Дом 4, корпус «Б»

Альфонз Беднар и его роман в новеллах

Литературная известность пришла к Альфонзу Беднару (род. в 1914 г.) у него на родине, в Словакии, в 1954 году. Дебютировал он еще за несколько лет до этого стихами для детей, был известен также как переводчик, но именно роман «Стеклянная гора» принес ему первый большой успех.

О том, что это был успех — и действительно немалый, — со всей определенностью можно судить теперь, когда, как говорится, время вынесло свой приговор, зафиксированный в трудах маститых литературоведов, и не ослабел читательский интерес к роману, о чем свидетельствуют его многократные переиздания. А тогда, сразу после выхода в свет «Стеклянной горы», суждения критиков о ней резко разделились. Еще более бурную дискуссию вызвал вслед за тем сборник Беднара из четырех больших новелл — «Часы и минуты» (1956)[1].

Обе эти книги обращены к событиям Словацкого национального восстания 1944 года.

«Вновь и вновь, — писал в двадцатую годовщину Восстания один из его руководителей, выдающийся поэт Лацо Новомеский, — осознаем мы, какой живой, животрепещущей частью нашей национальной истории остается и — верим — еще долго будет оставаться Словацкое национальное восстание… Оно сделалось чтимой традицией в жизни словацкого народа вообще и в социалистической его жизни в особенности».

«Чтимой традицией» стало антифашистское Национальное восстание также для всей послевоенной прозы и поэзии Словакии. Книги о Восстании играли и продолжают играть там столь важную — поистине определяющую — роль, что последовательное рассмотрение наиболее значительных из них представляет, по сути, «малую историю» новейшей словацкой литературы. И даже в самой краткой из таких «историй» «Стеклянной горе» и «Часам и минутам» Альфонза Беднара неизменно отводится почетное место. Дело в том, что как раз с этих книг начинается новый этап в раскрытии темы Восстания, а произведения, ставшие вехами в периодизации литературы, не забываются.

Вокруг «Стеклянной горы» и особенно «Часов и минут» развернулась столь острая полемика потому, что в этих книгах автор откровенно полемичен по отношению к некоторым чертам предшествующей «повстанческой» прозы, которая несла на себе заметную печать схематических представлений как о Восстании, так и о методе социалистического реализма. Таким образом, эти книги Беднара (и тематически примыкающие к ним повесть «Чужие» и новелла «Каменный колодец»[2], 1960) заключали в себе двойной полемический заряд: автор выступал против односторонней, а значит и искаженной, картины Восстания и против упрощенческих воззрений на «права и обязанности» писателя в новом обществе.

В литературах не только Чехословакии, но и других социалистических стран начался в середине 50-х годов сходный процесс, связанный с повышением внимания к человеческой личности. Это привело к усилению интереса к проблемам морали и личной ответственности. Возрастанию философской насыщенности и этической остроты книг сопутствовало углубление психологического анализа, а также усложнение самих нравственных проблем, за разработку коих взялись писатели стран социализма. Они стали заметно больше заботиться о форме своих произведений, во многих из которых проступило настойчивое стремление авторов поставить во всей его полноте и сложности вопрос о роли и месте личности в таком крупнейшем историческом катаклизме, как вторая мировая война.

Альфонз Беднар был в числе первых словацких прозаиков, которые поняли, что для подлинно художественного решения обозначающей конфликт формулы «человек и история» нужно перенести центр тяжести на ее первую часть. Применительно к конкретной теме Восстания писатель ощутил необходимость дать не беллетризованную «летопись» его внешних событий, а разобраться во внутреннем мире участвовавших в нем людей. Причем особенно тяготел художник к исследованию характеров не сложившихся, а лишь находящихся в становлении. Как заметил известный словацкий критик, проницательный Александр Матушка, «больше, чем сражение на поле боя, Беднар хочет изобразить борьбу в самих людях, — борьбу, которую они ведут с собой и за себя в обезумевшем мире».

Роман «Стеклянная гора» представляет собою как бы дневник, который начиная с декабря 1951 года ведет на протяжении нескольких месяцев, вплоть до дня своей трагической смерти, Эма Клаасова. Она жена главного инженера крупной стройки и сама работает на ней. Эму, как натуру активную, эмоциональную, волнует происходящее вокруг — и неполадки на стройке, и раздоры между людьми. Многое в сегодняшнем дне проясняется для нее, предстает в истинном свете при сопоставлении с днем вчерашним. Все чаще обращается она в воспоминаниях к периоду антифашистского Сопротивления, воскрешает до мельчайших подробностей в своей памяти романтически окрашенный образ погибшего партизана Милана Калиша, который любил ее. Благодаря этому тема Восстания в книге приобретает лирико-драматический оттенок. Вместе с тем сугубо личные, казалось бы, переживания героини, проецируясь на важнейшие исторические события в жизни народа, помогают лучше понять их.

В заветную тетрадь заносит Эма Клаасова свои самые сокровенные мысли. «Хочу понять, кто я, что я, — пишет она, — а тем самым и угадать, какое будущее уготовано мне моим прошлым». Вот эта «связь времен» — зачастую подчеркиваемая композиционно — постоянно присутствует в беднаровской прозе о Восстании, пафос которой можно, пожалуй, передать строками поэта:

Ты

Не почитай

Себя стоящим

Только здесь вот, в сущем,

В настоящем,

А вообрази себя идущим

По границе прошлого с грядущим.

(Л. Мартынов)

На границе прошлого с грядущим (за которое отдали жизнь тысячи таких, как Милан Калиш, героев-партизан) ощущает себя и Эма Клаасова, и другие персонажи словацкого писателя. Они постоянно помнят о высокой цене, которой заплачено за свободу родины, за социализм; в их сердцах болью отдается все то, что не соответствует нравственным нормам и идеалам, освященным кровью павших.

Придорожная братская могила со скромным обелиском, у которого не переводятся живые цветы, трогает и навевает дум нередко больше, чем величественный мемориал. Беднар не намеревался воздвигнуть «словесный монумент» Восстанию. Оно для писателя и его героев — не канонизированная застывшая легенда, а действительно живая часть национальной истории, куда уходит корнями современность.

Именно тогда происходил грандиозный сдвиг в общественном сознании словацкого народа, который обусловил не только избавление страны от фашизма, но и радикальные социальные перемены. Как всякий исторический процесс такого масштаба, сдвиг этот совершался далеко не просто и не гладко — он потребовал и огромных жертв, и ломки отдельных характеров. Только для коммунистов были с самого начала ясны конечные цели Восстания, а для многих других за рамками основной и требующей лишь однозначного решения проблемы — «за» или «против» фашизма — существовало еще немало запутанных вопросов, и ответы на них приходили не сразу, а по мере гражданского прозрения людей.

Беднар не хотел ограничиваться показом героев безукоризненных, без страха и упрека — и контрастно противостоящих им врагов, предателей: он стремился выявить неодномерность и тех и других. Его привлекла возможность изобразить драматичность судьбы тех, кто не сумел или не успел соразмерить свой шаг с поступью истории; заинтересовали натуры мятущиеся, «случайно» вовлеченные в могучий водоворот Восстания, а также не выдержавшие испытания войной, оккупацией. Писателю удалось тонко передать душевное состояние персонажей, оказавшихся в критической ситуации.

Перенесение основных конфликтов в сферу моральную, психологическую, начатое им освоение средствами искусства нравственных уроков Восстания и выяснение их значения для современности — несомненная заслуга Альфонза Беднара в развитии «повстанческой» темы в литературе Словакии. Его книги — «Стеклянная гора» и «Часы и минуты» — прокладывали путь для появления таких значительных произведений на эту тему, как трилогия «Поколение» В. Минача, «Мертвые не поют» Р. Яшика, и в немалой степени предопределили направление дальнейших исканий словацких прозаиков, для которых и сейчас по-прежнему притягательным остается неостывающий материал Восстания.

Другой, тоже не стареющей — еще со времен классиков XIX века, — является для словацкой прозы крестьянская тема. И в ее русле Альфонз Беднар сумел сказать новое слово. Большой творческой удачей писателя стал объемистый роман «Громовой зуб» (1964), отмеченный Государственной премией ЧССР им. К. Готвальда. Он задуман как первый том дилогии «Поля» (над вторым томом, которому дано название «Дырявый дукат», автор еще продолжает работу).

«Громовой зуб» — своеобразная «сага» рода Ситаров, превратившаяся в эпическое полотно о жизни словацкой деревни в первую четверть XX столетия, о происходивших там социальных и нравственных переменах. Действие первой главы, которая служит как бы прологом к роману, относится к 1913 году, затем повествование переносится на десять лет вперед. Писатель мастерски сумел показать, как неотвратимый плуг времени перепахивает глубинные пласты психики «к земле приписанных» людей.

Сквозным мотивом проходит через всю книгу, вырастая до символа, «громовой зуб» — заостренный камень, на который натолкнулся однажды на пашне лемех Яна Ситара. Старик считает, что такой «зуб» входит в землю в том месте, где ударит в нее молния, и свято верит в магическую силу найденного им «небесного» камня: в то, что он предсказывает бурю, отгоняет болезни, всякие напасти и вообще приносит в дом счастье. Стремясь утвердить в человеке прометеевское начало борьбы со злом и враждебными силами природы, Беднар отчасти мифологизирует свой сугубо реалистический роман, прибегая тем самым к приему, широко распространенному в мировой литературе.

В последнее время все чаще приходится сталкиваться с целесообразным использованием писателями-реалистами приемов, распространенных в литературе, весьма далекой от реализма. И, как подчеркнул Чингиз Айтматов, это отнюдь не затемняет «социально-нравственного реалистического содержания, воплощаемого нередко в «необычной» форме — гротеска, притчи, мифа». Прозаики социалистических стран не остались равнодушны к художественным открытиям литературы XX столетия, которую они, в свою очередь, существенно обогатили собственным творчеством. Для них, однако, важна не самодовлеющая «современность» формы, а современность мышления.

Альфонз Беднар сумел синтезировать в своем творчестве традиции, берущие начало не только в словацкой, но и в зарубежной литературе. По образованию он филолог, много времени отдал переводу произведений иностранных — преимущественно английских и американских прозаиков. Еще Вольтер говорил: «Кто хочет переводить, тому надлежит выбрать автора, как выбирают друга, чтобы его вкус соответствовал вашему». Словацкий писатель выбрал себе в «друзья» Д. Дефо и Ч. Диккенса, Б. Шоу и Д. Голсуорси, А. Конан Дойля и М. Твена, Д. Лондона и Э. Хемингуэя.

На близкое знакомство Беднара с западноевропейской и американской литературой давно обратила внимание критика, у него находили «хемингуэевские» мастерство композиции и подтекст в диалогах, «фолкнеровские» эпический размах и склонность к сложной инструментовке, повторяемость мотивов, любовь к деталям. Вместе с тем отмечалось и воздействие ряда крупнейших отечественных художников слова на творчество автора «Громового зуба». Но главное — Беднар подлинно самобытный талант, который «брал свое» у «друзей» и «знакомцев» по отечественной и зарубежной, классической и современной прозе.

Литературный «багаж» Беднара весьма обширен и разнообразен. Помимо перечисленных произведений, надо упомянуть еще книгу путевых зарисовок «Греческий натюрморт» (1958), где он предстает тонким наблюдателем, размышляющим о прошлом и настоящем Эллады, ее культуре. На фоне греческих пейзажей вдумчивый читатель без труда разглядит и автопортрет писателя. Получили признание также фильмы, снятые по его сценариям: «Солнце в сети», «Орган», «Три дочери», «Гений» и другие.

«Литература является акцией против несовершенства человека» — с этим высказыванием Бертольта Брехта прямо перекликаются слова А. Беднара:

«Каждая книга должна быть полемичной, она должна полемизировать с непорядками в мире, в человеческих отношениях, в искусстве, литературе и так далее. Зачем нужна книга? Помимо всего прочего, и для этого… Обратить внимание не только на общественные нарушения и аномалии, но прежде всего на аномалии и диспропорции в человеке».

Вот почему столь важное место в творчестве словацкого писателя занимают гротескно-сатирические произведения, разоблачающие современное мещанство.

В 60-е годы Беднар опубликовал в периодике два цикла новелл (первые двенадцать из них сложились в самостоятельную книжку «Балкон оказался высоковато», 1968), которые легли потом в основу тома «За чашами смолы» (1978). Центральной фигурой здесь выступает ведущий сотрудник ФНИИИОЖИТа (Филиала Научно-исследовательского института по изучению и организации жизни и труда) Михал …ский. Он занимается в своем мифическом учреждении совершенно бесполезной и бессмысленной деятельностью, но подводит «научный» базис под необходимость «убивать время» таким образом.

Беднаровская сатира страстно обличает современного обывателя, паразитирующего в социалистическом обществе, — не просто приспособившегося, но пытающегося даже навязать ему свои представления об идеальном устройстве жизни. Она высмеивает спесивую ограниченность, воинствующее себялюбие, неуемную погоню за материальными благами, ведущую к деградации личности. Это тип убийцы не только времени, но и лучших человеческих качеств в себе. Абсурдность такого бытия словацкий мастер прозы сумел воплотить в весьма оригинальной форме. Его антигерой Михал …ский периодически погружается в необычные сны, в которых видит себя преображенным в кого-нибудь из представителей животного мира: то в собаку, то в лягушку, то в улитку. При этом, трансформируясь внешне, он всегда продолжает сохранять свое «человеческое» сознание — сознание ведущего сотрудника ФНИИИОЖИТа — и в каждом новом обличье поступает в соответствии со своей истинной натурой. Такой прием позволил автору обнажить низменные, буквально животные инстинкты, удовлетворению которых подчинено все существование этого «мещанина в социализме», к какой бы искусной мимикрии он ни прибегал.

В книге «За чашами смолы», куда вошла история Михала …ского, выясняется, что столь донимавшие его фантасмагории насылал на него не кто иной, как один из слуг Люцифера. Беднар обратился тут к известной народной сказке о черте, который похитил у бедного дровосека последний кусок хлеба, — сам князь Ада ужаснулся тогда его поступку и повелел своему подопечному целый год за это находиться у бедняка в услужении. И вот волею писательской фантазии тот самый зловредный фольклорный нечистый из пекла, прошедший трудовое перевоспитание, нашел теперь более подходящие объекты для своих козней: после Михала …ского он принимается за его бывших однокашников. Книга построена как «отчет» черта перед высокой коллегией в Аду, в ходе которого ему дозволяется время от времени пропустить по чаше тамошнего излюбленного напитка — смолы.

«В XX веке, — как писал М. Бахтин, — происходит новое и мощное возрождение гротеска… Картина развития новейшего гротеска довольно сложна и противоречива. Но в общем можно выделить две линии этого развития. Первая линия — модернистский гротеск… Вторая линия — реалистический гротеск (Томас Манн, Бертольт Брехт, Пабло Неруда и др.), он связан с традициями гротескного реализма и народной культурой…»

Ярким образцом именно реалистического гротеска стал еще один роман Беднара — «Горсть мелочи» (часть I — 1970; часть II — 1974), где затронуто немало злободневных вопросов этического плана. Книга тоже занятна по форме — семейные и иные неурядицы доктора Йозефа Каменицкого увидены здесь глазами собаки. Столь же тщательно, как его хозяин изучает насекомых (он крупный специалист в этой области), пес Флип ведет наблюдения на семьей своего «шефа» — сначала одной, потом другой. Хотя в быту все зовут пса Флипом, но у него есть и другое, «благородное» имя: в родословной он значится как Дагоберт из Чечевичного (что же касается литературной родословной пса, то, хоть это и кажется на первый взгляд «противоестественным», восходит она, думается, к коту — знаменитому гофмановскому Мурру). Внимательному четвероногому зрителю ежедневно перед ним разыгрывающейся «человеческой комедии» открывается очень многое. Он приходит к такому, например, заключению: в «людской своре», которая его окружает, мало кто говорит, что думает. И это далеко не единственный из пороков, которые замечены Флипом в среде нынешних мещан и которые бичуются в памфлетном романе «Горсть мелочи».

Альфонз Беднар — прирожденный эпик, но он редко довольствуется классическими формами. «Поиски жанра» были продолжены им в книге «Дом 4, корпус «Б», вышедшей в 1977 году в качестве первого тома десятитомного собрания его сочинений. Писатель предпринял смелый эксперимент, объединив в цельное произведение новеллы, создававшиеся им на протяжении двух десятков лет.

Объединение рассказов в подобные циклы отражает примечательную тенденцию к достижению большей эпичности средствами «малых» форм, которая отчетливо проявилась за последние годы в литературе социалистических стран. Назовем, к примеру, «Пороховой букварь» болгарского прозаика Й. Радичкова или «Мгновение» югославского писателя А. Исаковича.

У Беднара получилась интересная книга, обладающая определенными чертами романа. Новеллы, составившие в доработанном и переделанном виде «Дом 4, корпус «Б», выдержаны в различной стилевой манере, и каждая из них сохраняет самостоятельное значение, но, переплетаясь, они образуют новое качество. Эксперимент словацкого писателя следует признать удачным.

На примере нескольких семей (и представителей разных поколений этих семей), которые живут в одном из домов сегодняшней Братиславы на вымышленной Смарагдовой (Изумрудной) улице, Беднар сумел поднять много важных вопросов, связанных с недавним прошлым, настоящим и будущим Словакии. То, что происходит под крышей этого дома, отражает социальные процессы, идущие в современном чехословацком обществе. Писатель исследует взаимоотношения между отдельными людьми (которые развиваются порой весьма драматично) и связи, складывающиеся между человеком и коллективом. Как обычно, в центре внимания Беднара — проблемы нравственного характера.

В первой новелле-главе автор знакомит нас со стариком Йозефом Мико. Ему уже под восемьдесят, и он многое повидал на своем веку, в том числе и обе мировые войны. («Войны оставляют раны на деревьях, зданиях и на людях», — размышляет герой рассказа «Там стоит сто лип»). Но старый Мико живет не только воспоминаниями, он с интересом присматривается к окружающим. «После этой войны молодежь пошла уж больно долговязая», — замечает он про себя, глядя на живущую с ним в одном доме молодежь: художницу Теру Бакайову и выпускника средней школы, потом студента Олдриха Файтака по прозвищу Файоло.

У юности свои дела, заботы и переживания. Мысли Файоло, например, заняты не столько школой, сколько шестнадцатилетней соседкой Белой Блажейовой. Его робко проявляющаяся первая любовь описывается в новеллах «Вклад Файоло», «Золотые ворота», «Понтонный день». Но затем эта детская влюбленность в Белу вытесняется у Файоло более серьезным чувством к Кларе, внучке старого Мико («Данушка и Даная»). В завершающем книгу психологическом этюде «Двадцать семь визитных карточек» Клара Микова предстает тонко чувствующей девушкой, способной понять душевную муку изнывающего от одиночества Петера Жалмана — человека, к несчастью которого оказался причастен ее собственный отец.

«Как только перестанешь интересоваться будущим, потеряешь не только настоящее, но и прошлое… потеряешь все три измерения», — задумался однажды Файоло. И не только он — многие. Герои книги Беднара живо интересуются «всеми тремя измерениями» действительности, включая будущее. Их заботят, в частности, последствия научно-технической революции (любопытный спор об этом ведут два инженера в новелле «Весенние оттенки»).

Действие всех новелл книги сосредоточено так или иначе вокруг жильцов корпуса «Б» дома № 4 по Смарагдовой улице, над которым выстроился лес телевизионных антенн («люди хотят видеть мир»). Но действие это довольно свободно перемещается в пространстве и во времени. Показательны в этом отношении новелла в письмах «Сожженный голос», где история заурядного, казалось бы, любовного треугольника оборачивается историей треугольника иного рода, образовавшегося из претендентов на «недвижимость», или рассказ «Утро под луной», в котором Сильва Брежная вспоминает об одном из эпизодов своего нелегкого деревенского детства, или миниатюра «Одноглазая художница», повествующая о том, как Тера Бакайова отправилась в поисках натуры в деревню, где познакомилась с инженером Селецким, — так она, видимо, и останется на селе, не вернется в Братиславу.

Проблема взаимоотношений города и деревни серьезно волнует Беднара, особенно занимает его, сына крестьянина, психология бывших деревенских жителей, обосновавшихся в городе. Вспомним, кстати, что эта же тема возникала и в шукшинских рассказах — вообще можно найти немало «точек соприкосновения» прозы Беднара с творчеством популярных советских писателей — не только В. Шукшина, но, скажем, и В. Астафьева, В. Распутина, которым тоже присуща острота постановки нравственных вопросов.

Блажей, отец Белы, готов у Беднара «всю Братиславу сравнивать со своей родной деревней»; и он, и его жена ощущают себя растениями, пересаженными в другую почву. Истопник Тадланек, который был когда-то конюхом, всем четырем котлам дал лошадиные клички. А Йозефу Мико эти котлы кажутся корнями гигантской виноградной лозы, лоза эта разрастается не только по корпусу «Б», но и по всем остальным корпусам дома 4, вьется по стенам, коридорам, квартирам, неся людям тепло, — за такой лозой и он сам рад бы ухаживать. Старик очень переживает, что некому передать семейную реликвию — дедовские виноградарские ножницы: и сыну, и внучке они ни к чему в городе.

Жестоким богатством я нынче богат —

разлукою с отчим краем…

Внизу,

в этом городе на Дунае,

где трудно прижиться горянке-сосне,

ращу у себя под окном

черенок винограда,

чтоб ветром навеянные мечты

налились золотистыми гроздьями…

(А. Плавка. «Виноградная лоза»)[3]

Благодаря пунктирно намеченным нескольким сквозным (порою пересекающимся) сюжетным линиям, а также внутренней связи между отдельными новеллами и эпизодами Беднару удалось проследить в развитии основные характеры своей книги, на примере частных судеб поднять многие злободневные, имеющие всеобщее значение моральные вопросы; ему удалось достичь большей, чем это возможно в обычном сборнике рассказов, глубины социально-психологического анализа и многомерности изображения действительности, одним словом, несомненно, придать своему мозаичному произведению некоторые черты сложнейшей эпической формы — романа.

Одна из последних дневниковых записей Эмы Клаасовой в романе «Стеклянная гора» такова:

«И мы должны, как Милан Калиш, сделать из своей жизни мост к будущему человечества. К этому следует стремиться каждому человеку, и если ему это удастся, то он проживет не зря».

Слова эти звучат как кредо самого писателя.

Святослав Бэлза

ЛУЧИНЫ

Да, в прежние времена все было по-другому. И Мартин приезжал на белом коне, да не какой-нибудь Мартин, а святой. Сегодня над этим многие посмеиваются, а ведь куда как было красиво, это только нынешним все нипочем. В старые времена, не то что теперь, с началом ноября ударяли морозы, а к Мартину холмы, горы — все белым-бело, красота. Будто белым плащом укрыто. Святых Мартинов, как сказывали, было несколько, но тот, о котором речь, — зимний. Мечом рассек он свой плащ, половину отдал прозябшему и уж, верно, ободранному как липка нищему, а вторую половину оставил себе и ускакал куда-то на коне. Ишь ты, какой святой — на коне! Да, так оно было, на красивом белом коне приезжал Мартин, все укрывал белым плащом — летнюю пыль да осеннюю грязь, самое доброе расстилал поверху, чтобы людям забыть про пыль и грязь, все одевал — села и поля так и серебрились, белым своим плащом загонял он людей в избы к теплым печкам, а детей на печку. Не то что теперь, когда снега не дождешься ни к рождеству, ни под Новый год. Дед-мороз и тот чего-то не объявляется, ему поди не по себе в этих слякотных местах, того и гляди сани и лошади завязнут в грязи. Все было по-другому, у людей были свои заботы: сколько пряжи набралось, сколько пера, вот уже начали бочку капусты; тогда думали, как скоротать долгие вечера да хватит ли дров и на будущую зиму. Ну, а если не хватит, значит, надо этой зимой навозить — весной, летом, осенью других дел достанет, в лес не поездишь. Вечера бывали длинные, морозные, снежные, в избах девицы и женщины пряли, щипали перо, а светила им лучина… Да, лучиной звалась, не лампочкой или там лампой дневного света… Свечки и лампы, на них мода пришла потом… Без малого восьмидесятилетний Мико (конечно, уже пенсионер) стоял на площадке перед дверью, уставившись на дыру в стене, и не мог понять, кто посмел сотворить такое — выдрать из стены выключатель. Поди выкинул его, негодник этакий, а выключатель-то был новехонький, только-только его поставили, чтобы людям и вечером и ночью на лестнице было светло… И ведь зима на подходе, время темное… Знал бы этот паршивец, каково было при лучине…

Загудел лифт.

Мико вздрогнул. Когда это его починили? Не ездил поди-ка больше года… Мико двинулся вниз по ступенькам. А другой выключатель поставить не могли? От работы у них руки бы не отсохли.

Лифт все гудел. А погруженный в воспоминания о лучине Мико медленно спускался по лестнице.

Этажом выше открылась и захлопнулась дверь лифта, И он снова загудел.

Вот шкодник, все сердился Мико, такой может и лифт сызнова испортить, сломать, такой вырвет, выдернет из стены выключатель — и человеку лезет в голову всякая блажь вроде лучины… Семья у них была большая, многие растерялись по свету, но и здесь родни пока хватает… Да, долгими бывали студеные зимние вечера, на столах кучи пера, в избах шелестели веретена и прялки, от пера подымалась пыль и свербило в носу, а сколько разговоров да сказок, и случалось тогда разное. Сейчас тоже, конечно, случается… Прадед старого Мико носил еще такие вот длинные седые волосы; смазанные жиром, они падали ему на спину и плечи, и ворот галены[4] у него был всегда засаленный, потемневший. Вечерами сиживал он на табурете и плотничьим топором расщеплял на чурбанчике поленья на красивые длинные лучины, потом колотил по ним обухом, по всей длине стучал, уколачивал, чтобы медленнее горели и лучше светили. Как-то в один из таких вечеров сорвался у него топор да ударил по ноге. Он только ахнул, а чтобы не заметили, начал:

«Что вы, девки, знаете! Вам бы только хохотать, да хихикать, да вздор молоть! Было когда-то на свете совсем по-другому, совсем не то, что теперь. Лучше было, поверьте мне, лучше. Огонь и тот горел иначе. Эдакая вот лучина горела и светила тогда почитай три вечера… И как светила! Ныне в лесу и деревья такие не растут, теперь вот колочу, колочу, зажигаю лучину от лучины, а света все нет…»

Девицы возле кучи белого пера, конечно, захохотали, не столько даже над тем, что сказал старый Мико — прадед то есть, — сколько над парнем. Тот затесался между ними, шутит, балагурит, за коленки хватает, нет ли, дескать, в них воды. Какая-то из девок засунула ему под ленточку на шляпе длинный стержень от махового белого пера и ну его дразнить — восемь девок, один я, да Девчачий Хвост. Старый Мико снова принялся стучать плотничьим топором по лучине. А те — знай хохочут.

«После этой войны привидений и тех поубавилось», — завел опять Мико, обращаясь к женщинам и девушкам.

Вспоминая все это, правнук его, Йозеф Мико, вышел на улицу и, улыбаясь, побрел по тротуару. Ведь не про эту войну сказывал и не про ту даже, а еще про войну с пруссаком… Тогда все поминали какого-то генерала Бенедека[5]. Дескать, плохи у него дела, проиграл войну пруссаку… Ясное дело, проигранная война все перевертывает вверх тормашками, хотя выигранная тоже… Посмеиваясь, Мико шагал по тротуару, улыбнулся он и долговязой молодой художнице в широченных брюках, Тере Бакайовой.

Тера Бакайова проследовала мимо, обдав его нежным запахом, и оглянулась — ишь, что позволяет себе, старикашка!.. Хотя в молодости, пожалуй, красивый был мужчина! — отметила она про себя.

Мико ничего такого себе и не позволял, подумал только: после этой войны молодежь пошла уж больно долговязая. Голенастая художница, Файоло… И другие, конечно, и другие… Вот у Яна дети тянутся, как лозы виноградные… Файоло, тот даже сутулится, чтобы не казаться таким длинным, только все равно как жердь… Мико с авоськой в руке шагал дальше, а в мыслях уже не было ни Теры Бакайовой, ни Файоло, а снова прадед, старый Мико, как стучал он плотничьим топором по дереву, уколачивал лучину.

«Так вот, говорю, после этой войны и привидения куда-то подевались, не то что в прежние времена, — гнул свое старый Мико, — уж вы мне поверьте. Как-то раз вечером — дело было в ноябре, после святого Мартина, снег уже лег, и луна светила, такая луна была, что хоть дукаты пересчитывай…»

«Если бы они у вас были, правда, дедушка?» — подал из толпы девиц голос Девчачий Хвост.

«Чего?»

«Говорю, если бы они у вас были!»

«Что были-то?»

«Дукаты, дедушка, дукаты…»

«Ясное дело, если бы они у меня были, — согласился старый Мико, чтобы отделаться от него, и покрепче стукнул по лучине, — ясное дело, как же их считать, коли их нет… Ясное дело… Ну, стало быть, было светло, все кругом белело, как вон перья на столе, и я шагаю себе вверх по лугам с ярмарки, мы тогда Лыску продали, в руке — цепочка от Лыски, и ни о чем таком не думаю, только вдруг — вот-те на! — стоит передо мной белая такая, как снег, сама вся в белом, худющая, длиннющая — мать ее! — только я на нее, проклятую, глянул, а она уже высотой с добрый май[6], глянул я на нее, заразу, снова, а она уже до самого неба».

«И кто же это был?» — спросил Девчачий Хвост.

Старый Мико трижды стукнул по лучине, помолчал.

«Кто же это был, дедушка?»

Девчата захохотали, одной таки удалось засунуть Девчачьему Хвосту третий стержень от пера.

«Ну, думаю, подойду к ней, — снова начал старый Мико, — чтоб ей пусто было, подойду и спрошу, что ты здесь делаешь, кого ищешь? Я правда смелый был, молодой-то. Шагаю это я к ней, а она ни с места и все тянется к небу. Подхожу. «Слава, — говорю, — Исусу Христу!» А от нее такой холодиной пахнуло, что я чуть с ног не свалился. Молчит. Ну, я ее спрашиваю: «Тетенька, кума, а кума, — говорю, — что вы делаете тут на этаком холодище?» А она, зараза, как сперва вытянулась, так теперь вдруг стала ростом с меня, да как воззрится… Там, где у всех глаза, нос и рот, у нее черные дыры да зубы оскаленные, и она этими дырами так на меня посмотрела, что я перекрестился, а она ничего, только как-то ощерилась. Больше спрашивать я не решился, глядел, глядел на нее, проклятую, оторваться не мог — а тут этот и прошел».

«Кто?» — не сразу набравшись храбрости, спросил Девчачий Хвост.

Старый Мико стукнул дважды по лучине.

«Здесь в деревне жил один такой, — ответил старый Мико, — у матери-покойницы, царствие ей небесное, через суд почитай все имущество оттягал, только что нас на улицу не выбросил, мы ведь сироты были; а тогда-то он уж год как лежал в параличе, и говорят, остались от него кожа да кости, в кровати все под ним гнило, его только с боку на бок поворачивали — а тут, вижу, спускается он, тот самый, как сейчас его вижу, вниз по лугам, шустро шагает, словно молоденький женишок, — и та зараза как вырвет у меня из рук цепочку, что от Лыски осталась, да как накинет этому на шею — и дава-а-ай! — и нет никого.

Я, когда опамятовался, был весь мокрый от страха и айда в деревню, к тому самому, спрашиваю: «Чего, — говорю, — плачете?» — «Отец…» — «Чего, — говорю, — отец? Видал, — говорю, — его только что в лугах своими глазами…» — «Преставились они только что. Вот, смотри! А уж сколько дел не успели сделать! Господи боже мой!.. Ведь могли еще поправиться, могли еще много чего сделать!..» А этот лежал окоченелый, бедняга, упокой, господи, его душу! Тут уж меня пробрал страх. Цепочка выпала из руки, я даже ее не поднял, повернулся — и домой, дома от страха чуть дверь не повыломал».

«А цепочка? — спросил Девчачий Хвост с белыми стержнями перьев в шляпе и засмеялся. — Смерть-то ведь вырвала ее у вас».

Старый Мико, дед моего отца, он ему, думаю, даже и не родня был, снова принялся колотить по лучине. Прежняя-то стала совсем короткая и догорала, защемленная в деревянном светце, поставленном на печку.

«Господи!»

Девчата вокруг стола да около высокой кучи пера притихли, только изредка перешептывались:

«Домой идти боязно будет!»

«Вот еще! — сказал Девчачий Хвост. — Дедушка, а как все-таки получилось с цепочкой?»

«Все истинная правда, все так было, — сказал старый Мико, встал, засветил новую лучину, закрепив ее в светце, — все истинная правда, все будто сейчас вижу! Поклянусь кем угодно. Бедняга покойник! Упокой, господи, его душу!»

«А цепочка?» — насмешливо спросил Девчачий Хвост.

Старый Мико поглядел на него, улыбнулся.

«Что ты ко мне привязался?» — Потом начал сердиться.

«Концы с концами у вас не сходятся!» — осмелел Девчачий Хвост.

«Чего не сходится? — спросил старый Мико. — Сходится, да еще как! Это смерть ходила — и в тот раз пришла за Грацой, дедом твоим. Ему — господи, упокой его душу! — не один человек пожелал: «Чтоб тебе на коровьей цепи удавиться!» Право, не один, и я того же ему, бедняге, желал, упокой, господи, его душу!»

Девчачий Хвост больше уж ничего не спрашивал. Да, вот так коротали тогда долгие зимние вечера, на улице светила луна, а в избах светили лучины, думал Мико. Он шагал по тротуару с авоськой в руке, погруженный в воспоминания о зимних вечерах, когда на улице было бело от лунного света, а в избах сумрачно; когда горели лучины, лежали груды пряжи и пера, была капуста с клецками; когда случалось разное; когда привидения и сама смерть являлись людям. Но разве взаправду-то кто-нибудь видел такое, кто-нибудь сам пережил? — спросил себя Мико. Ведь и старый Мико, мой прадед, не видел, как смерть забрала Грацу, просто был он уже старый, знал, что недолго ему стучать по лучинам, вот и сочинил о последней минуте Граци, о том, как задушила его смерть, потому что и сам не раз желал ему того же. Только он умел начать — сумел и кончить, сверху-то положил самое доброе: «Упокой, господи, его душу!» Конец — делу венец; старый Мико это знал. Знают ли нынешние, умеют ли они так? Мико вздрогнул, по спине у него побежали мурашки. Он все глубже погружался в давние зимние вечера, с мурашками от страха, с тихими песнями. Ему слышались эти песни, виделось, как коптят и дымят лучины, потеют стены, потеет утоптанная земля под ногами, дышат теплом старые печки, пахнет капустой с клецками, дети засыпают на теплых печах в грязи, пыли и тряпье. Ах, куда подевалось то старое золотое времечко? Снег лежал на земле уже от Мартина, загонял людей в избы, люди прогоняли нищету сказками и песнями — нынче-то и Три короля[7] не ездят больше на белых конях, только в грязной, заляпанной тележке. Сегодня девушки не щиплют перо, нынче такая вот девица идет замуж с готовыми перинами, старики вроде деда Мико вымерли вместе с лучинами, их выжила свеча, керосиновая лампа, потом лампочка. А теперь какой-нибудь шалопай вырвет из стены выключатель, нехорошо сделает, некрасиво, многим навредит — а кто его научит уму-разуму, кто ему втолкует, что раз начал — умей закончить, сверху-то клади самое доброе? Конечно, про выключатель не скажешь: упокой, господи, его душу! Нет, конечно… Мико с усмешкой посмотрел перед собой. Ну, решил он, не иначе за мясом будет стоять в очереди весь дом… Прибавил шагу, чтобы поспеть за вдовой Бадаковой. Она, глядишь, посоветует ему, какое мясо купить и что из него сварить.

— Доброе утро, — сказал он ей. — Как дела, соседка?

— Доброе утро! Да так себе, сосед.

У нее, бедняжки, заботы, подумал Мико. Говорят, ее сыну скоро будут вручать диплом — вот оно, вместе с радостями-то и заботы, не хотят они отделиться друг от друга, чтоб их!

Перевод Н. Замошкиной.

КУСОК ПОЛОТНА

Вдова Бадакова — пожилая женщина родом из села Блатница — плакала от волнения и радости, когда ее младшему сыну Милану торжественно вручали диплом. Даже есть не могла на банкете по поводу этого события. Молодые люди, красиво одетые, веселые парни и девушки, жали ей руки, а она все повторяла: «Никогда бы я не подумала, что доживу до такой радости… Только бы Милан мой заслужил!..» Молодые люди суетились вокруг нее, а вдова Бадакова, вся в черном, смотрела на белый стол, на белый фарфор, на блеск хрусталя и на цветы и, когда смахнула последнюю слезу, вдруг почувствовала, словно на торжественный банкет пришел ее покойный муж Штефан со своим младшим товарищем Йозефом Хорецким.

Штефан Бадак в раздумье шагал из Блатницы в Матейовице. Блатница — село небольшое, несколько домов, прижавшихся к откосу, местами голому, местами поросшему сосняком и орешником. За Блатницей тянутся пахучие буковые леса. Блатница от Матейовиц далеко, леса за ней густые, никто в них не живет, только в отдаленном лесничестве с незапамятных времен — лесник с лесничихой и с кучей маленьких ребятишек. Дорога в Матейовице виляет по холмистым пастбищам, лугам и полям и, миновав блатницкие земли, тянется по широкой равнине через земли еще двух деревень и только потом выходит на ныне уже широкое шоссе, ведущее в Матейовице. Теперь даже дорога из Блатницы асфальтирована, а прежде на ней в сухую погоду вздымались тучи пыли, а в дожди чавкала грязь, заляпывая обувь, ноги, коричневая и серая глина липла к ботинкам, к босым ступням, к штанам. Штефан Бадак шагал в глубоком раздумье, уставившись на пыльную, твердую, укатанную землю. Сколько раз он уже прошел здесь? Не упомнишь… Но в который раз вот так? В начале июня? Шагал он медленно, сосредоточенный и задумчивый, одетый в почти новую хлопчатобумажную пару, в запыленных тяжелых башмаках, чистой рубахе, жилете, кабате[8], на голове — шляпа, в руке — клюка, на которую он слегка опирался при ходьбе, лицо бледное, худощавое, под скулами темные впадины; его донимали боли в пояснице и в спине, так вот и сжимают, не хотят отпустить.

Июнь пылал солнцем, в воздухе ощущалось движение легкого ветерка.

Поболит и пройдет, подумал Бадак про свою больную спину и поясницу, было бы чем заплатить докторам! Большой, натруженной рукой в подсохших ссадинах он залез в карман и пощупал, там ли старый женин кошелек. Здесь, слава богу, вот он… Двадцать крон — это не пустяк… Мог бы и дешевле брать. Двадцать крон сегодня — это немалые деньги, на двадцать крон… Хорошо, что теперь лето и дети бегают босиком. Рука, лежавшая на женином кошельке, стала влажной от пота. Бадак вытащил ее на ветерок.

А ветерок все дул.

Бадак шагал в Матейовице к священнику и даже не заметил, как за спиной остались блатницкие земли и часть долины. (Блатницкая долина красивая, в июне она зелена, в хорошую погоду там гуляет приятный ветерок то со стороны Матейовиц, то из лесов — как ему вздумается, — шевелит травой, цветами, листьями старых груш и яблонь, взлохмачивает перышки хохлатым жаворонкам, сидящим вдоль дороги. Иной раз перевернет и листья на кленах, растущих кое-где у дороги, задует под крылья воронам и ястребам, парящим над блатницкими землями.) Двадцать крон — немалые деньги, думал Штефан Бадак, ведь за двадцать крон можно взять шесть-семь метров полотна, а то и больше, эти деньги остались, должно, от гусака, что продала весной жена. Кусок полотна стоит двадцать крон, но что такое полотно — тряпка, — если человек может сделать кому-то добро! Бадак встряхнулся. Только сделает ли он этим добро? Поможет ли ему? Так повелось испокон века, люди хотят помочь усопшим — отцу, матери… Но ведь покойник Мишо Белан, бедняга, ему не отец, не брат, вообще не родственник. Люди, если бы узнали, над ним бы посмеялись… Но как еще можно помочь покойнику? Кто-кто, а покойный Мишо Белан заслуживает того, чтобы человек ему помогал. Медленно, шаг за шагом, опираясь на клюку, Бадак удалялся от Блатницы. (Палку он сделал сам из кизилового дерева. Обстругал хорошенько, обскоблил кусочком стекла, один конец согнул — крюк на палке стал уже гладким от его жесткой ладони.) Прошел час, а то и больше, Бадак был уже на подходе к Матейовицам, и там, где по обеим сторонам шоссе потянулись два ряда недавно высаженных черешен, он повстречался с Хорецким, молодым тощим мужиком.

На Хорецком все висело — красновато-коричневая пара, расстегнутый кабат и широченные гольфы, застегнутые над пыльными желтыми полуботинками.

Не помогли тебе и девять ремесел, подумал Бадак, и девять ремесел не помогли совладать с нищетой да хворобой. Подумал он это со злостью, потому что не хотелось ему встречаться ни с кем из знакомых, хотелось побыть одному, совсем одному — всю дорогу в Матейовице и из Матейовиц хотел он благодарить Мишо Белана за то, что у него, Бадака, изба, жена, восьмеро детей, чахотка, что кормится он с трех лоскутов земли на блатницких угодьях. Не хотелось Бадаку встречаться ни с кем из знакомых, особенно с теми, кому он рассказывал когда-то о Мишо Белане.

— Ну как, Бадак? — спросил Хорецкий и сдвинул шапку на правое ухо. — Все ходите?

— Чего?

— Ходите, говорю?

— Куда это я хожу?

— Ну, вам лучше знать куда.

— И то правда.

Бадак оперся о палку и пронзительно глянул на длинное лицо Хорецкого, до времени изборожденное морщинами возле широких губ и заросшее кое-где еще более преждевременной белой щетиной. На его волосы, слегка седеющие на висках. Бадаку хотелось избавиться от непрошеного попутчика.

— Молодой ты, Йожо, — сказал Бадак, — а уже седеешь. Значит, пора бы за ум взяться… А ты все работу не найдешь. По-другому жить надо. Не так вот — бродяжить, шататься где попало!

Хорецкий лишь плечами пожал.

— Вот так-то, парень!.. — Больше Бадак не сумел сказать ему ничего, а то, что сказал, сказал только для того, чтобы от него отделаться. Йожо Хорецкий больно любопытный, сует нос в чужие дела… Бадак дернулся, чтобы идти дальше, но черные прищуренные глаза Хорецкого его остановили: в них была и насмешка, и боль, и гнев, и обида: эх вы!

— Вы же знаете что к чему, — сказал вдруг Хорецкий Бадаку. — Хорошо знаете, зачем же говорите? У вас есть клочок земли, вам есть на чем работать, а у меня нет. И никогда не было, и у моего отца тоже не было… Но я хочу спросить вас о другом. Который раз вы туда идете?

— Куда? Куда это я иду?

— Ну, не виляйте, Бадак, все давно знают! Воробьи и те об этом чирикают на всех крышах. Каждый год в это время вы ходите в Матейовице к священнику и даете ему деньги на мессу…

Оба оглянулись.

Далеко на ровном длинном шоссе показалась машина (через Матейовице в те времена их проезжало немного), она блестела на июньском утреннем, теплом солнце, сияла широким и высоким стеклом, это была открытая машина, и в ней люди, одетые в белое.

Оба молча смотрели, как она растет, приближаясь.

Бадак полез в карман, сжал старый женин кошелек. Вот они, двадцать крон… Все, что осталось, подумал он, все, что он может отдать для бедняги. Чем еще ему поможет? Только этим, ведь все так помогают мертвым.

Хорецкий смотрел на машину. Он вспоминал о том, что слышал от Бадака, когда тот вернулся с войны, и о том, что слышал от других. Бадак тогда много рассказывал, а как заболел, перестал. Теперь, может быть, боится… В России была революция, потом заключили мир, обменяли пленных, рассовали их туда-сюда, многих послали в Крагуевац, а они и туда принесли революцию. Все! Довольно! Хотим домой! Домой! И хлеба, хлеба! Бадаку это пришлось по сердцу, захватило его, и, когда мужики подгоняли один другого, подстрекая к бунту, Бадак обнаружил под койкой спрятавшегося Белана — мужика из-под Илавы — и тоже погнал его. «Пойдешь с нами или нет? Так тебя и растак, не пойдешь — так прикончу, ахнуть не успеешь!» Белан пошел, а когда бунт подавили, то схватили не Бадака, а того самого Белана. Схватили и…

Бадак глядел на красную машину, на четырех господ в белых плащах, шлемах и темных очках.

— Смотрите!

— Чего?

— Вот это господа!

— Ну и что?

— Вот из-за таких господ вы и носите деньги на мессу?

Машина на сужающемся вдали шоссе становилась все меньше. Она мчалась к Матейовицам.

Бадак смотрел ей вслед, дрожа от злобы на Хорецкого и от страха, как некогда там, в Крагуеваце, где каждого солдата таскали на допросы. Он обмирал от страха, что Белан его выдаст. Мишо, беднягу, допрашивали дольше, чем его самого, а Белан его не выдал, не сказал, что это он, Бадак, подбил его к бунту. А потом пришлось смотреть, как всех их, бедняг, и Мишо Белана тоже, расстреливали боснийские солдаты…

— Да, вот из-за таких!

Бадак не отвечал. Он стоял молча, одной рукой опираясь на кизиловую палку, другая его рука в кармане кабата сжимала старый женин кошелек с двадцатью кронами на мессу за упокой души Мишо Белана. Его расстреляли в Крагуеваце боснийские солдаты. Он долго бился на земле… Бадак смотрел вслед красной машине, пока она не исчезла на совсем узеньком шоссе. Повернулся, как будто что-то его вдруг сломило, тяжелее оперся на палку и взглянул на Хорецкого. Он долго молчал, молчал и Хорецкий и только смотрел на Бадака.

Вдоль шоссе гулял ветерок, волновал зеленые хлеба с обеих сторон шоссе, подымал хвосты пыли, не высоко, так, по колено, и опускал их на землю, хозяйничал и шелестел в молодых черешнях, запыленных и краснеющих кое-где точками ягод. (Они тогда плодоносили первый год.) Черешни качали на ветру тонкими ветками. Над зелеными матейовицкими землями ветерок нес двух горлиц, лениво взмахивающих крыльями.

— Она живет!

— Кто? — спросил Бадак. — Кто еще там живет?

— Революция. Ее не погасишь, она вспыхнет то тут, то там.

— Ты, Йожо, не знаешь, что это такое, — сказал медленно Бадак. — Я был, знаю, видел…

— А носите священнику на мессу!

— Помолчи, Йожо! — крикнул Бадак. Худые, ввалившиеся щеки его покраснели. — Что ты знаешь об этом? Ты тогда еще под стол пешком ходил, а высмеиваешь человека! В июне я всегда ношу на мессу за упокой его души, за упокой души убиенного Белана… Как еще я могу ему помочь? Как может человек помочь мертвому? Как люди испокон веку помогают покойным, а? Тебе легко, всем вам легко, таким вот! Вам все хотелось бы перевернуть вверх ногами. Между мертвыми и живыми должен кто-то стоять! Кто стоит между твоими покойными и тобой, между мной и моими покойными? Священник! Но среди твоих мертвых нет такого человека, как Белан… Что ты можешь знать про это?

— Я?

— Ты!

— Я знаю только одно…

— Только одно — да и то немного или совсем ничего!

— Я знаю одно… Мертвым вы уже не поможете, никому из мертвых. Не в ваших это силах. Помогать надо живым!

— Чем?

— Революция — это не только когда стреляют. Это и тогда, когда задумывается над тем, как помочь живым. Понимаете, Бадак?

— Чего?

— Вот так-то…

Бадак повернулся и зашагал в сторону Матейовиц.

Отправился своим путем и Хорецкий, даже не оглянувшись на Бадака.

Спустя какое-то время Бадак замедлил шаг и, понурив голову, уставился на пропыленную траву обочины. В то утро, как отправился он в Матейовице к священнику, чтобы вручить ему деньги на мессу за упокой души своего друга Мишо Белана, казненного в Крагуеваце, он очень много чего передумал. Господи, господи, вздыхал он, в такую пору всегда-то я из-за него мучаюсь… Потной рукой Бадак снова потрогал старый женин кошелек, потом вынул руку из кармана и стал махать, чтобы ветерок ее охладил. Шестнадцатый раз отправился я в этот путь, думал он. На самом деле, шестнадцатый… Опираясь на кизиловую палку, покашливая, страдая от боли в пояснице и спине, брел Бадак, глядя на пыльное шоссе. Тогда это назревало исподволь, всю весну. Люди вернулись из России, где война уже кончилась, где народ брал себе все, что ему принадлежало, — а тут иди в Крагуевац и оттуда опять на фронт? Нет, никогда — избить, разнести, разбить вдребезги! Офицеры жрали, пили, гуляли с девками — и вот пришла эта ночь — ах! — стрелять по офицерью, обстрелять кинотеатр, перерезать провода, разграбить буфет, склад! Белан боялся, не хотел идти, спрятался… Он выгнал его криком, пригрозил винтовкой. Потом их переловили, допрашивали. В два дня все было кончено. Бедняга Белан не выдал, не сказал ничего. А потом их расстреливали. Восьмого июня, после обеда. Сначала вывели двадцать два человека, за ними еще двадцать два… Белан был среди них, он бился на земле — и все смотрели, и солдаты, и штатские… Это было страшно, а такой вот Хорецкий будет говорить, что это так, ничего не значит, что революция живет, что она вспыхивает то там, то здесь… Штефан Бадак, ровесник Белана, шестнадцатый раз топал из Блатницы в Матейовице, чтобы за двадцать крон отслужить мессу по убиенному Белану. Он шел, глядя в землю, и не замечал никого вокруг.

Утро было прекрасное, воздух становился все теплее, вдали перекликались кукушка и удод, в высоте заливался жаворонок, на широких и узких полосках полей отзывались перепелки. Несколько мотоциклов и велосипедов промчались мимо Бадака, несколько путников, молодых и постарше, обогнали его. (Тогда по шоссе проходило много народа. Тепло. Нищим и тем, кому не на что жить, хотя они молодые и здоровые, — тоже, стало быть, нищим — можно переночевать на чердаке или в стогу, зарывшись по самый нос в сено, а утром, чуть солнышко пригреет, — снова в путь. На поезд денег не было, отправлялись пешком из деревни в деревню, из города в город в поисках работы и, не найдя ее нигде, начинали побираться и воровать.)

Бадак знал об этом, встречал таких не раз, но раньше не обращал на них внимания. Нехорошо это, такое терпеть нельзя. Ох, как неправильно это — заставлять людей вот так бродяжничать и красть. А может, кому-то на руку, чтоб народ воровал, ведь вот уже и на селе… Бедный украл — значит, никчемный человек. Можно его ни во что не ставить, а богатый после жатвы поджигает стога, чтобы страховая касса оплатила ему убытки. Хорошего тут мало, да что с этим поделаешь, а Хорецкий, ишь ты… Мол, революция живет… Мол, она то здесь, то там и, мол, снова вспыхнет, нужно только, чтобы человек поразмыслил… Как же, как же живой поможет мертвому? А живым как поможет? Как? Помочь самому себе, жене, детям — вернуть жене вот эти двадцать крон, чтобы она купила полотна? Она ведь хотела, да он не позволил. Шесть, семь, а то и восемь метров? Но купи она на них хоть тысячу метров полотна и тысячу метров сукна, они будут цвета крови, а не белого или там какого еще другого — ведь из Белана вытекло так много крови, и так страшно бился он на земле… Когда они выстрелили, он упал на колени, они выстрелили еще раз, он свалился и начал биться, выстрелили в третий и четвертый раз, и только тогда он затих. Молодой был, здоровый мужик, не хотел расставаться с жизнью. На фронтах его даже не царапнуло. Бадак остановился, оглянулся назад, на шоссе никого не было. Постоял немного, потом сел на запыленную траву у канавы.

За Матейовицами над низкими серо-голубыми холмами стояло солнце, пригревало после прохладной ночи, тонкие колючие стебельки ржи и пшеницы, ячменя и овса просвечивались в его лучах молодо и золотисто, ветерок колыхал зеленую пажить, пригибал и подымал ее волнами, хлеб кланялся и вставал. Над матейовицкими землями царила тишина, утренняя тишина раздольных, тучных полей, земли более щедрой, чем блатницкая.

Бадак взглянул на близкие строения матейовицкого поместья и на невысокую красную трубу винокуренного завода. Бедняга Белан спас его, размышлял Бадак, сидя у канавы. Спас его, чтобы он мог жить в Блатнице, жить вот так, как теперь, — недавно у него появился на свет восьмой сын, крепенький, как дубок, мальчишка Милан, Миланко, а что же он, отец? Нет, нет, он не позволит одеть его в полотно, купленное на эти двадцать крон. Бадак опять засунул руку в карман, схватил старый женин кошелек. Руке снова стало жарко. Нет, он не допустит, чтобы его завернули в кровавое полотно.

Ветерок шумел запыленной листвой черешен. По голубому небу бежали беленькие облачка, то одно, то по два, по три, плыли и исчезали, появлялись новые, поменьше, побольше, они то соединялись, то делились, некоторые расползались в разные стороны, как будто по ним проезжали катком.

Хорецкий прав, решил Бадак. Не впервой он прав, но бедняга Белан… Прошло немало времени, пока Бадак отдохнул, сидя у канавы, по шоссе промелькнуло два-три велосипедиста и столько же неведомо куда бредущих, плохо обутых, оборванных и запыленных пешеходов, прошло уже немало времени, когда Бадак достал из кармана старый женин кошелек, очень старый, неизвестно от кого унаследованный, похожий на сумочку с замочком в виде двух медных шариков, вынул его, открыл и вытащил синюю бумажку достоинством в двадцать крон. Тебя уже затрепали, подумал Бадак, через столько рук ты прошла, всю тебя смяли, вот и уголок надорван… Остаток от денег, которые она, бедная, выручила в городе, вспомнил он про жену. Весной, босая, она понесла туда гусака и продала. Такая вот бумажка — на нее многое можно купить… мессу за упокой души Мишо Белана тоже. Он никого не выдал в Крагуеваце, свалился весь окровавленный и бился на земле… Да, многое можно, кусок белого, кусок кровавого полотна тоже. Бадак поднялся, перешагнул через пыльную канаву и, встав на обочине шоссе, оглянулся в сторону Матейовиц, потом налево, на серое, пыльное шоссе.

В обе стороны шоссе сужалось вдаль.

Вот от Матейовиц показались двое — один повыше, другой пониже.

Бадак оглядел шоссе, поискал камешек, чтобы ветерок не мог унести легкую бумажку, поискал, нашел, наклонился, расправил банкнот на земле и уголок придавил камешком. Минутку глядел на него.

Ветерок раскачивал хлеба, они кланялись и подымались, как на большом богослужении, ветерок дул, шумел в молодых черешнях, гонял и играл на голубом небе беленькими облачками, сгонял их, разрывал и снова соединял. Трепал синюю продолговатую бумажку, разложенную на сером, пыльном шоссе, ведущем в Матейовице к дому священника.

Бадак кашлянул, оперся о кизиловую палку, повернулся и, превозмогая боль в пояснице, спине и в сердце, медленно зашагал домой, в Блатницу. Может, проедет машина, думал он, может, мотоцикл, порвут бумажку, а может, деньги найдет тот, кто в них крепко нуждается. Будь что будет, пусть лежат там! Может, их найдет бедный человек, беднее его самого, ведь нужде конца-краю нет… Медленно, очень медленно брел он домой.

Там, где от шоссе дорога сворачивает в Блатницу, почти у самого поворота, его догнали двое запыленных путников, один высокий, старый, худой, другой молодой, пониже, по виду как отец и сын.

Бадак слышал шаги, но не обращал внимания, не остановился, не обернулся.

— Эй, добрый человек!

Бадак продолжал шагать, как будто не слышал.

— Постой! — снова раздался старческий голос.

Бадак остановился, обернулся, посмотрел на путников.

Даже лица у них были в пыли.

— Куда, — спросил, — куда путь держите?

Глаза у обоих странно светились.

— Далеко ли?

— До самой Праги.

Бадак посмотрел на того, который был пониже, помоложе.

— Ого, — сказал он, помолчав, — далековато собрались!

— А вы тоже в Прагу?

— Нет, — ответил Бадак, — куда в такую даль… Пока дойдете, котомки ваши пылью обрастут.

— Послушайте, — спросил тот, что постарше и повыше, — вы не теряли денег?

— Что, что?

— Мы нашли на дороге двадцать крон…

Бадак хотел вынуть из кармана старый женин кошелек, старый, обтрепанный, помятый, хотел открыть замочек из медных шариков и посмотреть в него, но так, чтобы незнакомцы не увидали, что внутри. Хотел посчитать в нем пальцами: «Один, два, три…», будто у него там полно денег. Да нет, зачем, подумал он. Развел большими, натруженными, покрытыми ссадинами руками, на правой у него висела и раскачивалась клюка.

— Нет, ничего я не терял… Ничего… Сами знаете, у такого человека, как я, ничего нет, ему терять нечего, а если вы что и нашли, то оставьте себе! Вам пригодится, до Праги еще далеко — ну, с богом!

— Будьте здоровы!

Бадак повернулся и заковылял домой — и вот лет через десять, а то и больше их двоих, Штефана Бадака и Йозефа Хорецкого (они с тех пор часто разговаривали об убиенном, мертвом, казненном Белане), обоих раненых, как бандитов и коммунистов, по приказу офицера СС (звали его Людвиг Юлиус фон Граббе) немцы бросили в дом лесника в долине за Блатницей и, чтобы исполнить свой солдатский долг и все сделать шито-крыто, дом этот сожгли.

Потому-то вдове Бадаковой и показалось, будто пришли они оба на банкет в честь ее сына Милана и оба сидели за столом, покрытым белым полотном. Она смахнула слезу и дома тоже вытирала слезы — потому что и там гостей ждало угощение, разложенное на столе, на куске белого полотна. В ресторане-то было лучше, думала она, больше стульев, два даже пустыми остались… Будто для Штефана и для Хорецкого… Тут стульев поменьше, на всех не хватает, но они, бедняги, все равно здесь, с нами.

Перевод Н. Замошкиной.

САМОГОН

Блажей поднял стаканчик, наполненный бесцветной жидкостью, едва заметно отливающей синевой. По внутреннему краю стаканчика теснились мелкие пузырьки, Блажей называл их четками или цепочкой.

— За ваше здоровье! — обратился он к шестерым гостям.

— За ваше!

— Дай вам бог!

Вразнобой прозвучали ответы на тост, сказанный густым, звучным, но каким-то размытым голосом.

Блажей нервничал. Он чувствовал, что и голос у него какой-то не свой. Он представлялся ему чем-то вроде мутного необузданного потока, разливающегося и тут и там. Лучше молчать, пусть разговаривают сами — в квартире и во всем доме духота, кто может, бежит отсюда, а эти вот пришли.

На столе белоснежная, до блеска наглаженная скатерть, блюда и тарелки, на одних блюдах ветчина, холодная жареная свинина, маринованные огурцы, на других — как и всюду на рождество — рождественское печенье — оно разнится, собственно, только названиями: у Блажейовых его называют «ишлифанки», «румбабомбы», «грибочки», «лапки». Стеклянная люстра неутомимо заливает комнату ярким светом, он отражается в начищенных ножах и вилках, в фарфоре и в отливающей синевой жидкости. В этом свете тихо, скромно и молча горят на елке колючими огоньками цветные электрические свечки: синие, желтые, внизу — три красные, наверху — две зеленые, всего — двадцать четыре. Елка в мишуре, увешанная шарами, гирляндами и, конечно, со сверкающей звездой на макушке, вся блестит, пахнет хвоей в горячем воздухе, струящемся из стального радиатора под широким окном.

Блажей угощал, гости пили и ели. Не много, а так, для приличия. (Две супружеские пары пришли не за этим — первой не терпелось рассказать о поездке в Болгарию, второй — на Балатон.) Весь год не получается, все некогда, а на рождество — самое подходящее время. Но каждый из гостей уверял, что сыт по горло, двое даже сказали, что объелись.

Пани Блажейова — само любопытство. Каштановые волосы, белое лицо, пальцы белые, нежные и очень чуткие, осторожно берут вилку, нож. Они неуверенно шарят по скатерти, вокруг тарелок и блюдечек, руки тоже движутся с опаской. Пани Блажейова все боится задеть или уронить что-нибудь на пол. Она твердит себе, что не должна ничего испортить, и мысленно представляет серые и зеленые воды Балатона и Черного моря. Только бы ничего не испортить, не опрокинуть стаканчик с самогоном! Самогон! Давно она не слышала этого слова. Вот, рассказывают о чем-то, а ты стараешься все представить — тот же процесс перегонки…

Самогон пахнет приятно, он стоит посредине стола в высокой стеклянной бутылке, и цветные огоньки, отсвечивающие внутри ее, свидетельствуют об отменном качестве содержимого. Это мелко отражаются огоньки елки. (Принес самогон один из гостей, человек, Блажейовым незнакомый и нежданный. Приехал он в Братиславу в гости к брату и остался у него на рождество. Отыскал Блажейовых по адресу, который хранил больше года, и пришел-то, собственно, не к Блажею, а к его жене Стане.) Запах самогона соблазнительно разливался по жаркой квартире, словно хотел найти возможность высказаться.

— Так вот, понимаете, не давало мне это покоя, — снова начал гость, глядя на бутылку самогона, настоянного на терновых и кизиловых ягодах, — привез я брату целых пять таких вот бутылок. Ну, думаю, одной больше, одной меньше, не могу же я, думаю, прийти сюда с пустыми руками, взял одну и принес — да, скажу я вам, это пить можно.

— Еще как!

— Само собой!

— Нельзя же с пустыми руками, — продолжал гость, который принес самогон, — под это и разговор идет глаже.

— Конечно, — подтвердил Блажей мутным голосом, — еще раз большое спасибо за самогон, но уж больно он заборист и крепок, может, перейдем на вино?

— Рановато! Ведь у человека что́ есть на этом свете? — спросил гость, будто обращаясь к самому себе, и тут же сам ответил: — Только то и есть, что́ он съест, выпьет, чем насладится…

Это был чернявый мужчина лет тридцати, в серой рубашке, в синем галстуке в узкую полоску, рябом, зеленовато-сером пиджаке из толстой материи; густые волосы, черные и кудрявые, зачесаны назад, за уши. Прическа была предметом его огорчения. (Пока он сидел в гостях у Блажейовых, он огорчился по этому поводу уже не раз.) В другой комнате висело зеркало, в котором гость видел себя и поглядывал туда с опаской. Прическа-то совсем не современная, но обкорнать себя не дам! — подумал он и продолжал:

— Я еще не сказал, не успел… — И замолчал.

Ему вдруг представилась родная деревня Милохова, вытянутая Милоховская долина, все под снегом — до дальнего гребня и скалистого хребта Длинный горб, который соединяется с гребнем, подымаясь из Милоховской долины; с поздней весны до самой осени, пока не выпадет снег, он напоминает жутковатое, покрытое каменной чешуей чудовище.

— Ваше здоровье! — сказал опять Блажей.

Гости выпили по третьей рюмке самогона, настоянного на терновых и кизиловых ягодах, и снова принялись за еду, одни за ветчину, другие за холодную свинину, а гость, который принес самогон, Матей Шебень из Милоховой, начал, игнорируя и Болгарию, и Балатон, и обстановку за рубежом, даже самого Блажея и его жену, рассказывать звонким, сильным голосом, веселым милоховским говорком.

— Мне не терпелось узнать, — сказал он пани Блажейовой, — как вы, как ваши дела, ведь тогда это было ужас как страшно. Тогда за вашу жизнь я бы ломаного гроша не дал. — Он усмехнулся и продолжал: — Из Милоховой до гребня далековато, хоть через Милоховскую по Длинному горбу, хоть низом по долине. Часов пять-шесть, не меньше. Пожалуй, даже шесть, и то нужно шагать будь здоров как.

Для красного словца он удлинил путь километра на два — на три.

Пани Блажейова обрадовалась. Вместо вод моря и озера ей припомнилась Милоховская долина, дорога, речка, леса, снежные дали, Длинный горб, белый, покрытый снегом гребень. Хорошо, что все уже позади, думала она, слушая Шебеня.

Так закончить праздники! — злился про себя ее муж Блажей, сверкнул на Шебеня черными глазами, потом уставился на стол. Глаза его перебежали со скатерти на тарелочку, разрисованную тонкими линиями странных, скорее просто выдуманных, чем экзотических, цветов.

Пани Блажейова осторожно водила руками по скатерти, коснулась пальцами тарелочки и собралась что-то сказать Шебеню. Но не знала, что сказать, как бы его остановить. Ладно, пусть выговорится! — подумала она потом, хотя и опасалась, что муж разозлится. Ей виделись деревня Милохова, снега на краю долины, покрытые снегом ельники, гребень и Длинный горб. Она вдруг покраснела. Вспомнился тогдашний коллега по политучебе в милоховском замке. Фамилия его ей не нравилась, такая странная фамилия — Ян Стерян, но… Она еще больше покраснела, ее кинуло в жар. Вспомнилось, как она поскользнулась на обмерзших скалах на Длинном горбу, на самом гребне, как падала, цепляясь за камни. Руками осторожно отодвинула тарелочку от края стола. Стерян оставил ее лежащую на снегу, закрыл чем мог, убежал и сделал, что было нужно.

— Ну и порядочки там были! — сказал Шебень.

Пани Блажейова улыбнулась. Может, и сейчас такие же.

— В долине турбаза, — рассказывал Шебень, — но туристов тогда не было. Турбаза-то никудышная. Добираться к ней надо пешком — кто же потащится? Охотников не больно много… К тому же там тесновато, не проведешь ни собрания, ни политучебы, ни совещания, ничего. Все устраивают в деревне, в старом замке. А когда нет туристов, заведующий спускается домой за товаром, снаряжением, продовольствием и тащит наверх на собственном горбу. Ну, скоро все переменится, построят канатную дорогу, шоссе, тогда можно будет доехать туда на машине… — Шебень повернулся к Блажею. — Вас я не запомнил, — сказал он ему, — но вы поступили правильно, умно, что оставили супругу лежать на снегу там, под Длинным горбом, прикрыли ее курткой, свитером, рубашкой и рванули вниз, к турбазе. Турбаза, конечно, под замком… Говорят, заведующий спрашивал вас.

— Спрашивал, — кивнула пани Блажейова.

Лицо Блажея с темнеющим, гладко выбритым подбородком вспыхнуло. Его душила злоба.

— Говорят, он вас спрашивал, когда вы уходили в горы, нужно ли ему вернуться на турбазу, но вы не захотели. Мол, ни в коем случае. Мол, зачем? — Шебень повернулся к Блажею. — Вы правильно сделали, что оторвали ставню, вышибли ногой окно, влезли внутрь и позвонили заведующему в Милохову. Я как раз был у него, мы возились со свиньей, и он, Феро, заведующий турбазой, сказал мне: «Матей, дела плохи». — «Что за дела, — говорю, — где?» — «Наверху, в долине. Надо туда немедля!» Ну, пока Феро рассказывал, что наверху, в долине, случилось, мы сняли фартуки, сказали то, се, отдали, как говорится, распоряжения, что делать со свиньей. Снегу было много, перед рождеством выпал, но по такому снегу ни на лыжах, ни на лошади не проехать — хотя наверху он уже затвердел и мог выдержать. Вот я и подумал, пока мы туда доберемся, из той бабы — извините, пани Блажейова! — из той бабы дух вон, притащим на санях покойницу, разве что новые спасательные сани испробуем. Ну, значит, пошли. Иной раз, когда человека что-то гонит, в нем словно какой самогон залит, горючее то есть. Вот и мы вместо обычных шести часов с хвостиком, а то и семи протопали меньше двух. А там лежали вы, пани Блажейова… «Дышит!» — обрадовался Феро. «Правда, дышит, и то слава богу!» И вот вы здесь, пани Блажейова, я очень рад, вы хорошо выглядите — и я могу спокойно идти восвояси.

Стана Блажейова дрожала. Никто по ней ничего не заметил, хотя в комнате было еще семь человек и все могли видеть, что она бледнеет и краснеет, а руки у нее беспомощно лежат на столе около тарелочки с начатым куском ветчины, но никто не заметил, что она дрожит всем телом. Она вдруг перестала беспокоиться о том, как бы не рассердился муж, в ней загорелась радость. Все уже позади, и его гнев, и злоба, он примирился, но он не должен примириться, нет! Хорошо, что явился сюда этот пан Самогон! Хорошо, что она сказала тогда мужу правду, что не жалела его, ведь он-то ее до этого тоже не пожалел.

Литра доброго самогона хватило ненадолго. Пили восемь человек, и выпили все.

Пора принести вино, решил Блажей, поднялся и вышел.

— Да, вот как это было! — сказал Матей Шебень.

— Янко, прошу тебя, — сказала пани Блажейова мужу, ища его глазами, лицом и даже руками на столе. — Пожалуйста, принеси вина!

Шебень изумленно посмотрел на нее, что это она говорит, ведь Блажей уже вышел.

— Как там сейчас, пан…? Извините, я все забываю ваше имя!

— Шебень, Матей… Где, прошу прощенья?

— Там у вас, в Милоховой. И наверху, в долине? — Она повернула к нему лицо, но как-то неуверенно.

Шебень тоже почувствовал неуверенность и страх, почему она смотрит на него лицом, а не глазами. Глаза бегают, не смотрят… Тогда у него не было времени рассмотреть ее, она лежала вся разбитая, он с заведующим Феро положил ее на сани, и они заторопились. Санитарная машина уже ждала ее в Милоховой. Страшно подумать, как она падала с обмерзших, заснеженных скал, оттуда из-под гребня у Длинного горба.

— У нас? — переспросил Шебень в замешательстве и стал рассказывать пани Блажейовой, глядя в ее беспокойные глаза: — Туда, ну, наверх, пройдет широкая дорога, в долине будет полно машин, мотоциклов, автобусов, будет там и канатная дорога, внизу уже построили два дома отдыха, много дач, знаете, в Милоховой поставили такие уютные домики, можете приехать туда отдохнуть, готовить будете сами, все там есть, даже мышей навалом, ведь там, где люди, там и мыши. Когда я был пацаном, ничего этого не было, даже турбазы под Длинным горбом. Правда, было куда как тише. Сейчас машины, тракторы, строительство.

— А снег есть?

— На Длинном горбу, — ответил Шебень, глядя в неуверенные, беспокойные глаза. — Пока еще немного.

Вернулся Блажей, принес вино, поднос с рюмками.

Жена обернулась на звон стекла. Этот звон будто закончил разговор… подумала она.

Комната притихла, из люстры лился яркий свет, он тихо и колюче отражался в приборах из нержавеющей стали, в стекле и фарфоре, на елке резко светились электрические свечки, а в соседней комнате дети Блажея, шестнадцатилетняя Бела и одиннадцатилетний Мило, и трое детей двух супружеских пар, щелкая переключателем телевизора, смотрели сначала, что передает Братислава, потом — Вена. В телевизоре, пока его не приглушили, визжала музыка и временами гундосил голос. Бела, долговязая девица с длинными волосами, выкрашенными в соломенный цвет, зашла взять из-под елки книгу. Давно у нас не собиралось столько чокнутых болванов, подумала она и ушла на кухню читать.

Собственно говоря, ничего такого не случилось, успокаивал себя Блажей, наливая вино в рюмки. Он изо всех сил сдерживался. Здесь ведь никто не знает, что Стана была не с ним где-то там, у черта на куличках, на Длинном горбу, он один знает, что она была там с каким-то Стеряном… Он усмехнулся. Бывает же такое — фамилия Стерян, да еще зовут Ян? И как можно с этаким идти куда-то к чертовой матери на Длинный горб, да еще дальше, на гребень? Все это смешно, обидно, стыдно, и даже в том случае, если бы Стана замерзла и погибла там… Он медленно разливал вино по рюмкам. Ему казалось, что течет оно нехотя, булькая металлическим звуком. Он слушал, как Шебень рассказывает про Милохову и ее окрестности, и заметил, как на лицо его жены прокралась улыбка, какой он давно не видел. Не та усталая, а какая-то иная, новая… Спросил себя, почему ему не хочется прогнать Шебеня, почему тот ему даже нравится? Не потому ли, что он, Блажей, хотел бы быть таким умным, находчивым, ловким — взломать на турбазе окно, и не как-нибудь, а оторвав ставню, позвонить в Милохову, чтобы… Нет! Он опомнился. Нечего присваивать себе и чужой страх, и чужую находчивость от страха. Улыбка жены вдруг испугала Блажея. Они с Шебенем хорошо понимали друг друга…

— Ваше здоровье! — сказал он и поднял рюмку. — Угощайтесь!

Стане, возможно, были бы на пользу вот такие гости, она видела бы их глазами мир, ведь многие из знакомых путешествуют по Советскому Союзу, Индии, Китаю, не только по Болгарии или там на Балатоне, в Милоховской долине… Сам он не смеет рассказывать ей про свои поездки, совесть не позволяет, однако как топит этот чертов Тадланек…

— За ваше здоровье! — сказал он еще раз и снова ругнул про себя истопника Тадланека.

— Ваше здоровье!

— Дай вам бог!

Пани Блажейова отпила глоточек, Шебень осушил почти всю рюмку, пятеро гостей слегка пригубили, а женщина в светло-сером легком свитере, Таня Гавелкова, подруга пани Блажейовой, только взволновала губами поверхность вина. Говорят, такова жизнь, подумала она и стала ворошить — как ей казалось — уже высохшие листья воспоминаний: когда же это, собственно, было? Когда Стана была в этой долине? До или после? Как она старается превозмочь себя, как хочет быть такой, какой была! Конечно, после! И сразу увидела себя в больнице над ее кроватью. Она была у нее первая, ей первой удалось туда попасть. «Я съела все тридцать?» — «Чего?» — не поняла она. «Пилюль снотворного…» — «Боже милосердный!» Вернувшись из больницы, Стана слабым голосом рассказывала ей: «Я не могла иначе, я должна была их проглотить — я видела его». — «Кого?» — «Его, мужа, с ней, с Габиной. Я знаю, они встречаются. Я приняла пилюли, я уже засыпала и только держалась за окно — вдруг слышу, со двора зовут — «Мама-а-а!» — это Бела меня звала, тогда я кое-как добралась до молока… молоко… я пила… я у тебя пила, ты вливала его в меня…» Потом пришла Бела, потом больница, и, конечно, уже после этого с ней случилось несчастье там, в Милоховской долине… Да, она приняла почти тридцать пилюль снотворного, но Бела позвала, и это вернуло ее к жизни. Ах, господи, чего только не вытворяют люди? Может быть, это в порядке вещей, и такое ожидает каждого… А когда минует, все снова хорошо, над этим даже можно и посмеяться. Прошло года два или три, Стана теперь вот такая… Но главное, она живет, а ведь два раза чуть не погибла, и все из-за пустяков. Как жизнь устроена — Бела закричала: «Мама-а-а!» — И Стана забыла все — горе, жалость к себе, обиду и мысли о том, что мир пустой, никчемный, что жить нет смысла, забыла о своем желании отомстить мужу, и вот, уже засыпая, она бежит, она уже на пороге смерти, но бежит, сама не зная куда, пьет молоко, вливает его в себя, а все-то из-за того, что застигла мужа в кафе с какой-то Габиной, услышала от людей, что муж с ней встречается, и вот — снотворное, потом Длинный горб, Милоховская долина, покрытый снегом гребень — увечья, травма черепа и слепота.

Звучным, веселым голосом рассказывал Шебень о том, что происходило в Милоховском кооперативе грустного, досадного и смешного во время подготовительных работ к строительству шоссе и канатной дороги, о том, как идут дела в домах отдыха и на новом заводе, где сам он работает проектировщиком.

Блажей наливал, гости не спеша ели и пили. Они уже забыли про вино на Балатоне, про Черное море и болгарские дубленки и слушали Шебеня. (Вместе с самогоном в квартиру Блажея вошел тихий, но крепкий запах елей, Милоховской долины, повеяло ветром с Длинного горба и с гребня над долиной.) Временами кто-то что-то вставлял, поддакивал, отвергал, иногда разговор становился общим, касался всех, даже детей в соседней комнате. Время от времени дети прибегали, получали хлеб с ветчиной, мясом, отпивали из рюмки отца или матери и убегали к телевизору. На экране мелькали картины, звук доносился не только в комнату рядом, но и в кухню, где за столом сидела Бела и читала книгу, полученную как рождественский подарок. Во всей квартире пахло хвоей. Блажея, застывшего над ветчиной и вином, этот запах возвращал в далекое детство, когда они украшали еловыми ветками школу и, укутавшись в вывернутые кверху мехом жаркие бараньи тулупы, разыгрывали сценки про вифлеемских пастухов. Стучали палками по помосту и пели: «Гей, хлопцы, гей, роса холодней, господь благословил нового пастушка». Вечер подходил к концу, мысли гостей мало-помалу переключались на работу, у одних — на Районный национальный комитет, у других — на Братиславское городское управление коммунального хозяйства, Блажей уже вспоминал про свой Строительный трест. Вино тоже кончалось. Блажей уже выставил третью литровую бутылку.

Шебень сидел между Станой, женой Блажея, и ее подругой Таней Гавелковой, которая просто забежала на минутку. Он рассказывал, обращаясь к обеим, позабыв про остальных. Он заметил, что глаза пани Блажейовой остановились и смотрят ему в глаза, хотя как-то не так, как следовало бы. Он предлагал обеим хозяйское вино, чокался с ними и рассказывал:

— Да, чего только не бывает…

В соседней комнате дети щелкали переключателем телевизора, переводя с Братиславы на Вену и с Вены на Братиславу.

«До переселения определенного вида животного в новую среду следует изучить все его свойства», — читала на кухне Бела, и читала впустую. Она ничего не воспринимала: из комнаты ей мешал и телевизор, и дети, и музыка. «Иначе это может привести к значительному экономическому ущербу…» Она смотрела на слова. Они казались ей бессмысленными. Бела не воспринимала и не понимала их. Злилась на ребят. Мама к телевизору абсолютно равнодушна, не смотрит его, не может, отец тоже не любит. Никогда он не смотрит передачи, говорит, ему не интересно. Но… Бела снова уставилась в книгу: «В конце девятнадцатого века, когда в Восточную Африку стали ввозить домашний крупный рогатый скот, началась эпидемия чумы. В результате вымерли не только стада домашнего скота, но и многие миллионы африканских животных: жирафы, антилопы и другие звери, так что богатейшие охотничьи угодья Восточной Африки опустели». А почему отец никогда не смотрит телевизор? Почему не сядет к нему? Даже монтера, если испортится антенна или сам приемник, зовет с опозданием? Кто его знает, но вот почему сейчас эти чокнутые болваны позволяют этим дебилам ломать телевизор?

А Шебень в столовой уже начал повторяться.

— Это было уж-ж-жасно, — бубнил он, — как вы там, пани, товарищ Блаж-ж-жейова, леж-ж-жали в снегу, изувеченная и разбитая прямо-таки вдребезги, и все-таки выдерж-ж-жали. Но не будь у товарища Блаж-ж-жея, у пана Блаж-ж-жея головы на плечах, не будь он мужик что надо и не вывороти на турбазе ставню — а она ведь была сделана на совесть, крепкая, хорошо пригнанная и сбитая, — и не вышиби он ногой окно; да если бы не все это, вы бы не сидели здесь вот так…

Блажей сидел за рюмкой довольно спокойный, хотя уже начинал заводиться, что праздник кончается таким вот нелепым образом. Шебень сначала ему нравился, это правда, но зачем напоминать старые и неприятные вещи… И вдруг ему пришло в голову, что ведь перед всеми-то Шебень выставил его умным человеком, находчивым, сильным мужчиной. Собственно говоря, он поднимает его репутацию… Обе женщины, Стана и Таня, ее подруга, слушают его… Знает ли Таня, кто был тогда со Станой в Милоховской долине? Сказала ей Стана про это? Вряд ли… Она, наверно, не так глупа… Завтра опять на работу, трудиться, вкалывать, когда-то вкалывали иголки, а сейчас вкалывают на работе… В мыслях у него промелькнули одни за другими опытная группа, техник по безопасности, отдел набора рабочей силы, инспектор по производству, машиносчетная станция; со всем этим — и если бы только с этим! — завтра начнется настоящий чардаш, в конце года всегда бывает так, как будто за несколько дней надо сделать все, что не успели сделать со времени второй мировой войны, даже со времени первой, а то и войны с пруссаком… Блажей снова прислушался.

— Ведь я даже не сказал, почему вдруг решился прийти к вам, — говорил Шебень. Он слегка повернулся к хмурому Блажею, к его красному лицу с темнеющим бритым подбородком.

Блажей взглянул на него. Разгоряченный самогоном, вином и ожидающей его спешкой на работе, он вспомнил о Габине. Несколько раз они были с ней в кафе, на прогулках, вместе отдыхали в доме отдыха, плавали даже на пароходе «Трансильвания» в Египет, но все это, в общем, жестоко, ведь Стана сейчас вот такая, должны были прийти гости и развлечь ее рассказами о Балатоне, о Болгарии. А он сам ничего не может рассказать ей о том, как было на пароходе, как было всюду, где они останавливались, не может рассказать ей даже о том, что одно из величайших открытий в мире, прямой угол, было сделано в Египте, ничего не может ей рассказать… И никогда не сможет… И если этот прямой угол не даст ему покоя, придется приписать его североамериканским индейцам, а то и неграм из самой что ни на есть Черной Африки. Стана, возможно, знает обо всем, а может, не знает. Она никогда ничего не говорила, как выглядит Милохова, Милоховская долина, Длинный горб — никогда, только раз, когда уже поправлялась. Он тоже не может… Духотища… Как этот чертов Тадланек кочегарит, с ума спятил, что ли?

— Ну так вот, — сказал Шебень и повернулся к Блажею и его жене, — собственно, я пришел…

Блажей на минутку почувствовал симпатию к Шебеню и странное желание, чтобы таких вечеров было побольше, побольше вина и такого вот самогона, как знать, тогда, может быть, и Стана почувствует себя лучше, у нее будет больше впечатлений — может быть, тогда она узнает и про этот самый прямой угол.

— Я ведь пришел с просьбой, — сказал Шебень и испугался, что самогон и вино уже одолевают его. Он заметил, что некоторые слова произносит слишком подчеркнуто. — Свояченица у меня учительницей…

Блажей смотрел на лицо жены, на ее улыбающийся рот, чуть-чуть искривленный горькой усмешкой. Если бы вот так было почаще… Смотрел, как жена улыбается Шебеню. Ему она уже давно так не улыбалась… Но как суметь, чтобы она не знала, что это делается только для нее? Как?

— Свояченица у меня уч-чит-тельница, — бубнил Шебень, — и вот я под-думал, что, если сойдусь с вами, узнаю кого-нибудь, у кого большое знакомство, и расскажу ему… у нас, значит, уч-читель… р-решил, что он… что он самый пер-редовой, что он р-разрушит одним махом стену мракобесия. А сам-то не р-разбирает, что такое свет и что такое тьма… Подговор-рил мою свояч-ченицу, да еще одного своего коллегу — ну и привели они детей в церковь, там в ризнице вырядились в с-смерть и чертей, черти выскочили и напугали детей… дети перепугались, от страха заболели — и моей свояченице пришлось уйти из школы… Вот я и подумал, нельзя ли ей, дескать, нельзя ли ей помочь, ведь она же не хотела против суеверия вот так… она хотела интеллигентно, терпеливо, н-но она ведь делала это по пр-риказу… так нельзя ли ей помочь, вы ведь, н-навер-рно, знаете людей, и не каких-нибудь…

«Значит, разведение новых видов животных всегда сопряжено с большой опасностью, и его нельзя осуществлять случайно и вследствие личных увлечений, а только после Обстоятельного изучения и строгого научного отбора». Бела оторвала глаза от непонятных строчек, встала, остановилась, но тут же вбежала в комнату к ребятам и визжащему телевизору.

— Довольно! Хватит! — И выключила. — Мама никогда не смотрит, отец не смотрит…

Замолчала, опомнилась. Потом вернулась на кухню, испуганная тем, что чуть-чуть у нее не сорвалось с языка то, чего не следует говорить. Отец не смотрит телевизор потому, что мама не может. Мама ослепла из-за увечья, тяжелой травмы черепа. Отец не смотрит телевизор — не хочет огорчать маму, ей было бы тоскливо, больно… Бела опять стала читать: «…нельзя осуществлять случайно и вследствие личных увлечений, а только после обстоятельного изучения и строгого научного отбора».

— Ваша свояченица пугала детей? — выкрикнул Блажей, выведенный из себя Белой и телевизором и довольный, что может сорвать зло на Шебене. Его голос прозвучал грубо, широко, разлился как бурный, взбаламученный поток.

— Ну да, — изумленно согласился Шебень.

— Таким способом она хотела отвратить детей от церкви?

— Не она это…

— Ее уже посадили? — Голос Блажея бурным потоком валил на Шебеня.

— Нет, — отозвался гость.

— За такое, я думаю… стоит!

— Но ведь я потому…

— Потому вы и принесли самогон?

Все повернулись к Шебеню.

— Ну… — Шебень встал. Помолчал немного. — Нет, не поэтому. Когда я взял его у брата, чтобы прийти сюда, я д-думал, что иду просто так, узнать, как д-дела у пани, которую мы спасали… Но тут мне пришло в голову… Красиво у вас, разукрашенная елка, телевизор, нарядные, воспитанные дети, у вас хорошо топят, может быть, даже слишком… Ну, под-думал я, такие люди многое могут…

— Да только не то, чего вы хотите.

— Посидите еще! — Пани Блажейова тонкими пальцами провела по столу, как будто Шебень еще сидел рядом с ней. — Янко, — осторожно обратилась она к мужу, неуверенно поворачивая лицо и ожидая, откуда откликнется мутный голос Блажея, — пусть пан Шебень еще посидит у нас!

— Это еще зачем?

Она прикусила нижнюю губу.

Шебень вышел в переднюю, надел зимнее пальто, вернулся и протянул руку пани Блажейовой. Не протянул, схватил ее руку, нелепо торчащую над столом. Левой рукой он косо нахлобучил на черные, блестящие волосы коричневую шляпу, из-под которой выбилась кудрявая прядь.

— Пан Блажей, — сказал Шебень медленно, осторожно, чтобы не запутаться в словах, — вы умный человек… Мужик что надо, мужчина на своем месте… Там, в Милоховской долине, вы, наверно, только крикнули — и ставня отлетела, окно вывалилось. Если бы вы добавили еще немножко газу, вся т-турбаза взлетела бы на воздух! Хорошо, что вы вовремя сдержались… Но не забывайте — это из-за вас супруга лишилась зрения, только из-за вас… — Шебень отпустил руку пани Блажейовой. Не попрощавшись больше ни с кем, хлопнул входной дверью.

Ужин кончился, гости разошлись, ушли обе супружеские пары, ушла и Таня Гавелкова, подруга Станы. А еще через полчаса Блажей вышел из жарко натопленного корпуса 4 «Б» на прогулку с женой. Он вел ее молча по сырому, отяжелевшему от тумана воздуху. Может быть, она не знает, думал он, почему он всегда молчал и молчит, почему сегодня взорвался, может, хочет, чтобы он молчал и дальше… Кто знает, чего она хочет. С самого того дня, когда Стана потеряла зрение, она не сказала ему об этом ни слова.

— Жаль, что ты прогнал этого пана Самогона.

— Он интриган какой-то!

— Ну что ты!

— Точно.

— Почему? Потому что он помог меня спасти? Нет, Янко, он просто не умеет притворяться, я бы сказала, не умеет приноравливаться… А то, что он рассказывал про свою свояченицу и про этих детей, это у меня прямо стоит перед глазами. Думаешь, сегодня уже нет дураков? А куда мы идем? Какая это улица?

Блажей окинул взглядом узкую, затуманенную, мрачную улицу, вдоль которой кое-где блестели лужи.

— Эта?

— Да!

— Сейчас мы проходим мимо «Тузекса»[9].

— Витрины освещены?

— Да.

— И что в них?

— Ну, Станка, как в каждом «Тузексе» — бутылки, консервы, разные товары…

— Послушай, Янко, прошу тебя, не мирись молча с моим состоянием! Не запрещай Беле водить подруг, друзей, они будут мне рассказывать, и, если есть какая-то возможность, пусть приходят люди, которые повидали свет. Ты ведь тоже повидал немало, но ничего не хочешь рассказать.

Блажей вел жену Стану по еще более темной улице.

— Здесь витрины, магазины — а почему нет людей? Почему я их не слышу?

— Сейчас ведь праздник — люди уже растратили деньги, незачем им глазеть на витрины. Знаешь ведь, праздничные товары кажутся после праздников такими ненужными.

— Правда. Янко, после Нового года напиши Шебеню, чтобы он не сердился. Матей Шебень, Милохова. Письмо его найдет. И насчет его свояченицы тоже надо что-то сделать! Знаешь, я просто это вижу, тут что-то не так… Надо бы разобраться… И пусть пан Самогон опять когда-нибудь навестит нас.

Блажей ничего не ответил. Он водил Стану по темным, пустынным улицам, рассказывал ей, какие ткани выставлены в витринах, какие платья, какое белье, какая косметика, какие книги, и, когда они вернулись назад, в свой жарко натопленный дом, и сели к телевизору, он впервые за все это время начал ей рассказывать, что показывают на экране, как выглядит эстрада, что там такое. Рассказывал покорно, спокойным голосом, глаза у него поблескивали в сером отсвете экрана, а из головы все не шел рассказ Шебеня: если шести-семичасовой путь можно теми же ногами одолеть и в два часа, значит, можно преодолеть и это, но что скажут Бела и Мило, если он вот так будет рассказывать, что на экране, вернее, чего там нет. Если он будет все время вот так улучшать программу?.. Придется купить еще один телевизор!

Перевод Н. Замошкиной.

ВСТАНЬ И ИДИ!

Мико, Бадаки и Блажеи из корпуса 4 «Б», что на Смарагдовой улице в Братиславе, уже отпраздновали рождество и Новый год и вместе с остальными жильцами, более или менее успешно воюя с гриппом, пробивались сквозь короткую, но противную зиму, сырую, канительную и нудную. Кое-кто из соседей шепотом и вслух сватал Йозефа Мико, вдовца на пенсии, вдове на пенсии Бадаковой, хотя ни у Бадаковой, ни у Мико ничего такого и в мыслях не было. Обоих занимали совсем другие проблемы. Бадакова оберегала тихие радости и тихое счастье сына Милана, дипломированного философа, и была полна решимости до самой своей смерти стоять на страже и не позволить никому их нарушить. Вот разве если у Милана родится младенец, что и ожидалось вскорости — ах, зачем это молодежь женится так рано? И сразу заводит детей, и сразу у них заботы! Неужели в стольких школах ученые профессора не объяснили ему, что ребенок приносит одни заботы? Ну а Мико, если не дулся в котельной с истопником Тадланеком в карты, интересовался только тем, какие новые жильцы набились в их дом — и когда успели? Откуда они да что за люди…

В корпус 4 «Б» вселилась новая семья. На дверь приколотили табличку: КЛЕМЕНТ ВИКА, и ничего больше.

