным шитьем, такие же панталоны и тончайшая батистовая голубая рубашка, а из драгоценностей – сапфиры. Этот наряд как нельзя больше подходил к его глазам, то серым, то вдруг вспыхивающим голубыми искрами.

Пока камердинер с помощью двоих лакеев одевал его, Бейсингем коварно усмехался: не далее как весной он сам же ввел в обиход яркие камзолы с позументом и был уверен в том, что сегодня тяжелыми золотыми и серебряными лентами будет сверкать вся бальная зала. Ну так вот же им всем подарок! Этот разящий наповал удар он готовил давно. Среди пестрой ярмарочной толпы – летящая походка, крупные локоны, вид скромный и немного смущенный, как у эльфа в деревенской корчме…

…Покончив с одеванием, Энтони встал перед зеркалом и даже застонал от досады. Никакого разящего удара не получится. Надо же так опростоволоситься! Совсем одичал на войне, если не смог догадаться заранее. В этом строгом изысканном наряде он, со своим загорелым лицом и выгоревшими до соломенного цвета волосами, выглядел переряженным виноградарем. Еще и руки… Надо выбирать что-то другое, а он уже столько дней представлял себя на балу именно в синем.

Расстроенный, Энтони надолго задумался. Может быть, что-то изменить? Придумать что-нибудь неожиданное? Стоя перед зеркалом, он снова и снова осматривал себя, напрягая воображение, пока его не осенило. Конечно же! Надо снять сапфиры и надеть бирюзу! Вместо первого девиза щеголя Бейсингема: «безупречно и изысканно», он применит второй: «неожиданно и смело». Бирюза немного не в тон, как раз настолько, чтобы получилось сочетание на грани дурного вкуса. Это всегда было его любимой забавой: балансировать на грани, никогда не срываясь вниз. Итак, да здравствует бирюза!

…Однако цирюльник, взяв в руки нить для волос, несколько замялся.

– Ваша светлость, может быть, вам неизвестно… но этим летом бирюзу носят только женщины…

Энтони возмутился: говорить такое ему, законодателю столичных мод!

– Значит, с этого вечера ее будут носить мужчины. Что еще не носят, Агнет? Хорошо бы все ходили в кружевах – в такую погоду терпеть их не могу! Заботься о своем деле, и не надо заботиться обо мне!

Цирюльник послушно принялся укладывать уже завитые волосы, перевивая их шелковой нитью, в узлах которой блестели маленькие неправильные камешки. Энтони надел ожерелье – оно было как раз нужной длины и красиво обозначало шею. Но вот с серьгами вышла двусмысленная неувязка. Серьги в ларце были одинаковые, а мужчине полагалось носить одну длиннее, другую – короче. Строго говоря, это было необязательно, равные серьги тоже носили, но имелся тут тонкий намек на некое далеко идущее женоподобие… Энтони призадумался, снова осмотрел гардеробную и махнул рукой: в конце концов, ему не привыкать эпатировать общество. Проглотят и это.

…Подготовка к балу заняла не меньше пяти часов. На столицу уже опустились теплые сумерки, когда Энтони надел перевязь со шпагой, вскинув голову, в последний раз полюбовался собой во всем параде и легко сбежал по лестнице во двор, где ждала карета. Как хорошо после трех месяцев, проведенных в седле, откинуться на бархатные подушки и не думать о дороге, а лишь о бале – от этих мыслей сердце сладко замирало и падало куда-то в бездонную глубину…

…Спустя еще три часа он, сидя за столом в обеденной зале, честил про себя на чем свет стоит дворцовый этикет. Как полагается герою торжества, его усадили в торце длинного стола, как раз напротив королевской четы, и он весь ужин видел в тридцати футах перед собой Элизабет. Все оказалось еще хуже, чем он предполагал неделю назад: Энтони чувствовал себя как желторотый корнет, который впервые в жизни собирается навестить фургон маркитантки. Ужин тянулся нескончаемо долго, стрелки на часах, казалось, застыли навсегда. Что же дальше-то будет? Так он, пожалуй, не доживет до конца бала, испарится, как лужица на солнце. Впрочем… сейчас Элизабет на время вернется к себе, отдохнуть и переодеться… А, ладно, смелых удача любит!

Едва заметив, что королевы нет в зале, Энтони отвязался от всех, кто желал поговорить с победителем и пожать ему руку и, выйдя в боковой коридор, скользнул за портьеру, отделяющую парадную часть дворца от покоев Их Величеств. Пробежав по знакомым коридорам, он замер в малой приемной перед дверью будуара и прислушался. Само собой, королева там не одна, но кто с ней? Наконец, он различил голоса: Матильда и Каролина, доверенные служанки Элизабет, взятые ею еще из родительского дома. Эти ничему не удивятся. Да и дверь не закрыта, а лишь задернута портьерой, значит… Бейсингем откинул тяжелый шелк, вошел в будуар и быстро огляделся. Да, всего две служанки и… и она!

Энтони, не теряя времени, обнял Элизабет, прижал ее к себе и принялся жадно целовать. Матильда и Каролина, не сказав ни слова, тут же выскользнули из будуара, прикрыв за собой дверь.

– Вы с ума сошли! – сказала королева. А что еще может сказать в таком случае женщина?

– Ага! Сошел! – покорно согласился Энтони, торопливо распуская шнуровку ее корсажа. Узел затянулся, и тогда он сразу перешел к делу, повалив королеву на низкий, заваленный подушками диван. – Вы нарочно надели столько юбок, Ваше Величество, чтобы я в них заблудился?

– Вы… вы ведете себя, как жеребец! – Одной рукой Элизабет пыталась оттолкнуть его, другой торопливо откидывала юбки. – Уберите руки, это же мое платье, а не ваше, я лучше вас с ним справлюсь!

– Бык, Ваше Величество! Символ нашего дома – бык! А бык не может ждать, так уж он устроен… Благодарю вас, теперь я найду дорогу. О, как долго я об этом мечтал…

Четверть часа спустя королева, поправляя измятую юбку, сердито выговаривала ему:

– Не понимаю, что за удовольствие вот так, наспех, с налету. Вы никак не можете закончить войну, генерал. Неужели нельзя было подождать до конца праздника?

– Да конца праздника я бы умер… – теперь, получив свое, Энтони был преисполнен смущения, граничившего с раскаянием. – Радость моя, я погибал, я ни о чем, кроме вас, думать не мог. Если я оскорбил вас, дайте мне пощечину, только не говорите, что вы этого не хотели, умоляю… Ну признайтесь, разве теперь предстоящий бал не будет для вас приятней?

– Вы невозможны, Бейсингем. – Королева уже смеялась. – Только не говорите мне, что во время похода вы хранили воздержание.

– Нет, конечно, – вздохнул Энтони. – Но то было грубое физическое желание, и только. Оно не имело ничего общего с тем голодом, который… Ваше Величество, нельзя требовать песен от умирающего с голоду соловья. А вот теперь я буду галантнейшим кавалером на балу и утонченнейшим любовником ночью. – Он картинно потянулся и, нагнувшись, снизу вверх заглянул ей в лицо. – Э-ли-за-бет! – пропел он, положив руку ей на талию.

– Ступайте вон! – сердито и в то же время смеясь, крикнула королева. – Наглый кобель, все мысли только об одном!

– Уйду, уйду! Только… назови меня по имени. Неужели за свой пыл я заслужил всего лишь «жеребца», «кобеля» и это холодное «вы»? Разве тебе было так уж плохо? Мне почему-то показалось, что ты приветствуешь такое развитие событий.

– Хорошо… – королева больше не могла бороться и рассмеялась. – Ступай, Тони. Только не вздумай целовать меня на прощанье, иначе мы так и не попадем сегодня на бал.

Когда Энтони вернулся в парадную часть дворца, бал уже начинался. По традиции, первый танец должны были вести король и королева, но Ее Величество задерживалась за туалетом, и кавалеры и дамы в ожидании разгуливали по залам. Энтони подошел к столу, налил себе легкого вина и залпом выпил, потом налил крепкого и выпил еще. Удовлетворенно вздохнул: теперь, пожалуй, можно потерпеть и до ночи. Он занялся изучением бутылок, размышляя, чем бы продолжить – и тут почувствовал на себе чей-то взгляд. Бейсингем огляделся: у соседнего окна стояла женщина и, нисколько не таясь, разглядывала его, разглядывала насмешливо и всепонимающе.

О да, эту даму он знал, и еще как знал! Принцесса Эстер, собственной персоной. По укоренившемуся прозвищу, которое, кстати, придумал в свое время сам Энтони – Полковая Лошадь. Вот уж не скажешь, что припечатано неточно! Ни капли очаровательной хрупкости и трепетности, которые так ценят в женщинах настоящие мужчины. Ширококостная, крепкая, ростом немного не достает до шести футов, а весом фунтов под двести, и лицо, действительно, лошадиное: длинное, с крупным носом и большими зубами. А уж как она одевалась! В довершение всего еще в детстве принцесса Эстер, по-видимому, поняв, что недостатки внешности надо искупать оригинальностью поведения, усвоила стиль своего любимого деда, Генриха Августа, в манерах которого явственно отражалась его горячая любовь к армии.

Энтони ничего не имел против Генриха Августа. Вот уж кто знал толк в военном деле! Генрих Август ввел в армии единую форму, заменил аркебузы только что изобретенными мушкетами, сразу оценив новое оружие, узаконил рекрутский набор… Наконец, он и сам был лихим рубакой, пока не стал королем и не потерял право подвергать себя опасностям боя.

Однако дамский вариант короля-воина был, по общему признанию, куда менее удачен. Впрочем, принцессе Эстер было на это глубочайшим образом наплевать, как и на многое другое.

Никто даже представить себе не мог, что она когда-нибудь успешно выйдет замуж, тем более что ее отец, беспутный принц Марсель, промотал почти все личное состояние. Тем не менее принцесса побывала замужем целых два раза и теперь, в свои пятьдесят, оказалась дважды вдовой. Первым ее мужем был генерал Гальдорф, могучий и недалекий солдафон. Эстер прожила с ним десять лет и родила ему двоих детей – по счастью, мальчиков, таких же громогласных и здоровых, как их отец. Ей было чуть за тридцать, когда генерал погиб, и она осталась вдовой, без всякой, казалось бы, надежды на новое замужество.

И вдруг Эстер отхватила супруга, о котором мечтали многие. Не то чтобы красавца, совсем нет – Рэнгхольм Нор-ридж, герцог Баррио, был карликом. Не родись он герцогом, мог бы стать шутом. Этот кавалер не доставал до плеча среднего роста даме, зато был умен, обаятелен и невероятно богат, и многие красавицы не отказались бы заполучить такого мужа. Однако крошка герцог, как уже говорилось, был умен и не спешил. Ему перевалило за сорок, когда он, неожиданно для всех, женился на принцессе Эстер. Почему он совершил такой экзотический выбор и как они жили, никто не знал: появляясь вместе на людях, супруги Баррио по отношению друг к другу вели себя неизменно учтиво и предупредительно, а о том, что происходило у них дома, ходили самые разнообразные сплетни – большинство, естественно, гадкие. Впрочем, герцог недолго наслаждался семейной жизнью – он умер, едва достигнув пятидесятилетия. Двое старших сыновей принцессы Эстер давно были офицерами и, будучи детьми своего отца во всех отношениях, предпочитали казармы, и она жила в огромном особняке с младшим сыном, юным герцогом Баррио. Во дворце герцогиня находилась вне этикета, то есть не считала нужным соблюдать правила поведения даже по видимости.

И вот теперь эта замечательная дама, стоя у окна, с редкой бесцеремонностью разглядывала Энтони.

«Ну погодите, сударыня…» – злорадно подумал он.

– У меня пятно на носу? – повернувшись к Эстер, озабоченно спросил Бейсингем.

Сейчас она спросит: «Почему?», а он ответит: «По тому вниманию, с которым вы меня разглядываете, я принял вас за своего цирюльника». Она или возмутится, или остолбенеет, а он добьет: «Ах, простите, сегодня что-то с глазами. Взгляд разглядел, а персону – нет».

– Не на носу, – сказала герцогиня. – Еще чуть-чуть, и вы посадите себе пятно на репутацию.

Энтони сам онемел от такой наглости, а герцогиня, не давая ему прийти в себя, продолжила:

– Бирюзу этим летом носят только женщины, а серьги равной длины – сами знаете кто… Кстати, уединяться с дамами начинают после первого фарадо или фуэго, а сразу после ужина это крайне неприлично, и ни одна уважающая себя дама, тем более… В общем, ни одна уважающая себя дама подобного не позволит, это все знают…

– Какое кому дело? – пришел, наконец, в себя Бейсингем.

– Никому и никакого, – кивнув, согласилась Эстер. – Вот только во время вашего отсутствия в зале не было короля и графа Альтьери. Что о вас подумают дамы, а пуще того, кавалеры?

– Что я соответствую своему родовому гербу, – опомнившись окончательно, грубо бросил Энтони. – Я ношу то, что мне нравится, и не разбираю времени, если речь идет о желаниях.

– Это-то и плохо, – сказала герцогиня. – Гордость – западня для мужчины, а желание – кольцо в носу, за которое водят даже самых свирепых быков. Я не удивляюсь тому, что вас потянули за кольцо, и вы пошли. Удивляюсь другому: почему то, что я сейчас сказала, говорю вам я, а не Элизабет?

– Зачем вы вообще мне все это говорите? – вскипел Бейсингем. Ясно, Полковая Лошадь завидует королеве, но ведь не рассчитывает же она…

– Да уж не затем, чтобы попасть к вам под одеяло. – Нет, эта женщина видит его насквозь! – Я вас терпеть не могу, Бейсингем, но мне вас жаль, хоть вы и прозвали меня Полковой Лошадью. Да вы, никак, покраснели? Полагали, я не узнаю особенный юмор лорда Бейсингема? Мне вас жаль. Неприятно смотреть, как кавалер в столь ослепительном камзоле лезет прямо в грязь, тем более что и смысла-то особого в этом нет. О, вот и мой сын, мне надо идти… Снимите серьги, Бейсингем, сегодня ваш эпатаж дурно пахнет…

Герцогиня, не дожидаясь ответа, повернулась и, опираясь на руку Конрада Гальдорфа, огромного, как его пушки, направилась в дальний конец зала, где строились пары для торжественного выхода. Эстер Норридж всегда танцевала первый танец с одним из своих сыновей. А вот Энтони, кажется, остался без пары – все дамы, с которыми ему прилично было бы выступить, уже становились с кавалерами в процессию. Нет уж, лучше вообще не танцевать, чем танцевать с кем попало. Бейсингем окончательно обозлился, налил себе теперь уже не вина, а водки, и тут его взгляд упал на стол с письменными принадлежностями. Он решил, что герцогиня Баррио достойна одновременно эпиграммы и карикатуры, и принялся за дело.

Злость – плохой советчик. Остроумие изменило Энтони, и картинка оказалась грубой: посреди бального зала кляча под кавалерийской попоной танцует с огромной пушкой. Эпиграмма вышла еще хуже. Все вместе получилось прямолинейно, оскорбительно и совсем не смешно, и раздосадованный Энтони собрался было разорвать листок – но в последний момент передумал.

Эстер, само собой, догадается, кто ее так припечатал: как по стилю картинки, так и по количеству клякс на листе – чистописание не давалось Бейсингему с детства. Ничего, в следующий раз подумает, прежде чем его задевать. Конрад Гальдорф может взъяриться – будет забавно, на шпагах он, как медведь на сельских танцах… Впрочем, нет, Эстер ему не позволит, а громила – почтительный сын. Жаль… Невозмутимость герцогини Баррио вошла в поговорку: она словно наслаждалась насмешками над своей персоной, разозлить ее было положительно невозможно.

Покончив с творчеством, Энтони выпил еще и задумался – сложное сочетание белого и красного вина и можжевеловой водки уже начало оказывать свое действие, и мысли приобретали причудливый вид. Что она там говорила? После ужина в зале не было короля и графа Альтьери? Забавно. Граф – широко известный поклонник мужской любви, но короля в числе его симпатий не называют. А кто, кстати, пользуется симпатией короля? Элизабет должна знать, но не станешь же ее спрашивать об этом… Красное вино в бутылке кончилось, и он налил белого, продолжая размышлять над привязанностями монарха.

Погруженный в думы, Бейсингем не сразу заметил, что к нему подошли. Этот мужчина тоже не танцевал, но совсем по другой причине. Полковник гвардии Гаэтано Альтьери, старший сын знаменитого графа, носил серьги равной длины по неоспоримому праву, хотя едва ли кто-то назвал бы его женоподобным. Высокий, на полголовы выше Энтони, стройный и мускулистый, он пользовался славой бретера и забияки.

– Добрый вечер, милорд, – изысканно поклонился красавец Гаэтано.

Энтони тоже поздоровался, доливая стакан и рассматривая вино на свет.

– Милая картинка, – заглянув ему через плечо, коротко засмеялся гвардеец. – Эти двое определенно подходят друг другу.

Бейсингем начал закипать. Он был зол на всех: на Эстер, на себя, на гвардейца, который проторчал все лето при дворе и был безукоризненно ухожен: чуть-чуть тронутая загаром кожа, тонкие пальцы унизаны перстнями – а на руках Энтони даже бриллианты сейчас не смотрятся. Чего ему надо? Отстанет он когда-нибудь или нет?

– Здесь становится скучно, – продолжал между тем полковник. – Мы с друзьями собираемся уходить. Продолжим вечер у меня дома. Не желаете присоединиться, милорд?

На целое долгое мгновение Энтони онемел. «Снимите серьги, – вдруг вспомнил он. – Ваш эпатаж дурно пахнет». Вспомнил и густо, жарко покраснел.

– Не смущайтесь, – продолжал Альтьери. Гвардеец явно понял его по-своему. – Право, я уже забыл все ваши насмешки…

– Вы в своем уме? – выдохнул Энтони.

– Вполне. Мы все понимаем язык символов. Ваши серьги после того, как все лето вы были неразлучны с неким цыганом, до того, что даже спали с ним в одной постели…

В другое время Бейсингем лишь посмеялся бы над столь нелепым предположением. Но теперь все мелкие неприятности этого вечера вдруг соединились воедино, и вместо ответа он коротко ударил Гаэтано Альтьери по лицу – так, что гвардеец отлетел и шлепнулся на мраморный пол.

– …Вы желаете дуэль по правилам, милорд? Или, может быть, приватный поединок?

Энтони задумался на мгновение. Если проводить дуэль по правилам, надо выбирать секундантов, и тогда о ссоре станет известно. Воду в решете не удержишь, о причине если не узнают, так догадаются, и завтра над ним станет потешаться вся столица. Нет уж, огласка ему совершенно не нужна. В комнате они одни, все остальные в бальной зале, где в самом разгаре торжественный выход. Полковник болтать не станет, не в его интересах признаваться, что схлопотал плюху от генерала Бейсингема за непристойное предложение, не зря он приватный поединок предложил…

– Нет! – ответил Энтони. – Один на один.

Всю жизнь Бейсингем старался выполнять законы – лояльность во всем была семейной традицией – и, будь он трезв, ни за что не вступил бы так внезапно и глупо на преступный путь. Уже много веков трогарские короли боролись с дуэлями, и боролись безуспешно. Наконец, знать и власти пришли к компромиссу. Поединки были узаконены, проводились они со свидетелями и до первой крови. Продолжение дуэли после первого ранения одного из соперников, а также приватные поединки один на один были запрещены и карались, самое меньшее, тюрьмой. Но могло ли это остановить двоих офицеров, один из которых был известнейшим в столице бретером, а другой выпил столько, что все окружающее казалось ему сном? Слегка поклонившись друг другу, они направились к лестнице, и ни тот, ни другой не заметил, как из приоткрытой двери выскользнул по-лакейски одетый человек и тихо двинулся вслед за ними.

Они спустились вниз, в приемные комнаты дворца, где дожидались господ лакеи с плащами и шпагами. У обоих были парадные шпаги – узкие клинки с незаточенными кромками, ими можно только колоть, но не рубить. Это давало гвардейцу некоторое преимущество – Энтони, армеец-кавалерист, привык к сабле, а у гвардейцев была на вооружении шпага, не говоря уж о том, что почти все они были записными дуэлянтами и постоянно упражнялись в фехтовании на рапирах, главном оружии бретеров. Но боевой опыт у Бейсингема был во много раз больше, что тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Энтони вслед за Гаэтано прошел к выходу во внутренние дворы, прихватив у двери факел. Гвардеец великолепно знал дворец. Пройдя по нескольким переходам, они выбрались в крохотный дворик, окруженный каменными стенами, увитыми плющом, воткнули свои факелы в гнезда на стенах. Затем отсалютовали друг другу, и Альтьери вдруг улыбнулся:

– Не желаете извиниться? Я готов рассматривать этот инцидент как недоразумение. Все-таки вы сегодня герой торжества…

Энтони молча стал в позицию.

– Ну, как угодно. Впрочем, я все равно вас прощаю, генерал, и не стану убивать героя Трогармарка. Вы будете ранены вот сюда, – гвардеец указал кончиком шпаги чуть пониже правого плеча Энтони и засмеялся: – Я почту себя удовлетворенным.

Единственной немужской чертой в Рауле Альтьери была его нелюбовь к прекрасному полу. Бойцом он оказался отменным. А Бейсингем был пьян, устал после похода, а еще ему все время приходилось помнить о том, что этой проклятой тыкалкой можно только колоть, а не рубить. Полковник пока что разминался, лениво помахивая шпагой, и все же Энтони с трудом отбивал его удары. Что же будет, когда он начнет драться по-настоящему?

Наконец, и Бейсингем втянулся в поединок, вспомнив полузабытые приемы, и Рауль тут же удвоил быстроту движений. Теперь он не нападал, предоставив противнику вести бой и без видимых усилий отражая любые удары. Бейсингем злился: Альтьери явно дразнил его, всем видом показывая, что не принимает противника всерьез.

И тут Энтони, стоявшему левым плечом ко входу во дворик, послышались легкое шуршание и вскрик. Должно быть, их услышал и Гаэтано – гвардеец вскинул голову, метнул быстрый взгляд и, казалось, смутился. Бейсингем слегка обернувшись, боковым зрением заметил в проеме женский силуэт: женщина застыла, вся подавшись вперед и жадно наблюдая за поединком.

Он отвлекся лишь на долю секунды – но отвлекся. Шпага противника мелькнула обманным движением, и рука Бейсингема привычно ответила рубящим ударом, который Гаэтано не стал отражать. Незаточенный клинок ударил его по плечу, не причинив вреда, и в то же мгновение шпага полковника вонзилась точно в то самое место, которое он указал перед началом дуэли. Поединок был окончен, гвардеец победил, но осознать это Энтони не хватило какой-то доли секунды. Альтьери откинулся назад, чтобы вытащить свою шпагу, и в то же мгновение Бейсингем даже не ударил, а, как вилку в кусок мяса, воткнул клинок в бок гвардейцу. В последний момент эфес проскользнул во вспотевшей руке и удар пришелся куда-то выше, но из-за складок рубашки – мундир Гаэтано расстегнул – не понять было, куда именно. Бейсингем остался на ногах, а его противник рухнул навзничь и остался лежать.

Трепещущий свет факелов бросал причудливые колышущиеся тени на камни двора, и казалось, что распростертый на них человек шевелится. Однако прошло несколько бесконечно долгих секунд, а гвардеец даже не попытался встать. Бейсингем присел на корточки, поднял его рубашку, чтобы осмотреть рану. Та оказалась выше, чем он предполагал – крохотная дырочка чуть ниже левого соска, и маленькая струйка крови. Скверная рана. Сквернее не бывает.

«Но я же не хотел этого!» – беззвучно вскрикнул Энтони. И тут же внутри него отозвался знакомый насмешливый голос: «А чего ты хотел? Если чего другого, надо было извиниться, и дело с концом! А потом пойти к нему в гости…»

В самом деле, не хватало еще предаваться идиотскому самобичеванию над хладным трупом. Нет уж, что сделано, то сделано…

– Тони! Тони! – пробился к нему знакомый голос. – Что с ним? Он опасно ранен?

– Он не ранен, – выпрямился Бейсингем.

– Убит? – шепотом спросила Элизабет и, не дожидаясь ответа, коротко приказала: – Быстро за мной!

Энтони замялся: бежать было недостойно, а оставаться – глупо. Но его бесцеремонно дернули за руку, так, что он чуть не вскрикнул – тонкие твердые пальчики надавили как раз на свежую рану.

– Тебя здесь не было! – выдохнула королева, когда они вошли в боковую дверь. – Возвращайся в бальную залу и танцуй.

– Ничего не получится, – при тусклом свете освещавшей коридор закрытой лампы Энтони попытался осмотреть руку. – Я ранен.

– Сильно?

– Нет, но кровь не скроешь. Да и не хочу я прятаться. У нас был честный поединок. Он меня оскорбил, я дал ему пощечину.

– Честный? Ты в своем уме?! Наши честные судьи будут обливаться слезами, но честно, по закону, упекут тебя в Тейн. Через год Леон тебя, может быть, помилует, но год ты просидишь, раньше вытащить тебя закон не позволит. А может быть, и не помилует: Гаэтано – его дружок. Понимаешь теперь, что ты натворил? – Она вытащила откуда-то крохотный кинжальчик и одним движением отрезала кусок нижней юбки. – Замотай руку, чтобы кровь не капала, и ступай за мной. И чтобы я больше ни слова не слышала ни о какой честности, пьяный бугай…

Такой Энтони королеву еще не видел. Вот тебе и нежный цветочек, белая роза Трогармарка… Пришлось повиноваться. Вслед за Элизабет он шел по неизвестным ему коридорам и переходам, пока внезапно не оказался в знакомом будуаре, а затем в спальне. Она кинула на кровать, поверх покрывала, сложенную в несколько раз простыню, велела Энтони раздеться и принялась за перевязку.

Рана была пустяковой, однако в голове слегка шумело, и комната перед глазами покачивалась – хотя последнее наверняка из-за вина. Чепуха. Несколько минут, и все пройдет. Элизабет вдруг, наклонившись, слизнула с руки Энтони капельку крови, подняла голову и беззвучно засмеялась.

– Все равно я рада! Ненавижу этого ублюдка! Это из-за него Леон… Ну да ладно! Ты решал свои дела, а заодно отомстил и за меня…

Она была невероятно соблазнительна, и, конечно, в самый раз было бы именно сейчас заняться любовью, наплевав на все – по крайней мере, любой мало-мальски уважающий себя герой романа именно так бы и поступил. Но Энтони не годился в герои романа – ему было не до того. Он пребывал в абсолютной растерянности. Если бы он был трезв, то, конечно, сообразил бы, что делать, но сложная смесь напитков улетучивалась слишком медленно.

– Я рад… – растерянно промолвил он. – Но как теперь быть?

– Для начала узнать, что творится во дворце. – Элизабет была по-прежнему полна энергии, случившееся, кажется, не на шутку обрадовало ее. – Надо узнать, не хватились ли Альтьери. Если нет, может быть, все еще можно скрыть. Потихоньку пошлем кого-нибудь к тебе за одеждой, вернешься в залу, и все будет в порядке. Попробуй, докажи, что ты дрался… А если его уже нашли… тогда я тебя спрячу так, что ни одна крыса не отыщет. А там будем думать. Пожалуй, все же Леон тебя помилует. Гаэтано мертв, а генерал Бейсингем Трогармарку нужен. В конце концов, дашь ему понять, что готов занять место Гаэтано…

– Что?! – Энтони вскочил так резко, что его качнуло. – И ты туда же?

– Ах вот из-за чего вы передрались? – она рассмеялась. – А о чем ты думал, когда надевал бирюзу? Ладно, не злись… Я же не сказала тебе: займешь его место. Просто намекнешь. А когда бумага будет подписана, кто тебя к чему принудит? Впрочем, все это потом! – оборвала сама себя Элизабет. – Сиди тут. В моей спальне тебя никто не найдет. А я пойду, узнаю, что и как…

Она скользнула за дверь, и Энтони остался один. Некоторое время он тупо наблюдал, как на неумело наложенной повязке расплывается кровавое пятно. Конечно, за дуэли не карали по всей строгости законов, но поединок один на один, во время бала в королевском дворце, да еще если твой противник – дружок короля… Нет, тут ссылкой не отделаешься. Судейские будут из кожи вон лезть, чтобы показать, что закон одинаков для всех, в расчете на королевское помилование, а король… король пожмет плечами и скажет: «Закон есть закон». И пока не случится какого-нибудь военного поражения, о нем и не вспомнят. Как был Терри прав, когда говорил про дороги судьбы! Сейчас самое подходящее для Энтони место – долина Рондо. Там его никто не найдет. Море, виноградники на горных склонах, крестьянские девушки…

Размышления о прелестях ориньянского побережья были прерваны самым неожиданным образом. Послышался легкий скрип открывающейся двери, но не с той стороны, куда ушла королева, а из дальнего угла. Энтони затравленно обернулся: драпировка в углу откинулась. В темном проеме меж складок золотистой парчи стоял король.

– Так… – сказал он, окидывая взглядом Бейсингема, окровавленные тряпки на постели, одежду на полу. – Так…

…Энтони молчал, глядя на короля… ну, если не как кролик на удава, то как попавший в капкан зверь на охотника. Собственно, он и был зверем, попавшим в капкан.

– Так я и думал, – сухо сказал король. – Я знал, что рано или поздно ты доиграешься.

Энтони по-прежнему молчал. Оправдываться было противно, глупо и бессмысленно.

Король наклонился, собрал валявшуюся на полу одежду, взял шпагу Бейсингема, прихватил окровавленную простыню и коротко приказал:

– Ступай за мной.

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Леон направился в тот же угол, из которого вышел. За драпировкой оказалась маленькая дверца. «Супружеский ход королей», – понял Бейсингем. Покои монарха и его жены располагались в разных крыльях жилого помещения дворца, соединяясь между собой особым коридором, входить в который никто не смел. В кромешной тьме они спустились по винтовой лестнице, прошли длинным ровным проходом, потом вновь поднялись. «Запрет меня сейчас в этом коридоре…» – мелькнула дурацкая мысль и пропала, потому что послышался звук открываемой двери, впереди мелькнула полоска света, и Энтони, лишь на мгновение замешкавшись, шагнул вслед за своим провожатым в личную королевскую опочивальню.

Король Леон Третий ненавидел торжественные церемонии. Два раза в неделю ему поневоле приходилось ночевать в парадной спальне, чтобы утром совершить церемонию утреннего туалета – эти два дня, со скрежетом зубовным, король после долгого торга уступил церемониймейстеру. В устроенной с чудовищной роскошью парадной спальне Энтони, естественно, бывал не раз, но в приватные покои короля попал впервые.

Убранство комнаты выглядело почти аскетическим. Ничего лишнего: постель, шкуры на полу, в углу – стойка со шпагами, на пол возле кровати брошена книга, пахнет не духами и благовониями, а кожей и ароматическими травами.

Король велел Энтони сесть на кровать, бросив поверх покрывала все ту же простыню и, открыв небольшой шкафчик у камина, достал оттуда все потребное для перевязки. Тонким кинжалом он разрезал повязку, осмотрел рану и негромко хмыкнул:

– На редкость пустяковая. Жаль беднягу Гаэтано: заплатил жизнью ни за что, за твои амбиции, и даже ранить тебя толком не сумел.

– Ваше Величество! – Энтони протрезвел, наконец, до такой степени, что смог стряхнуть тягостное оцепенение. Впрочем, что говорить дальше, он все равно не знал.

– Помалкивай, не отвлекай меня! – Король смазал рану какой-то мазью, положил сверху корпию и, отрезав полосу от рубашки Энтони, перевязал ему руку голубым шелком.

– Оставайся тут, – велел он и куда-то вышел. Бейсингем сидел, как на иголках. Положение было не то что двусмысленным, а куда хуже. Король застал его полуголым в спальне собственной жены, да еще после преступной дуэли, на которой погиб его дружок. Может быть, Леон и вправду захочет, чтобы Энтони занял место Гаэтано? Еще об этом думать не хватало! Но куда же он все-таки пошел? За стражей? Тогда зачем было приводить Энтони сюда, а главное, зачем бинтовать рану шелком?

Наконец, снова послышались шаги. Леон вернулся и кинул Энтони голубую рубашку из шелкового батиста, похожую на ту, что была использована для перевязки. Она оказалась немного иного покроя, но едва ли кто обратит внимание на такие мелочи, как форма ворота и ширина манжет.

– Счастье твое, что у меня есть похожая. Иначе не знаю, как бы ты выкручивался. Надевай, – сердито приказал король.

Понаблюдав некоторое время, как Энтони неловко возится с одеждой, Леон ругнулся и принялся ему помогать. Потом налил четверть стакана жидкости из небольшой черной бутылки и разбавил водой.

– Пей! – велел он все тем же не допускающим возражения тоном.

Бейсингем медлил. Напиток оказался по запаху достаточно неприятен, а на вкус обещал быть еще хуже. Тем временем Леон тщательно протер шпагу Энтони, собрал окровавленные тряпки, сложил все в камин, облил маслом из стоявшего рядом кувшина и поднес свечу. Через несколько минут опасные улики превратились в горстку пепла. Проделав все это, король поднял голову и нетерпеливо бросил:

– Пей, я сказал! Хочешь или не хочешь, но придется тебе протрезветь. Хотя ничего приятного не обещаю.

Пришлось выпить. Действительно, эликсир на вкус был мерзок, однако в голове прояснилось. Леон кивнул Бейсингему и, сделав знак следовать за ним, вышел в другую комнату.

Это была малая королевская гостиная. Здесь посередине стоял низкий стол с несколькими креслами, рядом маленький столик с вином. Король поставил в угол обе шпаги, свою и Бейсингема, затем налил вина в два кубка и достал колоду карт.

– Во что играешь? – осведомился он.

– Ни во что… – растерянно ответил Энтони.

– Вот что значит удачно проиграться, – усмехнулся король. – Но бреф-то помнишь? Все время ведь крутился за нашими спинами…

…Они знали друг друга с раннего детства. Мальчики из семьи Бейсингемов традиционно, уже несколько веков, были первыми друзьями трогарских принцев – если, конечно, годы позволяли. Терри с высоты своего возраста лишь время от времени снисходил к мальчишкам, но с Валентином Леон и его брат Себастьян были лучшими друзьями, а Энтони, как и подобает малышу, бегал хвостиком за старшими. Он вспомнил: Валентину одиннадцать лет, Леону четырнадцать, Себастьяну двенадцать. Они сидят в укромном уголке сада, на земле за кустами, и занимаются строго запрещенным делом: играют в карты. Энтони не участвует в игре. Неделю назад он проиграл золотую монету, которую подарил ему отец, и решил никогда больше не играть. И зарок дал по всем правилам: перевязал колоду прядью волос и кинул в огонь. Но смотреть-то ему ничто не мешает, и он переползает за спинами мальчишек, заглядывая им в карты, до тех пор, пока Себастьян не дает ему подзатыльник, приказав сидеть тихо. Да, правила брефа он, пожалуй, вспомнит.

Леон кинул на стол несколько золотых, одну монету протянул Энтони.

– На, чтоб тебя совесть не мучила…

Возвращенный проигрыш развязывал узел зарока. Король сдал, кивком велел взять карты, и Энтони окончательно перестал что-либо понимать. Они сделали по десятку ходов, затем Леон отложил карты и, отпив из кубка, коротко приказал:

– Рассказывай!

Выслушав до конца, он невесело усмехнулся:

– Тебе повезло. Все совпадает. Вашу ссору видел человек из тайной полиции, он проследил за вами и известил своего начальника, а тот доложил мне. Ну, а уж я-то знал, где тебя искать…

Энтони мрачно подумал, что врагу не пожелал бы попасть в подобное положение: находиться в полной власти мужа своей любовницы, когда тот так невыносимо благороден.

– Ладно, не смущайся, Тони, – еще мрачнее усмехнулся король. – Зачем скрывать то, что все знают? Я человек чувствительный, а Бетти мне неприятна, должно быть, поэтому у меня с ней и не выходит. Ничего, фрейлин у нее много. И за этого… – король досадливо поморщился, – я тебя в обиду не дам. Таких, как Гаэтано, по десять штук за фунт дают, а генерал Бейсингем в Трогармарке один. До сих пор ты вел себя скромно, если и дальше не станешь зарываться, все будет в порядке…

– Спасибо, – единственное, что нашелся ответить Энтони.

– Ладно, – досадливо махнул рукой Леон. – Давай и вправду в карты поиграем. Если я правильно обо всем мыслю, вот-вот придут докладывать, что во дворе нашли мертвое тело, а у нас банк в четыре золотых да пустой лист…

Но прошло не менее получаса, прежде чем в дверь осторожно постучали и на пороге возник капитан дворцовой стражи. Несколько мгновений он остолбенело смотрел на Бейсингема, пока нетерпеливый окрик короля не вывел его из роли каменной статуи. Капитан доложил, что в одном из дворов нашли тело полковника гвардии, убитого, по всей видимости, на поединке. Дальше он замялся.

– Ну? – снова нетерпеливо одернул его король. – Да что с вами сегодня?

– Видите ли, Ваше Величество… Дело в том, что убитый полковник Альтьери и генерал Бейсингем… они оба примерно в одно и то же время спустились в приемные комнаты и взяли у лакеев свои шпаги. И больше никто оружия не забирал. А стражник у выхода во двор…

– Не то вы подумали, – оборвал его Леон. – Я попросил генерала Бейсингема дать мне несколько советов по фехтованию, а затем мы сели играть в карты. Получается, что за какие-то две минуты, пока генерал ходил за шпагой, он сумел добежать до того двора, убить гвардейца и, даже не запыхавшись, вернуться обратно? Не знаю, как вы, а я в это не верю.

Поищите еще, может быть, вы кого-то не заметили. Только поаккуратней, постарайтесь никого не оскорбить. Гаэтано Альтьери – записной бретер, рано или поздно он должен был нарваться. Неприятно, что это случилось во время королевского бала, но, в конце концов, это та неприятность, которая уже закончилась, и не надо усугублять ее, плодя новые…

Капитан взглянул на Энтони, открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но передумал и, отсалютовав королю, вышел.

– Выпей вина, – сказал Леон. – У тебя такой вид, словно тебя сейчас стошнит.

– Вы думаете, он поверил? – спросил в ответ Энтони.

– Конечно, нет! Но какое это имеет значение? Он понял, что должен делать. Слухи, само собой, разойдутся, однако не думаю, что тебе что-то грозит. Альтьери злопамятны, как кошки, но трусливы. Человеку, которому король покровительствует до такой степени, что пускается ради него на лжесвидетельство, они мстить побоятся. Да выпей ты вина, наконец, – раздраженно прикрикнул он, – иначе, глядя на твою физиономию, тошнить начнет меня!

Энтони вернулся домой под утро, окончательно протрезвев и в прескверном настроении. Плохо ему было. С какой стороны ни посмотри – все плохо.

Не одну человеческую жизнь оборвала рука генерала Бейсингема. Но ни разу еще это не происходило так бессмысленно. Он всегда был противником поединков, заявляя, что признает только боевые раны. Мог предложить сопернику прогуляться с ним на поле боя, и уж в самом крайнем случае доводил дело до обмена десятком-другим ударов и легкого укола. И вот такая проклятая нелепая случайность!

И ведь как ни поверни, виноват во всем Энтони, и только он. Сам пренебрег приличиями сверх всякой меры, по сути, спровоцировав гвардейца, сам распустил руки там, где достаточно было остроумно ответить. Дворец – не казарма и не лагерь, во дворце свои законы. А в результате убил человека, который не сделал ему ничего плохого.

А уж дальнейшее поведение Бейсингема не давало ему ни малейшего повода гордиться собой. Он, боевой генерал, попросту струсил, побоялся отвечать за то, что натворил. И спрятался – подумать только! – за женскую юбку, а потом, еще хуже, за спину мужа своей любовницы. Король, которого он украсил пышным собачьим хвостом, покрывал его! Лгал ради него дворцовой страже!! Да еще и знал, где его искать!!! Энтони даже застонал, ворочаясь в постели. Нет, никогда он не был так себе противен, как в то раннее утро после дворцового бала.

Проворочавшись добрый час, он поднялся, наскоро оделся и, выйдя из дому, побрел, куда несли ноги, ведомые сокрушенным сердцем. Как обычно в трудные минуты жизни, ноги принесли его на улицу Почтарей. То, что привратник выглядел так, словно только что оторвал голову от подушки, было обычным свойством всех привратников, и лишь заспанная физиономия мажордома заставила Энтони задуматься, который теперь час. Ко всем прочим подвигам этой ночи не хватало еще разбудить Рене ни свет ни заря – Рене, который всегда так трудно засыпает!

– Кофе и какой-нибудь роман, – устало обронил Бейсингем, бросившись в кресло. – Я подожду…

…Как ни странно, несмотря на выпитый кофе, он заснул и проснулся оттого, что по лицу ползала какая-то зловредная муха. Спросонок он долго от нее отмахивался, пока, наконец, не открыл глаза. Муха оказалась кончиком высохшей метелочки ковыля. Другой конец травинки находился в руке маркиза, одетого по утреннему времени в бархатный халат. На столике рядом уже был накрыт завтрак.

– Ни слова! – предупредил Шантье. – Ни полслова, пока ты что-нибудь не съешь.

Как всегда, Рене был прав. Завтрак стал границей, отделившей прошлое от настоящего. Безумная ночь, наконец, закончилась, и теперь Энтони мог смотреть на нее с высоты начавшегося дня. А огромная кисть янтарно-желтого ориньянского винограда оказалась прямо-таки волшебным успокаивающим.

– Я сразу понял: случилось что-то серьезное, – сказал маркиз, когда Энтони закончил свое, все еще несколько сбивчивое повествование. – Еще когда ты не засмеялся на мою шутку с мухой. Действительно, ужасно – вот так, походя, убить человека. Жизнь – великий дар, а вы так глупо отнимаете его, из-за пустячного недоразумения. И не спорь со мной, Тони…

По правде сказать, Энтони и не собирался спорить. Сам он никогда не смотрел на жизнь человеческую подобным образом, но и такой взгляд принимал, оправдывая его болезненностью маркиза. Слишком уж непросто Рене дается жизнь.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал он. – Но я не за этим пришел к тебе. Странно все как-то… Что ты обо всем этом думаешь? И что бы ты сделал на моем месте?

Теперь, поев и успокоившись, Энтони чувствовал себя намного лучше. Лишь темные круги под глазами говорили о том, что ночью не все было в порядке. Еще и маркиз немного схитрил. Рене кофе не пил, и Энтони тоже отказался от любимого напитка, предпочел мятный чай. Шантье потихоньку приказал добавить в чайник успокоительный сбор посильнее – ему и самому не повредило бы – и теперь они беседовали уже совсем спокойно.

– Что тебе делать? – задумался Рене. – Самое глупое из доступного – пойти в комендатуру и заявить о поединке.

– А самое умное?

– То, что ты делаешь сейчас. Сидеть и пить чай. Как мудро сказал король – это те неприятности, которые уже закончились, и не надо добавлять к ним новые.

– Не понимаю короля. – Мысли Бейсингема приняли новое направление. – Я не сделал ему ничего хорошего. Более того: украсил его собачьим хвостом и убил его дружка. А он меня перевязывал, да еще врал офицеру, и ведь понимал, что тот не верит… Это так унизительно! Почему?

– Может быть, принять его обоснование? – пожал плечами Шантье. – Генерал Бейсингем у нас один, и слишком большая роскошь – запереть его в тюрьму. Мне другое непонятно: почему так себя повела королева?

– Что? – растерялся Энтони. Поведение Элизабет казалось ему совершенно логичным.

– Во-первых, герцогиня Баррио права: почему она не заставила тебя снять эти дурацкие серьги? Во-вторых: зачем было оставлять труп во дворе? Ведь ничего не стоило спрятать его в какой-нибудь кладовой или, еще лучше, вынести через секретную калитку и бросить за пару кварталов от дворца – пусть потом городская стража разбирается, с кем он ночью сцепился. Я думаю, такой подвиг и с раненой рукой был бы тебе вполне по силам. И, наконец, почему его так быстро нашли?

– Сыщик из тайной полиции нас выследил… Тьфу ты, хрен жеребячий – он ведь доложил королю, и, похоже, только ему, иначе бы мы с Леоном целый час так спокойно не сидели…

– Рад, что твой разум, наконец, проснулся. А вот почему его вообще нашли? Едва ли кто-то ночью случайно потащился в тот отдаленный двор.

– Ты думаешь, она?! Чушь, Рене! Зачем ей?

– Я ничего не думаю. Думать должен ты. Ты лично знаешь короля и королеву, тебе и судить. Мне всего лишь кое-что показалось странным. Одно скажу: радуйся, что у тебя такой союзник. Где бы ты был сейчас, если бы не король…

…Солнце, пробиваясь сквозь стекло, играло на брошенных на резное яшмовое блюдо ягодах винограда. Блюдо это, восточную штучку, подарил Рене Бейсингем – по счастью, маркиз так и не узнал, сколько оно стоило. Энтони подумал, что люди часто бывают совсем не таковы, какими кажутся. Маркиз по-детски радуется какой-нибудь красивой вещице, но никогда не сокрушается по сломанным и разбитым безделушкам: выкинул и забыл. Научится ли он, Энтони, когда-нибудь видеть за видимостью суть? А надо бы – если Рене прав, то он вляпался в какую-то неприятную игру…

…Муторный осенний дождь сыпал с затянутого тучами неба. Окна Аркенайна не знали стекол, и в замке было холодно и сыро. Промозглая сырость добралась даже до центрального зала, несмотря на то, что в нем не было окон, а в очаге у стены жарко пылал огонь. Десяток факелов выхватывал из темноты клетки между колоннами, барельефы на стенах. Тот, кого называли герцогом, ходил возле стены, освещая ее факелом и внимательно разглядывая.

– Ну, как? – поинтересовался эзриец, плотнее запахивая теплый дорожный кафтан. Чтобы не привлекать внимания на дорогах, он переоделся, да местное платье в такую погоду и удобнее.

– Все на месте, – отозвался герцог. – Все цело, словно и не было тут никого. Жертвенник в крови, но это ему не вредит…

– Да уж… – рассмеялся эзриец. – Хотя что до меня, то я предпочитаю Встречу. Она как-то опрятнее. Конечно, если встречаюсь не я…

Трое остальных склонились над разложенными на столе бумагами, погруженные в какие-то расчеты. Человек образованный распознал бы астрологические таблицы, карту звездного неба. Человек очень образованный понял бы, что листки, покрытые странными значками, были копиями древних свитков Табо книги заклинаний, отрывками из которой уже несколько тысяч лет пользовались маги. Но прочесть написанное на свитках пергамента не смог бы даже профессор древней истории университета в Обри, не говоря уже о простых смертных. Однако для пятерых все эти раритеты были лишь рабочим инструментом, не более того…

Наконец, князь выпрямился, прихлопнув ладонью карту.

– Ну, как? – обернулся эзриец.

– Все сходится. Согласно древнему пророчеству, гороскопы должны заговорить в Аркенайне – и они говорят. Великая Ночь определилась. Как ваши мужчина и женщина, герцог?

– С ней все в порядке, – герцог тряхнул головой, словно отгоняя докучную мысль.

– Ас кем не в порядке? – поинтересовался старик. – С мужчиной?

– Он все время ускользает от нас. Как можно иметь дело с человеком, который никогда ни над чем не задумывается? Он как медуза: вроде бы и не убегает, да не за что ухватить. Недавно совсем было попался. Глупо попался: сам сунулся в ловушку, да еще и решетку за собой опустил. Его угораздило устроить запрещенный поединок во время бала в королевском дворце и убить соперника. Причем не кого-нибудь, а молодого Гаэтано Альтьери…

Эзриец присвистнул.

– Пустое, – сказал старик. – Таких, как он, у нас два десятка, не жалко. А вот рыцарь – один. Что же было дальше?

– Когда Бетти прибежала ко мне и рассказала об этом, я возблагодарил судьбу. Дальше все было просто – устроить, чтобы тело обнаружили немедленно, поднять тревогу, а его укрыть в каком-нибудь из тайных убежищ. А уж оказавшись в наших руках, он очень быстро стал бы нашим. Но нам досадно помешали. Король узнал обо всем и опередил, выхватил добычу прямо из рук…

– И ведь не в первый раз, – молвил князь, нехорошо прищурившись. – Уж не заподозрил ли он что-нибудь? Стоит ли ему встречать сорокалетие?

– Всему свое время, – оборвал его старик. – Герцог, вы уверены, что удержите родных Альтьери от мщения?

– Уже удержал! – слегка улыбнулся тот.

– Надеюсь, вы не раскрыли тайну? – быстро спросил князь.

– Зачем? Тайна осталась тайной. Я просто пообещал старому Альтьери, что приберегу красавчика для Встречи, и он сам будет его готовить. Готовить так, как того захочет! Ему ведь предстоит именно Встреча, когда в нем минет надобность, не так ли?

– Щедро! – покачал головой чернобородый. – Как захочет… Есть же ритуал!

– Не беспокойтесь, биро, – усмехнулся старик. – В рамках ритуала тоже многое возможно, чтобы отвести душу. Вы, господа, лучше позаботьтесь о том, чтобы у Трогармарка больше не было войн. Времени осталось мало, и мы не можем рисковать его головой. Слишком долго придется искать замену…

– Значит, время определилось? – с виду беспечно, но напряженным голосом осведомился эзриец.

– Да, и близко. Нора готовиться к жертвам.

– Когда начнем?

– Этой весной…

ОГНЕННАЯ НОЧЬ

– Тони! Тони!.. Вставай!!!

Он с трудом выбирался из сна, из вязкой его глубины, как из болотного окна, высовывал голову и снова соскальзывал в теплую, пахнущую прелью и можжевельником темноту. Где-то рядом, по-видимому, находился главный вход в пекло – оттуда несло дымом, слышались крики и стоны, и над всем стоял оглушающий запах горелого мяса. А он сумел прикорнуть в своем уютном болотце, в сторонке, и ничего не хотел знать, и не знал бы – если б не неотступный голос. Ну что ему надо-то?

Бейсингем все же сумел разлепить глаза и увидел Рене: маркиз склонился к нему и тряс за плечо, настойчиво и бесцеремонно:

– Тони! Вставай! Как ты можешь спать в этом аду?

По счастью, ответ на такой вопрос не требовал умственных усилий, иначе он уж точно опозорился бы.

– В рай меня не пустят, даже с тобой за компанию…

Он не понял, сказал ли эту фразу про себя или вслух, но, по-видимому, часть ее вырвалась наружу, потому что рядом кто-то рассердился:

– Да как у вас язык не отсохнет такое говорить!

Он открыл глаза чуть шире и увидел городского стражника, здоровенного, в расстегнутом мундире, за ним – серую каменную стену, под собой – кучу соломы. Шум пекла не утих с пробуждением, огромная сводчатая комната была переполнена криками, совсем рядом кто-то непрерывно, на одной ноте, стонал, пахло хоть и не горелым мясом, как во сне, но смрад стоял такой, что захватывало дыхание.

– Ну-ка, вставайте, ваша светлость, – требовательно сказал стражник. – Приехали за вами, и езжайте себе. Нечего вам тут…

Солдат, ухватив Энтони за плечо, легко поднял его. Стены, словно того только и ждали, тут же завертелись и стали падать, чудовищный запах накатил волной, его мягкая лапа, просунувшись в горло, вывернула желудок наизнанку. Стражник, придерживая Энтони за плечи, приговаривал успокаивающе:

– Ничего, ничего, ваша светлость. Бывает…

В перерыве между приступами тошноты он услышал, как кто-то говорит:

– Ну, еще бы… Пивная кружка можжевеловой, залпом, да наверняка на голодный желудок. Я и сам уже второй день есть не могу, с души воротит. Хорошо, что вы приехали, заберите его отсюда куда-нибудь, стражники вам помогут…

Энтони, отдышавшись, упал на солому с твердым намерением скорее умереть, чем двинуться с места, но его снова подняли. Он отбивался отчаянно, и тогда тот же здоровенный стражник, рявкнув: «Хорош драться!», стиснул ему руки своими медвежьими лапами. Наяву он бы с ним еще поборолся, но во сне пришлось покориться и позволить унести себя куда-то в прохладную тьму, где были кони, факелы, стук колес…

Когда он проснулся во второй раз, серый мягкий свет заливал уютную комнату, сквозь приоткрытое окно доносился тихий шелест дождя. Энтони слегка поднапрягся и узнал место: это была его комната в доме Шантье. В то же время ему почему-то казалось, что он на войне, после изнурительного перехода, как был, грязный, потный, прилег на минуту и заснул.

Стараясь не двигать налитой свинцом головой, Энтони вытер лицо краем простыни и некоторое время тупо смотрел на то, что получилось: белоснежное полотно стало грязно-серым. Он взглянул на свои руки, черные, как у рудокопа, в ссадинах, с обломанными ногтями. Почему-то в голову пришли модные рассказы о превращениях: человек засыпает принцем, а просыпается крестьянином. Но крестьянину нечего делать в доме Шантье, и потом, от крестьянина не пахнет гарью, от него пахнет землей и навозом. А запах гари преследовал не только во сне, но и наяву. Энтони весь пропитался дымом, до самых костей, до их мозга.

Он все же сумел повернуть голову: на столике возле кровати стояли бутылка вина и заботливо наполненный здоровенный стакан. Крепкое грубое вино, которое Рене никогда не пил сам, а держал для слуг. «Умница!» – с нежностью подумал Энтони. Удивительно, как это Шантье, при всей его утонченности, догадался, что для такого зверского похмелья ориньянское не годится. Стараясь двигаться как можно осторожней, чтобы не ожили тараны, бившие изнутри в черепную коробку, Бейсингем дотянулся до стакана. Сейчас в голове прояснится и, может быть, он вспомнит, что случилось: как он оказался тут, грязный, словно конюх, почему так пахнет дымом и почему ему до сих пор противно даже подумать о еде.

Покончив с вином, Энтони откинулся на подушку. В голове, действительно, прояснилось, но ни малейшей радости это ему не принесло…

…Вечерний праздничный прием в доме Шантье был выше всяких похвал. Как всегда.

Весь день Энтони провел за городом, на ярмарочном поле, где широко и пестро раскинулось гулянье в честь Святой Мав-рии. В деревнях, а по их примеру и в городах перед самым началом сева гремела весенняя свадебная неделя. Этот обычай вырос не на пустом месте – давным-давно, еще в языческие времена, ночь весеннего полнолуния открывала собой праздник Весенней Луны, покровительницы влюбленных – три дня любви всех со всеми. Потом, когда появился календарь, а церковь восторжествовала над древним язычеством, первый день мая стал днем Святой Маврии. Эта святая, в мирской жизни благочестивая и добропорядочная крестьянка, имела двенадцать детей и считалась первейшей помощницей в быту и семейной жизни. Покровительствовала она и влюбленным, но на иной лад – помогала завершить дело удачным браком. Церковный праздник уничтожил языческое безобразие, повернув народную радость в более благопристойное русло, хотя, надо сказать, далеко не полностью…

Все веселились, кто как мог. На свой лад отмечали праздник женатые горожане. В этот день ни одна жена не станет пилить мужа, если тот проведет время со шлюхой, и все гулящие женщины столицы высыпали на ярмарочное поле. Они хватали мужчин за рукава, даже если те шли с женами и детьми, и тут же скрывались с ними в маленьких палаточках, разбитых повсюду, а дражайшие половины, мрачнея на глазах, вынужденно следовали дальше. Женщинам подобные развлечения были заказаны – этого церковь все же сумела добиться. Впрочем, неподалеку, на Судейском Поле, для них было припасено утешение.

Судейское Поле являлось местом развлечения магистрата. Первое мая было одним из двух дней в году, когда карали всех, кто был повинен в не слишком серьезных преступлениях, связанных с любовью – совратителей и развратниц, беглых мужей и неверных жен, преступников против естества: последним, кроме положенного числа плетей, выжигали на щеках постыдные клейма. Причем каждый желающий мог приложить руку к наказанию порока, в чем особо усердствовали благочестивые жены.

Не отставали и молодожены. Только что повенчанные пары в сопровождении друзей, подружек и родни обходили гулянье, стараясь ничего не пропустить и время от времени кидая в толпу горсть леденцов. В ответ слышались такие напутствия, что даже Энтони иной раз краснел – впрочем, ответы не отставали в непристойности. Один раз свадебная компания заметила его смущение, и тут уж Бейсингему досталось как следует. Его взяли в круг, и он попал под такой перекрестный огонь, что выбрался совсем уже красный и вспотевший, но хохочущий вместе со всей толпой.

Ну и, конечно, повсюду были качели и карусели, столбы и балаганы, продавцы самых разнообразных лакомств, маленькие оркестрики и танцы, танцы, танцы, на которых основательно пьяные горожане и горожанки закладывали основы будущих свадеб и приговоров.

Энтони любил простонародные развлечения – в них было особое очарование, словно в вине с полынью или в сыре с перцем. Оставив Марион на попечение сторожей, он прошелся по ярмарочному полю из конца в конец, побывал в половине балаганов и на танцах, отведал простых сластей и с удовольствием собственноручно всыпал пару десятков плетей сорокалетнему бондарю, обрюхатившему пятнадцатилетнюю соседку. Домой он вернулся уже под вечер, поспал пару часов, чтобы ночью быть свежим, и, переодевшись, направился к Шантье.

Традиция требовала отмечать праздник в красном, но он надел новый камзол цвета слоновой кости, с легким рубиново-красным шитьем – специально под фамильные рубины, которые его давно просили показать обществу. Придирчиво перебрав содержимое шкатулки красного дерева, он выбрал мужские серьги, ожерелье и пряжку для волос с подвесками, окинул себя взглядом и остался доволен, хотя ни рубинов, ни золота не любил.

Наряд произвел эффект даже сверх обычного: Бейсингема долго разглядывали со всех сторон, пока, наконец, Рене не покачал головой и не налил ему вина для заздравного тоста в узорный бокал алого стекла – самая высшая оценка, какую только можно получить в приюте изящества. Но это было еще не все. Энтони рассчитывал на такую оценку и загодя к ней подготовился: он поднял бокал, повернул голову так, чтобы камень серьги отразился в стекле, и начал:

– Рубиновый отблеск на алом стекле,

Заветные звезды мерцают в вине,

И в светлом кувшине на темном столе

Искрится напиток заздравный.

А вечность – да полно, важна или она?

Что лютня, когда б не звенела струна,

Что море, в котором не плещет волна,

Что завтра? Ведь ночь и длинна, и темна…

И славно!

Это восьмистишие он оттачивал целый день, играя словами меж танцев и прочих развлечений. Первым успел сказать свое слово граф Аларсон, ориньянский посланник, сын знаменитого винодела:

– Ослепительно! С вашего разрешения, я бы с радостью поместил это стихотворение на бутылки нового сорта вина. Этот сорт как раз из числа рубиновых. И объясните мне, Бейсингем, почему у тех, кто не отступает от правил стихосложения, стихи выглядят мертвыми, а вы нарушаете каноны, и ваши творения так удивительно живы?

– Потому что совершенство мертво, дорогой граф. Оно принадлежит вечности, а, как я только что утверждал, жизнь – это игра мгновений. Что же касается вашей просьбы – то я ничего не имею против, но не раньше, чем мы попробуем вино.

– Если бы я не привез его с собой, я бы об этом и не заговорил, – засмеялся граф.

Энтони получил за стихи второй алый стакан, а третьего удостоился Аларсон за вино, которое тут же обрело, помимо названия, еще и имя «Прекрасное мгновение». В общем, триумф был полный, и Энтони нисколько не пожалел, что предпочел мужское общество в доме Шантье дворцовому балу.

Ближе к полуночи они перешли в малую гостиную, устроившись в знаменитых креслах работы аркенбергских краснодеревщиков. Все уже немножко устали, и в разговоре наступила естественная в таких случаях пауза.

– Послушайте, милорд, – вдруг заговорил Аларсон, – мне вот что любопытно… Надеюсь, я не буду бестактен, если спрошу: почему вы до сих пор не маршал? Мне казалось, вы в милости у вашего короля. Какие-то интриги?

– В Трогармарке нет маршалов, – разглядывая на свет отливающий рубином стакан, рассеянно ответил Энтони.

– Я знаю, разумеется, – кивнул посланник. – Но ведь были…

– В Трогармарке нет маршалов, – повторил Энтони. – И не будет. Хотя были, в этом вы правы.

– Что-то произошло? – осторожно осведомился Аларсон.

– Более чем «что-то», граф. Для того, что случилось во времена благочестивого короля Хэлдара, уместны иные выражения.

Он замолчал, продолжая разглядывать вино.

– Вы меня раздразнили, – вежливо улыбнулся посланник. – Расскажете сами, или мне заняться раскопками в ваших хрониках?

Энтони покачал головой.

– В доступных источниках вы этого не найдете. О том, почему прекратился род графов де Равильяк, баронов Бриассан, почему еще некоторые титулы перешли к другим семьям или к дальней родне, там не записано. Записи об этом есть в хрониках знатных родов, в том числе и нашего, но не в королевских.

– Вот теперь вы просто обязаны рассказать эту историю, милорд, – выдержка изменила темпераментному ориньянцу, он упруго поднялся и заходил по комнате. – Сказав «раз», надо говорить и «два», иначе к чему нужна наука арифметика?

Энтони расхохотался, да так, что сидевший рядом Рене торопливо взял у него из рук стакан с вином, отплясывавший фуэго над белым камзолом.

– Да уж расскажу. Это была просто… – он замялся, подыскивая слово.

– Наживка, – помог ему Аларсон.

– Наживка, – согласился Энтони. – Чтобы лучше слушалось. Хотя, признаться, я не слишком люблю эту историю, она не к чести Бейсингемов… Или, может быть, к особенной чести – я еще не разобрался.

Он поудобнее устроился в кресле и взял у Рене свой стакан.

– …Произошло это чуть более ста лет назад. Если быть точными… да, сто двенадцать лет. Благочестивый король Хэлдар был тогда еще далеко не благочестив, он был крутым и жестоким правителем. Иной раз даже говорили, что в нем воскрес король Трогар. А времена были неспокойными. Вы ведь знаете – сколько ни осыпай милостями знать, время от времени появляются недовольные, которым кажется, что они могли бы иметь больше, если на троне утвердится новый король. Так и в то время составился довольно большой заговор. Хэлдар много воевал, увеличил налоги, отобрал самовольно захваченные земли, заставил служить всех дворян, начиная с шестнадцати лет – естественно, знати это не нравилось, а аристократии особенно.

Еще с имперских времен у нас были две армии – Северная и Южная, – которыми командовали два военачальника в чине маршалов. Вы, как человек штатский, можете и не знать: если не говорить о мелочах, трогарский маршал отличается от генерала одним правом – он может самостоятельно, без королевского указа поднимать войска. Видите ли, страна у нас довольно большая, а время в некоторых случаях бывает дорого… В те времена Северной армией, сдерживавшей напор обитателей Аккадской степи, командовал граф де Равильяк, а Южной, выставленной против Тай-Ли – барон Бриассан. Оба были из недовольных. И вот как-то раз, не знаю уж, почему – история не сохранила сведений о причине, – король во всеуслышание накричал на Равильяка. Тот промолчал, но, вернувшись к своей армии, поднял ее и двинулся к столице. И в то же время от южных рубежей пошла на Трогартейн армия маршала Бриассана.

Войсками, расквартированными в столице и возле нее, командовал в то время мой предок, Джереми Бейсингем… если это можно назвать «войсками». Вместе с городской стражей у него было не больше четырех тысяч человек. Достаточно, чтобы организовать оборону, но безнадежно мало, чтобы прекратить мятеж. Верные королю части заперлись в городе, и началась осада.

Два месяца мятежники стояли под столицей. В Трогартейне начинался голод. Но и армия мятежников была уже не та. Большинство офицеров входили в число заговорщиков, однако солдаты, которых просто привели под стены столицы, давно уже задумывались: а куда они, собственно, пришли и что они тут делают? Чем дальше, тем громче роптало опомнившееся войско. И тогда хитроумный Джереми собрал по всему городу продажных девок, пообещал им награду, отпущение грехов, право беспошлинной торговли и прочее, прочее… Те выбрались за стену и принялись обслуживать армию мятежников, а заодно и распускать слухи. О том, что на помощь королю идет союзное ольвийское войско, что король обещает всем сдавшимся полное помилование. Через две недели такой работы в Трогартейн тайком пришли выборные от войска с повинной. И вот тогда Бейсингем ударил.

Войск у него было впятеро меньше, но солдаты мятежников целыми взводами и ротами падали на колени, бросая оружие и выставляя впереди себя связанных командиров. Через час все было кончено. Кое-кто из главарей погиб или сумел спастись бегством, но обоих маршалов и большинство командиров полков захватили живыми.

Хэлдар, как я уже говорил, был суров не менее, чем Трогар. Сдавшиеся солдаты, действительно, получили полное прощение. Но с офицерами поступили иначе. Хэлдар объявил, что те, кто запятнал себя изменой королю – все без исключения, в том числе и раскаявшиеся, утратили право на титул и дворянское звание и подлежат наказаниям для простонародья. Тех из младших офицеров, кто был помоложе и меньше виноват, наказали плетьми и разжаловали в солдаты, других заклеймили и сослали на галеры. А полковников, генералов и маршалов…

Бейсингем замолчал и подошел к столу с вином, чтобы наполнить стакан, но, даже наполнив его, продолжать не торопился, сосредоточенно смотрел прямо перед собой, сдвинув брови.

– А ваши предки, Энтони? Кто-нибудь из них служил в тех полках? – осторожно спросил Аларсон.

– Не то, что вы подумали, – возвращаясь на место, усмехнулся Энтони. – Во взбунтовавшихся армиях служили пятеро Бейсингемов – из тех, что по линии младших сыновей. Один из них, кавалерийский полковник, не повел свой полк с мятежниками, ушел в степь, другие покинули армию и пробрались в столицу. А шестой… – его рука на мгновение сжалась в кулак, – шестым был капитан Леопольд Бейсингем, сын Джереми. Он в числе первых присягнул Равильяку как королю. А потом послал одного из своих денщиков к отцу с извещением, что армия идет на столицу и что он находится в штабе мятежников. Так что король был в курсе всех их планов, от начала до конца. Иначе неизвестно, чем бы все закончилось…

Энтони отпил вина, помолчал немного и продолжил:

– Джереми погиб в бою за столицу, и герцогом стал двадцатисемилетний Леопольд. Король сделал его генералом и назначил командующим Северной армией. Время показало, что выбор был правильным, он не посрамил честь рода на этом посту. Но перед тем… перед тем была казнь, и король приказал Леопольду командовать этой казнью.

– Ого! – только и сказал Аларсон. – Неужели он согласился?

– У Леопольда были несколько своеобразные представления о чести – я полагаю, вы уже это поняли. Он выполнил этот приказ, как выполнял любой другой. Главарей мятежников вывели на Судейское Поле при полном параде, с орденами и шпагами. Леопольд собственноручно сломал их шпаги, сорвал и втоптал в грязь ордена. Равильяк плюнул ему в лицо – не знаю, что было бы, если бы он попал, но граф промахнулся. Затем каждому из осужденных дали по двести плетей и голыми, без одежды, повесили на городской стене. Больше месяца жители столицы могли наблюдать, как повешенных расклевывают птицы.

Но на этом казнь не закончилась. Семьи главарей тоже были лишены шпаг и гербов, за исключением нескольких достойных представителей, которым король пожаловал личное дворянство. Имена Равильяка и Бриассана были вычеркнуты из сословных списков – эти роды прекратили свое существование. Титулы и земли остальных Хэлдар, по примеру Трогара, передал их дальним родственникам или своим незнатным сторонникам. И запретил упоминать в хрониках о мятеже – чтобы навсегда изгладить из памяти имена заговорщиков.

– Сурово, – только и сказал Аларсон, покачав головой. – А как же остальная знать? Неужели стерпела все это?

– И не только это, но и многое другое. С теми, кто был способен на мятеж, король расправился, остались те, кто бунтовать либо не хотел, либо не был способен. А кроме того, Хэлдар принял меры, чтобы ничего подобного впредь не повторилось. Он упразднил звание маршала Трогармарка. Теперь никто, кроме короля, не имеет права поднимать войска. Так что маршалом, граф, я не стану. Да, по правде сказать, и не стремлюсь, зачем мне? Вот только я никак не могу решить, поддержал мой прадед фамильную честь или уронил ее…

…Пока Энтони рассказывал, ночь полностью вступила в свои права. В домах гасли окна, на улицах догорали факелы, и город погрузился во тьму. Крокус подошел к окну, отдернул занавеску Небо было ясным, но сад внизу волновался, кипел под ветром – почему-то ночь после праздника святой Маврии всегда бывала ветреной.

– «Рубиновый отблеск в весенней ночи…» – нараспев продекламировал он, вглядываясь в даль. – Нет, это явно не рубины. Интересно, что там светится?

Энтони встал, распахнул окно и вгляделся в лежащий внизу ночной город. Далеко, должно быть, где-то возле внешней стены, ночь озарялась странным светом, неровным и некрасивым. И сразу исчезла изысканная гостиная Шантье, узорные стаканы, голоса зазвучали глухо и куда-то пропали.

– Это не рубины, – выдохнул Бейсингем мгновенно охрипшим голосом. – Это огонь!

И бросился к выходу, уронив по дороге стул и даже не заметив этого.

До центральных ворот внутренней стены было недалеко, и Энтони, оставив Марион в конюшне, кинулся пешком. В тушении пожаров он понимал меньше чем ничего, но опытный командир лишним не бывает никогда, дело найдется.

На площади перед воротами уже толпились солдаты поднятого по тревоге полка городской стражи, в стороне громоздились телеги пожарного обоза. Несколько человек из числа караульных пытались открыть ворота. Однако окованный железом тяжеленный щит, исправно поднимавшийся каждое утро, чуть приподнявшись, рухнул обратно.

– Трос перетерся! – закричали из будки у ворот. – Надо менять трос!

– Ну так меняйте! – отозвался уверенный начальственный бас. – Сколько вам нужно времени?

Энтони узнал полковника Марешаля, командира первого полка стражи. Марешаль – офицер старательный, но бестолковый. Не будь он женат на дочери одного из бургомистров, полка бы ему вовек не видать. Одно хорошо – если его нужно будет отодвинуть в сторону, то разница в положении позволит не церемониться.

– Кто его знает, сколько времени… – пожал плечами один из караульных. – Сейчас позовем мастера, он скажет…

– Ну так зовите! – нетерпеливо рыкнул Марешаль. Энтони бегом поднялся на дозорную башню. Ветер, внизу почти не ощущавшийся, ударил в лицо, перехватывая дыхание. Он уже ощутимо пах дымом. Город горел всерьез. Бейсингем насчитал пять очагов огня возле внешней ограды, прикинул, что будет дальше, и, похолодев, беспомощно выругался. Не надо было быть пожарным, чтобы понять, что должно произойти. Там, на краю города, сгрудились в неимоверной тесноте домишки, кое-как сляпанные из старых бревен и досок, с крышами из соломы и дранки. Там же были мастерские – красильные, столярные, прядильные – и склады. Домишки, уже подсушенные весенним солнцем, вспыхивали, как факелы, в мастерских и на складах горело все: дерево, фураж, зерно. Он увидел, как на окраине что-то взорвалось – не иначе, красильня – и сразу вокруг разлилось пламя.

Огонь летел по внешнему краю предместья, окружая нижний город пылающим кольцом. Ветер дул в сторону центра, еще совсем немного, и он погонит пожар к холму. Сорок тысяч человек будут зажаты между пламенем и каменной внутренней стеной, в которой всего трое ворот. И ведь большинство кинется к центральным, самым широким – а они…

Не больше минуты понадобилось Бейсингему, чтобы оценить обстановку, но к концу этой минуты, когда он понял, что вскоре произойдет, у него неудержимо застучали зубы. Он несколько раз яростно, до боли, стукнул кулаком по парапету башни. Еще не хватало! Не может все быть так безнадежно! Должен быть какой-то выход, просто он пока не видит… Во-первых, ворота мы откроем! Во-вторых… во-вторых…

– Милорд… – услышал он за спиной. Притом что человек говорил почти шепотом, чувствовалось, что голос у него могучий, как соборный колокол.

– Вы кто? – рывком обернувшись спросил Энтони.

– Мишель Флори, начальник первого пожарного обоза, – торопливо поклонился тот. – Милорд, кто здесь главный, вы или этот… – пожарный явно не нашел подходящего слова, а то, что думал на самом деле, говорить не хотел.

– Пока я, – бросил Энтони, – а там посмотрим. Чего вы хотите?

– Вы знаете, как будете действовать? – Флори говорил отрывисто и требовательно, на вежливость времени не было, но плевать было Бейсингему сейчас на все этикеты мира. По крайней мере, этот человек не ударится в истерику от вопроса, который он задаст.

– Город погиб? – ледяным бесстрастным голосом спросил он.

– Нижний – да. Верхний должен уцелеть, если не будем совсем уж дураками. Милорд, не хотите глотнуть, для сугреву?

А то одежка у вас не по погоде… Тайтари… – пожарный протянул фляжку.

Еще один любитель цыганской водки! Энтони сделал пару глотков, прислонился к парапету башни, чувствуя, как на место паники приходит холодная решимость. Флори на него не глядел, внимательно изучая лежавший внизу город. Энтони оценил его такт: все ведь понял, но виду не показывает. Он оторвался от парапета и уже спокойно сказал:

– Скоро все согреемся. Мы можем что-нибудь сделать?

– Спасать людей. А для начала неплохо бы убрать этого…

– Можете не уточнять, – помог ему Энтони.

– …Пока он не погнал вниз обозы.

– Это я сделаю, – пообещал Бейсингем. – Найдите ему дело по способностям. Даю вам десять минут на то, чтобы разработать план действий, пока я буду открывать ворота.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и сбежал вниз.

Так. Первое – ворота. Их надо открыть любой ценой. Чинить некогда, остается либо разбить, либо взорвать. Пушки над воротами давно уже служат архитектурными украшениями, но раз они есть, то должен быть и запас пороха в кладовых. Значит, взрываем. Надо действовать очень быстро, пока по всему городу не ударили колокола и не началась паника. Он прислушался: внизу пока тихо. Обитатели ближайших к стене улиц еще не догадываются о беде, а те, кто живет в охваченной пожаром части, добежать до ворот не успели. И тут, словно подслушав его мысли, где-то далеко ударил колокол. Ну, сейчас начнется…

Он шагнул к стражникам, жестом оборвав приветствие.

– Артиллеристы есть? Вперед вышли двое.

– Там, в кладовых, должен быть порох. Заложите заряды и взорвете ворота. Справитесь?

– Справимся, – кивнул тот, что постарше, и оба бросились бегом. Остальные замерли, чтобы поймать на лету любое приказание, чтоб ни слова не упустить.

Рядом тут же возник энергичный и нахмуренный Марешаль, углядевший, что кто-то распоряжается его людьми. Раньше, чем полковник успел сказать хотя бы слово, Энтони бережно взял его за локоть и отвел в сторону.

– Я беру командование на себя. Подойдите к Флори, начальнику первого обоза. Он объяснит, что вам предстоит делать.

– Он даже не офицер, – полковник задохнулся возмущенно. – Вы не должны…

– Будете мешать – застрелю! – с холодным бешенством сказал Энтони, нимало не смущаясь тем, что у него нет пистолета. – Выполняйте приказ.

Не интересуясь дальнейшими переживаниями полковника, Бейсингем вернулся к стражникам и приказал собрать командиров рот. Здоровенный унтер просиял не то что физиономией, а всем своим существом, и рявкнул, перекрывая шум:

– Сотники, к господину генералу!

Городскую стражу набирали из солдат-ветеранов. Дворян в этих полках не имелось – попробуй-ка, заставь дворянина служить в страже! Единственными офицерами в первом полку были Марешаль и два его помощника-капитана, а остальные, даже командиры сотен, носили унтер-офицерские чины. Оно и лучше, меньше амбиций. Добрая половина стражников знала Бейсингема по военным кампаниям, остальные слышали о нем, и к нему кинулись радостно – не только сотники, но и командиры двадцаток.

– Вы сейчас пойдете в нижний город, – сказал Энтони и огляделся, отыскивая глазами Флори. Тот дисциплинированно стоял в двух шагах позади. – Этот господин расскажет вам, что надо делать.

Пожарный шагнул вперед. На Бейсингема он даже не взглянул, обежал глазами строй, хмыкнул и провел рукой по усам. Стражники подобрались, на лицах появились усмешки. Это был разговор своих: Энтони почувствовал себя лишним.

– Для начала то, что не надо делать, – раздельно произнес Флори, вроде бы и не напрягаясь, но громыхнул на всю площадь. – Не надо бороться с огнем. При таком ветре его все равно не погасить и даже не задержать.

– Что ты болтаешь, предатель?! – закричал стоявший сзади Марешаль и осекся, с таким бешенством повернулся к нему Бейсингем. Впрочем, пожарный на крик полковника даже не оглянулся. Он продолжал говорить совершенно спокойно, и от этого происходящее казалось не реальностью, а страницами романа.

– Такого пожара не было сто пятьдесят лет, со времен святого Ульриха. Тогда выгорел весь нижний город, кроме монастыря, выгорит он и сейчас. А мы единственное, что можем – это спасать людей. От огня народу гибнет куда меньше, чем из-за давки и страха, мечутся все, как безголовые курицы… Теперь слушайте, что делать: разбейтесь на отряды, по числу улиц. Пойдете вниз – сразу оставляйте солдат на перекрестках, по трое-пятеро: один с трещоткой и факелом, остальные указывают, куда бежать, и наводят порядок. Кто будет со всяким громоздким барахлом – тележками там, сундуками, – заставляйте бросать. В огонь не суйтесь – сгорите сами и все равно никого не спасете. Панику пресекать сразу и безжалостно, как с ней бороться – не мне вас учить. А теперь главное: для того чтобы что-то делать, неплохо бы вам самим остаться в живых…

Пожарный говорил громко и отчетливо, так что Энтони тоже невольно слушал, хотя и вполуха. Сейчас надо отправить людей вниз и сразу же начать наводить порядок наверху, а это сложнее. Умение обращаться с беженцами у генерала складывалось из двух приказов: накормить и не подпускать близко к солдатам. Хоть бы кто-нибудь из городской управы появился, чтобы свалить на него эту заботу…

– Внизу сейчас будет ад кромешный, – говорил Флори. – Главное – не терять головы. Кто испугается – погибнет. Второе главное – не терять направления: в дыму ничего не видно. Кто потеряет направление – тоже погибнет. Поэтому как только встали – сразу кладите на землю какую-нибудь палку, чтобы не закрутиться. Не забывайте следить за огнем, он может вас обойти. Как только выйдете из ворот, возьмите в одежных лавках бабские шали поплотнее, намочите их и обмотайте головы и лица, они спасут и от жара, и от дыма. Как бы ни было жарко, мундиры не снимать. Как спуститесь, обязательно раздобудьте в домах несколько ведер, хотя бы по два на каждый отряд, привяжите к ним веревки и обливайтесь водой. И главное, еще раз – не теряйте головы… Ну ты, рыжий, не хихикай, это тебе здесь кажется, что ты храбрый, а как будет внизу – это, знаешь ли, рыба на воде хвостом написала…

– Хорошо, – кивнул Бейсингем, оборвав возмущенную отповедь здоровенного рыжего стражника. – Спасибо, Флори. Распределите ваших людей, по одному на каждый отряд, в помощь командирам. Теперь слушаю остальных. У кого-нибудь есть еще какие-либо мысли?

– Лестницы… – сказал худощавый черноусый капрал.

– Что? Объясни…

Капрал объяснил. Его родные жили возле крепостной стены, и он хорошо знал, как хозяева домов под стеной зарабатывают себе на пиво. Ворота на ночь закрывались, поэтому многие держали у себя длинные лестницы. Поставив такую на крышу дома, можно было перебраться на стену. Энтони сразу, с полуслова оценил предложение. Действительно, в старой стене всего трое ворот, а народу внизу живет тысяч сорок. Многие до ворот попросту не доберутся.

Энтони приказал поставить караулы во дворах и снова повернулся к капралу:

– Когда все кончится, – получишь награду!

– Да, еще… – добавил пожарный. – Не давайте укрываться в храмах и на площадях. В огне брода не будет. – Ну, ребятки… – вдруг посерьезнев, он омахнул лицо знаком Солнца, – храни нас всех Бог, чтобы пережить эту ночь…

Солдаты быстро разбивались на отряды, наглухо застегивали мундиры. Кое-кто молился, обратившись лицом к собору. Впереди, около стены, закричали: «Все от ворот!», солдаты разбежались по периметру площади. Взорвали удачно, быстро растащили обломки. Стражники уже стояли перед воротами: четырнадцать отрядов, по числу улиц, лица повернуты к нему, сотни лиц. Ждут приказа…

Энтони оглядел строй. Ну почему все так?! Боже, если бы ты был, ты бы послал кого-нибудь, на кого можно свалить это проклятое руководство, ведь он же боевой генерал, от него здесь, наверху, никакого толку!!!

Он с отчаянием огляделся по сторонам. В двух десятках шагов совещались Марешаль, двое пожарных и какой-то наспех одетый толстячок. Толстяк словно почувствовал его взгляд, обернулся и заспешил к Бейсингему. Энтони не знал, как его зовут, но не раз видел этого человека – это был максимус, главный купеческий старшина. Вот и славно!

– Передайте коменданту, – сказал ему Энтони, – бороться с огнем бессмысленно. Пусть не вздумает использовать обозы. Я отправил вниз стражу, спасать людей. Наведите порядок наверху, у вас это получится лучше, чем у меня.

Максимус открыл было рот что-то сказать, но Энтони не дал ему такой возможности, а, повернувшись, быстро пристроился во главе первой сотни, рядом с Флори, спиной чувствуя, как радостное оживление пробежало по строю, и махнул рукой, посылая солдат вперед.

Когда они шли по улице Солнца, уже вовсю гудели колокола, тяжело и горько пахло дымом, и в воздухе словно бы стоял туман. Сначала Бейсингем с непривычки оттягивал закрывавший лицо платок, но вскоре дым стал гуще, он резал легкие, и Энтони теперь дышал только через мокрую ткань. Он усмехнулся, вспомнив одежную лавку, толстого перепуганного хозяина, настойчиво предлагавшего «милорду» самый лучший шелк – хотя шелк-то как раз и не годился. Милорд выбрал белую с алыми цветами шерстяную шаль, под цвет камзола и рубинов. Надо бы рассказать Шантье, как он и тут остался верен себе… Это была последняя посторонняя мысль, промелькнувшая в голове. Отвлекаться было нельзя, им предстояло нечто неведомое и жуткое, и это нечто могло обрушиться на них в любое мгновение.

По правде сказать, командиром Энтони был только по видимости: он всего лишь громко повторял тихие указания Флори. Пожарный знал, что делать, куда лучше Бейсингема, да и глотка у него была здоровее, однако он по-своему заботился об авторитете генерала. Они шли, расставляя по пути посты на перекрестках, и примерно через полчаса оказались неподалеку от границы огня. К тому времени их осталось человек двадцать.

Отряд вышел на большую грязную площадь, названия которой Энтони не знал, и остановился. Как ни готовил он себя к тому, что увидит нечто небывалое, все равно ничего подобного тому, что оказалось на самом деле… Так, должно быть, выглядит ад – сравнение было банальным, но верным.

Точнее, не видел он как раз почти ничего – красноватый полумрак, затянутый дымным маревом, в котором метались тени. Зато шум стоял такой, что Бейсингем едва слышал самого себя, хотя командным голосом был не обижен. Он и не предполагал, что от пламени может происходить столько шуму: огонь грохотал, гудел, стреляли, не хуже пушек, пылающие бревна. На самой площади истошные крики сливались в один многоголосый вопль. И над всем этим кошмаром надрывались колокола церквей. Нет, надо заткнуть хотя бы эти бронзовые глотки!

Справа возвышалась какая-то неясная громада: это оказался большой приземистый храм, деревянный на каменном фундаменте. Колоколов в нем было, как показалось Энтони, по меньшей мере с десяток.

– Пошли туда людей, – велел он сотнику, – чтобы перестали звонить. Можно подумать, кто-то не знает, что начался пожар.

– Люди в храм бегут, – буркнул тот, омахивая лицо знаком Солнца. – Поэтому и звонят.

– Вот именно, – раздраженно сказал Энтони. – И там наверняка уже укрывается куча идиотов, надеются, что боженька их спасет. Гони всех оттуда!

Капрал укоризненно посмотрел на Бейсингема, но ничего не сказал, взял пятерых солдат и направился к церкви. Вскоре оттуда действительно повалили люди.

Энтони знал, что скученность на бедной окраине чудовищная. В каждой комнате лепившихся друг к другу убогих домишек ютилось несколько человек, а то и несколько семей. Обитатели трущоб выскакивали, кто в чем спал – те, кто вообще успевал выскочить – и метались теперь в дыму по узким улочкам, освещенным лишь подступающим пламенем, не зная, куда бежать, звали друг друга или просто вопили от ужаса.

Пожарный оказался прав, трещотки им пригодились, и еще как! На их сухой деревянный голос, пронизывавший адский шум горящего города, выскакивали люди – раздетые, очумевшие, не соображающие, где какая сторона света и куда бежать, но уголком обезумевшего мозга понимающие, что где городская стража, там порядок и надежда.

Солдаты стали поперек площади, сходящейся воронкой от колодца до главной улицы и цепочками у двух других, ведущих к верхнему городу. К ним подтягивались и не потерявшие голову горожане. Мужчины брали палки и становились рядом со стражниками, женщины тащили из лавки на площади холсты, резали их, кидали в поилку для скота и подавали выбегавшим к ним людям мокрые тряпки.

Энтони впервые в жизни видел, как действует городская стража в обезумевшей толпе. Отцепив от пояса тесаки и не вынимая их из ножен, стражники сбивали перепуганных мечущихся людей в стадо и, не давая им топтать друг друга, короткими ударами гнали к главной улице. Между делом солдаты отбирали громоздкие вещи – чего только не хватали несчастные с перепугу! – поднимали детей и совали их на руки мужчинам, если те хоть что-то соображали. Но что-то соображали далеко не все. На стражника вылетел здоровенный детина, пробивавший себе дорогу в толпе обломком доски – тут же сверкнул выхваченный клинок, и тот без звука рухнул на землю, а солдат, ни на мгновение не останавливаясь, вбросил тесак в ножны и продолжил свою пастушескую работу.

Огонь приближался. Грохот и гудение пламени сделались громче, на площади становилось светлее. Время от времени сквозь треск огня прорывался жуткий, ни с чем не сравнимый вопль, который долго еще будет звучать в ушах тех, кто его слышал…

– Милорд, – хрипло прошептал стоящий рядом солдат, – что это такое? Чем пахнет?

Бейсингем принюхался: пахло жареным мясом. Солдат отошел в сторону, наклонился, ухватившись за сруб колодца, и оттянул край платка. Энтони с трудом удержал подкативший к горлу мерзкий комок – лишь потому, что еще думал о престиже командира. Хотя какой он командир? Солдаты и без него знают, что делать, а он лишь стоит и смотрит. Он подошел к колодцу и, сменив одного из горожан, взялся за ведро.

Постепенно площадь пустела. Толпа схлынула, ушли помогавшие солдатам горожане. Шум пожара подошел ближе, до них стали долетать небольшие головешки. Энтони приказал трубить сбор, и над площадью запел рожок.

– Можно несколько минут отдохнуть… – сказал пожарный.

Стражники рухнули на землю, где стояли, Флори устроился рядом с Бейсингемом на краю колоды и, повернув голову, внимательно прислушивался. С боков площади уже слышался треск огня, пламя обходило их – еще немного, и кольцо замкнется. Флори вздохнул и поднялся:

– Все! Надо идти!

Сигнальщик протрубил отход, и, вылив на головы по черпаку воды из колоды, они быстро пошли вперед, до следующей площади с колодцем, подгоняя по пути отставших горожан.

– …Милорд Бейсингем совершенно правильно поступил, оставив здесь обоз. Внизу он не принес бы пользы, лишь перегородил бы улицу…

Комендант города Гровер, купеческий старшина максимус Эрдли и герцог Монтазьен стояли на площадке дозорной башни и смотрели вниз, туда, где лежал окутанный дымным облаком нижний город. Кроме них, на площадке ухитрились поместиться адъютанты коменданта, два помощника максимуса и начальник второго пожарного обоза, который и давал теперь пояснения генералу. Гровер внимательнее вгляделся вдаль, туда, где облако дыма было озарено изнутри колеблющимся красным светом.

