Ирина Фуфаева

Как называются женщины. Феминитивы: история, устройство, конкуренция

© И. Фуфаева, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Издательство CORPUS ®

* * *

Эта книга должна была появиться именно сейчас, когда интернет сотрясают споры о редакторках и экспертках. Рассказ об истории феминитивов и эволюции отношения к ним, список феминитивных суффиксов и обсуждение места каждого из них в русском словообразовании вряд ли заставит полюбить или разлюбить феминитивы, но точно вооружит аргументами для новых споров.

Ирина Левонтина

Как хорошо, что книгу о феминитивах написала лингвистка! Во-первых, профессиональный взгляд, любовь к языковому материалу, описание проблемы, а не окрик "Свободу/смерть феминитивам!". Во-вторых, ну хватит уже мужчинам рассуждать о женском, нет им больше веры. И ещё хорошо, что Ирина Фуфаева ставит в этом разговоре не точку, а многоточие, удивительно напоминающее знак вопроса.

Максим Кронгауз

Глава 1

Лексика со сложной судьбой

Обозначения женщин – часть русского языка, которая сейчас обсуждается публикой наиболее эмоционально. Объективно в этой сфере мало стабильности и много динамики, способы выражения разнообразны, отсутствуют общие правила, зато присутствуют противоположные тренды. Серьезный разговор обо всем этом разнообразии невозможен без элементарной лингвистической базы, которая нередко игнорируется в современных дискуссиях. В частности, русский грамматический род отнюдь не тождествен полу обозначаемых лиц, а русские феминитивы вовсе не сводятся к “словам про профессии”.

Назови бабушку правильно, или Новая народная забава

…Человек спрашивает в Фейсбуке, как назвать женщину-косаря, – хочет написать о своей бабушке. Множество народу подключается к обсуждению: предлагают варианты, перебирают суффиксы.

Су́ффикс – это часть слова после корня. Суффикс хоть и не корень, но тоже что-то значит! Например: -онок в слове мышонок значит “детеныш животного, обозначенного корнем”, а -няк в слове березняк – “заросли деревьев, обозначенных корнем”.

Косари́ца. Косарша. Косарка. Косильщица. С одним суффиксом выходит смешно, с другим непонятно, с третьим – слово уже есть, да вот только оно означает сельхозорудие. Однако само занятие – придумывать женские варианты профессии – комментаторов явно увлекает, как минимум забавляет.

Ни одна часть русского языка в наши дни не обсуждается так активно, как обозначения женщин. В соцсетях идет полемика, на реальных площадках организуются многолюдные дебаты.

Лет десять назад термин феминативы знали лишь языковеды, изучавшие словообразование. Сейчас он превратился в пресловутые феминитивы – одни их проклинают, другие отстаивают, а третьи увлеченно конструируют, обнаружив пробелы, которые, как им кажется, нужно заполнить: шофёрка, прозаичка, философиня и т. п.

Феминати́вы (феминитивы, от лат. femina – женщина) – это слова с “показателем женскости”, в русском языке – обычно со специальным суффиксом. Например: волч-ица или рыбач-ка. В более широком смысле – любые обозначения женщин, в том числе, например, тетя, примадонна.

Да, при конструировании часто игнорируются уже обжившиеся слова, будь то лифтёрша, поэтесса или героиня, в пользу в основном одинаковых конструкций с -ка: лифтёрка, поэтка, геройка. Да, в дискуссиях рождаются и транслируются лингвистические мифы, в том числе главный – что можно влиять на изменения языка путем принятия решений, лишь бы некий авторитетный научный орган санкционировал использование того или иного слова.

С другой стороны, множество людей стали внимательнее относиться к русскому языку, больше о нем думать и просто больше им интересоваться.

В стране невыученных феминитивов

В советском мультике герой попадал, как бы сейчас сказали, в альтернативный мир школьных ошибок, где растут арбузные деревья, ходят половинки землекопов и где его чуть не съедает плотоядная корова. Можно представить себе альтернативный мир наивных представлений о вселенной и природе, где над плоской землей по твердому небу поднимаются и опускаются звезды и светила, а жабы и змеи самозарождаются в речном иле. Мир представлений о русском языке и истории, вырастающий из сетевых дискуссий о том, как правильно называть женщин, тоже альтернативный. В нем библиотекарши и ткачихи – это жены библиотекарей и ткачей, потому что “суффикс -ша означает подвластность хозяину”. Зато личной доблестью и мечом женщины здесь добывают княжеские титулы, потому что “княгиня – это самостоятельный персонаж”.

Одновременно в полях работают, утирая пот, грудастые жнецы в сарафанах и платках, а в императорском театре партию Татьяны исполняет женщина-певец, потому что до слова авторка “никаких феминитивов в русском языке не было”. По данным других комментаторов, все же были, но только три, по числу женских профессий: уборщица, няня и прачка. Потому что ну кем ещё могла работать женщина до прихода светлой эры кураторок, лекторок и спикерок! И т. п.

• Как ни забавны старые и новые лингвистические поверья, картина происходящего в языке гораздо интереснее. Не менее интересно, что происходило в предыдущие эпохи. Собственно, книга об этом.

• С одними вопросами разобраться легко, с другими сложней. А есть и такие, единственно возможного ответа на которые нет ни у кого.

Вот, казалось бы, простейший – какого на самом деле грамматического рода слово врач.

Русские слова, обозначающие женщин, – “лексика со сложной судьбой”. И это, конечно, не только феминитивы. Хотя бы потому, что прямо сейчас перед моими глазами на экране ноутбука проплывает обсуждение, в котором фигурируют “моя эндокринолог” и “моя косметолог”. И раз эндокринолог – моя, раз психолог помогла, а юрист подала иск – значит, эндокринолог, косметолог, психолог, юрист и т. п. – тоже названия женщин. По факту. Факт может возмущать или озадачивать, но он есть. И состоит в том, что в русском языке у людей женского пола, в отличие от людей мужского пола, может быть два типа названий – специальные, предназначенные только для них, или общие с мужчинами. Но совсем не у каждого общего слова есть пара только для женщин. По крайней мере, признанная. Да и обратное верно.

• Почему в этой книге употребляется немодное слово пол, а не модное слово гендер? Общее значение суффиксов феминитивов по-научному определяется как женскость. Например: значение суффикса -иц(а) в словах жница, красавица, волчица. Как видим, отличий между людьми и животными в этом плане язык не делает, а у животных, исходя из определения гендера как социального пола, такого явления нет. В русском языке имеются грамматические показатели для выражения не только женского, но и мужского пола, например, суффикс -ак в словах рыбак, ведьмак, гусак.

Раздражает всё

Способы, которыми в русском языке называются женщины-деятельницы, – одна из самых нестабильных частей этого самого языка. В ней и без феминизма в последние лет сто, если не дольше, идут “грамматические подвижки грунтов”. Поэтому общих правил нет, и практически у каждой профессии свой более или менее принятый женский вариант обозначения: писательница, но критик; скорее активистка, чем активист; скорее кассир, чем кассирша; блогерша Н. – вполне, но я блогерша – вряд ли. Молодая лауреат – странно, молодая врач – уже привычно, хотя для официального стиля ещё не нормативно.

Плюс все ещё остается грамматическая неловкость со словосочетаниями типа лауреат рассказала. Это с одной стороны. С другой – не всем по нраву даже безобидные литературные писательница и поэтесса. Например, не любит эти слова известный писатель и поэт, эссеист и переводчик Линор Горалик. Однако она все-таки не так непримирима, как Екатерина Н., которая пишет в Фейсбуке: “Когда меня кто-то называет «художница», я свирепею и вежливо прошу более ко мне это слово не применять”. “Есть профессия «художник», профессии «художница» нет”, аргументирует Екатерина, ориентируясь, видимо, на классификатор профессий и должностей Росстандарта.

И это только сиюминутный срез причудливого статуса этих слов в речи и отношения к ним самих носителей. Вчера было чуть иначе, завтра тоже наверняка ситуация изменится. Тем более что их разнообразие ещё больше усложнилось, когда феминистки начали переносить в русскую речь, особенно в интернет, инославянские феминитивы типа блогерка/авторка/директорка и конструировать новые по их образцу.

В итоге практически любые варианты кого-то да раздражают.

“Зачем каждый раз указывать гендер деятеля? Это как иметь специальный суффикс для расы или сексуальной ориентации”, – пишет Андрей П. Что ж, его можно понять.

“А чтобы не создавать впечатления, что в мире действуют только мужчины: физики, журналисты, политики”, – отвечает Ульяна Ф. И ее можно понять.

Елена М. тоже хорошо относится к указанию гендера, но плохо – “к стремлению вытеснить литературные феминитивы новыми: какая на хрен товарищка, партнёрка и поэтка при живых партнёрше, поэтессе и товарке?!”

Конечно, легко понять тех, кого бесит принцип “кудрявое распрямить”: проигнорировав готовое, прижившееся, ту же лифтёршу или директрису, сконструировать лифтёрку и директорку. Можно понять и тех, кто выбирает лифтёрку и директорку, кому хочется пользоваться идеальными, стерильными именами – такими же идеальными, как платоновские идеи-эйдосы, свободными от коннотаций, которыми жизнь обременила лифтёршу или директрису.

Коннота́ция – дополнительное значение, оттенки, сопутствующие основному значению слова, часто связанные с оценкой явления, обозначаемого этим словом.

Чтобы никаких ассоциаций с черным халатом, значком “Отличник народного просвещения” и мощным шиньоном! Пусть у новых слов будут новые, правильные суффиксы.

Еще из дискуссий можно понять, что:

– раздражает, когда существительное мужского рода, а прилагательное/глагол женского – автор написала;

– но при этом автор написал (и автор – женщина) – вообще несусветно;

– традиционное авторша не нравится чем-то неуловимым, частый аргумент – “это суффикс жены”;

– чешское авторка в качестве русского слова противоестественно, пишет знаменитая писательница, тонкий стилист…

Могло ли быть иначе?

Ответ на этот вопрос лежит на поверхности, в самом русском языке.

Китиха – тоже фемина

Феминитивы появились в народном сознании лет десять назад как слова “в основном про профессии и деятельность” (опять цитирую участников сетевых дискуссий). Время идет, но утверждения “феминитивы употребляются только к профессиям” повторяются вновь и вновь. И каждый раз удивляешься. Нет, не букве “и” вместо “а” – слово феминитив широко шагает по России, да чего там, по русскоязычному пространству, и отстаивать правильное написание уже поздно. Удивляет то, что вроде бы каждый носитель русского языка знает такие, например, слова, как драчунья, красавица, родственница, школьница, отличница и двоечница, горожанка и крестьянка, француженка и испанка, оптимистка, злоумышленница, владелица и собственница, любимица и любительница, вегетарианка, альтруистка, фантазёрка и бунтарка, которые обозначают вовсе не профессии. Да и пресловутое авторка – не профессия.

Русские слова с показателем женскости – специальным суффиксом – могут выражать практически любые возможные характеристики человека не только по деятельности, но по месту жительства: инопланетянка, по поведению: хлопотунья, грубиянка, и даже по родству: племянница. Да хоть по болезни: инсультница, сердечница. Участница, пассажирка, любительница… Более того, названия самок животных – волчица, лосиха – как мы только что выяснили, тоже феминативы, то есть по-новому – феминитивы. Наконец, повторим, что в широком смысле феминитив/феминатив – это любое слово про женщин, то есть и мать, дочь, женщина, девушка, где женскость выражает сам корень.

В этой книге речь в основном пойдет о словообразовательном аспекте обозначений женщин и конкуренции со словами-унисекс, от которых они часто происходят: лауреат – лауреатка. Поэтому термин феминитив будет употребляться в узком значении: “производное слово, у которого значение женскости является дополнительным и выражено грамматически, то есть каким-то кусочком слова помимо корня – служебной морфемой, чаще всего суффиксом”.

Морфе́ма – это самая маленькая значащая единица языка, которую в школе называют частью слова: суффикс, приставка, окончание, корень и т. д. Все морфемы, кроме корня, – служебные.

• Женскость – лишь одно из значений, которые могут в русском языке выражаться грамматически. Таких значений очень много. Например, уменьшительность: обрыв – обрывчик. Неполнота действия: хромать – прихрамывать. Множественность: сорт – сорта. Собирательность: лист – листва. Собственно, грамматически выражаются все самые востребованные смыслы – всё, что нам нужно выражать то и дело.

Почти каждый русский суффикс женскости может выражать по нескольку разных более мелких значений. Например, суффикс -иха: ткачиха (женщина-ткач), мельничиха (жена мельника, устаревшее), беркутиха (самка беркута). Наконец, чувиха, обозначающее просто женщину, девушку, но с особой стилистической окраской.

• Строго говоря, суффикс не -иха, а -их-; “а” относится к окончанию, а не к суффиксу: беркутиха, видели беркутиху, фантазёрка, восхищаемся фантазёркой. Однако поскольку при образовании феминитивов набор окончаний[1] меняется: беркут – беркутиха, видели беркута – видели беркутиху; фантазёр – фантазёрка, восхищаемся фантазёром – восхищаемся фантазёркой, то наиболее информативным будет написание -их(а), -к(а), указывающее на смену окончаний. Но для популярного изложения скобочки – громоздко. Поэтому будем писать -ка, -иха, -ица и пр. и понимать, что это соответствует к(а), -их(а), -иц(а), то есть что -а относится не к самому суффиксу, а указывает на 1-е склонение феминитива (на -а, как луна, мама и т. п.).

• Все русские слова, которые называют только женщин, но не мужчин, имеют женский грамматический род (редчайшие исключения экспрессивны: мамусик). А вот обратное неверно: не все существительные женского рода обозначают только женщин. Личностью, особой называют человека независимо от пола.

Почему род ≠ пол

Время вспомнить, что собой представляет грамматический род существительных в русском языке и чем он отличается от пола обозначаемых существ.

Грамматический род в русском языке есть у всех существительных, независимо от того, обозначают они кого-то, кто может иметь пол (человек, животное, мифический персонаж), или вещь, явление, никакого пола не имеющие.

Только что в очередной дискуссии “за язык и гендер” я прочла утверждение, что род русских неодушевленных существительных служит источником гендерных стереотипов. Опять во всем виноват язык! Правда, как ни допытывалась, конкретики собеседница не выдала. Мол, это все знают, Гугл в помощь и т. д. Видимо, она считает, что у неодушевленных существительных род связан с семантикой, смыслом какого-то языкового знака, – как если бы все существительные мужского рода означали что-то длинное, а женского – круглое, мужского – горячее, женского – холодное и т. п. И отсюда возникали стереотипы.

Но это вовсе не так! Лучшее опровержение – синонимы с разным грамматическим родом.

Сино́нимы – слова, близкие или совпадающие по значению.

Дорога и путь, огонь и пламя, век и столетие – семантика практически одна, а род разный. Слова с брутальной оружейной семантикой имели и имеют женский род: пушка, сабля, пика, шпага, бомба, ракета… И мужской: меч, снаряд, револьвер, автомат, пулемет… И средний: ружье… Одним словом, язык в гендерных стереотипах не повинен. По крайней мере, род неодушевленных существительных – точно.

• В русском языке три грамматических рода (а не два, как языковых пола).

• Род существительного в общем случае – всего-навсего способ согласования с зависимыми от него словами: месяц – ясный, луна – ясная, а небо – ясное. Мерзавец – редкий, сволочь – редкая.

• Род существительного далеко не всегда возможно определить по формальным признакам – по внешности слова, то есть по окончанию.

Думаю, последнее утверждение кого-то озадачило.

Давайте разберемся, откуда мы знаем, какого рода камень, бумага, полотенце? Мама, сын, кошка? Определяем по окончанию?

Представьте, что мы, например, компьютерная программа. Или ребенок (иностранец, инопланетянин), только осваивающий язык и не знающий многих конкретных слов. Можем ли мы по каким-то формальным признакам определить род у незнакомого существительного?

“Но это же очень просто! – скажет кто-то. – Если кончается на -а, то женского рода. На согласный (нулевое окончание) – мужского. На -о – среднего”.

Нет-нет-нет! Вот четыре слова совершенно одинаково кончаются на -а/-я: фея, юнга, дитя, сирота. У каждого свой род: женский, мужской, средний и «то женский, то мужской» – это называется «общий». Ваятель и фотомодель одинаково заканчиваются на мягкий согласный (то есть имеют нулевое окончание), но род у них тоже разный: мужской и женский. У большинства слов, оканчивающихся на -о/-е, действительно средний род: мужество, создание. Только не у всех: человечище и домишко – мужского рода. У несклоняемых типа крупье, где последняя гласная – не окончание, а часть корня, уж точно нет вообще никаких формальных признаков рода: денди – мужской род, травести – женский, визави – общий. Наконец, есть несклоняемые слова женского рода, оканчивающиеся на согласный: мадам, Эстер.

Значит, компьютерная программа при определении грамматического рода не может ориентироваться на последнюю букву словарной формы слова, иначе будет попадать пальцем в небо: юнга рассказала, дитя заплакала, красивый модель, старенькое домишко.

Правда, если учитывать и остальные падежи, род некоторых типов существительных можно определить абсолютно точно: нет ваятеля (м), но нет фотомодели (ж). А у других все равно нельзя: нет юнги, нет феи – существительные на -а разных родов склоняются одинаково.

В общем случае род существительного – нечто, что хранится в памяти. Мы узнаем его и запоминаем, когда осваиваем язык, и применяем, когда согласуем с существительным прилагательные и глаголы. Юнга взглянул, а фея взглянула, человечище матерый, а создание веселое, живое.

• В названиях вещей и животных род не связан ни с каким элементом реальности. Это чистая грамматическая формальность. Поэтому споры о роде слова кофе бессмысленны – многие несклоняемые слова поменяли род, и от этого ничего не изменилось. Например, метро не было более мужественным, чем сегодня.

• Животные, в отличие от вещей, имеют пол, но и у них род названий тоже не связан с реальностью (за исключением феминитивов). Слова всех трех родов: птица, зверь, насекомое – обозначают и самок, и самцов.

• В названиях людей грамматический род не всегда соответствует полу. Такое соответствие лишь частный, хоть и наиболее частый случай.

Есть и другие случаи.

• Редко, но человека могут называть словом среднего рода. Дитя мое. Духовное чадо. “Самое благородное существо в мире пришло к нам, чтобы спасти маленькую, бедную куклу Кэт!” (Л. Петрушевская. “Маленькая волшебница”. 1996). Естественно, эти слова обозначают и мужчин, и женщин. А обычай титулования абстрактными существительными среднего рода от монархов до простых чиновников? Ваше величество, ее высочество, его сиятельство, их высокоблагородия, наконец, ваше благородие…

• Существительные личность (легендарная), персона (важная), сволочь (редкая), шишка (большая) – женского рода. Сказать “Вася редкий сволочь” невозможно. Однако обозначают они тоже и мужчин, и женщин.

• Около 150 существительных, например коллега, умница, симпатяга, сирота, плакса, бедняга, в контексте обретают то мужской, то женский род, в строгой зависимости от пола человека. Мой коллега – редкий симпатяга. Моя коллега – редкая умница. Вася настоящий плакса. Их называют существительными общего (женско-мужского) рода.

Во всех этих случаях существительные среднего, женского и общего рода относятся и к мужчинам, и к женщинам, то есть вообще никак не выражают пол. И даже родом зависимых слов пол выражается только в последнем из перечисленных случаев.

• То есть род у существительного имеется всегда, а вот пол при обозначении людей выражается не обязательно.

Отсюда вопрос: раз существительные среднего, женского и общего родов могут обозначать людей независимо от их пола, почему этого не могут делать существительные мужского рода? Ректор, политик, кассир…

Собственно, они это и делают. “Лучших студентов университета отметила ректор ВГУЭС Татьяна Терентьева”. А изменение зависимых слов по родам – ректор отметил, ректор отметила – делает жесткую принадлежность этих слов к мужскому роду не такой уж жесткой. Ведь, как мы помним, именно в окончаниях зависимых слов род и проявляется.

О ситуации с названиями профессий мужского рода – а она оказывается тоже весьма сложной – мы ещё поговорим. Пока же познакомимся со сферой, где все просто и однозначно.

Представление о феминитивах как о “словах про профессии”, видимо, порождено англоязычной дискуссией о гендерной нейтральности и словах с гендерной спецификой (gender neutrality и gender-specific words), в фокусе которой были несправедливо мужские названия профессий типа policeman (полицейский), chairman (председатель).

• Но каждый язык – вселенная с собственными законами. И носители русского языка, полагающие, что феминитивы свалились на русских людей несколько лет назад, что это искусственные образования, которыми пользуются лишь феминистки, могут сделать открытие: в русском языке есть сокровищница тех самых идеальных суффиксальных феминитивов. Можно сказать, заповедник.

Точнее, целых три.

Глава 2

Контрольная группа: красноярка, японка, мусульманка

Окунемся в тихую, не привлекающую внимания заводь, где для обозначения женщин сложились четкие и простые правила, а исключения редки и тоже логичны.

Заповедник № 1

Горожанки, селянки и инопланетянки

Женщину, живущую в иностранном городе Париже, в русском городе Архангельске или в селе Камышине Кемеровской области, никто и ни при каких обстоятельствах не назовет парижанином, архангелогородцем или камышинцем. Только парижанкой, архангелогородкой, камышинкой. Даже воображаемых жительниц Венеры и Марса по-русски называют венерианками и марсианками.

Таким образом, мы обнаружили первый заповедник феминитивов – названия жительниц городов, сел, поселков. А также планет.

Заповедник № 2

Дочери разных народов

Вы когда-нибудь встречали словосочетания потомственная казак или коренная помор? Слышали, как женщина просит называть ее россиянином, а не россиянкой? Как спрашивают: “Зачем указывать пол, когда называешь чью-то национальность?” Наверняка нет. Казачка, поморка, россиянка, француженка, американка – всё это тоже феминитивы, ничуть не менее настоящие, чем участница, рэперша, директриса.

Второй заповедник феминитивов – названия представительниц этносов, национальностей, национальных общностей.

Заповедник № 3

Последовательницы религий

Душа не имеет пола, но, говоря о собственной принадлежности к той или иной духовной общности, носительница русского языка никогда не опускает информацию о своем поле, не называет себя христианином или мусульманином. Только христианка, буддистка, мусульманка, иудейка, лютеранка, иеговистка, в конце концов, бахаистка. Да, и это феминитивы.

Третий заповедник – названия представительниц той или иной религии.

Тихая заводь

Как же получилось, что жительниц и представительниц национальностей и религий, в отличие от деятельниц, называют феминитивами единогласно, без всяких споров и малейших негативных эмоций? Возможно, это связано с частотностью и долей общественного внимания, доставшихся тем и другим.

• Особенность названий жительниц в том, что абсолютное их большинство, по сути, вообще не относится к общенародному русскому языку, знакомо далеко не всем его носителям. Некоторым словам посчастливилось. Каждый знает москвичек, одесситок и… ну, киевлянок, минчанок. Вот, пожалуй, и всё. С названиями жителей, кстати, то же самое. Туляки и архангелогородцы – пассивная лексика для большинства россиян, кроме самих туляков, конечно. В Нижегородской области прекрасно знают, что в областном центре живут нижегородцы и нижегородки, а в малых городах – заволжане и заволжанки, городчане и городчанки, дзержинцы и дзержинки. А остальные россияне путаются: нижненовгородцы? нижегородчане? Получается, что эти слова относятся к региональной, а не общеязыковой лексике.

Этно́нимы – названия этносов. Например: англичане и англичанки, чуваши и чувашки, латиноамериканцы и латиноамериканки.

Бесспорно, это слова в массе известные, но не слишком частотные и востребованные. Называть кого-то по национальности приходится куда реже, чем по профессии. Кроме того, это чаще всего слова “про них” – иностранцев и иностранок, а не “про нас”. Наконец, слов, обозначающих религии и, соответственно, их адептов, в принципе совсем немного. Кстати, к перечисленной лексике можно добавить уже предельно немногочисленные и неактуальные женские варианты названий сословий: крестьянка, дворянка, мещанка.

В этой тихой заводи, куда не доносятся скандалы, время как будто остановилось, а правила выкристаллизовались.

Кристальные правила

• В указанных сферах феминитивы – единственно возможный вариант. Способ выражения пола через зависимое слово – коренная вологжанин, японец изобрела – отсутствует.

• Здесь феминитивы нейтральны – употребляются не только в разговорной речи, но и, например, в СМИ, не имеют коннотаций чего-то сниженного, несолидного.

• Простое словообразование, один суффикс -к(а). Эта унификация контрастирует с разнообразием суффиксов деятельниц (-ка, -ница, -есса, -ица, -иса, -ья, -иха, -иня…).

• Простое сочетание суффикса с производящими осно-вами.

А именно:

– если у этих слов нет суффиксов (цыган, еврей, якут, новотор[2] или есть суффиксы -ич, -ит, -ак/-як (омич, одессит, сибиряк, казак), то -к(а) просто прибавляется к ним: цыганка, еврейка, якутка, новоторка, омичка, одесситка, сибирячка, казачка (с обычной заменой -к на -ч). Так же – для основ на -ин, если он сохраняется во множественном числе: грузин – грузины – грузинка;

– если же суффикс -ин есть только в единственном числе, как в болгарин – болгары, мусульманин – мусульмане, то он игнорируется: татарка, армянка, вологжанка, христианка, римлянка;

– игнорируется и суффикс -ец: уфимец – уфимка, немец – немка.

Разумеется, все эти правила сформировались сами, естественно, без идеологического вмешательства и конструирования слов.

Один суффикс – это скучно, нет романтичной архаики типа -иня. Болгарыня, чехиня, туркиня остались в прошлом.

Кроме того, это не идеально. Потому что суффиксов -ка в русском языке несколько. Одинаковых. Один -ка образует феминитивы. С помощью другого рождаются уменьшительно-ласкательные типа детка. Третий образует отглагольные типа стрижка, четвертый – существительные от словосочетаний: молочная продукция – молочка, хрущевская квартира – хрущевка, Рублевское шоссе – Рублевка. А ещё – финский нож, испанский грипп…

Вот в последних случаях часто и возникают омонимы, о которых слагают анекдоты:

болгарин – человек, а болгарка – инструмент,

финн – человек, а финка – нож,

испанец – человек, а испанка – грипп,

турок – человек, а турка – посуда,

голландец – человек, а голландка – печь,

американец – человек, а американка – бильярд,

вьетнамцы и чехи – люди, а вьетнамки и чешки – обувь,

панамец – человек, а панамка – головной убор,

молдаванин – человек, а Молдаванка – район Одессы.

К этому можно добавить, что кубанка – папаха, итальянка – вид забастовки, афганка – военная форма, волжанка – гриб, коломенка – старинное судно, лезгинка и цыганочка – танцы, Имеретинка – район Сочи, бедуинка – старинный дамский шарф, японка – покрой рукава, “Варшавянка” – песня, эскимоска – шапка, Тунгуска, Чувашка, Уфимка – реки…

В некоторых случаях угроза омонимии не реализовалась. И эти случаи представляют собой исключения из только что сформулированных правил. Однако, во-первых, без исключений язык не живет, а во-вторых, порой они совсем не случайны.

Китаянка – не китайка

Яблоню с маленькими яблочками и сами эти яблочки русские люди называют китайкой. А жительницу Китая – китаянкой. Хотя житель Поднебесной не китаянин, а китаец. Случайно ли это? Может быть, и случайно, но весьма кстати.

Столетиями крайне важной для россиян китайской продукцией была так называемая китайка. Нет, вовсе не яблочки. В одном из документов за 1568 год есть запись: “Китайки кирпишной цвет – сто локоть”, то есть сто локтей (мера длины) китайского шелка кирпичного цвета. Китайка – ткань, произведенная в Китае. Сначала так называли шелк, потом хлопок. Китайку импортировали массово, и она была невероятно популярна, так что возникло слово китаечник, означавшее сарафан. Даже когда в начале XIX века аналогичную ткань стали выпускать в России, ее продолжали называть китайкой. А фабрики (в основном в Костромской губернии) именовались китаечными. То есть слово китайка долго означало чуть ли не хлопчатобумажную ткань как таковую, почти так же, как в наше время памперсы означают одноразовые подгузники любого производителя.

А тем временем в том же начале XIX века развиваются дипломатические отношения и торговые контакты России непосредственно с Китаем, а россиян с китайцами. Нужно как-то называть и китайских женщин.

Сначала сработала стандартная модель. В описании путешествия по зарубежному Дальнему Востоку в 1820-х годах Егора Тимковского фигурирует простая китайка как подпись к изображению жительницы Пекина (наряду с китайской старухой и прочими разнообразными китайскими и вообще дальневосточными мужскими и женскими типами). Однако, видимо, омонимия с названием всенародно любимого предмета потребления делала этноним очень смешным.

Омо́нимы – одинаковые по звучанию и написанию, но разные по значению слова, морфемы и другие единицы языка.

Уже в текстах 1830-х годов появляется слово китаянка. После этого китайка как этноним употребляется крайне редко (например, в записках бытописателя Сибири Эразма Стогова, 1870-х) и наконец совсем забывается.

Получилась так называемая неправильная пара: китаец и китаянка.

Справедливости ради надо упомянуть, что в XVII веке в отчете служилого человека Игнашки Милованова зафиксирован этноним китаянин: “Они де, Игнашка с товарыщи… были в часовне… а в часовню де их пускал китаянин”. И такое же слово употребил в романе о той эпохе “Азъ, грешный…” (2001) алтайский писатель Александр Родионов.

Женский этноним корейка впервые был тоже употреблен в упомянутом “Путешествии” Тимковского. Однако в конце XIX века правильная пара к кореец исчезает, начинают писать кореянка. Возможно, по аналогии с китаянка. Но победу “неправильного” этнонима можно сопоставить и с появлением мясного продукта с таким же названием. Если точнее – с адаптацией французского carré (квадратная мышца, спинная часть барана, коровы).

Отличить китаянку и кореянку от китайки и корейки помог крошечный кусочек слова: -ян.

Это не уникальный случай. Этнонимам грек, черкес соответствуют не правильные гречка, черкеска, а опять же красивые названия гречанка, черкешенка. А это как вышло?

Если углубиться в старинные словари русского языка – изданные в XVIII и XIX веках, а также словари современные, но описывающие древнерусскую и старорусскую лексику, можно обнаружить, что в прошлом у многих мужских этнонимов существовали варианты: черкешенин, гречанин, индеанин и турчанин (ср. фамилию Турчанинов). Это такие же образования на -анин, как современное волжанин, например. Черкешенка, гречанка, турчанка – это их правильные пары на -ка. Просто мужские варианты на -анин вышли из употребления. А женские варианты на -анка закрепились. Почему? Во всяком случае, это коммуникативно выгодно, помогло избежать омонимии со старыми неодушевленными существительными на -ка: гречка (вошло в русский язык ещё в XV веке), черкеска (одежда, точно было уже в XVIII веке). И не надо рыться в словарях, чтобы понять, почему так жизненно важен был женский этноним, отличный от слова турка. Нет, конечно же, не из-за посудинки, в которой хипстер варит ламповый эспрессо. А из-за распространенного в старину названия представителя турецкого народа: “…Заступился за бедного турку и насилу привел его изнеможенного и истекающего кровию к кучке его товарищей” (Пушкин. “Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года”. 1835). Турка = турок.

Что же говорить о гипотетической правильной паре к слову горец[3] – горка! Горка – маленькая гора, гора с -ка уменьшительным. Конечно, пользоваться этой формой как феминитивом мы не можем. Снова помогает -ян: горянка. Однако сравните официальное название жительниц Черногории: “черногорки отличаются стройностью”, “черногорки много курят”… Вместе с черн-, вторым корнем, горка не вносит путаницу.

• Надо ли говорить, что и эти незаметные отступления, модификации правил сформировались сами собой? Никакой лингвист, самый великий, никакая Академия наук не могут заменить невидимую работу естественного, ежеминутного отбора говорящими языковых единиц.

История “про финку, китайку и китаянку” очень хорошо демонстрирует сложность и саморегулируемость процесса словообразования и бесконечную наивность представлений о том, что какая-то рабочая группа филологов соберется, все-все продумает и придумает правильные феминитивы, которые каждый русскоязычный человек обязан будет употреблять. Или, наоборот, постановит считать слова автор и сантехник существительными общего рода. Нет, конечно. У языка столько же авторов, сколько носителей. Одни постоянно возникающие новации, в том числе словообразовательные, подхватываются, другие игнорируются. Так и создается непрерывно меняющаяся языковая система.

• Впрочем, омонимия, возникшая с появлением названий предметов болгарка, финка, чешки и т. п., не так уж страшна. Просто потому, что не так уж часты в реальной речи названия большинства национальностей и тем более жителей городов, и омонимы в одни и те же контексты попадают крайне редко. А из обычных контекстов почти всегда ясно, что имеется в виду. Кроме разве что совпадения названий жительниц и рек на -ка: уфимка и Уфимка, барнаулка и Барнаулка… Первое вызвало хулиганскую строчку: “И на Уфимке встреченный закат…”[4], второе заставляет, как мне рассказали на Алтае, называть жительниц столицы горного региона барнаулчанками, заимствуя ещё одну модель, на -чан: заводчанин – заводчанка.

Резюме: всё просто

Итак, в тихой, нескандальной сфере обозначений людей по месту жительства, национальности и религии женщины всегда называются в русском языке не так, как мужчины: другими словами. Воспринимаются эти слова нейтрально и используются в любом стиле. Показатель пола, как правило, один и тот же: суффикс -к(а), иногда с модификацией, предупреждающей омонимию: китаянка (женщина), но китайка (ткань).

• Прогулка по заповедникам неумолимо толкает к выводу: в самом русском языке препятствий для естественного образования феминитивов нет. Для их восприятия – тоже. Как ни относись к феминитивам, как ни упрекай их в ненужной информации о поле, в разделении людей на два лагеря, но очевидно: в отсутствие дополнительных, неязыковых факторов вряд ли кто-то думал бы, унизительно ли слово художница по сравнению со словом художник, так же как сейчас никто не заявляет об унизительности слова ростовчанка по сравнению со словом ростовчанин.

Теперь примерно понятно, какой может быть ситуация в русском языке с называнием людей женского пола в стабильных, спокойных, не нагруженных дополнительными эмоциями и смыслами условиях. При этом мы не затрагивали вопросов идеологии, не размышляли, хорошо это или плохо – слова только для женщин. Просто так сложилось: эти слова характерны для конкретного языка, имеющего грамматический род, который хоть и не всегда, но часто связан с полом обозначаемых лиц.

Да и в ряде других случаев картина близка к заповедной. Например, в русском языке есть существительные, характеризующие человека по его медицинскому диагнозу: диабетик, диабетичка. И снова никто не будет возражать против феминитива.

Для нас совершенно естественно обозначать факт родства применительно к мужчинам и женщинам разными словами: родственник и родственница, племянник и племянница. Не говоря уж об обсуждавшихся выше словах, выражающих женскость самим корнем – тетя, сестра. И дело не только в том, что пол важнее для родственника, чем для профессионала. Обозначаются же двоюродный брат и двоюродная сестра в почти родном английском – одним словом cousin. Просто русский язык устроен иначе.

И вот теперь из этого царства феминитивов отправимся в настоящий хаос обозначений женщин по деятельности.

Глава 3

Маникюрша, техничка и молодая врач

Главное правило в этой сфере – отсутствие общих правил. Упрощенно, женщин в этой сфере называют как специальными словами, так и общими для мужчин и женщин. И в каждом из этих двух случаев таятся бездны разнообразия – суффиксов, коннотаций, правил и тенденций употребления конкретных слов. В итоге это скорее непрерывное пространство, чем отдельные варианты.

Слова “только для женщин”

Разнообразие № 1: по происхождению

Машинистка – не пара машинисту

В этой лексике можно заметить пресловутые классические словообразовательные феминитивы – специальные дериваты с суффиксом женскости: сменщица, начальница, кассирша.

Дерива́т (производное слово) – это слово, образованное от другого слова по определенному шаблону, например, с помощью суффикса. Примеры: лес-ник, город-ок.

Они образованы от слов сменщик, начальник, кассир. А пример непарных слов, выглядящих точно так же, как парные, – родильница или вышивальщица – как если бы где-то существовали родильник и вышивальщик, – намекает, что они могут образовываться и независимо от названий мужчин прямиком, например, от глаголов. Да и окказионализмы типа перевоспитательница или компоновательница минуют воображаемое перевоспитатель (компонователь).

Окказионали́зм – одноразовое слово, образованное спонтанно, но вполне понятное. Например, слово порывно придумал поэт-эгофутурист начала XX века Игорь Северянин.

Далее, у некоторых названий профессий женщин не было пары в принципе. Это, например, няня, медсестра, примадонна, машинистка, техничка…

Няня (древнее подражание детскому лепету, как многие термины родства), медсестра (сокращение словосочетания медицинская сестра), примадонна (буквально первая дама) выражают женскость самим корнем; эти слова изначально не обозначали занятий.

А вот со словами машинистка и техничка интереснее, потому что у них есть псевдопары: машинист и техник. Псевдо – потому что образованы по-разному, в разное время и означают совершенно разные профессии.

Слово машинистка появилось во второй половине XIX века, чтобы назвать новое явление – женщин, зарабатывающих на жизнь… нет, не печатаньем на пишущей машинке, а шитьем на машинке швейной. Вот в изданном в 1875 году фолианте под названием “Распределение жителей С.-Петербурга по промыслам, занятиям и другим родам средств существования” ругают переписчиков за допущенную небрежность: “Стегальщик”, “закройщик”, “машинистка” без дополнительных прибавок: у портного, в белошвейном заведении и т. д.”.

Но вскоре в жизнь входит уже пишущая машина (оба устройства, швейное и печатальное, первоначально называли не уменьшительно, так же, как мы сейчас называем стиральную машину). И уже в 90-е годы позапрошлого века слово машинистка употребляется в современном значении. Кстати, изобретатель самой первой и весьма популярной пишущей машинки Ремингтон № 1 Кристофер Шоулз признавался, что не мог вообразить важности своего изобретения для женщин. Оно стало важным шагом в эмансипации – отныне практически все образованные девушки могли жить хоть и скромно, однако самостоятельно.

Слово машинист гораздо старше и связано совсем с другой машиной, точнее, с самыми разными машинами. Еще в Петровскую эпоху немецкое Maschinist было заимствовано как синоним заимствованного же механик (между прочим, оба слова – дальние родственники). Позднее так часто обозначали театрального служащего, управляющего механизмом перемещения декораций. Ну а поскольку паровоз сначала называли паровой машиной, естественно было назвать машинистом и того, кто им управляет.

С тех пор многое изменилось: выражение паровая машина уступило место слову паровоз, придуманному литератором и языковедом Николаем Гречем, а спустя много десятилетий и сами паровозы уступили место электровозам, но слово машинист закрепилось в языке за теми, кто водит поезда. Правда, за рамками общенародного языка, в профессиональной сфере так называют людей, управляющих различными машинами, например экскаватором.

Источник русского слова техник – латинское technicus, которое превратилось в существительное ещё на родной почве. Вероятно, к нам оно попало через посредство польского языка (ср. польское technik). Забавно, но в пушкинскую эпоху слово употреблялось иначе и могло относиться даже к знатоку литературы: «…в сатирическом… роде, называемом техниками комедиею нравов (comédie de moeurs)…» (П. Катенин. «Размышления и разборы». 1830); здесь, как считает автор Исторического словаря галлицизмов русского языка (2010) Николай Епишкин, сыграло роль французское словосочетание auteur technique.

А вот техничка, то есть уборщица, – сокращение советской эпохи, от словосочетания технический работник, техническая работница или технический персонал. То есть здесь у суффикса -ка – редкий случай – сразу две функции, он не только показатель женскости, но и средство так называемой универбации.

Универба́ция – это превращение словосочетания в слово, когда в производное слово входит основа лишь одного из членов словосочетания. Обычно производное слово менее формально, чем словосочетание: методическая разработка – методичка, зачетная книжка – зачетка, молочная продукция – молочка и т. п.

Впрочем, это уже тонкости словообразования.

• Главное – снова подтверждается, что в русском языке суффиксальные феминитивы не обязаны происходить от существительных, называющих мужчин (или “просто людей”), а могут при необходимости образовываться и сами по себе. И прежде всего это касается названий профессий. Потому что именно в этой сфере мужчины и женщины исторически часто занимались разными вещами. Разные типы деятельности требовали образования разных, не связанных друг с другом слов, и язык предоставлял такую возможность.

Замечу, что попутно мы расправились с ещё одним мифом. Приведу его формулировку в студенческой курсовой работе: “Название любой женской профессии происходит от соответствующего слова, обозначающего мужскую профессию”. Мы ещё много раз убедимся, что это не так.

Правда, сейчас слово машинистка незаметно стало историзмом. Пишущих машинок больше не встретишь, их заменили принтеры; кроме всего прочего, это означает, что форма освободилась для нового значения. Не исключено, что в будущем старое слово станет женской парой к названию пока чисто мужской профессии. По крайней мере, в марте 2019 года глава комитета Госдумы по транспорту и строительству Евгений Москвичев попросил депутатов Мосгордумы разрешить женщинам становиться машинистами поездов московского метро. Возможно, будущие читатели повести “Собачье сердце” (1925) Михаила Булгакова станут недоумевать – что могла делать машинистка в конторе подотдела очистки МКХ?