Йозефа Мико это слегка обеспокоило, ему любопытно было бы узнать, кто они такие, но дверь с табличкой была непроницаемой. Ясное дело, не раз размышлял Мико в парадном, затоптанном снегом, водой, грязью, сажей, солью, никто из них не мог вырвать из стены выключатель. Нет… Тогда их здесь еще не было. Живет этот Вика с мальчиком и девочкой, приходит к ним еще какая-то пани, на жену не похожа. Жена бы выглядела иначе…

— Папа! — сказал восьмилетний сын Вики. — Папа, послушай, что я скажу!

— Говори, Ферко.

— У меня есть друг!

— Хороший?

— Хороший! Хочет к нам прийти!

— Вот и приводи его сегодня! — сказал сыну отец, Клемент Вика. Конечно, это очень важно иметь друга, надо бы проследить, с кем общается мальчишка, подумал он про себя, и тут же забыл об этом. (Заведующий большим магазином — работа, обязанности, связи, — вот он и забыл.)

Через несколько дней снова застал Ферко в одиночестве, мальчик стоял на улице, подпирая стену. Поэтому вечером отец снова напомнил ему:

— Да найди ты себе друга! Ну что ты все один да один! Приведи его к нам! Смотрите вместе! — Вика подразумевал телевизор.

Ферко пообещал, ладно, мол, обрадовался, и вечером, когда он сидел у телевизора и смотрел передачи, темные глаза его светились.

Вика ушел к Любе. Погода была хорошая. Свидание превратилось в долгую ночную прогулку, и после они еще посидели в темном баре: кофе, немного вина, пепельница с двумя сигаретами. Они беспрестанно курили, и сигареты превращались в ленточки дыма. За столиками, кроме них, сидело несколько пар, когда играл оркестр или ансамбль, они танцевали на стеклянном круге, светящемся пестрым калейдоскопом треугольников и разных других фигур зеленого, красного, белого и кто знает, какого еще цвета; разноцветные пятна ложились на ботинки, на брюки и на ноги танцующих, а головы и лица их плавали в темноте. Они тоже танцевали, на них тоже падали цветные пятна, и головы их плавали в темноте, как и у остальных. Люди не любят особенно отличаться от других, и вот они вели себя, как все, и им было хорошо. Вика, правда, немного опасался, не слишком ли освещены Любины ноги. Они у нее красивые, думал он, как бы кто глаз не кинул… Голова в темноте — это хорошо, и пусть бы так длилось подольше или было всегда, но вино есть вино, а так кто его знает… Капля за каплей — даже воды! — долбит и камень, когда-то этой премудростью терзал их в школе усатый очкарик учитель; и, если уж человек вливает в себя не воду, а вино, голова идет кругом, все плывет и ты не в состоянии управлять ею, ведь нет ни вожжей, ни баранки, ни руля, ни рычага — тут Вике, вспомнился один давний случай, тогда он стоил ему покоя в семье и дома, нескольких метров нервных клеток и в конечном счете жены. Ну, не только это, было еще много чего…

— Наверное, жена, та, первая… — начал он, танцуя на пестром круге.

Люба молчала.

— Ты, моя дорогая, ты будешь моей второй, — сказал Вика. — Ты ведь вчера сама сказала, правда?

Музыка кончилась.

— Да, — ответила Люба уже за столиком.

Вика прикурил ей сигарету.

— Да, — повторила Люба, пуская дым и улыбаясь, словно ей не хотелось про это говорить, она старалась овладеть темными фиолетовыми губами, прогнать с них улыбку и через некоторое время добавила: — Не знаю.

— Вот те раз!

— Ты не должен быть в этом так уж уверен!

— Ладно, я не хотел, извини, — ответил Вика бессвязно (он порой и сам считал себя косноязычным). — Ферко завел себе друга и стал повеселее. Не бойся! Уже не увидим его одного на Смарагдовой улице, больше не будет подпирать стенку, словно все его бросили.

— Пока ничего другого он не делает.

Вика посмотрел на беспокойную руку Любы.

— Вот скоро месяц, а может, и больше ничего другого он не делает, — сказала Люба, — только стоит, подпирая ваш дом, и глядит.

— Люба, не зли меня! — возразил Вика. — На Смарагдовой улице уже порядочно времени работает компрессор, рабочие там бурят, пробивают асфальт и бетон, копают, а недавно я там услышал занятный разговор. Из ямы высунулся мужик и смотрел на расходившуюся тетку, пани Бакайову. «У меня в кухне темнота, вы всегда выключаете свет, когда я стряпаю!» — сердилась пани Бакайова. «И надолго?» — спросил мужик. «Вчера на два часа!» — «Всего-то? Ну, это не страшно. Вот установим здесь фонари дневного света, и будет его везде хватать — и в вашей кухне тоже, милостивая пани, даже в закрытых кастрюлях у вас будет светло!» Рабочие стали хохотать, а пани Бакайова разозлилась еще больше и ушла… Так я думаю, Люба, что мой Ферко, может, не очень уж и одинок, просто он любопытный и ждет не дождется этого дневного света. Знаешь, почему он околачивается на улице?

— Почему? — спросила Люба.

— Больше, чем я, любит он улицу, вот и все…

— Не понимаю!

— Он все любит больше, чем мы, — сказал Вика.

— А я люблю, — Люба отпила вина, — чтобы все оставалось как есть. Хорошо?

Вике это было неприятно, он закурил, нетерпеливо ожидая музыки.

Пианист пробежался пальцами по клавишам, другие музыканты болтали о чем-то им хорошо известном, так что разговор их состоял большей частью из смеха и словечек, не понятных никому, кроме них, а так в баре было тихо. Время от времени из этого негромкого шума выделялось словцо, фраза, изредка сталкивались две-три одновременно.

Это напоминало Вике заводскую столовую в подвале, где на кухне в большом котле варился суп. Волны супа кипят, размышлял он, выбрасывая пузырьки фраз… Люди за столиками выглядят неестественно, их бледные лица светятся в коричневом мраке над стаканами, бутылками и рюмочками, над дымящимися сигаретами; в самом деле, какие они бледные…

— Люба, — сказал он, — мой Ферко вовсе не так несчастен, как тебе кажется. Мальчик вполне самостоятельный. Сегодня, например, он смотрел телевизор, какую-то картину, один, никто ему не был нужен, сейчас время самостоятельных детей — иначе нельзя было бы жить. Самое лучшее, если бы человек становился самостоятельным уже в эмбриональном состоянии.

— А потом?

— О чем ты?

— Ты начал мне что-то рассказывать. В конце концов, дескать, это стоило тебе жены.

— Ну, не только из-за этого, но в конце концов так получилось. Дело приблизительно было так… — начал Вика, оглядываясь на темный угол, где музыкант настраивал свою скрипку. — Приблизительно так… После войны я вернулся в Пештяны. Я ведь родом оттуда, не из города, а из пригорода, ты это знаешь, правда? А в город пришел просто посмотреть да расспросить знакомых, какие новости. В городе было много солдат — русских, румын, — издали я увидел Колоннадный мост, в середине прогнутый, проваленный — это немцы по нему так прогулялись.

— Стеклянный мост, да?

— Да, так его тоже называют, — сказал Вика, — глыбы бетона висели на толстых проволоках, прямо кладбище железобетона, железнодорожный мост тогда тоже был взорван, но я-то имею в виду Колоннадный; на развалинах моста темнела надпись. Буквы, очень знакомые буквы — и парализованная жизнь… Ты ведь слышала про Капернаум?

— Да нет, не знаю, что-то не припомню.

— Там, говорят, жил человек, разбитый параличом… — Вика заметил, что Любе это совсем неинтересно, но сказал себе, что его интересует в ней даже эта ее незаинтересованность. — Так вот, значит, паралитик, а в каком-то доме там проповедовал Христос и была масса народу. Парализованного понесли к нему. Пришлось даже крышу проломить и спустить беднягу на веревках. Христос исцелил его и сказал: «Встань и иди!» В Пештянах на мосту над разбитой параличом жизнью, над этой грудой железобетона, была как раз такая надпись по-латыни, может, она там есть и сейчас. «Surge et ambula!» значит «Встань и иди!». Встань, возьми костыль, переломи о колено, отбрось и иди! Кажется, я тогда упился с приятелями, на другой день с нами пили еще несколько солдат — и я все искал среди них Христа. Я видел его в каждом, но мне хотелось найти такого, чтоб был особенно похож. И нашел, он был заросший, с продолговатым лицом, какой-то армянин, вместо руки у него торчал обрубок в бинтах. Мы пили и на другой день, помню, я его целовал…

— Из-за этого ты и потерял жену?

Они пошли танцевать. Оркестр играл что-то народное, вспоминались корчмы, танцы, залы, столбы пыли из-под танцующих ног. Нечто такое, что оба они почувствовали себя, как в те времена, когда ходили на балы пожарников и тому подобные танцульки.

— Из-за этого ты истрепал нервы, потерял дом и покой?

— Да нет.

— А все-таки как?

Вика повел плечами.

— С той надписи, с того армянина все и началось. Жену это обидело, она была богомольная, суеверная, нетерпимая — мол, как можно, как можно так богохульствовать, евангельские чудеса — и вдруг какой-то мост, «колоннадный» там или «неколоннадный», и всякое такое… Я ее обругал, сказал, что они принесли нам чудо, может быть самое большое, которое когда-либо случалось, — каждый может встать и идти, даже если он вконец разбит параличом фашизма… Ну, и пошло, ссора за ссорой, перебранка за перебранкой.

В баре из темного угла приятно звучала музыка, вызывавшая в памяти деревенские корчмы и танцульки, на брюки и на ноги ложились цветные пятна света, у Любы и Вики в ногах были как будто иголочки, они старались вовсю, как могли и как умели, но видно было, что они уже оттанцевали свое. Эти вариации они слышали в первый раз, им было весело, время бежало незаметно.

— Люба!

— Что?

— Уж очень их видно…

— Ноги?

— Да.

— Ну и что такого?..

— Над нами, Люба, стекло, и под нами и над нами, вверху-то зеркало, ты там — вверх ногами, и юбка у тебя там как будто падает. Эта музыка мне напоминает песню «Она свалилась в яму, прямо вверх ногами…».

Люба сделала вид, что не понимает.

— Так у тебя двое детей?

— Да, Ферко и…

— И оба самостоятельные?

— Ферко довольно самостоятельный, ему уже восемь.

— А маленькая?

— Эва?

— Да.

— Ей скоро пять. Жена приучила их к самостоятельности, потом сбежала.

Люба отпила вина.

Официант принес кофе.

Вика прикурил Любе сигарету.

Люба отпила кофе.

— Что мне нравится в тебе, Люба, не сигарета, конечно, а то, что ты… Мне нравится, Люба…

— Что тебе нравится?

— Если пойдет дождь, ты сообразишь спрятаться и под водосточную трубу.

Люба не сочла это оскорблением, она засмеялась так громко, что за соседним столиком на нее оторопело оглянулась молодая парочка.

Люба мне нравится, подумал Вика, с ней хорошо. Вон молодая парочка — они должны отбирать, что сказать друг другу. Не то что мы… Мы можем говорить, что угодно… Вика оценивающе посмотрел на Любу. Не первой молодости, но и не стара еще, об этом и речи быть не может. Год была замужем за каким-то студентом, он ее бросил, ушел к другой и, говорят, больше жениться не собирается. Набрался немножко здравого смысла, осторожности… Может быть, и от Любы, не все ли равно! Ей хочется замуж, но она всегда и даже здесь делает вид, что это для нее не самое важное.

Люба молча курила сигарету, пила вино, кофе, смотрела вокруг себя с солидным видом — еще более солидным, чем этот солидный бар смотрел на своих посетителей.

— Что с тобой, Люба?

— Пойдем?

— Домой?

— Нет, погулять.

— Мы уже гуляли.

— Пойдем еще!

Ушли и довольно долго бродили по раскопанным улицам, погруженные в себя. (Несколько дней не было дождя, улицы подсохли, кучи земли, выброшенной из мокрых котлованов, тоже высохли, в воздухе чувствовалась предвесенняя прохлада.) Они ходили, бродили, выслушивая замечания от пьяных, постарше и помоложе их.

После этого день бежал за днем, неделя за неделей, иногда Вике было немного досадно, что его Ферко все не приводит друга. Вика и сам не знал почему, но в присутствии Любы он забывал про сына и про Эву, и, только когда он видел глыбу бетона, ему приходило на ум пештянское «Встань и иди!». Время шло, на Смарагдовой улице перед корпусом 4 «Б» светились фонари дневного света; Вика возвращался домой вместе с Любой.

— Слушай!

— Да?

— Я буду твоей второй женой, но только при одном условии, дорогой, — зашептала ему Люба.

— Если у меня не будет еще одной?

— Нет, — Лицо у нее было серьезное, бледное от ламп дневного света, но красивое. Она помолчала, глядя на Вику. — Нет, — повторила настойчивее, чем обычно.

— Значит, мне больше нельзя будет рассказывать про пештянский мост.

— Нет, это ты можешь.

— Ну так что же?

— Я рада, знаешь, но… — Люба схватила Вику за пуговицу пальто.

Вика чуть-чуть отступил.

— Извини, я испугался. Некогда вот так на дворе казармы схватил меня ефрейтор и крикнул: «Это называется, пуговица пришита? Вот это? Держится на соплях. Перешить!» Как рванет — вырвал пуговицу и бросил. Ты так не сделаешь, правда?

— Слушай! — шепнула Люба. — При одном условии. Понимаешь, я не хочу продолжить свою жизнь, не хочу продолжить свою жизнь детьми! Мы с тобой не имеем права заводить детей. Если у нас будут свои дети, твоим придется стать еще самостоятельнее, чем сейчас. Я не смогу заботиться о них. Я стану твоей второй женой, если ты обещаешь быть достаточно интеллигентным…

Вика снова испугался. Не потому, что Люба хотела, как тот ефрейтор, оторвать у него пуговицу и бросить, чтобы ему пришлось покупать себе новую и кое-как пришивать. Нет, дело было не в том — он испугался другого. Он вспомнил свою бывшую жену. Она живет плохо. Из-за своих новых детей — как смешно это звучит! — из-за своих новых детей она перестала заботиться о детях от первого мужа, а ее новый муж тоже портит себе нервы. А вот Люба не хочет иметь детей, не хочет новых, чтобы не перестать заботиться о других. Только из-за этого решила не иметь своих детей? Решила у него и его детей сломать и выбросить костыли? Господи, как мы будем с ней жить? Нормальная ли она вообще? Может, хитрая, как лисица? Вот так заманит его — и потом нарожает новых детей, своих? У женщин волос долгий, а ум короткий — они плодят и плодят детей, еще и еще, как будто их мало, покупают коляски, расцвечивают улицу белыми и цветными тряпками… Вот и Люба, глядишь, заведет своих детей и перестанет заботиться об этих… Что будет с Ферко, с Эвой? Пойдут хлопоты с коляской и с колясками, лифт в доме маленький, часто ломается, коляску надо сносить по лестнице, вниз еще ничего, а вот наверх даже двоим тяжело…

— Господи! — воскликнул он.

— Что случилось?

— У нас горит свет. Я опять оставил Ферко у телевизора.

— Телевизор включен?

— Да.

— Работает?

— Конечно.

— Ферко не умеет его выключить?

— Да нет, умеет, впрочем, не знаю…

— Он же довольно самостоятельный.

— Ну, знаешь…

— А Эва?

— Спит.

— Знаешь, пойдем, прошу тебя!

Они вошли в квартиру.

Невыключенный телевизор светился и мерцал экраном, шумел и гудел, как двигатель. Маленькая Эва сидела на диване, скрестив ножки, плакать у нее уже не было сил, а Ферко валялся на полу.

— Он стонет от боли! — Вика схватил сына на руки. — Горячий, как печь! — И понес его в больницу.

Люба осталась у Вики с сонной Эвой.

Прошло еще около двух недель.

Смарагдова улица светилась, сияла. (Когда-то по вечерам и ночами она была пустынной и темной. Каждому, кто по ней шел, нужно было время, чтобы дойти от одного газового фонаря до другого, огоньки в них едва теплились, как за упокой пьяных душ, по определению Йозефа Мики; пьяниц и влюбленных на тротуарах видно не было. Мико как-то раз даже показалось, что это Мартин прикрыл все белым плащом и круглая полная луна освещает мир, как в былые времена, когда покойный прадед — упокой, господи, их душу, в тех краях, где они пребывают! — встретили в лугах смерть.) Верхние этажи корпуса 4 «Б» терялись в полумраке, а вниз, на асфальт, падал холодный, мертвый свет.

На улице прямо сиянье, сетовал про себя Вика, наверное, светло и в закрытых кастрюлях пани Бакайовой, которая так сердилась на электриков. Ему вдруг стало не хватать жалюзи или штор на окнах, они теперь нужны ему были и днем.

— Куда-то пропали, — сказал он, — на квартиры, на службы никто не хочет тратить средства, все мы должны сами, а мне это совсем ни к чему. Столько света не велика радость — Эва, Ферко, телевизор, лампы дневного света, вон одна светит прямо в комнату, да так искоса, проклятая… Нда!.. Надо что-то предпринимать, доставать шторы… — Он посмотрел на Ферко, привезенного из больницы, и стал ворчать на врачей. — Чего только у него не искали, так человека и уморить недолго, наконец нашли аппендицит, оперировали, сейчас парень в порядке. Болезнь-то старомодная, может, искали чего-нибудь поновее да помоднее. Как ты думаешь, Люба? Теперь у нас такие времена, что даже болезни бывают старомодными…

Маленькая Эва слонялась по квартире.

Ферко сидел в кровати.

— А ты не думаешь?.. — спросила Люба.

— Чего?

— Квартира, конечно, красивая, довольно большая, но тебе не кажется, что этого всего многовато?

— Кажется… многовато чего?

— Ну, Ферко, телевизор, ты, я, лампы дневного света, одна вон и ночь превращает в такой неприятный день…

— Верно. Вот если бы, ну, такие шторы, чтобы ночь была как ночь, а? Чтобы дети случайно, а? Люба…

— День тоже может быть неприятным, не только ночь.

— Пожалуй, ты права…

— Иногда я бываю права, не так ли?

— Если бы только иногда…

Вдруг раздался звонок, Люба пошла открывать, и в квартиру вошел мужчина в выцветшей, испачканной землей спецовке, в резиновых сапогах, берете, краснощекий, уже загорелый от предвесеннего солнца. Все удивились. А это был как раз тот, который предсказал рассерженной пани Бакайовой, что у нее будет свет и в закрытых кастрюлях. Он вел за руку востроглазого семилетнего мальчишку, а тот держал в руке подснежники. Он стеснялся, его блестящие темные глаза мигали.

— Добрый день.

— Добрый день!

— Что вам угодно?

— Я…

— Да, пожалуйста…

Все разъяснилось, но не сразу.

Мужчина присел и начал подбадривать мальчугана, чтобы тот что-то сказал и не стеснялся. Мальчик не хотел, жался к отцу.

— Ну, что это такое, — сказал мужчина. — Знаете, мы живем не в городе, а там, на Колибе. У нас пока не все залили асфальтом, как здесь, внизу; там, в лесу на Камзике, еще есть места, где всегда цветут подснежники. Весной, конечно. Испокон веку туда ходит собирать их весь город, а они все растут. Мы тоже пошли и нарвали, выбрали что покрасивее, и вот я пришел к вам — извините, пани Викова, и вы извините, пан Вика! — мы здесь устанавливаем лампы дневного света — мой Янко иногда приходит за мной. Пристал, пойдем да пойдем на Смарагдову улицу, у него, мол, там друг, к которому вернулась мама, и он, мол, должен той мамочке, то есть его маменьке, подарить подснежники, и все в этом роде. Приставал ко мне, приставал — и вот мы здесь. А это его товарищ. — Он показал на Ферко. — Говорит, был в больнице, мол, болеет…

— Да, — сказал Вика удивленно и посмотрел на Ферко, сидящего в кровати. Подумать только, ведь он же не хотел приводить своего дружка, не хотел его приглашать к себе, потому что у него не было мамы… Ведь и верно, у таких мальчиков должна быть мама?!

— Ну, Ферко, это твой друг? — спросил он вслух.

— Да!

— Так почему?.. Хотя ладно!

Янко, друг Ферко, вручил подснежники Любе.

Вике показалось, что Люба чуть не заплакала.

Мужчина смеялся — может, он понял, может, нет, — заметил только, что должен представиться.

— Меня зовут Хованец, — сказал он, — я электромонтер, сейчас мы работаем тут неподалеку, устанавливаем лампы дневного света… Чтобы здесь было не так тихо, не так идиллично, как говорится… В таких тихих, идилличных переулках случается всякое и не всегда безопасно ходить.

— Могу я предложить вам стаканчик вина? — спросила Люба.

— Да, конечно, принеси, пожалуйста! — сказал ей Вика.

Выпили, но не по стаканчику.

На другой день Вика терзался, что не помнит, чего он наплел Хованецу. Вроде бы и про раненого армянина, с которым он встретился когда-то в Пештянах, вроде и о том, как они вместе читали надпись ВСТАНЬ И ИДИ! Еще помнится, будто он рассказывал про Ферко — да, пожалуй, и про Ферко, отчего тот стеснялся и не хотел привести друга, видно, и про Любу, и про ее непонятное условие. В самом деле непонятное, удивительное условие, думал он. Непонятное… Ведь женщины производят детей как на конвейере, дети помогают им удерживать жизнь… А про что говорил Хованец? Про какие-то асинхронные двигатели — кто в этом понимает? Каждый из нас понимает что-то одно, мы не понимаем друг друга, даже приятель приятеля не понимает. Люба все скажет, когда вернется, она сказала бы сразу, если бы не уехала в Прагу на совещание, придется ее подождать. Да, люди друг друга не понимают, да и о себе-то ничего не знают…

Перевод Н. Замошкиной.

ТАМ СТОИТ СТО ЛИП

Люди друг друга не понимают, иногда приходило в голову и Йозефу Мико, о самих себе ничего не знают, только бы им выдумывать да сплетничать… Впрочем, какое ему до них дело. (Всю зиму он ходил в котельную к истопнику Тадланеку дуться в карты, поэтому многие другие вопросы перестали его интересовать.) Он только мельком обратил внимание, что на виковской квартире нет таблички.

Через несколько дней появилась другая, не напечатанная, а написанная от руки: ШТЕФАН ГУЛДАН. Гулданы переехали из Кошиц, и в душном корпусе 4 «Б» им, особенно Гулдану и его сыну Мариану, стало не хватать былых воскресений.

Четыре дня подряд, со вторника до пятницы, дул сухой ветер, гнал пыль и мелкий песок, серо-коричневые облака и коричневые тучи, взвинчивал, напрягал, дергал нервы, предвещая злую засуху и грозы. Желтое солнце светило мутным светом.

Отлично, сказал себе в воскресенье Гулдан в Зборовской крепости, посмотрел на коричневые стены, вынул из вещмешка консервы «Камбала», открыл и положил ножом на хлеб кусочки пропитанной маслом рыбы сыну Мариану и себе. Сухой ветер, гроза, холодный дождь были для него лакомством. Вчера ночью лило как из ведра, может, и сегодня тоже соберется дождь. Солнце горячее, выглянет — сразу обдает жаром, будто открыли дверцу печки. Здесь хорошо. Хочешь не хочешь, а без настоящего-то человеку жить нельзя, подумал он, но и поход в дальнее прошлое иногда не повредит. Ему даже казалось, что вернее было бы называть не поход, а «сход» — ведь ты как бы спускаешься, сходишь по ступенькам истории в давние, очень давние времена. Впрочем, пусть будет поход, чтобы не было путаницы! По этим ступенькам и в это самое прошлое он уходил от повседневной суеты сует. Сухой ветер, громы и молнии, холодный дождь — это хорошо, хорошо сидеть на холодном камне и смотреть на старые пожелтевшие и побуревшие стены, лучше дать отдохнуть нервам здесь, чем видеть праздно шатающихся парней с карманным радиоприемником в руках или под мышкой, которые тупо смотрят перед собой, ничего не воспринимая, и слушают какое-то подобие музыки или спортивный репортаж. «На, поешь!» — протянул он Мариану большой ломоть хлеба с горками промасленной рыбы. Ведь речь шла и о том, чтоб Мариан не приучался шалопайничать. Карманный радиоприемник! Транзистор! «Транз»! Не хватает, чтобы он расхаживал с ним по улице… Тут его кольнуло предчувствие, что в один прекрасный день он еще увидит Мариана, уходящего на улицу с транзистором под мышкой.

— Спасибо, отец!

— Чего? За что? Ешь на здоровье!

— Рыба вкусная.

— Конечно, вкусная….

Холодный ветер гудел и завывал в коричневато-седых стенах, свистел и шуршал в деревьях, растущих на развалинах, мчал по небу над яркой зеленью земли темные синевато-серые тучи, низко нависшие над лугами и полями.

— Это старые стены, — сказал Гулдан и откусил залитый маслом хлеб с камбалой. — Уже лет триста как крепость сожгли и разрушили. С тех пор все здесь разваливается, зарастает мхом, травой, деревьями, разваливается, как эта рыба.

Мариан смотрел на зеленую долину, жевал камбалу с хлебом и не слушал отца. Старинные крепости, замки, каменные и деревянные старые костелы и часовни были ему не по душе, как не по душе была и минеральная вода, ценный, дескать, продукт здешней природы. Он просто таскал ее в вещмешке в пластмассовой фляжке и у очередного источника выливал старую и набирал новую, свежую. И чего он ее таскает? Мариану было непонятно, зачем отец, электротехник, завел привычку каждое воскресенье ходить в турпоход. И откуда он про все это знает? И знает ли на самом деле? Рассказывает, будто у него солидные сведения… Через минуту Мариан спросил:

— Неужели это правда?

— Ты о чем?

— Да об этих голубях!

Гулдан вспомнил кладбище, подгнившие и поломанные деревянные кресты, высокую траву, пихты, что растут над павшими вот уже сорок с лишним лет. Ему стало тоскливо, и он сказал:

— Говорят, правда. Кладбищ с той войны здесь осталось несколько, и рассказывают, будто кое-где захороненные солдаты выходят из земли, осматриваются, перекликаются друг с другом, а потом превращаются в белых голубков и улетают высоко и далеко. А повелось это издавна. Когда-то в стародавние времена жил в этой крепости некий Мако. Оттого и крепость зовут Маковица. Он повелел жестоко мучить, а потом повесить каких-то оброчных. Прошло время, и стали они улетать с кладбища, будто белые голубки. Говорят, с того, на котором мы были, тоже улетают.

— Не может этого быть!

— Почему?

— Ни оброчный, ни солдат не могут превратиться в голубя. На земле погибло столько крестьян, столько солдат пало — это сколько же развелось бы голубей, да они летали бы тут всюду, негде было бы рукой взмахнуть — всюду массы, армии, миллионы, миллиарды голубей, вся земля была бы сплошной голубятней…

— Может, так оно и есть… В известном смысле…

— Ну что ты… Никто не может превратиться в голубя.

— В голубя — нет, это, конечно, невозможно. А в голубка — другое дело.

Мариан удивленно взглянул на отца, его масленые губы замерли, зубы перестали жевать камбалу с хлебом. Он понял и испугался, что понимает такие диковинные вещи. Потом снова начал есть молча, осторожно, чтобы хлеб с камбалой не унес его из диковинной страны, где человек превращается в голубка и летает, а если кто-то из живых спугнет его, несется в голубое небо. Он вздрогнул от этой мысли, а когда задумался, ему стало страшно. Поджал ноги в вельветовых шортах, полосатых коротких носках и заляпанных грязью кедах, поежился от холода и снова принялся за камбалу и хлеб.

— Озяб?

— Нет!

— Не обманывай!

— Мне на нос упала капля. Не пошел бы дождь.

— Доедим и отправимся дальше.

Уходя, Гулдан и Мариан оглядывались на коричневато-серые стены, утопающие в сочной зелени, освеженной дождем. Крепость исчезала, терялась среди деревьев.

Гулдану разговаривать не хотелось, и он предоставил Мариана его собственным мыслям. Отец планировал, куда еще поведет и что покажет сыну. Надо сходить на место, где сорок пять лет назад была битва. Здесь было русское войско, остались кладбища… Когда они уже подходили к первым домам, он сказал об этом Мариану и добавил:

— Тогда крепость тоже пострадала, и, говорят, изрядно. Досталось и костелу, и замку, и ста липам — сходим туда, посмотрим.

— Ста липам? Где это?

— Там, где зборовский замок Ракоци и Маковица, замок графа Эрдёди, там и стоит сто лип, как память о тех днях, и этой памяти мы приобщим сей день… — продекламировал Гулдан.

— Отец, откуда ты все взял?

— Откуда, откуда… Это написал какой-то неизвестный, давно забытый шаришский стихоплет, а вот и липовая аллея. — Он показал рукой. — Не знаю точно когда, лет сорок шесть — сорок пять тому назад, еще в ту мировую войну, аллея пострадала во время боев, погибло несколько лип, пострадал и замок Ракоци…

Войны оставляют раны на деревьях, зданиях и на людях, подумал он и, когда они подошли к глубокой, длинной и широкой яме, посмотрел в пытливые глаза Мариана и почувствовал, что его бросило в пот, как бывает от неуверенности; он посмотрел вверх на разбитый костел, пострадавший в первую мировую войну, потом опять в яму, где виднелись остатки кирпичных и каменных сводов, на кучи земли, деревянную будку, дощатый забор.

— Могу я вас спросить? — обратился он к тощему дядьке, старому и седому, как эта земля и камни.

Дядька услышал, прожевал кусок хлеба, вышел из-за будки и подошел к ним поближе. Седой, перемазанный глиной, лицо обросшее, серое от щетины, руки в карманах.

— Могу я вас спросить?

— Добрый-та день! — У дядьки был заметен шаришский выговор.

— Добрый день!

— Дак что вам нужно?

— Прошу вас, скажите, где же замок? Большое, огромное такое здание? Мне думается, он был где-то здесь, или я ошибаюсь?

Дядька усмехнулся, пожал плечами.

— Где же он?

— Был да весь вышел. Костел-то вон еще стоит, — сказал дядька и показал на обшарпанные башни, одну повыше, другую пониже, обе давно без кровель, на остов костела, прикрытый временной высокой крышей. — Там сейчас склад, в костеле-то.

— А где же замок?

— Дак разобрали, дак как война кончилась, дак сразу в сорок пятом — знаете, материал, кирпич, дак, значит…

— Разобрали?

— Дак…

— Кто?

Дядька пожал плечами.

— А здесь что будете строить?

— Дак универмаг.

— Универмаг, вот оно что.

Дядька заметил их растерянность и удивление, заметил, что Гулдан рассержен, а у сына какое-то недоверчивое любопытство. Он понял, что это туристы, но кто их там этих туристов разберет. Кто знает, чего они все выспрашивают? Кто, мол, растащил кирпич из замка? Кто взял, тот взял. Не съел же. Построил себе дом… Ему хотелось поскорее избавиться от Гулдана и его Мариана — шли бы своей дорогой, — и он спросил:

— А липы смотреть не пойдете?

— Липы?

— Дак…

— Пойдем, а что? Липы вон они. Там стоит сто лип… Сто лип.

— Дак тринадцать…

— Как так? — Гулдан побледнел. — Что случилось? Осталось только тринадцать?..

— Дак тринадцать… — Тут дядька вытянул перед собой руки, сжал кулаки и начал двигать ими, будто вгрызаясь острой пилой в толстую колоду, хорошо отточенной поперечной пилой. — Тринадцать…

В ушах у Гулдана зашипела и зазвенела пила, он сказал Мариану: «Пошли!», дядьке: «Прощайте!» — и заторопился к старым, высоким и раскидистым липам.

Ветер в них шумел и шелестел, гудел и завывал, шумела и желтая, пенящаяся вода вздувшейся от дождей недалекой речки.

Аллея в два рукава, похожая на знак, обозначающий на карте руины крепостей, два огромных рукава под прямым углом… Гулдан посмотрел на целый рукав, кое-где поврежденный природой и временем, потом взял Мариана за озябшую руку и провел вдоль по аллее до самой вздувшейся речки. Сказал, что речка зовется Каменец, и замялся, не зная, что делать дальше. Ему подумалось, что сначала лучше было показать Мариану второй рукав, пострадавший от войны и от людей, а потом уж показывать этот — здоровый. А то останется неприятный осадок… Ведь как скажешь, как объяснишь, что порой достаточно мелочи — и люди перестают быть похожими на людей? Он снова взял его за холодную руку и предложил:

— Давай пересчитаем сначала эти липы.

— Хорошо, отец!

Медленно возвращаясь по аллее, они считали.

Вода шумела, ветер завывал в кронах, небо над липами было мрачное, на нем громоздились темные, синевато-серые валы облаков, туч и туманов. Над недалеким темно-зеленым лесом протягивал свои вялые щупальца белый лоскут холодного тумана.

— Двадцать три, двадцать четыре… — считали Гулдан с Марианом мощные стволы и, когда насчитали больше пятидесяти, почти весь здоровый рукав аллеи, перешли в рукав, пострадавший от войны. Гулдан как-то побаивался другого, отдаленного конца. Там на земле валялись ворохи листьев, веток, черных сучьев, белели сердцевины срубленных и распиленных стволов. Они подошли к тринадцати спиленным липам, больным и здоровым, лежащим на земле. Смотрели на толстые стволы, на сучья и ветки, листву, кору, старую и молодую. Дерево продолжало расти и омолаживаться, хотя его уже начинала глодать смерть… Гулдана слегка передернуло. Он чувствовал себя, как некогда, когда опоздал со своей частью и на маленьком кладбище оплакивал семерых казненных парней. (Их взял в плен лейтенант Эмануель Хиппель в деревушке Горная Вес; парней отвели на маленькое кладбище, сказав, что они отдохнут на этом засранном погосте, и по приказу Хиппеля всех расстреляли.) Нет, это не так! — пытался урезонить себя Гулдан. Там были люди, здоровые, молодые, — здесь старые, больные липы, деревья. Он оглянулся на ряд новых домиков. Может, они построены из кирпичей разобранного замка, конечно, это так же верно, как то, что меня зовут Гулдан! Может, они и правы… Он смотрел дальше. Никого не было видно. Домики закрыты, окна тоже. Нигде ни души. Как на том кладбище, там были тоже только убитые, казненные — а те, которые их убили, убрались восвояси. Здешние тоже удрали. «Там сто лип стоит…» Он чувствовал — старые стихи смеются над ним.

Вдруг из-за веток и листьев выбежала девчушка в красной юбочке в клетку, прыгнула на огромный пень и увидела Гулдана и Мариана. Ее большие черные глаза расширились, широкий рот улыбнулся, каштановыми волосами играл ветер. Она смело посмотрела на них и дернула плечом.

— Что здесь произошло? — спросил ее Гулдан.

Большие черные глаза чуть-чуть смеялись над ним, он чувствовал это, они как бы говорили: «Но дак что такого?», что все в порядке, все так и должно быть. «Ничего, мол, не поделаешь», у людей есть на это право, и вообще, кому какое дело? Но спросил еще раз:

— Что здесь произошло? Что случилось? Почему их спилили? — Он показал на толстый пень под ногами девочки.

Ветер трепал красную юбочку в клетку. Срубленное и распиленное дерево остро пахло.

— Ну дак чего? — сказала девочка. — Дак здесь мы не могли играть, дети тоже, ветки падали… Мы не могли…

— Когда это случилось?

— Вчера!

— Вчера?!

— Ну дак чего? — плаксиво выкрикнула девчушка и продолжала: — Всю неделю дул ветер, такой сухой ветер, ветки падали, а в пятницу вот это расщепило…

Гулдан и Мариан повернулись к высокому побуревшему обломку, остатку старой, трухлявой липы.

— Дак до обеда свалило половину, вон тот сук проломил крышу, — рассказывала девчушка, — а после обеда — вторую половину и убило лошадь… А вчера парни…

— Спилили тринадцать лип!

— Дак ну и что?

— Со злости?

— Дак, конечно, рассердились!

— Озверели?

— Дак озверели! — Девчушка тоже говорила с легким шаришским акцентом. — Дак, конечно, со злости — со злости озверели!

Мариан посмотрел на проломленную крышу. Дыра на ней была прикрыта большим брезентом. Он поискал на земле следы убитой лошади, но там валялись ветки, листья и сваленные толстые стволы.

— На что же они обозлились? — спросил он.

Мариан избегал смотреть в большие черные глаза и на красную юбочку в клетку. Ветер раздувал ее над смуглыми коленками.

Девчушка раскрыла большие круглые глаза, пожала плечом. Полотняным сандалетиком погладила толстый белеющий пень.

Гулдан хотел ответить Мариану, но не решился. Проломленная крыша и убитая лошадь — это казалось ему слишком мало за тринадцать лип, а спиленных лип слишком много за проломленную крышу и убитую лошадь. Он чувствовал, что в промежутке между всем этим громоздится накопившийся гнев и что такого он не смог бы объяснить Мариану. Зачем ему знать о том? Совсем недавно он поверил в способность человека превращаться на глазах других в голубка, а сейчас — это… Откуда здесь накопилось столько гнева? Ведь достаточно было поухаживать за липами, обрезать сухие ветки. Или жив еще старый гнев, тот, который бесновался давно, когда хозяин крепости Мако приказал зверски замучить и повесить своих взбунтовавшихся оброчных? О таком, наверное, нельзя разговаривать с детьми.

— Дак на липы! — ответила им девочка резко, видимо отвечая и самой себе. — За крышу, за лошадь — и боялись за детей, за нас, за скот, за себя… Разозлились на старые деревья… Говорят, старое дерево нервное, расстроенное, все вокруг себя и под собой калечит… — Девочка смело взглянула сверху, с пня, на Мариана. — А ты откуда?

— Из Кошиц.

— Дак это красивый город?

— Мне не нравится.

— Дак почему?

— Если бы ты там была… — Мариан слегка покраснел.

Гулдан разглядел крепкие смуглые ноги девочки, едва наметившиеся груди, проступающие под коричневой блузкой, сказал: «Пошли, Мариан!», и они зашагали прочь.

А девочка стояла и смотрела им вслед большими круглыми черными глазами и гладила полотняным сандалетиком белый пахучий пень. Она почувствовала одиночество, заметила, что кругом никого нет, страшная пустота. Ветер играл ее каштановыми волосами, шевелил листву, шевелил веточки, из которых вытекал сок. Она прыгнула и умчалась из этого одиночества.

Гулдан долго размышлял о липах, он сожалел, что они с Марианом отправились в поход именно в Зборов, туда, где стоит сто лип, так он думал всю неделю и в воскресенье собрался к памятнику в Дукле[10]. Мало пользы ходить с Марианом в давнее прошлое, надо повести его в другое место… Двоих младших детей он оставил дома с женой, ему хорошо шагалось с тринадцатилетним Марианом, а Мариану было хорошо с ним.

Воскресенье опять выдалось хмурое, холмы, леса, луга, равнины резко и молодо зеленели, на небе громоздились темные, синевато-серые тучи, над лесами нависли полосы туманов. Время от времени шел дождь. Туман порой затягивал и чернеющий памятник, и пограничные шлагбаумы, и мокрые темно-серые надгробья.

Мариан долго не решался задать один вопрос.

А Гулдан задумался у памятника, постоял у пушки и танков, помолчал рядом с Марианом под крышей павильона, разглядывая остатки мин, ржавые круглые куски железа, сложенные под картой дукельской операции. И все прежнее показалось ему пустячным, особенно когда он рассказал Мариану то, что знал о боях под Дуклой.

Наверное, она такая, спросил себя Мариан, да и то робко, наверное, она такая, как та, что стояла в Зборове на липовом пне? Он повернулся к отцу.

— Отец, можно мне написать ей про все? Ну, той польке, с которой я переписываюсь?

— Про что?

— Что я был с тобой на границе у Дуклы, что здесь и они, поляки, строят дорогу, что она уже почти соединилась с нашей и что здесь смогут переходить туристы.

— Конечно, можешь.

— И что здесь грустно?

— Да.

— И про те липы?

— Про это нет, лучше не надо, Мариан.

— А мне так хотелось…

— Зачем? Зачем писать ей про людей, которые сердятся на деревья?

— А про то, что я ее видел?

— Кого?

— Ну ее, эту польку, как она стояла там, в Зборове, на липовом пне!

Гулдан улыбнулся сыну и покачал головой.

— Про это тоже не надо, ведь это же неправда, это же была не она…

Я напишу ей об этом! — решил Мариан, улыбнулся в сторону и сказал отцу:

— А написать ей про то, что здесь каждая корчма называется «Дукла»? Так не должно быть?

— Про это тоже не надо, лучше не пиши, Мариан.

— А мне хочется!

— Зачем? Это бессмысленно!

— В корчмах весело — а здесь наоборот, здесь должно быть грустно.

— Про это не пиши!

— Ладно, — согласился Мариан и поежился от холода. Холод пробирался под клетчатую рубашку. Ладно, подумал он про себя, я напишу ей, что я ее видел, как она стояла на липовом пне, как она смотрела…

— Хорошо, отец, — произнес он вслух, глядя на мокрую длинную дорогу, похожую на синеватый пояс, — а про что ей написать?.. Я напишу ей, что из этих лесов вылетают бесчисленные стаи белых голубков и что она была здесь, я видел ее, она была здесь, стояла на липовом пне, ведь она была похожа на красивую статую, смотрела, как голубки улетают в небо, высоко, высоко, в голубое небо, и я тоже смотрел…

— Про это можешь… — удивленно выговорил Гулдан.

— И это на самом деле правда?

— Пусть будет правда! — сказал Гулдан Мариану. — Пусть будет правда, ты можешь рассказывать это кому угодно, и рассказывай так, чтобы эту правду видели, чтобы даже те, кто ненавидят липы, увидели бы этих голубков!.. — Он замолчал и потом добавил: — Напиши, напиши про это своей польке, Мариан! Мне интересно, что она тебе ответит. И еще интересно, где она видела тебя… — Он уже перестал удивляться. — Мне действительно интересно, где и каким она видела тебя…

Дождь затихал, из молодых лесов по обе стороны безлюдной дороги лилось птичье пение. На асфальте поблескивала вода, дорога уходила вдаль, как глянцевая кинолента, таящая удивительные приключения. В лесах перекликались дрозды и иволги, зеленая земля курилась туманом.

Перевод Н. Замошкиной.

ВКЛАД ФАЙОЛО

Все пошло со школы, подумал Файоло (точнее, Олдрих Файтак, по мнению многих из корпуса 4 «Б» — интересная личность). Файоло его прозвали в школе, да так давно, с таким упорством и постоянством, что прозвище присохло к нему и дома. Но это тиранство. В наш век все вообще-то встает и ложится, вылупляется на свет и подыхает в школе. Из школы вот так, запросто, не драпанешь. Двенадцатый год таскается он в школу, чем только там не обзавелся, в том числе и прозвищем, чего только не возненавидел!

— Идиотизм! — сказал он.

— Что? — спросила у него на лестнице Бела Блажейова.

— Подснежники!

— Чего это ты вспомнил про них?

— Не знаю, просто так. Дома говорили, — сказал он. — Мол, уже есть, продают, значит, и на Камзике появились.

Бела пошла домой.

Файоло побрел в город. Вышагивая по сухой мостовой, он вспомнил, что через три дня должно быть солнечное затмение. Это тоже треп всяких чокнутых шизиков, кретиноидов, подумал он. Он сердился и радовался. Злость была на прошлое, а радость относилась к будущему. Порядок… Хотя бы тут… Только вот если бы он так не влип с Тадланеком… (Истопник Тадланек ведал подвальным этажом дома 4, корпусов «А», «Б», «В», «Г», под корпусом 4 «Б» он топил котлы — для каждой секции дома свой, и, когда в декабре застал в подвале Файоло с Белой, пригрозил: «Вот расскажу родителям твоим и Белиным, Белиной мамаше! Молчу при одном условии: будешь приходить в котельную играть в карты!» — «Да не умею я…» Тадланек рассмеялся. «Научишься, сам тебя обучу — от этого проку больше, чем от аттестата зрелости… Можешь мне поверить!..») С этого и началось! Тадланека испугался, кретин! Но было бы худо, если бы тупица Тадланек все рассказал Белиной маме… Это Бела виновата, размышлял Файоло, идя по мостовой, что всю зиму он проторчал в котельной. Не проторчал, так проторчит. Туда ходят старый Мико и старый Мацина… Мико от нечего делать, а Мацина прячется от внучек… Они играть умеют, играют солидно, ни выигрыш, ни проигрыш еще ни разу не превысили тридцати крон. Само собой, они скидываются на винишко, его приносит пан Тадланек… Елки-палки! Это счастье — и еще какое! Зима-то кончается, а может, хорошо, что эти шизики придумали подснежники и затмение… Затмение будет через три дня.

Прошло три дня.

На втором этаже в блажейовской квартире Ян Блажей, работник Строительного треста, радовался затмению и все о нем знал — он не сразу решил, будет ли это солнечное затмение, или затмение солнца, но под конец подумал, что это одно и то же. Одно видно всякому, оно — для всех, другое — в длинном поясе лунной тени — станет предметом изучения для многих астрономов, но тень покроет более южные страны. У нас так уж интересно не будет, просто в семь часов сорок две минуты на солнце появится тень и без десяти два она исчезнет, затмение произойдет в промежутке. У нас затмение будет неполным, но свет начнет убывать — как хороший самогон из литровой бутылки или вино из ноль семь… (Он даже сказал, что свет будет убывать, как молоко из дырявого подойника.) И тут же громким, зычным, неестественным голосом сказал жене, пани Блажейовой, что ему пора. «Если будет хорошая погода, посмотрю на стройке, устроюсь где-нибудь на строительных лесах. Свинство, однако, что у человека нет свободного времени даже для солнечного затмения». Он заметил, что и при этой неудачной попытке пошутить у него мутный голос. Как взбаламученная речка… Он рассердился на себя за свой голос, стоя доел кусок хлеба с маслом, допил чай, надел зимнее пальто, схватил толстый тяжелый портфель из свиной кожи, поцеловал жену сухим поцелуем в щеку и ушел на работу.

Пани Стана, его жена, минутку постояла в передней. Каштановые волосы, белое лицо, углы губ слегка опущены, нервные тонкие пальцы водят по коричневой, с редкими зелеными узелками юбке. Потом оторвались и побежали вверх, к серо-коричневой блузке, потом опять вниз, к юбке. Стана повернулась туда, где чувствовала комнату. Дети там, готовят уроки. Сегодня все встали рано, наверное, из-за затмения. Почему он ушел? Неужели не мог остаться? Плохо, когда человек не видит. Иногда это ох как плохо. Она опять подумала о муже и его словах, что свет начнет отступать и потом опять вернется. Может быть, он ушел так рано, чтобы не рассказывать ей ничего об этом убывающем и возвращающемся свете? Слепому худо, очень, очень худо. Не потому даже, что он не видит, но люди такие вежливые, такие осторожные, каждый слово сказать боится, как бы не обидеть, не затронуть слепого. Собственный муж осторожничает, дети тоже научились у него, привыкли — как он — избегать в разговоре упоминаний о свете, темноте и красках. Муж выводит ее гулять, когда хорошая погода, они ходят по улицам, иной раз мимо магазинов, гуляют то днем, то ночью, и он рассказывает ей, что происходит на улицах, что выставлено в витринах, но обо всем рассказывает каким-то не своим, тусклым, неискренним голосом… В его рассказе все какое-то серое — ткани, неоновые рекламы. Только когда говорит о межпланетной станции, которая летит к Венере, в его словах появляется словно бы немного солнечного света, сияния, а так — все серое. И телевизионные передачи, хотя он старается приукрасить их, да так, что дети начинают над ним хохотать. Наверное, и правда надо купить еще один телевизор, поставить его, чтобы дети не злились. Неужели у него не нашлось бы слов рассказать немного об исчезающем и прибывающем свете солнца, только о настоящем свете и настоящем блеске? Сиянии? Может, он и спешил, чтобы ничего не рассказывать ей об этом. Тут уж не отговориться тем, что-де солнце испорчено, что оно не работает, как иногда говорит про телевизор. Может, он сам его и ломает? Нет, конечно нет, дети бы узнали, они бы заметили… Просто телевизор — организм более нежный, чем человек…

— Который час, дети?

— Пятнадцать минут восьмого.

— Восемь минут восьмого.

Шестнадцатилетняя долговязая Бела и одиннадцатилетний коренастый Мило готовили уроки — Мило за маленьким столиком, Бела за большим. Мило смотрел не столько в книгу, сколько на кусок закопченного над свечкой стекла, Бела держала темные очки, тоже закопченные, потому что отец сказал ей, что солнце будет светить тем резче и контрастнее, чем меньше серпик от него останется.

— Погода хорошая?

— Нет, мама.

— Облачно.

— Может, еще прояснится?

— Вряд ли.

— Скорее всего, нет, мама.

Пани Блажейова повернулась к двери, ведущей на кухню, вошла в нее и медленно и осторожно принялась убирать со стола остатки завтрака: булочку, кусок хлеба, масло, пустые тарелки и чашки.

Утро было пасмурным, особенно между седьмым и восьмым часом — до семи на совершенно ясном небе сияло солнце, а к семи как раз там, где должно было быть затмение, небо затянуло тяжелыми темными тучами. Ветер гнал их с востока на запад, горизонт затянуло туманом, туман покрыл деревья, лес и небо на такую высоту, что солнце нельзя было увидеть ни в окно, ни с крыши, ни со строительных лесов. Бурые, темные тучи наползали на синеву небосвода, липли к ней лохматыми лоскутами, старались закрыть всю.

Оттуда все будет видно, если погода улучшится, думал Мило Блажей, сидя над учебником истории с кусочком закопченного стекла в руках. Только бы прояснилось… Он представил дом в высоту, если подняться еще на четыре этажа, на большую плоскую крышу. Забраться проще простого: на балконе верхнего этажа есть железная лестница на крышу. Она хоть и ржавая, но выдержит, и ведет прямо наверх, туда, где целый лес телевизионных антенн, крепящих их проводов, отдушины, трубы, машинное отделение лифта, вот там-то было бы в самый раз… Но еще лучше… Если бы… Он смутно представил себе, какое счастье быть где-то с астрономической экспедицией, ощутить древний животный страх, что солнце исчезнет, а с ним — всяческая жизнь, побороть этот страх как проявление глупости и встать под ясным небом, меняющим цвета от желтого до фиолетового и темно-синего, увидеть днем сияющую Венеру и другие более крупные звезды, которые в это время окажутся на небе, почувствовать, как в желто-серых сумерках падает температура. Мило вдруг позавидовал людям, для которых огромное счастье заключено в наблюдении за сверкающей серебристой солнечной короной и ярко-красными протуберанцами. Вот бы… Но может, когда-нибудь… Он сам не знал что, но перед ним забрезжила какая-то неясная, манящая надежда. Говорят, что, когда солнце появляется снова, тогда астрономы и те, которые их окружают, вопят от радости, что солнце вернулось, не исчезло где-то во вселенной… Глаза Мило перебежали с закопченного стекла на текст в учебнике истории: «В первой половине XVI века была изобретена ножная прялка, и в конце XVI века была изобретена прял…» — Мило перепутал строчки — «…в конце XVI века усовершенствовали ткацкий станок. Тем самым было облегчено и ускорено производство тканей». Господи, какой бред! Ясно, что не замедлено… Он подпрыгнул на диване, улыбнулся, посмотрел на Белу.

Бела крутила в руке «оглобельку» очков, закопченных и приготовленных для наблюдения за солнцем.

Отец из деревни, подумал Мило, он и на очках видит оглобли. Он заметил, что Беле не сидится на месте, она еще беспокойнее, чем он. Дергается, как овца перед затмением солнца.

Бела действительно дергалась, она облокачивалась то на правый, то на левый локоть, потом подпрыгнула на стуле, поднялась и расправила обеими руками юбку. Ей было очень жалко, что погода не задалась. То и дело она поглядывала в окно.

На улице было серо, серые стены, нигде ни единого пятнышка желтоватого, веселого и бодрящего солнечного света (стареющего, как говорили у Блажейов в последние дни).

Бела мысленно осмотрела себя, но не с головы до ног, а наоборот — от серых туфелек и черных крепсилоновых чулок, от клетчатой юбки и серой блузки поднялась выше, к лицу и волосам. Если бы мама только знала, что она ходит в черных крепсилоновых чулках… Но она не знает, не видит… Как случилось, что Мило еще не выдал ее? Еще не проболтался… Отец тоже смолчал, и все удалось сохранить в тайне. У мамы-то взгляды допотопные… И опять ей стало досадно, что погода нехороша, и подумалось, что было бы очень странно, если бы она в такой сумрачный день полезла на крышу, утыканную целым лесом антенн… А как туда лезть? Она была там один раз с отцом, упросила его, когда ставили телевизионную антенну. Это же курам на смех — забираться куда-то смотреть в ничто и ничего не видеть.

Ее мать Стана уже примирилась с тем, что муж каждый день уходит на работу, бывает там до семи часов и не сделал исключения даже для такого дня, как пятнадцатое февраля, дня солнечного затмения — говорят, почти полного. Она улыбнулась. Ей представилось огромное яркое солнце, на которое опускается, обрушивается черное жалюзи. Так, конечно, не бывает, так не будет — на солнце наползет тень в виде темного, черного круга. Она убеждала себя в этом, уговаривала, но ей все более явственно представлялся сияющий солнечный шар, пересеченный черными ровными полосами, как будто кто-то опустил на него жалюзи. Она встряхнулась.

— Который час?

— Без двадцати восемь.

— Ой! — выкрикнул Мило.

— Без восемнадцати начнется!

— Да, — сказала Бела. — Мама!

— Погода хорошая?

Дети не ответили.

— Солнце есть?

— Нет, мама.

Пани Блажейова медленно и осторожно прошла через комнату, нащупала и осторожно села в кресло, обитое ворсистой тканью.

— Как жаль, что погода плохая.

Ее слова причинили Мило боль. Мама не видит и огорчается за них? Плохая погода — ведь это только для них, не для нее. Но он тут же возразил себе: чушь… Ему стало обидно. Чушь, чепуховина, но выходит, что чушь — это все новое, неизвестное, странное, особенное, выходит, что чепуха и то, что мама думает о них, желает им, чтобы погода была хорошая, чтобы небо прояснилось и они увидели бы то, чего не увидишь вот так, запросто — почти полное солнечное затмение. В свое время будет у нас и полное, подумал Мило, но, говорят, случится это одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто девятого года, через сколько же это лет? — через тридцать восемь. Ему тогда будет пятьдесят.

Ветер на улице утих, на плоской крыше дома успокоились антенны, перестали биться провода, которыми крепятся антенны, и другие, ведущие к телевизорам. На востоке и на юге туман уже перестал липнуть к голубому небу, облачных лоскутьев убывало, они опускались в туман.

Как волны моря, подумал на крыше Файоло. Он улыбнулся своему прозвищу. Школа — это сила, там тебе влепят прозвище, и баста. Всякий может потешаться… Он думал о себе и своих одноклассниках. Вроде они прозвали его Файоло за нелепую, слишком высокую фигуру, как будто надломленную в коленях, в пояснице и там, где шея соединяется с туловищем. У корпуса 4 «Б» большого двора нет, да и тот, что есть, все уменьшается, вот пристроили гаражи — Мико хлопотали об этом. Но места все же пока хватает, чтобы нашему брату отпасовать головой тяжелый мяч, а для этого, елки зеленые, требуется хорошая, крепкая голова. С мяча сыплется пыль, а то и песок, но что поделаешь? Это песок нашей арены… Файоло тренируется неустанно, с тех самых пор, как начал ходить, оттого-то у него и фигура согнута в коленях, в пояснице и шее. Шея у него длинная, наклоненная вперед, нижняя челюсть выпячена, и голова держится так, будто ждет удара твердого, тяжелого, облепленного пылью и мелким песком мяча. Не один раз у него отшибало мозги, которые, как говорят разные лбы, находятся в голове, подумал он, и у него, слава богу, они вообще-то есть, но устройство это чувствительное, чуть что — поломка. Но иначе все равно не выходит, нужно, чтобы колени, поясница, шея — все было настороже, ведь никогда не знаешь, что тебе ляпнется на башку… Как волны моря, опять пришло ему на ум, но он отмахнулся — что за «муть» лезет в голову? Опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне… Ах, черт!.. Море, солнечное затмение — хреновина… Он прислонился к будке машинного отделения, посмотрел на провода громоотвода. На затмение ему плевать, он здесь, на крыше, только потому, что ждет Белу Блажейову. Он был без шапки, в расстегнутом плаще в мелкую клеточку, воротник поднят, верхний его край касался густых черных вихров, всклокоченных на затылке. Взглянул на часы. Погода — дрянь; тучи, облачно, подумал он. Наверно, не придет… Вдруг вздрогнул, отскочил от стены. В машинном отделении включился двигатель, загудел лифт. Не она ли подымается? Зачем? Даже если было бы совсем ясно, все равно бред… Затмение! Муть! Ходила бы она на танцы в Пекао[11], не надо было бы прятаться здесь, на крыше… Но, с другой стороны… Кто станет искать их на крыше? Всякий решит, что они в парке или на сборе дружины, группы, отряда, в мичуринском кружке… Даже Тадланек их здесь не накроет, да он сюда и не ходит… Файоло отошел от машинного отделения и стал бродить между антеннами и проводами. Время от времени он останавливался, смотрел на плоские седлообразные крыши, на трубы, отдушины, на Славин, Колибу, на Камзик. Все ему казалось серым, запыленным. Нигде ни пятнышка желтого солнечного света. Он снова взглянул на часы. Десять минут девятого… Подождет до четверти девятого и, если не прояснится, пойдет домой… Хорошенького понемножку… Потом разнесет эту «муть», опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне… Зря он с ней спутался… Бабы липнут к нашему брату, как репей, женщину можно закадрить где угодно, даже и не заметишь, как, собственно, она сама тебя закадрит, да еще и заплатит, денег тебе одолжит… В прошлый раз вот дала, чтобы было на что играть с Тадланеком, Мико и с Мациной, и назад не требует… Но с этим, наверное, скоро можно будет покончить — топить перестанут, Тадланек живет не здесь, он сюда только приходит… Рассказать кому-нибудь — не поверят… Тадланек раньше-то был погонщиком волов, потом конюхом, так вот, в котельной у него все четыре котла с лошадиными кличками — Чинош, Фако, Фуксо, Шимель — и кнут; когда на него находит, он лупит, нахлестывает своих железных, чугунных коней, чтобы тянули, чтобы пыхтели… Но эта забава ему надоела, вот он и придумал играть в картишки… А мы, бедняги, влипли, черт его побери! А все из-за Белы… Придумала обниматься в подвале, ха! Опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне… А, черт, в котельной такая «муть» в голову не лезет — но скоро весна, лето, кто пойдет в котельную? У пана доктора Мацины уже есть центробежные идеи. Мол, будет тепло, можно играть и у него на балконе. Тадланек туда ходить не станет, Мико, скорее всего, тоже нет… А как попал в котельную Мацина? Он что, на самом деле прячется там от внучек? Мико-то явился сам, он хочет выучиться у Тадланека на истопника! Во дает! Делать ему нечего, и в квартире у его сына, мол, все под марлей… Как только терпит все это Клара, такая красивая девчонка? Файоло посмотрел на небо.

Туман чуть-чуть опустился и слегка поредел.

Файоло сплюнул в песок, налипший на асфальт плоской крыши, посмотрел на железную лестницу, с кривыми ржавыми боковинами и только потом обернулся к солнцу.

«Фу ты, черт!» Файоло отогнал внезапный страх, ощущение одиночества. Черный нож вонзился в солнце — то упала завеса печали, когда лицо твое закрыло сожаление… Пас! Это летит мяч, облепленный пылью и песком, его надо принять «на головку»! Где люди? Почему никого нет на крыше? Весь дом в учреждениях, на работе? Может быть, Мацина, Мико и Тадланек смотрят из котельной… Он начал беспокойно переминаться, глядя на исчезающее солнце и не обращая внимания на то, что режет глаза, а мокасины скребут по песку. Он окинул взглядом крыши, трубы. Они показались ему странно-желтыми, словно раньше, давным-давно, они были желтые или же оранжевые, а теперь выцвели. Файоло обошел машинное отделение, посмотрел на Колибу и на Камзик. Всюду та же картина замирающей жизни. Только желтеющий Солдат на Славине казался живым. Файоло обернулся и крикнул радостно:

— Привет, Голландец!

— Привет, Файоло!

По ржавой лестнице поднималась Бела Блажейова, подстриженная «под голландца».

Файоло обрадовался, одиночество исчезло, как злая тень. Кинулся к лестнице.

— Привет!

— Привет, Голландец!

— Держи, только осторожно!

— А что это?

— Не видишь? Окуляшки-стекляшки.

— Давай!

— Только осторожно, Файоло! Они закопченные.

Он осторожно взял их за дужку.

— Давай лапу!

Бела протянула ему руку.

— Оп-ля! — Он вытянул ее на крышу.

Бела спрыгнула с площадки и повернулась к исчезающему солнцу.

— Фантастика! Дай-ка стекляшки, Файоло!

Он подал ей темные и закопченные очки.

Бела надела их очень осторожно, чтобы не испачкаться, и стала смотреть на исчезающее светило. Оно было теперь как толстый серп, сияющая выпуклость которого была повернута на восток, черная впадина — на запад.

— Голландец!

— Чего?

— Пойдем вон туда, за будку.

— Зачем?

— Там теплее.

— Я сюда на минутку. Мне надо вернуться, Мило тоже хочет сюда. Кто-то должен побыть с мамой — мы ведь не можем оставить ее одну, ей ужасно хотелось бы увидеть вот это, но она не может, она слепая, и, если бы мы оба ушли, дома ей одной было бы совсем грустно.

— Ну, иди!

— Иду.

— Там лучше, чем здесь, — сказал Файоло и, зайдя за машинное отделение, начал говорить шепотом, будто самому себе: — Мне здесь было ужасно одиноко! Я так рад, что ты пришла, Голландец.

— Правда?

— Вопрос! Здесь так страшно, в голову лезла веяная «муть», опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне, черный нож вонзился в солнце — то упала завеса печали, когда лицо твое закрыло сожаление, знаешь, Голландец, такая «муть» стала вдруг заволакивать мое чувствительное, часто ломающееся устройство, что я даже струхнул… Следствие одиночества, понимаешь… Когда я без тебя.

— На, держи! Посмотри! — Бела сняла очки и оглядела Файоло, его слегка выпяченную вперед нижнюю челюсть с белеющими зубами, когда он улыбается одной нижней губой да уголками рта, такой твердой, несокрушимой улыбкой опытного мужчины. Он всегда настороже, точно готовится отбить жесткий, тяжелый мяч. Беле это нравилось, но похвалила она затмение:

— Вот сила!

— Да, солнце откалывает номера!

— Номера?!

— Ясно!

— Прыжок во тьму! Обалденно!

— А палит-то как! Лошадь тоже бьет ногами, когда подыхает! — припомнил Файоло один из афоризмов Тадланека, повернулся к Беле, снял очки и улыбнулся твердой, несокрушимой улыбкой, одной нижней губой. — Режет глаза?

— Режет.

— Тогда мы сделаем вот так! — Он повернул очки дужками вперед, одно стекло приложил к своему правому глазу, обнял Белу за шею и притянул к себе. — А в это стекло ты смотри левым глазом — тогда мы оба все увидим. Вот так, щека к щеке!

— Бок о бок?

— Да!

— Плечо к плечу!

— Да, елки зеленые!

— Хорошо видно, клевая идея, Файоло! Красота! Ой, как оно убывает! Дракон пожирает солнце! Я где-то читала, что в старину люди боялись затмения, думали, что солнце пожирает дракон, крокодил или еще какое-то чудовище.

— Детский лепет! — серьезно возразил Файоло. — Нож врезался в солнце.

— Какой, Файоло?

— Какой! Круглый.

— Каким режут ветчину?

— Да, только черный.

На крыше корпуса 4 «Б» царила тишина, только снизу, со Смарагдовой улицы, доносились крики детей и говор взрослых.

Прислонившись к стене машинного отделения, Файоло, Олдрих Файтак, и Голландец, Бела Блажейова, стояли щека к щеке, плечо к плечу, бок о бок; длинная Бела стояла, немного расставив ноги, а Файоло обвил вокруг ее икры в черном крепсилоновом чулке свою худую ногу в узкой серо-голубой штанине. Так опираясь и поддерживая друг друга, они наблюдали затмение, хотя порой из опустившегося и поредевшего моря тумана, о котором говорил Файоло, подымалась туча и, словно занавесью, застила солнце. Файоло радовался, что Бела прогнала неприятное ощущение одиночества, а Бела думала о тускнеющем, убывающем свете. Она чувствовала, что и в ней тоже что-то исчезает, какая-то неприятная, холодная застенчивость перед Файоло. Затмение — это сила… На него можно сослаться дома, в школе… Что-то вроде этого пришло на ум и Файоло, и он тоже начал рассуждать. Дома он сослался на затмение, и матери самой пришлось пойти в магазин. Она пошла, а ей это тяжело, бедняге, пожалел он, но ведь могла бы и подождать. Мир не рухнет, если дома час-другой не будет буханки хлеба, овощей, картошки и килограмма любого, пусть даже мороженого мяса… Он ведь сказал ей, что после десяти, когда солнце станет опять круглое как бублик, он сбегает за провиантом. Провиант — это слово ее немножко сердит, но кто виноват, что люди устроили две распрекрасные мировые войны, что армии то и дело сокрушают земной шарик… А чтобы они могли это делать успешно, рассуждал Файоло, им нужно хорошо питаться! От таких вещей во все стороны летит грязь, брызнуло и на пирожное «наполеон» — потому «наполеон» у них дома тоже называется провиантом… Мама никак не хочет этого понять, убедить ее невозможно, отсталая она. А ведь с матерью и с отцом можно жить в мире, лишь соблюдая джентльменский договор: ты мне, я тебе, но разумно, дорогой мой отец, разумно, милая моя мама! Сын не для того, чтобы только слушаться, отец и мать не только для того, чтобы приказывать, надо — не надо… Файоло ощутил щекой гладкую нежную щеку Белы, своим боком — мягкий податливый бок, плечо Белы поддалось под его твердым, мужским плечом — и Файоло твердой упругой икрой прижал ее поддающуюся икру, обтянутую черным крепсилоновым чулком. Ай да солнце, елки зеленые, подумал Файоло. Вот это округлость! Натягивает на округлость черный крепсилоновый чулок! — усмехнулся он, выставив вперед нижнюю челюсть и оскалив нижние зубы.

— Бела!

— Ну!

— Голландец!

— Вот так-то лучше!

— Солнце и в самом деле откалывает номера — пыжится, натягивает на свою округлость черные трусики.

— Файоло, ты…

— Что надо, да?!

— Высший класс!

Потянуло легким ветерком, потом ветерком посильнее, на крыше корпуса 4 «Б» он качнул антенны, черные плоские провода, взлохматил двух воробьев, сидевших за трубой. Ветер принес тяжелый угольный дым, закружил его вокруг будки машинного отделения, потом пригнал с недалекой стройки желтоватую пыль.

— А ты, Голландец, знаешь кто?

— Что, тоже высший класс? — не сразу отозвалась Бела.

— Щека у тебя, знаешь что?

— Ну?

— Как эдельвейс.

Бела дернула плечом.

— Нет, не понимаешь, нежная такая, гладкая.

Она дернула плечом снова, улыбнулась.

— Когда я был в Беланских Татрах на Глупом, я там нашел такой нежный эдельвейс, чистый бархат, велюр.

Брат Белы, Мило Блажей, нетерпеливо ждал дома у окна и смотрел в квартиру первого этажа на другой стороне узкой Смарагдовой улицы, где старая женщина, открыв окна, взбивала перины и раскладывала их на столе, по стульям и креслам. В руке Мило держал закопченное стекло и не мог понять, что есть люди, которых совершенно не интересует это почти полное солнечное затмение. Может, некому было рассказать ей, что сейчас произойдет, а может, она и знает, да не обращает внимания — мало ли что на свете бывает, ей какое дело! Мило пристально смотрел, как старуха сует подушки в окно. Вот бы Бела была вроде нее! — подумал он. Плюнула на затмение и вернулась с крыши домой!.. Он боялся, что лунная тень уйдет и все кончится. Беспомощно посмотрел на черное стекло в руке.

— Как погода?

— Хорошая, мама!

— И солнце светит?

— Пока да, но свет уже слабеет.

— Слабеет, в самом деле?

— Да, слабеет.

— Мило, а как там, на улице? Расскажи мне! Я когда-то слыхала, что, когда вот такое затмение, свет становится серым, потом желтым, затем фиолетовым, а по земле, по стенам, бродят какие-то тени.

Мило взглянул в окна на другой стороне Смарагдовой улицы и повернулся к матери.

Она сидела у столика, выпрямившись, как будто вот-вот хотела подняться, уйти и взяться за работу.

— Нет, мама, — сказал он. — Ничего такого я не вижу.

Он опять повернулся к окну, посмотрел на разложенные перины.

— Ничего, мама, только везде как-то серо. — Улыбнулся при виде белой простыни, на которой темнело продолговатое коричневое пятно. Там тоже, наверно, был фантастический протуберанец!

— Но затмение еще не дошло до кульминации, правда?

— Да что ты, мама! Конечно, нет. Куда там! Сейчас половина девятого, а кульминация наступит только без десяти девять… — Он взглянул на мать.

Она сидела у столика, все так же выпрямившись, и тихо постукивала своими белыми пальцами.

Лицо ее показалось ему грустным, губы горько сжаты.

— Да, мама, да, — сказал он весело, — в самом деле, все уже именно так, как ты говорила. Вон по стене бродят какие-то тени, желтые и фиолетовые пятна.

— Правда?

— Ну конечно, мама! — соврал Мило и сам испугался своей новой, странной лжи, ведь смотрел-то он на белые подушки на другой стороне Смарагдовой улицы. — Это потрясно!

— Я очень рада!

— Чему, мама?

— Что ты это видишь!

В блажейовской гостиной темнело. В ней стояли серые сумерки, как в темный декабрьский день, насыщенный туманом и влагой, готовой излиться на землю мелкими каплями дождя.

— Так тени уже появились?

— Да.

— Как здорово! Будто я их вижу!

— У солнца, наверно, уже появилась хромосфера и, наверно, уже есть протуберанцы, — сказал Мило по-научному, чтобы еще больше обрадовать мать. — От солнца высоко вздымаются столбы пламени, вздымаются со страшной скоростью, мама, до семисот километров в секунду, и на страшную высоту или глубину, до миллиона семисот тысяч километров… Мама, а чего Бела не возвращается? Что, только ей нужно смотреть на затмение, а мне нет? Отсюда ничего не видно, вижу только одни подушки в окне напротив да какую-то старую бабу, и простыню, а на ней, мама, коричневое пятно… У кого-то получился изрядный, просто фантастический протуберанец… И — и огоньки на стене… Стало очень темно… Мамочка, прошу тебя!

— Что?

Мило поколебался.

— Мило! Что ты сказал? Что ты там бормочешь?

— Мамочка, извини! — робко попросил Мило. — Я разозлился на Белу. Знаешь, что? Я дам тебе шарф, пальто, сам оденусь — и пойдем на крышу, туда, наверх! Пойдем, пусть Беле будет стыдно, что она не вернулась, как обещала!

— Я, Мило? На крышу?

— Ну да!

— Каким же образом?

— Очень просто, мама! Ты только не бойся! По лестнице легко, лестница там короткая, а крыша ровная как мостовая, как пол в квартире. Я буду смотреть и рассказывать тебе, какое затмение.

Он осторожно положил закопченное стекло на стол, побежал в переднюю и принес матери шарф и пальто.

— Мама, встань!

Он сунул ей в руку шарф, помог надеть пальто, сам надел теплую куртку и повел мать из передней в коридор, запер квартиру, провел ее к лифту и нажал кнопку, чтобы вызвать кабину.

— Ишь ты, как гудит, гремит машина! — сказал Файоло, прислонившийся спиной к будке машинного отделения. — Ишь, гудит, гремит… — Он прижался к Беле.

Бела прижалась к нему.

Они вместе смотрели через очки на солнце.

А от солнца с левой стороны остался уже только длинный сияющий серпик яростного света, под ним коричневый жидкий туман, в тумане — город, серый, коричневые крыши, черные трубы, отдушины, тонкие линии телевизионных антенн, проводов, город, из которого словно бы ушла жизнь. Только дым тихонько валил из труб, голуби и те не летали над крышами. По крыше дома медленно и неслышно, осторожно ставя передние лапки, кралась кошка, похожая на тусклое темное пятно.

Двигатель смолк.

— Елки зеленые! — сказал Файоло. — Посмотри! Город тихонько отдал концы — вот тебе, дорогой Голландец, и опустилась на лицо завеса печали… — От волнения Файоло выдвинул вперед нижнюю челюсть. Летит твердый мяч, шар, летит шар, набитый всякой «мутью» — его надо отбить!.. — Ты у меня как теплая змея.

Бела отпрыгнула от Файоло, ткнув его локтем в ребро.

— Ой, что будет, Файоло?

— Что случилось?

— На крышу поднимаются мама и Мило, — шепнула она. — Слушай! Господи!

Правый глаз Файоло был черным от сажи.

Высокая фигура Белы стала еще выше. С перемазанным сажей левым глазом она тоже выглядела комично.

А их лица выражали смутное беспокойство.

В приоткрытой нижней челюсти Файоло забелели зубы. Если бы мама Белы хоть не была слепой.

По сухому песку крыши зашуршали шаги. Недалеко от машинного отделения Мило Блажей, держась за кривые боковины лестницы, следил за матерью и радовался, что она поднимается по лестнице. Он ее жалел, он ей сочувствовал, глядя, как осторожно она движется, как боязливо хватается за железные ступеньки, за ржавые боковины. Если бы она видела, подумал он, наверняка никогда не пошла бы сюда на крышу, будь даже затмение полным.

— Только ты не бойся, мама! — сказал он ей и, когда она поднялась выше, начал объяснять, что делать дальше.

— Вот так, мамочка, здесь еще можешь держаться, это такие кривые боковушки лестницы, эту руку сюда, эту сюда, вот так, так! — И когда она уже достигла последней ступеньки, сказал: — Дай руку, мама! — И изо всех сил потянул ее наверх.

— Боже, Мило! А что теперь?

Файоло и Бела, укрытые за будкой машинного отделения, слушали в ужасе.

— Сейчас, мама, — сказал Мило, — сейчас я поведу тебя. Ты только иди очень осторожно, здесь, на крыше, сплошные провода и мачты, сплошные антенны!

— Сколько же их?

— Подожди, сосчитаю!

Пани Блажейова, в пальто с поднятым воротом, вертела головой, вдыхала ветерок, грудь ее подымалась.

— Восемнадцать мачт, восемнадцать антенн!

— Значит, восемнадцать телевизоров?

— Само собой!

— Люди хотят видеть мир?

— Да, мама.

— И много они увидят?

— Ну, я не знаю… Если не заснут у телевизора, то кое-что увидят.

Пани Блажейова засмеялась.

— Мило, Мило! Ну кто, подумай, кто может заснуть у телевизора? Люди могут увидеть передачи из самых далеких мест — только, конечно, если они регулярно смотрят, правда?

— Конечно, мама, — сказал Мило, — и не улучшают программу, как наш отец.

— Ах, Мило!

— Знаю, мама, но… можно ведь иной раз и посмеяться! Знаешь, я думаю, нам хорошо бы заиметь еще один телевизор… — Мило взял мать за руку и отвел ее от лестницы. — Осторожно, мама, вот здесь перешагни! Так! Здесь обойди, иди сюда, вот так, направо! Зайдем чуть-чуть подальше, вот там ты прислонишься к стенке машинного отделения. В будке двигатель, который поднимает лифт, машина, лебедка, на нее наматывается трос…

Он вел ее, а сам рассказывал, стараясь не смотреть на узкий серпик солнца, сияющий как добела раскаленная проволочка. Они остановились у моторной будки. Файоло и Белу, спрятавшихся за углом, отсюда видно не было.

— Подожди немножко, мама, прислонись! Здесь такие железные двери. — Он приложил к глазам закопченное стекло и посмотрел на солнце. — Мамочка! — воскликнул он. — От солнца уже остался кусочек раскаленной проволоки, согнутой дугой, а где раньше было солнце, там ужасная тьма, эта раскаленная проволочка висит вот так, слева.

Пани Блажейова смотрела незрячим взглядом и улыбалась; ей все представлялось солнце, задернутое жалюзи. Потом в ее воображении на далеком и высоком небе возник кусок добела раскаленной проволоки, под ней темный круг и в этом круге — ужасная глубина, потом это ощущение исчезло, и плоская крыша дома как бы поднялась вместе с ней высоко над городом.

— Мило, — позвала она своего мальчика и ухватилась за него, — что, небо ясное?

— Да, мама.

— Нет, наверное, пасмурно, солнце не греет.

— Оно и не может, мама, его же нет…

— Да, верно. А небо голубое?

— Нет, мама, — сказал быстро Мило. — Вон там, — он показал на восток, — там оно фиолетовое, а там красное, а вон там темно-синее.

Пани Блажейова представила темно-синее небо, на небе как будто занимался невероятно далекий, неземной рассвет, темно-голубой, холодный, без чувства, без тепла. Ей представились и звезды, сияющие, как в морозное, еще далекое до рассвета утро.

— Звезды тоже видно, а?

— Да, мама, — ответил Мило, не двигаясь. Он через черное стекло смотрел на раскаленный солнечный серп.

— Какие, Мило?

— Вон там Венера, а там, наверное, Марс. Я не знаю точно, мама, но мне так кажется. — Он опять смутился от своего вранья. В глазах у него даже заблестели слезинки. — Я ведь не очень-то в этом разбираюсь, жалко, что отец ушел.

За углом машинного отделения Файоло и Бела переживали еще большее смущение. Бела видела это хорошо по лицу Файоло, Файоло еще лучше по лицу Белы.

— Господи! — сказал шепотом Файоло.

Бела прикусила губы, на лбу у нее выступили мелкие капельки пота.

Пани Стана Блажейова резко выпрямилась, подняла правую руку и показала на правую сторону неба.

— Вон там, Мило, Марс, вон там?

— Ну конечно, мама.

— Он синий?

— Нет, мамочка, Марс же красный.

— Ах да… А вон там, что там сияет синим огнем?

— Это Венера, мамочка.

Из своего укрытия наконец вышла Бела с малюсенькими слезинками на глазах, за ней длинный Файоло, неловко согнувшись в шее, пояснице и коленях. Неуверенность исчезла с его лица. Беле казалось, что она исчезла, как тень с солнца. Нижняя челюсть приоткрылась, на ней застыла улыбка, будто привязанная к нижним зубам.

Пани Стана Блажейова, мать Белы, не заметила их, не могла заметить, а Мило, брат Белы, как раз обернулся. Он хотел сказать матери что-то, чтобы отвлечь ее внимание от неба. Небо нудное, серое, думал он, а мама видит на нем Венеру…

— Мама!

— Ты что, Мило?

— Повернись-ка вот так! На север, вернее, на северо-запад!

Она повернулась.

— Там, над Славином, Памятник советскому солдату. Он сияет, затмение уже идет на убыль, солнце прибывает, и Солдат…

— Солдат сияет?

— Да, мамочка.

— Красиво?

— Красивее, чем Венера с Марсом.

— Как это?

— Так… Ну, он светится, как золотой.

Все четверо подождали еще немного, будто хотели убедиться, что солнце действительно прибывает, что свет возвращается, его не сожрал ни дракон, ни крокодил, ни какое-нибудь другое древнее чудовище. Бела сделала Мило знак, чтобы он помалкивал насчет Файоло — и, когда Мило и Бела тихонечко повели мать к железной лестнице, ведущей на лестничную площадку, Файоло стоял наготове, чтобы в случае чего поддержать мать Белы. Этого не понадобилось, Мило и Бела подвели мать к лестнице, повернули, приложили ее руки к ржавым трубам боковин, чтобы она могла держаться, и все потихоньку спустились вниз. Добрались до площадки перед лифтом, откуда пани Стана Блажейова и ее дети, Бела и Мило, попали в свою квартиру на втором этаже, а Файоло — в глубоком раздумье — на свой первый этаж.

Круглая тень не смогла двигаться в ногу с солнцем, солнце выскользнуло из тьмы и без десяти два засияло в полную силу, как и предсказывали последние известия, газеты и Ян Блажей, отец Белы.

Прошло две недели, солнце почти все дни светило вовсю.

Люди забыли про затмение.

Но Файоло не забыл. Еще бы, ведь затмение-то было не только на небе, но и на крыше! Эта пани Блажейова… Когда переживешь такое, будто начинаешь лучше видеть, будто прозреваешь… Точно! Файоло брел, сам не зная куда, и через некоторое время попал на холм Камзик. В корпусе 4 «Б» живет много народу, это настоящая душегубка, как сказал тот новый жилец, который недавно переселился сюда, Гулдан… Ходит с сыном в какие-то походы, далеко ходят, поездом, пешком, автобусом, удивительно, как его Мариан выдерживает такое… Так вот, мы живем в настоящей душегубке… Народу полно, стариков, молодых, ребятни… Каждый рад оттуда смотаться — даже мать Белы, и та сбежала, бедняжка, на крышу — и увидела синее сияние, Венеру… Файоло был недоволен собой. Какой смысл бежать в котельную к Тадланеку, к Мико, к Мацине, какой смысл бежать оттуда к друзьям и подругам, какой смысл в том, что он ходит по улицам, на Колибу, на Камзик, к Дунаю, что он тупо стоит на краю тротуара, прессует ногой бордюрный камень и смотрит на машины и на людей?.. На машины хоть интересно. Новые формы, новые марки, невиданные краски — этого она, пани Блажейова, мать Белы, не видит и, говорят, никогда больше не увидит. Но она видела Венеру средь бела дня, она сияла ей синим светом, может быть, она увидит и межпланетную станцию… Невероятно! Бела — клевая девочка, она как эдельвейс на Глупом в Беланских Татрах… Только вот молодая, вешается на шею. Еще не понимает, что к чему… Это Петё сказал, вспомнил он приятеля из корпуса 4 «Б». На Камзике Файоло проследовал мимо не слишком представительного предприятия общественного питания (тогда это было так), посмотрел на крутой склон для лыжников, на остатки лыжного трамплина и линии освещения. Говорят, здесь катались на лыжах даже вечером… Минуту, с сожалением, как на перевод добра, он смотрел на поваленный деревянный столб, на сорванные провода, на ржавые прожектора. Пошел дальше, с неприязнью глядя на людей. Тоже перевод добра. Какой идиотизм эти подснежники… Смотрел на людей, которые копались, рылись руками и палками в сухой листве, и прислушивался, как полный мужчина, строящий из себя знатока подснежникового ареала и его долголетнего посетителя, объясняет что-то таким же, как и он, охотникам за подснежниками.

В одной руке у толстяка был длинный нож, в другой палка, на большом животе белая корзина из пластмассы, сам в шляпе, куртке, в широких гольфах и кожаных ботинках на толстой рифленой резиновой подошве — этот тип и в самом деле представлял (как показалось Файоло) цвет братиславского туризма.

— Зимой было мало снегу, а если точнее, то можно сказать, что его вовсе не было, — вещал он, — поэтому листва такая взъерошенная. Она не слежалась под снегом, и подснежников не видно. Но они есть, вот, смотрите! — сказал он и показал на свою полную корзину.

— На самом деле есть? — переспросил у него Файоло.

— Конечно, смотрите! Не видите?

— Вижу, елки зеленые!

— То-то!

Он улыбнулся, как кот, которому удалось поймать где-то на крыше воробья, подумал Файоло. Ведь это кретинизм — вот так грабить природу. Файоло посмотрел на дубы и грабы и как будто между прочим спросил улыбающегося охотника за подснежниками:

— Вы что, открываете цветочный магазин? Стоит ли так напрягаться? Вам это вредно. Да и зачем, для этого существуют предприятия бытового обслуживания!

И пошел, не оглядываясь, дальше, так что не услышал, как возмутились охотники за подснежниками:

— Подумайте только!

— Как-кая грубость!

— Н-н-ну и молодежь!

— Хорошо вас учат, х-хорошо!

— Действительно!

Еще дня через два смущенный Файоло пришел в блажейовскую квартиру на втором этаже с красивым гиацинтом в руках. Он положил его на стол перед задумавшейся о чем-то пани Блажейовой и сказал:

— Завтра Международный женский день — и вот мой вклад!

И пока к нему не подбежали Бела и Мило, так и стоял, словно переломившись на три части и улыбаясь одной нижней губой и белыми зубами.

— Дома ты тоже сделал такой вклад?

— Конечно, — ответил Файоло Беле и пожал худыми плечами. — Ничего не поделаешь!

А теперь пусть Тадланек доносит, подумал он про истопника, что это Бела заманила его, Файоло, в подвал.

Перевод Н. Замошкиной.

ВЕСЕННИЕ ОТТЕНКИ

В воскресенье в первой половине дня они должны были прийти играть в карты, обещали в десять, но хозяин, пан доктор, пан инженер Мацина, ждал напрасно. Одиннадцатый час… Он устроился на балконе, предусмотрительно обутый в теплые домашние туфли, еще лучше одетый в толстый теплый халат, и немного вздремнул. Да, уж довольно давно одолевает его этот недуг, подумалось ему, когда он проснулся. Ни с того ни с сего задремывает, в голове какой-то туман — и так случается обычно, когда он один или если не занимает его, что говорят и делают вокруг него другие. Один раз припишешь это возрасту, другой раз тоске зеленой, весенней усталости, а то и сахарной болезни. У него подозрение, что причина всего — эта страшная болезнь, хотя врачи и заверяли, что в его случае о диабете не может быть и речи. Сомнолентные[12] состояния неприятны, сказал он себе, человек, впадая в них, многое теряет, забывает, многое утрачивает — нет-нет, а такие вот состояния, такая сомноленция, настигают человека, в остальном весьма деятельного, когда он, как говорится, еще вполне в здравом уме. Ночь — это ночь, а день — это день, чувства у человека бывают и черные и светлые, но и при самых светлых может случиться, что ты забудешься и кончишь как тот прекрасный петух. При этой мысли он снова задремал и через минуту проснулся.

Пришел сосед, Павловский, тоже доктор и инженер, но не такой, как Мацина.

Теперь их было двое, оставалось дождаться третьего и четвертого.

В ветерке, веющем над галереей корпуса 4 «Б», чувствовалась весна.

В вербное воскресенье даже кол в заборе и тот радуется и расцветает; может, и мусор, который выгребли из парков и садов, радуется, что сгорит и улетит с чистым ветерком под самое синее небо. Радуется и луна-парк, что его красят пестрыми красками и оклеивают свежими картинками, радуется и темно-серый асфальт, что дети, которым негде играть, начертят на нем классы и потом, расшалившись, разрисуют его белыми линиями спиралей, пчелок, бабочек и всяких человечков. Да! Хорошо дереву, когда оно распустит почки и расцветет, хорошо земле, когда через нее проклевываются на поверхность листики и цветы, хорошо и телевизионной антенне, когда ею покачивает весенний ветер, да что говорить, кол в заборе и тот радуется, только я — нет, подумал пан Мацина, по имени Ян, по должности бывший заведующий бухгалтерией в бывшей «Карпатоданубии», по профессии инженер-экономист, доктор права… А ныне всего лишь строитель и дедушка, как величают его обе внучки, пока еще маленькие, но уже вполне женского роду, отметил он про себя. Стоит ему выбраться с ними в город на прогулку, тут же пристают наперебой: купи то, купи это, вон ту игрушку, колечко и — ой! — вон те часики… Почему, собственно, Ирен так долго задерживается в Кошицах? Без нее довольно-таки скучно. Взбредет женщине в голову и — поминай как звали! Словно сквозь землю провалилась!

— Милостивая пани уже вернулась?

— Пока нет, — ответил Мацина и испугался, не сказал ли он вслух о своей незаконной жене, что такой, мол, женщине вдруг взбредет в голову и — поминай как звали. Впрочем, это он так подумал, а сказал: — Еще нет…

— Наверное, ей там неплохо.

— Ну конечно, — продолжал Мацина, — у нее там родственники, знакомые…

Поджидая третьего и четвертого игроков, Мацина и Павловский старались хотя бы в мыслях убежать из корпуса 4 «Б», но им никак не удавалось. Дом довольно высокий, вдоль квартир этого этажа со всех сторон крытая галерея, красиво выложенная коричневыми, а главное, очень прочными мелкими плитками — превосходный материал, сегодня таких не купишь, — и, когда по весне начинает пригревать первое теплое солнышко и радуется тому даже кол в заборе, сюда, на галерею, разделенную пропорционально квартирам на большие или меньшие балконы вот этими зеленоватыми стенами из стекла, так красиво переплетенного проволочной сеткой, выйдет то девушка, то мальчик, а то и человек постарше, сядут на стул или шезлонг, повернув лицо к солнцу, и многим странно, почему здесь никто и никогда не простуживается при таком вот раннем весеннем солнце. Галерея вполне надежна, ее защищают от ветра стены и стеклянные перегородки, и, когда солнце поднимает столбом дым к ясному небу, здесь тепло.

Прилетел дрозд, посвистал и улетел.

Мацина смотрел на Павловского и думал, что балкон у них больше, чем у Павловского. У самого Павловского, впрочем, своего-то ничего нет, он перешел в семью Штефковичей, женившись на их дочери, и копит деньги на новую квартиру, которую в скором времени должен получить; балкон хороший, большой, и складная туристская мебель — стол со стульями — здесь вполне помещается. Такая мебель практична — трубки и полотно, она не боится солнца, с ней ничего не станется, если и помокнет немножко. Полотно тлеет медленно, металл ржавеет еще медленнее, так что можешь иметь здесь этакий кемпинг, он кемпует здесь, черт возьми!.. Вот так! Всю жизнь человек живет бедным, нищим, ничего у него нет, и если что появляется под конец, то это захватывает кто-то другой — сыновья, дочери, внуки, жена или жены. Жены всегда живут дольше — им достается все. «Милостивая пани!» — сказал он с презрением.

— Может, что-нибудь случилось? — спросил осторожно Павловский.

— Да нет, пан инженер, ничего. Просто жены всегда живут дольше, и им все достается…

— Это правда.