– Можно надеяться, что по мере удаления от стены огонь пойдет медленнее? – спросил Гровер.

– Увы, нет! До аббатства Святой Сальвии легче точно не будет. Там сплошь мещанские дома, они горят ничуть не хуже деревенских. Не хуже и не медленнее…

Аббатство Святой Сальвии находилось на полпути между наружной и внутренней стенами. Улицы на пути стремительно распространяющегося пожара были застроены мещанскими домами: нижний этаж каменный, верхние, один или два – деревянные. Выстроены они были, по большей части, из старых бревен, купленных при разборке деревянных домов. Огонь по такой улице летел с той же скоростью, что и на деревянной окраине.

– Значит, то, что сейчас творится у ворот – это лишь начало… – нахмурился комендант.

– У ворот пока еще ничего не творится, – пожал плечами максимус. – Задавленных-то и нет совсем, только помятые. Надо бы солдат побольше.

– Нет у меня солдат! – Гровер еле сдерживался. – Стражники давно внизу, а от кавалеристов все равно никакого толку. Через час-другой подойдет пехотный полк, вот все, что могу предложить. Я не Господь Бог, людей из глины не делаю…

Он снова и снова вглядывался в застланный пеленой дыма город.

– У вас там есть кто-нибудь близкий? – тихо спросил склонившийся к нему максимус.

Семья Гровера жила в верхнем городе, но внизу сейчас были стражники, там же был и сумасшедший лорд Бейсингем, от которого совсем не требовалось кидаться в огонь. Он куда больше пригодился бы здесь, но разве Тони удержишь? Гровер снова вспомнил, как увидел его впервые: убогий крестьянский домишко, стол, печка, в глазах туман от усталости, и вытянувшийся перед ним чумазый мальчик: «Не беспокойтесь, господин генерал, я знаю, что должен делать!» В том-то и беда: он всегда знает, что должен делать, но не всегда его знание целесообразно. А попробуй ему хоть что-то доказать…

…До аббатства оставалось чуть меньше двух кварталов. Они вышли с очередной крохотной площади с колодцем, по-прежнему на полквартала опережая подступавший пожар. Здесь большинство обывателей, проснувшихся не оттого, что их дом охватило пламя, а от набатного колокола, были одеты, но, занятые сборами, все равно выскакивали из домов, когда те уже загорались. Почти все тащили мешки и узлы, а ручные тележки стражники отбирали и тут же ломали.

– Ну куда его несет! – выдохнул шедший рядом с Энтони стражник и заорал: – Стой! Стой, дурак!

Энтони проследил направление его взгляда и увидел человека с мешком, который выскочил из соседнего дома. Тот дико огляделся по сторонам и… кинулся не в ту сторону. Энтони замер, невольно прислушиваясь: сейчас раздастся вопль… Но прошло несколько бесконечно долгих секунд, а он слышал лишь треск огня.

Солдат двинулся дальше, а Энтони продолжал стоять, вслушиваясь и вглядываясь. Это было дико и неуместно – но он вдруг увидел происходящее глазами поэта, пожар притягивал и завораживал своей свирепой красотой. Это надо запомнить! Энтони стоял и глазами, ушами, кожей, всей душой впитывал поэзию огненной ночи. И лишь насытившись, огляделся по сторонам и заметил, что остался один.

Тут же, в какое-то неуловимое мгновение, мир перестал быть явью, время сделалось густым и вязким, как во сне. Дома внезапно надвинулись, показалось, что ревущая огненная стена совсем рядом – да вот же она, в двух шагах, за дымной завесой! Платок на лице не давал вздохнуть, Энтони рванул его долой, и в легкие ворвался горький едкий воздух. Он в панике пытался дышать, дым раздирал грудь, пламя надвигалось ближе, и внезапно его охватил дикий, неуправляемый ужас. Он не знает, куда идти, случилось то, о чем предупреждал Флори – он потерял направление! Отчаянным усилием Энтони подавил приступ страха, понимая, что эта победа над собой – последняя, еще мгновение, и он кинется неизвестно куда, не разбирая дороги…

Голос возник внезапно, знакомый, звучный и спокойный – самое конечно же время!

– Ну вот мы и встретились, мой рыцарь. Немного преждевременно, но ты сам сюда пришел…

И тут из дымной мглы появился давешний стражник. Солдат пристально взглянул на него, взял за плечи, встряхнул… Кажется, он что-то кричал, но Энтони не понимал слов. Тогда солдат отвел ножны и резко ударил его – раз, еще раз, и погнал перед собой, как они только что гнали бегущих в панике людей. Бейсингем тупо шел под градом ударов, даже не пытаясь возмутиться или заслониться, пока не упал, споткнувшись. Тогда его подхватили с двух сторон и потащили, чья-то рука прижимала к лицу платок, он, задыхаясь, пытался оттолкнуть эту руку и никак не мог…

Они вывалились на площадь, стражники толкнули Бейсингема на камень возле колодца, где уже распоряжался пожарный, тот что-то крикнул, и на Энтони обрушился водопад, потом еще и еще… мир вздрогнул и стал на место. Пожарный подошел, присел на корточки, взял его за подбородок и заглянул в глаза.

– Оклемался? – спросил он.

– Все в порядке, – выдохнул Энтони, все еще не в силах отдышаться, и принялся расправлять свой платок. – Спасибо, Флори. Принимайте командование. Какой из меня тут, к черту, командир, самому нянька нужна…

– Глупости! – пожал тот плечами. – Это огненный морок. Со всяким может случиться, и со мной было. Два раза такие вещи не повторяются, так что не опасайтесь.

Бейсингем поднялся. Морок схлынул, как волна, и он чувствовал себя на удивление спокойно, голова работала великолепно. Он огляделся: стражники занимались своим делом, на него никто даже не смотрел, и он не понимал – то ли это деликатность, то ли солдатам попросту не до оскандалившегося генерала. Пожарный тоже стоял рядом и помалкивал. Энтони прислушался: он уже научился ориентироваться по слуху.

– Надо идти, Флори, здесь народу уже почти нет…

– Огонь подходит к аббатству, – каким непостижимым образом пожарный на дозорной площадке ориентировался в затянутом дымным маревом городе внизу, Гровер не понимал. – Плохо. Там наверняка уйма людей…

– Чего ж тут плохого? – удивился максимус. – Церковь выстроена на совесть, стены толстые, гореть особо нечему. Там, пожалуй, не одна тысяча человек спасется…

– Если бы все было так просто, мейстер… – покачал головой пожарный. – Молитесь за тех, кто сейчас там. Это все, что мы можем. Даже предупредить их, и то не успеем…

По мере того как он говорил, Гровер, оттягивая душивший его воротник, все больше поворачивался к максимусу. Потом оба, не сговариваясь, подняли глаза на поднимающийся над дымом купол, так, словно ждали, что тот в любую минуту рухнет…

– …Надо идти, здесь народу уже почти нет, – сказал Энтони.

– Погодите-ка, ваша светлость, – ответил Флори. – Успеем. Ветер сносит дым, так что я хочу кое-что посмотреть…

Они находились на одной из относительно богатых площадей, где было немало домов из трогарского мрамора. Пожарный остановился посередине площади, перед одним из таких домов – небольшим особнячком, зажатым между двумя мещанскими постройками. Энтони тоже стал наблюдать. Домик некоторое время стоял, потом белые стены начали покрываться трещинами, рассыпаться, крыша рухнула, и над грудой обломков взмыло веселое пламя.

– Так оно и есть… – сказал пожарный. – Я об этом слышал, а теперь и вижу – эти белые камни не выносят огня…

– И что это значит? – не понял Энтони.

– Ничего хорошего. Из этого камня в нижнем городе не только дома, но и церкви строят. Так? А народ куда бежит отсидеться? В храм. Так? Значит, правильно, что из храмов народ выгоняем.

– И какая к нам ближайшая церковь? – поинтересовался Энтони.

– Сальвианское аббатство, – ответил пожарный, и оба с ужасом уставились друг на друга.

…И вот они на площади Святой Сальвии, перед белоснежной громадой аббатства, вокруг которой, вплотную или почти вплотную, теснятся все те же мещанские дома. В свете укрепленных над входом в церковь факелов Энтони оглядел свое воинство. Не больше двадцати человек. А в аббатстве – сколько людей в аббатстве? Тысяча? Две? Сколько вообще народу может вместить такой громадный собор?

– Ну, теперь ваша работа, милорд, – покачал головой пожарный. – Это дело не для меня.

– Сержант, – сказал Бейсингем сотнику, – слушай меня внимательно. Мы идем в аббатство. Я пройду вперед. Пока буду говорить, расставишь солдат. Восемь человек с факелами, редкой цепью, от собора до улицы Солнца. Люди будут выходить, пусть показывают им, куда идти. Остальных в собор, возле дверей, воронкой. Ты должен не допустить паники. Как хочешь, любым путем, но паники быть не должно.

– Знаем, – усмехнулся сотник. – Не впервой. Ваша светлость… – начал он.

– Не смотри на меня так! – оборвал его Энтони. – Со мной все в порядке.

– Да знаю я, что в порядке, ваша светлость. Я хотел сказать: платок снимите, а то еще хуже всех напугаете. И так-то мы на чертей похожи…

Энтони обвел взглядом солдат, словно впервые увидев их: зеленые с белым мундиры давно уже потеряли всякий цвет, на головах грязные тряпки, на черных лицах сверкают белки глаз – и вправду черти! Он размотал платок – и капрал вдруг закатился смехом, вслед за ним захохотали солдаты. Бейсингем осмотрел себя: тонкий, когда-то белый камзол разорван, руки черные, но в целом ничего особенного.

– Ну и что вы ржете? – недовольно спросил он. Сотник, не в силах говорить, показал на его шею. Энтони машинально поднял руку и нащупал ожерелье. Он представил себе, как он смотрится, такой – и с рубинами, и тоже зашелся от смеха. Чуть-чуть успокоившись, горделиво выпрямился и тряхнул головой:

– Так оно даже лучше! – и толкнул тяжелую дверь.

В соборе было не протолкнуться. Горели свечи, слышалось пение и слова молитвы. Нашли время, нет, ну нашли же время! Он шел вперед, раздвигая толпу, и думал. Если сказать им, что здесь может быть опасно… нет, они не уйдут. Не поверят. Каменный собор, железная крыша. Да еще святое место, как же оно может… А если сказать правду… Тогда толпа превратится в стадо, которое ринется к выходу, давя друг друга, и будет биться у дверей, пока стены не обрушатся или пока всех не передавят. Что же делать?!

Так ничего и не решив, он поднялся на кафедру чтеца – то загадочное место, на котором каждое произнесенное слово слышно во всем соборе. По толпе прошел ропот.

– Святые отцы! – сказал Бейсингем. – Хватит! Потом домолитесь!

Голос, севший от дыма и крика, звучал сорванно, но четко. Не зря его двадцать лет учили командовать так, чтобы слышно было на весь лагерь и ближние окрестности. Если надо, рявкнуть как следует он сможет. Пока сможет…

– Слушайте меня! – начал Энтони. – Из собора надо уйти! Здесь оставаться нельзя!

Что же сказать? Да чего думать? Лепи, что придется!

– Объясняю, почему. На крышу летят головни. Крыша железная, она раскаляется, под ней деревянные стропила. Они загорятся, и все это рухнет вам на головы.

Толпа ахнула.

– Тихо! – крикнул Бейсингем и закашлялся, но люди остановились.

– Ну что вы мечетесь, как овцы? У нас полно времени. Я же не сказал, что она уже падает! – Энтони коснулся ожерелья и засмеялся, ему вдруг стало весело, как бывало весело в хорошем бою. – Вы с воскресной службы расходитесь за четверть часа. А у нас целый час в запасе. Так что выходите спокойно и идите туда, куда покажут солдаты. Там, правда, жарковато для весны, но пройти можно. Да, кстати, пусть мужчины возьмут детей на руки. Да, и еще: тот, кто чувствует себя трусливой мразью, способной бросить ребенка в огне, пусть не стесняется и спасает только себя. А если кому будет страшно, то пусть посмотрит на меня и устыдится!

Энтони уселся на перила кафедры и громко, чтобы его слышали как можно больше людей, крикнул:

– Святые отцы! Не найдется ли у вас вина?!

Толпа слегка качнулась и двинулась к выходу. Солдаты напряглись, перехватив поудобнее тесаки, но все проходило спокойно. Несколько слишком ретиво пробивавшихся вперед мужчин получили по физиономии, и только.

Подошел священник в желтой одежде, с лиловой лентой через плечо – настоятель.

– Я просил вина, – сказал Энтони.

– Что это вы там говорили про крышу? – слегка высокомерно спросил тот. – Вы несведущи в естествознании. Крыша не может раскалиться от головешек, тем более что она выше прочих зданий.

– Правильно! – широко улыбнулся Энтони. – Крыша тут совершенно ни при чем. Все дело в стенах. Камень, из которого они сложены, от огня рассыпается.

– С чего вы взяли?

– Сам видел.

Говоря это, он незаметно положил руку поверх руки священника, лежавшей на перилах, и крепко сжал ее, чтобы тот не мог отойти. Но настоятель даже не вздрогнул. Несколько секунд он молча смотрел на Энтони, потом тихо, почти без голоса, спросил:

– Сколько у нас времени?

– Понятия не имею, – ответил Бейсингем, левой рукой незаметно вынимая кинжал. – Может быть, час. Может быть, минута. Предупреждаю, если вы закричите или попробуете бежать, я вас заколю.

– Я не собираюсь ни кричать, ни бежать, – сердито ответил священник. – Тем более что это бесполезно.

– Тогда принесите вина. Две бутылки. Открытых. И присядьте рядышком со мной. Это еще больше успокоит паству.

Он продолжал стоять, наблюдая и за толпой, и за настоятелем. Тот отправился в алтарь. В аббатстве наверняка есть выход для своих – удерет или нет? Нет, вернулся, неся бутылку вина и два простых глиняных стакана.

– А вы думали, я сбегу? – сердито спросил он.

– Дело ваше! – пожал плечами Бейсингем. – Я-то ведь здесь. Просто появился бы еще один аргумент в пользу безбожников, вот и все. Нарисовали бы еще одну картинку.

– При чем тут это? – буркнул настоятель.

– Ни при чем! – улыбнулся Энтони, салютуя стаканом обернувшейся к нему хорошенькой женщине. – Но все равно бы нарисовали. Еде ваши соратники?

– Укладывают те святыни, которые нельзя оставлять огню. Кстати, прежде чем выходить на кафедру, вам следовало сперва поговорить со мной. Или вы думаете, что я умею обращаться с толпой хуже, чем вы и ваши солдаты?

Вино оказалось хорошим. Бутылка вскоре кончилась, и тогда настоятель принес еще одну. Энтони взглянул: толпа заполняла теперь не больше трети громадного собора.

– Я вам еще нужен? – спросил священник.

– Благодарю вас, святой отец, и не смею больше задерживать, – церемонно поклонился Бейсингем. – Вы и так проявили куда больше храбрости, чем можно было ожидать.

Настоятель торопливо пересек собор и вышел в небольшую боковую дверцу. Энтони усмехнулся: все-таки не выдержал церковник свою роль до конца, струсил. Ну и ладно, теперь можно…

Его тянуло оглянуться, посмотреть в окно – что происходит на площади, но лучше было этого не делать. Бейсингему не хотелось еще раз проверять пределы собственного мужества.

– О Всевышний! – тихо сказал максимус, в двадцатый раз поднимаясь на дозорную площадку. – Придет ли когда-нибудь рассвет?

Генерал Гровер не спускался вниз, привычно передавая приказания через адъютантов, а толстенький Эрдли никак не мог устоять на одном месте. Из троих отцов города он оказался самым толковым и хладнокровным, и оба бургомистра беспрекословно ему подчинились. Теперь они распоряжались работами в верхнем городе, но Эрдли все равно то и дело сбегал вниз, чтобы в очередной раз проверить свое хозяйство. На всей «Ленте Трогара» – широкой замощенной камнем полосе под стеной – кипела толпа. Здесь горели костры, на которых готовили еду – для тех, кто был способен есть. Здесь же раздавали воду, лекари перевязывали раненых, монахи разбирали людей по монастырям, иной раз приходили слуги из богатых домов, принося холст, еду и забирая погорельцев – в основном женщин и детей. Надо было делать все очень быстро, чтобы люди не скапливались на «ленте» и прилегающих к ней улицах, и Эрдли раз за разом обходил всех, подгонял, распоряжался, а потом опять поднимался на дозорную площадку. Почему-то максимусу казалось, что с рассветом, когда исчезают порождения ночи, кончится и пожар. Это было, конечно, глупо, он и сам понимал, но…

– Смотрите, – сказал ему Гровер. – Огонь идет неравномерно.

Действительно, на левой, более бедной стороне города, огонь прошел уже три четверти расстояния до стены, на правой, застроенной каменными домами, едва половину. Что творилось под стеной, они не видели из-за густого дыма, но справа шум казался гораздо меньше. Кричали у ворот, а в середине крики стихали, и все чаще верхушки выдвинутых над стеной лестниц оставались пустыми на несколько минут.

– Что, из каменного города все ушли? – поинтересовался комендант.

– Не думаю, – ответил максимус. – Я полагаю, многие остались внизу и пытаются задержать огонь.

– Неужели это возможно? – потрясенно спросил Гровер.

– Не знаю. Но почему бы и не попробовать? Если что, уйти они всегда успеют. А вдруг получится?

Они снова и снова вглядывались в лежавший под ними город. Иной раз налетавший порыв ветра сносил дым, и тогда в темных улицах мелькали какие-то тени. Или это чудилось? Как бы то ни было, сделать они ничего не могли. Оставалось лишь гадать и молиться…

…Едва они вышли с площади, навстречу им выскочила полусотня пехотинцев во главе с молоденьким лейтенантом. Если стражники, пусть и мало понимающие в тушении пожаров, хотя бы не раз имели дело с толпой, то пехотинцы, обученные только убивать, не умели и этого. Ошеломленные происходящим, они растерянно озирались по сторонам. Энтони повернулся к Флори. Пожарный стоял посреди улицы, внимательно к чему-то прислушиваясь. Бейсингема он понял без слов.

– Милорд, в каменном городе борются с огнем. Если бы вы взяли солдатиков да помогли… Здесь от них толку будет немного.

«…Да и от вас, милорд, тоже», – мысленно продолжил его тираду Энтони и, хлопнув напоследок Флори по плечу, подошел к солдатам. Те очумело воззрились на возникшего из клубов дыма человека с головой, обмотанной грязно-серой тряпкой, в непонятного цвета и покроя одежде.

– Лейтенант, – крикнул Бейсингем, – пусть ваши люди осмотрят брошенные вещи и найдут, чем замотать головы. Без этого здесь нельзя!

– Кто вы такой?! – вскинулся тот.

– Генерал Бейсингем, к вашим услугам! – зло сказал Энтони. – К сожалению, в штатском… Вы долго еще собираетесь изображать из себя статую короля Трогара?

Кое-как экипировав и выстроив новоприбывших, Бейсингем повел их туда, где, по его предположениям, находились правые ворота. Ни он, ни солдаты не знали нижнего города, а пожарного больше рядом не было, как не было и испытанных капралов-стражников. Энтони запоздало сообразил, что надо было взять несколько человек из прежней команды – ну да что теперь делать. Приходилось справляться одному и рассчитывать только на себя.

Для начала они заблудились. Оставшись без провожатого, Энтони тут же перепутал смутно темнеющие в дыму ущелья улиц и понял свою ошибку, лишь услышав прямо перед собой знакомый грозный гул огня. Он повернул обратно, уводя команду от пламени, улицы не хотели идти прямо, выгибались и сплетались, как паутина, и даже дорогу спросить оказалось не у кого, потому что людей здесь почему-то не было. Наконец, впереди послышались голоса, солдаты прибавили шагу и вскоре вышли на небольшую площадь, окруженную высокими, не меньше трех этажей, домами. Неподалеку, возле колодца, горели четыре факела, воткнутые в уличные поставцы, и работали горожане: доставали воду и тащили ее по направлению к огню, который, судя по шуму, находился где-то за квартал. Действовали они четко и слаженно, без паники и суеты, и в том, чтобы приводить их к порядку, явно не нуждались.

Энтони подошел к колодцу. Распоряжался работой невысокий горожанин лет сорока с лишним, степенного вида – мелкий купец или зажиточный мастеровой.

– Мейстер! – окликнул его Энтони и, когда тот обернулся, размотал платок.

Горожанин поклонился:

– Ваша светлость! Рад служить милорду Бейсингему!

– Где мы находимся?

– На площади Трех Каштанов, милорд, – снова поклонился тот.

Площадь Трех Каштанов, между кварталами ювелиров и краснодеревщиков. Надо же, куда их занесло, почти к правым воротам.

– У вас спокойно?

– Да, ваша светлость.

– Помощь нужна?

– Благодарим, – он опять поклонился, – помощь нам не требуется. Людей у нас достаточно. Справы всякой маловато: ведер там, топоров… но ведь их и у вас нет?

Энтони велел солдатам отдыхать, присел на каменную скамью у колодца, повернулся лицом к огню и прислушался. Справа не слышно криков толпы, да и огонь вроде бы гудит и трещит потише. Зато слева по-прежнему доносится далекий шум. Энтони догадывался, что отсюда, из богатых и менее населенных кварталов, ушли все, кроме тех, кто остался бороться с огнем, и путь к воротам свободен. Но возле центральных и левых ворот об этом не знают. Надо пройти туда и направить людей в каменный город. Значит, срочно нужен кто-то, хорошо знающий эти кварталы.

– Кто ты? – спросил он у по-прежнему стоявшего рядом горожанина.

– Зандер, подстароста цеха каретников, – еще раз поклонился тот.

– Ты сказал, у вас все ушли. Значит, путь к воротам свободен?

– И ворота, и лестницы, все свободно, ваша светлость. Да и пожар затихает, может статься, сюда и не дойдет.

– Мне нужен кто-нибудь, кто хорошо знает нижний город и… – Энтони запнулся на мгновение, – и не боится смерти.

– Все мы смертны, – сказал каретник. – И все боимся. Что делать-то надо?

– Провести нас к центральным воротам… и дальше, куда будет нужно.

– Повернуть толпу хотите? – с лету понял каретник. – Дело, коли сможете…

– Так кто пойдет?

– Я и пойду.

Он выпрямился, сказал несколько слов остальным и, на ходу заматывая голову, подошел к солдатам.

…Возле центральных ворот они снова попали в ад. Еще за четыре квартала до стены улица Солнца была запружена народом, в человеческую реку вливались ручейки из переулков, единое стремление всех попасть в ворота порождало чудовищную давку. Бейсингем едва успел остановить отряд. Нечего было и думать задержать эту слитную людскую массу, она смела бы и полк, а не то что его полуроту.

– Надо начинать с конца, – сказал Энтони каретнику. Мейстер Зандер остановился, что-то прикинул и, уверенно крикнув: «За мной!», бросился обратно в переулок. Он действительно знал город. Они проходили дома насквозь, протискивались в проходы между стенами, перебирались через ограды, наконец, свернули и выбрались там, где надо – за полквартала от места, где заканчивалась давка. Вырвавшись из переулка и жестокими ударами прокладывая себе дорогу, солдаты перегородили улицу. Обезумевшая толпа рвалась вперед, возле самых лиц пехотинцев замелькали кулаки, ножи, поленья. Несколько ударов тесаками навеки успокоили самых горячих. Толпа, ахнув, качнулась назад, потом вперед и снова назад и, наконец, стала. Энтони сорвал с головы платок.

– Слушайте меня! – закричал он, закашлялся, прижал к лицу платок и, передохнув, начал снова, уже осторожнее. – Бегите переулками к правым воротам! Вы успеете! Там нет огня! К правым воротам!

Он кричал, кашлял, кричал снова – пока, не веря себе, не увидел чудо: люди поворачивали назад, толпа втягивалась в переулки. Поднявшись на крышу, они прошли еще полквартала и повторили тот же маневр, и так снова и снова, пока не дошли до Крепостной улицы. Тогда переулками они вышли на соседнюю улицу Черных Портных, в конце которой, примерно за квартал от Крепостной, тоже бушевала, стремясь к стене и к лестницам, плотно сбитая толпа. Здесь удалось сразу направить людей в спасительные переулки. То же самое они проделали и на третьей улице. На четвертой было уже жарко от подступающего пламени: здесь начинались бедные кварталы, застроенные мещанскими домами вплоть до стены.

– Все! – крикнул Зандер. – Дальше мы не пройдем! Сгорим!

– Тогда беремся за Крепостную улицу! – решил Бейсингем. – Надо гнать их не к стене, а вбок, к центральным воротам. Странно, что они сами туда не идут…

– И не пойдут! – проговорил каретник. – Там наверняка опять толпа. Люди-то прибывают, и все рвутся к воротам. Надо было оставить там солдат, чтобы они все время расчищали улицу, а мы сглупили… Нужно уходить, милорд, а то никого не спасем и сами сгорим…

– Ну, уйти-то мы успеем, время еще есть… Надо все же попытаться… Что это, Зандер! – вдруг выдохнул он, остановившись.

Замерли и солдаты. Впереди, от левых ворот, зарождался и рос чудовищный, нечеловеческий вой, перекрывавший даже гул пламени. Зандер омахнул лицо знаком Солнца, его жест невольно повторили и солдаты.

– Огонь догнал толпу, – тихо сказал он. – Там уже никому не помочь.

Улица под стеной взорвалась многоголосым воплем. Люди ринулись к лестницам. Замелькали тесаки, возле проходов во дворы громоздились трупы – стражники держали оборону.

– Лейтенант! – крикнул Энтони. – Возьмите взвод, постройте людей клином, пройдите на ту сторону улицы и разверните их цепью перед входом во дворы, на помощь стражникам. Я беру второй взвод и иду на улицу Солнца. Выполняйте… – И замолчал, глядя в полные ужаса глаза юного офицера. Энтони понимал мальчика. Одно дело – идти в пекло за спиной генерала, и совсем другое – остаться здесь одному. Та же смерть – и совсем другая. Послать его на улицу Солнца? А если не справится – что тогда? Ну, а если мальчишка сгорит, а он, генерал, спасется?

– Ладно… – махнул он рукой. – Вы поняли, как перекрывать улицы?

Тот кивнул.

– Возьмите с собой лучший взвод. По пути забирайте всех, кто в мундире, и всех хоть что-то соображающих горожан. Вы должны снова расчистить улицу Солнца. Как хотите. Если будет надо, пройдите по трупам. Если вы этого не сделаете, мы все тут погибнем, наша смерть останется на вашей совести, и моя в том числе. Поняли?

– Понял! – выдохнул лейтенант и замолчал, собирая все свое мужество. – Милорд, я… Разрешите мне остаться здесь!

– Не разрешаю! Вы ведь мечтали о подвигах? Вот и займитесь… Мейстер вас проводит. Когда выполните, четыре раза протрубите в сигнальный рожок, чтобы мы знали. Все! Вперед!

Лейтенант отсалютовал и, взяв два десятка солдат, кинулся следом за каретником. Энтони огляделся по сторонам. Пока что они могли немногое – постараться не допустить смертельной давки у ворот домов. Он построил взвод клином, и солдаты врезались в толпу. Однако на ту сторону улицы им пробиться не удалось. Толпа зажала взвод, стиснула со всех сторон, закрутила, растаскивая в разные стороны. В пяти шагах от Бейсингема находились ворота дома, но с тем же успехом они могли быть от него в пяти милях. Или в пятистах. Энтони не чувствовал своего тела, не слышал своего голоса. Он был в ловушке. Оставалась лишь эфемерная надежда на мальчика-лейтенанта, на то, что ему все же удастся расчистить улицу Солнца и повернуть толпу к правым воротам. Энтони ругал себя последними словами: не надо было поддаваться сентиментальности, следовало идти самому, он бы уж точно справился. Пожалел мальчишку? Прав был отец: жалость – очень дорогое удовольствие. Но сетовать было поздно, оставалось только ждать.

Рядом тяжело, со стоном дышала какая-то женщина. Вот она покачнулась, и в плечо Энтони ткнулось что-то твердое. Он присмотрелся и разглядел две детские головки. Бейсингем обнял женщину, стараясь защитить от толпы, подхватил на руки одного из ребятишек и зашептал что-то утешающее. Та всхлипнула и беспомощно положила голову ему на плечо.

По подсчетам Энтони, прошло минут пятнадцать, хотя казалось, что миновала вечность. За все это время они не продвинулись и на полшага к воротам. Порыв ветра отогнал дым, и Энтони, в свете факелов, укрепленных на стене, увидел, что творится во дворах. Стражники теперь стояли не у ворот, а на крышах, где по лестницам с лихорадочной поспешностью поднимались на стену люди, но лестниц было слишком мало, всего по одной в каждом доме. Сверху сбросили веревки, и во всех дворах приняли одно и то же решение: за концы веревок цеплялись дети, их выдергивали наверх. Но все равно было ясно: не успеть. Огонь подступил близко, на головы людям начали падать головешки. Толпа ответила стоном ужаса, но, стиснутая до последних пределов, даже не дрогнула – для давки попросту не было места. Крики постепенно затихали. Улицу окутала тяжелая, вязкая, обреченная тишина.

Прошла еще одна вечность, наполненная выедающим глаза дымом и совсем уже близким ревом огня. И тут издалека послышался высокий и чистый звук сигнального рожка. Бейсингем весь превратился в слух. Один… два… три… четыре! Немного погодя – еще четыре раза. Ай да лейтенант! Совершил-таки свой подвиг!

Энтони сорвал с головы платок, чтобы его не только слышали, но и видели, хотя бы те, кто рядом, и закричал:

– К правым воротам! Двигайтесь к правым воротам! Там нет огня!

– К правым воротам! Милорд Бейсингем сказал, что у правых ворот нет огня! – зашумели рядом. Громче и громче, дальше и дальше эти слова катились по толпе. Ему показалось, или людская масса на самом деле дрогнула и двинулась вбок? Нет, не показалось, они идут – медленно, едва ощутимо, но идут в сторону центральных ворот.

Энтони и его солдат несло в толпе, как щепки в потоке. Бейсингем попытался определить, сколько они уже прошли. Невозможно! Огонь подошел совсем близко: несмотря на ветер, дышать почти нечем, в дымном полумраке не разглядеть не то что улицы, мимо которых они проходят, а даже ближайшие дома. Теперь, когда ему не о чем было думать, он поневоле задумался о своей судьбе. Бейсингем терял надежду на спасение, обретал ее и снова терял… И тогда он занялся составлением списка тех, кто заслужил награду в эту ночь, чтобы потом никого не забыть.

Внезапно впереди возникло какое-то движение.

– К правым воротам! – послышались голоса. – Вы – в центральные ворота, а вы – к правым! Там нет огня!

«Стражники!» – понял Энтони и, поцеловав на прощание свою невольную спутницу, принялся пробиваться на голос. Добравшись до кричавших, он ухватил за рукав ближайшего солдата в бело-зеленом мундире и тут же получил по плечу тесаком в ножнах.

– А ну, убери руки! – крикнул стражник.

– Поосторожней! – рявкнул Энтони, потирая плечо. На самом деле ему хотелось обнять замученного чумазого солдата, но вот этого делать не следовало.

– Милорд! – растерянно проговорил тот. – Я не узнал…

– Занимайся своим делом! – уже более миролюбиво посоветовал Бейсингем. – Только впредь смотри, кого бьешь…

И, переходя от стражника к стражнику, направился вперед, туда, где армейский рожок призывно трубил сбор.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИРОДЕ ЧУДЕС

…Час спустя все было кончено. Слева от центральных ворот к самой стене подступало море огня. Справа, по границе каменного города, густой плотный дым опустился на землю и стоял неподвижно, как вода в пруду в безветренный день.

А утро и вправду выдалось безветренное. Далеко за холмами взошло солнце и тут же скрылось в тяжелых тучах. Город догорал. Дым уже не поднимался вверх, а стелился по земле, скапливаясь внизу, плотный и тяжелый – хоть ножом режь! Верхний город тоже затянуло бурое марево, горько пахло дымом, тяжело и сладко – горелым мясом. Генерал Гровер один стоял на дозорной площадке центральных ворот. Его никто не видел, и комендант не вытирал катившихся по лицу слез. Минута передышки оказалась нестерпимо горькой, не надо было оставаться одному… Все, хватит! Дел по уши и выше, а он тут… Генерал сошел с башни и направился туда, где собирались стражники.

Они уже провели перекличку. В обоих полках недосчитывались примерно четверти людей. Кое-кто, конечно, жив – одни еще не подошли, другие ранены или обожжены. Но все равно потери большие. А у города? Сколько горожан погибло в огне, затоптано толпой, задохнулось в дыму?

Возвращаясь в очередной раз к башне, служившей командным пунктом, Гровер едва не наступил на человека, сидевшего на нижней ступеньке лестницы, устало прислонясь к стене. Явно побывавший внизу, он был одет в то, что, по-видимому, прошлым вечером было нарядным камзолом, на ногах – совершенно неподходящие сапоги тонкой кожи, лицо черное от копоти. Голова покрыта размотанным платком – развязал, а снимать не стал. Споткнувшись об него, Гровер сначала выругался, потом извинился, потом всмотрелся и радостно обнял чумазого оборванца.

– Тони! Живой! Я тебя обыскался. Думал: все, погиб…

– Еще успею погибнуть! – мрачно ответил Энтони.

– Не шути так…

– Какие там шутки! – вскинулся Бейсингем. – Вы на стене давно были?

– Все время там торчу, – поморщился комендант.

– Может, еще раз сходим? Пойдемте! Флори, покажите генералу то, что сейчас показывали мне…

Еще один человек, такой же оборванный и чумазый, как и Бейсингем, первым двинулся по лестнице, генералы пошли следом.

– Видите – слева, внизу, квартал, где нет дыма? – вытянул руку тот, кого Энтони назвал Флори.

– Знаю, – пожал плечами Гровер.

– Обратите внимание: ветер меняется…

– И что? – спросил комендант и осекся. Понял.

Несгоревший квартал примыкал сзади к монастырю Святого Ульриха. В том, что монастырь уцелел, собственно говоря, ничего необычного не было. Перед ним, с той стороны, где начался пожар, лежала Прачечная слобода, между слободой и монастырем – большая вымощенная камнем площадь с проточным бассейном, соединенным крытым водотоком с рекой. Еще один водоток, поменьше, проходил через монастырский двор. Имея сколько угодно воды, отделенные от пожара площадью, монахи и жители легко отстояли монастырь от огня. А поскольку ветер дул немного вкось, от края города к центру, то и квартал за ним тоже уцелел, хоть и был застроен мещанскими домами, и лишь значительно выше пожар снова вступил в свои права.

Это был тот самый монастырь, перед которым Святой Уль-рих совершил свое самое известное чудо – во время страшного пожара сто пятьдесят лет назад он провел по земле черту, перед которой огонь остановился. Ни одна головешка ее не пересекла. Монастырь, осененный таким чудом, наверняка был до отказа полон народом. Там должно находиться несколько тысяч человек. Огонь и вправду обошел их, и теперь они могли ничего не опасаться, но только в одном случае – если не переменится ветер. А ветер менялся, он еще слабо, но уже определенно дул с реки. Если он окрепнет, то погонит пламя на уцелевшие кварталы, сзади вплотную примыкавшие к монастырю, отгороженному всего лишь невысокой стеной из трогарского мрамора.

Если бы собор был каменным, то у укрывавшихся там людей все равно оставались бы шансы уцелеть. Но восемьдесят лет назад, когда старая, помнившая Святого Ульриха церковь окончательно обветшала, благочестивый король Хэлдар приказал возвести на этом месте точную, лишь в полтора раза увеличенную копию прежнего деревянного храма. Как его ни отговаривали, король настоял на своем. И теперь спасавшиеся в монастыре были обречены. Бежать им некуда – огненный ураган утих, но город будет гореть еще не один час, и о том, чтобы пройти по нему с женщинами и детьми, нечего и думать. Возможно, кто-то спасется на площади, если бассейн по-прежнему полон – а если нет? В любом случае это выход для нескольких сотен, но не тысяч.

– Может быть, дождь успеет раньше огня, – задумчиво промолвил пожарный. – Но это еще как сказать… Он придет тем раньше, чем сильнее будет ветер.

Вот уж точно, правы церковники, не искушай Господа. Религиозный порыв короля Хэлдара загнал подданных его правнука в ловушку, из которой не было выхода. Или все же выход есть?

«Еще успею погибнуть!» – внезапно вспомнил Гровер, и у него потемнело в глазах.

– Тони, что ты задумал? – спросил он.

– Флори говорит, что, может быть, удастся отстоять монастырь. Шанс есть, хотя и небольшой. Народу там много. Мы возьмем стражников – естественно, добровольцев, возьмем пожарный обоз и пойдем туда. На месте посмотрим, что можно сделать – или людей вывести, или не дать церкви загореться. А может быть, и то, и другое.

– Ты безумец! – погасшим голосом сказал комендант, понимая, что отговаривать Энтони бесполезно.

– Я солдат, – пожал плечами Бейсингем. – Вы же меня сами учили…

Через пятнадцать минут комендант, на шаг позади Бейсингема, стоял перед строем стражников. Энтони коротко рассказал солдатам, что происходит.

– Я сейчас иду в монастырь, – при этих словах он усмехнулся, представив лицо Рене. Каламбур вышел отменным. – С собой зову только добровольцев. Я хочу, чтобы вы понимали: скорее всего, мы идем на смерть. Но там тысячи людей, там… – он запнулся на мгновение и твердо продолжил: – Там наши святыни. Так что погибшие попадут прямо в рай, без всяких судов и испытаний, это тоже учтите. В общем-то, я все сказал. Да, еще: раненых, очень уставших и обремененных семьями прошу не проявлять героизма. Все. Есть добровольцы?

Несколько томительных мгновений строй стражников стоял неподвижно, потом вперед вышел один, затем еще один, и еще… Никакого массового порыва не было, городские стражники – не безусые новобранцы. Те, кто выходил, не кичились своим геройством, оставшиеся не опускали голов. Энтони пересчитал свое воинство: перед ним стояли восемьдесят четыре человека.

– Да, кстати, – вспомнил он, скидывая на землю остатки тонкого камзола. – Пусть кто-нибудь из остающихся даст мне мундир…

Возле центральных ворот их уже ждало позаимствованное из пожарных обозов последнее техническое новшество: два огромных корыта на колесах, до краев наполненные водой, посередине – большущие насосы, каждый из которых приводили в действие четыре человека. Стражники уже привычно обмотали головы и двинулись к монастырю.

…Без обоза они бы не пробились. Пропитанные водой мундиры в этом адском пекле высыхали за несколько минут, тогда люди выстраивались в ряд перед телегами, их обливали водой, и они снова шли, как можно быстрее, чтобы воды хватило до самого монастыря. Могучие пожарные кони в толстых мокрых попонах, со сдвинутыми до предела наглазниками, не боялись ни огня, ни дыма, стражники тоже не выказывали страха.

«Интересно, насколько шанс попасть в рай без испытаний прибавляет смелости?» – Энтони нервно усмехнулся, отворачиваясь от идущего рядом Флори. Отец говорил: «Не воображай, что солдаты храбрее тебя». А ему, хоть и насмотревшемуся всякого за ночь, по правде сказать, было очень страшно. Бейсингем не так уж и боялся смерти, они были достаточно близко знакомы, но одно дело погибнуть от пули или сабли, и совсем другое – сгореть живым.

– Флори, на что вы надеетесь? – спросил он пожарного. – На святого Ульриха?

– На Святого Ульриха надеялся дурак Хэлдар, который втравил нас в эту историю, – зло сказал пожарный. – А я не надеюсь, я думаю, что там можно сделать.

…Они вступили на монастырский двор. Флори протяжно присвистнул, кто-то из стражников выругался. Нет, они знали, что здесь будет много народу, но что столько… В одном лишь дворе, полого поднимавшемся от ворот к собору, поместилось не меньше двух-трех тысяч человек, вплотную сидевших на траве – лечь было уже негде. Мужчин мало – старики, женщины, дети, калеки… Вывести эту толпу нечего было и думать. Предстоит ли им выжить или умереть, но это будет здесь, и только здесь.

Энтони огляделся по сторонам, отыскивая начальника этой богадельни. От колокольни шли несколько монахов, все в черном – попробуй разбери, кто главный… Шедший впереди священник поднял руки, благословляя прибывших, солдаты остановились и склонили головы. Стало быть, этот… Энтони подошел, слегка поклонился и, уклонившись от поднятой руки, покачал головой.

– Не трудитесь, святой отец, я неверующий.

– Жаль, – сказал священник. – Надеюсь, на суде вам зачтется то, что вы пришли сюда с этими воинами. Что вы намерены делать?

…Они разбились на десятки, собрали всех мужчин и сильных женщин и создали восемь отрядов по пятьдесят человек. Первым делом надо было обойти снаружи монастырь, возле стен которого жители нагородили черт знает чего: сараи, поленницы – и и все так хорошо горит! Убрав весь этот хлам, стали рушить верхние этажи домов, заливая их водой, благо насосы работали исправно. В самом монастыре люди выстроились цепочкой от водоема до крыши и, передавая из рук в руки ведра, поливали дранку и стены, чтобы они пропитались водой. Но дерево стен все равно было слишком сухим, и с этим ничего не поделаешь.

Братский корпус и службы во дворе монастыря были построены так же, как и дома в городе: низ каменный, верх деревянный. Их лихорадочно разбирали, начиная с тех, что примыкали к собору, рубили деревья крохотного монастырского садика. Но уже ясно было, что не успеть. Ветер усиливался, налетал шквалами. Он гнал тучи, но он же гнал и огонь. Когда пламя приблизилось на полквартала, Энтони приказал трубить сбор. Он поставил солдат и сильных мужчин на крышу и во дворе, выстроил к ним цепочки от водоема – передавать ведра, и велел остальным молиться.

– Вот уж какого приказа я от вас не ожидал… – рассмеялся Флори.

Они стояли рядом на стене братского корпуса, вглядываясь в подступающий огонь.

– Лучше пусть молятся, чем хватают нас за руки, – усмехнулся в ответ Энтони.

– А вы сами… – начал было Флори и вдруг, замолчав на мгновение, выдохнул: – Святой Ульрих! Что это?

Энтони поднял голову и онемел. Огонь, только что горевший хоть и сильно, но обыкновенно, вдруг поднялся гигантским вихрем, выше колокольни собора. Тут же они поняли причину – налетевший шквал едва не сбросил их вниз. Люди, что были наверху, попадали на крышу. А еще через мгновение на них обрушился огненный ливень.

Это были не крупные головни, с которыми они имели дело ночью, и не искры, а множество мелких пылающих угольков, от горошины до куриного яйца величиной. Если бы крыша не была так пропитана водой, она бы вспыхнула в мгновение ока. По счастью, обошлось, но стена собора кое-где загорелась. Ее гасили с лестниц, самые отчаянные выплескивали ведра с крыши. За первым шквалом последовал второй, третий – не такие сильные, но и огонь теперь подступил ближе.

Потом ветер на время утих, однако огненный смерч над горящими домами и не думал успокаиваться, наоборот, он разрастался, втягивая в себя обломки, поленья, мебель из разбитых домов, и медленно, но неуклонно двигался к монастырю. Его верхушка, изгибаясь, тянулась к собору. Работа остановилась, люди замерли, в оцепенении глядя на приближавшийся ураган. Энтони тоже застыл, не в силах оторвать взгляда от огненного шквала.

«Беги! – знакомый голос был так отчетлив, что Бейсингем невольно обернулся к пожарному: не слышит ли тот? – Беги к Прачечной площади! Ты сильный, ты спасешься!»

Где он, все же, слышал этот голос? Тот явно шел со стороны огня. Энтони вгляделся в пламя, и на мгновение ему показалось, что это живое существо: косматая голова с разинутым ртом и пустыми темными глазами, тянущиеся к ним руки. Он все это видел! Голос, лицо, круг на раскрытой ладони, в который так и хочется влепить стрелу…

– Аркенайн! – прошептал Энтони. – Ах, чтоб тебя! Не дождешься!

Но руки сами собой бессильно упали вслед за безнадежно поникшим сердцем.

И тут ударил монастырский колокол. Люди словно проснулись. Снова замелькали ведра с водой, заработал пожарный насос, поливая остатки братского корпуса.

Жар усиливался, еще немного, и его будет не вынести. Огонь постепенно заходил сбоку – горел квартал между монастырем и стеной. Это было опаснее всего, именно там дома подступали близко к собору, и спасало защитников монастыря только то, что ветер по-прежнему дул от реки, а не вдоль нее. Однако внешняя стена колокольни уже загорелась.

Энтони, улучив мгновение, кинул взгляд на небо. Тучи стремительно приближались, но ветер обрушивал на них все новые и новые порции огненного ливня, и никто не мог сказать, в чью пользу закончится состязание между приближающимся дождем и подступающим огнем, кто выиграет этот смертельный забег.

Он не сразу понял, почему пот, покрывавший лицо, вдруг стал таким холодным и обильным. И лишь когда струи воды, затекая за расстегнутый воротник мундира, потекли по телу, до него дошло, что дождь пришел первым. Люди вокруг прыгали, кричали что-то несусветное, обнимались. Энтони спрыгнул со стены, упал на колени прямо в грязь, в которую на глазах превращалась ухоженная земля монастырского садика, и закрыл лицо руками.

…Кто-то тронул его за плечо. Бейсингем поднял голову: неподалеку стояли несколько солдат и горожан, другие столпились чуть подальше. Над ним склонился настоятель, мокрая ряса облепила худощавое тело. Энтони почему-то некстати вспомнил пасквильную картинку об умерщвлении плоти изобилием: толстенные монахи за уставленным яствами столом. Похоже, этот и вправду соблюдал посты.

– Вам худо, генерал? – спросил монах.

– Я плачу! – выдохнул Энтони. – Могу себе позволить. Все кончилось.

Монах кивнул, как будто только теперь ему все стало ясно.

– Здесь хоть кто-нибудь, кроме меня, понимал, что мы были обречены? Когда я вел сюда солдат, я сказал им, что мы идем на смерть, но они, кажется, мне не поверили.

– Я бы тоже не поверил. Вы бы не ввязались в безнадежное дело. Если вы сюда пошли, значит, какие-то шансы были.

– Один из ста, может быть… Но хоть кто-нибудь, кроме меня, это понимал? Вы понимали, отец настоятель?

Монах кивнул.

– Понимал. Я тоже оценивал их, как один из ста. Девяносто девять за то, чтобы погибнуть, и один – что произойдет чудо. Когда вы появились, я понял, что чудо все же произошло, и стал оценивать их, как один из десяти. И снова ошибся, потому что остальные, не такие неверующие, как ваш покорный слуга, увидев вас, поверили в спасение. А даже малая вера творит великие чудеса.

– Например, ускоряет бег туч… – усмехнулся Бейсингем.

– Видите ли, чудеса ведь бывают разные. Сто пятьдесят лет назад святой Ульрих вышел и приказал огню остановиться, и ни одна головешка не перелетела проведенной им черты…

– Вы что, вправду в это верите? – удивленно взглянул на него Энтони.

– Конечно! – ответил настоятель. – Хорошим бы я был пастырем, если бы не верил… Но бывают чудеса и обыденные, например, вовремя начавшийся дождь. Или то, что милорду Бейсингему пришло в голову направиться именно сюда. Могло ведь и не прийти…

– Могло! – вздохнул Энтони. – Меня вообще могло за это время сто раз убить. Ладно, давайте к делу… Вы сможете нас хоть чем-нибудь накормить?

– Горячее будет через несколько часов, а пока можем дать хлеба и вина. Годится?

Энтони кивнул:

– Вполне. Час отдохнем, а потом двинемся обратно. Да, кстати… не очень-то рассчитывайте на помощь. Там, наверху, не до вас…

– На помощь мы не рассчитывать не можем, – все так же спокойно ответил настоятель, словно бы они сидели в креслах в гостиной. – Мы только ей, этой помощью, и живем, и пока что там, наверху, о нас заботились. А уж без земных властей из верхнего города как-нибудь управимся. Вам известно, милорд, что с древних времен монастыри были хранилищами запасов на случай бедствий? Или вы полагаете, что пожертвования мы на вино, устриц и блудниц употребляем? Не краснейте, милорд, сейчас многие так думают. Я вас попрошу еще об одном: прикажите вашим воинам назвать отцу Никодиму нашему свечнику, свои имена. Сколько этот монастырь стоит, столько здесь за них будут молиться. Как ваше имя, милорд?

Бейсингем представил себе небесные весы: на одной чаше – он, распутник и богохульник, а на другой – имя на церковной табличке, и зашелся смехом.

– Вы что же думаете… что меня… из-за вашего поминания… в рай пустят?

Он смеялся также нервно и неестественно, как за несколько минут до того плакал и не сразу заметил, что настоятеля-то рядом уже нет. Тот стоял чуть подальше, перед группой солдат.

– Воины, – спросил монах, – кто-нибудь знает церковное имя вашего командира?

– Энтони… милорд Энтони Бейсингем. Мы всех его имен не знаем, – ответил кто-то.

– Ну и ладно. Даже если у него церковное имя и другое, Господь разберет, о ком мы молимся.

Бейсингему стало неловко. В конце концов, он сам еще утром говорил солдатам о святынях, да и вообще, простой народ во все это верит. Он подошел к настоятелю.

– Святой отец… Простите… Мне сегодня здорово досталось, не обижайтесь… Мое церковное имя – Дамиан. Считаете нужным – молитесь, дело ваше…

И, жестом приказав солдатам следовать за собой, пошел в сторону монастырского двора, где монахи уже раздавали хлеб и вино.

…Однако силы свои Энтони переоценил – впрочем, как и силы солдат. Почти никто не ел, хлеб прятали за пазуху или не брали вовсе. От пожарища остро тянуло гарью, но Бейсингему еще с ночи чудилось, что над всем стоит запах горелого мяса. При одной мысли о еде сразу же замутило, и он, выпив лишь кружку легкого вина, тяжело опустился на груду камней в углу двора.

– Ваша светлость, – подошел к нему один из унтеров, – нас сегодня еще куда погонят?

– Не думаю…

– Тогда, может, пораньше пойдем? Чего тут ждать? Очень уж хочется до казарм добраться.

Энтони кивнул, и унтер побежал собирать людей.

Обратно дошли без приключений. Дождь потушил груду развалин, еще вчера бывшую нижним городом. Кое-где уже появились люди. Двое мужчин, одетые как зажиточные горожане, по виду – отец и сын, стояли перед обгорелыми стенами небольшого домика. Когда солдаты подошли, старший не шевельнулся, младший поднял голову – пустое лицо, ничего не выражающие глаза.

– И чего стоят? – негромко спросил кто-то сзади, когда они прошли мимо. – Толку-то? Если и спасся кто, так ведь не здесь же искать…

Энтони был с ним совершенно согласен. Ему было непонятно поведение людей, которые вместо того, чтобы разыскивать близких, бесцельно кружат около сгоревших домов, как птицы над разоренным гнездом. Но они кружили: вот женщина в ночной рубашке и шали, с маленькой девочкой и малышом в пеленках, так же бессмысленно сидит на остатках сгоревшего крыльца. Совсем уж не дело – таскать раздетых детей под дождем.

– Скажи ей, пусть идет в монастырь, – велел Энтони идущему радом солдату.

– Может, проводить? – спросил тот.

– Проводи…

Пока они шли, дождь приутих. Ближе к стене развалины еще не совсем догорели, здесь было жарче, а запах пожарища сильнее. Они вошли через левые ворота, которые были неподалеку от комендатуры. Наверху Бейсингем отпустил солдат, велев возвращаться в казармы и ложиться спать, а сам пошел к центральным воротам.

Комендант, максимус, лорд Монтазьен и несколько их помощников были там, стояли, укрываясь от дождя, под сводом ворот. Гровер молча прижал к себе Энтони и долго не отпускал, так ничего и не сказав. Монтазьен изысканно, по-придворному поклонился.

– Наслышан о ваших подвигах, милорд. Весь день с десяти сторон только и говорят: его светлость лорд Бейсингем… Думаю, орден Солнца вам обеспечен.

– Очень мне нужны церковные ордена! Лучше бы поджигателей поймали…

– Ты тоже повторяешь эти бредни? – нахмурился Гровер.

– Генерал… – Энтони даже удивился своему спокойствию. Весь день он думал, что если бы ему попались поджигатели, живыми бы кинул в огонь, непременно живыми! – Генерал, я видел пожар в самом начале. Загорелось сразу в пяти местах, возле внешней стены. Если это не поджог, значит, грехи людей переполнили сразу пять чаш Божьего терпения. Это многовато для мещан и ремесленников, они существа богобоязненные, не то, что мы, – а наши дома целы. Слишком нелогично даже для Всевышнего…

– Не богохульствуй, – оборвал его Гровер. – Допустим, ты прав. Но зачем, Тони? Какой в этом смысл?

– Вы меня об этом спрашиваете? Я что – начальник тайной полиции? Не знаю, кто и зачем, но это был поджог.

– Вы помните, где начиналось? – встрял внимательно слушавший их разговор максимус.

Они поднялись на башню, и Энтони стал показывать места, где он видел очаги пожара.

– Так… Столярный ряд, смоляной двор, дровяной склад, прядильни, фуражный двор… У вас есть еще сомнения, господин комендант?

– В любом случае, – сказал Гровер, когда они спустились, – есть более неотложные дела. По поводу поджигателей я переговорю с Амарильо, пусть тайная полиция копает. А пока что у нас с вами на руках не меньше десяти тысяч человек без крова и хлеба, сотни раненых и обожженных, толпы людей, которые ищут друг друга, и полный развал городского хозяйства.

– А я всегда говорил, – фыркнул максимус, – что верхний город без нижнего, все равно что голова без брюха. Что до дела, то продовольствие будет и одежда тоже, склады у реки уцелели. Только деньги нужны. Тот, кто взвинтит цены, больше в Трогартейне торговать не будет, это я обещаю, но хотя бы три четверти продажной цены купцам надо дать… Что тебе, милая?

К ним незаметно, как умели только монахини, подошла немолодая женщина в серой рясе ордена Констанции с ящичком в руках.

– Собираю на погорельцев. Этой ночью все что-то потеряли, так пожертвуйте тем, кто потерял все.

Гровер первым опорожнил в ящичек половину кошелька, максимус последовал его примеру, за ним остальные. Энтони сунул руку в карман и досадливо поморщился.

– Ах, чтоб тебя! Кошелек-то в камзоле.

– А камзол где? – поинтересовался максимус.

– А кто ж его знает… Погоди, там что-то есть!

Энтони вытащил руку: на черной от грязи ладони сверкало рубиновое ожерелье.

– Бриллиант в грязи останется бриллиантом… – насмешливо продекламировал он и кинул ожерелье в ящичек. – Вспомнил, как оно в кармане оказалось. Нагрелось, как ошейник у адского пса, я его снял и забыл. Да… Вернитесь-ка, сестра!

Энтони вынул из ушей серьги, отцепил до сих пор скреплявшую волосы пряжку и бросил туда же. Максимус только головой покачал.

– С ним всегда так, – сказал Гровер. – Кошелька у него нет, но пожертвовал больше всех.

– Да, – нетерпеливо фыркнул Бейсингем, – и, заметьте, убил двух лисиц одной пулей. Во-первых, избавился от рубинов – терпеть их не могу, да еще в золоте. Во-вторых, завтра весь город будет трубить о моем благородстве.

– Есть еще и «в-третьих», – очень серьезно сказал максимус. – Вы бы видели себя. Черный, прокопченный, в грязном мундире – и с рубинами в ушах. Вы были похожи… – он замялся.

– Продолжайте, я не обижусь. Я был похож на огненного демона из свиты Хозяина! Так? Но я город не поджигал.

– Я знаю, милорд, – не приняв шутки, продолжал максимус. – Вы его спасали. Но я едва ли видел наяву что-либо, более соответствующее видению конца света…

Некоторые из погорельцев нашли приют в городских больницах, домах призрения и в частных домах. Но большая часть собралась в четырех монастырях верхнего города. Гровер и максимус отправились в обход этих импровизированных приютов, и Бейсингем пошел с ними, несмотря на попытки коменданта отправить его спать.

– Бросьте, генерал, – отмахнулся он, – мне же не пять лет, право…

Только теперь Энтони понял, почему в монастырях строились не только кельи, но и огромные, не используемые монахами залы. Сейчас каменные полы были застелены досками или завалены соломой, на них сидели и лежали люди, стоял неумолчный ропот множества голосов. До сих пор он смотрел на все лишь с одной стороны, а теперь увидел и другую: сотни людей, едва одетых, многие в одних рубашках. Мужчины, женщины, дети, осунувшиеся, покрытые копотью лица, темные пятна ожогов… Едва они вошли, со всех сторон послышалось: «Комендант… Господин максимус…» – и, словно ветер, громче всего пронеслось: «Милорд Бейсингем!»

– Ты в их глазах где-то рядом с ангелом-хранителем, – усмехнулся Гровер.

Энтони не ответил. Он стоял и смотрел на еле освещаемое несколькими факелами скопище полуодетых людей. До сих пор, несмотря на все ужасы этой ночи, а может быть, именно благодаря им, он не осознавал размеров несчастья. А теперь услужливое воображение поэта перевоплотило его в такого же погорельца, человека, который еще два дня назад имел какойникакой дом, хотя бы угол в бедной хибаре, какое-то имущество, жену, детей, надежды и планы… «Пожертвуйте тем, кто потерял все…» – вспомнил он. Да, рубинами здесь не поможешь.

– Господин максимус, – хриплым, враз севшим голосом сказал Энтони, – обещайте мне одну вещь.

– Хоть сто одну, ваша светлость, – тут же отозвался тот.

– Вы ведь член суда. Если поймают поджигателей, обещайте мне добиться того, чтобы их сожгли. Слышите? Никаких виселиц, их должны сжечь. Живыми!

– Этого и обещать не надо, милорд. Согласно кодексу Трогара, поджигателей надлежит публично сжечь на медленном огне. Лишь бы поймать, а за карой дело не станет!

«Все равно ведь не поймают», – подумал Энтони. Впрочем, даже если и поймают, даже если их будут судить и сожгут по кодексу Трогара на медленном огне, это все равно ничего никому не даст. Никому и ничего.

– Тони! – Гровер говорил очень тихо, но Бейсингем даже не думал, что у него может быть такой бешеный взгляд. – Или ты возьмешь себя в руки, или сейчас же отправляешься спать. Имей в виду, мы идем в больницу. Я там уже был, а ты еще нет…

…Они закончили обход в госпитале монастыря святого Антонина. Там был тот же ад кромешный, что и везде – впрочем, Энтони ни на что не реагировал: переполненная ужасами этой ночи душа отказывалась слышать чужое страдание там, где нельзя помочь. Все закончилось, первоочередные дела сделаны, вроде бы можно идти отдыхать, но ему все время казалось: они что-то недоучли, можно сделать что-нибудь еще.

– Ты знаешь, что они тут дают для уменьшения боли? – шепнул Гровер, толкнув его локтем.

– Неужели то же, что и везде? – поразился Энтони. – Монахи-то?

Хотя, если вдуматься… В других монастырях раненых поили какими-то одурманивающими травяными отварами, но святой Антонин был воином, и орден считался воинским, так что неудивительно, если здесь в качестве обезболивающего применяли то же, что и в армии. Бейсингем подошел к лекарскому столу, примостившемуся у стены. На столе действительно стояли кувшины и кружки, рядом – пара бочонков. Врач-горожанин, примерно ровесник Энтони, размешивал в глиняной мисочке какую-то мазь.

– Здесь четверть больных не лечить, а добивать надо, – мрачно сказал он. – Чтобы не мучились и других своими воплями с ума не сводили. Может, распорядитесь, милорд?

– Не в моей власти, – покачал головой Энтони. – Если бы это был военный госпиталь… а здесь мы не хозяева.

Лекарь махнул рукой, отдал мисочку с мазью подошедшему монаху и принялся за следующую.

– Послушайте, – спросил его Энтони. – Здесь милосердие оказывается только раненым, или здоровым тоже можно?

– Можно, – не поднимая головы от миски, сказал доктор. – Милосердия много. Только налейте себе сами, я занят. В бочонке – простая, в кувшине – можжевеловая.

«Можжевеловое милосердие… – подумал Бейсингем. – Звучит. Рене это оценит…»

Ничего меньше пивной кружки на столе не было.

– Лейте полную, – сказал доктор. – Кому допить, найдется.

Энтони наполнил кружку и поднес ко рту. После первого же глотка он понял, что доктор ошибся: это не водка, а вода. Впрочем, пить ему давно хотелось, и он, не отрываясь, вытянул всю кружку, пока не показалось дно. И лишь когда был допит последний глоток и он почувствовал тепло в желудке и изнутри шибануло пахнущей можжевельником волной, Энтони понял, что это была все же водка.

Он вернулся к Гроверу: генерал что-то говорил, но Бейсингем с изумлением осознал, что не понимает ни слова. Все вокруг словно бы приблизилось и отдалилось одновременно: вещи были близкими, звуки – далекими. Ужасно захотелось лечь, пусть даже прямо на пол, все равно, хотя герцогу не подобает валяться на полу, это он пока что помнил. Он огляделся: неподалеку, возле самой стены, двое стражников снимали с соломенной подстилки провисшее тело. «Отмучился», – подумал Энтони.

Скажи ему кто-нибудь два дня назад, что он ляжет на вонючую солому, где только что лежал мертвец, Бейсингем бы пальцем по лбу постучал. Но теперь он видел лишь одно: охапку соломы, на которую можно лечь. С трудом удерживая в равновесии качающийся пол, он добрел до нее, рухнул и не помнил больше ничего.

…Он еще лежал и вспоминал, когда в дверь заглянул Шантье. Подвижное лицо маркиза было бледным и застывшим, но приветствовал его Рене с обычной непринужденностью.

– Как лекарство? Помогло?

– Великолепно! – воскликнул Энтони. Голос звучал слабо, надтреснуто, но звучал – а он думал, что после такой ночи вообще говорить не сможет. По тому, как еще больше напряглось лицо Рене, Бейсингем понял, что улыбка ему не удается, стер ее и продолжил: – Ты так тонко понимаешь, что такое похмелье… Я начинаю думать: уж не предаешься ли тайному пьянству?

– Ну что ты?! – Рене переставил стакан с постели на столик и протянул Энтони халат. – У меня столько друзей, что самому пробовать не обязательно. Ванна с утра в боевой готовности. Прости, я позавтракал без тебя, но это было давно, и я с удовольствием повторю. Жду тебя в малой гостиной.

Рене повернулся и, отметая все возможные возражения, вышел. Бейсингем предпочел бы не покидать постели, но маркиз не оставил ему выбора. И ведь он, как всегда, прав: лежать в таком состоянии – последнее дело. Энтони выволок из кровати свое тяжелое безвольное тело и, чертыхаясь про себя, побрел в ванную комнату.

…Окна гостиной, выходившие на город, были наглухо зашторены, но Энтони казалось, что запах горелого мяса доносится и сюда. По крайней мере, при виде ветчины его затошнило, и наблюдательный Рене тут же приказал убрать все мясное. Есть не хотелось, и Бейсингем, попробовав фрукты, взял чашку кофе.

– Что-нибудь известно? – поинтересовался он.

– Почти весь нижний город как собака слизнула, одни развалины. Уцелела половина каменного города и монастырь. Точно, конечно, не подсчитать, но предполагают, что мертвых – тысяч пятнадцать – двадцать да на руках властей около пятидесяти тысяч живых.

– Откуда так много? – удивился Бейсингем. – Ах да… праздник! Нечего сказать, съездили поселяне в гости к родне…

– Да, кстати… – продолжил Рене, – мне стражники сказали, что если бы не ты, все было бы намного хуже. Что ты взорвал центральные ворота, и придумал поставить лестницы, и повернул толпу, и отстоял монастырь. За тебя весь город молится…

– Лестницы придумал капрал… – Энтони замялся, он не знал даже имени усача. – Толпу повернул лейтенант Эсмер, а в монастыре главным был Флори… Я не я буду, если для них орденов не добьюсь.

– Но все равно ты теперь для них, – Рене кивнул на окно, – где-то рядом со святым Ульрихом.

– Да уж, – на этот раз улыбка, кажется, получилась, – мне настоятель монастыря доказывал, что я совершил чудо. Ну, правда, не такое, как Ульрих, разрядов на пять пониже, но все же чудо. У меня вся ночь была полна церковных приключений: с одним попом чудеса совершал, с другим вино пил. Толстый такой сальвианец… Мне-то что – а ему теперь придется каяться, что с безбожным лордом Бейсингемом…

– Уже не придется, – прервал его Рене.

– Неужели святого отца затоптали? – Энтони покачал головой. – Страшная штука – паника.

– Нет, не в этом дело. Понимаешь, там была богадельня при аббатстве…

– Он что, думал стариков спасти? Знаешь, он мне умным не показался, но не до такой же степени…

– Нет, конечно, – пожал плечами маркиз. – Какое там – спасти. Из них половина с постели не вставала. Он их исповедовал, ну, и все вместе…

Энтони вспомнил толстого мешковатого священника, торопливо семенящего через собор, собственное ехидство – и медленно провел рукой по лицу, стирая непрошеную краску стыда. Есть расхотелось окончательно. Хотелось не то удавить кого-то, не то поднять голову и завыть на луну – но даже луны, чтоб повыть всласть, и той не было… Он тряхнул головой и стал слушать дальше.

…В полдень, когда все закончилось, Рене, обнаружив, что Бейсингема нет дома, отправился на поиски, объехал весь город и нашел его, наконец, в монастырской больнице, на соломе. Перепугался насмерть, но выяснилось, что Энтони не ранен и не обожжен, а всего лишь мертвецки устал и столь же мертвецки пьян.

– Как тебя раздевали – это же был цирк со зверями, – рассказывал Шантье. – Ты дерешься, стражник тот, здоровый, ругается. Я говорю: «Режьте одежду!» Те на меня вылупились, а мне смешно, у тебя же ведь штаны не последние… И вправду пришлось резать, никак иначе было не справиться.

– Ничего не помню! – покачал головой Энтони. – Как есть ничего.

Рене улыбался. Владел он собой великолепно, как всегда. Энтони представил себе, как маленький чувствительный маркиз обходит казармы, где вповалку лежат измученные солдаты, больницы, наполненные криками обожженных, и на сердце потеплело. Выть на луну больше не хотелось…

ЦЕНА ПРИСЯГИ

Дожди шли несколько дней. Когда они закончились, на месте нижнего города образовалась огромная лужа черной грязи, над которой кружилось воронье. Как ни старались похоронные команды, сразу найти и похоронить всех погибших они так и не смогли. И теперь внизу бродили, проваливаясь по щиколотку, люди со странным пустым взглядом, вооруженные топорами, лопатами и носилками. Ориентируясь по вороньему карканью и возне бродячих собак, они вытаскивали из-под развалин то страшное, что еще несколько дней назад было людьми, складывали на телеги и вывозили за городскую стену к огромным рвам. Иной раз жители сами копались в развалинах, искали тела близких, чтобы похоронить по-человечески, но это удавалось редко – большинство погибли не дома, а опознать то, что оставалось от человека, побывавшего в огне, не под силу никому.

– Господь всех разберет, – пытались утешать похоронщики.

Кто-то соглашался, кто-то просто не слышал.

Похоронные команды еще не закончили работу, а на пожарище уже появились рабочие, разбиравшие развалины. Первыми зашевелились хозяева сгоревших мастерских и складов, многие из которых жили и держали деньги в верхнем городе. Они упорно строились на старом месте, иной раз за свой счет восстанавливая внутреннюю часть стены. Ясно почему – там, под развалинами, были тайные ходы и тайные кладовые. За неимением своего товара, цены на контрабанду взлетели до небес.

Из сорока тысяч жителей нижнего города осталось в живых около двадцати пяти. Верхний город был переполнен. Жили в монастырях, ютились у горожан, даже кое-кто из знати пустил к себе погорельцев. В маленьком особнячке Рене нашли приют около пятидесяти человек. Бейсингем, навестив друга, оценил идею. Он приказал вынести со второго этажа своего дома мебель, положить на пол сенники и одеяла – там поместилось несколько сотен бездомных. После этого погорельцев приняли многие – герцог Оверхилл и тут был законодателем мод. Впрочем, толпа нуждающихся в приюте постепенно таяла. Те, кто мог уехать, уехали, а уж женщин и детей постарались услать из сгоревшего города даже те, кто решил остаться. Быстрее всех устроились ремесленники – кто-кто, а они всегда нужны. Для разбиравших развалины в нижнем городе на скорую руку выстроили бараки. Ясно было, что работы им хватит надолго – отстраиваться Трогартейну предстояло не один год.

Спасение доброй половины погорельцев приписывали бесстрашию и находчивости лорда Бейсингема. Магистрат и максимус Эрдли во всеуслышание заявляли, что он достоин ордена Солнца – высшей церковной награды за подвиги милосердия. Знать отмалчивалась – аристократы предпочитали не лезть в церковные дела, да и «религиозность» Бейсингема была им слишком хорошо известна. Церковники пришли в ужас, но тут совершенно неожиданно вмешался отец Максимилиан, настоятель монастыря Святого Ульриха, напомнив, что герцог сделал кое-что не только для паствы, но и для церкви, и очень жаль, что иерархи так мало ценят столь великую святыню… ну, и так далее. После этого вопрос был решен. Награду вручал сам епископ Лутвор, и нельзя сказать, у кого было более кислое лицо: у церковника или у награжденного генерала.

Король выделил на помощь погорельцам деньги из казны и из собственных средств, прочие богачи последовали его примеру, сделав щедрые пожертвования – и, посчитав, что выполнили свой долг, вернулись к обычной жизни. Но судьба, кажется, окончательно отвернулась от Трогартейна.

На начало июня назначили большую охоту. Энтони очень хотел поехать, было у него предчувствие чего-то недоброго, но, как не раз случалось в последние два года, Элизабет посчитала, что герцога непременно должны задержать какие-нибудь дела. А если нет, то потом она будет слишком занята, чтобы видеть милорда. Он разрывался между зовом сердца и кольцом в носу, и победило кольцо. Энтони так и не мог понять, при чем тут какие-то приличия, когда всем все известно… но женский разум есть женский разум. Спорить с Элизабет было изначально бессмысленно.

Там, в спальне королевы, его и застало известие о том, что Леон погнался за оленем и не вернулся. Элизабет на сей раз его не задерживала, напротив, буквально вытолкнула на поиски, и Бейсингем, едва забежав домой, чтобы переодеться, бросился в лес.

Леона искали два дня. Энтони облазал всю чащу, другие лорды не отставали от него – но нашел короля простой псарь. Тот лежал на залитой кровью траве, рядом с искалеченным конем. Оба были изорваны так, что не оставалось никаких сомнений: вместо оленя они повстречались с вепрем.

Из членов королевской семьи завалить матерого кабана один на один мог бы разве что Генрих Август, а из королевского окружения – Бейсингем, и то имея в руках пику. Можно, если повезет, убить вепря и из ружья – но только если повезет. А королю не повезло. Раненого зверя нашли по кровавому следу и прикончили – но легче от этого не стало никому.

«Смешно, – горько думал Энтони. – Он как-то сказал, что не доживет до сорока. И не дожил – всего двух недель…»

За последний год они сдружились с Леоном так, как никогда не дружили раньше. Когда они были мальчишками, им мешала разница в возрасте, потом – разница в положении, а теперь они вместе пили вино, катались верхом, Энтони даже стал снова играть в карты. Леон зачем-то взял с него слово, что он больше не будет драться на поединках, и все равно держал возле себя, особенно во время балов и приемов, словно от чего-то оберегая. Иной раз король вроде бы порывался что-то рассказать Энтони, но каждый раз обрывал себя. И лишь один раз обмолвился, с усмешкой взглянув на портрет Элизабет: «Пока я жив, веселись. Но если я умру, будь осторожен!» Тогда-то он и сказал, что едва ли доживет до сорока. С тех пор Бейсингем не давал ему покоя, требуя объясниться. Леон сначала отмахивался, потом сдался.

– Вот вернусь с охоты – и расскажу, – пообещал он. И не вернулся.

На похоронах Энтони поддерживал королеву под руку. Элизабет была бледна и казалась печальной, и лишь он видел ее быстрые и совсем не печальные взгляды и слышал едкие замечания, касавшиеся придворных, а особенно дам. Впрочем, когда гроб опускали в могилу, она сумела уронить несколько слезинок. Придворные долго потом восхищались ее мужеством.

Энтони тоже провожал короля с сухими глазами. Все слезы он выплакал в первые сутки, когда стоял в карауле у гроба. То есть сначала он стоял, вместе с другими генералами, а когда наступила ночь и все ушли, сел на табурет и долго разговаривал с Леоном: сначала как с сюзереном, потом как с другом. Снова и снова он вспоминал, как хотел поехать на эту проклятую охоту. Будь Энтони тогда возле Леона – пил бы сейчас вино с живым королем, вместо того чтобы сидеть у гроба мертвого. Он привык отгонять неприятные мысли, если ничем уже не помочь, но в этот раз не получалось.

«Будь осторожен, когда я умру, – снова и снова вспоминал он. – Будь осторожен, Тони…»

– Как же ты так? – тихо говорил Бейсингем, не вытирая слез. – Как же ты так, Леон… Какая нелепая ошибка, и какая роковая…

«Не эта, – он не понял, наяву ли прозвучал этот тихий, как дыхание, голос или просто возник в его мозгу. – Роковая ошибка – это Элизабет».

Энтони за последнее время уже притерпелся к своему безумию, так что ему не привыкать было разговаривать с голосами, спрашивать их, даже спорить.

– Это и моя роковая ошибка, – сказал он.

«Нет, – прошелестел голос. – Ты не мог поступить иначе. А я мог – и не стал. И был за это наказан… теперь ничего уже не поправить. Только ты, может быть, сумеешь…»

И снова: «Будь осторожен, Тони. Если ты не будешь осторожен, мы оба окажемся в аду… Будь осторожен…»

Под утро безумие Бейсингема приняло опасный характер. Шелестящий голос прошептал: «Сними кольцо».

Король так и лежал в гробу с перстнем, символом королевской власти. Руки у Леона были большими, пальцы крупными, и он уже много лет не мог снять вросший в плоть перстень, а рубить палец мертвецу ни у кого рука не поднималась. Да и зачем? Достоинством фамильного кольца Трогаров была разве что его древность, его легко можно было восстановить, чуть-чуть изменив печать, чтобы никакие гробокопатели не могли потом воспользоваться подлинным королевским знаком.

Энтони тряхнул головой и продолжал сидеть, а голос все повторял и повторял: «Сними кольцо! Сними…»

«Ну ладно! – сказал он, наконец. – Замучил ты меня. Ладно, попробую…»

Он взял мертвую руку, потянул перстень… и тот неожиданно легко соскользнул. Энтони вспомнил, что тело человека после смерти вроде бы меняется, вытягивается… а может, и нет… как бы то ни было, в его руке лежал знак Трогаров – золотой ободок с вырезанным из золотистого камня вепрем. Он повернул руку Леона так, чтобы отсутствие кольца не бросалось в глаза.

– Отдам в Совет Лордов, – решил он.

«Нет! – голос впервые проявил какие-то чувства. – Не смей! Сбереги его… И будь осторожен, прошу тебя…»

Наутро Элизабет сказала, что с таким лицом не выпустит его из дворца, и Бейсингем впервые в жизни позволил осквернить себя притираниями и румянами – задерживаться у королевы он не хотел. Ни в какую. Дух мертвого короля еще оставался во дворце, и хотя Энтони полагал, что едва ли он навестит спальню королевы, все же сама мысль задержаться там ему претила, что он и высказал Элизабет со всей прямотой.

– Ну что ж, – сказала та. – Позову конюха.

– Не возражаю, – ответил Бейсингем.

Это была их первая ссора. Элизабет стала какой-то другой. В ней появилась холодная властность, которой раньше не было. Впрочем, этим Энтони было не напугать.

Из дворца он отправился к Рене. Маркиз покачал головой и приказал принести мокрое полотенце.

– Снимай краску. Все равно я тебя домой сегодня не отпущу.

После завтрака, когда рядом не было слуг, Бейсингем тихонько спросил Рене:

– Ты можешь спрятать одну вещь, не спрашивая, что это такое?

– Пойдем, – кивнул тот.

Они прошли в домовую церковь. Там, как и везде в доме, было чисто, убрано, лампады полны масла. Энтони удивленно взглянул на друга.

– Слуг-атеистов мне не надо, – ответил Рене и подошел к стене. – Смотри!

Маркиз слегка нажал на лепную завитушку в нише под окном, сдвинув ее вниз, затем нагнулся, легко поднял плитку пола, что-то достал из открывшегося ящичка и обернулся к Бейсингему.

– Клади сюда. Если понадобится – придешь и возьмешь.

Энтони было совестно прятаться в таком деле за спину друга, но он почему-то не хотел нести кольцо домой. Не хотел, и все тут. Впрочем, глупости все это. Никто и не заметит.

И на самом деле, никто не заметил…

С королевой они вскоре помирились. Время шло, и природное легкомыслие Бейсингема брало верх. Как ни печальны были происшедшие события, но это те неприятности, которые уже закончились, а живым надо жить. Балы, по понятным причинам, во дворце не давали, но ведь было еще много другого – домашние вечера, поездки за город, даже визит в каменоломню закончился завтраком на траве. Наконец, разве им нужны были какие-то увеселения? Энтони стал бывать в спальне королевы вдвое чаще. Иной раз его смущала мысль о спрятанном в доме Шантье перстне – но возвращать его сейчас было бы верхом глупости. Пусть лежит, где лежит – может статься, через триста лет его найдет какой-нибудь правнук и будет долго гадать, откуда сие в доме его прадедушки…

За всеми этими событиями как-то незаметно умер епископ Трогартейна. Никто не удивился, ибо Лутвор был стар и болен. О старике жалели – он был суров, но честен и слыл непреклонным защитником веры. Его место занял Мартин, ученый богослов. Впрочем, Бейсингема эти перемены совершенно не интересовали.

Куда больше его занимало то, что в последнее время придворные были с ним как-то особенно почтительны. Энтони сначала удивлялся, а потом завел разговор с лордом Оулишем, герцогом Девенмуром. Старый интриган разговорился легко. От него-то Энтони и узнал ошарашившие его вещи.

Формально наследником престола был Себастьян. Но лорды все больше и больше сомневались, правильно ли будет возложить на него корону. Королевский брат последнее время особенно много пил и, как поговаривали, прибавил к можжевеловой еще и тайскую травку, от которой человек видит сны наяву. Женат он не был, и что от такого родится – еще вопрос. Не хватало после всех бед Трогармарку пьяницы-короля со слабоумным наследником. Но ведь существовали и другие пути. Например, королем мог бы стать новый муж королевы – если, конечно, это будет достойный человек хорошего рода. Ибо монархам приличествует лучшее. Так что с Энтони были почтительны на всякий случай.

Себастьян так и не стал королем, но им не стал и Бейсингем или кто-либо другой из лордов. С горя королевский брат ушел в особенно глубокий запой и предстал на заседании Совета Лордов с красными глазами и трясущимися руками. И тогда, искоса взглядывая на него, лорд Оулиш неожиданно высказал мысль, показавшуюся поначалу безумной: может быть, вручить корону Элизабет? Хотя бы временно, пока она не выйдет замуж? Зачем и куда гнать лошадей? Ведь, как известно, монархам приличествует лучшее, а лучшее надо искать…

Он кинул взгляд на Бейсингема и усмехнулся: как раз в то время у них с королевой вышла очередная размолвка, и лорд явно намекал… Он говорил, нанизывая одну на другую гладкие ровные фразы, и постепенно его предложение стало казаться не таким уж абсурдным, затем вполне логичным и, в конце концов, единственно верным. По крайней мере, Энтони при голосовании положил на стол раскрытую ладонь и лишь потом сообразил, что получил не только монарха в юбке, но и главнокомандующего в корсете. Он полагал, что Элизабет поручит военные дела какому-нибудь генералу, но ошибся – королева намеревалась не только править, но и командовать.

Коронация состоялась в середине июля. Через несколько дней должны были присягать войска. И тут ученейший епископ Мартин начал очередной богословский диспут. Дело в том, что военные присягали Богу и королю. Теперь им всем предстояло повторить присягу еще раз, и он предположил, что это будет не чем иным, как упоминанием имени Господа без крайней необходимости, то есть всуе, – ведь один раз Ему уже присягали. Мартину ответили, что со смертью сюзерена присяга теряет силу, на что он возмущенно заявил, что Господь Бог бессмертен… Неделя шла за неделей, а диспут все длился. Епископ грозил церковной епитимьей тем, кто нарушит его предписание. Энтони все это начинало забавлять. Наконец, однажды Элизабет завела с ним разговор:

– Что посоветуешь, Тони? Послать их всех в болото я не могу – церковники потом наделают мне таких пакостей… Может быть, пусть военные пока что принесут присягу только мне, а когда они разберутся, то добавим сюда и Господа Бога? Как ты думаешь?

– Я думаю, что армия без присяги опаснее, чем присяга без Бога. Тем более что Боженька у нас вроде бы не имеет даже генеральского звания.

– Так и решим. Если что, я сошлюсь на тебя…

А через два дня они поссорились всерьез. Королева предала огласке свой план преобразования армии и грядущих военных кампаний. В плане все выглядело достаточно разумно, за исключением двух пунктов.

Во-первых, королева решила распустить вольнонаемную пограничную стражу, заменив ее солдатами-рекрутами. Энтони битый час доказывал ей, что солдаты не знают ни местности, ни условий, что они не справятся – все было бесполезно.

– Пожар слишком истощил казну, – заявила Элизабет. – Мы не можем позволить себе содержать наемные полки. Да и особой необходимости в них нет. Если местные жители хотят, пусть заводят свою милицию и кормят ее сами. Все, Тони, не перечь мне.

Но это было мелочью по сравнению с планом назначенной на следующее лето кампании. Элизабет собралась отвоевывать Корунну – небольшой горный хребет, лежавший почти под прямым углом к Аккадам и отделявший Трогармарк от Аккадской степи, которая была территорией Дар-Эзры. В Коруннских горах добывали драгоценные камни, так что эта лошадка стоила золотой уздечки, но связываться с эзрийцами было безумием. Без малого сто лет трогарские короли надышаться не могли на хрупкий мир с Дар-Эзрой, и вот так, глупо, из-за каких-то побрякушек все потерять? Бейсингем раз за разом объяснял Элизабет, что этого делать нельзя, но наталкивался на непробиваемое упрямство. Наконец, он вспылил и выложил все, что думает.

– Ты хочешь сказать, что умных женщин не бывает? – с нехорошей злостью спросила в ответ Элизабет.

– Я хочу сказать, что все бабы – дуры, и сейчас я в этом убедился! – выкрикнул Энтони, швыряя в камин бумажку с планом.

– Достаньте, милорд! – очень тихо сказала королева.

– И не подумаю…

– Значит, так выглядит армия без присяги? Ничего, через два дня, когда присягнешь, ты у меня заговоришь по-другому.

– Такому командующему присягать не стану! – Энтони в ярости схватил лист бумаги и принялся писать.

– Прошение об отставке? – усмехнулась, заглянув через его плечо, Элизабет.

– Не прошение, а извещение, леди королева! Я вам не присягал, и вы не вправе меня задержать. Если вам понадобится бык, пошлите за мной – но только ради этого… Вне постели вы значительно хуже…

И, швырнув бумагу на стол, выскочил из будуара.

Присягу приносили через два дня, и Энтони в самом деле не пошел на церемонию. Он возился с делами, собираясь отправиться в замок, когда приехал порученец с приглашением прибыть во дворец.

– Вы от Ее Величества? – осведомился Энтони, решив, что Элизабет, наконец, одумалась.

– Нет, – удивленно пожал плечами молоденький офицер. – Я из комендатуры. Мы извещаем старших офицеров, всех, кто должен принести присягу.

– Тогда я не поеду, – сердито бросил Энтони. – Я вышел в отставку, меня это больше не касается.

А еще через день его вызвали к коменданту.

В кабинете Гровера, кроме него, находились шестеро солдат и капитан. Впрочем, Бейсингем не стал их разглядывать – на лице коменданта читалась такая тревога, что ему стало не по себе.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего не случилось… – смущенно заговорил Гровер, – но…но… но вы…

Он взял в руки лежавшую перед ним бумагу и, наконец решившись, выпалил:

– Вы арестованы, Бейсингем! Я надеюсь, что это недоразумение, но пока…

Энтони протянул руку:

– Позвольте приказ!

Это и в самом деле был подписанный королевой приказ об аресте. Обвинение традиционное – государственная измена. Тут не было никакого обмана – да, впрочем, и быть не могло. Венценосной не прилично то, что вполне подобает жене короля. Она не уговаривает, она карает. Ну что ж, раз так… Бейсингем пожал плечами:

– Приказ есть приказ… Что я должен делать? Комендант, все так же смущенно, повернулся к капитану:

– Вот, пожалуйста… Приступайте…

Тот вышел на середину кабинета и весело сказал:

– Ну, здравствуйте, герцог Оверхилл! Шимони? Браво! Вот это карьера для дворянина!

Вслух Энтони не произнес ни слова, но капитан, по-видимому, все понял. Он прошелся по комнате и сухо приказал:

– Шпагу, кошелек, драгоценности! Все! В том числе фамильный перстень и солнце!

Ну, перстень так перстень. Хорошо, что его удалось снять. Двенадцатилучевой звезды у него уже много лет не было. Так, что дальше?

– Руки назад!

А это еще зачем? Энтони непонимающе уставился на капитана. Тот кивнул, и двое солдат тут же заломили Бейсингему руки, а третий мгновенно скрутил их.

– Приступайте!

Его обыскивали долго, тщательно и унизительно. Капитан, посмеиваясь, ходил по комнате и комментировал. Энтони терпел. Он понимал, что Шимони старается вывести его из себя, но зачем? И лишь когда все закончилось и капитан, остановившись перед ним, сорвал с него орденскую цепь, Энтони, глядя в упор в прищуренные светло-карие глаза, насмешливо произнес:

– Что это вы так усердствуете? Не потому ли, что мне-то знатность рода позволяет драться с вами, а, капитан?

– Знатность рода вам больше не понадобится, – высокомерно процедил Шимони. – Равно как орденская цепь и шпага.

Бейсингем тоже сощурился и, усмехнувшись, бросил:

– Получил удовольствие?

Шимони развернулся и дал ему пощечину. Удар был сильный. Из носа хлынула кровь, заливая камзол. Комендант как-то странно всхлипнул и отвернулся.

Энтони били по лицу впервые в жизни. Главное – не показать виду… Эх, знал бы он тогда – вызвал бы мерзавца на поединок сразу, еще в Аккадах, и живым не выпустил.

– Зачем же ладошки-то отбивать? – издевательски произнес он. – Это недостойно вашей карьеры. Орудие палача – плетка.

Шимони, разглядывавший цепь, не поворачивая головы, бросил:

– Всему свое время! Ведите!

Пожалуй, труднее всего оказалось, связанному и окровавленному, пройти по двору комендатуры, где было столько глаз. Потом стало уже легче. Путешествие в тюремной карете запомнилось, как сон. Словно во сне, он помнил и остальное: как его вели по мощенному булыжником двору Тейна, развязывали, передавали тюремной страже. Опомнился он, уже когда шел по полутемному каменному коридору: один охранник спереди, другой сзади, руки свободны… Именно свободные руки лучше всего свидетельствовали о безысходности – нет смысла связывать, отсюда не вырвешься. С лязгом захлопнулась дверь, и Бейсингем остановился, разглядывая камеру. Так вот как это, значит, выглядит. Три шага в ширину, три – в длину, крохотное окошко под потолком и куча соломы на полу, в углу – деревянное ведро для нечистот. Он стал искать воду, чтобы умыться, хотя бы смыть кровь, но воды в камере не было. Равно как и одеяла. А также медвежьей шкуры на полу, бутылки ориньянского, камина… Как тут люди годами живут?

…Вот уже второй день Энтони мерил шагами камеру: три шага вдоль каждой из стен, пять – по диагонали. Похоже, что Элизабет обиделась всерьез. Да, пожалуй, они оба заигрались.