• Среди феминитивов есть и такие, которые имели пару, но по разным причинам ее потеряли. Пример – маникюрша. Распространено мнение, что маникюрша образовано от слова маникюр в его современном значении – уход за ногтями. В XIX веке у слова было значение “мастер по уходу за ногтями”: «Руками своими он любовался, но с ногтями до сих пор не мог сладить – придать им красивую овальную форму и нежный цвет, хотя и “лечился” у всех известных “маникуров”» (П. Боборыкин. “Китай-город”. 1882).

Разнообразие № 2: по форме

Калейдоскоп суффиксов

Женские варианты названий профессий и вообще разных видов деятельности образованы с помощью многочисленных суффиксов – больше десятка.

Одни из этих суффиксов исправно рождают новые слова. Это -ница, -ка, -ша, -щица, -чица: монтажница, магистрантка, блогерша, дальнобойщица, переписчица. Не верите в дальнобойщиц? Зря. Слово вполне живое хотя бы потому, что часто встречается в обычных неидеологических СМИ: “Дальнобойщица Екатерина Миронова рассказала о работе, 20-тонной фуре и опасностях, которые подстерегают водителей большегрузов на дорогах”.

Другие суффиксы, хоть и имеются в старых словах, но в деле рождения новых слов проявляют себя как полуживые. То есть делают это редко, спорадически. Например, -иня, -иха: филологиня (это ироническое образование сегодня, с ростом интереса к феминитивам, все чаще используется серьезно), чувиха. Правда, модель на -иха сейчас главный и единственный способ образования новых названий самок животных – кенгуриха, мамонтиха и т. п.

В результате заимствования некоторых названий женских профессий с иноязычными суффиксами в русском языке давно выделились суффиксы -иса и -есса: директриса, стюардесса. Но как производители новых слов они до сих пор скорее мертвы или пребывают в летаргическом сне.

Наконец, есть среди суффиксов и редкие, как -(j)я: бегунья, и совсем архаичные, как -ха: пряха.

Уже 11 суффиксов – и это ещё не все. Подробно о каждом будет и в рассказах об истории феминитивов, и в специальном разделе, а пока просто оцените это богатство по сравнению с аскетичным устройством названий жительниц.

Кроме того, есть в русском языке и феминитивы, отличающиеся от обозначений мужчин не суффиксами, а только окончаниями, например, ротозей – старинное ротозея.

Надо отметить феминитивы-субстантиваты, то есть прилагательные и причастия, ставшие существительными. Среди них есть парные: заведующая – заведующий, прохожая – прохожий. И непарные: горничная.

Разнообразие № 3: сложные правила

Выбор суффикса непрост

Речь о правилах сочетания суффиксов с основами – неписаных, иной раз неизвестных даже лингвистам, но хорошо знакомых внутреннему лингвисту. По сути, эти правила разной степени строгости не что иное, как словообразовательные привычки.

О них мы тоже будем говорить отдельно и подробно. Это очень важная тема, потому что именно нарушение таких неписаных правил словообразования при искусственном конструировании феминитивов чаще всего вызывает тот самый эффект отторжения, которое многие носители и носительницы русского языка красноречиво выражают, хотя толком не понимают, откуда оно берется.

Разнообразие № 4: по коннотациям

От просторечия до нейтральности

Наконец, очень различны и коннотации слов только для женщин, то есть то, как мы ощущаем их статус, стилистику. Одни феминитивы имеют хождение в любом стиле: актриса, певица, исполнительница. Другие звучат грубовато даже в непринужденной речи: врачиха. Это объясняется их принадлежностью к просторечию – именно так определяет место слова врачиха большинство современных словарей.

Просторе́чие – разновидность общенародного русского языка за рамками языка литературного, нормированного. Этим оно отличается от разговорного стиля литературного языка. К примеру, феминитив авторша в большинстве современных словарей имеет помету “разговорное”, то есть хотя и неформальное, не пригодное для официальных текстов, но не выходящее за рамки литературного русского языка. Просторечие часто определяется как речь городского малообразованного населения, не владеющего нормами литературного языка. Однако просторечные слова и выражения сплошь и рядом используются образованными людьми осознанно, чтобы придать речи непринужденный, а то и сниженный характер и сделать ее более экспрессивной.

А между этими полюсами – бесконечность нюансов спектра. Руководительница – вполне прилично, но не для вершин бюрократии. Учительница – привычно до боли, но в высоком штиле – только Учитель. Парикмахерша – разговорное, но докторша – ещё разговорнее. И т. п.

Разнообразие № 5: по “идеологии”

Появление “феминистических феминитивов”

На и без того сложную картину наложилась новая идеологическая специфика: конструирование феминитивов и перенос их из родственных славянских языков ради равноправия и проявления женщин в языке. Причем это происходит не только при заполнении лакун, но и если не устраивают коннотации старого и давно прижившегося слова. Или если слово просто неизвестно, например, молодому поколению. В ряде таких случаев получились пары: партнёрша – партнёрка, авторша – авторка и т. п. Вторые части пар нередко воспринимаются, особенно людьми, далекими от идеологии, как чужеродные единицы.

Чувствуете степень разнобоя? И это ещё не всё. Со словами-унисекс тоже непросто.

Слова-унисекс

Разнообразие № 1: по грамматике

Разнобой рода

У абсолютного большинства слов для всех – мужской грамматический род: декан. У меньшинства грамматический род – общий: судья. Наконец, есть и слова женского рода: фотомодель.

Разнообразие № 2: по степени унисексности

От нуля до единицы

Названия профессий, занятий и т. п. могут относиться к женщинам в разной степени. Вряд ли кто-то назовет женщину певцом. А вот кассиром – запросто.

Зависит это от разных факторов. В частности, чем более привычен для какой-то конкретной профессии феминитив, а также чем более он официален, тем с меньшей вероятностью мужской вариант будет использоваться как унисекс. У названий профессий официальный феминитив имеется: закройщик – закройщица, поэт – поэтесса. У других официального нет, но есть что-то разговорное: иллюстратор – иллюстраторша. У третьих и того нет: астроном, нотариус, политик, прораб. Естественно, в последнем случае женщин называют словами для всех: альтернатива просто отсутствует. Получается, что все эти слова по умолчанию могут обозначать мужчин, а вот способность обозначать женщин у них разная – от условного нуля (певец) до условной единицы (завкафедрой).

Разнообразие № 3: по приближению к общему роду

Молодая врач – легко, а молодая политик?

Названия профессий в разной степени склонны выражать женский пол с помощью рода зависимых слов. Большинство их легко сочетаются только с глаголами прошедшего времени в женском роде: политик сообщила, иллюстратор получила награду, профессор рассказала. И лишь немногие наиболее частотные слова так же легко согласуется с прилагательными: наша врач. Ну а для слов общего рода типа судья выражать пол через род зависимых слов – исконно и законно. Правда… правда, само слово судья получило свой законный общий род совсем недавно. Об этом речь впереди.

Резюме: всё сложно

В отличие от жительниц, деятельницы могут обозначаться как теми же словами, что и мужчины-деятели, так и специальными женскими. Большинство их образуется от обозначений деятелей по сложным правилам, не всегда очевидным, запрятанным вглубь языка, с помощью разнообразных суффиксов.

• Многие женские варианты названий профессий не употребляются в формальном стиле, часть их исключительно разговорные, другие вообще выходят за рамки литературного языка – относятся к просторечию. Для некоторых занятий специальных женских вариантов нет совсем. Для других, наоборот, только они и есть. Общие с мужчинами знаки часто выражают идею пола с помощью рода зависимых слов, но универсальных правил здесь нет.

В общем, никакой унификации и никакого общественного согласия по поводу названий деятельниц в современном русском языке.

Глава 4

Золотарица, ткалья и казначея. Исконно и скрепно

Любая вариативность в языке вызывает вопрос: что скрепа, а что порча? Что было испокон, а что стало новацией?

Возмущение порчей русского языка феминитивами и столь же страстные речи в защиту их внедрения заставляют думать, что новация – феминитивы. Этот краеугольный камень наивной гендерной лингвистики идеально выразило название дебатов, в которых мне довелось поучаствовать. “Феминитивы: новая эпоха в развитии общества или издевательство над языком?” – так называлось вполне профессионально организованное мероприятие.

Прекрасная дилемма! Примерно как выбор ответа на вопрос: “Перестали ли вы пить коньяк по утрам?”

Хотя стоп! Мы только что прогулялись по заповедникам и знаем, что во многих сферах именно феминитивы традиционны и безальтернативны. Но, может быть, в названиях профессий их женские варианты – это и впрямь новшество? А традиция – это женщина-жнец, женщина-швец, женщина-на-дуде-игрец?

Впрочем, порой на дискуссиях вырисовывается и иное представление – мол, раньше у женщин не было никаких профессиональных занятий, а потому и феминитивы были не нужны. Их попросту не придумывали, кроме разве что пресловутой прачки.

Напрашивается следующий шаг: нырнуть в прошлое, чтобы выяснить, как все это могло случиться.

Ну что ж. Старинная русская лексика запечатлена в словарях. Например, в Словаре русского языка XI–XVII веков, Словаре русского языка XVIII века. Да и в старых словарях, в частности в Толковом словаре живого великорусского языка Владимира Даля или в Словаре Академии Российской. И разумеется, просто в старых текстах. Так что у нас есть возможность заглянуть хотя бы в последние столетия допетровской Руси.

Время Аввакума и Софьи

Время опричнины, покорения и освоения Сибири, Смуты и народного ополчения, воцарения Романовых, церковного раскола, огненных срубов, стрелецкого бунта. Время Ивана Грозного, Ермака, Козьмы Минина, протопопа Аввакума, боярыни Морозовой, Степана Разина, атаманши Алены Арзамасской, царевны Софьи. Оно же – время множества людей, занимавшихся множеством дел. Производивших товары и оказывавших услуги: собственным вольным промыслом, по найму или в качестве подневольной повинности. От ткачества до рассказывания знатному вельможе увлекательных историй, от посредничества в сделках до выпечки калачей, ремонта дорог и т. п. Кроме того, русский человек XVI–XVII веков мог исправлять ту или иную должность в государстве или церкви или быть воином. От всех этих людей и их дел остались в лучшем случае по нескольку слов в переписях, договорах, сметах, ведомостях, росписях монастырских закладов и прочей деловой переписке: Филька Силин кузнечишко, Офимья курятница, Ермолай бочевник, Прасковьица колачница, Иванко пугвичник…

Чем занимались мужчины

Скажем прямо, слова, обозначающие род деятельности, запечатлевшиеся в самых разных деловых бумагах – приказах, переписях, договорах и т. п., – в большинстве относятся к мужскому грамматическому роду. Это не от избегания феминитивов. Все эти слова пока ещё не унисекс, они обозначают исключительно мужчин.

Вот Третьячок гайтанник – он изготавливает на продажу шнурки (гайтаны). Ондрюшка голяничник шьет голяницы, то есть кожаные рукавицы. Климко гвоздошник кует или торгует гвоздями, Гаврилко гладильник – мастер глажки. Тимофей глинщик мог бы иначе зваться горшечником (или гончаром). А вот знакомое имя – Козьма Минин, вдохновитель и руководитель Нижегородского ополчения, прекратившего Смуту. Минин именуется говядарем; этим словом могли назвать и пастуха, пасущего крупный рогатый скот, но в данном случае имеется в виду торговец скотом. Федор овчар – владелец большого стада овец, а крепостной Евтюшка овчар – простой пастух. Анкидишко овощник торгует овощами и фруктами. Государев бахарь Клим Орефин рассказывает царю сказки.

Аксамитник, бархатник, камочник производят разные виды тканей или торгуют ими, армячник, балахонец, кафтанник проделывают то же самое с разными видами одежды.

Алмазник шлифует драгоценные камни. Бахромщик – делает бахрому. Барышник выступает посредником в торговых сделках, баранщик, пирожник, блинник – мастера разных видов выпечки. Басемщик – чеканщик. Белильник белит холсты или торгует белилами (косметикой то есть). Клюковник – изготавливает клюки (посохи). Каретник делает кареты, шлейник и седельник – лошадиную упряжь, коновал – лошадиный врач. Бердник делает берда – орудие труда для ручного ткачества, гребень для прибивания утка к ткани, бронник – воинские доспехи. Кашевар – артельный повар. Коваль, ковач, ковачь, кузнец – разные названия для одного и того же занятия.

Винокуры, пивовары, браговары, бочари (они же бочары, бочкари, бочевники, бондари), квасники – все эти слова не нуждаются в истолковании. Так же как дегтярь, садовник, кабатчик, портной, сапожник, кожевник. Так же как названия строительных специальностей: известники, кирпичники, печники, плотники, каменщики. При этом каменщики и кирпичники могли быть и не вольными мастерами, а отправленными на стройку крепостными крестьянами; бродовщик – крестьянин, несущий повинность по исправлению дорог. А вот браковщик – специалист высокого класса по приемке леса (древесины).

Левкасчик или левкащик – тот, кто грунтует ткани, иконные доски, различные изделия и т. п.

А знаете, кто такой золотарь? Нет, это не тот, о ком вы подумали. Шутливое обозначение такого малого предпринимателя “кто нужники чистит” ещё не родилось. Это просто золотых дел мастер, ювелир, позолотчик. По-другому – златодетель, златоделец, златарь. “Наум Залотарь ремесло у нево серебреное” (1656). “На том же подворье в особои горнице живет серебряник и золотарь Серебряной палаты Алексей Ларионов” (1695). “Золотописец Карп Золотарев” – сын ювелира или позолотчика, ставший художником, пишущим твореным золотом.

Эта малая часть названий различных видов деятельности в Московском государстве XVI–XVII веков дает возможность судить об их огромном разнообразии.

А как насчет женщин?

В тех же документах обильно встречаются и феминитивы, пусть их и в несколько раз меньше.

Гарусником называли производителя или торговца гарусом (вид пряжи). Если этим делом занималась женщина, ее именовали гарусницей. Крупеник и крупеница готовят и торгуют блюдами из круп. Другие парные названия: кружевница и кружевник, калачник и калачница (“оброк на Прасковьице калачнице”), курятница и курятник (в данном случае курятник – не клетушка для кур, а “индивидуальный предприниматель”, занимающийся их разведением).

Канительник и канительница расшивают ткань канителью – тонкой витой золотой или серебряной нитью. Вдова Ксенья капустница, так же как капустник, выращивает и продает капусту, а Ефросинья Иванова дочь кисельница варит и тоже продает кисель. Как правило, овсяный.

Наряду с банщиком можно встретить банщицу – владелицу бань.

Швея – форма женского рода к древнерусскому швей от шить (шити). При этом, очевидно, слово швея могло обозначать и мужчин, то есть быть и существительным общего рода. По крайней мере, сложное существительное золотошвея, как и золотошвей, и золотошвец, в Словаре русского языка XI–XVII веков помечено мужским родом, значение – мастер, расшивающий одежду, головные уборы золотом; мастер-канительщик, в примерах только мужчины.

Дворник в ту эпоху – совсем не человек с метлой. Во-первых, это сторож-привратник; во-вторых, слуга феодала с возложенными на него воинскими обязанностями; в-третьих, хозяин подворья или гостиного двора. Первое и третье может относиться и к женщине. Она в таком случае – дворница. “В Каргополе ж дворницы за работу, что она работала, варила и хлебы пекла… дано 4 алтына 2 денги”[5].

Женщины даже не ограничивались традиционными в нашем понимании занятиями. Феминитивы золотарица и левкасчица могут показаться фантастической выдумкой, но это историческая и лингвистическая реальность.

“Дано золотарице Костихе на сусальное золото три золотых угорских, а взяты у митрополита из кельи” (1600). Костиха – мастерица-позолотчица.

“Левкащица Марья Степанова дочь левкасила в Оружейную полату две цки большие образные” – то есть две доски (1689).

Старинное заимствование мастер встречается ещё в Лаврентьевской летописи (XIII век). Мастер мог быть бахромным, бочечным, денежным, златым, соляным, струговым и т. п. А слово мастерица зафиксировано с XVI века. Например, мастерица золотных дел – золотошвейка.

Бельница, она же беляница, – мастерица, выделывающая бель (пряжу). В большой мастерской отдельные прядильные операции могли выполнять узкие специалистки: кужельницы и загребенницы. По росписи “великого государя хлебного и денежного жалования”, назначаемого “ткальям и пряльям и бральям и швеям и беляницам”, можно понять, что эти мастерицы могли быть не только подневольными крепостными девками или работать на дому, но и хорошо оплачиваемыми наемными работницами в царских мастерских. Ткалья – ткачиха, бралья – тоже ткачиха, но высокой квалификации. Она ткала браную ткань, скатерти, то есть узорную, где нити утка другого цвета брались по счету, и в результате получались те самые красные петухи и цветы на белом полотне, которыми мы любуемся. Прялья – иначе пряха.

Православие пронизывает всю жизнь русского человека. Церковь – ещё и крупнейший экономический институт, монастыри – важные хозяйственные единицы. Среди названий представителей духовенства фигурируют игумен и игуменья (руководительница женского монастыря), черноризец и черноризица, они же чернец и черница, они же инок и инокиня, то есть монах и монахиня. На крылосе поют крылошанки, управляет ими уставщица, или головщица. Проскурница отвечает за выпечку просфор. Белец и белица – монастырские послушник и послушница, не совершившие пострига. Жизнью скитов руководят старцы и старицы. Главная старица – большуха. Монастырским хозяйством ведают: в мужском монастыре – отец келарь, в женском – мать келарея. Что же касается казны, то ею в женской обители ведает казначея. Этот феминитив к казначей тоже давно исчез, однако такая женская должность имелась не только в монастырях, но и при дворе царицы, где ее исполняла одна из приближенных боярынь. “К царице Евдокии Лукьяновне… 5 вершков сукна… приняла казначея Домна Давыдова”.

Другие придворные женские должности, упоминаемые, например, писателем XVII века Григорием Котошихиным: постельница, судья, крайчая (или кравчая). Кравчий подавал блюда государю на царских пирах, а кравчая – государыне, на женских застольях на половине царицы. Ключница – тоже экономка, но светская, а не монастырская – прочно запечатлелась в словаре советского человека благодаря культовому фильму 1973 года “Иван Васильевич меняет профессию” по пьесе Михаила Булгакова (1934–1936): “Водку ключница делала?” Мужской вариант – ключник. Благодаря близости к хозяйству он мог иметь особые отношения с хозяйкой: “Ванька-ключник, злой разлучник, мужа разлучил с женой”.

То есть и в этой сфере называть женщин специальными словами, не такими, как мужчин, – исконно, скрепно и до определенного момента вообще единственно возможный вариант. Кроме разве что редкого случая использования существительного судья в значении придворной женской должности – то есть как слова общего рода. Обычно, конечно, это слово относилось к мужчинам, в том числе и много позже.

• Мелкий, но показательный момент: в отличие от некоторых других славянских языков, даже в самые феминитивные времена от слова судья в русском языке феминитива не было, язык пошел по другому пути: ситуативного изменения грамматического рода слова. А судейкой в XVII веке, между прочим, назывался выборный судья из крестьян в условиях земского самоуправления, и эта форма – уменьшительная и мужского рода.

В итоге представление, что женские профессиональные занятия возникли чуть ли не в XX веке, тоже оказывается мифом. Как и представление о том, что женщины и мужчины занимались радикально разными делами. Скорее наоборот, существование крупеников, кружевников, гороховников, квашенинников, кисельников и т. п. удивляет тем, что в ряде сфер такого разделения не было.

Перейдем к занятиям хоть и востребованным, но не очень легальным и даже гонимым.

Православная церковь неустанно преследовала странствующих актеров – скоморохов. Этих людей указы именуют глумцами, игрецами, глумотворцами. В этой сфере тоже есть феминитивы! Глумицы, плясицы. Судя по документам, женитьба на таких женщинах – мина замедленного действия. Если впоследствии супруг принимал на себя сан священнослужителя, его могли лишить сана за сам факт добрачных занятий супруги.

Как минимум не реже мужчин женщины зарабатывали гаданием и ворожбой – тут мало что изменилось, разве что слова экстрасенс в старину не было. Зато были гадательницы, баяльницы (от баять в значении ворожить) и ворожеи, они же ворожейки.

Воистину женское занятие – акушерство. В XVII веке соответствующая специалистка может называться просто бабой или бабкой, а может – приемной бабкой, повивальной бабкой. В любом случае ее работа не ограничивается принятием родов, она должна знать “болезни родильные и животные”, то есть быть специалистом-гинекологом.

При этом вообще-то лечба с православной точки зрения занятие сомнительное. Оно граничит с ворожбой: чары и лечбы. Именно в таком контексте в сборнике поучений для домашнего чтения “Измарагд”, то есть “Изумруд”, упоминается лечица: “Некие ж человецы, аще и мало болети лучится им, бога оставлеши и собирают волхвы, лечицы, наузы” (список XVI века рукописи XIV века). Лечица – женская пара к слову лечец, то есть врач. Науз, к слову, – талисман от злых духов.

Стоит привести и характеристики человека не по профессии, а по временному занятию, состоянию, поведению. В конце концов, быть автором или авторшей, комментатором или комментаторшей поста в соцсети – тоже временная характеристика человека.

Занятные феминитивы эпохи: благовестница (ср. благовестник), богомолица (ср. богомолец), богатодавица (и богатодавец – то есть щедрый пожертвователь), бесчинница (и бесчинник), злодеица (и злодеец – тот, кто деет, то есть делает, зло). Заложница или подложница – наложница, любовница. Врагоугодницей и еретицей называли польскую авантюристку Марину Мнишек.

Слова жилец и жилица – такие советские, словно из рассказов Михаила Зощенко и коммунального быта, в то время могут иметь, помимо привычного значения, ещё и значение житель (-ница): посацкая жилица Анна Тимофеева, старой жилец Степанко Иванов скорняк.

Сегодня у нас есть странноватая пара продавец и продавщица. Странноватая потому, что суффиксы у этих слов как бы от чужих пар, но отсутствующих. А вот в старорусском языке мы видим нормальную пару продавец – продавица.

• Как вы думаете, когда в русском языке появилось слово руководительница? Вотпрямщас, с наступлением новой эпохи? А может, году так в 1970-м? Ну или в 1870-м… Отнюдь. Этот феминитив присутствует в тексте 1670 года. Правда, относится не к реальной женщине: “Руководительница и помощница пресвятая Богородица”.

Короче говоря, с феминитивами в эту эпоху все обстоит просто отлично. Можно сказать, благословенное время видимости женщин. А как с остальным типа равноправия, возможности определять свою судьбу, равного участия в жизни государства?

Прямо скажем – не ахти. Собственно, как и у остальных жителей Московского государства.

Знатный ты боярин или крепостной крестьянин – обращаясь к вышестоящему, ты должен ритуально принижать себя с помощью специальных суффиксов: холопишко, кузнечишко, сотничишко, Ивашко, Васька и т. п. В случае чего тебя ждут дыба, разнообразные затейливые пытки и способы казни.

Женщины бесправны вдвойне. Боярские жены, сестры и дочери – даже больше, чем простые крестьянки и горожанки, потому что почти всю жизнь проводят в так называемом теремном заключении (автоматический редактор норовит исправить на “тюремное”).

Терем в эту эпоху – не антуражный сказочный домик и не сеть быстрого питания с блинами и варениками, а действительно домашняя тюрьма для женской половины семьи – что-то вроде моногамного гарема. У знатных девушек нет ни малейшего шанса увидеть будущего мужа раньше венчания.

• Наличие в языке специальных слов для обозначения людей женского пола никак не связано с общественным статусом этих людей.

Какие суффиксы носят в XVII веке?

А теперь к собственно словообразованию. Что можно извлечь из той суровой эпохи для нашей новой народной забавы?

Как видно из примеров, популярна модель на -ница, параллельная мужской модели на -ник: кисельница – кисельник, баяльница – баяльник, или образующая слова от основ на -тель: гадатель – гадательница. Продуктивна и модель на -щица, параллельная мужской модели на -щик: головщик – головщица, банщик – банщица.

Эти модели успешно дожили до наших дней: художница, писательница, закройщица. И продолжают работать, взять хоть субкультурные термины: анимешница – девушка, увлекающаяся японскими мультфильмами, яойщица – поклонница любительских произведений жанра яой. Или окказионализм забивательницы колов в кровососов (из текста о героинях триллеров с вампирами).

Причем для образования подобных слов по большому счету не важно, есть ли в реальности мужские варианты типа анимешник, яойщик, забиватель.

• Среди таких старинных названий специальностей обильны словообразовательные омонимы. Это когда одно и то же слово, например, крупеница или курятник, будильник или хранительница, обозначает то человека, то помещение, блюдо, приспособление… Впрочем, и в современном языке такое встречается, хоть и реже: счетчик, молочница.

Популярен в эту эпоху и древний суффикс -ица (он входит в суффиксы -ница, -щица и -чица), параллельный мужскому -ец: чернец – черница, лечец – лечица, богомолец – богомолица. Как правило, это образования от глаголов или прилагательных. В похожих парах жилица – жилец, кормилица – кормилец (от глаголов жить, кормить) выделяются суффиксы -лица/-лец, с приросшим старым суффиксом причастий -л-. То же в непарном родилица. В наше время -лица уже непродуктивен.

А -ица в XVII веке обслуживает и основы на -р: золотарь – золотарица (как царица), пономарь – пономарица, дохтур – дохтурица, мастерица.

Многие феминитивы на -ица: певица, красавица, мастерица, сохранились и вполне современны в XXI веке. Поэтому кажется, что и сам суффикс бодр и свеж, и в современных дискуссиях часто предлагают варианты типа авторица. На самом деле за рамками дискуссий, в естественной среде обитания такие новообразования пока не встречаются, по крайней мере, в литературном языке.

Впрочем, модель -ец/-ица, то есть образование феминитивов на -ица, парных к обозначениям деятеля на -ец, кое-какой потенциал сохранила, но об этом позже.

А уж что касается феминитивов на –ja, -ея, -ха, -иня, тут мы донашиваем последнее: игуменья – от игумен, болтунья – от болтун, гостья – от гость, ворожея, швея, пряха, сваха, монахиня. Другие, например жнея, ткаха, уже исчезли из языка.

• Совсем не осталось следов от старинного суффикса женскости -лья. Все феминитивы, скроенные по этому лекалу: ткалья, бралья, прялья, давно забыты. Свет на его происхождение проливает сохранившееся диалектное вралья. Герой рассказа поморского писателя Бориса Шергина “Митина любовь” (1947) говорит: “Соврала номер-то, вралья редкозубая!”

Поскольку нам известно литературное враль, ясно, что в основе загадочного -лья лежит суффикс деятеля -ль, сохранившийся и в слове коваль, кстати, в рассматриваемую эпоху имевшемся. Также в подписи под рисунком рукописи XVI века мы видим слово ораль – пахарь, от орати – пахать. Этот же суффикс – в менее известных каталь, строгаль и макаль[6] от катать, строгать и макать. Да и хахаль сюда же. Ткаль “ткач” сохранилось в диалектах, а слов браль, пряль мы не знаем, и, судя по всему, феминитивы образованы напрямую от глаголов брать, прясть. Среди муженезависимых феминитивов и пряха, и большуха (старшая по обители или старшая женщина в большой крестьянской семье).

Конечно, всегда есть вероятность, что феминитив просто потерял свою пару, не зафиксированную в письменных документах. И все-таки в некоторых случаях сама семантика не оставляет места сомнениям. Например, ясно, что слово первородица – родящая впервые – образовано напрямую, без посредничества мужского слова.

Стоит отметить и такие непарные образования, как баяльница – ворожея, колдунья (ср. в Словаре Даля баяла общего рода и пара баюн и баюнья) и загребенница – чесальщица пряжи гребнем, и т. п.

В феминитиве келарея от келарь -ея выступает как самостоятельный суффикс женскости. Впоследствии мы увидим такой же феминитив от глагола писать в Словаре Даля: “Писея ж. мастерица чисто и бойко писать; охотница писать, сочинять”. Между прочим, Владимир Даль приводит в своем словаре (то есть в середине XIX века) и феминитив врачея, причем определяет такую деятельницу как “лекарка, т. е. врачевательница по навыку” – в отличие от врача, “ученого врачевателя, получившего на это разрешение”.

Помните, героя сказки Петра Ершова “Конек-Горбунок” (1834) пытаются обвинить в том, что он “басурманин, ворожей, чернокнижник и злодей”? Пары типа ворожей – ворожея, утраченное швей – швея (по Этимологическому словарю русского языка Макса Фасмера (1938–1950) “швея – форма ж. р. к др.–русск. шьвѣи м. р., – суф. производному (суф. -ѣи) от шити”) и даже казначей – казначея, где казначей – из тюркского казначы, заимствованного отдельно от казна, истолкованного на русский лад как слово на -ей, делают прозрачным происхождение суффикса женскости -ея: это просто суффикс -ей, который рождал и отглагольные обозначения деятеля: ворожей, и отглагольные же обозначения деятельниц: ворожея, писея, а затем и феминитивы от существительных мужского рода: врачея, келарея. А вот ищея в значении истец (от искать), судя по словарям, имело не женский род, а общий и относилось в основном к мужчинам: “Ищея Изосимина манастыря старец Фегнаст”.

Интересно, что с помощью того же -ея образовывались и названия неодушевленных предметов как самостоятельные отглагольные образования: толчея – ударная мельница, верея – ось вращательного движения, столб, на который навешивается створка ворот. Естественно, эти слова принципиально непарные. Даль включил в свой словарь в качестве псковского слово гребея – ручная кисть с пальцами. Короче, в любом случае отглагольное -ея – это та, которая толчет/вертит/гребет/жнет/ворожит/шьет. Будь то женщина или орудие труда.

• Столь популярный сегодня суффикс -ка в XVII веке в феминитивах встречается не так часто, и то в таких, которые указывают не на занятия, а на веру, место, национальность и т. п.

Вот примеры: иноземка, полонянка, христианка, исполинка, мирянка. “Женился… на руске на полонянке на псковке на вдове Марье”; “Иноземка Анна Самойлова дочь”. Примерно тогда же появляется этноним жидовка (1651) – пара к жидовин взамен старого жидовыня (XV век). В XVII веке зафиксирован феминитив мирянка к мирянин – тоже, в общем, обозначение по месту жительства, в миру.

• А существительные от словосочетаний, как и сейчас, прекрасно образуются на -ка: московка (то же, что московская деньга), новгородка (то же, что новгородская деньга). И уменьшительные: книжка.

Марину Мнишек именуют воровка Маринка, “…в царской вотчине в Астрахани был вор Ивашко Зарутцкой и воровка Маринка с сыном” (1617), но здесь мы видим рожденный на базе -ка и -ов ещё один новый суффикс, с которым подробнее познакомимся в следующей главе. Он же просматривается в слове, существование которого ещё в XVI веке запечатлел русско-верхненемецкий словарь-разговорник Словарь Шрове: smortdoffka, то есть смердовка, от смерд – крестьянин (м.б., смёрдовка, с уд. на 1-м слоге). В слове смердович – сын смерда, зафиксированном ещё в XV веке, -ов – из суффикса притяжательных прилагательных. Возможно, и в феминитиве он того же происхождения.

• Суффикс -ыня (в древности -ыни) можно встретить в феминитивах жен: княгиня (княгыни, княгыня) – жена или вдова князя (в источниках с X века), боярыня – жена боярина (с XIII века, откуда барыня с XVIII века); в этнонимах болгарыня, жидовыня; в словах рабыня, инокиня, монахиня, богиня; наконец, в названии самки животного – гусыня. “И” вместо “ы” в словах княгиня, инокиня, монахиня и богиня появилось позднее, в результате общеязыкового перехода звука “ы” в “и” после согласных “г”, “к”, “х”.

Подробнее о суффиксах – во второй части книги, а сейчас пора перевернуть страницу с московской эпохой.

Глава 5

Импровизатриса, камедианша и виртуоза

Продолжаем исторический экскурс. Нас ждут новые феминитивы, роение новых суффиксов женскости, в том числе заимствованных, а также их не всегда простые, а порой загадочные истории.

Время Петра и Екатерин

Наступает XVIII век – время активных контактов с Западом и заимствований из европейских языков, просвещения и дворцовых переворотов, возникновения множества новых видов деятельности, академической науки, университетского образования.

Боярские дочки навсегда покидают терема. Их ждут ассамблеи и балы, но для кого-то самое манящее – возможность зарыться в книги. Двери университета ещё долго будут закрыты для женщин, но многие богатые люди дают дочерям домашнее образование. XVIII век – это и время образованных женщин: Натальи Долгорукой, Екатерины Дашковой и множества других.

Сергей Аксаков в знаменитой повести о детстве “Детские годы Багрова-внука” (1854–1856) подробно описывает молодость своих родителей в 80-е годы XVIII века и трудности взаимопонимания между матерью и отцом – утонченной интеллектуалкой, страстной любительницей литературы и добродушным помещиком, преданным природе и традиционным русским охотам – рыбалке, сбору грибов и т. п.

Новые профессии…

Появляются новые виды деятельности. Некоторые древнерусские слова меняют значение; например, живописец, ещё с XI века бывший рисовальщиком икон, иконописцем, превращается в живописца в современном понимании – художника, творца светских картин.

Большинству новых занятий соответствуют новые слова, заимствованные из европейских языков, часто при посредстве польского, или произведенные уже в русском языке (в том числе от заимствованных основ). Большинство их нам понятны, хотя форма и значение за столетия могли измениться. Литератор (он же литерат, сочинитель, писатель) и конфектщик, квасцовар и букгалтер… Ценсор, бриллиантщик, букетчик, галантерейщик, издатель, лакей, пиита, канцелярист, коммерсант, металлург, метеоролог…

Загадочны блазонист и блокмакер (он же блокарь). Один создает гербы, другой – парусные блоки.

Календарщик, он же календарист, он же календарописец составляет календари. Этот крайне популярный жанр массовой литературы рассказывает читателям о погоде, о том, что предвещает расположение звезд, – словом, о том, что интересует публику во все времена.

Калкулятор, он же числитель занимается расчетами, например в обсерватории. Наперсточник делает наперстки, а не обманывает с их помощью людей. Корреспондент – “тот, кому поручено какое дело в другом городе или государстве и от коего получаются уведомления”. Материалист продает материалы – лекарства, краски, например киноварь.

Балетмейстер, импресарио, импровизатор, композитор, кларнетист, оперист и многие другие заимствования свидетельствуют о начале увлечения образованной части российского общества европейским балетом, театром и музыкой. Академик, или академикус; ботаник, он же ботаникус; математик, он же математикус, он же математист; литолог, он же минералог; ихтиолог, он же ихтиологист, – о том, что важной частью культурной жизни российского общества становится наука. Новые русские слова выдувальщик, бисерник, пронизочник связаны с началом производства в середине столетия отечественного бисера и стекляруса.

Конечно, вы уже заметили непривычные варианты привычных слов, и, возможно, они кажутся нелепыми или смешными. Вивлиотекарь, он же библиотекариус, он же библиотекарий, он же библиотекарь; перукмахер, он же прихмахтер, он же парикмахер; газетирщик, он же газетчик…

• Вариативность при вхождении заимствования в язык почти неизбежна. Иногда разные варианты слова заимствуются из разных языков, где звучат по-разному, имеют разные суффиксы. А иногда одно и то же заимствование по-разному адаптируется уже “по прибытии”.

Литец, он же лиятель, он же литейщик – мастер по литью из металла. Механик, он же механикус – ученый-физик, специалист по механике или мастер, изготавливающий/ремонтирующий механические устройства. Магазинщик, он же магазейщик – владелец магазина. Маляр, он же малер – обычно художник, но иногда и ремесленник по окраске, например, карет.

Между прочим, явление вариативности имеет прямое отношение к новым феминитивам. Но продолжим.

…Затрагивают ли они женщин?

И снова те же вопросы: занимаются в этом новом мире женщины чем-то новым как профессионалы или продолжают по традиции прясть, печь пироги на продажу, принимать роды, вести дом, ворожить, лечить и т. п.? И как этих женщин называют?

Мы уже поняли: в новом мире гораздо больше места занимают светские развлечения. В частности, театр.

Время преследования глумцов (ср. сербохорватское глу́мац – актер), скоморохов, плясунов и арганников прошло. Уже никто не преследует артистов, с конца XVII века ставших комедиантами или комедианщиками. Они же действователи, игроки, лицедеи и собственно актеры. Роль женщины теперь куда важнее, и об этом вновь свидетельствует язык.

Еще к Петровской эпохе относится первое универсальное обозначение актрисы нового времени: камедианша, комедианка. Из показаний потерпевшей: “А грабежом те люди взяли у меня, камедианши Анны: сергу алмазную, цена 40 рублев” (“Московский театр при царях Алексее и Петре. Документы по истории театра за 1672–1709 гг.”). В переводе французского плутовского романа “Жильблаз” (в оригинале “История Жиль Бласа из Сантильяны”, автор – Рене Лесаж, роман создавался в 1715–1735 годах) словом комедианка переведено французское actrice. “Я женился на достойной любви комедианке”. Вскоре actrice, адаптированное как актриса, вытесняет свой синоним. Однако он иногда используется как пейоратив: “Старуха, разумеется, комедиантка. Зачем ей это нужно?” (Ю. Трифонов. “Старик”. 1978).

Пейорати́в – это отрицательная характеристика человека. Например: рифмоплет, хулиган.

Впрочем, та же ситуация и у мужского варианта. “Вот комедиант! Меня это стало раздражать” (Б. Можаев. “Лесная дорога”. 1964).

Вообще-то в коротком сюжете с тремя театральными феминитивами и, главное, их суффиксами есть большой словообразовательный смысл. Об этом позже.

В волшебном мире театра мы видим танцовальщиков и танцовальщиц, они же танцовщики и танцовщицы (балерина войдет в язык позднее). Актеров и актрис, впервые вступающих на сцену (по-старинному говоря, на театр), называют дебютантами и дебютантками. Из удивительных, не существующих больше феминитивов – виртуоза (пара к виртуоз) и импровизатриса – женщина-импровизатор, из французского improvisatrice. Совсем диковинно сейчас выглядят термины оперист (из немецкого Operist) и оперистка (так пишет газета “Санкт-Петербургские ведомости” уже в 1738 году!) или оперная женщина – то есть оперные певец и певица.

Переходя к музыкальной сфере, отметим наряду с музыкантом (мусикантом) – музыкантку и музыкантшу. Оба слова могут обозначать как профессионального музыканта женского пола, так и любительницу играть на клавикордах, например. “Один шут требовал от музыкантши веселейшей арии”.

А как вам малерша из XVIII века? Она тоже имеет непосредственное отношение к искусству, но уже изобразительному. “Следующие персоны от академии жалованье получают: Библиотекарь 800 рублев Малерша 300 Аптекарь 200”. Кто это такая? Малер или маляр в то время – прежде всего живописец, художник, а иногда – научный иллюстратор: “При библиотеке и кунсткамере должно быть маляру зверей и цветов”. Об этом узнаем из “Материалов для истории имп. Академии наук (1716–1750)”. То есть Российская академия оплачивает работу женщины-иллюстратора.

Недавно в одном из многочисленных сейчас интервью о феминитивах я с недоумением прочла комментарий к фразе из “Идиота”, написанного Достоевским в 1869 году: “…средняя была замечательный живописец” – дескать, в русском языке нет феминитива к живописец, потому что эта профессия для женщин была под запретом. Возможно, журналист, бравший интервью, чего-то недопонял. И дело не только в занятиях женщин живописью ещё в XVIII веке. И даже не только в существовании вполне обычного и сегодня слова художница. Главное – запретный феминитив имелся! Та самая правильная пара к живописец, как истица – к истец.

В 1795 году Гавриил Державин пишет стихотворение “К Анжелике Кауфман”, начинающееся словами:

Живописица преславна,

Кауфман! подруга муз!

Дальше поэт просит знаменитую художницу XVIII века, “списавшую нам… данаев, древних богинь и красных жен”:

Напиши мою Милену

Белокурую лицом,

Стройну станом, возвышенну,

С гордым несколько челом…

Сам автор поясняет: “Сочинено в Петербурге на брак автора… и изображает портрет второй жены автора, обратившегося к знаменитой в живописи Анжелике Кауфман, потому особенно, что… она писала обыкновенно фигуры стройные, высокие, с греческими лицами. Такова была и жена автора”.

Об адресатке послания стоит сказать пару слов: Анжелика, или Ангелика Кауфман, художница с европейской известностью, родилась в 1741 году в Австрии. Жила в Риме и Лондоне, была членом флорентийской Академии художеств, Академии Святого Луки в Риме, французской и британской Королевских академий. Участвовала в основании Королевской академии художеств в Лондоне и в росписи лондонского собора Святого Павла. О Кауфман никак не скажешь, что она была художницей второго ряда или несчастной судьбы.

Живописица – не окказионализм Державина. Слово имеется в изданном в 1834 году в типографии Российской академии наук словаре с невообразимо длинным названием “Общий церковно-славяно-российский словарь, или Собрание речений как отечественных, так и иностранных, в церковно-славянском и российском наречиях употребляемых, каковы суть: названия богословские, философские, математические, к естественной истории принадлежащие, юридические, военные, относящиеся до торговли, художеств, ремесел и проч…”, составленном непременным секретарем Российской академии П. Соколовым.