— Я уже ничего не считаю своим, разве что эту пепельницу… — Мацина положил грубые, толстые пальцы на блюдечко из волнистого стекла с приваренными к нему маленькими черными гондолами, с высокими гондольерами и пригнувшимися пассажирами. — Эта пепельница из Венеции. Сам я в Венеции не был, думаю, что там не был никто по фамилии Мацина. А пепельница из замка в Дубованах. Мациновские жены долго берегли ее — сами того не зная, покуда наконец она не попала в этот дом, на этот балкон, на этот столик… Погода такая хорошая, что я взял ее сюда. Я очень ее люблю. Когда я курю и стряхиваю в нее пепел, то получаю удовольствие в три раза большее, особенно если это бывает на воздухе, на балконе. Посмотрите, пан инженер, как в ней переливается свет, образуя очаровательные легкие переходы, весенние оттенки, если можно так выразиться, будто дым поднимается к голубому небу, будто вдалеке пестреет свежевыкрашенный луна-парк, будто в весенней желтой воде как в зеркале отражается небо, будто где-то здесь распускаются почки и начинают цвести деревья и те самые колья в заборе. Я берегу эту пепельницу как зеницу ока, я ее сам и мою, когда слишком загрязню пеплом, потому что боюсь, что всякий другой ее разобьет; вымыв ее в ванной и ополоснув, я иной раз смотрю через нее на свет, любуюсь весенними оттенками, и, когда в этом волнистом стекле переливаются волны, мне кажется, что стеклянное море ожило, ожили гондолы и пассажиры и что все это поет «лонда э плачида, просперо иль венто»[13]… Вот это кусочек настоящей красоты, настоящего искусства, что-то невиданное и как бы живое! Это вещь! Это природа! Художникам бы надо научиться в какой-то такой форме конденсировать красоты природы, потому что природа — о! — если она девственна, она неприятна: насекомые, змеи, лягушки; если тронута, она еще более неприятна: над ней стоит губительный смрад современной индустрии и пожирает все, что пока зеленеет… Но извините, пан инженер! В прошлый раз мы разговаривали о чем-то другом. По-моему, это ерунда! Такого не будет, пан инженер!

— Будет!

— Ой ли?!

— Будет!

— Не будет! — резко возразил Мацина своему соседу, инженеру, доктору Павловскому, хотя знал, что будет так и ничто не задержит завтрашний день.

Солнце еще не появилось на балконе у Павловского, потому ему сиделось у Мацины приятно, и он говорил себе, что он гость и ему не следовало бы так настойчиво доказывать бывшему бухгалтеру, как это будет. При полной автоматизации производства о бухгалтерах никто уж и не вспомнит… Но зачем доказывать соседу такую очевидную вещь. Еще обидится… Поэтому он сказал мягко: «Будет!»

— Ну пусть будет! — согласился Мацина, решив, что так он заставит инженера замолчать. Он бывший бухгалтер, постепенно все становится бывшим, всюду одни бывшие… Где все те бывшие из бывшей «Карпатоданубии»? Времена бухгалтерии уже тогда отошли в прошлое, подумал он, когда появился тот сумасшедший, что придумал и сконструировал первую счетную машину, — уже тогда бухгалтеры перестали видеть всю подноготную мира, как они видели раньше. Он посмотрел на пепельницу. Гондолы на ней плыли попарно и друг за дружкой, Мацина аккуратненько складывал между ними в штабеля обгоревшие спички. Он любил порядок, любил видеть все в столбиках цифр. Гондольеры везут дрова — не чу́дно ли это? Невиданно, живо, красиво! Ему вспомнилась жена, как она забирала вещи, когда уходила. «Бери все! — вспомнил он свой крик, — все отдам тебе, не отдам лишь детей, картины и эту пепельницу!» Она много чего взяла, увезла, особенно она любила мебель, ему остались дети и кое-какие вещицы, картины удалось довольно хорошо распродать, иначе на что бы он жил? Осталась только «Даная» Ваха, ее никто даром и то не хотел брать, но, может быть, найдется-таки какой-нибудь дурак или Даная найдет своего дурака, так будет сказано вернее — может быть, ее купит вот этот инженеришка в свою новую квартиру… Да, у него осталась только Даная да эта пепельница, на солнце она всегда полна оттенков — сейчас красивых, весенних. Жену он поймал с поличным, выгнал — она вышла замуж, но и он не жил бобылем, нет, он жил с кем попало и сейчас живет с дорогой Ирен… что уехала в Кошице… Она и в самом деле дорогая… Бухгалтерия подыхает, вот интересно, деньги множатся, их все больше и больше, хотя у человека, вроде него, их все меньше и меньше, а жены всегда дорого стоят, собственные, чужие, ничейные, — а глупых и нетребовательных становится все меньше. О, когда он заправлял в «Карпатоданубии», все было по-другому! Жена — вещь дорогая, опасная, иногда и муж тоже — что может знать о том этот инженеришка, недавно женатый, у него красивая жена — пора и ему начать знакомство с «аварийностью» брака. И ей… Какие они золотые, когда идут вместе, под ручку, счастливые — вот мы идем, смотрите, люди, на нас, мы выиграли земной шар!.. Но все не так. И он еще поучает насчет комплексной автоматизации. Видимо, пока не нашел другой жертвы, кроме него, бывшего бухгалтера. Думает, что видит подноготную мира… Как только появилась на свете первая счетная машина, человек сразу перестал видеть все по-настоящему. Это еще пустяки — а что увидят люди, когда уже не будут вести счета? Ничего этот инженеришка не знает. Иногда не мешало записывать в книги и то, сколько стоили людям жены, — ведь книги, настоящие книги, это были романы, это были стихи, это была история, учебники жизни!.. Он многое узнал, пока вел бухгалтерские книги в «Карпатоданубии»… Но придут машины, много машин, сплошные машины, машина не шевельнется без машины, цифры будут сыпаться сами по себе, бухгалтеры исчезнут из этого мира, как исчезают менялы, колокольные мастера, сапожники, крестьяне, и жизнь понемножку оглохнет, ослепнет, у нее появятся сомнолентные состояния… У Мацины начали смыкаться глаза, он пересилил себя и вдруг решил, что он уже действительно не слишком пригоден для решения вопросов будущего человечества. Но, но…

На крытой галерее корпуса 4 «Б» действительно гулял весенний ветерок, клонил туда и сюда дым, поднимающийся из закопченных труб, шевелил и раскачивал длинные черные провода телевизионных антенн. Он гонял от солнца легкие белые облачка, а солнце было скорее тусклое, чем яркое, и грело мягко. На Колибе и на Камзике в коричневый зимний цвет уже добавлялся слабый раствор голубой и зеленой краски, на крышах порхали и чирикали воробьи, кое-где ворковали голуби, порой на крышу залетал дрозд. Высоко в небе с ревом проносились и исчезали реактивные самолеты, металлический гул падал на крыши и ссыпался между крышами, стенами в слуховые окна, на дно города. Снизу слышались скрип, скрежет и звон трамвая, завывание «спартаков», «фиатов» и прочих автомобилей, катящих вон из города в сторону гонимой и убегающей природы, время от времени долетали детские голоса, грохот железного обруча, удары по нему, взрывы криков, словно бы из огромных детских и юношеских глоток. Было слышно, как где-то выбивают ковер. Недалеко от дома скрипел кран, и в большой бетономешалке шуршала щебенка.

— Это была работа, достойная интеллигентного, образованного человека?

— Конечно, была. И пока еще остается.

— Считать деньги другим людям…

— Конечно, другим, и себе тоже…

— Вы говорите, золотые времена уже миновали.

— Конечно, миновали, — сказал Мацина. — Вы, пан инженер, полагаете, не сердитесь, пожалуйста, что бухгалтер — устаревшая машина, что это, так сказать, разжалованный человек, человек, уцененный до какого-то глупого механизма, но это неверно. И сегодня без бухгалтерии вы не двинетесь с места — что будет после нас?.. Не знаю! Бухгалтер… Нет, у бухгалтера должна быть способность оценивать, фантазия и прочие качества. Я, слава богу, не опускался до роли считающего механизма и благодаря своей бухгалтерской фантазии открыл самые разные вещи, не один только подлог, но даже то, что меня обманывала жена.

Инженер Павловский подумал про свою женушку и смолчал. Смотрел он как бы всем своим длинным белым лицом, быстрые черные глаза его как-то не помещались в черную раму очков, а вся фигура в голубом тренировочном костюме словно бы пятилась от Мацины.

Корпус 4 «Б», как всегда в воскресенье, гудел от тупых ударов и выдыхал из окон запахи вареной, печеной, жареной пищи. Кто не отправился в поход, тот был в церкви, и почти все, кто остался дома, стучали деревянными молотками по кускам свинины — всюду готовился обед.

— Когда жена обманывает, — разглагольствовал Мацина, — она скроет все, только одного не может скрыть — денег, пан инженер. Не то что она их теряет или забывает, нет, она за этим ужасно следит, но дело обстоит таким образом: то у нее нет денег, а то их слишком уж много. То купит, чего раньше не покупала, а то не купит и того, что обычно всегда покупает, — мол, не на что. И тому подобные вещи… То есть появляется какая-то рассеянность, она как бы разучивается обращаться с деньгами — деньги, как и бухгалтерия, изобретение мужское… Я долго не обращал на это внимания, возможно даже, просто я не замечал, но стало казаться подозрительным, что она вдруг заполняла квартиру цветами или засыпала детей конфетами и шоколадом, в другой раз — апельсинами и тому подобным, а то накупит разного барахла, которого я ни до, ни после уже никогда не видел… Сплошные случайности, рассеянность, никакой системы…

— Для этого не надо быть бухгалтером.

— Разумеется, дорогой пан инженер.

— А что же потом, пан доктор?

— Обманывала она, обманывал и я, но система, пан инженер, у меня была система!

Павловский засмеялся, нагнулся. Мацину он знал хорошо, но сейчас вглядывался в него пристальней. Как мог и может такой вот коротенький, неуклюжий человечек рассуждать о подобных вещах? Это ведь удел других, более рослых, красивых… Он смотрел на приземистую фигуру сидящего перед ним человека, руки и ноги его казались ему грубыми, толстыми, голова слишком круглой, глаза слишком уж светло-серыми, бесцветными, лицо невыразительным.

— Такие вещи, о которых вы говорите — покупки и прочее, — каждый бы заметил. Для этого не обязательно владеть бухгалтерией.

— В этом вы правы.

— Ну так что же тогда?..

— Мой дорогой пан инженер! — сказал Мацина, лицо его расплылось в улыбке, глаза сощурились снисходительно, как только могли сощуриться при проявлении такой непоправимой непонятливости. — Дорогой мой пан инженер, у меня была способность бухгалтерской оценки, бухгалтерская фантазия, а главное и самое важное — бухгалтерская выдержка. Выделять статью за статьей — вот в чем суть! Узнавать, оценивать, фантазировать — помогать себе фантазией, определять, что жена совершила согласно этой статье, в какой степени обманула меня. И я узнал страшные вещи. Если бы я мог рассказать вам все!.. Не хочется надоедать. Но я терпеливо отсчитывал статью за статьей, это было как дневник, журнал, записная книжка, этакий блокнотик — называйте как угодно. В том содержалось что-то от каждого из этих слов, и однажды я все суммировал и предъявил… Не сразу, я не высыпал всего, а медленно выкладывал перед женой сумму, день и час, сумму, день и час… Это были отличные записи, действительно отличные! Они звучали как прекрасная музыка! Только пусть вам никогда не придется исполнять ее, пусть судьба упасет вас от этого! Жена была не в состоянии произнести ни слова, ни единого слова… На мои деньги она содержала любовников и все, что для этого требуется, хотя тогда она не могла на меня пожаловаться, — Мацина улыбнулся, — я всегда выполнял свои обязанности получше всякого другого… Ну, это между нами, мужчинами… «Аварийность» может разрушить и самый прочный брак… Ну какое нам сейчас до этого дело! Знаете, дорогой пан инженер, ваша автоматизация — интересная штука, мне она очень нравится, хотя и снесет один из столбов, на котором зиждется моя жизнь, собственно говоря, не одни, многие. Эта моя бухгалтерия, мое терпение, они, быть может, спасли мне жизнь. Если бы я не смотрел на свою жену как на статью, и на всю ее, да и мою жизнь тоже как на статьи дохода или расхода, мне был бы каюк… Я вспыхнул бы как бочка с бензином и, возможно, убил бы ее, возможно, я перебил бы этих ее, как их… возможно, я бы и с собою в конце концов покончил, сунул бы голову в петлю. Бухгалтер, крестьянин и так далее и тому подобное — это такие, я сказал бы, столбы жизни. Они стоят, не двигаются, с ними ничего не случится, даже когда под ними течет огненная лава — неважно какая. Человек выдержит, когда он кто-то, но, если он никто, как он сумеет выдержать? Я боюсь ваших автоматов, боюсь, что не будет людей, будет сплошной никто, сплошные бывшие — ведь мы и сейчас к тому идем…

— Все это не так, пан доктор!

— Увы, так!

— Но человек должен думать о будущем, а не только о прошедшем, как вы говорите, про будущее людей, людей — а тут уж не обойтись без автоматизации. Я знаю, все изменится, и уже сейчас надо думать, что сохранить из того человеческого, что есть в человеке, как вы выражаетесь, а что отбросить, что сохранить из наследия культуры, искусства… Помнить об этом надо уже сейчас. Какие из накопленных ценностей необходимо оберегать, совершенствовать и развивать воспитанием, культурой в будущем человеке… В каждом, не только в тех ваших столбах жизни…

Павловский умолк. Он осекся — зачем это он рассказывает Мацине про автоматизацию? Зачем начал? Для чего защищать перед ним то, что очевидно?

— Ой ли?!

Павловский ждал, что Мацина скажет еще что-то.

— Ой ли?! — Так выразил Мацина бо́льшую часть своего мнения о будущем человечества. Минуту молчал, потом начал пояснять свое «Ой ли?!».

— Людям будет нечего делать, они лишатся того, через что́ следует смотреть на мир, на жизнь. Они будут страдать сомнолентными состояниями и кончат тем, чем кончил тот распрекрасный петух.

— Какой петух?

— Я вам еще не рассказывал о нем?

— Нет.

— Это очень серьезный вопрос.

— Что?

— Не рассказывал ли я вам про это?.. Человек в моем возрасте обязан задавать этот вопрос перед каждой фразой, чтобы не стать посмешищем, то есть чтобы не повторяться до омерзения.

Мацина улыбнулся Павловскому, прикрыв свои бесцветные глаза, и рассказал ему, что видел однажды, когда был дома в родном селе, в Дубованах.

— В тот год тоже была погожая весна, — начал он, — такая весна, какие случались в деревнях. Дубованы тогда просто желтели от гусят, цыплят, утят, и я, студент на каникулах, окапывал садик перед родительской халупой. Садик находился у самой дороги, и недалеко от него, над речкой, был расшатанный деревянный мост. Когда по мосту ехала телега или мчалась машина, бревна грохотали, будто гремело из-под земли, а на мосту поднималась густая тяжелая пыль. Окапываю я садик — это было во время пасхальных каникул, — вдруг разогнул спину, выпрямился и вижу, как с соседнего двора выбегает на мост хорошенькая крапчатая курица. Наверно, она долго смотрела, какая отличная пыль поднимается на мосту, и ей захотелось насыпать себе этой пыли в перья и под крылья. Она уселась посередине моста и крыльями начала сгребать ее на себя. У моей мамы был тогда прекрасный петух, красавец, она им очень гордилась. И я вот как закрою глаза, так вижу, как этот красный петух с зелеными шпорами и огненным гребешком мчится со двора и — на мост. И конечно, мой дорогой пан инженер, прямехонько на курицу, хотя на мост со скоростью для тех времен фантастической — около сорока километров в час — въезжала «праговка» с районным врачом. Загремело, пыль поднялась, осела, и на мосту остался раздавленный петух, ну конечно, со своей партнершей — два мокрых пятна кроваво-грязных перьев.

— Не скалькулировали.

— Так точно.

Павловский засмеялся.

— Надо калькулировать, мой дорогой пан инженер, последовательно, статью за статьей. Выдержка, способность оценивать, фантазия — и все будет фьють! Сомнолентное состояние, сомнолентные мгновения, лишь это останется…

— Ну-ну, пан доктор, последнее мгновение вряд ли можно считать мгновением сомнолентным и ни в коем случае нельзя считать сомнолентным состоянием.

— Это правда, — согласился Мацина, — но лишь до некоторой степени — ведь как иначе назвать состояние, в котором человек или петух влюблен только в самого себя? Да, только в самого себя, не в предмет. Ни на что не обращает внимания. Я не умею назвать это иначе. — Он встал и вышел, захватив с собой и венецианскую пепельницу.

Продолжая про себя смеяться над петухом, Павловский вдруг стал серьезным и задал себе вопрос: а что, если у этого чудака Мацины, некрасивого коротышки, простофили и пенька в толстом коричневом халате, что, если у него попросту повреждены хрусталики в глазках-щелочках? Не видит ли он все кособоко и смешно? И куда он, собственно, убежал? Может быть, наступит время, когда не будет ни бухгалтеров, ни врачей, ни священников, ни крестьян. Будут только ученые, инженеры и художники. Инженеров будет мало, они будут только наблюдать за производством, а все остальные будут исследовать и создавать. Кроме них, будут еще спортсмены. Подумаешь, не будет столько столбов, как было. Что больше — человек или инженер, ученый, художник, спортсмен? Конечно, конечно, спортсмен больше, чем просто человек, и художник, ученый, инженер тоже больше, человек сам по себе — это еще ничто, это никто, бывший никто, будущий никто; такой человек, как Мацина, может и вправду быть только петухом на дубованском деревянном мосту. Такая судьба постигла не одного инженера, инженера тоже, но все это в прошлом… Павловский начал иронизировать над самим собой, и ему стало досадно, что он сюда вообще пришел. Почему он допустил, чтобы его пригласили, зачем обещал? Начал терзаться вопросом и вопросами, как и почему случилось так, что он начал общаться с Мациной. Кто виноват? Что этому причиной? В доме много квартир, в квартирах семьи, их отделяют лишь тонкие стены, а люди не общаются, даже не здороваются, не интересуются друг другом… Возможно, так и лучше… Ячейки квартир, в ячейках семейные единицы, иногда и несемейные, но единицы — и что связывает одну единицу с другой? У Мацины трое сыновей, они с ним не живут, здесь даже не бывают — вот их ему и не хватает, потому он так любит, чтобы около него был человек помоложе, любит молодых, даже очень молодых, ведь Файоло — еще совсем сопляк, но где-то научился отлично играть в карты, и Мацина это очень в нем уважает.

Мацина принес карты, сигареты и вымытую венецианскую пепельницу.

— Где они? — спросил он. — Почему не пришли?

— Наверно, забыли про карты, может, вообще не придут.

— Закуривайте, пан инженер! Может быть, это приманит их. — Мацина разложил полукругом карты на раскладном столе. Ярко засияли черви, бубны, пики и трефы.

— Может быть, вот они приманят третьего и четвертого.

Курили и ждали.

Спустя какое-то время пришел длинный, тощий Файоло, поклонился, сказал: «Доброе утро!», улыбнулся широким ртом, выпяченной челюстью и белыми зубами и, хотя уже был переломлен у щиколоток, в талии и в шее, переломился еще и в коленях, весь переломился, сложился на раскладном стуле и положил на стол маленький радиоприемник, который тихо повизгивал венские песенки.

— Извините, что я пришел так поздно — я боролся с «мутью»!

— С «мутью»? — удивился Павловский.

Мацина хотел спросить то же самое. Его обидело, что Павловский опередил его.

— Ну я с ней расквитался.

Мацина больше ничего не спросил.

Павловский тоже, чтобы не опередить Мацину.

— Такая проблема — школьный урок, — сказал Файоло. — «Муть» разливается по мозгам, въедается в них, и, пока не избавишься от нее… Да вы сами знаете…

Он испугался, чувствуя, что «муть», и отнюдь не школьная, опять засела в голове: по солнечной стене слетела серая тень — это голубь сел на окно и заглянул ко мне, не началась ли в комнате моей весна… Ох, чтоб ее, вот уж «муть», так «муть»! Тухлятиной отдает, похуже древесного грибка. Не мешало бы очиститься от нее! Давно пора! Ее нельзя оставлять в мозгу, нет и нет! Может, это удастся сделать здесь, на балконе, может, еще быстрей, чем там, в котельной… Что, если про эту игру или игры, которые здесь будут, узнает Тадланек? Не пойдет ли он сразу к маме Белы? Он на такое способен! Да нет, пожалуй, нет…

— Ну как, пан Файтак?

Файоло посмотрел на Мацину.

— Как мы сыграем со шведами?

Минуту-другую они говорили — Мацина и Павловский. Файоло не следил за матчами, он даже не знал точно, говорят они про хоккей или про футбол, ему было безразлично, он думал о длинноногой Беле Блажейовой. Мацина мысленно беседовал со своей подругой, знакомой, то есть с Ирен. Как все обманчиво в мире! — думал он. Ведь она даже не знакомая в прямом смысле, не подруга, нет, она пр этом осто дорогостоящая жена, но он на ней, вероятно, не женится… Пожалуй, что нет… Павловского же не оставляло в покое будущее человечества, он все раздумывал над мыслью Мацины об убожестве жизни без бухгалтеров… По солнечной стене слетела серая тень — это голубь сел на окно и заглянул ко мне, не началась ли в комнате моей весна… Елки зеленые! Прочитать эту «муть» Беле? Помрет со смеху!

На балконе было приятно, дул ветерок, не принося запахов дыма городского дна. На высокой телевизионной антенне ворковали голуби, рядом, на антенне повыше, пел черный дрозд. Ветерок слегка покачивал антенну. Весна была везде. Карты на столе пестрели куда более живо, чем в котельной, пепельница с гондолами блестела и переливалась весенними оттенками.

Их было трое, они ждали четвертого.

А он все не шел.

Подождав немного, они опять закурили сигареты, предложенные Мациной.

Файоло сгреб карты в кучку.

— Пан доктор Мацина здесь рассказывал интересные вещи, — сказал вдруг Павловский. Ему было не по себе. Он не знал почему, но Мацина вдруг показался ему слишком круглым, Файоло слишком угловатым, тощим и согнутым, слишком молодым, и еще ему показалось, что у обоих слипаются глаза. — Вы, наверно, знаете, товарищ Файтак, что такое автоматизация, для чего она и к чему она приведет? — спросил он у Файоло, радуясь, что ему удалось сформулировать вопрос столь точно.

— Еще бы, товарищ инженер! — ответил Файоло.

Такой ответ немножко обидел инженера Павловского, и он решил, что надо объяснить ему, что его как представителя молодого поколения ожидает в будущем. Это надо подать с перчиком! — сказал про себя Павловский.

— Видимо, вы хорошо разбираетесь и в последствиях автоматизации…

Мацина вдруг почувствовал, что в голове у него какой-то неприятный темно-серый туман. Он переползал (это он успел подумать!) у него, как бывшего бухгалтера, через столбики мозга. Мацина испугался конфуза — еще заснет в их присутствии… Он начал прислушиваться, но ему было неинтересно. Ведь это большей частью его мысли, его опыт, что сам по себе человек — никто, никто, если он не кто-то; и если он перестанет быть кем-то, он опять будет лишь никто… но, дескать, это не так. А как? Мол, понятие «человек» надо наполнить достижениями человечества. Ну вот! Веки у него отяжелели. Он старался, чтобы они не закрылись, не слиплись, напряженно слушал Павловского, слушал непонимающе поддакивающего Файоло и приглушенные песенки Вены. Сигареты докурились, на венецианском волнистом море плавали три некрасивых окурка, пепел и обгоревшая спичка. Венецианское пожарище… Говорят, что в Венеции море некрасивое, грязное, пахнет… Мацина смотрел на пепельницу и вспомнил, что у него еще есть Даная работы Ваха. Если бы ее продать! Ну ладно! Кто сегодня купит ее за соответственную сумму? У кого она есть, эта сумма? Один все проест и проживет, другой пропьет, третий, если у него что-то останется, экономит сначала на туристические поездки через ЧЕДОК[14], потом на машину, а там на квартиру, на дом. И Данаю лучше убрать… «Берите, пожалуйста!» — предложил он Павловскому и Файоло сигареты, но те вежливо отказались. Чтобы не заснуть, он закурил один. Минутку еще слушал, какая огромная предстоит работа, чтобы ученые, инженеры, художники и спортсмены суммировали все достижения человечества от самого появления этого разумного существа на земле. «Люди будут не просто людьми, этого будет мало, — доносилось до него сквозь какой-то неприятный туман. — Этого будет мало, товарищ Файтак. Каждый должен стремиться, чтобы стать совершенным спортсменом или художником, совершенным ученым или инженером; вот как это должно будет быть — инженер не сможет довольствоваться тем, что он просто совершенный инженер, чтобы не стать…» …петухом на мосту, невольно подумал Мацина и на мгновение отключился. На малюсенькое мгновение. Этого было достаточно, чтобы он очень испугался. Ему не хотелось, чтобы Павловский и Файоло заметили, как ему дремлется, как он спит и не интересуется будущим человечества. Останутся только четыре профессии, но в таком случае мир-то опустеет… И разве может быть такое, чтобы из каждого человека получился совершенный инженер, ученый, художник, спортсмен? Да еще не довольствоваться этим, ну уж! Инженеришка ничего не смыслит, запутывается в собственных незрелых фантазиях… Мацина затянулся сигаретой, и тут же ему пришла в голову спасительная идея. Он взял со стола венецианскую пепельницу. Он будет держать ее, стряхивать в нее пепел — и тогда уж точно не заснет, раз в руке у него будет такая прекрасная вещь, кусок драгоценной стеклянной заграницы, наверное, еще тех времен, когда венецианское море не воняло таким количеством… Да, таким количеством… В Венеции живет много народу, еще больше туда приезжает, приезжает очень много, слишком… Венеция провоняла тем товаром, который каждый турист, и не только турист, привозит с собою, куда бы он ни приехал… Мацина курил, держал пепельницу и слушал. Для больших вещей достаточно и маленьких мгновений, решил он, таких, как малюсенькие цифирки. И сон бывает такой короткий — подумал и впал именно в такой короткий сон. Он видел, как на балкон вбегает Ирен вся в весенних тонах, в розовом легком плаще, в сером летнем платье, в белых туфлях. «Яни, — кричит она, — ты здесь? Я не помешаю тебе играть, да? Ты!.. Тебе не стыдно, обманщик?!» Она кричит на него, лицо у нее странное, какое бывает у женщин после многих пьяных и прокуренных ночей. Ее полное тело выпирает сквозь платье и плащ. «Ты обещал мне, что продашь картину, эту голую бабу с дукатами, а ты ничего не делаешь, сидишь здесь и играешь, играешь!» — «Ирен! — говорит он ей по-хорошему, мило. — Этот инженеришка и этот Файоло — они принадлежат будущему человечества… Я должен поддерживать с ними общественные отношения, постепенно приобщать их к искусству, вызвать в них интерес. У инженеришки денег достаточно, и у отца Файоло тоже, Тадланек ведь не купит Данаю, Мико тоже нет — не бойся, гешефт будет сделан!» — «Плевать мне на твое будущее, мне деньги сейчас нужны». — «Как ты выражаешься, Ирен?» — крикнул Мацина и проснулся.

— Что с вами, пан доктор?

Файоло улыбался, сейчас он не особенно злился, что в голове у него снова подымается «муть»: на крыше веет ветерок, шевелит провода — это мысль летит день и ночь, не зная, что летит она к тебе.

Мацина опомнился, вскочил.

— Ой, ой, ой! — сказал Павловский. — Господи, какая жалость, пан доктор, как жалко — «лонда э плачида, просперо иль венто» — как жаль!

Мацина смотрел, как инженер Павловский и Файоло собирают на мелких твердых плитках осколки и осколочки венецианского моря, остроконечные, колючие и отливающие весенними оттенками. Минуту спустя он молча принес веник и смотрел, как Файоло подметает острые осколки венецианской стеклянной песни. Потом, сделав над собой усилие, улыбнулся и сказал:

— О, я потерял уже гораздо больше! Мне жаль красивой пепельницы, но я потерял — увы! — больше, чем кусок венецианского стекла. Это моя вина… Наверное, нужно было слушать, пан инженер, как вы пытались строить новые опорные столбы жизни и мира. Кто не слушает, тот впадает в сомнолентное состояние и теряет кусочек красоты, который ему оставили женщины.

Ему нравилось и удивление Файоло, и его зубастая мужская улыбка.

— Пан Файтак, надеюсь, вы слушали, что вас ожидает в будущем, — сказал Мацина, думая все время об Ирен: пускай останется в Кошицах хоть навсегда! Хоть бы она вовсе не возвращалась! Во сне она была страшная, как выжатая тряпка.

Файоло тщательно подмел осколки венецианской красоты, собрал их на совок и отнес в мусорное ведро. Елки зеленые, это, наверное, так и есть, думал он и о себе. Как только перестанешь интересоваться будущим, потеряешь не только настоящее, но и прошлое, вот это сила! Потеряешь все три измерения.

— Ну что, сыграем?

— Что вы хотите этим сказать, пан доктор?

— Сыграем втроем, — сказал Мацина, ушел в комнаты и вернулся с бутылкой, в которой было немного ликера «бехеровка». Кроме бутылки, он держал в руках еще три стаканчика и большое модранское чудо — глиняную пепельницу, разукрашенную пестрыми узорами. Все это он поставил на стол.

— Значит, сыграем?

— Конечно, — сказал Мацина Павловскому.

— Четвертого ждать не будем?

— Не стоит, — сказал Мацина Файоло и подумал про страшную Ирен. — Не будем. И прошу вас, пан Файтак, налейте! Мне кажется, вы здесь самый младший.

— С удовольствием!

Над балконом пронесся легкий ветерок, солнце весенними переливами заблестело в стаканчиках с «бехеровкой». Ветерок зашевелил высокими антеннами, раскачал черные провода.

И тут пришла проворная молодая жена Павловского в теплом костюме из твида весенне-пастельных тонов (она должна была прийти как четвертая для игры), и Павловскому Мацина показался еще более круглым, Файоло еще более угловатым и согнутым. Но жена явилась позвать инженера, чтобы он помог ей, и Павловский ушел в лабораторию. Мацина молча сел за стол, размышляя, на каком месяце пани Павловская и что, если все будет в порядке, Павловскому придется заниматься настоящим, а не будущим человечества. Да! — подумал он еще. Этот твидовый костюм пани Павловской надо бы уже отложить, он ей теперь не к лицу. Глаза опять начали слипаться. Файоло засунул тихонько поющий транзистор под мышку. Нагнувшись, слушал приглушенную музыку, тупо смотрел в пустоту и размышлял: вот и кончилась игра в карты… Он слушал музыку с надеждой, что она поможет ему очистить мозги от «мути». На крыше веет ветерок, шевелит провода — это мысль летит день и ночь, не зная, что летит она к тебе… по солнечной стене слетела серая тень — это голубь сел на окно и заглянул ко мне, не началась ли в комнате моей весна… опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне… Вот елки-палки! — подумал он и поднялся. Постоял над спящим Мациной, не зная, будить его, чтобы попрощаться, или оставить так, пусть поспит. Жить среди пожилых — не фунт изюма, черт побери! Нет, так нельзя! — сказал он себе. И, не будя Мацину, тихонько ушел с балкона и из квартиры. Медленно, в раздумье спускался он в котельную. Мико, наверно, там, Тадланек еще топит, обучает Мико, как надо орудовать около котлов, может быть, туда спустится и Мацина, когда проснется, придет туда отдохнуть от внучек, ведь он, кажется, только оттого и ходит в котельную играть в карты… Нехорошо, если Тадланек даже намеком даст понять матери Белы, что он настал их в подвале… Это бы Белину маму ужасно расстроило.

Перевод Н. Замошкиной.

УДИВИТЕЛЬНАЯ СОБАКА

Собака действительно удивительная, из ряду вон, подумал Матей Данко (ему это часто приходило в голову и даже не терпелось рассказать о ней, если встретится подходящий человек). Потрясающая, исключительная, необыкновенная. Он хоть и не видел ее сам, но слышал о ней достаточно, так что, если выбрать из постоянно повторяемых Станко историй что-то связное, получится правдивый рассказ. Станко ведь сам — потрясающий мальчишка. Конечно, взрослые дисциплинированнее, и, когда нужно попасть на Долгую улицу — там школа, куда бегает Станко, — им приходится пройти почти всю Широкую и Плыткую улицы. Между ними — угол большой стройки, будки, сараи, ну, конечно, кучи строительных материалов, какие-то склады, ямы и так далее и так далее, есть там и деревянный домишко, что-то вроде сторожки, со сторожем, а перед домишком-то и сидит на досках эта собака. На досках, говорят, возле сторожки. Да… Собака потрясающая, хотя с виду — ничего особенного. Обыкновенная кутька, кутя, песик, как выразился Станко, одно ухо кверху, другое вниз, серая с черным, над глазами желтые пятна. Обыкновенный Заграй, или Дунчо, или там Лапай, потому что у обыкновенных собак имена обыкновенные. Надо думать, лаять умеет и сторожить тоже, иначе сторож бы ее не держал, а послал бы… прошу прощенья, в утиль, так сказать, на свалку. Она, видно, следит за всем, что происходит вокруг нее, следит и за детьми. И за Станко, да, и за его Станко… Лучше рассказать про собаку, чем сыпать анекдотами, новыми, старыми, с бородой, с усами. Дети, конечно, не такие дисциплинированные, как взрослые, вот они и надумали, что через стройку сократят себе путь на Долгую улицу, а так как это дети, то сторож не прогнал их с запретной и охраняемой территории, он только определил, где им ходить, даже собака их не трогает, не облаивает — так они и ходят в школу и из школы мимо собаки, и дорога эта намного короче, чем если бы они шли туда по Широкой и Плыткой улицам и обратно — по Плыткой и Широкой. Он слышал еще, что это Станко придумал более короткий путь. Станко шалун, но мальчишка с головой… Собака удивительная, что правда, то правда, и Станко тоже удивительный. «Отец, — говорил он ему уже не раз, — это правда. Поверь! Вот ты все высмеиваешь меня, не хочешь поверить. Пойдем посмотрим, сам увидишь! Собака всегда сидит на досках, когда мы проходим, и контролирует, считает нас, все ли мы идем. В прошлый раз, когда заболел Штефко, она ждала его на досках, позавчера, когда Матейовский опаздывал, она его тоже ждала и ушла только тогда, когда присчитала его к остальным ребятам — ну правда, отец, когда мы все пройдем, собака успокаивается, не оглядывается и уходит или ляжет и положит голову на руки — то есть на лапы — и смотрит, как там строят новый квартал». Славный мальчонка этот Станко! Это верно, в общем-то, дети нынче шустрее, чем были в свое время они, жена вот тоже так считает, Говорит, раза два-три она ходила со Станко на Долгую улицу и видела ее: собака действительно ждет детей, всегда посчитает, а потом спокойно ляжет или уйдет. Ему тоже надо как-нибудь сходить туда взглянуть на нее — любопытно все же, как выглядит такая собака, которая следит за тем, чтобы ребятишки аккуратно ходили в школу. И конечно, из школы домой. Не то чтобы следит, нет, это сильно сказано, но ей, видать, обидно, когда один опоздает, другой заболеет, третий останется в школе на дополнительные занятия, потому что отстающий, или для того, чтоб заниматься с отстающими. Ведь это потрясающе и исключительно, ведь можно даже сказать, что у этой собаки совести больше, чем у иных родителей. Недавно, рассказал Станко, сидит она на досках, смотрит, уши насторожила, следит. А дождь льет, все кругом мокрое, ветер рвет с деревьев листья, общипывает то, что на них еще с осени оставалось, на некоторых ведь остается; а пес, бедняга, смотреть жалко, говорит, весь облеплен мокрыми бурыми листьями. На стройке уцелели еще остатки какого-то сада, там клены, каштаны, разные деревья — вот оттуда на него, на беднягу, и налетело листьев, ветер облепил его, так сказать, визитными карточками осени, прошлогодней осени, до нынешней-то еще далеко. Ничего себе, хорошая осенняя картинка — весной! Мол, настоящий осенний мотив весной, так сказал Станко. И правда, как иначе об этом скажешь? Вот бы художники умели такое, умели бы вот так передать осень — в контрасте с весной! Сейчас человек редко бывает на природе, природа бежит, люди ее гонят, гонят, все хотят прогнать. Это здорово, потрясающе: мокрая собака, облепленная листьями — бурыми, красными, желтыми; ненастье, осень, а дело-то весной — собака ждет, волнуется, все ли ребята прошли через стройку, все ли, кто должен пройти. Вот так, прошу прощенья! Об этой собаке можно и поговорить, такое не часто встретишь! Собака — скотинка умная, совестливая. Она может и человека заставить задуматься, правильно ли он делает то или другое… В таком духе Матей Данко собирался рассказать про собаку и про своего Станко, ученика второго класса (обоих он считал потрясающими), собирался рассказать красиво, солидно, не спеша. Глядишь, кое-кому понравишься, опять же репутацию себе подправишь, а если и нет, то уж симпатии-то приобретешь. Это ведь получше, чем какой-то анекдот… Да ну их, анекдоты! Вот уж не интересуюсь. На это у меня ни памяти, ни времени, коллекционировать их, записывать, бывают ведь такие, что готовы сколько хочешь времени истратить на анекдоты, а некоторые сначала выслушают анекдот, а потом начнут придираться, выискивают в нем всякую гадость — и тебе же и пришьют.

Не осталась равнодушной к собаке и мать Станко, пани Данкова. Ей тоже хотелось выбрать подходящий случай, чтобы похвалиться своим Станко. Ведь так делает любая мамаша — и эти их рассказы, хвалят ли, ругают ли матери своих детей, иной раз такие бывают приторные, такая безвкусица!.. Но здесь — нет! Станко не такой! Она так радуется, что он аккуратно ходит в школу. Ведь иногда родители сами виноваты. Пани Данкова собиралась вести рассказ в таком примерно духе: «Я думаю, что и вы… только не сердитесь! Что и вы чересчур опекаете своего мальчика. Оставьте его! Пусть делает, что ему хочется! Ничего с ним не будет. Вот я — я могу сказать это положа руку на сердце, у меня о нем и заботы нет. Летом мы были на море, теперь у нашего Станко закалка — он не болел ни осенью, ни зимой, ни сейчас… Нужно постучать по дереву, вот уже восьмой месяц идет, будем надеяться, выдержит и дальше. Мой Станко такой, извините за выражение, обжора, лопает за обе щеки дома и еще в школу несет завтрак! А ведь сначала ни за что не хотел. И то ему не нравилось, и это было не по вкусу, булки то ему черствые, то слишком мягкие, то как камень, то как резина, масло уж и не знаю какое, даже гусиная печенка ему не нравилась… Это была, понимаете, реакция, у каждого это бывает по-разному. Сейчас, господи! Два рогалика, даже три, три булки, и все равно с чем — с маслом, гусиной печенкой, паштетом, колбасой — вот если бы можно было достать венгерскую или румынскую салями! А так — что угодно… Больше всего любит булку с телятиной, положить два-три шницеля, только кто их будет, скажите на милость, все время жарить? Вот была бы салями, венгерская, по-моему, лучший сорт — «Херц». Станко у меня такой живой, шустрый — правда, хорошо выглядит и учится хорошо, и все его интересует. И на девочек уже поглядывает. Теперь молодежь, знаете, созревает быстрее, раньше развивается, мы и правда такими не были. В прошлом году, когда он ходил в первый класс, был такой хилый мальчик, размазня; посмотрели бы вы на него сейчас — живчик! Как-то спросили одного мальчика, с удовольствием ли он ходит в школу, и он ответил, да, с удовольствием в школу и из школы, а вот в школе — никакого удовольствия. Это мне часто приходит в голову, когда я вижу, как мой Станко с удовольствием собирается в школу. Но он у меня с удовольствием бывает и в школе, приносит оттуда одни пятерки, пятерку за пятеркой, пятерки прямо сыплются… Я его недавно спросила, что ему больше всего нравится в школе, и он сказал мне, знаете, что он мне сказал? «Мама, — сказал он мне, — собака тоже умеет считать?» Я ответила ему, что он и сам может это знать, ведь почти во всякой цирковой программе есть такие собаки-математики… «Значит, умеют, — сказал он мне, — вот и собака на стройке… Она точно умеет считать — когда мы проходим мимо нее, она всегда считает нас. Из-за этого я и люблю ходить, чтобы видеть ее. Она как контрольные часы — она контролирует нас, когда мы идем с работы и на работу, а то, что в промежутке, — это так. В школе нетрудно. Собака эта — потрясающая, мама!» Он мне про эту собаку уже все уши прожужжал, мне кажется, что я тоже не в первый раз рассказываю вам про нее. Так вот, я бы посоветовала вам, оставьте своего ребенка в покое! Он сам найдет выход из положения, начнет кушать, начнет учиться. Детей надо кормить досыта, об остальном они позаботятся сами. Когда мы росли, мы всего этого не имели, так пусть наши дети насладятся!..» Вот так все обдумала пани Данкова и решила этим рассказом развлечь продавщицу в магазине тканей. У них будет учет, будет много свободного времени, и этой бестолковой, невезучей, замотанной особе — стоит только посмотреть, как она работает! — ей это будет полезно послушать… Ее мальчик дома ничего не ест, в школу завтрак брать не желает, учится кое-как… Ах, люди, люди…

В корпусе 4 «Б», в большом блоке квартир, обычно все было тихо, особых сенсаций немного. Сенсация с вырванным из стены выключателем давно выдохлась, за буднями позабылось и то, как молодому Бадаку торжественно вручали диплом, и то, что он теперь дипломированный философ, и у него, вернее, у его жены, родилась девочка; кончились разговоры и о том, что пани Блажейова хоть и слепая, но, когда захочет, видит не хуже других и что виковская квартира сменила съемщиков, и новый съемщик, какой-то там Гулдан, откуда-то из-под Кошиц, каждое воскресенье ходит вдвоем с сыном Марианом в походы, никого с собой не берут — все это уже приелось; стало обыденным даже то, что пани Блажейова, может быть, все-таки видит, раз она забралась на крышу — подумать только! — смотреть затмение; перестали уже шептать и о том, что старый Мацина — какой-то странный человек, заманивает к себе Файоло, зачем бы это? Ведь он совсем еще мальчик, Файоло-то! Ему что, он пойдет куда хочешь, за рукав тащить не надо. И представьте себе, старый Мико, Мацина и Файоло ходят в котельную к Тадланеку, дуются там в карты, выпивают — все это вытеснила очередная сенсация: в доме был вор! У Данков кто-то украл ценные часы, транзистор и фотоаппарат! Забрался в квартиру, но как? Забрался, когда никого не было, и ничего другого не взял, кроме часов, транзистора и фотоаппарата — их как корова языком слизнула! Это взволновало всех: вор, по-видимому, хорошо знает обстановку в доме, значит, надо быть начеку.

Я всегда говорил, сказал себе Йозеф Мико, когда столько народа в одной куче, добра не жди. Ну да, вроде бы все отделенные, разделены стенами, дверьми, подъездами, но это все равно, когда столько людей вместе, должен быть надзор, нужен околоточный, иначе все передушатся. Так говорил и покойный старый Мико, да, не раз он говорил! «Больше всего остерегайся там, где много народа! Когда ты один, грабить тебя некому!..» И он был прав. Когда человек один, он разве что сам себя ограбит, но таких дураков мало, это дело нечастое… Случается, конечно, и такое, человек сам себя грабит — лишает здоровья, а то и жизни — людям не мешало бы получше следить за собой, да и за своими вещами тоже… Пожалуй, надежнее всего было бы, если бы каждая семья держала хорошую собаку, вроде той, что на стройке. Такая собака лучше всех разберется, кто вор, а кто нет… Это, конечно, невозможно, в доме бы стоял сплошной лай и вой, но собака — это собака… Лучше собаки ничего нет! А это действительно на простая собака, та, на стройке, надо бы пойти на нее посмотреть. И со сторожем потолковать. Вот это будет дело… Мико поискал улицы, Долгую, Широкую и Плыткую, разыскал стройку и сторожку, вышел как раз прямо к ней и сказал «Добрый день!» тихо, но отчетливо и вежливо, как полагается.

— Добрый день!

— Вот и я говорю — добрый день, погода, говорю, хорошая!

Сторож, пожилой дядька, с черной, перемазанной мелом повязкой на правом глазу, посмотрел на Мико одним глазом, как будто была черная тьма, а в голове у него вместо глаза яркий фонарик. Наверное, старик пришел переговорить, подумал он, разведать, нет ли лишних пиломатериалов, отходов, обломков разных, ломаных паркетин… Такого, что годится на растопку. Ишь ты, зима кончается, а этот уже пристает — думает о будущей зиме…

— Что вам угодно?

— Как-то у вас тихо, работы, вижу, никакой…

— Работают в других местах, не обязательно здесь… А что вам надо?

— Мне? — спросил Мико. — Ничего!

— То есть как «ничего»?

— Да так вот, ничего.

— Зачем же вы тогда пришли? Я вас не знаю.

— Просто посмотреть, — сказал Мико. — Здесь действительно большая стройка, а уж сколько хороших дров и мелочи на растопку! Лучше не надо!

— Ну вот что, у меня времени для таких разговоров нет, я вас не знаю, так что делать вам здесь нечего!

— У вас и собака есть!

— Рекс, сиди спокойно!

Пес Рекс, слегка приподнявшийся, снова улегся на доски и нетерпеливо заскулил.

— Так что же все-таки вам здесь нужно?

— Да вы не сердитесь! — сказал Мико сторожу. — Я сегодня уже со многими перессорился, с вами мне не хочется. И дрова ваши мне не нужны, у нас в доме центральное отопление, сам я в котельной днюю и ночую, хочу научиться обслуживать такие котлы… Вот это котлы! Целых четыре! Когда вы рядом, смотрите на них и слушаете их, это все равно что стоять у самых корней огромной виноградной лозы — эта лоза разрастается стояками, трубами, батареями и теплом, теплом, и тепло это приходит каждому прямо в кровать! Вот это да! Это мне нравится!

— Да поймите вы, наконец! Рекс!

Рекс вскочил.

— Ну-ну, не сердитесь! — сказал спокойно Мико, — Не хочу я ссориться с вами… Просто, когда я увидел вас здесь, я сказал себе, что вы тут один, вам, наверное, скучно; может, и вам захочется поговорить с таким человеком, как я. Мне-то хочется!

— Иной раз и оглянуться не успеешь, как влопаешься в неприятности, сраму не оберешься и ведь не с властями или с милицией, нет, с этими у меня все в порядке, но с такими же обыкновенными людьми, как я сам. Нельзя совать нос в чужие дела, если другие не суют носа в твои; лучше обойти километра на два, на три. Тогда можешь быть спокоен. Вот и мне надо бы обойти эту особу стороной, держаться от нее подальше, тогда и не было бы мне так тошно, как сейчас.

А произошло все вот как!

Живу я на Смарагдовой улице в корпусе 4 «Б», у сына, как и многие вроде меня. Здесь живет немало старых дедов и бабок, город весь как дом для престарелых, потому что много стариков переселилось сюда из деревень и городов, городков поменьше и побольше. Одни нянчатся с детьми сыновей и дочек, пекутся о том о сем, ну а те суют нос в их дела, заботятся то есть, в общем, они для них обуза, и это так повелось, что старые молодым желают, чтобы их холера взяла, а молодые старым, чтобы те поскорей, черт их задери, освободили место. Я его освобожу сыну Яно и его жене, моей, значит, невестке, и их ребятишкам, долго я им здесь мешаться не стану, я так им недавно и сказал… Сказал им, так сказал, что они прекратили со мной разговаривать, да, перестали разговаривать.

Вот у нас и стало тихо, так тихо, как тогда… как тогда… в общем, будто нас всех чем-то засыпало, вулкан пеплом, или какая-нибудь там большая машина завалила гадостью, которая годится разве что на удобрение. Все сразу попали в какое-то затруднительное положение, так что двинуться и то не могли, ни сын Яно не мог, ни его жена, значит, моя невестка Божена, ни их ребятишки Клара, Палё и Миро — никто шевельнуться не мог, никому как-то не удавалось. Знаю, я сказал нехорошо, очень нехорошо… Дескать, долго им мешать не буду… Это я им только так напомнил, что скоро мне отправляться туда, на тот свет, помирать, значит, переселяться под землю в домишко из досок, ну, если доски такие хорошие, как тут у вас, это было бы не так плохо — в общем, будет у них хлопот полон рот. Придется им как положено похоронить меня, да еще и поплакать надо мной. Они-то думают, что плакать им придется, хочешь не хочешь, только не знают они того, над чем им придется плакать. Я-то знаю, а они — нет. Знаю я, ох, хорошо знаю, что плакать они будут не надо мною, не потому, что провожают меня в последний и окончательный путь. Какой бы я ни был в гробу, я уже никому не буду нужен, как теперь говорят, а плакать они будут только оттого, что придет день, и они будут лежать в гробу, и вид у них будет такой же, а то и хуже, никто из них не будет симпатягой или симпатяжкой, никто, забодай его комар! Ну вот, значит, стало тихо, попали мы в затруднительное положение, и никому не хотелось выбираться из него — пришлось тогда мне — мне самому пришлось, куда податься?

Не знаю даже, что меня заставило. Может, воробей, может, дрозд.

Было холодно, слякотно, помните, весь март шел мокрый снег, было зябко, апрель тоже начался как-то без солнца, и вдруг, в одно утро, как раз сегодня, просыпаюсь — на крыше горланит воробей, прямо надрывается, а через минуту начал вовсю свистеть дрозд, да так здорово, что хоть записывай на этот их магнитофон. Ох, забодай его комар! Может быть, холод уйдет и у меня из штанов, подумал я и пошел в комнату к сыну, в спальную, в спальную комнату, значит, и говорю:

— Яно, послушай!

Яно ничего, лежит себе в кровати.

Кровать у него красивая, белая, сам в пижаме, курит и чего-то читает. Газету или какие-то свои никому не нужные бумаги… Читает их каждый вечер, каждое утро, все читает и читает и бросает на пол. Потом соберет, засунет в портфель, унесет на работу, а вечером принесет новые, опять ложится в кровать и читает, читает. Если он не в командировке, то все время вот так — и по воскресеньям целыми днями лежит в кровати.

— Яно, послушай!

Он даже не взглянул на меня, читает — а эта его Божена искоса на меня глянула, да так зло, что меня передернуло, и тут же она даже ухо, даже нос прикрыла стеганым одеялом. На улице горланил воробей, свистел вовсю дрозд, а у них в их спальной комнате стояла такая духотища, надышано чем-то, вроде бы похожим на… Не стоит говорить, не стоит упоминать, на что это было похоже. О таких вещах не стоит и говорить, каждый сам его знает, этот дух. И такая духотища во всем нашем доме, всю зиму мне лучше всего дышалось в котельной.

— Яно, послушай!

— Что вам надо? — Бумаги положил на одеяло, застонал, он теперь грузный, широкий, не тот уже красивый, рослый мужик, каким был раньше, запыхтел, согнулся — и все тыкал окурком сигареты в пепельницу, которую я им когда-то привез из Карловых Вар, такую полированную, каменную, с красивым оленем.

— Плохо ты живешь, Яно! — так я сказал ему и стал ждать, что он обругает меня и припомнит мне про всякое разное… Мол, чего мне надо? Живет-де он хорошо, здоров, у него хорошая, да еще и красивая жена, красивые, удачные дети. Клара, когда кончит школу, будет изучать архитектуру, потом будет строить мосты. Палё изучает историю искусства, один господь бог знает, что это такое и зачем это ему, а Миро должен уехать куда-то в Польшу изучать какую-то там социологию, ну и пусть себе едет!.. Чего, мол, я хочу? У них хорошо обставленная квартира, перед домом машина, во дворе пристроили гараж, в Гармонии у них дача, в Сенце тоже домик над озером, ну а как же, один — для лености, другой для безделья… Вот я и ждал, что он скажет мне это, но он ничего не говорил, только тыкал сигаретой в каменную пепельницу из Карловых Вар. Мол, чего я хочу? Мол, мне у них и сейчас неплохо, а будет еще лучше, когда он начнет строить, построит дом…

— Яно, ты плохо живешь!

Яно опять ничего.

— Плохо живешь, говорю, поверь мне! Ты думаешь, раз у тебя машина, «фиат»… Ведь он годится разве что как будка для собаки. Положить туда сена, соломы, подстилку, это еще куда ни шло… Машина должна быть, как у Кеннеди.

— Да замолчите вы, папа! — наконец сказал мне Яно.

— А я молчать не буду! — ответил я ему.

— Помолчите, говорю, идите к себе, ложитесь!

— Я — лежать? Да разве я собака? Так собаке говорят, не человеку. Лежать — это для тебя, а не для меня — ты валяешься в кровати днем и ночью, не успеешь прийти домой, сразу на боковую. Ты думаешь, что под этими вот стегаными одеялами, с этими вот бумагами у тебя под ногами будет твердая почва. Попомни меня, этого не будет. Ни за что! Такая почва уйдет у тебя из-под ног, и ты провалишься. Ты должен был принять из моих рук ножницы, а не так вот!

— Какие еще ножницы! Что вы там болтаете?

— Ну конечно, ножницы!

— Какие ножницы?

— Подстригать виноградную лозу! Пришло время подстригать лозу!

— Увольте меня, пожалуйста, от этих разговоров, подите лягте! — закричал он, а сам даже ко мне не повернулся.

Видите, как с детьми… Я даже испугался, что он схватит сувенир из Карловых Вар и запустит в меня, а это ведь осколок красивого полосатого камня, хорошо полированный, отшлифованный, и на нем латунный олень — вот я и подумал, что будет жаль, если он разобьется или проломит мне голову, ну я и пошел вон из их вонючей спальной комнаты в комнатушку, которую Яно отвел мне в своей квартире. Маленькая комнатенка, скорее всего предназначенная для прислуги, ну а мой Яно хоть и крупная шишка, но все же не такая, чтобы иметь прислугу, поэтому в комнате для прислуги живу я. Сел я на диван-кровать и подумал, какие счастливые те, кто отца и мать похоронили дома, где-то там за городком, за деревней, они действительно счастливые, потому что у них не сидят на шее такие, как я… Значит, сел я на диван-кровать и стал слушать, как чирикает воробей, как свистит дрозд. Открыл я шкафчик, поискал инструменты, вынул ножницы для стрижки деревцев, виноградной лозы — старые уже и ржавые, так что их надо было наточить, прежде чем идти на виноградник… Нас, из семьи Мико, было много народу, мы сами не раз говорили, что нас как красных мышей, и разошлись мы во все стороны, кто куда, некоторые из наших разбирались и в виноградарстве… Эх-ма, в это время у нас за деревней было не то, что здесь, все другое было на тех склонах, на тех откосах, на тех скатах… Там были виноградники, и, когда вот так начинал чирикать воробей и свистеть дрозд, надо было точить ножницы и подстригать виноградник, да чтоб не опоздать, чтобы остриженная виноградная лоза не плакала… Но где те времена, где те виноградники, подумал я, где они, где? А уж сколько мне пришлось ходить по виноградникам, сколько трудиться… Думаете, по своим? Какое там, по чужим! У меня был клочок земли под виноградником, не буду врать, что не было, но он не мог меня ни прокормить, ни напоить, поили меня чужие виноградники, чужие и кормили. Где они теперь, где? Теперь даже лоза не плачет, ни подстриженная, ни неподстриженная, ее просто нет, ее уже там нет, подумал я, посидел еще немного, потом оделся, чтобы пойти куда глаза глядят, не дожидаясь завтрака. Я уже Яно, Божену и их ребятишек намного не объем, нет, мне и не хочется есть так, как бывало. Бывало, утром как возьмусь за сало, только за ушами трещит, теперь совсем не то.

Вы уж потерпите, пан брат, и ты, Рекс, вас обоих это касается больше, чем вы думаете, истинная правда, больше…

Так вот, дома у нас было тихо, тихо было и на улице.

Уходил я из этой тишины, из этой духотищи, ножницы в кармане пальто, вот здесь они были у меня, вот здесь, чтобы их выбросить где-нибудь. Зачем они мне теперь? Пойду куда-нибудь, думал я, такая тишина не для меня, в такой тишине хорошего настроения не высидишь. Это только Яно думает, что хороший урожай взойдет у него в тишине да покое, из стеганых одеял и бумаг, он, наверно, так думает, потому столько и валяется с этими бумагами да под одеялами. Ну и пусть его валяется, рассудил я и пошел, сам не зная куда, и пошел я — представьте себе! — в костел, ну да, в костел — а в костеле я уже не был, ну, годы, многие годы! — представьте себе, я чего-то забоялся. В меня вселился страх, я не могу даже сказать, почему, отчего он вселился, только он сидел во мне и не хотел выйти. Уж все ли ладно у Яно? Может, он боится чего-то? Может, стал как маленький ребенок, прячется в кровати под стеганым одеялом, за бумагами, уж не сделал ли он чего-нибудь такого, чего не должен был, уж не прихватывает ли он на стороне? Может, и прихватывает, Мико ведь на этот счет не зевали… Не делает ли мой Яно то, чего не должен был бы делать? А если так, то как и когда он худое-то добрым покроет? А если не он сам, то кто это сделает за него? Его ребятишки? Они на это не годятся, беспокойные, суматошные, у них и времени нет, чтобы подумать немного о фамильной чести — выходит, что ни он, ни они. Он все валяется в кровати, а его Божене только и надо, чтобы он всегда был у нее под рукой, чтобы она не могла его ни в чем таком заподозрить. Вот какие мысли мучили меня в костеле.

Костел был темный, сумрачный, светилась только негасимая лампада, немного света добавляли окна, да кое-где горело электричество, в костеле не было ни души — ни служителя, ни церковного сторожа, ни этих богомолок, баб, что торчат в костелах до полуночи, господа бога тянут за полу. Господь, поди, слишком-то беспокоить себя не позволяет, не любит он, когда такая вот старая баба докучает ему. Я тебе, господи боже, много не докучал, я тебя не беспокоил, ты мог бы сейчас явиться мне — у меня ведь есть что сказать тебе, нам с тобой есть о чем потолковать. Я бы спросил тебя и о том, почему мой Яно все валяется в кровати, что с ним случилось, ведь он мужик здоровый, сильный как бык. Наш род болезнями не страдал, мой Яно тоже здоровый. Чего он боится и чего боюсь я?

Тут в главном алтаре что-то брякнуло, там, между статуями, я стал туда смотреть, но там были только какие-то цветы да поблескивала позолота, но так тускло, устало, будто уже сделала в этом мире всю свою работу вместе со всеми статуями и иконами.

Я спросил бы у тебя, подумал я про господа бога, да, спросил бы, что, вот если здесь, в костеле, человек спасается, может, спасусь и я… Но от чего? От чего, господи боже? И от чего хочет спастись он? Вот место, где люди когда-то спасались в худую минуту, бежали сюда, просили о помощи этих вот святых, господа бога, — может быть, иногда это их и спасало, если они, конечно, были не там, где летают пули… Так я думал и от этого еще больше начал бояться, а когда человеку боязно, ему как-то не стоится на одном месте, особенно если поблизости никого нет, ни одной живой души. Но кто-то должен здесь быть — ведь костел-то открыт, кто-то открыл его, ведь не был же он открыт всю ночь, они ведь побоялись бы оставить его на ночь открытым, ведь могли забраться хулиганы и искать, нет ли здесь у священников оплетенных бутылей или бочонка вина, того, церковного, чтобы им промочить глотки, или заявились бы воры и унесли все, что поценнее, краденое продали бы в Вену, говорят же, что там скупают всяких старых святых… Интересно, есть здесь какой-нибудь старый святой, которого можно было бы продать? Такой, чтобы поменьше, чтобы спрятать под полу? Я начал осматриваться — и вдруг из ризницы вышла худющая, высоченная, с бледным таким лицом, лицо у нее так и белело в этом церковном сумраке… Смерть!.. Провалиться мне на этом месте, смерть! Идет, идет, тащится, волочит старые ноги, постарше, наверное, моих, прямо ко мне подступает. Такая же, как та, которую встретил мой покойный прадед, старый Мико, только та, что ему встретилась, была еще белее и выше. Я смотрел этой прямо в худое бледное лицо — и то, сколько я, человек ты мой дорогой, в эту минуту передумал, никто не смог бы описать, будь у него хоть бочка чернил и бумаги столько, сколько перечитал мой Яно. Разве я сделал что плохое Яно, его жене Божене, его детям, Кларе, Палё и Миро, разве я сделал что плохого моей покойной старухе, разве я делал плохое своим остальным детям? Ведь вон у них у всех машины, квартиры и дома, холодильники, радиоприемники и черт знает что еще… И разве это такой уж большой грех, что они ничего не знают обо мне, своем отце? И что я ничего не знаю про них про всех? В этом мире с любым всякое может случиться — ну вот, случилось и со мной… Так я думаю, а самому все-таки интересно, не вытащит ли смерть из-под своей долгополой юбки такую, знаете, цепь для коровы, чтобы меня этой цепью удавить, или — смерть ведь есть смерть, не то что человек, она может всякое — возьмет да прямо из воздуха, как с орехового дерева, скинет косу и отрубит мне голову. И голова упадет на пол, покатится черт-те куда, может выкатиться на улицу, и ты пойдешь туда, где уже должен был быть давно — ведь зачем человеку быть здесь, когда он уже остальным только обуза? — и я уже видел царствие небесное и виноградники господни, что я этак браво шагаю вверх по склону между виноградными лозами — и там наверху стоит сам архангел, я только не знал, который это, Михаил, Гавриил, Рафаил или Уриел, я только то и знал, что их четверо, но там стоит всего один, меня почему-то не приветствуют в раю и в виноградниках господних все четверо, почему-то только один. А так — архангел что надо, мужик, как я, когда был помоложе, крылья у него широко расставлены и в руке огненный меч, и пылает он как ракета, только свист кругом…

— Вы что, оглохли?

— Я?

— Глухой, что ли? — Это крикнул мне не архангел, а та баба, точь-в-точь похожая на смерть. — Я уж кричу, кричу вам, а вы не отзываетесь! Закрыто еще!

— Чего?

— Закрыто еще, мы еще не открывали. Уходите, это я просто забыла запереть!

— Ну и дела, ей-богу! — сказал я. — Прямо как на городском пивоваренном заводе. Ну и что, если закрыто?

— Я тебе покажу городской пивоваренный завод, сгинь с глаз, черт старый, исчезни, еще сопрешь здесь чего-нибудь, вон у тебя клещи торчат из кармана, — тычет она пальцем в мои ножницы, — чтобы тебе было чем копилки открывать…

И старая карга так начала меня поносить, что по костелу эхо пошло.

— Сгинь, ворюга окаянный!

— Так что, закрыто у вас?

— Пошел вон!

— А товар-то принимаете?

— Я тебе покажу, товар! Убирайся!

— А когда у вас бывает закрыто на учет? — набрался я еще смелости.

— Убирайся, ворюга окаянный!

Мне стало ясно, что с этой бабой не договориться, я выскочил из костела, да так скоро, что рубашка у меня к спине прилипла.

Баба все ругалась, даже на улице было слышно. Обзывала меня ворюгой, и проходимцем, и бандитом, и хулиганом.

А я-то так обрадовался, что это не смерть, что не навязываюсь я архангелу на виноградники господни, так уж обрадовался, поверьте мне, передернул плечами туда-сюда, чтобы рубашка отлепилась от спины, осмотрелся, и воздух мне показался таким свежим, дышать стало так легко, пошел я на остановку, сел в трамвай и помчал до самой конечной, оттуда шел все в гору, только в гору, и, хоть там были не виноградники господни, а виноградники нашенские, обыкновенные, людские, мирские, хотелось мне посмотреть, как они выглядят, ведь я когда-то тоже работал на виноградниках, и были они на самом деле красивые, хорошие, я в этом толк знаю, я бы еще мог не одного свидетеля найти, что это так; вот, значит, дойду, посмотрю, что там творится, ведь весна, снега больше не будет, холодов тоже, наверное, больше не будет — ну, я и давай шагать туда, вверх на холмы, туда, к виноградникам, может, я там кому ножницы-то подарю, людей там встречу, может, кто-то будет без ножниц или у него будут тупые… Мои-то были хорошие, золингеновские, старые, но если их отточить… И так мне хорошо шагалось, здорово так шагалось, я все оглядывался, смотрел вокруг, но везде было еще пусто, ни души, виноградники неостриженные, торчат одни прутья. Ну, вот и работенка, подумал я и сказал об этом женщине, которая стояла наверху около одинокого домика, смотрела через забор на виноградник и, видать, раздумывала, по ее лицу это было заметно, что надо бы приготовить ножницы, но и то было видать, что ей неохота — не умеет она делать это, а я, значит, остановился около нее, посмотрел повнимательней и сказал, как всегда говорю:

— Да, работы здесь хватает — доброго утречка желаю!

— Чего, какой работы? Доброе утро!

— Ну, на виноградниках.

— А чего с ними делать?

Я посмотрел на нее.

Она была укутанная, как луковица.

— Чего? — спросил я только так и показал на виноградники, а сам думаю, укутанная женщина или неукутанная, она все равно как луковица. Пока луковицу и женщину не пощупаешь, ни за что не узнаешь, какая она, а если луковица мягкая, то и вкус у нее паршивый, от нее во рту вонь и весь день до вечера отрыжка… — Как чего? — говорю ей. — Не знаете? Стричь надо! Я на этом деле собаку съел, соображаю, как и когда надо стричь виноградную лозу; там, где я работал, было много виноградников, но их отобрали, выкупили, даже неплохо заплатили. А сейчас там строят, поставили высокие дома, землю вокруг всю разрыли, так что она уже сплошь мертвая, там и травинка не прорастет, даже если ей очень этого захочется. Слушайте, — сказал я ей и опять посмотрел на нее, лицо у нее было красное, выспавшееся, — слушайте, раньше, когда я вот так весной наточу ножницы, пойду на виноградник и постучу по корню, то сразу слышу, что в нем булькает. Не в каждом корне, конечно, нет, не в каждом, но где булькает, я такой корень примечаю… — Я замолчал, потому что женщина рассмеялась.

Она смеялась радостно, как солнышко.

Мне тоже захотелось смеяться.

— Мне бы пригодился такой виноградарь, — сказала она мне через некоторое время и огладила себя по груди, по бокам, по фартуку, — в самом деле такой человек мне был бы нужен, сгодился бы. — И после этого начала смотреть на меня так, будто ей стало жалко всех этих сказанных ею слов. Наверное, она подумала, что плохо выразилась, как это — она и совсем чужой старый мужик? Но как бы там ни было, мне показалось, по ее лицу мне показалось, что она, пожалуй, обидела меня, ведь мы с ней совсем незнакомые люди, как она может говорить так с чужим человеком и предлагать ему работу? Такую, которую должна делать сама?

В общем, пан брат, и ты, Рекс, послушайте еще спокойно, потерпите еще, чистой правды все равно мало слышите…

Смотрел я на эту женщину, и все в ней мне так нравилось, что я сказал:

— А оселок у вас есть?

— А это что такое?

— Ну — точильный камень!

— Есть, конечно! А зачем вам?

— Ножницы поточить. — Тут я вынул их из кармана.

Оселок у нее действительно был.

Сел я на кухне к столу, у нее там порядок, чисто, красиво, и начал точить, точу, а сам смотрю на нее, как она вертится вокруг буфета, вокруг стола, звякает посудой, и я при этом про всякое подумал: не иначе, она вдовушка или муж у нее где-то в другом месте, может быть, и дети есть, они, скорее всего, уже взрослые, потому она так и одинока. Сегодня каждый где-то в другом месте, дома почти никого нет, а хорошо ли это? Да уж хорошо или нехорошо, это видно будет позже, сразу этого узнать нельзя. Чтобы человек что-то увидел, он должен надеть хорошие очки. Собственными глазами этого не рассмотришь.

— Я так думаю, — сказал я, — что лучше всех жил мой покойный отец, самый был что ни на есть счастливый человек.

— Почему? — Она обернулась от плиты. — Почему вы так думаете?

Она замешкалась, спросила не сразу, и меня это обидело. Я для нее, видно, как бродячий ремесленник, дротарь, стекольщик, с которым нечего особенно-то возиться, подать ему то, се, и дело с концом, а я не хотел, чтобы она ко мне так относилась. Поэтому подумал и сказал себе: раз она не спешит меня спрашивать, я не скоро ей и отвечу; сижу себе, точу ножницы, хоть я принес их из дому не больно тупыми, все равно точу, но тут мне вспомнился тот рыцарь, который собирался убить дракона и освободить принцессу…

— Знаете, был когда-то один такой рыцарь…

— Какой такой рыцарь?

— Ну такой, — сказал я, — который собирался убить дракона, освободить принцессу и для этого точил саблю семь лет.

— Да ну?

— Да!

— Вы тоже собрались точить свои ножницы семь лет, или мне кажется?

— Да нет, так долго не буду.

— А почему ваш отец был самый счастливый человек?

— Это, знаете, было так, — ответил я ей не спеша и так это растянул, как только было возможно. — Он тоже работал на виноградниках, и я помогал ему, отцу, значит, его отец тоже помогал ему, мы детьми помогали ему, все мы друг другу помогали, и мой дед передал эти ножницы в руки моему отцу, а мой отец в свой черед передал их мне — так это шло из рук в руки, а я уже ни одному из моих детей не могу передать эти ножницы в руки, все разошлись и теперь стали такими виноградарями, которые заглядывают не столько на виноградники, сколько в стаканы… А это уже не то. И потому я рад, что нашел кого-то, кому я могу отдать ножницы, пусть стрижет себе виноградную лозу.

Она угостила меня кофе с молоком, хлебом и маслом, нашла и кусок колбасы, рассказала мне всякую всячину про своих разбежавшихся детей, и то сказала мне, что муж ее умер в больнице после какой-то тяжелой операции, странной какой-то операции.

— Знаете, в больницах ведь одну болезнь у вас лечат, семь там схватите и от девятой помрете.

— Почему же от девятой? — спросил я только так, в шутку.

— Все потому же.

— Почему от девятой-то, если вы схватите только семь?

— Один да семь будет восемь, а девятая придет потом. Понятно? Так что десятая вам уже не понадобится.

— Ах, вот как!

— Ну да!

— Черт возьми! В самом деле! — Я попробовал ножницы, они были уже острые как бритва, и сказал: — Ну, пойдем!

— Куда?

— На виноградник… Я вам покажу, как булькает в корнях.

И она пошла со мною на виноградник.

Виноградник небольшой, корней триста — триста пятьдесят, солнце так пригревало, ласкало, будто кто гладил человека по щеке бархатной кабаней[15], воздух был пахучий, то повеет похолодней, то потеплей, на деревьях щебетали птички, судили-рядили, как им жить дальше, и откуда-то, наверно с какого-нибудь военного плаца, доносились звуки стрельбы.

Мы присели на корточки у первого корня, потом опустились на колени.

Я постучал по нему, послушал, но мне он не понравился.

— Этот не булькает, — сказал я, — ничего в нем не булькает. Значит, оставим на нем почек поменьше, дадим лозе окрепнуть, — сказал я и подстриг ее. Перешли к другому, в нем тоже не булькало, только у третьего я вскрикнул: — В этом булькает, слушайте!

Она согнулась, голову прижала к земле, к самому корню, ушко у нее красивое, и, значит, стала слушать.

Я сделал то же самое, ухо к ее уху, а сам с другой стороны тихонько стучу по корню. Мне хотелось рассмеяться, но я сдерживался, потому что не булькало-то ведь ни в одном. Куда там, отчего бы булькало в корне виноградной лозы, если булькает, и то еле-еле и не всегда, в винной бочке! Но я стучал, слушал, она тоже слушала и так дышала в землю, что из-под ее носа вылетали маленькие сухие комочки, катились во все стороны, и дыхание у нее было пахучее и вкусное, как парное молоко.

— Ну как, булькает? Слышите?

— Слышу, булькает, ей-богу… Подумать только!

Мне хотелось смеяться, да и сейчас смешно, но я тогда сдерживался, чтобы не прыснуть, и все стриг, на более слабых корнях, на тех, в которых, дескать, не булькало, я оставлял меньше почек, а на тех, в которых булькало, оставлял почек побольше. И так мы с ней прошли почти весь виноградник, кое-где мы еще слушали, но я теперь звал ее послушать только к таким корням, в которых булькало вовсю, а то мне пришлось бы стричь этот виноградник, может, и до будущей весны, а то и все семь лет — как тому рыцарю, который семь лет точил саблю. Ну, я, значит, стригу виноградник, а она вертится, собирает и уносит прутья, складывает их аккуратненько в кучу, и все кончилось бы хорошо, если бы я во время обеда не вспомнил про своего сына Яно, того, который лежит дома в кровати, и если не спит, то читает всякие бесполезные бумаги. Все уже было хорошо, все уже было так хорошо подготовлено, казалось, что будет мне кому передать в руки ножницы, как их мой дед передал моему отцу и мой отец мне, я уже знал и то, что эта вдовушка как хорошая твердая луковка, но тут я вдруг взял да в двух словах рассказал ей, что творится с моим сыном Яно. Человек, знаете, любит пожаловаться, если кто-то его слушает, вот и я надумал тоже поплакаться.

— А чего? Почему это? — спросила она меня довольно громко и как-то резко.

— Чего? — не понял я.

— Ну, твой Яно.

— Да какое тебе до него дело, Бетка моя! Какое нам до него дело!.. Я рад, что сегодня у тебя так хорошо стриг виноград и могу теперь отдать тебе старые и хорошо отточенные ножницы. Может быть, ты будешь ими стричь, а может, в свой черед кому-то передашь…

Я смотрел на нее, и мне показалось, что глаза у нее стали какие-то острые, глаза у нее голубые — и я еще никогда не видел, чтобы голубые глаза могли быть такими острыми. Они были такие острые, а может, и поострее, чем мои ножницы «золингенки».

— Я действительно рад, — сказал я ей, — что ты мне позволила стричь.

— Да подожди ты, Йожко, — сказала она, — а чем твой Яно болен?

— Да не болен он.

— Что же тогда?

— Не знаю, никогда раньше с ним такого не было, только последнее время, с осени…

Я хотел сказать ей, что он, наверное, боится, прячется дома в кровати, потому что прихватывает на стороне, а дома все валяется в кровати, чтобы его Божена, значит, моя невестка, думала, что он от ее кровати ни на шаг, ведь тот, кто прихватывает на стороне, тот людям глаз не мозолит, опасается… И когда я уже собирался сказать ей это, случилось то, чего я никак не ожидал.

— Значит, у него какая-то нехорошая болезнь, если тебе стыдно сказать про нее хотя бы одно слово. Ясно, нехорошая…

Тут она встала, подбоченилась и как кинется на меня:

— А ты, значит, Йожо, думаешь — ты думаешь, что останешься здесь, будешь здесь полеживать в кровати, как твой Яно, а я буду ходить за тобой? Ходить за тобой до самой смерти? А почему, зачем, для чего? Ну уж нет!

— Но ведь, Бетка моя, Яно — интеллигент!

— Интеллигент?

— Ну да, ученый человек!

— Ученый?!

— Да, — схватился я уже за соломинку, будто тонул, — да, интеллигент, а интеллигенты — они люди ученые… Вот как, Бетка моя, такой человек, как мой Яно, такой интеллигент, такой ученый, лежит в кровати, читает, учится только лежа в кровати и откроет что-то… Ведь, Бетка, ведь я, ведь мне даже в голову не пришло бы остаться здесь, лечь в кровать и чтобы ты ухаживала за мной до самой смерти, как ты могла подумать, что у меня стыда нет?

— Стыда нет, ах ты, старый греховодник, ишь разговорился: «Бетка моя красивая, ты мое золото, ты мой одуванчик прелестный, ты моя прекрасная луковка», — этого мне только не хватало; да на тебя ветром дунет, ты захиреешь, зачахнешь, и кто знает, еще какую болезнь от тебя подхватишь, этого мне только не хватало… Вот не было печали-то! Этого мне только не хватало, чтобы у меня здесь поселился старый да еще больной мужик!

— Но, луковка ты моя прелестная, душистая, что ты несешь?

— Знаю я эти словечки, луковичка — ха! Ах ты, старикан косолапый!

Ну честила меня так, что пыль столбом, еще почище, чем та смерть в костеле, что тут будешь делать?

— В таком случае, прощай! — сказал я ей и пошел из кухни, со двора и сам не знаю, как очутился на дороге.

— Держи, это тоже захвати с собою, вонючка старая! — крикнула она мне и швырнула на дорогу ножницы. Я хорошо слышал, как они, бедняги, лязгнули о камень.

Мне было очень стыдно, это уж точно, было обидно, это я тоже точно знаю, одного только я не знаю, сколько народу сбежалось туда, на дорогу перед ее халупой, сколько взрослых и сколько детей, так как мне некогда было считать их, я спешил убраться восвояси, знаю только, что было их там порядочно. Остановились даже двое парней, ехавших на машине с краном. Я даже не помню, как могло получиться, что я не поднял с мостовой своих ножниц. Так оставил их лежать, там они остались, а я скорее сюда.

— Сюда? Это почему же? — спросил сторож на стройке.

— Только не притворяйтесь! — сказал Мико. — Не притворяйтесь! Вы этой особе приходитесь, уж не знаю, кем вы ей приходитесь, может быть, братом или шурином — в общем, обоим нам следовало бы худое добрым покрыть.

— Что-что нам следовало бы?

— Худое добрым покрыть, — ответил спокойно Мико, но чтобы чего такого не случилось, отступил на несколько шагов и встал за штабель хороших новых досок. Тридцать, сосчитал он, да такие все хорошие… — И собака эта не ваша, она принадлежит той особе, той луковке, я видел, я заглянул в будку, не думайте, у меня глаз вострый! Той особе, которой я подстригал виноградную лозу, ну, не знаю точно, кем вы ей приходитесь — но вы мне скажите, зачем у собаки в будке выключатель и кожаный чехол от фотоаппарата? Тогда уж положили бы ей туда и фотоаппарат, и маленький радиоприемник — тот транзистор, и часы… Ну-ну-ну-ну, не кипятитесь!

Сторож сдержался, даже собаку не натравил, не перепрыгнул штабель досок, не схватил Мико за горло, он только поправил на глазу повязку, заляпанную известкой.

— Вы, пожалуйста, не притворяйтесь, а только доброе-то — наверх! — сказал Мико. — Завтра в это время я приду, мы сделаем учет и будем принимать товар, пусть не говорят, что в нашем доме вор и что он украл то и се…

На следующий день на стройке все было как всегда. Удивительная собака Рекс, как обычно, сидела на досках и считала мальчиков, все ли они идут в школу.

Потом явился Йозеф Мико со Смарагдовой улицы, из корпуса 4 «Б». Он не мог пройти дальше, собака не хотела его пропустить.

Из барака вышел сторож.

— Авоська у вас есть?

— У меня сумка, так будет лучше. Незачем показывать всем, что я несу.

— Лучше бы вам прямо с тележкой явиться.

— Это еще зачем?

— У Рекса мы нашли целый склад, — сказал сторож. — Булочки, рогалики, бутерброды с маслом, с колбасой, даже с салями, с гусиной печенкой, шкварками, — чего только нет! И две дохлые кошки в придачу… Давайте сумку!

— Вы только не кладите их туда! — сказал Мико и вынул из кармана пальто сумку для покупок.

— Чего?

— Этих кошек.

Сторож удалился и долго не возвращался.

Мико не мог утерпеть, ему нужно было, обязательно нужно поделиться с кем-нибудь, он повернулся к удивительной собаке Рексу:

— Рекс, слушай! Худое добрым покрыть — всегда дело хлопотное. Если бы ты знал, сколько мне еще перепадет неприятностей, пока все вернется в квартиру к Данкам.

Удивительная собака Рекс не любила слушать незнакомых людей и не хотела позволить, чтобы этот ее убедил, поэтому она в знак несогласия залаяла, но не зло, а просто так, чтобы слушать себя и чтобы последнее слово осталось за ней.

Сторож вернулся.

Мико покопался в сумке, все ли там, увидел в ней часы, транзистор и фотоаппарат и еще к ним тот самый выключатель.

— А вот это не надо! — Вытащил ножницы, подержал их, подбросил в руке, посмотрел пристально на них. — Это оставьте себе! Это хорошие ножницы, «золингенки» — и Бетка вам скажет, как вы должны подстригать ей виноградную лозу.

Он положил ножницы перед удивительной собакой на доски и ушел.

Перевод Н. Замошкиной.

БИЛЕТЫ В КИНО

В начале мая стояла хорошая погода, и Подгайский решил, что хорошо действительно всюду, когда посмотрел на открытку, которую прислал ему из отпуска товарищ: под горой, на широко раскинувшемся лугу, поодиночке и группами пасутся овцы, разбредясь по всему его пространству. Еще одна добавка к стопке, подумал он. Во всем у него был порядок. Возраст — тридцать восемь, жена — порядочная, самоотверженная женщина, дети, все трое, здоровые, умненькие, так что у него все в порядке и в семье и дома. У него есть книжные шкафчики, в шкафчиках полно книг, они стоят аккуратными рядами, а те, которые туда не вошли, стоят на шкафчике, рядом — стопка корреспонденции, в том порядке, как была получена: открытки, присланные из отпуска, из домов отдыха, путешествий, письма от родителей и от сестры, пригласительные билеты и повестки с напоминанием. Эта стопка будет расти в течение всего квартала, потом он ее разберет, пристроит, что куда, лишнее выбросит, нужное спрячет и — снова порядок… Как-то в апреле через открытое окно в гостиную ворвался ветер и разбросал всю стопку по полу. Тогда он взял в цеху строчку от набора, тяжелую, свинцовую — там на полу их много валяется, — и положил на бумаги как пресс-папье. Строчка ничем не примечательная, в ней слова — «довольно долго активно вмешивались, и поэтому действовали уже в других условиях; в половине июня» — совершенно ничего не значат, но строчка довольно тяжелая, вполне подходящее пресс-папье для такой вот стопки разной почты… Свинец темный, вида не имеет; может, он и выглядел бы интереснее, если бы его положить — на что бы такое его положить?.. На что бы такое, чтобы он имел вид? В самом деле… Подгайскому хотелось что-нибудь придумать, да ничего не приходило на ум. И что это должно было быть, что могло повысить в цене это пресс-папье? Но тщетно поломав над этим голову, он спрятал открытку в пиджак и на том успокоился. После работы собрался было положить открытку под свинцовое пресс-папье, но не положил.

— Что за десять крон тут лежит? — спросил он жену.

— Десять крон?

— Ну да, десять крон.

— Да где же?

— В комнате, на книжном шкафчике, где сложена почта.

— Там лежит десять крон? — изумилась жена Подгайского. Она в это время гладила мужу клетчатые носовые платки. — Не может быть.

— Иди сюда!

Тут все направились из кухни в гостиную: Подгайский, за ним его жена, за ней оба сынишки, Петрик и Палко, коренастые, в новых пальтишках, только что наряженные для гулянья. Подгайский молча провел жену к книжному шкафчику, показал ей сложенную почту и под свинцовым пресс-папье бумажку в десять крон.

Она лежала на голубом конверте, расправленная, гладкая, новая, под темно-серым свинцом.

Минуту они оба смотрели на новенькие десять крон.

— Мама, папа, мама, что там? — спрашивали мальчики. — Папа, подними меня! И меня!

— Да ничего такого там нет, — сказал Подгайский. — Ничего особенного, лучше пошли на улицу, прогуляемся.

Жена Подгайского постояла еще, посмотрела на десять крон, подумала и сказала:

— Это положила Ольга. Она торопилась и не успела их убрать. Деньги ей прислала тетя из Штявниц.

— Добро, — отозвался Подгайский. — Славная девочка.

Для жены Подгайского десять крон имели значение: на десять крон можно купить самые разные вещи — сто граммов масла, два литра молока, две-три булочки или сто пятьдесят граммов неплохих конфет, двести пятьдесят граммов колбасы на скромный ужин для пяти человек или немного овощей, цветной капусты, кольраби с орех, кочанчик салата, зеленого лука — его уходит очень много, даже слишком много, — редиска ни к чему, не успеет вырасти — уже червивая, — семь крон туда, две кроны сюда, полторы кроны туда, крону сюда, это стоит семьдесят геллеров за штуку, все надо распределить… Жена Подгайского вдруг засмеялась. Тонкие губы приподнялись, и между ними заблестели частые мелкие зубы.

— Чему ты смеешься?

— Сегодня утром я была на рынке, и — представь себе! — свежих овощей уже не было, только сидели на мешках несколько баб с прошлогодними. Они вынимали их из-под задницы и по полторы кроны продавали одну старую морковку и одну петрушку — по полторы кроны! Перед собой они ничего не положили, знаешь, как обычно — на полу или на прилавках. А прямо из-под задницы вытаскивали из мешков старую морковь, такую прекрасно засиженную…

Подгайский слушал, молчал и смотрел на новые, гладенькие десять крон. Конечно, десять крон — это десять крон и не больше того, но на них можно купить разные вещи: пару кружек пива, черный кофе, завтрак, сигареты, — несколько монеток по десять геллеров, по три геллера, по одному — всего несколько мелких, легких монеток и десять крон — фьють, и день — фьють, ничего от него не останется, только объедки, пустая банка, грязный обрывок обертки… На месяц он оставляет себе из зарплаты триста крон, десять крон на каждый день, совсем немного, имеет же он на это право, да и что на это купишь? Пиво, кофе, сигареты, дешевый завтрак, встретишься за едой с кем-нибудь из друзей, если нет десяти крон, значит, нет общества, людей, знакомых, друзей, это значит потерять контакт с людьми… Это значит потерянный день… Он рассеянно слушал жену.

— Бабы на рынке отвратительные, — говорила она, — деньги им так и сыплются. И совсем ни за что.

— Мам, пап, пап, мам, — не отставали сыновья, — что там? Пап, мам!

Подгайский поднял обоих сразу и издали показал им десять крон. Муж и жена обменялись улыбками, что они делают глупости, как будто ни разу в жизни не видели десяти крон, и при этом им обоим доставляло радость то, что у Ольги уже нет времени, она поглощена другими делами и деньги считает не целью, а только средством.

— Папа, пойдем!

Какая славная девочка, подумал Подгайский про Ольгу и сказал мальчикам:

— Пошли!

Пришли другие заботы, и про десять крон все забыли.

Спустя пять дней прибежала из школы Ольга, восьмилетняя девочка, положила на стол портфель и вынула из него сберегательную книжку, посмотрела на записанные в книжку сбереженные ею семьдесят крон. Все это молча, сосредоточенно, и на лице у нее была радость и озабоченность.

Мать смотрела на нее с улыбкой, младшие братья с любопытством, а отец, Франтишек Подгайский, — со страхом.

Ольга, захватив сберкнижку, выскочила в гостиную.

— Ну, мы пошли, — проговорил Подгайский. — В Петржалку!

— Ладно, — сказала ему жена. — Идите!

Вдруг в кухню вбежала плачущая Ольга. В левой руке у нее сберкнижка. Она держала ее за обложку. Ольга уже умела постоять за себя (изредка родители пресекали это, ведь она была их собственный, талантливый, сообразительный ребенок) и крикнула родителям:

— Куда вы дели мои десять крон? Мне подарила их штявницкая тетя, и я должна была положить их в банк! Товарищ учительница раздала нам книжки, чтобы мы принесли то, что накопили. Что я теперь принесу? Что положу в банк? Я так хотела положить новые красивые десять крон… Ты их взял, отец, ты, — Ольга повернулась к отцу, который уже держал обоих мальчиков за руки, — ты взял, ты, потому что куришь и пьешь, ты взял их у меня — и должен сейчас же вернуть мне такие же десять крон, иначе завтра я не пойду в школу.

Ольга расплакалась.

Подгайский не сдержался и тыльной стороной руки, пальцами ударил ее по щеке, залитой слезами. Ольга разрыдалась и бросила сберкнижку.

— Сейчас же подними! — приказал Подгайский. — Поняла? Сейчас же подними ее и убери!

Ольга с плачем прижалась к матери, обняла ее.

Рассерженный Подгайский отправился с сыновьями на прогулку. Он не разговаривал с ними сегодня, ничего им не объяснял, не читал нотаций, просто отпустил их побегать среди деревьев по траве, а сам задумчиво прохаживался, радуясь холодному ветру, который выдувал из него горячий гнев и мокрое, липкое расстройство. Через некоторое время он улыбнулся, не понимая, почему у него в голове мельтешат: «Квартиры… Свободный участок… Куплю… Продам… Продается… Куплю… Куплю… Разное… Куплю… Куплю бетономешалку… Куплю надгробный камень из черного мрамора… Срочно куплю дом — коттедж с 2—3 квартирами (всего восемь-девять комнат), с садом в Братиславе. Цена до 600 000. Предложения под девизом: „Плачу наличными. Взамен предоставлю квартиру“… Продаю по семейным обстоятельствам…» Вдруг Подгайский замер. Нет, это не просто примелькавшиеся слова, это слова, которые звучали в этом году, в марте, в апреле… «Плачу наличными!» «Цена до 600 000!» — а он вот дал пощечину Ольге из-за того, что забрал у нее десять крон, просто так, не подумавши, и на эти десять крон выпил две кружки пива и съел сто граммов чабьянской колбасы. Он задумчиво шагал по сухому тротуару. Холодный ветер дул ему в разгоряченное лицо, вертелся на сухой земле и поднимал с нее пыль и мелкий песок.

— Привет, коллега! — поздоровался его знакомый корректор из типографии, издали протягивая руку. — Привет!

— Привет!

— Привет!

— Гуляете?

— Да вот, гуляем понемножку. Хотя солнце еще не греет, для прогулок холодновато, но мы с женой решили пойти посмотреть, будет ли наконец весна или нет. По радио опять предсказывают похолодание…

Подгайский покачал головой.

— Тебе, выходит, радио не в счет.

— Да нет, почему же…

— Ну, конечно, — сказал Подгайский, — проверяешь погоду на местности.

— Что с тобой, Феро, — спросил его знакомый, — у тебя что-нибудь случилось? Ты явно не в духе. Вид, будто тебе надавали оплеух.

— Да, мне нездоровится… — Подгайский начал поглядывать в парк, где там его ребятишки.

— Нам пора быть умеренней! — разглагольствовал знакомый. — Мы вступаем в опасный возраст, от многого уже придется отказываться, а попадешь к врачам, они запретят все, все. Все, что вкусно: сигаретку, рюмочку, кофеек. Это современный подход к больному: вето на все — ужины, завтраки, а взамен — антибиотики. Остерегайтесь кофе, остерегайтесь пивка и сигарет!

— Извини, — сказал Подгайский, — я должен поискать мальчиков, а то как бы они не потерялись!

Они разошлись.

Над Дунаем пронеслись два реактивных самолета.

Вечером, когда мальчики уже спали (набегавшись на ветру, они уснули рано), жена принесла Подгайскому ужин. На фарфоровой тарелочке — брынза, смешанная со сливочным маслом, лучком, перцем, свежий хлеб и чашка чаю.