Он не имел права так себя вести, но и бросать его в тюрьму тоже не совсем порядочно. Силовые методы в любовных играх – что может быть пошлее? Но как же здесь скучно! Скука, грязь и кормят отвратительно – он любые деньги готов сейчас заплатить за кусок мяса, вот только денег у него нет, ни пенни. От нечего делать Бейсингем попробовал снова взяться за давно заброшенную поэму, но слова не складывались. Для стихосложения нужны покой и сосредоточенность, а ни того, ни другого не было и в помине. Свинцовая, тяжелая скука, заполнявшая его целиком, без остатка, к концу второго дня превратилась в мучительную тревогу. Он, пожалуй, готов был уже пойти на примирение, если, конечно, мир будет предложен с необходимой деликатностью…

Вечером в замке заскрежетал ключ. На стражника с ужином не похоже, время кормежки еще не пришло. Энтони обернулся и невольно зажмурился: после полутьмы камеры свет факелов резал глаза. Он кое-как проморгался и разглядел, что перед ним стоит невысокий изящный человек с нашивками капитана.

– Энтони Бейсингем? – спросил он, равнодушно оглядывая узника.

– Герцог Оверхилл, к вашим услугам, капитан, – слегка нагнул голову Энтони.

– В этих стенах нет ни герцогов, ни принцев. Вам задают вопрос, и вы должны отвечать «да» или «нет», – тихо и ровно проговорил тот.

– Ну, если так, то да, – пожал плечами Энтони.

– Вы должны отвечать только «да» или «нет»… – все тем же тоном поправил капитан. – Итак, вы – Энтони Бейсингем?

– Да, – ответил Бейсингем, поняв, наконец, что лишние слова здесь неуместны.

– Я – капитан Далардье, ваш следователь. Ступайте за мной…

Энтони удивила тишина в коридоре. Он-то думал, что тюремный замок наполнен рыданиями и стонами – ничуть не бывало. Лишь звук их шагов гулко отражался под каменными сводами. Они прошли один коридор, другой, поднялись по лестнице в небольшой круглый зал, откуда вело еще несколько коридоров. Один из них увенчивала выложенная кирпичами арка.

– Это Дворец Правды, – пояснил Далардье. – Нам сюда.

А вот здесь было шумно. Стучали каблуками двое стражников, прохаживавшиеся вдоль стены, еще трое, собравшись в кружок, играли на каменной скамье в кости. В дальнем конце коридора, за одной из дверей, кто-то надрывно, по-звериному кричал. Когда тот, невидимый за дверью, испускал особенно громкий вопль, стражники со смехом комментировали:

– Вот поет, а!

– Тебе бы причинное место придавили, не так бы орал.

– Да не, это не бьют, когда бьют, орут по-другому. Это огоньку пустили, не иначе…

Энтони быстро взглянул на них, чувствуя, как внизу живота растет холодный комок. Заметив его взгляд, тот стражник, что говорил про огонек, усмехнулся было, но тут же улыбка сползла с его лица, он замолк, толкнул локтем второго. Через секунду все трое растерянно уставились на него.

Помещение, в которое привели Энтони, по виду было самым обычным – стол, несколько стульев, небольшой закрытый шкафчик – контора конторой, только в углу с потолка свисала перекинутая через блок веревка и стоял еще один, совершенно пустой стол.

– Прошу садиться, – все так же равнодушно предложил Далардье. – И так…

Бейсингем слушал, и ему казалось, что он бредит. Его обвиняли в заговоре против королевы. Нет, он допускал, что заговор, возможно, существует, но чтобы он… Да и какие заговорщики, будучи в своем уме, подпустили бы к себе Бейсингема? Но капитан спрашивал снова и снова. Энтони сначала смеялся над нелепым обвинением, потом стал сердиться, наконец, не выдержал и вспылил.

– Вижу, вы не хотите говорить откровенно, – пожал плечами Далардье. – Что ж, тем хуже для вас. Раздевайтесь.

– Что? – не понял Бейсингем.

– Раздевайтесь, – все так же без выражения повторил следователь. – Полностью.

– С какой стати? – вскочил Энтони. – Думайте, что говорите, капитан!

Далардье сделал знак, и к Бейсингему метнулись двое стражников, раньше, чем он успел как-то отреагировать, умело заломили ему руки, третий быстро разрезал и снял камзол.

– Имейте в виду, нового платья вам не дадут. Не хотите ходить голым, раздевайтесь сами.

Энтони в растерянности медлил, следователь ждал, не говоря ни слова. Наконец, Бейсингем повиновался, стараясь не обнаруживать внезапную дрожь в руках.

– Вытяните руки.

Он сделал и это, с тупым непониманием наблюдая, как стражник подходит к нему с веревочной петлей.

«Это бред какой-то», – повторял он про себя, пока его привязывали к веревке, свисавшей с потолка. Потом стало уже не до мыслей.

После первого допроса Бейсингему показалось, что у него не осталось кожи, и он приготовился к смерти. Однако на второй день, когда Энтони смог кое-как шевелиться, то осмотрел себя – нет, кожа была на месте, правда, сплошь покрытая сине-багровыми припухшими рубцами. О том, что было в первый день, Энтони предпочитал не думать, а происходившее на допросе – не вспоминать, но все равно вспоминал. Все это, собранное вместе, обещало бесконечные мучения в бесконечно долгой перспективе. Он несколько приуныл, однако выбора у него не было.

Об отношениях с королевой речи не шло, спрашивали только о заговоре, и Далардье был полон решимости довести расследование до конца. Пытаться объяснять что-либо следователю было бесполезно: утомленно-равнодушный капитан смотрел на него даже не как на вещь, а как на неприятную обязанность получить признание. Пытки были нестерпимы. Первый допрос оказался всего лишь прелюдией – капитан показывал узнику, что шутить с ним не намерен. На втором Энтони растянули на столе, и откуда-то из угла вышел незаметный человечек, одетый в темное. Взгляд у него был пустой и спокойный, а руки, которыми он ощупывал лежащего перед ним узника, мягкие и хваткие, и вот тогда-то Бейсингему стало по-настоящему страшно.

Через несколько минут он уже бился и кричал так, что, казалось, разойдутся суставы и лопнет глотка. Но ни о каком заговоре он не знал, и когда следователь в очередной раз задавал свой единственный вопрос, он лишь хрипел в ответ: «Будь ты проклят!». Так шел допрос за допросом. Бейсингем не был точно уверен, но ему казалось, что иногда у дальней стены маячило лицо Шимони: тот стоял и победно улыбался, получал свое удовольствие.

Энтони никогда не считал себя трусом. Сейчас бы он, пожалуй, переменил мнение – если бы его хоть самую малость волновало, как он выглядит со стороны. Но ему было не до того. Звук шагов в коридоре повергал его в состояние животного ужаса. В допросах не было никакой системы – следователь играл с ним, как кошка с мышью: могли не трогать два-три дня, а могли водить на допрос два раза в сутки, днем и ночью. А иногда приходили пять-шесть раз за ночь, входил старший стражник, спрашивал: «Энтони Бейсингем?», и, получив ответ, уходил. Иной раз доводили до арки, ведущей во Дворец Правды, и поворачивали назад. Но поворачивали далеко не всегда.

Вскоре от всего огромного красочного мира чувств остались только три: боль, страх и унижение. Раньше он думал, что когда человек извивается и воет под рукой палача, то все остальное для него уже неважно – если бы так! Пытка была унижением непредставимым, он и подумать никогда не мог, что нечто подобное может существовать. Унизительно было и все остальное: тон Далардье, страх, равнодушие стражников, грязь и вонь собственного немытого тела. Если бы он мог думать, то понял бы, что способность чувствовать унижение – единственное, что еще оставалось от прежнего генерала Бейсингема. Но думать он был не способен, мысли метались, как испуганные зайцы, ни одной не ухватить.

После четвертого или пятого допроса Энтони попытался покончить с собой, однако единственная возможность – разбить голову о стену – оказалась полной ерундой, ничего у него не получилось. Тогда он выменял у стражника на сапоги – все равно они давно уже не налезали на распухшие ноги – бутылку вина, надеясь разбить ее и перерезать горло. Бутылка оказалась тыквенной, и он пил из горлышка дешевое пойло, пил и плакал от отчаяния. Если бы заговор существовал в реальности, в эту минуту он бы рассказал все, но признаваться ему было абсолютно не в чем, и несломленное еще фамильное упрямство не позволяло возвести на себя напраслину.

А потом был тот допрос, на котором его не били, а, прикрутив к вделанным в стену кольцам, поставили босиком на железную плиту, усеянную тупыми шипами.

– Я вижу, лежа вам плохо думается, – сказал Далардье. – Придется постоять.

Шипы были совсем не острыми и невыносимой боли не причиняли. Однако на второй день Энтони понял, что до сих пор мало знал о пытках: боль, несильная, но постоянная сводила с ума, и он кричал, плакал – но не признавался, нет. Потом и кричать он уже не мог, потому что воды не давали, и пересохшая глотка отказывалась пропускать звуки, но и боли тоже больше не чувствовал. Оцепеневшее тело сильнее всего на свете хотело спать, а в сне-то как раз и было отказано. Каждый раз, как голова начинала опускаться, его будил хлесткий удар – в Тейне знали, как ударить полумертвого узника, чтобы тот проснулся. Он то впадал в бредовое забытье, то ненадолго приходил в себя, и постепенно перестал различать, где бред, а где явь…

…Энтони очнулся от негромкого разговора и после мучительного усилия понял, что эти голоса звучат не у него в голове, а за спиной. Он не видел, с кем беседует Далардье, лишь машинально отмечал в памяти слова.

– А вам никто и не обещал, что будет легко, капитан… Знакомый голос, отчетливый, собранный и спокойный – так говорят только в высшем обществе. Вспомнить бы, где он его слышал, но куда там, он скоро собственное имя забудет. Тогда Энтони закрыл глаза и постарался ни о чем не думать – и воображение поэта не подвело. Он увидел лицо: удлиненное, холодное, высокомерное, с крохотной бородкой-«капелькой» под нижней губой… «Наслышан о ваших подвигах, милорд… Думаю, орден Солнца вам обеспечен!» Имени он не помнил, но лицо стояло перед глазами отчетливо, как наяву.

– Бейсингемы всегда отличались упрямством, – говорил неизвестный. – Не падайте духом, капитан, никто не может держаться бесконечно. Главное – не испортите товар, он слишком дорого стоит.

– Слушаюсь, ваша светлость, – необычно почтительно проговорил капитан.

Потом хлопнула дверь, Далардье вернулся, зло пнул ножку стола:

– Сами прошляпили, упустили время, а мне теперь разгребать! «Не испортите товар…» Ну почему эту тварь упрямую оспа не взяла или нянька в камин не уронила!

…Энтони не имел ни малейшего представления, сколько времени он простоял у стены, когда следователь велел отнести его в камеру. Ему-то казалось, что не один месяц миновал – но этого не могло быть, без воды месяц не прожить. Теперь ему можно было все. Можно пить, сколько захочется – но вода не идет в высохшее горло. Можно спать сколько угодно, но уже не выйти из круга снов наяву. Вокруг него возникали странные фигуры. Кое-кого он узнавал, например, следователя Далардье, или неизменного пожилого стражника, который приносил еду и водил на допросы, но их лица были угловатыми и искаженными, как шаржи на комических офортах. Появился тюремный врач – его Энтони тоже узнал, тот иногда присутствовал при пытках. Врач склонился к нему и вдруг начал ругаться совсем не по-докторски, а самыми черными словами. Потом снова кружение лиц, и опять врач с раскаленным прутом в руке.

– Не вздумайте! – послышался резкий, как удар хлыстом, окрик Далардье.

– Раньше надо было соображать, мясник! – закричал врач. – Вы что, не видите, что это агония?!

Далардье издал неопределенный звук и крепко прижал и без того неподвижную руку Бейсингема, помогая лекарю. Боль от ожога вернула Энтони в реальный мир, ему дали вина со снотворным, и он все же сумел проглотить его и заснуть. Проснувшись, он вспомнил и проклял того стражника, который позвал врача, проклял и самого врача, да и себя заодно. Если бы он успел умереть, все было бы уже позади. О странном разговоре Энтони напрочь забыл, включив его в число бредовых видений.

Много с ним было всякого за эти бесконечные и бессчетные дни в Тейне, и с каждым днем он все меньше верил, что сумеет выдержать. То есть он понимал, что выдержать невозможно, его все равно дожмут до конца, и держался просто потому, что заговора все-таки не было. Ему самому приходилось на войне допрашивать пленных после пыток, и он знал, как ломают людей, но одно дело, когда стены рушатся где-то там, и совсем другое – у тебя внутри. Они уже еле держались, эти покрытые трещинами стены, и вот-вот должны были рухнуть.

…В этот день следователь был, как обычно, равнодушен, и все также бесстрастно повторял то, что говорил в начале каждого допроса.

– Признавайтесь уж быстрей, Бейсингем. В вашем упрямстве нет никакого смысла. Чего вы боитесь? Даже если вас казнят – разве такая жизнь, как у вас, лучше смерти? А может быть, и не казнят. Высекут, заклеймят да отправят на каторгу. Немножко боли – я вас уверяю, нисколько не худшей, чем на допросах, а потом будете жить. Не так хорошо, как раньше, но куда лучше, чем сейчас. Всего лишь признание – и ваши мучения закончатся.

Таким тоном – очень тихо и абсолютно равнодушно – Далардье говорил перед тем, как дать знак палачу, и Бейсингема при звуках этого спокойного голоса начинало трясти от страха. Вот и в этот раз, распластанный на пыточном столе, он старался и не мог унять дрожь, так же как не мог отвести взгляд от палача, деловито перебиравшего орудия своего ремесла. Палач взял в руки тонкую иглу с деревянной рукояткой, повертел ее в пальцах, поводил по телу, примериваясь, положил на жаровню – и Энтони вдруг понял с беспощадной ясностью, что Далардье прав. Прав во всем. Надо просто признаться, и все кончится.

– Да, да, – зашептал он. – Я заговорщик, да. Я во всем признаюсь, только пощадите, не надо больше…

– Ну, и давно бы так, – сказал Далардье.

Его отвязали и позволили сесть на стул. Это уже было много – достижение, за которое стоило побороться.

– Итак, вы участвовали в заговоре против Ее Величества?

– Да, да, участвовал, – заторопился Бейсингем.

– Кто еще был в числе заговорщиков?

Как же он мог об этом не подумать? Ведь его спросят и о других! Обязательно спросят! Но Энтони действительно забыл о том, что за первым вопросом, который ему задавали все это время, неминуемо последует и второй. Мысли лихорадочно метались. Кого назвать? Кого он потащит за собой? Есть ли у него враги, которых он настолько ненавидит? Надо было что-то придумать, но ничего не придумывалось.

– Никто… Я один… – бессильно прошептал он. – Я хотел один…

– Вы опять за свое, Бейсингем? – В голосе Далардье прорезался металл, и он сделал знак стражникам.

Ничего не кончилось. Все, оказывается, только начиналось. Теперь из него будут выдирать, клещами вытаскивать имена невинных. Кого он должен предать? Рене? Крокуса? Гровера? Или всех, одного за другим, пока палачи будут тянуть из него жилы?

– Нет! Нет! Не надо! – исступленно закричал Энтони.

Он сам не помнил, что кричал и в каких словах просил пощады, помнил лишь, что хватался за ноги Далардье, пытаясь обнять его сапоги, а стражники оттаскивали его. Очнулся он, по-прежнему сидя на стуле – какое счастье! – весь мокрый от воды, которой его облили, чтобы привести в чувство. Далардье стоял у стола, брезгливо морщась, словно перед ним было большое противное насекомое.

– Капитан, я умоляю вас! – в ужасе застонал Бейсингем. – Я сделаю все, что скажете, во всем признаюсь, но не заставляйте меня оговаривать невинных, прошу вас, капитан…

Он плакал и просил, слезы катились по щекам и сверкали каплями в отросшей бороде. В это невозможно было поверить, но Далардье, кажется, постепенно смягчался. По крайней мере, лицо его становилось все более внимательным, даже каким-то участливым. Он подошел к Энтони, склонился к нему и положил руку на плечо, другой рукой протягивая стакан – там была не вода, а вино!

– Хорошо, хорошо… – сказал Далардье. – Успокойтесь, Бейсингем. Выпейте вина, придите в себя. Ну не надо так, я верю вам… С таким лицом не лгут… Можешь идти! – бросил он палачу.

Энтони затрясло с такой силой, что он едва не уронил драгоценный стакан. Стуча зубами о стеклянные края, он пил и смотрел на следователя со страхом и надеждой. Нет, он понимал, что и это игра, что надеяться нельзя, но все равно надеялся, это было выше его сил.

– Я еще раз все проверю, – тем временем продолжал Далардье. – Возможно, вас и вправду оклеветали. Но вы и сами виноваты. Если бы вы своевременно принесли присягу Ее Величеству, вас бы никто не заподозрил, поскольку верность Бейсингемов общеизвестна. А вы отказались, и тут же возникли подозрения, а где подозрения, там и донос…

Энтони потрясенно глядел на Далардье. Не может быть! Весь этот ад – из-за такой ерунды?

– Я принесу присягу… – дрожащим голосом прошептал он. – Дайте бумагу, я напишу обязательство…

– Бейсингем, вы, действительно, переволновались. Какие тут могут быть обязательства? Выпейте еще вина, успокойтесь…

Далардье сунул ему в руку снова наполненный стакан, собрал свои бумаги и вышел из камеры. Остались только тюремные стражники. Пожилой подошел, потряс оцепеневшего Энтони за плечо.

– Одевайтесь, сударь…

Лорд Бейсингем дрожащими руками поднял с пола грязные тряпки, заменявшие ему одежду, и медленно-медленно принялся одеваться. Ему казалось, что из него выкачали душу.

Три часа спустя, лежа на соломе в камере, он все еще не мог избавиться от этого ощущения. Внутри было муторно и пусто, и пустота все разрасталась, заполняя пространство, которое когда-то занимала душа лорда Бейсингема. Он и не заметил, как наступил вечер, о котором возвещал, как обычно, стук черпаков в коридоре. Открылась дверь камеры. Тот самый пожилой стражник зажег укрепленную на стене свечу и поставил рядом миску, кусок хлеба и кружку.

В миске определенно была не тюремная бурда, а что-то мясное. Настоящая еда, которую едят люди! И хлеб хороший, а в кружке не вода, а легкое вино.

– Это добрая примета, – склонившись к нему, тихо сказал стражник. – Если прислали хорошую еду, значит, вы себя правильно ведете, так, как надо…

Пустота внутри стремительно взвихрилась и стянулась в комок. Бейсингем вспомнил, как его псарь обучал собак – когда собака выполняла приказ, давал ей что-нибудь вкусное, если щерилась и рычала, пускал в ход кнут. Прием простой и эффективный. Псина не лизнула руку, и ее побили кнутом. Лизнула – накормили. Есть хотелось безумно, запах еды кружил голову, но Энтони не мог заставить себя взять ложку. Ему казалось, от первого же глотка его вывернет наизнанку.

Хлопнула дверь, снова вошел стражник, наклонился над ним.

– Что это вы, сударь? Не дело это… Надо поесть. Капитан Далардье обидчив, он может рассердиться, не надо бы вам его злить… Вы слышите меня, сударь?

– Слышу… – прошептал Бейсингем, глядя широко открытыми глазами в слепую пустоту.

Стражник, вздохнув, уселся рядом, зачерпнул ложкой содержимое миски, оказавшееся тушеным мясом с капустой, приподнял голову Энтони и поднес ложку к его рту.

– Поешьте, сударь, – продолжал мягко уговаривать он. – Вам надо поесть. Обязательно надо. Хоть несколько ложек. Ну, давайте. Потихоньку, понемножку…

Упорствовать дальше не было сил, и Бейсингем проглотил одну ложку, другую… Он думал, что тут же и задохнется, но справился, а дальше пошло уже легче. Когда миска опустела, стражник поднялся с колен.

– Ну ладно, ну и хорошо… Хлеб потом доедите, и вино я тоже оставлю. Ничего, теперь вам будет полегче…

Погасла свеча, хлопнула дверь, и Бейсингем остался в одиночестве. Комок внутри рассосался. Герцог Оверхилл чувствовал себя так, словно на него наступили и раздавили. По сути, так оно и было…

И снова потянулись дни. На допросы его больше не водили. Сначала кормили хорошо, потом пошла обычная тюремная похлебка, но Бейсингем ей даже обрадовался. Эта бурда, по крайней мере, не напоминала о том, что было на последнем допросе. Но вместе с тем каждая ложка приносила страх: раз хорошую пищу не дают, значит, опять что-то пошло не так? О том, что именно «не так», он старался не думать, но все равно думал постоянно.

А дни шли. Черные полосы на теле – следы пыток – постепенно бледнели, исчезали, распухшие ноги обретали первоначальную форму, а душа боли не чувствовала, потому что ее, души, по-прежнему не было…

Как-то раз в середине дня за ним пришли. Из круглого зала Бейсингем привычно повернул во Дворец Правды, но стражники остановили его и повели по другому коридору, затем по галерее, в какую-то небольшую комнатку. Там стоял капитан, но не Далардье, а другой, немолодой, мешковатый и спокойный.

– Энтони Бейсингем? – буднично спросил он.

– Да… – Привычный вопрос, привычный ответ.

– Сегодня Ее Величество подписала указ о вашем освобождении. Вы свободны, герцог. Шпагу, драгоценности и деньги, отобранные у вас при аресте, можете получить в городской комендатуре.

– Что? – Энтони ошалело смотрел на капитана, не понимая.

– Вы свободны, – повторил тот и взглянул в бумагу перед собой. – Кстати, вам рекомендовано немедленно принести присягу Ее Величеству. Прощайте, ваша светлость. Надеюсь, больше мы с вами никогда не увидимся.

Капитан посторонился, и Энтони, еще не понимая происходящего, шагнул в открывшуюся перед ним дверь. В лицо плеснул холодный воздух, дверь за спиной захлопнулась.

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА МИЛОРДА БЕЙСИНГЕМА

…Он стоял на Площади Правосудия, булыжник холодил босые ноги, с неба сыпался промозглый дождик. Свобода вызывала странное ощущение – радости не было, лишь какая-то отстраненность и холод.

Холод он почувствовал сразу – еще бы, осень на дворе, скоро начнет смеркаться, а он в одной рубашке. Долго так не простоишь, да и незачем, надо куда-то идти. Холод и дождь разбудили оцепеневший в тюрьме мозг, и Бейсингем принялся соображать. Домой придется добираться пешком, через полгорода, карету с гербами за ним не прислали. «Почему бы это?» – машинально съязвил он и лишь теперь ощутил себя живым, кровь быстрее побежала по жилам, словно бы водки глотнул, и мысли, наконец, обрели гибкость.

Чем идти домой, лучше к Шантье, он живет неподалеку. Как придет, первым делом – в ванну… Или нет, сначала поесть, потом ванну, а затем еще раз поужинать – и спать, в чистой теплой постели, спать столько, сколько спится, утром позвонить, чтобы принесли кофе, а потом откроется дверь, и он увидит родную улыбку Рене…

Занятый сладкими мечтами, Энтони не заметил, как дошел до улицы Почтарей. Вот и знакомый дом. Холодина-то какая! Ничего, сейчас он согреется… Как же зовут привратника? Роже? Густав? Впрочем, какая разница…

– Тебе чего надо? – высунулся в окошко страж приюта изящества. – Куда лезешь, образина?

Бейсингем непонимающе уставился на привратника: он и не подозревал, что в слуге маркиза Шантье может дремать пьяный возчик. В чем дело? Неужели Рене тоже арестован? Нет, скорее сам он выглядит слишком уж непрезентабельно, вот Роже-Густав его и не узнал.

– Послушай, – начал было он, но договорить не успел: привратник выбрался наружу и, не пачкая рук, пинком отшвырнул Энтони от двери.

– Пшел вон отсюда, рвань, а то собаку спущу! – пригрозил он.

На миг в душе шевельнулась надежда: Ардо его уж точно узнает, сколько раз Энтони угощал его косточками, а там и привратник заинтересуется… Но Роже-Густав собаку не выпустил, а лишь захлопнул дверь, даже не удостоив взглядом сидевшего на мостовой гостя.

Ну что ж, делать нечего, придется как-то добираться домой. Забавно: стоит лишь переодеться – и так много нового узнаешь о людях. Нет, столь грубый слуга совсем не идет Шантье, надо будет посоветовать ему сменить привратника. Интересно, а как ведут себя в таких случаях его собственные слуги? Ах да, ведь у него тоже есть слуги, то-то будет им сегодня сюрприз! Войдет такое чудо и небрежно бросит: «Анри, ванну, кофе и ужин!»

Отвыкнув от ходьбы, Энтони быстро устал и теперь медленно брел вдоль стен, дававших хоть какое-то укрытие от дождя. Пару раз его отпихнули с дороги, но большей частью прохожие брезгливо отстранялись, стараясь не прикасаться. Сначала Энтони чувствовал себя, как голый на площади, но вскоре понял, что его не узнают. И то верно, уж если привратник дома, в котором он бывал постоянно, отнесся к нему как к незнакомцу, то тем более не узнает никто другой. Этот грязный бродяга не имеет ничего общего с лордом Бейсингемом, и лорд за него никоим образом не отвечает, что совсем неплохо. Да и в том, что идет дождь, если вдуматься, есть свои преимущества: прохожих мало, а главное, нет уличных мальчишек. Вот уж кто не упустил бы случая поиздеваться!

Размышления немножко отвлекали, но все же чувствовал он себя гнусно: промозглый холод пробирал до самых костей, вызывая неудержимую дрожь, а есть хотелось так, что аж мутило. Кроме утреннего куска хлеба, во рту за целый день ничего не было. Девочка, вертевшаяся около женщины с корзинкой, приоткрыв рот, загляделась на Энтони, он же был занят своими мыслями, в результате они налетели друг на друга. Девочка пискнула и с криком бросилась к матери.

– Не бойся, это не разбойник, – послышался голос женщины. – Это просто несчастный…

– Мамочка…

Дальнейшего разговора Бейсингем не расслышал. Он прошел еще несколько шагов, когда сзади послышался легкий топоток, и его дернули за руку. Это была давешняя девочка.

– На, возьми…

Она сунула ему в руку маленькую булочку и пенни.

– Спасибо, малышка! – потянулся к ней Энтони, но та, не дожидаясь благодарности, уже бежала к матери, и обе, не оглядываясь, заторопились дальше.

По счастью, у него хватило выдержки, чтобы не съесть все сразу. Бейсингем шел, понемножку откусывая хлеб и чувствуя, как с каждой крошкой прибывают силы. Дом приближался, еще чуть-чуть, и будет тепло, и еда, и чистая постель… Вот цирюльня, от нее до Жасминовой улицы всего два квартала. Цирюльня была богатой, внутри, прямо напротив двери, висело зеркало. Бейсингема разобрало любопытство: интересно, какими выходят люди из Тейна?

Он вошел – и содрогнулся. Неудивительно, что его не узнал привратник, он бы и сам не узнал себя в этом всклокоченном, заросшем бродяге с запавшими голодными глазами. До чего же жалкое отребье! Теперь он понимал Роже-Густава…

Из внутренней двери вышел подмастерье.

– Ваше сиятельство? Постричь? Побрить? Пудра, одеколон?

Не дожидаясь, пока тот, насладившись собственным остроумием, скажет сакраментальное «Пшел вон отсюда!», Бейсингем вышел на улицу и побрел дальше.

«Надеюсь, домой меня пустят!» – мрачно подумал он.

Наконец, вот она, Жасминовая улица. Кусты, давшие ей название, стоят голыми – те самые кусты, которые приказал посадить еще его дед. Возле дома они расходились красивой дугой перед воротами… Бейсингем зашел за куст, повернул – и замер, как стоял, не понимая, почему распахнуты ворота его дома.

Нет, не распахнуты – их попросту не было. Одна створка висела на верхней петле, вторая и вовсе валялась на земле, двор завален мусором. А за всем этим – черные закопченные стены, без крыши и окон, в пустых проемах просвечивает небо.

Вот, значит, как…

Зачем-то он вошел в дом. Должно быть, потому, что очень непросто с таким смириться. Он вспомнил людей на пожарище, которые бродили возле своих домов – как птицы, что вьются над разоренным гнездом. Теперь и он стал такой же птицей…

На улице еще только смеркалось, а внутри было уже почти темно. Энтони сделал несколько шагов, споткнулся, ногу резануло болью – раз, еще раз, и еще… Не то гвозди, не то битое стекло… Но он все равно осторожно, ощупывая ногами пол, пробирался дальше, кое-как дополз до широкой лестничной площадки второго этажа, огляделся и увидел над собой небо, а в пяти шагах – черную пустоту провала. Выбраться назад оказалось еще труднее – казалось, все обломки и осколки сползлись, чтобы сунуться под ноги. Дурак, болван, зачем он поперся в дом? Потратил уйму времени и только ноги изуродовал…

Пока Бейсингем странствовал по дому, погода переменилась. Поднявшийся ветер разогнал тучи, дождь прекратился, зато стало еще холоднее. Энтони пристроился на крыльце, кое-как спрятавшись от ветра за уцелевшими столбами, и принялся размышлять. Итак, какова наша диспозиция на сегодняшний день?

В казармы он не пойдет – умрет, а в таком виде туда не сунется. Надо обойти друзей – кто-нибудь из привратников, хочется надеяться, все же доложит господину, но это не сейчас: в темноте спустят собак, не разбираясь. Если все же никто не доложит, можно дождаться, когда Крокус выедет из дому в свое министерство, и окликнуть. Но это тоже только завтра, барон раньше полудня не выезжает. А сейчас-то что делать? Попробовать найти приют во Вшивом замке? Туда-то его пустят, там такие в самый раз… Надо было идти сразу, пока еще светло, а не бродить по дому. Он кое-как, ощупью, спустился с крыльца, отметив, что в довершение всех радостей еще и колени дрожат, наткнулся на какую-то доску и, выругавшись, вернулся обратно. Нет, босиком в темноте не дойти, да и через ворота ночью его не пропустят, не та персона. Значит, остается одна первоочередная и насущная задача – дожить на этом крыльце до завтрашнего дня. А ведь ночь едва наступила…

– О Боже, – вздохнул Бейсингем, – если бы ты был, самое время было бы сейчас объявиться…

Но ничего не произошло, кроме усиления ветра. Только этого и не хватало! Может, пойти в конюшню? Нет, конюшня наверняка тоже сгорела, а на дворе мусора по колено, пока будет в темноте добираться, еще хуже ноги изуродует…

Энтони вроде бы даже задремал, хотя никогда не подумал бы, что можно дремать в такой холод, и не сразу понял, что простучавшая по улице карета остановилась у бывших ворот бывшего дома герцога Оверхилла. Минуту спустя в воротах показалась темная фигура, по виду и походке женская. Женщина пропала в тени дома, шорох шагов замер.

– Ах ты, сука, – услышал Бейсингем. – Ах ты…

По правде сказать, он даже не все слова знал. Кое-что было из солдатского лексикона, кое-что даже из морского, многое из словесных богатств Вшивого замка, и еще совсем уж незнакомые обороты. Он слушал затейливую тираду, считая витки и ощущая, как мир стремительно возвращается на положенное ему место. Пятнадцать, шестнадцать… ах ты, язви тебя в ногу… восемнадцать… чтоб тебя жеребячьим хреном припечатало… двадцать один… вот это баба!

На двадцать четвертом витке тирада оборвалась. И тогда Энтони Бейсингем, от восхищения даже чуть согревшись, выдохнул:

– Браво!

Эстер Норридж, герцогиня Баррио, весь день ездила по делам и с визитами, которые она честно копила последние десять дней. И везде только и было разговоров, что об освобождении Энтони Бейсингема и предстоящем примирении любящих сердец. Эстер не сомневалась, что пожар в доме герцога был подстроен нарочно, чтобы, выйдя из ворот тюрьмы, у него не было иного пути, кроме как во дворец. Мало кто смотрел на вещи столь же радикально, однако все сходились на том, что поговорка «насильно мил не будешь» существует не для венценосных особ.

Покончив наконец с утомительной болтовней, она направилась домой, но, проезжая по Жасминовой улице, не стерпела. Велев остановиться возле выбитых ворот особняка Оверхиллов, вылезла из кареты, прошла во двор и, повернувшись лицом к обгорелой стене, где сквозь бывшие окна равнодушно светили звезды, представила лицо королевы. Дальнейшее не требовало усилий.

– Ах ты, сука! – выдохнула она во тьму. – Ах, ты…

Тут, в темноте и тишине разоренного особняка, Эстер, наконец, дала себе волю. Дрянь, гадина, такой во Вшивом замке самое место! Выругалась всласть, сколько душа просила. Когда она закончила, откуда-то со стороны бывшей входной двери послышалось негромкое:

– Браво!

Герцогиня замерла, вглядываясь: в темноте сгоревшего крыльца шевельнулся еще более темный сгусток тени, шевельнулся и застыл. На всякий случай она положила руку на пистолет:

– Кто здесь!

Из темноты послышался смешок, и тот же голос ответил:

– Хозяин!

Интересно бы знать, хозяин дома или просто Хозяин? Странная модуляция голоса, однако… Мгновение спустя она поняла, что это сочетание насмешливости и нутряной дрожи, которую ее собеседник изо всех сил пытается сдержать. Просто Хозяин не мерзнет…

– Это вы, Бейсингем? Что вы здесь делаете?

– Размышляю о бренности бытия… Все преходяще. Был дом – и нет дома, был генерал – и нет генерала. А тело, именуемое бренным, которое так просто убить, живет…

Нет, это определенно Красавчик, никто больше в таком месте и в таком положении на подобную тираду не способен. Но Эстер было не до философии. Она размышляла. Бейсингем вышел на свободу не раньше четырех-пяти часов вечера. Сейчас он должен лежать на кушетке в королевском будуаре, в купальном халате, и потягивать кофе. Чего ради он сюда приперся, во имя каких нежных воспоминаний? Она оборвала мысль в полете. В конце концов, какого черта… Еще не хватало куртуазностей ночью во дворе сгоревшего дома.

– Бейсингем, – спросила она в лоб, – что вы здесь делаете? Вам что, некуда пойти?

Снова смешок.

– Как раз об этом я и размышляю… Дома эфемерны, а условности постоянны.

– Пойдемте со мной, – сказала она. – Без условностей… Если будет ломаться, она найдет, что сказать. Сегодня еще не все слова произнесены. Но Красавчик послушно поднялся и, чертыхаясь, двинулся к ней.

– Прошу прощения, сударыня, что заставляю вас ждать, – перемежая речь невнятными восклицаниями, на ходу говорил он. – Здесь столько всякой дряни во дворе, и темно, как…

– …как в полночь у кобылы в заднице, – докончила за него Эстер любимое армейское присловье. – Не спешите, Бейсингем. Я подожду.

Наконец, они сели в карету. Лошади тронулись, свет от укрепленного над соседними воротами фонаря плеснул в окно, осветив на мгновение заросшее напряженное лицо, настороженные глаза. Ах, чтоб тебя, он ведь даже не спросил, с кем и куда едет!

– Успокойтесь, Бейсингем, – бросила она, откидывая капюшон плаща. – Вы противный тип, я вас терпеть не могу, но убивать и есть не стану.

– Благодарю, герцогиня. Я с самого начала надеялся на это.

– Так вы меня узнали? Интересно, как именно? – холодно осведомилась Эстер.

– Догадался. Кто же еще из дам, что ездят в каретах, может знать подобные выражения? – Голос Бейсингема снова звучал изысканно-безмятежно. – Да еще употреблять их с таким мастерством…

«Вот ведь сукин сын!» Эстер невольно усмехнулась. Красавчик, при всей его нестерпимой язвительности, всегда был ей симпатичен, что-то есть в нем такое… настоящее. Но несет от него совершенно оглушающе: потом, немытым телом, гарью, еще какой-то невообразимой гадостью. Подумать только, во что превращается дворянин, лишенный горячей воды и лакеев! Нет, будь он хоть трижды герцог, через парадный вход она его точно не поведет.

Карета въехала во двор и остановилась возле дверей кухни – герцогиня Баррио предпочитала этот способ проникновения в дом любому другому.

– Идемте, – бросила она, вылезая наружу.

– О! – оживился Бейсингем. – Это не дворец?

– Это мой дом. Вы желаете к Ее Величеству? Приказать отвезти?

– Нет-нет… – заторопился Бейсингем. – Меньше, чем во дворец, я хочу только туда, где был…

…В кухню Эстер вошла первой. Сзади стукнула дверь, и кухарка выпустила из рук кастрюлю, по счастью, пустую – та с грохотом покатилась по каменному полу. Кухонный мужик привстал, открыв рот. Герцогиня обернулась и сама онемела. Нет, она не думала, конечно, что увидит изысканного франта, но к такому была не готова. Стало быть, так у нас теперь обстоят дела с генералами… Противный он тип, или нет, но ведь это он выигрывал войну за войной, не считая последнего пожара. В груди стало горячо и горько, и слезы сами собой… Нет, плакать нельзя, ни в коем случае нельзя! Надо держаться, если не из собственной гордости, то хотя бы из милосердия к герцогу. Эстер перевела дыхание и рассмеялась:

– Ну и видок у вас! В самый раз в «Изгнанниках» играть…

– Да, пока добирался до дому, я произвел впечатление… – в тон ей небрежно ответил Энтони.

Он по-прежнему шутит, и все совсем не страшно, не очень приятное приключение, только и всего. Сейчас она даст ему поесть и велит приготовить ванну, а потом отправит спать. Все получится так изящно и легко, словно бы он пришел в дом к своему приятелю, этому маленькому маркизу…

– Присядьте, – предложила она, указав на табурет у стола. – На пять минут…

Эстер отдавала короткие распоряжения: кухарке – разогреть ужин, кухонному мужику – нагреть воды для ванны, прибежавшей по звонку заспанной горничной – приготовить комнату. Заметив, что кухарка потянулась к бутыли с вином, тут же прикрикнула:

– Не трогай! Вино я сама сделаю, ты вечно его перегреваешь… – ей очень надо было занять руки.

Лишь раздув угли в жаровне и поставив вино, Эстер почувствовала себя способной взглянуть на Бейсингема. За столом его не было, он сидел, прислонившись к теплому боку печки, всем своим существом вжимаясь в него. Уловив ее взгляд, тяжело, с видимым усилием приподнялся.

– Сидите там! – махнула рукой Эстер и велела кухарке поставить маленький столик. Та неохотно повиновалась, плюхнула миску с жарким, хлеб и холодное мясо. На лице ее отчетливо читалось: «Вечно хозяйка со всякой голью возится…» Бейсингем тут же принялся за еду, откусывал медленно-медленно, по маленькому кусочку.

– Хорошее мясо! – светским тоном сказал он. – Удачное…

Удачное? Да это простая говядина из супа! Нет, надо уйти отсюда, иначе она все же заплачет. Вот ведь хрен жеребячий, стоило служить этой стране!

– Пойду все приготовлю, – бросила она, вставая. – Ешьте пока…

Красавчик кивнул, глядя в стол. Похоже, мужество иссякло не только у нее.

В коридоре она столкнулась с Барбарой. Старая служанка тактично не совалась на кухню, стояла под дверью.

– Это кто же такой? Опять хороший человек в беде? – недовольно спросила она.

– Именно так, хотя и не знаю, хороший ли. Это герцог Оверхилл…

– Ах ты, сука…………! – сказала доверенная служанка герцогини. Эстер правильно поняла, кому адресована эта тирада: Барбара тоже очень «любила» королеву.

Знаком приказав служанке следовать за собой, Эстер отправилась в комнаты сыновей. Отобрав необходимую одежду, сунула ее Барбаре.

– Ступай в ванную, поможешь ему…

– Чтоб не утонул? – конкретизировала та.

– Именно так. И смотри, поделикатней, он парень гордый…

– А что, с гордым надо деликатно? – хмыкнула служанка.

А ведь она права. Такому, как Красавчик, любое участие – нож острый. Значит, грубая прямота, и никаких там «вы слишком измучены…» и прочих соплей. Герцогиня Баррио не отличалась особой щепетильностью, но обижать Красавчика ей сейчас не хотелось. Успеется еще, пусть только оклемается…

Она снова спустилась на кухню. Бейсингем по-прежнему сидел за столом, равнодушно ковыряя жаркое. Вроде бы должен быть голоден – а почти ничего не съел, миска как была полной, так и осталась. Ладно, кормить будем потом… Она кивнула, Энтони послушно поднялся, опираясь на стол. Да он же на ногах не стоит!

– Вот что, Бейсингем, – говорила Эстер на ходу. – Вы у нас аристократ, без лакея ни раздеться, ни одеться. У меня лакеи приходящие, сейчас их нет, а кухонный мужик вам едва ли подойдет, он руки лишь по праздникам моет. Там, в ванной, бывшая нянька моих сыновей. Возраст у нее почтенный, вы ее не смутите. Она вас потом отведет в вашу комнату. У меня еще сегодня много дел, так что спокойной ночи…

Энтони Бейсингем остановился, словно хотел разразиться очередной тирадой, но вместе этого лишь коротко сказал: «Спасибо!» и поцеловал ей руку…

– Залезайте в ванну, – сказала старуха. – Грейтесь. Я вас пока причешу…

Раздеваться в ее присутствии было совсем не стыдно. Щепетильность из него тюрьма выбила напрочь. Он сидел в теплой воде и, пока Барбара расчесывала сбившиеся комками волосы, отчаянно старался не заснуть. Последние силы таяли, как снег под солнцем, и дело кончилось тем, что, несмотря на сохранившиеся еще остатки стыдливости, Энтони позволил ей вымыть себя, как маленького ребенка.

Когда он кое-как, с помощью Барбары, выбирался из ванны, стенку внезапно повело вбок.

– Эй, сударь, сударь! – услышал он откуда-то издалека. – Ну-ка, сядьте на табурет. Вот так, в уголок головой прислонитесь… Давайте-ка я вас одену…

А Эстер молодец, он не ожидал такого такта. Вот тебе и Полковая Лошадь. Надо будет вызвать тех, кто ее так называет, когда он снова станет тем, кем был. А кстати, кем он станет после Тейна?

Он боролся с этой мыслью, пока брел вслед за Барбарой по пустым темным коридорам, пока взбирался на третий этаж, присаживаясь отдохнуть на каждой площадке. Черт, вот ведь как развезло! Прямо как дорогу в дождь. Дождь называют слезами неба… Поплачь, Бейсингем, поплачь! Теперь можно, хоть залейся слезами. Там было нельзя, там надо было держаться, любой ценой, а теперь плачь, пожалуйста! Но не хочется. Ничего не хочется…

– Давайте-ка ноги сюда, сударь, – пробился к нему голос Барбары.

– Зачем?

– На ужин поджарить! – фыркнула старуха. – Изрезаны все, надо же смотреть, куда идете…

Да, прислуга у Эстер груба, как и она сама. Но ведь возится же с ним. Как приятно, когда с тобой возятся, укладывают спать, кладут к ногам грелку с горячими кирпичами…

– Давайте-ка ноги к теплу, сударь… А то пробегали по холоду. Вот и хорошо. Принести вам что-нибудь?

А спать совсем не хочется. То глаза закрывались сами собой и мысли путались, а теперь голова ясная-ясная. Сейчас она уйдет, и снова начнутся мысли… Сказать, чтоб не уходила? Глупости, еще не хватало. Что же делать?

– Ну так что принести?

Бейсингем поднял голову от подушки и выдохнул:

– Водки!

…Эстер сидела в кухне за столом и ела, уставившись прямо перед собой. Барбара подошла, стала рядом. Хозяйка махнула ей – садись, мол, кивнула на бутыль с вином. Условности между герцогиней и ее доверенной служанкой существовали только при посторонних.

– Ну что? – спросила герцогиня.

– Он вам нравится? – меланхолично поинтересовалась служанка.

– Я думала, ты умнее. Мы встретились случайно – не оставлять же его было на улице. Что с ним?

– Ничего особо страшного. Худой только очень, все ребра наружу, да на ходу качается. Пока на третий этаж взобрался, два раза отдыхал. А так чистенький, как младенчик, ни синяков, ни ран. Только на руке ожог, глубокий – похоже, что лекарский. И ноги поранены, но это, должно быть, уже потом… Наверное, его и вправду попугать хотели.

Старая служанка была в курсе всего, что происходило во дворце: надо же Эстер с кем-то делиться своими наблюдениями и с кем-то советоваться.

– Попугать? – пожала плечами герцогиня. – Пугают не так. Полтора месяца в дворянской камере с видом на крепостную стену и хорошей кормежкой – это я понимаю. Или неделю в подвале. Недели вполне достаточно, чтобы человек понял, кто главнее. Тем более Красавчик – он парень покладистый и легкомысленный. Такими оттуда выходят, когда за дело берутся всерьез – но тогда почему его не пытали? Хотя бы пару раз раскаленным железом должны были приложить, без этого никак, если он упорствовал.

– А если не упорствовал? – предположила Барбара.

– Тогда бы его не выпустили. Что же получается? Получается у нас ерунда…

– А если его хотели попугать, а он заупрямился? И она заупрямилась?

Положительно, иной раз Барбара высказывает очень здравые мысли!

– Но если так… Если так, то получается, что Красавчик сдался – иначе бы он не вышел. Но тогда почему он сейчас не во дворце, а у меня? Нет, как ни поворачивай, ничего связного у нас не выходит…

– Может, завтра сам чего расскажет?

– С какой стати? – пожала плечами Эстер. – Кто я ему? Но в одном ты права: утро вечера мудренее…

«Сука! – добавила герцогиня про себя. – Венценосная сука!»

…В полдень Эстер послала Барбару в комнату на третьем этаже, затопить камин. Та вернулась и сообщила, что гость до сих пор спит. Водки выпил около стакана: это Красавчику, да еще такому замученному – как Конраду Гальдорфу бутылка. В час дня Эстер отправилась на третий этаж сама, подложить дров.

Энтони Бейсингем не спал, но и вставать не собирался, а отрешенно смотрел в окно, за которым снова начинался дождь – вчерашнее прояснение было не более чем прояснением. Выглядел он неплохо, даже легкий румянец появился. Широкий рукав рубашки сполз к локтю, обнажив небольшой, но глубокий ожог – впрочем, руку, хотя и исхудалую, однако все еще мощную и изысканную, он совершенно не портил.

– Вы странный гибрид, Бейсингем, – изрекла герцогиня, наклоняясь к камину. – У вас достаточно тяжелая мускулатура, при этом тонкая кость и маленькие руки и ноги. Хотела бы я знать, как вы этого добиваетесь.

Бейсингем пожал плечами и безразлично отозвался:

– Гимнастика. Гири. Фехтование на старых мечах.

Так. Первая попытка расшевелить Красавчика провалилась. А ведь раньше стоило лишь мимоходом поинтересоваться чем-то, относящимся к внешности – одеждой, драгоценностями, умением танцевать, – и оставалось только слушать, да так, что слова не вставишь. А сейчас он, едва проронив несколько слов, замолчал, лишь смотрел теперь не в окно, поскольку это было бы невежливо, а на руки Эстер, орудовавшие кочергой.

– Не спешите вставать, – сказала, выпрямляясь, герцогиня, хотя Энтони явно не думал подниматься. – Сейчас принесут завтрак, позавтракаете в постели.

Через несколько минут в приоткрывшуюся дверь протиснулась Барбара с подносом. Служанка помогла Бейсингему утвердить поднос на коленях и удалилась. Красавчик есть не торопился, взял двумя пальцами вареное яйцо и поворачивал, любуясь его формой и игрой света на белой скорлупе. Эстер ждала от него очередной философской сентенции, но Бейсингем заговорил о другом.

– Вы тоже странный гибрид, сударыня, – заметил он как бы между делом, не отрывая глаз от яйца. – Герцогиня, которая сама подкладывает дрова в камин. Может быть, вы и одеваться гостям помогаете?

«Уже хамит. Скоро он опомнился, – фыркнула про себя герцогиня, быстро взглянула на Бейсингема и содрогнулась: глаза у того были совершенно пустыми. – Хотя, пожалуй, не хамит, нет. Это то, что ему обязательно надо знать! Барбара тоже молодец, яйцо ему притащила, как жениху на свадьбе, додумалась, корова!»

– Не дождетесь. – Она снова ткнула в камин кочергой, хотя в этом и не было необходимости. Энтони, занятый едой, молчал, Эстер тоже не спешила продолжать, и лишь закончив мучить дрова, изрекла: – Ни одевать, ни раздевать вас я не собираюсь. На мой вкус, вы слишком сладкий. Как клубничный ликер.

– Какой ужас! – Бейсингем смаковал кофе и оттого говорил сквозь зубы. Съел он всего ничего, едва справился с одним яйцом и кусочком хлеба. Да что его там, в тюрьме, совсем есть отучили? – Может быть, хотя бы ориньянское?

– Может быть. Но я люблю шато с полынью. Так что вы не в моем вкусе окончательно и бесповоротно.

– Что ж, это упрощает дело. Тем более что вы даже не пытаетесь разглядеть под этой рубашкой мои прелести. Это бы меня смутило, я ведь полностью в вашей власти. Отвратительное, кстати, ощущение – спать в рубашке. Сочувствую вашим сыновьям.

Он усмехнулся, глядя перед собой все тем же прозрачным взглядом. А ведь парню по-настоящему хреново. Интересно, что с ним делали в Тейне? Что надо делать с человеком, чтобы он стал таким?

– Хорошо, – кивнула Эстер. – Будем считать, что этот вопрос мы выяснили: одеваться вы будете сами. А теперь о деле. Поскольку, как вы изволили заметить, милорд, вы полностью в моей власти, я взяла на себя смелость распорядиться вашей одеждой и велела ее сжечь. Но я намерена компенсировать эту потерю. Кстати, в кармане была монета. Пенни – не ваш стиль. Может быть, это талисман?

– Благодарю, – Бейсингем взял монетку, припоминая. – Да, пожалуй, талисман. Не могли бы вы помочь? В ней надо пробить дырку, и хорошо бы шнурок…

– Конечно… – Герцогиня приняла монету и продолжила: – Цирюльника можно вызвать немедленно, портного и сапожника – на вечер. – Она чуть помолчала и закончила с интонацией, которая сделала бы честь любой театральной диве: – А можно и не вызывать…

Бейсингем вопросительно уставился на нее.

– Я вас не неволю, но, может быть, вам лучше провести сегодняшний день в постели? Во-первых, отдохнете и отоспитесь, да и ноги подживут. Во-вторых, вас не увидят ни цирюльник, ни портной с сапожником, ни слуги.

Третью причину она не назвала, но цвет лица Красавчика ей очень не нравился. Что-то рановато у него румянец прорезался.

– Вы опасаетесь, что из-за меня… Резонно! – мертвым голосом сказал Бейсингем.

Эстер хмыкнула яростно. Ей вдруг надоело сдерживаться, и она швырнула кочергу прямо в камин, вызвав к жизни ворох искр и получив в награду быстрый удивленный взгляд Энтони. Ладно, хоть что-то живое в нем промелькнуло…

– Вы меня с кем-то путаете, милорд. Я сроду никого не боялась, и бояться не собираюсь. Просто любопытство, знаете ли… Мне, например, хотелось бы понять, почему герцога Оверхилла, лучшего военачальника Трогармарка и сердечного друга королевы, вышвырнули из тюрьмы в одной рубашке и босого. Одно из трех: либо за вами следили, либо вас сейчас ищут по всему городу… либо не ищут! И мне хотелось бы знать, какое из трех предположений правильное. Сегодня вечером я буду у королевы. Если за вами следили, она уж как-нибудь да проговорится, что знает, где вы. Если вас ищут, она, вероятно, будет встревожена. Если же нет – значит, нет.

– Простите. – Бейсингем на мгновение закусил губу и закрыл глаза. – Поверьте, я не хотел вас обидеть. Если вы что-то узнаете… Я ведь так и не понял, что это было. Посадили, как жука в коробочку, без цели и смысла… потом так же выбросили. Зачем, почему? Кстати, а что случилось с моим домом?

– Самая простая вещь. После вашего ареста к вам пришли с обыском. Слуги, естественно, оказали сопротивление, солдаты взломали двери и прорвались силой, арестовав всех, кто был в доме, за сопротивление властям. Ну, а когда все ушли, сами понимаете – пустой дом, взломанные двери… Через час там было полно «детей ночи». Должно быть, кто-нибудь из них и заронил огонь… Кстати, я бы посоветовала сообщить в Оверхилл, что вы живы, чтобы они не надеялись на подарки по случаю перемены владельца.

– Да, разумеется… – снова кивнул Энтони.

Герцогиня вернула поднос в прежнее положение и положила на него лист бумаги и письменный прибор. Бейсингем оценил ее доверие и, сам себе удивляясь, ухитрился не посадить на постель ни одной кляксы. Он был краток: жив, все в порядке, пользуется гостеприимством герцогини Баррио. Следует прислать тысячу фунтов золотом немедленно и двенадцать тысяч в течение месяца должен привезти управитель. Когда он передал герцогине готовое письмо, та положила на поднос другой набор: довольно грязный лист бумаги, грубое перо и дешевые фиолетовые чернила.

– А теперь пишите на этом листе, что вы живы и чтобы выдали подателю сего две сотни меберских шиллингов.

– ?! – На лице Бейсингема отразилось удивление, и герцогиня, поощряя проявление хоть каких-то чувств, старательно рассмеялась:

– Тоже мне, генерал! Вам только деревянными солдатиками командовать! Две сотни меберских шиллингов – не деньги, ваш управитель даст их любому оборванцу за одно известие о том, что вы живы. Что же касается тех, кто еще увидит это письмо… то работой мы королевскую стражу обеспечим: пусть просеивают Вшивый замок и бреют всех его обитателей. Как вы только войны выигрывали, если не понимаете таких простых вещей! Если сыщики красотки Бетти вас упустили, то мы поводим киску за тряпочной мышкой!

– Вы правы, сударыня. Я, действительно, поглупел. Это от недостатка сладкого в рационе.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнула Эстер, когда Бейсингем передал ей второе письмо. – В зависимости от того, что я услышу сегодня вечером, я отправлю либо то, либо другое. А вы спите и ешьте, сладкого я пришлю. Если крошка Бетти знает, где вы, силы могут понадобиться уже завтра.

…Поздно вечером Эстер снова вошла в комнатку на третьем этаже, одетая в придворное платье. Зрелище было то еще: герцогиня специально заказывала туалеты для дворца такими, чтобы они оттеняли ее специфическую внешность.

Сейчас на ней было платье темно-желтого цвета, с несоразмерной пышности подолом и умопомрачительными пунцовыми лентами, как раз той ширины, которая была не просто безвкусна, а чудовищна. В вырезе декольте поблескивало рубиновое колье.

Герцогиня присела на край постели и слегка тряхнула дремлющего гостя за плечо. Днем Барбара поработала над внешностью Энтони: привела в порядок руки, причесала его и подстригла бороду. Теперь герцог выглядел вполне пристойно. Но даже в полумраке было видно, как блестят у него глаза, а легкий румянец на скулах превратился в яркие пятна.

– Могу сказать, что вы не зря прячетесь, милорд! – изрекла Эстер, протягивая ему черный кожаный шнурок. – Кстати, ваша монетка… И еще кстати: как вам мой туалет? Только не надо врать во спасение, Бейсингем! И не вздумайте говорить, что лучшая одежда женщины – это нагота, на такое имел право только Рэнгхольм…

– Если вам и вправду нужен мой совет… – слегка замялся Энтони, – то я бы уменьшил объем вдвое и сделал ленты в три раза уже. И рубины тут не годятся, сюда просятся гранаты…

– Совершенно верно. Вижу, что разум ваш по-прежнему ясен. Я вообще-то подумывала надеть изумруды, но тогда Бетти поняла бы, что я ее презираю, а так она считает, что у меня нет вкуса, и пусть себе… Итак, к делу: я просидела с Ее Величеством весь вечер, и она не удостоила меня ни одним взглядом против обычного рациона. Однако казалась слегка взволнованной. Какая-то мысль ее гнетет. Я думаю, уж не беспокойство ли это за судьбу одного красивого генерала. Я вас порадовала, Бейсингем?

– Черт! – вырвалось у Энтони.

– И это все? Продолжайте, вы меня не смутите… Облегчите душу, дитя мое… Вы ведь надеялись, что вас оставят в покое, не так ли?

– Надежды умирают первыми, – мрачно сказал Бейсингем. – Похоже, мне и завтрашний день предстоит провести в постели.

– И не только завтрашний, – герцогиня взглянула на Энтони и быстрым движением положила ему руку на лоб. – У вас жар, Бейсингем. И немаленький.

Месяц спустя он вынырнул, наконец, из мешанины безумных снов, приступов кашля и еще более жестоких приступов ужаса. Почему-то в бреду ему все время виделся Далардье, но чего он хочет, Энтони не мог понять, потому что при первых же звуках этого голоса начинал кричать, и тут же его накрывало такой болью и удушьем, что становилось ни до чего. Нет, он не будет упорствовать, он сделает все, что скажут – вот только никак не понять, чего от него хотят. Почему пытка начинается раньше, чем задают вопрос, ну почему? И каждый раз ему казалось, что за всем происходящим наблюдает Элизабет. Последнее, впрочем, не было чем-то невозможным. С нее станется.

Однако на деле все было не так уж плохо. Иногда стены переставали кружиться и падать, и тогда Бейсингем вспоминал, что Далардье здесь нет. Это могло бы порадовать, если бы он был способен радоваться. Остальное неважно, а эту проклятую присягу он принесет, надо было сделать это сразу, не ломаться, как девица перед первым свиданием, и все было бы хорошо. Все будет хорошо и теперь, если только не вспоминать… Но не вспоминать не получалось, снова начинался бред, а в бреду нигде, кроме Тейна, он не был, и за месяц болезни все, что с ним там происходило, впечаталось намертво, сводя с ума однообразием повторений.

…Но теперь Тейна больше не было, и стены стояли на месте. Вокруг был серый дневной свет, в окна с частым переплетом бился тяжелый зимний дождь. Заметив, что он очнулся, какая-то женщина, сидевшая рядом, улыбнулась и прижала палец к губам, показывая, что следует молчать. Впрочем, говорить ему и не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось.

Ближе к вечеру появилась герцогиня, отослала сиделку за какой-то надобностью и присела прямо на постель.

– Вам везет, сударь – сказала Эстер. – Вы прошли по самому краю. Теперь все будет хорошо. Вы слышите меня, Бейсингем?

Энтони кивнул.

– У меня есть чем вас порадовать: наша военная хитрость удалась. Сыщики просеяли сквозь сито Вшивый замок и даже побрили тех, кто на вас хотя бы отдаленно похож. Так что вас действительно ищут и действительно потеряли, и можно никуда не спешить. Теперь о деле: у вас тяжелейшее воспаление легких, вы месяц пролежали в беспамятстве, и кризис только что миновал. Можно сказать, чудом остались живы. Разговаривать вам нельзя, двигаться вы не можете, а думать в вашем состоянии противопоказано. Хотите, я вам на лютне поиграю?

Представив себе Эстер Норридж с лютней, Энтони чуть было не фыркнул, но удержался. Он помнил, что дышать надо с величайшей осторожностью.

– Ну, вот вы и улыбнулись… – герцогиня поправила одеяло и встала. – Зря, кстати, отказываетесь. Музыка лечит, а играю я не так уж плохо, и пою тоже. Не хотите музыки – тогда спите, и пусть вам приснится Марион и вернет вас к жизни. Поверьте злобной фурии, это единственная из окружающих вас дам, которая приятна во всех отношениях.

Возвращаться от края было нелегко. Малейшее движение стоило непомерных усилий, пища имела странный вкус, а жар и кашель отступили, но не ушли. И он так устал от всего этого – от дурноты, слабости, кашля и боли, устал до отчаяния, но ничего не мог с этим поделать.

Однако дни шли за днями, каждый приносил крохотное облегчение, и постепенно Бейсингем почувствовал, что ему скучно. Думать о Тейне он больше не мог, все, что было до ареста, ушло далеко-далеко, а новых тем для размышлений не было. Он попробовал читать, но собрать в один фокус буквы на странице и мысли в голове оказалось не под силу. Сиделка была молчалива, погода за окном однообразна, прошлое невыносимо, а будущего не было вообще. Лишь комната радовала глаз. Небольшая, со скошенным потолком, уютным огнем в камине и окнами, за которыми свистел ветер, безуспешно пытавшийся попасть внутрь. Энтони казалось, что в ней чего-то не хватает, он даже вспомнил, чего именно – маленького человечка в зеленом кафтанчике, с затейливым ключом в руках. Кто это такой, герцог не помнил, но здесь ему было самое место.

Как-то в полдень, когда он от нечего делать дремал, дверь чуть-чуть скрипнула, послышались осторожные шаги. Он открыл глаза – к постели склонился мальчик. Очень худенький, на вид лет двенадцати, с темно-русыми локонами, почти такими же, как у Бейсингема, и удивительными глазами – большими, теплого серого цвета, опушенными невероятно длинными и густыми ресницами. Кого-то он очень напоминал, но кого, Энтони не мог вспомнить.

Заметив, что больной не спит, мальчик выпрямился и поклонился.

– Здравствуйте, герцог Оверхилл. Меня зовут Алан Нор-ридж, герцог Баррио. Я заходил к вам вчера, но вы спали…

Ну конечно же! Такое лицо было у крошки Рэнгхольма! А ведь старший Баррио, если бы не уродство, был бы хорош собой!

– Рад с вами познакомиться. – Бейсингем протянул мальчику руку, которую тот осторожно пожал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил гость, улыбаясь. Улыбка была очень светлая, искренняя, и Энтони вдруг стало тепло и легко.

– Спасибо, лучше. Алан, вы не знаете… – Бейсингем слегка смутился и замолчал, осознав нелепость вопроса, который собирался задать.

– С радостью вам помогу всем, что в моих силах, – по-прежнему невероятно учтиво ответил мальчик.

– Понимаете, это глупо, но я никак не могу вспомнить… Маленький человечек в зеленом кафтане, с ключом в руках. Он должен сидеть у камина. Кто это может быть, вы не знаете?

– Конечно… Это гном-часовщик из сказок Юхана Торвальда.

– Гном-часовщик? – Бейсингем нахмурился, припоминая. В раннем детстве он читал какие-то сказки, но Торвальда не помнил.

– Хотите, я вам про него почитаю? – Серые глаза были совершенно серьезны, мальчик и не думал смеяться над взрослым мужчиной, который задает нелепые вопросы.

– Ну, если вам не трудно… Это так неприятно, когда чего-то не можешь вспомнить…

– И совсем не трудно! – засмеялся мальчик. – Вы ведь, наверно, скучаете. С ума сойти – столько лежать! Матушка сказала, что вам можно почитать что-нибудь легкое, а что может быть легче сказок? Сказки Торвальда изысканны и прекрасны, в них нет изъянов даже для очень тонкого вкуса.

«А он старше, чем кажется! – подумал Бейсингем. – Сколько же ему лет?»

Должно быть, вопрос отразился у него на лице, потому что мальчик, уже поднявшийся на ноги, снова склонился к нему и добавил:

– Мне скоро пятнадцать, но я обожаю сказки. А мой отец любил их всю жизнь! – Он стремительно повернулся и выбежал из комнаты.

…Торвальд, действительно, оказался тем самым, чего так не хватало Бейсингему. Волшебный мир радовал, успокаивал, накрывал все вокруг искрящимся покрывалом, словно первым снегом. Там, под снегом, по-прежнему оставались боль, ужас, унижение, они никуда не делись – но их, по крайней мере, не было видно. Алан читал ему Торвальда, затем «Книгу первой зимы», легенды о волшебном лесе, старые рыцарские баллады. Сначала он приходил по утрам, но потом Бейсингем попросил перенести чтение на вечер – к вечеру ему становилось хуже, а книги отвлекали, уводили с собой, и он легче переносил упорно цеплявшуюся за него болезнь.

По вечерам Алан приходил надолго, до тех пор, пока сиделка не приносила снотворное, так что последнее, что видел Энтони перед сном, было озаренное улыбкой лицо мальчика. Утром он тоже забегал, поздороваться и перекинуться парой слов. Как-то незаметно они стали завтракать вместе, потом Алан научил Бейсингема играть в шахматы… Вскоре они стали почти неразлучны. Алан был тактичен, как сама герцогиня, умел быть ненавязчивым, но неизменно появлялся тогда, когда ужас и тьма подступали к постели, и те уходили, не выдерживая ясного взгляда огромных серых глаз.

Герцогиня не имела ничего против их дружбы, лишь как-то спросила, не утомляет ли Алан больного.

– Нет, нисколько. – Бейсингем подумал, что мальчику могут запретить приходить к нему, и испугался больше, чем мог предположить. – Не знаю, что бы я без него делал. Ему-то не скучно столько возиться со мной?

– Алан знает, что делает, – неожиданно серьезно ответила Эстер. – Он чувствует зло. Таким же был его отец.

– Зло? – не понял Бейсингем.

– Что-то непонятное творится вокруг, – мрачно сказала герцогиня. – Непонятное и нехорошее. Я тоже это чувствую, но ничего не могу сделать. Герцог Баррио – тот мог. Надеюсь, может и Алан, не зря же он вьется вокруг вас. Не знаю, почему, но когда вы вместе, мне спокойней – и за вас, и за него…

– Теперь я точно знаю, что крошка Бетти отчаялась вас найти! – торжественно изрекла Эстер.

Дело было за несколько дней до праздника Нового года, который начинали отмечать в самую длинную ночь в году и заканчивали, когда кто сможет. Герцогиня только что вернулась из дворца и была вся в мехах и страусиных перьях, но Бейсингем теперь знал секрет ее туалетов и давно перестал их замечать. Она плюхнулась в кресло и налила вина себе и ему.

– Выпьем за нашу удачу! Вы встанете на ноги, я увезу вас в Баррио, потом переберетесь в Оверхилл, и утони оно все в грязной луже!

– Почему вы так решили? – осторожно спросил Энтони. Перебивать герцогиню, когда она находилась в таком настроении, было небезопасно.

– Потому что, пока вы полностью не поправитесь, одного я вас не оставлю. Вы обязательно сунетесь в холодную воду, или будете торчать на сквозняках, и все начнется сначала. Мужчины в таких случаях удивительно безголовы.

– Я не о том, – уточнил Бейсингем. – Почему вы решили, что она отчаялась меня найти?

– Вы помните, что на середину лета назначена кампания по завоеванию разноцветных булыжников Корунны? – Энтони кивнул, и герцогиня, для пущей торжественности поднявшись с кресла, изрекла: – Бетти пригласила возглавить ее этого цыганского головореза, по прозвищу Блуждающая Шпага. Как вы думаете, если бы она знала, где вы, стала бы она покупать наемника, да еще за такие бешеные деньги? Завтра это чудо приезжает обговаривать условия, а потом будет главным блюдом на праздниках.

– Гален? – Энтони задохнулся от волнения. – Гален будет здесь? Эстер! – Он впервые назвал хозяйку по имени, но даже не заметил этого. – Эстер, мне надо его видеть! Это единственный человек, который…

Энтони замолчал и лишь стукнул сжатым кулаком по стене. Он не знал, чего ждет от Теодора, чем ему поможет бродячий генерал. Просто нестерпимо захотелось пожать его смуглую руку, взглянуть в темные сумрачные глаза. Гален был настоящим в этом иллюзорном мире, его имя пахло рекой, степью, порохом… Как он мог – нет, как он мог забыть о Теодоре?!

– Во-первых, ложитесь. – Тон Эстер не допускал возможности ослушаться, и Бейсингем покорился. – Во-вторых, вы в нем уверены? В-третьих, вижу, что уверены, не вскидывайтесь. А в-четвертых, его будут приглашать все, и боюсь, что он выберет молодых и красивых. Не могу же я подойти к нему и сказать: «Сударь, вас хочет видеть генерал Бейсингем!» Конечно, он придет, я уверена, но боюсь, что придет не только он.

Энтони задумался на минуту, машинально поглаживая лежащую на кровати книгу.

– Я знаю, как его пригласить…

…Прошло еще четыре невыносимо долгих дня. На пятый, после полудня, к особняку Баррио подъехали трое верховых. Передний, под которым танцевал изящный белоснежный иноходец, взмахом руки отпустил сопровождающих.

– Господа, благодарю вас и не смею задерживать. Я уже достаточно изучил Трогартейн и доберусь обратно сам…

Он бросил поводья подбежавшему конюху и поднялся по ступеням.

Герцогиня Баррио, против обыкновения, надела платье, которое ей шло. Генерал, сияя самой ослепительной из своих разбойничьих улыбок, поцеловал ей руку и светским тоном произнес:

– Ваша светлость, мы начнем с осмотра вашей библиотеки или сразу перейдем к делу?

…Вместе с Галеном в комнату ворвались зимний день, солнце, праздник. Генерал остановился перед Энтони, чуть покачиваясь на каблуках.

– Ну, наконец-то! Когда госпожа Баррио пригласила меня осмотреть коллекцию оружия и библиотеку, жемчужину коей составляет собрание рукописных рыцарских романсов, я сразу все понял. Я затем и принял предложение вашей королевы: надеялся, что если ты жив, то дашь о себе знать…

Глаза привыкли к полутьме, он взглянул на Бейсингема и осекся, замолчал.

– Терри… – сказал Энтони. На большее его не хватило. Выручила герцогиня, которая собственноручно принесла два кувшина, черного и алого стекла, каждый в форме виноградной грозди.

– Вот вам вино, молодые люди, золотое и рубиновое. Кончится – позвоните. Прошу прощения, но у меня срочное дело…

Дверь закрылась. Гален молча прошелся по комнате, подошел к постели. Оба не знали, что сказать. Обычные в таких случаях слова выглядели дешевкой. Наконец, Теодор недовольно поморщился:

– Я вот думал сейчас: если бы на моем месте оказался небезызвестный тебе Энтони Бейсингем, у него бы язык во рту не замерз. Интересно, что бы он сказал?

– Да ну его! – поморщился Энтони. – Болтун…

– Я бы сейчас эту болтовню часами слушал, как соловьиную песню… – голос Галена задрожал: – Тони, я же ехал сюда искать твою могилу, а ты живой! Плевать, что от тебя половина осталась, цыгане говорят: главное, что кости целы, мясо – дело наживное. Выберемся.

– Конечно… – покорно согласился Бейсингем. Разговаривать ему не хотелось, слушать – еще куда ни шло, хотя энергия Теодора изрядно утомляла, отвык он от бурных проявлений чувств. Лучше всего лежать бы, смотреть на него и молчать, а он пусть делает, что ему угодно: хочет – говорит, хочет – вино пьет… Теодор пристально взглянул на Энтони, нахмурился и сел в кресло возле кровати.

– Что с тобой было-то?

– Неужели тебе не рассказали? – поднял брови в гримасе удивления Бейсингем.

– Еще сколько! И про роман с королевой, и про отставку, и про полтора месяца в крепости по делу, по которому не вызывали ни одного свидетеля, и про то, как Ее Величество, рассмотрев все обстоятельства, вынесла конечно же самое справедливое решение, и про то, как ты пропал, хотя за тобой посылали карету и так ждали во дворце…

– Карету?! – выдохнул Энтони и закашлялся. – А тебе не рассказали, как меня из тюрьмы выкинули – босого, в одной рваной рубашке? Я в таком виде пешком домой добирался, через весь город… Пришел, а дома нет! Если бы не Эстер, я бы попросту замерз той ночью…

Гален хмыкнул:

– Если бы не Эстер, через полчаса-час туда прикатила бы карета с королевскими гербами, и запыхавшийся приближенный Ее Величества долго бы объяснял, что они опоздали встретить тебя у ворот тюрьмы, объездили весь город, с ног сбились и, наконец, нашли – какое счастье! И если бы не любовь королевского шпика к пиву…

– К какому пиву?

– Хо! – усмехнулся Гален. – Этого ты не знаешь, и никто не знает… Я нанес визит начальнику королевской тайной полиции. По поводу обеспечения секретности военных планов. По ходу разговора мы решили выпить. Сначала вина, потом водки, потом тайтари…

– Терри, ты хочешь сказать, что перепил Амарильо?!

– Знал бы ты, как я перед этим поужинал! Пока он еще что-то соображал, мы обсуждали меры безопасности. Ну, а потом я между делом поинтересовался, зачем, имея такого военачальника, как Энтони Бейсингем, понадобилось звать меня. Он был уже даже и не пьян, а… Но говорить еще мог… кое-как. Подробностей придворной интриги он, конечно, не знает, а в том, что касалось его конторы, дело обстояло так. Им велено было следить за тобой от самой тюрьмы и, когда ты где-то остановишься надолго, доложить во дворец. Ты пошел сначала к своему приятелю – но там меры приняли заранее, сообщили привратнику, чтоб не вздумал пускать дворянина-оборванца, который придет якобы к его господину, потому что он наводчик шайки грабителей… Затем ты отправился к своему дому, побродил внутри, потом уселся на крыльце. Один из шпиков побежал докладывать, что птичка сидит на веточке, а второй остался караулить. А они ведь тоже пробродили целый вечер, замерзли… Ты, конечно, замерз больше, но и им было не сладко. Второй решил: а куда ты денешься ночью, босой – и пошел выпить пива. В эту-то щелку вы с герцогиней и проскочили. Он вернулся, видит – никого нет, понял, что за тебя шкуру живьем снимут, и ударился в бега. Ха, они ведь решили, что этот тупорылый с тобой заодно, взбудоражили весь город, искали его две недели, пока не нашли, наконец… Но куда интересней другое: вместе с тем шпиком, что побежал во дворец, вернулся королевский адъютант с каретой, а когда увидел, что тебя нет, так перепугался – шпик думал, его прямо на месте удар хватит. И я более чем уверен, что и пожар был подстроен, да и все остальное не просто так. Тебе явно должны были показать, что идти больше некуда, и тогда уже спасти, обогреть и приласкать, и в таком виде предъявить свету. Судя по усилиям, затраченным на эту интригу, ты ей очень нужен, причем нужен тихий, покорный, жмущийся к ногам. Зачем?

– Тебе объяснить? – равнодушно пожал плечами Энтони.

– Ты полагаешь, мне это не известно? Когда я сюда ехал, только тем себя и утешал: надеялся, что ты просто удрал, потому что не хочешь, чтобы тебя в постель на цепи тащили. Но насколько я знаю женщин, – Гален мечтательно улыбнулся, – покорные любовники у них не в цене, а уж в покорном генерале и вовсе нет смысла. Самое интересное – тебя ищут до сих пор, господин Амарильо поднял на ноги всех своих осведомителей, каждую неделю докладывает во дворец о результатах и опасается, что неудача может стоить ему головы… Тони, что с тобой?

Бейсингем не видел себя со стороны, но понимал, что когда от ужаса нечем дышать, то хорошо выглядеть невозможно. Он жестом попросил вина, Гален дал ему глотнуть и снова опустил на подушку.

– Ну вот, – продолжал он, – это то, что я разузнал. Если бы все было так… знаешь, я на все плюнул бы, проиграл войну, сдал Трогартейн, а потом отдал вашу королеву отряду эзрийских пограничных стражников, по паре десятков в день, чтобы ей уже никогда никого больше не хотелось. Не смотри на меня так: я выиграл для эмира Дар-Эзры четыре кампании, получил из его рук золотую саблю и титул паши. Я, конечно, наемник – но не до такой же степени!

Темные глаза гневно сверкнули, Гален вскочил и несколько раз прошелся по комнате, успокаиваясь.

– Но когда я увидел тебя сейчас, то понял, что эта песенка так просто не поется. Ты там не в дворянской камере сидел, и если заговор тут и ни при чем, то есть что-то другое, и очень серьезное, не любовная история… Так что с тобой было?

– Не знаю, – тихо, почти без голоса, проговорил Бейсингем. – Спрашивали о заговоре… Я признался во всем, а меня вдруг отпустили… Я так ничего и не понял.

– Ты? Признался?! В том, чего не делал?!! Энтони кивнул и отвернулся.

– Да что ты губы кусаешь! – внезапно рассердился Теодор. – Хочешь плакать – так плачь! А то привык всегда быть самым сильным…

– Куда там… – задыхаясь от прорвавшихся наконец слез, зашептал Энтони. – Это я думал, что сильный… а на самом деле… только хвост распускал… кинули на пол и ноги вытерли… а я ничего не смог… совсем ничего… а теперь что же из себя изображать…

Душа, покинувшая его в Тейне, вернулась на место, и он не знал, что хуже – с ней или без нее, потому что выносить теперь еще и эту боль… Бейсингем плакал, а Гален ходил по комнате, затем, ругнувшись, сел на постель и обнял его.

– Тони… – Теодор старался подавить тревогу, но она все равно прорывалась. – Тони, родной мой! Ну что ты… Неужели все на самом деле так плохо?

– Куда уж хуже… – слезы кончились так же внезапно, как и начались, и теперь Энтони был безнадежно спокоен. – Лучше бы я погиб там, в Трире… или на пожаре…

Гален пружинисто поднялся, налил вина, почти силой заставил Энтони выпить и резко, тоном приказа, велел:

– Рассказывай! Все, что с тобой было. Все, что помнишь, каждое слово, каждый способ пытки, что за чем и в каком порядке.

– Нет, – выдохнул Бейсингем. – Это – нет!

– Тони, – Гален снова сел на постель. Теперь он говорил тихо и отчетливо, но так, что у Энтони тревожно сжалось сердце. – Тони, ты не знаешь, что происходит. Здесь, у тебя, это не чувствуется. Я не хотел тебе говорить, но придется… Над вашим городом тьма. Во дворце светят сотни свечей, но когда в него входишь, становится темно в глазах и трудно дышать. К вам подошло что-то страшное, и похоже, что одним из первых с этим ужасом столкнулся ты. Так что плачь, кричи, кусай пальцы, но ты должен мне обо всем рассказать. Может быть, по почерку мы сможем понять, с кем имеем дело. Я кое-что знаю о таких вещах. И еще одно, Тони… – Теодор положил Бейсингему руку на плечо, – только рассказав обо всем этом ужасе, ты сможешь от него освободиться. И только освободившись, поймешь, что делать дальше. По-другому никак, по себе знаю… Да ты ведь и сам это знаешь, иначе не стал бы тогда на берегу слушать мои откровения…

Он замолчал, но по-прежнему сжимал плечо Энтони. Бейсингем молчал, молчал долго. Потом безжизненным голосом сказал:

– Ничего я такого не знаю. Я просто пожалел тебя тогда. Но если ты считаешь, что так надо… Терри, эта пытка будет на твоей совести…

– Хорошо, пусть на моей, – согласился Гален.

– У тебя есть водка?

– Тайтари…

– Давай!

…Через час все было позади. Энтони лежал, уткнувшись лицом в подушку. Гален, сидевший на постели, вытянул ноги и легким движением поднялся.

– Ну ладно, генерал Бейсингем, хватит страдать. Мало воды – засуха, много – потоп.

Энтони поднял голову. Таким он Галена еще не видел. Углы губ приподнялись в мрачной усмешке, суженные глаза глядели вдаль, за окно, где в темном воздухе медленно кружились хлопья снега, кулаки сжаты так, что вздулись жилы.

– Терри, – окликнул он друга.

Гален тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и налил вина – серебряная цепочка на смуглой руке дрожала, и вино выплеснулось на стол. Генерал постоял несколько секунд, снова присел на постель, протянул Бейсингему стакан.

– Я тоже человек, – сказал он в пространство. – Ну да ладно… Теперь я вижу, что был прав, но вопросов все равно больше, чем ответов. То, что это не трогарские пыточные умельцы, я понял сразу. Во всех западных странах, которые я знаю, все просто: там пугают, жгут, уродуют, и ни в одной из этих тюрем с тобой бы не справились, убили бы, но не справились. Судя по тому, что ты рассказал, палач был тайский. Но вот кто им руководил… – он замолк, призадумавшись.

– Что ты имеешь в виду? – Теодор промедлил с ответом, и Энтони нетерпеливо стукнул кулаком по стене. – Да не говори ты загадками!

Внезапно Гален расхохотался, и Бейсингем разозлился еще больше. Если бы он мог встать, то схватил бы цыгана за горло и вытряс из него все его гениальные соображения. Но встать он не мог, оставалось лишь метать глазами молнии.

– А неплохой я лекарь, – немного просмеявшись, сказал Теодор. – Оживаешь прямо на глазах! Сейчас драться полезешь. Ладно, не злись… Я вот чего не понимаю. У тайского палача ты на первом же допросе признался бы в чем угодно: что ты Господь Бог и дьявол в одном лице, что ты выкапываешь из могил девственниц и объедаешь у них груди – да что бы велели, в том бы и признался. Но этого им было не надо. Тебя месяц пытали вполсилы…

– Что? – выдавил из себя Энтони, потрясенно глядя на Галена.

– Вполсилы, Тони. Уж я-то знаю. Так, чтобы ты мог держаться. Тебя выматывали с таким расчетом, чтобы ты не наклепал на себя невесть что под рукой палача, а обессилел и сдался сам. И, как только это произошло, сразу же все прекратилось. Причем как гениально все задумано и как мастерски проведено! Чего стоит один тот стражник, который тебя с ложечки кормил!

– А что, он не… – начал Бейсингем.

– Конечно! – усмехнулся Гален. – Никакое это не участие. Ты думаешь, тебя сломали на том допросе? Нет, дорогой мой! Все это было подготовкой, а сломали тебя, когда уговорили поесть. Так?

– Да, пожалуй… – кивнул Энтони.

– Понять-то я это понимаю, но вот придумать такое не смог бы. Это как с той цыганкой в Трире – я ведь не мальчик, а поймали, как птицу на клей, – Гален поморщился, отгоняя неприятное воспоминание. – И если бы все пошло по их плану, сейчас я увидел бы возле королевы красивую куклу с мертвыми глазами по имени Энтони Бейсингем.

– Но зачем? – Бейсингем крикнул так, что забыл про осторожность, закашлялся и долго не мог отдышаться. – Зачем? Я ничего не понимаю, Терри, это-то и страшно. Я – простой генерал, ничего особенного собой не представляю, разве что в постели неплох. Ничего, кроме мести, мне в голову не приходит, но если она не насытилась тем, что было – я пропал…

И вдруг он осекся, примолк. Теодор не торопил его, молча ожидая продолжения, а Энтони вспомнил тюрьму и тот странный разговор, который ему, полубезумному от пыток, то ли в бреду привиделся, то ли наяву случился. Он и сейчас не придавал ему большого значения, тем более что не был уверен в том, что все это происходило в действительности, но Гален, выслушав его, вскочил как подброшенный.

– Дорогой товар, говоришь? Время, говоришь, упущено? Жаль, что оспа не испортила? Тони, где твоя голова?! Какая, к чертям, месть?!! Да они с тебя пылинки сдувать будут, если найдут! Ты им очень нужен – уж не знаю, зачем, хотя подозреваю, в чем дело, оспа мне мысль подала… Не по-трогарски это, да и не по-имперски, а вот на Востоке имело бы смысл… У вас при дворе люди оттуда не болтаются?

– Не видел… – Энтони задумался, припоминая. – Разве что послы, но и те редко бывают, им с нами скучно. Тайцы вина не пьют, а эзрийцы говорят, что не привыкли быть с женщинами в одном собрании… А что на Востоке есть такого, чего у нас нет?

– Много чего. В частности, там красота не просто услада для глаз, а имеет свой материальный смысл. Красота – это благоволение богов. У нас, чтобы снискать небесную милость, жертвуют на церковь, а там покупают красивых коней и слуг. А чтобы заполучить в военачальники такого, как ты, эмир Дар-Эзры, например, отдал бы хороший город, не считая жителей, а может быть, и не один. И его совершенно не волновало бы, как ты воюешь – это мне надо стараться самому, а за тебя сражались бы духи войны. Так что с их точки зрения ты – безумно дорогой товар, который надо беречь. Уверен, что у тебя, после всех пыток, ни одного рубца не осталось. Так?

– Тогда зачем все это вообще понадобилось?!

– Я полагаю, что тебя просто объезжали, как жеребца, приводили к повиновению. Жестоко приводили, да – ну а как с тобой иначе справишься? И если бы королевский шпик пива не любил… Знаешь, надо бы о нем позаботиться, если он еще живой, заслужил парень!

– Если все так – я пропал… – безнадежно проговорил Энтони. – Разве что кислотой в лицо плеснуть, чтоб отстали…

– Черта с два! – рявкнул Гален. – Еще не хватало – такой портрет портить! Нет, сделаем по-другому. Через восемь дней я уеду и увезу тебя с собой – пусть кто-нибудь только попробует заглянуть ко мне в карету! К весне ты поправишься, а там видно будет. Мир большой. Хочешь, отработаем взаимодействие и будем продавать две шпаги вместо одной, не хочешь – найдешь себе что-нибудь еще. Земли твои – наследственные, ведь так? Собирать подати с них ты сможешь откуда угодно. А ваша красотка королева пусть поищет себе кого-нибудь другого и для любви, и для войны.

– Мне надо подумать, – сказал Бейсингем.

Теперь в его голосе не было и следа растерянности или страха. Гален снова усмехнулся, но ничего не сказал, а, устроившись поудобнее, продолжал потягивать вино. В комнате повисла тишина. Через пару минут Бейсингем повернулся к другу:

– Я не могу… Видишь ли, Терри… тут есть одно обстоятельство… Ты ведь знаешь, что такое прекрасная дама?

Гален молча кивнул.

– Ну так вот… У меня тоже есть прекрасная дама. Смотри… – он вытянул из-за пазухи кожаный шнурок, на конце которого болталась монетка. – Когда я шел из тюрьмы, все от меня шарахались, а одна маленькая девочка подала мне милостыню. И я не хочу, чтобы эта малышка была завоевана – ни какими-либо соседями, ни твоей непонятной тьмой. Так что спасибо тебе, но я останусь здесь. А там посмотрим…

– Нет, – цыган поднялся и прошелся по комнате, разминая ноги. – Так не пойдет. Если оставаться здесь, то надо очень хорошо знать, что станешь делать. «Посмотрим» тут не годится. В общем, так: сейчас ты будешь спать добротным целебным сном. Судя по всему, твоей герцогине можно доверять. Я переговорю с ней, а потом пойду во дворец, буду думать, смотреть и слушать. Через день-другой зайду и мы все обсудим.

– Терри, – Бейсингем в упор взглянул на Галена. – Это моя страна, и я не могу позволить… А ради чего ввязываешься в это дело ты?

– Ну, – цыган пожал плечами, – в последнее время я что-то слишком легко побеждаю. Давно нет достойного противника. Скучно, Тони… Так что пойдем вместе, или же я попросту тебя увезу. Сейчас тебе уж всяко со мной не справиться…

Как бы то ни было, а средство генерала Галена помогло. После его отъезда Энтони чувствовал себя выпотрошенным, однако почти сразу заснул и спал неожиданно крепко и долго. Сквозь сон ему чудилось что-то невозможное, и, лишь сделав над собой усилие, он осознал, что это музыка: кто-то играл на лютне, тихонько напевая. «Неужели герцогиня? – подумал он сквозь сон. – А хорошо играет! Зря я отказывался…»

Но это была не герцогиня. В кресле у камина сидел Теодор и, положив на стул перед собой лист пергамента, что-то напевал, тихонько себе подыгрывая. Зрелище было настолько умопомрачительное, что у Энтони отнялся язык: генерал Гален в черной рубашке и изысканнейшем черном, шитом серебром камзоле, с поясом нечищеного серебра, что было уже верхом утонченности, с волосами, убранными на придворный манер, так что тугие вороные кольца ложились на плечи. У правого виска волосы были подхвачены серебряной заколкой, с которой ниспадали серебряные же цепочки разной длины, с янтарными звездами на концах, терявшимися в черных кудрях. Да еще лютня в руках! И ведь как играет! Заметив, что Энтони проснулся, Теодор перестал мурлыкать и запел по-настоящему, ярким мерцающим баритоном. Допев и в полной мере насладившись изумлением Энтони, он рассмеялся.

– Тони, я не собираю ненужные мне вещи. Если это пистолеты, то любой из них стреляет. А романсы я пою, это ведь так естественно… Кстати, ты заметил, что я последовал твоему совету и ношу серебро с янтарем? Судя по тому, как это принимают, твой вкус безупречен…

– Ты же был здесь вчера, – сказал, чуть опомнившись, Бейсингем. – Что-то случилось?

– Позавчера, друг мой… Ты спал двое суток. С добрым утром, и не желаешь ли позавтракать?

Энтони поднял глаза: за окном было темно.

– Сейчас восемь вечера, – предупредил его вопрос Теодор. – Но для тебя, пожалуй, утро. Есть хочешь?

– Ужасно!

– Я тоже. И ужин уже ждет. У меня рука не поднималась тебя будить, и тогда я решил спеть – авось поможет.