Возможно, это существительное имело налет формальности; во всяком случае, в XIX веке основная сфера его употребления – энциклопедические издания. Например, Энциклопедический лексикон, он же Лексикон Плюшара – первая русская универсальная энциклопедия, издававшаяся в Санкт-Петербурге в 1834–1841 годах, счел среди других объектов действительности достойной упоминания “Вигри, Екатерину, живописицу Болонской школы”. Много живописиц в изданном на рубеже XIX–XX веков, в 1899 году, Словаре русских художников, ваятелей, живописцев, зодчих, рисовальщиков, граверов, литографов, медальеров, мозаичистов, иконописцев, литейщиков, чеканщиков, сканщиков и проч. С древнейших времен до наших дней (XI–XIX вв.), составитель – Собко. “Алферьева Софья Васильевна, живописица…” (писала пейзажи Крыма); “Павлищева Надежда Николаевна, живописица…” (племянница Пушкина, дочь его сестры Ольги); “Пален (рожденная Вуич) баронесса Мария Ивановна фон Дер, живописица…” (выставлялась в том числе у передвижников), “Паульсон Александра Васильевна, живописица…” (пейзажистка, писавшая окрестности Петербурга) и т. д., и т. п.

Слово перешло в XX век. “Старые годы” – “ежемесячник для любителей искусства и старины”, издававшийся в 1907–1916 годах в Санкт-Петербурге, – писал о “болонской живописице, подражательнице Гвидо Рени” Елизавете Сирани (1639–1665). Наконец, философ Василий Розанов в “Уединенном” (1912) пишет о художнице Марии Башкирцевой: “Секрет ее страданий в том, что она при изумительном умственном блеске – имела, однако, во всем только полуталанты. Ни – живописица, ни – ученый, ни – певица…”

• Можно только догадываться о причинах редкого употребления и, наконец, полного забвения формы живописица. Не всегда избегание какого-то слова объясняется отношением к самому понятию. Иногда дело совсем в другом. Например, в каламбурном звучании.

Кажется, последним употребил этот феминитив советский писатель Юрий Тынянов в историческом романе “Пушкин” (1932–1943), очевидно, в качестве стилизации: “Новая французская живописица Виже-Лебрень писала теперь каждый день портреты модных красавиц и написала в два присеста крохотный портрет Надежды Осиповны, очень милый, с локонами”. Кстати, тут упоминается ещё одна популярная художница XVIII века, портретистка, любимица Марии-Антуанетты, вынужденная после революции перебраться в Россию. Стоит ещё раз подивиться непонятно откуда взявшемуся мифу о запрете на профессию.

Галантный век возводит в степень искусства и моду, а она порождает и новые занятия, и новые слова.

Модист и модистка, от французского modiste, – ключевые фигуры в сфере моды. Они изготавливают и продают модные туалеты и головные уборы. Впрочем, славную модистку, то есть настоящую знаменитость, звезду модного бизнеса, русские люди могут назвать и вновь образованными феминитивами от русских слов одевать и убирать (наряжать). “Девица Бертень, славная в Париже продавица модных товаров, одевальщица и уборщица”. Это, кстати, и к возрасту феминитива уборщица, потому что ну кем ещё могла быть женщина… и т. п. Это шутка. Уборщица XVIII века связана с другим значением глагола убирать – наряжать. А “уборщица девица Бертень” – это легендарная модистка королевы Марии-Антуанетты, которую называли министром моды, родоначальница французских модельеров и дизайнеров.

Еще один новый престижный феминитив – портниха, от портной, возникший в письменных текстах с конца XVIII века и закономерно (с опозданием) сменив слишком простое слово швея, подобно тому, как само слово портной (субстантиват от портной мастер) сменило древнерусское швец (а оно, по-видимому, сменило слово швей). “Мадам Арман, портниха… объявляет Почтенной Публике, что она привезла разные товары последней моды” (“Московские ведомости”. 1795).

Модистка, одевальщица, портниха – важные люди. Как не вспомнить колкий ответ Чацкого аристократке, упрекнувшей русских дворян в том, что они в Париже “женятся и нас дарят родством с искусницами модных лавок”! “Должны ль упреки несть от подражательниц модисткам, – спрашивает Чацкий, – за то, что смели предпочесть оригиналы спискам?” Говоря современным языком, парижские модистки – это образцы имиджа, иконы стиля для русских аристократок, для княжон и графинь, и упрекать тех, кто женился на оригинале, а не на копии, несправедливо.

“Горе от ума” описывает Москву уже преддекабристскую, первой четверти XIX века, но в XVIII веке мода была ещё более важной частью жизни множества русских дворянок, особенно жительниц Петербурга и Москвы. Да и молодых дворян тоже. Недаром представители специфической дворянской молодежной субкультуры второй половины XVIII века именуются щеголями и щеголихами, а их жаргон, одновременно манерный, жеманный и ироничный, полный галлицизмов, – щегольским.

Обе столицы изобиловали дорогими модными магазинами на Невском, Ильинке и Кузнецком Мосту, имели своих модисток, а также мастериц с более узкой специализацией. Блондочница мастерит блонды – кружева из шелка-сырца, манжетница – манжеты, букетчица, она же веношница создает композиции из цветов, которые могут служить не только подарком, но и украшением наряда, и тайным посланием.

• Такое советское парикмахерша неожиданно обнаруживается в роли перевода французского perruquie're, феминитива от старого французского слова perruquier – цирюльник и мастер париков, в лексикографическом труде, издававшемся в 1784–1787 годах в типографии Николая Новикова под замечательным необозримым – во вкусе эпохи – названием “Новый лексикон, или Словарь на французском, италианском, немецком, латинском и российском языках, содержащий в себе полное собрание всех употребительных французских слов с самым употребительным на другие четыре языка переводом и объяснением различных знаменований и всех грамматических свойств, какие токмо каждому слову приличествуют, сообразно Словарю Французской Академии, изданный трудами коллежского переводчика Ивана Соца”. Может быть, такой феминитив в реальности в это время вовсе и не употреблялся, но словарная статья иллюстрирует как минимум возможность его образования в XVIII веке.

Распространение среди богатых людей белья из тончайшего заграничного батиста вызывает к жизни появление крайне востребованной и хорошо оплачиваемой специальности беломойка, она же бельемоя – прачка, специализирующаяся на тонком белье. Впрочем, вельможи могли отправлять стирать белье во Францию – тамошним беломойкам.

Затрагивая неисчерпаемую тему моды, нельзя не сказать о том, как же именовали тех, кто жадно ее потреблял и распространял.

Щеголиха, она же модница, она же франтиха может быть блондиной или брунетой, но в любом случае она наверняка кокета (или кокетка, из фанцузского coquette), заразительница (то есть очаровательница), непостоянница, амурщица, жеманка (жеманщица, жеманница), манерщица, вертопрашка, мотовка… И конечно, страстная танцовщица, то есть в данном случае не актриса, а просто любительница танцев.

• Вы уже видите в этих характеристиках несомненную ЖГС, то есть пресловутую женскую гендерную социализацию? Не спешите делать выводы вне исторического контекста. В ту эпоху у столичной дворянской молодежи гендерные роли не так уж и различались. Об этом вновь свидетельствует язык: у многих феминитивов имелись аналогичные названия или прямые пары для мужчин.

Щеголь, он же модник, он же франт, он же петиметр – наверняка непостоянник, амурщик, ловелас, мот, вертопрах, волокита и танцовщик! От молодого человека не только не требуется “быть мужиком”, но у него и вряд ли появится шанс на сердце девицы, если он не будет следить за модой, тщательно причесываться у парукмахера, манерничать и постоянно говорить о любви. Кстати, один из самых заманчивых социальных лифтов для молодых людей – возможность стать фаворитом самой императрицы.

О вольных нравах эпохи свидетельствует очень раннее распространение в самых разных фонетических вариантах адаптированного французского maîtresse – возлюбленная, любовница: метресса, метреса и т. п. “Жену бросить и сокрушить – это плюнуть, а матресу покинуть жаль”, возмущается графиня в письме к мужу-фельдмаршалу (Е. М. Румянцева. Письма к мужу, фельдмаршалу гр. П. А. Румянцеву-Задунайскому в 1762–1779 гг. 1888). Кстати, любовником и любовницей сейчас называют влюбленных, возлюбленных, например, в переводе “Истории Тома Джонса, найденыша” Генри Филдинга (1770): “Младые наши любовники, обое трепещущи, и пленясь друг другом, пришли в замок”.

Конечно, есть и серьезные девицы, такие как Софья в комедии Дениса Фонвизина “Недоросль” (1781). Или как дочь поэта Александра Сумарокова Екатерина Княжнина – одна из первых русских стихотвориц и сочинительниц.

Да, в сфере словесности тоже появились феминитивы. Кстати, одна из участниц современных дискуссий без тени сомнения писала: ну, разумеется, 200 лет назад никак не мог возникнуть феминитив от слова писатель, потому что не было женщин-писателей. В каком-то смысле она права, такого феминитива и правда не было, но по иной причине: пишущих женщин 200 лет назад называют не писательницами, а сочинительницами. Собственно, и пишущего мужчину в эту эпоху скорее назовут сочинителем. “Оставя жену отдыхать, поехал я с визитом к профессору и секретарю здешнего ученого общества Клодиусу, человеку мне уже знакомому, и, между тем как профессор занялся корректурою своих премудрых сочинений, супруга его повезла меня с собою в Итальянскую оперу. Она здешняя знаменитая сочинительница” (Д. Фонвизин. “Письма родным”. 1784–1785).

Из сочинительниц-стихотвориц XVIII века вспомним Марию Зубову, которой, по-видимому, принадлежит романс “Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест…”. Первой профессиональной русской стихотворицей стала Анна Бунина, которая начала публиковаться в 1799 году и даже получала пенсию от императрицы за поэзию. В честь античных писательниц Бунину называли “русской Сапфо”, “северной Коринной”, “десятой музой”.

И именно в сфере словесности замечен феминитив изобретательница: древнегреческую Сафу стихотворицу архиепископ Аполлос (в миру А. Д. Байбаков) именует изобретательницей сафической строфы («Правила пиитические, о стихотворении российском и латинском». 1774). У мужского варианта сфера употребления несколько шире – зачинатель какой-нибудь науки, первооткрыватель.

Это явление будет характерно и позднее: феминитив может обозначать или другую деятельность, или более узкую ее разновидность, чем мужское слово.

Заводчик может заводить бунт, игру в фанты или любую другую движуху, но также может быть предпринимателем, хозяином заведенного им завода. Однако заводчица может завести только игру или, возможно, преступление, но не промышленное предприятие.

Наместник – представитель, заместитель начальника, главы, должностного лица. Наместница – позиция гораздо более узкая, как правило – представительница игуменьи в женском монастыре. Кроме того, государыню – поэтически и риторически – могут назвать наместницей Всевышней власти, Творца.

Слово директор, зафиксированное первый раз в 1702 году, – русская адаптация польского dyrektor и французского directeur (от средневекового латинского director) и обозначает руководителя, правителя предприятия, учреждения, учебного заведения, отрасли хозяйства и т. п. Разумеется, большинство этих должностей в XVIII веке и много позже недоступно для женщин. Однако женщина может руководить, например, актрисами, танцовщицами, циркачками; в “Журнале путешествия В.Н. Зиновьева по Германии, Италии, Франции и Англии в 1784–1788 гг.” встречается словосочетание директорша этой труппы.

Инспектриса – надзирательница, наставница в учебном заведении, а вот инспектор может надзирать не только за учениками и учителями, но и за тем, как производится, например, строительство корабля или ещё какое-то дело государственной важности. Первые инспектрисы появились в языке одновременно с открытием Смольного института благородных девиц в 1764 году.

Продолжая тему образования, надо упомянуть частных учителей и учительниц, которые чаще всего не только учат, но и воспитывают. Мужчина именуется гувернером или гувернантом, женщина – гувернанткой, гувернантой и гувернаншей. Поэт Александр Сумароков в статье “О истреблении чужих слов из русского языка” даже возмущался: “Какая нужда говорить вместо: Мамка – Гувернанта?” А сохранившаяся в Архиве императорских театров ведомость жалованья: “Гувернеру за должность его… 300 р. 2. Гувернанше… 300 р.” демонстрирует равную оплату одинакового труда независимо от гендера. Впрочем, Сумароков жаловался зря: в том же значении используются и старославянизмы воспитатель и воспитательница, правда, без коннотаций заграничности, часто желательных.

Наконец, в качестве экзотики можно упомянуть слово гофмейстерина, она же гофмейстериня или гофмейстерша – эти слова могут обозначать не только придворную даму, наблюдающую за фрейлинами, но и, опять же, гувернантку, воспитательницу.

Что же касается воспитуемых, то в эту эпоху в язык входят слова пансионер – воспитанник пансиона и пансионерка, или пансионера, первоначально – девушка, получающая образование в католическом монастыре.

Как-то в спортзале я услышала указание тренера девушке: “Ты у нас новичок, делай два подхода по двадцать пять”. А вот в XVIII веке подобное указание учителя танцев прозвучало бы иначе, потому что в отличие от современного языка у слова новичок существовал женский аналог. Правда, лексическая группка насчитывала целых четыре слова: новик, новичок, новица и новичка, и ситуация в ней была запутанная.

Новичок – первоначально уменьшительно-ласкательная форма от ещё не вытесненного на тот момент новик, конкурирует со своим “родителем”. Та же ситуация, как сейчас в парах дед – дедушка или чиж – чижик. В Словаре Академии Российской (1789–1794) читаем: “Новичок в каком-либо звании, новик, ученик, начинающий учиться, неискусной”.

Слово новица, согласно тому же словарю, закреплено за узким значением: “Женщина, находящаяся в монастыре и проходящая испытание перед пострижением в монахини”. Новичка же, согласно Полному французскому и российскому лексикону… – как раз и есть женщина-новичок.

Как образовано это слово? Возможно, как чистый феминитив, от новик с суффиксом -ка, ровно так же, как католичка от католик. Другая возможность – уменьшительное от новица (в широком значении), то есть исходно ласковое, как сестрица – сестричка. Такое же ласковое, как было исходно новичок.

Короче, развивайся язык чуть иначе, девушка в спортзале могла бы услышать: “Ты у нас новичка…”

• Перейдем к отдельным интересным феминитивам и парным названиям профессий и занятий этого времени.

Кофейница – гадалка, специализирующаяся на кофейной гуще. Просветитель Николай Новиков иронизирует в своем журнале “Живописец” (1772): “Я мог бы вам целый лист госпож, девиц и мужчин предъявить, кои при приключившихся случаях за кофейницами посылают”.

Выжижник и выжижница скупают старые вещи – выжигу – и торгуют ими. Иными словами, это старьевщик и старьевщица. Как и остальные в этом списке, они коллеги, а не супруги.

Вольнодомец и вольнодомка содержат вольные дома, то есть трактиры.

Игрец и игрица могут играть в карты, шахматы, на виолончели или комедию на театре.

Векселедавица и векселедавец – лица, давшие вексель на свое имя.

Доказательница и докащица, доказатель и докащик – свидетель/-ница обвинения или защиты.

Пайщик и пайщица имеют долю в каком-то деле.

Возмутитель и возмутительница, они же мятежник и мятежница – подстрекают к бунту.

Миротворец и миротворица – те, кто мирит. “Новый лексикон на французском, немецком, латинском и на российском языках” (1764) толкует слово как посредница, миротворница.

Всадник и всадница – распространенное состояние представителя высшего сословия независимо от пола. Верховая езда – умение, которое можно сопоставить с современным вождением автомобиля.

Продавец и продавица – понятно, тот и та, кто продает. А купец и купчиха – кто покупает: “О швеях, продавицах или купчихах модных вещей”. Нет, конечно, чаще всего купчиха – жена купца, но вот и такое редкое значение – покупательница, скупщица – у этого слова тоже было.

Обрезчик и обрезчица – почти одна и та же специальность, и весьма необычная. Вот как толкует эти обозначения “Полный французский и российский лексикон… на российский язык переведенный Собранием ученых людей”, изданный в Санкт-Петербурге в 1786 году: “Обрезчик; говорится только о тех, кто обрезывает деньги. Обрезчица, обрезывательница. Женщина, которая помогает монеты обрезывать, дабы привести их в указной вес”.

Купец и купчиха – не обязательно муж и жена. Точнее, купчиха – не обязательно жена торговца-профессионала. Иногда это покупательница (с тем же корнем куп-): “О швеях, продавицах или купчихах модных вещей…”[7]. Точно так же иногда купец обозначает покупателя: “Продажа публичная, в которой тот купец, кто больше дает”[8]; “Бочки со всякою золою по сортам означать, в бытность купца и продавца, раскаленным железом”[9].

Пенсионерка, так же как и пенсионер, – лицо, получающее пенсион, или пенсию, но не совсем такую, как нам привычно, а выплаты конкретному человеку за те или иные заслуги или таланты: “Пенсионеры теперь находятся в Париже, в Риме, и один композитор музыки в Бологне”[10]. “Совершилась свадьба… князя Долгорукова с монастыркою и пенсионеркою их высочеств Смирновою”, – писал один из современников этого знаменательного события.

…На дворе, напоминаю, осьмнадцатое столетие, и до медицинского образования для женщин никакой палкой не докинуть. И несмотря на это, в романе писателя, журналиста и авантюриста Федора Эмина “Непостоянная фортуна, или Похождение Мирамонда” (1763) можно обнаружить слово докторша в значении женщина-врач: “Осман закричал на служанок Зюмбулиных и велел им позвать Докторшу: ибо в Египте мужскаго пола лекарей не допускают к женщинам”. Речь, таким образом, идет о врачевательнице-мусульманке. Это, пожалуй, самый неожиданный феминитив эпохи.

В современном русском языке нет феминитива к слову философ. В XVIII веке философка – чаще всего не женщина-философ (до Симоны де Бовуар ещё очень далеко), а характеристика умной женщины. В 1767 году слово фигурирует в названии переводного романа Мари-Анн де Румье Роббер: “Крестьянка-философка, или Приключения графини де***” (переводчик Е. Сырейщиков).

Но есть и исключения! Философкой Турчаниновой, причем уважительно, устойчиво именуют загадочную персону конца XVIII – начала XIX века Анну Турчанинову, дочь камердинера Петра III, потом орловского и киевского помещика, сочинительницу философских стихов и прозы, исследовательницу истории Киева, любительницу математики и археологии, но главное, как бы сейчас сказали, – экстрасенса-целительницу, по-тогдашнему – магнетизёрку или магнетизёршу.

Еще в юности Анна провела год в Страсбурге, обучаясь магнетическому лечению у членов “Гармонического общества врачевателей-магнетизёров маркиза де Пьюисегюра”. Как о целительнице о Турчаниновой ходили легенды, к ней везли паралитиков, нервнобольных и даже глухонемых. “У нас ее знали под именем философки”, замечает знаменитый мемуарист, приятель Пушкина Филипп Вигель, много общавшийся с Турчаниновой в детстве. Так же называет ее в своем дневнике, спустя много лет напечатанном в журнале “Киевская старина”, киевский митрополит Серапион. Например, 27 июня 1812 года “философка Турчанинова первая прислала копию с приказа армиям о нападении французов на наши войска при Ковне”.

Еще из занятных феминитивов – давно исчезнувшее амбасадрица (1710) и амбассадрисса (1803) – от французского ambassadrice от ambassadeur – посол, посланник. Кстати, главы посольств стран Западной Европы могли именоваться амбас(с)адорами.

Словарь русского языка XVIII века предлагает в качестве толкования амбасадрица/исса не только “жена посла”, но и, тадам… “женщина-посол”! Это к вопросу о посолке, как недавно назвали Александру Коллонтай в феминистической прессе. Правда, в примере из старинного толкового словаря иностранных слов амбассадриса употреблено метафорически: “<Маршальша де Гебриан> почтена была характером чрезвычайной Амбассадрисы” (Н. Яновский. “Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту”. 1803–1806).

Ну и, наконец, в качестве казуса стоит привести феминитив источница, видимо, придуманный Державиным:

Пожарской божеством своим очаровался,

И Трубецкой в глаза ей без ума глядит;

Источница приятств и милого коварства,

Марина вдруг на них надеть умела цепь.

(“Пожарский, или Освобождение Москвы”. 1806)

Марина – все та же полячка Марина Мнишек, как видим, спровоцировавшая образование множества феминитивов.

Понятно, что у Державина источница – сиюминутное образование от источник, поскольку речь идет о женщине; и не менее понятно, что источник употреблено в отношении человека в переносном смысле.

Это напоминает историю с ватником и ватницей. Не успела появиться в приснопамятном 2014 году тоже метафора, но уже ироническая – ватник как туповатый патриот, – и естественным образом возник феминитив. В обоих случаях спасибо многозначности суффикса -ник, о которой мы уже говорили. Трогательно, когда одно и то же по сути языковое явление нечаянно повторяется спустя два с половиной столетия.

Какие суффиксы в моде?

Пора проанализировать, что нового в словообразовательный арсенал женскости внес XVIII век. Бросается в глаза иноязычное влияние – часть иноземного влияния на все стороны русской жизни вообще в эту эпоху бурных контактов с Европой.

• Мы видим образования на -иса от слов на -ор/-ёр: прежде всего совсем “наше” актриса, но ещё и почти забытое инспектриса, и уже полностью неизвестное сегодня импровизатриса, и совсем диковинное амбассадрисса. Все эти слова – заимствованные французские феминитивы на -ice, такие, как actrice и improvisatrice. Подобные галлицизмы будут входить в язык и позднее, но вот что касается красивого суффикса -иса – увы, собственной жизнью в русском языке он не зажил, то есть новых слов порождать не стал.

Интересно, что впервые (1724) подобный французский феминитив – imperatrice, от латинского imperatrix – вошел в русский язык ещё по модели на -ица: не императриса, а императрица, как царица, золотарица, дохтурица и проч.

• Еще лучше замаскировался в русском языке другой иностранный суффикс. Ну как его разглядеть в слове героиня, на вид – таком же образовании, как княгиня, богиня, государыня, гусыня? Между тем, исторически древнего суффикса -ыня/-иня здесь не было, героиня – русифицированное французское заимствование – héroïne, из латинского heroina. Заимствование довольно раннее, зафиксировано ещё в 1717 году. Несколько позже были попытки ввести в русский язык и более точное соответствие оригиналу: героина. Оно не прижилось, а то шуточек и каламбуров на тему отец героин сейчас было бы ещё больше.

Такая же история произошла с женским вариантом графского титула, от немецкого Gräfin, с тем самым стандартным суффиксом женскости -in, употреблять который сейчас предписывается хорошим политкорректным тоном: die Professorin – женщина-профессор, die Lehrerin – учительница и т. п.

Когда в 2014 году зонд “Розетта” Европейского космического агентства сел на поверхность кометы Чурюмова – Герасименко, немецкие СМИ поздравляли ученую, открывшую комету в 1969-м, называя ее astronomin Swetlana Gerassimenko. Не так давно этот суффикс обозначал и жену: Frau Professorin, Frau Doktorin – супруга профессора, доктора и т. п.

Русифицированное под княгиню графиня появилось уже в 1710-м. Менее русифицированное графина – лишь в 1719-м, и “не зашло”. Предельно русифицированное графыня – тоже, хотя именно так и должен бы звучать русский суффикс после любого согласного, кроме “к”, “г” и “х”: богиня и инокиня, но боярыня и гусыня (см. предыдущую главу). Самый ранний вариант оказался и самым стойким.

С середины XVIII века в русском языке употребляется успешный конкурент слова душесса (ниже) – герцогиня (ср. немецкое die Herzogin).

В более экзотических титулах и придворных должностях – курфюстина, фрейлина и т. п. – суффикс вошел в менее адаптированном виде -ина. В том числе, как мы видели, с конкуренцией вариантов: гофмейстерина/гофмейстериня.

• Третий иностранный суффикс, по происхождению французский, -esse, в это время отмечен в таких заимствованиях, как душесса/дукесса (герцогиня), метресса, принцесса, а также баронесса и виконтесса – жены или дочери барона и виконта.

• И лишь четвертого пришельца ожидала в русском языке по-настоящему плодотворная жизнь. По иронии судьбы именно его происхождение окутано туманом, а сейчас ещё и новыми мифами. Это тот самый суффикс, что попадался нам в XVIII веке на каждом шагу. Ограбленная камедианша Анна сурового петровского времени; египетская докторша; малерша, получающая неплохое жалованье в Академии наук; музыкантша… И это далеко не все.

Откуда он взялся? Почти все эти феминитивы образованы от иностранных слов: доктор, музыкант… Первое же описание этого суффикса, сделанное первым российским лингвистом в первом научном труде о русском языке, говорит о таком его поведении как о правиле. Принадлежит оно первому же российскому лингвисту. “Иностранные имена, чины значащие, кончатся в женском на -ша: фельдмаршальша, генеральша, гофмейстерша, бригадирша, капитанша, капральша. Выключаются: салдатка, игуменья, попадья, протопопица, дьяконица, пономарица” (М. Ломоносов. “Российская грамматика”. § 241, 1755).

Макс Фасмер, автор знаменитого Этимологического словаря русского языка (1938–1950), заметил по поводу происхождения слова генеральша: “Возможно, из немецкого Generalsche, буквально «генеральская»”. Генеральша – это, конечно, всегда жена генерала, и никак иначе.

В примерах Ломоносова гофмейстерша – придворная должность, а остальные – женский чин по мужу. Помните “Капитанскую дочку”? Василиса Егоровна Миронова у Пушкина почти руководит мирной жизнью Белогорской крепости, распоряжается постоем офицеров, дает поручения казакам и разбирает банные драки из-за шайки воды. Комендантша и капитанша она не потому, что ее действительно поставили управлять крепостью и казаками, а потому, что она замужем за капитаном (воинское звание), ставшим комендантом.

Но если -sch-, суффикс прилагательного, в источнике развил только значение “жены”, то откуда взялись в русском языке названия профессий на -ша? Гофмейстерша, комедианша, гувернанша. Коадъюторша в значении канонисса, помогающая аббатиссе женского католического монастыря, не может быть женой коадъютора ни в коем случае – она монахиня. Докторша, безусловно, в XVIII веке почти всегда жена доктора, но почему же тогда египетскую врачевательницу тоже называют этим словом?

По два значения у слов на -ша сплошь и рядом. Пример – кастелянша. Во-первых, это жена кастеляна, во-вторых, женщина, ведающая бельем, гардеробом в доме или каком-либо заведении. Не оставляет сомнений именно во втором значении фраза из записок Семена Порошина, воспитателя цесаревича Павла Петровича (1764–1766): “Перед обедом в покоях своих изволил Его Высочество крестить новорожденнаго сына Димитрия кастеланши своей… жены маиора Редрикова”. То есть эта женщина – кастелянша по должности, а если бы кому-то вздумалось звать ее по мужу, то она была бы майорша.

В современном немецком языке суффикс -sche непродуктивен, новых слов не образует. По моему опыту, даже образованные носители немецкого языка не знают слова Doktorsche и начинают объяснять, что нужно говорить Frau Doktorin, что их маму, которая была замужем за папой-доктором, называли именно так. Слов с этим суффиксом очень мало, и те разговорные и грубоватые. Jungsche – молодуха, от jung – молодой; Altsche, диал. Ollsche – супружница, от alt, диал. oll – старый; Flitsche – женщина нестрогого поведения.

Но в русском языке XVIII века мы своими глазами видим многочисленные и более чем нейтральные феминитивы на -ша в формальных текстах, документах, протоколах, ведомостях. Может, сниженные коннотации при заимствовании просто не перенеслись из одного языка в другой? Конечно, смена коннотаций – явление возможное. Татарское баш – голова – превратилось в грубое русское башка. Наоборот, русское матерное выражение в иврите стало приличным, интеллигентным и печатным ругательством кибинимат, типа нашего “к черту”.

Но, может, в том языке, с которым особенно тесно пересекся наш язык в начале XVIII века, их, этих коннотаций, и не было, а сами слова были более обычными, чем слова на -in?

В 1959 году ещё один известный этимолог, автор многократно издававшихся популярных словарей Николай Шанский в статье “О словообразовательных связях и происхождении суффикса -ш-(а)” предположил, что он был выделен из заимствований начала XVIII века из нижненемецкого языка: докторша, генеральша из Doctorsche, Generalsche.

Что это за “нижненемецкий”? Это то же самое, что немецкий, который проходят в школе? Нет, это другой германский язык, точнее, совокупность диалектов, распространенных на севере Германии, северо-востоке Нидерландов и Дании. От того самого, он же литературный немецкий, он же верхненемецкий, отличается прилично. На нижненемецких диалектах в том числе говорили в Восточной Пруссии (нынешней Калининградской области). Сейчас этот язык вытеснен, стал деревенским, некультурным. А некогда он был официальным языком Ганзы – вольного торгового союза городов Северо-Западной Европы, существовавшего с середины XII до середины XVII века. В этот союз входил и Великий Новгород. На нижненемецком писали документы и книги. А на рубеже XVII–XVIII веков он активно контактировал с русским. Именно этот язык может быть источником нашего суффикса.

• Откуда же у нас взялись названия занятий на -ша? Может, такие феминитивы появились уже в русском языке (как думал Шанский)? Причем прямо в ходе заимствования нижненемецких Doctorsche и Generalsche. Вспомним камедианшу времен Петра! То есть как только в русском языке появились первые такие обозначения жен, из них был вычленен суффикс и его значение переосмыслено, расширено? От жены – к женскости вообще?

В расширении или изменении значения заимствованного суффикса тоже нет ничего невероятного, тем более что суффиксы не заимствуются напрямую, как слова. Просто одинаковые финали заимствованных слов сначала семантически обобщаются, а потом и используются для создания уже новых слов в родном языке.

Фина́ль – это конечный звук (конечная буква) или сочетание конечных звуков (букв) в слове.

Так некогда в первых заимствованиях типа артиллерист, каббалист, машинист был выделен одинаковый кусочек с одинаковым значением, и дальше мы начали его использовать для обозначения человека по профессии или другому признаку: хорошист, пушкинист, акмеист, чекист, пофигист и т. п. Общий кусочек смысла в заимствованиях может интерпретироваться иначе, чем в языке-доноре. С -ша смущает то, что произошло все как-то очень быстро.

В Русском этимологическом словаре Александра Аникина, изданном Институтом русского языка им. В. В. Виноградова РАН (2016), в статье “Генеральша” неявно сосуществуют обе версии. Во-первых, упоминается разговорное немецкое Generalsche – субстантивированное, то есть превращенное в существительное прилагательное женского рода к General, буквально – генеральская, генералова. Из статьи “Генеральша” можно узнать, что подобные формы могли образовываться и от имен собственных (например, Webersche – тут, конечно, имеется в виду именно жена Вебера, Вебериха) и далеко не всегда попадали в словари.

Но одновременно упоминается и продуктивность этого суффикса в немецком языке Восточной Пруссии (а это нижненемецкий язык!) как распространенной замены суффикса -in (того самого стандартного суффикса женскости литературного немецкого языка). И приводятся примеры. Во-первых, Judshe (ср. литературное немецкое Jüdin), то есть еврейка – а это отнюдь не жена еврея. Во-вторых, Komödiantsche (ср. литературное немецкое Komödiantin). Ого! Вот и нашлась наша комедианша-камедианша!

Получается, уже в нижненемецком языке суффикс мог обозначать не только жену, но и женщину по профессии. Оба значения были уже у первых заимствованных феминитивов. И когда суффикс зажил в русском языке своей жизнью, он просто сохранил это свое свойство.

Продуктивность суффикса, о которой упоминается в словаре Аникина, свидетельствует, что он был частотным, обычным. А раз обычный – значит, почти наверняка нейтральный. Эту нейтральность мы и видим в русских феминитивах на -ша XVIII века. В них нет пренебрежительности, сниженности, экспрессии. И уже в XVIII веке новый суффикс начал обслуживать и русские основы: опекунша, великанша.

• Гораздо большую роль стал играть суффикс -ка. Нельзя сказать, что раньше он не был замечен в производстве феминитивов – уже упоминались иноземка, полонянка, христианка, исполинка. Именно с XVIII века он активно образует и названия женских профессий и занятий, особенно таких, которые иначе образовать было трудно, например от слов на -ух: пастух – пастушка.

Кстати, успех -ка связан и с валом заимствований, хотя и опосредованно. У иностранных названий профессий не было привычных русских суффиксов типа -ник, -тель, -ец, к которым полагаются феминитивы на -ица и -ница. А для образования феминитивов от гувернант, оперист, музыкант, модист, доктор, малер, кастелян, философ стандартные модели не годились. Это создало почву не только для заимствования -ша, как мы видели выше, но и для бенефиса -ка. Появляются дубли: комедиантка – камедианша, гувернантка-гувернан(т)ша, музыкантка – музыкан(т)ша, магнетизёрка – магнетизёрша.

В принципе, как уже говорилось, вариативность для новых слов, и особенно для заимствований, – дело привычное.

• Не у всех феминитивов на -ша возникали дубли именно с -ка. И в этом видна закономерность.

Сосуществуют великанка и великанша, музыкантка и музыкантша, комедиантка и камедианша. Но малерки, докторки, гофмейстерки в русском языке нет. Конкуренты слова малерша – малерица и маляриха, докторша – докторица, гофмейстерша – гофмейстерина… Правило не очень очевидно, но постепенно будет вырисовываться. А пока вы можете открыть его самостоятельно!

• Заявляет о себе малоизвестный, редкий, но любопытный суффикс – овка, попавшийся нам ещё в XVI веке: смердовка, и на исходе Смутного времени: “…вор Ивашко Зарутцкой и воровка Маринка”. В XVIII веке к ним начинают добавляться другие аналогичные образования. Например, в плутовской повести, написанной на рубеже XVII–XVIII веков, “История о российском дворянине Фроле Скобееве” возникает плутовка. В документах по делу царевича Алексея – ругательное чертовка. “Он же сердитуя на канцлера графа Головкина и Трубецкого князя, говаривал, что будто от них, навязали де ему на шею жену чертовку”. У Фонвизина в “Недоросле”: “Ну, ещё слово молви, стара хрычовка!”, в “Бригадире”: “Неужели ты меня мотовкой называешь, батюшка?” Все это пары к мужским словам, которые похожи друг на друга односложностью и пейоративностью: вор, плут, черт, мот, хрыч. Почему же не ворка, плутка, мотка? И откуда этот -ов, которого нет в вор, плут, мот, черт, хрыч?

Возможно, дело в тенденции, которую мы наблюдаем и сегодня в подобных случаях: короткие основы не любят сочетаться с -ка, по крайней мере, напрямую. И не любят именно из-за других ролей этого занятого суффикса.

Короткие основы и сами, как правило, многозначны. Одновременно с вор – мошенник, злодей – существовал омоним вор – ограда, затвор, а ещё глагол ворковати. Плутка – в старину так называлась, судя по контексту “плутки и короваи” – какая-то выпечка. Корень черт есть и в глаголе чертить, мот – естественно, в глаголе мотать в прямом значении, и вообще мот не только человек, но и “то же, что моток”. У Андрея Болотова в “Записках” (1789–1816): “Смотрел я на безчисленное множество мотов пряжи”.

Плутка – это женщина, кушанье или какое-то плутовское действие? Мотка – женщина или процесс сматывания нитей? Непонятно. А суффикс -овка делает феминитивы однозначными.

В XIX веке он полностью продолжает наметившуюся тенденцию: “Сама бесовка! Сама бесовка! – бормотал скороговоркой ребенок, уплетая лепешку” (Н. Шаликова. “Семейные сцены”. “Русский Вестник”. № 17–18. 1856). “Ой, много с ним всякого было! – махнула хлыстовка” (В. Крестовский. “Петербургские трущобы. Книга о сытых и голодных”. 1864).

А вот торговка, фиксирующееся с XVIII века, несмотря на созвучие, образовано по другой модели: это пара на -ка к торговец, слову не короткому и не имеющему отрицательной семантики. Николай Карамзин: “Смотрите! Вот едет торговка из рыбного ряда с своею соседкою, башмашницею!” Как ни странно, такую модель -ец/ -ка от прилагательных на -овый – ждет определенный расцвет в советское время (месткомовка, вузовка, детдомовка, толстовка – вот это всё).

• Возникает ещё одна модель, которая нам раньше не попадалась. Гадалка и сиделка образованы с суффиксом -лка напрямую от глаголов гадать и сидеть – без посредства мужского названия. Как впоследствии просторечные училка и воспиталка и литературное приживалка. Как, собственно, неодушевленные на -лка типа грелка от греть или картофелемялка от мять.

Мы уже сталкивались с таким: одна и та же модель для людей и орудий, та, кто гадает (сидит, греет, сеет, веет и т. п.). Суффикс -лка получился от слияния суффикса -ка с -л- – суффиксом старинных причастий на -л, превратившихся в формы глагола прошедшего времени: грел, грела и т. д.

• Образование муженезависимых феминитивов продолжается, причем по разным моделям. Например, бельемоя образовано простым сложением корней, как воевода, краснобай, пешеход. Кофейница – кофейная гадалка – суффиксальное, с -ница. Горничная – так называемый субстантиват, то есть прилагательное, превратившееся в существительное. Вот оно ещё в первой роли: “Один из моих секретарей имеет сестру, у которой горничная девка племянница внучатного брата одного из наилучших хлебников в твоем государстве” (И. Крылов. “Почта Духов”. 1789). Горничная девка – девушка, прислуживающая в горнице, в комнате хозяйки. Кстати, у хозяина мог быть и мальчик для услужения – горничный казачок. Но только женский вариант стал существительным.

• Стал заметнее суффикс -иха. Да-да, такой нашенский, а до XVIII века особо не фигурировал. В XVI веке зафиксированы единичные прозвища женщин, типа Королиха Евдокия, и даже специалистам неясно, личные они или по мужу/отцу. А в XVII веке появляются тоже единичные обозначения жен: вдовица пономариха, купчиха, Маринка вориха, то есть все та же оставившая в русском народе неизгладимое впечатление Марина Мнишек, в данном случае обозначенная как жена вора, то есть самозванца (“И мать его, вориху Маринку, называли государынею”. 1616).

Прицельно исследовавшая иху советская лингвистка Юлия Азарх считает, что суффикс возник в севернорусских диалектах в XV–XVI столетиях, причем сначала оттенка сниженности образованных с его помощью женских названий по мужу не было.

И вот в XVII столетии появляется повариха – отнюдь не жена повара, а самостоятельная профессиональная единица. И даже становится героиней плутовского романа “Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины” (М. Чулков. 1770). Попробуй назови сейчас женщину-повара поварихой! Поварихи в столовках. Но в это время в слове нет никакой пренебрежительности. И много позже – тоже. “Каждый француз – природный повар, каждая француженка – природная повариха, в самом возвышенном, благородном значении этих слов”, писал Салтыков-Щедрин во второй половине XIX века. Возникает портниха как вполне престижное слово, подходящее для самопрезентации в рекламном объявлении. “Мадам Арман, портниха… объявляет Почтенной Публике, что она привезла разные товары последней моды” – это как раз рекламное объявление в “Московских ведомостях” 225-летней давности.

Уже знакомая нам щеголиха вообще, скорее всего, девица незамужняя. Шутиха тоже не жена шута. “Голицына, княгиня Евдокия Ивановна, в 1-м браке Буженинова, шутиха императрицы Анны” – читаем в Азбучном указателе имен русских деятелей для Русского биографического словаря (Ч. 1. 1887). Купчиха – почти всегда жена купца, но и покупательницу или скупщицу могут назвать так же: купчиха модных вещей. Повар, щеголь – основы нестандартные, а шут – ещё и короткая. То есть, например, -ка однозначно бы приводил к омонимии: шутка – женщина или шутка?

То есть -иха занимает свободные ниши и свободно образует феминитивы со значением профессии, занятия, вопреки ещё одному мифу о специализации этого суффикса на именовании жены по мужу. Правда, Ломоносов считал все-таки основным значением суффикса “жена мастерового человека”: кузнечиха, сапожничиха и отдельно выделял “посмеятельные” прозвища жен: чесночиха, костылиха от таких же мужских, видимо, деревенских кличек – Чеснок, Костыль и т. п. В этом он видел отличие -иха от -ица, которым чаще оканчивались названия самостоятельных женщин-мастеровых: мастерица, перевозщица, шапошница, хлебница, колашница. Впрочем, ученый оговаривал, что на -ица могут назвать и жену.

• Приходится сделать вывод: пока специализированных русских суффиксов жен или, наоборот, суффиксов, которыми нельзя обозначать жен, мы не обнаружили.

Глава 6

Авторша, товарка, авиаторша

Но вот и XVIII век позади. Идут десятилетия, а традиция называть занятие или состояние женщины специальным женским словом сохраняется.

С днем рождения пары для автора

Можно гадать, как так вышло, что именно вновь сконструированный в XXI веке женский дериват от слова автор – пресловутая авторка – стал современным символом феминитивов. Вообще-то обозначение женщины-деятельницы, образованное от этого старого заимствования, существует уже, видимо, столетия. Самое раннее письменное употребление слова авторша (не авторка!), которое удалось обнаружить, относится к ещё пушкинской эпохе, к 1834 году. В сочинении Александра Шаховского “Три женитьбы вопреки рассудку”, опубликованном в популярнейшем толстом журнале “Библиотека для чтения”, оно относится к героине – французской актрисе и сочинительнице (стихотворке) Канделль.