Подгайский отпил из чашки, отрезал тупым ножом кусок мягкого хлеба (он плохо резался, и это его разозлило) и намазал его.

— А ты, Ирка? — спросил он жену. — Почему ты не ешь?

— Я купила…

— Почему не ешь?

— Я не буду ужинать, — сказала она и подсела к мужу.

В кармане халата она нащупала билеты в кино. Пришлось послать за ними Ольгу, подумала она. Девочка перестала плакать из-за своих десяти крон и обижаться за пощечину, пошла, принесла билеты…

— Я не буду ужинать, — повторила она и собралась говорить дальше. — Я купила…

— Почему? — Подгайский показал головой на ужин.

— Не хочу, я этого… не люблю.

— Я тоже нет, — сказал Подгайский и без аппетита откусил мягкого хлеба. — Я бы лучше…

— Я бы тоже лучше — не только ты…

— Что бы ты лучше, что опять?

Она посмотрела на мужа с упреком, глаза у нее прищурились, и она взорвалась:

— Почему ты ударил Ольгу? Не делай этого! Не смей! С детьми так не обращаются, особенно, если виноват ты сам. Почему ты взял у нее деньги? Я тоже могла бы сделать это, может, мне они были нужнее, чем тебе!

Глаза у нее сверкнули. Она вытащила билеты и положила их на стол.

Подгайский отпил чаю и ответил:

— Почему, почему? Да потому, что она хамит, и потому, что я три раза подряд съел завтрак получше, чем обычно. Чабьянскую колбасу. Утром ничего, в обед ничего, вечером ничего — извини, пожалуйста, я работаю иной раз четырнадцать часов в сутки, а уже давно не чувствовал, что наелся. Какой смысл работать в смраде, среди опасных испарений, стараться заработать эти жалкие кроны, когда у меня нет даже ощущения сытости?

— Но штявницкая тетя действительно не для того, чтобы помочь тебе утолить свой голод.

— Я попрошу!

— Не для того! И все совсем не так плохо, как ты говоришь. Вот я купила билеты в кино, пошли, только поешь! Я купила — а ведь действительно ты мог подумать и о своем здоровье, не курить и не пить столько, в месяц ведь получается бочонок пива…

— …и не есть столько, не так ли? — Подгайский ядовито засмеялся и швырнул хлеб на стол. — Я не должен курить, я не должен пить, я не должен есть — что же мне тогда, собственно, делать? Сидеть у станка и набирать, кто что купит? Один покупает бетономешалку, другой — надгробный мраморный памятник, третий — хорошо сохранившийся коттедж, четвертый — деревянную дачку, пятый — виллу, люди покупают строительные участки, мотоциклы, автомобили, кооперативные квартиры, коттеджи, виллы, катера, корабли, скоро будут покупать озера, реки — а я не должен курить, даже пива не могу выпить или поесть досыта? Что же я тогда могу?

— А я что могу? — Жена, прищурив глаза, смотрела на Подгайского. Одной рукой (она держала в ней билеты в кино) подпирала себе голову, а другую — длинные белые пальцы — положила на стол.

Подгайский заметил худую руку жены, особенно пальцы, с проступающими сквозь тонкую кожу костями и рассердился.

— Чего — ты, — выкрикнул он. — Чего ты хочешь? Все, что надо, у тебя есть!

— Я?

Подгайский сердито взглянул на жену.

— Говоришь, у меня все есть? — спросила она надрывно. — Далеко не все! Наволочки на постелях — сплошная дыра, полотенца тоже, тебе нужно бы купить костюм, у мальчиков нет ничего на лето — а ты не можешь отказаться от такого излишества, как ежедневные посиделки с приятелями за пивом! Ты спрашиваешь, почему я не ужинаю. Из-за тебя! Чтобы оставить тебе! И из-за этого вот! — Она бросила на стол два голубых билета в кино.

Подгайский оттолкнул от себя чай. Чашка опрокинулась, чай вылился, затек на билеты, и ложка зазвенела на твердом кухонном полу. Подгайский поднялся из-за стола, оделся и ушел в город.

В парадном корпуса 4 «Б» хлопнула дверь.

Жена Подгайского долго сидела на кухне за столом. Смотрела на опрокинутую чашку, на разлитый чай, на хлеб со следами зубов мужа, и, когда подумала, что посылала Ольгу за билетами в кино, чтобы развеять плохое настроение мужа, ей стало грустно, и она поднялась, решила подавить в себе печаль. Она распрямила помятые билеты, вытерла их и ушла в гостиную. Там остановилась над почтой мужа, над открытками, повестками и письмами, которые Ольга разбросала по полу, когда не нашла под свинцовым пресс-папье новых десяти крон от штявницкой тети. Она знала, что муж где-то бродит, ищет знакомых, они, возможно, ему предложат выпить, и он не вернется. А в кино все равно уже поздно! Собрала на полу почту мужа, положила ее на книжный шкафчик и придавила свинцовым пресс-папье. «Я это делаю в последний раз, — сказала она громко. — В следующий раз припомню тебе, Феро, и другие вещи!»

Так прошло несколько дней, и Подгайский (у него всегда все было в порядке) сказал себе, возвращаясь из типографии домой с зарплатой и повесткой с напоминанием из страхового общества (после рождения Ольги он застраховал ее), что лучше всего делать вид, будто ничего не случилось. Жене даст столько, сколько дает обычно, повестку приобщит к почте под пресс-папье и туда же подсунет новые десять крон, чтобы Ольга могла положить их в банк. Так и сделал. Жене дал семьсот крон, сто пятьдесят оставил себе и пошел в гостиную.

— Оленька!

— Да? — Ольга подняла голову от стола. Она готовила уроки. — Да, папа?

— Я кое-что тебе принес. Вот, возвращаю. — Подгайский вынул из бумажника совсем новенькие десять крон, радуясь, что ему удалось не смять их. — Я возвращаю те десять крон, которые однажды одолжил у тебя.

— Они мне больше не нужны, папа.

Подгайский с удивлением взглянул на свою восьмилетнюю дочь, в ее растерянные и слегка улыбающиеся глаза.

— Как же так, что…

— Ты уж оставь их себе, папочка!

— Да нет, возьми, возьми, пожалуйста!

— Нет! Не надо! Товарищ учительница уже вернула наши сберегательные книжки и сказала, что в этом году, в этом учебном году нам больше не надо копить. Только в следующем. — И улыбнулась отцу, потому что решила, что он просто ломается. Она не видела, что у отца приоткрытый рот и удивленные глаза от настоящей растерянности, потому что ее слова сильно его задели.

Подгайский чувствовал, что у него начинает пылать лицо. Как умеет такой вот ребенок надавать человеку оплеух…

— Но я верну их тебе, все равно верну, Оленька! — Его голос прозвучал немного хрипло. — Купи себе на них…

— Да нет, папа! Не надо. Сейчас не надо! В будущем учебном году.

Ольга опустила голову к тетрадке и обмакнула перо в маленькую чернильницу.

Подгайского передернуло, он отвернулся, не в силах видеть лицо Ольги, ее улыбку, он чувствовал растерянность и жалость к ней за то, что она сама тогда довела его до такого состояния, что он влепил ей оплеуху; он шагнул к книжному шкафчику, чтобы положить под свинцовое пресс-папье новые десять крон. Не положил. Застыдился и даже чуть-чуть попятился от книжного шкафчика. Под свинцовым пресс-папье лежали просроченные, смятые и уже разглаженные, залитые, но уже высохшие голубые билеты в кино. Он пошел из гостиной на кухню.

— Ирка, держи!

— Что? — Жена Подгайского замерла, когда увидела, что муж подает ей бумажку в сто крон и пять гладких, новых десятикроновых. Улыбнулась, ее мелкие зубы влажно заблестели.

— Что это?

— Деньги.

Выскочила из кухни в переднюю и крикнула: «Оленька!» Вернулась к мужу.

— Оставь себе тоже, Феро! Те десять крон тогда, знаешь, и я хотела их взять. Давайте устроим сегодня обед получше. Подождешь немного? У нас только суп из цветной капусты и хлеб — так пошлю Ольгу в магазин и сделаю тебе что-нибудь на скорую руку — яичницу, или сосиски, или…

— Да нет! Ну, нет-нет, я не хочу!

— Что мам? — Это прибежала Ольга, — Что ты хотела?

Подгайский ушел в гостиную проверить Ольгины уроки и посторожить, чтобы мальчики, Петрик и Палко, их не разукрасили.

Из спальни примчались мальчуганы с двумя ободранными мячами, проскочили через гостиную в переднюю.

Подгайский облокотился на стол и всматривался в то, что писала Ольга, буквы уже начинали приобретать легкие и красивые формы. У него не выходило из головы лицо дочери, ее маленькая ложь. Бедная девочка зашла слишком далеко… Попятилась от правды — в школе сказала, что ничего не сберегла, а дома — что деньги понадобятся в будущем учебном году… Зашла слишком далеко, но ведь это он довел ее до этого… И до чего еще доведет?

Ольга сбежала вниз по лестнице, даже не заметив, что по ней медленно поднимается Мико.

Он остановился, минуту слушал затихающий топот Ольгиных ног.

Входная дверь хлопнула, дом загудел.

Буханье двери расстроило, рассердило Мику и напомнило ему тяжелую обязанность — отнести семье Данков вещи — часы, транзистор и фотоаппарат, и, чем скорее, тем лучше… Пока дом не рухнул… Дверь испортилась, починить ее некому, она будет хлопать, покуда не рухнет дом… Пока он не рухнул, надо сходить к Данкам, но как все же сделать так, чтобы они не подумали, будто в доме нет и не было другого вора, кроме него, Мико? Вот незадача!.. И нужно ли взваливать на себя такие заботы?

Перевод Н. Замошкиной.

ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА́

Файоло стыдился появляться в купальне белым как простокваша, а потому уже третий день загорал на крыше, слушая музыку и песни по маленькому приемничку. (Он еще не решил, как его называть — «транзик», «транзитка», а то просто и строго — «транз».) Слушал он весьма внимательно, хотя временами не мог отгородить свой слух от волн крика, поднимающегося с улицы, и от буханья двери в парадном.

Над крышей играл ветерок.

А здорово изменилась наша улица, елки-палки! — думал Файоло. Тихая была, теперь понаставили столбов, понавешали фонарей, длинный такой ряд, и светят они, словно ночи напролет кричат назойливым бело-лиловым светом. По крайней мере так жалуются наиболее чувствительные жильцы нашего дома (да и других домов тоже), ну ничего, привыкнут. Вдобавок, середину улицы загромоздили краном, бетономешалками, досками, кучами щебня и кирпича, огородили все это дощатым забором и начали строить. Дом быстро растет, его выращивают грохочущий кран, бетономешалки, визгливая циркулярная пила, еще какие-то механизмы, на новостройке целыми днями орут машины, сгоняют к дому 4 ребятню со всей улицы, а то и с соседних… Со дна улицы, облитого темно-серым асфальтом, уже латаным-перелатаным, поднимались к Файоло детские голоса, от самых тоненьких до самых низких, он слушал выкрики: «Яно!», «Йожо!», «Дана!», «Слава!», «Яна-бана-контрабана!» и тому подобное, а чаще — обращения более общего характера, вроде «осел», «дурак» и так далее, в зависимости от накала страстей в разнообразные игровые моменты. Люди постарше владеют тактикой, подумал Файоло, они не реагируют на сильные выражения, знают: ничего, кроме неприятностей, не получат. Пан Блажей, отец Белы, якобы заявил раз, что никогда не будет вмешиваться — еще на смех поднимут, а то и обругают, да почище, чем друг дружку. Пани Блажейова, мама Белы — говорят, она ослепла после туристского похода в Милоховскую долину, когда упала там со скалы, — та будто сердится, возмущается кличками, которыми обзываются дети на улице, но тоже молчит. Иногда только скажет, что нынче в моде давать детям волю, пускай, мол, перебесятся, пускай растут самостоятельно, все слышат, видят и знают, но на самом-то деле мама Белы вовсе не так думает, она уже и другое говорила, что дети беспризорные, никто ими не занимается, родителям некогда, не заботятся они о детях, те предоставлены самим себе; и она права, но останавливать детей или обращать внимание их родителей на то, что детки выражаются, как в прежние времена графские батраки, вывозя навоз на поля, означало бы проявить устарелые взгляды, тянуть к прошлому, а то и вовсе обнаружить скрытый идеализм или неправильный классовый подход, что опасно. Пускай же дети обзываются, как хотят! Так однажды сказала Белина мама — ну и что? Ведь она права, так? Горько это малость, но — права… Павловский-то, инженер-то, недавно женился, жена у него красивая, молодая, детей пока нет, но скоро и у них дело пойдет, слыхать, пани Павловская вот-вот рассыплется, так они пока ноль внимания, что там творят и орут на улице не их, чужие дети, только сердятся — мол, на улице и дома протекает личная жизнь, а потому надо, чтоб тут было тихо, чтоб можно было дома отдыхать, или читать, или заниматься наукой, или спокойно пялиться в этот видеотрубофон, в телевизор то есть, когда отдыхать не хочется. А дети пускай себе вытворяют, что хотят, — так думают Павловские. Крики и безобразия детей прекратить невозможно, это спонтанное, стихийное проявление вновь организующегося общества, идущего к новым вехам. Да не так уж и плохо покричать немного… А, все это просто тактика, размышлял на крыше Файоло, только предлог для Павловского порассуждать о будущем человечества. Одна пани Таня Гавелкова говорит, что думает. Она навещает пани Блажейову и будто не раз заламывала руки в отчаянии — что делается с детьми… И ей одной пани Блажейова поверяет, что она думает о детях, о родителях, обо всей этой щекотливой проблеме. А пан Мацина, бывший бухгалтер, бывший человек, бывший некто — пан Мацина только злорадствует: прямо, говорит, Содом и Гоморра, так им и надо, нынешним-то, обо всем у них забота, только не о собственном подрастающем поколении, и это поколение их подведет, ей-богу подведет, этому поколению вон уже и теперь никакого дела нет до того, что говорят и делают взрослые, да-да, так оно и есть, так всегда бывало — чего ж тут говорить-то? Господь бог больнее всего наказывает человека в детях, да-да! В его молодом поколении… Мацина — лоб, думает Файоло, Павловский тоже, и уж конечно — Блажей! Файоло было приятно — какие у него пошли серьезные мысли насчет молодого поколения, приятно, что в мозги его не проникла никакая «тухлятина», «плесень», «муть», и он еще точнее начал размышлять о детях: в нашем корпусе двадцать шесть квартир, столько же ответственных съемщиков, что примерно равняется числу семей, живет в общей сложности человек сто, из них три четверти взрослые, наверняка семьдесят с хвостиком; так если бы все семь десятков взрослых вдруг начали заниматься детьми, их играми и шалостями — то-то было бы разных мнений, целый вагон, елки-палки! Дом не разговаривает ни с детьми, ни о детях, боится затронуть щекотливую проблему. Не дай бог, обидится тот, или этот, или дети обидятся — ах, думает дом, лучше оставим все это в покое, его и так-то мало на этом свете. И нервы, нервы — чего доброго опять, елки-палки, повторится то, что случилось однажды: кто-то кому-то (об этом не говорят, это самая тайная из всех тайн дома и, конечно же, самая загадочная), — кто-то кому-то однажды вымазал дверь и порог… Но где он взял материал?.. Надо ведь было заготовить… накопить… Как же он сумел набрать, накопить столько человеческих экскрементов — свои брал или чужие? Может, он даже нарочно кисть купил, чтоб вымазать этим чью-то дверь и порог, а причиной тому якобы дети, их верещанье, у кого-то лопнули нервы от таких акустических проблем…

— Классные сонги…

Файоло не ответил, промолчал.

— Высший класс!..

Файоло не отвечал, он еще был погружен в размышления об акустических проблемах дома и о малярской деятельности оскорбленного жильца, и вообще он решил отучиться говорить лишнее. Он лежал на толстом черном пледе за будкой, скрывавшей мотор, который то и дело с гуденьем поднимал лифт, левая рука Файоло покоилась на транзисторе, и он слушал танцевальные мелодии из Вены. Лежал Файоло на спине, смотрел в ясное небо, лишь там и сям прикрытое белым облачком. Взгляд его натыкался на мачты, шесты, на плоские, похожие на пиявок, телевизионные антенны, в ноздри его проникала смесь запахов от разогретого асфальта, своего и чужого пота. Запах чужого пота казался ему приятнее. Длинное красное тело на черном пледе, костистые пальцы, ноги, коленки, голубые трусы, выступающие ребра, длинная худая шея, на глазах очки с зеркальными стеклами, в них отражается серая будка машинного отделения, черные провода, кабели, антенны, голубое небо и желтое солнце. Нижняя губа отвисла, обнажив белые зубы в задумчивой улыбке. Он лежал вытянувшись, прямой и длинный.

— Я всегда обожала западные сонги…

Файоло никак не отозвался.

Высоко в небе затих гул трех реактивных самолетов.

— Эти сонги такие особенные, музыка такая, будто ходит по огромным залам, по ангарам или в этом роде…

Файоло не ответил. Я уже вырос, вдруг подумалось ему; удобно раскинувшись под теплым солнышком, он позволил себе слегка порадоваться, что в мозги его теперь не проникает никакая «тухлятина». Он уже и про ту забыл, что была раньше… Порадовавшись немножко, он предался воспоминаниям. Двор небольшой, полон ребятни, улица тоже. Он уже заявил Петё, что больше ни за какие шиши не станет отпасовываться «головкой» — как-то за этим занятием он гаркнул на ребятишек, чтоб не мешали и не орали так ужасно. «Файтанец-засранец!» — припомнился ему мгновенный отклик. Так и гаркнули, прямо на улице. А ведь ты уже не мальчишка… И… Файоло начал сосредоточенно размышлять. Узкие серо-голубые брюки лежали, сложенные, около его головы, с ними рядышком — серые мокасины, все это накрыто трикотиновой рубашкой, а Файоло смотрел в небо, загорал. И думал: в сущности, ведь это ужасно, серая суета! Зачем вообще разговаривать? И не получается, да и ни к чему! Люди разговаривают, их видно и слышно, да разговоры-то у них какие-то ненормальные, ненужные, просто болтовня, елки! — в общем, без всякого смысла. Идиотизм! Ха! Потому и транзисторы завелись, для того и придуманы — их можно слушать, с собой носить, и отвечать им не надо, и спрашивать… При этой мысли Файоло до того восхитился собой, глубиной своих размышлений, что необычайно обрадовался и стал думать о людях — нет, не обо всех, только о некоторых, избранных… Да, они и есть элита, они уже наверняка пришли к тому же выводу, только немножко раньше, чем он. Файоло видел мысленно, как ходят эти люди по улицам с транзистором под мышкой, в кармане или в портфеле, ходят, в скверах сидят, и не надо им ни с кем разговаривать, им довольно слушать — радио им все расскажет, что нужно знать, а когда сконструируют такие маленькие «транзики», в виде зажима для галстука, или значка на лацкан, или булавочки, а то и еще какие, могут даже меньше придумать, — облепишь такую «транзитку» комочком жевательной резинки, сунешь в ухо, и не будет тебе никакого дела до людей. Вон уже и старики за ум взялись, пришло Файоло в голову, он вспомнил, что видел в парке отца семейства с транзистором, в окружении детишек и трех каких-то женщин. А то ведь люди просто языком молотят, болтают, судачат, думают одно, а говорят другое, и все сплошную чепуховину, так на кой ляд их слушать? «Классные сонги!» Конечно! Высший класс! Ясненько! Странно, что Бела их любит, только это идиотизм, будто музыка вроде ходит по большим залам, по ангарам — чушь!.. Елки-палки, мамочки, вот оно, начинается… Серебро бубенчиков звенит так мягко, словно маленькие волны — ах, то слова твои, как волны, набегают, когда ты за стеною о цветах поешь… Елки-палки, опять эта «муть»! Файоло схватил транзистор, крепко сжал худыми пальцами, ища в нем спасение от «тухлятины». Вскоре почувствовал, как музыка через худую руку входит в его тело. Классная штуковина, такой «транз»!

В парадном корпуса 4 «Б» с треском хлопнула дверь.

— Слушай, Файоло!

Файоло отозвался не сразу — подумал со страхом, что помощи транзистора хватит ненадолго и что «плесень» заползает в него, только когда он поддается слабости, когда слушает Белу; и он огрызнулся довольно резко:

— Отстань, помолчи! Мелешь чепуху, просто тиранство какое-то, слушай тебя без конца! Ты что, того? Трёхнутая? Слушай сонги!

Помедлив, Бела Блажейова резко отодвинулась от Файоло. До этой минуты она лежала рядышком с ним на черном пледе — плечо к плечу, нога к ноге, ноги длинные и, как считала Бела, изящные. Ей и сейчас пришло это на ум, а после слов Файоло, не слишком приветливых и сказанных не слишком милым тоном, она представила себя такой, какой увидела однажды в большом зеркале, в фойе кинотеатра: белые туфельки на высоком каблучке, чулки такие, будто ноги загорели где-нибудь на южном солнце, гладкие, стройные ноги, длинные, и вовсе не тонкие, как мог бы подумать какой-нибудь дебил, и без единого волоска — ой, а сколько волосатых ног у женщин, сколько женщин с волосатыми ногами! — и белое платье с густо рассеянными по нему красными трилистниками, от талии вниз растопыренное проволочным «колоколом», как выражается отец. Отец — из деревни, и нижнюю юбку он называет колоколом. «Моя матушка, — вспомнились Беле слова отца, — моя матушка под таким вот колоколом курчат держали, только вылупятся. Что-то вылупится у тебя под этим колоколом!» Отец — деревня, примитив, он и на очках-то видит оглобли, очки называет «гляделками», «окулярами»… Бела все разглядывала мысленно свое отражение в зеркале, предмет своей гордости, слегка оскорбленной, прибитой к вонючему асфальту словами и тоном Файоло: руки длинные, изящные, остроконечные ногти покрыты толстым слоем красного лака, тонкая талия стянута блестящим черным поясом, грудь уже заметна, на плечи наброшен черный свитер, шея длинная, лицо белое, красные губы, удивленные, ланьи, немножко — совсем чуть-чуть! — широковато расставленные глаза, волосы подстрижены «под голландца», красивые, светлые, блестящие, они светятся, отличный тон… «От них прямо сияние исходит» — вспомнились Беле слова маминой приятельницы, пани Тани Гавелковой, а следом пришло и другое воспоминание: собственно, из-за ее волос и познакомились пани Гавелкова с мамой и даже потом подружились. Бела была еще маленькая, пошли они как-то к врачу, и в комнате для ожидающих рядом с ними сидела красивая такая тетенька — тогда просто тетенька, позднее тетя Таня… Беле вспомнилось, как пани Гавелкова разговорилась с мамой, только сначала у нее слезы навернулись, и она их вытерла. «Простите, пожалуйста, — сказала тогда пани Гавелкова, — но ваша девчушка… эти волосики… так это меня расстроило! Прямо сияние от них исходит… Была и у меня дочурка, такие же волосики у нее были, такие же сияющие — под автобус попала, по пятому годку…» С тех пор пани Гавелкова ходит к нам, а мама не видит, вот они и разговаривают — не наговорятся, маме трудно без разговоров, раз уж она слепая, то не хочет еще онеметь и оглохнуть… И отец ей многое рассказывает, ходит с ней гулять и рассказывает обо всем вокруг, приукрашивает, конечно, и телепередачи приукрашивает, прямо здорово у него иногда получается… Вообще-то он лоб, ведь это из-за него мама ослепла, все это из-за него, и в доме много живет таких лбов, может, даже все — лбы, все из деревни, отец тоже, он из Меленян, сидят в нем хворобы, он и сам не знает какие, он заражает ими все вокруг себя, и никто не знает, что это за хворобы, потому что они еще в инкубационном периоде, может, будет так же, как в Африке — достаточно было, чтоб там появился один вол, и тысячи антилоп вымерли; в общем, отец — лоб, старый Мико тоже, а уж его внучка Клара, Кларинька — уж так себя держит, прямо говяшка на лопате, будто живет она где-то на верхушке маяка… У нее на каждый палец по десять ухажеров, может, и Файоло в нее врезался? Не потому ли и ходит он к ее деду, к старому Мико, в котельную, в карты играть? Неужто да?!..

— Файоло, — сказала Бела, голову подняла, подперла левой рукой, ее белые светящиеся волосы свесились. — Файоло!

Из транзистора лились звуки веселого сонга.

— Файоло!

— Ну, что тебе?

— Теперь уже, наверное, в каждой квартире телевизор, то есть в нашем доме?

— Ну.

— Значит, нельзя нам теперь сюда ходить. Забарахлит у кого-нибудь антенна, и тогда…

— Ну и забарахлит.

— Нас и из других домов видно.

— Ну и видно.

Над крышей пронесся грохот трех реактивных самолетов.

— Откуда это нас видно?

— Из других домов, — повторила Бела свое опасение.

Взгляд ее скользнул с белых зубов Файоло наверх, на плоские и остроконечные крыши, к трубам, флюгерам, моторным будкам, антеннам… «Грабли и вилы, сгребают небесный урожай», — выразился как-то отец насчет антенн, и Бела снова подумала о его крестьянском происхождении. «Глухое семя — скудная конопля!»

Бела погладила Файоло по костистой груди.

— На других крышах еще не так много антенн, как на нашей.

— Знаешь что, — сердито отозвался Файоло, — слушай сонги и не трепись! К чему разговоры? Идиотизм это! Нынче уже только старики разговаривают, да и то не все, вон и Мацина засыпает, когда слышит долгие речи, даже старики уже не все разговаривают — у разговоров нет будущего. Слово к слову, а ведь не всякое слово переваришь… Слушай сонги, песни, музыку…

Беле пришла на ум пани Таня Гавелкова.

— …и лекции, и передачи — вот и все!

А Беле все думалось — как ее матери порой ужасно хочется услышать голос отца, ее голос или брата Мило, но отец поздно возвращается с работы, а уходит рано, Мило укатил в Татры — у него практика на природе…

— К чему разговаривать? — спросил еще Файоло. — Жалко тратить слова на людей!

— Слушай, прекрати!

— Ты что, того?

Бела вскочила.

Смеющимся черным глазам Файоло показалось, что нет на свете ничего прекраснее ее длинных стройных рук и ног, тонкой талии, купальника, сползающего с белой груди.

Музыка взвилась пронзительно и разом упала на басы, поверх басов поднялся высокий, режущий, усиленный транзистором голос, звучащий в огромных, ярко освещенных залах далекого желанного мира больших городов, гаваней и аэропортов, в морских далях, на линиях турбовинтовых и реактивных самолетов, над земным шаром…

— Сам ты того!

— Нет, Голландец, это ты — того!

Бела порывисто нагнулась, уперлась рукой в худой, провалившийся живот Файоло, а другой худенькой рукой, длинными пальцами, ярко-красными ногтями, словно хищными щупальцами, схватила транзистор Файоло.

И на фоне солнца, голубого неба и антенн прочертилась перед глазами Файоло широкая синяя полоса.

— Ой, Файоло!

На дне светового колодца корпуса 4 «Б» разбился пластмассовый корпус, разлетелся на куски синий транзистор, со дна улицы поднялся крик играющих ребятишек: «Золоты-ы-ы-е ворота́-а-а-а!..»

Бела упала на колени, упала на худую грудь Файоло и плакала, прижавшись лицом к его лицу, ей казалось — она разбила весь мир и напрасно старается удержать его слезами — это все равно что пытаться удержать свое отражение в зеркале, рассыпающемся на куски. Тихим, лишь временами повышающимся от плача голосом она умоляюще бормотала, сама не зная что:

— Мило в Татрах… там где-то, в Котлине… практика на природе… отец поздно приходит, у нас теперь никто не бывает, только иногда пани Гавелкова — и мы не будем сюда ходить, Файоло, не надо сюда, здесь нас увидят, но ты… ты приходи к нам! Ты ведь уже был у нас… и подарок маме принес… гиацинт подарил… тебе теперь можно к нам… в мою комнатку, мама не видит, ты же знаешь… А сюда не надо, мы уже немножко загорели, мы уже не белые как простокваша, нам уже не стыдно в купальню…

Файоло высвободил из-под Белиного лица свое лицо, облитое ее слезами. Взгляд его скользнул по асфальту, которым была покрыта плоская крыша, и устремился к далекой башне крепости, ощетинившейся строительными лесами — крепость реставрировали. С трудом стащил с себя Белу, сел. Потом встал.

Бела ткнулась лицом в плед и все плакала.

Файоло смотрел на нее с высоты своего роста. Потом прислонился к моторной будке, как бы переломившись в коленях, в поясе, в шее. Долго стоял он так, слушал, как включается и выключается мотор лифта. Свистящий звук его словно тащил за собой гуденье и стук. Сильный гнев и сожаление о транзисторе постепенно опадали, зато нарастал протест. Файоло не знал, что это, только чувствовал: он должен сделать нечто такое, чего он и сам не хочет, какое-то насилие над самим собой, вскрыть какой-то нарыв, что ли. Отбросив ногой угол пледа, он сел прямо на асфальт с острыми, вкрапленными в него песчинками, прислонился спиной к выщербленной стене машинного отделения. Он не знал, что это такое, не умел еще дать название чувству протеста, понял только, что не умеет дать название ничему из того, что в нем кипит. Ужасно! — подумал он. Если б еще мать Белы была зрячая… Он всплеснул худыми руками, нижняя губа у него отвисла. На ней повисла усмешка, она была неотделима от белых торчащих зубов. Уронил голову, словно шея переломилась. Транзистор — тю-тю, подумал он, лежит разбитый в световом колодце, пластмасса легко бьется… Надо сходить к дворнику, пускай отопрет дверь в колодец… Вот чудна́я «транзитка», взглянул он на Белу, плачет, хнычет, будто сонги поет… все из-за нее… Файоло уже представил себе, как от него удирают товарищи, книги оборачиваются к нему задней обложкой, учителя в школе — спиной, витрины, стоит ему подойти к ним, задергиваются холстинами, небо — тучами. Тучи закрыли небо, холстины закрыли витрины — берегись, эй! Футбольным мячом летит на тебя «тухлятина», отбей «головкой»! Эх ты, Голландец…

Длинное худенькое тело Белы вздрагивало от тихого плача.

— Да, я приходил к вам…

Бела плотнее прижалась к грубому пледу.

— Приходил и подарок твоей маме принес, это правда, и все было классно — но больше я к вам ходить не буду, и не мечтай!

Бела отмахнулась длинной рукой.

— Я бы стал приходить — если б твоя мама могла видеть…

Плач Белы усилился, словно транзистор взрыдал.

— Одевайся, бери плед и ступай домой. Трехнутая ты! — сказал Файоло так резко и твердо, как только мог, и очень его поразило, что Бела тотчас вскочила, переодеваться при нем не стала, а убежала за будку и переоделась там. Он оглянуться не успел, как она уже выбежала оттуда в голубых брюках, белой блузке и черном свитере, нагнулась, подхватила плед и снова скрылась за углом. Файоло сел, прислонился к будке — в ней гудело и постукивало, — переломился, как мог, в шее, в коленях, в поясе, не обращая внимания на то, что острые песчинки асфальта впиваются ему в тело. Что сказать ей? — подумал он и где-то глубоко в душе ощутил сожаление оттого, что, в сущности, никогда ничего еще не говорил ей стоящего, только сонгами угощал. Сонгами разговаривал с ней, транзистор заменял ему речь. Вот идиотизм, не хватает в школу транзистор таскать, чтоб отвечал за него, когда учитель спросит… Был бы транзистор цел, мог бы за него и выпускные экзамены сдать… Елки, что за чепуховина!

— Мне в прошлом ноябре шестнадцать стукнуло! — Выбежала из-за будки Бела. — Я уже не… Я не… дурак ты! Да еще и стыдишься! Для чего я сюда ходила? Сонги слушать? Шансоны?!

Убежала.

Файоло, как был, в одних голубых трусиках, растянулся на колючих песчинках, вкрапленных в разогретый солнцем, вонючий асфальт. Вспомнил приятеля Петё — тот ходит вечерами к Дунаю с транзистором, сидит на парапете набережной, слушает далекий мир. Теперь Петё — бывший приятель, он ушел от него и от Белы, подумал Файоло, а вслух произнес:

— Бела его от меня отогнала — пойду поищу его, а как найду, выброшу его транзистор в Дунай — после этого наверняка разговоримся или подеремся, и, может, я тогда расскажу ему, что со мной случилось.

Над крышей пролетело семь голубей.

В антеннах заиграл ветерок.

— «Золоты-ы-ы-е ворота́-а-а-а! — донесся с улицы детский рев, облил Файоло. — Отвори-и-и-и-ла сирота-а-а-а-а!»

Несколько раз с треском хлопнула дверь в парадном корпуса 4 «Б».

Перевод Н. Аросевой.

ПОНТОННЫЙ ДЕНЬ

Это был не такой день, который можно бы назвать будничным или в лучшем случае днем отдыха, выходным, а по-старинному — праздничным, нет, это был «понтонный день». (Так его назвала Бела Блажейова.) За ним последовало еще несколько дней, получивших то же название — понтонных.

Налетела гроза, она была как сильнодействующее медицинское средство — отчистила ненадолго все от пыли и дыма, от дурных настроений и нервозности. Воздух похолодал, по улицам тянуло освежающим ветерком, он заставил мужское племя напялить пиджаки, а женское — кофты, тусклые краски стали яркими, крикливыми, они засверкали вовсю, они горели, можно сказать, самой своей природой: белые платья — белизной, красная кофта — не столько даже краснотой, сколько алостью, и все это венчало глубокое и высокое синее небо, испещренное облачками белее белых платьев, кисеи, ваты, снега, белее белого стекла.

Время каникул.

Из корпуса 4 «Б» выбежала Бела Блажейова (дверь за нею захлопнулась с треском), вздрогнула слегка всем телом, потому что ветерок обдул ее босые ступни, стянутые узкими белыми ремешками босоножек, завихрился вокруг ее длинных загорелых ног, приподнял белую юбку с нижней юбчонкой, скользнул с длинной шеи под легкую блузку, пробежал по тоненьким плечам — а был он холодный. Бела глянула туда, глянула сюда, окинула пренебрежительным взглядом компанию, собравшуюся на улице, — дети, дебилы, как она порой их квалифицировала. Дебилов, мальчишек и девчонок, было много: никуда не попали на каникулы, ни с родителями на Золотые Пески в Болгарию, ни на Балатон в Венгрию, ни в пионерские лагеря, и теперь играют как умеют, главным образом в крик. Только и знают орать, потому что орать в такой чудесный день, в этот летний холодок, радостно. Холодный ветерок вдруг перестал танцевать на правой щеке Белы, и она сразу почувствовала, что солнце-то вовсе не холодное, оно даже жарче обычного. Похоже на то, подумала она, как было недавно, при солнечном затмении, когда остался от солнца только узенький серпик, и серпик тот как-то странно сиял и жарил. Бела обернулась, посмотрела на солнце, запрокинув голову, как курица на ястреба. Это сравнение тоже пришло ей на ум. Это от отца, он из деревни, и все ему кажется таким, как в деревне. Дебильность какая-то. Тут Бела подумала о Файоло, своем приятеле по дому. Поссорилась она с ним; этот дебил назвал ее трехнутой, а сам, балда, отправился в деревню с бригадой добровольцев на жатву, урожай собирать. Отец никогда не говорит «жатва», он говорит «уборка». Ну и пускай остается на этой самой уборке! Бела повернулась, вбежала в дом, дверь с треском захлопнулась.

Файоло, приятель Белы, был с бригадой добровольцев в Меленянах. Он стоял неподалеку от комбайна, рассматривал его. Сильнее, чем когда-либо прежде, чувствовал он себя городским парнем, братиславцем — мы никогда не имеем никакого дела с такими предметами, как поля, клинья, гоны, рядки, участки, угодья, ютра, морганы, — разве что смотрим на них, выбираясь на природу, да дивимся, до чего здорово, оказывается, на этом свете и впрямь все меняется. То тебе поле зеленое, то желтое, светло-желтое или какое-нибудь там еще — а чокнутые психи говорят, это, мол, златые нивы. Гос-споди, елки-палки! Вот тиранство-то, вот чепуховина! Никчемушность какая! Тут Файоло вдруг испугался. Возможно ли? Но он ясно расслышал! С треском хлопнула парадная дверь корпуса 4 «Б»! Слышал совсем явственно! Файоло начал мысленно рассчитывать расстояние от комбайна до парадной двери дома, интенсивность звука, его скорость, запутался во множестве километров, обругал себя дебилом — мысленно, но очень резко — и предался воспоминаниям о том, как уже в начале июля что-то начало раздражать его в корпусе 4 «Б». Нет, уже в июне, а может, даже в мае… Несколько дней он не мог понять, в чем дело, где причина, все думал да думал, не нашел причины раздражения ни в грохоте стройки, ни в криках детей — и вдруг как-то разом ему стало ясно, что дело в двери, в парадной двери с улицы. Бывает: думаешь чересчур много, ха! — а под носом ничего и не видишь, Файоло мысленно усмехнулся, вспомнив, как у этой прочной, дубовой, массивной, отлично сработанной двери испортилось старое устройство «БКС самозапирающий», как явились люди с разными инструментами и стали чинить непослушное патентованное устройство. Одни починили так, что дверь никакими силами невозможно стало закрывать, пришли другие, сняли устройство, опять приладили, тогда дверь перестала открываться, поддавалась только огромным усилиям, насилию, в конце концов пришли третьи, и вот — дверь теперь жутко бухает, кое-кто даже высказывает опасения, как бы совсем не раскололась, хоть и массивная она, дубовая, прочная, или как бы не рухнул дом… Елки-палки, оказывается, много требуется времени, пока сообразишь, что виной всему дверь, бухает, как пушка, весь дом содрогается, скоро она разлетится, сначала, конечно, вылетит стекло, вот идиотизм! А дворник говорит, и так-то починили только благодаря большой протекции… Да ну ее, дверь эту, черт с ней! Ха! Файоло уедет с бригадой, будет жать, собирать урожай, что за чушь — он и представить себе не может, что он будет делать в деревне, а дверь пускай себе бухает сколько хочет! Там, в этих Меленянах, все будет иначе, там будут другие звуки, не это идиотское буханье. И Файоло принялся тогда размышлять о жатве, его мозг — этот самый совершенный (но и самый ранимый) орган — начал выстраивать по порядку мысли: что оно такое, жатва, зачем она? Говорится: что посеешь, то пожнешь, тяжело сердце сеятеля от забот и трудов, зато спокойно спится ему в утро жатвы, золотое зерно, божье благословение, зреет только при свете солнца, и, пока мир стоит, всегда будут сеять и жать, а кто спит в страду, наживет позор да беду, не продавай урожай, пока посев не взошел! Вот чушь-то… чепуховина какая! Кто сеет ветер, пожнет бурю… Файоло стоит неподалеку от комбайна и вспоминает, как приятно ему было лежать в постели, он вытянулся, смотрел в белый потолок и перебирал в мыслях всякие слова насчет жатвы, старые и новые. Жатва не ждет, в бригаду, в бригаду! — это все отец: тогда, мол, он будет на лучшем счету, отец хочет хвастаться чужим оперением, трудами сына, его трудовыми достижениями, его потерянным временем — давай, давай в бригаду, а какая в том надобность, у них машин хватает, елки! Да каких! Есть уже и думающие машины. Грохнула дверь, как пушечный выстрел. Он вскочил с постели, немножко математики в уме — мгновенный подсчет: если каждый жилец только по разу в день выйдет из дому и войдет, дверь грохнет не меньше двухсот раз, мамочки! И ничего не поделаешь! Что тут можно сделать? Ничего! И дворник так говорит. Сколько мастеров перебывало, и протекция была самая высокая — ну и что? Ничего нельзя сделать! А может, так и надо, буханье двери будит людей, гонит их на работу, может, это нарочно так, незаметное такое приспособление, ведь жизнь — дело регулярное, жить надо, а чтоб жить, надо честно и регулярно ходить на работу, и это, может, куда важнее, чем какая-то дверь! Подумаешь, дверь… Пускай хоть на куски разлетится! Файоло забыл о ней, бросил о ней думать, уехал сюда, в Меленяны, с бригадой добровольцев, а она и тут все приходит ему на ум, елки! Это бы еще ничего, но она и тут грохает, отсюда ее слыхать… Еще в Братиславе он думал: в Меленянах есть пруд, в нем можно купаться, наш-то брат на море не попадет, куда там!.. И в Меленянах — корни Белы, Белы Блажейовой, Голландца из нашего дома, ее отец тут родился… Файоло стоит неподалеку от комбайна вместе с двумя другими добровольцами и двумя местными парнями, смотрит, как два механика копаются в его внутренностях, влезли с головой, одни ноги торчат в тяжелых башмаках и выцветших штанинах. Который день — и почти все время так! Чертова дверь, она ведь бухает там, в Братиславе, подумал Файоло и обвел взглядом широкое ячменное поле, валки соломы. Он гнал от себя воспоминания, сопротивлялся им, но, сам не зная как, вызывал их — и, хотя временами они своими радиусами описывали окружности вокруг Белы, он все гнал и гнал их прочь, но Бела в их центре становилась все яснее. Лучше бы ему остаться дома, как Петё, слушать грохот входной двери, а не торчать тут — нечего было слушать отца, отец — лоб чокнутый, все твердил, поезжай да поезжай, тогда и ты будешь на хорошем счету, и я тоже, — а на каком счету эти вот ребята? Файоло посмотрел на ребят у комбайна и на тех, кто влез в него с головой. И показалось ему — видит он все живые Меленяны, людей, отмеченных печатью тяжкого труда. На каком, интересно, счету все они, вкалывающие не хуже Робинзона? Бела, ах, Бела… — вздохнул он и увидел ее мысленным взором: длинная, как ржаная соломинка, и волосы как вон та солома, дождем политая, солнцем опаленная, Бела стоит, расставив ноги, на крыше дома, такая, как весной, когда они загорали: тело гладкое, лицо гладкое, как эдельвейс, вся она мягко поддается, и — все у нее неподатливое, елки-палки! Вспомнилось ее лицо, красивый прямой нос, волосы подстриг жены «под голландца», пугливые ланьи глаза — елки зеленые, откуда она взялась, такая, такая, такая девчонка?! Родом она отсюда, из Меленян, дай людям пожить немножко без грубой работы, и они будут как Бела, такое это будет что-то нежное, ужасно нежное, прямо высший класс — а нужно ли, надо ли быть таким уж нежным? Мужчины здесь — будто два мешка пшеницы поставили один на другой, и женщины здесь такие же, да и кое-кто из девушек. У Белы засело в голове, будто отец ее — вроде пересаженного растения, и мама ее тоже чувствует себя, будто ее пересадили в другую почву, может, весь корпус 4 «Б» пересажен… А это, пожалуй, не так уж хорошо… И пан Тадланек пересаженный, он когда-то перегонял коней с ярмарки на ярмарку, покупал, продавал, кнутом погонял, подхлестывал, теперь подхлестывает котлы в котельной, дай ему волю, в куски разнесет…

— Мамусеньк-а-а-а-а! — тихим, ласкающимся голоском обратилась в корпусе 4 «Б», в Братиславе, Бела Блажейова к своей матери. — Мамусенька-а-а!

— Что тебе?

— Можно купаться пойду? Я уже все купила, что тебе нужно, все, что ты велела.

— Все ли?

— Все, мамочка.

— В самом деле?

— Ну да, мамочка, ей-богу!

— Хорошо, Бела. Иди.

— Ой, мамусенька, спасибо!

— А кто еще идет?

Бела несколько замешкалась с ответом, а как начала перечислять, то уж так заторопилась, что сейчас же сама и испугалась — не почувствует ли мать вранье…

— И Мия идет, и Зуза, Марьена, все, кто остался в городе, мамочка, — затараторила Бела, оробев перед матерью, перед ее незрячими глазами, которые, казалось Беле, видят больше, чем зрячие. — Спасибо, мама, пошла я!

Бела похватала нужные вещички, запихала их в сумку, побежала к двери.

— Пока, мамусенька, пошла я, приветик!

Вскоре мать Белы, Стана Блажейова, услышала буханье парадной двери. Вздрогнула, прошла из кухни через прихожую в комнату окнами на улицу, высунулась из окна, словно была зрячая — пускай люди видят; хоть и слепая она, а за девочкой смотрит.

Бела очень спешила.

За углом ждал Петё, приятель ее и Файоло.

Бела подбежала к нему.

— Здорово!

— Приветик!

— Куда пойдхем?

Семнадцатилетний Петё говорил с придыханием.

— Купаться, куда ж еще?

Петё помолчал с важным видом, сморщил высокий лоб над узким лицом, изобразил глубокое раздумье.

— Так куда?

— На понтхон!

— А это где? Что это?

— Увидхишь.

— Далеко?

— Увидхишь!

— А…

— Нхе бойсь, нхе страшно! Нечего трепетать. Петё нхикогда не трусит, заруби это себе на нхосу!

Петё с Белой отправились на понтон…

А Файоло в Меленянах смотрел на коричневый, местами заржавевший комбайн, на две пары ног, торчащих из его утробы, слышал приглушенные, иногда перебиваемые металлическим звяканьем ругательства и думал: не идиотство ли было с его стороны писать к Беле Блажейовой? Он подсел к товарищам, ему было приятно, когда прохладный ветерок обвевал его длинное тело, поддувая синие с белой полоской трусы, а с чистого неба пригревало ярко-яркое солнце. Светит, как тысячесвечовая лампа! — подумал Файоло. Меленяны, Меленяны, меленянские поля… Это — из здешней песни, из старой, сказал он себе, из старой и такой же тухлой, как все Меленяны; в сущности, новых песен тут уже не складывают, ввозят из города сегодняшние, а они еще сильнее протухли. Зато и здесь — люди, и здесь многое можно узнать, спорил Файоло сам с собой, потому что наваливались на него горькие мысли и сожаление, зачем совершил он эпохальное идиотство, записавшись в бригаду добровольцев… Да еще Беле отсюда написал… Ну, ничего, утешал он себя, все может сгодиться, а того, что увидишь тут, пожалуй, не увидишь в Братиславе. Что у меня там есть, ну-ка? Дом, квартира — а, все это сплошь газовые камеры, луком провоняли, чесноком, картошкой, пылью, гигантский куб тухлятины, иногда слякотной, гигантская душегубка, ну, сходишь в кафе, в кино, в театр, в Пекао, только ничему там не научишься, а здесь? Здесь — ого! Тут мигом поймешь, что такое косовица, обмолот, лущение стерни и много, много чего другого, тут многому научишься. Но что до этого Беле? Только посмеется… Ну, да ведь она трехнутая, трясогузка трехнутая, елки-палки, зато тут многое начинаешь понимать. Тут жаркие светлые дни сменяются холодными, поднимается ветер, поднимает пыль, но пыль — еще ничего, а вот он поднимает, носит, крутит по асфальту косы песка, выгребает его из-под недостроенных домов, коттеджей и надменных вилл, которые уже облепляют помаленьку меленянское шоссе, образуя улицу, этим летом ветры разгоняют зной, ветры такие сильные, что разносят солому по всем полям, даже автомобили отбрасывает к другой стороне дороги — ну, нашему-то брату не так легко получить машину, а кое у кого из меленянцев уже есть машина, шагу без нее не сделают, елки-палки! Так оно и идет, жару заливают дожди, ливни, наводнения, а после ливней выходит яркое солнце, лучи его колют тебя, как шила, как иглы, елки! А хлеба после ливней, под колючим солнцем, так и взъерошатся, усики во все стороны; тронь такой сухой, взъерошенный дождем и солнцем колос — и осыплется зерно, пропадет, а с ним пропадет крошка хлеба, а если много зерен — то и целая буханка, как те, какие он покупает, когда мать попросит его сбегать в булочную. А люди здесь вроде и не торопятся, не то что погода, подумал Файоло. Он смотрел на две пары ног, торчащих из утробы комбайна. Меленяны, Белина деревня, большая она, и поля у нее большие, ровные, лишь слегка приподнятые округло — елки, вот это округлости! Огромные, куда больше, чем у Белы, вот если б у Белы были такие округлости! Поле лежит плашмя, стонет под золотой тяжестью хлебов. Люди тут… Да что ж, они такие же, как всюду, только очень, очень медлительны — Меленяны стоят ведь уже века и очень медленно отвыкают насмехаться над слабыми и бесполезными да кланяться сильным — так смиренно кланяются их золотые поля буйным ветрам, — варвары они еще, елки-палки! Файоло чувствует, знает, что к нему они отнеслись поначалу снисходительно, но это только для виду, а в глубине души уже готовят насмешки. Очень уж ты, брат, долговяз, длинный ты, как колодезный журавель, тонкий, как стебель лука, и руки-ноги такие же долгие, худущие, вон какие нынче студенты пошли! Что в них проку? А рот-то широк, ай-яй-яй! — миска, не рот, а зубов — ого! Нижняя губа отвисла, веревочкой бы подвязал, что ли! Зубы торчат, ровно грабли в траве, и весь изломанный какой-то, того гляди переломишься, гармошкой складываешься, ну и доброволец, туда его в болото! Да как же ты будешь жать, свозить, мешки перетаскивать, зерно, солому кидать? Таким, как ты, все бы машинами делать, да чтоб с дальним приводом, с дистанционным управлением, чтоб только подумать — и дело само сделалось! А само-то ничего не делается! Нет еще таких машин! Да и те, что есть, то и дело из строя выходят. Тут глаз да глаз, чтоб хоть как-нибудь крутилось… Меленяны, Меленяны, меленянские поля… Чудно́ все тут, и люди чудные, елки-палки! Меленянские поля не в Меленянах, как мог бы подумать какой-нибудь дебил, они далеко за деревней, хоть в эту сторону глянь, хоть в ту — полевые дороги не покрыты асфальтом, широкие они, ухабистые, пылища на них — это когда солнце, а в дождь и после дождя ухабы наполняются водой, вода брызжет из-под колес тракторов, грузовиков, из-под копыт лошадей, а тебе и не снилось, что будешь выезжать в поле на машине, на тракторе, на прицепе, а то и в телеге… Стоит ли вообще заводить столько техники: грузовиков, прицепов, тракторов, колесных и гусеничных, со всякими навесными приспособлениями, сноповязалок, комбайнов — и все исключительно ради того, чтобы он, Файоло, время от времени покупал буханку хлеба в «Продуктах», «Булочной-кондитерской» или «Молоке»? Снова ощутил себя Файоло Робинзоном, вспомнил его рассуждения — и сам их дополнил — о том, что, в сущности, хлеб очень дорого дается, нужны огромные усилия, самые разнообразные работы, чтоб ты мог сесть к столу, отрезать ломоть ржаного да намазать маслом. Подсчитывал ли кто-нибудь когда-нибудь все это или все делается так, наобум? Просто так: приедут машины, сожнут, и что они сожнут — то сжато, что уберут — то убрано, вот и вся уборка, теперь ведь все крутится вокруг хлеба, все колесики, и до чего же это здорово, елки-палки! Просто блеск! Робинзон в Меленянах! Да не один — много Робинзонов! Классная штуковина, как выражается Бела — да уж, в Братиславе наш брат об этом и понятия не имеет, и не думает никогда, а все это ведь огромно, такого еще не было… Так думалось Файоло — тут ведь многие вещи не дают покоя. Работы много, много дел. Много работ, и дела большие. Робинзон, правда, первым в мире задумался о том, сколько всего нужно, чтоб получить кусок хлеба — а если б он увидел вот это все! То-то подивился бы! Робинзон в Меленянах! Файоло припомнилось, как он однажды проснулся очень рано. В Меленянах петух на петухе, кукарекали вовсю, будто сама деревня вопила благим матом. Да, так было в то утро, с того и началось, тогда-то и явилась ему идея написать обо всем Беле. Очень рано он тогда проснулся, добровольцев разместили в бывшем имении, в добротно отремонтированной, побеленной бывшей батрацкой казарме. Взгляд Файоло блуждал по стенам, Файоло расправлял нывшие руки-ноги. Солому скирдовать, зерно на элеватор подавать, мешки таскать, складывать — ох! Руки болят, ноги болят, болит спина — видела бы, знала бы это Бела, Бела Блажейова, Голландец, белая девчонка, загоравшая только в Братиславе на Кирпичном поле да около землечерпалки! И тут вдруг ему, лбу чокнутому, взошло на ум, что плохо на свете без Белы, здесь, в Меленянах, он не злится на нее, как там, дома, в этой душегубке, за то, что она разбила его транзистор и обозвала психом и дураком… В этом помещении спит человек двадцать, подумал Файоло, в соседнем столько же, и в третьем тоже — зачем столько добровольцев, когда у них куча машин? Напишу об этом Беле, так он тогда решил, лоб чокнутый!

Утро действительно было совсем юное, так чувствовал Файоло, небо — неподвижный металлический купол, выкрашенный ярко-голубым, — стояло над Меленянами, над меленянскими полями, внизу, над самым горизонтом, оно было желтое, а выше — бесконечно голубое, оно выводило на землю светлый жаркий день, золотистый свет соломы и зерна будет светиться золотом на полях, у амбаров, у веялок, в скирдах… И все это вместе будет как Бела, — так думал, так чувствовал Файоло, балда… И так он и написал. «Дорогой Голландец! — писал он в то утро Беле, умывшись у колонки, освежившись холодной водой, писал вечным пером «Блэк стар», на бумаге для писем, так просто захватил из дому и держал в рюкзаке с бельем. — Помнишь Робинзона? Сколько ему пришлось потратить усилий, чтоб изготовить буханку хлеба? Вскапывать землю, боронить, сеять…» Продолжая писать, он вдруг подумал, что такое письмо смягчит Белу. Он на нее разозлился за то, что она разбила его транзистор, она обиделась на то, что он разозлился, а это опять его разозлило, не из-за чего ей было обижаться, а она до сих пор злится, поругались они — транзистор-то денег стоит, да не просто денег — тузексовых бон, в его отношениях с Белой не было никаких джентльменских условностей — какое дело Беле до того, что здесь, в Меленянах, люди точно как Робинзон, что им — как и ему — приходится прилагать столько усилий, чтоб добыть для себя и для других — в том числе и для Белы — кусок хлеба? Ей-то что до этого? Файоло встал со старой, почерневшей от солнца и времени колоды и пошел на своих нывших ногах, понес свое разбитое тело. Выбрался из лабиринта строений бывшего имения и новых зданий на широкую полевую дорогу, дорога вела вдоль широкого поля люцерны с одной стороны и проволочной ограды — с другой. Куда вела дорога, Файоло не знал, тут, елки, много таких дорог, им будто конца нет. Так вот и началось тогда, с письмом-то — ах, балда ты, балда! Навстречу ему попался старый человек, крестьянин какой-то. Не понимает Файоло таких. Он видел здесь уже не одного такого — попадались ему старые люди и даже древние, коса на плече или вилы, грабли, и шагает себе старик неизвестно куда, неизвестно откуда, словно он и не из Меленян вовсе, словно никакой страды и в помине нет, идет-бредет, и ничего его не касается. Но, с другой стороны, почему это должно касаться всех и каждого?

— Доброе утро, — первым поздоровался старик, и Файоло посмотрел на его старое лицо, окинутое, как инеем, белой щетиной, словно замерзло оно, глянул на его синие, давным-давно выцветшие брюки. Какие там национальные костюмы, красочный фольклор! Только чокнутые еще воображают, будто деревня так и пестрит-переливается фольклором!

— Доброе утро.

— Из добровольцев?

— Да.

Старик усмехнулся и слегка повел рукой в сторону проволочной ограды.

— Сколько тут добровольцев перебывало, и хоть бы вот это догадались убрать!

Странно, только теперь Файоло обратил внимание: за этой оградой, в высоком бурьяне — бурьян показался ему похожим на тополя — валяются ржавые остовы сноповязалок, сеялок, веялок, колесных и гусеничных тракторов, прицепов, грузовиков, соломорезок и каких-то других машин, каких он еще не видел в работе. Ржавое железо, ржавчина проступает из-под зеленой, коричневой, красной краски.

— Машины-то есть, — сказал старик, снова махнул рукой в сторону свалки, — а вот людей вроде уже и нет, даже ремонтники не всегда делают то, что нужно. Так-то…

Файоло вспомнил, как ему послышался здесь грохот двери в парадном корпуса 4 «Б», старика он слушал рассеянно. И никому дела нет, что дверь так бухает, думал он. Дворник говорит, это не его дело, в домовой конторе говорят — на то дворник есть, дворник кивает на контору, а там будто бы сказали так: «Кому дверь мешает, пускай уши заткнет! Мы сделали все, что могли — и вот, сами видите…» Так сказали в конторе… Тут Файоло заметил, что у старика легонько трясутся руки, и по голосу его почувствовал, что старику жалко не кооператива, не жатвы, даже не машин, заросших высоким бурьяном, но чего-то совсем другого. Классный тип, славный человек, елки! Древний, как сами Меленяны, зубов нет… А жалко ему загубленного труда… Файоло припомнился холм под Братиславой, Камзик, он мысленно увидел повалившийся столб, сорванные провода, ржавые фонари — елки, раньше там даже ночью можно было на лыжах кататься, а теперь забросили, весь труд прахом пошел, все заржавело, сгнило, гниет… И уже нельзя там кататься на лыжах ночью… Но — что такое заброшенный Камзик в сравнении с этим кладбищем тяжелого человеческого труда? И послышалось ему, будто старик говорит: «Жалость-то какая — отливают машины, а потом бросают гнить в бурьяне да еще наваливают к ним другие, такие же ржавые, поломанные… Столько добровольцев перебывало тут, а не нашелся среди них ни один ученый человек! Запомните — нет на этом свете ничего долговечного, все снашивается, ломается, но надо это убирать, чтоб люди не видели: что горит — сжигать, а железо переплавлять, перековывать… Пускай никто не видит, никто не расстраивается! Ведь что может сильнее расстроить, чем это! А тут еще вас из города призывают… Много ли такие, как вы, наработают в страду? Ну, прощайте!» Файоло немножко рассердился на старика, долго смотрел ему вслед, смотрел, как он медленно уходит на неверных ногах. Меж тем утра все прибывало, прибывало света, над бывшим имением пролетели птицы, сверкнули золотом в солнечных лучах, в золотых утренних лучах. Все золотое, и Бела тоже… Так уж устроен наш брат, избегает он важных людей, Файоло и здесь не хотел общаться ни с кем из тех, кто что-нибудь да значит в деревне или в кооперативе, но в то утро, возвращаясь к спящим еще товарищам, он вбил себе в голову — он ничего не мог поделать, он должен был так поступить — высказать все, что думает, первому же из ответственных лбов, а первым в то утро оказался агроном, низенький человек в грубых башмаках, весь запыленный, в широких выгоревших рабочих брюках, в рубашке без пуговиц, не заправленной в штаны, с засученными рукавами; у агронома круглое лицо, веселые глаза, под носом и на подбородке черная щетина. Будто два мешка — два небольших мешка — поставили один на другой!

— Что? — переспросил агроном.

— Да я про машины, знаете, там, ржавые…

— Про списанные-то?

— Да.

— Нечего о них думать! Эх, приятель, мы уже делали, что могли — и вот, сами видите! В утиль, так сказать, в металлолом не берут… Поломок много…

— Небрежности много — вот и поломки! — сорвалось у Файоло, и он тотчас пожалел, подумал — этого не надо бы говорить. Агроном, елки, прищурил глаза, такие веселые они у него, но только на вид. — Я просто подумал…

— А вы думайте, как надо! У меня и без вас хватает всяких критиков да деморализаторов! Так что думайте, как кадр! И знаете что — длинный вы, прямо колодезный журавель, а вот врежу вам как следует, мигом с копыт свалитесь!

Позже Файоло вспоминал, как он тогда съежился, будто переломился в коленях, в поясе, в шее, голову опустил, посмотрел поверх замасленной агрономовой кепки — вот так же, во дворе корпуса 4 «Б», бывало, ждал «на головку» жесткий футбольный мяч. Испугался. Испугался, челюсть отвисла, блеснули зубы, за них зацепилась зубастая ухмылка. Ухмылка оцепенела, слишком долго висела на зубах и на нижней губе.

— Списанные машины — вопрос не первой очередности, — уже мягче сказал агроном. — Все силы сейчас — на уборку, так что помалкивайте, приятель, не подрывайте мне трудовую мораль, не то мигом растянетесь там, в куче железного хлама, это я вам обещаю! — добавил агроном вроде бы весело, псих ненормальный, вроде бы в шутку, а ты только пялишься на него, лыбишься, зубы скалишь, потому что в этом странном столкновении проиграл-то все-таки агроном. Агроном это понял, повернулся и пошел прочь. Смылся. Вот это да, елки-палки! Я только посмотрел на него — и он убрался. Он — тот же Блажей, и старик с трясущимися руками — Блажей, да вообще все здесь — тот же Блажей. Во как! Тогда-то Файоло и решил, тогда-то и сказал себе… Теперь Файоло смотрит на комбайн и не видит ничего, только красно-коричневое пятно, воспоминания захлестнули, упорядоченные и беспорядочные, бесконечные, растрепанные, они описывают огненные круги вокруг соломенно-золотой Белы. Тогда он сказал себе, что напишет, и написал, и докончил письмо к Беле Блажейовой, долго писал — рука-то была усталая, — а писал он вот что: «Как только вернусь я из этой золотой стихии, с жатвы, до тех пор буду хлопотать, пока дверь в нашем доме не перестанет грохать. Досадно мне, что она так грохает и будит тебя от сладких снов. И нечего тебе было злиться на меня за то, что ты разбила мой транзистор. Целую тебя — твой Файоло». Может, не надо было так писать, елки! Это уж слишком… Но… но ведь красиво сказано — «золотая стихия». Бела тоже такая золотая стихия, точно, елки-палки! И Файоло вспоминал у комбайна, как он заклеил конверт, как отнес письмо к меленянской «Едноте»[16], потому что там висел голубой ящик (тогда еще ящики для писем были голубые), и как в тот же вечер заглянул в пивную, застал там своих товарищей, подсел к ним и, впервые в жизни, как мужчина, заказал большую кружку пива. Пиво было теплое, зато желто-белое — как Бела! Вот дела-то, елки! Даже пиво — как Бела… Файоло стоит неподалеку от комбайна и вспоминает, как он глубоко «заглянул» в кружку, выпил одним духом, стукнул кружкой по столу и заказал еще. Так-то, елки! Письмо написал, отнес, в ящик бросил — чего он только в нем не понаписал! И может, это идиотство, самое большое идиотство на свете, потому что не написать (куда там написать?!) и не сказать (куда там сказать?!), но намекнуть, только намекнуть, что он любит Белу, — ну и аминь, конец, насмешка, и ты готов, сварился… Сварился, как лапша! — мысленно повторял Файоло, уставившись на красно-коричневый комбайн, на четыре ноги, торчащие между рычагами и колесами.

Из утробы комбайна доносились голоса.

В ячменях шелестел ветерок, шуршал соломой.

— В бога душу…

— А, черт!..

Елки-палки, подумал Файоло, и мысль его унеслась к Беле, в Братиславу, к корпусу 4 «Б» и выше, на плоскую крышу, где они с Белой загорали, чтоб не быть белыми как простокваша.

День в Меленянах был чудесный, накрытый ясным, чистым небом холодной голубизны, медленно скользили по нему давно где-то излившие дождь облака, такие безводные облака, словно сделаны они из хорошо протертого белого стекла. Меленянские поля ярко желтели там, где они были желтые, ярко зеленели там, где были зеленые, синели далекие горы, поднимающиеся на горизонте невысокими холмами, алели далекие крыши, с иголочки новенькие, а вокруг неготовой скирды соломы пестрели яркими тряпками, загорелыми ляжками девчонки-добровольцы…

Таким же пестрым был мир и на Дунае, и на его берегах, одна волна — оловянная, другая лиловая, валило лиловое олово, до краев наполняло свеже-зеленые берега, на берегах, в лесу посвистывал холодный ветер, волновал оловянно-лиловую воду, покачивал серый понтон из железа и досок — стоящее на якоре плавучее средство не на плаву, — покачивал мостки с берега к дощатой палубе; и с палубой, с понтоном качалось все — запертая железная рубка, две длинные трубы, наподобие ворот, прикрепленные к палубе, две другие в форме перевернутого V торчащие из воды; качались тросы, четыре других изогнутых трубы и рыбацкие сети на них, качалась на лиловом олове рыбацкая рубка, пустующая в этот прекрасный день, качался рыбацкий понтон, превращая обычный день в день понтонный — сети, тросы, железные трубы, доски, железо — все согретое ярчайшим солнцем, все горячее и с одной стороны защищенное рубкой от холодного ветра. Дунайские берега пустынны, нигде ни души, никто не купается. Дунай опустел, безлюдны его каменистые и песчаные берега, резкий ветер впустую раскачивает сети на соседних понтонах.

Прошел час, по Дунаю проплыл буксир, тащил пять барж, и понтон закачался на более крупных волнах, он качался выше-ниже и — долго. На буксире пестрели флажки, баржи чернели, буксир дал гудок, голос его глухо замирал на воде, меж берегов, на понтоне, потом буксир прогудел еще раз…

— Вот упрямая, сволочь!..

— Да, черт…

— Черт, елки-палки, — вставил и Файоло.

Ребята в Меленянах смолкли, надоело им ругать комбайн, вышедший из строя, и Файоло, уставившись на четыре ноги, торчащие из его утробы, снова впал в воспоминания о доме. Корпус 4 «Б»… Гигантская душегубка. Пропахла подгоревшим луком. И кажется, лук жарится где-то в стенах, стены пропитаны конденсированным человечьим духом, впитали его — нет, нехорошо, что он написал Беле отсюда, из золотой стихии… Вряд ли сумеет Бела оценить это в той вони… Не надо было писать ей, какая дурость, елки-палки! Вот дурость-то! Файоло изо всех сил старался бежать в мыслях подальше от Белы, ведь он еще не знал, что такие старания никогда не увенчиваются успехом, а как раз напротив; мелькали в мыслях его соседи по дому, пани Таня Гавелкова с мужем — идут под ручку, и наверняка их тесно прижатые руки потеют, жмутся они друг к другу, как дурные волы, по выражению пана Блажея, Белиного отца. Он всю Братиславу готов сравнивать со своей родной деревней, вот с этими Меленянами, и воображает, что это ужасно умно. Пан Блажей прошел в мыслях Файоло рядом с хрупкой Габиной. У Габины невероятно тонкая талия, она слегка покачивается на своей талии. Габина и пан Блажей под руки не держались, делали вид, будто так, случайно где-то встретились, вот и возвращаются вместе домой. И шли они не сразу за пани Гавелковой с мужем — между той и этой парочкой много других людей прошло перед мысленным взором Файоло. И тоже не держась под ручку, хотя и могли бы… Из-за этой Габины пани Блажейова, Белина мама, приняла тридцать таблеток снотворного, отравиться хотела, но услышала со двора крик маленькой Белы — «Мама-а-а!» — и только поэтому, елки! — только ради Белы скорей добежала к соседям, к пани Гавелковой, и та вытащила ее с того света. Много людей прошло перед мысленным взором Файоло: Ирен, знакомая, приятельница бывшего бухгалтера Мацины, она прошла рядом с Мациной, держались они только за кончики пальцев; прошли супруги Павловские, молодожены, те — под руку; шагали прямо, выпрямившись, образец, да и только. Елки-палки! — подумал Файоло. Ходят, как две линейки, а кто кого обманывает, он ее или она его, а может, оба сразу? И обманывают ли вообще? Вот была бы умора, если б нет — тогда, значит, соседи попали пальцем в небо! Ирен — дама с претензиями, она заводит только такие знакомства, которые ей что-нибудь дают, с паном Мациной например — о, это кадр! А между прочим, какая ей с него прибыль?.. Супруги Гавелки жмутся друг к дружке, как дурные волы, так выразился Белин отец, а сам — с Габиной. Габина — как стеклянная фигурка, вытянутая из стеклянной нити, пани Зимова, пани Габина Зимова — елки-палки, значит, они обманывают слепую Белину маму, беднягу… Люди, кажется, только для того и созданы, чтоб обманывать! Запланировано это у них или как? Может, это запланировал уже и молодой Бадак, дипломированный философ, и его молодая жена? Или это выходит случайно?.. Тут Файоло целиком погрузился в созерцание Белы, явившейся ему в отрывочных, связных и бессвязных воспоминаниях. Какой тогда был день, когда она разбила его транзистор и обругала дураком психованным — какой был тогда теплый день, майский, а потом вечером — масса народу вышла гулять на бульвар перед Национальным театром, люди сидели на ограде фонтана, толпились перед рестораном «Карлтон», и на дунайской набережной встречались два потока, один в одну сторону, другой — в противоположную, многие стояли у парапета, смотрели на воду, а вода текла влево, все время влево. И были это люди из таких же домов, как корпус 4 «Б»… На воде шевелились отражения огней, и месяц двигался на воде, все отпрыгивал слева направо. Вспомнил Файоло, как ходил он, точно лунатик, плохо ему было, тяжело как-то из-за Белы, он прогуливался, подобно многим другим, руки за спиной, левая рука сжимала запястье правой, так он прошелся от Музея до Пекао, тоже мне «культура и отдых», когда танцуешь, с тебя так и льет, ха! Вернулся к Музею, к зданию правительства, искал Петё, а Петё нигде нет. А ведь каждый вечер ходит сюда с транзистором… Файоло вспомнил о своем. Он тогда нашел его осколки в световом колодце. С трудом заставил дворника открыть, тот никак не хотел. «Нельзя туда!» — «Почему, елки-палки?» — «Почему? Потому!» — «Елки-палки!» — «Ключа не найду!» — «Даже за десятку, елки?» Тогда дворник нашел ключ, он у него в кармане был, отпер тяжелую железную дверь, а сам все ворчал… Ох, что за жалостное зрелище! Стоило платить десятку, чтобы взглянуть на осколки и на всю ту грязь, что ветром навеяло и жильцы накидали — листья, пыль, осколки стекла, фарфора, обрывки проводов, гниющие клочки бумаги, дамские штанишки, бюстгальтеры, носовые платочки… «А сколько возьмете, чтоб все это вычистить?» — спросил Файоло. «У вас таких денег нету… И какое ваше дело? Берите свое, да и пошли!» Но Файоло не взял — не мог. Оставил там осколки транзистора. И с чего эта трясогузка Бела тогда взбесилась, с чего выхватила у него транзистор и швырнула в колодец? Ждала ли от него чего-то большего, чем сонги? Этот вопрос мучил Файоло, когда он гулял по набережной; он снова прошел до Парка культуры, стал у парапета, смотрел на воду, на парочки, уютно примостившиеся на камнях. С другого берега через равные промежутки времени вспыхивал зеленый свет, пронзал воду очень длинным зеленым мечом, достигал парочек на этом берегу — а Файоло казалось, меч искривляется, гнется, прыгает, как живой, вверх по течению. Игра зеленого меча на какое-то время заняла Файоло, следя за нею, он даже забыл о Беле, о транзисторе и о Петё, просто смотрел, не думая ни о чем, поддавался тупой, глубоко где-то засевшей боли, отдавался ей. Иначе нельзя, тут ничего нельзя поделать, наш брат порой и не может иначе, иногда ему даже хорошо как-то от этой боли. Файоло встретил и проводил глазами, насколько хватал взгляд, два буксира с баржами, две моторки и двух едва уже различимых в сумерках, запоздалых байдарочников. О тех, кто проходил у него за спиной, Файоло не думал. Елки, чего только не умеет Дунай — умеет взять, унести боль по Беле… Файоло не обращал внимания на людей за спиной, в шорохе шагов не слышались знакомые шаги, в шорохе шагов, в слитном гуле толпы — ничего знакомого, гул обливал душным, отупляющим жаром. Столько людей, подумал он, — а никого. Но ведь это ужасно! Хоть бы два, хоть один-единственный, хоть кто-нибудь… Вот бы — Петё, или — Бела… Плохо ему тогда было, елки-палки! Думал — пойдет к Дунаю, с болью своей, а боль из него вышла, вода унесла ее, зато мир в нем словно расселся на две половины, посреди — бездонная пропасть, Файоло глядел в нее, и не было в ней ничего, только серая тьма. Вот и теперь так, только уже совсем по-другому… Файоло смотрит на скирду, на пестрых девчат, слушает гуденье молотилки и далекого трактора, который бьется там где-то, перепахивая стерню на твердых почвах, и еще Файоло видит и слышит Дунай — Дунай тек медленно, мирно, плескался еле слышно о камни под плотиной. А то, что проносилось над водой, было — не ветер, не дуновение, просто двигался холод, но не холодный, приятный — теплее, чем бывает холод на реке. Вечер был теплый, холод теплел в нем, и поэтому так приятно гладил щеки, руки, ноги — бог ты мой, как долго искал Файоло Петё в тот вечер, а Петё нигде нету, и с тех пор он ни разу с ним толком не встречался, а встретить его Файоло хотел, собственно, затем, чтоб подшутить над ним. «Есть у тебя транзишка?» — спросит он Петё. «Что за чушь — транзишка? Транзисторак, во как! Есть! — ответит ему Петё. — Как это так — нхет? У нхашего брата все есть!» — «Дай-ка!» Петё протянет ему транзистор, а он возьмет и швырнет его в Дунай. «Фиг у тебя есть!» — скажет он. Тут Файоло улыбнулся. А что было бы, если б транзистор Петё полетел в воду? Транзистор прогнал Белу, Бела злится, хотя и совершенно напрасно, а он написал ей, и это идиотизм, го-с-с-споди, такой идиотизм! — нечего было писать ей такое длинное письмо, и — о, идиот! — чего он только не понаписал, теперь аминь, всему конец, сварился, как лапша! Как лапша!

— А, язви тя…

— Простите? — спросил кто-то из добровольцев у комбайна. — Вы что-то сказали?

Файоло перестал пялиться в пространство.

— Сказал! — ответил один из механиков, нырнувших в чрево комбайна. — Починить починим, да не скоро… Шли бы вы пока к молотилке, там мало людей — и девчонки там, девчата, хорошенькие, ей-богу… Да вы и сами знаете!

Файоло встал вместе с остальными и, неторопливо шагая среди них — кто в трусах, кто в тренировочных брюках, рубашки в руках, — мысленно спрашивал себя, не оскорбит ли он в самом себе Белу, если соблазнится загорелыми ляжками девушек-добровольцев. Может, он будет смотреть на них, и даже — елки! — не только смотреть, а это значит оскорбить Белу в самом себе, хотя бы она и была далеко, в Братиславе. Пан доктор Мацина утверждает, что измена на расстоянии выше ста километров — уже не измена, но Мацина — лоб… Ничего не смыслит в таких тонкостях… Это будет оскорбление Белы, а она — ценность, ведь это же надо быть такой ценностью, только позвала — «Мама-а-а!» — и спасла мать, иначе та отравилась бы окончательно, факт, вот что такое Бела… Файоло молча шел к скирде, борясь с самим собой — начинать ли ему с какой-нибудь из девчат — еще высмеет! — или не начинать, тогда высмеют другие, может, те же девчонки… Если бы можно было сделать так, чтоб не оскорблять Белу!.. Бела далеко, в Братиславе, не знает ничего и абсолютно ничего не узнает, но он не должен так с ней поступать, ни за что, ведь она — ценность, и мама ее — ценность, хоть и слепая, а все к ней ходят, рассказывают ей, чтобы она не чувствовала себя слепой, чтоб и она видела то, что видят другие, пани Гавелкова к ней ходит, людям нужны человеческие слова, они должны разговаривать человеческими словами — что, если б пан Блажей, Белин отец, купил транзистор и включал бы для жены, как он, Файоло — дурак чокнутый, ненормальный, дебил! — включал для Белы, сонги ей проигрывал, сам ничего не говорил, ничего хорошего ей не сказал… Вон даже Белин отец — ха! — рассказывал Белиной маме обо всем, что передают по телевизору, так сказала Бела, да еще присочинял, приукрашивал программы, потом это всем надоело, особенно ему самому, и он снова спутался с Габиной, это всем известно, а может, он и не прекращал никогда, это тоже всем известно, кроме, может быть, пани Блажейовой, а ведь она — ценность, и Бела — ценность, и пани Гавелкова дюже — нашего брата надо сперва хорошенько стукнуть по башке, должно что-нибудь случиться с ним или с кем из его близких, чтоб и он стал ценностью, елки-палки! Без этого никак нельзя, а как было тогда, елки, во время солнечного затмения, вылезли они на крышу, и брат Белы, Мило Блажей, рассказывал матери про затмение, ну и здорово врал, чтоб только мир казался ей прекраснее, чем он есть на самом деле — нет, нет, Бела — большая ценность, там, на крыше, во время затмения, она здорово переживала, ценный она человек, только так писать ей все-таки не следовало. Но Бела портится, скоро будет, как тот металлолом в бурьяне — в комнату свою звала его, мол, мама слепая, не видит, и их не увидит, а они тихо-тихо… Елки-палки! Ах, только не это, дорогой мой Голландец, так наш брат не поступает — я бы согласился прийти, если б мама была зрячая… Бела портится, может, он и не оскорбит ее в себе, если начнет с какой-нибудь девчонкой, и ведь Бела далеко…

Но и Файоло был далеко, и далека Братислава, далеко был Дунай, он покачивался, покачивал на себе понтон, волновалось лиловое олово, дул ветерок, покачивая над водой рыбацкие сети.

На палубе, под стеной железной рубки, стоял маленький красный транзистор, звучали сонги, веселая музыка, веселое пение, транзистор усиливал все звуки, возносил их в наддунайский мир, куда-то к самому ясно-преясному понтонному небу.

«…mein Liebling!..»[17] — неслось из транзистора. Бела вытянула длинные, красиво загоревшие ноги, рассматривала пальцы на них и думала, что они не больше изуродованы, чем у Петё. У него тоже обломаны ногти, и мозоли только на мизинце и безымянном… Проскочила минута.

«…je murmure, je t’aime…»[18] — лилось из транзистора.

Минуты проскакивали.

«…du bist nicht mehr allein…»[19]

В транзисторе зазвонили колокола, Петё вспомнился фильм про Альпы, он долго вспоминал и никак не мог вспомнить название.

«…ich denke an dich…»[20]

Бела разглядывала свои загорелые ноги, тоненькие волоски на них кое-где вспыхивали на солнце металлическим блеском. Петё точно такой же, как Файоло, подумала она, глупый он, ничего не умеет рассказать, и — ах, вот было бы классно, швырнуть его транзистор в воду! Хорошо смотрелась Бела на палубе понтона, как сидела она, прислонившись к стене железной рубки, в своем бикини из красного кретона, усеянного белыми пятнышками.

«…und sein Herz war schwer…»[21]

Колокола умолкли, умолк сонг, зазвучал новый, non-stop music лилась непрерывно, пестрая лента, далеки ее конец и начало…

Высокий рост Белы словно сократился в новом, солнечном варианте, загорелые ноги казались уже не такими длинными, как тогда, когда они были белыми, и руки, и шея, с коричневым загаром отлично смотрелись волосы, они уловили частицу золотого солнечного сияния, ногти ее блестели, словно покрытые металлическим лаком, они отливали шлифованной сталью, и лицо, коричневое, поблескивало ометаллившимся пушком.

Транзистор звучал металлически.

«…wir sind vor Jahren in die Welt gefahren…»[22]

А дальше, со смехом и выкриками, рифмовались Гавана с Сюзанной и «…mit Kaffee und Bananen, mit Zucker und Melonen»[23].

Все ее приятели, Файоло, Петё и многие другие, — все они глупые, дебилы, не умеют разговаривать, подумала Бела, а ведь слово ведет за собой слово… Она забыла, что и сама-то ничего не говорит и сама-то такая же дурочка, разве потому лишь немножко умней их, что хочет услышать человеческую речь, — что за жизнь без человеческой речи? Разве только «…denn weiß nicht, was Liebe ist…»[24], — не знает? Бела слушала грубую музыку, пронизанную высокими тонами. Только ли это? Опустила глаза на свой бикини. Долго рассматривала. Вот снять его — она глянула на синие плавки Петё, — если он снимет, а может, ей первой снять, чтоб и он снял, догадался? И быть с ним так, безо всякого? Только это? И при этом — сонги? Будет так, словно играют посторонние люди и смотрят на них…

Прошла, проскочила минута.

Дунай покачивал оловянно-лиловую гладь.

«…but the day is wonderful…»[25]

«Oh yes, it is[26], — подумал Петё, приятель Файоло. — Oh yes, it is! It is wonderful…»

«…the day is wonderful…»

О да, день прекрасен, о да, он — только сегодня, подумал Петё о Беле. Глупая девчонка, хочет… а чего она, собственно, хочет? Сама еще не знает, к чему она, как сказал про нее однажды Файоло. Файоло — балда, но наверняка он имел в виду, что Бела не знает, к чему у нее то самое, там, то…

Нон-стоп музыка кончилась, начался утренний концерт классической музыки, и Дебюсси грузом налег на мысли парочки. Было в нем слишком много флейты.

Петё поискал в транзисторе сонги, не нашел, выключил. Молчал.

Бела решила отличиться, сказала:

— Балда Файоло! Махнул на уборку.

— Да ну? В битву за урожай?

— В Меленянах он. Я тоже туда ездила, когда маленькая была. Мой отец оттуда, родился там.

— Осел!

Бела опешила.

— Нхе твой отец, — тотчас поправился Петё. — Файоло осел, для тхочности! Битва за урожай! Бригада! Ба! Зачем? — Помолчав, он прибавил: — Говорят, его заставил отец. Трусит, рыльце-то в пуху. Бывший, пхонимаешь, интеллигент — а сейчас у него мало нужных знакхомств. Вот и выдумывает. Кхомбинирует… Скхомбинировал бригаду для Файоло. А что можно скхомбинировать в корпусе 4 «Б»? Кхомбинируют вне дома — даже тут, на пхонтоне!

Бела подумала об отце Файоло, Яне Файтаке, и об отце Петё, Петре Марчеке. Шофер, а сделал карьеру, и, конечно, «скомбинировал» ее вне дома — он уже заместитель директора, зам, подумала Бела. Он прав, всякий прав, кто карьеру делает. А отец Файоло — никто, его никто не знает, даже, пожалуй, и сам Файоло, подумала она еще и, так как Файоло был далеко, констатировала:

— Файоло балда!

— Да еще кхакой!

— Дебил!

— А то!

— Ага!

— В этом я не сомневаюсь — утопхает в глубинах глупости!

— До чего здорово ты сказал! А он мне письмо прислал, псих трехнутый, — предала Бела Файоло и моментально отогнала угрызения совести.

— Что?

— Что — что?

— Что напхисал?

— Да письмо — из глубин глупости.

— Покажи!

— Нет.

— Бела!..

Она услышала в этом окрике приказ и угрозу, что Петё сочтет ее трехнутой, и вытащила письмо из сумки.

— Я тебе его прочитаю.

— Н-но!

Петё включил транзистор, поискал, но сонгов не было. Какие-то обрывки музыки только… Бела поколебалась и решилась.

— «Дорогой Голландец!» Оно очень длинное, — сообщила она от себя, — и слушай, Петё, что дальше! «Помнишь Робинзона? Сколько ему пришлось потратить усилий, чтоб изготовить буханку хлеба? Вскапывать землю, боронить, сеять, он должен был жутко много потрудиться, прежде чем отрезать себе ломоть хлеба…»

— А что ему было еще отрезать-то? — перебил чтение Петё. — Венгерской салями? Вот балда! Ну, читай дальше.

— «Здесь я вспомнил о нем, — читала Бела. — Помню, мы когда-то говорили, что он дуралей. А он не дуралей. Я себя чувствую Робинзоном, потому что никогда не мог себе представить, сколько работы тут в Меленянах, только теперь понял. И так сразу. Людям тут приходится работать и машинами, но еще и вручную, чтоб спасти урожай. Это серьезное дело. Здесь, в Меленянах, все — Робинзоны, а еще тут много Блажеев, наверное, твои родственники. По дороге в поле я не раз проходил мимо кладбища, там полно надгробий, а на них — сплошь «Блажей». Верно, твоя родня. Может, ты и не знаешь об этом, ведь даже твой отец не ездит больше в Меленяны, а здесь на кладбище лежат рядышком трое молодых Блажеев, двоюродные братья. Случилось это тоже в пору жатвы, все трое поехали на тракторе к девчонкам в Стахов, да не доехали. Утром, после гулянки, нашли их, не доходя до Стахова, лежат мертвые, трактором придавило. Говорят, пьяные были, и народ тут болтает, видно, уж и господа бога нету, некому теперь пьяниц оберегать. Много интересных и даже серьезных событий случалось тут под влиянием неумеренного потребления спиртных напитков…»

— Вот лоб!

— Ты слушай, Пети́на!

— Ну, давай! Классная штуковина…

Вниз по Дунаю спешил югославский буксир, с баржами, буксир загудел, и Дунай раскачался, раскачался и понтон, раскачал Петё с Белой. Яркое солнце — тысячесвечовая лампа — уже обжигало их загорелые тела, они чувствовали это, когда стихал свежий ветерок, шелестевший в деревьях над водой. По реке простучала моторка, уплыла. По острым камням у самой воды прошли два мальчика с длинными удилищами, на удилищах лески с крючками. Пригнало волны, подкрались они, забытые будто, подняли понтон, опустили, и Беле показалось — это смеется Дунай, смеется над Файоло, корчится от смеха, прямо за живот хватается — хохочет над глупым дебилом…

— Слушай дальше, Петина. — И Бела продолжала чтение. — «Нас тут много. Живем мы в бывших людских, как тут называют. Я и не знаю, что это такое. Говорят, здесь раньше жили батраки. Странная, скажу тебе, архитектура: одна бывшая кухня, четыре бывшие жилые комнаты, в каждой будто бы жила целая семья, в общей кухне все четыре жены или матери стряпали для своих, потом опять одна кухня с четырьмя комнатами, и опять, и опять. Все это мне очень странно, хорошо, что все это уже бывшее. Отношения тут были, верно, куда живее, чем в нашем 4 «Б». Нас тут много, а я просыпаюсь первым из всех и думаю про тебя, дорогой мой Голландец. И всегда, как проснусь, думаю, что многое хотел бы тебе сказать, да не умею, не получается, вижу, даже и написать-то не умею. Не выходит как-то у меня, стилистические мои способности ни к черту, ниже всякой критики, unter Hund, как говорит мой отец».

— Ха-хха! — засмеялся Петё и снова стал искать сонги. Не нашел. И был этому рад.

— Слушай, Петина. А вот это что?

— Что?

Бела прочитала дальше:

«Ты, Голландец, как эдельвейс. Раз как-то нашел я эдельвейс в Беланских Татрах… Он был такой же нежный, как ты. И посылаю тебе небольшую порцию мозговой «тухлятины»: опадают волны, солнце озарило гладь — то из глаз твоих исходит тишина, когда ты улыбаешься мне…» Постой, Петё, это еще не все! «Черный нож вонзился в солнце — то упала завеса печали, когда лицо твое закрыло сожаление. По солнечной стене слетела серая тень — это голубь сел на окно и заглянул ко мне, не началась ли в комнате моей весна… И серебро бубенчиков звенит так мягко, словно маленькие волны — то слова твои как волны набегают, когда ты за стеною о цветах поешь…»

— Ха-х-ха! — засмеялся Петё. — Вот псих-то! У него в башке и впрямь «тухлятина», надо же, такая смелость!

— Какая смелость?

— А сознаться в этом! Ха-х-ха!

— Ты слушай, Петё, — сказала Бела. — «Ветер веет на просторе, волнует поле золотое — то мысль летит и день и ночь, не зная, что летит она к тебе. Сверкают зеркала, разбросанные по земле, овальные и гладкие, — то над полями прошли дожди, залили ямки, ручейки заполнили водой…» Н-ну, — прокомментировала Бела, — это уж «тухлятина» пожиже, а вот, Петё: «Ветер ли шепчет в золоте? То ты мне шепчешь, и я безмолвно слушаю. Садится солнце за веселый лес — лес и тогда был весел, когда сидела девушка на берегу реки…»

— Ха-х-ха — х-х-х-ха! — взревел Петё и долго смеялся. До того, что слезы навернулись.

Смеялась и Бела.

— Вот тухлый псих! Читай, читай, пожалуйста! — Да дальше уже нет такой «тухлятины».

— Плевать, ты читай!

— «Еще хочу тебе написать, — читала Бела (у нее на глазах тоже были слезы), — что много бывает ошибок в жизни. Мне не надо было записываться в бригаду, твоему отцу не следовало родиться здесь, и не здесь должны быть твои корни, и незачем тут каждому второму носить фамилию Блажей, но об одном из них я узнал интересные вещи. Было это весной нынешнего года, так я слыхал, и тот Блажей, звать его Ондриш, держал много кур, вернее, его жена держала, а весной нечем стало их кормить. Кормили чем могли, а когда уж совсем ничего не осталось, почувствовал он себя как тот бедный кузнец в сказке. Не знал, куда двинуться, что делать. Тут он вспомнил, что на Новинах, так называют здесь одно поле, стоят сеялки с ящиками, полными зерна, и вот он взял тележку, мешки и ночью посрывал замки на сеялках, висячие — видно, и до него зерно воровали, — и набил свои мешки ячменем. А ячмень-то оказался травленый, а Блажейовы курицы, видно, не приспособились к современным химикалиям и порешили все подохнуть. От ячменя или от чего другого, но они так решили, и пошли тут насмешки, разговоры, ссоры, подозрения, милиция прикатила, и тогда много еще всплыло наружу, запутали этого Ондриша Блажея в какую-то крупную аферу, обвинили в подкупе, конечно, и теперь этот Блажей на казенных харчах размышляет о недолговечности доброй курятины. Тут много чего случается, вот вернусь, поведу тебя куда-нибудь и там все расскажу, на свой понтон тебя заведу. Он не мой, но я так его называю, потому что я его выбрал».

Из транзистора полились звуки разудалого сонга: «…bye, bye, bye, bye, my rosy Ann… sweet rosy Ann…»[27] — и много раз «бай, бай, бай».

— Ха-х-ха!

— Петё!

— Это я сюда привел Файоло, мой это понтхон!

— А не наоборот ли?

— Ну, знаешь!..

— Ты слушай дальше, — сказала Бела с некоторым раздражением. — «Ты даже не представляешь, что это такое. Я недавно открыл. Это такая рыбачья лодка, но она не плавает по Дунаю, она на приколе, привязана к берегу стальными тросами. Я уже побывал там с Петё, и ему там очень поправилось. Вот пойдем туда, и…»

— Чепуха… — задумчиво проговорил Петё, пошевелив густыми черными бровями, его смуглое лицо изобразило презрение и бросило Беле мысль: а ты не будь дурой, корова!

Бела эту мысль поняла.

— Файоло-то… Нхе знал я!

— Чего ты не знал?

— Что он тебя обманывает.

— Значит, я могу ему так и написать?

— Про что?

— Что это твой понтон?

— Пхочему бы нхет?

— И что это ты его сюда привел?