– Терри, ты зверь! – Бейсингем сел, покачнулся, однако удержался в этой сложной позе. – И лекарства твои зверские. Но помогают!

– Сиди-сиди! – сказал Теодор! – И подушек я тебе, имей в виду, подкладывать не стану. Хватит валяться! Дела у нас серьезные, так что ужинаем и начинаем военный совет.

…После ужина ему все же пришлось лечь. Теодор, пренебрегая всеми приличиями, и при герцогине остался сидеть на постели. Это успокаивало Энтони и придавало сил. В конце концов, со стороны виднее, особенно с этой стороны – он привык, что разработки Галена превосходны.

Едва они устроились, как в комнату неслышно скользнул Алан, примостился на втором стуле. Странно, но герцогиня и не думала отсылать мальчика.

– Ну вот, – усмехнулся Теодор. – Докладываю. Любопытное общество собралось в вашем дворце. Одни – люди как люди, но словно бы чем-то пристукнуты или заморочены. Большинство штатских откровенно боятся, хотя сами не понимают, чего. Впрочем, обстановочка там не располагает к радости, как я тебе уже говорил – у меня все время такое чувство, словно за спиной бродит полк мрачных привидений. Военные же, наоборот, радуются жизни, но как-то слишком радуются, и как-то странно. Я тут побеседовал с вашим комендантом – он говорит вполне лояльные вещи, но не совпадающие со здравым смыслом, а в голосе постоянная неуверенность, как будто ему кажется, что происходит что-то не то, но он не понимает, что именно…

– У кого неуверенность – у Гровера? – Энтони не поверил своим ушам. – Гровер не дружит со здравым смыслом? Вот уж кто всегда знает, что надо делать! И вот уж кого не напугаешь!

– И тем не менее. С прочими военными, с которыми я разговаривал, творится примерно то же самое. Ну, а штатские, как я уже сказал, просто напуганы. Это о тех, что стоят перед троном. Но есть и другие, те, кто возле… Вот эти уверены в себе, более чем уверены. Смотрят на всех с насмешливым превосходством… – Теодор нахмурился, помолчал немного. – Странно… Знаешь, на что это похоже? На завоеванную страну, вот на что! Но, насколько мне известно, все это наследственная трогарская знать, никого постороннего я там не заметил. Если это заговор, то опять же непонятно, чей и против кого – ведь Элизабет явно в их числе…

– Да, действительно, так оно и есть, – согласилась Эстер. – Как вы все это расписали – я бы так не смогла. Вот что значит свежий взгляд!

– Скажите, – внезапно включился в разговор до сих пор напряженно слушавший Алан, – вы не заметили у генерала Гровера какой-либо мути в глазах, словно бы они слегка затуманены?

– Пожалуй, да… – подумав, согласился Гален. – Что-то такое есть.

– А у других военных?

Теодор еще подумал, припоминая, и молча кивнул, посерьезнев.

– А те, что у трона, ведут себя так, словно… ну, не силой страну завоевали, а будто бы знают нечто, другим неведомое?

– И это верно…

– Тогда я начинаю догадываться, что происходит. Те, кто у власти – похоже, это какое-то тайное общество. А поведение генерала Гровера говорит о наличии магии…

– Что?! Алан, вы это всерьез? – потрясенно воскликнул Энтони.

– Тони, – укоризненно произнес Гален. – Ты же сам говорил мне, что, как просвещенный безбожник, веришь в магию.

– Магия – наука о тайных соответствиях слова и мира, герцог, – пояснил Алан. – Это наука, а не религия, и среди магов немало безбожников. Они ведь не только духов вызывают, это лишь малая часть… К сожалению, магия реальна. И, кстати, с ее помощью можно заставить человека говорить, делать и даже думать то, что ему не свойственно, но бесследно это проделать нельзя, и эффект получается как раз тот, который вы описали, генерал: постоянная неуверенность и муть в глазах. Что вы еще заметили? Какие-нибудь подробности: особые жесты, символы, тайные знаки? Подобные люди обожают разводить вокруг себя загадки, они невероятно тщеславны.

– Ничего такого, – пожал плечами Гален. – И потом, я ведь не знаю, что для Трогармарка особое, а что обыкновенное.

– Плохо, что вы не знаете нашего общества, – сказала Эстер, – и еще хуже, что у вас нет времени его узнать. А я стою от всех особняком, со мной не откровенны, и резко измениться я не могу, это будет подозрительно…

Генерал опустил голову и задумался. Точнее, сделал вид, что задумался, – Энтони слишком хорошо его знал и видел, что решение, которое Теодор сейчас будет выдавать за только что пришедшее в голову, было принято уже давно.

– Я могу попробовать подойти поближе к трону, – раздумчиво сказал он. – Попрошу у королевы разрешения задержаться, скажу, что мне очень понравилось в Трогартейне, и дам понять кое-что еще… – он замолчал, слегка покраснел и улыбнулся.

– Ты что… Ты влюблен в Бетти? – с ужасом воскликнул Энтони.

– Не то чтобы влюблен на самом деле… но это никого не удивит, ведь так? Почему бы знаменитому генералу и не пасть к ногам прекраснейшей женщины мира? Куплю себе черного коня и буду ухаживать за королевой – я думаю, ей понравится эта ожившая легенда… Герцогиня, надеюсь, если я не пойму намеков, меня не выгонят пинками?

– Пинками не выгонят – вы им нужны. Но приготовьтесь к тому, что вам будут тонко хамить в лицо, смеяться за спиной и распускать грязные сплетни…

– Перетерплю, не привыкать. Смеха не услышу, тонкого хамства по тупости своей не замечу, а сплетни до меня не дойдут…

Энтони тем временем молчал, напряженно о чем-то думая. Наконец, он поднял голову и заговорил слегка изменившимся голосом:

– Терри, я знаю, кто может по-настоящему все узнать.

– Ну? – вскинул голову генерал, мгновенно помрачнев.

– Я! Ты ведь сам говорил, что я им очень нужен… – Энтони сжал кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь.

Теодор помолчал несколько секунд, затем нехотя выдавил из себя:

– Я думал об этом. По правде сказать, это было первое, о чем я подумал… и отказался от этой мысли.

– Почему? – сухо спросил Бейсингем.

– Во-первых, тебе и так уже досталось…

– Какие мы сентиментальные! У самого оружие только с рукой можно вырвать, а меня, значит, поберег… – В голосе Энтони послышался металл.

Теодор взглянул на него с удивлением, а Эстер засмеялась:

– Я тут голову ломаю, как ему помочь, а всего-то, оказывается, надо нашего герцога разозлить! Полно, Бейсингем, приберегите свой пыл для королевы, не надо бросаться на друзей…

– Прости, Терри! – принужденно улыбнулся Энтони. – Я ведь понимаю, и даже благодарен… Что там у тебя «во-вторых»?

– Я теперь уже и говорить боюсь… Надеюсь, у тебя нет кинжала под подушкой?

– Говори! – рассмеялся Бейсингем.

– Ну, если обещаешь не кусаться… Во-вторых, самое главное: сможешь ли ты? Ты ведь не притворщик, Тони, а здесь нужна такая ювелирная тонкость…

– И третье, – вдруг сказала Эстер. – Выдержите ли вы? Вы не представляете себе, что творится сейчас во дворце. Насколько вы уверены в своих силах?

– Ни в чем я не уверен… – вздохнув, признался Энтони. – Но это не причина ничего не делать. Если почувствую, что не выдерживаю… тогда и будем думать. Что же касается притворства, Терри, – то я не собираюсь притворяться. Я буду предельно искренен.

– Хотел бы я увидеть, как ты будешь искренен в любви к королеве…

– А я не буду выказывать любовь. Она ведь не этого хотела. Она хотела, чтобы я ее боялся – я и буду бояться, здесь притворяться не надо, уж этому-то меня в Тейне научили… Достаточно позволить себе, ну и поупражняюсь немного…

– Разумно, – сказала Эстер. – Но очень неприятно.

– Пусть Бетти ест блюдо, которое заказала. Ну, а вы, когда это увидите, не сдерживайте естественное отвращение. Тогда и вы себя не выдадите. А я постараюсь выглядеть как можно более противно. Главное, чтобы эта тварь не разглядела… – он махнул рукой и, потемнев, сжал кулаки.

– Тони, Тони… – укоризненно сказал Гален. – Не забывай, цыган с бешеным нравом – я, а не ты. Не трогай мою роль, я других не знаю… Обещаю: честь удавить королеву собственными руками достанется тебе…

– Я бы предпочел порадовать эзрийских стражников, – Бейсингем разжал кулак и откинулся на подушку.

– Что вы имеете в виду? – невинно спросила Эстер. – О, генерал! То, что лорд Бейсингем легко краснеет, я знаю, но от вас я этого не ожидала…

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

Еще несколько дней прошло в ожидании подходящего момента. И вот на очередном новогоднем празднестве, протанцевав фарадо с королевой, Теодор проводил ее к королевскому месту, принес вина и остановился рядом – как всегда, невероятно обворожительный и любезный.

– Вы еще долго пробудете в Трогартейне, генерал? – спросила Элизабет. – Воистину, вы украшаете столичное общество, без вас будет пусто…

Это означало: а не пора ли вам, сударь, и честь знать? Но Теодор не собирался понимать намеки – не обязан он, тупой солдафон, их понимать! А прямо ему на дверь не укажут – по крайней мере, до тех пор, пока не станет ясно, где Бейсингем и что с ним.

– Я хотел бы попросить у Вашего Величества разрешения остаться здесь еще на месяц, – ослепительно улыбнулся Гален. – У вас великолепный двор, прекрасное общество, а дома… дома меня никто не ждет, и даже слугам без меня спокойней…

– Тем более что у вас тут роман… – понимающе кивнула королева.

Два алых пятна вспыхнули на скулах цыгана, вспыхнули и пропали. Теодор быстро взглянул на Элизабет, но голубые глаза были невозмутимо ясны.

– Я имею в виду герцогиню Баррио. Право, генерал, я начинаю завидовать герцогине… Она видит вас чаще, чем я…

Давай, давай, издевайся, красотка! Сейчас тебе будет не до смеха.

– Ваше Величество, – Гален, смиренно опустив глаза, учтиво поклонился, – это совсем не то, что вы подумали. Как можно помышлять о каких-то романах… рядом с вами? Я езжу к герцогине, чтобы повидаться с генералом Энтони Бейсингемом. Нам приходилось воевать вместе и есть что вспомнить и о чем побеседовать.

Говорил он громко, командный генеральский голос громыхал на весь зал. Все вокруг сразу же притихли.

– Герцогиня, – королева старалась казаться спокойной, лишь легкая дрожь голоса выдавала ее, – герцог Оверхилл находится у вас в доме?

– Да, Ваше Величество, – с легким, почти незаметным поклоном ответила та.

– И вы никому ничего не сказали?

– Я не думала, что это кому-либо интересно, – с вызовом вскинула голову Эстер.

– Ваше Величество, – предупреждая дальнейшие военные действия, снова вступил в разговор Гален, – мы много говорили с генералом Бейсингемом, и мне удалось доказать ему, что он был не прав. Сейчас генерал серьезно болен, но как только он поправится, сразу же принесет вам присягу. Если он будет в силах возглавить кампанию, я, естественно, не стану настаивать на своем участии… но пока мне очень хотелось бы остаться… – и он взглянул на Элизабет несколько смущенно, но так, что превратно понять его было просто невозможно.

Силы возвращались медленно, однако Энтони торопился. Приняв решение, он не мог ждать – так уж устроены быки. Уже на следующий день после их военного совета он попробовал встать, и хотя ноги подгибались, а колени дрожали, сумел дойти до камина. Через полторы недели он уверенно ходил по комнатам, благо теперь не надо было скрываться, после чего решил, что ждать больше нечего, и попросил Теодора передать королеве, что готов присягнуть ей в любой день, когда Ее Величеству будет угодно.

– Завтра! – вернувшись, сказал Теодор.

Вот мосты и сожжены. Отступать некуда.

Всю ночь Энтони не мог заснуть. Оказалось, ему вовсе не надо упражняться в науке страха. Страх пришел сам собой – холодный, тяжелый, обессиливающий, оставалось лишь дать ему волю. Это было непривычно и неприятно, но удалось. Он лежал и вспоминал Тейн, и думал, думал… Если он ошибется… если ошибется, то снова окажется у них в руках, и теперь уже так легко не выкрутится. Одно дело – вспыльчивый любовник, и совсем другое – враг. Врага Бетти не выпустит. И снова он заставлял себя вспоминать Тейн, во всех невыносимых и унижающих подробностях…

Утром герцогиня, взглянув на него, покачала головой и велела дать укрепляющего лекарства.

– Рановато вы собрались… – вздохнула она. – Ну, да о чем теперь говорить…

Нет, он явно переоценил свои силы, герцогиня была права. Дорога до дворца забрала их почти полностью. В приемной комнате Энтони по привычке посмотрел на себя в зеркало – он всегда гляделся в него, прежде чем подняться по лестнице. Волшебное стекло отразило неузнаваемого человека: тощий – в две трети прежнего, не больше – худое бледное лицо, ввалившиеся щеки, темные круги под запавшими глазами… Да уж, воистину Красавчик… но, может, так и лучше? Эффектнее, это уж точно! Вот только не упасть бы в обморок в тронном зале – какая пошлость…

Но силы в самом деле кончались. От двери к трону он шел как в тумане. Прав был Гален – несмотря на сотни свечей, казалось, что во дворце темно. А когда он преклонил колено, шум в ушах на несколько мгновений заглушил все.

– Генерал! – склонился к нему полковник комендатуры. – Намерены ли вы принести присягу Ее Величеству?

– Конечно! – привычно тряхнул он головой, и зря – шум усилился, зал вокруг начал медленно кружиться. Он приложил сжатый кулак к груди жестом вассала, а на самом деле пытаясь удержать медленно падающее в пустоту сердце. – Для этого я здесь.

– Тогда повторяйте за мной: «Я, генерал Энтони Бейсингем, герцог Оверхилл, клянусь служить моей королеве…»

Энтони не слушал, что говорит полковник, ему не нужна была подсказка, чтобы произнести текст присяги – сколько раз он принимал ее у солдат и младших офицеров!

– «Я, генерал Энтони Бейсингем, герцог Оверхилл, клянусь служить Богу и моей королеве…» – произносил он с детства знакомые слова.

Полковник что-то сказал, но Энтони не тем был занят, чтобы его слушать – он изо всех сил старался не пошатнуться, удержаться…

Окончив, он поднялся к трону, чтобы поцеловать кольцо, знак королевской власти. Однако на руке королевы не было перстня с изображением вепря. Бейсингем тупо удивился, но ни о чем спрашивать не стал, а просто поцеловал ей руку, потом поднял взгляд – и сердце оборвалось в холодную пустоту. Элизабет смотрела злыми ледяными глазами.

– Что-нибудь не так, Ваше Величество? – Отлично: голос дрожит, и премерзко, и губы, кажется, трясутся. Оказывается, ему вовсе не надо изображать испуг – он на самом деле боится, боится так, что подламываются колени. Да уж, дал себе волю!

Лицо королевы чуть смягчилось.

– Все правильно, Тони, – тихо сказала она и даже слегка улыбнулась, хотя явно через силу. – Ты все верно сделал, не волнуйся. Правда, ты прочитал не тот текст. Богословский спор решили иначе.

– Я не думал об этом, Ваше Величество. – Голос дрожал, получалось испуганно и заискивающе. – Я столько лет знаю слова присяги, что даже не обратил внимания… И потом, какая разница – я ведь не верю в Бога…

– Ладно, ладно, не оправдывайся, – поморщилась Элизабет. – А почему ты не поцеловал королевский перстень?

– Его же не было, – Бейсингем поднял на нее недоуменный взгляд.

– Как не было? А это что?

Элизабет протянула руку, указав на перстень с головой тура – странное начертание, что-то оно Бейсингему напоминало. Ну как он мог догадаться, что Бетти осмелеет настолько, что сделает королевским свой родовой знак?

– Я… не знал… Я могу поцеловать его сейчас… – пробормотал Энтони.

Неужели он когда-то спал с этой женщиной?

– Не надо. Что сделано, то сделано. Тем более что все это простые формальности… – досадливо отмахнулась королева и кивнула стоявшему у трона гвардейскому капитану.

Тот поднял руку, призывая к молчанию. Находившиеся в зале – а посмотреть, как Бейсингем будет присягать, собрались все, кто мог попасть во дворец – мгновенно затихли, словно строй солдат по команде. Да, выучка придворных ушла далеко вперед, во времена Леона тронный зал утихал несколько минут.

– Вы хорошо сделали, что принесли присягу, лорд Бейсингем, – королева милостиво улыбнулась, голос зазвучал теплее. – Будем считать, что все недоразумения остались в прошлом. Я рада вернуть вам вашу шпагу и ордена…

По знаку Элизабет подбежал адъютант, помог Энтони надеть перевязь и цепь.

– К сожалению, я не могу присоединить сюда ваш фамильный перстень, – продолжила королева. – Он пропал. Комендант города ответит за беспорядок в комендатуре, но боюсь, что вернуть ваше кольцо этим не удастся. К счастью, в королевской сокровищнице отыскался очень старый перстень Оверхиллов, еще времен Древней Империи. Там ваш знак выглядит несколько иначе, но это несущественно. Дайте руку…

Бейсингем не ожидал, что ему вернут еще и драгоценности – что ж в таком случае останется на долю тюремщиков? Но как она любезна, просто медовая лепешка из сказки… вот только в сказке это была лепешка, начиненная иголками. Энтони протянул руку, и Элизабет надела ему на палец кольцо. Он почувствовал холод ободка, мельком взглянул вниз…

– Твое любимое серебро, – шепнула она. – И сапфир. Оно лучше, чем прежнее…

– Благодарю вас, Ваше Величество… – ответил он, коснувшись губами подарка.

Отпустит она его когда-нибудь, или это будет тянуться бесконечно? Элизабет встала – значит, конец если и будет, то не теперь. Что она еще придумала?!

– Ни один военачальник не сделал для своей страны и своего короля больше, чем генерал Бейсингем – громко, на весь зал, заговорила королева. Ей бы ротой командовать! – Я приняла это решение еще летом, и лишь непредвиденные обстоятельства стали причиной столь долгой задержки, – Элизабет выпрямилась, голос зазвучал торжественно. – Энтони Бейсингем, герцог Оверхилл, я назначаю вас маршалом Трогармарка!

По залу прошел легкий шум.

– Я знаю, что это не принято, и знаю, почему. Но я вручаю маршальский жезл тому, кто сможет восстановить честь этого высокого звания. Бейсингемы не предают…

– Благодарю вас Ваше Величество, – все так же тихо ответил Энтони.

Когда церемония вручения жезла тоже была окончена, Элизабет, сойдя с трона, подозвала Бейсингема:

– Милорд, коль скоро первый военачальник страны пользуется чужим гостеприимством, то пусть это будет королевское гостеприимство. Я приказала приготовить вам покои во дворце. Там вас ждут некоторые сюрпризы, не удивляйтесь…

Он конечно, ожидал чего-то подобного, но все же… Вот теперь все пути назад отрезаны. Энтони почувствовал себя маленьким и одиноким.

– Благодарю вас, Ваше Величество… – совсем уже неслышно ответил он, не поднимая глаз.

– Послушайте, генерал… простите, маршал! – Элизабет снова поморщилась. Должно быть, перепуганный Бейсингем представлял собой куда менее приятное зрелище, чем виделось ей в мечтах. – Вы знаете какие-либо иные слова, кроме этих?

– Вы осыпали меня благодеяниями, – все так же глядя в пол, поклонился Энтони. – Какие слова я еще могу произнести?

– Это в знак того, что между нами больше нет разногласий. Их ведь нет, не правда ли, Тони? Посмотри на меня, я хочу видеть твои глаза!

В голосе Элизабет едва заметно сверкнула сталь, и в ответ сердце резанула ненависть. Энтони испугался, что выдаст себя, торопливо припомнил Тейн – подействовало, ненависть ушла, вернулся страх. Тогда он поднял глаза на королеву:

– Конечно, Ваше Величество, все в прошлом… – и попытался выдавить улыбку: не получилось, губы задрожали. Нет, дальше он не вытерпит, всему есть предел. Еще чуть-чуть, и с ним случится дворцовый морок, не хуже огненного. Энтони оттянул воротник мундира и прошептал:

– Ваше Величество, мне… мне не совсем хорошо. Я так спешил принести вам присягу, что поднялся с постели слишком рано. Прошу вас, позвольте мне уйти…

Улыбки Элизабет он не видел – зал перед глазами расплывался. Не видел, но ощутил. Нет, ей не противно, она довольна, как сытая кошка…

– Ступай, отдохни. Когда захочешь пройти к себе, любой из моих адъютантов или придворных покажет тебе твои покои… – и, мимолетно коснувшись его руки, тихонько добавила: – Ничего, Тони, ничего… Все будет хорошо.

Стараясь ступать твердо, он вышел в большую приемную. Народу там почти не было, все наслаждались спектаклем в тронном зале, а выйти сразу вслед за Энтони было бы невежливо. Дверь в бальный зал, по счастью, уже открыта, можно уйти туда, где-нибудь присесть, хотя бы в дамской уборной. Но все же кто-то проскользнул у него за спиной, шагнул вперед, взял за руку…

Боже мой, Рене! Только его и не хватало! Впрочем, можно подумать, что его здесь могло не быть…

– Тони! Что происходит? – тихо, почти шепотом говорил маркиз. – Что с тобой? Я Густава тогда чуть не убил. Приезжаю вечером домой, спрашиваю, не приходил ли кто, а он смеется – никого, только какой-то оборванец хотел меня видеть. Бог мой, я чуть с ума не сошел. Кинулся к тебе, а там никого нет, объехал всех знакомых, ты как в воду канул… Тони, неужели ты за два месяца не мог дать о себе знать? Или ты обиделся? Но за что? Из-за Густава?

Энтони смотрел в тревожные, непонимающие глаза маркиза, разговаривать ему не хотелось, да и не было сил. Куда он суется, ну куда? Неужели не видит, не чувствует?

– Рене, – оборвал он сбивчивую речь друга, и Шантье сразу замолчал. – Уезжай.

– Куда? – удивленно спросил тот.

– К себе, в Ориньян. Придешь домой сегодня, и вели собираться. Это единственное, что я могу тебе сказать.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты остался жив. Эти игры не для тебя. Я еще никогда не был столь опасным другом, как теперь. Если ты хочешь, чтобы моя жизнь была хотя бы чуть-чуть легче, уезжай. Пусть хоть за тебя я буду спокоен…

Утомленный столь долгой тирадой, он замолчал, чтобы отдышаться, ухватился за дверь. Постояв так минуту, поднял голову и встретил взгляд Шантье – в нем больше не было растерянности.

– Моя жизнь не так приятна, чтобы особенно над ней трястись, – тихо, одними губами проговорил Рене. – Я никуда не уеду. Я не стану беспокоить тебя, но если нужна будет помощь… все, что смогу. Сейчас я закричу на тебя, чтобы все видели, что мы поссорились, и уйду.

– Рене… – начал было Энтони.

– Да убирайся ты от меня к черту! – высоким срывающимся голосом закричал Шантье. – И дорогу ко мне забудь. Навсегда. Понял?

– Понял, – ответил Энтони и вышел.

А к королеве, когда Бейсингем ушел, снова подошел Гален. Генерал старался быть серьезным, сообразно моменту, но глаза смеялись. Он заговорил, и, помимо воли, прорвалась и засияла на лице торжествующая улыбка.

– Если Ваше Величество позволит быть откровенным…

– Вам позволено все! – засмеялась в ответ Элизабет.

Он поднял голову, в глазах вспыхнул опасный огонек, вроде бы хотел что-то сказать, но сдержался, улыбнулся, на сей раз безупречно светски.

– Если говорить правду – то боюсь, Ваше Величество, что вы дорого заплатили за ненужную вещь. Он, конечно, верен и честен, и все такое… Но я не думаю, что этот Энтони Бейсингем способен одержать хотя бы одну победу…

Энтони не собирался идти в свои покои, он хотел просто где-нибудь посидеть, собраться с мыслями, потом, может быть, поговорить с Теодором. Но едва он, миновав бальную залу, вышел в боковой коридор, как ему стало совсем худо. Ноги задрожали, накатилась отвратительная дурнота, стены вокруг начали плавно поворачиваться. Он прислонился к стене рядом с дверью в одну из дамских уборных, стараясь не упасть…

Казалось, Энтони нырнул в серый туман лишь на мгновение, но когда он очнулся, то был уже не в коридоре, а лежал на кушетке, над ним – лепной потолок. Пояс и камзол расстегнуты, в воздухе – слабый запах нюхательной соли. Рядом на небольшом пуфике женщина – худое удлиненное лицо, темно-русые волосы, зеленоватые глаза. Какое-то мгновение он воспринимал ее как часть сна, потом вспомнил имя и попытался привстать.

– Не надо, – покачала она головой. – Полежите немного.

– Странное ощущение, – попытался он улыбнуться. – Я не привык так лежать в присутствии дамы.

– Полежите, иначе обморок может повториться… – Она не приняла шутки, она была невероятно серьезна.

– Как я здесь оказался?

– Я шла по коридору, увидела, как вы цепляетесь за стену, позвала лакея, и он принес вас сюда…

– Какой ужас, – вздохнул Энтони. – Через полчаса весь дворец будет болтать, что генерал Бейсингем грохнулся в обморок.

– Не будет, – резко сказала она. – Это был наш лакей. Он не болтлив.

Энтони знал имя этой женщины – но, впрочем, никогда не смотрел на нее, как на женщину. Для этого она была недостаточно хороша собой, а главное, недостаточно женственна. Глядя на Александру Монтазьен, младшую сестру королевы, многие удивлялись, как в одной семье могли родиться такие разные дети: прелестная, мягкая, как кошечка, Бетти и резкая, хмурая Сана, в полной мере унаследовавшая как фамильное лицо, так и фамильное высокомерие. Вот уже два года она была помолвлена с Раулем Альтьери, младшим сыном знаменитого графа, но свадьба все оттягивалась. Рауль, в отличие от отца и брата, предпочитал женщин, но злые языки поговаривали, что он попросту не может решиться завершить дело браком, пугаясь характера невесты.

– Выпейте вина, – сказала Александра, подсовывая под голову Энтони валик. – Вы выглядите чуть-чуть краше покойника. Если вы так слабы, зачем было приезжать во дворец? Подождали бы еще недельку, ничего бы с Бетти не случилось…

– Нет уж, такие дела лучше делать побыстрее… – все еще слегка задыхаясь, ответил он. – А то мало ли…

– Понимаю, – иронично усмехнулась Александра.

– Боюсь, вам все же неизвестна глубина тех верноподданнических чувств, которые я питаю к Ее Величеству… – Черт ее знает, вроде бы у нее не слишком теплые отношения с сестрой, но вдруг это не так?

– Я прекрасно понимаю глубину ваших чувств, – поморщилась она, – которые стали особенно глубокими после тюрьмы. Я права?

Под насмешливым взглядом зеленых глаз Энтони невольно покраснел. Чтобы скрыть смущение, он сел, прислонившись к стене, оглядел комнату. Это на самом деле оказалась дамская уборная. Засов в двери был заложен.

– Я не хотела, чтобы всякие индюки и курицы совали сюда нос, – она поняла все без слов. – Вот уж тогда и вас, и меня трепали бы в каждом углу.

– А если королева узнает, что мы с вами тут, в запертой комнате… – испытующе взглянул он на Александру.

– Ну и что? – усмехнулась та.

– Что она сделает?

– Что бы ни сделала – пусть только попробует. Кто она – и кто я?

– Что? – не понял Энтони.

– Ничего, милорд. Это наши семейные дела. – Александра слегка смутилась. – Отец не даст меня в обиду никому и никогда. Я у него любимица…

– А кто не даст в обиду меня? – Энтони стремительно поднялся, намереваясь шагнуть к двери, но комната закачалась с такой силой, что он невольно охнул и упал обратно на кушетку, прошептав: – Если вам не трудно… помогите мне лечь… и откройте все-таки дверь…

Александра уложила его, подошла к двери, отодвинула засов и вернулась.

– Вот уж никогда бы не подумала, что вы так пугливы, лорд Бейсингем, – усмешка стала презрительной.

Он молчал, пытаясь отдышаться.

– Да что с вами, в конце-то концов? – нетерпеливо воскликнула она. – Может быть, позвать лекаря?

– Не надо… Ничего… – прошептал Энтони. – Все пройдет… Надо только немножко полежать…

На самом деле ему было не так уж и плохо. Но Бейсингем решил извлечь все, что возможно, из этой неожиданной встречи. А могучий инстинкт ловеласа говорил ему, что такие женщины, как Александра, нечувствительны к знакам внимания и многозначительным улыбкам, но легко поддаются, когда надо оказать помощь больному или раненому. Он помолчал еще некоторое время, потом вздохнул и слабо улыбнулся.

– Спасибо… Я действительно слишком рано поднялся. Александра дала ему еще вина. Энтони, повернув голову, поцеловал ее руку и снова благодарно улыбнулся. Она нахмурилась и внезапно спросила, глядя в упор насмешливыми зелеными глазами.

– Почему вы не уехали?

– Уехал? Куда? – не понял Энтони.

– Куда-нибудь. В Ольвию… В Балиа… Вы оскорблены и унижены. Вам пинком указали ваше место. А после этого вы на брюхе ползете к трону, целуете ударившую вас руку и лепечете: «Благодарю вас, Ваше Величество!» Вы трясетесь от страха, и все равно вы здесь. Почему?

– Я встречал эмигрантов… – скривился Энтони. – Жалкие существа. Не хочется быть таким. Да и семейная традиция не позволяет: Бейсингемы были всегда лояльны короне – короне, а не монарху. На чьей бы голове она ни находилась, леди Александра, и каковы бы ни были последствия…

– Я знала, что оверхиллские быки упрямы и тупоголовы, – поморщилась она, – но не знала, что до такой степени. Впрочем, пока что можете особенно не трястись. Сейчас вы будете любимой куклой Бетти, она станет осыпать вас милостями и подарками. Как вам маршальский жезл – неплохая плата за царственный пинок, не так ли? Потом, когда вы ей наскучите – не знаю… а пока – спите спокойно. Я все же позову лекаря. Пусть будет свидетель, что вы не занимались ничем недозволенным. Хотя бы потому, что сейчас вы явно к этому не способны…

Она поднялась и вышла. Энтони остался в одиночестве. Надо же – не успел он приняться за дело, как Александра тут же поняла его игру. С ней явно так нельзя – а как с ней можно? Нет, насколько все сложно, когда имеешь дело с умными женщинами. С дурочками гораздо проще…

Александра прислала не лекаря, а одного из адъютантов королевы. Гвардейский полковник позаботился обо всем. Двое слуг, бережно поддерживая, отвели Энтони в его покои на втором этаже жилой половины дворца и уложили в постель. Появился лекарь, тоже попенял ему, что он поднялся слишком рано, и велел оставаться в постели впредь до особого разрешения. Затем приготовил снотворное.

– Оставьте и ступайте, – сказал ему Энтони. – Я немного почитаю перед сном, а потом выпью.

Лекарь откланялся и ушел. Бейсингем полежал еще немного, прислушиваясь к себе – вроде бы ничего, полегчало. Тогда он поднялся, хотел было вылить снотворное в уголок камина, однако передумал и принялся осматривать свои покои.

Они были невелики, но обставлены с вызывающей роскошью, это он сразу заметил – везде дорогая мебель, картины, безделушки. В спальне имелись две двери: в одну они вошли, вторая вела в гардеробную. Заглянув туда и обозрев пустые шкафы, Энтони проделал обратный путь по анфиладе комнат, по которой его провели час назад: спальня, будуар, гостиная. В гостиной снова две двери. Он сунулся в левую – завидев его, из-за стола поднялся гвардейский лейтенант-порученец, со скамьи вскочил дежурный лакей, и оба уставились выпученными не то от удивления, не то от усердия глазами. И то верно: маршал в ночной рубашке – зрелище далеко не ежедневное. Энтони махнул им рукой – садитесь, мол, – и повернул обратно. За правой дверью, как он и ожидал, оказался кабинет. Не требовалось иметь стратегическое мышление, чтобы понять: роскошные покои на деле были красивой клеткой. Анфилада имела единственный выход – через приемную, окна смотрели во внутренний двор, отгороженный гладкой стеной, и даже ключей в замках не было. А если поискать по стенам, то наверняка обнаружатся секретные дырочки для подглядывания. Зато в каждой мелочи ощущалась забота, сладкая и навязчивая, как медовые соты.

В кабинет стащили, кажется, все книги по военному делу и все романы из дворцовой библиотеки. В столе – его собственные личные бумаги, вплоть до черновиков писем, и все разложено точно в том порядке, какой ему был привычен. Он пару минут посидел, ошеломленный, потом догадался: само собой, бумаги были взяты при обыске, с точной описью, а теперь их вернули, разложив в том же порядке. Значит, в каком-нибудь уголке найдутся и деньги, и фамильные драгоценности – все ценное тоже забирали во время обысков. В случае, если арестованный бывал осужден, ценности отходили в казну, если нет – возвращались владельцу.

Так оно и оказалось: в небольшом резном шкафчике нашлись ордена и деньги – с точностью до фунта, в гардеробной – фамильные драгоценности, даже пожертвованные им рубины, и те лежали на положенном месте в ларце красного дерева. А в конюшне, наверное, ждет Марион…

В покоях было холодновато – именно так, как он приказывал топить у себя дома. Энтони не любил излишнего тепла, но сейчас его слегка знобило. Тогда он вернулся в постель, закутался в одеяло и, бросив рядом с собой роман, принялся размышлять.

«Любимая кукла Бетти», – сказала Александра. Можно сколько угодно обижаться, но ведь так оно и есть. Как все здесь устроено – даже в мелочах именно так, как он привык. Разве что гардеробная пуста – но завтра наверняка явятся портные, ради него Бетти усадит за работу полгорода. Все, что угодно милорду… Милорду куда угоднее было бы оказаться сейчас в маленькой комнатке на третьем этаже особняка Баррио, но об этом лучше забыть. Хорошо, что он не вылил снотворное. Энтони взял чашку, сделал вид, что пьет, потом уронил ее на ковер, чертыхнулся и махнул рукой. Пусть кто хочет разбирается, сколько он пролил – все или остатки. Но снотворного он не потерпит – вдруг какая-нибудь важная персона соберется навестить его ночью в этих комнатах без замков и без охраны…

Бейсингем снова забрался под одеяло и попытался еще поразмыслить, однако мысли приходили вялые, сонные – нет, свое сегодня он уже совершил. Тогда он повернулся на бок, закрыл глаза и мгновенно уснул.

…Снотворное было предложено не просто так: Элизабет прекрасно знала, что Бейсингем спит чутко. Как он ни устал, но нервы, натянутые, как струны, не подвели: среди ночи он проснулся от шума и внезапного чувства тревоги. Из-за двери слышались голоса: в его покоях кто-то был. Сохраняя ровное дыхание спящего, он чуть-чуть приподнял ресницы, наблюдая.

Вошли трое: Элизабет со свечой в руке, герцог Монтазьен и третий, незнакомый ему – старик с длинной седой бородой, подвязанной синей лентой. Да, уж кого он не ожидал встретить при всеядном трогарском дворе, так это тайского монаха! Вот и ответ на вопрос Теодора, болтаются ли здесь люди с Востока…

Первые двое остановились в двух шагах от кровати, старик же взял свечу, подошел ближе и долго рассматривал Энтони.

– Я бы не сказал, что это самый красивый мужчина подвластных нам земель, – покачал он головой.

– У него было нелегкое время, – ответил Монтазьен. – Сначала тюрьма, потом болезнь. Обычно он выглядит гораздо лучше.

– Не сомневайтесь, он действительно прекрасен, – тихо сказала Элизабет. – Вы бы видели его раньше…

– А это еще что такое? – старик коснулся рубца от ожога на руке Энтони и посмотрел на королеву.

– Этого не было… – растерянно сказала она. – Может быть, в тюрьме…

– Его пытали огнем? – спокойствие мигом слетело с монаха, он выдохнул вопрос тихо и гневно.

– Я что, вчера прошел посвящение? – оскорбленно вскинулся Монтазьен. – Естественно, пытки были такие, что не оставляют следов на теле, все до одной. Вы же сами прислали нам палача. Завтра я спрошу у Далардье, откуда ожог…

– Какой смысл спрашивать? Дело уже сделано. Принеси-ка мне, девочка, из моего ящика желтый горшочек с синей крышкой и бутылку синего стекла…

Элизабет отсутствовала минут десять. Все это время старик, откинув одеяло, внимательно осматривал Бейсингема, ощупывал тело холодными твердыми пальцами, так что Энтони пришлось собрать все силы, чтобы лежать тихо. По счастью, еще в детстве Валентин научил его притворяться спящим – расслаблять тело, сдерживать дыхание, и научил хорошо – ночной гость так ничего и не заподозрил. Вернулась Бетти, старик смазал ожог прохладной мазью.

– Через несколько дней рана воспалится, тогда скажи лекарю, чтобы срезал все, чего касался огонь. До мая заживет… – негромко приказал он.

– Но разве… – неуверенно спросила Элизабет. – Ведь чтобы не было следов огня – это важно для Встречи, а не для…

– Это важно для всего! – отрезал старик. – Человек со следами огня на теле, вступивший в жертвенный чертог – все равно что невеста, не имеющая девственности. Тем более рыцарь – он должен быть чист и прекрасен. Первое сделано, что же касается второго – вот тебе бутылка. Этот эликсир будешь по ложке подмешивать ему в воду или в вино – но только не в горячие напитки. Тогда он быстро поправится и скоро снова станет красивейшим мужчиной наших земель… если он и вправду им был. Кольцо он принял?

– Да, сразу, не думая, – ответила Элизабет. – А вот с присягой не вышло…

– Ничего, не страшно. Он в твоих руках, и у тебя еще есть время. А кольцо будет стараться само по себе. К маю он станет нашим. Смотри только, чтобы он не носил чужих знаков. Пойдемте, герцог, здесь мы все увидели…

Снова шум шагов, тихо открылась и закрылась дверь, и Энтони остался один. Нельзя сказать, чтобы он много понял во всей этой галиматье. Абсолютно ясно было только одно: Теодор угадал насчет красоты – все дело в ней. Кстати, похоже, колечко, что подарила ему Элизабет – непростое, и лучше его не носить. Энтони попытался снять перстень. Вроде бы тот не был ему мал, скорее чуть-чуть великоват – так легко скользнул на палец, но сниматься не хотел, даже не проворачивался, словно бы врос в тело. Наконец, устав от бесполезных усилий, Энтони откинулся на подушки и долго лежал с оглушительно бьющимся сердцем. Завтра надо поговорить с Теодором, а лучше бы с Аланом – но когда он теперь попадет в дом Эстер Баррио?

В особняк Баррио Энтони попал только через двенадцать дней. Сначала лекарь не позволял ему встать, потом чудовищно воспалилась левая рука, так что пришлось делать операцию, да пока все зажило… Лежать не хотелось, но находиться на положении больного было разумнее всего. Энтони был по горло сыт первым днем при дворе и хотел, чтобы второй наступил как можно позднее. А в своих покоях он чувствовал себя в безопасности, и сами комнаты ему нравились, несмотря на некоторую грубость вкуса.

Теодор навещал Бейсингема ежедневно, но, само собой, разговаривать свободно они не могли, приходилось коротать время за болтовней и картами. Один раз, понизив голос, Гален попросил Энтони составить ему протекцию: помочь остаться при трогарском дворе. При этом он, повернувшись лицом к стене, из-за которой за ними было удобнее всего наблюдать, старательно смутился. Энтони так же старательно рассмеялся и заверил, что пока он, маршал Бейсингем, имеет при этом дворе хоть какое-то влияние, Теодор будет здесь принят.

«Вот и я завел себе любимую игрушку! – усмехнулся он про себя. – Пусть Бетти терпит, могло быть и хуже».

Несколько раз заходила Элизабет. Она вела себя далеко не так официально, как в первый раз, была мила и приветлива, и Энтони, вспоминая подслушанный им ночной разговор, совершенно убедил себя: к тому, что творили с ним в Тейне, она не имеет отношения – это Монтазьен постарался…

Несмотря на все неприятности, чувствовал себя Энтони достаточно хорошо. Решив, что снадобье из синей бутылки ему повредить не может, он с удовольствием пил вино, которое присылала Элизабет и, действительно, стал выглядеть гораздо лучше, это было видно даже в маленьком неудобном зеркальце цирюльника. Когда лекарь, наконец, разрешил ему встать, Энтони долго и придирчиво разглядывал себя в большом зеркале гардеробной: с виду – почти прежний Красавчик Бейсингем. Правда, сейчас он был бы не в состоянии провести сутки в седле, да и полдня бы, пожалуй, не смог – но экстерьер просто превосходен!

Наконец даже лекарь признал, что он здоров. И на следующий день, с утра, Бейсингем отправился к Элизабет. Да, ее привычки изменились. Раньше она в это время еще спала, а сейчас в королевском кабинете принимала просителей. Десяток человек в приемной встретили новоиспеченного фаворита привычным шепотом: «милорд Бейсингем». Завидев его, лакей тут же услужливо распахнул дверь, а Элизабет, невзирая на этикет, встала ему навстречу, вызвав мгновенное остолбенение у толстого купца, стоявшего на коленях перед ее креслом. Впрочем, она тут же знаком велела ему удалиться, и купец быстро выкатился за дверь.

– Милорд, – улыбнулась она, – рада видеть вас здоровым.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – поклонился Энтони, – и за прекрасные покои, и за заботу… Я хотел попросить у вас позволения навестить сегодня герцогиню Баррио. Я ей многим обязан, а ведь мы даже не попрощались…

– О чем вы, маршал? – еще нежней улыбнулась королева. – Разве вы, когда жили в своем доме, просили у меня позволения поехать куда-либо? Вы вольны делать все, что вам угодно, ездить куда угодно, и не надо спрашивать…

– Благодарю вас, Ваше Величество, – кажется, эта фраза стала главной в их разговорах.

– Опять все то же… Нет, Тони, я определенно недовольна тобой. Во-первых, твой лексикон стал до ужаса беден. А во-вторых… почему ты не носишь драгоценности? Весь ваш фамильный арсенал у тебя в гардеробной. Я даже выкупила знаменитые рубины, хотела преподнести их тебе, но мы так глупо поссорились… Я стремлюсь доставить тебе радость, а ты…

Энтони не понимал, что так испугало его в королеве две недели назад. Определенно, это сказалась болезнь. И с чего Гален взял, что во дворце трудно дышать – какая глупость! А Элизабет… она была даже не прежней, нет – свободная и сильная, она стала гораздо лучше, и эта властность ее совсем не портит. Обнять бы ее сейчас – и плевать на всех просителей на свете! И все же что-то было в ней такое, что не допускало прежней фамильярности. Ладно, у них еще будет время. Но кое-что приятное своей повелительнице он может сделать и сейчас…

Быстро пройдя по коридорам, Энтони вернулся к себе, переоделся в белый камзол и надел рубины, не понимая, почему он раньше испытывал такую антипатию к этим камням. Немножко аляповато, конечно, но красиво… А вот теперь снова зайти к королеве – попрощаться, при этом ослепительно улыбнувшись. Он так и сделал: возник на пороге комнаты, помахал рукой, улыбнулся – трудно сказать, насколько ослепительно, он все-таки не Гален, – но постарался произвести впечатление. И лишь тогда направился в конюшню, где его уже ждала Марион, оседланная и под роскошной попоной. И он совсем не удивился, обнаружив, что следом за ним, не особенно и скрываясь, едут два всадника в неприметных серых кафтанах – в конце концов, он маршал и любимец королевы, неудивительно, что его берегут…

В дом Эстер он не вошел, а влетел, влепив по пути горячий поцелуй Барбаре, так, что служанка лишь головой покачала. Узнав, что герцогиня в библиотеке, Энтони стремительно промчался по коридору и распахнул тяжеленную дверь – которую две недели назад открывал с усилием, – одним движением руки.

– Ого! – сказала герцогиня. – Вижу, дворцовые лекари лучше моих…

– Не знаю… – пожал плечами Энтони. – Там не только лекари, но еще и какой-то эликсир здоровья в синей бутылке. В общем, вылечили меня на славу, видите, каков? – Он вытянулся и вскинул руку в древнем воинском приветствии.

– Рада, что вы так хорошо переносите дворцовую обстановку, – неуверенно улыбнулась герцогиня. – И Теодору, и мне это удается куда с большим трудом.

– Не знаю, с чего вы взяли, что там какая-то особая обстановка, – возразил Энтони. – По-моему, как в любом другом доме…

Из соседней комнаты вышел Алан, поздоровался и быстро, внимательно посмотрел на Бейсингема, потом переглянулся с матерью – Энтони этого не заметил, он рассматривал затейливый нож для бумаг.

– Теодор ухаживает за королевой, – проговорила герцогиня, – и приобретает знакомства. Над ним смеются, но не зло – уж очень он смешон и обаятелен. Впрочем, толку от всего этого нет. А у вас какие новости?

– Небольшие, и я, по правде сказать, ничего в них не понял. Один любопытный ночной разговор… Кажется, и Теодор, и вы – оба угадали: это тайное общество, и все дело в моей красоте. Ну, а больше ничего интересного. Я все это время провел в своих комнатах. Кстати, похоже, Элизабет не так уж передо мной и виновата.

И он в подробностях рассказал о странном визите, который состоялся первой ночью. Герцогиня лишь пожала плечами, но Алан проявил живейший интерес, заставив Энтони припомнить каждое слово. Особенно его заинтересовал перстень.

– Герцог, не позволите ли взглянуть на ваше кольцо? – как всегда, невероятно вежливо попросил он.

– Я бы с радостью, – смущенно ответил Энтони, ибо расставаться с подарком королевы, даже на несколько минут, ему не хотелось, – но оно не снимается. Должно быть, у древних людей были более тонкие пальцы.

Мальчик протянул руку, попробовал пошевелить кольцо, затем взглянул на знак и присвистнул:

– Похоже, тут дело не в пальцах. Пойдемте со мной, милорд…

Меньше всего Бейсингем был готов к тому, чтобы оказаться в домовой церкви. Он уже собирался выказать недоумение, однако Алан попросил зажечь свечи, и это на некоторое время его отвлекло. Пока он возился с неудобно расположенными подсвечниками, мальчик снял крышку с большой чаши перед алтарем и подозвал Энтони. Чаша была полна воды, на дне желтел песок.

– Это вода и песок из источника Святой Сальвии, – сказал Алан. – Окуните туда руку и подержите немного…

Бейсингем сунул руку в чашу и отдернул, едва не вскрикнув – ее словно огнем обожгло. Мальчик взглянул на него и ободряюще улыбнулся:

– Потерпите, милорд. Это всего лишь вода…

То, что это вода, а не кислота, Энтони догадывался. На всякий случай он окунул в чашу левую руку и ничего не почувствовал. Все же ему ужасно не хотелось заниматься всякими поповскими глупостями. И кто бы мог ожидать подобного от Алана – такой разумный юноша. Бейсингем медлил, положив руку на край чаши, больше всего ему хотелось уйти, но это обидит юного герцога…

Мальчик солнечно улыбнулся:

– Милорд! Вы – и нерешительность? Да еще из-за такой мелочи…

Вспыхнув, Энтони сунул руку в чашу и, сцепив зубы, стал терпеть. Сначала жгло сильно, потом слабее, через минуту все прекратилось. Он вытащил руку из воды, которая и в самом деле была обычной водой.

– А теперь попробуйте снять перстень, милорд, – предложил Алан.

Кольцо легко соскользнуло с пальца. Мальчик попросил Бейсингема повернуться к свету и улыбнулся:

– Ну вот, глаза у вас снова чистые, – и позвонил три раза, вызывая мажордома.

Круглолицый невозмутимый Жерар появился почти мгновенно и застыл, всем своим видом выражая почтительное внимание. По мнению Энтони, он мог бы быть и постройнее, однако прислуга у Эстер вышколена, как нигде. В конце концов, главное для мажордома все-таки не изящество, а умение навести порядок в доме.

– Жерар, пошлите за мастером Грандье, – велел Алан. – Привезите его немедленно, дело спешное…

– Кто это – мастер Грандье? – поинтересовался Энтони, когда мажордом вышел.

– Это наш ювелир, – ответил мальчик. – Уж коль скоро вы обязаны носить этот перстень, попробуем его обезвредить. А пока пойдемте в библиотеку, я хочу вам кое-что показать.

По дороге Энтони успел осмыслить происшедшее.

– Алан, что вы там говорили про мои глаза?

– То же, что и у генерала Гровера, только намного сильнее. Это еще генерал Гален заметил, когда вас навещал, но причины понять не мог. А все оказалось проще просто. Заговоренное кольцо с изображением демона – это очень сильный артефакт. Если бы вы еще и присягу правильно принесли, то боюсь, мы бы вас здесь уже не увидели.

– А что такое с присягой? – не понял Энтони.

– Чуть-чуть попозже, герцог, – ответил Алан. – Я все вам расскажу, но сейчас не до этого.

В библиотеке он с усилием вытащил из шкафа большой, переплетенный в кожу и бронзу фолиант.

– Этой книге четыреста лет, – пояснил он. – Рукописный текст, пергамент… Впрочем, с тех пор мало что изменилось, так что ею вполне можно пользоваться. Давайте посмотрим, нет ли тут вашего перстня.

– Ну и хари! – невольно содрогнулся Бейсингем. – Что это за опус, Алан?

– Всего-навсего «Демонология» Деметриуса. Ее ценность в том, что это прижизненная книга, переписанная и выверенная им собственноручно. Отец признавал только подлинники – в позднейшие копии могли закрасться ошибки. Полная классификация и изображение демонов…

– Он что – портреты с них рисовал? – засмеялся Бейсингем.

– Конечно нет, – по-прежнему серьезно ответил мальчик. – Это изображения и имена, встречающиеся в книгах по магии и в обрядах. Герцог, нас ведь интересуют не сами демоны, а тайное общество, которое их призывает, не так ли? Давайте искать здесь быка с вашего перстня. Нам придется просмотреть всю эту книгу, так что мы не заметим, как дождемся ювелира…

Энтони не ответил. Он разогрел сургуч, оттиснул на нем печать и всматривался в нее.

– Мне кажется, я эту рогатую скотину уже где-то видел. Вспомнить бы только, где…

Они листали книгу, страницу за страницей – Энтони решил, что кошмарными снами он теперь обеспечен надолго, – пока, наконец, не нашли нужное изображение. Более того, рядом с ним оказался и тур, которого он видел на перстне Элизабет.

– Вот это да! – восхитился Алан. – Если бы сам не убедился, подумал бы, что сказки! Герцог, книге Деметриуса почти четыреста лет, но даже он пишет, что об этом культе последние полтысячи лет никто не слышал. Из каких заплесневевших погребов вылезли ваши приятели?

Энтони принялся внимательно рассматривать картинки. Да, и бык, и тур те же самые, а кроме них, здесь оказалось еще десятка два стилизованных зверей и птиц. Под ними – подписи не подписи, а что-то вроде сделанные странными значками. Несколько минут он изучал изображения, потом поднял на Алана непонимающие глаза:

– Что это за закорючки? И что вообще все это значит?

– Подписи – это имена демонов. Они написаны шифром того культа, которых их использовал, – Алан радовался, словно мальчишка, поймавший вместо щегла жар-птицу. – Имена нам не нужны, да и произносить их не полезно. Но какая древность и какая экзотика! Милорд, может быть, вам неизвестно, но имеющие на своем гербе животных невольно следуют древнейшему культу духа-покровителя рода. Пять тысяч лет назад сказали бы, что лорду Бейсингему покровительствует Великий Бык – дух, который дает мужчинам рода силу, настойчивость и упрямство… ну, и так далее…

Энтони слегка смутился, вспомнив все, что говорили про «оверхиллских быков».

– Знаете, Алан, что-то в этом есть…

– Древние тоже так думали, и почитали своих духов-покровителей, как богов. Например, вы не имели бы права убить быка, под страхом жестокой смерти. Потом из этих примитивных верований вырос добрый десяток языческих культов. Тот, о котором мы говорим, был распространен в Балиа и предгорьях Аккад, там, где сейчас расположен Мойзельберг, и…

– Вспомнил! – закричал Энтони, от возбуждения перебив Алана. – Вспомнил, где я видел этих зверей! В Аркенайне! И быка, и тура, и других… Там были изображения всех герцогских гербов Трогартейна! Кроме вашего…

– Нашего и не могло быть. В те времена дома Баррио еще не существовало. Ай да братья! Надо же, какими они делами занимались! И ведь ни один не признался, ни один!

– Погодите, Алан! А что, следователи Священного Трибунала не были в Аркенайне?

– Были. Но книга Деметриуса-то написана два века спустя. А без нее и не догадаешься, что это изображения демонов. Любой посторонний человек примет их за рыцарские гербы. Надо же, как интересно. Спасибо вам, милорд, ваши наблюдения бесценны!

– Может быть, объясните мне, наконец, во что я впутался?

– Не сегодня, милорд. Сейчас я к этому не готов. Мне надо подумать, кое-что посмотреть… В следующий раз, когда вы меня навестите, думаю, я уже буду что-то знать… Но в каком новом свете предстает мейерский орден, если бы вы только знали!

Восторги Алана прервал появившийся на пороге Жерар.

– Ваша светлость, мастер Грандье в доме…

Ну и расторопен! Нет, определенно, он мог бы быть вдвое толще, и все равно Бейсингем взял бы его на службу с двойным жалованьем…

– Пойдемте обезвреживать ваше колечко. – Алан легко поднялся с места и, предупреждая Энтони, взял со стола перстень.

Они вернулись в церковь. Там их уже ждал невысокий худощавый человек с черным саквояжем.

– Работа простая, – сказал ему Алан, протягивая перстень. – Надо вынуть камень из оправы, а потом вставить его обратно так, чтобы ничего не было заметно. Перстень очень старый, еще времен Древней Империи. Справитесь?

– То, что прежние ювелиры были лучше нынешних – это болтовня, ваша светлость, – легонько хохотнул мастер. – Сделаем так, что никакой крот не подкопается.

Он взял перстень, разложил на маленьком столике крохотные инструменты и принялся за работу.

– Ну вот и все, – сказал он несколько минут спустя, взяв двумя пальцами вынутый из оправы камень. – Только колечко-то никакое не древнее, обманули вас, ваша светлость. Сделано оно недавно и состарено…

– Что?! – с внезапной горячностью воскликнул Алан. – Этого еще не хватало! Чего недоставало у нас в Трогартейне, так это мага-ювелира! Чья работа, можете сказать?

– Не знаю… – пожал плечами мастер Грандье. – Оправа простая, ее кто угодно мог сделать. А камень вырезан хорошо, таких мастеров у нас, пожалуй, и нет.

– Если что узнаете, – уже спокойней сказал Алан, – в долгу не останусь. Теперь слушайте меня: надо положить под оправу несколько песчинок из чаши, каплю воды, и соединить все обратно, чтобы ничего не было заметно.

– Это не работа, ваша светлость, – усмехнулся мастер, – а так, забава. Раз, два… – он подошел к чаше, потом повозился с инструментами, – …и готово!

В руках у него был перстень, точно такой же, как и прежде.

– Наденьте, герцог, – предложил Алан, – и снимите. Ну, как?

– Все в порядке, – сказал Энтони. – Снимается легко…

– …Теперь вам будет во дворце труднее, – говорил ему Алан полчаса спустя, когда они уже сидели за обедом. – Намного труднее. Если бы эта штука вас только веселила, может быть, ее можно было бы и оставить. Но кто знает, как она еще работает? Поэтому лучше не рисковать. Я полагаю, смысл этого перстня – склонить вас на их сторону. Если вы будете вести себя умно, то сумеете их запутать. О том, что произошло на самом деле, они в любом случае не догадаются. От вас ничего подобного никто не ждет, от матушки тоже… Ну, а меня вообще в расчет не берут…

– И зря… – засмеялся Бейсингем.

– Я тоже думаю, что зря, – улыбнулся мальчик. – Но откуда же им знать, что герцог Баррио успел передать свое дело. Мне ведь было всего семь лет, когда он умер, а матушка не могла дать мне знания. Зато она привила желание их получить…

– А что, герцог Баррио…

– Герцог Баррио был тайным советником Священного Трибунала, – ответила вместо сына Эстер. – Пока он был жив, секты сидели тихо, как мыши. Он знал про них все. А теперь он умер, вот и появляются всякие там королевы Элизабет и ученые епископы Мартины…

– Погодите, а епископ-то при чем? – воскликнул Энтони.

– Неужели вы не поняли? – удивился Алан. – Это же так просто. Кстати, вы мне не напомнили, а я ведь обещал рассказать про присягу. Я все понял сразу же, едва вы рассказали, как обозлилась королева, когда вы не стали повторять тот текст, который читал полковник. Ну подумайте сами, герцог: офицер клянется служить королеве и только королеве, целует перстень с изображением демона и получает от нее знак службы, наверняка непростой, как и ваш перстенек. Больше ничего и не надо… Думаю, кстати, что и ваш маршальский жезл тоже непрост. Вы его часто в руки берете?

– Совсем не беру, – фыркнул Энтони. – Я, знаете ли, не привык получать чины из рук любовницы, и давали их мне совсем за другое…

– И дальше не берите. Не надо…

Уже гораздо позже, когда Бейсингем попрощался с герцогиней, Алан, провожавший его до дверей, тихонько сказал:

– Я немного приукрасил наше положение, герцог. Не хотел говорить при матушке… Рано или поздно они, конечно, заметят, что перстень не действует. Но постарайтесь протянуть хотя бы несколько дней, чтобы они не связали это с посещением нашего дома. Иначе всем нам придется плохо…

Когда Энтони вошел во дворец, ему показалось, что он нырнул в темную воду глубокой реки. Все виделось как сквозь закопченное стекло, тяжелый воздух сдавливал грудь. Он не дошел, а дотащился до спальни и рухнул на постель, предоставив слугам раздевать себя. Заснул он мгновенно, но сон пришел такой… Прометавшись всю ночь между удушливым бодрствованием и кошмарами, утром Энтони посмотрел в зеркало и понял, что показываться кому бы то ни было ему сегодня не стоит.

Почти весь день он провалялся в постели, изображая слабость и утомление – особого лицедейства это не потребовало. Но все же, раньше или позже, надо было вставать, иначе появится лекарь, и все непременно выйдет наружу. А ведь Алан говорил, что нужно протянуть хотя бы несколько дней.

После полудня перед ним замаячила некая идея. Вскоре она обрела вид усатого капрала, раздававшего бойцам водку перед атакой – «для храбрости». Если это годится для солдат, то почему бы не сделать то же самое и генералу… тьфу, маршалу? А если не поможет – то, в конце концов, можно и напиться – в таком состоянии попробуй, разбери хоть что-нибудь…

В его покоях было только вино, но Энтони знал, где во дворце можно найти водку, не прибегая к помощи слуг, среди которых каждый второй – соглядатай, не считая каждого первого. Было как раз около четырех часов – время, когда в Трогартейне отдыхают все, от мастеровых до королей. Энтони оделся, тихонько выбрался из своих покоев и направился в самую глубину дворца, стараясь лишь не потерять направления, которое, впрочем, тут же потерял. Поняв, что в дворцовых переходах трезвому не разобраться, он вышел наружу: где бы ни находились комнаты нужного ему человека, их окна выходили в сад.

Энтони брел вдоль задней стены дворца, заглядывая в окна. Четырнадцатое принесло удачу: за низеньким столиком сидел и раскладывал пасьянс тот, кого он искал. Бейсингем поскреб пальцем стекло, человек поднял голову, обрадовался, помахал рукой, указывая куда-то за угол. Там оказалась дверь.

После смерти Леона Себастьян, брат погибшего короля, перебрался в дальнюю часть дворца, в те покои, которые они с братом занимали еще детьми, и жил там безвылазно, предаваясь тихому пьянству. Ему никто не препятствовал. После знаменитого появления в Совете Лордов его перестали приглашать на официальные церемонии, и вскоре о брате короля все забыли, словно его и не было.

Если Леон предпочитал вино и фрейлин, то Себастьян – водку и служанок. Это было как раз то, что нужно Энтони. А забытый принц отчаянно нуждался в собеседнике и собутыльнике.

– Водки хочется, – жаловался ему Бейсингем на исходе первой бутылки. – Водки, карт, мужского общества. Разве женщина может понять, что нужно мужчине? Она мне вино присылает… – он поморщился, – сладкое! Что я ей – кукла в кружевном платьице?

Себастьян рассмеялся. Про куклу ему понравилось, и он налил еще водки.

– Тебе моя родственница… наше величество… насчет баб не препятствует?

– Да вроде бы нет. – Энтони уставился в потолок, который уже слегка покачивался. – Раньше не препятствовала.

– Зовем?

– Попозже, – махнул рукой Энтони. – Сначала доиграем, потом баб… У меня времени много…

– А я думал, ты человек занятой…

– Нет… Это генералы занятые. А я маршал. А маршалов в Трогармарке нет, и что им делать, никто не знает… Так что я человек, которого нет… понимаешь?

По счастью, обратно он возвращался не через сад – а то мог бы и свалиться где-нибудь под кустом. Одна из приглашенных Себастьяном служаночек проводила его прямо до двери. Он пытался запомнить дорогу, но помнил только, как изо всех сил старался устоять на ногах. Так что на следующий день ему снова пришлось отправляться на улицу.

На третий день Энтони на водку уже смотреть не мог. Однако он заметил и кое-что еще. Себастьян был хоть и пьяница, но далеко не глуп, судил обо всем точно и метко, в каком бы состоянии ни находился. Вечером обоим вдруг пришла мысль пойти прогуляться. Они выбрались в сад и побрели, пошатываясь, среди мокрых кустов. Энтони, как несколько более трезвый, держал факел. Однако о войне Бейсингемы думали всегда. И он решил попытаться поговорить на интересующую его тему: что за люди захватили власть во дворце. Себастьян остановился, ухватившись за ветку дерева.

– А ты не боишься? – пьяно качнувшись, спросил он Энтони.

– Боюсь, – кивнул тот. – А что поделаешь?

– А ты будь умным… Ты думаешь, я почему пью? Пока пью, я им не опасен. Эту заразу можжевеловую я терпеть не могу… с детства… Леон вот не пил… и его кабан забодал. А ты пей… Тогда она тебя тоже тут поселит… и будем оба живы…

– Послушай, – решился Энтони. – А что ей от меня нужно – ты не знаешь?

– А сам не догадываешься? – заржал Себастьян.

– Нет, ну кроме этого самого… мало, что ли, этого добра вокруг? Вон, Гален готов хоть сейчас, счастлив будет по уши… Да она меня и не зовет…

– Не… не знаю… – покачал головой Себастьян. – Да и она, может, не знает. Не она здесь главная…

– А кто? – понизив голос, спросил Энтони, оглядываясь на мокрые кусты.

– Не знаю… – зашептал ему прямо в ухо Себастьян, – но Бетти здесь так… на побегушках… Даже девка эта, Сана, сестренка ее… Я как-то шел по дворцу, слышу – бабы ссорятся. Ну, подошел, заглянул тихонечко… Смотрю – Бетти стоит, вся белая, а Санка ее ругает. И какими словами поливает, ты бы слышал… А ты говоришь – главная!

«Кто она и кто я…» – вспомнил Энтони. Да, снова все упирается в Александру Монтазьен, неприступную зеленоглазую умницу, которая видит все на двадцать шагов вперед, тогда как он, Бейсингем, от силы на два…

…Поздно вечером, когда он кое-как добрел домой, появилась Элизабет. Энтони не надо было лицедействовать: он совершенно добросовестно попытался подняться с кровати, рухнул обратно и лишь пьяно помахал рукой своей венценосной покровительнице. Та взглянула, повернулась и молча ушла.

Вернулась королева утром, когда Бейсингем мучительно размышлял, выдержит ли еще один день в обществе Себастьяна, или надо прекращать. После столь глубокого погружения в пучину древнейшего порока он еще дня три будет в таком виде, что никто ничему не удивится, а там и время пройдет…

Элизабет подошла к постели, и Энтони замер, как мышь, в норку которой тянется кошачья лапа. В глазах королевы был все тот же злой ледяной холод, что и тогда, на троне.

– Тони, – с тихой яростью сказала она, – мне хватает пьяниц во дворце и без тебя.

– Ну зачем ты так… – Слова не шли с языка, и даже сам он не мог разобрать, от страха или с похмелья. – Гулял по саду заглянул в окно, гляжу – Себастьян. Зашел к нему, а ты же его знаешь…

– Знаю, и очень хорошо! – холодно проговорила королева. – Поэтому я сегодня же удалю Себастьяна, чтобы ты мог гулять по саду без роковых последствий.

Еще не легче. Быть причиной неприятностей для несчастного пьяницы Бейсингем не хотел.

– Не надо, Ваше Величество, – умоляюще проговорил он, приподнимаясь. – Я вам солгал. Он не виноват. Это мне захотелось выпить. Надоело вино…

– Сегодня ты и вина не получишь, – Элизабет вызвала лакея и приказала: – Уберите все вино из покоев лорда Бейсингема.

– Пощадите, Ваше Величество, – взмолился Энтони совершенно искренне. – Оставьте хотя бы бутылку! Я же не доживу до завтрашнего утра.

– Доживешь! – презрительно бросила королева. – И запомнишь. Ты, кажется, любишь глядеться в зеркало? Иди, посмотри на себя, маршал Трогармарка, самый красивый мужчина столицы…

– Да ладно… Я знаю, что ничего хорошего…

– Нет, посмотри! – Элизабет за руку подтащила его к зеркалу.

«Да, пожалуй, я несколько переусердствовал… – размышлял Энтони, глядя на свою бледную, опухшую физиономию, увенчанную прической в стиле вороньего гнезда. – Спасибо венценосной, еще один день я бы уж точно не выдержал…»

– Ну как? Хорош? – нетерпеливо спросила Элизабет.

– Отвратителен! – с чувством проговорил Энтони. – Благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вытащили меня из этой смрадной ямы. Вам нет нужды удалять Себастьяна, я к нему больше ни ногой, клянусь! Прикажите оставить хотя бы бутылку вина…

– Маршал! – снова обдав его холодом, проговорила Элизабет. – Вы уронили себя. Подобный проступок требует наказания. Так что вина вы не получите. И имейте в виду, на случай, если захотите утолить жажду в каком-нибудь трактире: маршал Трогармарка не может шляться по кабакам и оставаться маршалом. Ему вообще не следует показываться где бы то ни было в таком виде…

Окатив его этой тирадой, Элизабет повернулась и, не глядя на Энтони, вышла.

…Как бы то ни было, еще один день он выиграл.

…Решение пришло внезапно. Когда Энтони среди ночи, попытавшись утолить неутолимую жажду очередным стаканом воды, метался на измятой постели, откуда-то из глубины памяти вдруг выплыло: «И следи, чтобы он не носил чужих знаков».

Вот что может помочь! Он мало знал о своих новых хозяевах, но одно несомненно: солнце для них своим быть не могло. А кто может запретить ему носить солнце?

Следующая порция мыслей была уже более трезвой. Нательного знака не увидит даже Бетти, а ведь ему нужно предъявить причину того, почему перстень не действует, на всеобщее обозрение. Он полежал еще немного и хлопнул себя по лбу с такой силой, что на мгновение даже стало легче. Ну и дурак! У него же есть орден!

Забыв про головную боль, Энтони кинулся в будуар, где в углу, на особом столике, лежали маршальский жезл и орденская цепь, торопливо зажег свечу и…

Смутные опасения оправдались: солнце на цепи отсутствовало. Там висели только восемь королевских наград, расположенные так, словно девятой никогда и не бывало. Ну еще бы… Они же не дураки! Он прошел в кабинет, заглянул в шкафчик – сам орден находился на месте. Но ведь его носить не будешь – с какой стати? А знака нет…

Едва дождавшись утра, он отправился в город, к своему ювелиру. Увидев на пороге лавки лорда Бейсингема собственной персоной, мастер Элиот на несколько мгновений превратился в каменную статую, но тут же засуетился, забегал по лавке, вытащил откуда-то обитое бархатом кресло, закричал, чтобы принесли вина. Подождав, пока иссякнет поток заботы, Энтони в двух словах изложил, что ему надо.

– Знак мне нужен как можно быстрее. Заплачу втрое, – закончил он.

Мастер Элиот побелел, как занавеска, и вдруг рухнул на колени:

– Пощадите, ваша светлость! – почти без голоса прошептал он.

Теперь в каменную статую превратился уже Энтони. Изготовить орденский знак было самой пустяковой работой. Сколько раз он по рассеянности терял эти побрякушки, и ювелир за день-другой делал ему новые.

– Знак Солнца подделывать! Пощадите, не заставляйте, у меня дети маленькие, – умолял ювелир.

– Замолчи! – рявкнул Энтони. – Хватит трястись. Почему «подделывать»?! Сколько ты мне этих знаков сделал? Или ты не веришь, что у меня есть этот орден!? – угрожающе спросил он.

– Как я могу не верить, ваша светлость! Но ведь у церковников все знаки клейменые. Не дай Бог, увидит кто, что у вас знак без клейма, так ведь не только меня, и вас тоже в Священный Трибунал потянут! Вам что, мало досталось? – он осекся и замолчал, поняв, что наговорил лишнего.

Но Энтони было не до того, он даже не заметил фамильярности мастера.

– Что же мне делать? – растерянно спросил он.

– Подать прошение епископу, чтобы сделали в церковной мастерской, как положено. Да что вы так расстроились-то, ваша светлость? У вас их вон сколько, орденов! Никто и не заметит…

Молча отстранив ювелира, Энтони вышел на площадь. Прошение епископу… да еще этому епископу… да пока его рассмотрят… да пока сделают знак… как раз к маю все и поспеет. А к маю ему уже ничего не будет нужно…

Но это если идти официальным путем. А если иначе? Он принялся вспоминать, нет ли у него или у его друзей хороших знакомств в церковных кругах, никого не вспомнил и окончательно расстроился. Да, конечно, если таковые и были, то кто же в их обществе станет этим хвастаться?

Энтони брел, сам не зная куда, пока не вышел на край каменного города. Перед ним простиралось черное поле, покрытое развалинами сгоревших домов, а за ними в небо поднимались купола монастыря. Он вспомнил настоятеля и грустно усмехнулся: лучше бы вместо вечного поминовения составил ему маленькую протекцию. А впрочем, почему бы и не попробовать? Максимилиан неплохо относится к нему, и ведь это он настоял, чтобы ему дали орден – может, он чем-нибудь, да поможет? В любом случае хуже не будет…

К настоятелю его провели сразу. Тот, вопреки ожиданиям, сидел не в келье, а в кабинете, за огромным письменным столом, по стенам – шкафы с книгами, вокруг – несколько монахов с какими-то бумагами. Легким кивком отпустив собравшихся, Максимилиан встал и пригласил Энтони за небольшой столик в углу, налил вина.

– Я слушаю вас, Дамиан, – без предисловий сказал он. – Надеюсь, вы позволите называть вас настоящим именем?

– Как угодно, святой отец… Я к вам с просьбой… Выслушав Бейсингема, монах немного помолчал, подумал.

– Почему вы не хотите пойти обычным путем? – спросил он.

– Это очень долго… – ответил Энтони. – Слишком долго…

– А как скоро вам нужен знак?

– Я надеялся заказать его сегодня и получить, как только он будет готов, то есть завтра или послезавтра….

Монах снова помолчал.

– Он очень вам нужен?

– Очень! – тихо ответил Энтони. – Я ничего не могу вам рассказать, святой отец. Поверьте, не могу… Но это… – он замялся, подыскивая слова…

– …вопрос жизни и смерти? – продолжил настоятель.

– Не знаю… – опустил глаза Бейсингем. Врать ему не хотелось. – Может быть, и так. А может, нет…

– Подождите немножко… – сказал Максимилиан и вышел.

Вернулся он через несколько минут, держа в руке маленький футляр.

– Возьмите, – монах положил бархатную коробочку на столик перед Бейсингемом.

Энтони открыл футляр – внутри был знак ордена Солнца.

– Но… откуда у вас… святой отец?!

– Это мой собственный знак. А что вас удивляет? У меня тоже есть орден Солнца. Монахи орденских знаков не носят, так что он мне не нужен. А если понадобится, я легко достану себе новый. Берите, Дамиан.

Энтони взял было коробочку, потом передумал, снял цепь и сразу повесил на нее маленькую золотую двенадцатилучевую звезду с вделанными в острия лучей крохотными рубинами и бриллиантами, поместив ее внизу, рядом с маршальским знаком. Затем, взглянув на кипу бумаг на столе, поднялся и поклонился.

– Благодарю вас, святой отец. Вы не представляете, как вы меня выручили.

Настоятель тоже встал, поднял было руку благословить, но передумал и лишь сказал:

– Не знаю, чем вы заняты, Дамиан, но, судя по тому, что вам понадобилось солнце… Если будет нужда, вы всегда можете прийти сюда, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Да хранит вас Бог, сын мой…

Энтони открыл было рот, но смолчал.

– …даже если вы в Него и не верите! – закончил настоятель.

Энтони сам от себя не ожидал такой звериной хитрости. Он приказал перенести маленький резной столик, на котором держал орденскую цепь и жезл, к себе в спальную комнату и поставить так, чтобы, чуть приподняв голову от подушки, можно было его увидеть. На тот же столик он выкладывал приготовленные на утро драгоценности. Кроме своих фамильных, он нашел в гардеробной несколько новых роскошных уборов и предпочитал их – подарки королевы, при этом тщательно следя за своим самочувствием. Но заговоренным, похоже, был только подаренный ею перстень.

Такое поведение должно было изображать павлина, сгорающего от тщеславия, или до смерти перепуганное существо, непрестанно кланяющееся повелительнице – пусть кто как хочет, так и понимает. А Бейсингему важно было только одно – сохранить солнце. Поэтому он надевал цепь, едва проснувшись, и снимал ее лишь поздно вечером, да и ночью спал чутко, вздрагивая при каждом шорохе, как зверь детеныша, оберегая свой драгоценный знак…

Алан недооценил предстоящее Бейсингему испытание: ему приходилось не просто «труднее» – он уже был на пределе сил. Энтони пытался бороться со страхом и тяжестью, днем это кое-как удавалось, однако ночью кошмары выматывали его вчистую. По счастью, эликсир из синей бутылки продолжал действовать, и как бы тяжело ни приходилось Энтони, как бы скверно он себя ни чувствовал, выглядел он превосходно.

Элизабет, увидев его в тот день с полным набором орденских знаков, аж в лице переменилась, но ничего не сказала. Да и что тут скажешь? Естественно, военный ревниво относится к своим орденам, сколько бы их ни было. Вон, у Галена их девятнадцать, а спроси о каждом, за что генерал его получил, рассказа хватит на целый вечер. Гален не упускал случая покрасоваться своей двухрядной цепью, особенно если в том же помещении находился Энтони, посматривал на него насмешливо и победно. Бейсингем удивлялся его виртуозному лицедейству и иной раз начинал подумывать – а лицедейство ли это? Может быть, и ему подсунули что-то заговоренное? А может статься, здесь и другая причина? Время от времени Бейсингему доносили, что цыган не больно-то высоко его ставит и говорит за глаза всякое…

– Может быть, может быть… – сказал он как-то лорду Оулишу прозрачно намекнувшему, что не следовало бы маршалу брать такого человека под свое покровительство. – Однако, как бы он ни бил себя в грудь, стоит мне только захотеть, и завтра его здесь не будет. Но… – Энтони покачал пальцем перед лицом, повторив любимый жест Оулиша, – я пока не хочу. Он меня забавляет. И Ее Величество, кажется, тоже…

Конечно, если бы Элизабет того не хотела, вряд ли Бейсингему удалось бы оставить Теодора при дворе. Но цыган, похоже, и вправду забавлял королеву. Та по-прежнему была с ним любезна и лукава, не приближала, но и не отпускала. Теодор старательно изображал всепоглощающую страсть, рассыпал ослепительные улыбки – но иной раз, стоя в отдалении, смотрел на королеву совсем по-иному, молча и серьезно, и его серьезный взгляд очень не нравился Энтони. Однако говорить на эту тему цыган отказывался наотрез.

– Не бойся за меня, Тони! Я не мальчишка и не дурак, и знаю, что делаю, – каждый раз огрызался он.

Но, как Гален ни старался, ему тоже ничего не удавалось узнать. Двор как двор, жизнь как жизнь.

Оставалась лишь одна ниточка, за которую можно было потянуть – Александра Монтазьен, Сана, странная девушка, что позволяла себе кричать на королеву – а высокомерная Элизабет безропотно ее выслушивала…

Наконец, Энтони, обсудив все с Эстер, решил пойти в лобовую атаку. На одном из вечеров, заметив, что Сана подошла к столу с вином и нетерпеливо оглянулась, он поспешно шагнул к ней, успел раньше всех наполнить стакан и поднес его из своих рук. На безмолвном языке дворцового флирта это означало, что он просит о приватном разговоре.

– Тогда налейте и себе, – ответила девушка.

Энтони отнес оба стакана на крохотный столик у окна, они с Саной уселись в маленькие неудобные креслица – на виду у всего зала, однако ни один человек не осмелился бы приблизиться к ним сейчас. Даже Элизабет только косо взглянула, чуть помрачнела и продолжила разговор с гвардейским полковником.

– Я слушаю вас, герцог, – наклонила голову Сана Монтазьен.

– Леди Александра, – смиренно начал Энтони. – Мы плохо расстались в прошлый раз. Вы помогли мне, я вам очень благодарен, но, кажется, вас обидел. Вот только не пойму, чем именно…

– Не понимаете? – Зеленые глаза на мгновение вспыхнули. – Вы приняли меня за одну из куриц, которые обожают, когда им томно улыбаются и целуют ручки. Не терплю всех этих ужимок…

– Простите, если так, – склонил голову Энтони. – Я не хотел… Просто… куриц, как вы сказали, больше. И когда я вижу женщину, я веду себя определенным образом. Можете презирать меня за это, но я даже и не думал, что вам такое обхождение неприятно…

Сам не зная почему, он волновался, запинался – но это было к лучшему, иначе последующие, главные слова, которые они с Эстер так тщательно подбирали и которые он должен был произнести, как свои, выглядели бы заученной речью.

– Ладно, довольно! – оборвала его Сана. – Насколько я понимаю, вы не просто так полезли ко мне с извинениями. Вам что-то от меня нужно?

– Вы правы. – Бейсингем опустил глаза. По плану, сейчас он должен был произнести свой монолог, глядя прямо в глаза Сане, но это оказалось не так-то просто, слишком уж они были насмешливыми и проницательными, эти глаза, и он начал, нервно комкая в руках край скатерти: – Леди Александра… вы спросили – почему я не уехал. Дело в том, что… да, я жил хорошо, весело, но это была лишь видимость. Жизнь моя бессмысленна. Она как раскрашенный листок бумаги, а под ним – пустота. А там, в Тейне… Там было чудовищно, непереносимо, но эти страшные люди… за ними стояла сила – настоящая, которой нет у меня. И я надеялся, что если сделаю то, чего от меня хотят, я тоже прикоснусь к этой силе, и жизнь моя обретет смысл. Поэтому я пришел сюда, я здесь уже больше месяца – и ничего! Если я был нужен для того, чтобы стать куклой королевы – то лучше и вправду уехать…

– Уехать? – вдруг коротко засмеялась Сана. – Не обольщайтесь, милорд! Кто вам позволит?

– А кто меня задержит?! – вспыхнул Бейсингем.

– Те, кому положено, – равнодушно пожала она плечами. – Найдут и вернут. Несмотря ни на что, я неплохо отношусь к вам, герцог, поэтому хочу предупредить: даже не пытайтесь бежать. Вот эта штучка на вашей руке, – она слегка коснулась перстня, – ее обладателя можно найти, в какую бы щель он ни забился.

«Ага! Учту!» – подумал Энтони, опустив глаза, чтобы не выдать себя.

– Судя по тому, что вы не пытаетесь ее снять, вы уже пробовали? – спросила Александра.

Бейсингем молча кивнул.

– Где бы вы ни укрылись, вас найдут и вернут во дворец. И тогда в дверях ваших покоев появятся ключи – с наружной стороны, и в ваших комнатах будут всегда находиться люди, которые вам не слишком приятны. Так что не делайте глупостей. Ну что же, милорд? Я жду продолжения монолога об исканиях измученной души…

Энтони лишь рукой махнул и залпом допил вино.

– Похоже, я влип! – невесело сказал он.

– Именно так! – согласилась Сана.

– Но коль скоро так получилось… Леди Александра, объясните мне, во что именно я влип. Чего от меня хотят? Может быть, меня и стеречь не надо, может быть, мне все это понравится? Вдруг я именно в этом найду для себя смысл жизни?

– В самом деле? – снова усмехнулась Сана. – И пожмете руку тем, кто пытал вас?

– А почему нет? Если это было недоразумением… если мы больше не враги… если мы будем вместе – да! Я ведь благодарен врачу, который меня лечит, какую бы боль он ни причинял. Буду считать капитана Далардье доктором…

– Далардье – мразь! – презрительно поморщилась Сана. – Я не войду в комнату, где он побывал, пока ее не проветрят. Ну, а тем, кто приказывал Далардье, вы тоже пожмете руку, милорд? Тем, кто наблюдал за допросами, обсуждал с ним ваше состояние и способы пыток?

– Вашему отцу? Отчего же нет?

Энтони поднял голову, взглянул в глаза Сане, а отвернуться уже не смог – чуть сощуренные зеленые глаза не отпускали, просвечивали насквозь.

– Отцу? А кто вам сказал, что приказывал мой отец?

– Так кто?! – твердо воскликнул Энтони. – Скажите!

– Я! Далардье выполнял мои приказы! Давайте вашу руку, герцог!

Вот уж точно, всего не предусмотришь. Энтони вздрогнул от неожиданности, уронил стакан, осколки брызнули в разные стороны…

– Ну что ж вы? Где же ваша любовь к докторам? Где стремление к силе? Да уберите вы руку, у вас пальцы дрожат!

Бейсингем молчал, опустив голову.

– Ладно, я пошутила, – сарказм в голосе Саны снизился до градуса мягкой иронии. – Вам не надо знать, кто это был. В последний раз спрашиваю, герцог! И перестаньте врать! Чего вы хотите?

Энтони поднял на нее растерянные, несчастные глаза.

– Леди Александра, – тихо попросил он, – помогите мне понять, во что я впутался. Я не могу больше так жить.

– Почему вы спрашиваете меня? Спросите Элизабет! – уже мягче сказала Сана.

– К ней не подступишься. Да и потом: кто она – и кто вы…

– Что?!

– Это ваши слова. Вы их сказали тогда, в прошлый раз. А один человек во дворце слышал, как вы кричали на Элизабет, словно на служанку, а она молча выслушивала…

– Надеюсь, тот человек не болтает об этом на каждом углу? А то все же придется убрать его отсюда… – поморщилась Сана.

– Нет, он сказал только мне. Но все же, леди Александра, кто вы, и кто – Элизабет?

– Я – дочь герцога Монтазьена, – со смешком ответила она. – А Бетти – королева.

– Не понял… – удивился Энтони.

– Корону можно надеть на кого угодно, хоть на свинью, – снова засмеялась Сана. – А кровь не купишь. Мы с вами равны по крови – Бетти этого не понять, у нее и чувств-то таких нет.

– Так могу я надеяться на вашу помощь?

– Можете! – Сана Монтазьен поднялась с места, оправила платье. – В конце концов, вы все равно должны узнать это, милорд. Так почему бы и не от меня?

Через два дня, вечером, Сана появилась в его покоях. Налила вина, добавила что-то из небольшого пузырька, который принесла с собой.

– Что это? – спросил Энтони.

– Снотворное. Вам надо выспаться, иначе вы не выдержите нашей завтрашней прогулки.

Энтони кинул быстрый взгляд на стакан и непроизвольно коснулся цепи…

– Да не бойтесь вы за свои побрякушки! – нетерпеливо сказала Сана. – Этой ночью сюда никто не войдет. Или, если хотите, я могу забрать их с собой. Когда проснетесь, получите свое драгоценное солнце нетронутым и неоскверненным. Пейте, герцог, если хотите, чтобы я выполнила вашу просьбу.

Пришлось подчиниться. Энтони выпил, лег в постель и сразу же провалился в темную пустоту.

Мгновение спустя он открыл глаза. В комнате стояли сумерки. Над ним склонился лакей и бережно тряс за плечо.

– Милорд, проснитесь! Леди Александра просила передать, что вы должны быть готовы к восьми часам вечера. Вода согрета, цирюльник ждет, ужин будет через час…

– Ужин? Сколько же я спал?

– Сейчас шесть часов вечера, милорд…

Энтони повел плечами, потянулся – чувствовал он себя немного скованно, ну да это после ванны пройдет, а так был на редкость свежим и отдохнувшим. Ай да средство! Надо бы иной раз просить его у Саны…

…Когда часы пробили восемь, вошла Александра Монтазьен – минута в минуту. Усмехнулась, небрежно кинула на стол его орденскую цепь – все знаки были на месте.

– Можете больше не опасаться, милорд. Я говорила с отцом, он обещал, что вашим игрушкам ничто не грозит, даже если вы будете таскать с собой мощи Святого Ульриха… В конце концов, это умные люди понимают, что всякие там символы – ничто, а в вас особого ума еще никто не заподозрил…

Энтони передернул плечами, но смолчал. Они вышли из дворца и пошли по темным улицам к городской стене: два факельщика впереди, несколько смутных теней – сзади.

– Не обращайте внимания, герцог. Это наши сторожа… – Сана взяла его под руку. – Итак, вы хотите знать, куда вы попали. Но сначала ответьте на один вопрос. Вы ведь безбожник, милорд, не так ли? Зачем вам солнце?

– Не хочу, чтобы трогали мои ордена, – нахмурился Бейсингем. – Мне этот орден не любовница подарила. В отличие от маршальского жезла, кстати – вот если он пропадет, нисколько не расстроюсь…

– А я уж думала – не обратился ли лорд Бейсингем к Создателю…

– Вы имеете что-то против?

– Это было бы некстати…

– У нас нейтралитет: он сам по себе, я сам по себе. Сана отпустила его руку, чтобы перебраться через особо неудобную лужу, потом взяла снова, помолчала и вдруг спросила:

– Есть ли у вас мечты, герцог?

– Ну и вопрос, леди… Мечты… Когда я целый день в седле, то с утра мечтаю о дворцовом бале, днем – о какой-нибудь красотке, а к вечеру – об ужине и постели. А в Трогартейне или в лагерях мечтать некогда, и так есть, чем заняться…

– И ничего такого, что вы хотели бы иметь?

– Пока на трон не взошла наша ослепительная Элизабет, я имел все, что хотел. А то, чего я хочу сейчас, вы мне все равно не дадите…

– Например…

– Например, удовольствие отдать сию очаровательную даму отряду пограничных стражников…

Александра остановилась и расхохоталась. Она смеялась долго, и в пляшущем свете факелов казалось то прекрасной, то отталкивающей, но все равно ведьмой.

– Я же говорила… я говорила… что с вами нельзя силой… а Бетти заупрямилась, мол, она лучше вас знает…

– Что с нее взять, – махнул рукой Энтони. – Кто она – и кто мы?

– Таким, милорд, вы мне нравитесь куда больше…

– Это благодаря вашему снотворному, леди Александра. Я наконец-то смог выспаться. Если бы вы знали, какие кошмары снятся на королевских пуховиках!

– Его нельзя применять часто, но раз в неделю, обещаю, я буду давать вам возможность отдохнуть. Это называется: дали дуракам волю. Не представляю, как вообще можно спать в этом дворце – там из каждой щели лезет магия…

– Что?! – остановился Энтони.

– Вы и в магию не верите?

– Верю, конечно… Наука о невидимых соответствиях слов и мира… так?

– Именно так. Но о магии мы еще поговорим. А пока что о том, куда вы попали. Вы счастливый человек, Бейсингем, у вас есть все, чего вы только можете захотеть. Вы свободны, над вами никого нет – ни семьи, ни общества, ни церкви…

На этот счет у Энтони было иное мнение, но высказывать его он не стал. Однако Александра что-то почувствовала – по тому, как напряглась рука, на которую она опиралась.