Судя по всему, слово авторша в это время было нейтральным, не имело оттенка пренебрежительности. Так называет религиозно-консервативный мыслитель Константин Леонтьев в письме философу-почвеннику Николаю Страхову за 1869 год уважаемую писательницу, беллетристку, эссеистку, также заведующую беллетристическим отделом журнала “Русский вестник” Евгению Тур, сестру драматурга Александра Сухово-Кобылина. Знаменитый юрист и автор воспоминаний о Льве Толстом Анатолий Кони характеризует невестку Толстого как “авторшу нескольких прекрасных рассказов из народного быта” (1908).

Выходит, за словом авторша почти два столетия: Константин Леонтьев, Евгения Тур, мемуарист Петр Гнедич, юрист Кони, невестка Толстого Татьяна Берс. Да хотя бы драматург и театральный писатель пушкинского времени Александр Шаховской. А за словом авторка истории нет. Так и получается, невольно, конечно, что место настоящей истории женщин занимают мифы. Мне встретилась настоящая живая феминистка (правда, совсем юная), искренне верующая в то, что авторшей называли жену автора.

В современном феминистическом дискурсе ещё встречается утверждение, что в XIX веке использовалось слово авторица, со ссылкой на употребление слова писательницей и переводчицей Александрой Зражевской в статье “Зверинец”, опубликованной в 1842 году в “Маяке” – русском литературном журнале, выходившем в 1840–1845 годах. Но, судя по отсутствию этого слова в Национальном корпусе русского языка (базе данных электронных текстов) и ненахождению его сервисом Гугла – Гуглбукс, это авторское слово Зражевской.

Писательница, беллетристка, эссеистка, поэтесса… Постепенно все эти феминитивы прочно утверждаются в языке. Как, собственно, и сами обозначаемые ими занятия. Об этом свидетельствует, например, критик Дмитрий Писарев в 1862 году: “Если в наше время даровитая писательница пользуется всеобщим уважением, то это было иначе в тридцатых годах, когда… круг читающей публики был гораздо теснее и… предубеждение против литературного труда женщины имело свое значение” (“Русский Дон-Кихот”).

Наконец, возникает и феминитив репортёрша, сначала применительно к заграничной жизни: в литературном журнале “Книжки недели” за 1891 год появляется “мисс Ватерсон, известная как блестящая репортёрша судебных дел”. Однако совсем скоро появляется и первая русская репортёрша – Варвара Меньшикова, публикующая в “Киевском слове” статьи и беллетристику под псевдонимом О. Ольнем.

Своеобразно приветствует это событие популярнейший в 1890-х фельетонист Влас Дорошевич в московском издании “Новости дня”:

“Сударыни! Сударыни! Сударыни, блондинка, живущая в Киеве, открыла для вас целую Америку. Новая область женского труда, женщина будет здесь незаменима, вне конкуренции! Слушайте! Слушайте! Слушайте… Киевская блондинка решила заняться убийствами, грабежами, кражами, утоплениями молодых девушек и упадками с крыш рабочих.

Она репортёр! И репортёр прекрасный! Она достает пропасть известий. Еще бы! Женщина создана быть репортёром! Узнавать чужие секреты и рассказывать их всем. Кто сумеет сделать это лучше женщины? Какое другое занятие женщине больше по душе? Репортёр обязан “все узнавать”. Кто лучше женщины сумеет вызвать на откровение?

Бедного репортёрчика затирают, с ним нелюбезны. Хорошенькую дамочку всюду и везде посадят на первое место, ей все расскажут и все покажут. Сударыня, да человек нарочно какое-нибудь происшествие сделает, чтобы вас лишний раз увидеть! И как облагородит репортёрское звание репортёр, от которого пахнет духами; репортёр, безусловно, трезвый, за которым ухаживают; репортёр, которому целуют ручки. Пресса! О, моя мать! Мечтала ли ты, чтоб твоим представителям целовали руки? Куда не проникнет репортёр, туда проникнет репортёрша. Репортёры более не существуют. Да здравствует репортёрша!”

В этой шутливой декларации зависти к полувоображаемым женским репортёрским привилегиям была правда: проходит совсем немного времени, и репортёрша становится привычным явлением. И вот уже мы видим феминитивы журналистка, корреспондентка и хроникёрша.

“В Петербург из Америки приехала известная американская журналистка мисс Инслэй” (“Новости дня”. 19.10.1902). “Вот прошла Тыркова, вот ещё одна корреспондентка, не знаю ее фамилии…” (Е. Кизеветтер. “Революция 1905–1907 гг. глазами кадетов. Из дневников. 1905–1907”).

“Перед обедом ко мне зашла хроникёрша «Русской молвы» для интервьюирования”, записывает в 1913 году государственный деятель Иван Иванович Толстой (дневник опубликован в 1997 году издательством “Европейский дом”).

Стихотворица, поэтка и поэтесса

В XVIII веке мы встречали стихотворцев и стихотвориц. В начале следующего столетия полурусское стихотворец (первый корень от древнегреческого στίχος – ряд, строй, строка, стих) вытесняется заимствованием поэт. С феминитивом происходит та же история, только с запозданием. Собственно, он и куда менее частотен.

• Поэтка появилось раньше поэтессы. Поэтку впервые использовала Александра Зражевская в уже знакомой нам статье “Зверинец” в 1842 году. Таким образом, поэтка – слово старое, но очень редкое, и, похоже, серьезно его использовала только Зражевская в великосветской повести. В XIX веке постепенно в качестве основного феминитива утверждается поэтесса. Поэтка остается редким и маркированным, экспрессивным, ироническим.

Короче, слово не прижилось. Не полюбилось. Вот два, с сегодняшней точки зрения, вброса двух классиков, причем оба относятся к 1843 году.

Первый содержится в саркастически-злобном описании усадебных барышень совсем молодого тогда Ивана Тургенева:

Я не люблю восторженных девиц…

По деревням встречаешь их нередко;

Я не люблю их толстых, бледных лиц,

Иная же – помилуй бог – поэтка.

Всем восхищаются: и пеньем птиц,

Восходом солнца, небом и луною…

(Поэма “Параша”)

Второй принадлежит критику Виссариону Белинскому. Это тоже ироническое описание великосветского романа “сочинительницы г-жи А. Зражевской” под названием “Женщина, поэт и автор”, где “действуют все князья и княжны, графы и графини; имена героев самые романические – Лировы, Альмские, Сенирские, Минвановы, Днестровские, Пермские… тут изображена поэтка, выражаясь языком сочинительницы которая пишет и читает вслух, впрочем, довольно плохие стихи”.

Только не надо думать, что великий критик был сексистом и презирал женщин-литераторов. Это вовсе не так. Белинский неустанно хвалил произведения Александры Ишимовой, создавшей жанр популярной исторической литературы для детей и получившей в 1841 году престижную негосударственную Демидовскую премию за развитие наук (по разделу “педагогика”). Кстати, именно Ишимовой послал последнее в своей жизни письмо Пушкин. В день дуэли с Дантесом 27 января 1837 года он писал “милостивой государыне Александре Осиповне”: “Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение… Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!”

Так что, похоже, слову поэтка не повезло по иным причинам.

• То, что поэтку вытеснила поэтесса (из французского poétesse), не случайность. Можно предположить фонетические ассоциации. Так вышло, что в русском языке обозначения женщин на -етка не нейтральны, у них особая аура. В этом сочетании звуков суффикс -ка будто вспоминает о том, что он ещё и уменьшительный. Точнее, это чувствует говорящий.

Особенно ярко это чувствовалось в XIX веке, когда французские заимствования на -ette, ставшие русскими словами кокетка, субретка, гризетка, лоретка, были у всех на слуху. Помните кокету из XVIII века? Французское coquette действительно сначала, в 1740-е годы, вошло именно в таком виде и лишь спустя несколько десятилетий было вытеснено фактически уменьшительным кокетка. Та же история произошла со словом брюнетка, и его первоначальная уменьшительность должна была какое-то время ощущаться.

Остальные подобные заимствования, видимо, сразу оформлялись на -ка, но во всех общий кусок значения подсвечивал уменьшительную роль суффикса. Что-то хорошенькое, несерьезное, очень женское, забавное. Субретка – актерское амплуа, от французского soubrette. Находчивая служанка, помогающая устраивать счастье в любви. “Это была бы превосходная субретка… живость в разговоре, свобода в телодвижениях, очень выразительная, простодушно-плутовская физиономия”, – описывает одну из актрис московский театрал Степан Жихарев в самом начале XIX столетия. Русские, частенько живавшие в Париже, прекрасно знали разнообразные типажи француженок небогатого происхождения. Гризетка от grisette – парижская швейка, обитательница мансард, неунывающая подружка бедных студентов. Лоретка от lorette – парижанка легкого поведения. Потом появлялись ещё и мидинетки (бегавшие на свидания в обеденный перерыв, полдень – midi), после определенного возраста переходившие под покровительство Святой Екатерины и становившиеся катринетками.

Так что неслучайно уже в 1916 году Александр Вертинский, используя фонетические ассоциации, назовет свою “одинокую глупую деточку” кокаинеткой. И, видимо, неслучайно suffragette, первоначально адаптированное по традиции на -етка – суфражетка, – в русском языке быстро вытеснилось фонетически более серьезным суфражистка (сначала это слово писалось по-русски с двумя “ф”). Воительница за права женщин – это не какая-нибудь субретка.

Получается, что суффикс женскости -ка, идущий после -ет, почти обречен ассоциироваться с уменьшительным -ка (как в детка, конфетка, газетка и проч.). И где только не эксплуатировалась эта ассоциация звука и смысла! “Ранетки”, например, – девичья поп-группа. Переосмысление разговорного названия сорта яблок ранет как названия девушек с намеком на раннесть и живость. Не говоря уж о нимфетках и старлетках.

Но именно несерьезным словом поэтка, уже забытым в XX веке, а не благополучно победившим поэтесса предпочла называть себя правозащитница и узница совести, одна из семерых, вышедших на Красную площадь 25 августа 1968 года с протестом против вторжения в Прагу, Наталья Горбаневская. Говорят, что в этом самоназвании была и самоирония, и отсылка к польскому языку. И вообще слово подходило ей, маленькой, похожей на девочку.

Неожиданно в наше время пристального внимания к феминитивам и идеологического приоритета, которым стал пользоваться суффикс -ка, старая конкуренция оживилась, подстегнутая переносом в русский ряда польских феминитивов, в том числе и поэтка. Оказывается, некоторым больше нравится это слово за “оттенок хулиганистости”. “А по мне так очень боевое слово, созвучное с «танкетка», «авиэтка». То есть девушка с активной позицией”; “Если речь идет о молодежном фестивале актуальной поэзии – то там поэтки, а если о собрании местечкового поэтического кружка «Белая березка», то там почти наверняка поэтессы” (из соцсетей). Кому-то слово поэтесса представляется слишком возвышенным, вычурным, пафосным, старомодно-серьезным – а возвышенность и пафос в нашем представлении часто балансируют на грани комичности. Тут в воображении и возникают участницы литобъединений.

Впрочем, авиэткой и девушкой с активной позицией готовы стать не все: “Мне в слове поэтка слышится некое подтрунивание: а, детка, ну ты пиши, пиши… если делать больше нечего”. Получается, в основе борьбы феминитивов может неявно лежать не дихотомия мужского и женского, а совсем другие противостояния – культурные, возрастные, – гораздо менее проявленные в дискуссиях, но подспудно ассоциирующиеся с теми или иными способами выражения женского.

• Постоянно вижу в дискуссиях утверждения: женщин не публиковали, женщинам не давали творить, поэтому не было и феминитивов – названий творческих профессий. Язык с этим не согласен. Отрицая реально употреблявшиеся тогда и попавшие в письменные источники реальные слова, мы перечеркиваем реальную историю женщин, женских занятий, творчества, достижений. Да просто искажаем реальную картину прошлого.

Вот и пример: “Супруга Хераскова, Елизавета Васильевна, была и сама стихотворица: она печатала в журналах; есть ее стихи в «Аонидах». Она была очень добра, умна и любезна. Ее любезность много придавала приятности их дому, уравновешивая важность и некоторую угрюмость ее мужа” (М. Дмитриев. “Мелочи из запаса моей памяти”. 1869).

Консерваторки, бестужевки, юристки и новые докторши

Но вернемся в “век девятнадцатый, железный”. Здесь все больше женских образовательных учреждений, все больше их преподавательниц, учительниц, инспектрис, наставниц и, соответственно, директрис этих самых учреждений. А с другой стороны – учениц, в первую очередь гимназисток (женские гимназии появились в России с 60-х годов XIX века). Впрочем, ещё в 40-е годы создаются средние епархиальные училища для дочерей духовенства, и появляются девочки-епархиалки.

С конца 1830-х годов (гораздо раньше, чем в Европе) начинают получать уже не частное домашнее, а официальное образование русские художницы и музыкантши. Сначала при Императорском обществе поощрения художеств открылись рисовальные классы для девочек, затем женщин стали принимать в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, а в 1842 году и в Петербурге, в Санкт-Петербургской рисовальной школе для вольноопределяющихся, открылись женские вечерние классы. Наконец, женщин начинают принимать в Императорскую Академию художеств. Кстати, в 1852 году ее президентом становится женщина – великая княгиня Мария Николаевна. А в 1854 году женщина впервые получает медаль Академии – и ею была тоже сестра драматурга Сухово-Кобылина (как упоминавшаяся Евгения Тур), но другая – Софья – даровитая пейзажистка.

Что же касается музыкантш (в XIX веке остались только музыкантши, музыкантки исчезли – как обычно и бывает, из нескольких вариантов остается один), то среди них появляются консервато́рки. Появляются, собственно, одновременно с появлением самой консерватории – Санкт-Петербургской, открытой в 1862 году. Сразу после открытия в нее поступает девица Валентина Бергман. Но ссорится с директором Антоном Рубинштейном, покидает учебное заведение, берет частные уроки у композитора Александра Серова – и в 1863-м становится его женой. Об этом остается запись в дневнике Владимира Одоевского: “Серов женился на девушке-музыкантше – стипендиатке Музыкального Общества…”

Попутно замечаем феминитив стипендиатка, оказывается, существующий более полутора веков. Замечаем и саму возможность быть таковой. Валентина Серова стала первой русской женщиной – признанным композитором. А ее сын и тезка Валентин Серов – знаменитым художником (“Девочка с персиками”).

С музыкой связано и появление феминитива лауреатка. Сегодня это, судя по заголовкам, слово-призрак – то ли оно есть, то ли нет: “Самая молодая лауреат Нобелевской премии в истории зачислена в Оксфорд”. Между тем, слову более 100 лет. В “Очерке деятельности С.-Петербургского отделения Императорского русского музыкального общества”, изданном в 1909 году, так именуется одна из учениц консерватории, окончившая курс с золотой медалью: “Молодая лауреатка выступила летом и осенью 1877 года на многих концертных эстрадах Германии”. Такой же пример – “лауреатка Музыкальной Консерватории” – сопровождает слово в академическом Словаре русского языка, выходившем с 1891 года (выпуск на букву “л” издан в 1915-м).

• Конечно, наш объект – язык, а не жизнь. Но, подробно рассматривая первое, обнаруживаешь, что и второе не так однородно, как представляется авторам черно-белых схем. В искусстве женщины даже столетия назад встречали куда меньше препятствий, чем в некоторых других сферах.

В середине 50-х годов XIX века женщины наконец-то с огромным трудом добиваются и возможности университетского образования – им разрешают посещать вольнослушательницами лекции Петербургского университета. Правда, в 1859 году это право отнимают. А вот феминитив остается. “– Я… я более года посещала университет, покуда не вышло запрещения… – Так вы экс-студентка?” (В. Авенариус. “Бродящие силы. Современная идиллия”. 1865).

В 1870-е годы благодаря организации Высших женских курсов появляются курсистки. Слушательницы Бестужевских курсов часто называют себя бестужевками. Слушательницы Высших женских медицинских курсов при Медико-хирургической академии в Петербурге – медичками. Слушательниц Педагогических курсов, педагогического факультета могут назвать педагогичками (хотя иногда это слово используется и как женский вариант к педагог). Со временем появляются и исторички. “Соня невольно выпрямилась под этим взглядом и доложила: – Я курсистка. Историчка…”

Хотя двери университетов по-настоящему распахнулись перед девушками только в начале XX века, а курсы не давали выпускницам прав, аналогичных правам мужчин – выпускников университетов, но слово студентка осталось в ходу, так продолжали называть и курсисток.

А вот акушерство, бабичье дело, между прочим, преподавалось в России женщинам аж с середины XVIII века. Правда, в первой повивальной школе было подготовлено лишь 35 повитух. Да, именно повитух, бабок – термин акушерка становится привычным, судя по всему, лишь с 50-х годов XIX века. К тому времени акушер в отношении мужчины употреблялось уже больше полувека. Наконец, после введения земского самоуправления, в 1870-х годах, некоторые земские управы стали создавать собственные фельдшерские и акушерские школы, и в русском языке появился феминитив фельдшерица.

В Русско-турецкой войне 1877–1878 годов уже участвуют и санитарки: “Молчание первая прервала все та же маленькая стриженая сестра милосердия (или фельдшерица, или санитарка – их в подобных случаях разобрать было трудно)”[11].

Когда драматическая борьба русских женщин за право, во-первых, обучаться медицине, а во-вторых, профессионально работать врачом увенчалась успехом, феминитив докторша окончательно утвердил за собой значение деятельница. “Новая докторша – 27 лет, занималась сначала в Женеве, где получила диплом «бакалавра физических и естественных наук», а затем обратилась к изучению медицины в Цюрихе и Берлине” (“Русский листок”. 1907).

…В современных дискуссиях спорят, можно ли назвать женщину-стоматолога стоматологиней, а более 100 лет назад такой вопрос не вставал. “Она – дантистка. Она мне зубы рвала, а я ей ручки целовал” (М. Горький. Письма. 1889–1906).

“Это высказывается не только в ожидании писем, а и в том, как я себя веду у зубной врачихи”, – пишет в 1910 году в дневнике вятская гимназистка Нина А-ва, возможно, первый раз фиксируя на письме разговорный феминитив врачиха. Разговорный, но явно не просторечный, не деревенский, не грубый, каким он часто воспринимается сегодня, – дневник вообще-то написан прекрасным литературным языком.

Рождение врачебных феминитивов закономерно. Уже в 1910 году среди 15 тысяч русских врачей каждая 10-я – женщина. Это втрое больше, чем в Великобритании или Франции. А среди лиц, проходящих врачебную практику, теперь не только практиканты, но и практикантки.

11 ноября 1911 года принимается закон о разрешении женщинам получать высшее юридическое образование. При этом женщинам не разрешается работать по специальности. Такие реалии стоят за следующей фразой с ещё одним феминитивом: “В мировом суде выступала женщина-юристка Нечаева не как адвокат, а как частное лицо, которое по закону имеет право 3 раза в год выступать по чужим делам” (Газета “Копейка”. 23.12.1911)[12].

Вниз по социальной лестнице

Пора спускаться по классовой лестнице – туда, где трудящихся женщин гораздо больше.

Ступень ниже, помимо фельдшериц и акушерок, занимают девушки с гимназическим образованием, которым только с последней трети XIX века удается зарабатывать собственным трудом. Это сельские учительницы, стенографки, они же стенографистки, телеграфистки. Все эти профессии часто перечисляются во второй половине XX века в одном ряду.

“Ходила к ним, вместе читали, готовились, кто в учительницы, кто в акушерки, кто в телеграфистки…” (Г. Успенский. “Новые времена”. 1873).

“А впрочем, отчего же… нынче мода на это… Акушерки, стенографистки, телеграфистки… Дай бог счастливо, господа!” (Салтыков-Щедрин. “Современная идиллия”. 1877–1883).

“Я в Петербурге пожила ещё года два… Пробовала в телеграфистки, в акушерки думала… Потом в учительницы…” (А. Эртель. “Записки Степняка”. 1883).

“А все эти женские курсы, эти акушерки, астрономки, телеграфистки, землемерши, tout ce fatras…” (Салтыков-Щедрин. “Письма к тетеньке”. 1881–1882).

Высокое искусство стенографии, то есть быстрой записи устной речи, родилось задолго до XIX века, но систем этой самой записи в разные эпохи было много, и часто они создавались под конкретные задачи. В России увлеченный популяризатор науки Павел Ольхин адаптировал к русскому языку немецкую систему Франца Ксавера Габельсбергера. Получив одобрение Министерства народного просвещения, Ольхин организовал курсы стенографии в Санкт-Петербурге и руководил ими в 1865–1877 годах. Мы точно знаем, что на этих курсах учились женщины, потому что лучшая ученица Ольхина Анна Григорьевна Сниткина стала героиней одного из самых известных писательских романов. Под диктовку Достоевского она стенографировала, а потом расшифровывала роман “Игрок” – писатель должен был его создать меньше чем за месяц. За три октябрьских недели 1866 года кабальный договор был выполнен, а Достоевский и “стенографка моя, Анна Григорьевна Сниткина” обвенчались.

Тогда же, в 1860-е, женщин начали принимать на телеграфную службу (в 1871-м им было разрешено работать в общественных и правительственных учреждениях как таковых). Кстати, в это же время первые телеграфистки появились в Европе. Правда, не так уж много женщин работало в телеграфном ведомстве в первые десятилетия: меньше сотни.

Цитата из статьи и общих примечаний к высочайшему повелению, объявленному Министерством внутренних дел, “О форме обмундирования гражданских чиновников и служителей почтово-телеграфного ведомства”, свидетельствует о возможности употребления феминитива в самом что ни на есть формально-бюрократическом стиле: “Высочайше установленная 23 февраля 1866 года форма обмундирования для женщин-телеграфисток сохраняется женщинам, служащим в почтово-телеграфном ведомстве, но с заменою телеграфного знака”.

Позже в эту страту добавляются телефонистки и уже обсуждавшиеся машинистки – не швеи, а печатальщицы.

Как ни скромны были их заработки, для небогатых образованных дворянок и разночинок (еще один новый феминитив) это было спасение. Раньше они могли работать разве что гувернантками да ещё чтицами. Сейчас эта пара к чтец почти забыта, а ведь тоже была полноценная профессия в эпоху отсутствия аудиокниг. У писателя Петра Боборыкина к герою “ровно в десять приходила его чтица” (“Китай-город”. 1884). Совсем забытый синоним этого слова – лектриса, из французского lectrice.

Спускаемся ещё ниже – к простым работницам. Арсенал названий пополняется и здесь. Причина понятна: развитие промышленности. Можно даже сказать, что само старое слово работница в 80-е годы XIX века развивает новое значение – женщина, работающая на предприятии. “Приносить детей в детскую, устроенную при корпусе, может каждая работница, живущая в корпусе, не испрашивая на это никакого и ни у кого особого разрешения” (Г. Успенский. “Живые цифры”. 1888).

До этого мы видим у слова несколько иные роли – например, прислуга, помощница по хозяйству (в простых семьях). “Бойкая, живая и работница, какой поискать!” – положительная оценка девушки в крестьянском быту (А. Осипович (Новодворский). “Мечтатели”. 1881).

Эти роли, собственно, никуда не делись, видимо, поэтому и появилось более точное, специализированное слово: фабричная, параллельный субстантиват к такому же образованию фабричный.

Судя по тому, что впервые фабричная как субстантиват мелькает ещё в 1771 году, когда на фабриках работали крепостные (фабричная Марфа Афанасьева 27 лет), это прилагательное превращалось в существительное дважды. Еще в 1870-х годах XIX века это опять прилагательное: фабричная девушка. Но уже в 90-е – существительное: “…как фабричная, зарабатывающая по сорок копеек в день, совала ассистенту трехрублевку, пытаясь взяткою спасти своего умершего ребенка от поругания” (В. Вересаев. “Записки врача”. 1895–1900).

Ну а названия конкретных рабочих специализаций, несмотря на радикальные изменения в организации самого труда, могли оставаться прежними: вязальщица, перчаточница и т. п.

Мы, наконец, видим продавщицу. “У ограды восседала продавщица черешен, столь же сочная и розовая, как плоды в корзине у нее” (В. Авенариус. “Бродящие силы. Современная идиллия”. 1865).

Продавщица – феминитив от продавщик. В XIX веке у этого нечастого слова общее значение – тот, кто что-то продает. “Да к тому же я для вас продавщик, а вы представитель общества, желающего у меня купить возможно дешевле” (П. Боборыкин. “Василий Теркин”. 1892).

Валерий Брюсов отмечал в дневнике, что Андрей Белый в декабре 1905 года написал в журнал “Весы”: “Я продавщик – вы покупатели”. Как считал выдающийся советский лингвист Александр Реформатский, “слово продавщик ушло в просторечие”. В литературном языке оно таким образом утрачено. При этом изредка возникает… “И быстро, как продавщик ткани в магазине, отмерив, отхватывал ножницами кусок рукописи – ровно на тридцать рублей” (А. Вознесенский. “На виртуальном ветру”. 1998). Почему-то Вознесенскому для описания постаревшего футуриста Алексея Крученых потребовалось именно это слово.

Как вы думаете, когда в русском языке появились такие советские маникюрша, билетёрша, кассирша, контролёрша, бухгалтерша? Во времена Зощенко, Булгакова, Ильфа и Петрова? Отнюдь – ещё до революции. Владимир Иванович Немирович-Данченко (“На литературных хлебах”. 1891): “У красной занавеси входа – полная немка-контролёрша…”

А вот в 1914 году юморит над утром богатой ура-патриотки юморист Евгений Венский (Пяткин):

Час – ванна. Час – завтрак. Звонки телефона.

Потом маникюрша Сусанна Семенна.

А в сердце тревога жужжит, что оса:

– Ах, Господи Боже! четыре часа!..

К Лорану! Живей! Преисполнен отваги,

шоффер артистически строит зигзаги…

(Сборник “В тылу”)

И даже бухгалтерша уже в конце XIX века – не жена бухгалтера.

В 1891 году в издании, посвященном профессиональным женским школам в России, можно прочитать: “При мастерской есть закройщица, бухгалтерша и прислуга”. Речь, конечно, о женщине, исполняющей обязанности бухгалтера.

А вот в сельском хозяйстве особых технологических перемен вроде бы не наблюдается. Однако и здесь есть интересные феминитивы. Как вы думаете, когда в русском языке появилось слово гребчиха и что означало? Единственная приходящая на ум версия – спортивная, не правда ли? Слово обязано своим возникновением женской спортивной гребле, то есть сравнительно новое?

Представьте себе, оно существовало гораздо раньше, чем спортсменки взялись за весла. Ранний феминитив гребчиха образовался от гребец, но в совсем ином значении, отмеченном у Даля: “работник с граблями для уборки сена”. “Гребчиха-ноль” – это не девушка с веслом, а баба с граблями. “Соберутся к святодуховскому пруду соседние гребчихи за водой, полощутся в кустах, припасают ведра воды, умывают загорелые лица…” (Г. Данилевский. “Беглые в Новороссии”. 1862).

Автомобилистки, авиаторши, циклистки

Какими эффектными феминитивами блистает светская хроника 100-летней давности! “Княгиня С.А. Долгорукая, рожденная графиня Бобринская, не только искусная и неутомимая автомобилистка и смелая авиаторша, но ловкая и искусная наездница” (рубрика “В городе и свете”. “Петербургская газета”. 04.09.1910). В этой хронике дамы напоминают героинь поэз эгофутуриста Игоря Северянина. Титулованные россиянки освоили новые великосветские развлечения: автомобиль (да, сейчас это именно роскошь и лишь потом средство передвижения!) и даже аэроплан. “Княгиня С. А. Долгорукая первая русская светская дама, самостоятельно управляющая монопланами, но кроме нее известны своими участиями в полетах: вдовствующая великая княгиня Мекленбург-Шверинская Анастасия Михайловна, баронесса Т.А. Каульбарс, г-жа Палицына, княгиня Шаховская”.

Вообще вождение автомобиля и авиация в начале XX века – спорт, как лаун-теннис, бег на коньках или футбол. А спорт – это тоже модно, это по-светски, это, скажем прямо, – гламурно. По крайней мере, в глазах публики и репортёров. “Ярая великосветская спортсменка умело справлялась с сильной машиной” (о той же С. А. Долгорукой – “Первая русская женщина-авиатор”. “Петербургская газета”. 03.10.1910). “Баронесса де-ла-Рош страстная спортсменка, увлекающаяся всеми видами спорта, бросившая ради него театр Сары Бернар…” – восхищается заграничный корреспондент “Русского слова” (09.07.1910).

Впрочем, для самих первых авиаторш полеты – не модное увлечение, а страсть всей жизни. И иногда – смерти. Да, все эти женщины принадлежат к богатому и образованному классу – обучение полетам дело дорогое. Но они совсем не бездельницы. Взять хоть первую немецкую летчицу Мелли Беезе, о которой пишет “Одесский листок”: “Это – авиаторша и конструкторша одновременно. Недавно она получила должность директрисы германского завода, строящего аэропланы” (17.12.1913).

Авиаторша – русское образование от галлицизма авиатор, в текстах Национального корпуса русского языка появляющегося впервые в 1907 году: “…смелый воздухоплаватель-авиатор остался совершенно невредим” (“Авария с летательным аппаратом г. Блерио”. “Новое время”. 28.12.1907). Феминитив возникает всего через год после появления словосочетания женщина-авиатор (“Петербургский листок”. 12.07.1909).

Это не единственный феминитив с таким значением.

Эфемерно в одном тексте Нацкорпуса – заграничной новости газеты “Утро России” – мелькает заимствование авиатриса, из французского aviatrice: “Первой авиатрисой Америки будет очевидно г-жа Арнольд, одна из богатейших женщин Флориды…” (03.02.1910). Интересно, что сегодня авиатриса мифологизировалось как якобы стандартное “название женщин-авиаторов в Российской империи в начале XX века” – так пишут авторы статьи Википедии “Авиатрисса[13]”. В Википедии вообще дореволюционные летчицы именуются именно этим изящным феминитивом. Легенда об авиатрисах базируется на упоминании слова в научной публикации по истории слов с элементом авиа- в русском языке конца XIX – начала XX века. В ней, впрочем, приводятся лишь современные источники по истории отечественной авиации, фиксирующие это слово (М. Попович. “Сестры Икара”. 1995; В. Лавренец. “На заре русской авиации”. 2000).

Авиаторша – основной дореволюционный феминитив, 35 раз употребленный в Национальном корпусе русского языка только за семь лет – с 1910 по 1917 год, но он как бы и не существовал. Типичная судьба феминитивов на -ша. Все ими пользуются, но делают вид, что таких слов нет.

Парой лет позже возникает феминитив летчица – от нового образования летчик, уже от русского глагола летать. Нам встречалась вариативность названий при появлении новых реалий. Поначалу русский синоним не очень заметен: до революции в Нацкорпусе всего пять употреблений. Но, как мы знаем, в итоге он победил. Как и в основной паре летчик (с 1909) – авиатор (с 1907).

• Победа со временем русского синонима над заимствованным – не такая уж редкая история. Это должно утешить тех, кто переживает из-за “порчи родного языка иностранщиной”.

Автомобилистка, авиаторша, летчица, спортсменка – все эти слова нам понятны. А кто такая циклистка?

Девы-гении, девы-артистки,

Далеки от презренной земли,

Музыкантши, курсистки, циклистки

Пред очами моими прошли…

Ясно, что героини этого стихотворного фельетончика, опубликованного в журнале “Наблюдатель” в 1898 году, не такие уж титулованные светские львицы. Кроме того, этот феминитив более ранний, чем автомобилистка и авиаторша. Если добавить языковой фактуры – например, с 1895 года в Москве издается “Велосипедный журнал «Циклист»”, а в романе писателя-эмигранта Михаила Осоргина “Свидетель истории” (1932) “циклист бросил велосипед и навалился на лежащего”, то загадка раскроется. Циклист и циклистка – то же самое, что велосипедист и велосипедистка. Толковые словари нам это подтверждают: “Циклист… устар. велосипедист” (Толковый словарь русского языка под редакцией Дмитрия Ушакова. 1935–1940) и объясняют происхождение: от французского cycliste.

Обе пары – циклист и циклистка, велосипедист и велосипедистка – возникли одновременно после того, как в России появился сам велосипед – относительно демократичное, хотя и весьма модное средство передвижения, развлечения и спорта. Помните неудавшуюся невесту чеховского “Человека в футляре”, смешливую малороссиянку Вареньку? Она катается с братом на велосипедах по провинциальному русскому городку не позднее 1898 года (год написания рассказа).

Да, в этих новых сферах, овеянных новой романтикой, – скорость, ловкость, быстрее, сильнее – женское не противопоставляется мужскому. Первый российский футбольный матч между женскими командами прошел в 1911 году в Москве, первый национальный чемпионат по конькобежному спорту среди женщин – в предвоенном 1913-м. И точно так же феминитивы не слишком или совсем не отстают от “мужских” слов и употребляются с ними бок о бок. В написанной в 1900 году обличительной статье Льва Толстого “Неужели это так надо?” “беззвучно несутся, блестя на солнце никелированными частями машины, два велосипедиста и одна велосипедистка… перегоняя и пугая крестящихся богомолок”.

Но за пять лет до обличения богатых бездельников на двух колесах граф и сам, как известно, страстно увлекся велосипедом – на исходе седьмого десятка. И с этим даже связано одно из самых ранних, похоже, газетных употреблений слова: “Граф Л.Н. Толстой, велосипедист” (“Русское слово”. 01.05.1895).

Велосипед – средство эмансипации, часть нового облика женщин. Не все одобряют велосипедисток. Чеховский герой при виде невесты, “словно оцепенев”, вопрошает: “Позвольте, что же это такое? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?.. Женщина или девушка на велосипеде – это ужасно!” Правда, никто его чувств не разделяет: “Что же тут неприличного?.. И пусть катаются себе на здоровье”.

А вот Валентин Ярмонкин бы разделил. Только он был не героем рассказа, а реальным человеком, членом черносотенной организации “Русское собрание”, изображавшим идеальную женщину (в собственном журнале “Письма идеалиста”, единственным сотрудником которого был он сам) таким образом: “Не кокотка, не женщина флирта, не велосипедистка или бессмысленно умствующая…” (1902). Как бы то ни было, само существование такого идеала – “не-велосипедистки” – говорит о распространенности и феминитива, и реальных велосипедисток.

Наконец, в начале XX века возникло борчиха, но уже как название профессии, тоже, в общем-то, новой – хотя само слово борец, конечно, старое. Русская публика безумно увлеклась в это время цирковой борьбой, и на арену стали выходить не только атлеты и силачи, но и атлетки и силачки. “Многие борчихи уже получили призы за борьбу в Москве, Одессе, Севастополе, Финляндии и за границей” (“Петербургский листок”. 23.05.1907). Женская борьба была не просто пикантным зрелищем – среди борчих были женщины, наделенные огромной силой.

И последнее в нашем списке привычное сейчас спортивное слово сначала возникает в неспортивном значении: “Кто получит от публики наибольшее число билетов, тому и достанется приз и звание первого “чемпиона” красоты в Петербурге, или первой “чемпионки” (“Эскизы и кроки”. “Петербургская газета”. 08.02.1907).

За рамками профессий

Русский XIX век – сплошные течения, направления, настроения, движения и веяния: от революционного террора до мирного мистицизма.

В блистательном XVIII веке женщина-масон – невозможное явление. Это, в общем, объясняется уставом лож. Среди русских вольных каменщиков – вельможи, полководцы, просветители, великие князья, при этом исключительно мужчины.

Увы, так же невозможно представить себе женщин и частью вольнодумных обществ начала следующего столетия. Даже веселых литературных собраний “Зеленой лампы”, не говоря уж о тайных политических обществах и, разумеется, о собравшихся на Сенатской площади Санкт-Петербурга 14 декабря 1825 года. “Течет шампанское рекою”, “умрем, ах, как славно мы умрем” – все это мужские истории, мужские союзы, мужские братства. “Другой княгини-декабристки я не застал уже в живых”, пишет в 1855 году о пребывании в Иркутске писатель Иван Гончаров (“Фрегат «Паллада»”. 1858). Нет, декабристка совсем не женщина-декабрист. Речь о жене декабриста князя Сергея Трубецкого, последовавшей за ним в ссылку, – Екатерине Трубецкой.

И даже в конце 1840-х, почти в новую эпоху, среди петрашевцев ещё нет ни одной петрашевки.

Вскоре все радикально меняется.

“Ни одна революция мира не насчитывала такого числа героинь, сложивших свои головы и погибших в ссылке и каторге”, писала о революционном движении в России 70–80-х годов XIX века в книге “Три поколения” Ольга Буланова-Трубникова. Революционерка, народница, участница молодой организации “Черный передел” знала, о чем говорит. Сама она из третьего поколения. Второе поколение – ее мать Мария Ивашева, в замужестве Трубникова, рожденная в 1835 году в ссылке в Забайкалье и ставшая активной деятельницей женского движения 1860-х годов. А первое поколение – бабушка, декабристка Камилла Ле Дантю, поехавшая в Восточную Сибирь к жениху – каторжнику, бывшему дворянину и ротмистру Кавалергардского полка Василию Ивашеву. Такое вот изменение словообразовательного значения феминитивов от жены к деятельнице в семантической сфере революция…

Арсенал этой сферы рос и пополнялся. Пожалуй, самое раннее – демократка, встречающееся ещё у Пушкина. Правда, у него так иронически характеризует себя не по убеждениям, а по социальной страте родовитая, но небогатая дворянка. Однако дискурсы и названия их участниц быстро размножаются. Либералки, нигилистки, реалистки, идеалистки и даже республиканки и социалистки совсем не обязательно предпринимают какие-то реальные действия. В отличие от революционерок, пропагандисток, народниц, народоволок, анархисток, бомбисток, террористок, подпольщиц, эсерок, марксисток, агитаторш, меньшевичек и большевичек…

К бурным 1860-м отсылает ещё один феминитив – в воспоминаниях об Александре Куприне его жена, Мария Куприна-Иорданская, характеризует тетку писателя как “шестидесятницу и народоволку”. Сен-симонистки и равноправки – представительницы течений, выступающих за права женщин. Суффражистки, не ставшие несерьезными суффражетками, уже упоминались в разделе про поэтку. Ну а ближе к пряно-одуряющей атмосфере Серебряного века появляются спиритки, теософки, антропософки, оккультистки…

Вне веяний и течений тоже можно увидеть кое-что интересное.

В современном языке нет женского варианта для седока, а в XIX столетии героиня Лескова, “воительница” Домна Платоновна, говорит о себе извозчику: “Вот я тебе одна седачка готовая”. Впрочем, этот феминитив образован от слова седак, с суффиксом -а, а не -ок, запечатлевшегося в языке былин и сохранившегося в диалектах. Вспомним также фамилию Седакова. Седачка – обычное образование на -ка, как батрак – батрачка.

Почти забыта товарка, пара к товарищ, а в позапрошлом веке слово встречается часто, особенно в описаниях народного быта. “Уж не на бесовское ли игрище, что твоя товарка так нарядна!” (И. Лажечников. “Ледяной дом”. 1835). Более того, к началу XX века это почти просторечное слово расширяет свою социальную базу: так можно назвать и свою соученицу – товарку по гимназии, и соратницу по общественному движению: “Суффражистка Панкгерст и семь ее товарок, арестованных во время последних демонстраций перед королевским дворцом, выпущены после 5-дневной голодовки” (газета “Раннее утро”. 1914).

И даже Марина Цветаева употребляет это слово в дневниковой прозе (Отрывки из книги “Земные приметы”. 1919): “Я, невинно: “А трудно это – быть инструктором?” Моя товарка по комиссариату, эстонка, коммунистка: “Совсем не трудно! Встанешь на мусорный ящик – и кричишь, кричишь, кричишь…”

…Как вы думаете, когда появилось в русском языке слово пионерка? Родилось под барабанный марш, звуки горна и песню “Ах, картошка-тошка-тошка” (заимствованные у бойскаутов, кстати)? О, нет, его можно встретить ещё в XIX веке – конечно, в предыдущем значении: первая в чем-то, первопроходица. “Пионеркой равноправности женщин” называет Екатерину Дашкову автор биографической книги, изданной ещё в 1893 году: “В Вене, при свидании с Кауницем, Дашкова во время спора о Петре высказала свой взгляд на этого государя, которого она недолюбливала и как пионерка равноправности женщин противопоставляла ему обожаемую государыню” (В. Огарков. “Екатерина Дашкова. Ее жизнь и общественная деятельность”. 1893). “Нашлась одна пионерка”, – пишет Авдотья Панаева в “Воспоминаниях” (1889–1890) о театралке, начавшей занимать место в партере, а не в ложе, как повелевал женщинам неписаный закон.

Кстати, у мужского слова пионер это значение вполне живо – сохранилось в течение всей советской эпохи: “Бывший панк и пионер электронной музыки, ныне пачками выписывающий разрешения на использование своей музыки… в рекламе…” (А. Крижевский. “Тихие заводи. Рейтинг CD (2002)”. “Известия”. 30.05.2002).

Комбедовка, лауреатка, метростроевка

Революция 1917 года изменила русскую жизнь во всех отношениях. В лингвистическом в том числе. “А вот это – говорится или блеется?” – иронизировал Маяковский по поводу всплеска диковинных сокращений типа КООПСАХ (“Юбилейное”. 1924). Во множестве появляются новые обозначения людей, включая отаббревиатурные: чекист, чоновец, агитпроповец, политотдельщик, рапповец, нотовец (от НОТ – научная организация труда). И в новой жизни от новых слов продолжают образовываться традиционные дериваты женскости: комсомолка, комбедовка, чекистка, вузовка… “Кружковец Борзов занимается с хорами рабочей самодеятельности и заведует музыкальным отделом местного радиовещания. Кружковка Зайцева жюри областной олимпиады была направлена на учебу в консерваторию” (Н. Чаплыгин. “Музыкальный быт Орехово-Зуева за полвека”. 1937).