— Кхонечно! — сказал Петё, перевернулся на спину, раскинулся на горячей палубе. — А нха кой тебе ему, собственно, писать-то? — Он наставил на Белу свои зеркальные очки. — Балдизм какой — письма пхисать, словно вы врезались… Ха-ххха! — Он принужденно засмеялся, вложив в этот смех всю свою насмешку. — Ты еще очень молодая, Бела!

— Молодая?

— Тебе и семнадцати-то нхет — нхе видела ты жизни. Файоло все врет — просто он в тебя врезался, а он только и знает, что обманывать, самого себя и того, кто ему нужен. Тхы ему нужна. Он, балда, об этом даже нхе знает, но обманывает, и это хуже всего, что он даже нхе эпает. Тухлые его дела, Бела, псих он ненормальный, а ты иди-ка сюда, ко мне! — Он запустил пальцы ей под бикини, притянул к себе. — А это выбрось! — Он щелкнул по письму. — «Тухлятина» это, протухла башка у Файоло… К чертям!

— Бикини?

— И его!

— Или письмо?

— И письмо!

Бела даже не скомкала письмо, так отбросила на оловянно-лиловую воду, и вода приняла бумажку, закружила, а Бела нежно прильнула к Петё, покачиваясь вместе с качающимся понтоном, а вода развернула письмо, понесла вместе с расплывающимися словами Файоло, написанными вечным пером «Блэк стар»: «…пойдем туда, и буду тебе рассказывать, как живут люди здесь, в Меленянах. Тебе, наверное, все будет интересно, ведь ты родом отсюда, корни твои в этой большой деревне, в которой живет уйма Блажеев. Думал я недавно про транзистор, который ты разбила, и решил, что поступила ты правильно. И я понял, зачем наш брат таскает с собой транзистор, когда идет куда-нибудь с девчонкой. Ему разговаривать не хочется, потому что, если разговаривать, то — слово за слово, и очень легко может он тогда признаться, что любит ее. У меня уже нет транзистора и не так-то скоро будет, поэтому мне очень хочется сказать тебе про то, про что я тут пишу, но не потому, что ты разбила транзистор. По другой причине…» Письмо попало в стрежень, вода быстрее завертела его, бумага заворачивалась, расплывались буквы, теряя смысл. «Никогда еще я не уважал тебя так, как теперь. Только сонги для тебя отыскивал, вместо слов был у меня транзистор, а так не годится. Здесь, в Меленянах, у меня такое чувство, будто я потерял тебя, а я не хочу тебя терять, ты — ценность, ценный ты человек. Бела моя дорогая, Голландец мой милый, и это я должен был всегда говорить тебе, мыслью и словами. Ты была очень ценной для твоей мамы, стоило тебе только раз крикнуть, и ты спасла ее от смерти, и теперь ты тоже для нее ценная, потому что облегчаешь и, в сущности, делаешь ей возможной жизнь…» Вода выплеснула бумажку, прилепила к носовой части буксира, медленно пробивающегося вверх по течению. «Здесь, в Меленянах, я постоянно думаю о тебе, может, думал бы даже, если б тут не было столько Блажеев. Когда пойдем на понтон, я буду тебе про них рассказывать, но про одного я должен написать сейчас, это интересно. Какой-то Блажей по имени Йозеф, кажется, болтается тут в кооперативе вроде прислуги за все… Я как услышал про это, не мог понять, в чем дело, взял да и пошел к нему. Это было недавно. Он мне сказал, что так уж и будет с ним всегда. А когда я его стал расспрашивать, он сказал: «Эх, парень, ты еще мало чего знаешь. (Как будто он много знает!) Попробуй-ка похлопотать о хорошем деле, тут тебе и каюк. Сколько я тут в Меленянах навоевался, сколько насмешек вытерпел за то только, чтоб женщины и девушки в коровниках и на птицеферме в белых халатах ходили, надо мной лишь смеялись да отмахивались. В конце концов обругал я их, выкричал всю правду про них, какую знал, ну и плохо это кончилось. На пьянство-то, да и мало ли на что еще — денег хватает… Мне даже посидеть пришлось немного. А белый халат — вещь добрая. Всегда я завидовал докторам и прочим в больницах. Белый халат — это чистота, к белому халату не пристанет коровье дерьмо, а за скотиной и за птицей надо ухаживать чисто, в кооперативе и свиней-то надо бы держать в чистоте. По крайней мере в такой же, как пациента на операционном столе! Правда, случается там, на операционном-то столе — и белый халат не помогает… А я что, я только так теперь, болтаюсь в кооперативе, меня уж и не слушает никто — и когда в конце концов все-таки купили эти самые белые халаты, обо мне и не вспомнили, что первым-то мысль об этом подал Йозеф Блажей. Да, парень, коли хочешь ты бороться за доброе дело, хорошенько сначала поразмысли…» Думается мне, Бела, ты — не такое «доброе дело», не такая ценность, из-за которой со мной случится то же, что и с ним. Этого бы мне очень не хотелось, может…» Плеснула волна и смыла письмо Файоло.

Дунай покачивался, смеялся, раскачивал понтон.

С его палубы неслось: «…I breathe with you…»

— Знаешь, Бела, что поют?

— Что?

— «Дышу с тобой»…

— И я с тобой дышу, Петё…

Елки зеленые! — подумал Файоло в Меленянах, подойдя к широкому раструбу молотилки, изрыгающему солому, полову и пыль. Заглянул в широкую железную пасть, выплевывающую все это, — только зубов нет, а то прямо акула! От этой пасти взгляд его перебежал к красивой девушке, небрежно повязавшей кое-где куски красной ткани — на бедрах, на груди, на голове. Тело загорелое, из-под ресниц, запорошенных пылью, смотрят незабудковые глаза. Елки-палки!.. В ней что-то есть! Она не как Бела, нет, но есть в ней что-то стоящее — если б не было Белы. Э, да она — как Клара, Клара Микова из корпуса 4 «Б»… Файоло оглянулся на молотилку, молотилка гудела, сверкала серебристо. Вот бы вечерком с ней — к пруду, покупаться вместе, не с молотилкой, с этой… Кларой! И глаза бы свои промыла. Смыла бы пыль с ресниц. Файоло отвернулся от молотилки, крикнул девушке резче, чем хотел бы:

— Как звать-то? Может, Кларой?

Девушка посмотрела на него незабудковыми глазами из-под пыльных ресниц и бровей. Увидела: загорел дочерна, стройное тело ей понравилось, вокруг зубов решительная улыбка. Вскинулась грудью к Файоло:

— А вот и не Кларой! Зачем тебе?

— Знать хочу!

— Нет, я не Клара — Яна.

— Пошли вечером купаться на пруд? Вода хорошая будет, теплая, солнышко будет садиться, рыбки выскакивать из воды, серебряные такие, золотые…

— Ладно! Пошли! — слишком охотно согласилась она.

— Ну-ка, дай мне, Яна, — сказал Файоло, забирая вилы у нее из рук. С размаху всадил их в кучу соломы, не обращая внимания на то, что из беззубой железной насти несется целая метель — солома, солома, целые стебли и обломки, острые, колючие. Ну и колется, елки-палки! Это хорошо, подумал Файоло. Это помогает сохранять равновесие духа…

Прошло немало дней.

Файоло вернулся в Братиславу — дверь в парадном корпуса 4 «Б» даже открывать не надо; стекла в ней вылетели. Порадовался — не будет больше грохать. Ходи куда хочешь, в дом, из дому… Файоло вошел в дом через массивную дубовую дверную раму — а когда опять настал понтонный день с ярким небом, белыми облаками и резким ветерком, когда Дунай взъерошился оловянно-лиловыми волнами, приятель Белы и Файоло Петё шел по каменистому берегу к своему понтону. Немного не доходя, он сказал своей новой приятельнице Мии:

— Сюда, Мия, не пойдхем, тут кто-то есть. Хулиганье какое-нибудь.

А на палубе понтона Файоло заканчивал рассказ о том, до чего хорошо было купаться в меленянском пруду. Красное солнце, оранжевое, вода как золото…

— Золотая стихия?

— Ну да… Рыбки выскакивают, серебряные, золотые, ласточки крылом чиркают по воде…

— Блеск!

— А то!

Загорелая Бела Блажейова ухватила загорелую руку Файоло, легонько, за кончики пальцев, оба разбежались и прыгнули в воду. На лиловом олове закачалось черное пятно — коротко остриженная голова Файоло, и бледно-зеленое — резиновая шапочка Белы.

— Слушай, Файоло!

— Чего?

— Может, придешь к нам, расскажешь отцу и маме, как тебе жилось в Меленянах?

— Приду, — радостно ответил он своей «ценности». — Но ты могла это и на палубе сказать, там могла меня спросить.

Он нырнул и вынырнул и засмеялся Беле очень смело, очень понимающе.

Был один из многих понтонных дней, все очищено от пыли и дыма, от дурного настроения и нервозности, и далеко была гигантская душегубка, корпус 4 «Б», воздух прохладный, режущий ветерок, небо яркое-яркое, дали прозрачные, серой и черной краской кричал понтон, бледно-зеленая шапочка Белы светилась на лиловом олове, горела зеленью своей, по небу спешили облачка белее белого стекла, шел черно-белый буксир, тащил кричаще-коричневые баржи, ясным голосом протрубил буксир, а лиловое олово качало понтон, палубу и на палубе — одежду Белы и Файоло. А Беле и Файоло — особенно Беле — казалось, это смеется Дунай, хохочет-заливается, прямо за живот хватается — радуется им обоим. Вот блеск! — думала Бела. (Когда она узнала, что Файоло уже дома, вернулся с уборки, все выслеживала его, пока не застигла, и тогда ему, загорелому дочерна, возмужавшему, смущаясь, рассказала, что открыла жутко классный понтон, а он, Файоло, ничего не сказал, только усмехнулся.) Дунай смеялся, Беле казалось, он корчится от смеха, качалось лиловое олово, и оба, Файоло и Бела, чувствовали, что это — классный аминь, сварились они, как лапша, приятели и подружки будут смеяться над ними, до чего смешные, психи чокнутые, елки-палки! Влюбленные!

Перевод Н. Аросевой.

ОДНОГЛАЗАЯ ХУДОЖНИЦА

Что вам еще желательно, что вы хотите еще узнать? — мысленно спросил ее бригадир, и вслух собирался спросить: «Что вам еще желательно?», но промолчал. Окинул ее взглядом — серые мягкие туфли, полоска загорелой кожи на щиколотках, черные брюки в обтяжку ниже колена, серый свитер, серо-коричневый плащ-болонья. Он уже и раньше ее разглядывал — красивое, немножко испуганное лицо, почти светлые волосы, черные глаза — и не мог понять, почему правый глаз у нее все время закрыт волосами, широкой прядкой. Ветерок, свежий, послегрозовой, шевелил ее волосы, бросал ей прядку на лицо, словно проводил по изящному носику большой кистью. Может, так все и будет, вдруг подумалось бригадиру, все люди когда-нибудь станут такими тонкими, все поколение будет такое вот долговязое и смотреть на мир будет одним глазом. Не то что наша Эва… Но если б они почаще сюда приезжали — у нас и такие долгие окрепли бы. Может, открылся бы у них и второй глаз.

— Цинтлей[28] нет? — спросил он вслух.

Тера Бакайова наклонила голову:

— А это что?

— Спички.

— У меня зажигалка.

Бригадир смотрел, как она роется в маленькой сумочке, в кармане.

— Не сейчас, вот перекушу…

Ел он с аппетитом, влажно жевал, отрезал большие ломти белого хлеба, куски колбасы, разрезал твердые помидоры, зеленые с одного бока, с другого уже подрумянившиеся. Все это сочно чавкало у него во рту.

— Вы еще не кончили молотить?

— Видите сами…

— О да, вижу.

Бригадир махнул рукой с ножом в сторону старой серой молотилки — привод, движок, прицепы с овсяными снопами, длинная и высокая, почти уже завершенная скирда соломы. Рука описала большой веселый полукруг, все вместилось в него — элеватор, три пары лошадей, неподалеку — медленно бьющий мотором трактор, а дальше — белые строения: коровник, свиноферма, старый просторный амбар, единственно, что осталось после арендаторов еще с прошлого века.

— Все с обмолотом возимся, — сказал бригадир. — Ну да ведь и везде так. Куда ни глянь, всюду машины гудят. Ничего не поделаешь — лето неблагоприятное, непогожее. Дождей много, холодно. Но это мы уже сверх плана молотим, поставки-то выполнили, — весело прибавил он, прожевал, отрезал колбасы, хлеба, разрезал помидор, стал жевать. — А вы почему отказываетесь? Смотрите — мы все едим, завтракаем, а вы только слюнки глотаете. — Он снова описал рукой дугу, объявшую старых мужчин, женщин и одну девушку, Эву, — всех, кто сидел под скирдой. — Значит, не будете?

— Нет.

— Почему?

Тера Бакайова улыбнулась, проглотила слюну.

— Право, поешьте…

— Нет-нет, спасибо. Я уже поела, и колбаса для меня тяжеловата. А помидоры я еще не ела, боюсь, плохо мне от них будет. Не привыкла я…

(Скорее длинная, чем стройная, художница Тера Бакайова, дочь пани Юлии Бакайовой из корпуса 4 «Б», в то лето, быть может, меньше прочих жильцов появлялась дома: ей удалось убедить мать, что не может она творчески работать в этой жуткой клетке без воздуха, без простора, что ей необходимо выезжать на природу.) Она посмотрела на прицепы, нагруженные снопами, на солому под элеватором.

— Какой красивый овес, чудесный желто-коричневый оттенок… Вам нравится, правда? — спросила она бригадира.

— Гм… Вижу, здорово вы в этом разбираетесь, — усмехнулся тот. — Овес должен быть белый как творог, но таким он редко бывает. Для этого нужно погожее, сухое лето, овес должен хорошенько просохнуть. Капризный он, овес, да… Любит оститься.

— Что он любит?

— Оститься.

Женщины под скирдой захихикали.

— Ну, так уж у нас говорится — «оститься», и даже, случается, в сухую погоду. А уж в такое лето…

— Вот как?

— Точно.

— Я не знала…

— Зерно не должно быть темным, — сказал бригадир и, влажно прожевав, почмокал губами. — Говорю, оно должно быть как творог белое, особенно ячмень, овес…

Тера Бакайова вытащила блокнот, ручку.

— Это зачем?

— Позвольте, запишу…

— Вы легко запомните, что овес любит оститься, вам бы другое взять на заметку. Известно, коли зерно влажное, оно меняет цвет, но и качество тоже. Потому и говорю, неблагоприятное нынче лето, завидует нам, — нам бы давно обмолотить да и за другое приняться, дел-то хватает, и зерно могли бы сдать получше. Так-то.

Он ел, стоя неподалеку от серой молотилки, на размокшей земле, усыпанной половой, его темно-синий комбинезон был в пыли и грязных пятнах, на голове темно-синий берет, к берету пристало несколько овсяных шелушинок, похожих на крошечные лодочки.

— А где же дети?

— Дети? Какие дети?

— Ну, мальчишки…

— Они-то зачем?..

— Да ведь говорят — в молотьбу детишки прибегают смотреть, резвятся — такая яркая картинка…

— Да что вы! — Бригадир взмахнул рукой, в которой держал и нож и хлеб. — Ребятишкам давно неинтересно. Им теперь ракетодромы подавай… Старая машина что дохлая скотина, чего тут смотреть? Мы еще молотим, пока она кое-как скрипит, а там и в утиль. Получим новую, получше, посовременнее — да у нас уже есть такие, вот будет лето посуше, еще комбайн пустим…

Разговор продолжался.

— Значит, комбайн пустите?

— Ага!

Художница Тера Бакайова оглядела молотильщиков — те сидели под скирдой, ели, у некоторых мужчин на загорелых лицах инеем белела щетина, медленно, осторожно двигались беззубые челюсти и скромно, отрешенно как-то глядели некогда живые глаза.

С недальних холмов, рисовавшихся четко и чисто — до них, казалось, рукой дотянешься, — задувал свежий ветер, ворошил снопы, поднимал на скирде клочья коричневой соломы, придавая им форму больших вееров, временами они смахивали на куриные, ветром взъерошенные хвосты. Высоко под холодно-голубым небом ветром сносило ласточек, сносило сарыча над синими холмами, сарыч боролся с ветром, хотел удержаться над добычей.

Молотильщики кончили завтракать.

Покончил с едой и бригадир. Тера Бакайова дала ему прикурить от импортной зажигалки, он затянулся раз-другой, потом громко, весело крикнул:

— Ну, поехали!

Запустил мотор, зажужжала серая молотилка. Бригадир влез на нее, стал на площадку под барабаном, с ним вместе влезла пожилая женщина с большим кухонным ножом — и работа завертелась. Молотилка — широкая, прожорливая скотина, снопы так и проскальзывают ей в пасть, она глотает их без усилий, в мешки потоком сыплется потемневшее зерно, влажное и мягкое. Бригадир на минуту прервал работу, надел мотоциклетные очки, на руки натянул грубые, коричневой парусины рукавицы, и пошло дальше… Только поискал взглядом — куда подевалась одноглазая.

Встретил он ее молча, просто подал ей мокрую — от помидора — руку. Так только, два пальца. Сказала — интересно ей взглянуть на уборочные работы, на молотьбу… Раньше надо было приезжать, да не сюда… Интересно там, где новые машины, комбайны, где прошли грозы, ливни, наводнения, где прямо-таки за жизнь приходилось бороться. А у нас что — мы все никак не справимся. Затянулся обмолот. Ну, да и мы скоро разделаемся, обычно-то кончаем этак к двадцатому июля, на целый месяц нынче запоздали. Бригадир улыбнулся. Сунул сноп в прожорливую глотку. Барабан блеснул монолитным валом шлифованной стали. Ее, видишь ли, интересует проблема молодежи. Не той, что в добровольческих бригадах. Те-то приедут и уедут, а ее интересует молодежь, которая здесь остается. А где такая молодежь? Зачем она ее ищет? Говорят, художница она. Что же она собирается рисовать? Нечего художнику шляться по полям, да еще с портфелем, художник должен сидеть на месте и рисовать! И что уж может нарисовать такая, одним глазом смотрит… Вспомнил, как он ей сразу сказал: «Посмотрите, товарищ, нас тут пятнадцать человек, и ни одного молодого, если не считать той девушки, Эвы. Немолоды мы, и все, чуть не до одного, все, кого вы тут видите, раньше были сезонными рабочими, на дорогах камни били, за любую работу хватались — вот мы-то и ухватились за кооператив, крестьянам он не очень по вкусу пришелся. Землю, правда, отдали, а вот работать, сказал бы я, не горазды — приходят от случая к случаю, вроде только помогают нам. Все мы уже старые, но — тянем еще, тянем!» — «Зачем вы так говорите? Тридцать пять лет — не старость, какой же это возраст!» — «Как вы сказали, трид…» — «Ну да, так мне кажется…» — «Et bien, mais enfin regardez moi bien! Trente cinq — je n’ai été tant q’en Belgique et en France, moi. Mes seize ans passes, je suis allé, moi. Comprenez vous bien?»[29]. Ах, как она тогда отвела прядку волос с правого глаза, и все равно не поняла, пришлось ему повторить по-словацки. Не разбирается — да откуда ей разбираться, бедняжке… Шестнадцать лет мне скостила… Омолодила на шестнадцать лет… Бригадир опять усмехнулся, немножко подосадовал, зачем излил на одноглазую столько французских слов, принял от пожилой женщины сноп, сунул в глотку молотилки… У нас проблема не молодежи, а стариков. До каких пор еще будем в силах тянуть? Она это отлично заметила и как деликатно начала расспрашивать. Где же, мол, дети, мальчишки? Молодежь не желает работать на таких развалинах, молодым новые машины подавай, более современные и удобные, более производительные, дождаться их не могут, разбегаются, нетерпеливые. Бригадир совал снопы в глотку машины, некоторые до того сырые, что в лицо ему брызгали капли воды. Снопы дурно пахли, заплесневели, даже подгнили кое-где. Знала бы эта художница, как иногда трудно… Может, хорошо сделала, что приехала — расскажет в других местах, что тут увидела, может, и одним своим глазом хорошо все рассмотрит и нарисует, напишет красками. Он оглянулся на холмы, четкие и синие, над самым высоким стояло белое облако, уже излившее дождь. В той стороне — Сивец, он, правда, не такой уж сивый, как его назвали. Вспомнилась славная дубовая роща, высокие молодые дубы, их острая, шершавая кора. Местами она как нож, подумал он. Ранит кожу, царапает. Раз ночью пришлось ему отправиться туда, под Сивец, темно было хоть глаз выколи, а он должен был тайком срубить крепкий молодой дуб! Он никогда не воровал, а тут другого выхода не было. На элеваторе сломалась подпорка, а нигде ни щепочки. Как починить? Вот и пришлось ему ночью рубить здоровый молодой дуб. Подпорку он починил, заменил поломанную сырым деревом, но — выдержала, и теперь уж выдержит до конца. «Ступайте к чертям!» — заорал он тогда на двух мужиков, которые пришли просить обрезки дуба. Для чего-то им нужно было, многое в хозяйстве ломается, когда с машинами обращаются небрежно. — «К чертям ступайте оба! Воровать вам неохота, трудно? Не дам! Ночью выбрать дуб, свалить, стащить лошадью одному — этого вам не хочется? Вы не воруете, куда, вы не воры, не расхитители, вы… одним словом, святые!..» Он прогнал их тогда — но, в общем-то, так дальше нельзя, пусть даже элеватор починили и работает он исправно. Надо заготовить лесоматериал, в план включить, чтоб был под рукой на случай нужды. Пока у нас эти старые развалины, понадобится и дерево, и железо для починки и, может, не одному честному человеку придется еще ходить воровать государственный лес… Молодые люди уже потеряли к этому вкус, их, как говорится, медом не заманишь на такие авантюры, бегут они от таких развалин, одна Эва еще держится. Глянул — где Эва? Выбрала, бедняжка, самую паршивую работенку, под элеватором убирает, следит, чтоб половой отверстия не забило. Ходит работать к молотилке — и все затем, чтоб встретить здесь Селецкого, инженера… Да, барышня милая, тут за многим нужен досмотр, мысленно обратился он к одноглазой художнице, как если б она стояла рядом. Иначе все наперекосяк пойдет — да, впрочем, и идет. «Использование техники», «условия труда», «рабочая обстановка» — такие слова ветер разносит, как полову. А вот позавчера иду это я с поля, стемнело уж, месяц светит… У нас, знаете, остался в деревне один-единственный единоличник. Снял-то он с поля с гулькин нос, но задумал все сразу обмолотить, ходил, просил, не прикатим ли к нему молотилку; мы и хотели было позавчера, да де вышло — на той молотилке, что работала поближе к нему, полетела передняя ось — и ни с места. А остальные — в поле, у скирд. Что делать? А ничего! Ушел он домой, а вечером иду это я с поля, вижу — у него комбайн молотит. Гос-споди! Вот это да! Смешно, конечно. Комбайн во дворе, около малюсенького стога — ну, сказать, просто кучка пшеницы — гудит, грохочет, во все фары светит, а пшеницы-то кот наплакал, тоже мне большой обмолот! (Комбайн-то был единственной самодвижущейся машиной поблизости.) И так это было смешно, что я и сердиться не мог. А собака вот в чем зарыта: у единоличника дочка, и люди болтают, будто комбайнер на нее виды имеет. Ну и приехал молотить. Времени этот «большой» обмолот отнял немного, только уж больно смешно. Вот бы вам, барышня, нарисовать такую молотьбу, да что вы сможете нарисовать-то? Ничего! И кто станет смотреть на такую картину: машина, комбайн, во дворе хотя бы и последнего единоличника? Вот если б нарисовать то, что при этом думаешь… Но такое, пожалуй, и не изобразишь, и откуда этой одноглазой знать, какие мысли бродят в людях?

Молотилка проглотила сноп.

Бригадир принял следующий, огляделся — где Эва. Посылал ее с утра к скирде, а она не захотела. Ему нравилось смотреть, как кружится ветер вокруг Эвы, хотя ветер-то невидим. А впрочем — можно его увидеть, подумал бригадир, когда он дует, дерево раскачивает, или солому ворошит, поднимает пеструю юбчонку. Эвину, конечно! Какие у нее икры, ноги крепкие, совсем белые там, повыше! Такие ноги жалко запихивать в узкие черные брюки!

— И ты одна тут?

— Одна…

— Из всей молодежи?..

— Да… Хочешь, перейдем на «ты»?

Такой разговор завязался у элеватора между Терой Бакайовой и Эвой.

— Хочу, да ведь мы уже и перешли!

— Вообще-то да. Одна я тут, — сказала Эва, опершись на грабли. — Остальные старше. У нас еще три молотилки, при них найдется, пожалуй, два-три парня, две-три девчонки. Вот и все.

Разговаривать было трудно. Элеватор был старый, он скрипел, дребезжал, дребезжали и соломотряс, и сортировочный барабан. Ветер гнал полову и пыль в другую сторону. Барабан с шасталкой гудел, молотилка, паскуда, дергалась из стороны в сторону.

— Хочешь, помогать буду? Можно?

— Запылишься.

Тера Бакайова сунула блокнот и ручку в маленький портфель, сняла болонью, взяла вилы. Эва стала работать граблями — она выгребала полову из-под молотилки. Тера Бакайова вилами подбрасывала мякину на элеватор. Порой девушки перекидывались словами, хотя обе чувствовали, что разговор у них — не на уровне, а если и есть в нем какой-то уровень, то очень уж низкий.

Просто жалкий уровень, подумала Тера Бакайова.

— А ты кто?

— Студентка.

— Что изучаешь?

— Природоведение.

— А теперь дома?

— Дома. Выхожу на работу вместо матери.

— В добровольческой бригаде была?

— Под Новыми Замками.

Время от времени бригадир наклонялся, насколько мог, с площадки молотилки, и всякий раз радовался, видя Эву и одноглазую. Сверху он видел только цветастый Эвин платок и ее плечи; крепкие ноги, белые там, где их открывал ветер, не были видны. Ну, это успеется, подумал он, потом, как спущусь, за обедом… Эх, было бы сейчас, как иногда бывает, жарко, парно… А то холодина какой! Не то, право…

— Ты чего все нагибаешься?

— А что?

— Глянь! Сейчас я тебя вот этим ножом!

Бригадир посмотрел на женщину, подававшую снопы, на длинный кухонный нож в ее руке. Нож сверкал, лезвие его отшлифовалось, перерезая свясла.

— Э, кума, да ты что?

— Гляди, жене скажу!

— Да брось ты, кума! — Он погрозил ей коричневой рукавицей. — Чего взъелась?

— Тебя знаешь как надо?

— Как?

— А кнутом, бесстыдник!

— Ох, кума…

— Ладно, знай подавай в машину! Чтоб трудодни набегали!

Бригадир подавал снопы, мужики отвозили на лошадях и тракторах. Свозили зерно, укладывали солому в скирду, смеялись, когда у кого-нибудь ветром срывало шляпу. Плохо было работать, ветер гнал солому, мякину, полову, и, хотя овсяная полова не колется, все равно неприятно, когда она летит в глаза. Хорошо бы такие очки, как у бригадира, ишь хитрюга! — думали они. Впрочем, обезьяну из себя строить на смех людям тоже незачем, работа к концу идет, обмолотить немного осталось, и так справимся! Еще этот овес — и готово дело. Девушки у элеватора — Эва и Тера Бакайова — отгребали полову, бросали мякину на ленту и вели беседу, как они сами чувствовали, на весьма жалком уровне.

— Приходится мне…

— Почему?

— Подружки, — ответила Эва, — мои здешние подружки предпочитают… да нет, скажу тебе просто, останься я тут и вовсе одна, все равно работала бы с удовольствием.

— Вместо мамы, понятно.

— Не только. Надо же кому-то работать, даже когда дело к концу идет. Само-то ничего не делается. Не знаю почему, а только должна я тут быть. Пускай даже все тут уже замерло, добровольцы разъехались, песен не слышно… Тебе не кажется?..

Поднялся порыв ветра, взметнул полову.

Эва выплюнула крошечную овсяную лодочку.

— Что не кажется?

— Не кажется тебе, что народ у нас слишком много поет?

— То есть — в вашей деревне?

— Не только. Вообще, везде.

— А что?

— При таких работах тоже много пели; бригадир за границей жил, Бельгию, Францию объездил, уж он-то знает, и вот он говорит: песни водить — не хлеб молотить. Ничего ты песней не обмолотишь. Потому-то у нас и мало вымолачивали, нужда-то оставалась, въелась в нас, как вошь в шубу. Бригадир, он опытный, всюду побывал, многое знает, говорит — нигде люди столько не поют, как у нас.

— Песня родит нужду или нужда — песню?

— Может, они как-то взаимно друг друга наклика́ют…

Прошло время, казавшееся художнице Тере Бакайовой все более и более долгим, наконец пробило час.

Бригадир слез с молотилки, выключил движок, сорвал с себя очки. Отряхнулся — очками и рукавицами, — хотя пыли на нем почти не было, лишь кое-где пристали крошечные лодочки овсяной половы. Бросил веселый взгляд на элеватор, с улыбкой подошел к Эве и к одноглазой.

— Ну как, девчата?

Повернулся к Тере. Та дышала учащенно, щеки разрумянились, она запрокинула лицо к небу, прядка волос соскользнула, открыв правый глаз.

— А, значит, и вы нам помогали?

— Немножко…

— Можете и больше, если хочется.

— Послушайте, товарищ… Утром вы предлагали мне позавтракать. Я тогда не хотела, а теперь бы не отказалась!

— Хлебца бы, а?

— Ага!

— И колбаски!

— Конечно!

— Да с помидорчиками, — вставила Эва.

— Ничего я вам не дам!

Мужики слезли со скирды, подошли от прицепов, окружили Эву, Теру Бакайову и бригадира.

Художница всматривалась в них — загорелые лица, старые, пегая, у иных совсем белая щетина на лице, беззубые рты, скромные, какие-то отрешенные глаза.

— Ничего не дам, раз вы тогда отказались…

— А я ведь еще прощенья у вас должна просить!

— За что?

— Очень уж я вас омолодила — но я не хотела обидеть…

— O, j’ai trente cinq ans![30] — Бригадир положил руки на плечи Теры.

— Гляди, Мишо! — Подскочила женщина с ножом. — Гляди, вот он, нож-то! Как пырну вот! Опять около девчат вьешься?

Бригадир расхохотался, мужики тоже.

— Ах ты, кума моя милая! — Он обхватил ее за шею, покружил. — Мне ведь всего пятьдесят три!

Женщина ойкнула, выронила нож.

Бригадир обернулся к Тере с Эвой:

— Ну, девчата, а теперь — обедать! Обед добрый будет — свинью мы закололи. — Бригадир усмехнулся испытующе, — и после, когда все уже уселись за длинный стол неподалеку от скирды, стал весело рассказывать, как они гнали работу, на собственном горбу вывозили всю уборку, обмолот — выполняли поставки.

Тере Бакайовой казалось, он во что бы то ни стало хочет быть молодым, моложе, чем есть. Очень уж я его омолодила, подумала она, на шестнадцать лет, надо будет прибавить малость… Ей захотелось немного подразнить его, просто чтоб избавиться от неприятного ощущения, которое прокралось к ней в душу во время завтрака, когда она скостила ему так много лет.

— Товарищ бригадир, а вы, оказывается, нежный!..

— Это почему?

— Работаете, как барин — в перчатках…

За столом стало тихо.

Бригадир выложил на стол, ладонями кверху, свои почерневшие, с въевшейся в них пылью, руки, слегка поддернул синие рукава.

Тера Бакайова побледнела. Руки у бригадира выше ладоней были покрыты большими коричневыми подсохшими ранами, кожа содрана, запястья затянуты красновато-коричневой коркой и лимонным слоем дерматола.

— Понимаете, когда ты немолод, то и ловкость у тебя порой не та. Так уж это как-то одно с другим связано. Был я раз ночью там, ну, там, — он махнул рукой в ту сторону, где должен быть Сивец, но видны были только ворота и белая легковушка «Спартак» возле них. — Не хватило у меня ловкости — а я там дерево валил, дуб, довольно взрослый, он у меня из рук-то вырвался, кожу ободрал, а все-таки я его доволок до места. Овсяная солома, дорогой товарищ, правда, мягкая, особенно в такую погоду, но все равно колется, как в раны-то попадет.

— Простите меня… — сказала Тера Бакайова и потом долго молчала.

Вскоре три женщины принесли кастрюли с темно-коричневой похлебкой, распространявшей аппетитный дух.

— О, вот это мы поедим!

— Да еще как!

— Пожалуйста! Наливайте себе!

— Я? — спросила бригадира Тера Бакайова. — Что вы, сначала вы, пожалуйста!

— Нет-нет, первым — гость!

— Да я себя чувствую не совсем гостем…

— Право, ни к чему нам церемонии-то разводить, — сказал бригадир и, помешав в кастрюле большим половником, налил в тарелку Теры. — Кушайте на здоровье! Еще?

— Ой, хватит! — вскричала она.

Он налил себе.

— А знаете что, товарищ милая? Как будете рисовать — изобразите нас всех, как мы тут сидим, такой длинный-предлинный стол… К примеру, едете вы куда-нибудь в поезде, смотрите из последнего вагона и видите рельсы длинные, прямые — вот такой длинный стол нарисуйте, и нас за ним, а на столе колбасы, мясо, салаты, ножи, вилки, ложки, в общем, все… — Бригадир помолчал, подумал, улыбнулся. — У каждой картины название есть — к примеру, «Еще не последний обед» или «Еще не последний общий обед», это, правда, длинно, да вы уж что-нибудь придумаете… И пускай там будет Эва — не ушла еще от нашей машины! И себя нарисуйте — вы к нам пришли! Тише, тише, кума, полно тебе! Вас тоже нарисуют, прямо с ножом!

Над столом поднялся веселый перестук ложек и мягкий звук хлебания.

Художница Тера Бакайова, не торопясь, приступила к еде. Улыбнулась бригадиру:

— Для этого мне понадобится огромный холст…

— Ну и что?

— И огромная мастерская. А я живу в тесной клетушке!

— Следовательно?

— В моей квартире такую картину не написать.

— У нас есть огромный пустующий цех, — сказал бригадир, — только что построили, мы там триера будем монтировать, когда получим… Там вы могли бы написать то, о чем думает каждый из нас, — только, боюсь, машины поступят прежде, чем вы закончите картину. Трудно изобразить на картине такие вещи. Не знаю, поможет ли вам большое помещение и большой холст…

Три женщины начали носить на стол колбасы, мясо, салаты и пиво в запыленных бутылках.

— Бог в помощь! Приятного аппетита!

Все оглянулись.

Художница Тера Бакайова отклонилась далеко назад, отвела волосы с правого глаза.

— А, товарищ инженер, привет! — крикнул бригадир. — Садись-ка с нами! Знакомься! Гость у нас — художница, товарищ…

Тера Бакайова и инженер Селецкий подали друг другу руки.

Эва гневно сверкнула на них глазами.

Одноглазая художница наклонилась над тарелкой, прядка волос упала ей на правый глаз, однако в инженера Селецкого она палила обоими: правым — сквозь волосы.

— Да, о чем мы говорили-то, — сказал ей бригадир. — Насчет цеха — вам его уж сам инженер покажет, расскажет, поможет вам…

— Правда, товарищ инженер, вы будете так добры? — Тера Бакайова подняла голову и открыла правый глаз.

— Помогу, помогу, — ответил Селецкий, задумчиво помешал половником в кастрюле и налил себе в тарелку.

Перевод Н. Аросевой.

ТРЕТЬЯ ПОДРУГА

Подвыпившая и, по мнению некоторых строгих посетителей кафе, не в меру разгулявшаяся компания поднялась из-за мраморного стола, удалилась, и за столом остались двое трезвых — Мария Ремпова и Штефан Балтазар. (Они уже оглядели друг друга, оценили — Балтазар подумал: воздали должное — и убедились, что оба стройны и приятной наружности. Мария была пикантна: на переносице между бровями маленький шрамик от удаленной опухоли, красивые светло-каштановые волосы, загорелое лицо, маленькие руки, красивая фигура, голубое платье с белыми пуговицами, а Штефан Балтазар был худ лицом, энергичен, и глаза, коричневые, как каштан, светились остро и беспокойно. И он загоревший, худые руки с очень длинными пальцами, черные волосы, приподнятые на темени и на затылке, под левым глазом тревожно западающая одинокая, кривая морщинка.) Он оперся руками на стол, шаткий стол закачался. Из бокалов и чашек непременно бы выплеснулось, но на столе, к счастью, их не было. И ничего не опрокинулось, не разбилось — официант все уже унес и стол вытер. У Марии Ремповой мраморная столешница вызвала мысли о шаткой плоскости.

— Качается, — сказал Балтазар.

— Шаткая, — ответила она и про себя подумала, как можно на такой шаткой плоскости с плохо вытертой пепельницей начать строить новую жизнь. А, впрочем, кто знает… — Да, это не наклонная, а шаткая плоскость.

Балтазара покоробили Мариины слова. Она уж не раз их повторяла, верно, непрестанно думает об этой статье в газете. Статье он дал весьма внушительный заголовок: «Семейная жизнь на шаткой плоскости» — и решил, что все в лучшем виде. Статья вышла в воскресном номере. Неприятная была обязанность, но она целиком выполнена, и можно поставить точку… Да, вот тебе и поставил! Ну и дал он маху! В статье хотел слегка высмеять мелкие человеческие слабости и повседневные горести, может, и прихоти избалованных женщин — и вдруг здесь, в кафе, за этим столом, сегодня, сейчас, по чистой случайности, за этой вот шаткой плоскостью он познакомился с Марией Ремповой, с этой не очень уж некрасивой и не очень уж неприятной женщиной, а статья его касалась ее судьбы, ее слабостей и горестей, а насколько они мелки и повседневны, кто может знать? Вот уж поистине глупая случайность, не переставая думал он и ругал себя за то, что все время твердит одно и то же. И так ли уж глупа эта случайность? Она ли виной тому, что он так глупо повел себя? Ведь случайности этой тогда еще не было. А теперь не встанешь так просто, не уйдешь, конечно, нет. Принесут еще кофе, коньяку. Коньяк пили до этого, в том же духе можно и продолжать. Он вытащил из кармана сигареты и зажигалку, что привез из Вены. Зажег, курил, уйдя в себя.

— Отчего вы такой молчаливый?

И впрямь глупая случайность, досадная история. Теперь не встанешь, не уйдешь, раз она осталась с ним. Надо бы как-то перед ней оправдаться, чем-то ей возместить, но чем? Сперва коньяком, а потом самим собой? Или как-нибудь по-другому? Кайя ведь не узнает, занимается… готовится к экзаменам… Коньяком — лучше всего.

— Слышите, пан редактор, отчего вы такой молчаливый?

— Простите, что вы сказали? — Балтазар взглянул на маленький, как ему показалось, пикантный шрамик на ее переносице. — Это еще долго протянется!

— Что, простите?

— Я еще долго буду таким молчаливым.

— Думаете?

— Мне кажется…

— Вам это сейчас кстати! Многие вещи тянутся долго. Неужели вы этого не знаете? Даете людям советы, как жить, а сами не знаете, что такие вещи очень затягиваются. Это был в самом деле необычайный совет, который вы мне дали в газете. Смеялась я как ребенок, но то был горестный смех. Смеяться над такими вещами возможно разве что минуту, особенно в таком состоянии, в каком была я. А это действительно приятная случайность, что как раз тут мы и познакомились. Я, право, не ожидала, что после всего того, что со мной приключилось, на мою долю выпадает еще и такая приятность. Когда я поняла, кто, собственно, вы, у меня дух захватило. Думаю, у вас тоже. В самом деле, приятная случайность!

Приятная случайность! — подумал Балтазар. Дурацкая, а не приятная. Но этого же не скажешь, как, впрочем, и того, что он хотел лишь высмеять мелкие и повседневные горести некоей Марии Ремповой, неприметную сыпь на коже человечества. И вот Мария Ремпова здесь, рядом — невероятно! Уж со сколькими такими советчиками и помощниками случалось подобное? Это любому известно, а он забывает!

Мария вдруг рассмеялась, но горьким и коротким смехом, потом, смутившись, поглядела на мраморный стол и на плохо вытертую пепельницу с острыми, неотшлифованными гранями.

Балтазар сидел за мраморным столом, напротив нее, и с каждой минутой его все больше раздражала статья и рубрика «Советуем, помогаем». И это журналистика, да? Самая настоящая подлость.

Обоим показалось, что с их мыслей кто-то вдруг сдернул гремучие шторы шершавой, солнцем и дождем изъеденной и проржавленной жести, словно эти шторы превратились в полосы, в поверхности шершавой бумаги, шершавой уже тогда, когда она вышла из типографии, и ошершавившей еще больше от нескольких строчек ее письма и от множества строк его ответа.

Кофейня шумела.

Мария Ремпова стала рассказывать, что ей не нравится в газете.

Штефан слушал ее и не слушал. Это его касается, в газете он ведет эту неприятную рубрику, после долгих дебатов с коллегами он дал ей не очень удачный заголовок: «Советуем, помогаем», — все состряпал так, на скорую руку. «Чего еще с этим волыниться?» — сказал он, и все с ним согласились. Под разнообразными заголовками: «Как прибавить в весе», «Как похудеть», «Потрескавшиеся руки», «Обветренные губы», «О гнилостных процессах в толстой кишке» и под многими подобными он отвечает с помощью специалистов на такие же, а то еще более разнообразные вопросы весьма разнообразных и весьма разнообразно пострадавших людей, отвечает… но хватит уже! Для ответа на письмо Марии Ремповой специалиста он не нашел, ответил сам, а чтобы и непострадавшие узнали из его рубрики, какая судьба подстерегает их, несчастных, процитировал несколько строк из ее письма, велел набрать их петитом, свой же ответ — жирным шрифтом и для всей статьи придумал заголовок. Еще смеялся над ним. «Семейная жизнь на шаткой плоскости». И думал было, что все решено, все в лучшем виде, такую, мол, дребедень никто не принимает всерьез, и вот вам, пожалте! Привет! Ну и дурацкая случайность!.. «Как мать двоих детей я очень страдаю оттого, что мой муж неожиданно оставил меня. Оставил на самое себя, обрек на неуверенность, нужду, осмеяние и позор. Он безответственно ухаживает за молодой девушкой и ставит под угрозу ее будущее… Мария Р.». Мелко, банально, сентиментально… Вслед за ее строчками он поместил свой ответ, да, было такое…

Мария Ремпова притихла, задумалась. Казалось, вот-вот расплачется, вот-вот… и вдруг рассмеялась. Вытащила из сумочки вырезку из газеты.

Балтазар хотел было вскочить из-за стола, но одумался. Нет, пожалуй, он останется. Выдержит все, отрубит одним махом — и дело с концом!

«В Ваших строках проступает боль, грусть, горе, тоска, возмущение и отчаяние оттого, что к Вам так безжалостно отнесся Ваш муж и что он продолжает вести себя подобным образом, — читала Мария Ремпова вырезку и улыбалась: до чего же приятно слегка помучить такого болвана, как Штефан Балтазар. — Полностью понимаю Вас, ибо Вы человек и мать, и — как явствует из Вашего письма — мать порядочная, честная и в полной мере сознающая свой долг. Но как Вы могли допустить, чтобы Ваш муж совершил проступок, в результате которого Ваша семейная жизнь оказалась на такой шаткой плоскости? Мы не знаем ни Вашего характера, ни характера Вашего мужа, но если то, что Вы пишете, правда, муж Ваш — образец убожества, испорченности, морального падения и полной безответственности. Итак, речь идет о человеке, чье поведение никоим образом не совместимо с добропорядочностью нашего общества. Он не достоин Ваших забот — это мы утверждаем с полной ответственностью. Если, однако, выходки Вашего мужа проистекают из свойств его характера и нет никакой возможности заставить его встать на правильный путь, Вашу совместную жизнь, по-видимому, трудно будет наладить. Но есть дети, которым нужны родители, нужен достойный пример и правильное воспитание — они должны стать полезными членами нашего общества. Любой человек поддается влиянию, и, несомненно, Ваш муж тоже. Попробуйте найти кого-нибудь из близких ему людей, родственников, к мнению которых он прислушивается, — пусть бы они объяснили ему всю низость его поведения и его дурное влияние на духовное развитие и воспитание собственных детей, являющихся как-никак достоянием нашего общества, его надеждой и будущностью. Если он любит своих детей и они дороги ему, он изменит свой распорядок жизни и исправится. А коль скоро даже эти доводы не достигнут желанного успеха, исправление окажется совершенно невозможным и в результате — полный крах совместной жизни. Но разрешите дать Вам один совет: не относитесь к этому чересчур трагично…»

Я же дал ей совет в допустимых пределах! — подумал Балтазар об исполненном долге и о своем тогдашнем отношении к нему. Зачем же она ему докучает? Зачем вообще люди докучают подобными письмами? Он тогда смеялся над своим ответом, смеялся, и когда увидел его напечатанным… А ответ, оказывается, здесь…

— Согласитесь, это был необычайный совет!

Балтазар молчал. Тогда смеялся, а теперь ей и того даже не скажешь, как он пытался написать что-то вроде записочки с предсказанием судьбы, какие на базарах вытягивают из ящиков попугаи или морские свинки. Ну и дурацкая случайность! Он, газетчик, журналист Штефан Балтазар — морская свинка, попугай!

Кофейня шумела, шелестела газетами, звякала бокалами и жестяными подносами, гудела оживлением улицы, вливающимся в открытые широкие окна.

— Как получилось, — спросила Мария Ремпова, — что мы остались тут одни?

— Да потому, что все, кто тут был, ушли.

Мария рассмеялась.

— Это вроде того, что вы написали: «Если Ваш муж не изменит своего распорядка жизни», или как там было… Будто его измена — распорядок жизни! Распорядок, по-моему, нечто иное. Человек не позавтракает или на завтрак съест шесть крутых яиц — вот это распорядок жизни, пан редактор. У вас есть дети?

— Нет.

— А вы женаты?

— Нет.

— А кто же вас осчастливил такой судьбой, что вам приходится давать советы несчастным супругам?

— Газета.

— Пройдет еще очень много времени, пока я разойдусь с мужем, но разойдусь обязательно. Думаю, он свой «распорядок» жизни не изменит. Нет, я знаю его достаточно хорошо, он не изменит его, пока не будет вынужден. Свои пищеварительные органы он в самом деле перегружает, уж если нам приходится заниматься распорядком его жизни — да, ему хочется потешить себя за всех своих предков, своим жизненным распорядком возместить их лишения. Ну и пусть себя тешит! Я не собираюсь при этом присутствовать! Нет-нет, увольте… Но девушка эта, вот ведь… С моим мужем ее не ждет ничего хорошего, это точно… Я должна была бы эту их связь разорвать, так, возможно, я помешала бы всему дурному. Но мне не под силу такое. Как? Одно знаю: ее судьба даст вам много, очень много поводов для добрых советов, если, конечно, эта девушка обратится за помощью в вашу рубрику. Мне обидно за ее судьбу, не хотелось бы оказаться в ее шкуре.

— Вы так думаете?

— Да, ее не ждет ничего хорошего. — Мария Ремпова улыбнулась, маленькие, подцвеченные фиолетовой помадой губы растянулись. — Да, я все время об этом думаю — ничего хорошего, ничего. Может, я ошибаюсь, не знаю, но, оглядываясь на свою жизнь, считаю, что у нее лучшей не будет, нет… Но это уже не моя забота, не ваша… Знаете, ведь я вам написала в газету не для того, чтобы вы мне посоветовали, помогли. Совсем не потому — знаю, что в таких случаях газеты не помогают. Написала я, видите ли…

— Пожалуйста, прошу вас! — Худой официант в черных брюках и белом полотняном пиджаке принес и поставил на шаткую мраморную столешницу черный кофе и желтый коньяк в рюмочках. Под жестяной поднос чистой стороной кверху — эдак деликатно — подсунул счет.

— Спасибо.

— Пожалуйста! — Официант по привычке поклонился, прибавил еще: — Этот столик малость качается, что ж — коммуналка! — Шаркнул черными штиблетами о пластиковый пол и повернулся. Повернулся еще раз, осторожно качнул столик, задумчиво посмотрел в большое окно, ушел.

— Я потому написала вам в газету, что хотела сказать…

— Ваше здоровье, пани Ремпова!

Они подняли рюмки с коньяком.

— Ваше здоровье, пан редактор!

— Ваше здоровье!

Выпили.

Штефан Балтазар проворчал, что коньяк отдает горючей смесью, зажег сигарету Марии и себе.

— Вы писали очень сентиментально, будто невесть что случилось. Простите, случилось, конечно, но такое ведь случается постоянно. Таких писем мы получаем сотни, и их уже нельзя воспринимать всерьез: муж храпит, у жены потеют ноги, муж не хочет мыться, жена нечистоплотна, непорядочна, муж пьет, жена курит и сплевывает куда попало, вот, если хотите… Для таких вещей нужна была бы отдельная газета, но кому на это все отвечать? И вы писали, что очень тяжело переживаете, что муж, мол, оставил вас, оставил на самое себя, обрек на неуверенность, нужду и так далее и тому подобное. И мне пришлось ответить, конечно, в допустимых пределах, как вы сами писали, в самом деле, у нас нет времени, чтобы отвечать на письма так исчерпывающе, как полагалось бы.

— Исчерпывающе!

— Именно, исчерпывающе, досконально…

— Почему же вы не опубликовали все мое письмо? Почему вы не ответили на все? Ведь я писала вам не о своей семейной жизни на шаткой плоскости, а совершенно о другом.

— Но ведь…

— Да, именно…

— О своем муже?

— Нет.

— Об этой подруге?

— Да.

— Подруга, подруга… Подругами мы вообще не занимаемся в этой рубрике… Мы должны отвечать только на жгучие вопросы, поэтому в письмах отыскиваем лишь самые наболевшие и, возможно, еще разрешимые проблемы, а не подруг… Проблемы разрешимые… Муж бьет детей, издевается над ними, чтобы отвратить от себя заодно с ними и жену, жена заставляет детей обманывать отца, высмеивать, оскорблять и в конце концов его выгнать… Это вещи, пожалуй, даже болезненные, тут потребуется и санаторий. Иной раз нам кажется, что весь шар земной следовало бы превратить в психиатрическую лечебницу, где все лечили бы друг друга… Это уже проблемы непоправимые, неразрешимые…

— Но моя подруга — это ведь достаточно жгучая проблема и разрешимая, разве не так? Я написала вам, чтобы она поняла это.

— Она что, читает газету? Кто она?

— Не спрашивайте! Я не скажу. Я дарю ей имя. — С минуту Мария Ремпова глядела на Балтазара своими серо-карими глазами, на его светло-коричневый крапчатый пиджак плотной ткани, на коричневую рубашку и желтый галстук с коричневыми цветами, фиолетовые губы стянула она в наименьшую форму, какая была только возможна, в форму сердечка, сердечка, как всегда казалось Марии, положенного в маленькое блюдечко. — Не спрашивайте! Этого я не могу вам сказать. Она была моей хорошей подругой, по крайней мере такой я ее всегда считала, и у меня были к тому основания.

— В самом деле?

— Да. Почему вы не напечатали все?

— Что касается меня, — серьезно сказал Балтазар, — то мне показалось это слишком личным, частным, второстепенным и, я бы сказал, отжившим свой век, устаревшим. Повторяю, нас занимают самые наболевшие проблемы и еще разрешимые. Уж так повелось у людей, даже в поговорку вошло: нужда придавит, стерпеть всякое заставит.

— Думается, я не по нужде к ней пошла, если считать, что нужда — это когда нечего есть; подруга моя, правда, сочувствовала мне, когда я плакалась, что со мной приключилось, что от меня ушел муж, не сказав даже слова. Он ушел, а меня одолели ужасный страх и тоска. Страх, знаете, пан редактор, из-за всего и за все, что окружало меня. За детей, за себя, за квартиру, всю ночь я глаз не сомкнула, ходила по квартире, варила кофе, курила — и так до утра. Мне было жутко, я всего боялась — открытых и закрытых дверей, мебели, все мне было гадко, все напоминало о нем. Потом, на другой день, я пошла к подруге, она выслушала меня, успокаивала, что все наладится, пожалуй, лучшие давала мне советы, чем вы, пан редактор, и пригласила меня к ним ночевать, раз уж так мучусь страхами. Поплакалась я и перед пани Вондровой…

Мимо стола прошла пожилая официантка в чистом белом переднике и предложила сигареты, разложенные на подносе, за ней проследовал низкорослый чернявый мужчина с неподвижным лицом, он нес газеты, журналы и спички.

— Кто это пани Вондрова?

— О, извините! Рассказываю, будто вам все хорошо известно, будто в письме я обо всем написала. Это женщина, которая помогает мне по хозяйству, особа энергичная, детей у нее куча — пани Вондрова тоже предложила мне у них ночевать. На Колибе, мол, хорошо дышится, приволье, не то, что, мол, в городе, где все закрыто. Наседала она на меня, пойдемте, мол, да пойдемте, а когда я отказалась, вроде бы даже обиделась, вот я и отправила к ней хотя бы детей, она об этом тоже меня просила, говорила, что позаботится о них, покуда, мол, муж ко мне не вернется, покуда все не наладится. Это, мол, их мужчинское дело, натворят, а потом каются и такими становятся кроткими, ровно твои овечки. На следующий день она пришла за детьми, и они отправились к ней с большим удовольствием. Мы, знаете, довольно чужие, дети и я, дети и их отец. Словом, они пошли к ней ночевать. Радовались. Я до вечера была на работе, знаете, что такое Химтекстиль? А после работы позвонила подруге, могу ли прийти.

«Ну конечно, знаешь ведь, — сказала она мне по телефону, — конечно, приходи! Буду рада, знаешь…»

Я пошла к ней. Одни только «знаешь» да «знаешь». Живут в прекрасном особняке. Моя подруга красивая, образованная, умная, влиятельная, вы, может, ее даже знаете, оказывает большое влияние и на мужа, а муж, ее муж, на других. Я пошла, звоню, она сама прибежала открыть мне.

«Здравствуй!»

«Привет».

«Здравствуй, заходи! — Она сказала мне это очень сладко, так сладко, как никогда. Но я заметила, что она в растерянности. Не двигаясь, она стояла у садовой калитки. — Знаешь, — сказала мне вдруг, когда увидела, что я собираюсь пройти дальше, — знаешь, Марка, я одна, только дети, Карола нет дома, у нас даже бабушки нет, знаешь…»

«Бабушки?»

«Да, уехала от нас».

«А зачем, — спросила я ее в шутку, представьте, пан редактор, я позволила себе еще пошутить, — а зачем нам бабушка? Ведь мы уже совсем большие, нас уже не надо нянчить».

Она обиделась.

«Знаешь, все же это тебя не касается, — сказала она, — мне это очень неприятно, понимаешь? И как ты можешь говорить так о пожилых людях?!»

Она сказала это оскорбленно и сделала нетерпеливую мину, будто уже и не замечает меня. Но вы только поймите, пан редактор, я ничего не хотела, я не собиралась жить у нее невесть сколько, вовсе нет… Даже пани Вондрову я не прошу, чтобы дети мои оставались у нее надолго. Мне только и нужно было от подруги, чтобы она дала мне возможность провести у нее долгий вечер, короткую ночь и короткое утро — надеялась, что ее еще хватит на несколько теплых слов и я немного приду в себя, но когда дошло до дела… Да… Знаете, как бывает. Что мне оставалось? Я ушла и дома провела совсем страшную ночь, и с тех пор уже не одну такую…

— Еще коньяку, — сказал Балтазар официанту, — два коньяка, пан старший!

— Пожалуйста, как вам будет угодно! — Официант оглядел Ремпову и Балтазара, добавил: — Что-нибудь принесу подложить, чтобы стол так не качался… н-да, коммуналка! — собрал все с мраморной шаткой столешницы и ушел.

— Я провела еще более страшную ночь, — продолжала Мария Ремпова, — еще более страшную, чем предыдущую, ночь без мужа, без детей. Зачем нам нужна была бабушка? У моей подруги экономка, она обо всем заботится, и о детях тоже, иногда, правда, помогает и бабушка, но почему именно бабушки нам так не хватало? Зачем она нам? Дурацкая отговорка, я поняла это сразу, поняла и то, что подруга не хочет, чтобы я осталась у нее ночевать. Могла бы мне сказать откровенно. Могла с таким же успехом сказать, что у нее потерялась серьга. Знаете, как было мне тяжело? Сразу остаться без подруги, и не по своей вине — разве это не жгучая проблема, пан редактор? Я думаю, что да, по крайней мере мне так казалось. И эта ночь, ночь без мужа, без детей, тоска, одиночество, страх — все мне было гадко. Дети у пани Вондровой… Пани Вондрова — порядочный человек, но там негде спать, все, все тесное, крохотное… Целую ночь я не могла уснуть, читала, варила кофе, курила, принимала ванну, ложилась, вставала. Выходить мне не хотелось. Куда? В такую-то пору? Ночью? Пьяные разгуливают, пристают, несет от них за версту, а одинокая женщина что придорожная тумба, у такой тумбы всякая собака останавливается. Вместе со страхом заговорила и совесть: что же я за мать, если моими детьми должна заниматься пани Вондрова? А у пани Вондровой, пан редактор, их одиннадцать! И так беспрестанно…

Подошел официант.

— Извольте, прошу вас!

— Спасибо.

— Пожалуйста! — Вписав коньяк в счет, он по привычке поклонился, потом добавил: — Забыл принести вам что-нибудь под стол, — повернулся и, хотя был уже в летах, припустился бегом.

— И об этом я написала, — сказала Мария Ремпова Балтазару, — но вам, верно, это показалось второстепенным. Это вовсе не второстепенное, думаю, даже не частное, не личное… то, что мне представляется скверным, вы отметаете, а ведь это вам даже не «семейная жизнь на шаткой плоскости». — Мария взяла рюмку с коньяком, подняла, покрутила в пальцах, заглянула внутрь.

— Ваше здоровье! — сказал Балтазар, поднял рюмку и выпил, ублажив горло замечанием, что у коньяка привкус горючей смеси. — Вы правы, — сказал он. — Шаткая плоскость семейной жизни покрывает что угодно. А если кто ее приподнимет…

— Действительно так. Тут не отвертишься словами, что я, мол, человек и мать, что вы меня, мол, целиком и полностью понимаете, что из моих строк проступает боль, отчаяние, возмущение. Трудно давать советы! Это единственно правильное, что вы написали, все остальное, извините, по-моему, одна ерунда, чушь.

Мария Ремпова взяла сигарету из его пачки и сама ее зажгла. При этом заметила, что курит и любит сама зажигать сигарету — такая привычка у нее с давней поры, а привычка, известно, вторая натура.

— Когда сама зажигаю, — добавила она, — мне как-то вкуснее.

— Может, если бы вы сами…

— Что?

— …ответили на свое письмо, — сказал Балтазар, — вы бы ответили лучше, чем я?

— Несомненно. Но как бы вы жили?

Балтазар не понял.

— Как бы вы жили? Не было бы тогда в газете вашей рубрики…

— Вы очень любите впадать в крайности…

— А во что мне впадать, если все меня туда толкает?

Кофейня шумела, шелестела газетами, звякала рюмками и жестяными подносами, шуршала шагами, тут-там раздавалось слово, приветствие «Добрый день!», «Здрасте!», «Привет!», «Целую ручки!», гудела оживлением улицы, оно вливалось в распахнутые, очень широкие окна. Пришла грудастая молодая официантка в чистом белом переднике, оперла на шаткий стол поднос с пирожными, повременила чуть и отошла. Очень медленно таял за ней запах пирожных и надушенной потной кожи.

— Знаете Колибу? Хорошо?

— Нет.

— А чего там можно не знать?

Балтазар как бы ушел в себя и не ответил. Он понял, что познакомился с женщиной, и притом навязчивой. Она с удовольствием выговорилась бы, но, по-видимому, не это считала своей конечной целью. Мысленно он начал призывать себя к осторожности. Штефо, будь бдителен! Будь осмотрителен! Ведь это же глупая случайность! Помни о себе, покуда ты еще более или менее трезвый! Эта бабенка может за тебя ухватиться и уж так легко тебя не выпустит, а что тебе потом на это скажет Кайя? Нет у нее, бедняжки, времени, готовится к экзаменам, занимается… Балтазар призывал себя к осторожности, предостерегал самого себя и слушал Марию Ремпову — она рассказывала ему о пани Вондровой, об ее семье, об одиннадцати ребятишках и о маленьком домике. Вондры уже давно поставили его на Колибе и сейчас пристраивают к нему комнату. Бог мой, подумал он, стоило ли оставаться здесь и так вот расплачиваться за этот глупый, скажем, юмористический ответ в газете? Она же принимает это всерьез. Люди воспринимают газеты серьезно, в самом деле… И что его угораздило воздать ей коньяком? Ведь этому, пожалуй, конца-края не будет, дети у пани Вондровой, муж невесть где… — даже джип, и тот не заглатывает так горючую смесь, как она коньяк. «Пан Вондра, муж пани Вондровой, — слушал он Марию Ремпову, — механик. Неплохо зарабатывает, но пани Вондрова ходит еще убираться к людям — детей-то одиннадцать. Были бы, говорят, все шестнадцать, да от пяти пани Вондрова сумела избавиться. И на суд ее однажды вызывали свидетельницей, когда судили одного доктора, что таким путем помогал женщинам ограничивать чрезмерную рождаемость. Наверное, он правильно рассуждал — ведь земля наша маленькая, если бы на ней жить только вдвоем, а так люди вечно мешали бы друг другу…» Балтазар слушал о Вондрах, о домике на Колибе, едва ли заметив, как старый официант в белом пиджаке принес коньяк, как принес его еще раз и уже даже не вспомнил, что хотел подложить чего-то под стол, даже уже и на коммуналку не жаловался, Штефан Балтазар слушал. Все представлялось ему живописным и удивительным. Мария вдруг начала ему нравиться. Что ж, приятно посидеть с нею. Кайя, возможно, и не рассердилась бы, она разумная девушка. Наверняка бы не рассердилась, поняла бы. Удивительно все… В пору огромных подъемных кранов такие краны поднимают на стройку целые стены, полы, потолки, на эдакой стройке за день прибавляется целый этаж, за ночь — другой, за две-три недели вырастает из земли жилой дом — в такое-то время и вправду очень живописно иметь на Колибе домик — комнату, кухню и кладовую, — курятник для домашней птицы, хлев для поросенка, собаку, двор, хороший двор, чистый, выметенный, обнесенный живописным зеленым забором, сад, в саду мелкорослые фруктовые деревья, до того мелкорослые, что и ребенок дотянется и сорвет себе черешню, грушу, яблоко, в землю вбитые колья, на кольях птичьи будки, и их не одна и не пять, а столько, сколько у Вондров народилось детей, батюшки-светы… Это и впрямь живописно, когда над нами летают небесные лаборатории, а весь мир цепенеет от страха, что станет с атомной энергией, когда и где извергнется этот вулкан, испепелив все — тут дети и птичьи будки… Одиннадцать птичьих будок, и каждый ребенок, мальчик ли, девочка, должен был сколотить по одной, а пан Вондра помогал им при этом, — хотя, правда, когда ему, — и вот в саду у пани Вондровой одиннадцать будок, прибитых на разных живописных кольях, кривых и прямых, низеньких и повыше, и зимой, когда навалит снегу, в садике у Вондров благодать, слетаются воробьи, дрозды, синички, вороны… И повсюду опрятно, уютно, маленькая горница, кухонька, маленькая кладовочка, маленькая веранда, и нету такого, чего бы там не было, все есть, пани Мария думает, все, потому как пан Вондра вечно что-то мастерит, отделывает, устраивает, а приходит с работы домой — наставляет детей не баклушничать. А дети уже большие — старшему двадцать один. Кто занимается, кто в школе, а кто бегает по двору, играет. Вондры пристраивают комнату: старшая дочка собирается замуж. Говорят, каждому пристроят по комнате, как раньше каждый ребенок должен был сам сколотить птичью будку. Но дети ворчат, не желают оставаться дома, с радостью бы поразлетелись по свету от птичьих будок. Это необычайно живописно. И то необычайно живописно, как людям хочется вернуться в первозданность — к первозданной взаимности, симпатии, к первозданной заботе о детях или вот к первозданной готовности помочь ей, пани Ремповой… Но первозданность ли это? Конечно, да, она самая, хотя это уже не соразмерно, непосильно, этому уже нет места в нынешнем мире. Необычайно живописно, продолжала рассуждать Мария Ремпова, в самом деле, необычайно живописно, пан редактор, пан Штефан…

Пани Мария, подумал Балтазар, откуда у вас этот симпатичный шрамик на переносице?

— Пан редактор!

Балтазар сделал вид, что недослышал, и заказал еще два коньяка.

— Моим детям там лучше, чем дома, там, у пани Вондровой, им лучше, — сказала Мария Ремпова, — но дома мне без них страшно. Да это и не решение вопроса, как мне быть с моими детьми. Страшно в одиночестве и, может, оттого…

Балтазар молчал.

Молчала и Мария Ремпова.

Официант принес коньяку.

Ремпова и Балтазар выпили напитка, пахнувшего, как горючая смесь, и Мария Ремпова продолжала:

— И, может, оттого мне и страшно без них, что знаю: где-то там, в другом месте, у кого-то другого им лучше, чем у меня, оттого, что думаю, — верите ли, — вот я их мать, доведенная до того, что не могу заботиться о собственных детях, я чувствую себя рядом с ними чудовищем, готовым сожрать своих детенышей… Простите, что говорю вам об этом, но все, что узна́ете от меня, отмети́те, как отметаете письма, те, самые второстепенные, и те, слишком личные. Все, что говорю вам, пан редактор, — это ведь не наболевшее, правда? — спросила она с язвительно вопрошающей улыбкой.

Настали сумерки.

Балтазару пришла в голову мысль, что где-то далеко-далеко закатилось солнце, а Мария Ремпова подумала, что где-то далеко-далеко дети ее собираются спать… Кофейню осветили. Штефан Балтазар и Мария Ремпова пили коньяк и черный кофе, а как только Балтазар услышал, что когда-то давно Вондры пришли на Колибу с пустыми руками на клочок земли, на парцеллу, и начали там строить свое живописное и очень трудное счастье, то с укоризной подумал: господи, что бы на это сказала Кайя? Эта девочка, девчоночка, девчушка, словно бутон… Занимается, подумал, чтобы не быть дурочкой рядом с ним… Райский плод, не опаленный жизнью — она не такая, как пани Мария, не такая, как пани Вондрова — у той наверняка все ноги в мозолях. Он взглянул на переносицу Марии Ремповой. Отчего у нее этот хорошенький шрамик, такой пикантный? Он воспитает Кайю, вырастит… У пани Марии Ремповой наверняка сыщутся и другие шрамики, пикантные и непикантные, наберется, поди, с пригоршню… У Кайи их нет, нет и не будет, он ее вырастит, она всю жизнь будет без шрамов…

В кофейне прибавлялось людей, прибавлялось шороху, звону, шаркающих шагов, приветствий: «Алло, ну как там… Целую ручки!» — и такое же притворно-добродушное приветствие звучало в ответ, улица уже не гудела таким оживлением.

Балтазар подумал, что грузовики давно отошли ко сну. Уже улеглись где-то, баюшки-баю, подумал… Ну и дурацкая случайность! Минуту спустя он стал мысленно сопротивляться, хотя и продолжал слушать, что, мол, она, Мария Ремпова, не такая, как он, пожалуй, представляет себе, что она спокойная, уравновешенная, мужу сцен не устраивала и эту девочку, что с ним живет, не испинала ногами, не надавала даже пощечин, не оттаскала за волосы. Таких сцен она не устраивает, так выказывают себя другие женщины, она — нет, это не в ее характере, она скорей бы спасла эту девочку, но как, чем? Что ей скажешь? Та бы обрушилась на нее, отругала, что, мол, она, как Ремпова жена, слишком многое себе позволяет, действует только из низких побуждений, к этому ее привели явно низкие животные инстинкты. Пани Вондрова, та мужа от себя не отпустит. Знает, что это значило бы, вот даже от детей избавляется, пять раз уже бегала и судилась поэтому, нет-нет, это не в ее характере…

Балтазар с сожалением подумал о Кайе, даже передернулся. И она станет такой? И ей придется внушать себе всякое? И что было бы, попади она такой женщине в руки? Нет-нет, этого не случится. У Кайи не будет ни мозолей, ни шрамов, ни шрамиков, он поведет ее по хорошей дороге, по прямой, по которой Кайе легко будет идти даже этими ее босыми, прекрасными ножками… Ну и дурацкая случайность! — подумал он и рассердился на себя, на статью, на рубрику «Советуем, помогаем», на то, что подсел к знакомому, что компания разрослась, и в ней оказалась пани Мария Ремпова, и что он познакомился с ней, и что хотел высмеять ее мелкие повседневные заботы. И тут вдруг решил: не станет перед ней пасовать, словно ему досадили ее укоры, а переведет разговор на готовящуюся всемирную выставку в Брюсселе, он ждет ее, собирается, поедет… Намекнет таким образом, что они уже достаточно посидели, было мило, приятно, для него и поучительно, скажет, заплатит, — силы небесные, ну и выпито! — заплатит, и они пойдут…

— Что скажете, — спросил он, — что скажете о всемирной выставке в Брюсселе? — У Балтазара в этот миг над левым глазом глубоко запала одинокая морщинка.

Мария Ремпова не расслышала даже, что он спросил ее, и о всемирной брюссельской выставке не высказала своего мнения — глаза и мысли ее обратились в другую сторону.

Мимо стола прошел ее муж с девушкой — поразившись, Мария Ремпова хотела было сказать об этом Балтазару, но ничего не сказала, не сказал ничего и Штефан Балтазар, когда заметил девушку в крепсилоновом платье, как ему показалось, очень измятом, и в туфлях, сплетенных из красных нейлоновых ремешков. Он застыл, опершись на шаткий мраморный стол. Шаткая мраморная столешница покачнулась, и на бумажную салфетку выплеснулось немного желтого коньяку. Коньяк растекся по салфетке кругами и пятнами удивительной формы, разлился, как по Балтазару злость, гнев и печаль. Хорошо же ты занимаешься, Кайя!

— Что ж вы умолкли?

Он не слышал, мысленно все еще видел Кайю, коричневатое, с розовым отливом, измятое платье, оно словно бы обвивало красивое тело, гладкую красоту под шершавой мятой поверхностью, грудь, талию, бока, стройные, совсем еще девичьи бедра, видел ее выпуклые икры, красные нейлоновые ремешки, оплетенные вокруг ног, маленьких, нежных. Его как бы сотрясло внутренним смехом: нежные ноги, неистертые, ноги без мозолей… Он подумал — до чего резко все оборвалось в нем — и поглядел на коньяк: тот все еще растекался по бумажной салфетке, как по нему злость. Он схватил рюмку, плеснул коньяку, чтобы тот растекся еще больше.

— Что вы делаете, пан Штефан?

— Приношу жертву богам…

— Каким? Почему?

— Не знаю… За мертвых… Ваше здоровье, пани Мария!

— Что ж, ваше здоровье, пан Штефан. Хорошо?

— Что хорошо?

— Так просто, хорошо ли…

— Хорошо!

Выпили радостно, показалось им, что они очень сблизились, пришел высокий, вроде бы рассерженный официант в черном, на потертом черном костюме старый погребальный лоск, сказал, что стол качается, как каяк на воде, Балтазару послышалась — Кайя, он заплатил, и оба они встали, оглядели шаткую мраморную столешницу, не забыто ли что на ней, и вышли вон.

Улица шумела глухими голосами, шагами, машинами, визжала трамвайными колесами, пронзительно скрежетала металлом.

После ошеломляющей встречи со своей погруженной в занятия Кайей и ее партнером, одетым в элегантный костюм серого габардина, Балтазар не знал, что и делать, он подхватил Марию Ремпову под руку и пошел, куда она вела его, проводил ее до дому, на Смарагдову улицу, к корпусу 4 «Б». Пустая квартира, без мужа, без детей, дети где-то на Колибе у пани Вондровой… Он надеялся внушить своей спутнице, чтобы она позвала его в дом, и стал расхваливать в ее внешности то, что уже не видел во тьме, а просто запомнил. Он подавил в себе странную мысль, что сейчас Мария стала ему более чужой, чем в кофейне. Нужно мягко, неторопливо, тонко, будто вовсе не он говорит, а само сердце, будто не по его вине срываются с языка эти слова и катятся, точно разноцветные шоколадные шарики, и, пока они шли то более светлыми, то более темными улицами и наконец приблизились к корпусу 4 «Б», где недавно жили все Ремповы, где была их квартира, он все говорил, говорил, пока не разболтался вконец, но Мария Ремпова от него отдалялась — не рукой, ни бедром, не плечом, нет, отдалялась от него как-то иначе, он сам не знал как.

Из окна Миковой квартиры выглядывал старый Мико, не из своей подсобной комнатенки, а из Клариной (все Мико, кроме него, были в отпуске), его злило, что на улице темень, что не светят лампы, как другой раз. Что опять приключилось? Может, где провод мышь перегрызла, уж верно, так. В старину, право, бывало иначе: светила лучина, и как светила, ежели хорошо, хорошо ее наколоть да убить. Ну да энтим вон двум, подумал он, право, света не нужно.

Не нужно было им света. Марии хотелось отомстить мужу, Балтазару — Кайе, но то, что они искали, все равно не нашли бы ни при каком освещении: он искал в Марии Кайю, она в Балтазаре своего мужа, но оба чувствовали, что не находят.

Мико глядел на них. Энтим двум, право, света не надобно, подумал он снова, а ежели они не могут домой попасть, можно бы им и лучиной посветить. И чего нейдут далее? Чего нейдут в дом? Ага, ага, вон оно что, он, видать, не из этого дома, и она тоже… Ну их к лешему! Ясное дело, кабы жили совместно, так ладно бы не толковали, право слово…

Балтазар говорил.

Мария Ремпова слушала, удивлялась: и что пан редактор так разболтался? Но ей пока это нравилось, хотя уже и начинало не нравиться. У нее-де нет мозолей на ножках, как у старух, мозоли, верно, у пани Вондровой, та уж наверняка знает, когда будет дождь — мозоли тогда ужасно горят и ноют, пани Вондрова, верно, очень намаялась со своими шестнадцатью отпрысками, у нее, у Марии, у пани Марии, ножки неистертые, нежные, маленькие, мило на них сидят туфельки, и какие элегантные! Икры у нее красивые, выпуклые, как она хорошо одевается, с каким вкусом, платье облегает белое прекрасное тело, красивую грудь, талию, бедра, уже не такие девичьи, но зато понятливые, серьезные, услужливые, преданные; маленькие губки словно две черешни, положенные в фиолетовое блюдечко, они, правда, маленькие, не совсем уж в его вкусе, он любит у девушек губы большие, широкие, будто кусок человеческой кожи, но разве в этом дело? У Марии губы маленькие, словно блюдечко, в блюдечке водичка, в водичке рыбка, где, где эта рыбочка? — вот она, моя рыбочка, рыбка, рыбка моя… а что с ней случилось: над носом, над носиком, у нее такой милый пикантный шрамик?

Изливаясь, Балтазар даже не слышал, что ему сказала Мария Ремпова, когда они уже с минуту стояли перед корпусом 4 «Б», и не ответил ей.

— Это, — добавил он, — это приятная случайность, пани Мария! Надеюсь, что так отвечу вам на письмо, так смогу…

— Нет, пан Штефо, не советуйте лучше, не помогайте, — сказала она, будто совершенно постороннему человеку, — нет, пан Штефан, нет! — Она задумалась, но чуть погодя зашептала примолкшему Балтазару: — Может, я пригласила бы вас к себе, право, но сегодня я иду ночевать к моей другой подруге, а что бы она подумала, не приди я к ней? Схожу домой за чистой пижамой, а потом вы проводите меня? Вы потому должны меня проводить, что так смеетесь надо мной.

Упоминание о чистой пижаме неприятно подействовало на Балтазара, но у него хватило духу спросить:

— Я над вами смеюсь?

— Ну, конечно!

— Да нет же, рыбонька, рыбочка…

— Ну право же…

Мысль о чистой пижаме и маленьких Марииных губах назойливо сверлила Балтазара, но у него вновь хватило духу спросить:

— Эта вторая ваша подруга… Она тоже умная, образованная? Оказывает влияние на мужа, а муж ее на…

— Конечно, — ответила Мария отчужденно. — Конечно… — И побежала к дому.

А он ждет, подумал Мико, стоит ровно вкопанный. Что он там выстоит? И дымит, как турок. А эта, кто ж она? Вбежала в наш дом, должно быть, отсюда. Жаль, свет куда-то к дьяволу подевался, ни зги не видать. А ну ее! Ведь тут людей понапихано — страсть сколько, раз так оденутся, раз эдак, тем паче женщины…

Балтазар поглядел вверх.

Лампы не горели, корпус 4 «Б» терялся во тьме, огромный блок квартир в пробоинах окон.

Из окон корпуса смотрели на Смарагдову улицу трое. Мико занимало, что с лампами, Файоло злился на Белу, ему приятней было смотреть на открытый простор, чем на тесные стены своей душегубки, а пани Бакайова с той поры, как Тера вышла замуж, большую часть времени проводила у окна. Всем троим хотелось знать, кто это из корпуса на ночь глядя завязывает внекорпусные знакомства.

Балтазар отбросил сигарету.

Мария Ремпова вскоре вернулась.

А-а, подумал Мико, это они вместе идут на работу. Люди не дают покоя этой работе, ночь ли, день ли — все одно. А кто она, эта пани? Вроде бы даже и знакомая…

Елки-моталки! — сообразил Файоло. У них-то лады! И чего этой дуре Беле приспичило связаться с Пете?

А пани Бакайова, тихо вздохнув «Ох-хо-хо!», слезла с подоконника и пошла спать.

Штефан Балтазар и Мария Ремпова вместе, под руку, скрылись из поля зрения Мико и Файоло, прошли Смарагдову улицу и долго потом шагали рядом, а когда оказались на темной, плохо освещенной улочке, совсем замедлили шаг. Расстались перед особнячком, обнесенным крепкой оградой из витой проволоки и обросшим широкими, разной высоты туями и магнолиями.

Высоко в небе гудел и мигал самолет.

Балтазар возвращался от особнячка и не знал, куда податься. В голове шумело от горючей смеси, Марииной отчужденности и Кайиного белого девичьего тела, от округлого лица, прорезанного широкими, большими губами. Уж так повелось, подумал он, после Кайи любая женщина будет чужой и ни у одной уже не будет всего того, что есть у Кайи…

— Ах, это ты, Марка, ну привет! — сказала вторая подруга Марии Ремповой, когда та вошла в гостиную вместо с ее мужем (он ходил открывать ей калитку) и тихо уселась к телевизору. Давали программу.

— Садись! Или ты уже сидишь?

— Спасибо, уже сижу, — сказала Мария Ремпова, порадовавшись, что села в темноту. Дома страшно и стыдно спать одной, без мужа и без детей, а вот так сидеть в темноте хорошо… Она смотрела поверх голов своей подруги, ее мужа, его брата, их детей и не могла понять, что перед ней на экране, хотя уже какое-то время глядела на кусок блестящей, ритмично дергающейся ткани. Блестящая, будто слизистая ткань, инструменты, белые халаты, белый цвет, замысловатые инструменты, немецкий комментарий, пояснения, непонятный ноток специальной речи, дергающаяся ткань, опять инструменты, невероятно замысловатые. Это резиновая рукавица, нож, скальпель, или как оно называется… Из блестящей, будто слизистой ткани и из-под ножа брызнул на резиновую перчатку шматок черной каши. У Марии Ремповой во рту набежала слюна.

— У-у-ух! — охнуло общество. — Бр-р-р!

— Что? — спросила Мария Ремпова. — Что это?

— Операция на сердце.

— Тебе противно? — спросила Мария подругу. — Мне нет.

Долго тянулась операция, долго тянулся немецкий комментарий, а когда кончилась передача, подруга поднялась от телевизора и включила свет.

Остальные Марию холодно поприветствовали, поздоровались.

— Марка, поди, пожалуйста! — сказала подруга и повела Марию в соседнюю комнату, в кабинет мужа. Закрыла за собой широкие застекленные двери. Посмотрела на Марию, будто преодолела что-то невероятно трудное, и сказала: — Сердце, это ужасно! — Улыбалась, морщила нос от запаха алкоголя, исходящего от Марии; длинные брови двигались вместе с улыбкой, и улыбка, кривясь, подпирала к правому серому глазу бледную щеку. — Садись! — сказала подруга, хозяйка дома, и села сама. — Закури!

Закурили обе.

— Погляди, Марка, — сказала Мариина подруга в растерянности, — это длится уже довольно долго и еще дольше продлится. Ну пойми же, наконец! Ты можешь понять?

— Что мне понимать?

— Не сердись!

— А на что?

— Погляди, Марка, — сказала вторая подруга, — у нас тут, погляди, такие широкие застекленные двери, большие люстры, и начни зажигать мы ночью свет, один в одно время, другой — в другое, мы беспокоили бы друг друга…

— Большие люстры есть у тебя, вижу, а есть ли у тебя бабушка?

— Что?

— Бабушка у тебя есть?

— Что? Не понимаю…

— Конечно, мы беспокоили бы друг друга, — сказала Мария, — там нету бабушки, здесь помехой большие люстры… — Она встала, подняла с толстого ковра сумку с чистой пижамой. — Я бы с удовольствием посмотрела, но, конечно, только по телевидению, если бы оперировали твое сердце! Мне бы не было противно. Пожалуй, даже приятно!

Она вышла из комнаты, из особняка, на улице бросила горящую сигарету. И задумчиво глядела, как по темному асфальту разлетались искры и как потихоньку затухали. А потом Мария Ремпова, покинутая, одинокая женщина, брела домой, в голове гудело, шла она очень медленно, а когда дошла и вытащила из сумки ключи, чтобы отворить дверь в парадном корпуса 4 «Б» (ей не хотелось переступать через пустую раму), то вздрогнула и оглянулась. Испугалась, не хватило духу даже вымолвить слово.

— Добрый вечер, тетя!

— Господи, это ты, Юрко?

— Да, я, тетя, — очень обрадованно сказал маленький человечек, мальчик лет десяти. — Мама послала меня за вами, тетя, сказать, чтобы вы пришли к нам, а я никак не мог вас найти и даже заблудился, может, меня уже ищут, а сейчас жду вас, потому что боюсь один идти домой. Темно — да и потом, что бы мне дома сказали, приди я поздно вечером один?

— Господи, Юрко! — Вмиг Мария отрезвела от коньяка и от второй подруги, обняла мальчика за шею и, сказав ему: «Пойдем к твоей маме!», отправилась вместе с ним к своей третьей подруге — туда, где в саду было одиннадцать высоких и низеньких кольев с птичьими будками.

— Тетя, — раздался в темной Смарагдовой улице радостный голос Юрко, — завтра отец вобьет еще два кола, и у нас будет уже тринадцать будок — и прилетит еще больше птиц.

— Ну, конечно, Юрко.

Мико глядел из окна им вслед. Нельзя все мерить на свой аршин, в такие-то времена… Когда светили лучинами, мерили на аршин, а нынешние люди, поди, уже и не знают, что такое аршин, ясно, нельзя… Теперь по-другому мерят, да и мерят ли вообще? Может, сперва отрежут, а мерят потом… Такому мальчику не след ходить тут по улице, не след выстаивать, плакать. Когда светили лучинами, такой-то мальчик дома бы выплакался на печи, кабы ему худо пришлось от людей… — подумал Мико и сполз с подоконника в Кларину комнату. Так-то бы медленно не текло гремя, кабы уж начали играть в карты в котельной… или… или если б хоть Бетка сказала разумное слово… и… и он бы тогда мог идти к ней в примаки… Уж она бы, право, не пожалела…

Елки-моталки! — подумал Файоло. Пожалуй, старый Мацина прав, пожалуй, так и есть. «Вот ведь, пан Файтак, о! — вспомнил он его слова. — Что же вы думаете, отчего оно так? Человек не смог держаться за жизнь только ради самого себя, долго не смог бы, какое там… Все ради других, и прежде всего ради детей… Потому-то и рождают их столько. Дети, по счастью, страдают наивностью, поддерживают жизнь в старших, а думают, что не играют никакой особой роли…» Пожалуй, оно так и есть, сказал себе Файоло. А может, и не так… Клара Микова говорит, что дети — проблеск вечности над ничтожеством, над пропастью ничтожества родителей. Елки-моталки! И откуда она это взяла? Из собственной головы? А до чего Клара похожа на эту бригадницу Яну из Меленян… Через минуту Файоло мыслями от Клары и Мацины перенесся к Беле Блажейовой. Дура девка, связалась с Петё! А как бы иначе Петё узнал, что в игре есть и Робинзон? Ведь иначе он не обозвал бы его «тухлым Робинзоном». Идиотка, она наверняка выболтала ему все, что было в том письме…

Прошла ночь, настало утро, прошло время до полудня, а пополудни двое людей — мужчина в светло-коричневом крапчатом пиджаке плотной ткани и женщина в голубом платье — шли по Колибе к домику с садом, к тринадцати кольям для тринадцати птичьих будок. (У пани Вондровой, говорили они, должно было быть шестнадцать детей, и потому пяти будок там не хватает, — об этом говорили они по телефону. Штефан Балтазар позвонил пани Марии к Химтекстиль и сказал, что хотел бы навестить эту необыкновенную женщину, пани Вондрову, и Мария Ремпова его позвала. Она бы всех на свете туда позвала!) Балтазар шел, и казалось ему, что там, откуда ускользнула Кайя, возможно, уместилось бы все — и странная Мариина отчужденность, и эта пани Вондрова… Кто знает… Познакомиться с пани Марией было легко, но пристойно раззнакомиться, видать, дело нешуточное, подумал он, когда они подходили к зеленой ограде.

— Так это здесь, пани Мария, вот здесь?

Мария Ремпова остановилась перед зеленой оградой, перед зеленой калиткой.

— Здесь, — сказала она, — вот видите, перед нами зеленый свет, а идти вместе нам дальше нельзя.

— Нельзя?

— Знаете, пан редактор, пан Штефан, — сказала пани Мария, тщательно подбирая слова, — там колья и будки. Всех отсюда не видно, только шесть-семь… Но хоть сколько-то видно. Тринадцать их, но жизнь свою на шаткой плоскости я не могу решить таким образом… Нет, пан Штефан! Если бы мне пришлось решать ее так, надо было бы вбить еще два кола и сколотить еще две будки…

Балтазар, не понимая, отнял руку от зеленой калитки.

— Ни пан Вондра, — сказала Мария Ремпова, — ни пани Вондрова всего не решат… Ко мне ведь перебралась сестра, приехала из Доваловой, это…

— Знаю, где Довалова.

— Вероятно, — сказала пани Мария. — Ко мне перебралась сестра с двумя детьми, ушла от мужа… Переехала ко мне. Обе мы, я и Бланка — это моя сестра, — найдем себе дело… Может, это к лучшему, что мой муж ступил на шаткую плоскость с этой Кайей… До меня дошло, что несчастную девушку зовут Кайя… Да, я не смогла бы ничем помочь Бланке, если бы мой муж не ступил с этой Кайей на шаткую плоскость… Вы понимаете?

— Понимаю. — Штефан Балтазар чуть пригнулся, почувствовал, как в правую руку (ею он держался за калитку) его кольнули пылинки.

Перевод Н. Шульгиной.

ОГОНЬКИ

Теплый вечер. На западном краю неба тяжелая темная туча. Из деревни Доваловой по местному радио на всю округу неслись песни.

Йозеф Микулец не слыхал ничего.

Поле Церово со всех сторон врезалось во тьму, подцвеченную синевой, вливалось в тяжелую и густеющую на глазах темно-синюю краску. Тьму разрывали две фары. Одна освещала высокое жнивье, кое-где попорченное лущением, другая — открытую борозду и полоски земли, уже перепаханной, полосы засыпанных борозд. Фары дрожали, тряслись, трясся, тарахтел трактор, и на стальных гусеницах, словно на многих спаянных огромных подковах, граненых, зубастых, вгрызавшихся в землю, шагал он по полю, по Церовой, (Поле надо было срочно вспахать — так решил доваловский агроном.) Трактор дрожал и тарахтел, трясся и дрожал свет, разрывая синюю тьму и падая на жнивье, на открытые борозды и на борозды, засыпанные разрыхленной глиной.

Над Церинами — ясное небо, пока еще ясное, мерцающие звезды, на западе — туча за тремя невысокими холмами, за Копами, светящимися пятью огоньками.

«Видишь, Бланка, и там огоньки, и там живут люди!» — сказал Микулец, сидевший на тракторе на сложенном вельветовом пиджаке. Подумал, что он так и скажет жене Бланке, когда вернется утром домой. «Люди умудряются жить повсюду: на равнинах, как эта, на таких холмах, как те, и почему, Бланка, ты этого не хочешь понять? Почему не хочешь понять, что нынче тяга к жизни куда сильнее, чем прежде? Люди цепляются за нее повсюду, потому что каждому хочется жить». Утром он так ей и скажет, как только Ацс сменит его. Он скажет Бланке, до чего хорошо сверкали огни, вон те огоньки, как постепенно, по одному затухали, сперва один, потом второй. А как же иначе: не мог же сперва второй, а потом тот, который первый… По крайней мере она посмеется над этим. «И там живут люди, Бланка! Пойми, что и мы можем жить тут, в Доваловой! Тут есть дорога, асфальт, автобусы ходят, и машина когда-нибудь будет, тут есть доктор, аптека, школа, магазин. А там что? В горах? Под Копами?» Так ей и скажет, да только Бланка есть Бланка. «Прекрати! Я думала, после войны будет все по-другому, пошла за тебя, думала, деньги никогда уже не станут проблемой для нас. А ты?!» — «Я должен ответить тебе на это логично, Бланка. Они не проблема, поскольку их у нас нет. А хотя бы и были, все равно не избавились бы мы от проблем, даже если бы денег было навалом. Чем их больше, тем хуже». — «Негодяй! И сейчас можно жить по-другому, чем мы. Мир нынче открыт для предприимчивых». — «Ты, поди, думаешь о нахалах, о вертопрахах!» — «Болтовня одна! Для предприимчивых, умелых и ловких! Многие уже овладели этой наукой, потому и живут лучше нас. Вот бы и тебе научиться!» — «Нет, Бланка, я этому учиться не стану, не по душе мне. Я пахать хочу… Ведь что может быть прекрасней и лучше, чем перевертывать землю, засыпать старое и ждать нового, лучшего? Возможно, это мечта, но без мечты не стронешься с места, не одолеешь горечь, что у тебя беспрестанно во рту, в груди…»

Трактор дрожал, тарахтел.

Йозеф Микулец подошел на тракторе к шоссе у края поля, грохот утих, на меже он повернул, опустил плуги в землю, и трактор стал исторгать звуки, будто поток острых кусков дробленой стали. Усевшись поудобней на своем пиджаке, Микулец поглядел на Копы и на крохотные огоньки.