– Я знаю, о чем вы подумали. Но то, что происходит с вами сейчас – лишь кратковременный эпизод, не более того. И взнуздать вас оказалось потруднее, чем объездить целый табун лошадей – именно потому, что вы свободны. А теперь представьте себе какого-нибудь несчастного, который с детства скован правилами: того нельзя, другого нельзя, десять заповедей, сто восемнадцать правил этикета, – а если ему хочется чего-то неположенного? Хочется, а самому нарушить запрет страшно? И вот он живет, носом в землю, предается несбыточным мечтам, от безысходности отыгрывается на семье, соседях, на бессловесных тварях… И тут в его жизни появляемся мы…

Сана замолчала, взглянула вверх, свет факела отразился на похорошевшем лице.

– …Мы, церковь воплощенной мечты. Там, где нет ни запретов, ни заповедей, где возможно все. Бог – это вечные запреты, а Хозяин – это свобода…

– Вы что – верите в него? – Энтони потрясенно уставился на спутницу.

– Разве мы говорим обо мне, милорд? Мы говорим о несчастных, тупых, ограниченных людишках, которым осточертели церковные запреты. И мы даем им Хозяина и говорим, что церковники врут, исход борьбы Света и Тьмы далеко не предрешен, и есть другая церковь, которая даст им свободу делать все, что они хотят.

– А если он мечтает младенцев резать? – вырвалось у Бейсингема.

– Один дурак сказал, а вы повторяете! – поморщилась Сана. – Кому и зачем нужны младенцы? Это придумали монахи, записали в свои книги, и теперь, когда несколько дураков и дур хотят служить Хозяину, они режут детишек и быстро успокаиваются на костре. Мы не мешаем исполнению закона, даже если это наши люди, и не поощряем таких забав. Впрочем, большинство находит у нас удовлетворение и без всяких младенцев. А чтобы помочь самым жестоким, мы стараемся дать им работу. Кстати, одного из подобных субъектов вы знаете – это Далардье, для него первейшее удовольствие – издеваться над беззащитным живым существом. Но согласитесь, герцог, любому обществу нужны следователи и палачи. Однако таких немного. Большинство – иного сорта, их фантазия не идет дальше очень простых вещей. Да, к сожалению, когда мы стали осуществлять то, что записано в нашей книге, это оказалось далеко не так прекрасно, как нам бы хотелось. Однако и от навоза есть польза, ибо он удобряет землю, на которой растут цветы. Мы пришли, милорд. Это самый низший круг нашей церкви, круг для быдла, как простого, так и высокородного… Идемте!

Энтони вошел вслед за Саной в низкую дверь, спустился по узкой лестнице в подземелье. По виду, это был подвал купеческого дома – высокий, сводчатый, большой. По стенам горели два десятка факелов, в середине примерно столько же людей в темных балахонах, тоже с факелами в руках, отплясывали какой-то нелепый танец. Энтони со все возрастающим недоумением следил за ними. Они плясали, что-то выкрикивали перед деревянной статуей, изображающей козла, махали факелами – удивительно, что ни один балахон не загорелся.

– Они этим занимаются уже около часа! – шепнула Сана. – Сейчас закончат, и начнется избавление от запретов.

И в самом деле, вскоре танцующие воткнули факелы на места и принялись танцевать уже без них, постепенно срывая с себя одежду. Наконец, оставшись в чем мать родила, они кинулись друг на друга: мужчины на женщин, мужчины на мужчин, а то и женщины на женщин… Воздух наполнился стонами и вскрикиваниями. Энтони затошнило от омерзения. В юности он бывал в полевых борделях, где вдесятером в одной палатке, но с тех пор успел отвыкнуть от подобных зрелищ.

– Давайте уйдем, – шепнул он. – Я уже насмотрелся, благодарю…

Они вышли наружу, и Бейсингем с минуту стоял неподвижно, подставляя лицо ночному ветру.

– Какая гадость! – наконец, процедил он. – И ради этого все…

– Ну уж и все! Это лишь низший круг. Кто виноват, что у многих людей мечты не поднимаются выше грязной лужи? Поиметь чужую женщину нельзя, а хочется, а бывает так, что можно женщину, а хочется мужчину… Но запретить им воплотить свою мечту было бы несправедливо, ведь так, милорд? Если не запрещено собакам и свиньям, то почему запрещено людям?

– Ну, и какие же еще мечты у ваших… – Энтони замолк, подыскивая слова.

– У этих – как правило, одни и те же. Иногда так, иной раз в изысканной обстановке, с цветами и музыкой, но суть одна. Сами себя они называют рыцарями первого круга и надеются перейти во второй, – Сана коротко рассмеялась. – Ну, а мы зовем их козликами. Но все же и тут есть свой смысл: они проделывают это с теми, кто и сам не прочь, а не хватают на улицах прохожих, да и семью меньше тиранят, и с соседями ссорятся меньше…

– И этой мерзости я должен служить, – Энтони передернуло.

– Терпение, герцог. Впрочем, если хотите, можем сразу перейти к цветам, но тогда ваше знание будет неполным…

Бейсингем вспомнил Алана и взял себя в руки.

– Ну уж нет, леди. Знать – так все. И где в расположении штаб, и куда по нужде ходят. Простите, что я так приземленно, но и вы меня не в атласную подушку носом сунули…

– Ну вот, в самую грязь мы уже окунулись. А теперь начнем постепенное восхождение. К сожалению, второй круг будет для вас еще более неприятен, но что поделать: эти рыцари – люди занятые, кто сегодня может, тот и показывается. У них желания… скажем так, несколько особенные.

Энтони давно потерял представление о том, куда они идут. Снова вошли в какой-то дом, потом по длинному сводчатому проходу вышли в темный двор. Затем дверь, коридор, еще коридор… и Энтони стал как вкопанный. Свет факела выхватил из темноты выложенную кирпичами арку Ужас, охвативший его, был сильнее этикета, сильнее разума…

– Нет, – выдохнул он. – Нет! Леди Александра, за что?!

– Ступайте за мной, – коротко приказала Сана. – Не бойтесь, вам ничто не грозит…

Они зашли за поворот и услышали крики. Энтони слишком хорошо знал, что они означают. Вопль, еще вопль, и еще, перемежаемые страдальческим подвыванием, потом умоляющий стон:

– Господин капитан… господин капитан… я все уже сказал, все… не надо больше… не надо, господин капитан! – и снова крик.

Энтони, пользуясь тем, что Сана и провожатые ушли на два шага вперед, на мгновение прижался лицом к стене коридора, сжал рукой цепь так, что острые края какого-то знака впились в ладонь, и торопливо догнал их.

Они подошли к небольшой смотровой щели в стене. Комната следователя была почти такая же, как у Далардье, лишь в углу – не жаровня, а камин. На столе – привязанный вниз лицом человек, спина, зад, бедра – в багровых отметинах. Возле стола палач с железным прутом в руке и офицер в форме капитана стражи. Вот он поднял голову, свет упал на лицо, и Бейсингем едва не вскрикнул от неожиданности. Это был Шимони.

– Я верю, что ты все сказал, – негромко засмеялся капитан. – Верю, верю… но у нас еще огонь горит, не пропадать же дровам…

Энтони отвернулся, но продолжал все слышать: снова вопль, потом нетерпеливый голос: «Дай сюда, неуч!» – и крик перешел в пронзительный визг, – Энтони никогда не думал, что человек может кричать так долго. В лицо ударил запах жареного мяса.

– Леди Александра, – прошептал он, чувствуя, что внутренности поднялись уже к самому горлу, – я вас оставлю…

– Вы что, герцог, никогда пленных не допрашивали? – иронично осведомилась Александра, когда Бейсингем догнал ее.

– Не испытывал желания, знаете ли. Их допрашивали другие…

– А к вам приводили уже разговорчивыми?

– Да, да, разговорчивыми! – сорвался Энтони. – Спасибо, что просветили, леди… Я без этих знаний просто жить не мог.

– Я привела вас сюда, – сухо сказала Александра, – чтобы вы поняли, как вам повезло, что вами занимался Далардье. Рядом с этой мразью он ягненок, милорд.

– Непременно при встрече пожму ему руку. С самой горячей благодарностью. Знаете, леди Александра, если я должен служить этим… Может быть, я и не смогу уехать, но уж покончить с собой точно сумею…

– Не спешите, милорд. Все эти уроды, которых Господь Бог в великом милосердии своем наплодил и пустил в мир – мы их собираем, как… как падаль в овраге, чтобы не воняла и не заражала город… Если бы он не занимался этим, то выжигал бы глаза детям какого-нибудь купца, чтобы родители сказали, где они держат деньги, или устроил бы застенок у себя в имении. А так он, по крайней мере, пытает разбойников. Это был разбойник и убийца, милорд, и не такой, как вы, а настоящий!

– И все же я жалею, что не застрелил тогда Шимони, – мрачно сказал Энтони.

– Так и надо было застрелить! – крикнула Сана. – Одним смрадным гадом на земле было бы меньше! Хотели иметь чистые руки, милорд? Вот теперь мы с ним и возимся. Он ведь просился вас допрашивать – к вашему счастью, отец не позволил…

– Хорошо, хорошо, я понял… Каковы же ваши рыцари третьего круга? Какие ужасы ждут меня там?

– Ужасы кончились, милорд. В третьем круге проще. Там власть и деньги. Многих из этих людей вы ежедневно видите во дворце, они управляют жизнью высшего общества, другие ведают жизнью города, третьи торгуют…

– А ваш отец тоже один из них?

– Да, он рыцарь третьего круга, хотя и не только…

– А вы, Сана? К какому кругу принадлежите вы?

– Ни к какому из этих, герцог. В третий круг женщин не допускают. Я – магистр… Вы уже полностью избавились от ужина, или хотите повторить? Если нет, то пойдемте. Навоз вы уже видели, а теперь увидите цветы…

– …Есть и другие, – говорила Сана, когда они снова шли по темным улицам спящего города. – Есть те, кто мечтает о знаниях. Может ли быть более чистая мечта, чем желание знать, как устроено мироздание? Но это стремление преследуется в нашем мире куда более жестоко, чем желание совокупиться с соседкой. Мы даем им приют. Первый круг магистров – это все больше шарлатаны. Алхимики возятся со своими свинцовыми бляшками – ну и пусть возятся. Золота они все равно не получат, но зато они изобрели, например, порох. Это ведь вам близко, милорд, не так ли? Астрологи составляют гороскопы, колдуны плетут свои смешные заклинания и искренне верят, что от них есть толк. К ним мы не пойдем, это утомительно и нелепо. Мы увидим второй круг. Там – философы и маги. Настоящие маги, а не те, кто на базаре за серебряную монету несет околесицу.

– Мой перстень тоже из этих рук? – хмуро спросил Бейсингем.

– Да. Но к магам мы не пойдем. Им могут не понравиться кое-какие из ваших знаков.

«Уф! – вздохнул про себя Энтони. – Спасибо тебе, отец Максимилиан, за твою звездочку. Еще не хватало, чтобы какой-нибудь маг обнаружил, что у меня перстень не действует…»

– Мы пойдем к философу, – тем временем продолжала Сана. – Он один из тех, кого церковь называет еретиками и преследует за то, что они думают о мире не так, как попы. Только за мысли, милорд, ни за что другое. Вы уже способны есть? Он ждет нас к ужину…

– К ужину? – удивился Энтони.

– Для него это самое время. Магистр Алессандро Лори – ночной человек. Ночью лучше думается…

Они остановились у порога обычного городского домика, двухэтажного, с черепичной крышей, вошли во двор и по наружной лестнице поднялись на второй этаж. Сана постучала…

Энтони именно так и представлял себе кабинет философа: комната с низким потолком, книжные шкафы, заваленный книгами стол. Лишь хозяин не стоял у окна в задумчивой позе, а сидел в высоком кресле, и не поднялся при виде гостей, только лицо осветилось внутренним светом.

– Леди Александра, – радостно проговорил он, – пришли все-таки. А я жду, жду… спасибо вам, что не забываете старика…

– Ну какой же вы старик, мейстер Лори, – ласково улыбнулась Александра.

– Старик, старик, – покачал тот головой. – Дело не в годах…

– Позвольте вам представить, герцог, – Энтони никогда не думал, что лицо Саны может быть таким нежным и светлым, – это мой учитель, мейстер Алессандро Лори, философ и богослов.

Она запнулась, но тот неожиданно твердым голосом продолжил:

– …Объявлен еретиком, прошел казематы Священного Трибунала, приговорен к пожизненному заключению в монастырской тюрьме. Спасибо его светлости герцогу Монтазьену вытащил меня оттуда, дал этот дом, доверил учить свою дочь… Эй, Томазо, бездельник, – вдруг закричал он куда-то вглубь дома, – как там ужин?

На крик появился пресловутый Томазо – бледный рыхлый парень, доложил, что все готово. Хозяин подхватил стоявшую рядом палку и, опираясь на нее и на плечо слуги, тяжело потащился в другую комнату.

– Что с ним? – прошептал Энтони.

– Он же сказал – Священный Трибунал. Шимони рядом с церковниками – цыпленок. А ведь этот человек никому в своей жизни не сделал зла… Если хотите, у меня есть их наставление следователям – интересное чтение, но тем, из второго круга, мы не показываем, это им вредно…

– Леди Александра, умоляю вас… Хватит! – буквально взвыл Энтони. – Или ужинайте без меня…

За ужином мейстер и Сана оживленно разговаривали, а Энтони слушал. Но потом, замученный рассуждениями о природе божества, о каком-то дуализме, по которому получалось, что добра и зла то ли нет вовсе, то ли они суть одно и то же – утомившись от всего этого, он незаметно задремал, благо у мейстера были не стулья, а удобные кресла.

Проснулся он от наступившей тишины, тихонько приоткрыл глаза – свечи стояли на другом конце стола, Сана проглядывала какие-то бумаги, старик с нескрываемым любопытством рассматривал Бейсингема.

– Это кого же вы ко мне привели, леди Александра? – вдруг ясным и совершенно четким голосом сказал философ.

– А ваши глаза, мейстер, ничего вам не говорят?

– Вижу ли я прекрасного рыцаря? – спросил он.

– Это самый красивый мужчина во всех известных нам землях, – отозвалась Сана, – и он воин, а значит, и рыцарь.

– Стало быть, пророчества исполняются?

– Вы что-то знаете, мейстер? – встрепенулась Сана.

– Увы, увы… Я знаю только то, что когда соединятся прекрасная королева и прекрасный рыцарь, пророчества начнут исполняться. А какие – не знаю.

– Отец знает, – немного сердито сказала Сана, – но не рассказывает. Иногда отмалчивается, а иногда говорит, что моего второго круга для этого мало. А Рауль только смеется… Они там, в третьем круге, женщин ни во что не ставят. Единственное, что мне удалось понять, – то, что это каким-то образом связано с Аркенайном. Я пересмотрела все книги о замке, о братьях – никакого пророчества там нет и в помине… Знаете, мейстер, – она вдруг засмеялась, – а у нас цыган появился. Прямо как в сказке. Крутится вокруг королевы, как муха, купил себе черного жеребца. Осталось обзавестись волшебным лучником, и будет полный набор…

Все еще смеясь, она подошла к Энтони, склонилась над ним и легонько потрясла за плечо:

– Милорд, проснитесь. Пойдемте…

И снова они шли вслед за факельщиками по улочкам каменного города, поднимаясь к стене. Погода окончательно испортилась, пошел мелкий нудный дождь. Сана старательно обходила лужи, Бейсингем же, поддерживая ее, честно шлепал по грязи.

– А все же вы не ответили на мой главный вопрос, – когда они вышли в верхний город и дорога стала почище, сказал Энтони. – Зачем я вам нужен? У меня нет мечтаний, которые нужно исполнить, я не философ, не маг, даже не палач. Зачем я вам, леди Александра? И что это за пророчество, о котором вы говорили с вашим учителем?

– Я знаю не больше того, что сказала, – вздохнула Сана. – Существует какое-то пророчество. Там говорится о самой прекрасной женщине и самом красивом мужчине в мире, причем она – королева, а он – рыцарь, и что-то должно произойти. А что и когда – непонятно. У меня была старшая сестренка.

Двадцать лет назад она умерла, тогда отец привез откуда-то маленькую девочку и выдал ее за мою сестру…

– А вы-то откуда знаете?! – поразился Энтони.

– Нянька рассказала, а потом и отец признался. Он сказал, что эта девочка вырастет самой прекрасной женщиной в мире и что она должна стать королевой, поэтому ее и взяли к нам. А что касается вас… ну, вы ведь все слышали…

– Мне, конечно, лестно, леди Александра… – слегка смутился Энтони. – Но вы уверены, что это так? Может статься, где-нибудь в Аркенберге есть военный и получше, северяне вообще красивый народ…

– Для вас это не имеет значения. Они все уверены, что вы и есть тот самый прекрасный рыцарь из пророчества. Так что свободу вы получите не раньше, чем выполните то, что должны… Единственный совет, который я могу дать – терпите и ждите…

«Ну, ждать-то недолго, – подумал Энтони. – Я мог бы и сам сказать девочке, когда все это состоится – в мае. Вот только что именно состоится?»

Во дворец они вернулись, когда часы били четыре. Наскоро раздевшись, Энтони бросился в постель, – но сон не шел. Он лежал и размышлял о том, что увидел и услышал. Нельзя сказать, чтобы все это произвело на него какое-то особенное впечатление. Очень уж оно напоминало… как ни странно, армию Балиа. Бакалейщика с копьем.

«Ну и как тебе мои верные слуги?» – Он даже вздрогнул от неожиданности. Молчавший с самого дня ареста невидимый голос вдруг заговорил так, словно они расстались только вчера.

– Никак! – недовольно ответил Бейсингем. – Грубо и глупо.

«Ты прав! – засмеялся голос. – Их верно прозвали козликами. Они по сути таковы и есть… А хочешь, скажу тебе, зачем это все?»

– Ну и зачем? – машинально поинтересовался Энтони. Интересно, знают ли его хозяева, что их прекраснейший на земле мужчина – сумасшедший?

«В прекрасном мае, – все так же весело продолжал голос, – лучшем из месяцев в году самые прекрасные мужчина и женщина, королева и рыцарь, должны встретиться и зачать ребенка. Он вырастет великим и могучим королем, вновь объединит разрозненные земли, разгромит всех своих врагов. Он будет мудр и справедлив, и под его рукой наступят мир и изобилие. И этот мужчина – ты. Ты должен дать жизнь будущему великому королю и воспитать его достойным, потому что Элизабет способна воспитать лишь конюха, да и то не очень хорошо».

– И почему я должен тебе верить?

«Можешь не верить, – засмеялся голос. – Можешь проверить. Это ведь знаешь не только ты. Пойди завтра к Бетти, дай ей понять, что тебе известно сказанное мною, – и посмотри, как она себя поведет».

«А это мысль!» – подумал Энтони.

…Наутро – ну, по правде говоря, несколько за полдень, – Бейсингем, готовый для выезда, отправился к королеве и выставил одним движением руки из ее кабинета всех присутствовавших там придворных.

– Что вы себе позволяете, маршал? – нахмурилась та.

– Потому что я хочу, чтобы вы кое-что поняли и запомнили. Вы – а не весь ваш курятник. А теперь слушайте меня, Элизабет. Я знаю, кто вы и кто я, и что мы должны сделать. Не беспокойтесь, то, что должен, я выполню легко. Тем более что спать с вами мне уже приходилось.

– Откуда? – как ни была велика выдержка Элизабет, но сейчас она смотрела на него расширившимися от изумления глазами, приоткрыв рот – Откуда ты знаешь?

– Сон вещий приснился! – фыркнул Энтони. – Так что успокой своих друзей, все будет в порядке, я никуда не убегу и постараюсь сделать вам вашего короля.

Он с удовольствием увидел, что лицо королевы по цвету сравнялось с белой занавеской.

– Но я хочу, чтоб ты знала и еще кое-что, – продолжал он. – Я – военный, а не кукла в кружевном платьице. Сейчас я поеду осматривать казармы. Если хочешь посылать за мной своих серых мышей – посылай. Но служить мне будут денщики, а не твои кружевные лакеи, и в моих покоях всегда будут водка, карты и те женщины, которых я захочу. На этих условиях я согласен. А иначе… теперь ведь мне все известно, так что и Далардье тебе не поможет, я уж как-нибудь найду возможность испортить вам игру. Ясно?

– Да пожалуйста, кто бы спорил?! – зло выкрикнула королева.

…В казарме кавалеристов его встретили восторженным ревом. Здесь не задавались вопросами, что происходит. Их обожаемый генерал сначала – естественно, совершенно ни за что – сидел в тюрьме, затем их обожаемая королева во всем разобралась, освободила его, отыскала, приблизила к себе. Потом он зачем-то все время торчал в этом дурацком дворце – говорили, что был болен. Но, судя по здоровой сияющей физиономии, все неприятности в прошлом. Если у кавалеристов и была какая-то там муть в глазах, то лишь у офицеров и совсем немного.

Он заставил пройти перед собой эскадрон за эскадроном, проверил состояние коней и сбруи, заглянул в бумаги, потом пообедал с офицерами и к вечеру почувствовал себя человеком. Даже необходимость возвращаться во дворец испортила ему настроение не так сильно, как обычно.

Во дворе казармы уже ждали двое из его денщиков и рыжий унтер с висячими усами.

– А ты куда собрался? – спросил Энтони.

– Как куда, ваша светлость? – флегматично удивился Артона. – Во дворец, с вами.

– Мне там ординарец ни к чему, – хохотнул Энтони. – Там всяких адъютантов, как блох на собаке.

– Так я и денщиком могу, – не смущаясь, ответил усач. – Нехитрая наука.

Денщики сзади прыснули.

– Ваша светлость, – не отставал Артона. – Возьмите с собой. Ну что мне тут болтаться, пехотинцу среди кавалеристов. А вам я пригожусь, вот увидите…

И по внезапно сузившимся глазам капрала Энтони понял, что тот видит куда больше, чем говорит. Бодрым видом его не обманешь.

– …Ну и как тебе помещеньице? – спросил Энтони, когда они вошли в опочивальню. – Помоги-ка мне…

– Красиво… – ответил Артона. – Но темно. И душновато. Надо бы проветрить. А что это вы делаете, ваша светлость?

– Этой духоте открытым окном не поможешь. – Энтони взгромоздил на стол кресло, сверху пристроил резной табурет и критически оглядел получившуюся конструкцию. – Не видишь – хочу снять этот ковер.

– Я там не удержусь… – чуть подумав, изрек Артона.

– Тогда я попробую, а ты, если что, меня внизу поймаешь.

– А может, просто дернуть?

– Если так не снимем, то дернем. Но вообще-то я бы не хотел. Я однажды так дома дернул… Картину. Она мне не нравилась.

Тирада была несколько отрывистой, поскольку одновременно Энтони взбирался на сооружение, получившееся в результате его усилий. Влез, удержался, заглянул за край ковра.

– Ну, и…? – поинтересовался Артона.

– Получил по голове. Два раза. Сначала рамой. Потом куском штукатурки. Ага, вижу! Раз, два… четыре штуки. Держи, держи!!! Ах, чтоб тебя! А, ладно, я не люблю балдахинов. Тащи сюда стол, сейчас будем гобелен снимать… О, еще две… А теперь… там, в будуаре, вино. Открой три бутылки…

Артона оглядел сотворенный ими разгром и осторожно спросил:

– Может, прибрать сначала?

– Слуги приберут, им королева за это платит… Да куда ты бутылки тащишь, мне только пробки нужны…

С помощью винных пробок Энтони накрепко забил все шесть отверстий для подглядывания, обнаруженных им в спальне, потом вызвал слуг и велел унести ковер, гобелен и то, что осталось от балдахина, а также заменить поломанную мебель. Затем взял бутылку вина, кивком указал на другую ординарцу и присел на постель.

– Садись и ты… – мотнул он головой, показывая на место рядом с собой.

Артона с сомнением взглянул на свои штаны, на белое атласное одеяло и устроился на полу у соседней стены.

– Знаешь, что? – принял внезапное решение Энтони. – Я хочу, чтобы ты спал не в комнате для слуг, а где-нибудь здесь…

– Перед дверью, что ли? – уточнил капрал. – И то верно. Она без замка.

– Нет, перед дверью – это слишком вызывающе. Где-нибудь не на виду, но так, чтобы я мог тебя позвать, или ты бы смог, если что…

– Понял, – кивнул капрал и улыбнулся со смыслом. Артона облюбовал для себя гардеробную. Энтони дал ему одну из перин с кровати, и капрал, сложив ее вдвое, изготовил отличный тюфяк, который легко можно было засунуть в бельевой шкаф. Они проверили стены, обнаружив еще один глазок. Дверь в гардеробную вела из спальни, и, пока Энтони находился в постели, никто туда не входил, так что при определенном везении можно было надеяться, что об Артона и не узнают.

В тот же день Бейсингема пригласили к королеве.

– Тони, что ты сделал со спальной комнатой? – укоризненно проговорила Элизабет.

– Ваше Величество, я не хочу, чтобы кто-то посторонний видел, как я сижу на стульчаке или развлекаюсь с женщиной. У себя в спальне я предпочел бы обходиться без чужих глаз.

– Ну, а балдахин тебе чем помешал?

– Ничем. Просто я на него упал. Это были наименьшие потери – боюсь, иначе я проломил бы кровать. Ваше Величество, я могу спать без балдахина. По правде сказать, мне случалось обходиться и без кровати…

В общем, день прошел замечательно. Энтони был очень доволен собой.

Артона оказался прав – он пригодился, и еще как. С его появлением Энтони сразу задышал свободней, просто потому, что рядом был верный человек. А еще Артона каждый день ходил с бумагами в казармы, в комендатуру, в интендантство, заглядывая по пути в кабаки и публичные дома. Проследить за ним было трудно, а уходить от слежки этот потомок ольвийского наемника и династии трогарских рыночных торговцев умел виртуозно. Он смотрел, слушал, носил письма, а также подсматривал и подслушивал, пил с дворцовыми стражниками и лакеями, из всего делал выводы и обо всем честно докладывал хозяину. Только одно в жизни капрала оставалось для Бейсингема тайной – Артона часто встречался с Галеном. И чем дальше, тем более озабоченными казались оба во время этих встреч…

– …Да знаю я все это… – поморщился Алан. – Церковь воплощенной мечты, церковь свободы, братство порванных цепей… Они вездесущи, как тараканы, и их так же невозможно вывести. Только что не было – и опять полный город.

– А кто придумал средство от тараканов – монахи или алхимики? – внезапно пришла Энтони в голову причудливая мысль.

– Полагаю, монахи, – отозвалась Эстер.

– Почему, матушка? – удивился Алан.

– Потому что кухонный мужик два дня лежал в постели. Алхимики бы такого не допустили, костра побоялись, – сердито поморщилась герцогиня. – Кстати, на тараканов эта штука совершенно не действует…

– Как и Священный Трибунал на дьяволопоклонников, – засмеялся Энтони.

Он был в превосходном настроении. Как раз накануне Сана, выполнив обещание, прислала ему снотворное, а сегодня, проходя через сад к конюшне, он заметил, что на кустах набухают почки. Как же ему надоела эта зима!

– Но самое интересное в том, – отсмеявшись, продолжал мальчик, – что эта церковь воплощенных надежд не имеет ни малейшего отношения к Аркенайну. Она просто собирает всех, кого не устраивает существующий порядок вещей, какими бы причинами это ни было вызвано. Чаще там собираются, как вы сказали, козлики, но встречаются звери и поопасней.

– Так, может быть, и хорошо? Как говорит леди Александра, они удовлетворяют свои желания и менее опасны для других.

– Вся беда в том, что они при этом не становятся лучше, – сказала Эстер. – Человек либо борется с пороком, и тот отступает, либо потакает ему, и тот растет, как сорняк на грядке. Знаете, что будет с садом, если его не пропалывать? Милорд, приходилось ли вам встречать человека, который сумел бы удержаться на одном и том же уровне порока?

– Я, например! – снова рассмеялся Энтони. – Я не борюсь со своими пороками, но не вижу, чтобы они увеличивались.

– Это не от вас зависит. Просто человек не может пить больше вина и иметь больше женщин…

– Может! Себастьян! – хохоча, перебил ее Бейсингем.

– …Чем ему отпущено природой, – непреклонно закончила герцогиня. – А также менять костюмы чаще, чем имеет возможность в них показаться…

– С последним не согласен! – тут же заявил Энтони. – Можно смотреться в зеркало.

– Кстати, вы меня удивляете, – заметила Эстер. – Мне кажется, ваш хваленый вкус в последнее время начал вам изменять… Надеюсь, это не последствия магии? Было бы обидно…

Бейсингем оглядел свой темно-красный камзол с золотым шитьем и кружевами.

– Магия тут ни при чем, – вздохнул он. – Увы, это вкус королевы… Приходится демонстрировать преданность венценосной. Она считает, что сюда идут гранаты… какой ужас! Интересно, кто были ее родители? По счастью, у моего ювелира нашелся хороший жемчуг, хотя и несколько необычный, но это эзрийская работа, так что оценки здесь иные. Эзрийцы умеют обращаться с жемчугом. Это тот редкий случай, когда золото…

– Алан! – вскрикнула герцогиня таким голосом, что наступила тишина.

– Сударыня, что-то случилось? – испуганно склонился к ней Энтони.

– Что, матушка? – почтительно отозвался куда лучше знавший Эстер мальчик.

– Пожалуйста, рассказывай дальше о тайных обществах. Если лорд Бейсингем еще минуту будет говорить о драгоценностях, день пропал – ни о чем другом нам сегодня побеседовать уже не придется…

Хорошее настроение как отрезало. Энтони обиженно замолчал, подошел к окну и принялся созерцать ограду и мокрые голые тополя. Ровно через полминуты на его плечо легла рука Эстер.

– Правильнее было бы продолжать смеяться, – сказала герцогиня. – Я оценила ваш жемчуг, едва вы вошли в комнату. Использовать вместо нити для волос золотые цепочки – на это мог пойти, пожалуй, только один человек – лорд Бейсингем. Убор настолько хорош, что почти полностью отвлекает внимание от камзола. Столь бурная веселость вам не свойственна, а обидчивость не входит в число ваших пороков, Энтони. Это что-то новое…

Бейсингем оторвал, наконец, взгляд от тополей и поцеловал руку герцогини.

– Это не магия. Я просто устал, – пожаловался он.

– Вижу. Теперь вам лучше?

– Как после хорошей скачки, – с облегчением вздохнул Бейсингем. – Вы великий знаток человеческой природы, герцогиня…

Они снова заняли свои места за столом.

– Вы готовы вернуться к нашим козликам? – спросил Алан.

– Я буду готов, если вы объясните мне, чем помешал Священному Трибуналу несчастный философ.

– Вы имеете в виду Алессандро Лори? Примерно тем же, чем вам мешает безумец, который бегает с факелом по арсеналу. Представьте себе, какое действие произведет его теория на человека, которого только понятие Добра удерживает от того, чтобы превратиться в зверя. Впрочем, за ним числились и еще некоторые подвиги, например эксперименты со свитками Табо – а это уже черная магия, причем не выдуманная, а реальная… Возможно, леди Александра этого не знает…

А теперь, если позволите, вернемся к козликам. Итак, пресловутая церковь не имеет ничего общего со знаками, которые вы видели в Аркенайне. Знаки эти, как я уже говорил, относятся к древнему языческому культу. Я полагаю, все совершилось случайно… или закономерно, это смотря с какой стороны подходить. Когда война закончилась и братьям стало нечем заняться, они заинтересовались науками, в том числе и геральдикой. Среди них было не так много настоящих, потомственных рыцарей. По-видимому, мейерские братья пустились в изыскания, чтобы разработать себе гербы, и оказались в плену древних сказок. Шаг за шагом: от легенды к мистерии, от мистерии к ритуалу, от ритуала к культу древних демонов. Поэтому их знаки и похожи на трогарские гербы. Герцог, аркенайнский бык – это не древнее начертание оверхиллского, это другой знак, просто он имеет с вашим общие корни. Мейерские братья воскресили древний культ, они поклонялись его демонам, а на жертвеннике, который вы видели, если они были последовательны в своем поклонении, приносили в жертву не только животных, но и пленных, не заплативших выкупа, и похищенных врагов кого-либо из братьев…

– Бр-р… – передернул плечами Энтони. – В изрядную гадость я влип…

– Да уж… – согласился Алан, – что есть, то есть. Когда орден уничтожили, те, кому удалось уцелеть, унесли культ с собой. А теперь они соединились с этой козлиной церковью. По-видимому, третий круг, куда не допускают женщин, и есть мейерское братство.

– Понятно… – сказал Энтони. – Готовые на любые преступления ублюдки внизу…

– …маги и ученые в середине и демонический культ наверху, – продолжил Алан. – Да еще и полная власть в королевстве.

– Остается одно, – невесело усмехнулся Энтони. – Я должен жениться на Бетти, стать королем и волей монарха перебить всю эту публику… если меня не прибьют раньше.

– Это было бы неплохо, Энтони, – вздохнула Эстер. – Разумеется, не второе, а первое. Давайте, за неимением лучшего плана, на этом и остановимся…

…Когда они уже собирались выходить из библиотеки, Энтони внезапно хлопнул себя по лбу.

– Да, Алан! Я все время забываю вам сказать… В Аркенайне мы видели еще одну странную штуку…

И он рассказал про древнюю печь и символы на ее двери.

– Нет, – задумался мальчик, глядя на сделанный Энтони рисунок. – Понятия не имею… Никогда ни о чем подобном не слышал. Но я постараюсь что-нибудь узнать, милорд…

Однако неделя шла за неделей, но Алан так и не возвращался к этой теме. То ли забыл, то ли ему ничего не удавалось выяснить…

…Выходило, что голос и вправду знал что-то такое, чего не знал Энтони. Это не сходилось с его представлением о безумии, даже о безумии, сдобренном магией. Но, в конце концов, что ему известно о том и о другом?

«Разве есть в этой стране кто-либо, более достойный короны? – спрашивал голос. – И тебя еще надо уговаривать…»

– Не надо. У меня самый лучший на свете выбор – корона или жизнь, – усмехнулся Энтони.

«Нет, почему же… Сделаешь свое дело, и можешь идти куда угодно. Хоть в Оверхилл, хоть к антиподам. Найдется, кому воспитать ребенка, да и трон, думаю, недолго останется пустым. Только прошу, заранее предупреди их, чтобы они сумели вовремя позаботиться о другом муже для королевы».

– И кто это будет? – поинтересовался Энтони.

«Какое тебе дело? – холодно осведомился голос. – Тебя это не должно волновать».

– Знаешь, это все же моя страна!

«Уже не твоя… Дезертир не задает вопросов».

– А я что, дезертир? – обиделся Энтони. «Значит, согласен?»

– Согласен, согласен! – Бейсингем едва не закричал вслух. – А теперь будь так любезен, отвяжись, дай мне поспать…

«Тогда я сообщу Монтазьену», – произнес голос и замолк.

Все же в безумии Бейсингема было что-то материальное. На следующий день герцог Монтазьен, встретившись с Энтони в тронном зале, подошел к нему.

– Я рад, что вы с нами, – сказал он и улыбнулся.

А время между тем шло. Прошел март, начался апрель, деревья оделись зеленым пухом. Энтони привык к своему положению, смирился с тем, что ему предстоит, и даже начал находить определенное удовольствие в мыслях о короне. Если вдуматься – все было не так уж и плохо, особенно по сравнению с прошлой осенью.

Он возвращался с верховой прогулки – после памятного разговора с Монтазьеном для него раскрылись также и городские ворота, – в превосходном настроении, как и вообще в последние дни. У входа в покои его перехватил слуга:

– Вас ждут, милорд…

Сана Монтазьен явилась, как всегда, неожиданно. Она сидела в кресле, перелистывая роман. Бейсингем предпочел бы, чтобы это сочинение не видели даже те дамы, которые… одним словом, он был совершенно не предназначен для дамских глаз.

– Что это вы читаете, милорд? – приподняла Сана правую бровь.

Энтони взял у нее книгу и кинул в дальний угол.

– Это… мой ординарец балуется, – сказал он, краснея.

– Сидя в хозяйском кресле? – Зеленые глаза цепко ощупывали стоявшего у двери Артона.

– Хорошо, что не валяясь на хозяйской постели, – подхватил Энтони. – Вы же знаете слуг.

– У нас слуги… – начала Сана.

Артона прошел в угол, подобрал книжку, раскрыл, заглянул, тоже слегка покраснел и, ухмыльнувшись, с видом заговорщика взглянул на Бейсингема.

– Видите? Он… – обличающим тоном сказал Энтони. – Убери эту гадость! Сколько раз тебе говорили: если читаешь такие книги, то хотя бы не разбрасывай их, где попало. У меня дамы бывают…

Артона безропотно направился в кабинет, оставив хозяина размышлять, не переборщил ли тот с обличениями. Если переборщил, так ведь ординарец сунет книжку в такое место, что ее потом не найдешь. А он прочел едва половину…

Сана теперь смотрела на Энтони серьезно и в то же время как-то смущенно, так, словно не решалась начать разговор.

– Леди Александра, – сказал Энтони, – раньше вы всегда говорили прямо, чего хотите.

– Я и теперь собираюсь говорить прямо! – Она вызывающе вздернула голову, став чем-то неуловимо похожа на заупрямившуюся Марион, и Бейсингем невольно залюбовался ею. – Герцог, ответьте мне честно: я оказала вам услугу?

– И не одну! – удивленно ответил Энтони.

– Тогда окажите и вы мне услугу, – она еще запнулась и выпалила: – Помогите избавиться от Рауля!

Несколько мгновений Энтони ошарашенно глядел на Сану, не уверенный в том, что не ослышался.

– Вы хотите, чтобы я вызвал его на дуэль? – наконец, спросил он. – Но… мне бы не хотелось. Поймите меня правильно: об этом никто не знает, но я уже убил одного человека из этой семьи, а двое братьев – это слишком…

– Так уж и никто! – фыркнула Сана. – Об этом не знает разве что глухонемой сторож на заднем дворе. Рауля совсем необязательно убивать, – нетерпеливо тряхнула она головой. – Есть и другой способ…

– Тогда я весь внимание, – сказал Энтони, наполняя стаканы.

– Два года назад граф Альтьери оказал моему отцу большую услугу, – Сана пригубила вино и снова прямо взглянула на него. Энтони так и не привык к этому взгляду, – после чего нас обручили. Тогда я была маленькой и глупой, а теперь с каждым днем вижу все отчетливей: Рауль – совсем не тот, кто мне нужен. Более того, он мне неприятен. За два года они так и не собрались сыграть свадьбу – а это уже неэтично по отношению к нашей семье. Так что и отец начал хмуриться. Теперь этого брака если кто и хочет, то только Альтьери. Нам он не нужен. Однако требуется какой-то повод…

– И какой же повод я могу вам дать? – по-прежнему недоумевал Энтони.

– Вы могли бы сделать мне предложение. Я приму его и разорву помолвку.

– Что?!

– Ничего невозможного. Вы – несравненно более выгодная партия, чем Рауль, даже при том, что теперь он наследник титула. Альтьери придется это проглотить. А после мая, как вы знаете, вас тоже ждет куда более выгодная партия – и теперь уже проглотить это придется нам.

– Над вами будут смеяться! – воскликнул Бейсингем.

– Что мне до того? – пожала плечами Сана. – Мнение королевского курятника меня не интересует. – Зато я избавлюсь от Рауля и найду себе достойного жениха.

«А я получу возможность проникнуть в дом Монтазьенов, – подумал Энтони. – Лошадка, пожалуй, стоит золотой уздечки. Ясно ведь, что он тут главный…»

Байсингем посмотрел на склоненную русую голову, на узкую руку с тонкими пальцами, на нетерпеливо постукивающую по полу туфельку Какая была бы герцогиня! А что не красавица – так это даже лучше. С красотками хорошо спать, но жениться на таких – последнее дело. Если у этих что-нибудь не свяжется… если не свяжется, он еще подумает, разрывать ли помолвку!

– Ну что ж… – после подобающей паузы сказал Бейсингем. – Если вас не волнуют последствия, то… Вы слишком умны, леди Александра, чтобы я вас наставлял. Пусть как вы хотите, так и будет…

Бейсингем, на правах жениха, навещал Сану, пил с Монтазьеном вино и играл с ним с шахматы – однако ничего нового это не дало. Да и дать, пожалуй, не могло. Он и так знал все.

Мейерское братство, во исполнение какого-то пророчества, намеревалось с его помощью получить великого короля. Ну что ж, они получат своего короля, а пока тот подрастет, корона будет на его, Бейсингема, голове. И славно! И совсем непонятно, почему бы ему этого не хотеть. Династии Трогаров, считай, уже не существует, пришло время династии Бейсингемов. Да что там: кто Трогары, с их вепрем времен рыцарства, и кто – он, ведущий свой род от аристократов Древней Империи! Его немного смущала лишь одна малость: то, как обращались с ним до того, как он узнал и принял цели братства, не могло не вызывать у братьев опасения, что став, королем, он захочет отомстить. Какие меры предусмотрены у них на этот случай?

Не верил он и пьяным намекам Себастьяна на то, что со смертью Леона все не так просто, как кажется. Чепуха, это обычное несчастье на охоте. Как там говорил Алан? «Если тот, на чьем гербе бык, убьет быка, то погибнет жестокой смертью». А если тот, на чьем гербе вепрь, поднимет руку на вепря? Поневоле поверишь, что есть нечто во всех этих древних культах…

У герцогини и Алана он теперь почти не бывал – не до того как-то стало, – но с Теодором виделся часто. Цыган казался по-прежнему веселым, однако в глазах поселилась тревога, а в углах рта залегла печальная складка. Энтони понимал причину этой печали, однако ничем помочь не мог. Потом, когда он станет королем… он посмотрит сквозь пальцы, если между Терри и королевой что-то будет. Бетти давно уже его не привлекает. Он даже от души желает цыгану успеха. Надо будет как-нибудь намекнуть ему – потом, когда все будет позади.

…Однако в этот раз Теодор не казался, а именно был веселым. С видом заговорщика он достал из кармана какие-то листочки и протянул один Энтони. Тот взял и прочел:

«Встает луна меж башен Аркенайна…»

Надо же! Терри нашел-таки свою серенаду!

– И знаешь где? В дворцовой библиотеке. Читал том старинных пьес, и вдруг вижу название – «Серенада Аркенайна». Так пьеса называется. А в ней этот романс…

Бейсингем улыбнулся. Его давно уже не волновали подобные мелочи, но обижать Терри не хотелось, и он принялся читать вслух:

«Встает луна меж башен Аркенайна,

Горячим ветром воздух напоен.

Приходит ночь, когда свершится тайна,

Когда они останутся вдвоем.

В Великий Ряд построятся планеты,

Чтоб все миры увидеть их смогли.

Прекраснейшую королеву света,

Прекраснейшего рыцаря земли.

Они войдут под каменные своды,

Свободные от клятвы и венца,

Мне отдадут надежду и свободу,

Мне посвятят и тело, и сердца.

Над ними в эту ночь не будет неба.

Лишь я увижу, как из темноты

Прекрасный рыцарь к ложу королевы

Пройдет, как воплощение мечты.

К исходу ночи спрячутся планеты

И загорится алая звезда.

Тогда дитя блистающего света

Придет и воцарится навсегда».

– Неудивительно, что твою серенаду не поют, – пожал плечами Энтони. – Галиматья какая-то.

– По сюжету она имеет смысл. Это комедия для кукольного театра. Знаешь, скажу я тебе… я был несколько иного мнения о нравственности рыцарских времен…

– Я полагаю, потомки тоже будут иметь несколько иное представление о нашей нравственности… потому что мы постараемся оставить в веках только самое лучшее. А кто тот, который все это рассказывает?

– Кукловод. Кстати, в самый интересный момент он заменяет собой прекрасного рыцаря. Тот, бедняжка, так старался, так добивался королевы – и на тебе! Впрочем, эта штука числится комедией, так что представь, какие там хари… «Дитя блистающего света» на поверку оказывается большой летучей мышью, и остальное в том же духе… Здесь только одно странно: это ведь романс, а они в то время писались октаэдрами – парными четверостишиями. Так что их должно быть шесть, восемь, десять… ну, и так далее. А здесь всего пять. Не исключено, что где-то затерялся еще куплетик…

Когда Теодор ушел, Энтони перечитал написанное и отправился к Сане, захватив серенаду с собой.

– Я, кажется, нашел ваше пророчество, – со смехом сказал он. – Точнее, его нашел Теодор, но не понял, ну, а я сразу догадался, как только прочел, что прекрасный рыцарь подойдет к ложу королевы. Только не понимаю, при чем тут Аркенайн.

– Да, похоже… – Сана, читая, то краснела, то бледнела. – Это оно, Энтони! Смотрите: «В Великий Ряд построятся планеты» – это же парад планет, великое противостояние…

– Солнце мое, умоляю, попроще нельзя?

– Это ночь, когда все планеты выстроятся в одну линию. Такое бывает очень редко, раз-два в столетие. И произойдет как раз в этом году, в ночь на первое мая. Алая звезда – Вагрис, он восходит утром…

– Ну, а ведется повествование от лица Хозяина, которому мы все столь усердно служим. Вот только не понимаю, причем тут Аркенайн?

– А вы не знаете? – удивленно воззрилась на него Сана. – Через пять дней королева отправляется осматривать свою новую охотничью резиденцию. Ее Величество едет в сопровождении одних лишь мужчин, под предлогом, что дамам будет труден столь дальний путь – дороги еще не просохли. Предлог смехотворен – но, впрочем, кого это смущает? Я удивлена, Энтони, что вас до сих пор не известили.

– И эта резиденция – в Аркенайне!

– Там, конечно, все теперь не так, как раньше. Замок приведен в порядок.

В этом Энтони не сомневался. Как и в том, что главное осталось на месте.

…Примерно в это же время Алан и Теодор сидели в библиотеке дома Баррио. Мальчик легко разгадал тайный смысл «серенады». Однако что-то его смущало.

– Это не мейерская символика, Теодор, – говорил он, – или я вообще ничего и ни в чем не понимаю. Братья никогда не интересовались астрологией, им неведом тайный смысл парада планет, для них совершенно ничего не значит звезда Вагрис. Знаете, на что это похоже, Теодор? – внезапно воскликнул он. – Как же я был слеп, и как же все просто!

– Что именно, Алан?

– Мы не то читали. Мы обращали внимание на символы, а надо – на суть. Это не имеет отношения к мейерскому братству! Хотя неудивительно, что я не сообразил сразу: здесь соединилось несоединимое! Народные поверья и богословие, все вместе в какой-то чудовищной смеси. Вы ведь слышали о свите Хозяина?

– Ну еще бы… Один из этой свиты меня чуть не прикончил.

– Прекрасный рыцарь и королева – они оттуда, из легенды. А вот остальное… Надеюсь, вы знаете, кого называли «блистающим светом», генерал?

– Разумеется. Дьявола!

– В одном из старых пророчеств говорится о прекрасном младенце, который будет зачат во тьме и, когда вырастет, станет великим королем. Он сначала соберет мир, а потом обрушит его в бездну, потому что будет сыном и наместником дьявола. Вот оно, «дитя блистающего света». Что с вами, Теодор?

– В той пьесе, из которой я это списал, кукловод в нужный момент занимает место рыцаря… Скажите, Алан, вы действительно верите, что приходит конец света?

– Нет конечно! В церкви много самых разнообразных пророчеств о конце света, и к большинству из них этот романс не имеет ни малейшего отношения. Но нам важно не то, во что верим мы, нам важно, что они всерьез во все это верят. А самое главное – что они, вооруженные этой своей верой, способны натворить… Теодор, вы можете повидать Бейсингема?

– В любой день…

– Тогда расскажите ему, во что он впутался. Бейсингему не надо туда ехать. Священный Трибунал не имеет той силы карать, что раньше, но укрыть его он сумеет, укрыть и отправить в безопасное место.

– Боюсь, ничего из этого не получится, Алан. Вы же знаете Тони – он над всем этим просто посмеется, сочинит очередной стишок про боженьку и чертика. К тому же в последнее время он очень странно себя ведет. Я не могу понять, то ли он так играет, то ли искренне с ними…

– Вы полагаете, опять какая-то магия?

– Это не похоже на магию, Алан. Это похоже на Тони Бейсингема, который что-то задумал. В любом случае я попрошусь с ним в Аркенайн, уж в этом-то он мне не откажет. А там, на месте, разберусь…

…В день накануне отъезда, заваленный кучей неотложных дел, герцог Монтазьен попросил Сану проследить за тем, как укладывают его вещи. Поручив надзор за одеждой герцога камердинеру и управителю, девушка прошла в кабинет отца – бумаги она всегда укладывала сама.

На сей раз их было немного. Чуть-чуть подумав, Сана бросила осторожный взгляд на дверь и раскрыла тисненую кожаную папку, быстро и внимательно перебрала листочки. Наконец, что-то привлекло ее внимание. Она поднесла бумагу к свече, прочла раз, еще раз – побледнела и опустилась на стул, схватившись за горло.

– Боже мой, – прошептала она. – Боже мой…

Отдышавшись, она схватила чистый лист, брызгая чернилами, переписала несколько строчек, быстро уложила бумаги и бросилась вон из кабинета.

Энтони тоже был занят сборами. Точнее, сборами занимались денщики, а блаженно улыбающийся маршал сидел посередине устроенного в его опочивальне разгрома с бутылкой вина в руке и подавал советы, которые денщики благополучно игнорировали. Впрочем, маршал столь же успешно игнорировал их невнимание.

В гостиной стукнула дверь, и через мгновение на пороге показалась Сана. Она была, против обыкновения, растрепана, тяжело дышала. Энтони жестом велел денщикам выйти и поднялся ей навстречу.

– Милорд… – задыхаясь, проговорила Сана. – Вы должны бежать этой ночью… потом вам не дадут… Я знаю, как снять ваше кольцо, я помогу вам…

– Что с вами, Сана? Что за глупости? Я сам прекрасно могу снять это кольцо, но с какой стати мне бежать?

– Прочтите это… – она подала листок бумаги.

– А, еще один кусочек вашего пророчества? Ну, прочел, ну и что?

– Вы не понимаете, что это значит?

– Глупости, солнце мое, Сана… Успокойтесь, ничего подобного не случится… Это просто старая песня, которую Терри откопал в дворцовой библиотеке, только и всего… Успокойтесь и идите спать, вы совсем измучились с этими сборами…

…Сана, беспомощно уронив руки, шла по коридору. Но она не была бы Александрой Монтазьен, если бы сдалась так просто. Выйдя из дворца, она сначала направилась было к дому, но потом передумала и быстро пошла в другую сторону.

…Вышколенные денщики Теодора Галена прекрасно справлялись со сборами без участия своего генерала. Сам он сидел в гостиной с книгой, которую спешил дочитать, чтобы не тащить ее с собой, и был слегка раздосадован, когда ему доложили, что его хочет видеть какая-то дама. Раздосадован – да, но и заинтригован…

– «История трогарских крепостей», – кинув взгляд на обложку, прочла Сана. – Хорошо хоть, не роман… А то у лорда Бейсингема…

Тут выдержка изменила ей, и она, упав в кресло, разрыдалась.

Теодор не претендовал на звание первой, второй, а также всех прочих «шпаг», но успокаивать плачущих женщин он умел. По правде сказать, куда лучше, чем Энтони. Меньше чем через четверть часа Сана была уже способна разговаривать, хотя поначалу казалось, что она собирается рыдать всю ночь.

– Я же говорил, что там должно быть еще одно четверостишие, – сказал Гален, бросив взгляд на листок.

– Энтони мне не поверил. Поверьте хотя бы вы, умоляю, генерал!

– Леди Александра, я прекрасно понимаю, что это значит. Тут другой вопрос: насколько серьезно настроены эти люди? Собираются ли они выполнить все, что здесь говорится?

– Они… они фанатики! Для них каждая буква пророчеств священна. Они сделают все! А я не хочу, чтобы Тони… я не согласна… мы не для того делали церковь…

– А ну-ка, перестаньте! – прикрикнул Гален таким тоном, что Сана, уже готовая снова разрыдаться, замолчала и уставилась на него. – Они сделают, если им позволят! Лучше скажите, леди: меч, серп и сердце тоже имеют отношение к календарю?

– Это звезды. В таком положении они будут тринадцатого мая. Генерал, я вас умоляю, спасите Энтони! Он… он верит им, как ребенок!

– Хорошо, миледи! – Гален поцеловал руку гостье и подал ей плащ. – Ступайте домой, уже поздно. Мой кучер отвезет вас. Я постараюсь присмотреть за вашим младенцем…

Сана ушла, а генерал, оставив так и не дочитанную историю крепостей, долго сидел, подперев голову рукой, потом ходил по кабинету, время от времени кидая взгляд на листок, где рукой Саны торопливо было написано последнее четверостишие «серенады Аркенайна»:

«Меч справа, серп внизу и сердце слева —

Они взойдут в небесной тишине,

Когда на трон вернется королева,

А рыцарь мой отправится ко мне».

Лай Аран чуть тронул шенкелями бока иноходца. Да, годы берут свое. Пожалуй, заранее приехать он не успеет. Впрочем, в этом нет необходимости: к Великой Ночи он будет на месте. Жаль, что не соберутся все: но ни третий визир эзрийского эмира, ни биро, советник мойзельского короля, не вольны распоряжаться собой, а князь запаздывает, потому что ближние перевалы еще не открылись. Если бы на несколько дней позже… Но Монтазьен спешит. Он хочет сделать все точно по пророчеству. Говорит, что это важно для членов их братства – но в последнее время Лай Аран начал сомневаться. Похоже, герцог и вправду во все это верит. А он еще хотел сделать Монтазъена своим преемником, первым из магистров. Неужели Голос, говорящий с ним, умолк?

Это был секрет магистров-наместников – ни символы, ни ритуалы, ни пророчества, ни гороскопы, ни что-либо еще не имело значения. Важно было лишь одно – Голос. Холодный, чуть насмешливый, отстраненный, словно бы идущий из непомерных далей, он говорил, что делать, объяснял устройство мира. Только магистры высшего круга беседовали с самим Князем напрямую, и это было их самой великой тайной.

Неужели Князь больше не говорит с Монтазъеном? Сам герцог, конечно, ничего не скажет, но по некоторым признакам… в последнее время он что-то беспокоен, и в глазах неуверенность… Да, но если так, должен быть кто-то еще. Еще один человек, который слышит его, еще один избранник самого Князя. Когда все закончится…

– Господин, – тихо прошептал Лай Аран. – Кто он?

И ответ пришел. Ответ всегда приходил – не зря Лай Аран был первым из магистров.

– Ступай в Аркенайн, – произнес спокойный, холодный и властный голос. – Торопись. Там все узнаешь…

Однако был еще один вопрос, не дававший верховному магистру покоя.

– Господин… То, что будет там – на самом деле так важно?

– Ничто не важно, – с легким смехом отозвался невидимый господин из невероятной дали. – Ничто, кроме того, что я говорю с тобой…

СМЕРТЕЛЬНАЯ РАЗРАБОТКА ГЕНЕРАЛА ГАЛЕНА

Кони ступали по цветам. Степь за Саной была покрыта пестрым весенним ковром, еще не объеденным, не истоптанным табунами. Марион пофыркивала, срывая на ходу высокие стебли, слегка косила глазом на спутника – совсем чуть-чуть, чтобы не подумал ненароком, будто ему внимание оказывают. Вороной жеребец Галена всхрапывал, выгибал шею, танцевал под всадником, всем видом показывая, как ему хочется припустить по цветочному ковру, покрасоваться перед кобылой – в надежде, что хозяин поймет… Но хозяин не понимал, железной рукой заставляя ступать степенно и вести себя прилично, и вороной поневоле шел шагом.

От самого Трогартейна Гален и Бейсингем видели друг друга лишь издали. Энтони всю дорогу ехал рядом с Монтазьеном, с утра до ночи занятый каким-то важным и серьезным разговором. Теодор не слышал, о чем они говорили, но догадаться было нетрудно: кому, как не герцогу Монтазьену предстояло в кратчайший срок сделать из вчерашнего генерала короля.

Но едва они перешли Сану, Энтони возник около Теодора.

– Эй! – крикнул он, и когда Гален поднял голову, пустил лошадь в галоп.

Они долго носились по степи, как ошалевшие от зимы жеребята, потом поехали шагом, стремя в стремя.

– Все! Пока мы на этой стороне, о делах – ни слова. Красота-то какая!

Теодор с усмешкой смотрел перед собой, покусывал травинку, молчал.

– Знаю, что ты мне сейчас скажешь, бродяга. – Энтони ткнул его кулаком в бок и легко увернулся от жеста возмездия. – Ты скажешь: «Видел бы ты эзрийские степи!»

– Я видел эзрийские степи. – Теодор взглянул на солнце, прищурился.

– Скажешь, они лучше?

– Нет, – флегматично заметил он, не меняя позы. – То же самое. Только со всех сторон и до края земли.

– Кстати, я спросить тебя хотел, друг. Ты что, рехнулся?

– Не совсем. – Гален смотрел лукаво, углы губ дрожали от смеха.

– Тогда объясни: какого черта ты суешься в Аркенайн на вороной лошади? Тебе мало досталось?

– Тони, – укоризненно протянул генерал. – Я же цыган…

– Ну и что, что цыган?!

– А ты не слышал поговорку, что у цыгана лошадь всегда крашеная? Если не для дела, то просто потому, что так положено.

Энтони с сомнением оглядел сначала жеребца, потом его хозяина. Конь был черный, как ночь, ни единого светлого пятнышка, и выглядел абсолютно натурально. Хозяин больше не мог крепиться и расхохотался, как мальчишка, сотворивший очень удачную проказу.

– Ну ты и хитер! – только и смог сказать Бейсингем.

– Хороший конь, рыжий. Строевой, неприметный. Я его у кавалеристов раздобыл, в тот же день сварил составчик, и вот тебе результат. Два раза в месяц подновляю, цвет прекрасный, королеве нравится, придворные в восторге. А вы чем там с Монтазьеном занимались с таким упоением?

– Да ну, – скривился Энтони. – Политикой. Гадость! Давай лучше еще прокатимся, нам в Аркенайне дней двадцать торчать, а там будет не до прогулок.

…Аркенайн, действительно, переменился. Внешне все тот же, внутри он был убран по-королевски. Полы покрыты коврами, стены завешаны гобеленами – не иначе, опустошили все дворцовые кладовые, – массивная мебель в рыцарском стиле еще пахла деревом, всюду шелк, бархат, золото, фарфор. Убрана и отделана была, правда, лишь часть замка, но Энтони и не стремился выйти за ее пределы. В Аркенайне он притих, старался держаться поближе к Теодору и кончил тем, что поместился с ним в одних покоях. Он, как главный участник предстоящего действа, имел право, коего были лишены придворные рангом поменьше – выбрать себе помещение, и как-то так получилось, что бремя выбора легло на плечи Галена. Пока Бейсингем устраивал королеву в ее покоях, Теодор и Артона осмотрели все помещения и остановились на трех комнатах, отделанных в эзрийском стиле – две спальни и небольшая гостиная. В спальнях постели были устроены прямо на полу, на роскошных коврах, в гостиной стояли низенькие столики, удобные диваны и уйма всяких статуэток, которые Энтони тут же велел убрать с глаз долой, чтобы не путались под руками и под ногами. Артона поместился в маленькой комнатке для слуг. Своих денщиков они оставили в Трогартейне – Энтони по просьбе королевы, Теодор по собственному почину. Впрочем, королевских слуг хватало на всех.

Вторая дверь каморки выходила в коридорчик, который вел на галерею – там славно будет вечером пить вино, разглядывая двор замка. Другой конец галереи выводил уже на просторы «девственного Аркенайна». Получился почти военный лагерь с запасным выходом, ведущим на оперативный простор.

Жили друзья вместе, но виделись по-прежнему нечасто. Энтони и в Аркенайне пришлось проводить дни с Монтазьеном, к которому присоединился Оулиш, наставлявший будущего короля в основах дипломатии. Остальные герцоги Трогармарка к аркенайнским делам оказались непричастны. Теодор, одолжив у Энтони ординарца, лазал по замку, исследуя самые дальние его закоулки, или веселился с приятелями, которых за время пребывания в Трогармарке приобрел множество, и все больше почему-то среди людей Хозяина, словно тянуло его к ним. Артона тоже нашел себе друзей среди слуг и стражи. Лишь вечером они все встречались, но вскоре и вечера у Бейсингема стали заняты.

Уже на второй день, едва опустились сумерки, к ним заявился Монтазьен и пригласил Энтони с собой.

– Все это, конечно, глупости, – несколько смущенно сказал герцог, – но здесь, как и везде в мире, дураков больше, чем хотелось бы иметь. Вам придется присутствовать на мистерии, милорд.

– Это обязательно? – поморщился Энтони, вспомнив «рыцарей первого круга».

Монтазьен вздохнул.

– Увы… Коль скоро мы связались с этой публикой, приходится им угождать.

– В любом случае участвовать в «избавлении от запретов» я не намерен. Даже ради короны.

– О чем речь! – воскликнул герцог. – Вам совсем не нужно участвовать даже в мистерии, достаточно присутствовать, и все. А когда начнется всякая мерзость… – он тоже поморщился, – я и сам уйду.

Энтони вздохнул и пошел с Монтазьеном. Теодора не звали, но цыган тоже отправился с ними.

Мистерия оказалась похожей на ту, что Бейсингем уже видел – такие же непонятные песни, то заунывные, то истеричные, танцы с факелами. Время от времени все с воплем устремлялись к столу в середине зала, тому, что с кольцами, наклоняя факелы так, что пламя едва не касалось поверхности. Энтони передернуло.

– Так и кажется, что здесь привязан какой-нибудь несчастный пленник…

– Этот стол предназначен для других целей. Из людей здесь будете лежать только вы, герцог, – накануне Великой Ночи.

– Надеюсь, не привязанным? – Энтони вспомнил Тейн, и ему стало как-то неуютно.

– Ну что вы, – засмеялся Монтазьен. – Кольца не имеют отношения ни к нашей церкви, ни к Аркенайну. Вы должны знать, что здесь гнездились сначала бароны, потом разбойники – кто-нибудь из них, я думаю, и наградил стол этим украшением. Надеюсь, вы и так будете лежать тихо. Главная трудность в другом – не рассмеяться…

Энтони проскучал около часа и, едва общество дошло до того момента, когда экстаз превращается в исступление, незаметно удалился. С тех пор он каждый вечер приходил сюда, а на пятый день, чувствуя себя полным идиотом, растянулся на холодном столе. Из этого положения зал казался совсем другим – пляшущие огни, мечущиеся тени на стенах – и Энтони невольно проникся атмосферой мистерии, даже на какое-то мгновение почувствовал себя пленником, на обнаженной груди которого уже лежит жертвенный нож, но потом посмотрел на хорошо знакомые лица вокруг и закусил губу: прав был Монтазьен. Самое трудное во всем этом – не рассмеяться.

Когда они возвращались в покои, Теодор вдруг остановился, издав удивленное восклицание: к кольцу в стене, возле двери, была привязана черная лента, конец которой уходил за поворот коридора.

– Это еще что?

– О! – лукаво засмеялся Энтони. – Этот ритуал мне даже нравится, в отличие от дурацких мистерий. Погоди, погоди. Не сейчас. Поужинаем, и я все тебе расскажу.

После ужина они сидели в гостиной. Энтони был возбужден и весел, прямо как девица перед первым балом, то и дело вскакивал и мерил шагами комнату.

– Артона, – наконец, сказал он, – выйди в коридор. Факелы погасили?

– Погасили, – отрапортовал, вернувшись, капрал. – Темно, как у кобылы в заднице.

– Ну вот… А теперь слушай, Терри, – Энтони принялся раздеваться, сбросил рубашку и снова заходил по комнате. – Обещал – рассказываю. Будет это так. Сейчас я надену вот это… – он кивнул на брошенную на спинку дивана черную хламиду – не то балахон, не то пеньюар. – Потом выйду отсюда, босой, возьмусь за ленту и пойду по ней – заметь, в кромешной тьме – до тех пор, пока не дойду до королевы. Самое главное – не опрокинуть кубки с вином, стоящие у изголовья. Винцо я знаю – это, скажу тебе, вещь! Всякое соображение теряешь. И вот так, во тьме кромешной, под вой ветра в слуховых раковинах, все и произойдет…

– Любопытно! – хмыкнул Гален. – А она тоже соображение теряет, или только ты?

– В прошлый раз – еще как! – засмеялся Энтони.

– Любопытно, – повторил цыган, прикрыв глаза тяжелыми веками.

Энтони стало не по себе.

– Терри, клянусь! Если б я мог, я бы с радостью уступил тебе место. Не нужна она мне, поверь! Если потом, когда она сделает все, что надо, у тебя получится – я слова не скажу!

– Да, конечно, – кивнул Теодор.

…В последнее мгновение перед тем, как потерять сознание, Бейсингем решил, что на них обвалился потолок. А что еще он мог подумать?

…Там, наверху, оказалось звездное небо. Энтони увидел его, когда, после долгих усилий, все же сумел повернуться на спину. Сначала он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в грубое сукно, под которым были камни – очень жесткие и неудобные. Потом ухитрился повернуться и тут же пожалел об этом – лежать на связанных руках оказалось еще хуже. Связан он был на совесть, по рукам и ногам, – не туго, но мастерски, не вывернешься. Полностью одет, но кто и когда его одевал, а главное – зачем? Голова – как большой дубовый сундук с тупыми ребрами. Он мог бы еще что-то понять, если бы оказался в кромешной тьме каземата – но над ним, вне всякого сомнения, было ночное звездное небо, лицо холодил ветерок… да и вообще холодно, майская ночь – не лучшее время, чтобы валяться на камнях.

Сзади послышался шорох шагов, смутная фигура склонилась над Бейсингемом, он почувствовал, что его берут за плечи.

– Очнулись, ваша светлость? – произнес хорошо знакомый голос.

– Артона, – обрадовался Энтони. – Как ты меня нашел? Развяжи скорее…

– Не сейчас, ваша светлость, – капрал говорил почтительно, но твердо.

– Ты что, с ума сошел?!

– Его превосходительство велел: сначала все расскажи, до последнего слова, а потом развяжи. Я и сам так думаю: если сделать наоборот, то вы или мне каменюкой по голове врежете, или назад полезете, а может, и то, и другое…

Продолжая говорить, Артона усадил Бейсингема, прислонив его спиной к камню, дал глотнуть водки, но неудачно – Энтони закашлялся и долго не мог отдышаться.

– Что это было? – спросил он, немного придя в себя. – Потолок обвалился?

– Это я вам по голове вдарил, ваша светлость. Как у нас с его превосходительством генералом Галеном условлено было.

– Ты… вы с ума сошли!

– Никак нет, ваша светлость. Если кто и сошел с ума, то кое-кто другой. Где же это видано – человек сам, своей волей в петлю лезет. Они вам черт-те чего наплели, а вы и уши развесили.

– Ты слова-то выбирай, – рассердился Энтони. – Не с унтером соседнего взвода разговариваешь!

Вспыхнувшая обида на мгновение заслонила от него тот факт, что ничего теперь не будет – ни короны, ни славного будущего. А когда сознание непоправимости вернулось, он… а что он мог-то, связанный?

– А тут как ни разговаривай, все одно выходит. Они эту свою серенаду стараются выполнить до последней буковки. А там что сказано? «На трон вернется королева, а рыцарь отправится ко мне». Верно? А «ко мне» – это уж всяко не на трон. А вернее всего – прямо к Хозяину в зубы. Убить они вас решили, когда все кончится. Его превосходительство это сразу понял, и я понял, когда он мне эту самую серенаду показал. Да тут до кого угодно дошло бы в момент. Но вы ничего и слушать не желали, они вас этой короной совсем заморочили. Вот тогда генерал Гален и решил по голове вас стукнуть и вынести… Для этого только одно время и годилось. Вы, может быть, не видели, ваша светлость, но за вами в замке по пятам ходили. А в этот вечер все должны были по комнатам сидеть, и огни погашены. Я думаю, генерал это еще по дороге придумал, с таким расчетом и покои выбирал – чтобы со вторым выходом, да чтобы к подземному ходу прямая дорога, такая, что и во тьме не заблудишься.

Когда вы с ним стали разговаривать, генерал мне знак дал. Я, значит, стукнул вас по голове. Потом он еще какое-то средство вам в рот влил, чтобы подольше в себя не приходили… Одели мы вас, затем я вас взял и отправился к подземному ходу – генерал мне заранее показал, и плитку на полу мы приподняли…

– Ну, я с ним поговорю! – прошипел Энтони. – Где он там прячется? А ну, выходи! – и, внезапно охрипшим голосом, уже догадываясь, но еще не смея понять, спросил: – Где Теодор?

– В замке он остался, ваша светлость! – сказал Артона.

– П-почему!? – Бейсингем вдруг стал заикаться, слова не помещались во рту, вылезали по частям. – Он же м-мог уйти! Он… из-за королевы?

– Из-за нее – в последнюю очередь, ваша светлость.

– Да развяжи ты меня! – отчаянно задергался Бейсингем. – Хватит, сколько же можно!

– Если слово дадите, ваша светлость, что выслушаете меня до конца – тогда развяжу. Если нет…

– Даю! Двадцать раз даю!

Артона, несмотря на темноту, быстро справился с веревками. Энтони с наслаждением выпростал руки, мгновенным движением схватил его за горло и… тут же снова опрокинулся лицом на плащ.

– Я же пехотный капрал, ваша светлость, – укоризненно сказал усевшийся сверху Артона. – Что, снова вас скручивать?

– Не надо, я пошутил, – прохрипел Бейсингем, и тут прежняя тревога вернулась удесятеренной, сжала сердце, выдавила воздух из легких. – Рассказывай, не тяни!

– Поначалу именно такой план и был: стукнуть вас по голове, вынести подземным ходом и уйти всем через границу, а там – видно будет, куда дальше идти и что делать. Но потом оказалось, что все не так, как думалось. Мы-то что предполагали? Достаточно один раз им помешать, и все. А на поверку оказалось, что дело обстоит совсем иначе.

Два дня назад я как раз был на галерее, смотрел во двор и увидел, как приехал какой-то человек, старик. Не наш, это точно. И очень он меня заинтересовал. А я к тому времени Аркенайн знал уже, как родную казарму. Стал я за этим стариком следить потихоньку. Он прошел к себе, покой ему был приготовлен заранее, а потом к нему зашел Монтазьен. Если бы они в комнате говорили, я бы ничего услышать не смог, но они пошли в зал, тот, что с клетками. Ну, а туда забежать – нечего делать, там у двери совсем темно. Я зашел, да в ближайшую клетку и спрятался. Они какие-то бумаги смотрели, а потом старик и говорит Монтазьену: чего, мол, остальных не подождал? Они люди подневольные, вырваться непросто, можно было все устроить и неделей позже. А Монтазьен отвечает, что он слишком во многом зависит от дураков…

– Знакомая песня, – скрипнул зубами Энтони.

– Как я понял из их разговора, дело обстоит так: сегодняшняя ночь – не единственная, а всего лишь первая. Все это должно состояться не в ночь парада планет, а после этой ночи, с первого по тринадцатое, а потом с первого по тринадцатое мая следующего года, и так каждый год, до тех пор, пока королева будет красива. Так что времени у них сколько угодно, чтобы вас найти. А там вас или дожмут, заставят все выполнить и убьют, или убьют сразу и выберут себе другого прекрасного рыцаря. Поначалу генерал Гален хотел вас все же спрятать получше и, может, войну затеять… Эзрийский эмир ему приятель, а из-за Корунны можно большую войну раскачать, да сбросить всю эту мразь. Ну, а как стали вы про этот ритуал рассказывать, так вижу – он что-то задумал. Потом мне сказал. Рыцарем-то может быть и кто-нибудь другой, а королева у них одна. И надумал он им сразу весь праздник испортить, раз и навсегда…

– Как? – только и мог спросить Энтони.

– А вы не догадываетесь, ваша светлость? Бейсингему стало жарко.

– Он… он сумасшедший. Это невозможно! Бетти… королева меня знает и ни с кем не спутает.

– Не так уж и невозможно, ваша светлость. У него была ваша одежда, ваш перстень, ваши духи. А кроме того, если вино такое сильное, как вы говорили… не до того ей будет, чтобы особо различать-то. Да, по правде сказать, я его ослушался: отнес вас сюда, а сам вернулся, послушал – все тихо, значит, дело вышло.

– Все он врет! – выдохнул Энтони. – Ему Бетти была нужна. Он по ней с самого начала с ума сходил. Тоже мне, человек из легенды… Может выберется он, как думаешь, Артона? Из того зала до подземного хода не так уж и далеко…

– Его превосходительство велел его здесь ждать до рассвета – все равно в темноте по этим каменюкам не пройти, – а потом уходить.

– Черта с два я уйду! – сквозь зубы процедил Энтони. – Что он обо мне думает, в конце-то концов!

– Вы ему не поможете, ваша светлость! – воскликнул Артона.

– Помочь не смогу, так убить сумею, чтоб хотя бы без пыток обошлось. Ты не представляешь себе, как эти подонки умеют пытать, и хорошо, что не представляешь… А ты что думал: я его брошу и побегу шкуру свою спасать, так, что ли?

Он в ярости обернулся к капралу, стиснув его плечо. Артона не дрогнул.

– Ваша светлость, – сказал он. – Вы обещали выслушать все до последнего слова. Генерал Гален еще кое-что сказал. Он сказал, что эти будут сидеть здесь до тринадцатого мая, что бы ни случилось. А за это время можно взять Трогартейн… И еще он просил напомнить вам о монетке, что вы на шее носите.

Энтони бессильно уронил руки. Теодор не оставил ему выхода. Он машинально расстегнул рубашку, нащупал монетку. Рядом был еще какой-то шнурок, грубый, кожаный. Он потянул и вытащил знак солнца – простонародный, медный знак.

– Что это?

– Это генерала Галена солнце. Он не мог его с собой взять, а в Аркенайне бросать не хотел, вот и надел вам на шею. И еще, уже самое последнее. Он сказал, что если попадется, то, может быть, сразу его и не убьют. Могут прикончить со злости, а возможно, и приберегут для тринадцатого числа. Мало ему, конечно, не покажется, но коли так, то у него будет шанс. Если мы обернемся к тринадцатому, ваша светлость.

– К тринадцатому… – Энтони задумался. – Если отправиться в столицу, взять солдат… За пять дней мы доедем… можем доехать. Значит, надо это сделать. Обратно, с солдатами, выйдет дней семь. Получается, что на все в Трогартейне у нас одна ночь. Так чего же мы ждем?! Уже светает!

Энтони поднялся и шагнул в предрассветные сумерки, Артона покачал головой и двинулся следом. Пригибаясь, они прошли каменную осыпь и нырнули в лес на склоне горы…

– Хорош, – сказал старик. – Но не прекрасен.

Гален был привязан к кольцам, вделанным в колонны зала, там, где не было решетки, растянут между ними – не шелохнуться, ноги прикручены к таким же кольцам в полу. Старик осматривал его, как осматривал бы лошадь – долго, тщательно и со знанием дела. Монтазьен стоял рядом, остальные столпились в отдалении, растерянные и обескураженные. На жертвенном столе – разоренное ложе, смятые простыни. Королевы уже нет – увели…

– Отличное сердце. Это очень важно, чтобы сердце было хорошим, герцог.

– А то я не знаю, – буркнул Монтазьен. – У Бейсингема оно тоже отличное.

– О Бейсингеме можно пока забыть. Потом поквитаемся. А сейчас надо решить, что делать с этим. Я полагаю, коль скоро он занял место своего друга, то пусть и останется на нем до самого конца. Разве что подготовку надо сделать несколько иную, такую, чтобы наши козлики поняли: с Хозяином не шутят. Кто у вас лучник?

– Вы еще дубинки возьмите! – саркастически бросил Теодор. – Или зубами и когтями…

– Лучник, молодой человек – это не тот, кто стреляет из лука. Это тот, кто выпускает стрелу, летящую к цели. Стрелой будете вы, а цель… скоро узнаете.

– Короче говоря – палач! – презрительно усмехнулся Гален.

– Можно сказать и так, – слегка улыбнулся старик. – Итак, есть ли в свите лучник?

– Я! – При виде человека, который подошел к ним, Гален, при всем своем самообладании, вздрогнул. Капитан Шимони посмотрел на него и нервно облизнул губы.

– За ним один старый должок есть, сударь. Вы позволите его получить?

– Можешь. Только запомни: не повреди кожу. Он нужен нам целым.

– Есть много способов и без кровопролития. Например…

– Капитан, пожалуйста, избавьте нас от подробностей, – поморщился Монтазьен. – И подождите начинать, пока мы не уйдем. Я хочу побеседовать без шума.

– Отойдемте, герцог, – сказал старик. – Пусть молодые люди посмотрят друг на друга, им предстоит много времени провести вместе.

Они отошли на середину зала.

– Знаете, – проговорил Монтазьен, – может быть, все и к лучшему. – Это был опасный момент. Достижение цели всегда опасно, ибо влечет перемены, а большинству присутствующих здесь перемены далеко не полезны.

– Воистину, вашими устами говорит мудрость, – тонко улыбнулся старик. – Более того, здесь есть еще одна особенность. Дело в том, что достоверность этих пророчеств, мягко говоря… Мы, конечно, возимся с ними, но больше для того, чтобы чем-то заняться, чем с надеждой на успех. Хорошо бы, конечно, чтоб у Князя на земле был один наместник, – но разве это так делается?

Герцог быстро взглянул на него, лицо слегка передернулось.

– Я с самого начала полагал, что все это задумано для козликов, – сказал он через несколько секунд, овладев собой. – Вы останетесь?

– Пожалуй, да. Не думаю, что ваш капитан справится с таким зверем. Ему наверняка потребуется помощь.

– А я уеду. Все же нельзя совсем забывать о Бейсингеме. Я почти уверен, что он сейчас мчится куда-нибудь в Ольвию, но надо учитывать все варианты. Так что я бы съездил в Трогартейн.

– Ну что ж, хорошо. Возьмите с собой полдюжины голубей и не забывайте извещать меня о том, что происходит в вашей столице. Молодой человек, – повысил он голос, – можете приступать. К вечеру я приду и посмотрю, что у вас получилось.

…Пять дней. Легко сказать, но как это сделать? За пять дней можно добраться до Трогартейна верхом, имея в поводу по запасной лошади, а лучше, так и по две. Но до Тарра – ближайшего городка, где можно раздобыть хоть каких-то кляч, двадцать пять миль пути. Можно бы купить коня в степи, у табунщиков – но кто-нибудь пробовал пешим искать табун в степи? Да, кстати… купить… а на что купить?!

– У тебя есть хоть какие-нибудь деньги? – спросил Энтони.

Артона сунул руку в карман и вытащил кошелек – Бейсингем с большим интересом узнал свой собственный. Из другого кармана он извлек туго набитый кошелек Галена.

– Денег – хоть банк открывай, – мрачно сказал Энтони. – Да вот толку от них…

И в самом деле – что толку от золота в безлюдном горном ущелье? Надо что-то придумать… Он шел, почти бежал по очередной каменной осыпи вслед за капралом, повторяя про себя: не может быть, чтобы не было выхода, не может быть… Он где-то есть, совсем близко… Внезапная мысль заставила его замереть на месте.

– Артона, – спросил он. – Ты не знаешь, припасы в замок привозят ежедневно?

– Именно так, – кивнул капрал. – То, что долго лежит, завезли загодя, а мясо, молоко и прочее всякое, что едят свежим, возят каждый день. Обоз выезжает из Тарра вечером, по холодку, и к утру приходит в замок, разгружается, коней и возчиков меняют, и обратно. При обозе шестеро стражников, верхами. Мы как раз успеваем к дороге, ваша светлость.

Надо же! И об этом они подумали! Нет, у Галена даже безумные разработки всегда превосходны…

– Может быть, лучше перехватить их, когда они из замка пойдут, на свежих конях?

– Может, и так. Но только там тоже не дураки. Они знают, что вам, ваша светлость, лошади нужны, так что могут обоз и не отправить. Или пошлют с ним взвод стражников. Нет, ваша светлость, коней надо брать сейчас.

Милорд Бейсингем, где ваша голова? Тоже мне, генерал деревянных солдатиков! – как сказала бы Эстер. Такой простейшей вещи не сообразить!

Энтони тряхнул головой и взял себя в руки.

Они уже прошли мили полторы по дороге, когда за поворотом послышался скрип колес и голоса. Вскоре показалась головная телега, рядом с ней – кавалерийский унтер на строевом коне. Хорошо, что не офицер, повезло…

– Коней берем всех! – шепнул Артона. Энтони вышел на дорогу.

– Сержант!

Тот подъехал, слез с седла, вытянулся.

– Нам нужны ваши лошади. Прикажите своим людям спешиться.

Сержант побледнел, не отводя глаз от лица Бейсингема.

– Что-нибудь случилось? – срывающимся голосом спросил он.

«Хорошо же я, наверное, выгляжу!» – подумал Энтони, а вслух сказал:

– Случилось. Но вам этого знать не обязательно. Отдайте нам лошадей и ступайте в замок пешком. Здесь недалеко.

– Зачем нам шесть усталых коней? – недоуменно спросил Энтони капрала, когда обоз скрылся за поворотом дороги.

– Чтоб они думали, что мы поедем туда, где свежих коней не достать: через горы в Мойзельберг или по ольвийскому тракту. А мы сделаем совсем не так. Мне генерал говорил: тут, если свернуть в другую сторону, через две мили будет степная дорога – она ведет к переправе через Сану и выходит на тракт в семидесяти милях от ольвийской границы. Там где-нибудь обменяем коней на свежих, и одежку раздобудем подходящую, а то в вашем парадном камзоле только по дорогам и разъезжать.

Они так и поступили. Еще до переправы через реку им удалось обменять коней – хмурый хозяин табуна не задал ни одного вопроса, лишь хмыкнул, взглянув на кавалерийские клейма, и дал по два коня за три. Артона не стал спорить, а Бейсингем и вовсе молчал. Солнце уже припекало, он исходил потом под солдатским мундиром, который дал ему капрал, чтобы не видно было шелковой рубашки. Табунщику, казалось, ни до чего не было дела, но вдруг он оглядел Бейсингема, покопался в седельной сумке, извлек простую застиранную холщовую рубаху и линялые коричневые штаны, кинул ему на седло и уехал. Энтони тревожно взглянул на капрала.

– Ничего, молчать будет, – успокоил его Артона. – Здесь народ неразговорчивый, особенно с благородными и солдатами. А уж коль скоро до переодевания дошло, может, и остальное в должный вид приведем, а, ваша светлость?

Капрал снарядился в дорогу основательно. Когда они подъехали к маленькой речке, Артона достал из мешка ножницы и бритву, и через полчаса Бейсингем лишь головой качал, глядя в осколок зеркальца и не узнавая себя. В долговязом, бритом молодом человеке – лет пять долой! – с короткими, по-солдатски, чуть ниже ушей остриженными волосами трудно было узнать милорда Бейсингема. Можно, но трудно.

Чуть-чуть подумав, Артона чикнул ножницами и по своим усам, проворчав:

– Так-то лучше… Все приметы долой! Теперь снимите сапоги, ваша светлость – уж больно они у вас хорошие – и тронемся, пожалуй…

– Как же я поеду без сапог? – удивился Энтони.

– Как ездят те, у кого их нет, – пожал плечами капрал, – босиком.

По пути Артона в каждой деревне заходил в лавку, оставляя Бейсингема с конями. Наконец, из третьей по счету он вышел с торжествующим лицом, держа под мышкой толстый коричневый мешок, медный рожок и небольшой ободранный деревянный ящичек. Немного повозившись, капрал засунул ящик в мешок и привязал к седлу.

– Почта! – догадался Энтони. – Артона, что б я без тебя делал!

Капрал не сдержал довольной улыбки, однако тут же стал серьезным:

– Теперь купить вам, ваша светлость, что-нибудь получше этих тряпок – и вперед.

В следующей деревне они пообедали и купили поношенный солдатский мундир и башмаки. Трактирщица оглядела Энтони и хихикнула.

– Чего скалишься? – прикрикнул Артона. – По-твоему, я ему бархатные штаны покупать должен, если он из благородных? Пусть спасибо скажет, что я взял его почту возить и что мне с таким оборванцем ехать неприлично! Эй, как тебя там…

– Валентин… – искоса взглянув на новое начальство, ответил Энтони.

– Ступай коней седлать, нечего тут на баб пялиться! – капрал чувствительно пихнул Бейсингема в спину, и тот, уже выходя, слышал, как он говорил хозяйке: – Подобрал его у табунщиков, в степи. Этот еще ничего… Ты бы видела, до какого безобразия иной раз доходят благородные…

«Если бы Артона знал, как он прав…» – подумал Энтони, вспомнив себя в зеркале цирюльника на Жасминовой улице.

– Вы не обижайтесь, ваша светлость… – едва они выехали за околицу, начал Артона.

– Да я не обижаюсь. Я вот о чем думаю. Коль скоро ты будешь в деревнях и в поле по-разному ко мне обращаться, то непременно перепутаешь. Если ты мне на дороге тычок дашь, я уж как-нибудь стерплю, а если где-нибудь в трактире ляпнешь: «Ваша светлость»? Давай уж я у тебя и на самом деле помощником побуду…

В последующие дни Энтони пришлось в полной мере почувствовать себя подчиненным. Он седлал и, если не было конюха, чистил коней, наливал своему «старшому» вино и лез ложкой в миску строго в свою очередь, то и дело получал тычки и оплеухи, а сам был неизменно почтителен, что в деревнях, что в поле, так что в конце концов совершенно вошел в роль обнищавшего дворянина, которого отставной унтер из милости взял почту с собой возить.

– Он ведь благородный, – объяснял дорожным спутникам Артона, сидя за кружкой пива. – Ему никогда для хлеба работать не приходилось. Ничего, нужда и не тому научит…

Они гнали коней, как… как почтальоны, меняя ослабевших на свежих и делая по полтора кавалерийских перехода в день. Пока они успевали, хотя и с трудом. Выложившись за день, по ночам Энтони засыпал, едва коснувшись подушки. Но в первую же ночь на постоялом дворе он вдруг проснулся с отчаянно бьющимся сердцем. Ему приснился сон, невероятно отчетливый, словно и не сон вовсе. Он увидел Теодора. Лицо цыгана осунулось, глаза запали, руки заведены за голову, нижняя губа прокушена, на подбородке – запекшийся ручеек крови. В темных глазах – то самое выражение, которое он уже видел и раньше, но не мог понять, а теперь понял. Это был страх – нет, не страх, а ужас, обессиливающий, смертельный ужас.

– Тони, – шептал Теодор. – Тони… Пожалуйста, успей… До тринадцатого я буду жить. Успей… спаси меня, Тони…

Бейсингем натянул рубашку на груди так, что она затрещала. Нет! Это слишком! Он и так выкладывается, как может, это нечестно, его мозг не имеет права вытворять с ним такие штуки. Он крутился на постели, но, едва закрывал глаза, перед ним вставало все то же лицо. Наваждение длилось часа два, а потом пропало, как не было.

На следующую ночь все повторилось. Снова то же лицо, еще более осунувшееся, снова умоляющий не то шепот, не то стон: «Спаси меня, Тони!» Он ведь сказал, он решил для себя, что вытащит Галена оттуда – пусть изуродованного, какого угодно, но вытащит, и потом не бросит, никогда, что бы с ним ни сделали…

– Слышу, – нетерпеливо ответил он. – Я тебя слышу, Терри! Я приду!

– Я буду ждать, – шепнул тот и прикрыл глаза. И на следующую ночь он снова увидел Теодора.

– Тони… – шептал цыган. – Тони, ответь! Поговори со мной… – и вдруг выдохнул: – О, Боже!

Перед тем как сон оборвался, Энтони успел увидеть, что ужас в глазах Теодора стал темным и тяжелым, как сгусток смолы. Следующей ночи, последней перед столицей, Бейсингем ждал с нетерпением, но Галена он больше не увидел. Однако Энтони помнил: тринадцатое.

И вот, наконец, впереди показались воспетые поэтами стены Трогартейна. Теперь они выглядели совсем по-другому, безукоризненно строго и чинно – а Энтони дорого бы дал, чтобы вновь увидеть прежний хаос. Сейчас это была простая каменная десятифутовая стена, без частокола, ибо нижний город в обороне больше не нуждался. Из-за нее не высовывались деревья и крыши домов, да и народу наверху не было – задняя стена обвалилась, и все, что за камнем, представляло собой просто груду земли.