• Советские феминитивы – огромнейший пласт. Среди новых феминитивов много производственных, много относящихся к новой организации труда и жизни вообще, к разным починам, много так или иначе связанных с образованием. Трактористки и бульдозеристки, наладчицы и силикатчицы, дружинницы и производственницы, физкультурницы и лыжницы, крановщицы и нормировщицы, железнодорожницы и регулировщицы, метростроевки и стахановки, ударницы и прогульщицы, многостаночницы и аппаратчицы… Передовички, кадровички, плановички… Выдвиженки и лишенки… Дипломницы, заочницы, вечерницы, рабфаковки… Одним словом, и в эту эпоху не составит труда найти свидетельства буйного цветения феминитивов, считающихся многими лингвистической придурью отдельных современниц.

Суффиксы XIX–XX веков: лидеры, аутсайдеры и исключения

Что происходит в словообразовании? Какие суффиксы вырываются вперед, а какие становятся аутсайдерами?

В компанию к заимствованиям на -иса – актриса и инспектриса – добавились директриса и лектриса. Авиатриса реальной конкуренции авиаторше, как директриса – директорше, не составили. В компанию к принцессе, баронессе, виконтессе и метрессе добавились поэтесса и патронесса, а в советское время, в конце 1930-х, – стюардесса. Это опять не заставило -иса и -есса, из французских -ice и -esse, стать продуктивными, то есть заплодоносить на нашей почве. Загадочен все-таки репродукционный потенциал суффиксов…

Продолжается словообразование от стандартных основ, оканчивающихся на суффиксы деятеля -ист, -тель, -ник, -щик, -чик, по стандартным шаблонам – мы видели их ещё в XVII веке. Как водится в таких случаях, новые слова возникают незаметно и сразу как тут были. Писательница, рисовальщица, натурщица, буфетчица, переводчица, кладовщица, литейщица, аппаратчица – каждое из этих слов, вошедших кто в XIX веке, кто в советское время, относящихся к очень разным сферам, кажется, было всегда.

Теперь к субстантиватам горничная и учащаяся добавилась заведующая. “Заведующая Зборовским земским училищем, Псковского уезда, послала телеграмму Государю Императору с выражением верноподданнических чувств обучаемых детей” (“Вести”. “Русское слово”. 22.03.1907).

Суффикс -ка берет новую высоту

И это тоже связано с расширением его поля деятельности. Требуется все больше феминитивов не только от вышеперечисленных стандартных основ на -тель и т. п., но и от нестандартных. В том числе от аббревиатурных прилагательных, параллельно мужским на -ец: горком – горкомовец – горкомовка. Месткомовка, кружковка, комбедовка, вузовка, чоновка, детдомовка – все мужские корреляты этих феминитивов оканчиваются на -овец и, как правило, образованы от прилагательных: месткомовский, кружковый, комбедовский, вузовский, детдомовский и т. д.

Но прежде всего -ка обслуживает заимствованные основы: демократ – демократка, акушер – акушерка, филантроп – филантропка, теософ – теософка, спирит – спиритка… – Ка образует феминитивы и напрямую от прилагательного, например епархиалка от епархиал(ьный).

• Вам феминитив от основ на -ф? Пожалуйста! В компанию к философке, стенографке и антропософке: “Голицына, княжна Елизавета Алексеевна, автобиографка-писательница…” (Азбучный указатель имен русских деятелей для русского биографического словаря. Ч. 1. 1887).

• От основ на -ал? Держите: провинциалка (помните пьесу Тургенева?), театралка, либералка, фискалка… Ну и комсомолка на -ол, от советской аббревиатуры комсомол – Коммунистический союз молодежи.

• От основ на -ат? Ради бога! Стипендиатка, лауреатка, делегатка, ренегатка…

• На -м? Только пожелайте! “Взгляните – как мило смотрит из окна астрономка-наблюдательница…” – в этих строках почти 200-летней давности астрономкой шутливо названа девушка, сверяющая часы по известному времени заката солнца (И. Неронов. “Несколько суток в дороге от С.-Петербурга к Симбирску”. 1840). Но чуть позже у Даля астрономка “такая ж ученая женщина” (то есть как и мужчина-астроном), с примечанием: “например, сестра Гершеля”[14].

А в конце XIX века в цитированной фразе Салтыкова-Щедрина фигурируют не только акушерки и телеграфистки. “А все эти женские курсы, эти акушерки, астрономки, телеграфистки, землемерши, tout ce fatras…” (Салтыков-Щедрин. “Письма к тетеньке”. 1881–1882). В 1930 году философ Алексей Лосев вспоминает, что “когда-то хотел сам быть астрономом, даже женился на астрономке”[15] (“Диалектика мифа”).

• На -нт? Арестантка, ассистентка, дилетантка, педантка, претендентка, декадентка, спекулянтка… “Ловкая агентка, подобно своей высокой патронессе, имела претензию знать… наибольшее число фактов и деяний…” (В. Крестовский “Петербургские трущобы. Книга о сытых и голодных”. 1867).

К дореволюционным студенткам и практиканткам добавляются советские аспирантки, лаборантки, дипломантки и даже…

“Она красивая, молодая и даже приват-доцентка при здешнем университете”.

“В Пражской Славянской библиотеке работает… доцентка Падуанского университета А. Миони (автор монографии «Il Boris Godunov»”.

Кто может писать такие строчки и где? Какая-нибудь юная гендерная лингвистка в Вилладже?

А вот и нет. Первая цитата – из переводной немецкой повести, опубликованной в 1902 году в “Новом журнале иностранной литературы, искусства и науки” (выпуск № 8). Вторая – из печатного органа Пушкинской комиссии при Институте русской литературы АН СССР в предъюбилейном 1936 году (следующий год запомнится вовсе не Пушкиным, но этого пока не знает никто, включая редактора Юлиана Оксмана, будущего зэка).

Не станем преувеличивать законность феминитива доцентка, примеров его употребления немного, и во всех есть какая-то заграничность – или так именуются иностранки, или вот в эмигрантском журнале отрывок из воспоминаний о Советской России некоей Марины Саянской “Миша из Карлы Марлы”, опубликованных в 1947 году (журнал “У врат”. Издательство “Златоуст”): “Доцентка, нас экзаменовавшая, также не скрывала своего удивления… – Откуда Вы так хорошо знаете язык?” – наконец спросила она”. В 1954 году в журнале “Русский язык в школе” читаем: “При слове пациент имеется пациентка, но при слове доцент отсутствует слово доцентка”. Тем не менее вот он, живой феминитив.

• От основ на -ик? Непременно! Вот от -ик заморского: католик – католичка, медик – медичка. Вот от -ик русского: большевичка, раннесоветское передовичка.

• Стоп! Феминитивы от слов на -ик – вопрос, встающий в дискуссиях нередко. Как могли бы выглядеть женские варианты слов политик, прозаик, академик, практик? Иногда при этом тоже возникают фантастические версии, поэтому есть смысл разобраться в теме подробно.

• Повторим, что в русском языке два суффикса -ик со значением лица: один исконный, другой заимствованный.

Что касается русского суффикса -ик, это он проглядывает в часто упоминавшихся суффиксах -ник, -щик, -чик, появившихся в результате слипания -ик и разных суффиксов прилагательных в нерушимые единства. Например, финаль -ник слова печник – это ещё два суффикса, -н и -ик: печь – печ-н-ой (мастер) – печ-н-ик. А -ник в слове, например, физкультурник – это уже один цельный суффикс.

Как возникают феминитивы от таких слов, мы прекрасно знаем – с парными суффиксами -ница, -щица и т. п.: физкультурник – физкультурница, разработчик – разработчица… Даже если в -ник вполне можно выделить -ик, феминитивы образуются так же: беспризорник – беспризорница, сезонник – сезонница, ударник – ударница, заочник – заочница.

Но в остальных случаях, где -ик выступает сам по себе, феминитивы образуются иначе. Сейчас эти остальные случаи сводятся к дериватам от прилагательных на -овый/-евый, типа сетевой – сетевик. Особенно популярной была модель в советское время. Академик Виктор Виноградов в книге “Русский язык: грамматическое учение о слове”, отразившей русский язык не позднее конца 30-х годов, приводит ряд: передовик, фронтовик, массовик, кадровик, штурмовик, низовик, строевик, пищевик, правовик, трестовик, плановик. В старину же существительные на -ик возникали и от бессуфиксных прилагательных, вспомним новик – новичок.

Феминитивы от этих слов образуются с суффиксом -ка, но при этом в суффиксе -ик “к” меняется на “ч”: кадровик – кадровичка. Фронтовичка, большевичка, советские передовичка, плановичка, новичка из XVIII века… Точно так же образован старый феминитив мужичка, хотя в слове мужик суффикс, как следует из словаря Фасмера, был исторически уменьшительным и выражал сословную уничижительность.

• С заморским -ик слов в русском языке тоже множество: академик, католик, математик, механик, трагик, логик, физик, прозаик, алкоголик, меланхолик, химик, параноик, стоик, политик, ипохондрик, холерик, истерик, клирик, лирик, сатирик, эмпирик, историк, электрик, прагматик, сантехник…

Пути их в русский язык многообразны.

Одни пришли напрямую из греческого, как самое старое заимствование этого рода – еретик: оно восходит к древнегреческому ἱρετικός выбирающий; сектант, еретик – и было в русском языке уже в XII веке. В таких словах -ик восходит к греческому суффиксу -ικός.

Другие – тоже напрямую, но из латыни, и в них -ик восходит к родственному латинскому -icus.

Третьи – тоже из греческого или латыни, но не напрямую, а через новые европейские языки, прежде всего польский: академик – akademik – academicus.

Из европейских языков пришли многие медицинские термины, например диабетик. В русском языке это слово фиксируется с начала XX века, а вот в английском diabetic – с 1840 года (как прилагательное – с 1715-го).

Четвертые обрели значение деятеля именно на русской почве, а в источнике были прилагательными. Например, оригинал существительного прозаик (попадается с начала XIX века[16]. Возможно, в этот ряд входит и слово аналитик, употребляющееся с 1860-х: “Вряд ли такой острый аналитик мог впасть в грубую ошибку, в которой может уличить его всякий школьник” (Д. Писарев. “Писемский, Тургенев и Гончаров”. 1861), а также органик – специалист по органической химии. В таких случаях, когда при заимствовании меняется часть речи, то есть у суффикса меняется значение (по аналогии с математик, химик и т. п.), уже можно говорить о его обрусении, освоении. Наконец, есть русские слова, производные от заимствованных: сантехник.

В любом случае феминитивы от основ с таким условно международным -ик образуются так же, как от основ с русским: католик – католичка, истерик – истеричка. Лишь у самого старого заимствования еретик в старину бытовал его женский аналог на -ица. “Маринкой люторкой еретицей” крыли русские люди все ту же Марину Мнишек. Первую жену Петра Первого Авдотью Лопухину доносчики обвиняли в том, что она-де, еретица, вынимала след мужа (в старину верили, что таким путем можно получить власть над самим человеком). В XIX веке это слово вытесняется “правильным” образованием еретичка[17], а архаичное еретица остается социальным маркером – так говорят, например, народные персонажи Лескова и Горького.

• Итак, для феминитивов от основ на -ик правило однозначное: они образуются с суффиксом -ка, если… Если образуются. А это происходит не всегда легко или даже автоматически. С католичкой проблем нет. Так же как с женскими вариантами названий болезней духа и тела: истеричкой, алкоголичкой, шизофреничкой, маразматичкой, диабетичкой, ревматичкой…

С названиями профессий сложнее. Медичка – студентка, не женщина-медик. А вот феминитивы от слов академик, политик, механик, лирик, прозаик и многих других в русском языке вообще не образовались.

Зато в один прекрасный день, как мы знаем, появляются женщины с университетским образованием в точных или естественных науках и работающие в этой сфере. Чаще всего – преподавательницы. И вот тогда по сложившемуся однозначному правилу (по словообразовательной привычке, иными словами) на удивление легко возникают пары математик – математичка, химик – химичка, ботаник – ботаничка. По крайней мере, в 20-е годы эти слова уже есть: “– А кто она такая? – Ревекка Борисовна, математичка” (М. Шагинян. “Перемена”. 1923). “Было тридцать семь мужчин и одна женщина, химичка Елизавета Алексеевна…” (Б. Пильняк. “Заволочье”. 1925).

Но вернемся к остальным основам, которые освоил суффикс -ка.

• На ударные -ер, -ар, –ёр? Извольте. Фантазёрка, революционерка, санитарка, пионерка – все эти слова образовались ещё в XIX веке. А родное пенсионерка – получательница пенсиона – как мы помним, вошло ещё в XVIII веке.

• Но есть нюанс: за эти основы конкурирует ещё один бойкий продуктивный суффикс. За примерами далеко ходить не надо. Еще до революции появляются билетёрша, контролёрша, кассирша, маникюрша и, наконец, репортёрша. А после революции сменили значение секретарша и бригадирша: с жены на деятельницу (конечно, и сами производящие слова – секретарь и бригадир – имеют в старых и новых образованиях разные значения). В 1940-х в эту компанию добавляется паникёрша.

• За основы на -м и -нт конкурируют те же два суффикса.

В Словаре Даля, то есть в середине XIX века, в статье “Агрономия” видим феминитив на -ка: “Агрономия ж. греч. наука земледелия, сельского хозяйства; агроном, агрономка, изучивший ее”; в романе Алексея Писемского “Боярщина” (1858) агрономкой называют героиню-помещицу, молодую вдову, хвастающуюся любовью к сельскому хозяйству и шестипольной системе. С 20-х годов XX века, с появлением множества женщин-агрономов, не просто изучивших науку, но занимающих соответствующую должность, их неформально называют только агрономшами (например, в документальном произведении Мариэтты Шагинян “Урал в обороне” (1944) “по-мужски грубоватая и рослая агрономша”), а агрономка полностью исчезает.

Еще в XIX веке мелькают два разных феминитива к президент. Например, в 1853 году глава британского женского филантропического общества именуется в популярном журнале “высокорожденной президентшей”, а в 1893-м в журнале “Вопросы философии и психологии” упоминается “президентка лондонской ветви теософического общества”.

Регентшей именуется чаще всего женщина-регент (но не жена регента) в разных исторических сочинениях, а также у Даля: “Регент м. регентша ж. лат. правитель, кто правит страной, в виде опекуна, при малолетнем государе”. Фабрикантша тоже может быть женщиной-фабрикантом: “Шенфельдер, Варвара, вдова, фабрикантша” хлопочет “о присоединении к ее фабрике деревни Дубровки и о выселении оттуда крестьян” (описание одного из исков). Даль вновь подтверждает: “Фабрикант, фабрикантша, содержатель, хозяин, владелец фабрики”.

И вот этому-то суффиксу – хорошо знакомому нам -ша – бескомпромиссно хранят верность основы с безударными финалями -ор, -ер, -арь. Они полностью отвергают -ка[18].

Чуть ли не бум феминитивов на -ша наблюдаем в начале XX века. “Аудитория была полна, лекторша имела успех” (газета “Новости дня”. 1902). “Лидерши-суффражистки заявили, что она действовала за свой страх, без ведома партии” (“Утро России”. 1910). “Знаменитая когда-то наездница (и даже директорша бывшего “императорского” цирка) Лора Бассен” (П. Боборыкин. “За полвека. Воспоминания”. 1906–1913). В компанию к директорше, докторше, парикмахерше, авторше добавляются агитаторша, авиаторша, арендаторша, регистраторша и даже конструкторша! А в упоминавшемся Словаре русских художников, ваятелей, живописцев, зодчих… 1893 года перечисляются и скульпторши. Например, великая княгиня Александра Павловна.

Новые феминитивы на -ша рождаются и в советскую эпоху. Или, как минимум, становятся более востребованными. Библиотекарша, кондукторша, организаторша… “Делается это ради двух красавиц – крановщицы Клавы и молоденькой архитекторши Лидии Антоновны” (В. Панова. “Времена года. Из летописей города Энска”. 1953). Сюда же феминитивы от немногочисленных основ с безударным -ан: нэпманша.

Не говоря уж о феминитивах жен, развивающих новое значение деятельницы. Феминитиву профессорша в значении деятельница – лет восемьдесят: “Старенькая профессорша, которая до сих пор зовет меня “деточкой”, утверждает, что “не выйди я замуж, да ещё за летчика, давным-давно получила бы кандидата” (В. Каверин. “Два капитана”. 1938–1944). Феминитиву прокурорша в новом значении тоже больше полувека: “Вскоре я получила повестку о реабилитации по второму делу 38 года, и прокурорша продиктовала мне заявление относительно реабилитации по делу 34 года: “подсудимый написал стихи, но распространением их не занимался”…(Н. Мандельштам. “Воспоминания”. 1960–1970).

Короче, в новых условиях -ка и -ша – на коне. А вот животворящая сила суффикса -ица уже в XIX веке затухает. В 1840-е образуются, кажется, последние отглагольные пары на —ец/-ица, подобные старым типа богомолец – богомолица: чтец – чтица и сослуживец – сослуживица. Сослуживица кажется абсолютно советским словом, сошедшим со страниц производственного романа, но зафиксировано ещё в солидном академическом издании 1847 года – четырехтомном Словаре церковно-славянского и русского языка, в составлении которого участвовал в том числе видный лингвист XIX века Александр Востоков.

Собственно, и сам мужской суффикс -ец перестает образовывать новые слова от глаголов и прилагательных, сохраняя активность только в образовании обозначений от существительных типа разночинец, народоволец, толстовец, комсомолец, метростроевец и т. п. А женские пары к ним образуются не на -ица, а вновь на -ка: разночинка, толстовка, комсомолка, метростроевка…

• И получается, что веками служивший суффикс женскости остается не у дел. Казалось бы. Нет! Одно образование второй половины XIX века нарушает эту уже очевидную ситуацию, опровергает уже вроде бы явную утрату состарившимся суффиксом репродуктивной способности. Заодно нарушает и ещё более устоявшийся, только что упомянутый шаблон.

Это фельдшерица. Почему вдруг архаичная модель словообразования ожила, как бы прямиком выпрыгнув из XVII века, – вспомним старинный феминитив мастерица. Почему от основы на безударный -ер – не фельдшерша? Снова загадка.

Мне отторжение -ша напоминает об обнаруженной лингвистом Ильей Иткиным закономерности: суффикс плохо сочетается с основами, заканчивающимися на согласный, который имеется в самом суффиксе. Например, желая назвать ласково Алёну, мы прибавим к имени суффикс -ушк, а если Машу -еньк. Алёнушка и Машенька, а не Алёнонька и Машушка. Правда, фельдшер кончается на “р”, а не на “ш”, тем не менее фельдшерша оказалось неприемлемым. Возможно, как психологический суффикс мы воспринимаем всю финаль феминитива, в данном случае -ерша. И тут выручил -ица, как бы выплыв из коллективной словообразовательной памяти. Так что даже непродуктивные суффиксы хоронить не стоит.

Но и переоценивать их жизненную силу – тоже. Мы видели, что образование пары к слову на -ец – гребец – суффикс -ица во второй половине XIX века уже не потянул. Та же ситуация в начале XX века повторилась с парой спортивных терминов борец – борчиха. Наконец, когда уже в советское время плавание стало спортивной дисциплиной и понадобился феминитив для пловец, -ица тем более не ожил, и нужное слово было образовано с суффиксом -иха: пловчиха. Не гребица, борица, пловица.

Как мы помним, первая гребчиха гребла граблями, а не веслами. Это явно редкое и специфически деревенское слово не помешало построить новое слово для спортсменок XX века из тех же, уже использованных, кубиков: гребец (гребец с фонетическими чередованиями превращается в гребч-) и -иха.

Так бывает. Например, колхозная бригадирша совсем не то же, что прекрасная бригадирша из фонвизинского “Недоросля”. По сути, это тоже заново собранное слово. Потому что, как и гребец, бригадир бывает разный. В XX веке это руководитель производственной бригады, а в веке XVIII – командир воинского подразделения.

Слово успешно дожило до наших дней, чему подтверждение коллективная энциклопедия – Википедия, пишущаяся в основном молодым поколением: “Наталья Юрьевна Подольская (14 октября 1993, Архангельск) – российская гребчиха-байдарочница, выступает за сборную России с 2008 года”. То же можно сказать о термине пловчиха: “Юлия Андреевна Ефимова (род. 3 апреля 1992, Грозный) – российская пловчиха, трехкратный призер Олимпийских игр 2012 и 2016 годов, пятикратная чемпионка мира, семикратная чемпионка Европы”.

• Как видим, скромный -иха оказывается на подхвате тогда, когда для какой-то конкретной основы остальные суффиксы не подходят.

К середине XIX века относятся первые примеры со словом дворничиха – пара к дворник в значении “человек, присматривающий за двором, открывающий ворота и т. п.”. Вот тут благодаря уточняющему синониму ясно, что в это время значит дворничиха: “Старуха привратница, или дворничиха, сказала после больной, что трое молодых господ с большим участием наведывались о ее драгоценном здоровье…”[19].

Стоп! Мы ведь уже видели пару к дворник в XVI веке – дворница? Правда, в другом значении. Так вот, Юлия Азарх, которая исследовала происхождение суффикса, считала, что слово дворничиха – привратница, работница двора – утвердилось тогда, когда было в ходу дворница – хозяйка постоялого двора. То есть какое-то время сосуществовали феминитивы дворница и дворничиха с разным значением. Поэтому-то дворничиха и стало единственным исключением из сохраняющегося до сих пор незыблемого правила: феминитивы от образований на -ник, -щик, -чик образуются только с помощью парных женских суффиксов -ница, -щица, -чица: начальник – начальница, банщик – банщица, рассказчик – рассказчица.

…С детства нам знакомо пушкинское, из “Царя Салтана”: “Будь одна из вас ткачиха, а другая повариха”. Между тем это употребление слова ткачиха в письменном тексте раннее и редкое. В XVII веке мы помним ткаху и ткалью. Оба этих слова приводятся в Словаре Даля (середина XIX века) как диалектные: новгородское и владимирское. В качестве основного, характерного для большинства диалектов, Даль приводит совершенно неизвестное сейчас слово ткательница. Есть у него и ткачиха, и ткачка (с пометой “южное”), и ткалиха (симбирское), и ткея (архангельское), и точея (нижегородское), и тчея (владимирское); последние три – с разбиравшимся суффиксом -ея, напрямую от ткать и токать (устаревшая и диалектная форма многократного действия от глагола ткать, ср. точа). Ткущая женщина обозначалась удивительным разнообразием форм!

Почему в нормированном языке утвердилось именно ткачиха? А не ткачка, как в паре скрипач – скрипачка, например? Можно гадать, но что случилось, то случилось. С распространением ткацких фабрик и приходом на них женщин в конце XIX века слово становится распространенным, а уж потом, в советское время, чуть ли не символом женщины-работницы.

Наконец, с 1910-х, как уже говорилось, употребляется аналогичное образование от такой же старой односложной основы на -ач. Ткач – ткачиха, врач – врачиха.

Стоит отметить, что, похоже, врачиха с самого начала означало женщину-врача и не имело значения жены, в отличие от докторша. Правда, ткачиха стало нейтральным и литературным, а с врачихой этого не произошло, скорее наоборот, оно огрубело. Кстати, и от основы врач суффикс -ка тоже почему-то “не зашел”. И тоже можно гадать, искать нежелательные фонетические ассоциации.

В конце концов, можно вспомнить третью аналогичную пару: рвач – рвачиха: опять не рвачка!

Похоже, в литературном языке от односложных основ на -ач феминитивы образуются только с суффиксом -иха, но не -ка. Да и вообще односложные основы -ка не очень любят.

Еще один феминитив на -иха, сторожиха – женщина-сторож, возник ещё в середине XIX века. Почему тут именно этот суффикс? А как иначе? Сторожка? Но эта форма уже занята другим – сторожевая будка, сторожевой домик. Что поделать, много разных суффиксов -ка.

Уже упоминались новые отглагольные образования на -лка: приживалка и просторечные училка и воспиталка.

• В XIX веке происходит рождение очередного нового суффикса женскости. Не очень солидного, не очень распространенного, но в своей узкой нише востребованного. Суффикс -ичка зажил самостоятельной жизнью.

Помните, говоря о студентках-курсистках, мы упоминали медичек и педагогичек? Как образованы эти феминитивы? С медичкой ясно – от медик с суффиксом -ка. А педагогичка? Какой тут суффикс? Ведь в основе педагог нет никакого -ик.

Поскольку педагогичка появилось примерно одновременно с медичкой, в 1870-е, трудно отделаться от мысли, что на рождение нового суффикса, а именно -ичка, повлияла аналогия. Так бывает. Да и название учебного заведения повлияло. Педагогичка – слушательница Педагогических курсов. Наряду с этим, безусловно, налицо традиционный способ появления на свет суффикса женскости: склеивание двух старых суффиксов: деятеля – в данном случае -ик, и женскости – в данном случае -ка, и затем использование его как самостоятельной морфемы.

В начале XX века к педагогичкам (которые могли быть не только студентками, но и учительницами, педагогами) добавились фребелички – последовательницы немецкого педагога Фридриха Фрёбеля, придумавшего детские сады. Тут новый суффикс присоединился к основе напрямую, без мужской пары – лишнее подтверждение того, что название деятельницы в русском языке совсем не обязано образовываться от названия деятеля.

Новый суффикс получает “ученые” коннотации и конкурирует за женщин-астрономов. Блестящего ученого, монахиню и узницу ГУЛАГа Нину Штауде в воспоминаниях[20] 1919–1920 годов называют астрономичка Штауде.

И вот уже в 1920-е мы видим женские варианты названий учительских специальностей, образованные с новоиспеченным суффиксом: географичка и биологичка. Географ и биолог ни на какой -ик вовсе не заканчиваются.

“Ходят слухи, что химик и географичка отказываются преподавать”[21].

“В переулке, выходящем на Железнодорожную улицу, снимает квартиру новая биологичка, которой Белецкий – директору тяжело вести все классы – уступил ботанику и зоологию” (Роман-газета. Гослитиздат. 1927).

Интересно, что начиная с самого первого образования слова на -ичка тяготеют к педагогической семантике.

Одним словом, изменения в словообразовании феминитивов продолжаются.

Резюме исторических глав

Итак, мы заглянули в прошлое и удостоверились: обозначать женщин особыми словами, отдельными знаками – исконно и в сфере деятельности. И до поры они вполне нейтральны. Совсем как катойко́нимы (то есть имя жителя по названию места жительства) типа заволжанка или омичка.

Популярное утверждение, что феминитивов не хватало и именно их дефицит в отношении новых профессий заставил называть женщин мужскими словами, оказывается несостоятельным – по сути, мифом. Мы видим, что во многих случаях они успели образоваться по обкатанным шаблонам и активно использовались, но затем вышли из употребления. Иной раз забвение ожидало даже феминитивы, образованные столетия назад, такие как казначея, живописица, философка, астрономка.

• Подобное забвение – вещь типичнейшая. И в некоторых случаях забвение постигло не феминитивы, а, наоборот, мужские варианты обозначения той же профессии.

Интересно, что в ещё одном интервью на тему феминитивов в качестве совершенно очевидно невозможных для мужчин, таких, для которых явно неприменимы мужские названия, приводятся профессии кружевницы и маникюрши. “Например, существует слово “кружевница”. Вам известно что-нибудь о слове “кружевник”?.. Вот если мы узнаем, что мужчина плетет кружева, то, скорее всего, мы будем его называть мастером по плетению кружев, а не кружевником…” “Или давайте поставим в пару к маникюрше “маникюрца”… Думаю, это будет воспринято как чудачество, языковая игра”.

Между тем, как раз в данном случае феминитивы образованы от мужских вариантов: в XVII веке мы видели кружевников, а в веке XIX у писателя Боборыкина – маникура. Тут причины утраты слов очевидны: профессии стали женскими. А вот живописью женщины заниматься не прекращали, да и в астрономии или философии они давно не экзотика. И, тем не менее, феминитивы испарились, будто их и не было.

Почему? Как возникла в русском языке возможность называть женщин так же, как мужчин? Зачем и кому понадобились мужские слова? Cui prodest?

Глава 7

Рождение новации. Княгиня-президент и батрачка-парторг

Итак, с феминитивами в сфере занятий всё тоже отлично всегда. Они легко образуются при Алексее Михайловиче Тишайшем, при Петре Алексеевиче – мореплавателе и плотнике, при веселой царице Елисавет и Екатерине Великой, при всех Александрах и Николаях – под монастырскими каменными сводами и закопченными бревенчатыми потолками, в блестящих модных лавках и университетских аудиториях, в страду на поле и под жужжание фабричных ткацких станков. Меняются декорации, дрейфуют[22], потихоньку меняясь, механизмы словообразования, но для любого дела, вообще для любой человеческой характеристики при необходимости может моментально образоваться женское слово – хоть лечица, хоть глумица, хоть философка, хоть фельдшерица или народоволка. И даже величайший общественный переворот не отменил этой возможности. Феминитивы продолжают рождаться под сенью кумачовых лозунгов.

Идеальна ли такая ситуация, например, для тех, кого нарекают этими самыми отдельными словами? Это становится ясно только тогда, когда возникает возможность выбора.

Рождение выбора

Вообще-то отдельный знак нужен отдельному объекту, очевидно и четко обособленному от ближайшего. И до определенного момента в резкой отдельности женщин от мужчин нет сомнений. Господь разделил людей на два пола. Бабы ходят в платках да поневах, мужики в портах да рубахах. Сам силуэт одежды сигнализирует о поле, создает искусственный половой диморфизм, усиливающий природный, не очень выраженный у человека. Радикально менялись моды, но до XX века женщина выглядела совсем не так, как мужчина: длинные волосы, обязательная юбка, а до Первой мировой войны ещё и в пол – кто-то известный в детстве думал, что у женщин нет ног…

• Наивно полагать, что феминитивы отвечали потребности отражать женщин в языке как равноправных субъектов – скорее необходимости вербально отделять их от мужчин как чего-то иного.

И вот незаметно, тихой сапой, появляется выбор – и появляются два способа сказать о себе.

Когда возникает новый способ?

Может быть, в конце XVIII века, когда самая влиятельная женщина России – да чего там, самый влиятельный человек в Российской империи – пишет о себе в Фейсбуке говорит секретарю: “Естьли я примечу… что кого стараются угнетать и притеснять, тогда я сама делаюсь адвокатом того человека”. Адвокатом. Не адвокатшей, не адвокаткой, не защитницей.

И когда ее тезка в это же время становится директором Императорской Академии наук и председателем Российской академии, членом Санкт-Петербургского общества любителей наук, словесности и художеств, почетным членом Московского университета, после ее смерти племянница пишет на надгробии: “Здесь покоятся тленные останки княгини Екатерины Романовны Дашковой, урожденной графини Воронцовой, штатс-дамы, ордена св. Екатерины кавалера, императорской Академии наук директора, Российской Академии президента, разных иностранных Академий и всех российских ученых обществ члена”.

А может быть, грамматические проблески нового способа – в распространении галантного обращения к возлюбленной: мой ангел – подобно французскому mon ange, немецкому mein Engel?

Или даже раньше, в возможности ситуативно относить слово мужского рода на -а к женщине? Вспомним боярыню-судью в свите царицы. Да и в тех же словах-хамелеонах общего рода? И в слове мужского рода ребенок, которое постепенно вытеснило старое дитя (среднего рода), и при этом, конечно же, робенок – это и девочка. “И горе, и смех! – иногда робенка погонят от окна без ведома бояронина, а иногда и многонько притащит”, пишет в XVII веке протопоп Аввакум о своей маленькой дочке, “бедной горемыке Огрофене”.

Да и в безразличии к тому, человека какого пола обозначает слово женского рода особа? “Сей Князь Меншиков… в лета Государя Петра Великаго был знатная особа…” (А. Богданов. “Описание Санкт-Петербурга”. 1751). Знатная – и никак иначе; слово совершенно точно женского рода, при этом оно может употребляться и в контекстах, где пола нет в принципе, потому что особа – абстрактное человеческое существо, а не реальный человек. “Кто бы мог осмелиться напасть на дворец, Королевскую особу в себе заключающий” (Ф. Эмин. “Непостоянная фортуна, или Похождение Мирамонда”. 1763).

И тогда уж можно вспомнить и этикетное правило XVII века называть низших по статусу, а также их домочадцев и пожитки уменьшительными на о без различия пола: дочеришко, холопишко… А иногда и аналогичными ласкательными: девиченко…

И вообще – вспомнить все разнообразные факты, демонстрирующие, что в русском языке связь пола и рода никогда не была жесткой. Возможно, расположить русский язык к словам-унисекс могло постепенно и то, и другое, и третье, и четвертое.

Тактика: захват выгодных позиций

Вспомним и традиционные словосочетания типа бой-баба или огонь-девка. Если так можно, почему нельзя при необходимости сказать… да хоть кавалерист-девица? Конечно, можно. Участница Отечественной войны 1812 года Надежда Дурова именно так и называет автобиографическую книгу.

• Позиция приложения – удобная, благоприятная синтаксическая позиция для мужского слова. “Героиня пьесы – женщина-автор” (А. Тургенев. Дневники. 1825–1826). В этой фразе из-за слова автор ничего не торчит, не коробится, потому что нет нужды в затруднительном согласовании его с зависимым прилагательным или глаголом. Даже если это талантливая женщина-автор. Прилагательное женского рода спокойно согласуется с существительным женщина.

Помните телеграфисток, появившихся с конца 1860-х, когда женщинам разрешили служить на телеграфе? Так вот, хотя феминитив и мог употребляться в формально-бюрократическом стиле, это не значит, что на практике он использовался во всех бумагах. Нет. В документах этого времени телеграфистки и женщины-телеграфисты встречаются друг с другом, как зима с весной в течение одного мартовского дня. Циркуляр начальника Главного управления почты и телеграфа № 23 от 1887 года уведомляет, что “телеграфисты, а равно и женщины-телеграфисты переименованы”. (Если кому интересно – и тех, и других превратили в почтово-телеграфных чиновников пятого разряда; не чиновниц, конечно.)

В 1894 году в Санкт-Петербургской типографии товарищества “Общественная польза” выходит книга, написанная В. Щеголевым, делопроизводителем Управления городских телеграфов в С.-Петербурге, под названием “Женщина-телеграфист в России и за границей”. И ведь нельзя сказать, что более короткое телеграфистка выросло из женщины-телеграфиста; скорее, потеряло первую часть.

Еще одна удобная позиция – в составе сказуемого: “Молодец!” Или даже – “Молодец, женщина!” “Я делаюсь адвокатом”. “А невесте скажи, что она подлец” (Гоголь. “Женитьба”. 1833–1835). “Отдать дочь в живописцы” (из сочинения девицы Тремадор, перевод с французского знакомой нам поэтки Александры Зражевской. 1840). “Она репортёр!.. Женщина создана быть репортёром!” (из цитированного эссе Власа Дорошевича).

Окей, стратегические бастионы для захвата выявлены, и они действительно захватывались первыми. Но зачем? Каков мотив?

По идее, мотивов может быть много разных.

Мотив № 1: конкуренция

Непоэтессы

В редкой дискуссии о словах для женщин не упомянут или Ахматову, или Цветаеву, или обеих сразу.

Да, ещё в XVIII веке появились стихотворицы, да, Анну Бунину называли “русской Сапфо” и наградили за творчество пенсией, но только с наступлением XX столетия женщины входят в поэтический топ, занимают место на самой вершине Парнаса, становятся первыми поэтами.

Поэтами, а не поэтессами. Это важно. Об ахматовском нежелании зваться поэтессой пишут многие мемуаристы.

Цветаева говорит сама:

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет…

1913

• Мужские слова стали использовать из-за нехватки феминитивов? Из-за нехватки суффиксов? Причина в языке? Почему тогда избегаются готовые, прижившиеся образования? Причем не в результате антиженского заговора, а наоборот – самими женщинами?

Поэтессой быть хорошо… Почти так же хорошо, как поэтом.

Помните, Достоевский характеризует одну из своих героинь как “замечательного живописца”? А вот характеристика уже реальной женщины – “самый горячий художник”. Это о той самой сестре драматурга Сухово-Кобылина, Софье, получившей в 1854 году медаль Императорской Академии художеств. Пишет Михаил Скотти, тоже художник, один из круга Софьи Сухово-Кобылиной в Италии, где она прожила 10 лет, занимаясь живописью и объединением коллег и земляков: “София Васильевна Сухово-Кобылина, истинная благодать, что она здесь находится… она у себя устроила вечера, где сходятся наши…”

Художница – устоявшийся, привычный феминитив, стандартная модель. Художник, живописец о женщине – это не показатель отсутствия феминитива или мифического запрета на профессию. Похоже, это показатель одобрения, положительного отношения. Художница хорошо, а художник – лучше. И тогда понятно, почему появившейся лингвистической лазейкой не преминули воспользоваться сами женщины.

• Ну что ж, завуалировать принадлежность к группе с более низким статусом хотя бы лингвистически – вполне себе мотив.

Хорошо быть лекторшей, директоршей, библиотекаршей, но быть полноценным лектором, директором, библиотекарем – лучше. Кто же откажется от полноценности?

И тогда можно предположить, почему феминитивы по месту жительства оказались устойчивее. Почему одна и та же наша современница может быть череповчанкой, но инженером, душанбинкой, но астрономом, башкиркой, но государственным деятелем, министром, экономистом, советником, доктором наук?

Потому что роль жительницы города или представительницы национальности не требует презентовать себя как можно лучше, в как можно более выгодном, приличном свете, как настоящего профи – то есть лектора, а не лекторшу, художника, а не художницу, переводчика, а не переводчицу. Конкуренция – возможно, это она сделала обозначения женщин в профессиональной сфере такими разнообразными. Вот саркастическая реплика в сети: “Писал художник шедевр, а вот творила художница черт-те что”.

В диссертации, написанной в переломном 1987 году, О. Дмитриева проанализировала периодические женские издания примерно за 100 лет на предмет употребления дериватов женскости разных типов. Она считает “период 1930–1960-х годов общим переломным этапом”.

• Оказалось, что в конце XIX – начале XX века феминитивы на -ша типа контролёрша, авиаторша, кондукторша использовались больше, чем в половине случаев, то есть чаще, чем соответствующие формы мужского рода на -р: контролёр, авиатор, кондуктор. В 1950-е контролёрш остается лишь 13 %, в 1980-е – всего 4 %. То есть авторы женских изданий в конце XX века называют женщин контролёрами-кондукторами, парикмахерами-кассирами уже в 25 раз чаще, чем соответствующими феминитивами.

Феминитивы на -тельница (учительница, писательница, преподавательница, водительница) – от 73 % в конце XIX – начале XX века осталось 45 % в 1950-х и 24 % в 1980-х.

Феминитивы на -ка (студентка, депутатка) от почти двух третей (63 %) в конце XIX – начале XX века скатились к четверти в 1950-е. А в 1980-е их осталось чуть меньше пятой части.

Феминитивы на -истка (юристка, артистка, пианистка) – от 85 % в конце XIX – начале XX века к 25 % в 1980-е.

Феминитивы на -чица/-щица (переводчица, закройщица) – от 100 % в конце XIX – начале XX века к 75 % в 1980-е.

Итак, за век доля феминитивов на -ша сократилась почти в 15 раз, на -тельница и -ка (не считая финаль -истка) – втрое, на -истка – в три с половиной раза, на -чица – всего на четверть. Конечно, бросается в глаза разная ситуация у феминитивов с разными суффиксами. О ней мы ещё поговорим.

Почему советские женские журналы стали отторгать феминитивы? Наверняка больше чем по одной причине, но точно повлиял и фактор меньшей солидности женского.

Мотив № 2: семантическое богатство

“Я была своему мужу товарищ”

В предыдущей главе упоминался сейчас почти забытый или воспринимающийся как просторечный, но ещё не так давно вполне приемлемый феминитив товарка – пара к товарищ.

Пара? С одной стороны, да.

Товарищ по гимназии (или Пажескому корпусу, или университету) – товарка по гимназии (или Институту благородных девиц, или курсам).

Товарищ по службе – товарка по службе. А службы эти могут быть, например, в дворницкой или кухарской. “Дворники, может быть, все тот же Архип и его товарищ, по-прежнему ставили самовары…” (И. Гончаров. “Май месяц в Петербурге”. 1891). “Есть у меня товарка, Агафьей зовут, женщина работящая…” (И. Кокорев. “Кухарка”. 1849).

Можно быть, как мы видели, товарищем и товаркой по общественному движению.

А с другой стороны… “Товарищ, верь – взойдет она, звезда пленительного счастья…” В высоком смысле – только товарищ, без вариантов. Как и в более прозаических словосочетаниях – старый товарищ, верный товарищ…

• Даже в лучшие времена семантика феминитива не включала возвышенных оттенков семантического спектра мужского слова.

Бросается в глаза, что сегодня слово товарищ, безотносительно к полу, воспринимается иначе – как советская архаика и отчасти даже официоз.

Конечно, эти возвышенные оттенки у слова товарка могли бы развиться. Ведь языковая единица лишь условный знак. Этого не произошло. Просто потому, что язык пошел по другому пути.