Один огонек вскоре погас, один посреди других четырех. Над ним сгустилась синяя тьма.

«Послушай, Бланка, когда потух первый огонек, мне стало весело. Хотелось смеяться. Чувствовал я себя замечательно, точно становился сильнее оттого, что я тут, на тракторе, что пашу, что побеждаю тьму и сухую, твердую землю, засыпаю старое, чтобы зародилось новое; а там, на холмах, люди ложатся, отходят ко сну. На этом пиджаке, Бланка, мне было хорошо, удобно сидеть, полный люкс, ты же знаешь, лучше и безопасней всего, когда сам подстелешь себе, вот я и подстелил себе свой вельветовый пиджак — не бог весть как оно культурно, но сиделось мне хорошо, хорошо было, весело: люди там погасили огни, легли в темноту, дали ей себя одолеть, а я победил тьму, они легли в заботах, в заботах и встанут навстречу суровому дню… День, Бланка, суров. Надо его переспать, Бланка; хорошо, что я лягу днем, а не ночью. Вы слышите, Ивета, Роман? Может, вы скорей поймете меня… Тебе, Ивета, уже четырнадцать, скоро ты кончишь школу в Доваловой, послушай…»

Темная туча за Копами сдвинулась, дальний ветер погнал ее вверх, и за холмами блеснула молния. Она явственно отделила от тучи волнистую линию Коп, их очертания остро прорезали холодный голубой свет.

«Здорово было, Бланка! Засверкало за Копами, я видел их ясно, похоже было, будто выпрыгнули они из земли. Четыре огонька на холмах погасли под молнией, и я обрадовался. Погасли, упали во тьму — а я осветил жнивье, борозды, я пахал, представляешь, пахал, светил себе, предавался мечтаньям… Трактор не норовистый конь, а послушная машина. И начал думать я, что человек… Бланка, что такое человек? Ты когда-нибудь над этим задумывалась? Тебе кажется, что человек — это лишь тот, у кого много денег, или тот, кто выходит замуж за успевающего адвоката, что богатеет на бесконечных имущественных тяжбах после войны? Нет, Бланка! Минули те времена, канули в вечность, в утробу прошлого, а что уже в ней, в этой утробе, в том копаться не нужно, и это ведь замечательно, правда?»

Трактор дрожал, тарахтел в ночи, фары дрожали, тряслись, рассеивая синюю тяжелую тьму.

Микулец пахал большое поле Церово, убегающее далеко назад до самой асфальтовой дороги, вперед, вправо и влево к молодым дубовым лесам, выстилающим влажные котловины пахотной и тяжелой илистой почвы.

На Копах светили четыре огонька — и ночь медленно наползала темью, из-за Коп подымалась туча, доваловское радио отзвучало песней о том, как пожаловал к соколу старый охотник.

Песня отзвучала, и, хотя Микулец не слышал ее — на грохочущем тракторе ничего не было слышно, — он все же скоро заметил, что ему недостает песен, которые вечером раздаются по радио из «Культуры».

«Культурой, — сказал Микулец, — называют в Доваловой Дом культуры. Современный человек сокращает негибкий язык, и потому не удивляйся, Бланка, что в «Культуре» бывают танцы, игры. В «Культуре» и бутылки летают, если такая вот игра выскользнет из определенных границ…»

За Конами сверкало уже гуще, из земли вырывались ясные очертанья холмов, четыре крохотных огонька исчезли под небосводом. Молнии озаряли его холодным голубым светом, а иногда белым, белее, чем снег.

Микулец сидел на тракторе и пахал. Не скоро сворачивал на межах, столь удаленных одна от другой, ворошил землю. Земля пахла не влагой, какую вдыхал он когда-то за пахотой на лошадях, еще мальчиком, идя за деревянным, а поздней — железным отцовским плугом. Она пахла пылью: земля на Церинах была сухой, выжженной солнцем. (Оно палило больше недели с совершенно ясного неба.) Микулец пахал, сворачивая на межах. При мысли о меже усмехнулся — для стального коня, для спаянных стальных подков, вгрызавшихся в сухую землю, требовалось уже иное слово, не «межа». Трактор дрожал, тарахтел, и через два часа пополуночи погасли на Копах почти одновременно три крохотных огонька. Гроза приближалась, за тремя холмами освещались все бо́льшие куски неба, и небосвод загремел. Микулец не слышал — грохочущий трактор шумом своим глушил все вокруг, Микулец не слышал ничего, кроме трактора, себя, жены Бланки, дочки Иветы и сына Романа. «Ты был и остался только Йожкой… Как я, Бланка, как дети твои, Ивета и Роман, могут жить тут, в Доваловой?» — «А когда и пятый погас огонек, пятый, последний, крохотный огонек, тот пятый под Копами, и когда стала приближаться гроза, я засмеялся от радости, что побеждаю тьму, что трактором и фарами непременно отодвину грозу или задержу ее там, где люди потушили огни и утонули во мраке». — «Псих, ты уже совсем спятил! Мужлан!» — «Бланка, я даже пиджака не надел, сидел на нем, был в одной рубашке и на голове ничего — не хотелось пиджаком или шапкой приманивать к себе бурю». — «Психопат и мужлан, больше сказать тебе нечего!» Микулец пахал, трактор тарахтел и дрожал.

За Копами полыхало, озарялся почти весь окоем, слепящие то прямые, то змеистые линии молний ударяли отвесно, словно бы в самую землю, в Копы, ветер промчал по-над Церинами, раздул на спине Микулеца рубаху, снова промчал, унес у него из-под носа запах пережженной нефти и стального зноя, унес с собой и грохот.

Микулец вдыхал запахи дальнего ливня и без передышки пахал, долго пахал и в мокрой рубахе, когда на Церины брызнуло с края тучи, задержанной над Копами. «Я отогнал грозу, Бланка». — «Ты о чем?» — «Отогнал я грозу. Трактором. Фарами. Над Церинами она словно бы хвостом слегка повела, махнула, как издыхающий зверь. Я пахал участок земли, людей за пятью огоньками я погрузил в темноту, трактором я прогнал бурю». — «Псих и мужлан! Мне нечего больше сказать. Не стану тут жить с мужланом и психом. Да будь ты хоть кто, не стану тут жить, а с мужланом и психом — подавно. Никто не в праве от меня этого требовать. Жизнь дана только одна, и тратить ее на тебя не хочу!» — «Довольно, Бланка! Перестань! Уезжай! Когда образумишься, возвращайся! А уж я не наловчусь жить лучше, чем умею. Только так и могу, Бланка!» Так он ей утром и скажет, когда воротится с пахоты.

Прошла гроза, прошла ночь, ветер согнал с неба тучи, и, когда уже больше часа светило на Микулеца раннее солнце, его пришел сменить Ацс. Они ничего не сказали друг другу, без слов разошлись. Ацс уселся на трактор и с минуту глядел вслед уходящему Микулецу.

Стегнул свежий послегрозовой ветер.

Ацс смотрел Микулецу вслед. «Бледный какой! — сказал он вслух. Опустил плуги в твердую землю. — Что с ним поделалось?»

— Бланка, Ивета, Роман, — кричал Микулец, входя в Доваловую, во двор к Ацсам. — Я видел ночью на Копах пять огоньков, Бланка, Ивета, Роман… слышите, пять! Пять огоньков я оттеснил в темноту… Вы меня слышите? Я поборол пять огоньков, Бланка, Ивета, Роман!

— Уж боле недели они тут с ним не живут, — делилась с соседями толстая Ацсиха, — приехала как-то ночью машина и увезла их. А нынче поутру он воротился из Церин, мокрый до нитки, и звал их, будто тут они. Бог знает, где он так чуть свет успел нализаться — ведь пахал цельную ночь. Жена от него ушла, уехала вместе с ребятками куда-то в Братиславу, к сестре… Старшая, Ивета, пригожая уже девушка… Да и паренек хоть куда… Бедняжки!..

Прошел день, вечер был ясный, но холодный. Около девяти подался Микулец в вельветовом пиджаке на Матушовы Луки — сменить Ацса.

Перевод Н. Шульгиной.

ДАНУШКА И ДАНАЯ

«Вот и порядок!» — сказал вслух истопник Тадланек в котельной корпуса 4 «Б», оглядел пол, подметенный там, где ему полагалось быть подметенным, от пола медленно перевел глаза в уголок со столиком и четырьмя сбитыми на скорую руку стульями — в «уголок мирской тишины», как его прозвал Мацина, — тяжелым шагом прошел в другой угол, взял кнут и с кнутом в правой руке подступил к четырем мощным шипящим котлам. «Славно написал парень, — сказал он о Файоло и уставился большими черными глазами на четыре имени: ЧИНОШ, ФАКО, ФУКСО и ШИМЕЛЬ. — Здорово отдраил, славно написал… Н-но, коняги мои, поехали!» Он стегнул над каждым котлом кнутом и порадовался, что над кнутом взвилась пыль. «Поди, можно начать, уж и нынче они могли бы прийти», Тадланек отложил кнут и, думая о Мико, Файоло и Мацине, сел в «уголок мирской тишины» за столик, оглядел котельную, взгляд его задержался на котлах на бетонной почернелой платформе, доверху набитой углем. «Поди, и нынче можно бы начать, хотя еще не пятнадцатое… Да, можно начать, вон на дворе как зябко, октябрь уже…»

Но начать они пока не могли.

Как раз в это время Мико был у вдовицы Бетки и толковал с ней о предстоящем венчанье.

— Да не гони так, Йожко! — сказала Бетка и огладила себя по бокам, по груди. — Еще надо подумать — в праздники или уж после Нового года. Позволь еще побыть мне…

— Позволю, позволю, луковка моя ненаглядная, — сказал Мико и на тонкий кусочек хлеба вилкой положил деликатно отрезанный ломтик зельца. — Нешто я тороплюсь, Бетка моя, луковка моя распрекрасная? Не тороплюсь, времени вдосталь…

Файоло был дома, сидел за столом и, думая о Беле и о ничтожности человеческой, злился на Белу, а все потому, что Петё с издевкой бросил ему: «Как дела, тухлый Робинзон?» Гнилая глина рождает цвет и плод, сказал себе Файоло, так почему же среди людей не может вырасти нечто человеческое? Правда, иногда вырастает. Редкое это растеньице, очень долго растет, но в конце концов вызревает, елки-моталки! Восьмое чудо света, как говорят. Этим человеческая природа и любопытна! Тем, стало быть, что недоумки принуждают тебя делать все, что умеешь и можешь, лишь бы не быть похожим на них. Каким же еще быть, если иные и впрямь недоумки? А что, если перед Белой ловко разыграть чокнутого, чтобы она не была такой дурой? — подумал он. Вот было бы здорово, только бы Клара не заметила…

На дворе было зябко, да и дома не лучше, пока еще не топили, крыши блестели от сырости, асфальт на Смарагдовой улице сух, сухим был и визг детей перед корпусом 4 «Б», пронзительный, порою хрипучий, сухими были и удары клюшек о шайбу, улицы запорошены пылью.

Пыли — до черта, подумал Файоло, ужас какая пылища от развалюх и новостроек. Ну да бог с ней, с пылью! Где пыль, там всегда какое-то дело. Пыль смердит, воняет, душит, но она и хороша солнечным днем и вечером… Файоло сидел за столом, довольно широким столом. На нем — книги, наброски, чертежи, рисунки. Он водил глазами по чистым и исчерченным бумажным листам и искал свой тон (он так это назвал). Пробовал сигареты, учился курить, отыскивал, какая больше ему придется по вкусу. В комнате дым стлался по полу и налипал на стены, подобно смраду, но Файоло курил непрестанно. И как раз крепкие китайские сигареты, давно отложенные, забытые, старые. Елки-палки! — сказал он себе, этот год будет чем вспомнить! Бабы на него вешаются, да и Бела вешалась, а теперь злится, потому что он рассердился — и поделом! Дура девка, ясно, на воре шапка горит! А ее мать, бедняга, надеется, ждет, что Бела приведет к ней подружек и они иной раз расскажут ей о жизни, своей молодой да и о жизни других… Но Бела никого не приводит. Или, может, приводит в комнату Петё… Бела, золотая стихия, вот кто она! Матери врет, носит платье, какое бы та ей никогда не позволила, будь она зрячая, отец и брат ей во всем потакают — лишь бы в доме был мир… Мир в семье, елки! А было бы неплохо — мир в каждой семье, мир во всем доме! Но попробуй наш брат скажи что такой Беле — крику не оберешься: «Простофиля, дебил!» Да, вот она, человеческая натура! Чего только нет в ней и сколько еще в эту любопытную человеческую натуру могло бы вместиться, елки-моталки! Ну и тиранство! И ведь до всего этого дошел он не только в деревне, в Меленянах, вовсе нет, кое-что тут и от папа доктора Мацины. Это он так сказал: «Да, поверьте мне, человеческая натура — вещь прелюбопытная!» Не бог весть что и сказал этот Мацина… Файоло не успел и подумать о том, а уж все его мысли были заняты Мациной — сигарета сразу стала горчить. Тон рассеялся как дым, а горечь эта, видать, навсегда… Кабы и с Мациной так! Файоло смотрел на красную жестяную шкатулку, на пагоды, на диковинные буквы и гнал мысли о Мацине, но чем больше их гнал, тем больше думал о нем, а вскоре уже видел его и слышал. Пан Мацина, бывший доктор, бывший инженер, бывший бухгалтер, даже не просто бухгалтер, а супербухгалтер, бывший некто… И Файоло мысленно уже видел шлепанцы в клетку, толстый теплый халат, а в нем низенького бесформенного человека — короткое туловище, чересчур жирные ноги, руки, чересчур круглая голова, слишком светлые серые глаза, почти что бесцветные, лицо без выражения, — видел, как тот снисходительно прикрывает глаза, как улыбается ими, как моргает… Ну к чему было заводить с таким человеком знакомство и даже дружбу — ведь он, черт подери, уже дед — да еще ходить с ним играть в карты к Тадланеку, с ним и с Мико? Мико — Кларин дедушка, это дело другое, это еще куда ни шло, елки-палки! А все из-за Белы. Тадланек не упустил бы случая шепнуть пани Блажейовой, что однажды застукал его с Белой в подвале, а возможно, об этом знают и Мико, и Мацина, любой из них возьмет да и скажет Белиной матери, они ведь все чокнутые! Пани Блажейовой и без того хватает мучений, наш брат не допустит, чтобы она еще больше маялась из-за болтовни Тадланека, Мико и Мацины… Хорошо было бы попробовать одну штуку: прикинуться перед Белой дебилом, чтобы она образумилась… Лишь бы Клара не пронюхала, у нее всегда наготове всякие колкости… Файоло еще раз затянулся, подумал о Мацине, о разгневанной Беле — сигарета невыносимо горчила. Недокуренную, он потушил ее в стеклянной отшлифованной пепельнице и лег на диван. В голове почувствовал коричневую мерзкую муть, влажную, тяжелую, липкую, и успел еще припомнить слова: «О, поверьте мне, человеческая натура — вещь прелюбопытная!» Так говаривал Мацина обо всем, что случалось между людьми. Боже мой, до чего отвратительно, гнусно — бывший человек, отец и то бывший. Тут он вообразил себе высокую Белу, длинную, как ржаная соломинка, дождем окропленная, солнцем опаленная, тело гладкое, нежное, как эдельвейс, щеки ласковые, Бела — эдельвейс с Беланских Татр, с Глупого… Елки-палки! Золотая стихия, тело бронзовое, а грудь белая! В самом деле, надо ли ей вечно твердить, что она относится к матери глупо, дебильно? Ведь тем самым наш брат только жизнь себе отравляет… А зачем? Ведь жизнь бывает одна, и говорят, это самое ценное, что у нас есть… В воображении возникла Клара Микова. До чего похожа она на бригадницу Яну: Клара — вылитая Яна, Яна — вылитая Клара, елки-моталки!.. Пестрый платок на голове, пестрый платок на груди, пестрый — на бедрах, да, любопытная вещь — натура человеческая… И Файоло на диване уснул.

В квартирах корпуса 4 «Б» стали нежно, тихонько потрескивать радиаторы, трещали все, потягиваясь от тепла. (Во многих квартирах случалось всякое, а во многих уже давно ничего не случалось. Возможно, это только так казалось, возможно, серые будни лишь тонюсенькой паутиной прикрывали подлинную суть — в данном случае человеческую, или, как говаривал Мацина, а за ним и Файоло, «любопытную натуру человеческую».) Нежно-нежно потрескивали радиаторы и в квартире у Мацины.

Бывший бухгалтер Мацина сидел в мягком кресле, раздумывал о собственной жизни, подводил итоги, все взвешивал, беспокоили его лишь короткие сомнолентные приступы (в основном они) и кое-какие другие мелочи. Вот, например, должен прийти художник, должен прийти поглядеть на Данаю, и доктор придет, и еще эти письма — с ними тоже надо как-то разделаться… А что он теперь: давно разведенный, дети — кто женат, кто замужем, всегда в шлепанцах, в этом старом толстом теплом халате, в голове то и дело туман, сомнолентные приступы — уж не сахарная ли это болезнь? Бухгалтерия — вот это наука, он, как доктор права, коммерческий инженер, он и то еще не постиг всех тонкостей этой науки, а нынче что? Всего-навсего строитель и дедушка, Ирен с весны в Кошицах, возможно, там и останется, у него теперь только внучки, Данкины, Данушкины дочки… Даная и Данушка, удивительная случайность! О, вот это случайность — а возможно, и нет… Он перевел глаза на черный сатин с белыми монетками и долго смотрел на него. Боже, где те времена, когда он возглавлял бухгалтерию в «Карпатоданубии», вращался в обществе, один шаг до генерального, большая прекрасная квартира, на стенах картины… Ушли, растаяли… И вот он один… Мацина не мог отвести глаз от черного сатина, потом всего лишь на минуту прикрыл их, вздремнул и тотчас проснулся. Батюшки! Лошадник-истопник Тадланек уже топит?

Пришел знакомый художник.

Мацина ожил, побежал к радиаторам, к одному приложил толстые пальцы, подбежал к черному сатину.

— То, что на этом свете чего-нибудь да стоило, товарищ маэстро, все уже бывшее; весь мир, как и я, страдает опасными сомнолентными приступами, на него надвигается сахарная болезнь, он будет потреблять инсулин, люди перестают быть людьми, сливаются в массу, а на что годна она, масса? Ни на что. Даже вот это не из массы…

Он сдернул сатин (то был дамский халат), бросил его на кресло и указал на картину.

На холсте мифическая сцена: нагая Даная полулежала-полусидела и мечтательно, робко, но, главное, с сияющими глазами принимала бога Зевса, нисходящего с ясного неба золотым животворным дождем. Дождь имел странную форму — сквозь прореху в могучем своде весело сыпались не капли, а дукаты.

— Может быть, в этом и есть наибольшая ценность картины, — сказал Мацина и толстым пальцем постучал по золотой монете, — а может, и нет, теперь трудно сказать… А вы, товарищ маэстро, что думаете? Это Даная!

— Вижу, — сухо сказал художник, поскреб по щетинистой бороде — один волос темный, другой серый — и так же сухо улыбнулся.

Улыбнулась и вся Мацинова фигура, приземистая, тучная, слишком толстые руки и ноги, круглая голова, чересчур светлые, почти бесцветные серые глаза, невыразительное лицо, а веки снисходительно прищурились. Он оглянулся на маленький секретер, на стопку писем.

Картина была прислонена к книжному шкафу, а в трех шагах от нее стояли Мацина и его знакомый художник, стояли довольно долго.

Черный сатиновый халат с белыми монетами висел на кресле.

— Ну, что скажете, товарищ маэстро? — снова спросил толстый Мацина и прикрыл глаза.

Художнику показалось, что они ему подмигнули.

— Это Даная!

— Вижу.

— О, она давно написана, прошу прощения, товарищ маэстро, в средневековье, позднее ее писал Тициан, потом Корреджо, прошу прощения…

— Но не эту.

— Нет-нет, прошу прощения, нет, этого я — увы! — не берусь утверждать. — Мацина улыбнулся. Он заморгал и тем оживил отяжелевшие веки. — Это писал Вах, Альберт Вах, выдающийся живописец, тут подпись. Ну как вам, товарищ маэстро?!

Живописец смешался (ему еще никогда не доводилось слышать о своем коллеге Альберте Вахе), и волей-неволей худые плечи его вздернулись до самых ушей.

— Да, гм…

— Что «да»?

— Да, гм, ничего.

— Однако любопытно, правда? — спросил Мацина художника и заморгал на него глазами. — Вот это тоже любопытно. — Он указал на сатиновый халат, желая создать впечатление, что его не волнует ни оценка Данаи, ни продажа картины. — Это так же любопытно, как и Даная. А для меня, пожалуй, и того более. Даная — золотой дождь — любовь за деньги, деньги за любовь… Не принимайте это всерьез, товарищ маэстро! Ведь это нечто вроде насмешки над любовью, продажной и купленной… — Мацина ненадолго задумался. Он все равно не купит картину, подумал он о своем знакомом художнике, сам-то он, поди, не располагает деньгами, а вот, может, знает такого, кто меняет любовь на дукаты или дукаты на любовь, — может, у того знакомого сейчас как раз золотые времена, и он захочет приобрести ваховскую Данаю. И ему ведь когда-то в жизни везло, вот он и купил себе Данаю, тогда она казалась ему твореньем искусства. А теперь? Н-да… Но Даная ждет и дождется еще своего остолопа. Покуда свет стоит, не переведутся и люди, для которых это будет твореньем искусства. — Да, это весьма любопытно, товарищ маэстро… Стало быть, если разрешите, конечно, — о!.. когда я развелся с женой и она ушла от меня, то взяла все, кроме детей, на них, видите ли, я имел законное право. Они остались со мной. Осталась со мной и моя младшая дочка Данушка…

— Данушка — Даная?..

— А почему бы и нет? Только, пожалуйста, наоборот — сперва Даная, а потом Данушка…

— Пусть так.

— Так вот, товарищ маэстро… После жены остался у меня и этот черный халат.

Художник увидел толстый Мацинов палец, остро и твердо нацеленный на черный сатин, точно на страшное «corpus delicti»[31].

— Халат остался здесь, и моя малышка Данушка долго плакала по матери, вправду долго, о да! Какая ирония, если жизнь вынуждает ребенка плакать по нестоящей матери. Она плакала, плакала, а потом вдруг успокоилась. Было ей тогда лет пять-шесть. Я радовался, думал, ну наконец-то бедняжка отвыкла… Что ж, хорошо — ребенок все-таки должен когда-нибудь отвыкнуть от нестоящей матери, которая имеет такое же право называться матерью, как тростник — лилией. А как-то раз проснулся я ночью, зажег свет — и представьте себе, о! товарищ маэстро, у Данушки моей на подушке лежал сложенным этот халат… Она спала на нем. Когда утром я ее об этом спросил, она мне, бедняжка, ответила, что халат этот остался от мамочки, и ей с ним так хорошо, будто рядом спит мама.

Художник смотрел на черный сатин с белыми монетками и, чуть склонившись, слегка улыбался, сухо, неуверенно — на него вдруг пахнуло нуждой — не только Мациновой скудостью, бедностью, как ему показалось, но и его собственной.

— Видите ли, товарищ маэстро, — сказал Мацина, весь бледный, серый, пепельный, — человеческая натура прелюбопытна. Ничего не поделаешь. Да, это любопытная штука! Человек выдержит, выстоит, если кто-то есть рядом, а ежели никого, о!.. Данушка тогда была для меня именно таким существом — ребенком, любящим свою недостойную мать.

— Из Данушки стала Данка, — сказал художник, — а потом, когда выросла, Дана…

— И сентиментальность как рукой сняло.

— Да…

— Знаете, сентиментальность прекрасна, хороша, а может, даже полезна, но долго не должна продолжаться. Когда ее много, о!.. Со временем она становится плаксивой, водянистой. Данушка, стало быть, выросла. Теперь она врач, а халат — где только он не валялся, куда его не швыряли, и вот, товарищ маэстро, я заворачиваю в него Данаю. Не хочу ее вешать на стену, не то еще скажут, что я идолопоклонник дукатов…

Художник улыбнулся, он искал подходящее слово и наконец нашел:

— Псевдоклассицизм это, ужасная, знаете ли… — Он указал на картину.

— Да, выдающаяся картина!

— Буржуазный вкус, знаете ли, ужасная…

— Да, — сказал Мацина, — знаменитая картина!

— Ужасная безвкусица!

— Не… необычайная!

Художник вытаращил глаза.

— Эти дукаты так и сыплются…

— А что должно сыпаться? Циркуляры? Если бы циркуляры, Даная не распростерлась бы так соблазнительно, и глаза бы у нее так не сияли.

Художник рассмеялся. Ну и дурак этот Мацина, подумал он, но смех застыл у него на лице, когда он услышал, как Мацина сказал: хорошо бы на Данушку, то бишь Данаю, и на этот халат найти покупателя, да чтоб был он обязательно стопроцентный балбес, наделенный еще и натурой человеческой, — ведь как произведение искусства, он понимает это отлично, ваховская Даная гроша ломаного не стоит. Данаю, вот с такими дукатами, многие уже писали.

— Что ж, попробую возьму, — сказал художник, — возьму ее вместе с халатом — ко мне в мастерскую захаживают иной раз и ослы, кой у кого и деньга водится, золотой дождь их орошает.

— Чудесно, товарищ маэстро! — почти вскричал Мацина. — Так я и думал. У вас наверняка покупатель найдется, а у меня Даная напрасно бы ждала своего остолопа, навряд ли дождется.

— У меня дождется, — сказал художник, — если сыщется остолоп, наделенный истинной, как встарь, натурой человеческой…

Художник и Мацина завернули Данаю в сатиновый халат, потом в бумагу, обвязали крепким шпагатом, и художник ушел. Неторопливые шаги его долго еще звучали из глубин лестницы.

Хозяин дома Мацина прошел от входных дверей в комнату, к секретеру, взял стопку писем — лишь одно из них было раскрыто — сел, где-то проглядел его, где-то прочитал. Бедняжка пани Матушевичова… Человеческая натура и впрямь любопытна… Янчуш, да Янчуш…

До чего чудно́й месяц этот июль! — роптал Янчуш два года назад, но, правда, только про себя. То жара — задохнуться можно, то холод — того и гляди кондрашка хватит, а тут еще это вдобавок! Вот оно! Разноси тут платежки, а кто помоложе — все гоняются за отпусками, за байдарками, за палатками. Никто тебе не поможет. «Явы», «спартаки» — нынче летом ими точно земля изверглась! И бог знает чем еще! И этот «лог» у Штефковичей тоже завел себе «спартака». И где только деньги берет? Хотя им-то дают, этим «логам»-олухам… Янчуш и впрямь был всерьез озабочен и очень спешил. Низенький (все у него укороченное, маленькое: ноги до колен и от колен, туловище, руки, шея, но против Мацины худой, вполне еще бодрый) Янчуш спешил. Он возвращался от доверенной дома 4 и нес скрученные в рулон платежки за излишки жилой площади — платежек много, в основном запасных, на случай, если кто испортит, и еще инструкции. Пришлось забежать за ними к доверенной, выслушать ее, простофилю, — молотит языком — просто ужас, — а ведь болгарская малина не ждет! Малина дорогая, отборная! Кто знает, будет ли еще, ежели так… Он, Янчуш, позабыл выключить газ, не знал, что все так затянется. Верней, даже нарочно оставил его гореть — думал, что скоро вернется.

Дома ни души, молодые подались куда-то в лес, старая в сад. А ведь как хорошо — по нескольку капель в течение года, понемножку от каждого фрукта… а уж это малиновое Made in Kapalo будет что надо — болгарская малина отборная, без червячков и сладкая. Только малиновка не дотянет до рождества. Когда оно, рождество-то? Правда, до рождества будет еще много фруктов, каких хочешь… И чего старая как раз нынче потопала в сад?

На тротуаре его чуть задержали мальчишки, они бежали в желтых майках и синих тренировочных брюках, передний нес сплющенный кожаный мяч, другой, рядом, — насос, целая футбольная команда.

На ближней улице громыхали трамваи. Эх, кабы этот грохот спалить! Если бы да кабы… Этот гул, грохот, все, говорят, можно во все превратить — так почему же из грохота не может получиться добрая сливовица? То бишь не сливовица, а какая-нибудь знатная грохотовица! Янчуш оглянулся. Промеж «спартаков», «ифов», «рено» продиралась белая санитарная машина с желтой полосой и резко визжала сиреной.

Опять чья-то жизнь в опасности, подумал низенький Янчуш и проворно вбежал в корпус 4 «Б». Визжит-то как, стерва, завывает, точно молодая невеста! И сколько этот алкоголь калечит людей!.. Дом — другое дело, только дома и можно позволить себе выпить. Оно и обходится дешевле, и не обременяет общественность — дом он и есть дом. Ох, целых пять этажей, он ведь на пятом живет, высоко-то как, а лифт этот вечно ломается, новый не мешало бы сделать! Таким, как он, на первом этаже жить! Тут Янчуш подумал, что все одно, где ему жить, коли нужно по квартирам разносить извещения, и стал подыматься по лестнице.

Надо бы сперва домой заскочить. Шел он медленно: был низкорослый, короткий. Да к тому же в жизни уже всякое изведал, право, всякое: желчный пузырь, ревматизм, почки, дети, жена, сперва она, потом дети… и надо же ей, простофиле, как раз нынче потопать в сад! Он услышал шаги — кто-то спускался по лестнице. Нет, подумал, о повестках он даже не заикнется. Уж скажет о них, когда будет разносить по квартирам. Иначе не попасть домой до самого вечера. Вечно кто-то ходит по лестнице — оттого она такая и грязная, мерзкая. Каждому нужно выпытывать, что да как будет с этой новой квартплатой… Ну точно!

— Добрый день пану Янчушу!

— И пану Милому добрый день!

— Где быть изволили?

— Да вот, хожу с этим! — Янчуш показал бумажный рулон, свернутый из множества платежек. Пану Милому можно сказать, он свой человек. И второпях сказал доверительнее, чем хотел — ведь чем раньше скажешь, тем скорей домой попадешь. — Ах, пан Милый! — начал он шепотом. — Это новые сборы за квартиру, квартплата, пан же знает, аренда! И какая высокая, право! В газетах пишут, что всюду люди страсть сколько платят за квартиру, а у нас каково?! — Он сунул бумажный рулон под нос пану Милому — пенсионеру и бывшему проводнику. — Говорят, в Англии повысили квартплату, а у нас что же будет? Вы не знаете? Может быть, все-таки понизят?

Милый, пожилой уже человек, несший в двух ведрах мусор во двор, пошмыгал, поморщил носом. Под носом зашевелились почти совсем белые усы.

— Ужас, — сказал он, — ужас! Уж мой-то сын в своей новой большой квартире наплатится, бедняга! И нету у них там ничего — ни электричества, ни канализации, о лифте-то и на сто лет вперед не заикаются. Знали бы вы, пан Янчуш, ведь ничего, только одна квартплата!

— И то, пан Милый, и то. Ну я пошел.

— А что ваши-то, все в отпуску?

— Да-да…

— А вы все вот так, дома?

— Так вот, да…

— Иной раз оно-то и лучше.

— И так, право, бывает.

— Человек не расходуется, не портит желудок, не простужается.

— Так оно, так… Что поделаешь. Ну я пошел, бегу…

Бывший проводник Милый ушел со своими ведрами, полными бумаги, очисток от кольраби, моркови и лука, а коротышка Янчуш с бумажным рулоном платежек снова стал подыматься по лестнице, радуясь, что так быстро от него отделался. Шел медленно, очень медленно, степенно, подмечал грязные ступеньки и на них большие свежие капли, блестевшие в пыли. Это натекло у проводника из дырявого ведра с гнилыми овощами. Дротарей уже нет, перевелись, вот и некому дыру в ведре запаять. Шел он медленно, быстрее не получалось, пыхтел.

Сверху донеслись тихие, мягкие шаги.

Нет, он ни слова больше не скажет, подумал Янчуш, нет-нет, время дорого, болгарская малина не ждет! Так оно!

— Добрый день папу Янчушу!

— И бабушке добрый день!

— Где были, пан Янчуш? И что так торопитесь?

— А, так! — Янчуш спрятал за спину бумажный рулон. — Да был я, бабушка… А вы, бабушка, что, за покупками отправились?

— Я иду за пайком.

— За чем? — переспросил Янчуш. Очень это его удивило и озадачило. — За каким пайком? Неужто опять?..

— Да-да, за пайком! — Штевковичиха, высокая худая старуха, бабушка большого семейства из большой квартиры, показала нейлоновую сетку, купленную ей зятем, доктором-инженером Павловским, у туристов из Венгрии, в другой руке она держала полотняную сумку. — Паек — это то, что нужно съесть, а прежде достать — пану небось это известно! И вот что скажу: сколько же расходуется такого добра! Навернешь и опять вернешь…

— Да, навернешь и вернешь…

— Вот-вот, ваша правда, пан Янчуш… Чтобы вернуть, надо сперва навернуть… — Она рассмеялась.

— Что поделаешь? Ну, я пошел… — Янчуш подумал, что нет особого проку говорить о том, что и так очевидно. — Иду, иду, время не ждет…

— А что, вроде как будет новый квартирный налог? Говорят, у кого большая квартира, тому платить, а у кого маленькая, тому, говорят, государство будет доплачивать. Так оно, пан Янчуш? Вам-то должно быть это лучше известно.

— Государство, государство…

— Ну, а кто же еще?

— Так оно и будет!.. А какой, кстати, налог?

— Ну, на квартиру, квартплата, аренда, что ли?

— Ах! Государство! Хи-хи-хи! — рассмеялся Янчуш, но быстро успокоился, чтобы выиграть время. С этой Штефковичихой ни к чему разговаривать, у ней зять, тот вроде в какой-то академии, черт знает, что оно такое и что там делают. Какой-то инженер, доктор, «лог», ах да, геолог, нынче повсюду одни только «логи», а покуда не развелось этих «логов», не было столько и олухов, бездельников всяких. Чего тут зря разговаривать, глядишь, еще раструбит где не надо! Он тоже ничего себе «лог», у Штефковича снимал комнату, да так и остался в зятьях — женился на какой-то там Штефковичовой, электротехник она. Теперь у него машина, красный «спартак»… — Бабушка, это будет самая дешевая квартплата на свете!

— Ну-ну, пан Янчуш! — Штефковичиха с живостью рассмеялась. — Кабы ваша правда была, пан Янчуш! Вы-то знаете, всякого можно ждать. Мало кого это порадует. А вы, пан Янчуш, слышали, что нынче утром тут приключилось?

— Что опять? — В этот момент Янчуш перестал нервно вертеть за спиной рулон и побледнел: — Бабушка, вы ничего не чувствуете? — Он пошмыгал коротким носом, так как и нос у него был короткий, не только ноги, руки, туловище и шея, но чем короче нос, тем подвижнее. — Бабушка, вы ничего не чувствуете? Что-то подгорает! Что-то горит! Верно, в какой-то квартире! Ох, ну и забот, бабушка! Следи тут за всем, беспокойся. В самом деле, бабушка, вы ничего не чувствуете? Вроде как бы резина…

Стала шмыгать носом и Штефковичиха.

— Горит что-то!

— В самом деле, воняет что-то…

— Иду, бегу…

— И впрямь вонь идет, да, но… но, право слово, резиной тут и не пахнет.

— Ей-богу, что-то горит, несет паленым, смердит. Бегу наверх, это сверху идет!

— А все ж таки, пан Янчуш, вы так ничего мне и не сказали, как будет с квартплатой? И впрямь, как?

— Не знаю.

— А кто ж тогда знает?

— Для этого есть другие господа, не чета мне.

— И впрямь, это служебная тайна, служебный секрет, ведь так оно, пан Янчуш?

— И то, пожалуй, да… Ну я пошел, бегу, время бежит, у него ноги побыстрей, чем у меня.

— Оно и правда, видать, — согласилась Штефковичиха.

Они разошлись.

Старуха Штефковичиха смотрела вслед Янчушу с улыбкой на сухих губах и подозрительно прищурив левый глаз.

Снизу доносился грохот пустых ведер, пенсионер Милый уже высыпал во дворе мусор в новый блестящий бак и возвращался домой.

Ступеней до пятого этажа было еще изрядно, и, пока Янчуш дошел до дверей своей квартиры, он со многими останавливался, многих убеждал, и чем выше, тем легче ему это удавалось: он убедил пани Ремпову, еще одного пенсионера, служащего страхового агентства, случайно заскочившего домой из конторы, трех монтеров, спускавшихся с крыши, где устанавливали телевизионную антенну, — всех ему удалось убедить, что где-то горит, что-то подгорает.

— Народ невнимательный, никто ни о чем не думает, а ведь эдак и до пожара недолго… — сказал он на четвертом этаже почтальону, отмахивавшемуся телеграммой. — В самом деле! Вроде резина! Не то электрический утюг! Плитка! Вы разве не чувствуете? Как-то раз было…

— Чувствую, но спешу.

— И я тоже!

— Послушайте!

— Что, извините?

— Вызовите этих… ну…

— Кого?

— Ну этих, как их, пожарников!

— Да, надо бы!

Почтальон в легких, растоптанных босоножках сбежал по ступенькам, а Янчуш, медленно и задыхаясь, стал снова взбираться на пятый этаж. Остановился перед своими дверями, огляделся и, когда, никого не увидев, подумал, что и его никто не видит, с несказанным облегчением вытащил ключ и отворил дверь.

Из прихожей Янчушовой квартиры прянул в коридор смрадный дым, он пахнул сгоревшими фруктами, кислотой, жженным сахаром. Дым рассеялся, но смрад остался и очень медленно стал сползать вниз по коридорам и лестнице.

Вечером в тот же день, когда Янчуш разносил по квартирам платежки, бабушка Штефковичиха спросила его, прищурив левый глаз, не чувствует ли он чего.

— А что?

— Уж так нынче смердит на весь дом, ужас какой-то, — сказала она, живо улыбнулась, подмигнула, — до того смердит, что и не продохнешь. Натянуло тут в доме чего-то, бог знает когда вытянет, вроде бы так и стоит в воздухе, не шелохнется.

— Ну, вытянет…

— Больно много его тут натянуло, пан Янчуш.

— В самом деле, — не мог не согласиться он с ней и, чтобы все выглядело более правдоподобным, добавил: — Это, бабушка, не иначе как от панельных новостроек так тянет. Там вечно топят смолу, разливают ацетон, жидкое стекло — вот оно и воняет. Я еще утром говорил, что где-то что-то подгорает, горит и вроде бы это резина. Ну вот, а теперь, бабушка, заполните, подсчитайте, а завтра мне отдадите, потом уплатите, и дело с концом… да… ведь вам, бабушка, будет легко, у вас дома ученый, ну этот самый инженер, «лог», уж он-то все для вас, бабушка, сделает. — Янчуш закончил довольно злобно, чуть было не сказал «олух» вместо «лога» и пошел прочь. Олух этот, только эти олухи и виноваты в том, что навалились такие заботы и вот он, Янчуш, такой осторожный, оставил гореть газ под малиновым квасом… Какой отменный квас был, пахучий, сколько бы из него можно было накапать! Сколько мешкал он у этой дурехи доверенной, поучала его, точно балбеса какого, точно у него своего ума нет, а ведь еще нету такого на свете, чего бы он не взял в толк… Ну-ну, пусть эта старая Штефковичиха, старая грымза, не думает, что ежели у ней зять «лог»-олух, а у этого «лога»-олуха «спартак», то Янчуша можно подозревать в распространении смрада. Это уж позвольте, нет, нет!.. Это у вас, бабуля моя, не пройдет даром, вы еще хлебнете, хлебнете, раз я не смог, раз у меня малиновка так подгорела, что и совсем сгорела…

Янчуш, Янчуш! — подумал Мацина, открыв глаза и придя немного в себя после короткого сомнолентного приступа. Янчуш, такой Янчуш на все пойдет, чтоб только не от него несло смрадом. Мацина взял письмо, поглядел на него, перечитал снова: «Доктор инженер Павловский должен был ехать на конгресс геологов, но, говорят, некий Янчуш бессовестно оклеветал его, и инженер Павловский не смог принять участия в конгрессе. Вредить молодым, обижать детей считаю самым подлым делом. Если бы Вам было доступно…» Мацина смотрел на письмо — черное, похожее по почерку на зубья пилы. Так оно, пани Матушевичова, так — не знаете вы, что такое человеческая натура. Янчуш тысячу людей, тысячу «логов»-геологов втоптал бы в грязь, лишь бы скрыть свою вонь… В этом-то и проявляется любопытная натура человеческая… Если бы, если бы мне было доступно… Мацина отложил на стол письма, что были у него на коленях и рядом на кресле, собрал и те, что рассыпались по полу, привел их в порядок, подровнял в стопку. Встал. Прошелся по квартире. В кухне выпил немного воды, вернулся в комнату к письмам. Поглядел на столик, ему показалось, будто стопка писем растет, будто шевелится, — и, как никогда прежде, почувствовал вдруг, что он бывший. Ох, милая моя! — подумал он, как я могу в это дело вмешиваться? Мне это уже недоступно. Он уселся в кресле и с неприязнью смотрел, как стопка растет. Решил было брать их по одному и читать, но тут же уснул. Во сне привиделось ему, что он и впрямь берет письма по одному и читает, и вот уже все прочитал, но что это? Читает, читает, а стопка растет… вот уже целая груда. Да, так оно, натура человеческая как жидкость, она протекает, просачивается, где только может, а куда затечет, там киснет, разбухает…

На первом этаже корпуса 4 «Б» в файтаковской квартире Файоло беспокойно ворочался на диване, во рту была коричневая горечь, липкая и едкая, ему было жарко, и в голову ударял с улицы резкий, порою хрипучий крик, посыпанный сухой пылью.

Проснувшись, Мацина неприязненно подумал о Данае с золотым дукатовым дождем, о художнике и с сомнением улыбнулся. Хорош, взял картину — и до свиданья! Много странных людей, о да! Среди них и некий Янчуш, и все они в этих письмах — кто знает, может, тут и этот художник. Он смотрел на стопку писем. В них столько любопытного, что могло бы тронуть и такого бывшего человека, как я… Могло бы, но какой от этого толк?.. Художник взял картину — и до свиданья! Он подумал, что разговаривал с художником несколько прохладно, как-то не так, ни шатко ни валко. А художник как разговаривал? Да почти что никак, о! У него глаза старые, у художника тоже видят плохо; если бы, может, позвал он Файоло и Даная ему бы понравилась, он, Мацина, сумел бы поговорить с художником по-другому… У Файоло глаза молодые, неусталые, свежие… Глаза точно воздух — утром он свежее, чем вечером или к полуночи. Файоло, конечно, есть Файоло, но глаза у него свежие. Да что там! Быть может, Даная в самом деле дождется у художника своего остолопа. Мацина чуть задумался над своей странной привязанностью к Файоло и тут же признался себе, что это просто от тоски по мальчишкам: сыновья все женатые, все далеко — один из них мог бы жить у него — хотя бы один — или он у сына. Дана хорошая девочка, но она всего лишь девочка… И этот ее Дробань, да… Файоло, конечно, иной раз видит зорко, глаза у него свежие… А где он так хорошо научился играть в карты? Для этого тоже нужно хорошее зрение. Вот скоро они начнут играть в карты в котельной, в «уголке мирской тишины», тогда сразу дело пойдет на лад, лишь бы только глаза у него не слипались и были б не хуже, чем у Файоло.

Глаза у Файоло были закрыты, он вертелся на диване, сознавая порой, что весь пропитан коричневой липкой горечью… и вдруг он очутился на улице, увидел, как занимается утро, как тьма сменяется серостью, а на серость свежей голубизной дышит небо, как там-сям блистает окно красным отсветом — это уже восходит солнце. Воздух холодный, свежий — воскресное утро оттого и милее других, что не начинается с грохота, подобно всем остальным — от понедельника до субботы. Прекрасное утро, чудесное утро, елки-палки! Вот на прогулку выходит Гулдан с Марианом! Где тут только можно гулять? Прекрасное утро перед молочной, молочная сразу превращается в пагоду, пагода поднимается в рост.

В самый конец длиннущей очереди становится беловолосая женщина с сеткой и бидоном. Не старая, не молодая, одетая в голубое жоржетовое платье, и становится она за женщиной молодой, одетой в белое, красивой, бойкой и телом и голубыми глазами.

Белая поворачивается к голубой, учтиво ей улыбается, как-то робко, пугливо, и с минуту раздумывает, что сделать, что сказать. Она мигает голубыми глазами, говорит сперва: «Доброе утро, пани Молецова!», а потом спрашивает:

— И вы пришли?

— Да, и я тоже! И я хожу, а то как же? Отчего ж мне не ходить? Хожу!

— Конечно, всем приходится.

Пани Молецова ничего не отвечает на это, но белая женщина, что стоит перед ней, отступает чуть в сторону, пугается и, нежно подталкивая ее рукой, пропускает вперед. Как ни в чем не бывало пани Молецова встает туда, где раньше стояла белая, и даже чуть дальше, так как вся очередь продвигается к пагоде.

— Доброе утро, пани Молецова!

— Драсте!

— Ну и жарища — спасу нет, — говорит следующая перед пани Молецовой женщина, поворачиваясь к ней. — С удовольствием тут постоишь, вот так, за молоком, ей-богу, лучше тут стоять, чем дома, в душной, непроветренной комнате. Нынче опять жара будет! — Она трясет красным платьем, чтобы воздух проник под него, а то, что надето под платьем, вытягивает изо всех складок тела.

— И впрямь будет — печет-то как! — говорит пани Молецова. — Просто страсть!

— Пожалуйста, пани, проходите!

Пани Молецова проходит туда, где прежде стояла красная, и в этот момент к ней поворачивается третья, пани Бакайова — тучная, огромная, необъятная, «точно амбар» (до Файоло откуда-то доносится голос Блажея, Белиного отца), огромная, в необъятной серой юбке, в белой, распяленной телесами блузке, с часами на узком золотом браслете на левой руке — и учтиво здоровается, как и две предыдущие:

— Драсте, пани Молецова! А кто знает, не свернется ли молоко и нынче!

— Вчера у меня свернулось, — говорит пани Молецова. — Ах, большое спасибо, спасибо, — благодарит пани Молецова, когда ей уступает место и необъятная пани Бакайова. — Нешто это молоко, как ему положено быть!

— Нет, конечно, — говорит четвертая и здоровается: — Доброе утро, пани Молецова!

Четвертая женщина, худая, высокая, пропускает вперед пани Молецову, а потом, будто это никого не касается, начинает честить очередь: кабы дождь пошел, не было бы столько народу. Зимой небось не бывает. Хотя что еще делать? Утро такое хорошее, замечательное, тут тебе и воскресный отдых, да и наслышишься разного! Легкое зеленое платье висит на ней, словно его перебросили через забор.

Очередь подвигается к молочной вместе с Файоло, женщины становятся в конец ее, там-сям мелькает Бела, Файоло прячется от нее среди женщин, сердится на нее: Бела, идиотка, наверняка растрепала Петё, что он писал ей из Меленян, иначе откуда бы взялся Робинзон, к тому же еще и тухлый? Из золотой соломы выпрыгивает то бригадница Яна, то Клара Микова, Файоло отвязывает у них с головы, груди и бедер платки, платки запыленные, он стесняется стольких женщин и не понимает, почему их не стесняется ни Яна, ни даже Клара. За пани Молецовой уже восемь женщин, девять, одиннадцать, но ни перед ней, ни за ней никто не ворчит, не выкрикивает: «В очередь!» — ничего подобного не раздается среди этого множества женщин. Файоло ждет, не крикнет ли кто-нибудь то, что он уже не раз слышал: «А чего она себе думает, ежели у ней большое брюхо, так будем ее пропускать?!», но никто не говорит этого, потому что пани Молецова стройная и тонкая, в талии точно оса. Очередь движется, перемещается, люди выходят из молочной с молоком, маслом, рогаликами, яйцами, хлебом, пирогами, брынзой; продавцы в молочной не торопятся, у них времени много, и потому очередь продвигается медленно, хотя люди в ней непрестанно копошатся. В улицы вступает жаркое утро, мимо молочной шумят «спартаки», «рено», «волги», прочь, только бы прочь, куда-нибудь туда, на природу, в Сенец, а то еще дальше. Кабы вот так к морю! — подумал Файоло, вот так, с Белой, с Яной, с Кларой, машины шумят, мотоциклы стрекочут, проезжает городская поливочная машина и сбрызгивает улицу. На пыли остаются большие темно-серые капли, они движутся, стекают к тротуару, в канавку, канавкой они текут в канал вместе с молоком, которое из разбитой бутылки смела заведующая молочной, над решеткой канала быстро-быстро снует крыса, пугливо озирается, Файоло кажется, что она рада была бы поднять даже решетку… В воздухе пахнет пылью, что взвихрила прыскающая вода, пахнет и коричневой горечью, въевшейся в слизистую.

Очередь потихоньку движется, протискивается в пагоду, а сзади, с конца, нарастает. Очередь тихая, молчаливая, но там, где пани Молецова, слышны вежливые, пугливые приветствия, вопросы, ответы — и пани Молецова уже близится к железным дверям, окрашенным в горохово-зеленый цвет, словно газон пред царствием небесным, уже близится к желанному прямоугольнику, к пагоде, но пагода меняется, кренится, падает на землю, вместо нее вырастает великолепный портал. Файоло читает на нем кривые буквы: ВРАТА ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО, где-то мелькают Бела, Яна и Клара, Файоло оглядывается, не видит ли кто по нему, что он хотел бы быть с ними, что они ему нравятся, Бела исчезает, остается только Клара, Файоло с радостью кинулся бы за ней, но боится шелохнуться, понуро стоит посреди женщин, они кажутся ему отвратительными, пахнут коричневой горечью, он понуро стоит, спрашивая себя: неужто и Бела когда-нибудь будет такая, как эти женщины вокруг? Он прячет голову, вдруг видит рекламу: «Помните — молоко полезно не только детям! И взрослый организм нуждается в легко усваиваемом белке и витаминах. Попробуйте выпить стакан молока, жирного или полужирного, с фруктовым соком, медом или каплей коньяку. Вам понравится этот напиток, и вы с удовольствием будете его пить. Молоко — здоровье!» Елки-моталки! Файоло смущенно читает, перечитывает рекламу снова, разглядывает нарисованную консервную банку, молочную бутылку и стакан, здоровые улыбающиеся лица идеального семейства, и — диво дивное — оно не святое, черт подери! — думает он и разглядывает мужчину, женщину и их единственную дочку, смотрит на рекламу и вдруг теряется, жалеет, что там нет другой, поскольку читать уже нечего, и начинает с конца: «здоровье Молоко… пить его будете удовольствием с вы и понравится…» Изумленно оглядывается.

Вся очередь ждет, что будет, застывшая, тихая.

Молодая красивая женщина стоит перед пани Молецовой, не оборачивается, уставившись в землю, и задумчиво водит пальцем по ручке бидона. Полнотелая, одетая в легкое красное платье, она изящно переступает с ноги на ногу. Икры коричневые, загорелые. Вдруг она превращается в Белу, в высокую девушку в синем вязаном платье, длинные стройные ноги, золотое сияние волос — потом она снова превращается в женщину в красном, полнотелую, с красивыми загорелыми икрами.

Очередь цепенеет.

— Пани Микульцова! — раздается сзади.

— Пани Микуль..!

Молодая женщина в красном оборачивается и смотрит на очередь, кто из женщин ее окликает. Смотрит справа и слева, от начала в конец, но явно не видит знакомого лица.

— Кто меня зовет?

Никто не отзывается.

Файоло хотелось бы крикнуть, но он не может, горечь забила ему горло, рот.

Пани Микульцова оглядывается. Дорога перед ней свободна, она входит в молочную, в великолепный горохово-зеленый портал.

А за ней пани Молецова.

Улица перед порталом оживает, люди идут в магазины, в мясную лавку. По улице проезжает мощный автокран, вслед за ним два зелено-коричневых грузовика с мешками цемента и третий — с отличным белым пиленым тесом. Гул и стрекот стихают, и наступает минутная тишина — на улице и в очереди.

Из молочной вдруг высыпают сразу много женщин.

— Пани Микульцова! Пани Бланка!

— Кто меня зовет?

— Я!

— Что вам угодно, пани Тихая?

— Доброе утро!

— Доброе утро! Что случилось, пани Тихая?

Пани Тихая, очень легко одетая и обутая, вся в белом, стройная, с откинутой назад головой, живыми голубыми глазами, улыбается женщинам, стоявшим рядом. Она меньше ростом, чем пани Микульцова, поэтому заглядывает ей в лицо снизу.

— Надо было вам ее пропустить!..

— Кого?

— Ту, что стояла за вами. Вон ту. — Пани Тихая показывает на уходящую беловолосую женщину в голубом жоржетовом платье. — Вон ту надо было вам пропустить.

— А почему?

— Это… — пани Тихая понижает голос почти до шепота, — это, знаете… зять у нее, ну, как бы это сказать? Зять ее, знаете, он это самое…

— Что он? Кто он? Кем он?

— Не могу вам даже сказать, но он кто-то!

Пани Микульцова слегка бледнеет.

— Буду знать, пани Тихая. Пани Тихая, спасибо вам большое. Я, видите ли, новенькая, мы сюда недавно переехали…

— О, не за что. Только в другой раз учтите.

Пани Микульцова уходит, идет, красное платье на ней превращается в белую блузку, белую юбку, волосы — в золотое сияние. Это идет длинноногая Бела.

Женщины в очереди очень тихо смеются, пугливо как-то.

— Ишь, умная!

— Прикидывается, будто не знает!

— И правда!

— А мужа все ж у ней нету, только двое детей — леший знает, кто она, что она.

— А где у ей муж?

— А я почем знаю?

— Это та, что живет там, у пани Ремповой?

— Ага, она самая… Им бы впору красный фонарь над дверью повесить, мужики туда всякие таскаются…

Пани Бланка Микульцова не оглядывается, идет домой, идет медленно, с бидоном молока и рогаликами в сетке.

Файоло смотрит ей вслед, видит в ней Клару Микову, быстрый, твердый, изящный шаг.

— Она ведь боится, — кричит он в очередь женщин, — боится, что нас всех тут оскорбила, всех… Я по ней это вижу… Кто зять этой бабы, что вы ее пропускали? Почему вы ее пропускали вперед? А она вот не пропустила…

— Смотрите, каков!

— Будто не знает!

Файоло в ужасе смотрит на очередь женщин, на очередь лиц — страшные гримасы, глумливые улыбки и смех, лица перекошенные, глаза вытаращенные, губы оттопыренные, щеки лиловые, волосы взлохмаченные, ноги жирные, раскоряченные, туфли, босоножки раздутые, стоптанные, живот, руки, ноги пухнут на глазах, смех оборачивается против него, жжет его, колет, смех мокрый, горький, липкий.

— Над чем смеетесь? — кричит он.

— Над тобой!

— Почему?

— Ты осел.

— А вы ржавеете, загниваете! — вскрикивает Файоло. Он отступает, в него летят белые бутылки, синие, красные бидоны, стеклянные кувшины. Его увлекает за руку Клара, дергает его. «Файоло, беги!..» Файоло поворачивается, бежит за Кларой, вдали замечает Белу… Тут он проснулся и понял, что сидит на диване. «Елки-палки!» — сказал он в ужасе, чувствуя, как у него колотится сердце, как на него накатывают невыносимо тяжелые волны. Волна прогоняла волну, одна заставляла давиться, другая поддерживала в нем спокойствие, одна прочищала кишки, другая их стягивала, одна несла жизнь, другая — смерть. Он трясся, дрожал, потел, мысль его утопала в коричневой горечи, выныривала оттуда на свежую зелень… потом его опять залил пот. Файоло вскочил, вспомнил Белину мать, пани Стану Блажейову, как она, отравившись снотворным, пила молоко, пани Гавелкова просто вливала его в нее; он вбежал в кладовую, ничего не нашел, открыл холодильник, взял белую холодную бутылку, опрокинул ее в себя и, уже не выдерживая, кинулся с ней в ванную. Закрылся там, уносясь мыслями к меленянским машинам, гниющим в бурьяне, и к Беле. Она кричала матери: «Мама-а-а!», а ему нет. А то бы получилось: «Файоло-о-о!»… Но в ней что-то есть, уж она не отступила бы перед этой седой бабой. А кто она, эта баба? Да ведь это свояченица Янчуша… Уф! Позвонить, что ли, Мацине, авось его дочка, доктор Дробанёва, поможет ему…

Мацина был уже не один, в гостях у него сидел приятель, по возрасту моложе его. (Они давно не виделись, как выяснилось, года три-четыре, приятель успел уже перебраться в Братиславу, но все еще возился с квартирой, и это все его дела тормозило; друзья сидели и вели беседу, неторопливую и спокойную. Принято, чтобы люди обращались друг к другу, как если бы жили в деревне — так, хозяин Мацина звал гостя Мишо или Мишко, а гость хозяина — Яно или Янко, и поскольку хозяину полагалось угощать гостя сигаретами, кислым вином и черным кофе, то он и угощал, переложив стопку писем со столика в открытый секретер, а потом молча сидел и слушал. Он слушал гостя какое-то время терпеливо и с интересом, с трудом перемогал сомнолентные приступы, временами прятался в домашние туфли, в халат, сопротивляясь туману, что вползал в голову, прикрывал бесцветные глазки, улыбался ими, моргал, в голове чувствовал неприятную темно-серую мглу, как она пересыпается, переливается между колонками мозга, а когда уже вдосталь наслушался о Мишовой трудной работе, утомительной жизни, красивой, молодой, второй по счету жене, сообразительных детях и о далеко идущих планах, то вспомнил о гетерофилли́и.) Сказал гостю, что вспомнил о ней невесть почему, должно быть, ему это пришло случайно на ум.

— А что это? Ха-ха!

Мацину несколько покоробил насмешливый тон гостя, каким он спросил о вещи, достаточно обыкновенной для него, и стал подозревать, что тот знает об этом и спрашивает просто так, потехи ради. Должно быть, думает: какими глупостями он, Мацина, серьезный человек, занимается.

— В самом деле, что это?

— Да ты что? Не знаешь разве? — спросил Мацина. — Не поверю. Ты же учил, о! Да это…

— Учил, ха-ха! Да, вроде учил, знаю, вспоминаю. Гетерофи́ллия, гетерофиллия… В медицине всяких этих гетеро, гетеро, ну, например… гетерофи́ллия, говоришь?

— Нет, не гетерофи́ллия!

— А как же тогда?

— Гетерофилли́я!

— Ну, ясно, образумься, не валяй дурака! Не путай меня! Гетерофи́ллия — это, кажется, что-то такое, заметь, я говорю — кажется, когда кто-то любит того, кого не должен любить, и не любит того, кого должен. Ха-ха!

— Ты, верно, имеешь в виду промискуитет, не так ли?

— Вот-вот! И зачем было называть гетерофи́ллией обычный промискуитет?

— Да, вроде бы на одной голове сразу две шапки не носят. Это смешно. — Мацина улыбнулся.

— То-то и оно! Ха-ха!

— Но ты-то ведь говоришь «гетерофи́ллия»?

— А как же, собственно? — спросил гость.

— Гетерофилли́я. А впрочем, гетерофи́ллия или гетерофилли́я, не все ли равно?

Гость с любопытством смотрел на своего старшего друга Мацину и задавался неотвязным вопросом: и что этого Яна так забрало?

— Вчера, — сказал Мацина, — вот, пожалуйста, кури, вчера, значит, видел я замечательный плющ. Это прекрасное, чудесное растение. Был я в одном старом господском саду, или, может быть, парк это, сам не знаю, там все уже так запущено, мы замеряли там стройку, но этот плющ, о! знаешь, он процветает за счет запустенья, кормится за счет этого парка! И как бы заявляет во всеуслышанье: процветать можно только за счет запустенья. Ты знаешь, что такое плющ, да? Так вот, это вечнозеленое, с усиками растение вьется там, в парке, вокруг толстого ореха и почти полностью закрывает его. Корни у плюща в земле, вьется он по стенам, камням, деревьям, и с ним обычно связывают то, что называется гетерофилли́ей. Но это не так. Хоть у плюща и двоякая листва, гетерофилли́я — нечто другое. Правда, нам с тобой и плюща довольно, нас-то как раз интересует его, плющиная, природа. Так вот, тот плющ, что я видел вчера, действительно хорош, он ползет по ореху, сплошь его закрывает, но делится при этом на две части. Одно, внутренняя, у ствола, другая метра на два вокруг всей кроны. Внутри у него листья…

— Неужели? — спросил гость. — Такого я еще не слыхал. Двоякая листва, ха-ха! Занятно!

С улицы донесся детский пронзительный крик, сухой, пыльный.

Мацина вскочил, подбежал к телефону.

— Добрый день, да-да, пожалуйста, прошу вас! Дочки нет дома, но… но она скоро придет. — Он засмеялся. — Верно, легкое отравление никотином, да… да, о да! не смейте столько курить, а главное, в одиночестве, лучше с товарищами, на воздухе, только не дома… да, пожалуйста! Хорошо, если придете… — Он положил трубку, вернулся к гостю и продолжал: — Очень занятно! Необычайно занятно! Плющ ползет по ореху, и что главное — в нем много от натуры человеческой, а натура человеческая, о! это весьма любопытная штука. Плющ цепляется за орех, ползет по нему, там, где не видно, листья у него такие ползучие, как язык, темно-зеленое со светлыми жилками. Кажется, будто он все время высовывает много-много языков. И не знаю, может, только мне так кажется, но все эти языки, эти листья, тянутся кверху, к кроне. Орех этот, конечно, уже хиреет, вот-вот зачахнет. Странно даже, что еще жив, не высох совсем!

— Да, занятно!

— Ну, а снаружи, на виду, у него…

— Постой, Яно, я тебе еще не договорил, а должен — тороплюсь очень — ведь, собственно, потому я и пришел к тебе. — Приятель Мацины беспокойно огляделся, глаза его остановились на стопке писем. — Не забудь потом сказать, о чем хотел! Ха-ха! Так вот, понимаешь, если бы год, один только год я мог заниматься частной практикой, у меня было бы все, что хочу. Машина и прочее и прочее, об остальном я даже не говорю. Я бы обставил квартиру, мы бы с женой и детьми приоделись; это моя вторая жена, ты еще не знаком с ней, знаю, ха-ха! приведу ее как-нибудь, представлю тебе. Видишь ли, она питает некую слабость к нарядам, ну что ж, оно и понятно — женщина молодая. Мне нужен всего только год, понимаешь, прошу тебя, помоги: у тебя большая квартира, я бы к тебе захаживал, мы бы условились о времени, а пациентки нашлись бы. Ха-ха! В два счета нашлись бы. Что думаешь, что скажешь на это?

Мацина ответил только чуть погодя:

— В нашем доме, в корпусе 4 «Б», и так достаточно душно, иной раз даже слишком, но тут стало бы еще душнее, и однажды этот смрад хлынул бы наружу… — Мацина умолк, подумал: О! Выпил кислого вина, выкурил «Липу»[32]. Ей о таких вещах и не снится, подумал он о дочери Дане. Чему училась, тому научилась, но, главное, научилась уважать людей. Сказать бы этому дуролому…

— Так что скажешь на это? Я же не хочу, не хотел бы задаром. Пойми. Уж кое-что и на твою долю перепало бы — а ты, думаю, не из тех, кто не нуждается в деньгах.

В прихожей раздался звонок.

Гость съежился в кресле, взял из Мациновых сигарет, закурил. Он боязливо озирался по квартире, глаза его снова впились в стопку писем; свежераспечатанные, они шевелились, росли. «Прошу вас, входите!» — услышал он голос Мацины.

Мацина вошел, низенький, круглый, и, суетясь, ввел в комнату Файоло, представил гостю:

— Садитесь, пан Файтак!

Файоло сел (лицо и руки белые, как молоко, привидевшееся ему во сне, темно-синие, без манжет, узкие брюки, черные мокасины, сам переломленный натрое: в шее, поясе и коленях), улыбнулся нижней губой, в отвислой нижней челюсти засветились зубы. Он лизнул вино, повернулся к Мацине.

Мацина молчал, ждал.

Молчал, ждал и гость, не понимая, почему это Мацина впустил в квартиру эдакую сломанную жердь, одна кожа да кости, мальчишку, сопляка. Что же это? Неужто Яно Мацина и этот вот молокосос?..

— Ах, да, — сказал вдруг Мацина и весело заморгал, — не забыть бы мне! Я все об этом плюще! Так вот — много в нем от натуры человеческой. Знаешь, у ствола, там, где его никто не видит — он как бы стесняется, — листья у него ползучие, с прожилками, как языки, а все, что с прожилками, мне отвратительно, о! быть может, и тебе, и другим, вот оттого-то плющ эти листья прячет, скрывает. И как! Весьма тщательно! Как ни один человек. А снаружи, где все на виду, листья у него прекрасные, округлые, без всяких прожилок, вполне презентабельные. И кажется, что он даже с радостью показывает наружные листья, ими все прикрывает, а главное то, что ползет по ореху, что высасывает его и расцветает за счет запустения в саду или парке, сам не знаю, что там, но там так одичало…

— Но ведь…

Мацина заметил, что друг его в нерешительности.

— Яно, но…

— Давай в открытую, Мишко, — сказал Мацина, легонько улыбнувшись прикрытыми глазами. — Это пан Файтак, наш добрый друг. Не бойся ничего.

— Посоветуй же мне! — сказал Мацинов гость. — Ты все толкуешь свое. Знаю, никуда не ходишь, только и выбираешься, что на стройки, мало-помалу все будет для тебя интересным, удивительным, новым. Ты отстал от жизни, ты уже не живешь… Ха-ха! Ну как, поладим с тобой? Не надолго. Так, только на время… Я потихоньку подыскал бы кого-то еще. Долго на одном месте не стоит… Да и года мне бы хватило, больше не надо, всего один год, а пока, если позволишь, я бы спрятал у тебя кой-какие вещицы… Всего только год, ну… — Он оглянулся на бледного Файоло.

Файоло безучастно водил усталыми черными глазами по комнате, по пустым стенам, глаза его задержались на стопке писем. Елки-моталки! Ну и гора! Он облизал стакан.

— Только год? — Мацина кивнул на Файоло: — Легкое отравление никотином. Мишко, ты что скажешь?

— Я жду, что скажешь ты…

— Я о пане Файтаке, — уточнил Мацина, — думаю, легкое отравление никотином…

— Выспаться нужно, — посоветовал Мацинов друг, — и не курить в таком юном возрасте, и особенно чужие сигареты… Так, стало быть, всего год, этого бы хватило. Один год! Потом у меня будут деньги, а у кого они есть…

— Гм! О!

— У кого они есть…

— А нашлось бы у тебя время?..

— Ну конечно, нашлось бы.

— Я не это имею в виду, — сказал Мацина и задумался. — Я о другом…

— А о чем?

— Ну, чтобы ты… не знаю, как лучше тебе объяснить, как посоветовать.

— Скажи, Яно, вместе уж что-нибудь придумаем. — Гость понизил голос, поглядел на Файоло. — Ведь и ты мог бы мне в этом помочь. Пойми же наконец! Ты, говорят, продаешь картины…

— Я уже все распродал, и, если позволишь, то были мои картины…

— Ну, Яно, у меня картин нет, у меня, если позволишь, знания!

— Гм! О!

— И знания эти — мои!

— Да, но…

— Ну так как? Столкуемся наконец?

Мацинов друг опять недоверчиво покосился на бледного Файоло, заглядевшегося на стопку писем.

Мацина встал, подошел к секретеру и обеими руками подал Файоло письма:

— Вот, прочтите это! О, да! Их стоит прочитать. Все это материалы о натуре человеческой! — Он поглядел на ветхое, просиженное кресло, прошел к окну, пощупал горячий радиатор — хотел отогнать короткий сомнолентный приступ. Затем посмотрел в окно — двое мальчишек бросали в собаку камушки, молодая мама шла с принаряженным сыночком, толстяк катил перед собой синюю железную тачку на велосипедных колесах, девочка воевала с большим велосипедом. Уже скоро стемнеет, подумал он, еще одним днем меньше… Чего только не случалось, подумал он о себе, но выгнать кого-нибудь вон, знакомого, друга, товарища… да, это… о! Может, еще подождать, послушать его? Но плющ этот, плющ… Он повернулся от окна к гостю. Посмотрел на Файоло, увидел, как тот уткнулся своим бледным лицом и черными глазами в письмо. — Когда дело касается времени, — сказал Мацина, — это очень серьезно. О времени, Мишо, идет речь! Не знаю, что бы тебе посоветовать, но я хотел бы знать, будет ли у тебя достаточно времени — как у плюща! — прикрыться сверху красивыми округлыми листьями, эдакими без прожилок, видными собой, чтоб люди не замечали, как внутри ты ползешь, облизываешь…

— Что?

— Видишь ли, это и есть гетерофилли́я! Я-то думал, ты знаешь. Кабы ты знал, мы бы уж давно с этим покончили…

— Так вот почему ты мне об этом рассказываешь? — Мацинов друг встал, сунул недокуренную сигарету в пепельницу, загасил. — Так, выходит, я и есть та самая гетерофилли́я, этот плющ, что ли? Ты это имеешь в виду? Ха-ха!

— Ты всякая гетеро-, гетеро-. Не нравишься ты мне. У тебя пока только плющиная натура, до человеческой тебе еще далеко. Я могу что угодно признать, хотя нет, кое-чего я не признаю, о да! такого даже больше, а уж гетерофиллию не признаю и подавно, не понимаю ее, для этого я уже стар, для этого я уже не живу, как ты сам изволил выразиться, уже не живу… И дочка моя врач, но ей и на ум ничего подобного никогда не приходило… — Мацина проводил своего давнишнего приятеля до двери, а когда воротился, сказал Файоло: — Это мой друг, мы всегда из-за чего-нибудь ссоримся. Иной раз не могу с ним согласиться, но, верно, не придется больше и ссориться.

Файоло повернул бледное лицо к Мацине.

— Вам еще плохо?

— Было. — Файоло передернул худыми плечами. — Лег я, наснилось мне, елки-палки! Просто мучение такой сон! — И Файоло медленно, слабым голосом стал рассказывать сон, держа на коленях открытое письмо.

Мацина варил в эспрессо кофе, а когда сварил, в другом конце квартиры зазвякал ключ — это вернулась домой дочь Мацины — Дана, по мужу Дробанёва, и в комнату вбежали внучата «женского роду», как говаривал Мацина, — красные пальтишки, красные щеки, и обе весело кричали: «Деда-а-а!»

Файоло улыбался бледным лицом.

Со словами «Ну-ну-ну! Обождите! Минутку! Тут больной дядя, не видите разве?» и думая одновременно о том, что зря не зашел в котельную к истопнику Тадланеку, Мацина отвел внучек к матери, а когда вернулся, спросил:

— Ну так как? Вы не знаете, кем примерно мог быть зять этой пани Молецовой, или как там она звалась в вашем сне?

— Нет.

— Странно, о! Загадка!

— Не знаю, почему эти женщины так ее боялись, пропускали вперед, потом гоготали надо мной, кидали в меня бутылками…

— Не знаете? — Мацина рассмеялся, весь превратился в смех — толстые руки, ноги, круглая голова, бесцветные глаза. — Но ведь это был только сон…

— Сон, да не совсем, мне кажется…

— Глупый сон…

Файоло оторопело поглядел на Мацину.

— Извините, я не думал ничего плохого, — сказал Мацина и задумчиво заморгал. — Зять пани Молецовой, или как она там звалась, наверное, и есть этот плющ… знаете, о каком плюще я говорю — может, Янчуш… Но это ведь только сон… Слабое отравление никотином… Скажу дочери — пусть вам что-нибудь даст. И ни к чему вам было так долго искать свой тон. Ну, а как письма? Сколько их прочитали?

— Только одно — о Янчуше…

— Ну-ну, читайте, в них столько этой натуры человеческой, что мне пришлось даже выгнать старого приятеля. Не будь этих писем, может, я бы не выгнал его, не позвал бы вас, может, мне пришлось бы дольше его убеждать…

— Но… — Файоло хотелось еще кое-что рассказать о своем сне.

— Нет-нет, пан Файтак, увольте! Янчуш — плющ, во всяком случае, был им, теперь, может, и нет, а пани Молецова… да ведь это всего только сон… До того ли? Я уже сыт по горло такими вещами… Приходит ко мне художник, берет картину, не дает за нее ни гроша, улыбается только; потом приходит товарищ, надоедливый и весьма, как оказалось, сомнительный человек, чуть ли не вымогатель… И я когда-то не был святым, о! Но чтоб такое… Пани Бакайова одолевает меня просьбами, пани Матушевичова расписывает мне… Да вот, прочтите эти письма, и вы точно узнаете, что такое натура человеческая! А ведь пора уже перестать разбазаривать время, пора найти минутку и для себя… вот начнем, пан Файтак, ходить играть в карты в котельную…

— Кто эта пани Матушевичова? Вот ее письма…

— А, это… — Мацина улыбнулся бесцветными глазами, — это моя знакомая, но мы давно, очень давно с ней не встречались. Я, видите ли, бывший доктор права, инженер, бухгалтер, директор большой бухгалтерии, когда-то я имел и влияние, и знакомства, и связи… А пани Матушевичова, она сейчас учительствует, ходит по домам, в семьи, занимается с детьми музыкой и думает, что я не только бывший, а еще и сегодняшний, — она ходит, знаете, ходит всюду, всякое слышит, люди ей доверяют, она многое знает и питает надежду, что я могу выправить зло, причиненное кем-то и где-то молодому человеку или ребенку. А что я теперь? — Мацина развел толстыми руками, улыбнулся. — Кто я? Забылся вдруг, обнадежил ее — и вот результат! — Он указал на стопку писем. — Прочтите их, там вещи похуже, чем Янчуш, чем ваш сон и мой плющево́й, теперь уже тоже бывший, приятель…

Файоло долго смотрел на Мацину. Люди вправду бывают недоумками — иной раз бывают, подумал он.

— Но письма эти, они не только от Матушевичовой…

— А от кого?

— Тут и от какой-то Марты, адресованные пани Бакайовой.

Мацина вздрогнул.

— Да, да, вы правы. Это пани Бакайова доверила мне несколько писем, может, чем-нибудь удастся помочь ей… Но об этом ни слова, пан Файтак! Мне кажется, это весьма щекотливое дело. Вы читали их?

— Нет. Они тут в самом низу…

Мацина повернулся, взял восемь писем из-под стопки, проверил, они ли это и все ли тут, и сунул в карман халата.

— Ну, пойду скажу дочери, чтобы дала вам что-нибудь, посоветовала… бледный вы… Да, найти свой тон — дело нелегкое…

— Алло! Кто говорит? — какое-то время спустя, уже дома, спросил Файоло, подняв трубку. — А, пан доктор Мацина? Добрый день! Да, да, приду, — сказал он, положил трубку и припустился по лестнице, забыв даже, что в руках у него газета. — Добрый день! — приветствовал он Мацину в дверях и вошел. В комнате увидел незнакомого человека, высокого, худого, на бородатом лице — недоверчивая улыбка.

Мацина познакомил Файоло с художником, тем самым, что унес Данаю с дукатовым дождем.

— Нравится вам? — спросил он.

Файоло неловко оглянулся, не зная, что должно ему нравиться.

— Вот это!

Файоло повернулся к небольшой картине, писанной маслом.

— Это? — Он опустил нижнюю челюсть, оголив зубы. — Елки-палки, момент, один момент!

— Даная нашла своего дуролома, — сказал Мацине художник. — Нашелся балбес. Знаю, вы не очень-то ценили эту картину. Безвкусица страшная. Пожаловал ко мне Данаин балбес… и… не падайте, пан доктор!.. Велел дукаты переписать на бумажные сотенные. Ну, я и переписал. Я вам должен кое-какие деньги. И к тому же примите вот эту картину, просто так, в подарок, пан доктор… а Данушка была тогда вот такая?..

— Да, — весело сказал Мацина, переполненный удивлением, радостью, — да, товарищ маэстро, боже, о! право, такая…

— Елки-моталки! — выдавил Файоло.

— Ну что, пан Файтак?

— Да, это как бы… в этом ребенке удивительно развита родственная жилка.

— Что-что? — спросил Мацина.

— Как это? — спросил художник.

— Ну, чувство семьи, что ли, — пояснил Файоло. — Этот черный сатиновый халат, как он блестит, елки-палки! Каким холодным блеском… Из такого сатина шьют дамские халаты, вот из такого, усеянного монетками. И у моей мамы был когда-то такой. А этот ребенок? Весь съежился, озяб, трясется, плачет, покинутый… да! наверно, от него ушла мама, и он думает, а может, и ничего не думает, просто ему кажется, будто спит рядом с ней…

— Товарищ маэстро! — воскликнул Мацина. — Поздравляю вас! — Он протянул художнику толстую руку. — Замечательно, пан Файтак! У вас наметанный глаз!

— У меня? — спросил Файоло.

— Да!

— Я бы не сказал… Все это из писем пани Матушевичовой…

— А я снова получил от нее письмо! — Мацина повернулся к картине. — Подпись есть… Хорошо… А как ее назовем, товарищ маэстро?

Художник взлохматил бороду.

— Ну, товарищ маэстро…

— Может, «Данушка», а?

— Превосходно, а что скажете вы, пан Файтак?

— Можно и по-другому, — ответил тот. — Ну, например, так: «Мама-а-а!», ну да ладно…

Он еще долго смотрел на маленький холст, а возвращаясь домой, остановился у дверей квартиры Блажейов, постоял в нерешительности и, наконец, позвонил.

Открыть вышла Бела, стройная, высокая, в теплом в черно-белую клеточку платье, в черных крепсилоновых чулках, светло-желтые, стриженные «под голландца», волосы. Отступила чуть, легонько, жалостливо улыбнулась.

— Это я принес тебе! — Он подал ей газету.

— Что это?

— Посмотри! — В газете он показал ей столбец, обведенный толстой синей рамкой. — «Продаю на Дунае рыбацкий понтон в хорошем состоянии». — Он перевел дыхание. — Что скажешь, Голландец? — Елки-палки, я прикинусь идиотиком, чтобы ты малость опомнилась. Ведь объявление в газету дал я сам, сам… — Ну, что скажешь?

— Ну и что из этого?

— Бела, елки-палки! Опомнись!

— Ну!.. — Бела улыбнулась Файоло, его искрящимся глазам, отвисшей нижней губе. — Может, зайдешь? Только тихо! Мама дома. Спит.

— Елки-палки! — сказал Файоло. — Ты знаешь, ты еще помнишь, что такое понтон, какой понтон я имею в виду? Это такое неплавающее судно, стоящее на якоре на Дунае, это, в общем, house-boat, скромный, но house-boat. Иметь бы деньги, купить его — мы могли бы ходить туда с твоей мамой, мама бы ездила по Дунаю, мы бы ей рассказывали обо всем, елки-моталки! Здорово! — Он улыбнулся и подумал вдруг о письмах пани Матушевичовой, о Данае и Данушке. — Извини, Голландец, я забыл… ты ведь всерьез сердишься на меня… Ну, бывай! Чао!

Он повернулся, побежал, припустился вниз по лестнице.

Бела медленно закрывала дверь и шепотом сказала себе: чокнутый есть чокнутый, а этот еще и дебил. Не знаю, в чем дело… Газету Файоло она отнесла в комнату, долго глядела на объявление, утирала слезы. «Чокнутый!..» — произнесла она тихо, вошла к спящей матери, пани Стане Блажейовой, остановилась над ней. Мама, спросила она про себя, когда тебе об этом сказать и как? На Файоло свалить не могу, это Петё, но… но лучше, если б Файоло. Только он, чокнутый, был тогда в бригаде…

Елки-палки! Опять лезет в голову эта «муть»! — сердито сказал себе Файоло немного погодя. Черный нож врезался в солнце, то завеса черная пала, и лицо твое затянулось печалью… Елки-моталки! С Белой что-то неладно… Он тихо спустился по ступеням, переломившись в шее, поясе и коленях. (Дома ему не сиделось, он оделся и пошел пройтись по городу.)

Лицо твое затянулось печалью, Голландец…

— Добрый день, пан Файоло!

Файоло вздрогнул, пришел в себя.

— Ах, пан Тадланек, добрый день! — Он улыбнулся, взглянув в худое, местами почернелое лицо с большими глазами.

— Так как оно, пан Файоло? Лошадки уж тронулись, начнем, пожалуй?

— Время, время, пан Тадланек!

— Ну-ну… на одну партию время найдется, не бойтесь ничего! — Тадланек улыбнулся Файоло худым лицом и большими черными глазами. — Вижу-вижу, пан Файоло, вы вроде не в своей тарелке. — Он понизил голос до шепота, шепот его сипел, как горящий котел. — А что, если я возьму да и шепну Белиной мамаше, пани Блажейовой?

У Файоло заблестели глаза.

— Приду, пан Тадланек, приду…

— Ладно, лошадки уж тронулись!..

По лестнице к ним сбежала Клара Микова — черные туфли, черная шапочка, а в общем вся красная, красные крепсилоновые чулки, длинный красный жакет, васильковые глаза, чуть удлиненные черным карандашом.

— Привет, Файоло!

— Привет, Яна!

— Что? Что-что?

— Привет, Клара! Пардон, пардон, елки-моталки!

— Ну то-то! Тадланек рассмеялся.

— Пан Тадланек, прошу вас, — сказала Клара Тадланеку, — начните, наконец, играть в карты в котельной! Дедушка уж совсем из себя выходит… — Она повернулась к Файоло. — Файоло, начните уж… Идешь в город? Пошли!

Тадланек смотрел вслед Файоло и Кларе — они вышли на улицу сквозь большой проем в массивной дубовой раме. Да, пожалуй, Файоло не стоит уже стращать Белиной мамой, подумал он, и большие чернью глаза его улыбнулись.

Перевод Н. Шульгиной.

СОЖЖЕННЫЙ ГОЛОС

Ни к кому в доме не липли так новости, и важные и неважные, как к пани Юлии Бакайовой. Она не собирала их, они сами к ней приходили, и неведомо как. Ей доподлинно было известно, как обстоят дела у Файоло с Белой и у Белы с Петё, как у Имро, Файолова брата, с Дариной Тихой, что, мол, Ремповы уже не живут вместе, а к пани Ремповой переехала ее сестра, пани Микульцова, откуда-то из деревни, из какой-то Доваловой, пани Бланка Микульцова. «Там у них дети! Детские вещи… детские голоса! Да и мужские тоже! У них весело, мужики туда таскаются, ухажеры всякие… Пани Мария и пани Бланка живут не тужат! Да вот только докуда все, докуда? Ведь оно, ясное дело, до поры до времени, все во власти божьей, все на волоске…»

Потом она ненадолго задумалась о Беле Блажейовой.

— До чего глупа девка, вот те и выкинула, — сказала она вслух, — пришлось… Молодая, а уж… Ведь как ни крути, а все срам, молодая, и опять же с ребенком. Теперь у ней хоть и не будет хлопот, а жизнь все одно перекошена… Ох, и дела! А уж мать-то ее — вот бедняжка!..

В корпусе 4 «Б» бухнула входная дверь.

— Ой…

Снова бухнула.

— О, господи! — вздохнула пани Бакайова. — Неужто застеклили? Ну и добро, ведь дуло-то как, пока стекол в ней не было, да вот теперь опять пойдет стукать как заведенная! Разве услышишь чего… — Она подошла к двери, немного там постояла, прислушиваясь к затихшему дому. Вскоре услыхала короткие, тяжелые шаги. — Мацина идет… А ну его к дьяволу, проку от него никакого, слова путного еще не сказал…

В дверях захрипел звонок. Пани Бакайова постояла минуту, затаив дыхание и озираясь по квартире — не раскидано ли то, чему не полагается быть раскиданным, — потом затопала на месте, сперва тихо, затем громче, и отворила.

— Целую руки! — поздоровался Мацина.

— Добрый день, добрый день, пан доктор!

— Можно на минуту?

— Да, да, милости просим!

Мацина вошел в прихожую, отворотив нос от опрятной старости и одиночества, но, правда, тотчас почувствовал, что они тут еще не совсем угнездились, а лишь собираются, лишь только начинают попахивать.

— Проходите, пожалуйста!

— Нет, нет, благодарствую, пани Бакайова, нет, — сказал Мацина, не снимая шубы, — нет, я бегу, тороплюсь… Извините, я и в этом останусь! — Он указал на теплую фетровую шляпу, тщательно вычищенную, плотно сидящую на его круглой голове. — Бегу, спешу… а с ними, к великому сожалению, ничего не могу сделать. — Он вытащил из пальто восемь писем, пересчитал их. — Тут все, пани Бакайова… Вот, пожалуйста! — Он улыбнулся, прибавил: — Да, пани Бакайова, так оно! На такие дела закона не существует, а на давние ошибки, на те, что люди скрывают годами, его и подавно нет. А сколько таких ошибок! Это ни одна легислатура не осилила бы… Даже она не упомнит… Вот они, пожалуйста!

Пани Бакайова взяла у Мацины письма весьма неохотно и боязливо.

— Жизнь человеческая, пани Бакайова, — сплошная авария.

— А я-то думала…

— И я думал, но ничего не поделаешь, — сказал Мацина. — Было бы только хуже… Да, невероятная аварийность, невероятная… Это уж в самой человеческой природе заложено… И надо быть к ней готовым, тогда уже ничто не поражает. Ну, а дочка как?

— О, спасибо, она в той деревне, рисует там… этот инженер, за которого она вышла, Селецкий по фамилии, уж больно порядочный. Там у него дом, машина, сад, все. Даже слишком порядочный… Лучше бы и не был такой…

Мацину это весьма удивило:

— Как так, пани Бакайова? Не понимаю что-то…

— Не нужна я уже моей Терке…

— Что вы, пани Бакайова, что вы! Как только у дочки появится маленький, мигом к ней побежите, да и она вас позовет…

— Маленький?!

— Конечно… а разве нет?

— Ах, об этом я и не мечтаю!

— Ну, так! — Мацина протянул толстую руку. — Может, все-таки дадите мне эти письма…

— Чего уж там, пан доктор! — оборвала его пани Бакайова. — Уж коль они вам с первого взгляда не показались, чего уж теперь…

— Да, — сказал Мацина. — Увы! Ну извините, мне пора, тороплюсь…

Он подал пани Бакайовой пухлую руку (уж какая есть!), добавил: «Желаю вам всего доброго» — и ушел.

Чуть погодя пани Бакайова прошла в комнату, отворила шкаф, собираясь спрятать письма в шкатулку, а шкатулку — за белье, но вдруг устало опустилась в просиженное кресло и снова (в какой уж раз!) прочитала письма от Марты Пушкаровой.

Старе сады, 27 марта 1947

Дорогая Юлка!

Позволь написать тебе несколько строк! Ведь ты, должно быть, не знаешь, что наше село называется теперь «Старе сады». Дали ему другое название, и потому, если вздумаешь вдруг написать мне, прошу тебя, пиши по-новому. Будь так добра!

Правда, ты вряд ли станешь писать мне. Боюсь, у тебя и без того хватает забот. Да и другого я опасаюсь. С тех пор как открылась эта история между тобой, моим мужем и мной, ты замолчала, пожалуй, еще хуже, чем я. Да, я смолкла, совсем затихла… Выпила, ты же знаешь, соляной кислоты, и, хоть жизнь сохранили мне, голос свой я сожгла. И вообще здоровье мое никудышное, я словно поломанная машина, в которой, правда, еще что-то тикает… Я вижу, чувствую, слышу, понемножку двигаюсь по дому и вокруг дома, но все это уже ни на что не похоже, совсем не то, что было прежде. Возможно, тебя удивит, но мне хочется тебе об этом сказать — то, что случилось между нами, вселило в меня большую силу — большую, конечно, относительно, — если ты понимаешь, что это значит. Я молчу, я не могу говорить и тем самым заставляю своего мужа Любоша заботиться обо мне и ухаживать за мной так, как, пожалуй, никто на свете ни о ком не заботится и ни за кем не ухаживает. Что делает он за пределами нашей усадьбы «Над дорогой» и нашего дома — мне неизвестно, но он приносит домой деньги, подарки, готовит, стирает. Об этом мне пришлось бы много писать, вздумай я все перечислить. Несомненно, мой сожженный голос разбудил в нем такие укоры совести, о каких я даже не подозревала. Именно эти укоры и принуждают его отдавать мне все свои силы, да и всю жизнь. Видишь, дорогая Юлка, и такое на свете бывает.

Снег в усадьбе уже стаял, и она вся прогревается. Может, нас ждут впереди несколько приятных теплых месяцев, они как следует прогреют и нас, Любоша и меня, и будущие холода мы перенесем уже легче.

Извини меня, ведь только так я и могу тебе обо всем этом писать. Прими от меня сердечный привет — я рада, что могу тебе его передать. Письмо отсылаю заказным, чтобы ты его наверняка получила. На почту мне его отнесут — тут есть одна добрая душа, что отправит его и принесет домой мне квитанцию. Прошу тебя, пойми, среди моих маленьких радостей есть и такая: хранить квитанцию, на которой твой и мой адрес.

Твоя Марта

Старе сады, 14 сентября 1948

Дорогая Юлка!

Извини меня, без конца тебя вспоминаю и вот снова пишу тебе!

Возможно, ты еще помнишь, чем мой муж Любош когда-то прельстил тебя. Собой, конечно, но и своей усадьбой «Над дорогой» и домом. Вы тогда еще оба прозвали эту усадьбу «недвижимостью». Здесь сейчас очень красиво, но насколько было бы краше, если бы в саду было много фруктов и был бы тут виноградник, увешанный тяжелыми гроздьями. Но до того ли! Ведь краше всего тут — совершенно другое. К нам часто захаживает сестрин сынишка Янко, это уже понятливый паренек, и хорош собой, точно живое деревце. Никак не налюбуюсь им, не нарадуюсь — уж из него-то толк выйдет. Мальчик Янко — это все, что осталось у нас от нашей с мужем родни, это единственное живое существо, что к нам ходит. Я уже упоминала о нем. Эта та самая добрая душа, что относит мои письма на почту. Единственное живое существо… Знаешь ведь, с тех пор как всплыла эта история между нами, от нас отвернулась вся наша родня, и Любоша и моя. А как же иначе! От таких-то людей! Мальчик Янко лишен пока предрассудков — если ты знаешь, что это такое, — пока лишен. Я б не хотела услышать, что и твоя родня тебя избегает. Надеюсь, этого не случилось. Хотя и то правда: ты такая же, как твоя родня, твоя родня такая же, как ты. Этого я и боюсь.