Но все же это была стена, а в стене – ворота, а в воротах – караульные. Это не придорожные деревни, здесь Бейсингема видели не раз. Может, его, конечно, и не узнают – такого. Ну а если узнают? Они остановили коней, спешились неподалеку от какого-то трактира.

– Артона, – тихонько сказал Энтони. – Нам в ворота нельзя.

– Может, темноты подождем? – предложил капрал. – В темноте, при факелах, проедем…

– Нельзя нам ждать! – крикнул Энтони так, что на них стали оглядываться. И тут же получил тычок от «главного почтальона», такой, что сунулся носом в конскую шею.

– А я говорю – будем ждать! – заорал на него Артона. – И не твое щенячье дело мне указывать! Быстро веди коней во двор!

Энтони, опустив голову, потянул лошадей за собой к воротам трактира, Артона пошел следом. Больше никто не обращал на них внимания.

– Шуметь-то зачем? – флегматично спросил Артона десять минут спустя и с опаской покосился на пивную кружку в руке Бейсингема. – Чтобы вас вернее узнали? От крика мыслей не прибавится.

Взяв свою кружку с пивом, он подошел к хозяину и принялся о чем-то с ним шептаться.

– Все будет, – сказал, вернувшись, капрал. – И в город попадем, и по улицам пройдем незамеченными. Повезло нам, в нужный трактир зашли. Сейчас только пиво допьем, и двинемся…

Выпив и расплатившись, они прошли на хозяйскую половину. Там была еще одна комната, с двумя столами и широченной лавкой у дальней стены. На лавке, на грязнейших простынях, спали несколько женщин, явно из разряда уличных. Хозяин потряс за плечо одну из них.

– Чего тебе? – подняла та растрепанную голову.

Трактирщик тихо сказал ей несколько слов и ушел. Женщина хмуро указала Бейсингему на лавку рядом с собой, подошла к столу, налила себе вина, затем извлекла откуда-то небольшой плетеный ящичек, достала холщовый бинт.

– Чего сидишь? – буркнула она. – Сымай мундир-то, у нищих слуг нет…

Для начала она подвязала предплечье левой руки Энтони к плечу, натуго забинтовав, так что казалось, вместо руки торчит культя. Пустой рукав заправила за пояс. Потом достала несколько горшочков. По мере работы она оживлялась, начала посмеиваться, Артона же только крякал. Закончив, женщина поднесла Энтони зеркало:

– Ну что, хорош красавчик?

Бейсингем охнул, потому что из глубины стекла смотрела такая образина… Багровая, покрытая рубцами физиономия и шея, такая же правая рука, на щеке и на лбу омерзительного вида язвы.

– Теперь вот еще, – сказала женщина, протягивая Артона черную повязку. – Наденешь ему, когда будете в городе. А ты, красавчик, запомни – ты слепой, увечный, пострадавший на пожаре солдат, и если кто милостыню подаст, не вздумай в него монетой обратно запустить. Понял, твое благородие?

– Не впервой мне милостыню-то просить, красавица, – подражая простонародному говору, засмеялся Энтони, – и в место мы пойдем такое, что нищим калекам туда самая дорога… Ну, а теперь показывай, где твой тайный ход.

Час спустя к воротам монастыря Святого Ульриха подходила пара, которая, действительно, здесь не привлекала особого внимания. Отставной солдат вел под локоть другого, однорукого и слепого. Незрячие глаза калеки были замотаны черной тряпкой, он с трудом ковылял, ухватившись за плечо провожатого. Тряпка была плотной, Энтони, лишь зверски скосив глаза вниз, мог видеть дорогу под ногами, а хромоту надежно обеспечивали несколько камешков в башмаке. Левую руку ломило невыносимо, хотя женщина и говорила, что с подвязанными конечностями нищие ходят по целым дням. Бейсингем впервые подумал, что просить милостыню – совсем не легкая работа. Однако впечатление он производил такое, какое надо, и за то время, пока они добирались до монастыря, прибавил к пенни, что висело на шее, еще четыре.

А вот чего Энтони не учел, а Артона не сообразил: то, что сделано было по одному слову лорда Бейсингема, не будет делаться для нищего калеки.

– Ваше преподобие, – умолял Энтони монаха, в который уже раз, – мне господин настоятель тогда, после пожара, так и сказал: приходи, я тебе все твои грехи отпущу. Вы ему только скажите, ваше преподобие, что к нему Дамиан просится, тот, который на пожаре был, только скажите… А он уж сам решит, снизойдет он ко мне или нет…

– Вы от него не отвяжетесь, – подал голос сидевший рядом на скамье Артона. – Он мне от самых ворот все твердил, что ему отец настоятель самолично позволил к себе обращаться. Вы лучше спросите у настоятеля – может, он время назначит, когда ему прийти. А то будет сюда каждый день таскаться – и вам хлопотно, и ему трудно, все же живая душа. Да и нехорошо получается: он ведь здесь, в монастыре, пострадал, святыню от огня спасая…

– Ладно, скажу, – неохотно пробурчал монах. Вернулся он скоро, через несколько минут, с легким удивлением взглянул на Бейсингема.

– Отец настоятель примет тебя сейчас, – торжественно проговорил он. – Ступай за мной.

В темном коридоре Энтони вообще ничего не видел. Он шел, с трудом улавливая тихие шаги своего проводника, спотыкался и натыкался на стены, до тех пор, пока монах, раздосадованный, не взял его под руку. Дальше они пошли быстрее, потом хлопнула дверь, и послышался голос отца Максимилиана:

– Игнатий, проследи, чтобы нам не мешали. Этому человеку, по-видимому, есть в чем исповедоваться, раз он так настойчиво добивается свидания со мной.

Уже другая рука взяла Энтони под локоть, осторожно повела куда-то, и он, повинуясь несильному нажиму, покорно опустился на стул.

– Ну, а теперь, Дамиан, – голос настоятеля звучал совсем рядом, – я готов выслушать вас. Что случилось?

– Помогите мне руку развязать, святой отец, – выдохнул Энтони, безуспешно пытаясь одной рукой расстегнуть пуговицы мундира. – И дайте немного водки, если у вас есть, чтобы смыть эту боевую раскраску. А что происходит, я расскажу вам, пока буду этим заниматься… О, нет! Если нищие так целыми днями ходят, то потом, уж точно, ночей не спят… – простонал он, пытаясь растереть вконец онемевшую руку, пока отец Максимилиан наливал водку в небольшую чашку и доставал кусок мягкого холста.

– Позвольте уж, я уберу ваши рубцы и язвы – я сделаю это быстрее и точнее, чем вы. Не спешите, Дамиан. Какие бы срочные дела ни привели вас ко мне, несколько минут значения не имеют.

Голос настоятеля обволакивал, успокаивал, и Энтони послушался, откинулся на спинку стула, закрыл глаза… Когда он, вздрогнув, пробудился, настоятель уже убрал чашку с водкой и теперь сидел напротив, ожидая.

– Вы спали двадцать минут, Дамиан, – сказал он. – Я уже собрался вас будить. А теперь я готов вас выслушать. Что случилось? Вы попали в беду?

– Не я, святой отец, – от спокойного голоса священника Энтони и сам успокоился. – Мы все попали в беду…

– …Что вы намерены делать? У вас есть какой-нибудь план? – полчаса спустя спросил настоятель.

– Планов у меня сколько угодно, – вздохнул Бейсингем. – И все никуда не годятся. Потому что для того чтобы их выполнить, мне нужны помощники в городе и время. Помощников у меня нет, а времени – всего одна ночь. Не говоря уже о том, что если меня узнают, тут мне и конец придет…

– Вас никто не узнает, уж об этом-то я позабочусь. – Голос отца Максимилиана был по-прежнему спокоен, так что Энтони даже позавидовал монаху. Вот это выдержка! – Помощники тоже будут. Но для начала надо бы решить, что мы будем делать. Есть один человек, я за него ручаюсь – смелый, толковый и богобоязненный. Думаю, имеет смысл обсудить все именно с ним…

– Мы? – Энтони удивленно уставился на монаха.

– Дамиан, вы, кажется, сказали, что опасность грозит нам всем – или я ослышался? К тому же битва с дьяволом и его порождениями – моя прямая обязанность. Пойдемте, теперь и вправду не стоит терять время.

Четверть часа спустя из монастыря вышли несколько человек из тех, к которым в городе все привыкли – сборщики пожертвований. Сзади, с огромной корзиной, шел Артона, как и прежде, в мундире, впереди – два монаха. Настоятель монастыря, в своем простом одеянии мало отличавшийся от подчиненных, всю дорогу негромко обсуждал что-то со спутником. Тот, по-видимому, постригся совсем недавно, ибо его еще волновали чувства бренного мира – по крайней мере, голова в капюшоне регулярно поворачивалась вслед хорошеньким женщинам, после чего он каждый раз вздыхал и обводил лицо знаком Солнца. На них никто не оборачивался – подумаешь, монахи, эка невидаль!

Сборщики пожертвований, миновав ворота внутренней стены, углубились в улицы верхнего города. Они дошли до ратуши, повернули в переулок и, пройдя еще немного, остановились перед небольшим особняком красного кирпича.

– Только бы он был дома, – сказал настоятель, – а то придется посылать за ним, а искать его в Трогартейне…

Однако максимус Эрдли оказался дома. Едва взглянув на своих гостей, толстяк тут же приказал принести еды и вина, на которые оба, и Бейсингем, и Артона, набросились с аппетитом двоих здоровых мужчин, очень рано и скудно позавтракавших. Пока они насыщались, отец Максимилиан кратко поведал максимусу о происходящем.

– Да, дела, – промолвил Эрдли. – Чуял я, что неладно у нас в столице, но чтобы такая пакость завелась… И что же вы намерены делать, милорд? Да вы ешьте, у меня кухарка такая, что и герцогу впору. Ешьте, милорд, без этикета мы сегодня как-нибудь обойдемся…

– Подниму войско, я ведь маршал, право имею, – ответил Бейсингем, в промежутке между двумя кусками. – Объясню офицерам, куда они вляпались.

– Никого вы не поднимете, милорд, – сказал отец Максимилиан. – Пока офицеры связаны этой колдовской присягой, они никогда не выступят против королевы.

Энтони едва не поперхнулся:

– А вы откуда знаете, что с присягой не все чисто?

– За кого вы меня принимаете? – оскорбился настоятель и тут же, прошептав несколько слов, обвел лицо знаком Солнца. – Простите, Дамиан, грешен перед вами… Я сразу все понял, едва Мартин начал свои богословские споры. Другое дело, что сделать ничего было нельзя – как ему запретишь? Выглядело все убедительно, у нас в церкви, случалось, из-за большей ерунды посохи ломали, а принять усеченную присягу решила королева, по совету милорда Бейсингема…

– Святой отец, ну будьте справедливы! Я же понятия не имел! – взвыл Бейсингем.

– Буду справедлив. Вы понятия не имели, – отчеканил отец Максимилиан. – Вы пересчитали все ловушки, которые для вас приготовили, и нам всем несказанно повезло, что у вас такие друзья.

Энтони стиснул зубы, лицо исказила мгновенная гримаса боли. Он встал из-за стола и отошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Артона опустил глаза и сжал кулаки.

– Поэтому у меня всего одна ночь, – переведя дыхание, выговорил Энтони. – Я должен успеть. Вы можете связаться со Священным Трибуналом, отец Максимилиан? У них есть, наверное, какие-нибудь маги в темницах, пусть пообещают им свободу, деньги… я сам любые деньги заплачу. Если один маг наложил заклятие, другой может его снять, я уверен, может!

– В этом вопросе мы обойдемся и без магов, Дамиан. Если офицер присягнет Господу и поцелует знак солнца, этого будет достаточно.

– Вы уверены? – недоверчиво спросил Бейсингем

– Абсолютно! – жестко сказал настоятель.

– Этого хватит, милорд, – кивнул и максимус.

– Ну, если вы точно уверены… Тогда надо начинать с коменданта! Генерал Гровер – друг моего отца, меня знает давным-давно… Человек он верный и честный, и я попробую его уговорить… Отсюда до его дома минут двадцать ходу, давайте пойдем к нему…

– Нет, это не дело, милорд, – покачал головой максимус. – Генерал – человек семейный, у него дома жена, дети, порученцы, и все вас знают. Не надо вам туда соваться. Лучше уж я за ним схожу. Меня он знает хорошо, и если я его вызову по срочному делу, пойдет обязательно. Вот только куда? Коли я правильно понимаю дело, такую присягу лучше приносить не в комнате, а в церкви, вернее будет. Куда его вести? В монастырь – далеко, надо снова ворота проходить, да и глаз там многовато. Если бы надежный человек, у которого домовая церковь имеется… Нет ли у вас такого, ваша светлость?

– Герцогиня Баррио… – задумчиво произнес Энтони и покачал головой. – Нет. Ее дом на виду к нему незаметно не подойдешь, да и шпики там наверняка болтаются, есть у них на то причины. А надо, чтобы… Есть такой дом, есть! Там и домовая церковь, и хозяин надежный, и подойти можно скрытно, сзади, переулками. И еще… мне все равно необходимо туда попасть! Там хранится одна вещь, без которой мы не обойдемся!

…Нет, только Рене мог так невозмутимо принять у себя дома завалившуюся на ночь глядя, без предупреждения, столь странную компанию. И только Рене мог, увидев Бейсингема в монашеской одежде, всего лишь поинтересоваться: значит ли это, что он теперь пьет только церковное вино, или не откажется от ориньянского?

– У нас есть примерно час, – ответил Энтони. – Через час, если все получится так, как надо, максимус приведет сюда коменданта. У тебя есть горячая вода? Знал бы ты, сколько дней я мечтаю о ванне! И ты, надеюсь, еще не выкинул мою одежду?

– Тони… Если я тебя обниму, ты ведь не поймешь это неправильно? – тихо спросил маркиз, когда они вошли в коридор, и дверь скрыта их от чужих взглядов.

…За час Бейсингем успел не только вымыться и одеться, но даже привести в порядок волосы. Вызванный Рене цирюльник лишь головой покачал, глядя на кое-как обкромсанные патлы законодателя столичных мод.

– Сделай из этого что-нибудь такое, на что можно смотреть, – велел Энтони. – Что-нибудь такое, что можно сделать быстро.

– Легко сказать, – проворчал цирюльник. – Причесать ежа под домашнюю кошку, да еще и быстро…

Однако дело свое он сделал, попросту завив волосы, так что Энтони стал похож на ягненка. Это выглядело слегка комично, но герцог того и хотел. Сам он тем временем рассматривал фамильные драгоценности Рене, подбирая украшения к невероятно легкомысленному, самому легкомысленному из всего, что здесь было, сиреневому камзолу.

Когда он, одетый и причесанный, вышел в большую гостиную, то застал там предгрозовую тишину. Гровер уже пришел и теперь сердито мерил шагами комнату.

– Объясни мне, пожалуйста, что за бред я должен выслушивать? Какая, к дьяволу, магия?! Ладно, священник – ему положено. Ладно, господин максимус… купцы народ суеверный. Но вы, лорд Бейсингем, маршал Бейсингем – стыдно! Вытаскивать меня из дому, ночью – я думал, война началась! А выясняется, что все это ради того, чтобы я принес присягу Господу Богу! Если ты свихнулся, то я – еще нет! Я в эти игры не играю…

– Господин генерал, – сказал священник. – Правильность того, что вам сообщили, очень легко проверить, здесь и сейчас. Если это, по-вашему, игра, то она ни к чему вас не обяжет. Если не игра, то вы сможете в этом убедиться.

Гровер еще больше нахмурился и покраснел.

– Хватит делать из меня дурака! Стыдно! Солидные люди! А о вас, лорд Бейсингем, я был лучшего мнения.

Он резко повернулся и направился к выходу. Несколько невероятно долгих мгновений все молчали и смотрели друг на друга, потом Энтони кинулся следом. Гровера он перехватил уже возле лестницы и бросился перед ним на колени.

– Это еще что такое?! – окончательно вскипел тот.

– Генерал, – торопливо заговорил Энтони, – выслушайте меня. Памятью отца прошу, вы ведь с ним дружили… Вы уже один раз не дали мне умереть…

– Что ты болтаешь? – нахмурился Гровер. – Когда это?

– Когда мы отступали… Я привез вам донесение… письмо отца. Я думал, что опоздал, и хотел покончить с собой…

Брови генерала взлетели вверх, он остановился, изумленно глядя на Энтони, который по-прежнему стоял на коленях.

– Вы тогда спасли меня, только потому, что не отмахнулись… Я вас умоляю, не отмахивайтесь и на этот раз! Памятью отца прошу! Ну что вам стоит, вы ведь уже здесь, это дело минуты…

Гровер поморщился.

– Ладно, ладно, хорошо… Только встань, пожалуйста, Тони, ну что за театр такой…

Они направились в церковь. Все было быстро и просто: «Я, генерал Себастьян Гровер…» – произносил комендант привычные слова. Закончив говорить, он поцеловал двенадцатиконечную звезду и поднялся. Огляделся, тряхнул головой, взглянул на Энтони, и тот заметил, что из глаз коменданта напрочь исчезла растерянность, которая поселилась там в последнее время.

– Ну, и что теперь? – пожав плечами, спросил он.

– А теперь я расскажу вам, что на самом деле происходит в Трогартейне.

– …Боже мой! – прошептал Рене, когда Энтони закончил. – Я видел, что у нас что-то не так, – но чтобы такой ужас, такой…

– Тони! – В глазах Гровера боролись столько разных чувств, что даже поэт Бейсингем не смог бы их перечислить. – Мне это кажется – знаешь, чем?

– Знаю! – горько сказал Энтони. – Сказкой или бредом. Послушайте, генерал… вы знаете меня много лет. Скажите, я очень религиозен?

– Не замечал… – усмехнулся Гровер. – По крайней мере, пока ты не потащил меня приносить присягу Господу Богу.

– Отец Максимилиан сказал, что это помогает против магии. Ему видней. Я тоже над всем этим смеялся, пока мне королева не подарила перстень, который я смог снять, лишь окунув руку в чашу со святой водой. В конце концов, если магия есть у колдунов, почему бы церкви тоже ее не иметь? Но я не религиозен, и меня всякими там церковными страшилками не купишь. Нет, я сам, своими глазами видел их ритуалы, участвовал в их мистериях, читал их пророчества, Монтазьен делился со мной планами их секты. Мой друг, лучший военачальник нашего времени, сейчас в их руках, и его ждет смерть… страшная смерть, если мы не успеем! Он занял мое место, потому что умереть должен был я. Что вам еще надо, чтобы поверить?

– Одно из двух, – помедлив, проговорил генерал. – Или этот бред – правда. Или… или ты изменник и добываешь себе корону!

– Вы знаете меня много лет, – тихо сказал Энтони, – и я Бейсингем. Вот и судите сами, могу ли я быть изменником. А что касается короны, то я предпочел бы, чтобы королем стал тот, кто должен им быть. Надеюсь, что он не откажется.

Гровер снова заходил по комнате, наконец, остановился.

– А если откажется? – спросил он, ни на кого не глядя.

– Я постараюсь его уговорить. Если же нет, тогда… – Энтони выпрямился и поднял голову, глаза в свете свечей блеснули стальной синевой. – Генерал, вы их не знаете, а я знаю. И я растопчу свою честь, я нарушу любую присягу, я силой возьму корону, но Трогармарк я этим тварям не отдам! Но давайте пока что об этом говорить не будем.

– Будем говорить о деле, – все так же хмуро согласился Гровер. – Что ты намерен делать?

– Не забывайте, – усмехнулся Энтони, – я все же маршал Трогармарка. Это не лучшая рекомендация, согласен, но дает кое-какие права. И если я имею право поднять без королевского приказа войска, то почему бы мне своей властью не привести их к присяге Господу Богу? Хотел бы я видеть того, кто публично откажется ее принести! – он задумался. – Вот что, господин генерал… Я сейчас напишу приказ. Поднимите самые надежные части гарнизона, постройте их во дворе кавалерийской казармы, вызовите туда же надежных офицеров из других частей и на основании моего приказа пусть приносят присягу Господу Богу. Я отправлюсь во дворец, а потом приду туда – и надеюсь, что приведу с собой нового короля. Затем я рассказываю всем то, что рассказал вам, и мы приводим войска к присяге королю.

– И ты получаешь десяток пуль от тех, кто и присягнув Господу Богу, останется верным Элизабет, – оборвал его Гровер. – Не забывай, что звание маршала Трогармарка, как ты сам только что сказал, не самая лучшая рекомендация.

– Господин генерал прав, – неожиданно вмешался в разговор настоятель. – Если начать с гарнизона, будет много шума, а нам надо сделать все быстро и тихо. Поэтому я думаю, что начинать надо с городской стражи. Во-первых, там нет дворян, а во-вторых, там на милорда смотрят почти как на ангела-хранителя. А кроме того, мы, церковники, тоже не даром хлеб едим. Среди дворян наш авторитет невелик, что верно, то верно, но о простом народе этого не скажешь.

– Вы прочтете им проповедь? – мрачно спросил Энтони.

– Нет, проповеди я буду читать завтра, – настоятель, не удержавшись, лукаво улыбнулся. – Есть ведь и другие способы. Отсюда до здания Священного Трибунала четверть часа неспешного ходу. Перед тем как идти в казармы, мы направимся туда, и через полчаса у нас будет вердикт об отлучении от церкви королевы Элизабет и ее приближенных, которых нам сейчас поименно назовет лорд Бейсингем. Я думаю, имея на руках эту бумагу, разговаривать будет гораздо проще, особенно со стражниками. Простой народ мало заражен безбожием, это все барские забавы…

Энтони вспыхнул и быстро взглянул на настоятеля.

– Простите, милорд, но разве я не прав?

– Правы, конечно… Просто вы облекаете свою правоту в такие слова… Ну да не будем придираться. Вы абсолютно правы, отец Максимилиан. Сперва стражников – только как можно тише, чтобы никто не заподозрил, что происходит, – потом, поочередно, гарнизон. Сначала офицеров – тех, кто не принесет присягу, немедленно арестовывать, – затем солдат… Впрочем, не мне учить генерала Гровера. Если к часу ночи я не появлюсь в казармах, начинайте без меня. Надеюсь, с помощью стражи к утру вы справитесь со всем остальным.

– Не только стражи, – сказал по-прежнему тихонько сидевший в уголке максимус. – Как только будет готов вердикт об отлучении, я поднимаю городское ополчение – у нас полторы тысячи бойцов, и безбожников среди них нет. Приведу их к казармам стражи и отдам в ваше распоряжение.

Бейсингем кивнул и вопросительно посмотрел на Гровера. Генерал все так же хмурился, но уже, скорее, по инерции. Он еще несколько раз прошелся по гостиной и, наконец, остановился напротив Бейсингема, остро и внимательно взглянул ему в глаза.

– Ну и история… Знаешь, Тони, если бы ты пришел с этим ко мне один, я бы отправил тебя или в Тейн, или в сумасшедший дом. Но я слишком уважаю отца Максимилиана и господина максимуса… – он замялся.

– …И не слишком уважаете ту компанию, что собирается в тронном зале, – закончил за него Бейсингем.

Гровер нахмурился, но Энтони тоже смотрел ему прямо в глаза, и генерал, наконец, кивнул.

– Леон был настоящим королем, – нехотя сказал он. – Года не прошло, как он умер, а в армии черт знает что творится. Летом мы влезем в Корунну и нам придет конец. Если ты соврал мне, Тони, – Бог тебя судья. Но даже если ты изменник, то я согласен, чтобы корона была на твоей голове – хуже, по крайней мере, от этого не будет.

– Итак, вы с нами? – улыбнулся отец Максимилиан и, поскольку вопрос не требовал ответа, тут же продолжил: – Совесть ваша может быть спокойна, лорд Бейсингем сказал правду. Вы даже должностного проступка не совершите – по кодексу Трогара, отлученные от церкви не могут занимать государственных должностей, – он повернулся к Энтони и снова улыбнулся. – Поэтому, кстати, компании галантных паладинов так легко сходили с рук все их художества. Вы можете не знать, милорд, но именно Мартин и его компания после каждого вашего пасквиля требовали отлучить вас – но у кого из членов Священного Трибунала поднялась бы рука оставить Трогармарк без генерала Бейсингема? А карать второстепенных участников, не трогая вдохновителя, было бы несправедливо.

Энтони молча поклонился настоятелю и, подойдя к столу, принялся наливать вино.

– Так что вы скажете о нашем плане, генерал? – спросил он, не отрываясь от своего занятия.

Этот вопрос был именно тем, что нужно Гроверу. Комендант сразу перестал хмуриться, морщиться, расхаживать из угла в угол, стал спокойным и собранным.

– Пока выглядит убедительно. Самое слабое место во всем этом – твоя прогулка во дворец. Может быть, возьмешь с собой охрану?

– Ага! Чтобы дворцовая стража решила, что начался мятеж, а кто-нибудь из посвященных под шумок прирезал нашего короля. Не забывайте, он находится на положении заложника. Нет, во дворец я пойду один.

Артона хмыкнул и придвинулся поближе.

– Я пойду один! – повторил Энтони, и в его голосе прорезался металл. – Генерал, обещайте мне одну вещь. Если я не вернусь, отправьте солдат в Аркенайн. Они должны прибыть туда не позже рассвета тринадцатого мая, запомните – не позже. Артона покажет, как попасть в замок, и вы легко его захватите, со всеми, кто там будет. Генерал… что бы ни случилось со мной, вы должны спасти Теодора. Я ему обещал…

– Хорошо, Тони, – кивнул Гровер. – Я сделаю все, что возможно…

– И невозможное тоже!

– И невозможное…

– Ну что ж… Если все решено – вперед! – Энтони встал и поднял стакан с вином. – Пойду по стопам прадеда Леопольда. Пусть и обо мне спорят, уронил я этой ночью в грязь честь своего рода или, наоборот, возвысил ее.

– А на самом деле? – спросил Рене, поднимая свой стакан.

– На самом деле я ее продал. За пенни, – Энтони засмеялся и вытащил висящую на шее монету. – Хорошая сделка, я ею доволен…

Он поцеловал монетку, убрал ее обратно и залпом выпил вино.

Легкомысленный сиреневый камзол с еще более легкомысленным топазовым ожерельем, принадлежавшим матери Рене, и прическа «под юного барашка» сделали свое дело. Энтони прошел во дворец, никого не удивив и не насторожив. Лишь дежурный офицер дворцовой охраны, гвардейский капитан, воскликнул:

– Герцог, что у вас с волосами? И где ваша борода?

– Я ввожу новую моду! – засмеялся Бейсингем.

– Вас привели дела? А как же Ее Величество?

– Ее Величество находится на расстоянии двух дневных переходов от Трогартейна. Я приехал известить о ее возвращении.

– Что-нибудь случилось?

– Ужасная вещь! – склонившись к капитану, прошептал Энтони. – Она просыпается ночью, а на ее ночном столике – крыса! И ест ее притирания…

– Разве крысы едят притирания? – удивился гвардеец.

– Право, не знаю, – пожал плечами Бейсингем. – Полагаю, достаточно крысы как таковой. Завтра с утра пусть гонят служанок готовить покои.

– Вы к себе? – поинтересовался капитан.

– Да, разумеется, – небрежно ответил Энтони. – Устал как собака. Целый день в седле. Только сейчас въехал в столицу.

Он взял с места в галоп и промчался через ворота, сообразив, что лошадь под «только что въехавшим в столицу» маршалом слишком свежая, а одежда у него чистая, и надеясь, что гвардеец в темноте этого не заметит.

«Паршивый из меня шпион получается, – подумал он. – Недалеко бы я ушел без Артона!»

…От конюшни Энтони пошел через сад – так было ближе и незаметней. Сначала к себе. В передней двое стражников, игравших в кости, вскочили при его приближении. Так: небрежно махнуть им рукой, улыбнуться – продолжайте, мол… Прихватив одну из их свечей, он влетел в гардеробную, мгновенно скинул дурацкий сиреневый камзол, надел парадный маршальский мундир, пурпурный, с золотым шитьем, перевязь с парадной шпагой. Затем взял обычный полевой мундир, саблю, кавалерийские сапоги, завернул все это в плащ и связал. Все заняло не больше десяти минут.

Взяв скатку и маршальский жезл и еще раз махнув рукой так и пребывавшим в ошалении стражникам, он вышел в коридор. Куда теперь? А, проклятье! Ведь Себастьян наверняка пьян, как возчик. Энтони задумался. Пожалуй что… Да, чем тащить пьяницу на себе через весь дворец, лучше рискнуть…

Он спустился на первый этаж, прошел по двору и вышел к правому жилому крылу дворца. В покинутых покоях короля Леона не держали ни слуг, ни стражи. Зачем стеречь пустую раковину? Бейсингем переступил порог гостиной Леона, задел портьеру и невольно чихнул – столько пыли поднялось из бархатных складок. На мгновение больно сжалось сердце. Свет свечи выхватывал из темноты то брошенную колоду карт, то вазу с высохшим цветком. Проклятие, да здесь что – с тех пор даже не убирали? Впрочем, если не убирали, то ему же лучше…

В спальне короля все было так же, как и раньше, словно ее хозяин вышел всего час назад – если б не пыль. Пыль лежала толстым слоем на полу, на каминной доске, видная даже при свете одинокой свечи. Когда Энтони взялся за дверцу шкафчика, резные завитки, которых он касался, заблестели, все остальное было по-прежнему матовым. Так… черная бутылка… она тут одна…

Всей кожей ощущая, как идет время, Энтони выбрался в сад и пошел, заглядывая в окна, пока не увидел того, кто был ему нужен.

…Ну конечно же, Себастьян оказался пьян, и даже через окно было видно, что не просто пьян, а до полного умопомрачения. Брат короля сидел в кресле, точнее, пытался сидеть, то откидываясь на спинку, то тяжело опираясь о стол. Вот он попытался налить еще… не получилось, опрокинул стакан. И эта пьяная тварь будет королем Трогармарка?

Пожалуй, он и дверь отпереть не сумеет. Впрочем, кто сказал, что она заперта? Себастьян через раз забывал это сделать, возвращаясь с прогулки. Энтони толкнул дверь, выходившую в сад, и та легко отворилась. Он вошел, кинул скатку на свободное кресло, повернулся было к Себастьяну…

– Добрый вечер, герцог! Рад видеть вас в добром здравии.

Голос абсолютно трезвый, спокойный, знакомый. Бейсингем, вздрогнув всем телом, обернулся. Позади него, в проеме двери, стоял герцог Монтазьен.

– …Присядьте, милорд, на вас лица нет! Не ждали меня так скоро? Я хоть и не военный, но тоже умею держаться в седле. Вина или, может быть, генеральской, двойной можжевеловой?

Энтони, онемевший от неожиданности, лишь отрицательно покачал головой.

– Как угодно. Тогда не обижайтесь, я буду пить один… – Монтазьен налил вина, удобно расположился за небольшим столиком. – Наши думают, что вас надо искать где-нибудь в Ольвии, а то и в Аркенберге. А я почему-то решил, что вы можете отправиться сюда. Удобно: в столице почти никого нет, самое время поднять войска и захватить власть. В этом случае вам понадобились бы две вещи: маршальский жезл и это существо… – Монтазьен мотнул головой в сторону Себастьяна.

– С-сам ты с-существо… – незамедлительно отозвался тот.

Монтазьен поднялся, подошел к Себастьяну, поднял лежавший на боку стакан и наполнил его. Затем снова обернулся к Бейсингему:

– Когда караульный гвардеец доложил мне о вашем возвращении, я решил, что сначала вы пойдете к себе за жезлом, а потом – сюда. И, как видите, не ошибся.

Энтони понимал, что герцог конечно же не один. В коридоре наверняка ждет стража – но это мелочи, пусть только попробуют взять его в тесном помещении с саблей в руке. А вот арбалетчики, которые караулят у секретных бойниц или в темноте за портьерами – совсем другое дело. Во рту пересохло, он протянул руку и взял стакан, из которого пил Монтазьен.

– Опасаетесь? – засмеялся герцог и налил себе вина в другой стакан. – Совсем вас запугали, как я погляжу. Успокойтесь, я не собираюсь ни травить вас, ни околдовывать. Мне просто нужно с вами поговорить, милорд. Вы уже взяли себя в руки? Можете слушать?

Энтони молча кивнул, не сводя глаз с герцога. В крайнем случае, он успеет достать его кинжалом, даже арбалетная стрела не убивает мгновенно. Впрочем, послушать стоит, умереть он всегда успеет…

– Тогда я хотел бы услышать ответ на один вопрос. Все было так хорошо, мы обо всем договорились. Какая дурная муха вас укусила? Почему вы вдруг удрали из Аркенайна?

– Я прочел конец пророчества, – голос звучал хрипло, Энтони ругнулся про себя, кашлянул и глотнул вина – стало легче. – Мы так не договаривались. Вы обещали мне корону, а не путешествие к Хозяину в зубы. Я не люблю, когда меня дурачат, герцог, и имею привычку платить долги.

– С процентами! – усмехнулся Монтазьен. – С процентами, дорогой мой Бейсингем. Это ж надо: столько лет мои козлики составляли гороскопы, ждали, готовились. А вы одним ударом порушили здание, строившееся все эти годы. Мало того, что удрали сами, так еще и подставили нам этого своего цыгана. Кстати, как вам удалось уговорить его на такое самопожертвование? Поделитесь секретом. У меня нечто подобное получается только с дураками, а он ведь далеко не дурак… Энтони как можно небрежнее пожал плечами:

– Я его не уговаривал. Он сам остался. В конце концов, если человек готов заплатить жизнью за то, чтобы провести ночь с женщиной – это его дело. Не связанным же мне его было вытаскивать из Аркенайна. Отчасти, конечно, и я виноват – рассказывал ему, как хороша Бетти в постели. Но не более того, право…

– Не очень-то вы сожалеете о своем дружке, – хмыкнул Монтазьен. – Ну и правильно. Знали бы вы, что он о вас за вашей спиной говорил. Могу сообщить: он получил то, что хотел, а теперь получит и то, что ему причитается.

– Ну и ладно, – махнул правой рукой Энтони. Левой он изо всех сил стискивал верхушку жезла, так, что острые края маршальского знака впивались в ладонь. – Если не секрет… теперь, наверное, уже не секрет… расскажите мне, что на самом деле должно было произойти, если бы я сделал то, что должен был сделать.

– Ну что ж, правду так правду. Вы, как и написано в пророчестве, отправились бы к Хозяину. Бетти сразу же по возвращении из Аркенайна вышла бы замуж за этого красавца, – Монтазьен мотнул головой в сторону Себастьяна.

– О-очень она мне н-нужна, – поднял тот голову.

– …Потом она родила бы ребенка, – продолжал герцог так, словно брата короля тут и не было. – По всей вероятности, королева не перенесла бы родов, а муж ее через некоторое время умер от неумеренного пьянства. Я стал бы регентом при малолетнем короле.

– А что вам мешает сделать то же самое теперь?

– Огласка, дорогой мой милорд. Слишком много народу знает, что на самом деле произошло. И я не думаю, что представители знатнейших родов королевства – и в первую очередь небезызвестный вам герцог Монтазьен, то есть я – согласятся, чтобы на трон уселся плод любви цыгана и дочери лесоруба. Да и у меня нет ни малейшего желания состоять регентом при подобном ублюдке. Поэтому я здесь и поэтому я хочу удержать вас от безумных поступков, которые будут стоить вам жизни.

– Вы о чем?

– О намерении воспользоваться маршальским званием, поднять войска и посадить на трон Себастьяна. Уж эту-то возможность мы предусмотрели. Вы не поднимете войска, милорд, и никто их не поднимет. Нет такой силы, которая заставила бы их нарушить присягу королеве Элизабет, поверьте мне, я знаю, что говорю…

– Они в-все п-п-предусмотрели, да… – снова заговорил Себастьян.

– Простите, герцог, я больше так не могу! – вскочил Энтони. – С вашего разрешения, я заткну ему глотку!

Он взял черную бутылку, принесенную из спальни короля, налил четверть стакана, разбавил водой и принялся вливать напиток в королевского брата. Тот отплевывался и невнятно ругался. Монтазьен снисходительно смотрел на них.

– Что это у вас? Сонное зелье? А впрочем, какая разница! Я хочу сказать вам, что вы проиграли, Бейсингем. Вы потерпели полное поражение и должны это понять.

– Но и вы не выиграли! – зло бросил Энтони, занятый борьбой с Себастьяном. – Вы тоже…

– Правильно. Я тоже. Мы оба проиграли. И поэтому я предлагаю вам не сводить счеты. Давайте забудем все пакости, которые мы сделали друг другу, и подумаем о будущем. Потому что теперь наши интересы совпадают.

– Ну-ну… – усмехнулся Энтони. – Это на каком же направлении они совпадают?

– Ага! Заинтересовались! Тогда послушайте, как я вижу будущее Трогармарка. Бетти недолго просидит на троне. Правящая королева, знаете ли, весьма экзотическое блюдо, много его не съешь. После чего начнется долгая кровавая борьба за трон, или королем станет этот красавец и начнется такая же грызня возле трона. Что вам больше нравится, милорд?

Энтони снова взял стакан Монтазьена и принялся пить. Герцог покачал головой и налил себе еще один.

– Ничего, продолжайте, здесь целый шкаф посуды… Так вот: кто бы ни победил в этой борьбе – ни вашего, ни моего положения это не изменит. Я останусь, как я есть, а вы… надеюсь, вы понимаете, что жить в Трогармарке не сможете. Вам предстоит незавидная судьба беглеца, пугающегося каждой тени, ибо наша церковь не из тех, что исповедуют всепрощение. Между тем есть вариант, который устроил бы нас обоих, а также всех граждан Трогармарка, от генерала до последнего мужика. Если уж на трон должен сесть кто-то из лордов, то почему бы королем не стать вам, милорд?

– Это я уже слышал! – усмехнулся Бейсингем. – И даже поверил.

– Да, но тогда у меня не было в этом настоящего интереса. А теперь он есть. Ведь блистательного младенца не будет, значит, можно подумать и о себе. Мы низложим Бетти – слишком много чести для нее быть королевой. Не думаю, что кто-то станет особо цепляться и за Себастьяна. Если мы объявим королем вас, все – и знать, и народ – примут это с воплями восторга. А наших козликов я утихомирю, это я вам обещаю.

– А что с этого будете иметь вы? – разглядывая вино на свет, отстраненно поинтересовался Энтони.

– Вы сделаете меня первым министром. А еще… Бетти мне никто – полагаю, вам это известно. Но у меня есть и родная дочь, которую я люблю и которой горжусь. Она не так красива, как Элизабет, зато куда умнее, аристократка до мозга костей и будет великолепной королевой. И она – ваша невеста, Энтони! Если я буду первым министром, а моя дочь – королевой, меня это устроит…

– Почему я должен вам верить? – все так же не глядя на Монтазьена, спросил Бейсингем.

– Вы ведь военный, милорд. Я никогда не считал, что военные глупы, наоборот. Подумайте, просчитайте варианты, и вы поймете, что это наилучший выход для нас обоих.

Бейсингем краем глаза посмотрел на Себастьяна. Брат короля лежал головой ни столе и, казалось, спал. Знать бы, сохранило зелье Леона свое действие, или оно испортилось за полтора года? И еще знать бы… Эх, был бы у него хрустальный шар, он бы сейчас перенесся в казармы, посмотрел – получается ли хоть что-то у Гровера с настоятелем. Или прав Монтазьен, и околдованные войска не пойдут против королевы?

– А если я откажусь? – поинтересовался Энтони. – Тогда вы дадите знак, и ваши люди пристрелят меня через смотровую щель? Или снова отправят в Тейн, в объятия капитана Шимони?

– Фу, как вы грубо о нас думаете, – поморщился Монтазьен. – Если откажетесь, вы будете нам не нужны, ни для чего. Арбалетчики охраняют меня, и пока на меня никто не нападает, стрелять не станут. Тем более во дворце, где ничего нельзя скрыть. Нет, милорд, если откажетесь, вас попросту предоставят собственной судьбе. Вас убьют военные, которых вы попытаетесь поднять, или найдет и прикончит кто-нибудь из мстителей-козликов, буде вам удастся пережить эту ночь.

Энтони ни на мгновение не сомневался, что Монтазьен врет, и что если он откажется, ему не выйти из дворца. Впрочем, ему в любом случае отсюда не выйти. Согласись он, и его все равно будут стеречь, как узника, но если у Гровера с настоятелем все получится, то завтра дворец возьмут штурмом и можно попытаться уцелеть. По крайней мере, будет шанс. Да, но с чего он взял, что его оставят во дворце? А если Монтазьен захочет немедленно отправиться обратно в Аркенайн? Надо выторговать отсрочку…

– От ночи уже ничего не осталось, – сказал Бейсингем, мельком взглянув на Себастьяна. Подействовало? Не подействовало? – Я не собираюсь принимать такие решения наспех, особенно когда с ног валюсь от усталости. Завтра, на свежую голову, я подумаю над вашими словами, и мы вернемся к этому разговору. Идемте спать, герцог…

– Спа-ать… Ид-демте с-спать! – снова послышался пьяный голос, и Себастьян зашевелился. Неужели средство потеряло действие? Брат короля поднялся, подошел к камину и принялся гасить свечи в бра: сначала в одном, потом во втором. – С-свет пог-гасить и с-спа-ать!

Перед тем как потушить последнюю свечу, Себастьян быстро оглянулся: взгляд у него был острый и совершенно трезвый. Неужели? Энтони едва удержался, чтобы не вскрикнуть. И едва огонек на стене погас, он швырнул на пол стоявший на столе подсвечник, наступил на все три свечи разом и схватил Монтазьена за горло.

– … Себастьян, – выдохнул Энтони в кромешную тьму, – быстро, веревку.

Через несколько секунд у него в руках очутился шнур – похоже, от звонка, которым вызывали слуг. Бейсингем мгновенно скрутил руки Монтазьена и встал, продолжая локтем прижимать шею герцога.

– Имейте в виду, – громко сказал он в темноту, – если вздумаете стрелять: мы прикрываемся вашим хозяином.

– Не будьте дураком, Бейсингем, – прохрипел Монтазьен. – Выходы из дворца перекрыты. Все, в том числе и потайные ходы.

– Ну что ж, значит, вашей дочери не повезло, – зло усмехнулся Энтони. – Она потеряет сегодня и отца, и жениха.

Он ощупью нашарил свою скатку и сунул ее в руки Себастьяну, а сам взял маршальский жезл и кинул взгляд на окно. Ночь была пасмурной, безлунной, тьма в саду кромешная. Продолжая держать Монтазьена, Бейсингем подошел к двери в сад, пинком открыл ее, и они вывалились наружу.

– За мной! – шепнул Себастьян и, схватив Энтони за руку, потащил его куда-то в глубь сада.

Брат короля почти бежал, хотя двигался абсолютно бесшумно. Бейсингем тоже изо всех сил старался не шуметь, лихорадочно соображая, куда они идут. Умнее всего было бы закрыться в каком-нибудь подвале и подождать завтрашнего дня. Завтра дворец возьмут… он хотел надеяться, что возьмут, хотя Гроверу без него будет куда труднее. Все-таки к Бейсингему в войсках относятся по-особому.

– Куда мы идем? – едва слышным шепотом спросил он Себастьяна.

– Забыл, поросенок? – хохотнул тот.

И тут Энтони вспомнил. Да, немудрено забыть, если этим путем они не пользовались лет двадцать пять – с тех пор, как принцы получили право выходить из дворца, когда им вздумается. Там, в дальнем углу сада, рос старый уродливый вяз. Его перекрученный ствол накренился в сторону сада, но одна ветвь подходила совсем близко к дворцовой ограде. Когда они были мальчишками, они часто выбирались из дворца этим путем. Ограда выходила в небольшой пустынный переулок, а неподалеку жил огородник, который за небольшую плату предоставлял беглецам свою лестницу, чтобы те могли вернуться обратно.

– Неужели там все по-прежнему? – прошептал Энтони.

– Два дня назад было в порядке, – так же тихо ответил Себастьян. – Я видел. Я иногда проверяю нашу лесенку – вдруг придется ею воспользоваться? Вот только Монтазьена мы туда не затащим.

– Да черта нам в Монтазьене! – нетерпеливо воскликнул Энтони. – По ту сторону стены он нам не нужен.

Герцог покорно перебирал ногами, даже не пытаясь вырваться – должно быть, совсем оцепенел от страха. Себастьян легко взобрался на дерево, Энтони передал ему свою скатку и жезл – и тут, когда он весь тянулся вверх, приподнявшись на цыпочках… Монтазьен ударил, как мог – локтем с разворота, не сильно, зато прямо под ложечку. Пока Бейсингем стоял, хватая ртом воздух и созерцая разноцветные круги перед глазами, его пленник кинулся в кусты, и через несколько секунд, уже на порядочном отдалении, послышался его крик: «Сюда!»

– Тони! Что с тобой? – звал сверху Себастьян.

– Помоги! – выдохнул Энтони и, ухватившись за протянутую руку, кое-как взобрался на дерево. Они одновременно спрыгнули за ограду и метнулись в ближайший переулок. Бейсингем, задыхаясь, привалился к стене, яростно растирая место удара, словно это могло помочь. Себастьян обхватил его и потащил, не давая упасть. Они свернули раз, еще раз, нырнули в какой-то тесный проход и затаились. Энтони прислушался: все было тихо.

– Надеюсь, собак у них нет, – прямо в ухо ему шепнул Себастьян. – Куда теперь?

– В казармы городской стражи! – прохрипел Бейсингем, все еще отчаянно цепляясь за плечо нового короля Трогармарка.

…Когда за ними захлопнулись ворота казарм, Себастьян коротко выдохнул и опустился на скамейку под факелом. Энтони рухнул рядом, пытаясь отдышаться. Кто-то потряс его за плечо, он поднял голову – перед ними стоял Гровер.

– Ну мы и бежали! – усмехнулся Бейсингем. – Куда там зайцам.

– Лучше живой заяц, чем мертвый лев, – в тон ему фыркнул Себастьян. – Может быть, теперь расскажешь, что происходит?

– Расскажу, – все еще не в силах слитно произнести больше нескольких слов, проговорил Бейсингем. – Сейчас. Только пойдем в штаб. Там светло. Там вино есть…

В штабе Энтони коротко повторил Себастьяну то, что до этого уже столько раз рассказывал остальным.

– Ты что – хотел меня удивить? – поднял тот четкую, словно кисточкой прорисованную бровь. – Половину этого я знал, о второй половине догадывался. А Леон, думаю, знал все или почти все. Лучше скажи, что ты теперь собираешься делать?

– Менять правителей. Хватит, поиграли в торжество воплощенной мечты всех подонков Трогармарка. Слушай, у нас нет времени, чтобы долго думать. Даю минуту на размышление. Одно из двух: либо ты становишься королем, либо им стану я, а ты можешь продолжать пить водку Обещаю, мешать не буду. Выбирай.

Себастьян быстро взглянул на него.

– Ненавижу водку! – скривился он. – Почти так же, как Бетти. Не понимаю, что ты в ней нашел?

– Ну, коли так, возьми! – Энтони протянул руку. На ладони лежал перстень: массивный золотой круг, камень с вырезанным вепрем. Фамильное кольцо Трогаров. Кольцо королей. Себастьян присвистнул, но ничего не сказал, лишь надел перстень и выпрямился.

– Что ж, пойдем поглядим, кто умнее – ты или Монтазьен.

Энтони только усмехнулся. Он ни минуты не сомневался в Себастьяне. Он помнил, помнил с детства, кто из их мальчишеской компании был самым отчаянным. Не Валентин, не Леон, даже не Терри. Самым-самым всегда был Себастьян. А брат короля помнил еще кое-что: во всех его мальчишеских безумствах за ним хвостиком бегал самый младший из Бейсингемов.

Строй стражников приветствовал Бейсингема, как обычно – легким шепотом, за которым последовал бы радостный рев нескольких сотен здоровенных глоток, если бы Энтони не оборвал его резким движением руки. Он вышел на середину, оглядел строй, быстро взглянул на стоящих отдельно офицеров гарнизона и словно бы случайно расположившихся рядом ополченцев.

– Солдаты! – он говорил негромко, но в тишине ночного города затаившие дыхание ветераны слышали каждое слово. – Вы уже знаете, что богословский спор решен, и уже принесли недостающую присягу. Пришла пора узнать и остальное. Те, кто начинал этот спор, во главе с королевой Элизабет, отлучены от церкви как еретики, враги Господа и поклонники дьявола.

По рядам стражников прошел гул. Офицеры насторожились.

– Я сам, – Энтони чуть возвысил голос, перекрывая шум, – сам тому свидетелем. Я видел их мистерии перед статуей козла – то, чем они сейчас занимаются в Аркенайне, проклятом месте, средоточии колдовства. Я должен был стать жертвой дьяволу и лишь чудом вырвался оттуда. Надеюсь, мне вы верите?

– Верим, – послышалось несколько голосов, но большинство солдат молчали.

– Я понимаю, то, что вы услышали, чудовищно. Но это так. Поклонники дьявола захватили власть в Трогармарке, оттеснив от трона законного короля. Где это видано – чтобы женщина носила корону и правила государством? Где это видано – приносить присягу без имени Господа?

Теперь тишина была такая, что если закрыть глаза, то могло показаться, что во дворе находится один Бейсингем.

– Согласно кодексу Трогара, – продолжал он, – отлученные от Церкви не могут занимать государственных должностей. Вы все свободны от присяги королеве Элизабет, выступившей против Господа. А сейчас вам предстоит принести присягу новому королю Трогармарка, законному королю – Его Величеству Себастьяну. Я присягну первым.

Он опустился на одно колено перед Себастьяном и принялся произносить с детства знакомые слова воинской присяги. Закончил, поцеловал перстень Трогара.

И тогда строй стражников взорвался приветственным криком.

…Полчаса спустя они сидели в штабе. Гровера здесь уже не было: взяв тех офицеров, что присягнули Себастьяну, он отправился приводить к присяге остальные части гарнизона.

– Раз уж тут есть перо и бумага… – Энтони тряхнул чернильницу, заглянул внутрь и усмехнулся: – и даже чернила, дай мне собственноручный приказ, чтобы я мог разобраться со всей этой мразью в Аркенайне.

– А что ты хочешь с ними сделать? – осведомился Себастьян.

– Не знаю, – зло дернул щекой Энтони. – Будут сопротивляться – перебью, нет – арестую. Я бы предпочел, чтобы они сопротивлялись.

– Не очень-то я привычен указы издавать. – Себастьян задумался, начал было писать, разорвал бумагу, взял другой лист, снова что-то начал, и снова разорвал. Наконец, досадливо махнул рукой, написал несколько слов, подписался и приложил перстень. Энтони взял листок, поднес к свету. Там, четким и совершенно ровным почерком, словно бы писавший во всю жизнь капли вина в рот не брал, было выведено:

«То, что сделал маршал Бейсингем, сделано по приказу короля».

…Во дворе было уже пусто: остались лишь охранявшие казарму стражники да с полсотни вооруженных горожан, которых максимус приставил в качестве телохранителей к Бейсингему и новому королю. К Энтони подошел отец Максимилиан.

– Ну что ж, начало положено, и хорошее. Что вы намерены делать дальше, милорд?

– Комендант приведет к присяге остальные войска, а мне надо заехать еще в одно место, а потом возьму полк кавалерии – и в Аркенайн.

– А там что? Решился ли Себастьян арестовать собственную невестку и несколько десятков представителей высшей знати?

– Нет, он поступил иначе, – и Энтони показал настоятелю приказ.

– Да, в уме ему не откажешь. Дайте мне эту бумагу до утра, – попросил священник. – К рассвету я привезу ее в кавалерийские казармы. Попробую добыть для вас еще одну подпись…

…Герцогиня Баррио, поднятая с постели среди ночи, вышла в капоте.

– Простите, Бейсингем, уж коль скоро вы являетесь в такое время, надеюсь, вы не станете требовать от меня полного следования этикету. Что случилось? Судя по вашему торжествующему виду, вы низложили Элизабет?

– Да, – задыхаясь, выпалил Энтони. – На троне – Себастьян. Прошу прощения за столь поздний визит… или за столь ранний… но у меня есть время лишь до утра. Мне очень нужно переговорить с Аланом.

– А мне – с вами, милорд, – послышался голос мальчика. – Я ломал голову, как сообщить вам о том, что узнал. Если бы вы уехали всего на два дня позже… или если бы гонцы из Аркенберга приехали на два дня раньше. Вы даже не представляете, милорд, с чем мы столкнулись!

…На столе библиотеки лежала книга. Старинная книга, переплетенная в потертую кожу.

– Это «История культов» аркенбергского епископа Аматлора, – даже сейчас Алан говорил неторопливо, лишь слегка вздрагивающий голос выдавал волнение. – Он жил за двести лет до Трогара и занимался делом, не приветствуемым церковью, – изучением языческих и дьявольских культов. Труд его то запрещали и жгли, то разрешали – но не переписывали, так что сохранилось всего несколько экземпляров, один из них – в библиотеке аркенбергского архиепископа. Он охотно прислал мне эту книгу – рад был избавиться, да и я взамен предложил кое-что такое… впрочем, не будем об этом, время дорого. Лучше я расскажу вам, куда вы, милорд, изволили попасть…

«Артона бы сказал – вляпаться», – подумал Энтони. Алан раскрыл книгу.

– Это он?

…Да, это было то же лицо, которое он видел на стене в Аркенайне. Прямой нос и рот, миндалевидный разрез глаз, чуть изогнутая линия бровей, волосы, падающие темной глыбой на плечи. Однако здесь он был изображен полностью: мускулистое стройное тело, два больших темных крыла – и свет, заливающий все вокруг.

– «Блистающий свет»? – дрогнувшим голосом спросил Энтони.

– Да, это изображение дьявола называется именно так. А теперь посмотрите сюда.

На следующей картинке было все то же лицо, теперь обрамленное со всех сторон языками пламени.

– Огненный демон… – неуверенно сказал Бейсингем.

– Не совсем, – покачал головой Алан. – Огненного демона рисуют похоже, но несколько иначе. На самом деле это более раннее изображение и его, и той сущности, которую вы видели на предыдущей картинке. Так сказать, общий прародитель. У него есть имя: это Тариус, хозяин огня. Во всем пантеоне языческих богов я не знаю более мрачного божества и более чудовищного культа.

Зародился он на островах в Эзрийском океане. Много тысяч лет назад там существовал архипелаг. Поначалу он назывался Баали, потом – Утрашти… ну, неважно. Мы знаем его как Альтону.

– Утонувшая земля! – воскликнул Энтони.

…В детстве он читал легенды об утонувшей земле. В теплом, ослепительно синем океане возвышались изумрудно-зеленые острова, славившиеся редкими фруктами, несравненным жемчугом и вином, острова, где всегда было лето. Но однажды в полночь земля разверзлась, оттуда вырвался огонь, и наутро на месте островов лишь лениво перекатывались волны…

Как оно всегда бывает в жизни, на самом деле все было немного не так. Хроники начала Древней Империи рассказывали о благодатном архипелаге более подробно и менее романтично. Действительно, около трех тысяч лет назад в Эзрийском океане существовал архипелаг Альтона, с ним шла бойкая торговля, ходили караваны судов. Оттуда везли жемчуг и вино, туда – континентальные товары и рабов. Рабов островитяне требовали много, причем самых дешевых – старых, больных или, наоборот, детей. Купцы рассказывали, что рабами жители Альтоны кормили своих богов. Впрочем, в то время человеческими жертвоприношениями удивить было невозможно – скорее достойно удивления, если какой-либо культ обходился без них. Но то, о чем повествовал епископ Аматлор, выглядело жутковато даже по меркам языческих времен.

Прекрасные острова Альтоны являлись подножиями вулканов, которые время от времени просыпались. Самый большой остров назывался Тариус. Там и находился главный храм культа Великого Огня, на других островах имелись храмы поменьше.

Философия у жрецов Огня была крайне простая. Жизнь – лишь мгновение, дуновение ветра, а смерть велика и всемогуща. Поэтому весь свой религиозный пыл они тратили на поклонение смерти в самом впечатляющем ее виде – гибели от вулканического пламени. А чтобы умилостивить грозное божество и получить отсрочку, ему приносили жертвы.

Пока Алан рассказывал, услужливое воображение Энтони уже нарисовало картинку. Пологий склон горы, зеленеющие виноградники, черная площадка, в середине жертвенный камень, в отдалении – жадная до зрелищ толпа. Вокруг камня выложен из поленниц пятиугольник, его на небольшом расстоянии охватывает еще один, затем – еще. Число пятиугольников может быть разным. В благополучные годы их два-три, а если предсказания неблагоприятны, то и пять-шесть. В проходы между поленницами загнаны люди: рабы, приговоренные преступники, военнопленные. Сильные связаны, слабые и так никуда не денутся. На камне, в бронзовом кресле – главная жертва, на сей раз – провинившийся жрец. Он понимает, что не вырваться, но все равно бьется в своих путах и молит о пощаде, хоть и знает, что пощады не будет. Рабы тоже знают, что их ждет – в воздухе стоит стон ужаса, лишь маленькие дети ничего не понимают, но и они притихли.

Служители Храма Огня смотрят на восток – ждут, когда над океаном поднимется солнце. И едва край солнечного диска отрывается от морской синевы, поленницу поджигают с пяти концов. Пламя разгорается, стон переходит в вой, сейчас огонь доберется до первых жертв – и вот добрался, в воздух взвивается чудовищный вопль, который он не раз слышал огненной ночью в Трогартейне, на пожаре…

Энтони вскочил, опрокинув стул.

– Что с вами, милорд? – удивился мальчик.

– Боже мой, Алан! – вскрикнул Бейсингем, захваченный страшной догадкой. – С пяти концов! Пожар Трогартейна!

– Ага! И вы об этом подумали! – воскликнул Алан. – Я тоже сразу сообразил, как прочел. Знать бы раньше…

…В конце концов, как и следовало ожидать, Альтона погибла, уничтоженная собственными вулканами, вместе со своим несчастным населением. Однако знать и жрецы успели уплыть. Они добрались до континента, основали колонию там, где сейчас находится эзрийское побережье, и добавили свои камни в ожерелье культов древнего мира.

Давно уже не было смысла в том, чтобы ублажать божество огня – на эзрийском берегу нет ни одного вулкана. Но утилитарный смысл культа вскоре забылся, осталась лишь его мистическая составляющая, осталось изображение бога Огня – миндалевидные глаза, черные густые волосы, прямой рот, характерные для жителей Альтоны. Забыли и о подземном огне, и тогда Тариуса стали отождествлять с солнцем и символически обозначать в виде крута. Прошло еще несколько веков, и он стал попросту богом смерти. Философия культа и теперь оставалась простой: жизнь человека мимолетна и мгновенна, как полет стрелы, ее целью и смыслом является смерть.

– Стрела и круг! – прошептал Энтони.

– Именно так! А обряды остались прежними, равно как и огненное жертвоприношение. Теперь, когда в распоряжении жрецов была огромная территория, они поступали намного проще. Они уже не строили жертвенники, а выбирали деревню или небольшой городок и поджигали, стараясь подгадать время и обстоятельства так, чтобы никто не ушел…

– Ветреную ночь праздника, когда город после выпитого спит непробудным сном… – хрипло проговорил Энтони, так стиснув стакан, что хрупкое стекло лопнуло и вино потекло на пол. – Я добьюсь, чтобы их сожгли, клянусь вам! По кодексу Трогара…

– Прервись, Алан! – негромко приказала герцогиня. – А вы, милорд, выпейте вина и успокойтесь. Разумеется, вы их покараете, но ведь здесь их нет, зачем же так волноваться?

– Хотелось бы найти иное объяснение для всей этой истории, – продолжал Алан несколько минут спустя, – однако с фактами не поспоришь. Аркенайнская печь – это, несомненно, жертвенник. Значит, культ Тариуса продвинулся куда дальше к северу, чем предполагал Аматлор. А последние события говорят о том, что это не мертвая религия, а живая и действующая. Что ж, тогда некоторые загадки перестают быть загадками. Дело в том, что в самых разных странах существуют секты, которые до странности схожи, так, словно идут от одного корня. Дьявола они называют Князем Огня и отождествляют с солнцем – первое обыкновенно, а вот второе для сект дьяволопоклонников нетипично. Но если в основе они имеют культ, пришедший из Альтоны, и если их Князь – это перевоплощенный Тариус… тогда все ясно. И их схожесть, и возникающие порой в самых разных местах странные пожары, и многое другое…

Я думаю, дальше было так… Жизнь идет, и со времен Альтоны культ претерпел некоторые изменения. Заменив Тариуса

Князем, то есть дьяволом, они изменили и философию. Теперь это уже не примитивное язычество… Ну да ладно, постигать глубины сатанинских учений небезопасно даже для членов Трибунала, так что вам я об этом рассказывать не стану. Это моя ноша, для того и существуют советники. Но мы не могли понять отсутствия рядовых членов у этих сект. Там существуют только магистры высоких степеней. Трогартейн раскрыл и эту загадку. Слуги Князя Огня попросту используют другие секты. И эта дурацкая церковь воплощенной мечты, и мейерские братья – сами по себе они никогда бы не объединились. Их объединили слуги Князя.

– И как их отличить? – думая о своем, спросил Энтони.

– Боюсь, что вам это не удастся, милорд, – вздохнул мальчик. – Они утверждают, что отличие только одно – слуги Князя напрямую разговаривают со своим господином. Как вы это проверите?

Алан чуть помолчал, потом резко захлопнул книгу.

– Знаете, герцог… Как ни больно об этом говорить, но генерал Гален принял единственно верное решение, заняв ваше место и отправив вас в Трогартейн. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы они получили своего младенца, и страшно подумать, что было бы, если бы они удержали власть.

То, что наша церковь запрещает изучать сатанинские культы, не всегда идет на пользу. Оказывается, в истории есть случай, когда церковь, символом которой были стрела и круг, захватила высшую власть в государстве. И не на каком-нибудь крохотном островке, а в Тай-Ли. Они начали с собственных окраин, а потом двинулись на соседнюю страну. Это была необычная война. Нападающих не интересовали ни земли, ни люди, их населяющие. Они несли с собой огонь. Самых сильных пленников уводили в рабство, а остальных сжигали в собственных домах. Войска шли, оставляя за собой лишь пепел…

– Полуденные войны! – воскликнул Энтони.

– Полуденные войны! – подтвердил Алан. – После поражения власть сменилась, прежних властителей казнили, но адепты их церкви остались. Должно быть, во время войны мейерские братья и завязали отношения с поклонниками Князя – через пленников, через рабов. Они, конечно, не поклонялись тому, кто был виновником их несчастья – но связи были установлены, а спустя века, когда причины Полуденных войн забылись, церковь Князя смогла наложить лапу на мейерское братство. И теперь мы имеем то, что имеем – страна во власти самого страшного из всех возможных культов…

– Была во власти, Алан! Была! Войска присягнули королю Себастьяну, Священный Трибунал отлучил королеву Элизабет от церкви. Теперь в их власти только Аркенайн. И Теодор… – Энтони застонал, закрыв лицо руками. – Алан! Скажите правду: он знал, с кем столкнулся?

– Скорее чувствовал, – тихо ответил мальчик. – Однако если бы не Теодор, пожалуй, я бы так быстро не разобрался в этом деле. Он говорил, что и козлики, и мейерское братство – все это как-то несерьезно, вроде балийской армии…

Энтони сжал руками виски. Он ведь тоже это заметил, и даже сравнения пришли ему в голову те же самые.

– …вроде балийской армии, – говорил тем временем Алан. – Все это напоминало маскарад. Но за ним он угадывал какую-то страшную силу, древнее зло. Он вообще мистически чуткий человек. Теодор не рассказывал вам, что увидел тогда, когда его чуть не убил вороной конь?

– Нет, – покачал головой Энтони. – Он никогда не говорил, что вообще что-то видел.

– А мне рассказал… Когда конь нес его к обрыву, он вдруг ощутил себя стрелой, летящей к солнцу. А потом он увидел, что солнце – черное, и оно сияет на черном небе… точнее, он не так сказал… Это было черное солнце, сияющее во тьме…

– А я еще удивился – чего он мог так испугаться, – Энтони с трудом перевел дыхание. – Он был тогда серый как пепел. Теперь ясно… Удивительно, как у него хватило сил повернуть коня…

– Это не он повернул. Он-то как раз оцепенел, был не в силах пошевелиться. А потом услышал голос своего отца, тот приказал: «Отвернись. Не смотри вперед». Теодор привык ему повиноваться. Он не мог повернуть головы, но все-таки сумел закрыть глаза. А потом отец заговорил так, как говорил, когда учил его ездить верхом, очень спокойно: «Правый шенкель, левый повод! Давай. Я тебе помогу». Теодор до того раз десять пытался коня повернуть – ничего не получалось, а теперь попробовал – и все вышло. И тут снова голос: «Запомни: никогда не смотри на него». Ну, а потом уже и вы подоспели. Так вот: Теодору показалось, что за всей этой публикой во дворце стоит та же сила. Не зря ему огонь свечей виделся темным.

– И он, зная все это, сунулся в Аркенайн! – хрипло прошептал Энтони. – За мной, дураком…

– Нет, милорд, не за вами, – вздохнула герцогиня, – или не только за вами. Даже если бы вы бежали, он все равно поехал бы. Тут есть еще другая причина. Я о ней догадываюсь, но раз Теодор не говорил, в чем дело, то и я не стану… Однако видно было, что ему это очень важно…

Бейсингем промолчал. Он тоже догадывался… нет, он знал эту причину. Надо же быть таким лопоухим щенком… Взрослый человек, генерал, лучший военачальник в мире, и как тринадцатилетний мальчишка! Боже мой! Терри!

Эстер и юный герцог молчали. Энтони поднял голову. На улице светало.

– Спасибо вам, Алан, – тихо проговорил он. – Мне пора идти. Полк выступает на рассвете. Мы должны успеть в Аркенайн к тринадцатому.

– Пойдемте, милорд, – мальчик встал, и Энтони вдруг заметил, что он, в отличие от матери, одет не в домашнее, а в дорожное платье.

– А вы-то куда собрались? – удивился он.

– Как – куда? – Алан взглянул на Бейсингема ясными, непонимающими глазами. – Я еду с вами. Неужели вы могли предположить что-то иное?

БЫК И СТРЕЛА

От дома Баррио до казарм кавалерийского полка они добрались за четверть часа. Это был его полк. Бейсингем командовал им, будучи полковником, а став генералом, держал около себя и водил в бой при каждом удобном случае. Кавалеристы были уже готовы к выступлению: кони оседланы, вьюки увязаны, во дворе горели костры и кашевары заканчивали раздавать завтрак. Энтони и Алан подсели к ближайшему костру, взяли по миске с кашей.

– Нам с вами трудно придется, – сказал Бейсингем. – Я с ног валюсь от усталости, вы непривычны к долгим переходам, а повозок, чтобы отдохнуть на ходу, у нас нет. Алан, если устанете, не вздумайте проявлять героизм, скажите мне, и я посажу вас на седло к кому-нибудь из кавалеристов. Обещаете?

– Разумеется, милорд, – кивнул мальчик. – Я ведь еду в Аркенайн по делу и не хочу, чтобы меня доставили туда в виде вьюка.

Энтони не стал интересоваться, какие дела у юного герцога в колдовском замке. Тем более что увидел, как от ворот к ним идет Максимилиан.

– Возьмите, – настоятель протянул небольшой футляр для писем.

Бейсингем развернул бумагу. Внизу, под подписью Себастьяна, было приписано неровным затейливым, чисто церковным почерком: «И во имя Господа!» – и стояла печать Священного Трибунала.

– Мы с отцом Юстином сначала хотели дать вам отдельную бумагу, но потом решили не умножать сущностей и просто сделали приписку. Теперь у вас полностью развязаны руки. Вы имеете больше прав, чем король и Священный Трибунал, потому что они связаны законами, а вы – нет. Любой ваш поступок будет оправдан…

– Спасибо, учту! – наклонил голову Энтони.

– …Кроме одного, – продолжил настоятель. – Если вы их упустите.

– Это я тоже учту. По правде сказать, я еду туда затем, чтобы спасти Теодора, но и от попутных поручений не откажусь. Ну, все – он со вздохом отложил миску. – Пойдемте, Алан. Нам пора…

Настоятель поднял руку. Бейсингем не хотел огорчать человека, который так ему помог, и покорно склонил голову, принимая напутственное:

– Да хранит вас Господь!

…Среди дня они сделали привал, и Энтони, обессиленный, едва дотащился до ближайшего куста и рухнул на подстеленный кем-то из конников плащ. Как ни был он силен и вынослив, но накопившаяся усталость, бессонная ночь и предельное нервное напряжение сделали свое дело. Он заснул мгновенно, словно в темную яму провалился… нет, не в темную, а в огненную… багровую…

Багровый туман застилал глаза, и в нем металось черное пламя факелов. Голоса звучали негромко, спокойно, очень четко. Один – красивый баритон, другой – повыше, нервный, темпераментный, знакомый. «Шимони» – мгновение спустя узнал Бейсингем.

– Вы уверены, что он очнулся?

– Молодой человек, зачем задавать вопросы? – мягко говорил обладатель баритона. – Пощупайте пульс…

Энтони ощутил прохладные пальцы на шее и снова услышал Шимони, теперь совсем близко.

– Да, похоже! Как это у вас получается?

– Лекари в таких случаях говорят: исцелять подобное подобным. Вы неправильно ведете допрос… впрочем, это не допрос… хотя, собственно, какая разница? Человек не должен терять сознание от боли, он должен от боли приходить в себя. Смотрите: я беру иглу… Кстати, вы неправильно их накаляете, не надо этого делать по всей длине, достаточно кончика. Теперь смотрите внимательно: на теле человека есть точки, где он не чувствует ничего. Видите? Он даже не вздрогнул. А теперь берем другую точку. Здесь сплетаются нити, которые ученые медики называют нервами. Видите?

– Ну и что? – спросил Шимони. – Он тоже не вздрогнул.

– Юноша! – засмеялся баритон. – Если человек не орет под вашей рукой, как свинья, которую режут, это еще не значит, что он ничего не чувствует. Наоборот: боль настолько сильна, что перехватывает дыхание, поэтому он и не кричит – не может… Посмотрите, как напряжены мышцы, пощупайте пульс. Ну, убедились? Взгляните в глаза – зрачки расширяются. Значит, все в порядке… Теперь я покачаю иглу. Видите, пульс участился? При каждом ее движении ощущение такое, словно по телу идет волна, это гораздо мучительнее, чем просто втыкать иголку. Попробуйте-ка… Осторожнее… Так, хорошо. Теперь иглу надо извлечь, иначе он задохнется. Дышите, дышите, генерал, не то вам будет еще труднее. Не надейтесь, умереть вам никто не даст. Теперь смотрите, молодой человек, следующая точка…

– Можно мне? – послышался чуть задыхающийся голос Шимони.

– Нет, не надо. Тут важно умение. Неумелой рукой вы можете его убить. Смотрите, слушайте, а учиться будете у себя в тюрьме, на ком-нибудь подешевле…

Боли Энтони не чувствовал, лишь слышал голоса – они то приближались, то отдалялись – и, совсем рядом, хриплое стонущее дыхание, да в виски словно бы изнутри бил молот. Он сообразил, что так Теодор ощущает стук собственного сердца. Но ведь он-то боль чувствует, и еще как! – это Бейсингем понимал. Терри не говорил с ним, он, похоже, вообще ничего не соображал. Вот дыхание пресеклось, багровый туман стал гуще, а пламя еще темнее. Потом он ощутил влажную прохладу, словно бы кто-то провел по лицу мокрым полотенцем.

– Человек в таком положении обычно представляет собой кусок мяса, – все тем же поучающим тоном продолжал баритон. – Разговаривать с ним невозможно. А вот от этого эликсира, – послышался стук горлышка о стакан, – в голове у него прояснится, и ему можно будет задавать вопросы. Рецепт после возьмете, пригодится…

Бейсингем почувствовал, как ему приподнимают голову.

– Мы что, будем его допрашивать? Зачем? – спросил Шимони.

– Нет, я просто хочу с ним поздороваться. О, смотрите-ка, он понимает. Видите, отворачивается? Пейте, пейте, генерал. Не сжимайте зубы, я не стану поить вас насильно. Вы ведь умираете от жажды, вы все равно не сможете удержаться…

Туман перед глазами, крутясь, рассеивался, хотя огонь оставался черным. Наконец, из клубящихся облаков появилось лицо. Смуглый, восточного типа человек, с длинными висячими усами, в красной куртке и маленькой черной шапочке. Энтони физически ощутил, как Теодор рванулся. Усатый засмеялся, присел на край пыточного стола.

– Интересно устроен человек, вы не находите? Узнали вы меня давно, я сразу понял, а все равно, чтобы осознать, потребовалось увидеть… И ведь отлично знаете, что вырываться бесполезно. Я ослаблю веревки, передохните немного. Умереть вы не умрете, а сойти с ума можете – мне бы этого не хотелось. Князь не любит безумцев, а вы слишком дорогой товар… – он взял в руки яблоко, неторопливо отрезал дольку – Возьмите, это освежает. Ешьте, вам же хочется, я вижу… Ну? Видите, вы снова едите из моих рук. От судьбы не уйдешь. Как бы вы от нас ни бежали, все равно ее дороги привели сюда. Я бы предпочел, чтобы вы сидели рядом, сильный и свободный, а не лежали передо мной на пыточном столе. Ну да что об этом говорить. Вы сделали свой выбор. Ешьте еще, этот мальчик капитан яблоко не предложит, а оно хорошее…

– Что вы от меня хотите? – услышал Бейсингем хриплый шепот и не узнал, а скорее догадался, что это говорит Терри.

– Теперь уже ничего. Я просто обучаю молодого человека тонкостям его ремесла. Из него будет толк, хотя он немножко нервный. Возможно, оттого, что у него с вами личные счеты, такие вещи мешают… Ну вот, все, наше яблоко кончилось. Выпейте вина, это подкрепит. Капитан, – рассеянно поинтересовался он, – что вы там делаете?

– Перевяжу его лицом вниз, – послышался голос Шимони. – Вчера у него кровь горлом пошла, еле успел отвязать.

– Видите, еще один аргумент за то, чтобы работать тихо. Когда слабый человек кричит, это не опасно, а сильный может и погибнуть. Особенно такой сильный.

– Вы знаете его? – спросил Шимони, возившийся с веревками.

– Знаю, и хорошо. Я до сих пор жалею, что мы его в свое время отпустили. Я хотел удержать его года на три, за три года он стал бы нашим, а потом решил, что генерал и так никуда не денется. Впрочем, никуда ведь и не делся…

Энтони почувствовал, как его переворачивают, ткнулся лицом в холодный камень. Прошла еще минута, пока Шимони затягивал ремни, потом капитан спросил:

– Вы останетесь?

– Останусь, посмотрю, как вы будете справляться, – ответил баритон. – Покажите, какие методы вы применяли. Похоже, на что-то из вашего арсенала он тоже реагирует так, как надо, это нам пригодится… Начинайте…

– Не сжимайте кулаки, генерал, – Шимони явно подражал своему наставнику, – вы ведь знаете, что это бесполезно. Знаете, да, господин барон? Ведь знаете?

Голос его срывался от нетерпения. Энтони ощутил, как Теодор дрожит, всем телом, словно собака.

– Терри! – прошептал он.

Можно было хоть криком кричать, от этого ничего бы не изменилось, но он шептал, торопился, стараясь успеть, пока Гален еще способен соображать, пока еще не началось…

– Терри… Держись… Мы уже выехали…

– Тони! – услышал он лихорадочный шепот. – Тони! Убей меня! Убей…

– Как?! – простонал он.

– Тогда уходи! Я не хочу, чтобы и ты тоже… Уходи! Теодор закричал коротко и страшно – раз, еще раз, мир

рассыпался сверкающими искрами, стол закачался, сильнее, сильнее… Энтони открыл глаза. Над ним склонился Артона и тряс его изо всех сил, из-за плеча капрала выглядывало встревоженное лицо Алана.

– Что?! – выдохнул Бейсингем. – Что такое?

– Вы так кричали, ваша светлость… – голос капрала звучал издалека, словно во сне. – Я решил вас разбудить.

– Хорошо, спасибо… Иди… Алан, пожалуйста, не надо меня ни о чем спрашивать. Потом, все потом…

Энтони отвернулся и уткнулся лицом в траву. Он понимал, что если Теодор и может его услышать, то лишь во сне, но все равно шептал, глядя на маленькие желтые цветочки перед глазами и страстно желая, чтобы Гален увидел их, хотя бы на мгновение увидел:

– Терри! Мы выехали! Мы идем!

Неделя – раньше он, летевший по жизни радостным галопом, и не заметил бы такого маленького отрезка времени. А теперь вдруг понял, что неделя – это семь дней, и каждый день состоит из часов, а часы – из минут, и каждая минута может быть вечностью, если ты проживаешь ее в багровом тумане, в котором плещется черный огонь.

– Терри! Ты слышишь меня? Мы идем…

…Как ни гнал Энтони полк, они так и не достигли скорости почтальонов. Рассвет тринадцатого мая застал их на степной дороге, в двенадцати милях от Аркенайна.

– Ваша светлость, – подъехал к нему полковник. – Кони уже шатаются. Мы их загубим.

– Значит, загубим, – равнодушно отозвался Бейсингем. – В Аркенайне они нам не понадобятся. А обратно как-нибудь доберемся.

Сны больше не приходили к нему, но хватило и того, первого. За семь дней, что они мчались к Аркенайну, Энтони разучился чувствовать. Он казался самому себе стеклянным – кусок стекла с острыми краями, готовый абсолютно бесстрастно резать, полосовать, кромсать на мелкие частички, как нож яблоко, то самое яблоко. Холодная голова, ледяное сердце…

Они в последний раз пересели на запасных, оставив измученных коней под присмотром нескольких коноводов. Запасные были немногим лучше, но на десять миль их хватило. За поворотом лесной дороги бросили и этих и еще два часа потратили на то, чтобы подняться по склону и выйти к началу тайного хода – как ни спешили, быстрее не получилось. Утро уже вступило в свои права, солнце позолотило противоположный склон ущелья, когда Энтони открыл ход и, взяв факел, пошел первым. Ход казался бесконечным. Наконец, вот и лестница. Он наклонился, отыскивая поворотник… Нет, так нельзя, надо отдышаться! Терри, Терри, как ты? Что с тобой делают сейчас?

– Отдыхаем! – шепнул он, и это слово пошло вниз, пока не пропало где-то в глубине тоннеля.

Через несколько минут, приведя в порядок дыхание, Энтони открыл ход и оказался в знакомом коридоре. Пришлось еще ждать, пока поднимется первая сотня – те, что пойдут с ним. Остальные отправятся с Артона к воротам. А вот теперь – бегом!

Они промчались по коридору, вышли в галерею, так никого и не встретив, потом прошли через их с Теодором покои – здесь все осталось так, словно и не было этих двух недель, словно бы он вышел минуту назад. Рубашка, которую он тогда сбросил, так и висела на спинке кресла, на столике стояли бутылка и недопитый стакан Теодора, на дне высохло вино. Энтони протянул руку, едва не коснулся стакана, и отдернул – все эти вещи были мертвы… Он чувствовал что их нельзя касаться, что нельзя отсюда ничего брать, даже самой пустячной мелочи.

На повороте им попался слуга.

– Еде все? – выдохнул Энтони, хватая его за плечо.

– В жертвенном чертоге, милорд! – пробормотал смертельно перепуганный парень.

Еще несколько минут бега по темным гулким коридорам, и они ворвались в знакомый зал с клетками. Действительно, все были там, нарядные и веселые. На жертвенном столе – фрукты и кувшины с вином. Они не сопротивлялись, лишь кто-то из офицеров попытался обнажить шпагу – его обезоружили мгновенно. Энтони переводил взгляд с одного лица на другое, пробежал вдоль клеток. Теодора не было.

– Где Гален?! – хрипло спросил он.

Дьяволопоклонники молчали. Тогда Энтони сунул в огонь саблю, подождал, пока кончик налился красным светом, и подошел к Элизабет. Та попятилась к стене.

– Где Теодор?! – выдохнул Бейсингем, поднося раскаленный конец к обнаженному белому плечу.

– Там, где должен быть! – выкрикнула она. – Там, где ему место! В чертоге Встречи!

– Что пятишься! Ты же любишь огонь! Вы все его любите! – Энтони понимал, что он не станет, не сможет… но они не должны этого знать. – Где Теодор?! Я тебя на жаркое разрежу, змея!

И тут сзади послышался смех – истерический, неуместный здесь смех. Смеялся граф Альтьери.

– Вы опоздали, милорд! Как же вы так? Стрела уже летит, кто ее остановит?!

Стрела…

– Я знаю, где он! – крикнул Бейсингем. – Двадцать человек за мной, остальным стеречь этих!

Он схватил факел и снова бросился бежать по темным коридорам. Невероятно, но Энтони ни разу не сбился в лабиринтах Аркенайна. Ноги сами несли его: коридор, лестница, переход, еще коридор, еще лестница… Он вылетел в квадратный зал, рванул каменную дверь – та не поддавалась. Подбежал кто-то из солдат, они потянули вместе, медленно и плавно – и дверь, наконец, отворилась, изнутри пахнуло жаром. Они тогда не ошиблись, это действительно была печь – но не угольная и не плавильная. Энтони первым шагнул в озаренный красным светом проем.

За дверью толстенная стена образовывала небольшую арку. Там, у самого порога, где было жарко, но еще терпимо, они и остановились. Человек пять теснились внутри, остальные заглядывали через их плечи.

Внутри печи были составлены поленницы дров, кольцом окружавшие возвышение. По краям высотой по грудь взрослому человеку, к центру они поднимались почти в человеческий рост. Чудовищный костер еще не набрал полной силы, занялась лишь наружная сторона поленниц. Огонь поднимался вверх, устремляясь к отверстию в потолке, дым вытягивало туда же, так что в зале можно было дышать. Когда костер разгорится, возвышение окружит огненный шатер, а пока что это была пылающая изгородь, за которой на черном пьедестале стояло роскошное кресло – чугунное, с изящными завитками, и в нем сидел генерал Гален. Бейсингем сначала заметил черную, расшитую алыми пентаграммами одежду, и лишь потом разглядел лицо. Теодор был жив. Энтони ясно видел, как он шевелит губами, шепчет что-то, глядя прямо перед собой неподвижными расширенными глазами.

– Терри! – крикнул Бейсингем, но тот не двинулся, должно быть, не расслышал за гудением и треском пламени.

Энтони метнулся в одну сторону, в другую – везде на пути стеной стоял огонь. Он замер в оцепенении отчаяния: ведь так близко, совсем рядом! Гален откинул голову на спинку кресла и прикрыл лицо рукой, лишь глаза все так же смотрели вперед, на стену.

Кто-то схватил Бейсингема за плечо. Он обернулся и увидел Алана.

– Стена! Чистая стена! – крикнул мальчик. – Там, где портрет!

В самом деле, если одна из стен чистая, значит, огонь туда не доходит. Энтони не понял, чем это может помочь, но Алан явно говорил не просто так. Бейсингем, не задавая вопросов, вытряхнул ближайшего солдата из мундира, накинул его камзол на голову и нырнул в пытающий проем между углом пятиугольника и стеной, за которым и в самом деле оказался проход. Напротив фигуры огня почти не было. Схватив еще не занявшееся полено, он разбросал низкую поленницу и кинулся внутрь огненного круга.

Если снаружи было просто жарко, то внутренность костра уже стала адской печью. Энтони невольно прикрыл лицо рукой так же, как это сделал Гален, чтобы раскаленный воздух не сжег легкие. Пока он бежал по лестнице, он успел все продумать. Если генерал привязан веревкой, все просто, если прикован цепью, то надо вытащить его вместе с креслом, умереть, но вытащить, если же кресло привинчено к полу… Тогда Теодора придется убить, это лучше, чем гореть заживо. На бегу выхватывая кинжал, Энтони схватил Галена за руку и рванул на себя, чтобы определить, где и чем он привязан – и едва не упал: тот мешком повалился прямо на него. Ни веревок, ни цепей не было.

Подняться Теодор даже не пытался. Впрочем, размышлять, что с ним, Бейсингем не стал.

– Сейчас! – крикнул он. – Ты только держись! Вскинув безвольное тело на плечо, он повернулся, чтобы бежать обратно, на мгновение поднял голову. Теперь он понял, почему с этой стороны почти не было огня: чтобы до последнего мгновения жизни приговоренный видел Хозяина. Нарисованная фигура налилась красным светом, губы, казалось, шевелились, рубиновые зрачки пульсировали. Чудовищное лицо, обрамленное пламенем, словно сошло с картинки в книге, которую показывал Алан. Какое-то мгновение они стояли так, глаза в глаза, потом Энтони показалось, что призрак усмехнулся. Ерунда, конечно, чего только не привидится в таком положении…

«Что стоишь? Беги!» – знакомый голос подхлестнул резким окриком.

– Я думал, ты предложишь его бросить! – огрызнулся Энтони.

«Нашел время думать!» – фыркнул невидимый собеседник.

Алан ждал, прижавшись к стене прямо под изображением. Мальчик накинул на Галена плащ, и они кинулись обратно. Огонь тянулся вверх, к отверстию в крыше, но жар был нестерпимый. Силы кончались. Горячий воздух разрывал легкие, сердце молотом стучало в груди, перед глазами плыли круги… Энтони обессиленно привалился к стене.

«Ну, вот и молодец! – хохотнуло его безумие. – Теперь вместо одного я получу двоих… Тебя я давно жду, и дружок твой не помешает…»

Раскаленный воздух ударил в лицо, коротко и зло свистнул ветер, и Энтони снова ощутил себя стрелой, рвущейся к цели. Последнее, что он почувствовал, ускользая в горячую тьму, было облегчение: кто-то забрал у него Теодора, чьи-то руки подхватили и его самого, на одной он заметил черно-красный ремешок чертогона.

«Что только не привидится перед смертью!» – еще успел он подумать…

…Когда растаяли огненные круги перед глазами и дыхание перестало разрывать грудь, Энтони поднял голову и огляделся. Он сидел во дворе замка, прямо на камнях, кто-то поддерживал его сзади. Вокруг столпились солдаты, человек двадцать, неподалеку – еще не менее сотни. Ворота открыты, во дворе волнуются и храпят лошади. Значит, замок взят! Рядом с ним трое пограничников возятся с Галеном: один положил его голову себе на колени, второй приподнимает обвисшее тело, третий подсовывает плащ. Стало быть, не почудился ему чертогон… Но что с Терри, почему он, как тряпичная кукла? Неужели опоздали? Нет, Терри, нет!

Должно быть, последнее он крикнул вслух. Стражник, который держал голову Теодора, повернулся к Энтони:

– Живой он, ваша светлость. Странный какой-то, но живой.

– Глупостей не говори! – оборвал его тот, что поднимал генерала, и Энтони с невероятным облегчением узнал Квентина Мойзеля. – Странный, тоже мне… Я б на тебя посмотрел, если бы тебя из костра вытащили!

Уложив Галена, пограничник пристально взглянул на Энтони и протянул фляжку.

– Глотните, ваша светлость, полегчает…

– Откуда вы здесь? – спросил Бейсингем, глотнув агары, от которой и вправду стало легче.

– Мы вас в ущелье ждали. Провозились только немного, Габриэль не сразу подземный ход отыскал, а то бы все проще было…

Бейингем приподнялся, стал на колени и всмотрелся в лицо Галена. Теодор слепо глядел сквозь него куда-то в пустоту. В темных невидящих глазах стоял знакомый ему по снам ужас. Он перевел взгляд на руки: распухшие пальцы, черные ногти. Иголки под ногти – так неизысканно, не по-восточному. Не иначе, методы Шимони… Энтони содрогнулся, вспомнив Тейн: Гален говорил, что его пытали вполсилы. Что же делали с Теодором, если за тринадцать дней довели до такого состояния?

– Терри… Все кончилось, – повторял Энтони. – Ты живой, теперь все будет хорошо, я убью любого, кто к тебе прикоснется, Терри…

Кто-то принес платок и воду в ведерке, Бейсингем несколько раз вытер мокрым полотном серое от копоти лицо друга. Тот вздрогнул и, наконец, увидел его.

– Тони… – шевельнулись запекшиеся губы. – Я знал… придешь… Пить…

– Прости, я не подумал!

Энтони мгновенно протянули полдюжины фляжек, он взял одну и зубами торопливо вырвал пробку.