• Как вы думаете, когда женщины стали товарищами – “ты прости меня, товарищ Парамонова” (А. Галич. “Красный треугольник”. 1960-е)? В советское время? В революцию? Первые товарищи – Роза Люксембург, Инесса Арманд, Лариса Рейснер?

…На дворе 1740 год. Царствует Анна Иоанновна, царит ее фаворит Бирон. В ожидании возможной суровой кары, находясь под следствием, человек пишет наставление сыну. Человек родился в допетровской Руси при царевне Софье; стал горячим сподвижником ее младшего брата, “вздернувшего Россию на дыбы”; стал первым русским географом, историком, без иронии эффективным промышленным менеджером и ещё много кем. “Паче же имей то в памяти, – наставляет он сына Евграфа, – что жена тебе не раба, но товарищ, помощница во всем и другом должна быть нелицемерным, так и тебе к ней должно быть, в воспитании детей обще с нею прилежать…” (В. Татищев. “Духовная”).

Феминитиву товарка оказалось не очень нужно развивать возвышенные коннотации, потому что товарищем давно стало можно называть человека без различия пола. И женщину тоже.

И женщина может сама себя так назвать. Например, Наталья Долгорукая. Благополучная юная красавица вышла за попавшего в опалу жениха и разделила с ним ужасы северной ссылки. Вспоминая об этом в 60-е годы XVIII века в своих мемуарах, она пишет: “Я доказала свету, что я в любви верна: во всех злополучиях я была своему мужу товарищ”.

“У меня есть одинокий теперь товарищ юности – Бржеская…” – пишет поэт Афанасий Фет Льву Толстому (1879). Это уже не о жене, не о возлюбленной. Женщина-товарищ может быть и просто другом.

• Хм… А может, женщина – товарищ только мужчине? Только в дружбе или любви с мужчиной возвышается до этого статуса? А женщине – не товарищ, лишь подруга, подружка, подруженька, подруженция… Ну, товарка.

Нет. Та же Долгорукая пишет в 1760-е, имея в виду ещё Петровскую эпоху, что ее мать “представляла себе, когда приду в совершеннолетию, буду добрый товарищ во всяких случаях, и в печали и радости”.

Доразвить семантику феминитива оказалось сложнее, чем использовать вариант, и так богатый семантически. Благо к тому времени он уже оказался разрешен языком.

Помните, с более широкими значениями мужских вариантов мы сталкивались неоднократно – взять хоть слово инспектор, соответствовавшее гораздо более широкому набору специальностей, чем инспектриса.

Мотив № 3: унификация

Бюрократизм против разнообразия

Бюрократизм, разрастание системы управления и превращение ее в нечто самодостаточное – фактор внелингвистический, но хорошо отражается в языке. Бюрократический язык стремится к предельной, гипертрофированной безэмоциональности, даже безжизненности, к использованию конструкций, от которых нельзя отступать, и вообще к унификации, к единообразию. Появление в стройной единообразной системе женщин-служащих, которым в соответствии с практикой обычного языка полагались феминитивы (хотя и не с железной обязательностью), было явным нарушением единообразия и, видимо, сразу же начало преодолеваться лингвистически. Снова вспомним конкуренцию в официальном стиле феминитива телеграфистка и конструкции женщина-телеграфист.

• Русский бюрократический язык с годами становится все бюрократичнее и бюрократичнее, все более и более безжизненным. Маяковский не уставал издеваться над раннесоветским бюрократическим жаргоном, смеялся над “синемордым библейцем” Коопсахом (это сокращение КООПСАХ, то есть “Объединенный кооператив рабочих сахарной промышленности Москвы”). Но что бы он написал, узнав о существовании в XXI веке замечательной языковой единицы: МБОУ СОШ? И о том, что это экзотическое буквосочетание означает всего лишь школу. По-бюрократически – “Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение Средняя общеобразовательная школа”. Превращение школа → МБОУ СОШ куда круче, чем невинное по нашему времени сокращение названия кооператива!

Все большее вымывание феминитивов в формальном языке, видимо, связано со все увеличивающейся степенью бюрократизации языка чиновников. Начиная с превращения телеграфисток в телеграфистов шла постепенная унификация номенклатуры профессий и должностей по мужскому полу.

Историю этой унификации исследовали ещё в советское время. Вот показательные факты.

В начале первой пятилетки, то есть в конце 1920-х, в списке профессий, рекомендуемых для женщин, значилось 278 названий. Из них абсолютное большинство – 220 слов – были феминитивами. Спустя почти полвека, в разгар брежневского времени и бюрократии советского типа, в 1975 году Госплан СССР издает классификатор “Профессии рабочих, должности служащих и тарифные разряды”. В нем уже почти все обозначения профессий даются в мужском роде, за исключением нескольких непарных названий женских профессий: прачка, няня, педикюрша – и нескольких рабочих специальностей: накатчица изделий, крутильщица шнуров, гребнечесальщица, прядильщица.

Из обсуждения в соцсети: “Работала кадровиком, так тетеньки наши очень удивлялись, что они, оказывается, не малярши, не уборщицы, не крановщицы, а совсем наоборот. Одна даже в заявлении о приеме на работу «дворничихой» написала. Простые тетеньки, им феминитив или не феминитив, знать ни к чему. У них в паспорте прописано, что они женского полу, того и достаточно”.

• Лингвисты увидели закономерность: новые феминитивы возникали более или менее последовательно в легкой промышленности, где работало много женщин (текстильная и обувная промышленность, пищевка), в типографском и печатном деле и т. п. То же самое происходило в спорте: пол спортсмена принципиально важен. Яркое доказательство – в отсутствие в общенародном языке нормальных феминитивов к обыденным словам пловец, гребец, борец они, как мы видели, прекрасно образовались в профессиональном языке спортсменов: в 1940-е годы к ещё дореволюционной борчихе добавилась пловчиха, в 1960-е – гребчиха. А вот высокие звания и должности тяготели к непарным названиям: министр, академик, доцент, декан.

То же самое касалось слов, фигурирующих в званиях: только заслуженный учитель, Герой Советского Союза даже при наличии распространенных, обычных, литературных единиц учительница и героиня. Как вопиющую несправедливость расценивал награждение женщин такими званиями в книге “Правильно ли мы говорим?” (1960) советский сатирик Борис Тимофеев, принадлежавший к поколению, успевшему получить гимназическое образование: “Мужчина и женщина в Советском Союзе равноправны. Это – аксиома. Существуют учительницы, писательницы, артистки. Почему же они за последнее время называются учителями, писателями, артистами? Разве слово учительница, например, хоть в какой-либо степени умаляет труд той, которая отдает благородному делу обучения и воспитания детей десятки лет жизни?”

• Как видим, по мнению писателя, избегание обычных ходовых феминитивов в торжественных формулах как бы обнажает то ли второсортность, то ли недопустимость женского.

О том же – Лидия Чуковская, вслед за отцом защищавшая “живой как жизнь” от смертоносного канцелярита. “Почему всех переводчиц, руководительниц, председательниц превратили в переводчиков, руководителей, председателей? Почему все корреспондентки стали корреспондентами? Понять легко: за последние десятилетия множеством профессий, которыми ранее владели одни лишь мужчины, овладели также и женщины. Появились женщины-инженеры, женщины-архитекторы, женщины-экономисты, женщины-врачи. Было: «переводчица Вера Звягинцева». Стало: «переводчик Вера Звягинцева». От этого сами переводы не лучше и не хуже, но зачем? Умолкаю. Буду ожидать, пока «актриса» превратится в «актера», «певица» в «певца», а «танцовщица» в «танцовщика». Остался у меня один вопрос: жив ли ты – живой как жизнь?” (Статья “Моя грач прилетела”. 1995.)

Забавно, но ожидания отчасти сбылись. Комментарий в дискуссии: “А мне вот что интересно – первые записи в моей трудовой книжке – «артистка хора». А последние – «артист». Что случилось? Какова причина? Это же кто-то издал специальный указ… Пол я не меняла, если что”.

Ну, вроде бы ясно: движущей силой замены феминитивов на слова мужского рода стали советские бюрократы. В итоге их деятельности по унификации номенклатуры профессий большинство названий должностей и позиций были унифицированы по мужскому полу. Я, например, научный сотрудник, а не научная сотрудница.

Бюрократический след вполне правдоподобен.

• Современный официальный язык любит унификацию вообще, а не только в случае с названиями профессий. Например, влияние официального языка на общенародный совершенно точно замешано в вымывании падежей у топонимов среднего рода – названий городов, сел, поселков: Иваново, Одинцово, Осташково, Голицыно, Тушино, Переделкино, Люблино, Коптево, Павлово и тому подобного. Теперь жители Одинцова клянут безграмотность дикторов, сохраняющих старую литературную норму и склоняющих имя их города, как это было испокон веков. Чуть ли не петиции пишут против порчи языка. А ведь “недаром помнит вся Россия про день Бородина!”

При этом действительно многие носители русского языка ориентируются как на нечто правильное и незыблемое именно на современный им официальный, бюрократический язык, а не на язык художественной литературы, например. О таком явлении – проникновении пресловутого канцелярита даже в разговорную речь – писали многие, прежде всего Корней Чуковский, придумавший само слово канцелярит и собравший выразительные примеры такого проникновения в книге “Живой как жизнь” (1962).

Ориентация в разговорной речи на официальные наименования должностей, профессий тоже вполне реальна. Как у уже процитированной Екатерины Л.: “Есть профессия «художник», профессии «художница» нет. А если ещё я художник-педагог? Живописец. Как тогда? Живописица? Смешно… А всякие «художницы» и «борчихи» (шедеврально, не правда ли?) – это сущеглупие” (из Фейсбука).

Аргументы типа “Нет профессии «художница»!”, “Моя профессия «парикмахер»” явно отсылают к официальной номенклатуре профессий в качестве образца для тех, кто говорит на языке не официальном, а обычном.

Мотив № 4: избыточность

Зачем ломиться в открытую дверь?

С другой стороны…

Когда женщина даже в неформальной обстановке говорит о себе: “Я – художник” (кассир, учитель, лаборант, сотрудник, активист), можно подозревать ее в примазывании к первосортной группе, в ориентации на официальные нормы, на канцелярит, но вряд ли стоит упускать из виду, что феминитивный суффикс здесь на самом деле был бы избыточен, сообщал излишнюю информацию. Пол-то в этой ситуации и так известен. Вот в заголовке “Журналисту «МК» вручили премию” пол неизвестен (возможно, и неважен; это другой вопрос).

• Сама по себе избыточность не криминальна и даже является неотъемлемым свойством языка. Мы дублируем информацию то и дело. Например, когда кричим по телефону: “Я уже выхожу!”, произносим лишнее слово я. Ведь окончание глагола выхожу и так сообщает, что говорящий имеет в виду себя. Сказать “уже выхожу!” тоже можно и правильно. Почему-то конструкция с подлежащим, с я не отмирает. Или взять частицу не в конструкции “никогда не смеялся”. Зачем она? По-русски иначе выразить отрицание невозможно!

Избыточность как таковая создает запас прочности. Природе иногда требуется колоссальная избыточность – из миллионов икринок выживает одна. И в языке тоже дублирование делает передачу информации надежнее, особенно информации важной – отрицания, например.

• Тем не менее лишние языковые единицы могут в определенных условиях стать кандидатами на вылет. Например, если мы сильнее обычного нуждаемся в краткости. Или если эти единицы не слишком желательны по тем или иным причинам.

Поэтому, кажется, нельзя сводить мотивы избегания феминитивов к вуалированию пола как маркера второсортности и стремления бюрократов к единообразию. В сущности, в разбиравшихся выше словосочетаниях типа кавалерист-девица суффикс именно избыточен – кавалеристка-девица было бы уж слишком.

Вообще-то в дореволюционном газетном заголовке мне такое словосочетание встретилось: “Женщина-авиаторша Л.В. Зверева протестует” (“Петербургская газета”. 30.08.1911). Мало ли, бывают всякие мутации, но не всякие оказываются жизнеспособными, не всякие размножаются.

Абстрактных женщин-репортёров Влас Дорошевич именует феминитивом: “Куда не проникнет репортёр, туда проникнет репортёрша”. Здесь суффикс принципиален. Однако о конкретной Варваре Меньшиковой, рядом: “Она репортёр! И репортёр прекрасный!” Здесь феминитивный суффикс нес бы лишнюю информацию, а значит, отвлекал на второстепенное – и мысль не была бы выражена столь четко.

Отсюда не так трудно пойти дальше и отказаться от феминитивного суффикса вообще в любой ситуации, где пол неважен. Он может быть при этом и неизвестен, но к существу дела информация о нем ничего не добавляет. А таких ситуаций с течением времени становится все больше. Массовое применение мужских обозначений к женщине, в общем, совпадает с ростом равноправия, укорочения волос и юбок, дейнековских физкультурниц в белых трусах и майках и метростроевок в комбинезонах – одним словом, со сближением в картине мира этих, оказывается, не диаметрально противоположных объектов.

• Напрашивается сравнение феминитивов со специальными словами для незамужних женщин. Замужество превращало женщину в радикально другой объект. Девку, девицу, мадемуазель, боярышню, барышню – в бабу, даму, мадам, боярыню, барыню. Но вот различие перестало быть значимым, объекты в картине мира перестали серьезно различаться, и упоминание статуса стало избыточным. Девушка стала отличаться от женщины лишь возрастом. А дальше и это отличие начало таять. Пока одни ещё возмущаются беременными девушками, другие, при этом носители вполне литературного языка, уже спокойно называют девушками всех, кого нельзя отнести к бабушкам.

“Душа не имеет возраста”. Привычное высказывание. А пола? Пригвождена ли ты к нему, обязана ли объявлять его всегда, даже тогда, когда думаешь лишь о своем деле, о своем творчестве? Когда ты не женщина, а просто человек?

Описывая свое состояние и мысли о творчестве, настигшие ее ранним утром на вершине холма, девушка употребила слово мастер. Френдесса-феминистка сделала ей замечание: “Мастерица!” Конечно, слово мастер семантически куда богаче, чем мастерица, но для писавшей дело было не в этом, а в требовавшемся ей в данном случае отсутствии гендерной специфики: “А я в этот момент не была женщиной”.

Так же, как стало избыточным упоминание брачного статуса, становится избыточным упоминание пола, говорят противники специальных обозначений для женщин. “Я в первую очередь человек (существительное мужского рода) и только потом – женщина”.

Для кого-то избыточность упоминания пола и гендера распространяется на любые характеристики человека, для кого-то – только на профессиональные. “В моей картине мира специалист в идеале не имеет ни пола, ни гендера. Если на меня смотрят как на специалиста, мой пол и гендер маркировать не нужно”; “Употребляю новоделы-феминитивы до тех пор, пока они не затрагивают названия профессий. Волонтерка, чемпионка, авторка – норм. Хирургиня, редакторесса, геологиня – не буду” (из Фейсбука).

Отложим вопрос о новоделах, закроем глаза на якобы новизну слова чемпионка.

• А по сути – логично ли исключать информацию о поле из обозначения профессии?

В статье Горького “Литературные забавы”, написанной в 1935 году, есть фраза с примечательным противопоставлением двух списков занятий: “Я была батрачкой, горничной, домашним животным моего мужа… Я стала профессором философии, агрономом, парторгом…” В первой части этой фразы фигурируют старорежимные феминитивы батрачка и горничная, во второй – общечеловеческие названия. Академик Виноградов приводил эту цитату, чтобы привлечь внимание к отсутствию обозначений женщин, парных профессору, агроному, парторгу. Разве дело не в некоей лингвистической, фонетической, словообразовательной, физической невозможности сделать феминитив от профессора и агронома? А как же дореволюционное агрономка – помещица-землевладелица, изучившая агрономию? А вот советское неформальное название женщины-специалиста: “…и сильная, по-мужски грубоватая и рослая агрономша Орлова, все это люди больших специальных знаний” (М. Шагинян. “Урал в огне”. 1944). Это не речь колхозников – это авторская речь, и вполне уважительная. То есть сама возможность обозначить женщину-агронома есть, просто во фразе Горького унизительное и одновременно специфически женское противопоставляется престижному общечеловеческому.

Маховик положительной обратной связи

Между двумя способами называть женщину по деятельности начинается сложное взаимодействие. Упрощенно – конкуренция. Слова без показателя женскости, будь то телеграфист или репортёр, конкурируют со словами с показателем женскости: телеграфистка, репортёрша. Однако главное тут – детали конкуренции и победы одних слов над другими.

• Каждый раз, когда женщину называют товарищ, молодец, автор, художник, живописец, телеграфист, поэт, начальник, сотрудник – и даже не важно, по какой из перечисленных или упущенных нами причин называют, – тем меньше эти слова становятся про мужчин и тем больше они про всех. Тем меньше этим словам нужны особые поводы, специальные синтаксические ситуации, например, позиция сказуемого. И тем меньше такое обозначение в отношении женщины режет ухо и глаз, тем более нормальным оно становится. Положительная обратная связь[23].

И во второй половине века XX, и в нашем XXI веке тренд сохраняется. Общечеловеческое продолжает триумфально вытеснять традиционные феминитивные обозначения. Сюда вовлекается все больше названий занятий. Например, недавно дело дошло до сохранявшейся гендерной пары активист – активистка, и в газетном заголовке можно было увидеть слово активист о женщине. А ещё мне подарили цитату, где фигурировала гражданин России Мария. В последнем случае речь уже о почти катойкониме – гражданин буквально горожанин. А вот, только что, настоящий этноним, но пока как сказуемое: “Я, конечно, тот ещё литовец…” – пишет женщина.

Волны плещут где-то рядом с последними островками. То, что люди с удивлением реагируют на эти контексты, говорит об их новизне. Ведь словам руководитель или докладчик применительно к женщине давно никто не удивляется. И дело не только в физическом наличии феминитивов – руководительница и докладчица не только существуют, но и звучат благодаря суффиксам пристойно, не странно, – но и в маховике положительной обратной связи. Начальником человека женского пола называли неоднократно, а активистом и гражданином – нет, ещё не привычно. Ничего! Привыкнем.

• При этом с позиций, захваченных общечеловеческим, феминитивы вытесняются. То есть сейчас судьбу того или иного феминитива во многом определяет ситуация его пары – насколько слово без показателя женскости утвердилось в роли главного, насколько оно удовлетворяет потребностям носителей в передаче информации, не путает ли.

В этом соревновании явно лидирует слово врач – в основном благодаря экстралингвистической ситуации. Срабатывает критическая масса – то, что среди людей в белых халатах женщин не просто большинство, а решающее большинство. Этот жизненный факт перевернул восприятие, победил грамматические ожидания, что за словом без показателя женскости должен обязательно маячить мужчина.

Резюме: феминитивы – архаика?

Возникновение нового способа обозначать женщин – распространение на них слов, обозначавших мужчин и не имеющих показателя пола, – почти не связано с отсутствием нужных феминитивов, с дефицитом правильных суффиксов.

• Астроном Валентина Соколова, лаборант Маша Иванова, строитель Юля Фомина – это не печальная вынужденная мера, вызванная бедностью или неповоротливостью русского языка, который якобы не смог угнаться за прогрессом, новыми современными профессиями и т. п., и не породил новые слова. Это, как всегда, гибкий и быстрый ответ языка на потребности его носителей, в данном случае – на целый ряд потребностей. И чем чаще женщина строитель или лаборант, тем сильнее тает и размывается связь каждого из этих слов с обозначением мужчин.

Так, может, феминитивы – архаика, лингвистический гинекей, и в конце концов они вымрут? Каковы самые современные тренды? Как сейчас называют женщин?

Глава 8

Своя стоматолог, или Метаморфозы согласования

В 70-е годы XX века главный поэт СССР Евгений Евтушенко пишет стихотворение, которое оказалось непосредственно связанным с новым способом “выражения женскости”.

Поэт подумала и отказалась

Стихотворение “Поэт на рынке” посвящено встрече “среди капусты, сала” с поэтессой Маргаритой Алигер, пришедшей покупать мед для умирающей взрослой дочери. В тексте повторяются словосочетания одного типа: “поэт прославлена была когда-то…”, “поэт была худая и седая”, “поэт когда-то родила двух дочек”, “поэт, как никогда, сейчас писала”, “не знали, с кем пошла на поединок поэт однажды, проявив могучесть”, “поэт подумала и отказалась”… Этот почти рефрен с каждым повторением все сильнее обнажает антиграмматичность, странность словосочетаний, даже как бы подставляет автора, делает стихотворение почти самопародийным.

• Хотя, если копнуть чуть глубже, это не простое убегание от слова поэтесса[24], но и демонстративный прием: мужской род не обезличивает героиню, не лишает ее пола, а, наоборот, его подчеркивает, сталкиваясь и контрастируя с глаголами и прилагательными в женском роде. Как мужская шляпа, из-под которой выбивается локон.

Но самопародийность была, как брошенная перчатка, поднята; литературовед и юморист Зиновий Паперный написал злую как бы пародию, на деле, скорее, эпиграмму:

Евтушенко писало, что стояла поэт,

Евтушенко считало, что родов больше нет,

Евтушенко старалось доказать – все равно

у народа осталось Евтушенко одно.

Эпиграмма публике понравилась. Возможно, не только сама по себе и не только благодаря магическому дару Евтушенко раздражать читателей стихов ноткой фальши[25]. Издеваясь над словосочетанием “стояла поэт”, эпиграмма высмеивала и весь обрыднувший соцреалистический дискурс с его произнесла парторг и бригадир нахмурилась. На то, что отсылка к этому дискурсу в какой-то степени была и в самом спародированном оригинале, как водится, никто не обратил внимания.

“Счетовод серьезно заболела” (А. Коптяева. “Иван Иванович”. 1950). “– А Сережка как же? – спросила комсорг” (П. Павленко. “Степное солнце”. 1949). “Зоотехник объяснила” (Г. Николаева. “Битва в пути”. 1959). “Диктор спокойно… представила ее” (Е. Мальцев. “От всего сердца”. 1948). “Прошу вас, – сказала секретарь” (П. Проскурин. “Горькие травы”. 1964). “Агроном прямо просеменила к двери” (Ю. Нагибин. “Слезай, приехали…”. 1954). “Библиотекарь пробежала глазами список” (Э. Офин. “Восклицательный знак”. 1955)…

Болеющая за дело зоотехник, интересующаяся комсорг, старательная библиотекарь и так далее – им пришлось отвечать за все бесконечное “степное солнце” социалистического реализма, словно именно они были на нем главными пятнами.

Вот и братья Стругацкие в те же годы мимоходом именно с их помощью пародируют и соцреализм, и советский газетный стиль. “…Женатый начальник главка… встречается с замужним технологом… Молодая пешеход добежал до переход…”

Опять вспомним и Лидию Чуковскую, боровшуюся с “врач велела” аж в 1995-м, почти в 90 лет, практически умирая. Выстрадана эта борьба была, без сомнения, во времена “Софьи Власьевны”. “«Моя врач велела»… Для меня это звучит невыносимо наподобие «моя грач прилетела». Слово «грач» мужского рода – откуда же «моя» и «прилетела»? Ну а «моя врач сказала» – чем это лучше? Разве это не столь же противоестественно? Единственный выход: срочно назвать имя, отчество или хотя бы фамилию врача или, на худой конец, ее выдумать: «Мой врач, Нина Михайловна, велела мне…» Тут все слова согласованы. Другого способа вырваться из этой ямы не вижу. Сказать «врачиха» – почему-то обидно; сказать «докторша» – это будет означать «жена доктора»”.

Опустим неточность с докторшей, отложим вопрос насчет обидности врачихи – но как же, когда, почему, зачем возникли антиграмматические обороты типа “стояла поэт”?

• Мы горячо отрицали жесткую связь грамматического рода русских существительных и пола обозначаемых ими людей, животных или инопланетян. Безразличие к полу, проявленное названиями деятелей типа врач, редактор, издатель, профессор, подвердило: всё так. То есть, конечно, это мы, носители русского языка, в массе оказались безразличны к тому, кого обозначает существительное мужского рода – мужчину или женщину. Как уже были безразличны, например, к тому, обозначают мужчину или женщину существительные грамматического женского рода особа, личность, сволочь.

Но, как стало ясно почти сразу, не всеми традиционными лингвистическими ценностями мы готовы поступиться. Не все гендерно-грамматические бастионы готовы сдать. Ну или, скажем, не всем частям речи так же наплевать на соответствие рода и пола, как существительным. Есть и более принципиальные единицы.

Зависимые, но принципиальные

Как известно, русские прилагательные и глаголы в прошедшем времени, в отличие от существительных, не обладают тем или иным грамматическим родом как неотъемлемым свойством, а изменяются по родам, принимают форму любого рода, как грамматический Локи. Подстраивают свой род под род существительного. Что в этом сложного? Подстраиваешься и подстраивайся. Главное – знать, какого рода существительное. И тогда просто выбираешь нужное окончание. Известная особа, известный профессор.

• Но если существительным мужского рода врач, профессор, кассир оказалось все равно, обозначать мужчину или женщину, то зависимым от них словам – наш врач назначил, профессор рассказал, пожилой кассир – это оказалось далеко не все равно.

Какую форму должен в прошедшем времени принять глагол рассказать, согласующийся со словом профессор? В чем вопрос? Зависимое слово принимает форму в соответствии с родом главного. Профессор рассказал. А если речь идет о женщине?

• И тут возникла коллизия. Выяснилось, что, если зависимое слово относится к человеку, его род зависит не только от рода главного слова.

С одной стороны, мы привыкли к согласованию по роду. Стол стоял, доска лежала. Кассир посчитал, кассирша посчитала. Зависимое слово служит главному.

С другой стороны, как выяснилось, мы привыкли и к согласованию по полу. Если речь о конкретной женщине, то рассказала, пришла, сказала, рассчитала. Даже если женщина не президентша, а президент, не врачиха, а врач, не кассирша, а кассир, не поэтесса, а поэт, не парикмахерша, а парикмахер, не дантистка, а дантист, не профессорша, а профессор.

И эта вторая согласовательная привычка (о которой мы, в общем-то, не знали) тоже оказалась очень важной и стойкой.

Между тем чем-то похожие истории в русском языке уже происходили.

Как сирота стал круглым, а звезда выступил Четыре истории о смене согласования

Помните пример отсутствия жесткой связи между родом и полом – уменьшительно-уничижительные имена на -о типа дочеришко, женишко, холопишко? Эти слова – характернейшая черта языка челобитных Московской Руси. Исследовавший эти памятники Леонид Булаховский писал: “Уничижительность стиля требует не только презрительности в именах обращающихся с челобитными лиц, но и всего к ним относящегося. Суффиксы -ишко и -ишка буквально испещряют речь просителя”.

И поначалу эти слова не просто кончались на -о, но и вообще были среднего рода: мое дочеришко, ваше холопишко. Эту особенность объяснял другой ученый, Лев Якубинский: “Средний род мог применяться и к лицам, когда к ним относились не как к лицам, не как к социально активным существам. Подобное явление находим и в русских уменьшительно-уничижительных образованиях, вроде мужиченко, человечишко…”

Изучавшая эти слова Светлана Шейдаева приводит в своей докторской диссертации (1998) много примеров среднего рода существительных на -ишко и -енко: “И сынишко мое иных людей с нимь не познало”; “Из Карельского села продано кобыленко молодое”. Это же касается и неодушевленных существительных: “И то мое службишко воеводе… ведомо”; “Згорело наше деревнишко”; “Домишко мое разорено».

Но сейчас мы говорим иначе: моя службишка, мой домишко, мой сынишка, моя лошаденка, этот экспертишка или экспертишко (для одушевленных существительных правила требуют -а, но в речевой практике может быть и -о).

История № 1

Обретение домишком, сынишкой и лошаденкой привычных нам мужского и женского рода

Сначала вместо мое домишко разорено стали иногда писать мой домишко разорен – как мой дом разорен. И тогда окончание существительного -о перестало соответствовать окончанию зависимых слов. Прямо как сейчас в случае сама директор указала!

Но главное – смена согласования, собственно, и была постепенной сменой рода. Как только домишко окончательно связалось с мой, средний род слова поменялся на мужской, несмотря на окончание -о. Как только женишко, девчонко или шубенко стало моя, средний род этих слов поменялся на женский.

Лишь у слов женского рода окончания потом пришли в соответствие с родом: моя шубенко – моя шубенка. Домишко и умишко сохранили конечное -о, а человечишко и мужичонко обрели окончание -а, иногда ради экспрессии -о. Грамматический род все равно стал мужским: жалкий человечишка, ничтожный актеришко. И никого это не удивляет. Несмотря на несоответствие окончаний главного и зависимого слова, новый тип согласования победил, и мы к нему привыкли.

Кстати, подобные же приключения пережили в прошлом слова на -ище и -ина – современные неодушевленные мужского рода типа ветрище и домина и одушевленные типа дружище.

В результате этих метаморфоз среди русских неодушевленных существительных мужского рода есть теперь разнообразные формы: с нулевым окончанием в именительном падеже, как дом и ветер, с окончанием -о: домишко, -е: ветрище, дождище, винище, наконец, на -а, первого склонения: большой домина, сильный дождина. Среди одушевленных мужского рода слов на -а стало больше: к дяде и воеводе добавились мальчонка и парнишка, появились дружище, парнище на -е и также спорадические на -о: человечишко.

Получается, мы должны были уже давно привыкнуть, что род и окончание – две большие разницы, что бывает трогательный мальчонка, старый домишко, сильный ветрище, старый дружище, здоровый домина и жалкий человечишко. Правда, все эти экспрессивные образования встречаются в современном языке не так уж часто.

История № 2

“Казанская сирота не пролезет в ворота”

“Приезжай, милый дедушка, – продолжал Ванька, – пожалей ты меня, сироту несчастную” (А. Чехов. “Ванька”. 1886). Да-да, сирота тоже когда-то имело женский род. Как доброта, простота, высота. И, возможно, как эти слова, в праславянской древности слово сирота тоже означало абстрактное качество, сиротство (от сиръ – сирый). Значение поменялось тоже ещё в древности, а женский род сменился на общий сравнительно недавно, всего-то столетия назад.

В начале XVII века оба варианта конкурируют абсолютно на равных, в совершенно одном и том же приказном языке, практически одновременно.

“Бьет челом и являет сирота твой государев Шестачко Павлов сын портной швец”[26]. “Царю государю… бьет челом и являет сирота твоя государева прошлой кабацкой и таможенный целовалник Никитка Калинник сын Пыхов”[27]. То, что Никитка Калинник – сирота твоя, не должно удивлять, как сейчас нас не удивил бы какой-нибудь Никита Калинников – яркая рок-звезда или редкая сволочь. Просто именно у слова сирота род с тех пор поменялся. Причем поменялся, собственно, тогда, когда сирота мужского пола устойчиво стал твой, а не твоя. А окончание осталось прежним, женского типа. Ведь, как мы помним, грамматический род – это… да, всего лишь тип согласования.

И это не уникальное происшествие. Многие нынешние существительные общего рода раньше имели грамматический женский род. И до сих пор о мужчине иной раз говорят: “Он редкая умница” или “Умница ты моя!”. То есть редкая умница может быть и мужчиной, и женщиной. А вот редкий умница – точно мужчина. Прямо как молодая врач – точно женщина, а вот молодой врач – ещё неизвестно.

• Это значит, что, говоря о смысловом согласовании по полу, мы фактически говорим о том, что слово постепенно начинает менять грамматический род. Слово умница, можно сказать, все ещё чуть-чуть на распутье. И, может быть, кому-то сочетания типа несчастного сироту или редкого умницу казались нелепыми, как сегодня – стоявшей председателя? Кто знает…

Получается, что появление таких “испорченных” сочетаний не ново для русского языка. Мы уже переходили от безупречных, внешне идеальных (то есть морфологически, по форме идеальных) сочетаний типа мое сынишко (сравни мое солнышко) или круглая сирота (мужского пола) к испорченным типа мой сынишка, круглый сирота, в которых зависимые слова полностью взяли на себя обязанность выражать пол человека. Отказ от идеального согласования – как бы плата за возможность выразить пол.

И ведь согласование типа круглый сирота уже не назовешь не грамматическим, смысловым. Оно тоже грамматическое, как и круглая сирота, – соответствует вновь обретенному общему роду.

• Конечно, наш внутренний лингвист не знает терминов типа согласование, грамматический род и т. п. Наш внутренний лингвист – это и есть наш язык. Или – набор лингвистических привычек. Которые могут, как мы видим, друг с другом спорить и побеждать.

История № 3

Про дорогую коллегу и ее товарок судью, главу и старосту

Сорок лет назад в академической “Русской грамматике” (1980) авторы упоминали изменения в поведении ещё одной маленькой группы слов – “таких существительных мужского рода, как глава (чего), коллега, староста, судья, называющих лицо по общественному положению, роду деятельности”.

Да-да, эта история, можно сказать, обратная, зеркальная предыдущей. В начале этой истории четыре существительных на -а имеют не женский, а мужской род. Как дядя и воевода.

На дворе уже 1980 год, Олимпиада, похороны Высоцкого… В студенческой группе заполняет листок посещаемости староста группы Маша Иванова, в райсуде выносит приговор судья М.И. Петрова, в учреждении поздравляют с юбилеем или повышением дорогую коллегу Марию Сидорову… Но словари ещё считают род этих слов мужским, как в прошлой жизни, когда староста был бородатым мужиком, выборным главой крестьянской общины, профессор Преображенский был коллегой для доктора Борменталя и т. д. То есть когда эти занятия/статусы были бесспорно мужскими.

• В советское время массового присутствия женщин в судах, вузах, учреждениях их названия, конечно же, не могли не начать согласовываться с глаголами и прилагательными в женском роде.

Авторы академической “Русской грамматики” (1980) это специально отмечают: “В последнее время… в непринужденной речи нередко сочетаются с определяющими словами в форме жен. р.: прекрасная коллега, бессменная староста; судью-то нарочно попросили самую строгую прислать (газ.); в семье Сурогиных вспыхивает конфликт между бесспорной главой семьи – “большой мамой”, Евгенией Дмитриевной, и зятем ее – Николаем Александровичем (газ.)”.

Правда, в СССР руководителей не называли главами ни официально, ни неформально, а устойчивое выражение глава семьи обычно означало “муж”. Редкие случаи, когда так называли женщину, подчеркивая исключение из правил: “Да и в материальном смысле она по-прежнему была глава семьи” (И. Грекова. “Хозяева жизни”. 1960).

Но в постсоветское время слово наверстало упущенное. “Первая женщина – глава Кирова: чего нам стоит ожидать?” (это заголовок). В тексте: “Свое мнение по этому поводу высказала и новоиспеченная глава города Елена Ковалева”. Другие примеры: “Избрана новая глава города Касимова”; “Новая глава города Нижнего Новгорода Елизавета Солонченко дала первую официальную пресс-конференцию”.

Конечно, незаметно перейти к новому согласованию помогли окончания женского типа. Строгую судью – это нам не худую поэта[28].

А вот другие слова на -а мужскому роду не изменили. Юнга, например. Потому что нынешние кружковцы в школах юнг, как и в старину юные помощники матросов, – все ещё почти только мальчики. Короче, сейчас род одушевленных существительных на -а кардинально зависит от жизненной ситуации их объектов. И это хороший фон для понимания, откуда берутся словосочетания типа стоявшая председатель.

Как вообще меняется согласование? Кто дает команду его менять?

Рассмотрим механизм этого изменения ещё на одном любопытном примере.

История № 4

Гори, гори, мой звезда

Иногда название человека – это переносное значение названия предмета. Звезда джаза, легенда рока… Да та же самая глава. У предметов пола нет, а у людей есть. Что происходит с грамматическим родом при таком переносе?

Звезда и глава в исходных неодушевленных значениях имели женский род: “вознесся выше он главою непокорной…”; “гори, гори, моя звезда…”. Глава ещё тысячу лет назад употреблялось как метафора человека первенствующего: головы церкви, державы, общества и вообще любой общности, которая мыслилась телом. Еще в XII веке в рукописном Апокалипсисе с толкованиями Андрея Кесарийского говорится о “Христе главе нашей”.

В XX веке как метафора ярко вспыхнувшего таланта начинает употребляться слово звезда: “Уже творил чудеса Сергей Павлович Дягилев, и всходила на невском небосклоне новая звезда – Вацлав Нижинский” (Дон Аминадо. “Поезд на третьем пути”. 1954).

Христос – глава наша, Нижинский – новая звезда… В обоих случаях вначале это типичные метафоры, как верблюд – корабль пустыни, как глаза – зеркало души, как Достоевский – солнце моей жизни. Звезда и глава тут ещё не оторвались от основного значения, и с родом их ничего не происходит: зависимые слова употребляются в женском роде: наша, всходила, новая. И это не мешает называть так мужчин. Точно так же мы сейчас можем сказать мужчине: “Радость моя”.

Но вот в петровское время, на рубеже XVII–XVIII веков, мы видим слово глава уже не как метафору, а в нормальном переносном значении – начальник, главное должностное лицо. “Надлежит каждому, и всему войску на главу смотря поступать” (1698). Глава как синоним военачальника – это термин иерархии, в нем уже нет метафоричности.

По внеязыковым причинам в 99 % случаев таким термином долго именуют человека мужского пола[29].

В первой трети XVIII века у слова в этом значении согласование ещё женское: “И по обычаю, когда смерть случается коронованной главе… ударено было в соборной большой колокол трижды для знаку народного” (“Гистория о царе Петре Алексеевиче и ближних к нему людях. 1682–1694 гг.”. Князь Б. Куракин. 1727). А вот в конце XVIII века род однозначно мужской: “Дом, в котором живет Бургомистр… и городской Глава… свободны суть от постоя” (“Грамота на права и выгоды городам Российской Империи” Екатерины II. 1785).

Мы видим, что род слова изменился с женского на мужской закономерно, по смыслу, в соответствии с тем, что в переносном значении оно стало относиться только к мужчинам. И этой смене не помешало ни окончание -а, ни то, что в неодушевленных значениях (голова, глава книги) род остался женским.

Ну а последние новости мы уже рассматривали: появились мэры-женщины, и род опять сменился: с мужского на общий. То есть это опять согласование по смыслу.

У слова звезда аналогичные приключения начались в XX веке. Сначала оно тоже чистая метафора, и это подтверждает семантика зависимых слов: взошла, засияла, яркая, восходящая. “В начале XX века на небосводе математической науки взошла яркая звезда, к сожалению, рано потухшая. То был выдающийся индийский ученый Ш. Рамануджан” (А. Сухотин. “Парадоксы науки”. 1978). Род зависимых слов здесь все ещё женский, он тесно связан с родом существительного в исходном, неодушевленном значении. А от пола человека, которого метафорически называют звездой, он не зависит.

Но ещё в 60-е годы XX века слово начинает сочетаться с обычными, не звездными глаголами: звезда дает (интервью, концерт), работает, занимается (бизнесом, детьми) и т. п. Тогда это уже не метафора. И если звезда – мужчина, такие обычные глаголы ставятся в мужской род. “Коверным должен был работать восходящая звезда – молодой талантливый клоун Леонид Енгибаров” (Ю. Никулин. “Жизнь на колесах”. 1979). “Тут мое внимание было отвлечено телевизором, там звезда эстрады давал интервью, с трудом подбирая слова, мучительно помогая себе руками”. (П. Мейлахс. “Четыре экспромта”. “Грани”. 1996). “О ее смерти объявил во вторник звезда эстрады и директор театра Геннадий Хазанов” (А. Братерский. “Хазанов приговорил российскую интеллигенцию”. “Известия”. 10.09.2002). “А солировал звезда эстрады начала девяностых Игорь Демарин” (О. Тропкина. “Мы богом не обижены”. “Независимая газета”. 28.04.2003).

А вот о Маше Распутиной: “По слухам, звезда эстрады решилась удариться в бизнес” (“Столица”. 13.05.1997). Тут род глагола остается женским, но уже не из-за грамматического согласования, а потому что звезда – женщина.

И вот теперь, зная все эти примеры, посмотрим…

…Как врач стал “этой”

Еще в советское время в Институте русского языка АН СССР выясняли отношение представителей различных возрастных и социальных слоев к согласованию по роду и полу. Оказалось, что сочетания типа врач пришла тогда предпочитала половина опрошенных, причем чем моложе – тем охотнее.

• Грамматическое согласование типа врач пришел предпочли около 40 %. Опрошенные старшего возраста отмечали, что распространение смыслового согласования активно началось в 20–30-е годы XX века.

Именно в конце 20-х новация вышла за рамки устной речи в художественную. “Да, врач сказала совершенно определенно”. Это пишет Викентий Вересаев в романе “Сестры” (1933) – писатель, сформировавшийся ещё до революции, продолжатель классической русской традиции. Зря Лидия Чуковская, родившаяся в 1907-м, возмущалась неграмотными соотечественниками – Викентий Викентьевич был старше ее 40 годами. “Кондуктор… внимательно смотрела на него”. Это пишет Леонид Леонов в романе “Скутаревский” (1932) – советский классик, да и, между прочим, с медалью окончивший старорежимную гимназию. Зря Паперный наехал на Евтушенко…

По мере вымывания феминитивов такие обороты со словами директор, кассир, секретарь, счетовод, адвокат, агроном, кондуктор, следователь, диктор, библиотекарь, комсорг встречаются все чаще не только в советской прозе, но и в газетах. “Директор добилась того, что учительница стала работать творчески, увлеченно” (“Учительская газета”. 1965); “Возникло предположение, что деньги похитила сама кассир” (“Советская торговля”. 1972); “Адвокат, защищавшая интересы Дикой и Добробабенко, морщилась, рассказывая мне обо всем” (“Известия”. 1974); “Следователь вызвала…” (“Ленинградская правда”. 1973); “Бухгалтер покраснела” (“Комсомольская правда”. 1974).