Несколько дней назад мой муж пришел домой очень встревоженным. Смешной такой: в одной руке роскошный портфель, в другой — сумка с покупками. Может, ты еще помнишь, какое большое значение он придавал хорошим, нарядным портфелям. Один такой и ты ему подарила — ты была так добра — с серебряной, деликатно скрытой монограммой. Как ты была добра и внимательна — а все для того, чтобы можно было этот портфель отыскать, замешайся он между другими или вовсе затеряйся. Но позволь мне заверить тебя — Любош уже давно не носит его. Портфель — это был, собственно, символ его положения, лоск его и моего житья-бытья. А как он, бывало, гнушался сумок, в которых носят домой хлеб, колбасу, шматок мяса, паризер, рокфор и вообще что-нибудь съестное! От таких вещей он просто шарахался, а однажды, услышав, что в капиталистическом мире считается вполне нормальным, если муж ходит за покупками, даже усомнился во всем образе тамошней жизни. «Выродки рода человеческого, не иначе как подкаблучники, — объявил он мне весьма категорично, если ты знаешь, что это такое. — И скажу тебе, милая Мартушка, они пали в моих глазах, полностью утратили свое человеческое достоинство. Да, да, достоинство и лоск!» Кажется, в тот самый день, когда муж был чем-то встревожен, к нам прибежал сестрин мальчик Янко. Увидев, как он вгрызается крепкими зубами в чудесную грушу, я взяла листочек бумаги и написала мужу приблизительно вот что: «Любош, не пришло ли время подумать нам об этом парнишке и о его будущем? Что, если бы ты со временем завещал ему эту «недвижимость»? Или перевел бы ее на него?» Я написала это и листочек протянула Любошу. Он прочитал, побледнел. Очень долго раздумывал и наконец сказал: «Не выйдет, милая Мартушка. Об отношениях в деревне я постоянно держу тебя в курсе дела, и ты хорошо знаешь, что происходит. Всякая передача земельных участков запрещена, и они в самом недалеком будущем, несомненно, превратятся в застывшую, в полном смысле слова мертвую землю. Так что размышлять о каком-либо завещании и передаче нашей недвижимости «Над дорогой» — пустое занятие, абсолютно пустое. И наша недвижимость «Над дорогой» стала уже мертвой землей. Да и кроме того, я ни о чем таком еще не думал касательно своей родни, милая Мартушка». Листочек в руке Любоша дрожал, я взяла его и приписала: «Знаю. Пока это так. Но обещай мне, если когда-нибудь эту недвижимую мертвую землю можно будет сдвинуть с места, ты вспомнишь о Янко!» Он сел напротив меня, улыбнулся мне и сказал: «Обещаю тебе, милая Мартушка. Ты ведь знаешь, я исполню любую твою волю, любое твое пожелание». И засмотрелся на меня с таким состраданием, с каким смотрят только на глупую бессловесную тварь. Но по лицу его я поняла: если недвижимость «Над дорогой» и впрямь нельзя сдвинуть с места, то по крайней мере мысль о ней, как червь, начала точить его голову. Ну и поделом ему, пусть бы вся его голова зачервивела! Прости меня, дорогая Юлка, за такое неделикатное пожелание в адрес его головы!

Впрочем, я только потому и пишу тебе обо всем этом, чтобы и ты знала, как бесполезно было бы еще и тебе помышлять об этой «недвижимости». Брось, не терзай себя зря! После всего того, что со мной приключилось, Любош выполнит все свои обещания, все, которыми я его связываю, если, конечно, позволят обстоятельства, — в этом я уверена.

И еще, хочу пожелать тебе ко дню рождения доброго здоровья и много успехов — в труде и личной жизни.

Твоя Марта

Старе сады, 5 августа 1952

Дорогая Юлка!

Уже очень давно тебе не писала и чувствую потребность кой о чем рассказать.

Моего Любоша отправили на пенсию, точнее, его сняли с должности директора завода. Мне трудно это понять: ведь он еще не такой старый, чтобы не мог работать. Причем якобы это коснулось не его одного. Хуже всего, что пенсия у него будет очень маленькая. Мы едва-едва сможем на нее прокормиться. Любошу, конечно, нелегко принять решение, как нам жить дальше. Когда я ему написала на листочке, что надо бы приняться за работу и привести в порядок «недвижимость», а потом продавать ягоды, овощи и фрукты, он сказал мне, что, мол, боится этого. Если, дескать, «недвижимость» будет в хорошем, а то и в прекрасном состоянии, она может приглянуться кой-кому из тех, кто и мертвую землю способен сдвинуть с места и прибрать к рукам.

Ты наверняка живешь лучше меня, тебе не приходится думать о таких вещах, и, в сущности, я за тебя очень рада.

Вчера мы вместе осматривали «недвижимость». Ты же знаешь, лежит она на крутом склоне. Превратить ее в богатую, урожайную землю — тяжкий труд, большая надсада. Что делать, право, не знаю.

И почему, собственно, пишу тебе? Сама не понимаю, но скорей всего, чтобы попросить у тебя прощения. Мои предыдущие письма могли бы стать для тебя живым укором, каким я постоянно являюсь для Любоша. Пожалуйста, извини меня, прости!

Шлю тебе мой сердечный привет.

Твоя Марта

Старе сады, 27 мая 1958

Дорогая Юлка!

Ах, как бежит время! Бежит, а мы все еще здесь, и между нами ничего не меняется. Ровным счетом ничего, меняется только природа. У нас сейчас и в самом деле красиво. Весна чуть припоздала, но зато она бурная. «Недвижимость» наша белеет расцветшими деревьями. Но это тебя, должно быть, не занимает, и писать тебе об этом не буду. Собственно, я бы хотела написать тебе совсем о другом.

Впервые с тех пор, как все это открылось между нами тремя, впервые с тех пор Любош на меня очень рассердился. Сын моей сестры, Янко, стало быть, к нам уже так часто, как прежде, не ходит. Навалились на него заботы со школой, с учебой, и, как я слышала, у него есть уже девушка, но чем меньше он к нам ходит, тем больше я о нем думаю, и наверняка о нем не забывает и Любош. Написала я ему на листочке, что пора уже ему потихоньку решаться и «недвижимость» хотя бы на словах пообещать мальчику. Ничего, в сущности, я от него не хотела, пусть бы только заверил Янко, что усадьба «Над дорогой» однажды станет его. Любош возмутился до глубины души и сказал, чтобы я оставила его с этим делом в покое. На весь мир, насколько силы хватит, я и сожженным голосом выкрикну правду, — так я ему написала, — выкрикну то, чего мы трое ужасно стыдимся, ты, Любош и я. Только мы трое и знаем: в горле у меня нет никакого рака, — как Любош кой-кому говорил, — в нем нет ничего, кроме моего сожженного голоса, так как, отчаявшись, я выпила соляной кислоты. Он прочел это, испугался, побледнел.

Сегодня был у нас мальчик Янко, и я, собственно, потому и пишу тебе.

Сидели мы перед домом на лавочке под орехом, Янко, Любош и я, и муж мой вдруг ему и говорит: «Янко, как окончишь учебу и женишься, как устроишься в жизни, здесь все будет твое. Поставишь дом, еще лучше и больше, чем этот. «Недвижимость» до сих пор выстояла, будем надеяться, что и впредь ее никто двигать не станет!» Порадовалась я, «недвижимость» теперь стала нравиться мне, нравиться больше, чем прежде.

Хорошо, что у нас с Любошем нету детей. Сделать добро своему ребенку — дело нехитрое, никого, собственно, этим не удивишь, а вот сделать добро ребенку не такому близкому или вообще чужому — это совсем другое. И, в сущности, я даже рада, что случилась эта история между нами тремя. И было бы мне еще радостней, если бы и ты думала так же. Что человек творит зло — удивляться нечего, по меньшей мере однажды любой совершает зло — один сам по себе, другому жизнь подбрасывает удобный для этого случай. Жизнь — опасный игрок, она подкидывает и хорошее и плохое. Но какая же радость для человека, если ему удается такую плохую подачу отбить, выправить, — тогда он вправе гордиться собой. И вот что интересно: между людьми в этом деле абсолютное равенство. Любой из нас может делать добро, никакая особая подготовка тут не нужна, никакая исключительная гениальность, если ты знаешь, что это такое. Надо только начать и затем продолжать.

С сердечным приветом.

Твоя Марта

Старе сады, 19 октября 1959

Дорогая Юлка!

Уж сколько времени прошло, и не только дней, но и лет, а ты не ответила ни на одно мое письмо. Понимаю тебя хорошо: нелегко отвечать на такие письма, по правде сказать, пишу их скорей для себя, чем для тебя. Считаю большим благородством с твоей стороны — ты не только не возвращаешь их мне, а даже не присылаешь взамен грубых ответов. Думаю, в каждом из нас посеяно зернышко благородства. Почему бы ему не быть и в тебе? И знаешь, я даже радуюсь в душе — быть может, и ты уже выправляешь плохую подачу, или хотя бы собираешься это делать.

У нас холодно, погода поступает с нами, прямо скажем, весьма неучтиво, а что еще хуже — с нами также обходится и время, эта уйма времени, что человек должен на этом свете прожить.

Мой муж Любош кое-как перемог тяжелый грипп, но стал после него сам не свой. На здоровье не жалуется, но по глазам вижу — что-то неладно. Оглядывает печальным взглядом все: землю, деревья, дом, а когда вчера был у нас сестрин сын Янко, Любош долго и грустно смотрел на него. Янко уже двадцать семь лет, он хотя и не доучился, но из него вышел толковый строитель, он женат, у него дочка и все, как говорится, в ажуре. Нравится мне его кудрявая голова, блестящие волосы, крепкие, точно проволока. Чуть блеснуло на них солнце, такое утомленное, осеннее, и — не диво — они заиграли у него, словно отшлифованная, сверкающая сталь. Линия губ твердая, резкая морщинка с одной стороны и с другой, вылитый наш покойный отец. И тот был человек энергичный, способный, предусмотрительный, тот не выкидывал таких номеров, как мой муж Любош. Мальчик Янко мне нравится, но несколько смущает его нетерпение, решительность и твердая воля. «Так как, дядюшка, — спросил он (так он называет моего мужа Любоша), — так когда же мы наведем порядок? Эту «недвижимость» вы обещаете мне с давних пор, а я все еще не могу взяться за дело». Мой муж Любош спросил его, что, собственно, он собирается делать, и Янко ответил: «Как что? Строиться и приводить в порядок «недвижимость». Время убегает как вода, каждая минута в этой жизни дорога», — заключил он весьма энергично. Для меня это звучало как старые, затасканные стишки из альбома, только в альбомах эти стишки украшали еще и цветочками. «Время бежит как вода, твоя правда, — минуту спустя сказал Любош, — но тебе-то чего волноваться? У тебя его еще достаточно впереди. Определенно больше, чем у меня. А что касается того, как и когда мы наведем порядок, так пусть это тоже тебя не тревожит. И порядок будет, и строиться ты можешь, да хоть сейчас приступай». Янко долго молчал, солнышко играло в его волосах, потом скрылось за тучу. «Как? — спросил Янко. — Как строить на чужом? Не годится! Этого мне никто не позволит, и только содом из этого получился бы… А вы куда денетесь?» Любош спросил его, что он имеет в виду, и Янко не церемонясь сказал: «Где еще можно строиться, как не здесь?» Он показал на место рядом с собой. «Эту лачугу я должен снести, разрушить, убрать!» Оба потом долго молчали, солнышко еще раз сверкнуло в волосах Янко и совсем скрылось за тучу. Вскоре Янко на машине уехал домой.

У нас холодно, и уже не переставая льют дожди.

Сестрин мальчик Янко уже потихоньку причиняет нам беспокойство. Если будет неуступчивым, пожалуй, натворит много зла. Может быть, уже сейчас жизнь подбрасывает ему удобный случай для того, чтобы было о чем потом сожалеть и что искупать.

Шлю тебе сердечный привет и пожелания всего доброго.

Твоя Марта

Старе сады, 20 декабря 1959

Дорогая Юлка!

Прими от меня несколько слов.

Живем тут в сырости, холоде и одиночестве. Плохая погода никого сюда не влечет, ведь и в хорошую сюда никто носа не кажет, похоже, что и хорошая погода отгоняла людей от нас и от нашей «недвижимости».

Должна сообщить тебе одну радостную весть. Был тут Янко, дней пять-шесть назад. Может быть, его тронула наша многолетняя терпимость и отречение от всего, мужнино и мое, потому что, явившись, он сказал: «Дядюшка, простите меня! Вы правы, у меня еще достаточно времени, гораздо больше, чем у вас, я не буду сюда пока лезть. Но если вы не против — как минет зима, я бы стал приводить в порядок сад и разбивать виноградник. Времени у меня немного, но, когда улучу свободную минуту, приду, помогу вам, да и потолкуем вместе, как нам лучше обработать «недвижимость». Порадовало меня это, и до сих пор меня не покидает это чувство.

Любош уже потихоньку поправляется, стал поживей, повеселей, чем был осенью. Любош… Смешно даже… Любош, такое детское, мальчишеское имя, слышу за ним щебечущий детский голос… Но до чего далеки мы от детских вещей, от детских голосов!

Муж — это клубок, сплетенный из самой разной проволоки. Я радуюсь, что победила его, собственно, я рада тому, что мы обе победили его, он потерпел два поражения — об этих двух я знаю точно. За все, что случилось между нами тремя, я должна быть, собственно, благодарна тебе, и скажу от души — я и впрямь благодарна. Не будь тебя, между нами могло бы все сложиться гораздо хуже. Пусть так, хотя я и сожгла себе голос.

И еще одно: не то чтобы мне до сих пор не хотелось жить, но сейчас мне — действительно хочется.

С сердечным приветом и пожеланием всего доброго к рождеству и Новому году.

Твоя Марта

Старе сады, 19 марта 1960

Дорогая Юлка!

Прости, я снова подаю голос, хочу кой о чем тебе рассказать! Правда, я очень тебе благодарна, именно тебе, и очень обязана за все, что стало между нами — тобой, Любошем и мной. Я нахожу в этом радость, особенно с тех пор, как мой племянник, сестрин сын Янко, отвез Любоша в лечебницу. Представь себе, произошла такая банальная штука! Удивительно банальная! Трудились мы все вместе в саду, и Янко скатил на ногу Любошу большой камень. Не бог весть какой у Любоша перелом, довольно легкий, но к своим старым ногам ему следовало бы относиться гораздо внимательнее, особенно если уж издавна камням случается скатываться по склону. А в тот самый день, еще до того, как приключилась эта банальность, сидели мы на лавочке под орехом — какое-то время и я там была, и Любош сказал Янко: «Не упорствуй уж так с этой «недвижимостью»! Погляди, твоя тетя больна, тяжко, неизлечимо больна долгие годы. А как бы я мог за ней ухаживать, опекать ее, не будь этой «недвижимости»? Имей уважение к ее страданиям, имей уважение и ко мне! Думается, это не так уж плохо будет с твоей стороны». Янко ответил ему, что он всех уважает, и с тех пор, как муж в лечебнице, ходит сюда каждый день и ухаживает за мной. Он очень внимателен, все-то его занимает, правда, он очень внимателен, хочет, дескать, узнать, усвоить весь мой режим, чтобы не мешать мне, чтобы не прийти невпопад, когда мне хочется побыть одной, когда хочется отдохнуть или прилечь. Не знаю почему, но мучит меня подозрение, не свалил ли мальчик Янко на ногу мужу Любошу камень с умыслом, куда худшим, чем просто сломать ему ногу, — и мне приходится очень бороться с собой, чтобы не уверовать в это. Было бы ужасно, будь оно так. Но думается, у мальчика Янко достаточно разума, он бы этого себе не позволил, это бы все равно ему ничего не дало.

Знаю, Любош наконец решился подарить усадьбу «Над дорогой» Янко, и мне только немного досадно, что я его к этому вынудила. Конечно, у Любоша нашлось бы кому эту «недвижимость» подарить, и у него большая родня, хотя никому из них не так плохо, чтобы уж очень зависеть от этого. Я рада тому, радуюсь, как дитя.

Писать мне уже довольно трудно, это письмо я складываю как-то так, по кускам, и, быть может, оно послед-нее. У меня такое чувство: ведь, собственно, между людьми, о которых тут речь, дела улаживаются, и вскоре, как только Любош вернется из лечебницы, все окончательно образуется. Пишу тебе из благодарности и уже не задаюсь вопросом — нормально ли это? Думаю, немного благодарности — это самая что ни на есть нормальная вещь, по крайней мере так должно быть.

Если случится тебе заехать в наши края, навести меня!

Сердечный тебе привет.

Твоя Марта

Старе сады, 22 мая 1961

Дорогая Юлка!

Прости меня за эти строчки! Только сегодня вспомнила, только сегодня. Видишь, какая у меня дырявая голова. У тебя сегодня именины, дорогая Юлка, и позволь пожелать тебе по этому случаю много здоровья, счастья и спокойствия в жизни! Всегда вижу тебя такой, какая ты была, когда мы виделись в последний раз. А это уж так давно! Оставайся такой же!

Поздравляю тебя.

Твоя Марта

Старе сады, 16 октября 1961

Дорогая Юлка!

Извини меня, прошу тебя, не сердись! Уж и впрямь не помню, когда, собственно, твои именины. А сегодня, кажется, день Юлии, так еще раз, если позволишь, хочу поздравить тебя. Ведь, возможно, изменился календарь. Меняют его, двигают имена из стороны в сторону, только несколько почитаемых имен оставляют в покое. А такое имя, как твое, перетаскивают туда-сюда, к таким именам ни у кого нет почтения.

Любош все еще в лечебнице, с этой ногой дела у него осложнились, но сестрин сын Янко обо мне хорошо, насколько вижу, хорошо обо мне заботится, даже можно сказать…

— Вы из уголовного розыска, знаю, ничего мне не говорите, я все знаю! — сказала в ужасе Юлка мальчику Янко, когда тот принес ей начало последнего письма и восемь квитанций с адресатом: Юлия Бакайова, Братислава, Смарагдова улица, 4 «Б». — Прошу вас, ничего мне не говорите! Вы сказали, что там в Старых садах в усадьбе «Над дорогой» Мартушка при странных обстоятельствах была обнаружена мертвой и что там уже работает уголовный розыск? Да, Мартушка мне писала, тут ее письма, Вот они, к вашим услугам. Их восемь. Но я бы вам еще кое о чем рассказала, если позволите. Я пачкаться с этим не стану, хотя эта «недвижимость» и моя, Любош подарил ее мне многие годы назад. Я пачкаться с этим не стану, пусть «недвижимость» приберет к рукам кто угодно! — Она покачала головой, успокоилась. — Детские вещи, детские голоса! Ах! Опять будут расходы, заботы, возня! Бедная Мартушка! Но знаете, спросите ее племянника, этого мальчика Янко, не стала ли тетя Мартушка ему помехой! Да и этот дядюшка Любош! Янко бы мог вам обо всем рассказать лучше меня. Наверняка думал, что только ради нее дядя Любош не хочет выпускать из рук эту «недвижимость». Его, его спросите! Он бы вам и о том мог рассказать, как было дело с дядей Любошем и с тем самым камнем, а может, и о том, почему тетя Мартушка ни с того ни с сего вдруг померла. А… а бедная Мартушка, она-то ведь знала, что эта «недвижимость» моя, знала небось, но разве я могла ее такую, потерявшую голос, прогнать с этой «недвижимости», нет, не могла. А… а она-то прикидывалась, будто не знает, что да как с этой «недвижимостью», и… и так страшно кричала на меня своим сожженным голосом… а как теперь ей, бедняге, кричать и на кого ей кричать! Но прошу вас, садитесь!

— Спасибо, — сказал мальчик Янко. — Дело ведь, собственно, уточнено, выяснено, улажено…

— Этот мальчик Янко уже не сможет покушаться на эту «недвижимость», сидеть бы ему теперь да не раскрывать рта. Он выдаст себя с головой, ежели станет ее домогаться, да и не станет, все равно выдаст себя. Вот они, письма — дайте мне на них подтверждение! Писем тут… — пани Юлия Бакайова быстро подсчитала, сколько писем написала ей Марта Пушкарова, — писем тут, вместе с тем, что вы принесли, девять. Пожалуйста, сядьте и дайте мне подтверждение, что я вам их девять отдала, и еще даты, какие там есть! Хотя нет… нет… пойдемте в милицию вместе, там это и сделаем.

— Нет, — сказал мальчик Янко. — Письма и квитанции останутся здесь у вас, пани Бакайова, останутся в вашем распоряжении. Спрячьте их, храните как следует — если понадобится, мы за ними придем… Возможно, и этот мальчик Янко попросит их… Не отдавайте их никому! До свидания!

— До свидания!

Мальчик Янко (звали его Ян Лауринец) ушел.

Пани Юлия Бакайова, с письмами и квитанциями в руке, проводила мальчика Янко до самой площадки, остановилась в дверях и долго смотрела ему вслед, смотрела какое-то время и на пустую лестницу, когда уже затихли шаги и захлопнулась входная дверь. Пани Бакайова вошла в квартиру, затворила за собой дверь, минуту постояла возле нее, прислушиваясь, нет ли в шумах и голосах корпуса 4 «Б» чего-либо зловещего.

Перевод Н. Шульгиной.

УТРО ПОД ЛУНОЙ

Был ранний предрассветный час, суета на улицах еще не ожила, не мчались и потому не шумели машины, не грохотали трамваи, только одинокий пьяный забулдыжка, шатаясь, брел по Смарагдовой улице, время от времени, изрыгая обрывок старинной песни:

Где же ты была, Аничка моя-а,

Аничка моя-а, Аничка моя-а…

Сильва Брежная проснулась и спросила в испуге:

— Свет, кто не погасил света?

— Да это месяц.

— Откуда свет? Миро, ты забыл погасить?

— Да нет, — раздраженно ответил муж, — говорю тебе, это месяц!

Господи, подумал он, начинается… опять все снова здорово.

— Какой месяц?

— Который на небе. Какой же еще? Вообще-то сейчас месяц ноябрь, но он светить не умеет, светит тот, что на небе.

На ясном небе сияла полная луна, свет ее лился в окно гостиной, отражаясь в стеклах книжного шкафа, в соседней комнате (ее называли «спальней») светились белые простыни.

Лунный свет падал на красивое лицо Сильвы Брежной, обрамленное волнами искрящихся волос, на мигающие глаза, приоткрытые губы и поблескивающие зубы.

— Месяц? — переспросила она. — Месяц? В самом деле?

— Конечно, можешь посмотреть.

Супруги Брежные поднялись с тахты, босиком прошли по ковру к окну: на чистом небе стояла полная, круглая луна, край неба ограничивался верхним, кое-где неровным силуэтом Смарагдовой улицы из-за водосточных труб, покрытых жестью карнизов, больших железных цветов и завитушек. Мужу Сильвы приятнее было бы увидеть под луной что-то совсем другое: темную гряду вершин, на ее фоне трубы, подъемные краны, дома, белый дымок паровоза, которым играет ветер, хватает, рвет на клочки, здание аэропорта, самолеты, что угодно, только не силуэт Смарагдовой улицы, а Сильва, отдернув занавеску до самого края окна, стояла рядом с мужем, глядя на ломаный край неба, на луну, видела далекие белые тучи, тихо тянущиеся под луной, далекие белые туманы, и ей хотелось увидеть бескрайние заснеженные просторы.

В двух окнах одного из домов на Смарагдовой улице тускло желтел свет. В лунном сиянье лампочки горели как-то неуверенно, для того, чтобы светить, им не хватало темноты.

От радиаторов донесся тупо звенящий отзвук глухих и резких ударов.

— Это Тадланек нахлестывает коней, — засмеялся Брежный, — все еще живет своим славным прошлым… Да, забыл тебе сказать, Сильва, я еду в командировку.

— Куда?

— В Прагу.

— Почему же ты раньше мне не сказал?

— Забыл, извини.

— Не забыл, скрыл…

— Ну, Сильва, — сказал Брежный, раздражаясь, — я понимаю, сегодня твой день, он всегда бывает при таком вот холодном свете луны, но я-то ничего не могу поделать, я должен ехать.

— Ну и поезжай. Должен, должен…

— Вот именно, должен.

— Конечно, — сказала Сильва и помолчала. — А почему ты противишься, когда я хочу тебе об этом рассказать? Почему ничего не хочешь узнать о моей матери? Может, сейчас это и смешно, дело давнее, но тогда тоже была такая вот лунная ночь. Иначе как бы могли мы тогда выбраться. Я была еще совсем маленькая…

Прижав босой ногой босую ногу Сильвы, Брежный заставил ее замолчать, обеими руками провел по ее вискам, по пульсирующим жилкам, по волосам, по обнаженным бокам, а когда его руки замерли на груди, он вернулся с ней на раскрытую тахту.

Луна сияла в окне, отражалась в книжном шкафу гостиной, освещала белые простыни, светила на губы, шею и грудь Сильвы Брежной. Она тихо дышала приоткрытым ртом, сквозь красивые белые зубы, дышала теплом в лицо мужа.

— Пойми же, мне неприятно, — сказал он вдруг.

— Что тебе неприятно? — быстро спросила Сильва, чтобы он не раздумал и опять не скрыл, что ему неприятно. — Скажи, Миро.

— Что я ни разу не поговорил с твоими родителями.

— Теперь сожалеть поздно. Поздно… Мне было очень больно, — даже на похоронах я была одна. А сейчас бесполезно и огорчаться.

Сильва повернулась лицом к потоку света, отраженному от стекол книжного шкафа, отстранила мужа, повернулась к нему лицом, дыша ему в глаза.

— Ты же знаешь, мы росли, как трава на лугу, другое тебя гложет… Тебе нечего было взять за мной, ты позарился на мое тело, мое лицо, а я-то хорошо знаю, как быстро растрачивается это богатство — наверное, поэтому у тебя столько командировок, и эта, нежданная, тоже. Может, то, что делал мой отец, было куда здоровее, естественнее, ему не требовалось на это ни казенной машины, ни самолетов, ни отелей…

— Сильва!

— Говоришь, сегодня мой день? Значит, я могу говорить, что хочу, разве не так? Мой день, мое слово.

Брежный встал и пошел собираться в дорогу.

— Почему ты не работаешь, — сказала однажды мать Сильвы мужу, — мы с голоду подохнем!

Отец задумчиво курил сигарету, жевал вишневый мундштук, усмехался. Был он мастер, и, как не раз о себе говорил, не какой-нибудь деревенский, а городской, был он колесник и пьяница, зарабатывал себе на корчму, а жена с четырьмя детьми — Сильвой, Виолой, Муцо и Дюшаном — перебивалась на гроши, которые время от времени находила в его карманах.

— Ну и подыхайте, — ответил он жене. — Нету у меня ни кусочка дерева.

Однажды (Сильва была еще маленькая), когда отец снова не ночевал дома, мать разбудила детей, одела всех четверых в самое теплое, тепло их обула и вывела из дома в сад, перетащила через поваленный, засыпанный снегом плетень и выбралась вместе с ними на городское поле.

— Не могу я оставить вас дома, — сказала она, — не могу. Вдруг отец вернется, а меня нет, он, глядишь, изобьет вас.

Город (в те времена это был не то город, не то деревня, смотря кто как понимал — из гущи строений торчали башни костела, то там, то здесь виднелся двухэтажный дом), так вот, город был занесен снегом, крыши ярко белели — на небе стояла огромная, полная луна, на совершенно чистом, морозном небе. По твердому снежному насту двигались пятеро — а за ними по снежной белизне ползли пять теней, тени эти кривились, ломались, вытягивались на снегу.

Мать часто оглядывалась, не отстали ли дети.

— Муцо, Дюшан, вы мне поможете, — сказала она, — потому я вас и взяла. Я должна была взять вас с собой. Это правда. Ведь если бы отец вернулся, всем вам, глядишь, ужо досталось бы. А я вас бить не дам. Не дам! — все твердила она, а сама думала, что, возможно, так было бы лучше. А что сейчас? Идти-то идем, да не попусту ли. Ну, пусть хоть он увидит, пусть узнает! — подумала она про мужа. Пусть увидит, к чему приводит пьянство.

Все пятеро шли за город, несли с собой длинную пилу-брюхатку, два топора, клубок веревки, поднимались вверх через пашни, луга, пастбища, покрытые слежавшимся снегом.

Под ледяной рябоватой коркой снег в белом сиянье луны блестел и переливался длинной широкой полосой.

Сильве казалось, что на свете нет ничего другого, только бесконечные снежные просторы, простертые под белыми тучами и белыми туманами.

На горе начинались хвойные леса, которые принадлежали городу, леса эти чернели в то очень раннее утро, над лесом стояла полная луна и сверкала, отражаясь на снегу.

К лесу медленно брели пятеро — мать, двое мальчиков и две девочки, пять голубоватых теней тихо ползли кверху через поля, луга, пастбища, рядом с проезжей дорогой, где ледяной корки было поменьше. Из темных теней вылетали бледные тени напряженных и болезненных вздохов.

Перед первыми елями мать Сильвы остановилась.

— Дальше не пойдем, — сказала она, — здесь лес редкий, ночь лунная, все видно. С нами здесь ничего не случится.

— Мам, — сказала Сильва, — почему мы пошли сегодня? Сегодня ведь воскресенье, по воскресеньям не работают. Почему не завтра? Ведь было бы лучше.

— Нет, лучше сегодня. Бедняжка моя, и у тебя заботы!

— Так почему сегодня?

— Сегодня все будут долго спать, и нас никто не увидит. (А сама подумала: ну и пусть увидят!)

— А что мы здесь будем делать?

— Мама, — сказал старший мальчик, Дюшан, и показал на высокую ель, — из такого дерева отец ничего не сделает. Дерево должно быть сухим. Это дерево мягкое, отцу нужно твердое, не такое.

— Ерунда. Не болтай.

Потом мать и Муцо принялись рубить топорами высокую толстую ель, потом рубили Дюшан и мать, потом Муцо и мать, рубили долго, час или даже больше, так им показалось, потом ель тянули и пилили. Дерево дрогнуло, хрустнуло, наклонилось и упало, захрустев сучьями и свалив в снег несколько маленьких елочек. Сильва, ее братья и сестра тихо охнули.

— Ф-ф, как она засопела, — сказал Муцо, — слыхали?

— Подождите, — сказала детям мать и вытерла лоб, — тихо вы!

Все стихли и замерли, прислушиваясь, не слышно ли чего, не идет ли кто, но всюду было тихо, очень тихо, не слышно ни зверя, ни человека, ни далекого поезда, только в той стороне, где был убеленный снегом город, словно вопили несколько огней, но снежные просторы лугов и пастбищ поглощали звук, и все вокруг белело от огромной, полной луны, испещрившей на опушке леса землю тенями высоких елей и низеньких елочек. В то раннее утро стояла тишина, холодная, лунная тишина.

Мать и братья, Муцо и Дюшан, скоро осмелели, очистили ель от сухих и несухих сучьев и распилили ствол на три бревна длиною в несколько детских шагов.

Сильва и ее сестренка Виола топтались на замерзшем снегу, носились взапуски между елей и елочек, дули на замерзшие пальцы, которые больно дергало и пощипывало.

Дерево лежало на снегу, ждало.

Мать и братья перетащили по снегу все три бревна, уложили их рядом, связали веревками и приготовились волочить вниз, в город, потом через сад во двор, чтобы колесных дел мастер Йозеф Марко наконец опамятовался.

Дерево ждало.

Старший сын Дюшан смотрел на мать, и ему хотелось сказать ей, что такие бревна отцу ни к чему. Отец по такому дереву не работает, мама, зря мы крадем, делаем мы все это напрасно. Так он подумал, а сказал только:

— Передохнем, мама.

— Хорошо, Дюшинко.

— Главная работа еще впереди.

— Да, Дюшинко, — ответила ему мать. Она была вся потная, перевязала свой большой шерстяной платок, потом сложила пилу и топоры между бревен и притянула их веревками.

Мальчики вспотели, да и девочки тоже, потому что набегались между елями и елочками; дети устали, намерзлись, но их радовало, что до рассвета еще далеко.

— Вернемся домой рано, — тихо сказала мать, — потащим их вдоль дороги, там снег ровнее, у сада перетащим через дорогу, там уже нет канавы и колеи не такие глубокие, затащим в сад, ну а в саду, это почти что дома. Ничего не бойтесь, все обойдется.

— А если не обойдется?

— Как так?

— Ну, а если нас заметят?

— Кто, Дюшинко?

— Ну, в городе…

— Нет, — ответила мать старшему сыну. — Не заметят. Снег твердый, слежавшийся, никто не узнает, что дерево протащили в наш сад и двор. Вы, мальчики, тяните, а я сзади буду придерживать.

Мать Сильвы знала, что взялась за тяжелую и напрасную работу. Такой тяжелой, такой ненужной и такой опасной работы она еще в жизни своей не делала. Но пусть он увидит! — думала она про мужа. Пусть видит, что и я и дети хотели ему помочь. Пусть хоть разок придет в себя да опомнится наконец. А если и это его не проймет, пусть хоть поймут это дети! А если и они не поймут — пусть лучше нас поймают, пусть город увидит и заклеймит нас позором, ведь позор-то падет на него, на отца этих бедных детей.

— Пошли, — сказала она.

И они пустились по твердому снежному насту через пастбище, и дело у них спорилось потому, что на твердом снегу лежал только слой маленьких льдинок, сверкавших в то утро под луной.

Веревки, которыми были связаны бревна, терлись о снег и сдерживали скольжение, так все они и тащились к дому, волоча три еловых бревна, мальчики — впереди, мать — сзади, а за ней две девочки, семилетняя Сильва и ее сестра Виола, старше ее на два года. Обе держались за мать, чтобы не сорваться вниз с оледеневшего склона.

Красивые имена дала я детям, думала мать. Человек дает детям красивые, звучные имена, каких ни у кого нет, и думает, наверно, что вместе с такими именами достанется им и жизнь полегче, а то и вовсе легкая. Всю жизнь человек голову ломает, как бы жить получше. Не каждый, конечно, но многие от этого и вовсе шалеют.

— Постойте, — немного погодя сказала она мальчикам. — Погодите немного.

Мальчики остановились.

Мать прислушалась. Лучше было бы, думала она, если бы теперь появился кто-нибудь из городских, хоть сам лесничий, он пусть придет и все его подручные, и прогонят нас прочь от этого ужасного дела, и пусть весь город знает, что мы, Марки, покрыли себя таким страшным позором. Крали у города лес. Может, это помогло бы лучше, чем то, что я задумала.

Она прислушалась.

Ничего не было слышно — ровно ничего.

Было четыре часа утра, и город спал, светясь редкими усталыми желтыми огоньками, кое-где рядом с башней было видно освещенную стену или кусок крыши. На всем лежал белый свет, на пастбищах, на лугах, на пашнях, земля белела далеко и широко и только у горизонта сливалась с тучами и туманом. Через поле тянулась синевато-серая лента — там была проезжая дорога, а рядом с дорогой, где снег ровнее, матери и ее детям было легче всего подтащить бревна к дому.

Мать усмехнулась тому, что ее радует снег. Слава богу, его много, уже с начала декабря задули метели, дули-дули, бесновались, там совсем засыпало дорогу, а тут сдуло с нее весь снег до самой земли, оставив лишь корку льда, смерзшуюся глину, колючий песок да камни. А потом оттепель, потом снова морозы, каждый день солнце, снег стал твердый, покрылся гладкой, как лед, коркой, с которой ветер сдувает все, даже свежий снег… Хотя чему тут радоваться? Она смахнула слезу.

Некоторое время еловые бревна легко скользили по обледеневшей корке, но корка была щербатая и перетирала веревки, которыми были обвязаны бревна.

— Постойте!

Братья остановились рядом с дорогой, остановились и Сильва с сестрой, и мать, и все прислушались.

— Слава богу, — сказала мать немного погодя, — все в порядке, пошли! Тихонечко и глядите в оба.

Двинулись, и тут под бревнами перетерлась веревка, сначала одна, потом — другая, третья. Мальчики отскочили, и все три бревна покатились по снегу.

Все замерли, и мать расплакалась в голос, увидев, как бревна катятся вниз, к дороге. Она перепугалась, что они закатятся туда, и все будет кончено. С дороги их уже не вытащить. Но вдруг она обрадовалась, чуть не захлебнулась от радости — да, пусть так и будет, пусть город все узнает… Только что она скажет детям?

Бревна катились, подпрыгивали то одним, то другим концом, скакали, как озорные ребятишки, сталкивались, мрачно погромыхивали, укатились далеко-далеко и остановились у самой дороги перед невысоким снежным заносом.

— Боже мой, дети, скорее туда!

Дети припустили вслед за бревнами.

Собрали с земли пилу, топоры, обрывки веревок и помчались вниз по твердому, гладкому и скользкому снежному насту. Добежали до бревен, связали перетершиеся веревки, подтащили бревна на более ровное место, снова связали их.

Сильве досталось тащить пилу-брюхатку, а сестре Виоле оба топора, братья волокли бревна, мать придерживала их сзади, так дотянули их до самой дороги, где был проход через поваленный плетень в сад к Маркам. По одному бревна проволокли через сад во двор.

Луна склонилась к горизонту, огромная, круглая, опустила свой лик и ушла за гору, поросшую еловым лесом.

А отца Сильвы в это время еще не было дома, дети ждали, радостные, что покажут ему дерево, их даже сон не брал. Но когда воскресным утром колесных дел мастер Йозеф Марко вернулся домой и увидел во дворе еловые бревна, он рассмеялся.

— На что они мне? — сказал он жене. — Что я из них сделаю? Разве шпильки для кровяной колбасы? Была дура, дурой и осталась, и сам господь тебе не помог.

Мать плакала, мальчики стиснули зубы, а девочки так и не поняли, что произошло.

— Да, вот это было утро, — сказала Сильва Брежная своему мужу Миро. Тот был уже одет и готов ехать в командировку. — Никогда его не забуду. То воскресное лунное утро было тихим, город не заклеймил нас позором. Может, никто ничего не узнал, а может, и узнал, да не сказал, боялись, совестились даже заподозрить.

Брежный на это ничего не ответил.

Лунный свет, отраженный от стекол книжного шкафа, передвинулся и стал уходить с Сильвиной груди. Комната тускло серела — мебель, две картины под стеклом, гладкие белые двери, блестящая детская кроватка, в гостиной же чистым лунным светом все еще сиял телевизор.

— Говоришь, сегодня мой день?

— Да.

— Мало их, этих моих дней.

— Правда, немного. Такое утро и такая луна выдаются нечасто, то облачно, а то мы спим.

— Это и к лучшему. Если бы такое случалось часто, может, ты бы давно уж внушил себе, что я лунатичка.

— Ну, это вряд ли.

— А почему все-таки ты не хотел встретиться с моей матерью?

Свет поблек, в комнате стало темно.

— Иди сюда, — сказал Сильве муж, — месяц заходит, иди, попрощайся с ним.

Лик огромной круглой луны склонился, и край ее уже начал уходить за верхнюю линию Смарагдовой улицы, за торчащую дырявую водосточную трубу. Луна зашла, темная улица утонула в сумерках. Потом зажглись фонари и освещенные окна ожили. На улице уже вовсю шумели автомобили, гремел трамвай.

Брежный на прощанье обнял жену.

— Я знаю про то воскресное утро, Дюшан мне рассказывал, — сказал он. — А с твоей матерью я не хотел встречаться, не хотел знакомиться с ней ближе, извини, может быть, даже ради тебя самой. Ну, мне пора, надо спешить.

— Ради меня?

— Да. Прости меня за это. Наверное, машина уже ждет внизу.

— Ради меня? Какая матка, такая Катька? Боялся, что, увидя ее, узнаешь, какой и я стану когда-нибудь? Ты прав, яблоко от яблони недалеко падает. Который час?

— Наверное, уже шесть, машина ждет. Подожди, так и есть, без семи минут. Сильва, темно, холодно, оставайся дома, сегодня твой день, у тебя такой большой праздник — отпразднуй его, останься дома. Хотя это нам не поможет, этим не проживешь, но погрузись немного в прошлое, в былую бедность, — на это у тебя целый день.

— Срубленное дерево нам не помогло, — сказала Сильва, — отец все так же пил, а мать тем утром простыла, долго болела, сначала плеврит, потом легкие, ничего ей не помогло, бедняге.

Брежный вышел.

— …ничего ей не помогло, ни врачи, ни санаторий.

Блестящая никелированная кровать затрещала, качнулась, поднялся мальчик в длинной ночной рубашонке, оперся о перильца спиной и начал пальцами тереть глаза.

Брежный принес Сильве на подносе хлеб, неумело, толсто нарезанную ветчину, вино в узкой, длинной бутылке и две рюмки.

— Ну, хоть так, на скорую руку, Сильвочка, я очень спешу. Куда бы поставить?

— Миро, — сказала Сильва, — сколько раз я тебя просила, чтоб у тебя было поменьше этих командировок! Не надо, — отказалась она и от вина, и от ветчины с хлебом, — я не буду пить, хоть у меня и праздник, унеси.

— Ну почему, Сильва?

— Потому. — Она указала на поднос, рука ее замерла, потом повела по комнате и снова остановилась, указывая на мальчика и постельку. — С этого начать день? Так, бывало, начинал отец, хотя не так глупо, не с вина. Он был мастер, поэтому начинал с пива и всегда доливал в него ром. Унеси!

— Глупышка, останься дома. Однако мне надо торопиться.

— Ну и уходи!

— А ты не слишком погружайся в прошлое. А то будешь, как Тадланек.

Мальчик в постельке уже не пальцами, а всей ладонью тер себе глаза и тихонько плакал.

Брежный ушел.

— Я всегда была глупой… Нет, Миро. Если бы ты познакомился с мамой, ты бы узнал, какой глупой я могла бы стать. Но я буду умней, я не выхаркаю своих легких, как выхаркала их моя мать из-за отца.

Сильва встала, подошла к постельке, к мальчику, обняла его.

— Правда, Мирко, хватит того, что отец у нас умный? Или нет? Хватит, лишь бы он у нас был.

Ее порадовало, что у нее не четверо детей, как у ее матери. И этого хватает, подумала она о Мирко, которого взяла на руки, и этого хватает…

— Правда, Мирко, и этого хватает, и этого хватит… Ну, пойдем.

Брежный, в теплых ботинках, шубе и каракулевой шапке, с толстой папкой в руке, не слышал последних слов жены, он ехал в командировку и, видимо, очень спешил.

Сильва одела маленького заплаканного Мирко, оделась сама, и, когда они позавтракали хлебом с маслом и чаем, она посмотрелась в зеркало, успокоилась, успокоила себя на весь день. Потом они вышли из дому на морозную улицу. Тут она столкнулась с истопником Тадланеком. Тот сразу присел на корточки перед сыночком Сильвы.

— Ну, как дела, Мирко? Ты чего плачешь? Что с тобой? Ну, агу, агусеньки! — сказал он и выпрямился. — Пани Брежная, а что, собственно, значит это «агу?»

— Понятия не имею, агу — и все тут.

— Когда я это слышу, — сказал, завершая утренний разговор Тадланек, — мне всегда хочется подпрыгнуть, да боюсь сломать ногу. Однако, слава богу, опять тишина.

— Какая тишина?

— Ну конечно, тишина.

— Грохот, как и всегда утром.

— Так вы ничего не знаете?

— Нет…

— Пани Бакайову увезли в больницу, да приехали поздно, — сказал Тадланек. — Она отравилась газом. — И снова склонился к хныкающему от нетерпения малышу. — Ну, агу, маленький Мирко, ты моя картошечка! Ах, пани Брежная, — сказал он, выпрямляясь, — так и бывает с людьми, когда выпускают они из мешка последнюю картофелину, у покойной пани Бакайовой была, наверное, только эта долговязая художница, она осталась совсем одна, вот и ушла из нашего дома. Следила, следила она за дочкой, а та все равно от рук отбилась… Уходят люди из нашего дома, ну, агу, агу, моя картошечка, всего доброго, до свиданья, пани Брежная.

— До свиданья, пан Тадланек! А вы сколько картофелин выпустили из мешка?

— Я?

— Да.

— Пять, пани Брежная, пять. Пять картофелин, пять лошадок. Одна лошадка вас не потянет — девять повезут лучше.

— Девять?

— В котельной у меня четыре лошадки, дома — еще пять. Ну, пока, до свиданья!

— До свиданья!

Перевод Н. Замошкиной.

МОРКОВНЫЙ ГАРНИР

Так и текло время, люди жили в корпусе 4 «Б», он спасал их от солнца, согревал в стужу, но они бежали из него, кто навсегда, а кто ненадолго, ходили на работу, уезжали по служебным делам, много часов проводили в поездах, машинах и самолетах — по служебным делам отправлялся и Ян Мико, сын Йозефа, по мнению всех в доме и за его пределами, интересный мужчина, вылитый отец (тот всегда называл его попросту Яно); Мико вскакивал утром с постели, взбадривался, как сам говорил, и уезжал из корпуса — случалось, и на несколько дней. Однажды после такой служебной поездки очнулся он на больничной койке и долго напрягал силы, чтобы по порядку вспомнить все, что с ним приключилось. Казалось ему, будто он исповедуется, причем самому себе, и порой его мучила мысль, что, пожалуй, было бы лучше, окажись он на смертном одре. Думы его, правда, обращались и к более отдаленным вещам, которые прежде его не касались или касались лишь стороной, а теперь упорно влекли в корпус 4 «Б».

Хотя была суббота и длилась она всего только восемь часов, я встал. Утро есть утро, ничего не попишешь, надо вставать, это непреложное правило. Ничто не проходит так быстро, как утро… Хотя была суббота и впереди у меня было много свободного времени, я встал с постели Карольки. Не скоро удалось мне высвободиться, вывернуться, отделаться от нее: с трудом выпускала она меня из своих четырех пухленьких щупалец.

Она была чудесно горяча, горячими были и одеяло, и подушка.

— Ну, ладно, ладно, — согласилась она (разумеется, Каролька, а не подушка), глаза и губы, обремененные сном. — Оденься, раз тебе надо идти, сейчас приготовлю завтрак! — сказала она мне сквозь сон и тут же забылась.

Я побрился, избавившись от ночной наждачной щетины, принял душ, оделся. В портфель я бросил пижаму — даже не помню, где она валялась, кажется, ею был накрыт телевизор, — зубную щетку, пасту, бритвенный прибор, оглядел ногти на руках — в порядке ли все. Постоял над спящей Каролькой. Я не позволял ей обслуживать себя, особенно утром, хоть и делала она это в пижаме, в домашних туфельках или даже босая, чудесно взлохмаченная — делала, как ей казалось, конечно, прелестно и при этом так нежно благоухала телом — нет, нет, я не хотел, чтобы она мне готовила завтрак. Я смотрел, как доли́т ее сон, смотрел на ее влажные глаза, влажные губы. Утро есть утро, ничего не попишешь, надо вставать, это непреложное правило, думал я, это и отец говорит: кто рано встает, тому бог целую неделю дает, вот и отец как-то раз весной встал пораньше, а теперь хлопот у него полон рот, жениться собирается… Да, хотя и суббота… суббота уже с утра начинает как-то горкнуть, уличное движение, правда, утихает, и смрада поменьше, но в субботу прибывает и горечи. Еще бы, перед нами одно воскресенье… Только воскресенье… Итак, я ушел от Карольки, в прихожей закурил ее сигарету, входную дверь прикрыл предусмотрительно тихо, и так же тихо, словно была из аксамита, она вошла в дверную коробку.

Не знаю, что мне еще сказала Каролька и что говорила, когда совсем очнулась от сна, — меня уже не было. Она, мол, уж такая, просыпается медленно и всегда мне что-то еще рассказывает, всегда, мол, со мной разговаривает, будто я рядом с ней или где-то поблизости, в ее маленькой квартирке. Ни разу не призналась она мне в том, что говорит в такие минуты, но это можно легко угадать. Ну что сонная Каролька может сказать? Запас нежных слов у нее весьма ограничен, как и у каждой такой Карольки, нежности ее сладки на вкус, как гарнир из каротели. Часто меня одолевало желание так и называть ее, Каротелька, но не хотелось обижать ее. Думал, унижу — а зачем людей обижать и унижать? Пусть это даже эффектно и действенно, но так поступают только кретины, люди без выдумки. Подчас они забывают, что недолго и на неприятности напороться. Возможно, однажды случится им эти обиды и унижения искупать… А потом каково? Что, если искупить их не удастся? Вот потому Карольку я по-прежнему называл Каролькой, и то, что она сказала мне в то субботнее утро, когда меня рядом с ней уже не было, так и осталось навсегда тайной. Хочу ли, нет ли, а придется от нее держаться на расстоянии.

Утром на улице уже не было так приятно, как в Каролькиной жаркой квартире. Тянуло холодным — даже не ветром, а, скорее, сквозняком, будто кто-то на нашей земле просто так, озорства ради, пораскрывал все двери и окна, этот сквозняк дырявил мне лицо и руки мелкими холодными каплями.

Какие-то минуты стоял я у газетного киоска за сигаретами и газетами, довольно долгие минуты. Такие минуты мне всегда кажутся долгими, но я даже про себя не ворчу, как другие покупатели. К чему? Ничего ведь не выворчишь. Такие минуты от этого не сократятся, а, напротив, продлятся — если, конечно, среди покупателей не вспыхнет перебранка, свара, — да и потом, я люблю глядеть на широкий выбор газет, журналов и сигарет, втиснутых за стекла витрин. Разве это не прогресс, подумал я, когда в наличии столько печатной продукции, втиснутой за стекло, но как втиснуть ее в себя? И когда? Меня бы на то не хватило, поэтому я отбираю ассортимент — пусть неширокий, узкий, но, я бы сказал, солидный… Подошла моя очередь, «солидный ассортимент» вместе с сигаретами я сунул в портфель, где была пижама и туалетные принадлежности. Каролька — каротелька, решил я, иной раз можно и потворствовать своему желанию отведать такой морковной сладости…

Я пошел в ближнее кафе «Спорт» завтракать.

Кафе было почти пустое, утренних посетителей в нем было мало, командировочные уже позавтракали.

Впрочем, дома завтракают и такие, как я, думалось мне, их обслуживают сонливые жены, а то и всякие Карольки — но в основном они обслуживают себя сами. Это дешевле, хотя и не так приятно. В «Спорте» чище, элегантнее. Что хорошего, если завтракаешь с собственной женой? Та только брюзжит: «Боже, как хрупает у тебя на зубах это сало!» А что еще оно может делать? Разве сало способно рождать какие-то небесные звуки? Ну и пусть себе хрупает! Ох, жены, собственные жены… Даже у такой собственной жены, как пани Брежная, и то дела неважнецкие, да и вообще неизвестно, обслуживает ли она еще своего мужа. Она-то всегда его обслуживала, а вот он ее — редко, очень редко, только тогда, говорят, когда бывало лунное утро. Тогда был ее день, тогда якобы она даже на работу не выходила, оставалась дома — и Брежному приходилось ее обслуживать… Чего только люди не навыдумывали и все еще продолжают выдумывать! Пани Брежная еще вполне хороша, Брежному бы увиваться вокруг нее, но кто знает, вокруг кого он увивается и где? Говорят, между ними кошка пробежала, они даже не разговаривают, молча обходят друг друга, последним лунным утром, говорят, он обслужил ее очень даже небрежно, спешил якобы на самолет… Пани Брежную, говорят, это очень уело… Конечно, что хорошего, ежели такое лунное утро выпадает на день служебной поездки. Удивительно, что даже пани Брежная не в состоянии понять всю сложность и серьезность такого момента… Она недостаточно гибкая. Впрочем, женщины достаточно гибкие только тогда, когда они — не собственные жены. Если женщина стала собственной женой и к тому же еще умудряется остаться ею надолго, она утрачивает гибкость… Пани Бакайова тоже ее утратила и, пожалуй, давно. Мужа она уж не обслуживала, вдовствовала, а вот почему она открыла газ, остается загадкой. Чего только о ней не болтали, а может, и продолжают болтать. Отчаялась, бедняга, но из-за чего? А может, из-за того, что уже никогда никакого мужа ей обслуживать не придется? А из-за чего другого она могла бы отчаяться? Не баба была — кремень!.. А те две женщины? Те сестры? Пани Микульцова и пани Ремпова? У них тоже нету мужей… Впрочем, есть, но кто знает, где они? Эти пани обслуживают уже только обожателей! Да ведь с теми нет никакой стабильности! Пани Подгайская обслуживает мужа… хотя нет — она уехала куда-то работать, Подгайский теперь сам себя обслуживает. Та же картина и с другими собственными женами… А, ну их к богу! Пускай себе работают, коль думают, что так оно лучше! Больше всех не повезло этой бедолаге пани Блажейовой, зрячей ей уж не быть, ее обслуживают муж, сын и, возможно, эта девчонка, Бела, которая дала уже всему свету понять, что умеет улежать на постели и не свалиться… Гулданова, Файтакова, Павловская, Данкова, Тихая — те все уже где-то работают, и пусть даже пользы от их работы почти никакой, это неважно, главное, чтобы они сознавали, что без их работы земной шар не вращался бы так, как положено, и чтоб их рабочее время распределялось со смыслом: сварить два-три раза кофе, поболтать, сделать покупки…

— Что вам угодно? — от таких и подобных раздумий оторвала меня очень красивая, черно-белая официантка, в «Спорте» новенькая, она удивила, а то, пожалуй, и ошеломила меня прелестью, когда очаровательно и вся благоухая склонилась ко мне. — У нас есть…

— Что у вас есть? — нашел я в себе силы спросить.

— Все, что хотите!

— Все, что хочу?

— Да, уйма всяких вещей! Я принесу вам меню.

— Нет, не надо, спасибо… Мне бы только одну вещь — яичницу с ветчиной, пиво и черный кофе!

— Вот уже три вещи, а хлеб или булку?

— Хлеб.

— Вот и четыре… Пожалуйста!

Официантка очаровательно выпрямилась и ушла, сверкая великолепно изваянными очулоченными икрами и очень округлыми, прекрасными бедрами.

Я обрадовался. Хороша… Черт подери! Новенькая… И до чего общительная… Эта и до греха доведет своими разговорами. Хотя тебе и неведомо, как она спала, как умывалась, что делала, прежде чем обрела такой облик. Уж эта обслужит лучше, чем Каролька, и лучше, чем пани Микова, у нее все будет как нельзя более вкусно.

Я хотел было вынуть из портфеля отобранный ассортимент печатной продукции, но совершенно машинально потянулся к карману пиджака и вытащил мини-календарик.

Бедняга, он был изрядно обтрепан, во многих местах загнут — год ведь был уже на исходе.

Я отыскал пятницу и субботу, сделал стрелку через черту, разделявшую в календарике дни, одно острие стрелки я воткнул в пятницу, другое — в субботу и под стрелкой приписал — «морковный гарнир». Вполне достаточно, подумал я, вот так, коротенько. И годы спустя такая заметка, такая мини-заметка поможет мне восстановить в памяти, где и с кем я был с субботы на пятницу, то бишь с пятницы на субботу. Никто мне не сумеет доказать, никто не убедит меня, что я был где-то не там и не с тем… а впрочем, кому убеждать, кому что доказывать? Мне? И зачем? Да, определенно есть смысл вот так все помечать — сжато и коротко. Несомненно, есть! — уверял я мысленно самого себя. Несомненно, есть! А если и нет, то, возможно, будет! Разве человек знает, когда и где ему такое алиби пригодится… А вдруг кто-нибудь возьмет да и спросит: «Где ты был с пятницы на субботу?» Мини-календарик, запись — и ты всегда сможешь сказать, что за ужином съел морковный гарнир и от него тебе сделалось плохо, ты лечился, из гостиницы и носу не казал. Так-то лучше всего… Суббота, кроме вколотой стрелки, была у меня совершенно чистая, пустая, белая полоска бумаги. Для коротких записей тут места достаточно, сюда войдет что угодно и кто угодно, а если эта полоска бумаги и останется чистой, тоже ничего не случится, ровным счетом ничего. Да и что бы случилось, пройди суббота без встреч, без разговоров, без событий, вообще — без меня? Ничего, все было бы, как оно есть, а возможно, даже лучше, а если и не лучше, то, во всяком случае, вполне хорошо. Временами смотрел я в окно — окна в «Спорте» широкие, высокие, с видом на улицу. Недурственно, что сегодня так мало машин, а те, что проходят, движутся как-то робко, словно не зная куда. И в самом деле — куда? В такую-то вот ноябрьскую субботу? В деревню, к родственникам, к своим? Своих у меня немного — отец живет у нас, а он вполне заменит родственников и целому такому городу, как Братислава. К жениным? Ох! Эти хоть и рассеяны повсюду, но ты почему-то везде на них натыкаешься, и все они вечно стонут, говорят о болезнях, о смерти, о тяготах жизни — будто где-то жизнь складывается из одних только легкостей и удовольствий! Говорят о машинах, о собственных домиках, о похоронах, о том, кто умер, у кого кто родился, кто собирается умирать, кто родить, кто жениться, выходить замуж, у кого рак, кого хватил инфаркт… Что приятного слушать все это, уж так близко знакомиться с круговоротом материи. Это примитивно, натуралистично, человека это ничуть не бодрит, ничуточки…

— Пожалуйста! — прервала мои мысли официантка и поставила передо мной яичницу с ветчиной, пиво и хлеб. — Пожалуйста, а кофе лучше попозже, да?

— Конечно.

— Пожалуйста… и желаю хорошего аппетита!

— Спасибо…

— Пожалуйста!

Мучимый жаждой и разгоряченный Каролькой, пиво я выпил одним духом.

Официантка смотрела, как жадно я пью.

— Еще одно, будьте любезны!

— Пожалуйста! — Она взяла у меня пустой стакан.

Я смотрел на нее. А как — это только она могла бы сказать.

Черно-белая прелесть обворожительно нагнулась, выпрямилась, отошла.

В субботу я вписал «черн.-бел. прелесть» и, весь уйдя в мысли об упругой, ядреной официантке, принялся за еду. Да, да, это совсем иной материал, чем Каролька, это сталь, кровь с молоком, это фигура, линии, да, это… Это сила в сочетании с нежностью, руки у нее — из другого теста, руки ее — готовый образчик нежности… Я начисто забыл о Карольке-каротельке — минутой позже мне снова начала слегка докучать женина деревенская родня. Приезжаешь к ним по личному делу — они только ахают, охают, ойкают… И совсем иное твердят, если приедешь и остановишься у них по официальному поводу. У всех у них сплошные успехи. Официальный повод, правда, редко случается, но и такое случалось. А ведь уже и это прогресс, ежели они знают, когда, что и как им говорить. Вечно твердить одно и то же — это же тупость, отсутствие гибкости, отсталость. А так — перед нами становление личности, раз так, раз эдак, это первый шаг, первая ступень к многогранности… Раздумывая таким образом, я почти машинально проглотил яичницу с ветчиной, кусок хлеба, очень ароматный огурец, второй стакан пива и уже стал оглядываться, не идет ли моя черно-белая прелесть с кофе.

Я отодвинул от себя тарелку и остатки завтрака и снова осмотрел «Спорт». Когда я пришел, он был пустоват, теперь опустел еще больше. Я взглянул на часы. Уже перевалило за девять, почти четверть десятого… Сколько людей тут сегодня завтракало? Этот вопрос озадачил меня, привел к мысли, что такое заведение, такая роскошная громадина — мрамор, алюминий, стекло, — такое кафе было бы рентабельным, если бы… тут примерно мест двести, двести стульев… если бы люди тут ели, пили, потребляли круглые сутки, вот было бы дело! Кафе окупило бы себя! А так? Десятый час, почти четверть… Уж пора быть тут всем, ведь они должны были прийти в девять! Был такой уговор… Где они ночевали? Тут, в «Спорте», или где-нибудь еще? Может, вроде меня? Я смотрел на секундную стрелку, как весело она бежит над черточками по кругу. Над черточками? — остолбенел я, а не над градусами? Нет, нет. Я тут же поправил себя. Градусов в окружности триста шестьдесят — в этой области у меня пробелы в образовании, — да и как можно было бы поворачиваться на сто восемьдесят градусов, будь градусов только шестьдесят? Тогда бы поворачивались только на тридцать, но так ведь никто не говорит, а если говорит, то говорит, что на сто восемьдесят градусов повернулся, обернулся вот этот или вон тот. Удивительно, что о себе никто этого не скажет, а только о другом. И почему есть еще люди, что говорят об этом в шутку, со смешком, подчас даже с издевкой, а то и со злорадством? Иной раз это кого-то и возмущает… Ведь все совершенно в порядке вещей. Бежишь, бежишь, наталкиваешься на что-то, приходится поневоле поворачиваться, возвращаться, а потом снова бежишь… Точно вода в ручье… Да, так оно, в окружности триста шестьдесят градусов, на триста больше, чем в кружке на часах, да… Мысли мои перескочили на Карольку, не столько на нее, сколько на ее приятно жаркую маленькую кооперативную квартирку, не оставил ли я чего в ней или все мое в портфеле, при мне. Не знаю, подумал я, вернусь ли туда еще когда-нибудь, навещу ли Карольку? Не знаю, да и кто это может знать? Особой охоты я не испытываю. Нет, чересчур она сладкая, и впрямь словно морковный гарнир. А рядом с этой черно-белой прелестью и подавно… Хотя лучше поосторожней! Не стоит уж так зарекаться! Все это только досужие рассуждения после чересчур приятной ночи…

У высокого широкого окна остановилась черно-белая официантка, оперлась на блестящий металлический парапет, слегка отодвинула цветочный горшок с каким-то мечевидным торчащим растением и жаждуще поглядела сквозь стекло через дорогу на «Тузекс» — и не только бросила взгляд, а довольно долго рассматривала витрину, расцвеченную привлекательными вещами.

Интересно, что бы она купила себе? — подумал я. Трудно было угадать, что ей там могло приглянуться, и потому я охотней переключился на самого себя. В женщине необходимо возбудить любовь, обожание, безграничную страсть, а вовсе не влечение к тузексовым бонам. Безграничную привязанность, какую я возбудил в Карольке…

— Девушка, будьте любезны!..

Она, официантка, подошла ко мне — возможно, желая спросить, не предложу ли я ей тузексовых бон на чулки, на свитер. Я не отношусь и никогда не относился к числу людей столь услужливых и потому лишь сказал ей:

— Вы забыли?

— О чем, прошу прощения?

— Обо мне! Вы все кого-то там за окном выглядываете — может, он пройдет или уже идет, — а обо мне забываете, — сказал я ей укоризненно, но так мягко, как только мог, — забываете, что я с удовольствием выпил бы и кофе.

— О да, извините! — Она убежала. Красивые ноги умчали ее необыкновенно легко — и перышко, упавши на коня, было бы тяжелей, чем стаи и прочее на ее таких прекрасных икрах и бедрах.

Кофе не исходил паром.

Я приложил пальцы к чашке, она была холодна.

— Верно, стояла где-то давно налитая, а вы стояли у окна и кого-то выглядывали.

— Кто?

— Что «кто»?

— Кто стоял?

— Чашка с кофе, — сказал я официантке. — Вы еще этого не слыхали, вам никто этого не говорил?

— Что, извините?

— Это банально, глупо, — сказал я, — но кофе должен быть такой, как вы.

— Как я?

— Ну конечно! Черный, сладкий и горячий! — сказал я вполголоса, чтобы не слышали остальные посетители и официантки. И конечно, сказал не без надежды, что банальность эта произведет впечатление. — Что вы черная, вижу, а что сладкая и горячая — наверняка знаю.

— Принесу вам другую, — сказала она и забрала стоявшую передо мной холодную чашку.

Из другой чашки шел пар — восхитительно, аппетитно.

— Все в порядке? — спросила она.

Я отпил.

— Да, спасибо.

— Пожалуйста… Вы больше ничего не желаете?

— Здесь, пожалуй, ничего. От вас…

Она улыбнулась.

— Извините, — сказала она и отошла.

Я провожал взглядом ее икры и бедра и слегка раздумывал о собственной жене и ее доводах. Свои доводы она часто излагала мне, да и другим, но главное — мне, почему, зачем она это делала, понятия не имею. Она, конечно, не подозревала и не подозревает, что когда я здесь, то сплю у Карольки, с Каролькой, когда приезжаю туда, сплю… Это бы ее унизило, говорила она, между нами оборвались бы все духовные узы, могло бы случиться, что я захворал бы или столкнулся бы с преступными элементами, семейная жизнь, квартира, жизненный уровень — все, говорила она, было бы поставлено под угрозу с экономической точки зрения, дети обо всем бы узнали, они для этого уже достаточно взрослые, я бы окончательно пал в глазах всех… Эти доводы она мне не раз и не два излагала, а с людьми всегда так: они о тебе знают все, что им нужно, а если и не знают, так выдумают, чтобы тебе навредить, я еще не пал, этого не скажешь, а дети узнают только то, что им требуется, чтобы подсечь тебя под корень, — ведь нынешние дети для того, пожалуй, и существуют на свете. Они знают то, чего не знали мы, знают, что для нас, старых, они смысл жизни, смысл нашей жизни… Кто им это втемяшил в голову? Какой идиот? Или они до этого сами додумались? И Кларика однажды сказала: «Мы — проблеск вечности над пропастью вашего ничтожества!» Они знают, что́ они для нас значат. А ты за это плати им, дорогой отец, плати, дорогая мама, раскошеливайтесь, дорогие родители, хочется вам или нет, а будете нам за это платить в поте лица — и не только деньгами, но и нервами! И кто знает, чем еще? Жизненный уровень, квартира, машина, дача в Гармонии, в Сенце, решение выстроить дом, наладить семейную жизнь — ни над чем из этого пока еще не висела и не висит угроза экономическая, с преступными элементами я еще не столкнулся и не столкнусь, тут я держу ухо востро, я пока не захворал и не захвораю так, как не раз пророчила мне жена, а эти самые духовные узы, даже если они и были, в любом супружестве быстро изнашиваются, улетучиваются, смешно, право… Все смешно, однако… А впрочем, почему? Смешно-то смешно, а большинство людей только это и делают: женятся, выходят замуж, плодят детей, все это скрашивают изменой, так называемой изменой — дети делают то же самое, к тому же настолько интенсивно, что даже странно. Тут они не хотят ничему поучиться у родителей, и главное — учесть их горький опыт, они продолжают их же практику. Это странно и смешно. Люди слепо, совершенно слепо подчиняются — слепо подчиняются! — будьте внимательны, да, да, внима-а-тельны, тут слепо-о-ота! — слепо подчиняются неписаному закону материи. Материя хочет обращаться, хочет быть мной, тобой, Каролькой, вот этой официанткой, и люди, даже умудренные горьким опытом, потворствуют ей… ну а ты, дружище, у тебя жена, дети, проблемы, всяческие соображения, ты как, поддерживаешь проституцию или нет? Пожалуй, что нет. Если в такой Карольке или в любой другой женщине пробудить беззаветную любовь к себе и если ей за это ничем не платить или, может быть, иногда, какой-нибудь мелочью отблагодарить ее, а то и совершенно ничем, даже вниманием — это уже не проституция, а настоящая, неподкупная любовь, во всяком случае, с одной стороны — ну какой смысл ломать себе над этим голову? Я в этом отношении совершенно вне всяких обязательств, доводы жены абсолютно нелепы. Я взглянул на часы… Да, это уже так повелось… А сколько после отца осталось внебрачных детей! О некоторых даже мне известно, я знаю их, отец, возможно, уже обо всех и не помнит, а разве ему было дело до них, а? Нет, это ему и в голову не приходило. И навряд ли пришло, будь уже даже тогда «Тузекс» и боны. В женщинах отец возбуждал безграничную нежную страсть — и баста, вот уже тянет к восьмидесяти, а все еще возбуждает любовь — и вполне возможно, что безграничную, — в некой вдовице Бетке. Неужто отец даже женится? Ну и пусть женится, пусть на ней женится, наконец в доме наступит покой! Ведь сколько из-за этого было шуму, какой крик стоял: «Дети мои, не мешайте мне, я должен жениться!» Да, кстати, сейчас, верно, это и происходит, сейчас вроде бы они и должны были идти под венец… У этой вдовицы отцу было бы веселей, в корпусе 4 «Б» ему скучно, все-то он мозгует, прикидывает, как может людям добро принести, а сейчас уже вторую зиму помогает в котельной Тадланеку, у него, у лошадника, хочет выучиться на истопника, жить у той вдовицы, ходить на работу, топить, чтобы людям было тепло — возможно, это и не самое худшее, возможно, и разогнал бы он холод, ведь за долгую жизнь столько всего удалось ему одолеть, возможно, и сейчас удастся добро сотворить, худое избыть… Я опять взглянул на часы.

Было больше половины десятого.

Официантки у дверей кухни над чем-то хихикали, похоже было, что там нежно раскудахтался куриный ансамбль.

Где же шофер? — спросил я себя, впрочем, я постоянно задавался этим вопросом. Давно бы ему пора быть тут. Наверняка заскочил на машине к родне в деревню, у них налакался, а теперь дрыхнет, выдыхает алкогольные пары, возможно, помогал колоть свинью, налопался кровяной колбасы, жирного — а я в результате сиди тут и жди. А где остальные? Где и с кем они досыпают ночь с пятницы на субботу? У них иное правило, нежели у меня. Им утро не в утро! Выспаться бы, наспаться! Будто это возможно. Нет, не выйдет, а как было бы хорошо, если бы человек мог выспаться впрок, хотя бы на четверть года вперед! Круговороту материи, ее стремлению принять людское обличье я споспешествовал, это несомненно — у меня жена и трое детей, этому я способствовал, да, но не проституции, а лишь циркуляции, никто не смеет меня ни в чем упрекнуть, никто не может мне никак возразить — отец и мать произвели на свет меня, а я с женой произвел на свет троих детей — Миро, Палё и Клару, я был, выходит, с братьями и сестрами проблеском вечности над отцовской и материнской ничтожностью, над моей и жениной ничтожностью проблесками вечности стали Клара, Палё и Миро — так в чем же оплошка? Ни в чем. Смысл жизни — в порядке, она идет, продолжается, материя циркулирует, не встречая препятствий, а чтобы в людском обличье ей было во что одеваться — об этом, не жалея сил, забочусь я: и пусть любой поглядит, как эта циркулирующая материя теперь одевается, и не только у нас, но нашими стараниями и за границей!

Не знаю, все ли эти думы родились за столом в кафе гостиницы «Спорт» и не родятся ли они и здесь, на этой постели; вероятно, они перемешиваются, взаимно дополняют друг друга, но, пожалуй, это не имеет значения.

Официантка, эта черно-белая прелесть, подошла к моему столику, все забрала, вытерла, поставила передо мной чистую пепельницу.

— Спасибо большое.

— Что вы, пожалуйста! — Она сказала это так подкупающе, такой милый кусочек сердца вложила в эти слова, что у меня даже голова пошла кругом.

Наверняка она бы у меня пошла кругом и сейчас, да вот не получается. Шея и плечи мои в жесткой гипсовой повязке, туго забандажированы, забандажирован я и в других местах — и здесь, на этой постели, я, собственно, впервые собираю воедино все, что случилось со мной в ту субботу, и ищу, где я дал маху. Случилось это недавно, а какое это далекое прошлое! Где ошибка? В чем?

Маленькая кооперативная квартира с приятно жаркой Каролькой.

Гостиница, кафе-ресторан «Спорт».

Черно-белая официантка, черно-белая прелесть с вызывающе красивыми икрами и, главное, бедрами.

Радиус, радиус действия. Не только моторы, но все в этом мире установлено на определенный радиус действия, и этот раз и навсегда тебе сужденный, пусть какой угодно, этот радиус не превзойдешь, не растянешь. Это невозможно… Не превзошла его ни бедняга пани Блажейова — ослепла она, ни страдалица пани Бакайова — эта открыла однажды ночью газ, брякнулась на пол, аж дом загудел… Никто из нас троих, что тут лежит, не превзошел этого радиуса, а лежим мы тут, собственно, потому, что хотели его превзойти. Все трое молчим, задумавшись, и глядим на эту вот искусственную мини-елочку, на которой горят мини-лампочки, такими елочками часто украшают шоферы автобусы и машины, возможно для того, чтобы мы помнили, что наш радиус действия точно вымерен: семья, родные, друзья и — стоп. Летать дальше — это, пожалуй, уже не столь безопасно. Вещи начинают разбираться в людях и отказываются повиноваться. Это безумство, но иной раз они не повинуются, вступая со своей партией в людскую слаженность, они тоже просят слова — и тут, брат, у тебя есть над чем поразмыслить. Вещи? Да, вещи… Отец не своей головой дошел до этого, это ему досталось в наследство, бог весть от кого — так вот, в конце года, когда, дескать, дни укорачиваются, а ночи становятся до ужаса длинные, тогда, дескать, вещи просят слова. Какого слова? Какие вещи?

Да, кафе-ресторан гостиницы «Спорт».

Мировые стандарты, подумал я, ничего не поделаешь. Кафе-ресторан… Я уже позавтракал, курил, читать тот ассортимент прессы, что был у меня в портфеле, мне не хотелось, я полагал — все прочитаю в машине. Как бы там ни было, а в машине лучше всего, тепло, уютно, даже обидно было бы глядеть из нее на тоскливый пейзаж, где ничего, кроме тумана, дыма, воронья, голых веток и пятен загаженной травы и воды. Лучше, чем рассказывать старые анекдоты, хотя это еще куда ни шло. Гораздо хуже их слушать, это уж совсем мука… И конечно, лучше читать, чем рассуждать об истощенном крае, об истощенной нашей планете, о загрязненных океанах, об удушливой атмосфере… Так я размышлял в ожидании шофера.

В кафе вошел — на первый взгляд мне показалось — Вило, но вошел не он, этот был в такой же, как у Вило, новой темно-коричневой кожаной куртке, на голове нечто светло-коричневое, трудно даже понять, шапка ли это или шляпа, — шофер Вило тоже носит такой убор на голове. Действительно, понять было трудно — в нашем мире все так сверх меры, сверх нормы сексуализировано, что даже Вило не знает, как ему называть этот странный предмет, и называет его всегда «презервуаром»… И смачно, со всякими намеками, смеется над этим названием… Возможно, думает, что он единственный его автор. Итак, в кафе вошел тот, кто не был Вило. На нем были черные брюки, значительно расширенные от колен, на ногах светло-коричневые туфли, типа мокасин, такого же цвета, как и то, что было на голове, — подобные брюки и обувь Вило не носит. Был то не Вило, а мужчина примерно его возраста — статный, достаточно рослый.

— Ну наконец! — окликнул я его. — Наконец явился!

Он остановился, повернулся ко мне, смерил меня взглядом, приняв такой вид, будто вот-вот сплюнет.

— Извините, — испугался я и смутился, — извините, прошу вас, я думал, это мой шофер! Извините, пожалуйста!

— Ну-ну, — сказал он, — еще пока ничего не стряслось…

Он постоял надо мной, еще раз пошевелил губами, будто собираясь сплюнуть, а потом длинным шагом направился к официантке, что так превосходно меня обслужила, к этой черно-белой прелести.

Она была сплошная улыбка, стояла перед ним, перед этим мужланом, и тоскующе заглядывала ему в лицо, сложив руки на груди вместе с салфеткой, сложив их так, будто молилась. А может быть, и молилась.

Женщины умеют молиться чему угодно и за что угодно. И отец недавно вспоминал какую-то девушку, которая якобы четверть года молилась, перебирая четки, молилась на том самом месте, где потеряла невинность… Было это, отец говорил, у какого-то колодца, а у того колодца росла красивая рябина. Отец уже стар, коли столько вспоминает о прошлом, и даже о допрошлом — о лучинах и бог знает еще о чем… Стар отец, шальные у него идеи, хочет стать истопником, жениться — лишь бы только не очень растягивать ему свой радиус действия, лишь бы и в его планы не вмешались вещи!

В кафе гостиницы «Спорт» незнакомый мужчина и официантка разговаривали шепотом.

Я ничего не слыхал из их короткого разговора, но меня покоробило, что они раз, другой на меня оглянулись. Я не слыхал ничего, так как именно в эту минуту перед «Спортом» какой-то беспардонный автомобилист немилосердно насиловал машину. Временами она буквально визжала, должно быть, клялась отомстить ему.

Какое, впрочем, мне дело, о чем они разговаривают? — подумал я. Это явно неуместное с моей стороны любопытство, и просто глупо предаваться ему. Хотя официантка и хороша — а человек любит присваивать хорошие вещи, так бы и собрал их побольше и окружил себя ими, — но все равно неловко проявлять интерес к их разговору. Этот мужчина явно ее ухажер, и им есть о чем поболтать, но она все же на службе, а на службе такое общение с ним роняет ее… Тут им не место разговаривать! Она на службе, обслуживает посетителей и должна быть абсолютно чиста, вне всякого общения с посторонними, ведь подступать к кому-нибудь с едой и питьем — это по крайней мере столь же ответственно, как приближаться к больному на операционном столе, а быть может, еще ответственнее. А общение, любое общение с таким ухажером не гарантирует чистоты… Тут меня охватило нетерпение и нервозность, во мне беспорядочно пересыпались вопросы: где шофер Вило, что он такое натворил, не напился ли где у родственников или знакомых, почему его до сих пор нет в «Спорте», ведь должен был сюда явиться в девять, и остальные тоже, и остальные уже должны были тут быть, но Вило раньше всех… Во мне бушевал гнев на него, вполне четкий, острый — и, главное, потому, что я впал в такую неловкую, неприятную рассеянность и окликнул официанткиного ухажера. Я не противился гневу, хотя и знал, что гнев на шофера в самом деле весьма неуместное чувство и может причинить человеку массу неприятностей. Такой гнев нельзя выказывать, нельзя шофера даже ругать, особенно если ты с ним на короткой ноге — он озлится, и ты останешься на бобах. Вило что-нибудь да выдумает… Для этого у него широкие возможности, ведь набор неполадок в машине поистине неисчерпаем. А возможно, он еще вчера рассердился. Кто знает… В самом деле, ведь мы должны были укатить еще вчера, ведь он о чем-то таком толковал, спрашивал, не поедем ли. Это, говорил он, неважно, что уже вечер, ночь — ночью, говорил он, хорошо ехать, и утром он был бы, дескать, уже дома. Сказал, что впереди суббота и воскресенье — в субботу после обеда, он, дескать, должен быть уже дома, хотел огородить сад; еще в прошлую зиму у него зайцы-де пообгрызли яблоньку. Это, сказал он, убыток, но дело даже не в том. Главное, жалко яблоньки, тяжко смотреть на такую ободранную, она усыхает, ей и сам святой дух не поможет, дескать, такой жалости от себя и не ждешь и не помышляешь о ней, и вдруг где-то что-то…

Официантка и ее ухажер разошлись. Он ушел, значит, а она подошла ко мне с улыбкой. «Вам еще что-нибудь угодно?» — спросила она меня тоном, будто для нее совершенно неважно, продает ли «Спорт» что-нибудь своим посетителям или нет.

Я уже не испытывал особого желания, чтобы она меня обслуживала, именно она. Я как бы чувствовал на ней его, ухажерово, сияние и, быть может, даже брызги слюны.

Но улыбалась она так мило и так благоуханно.

В ее улыбке мне виделось — боже, до какой наивности иногда может дойти человек, особенно если он превышает свой радиус действия, — в ее улыбке мне виделось, как она рада, что наконец одна, что ухажер уже ушел и она может уделить внимание мне. И действительно, она обрушила на меня столько обходительности, приветливости, услужливости.

— Коньяку! — сказал я ей.

— Коньяку… Пожалуйста… Какого желаете?

— А какой у вас?

— Есть грузинский…

— Грузинский…

— Есть и французский…

— Да? Дайте один.

— Пожалуйста… Один коньяк, для начала один…

— Только один!

— Да, сначала один, потом другой…

— Только один — и содовую! А чтоб не было разговоров, этот второй выпейте сами — за мой счет!

— Пожалуйста! — Она побежала, принесла.

Коньяк я пил по каплям, медленно. Он не нравился мне, с первыми же каплями вошли в меня холод и дрожь. Пожалуй, лучше уйти, подумал я, побродить по городу, это куда умнее, чем пить холодный напиток, от которого тебя бросает в дрожь. Ходьба, она согревает человека больше, чем такой вот стылый коньяк. И он, конечно, согрел бы, да только после третьей, четвертой… Нет, прибегать за помощью к алкоголю может только дуралей! Хотя на улице холодно, но дождя нет, даже накрапывать перестало, нужно походить по городу, это куда умнее… Впрочем, лучше подождать Вило! Ну нет! Если я мог до сих пор ждать Вило, Вило может и меня немного подождать, ведь его еще вчера тянули домой яблоньки, заборы и зайцы. И остальные тоже могут подождать!

— Получите, пожалуйста!

Официантка подбежала.

— Пожалуйста!.. Вы уже уходите?

Я вытащил кошелек.

— Вам уже пора? — спросила меня черно-белая прелесть. Она взяла со стола листочек, стала считать, шепот ее перешел в голос: — …два коньяка, две содовой… У вас есть дома баллончики?

— Какие?

— Для содовой…

— Этого я, право, не знаю, не интересовался.

— Едва ли, их не достать… А там в скобяных товарах, — она отвела назад красивую руку, — там в скобяных товарах они есть… Вам, правда, надо идти? Дождь начинается…

— Накрапывало, но уже перестало!

— Что делало? — Она рассмеялась.

— Накрапывало!

— Снова польет. Здесь приятно…

— Но когда-нибудь нужно уйти, не правда ли? Хотя тут, — я улыбнулся ей так славно, как только мог, — хотя тут в самом деле очень приятно… Пора идти!

— И то правда.

И то правда… Это рассердило меня. Так проявляется лакейский душок — она соглашается с тобой, а сама думает бог знает что. Когда же он выветрится из людей? Мы обязаны служить, помогать, оказывать друг другу услуги, но зачем же прислуживать фальшивыми, притворными фразами, унаследованными невесть от каких предков? Официантка, при всей ее черно-белой прелести, восхитительных икрах и бедрах, стала слегка мне противна. В возбуждении я заплатил ей, несомненно, больше, чем она просила.

— Спасибо большое… И приходите еще раз!

Я ничего ей не ответил и собрался было пройтись по городу. По новым районам гулять не стану, хватит мне и старого города, его центра, в новых кварталах тоскливо, хотя все уже прекрасно отделано. Туда заходит жизнь только на ночь… Я взял портфель.

Тут он вошел в кафе.

Меня немного покоробило, что это опять официанткин ухажер, но на сей раз это был не он, а шофер Вило. Лицо испуганное, глаза бегали, шныряли по кафе, по официанткам. С головы он сорвал непонятный предмет, до сих пор так и не знаю, шапка это или шляпа, подсел к моему столу, перепачканными руками прочесал жесткие волосы.

— Плохи дела, мать твою…

Я не знал, как реагировать на такое приветствие, у меня только хватило духу сухо сказать:

— Так, Вилко, так! Ну! Куда же ты запропастился? И где остальные?

Вило оторопело смотрел на меня.

— Ну что? Ты дома был? У своих? У родни? Случилось что? Рак, инфаркт? Свинью не удалось заколоть?

У него выступил на лбу пот.

— Ну рассказывай! Давай! Что закажешь?

— Ничего… Неохота, мать твою!..

— Так что, стало быть, случилось?

— Был я в милиции, на заводе, но помочь они нам, говорят, не могут — пока, значит, нет, так быстро, как нам требуется, это, говорят, трудно…

Я испугался.

— У нас украли машину?

— Нет! — Вило улыбнулся, как бы укоряя меня своими испуганными глазами: ну как можно думать о таких банальных вещах. — Ну нет…

— Ведь и это могло случиться…

— Факт, — сказал Вило, — и это могло случиться, и это случается, но тут дело похуже… Был я в Раковицах, у матери, машина была на дворе, я ее как следует вымыл, приготовил, все вычистил как положено…

— И где она?

— Там, где была, — сказал Вило чуть веселее, — но утром встаю, гляжу в окно — это первое, что нужно сделать, если ты в ответе за машину, — а машина стоит не на колесах, а на кирпичных подпорках. Колес как не бывало! Мать твою!..

— Как это могло случиться?

— Ночью, спали мы… ночью их открутили и унесли.

— Кто?

Вило только слегка поднял плечи, грязные руки положил на стол.

— Колпаки оставили, гайки пораскидали, я едва их нашел… — Больше он ничего не сказал, но, когда выложил то, что считал нужным, так сказать, информативным, — казалось, он весь как бы прочистился, и в нем заговорил аппетит.

Черно-белая прелесть бегала взад-вперед, сверкая красивыми икрами и бедрами, и обслуживала его еще старательнее, чем меня.

Что ж, так оно и должно быть! Мне это правилось. Шофер Вило столь же достоин уважения и заботливости, как любой другой. Это понимает и такая красивая, элегантная девушка, она ведет себя как положено, хотя могла бы вести себя и более дерзко, да просто-напросто нагло. Как многие ее товарки! Это несомненный прогресс, что она ведет себя подобным образом. И чтобы не сидеть рядом с Вило так, вхолостую, без всякого толку, я сказал ей:

— Два коньяка, прошу вас!

— Французского?

— Что ж, пожалуй!

— Все же…

— Да — все же!

— Я знала, что вы не обойдетесь только одним. — Она побежала, принесла. — Вот, пожалуйста!

— Французский! — сказал презрительно Вило, он смотрел на коньяк, точно на купорос.

— А что?

— Нальют обычного коньяку, окунут туда мыла — вот тебе и французский!

— Послушай, Вилко, ты человек знающий, опытный! Из-за пропавших колес нечего тебе оговаривать это заведение и такую красивую девушку. Разве это не прогресс — такая официантка? Ты заметь только, с какой обходительностью, любезностью, и прелестью, и заботой она нас привечает, а если с каждым вот так, она очень скоро избегается, измотается, впору будет на пенсию уходить. Это тебе не пустяк, такая официантка — огромный прогресс!

Любезность, радивость, ловкость официантки я не мог не считать достижением и подумал, что любое такое достижение кой-чего да стоит, не дается даром, не валится с неба. А ради таких достижений и мы должны быть обязательны до крайности… Я оторвал взгляд от мелькавших вдали икр и бедер официантки и обратился к Вило.

— Товарищ Динга! — сказал я ему резко.

— Да, да, слушаю…

— На тебе лежит ответственность за машину. — Я повел себя по отношению к Вило официально, даже, быть может, слишком. — И ты отвечаешь за ее техническое состояние! Ты — или кто? Только ты! И будь любезен, позаботься, чтобы машина была в исправности и мы сегодня же могли уехать! И помни о заборе, о зайцах и яблоньках! Приступай к делу! Найдешь меня тут, в «Спорте», а если меня тут не будет, оставь записку, как обстоят дела с машиной. Ты ведь хотел быть дома уже сегодня, так постарайся, чтобы мы были дома по крайней мере завтра! Я тебе уже не раз говорил, что с родственниками, с семьей лучше не связываться! Чем дальше от них, тем спокойней! Эти вещи никогда добром не кончаются. Ночевал бы ты в «Спорте», как я, ничего бы не случилось!

— Ну, это расскажите лучше старухе Блажковой! — Вило встал, странно рассмеялся и, не сказав больше ни слова, вышел.

Этого, пожалуй, не надо было ему говорить, он бы так не среагировал, ведь господа с кучерами никогда не разговаривали, нет уж, право.

Тот субботний день был не из приятных — ни в «Спорте», ни в городе. Временами чуть накрапывало, то переставало, то снова моросило, в легкие проникал запах бензинной гари, в носу у меня свербило, и мысли мои были целиком заняты четырьмя дисками, покрышками и камерами, четырьмя колесами от нашей машины. И кроме того, человеческой наглостью: это же неслыханная наглость — украсть все четыре колеса… Человек — венец творения, стало быть, существо совершенное, а ты, братец, только и убеждаешься, утешая себя, да и другим постоянно вколачиваешь в голову, что это не так, что человек вовсе не такое уж совершенное творение… Что ж, и тот, кто украл у нас колеса, тоже совершенное творение?.. Где нам могут помочь? На заводе? В милиции? Уладит ли все это Вило? И уж не его ли тут вина? Быть может, самым удобным было бы свалить все на него — продрых, не уследил за машиной, за доверенным ему имуществом, за доверенным ему средством передвижения, за доверенной ценностью — или, может быть, он сам приложил руку к краже, пустил в ход примитивное орудие мести только потому, что сегодня ему не удастся обнести забором яблоньки и тем защитить их от зайцев… Хотя нет, Вило, насколько я его знаю, не способен на это… Нет… Я ходил, делал вид, что прогуливаюсь, но такое притворство длилось недолго. Город показался мне чужим, меня стала мучить мысль, что я тут посторонний, обязанности свои я выполнил, надо бы возвратиться домой, уехать, но как, когда машина стоит на кирпичных подпорках? Уехать поездом и оставить тут Вило, Вило и всех остальных? Я делал вид, что с большим интересом рассматриваю витрины, кожаные изделия, галантерею, обувь, текстиль, книги. Во многих витринах было столько рождественских шаров, серебряных, золотых лент, шпуров и нитей, что сам товар не был виден. Книги!.. Зачем выпускать книги, если они не могут внушить человеку не красть с машины колес? То и дело возникали во мне представления, правда очень туманные, как работали эти воры, как они приподняли машину, как укрепили ее кирпичной кладкой и как отвинтили колеса. Это длилось не пять и не десять минут, на это потребовалось по меньшей мере час — как же случилось, что Вило или кто-нибудь из его родственников не проснулся? Воры, быть может, оставят колеса себе, а может, продадут их. Это грубое преступление, отвратительная, грязная работа, как нельзя более низкое побуждение — таким путем присваивать вещи, чужие, государственные, и на них зарабатывать… Текстиль, обувь, шляпы, «презервуары» — такие носят Вило и официанткин ухажер, — сумочки, дамское белье — при этом мне вспомнилась Каролька, — предметы домашнего обихода, ножи, пластмасса, садовые принадлежности, железо… Тут есть и эти баллончики для содовой. Куплю, привезу домой… Хоть что-нибудь… Хоть какой-то толк будет от этой моей служебной поездки. А вот насос, жестяной насос… Для чего их производят? Таким насосом когда-то у нас в деревне лавочник — как его звали, я уже давно забыл, или, кажется, Пихлер, — тянул из жестяной бочки керосин, но где теперь могут понадобиться такие насосы? И для чего? Для керосина? Где теперь горят керосиновые лампы, в которой деревне, в котором выселке? Уже и в самом распоследнем выселке есть электричество. Хорошо, что не продают тут лучины, какие щепал мой прапрадед! И где еще есть такой лавочник, что бабам и детям накачивает керосин в бутылки, в этакие вонючие, облепленные сальной пылью, грязью? Кто выпускает такие насосы, такие реквизиты старых времен? Реквизиты давней, старой, канувшей в прошлое жизни, та жизнь пахла керосином, воняла нищетой. Надо проверить, кто их выпускает, кто разбазаривает человеческую и всякую иную энергию на такие изделия! Да, вот и дело нашлось бы — проверить, кто производит стародавние насосы для керосина, кто «презервуары», кто выпускает столько книг, не вселяющих благоговейного уважения к колесам на учрежденческой машине! Кто отпускает на это деньги, кто это разрешает, кто поддерживает? Не экономично и просто не нужно, вредно выпускать бесполезные товары, особенно насосы для керосина, и возвращать таким образом людей в давние, уже изжитые времена, в вонючую нищету…

— А, вот он! Ты тут? Привет!