Гален жадно тянулся к воде, но у него ничего не получалось, он не мог глотать, захлебывался, и все равно тянулся. Он же ничего не соображает! Его надо как-то успокоить, но как? Сейчас бы эликсирчик того, вислоусого, чтобы в голове прояснилось, чтобы Терри понял: все кончилось, все… Надо отвлечь его от этой воды… Энтони рванул ворот рубашки, нащупал кожаный шнурок, снял с шеи знак Солнца. Хотелось кричать, но кричать было нельзя, и он, собрав в кулак всю свою волю, сдержался и заговорил спокойно:

– Терри… Возьми, это твое. Помнишь, ты давал мне? У нас все получилось. Трогартейн наш, мы победили, и ты живой. Все хорошо, Терри… Ты слышишь? Ты лучше всех придумал, как всегда…

Разорвав ворот колдовской одежды, он надел шнурок со знаком на шею Галена, бережно поправил откинутую в сторону руку… и почувствовал, как пальцы Теодора сомкнулись вокруг его кисти. Пожатие было почти невесомым, рука тут же бессильно разжалась. Но в глазах вагрийца что-то дрогнуло, ужас постепенно уходил, уступая место той отрешенности, что бывает в глазах людей, только что избежавших неотвратимой смерти. Тогда Бейсингем поднялся.

– Напоите его и переоденьте. И не оставляйте одного! – бросил он и направился обратно в замок.

За спиной он слышал шаги. Легкие шаги, не солдатские. Обернулся и узнал Квентина Мойзеля, за ним неслышно шел Габриэль и еще десятка полтора пограничников.

– Я бы предпочел, чтобы ты остался там! – Энтони кивнул назад, в сторону двора.

– Ничего, ваша светлость, – негромко, спокойно ответил сотник, но Бейсингем ощутил за его спокойствием такую же каменную ярость, какую чувствовал в себе. – Не беспокойтесь. Лориан с ним, и другие… Раз жив, теперь выберется. Не такой он, чтобы не выбраться.

…Поклонники Хозяина по-прежнему находились в жертвенном чертоге, но расстановка сил несколько изменилась. Солдаты смущенно топтались у двери – такое количество собравшихся вместе графов, баронов и прочих обладателей титулов оказывало свое действие. Королева сидела в кресле, откинувшись на спинку, остальные столпились вокруг, насмешливо поглядывая на солдат.

«Эффектный получится процесс! – подумал Бейсингем. – Не скамья подсудимых, а тронный зал».

Да, эффектный получится процесс, и скорее всего, толку от него не будет. Приговорят к тюремному заключению, а то и к церковному покаянию. В конце концов, никто не убит, один лишь бродячий цыган-генерал пострадал, а что до барских забав… То, что город был подожжен с пяти концов, ничего не доказывает, совершенно ничего. В крайнем случае, пострадают несколько козликов. А эти потом выйдут на свободу, и все начнется сначала. Все всегда начинается сначала.

– Берите их! – приказал Энтони солдатам. – За мной! Он снова шел тем же путем, хотя и не так безошибочно, как час назад. Пленники казались спокойными, и лишь когда они миновали выход и пошли в глубь замка, заволновались.

– Куда вы нас ведете? – встревоженно спросил лорд Оулиш.

– Туда, где вам самое место! – бросил Бейсингем, не замедляя шага.

В чертоге Встречи по-прежнему полыхало пламя. Теперь оно разгорелось вовсю, огненные языки лизали стены и свод, вырывались из открытой двери.

– Всех туда! – приказал Энтони. Солдаты окаменели.

– Вы что, не слышите приказа? Сабли наголо!

Слегка вжикнула сабля, другая. Энтони глянул краем глаза – это были те, кто ходил с ним сюда в первый раз.

– Они там людей жгут! – сказал один из них. – Живыми. Мы видели…

Но уверенности в его голосе не было. Сзади окликнули, Энтони обернулся и увидел Алана.

– Ребенок не виноват… – тихо сказал мальчик.

Да, в самом деле, он и забыл… Бейсингем махнул рукой, указывая на королеву.

– Ее оставить. Остальных – туда…

Он вспомнил горящий город, толпу на улицах, жуткий вой, нарастающий вдалеке, за домами. Нет, это не там, это здесь кричат, в пытающем проеме двери темная фигура хватается руками за косяки. Солдаты опустили сабли. Кто-то взял Энтони за плечо. Квентин!

– Ваша светлость, – сказал пограничник. – Еще сниться будут, оно вам надо?

– Спасибо, – выдохнул Бейсингем. – Я не могу, как оказалось… Мы не можем… Я не только из-за генерала. Ты не знаешь… они город подожгли год назад, там люди живыми горели… пятнадцать тысяч мертвых… Я обещал, если узнаю, кто поджигатели, то живыми! Но ты прав, оно мне не надо.

– Город, говорите? – внезапно задрожавшим голосом спросил Квентин. – С пяти концов, небось?

– Да… А ты откуда знаешь? – удивляться Бейсингем не мог, не до удивления ему было. Но все же, откуда он знает?

– Догадался, – сказал пограничник без выражения, как-то бесцветно. – Знаете что, ваша светлость? Идите-ка отсюда, вместе с солдатами. Мы с ними сами разберемся.

В ореховых глазах Квентина, устремленных на дверь, плясал огонь, и в глазах Габриэля, и в остальных – все пограничники смотрели в одну сторону. Бейсингем все понял, повернулся к выходу, на мгновение сжал руку сотника.

– Королеву оставь. У нее ребенок будет…

– Ну и что? – жестко сказал Габриэль, усмехнулся так, что Энтони вздрогнул.

– Это его ребенок… Теодора…

– Габи, ты слышал? Оставь ее! – прикрикнул сотник. – Ваша светлость, – теперь Квентин был мягок, но непоколебим, – ступайте отсюда. Идите во двор. Мы без вас справимся. Габи, проводи его светлость и бабу отведи… И позови остальных.

Энтони поднял голову, оглядел пограничников, обратил внимание, что все – взрослые мужики, молодых совсем нет, разве что Габриэль. Молодой пограничник все так же неотрывно смотрел на огонь, лицо стягивала судорога.

– За брата не боишься, Квентин? Что ему все это сниться будет?

Пограничник прищурил глаза, взглянул так, что Энтони на мгновение стало холодно.

– Ему другое снится, ваша светлость. Здесь ему бояться нечего.

Квентин взял Бейсингема за плечо и повернул к выходу, жесткое лицо смягчилось:

– Ступайте, ваша светлость, смените Лориана. Пусть тоже идет сюда. У нас с ними и с ихним Князем свои счеты…

Ближе к вечеру, когда все уже давно было кончено, Бейсингем, бесцельно бродя по замку, забрел в жертвенный чертог. Там было пусто, по углам валялись обгоревшие факелы, еще какой-то хлам, к кольцам жертвенника привязаны веревки. Энтони чувствовал себя странно. Ощущения победы не было, ему все время казалось, что он чего-то не увидел или не понял.

– Постой у дверей, – велел он Артона, который, узнав про костер, ни на шаг теперь не отходил от своего генерала.

– Поговорить, что ли, хотите? – нахмурился тот. – У стенки встану. Дальше, чем за десять шагов, не отгоните.

– Ладно… – махнул рукой Энтони. – Если кто войдет, скажешь. Не всем можно знать, что их генерал – сумасшедший.

Он не поговорить хотел, а просто ощутить хотя бы тень того, что испытал за эти дни Теодор. Каково ему было лежать тут, на жертвеннике, лицом к лицу с чудовищным призраком… Впрочем, объясняться с капралом он не стал, просто жестом велел ему стать у стены, за десять шагов, как было велено, а не рядом. Сам же улегся на жертвенник, глядя Хозяину в глаза.

– Вот так. Ничего у тебя не вышло… – усмехнулся он в светящееся холодным зеленоватым светом лицо.

Призрак молчал.

– Что молчишь? То лезешь, как публичная девка, а теперь язык проглотил?

«Как же не вышло? – отозвался сытый ленивый голос. – Ты сегодня так меня ублажил. Столько народу ко мне отправил. Было там несколько… которые еще могли вернуться к вам, а теперь они мои навсегда».

– Они и так были твои, – пожал плечами Энтони. – Зато мы тебе не достались.

«А вы мне и не нужны, – все так же лениво хохотнул собеседник. – Какой в вас толк? Два дурака: один звезду на шее носит, другой всех офицеров в церковь притащил. Ты думаешь, и вправду дело в присяге?»

– А в чем? – ошарашенно спросил Энтони. «Магнетизм, друг мой. Мы применяем магнетизм, и попов тоже этому учат. Странно, что ты о нем не вспомнил. Неужели забыл, как придворные дамы на полу цветы собирали, и как у лакея кровь текла из раны, которой нет? Если с помощью магнетизма такое доступно, то уж заставить человека делать то, что ты хочешь – проще простого».

– А перстень?

«Магия… У королевы черная магия, у твоего приятеля – белая, но все равно магия. Тайны природы, незримые соответствия… И никакой высшей силы. Все подвластно рукам человека. Если бы ты дал себе труд подумать, то и сам бы понял. А ты – как утка, все глотаешь, не жуя…»

– Ваша светлость – позвал его Артона.

Энтони поднялся. Рядом с капралом стоял командир эскадрона.

– Ну что смотрите? – буркнул Бейсингем. – Это тоже, между прочим, произведение искусства. И очень даже неплохое.

– Я что… Я ничего… Конечно, ваша светлость… – забормотал растерявшийся капитан. – Я пришел сказать, что ужин готов.

«Хорошо хоть, не пограничника прислали», – мрачно подумал Энтони. – Если ему сейчас чего и не хватало, так это насмешливого всепонимающего взгляда Квентина. Он точно знал, что тому бы не понравилось это созерцание потолочной росписи. А капитан – ничего… Все знают, что генерал Бейсингем до всяких картинок и статуй – сам не свой, а тут – такая экзотика. Тем более что существовать этой экзотике остались считанные часы.

«Ничего ты этим не добьешься, – напутствовал его голос. – Дело ведь не в Аркенайне…»

Он и сам понимал, что дело не в Аркенайне, но приговор, вынесенный замку, отменять не собирался.

Один полуэскадрон Энтони оставил в замке и один взял с собой, а остальным велел отправиться в Обри, где был большой арсенал. Солдатам предстояло взять там минеров, порох и вернуться обратно. Бейсингем приказал взорвать проклятый замок, чтобы и следа не осталось. А его путь лежал дальше – в столицу.

Они выехали сразу же после ужина и провели в пути всю ночь, благо погода была ясной и луна светила вовсю. По уму, следовало бы переночевать в замке, под крышей, но Энтони хотелось как можно быстрей увезти отсюда Галена. Герцога пугала странная отрешенность в глазах вагрийца, а еще больше то, что его никак не удавалось напоить. Пограничники возились с ним весь вечер, понемногу вливая сначала воду, а потом вино в жадно приоткрытые потрескавшиеся губы, но он совершенно не мог глотать, и все время повторял одно и то же: «Пить!» И ничего больше…

Энтони ехал рядом с носилками, чтобы Терри мог его видеть. Тот все так же отрешенно смотрел прямо перед собой, и нельзя было сказать, видит он что-либо или нет. Потом генерал вроде бы заснул и проспал до самого утреннего привала. Утром бессильное пожатие его пальцев как будто стало крепче, и ему, хотя и с большими усилиями, удавалось, когда давали воду, сделать глоток-другой – но и только. Все остальное было по-прежнему.

На берегу реки они расположились на дневку – и кони, и люди были вымотаны до предела. Лошади весь день паслись на сочной весенней траве, а солдаты спали, и лишь вечером лагерь зашевелился. Энтони сидел, подставляя лицо нежаркому вечернему солнцу, молчал, без мыслей смотрел на медленно текущую воду. От костров шел вкусный запах, неподалеку всхрапывали кони, все вокруг было так спокойно и мирно, и не верилось, что в самом деле существовал этот замок и все то, что они видели еще вчера. Не верилось бы, если бы не Гален. Бейсингем не хотел ничего брать из проклятого места – ни безделушки, ни тряпки – так что генерала пришлось переодеть в одежду, которой поделились конники. Теперь он, одетый в холщовую солдатскую рубаху, лежал на расстеленном плаще, прикрыв глаза, и держал Энтони за руку, ни на мгновение не выпуская. Алан устроил маленький костерок и кипятил какой-то травяной отвар, Габриэль пристроился возле, молча глядя в огонь. Одет он был, против обыкновения, как все.

«Остепенился», – подумал Энтони, вспомнив красные сапоги.

Лориан тоже был здесь, но к ним не подходил, возился с лошадьми. Квентин Мойзель сидел на корточках рядом с Энтони.

– Когда стражу распустили, мы разошлись по домам. Занялись кто чем, однако связь друг с другом держали. Граница – она и есть граница. Какой бы ни был мир, здесь всякое может случиться, а кто первыми страдает? Мы и страдаем…

Вашу компанию сразу заметили, и вас обоих тоже. Не понравилось нам, что вы в Аркенайн сунулись, ну да не будешь же с лошади стаскивать. Однако за замком мы присматривали и видели, как вы, ваша светлость, коней на дороге у обозников забрали, ну а то, что вы из замка тайком удрали через подземный ход, это последняя курица бы сообразила. Потом вы коней у табунщика обменяли, в одной деревне почтовые причиндалы купили, в другой – мундир солдатский. Нет, думаю, не просто так все это. Если б вы, простите, драпали, то не так и не туда. Бегут в Ольвию или, кто посмелее, в Мойзельберг, но не в столицу. Подумали мы и решили, что в замке что-то недоброе случилось, да и что хорошего может случиться в Аркенайне? – и вы отправились за помощью.

– А то, что я мог просто уехать, вам в голову не пришло?

– Один? Потихоньку? Без генерала Галена? Не пришло! Туда-то вы вместе ехали. А чтобы удрать и его бросить… тогда это кто-то другой был бы, не вы. Ну, мы и прикинули: до Трогартейна с такими лошадками, как ваши, дней пять, да обратно, считай, столько же, да еще там… В общем, четыре дня назад собрали мы восемь десятков народу, кто посмелее да у кого родные на пожаре погорели, засели в ущелье и стали ждать. Смотрим, вы с солдатами пробираетесь, ну, и мы за вами. Вот только Габриэль не сразу ход нашел, оплошал… А уж как в замок выбрались, мы по вашему пути пошли: сперва в зал этот, с клетками, там нам рассказали, что за разговор у вас был, тут уж Лориан с Габриэлем не оплошали, прямо к печке привели.

– И вовремя привели. Еще бы минута… – Энтони поморщился и, чтобы отогнать воспоминание, сменил тему. – А что за пожар у вас был?

– Степь у нас осенью горела. С пяти концов горела, и ночь ветреная выдалась на редкость, даже для осени. А в степи табуны, пастухи при них, поселки степные… Мы как раз ушли в Трогармарк, коней продавать, а когда вернулись…

Габриэль коротко выдохнул, поднялся и пошел прочь. Лицо сотника стало жестким, он тоже встал.

– Пойду я. Надо лошадей посмотреть…

Квентин ушел. Они еще посидели, потом пришел Артона с ужином. Алан закончил кипятить свой отвар, вылил его в чашку, разбавил водой и наклонился к Галену, приподняв ему голову.

– Выпейте.

Теодор глотнул отвара, задохнулся и принялся отчаянно отбиваться, словно бы и не он минуту назад лежал, не в силах пошевелиться. Движения его рук были неверными, однако стратегически выверенными, так что мальчику не удавалось поднести кружку ближе, чем на фут. Энтони, хоть и не до смеха ему было, невольно расхохотался:

– Алан, что там у вас? Живая вода местной феи? Он же двинуться не мог! Терри, да успокойся ты, не хочешь, не пей… Давай вместе… Боже, какая гадость!

– Ужасная, – согласился Алан. – Но вы все же потерпите, генерал. Тут всего несколько глотков, зато жажда пройдет, и горло разомкнет, говорить сможете… Ну, вот и хорошо… Я же знаю, что вы человек разумный…

Отвар и вправду помог, но говорить Теодор стал гораздо позднее. Лишь через четыре дня Бейсингему удалось узнать, что происходило в замке после его побега.

В ближайшем городке они раздобыли несколько телег и даже подобие фургона – для королевы. Теодор ехал в открытой телеге, на сене. Энтони прогнал туда же Алана, который после десятидневного марша еле держался в седле. Да и сам он, вместо того, чтобы ехать впереди, все время крутился вокруг них, по двадцать раз в день спрашивая, все ли в порядке. Алан отсыпался, а Теодор в ответ поднимал руку, изображая что-то вроде воинского приветствия, но, по всему, худо ему было. Если уж он не улыбался в ответ на улыбку Энтони, значит, действительно худо.

Гален отходил от того, что с ним произошло, с трудом, и дело было не только и не столько в пережитых ужасах. Алан говорил, что в него, судя по всему, влили столько разных колдовских снадобий, что хватило бы на пятерых. Мальчик уверял, что генерал придет в себя еще до столицы – но пока что надежд было больше, чем достижений. Гален по-прежнему почти не мог двигаться, молчал и все время, когда Энтони был рядом, держал его за руку, не выпуская даже во сне. Бейсингем не торопил его. Он радовался, что Теодор может есть и пить, что у него целы руки и ноги, что темные глаза смотрят осмысленно. Тем более, Алан считает, что все будет хорошо, а юному герцогу Баррио Бейсингем доверял.

И вот, наконец, Терри заговорил. Точнее, говорить у него не получалось, выходил лишь хриплый полушепот, но слова разобрать было можно, и Бейсингем решил, что – пора. Он помнил урок, который дал ему в свое время Теодор: то, что ранит душу, нельзя держать в себе. А судя по всему, в замке досталось не только телу генерала Галена, а может быть, и не столько телу…

…На самом деле Теодор с самого начала не верил, что ему удастся уйти. Это было бы слишком просто. Так оно и вышло. Все, что он хотел, у него получилось, но когда кончилось действие вина, королева тут же поняла, что произошло.

– Она завопила, прямо как кошка, которой наступили на хвост, – натянуто усмехнулся все еще сведенными губами Теодор, и по его лицу пробежала тень. – Если бы ты увидел ее тогда, она бы даже тебе показалась уродиной. Все-таки ты прав, красивая лошадь должна красиво ходить… Само собой, стражники тут же ввалились с факелами…

Он замолк и глотнул из кружки с отваром, лишь слегка скривившись. Энтони смотрел на него и, как ни странно, понимал все, что цыган не счел нужным рассказать даже ему. Как он надеялся понравиться Бетти, доказать ей, что он не хуже… как мечтал увезти ее из этого проклятого замка, спасти… Глупая, смешная надежда, ради которой он пошел на верную смерть, потому что не нужен он королеве Элизабет. Энтони было до слез обидно за Терри – так все это жестоко и нелепо…

– А вот кто был даже доволен, так это наш приятель Шимони, – продолжал Гален. Он на мгновение запнулся, потемнел лицом, сжал кулак и тут же распустил, поморщившись – больно еще, должно быть…

– Он все мечтал тебя выпороть, – как можно равнодушнее осведомился Энтони. – Сумел?

– Сумел. Насладился вполне, – на удивление спокойно отозвался Теодор. – Ты не так меня понял, Тони. Не щади мои нежные чувства – они если и задеты, то не тем. Подумаешь, пытки – я ведь знал, что так будет…

– Что же он еще делал с тобой, этот… – Энтони не нашел слова, лишь дернул щекой.

– Что бы ни делал… Это ведь я виноват, не он… Если бы я сдержался тогда, на дороге, он, может быть, и не пошел бы с ними, служил себе по-прежнему в штабе. А я его подтолкнул…

Бейсингем вспомнил дрожащего от нетерпения капитана в кабинете следователя в Тейне: «Дай сюда, неуч!» Подтолкнул! Этого!

– Не вали вьюков с коня на кошку! Нашел виноватого…

– Ты его казнил? – тихо спросил Гален.

– Не было его там… – хмуро признался Бейсингем. – Ушел он… Не знаю, как сумел, но ушел… Вот его бы я своими руками в костер бросил!

– Меня бы это не обрадовало… – отозвался Теодор. Гален прекрасно понимал, что вассалы Князя так просто его не убьют, слишком важную игру он им испортил. Пыток он ожидал с самого начала и примерно представлял себе, каких – впрочем, костолом Шимони справлялся плохо, Теодор стал терять сознание уже к середине дня. Тогда его заперли в одной из клеток в молельном зале, не забыв рассказать про Встречу. И тринадцать палочек перед клеткой положили, для наглядности – сколько жить осталось.

Вечером они стали готовиться к очередному служению. Его растянули и привязали на столе, лицом вверх, так, что он видел над собой потолок с мерцающим изображением Князя. Мистерия продолжалась почти всю ночь: странные песни, танцы, факелы, мелькающие у самого лица жертвы, замирающие возле сердца клинки. Под конец ему стало смешно: все это было глупо и совсем не страшно. Он засмеялся в голос, и тогда старик с седыми волосами и длинной, подвязанной синей лентой бородой наклонился над ним, улыбнулся и сказал: «Погоди!»

– Старик? – вскинулся Бейсингем, вспомнив своего ночного визитера. – Не было его там. Удрал, наверное. Жаль, вот с кем бы я побеседовал нежно…

– Да, жаль, – вздохнул Алан. – Старик – это самое интересное. Все остальное так грубо и дешево, что я даже разочарован. У них тысячелетний опыт мистерий, а они ничему не учатся…

…Утром ему дали немного поспать, а потом было то же самое – сначала пытки, потом мистерия. Но в эту ночь пришел страх. Он зародился в отдаленных уголках тела, начинаясь с мелкой противной дрожи, и постепенно поднимался, как вода в половодье, становясь все темнее и тяжелее. Гален боролся, как мог, но понимал, что постепенно проигрывает.

– Ты мне снился, – сказал Энтони. – А на третью ночь все прекратилось.

Теодор крепче сжал его руку:

– Я вспоминал тебя. Говорил с тобой, пока мог… пока не забыл…

…Страх все поднимался и к середине третьей ночи добрался до сердца. Подошел старик, посмотрел на Теодора, и мистерия прекратилась. Его оставили одного, глаза в глаза с фигурой на потолке. Страх загустел, превратился в черный и плотный ужас, выдавил все мысли, и он оцепенел под взглядом Хозяина, как мышь под взглядом змеи.

– Альтеус регетум, – сказал Алан.

– Что? – не понял Бейсингем.

– Маленький весенний цветок ярко-синего цвета, за что в народе его называют синеглазкой, – светским тоном пояснил мальчик. – Вытяжка из его корня вызывает чувство непреодолимого страха, при увеличении дозы переходящего в мистический ужас и при дальнейшем увеличении ведет к полному оцепенению. Судя по вашему описанию, зелья для вас не жалели. Скажите, генерал, вода, которую вам давали, не имела привкуса легкой, хрустальной горечи?

– Я не очень-то разбирал вкус, – задумался Теодор. – Все время ужасно хотелось пить.

– Это тоже признак, – сказал мальчик. – Не беспокойтесь, альтеус регетум не имеет последействия, через несколько дней все пройдет бесследно, никаких страхов не останется. Герцогу Оверхиллу в этом смысле пришлось хуже, с ним работали без аптечных средств. Впрочем, тогда у них было сколько угодно времени…

…Ночи Гален проводил лицом к лицу со страшной фигурой. Утром опять давали что-то выпить, и он засыпал, как мертвый. По счастью, все кошмары оставались в ночи, иначе бы он сошел с ума. Днем будили, и все шло по тому же кругу: пытки, жертвенник, ужас. Впрочем, первая неделя была относительно легкой, по-настоящему все началось, лишь когда приехали гости.

– Этот… в шапочке, с усами – он и есть тот самый князь, которому ты армию обучал? – спросил Бейсингем.

– Ты его видел? Ах, да… я забыл. Тот самый.

– Попался бы он мне… – скрипнул зубами Энтони.

– Брось, Тони, князь не хуже прочих. Они там, на востоке, все такие. Эмир Даз-Эзры, даром что мой друг, а тоже… любит врага на пыточном столе из своих рук накормить… Это восточный обычай такой, не слышал? Если господин кормит из своих рук приближенного, это высшая степень благоволения. А для врага – худшее унижение, хуже просто не бывает. Потому что силой с человеком все, что угодно, можно сделать – а тут ты сам… Да не смотри ты вниз, не щади мои нежные чувства, я уже говорил! Я ведь не восточный человек, а яблока очень хотелось…

«Все-таки врать так, чтобы я поверил, ты не научился», – подумал Энтони, но вслух ничего не сказал.

…Так продолжалось до самого тринадцатого числа, когда Галена привели в Чертог Встречи. Не надо было особых умственных усилий, чтобы понять, что его ожидает. Костер был сложен так, что человек в середине должен умереть не от огня, а от невыносимого жара, испечься заживо. Теодор думал, что мучители останутся наблюдать агонию, но его усадили в кресло на возвышении и оставили одного.

– Напоили еще какой-то дрянью… Не знаю, что за снадобье. Ты в полном сознании, все видишь, чувствуешь, понимаешь, даже шевелиться можешь, правда, еле-еле, тело как замороженное, а голова ясная… удовольствие, скажу я тебе… – он замолчал и еще крепче стиснул руку Энтони. – И этот смотрит… глаз не оторвать. Смеется… – В темных глазах снова появилась отрешенность.

– Эту штуку я тоже знаю, – подал голос Алан. – Только у нее такое название, что язык можно сломать. Быстро от нее не отходят, тем более от такой лошадиной дозы, какую вам дали, но со временем все пройдет. Если, конечно, по ночам будете спать, а не смотреть в небо…

Слова – вещь хорошая, и у Алана славно получалось делать страшные вещи обыденными и даже смешными. Но Бейсингем предпочитал другое средство от неприятных мыслей, и это средство, по счастью, у них было. Он налил вина и бережно приподнял голову Теодора.

– Ну-ка, выпей!

– Да что ты со мной, как с маленьким! – рассердился генерал и приподнялся, опершись на локоть. Его повело в сторону, однако он взял стакан и выпил сам. Алан улыбнулся и подмигнул Энтони.

– В конце концов, их подвела любовь к этим глупым обрядам, – сказал мальчик. – Они вовсе не имеют такого значения, которое им придают. Главное – открыть сердце тьме, а обряды – дело второстепенное, хотя и существенное. И еще вас спасла их жестокость. Встречу можно было совершить и на следующий день, но им захотелось как следует отомстить, насладиться мучениями жертвы. И вот результат. Герцог Оверхилл приказал убить их сразу, по-военному, и теперь их никто уже не спасет и не освободит.

– Я не поэтому… – начал Бейсингем и замолчал, потому что на лице Теодора появилось такое выражение, что у него язык отнялся. Он проследил взгляд цыгана, хотя можно было и не делать этого. Мимо них шла Элизабет, стражник вел королеву в предназначенную для нее палатку, придерживая за обвязанную вокруг пояса веревку. Та тоже повернула голову, встретилась взглядом с Теодором, по лицу прошла судорога ненависти. Сейчас королева совсем не казалась красивой, она была похожа на ведьму из «Трактата о нечистой силе».

– Представляю, что у нее родится… – отвечая своим мыслям, промолвил Энтони.

– Я думаю, ребенок, – отозвался Алан.

– Что?

– Ребенок. Черненький. Забавно, если это будет девочка…

– Почему? – не понял Гален.

– Матушка говорит, что сильные мужчины, такие, как вы, к сыновьям бывают суровы. Зато дочери вьют из них веревки, – рассмеялся мальчик. – Интересно посмотреть, как это будет…

Гален с немым вопросом уставился на него.

– Королеву либо казнят, либо отправят в монастырь, – продолжал Алан. – А маленького куда? Вам не жаль его? Это ведь и ваш ребенок. Можете оставить его матушке, она примет.

Энтони непонимающими глазами смотрел на Алана, который все болтал и болтал, рассказывал о том, какая замечательная у него матушка, как она ведет дом, как воспитывает детей. До тех пор, пока не заметил вдруг, что стискивавшие его руку пальцы разжались. Теодор Гален чуть повернул голову, взглянул еще раз в ясные серые глаза склонившегося над ним мальчика, улыбнулся и уснул…

Терри спал крепко, как младенец, – впервые за все эти дни. А вот Бейсингему не спалось. Он лежал, смотрел в звездное майское небо. «Главное – открыть сердце тьме», – вспоминал он. А черные мессы, получается, можно и не служить? Ну, Алан, вот это философия!

– Очень умный мальчик, – послышался рядом с ним чей-то голос. – Далеко пойдет. Как он сразу самую суть ухватил… Это и в самом деле главное. То, чего Хозяин Тьмы от всех и добивается. А как – то ли ты магистр высшего круга, то ли просто козлик – значения не имеет. В этом смысле у него все равны…

Энтони повернул голову – на пеньке, том самом, на который они перед сном поставили кружки с вином, теперь сидел человек. Он был в старомодной кирасе, без наплечников, из-под металлического панциря торчали полосатые зелено-белые рукава, левый порван и перемазан засохшей кровью. На поясе – меч в ножнах, шлем лежит рядом. Длинные, ниже плеч, русые волосы, не мытые, наверное, месяца два, слегка завиваются на концах, небольшая бородка растрепана.

«Караульным завтра головы поотрываю, – лениво подумал Бейсингем. – Шляется по лагерю кто попало…»

Впрочем, где-то Энтони видел этого человека – но где? А, ладно, если он полезет за своим мечом, его можно десять раз успеть подстрелить. Раз не спится, почему бы и не поболтать?

– Хозяин Тьмы? – переспросил Энтони. – Это что-то новенькое. До сих пор он был Хозяином этого мира.

– А с какой стати ему в нашем мире хозяйничать? Кто позволит? Сам подумай: был бы он тут господином, разве стал бы соблазнять, обманывать, нашептывать в уши? Пришел бы и взял, по праву сеньора. А он украдкой, как ночной воришка… Ну, правда, наворовал много, что есть, то есть…

«Мне только философии ночью не хватало! – поморщился Энтони. – А впрочем, когда и философствовать, если не во время бессонницы? Где же я все-таки его видел?»

– В монастыре, – снова заговорил ночной гость. – Ну, вспомнил? Гляди…

Энтони увидел монастырь, кабинет настоятеля, в углу, над столом – образ. Да, то же лицо, только моложе. Там был старик, а этот – чуть постарше его самого.

– Ты же был монахом, – растерянно сказал он.

– Да, в старости! – согласно кивнул Святой Ульрих. – А в твои годы я командовал полком кирасир. В сорок лет получил мечом по ноге. Меч был хороший, а доспех не очень – поножь напополам, кость тоже. Нога, к счастью, осталась при мне, но со службой пришлось распрощаться. А куда идти? Денег нет, земли тоже нет, осталось только податься в монахи… Кое-что я за время службы скопил, да герцог наш при прощании сотню фунтов дал – наши фунты были подороже нынешних. Как раз хватило на пожертвование в хороший монастырь, а то пришлось бы в какой-нибудь глухомани лет десять послушником дрова колоть…

– Выходит, и в церкви не все так благолепно?

– А где все благолепно, милорд? Везде люди, а где люди, там и их неотъемлемые свойства.

– Скажи, ты в самом деле пожар остановил?

Энтони подумал, что не следовало бы ему обращаться к святому на «ты». Но говорить «вы» кирасирскому полковнику, который держится с ним по-простому язык не поворачивался.

– Ничего, ничего, – ободряюще сказал тот. – Я затем к тебе в таком виде и пришел, чтобы ничто между нами не стояло. А что касается пожара – да, остановил. Так ведь и ты его тоже остановил, и никто этому не удивляется.

– Я это сделал вполне по-земному.

– И я по-земному. На земле иначе и нельзя. Мне тогда за восемьдесят было, я уже многое мог. Исцелял, судьбы людские видел… Но огонь остановить – это покруче будет. Не думал я, что такая штука у меня получится. Тут ведь как в бою, главное – уверенность в победе. А я совсем не уверен был, когда к огню вышел, просто ничего другого не оставалось, а гореть, знаешь ли, не хочется, ни самому, ни чтоб другие… Не думал, что получится – однако получилось.

Энтони заметил, что спящий лагерь молчит – ни одна лошадь не всхрапнет, ни один листок не шелохнется, – и решил, что он все же спит.

– Спишь, спишь… – подтвердил ночной гость. – Кстати, ты ведь тоже, когда в монастырь пошел, думал, что на смерть идешь. А что вышло?

– Настоятель это тоже чудом назвал, – усмехнулся Энтони.

– Чудеса, они разные бывают, – задумчиво сказал Святой Ульрих. – Все подсчитать – столько наберется… Если бы еще люди вразумлялись чудом. А они не вразумляются, даже явным и бесспорным.

– Ну… – с сомнением протянул Энтони. – Если бы увидеть настоящее чудо…

– А то ты их не видел! Видел, и сваливал все на естественные причины. Если человек не хочет что-то признавать, так он ни глазам, ни ушам, ни пальцам своим не поверит. Ты не хочешь признать, что Бог существует, и никаким чудом тебя не вразумишь. Потому что дело не в чуде, а в душе человеческой.

– А что я такого видел, чего нельзя объяснить…

– …незримыми соответствиями слова и мира, или магнетизмом, например, или магией. Если захотеть, все можно, и ты, что бы ни увидел, и дальше будешь таким же образом объяснять.

– Хочешь, договор заключим? – вспыхнул Энтони. – Я тебе обещаю… клянусь, что если увижу чудо… бесспорное, как ты говоришь, то поверю в вашего Бога. Договорились?

– Вера – это состояние души… – вздохнув, сказал Святой Ульрих. – Как ты можешь заставить свою душу испытывать то или иное состояние?

– Ладно, давай проще. Я обещаю делать все, что положено верующему. В церковь там ходить, молиться. В общем, сделаю, что смогу. У попов тоже у многих состояние души, знаешь ли…

– Знаю… – снова вздохнул Святой Ульрих. – Они ведь тоже люди. Хорошо, считай, что мы договорились. Если тебе понадобится чудо, настоящее… можешь меня попросить. Но помни: ты обещал…

«Ну все, дошел до последнего бастиона, – подумал Энтони. – Мало того, что наяву сумасшедший, так теперь еще и во сне богословские разговоры веду…»

– Да не сумасшедший ты… – нетерпеливо мотнул головой Ульрих. – Это с тобой Хозяин Тьмы разговаривает. В мое время любой младенец это понял бы и в церковь побежал, исповедоваться.

– Выходит, и я открыл сердце тьме? Как же Алан этого не почувствовал, если он такой умный…

– В том-то и дело, что не открыл. Оттого враг так и бесится. Крутится вокруг тебя, соблазняет, и грехов на тебе столько, что самого уже из-под них не видно, – а доступа к твоему сердцу у него нет.

– Знаешь, я сейчас лопну от гордости! Мало того, что я такой великий военачальник и спаситель отечества, так еще и с нечистым могу побороться один на один. Перехвалить не боишься?

– А я разве хвалю? Просто он не понимает, как ты устроен. Он живет разумом, а ты поэт. Он все объяснит, докажет, по полочкам разложит, а все равно предусмотреть то, что тебе в голову придет, не сумеет, потому что к разуму это не имеет ни малейшего отношения. Он тебе корону предлагает, а ты швыряешь ее в угол и летишь спасать какого-то цыгана, с которым сам же все время и мучаешься. Где ж ему понять тебя, такого загадочного…

– Ты полегче в выражениях! – рассердился Энтони. – Корона на голове, знаешь ли, радость небольшая, а где я еще такого цыгана найду?

– Вот этого он понять и не может: ни первого, ни второго. И не сможет никогда… – Святой Ульрих протянул руку, коснулся щеки спящего Теодора, положил ладонь ему на лоб. Генерал не шелохнулся, однако лицо его разгладилось, исчезла горькая складка возле губ.

– Исцеление? – усмехнулся Энтони. – Ему не помешает…

– Всего лишь несколько хороших снов… – Святой Ульрих снова провел рукой по лицу Теодора, поправил плащ, которым тот был укрыт.

– Исцелил бы ты его на самом деле, – попросил Бейсингем. – Ты ведь можешь вылечить разбитое сердце. За что ему это все?

– Такое сердце не разобьешь, не беспокойся. Это никому не под силу. Причинить боль – можно, ранить – можно, а разбить нельзя. Чтобы это сделать, в сердце должна быть ненависть. А у него ненависти нет, все, что он делает, он делает от избытка любви, такие сердца неуязвимы. Ну, а лекарство ему будет. Вот как встретит человека, который нуждается в помощи, так и будет. Скоро уже встретит, совсем скоро…

Святой Ульрих посмотрел на небо и встал.

– Скажи мне еще одно, – заторопился Энтони. – Я был прав, когда приказал их убить? Тогда я думал, что прав, а потом мне сказали такую вещь, что теперь и не знаю… Что они еще могли исправиться…

– Я сам себе все время задаю тот же вопрос: прав я был или нет, когда убивал. Иногда точно знаю, что прав, в некоторых случаях сомневаюсь. А иногда… Они и сейчас передо мной стоят, как живые. Хоть и покаялся я давно, и знаю, что прощен, а все равно забыть не могу.

– А из тех, кого я приговорил?

– Ты их не приговорил, а казнил, это разные вещи. Не дай Бог тебе когда-нибудь кого-нибудь приговаривать… Это не твоя ноша. Кое-кто из них мог исправиться, хотя и не обязательно, а лишь при стечении определенных обстоятельств. Капитан Шимони, например…

– Что?! – задохнулся Энтони.

– То, что ты услышал. Он небезнадежен. Есть в его душе понимание, что он делает зло, а не добро, но есть и стремление ко злу. Твой друг себя за него казнит, и правильно казнит, именно он, никто другой, нарушил равновесие этой души. Но даже после всего, что было, нельзя сказать, что он не способен измениться.

– Знаешь… душа этой твари меня мало интересует. Вот если бы Элизабет могла исправиться… Я бы добился для нее помилования – ради Терри. Что ты о ней скажешь? – спросил Энтони, снова взглянув на Галена.

– В этой душе нет света. Только Теодор, с его сердцем, мог полюбить это чудовище, обычному человеку такое не под силу. Береги его, за него тебе многое простится.

– А вот уж в том, чтобы мне за это платили, я не нуждаюсь, – с внезапной злостью сказал Энтони и вздрогнул: Святой Ульрих смеялся. Даже не смеялся – хохотал. По-простому, по-солдатски, как они сами хохотали в таверне за вином, после удачной байки.

– Как же ты похож на меня! – вытирая слезы, проговорил он, наконец. – Как я вскинулся, когда мне сказали… ладно, это неважно, дело прошлое. Прости, я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел объяснить… впрочем, и это теперь неважно, раз мы заключили такой договор. Вот поэтому враг с тобой и не справился, хотя уж как старался… Ладно, спи, не буду тебе мешать. Если что, зови на помощь, сделаю, что смогу…

Энтони вздрогнул и проснулся. Всхрапывали и шевелились лошади, легкий ветерок шуршал листвой, на пеньке по-прежнему стояли кружки. Единственное, что сохранилось от сна, так это выражение лица Теодора: генерал улыбался… Энтони тоже улыбнулся, завернулся в плащ и уснул мгновенно и на сей раз без сновидений.

До Трогармарка оставалось чуть меньше половины дневного перехода, когда они расположились на последний ночлег. Всю вторую половину дня Теодор ехал верхом и теперь хоть и устал, но был чрезвычайно доволен. Они устроились перед маленьким уютным костерком, на котором Алан грел вино. Потом мальчик пошел спать, и друзья остались вдвоем: сидели, изредка перекидываясь словами, смотрели в огонь, потягивали вино…

– Балуетесь? – послышался знакомый голос, а через мгновение появился и его обладатель: Квентин Мойзель присел на корточки перед костром.

– Угощайся! – предложил ему Энтони.

– Да несерьезно как-то… – чуть смущенно сказал пограничник. – Вы уж не обижайтесь, но вино у нас одни бабы пьют. А кипятить его и они не додумались. Я лучше своего…

Он глотнул из фляжки.

– Да ты садись, – сказал Теодор.

Квентин уселся перед костром, скрестив ноги. Некоторое время все молчали.

– Я пришел сказать, – наконец, начал Квентин, – что дальше мы не пойдем. Проводили вас, и ладно, а в столице нам делать нечего.

– Жаль… – вздохнул Энтони. – Отпраздновали бы победу.

– Мы уж у себя отпразднуем. И так невесть сколько болтаемся без дела.

Мойзель замолчал, но не уходил, сидел, время от времени прикладываясь к фляжке.

– Солдаты-то справляются на границе? – поинтересовался Энтони, чтобы как-то поддержать разговор.

– Нет, – мотнул головой Мойзель. – Мы уж сами себя бережем. Граница – она и есть граница. Ну, а контрабанда там, или если скот из Трогармарка гонят – мы не препятствуем. Что нам, больше всех надо?

Как ни старался пограничник говорить безразлично, но голос его дрогнул от обиды.

– Не обижайся, Квентин, – примирительно сказал Энтони. – Ни мы, ни новый король в этом не виноваты. А с теми, кто виноват, мы рассчитались. Лучше скажи, если будут снова стражу собирать, вы с братьями пойдете служить?

– Даже и не знаю, – коснулся затылка извечным жестом Квентин. – Подумать надо…

– Раньше ведь служили?

– Раньше все по-другому было. Мы четверо служили, отец с младшими братьями коней гонял. А сейчас не так. Бати нет, старшой наш уехал в окружной город, торговлю там открыл. Он давно этого хотел, обратно не вернется. Теперь старший в семье – я, так что я не пойду. Дел много, коней на табунщиков не бросишь. Ну, а парни… Габриэль, наверное, пойдет, чего ему? Дома его никто особо не ждет, да и службу он любит… А о Лориане особый разговор…

– Почему никто не ждет? – удивленно поднял голову Гален, вглядываясь в Мойзеля. – Вы же сами смеялись, что, мол, отгулял, женили его…

– Потому что не ждет! – жестко ответил бывший сотник и замолчал.

– Квентин, – тихо спросил Энтони, – это на том пожаре? Пограничник кивнул.

– А твои? Ты прости, но я… – Бейсингем замолчал. Трудно задавать такие вопросы, но ему хотелось знать, уцелел ли кто-нибудь из тех четверых детишек, которыми сотник так гордился.

– Мои спаслись. Да мы, можно сказать, вовсе легко отделались. Батя у нас погиб… Они с братьями табун из огня выводили, у него лошадь споткнулась, и кони его затоптали… Да у Габи жена с сынишкой… А мои все целы. Девчонка старшая умерла, но это уже потом было…

Квентин не говорил, а ронял фразы, словно нехотя, через силу.

– Разве степной пожар так страшен? – спросил Гален. – Трава ведь большого жара не дает, это же не дерево… Разве что идет быстро…

– Смотря какая трава. У нас бывает, что взрослому мужику по грудь вымахивает. Ну, а на пастбищах так и есть, там огонь не опасный, другое плохо: кони со страху бесятся. Бегут, куда придется, не разбирая дороги, друг друга топчут. А если два табуна столкнутся, – страшное дело. Я как-то раз попал в грозу между двумя табунами – до сих пор не знаю, как жив остался. А так прорваться можно. Батя наш как увидел, что и спереди, и сзади горит, погнал коней прямо на огонь. Ничего, прошли, передние только ноги пообжигали, кое-кого пришлось прикончить, но табун цел остался…

Он снова глотнул агары, помолчал. Энтони и Теодор тоже притихли.

– Только ведь поселки-то у нас не в степи, – продолжал пограничник. – Одно только название, что степные. Они ближе к горам, там и прохладнее, и речек больше, мы возле речек селимся. Лес не лес, а вроде того – кусты, деревья, трава высокая… Там если загорится, то жар большой вымахнет, одно спасение – на коней да к горам, за дорогу, или в степь. А в этот раз отовсюду огонь шел: с гор, со степи – кругом, да еще ночью. Мужики с табунами, что были на пастбищах, те прорывались, а бабы с детишками… – он замолчал и махнул рукой.

– Но ведь твои-то спаслись? – спросил Теодор. – Значит, можно было?

– В речке отсиделись. Речка у нас мелкая, но есть места и поглубже. И не очень узкая – это главное. Когда все началось, то первыми лошади беситься стали, те, которые в поселке были. Их по-летнему времени во дворах держали. Они как огонь почуяли, так взбесились и ускакали – пока в домах проснулись, пока сообразили, как да что… Да и разве может баба испуганную лошадь удержать, тем более за недоуздок? А у нас была старая вьючная кобыла – я уж прибить ее думал – так она ограду не смогла перескочить. Моя жена и сообразила: голову ей обмотала холстиной и загнала в речку, на глубину – самой по плечи, кобыле по холку – а детишек сверху посадила. Жена ее за уздечку держит да детей сверху водой поливает. Если б не кобыла… Разве можно одной бабе четверых детишек на себе продержать столько времени? Так и спаслись все: мои и соседка со своими двумя… Дочка, правда, простыла…

– А ты-то где был? – нетерпеливо спросил Теодор.

– Мы в Трогармарк ходили, на осеннюю ярмарку, коней продавать. Возвращаемся обратно, глядим – что-то дымно. Мы к броду, а на той стороне все черно. Я Лориану крикнул, чтобы он к табуну ехал, посмотреть, что с батей и братьями, и к своему поселку помчался, а Габриэль – к своему. Смотрю, и Лориан за ним рванул. Решил, что не расслышал он меня, а оказалось, дело в другом…

– Неужели в его девушке, Квентин? – в волнении спросил Энтони. – Кто она?

– Да если бы это девушка была! Никакая она не девушка, а чужая жена. Потому он и не рассказывал ничего. И не какая-нибудь беднячка, а сноха атамана. Правда, соседней станицы атаман, не нашей, и то хорошо… Лори потом уже рассказал мне, что хотел осенней ярмарки дождаться, забрать свою часть выручки, да еще доля от ваших пятисот фунтов у него нетронутой лежала, – взять свою зазнобу, да и рвануть через горы в Мойзельберг. Ищи его там… Если бы все было так, как он задумал, сидели бы голубки сейчас в гнездышке и горя не знали. Станицы-то у нас на трогарском берегу, до них огонь не добрался. Но вышло по-другому… Мойзель задумался и вздохнул.

– Вот ведь стервец какой! И с самого детства с ним так – никому ничего не скажет, а такую шкоду удумает, что соседям потом в глаза взглянуть совестно.

– А мне казалось, он тихий… – удивился Энтони. Гален хмыкнул. Квентин слегка усмехнулся:

– Вы, ваша светлость, тоже тихий… Ну так вот… Что у него вышло – это мне уже Габриэль потом рассказал. Когда стражу разогнали, Габи пошел к тестю. Его с таким расчетом и женили, чтобы он в семью жены ушел, потому что там всего один сын был. Он и приданого не получил, вместо того дал ему тесть сыновнюю долю… Поселок их далеко от нас, почти день пути, а табун ближе стоял. И как-то в августе, в середине, заявился к нему среди ночи Лори. Одежда порвана, кулаки ободраны в кровь, сам, как зверь, зубы скалит, только что не рычит… Конь стоит, шатается, а на коне – баба, и тоже в синяках. Толком он ничего не рассказал, но не иначе, как муж решил поучить его красавицу, а Лори увидел…

Им бы сразу тогда уйти, да до ярмарки всего ничего оставалось, меньше месяца, обидно выручку-то упускать. Мы с войны три десятка коней пригнали, ходили они у нас в общем табуне. На новом месте, да с молодой женой, ни одна денежка лишней не будет. А куда бабу до того времени девать? Домой не повезешь, мать даже на крыльцо не пустит. К нам тоже нельзя…

– Неужели брату не помог бы? – вскинул на него глаза Гален.

– Да помог бы, конечно, – вздохнул сотник. – Плеткой бы исхлестал, а потом помог. Только поселок у нас большой, от станицы близко – не спрячешься. А коли узнают, без всяких судов обойдутся: пару сотен плетей ему всыплют, обдерут спину до костей, а бабу обратно отвезут. Он и повез ее к Габи. Они с детства дружны были, знал, что брат не выдаст. Собой прикроет, а не выдаст…

Придумали парни, что сказать: мол, это их сестра двоюродная, муж ее спьяну убить хотел, а брат, значит, отбил. Габи попросил тестя: пусть поживет пока… Тот головой покачал, но позволил. Отвезли ее в поселок. А они жили совсем рядом с горами, там волки пошаливали, так поселок был частоколом окружен, а за ним еще и терновой изгородью. И все вокруг молодым лесом заросло. Август без дождей стоял, высохло все, полыхнуло мигом, да еще ночью. Из того поселка мало кто спасся…

Ну так вот… а я-то всего этого не знал. Только подивился, с чего это Лори за братом рванул – да мне, по правде сказать, не до них было. Съездил я к своим, отвез их к матери в станицу, потом к табуну наведался, его за Сану отогнали, вернулся – а их нет. Ни того, ни другого. А уж четвертый день пошел. Взял я хлеба с собой и поехал. Приезжаю, смотрю – черное поле, сколько глаз хватает, а на нем от молодняка палки обугленные торчат, как зубы у нищего. От поселка одни головешки остались, и никого – ни человека, ни собаки, даже ворон, и тех нет. И эти двое сидят – морды черные, одежда черная, кони, и те черные, жмутся к ним, как собаки, перед конями ветки навалены с листьями. Мелкий лес, он весь сгорел, а большие деревья, те, что отдельно стояли – они только снизу обгорели, а наверху зеленые. Так парни на дерево залезут, веток этих нарубят и коней кормят. А сами сидят, ждут…

– Чего ждут-то? – не понял Энтони.

– Вчерашнего дня. Когда мертвых хоронили, нас еще не было, их в первый день собрали, кого нашли. Вы сгоревших людей видели когда, ваша светлость?

– Видел, – передернул плечами Энтони.

– Кое-кого узнали – по украшениям там, по амулетам. Но по большей части закопали незнамо кого. А живые, что в степь ускакать сумели, потом возвращаться стали. Парни и вбили себе в головы, что их бабы, может статься, далеко уехали, лошадей загнали, а теперь к дому пешком добираются. Жена Габи – ей-то куда угодно можно пойти, а эта, Магда… она ведь беглая, ей никуда нельзя, только к тому дому, где ее Лори оставил.

Мойзель замолчал, потом залпом допил агару и отшвырнул фляжку. Гален, не глядя, протянул ему свою.

– Ну так вот… Парни и сидят там, где поселок был, у ворот. Подошел я к ним, спрашиваю: что, мол, за дела? Молчат. Габи только спросил, нет ли чего поесть. Я хлеб достал, дал им – кинулись, как звери. Потом Габи позвал меня ветки рубить. Отошли мы в сторону, тут он все и рассказал… Приехали они, когда после пожара второй день шел к вечеру, еще день подождали… На третий стало ясно, что никто уже не придет. А Лори уперся – нет, и все. Подождем еще, они вернутся… И что ему ни говори, словно бы не слышит. Так его Габи все четыре дня и не мог оттуда увести. И одному уехать боязно – не в себе парень, мало ли что ему в башку придет?

Вернулись мы, значит, и я говорю Лориану: поехали, мол. А он все за свое: подождем… Я тогда Габи мигнул, мы его мигом скрутили, через спину коня перекинули, и домой. Дома я его развязал, а он на меня как кинется… Мы вчетвером еле совладали. Заперли его в конюшне, в стойле для жеребцов, оттуда не выберешься, не хуже тюрьмы. Сначала он на дверь бросался, проклинал нас последними словами, потом притих. Я его денек без воды выдержал, на второй день воду поставил, а кормить не кормил. Он долго держался, лишь на пятый день хлеба запросил. Поел и говорит: выпусти, все, мол, понял… Попросил только съездить в соседнюю станицу, вдруг она к мужу вернулась? Съездил я, разузнал потихоньку: нет, не вернулась…

Мойзель надолго замолчал, глядя в огонь.

– И что он теперь думает делать? – прервал, наконец, молчание Теодор.

– Поэтому я к вам и пришел, ваше превосходительство, – откликнулся Квентин. – Не нравится он мне. Габи, тот за зиму извелся весь, почернел, хорошо, если десяток слов в день скажет. Даже не так по жене, как по сыну – любил он его, прямо надышаться не мог. Только сейчас отошел немного. Но с ним все так, как и должно быть. Он крепкий, выдержит. А Лори днем вроде такой, как и был, смеется… а по ночам разговаривает. Я иной раз проснусь, слышу. Иногда тихонько так, ласково, а иногда по-другому: погубил, мол, я тебя… Как будто с живой говорит. Надо уезжать ему из наших краев, не будет ему здесь жизни.

– Так кто мешает? – спросил Энтони. – Мне кажется, Лориан не из тех людей, которых можно остановить, если им чего-то надо…

– Она мешает. – Квентин омахнул лицо знаком солнца. – Держит его. Он ведь всегда был в семье дикой лошадкой, все на сторону смотрел, а тут за полгода дальше, чем на милю, от станицы не отошел ни разу. Сам он не уйдет. Я и подумал: а может, вы к себе его возьмете? У вас ведь есть два денщика, будет третий…

– Ну, из него такой же денщик выйдет, как из меня корчмарка, – усмехнулся Гален. – Но такого парня не взять – дураком надо быть. Вот только пойдет ли ко мне?

– Пойдет, – уверенно сказал Мойзель. – Он мне, еще когда на войне были, говорил: если бы не одно заветное дело, то попросился бы на службу к нашему генералу. А теперь дела заветного больше нет. Да и знает он, зачем я к вам отправился, сказал я ему. Хоть и не положено заранее, примета такая, а все же надеялся, что возьмете…

– Не прибедняйся. Не надеялся, а знал, – нетерпеливо бросил Теодор. – Я-то сразу понял, к чему дело клонится, еще когда ты стал про все это с такими подробностями рассказывать.

– Знал, – согласился тот. – Знал, что если расскажу все, то возьмете. Так что скажете?

– Что, что! – вспылил Гален. – А то сам не знаешь? Присылай. Не бойся, не обижу. Я и сам так в свое время ушел, хороший человек меня увел, светлая ему память…

Квентин поднялся и резко, коротко свистнул. Гален усмехнулся.

– Ага, теперь вижу, что именно надеялся, – сказал он с неподражаемым ехидством.

– Я его с собой не звал, – быстро взглянул на него Мойзель. – Только знает он, а значит, болтается где-нибудь здесь, неподалеку. Услышит – придет, нет – завтра с утра пришлю.

И минуты, наверное, не прошло, как у костра возникла еще одна тень. Лориан подошел, остановился на самой границе света, поздоровался.

– Ну все, продал я тебя, – сообщил Мойзель. Разведчик молчал, внимательно глядя на Галена. Энтони впервые видел его вблизи, и ему показалось, что Лориан тоже изменился, не явственно, как братья, а едва заметно, но куда глубже.

– Возьму тебя ординарцем, как и раньше, – сказал Теодор. – Годится?

– Угу! – кивнул пограничник.

– Только придется научиться разговаривать, как положено, – фыркнул цыган нетерпеливо, но не зло.

– Я умею… – сказал Лориан, кинул на землю мешок и расправил скатанный плащ.

– И пожитки с собой прихватил, – усмехнулся Квентин. – А если бы его превосходительство сказал, что ты ему не нужен?

– Так ведь не сказал же… – улыбнувшись, возразил пограничник.

– Ладно, бывай, – потрепал его по плечу Квентин. – Завтра еще увидимся, простимся.

Он легко шагнул в темноту, а Лориан присел на корточки, подбросил несколько сучьев в костер, отчего огонь вспыхнул ярче. Энтони вгляделся в лицо пограничника и понял суть той неуловимой перемены, которая произошла с ним. Он был все такой же неторопливый, по-кошачьи мягкий, так же улыбался – лишь глаза стали беспокойными, да веселые искорки в них погасли…

Гален и его ординарец еще долго сидели у костерка. Энтони спал, пробуждался, сонно глядел на них, засыпал снова. О чем шел разговор, он так и не слышал. Но утром Гален явно повеселел, а Лориан… Энтони не понял толком, но ему показалось, что и разведчик улыбается как-то иначе…

ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА

…Сана Монтазьен облокотилась на перила крыльца. Прямо перед ней, над воротами постоялого двора, сияло огнями звездное небо. Фыркали, шевелились, переминались с ноги на ногу мулы и лошади, шумно дышали быки. Карета темной массой возвышалась над телегами и возками. Карета без гербов, обитая потрескавшейся кожей, но все равно роскошная для этого двора, для всей этой убогой дороги, такой непохожей на тайский тракт, по которому она привыкла ездить в Монтазьен. Теперь они не едут, они бегут, поэтому приходится петлять в старом экипаже по грязным дорогам и ночевать в жалких трактирах. Это ненадолго, говорит отец. В Тай-Ли у них владения больше и богаче, чем в Трогармарке, лишь бы туда добраться. Впрочем, они опережают любую погоню не меньше, чем на дневной переход, даже если допустить тот почти невозможный случай, что погоня возьмет их след.

Прошло двое суток с той минуты, когда прежняя жизнь закончилась, разом и навсегда. Сана проснулась ночью от того, что ее трясли за плечи. Она всегда спала крепко, и ее будили без излишних церемоний – но не так же грубо! Кто посмел?! Она с трудом разлепила глаза. В спальне горели свечи, а над ней склонился отец. В каком он был виде! Порванный, испачканный камзол, расцарапанное лицо – словно ночью продирался через колючие кусты! Сон слетел мгновенно, и Сана уставилась на него круглыми удивленными глазами.

– Быстро! – отрывисто говорил герцог. – Быстро, Сана! Вставай! Собирайся! Все, что надо в дорогу, деньги, драгоценности, то, что тебе дорого. Служанок не буди, им знать не надо…

Александра, как истинная аристократка, умела все. Это вчерашние купчихи неспособны одеться без посторонней помощи, а на сборы в дорогу тратят неделю. Когда час спустя герцог Монтазьен снова появился в ее спальне, дочь, одетая в дорожное платье, сидела на постели перед небольшим сундуком и саквояжем – самыми простыми и неброскими из всех, что у нее были – и втыкала последние шпильки в прическу. Доверенный лакей отца и кучер взяли ее сундук, герцог самолично понес саквояж. Во дворе уже ждала запряженная парой простая карета. В молчании они ехали по темным улицам. Где-то далеко позади запел рожок, ему ответил другой, совсем издалека, по-видимому, из нижнего города. Карета остановилась, запахло водой.

– Кто, куда и зачем едете? – послышался сонный, равнодушный голос.

– Вот подорожная… – почему-то отвечает не отец, а Тибо, лакей. – Это мой брат и дочка.

– Почему ночью? Что вам, дня не хватает?

– Отец у нас умирает… Вечером сообщили… пожалуйста, пропустите, господин начальник! Успеть бы… Вот… – звон монет, потом скрип открываемых ворот. Значит, это речные ворота, только они открываются на петлях, а не поднимаются. Карету качнуло, плеснул в окно свет факела, отец сильно сжал руку Саны и, коротко выдохнув, откинулся назад.

– Ну, все! Спасибо, Великий! – прошептал Монтазьен, прижимая к себе дочь. – Вырвались. О том, что я был в Трогартейне, знает один Бейсингем, а ему сейчас не до меня.

Вот только придется тебе пока обойтись без служанок. Справишься?

Девушка не ответила, она понимала: герцог задал этот вопрос лишь для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Что случилось, отец? – осторожно спросила Александра четверть часа спустя, когда обнимавшая ее рука обмякла. – Куда мы едем? И при чем здесь Тони?

То, что она услышала, было чудовищно. Бейсингем тайком уехал из Аркенайна и, пользуясь своим маршальским званием, поднял мятеж. Отец кинулся следом и почти успел, почти… Они встретились в королевском дворце, в покоях Себастьяна, они дрались – но где отцу сражаться врукопашную с боевым генералом! Бейсингем не убил отца лишь потому, что тот бросился в сад, и предатель не стал искать его в темноте. Когда герцог возвращался домой, он слышал крики в казармах стражи. Тони сумел сделать то, что не удалось Равильяку.

– Но почему мы должны бежать, отец? – опомнившись, спросила Сана. – Ты никогда не выступал открыто ни против Себастьяна, ни против Бейсингема. Бетти считается твоей дочерью, но ведь не ты возвел ее на престол. Ты даже не был тогда в Совете Лордов. Самое большее, в чем тебя могут обвинить – в излишне усердном выполнении королевских приказов, но это не преступление…

– Не понимаешь? – спросил Монтазьен. – Ты же умная девочка, Сана! Я сам, своими руками снимал знак Солнца с орденской цепи Бейсингема. Откуда он взял другой? Он не подавал прошения епископу, а знак подлинный. А почему на него не действовал перстень? А как он смог за один вечер добиться отлучения от церкви Элизабет и всех, кто был в Аркенайне? Такие решения принимаются месяцами.

– И тебя тоже отлучили, отец? – прошептала Сана.

– Да, и меня тоже. Теперь ты поняла, кто за ним стоит?

– Церковь? – неуверенно спросила она.

– Церковь многолика. Епископ Мартин – тоже церковь. То, что было сделано, мог сделать только Священный Трибунал. И теперь Себастьян и Бейсингем будут с ним расплачиваться. Огненная гора проснулась, Сана. Ты хочешь на костер?

…Этот вопрос и теперь еще звучал у нее в ушах. Костер. Их всех ждет костер. И противных, но безвредных козликов, и ученых, и ее мейстера Лори. Всех, кого отец поручил ее попечению. Они, наверное, уже в тюрьме, а она – она здесь!

Александра опустила глаза. В свете факела, укрепленного над крыльцом, на руке блеснул изумруд. Кольцо Бейсингемов, то, которое Энтони надел ей на палец при помолвке. Его кольцо! Сана едва удержалась от крика, когда услышала от отца его имя, поняла, что он жив. Это, наверное, Теодор постарался, объяснил, он же обещал… А Тони возмутился и решил отомстить…

Она сжала перстень в кулаке. Нет, никакая обида, никакая угроза жизни не оправдывают измены. Тони приносил присягу! Он должен был бежать, вассальный кодекс позволяет бежать от неправедного гнева, но ни при каких обстоятельствах вассал не смеет поднимать руку на сеньора. Тони – дважды изменник, он нарушил присягу и опозорил свой род. Бейсингемы не предают, такого не было ни разу, никогда!

Сана выпрямилась и вскинула голову. Александра Монтазьен не может иметь ничего общего с изменником. Она возвратится в Трогартейн и пойдет на костер вместе с теми, кого отец ей доверил, и в пламени проклянет всех, как Клаус Мейер. А перед тем, на эшафоте, бросит это кольцо в лицо Бейсингему. Он же наверняка будет командовать казнью, как его предок Леопольд, ему поручат. И она швырнет кольцо прямо в это ненавистное, в это нестерпимо прекрасное лицо. Сана закрыта глаза, вспоминая: вот он на балу, а вот в своей гостиной, с этой дурацкой книжкой в руках, он смутился и стал особенно хорош, а вот надевает ей кольцо, а вот улыбается и целует руку там, в дамской комнатке, куда его принесли еле живого… Увидеть бы еще хоть раз…

«Курица! – задохнулась Сана от ненависти к себе. – Причем глупая курица!» Польстилась на смазливую мордашку! Она вернется не ради Тони, а потому, что нельзя бросать своих. Пастух не бросает стадо. Отец поймет, должен понять. Нет, ничего он не поймет, он слишком ее любит, превыше чести, превыше позора…

Сана смотрела на звезды и думала, думала… Наконец, отбросив фамильным жестом упавшую на лоб прядь, спустилась с крыльца. Решение принято, а значит, и тянуть незачем.

Во дворе Сана разбудила спавшего в телеге купца. Еще накануне она заметила, что у того за телегой привязаны две верховые лошади.

– Я хочу купить у вас лошадь, – сказала девушка, как следует встряхнув сонного торговца. – Сколько?

– Она не продается, леди… – проворчал тот и снова полез под одеяло.

– Я не спрашиваю, продается ли она, – нетерпеливо сказала Сана. – Я спрашиваю: сколько?

…Велев оседлать лошадь, Александра вернулась в дом, прошла в свою комнату, взяла лист бумаги и написала всего одно слово: «Прощай!» Затем, прихватив плащ и кошелек, бросила их на перила и прошла к отцу. Герцог еще не спал, лежа в постели, читал какие-то бумаги при свете свечи.

– Ты ложишься спать? – улыбнулся он дочери.

– Да, – Сана склонилась и поцеловала его. – Спокойной ночи, отец!

– Спокойной ночи…

«Бедный… – шептала Сана, спускаясь по лестнице. – Бедный мой…»

Перед дверью она остановилась. Вытерла глаза, умылась водой из кадушки и, уже спокойная, вышла во двор. Купец держал под уздцы оседланную лошадь. Сана вскочила в седло, выехала за ворота и, не оглядываясь, помчалась галопом по дороге, ведущей в Трогартейн.

…Рене очень хорошо относился к Гроверу, однако на свой счет не строил никаких иллюзий. Ну чем он мог быть полезен в катавасии, охватившей столицу? Шантье искренне недоумевал, зачем он понадобился коменданту. И почему встреча назначена не в комендатуре, а в Тейне? Чем больше думал Рене, тем неуютней ему становилось. Маркиз не ждал дурного, но все же сердце его сжималось. Не слишком-то приятное место, да…

Его уже ждали: Гровер, какой-то незнакомый полковник и капитан в мундире стражи, но без оружия.

Знакомьтесь, маркиз, – Гровер был как-то странно натянут. – Это полковник Бантри, комендант замка, а это капитан Арно, следователь.

Шантье, бледнея, опустился на стул.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – заторопился Гровер, – вам же нельзя… Ну что с вами делать… Тони мне голову оторвет!

– Маркиз, не беспокойтесь, речь пойдет не о вас, – встрял в разговор полковник. – Мы всего лишь хотели попросить вас об одной услуге, как друга лорда Бейсингема. Дело в том, что мы оказались в весьма неприятном положении…

Шантье слушал полковника, не вытирая слез.

«Бедная, – шептал он. – Как же так… разве так можно…»

…Сану арестовали, едва она назвала себя в городских воротах. Все время: пока ее вели по улицам под конвоем, пока обыскивали, и потом, когда за ней захлопнулась дверь камеры – все это время она готовила себя к тому, что ей предстоит. Допросы, грубость следователей, наверное, пытки. Следователь был вежлив, но она не обманывалась: это временно. Все же Сана попыталась защитить своих подопечных, объяснить, насколько благородные цели были у их церкви. Однако щеголеватый капитан лишь поморщился.

– Леди, – сказал он, – это вы будете рассказывать не мне, а следователям Священного Трибунала. Пусть они разбираются, где там благородство, а где нет. Меня интересует другое. Что вы знаете об исчезновении и убийстве следующих людей…

Капитан читал список. Некоторые имена она знала, некоторые – нет. А дальше начался бред. Следователь утверждал, что названные им люди порвали с их церковью и были за это убиты.

– Виконт д'Арбье. Обнаружен мертвым в собственном доме. Дом подожжен, но был вовремя потушен. Виконт найден задохнувшимся в дыму, привязанным к кровати, на теле – следы жестоких пыток. Купеческий сын Ринальдо Эккьо. Пропал бесследно в мае прошлого года. В то же время в лесу близ Трогартейна найден обугленный труп неизвестного. Ювелир Леонардо Думитру…

И так далее, и так далее…

– Вы признаете, что эти люди были членами вашей секты?

– Я не знаю всех членов церкви поименно, – сухо ответила Сана. – Некоторые – да, были. Но эти люди покинули нас, и их дальнейшая судьба мне неизвестна.

– Значит, вы отрицаете, что они были убиты членами вашей секты за то, что порвали с вами?

– Отрицаю. Это противоречит нашим принципам. К нам приходят добровольно, и мы никого не держим насильно.

– Хорошо, леди. Допустим… Тогда следующий вопрос: что вы знаете о пожаре Трогартейна?

– Ничего… – недоумевала Сана. – То же, что и все… Следователь бился с ней два дня и ничего не добился. Наконец, на третий день, он предложил:

– Хорошо, леди. Вы утверждаете, что вы глава вашей… церкви. Значит, ее члены должны вас слушаться…

– Разумеется… – удивленно ответила Сана.

– Давайте договоримся так. Мы будем приводить их сюда, по одному. Я стану задавать вопросы или, если хотите, задавайте их вы. И прикажите им отвечать правду. Не признаваться. Не возводить на себя поклепы. Только говорить правду, и ничего более…

…Поздно вечером Сана, шатаясь, вошла в свою камеру. По пути она думала об одном: удастся ли разорвать нижнюю юбку и скрутить веревку. Правда, ее не к чему привязать. Но говорят, что можно удавиться и так. Шесть человек из четырнадцати, опрошенных в этот день, по ее приказу рассказали то, чего хотел следователь. Четверо признались в убийстве отступников, а двое… даже вспоминая об этом, Сана охнула и закрыла лицо руками. Двое рассказали, как по приказу рыцарей третьего круга они подожгли смоляной двор в ту страшную ночь. И назвали других поджигателей. Те, что отдавали приказы, были сейчас в Аркенайне. Сана не спрашивала, знал ли об этом отец. Она понимала, что не знать он не мог.

Жить после такого было нельзя, но и умереть не удалось. Сана не сумела ни удавиться, ни разбить голову о стену. Она лежала на жесткой постели, глядя в темноту, и думала, думала… Значит, вот как использовали ее козликов мейерские братья! Вот зачем рыцари третьего круга приходили на мистерии, на встречи – они искали исполнителей своих преступных планов. И вот почему бежал отец – не из страха перед Священным Трибуналом, не из-за отлучения, которое так легко отменить формальным покаянием. Он боялся не церковного, а королевского суда! И он бросил безответных исполнителей отвечать за свои преступления. Те, из Аркенайна, тоже не вернутся, отец наверняка их предупредил. Ну что ж, значит, у этих несчастных остается только она, Сана Монтазьен. И она будет драться за них – на следствии, на суде, на костре, если надо!

Не в силах лежать, Александра села на постели, выпрямилась так, словно бы уже стояла перед судьями. «Будь верен, даже если весь мир предаст», – вспомнила она старинный девиз и не сразу сообразила, что это девиз Бейсингемов. Раз Тони предал, она заступит его место. Тони… Закрыв глаза, Сана снова вспомнила Бейсингема и не стала отгонять этих мыслей. В конце концов, почему бы приговоренному к смерти и не помечтать немного о том, чего уже никогда не будет?

– …Понимаете, Рене, – говорил Гровер, – эта девочка на самом деле ни в чем не замешана. Она не имеет отношения ни к пожару, ни к убийствам, даже в их мистериях ни разу не участвовала. Наши повивальные бабки осмотрели ее – она девица, это в двадцать-то лет и при современных нравах. Освободить ее мы не можем, а предъявить ей нечего, кроме формального руководства сектой. Вот ведь нашел этот дурак Монтазьен игрушку для дочери!

– А Священному Трибуналу тоже нечего ей предъявить? – спросил Рене.

Полковник хмыкнул и уставился в окно. Гровер усмехнулся.

– Со следователем Священного Трибунала она беседовала сегодня. Капитан Арно выслушал половину лекции о благородных целях их церкви, а на долю монаха пришлось все. Там ведь сидят не дураки. Аристократка, дочь герцога – здесь не избежать открытого процесса. А теперь представьте себе, если такое чудо, ни в чем не замешанное, с вдохновенным лицом и горящими глазами рассказывает на суде о благородстве целей их церкви, которую какие-то мерзавцы использовали для своих темных дел. Как вы думаете, сколько после этого там появится новых членов? Нет, как только монахи узнали, что леди Александра не участвовала в их служениях, они от нее руками и ногами… мол, вы арестовали, вы и возитесь. А нам она тоже не нужна, по тем же причинам, да и просто – жалко ее. Как можно в двадцать лет быть такой наивной? По чистосердечию ее можно сравнить разве что с женихом.

– Да уж, пожалуй, – улыбнулся Рене. – А я думал, второго такого человека, как Тони, на свете не существует.

– Но больше всего меня пугает – это что произойдет, когда Бейсингем узнает, что его невеста в тюрьме. Боюсь, по масштабу разрушений последствия будут сопоставимы с пожаром. И вся надежда только на вас.

– Я-то чем могу помочь?

– Мы переведем ее под домашний арест. Возьмем слово, что она не попытается бежать – девочка слишком горда, чтобы нарушить обещание. Домой мы ее, конечно, отпустить не можем – в доме Монтазьенов еще копаться и копаться. И мы хотим попросить вас принять леди Александру под свою опеку – до возвращения Тони. А там уж как-нибудь все решим. В конце концов, это его невеста, пусть с ней сам и разбирается…

…Не совсем прилично незамужней девушке сидеть в будуаре холостого мужчины, но это оказалась самая уютная комната, а чужих глаз в доме Шантье не было. Гостей маркиз в эти дни не принимал – его попросили не афишировать то, что Сана находится у него в доме. И они нередко проводили вечера здесь, за вином или за чаем.

Сейчас Александра рассматривала картину, висевшую на стене и резко отличавшуюся от прочих. Ее написала рука хотя и небесталанная, но неумелая – по сути, это была детская мазня на очень романтический сюжет: рыцарь в светлых доспехах, на белом коне, с обнаженным мечом вызывал на бой огнедышащего дракона. Рыцарь был очень молод и чем-то неуловимо знаком, а тварь напоминала ящерицу с крыльями нетопыря.

– Эту картинку Тони нарисовал, когда ему было тринадцать лет, – улыбнулся Рене. – Он тогда бредил драконами. Помню, мой отец очень его обидел, предложив нарисовать тот же сюжет, но без оружия…

– Что же тут обидного? – недоумевала Сана.

– О, с этим связана целая история. Отец все время посмеивался над ним. Он спрашивал, как Тони будет бороться с драконом, имея, например, пушку, или рыцарские доспехи, или отряд тяжелой кавалерии. А однажды спросил, как Тони поступит, если будет без оружия. Он подумал и заявил, что позволит дракону проглотить себя и распорет ему изнутри кинжалом живот…

– А разве кинжал – не оружие? – засмеялась Сана.

– Только не для Тони. Для него кинжал был, скорее, частью тела. Шпагу он всегда оставлял внизу, а кинжал, как его ни уговаривали, все равно брал с собой, отговариваясь самыми нелепыми доводами. А вдруг разбойник в окно влезет? Я полагаю, совсем без оружия ему было неуютно. И кстати, однажды Тони пустил его в ход. В доме была крыса, которая по вечерам любила присоединяться к нашему обществу. Матушка ее очень боялась. Однажды крыса опрометчиво вылезла, когда у нас в гостях был Тони, и это оказалось с ее стороны очень большой глупостью. Я даже не предполагал, что кинжал можно метать так быстро и точно. Правда, матушка потом сказала, что уж лучше вечера в обществе крысы, чем наблюдать охоту корнета Бейсингема…

– Он не обиделся?

– Матушка не при нем это сказала, естественно. Тони в тринадцать лет был ужасно обидчив, дулся из-за любой мелочи. Столь же обидчив, сколь и смел…

– По-видимому, смелость он утратил вместе с обидчивостью? – насмешливо прищурилась Сана.

Изо дня в день Рене рассказывал ей о Бейсингеме, и девушка покорно внимала. Ну конечно, маркиз думает, что ей приятно слушать о своем женихе. Все и всегда так думают. Но его рассказы оказались неожиданно интересными. Здесь, в этом доме, был какой-то другой Бейсингем, не тот, которого она знала. Не придворный красавчик и щеголь, раздевавший взглядом каждую попадавшуюся ему на глаза женщину, и не лихо сидевший в седле во главе своего любимого полка генерал. Но смелость… это уже слишком. Она вспомнила дрожащие пальцы, несчастные глаза. «Леди, а кто защитит меня?»

– Вы, должно быть, близко узнали его не в самое лучшее время, – сказал маркиз. – Я тоже видел Тони во дворце зимой, и он показался мне не таким, как всегда. Он сказал, что еще никогда не был столь опасным другом, и я, подумав, решил, что Тони собирается… как бы это сказать… побороться с драконом изнутри. А у дракона в брюхе все-таки страшновато, согласитесь…

– Что вы имеете в виду? – не поняла Сана.

– То, что он вернулся ко двору и сдался на милость королевы. Тони сделал это, чтобы узнать, что происходит в Трогартейне, и дать бой. Конечно, он боялся – после Тейна, после всего. Но сам он сколько раз мне повторял, что ничего не боятся только кретины, и страх еще не повод отменять атаку. Так что не судите по прошлой зиме, леди…

В этом небольшом изящном особнячке все было полно Бейсингемом. Здесь хранились его рисунки, его стихи – как в обычном для генерала стиле, неровные строчки на испещренных кляксами листах, так и аккуратно переписанные маркизом. Стихи, к слову, очень неплохие. Здесь были изящные безделушки, привезенные им из самых разных мест, каждая со своей историей. В гардеробной висела его одежда, в комнате Тони – книги с его пометками, на стене – шпага: мало ли что, вдруг он попадет к другу безоружным? Здесь знали его привычки, здесь его любили – и хозяин, и слуги – и могли говорить о нем бесконечно. Сюда он пришел в ту ночь, когда поднимал мятеж – а ведь Рене прав, трус бы удрал в Ольвию, а не сунулся в Трогартейн, где малейшая ошибка грозила смертью. Если бы Бейсингем еще не был так красив, Сана могла бы понять, но красота застит глаза, и попробуй разберись, что под ней…

Из задумчивости ее вывело негромкое восклицание Рене. Маркиз читал письмо, у дверей стоял посыльный. Надо же, как она замечталась!

– Леди Александра! – Голос Шантье звенел радостью. – Генерал Гровер пишет: Тони прислал нарочного. Они подходят к Трогартейну завтра около полудня войдут в столицу.

…На следующий день с самого утра весь дом был перевернут вверх дном. Слуги торопились успеть навести порядок и приготовить все для торжественного обеда – ясно ведь, что милорд в первый же день нанесет визит невесте, а всем им было позволено пойти встречать возвращающееся войско. Около одиннадцати часов Шантье появился на пороге комнаты.

– Леди Александра, вы готовы?

Еще со вчерашнего вечера он уговаривал Сану поехать вместе с ним встречать Бейсингема, уверяя, что в такой день ни о каком аресте не может быть и речи, а если что, он возьмет все на себя. Та сперва отказывалась, но потом, не выдержав уговоров, уступила. Правда, наряжаться не стала, надела простое темное платье, и тут уж Шантье убедить ее не сумел. Но маркиз и так был рад.

Они сели в карету, выехали со двора, и все это время Сана пыталась представить, как будет выглядеть встреча с Бейсингемом, что она скажет. Какая все же глупость, ведь Рене не знает, что она сама предложила Тони эту помолвку, а теперь ведет себя как… даже не как курица, у курицы бы хватило соображения не соваться в такой день под руку своему так называемому жениху – а как влюбленная кошка. Нет, это невозможно!

Карета обогнула холм и стала спускаться к воротам.

– Знаете что, Рене, – решившись, сказал она, – все-таки я не поеду. Я дала слово и сдержу его. Вечером Тони придет, и мы с ним увидимся.

Маркиз заметно расстроился, но спорить не стал, открыл окошко, ведущее к кучеру.

– Не надо, не трудитесь, – остановила его Сана. – Поезжайте встречать Тони. Я пройду переулками, здесь совсем близко…

Дом был пуст, из слуг – один лишь привратник. Александра прошла в малую гостиную и остановилась у окна, глядя вниз, за стену, на ольвийский тракт. Даже отсюда было видно толпу у обочин. У всех праздник, а у нее…

От этих размышлений ее отвлек скрип открываемой двери.

– Благодарю, – сказала она невидимому слуге. – Мне ничего не нужно.

Сзади коротко хохотнули. Сана обернулась. Нет, это был не слуга. Перед ней стоял Рауль Альтьери, рыцарь третьего круга, ее бывший жених, за ним – еще четверо мужчин, из козликов. Выходит, не все они арестованы? А Рауль? Он же был в Аркенайне…

Помертвев, Сана слушала рассказ Рауля. Ему повезло: в тот момент, когда Энтони с солдатами ворвались в жертвенный чертог, он как раз отлучился. Поняв, что происходит, Рауль затаился, а потом смешался с гвардейцами, охранявшими замок. Кавалеристы не обратили на него внимания, а Бейсингему на глаза он не попался.

Из подслушанных разговоров Рауль узнал, какая судьба постигла остальных. Весь день он просидел в темном углу конюшни, делая вид, что возится с лошадьми – и уцелел. Гвардейцев разоружили, но стеречь не стали. Они ничего не могли сделать, а услышав от конников, что на самом деле происходило в Аркенайне, и не стали бы. Рауль сумел выбраться из замка и добрался до столицы всего на день раньше Бейсингема.

Пока он в подробностях рассказывал все это, Сана пришла в себя и вспомнила то, что успела узнать за эти дни.

– Итак, – холодно сказала она, – господа рыцари третьего круга получили по заслугам. С ними обошлись даже милосердней, чем они того заслуживали. Согласно кодексу Трогара, поджигателей должно сжечь на медленном огне, а их казнили на быстром.

– Что? – переспросил Рауль. – Что вы сказали, леди?

– Как вы смели использовать мою церковь для своих темных дел? Почему я от королевских следователей узнаю, чем она на самом деле занималась? Пожар города – это тоже чьи-то воплощенные мечты? Если так – то чьи?

– Князя! – зло сказал Рауль. – Это приказ Князя.

– Что за глупости?

– Между прочим, леди Александра, приказ был передан через вашего отца. Первый круг как раз и создавался для таких дел. Должно быть, вам, по причине пола и возраста, об этом не говорили, – но вините не нас, а герцога Монтазьена…

Значит, вот оно как? Ее отец не просто знал – он руководил всем этим! Но зачем? Он ведь не верит ни в Бога, ни в дьявола – ни в кого. Отец – скептик, насмешник – организатор чудовищного жертвоприношения? Рауль врет, этого не может быть! Хотя нет, с таким лицом и в таком горе… Он ведь потерял в Аркенайне отца… И она тоже потеряла отца, да… Такого не прощают!

Сана выпрямилась, закаменев лицом.

– Если так, то я не желаю больше знать ни своего отца, ни вас… Ступайте вон отсюда, и никогда, слышите вы, никогда!..

Рауль зло усмехнулся, быстро и оценивающе взглянул на нее:

– И это все? Думаете, с нами так легко распрощаться? Или полагаете, что если вы – Монтазьен, это вам поможет? Вы должны бы знать, леди – у нас все равны. Я слышал, что вы нас предали, но хотел сам убедиться – и убедился…

Сану скрутили мгновенно – она даже вскрикнуть не успела, заткнули ей рот и принялись за дело. Из соседней комнаты принесли большое кресло, усадили девушку и крепко привязали: руки к подлокотникам, ноги к ножкам, веревка вокруг тела. Потом кресло развернули и поставили перед открытым окном.

– Ну что ж, леди Александра, – услышала она насмешливый голос Рауля, – встречайте своего жениха. Вам отсюда все будет прекрасно видно. Надеюсь, что и он порадуется, когда узнает. Это лучший подарок, какой я могу преподнести победителю Аркенайна. Идемте, господа.

Прозвучали шаги, и Сана осталась одна. Недоумевала она недолго: вскоре сзади послышался треск, и в воздухе запахло дымом. Вот теперь девушка все поняла, но было поздно. Она рванулась – раз, еще раз, однако убийцы знали свое дело: не вырвешься. Ее ждала смерть, и смерть чудовищная. Не было даже надежды погибнуть прежде, чем до нее доберется огонь – открытое окно вытягивало дым и создавало превосходную тягу. Задыхаясь от ужаса, Сана поневоле смотрела в окно. Там вдоль дороги стояли люди, солдат еще не было видно. Никто не знает, что она здесь, ей никто не поможет… никто не поможет…

Рене разрывался между желанием встретить Бейсингема и неловкостью. Не стоило в такой день оставлять Сану. Ей, должно быть, одиноко сейчас в пустом доме. Раз десять он порывался повернуть карету, и столько же раз отказывался от этого намерения. Возможно, она хочет побыть одна, мало ли какие у нее причины, не стоит навязываться…

Они проехали центральные ворота и почти добрались до стены, когда кучер соскочил с облучка и открыл дверцу кареты.

– Ваша милость, – встревоженно выпалил он, – посмотрите-ка! Горит что-то в верхнем городе, и как раз там, где наш дом. А в доме ведь один привратник остался, мало ли что…

Рене вышел из кареты, взглянул – действительно, к небу поднимался дым. Столбик дыма был жидким, загорелось, должно быть, недавно, но кучер прав – это в их квартале. Теперь уже было не до встречи, он приказал поворачивать, и карета со всей возможной скоростью помчалась обратно.

Худшие опасения оправдались: горел его дом. Возле суетились соседи, в отдалении уже звенел колокол пожарного обоза. Перед домом стояла кухарка с двумя перепуганными поварятами.

– Ваша милость, – зачастила она, – ваша милость… Грабители, не иначе. Густав в привратницкой убитый лежит, и второй этаж подожжен. Ваша милость, какое счастье, что вас дома не было, а то бы и вас…

Рене оглянулся нетерпеливо, отыскивая взглядом Сану, но девушки нигде не было.

– Где леди Александра? – спросил он кухарку.

– Она же с вами… – прошептала перепуганная толстуха. – Она с вами уехала. Все видели…

– Сана! – крикнул маркиз и кинулся к двери.

Лестница уже пылала, о том, чтобы подняться по ней, нечего было и думать. Рене бросился к боковой лесенке, выводившей в спальный коридор. Где она может быть? У себя? Едва ли. Все же он заглянул по пути в комнату Саны, но там никого не было. Конечно, она в малой гостиной, смотрит в окно, где же ей еще быть? Пламя уже подбиралось к дверям, но маркиз знал свой дом: в малую гостиную вела дверца из его личных покоев. Прижимая к лицу платок, чтобы хоть как-то защититься от дыма, Рене кинулся туда.

Сначала он ничего не понял и, наверное, даже не увидел бы Александру в этом кресле с высокой спинкой, если бы не край платья. Шантье подбежал, охнул, но не стал тратить время на дальнейшие восклицания и крики о помощи. Рассчитывать он мог только на себя. На мгновение вспомнилась привычка Тони носить при себе кинжал – как он был прав! Ради одного такого случая стоило носить его всю жизнь – ну, да что теперь говорить! Впрочем, в шкафчике лежал фруктовый нож – золоченая игрушка, но она все же что-то резала, а выбора у него не было. Пламя уже вступило в комнату, когда последняя петля упала. Сана вскочила и… тут же рухнула на пол.

– Я не могу! – плача, закричала она. – Не могу двигаться! Действительно, у нее затекли руки и ноги. На то, чтобы они отошли, требовалось всего несколько минут, но этих минут у них не было. Бейсингем просто вскинул бы девушку на плечо, однако Шантье такой подвиг был не по силам, и он потащил ее волоком через свою комнату, по коридору. У самого пола дыма было немного, ей приходилось легче, а маркиз задыхался, все чаще останавливаясь и закусывая губу, но все равно тащил свою ношу с упорством муравья.

– Сейчас, Сана… – шептал он. – Здесь, в конце коридора, лестница, мы спустимся, все будет хорошо…

Как он собирался спускать девушку по узкой винтовой лестнице, Рене пока не задумывался, да ему и не пришлось этим заниматься. В конце коридора заноза, постоянно сидевшая в сердце, превратилась в молнию и ударила, разрывая надвое грудь. Он упал, последним усилием подтолкнул Сану вперед, прошептав:

– Там… Открытая дверь… Постарайся…

Идти девушка по-прежнему не могла. Она кое-как подползла к двери, скатилась по лестнице, выползла в коридор и… попала прямо в объятия пожарного.

– Скорей! – задыхаясь, прошептала она. – Там, наверху… Рене… в коридоре…

Шантье весил совсем немного, и отставной солдат без труда вынес его из горящего дома, но с первого взгляда было ясно, что помощь маркизу уже не нужна…

…Дом догорал, от него остались лишь черные стены с пустыми проемами окон. Впрочем, значения это не имело, потому что хозяин вот уже час как неподвижно лежал на каменной скамье в своем крохотном садике. Он уже остывал, губы почернели. Сана сидела у него в ногах, без мыслей, без слез. Она даже не сразу поняла, кто это так кричит рядом с ней.

– Рене! – захлебывался слезами Энтони. – Рене! Нет! Не надо, ну пожалуйста, я прошу тебя!

До сих пор Бейсингем не задумывался, что значит в его жизни Рене. Маркиз просто был в ней, так же как солнце, или дождь, или деревья и крыши Трогартейна. А теперь его нет, и не будет никогда, а без Рене это уже совсем не та жизнь, да и как можно жить, потеряв кусок сердца? Рене, самый близкий человек на земле, ближе брата, ближе всех…

– Рене! – Энтони плакал и кричал, и ему было наплевать, что его видят таким, ему вообще на все было наплевать, он ничего не замечал, кроме этого мертвого лица, почерневших губ, нелепо свисающей руки.