Сейчас для нас привычны заголовки: “Президент Грузии выступила за приезд в страну туристов из России” (“Аргументы и факты”. 21.06.2019); “Корейский профессор рассказала московским поварам о кулинарной культуре” (“Российская газета”. 31.03.2011); “В Петербурге известный политик выступила против рекламы наркотиков”; “Британский премьер извинилась перед лидерами 12 карибских стран за бюрократию” (“Известия”. 17.04.2018).

Не говоря уж о бытовых текстах. Вот жалобы потребителей, старающихся соблюсти баланс канцелярита и выразительности: “Кассир забыла пробить один товар на кассе, но размагнитила, потому что на выходе ничего не пищало. О том, что кассир не пробила товар, я узнала только после звонка сотрудника магазина. Видимо, кассир забывчивая”; “Кассир в “Пятерочке” обманула, пробивая товар, а менеджер ее защищала, но меня не проведешь”.

Что говорят правила?

Уже в 60–70 годы новацию признают нормой некоторые справочники, а в 1980-м – “Русская грамматика”.

Надо только учесть, что сами зависимые слова находятся в разных ситуациях, и им в очень разной степени дозволено претендовать на женский род. Одни могут позволить его себе даже в самом формальном стиле, другие – лишь в очень-очень разговорном. Глаголу прошедшего времени (президент выступила) разрешается больше, чем прилагательному (наша президент). Что может приниматься для прилагательного в роли сказуемого: “Кассир – забывчивая”, – то не так горячо приветствуется для определения: “Забывчивая кассир не пробила чек”. Что позволено в именительном падеже, не позволено в косвенном: “Напомнить забывчивой кассиру”. И это далеко не все нюансы различий. Плюс, как всегда, своя ситуация у каждого названия профессии! Одно дело – врач, другое – кассир, третье – политик, четвертое – аудитор и т. п.

• В одном из самых авторитетных описаний, “Русской грамматике” (1980), уже в современном ему языке признавалось нормальным колебание согласования сказуемого не только в разговорной, но и в газетной речи: “врач пришла/пришел”; “педагог выступила/выступил с лекцией”; “исследователь поехала в Ярославский музей-заповедник”. “Строгое грамматическое правило выбора родовой формы в сказуемом отсутствует, – объясняет “Грамматика”, – за исключением тех случаев, когда при существительном есть определение в форме жен. р.; тогда в сказуемом обязательна форма жен. р.: наша врач пришла; новая секретарь ошиблась; победила мастер спорта Петрова; дело рассматривала районная судья (газ.); сама директор распорядилась”. Так же и с определениями: “В разговорной, газетной речи, в повествовании, если речь идет о лице женского пола, нормально употребление прилагательного в форме жен. р.: наша врач, новая секретарь, сама директор”.

Вот Андрей Вознесенский, 1970 год – полвека назад:

Врач случайная,

не ждавши “скорой помощи”,

С силой в легкие вдувает кислород —

рот в рот!

А при наличии у слов типа врач сказуемого в женском роде такое же согласование определения было уже не вариантом, а единственно возможной нормой. Единственный жесткий запрет: “Смысловое согласование допустимо только в форме именительного падежа; в формах других падежей оно неправильно; например, ошибочно согласование: сказал стоявшей рядом председателю (газ.)”.

Авторы “Русской грамматики” не закрывали глаза на недовольство, отразившееся в пародии Паперного. “По поводу употребления сочетаний типа врач пришла, инженер сказала постоянно высказываются неодобрительные замечания; например: “Вы справедливо указываете на одну из тех «неувязок» в современном литературном языке, которые порой способны даже раздражать сколько-нибудь взыскательный к родной речи вкус. Действительно, «врач вошла», «судья сказала» и т. п. – это ужасно, и нередко вертишься и изворачиваешься, чтобы найти выход в таких случаях” (Твард.) [то есть пишет советский классик, автор “Василия Теркина” и редактор “Нового мира”, поэт А. Твардовский. – И.Ф.]. Однако именно требование обозначения, т. е. необходимость сообщения о поле называемого лица, обеспечивает таким сочетаниям употребительность в современной речи”.

Интересно, что Твардовского, поэта и редактора, одинаково возмущает и врач вошла, и судья сказала. То есть первое склонение для него не индульгенция, он недоволен не разнородностью окончаний существительного и зависимого слова, а именно самим фактом изменения. Даже не важно, что в случае с судья согласование по женскому роду и соответствует реальности (если судья женщина), и морфологически привычно из-за окончания -а. Сейчас же недовольные словосочетаниями врач пришла говорят об их “ужасной неэстетичности”, а в “судье опытной” ничего ненормативного не видят.

• До сих пор о степени нормативности согласования по полу спорят. Самые строгие справочники гласят, что определения могут выступать в женском роде лишь в присутствии женской же фамилии, да и то не всегда, а если стоят с ней рядом. “Доктор Петрова, всегда внимательная к больным, пользуется большим уважением”. А вот если определение примыкает к существительному доктор (врач, декан и т. п.) – никакого вам женского рода. “Опытный и знающий доктор Петрова…” Причастию разрешено больше: “Принимающая больных в кабинете №5 врач Петрова…” Сказуемым ещё больше: женский род допускается и без фамилии.

И все же грамматическое согласование: врач выписал рецепт, секретарь позвонил, кассир ошибся и т. п., независимо от пола лица, считается самыми строгими справочниками единственно возможным в официальной речи. А небезупречное смысловое согласование отводится разговорному стилю и разрешается только для общеупотребительных слов, обозначающих профессии и должности, освоенные женщинами: врач, секретарь, бухгалтер, кассир, счетовод, агроном, корректор, донор, юрист и т. п.

• Но даже и самые либеральные справочники ограничивают смысловое согласование газетной речью, художественными текстами. А официальный стиль? Неужели в нем до сих пор о женщине пишут “сделал доклад”?

Заходим на официальный сайт Государственной Думы РФ. “Тематическую секцию провела заместитель Председателя Государственной Думы Ольга Тимофеева… Депутат отметила, что в делегациях из стран Африки часто есть люди, говорящие на русском языке, учившиеся в России”. Заходим на официальный сайт Российского государственного гуманитарного университета: “Профессор РГГУ Галина Ершова рассказала о текущих проектах и поделилась планами на ближайшее будущее”. На сайте другого столичного гуманитарного вуза в заголовке: “Профессор МПГУ выступила с докладом на международной конференции во Франции”. Речь о крайне формальном языке описания официальных мероприятий, в том числе, как видим, мероприятий филологических. Литературнее и формальнее уже некуда.

Так что по факту сказуемое отстояло женский род и в официальном языке, даже в отсутствие женской фамилии при названии деятеля. То бишь отстояли его мы, носители языка, причем незаметно для себя. По крайней мере, большая часть носителей. Для наших грамматических привычек говорить о женщине выступил, провел, рассказал, отметил оказалось непосильным испытанием, невзирая на любой градус официальности и казенщины. Что же до СМИ, в том числе самых что ни на есть респектабельных: “Исследователь-генетик рассказала…” Иное было бы странно.

• Здесь правила входят в противоречие с так называемым узусом, то есть практикой. Даже в переизданиях нулевых годов справочники продолжают постулировать, что “в книжно-письменных стилях (особенно в строгой официально-деловой речи) сказуемое ставится в форме мужского рода при отсутствии собственного имени: “Диссертант изложил интересные наблюдения”. Нет, по факту мы видим в официальных текстах: “Депутат отметила”. Мужской род требуют справочники и тогда, когда сказуемое предшествует существительному и имени: “Увлекательные заметки предложил редакции известный автор Н. Петрова”. Нет, по факту мы видим в официальных текстах: “Провела заместитель… Тимофеева”. Бессмысленно требовать от человека неестественного для него поведения.

Конечно, о полной победе согласования по полу говорить преждевременно. Для сказуемого это уже практически реальность – оно взяло последние бюрократические бастионы.

Кстати, даже немногочисленные психолингвистические исследования нашего восприятия этой лексики подтверждают: сочетания типа редактор предложила для нас естественны.

Перескажу информацию журнала “Скептик”, публикующего материалы на тему науки, критического мышления и научного скептицизма. В 2018 году лингвисты Высшей школы экономики и Санкт-Петербургского госуниверситета исследовали, как воспринимаются фразы вроде врач была… или врач был… Подлежащие относились к трем группам существительных, но мы сейчас остановимся на второй – группе стереотипно женских профессий.

Фразы предъявлялись испытуемым пословно в специальной программе, с точностью до миллисекунды учитывающей, сколько времени испытуемый тратит на прочтение каждого слова. Так можно выявить, какие фразы наше подсознание воспринимает как ненормальные: в них испытуемый застревает на ключевом слове примерно на 50–70 миллисекунд. Как оказалось, если подлежащее обозначает стереотипно женскую профессию, фраза со сказуемым в женском роде типа врач пришла читается без застревания, а значит, воспринимается как правильная. Подобные фразы на самом деле стали внутренне нормативными независимо от того, как их оценивают справочники и даже сам говорящий. Так, мы можем не любить того или иного коллегу, но от этого не начинаем хуже его опознавать.

И конечно, естественность конструкции врач пришла (велела, назначила, прописала и т. п.) нельзя отрицать по простейшей причине – так люди говорят. Сами. Без психологического давления. Красивое согласование мы можем скрепя сердце принести в жертву. Семантика, а точнее, живая ассоциация с конкретным объектом превыше предписаний.

…Пишу эти строки, мимоходом заглядывая в соцсети. “Когда-то ко мне пришла молодая доктор, которая получала специализацию по эстетической медицине…”

Глава 9

Какого пола врач и генерал, или Условимся об общем роде

Напрашивается банальное – если что-то крякает, как утка, ходит, как утка, выглядит, как утка… Если что-то согласуется, как существительное общего рода, будь то забывчивая кассир или врач случайная, – может, оно такое и есть?

• Магические слова общий род в дискуссиях всплывают нередко. Противники/цы феминитивов предлагают считать таковым род всех названий профессий/статусов, а оппоненты/ки этим возмущаются. Первые аргументируют тем, что женщин все равно так называют. Вторые уверены, что слова типа врач и ученый – названия мужчин и маскируют работу женщин в науке и медицине. А снимут маскировку лишь феминитивы. Да и вообще словам врач, автор, кассир и пр. общий род иметь не положено уже потому, что они не оканчиваются на -а, как умница, чистюля, задавака.

Совсем недавно, летом 2019 года, предложил “условиться, что все обозначения профессий и социальных ролей являются словами общего рода” русско-американский философ, филолог, культуролог, заслуженный профессор теории культуры и русской литературы Университета Эмори Михаил Эпштейн – в ставшем популярном фейсбучном посте под названием “О феминитивах и маскулативах”. Он тоже упирает на возможность относить названия профессий – автор, врач, председатель, инженер, космонавт, программист, философ, профессор – к людям независимо от пола и предлагает, чтобы они “по семантике были бы отнесены к общему роду”. Да вообще, по мнению автора, они уже давно имеют общий род, лишь устаревшие правила мешают это признать: “…грамматика и словарь отстают, классифицируя слова «инженер» или «председатель» как мужской род, хотя употребляются они – по крайней мере уже больше ста лет – как слова общего рода”.

Кто прав?

• Действительно ли звуки, издаваемые некоей водоплавающей птицей, являются кряканьем и лишь ретроградные справочники этого не признают? Или, если она не совсем крякает, можно ли заставить ее крякать с помощью какого-то решения, приказа, общественного договора?

Но для этого надо сначала понять, каковы необходимые и достаточные признаки утки, то есть существительных общего рода.

Ясно одно: одного факта, что какое-то слово обозначает и мужчин, и женщин, недостаточно. В противном случае надо было бы объявить существительными общего рода, например, слова личность или персонаж, особа или человек. Однако в русском языке нет сочетаний типа известный личность или персонаж сказала, важный особа или человек заговорила. Значит, эти слова не расстались со своей родовой принадлежностью: личность сохраняет женский род, а персонаж – мужской, независимо от того, к кому относится.

Вообще-то мнение ученых о том, что, собственно, представляет собой утка, то есть русские существительные общего рода, с течением времени менялось.

Обязательно ли быть размазней?

Сорок лет назад те самые слова судья, коллега, староста и глава авторы “Русской грамматики” (1980) в утиный загончик не пускали: “Отмеченное употребление [типа строгую судью. – И. Ф.] не дает оснований для причисления этих слов к существительным общего рода”.

По двум причинам.

“Во-первых, им не свойственна характерная для слов общего рода лексическая семантика”. О чем речь? О том, что большинство существительных общего рода выражали оценку, отношение, эмоции, да и стилистически были особенными: гуляка, зевака, недоучка, сластена… Названий профессий общего рода до поры в русском языке не было[30].

“Во-вторых, в отличие от слов общего рода при обозначении лица мужского пола согласуемое слово при этих существительных употребляется только в форме мужского рода”. О чем речь? Помните, мы говорили о том, что и мужчине иной раз могут сказать умница моя? В “Русской грамматике” приводится аналогичный пример: “Тот оказался хотя и добрым парнем, но изрядной размазней”. То есть авторы считали спорадическое согласование не по полу, а по женскому роду существенным отличительным признаком таких слов.

• Короче, раньше, чтобы приняли в общий род, существительному надо было быть эдакой экспрессивной неформальной размазней. Хотя вообще-то и умница, и размазня перешли к общему роду от женского, и, можно сказать, недоперешли. Как раз об этом свидетельствуют обороты типа он редкая умница и он изрядная размазня. Да и первый признак кажется излишне детальным, избыточным для грамматической категории.

И, похоже, не зря. Потому что, например, спустя 20 с лишним лет учебное пособие для студентов филологических факультетов государственных университетов “Современный русский язык. Морфология. Словарь-справочник” Галины Пановой уже трактует слова общего рода иначе и шире, с учетом их происхождения. Те самые умница-чистюля-плакса, генетически женского рода, которые все ещё спорадически к нему тяготеют (он большая умница), входят в одну группу слов общего рода. А слова, раньше называвшие мужчин: староста, судья, запевала, кутила, которые, наоборот, спорадически тяготеют к мужскому роду (она наш староста), входят в другую группу той же категории слов. В новых словарях эти слова даются с пометой “муж. и жен.”, что как раз и означает общий род. Главное, что и те, и другие согласуются по полу, пусть и не в 100 % случаев.

То есть за прошедшее время утиный загончик расширился за счет отказа от проверки на входе по двум необязательным признакам. Это делает ситуацию существительных – названий профессий – более обнадеживающей.

Обязательно ли кончаться на -а?

Конечно, первое склонение весьма помогло освоиться с прилагательными в женском роде словам типа коллега[31] и глава[32].

Вообще-то и склонение – тоже формальный признак, нефункциональный. Да, дорогая коллега или коллега сказала звучит весьма органично, но ведь до этого мы уже привыкли к дорогому коллеге, дорогому сынишке и т. п. – то есть в разноформенном согласовании для нас нет непосильного.

Михаил Эпштейн ратует за “симметрию в грамматической системе языка: к общему роду могут принадлежать не только слова, которые склоняются по «женскому» типу (1-е склонение), но и слова, которые склоняются по «мужскому» типу (2-е склонение)”. И сегрегация по окончанию – в прошлом. Например, в изданном тоже на рубеже XXI века пособии по морфологии для студентов-филологов как существительные общего рода трактуются несклоняемые визави и протеже: ваш протеже, ваша протеже. Не говоря о несклоняемых фамилиях – выступил Долгих, выступила Долгих. Так что представление, что загончик бдительно охраняется академиками с алебардами от всех, кто не на -а, не совсем истинно.

Не учитывать склонение (набор окончаний) при определении грамматического рода – логично. Хотя бы потому, что во всех остальных случаях оно и не учитывается. Например, мы видим в женском грамматическом роде существительные с разными наборами окончаний, то есть с разным склонением, а ещё – несклоняемые: звезда, федерация, радость, инженю – звезде, федерации, радости, инженю. То же самое в мужском: отец, папа, викарий, рефери, домишко – об отце, о папе, о викарии, о рефери, о домишке. И в среднем: родство, время – о родстве, о времени. Так что большого смысла говорить о внешних (морфологических) признаках грамматического рода, в том числе и общего (женско-мужского), нет.

• Итак, названия профессий не встречают барьеров на пути в общий род – ни барьера неправильного значения (чем судья хуже врача?), ни барьера неправильного склонения. Тогда что остается?

Остается главное. Упомянутое Эпштейном мимоходом: “Кстати, и сказуемые согласуются с такими существительными по смыслу: «врач уже пришел» и «врач уже пришла»”. Однако согласование по смыслу, двойное согласование, – это и есть употребление существительного как слова общего рода. И оно должно касаться не только сказуемых, но и определений.

Кстати, если вспомнить слово звезда, там пол знаменитости пока тоже взялись сообщать лишь сказуемые. Звезда выступил – звезда решилась. В том числе причастия – как часть сказуемого: “Также поклонники… неоднократно видели звезду разгуливающим по отелям, где тот жил во время гастролей, в одном лишь нижнем белье”. Но определения пока согласуются по женскому роду, как 60 лет назад. Даже не звездные. “Оперная звезда и настоящий рокер…” – заголовок статьи о Дмитрии Хворостовском. А если звезда опять употребляется как метафора, вновь и род глаголов становится женским: “Жизнь после Берлускони. Почему закатилась самая яркая политическая звезда Европы” (Д. Карцев. “Жизнь после Берлускони”. “Русский репортёр”. 17.11.2011).

Интересно, что Современный толковый словарь русского языка (2012) Татьяны Ефремовой относится к слову звезда толерантно – в одушевленном значении у него помета “м. и ж.”, то есть общий род. А вот у слов врач и кассир, которые согласуются по женскому полу давно, широко и часто, никакого “и ж.”. У звезды то ли привилегия а-склонения, то ли компенсация за главу и судью, ведь сочетаний типа оперный звезда или политический звезда в русском языке пока нет. Все равно никакая словарная помета не заставит создавать такие сочетания в речи. А если люди начнут сами так говорить, не словарь будет тому причиной.

Конечно, и сказать, что слово звезда в переносном значении сохранило женский род, тоже не получается. Разве у настоящих существительных женского рода типа личность возможны словосочетания типа звезда выступил? Никто ведь не говорит – личность сформировался. Так что слово от женского рода ушло, но до общего не дошло.

Видите, как сложно сказать что-то определенное о грамматическом роде всего одного конкретного слова, находящегося в промежуточном периоде своего существования. Так насколько же сложнее сказать,

Какого рода врач, кассир, политик и ещё 100500 названий профессий

На примере слов на -а видно, как мало влияет на изменения их грамматического рода замшелость или прогрессивность словарей и справочников. В 1980-е годы самые авторитетные издания считали грамматический род слова судья мужским, а люди писали прислали строгую судью. Сегодня слово звезда щедро наделили общим родом – а люди пишут о Берлускони политическая звезда, а не политический звезда.

• И точно так же, как ни уславливайся, никакой договор не в состоянии немедленно сделать согласование слова врач по женскому роду столь же легким, как, например, слова коллега. Да, коллега пережило похожие изменения и прошло через них. И сейчас мы легко поздравляем дорогую коллегу вовсе не потому, что кто-то поменял в словаре род слова с мужского на общий. И нам трудно поздравлять дорогую профессора вовсе не из-за злосчастной пометы в словаре “мужской род” у слов профессор, врач, кассир, автор и проч. Сочетание эту врача в принципе ничем не хуже, чем этого умницу, но вот только появилось гораздо позднее. Это как женские брюки и мужские юбки: первое привычно, второе шокирует.

Для слов профессор, врач, кассир, автор изменения ещё не закончились, женский род не освоился во всех возможных случаях сочетаний с зависимыми словами. Со всех сторон его окружают, как канаты, ограничения – разумеется, накладываемые не какими-то справочниками извне, а лишь нашим внутренним лингвистом. Сюда можно, сюда нельзя. Потому что здесь уже выглядит нормально, а здесь ещё странновато. Можно прибегнуть к ещё одной биологической аналогии: слова профессор, автор и т. п. находятся в ситуации нашей рыбы-предка, когда она ещё не совсем освоилась на суше. И никакой указ Академии наук (инопланетной, допустим) не мог бы немедленно сделать ее амфибией.

Почему же род слов автор, профессор и т. п. не поменялся сразу, лишь только им назвали женщину? В языке ничего не меняется сразу. Реформами меняется только орфография, правописание[33]. А настоящие языковые изменения – изменения грамматики, звукового строя – часто происходят незаметно. Незаметно в течение столетий в русском языке исчезло двойственное число и некоторые глагольные времена, незаметно мы стали “ёкать” в словах мёд, лёд и подобных (до этого говорили медъ), и много другого незаметно поменялось. Ожидать мгновенного изменения грамматики – все равно что ожидать мгновенной эволюции вида. Вот в этом дело, а не в косных академиках с алебардами.

• Более того. Какое-то количество наших современников до сих пор не свыкнется даже с тем, что уже полвека – норма! Из того же Фейсбука: “«Астроном открыла» – это вопли из пыточного подвала”. Вновь и вновь не одобряют и высмеивают, вновь и вновь апеллируют к Стругацким и бесконечно цитируют “молодая пешеход”. Например, блогер и художник-иллюстратор Владимир Камаев ещё до эпохи феминитивов, в 2010-м: “Нельзя же писать «Моя редактор Анна сказала, что…» «Моя комод упала»! И так – сплошь и рядом! Доктор сказала. Моя корректор. Тьфу!”

Это тоже нормально – что разные люди в разной степени принимают разные языковые изменения. Например, союз так как, ныне весьма приличный, сначала был не очень грамотной новацией. По словам академика Виноградова, он “получил окончательную литературную санкцию не ранее 40–50-х годов XIX века”. Спустя десятилетия темное прошлое было забыто. Но не всеми. Для педагога и литературоведа Льва Поливанова на рубеже XIX–XX веков так как – все ещё неблагозвучный (у Пушкина его не было!). А для мемуариста Дмитрия Свербеева – ненавистный! “Поелику (этим вышедшим из употребления, но благозвучным и более логичным словом заменяю ненавистное мне союз или наречие так как)…” Получается, что Владимир Камаев – просто Поливанов наших дней.

Восприятие носителей языка неоднородно. Так что заставить всех писать дорогой профессору, как предлагают люди, озабоченные приведением языка в порядок, совершенно невозможно.

• Есть и другая сторона. В реальной неформальной речи люди то и дело выходят за канаты. Свежее наблюдение, из комментария к статье на мейле: “Рейтинг этой блоггера[34] для меня опустился ниже плинтуса”. Как там алмазная твердость мужского грамматического рода названий профессий? Родительный падеж. Ужас? Или свидетельство утраты словом блогер мужского рода? И, шире, утраты жесткой связи между вторым склонением слова (то есть набором специфических окончаний) и мужским грамматическим родом? Впрочем, как замечает лингвист Дмитрий Сичинава, “«Нашей врачу» в форумах полно… может быть, действительно значимо меньше, чем номинатива, но было всегда, в дневниках Берггольц 30-х, например (точнее, в письме ее матери, там приведенном): эту врача”.

Причем это в речи письменной, хотя и крайне неформальной и свободной, выходы за канаты немногочисленны. А что происходит в устной? Насколько часто мы говорим вслух вашей представителю или нашей декану? Увы, этого толком никто не знает. Вы будете смеяться, но люди вообще крайне мало знают о том, как говорят они сами!

“…Когда мы начали изучать разговорный язык, мы сами были потрясены тем, как люди говорят и как они не замечают, как они говорят”. Это Елена Земская, фактически открывшая русскую разговорную речь и перевернувшая наши представления о ней. В выступлении она рассказала характернейший случай. “Вот есть специфические номинации разговорного языка такого рода: «У вас есть чем писать?» – я имею в виду карандаш, ручку. Или: «У вас есть во что завернуть?», «У вас есть чем завязать?» – какая-нибудь веревочка, тесемка, не знаю что. Со мной был такой случай: на одной конференции в городе Горьком (еще тогда был не Нижний, а Горький) я рассказывала об этих номинациях – сама была удивлена, когда услышала, что люди так говорят. Выступил тут же какой-то человек и сказал, что это все неправда, никто так не говорит. Потом он оказался в зале рядом со мной, и вдруг он мне говорит: «Простите, у вас есть чем писать?» Я улыбнулась и ответила: «Слышите, как вы говорите?»”.

• Люди не отдают себе отчета в своей речи – это установленный факт.

Преподавательница русского иностранцам спросила студента, только начинающего учить язык, что он делал вечером. “Фейсбук”. – “Что «Фейсбук»? Скажи глагол. Что ты делал?” Молчит. Она попыталась помочь, и было видно, как ее мозг отвергал единственный вариант: “Сидел в Фейсбуке”. “Ну… как… скажи «использовал Фейсбук»…” Конечно же, сама она, не задумываясь, сидит в Фейсбуке. Однако то ли этот оборот напрочь отсутствует у нее на сознательном уровне, то ли учить так говорить неправильно. Внутренний лингвист и внешний живут независимо друг от друга – это скорее правило, чем исключение. Так что не исключено, что один и тот же человек сначала искренне возмутится, если ему покажут в тексте что-то типа этой блогера, а затем сам произнесет подобное бессознательно.

По крайней мере, начав иногда отслеживать собственную речь, я неожиданно услышала свой рассказ: “И вот прихожу к одной нотариусу, прихожу к другой…” Не исключено, что как раз в такой почти проскальзывающей мимо сознания бытовухе больше всего “ошибок”, то есть отклонений от правил, на самом деле лежащих в русле тенденции, которая может развиться, а может и затухнуть.

…Все до сих пор происходившие истории со сменой рода были довольно локальными. А вот движение названий профессий мужского рода в общий – существенная перестройка грамматического рода существительных, обозначающих людей. Серьезно едет вся грамматическая категория рода – существенный элемент русского языка. Можно сказать, накреняется один из важных несущих столбов. Понятно, что есть защитные силы, не дающие ему рухнуть, позволяющие сместить его так, чтобы одновременно происходили какие-то компенсационные сдвиги. И эти силы персонифицированы в лице наших дорогих консерваторов, для которых смысловое согласование по полу – “пытка”, “гуано”, “набор деталей”, “вообще не речь” и прочие оскорбления.

Интересно, что ситуация может быть и обратной. На тысячи названий профессий мужского рода и второго склонения типа профессор приходится несколько названий женского рода, а среди них одно – третьего склонения. Это модель. И вот в современной неформальной интернет-речи я читаю: “А прикиньте, выходит журнал со мной на одной странице и с привычным уже там моделью Прилепиным на другой”. Привычным моделью – абсолютная новация. Никогда ещё слово третьего склонения не обретало общий род. Но чем больше мужчин на обложках, тем ближе и этот грамматический переворот.

Какого пола генерал, или Гендер члена

Но есть и свидетельство того, что профессор, начальник, член, министр и т. п. не совсем доползли не только до общего рода, но и до общего гендера.

Это та самая семантика. С грамматикой более-менее ясно: все сложно, переходно, но тренд виден и напоминает аналогичные изменения других слов. А что насчет семантики? Вправду ли полностью прошли времена, когда значение слова, обозначающего профессию, так же обязательно включало в себя семантику мужчина – для автора, начальника, сотрудника и т. п., – как значение феминитива типа сотрудница обязательно включает в себя семантику женщина? И как это узнать? Грамматика видна в согласовании, а как увидеть семантику?

Да, когда слова политик, автор, экономист, профессор, руководитель, докладчик и режиссёр обозначают какого-то конкретного человека – с именем – этим конкретным человеком может быть женщина. Режиссёром Кирой Муратовой, депутатом Оксаной Пушкиной, спикером Валентиной Матвиенко, вице-премьером Ольгой Голодец, председателем Центробанка Эльвирой Набиуллиной, сенатором Людмилой Нарусовой… Легко! И в этом смысле, да, русские слова спикер, режиссёр и т. п. безразличны к полу.

В какой-то степени это подтверждают те самые исследования восприятия фраз типа врач была, проведенные в 2018 году лингвистами ВШЭ и СПбГУ, которые мы пересказали выше. Напомним, фразы типа врач была/кассир пробила, где стереотипно женские профессии сочетались с глаголом в женском роде, воспринимались как правильные. То есть наше подсознание на глаголе не застревает ни на миллисекунду. И это значит не только то, что они стали внутренне нормативными, но и что слова врач и кассир мы воспринимаем без презумпции мужского пола. Они воистину унисекс.

Но в исследовании были ещё две группы подлежащих. Одна обозначала те или иные качества человека, например красавец или интриган. Ее можно рассматривать как точку отсчета: на фразах типа красавец была люди застревали по полной, то есть воспринимали их как однозначную ошибку. Самое интересное – как воспринимались фразы с названиями стереотипно мужских профессий вроде адмирал была! Здесь на сказуемом люди застревали, но недолго – значимо меньше, чем на красавец была…

Получается, что наше подсознание знает, что название профессии мужского рода может относиться к женщине. Но знает об этом как бы в разной степени для разных профессий. Помните, мы говорили, что у разных слов разная ситуация? Врач – одно, политик – другое, губернатор – третье. Так вот, именно из-за нашего внеязыкового, жизненного опыта ограничения-канаты у каждого слова натянуты по-своему. Опытная врач куда привычнее, чем известная исследователь или словосочетание из реального заголовка активист рассказала.

В этом случае семантика и грамматика тесно связаны. Филолог и писательница-фантаст Мария Елиферова поделилась своей реакцией на возмущенную статью Лидии Чуковской. “Меня в юности это ужасно удивило, поскольку я, когда ещё ходила пешком под стол (в начале 80-х), привыкла слышать «врач сказала». Более того, я, возможно, во младенчестве думала, что «врач» – она «врачь», как «ночь», женского рода. Потому что до подросткового возраста вообще ни разу не видела ни одного врача-мужчины. «Врач» была «она» по определению. Правда, в книжках врач назывался доктором и был седобородым дедушкой, который всегда говорил «ну-с», но ведь в книжках и звери разговаривают…”

И все-таки, пока мы говорим о конкретном человеке, мы допускаем, что этим конкретным человеком может быть и женщина даже в случае самой брутальной профессии. Адмирал Иванова, адмирал отдала приказ не выглядит для нас полным нонсенсом, в отличие от красавец Иванова.

Но вот кого обозначает слово… пусть даже не адмирал, а губернатор или депутат, когда это губернатор вообще? Некий, абстрактный? Когда нет ни фамилии, ни зависимого слова, указывающего на пол? Кого мы представляем, когда слышим или читаем одно из этих слов без указания на персону? Настолько ли они бесполы, унисекс, как коллега и тезка? А критик, лингвист, биолог? А космонавт и физик? Официант Долгих – он или просто личность без признаков пола? Говоря по-научному – есть ли в языковом, внеконтекстном значении этих слов семантика мужского пола?

В начале мая 2019-го ряд российских медиа сообщили о женитьбе короля Таиланда однотипным образом:

“Король Таиланда женился на генерале”;

“Король Таиланда женился на генерале за несколько дней до коронации”;

“Скандал перед коронацией: король Таиланда женился на генерале”.

Подзаголовок:

“Король Таиланда удивил мир женитьбой на генерале”;

“66-летний король Таиланда неожиданно женился на генерале – начальнике его охраны”.

РИА Новости, “Московский комсомолец”, Газета. ру и другие СМИ придумали почти идентичные заголовки-заманухи. Получился неожиданный эксперимент, из которого стало ясно, что, по крайней мере, генерал вообще да и начальник охраны вообще для нас – мужчина. И мы скорее думаем об однополом браке, чем о том, что начальник королевской охраны в чине генерала может быть женщиной[35].

Ну ладно генерал – в России женщин в генеральском звании единицы. А как насчет слова член? Мы наверняка бывали членами жюри, комиссий и уж точно миллион раз встречали это слово применительно к участницам самых разных объединений. И, тем не менее, в том же контексте женитьбы слово смотрится так же странно, как генерал. Лингвист Дмитрий Сичинава: “Ну, вот я недавно хотел написать «женился на фройляйн Кнорре, члене нацистской партии» и понял, что что-то тут не так”. Причем здесь даже понятно, какого пола эта член – и все равно получается двусмысленно. А “фройляйн Кнорр, член нацистской партии, вышла замуж” – почти нормально.

Похоже, нашлась лакмусовая бумажка, проявляющая семантику пола. Филолог Анна Борзенко в раздумьях: “А долж-ность официант? если бы была официантка? где грань? женился на орловском официанте?”

Ну хорошо, зависимое слово орловский подкрепляет мужскую версию. А если просто – “король женился на официанте”? Боюсь, и в этом случае вряд ли кому-то вспомнятся возмущенные восклицания женщин типа “Моя должность – официант, а никакая не официантка! Я вам не парикмахерша, а парикмахер!”; “И да, когда меня кто-то называет «художница», я свирепею и вежливо прошу более ко мне это слово не применять. Никакой взаимосвязи между грамматическим родом и гендером обладателя профессии нет”.

Увы, похоже, иногда это прекраснодушные иллюзии. Представьте, что наш король женится на тезке, коллеге, сироте или умнице. Вот так выглядит настоящее отсутствие семантики гендера. Хочется верить, что примерно так же будет воспринята женитьба на враче. Впрочем, зачем верить, если можно проверить – пусть на коленке.

“Мой друг женился на враче”. Кто что подумал? Как показал импровизированный эксперимент, первое импульсивное понимание этой фразы для 16 из 18 ответивших было связано с наиболее распространенным в жизни вариантом – браком мужчины с женщиной, работающей врачом. Из ответов: “Женился на женщине-медработнике, в белом халате с красным крестом, которая работает врачом в детской поликлинике. Черноволосая, в очках, румяная”; “Сразу мысль о симпатичной женщине в белом. Правда, работаю в Меде и вижу соотношение полов людей в белых халатах”.

Лишь несколько ответов выбивается из общего ряда: “Звучит коряво, неправильно, провокационно, создает логическое напряжение и обязательно требует контекстуализации”; “Наконец-то разрешили однополые браки”; “Друг на мужике женился”.

Эксперимент на коленке показывает, что слово врач для большинства действительно утратило семантику мужского пола. И ясно почему. Снова Мария Елиферова: “Я при слове «врач» с детства автоматически представляю себе женщину, так что для меня эта фраза нормальна. Долгое время считала, что врачи-мужчины бывают только в сказках, как говорящие звери”.

Возможно, так же мы воспримем и женитьбу на парикмахере, кассире, чем черт не шутит, на нотариусе[36]. И это будет означать, что в языковом (внеконтекстном) значении этих слов смыслового кусочка мужчина не осталось.

Феминитива для нотариус, кстати, нет и не предвидится. Это можно объяснить отсутствием шаблонов для основ на -ариус; но, очевидно, нет и потребности, иначе хоть какое-то образование, пусть жаргонное, просторечное, но возникло бы.

Короче, если последовательно женить короля на профессоре и прорабе, преподавателе и физике, авторе бестселлера и натуралисте, хирурге и стоматологе, выяснится, какие слова сохранили хромосому XY.

А как же “легендарная личность”?

Что же тогда с отсутствием жесткой связи пола и рода? Почему тогда у слова личность нет ни малейших признаков смены рода с женского на общий, хотя семантически оно унисекс? И у других подобных слов? Гений, например?

Видимо, потому, что у каждого слова, как у каждого мгновенья, “свой резон, свои колокола, своя отметина”. Слово личность в значении человек[37] чаще всего используется абстрактно. “Личность должна развиваться”; “Двадцатый век делал ставку на сильную личность”. Тогда род зависимого слова неважен. Или же это слово – сказуемое. “Он совсем другого полета личность. Вообще личность он интересная. Психолог сказал, что он творческая личность”. Тогда и так ясно, о человеке какого пола идет речь. Род зависимого слова опять неважен.

Аналогичные абстрактные контексты слова человек: “Человек сам для себя расставляет приоритеты”; “Человек человеку волк”; “Человек есть существо хрупкое”; “Каждый человек имеет право на свободу мысли”.

Чем реже слово употребляется в отношении конкретного человека, тем меньше поводов для нарушения грамматического согласования в пользу согласования по смыслу, то есть по полу.

А вот названия профессий чаще выступают как обозначение конкретного человека, у которого есть тот или иной пол. “Забывчивая кассир не пробила чек”; “Моя косметолог советует средство Х”; “Судья вынесла решение”. Несовпадение пола с грамматическим родом побуждает переходить к смысловому согласованию. А оно в случае несовпадения рода и пола ведет к смене грамматического рода. И у конкретного слова врач это, видимо, не за горами. Как поделилась одна из отвечавших, “в начальной школе делали упражнение на определение рода существительных: стол – м.р., птица – ж.р., врач – и тут все споткнулись!”

Но большинство названий профессий, по-видимому, сохраняют семантику мужчина в абстрактном употреблении: политик вообще или член вообще. Получается двойственность. Семантика мужского пола у ряда названий профессий то сохраняется, то исчезает. Одним словом, и семантически у большинства названий профессий ситуация переходная – та самая рыба, лезущая на сушу.

Иногда предложения считать род слов типа автор общим воспринимаются как антиженский заговор. Цитирую анонс в “Снобе”: “Нам часто говорят, что мужской род в литературе – гендерно-нейтральный. Психолог Адриана Имж считает это ложью, а привычные местоимения “он” и “она” – способом обмануть наше сознание”. Ложь – громкое слово. А вот 100 лет назад слово судья было гендерно нейтральным? А 40 лет назад? А сейчас? Может, дело не во лжи?

Резюме: помидор теряет цвет

Получается, что в упомянутом выше споре об общем роде профессий никто не прав полностью и все правы отчасти. Грамматически все названия находятся в разной ситуации: одни ближе к общему роду, другие – дальше, но даже самые продвинутые не обрели его полностью, поскольку крайне редко согласуются с определениями в женском роде в косвенных падежах. Семантически лишь единичные названия профессий, видимо, не ассоциируются с обобщенным мужчиной вне контекста.

Правда, в контексте, где ясно, что речь идет о женщине, например профессор рассказала, эта ассоциация исчезает. Еще одна аналогия: желтый помидор в жизни и женщина-профессор в тексте удивления не вызывают, но абстрактный помидор – красный, а абстрактный профессор – мужчина. Однако каждый раз, когда мы говорим профессор о конкретной женщине, ассоциаций с мужским полом у слова становится меньше и все больше шансов, что сема мужского пола у него испарится даже в абстрактном, внеконтекстном значении.

Се́ма – элементарный кусочек значения слова.

Более того, размывание ассоциаций с конкретным полом у названия любой конкретной профессии в той или иной мере размывает их у любого другого обозначения профессии – даже самой брутальной, как мы видели на примере слова адмирал.

Так, может, феминитивы – и впрямь архаический языковой гинекей, который по мере перехода названий профессий в общий род должен отмереть? И только феминистки пытаются искусственно оживить отмирающую категорию?

Глава 10

Анимешница, бровистка, очевидица…

После путешествий в прошлые столетия понятно, почему меня так впечатлило название дебатов “Феминитивы: новая эпоха в развитии общества или издевательство над языком?”. Не хватало третьего варианта: “Феминитивы – исконная скрепа русского языка”.

Где и зачем живет современный народный феминитив

Дело не только в прошлом, но и в настоящем. Третий вариант можно продолжить: “…и неотъемлемая часть языка XX–XXI века”. И я сейчас вовсе не об идеологических новациях, а об образованиях самых что ни на есть простодушных, без какой-либо подоплеки постоянно рождающихся в обыденном языке. Правда, у них часто нет не только официального, но вообще никакого статуса. Часто их самих как бы и нет, их как бы и не слышит даже сам говорящий – как в случае, рассказанном Еленой Земской.

• Но это отсутствие статуса или сомнительный статус не отменяют факта: в реальной русской речи встречаются женские варианты чуть ли не всех названий профессий, занятий, постоянных и мимолетных характеристик человека. Иным лет десять, иным век или куда больше, иные спонтанно образуются на наших глазах, сплошь и рядом попадая в слепое пятно.

Даже как-то грустно фрустрировать всех, кто считает феминитивы новой эпохой, тем, что новая эпоха всегда была рядом, просто выглядела как-то обыденно, банально. “Тот же лес, тот же воздух и та же вода”. И те же феминитивы, образующиеся банально, между делом.

Да, несмотря на то, что рыбы ползут на берег врач и политик с профессором ползут в общий род, феминитивы продолжают себе и употребляться, и даже образовываться. Почему? Наверное, потому, что у нас есть разные коммуникативные потребности, иной раз весьма узкие, которые врач и политик с профессором не закрывают.

Ситуация № 1

“Сделай заг[38] поинформативнее”

Неочевидно, но работает. Как ни странно, СМИ – обычные, неидеологические, часто желтые – благоприятная среда для феминитивов.

• Заголовок обычно нужно сделать – если это не специальная игра в короля, женившегося на генерале, – информативнее, прикольнее, но при этом обойтись без лишних слов. “В Англии нашли самую красивую докторшу, и от такой не страшны уколы”. В заголовке определение в женском роде стоит в родительном падеже: красивую доктора по правилам написать невозможно, красивого доктора – расплывчато, красивую женщину-доктора длинно… Остается феминитив.