— Привет!

— Привет!

— Знаете, что у нас случилось?

— Знаем, конечно…

— Ничего, выяснится!

— Как?

— Завод нам поможет…

— А колеса?

— Колеса?! Их уже откатили куда надо, к машине их уже не прикатят.

— А что теперь?

— Да ничего! Ждать!

— А как Вило?

— Все образуется… Машина застрахована… Но Вило за это достанется, влепят ему для острастки — иначе нам пришлось бы ездить в командировки черт знает как… Пошли в «Спорт», там потолкуем, что делать дальше! Там новая официантка, видел?..

— Хороша! Вот это что надо, черт подери!

— Ну, будем обглядывать и облизываться? — Это спросил я, духовно, телесно и как угодно еще переполненный или же, напротив, донельзя выжатый Каролькой, вопрос мой отдавал издевкой, и это слегка оскорбило моих сослуживцев. Может, и не оскорбило, но задело их — определенно. — Приду, вот только куплю баллончики для содовой…

— Ну, привет!

— Ну, значит, привет!

— До свидания!

Сослуживцы мои ушли.

Наверняка было бы лучше, пойди я с ними, обглядывай красивую официантку, эту черно-белую прелесть, и облизывайся, точно старый кот… Наверняка было бы лучше, сиди я в теплом кафе, ней коньяк, французский или нефранцузский, и даже тот, облагороженный мылом, — не все ли равно? Наверняка лучше, если бы я беседовал со своими коллегами и шофером Вило о преступности мира и его озорных детей и при этом ласкал глазами красивые икры официантки и еще более прекрасные бедра… Наверняка было бы лучше, утопай я в иллюзии, что эта черно-белая прелесть изливает столько очарования лишь на меня и на тех, кто меня окружает, и то потому, что они окружают меня… Эта иллюзия уж не так бы мне и повредила. В ту субботу я допустил много ошибок — и есть ли смысл тут, на этой постели, раздумывать и искать, в чем была та наибольшая, та главная или же та первая? Возможно, в этом есть смысл, как и в том, чтобы постараться предугадать, в чем та наибольшая ошибка может еще сказаться.

Я не пошел со своими коллегами в «Спорт», промешкал там с этими баллончиками для содовой — да и жестяной насос был так привлекателен, что я загляделся на него, раздумывая над тем, как я войду в магазин, куплю баллончики и незаметно установлю, кто же, какой шарлатан так беззастенчиво наживается на стародавних временах, кого еще так засасывает прошлое, что он выпускает такие насосы и обкрадывает людей? А насос был увешан еще и рождественскими украшениями: стеклянным шаром и взлохмаченной золотой блестящей канителью. Меня пробирало холодом — тем, что стоял на улице, и тем, что возник во мне при воспоминаниях о двухлитровой бутыли, всегда сальной, облепленной пылью… С такой бутылью хаживал я за керосином в стылую, промозглую лавку, там все пахло керосином, и там всегда было холодно. Только зимой и приходилось ходить за керосином, зимой и в те времена было темнее, летом столько света не требовалось. Я должен был держать бутыль и большую лейку, которая никак не влезала в горло бутылки, а старый лавочник Пихлер, накачивая керосин таким же насосом, вот таким жестяным, проливал керосин на бочку, на пол. Он стекал, капал, у Пихлера всегда висела капля на кончике носа, меня тогда никто не мог убедить, что она не керосиновая, и, правда, она часто скапывала и в дрожжи — они были всегда с запашком, — и потому моя мама всегда говорила, что и от теста — а чтоб ему!.. — несет керосином. Минуту-другую разглядывал я жестяной насос в витрине с хозяйственными товарами — впрочем, нужно держаться реальности! — с предметами домашнего обихода.

Магазин, или же лавка с предметами домашнего обихода, новый — это своего рода большой куб, вполне модерновый, вставленный в старый дом со старыми деревянными воротами, к которым примыкает угол витрины. Эти ворота я вовек не забуду. Над ними когда-то давно потрудились искусные мастера. Они еще крепкие, на них прочно держатся резные и закрученные в разные стороны деревянные украшения, орнаменты, волюты[33]. Даже не знаю, откуда взялось у меня это слово — волюта, но там, на воротах, действительно, были волюты. На воротах… Не потому я не забуду ворота, что на них были волюты… Они были и есть, но в основном волюты были уже за воротами — а ворота те и впрямь крепкие. За воротами достаточно широкий, высокий и длинный проход, а за ним двор: склад труб, проволоки, железных тачек.

Я обошел угол витрины и, уйдя с головой в воспоминания о зловонном керосиновом прошлом, хотел было еще рассмотреть жестяной насос из-за угла, в ином ракурсе. Минуту-другую смотрел.

Ворота открылись.

Он выбежал из них, подскочил ко мне, схватил меня за руку и, втянув внутрь, захлопнул ворота.

Крепкие, они гулко грохнули, дом загудел, задрожали ванны, ванночки, тачки, верно, и жестяные насосы для керосина зазвенели металлическим звоном в согласии с тем, чему предстояло случиться.

— Ну, тут мы в укрытии, нас тут никто не найдет!

— Что такое, Вило? Что случилось? — что-то вроде этого успел я спросить. — Нашлись колеса?

Но то был не Вило, меня тут же пронзило, что это тот ухажер, который утром приходил в «Спорт» к красивой официантке, к моей черно-белой прелести.

— Цыц, заткнись! — сказал он шепотом. — Давай по-тихому, так скорей столкуемся…

Страх заглушил во мне всякое желание позвать на помощь, у меня не хватило даже духу спросить, о чем мы можем столковаться.

— Десять отвалишь?

И снова не хватило духу тут же спросить — чего десять.

— Десять, и получишь все четыре колеса!

— Десять тысяч?

— Ну, ты и впрямь не такой уж дебил, как я думал, когда тебя увидал, — ага, десять тысяч! — и можешь катить домой на машине, полный кайф!

Меня возмутило, что мой вполне деловой, хотя и очень робкий вопрос вызвал такую реакцию, и я отважился на следующий, довольно звучный и смелый вопрос:

— Кто вы такой? Почему вы это себе позволяете?

— Давай по-тихому. Не дашь, потому как не имеешь! — сказал он мне. — В кошелек твой не лезу, у тебя там жалких несколько крон. Ну… Ну, а чтоб ты знал, кто я такой…

Я выпустил из рук портфель, собираясь защищаться от нападений.

— Чтоб ты знал, значит, чтоб ты меня запомнил как следует! Чтоб так легко не забыл!

Меня еще хватило удивиться, что двор страшно тихий, сплошное железо, по бетонному полу стлалась толстая арматурная проволока. Как же так — ко мне не бегут на помощь?.. Я еще успел заметить и кучу ванночек, металлических, эмалированных и пластмассовых, это про запас, для новорожденных, в них, выходит, купают эти проблески вечности над нашим ничтожеством…

— Моей сестре задарма жизнь портить не будешь!

— Вашей сестре? Это явная неувязка…

— Неувязка!.. А где ты спал, ты, хлюпик?

— В гостинице «Спорт», — ответил я не очень впопад и уже после такого не совсем удачного ответа решил не произносить ни слова. Я подавлял в себе гнев, чтобы еще больше не ухудшать положения. И конечно, было бы уж вовсе некстати, полезь я в карман за мини-календариком и взгляни на лаконичную запись — «морковный гарнир». Кажется, о нем я тогда даже не вспомнил.

У Каролькиного брата — если это действительно так, но ведь, наверное, все это выяснится — рука мощная, твердая, явно сработанная из крепких, точно стальных, костей. И ничуть не походит на морковный гарнир.

Я ничего не помню, кроме двух ударов в лицо — он то ли жахнул одной рукой, то ли — обеими. Там, за воротами, я наверняка отколол не одну волюту. Да, волюты, волюты — это у меня от Палё, он изучает историю искусств и имеет дело с волютами, но за теми воротами ведь с ними имел дело и я… Я опомнился только на этой постели и пролежу тут еще, пока не очухаюсь от переломов — да, лицевые кости, ключица, ребра, рука, ноги и те не в порядке… Еще, говорят, и пластическая операция меня тут надолго задержит, лицо у меня, говорят, изуродовано, правда, я его еще не видал, оно в бинтах.

Ах, до чего тут тихо! Только посапывают во сне мои соседи по палате, вон там сияет мини-елочка, светом шипят на меня мини-лампочки, светом холодным, идет он издалека и по пути остывает.

Моя история пока очень ясная, клубок вполне легко можно распутать — от меня к официантке в «Спорте», к той черно-белой прелести, затем к ее ухажеру и к колесам от нашей машины. Кто знает, под какой машиной и где они теперь катят? А возможно, и вовсе не катят и уже не будут катить — брошенные, рассыплются где-нибудь прахом. Вот бы нитью клубка обмотать официантку, ее ухажера и подцепить на нее колеса… А Карольку? Нет, нет, Карольку надо обойти… Но как? Ну, для этого еще достаточно времени. «Вы тут еще побудете, — сказала мне сестричка, а сестричка эта — Каролька, мягкая, кругленькая, выкает мне, как положено, держится со мной довольно официально, может быть, даже слишком, — вы тут еще полежите, у вас переломы, внутренние ранения, пластические пересадки… И вы уже таким, как были, не будете, все станет другим, ведь даже машина после аварии не такая, как прежде. В самом деле!» Вот так она мне и сказала, и уже не раз и не два — с ее стороны это не очень-то деликатно, то же самое она повторила и минуту назад и убежала. Где-то тут в больнице готовятся к завтрашнему дню, сочельнику, кануну рождества, верно, проведут его у такой вот мини-елочки с мини-лампочками. Да, с ее стороны не очень деликатно, что она постоянно твердит мне, как долго я тут еще пролежу… Да, деликатностью это не назовешь… А не говорит ли она так лишь для того, чтобы я тут как можно дольше лежал? Уж не хочет ли она этого? Возможно, наивно, но в Карольке я точно пробудил совершенно беззаветную любовь к себе, возможно, я пробудил ее и в той черно-белой прелести, чего, пожалуй, делать было не нужно. Не нужно было мне превышать, перенапрягать свой радиус действия. Когда на этом одре, вовсе не смертном, я воскресал из забытья, из мглы, из мутной воды, из какой-то смертоносной бурды, первое, что я увидел, была впадинка между грудями, и конечно, Каролькиными. Она стояла, склонившись надо мной, а потом выровнялась, выпрямилась и улыбнулась мне. Я вторично родился на свет, Каролька безмерно этому радовалась — радовался и я, хотя радоваться своему второму рождению в моем положении по меньшей мере сомнительно. Каролька — это фигура, это сила, это ноги, бедра, бока, грудь, лицо, это совершенное творение, пышнотелое создание, что родит и возрождает жизнь… Сначала творение, потом творительница, нет, сначала творение, потом тварь или, может, притвора? Пусть уж оно как угодно, но Каролька пока что творение — и только ради этого стоит дважды родиться, ведь такое творение тянет человека на свет… Только не вытянула ли она на свет обыкновенную тварь?.. Как она была очаровательна, когда устанавливала и убирала вот эту мини-елочку, и как мила, когда сегодня впервые, что я здесь, присела ко мне на постель — это, дескать, запрещено — с листочком в руке.

Я радовался.

Радость мою омрачало только одно — из-под ворот меня, избитого, вызволил Каролькин муж, да, зовут его Петер Жалман. Когда я лежал там, он как раз вернулся из служебной поездки — работает в секции предметов домашнего обихода, в секции строительного материала, арматурной стали, проволоки — там сплошь секции, — вот он и велел меня доставить сюда. А здесь меня приняла его жена, Каролька. Ну, а что теперь?

Слегка приподняв листок, Каролька смотрела на него и полушепотом говорила, что было написано на том листочке. А там был привет, который передала по телефону моя жена, и мои трое детей, и мой отец, кроме того, были там и рождественские пожелания, и обещание, что вся моя семья — конечно, вместе с отцом — приедет меня навестить. Все было бы хорошо, но ведь таким образом моя семья вошла бы в тесный контакт с Каролькой — и кабы только с нею! — а Каролька с моей семьей. На листочке была еще и просьба жены. Не относись, мол, к этой истории слишком формально! Ко всей истории! К истории с четырьмя колесами! И к шоферу, к Вило! У него у самого, дескать, рыльце в пушку, он не может ничем доказать, что колеса украл и продал не он… И еще, дескать, всякие сложности с Кларой, правда, все это совершенно естественно, она уже, дескать, большая, взрослая… Клара… Сначала было связалась с дипломированным философом Бадаком, а он женат, ее уговорили оставить его в покое. Теперь гуляет с Файоло, но надо надеяться — просто так, по-студенчески, они на одном курсе, изучают архитектуру… И с отцом, дескать, всякие сложности, с этой его предстоящей женитьбой…

Я уже чувствую, знаю, что я не на смертном одре — но, может, куда было бы лучше, если б я умер, если бы эта постель оказалась для меня роковой? Нет, думать об этом не нужно. Шофера Вило надо превратить в жертву преступных элементов и социального зла и пропажу четырех колес ему простить. А Карольке не забыть сказать, чтобы позвонила домой, туда, к Мико, — пусть привезут этот коньяк «Наполеон». Дам ей, она заслуживает, хоть что-нибудь дам. Куда бы это годилось, не получи она ничего? Больные как только могут одаривают сестричек — ведь какая тут выдержит? Да, побег из квартирной клетки корпуса 4 «Б» не очень-то мне удался. А может, он никому не удался, разве что пани Бакайовой, ей уж в корпус 4 «Б» никогда не вернуться… Только бы принесли «Наполеон»!

Пациент Ян Мико уснул, но не просто — в сон его погрузили отцовы слова: «Это самая долгая ночь в году! Идите спать! Кто этой ночью не выспится, уже не выспится целый год!» Усыпили его и мысли о коньяке для Карольки. Приближается самая долгая ночь, просят слова и люди, и вещи. Каролька не проговорится, не выдаст себя мужу, ничего не скажет и ее брат, если он действительно ее брат, этот официанткин ухажер, иначе бы он выболтал, что так меня обработал… а Каролькин муж, видать, неплохой человек и, верно, ничего-то не знает. Эти люди, пожалуй, не станут говорить… А вот какие вещи попросят слова? Может, те четыре колеса?..

Наклейка, этикетка, как говорится между людьми, на мне еще красивая, целая. Да и стекло еще в сохранности, нигде не треснутое, нигде не отбитое. А вот что у меня новое и особое — так оно, собственно, во мне, и это главное: я изменила свое содержимое. Во мне уже не коньяк «Наполеон», а, как видите, тормозная жидкость, значит, свое содержимое я изменила коренным образом. Вот потому-то я и очутилась здесь, среди вас, в совершенно новом, почти незнакомом мне обществе — очутилась в миковском гараже, в пристройке к корпусу 4 «Б». Сколько же этот Ян Мико навоевался, набегался, чтобы пристройка стала реальностью! Сколько напрепирался с соседями, чтобы можно было урезать двор для гаража… У него «фиат», и он очень дорожит всем, что этого «фиата» касается, вот потому и перелил в меня тормозную жидкость из ржавой жестянки; во мне, в стеклянной бутылке, как известно, ничего не испортится. Кстати сказать, этот Мико привык убегать из корпуса 4 «Б» — передвигается с места на место, как прежде передвигалась и я, и если бы он тоже изменил свое содержимое, было бы, по-моему, здорово. Да, пожалуй, тут, среди вас, уважаемые бутылки и жестянки, я и дотяну свой век… Случается же такое с людьми — так почему такое не может случиться с нами? Если кто-то изменит свое внутреннее содержание (ведь внешнего-то вообще не бывает) и очутится после этого в новой, незнакомой среде, то, понятно, ему надо представиться и сказать несколько слов о себе — пусть все знают, кто он, с кем им придется иметь дело.

Итак, позвольте представиться, уважаемые собратья, я бутылка из-под коньяка, и, насколько можете судить по этикетке, не из-под какого-нибудь, а самого что ни на есть дорогого. Надпись на этикетке «Courvoisier cognac de Napoléon» — достаточно веское тому свидетельство.

И вот история моей жизни. Изменить настолько свое содержание, чтобы оно из коньяка «Наполеон» превратилось в тормозную жидкость, несомненно, итог многих событий. Прежде чем это случилось, прежде чем меня постигла эта судьба, я немало побродила по свету и, если позволите, расскажу вам кое-что о своем волнующем прошлом. Всего не расскажешь, это было бы слишком долго… Слишком долго пришлось бы рассказывать, как я попала к Илавским… Очень долго… Но, как всякая женщина, я любопытна, меня, конечно, занимает, в каком окружении мне придется стоять тут на полке, а для того, чтобы вас послушать, расскажу вам кое-что и о себе. Надеюсь, и вы тоже удовлетворите мое любопытство.

Больного Яна Мико мучил сон, долил его на постели, не давал ему рассуждать и лишь вселял в него ужас, что приближается рождество, наступают необычные дни… Самая долгая ночь в году… В такие дни и ночи в самом деле начинают разговаривать вещи. Всякие вещи, видимые и сокрытые…

О том, как меня изготовили, наполнили коньяком и как попала я на нью-йоркский аэродром — в киоск с дешевыми спиртными напитками, — я не стану рассказывать: бесконечно долог и сложен был этот путь. Долго блуждала я по разным людям и семьям, пока наконец не попала сюда, в этот гараж, но из множества этих дорог я бы кое-что выбрала для того, чтобы и вы знали, у каких людей мне довелось побывать и что они со мной делали.

Во мне было, как я уже вам сказала, особое, всеми уважаемое, высокоценимое содержимое, и потому такие бутылки, как я, люди покупают не для того, чтобы пить — конечно, и это случается, но крайне редко, — а чтобы дарить их и чтобы те, кто их получит в подарок, в свою очередь тоже дарили. Выпить мое содержимое у нас считается, пожалуй, непозволительной роскошью, но подарить меня, наполненную коньяком, — это великолепная возможность хорошо зарекомендовать себя, сделать широкий жест, отблагодарить кого нужно, подготовить твердую почву для протекции и так далее и тому подобное. И Яну Мико — вон он, стоит в углу — в моем прежнем качестве я бы очень сейчас пригодилась, он полагает, что этого было б достаточно, чтобы исправить печальное положение дел… Ан недостаточно… Этого мало… Итак, как подарок — большой или маленький — я со своим содержимым побывала во многих местах, как было сказано: у разных людей, в разных семьях, домах.

Товарищ инженер Михал Илавский, доктор, академик, член-корреспондент, орденоносец, человек, если хотите, украшенный многими наклейками, этикетками, званиями и должностями, в добром здравии отметил день рождения, а точнее, пятидесятилетие, и жена его, пани Илавская, пани Блажена, увидев, что поздравители уже перестают приходить, приносить, а главное, потреблять, занялась подведением итогов, поскольку ее очень занимали актив и, особенно, пассив торжества. Вспоминаю, как она ходила по квартире, лицо у нее было сердитое, кожистое. Когда с женского лица исчезает красота и радость, на нем остается только злость, заботы и кожа, кожа, что так заметно складывается в резкие некрасивые складки под подбородком, на шее, иногда на щеках и на лбу. Подводя итоги, пани Блажена — лицо у нее в тот момент было некрасивое, кожистое — ставила по левую руку пустые бутылки, по правую — полные, и потому я оказалась справа.

Попала я тогда в неплохую компанию. Вокруг меня сгрудились бутылки с этикетками «Johnnie Walker», «Black and White», «Larsen», «Martel», «Queen Anne», «Hankey Bannister», «Marie Brizard» и так далее, и так далее — да, я была в хорошей среде, какая только возможна при нашем ассортименте, продаваемом в «Тузексе» или привезенном из разных аэропортов, где пассажиры покупают нас на последние деньги и дешевле, чем в любом другом месте. В пузатых бутылках, что стояли тогда с нами на кухонном столе справа, — их я не стану перечислять — было вино, а о вине не пристало упоминать наряду с нами, — если кто это и делает, то явно не отличается предусмотрительностью, точностью и, главное, вежливостью. Никоим образом этого делать не следует, от пузатых бутылок с вином у людей растет пузо, а в голове туманится.

Пани Блажене Илавской свойственна была точность и, помимо того, преувеличенная осторожность. Она не перемешала нас, а оставила между нами и вином на столе проходик. Несомненно, она знала толк в званиях и рангах — noblesse![34] — не только среди нас, бутылок, но и среди людей. Изучала нас она долго: пооткрывала наши коробки, каждую из нас хватала по нескольку раз за горло, тщательно осматривала, мы ли это, переставляла нас туда-сюда, распределяя так, чтобы иметь о нас точное представление.

На кухонном столе стояли мы долго.

— Ну, каков актив и каков пассив? — спросил юбиляр Илавский и закурил сигарету «Кент». — Что скажешь, Блажка? Окупится такой пышный юбилей или это только убыток?

Пани Блажена села, вздохнула.

— Что скажешь?

— Курить ни к чему! А если уж куришь, то не «Кент», а «Быстрицы»! Хватит с тебя, да оно и полезней!

— Ну в такой пока еще торжественной обстановке…

— Обстановка, как же! Еще и торжественная! Надымили-то! Шторы по всей квартире в копоти… В копоти у тебя и легкие, да и не только у тебя, у меня тоже… Столько тут смрада всякого, сколько изничтожено кислорода! Когда вот так на все это гляжу, — продолжала она улыбаясь, — и пытаюсь судить о вещах с так называемой экономической точки зрения, то, пожалуй, выгодней было бы тебе не дожить и до своего десятого юбилея.

— Серьезно? А сколько нам все это стоило?

— Да, влетело в копеечку, — сказала пани Блажена, а сама испытующе оглядывала нас, бутылки. — И пить довольно! — сказала она решительно, легонько пристукнув домашней туфлей по плитке пола.

— Твоя правда. Выпито было изрядно!

— Вполне!

— Но зачем этот крик, Блажка?

— Какой крик?

— Ты же кричишь…

— Я кричу? Побойся бога!

— Кричишь на меня, а я уже о спиртном и не помышляю. При чем тут «побойся бога!»? Это ты побойся, а не я! Ведь за весь этот праздник я в самом деле выпил немного. Сама видела, очень мало.

— Я знаю, что у тебя на уме.

— Этого никто не знает…

— А я знаю! — Пани Блажена еще энергичнее топнула домашней туфлей об пол, заключив тем самым свое отношение к мелкой супружеской стычке, повыбирала среди нас бутылки, примерно две-три, что кичились своим именем — «Елинек». Кто был Наполеон, мне известно, но кто такой Елинек? Вижу, что и вам это имя ничего не говорит… Да…

Скажу вам, уважаемые коллеги, я обрадовалась: разве плохо, когда с такой компанией хоть на время распрощаешься. Вот уж компания… Ну, к чему разводить антимонии — без нее нам куда легче дышалось.

— А если еще какой поздравитель заявится, — сказала строго пани Блажена, — так пейте вот это! — И она указала на ту самую компанию, что была отделена от нас. — Пить лучше это, полезней для здоровья, ты сам в этом не раз убеждался. А эти, — она кивнула на нас, — годятся только для подарка. Это не для питья! Чтоб кому-нибудь подарить, чтоб выполнить долг — вот для чего эти разряженные бутылки. А кстати, вообще нечего пить!

— С питьем покончено!

— Ну, за это я бы голову на отсечение не дала. Да и ты, пожалуй, не дал бы.

Илавский улыбнулся очень сухо, с большим сомнением.

Когда говорят о людях в возрасте, часто приходится слышать, что у того или иного было пергаментное лицо. Про юбиляра Илавского этого не скажешь, его лицо было из более современного материала. Пергамент, как известно, достаточно крепкий, плотный — все, что закрыто пергаментом, закрыто хорошо, того не видать. Лицо Илавского было затянуто не пергаментом, а, я бы сказала, игелитом, так как сквозь него было видно, из чего это лицо состояло — из синевато-красных прожилок и мышц, так и сяк вытянутых и переплетенных. Сквозь этот игелит было видно и любое движение мысли.

Пани Блажена опять похватала за горло бутылки, признанные среди нас низкосортными.

— С тебя и этого хватит! — сказала она голосом не слишком глухим. — Этого много не выпьешь, — прибавила она, — этого пойла вонючего!

— Уж не ссоримся ли мы? — спросил юбиляр Илавский.

— Знаю, что у тебя на уме…

— Никому неведомо, кто о чем думает, — сказал юбиляр Илавский, и под глазом у него задергалась синевато-красная сетка. — Я не знаю, о чем думаешь ты, и, если позволишь, Блажка, ты и то не знаешь, о чем думаю я. Тебе отлично известно, что так далеко мы еще не продвинулись, чтобы уметь читать мысли другого. Но со временем дойдем и до этого…

— А я знаю…

— Ну так скажи, о чем я думаю!

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала пани Блажена, — и чему радуешься… Все знаю… Я уезжаю лечиться в Карловы Вары на целых полтора месяца. Эта старая грымза надолго уезжает в Карловы Вары, думаешь ты, а я тем временем позову, кого захочу, кого она на дух не выносит, и выпьем мы тут за милую душу… — Пани Блажена указала на меня и на всех, кто меня окружал. — Выпьем, когда уедет эта старая грымза, посидим в тишине, выпьем, поддадим как следует, вспомним старое времечко, понастроим разных планов на будущее. Ну, думаешь так или нет? Скажи правду!

— Нет, Блажка, — ответил юбиляр Илавский, глядя на дым от «Кента», который он медленно выпускал из своих синеющих губ, медленно и раздумчиво. — Нет, Блажка, ничего похожего мне и на ум не пришло. Нет, не права ты, подозревая меня в этом… Старая грымза — надо же! Да разве могу я эдак думать о такой молодице, как ты? Не знаю, не оскорбляешь ли ты меня таким подозрением. Мои мысли совершенно о другом. Уж коль ты занялась этим, надо бы наш первоклассный товар оценить.

— Первоклассный!

— Вот именно! А разве нет?

— Оценить?!

— Да, Блажка.

— Оценить можно только то, что имеет положительную ценность. А все это ценности не имеет, потому что это яд. И яд этот отравляет тебя и физически и психически. О какой ценности, о какой оценке ты говоришь?

— Ты права, Блажка, — сказал юбиляр Илавский, уступая жене, — ты права, как никогда! Но рассуди! Я человек точный, ты тоже, мы с тобой точные люди! И у нас есть знакомые, дни рождений, именины, и не только у меня, а если позволишь, и у всех наших знакомых, близких и дальних. Вот что, Блажка, давай с тобой сядем и составим список, когда и кого мы должны поздравлять и что мы возьмем из этого редкостного ассортимента. Не сердись, но я бы даже осмелился на каждую из этих бутылок повесить листочек с именем и датой, да и адрес не помешал бы. И составил бы эдакий личный, индивидуальный планчик. Теперь без плана и личная жизнь идет туго. Говорю тебе от души, Блажка, поверь мне! Мне эти напитки ни к чему, потому и предлагаю тебе: личный, индивидуальный планчик…

Все так и было, уважаемые коллеги.

Супруги Илавские, юбиляр и пани Блажена, сели — с карандашом в руке и бумагой перед собой — и составили этот личный, индивидуальный планчик надолго вперед. Насколько точно — не помню. Да и не в этом дело, главное, что бутылки с вином и те, низкосортные, должны были остаться дома, а мы были определены, размечены, как положено, и теперь каждая из нас знала точно, когда и к кому пойдет: на горлышко нам привесили по бирке с указанием имени и даты. На моей бирке стояло: «13 мая. Матей Мазур». Никакими дополнительными сведениями ни о дате, ни о Мазуре я не располагаю — это знали, вероятно, только супруги Илавские, но вполне возможно, что 13 мая у Мазура был день рождения, а сам он числился среди знаменитых, выдающихся друзей супругов Илавских. Нас, исключительных, вместе с бирками засунули в коробки, и коробки закрыли.

На кухонном столе стояло нас, помеченных и запланированных, штук тридцать, а то и больше, с бирками на горле всего только девять. А потом супруги Илавские соответственно стоимости разместили нас на стеллаже в «хранояде». Погасили свет и «хранояду» закрыли. Но прежде чем это случилось, между ними произошел очень любопытный разговор о том, что шпайза[35], дескать, неверное слово, чужое, примитивное, что это, дескать, следы косности.

— Это, должно быть, немецкое слово, — сказала пани Блажена. — А как, по-твоему, правильно? Как надо говорить?

— Да, это немецкое слово, — согласился юбиляр Илавский, — а говорить надо: помещение для хранения еды.

— Да ты что?

— Да, это так должно называться.

— Значит, поставим это в помещение для хранения еды?

— Вот именно!

— Но разве это еда? — Пани Блажена махнула рукой и указала на нас. — Еда? Вот это?

— А что, по-твоему?

— Нет! Уж если быть точной — то это все яд, отрава, а не еда… Если бы было по-твоему, в шпайзе висели бы сосиски, колбасы, сало, ветчина… Нет, нет, это помещение для хранения яда. Да и звучит неловко, громоздко — надо бы как-то иначе назвать!

— А как, скажи на милость?

Обе головы напряженно работали.

— Помхраноеда! — обрадованно предложил юбиляр Илавский.

— Помхраноеда? — спросила пани Блажена. — И это тебе кажется удачным? Это тоже неудачно и, главное, не отражает сути. Помхраноеда, выдумал тоже!

— А как тогда, Блажка? Об одном прошу тебя, не доводи меня до крайности.

— Мы же согласились на том, что это не еда, а яд! С этим-то ты согласен, а?

— Да.

— Ну вот!

— Так как же назовем?

— Хранояда! — объявила решительно пани Блажена.

— Хранояда?

— Да, именно!

И вот, уважаемые коллеги, стояла я в «хранояде» на стеллаже и, насколько помню, в неплохой компании. В очень даже хорошей… Нас вместе было девять бутылок — я уже о них говорила. Остальные стояли в другом месте, на нижних полках, под нами. Не смотрела я на них, и уж если по совести, то не очень-то о них и беспокоилась.

Что потом делали супруги Илавские, юбиляр и пани Блажена, да и все те, кто проживает в этой квартирной клетке, не знаю. Поле моего зрения маленькое, это, собственно, шар, сфероид, и у него примерно трехметровый радиус, правда, длинней не бывает. А все, что за этими тремя метрами, я вижу очень слабо, и то, что сейчас скажу, основано лишь на догадках, более или менее точных. Как бы там ни было, но думаю, что пани Блажена, поставив нас в «хранояде», стала собираться в Карловы Вары и, верно, укладываться. Из их разговоров с юбиляром знаю, что она отправлялась на лечение, лечить восемь внутренних органов, на которые навалились болезни. В этих вещах, уважаемые коллеги, я не разбираюсь достаточно хорошо, знаю только, что человечье нутро сложнее, чем наше, и больше подвержено всяким расстройствам. В моем нутре теперь всего лишь тормозная жидкость. Некоторым, у кого тормоза еще есть, она бы пригодилась, — вон и тому пану Мико пошла бы на пользу, не повредило бы ему проверять свое тормозное устройство и подбавлять в него этой жидкости… И прокладки ему бы не мешало проверить, не пропускают ли кой-какие… О людях скажу: если хоть на один из человеческих органов навалилась болезнь, не поможет даже такое прекрасное зелье, какое было во мне. Ничуточки, а уж в большом количестве — и подавно! Говорю об этом лишь потому, что меня сильно поразило, когда пани Блажена пришла в «хранояду», стала около нас и сказала: «Пожалуй, я и вас упакую — умнее ничего не придумаешь».

Нас это, повторяю, сильно поразило.

Пани Блажена работала не покладая рук: брала нас с краю, укладывала в чемодан, перекладывала, выкладывала, снова вкладывала, пока наконец не оказались мы в ужасной теснотище. Не все, только шестеро: «Johnnie Walker», «Larsen», «Marie Brizard», «Queen Anne», «Black and White» и я. «Martel», «Hankey Bannister» и «Ballantine’s» отправились снова на полку, пани Илавская уже не смогла их в эту теснотищу впихнуть.

На следующий день услыхала я шум шагов — наш чемодан все время кто-то таскал взад-вперед.

— Что тут у тебя? — раздался надо мной испуганный голос юбиляра Илавского. — Жуткая тяжесть! Блажка, слыханное ли дело! Сама же вечно ноешь, что таскаешь домой тяжеленные сумки… А это — ужас до чего тяжело…

— Не выдумывай! — сказала пани Блажена.

— Правда, тяжело!

— Уж какая там тяжесть? — удивилась пани Блажена. — Ничего особенного! Все мелочи! То да се! Как-никак на полтора месяца еду! То одно нужно, то другое! А по-твоему, как?

— Да вроде бы так!

— Ну вот видишь…

Происходило это, наверно, тогда, когда юбиляр Илавский, помогая грузить наш чемодан и другие в такси, провожал пани Блажену в Карловы Вары.

Потом я уже не слыхала никаких разговоров, которые бы касались меня или кого-то из нас, до меня доносился только шум улицы… И вот я попала в Карловы Вары, в гостиницу. Сколько было всяких толчков — справа налево, слева направо, вперед, назад, сверху вниз, все-то в нас хлюпало, плескалось, — пока наконец пани Блажена не вынула нас из чемодана и не поставила — на сей раз не в «хранояде», а на самой нижней полке шкафа в своем номере.

Пани Блажена поставила нас там и занялась лечением своих восьми больных органов — это занимало у нее весь день.

Стояли мы там, на нижней полке этого шкафа, вшестером и перешептывались о самых разных вещах. А чем еще можно было заняться в такой темноте и одиночестве?

— Да, — сказал однажды «Johnnie Walker», — тут темно и тоскливо. Я шагаю, шагаю, и ни с места. К чему мне теперь мои длинные ноги? Но скажу вам, уважаемые друзья, не хотел бы я попасть к этой пани в желудок.

— Тесно здесь, узко! — подтвердил «Larsen». — Хорошо бы в необъятное море, море, море!

Я с ним согласилась и уж было хотела вступить в разговор.

— А знаете, почему мы здесь? — спросила «Marie Brizard», голос у нее был старческий, колючий, въедливый. — Пани Блажена решила, что до последнего своего и мужниного вздоха не будет доверять мужу. Испугалась, что ее юбиляр разопьет нас с приятелями или с какой-нибудь молоденькой подружкой, — вот она и упаковала нас и притащила сюда. Не бойтесь, мы не попадем в ее больной желудок! Не думаю. Как только кончится предписанное ей лечение, она опять уложит нас в чемодан и отвезет домой. Снова поставит нас в «хранояду» и не спустит с нас глаз — упаси бог попасть нам не по тем адресам, какие висят у нас на горле. Я сочувствую пани Блажене и считаю, что она права на все сто, je comprends madame Блажена très bien![36] — добавила она на своем, впрочем и моем, родном языке.

— Так оно, пожалуй, и есть, — согласился «Larsen». — Насколько я знаю людей… Море — наша стихия, и как же печально — из необъятного моря оказаться в такой темноте!

Бутылка «Black and White» залаяла, из нее отозвались черная и белая собачонки.

Шкаф, где мы находились, вдруг отворился, горничная выставила нас на стол, вынула нас всех из коробок, а вместо нас вложила в эти коробки такие же точно бутылки, как мы, но только с водой, поснимала с нас бирки с именами и датами, сняла и мою — «13 мая. Матей Мазур». Бутылки с водой поставила в шкаф в прежнем порядке, а нас в спортивной сумке отнесла к себе в комнату.

Боже, что случится, когда правда выйдет наружу? Что скажет юбиляр Илавский и жена его, пани Блажена, и каково будет Матею Мазуру? Я не в силах была даже представить себе, как это наше перемещение, эти изменения отразятся на всех троих. Да и каково остальным пятерым, указанным на бирках? Вам смешно? Мне тоже, уважаемые коллеги, но что делать? Осторожность пани Блажены была, несомненно, преувеличена, раздута, не знала меры — и все получилось навыворот. Не только юбиляр Илавский не выпьет меня со своими приятелями и подружками, беспокоилась я, но уже никогда не вернуться мне в «хранояду» к пани Блажене, не попасть даже к Матею Мазуру, как полагалось. Об этих людях мне оставалось лишь вспоминать и представлять их себе, особенно этого пана Мазура, вероятно, родившегося тринадцатого мая. А уж что скажет пан Мазур, выпив вместо моего коньяка карловарской воды, — я боялась даже предположить.

В комнате горничной мы пробыли очень недолго.

Горничная наверняка продумала все заранее: в тот же день она отнесла нас в спортивной сумке домой и раздетых, без коробок, в одной только прозрачной бумаге, поставила на полку в своей «хранояде». То была молодая женщина, красивая собой, красива она была и в гостинице — в голубом платье, в белом переднике, с белой наколкой на голове, красива и дома — в зеленых легких домашних туфлях с золотым орнаментом, в темно-коричневых брюках, светло-коричневой блузке и зеленом свитере. Она бала молода и гораздо подвижнее, чем пани Блажена, живая, как хорошее настроение.

Стояли мы в «хранояде», дожидаясь, что будет дальше, а временами перешептывались о своей судьбе. Было нас шестеро, мы уже очень привыкли друг к другу и огорчились бы, если бы нас разлучили.

— Мне это не нравится, — сказал «Johnnie Walker», — если я не очень ошибаюсь, то считаю — наша дальнейшая судьба много опаснее без коробок, иными словами, она достойна сожаления.

— Как так? — спросила «Marie Brizard».

— А вот как: если корабль наталкивается на риф, — толково объяснил «Larsen», — наш путь неизбежно подходит к концу.

— Вы считаете, — спросила я, то есть я прежняя, содержащая «Napoléon», — что прорвана последняя линия обороны?

— Именно так, — заключила «Queen Anne», — именно так!

— Mon Dieu! — запричитала и захныкала «Marie Brizard» на своем родном языке и еще тревожнее повторила: Mon Dieu, c’est terrible![37]

Собачонки «Black and White» долго жалобно скулили. В эту минуту рядом с нашей «храноядой» зашелестели шаги.

Двери отворила горничная и представила нас мужу:

— Погляди, Митя, что я тебе принесла! Три виски и три коньяка! Что скажешь?

Митя, муж горничной, — не знаю, как звали его по-другому, в этом доме я пробыла очень недолго, — спросил:

— Где ты это купила?

— В гостинице!

— Ловкость рук…

— Факт.

Митя, муж горничной, с минуту смотрел на нас, каждую погладил, тонкая бумага ласково хрустела на стеклянном теле. Он был немного старше, чем его жена, и не такой холеный. Лицо у него было жесткое, заросшее, и руки жесткие — это я почувствовала, когда он гладил меня. Он гладил нас и все раздумывал. — Ты замечательная, чудесная девчонка, Итка! — наконец похвалил он жену.

— А что? Разве не так?

— Я же говорю, замечательная.

— Посидим с тобой, выпьем…

Митя, муж горничной, повернувшись к нам спиной, долго смотрел на свою чудесную девчонку, на свою жену Итку и улыбался ей. — А у кого ты это взяла, дорогая моя?

— У одной старой грымзы, — сказала весело Итка.

Хочу сказать вам, уважаемые коллеги, что Итке очень полезно было бы немного тормозной жидкости, как и пану Мико… И Итка весело стала рассказывать, как она утянула у пани Блажены Илавской три бутылки виски и три бутылки коньяку. Смеясь говорила, какой отличный ей выдался случай, как она ловко обменяла нас на воду, подкрасив ее кофе, и как, дескать, эта старая баба будет смеяться, обнаружив все это дома. — Ловко я, правда?

— Да, ничего не скажешь!

— А что?

— Ты, Итка, конечно, молодец, но разреши мне дать тебе совет, — медленно начал Митя. — Заверни-ка ты эти бутылки и отнеси их туда, откуда взяла! Ты что, не соображаешь, какой это риск? Эта старая пани наверняка об этом заявит — а где их будут искать? Где? Наверняка тут! И говорю тебе — вылетишь из гостиницы, факт! Ручаюсь!

— Но эта тетка уже уехала.

— Ну и что, — рассудил Митя. — Так напишет в гостиницу, позвонит по телефону… Ты что на меня так уставилась?

Итка смотрела на мужа не то чтоб задумчиво, но красивое лицо ее выражало сомнение в том, что он ей так ясно сказал.

— И ты в самом деле считаешь, что эта женщина не умеет ни писать, ни звонить? — спросил Митя свою жену Итку.

Итка не отозвалась.

— Узнай адрес этой женщины! — произнес довольно резко Митя. — Я все упакую как следует и отошлю ей. Не думаю, чтоб эта старая пани тут же стала осматривать то, что привезла домой, — воду или коньяк! А получит посылку — обрадуется невообразимо, невероятно, это я тебе говорю!

— Нет, у меня уже не хватает терпения! — Итка топнула ногой. — Что тебе ни принеси, Митя, у тебя вечно какие-то идиотские оговорки.

— У меня…

— Это значит, что ты все время во мне сомневаешься.

— Да, сомневаюсь.

— Ну это уж слишком! — выкрикнула Итка у открытой двери в «хранояду». — Я с тобой разведусь, не стану жить с таким чокнутым дуралеем, как ты. Запомни!

— Ладно, — сказал Митя Итке, — накричись вволю, тебе полегчает, а как выкричишься, сделай, что тебе говорю, — найди в гостинице адрес этой старой пани!

Так все и было, уважаемые коллеги… Итка с Митей не развелась, разыскала в гостинице адрес пани Блажены Илавской, Митя в самом деле старательно упаковал нас в гофрированную и газетную бумагу и ценной посылкой отправил Илавским — а когда мы уже оказались в их квартире на кухонном столе, юбиляр Илавский распаковал нас, поставил в ряд, оглядел, исследовал пробки — надо сказать, неиспорченные — и потом долго раздумывал, напрягал мысль — вся эта история не умещалась у него в голове.

Пани Блажены не было дома.

Юбиляр Илавский — он все еще был юбиляром, запоздалые и забывчивые поздравители все еще, хотя и редко, приходили его поздравить — вытащил из «хранояды» коробки с поддельными бутылками, с теми, что были с водой, вынул их из коробок и тоже поставил в ряд на столе. Смотрел на нас долго, чувствовалось, что он усиленно размышляет, вдруг лицо его радостно просветлело… и, когда пришла домой пани Блажена, он стал рассказывать ей о посылке, которую распаковал…

— Перед нами, Блажка, величайшая загадка нашего века, нужно только придумать подходящую гипотезу, которая помогла бы ее объяснить, — рассуждал он. — Я знаю, ты забрала бутылки, чтоб уберечь их от меня, и хорошо сделала, весьма хорошо, но оставить их в Карловых Барах, так рисковать ими, а вместо них привезти карловарской воды, — это уже превосходит самые фантастические представления. Одно счастье, — юбиляр Илавский постучал по мне, — одно счастье, что тебе встретились достойные люди, которые ценят эту первоклассную жидкость… Вижу, Блажка, ты была там не зря — в Карловых Барах шестнадцать источников, а ты привезла себе только шесть вод, значит, десять тех источников тебе уже не нужны. А ежели ты привезла только шесть вод, значит, у тебя уже не восемь больных органов, как прежде, а только шесть — поздравляю тебя, Блажка, поздравляю… Надеюсь, когда ты выпьешь и это, — он кивнул на наших коллег, наполненных водой, — и остальные твои шесть болезней тоже пройдут. — И юбиляр Илавский поцеловал пани Блажену в посвежевшую кожистую щеку. — А по сему случаю, Блажка, позволь мне попросить у тебя извинения — ведь в «хранояде» уже не столько яда, как до твоего отъезда, прости…

Пани Блажена задумалась, но вскоре перестала решать величайшую загадку века и радостно улыбнулась. Внимательно осмотрев нас, она пошла за бумагой и карандашом — и снова повесила мне на шею бирку, но не «13 мая. Матей Мазур», а совсем другую: «7 января. Иван Мишкович»; она, наверное, многое передумала. Минуту-другую кивала головой, а потом сказала:

— По-моему, мы очень точные люди… А вот не съезди я в Карловы Бары, о Иване Мишковиче мы бы забыли. Представляешь! Мы там вместе коротали время… Одного понять не могу: почему… почему эти карловарские воды стали такие коричневые?

— И на них работает время, — рассудил юбиляр Илавский и стал внимательно изучать отрезной талон почтового бланка. — Любопытно… Отправитель — гостиница, и печать тут… Ну, должен сказать, Блажка, что в этой гостинице и впрямь замечательный персонал, удивительная служба. Это тебе послали по почте, а вместо яда упаковали лечебные воды, чтобы ты не забывала о своем здоровье, правда, улучшенном… Пожалуй, мы можем остановиться на этой гипотезе.

— Пожалуй, — согласилась и пани Блажена.

Итак, уважаемые коллеги, я рассказала вам о нескольких событиях своей жизни, и, по-моему, довольно волнующих. Для первого знакомства, надеюсь, этого хватит, а более глубокое состоится при дальнейшем общении. Правда, одно я бы хотела добавить: Иван Мишкович не выпил меня, принес семейству Мико на Смарагдову улицу, в корпус 4 «Б». Они выпили мое содержимое, налили в меня тормозной жидкости… Ее бы тоже не мешало отведать этому самому Мико! — не попал бы он в такую историю. Не знаю, принесет ли ему еще пользу мой совет, но я хочу сказать вот что: к шоферу Вило пусть не относится слишком формально, а совсем наоборот — как можно великодушнее, пусть поможет ему, даст ему денег на новые колеса, чтобы у того было чем возместить потерю — ведь Вило и так понесет убыток: зайцы обгрызут у него яблоньки… И то Мико должен признать, что парень, который отдубасил и испинал его за воротами, поступил правильно. Ведь он всего лишь выполнил свой собачий долг, и такой урок Мико вполне заслужил.

А в отношении супругов Жалман, Карольки и ее мужа Петера, я вот бы что посоветовала Мико: пусть отнесется он к Жалману по-дружески, по-товарищески! Это будет горькая дружба, но все равно. Карольке он должен подыскать место в Братиславе, а мужа ее постараться устроить к себе на завод. Ведь предметы домашнего обихода не так уж далеки от текстиля. Каролькин муж Петер будет работать на его заводе примерно, станет новатором, он же работает в секторе строительной стали, проволоки, а, пожалуй, не одно текстильное изделие потребуется хорошо закрепить проволокой… Трудности с обменом квартиры он, Мико, несомненно, тоже осилит. Да это и лучше: в Братиславе Мико оставил бы Карольку в покое, ведь он так любит ездить в командировки… А впрочем, не знаю… Должно быть, этот самый Мико теперь оставит в покое всех таких Каролек. После тех хирургических манипуляций, какие ему еще предстоят, он уже не будет таким привлекательным, как прежде… Лучше ему теперь вообще в зеркало не смотреться… Пусть он послушается моего совета, совета бутылки «Courvoisier cognac de Napoléon», наполненной тормозной жидкостью. Если бы семейство Мико не выпило моего первоначального содержимого…

— Нет, мы не выпили, — вскричал Мико на больничной койке и, проснувшись, обрадовался, что видит сверкающую холодным светом мини-елочку и склонившуюся над ней Карольку. — Нет, не выпили, его принесут сюда…

Каролька повернулась от мини-елочки, оглядела комнату, спят ли остальные больные, лицо у нее было холодным, в руке она держала листок.

Двое других больных спали.

— Вам звонили из дому, — сказала Каролька больному Мико, — есть всякие новости, я только коротенько кое-что записала.

— Что, сестричка?

Каролька, распрямив рукой листок, задумалась.

— Ваши не приедут, не могут…

— Нет? А почему?

— Приедут, только попозже…

— Когда?

— Не знают еще…

— Случилось что, сестричка?

— Да, отец у вас умерли.

— Когда? Что? Как это случилось?

— Лежите спокойно, Мико! Соболезную вам! Вам постоянно что-то снится, сон у вас тревожный… Вы тут еще побудете… Да… Ваш отец играли в карты в котельной, — Каролька не отрываясь смотрела на бумажку, — там с отцом были и некий Мацина, и некий Файоло, и некий Тадланек, Отец, играя, склонились над каким-то там столиком, между этими тремя и… Ну… Лежите спокойно, пан Мико, — приношу соболезнования! Ваши не приедут, у них много хлопот с похоронами… Ваша супруга сказала, что потом позвонит…

Мико не мог оторвать глаз от мини-елочки, на него повеяло холодом, чужим, незнакомым, пришедшим издалека.

— Вы тут еще полежите, — сказала Каролька и ушла.

Глядя на мини-елочку, на ее холодные огоньки, Мико заставлял себя думать о том, как пробудить в себе дружескую симпатию к Каролькиному мужу, к Петеру Жалману, Это будет не настоящая дружба, а всего лишь рискованное притворство… Мысли его перескочили на другое. Бедняга отец… Вы, отец, были правы… Многие вещи в эту ночь попросили слова…

Перевод Н. Шульгиной.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ВИЗИТНЫХ КАРТОЧЕК

— Добрый вечер!

— Добрый вечер! Прошу… Хотя я… А впрочем, пожалуйста, проходите! А что… что, извините, пожалуйста, вам угодно?

— Ну уж — «угодно»! Как изысканно вы выражаетесь! Знали бы мы лучше друг друга, то есть, собственно, были бы мы вообще с вами знакомы, вы бы меня наверняка спросили, что я хочу, что мне надо, что ищу тут… А мне ничего не угодно, я ничего не хочу. Только… знаете, у меня кое-что есть… и… я бы хотела вас спросить кой о чем… Я Микова, Клара Микова, дочь Яна Мико, вы же знаете его… вы пан Жалман, да?

— Да…

— Очень приятно…

— Мне тоже очень приятно, в самом деле, очень… а… а что, что у вас, скажите, пожалуйста? Что могло привести вас ко мне именно сегодня вечером?..

— Взгляните! Разве вы не узнаете? Мне кажется, это ваша визитная карточка, вы послали ее моему отцу, отец увидел ее, стал дико ругаться, кричал — что вы себе, дескать, позволяете, кто вы такой, кричал, что вы начисто спятили, и так далее и тому подобное. Орал, что это наглость, какой еще свет не видывал! А потом вдруг расхохотался. Я случайно была при этом, а когда отец ушел, покопалась у него малость в корзине и среди бумаг нашла вот эту вашу визитную карточку, нашла, ага… Найти ее было нетрудно… Может, я и не должна была этого делать, но, как говорится, век живи, век учись… Конечно, может, не надо было мне рыться в отцовском мусоре. Я никогда этого не делала, еще ни в каком мусоре я не рылась, просто не знаю, что случилось со мной на этот раз… Я нашла визитную карточку, осмотрела ее — имя как имя, улица как улица, а то, что вы на ней написали — не на улице, конечно, а на карточке, — и меня зверски — тьфу, пардон! — ужасно рассмешило, елки-моталки! Потом меня стала сверлить мысль… — Клара Микова, стоя в дверях прихожей, звучно рассмеялась, сверкнув васильковыми, чуть удлиненными черным карандашом глазами. (Происходило это спустя год, как ее отцу Яно Мико в больнице приснился сон о коньяке «Наполеон» и как он начал в себе вынашивать рискованную приязнь к Жалману.) — Мне и сейчас зверски смешно…

— Ну что ж! Только не стоит смеяться тут, в дверях, слышно на лестнице, разнесется по всему дому, а нынче, знаете, хотя бы нынче повсюду должно быть тихо, люди так нуждаются в тишине — прошу вас, проходите! Раздевайтесь… Разрешите… снимите эту прекрасную шубку, да, стриженый барашек, очень хороша!.. Ну вот!.. И шапка какая!.. Разрешите и шапку?.. Повешу вот сюда… И… пожалуйста, проходите! Да, прошу вас, пожалуйста! Тут уже все более или менее в порядке… знаете, мы разменяли квартиру, за одну получили две, вот эту гарсоньерку и… Да… И еще одну… Впрочем, зачем я это рассказываю, вам это совсем неинтересно. А возможно, вы и знаете, что мы с женой… что мы окончательно разошлись… Садитесь, прошу вас!

— О, вы, кажется, убираете елочку?

— Да…

— Пожалуй, у вас это даже получается.

— Не уверен, хотя и приходилось… ну… раза четыре, уже будучи взрослым, а мальчиком — теперь и не припомню, сколько раз, ведь таких вечеров пробежало достаточно, — правда, елочки мои редко кого вдохновляли.

— Я так и думала.

— Да, конечно… извините, а что вы думали?

— Ну, что оторву вас от дела… Вы готовите ужин, да? Вам идут закатанные рукава и кухонное полотенце, хотя фартук удобней — по своему опыту знаю…

— Да, вы правы… но…

— Так, значит, сегодня вы никого не принимаете…

— Нет…

— Да, на визитной карточке вы так и написали: «После пяти никого не принимаю». Именно потому я и пришла… Если разрешите, я хотела бы вас кой о чем спросить. Отвечать мне не обязательно, возможно, я и сама догадаюсь, что к чему…

— Ну что ж, хорошо… только… пожалуй, я что-нибудь принесу, сегодня ведь праздник, на улице холодно. Одну минутку, простите, я сейчас!

— Нет-нет, ничего не нужно! Крепкого я не пью, от вина отвыкла, большое спасибо… и прошу вас, скажите, пожалуйста, почему вам вздумалось послать моему отцу такую визитную карточку? Это ведь в самом деле невиданно, неслыханно, ну а в лучшем случае — любопытно… Нет-нет, пан Жалман, не приносите мне ничего… не утруждайтесь, я ничего не хочу, пан Жалман! Все равно мне скоро надо уйти… Нет, правда, ничего не нужно… Я уже была кое-где, всюду меня угощали, нет-нет, пить я не стану, я скоро пойду, может, вообще мне не надо было и приходить к вам, ведь вы же сегодня после пяти никого не принимаете… подите лучше сюда, пан Жалман, и скажите мне…

— Вот, милости просим! Одну рюмочку вермута… Это очень хороший вермут… а в нем капля терпкого красного вина. Это никому не повредит, даже вам, поверьте мне! Итак, прошу вас, за ваше здоровье!

— Ну ладно… значит, за ваше здоровье!

— За ваше здоровье!

— Ну так все же, почему вам пришло это в голову?

— А почему вам пришло в голову прийти сюда, милая Клара, скажите, пожалуйста? Вы смелая девушка… Не побоялись прийти ко мне вот так, вечером? На улице пусто, безлюдно, погода мерзкая, туман… Такая красивая девушка, и одна? На вашем месте я бы опасался.

— Что вы!.. «Опасался…» Я не боюсь, взяла какое-то заблудшее такси, туман, правда, едва нашли эту улицу… Нет, я не боюсь… то есть боюсь, но не этого, а другого, всякого… и боюсь и пугаюсь чего угодно, иной раз ужасный во мне сидит страх, если хотите, аж трясет меня всю, елки-палки! но к вам прийти я не боялась… да, но я же вас спрашиваю… Почему вам взбрело на ум послать отцу такую визитную карточку?

— Ах, да!.. Видите ли… Когда-то очень давно я заказал для себя визитные карточки, было это давно, они даже совсем пожелтели. Но ни одной из них я не воспользовался, не представилось случая… а недавно, когда я переезжал и убирал квартиру, наткнулся на них, целая пачка буквально свалилась мне на голову, рассыпалась вся, карточки эти то и дело попадались мне на глаза, мешались… вот я и подумал…

— Кто думает, до чего-нибудь и додумается…

— Вот именно, так оно и есть, кто думает, до чего-нибудь и додумается, возможно, и вы думали, и додумались до того, что пришли сюда… Так вот, я подумал, что эти визитные карточки к чему-то взывают, и решил, что не выброшу их, а наконец-то ими воспользуюсь. Разбросал я их на столе, вот на этом самом столике, и вдруг что-то в них меня поразило. Море моих имен… Петер Жалман, Петер Жалман, сплошь Петер Жалман… Я остался один-одинешенек, и вдруг так размножился… Море имен и море визитных карточек, ведь они могли бы покрыть огромную площадь. Но какую? Я, конечно, мог бы их измерить, высчитать их площадь, ну а потом что? Ведь можно же вычислить, какую площадь они покрыли бы все вместе?

— Конечно, если положить их одну возле другой, карточку к карточке.

— Да, вот именно — положить карточку к карточке… Прошу вас, за ваше здоровье!

— За ваше здоровье!

— Закурите?

— Нет, спасибо! От сигарет я отвыкла.

— И от вина, и от сигарет… Огромную, стало быть, площадь…

— Ну а потом что?

— И вот я подумал: не стану покрывать ими ни крышу, ни улицу, ни сад — в чужом саду я оказался бы подозрительным и незваным, на улице смешным, а на крыше… добром бы это не кончилось ни на детской площадке, ни в парке, ни на аэродроме… Добром бы это не кончилось — по крышам ходить я не умею, в этом деле не мастак, тут нужна тренировка, а так опасно, улица — это общественная территория, а общественная территория должна быть чистой, там не полагается мусорить, сады и крыши имеются кой у кого из моих друзей… Детская площадка, парк, аэродром — это все не годится, такие идеи я отбросил… И тут вдруг меня осенило — ведь этими визитными карточками можно накрыть уйму людей! И вспомнил я о своих друзьях, да, о друзьях, и решил…

— Сколько же у вас друзей, вернее, сколько их было?

— Было?

— Да, после этих визитных карточек вряд ли они еще есть…

— Вы полагаете?

— Ну сколько их?

— Я стал их подсчитывать и писать им… да, таких карточек я написал двадцать семь. А ворох совсем чистых вместе с конвертами выбросил.

— Но, извините, это же чушь!

— Почему?

— Двадцать семь?

— Да…

— Друзей не может быть двадцать семь, можно иметь одного, двух, трех… И собственно, почему вы писали? А не послали ли вы всего одну визитную карточку?

— О нет!

— Только моему отцу?

— Нет, что вы, милая Клара, нет…

— Но для чего вы их писали? Или, может быть, вы написали их двадцать семь для того только, чтобы замаскировать одну — ту, что послали моему отцу?

— Нет-нет…

— А для чего же тогда?

— Решил я — ведь кто думает, до чего-нибудь и додумается, — я решил этих моих двадцать семь друзей похоронить.

— Похоронить?

— Да…

— А как, скажите, пожалуйста?

— А вот так — в себе, накрою их визитными карточками, карточки состарятся, пожелтеют, пожелтеют и друзья… накрою я их — и их больше не будет, карточки обратятся в надгробные камни, бывшие мои друзья рассыплются… Вот так я и сделал: каждому, о ком вспомнил, написал, что сегодня после пяти не принимаю. Верно, все очнутся, схватятся за голову, а придут они или нет — меня это не волновало… Послушайте!

— Что?

— На башне бьет семь…

— Других часов у вас нет?

— Есть, но куда бы это годилось, погляди я на часы и скажи, что уже семь, или же спроси вас о времени? Это бы значило, что я вас отсылаю домой, выпроваживаю, а так куда более возвышенно — слушать, как время безжалостно бьет в колокол.

— Бьет, отсылая меня домой…

— Это уж как вам угодно, но для вас это было бы лучше.

— Семь часов…

— Да, семь…

— Семь — и до сих пор никто не отозвался, никто не пришел.

— Да, никто. Одни усматривают в этом шутку, возможно резкую, возможно глупую, или, может быть, говорят, что этот Петер Жалман чего-то да стоит, а некоторые — и это как раз не друзья, — возможно, относятся к этому слишком серьезно, считая, что я уже совсем спятил, спятил окончательно, бесповоротно, начисто, непоправимо и бог знает как еще. Раз он не хочет никого видеть, ну и пусть, пусть катится к черту — и все дела.

— Как-то так выразился и мой отец, правда, я не очень расслышала, но вам-то я могу об этом сказать… и… и знаете, меня начала сверлить мысль: в какое же время мы живем, что еще находится человек, способный думать о таких глупостях. А потом вдруг мне показалось, что это совсем и не глупости, что за этим, за этой визитной карточкой, кроется что-то очень серьезное… Ведь правда, пан Жалман?

— Нет…

— Ну, не будьте таким нелюбезным! Скажите мне! А не хотите, не надо…

— Нет, ничего за этим не крылось, ровно ничего.

— Вы что, так хотите добрым делом зло отвести?

— Зло отвести? А как это понять?

— Ну, вам захотелось сделать доброе, захотелось предупредить ваших друзей, что дружба ваша покрывается ржавчиной, коррозией, и вы подумали, что еще можно поправить дело, все наладить, если разошлете своим знакомым визитные карточки с таким оповещением.

— Не знакомым — нет, стольких визитных карточек у меня уже не было.

— Ну, хорошо, друзьям… хотя… хотя я считаю фантастикой, чтобы у человека было двадцать семь друзей. Конечно, могло быть и двадцать семь, но для этого понадобилась бы целая жизнь… Сейчас, сегодня, в этом году, в ближайшие два-три года у вас не может быть больше двух-трех друзей.

— И эта мысль сверлила вас?

— Еще как!

— Такую красивую голову было бы жаль просверлить.

— Ну оставьте, пожалуйста! Одну голову что-то сверлит изнутри, другую снаружи, скоро в каждой, даже самой красивой голове будет дыра… Если выразить отцовское мнение, то все ваши друзья считают вас — извините! — помешанным. Пробило семь, и никто из них не пришел, и, наверное, уже никто не придет.

— Несомненно. Зачем ходить к помешанному? К идиоту?

— Да… но почему вы писали им, что никого не принимаете…

— Думаете, кто-нибудь пришел бы? Нет, не пришел. Многие обычно поступают прямо противоположно тому, что вы от них ждете. А сегодня вечером? Сегодня каждому хочется быть дома…

— А я вот пришла… Все ваши друзья, те, худшие, что только выдают себя за друзей, считают вас непоправимо безумным… А что вы обо мне думаете? Я пришла. А ведь мы не друзья, ни такие, ни эдакие… Я вас никогда не видала, даже не знала, что вы существуете, пока отец не разозлился на вас и не расхохотался. Для меня это большая загадка… Я знаю об отцовских друзьях, может быть, не обо всех, но о вас я даже никогда не слыхала. Не загадка ли это? Что вы об этом думаете, пан Жалман? Будь вы сейчас или раньше среди друзей отца, он наверняка рассказал бы о вас моей маме, а возможно, и мне, и моим братьям, пригласил бы вас к нам. А ничего подобного не было. Не странно ли? Для меня — очень. Что скажете, пан Жалман? Не нравится мне это… Двадцать семь, это великое множество, невообразимое… А наша семья о вас как друге отца даже не знала и не знает… Что вы на это скажете, пан Жалман? Что вы об этом думаете?

— Что думаю?

— Да, что?

— Что вы любопытны… что вы ужасно любопытны — вот что сказал бы я, захоти вас обидеть. Пожалуй, даже чересчур любопытны, может, даже навязчивы. Но я не хочу вас обижать. Вы уклоняетесь в сторону… вы пришли, вы пришли ко мне потому, что ваш отец, то есть мой добрый друг, товарищ, бывший, разумеется, до того на меня рассердился, что как следует выругал, а потом вдруг рассмеялся и мою визитную карточку, да и меня заодно, бросил в мусорную корзину. Ведь потому вы пришли? Чтобы тут, у меня, усмирить его гнев? Чтобы уладить наши отношения, его ко мне? А мое к нему?

— Вот именно.

— Это так интересно, что даже не укладывается в голове: вы пришли именно теперь, когда все друг на друга плюют. Ничего другого не делают, а только плюют.

— Не смотрите на меня так! И не надо так много рассуждать!

— Ведь напиши я, что принимаю сегодня, меня, возможно, сочли бы еще большим безумцем. Сегодня — и принимает кого-то? Да он с ума, что ли, сошел? Нынче, сегодня вечером? Да что он, собственно, думает, что себе позволяет? Да, я написал, написал, что никого не принимаю — и поэтому, несомненно, все те, худшие из друзей, сошлись на том, что я стал всего лишь безвредным, смешным безумцем, эдаким неисправимым, что каждую очевидность всегда еще пережевывает, и к тому же до невозможности тщательно. Случается, кто-то воскликнет обрадованно: как тут хорошо дышится! А такие безумцы будут вновь и вновь повторять, что и впрямь хорошо дышится и что ежели у человека есть возможность дышать свежим воздухом, то он поправит свое здоровье, нервы, а потому действительно полезно ходить на прогулки — в лес, в горы, к морю, они будут толковать о кислороде, которого у нас становится все меньше и меньше, всего лишь лет на сто, на тридцать, на десять, толкуют о загрязнении среды, об океанах, загаженных нефтью и бог знает чем еще, о том, как на нашей планете уже угасает жизнь… На улице темно, а они куда как надоедливо талдычат о том, что, дескать, сейчас темь — хоть глаз выколи, ни зги не видно, что тьма кромешная и ежели в такую-то темь пойдешь куда, то ждет тебя всякое: вот, дескать, давеча отправился один в кино, а в кино-то и не попал — какие-то негодяи раздели его… И это, возможно, и вас ждет, милая Клара, вы пришли ко мне в такую тьму и туман… Ну и так далее и тому подобное… Впрочем, такие безумцы не так уж безвредны, они тормозят темп, убивают время… Многие из моих фальшивых друзей вскричали, что я совсем спятил. Смотрю я на вас и прикидываю — что, интересно, вы обо мне подумаете, когда я скажу то, что касается и вашего отца. Не хотелось бы мне рассердить вас, не хотелось бы обидеть, но я должен вам признаться, почему разослал эти визитные карточки! Ну и работенка была — написать все эти оповещения, раскопать адреса, на всех приписать и свой адрес, этот новый. Мои друзья схватятся за голову, разобьются на настоящих и притворных. Те, притворные, никогда не откликнутся, не обругают меня даже по телефону, никак не проявят себя — и моя совесть будет спокойна, и со спокойной совестью я их со временем похороню.

— Похороните? В самом деле?

— Да!

— И вы серьезно так думаете, серьезно так говорите? Вы уже однажды сказали это, зачем повторяться?

— Да, похороню их со временем, накрою этими визитными карточками, этими надгробиями, зарою, похороню и, надеюсь, уже никогда не воскрешу их в себе. Зачем мне их воскрешать?

— Нет, прошу вас, не говорите так! Особенно сегодня, сегодня вечером. Нет, сегодня день солнцеворота, с завтрашнего дня свет уже будет прибывать, завтрашний день уже будет на блошиный шаг дольше, а это все, верно, следы убывающих дней — нет, так похоронно не надо бы вам рассуждать о своих друзьях, и ведь разница вот в чем: вы на каждого друга бросили только по одной визитной карточке, вы прикрыли его только одной, но что станет, закидай они вас двадцатью семью?

— А одна визитная карточка — один надгробный камень!

— Вот видите, значит, двадцать семь надгробных камней!

— Я делал это с таким риском.

— Нет, не надо было вам так говорить, звучит это так похоронно, а все потому, что дни укорачиваются, тьма прибывает — вы чем-то напоминаете мне пана Тадланека из нашего корпуса… Он раньше барышничал лошадьми, а сейчас он у нас истопником, топит под нашим корпусом четыре котла и перекидал в них уже порядочно угля, а вместе с углем и свое прошлое, свое дело — и память обо всех лошадях, что он гнал в своей жизни на ярмарки и с ярмарок, что когда-то купил и продал… Четыре лучшие лошади он оставил себе — Фако, Чиноша, Шимеля и Фуксо, — конечно только в воспоминаниях, их имена написаны у него на котлах, он им задает, дескать, корму, огня, долго будут они издыхать, и, дескать, будет им тяжко, пока наконец они не скопытятся… Тадланек понукает их, а то и хлещет кнутом, за зиму обычно разрывает не один кнут, ломает не одно и не два кнутовища… Это тоже следы убывающих дней… Мой дедушка не раз толковали, что когда дни убывают, а ночи удлиняются, — дедушка выражали это как-то по-своему, я уж не помню, — но точно твердили, что тогда просят слова вещи… В этом что-то есть… Нет, пан Жалман, не по душе мне ваши слова… не надо бы так говорить… Нет!

— А вам не надо бы сидеть у меня, вам надо быть дома за ужином, может быть, единственным в году общим ужином! Дома опасаются за вас, волнуются, сердятся… Вашему отцу я не собирался причинять столько забот, нет, не ради этого посылал я ему свою визитную карточку… Нет, никого из вашей семьи не хотел бы я так огорчать. Вот видите, милая Клара, в каком отчаянном я положении. Если вас выгоню, вы обидитесь, а не выгоню вас немедля, сию же минуту, сильно обижу и рассержу вашу семью. Понимаете это?

— Да, понимаю…

— Ну хорошо! Знаете, что мы сделаем? Пойдемте! Я подвезу вас домой. Машина у меня еще тут, на улице.

— А знаете, что сделаю я?

— Ничего не сделаете! Ваш отец был моим хорошим другом, старшим, правда, он старше меня на двенадцать лет, а может, на тринадцать? Точно не знаю… Познакомились мы, тому уж больше года, при особых обстоятельствах, и встречались как добрые друзья… Я сумел бы привести множество примеров. Знаете, как это бывает, нет? После тридцати разница в возрасте уже не играет никакой роли — по крайней мере для нас обоих это было неважно, особенно для вашего отца. Он допустил многое по отношению ко мне, я — по отношению к нему. Потом я оказал ему помощь, он помог мне и моей бывшей жене — и вдруг сразу я стал для него как бы пустым местом, да еще загаженным нечистотами… Вот так оно… хватит об этом! Ну что ж, милая девушка, хоть и не хочется, но, право, мне пора отвезти вас домой. Отвезу вас, передам родителям, водворю в семью, оправдаюсь, все объясню, попрошу извинения, а потом…

— А потом что?

— Потом?

— Да, скажите, что потом?

— Потом… потом, возможно, уже и не смогу похоронить вашего отца под визитной карточкой. Не смогу придавить его надгробным камнем… Почему вы смеетесь надо мной, милая Клара? Пожалуй, вашему отцу и нет дела до этого — похороню я его или нет, пожалуй, ему все равно, а возможно, ему было бы даже смешно, но вы не должны надо мной так смеяться, прошу вас! Бывает, смех и до плача доводит… Вы разве не знаете: иной смех и слезами отзывается…

— Рыба у вас в ванне?

— Простите, что вы сказали?

— Рыба у вас еще в ванне?

— Нет, что вы, милая Клара… Упаси боже! Рыба, если и это вас занимает, у меня уже разделана, осталось ее обвалять в муке и изжарить… Если вас занимает и это… Уж все было бы готово, если б не пришлось мне, барышня Клара… Прошу вас, очень прошу, пойдемте, пожалуйста! Я отвезу вас домой. Одну вас не могу отпустить — посмотрите, как ужасно на улице! Вы только взгляните в окно. Улицы безлюдные, тихие, нигде ни птички-невелички, сыро, туманится…

— Да, грустно, нет снега; когда-то, говорят, Мартин являлся на белом коне…

— В этакую пору не могу отпустить вас домой одну, подвезу вас.

— Какая у вас машина?

— «Трабант».

— «Трабант»?

— Да, но какое это имеет значение?..

— У моего отца «фиат».

— Знаю, слышал, видел… ради бога, барышня Клара, не тяните долго, не мешкайте, ведь вы же не знаете, у кого сидите… У меня этих визитных карточек было полным-полно, целый ворох, сначала я линейкой измерил одну, потом высчитал площадь всех — было их видимо-невидимо… я покрывал ими сады, улицы, крыши, виноградники, парки, детские площадки, аэродромы…

— Тогда вы бы не были здесь.

— А где?

— В тюрьме, в сумасшедшем доме — о вас бы писали в газетах.

— В газетах не пишут о сумасшедших… Не смейтесь! Это так… Я создал личное кладбище, и там я похороню своих двадцать семь друзей, собственно, уже только двадцать шесть… Пойдемте, будьте благоразумны! Я отвезу вас домой, сделаем так, как я вас прошу.

— А знаете, что сделаю я? Я кончу наряжать елку, а вы пока обваляете рыбу, потом я изжарю ее… Пожалуйста! Ступайте в вашу кухоньку, пожалуйста, вон туда, в уголок, а я тут проветрю, украшу елку, немножко тут еще приберусь… Я вас оторвала от дела, отняла у вас много времени, надо его наверстать! Хорошо? Ну, пожалуйста! Может быть, уже скоро пробьет восемь, девять, нельзя терять ни минуты… Так! Ну пожалуйста, ступайте готовить, не думайте, что я не люблю рыбы! Люблю, и во мне просыпается голод, это ваш вермут с красным вином… Ну, я бы сделала вот что, вот как надо убирать елку, игрушки потяжелее к стволу, полегче — на ветки, вот сюда, на самый кончик… А вы, пан Жалман, человек с головой, ей-богу! Быть может, вы о том даже не знаете. Тут надо проветрить, тут накурено, жарко… Да, на улице и впрямь мерзко, вы правы, пусто, безлюдно, зябко, вы правы, пан Жалман, правы, сыро, туманится, лужи по всей улице, ах, дедушка, этот ваш святой Мартин в такую пору должен был бы прискакать на коне, покрыть все белым плащом, хотя бы половиной плаща, эдак хорошо его разложить, расстелить… пожалуй, притворю окно, проветрю после, перед ужином, впрочем, нет, лучше сейчас… В этот вечер всегда как-то так… ну и что с того, если сегодня я не буду ужинать дома и обижу этим немного своих? Пан Жалман, в нашей семье уж так повелось. В прошлом году наш отец очень обидел семью — в этот вечер он не был дома, лежал в больнице и, говорили, был на волосок от смерти; и год назад, как раз вечером, кажется, как раз в это время, хотя нет, вчера исполнился год, наш дедушка тоже огорчили семью, очень обидели, как раз вчера, да, вроде это было вчера, дедушка умерли, а собирались… представляете, пан Жалман, дедушка очень обидели свою, собственно, нашу семью, очень обидели и себя самого, представляете, пан Жалман, ведь дедушка собирались жениться на одной вдовице, на вдовице Бетке, а после женитьбы хотели даже жить у нее, хотели уйти из нашего дома, из корпуса 4 «Б», да и мне сегодня тоже хотелось уйти… Дедушка с этой Беткой должны были пожениться, у нее еще есть домик, клочок виноградника, наверное, дедушка и ее очень обидели… Взяли да и умерли… И знаете, где и как это случилось, пан Жалман? В котельной. Дедушка играли там в карты с истопником, с этим Тадланеком, и еще с одним из нашего корпуса, неким Мациной, — этот о себе говорит, что он бывший доктор, бывший инженер и бывший бухгалтер, — и еще там был один парень, Файоло зовут… Этот и сейчас, верно, у нас… Все трое мне рассказывали, как это было, как это случилось, но каждый по-своему рассказывал, а было все, верно, так, как рассказывал этот парень, Файоло… Дедушка умели играть, и как раз тогда хорошая им выпала карта, они сказали, хотя нет, елки-палки!.. Поначалу вроде как дедушка стали расхваливать эти котлы, дескать, будто они стоят у самых корней гигантской виноградной лозы, лоза эта разрастается не только по нашему корпусу, а по всем четырем — по «А», «Б», «В», «Г», вьется по коридорам, по квартирам, по стенам, это огромный, замечательный виноградный корень, ствол, он людям несет виноград, да, это он, этот корень, он и тепло каждому приносит в постель, и за таким вот виноградным стволом, говорили мой дедушка, и они с радостью бы ухаживали… Ну вот, пан Жалман, елочка скоро будет готова… В котельной тогда дедушке выпала хорошая карта, и вдруг, только они сказали: эх, ребятки дорогие мои, наконец-то сделаю доброе дело — бью козырем… ага, вот он и банк! — так якобы дедушка сказали вдруг закачались, батюшки-светы, как деревце на ветру, Файоло так мне рассказывал, наверняка, говорит, тогда задул такой ветер, но никто из них его не почувствовал, только наш дедушка склонились под ним и опустились на стол между теми тремя… Прямо на карты… В руке у них два туза было… Ну, а потом, пан Жалман, похороны, всякие хлопоты… А на похоронах из всего нашего корпуса никого даже не было, только наша семья, помимо отца, а из чужих лишь Тадланек, Мацина и Файоло… Пан Тадланек и пан доктор Мацина рассказывали об этом и все только желали себе такой смерти, какая была у дедушки, а Файоло… ему и впрямь было грустно, кажется, даже слезы у него заблестели… Это отличный парень, наконец-то его уговорили не бегать за Белой — ужасная ведь его подстерегала судьба… Дебил — елки-моталки! — хотел взять на себя то, что никак не могло быть его, эта девушка, Бела Блажейова, — она из нашего корпуса, — ну и отколола с ним номер, говорят, она хотела его женить на себе, а ведь все знают, а главное, сама Бела знает, что это был Петёв ребенок, этот парень тоже из нашего корпуса… Только Петё и его отец разбираются, что к чему… Бела осталась, как была, без ребенка… Дедушка у нас умерли, в котельной это случилось… Пан Жалман, знаете, что такое лучина? Наверно, не знаете… Это такая длинная тонкая щепка, уколоченная по всей длине топором или кресалом и вставленная в деревянный зажим, и она горит, светит… Дедушка умерли, светила им в котельной лучина, горела она на котле, вставленная в светец, а котел тот зовут Чинош… Умерли они… И представляете, пан Жалман, эта вдовица Бетка, на которой дедушка собирались жениться… К которой должны были переехать… Она вообще об этом не знала, бедняжка, а однажды пришла — было это уже по весне, — чтобы наконец столковаться с дедушкой, что, мол, да как и когда у них свадьба, и что, собственно, приключилось, а дедушки уже не было… а потом пришла еще раз и принесла деньги, тридцать тысяч, те, что дедушка, мол, дали ей для их будущего хозяйства. Тому уж год, пан Жалман, как умерли у нас дедушка, да и отец мой тогда, говорят, на волосок был от смерти — и разве оба они не обидели нашу семью куда больше меня, даже если я и пришла к вам унять гнев и хохот отца и хоть чуть наладить вашу расстроенную дружбу? До чего здо́рово, пан Жалман, что вы там за стеной в кухоньке! Мне так легче рассказывать, и я могу вам сказать даже то, чего не осмеливалась сказать в лицо, могу и о том вас спросить, о чем боялась спросить… Так лучше… А вы, пан Жалман, человек с головой, елки-палки! Быть может, вы об этом даже не знаете, наверняка не знаете. Разослали вы визитные карточки, похоронили друзей, но дело-то не только в этом. Никто из этих ваших прежних, даже из тех фальшивых друзей никогда уже вас не обидит. Обижать безумного — все равно что отбирать у нищего палку; пожалуй, ни у одного из них не подымется на это рука, даже если этот безумец и убивает время, тормозит темп… Кто вы теперь? Вы безумец, и вас надо оставить в покое, надо дать вам возможность жить, ведь правда? А кстати, что вы совершили, что от вас отскочило столько друзей? Если, конечно, их у вас столько было, в чем я сомневаюсь… Тут что-то не так. Что с вами случилось, если от вас ушла и жена, ушла именно от вас… Вы, пан Жалман, не такой человек, чтобы женщины от вас убегали. А может быть, она ушла потому, что от вас отскочили друзья? Или, быть может, друзья только потому и отскочили, что от вас ушла жена? Была она, верно, глупой женщиной, если ушла от вас, именно от вас. Вы говорите, что разошлись, но ведь это не так. Из двоих только один может сделать первый шаг. Думаю, его сделала ваша жена… Или, может, вы? Может, вы ошибаетесь? Что скажете, пан Жалман? Все это, конечно, по какой-то причине, а вот по какой? Знают ли это те, бывшие ваши друзья — или, быть может, только думают, что знают? Пан Жалман, я обязательно спрошу об этом отца. Эта ваша визитная карточка его очень рассердила и рассмешила, и он, несомненно, знает, в чем дело… Спрошу его, ведь ни с того на с сего не станет человек так бушевать и разражаться таким смехом… Что вы на это скажете, пан Жалман, почему так тихо? Пан Жалман? Где вы, пан Жалман? Вас нету? Господи, вы ушли? — Клара Микова вбежала в кухоньку и остановилась над необвалянной рыбой… — Пан Жалман… Пан Жалман… Никто из нас, кроме отца, не знал, что вы были его другом. Может, и он не считал вас за друга, может быть, он вынужден был только для вида принять, а потом принимать и в дальнейшем различные проявления вашей дружбы… Но долго не выдержал… Может, эта дружба была только с вашей стороны… Это сомнительно, пан Жалман, как и то, что у вас было двадцать семь друзей… Никто столь не богат, да и вы таким не были. Я бы добавила еще — друзей дома, елки-моталки! Это только сейчас меня осенило — и, может, потому… потому вы прогнали жену…

Клара Микова медленно вышла из кухоньки, у нее вдруг разболелись ноги.

Съежившись, она сидела в кресле, глубоко погрузившись в него, и вдруг тихо сказала себе: семь часов уже давно пробило, пробило и восемь, сейчас било девять… и как славно, по-старинному бьет этот колокол… Почему не падает снег? Почему Мартин, как в стародавнюю пору, не оденет все белым плащом, почему не покроет им пыльное лето и грязную осень, почему самое доброе не расстелет поверху? Как славно, по-старинному бьет этот колокол, как-то так с хрипотцой, будто в горле у него застряла рыбья косточка… Конечно, застряла, колокол ведь уже, наверно, поужинал… Что это? Звонит кто-то? Но кто? У Жалмана ключи… Кто это? Кто? Клара вскочила и побежала к дверям, что вели в коридор.

— Пан Жалман сегодня никого не принимает…

— Это я!

— Кто?

— Я, Мико… Отвори, Клара, или я сам отворю! У меня ключи!

— А, это ты отец? А где Жалман? У нас? Где он, отец? — Клара открыла. — И не сердись, ты сердишься? Я сейчас, только оденусь, погашу свет — у тебя машина?

— Да… Ну ступай…

— Иду. Сию минуту. А почему не пришел Жалман?

— Не хотел… боится, что его могут заподозрить… Знаешь, тут наедине с тобой, ты и он, он и ты… Понимаешь?

— Понимаю, конечно. Отец, я не пойду, прежде чем ты не скажешь мне, что у тебя против Жалмана?

— У меня лично — ничего.

— А не лично?

— Лично или не лично — какая разница. Пойдем, прошу тебя!

— Не увиливай, отец, скажи! — Клара села в кресло, уже в своей барашковой шубке. — Отец, и ты сядь! Будь любезен… Прошу тебя! Мне хочется поговорить с тобой. Дома никогда нет ни времени, ни условий…

Мико сел напротив своей Клары, тоже в шубе, в меховой шапке, на глазах большие очки с коричневатыми стеклами (он носил их уже пятый месяц).

— А что я могу тебе сказать? Я ничего не имею против него, совершенно ничего… но даже если бы и имел когда-то, что с того?

— А то, что это вовсе не значит, что вы все, пусть даже у вас и было когда-то что-то против него, можете на него взять и плюнуть. Двадцать семь вас было, и вы все его оплевали. Как гадко это — будь ты хоть один, а то ведь двадцать семь!

Мико содрогнулся.

— Двадцать семь? — спросил он упавшим голосом.

— Да. — Клара Микова рассмеялась, и только чуть погодя успокоилась. — Двадцать семь! Тебе тоже кажется, что многовато? И мне! — Клара опять рассмеялась. — Отец, таким я тебя еще не видела.

— Ну, Клара, не умничай! Пошли! Неловко, Жалман сидит у нас, он даже не одет как положено — наверно, спасался от тебя, в чем был — только в брюках и рубашке, сидит у нас, ест и пьет и все время твердит, как симпатично сверлит у тебя в голове, и я не знаю, право…

— Отец, в этой больнице тебя ужасно изменили. Может быть, тут непривычное освещение или, может, у меня не было времени вглядеться в тебя, но в этой больнице тебя ужасно изменили, в самом деле, лицо у тебя изуродовано, тело искривлено — совершенно так, как тебе пророчила та бутылка, не сердись только… — Клара чуть испугалась своих слов. Это страшно, подумалось ей, ведь такой искалеченный человек только и годится на то, чтобы окружающие больше уже никого не калечили. И почему нельзя прийти к этому как-то иначе? — Не сердись, отец, на меня…

— Не знаю, право, не захочет ли Жалман…

— Отец, что, собственно, случилось год назад, когда вы так подружились с Жалманом?

— Право, не знаю, не захочет ли Жалман еще и высказаться.

— Мне кажется, отец…

— Высказаться! Ты понимаешь, о чем я?

— Высказаться?

— Да, высказаться.

— О чем?

— Ты еще спрашиваешь! Неужели не понимаешь?

— Понимаю, но по-другому, чем ты.

— Конечно, по-другому — ведь ты проблеск вечности над пропастью моего ничтожества… — У Мико кривилось лицо в некрасивой улыбке. — Ну так блесни!

— Ты разрешаешь?

— Да, разрешаю.

— И это, отец, не оскорбит тебя?

У Мико все лицо покрылось краской.

— Ну вот, Клара, неужели это было нам нужно?

— Не знаю, нужно или нет, может, нужно, а может, не нужно, я не знаю, извини, но я понимаю тебя — и уже иду, любопытно, как Жалман выскажется, в самом деле, любопытно… Пойдем! Пусть хоть одна визитная карточка останется просто карточкой, а не обратится в тяжелый надгробный камень… Жалман… знаешь, отец, он… но не оскорбит ли это тебя?

— Клара, о чем ты?

— Отец, — сказала Клара, — скажи откровенно! Сколько раз уходила от Жалмана жена? Вернее, со сколькими?

Мико сидел неподвижно, не шевелясь.

— Можешь не отвечать, если не хочешь, но мне кажется, их было много. — Клара смотрела на своего отца, но ничего не видела, кроме больших темных очков. — Можешь не отвечать, отец. — Клара вытащила из сумочки визитную карточку Жалмана вместе с маленьким конвертом. — Извини, отец, что я рылась в корзине! Больше этого я делать не буду… И взгляни, тут на конверте перед твоим именем стоит маленькая, едва заметная единичка…

Мико не шевельнулся, не поглядел.

— Жалман начал с тебя, написал тебе первому, елки-палки! Понимаешь, отец, писал тебе в одиночестве, в уединении… Начал с тебя, с тебя, своего ненастоящего, фальшивого друга… А потом написал еще двадцати шести… Начал и не знал, когда кончить. Даже если ни в чем другом, так ты уже в том повинен, отец, в том, что, возможно, из-за тебя Жалман поссорился еще с двадцатью шестью такими друзьями… Ну как, отец, игра стоила свеч?

Мико не ответил.

Спрятав визитную карточку в сумочку, Клара улыбалась, глядя в неподвижное лицо отца, затененное очками.

— Мне любопытно, как Жалман выскажется, но я все равно должна ему отказать. Отказать, хотя он мне очень нравится… Не хочу быть заместительницей его жены, не хочу ею быть, ведь я твоя дочь. Отец, тебя это не оскорбляет?

Мико не спросил, что его еще могло бы оскорбить.

— Отказываю ему, — сказала Клара, — еще и потому… а теперь давай помиримся, забудем плохое и вспомним доброе… Ведь над пропастью моего ничтожества уже сверкнуло вечностью — отказываю потому, что жду ребенка.

Мико не спросил ни о чем.

— От Файоло, — ответила Клара на отцовский немой вопрос.

— На, возьми, — сказал Мико и тяжело поднялся, — вот тебе ключи Жалмана! Закрой!

— Файоло у нас?

— Да.

— А что он делает?

— Обхаживает всех и особенно, кажется, Жалмана…

На Смарагдовой улице было темно, фонари не горели (не горели вот уже более трех недель), корпус 4 «Б» — огромный темный блок в пробоинах окон — тянулся ввысь, окна во всех квартирах по Смарагдовой улице, и даже в квартире покойной пани Бакайовой (там уже жили новые квартиранты, Милан Бадак с женой и двумя детьми) — во всех квартирах окна пестрели желтыми, зелеными, синими и красными огнями.

Перевод Н. Шульгиной.

Примечания

1

Рассказ «Зыбка» из этого сборника опубликован на русском языке в книге «Словацкая новелла», М., «Прогресс», 1967.

2

Русский перевод в сборнике «Словацкие повести и рассказы», М., «Прогресс», 1975.

3

Перевод И. Иванова.

4

Галена — суконное пальто свободного покроя. — Здесь и далее примечания переводчиков.

5

Бенедек, Людвиг (1804—1881) — главнокомандующий Северной австрийской армией в период австро-прусской войны 1866 г.

6

Май — высокая, украшенная цветами и лентами ель, которую в деревнях Словакии парни ставят для девушек в честь праздника весны, в канун первого мая.

7

Три короля — персонажи словацкого фольклора.

8

Кабат — вид верхней одежды.

9

«Тузекс» — торговая фирма, где товары продаются на иностранную валюту.

10

Дукла — местечко в Карпатах, где в 1944 г. советские войска при участии Чехословацкого корпуса вели тяжелые бои за овладение Дукельским перевалом.

11

Парк культуры и отдыха.

12

От французского somnolent — сонливый.

13

«Волна безмятежна, попутный ветерок» (итал.).

14

ЧЕДОК — бюро международного туризма в Чехословакии.

15

Кабаня — деталь словацкого национального костюма.

16

«Еднота» — фирма сельских магазинов.

17

Любимый! (нем.)

18

Я шепчу, что люблю тебя… (франц.)

19

Ты теперь не одинока (нем.).

20

Я думаю о тебе (нем.).

21

И на сердце его тяжело (нем.).

22

Мы много лет назад пустились в дальний путь (нем.).

23

С кофе и бананом, сахаром и дыней (нем.).

24

Потому, что не знает, что такое любовь (нем.).

25

Но день прекрасен (англ.).

26

О да! (англ.)

27

Пока, пока, пока, моя розовая Анна… сладкая, как роза, Анна (англ.).

28

Искаженное от нем. Zünder — спички.

29

Да вы хорошенько на меня поглядите! Тридцать пять — столько мне было в Бельгии и во Франции, а я туда уехал шестнадцать лет назад. Поняли? (франц.)

30

Мне тридцать пять лет (франц.).

31

Вещественное доказательство (лат.).

32

Сорт сигарет.

33

Волюта — скульптурное украшение в виде спирали, завитка.

34

Элита (франц.).

35

Шпайза — чулан, кладовая (нем.).

36

Я понимаю мадам Блажену очень хорошо! (франц.)

37

Боже мой, это ужасно! (франц.)

Content

Дом 4, корпус «Б»

Альфонз Беднар и его роман в новеллах

ЛУЧИНЫ

КУСОК ПОЛОТНА

САМОГОН

ВСТАНЬ И ИДИ!

ТАМ СТОИТ СТО ЛИП

ВКЛАД ФАЙОЛО

ВЕСЕННИЕ ОТТЕНКИ

УДИВИТЕЛЬНАЯ СОБАКА

БИЛЕТЫ В КИНО

ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА́

ПОНТОННЫЙ ДЕНЬ

ОДНОГЛАЗАЯ ХУДОЖНИЦА

ТРЕТЬЯ ПОДРУГА

ОГОНЬКИ

ДАНУШКА И ДАНАЯ

СОЖЖЕННЫЙ ГОЛОС

УТРО ПОД ЛУНОЙ

МОРКОВНЫЙ ГАРНИР

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ВИЗИТНЫХ КАРТОЧЕК

Примечания