Казалось, этому не будет конца, но все же конец бывает у всего. Бейсингем затих, сел на землю, бессильно привалившись к скамейке, откинулся назад и заметил, наконец, Сану.

– Он вытащил меня из огня, а сам… – сказала девушка.

Энтони молчал. Наверное, он и не слышал Сану. Он молчал, и люди вокруг тоже молчали. И среди этой тишины он вдруг заговорил каким-то странным, отстраненным голосом:

– Святой Ульрих! Помнишь, мы говорили о чуде? Ты обещал мне, помнишь? Вот это чудо мне нужно. Я на все согласен, я буду самым примерным среди твоих прихожан, только помоги…

Энтони замолк, глядя в мертвое лицо, но оно оставалось мертвым. И тогда он уткнулся в колени девушки и горько сказал:

– Сана, чудес не бывает… Бога нет, и чудес тоже, все обман, Сана…

Он плакал на сей раз тихо, но так безнадежно, что ей захотелось, чтобы это она лежала на скамейке, а Рене сидел у нее в ногах, живой. Наверное, тогда Тони так бы не плакал… Из каких же глубин отчаяния вырвались эти слова, если насмешник и безбожник Бейсингем просит святого о чуде! Она молча перебирала его мокрые от пота волосы, краем уха слушая доносившиеся из толпы голоса.

– Богохульствует, – сказал какой-то мужчина.

– Как тебе не стыдно, – отозвалась женщина.

– Обезумел, – сказал еще один голос.

Они говорили, говорили, потом кто-то вдруг крикнул: «Смотрите!» – и наступила тишина. Сана поинтересовалась, куда они все глядят, и тоже вскрикнула:

– Тони! Смотри!

Бейсингем поднял голову и… нет, он не закричал, только вздрогнул и застыл. Лицо Рене было живым, и губы уже не черные, а такие, как обычно, и рука, которой он коснулся, была теплой. Толпа вокруг по-прежнему молчала, окружая их стеной, люди словно не могли решить, подойти ближе или шарахнуться в ужасе.

– Тебе всегда все нужно сразу, – возник в мозгу голос кирасирского полковника. – Я все-таки не Господь Бог…

Разорвав тишину, закричала какая-то женщина, мужской голос одернул:

– Чего орешь? Молиться надо!

Энтони, решившись, наконец, коснулся лица Рене, и тот открыл глаза, улыбнулся:

– Тони… Я тебя видел….

– Когда? – глупо спросил Энтони.

– Сейчас… Я пытался объяснить, что не надо так убиваться, мне хорошо, не болит ничего – но ты не слышал…

От этих слов Бейсингема словно жаром обдало. Он ведь, когда просил о чуде, думал о себе – и не предположил, что Рене там может быть лучше.

– Ну, уж этот-то подарок твой друг заслужил… – ответил его мыслям незримый голос.

– По правде, куда больше, чем я свой… – согласился Энтони.

Он сейчас согласился бы с чем угодно. Минуты шли, а Бейсингем просто сидел и смотрел на Рене, держал его за руку. Трудно сказать, сколько бы он еще так пробыл, если бы не Алан – мальчик тряхнул его за плечо, заставив обратить на себя внимание.

– Может быть, лучше уехать отсюда? – предложил он. – Карета маркиза здесь…

Энтони встал, окинул взглядом безмолвную толпу, догорающий дом, сад. Алан протянул плащ, Энтони бережно укрыл маркиза, поднял на руки и понес к карете…

Бейсингем уже взялся за повод Марион, когда его окликнули. Это была Сана. Лишь теперь он запоздало удивился тому, что девушка здесь – впрочем, какая разница?

– Тони, – сказала она. – Я вернулась, чтобы… возьмите! Сана протянула ему кольцо с изумрудом и быстро пошла, почти побежала за дом, туда, где был выход в переулки. Впрочем, Энтони не собирался ее догонять. Он взглянул на кольцо, пожал плечами и вскочил в седло…

В доме герцогини Баррио, приютившей всех своих бездомных друзей, было весело. Иной раз даже слишком.

Алан, взявший на себя попечение о ничего не соображающем Энтони и его друзьях, привез их всех к себе, к полному восторгу герцогини. Бейсингем, правда, заикнулся о том, чтобы вернуться во дворец, но на лице у него было написано, что говорится это из чистой вежливости. И он так по-детски обрадовался, когда Эстер категорично заявила, что припасов в ее доме уж как-нибудь хватит, чтобы прокормить лишнего маршала.

Теодору юный герцог велел отдыхать, и генерал безропотно повиновался. Он спал до полудня, читал «Хронику имперских войн», играл на лютне и учил Лориана читать и фехтовать: второе успешно, первое – не очень. Разведчик, незаметный и вездесущий, словно кот, относился к своему генералу с совершенно некошачьей преданностью. Если где-то был Гален, стало быть, в радиусе десяти шагов можно было сыскать и Дориана, а если не там, значит – на конюшне.

Гален пребывал в состоянии ленивой неги, зато Рене был счастлив, как пятимесячный щенок. Впервые за свои тридцать семь лет он почувствовал себя здоровым. Его высокий чистый голос звенел по всему дому, наполняя его смехом и шутками. Теодор и маркиза пытался научить фехтовать, но тут уж толку не было никакого.

Алан, напротив, выглядел еще серьезнее, чем обычно, и очень много времени проводил в Тейне, по вечерам рассказывая о том, что вытворяли слуги Хозяина. Рассказывал немало, хотя явно не все.

Энтони срезал лишь верхушку чудовищного гнойника, а теперь королевское следствие и Священный Трибунал дочищали остальное. Поначалу огненную казнь, которую Бейсингем устроил дьяволопоклонникам, посчитали недопустимым превышением полномочий, и он оправдался, лишь предъявив открытый лист, подписанный королем Себастьяном. Но по мере того, как узнавали правду о секте, свившей гнездо в Трогармарке, порицающие голоса умолкали. Несмотря на тайну, сведения о том, что они творили, сотней ручейков растекались по городу. Чего здесь только не было: убийства, похищения, торговля девушками и мальчиками, магия, яды, колдовство… Чем дальше, тем больше голосов благословляли милорда Бейсингема за его решение.

Да и в семьях дьяволопоклонников к случившемуся относились по-разному. Вдова Оулиша, узнав о развлечениях мужа, прокляла его и младшего сына, нашедших смерть в Аркенайне, и запретила своей семье носить траур. Эстер была уверена, что Беатриса Оулиш в самом деле не знала, что ее муж, добродушный умница и тонкий дипломат, занимался такими чудовищными делами. Более того, после его смерти необъяснимым образом начал поправляться их старший сын, которому лекари уже вынесли приговор.

– Почти чудесное исцеление, – тонко улыбнулся Алан. – Как только он перестал закрывать путь к титулу для младшего брата, так сразу и выздоровел. Как вы полагаете, милорд, это чудо?

– Если и чудо, то вполне рукотворное, – ответил Энтони, которому всегда нравился новый лорд Девенмур.

Родственников дьяволопоклонников не преследовали – Себастьян считал, что в этом случае милосердие разумней жестокости, и Энтони с ним соглашался. Но и без того иные дома стояли пустыми – одни их обитатели сидели в тюрьме, другие бежали. Королевскую гвардию впору было создавать заново, да и в некоторых армейских полках вакансий оказалось больше, чем претендентов.

– Будем производить капралов, – отчеканил Себастьян в ответ на робкую просьбу кого-то из генералов: может быть, стоит ограничиться для офицеров церковным покаянием? – Дьяволопоклонников в армии, пусть даже и покаявшихся, у нас не будет.

– Хочешь быть лейтенантом? – спросил Энтони у Артона в тот день, вернувшись домой. – Его Величество раздает особо отличившимся дворянство и чины. Кто и заслужил, если не ты…

– Пощадите, ваша светлость! – возопил унтер. – Не слышали, что ли, сказку, как козел себя конем вообразил?

– Что, рога помешали? – усмехнулся Гален, мало знакомый с трогарскими сказками.

– Рога-то не помешали, причем тут рога… На него рыцарь в доспехах взгромоздился – и у козла тут же спина пополам. Мне уж лучше чего попроще…

– Чего попроще-то? Лавку, трактир? – с полуслова понял Энтони. – Бросить меня захотел? Эх, ты…

Артона получил трактир на ольвийском тракте, посадил туда младшего брата, а сам, тоже поняв своего командира с полуслова, по-прежнему остался ординарцем, чем оба были премного довольны. Если бы еще кудри у одного и усы у другого отрастали побыстрей…

Энтони приходил домой только ночевать. Весь день, с раннего утра до вечера, он разрывался между дворцом, штабом главнокомандующего, Тейном, комендатурой и казармами. Маршальский жезл он торжественно и с радостью вернул Себастьяну… и тут же получил его обратно из рук нового короля, вместе с приказом о назначении главнокомандующим. Себастьян, в отличие от своего брата, армию не любил, заниматься ею не желал и вышел из положения самым простым способом. Король обещал заменить Энтони – потом, когда все успокоится, отпустить в Оверхилл – вот как только все успокоится, так хоть на пять лет… Себастьян много чего обещал, и никто не сомневался, что все эти обещания будут исполнены уж никак не позднее, чем когда Бейсингему исполнится семьдесят.

Дни были заполнены трудами, а вечера – весельем, и никто не замечал, что с Энтони что-то не так. Да все и на самом деле было прекрасно – если бы не сны.

Уже которое утро подряд Энтони просыпался с мокрыми щеками. Ему снился какой-то тяжелый мучительный сон. После истории со Святым Ульрихом он серьезно относился к снам, беда была лишь в том, что ему ничего не удавалось вспомнить. В памяти неизменно оставались лишь последние мгновения: он сидит на земле в пустом саду, положив голову на скамейку. Место он знал: это был крохотный садик возле дома Рене, и скамейка та самая, на которой лежал тогда его мертвый друг. Вокруг ни души, и тоска такая, что хочется завыть на весь подлунный мир.

Днем сны отступали, однако тлели в глубине души, как угли под пеплом. Так продолжалось до тех пор, пока однажды Эстер, нисколько не утратившая зоркости посреди этого бедлама, не спросила Энтони напрямик, что с ним творится.

– Не знаю… – пожал он плечами. – Глупость какая-то, дурные сны…

Но от герцогини так просто не отвяжешься. Пришлось рассказать все.

– Вы совершенно не помните, что вам снится?

– Абсолютно! Только конец.

– Хорошо. Тогда давайте зайдем с другой стороны. Может быть, как раз конец и важен? Он не связан с чем-либо в вашей жизни?

– Связан. Я сидел так, когда Рене… Но я совершенно не понимаю, к чему это… Там была еще Сана, но она мне не снится, да и причем тут она?

– Вы уверены? – встрепенулась Эстер.

– Конечно. Вы же знаете историю наших отношений. Это было чисто деловое соглашение. Кончились обстоятельства, кончился и договор.

– И все же я советую вам подумать: вы уверены?

Энтони лишь плечами пожал. Уверен, не уверен… Вот ведь любят матери семейств устраивать свадьбы, и Эстер, оказывается, той же породы. То есть, конечно, герцогиня Оверхилл из Саны получится такая, какая надо, но ему сейчас совершенно не до того, армия после года дамского руководства черт знает в каком состоянии. И потом – ничего себе причина для того, чтобы связать судьбу с женщиной, тем более добиваться той, которая его и знать не хочет! Сны, понимаете ли… Он знает, как надо бороться со снами!

На следующее утро Бейсингем отправился инспектировать полки и на весь день даже думать забыл о всяких там снах. Вернулся уже ночью, вымотанный до того, что еле добрался до постели. Уж после такого дня ему точно ничего сниться не будет!

Энтони проснулся поздно и с ощущением непоправимой беды. На сей раз мокрой была даже подушка. Он снова пытался вспомнить, что ему снилось, и снова помнил лишь одно – как он бесконечно долго сидел на земле, положив голову на пустую скамейку и глядя в пустое белесое небо, в пустую вечность, зная, что всю эту вечность рядом никого не будет. Но он не сдался, он боролся и на следующий день – а ночью боялся спать, ибо, едва закрыв глаза, оказывался все в том же саду. Если бы от этих снов веяло пустотой и страхом, если бы в них ощущалось присутствие Хозяина, он бы справился – но сны были лишь бесконечно грустны и наполнены ощущением трагической потери.

Последний раз он проснулся, когда на ближайшей церкви било четыре часа. Слепой час, когда смерть гуляет по земле, а жизнь отступает, оставляя человека в пустоте. Он лежал, вслушиваясь в темноту. Сил больше не было – никаких. Да что же это такое творится?

«О, Боже! – в отчаянии зашептал Энтони. – Я ведь обещал, и я твой солдат! Зачем ты устроил мне эту пытку? Я сделаю все, что скажешь, только объясни так, чтоб я понял: чего ты от меня хочешь?»

Странно, но он сразу успокоился и заснул, и увидел отчетливый сон, запомнившийся каждой мелочью. Он снова был в саду, сидел, положив голову на колени женщины, та перебирала его волосы, на тонком длинном пальце сиял перстень с изумрудом, перстень его матери, и было в том саду тепло и спокойно. Утром Энтони с тоскливой обреченностью велел приготовить парадное платье. Знак подан, не понять его невозможно, значит, надо выполнять. Он обещал Святому Ульриху и должен держать слово. Кто, спрашивается, дергал тебя за язык, Энтони Бейсингем?!

Впрочем, жизнь Рене и не того еще стоит…

Огромный особняк Монтазьенов был непривычно малолюден. Ворота открыл конюх, он же взял Марион, а дверь Энтони пришлось отворять самому, и внизу его тоже никто не встретил. Здесь явно не ждали гостей – ни сегодня, ни в обозримом будущем. Лишь на площадке второго этажа к нему подошел слуга, судя по виду и возрасту, из младших лакеев.

– Его светлость герцог Монтазьен в отъезде, – неловко поклонившись, сказал тот.

– Герцог мне и не нужен. Я пришел к леди Александре.

– Ее тоже нет, – еще раз поклонившись, ответил слуга. Однако не младшему лакею, не обученному врать знатным гостям, было морочить Энтони голову. По чуть дрогнувшему голосу, по легкой заминке он понял, что Сана дома. Да и куда ей идти? Просто она не хочет никого видеть, или не хочет видеть его… Впрочем, какая разница! Разве у него есть выбор?

– Вот что, дражайший, – негромко сказал Бейсингем, – ты врешь. Госпожа Монтазьен дома, и я все равно ее увижу. Поэтому выбирай одно из двух. Либо я сейчас стану осматривать комнату за комнатой и в конце концов ее отыщу, либо мы сбережем время: я даю тебе полфунта, а ты мне говоришь, где ее найти. Твой выбор?

– Направо по коридору, – тихо сказал слуга, – потом вверх по лестнице, от нее еще раз направо, третья дверь, за ней – проход в будуар.

Бейсингем сунул ему монету и потрепал парня по плечу:

– Не беспокойся, твоей госпоже ничто не грозит. По крайней мере, до тех пор, пока я с ней.

…Сана, действительно, была в своем будуаре, сидела в кресле с книгой на коленях. Она превосходно владела собой: когда Энтони вошел, даже не вздрогнула, поднялась ему навстречу, протянула руку для поцелуя так, словно он бывал здесь каждый день, и тут же отняла.

– Что вам угодно, милорд? – Голос звучал спокойно, почти равнодушно.

По счастью, первая фраза у Энтони была заготовлена заранее.

– Я пришел отдать вам кольцо, – сказал он.

– Оставьте его себе на память, – ответила она безразлично.

– Вы не поняли меня! Я не ваше кольцо принес, а свое. То, которое вы мне вернули.

Когда Энтони обдумывал предстоящий разговор, он так и не придумал, как Сана может ответить на эту реплику. И теперь он вглядывался в ее лицо и… на нем ничего не отразилось, на этом холодном, с резкими чертами, фамильном лице Монтазьенов.

– Не надо, милорд! – сказала она все тем же ровным голосом. – Если у вас плохая память, позвольте напомнить: вы обручились со мной в интересах дела, я с вами – чтобы избавиться от Рауля. Но теперь брак с Раулем мне не грозит, а ваше дело выиграно. Нас ничто больше не связывает.

– А мое слово, по-вашему, ничего не значит?

Не то он говорит, не то и не так, но ничего другого в голову не приходит…

– Не играйте в благородство, герцог, – поморщилась Сана. – Если вам нужна жена, найдите достойную вас женщину и оставьте меня в покое…

Как ни старался Энтони сдержаться, но не смог.

– А можно мне самому решать, – вспыхнул он, – какая женщина меня достойна, а какая – нет? Я предлагаю вам свою руку и свое имя. Решайте не за меня, а за себя и для себя – хотите вы их принять или нет? Я вас не тороплю, подумайте спокойно, а я подожду…

Энтони повернулся к столику и принялся рассматривать безделушки. Сана отошла к окну, уставилась на низко нависшие облака – кто знает, вдруг охватившее ее смятение как-то отражается на лице? И потом, как можно до чего-то додуматься, когда перед глазами этот точеный профиль… А может быть, утони оно все в дорожной луже? За эти дни она ни разу не вспомнила о своих козликах, ни разу не пожалела об отце, а это прекрасное лицо стояло перед глазами неотступно, и она искала и не могла найти предлог, чтобы еще хоть раз увидеть его – только увидеть, пусть всего лишь на несколько минут… А теперь достаточно лишь слово сказать – и она сможет видеть его каждый день, говорить с ним, любить его, рожать ему детей. Бейсингем благороден, он ничем не обидит жену, пусть даже нелюбимую. Теперь их сила, теперь можно и пожалеть девушку, потерявшую все, чем жила – вот он и жалеет, предлагает взамен себя. Сана задохнулась на мгновение: еще не хватало, чтобы Энтони Бейсингем жалел ее, Александру Монтазьен! Раньше он разговаривал по-другому. «Леди, а кто не даст в обиду меня»?

Она рывком повернулась: Энтони по-прежнему внимательно изучал безделушки, весь погрузившись в исследование фарфорового жеребенка. Ну да, конечно, аристократические браки – тот же племенной завод, жена должна быть хороших кровей и хорошей репутации, остальное неважно… Какая жалость, репутация не очень… впрочем, вы скажете, что вас это не волнует, милорд… Еще бы: благонадежности лорда Бейсингема хватит на десятерых нечестивых родственников. А что вас волнует? Может быть, то, что важно для всех мужчин?.. Еще отец говорил, когда предостерегал ее от опрометчивых поступков… Кажется, она нашла, что сказать, уж теперь-то прекрасный рыцарь оставит ее в покое!

– Послушайте, милорд! – язвительно произнесла Сана. – Если говорить о том, кто чего достоин… Я понимаю, мое прошлое вас не смущает. Но уж не думаете ли вы, что я занимала такой пост и осталась девственницей?

– Что? – не понял Энтони. Сана засмеялась:

– Дорогой мой лорд Бейсингем! Я ведь выросла в семье слуг Князя, не забывайте об этом. Я с четырнадцати лет участвовала в мистериях. От этого в нашей семье была избавлена одна лишь Бетти, потому что ей готовили другую участь. А я перепробовала всех мужчин, бывавших в этом доме. Ну что, вы по-прежнему считаете, что я вас достойна?

Мир с грохотом обрушился на Энтони и… с тем же грохотом встал на место. Перемещение мира заняло какое-то мгновение, даже лицо Бейсингема не успело дрогнуть. Причина проста: сад, пустая скамейка и нечеловеческая тоска. Что бы с ней ни было, кем бы она сама ни была… Он загнан в угол и выхода нет.

– Безусловно! – пожал плечами Энтони и аккуратно поставил жеребенка на место. – Теперь еще более достойны, чем раньше, потому что играете в открытую. Я лично знаю только одну девственницу – бедняжка уродлива, как помесь жабы с нетопырем. Да и для такого старого кобеля, как ваш покорный слуга, претендовать на девицу – непростительное нахальство. Так что я рад и с еще большей настойчивостью повторяю свое предложение.

– Ну что ж, – зло сказала Сана. – В таком случае я его принимаю. Глупо отказываться от подобной партии: жених красив, знатен, богат и абсолютно нетребователен. Давайте ваше кольцо!

…Будь на то воля Энтони, он обвенчался бы на следующий же день, чтобы покончить со всем этим как можно скорее. Но такого везения в суетной жизни не бывает. Свадьба – дело серьезное и оттого обставлена множеством хлопот, а уж свадьба маршала… По счастью, ему удалось уговорить Себастьяна не устраивать придворного празднества и воздержаться от присутствия на венчании. Сейчас, когда столько знатных семей в столице носят траур, шумные торжества неуместны – это он заявил во всеуслышание, а с глазу на глаз прибавил, что пожелания тех, чьи родственники погибли в Аркенайне, едва ли пойдут ему на пользу.

Еще одно везение было в том, что от тысячи мелочей, связанных с устройством торжества, его мягко отстранила Эстер, заявив, что он слишком молод, мужчина, военный и во всех трех этих ипостасях ничего в таких делах не смыслит. Энтони мог бы поспорить – едва ли устроить свадьбу труднее, чем содержать в порядке хотя бы полк, не говоря уже об армии, – но предпочел радостно принять ее заботу и вести прежнюю жизнь, стараясь не думать о том, что его ждет.

А время не торопилось. Надо сшить подвенечную одежду – приличия не позволяли сделать это быстрее, чем за десять дней, сие означало, что жених к свадьбе относится без должного почтения. Потом шла положенная перед заключением брака неделя покаяния. Почти двадцать дней, а за двадцать дней столько всего может случиться!

Ожидание – одна из самых неприятных вещей на земле, а ожидание, наполненное тревогой, нестерпимо. Энтони понимал, что задача перед ним поставлена по-военному: Сана должна стать его женой, и никакие оправдания не будут приняты. А согласие невесты, не то вырванное силой, не то добытое хитростью, стоило очень мало. Конечно, можно надеяться, что фамильная гордость Монтазьенов не позволит Сане передумать, но та же гордость могла заставить ее вернуть кольцо даже на пороге церкви. Попробуй, догадайся, как все сложится…

Пока шли приготовления к свадьбе, они виделись хоть и не подолгу, но ежедневно. Свита Бейсингема лишь усмехалась, когда маршал просил их несколько минут отдохнуть и выпить вина в таверне «Три кота» в квартале от особняка Монтазьенов – знали, конечно, что за дела у милорда, и удивлялись, что он справляется так быстро. Однако говорить им с Саной было не о чем. Энтони навещал ее на несколько минут, чтобы еще раз вглядеться и вслушаться, незаметно, но внимательно. Пока что невеста, хоть и обдавала его каждый раз холодом, от слова своего отказываться, похоже, не собиралась. Однако неотвратимо приближалась покаянная неделя.

С ее начала и до дня венчания они не должны были видеться, и Энтони лезли в голову самые разные мысли, и все дурные. Сане предстояло провести это время в монастыре Констанции, а монашки могут уговорить кого угодно. Бывали случаи, и не раз, когда женщина входила в подвальную келью монастыря невестой, а выходила оттуда послушницей. Вдруг там решат, что такая жена недостойна Энтони Бейсингема, любимца Святого Ульриха, героя Трогармарка? Да наверняка так и решат! Не годится ему в жены, зато вполне пригодна в монахини, с ее-то приданым. Сможет ли она, хоть и смелая, и умная, но совершенно одна, противостоять, если ее станут всерьез склонять к монашеству? Да и захочет ли? Кто для нее Тони Бейсингем, чтобы в трудную минуту хвататься за его руку? Не лучше ли серое покрывало?

Обуреваемый этими мрачными мыслями, он простился с Саной и утром следующего дня пешком отправился в монастырь. Все его женатые знакомые проводили покаянную неделю перед свадьбой в монастыре Святого Антонина. Это был воинский орден, монахи там подбирались из числа бывших военных и нравы царили соответствующие, так что покаяние не было тяжелым, наоборот – все сохраняли о нем самые приятные воспоминания. Но ему теперь на все случаи жизни одна дорога – в монастырь Святого Ульриха, а там порядки совсем другие. Да, отец Максимилиан мягок и приветлив, не то что громогласный отец патер Альдонсо, но при этом тверд, как алмаз, и Энтони знал, что никаких послаблений не будет – а устав покаяния строг. Тем более что обещание, данное Святому Ульриху не позволяло ему делать для себя поблажек даже тогда, когда на него никто не смотрит.

Впрочем, поначалу было даже интересно, хотя подвальная келья без окон, где ему предстояло провести неделю, и напоминала Тейн. Все остальное Энтони воспринял с энтузиазмом: грубую монашескую рясу, строгий пост, долгие молитвы и еще более долгие службы, которые он проводил в отгороженном низкой решеткой левом, покаянном приделе храма – как и полагается кающемуся, стоя на коленях. Первые десять минут службы он даже чувствовал себя героем сентиментального романа, но потом начало так ломить спину и ноги, что стало ни до чего. Народу в храме всегда было много, и хотя разглядывать кающихся не положено, редко кто мог устоять и не кинуть взгляд на лорда Бейсингема. Побледневший и усталый, в монашеской одежде, он казался еще красивее, чем обычно, и был как-то по-особому трогателен, так что редко какая женщина не бросала вслед за первым взглядом второй, третий… но ему было даже и не до женщин.

Энтони хватило новизны и вдохновения до конца третьего дня – дальше он держался одним упрямством.

Что же касается собственно покаяния, то уж это отец Максимилиан умел, как никто. Тому, кто попадал под его руководство, предстояло распластать свою душу на полу кельи и отчистить каждое пятнышко – а пятен у Бейсингема за двадцать лет безбожного житья набралось столько и таких… Настоятель приходил каждый вечер, выслушивал то, что вспоминалось его подопечному, и задавал вопросы – точные, безжалостные и беспощадные, как соль, насыпанная в рану. На шестой день Энтони не в силах был головы поднять от стыда за то, что натворил за свою жизнь. В этот вечер он сам заговорил о монашестве.

– Ну что ж, это хороший путь, – не удержавшись, засмеялся настоятель. – Вот только если вы пойдете в монахи, то мне ничего не останется, кроме как записаться в кавалерию.

Бейсингем был так растерян, что даже не обиделся, лишь спросил неуверенно:

– Что же мне делать?

– Продолжать то, что начали. Понимаю, тяжко – за один раз столько грязи выворачивать. Ну, а кто виноват? Как вам кажется, вы хотя бы половину своих грехов за эту неделю вспомнили?

Если бы половину! О, это было бы прекрасно… Под требовательным взглядом отца Максимилиана Энтони только голову опустил.

– И как же теперь? – тревожно спросил он.

Энтони боялся всего сразу: и что его вообще не допустят до венчания, и что задержат здесь до тех пор, пока он не закончит покаяния. Несмотря на то, что полчаса назад он был готов остаться в монастыре навсегда, сейчас Бейсингем понимал, что еще одну неделю попросту не выдержит. Хотя если не отпустят – куда денешься? С церковным уставом не шутят.

– Обыкновенно, – пожал плечами настоятель. – Завтра вы получите отпущение тех грехов, которые мне исповедали. А потом еще придете… Только постарайтесь не через двадцать лет, а пораньше. Если не передумаете, конечно, вести благочестивую жизнь.

– Я же слово дал! – обиделся Энтони.

– Знаю! Однако слово словом… а только не переусердствуйте, Дамиан. Уж больно вы резво начали, так и надорваться недолго. Будьте поосторожнее. Я не надеюсь, что вы станете часто обращаться ко мне, но и возле вас есть опытный в духовных делах человек, ему можно задать любой вопрос, даже такой, который покажется вам очень глупым…

Энтони замялся, перебирая в уме своих друзей. Он не представлял себе, кто из них может быть «опытен в духовных делах».

– Подумайте, – улыбнулся настоятель. – С кем вам всегда было и тепло, и светло – как ни с кем? Кто ни разу знака Солнца публично не сотворил, чтобы вас не оттолкнуть, а сам никогда хулы на Бога не возвел? Он ведь здесь, в этих стенах, за всех вас, безбожников, прощения просил, и больше всего за выходки милорда Бейсингема. И кто, когда понадобилось, протянул вам свою жизнь так, словно бокал вина предлагал?

– Неужели Рене? – выдохнул Энтони.

– Он самый! – кивнул настоятель. – Вот его, если что, и спросите…

Вечерняя исповедь была окончена. Бейсингем поднялся с колен, прошелся по келье и, наконец, решился. Сейчас или никогда!

– Отец Максимилиан, – начал он, – я хочу еще кое-что спросить. Это ничего, что я женюсь на такой женщине?

– На какой «такой»?

– Ну… – он замялся было, но рассказал все: и про сны, и про прошлое Саны.

– Хорошее дело… – покачал головой настоятель. – Это называется, все духовному отцу поведали, без умолчания и без утайки! Ладно, хоть теперь… Только не понимаю я, Дамиан, чего вы от меня хотите. С такими вопросами надо приходить до того, как идти свататься – правильно? А если я вам сейчас запрещу на ней жениться – вы меня послушаете? Не послушаете! Сами все решили, а теперь хотите, чтобы я ваше решение оправдал…

Настоятель умолк, ожидая ответа. Энтони молчал, опустив голову.

– Этот вопрос я оставляю на ваше собственное усмотрение. Хочу предложить вместо него другой. У вас еще ночь впереди, время есть. Вот и вспомните все: и что вы мне тут рассказывали, и в чем грешны перед будущей своей женой, и ответьте – не мне, а себе ответьте: а это ничего, что она за вас, такого, замуж выходит?

…Спать в эту ночь Энтони не пришлось. Подхваченный вихрем смятенных мыслей, он то мерил шагами келью, то стоял на коленях. До сих пор он все же в глубине души гордился собой – и что держит слово, и что женится на женщине с таким прошлым. А теперь… Догорала одна свеча, он зажигал другую и вспоминал все, чем мог обидеть Сану. И холодное равнодушное обручение для отвода глаз, и то, как расчетливо использовал ее, и как вынудил снова принять его кольцо, даже не объясняя, почему – и к лучшему, что не объясняя! Если бы она узнала, до какой степени холодна его душа! Так что утром, на последней исповеди, ему было что сказать! Но когда Энтони услышал над собой: «Отпускаются тебе грехи твои…» – нельзя сказать чтобы ему стало легче.

Отстояв утреннюю службу, он впервые за всю неделю увидел дневной свет, небо, солнце. Однако мысли его не соответствовали красоте летнего дня. Эстер прислала карету. Энтони задернул занавески и, радуясь тому, что его наконец-то никто не видит, стиснул голову руками. Лишь теперь он начал понимать все безумие своей затеи. В самом деле, как должна относиться к нему – такому! – Сана? Зачем он ей? Ради сомнительного удовольствия быть женой Красавчика Бейсингема, пустого и холодного себялюбца? Тоже мне, счастье! Не появится она завтра, можно и не надеяться, приедет монашка, привезет кольцо…

…По счастью, дома оказался лишь один человек – тот единственный, которого Бейсингем сейчас способен был вынести. Теодор встретил его на верхней площадке лестницы, радостно хлопнул по плечу так, что Энтони пошатнулся.

– Держишь слово? – засмеялся он.

– Что? – не понял Бейсингем.

– По лицу вижу, что ты в монастыре не вино с монахами пил! Пойдем завтракать! Все с самого утра разбежались, а я тебя ждал, знал, что голодный приедешь. Славно ты постился, аж качаешься…

Все было так, как обычно – и не так. Другим был сам Энтони – впервые в жизни Красавчик Бейсингем стал себе противен. Другими были небо, солнце – весь мир казался нарисованным на тонкой бумаге, под которой холод и пустота.

Завтракали они в молчании, разговаривать ему не хотелось. Потом уселись на террасе, в тени огромных тополей. Терри, кажется, что-то говорил, но Энтони его не слушал, занятый своими мыслями, которые почему-то качались, как лодка на волнах…

– Иди-ка ты спать, – вдруг услышал он прямо над собой, и Теодор легко, одной рукой поднял его с кресла. – Все готово, от тебя одно требуется – завтра быть в форме. Тебе ведь еще супружеские обязанности исполнять, не забыл?

– Какие обязанности? – вспыхнул Энтони. – Никакой свадьбы не будет! Очень я ей нужен, такое сокровище…

– Что за чушь ты болтаешь! – нахмурился Теодор. – Это тебе монахи наговорили?

– Я и без них знаю, – Энтони махнул рукой и отправился спать.

Проспал он до вечера, потом поужинал – на сей раз в обществе Рене. С маркизом Бейсингем не стал делиться своими мрачными мыслями, однако тот, должно быть, что-то почувствовал или узнал от Теодора. Ничего не спрашивая прямо, он отчего-то принялся рассказывать, как Сана жила в его доме.

– Она была прекрасным собеседником – слушала мою болтовню часами. Но интересовала ее только одна тема – Энтони Бейсингем, все остальное она вежливо пропускала мимо ушей. Зато твои привычки, шутки, анекдоты из твоей жизни – леди Александра раза три опустошила кладовые моей памяти, и если бы ты не приехал, мне бы самому надоело говорить о тебе, хоть это и трудно представить…

Энтони кивал, благодарно улыбался – и молчал. Видеть он никого не хотел, думать о той пощечине, которая ждет его завтра, надоело, и он снова пошел спать, за все беспокойные ночи в монастыре.

…Среди ночи он пробудился от смутной тревоги. Бил церковный колокол, и Энтони принялся считать: раз, два, три… четыре удара! Снова он проснулся в слепой час! Он прислушался, широко открыл глаза – и ничего не увидел, картина на тонкой бумаге свернулась, исчезла. В комнате были тишина и кромешная темнота, а дальше – густой молочный туман. Черная бездонная пустота рядом и белая, вязкая – снаружи. Энтони попытался встать, зажечь свечу – и не смог. Пустота оплела его паутинным коконом, спеленала, как младенца, так, что не шевельнуться. Он безуспешно рванулся – и тогда она засмеялась мягким, тяжелым, знакомым смехом.

«Подергайся еще! Это так забавно, Тони, как ты трепыхаешься – словно птичка в силке».

– Не дождешься! – выдохнул он, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы лежать тихо.

«Вот видишь – я же знаю, как тебя угомонить. Ты дурачок, Тони, дурачок, которого так просто заставить делать все, что угодно – надо лишь знать, за какую ниточку потянуть. Свобода тебе противопоказана, ты сразу начинаешь делать глупости. Ушел от меня – и что? Тут же продал себя. И продал-то дешево! Я дал тебе самую красивую женщину на земле, власть, положение – за десятую долю того, что ты имел даром, другие, не задумываясь, отдают душу! А ты отказался – и подсчитай теперь, что получил взамен! Неделю нравственных пыток в подвале, отвращение к себе да шлюху в жены. Браво, Тони! И ты ведь еще не все знаешь. Вспомни, каковы были ночи с Элизабет… Вспомнил? А теперь я покажу, что ждет тебя впредь. Лорду Бейсингему полезно знать, к чему привыкла его невеста – это будет мой свадебный подарок…»

Пустота внезапно надвинулась и стала большой темной комнатой, освещенной лишь огнем нескольких факелов. В ней метались тени – голые мужчины прыгали на голых женщин. И вправду, как козлы… Энтони уже видел такое. На мгновение ему показалось, что одна из этих женщин – Сана, он узнал ее лицо, напряженное, злое, ненавидящее. Бейсингем закрыл глаза, но без толку, так он все видел даже отчетливее.

«Жмурки тут не помогут, – вкрадчиво шепнула пустота. – Ты увидишь все, что я захочу тебе показать. Надо же знать тех, с кем ешь из одного корыта – а их много, Тони, очень много!»

– Ладно, показывай! – зло сказал Энтони. – Мне будет полезно знать, каким я не должен быть с моей женой, чтобы не будить в ней дурных воспоминаний.

«Ты и вправду благороден, надо же… А в ней ты так же уверен? Как она отнесется к тому подарку, который я преподнесу ей?»

– Можно подумать, она ожидает от меня невинности!

«Э нет, малыш! Зачем я буду показывать твоей невесте, как ты хорош в постели? Я покажу ей, как ты каешься! В кающемся виде ты особенно великолепен!» – засмеялась пустота.

Энтони думал, что увидит подвальную келью, но перед ним возникла совсем другая комната, та, которую он изо всех сил старался забыть и почти преуспел в этом – кабинет Далардье во Дворце Правды. Капитан стоял у стола, а какой-то голый человек ползал по полу, обнимая его сапоги, и что-то бормотал, всхлипывая. Энтони передернуло от отвращения, и вдруг он сообразил, что человек на полу – он сам!

– Мразь! – закричал Бейсингем и задохнулся. Мягкая лапа тумана протянулась к лицу, зажала рот. Ему ничего не оставалось делать, только смотреть, как голый жалкий человек трясется и плачет, умоляя о пощаде. Если Сана и вправду это видит, тогда он пропал!

«А как от него воняет… – шепнул голос. – Хочешь понюхать?»

Туман отступил, но Энтони молчал. Наконец, он с трудом выдавил:

– Чего ты хочешь?

«Ничего! – хохотнул голос. – Как я уже сказал, это мой свадебный подарок. Я желаю тебе счастья, Тони, на всю твою будущую жизнь. Ты сам его выбрал, ешь на здоровье…»

– Врешь! – со спокойствием отчаяния заговорил Энтони. – Ты думаешь, я буду умолять, чтобы ты не позорил меня перед Саной, а ты начнешь ставить условия и запутаешь меня в них… А я не стану! Я получу то, что мне причитается, но перед тобой, мразь, на коленях ползать не буду!

«А как ты полагаешь, она тоже так решит?» – вкрадчиво шепнула пустота.

– Заткнись! – выдохнул Энтони. – Заткнись и убирайся! Я спать хочу!

Он неожиданно легко повернулся, уткнулся лицом в подушку… и проснулся. Часы на башне пробили пять, слепой час кончился. Сердце гремело, как пожарный колокол, и лишь когда комната начала проступать в сером свете утра, Энтони провалился в сон, крепчайший, без сновидений, и очнулся оттого, что его трясли за плечо. Над ним склонился Теодор.

– Ну ты и спишь! – сказал цыган. – Вставай, жених, десять часов, завтрак ждет.

…Когда они выехали из ворот, Энтони был совершенно спокоен, так, словно ехал на собственные похороны. Все худшее уже совершилось. Что еще могло произойти? Сана ему публично откажет? Да пусть бы и так, что это значит по сравнению с позором, который он пережил ночью? Откажет – и к лучшему. Как он сможет жить с женщиной, видевшей его таким?

Занятый этими мыслями, Энтони не смотрел по сторонам. Между тем о свадьбе лорда Бейсингема знал весь город. Вдоль расчищенной от развалин на десять футов с каждой стороны улицы Солнца стояли конники его полка в парадных мундирах, отгораживая от толпы неширокий проезд, а все остальное было запружено любопытными. Вслед сыпались соленые, перченые и жаренные в масле напутствия, на которые полагалось так же лихо отвечать. Но Энтони было не до того, он ехал молча.

– Что такой грустный, милорд? – какой-то веселый оборванец проскочил между всадниками и высунулся совсем рядом, так, что Марион прянула в сторону.

– Велика радость – менять целый табун на одну кобылу! – ответил с другого боку хохочущий женский голос.

– Лучше одна кобыла, чем десять коз вроде тебя, – не остался в долгу оборванец. – Не горюй, милорд. Ты же не козлик какой-нибудь, ты породистый жеребец, и на свою женушку не прыгать будешь по-козлиному а навалишься…

Конец напутствия потерялся в хохоте, от которого шарахнулись кони. Энтони, стиснув зубы, послал Марион вперед, прямо на шутника, тот, смеясь, отскочил в сторону.

– Смотри, милорд! Задавишь – придется тебе вместо брачной ночи каяться.

– Ничего! – отозвался тот же пронзительный женский голос. – Он, когда кается, особенно великолепен.

Энтони обернулся, как ужаленный. От злости и жгучего стыда он весь залился краской. Обрадованные горожане тут же разразились градом недвусмысленных шуточек.

– Ух ты, мой цветик, прямо как майская роза! – заворковала рядом какая-то женщина. – Эй вы, бездельники! А ну-ка, подайте фату милорду!

Тут же на спину лошади положили большой белый платок из тонкого батиста. Энтони закусил губу от досады. Надо было помнить, что обсмеивать жениха перед свадьбой – любимая забава горожан, и быть готовым соответственно отвечать на шутки, какими бы они ни были, или же поставить в оцепление стражников, чтобы никто к нему даже подступиться не мог. А теперь что? Ближайший конник кинул на него вопросительный взгляд, взявшись за рукоять плетки: что прикажете, милорд? Убрать всех отсюда? Да, чтобы еще и этим, кроме позорного отказа, запомнилась народу свадьба милорда Бейсингема!

Тем временем крики и свист распространились уже на всю толпу. Все тот же пронзительный голос ввинчивался в уши:

– Так не пойдет, милорд! В нашем славном городе мужчины шуток не боятся! Покраснел – закройся, не позорь Трогартейн!

Ничего не поделаешь – не разгонять же людей плетьми на собственной свадьбе. Придется подчиниться. На глаза навернулись злые слезы, Энтони схватил платок, сложил его вдвое и завязал, зло дергая концы и даже не сообразив, что смутившемуся жениху полагается всего лишь накинуть платок на лицо, а он обмотал голову, как на пожаре. И лишь теперь стыд и ярость нахлынули по-настоящему, да так, что он, вздыбив лошадь, бешено послал ее куда глаза глядят, подальше от всей этой пошлой толпы, от грядущего унижения, от себя самого…

Марион рванула галопом, повинуясь – и вдруг остановилась. В наступившей внезапно тишине совсем рядом послышался громкий сердитый, смутно знакомый голос.

– Ну что, повеселились? Не стыдно? Это милорд, что ли, у вас позорит мужчин Трогартейна? – и уже совсем другим, мягким тоном: – Снимите вы эту тряпку, милорд. Это же просто шутки. Глупые шутки дураков.

Энтони со злости так замотал голову, что, как лошадь в наглазниках, видел лишь кусочек улицы перед собой. Он ощупью сражался с тугим узлом, затягивая его еще больше, да вдобавок и Марион нервничала, чувствуя состояние всадника. Наконец, проклятый платок поддался. Рядом, возле головы лошади, крепко ухватив ее под уздцы, стоял мейстер Зандер, каретник – с ним вместе во время пожара Бейсингем спасал людей на улицах, по которым сейчас проезжал свадебный поезд.

– Не сердитесь, милорд, – примирительно говорил каретник. – Дураки и есть. Им лишь бы зубы скалить. Не понимают, с кем и как можно шутить. А обидеть вас никто не хотел, поверьте… Все за вас радуются…

– Я и не обижаюсь, – сказал Энтони, успевший за эту минуту взять себя в руки. – Мне если и следует обижаться, то не на них, а на себя. Порядок есть порядок, мейстер, раз оплошал, надо расплачиваться. Можно вас попросить – проведите мою лошадь, боюсь, я не смогу ехать вслепую.

Энтони расправил платок и накинул на голову. В конце концов, в этом обычае есть и хорошее – теперь никто не увидит его лица. Впрочем, и похабных шуточек больше не было слышно, веселые горожане явно прониклись сочувствием к Бейсингему и наперебой уговаривали снять «фату» – но тщетно. Энтони отшучивался тонким голосом, изображая стыдливую девицу, к вящему восторгу толпы.

Мейстер, однако, что-то почувствовал. Он подошел вплотную и тихонько спросил:

– Что-нибудь не так, милорд? Энтони только рукой махнул.

– Все будет в порядке, – убежденно сказал каретник. – Не может такого быть, милорд, чтобы у вас что-то оказалось не так. Вот увидите, все будет хорошо…

– Вашим бы словам да белые крылья, – вздохнул Бейсингем и выпустил поводья.

Мейстер повел Марион вперед. Гален, смеясь, кинул в толпу горсть серебра и вдруг стремительно перегнулся с коня вбок. Когда он выпрямился, в руках у него был выхваченный у кого-то бубен. Отдав повод своего коня молодому парню из толпы, Теодор ударил пальцами по тонкой коже и запел. Песня была цыганская – дикая, завораживающая, золотой баритон Галена летел над притихшей толпой, мейстер Зандер отшучивался за жениха так, что вокруг стон стоял от смеха, и у Бейсингема впервые за весь этот тягостный день появилась надежда, что, может быть, все еще и обернется хорошо…

К монастырю они подъехали ровно в срок – часы пробили два. Вот и знакомый двор – пологая лесенка ведет от ворот к церковной лавке, оттуда идет дорожка к дверям храма. Энтони стал на повороте от лестницы к церкви, Рене и Теодор чуть позади, остальная свита расположилась полукругом. Теперь оставалось только ждать.

Казалось, прошло бесконечно много времени, а на самом деле – не более четверти часа, когда послышался стук колес кареты и многоголосый приветственный шум, тут же сменившийся растерянным ропотом. В калитке появилась Сана. Она шла одна, без подружек и даже без монахинь, и платье на ней было не подвенечное, а из простого серого холста. Ну что ж, так он и думал… Конечно же, она выбрала монастырь, а монашку с кольцом не прислала из гордости, решила отдать его сама. Сейчас поднимется к нему, поклонится и протянет кольцо… Как медленно она идет!

– Ну и правильно! – крикнул кто-то внизу. – Ворона лебедю не пара!

В толпе зашумели.

– Быстро вниз! – шепнул сзади Рене. – Встреть ее на полпути!

Энтони мгновенно понял его замысел. Он сбежал вниз, на середине лестницы подхватил невесту под руку и повел ее нежно, но твердо, не давая возможности повернуться к нему – леди Александра Монтазьен не станет вырываться на виду у сотен глаз, как девчонка из предместья! Сзади тут же пристроились Рене и Теодор. Толпа во дворе, оценив маневр, изменила настроение и разразилась приветственными воплями. Сана явно растерялась, все шло не по правилам, и упустила момент – они уже повернули к дверям церкви, и теперь протест выглядел бы глупо, а выглядеть глупо Александра Монтазьен не согласится. Ай да Рене!

Энтони вскинул голову и, как в бою, ощутил холодную веселую злость. Он должен получить эту женщину, вопреки всему и во что бы то ни стало, и он ее получит!

Вот когда Бейсингем благословил любопытство горожан! Сана могла бы остановить церемонию и вернуть кольцо уже в церкви, перед началом венчания. Но ведь они в монастыре Святого Ульриха, разве этот храм когда-нибудь бывает пустым? А сейчас народу набилось, как на службу в большой праздник, только посередине оставался проход. Их встретили градом приветствий, лишь чуть-чуть более сдержанных, чем во дворе, поскольку в церкви орать во всю глотку не принято. Тем не менее шум стоял такой, что они самих себя не слышали, а кричать Сана не станет, она же аристократка… Да и отец Максимилиан сразу все понял. Он пропустил положенную перед началом обряда паузу, когда священник делает вид, что готовится, а жених с невестой проникаются важностью момента, тут же, с порога, протянул им свечи и начал венчание. И Сана растерялась, упустила время во второй раз, а прекратить начавшийся обряд значило оскорбить уже не жениха, а церковь. На это она не пойдет. Оставался еще один опасный момент, и если она твердо решила, совсем твердо и окончательно… Но об этом Энтони старался не думать.

И вот, наконец, настало мгновение, которого так боялся Бейсингем. Сейчас священник спросит, согласны ли они на брак. Это был последний шанс для невесты – никакие силы на земле не могут помешать ей ответить: «Нет!» Другое дело, что отказать теперь значило дать жениху такую пощечину, от которой тот долго не оправится. Захочет ли Сана так его оскорбить? Она в своем праве, разве его «военная хитрость» – не достаточная причина?

Наконец, в храме наступила немыслимая, звенящая тишина, и Энтони, словно издалека, услышал:

– Дамиан, лорд Бейсингем, герцог Оверхилл, согласен ли ты сочетаться браком с девицей Аделиной де Монтазьен?

Сана, не поворачивая головы, неслышно шепнула:

– Мы заигрались, Бейсингем… Откажитесь!

– Согласен, – торопливо ответил он. И так же тихо, одними губами, добавил:

– Хочешь меня опозорить – твоя воля…

– Аделина де Монтазьен, – продолжал настоятель, – согласна ли ты сочетаться браком с Дамианом, лордом Бейсингемом, герцогом Оверхиллом?

Сана на мгновение запнулась, рука ее дрогнула, качнулось пламя свечи…

– Да… – тихо и безнадежно сказала она.

Энтони победил. С этой минуты их могла разлучить только смерть.

Карета медленно пробиралась сквозь ликующую толпу, но шум, свет, радость – все это оставалось снаружи. Оба молчали. Сана упорно смотрела в пол, Бейсингем время от времени быстро взглядывал на нее. Он победил, но у победы был очень неприятный вкус – чтобы не сказать крепче. Молчание становилось невыносимым. Наконец, Энтони взял Сану за руку и тихо заговорил:

– Прости. Мне очень нужно было получить тебя, поэтому я так гнусно себя и вел. Я сделаю все, чтобы ты никогда ни о чем не пожалела.

Сана руку не отняла, однако по-прежнему молчала. Карета остановилась, и Энтони вдруг понял, что ничего не знает – кто будет на свадьбе, где она состоится. Похоже, их не встречали, даже дверцы кареты никто не отворил. Что такое? Энтони немного подождал и вышел наружу. Ни кучера, ни лакеев не было, во дворе пусто. Он оглянулся на ворота – вслед за ними никто не приехал. Что еще за новости?

Сана, не дожидаясь, когда Бейсингем подаст ей руку, тоже выбралась из кареты. Он услышал ее сдавленное восклицание и лишь тогда перевел взгляд в ту сторону, куда она смотрела – на фасад дома. Левое, малое крыльцо закрывали висящие цветочные гирлянды, от них до места, где стояла карета, были вкопаны в землю увитые цветами шесты. Сана остановилась, вспыхнув. Увиденное означало, что свадьбу решено играть по заветному обряду короля Трогара, когда молодые после венчания остаются одни, и лишь спустя неделю к ним начинают приходить с поздравлениями. Обряд, означаюший великую любовь, о какой поют менестрели. Как же так? Кто решил? Ведь она воспримет это как издевательство! Но менять что-либо было уже поздно, и Энтони, согласно обряду, подхватил Сану на руки и понес к крыльцу.

Оказавшись внутри, они пошли туда, куда вели выложенные на полу вдоль стен яркие ленты. Само собой, они в доме не одни, но выделенная молодым часть особняка полностью отгорожена. Даже еду слуги будут оставлять на столике возле запертой с их стороны двери. «А ведь к лучшему!» – подумал Энтони. Теперь все зависит не от чьих-то уместных или неуместных слов, взглядов, подарков «со значением», а только от него, от его умения сделать так, чтобы его жене было с ним хорошо.

Они вошли в большую комнату – Энтони раньше ни разу здесь не бывал. Резные панели стен, высокий потолок, широченная кровать под балдахином, перед ней – небольшой накрытый на двоих стол на колесиках, чтобы его можно было вывезти в коридор. Сана присела на ступеньки, ведущие к кровати, беспомощно уронив руки. Энтони, так же молча, опустился рядом с ней.

– Есть хочешь? – наконец, спросил он первое, что пришло в голову.

– Потом… Давай сначала покончим с этим скотством… Энтони как сидел, так и застыл, глядя на нее.

– Ну что? – зло крикнула она. – Ты ведь получил, что хотел! Да, то, что для тебя приятней всего на свете, для меня – не удовольствие, а скотство. И что ты теперь собираешься делать, чтобы я ни о чем не пожалела?

«Тебе полезно знать, к чему она привыкла!» – вспомнил Энтони. И вправду, полезно.

– Доказать тебе, что это не так… Чтобы не судила обо всех по козлам!

Бейсингем взял Сану за руку, та вздрогнула и отстранилась. И тут он услышал смех – холодный, знакомый, издевательский. Энтони вскочил как подброшенный, шагнул к окну, вцепившись в приоткрытую раму. Он смотрел во двор и молчал, перебарывая и не в силах перебороть горечь в груди. Все так и должно быть, ничего доказать не удастся, потому что он ей противен, и это непреодолимо. Не может мужчина не быть противен, если женщина видела его таким…

«Ты получил эту женщину. Ну, и что теперь?» – это был не привычный невидимый собеседник, это были его собственные мысли, ясные и безнадежные. Много-много лет, наполненных стыдом и отвращением…

«Все – обман, – горько подумал он. – Небось, ради смирения… Мог бы и подобрее быть, раз я в него верю…»

Прошло несколько невероятно долгих секунд, потом Сана подошла к нему, стала рядом, как будто хотела что-то сказать – но ничего не говорила. И тогда он спросил, словно в холодную воду кинулся:

– Скажи, он приходил к тебе перед свадьбой, Хозяин? Сана кивнула.

– Показывал меня? На допросе, в тюрьме?

– Показывал… – поморщилась она. – Омерзительное зрелище. Я всегда знала, что Далардье – погань, но чтоб такая…

– Далардье? – не понял Энтони.

– Ну не ты же! – пожала она плечами. – Тебя перед этим месяц пытали. Кто бы еще столько продержался? А вот он просто мурлыкал – как смотрел, как плечиком поводил… Мразь! Этот гад ночной пытался что-то там шептать насчет мужества и доблести, я ему сразу так и сказала… – она замялась.

– Что сказала? – переспросил Энтони.

– Можно я не буду повторять? Я с ним говорила теми словами, какими у нас козлики разговаривали. Отвела душу напоследок – монахиням произносить такое не пристало…

«Врет! – подумал Энтони. – Врет, потому что… потому что не хочет унизить…» В груди, от сердца, разлилось тепло. Раз она так говорит – то пусть так и будет!

– А герцогине Оверхилл пристало? – засмеялся он и крепко обнял Сану. – Хотя… ты бы слышала, как отводит душу Эстер – я хоть и военный, а в ее речи половины выражений не знал… Впрочем, я тоже с ним поговорил не по-монашески.

– Тони… а что он про меня говорил? – Сана не отстранилась, наоборот, ухватила его за руку. – Тоже какие-нибудь гадости?

– Ничего нового. Все, что ты мне рассказывала – про мистерии, про козлов, с которыми ты… Ну, так ведь я все это знал…

Она запнулась, с удивлением взглянула на него.

– Скажи, а ты на самом деле просил у Далардье пощады?

– Да, – он сразу подобрался, рука, лежавшая на плече Саны, напряглась. – Именно так все и было. Очень мерзко и очень унизительно, если тебе это действительно важно.

– Не то чтобы важно, меня такими вещами не проймешь, я и не то видела… Да не в этом дело, успокойся, – Сана нетерпеливо дернула Энтони за палец, и он вздрогнул, очнувшись. – Дело в том, что я… я ведь лгала тебе про мистерии! Хотела побольнее ударить, чтобы ты оставил меня в покое. А когда увидела все это, заветный обряд… Если бы ты сказал, что ты меня любишь… Почему ты этого не сказал, Тони?

– Я думал, ты знаешь… – смущенно проговорил он. – Сана, ты на самом деле не хочешь есть? Я ужасно голоден… Пожалей супруга, солнце мое, давай все-таки пообедаем…

«Святой Ульрих! – неслышно шептал он, пока шел вслед за Саной к столу. – Подари мне еще одно чудо, прошу тебя! Пусть я умру за мгновение до того, как соберусь сказать ей правду!»

На четвертый день им надоело сидеть взаперти. Однако выходить к остальным было еще рано, не положено. Тогда они надели костюмы для верховой езды, Энтони выбрался во двор – при его появлении все, кто там был, поспешно спрятались, – оседлал лошадей и вернулся за Саной. Когда они снова вышли, ворота уже были услужливо распахнуты.

Нижний город был почти безлюден, зато в предместье оказалось полно народу. Едва они выехали за стену, к ним подбежали сразу несколько человек, остановили лошадей. Энтони напрягся, ожидая непристойных комплиментов, но вместо этого услышал: «Счастья вам, милорд!» Торговка фруктами окликнула их и протянула ранний персик, самый большой в своей корзинке, отказавшись принять плату. Они поехали дальше – и никто не говорил непристойностей, все лишь желали счастья.

– Не узнаю наших горожан, – сказал Энтони, когда они выбрались за частокол. – Что это с ними?

Сана лишь плечами пожала и пустила лошадь галопом, так что стало не до разговоров.

Они катались до вечера. Сумерки застали их неподалеку от каменоломен.

– Есть хочется ужасно, – сказала Сана. – Тут где-нибудь имеется трактир?

– Едва ли, – усомнился Энтони и огляделся. Трактира, конечно, не было, но невдалеке, на краю карьера, горел костер, вокруг которого расположились человек пятнадцать рабочих. Ветер доносил дым и невыносимо желанный запах еды. Энтони тронул коня и подъехал к костру:

– Не накормят ли здесь уставших путников? – спросил он.

– В седло не подаем, а коли слезете, накормить можно, – ответил один из каменотесов.

Энтони и Сана присели возле костра на бревно, стряпуха протянула им миску и две ложки. Похлебка была простой, но оголодавшим путникам она показалась не хуже самых изысканных блюд. Женщина усмехнулась и подлила еще.

– Ешьте, ваша светлость, вам нынче много сил надо…

– А мне? – чуть обиженно спросила Сана.

Энтони чуть не поперхнулся. Этого еще не хватало! Слушать, как его жена обменивается двусмысленностями с рабочими, было выше его сил – но что сделаешь? Вот уж затыкать рот Сане он не рискнет…

– Вам тоже, да не столько. Кому трудней-то – яме или лопате?

– Это еще как сказать… – пожала плечами Сана. – Если яма не в болоте…

По счастью, староста артели прекратил начавшееся состязание в остроумии.

– Хватит, – оборвал он уже открывшую рот для ответа стряпуху. – Не смущай милорда.

О том, чтобы не смущать миледи, речи не было. Ну да, конечно, наверняка история, как лорд Бейсингем ехал под венец, закрывшись «фатой», давно стала всеобщим достоянием. Впрочем, как и заветный обряд. Может быть, потому над ними и не смеются?

Тщательно, как полагалось у рабочих, вытерев хлебом миску, Энтони протянул ее стряпухе:

– Спасибо. А это – в артельную казну, – и кинул на дно серебряную монету.

– Э нет, не туда, – засмеялся староста и, взяв монету, протянул ее молодому парню. – Он у нас жениться собрался. Говорят, что подарок счастливой пары к счастью. Вот пусть ему и будет.

Сана еще немного посидела и отошла к лошадям. И тогда Энтони наклонился к старосте.

– А что, мы похожи на счастливую пару? Тот засмеялся.

– Эй, Майка, у тебя вроде бы есть зеркало? – окликнул староста стряпуху. – Подай-ка милорду.

Та протянула маленькое ручное зеркальце. Энтони взглянул и едва не полез простонародным жестом пятерней в затылок: да, если он так выглядит, тогда, конечно, чему удивляться… Лицо было таким же, как и раньше, разве что легкие тени под глазами, но зато сами глаза – шальные, удивленные и сияющие, как звезды.

– Ваша хозяйка, она лучше собой владеет. Ну, а уж у вас на лице все, как на белом платочке…

Энтони отдал зеркальце и поднялся, чувствуя, что и сегодня его сумели-таки вогнать в краску.

…Обратно ехали шагом. Теплый ветерок пах дымом далеких костров и цветами. Остаться бы тут на всю ночь, да нельзя – уединение уединением, но если они не вернутся к ночи домой, наутро их будет искать весь гарнизон.

А дома воздух пах едой – хотя и не такой вкусной, как похлебка каменотесов – и жасмином. Сана быстро уснула, а Энтони не спалось. Устав вертеться на постели, он выбрался через окно на террасу, присел на парапет, глядя через стену на город.

– Доволен? – спросил кто-то рядом.

– Еще бы… – ответил Энтони. – Надо же быть подобным дураком. Я так ее люблю, а сообразил только сейчас…

Он не повернул головы, по-прежнему глядя вдаль. Да и кто, собственно, может появиться ночью на террасе запертого и охраняемого дома? Кирасирский полковник подошел, тоже облокотился на парапет, поигрывая веткой цветущего жасминового куста, улыбнулся.

– Уж этот-то подарок ты заслужил. Кстати, тебя можно поздравить с повышением?

– А, – махнул рукой Энтони. – Было бы с чем поздравлять. Самое лучшее – командовать полком, а дальше одна маета…

Они еще постояли, молча глядя на ночной город, залитый лунным светом.

– Красиво. Люблю Трогартейн. Хотя из гостиной дома Шантье вид был получше… – сказал Святой Ульрих.

– А ты бывал там? – встрепенулся Энтони.

– Приходилось. Забавно, надо же, как сплетаются дороги судьбы. У меня ведь тоже был друг – маркиз Шантье. Сколько мы там вина выпили, в этой гостиной! Жаль дома, он хороший был, теплый…

– Ничего, еще будет! – выпрямился и вскинул голову Энтони. – Главное, что хозяин жив, а дом построим не хуже прежнего. А шкаф с его любимым балийским хрусталем я ему на новоселье подарю.

– Дело хорошее. Хотя ему и не нужно. Но все равно подари…

– Знаешь, пусть ты и святой, – возмутился Энтони, – но Рене я все же лучше знаю!

– Конечно, лучше, – не стал спорить святой. – Но всю эту красоту он держал для вас. Потом – для вас, а сначала – для тебя. Ты, когда всех потерял, был такой несчастный и бесприютный, так тянулся хоть к какому-нибудь теплу. А Рене заметил, что тебе нравятся всякие безделушки, и стал отогревать, как умел. Так дальше и пошло…

– А я ведь тебя даже не поблагодарил за него… – потерянно сказал Энтони, – ты так быстро ушел…

– Это ничего, – улыбнулся Ульрих. – Если ты что-нибудь захочешь мне сказать, просто скажи, и все. Я услышу…

Они еще помолчали, потом Энтони, нахмурившись, проговорил:

– Можешь быть, подскажешь, как избавиться от Хозяина? Исповедь от него не помогает. Он ко мне перед свадьбой приходил, сразу после покаянной недели. Ничего не требовал, ни к чему не склонял. Просто так приходил, мстил, издевался…

– Э, нет… «Просто так» он ничего не делает, все его действия имеют смысл. На этот раз ему нужно было разлучить вас с Александрой.

– Он что, думал, тогда я повернулся бы к нему?

– А кто говорит о тебе? В этот раз он боролся не за тебя.

– За Сану? – Энтони похолодел, сделал было движение к окну. Святой засмеялся.

– Успокойся, кто ее теперь тронет… А вот если бы не ты, что бы с ней стало, как полагаешь?

Энтони пожал плечами.

– Догадаться нетрудно. Покрутилась бы еще немного в Трогартейне, а потом вернулась к отцу.

– Вот именно. Только ты не все знаешь. Ты не знаешь, какие планы были у Монтазьена относительно будущего Саны. Он ведь готовил из нее себе замену.

– А мне говорили, что в третий круг женщин не допускают…

– Милорд, да при чем тут мейерские снобы? Монтазьен – магистр высшего круга церкви Князя Огня, один из пяти его наместников, и для него что мейерские братья, что козлики, что маги с алхимиками – все они значат одинаково, не более, чем вороны или крысы. Знаешь, почему ты не застал в Аркенайне ни тайского монаха, ни того, усатого? У них была голубиная почта, и Монтазьен, едва узнав о событиях в Трогартейне, тут же им обо всем сообщил. Они и удрали. Но ни один из магистров даже не подумал предупредить остальных, кто был в Аркенайне, одного лишь Шимони князь прихватил с собой, понравился ему капитан… Все эти козлики и мейерские братья для них ничего не значат. Новое место – новые крысы, к чему заботиться о старых? Этого добра везде много. А магистры высшего круга разговаривают с самим Князем.

– Подумаешь, – фыркнул Энтони. – Я тоже с ним разговариваю, ну и что?

– Да, он надеялся, – лукаво улыбнулся Ульрих. – Когда ты согласился принять корону, он даже перестал говорить с Монтазьеном. Бедняга чуть не свихнулся, не мог понять, что происходит. А когда понял… тогда-то и попалась на пути генерала Галена книга старых пьес, а у Саны в руках оказался полный текст «Серенады Аркенайна».

– Ничего не понимаю. Как-нибудь попроще нельзя?

– Объясняю! – рассмеялся Святой Ульрих. – Действительно, вслед за Великой Ночью должна была последовать Встреча. Согласно пророчеству, сжечь должны были тебя. Но ведь их Князь не раз повторял им, что пророчества не имеют значения, важно лишь то, что говорит он сам. И когда Монтазьен узнал, что Князь, отвернувшийся от него, разговаривает с тобой, он понял, что тот хочет заменить одного из наместников.

– Но я же никогда! – воскликнул Энтони. – Я даже в первом круге… Это такая пакость!

– А магистры высшего круга и не проходят других степеней. Ты ведь знаешь, кто такие духи зла? Это падшие ангелы, и сам Князь тоже из духов света. И наместников себе он подбирает таких же. Герцог Монтазьен в свое время был удивительно чистым и светлым юношей, никакая грязь к нему не прилипала. За это Князь его и избрал. Он сумел найти к нему подход, заставить стать на свою сторону, сделал наместником. А теперь он избрал тебя, ты понравился Князю больше, и Монтазьен догадался об этом. В случае, если Князь решает заменить наместника, прежнего ждет Встреча. Тринадцатого в Чертоге Встречи горел бы не ты, а Монтазьен, а ты занял бы место в высшей пятерке. Поначалу герцог хотел предупредить тебя, но ты уже ничего не видел, кроме короны, и тогда он решил воспользоваться вашей дружбой с Теодором. И, надо сказать, ему это удалось. Время он выиграл, оставалось убрать тебя, и тут тоже все было подготовлено. Тебя спасло лишь то, что ты ни на мгновение не поколебался, когда вы встретились во дворце. Если бы ты согласился, хотя бы для виду, если бы лег в ту ночь спать, то уже бы не проснулся.

– Получается, меня спасло семейное правило…

– Именно. Оверхиллские быки не знают кривых путей, поэтому ты остался в живых, а Монтазьен сидит в Тай-Ли. Когда Князь понял, что с тобой у него не получается, то простил его. Конечно, трогарским наместником самому герцогу уже не бывать – но ведь у него осталась дочь. Для этого им и нужна была Сана. Она пробыла бы несколько лет с отцом, а потом вернулась в Трогармарк и продолжала его дело. И снова ты стал у них на пути.

– Причем тут я? Она сама вернулась…

– Да, но почему? Она думает, что ради своих осиротевших козликов, но это она так думает. А на самом деле ей страстно хотелось бросить обручальное кольцо в лицо одному очень красивому маршалу… и при этом еще хотя бы раз увидеть его. Только ты мог удержать Сану – и ты ее удержал, а заодно спас свою страну от многих будущих бед. Теперь Князю здесь придется все начинать сначала. И было бы несправедливо, если бы ты пострадал, оказавшись на всю жизнь прикованным к нелюбимой женщине. Поэтому-то она и оказалась в дворцовом коридоре именно в ту минуту, когда ты потерял сознание. Вы с Саной созданы друг для друга, требовалось лишь, чтобы ты ее заметил – а дальше все получилось само собой…

– Надо же! – расхохотался Бейсингем. – Вот это интрига!

– Ты все-таки выбирай выражения! – одернул его Ульрих. – Не интрига, а Божий промысел. Или, как говорят в народе, дороги судьбы.

– И что же теперь?

– А ничего, – пожал плечами Святой Ульрих. – Живи. Радуйся. Только имей в виду: Хозяин от тебя не отступился. Он помнит, что на корону ты все-таки клюнул, хоть временно, но клюнул. Он будет за тобой следить, выжидать, когда оступишься…

– Ах, чтоб тебя! – Бейсингем стукнул кулаком по парапету. – И надолго мне это?

– Ты так возмущаешься, как будто это я его о тебе просил, – усмехнулся Святой Ульрих. – Сам назвал себя солдатом Господа Бога, а теперь недоволен. Это такая же война, как и любая другая, можешь мне поверить, уж я-то знаю… До сих пор ты справлялся – справишься и дальше!

Энтони поморщился, досадливо махнул рукой:

– Ладно, жизнь Рене того стоит.

– Может быть, хочешь все переиграть? – остро взглянул на него Ульрих. – Если считаешь, что раньше тебе было лучше жить, я верну слово, которое ты мне дал.

Бейсингем задумался. Легко сказать: раньше… Каким он был два года назад? Все это так далеко и так по-другому, что он и не помнит…

– Может, и лучше, но скучнее, – пожал он плечами. – Я ведь поэт, а для поэта нет ничего хуже обыденности, пусть даже и приятной. Представь себе, какая из этой истории может получиться баллада. Я назову ее… например, так: «Дорога в блистающей тьме».

– Вы неисправимо насмешливы, господин маршал. Впрочем, это не порок и даже не грех…

Легкий ветерок коснулся щеки Бейсингема – Святой Ульрих засмеялся, махнул ему рукой и исчез. Энтони взглянул на небо. Пока они разговаривали, начало светать. Он вернулся обратно, влез в окно, присел на постель, погладил волосы Саны.

– И никому я тебя не отдам, – сказал он упрямо. – И себя не отдам. Понял, ты, мразь ночная?

«Да и не нужны вы мне, – ответил знакомый голос. – Мало, что ли, вокруг крыс да ворон? Где уж мне претендовать на милорда Бейсингема, который со святыми на „ты"… Есть и другие… Вон, молодой герцог Девенмур – думаешь, он хуже тебя?»

– Спасибо, что предупредил, – сказал Энтони. – Учту. «Учти, только имей в виду: он помнит, кто сжег его отца. А пока можешь преисполняться благодати. Когда объешься, позови – я приду»…

Долги надо платить, а слово – держать. Этим утешался Бейсингем утром на девятый день со дня свадьбы. В семь часов, когда еще не высохла ночная роса, Энтони и Сана вышли во двор особняка Баррио. В этот день был большой церковный праздник, которым начинался пост. Раз праздник, значит, надо пойти в церковь – обещал ведь, куда денешься? Но когда дошло до дела, все оказалось сложнее, чем думалось.

В последние годы он если и бывал в храме, то лишь в дворцовом соборе, где свои порядки. И когда вечером денщик спросил, какую одежду приготовить на следующий день, Энтони всерьез задумался. В самом деле: как идти в городскую церковь? Что надеть, на чем добираться – в карете, пешком или верхом, где стоять в храме? Он вспомнил поговорку про дорогу – не та дорога ровная, которая блестит, а та, на которой лошадь не спотыкается, – вздохнул и пошел к Рене.

– Что же тут непонятного? – пожал плечами маркиз. – Одеваться скромно и просто, идти пешком. На карете в праздник сквозь толпу не пробьешься, и ставить ее там негде, разве что в Прачечный пруд загнать…

– Может, остаться дома? – неуверенно начал Бейсингем. – Здесь ведь есть домовая церковь. А в собор уж как-нибудь в другой раз…

– Увы… – вздохнул Рене. – Это годилось бы для Тони Бейсингема, каким он был год назад. А теперь ты важная персона, почти сказочный герой, спаситель отечества. Так что ты себе не принадлежишь, изволь быть достойным легенды и показывать пример…

– Какой ужас! – невольно содрогнулся Энтони. – Я показываю горожанам пример благочестивой жизни. Рене, кто бы сказал мне это год назад!

– А куда денешься, – еще раз сочувственно вздохнул маркиз. – Да, кстати, это не считая того, что по твоей молитве совершилось чудо.

– Хоть об этом не напоминай, – аж застонал Энтони. – Я ведь не рассказывал тебе, в чем дело! Мы со святым Ульрихом заключили сделку: если при мне совершается чудо, то я стану верить в Бога. И договор-то был во сне – а он поймал меня на слове…

– Знаешь, уж если кто тебе и посочувствует в этом, то всяко не я! – возмущенно воскликнул Шантье. – Нашел, кому жаловаться!

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Рене! – Энтони вытер набежавшие от смеха слезы и просительно сложил руки. – Пойдем с нами!

– До получения маршальского звания трусости за тобой не водилось! – иронично покосился на него маркиз.

– Ничего я не трушу! – обиженно вскинулся Бейсингем. – Вызывать подкрепление – не трусость, а стратегическая необходимость. Рене, – снова изменив тон, умоляюще заговорил он, – ты же не бросишь меня один на один с этой ужасной толпой, которая все время смеется…

И вот теперь, за час до начала службы, все трое пешком направились к монастырю. Энтони не ошибся, он действительно чувствовал себя ужасно – как голый на площади. Казалось, все взгляды обращены на него. Судя по тому, как Сана вцепилась ему в руку, ей приходилось не лучше. Однако ничего страшного не произошло. На них и вправду оглядывались, здоровались и почти все желали счастья, но и только. Насмешничать в такой день ни у кого не было желания.

Когда они вошли в церковь, народу там было уже довольно много. «Милорд Бейсингем!» – словно ветер, пронеслось над головами. Энтони замялся было, не зная, куда идти дальше, но Рене кивнул ему и пошел в правый, благодарственный придел. Энтони опустился на колени, украдкой огляделся. Справа от него стоял Рене, слева – Сана, в толпе богомольцев затерялся увязавшийся с ними Лориан.

«Не так уж и плохо, – подумал он. – Определенно, в этом что-то есть…»

И тут же услышал привычный назойливый комментарий: «Если не можешь отбиться, постарайся хотя бы получить удовольствие…»

– Да пошел ты! – зарычал Энтони, но прозвучал грозный рык неуверенно, даже жалобно. А тут еще, как назло, начали вспоминаться все куплеты и эпиграммы, которые он написал в своей жизни, иные были так удачны, что он поневоле пару раз засмеялся. Да, если вера – состояние души, то у него с этим состоянием как-то не очень…

«Не расстраивайся, – успокоил незримый собеседник. – Обретешь. Если очень стараться, то и корову можно научить вальсировать, и генерала молиться…»

В открытые окна донесся удар колокола, возвещающий начало службы. Энтони, по примеру прочих, осенил лицо знаком Солнца. Голос осекся и замолк.

«Ага, а вот этого ты боишься! – торжествующе подумал Бейсингем. – Учту!»

Снова ударил колокол, воздух дрогнул… и вдруг перед ним открылся мир, до самых далеких гор. Здесь, неподалеку, в городе, в домовой церкви Баррио, среди слуг и рядом живущих горожан, он увидел Эстер, Алана и Терри, в монастыре святого Антонина, с прочими офицерами, был генерал Гровер, а совсем далеко, в аккадской степи, собирались в своих глинобитных церквушках пограничные жители, которым чертогоны нисколько не мешали соблюдать церковные праздники. Шестьсот лет назад так же стояли рыцари короля Трогара с двенадцати-лучевыми звездами на плащах. Энтони увидел их сразу, всех, знакомых и незнакомых, объединенных ударом колокола в пространстве и времени, и сила от них исходила такая…

А пустоты не было. Ни пустоты, ни иронии, ни страха…

Все это длилось несколько мгновений. Воздух затих, мир закрылся, но Энтони хватило и того, что он успел увидеть. Он поднял голову, нашел на стене возле алтаря образ Святого Ульриха и неслышно прошептал, надеясь, что тот услышит:

– Спасибо!

ЭПИЛОГ

…Третий день над Трогартейном бушевал январский буран. Ветер ломал сучья тополей, швырял в окна домов дождь пополам со снегом, заставлял редких прохожих идти спиной вперед, кутаясь в плащи. Тяжко приходится тем, кто в такой день опрометчиво пускается в путь!

Поздно вечером в ворота дома герцогов Баррио постучали. Заспанный привратник, ворча, вылез из своей каморки, запер огромного, уже спущенного с цепи пса и пошел справиться, кого это нечистый носит в такое время. По-видимому, принесло кого-то хорошо знакомого, потому что, едва услышав ответ на свой оклик, привратник тут же отворил ворота, и во двор въехали четверо всадников. Передний, на могучем рыжем жеребце, был, судя по всему, господином, хотя одеждой и не отличался от спутников – так же, как и они, кутался в плотный дорожный плащ с накинутым капюшоном. Остальные вели в поводу лошадей: двух вьючных и белого иноходца в зимней попоне. Кони у всех были хороши, но изнурены долгой дорогой, да и движения всадников выдавали крайнюю усталость.

Слуги потянули лошадей в конюшню, а господин прошел к дверям кухни – этим входом, более удобным, чем парадный, нередко пользовались те, кто был в доме своим. Его пропустили без лишних вопросов, а громкие восклицания свидетельствовали о том, что позднему гостю в доме рады.

– Здравствуй, Жерар! – обратился он к подоспевшему мажордому, снимая перчатки.

Круглая физиономия обычно степенного Жерара при звуках этого голоса просияла, и он, забыв всю свою важность, самолично принялся помогать гостю, замерзшие пальцы которого с трудом справлялись с обледеневшими завязками.

– Ваше превосходительство! Надо же, как это вы пустились в путь по такой погоде! Что вам угодно – командуйте!

– Когда мы две недели назад пересекли тайскую границу, погода была нормальная. Не поворачивать же обратно оттого, что она испортилась. А угодно мне только одно: ужин и постель, ни о чем другом я и думать не могу.

Справившись, наконец, с помощью Жерара с плащом и подбитой мехом курткой, генерал Гален подошел к столу и буквально упал на лавку.

– Мы сегодня с шести утра в дороге. Сначала думали, что за день доедем, а потом обидно было останавливаться на ночлег в нескольких милях от города. Хорошо хоть, что стража у ворот нас пропустила: меня здесь пока еще помнят. Жерар, могу я попросить: пусть ваши слуги займутся нашими лошадьми и вещами, и гоните сюда моих людей, они тоже на ногах не стоят. И если бы вы на пару дней выделили мне камердинера, чтобы дать им отдохнуть…

Десять минут спустя, когда кухарка уже вовсю разогревала ужин, дверь в кухню отворилась и вошла герцогиня Баррио. Эстер не то собиралась спать, не то уже легла и теперь не стала одеваться, только накинула капот, что лишний раз доказывало: ночной гость был в доме совершенно своим.

– Добрый вечер, Теодор! – кивнула герцогиня. – Нет, вы меня не разбудили, а жаль, это было бы радостное пробуждение. Не вставайте, я не сомневаюсь, что правила хорошего тона вам известны. В такую погоду светские манеры не обязательны. Жерар, подай мне жаровню, в этом доме никто, кроме меня, не умеет греть вино.

Теодор сидел, подперев голову руками, и внимал потоку ее красноречия, радуясь, что не надо отвечать. После тяжелой дороги по холоду его совсем разморило в теплой, наполненной вкусными запахами кухне, и если бы он так зверски не хотел есть, то уснул бы прямо тут, положив голову на стол. Кухарка подала ему разогретый на второй жаровне ужин, Эстер поставила кружку с горячим вином. Гален блаженно улыбнулся и принялся за еду.

Слуги генерала, невзирая на приказ, еще возились в конюшне, мажордом ушел проследить за тем, как готовят комнату для гостя. В кухне осталась лишь герцогиня, которая и составила Галену компанию, взяв себе вторую кружку вина. Утолив первый голод, Теодор обрел способность разговаривать.

– Ну вот! – сказал он. – Разделали мы этих, со стрелами, как мясник барана. Эмир Дар-Эзры, хоть вера у него и другая, Князя любит не больше нашего. Мы готовили кампанию всю осень. Когда выпал снег, поставили заслоны на больших перевалах, а малые к тому времени были уже закрыты, и прочесали всю долину. Никто не ушел. Рабов освободили, слуг Князя, тех, кого не казнили, эмир обратил в рабство, замок их велел разобрать по камешку и присоединил долину к своему эмирату. Так что полный успех. Я даже деньги за кампанию получил, хоть в этот раз и не требовал – но эмир-то новое владение приобрел. Он звал меня остаться до весны, однако я все же решил вернуться. Есть тут кое-какие дела…

– Я не сомневалась, что вы поехали именно туда и сумеете довести дело до конца. Вот только Бейсингем, боюсь, вам не простит, что его не позвали.

– А то я без него не справлюсь! Нет уж, пускай ублажает молодую жену. Кстати, отчего это вы одна меня встречаете?

– Так никого нет, все разъехались, – герцогиня подлила еще вина. – Отдохните, Теодор, у вас есть несколько минут, пока приготовят комнату. Бейсингем с женой в Оверхилле, его особняк раньше лета не отстроят. Алан отправился с ними, а Рене обживает новый дом. Энтони нагнал туда работников со всего Трогартейна и пообещал двойную плату, если успеют до зимы.

– И как Рене принял то, что мы платим за его дом?

– А вы думаете, Бейсингем с ним советовался? Он сам все решил, а вы же знаете, ему возражать бесполезно…

– О да! Это я хорошо знаю… Он все так же счастлив?

– До полного неприличия. Отчасти поэтому и уехал – чтобы не вносить дисгармонии в столичное общество. К тому же Сана ждет ребенка…

– Хо! – сказал Гален. – Странно, если б это было не так. Тони все делает быстро и толково.

Он помолчал, вертя в пальцах кружку толстого зеленоватого стекла, и тихо спросил:

– Эстер, вы не знаете, где сейчас королева Элизабет?

– Королева? – герцогиня пожала плечами. – Понятия не имею. Мне даже не пришло в голову ею интересоваться.

– А можно это узнать?

– Вероятно, если постараться… Зачем она вам, Теодор? Гален не ответил. Он молчал, внимательно рассматривая вино на свет перед тем, как допить его. Наконец, выпил, поставил кружку и встал. И тогда герцогиня сделала приглашающий жест.

– Если вы хоть как-то держитесь на ногах, пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать. Думала сделать это завтра, но, пожалуй, лучше сейчас…

Они поднялись на третий этаж и остановились перед дверью одной из небольших уютных комнаток, вроде той, в которой Бейсингем провел два месяца прошлой страшной зимой. Герцогиня постучала в дверь.

– Подождем, пока Аманда оденется. Ну вот… должна вам сказать, что вы неплохо повеселились в Трогартейне, Теодор. Представьте себе, недели две тому назад нам подкинули новорожденного ребенка, девочку Никаких меток на пеленках, никаких примет у младенца, только записка, что вы – отец ребенка и что мать, не имея возможности воспитывать девочку, поручает ее вашему попечению и просит нас, как ваших друзей… ну и так далее. Мы не стали ждать – когда вы там еще появитесь, и нарекли ее Этелью. Надеюсь, вы не испытываете отвращения к этому имени… Доктор сказал, что малышка немного недоношенная, так что вспоминайте: с кем были в прошлом мае, Теодор?

Гален коротко охнул, быстро сжав руку Эстер.

– Что с вами? Неужели вспомнили? Да, Бейсингему это не удалось бы, ему надо составлять целый список. Так что вот вам подарочек, надеюсь, что радостный. А королева… Зачем она вам?

– Что с ней? – хрипло выдохнул Гален.

– Забудьте, Теодор. Навсегда забудьте. Знаю, не сможете… – Эстер взглянула в мгновенно осунувшееся смуглое лицо и тряхнула головой. – Хорошо, скажу: ее больше нет. Вы даже на том свете не встретитесь – она ни в чем не раскаялась.

– Ее сожгли? – тихо спросил генерал.

– Нет, ей повезло. Судили Элизабет еще летом, само собой, приговорили к костру, но надо было ждать родов. Поэтому решили казнить тайно, и король заменил костер на отсечение головы. Но судьба распорядилась по-своему – Бетти умерла при родах. Тюремная камера, знаете ли, не лучшее место для роженицы, особенно знатной и изнеженной. А малышка мне нравится, славная куколка… Пойдемте, посмотрите, что у вас получилось…

Эстер толкнула дверь, и они вошли в маленькую комнатку. При слабом свете свечи Теодор разглядел лишь стол, разобранную постель у дальней стены да колыбель под кисейным пологом, возле которой стояла женщина в наспех накинутом капоте.

– Аманда, как малышка?

– Спит! – меланхолично ответила кормилица. – Ей-то что? Есть да спать, вот и вся ее работа…

– А ну-ка, покажи ее гостю…

Кормилица подняла свечу и откинула полог. Ребенок был весь в белом, на белой простынке, и при тусклом свете ночника выделялось лишь круглое личико и сжатые кулачки.

– Мы ее туго не пеленаем, она и так хорошо спит, – сказала кормилица и, уловив мгновенный порыв Теодора, с мягкой усмешкой добавила: – Да вы потрогайте ее, сударь, не бойтесь, она не сломается.

– Аманда… – угрожающе произнесла герцогиня.

– А что? – пожала плечами кормилица. – Ясно ведь, кого ведут к младенцу в комнату среди ночи, да прямо с дороги. Не чужого дядю, небось…

– Какая маленькая… – тихо сказал Теодор, осторожно касаясь крохотной ручки. – Никогда не думал, что они такие маленькие…

Малышка, не просыпаясь, ухватила его за палец и зачмокала губами. Гален, кажется, так и стоял бы возле колыбели, если бы Эстер не тронула его за плечо.

– Ну, посмотрели? Тогда пойдемте, Теодор, вы сейчас упадете, а на руках мне вас не донести…

На следующий день за поздним завтраком – по правде сказать, очень поздним, ибо Гален спал до полудня – они продолжили этот разговор.

– Можете оставить ее здесь, – сказала Эстер. – Когда еще мои сыновья меня внуками наградят! А то куда вы денетесь с младенцем – ее ведь не только кормить, ее воспитывать надо, такое слугам не доверишь…

– Да я бы и сам остался, – быстро посмотрел на нее Теодор. – Не знаете, трудно ли купить дом в Трогартейне?

– Если есть деньги, ничто не трудно, – улыбнулась герцогиня. – А что, Ориньян вам надоел? Там климат лучше.

– Не то чтобы надоел… Но друзья-то у меня здесь. Там как-то не складывалось, да, по правде сказать, и нигде не складывалось…

Только вы меня и терпите, и то с легкой руки Тони. Так что климат в Ориньяне и вправду лучше, но здесь как-то теплее…

Он искоса настороженно взглянул на герцогиню и улыбнулся в ответ на ее улыбку

– Знаете, Теодор… Никогда не могла понять, кто и когда придумал, что у вас ужасный характер. По-моему, вы очень милый человек. Я жалела, что Бейсингем далеко отсюда – мне так хотелось посмотреть, как он впервые увидит своего ребенка. Вы меня утешили. Тем более девочка. Отец и дочь – особенно трогательно, а у этого победителя драконов наверняка будет сын, которого он станет пороть розгами с шести лет. Дом я вам подыщу, обещаю. Я даже имею один на примете, он как раз соответствует титулу и заслугам… Не смотрите на меня так свирепо, сами виноваты – так быстро уехали, и не сказали, куда. Вы ведь сыграли не последнюю роль в судьбе Трогармарка, не так ли? Но когда наши лорды задумались о достойной награде, им пришлось нелегко. Не деньги же вам платить, как наемнику, в самом деле… Ордена у вас давно на груди не помещаются, чин тоже не дашь, поскольку вы не на трогарской службе. Так что надевайте на своего пса баронскую корону. Земли вам король пожаловал на границе с Ориньяном, можете управлять ими из долины Рондо.

Теодор молчал добрых полминуты, положив руку на горло.

– Тони постарался? – наконец, сдавленно спросил он.

– Я полагаю, он знает, что для вас важно? – словно не замечая его волнения, поинтересовалась герцогиня. – Вы ведь друзья, не так ли? Хоть вы поступили и не по-дружески, отправившись в одиночку разбираться с общим врагом. Ладно, что вы, Теодор, я пошутила… Мы же не в рыцарском романсе живем, чтобы на следующий день после свадьбы отправляться на войну – хотя, вы, мне кажется, как раз из романса. Кстати, насколько я знаю привычки Этель, сейчас она должна проснуться. Не желаете ли ее навестить?

Гален, кажется, хотел что-то сказать – но промолчал. Вместо этого он поднялся и, опустившись на одно колено, как королеве, поцеловал руку Эстер Норридж…

Content

Елена Прудникова
Мост через огненную реку

ПРОЛОГ

ЭНТОНИ БЕЙСИНГЕМ, ГЕРЦОГ ОВЕРХИЛЛ

ДВА ГЕНЕРАЛА

СТРЕЛЫ АРКЕНАЙНА

СЕРЬГИ С БИРЮЗОЙ

ОГНЕННАЯ НОЧЬ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИРОДЕ ЧУДЕС

ЦЕНА ПРИСЯГИ

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА МИЛОРДА БЕЙСИНГЕМА

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

СМЕРТЕЛЬНАЯ РАЗРАБОТКА ГЕНЕРАЛА ГАЛЕНА

БЫК И СТРЕЛА

ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА

ЭПИЛОГ