Водительница и кассирша информативнее, чем водитель и кассир (если это женщина), и короче, чем женщина-водитель и женщина-кассир. Поэтому обычные героини обычных новостей или обзоров в заголовках нередко фигурируют под феминитивами. “Под Суражом водительница “Субару” слетела в кювет и травмировалась”; “Руководительница разработки GhostWire: Tokyo Икуми Накамура стала настоящей звездой индустрии после выступления на E3 2019”. Особенно если нет зависимых слов или русской фамилии, которые бы подсказали пол героини.

“Директрису школы в Новосибирской области поддержали митингом с заклеенными ртами”; “Как обычный советский служащий женился на миллионерше Онассис и ещё 3 случая везения в особо крупных размерах”.

А тут без вариантов: “Если корабль тонет, зовите женщину: в каких случаях компании нужна руководительница”. И тут: “Самое сложное в женском футболе – терпеть насмешки: футболистки о предрассудках в спорте”.

Даже неупотребительные или отсутствующие феминитивы получают шанс в заголовках. Для новости о приговоре женщине-участковому, чье бездействие привело к смерти другой женщины, большинство (!) СМИ использовало в заголовке мгновенно и легко родившийся феминитив. “Отшутившейся от убитой женщины участковой вынесли приговор”.

• Стилистические требования заставляют избегать повторения одного и того же слова. Героев надо обозначать по-разному. Нельзя в каждой строчке писать кассир, кассир. Нужны синонимы. Хотя бы не только кассир, но и кассирша. Тем более если у конкретного слова синонимов мало или все уже использовал. В упомянутой английской новости про красивую докторшу героиню называют девушка, врач, доктор, победительница.

Кстати, в заголовке докторша, в тексте доктор – потому что от медийного текста требуется не наличие феминитивов само по себе, а разнообразие синонимов.

В репортаже о тест-драйве участка М-11 от МКАД до Твери, описывая общение с диспетчером, корреспондент называет ее девушкой-оператором и диспетчершей. Героиня короткой научной новости в тексте – автор доклада, исследовательница, ученый. Упомянутая Икуми Накамура – разработчица, геймдизайнер, сотрудница. В статье о женщинах-пилотах героинь называют летающими красавицами, женщинами, управляющими пассажирскими самолетами, леди, представительницами прекрасного пола, женщинами-пилотами и т. п. – а ещё пилотессами и летчицами.

Когда от тебя кровь из носу требуется изобретать пятый или десятый вариант обозначения героини, ты уже не думаешь о своем отношении к феминитивам. Ты вообще ни о чем не думаешь. Ты просто следуешь за внутренним лингвистом. “Выходица с того света имеет привычку неожиданно выскакивать с обочины на проезжую часть, приводя ничего не подозревающих водителей в шок…” До этого новости уже обозвали персонажа призраком, привидением, фантомом, чертовщиной, страшной старухой. Сотрудница портала о всякой жути перебрала все что можно и, видимо, активировала свои словообразовательные способности. Потому что редчайшее слово выходица не просто имеется в словарях, но и вместе с обычным мужским коррелятом выходец воспроизводит старую модель, которую мы встречали ещё в допетровской Руси – помните? Глумец – глумица, чернец – черница, жилец – жилица и т. п.

В общем, невидимая рука газетных традиций играет феминитивам на руку.

Ситуация № 2

Политики и политички, или Экономная точность

Информативность требуется не только в заголовках СМИ, но и в самых разных случаях, когда пол действующих лиц по той или иной причине важен.

Просто так важен, точность ради точности: “Лучше бы застройщик (точнее – застройщица) не приезжала. Она так и не смогла дать никаких внятных ответов жителям”. Важен для понимания ситуации: “Мужья таких тренерш альфонсы чаще всего и за счет их тренингов живут”. (Приведенные примеры взяты из соцсетей.)

Ради юридической точности: “Студентка-вечерница 6-го курса экономического факультета МГТУ “МАМИ” Веточкина хотела устроиться на вакантную должность старшего бухгалтера треста “Мосжилстрой”. Однако в приеме на работу ей отказали, сославшись на то, что она является студенткой-выпускницей и в скором времени должна уйти в учебный отпуск сроком на четыре месяца для подготовки и написания дипломной работы” (задача по теме трудового договора в курсе “Основы правоведения”).

• В этих случаях опять появляется шанс даже у пока отсутствующих феминитивов.

Нет в русском языке феминитива к слову аналитик? В соционике есть: “Если вы решили взять аналитичку в жены, вы должны понимать, что взвалить на нее одну все хозяйственные проблемы будет несправедливо”.

А как насчет проктолога? А вот если женщина стесняется идти к мужчине-проктологу, будет. Ей советуют: “Вы приходите «такая без направления» и подходите к расписанию врачей. Выбираете того, кто вам нужен. И у проктологини я была…”

Казалось бы, у слова политик в русском языке феминитив отсутствует напрочь. Даже на феминистических ресурсах, даже икона феминизма Клара Цеткин описывается так: “Немецкая политик, деятельница немецкого и международного коммунистического движения, одна из основательниц Коммунистической партии Германии, активистка борьбы за права женщин”. Вот она, сила подлинной потребности!

Мне пришлось участвовать в чисто математическом обсуждении гендерного баланса в среде политиков – сколько мужчин и женщин в Думе и ее комиссиях, в партиях и фракциях и т. п. Не успела я глазом моргнуть, как наши высказывания стали выглядеть следующим образом: “Так, в органе N у нас X политиков и Y политичек”.

• Когда тебе пятый или десятый раз нужно написать на клавиатуре женщина-политик или женщина-аналитик, ты не думаешь о своем отношении к феминитивам. Ты опять ни о чем не думаешь. Ты опять следуешь за внутренним лингвистом. Католик – католичка, алкоголик – алкоголичка, медик – медичка, фронтовик – фронтовичка, политик – политичка… Ты даже не замечаешь, что спонтанно создал новое слово, да ещё по стандартной модели, да ещё какой-то там феминитив.

Из дискуссии в Сети: “Просто мы стараемся говорить так, чтобы быть максимально понятыми. Ну, это просто потребность! Парикмахерша – способ наиболее понятно донести до собеседника в простой разговорной речи, к примеру, женщина или мужчина красил вам волосы”.

И правда, отсутствие феминитива может привести к реальному недопониманию. Со мной такое было дважды.

Первый раз я выясняла у тренера йоги – у тренерши, если быть точной в соответствии с темой раздела, – подробности насчет занятий. И обратила внимание, что она все время говорила участники. Надо же, смешанная группа, а не похоже. В конце концов я спросила. “Да нет, женщины”. – “А почему участники?” – “А один раз был один мужчина”.

Второй раз в научном докладе приводились данные опроса студентов об отношении к дискриминируемым группам. Все время звучало студенты, студенты… При этом ответы были какими-то странными для мальчиков. Слишком толерантными, если говорить начистоту. Я не выдержала: а какой гендерный состав? “Ну как какой? – удивилась докладчица вопросу. – У нас же гуманитарный вуз. Девочки…”

Вот и в этом тексте из издания “XX2 век” феминитив бы не помешал: “Астронавтка находится в бракоразводном процессе с Саммер Уорден, офицером разведки ВВС США в отставке”. Здесь о поле второй героини сообщает только несклоняемость имени-фамилии. А ведь можно было написать отставной военнослужащей, например.

• А для некоторых областей пол принципиально важен всегда. Тогда образуются целые семантические группы феминитивов. Образуются, опять-таки, почти неизбежно, кровь из носу, хотя бы как жаргонизмы.

Главный пример – спорт, упоминавшийся в связи с возникновением нового шаблона типа пловчиха. Остальные феминитивы – лыжницы, фигуристки, баскетболистки, штангистки, гимнастки, биатлонистки, лучницы, толкательницы ядра и метательницы молота, фехтовальщицы, саблистки, культуристки и т. п. возникали и возникают по вполне стандартным шаблонам: на -ка от основ на -ст, на -ница – от основ на -ник и -щица от основ на -щик.

А вот обозначать спортсменок, специализирующихся в беге на различные дистанции и в прыжках с шестом или в длину, тоже естественным образом стали слова старые и обыденные, но редкие, не слишком востребованные: бегунья и прыгунья. В старину они были ситуативными характеристиками: “Разузнав все подробно и вытолкнув в сени бегунью, которая не переставала фыркать, Дуняша пошла к барыне…” (Л. Толстой. “Поликушка”. 1863); “Отцы вы мои!.. Что за прыгунья такая?.. Да она какая-то шальная!” (М. Загоскин. “Искуситель”. 1838). А иногда и постоянными, фактически относящимися к народному спорту: “Вспомнилось Елизавете и о том, как она в былую пору игрывала на лугу в горелки с деревенскими девушками и была такой проворной бегуньей, что никто не мог догнать ее…” (Е. Карнович. “Любовь и корона”. 1879).

• Сейчас возникают и другие зоны феминитивов. Появилось неформальное движение ролевиков, тех самых, что устраивают хоббитские игрища, где машут мечами и наряжаются в фэнтезийно-средневековые одежды. Для персонажей пол тоже принципиален (при этом может не совпадать с полом играющего). И снова возникают феминитивы, при этом от основ любой степени необычности. Эльфы и эльфийки, гномы и гномихи, орки и орчихи, хоббиты и хоббитанки.

Некоторые подростковые субкультуры являются почти полностью девочковыми, мальчики могут быть исключениями. Соответственно, феминитивы являются основными обозначениями людей. Подростки стали увлекаться аниме в нулевые, закономерно тогда же возникают обозначения деятелей, то есть деятельниц. “Как мне быть с родственниками, если я анимешница?!” (2010). Специфическое девочковое увлечение яой возникло тогда же. “Как сказать родителям, что я яойщица?” (2012); “Я сама яойщица со стажем, и меня не раз палили” (2016); “Пфф, яойщица?)) У меня в классе 2 яойщицы” (2019).

И нет никакого сомнения, что пока будут специфически-гендерные направления, феминитивы будут образовываться безотносительно к сложности основ.

Ситуация № 3

Вредная замдеканша: пол как улика

Научный журналист Ася Казанцева, пережившая несколько скандалов в публичном поле, заметила: “У меня было наблюдение, что научным журналистом меня называют те, кто за меня в конфликте, а журналисткой – те, кто против”.

• Если присмотреться к СМИ, можно тоже заметить, что показатель женского пола как-то особенно хорошо идет, когда героиня плохая. Будь то те же водительницы – виновницы ДТП: “Лихачка на иномарке сбила рабочего и смяла чужое авто в Новосибирске”. Или вот: “В Хабаровске дали срок сутенерше, наладившей подростковую проституцию”. Похоже на упоминание национальности правонарушителя, если она отличается от титульной. Одним словом, метка.

Как пишут в дискуссиях, когда нужно неявно указать на вашу второсортность, человек “вспомнит все феминитивы и образует парочку новых”.

И это так! Есть ли феминитив у слова вице-премьер? Если вы недовольны ее работой или высказываниями – появится. “Вице-премьерша ещё заявила об установлении в регионах плановых (!) показателей смертности с 1 мая. И это показатель уровня самой Голиковой”. А будет ли феминитив у аббревиатуры замдекана? Если вы пишете о вредной женщине статью в студенческую протестную газету – будет: “Замдеканша в шубе ходит по Литературному институту и отчитывает студентов за то, что на них верхняя одежда” (2009 год, до эпохи исторического материализма феминитивов). Ну уж у слова член – точно нет и быть не может! Невозможность такой деривации – отдельный радостный повод лишний раз подчеркнуть, что феминитивы – издевательство и т. п. “И все дамы, которые в нем участвовали, были активными членшами феминистских организаций”. Если ты обсуждаешь глупых идеологичек на радио – феминитив родится сам. И это даже лучше, чем использовать что-то устоявшееся типа участница.

Ок. Но вот у слова лох феминитива действительно нет и не может быть в принципе. Если только… это не конфликт в соцсети. “Высокомерный коммент лошицы, которая считает себя “сильным человеком” (из обмена любезностями в Фейсбуке).

Еще это очень похоже на использование слова женщина вместо девушка в негативном смысле. “Во время предварительного разговора клиентка очень мило со мной щебетала, называла девушкой. И тут выясняется, что я допустила ошибку… “ЖЕНЩИНА, да мне пофиг, что вы там ошиблись, я хочу прежнюю цену!” Повздорили. Я ей говорю: “Женщина, мне нет до вас никакого дела!”, в ответ мгновенно: “Я НЕ ЖЕНЩИНА – Я ДЕВУШКА, ЭТО ВЫ ЖЕНЩИНА!”

Понятно, почему и феминитивами, и женщиной стало можно ругать. Ну не ругать, а подругивать, подгнабливать, хейтить. Упрощенно механизм такой: сначала ты переходишь к мужскому или молодому обозначению как более престижному, плюс 50 к харизме персонажа. Я не поэтесса, а поэт (в отличие от остальных женщин), я не авторша, а автор, не лаборантка, а лаборант, не медичка, а медик, не репортёрша, а репортёр, я не женщина, а девушка. Потом второе становится обычным – мужскими словами и девушками в конце концов начинают называть всех. И тогда первое из обычного становится второсортным. Минус 50 от харизмы.

Из той самой беседы на радио, где возникли членши. Ведущая: “Когда мы говорим «художник» – это Художник с большой буквы “Х”. А женщина-художница – это женщина, которая рисует картины…” Приглашенный: “И тоже с большой буквы “Х”.

Конечно же, без контекста журналистка, водительница и художница нейтральны. Однако в контексте, как видим, могут обретать негативную семантику и даже употребляться ради нее.

Ситуация № 4

Школа

То ли гендер школьных учителей – жизненно важная информация, то ли школа – большой негативный контекст, но дети называют учительниц исключительно феминитивами. Математичка, русичка… Само это -ичка имеет отчетливые школьные коннотации. Часть учительских феминитивов на -ичка типа математичка – обычные дериваты на -ка от заимствованных математик, физик, химик, историк и ботаник, да и трудовичка от исконного трудовик. В других случаях это полноценный суффикс: у географички и биологички нет мужской пары на -ик, а у русички вообще никакой пары нет. Но для называния новых специальностей, как правило, востребуется все тот же -ичка: “Блэд, я довел экономичку до обморока!” “Астрономичка в декрет ушла, заменить некем” (из Фейсбука). Вот только иностранные языки преподают англичанка, немка, француженка (зачем умножать сущности?), а физкультуру – физручка, опять-таки феминитив на -ка от физрук.

Ситуация № 5

Девочка-нефтяница, или Флирту быть

“…Вон и у Хемингуэя высмеян бедняга халтурщик, который… тщится совместить проблемы профсоюзной работы со страстью к молодой еврейке-агитатору”, – писали Стругацкие в процитированном выше куске – мол, конъюнктура – это не обязательно соцреализм. А метка халтуры – обозначение женщин как мужчин: технолог, агитатор… но не вообще, а в конкретных ситуациях. “Язык человеческий протестует против таких сочетаний, когда речь идет об отношениях между мужчиной и женщиной”. Когда не идет, видимо, можно.

Девушка, работающая в нефтяной промышленности, выкладывает в инстаграм красивые фоточки с тегом #нефтяница, а молодой сисадмин в социальной сети, где выкладывают байки, описывает свои впечатления о прекрасной коллеге: “В тот момент, когда админша достала знакомые до боли дешевые щипцы, я уже хотел от нее детей!” Понятно, что готовность женщины к флирту или интерес к флирту с конкретной женщиной не противоречит профессиональным успехам, но благоволит языковому выражению женскости.

…и просто грамматическая привычка

И в конце концов, причина, почему феминитивы сохраняются в неформальной речи – та же самая грамматическая привычка, которая в речи формальной побуждает выражать пол через окончания зависимых слов. Вытеснение феминитивов, например того же самого художница, из бюрократического языка не мешает им быть частью разговорного языка, художественной прозы и пр. И в XXI веке, и в XX, и в XIX. Василий Аксенов: “Вскоре образовалась у нас компания: астроном из Непала, повар из Норвегии, студент из Мехико-сити, художница с Восточного берега, медсестра из Канады и просто девушка из Польши”; “Дизайн флакона и упаковки L'Eau d'lssey Summer pour Homme 2015 подготовила московская художница Юлия Бродская, придумавшая необычные иллюстрации, полностью выполненные из бумаги” (А. Дмитриев. “Весь такой противоречивый!” “Русский репортёр”. 2015); “Если я не возражаю, там же, в доме доктора Тихо и жены его, художницы Анны” (Д. Рубина. “Наш китайский бизнес”. “Знамя”. 1999). “На работе я сеошница, и это слово существует наравне со словом “сеошник” – наверное, потому, что это понятие новое, к тому же с дискриминацией в этой профессии я не сталкивалась” (из дискуссий в соцсетях).

• Видимо, самый прикольный русский феминитив XXI века – подснежница. “Наступила весна, и на кардиодорожках появились подснежники и подснежницы”; “Что мы видим каждую весну? Вся кардиозона забита тучными подснежниками и подснежницами”. Так сплошь и рядом пишут на ЗОЖ-ресурсах. Прямо как у Державина – “источница приятств и милого коварства”.

Сделать женщин видимыми

Во всех рассмотренных выше случаях слова образуются на автомате, как и вообще обычно образуются слова во все времена во всех языках. Нельзя не сказать и о новом мотиве для употребления феминитивов – повысить видимость вклада женщин. А он, будучи потребностью сложной и умственной, далеко не всегда выливается в спонтанное словообразование или просто использование уже существующих слов типа руководительница или юристка. Часто эта потребность приводит к умственному же конструированию дериватов. Эта тема заслуживает отдельного раздела.

Суффиксы. Что носят в XXI веке

Как мы уже понимаем, важно не только что носить, но и с чем. Странно ли, что, когда в последние полвека появлялись профессии программист, операционист, логист, наконец, бровист, возникали и неформальные дериваты женскости на -ка? Ну или не профессии, другие характеристики, где -ист чуть пародийный: пофигист – пофигистка. Конечно, нет: сочетание -ист + -ка в качестве финали феминитива апробировано уже столетиями, начиная с оперисток XVIII века, и является одним из самых респектабельных и не вызывающих споров – спасибо отсутствию нежелательных ассоциаций по созвучию. То же можно сказать о других традиционных моделях, других незаметных образованиях – на -ница/-щица, будь то дознавательница, новостница, или что-то разовое, окказиональное, в том числе без мужского коррелята: сокомандница.

• Образование феминитивов на -ка от других (традиционных, впрочем) основ тоже продолжается, хотя и не так часто. “Я всегда думала, что она ярая правачка на фоне психотравмы от совка, как и многие люди ее поколения” (о Юлии Латыниной, из Фейсбука). Правак – правачка создано по абсолютно стандартной модели, как бедняк – беднячка, рыбак – рыбачка и ближайшее левак – левачка. Вот только в последнее время не было понятно, жива ли модель. Оказывается, жива.

• А вот старая модель на –ja, типа вралья или колдунья, наверняка мертва? Хотя бы потому, что давно не возникает самих новых слов на -аль и -ун. Сами эти суффиксы выдохлись… Стоп! Несколько лет назад -ун ожил, чтобы образовать имя непонятного существа – Ждун, от глагола ждать. После того как популярность Ждуна использовали в сувенирной продукции от и до, существо обрело подружку, а она – закономерное имя: Ждунья. Плюс новая насмешливая пара борцун и борцунья – так что и эта модель жива.

• Огромное количество заимствований на -ер, от которых образуются новые феминитивы. Немало старых слов на -ер, -ор, –ёр, от которых тоже образуются новые феминитивы. В результате тот самый -ша сейчас самый продуктивный суффикс женскости. И это несмотря на не всегда приятные ассоциации – ну хотя бы с разными литературными унтер-офицершами, несмотря на неприятие феминисток, то есть вроде бы главных лоббистов и пользователей феминитивов. Тем не менее в неформальных текстах и неидеологических СМИ образований на -ша море.

“Стали известны имена погибших в Севастополе кикбоксерш”; “Именно они недавно разоблачили инстаграмершу-“биохимика”, которая «лечила» своих подписчиков БАДами”; “Другая юзерша тут же участливо спрашивает: «А что, с ногой что-то?»”; “Меня зовут Олена, и я журналистка и биохакерша”; “Кураторша нам объяснила, почему мальчикам нельзя носить шорты в колледж”; “Второй сезон Бродчерч досмотрела. Рада за прокуроршу с редакторшей”; “Да и мужчине всегда можно будет сказать – хочешь ребенка, плати донорше яйцеклетки”; “Когда покупала квартиру, риелторша показывала мне хату с огромной скидкой”; “Про принятие себя, кстати, нередко слышу от тренерш, коучиц (коучих?) и прочих”; “Что мне мешает быть старпершей – так это новая музычка. Imagine dragons – мощь вообще”. (Из соцсетей.) Здесь, кстати, характерно, что старпёр – вовсе не заимствование, просто фонетически похоже, и все равно используется -ша, ведь внутренний лингвист не лезет в этимологические глубины, для него главное – сочетание значения и формы.

При обсуждении проблем мигрантов можно встретить слово гастарбайтерша, на сайте “Женские Хитрости” – лайфхакерша, в обсуждении фэнтези – вампирша, феминизма – штрейкбрехерша, выборов – спойлерша, развлечений – рейверша и бумерша, войны – снайперша, в молодежном жаргоне – ниферша (неформалка). Словом, эти дериваты образуются крайне легко и незаметно, в неформальной речи более чем распространены и не привязаны ни к какой тематике и идеологии.

Это подтверждают научные исследования современного русского словообразования. В работе “Наименования лиц женского пола по профессиональной деятельности на рубеже XX–XXI веков” Анна Прохорова показывает, что -ша является самым продуктивным суффиксом женскости при образовании названий деятельниц. Цитата из статьи: “Например, в Словаре новых названий лиц в современном русском языке О.В. Григоренко приводятся следующие номинации лиц женского пола с формантом -ш-: аниматорша, спикерша, креаторша, риелтерша, дилерша, дистрибьюторша, программерша, рерайтерша, сисадминша, спамерша и т. д.”.

Хорошо. А есть в словообразовании что-то новое или хотя бы возобновленное старое?

Не так много, но есть.

• Признаки самостоятельности обнаружил суффикс -есса, попавший в русский язык в составе заимствований ещё в Петровскую эпоху: душесса – жена герцога, герцогиня – от французского duchesse.

Время шло, но новые феминитивы на -есса – это все ещё были галлицизмы, включая клоунесса из французского clownesse. Впервые употребленного, видимо, в 1966-м, в переводе названия картины Тулуз-Лотрека “Клоунесса Ша-Ю-Као”, приведенном в книге “Классическое искусство за рубежом”, изданной Институтом истории искусств (Москва). Заимствование вошло в русскую речь. “Рядом с Полуниным действует тонкая и озорная клоунесса” (Эльдар Рязанов. “Подведенные итоги”. 2000); “Когда я работала в дуэте, многие, к сожалению, воспринимали меня только как легковесную старлетку, клоунессу” (“Лолита: «Да гори оно огнем, это мужское плечо».” “Сельская новь”. 16.09.2003).

Однако в самом русском языке новые слова с этим суффиксом не образовывались, то есть долгое время в конструкторе, откуда наш внутренний лингвист черпает детали для создания новых слов, детали “есса” не было. Но, похоже, этот рубеж взят.

Во второй половине XX века возникают иронические или шутливые критикесса и адвокатесса, в начале XXI века – субкультурные готесса и даже квилтесса от заимствованного квилтер – мастер/-ица лоскутного шитья. Наконец, в 2010-е – пилотесса. Вряд ли это англицизм, скорее все-таки образование по аналогии. Явно стараются СМИ (обычные), которым надо как-то называть героинь. Женщины, как 100 лет назад, пришли в авиацию, некоторые стали командирами судов, а синонимов, как водится, не хватает. Доходит дело до феминитива, а форма на -ка уже занята. И чем новее образование, тем меньше в нем яда неодобрительности: от явно насмешливого критикесса (с 60-х годов XX века) до популярного у обитательниц соцсетей и совершенно нейтрального френдесса. А готесса и квилтесса используются самими говорящими как выигрышная самопрезентация. Наконец, уже упоминалось вполне нейтральное пилотесса.

“По дороге к ресторану ее ухватила под руку высокая критикесса в новомодном седом парике” (В. Аксенов. “Пора, мой друг, пора”. 1963); “Какая-нибудь критикесса «у ковра» пишет: «режиссёрский почерк»” (Г. Козинцев. “Из рабочих тетрадей”. 1948–1969).

“Хрупенькая адвокатесса проверещала, что подсудимые молоды, а матери их ждут, она просит суд о снисхождении…” (С. Каледин. “Стройбат”. 1987); “Управлюсь за пятнадцать минут, подумала я. Адвокатесса налила мне кофе и улыбнулась: «Не торопитесь»” (А. Сурикова. “Любовь со второго взгляда”. 2002).

“Хоть и не готесса, но была в восторге от готик-арта”; “Тряпку к тряпке пришиваю, как поэму сочиняю. Но ведь я не поэтесса, я – обычная квилтесса” (популярное сетевое стихотворение, 2010-е).

“Одна пилотесса говорит, что старается всегда мягко посадить самолет, и когда пассажиры аплодируют, ей это очень приятно. Другая стремится красиво зайти на посадку и посадить машину точно “в знаки”. Третья предпочитает прилететь в порт назначения чуть раньше, даже жертвуя минутами налета, чтобы у пассажиров на пересадку времени побольше оставалось” (А. Дмитриев. “Небесные ласточки”. “Огонек”. 2015).

“Так сколько же у нас пилотесс? На 2016 год летную лицензию получили 450 представительниц прекрасного пола. Из них 30 женщин успешно пилотируют пассажирские самолеты. Большая половина, а именно 20 – в “Аэрофлоте” (пять из этих леди стали первыми пилотами, то есть командирами экипажа)” (из СМИ).

• Стали легче возникать новые субстантиваты женского рода – застывшие прилагательные и причастия.

К ещё дореволюционному, но расцветшему в XX веке субстантивату заведующая в постсоветское время добавляется управляющая. Управляющий помещичьим имением – фигура, известная нам хотя бы по русской классической литературе. Сейчас должность с названием управляющий появилась вновь, и поскольку управляют торговыми сетями или отделами банков не только мужчины, появление феминитива было, видимо, неизбежным – как и полная незаметность этого появления. “Управляющая была удивлена, когда я сообщил ей…” (В. Дубовский. “Домик – в деревне, семья – на улице”. “Новгородские ведомости”. 14.05.2013); “Как-то раз управляющая московского бутика Hermes Ирина Педько узнала, что у дизайнера мужской линии Hermes…” (А. Карабаш, Е. Емельянова. “Дом (не)моды”. “Домовой”. 04.01.2002).

Возникший в новостях феминитив участковая уже упоминался. Официальное название должности фигурировало лишь в паре заголовков, например в “Новой газете”: “Орловского участкового приговорили к 2 годам колонии-поселения за отказ помочь женщине, которой угрожали убийством”. А вот напрашивающийся феминитив рискнули образовать “Аргументы и факты”, орловская “Комсомолка”, “Зона Медиа”, “Сноб”, “Ньюс. ру” и ряд других СМИ. “Медуза”: “В Орле вынесли приговор участковой”. “Вечерний Орел” пошел ещё дальше: “Сегодня Советский суд Орла признал бывшую участковую уполномоченную полиции Наталью Башкатову виновной в халатности, сообщили в суде”.

В связи с делом об изнасиловании сотрудницы полиции Башкортостана активизируется ещё один правоохранительный феминитив: “Бывшая полицейская из Башкирии потребовала 100 млн рублей компенсации по делу об изнасиловании коллегами”.

• Вообще-то для возникновения таких феминитивов не нужно ничего, даже суффикса женскости. Работает просто окончание прилагательного. А вот их отсутствие действительно грамматически мешает. Два прилагательных в разном роде подряд, например бывшая полицейский или орловская участковый, могут взорвать мозг. Поэтому особые причины нужны скорее для того, чтобы не создавать такие слова.

Например, слово ученая… Стоп, вы правда думаете, что такого слова не существует, по крайней мере, пока?

…Послевоенные 1940-е годы XX века. В сталинском СССР режиссёр снимает фильм “Ученая” – о, соответственно, ученой, сотруднице Института Солнца. Впрочем, и режиссёр, и сама ученая Ирина Никитина, и фильм с этим названием – всего лишь вымышленная киношная реальность, предмет настоящей музыкальной комедии “Весна”, снятой в 1947 году Григорием Александровым.

А вот феминитив в эти годы используется по-настоящему. “В образе ученой я попытаюсь найти качества советской женщины, которые подсказывает мне жизнь…” – пишет Любовь Орлова о своей роли. В это же время в “Листах дневника” Николай Рерих записывает: “Ее аргументы были основаны на истории, на научных фактах, ибо она видная ученая, славистка и историчка” (заметим, что историчка у Рериха – это женщина-историк, как славистка – женщина-славист). В это же время в журнале “Наука и жизнь”: “Агния Ивановна Подорова, женщина-ученая, составляет первый коми-русский словарь и научную грамматику своего родного языка” (В. Рыбасов. “Русские женщины в науке”. “Наука и жизнь”. 1949).

После 40-х слово тоже мелькает, хоть и реже. Вот Юрий Мамлеев: “Сразу после смерти обнаружилось завещание, по которому ученая отдавала свой скелет и “все, что останется от моей личности” в пользу научных исследований” (“Конец века/Дорога в бездну”. 1975–1999).

А с 1990-х, а особенно с 2000-х встречается во всех жанрах.

Вот приличный журнал: “Позднее ученая спросила многих пассажиров, членов команды – все подтвердили, что после прохождения этой точки им тоже пришлось переводить стрелки часов” (П. Новокшонов. “Четвертый угол Бермудского треугольника…”. “Вокруг света”. 1992).

Вот приличная проза: “Ученая-микробиолог была оскорблена до глубины души самим фактом существования возможных слухов” (Г. Щербакова. “Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом”. 2000).

Вот легкое чтиво: “Через некоторое время за Мариной Сергеевной пришла подруга, и ученая ушла, а Воротников и Кусакина остались” (Д. Донцова. “Уха из золотой рыбки”. 2004).

Вот твердая фантастика: “Ученая Наташа рассказывала о разнообразии космических миров, где могут, теоретически, возникнуть живые существа” (Н. Горькавый. “Астровитянка”. 2008).

Да и в современной википедийной статье о комедии “Весна” тоже употребляется феминитив: “Ученую с трудом уговаривают, и она, приехав в студию, соглашается гримироваться”. С учетом новой идеологической мотивации слово могло бы все больше обживаться как минимум в таких неформальных, медийных и художественных контекстах, где нет других гендерных подсказок. Есть только одно “но”. Само слово ученый используется в основном вне академической среды, в той же художественной прозе. В научных новостях привычнее исследователь, то есть больше перспектив у феминитива исследовательница.

• Надо иметь в виду, что суффикс -ичка – не только про школу. “Заглянула и сразу вошла, не спрашивая, та маленькая хрупкая хирургичка, на высоких каблучках, вся покачивающаяся при ходьбе” (А. Солженицын. “Раковый корпус”. 1963–1966).

Впрочем, за пределами школы такие феминитивы и образуются редко, и редко употребляются, образовавшись. Такое все же случается и в XXI веке. Основы – заимствованные, с нестандартными финалями и налетом книжности. “Контакта с людьми юная мизантропичка избегала” (2012); “Я – ежовая колючка. Меркантильная мизантропичка”; “Все мизандрички радикальные феминистки” (из соцсетей). Последнее – вновь не от мужского слова, а от абстрактного мизандрия – мужененавистничество.

На те же основы претендует и сочетание -истка: “Латынина – известная мизогинистка” (из Фейсбука). Вообще-то оно давно потихоньку зажило своей жизнью и стало суффиксом -истка, время от времени обслуживая основы на -граф. Мы знаем давнюю пару стенограф – стенографистка. Стенографист куда реже и, видимо, позднее. Феминитив от каллиграф – каллиграфистка. “Мою первую ручку, с которой я бы вовсе не расставался, у меня выкупила знакомая каллиграфистка и до сих пор с восторгом ей пользуется” (блог embedder в ЖЖ). Еще подобная пара: картограф – картографистка. “Награды… достались …поварам, писарям, телефонисткам и картографисткам, безвылазно сидевшим в теплых штабах…” Ну а тоже очень редкие стеклографистка и кардиографистка – обычные феминитивы на -ка от названий на -ист.

• Стали возникать в основном шутливые названия профессий на -иня от основ на -лог: психологиня, филологиня, гинекологиня.

История нового (или оживающего?) суффикса -иня занятна. Мы знакомы со старинным -ыня: рабыня, боярыня, болгарыня, перешедшим в -иня после “г”, “х”, “к”: княгиня, монахиня, инокиня. Старый суффикс почти утратил продуктивность, а этнонимы с ним вообще вышли из употребления. Сейчас мы говорим не болгарыня, а болгарка.

Старинное слово другиня использовалось в поэзии XVIII века как возвышенный архаизм: “Соколу сова другиней стала / И с ним как равная по воздуху летала” (А. Сумароков. “Притчи”). В XIX веке за другиню ратовал помещик Поповцев в “Журнале землевладельцев” (1858) – тщетно, слово в языке XIX века не прижилось. С другой стороны, “врагиня моя лютая”, как напоминает академик Виноградов в “Истории слов”, фигурирует во вполне простонародной речи Жужелицы – персонажа чеховского рассказа “Бабье царство” (1894).

Зато в XVIII веке к образованиям на -ыня/-иня примкнули заимствования из европейских языков, имевшие созвучные суффиксы: графиня и герцогиня (немецкие Gräfin и Herzogin), героиня (французское héroïne). Немецкий и французский суффиксы адаптировались как -иня, без всякого “ы”. В итоге получился некий обобщенный, синтезированный, гибридный суффикс, скорее даже фантазия на тему старинного суффикса.

До поры до времени эта фантазия дремала, пока не реализовалась в словотворчестве молодого Евгения Евтушенко:

…И с пожеланьями благими

субботу каждую меня

будили две геологини

и водружали на коня.

Стихотворение “Продукты”, где поэт вспоминает о своей работе в геологоразведке вскоре после окончания войны, в 15 лет, написано в 1956 году, и очень похоже, что первый новый феминитив на -иня возник именно в нем. Это и рифма к благими, и языковая игра, вообще характерная для этого поэтического поколения. В данном случае эта игра сталкивает лицом к лицу разные реальности: герцогинь и суровых тружениц суровой эпохи, с помощью легкой иронии смягчает описание тягот, голода, дальнего путешествия мальчика на холодном ветру, делает его более сдержанным, то есть более мужественным. В общем, все в русле эстетики того времени.

Популярная версия, что слово геологиня придумал или ввел фантаст Иван Ефремов в рассказе “Юрта ворона” (1958), ошибочна уже потому, что рассказ написан двумя годами позже. Видимо, Ефремов просто запомнил евтушенковский полушутливый окказионализм и развил идею уже по серьезке, приписав ее неким “студентам”: “– Не я, а молодежь нас учит. У них верное чутье: называют геологиня, агрономиня, докториня, шофёриня… А если правильно и с уважением, надо гражданиня…”

Евтушенко употреблял слово геологиня и гораздо позднее, в повести “Ягодные места” (1981), а вообще в российской прозе оно мелькает с начала 60-х, часто как опять же полушутливое. “Ты меня извини, конечно, – сказал он Вовке, – но нельзя ли узнать, куда это ты? Вовка замялся. – Геологиня какая-нибудь? – спросил я” (М. Рощин. “У нас на Таганке”. 1961).

Серьезные мечты Ефремова об агрономинях и докторинях не сбывались, пока их не подхватили на новой волне офеминитивливания. А вот несерьезные, игровые образования по типу геологиня продолжались. По некоторым данным, в групповых вузовских языках филологиня как исключительно разговорное, устное использовалось ещё с 60-х. А вот 80-е: “Одна из его поклонниц, восторженная филологиня, рассказывала, что, даже к ней не прикасаясь, он заставил ее испытать всю полноту плотского наслаждения…” (Э. Радзинский. “Наш Декамерон”. 1990).

Автор Словаря современного молодежного жаргона (2006) Михаил Грачев приводит запись разговорной речи, сделанную в 1983 году: “Я не хочу, чтобы эта психологиня распсиховалась и парашу мне влепила на экзамене”; А на форуме “Красота, здоровье, отдых” (2005) читаем: “У меня половину срока беременности в ЖК вообще была гинекологиня больная на всю голову, но это как-то не мешало мне регулярно сдавать анализы, взвешиваться и измеряться”. Во всех этих случаях так или иначе обыгрывается противоречие современных и привычных коннотаций основы и архаичных и возвышенных – суффикса, собственно, это и создает легкий налет иронии. Ну, или не очень легкий – в случае с колоритной проктологиней Зинаидой Тракторенко (телесериал “Осторожно, модерн!”).

Но смотрите-ка… “Красивые глаза и чувственные губы… красива, обаятельна, умна… Предлагаю Вам пройти косметические процедуры: пластический массаж лица и декольте” – так рекламирует себя “косметолог-эстетист с медицинским образованием”, в статусе которой значится “Косметологиня”. При ближайшем рассмотрении обнаруживается востребованность нового феминитива сферой красоты и гламура. И тут все очень серьезно. “Косметологини Анастасия и Елена” призывают “девочек” “довериться профессионалам” – сделать “филлеры, татуаж, архитектуру бровей… заказывать кремчики, масочки, и конечно, жду вас на безынъекционное омоложение”. И такого много…

• Модель -ец/-ица скорее жива. Казалось, старорусская модель стихотворец – стихотворица, богомолец – богомолица, когда и женский вариант на -ица, и мужской на -ец образованы от глаголов, реже от прилагательных – уже прошлое русского языка. Разве что выходица возникло случайно и единично.

Но нет! Попадаются и другие такие образования – в совершенно неидеологических местах. “Другую загадку принесла проходившая мимо лагеря исследователей очевидица уникального явления”; “Первопроходица – женщина 50 лет, небольшого роста, субтильного телосложения. В юном возрасте удален желчный пузырь” (с форума); “Антигона везде первопроходица и уже облазила весь дом и сад” (из ЖЖ). Пришелица – слово старое, в словарях имеется, иногда как устаревшее, но, скорее всего, сейчас образуется заново: “Толпа нерадушно молчала, прикидывая, куда клонит пришелица” (В. Зенкин. “Страха нет, Туч!” 2011). Не так редко критикуемую, при этом популярную журналистку называют борзописицей.

Более того, в Фейсбуке попалось шутливое порицание “о, мужелюбица!” – окказиональный антоним к распространенному серьезному порицанию мужененавистница. Да, окказиональный, разовый, но отлично демонстрирует, что старая модель жива. И ещё лишнее подтверждение: для образования обозначений женщин не нужны соответствующие обозначения мужчин. Мы видели это много раз. Пряха и родильница, кофейница и вышивальщица, суфражистка и машинистка…

• Стоп! Если эта модель жива, почему по ней не образуются куда более востребованные феминитивы – от творец, боец, борец, в конце концов? А только шуточки про творчих и бойчих? Почему даже в начале XX века не возникли спортивные термины гребица, борица и пловица, а гребчиха, борчиха и пловчиха? Именно из-за них мы уличали суффикс -ица в утрате жизненной силы. Более того. Еще в XVII веке жену купца называют купчиха, а не купица. А в XVIII веке, как мы видели, это же слово может означать и покупательницу.

Похоже, дело опять в эффекте коротких слов

Мы уже сталкивались с нестандартным образованием пар к вор, плут, черт, хрыч, мот, шут, хлыст, врач, ткач, рвач… Ворка, шутка, мотка, врачка – все это не устроило пользователей русского языка. Хотя от слов с такими же финалями, но длинных – крохобор, баламут, идиот, скрипач – феминитивы спокойно образовались с помощью -ка. Обслуживать же короткие в одних случаях призывался -овка – мотовка, хлыстовка, в других -иха: шутиха, врачиха… Не в 100 % случаев, но сплошь и рядом -ка избегался, причем происходило это в разные времена. Почему?

Объяснение уже предлагалось.

• Потому что феминитивы с короткой основой и многозначным суффиксом -ка… не выглядели бы феминитивами. Вообще не были бы кристально понятными.

Короткие слова часто многозначны. Как уже говорилось, у слова вор со значением “мошенник, злодей” в XVII веке был неодушевленный омоним вор со значением “затвор, ограда”. У слова мот – “человек, тратящий бездумно” в XVIII веке был неодушевленный омоним со значением “моток”. “Продаются оныя <нитки> на вес, каждой мот в 5 фунтов”. И даже без омонимов короткие, состоящие из корня слова с многозначным суффиксом -ка скорее можно принять за неодушевленное отглагольное: мотка – сматывание нитей, например. А бывает, такое уже существует, как шутка. Так что феминитив на -ка от шут невозможен.

Врачка – что это? Птица какая-то, как крачка? Или любительница приврать? А ткачка? Стачка ткачей? А рвачка? Вот рвачка – это, понятно, ситуация нехватки времени. Так что феминитив на -ка от рвач (хапуга) невозможен. И что же? В итоге в языке образовались некрасивые ткачиха, врачиха, рвачиха. Даже пресловутое авторка сейчас кто-то нечаянно читает как автаркия…

Так вот, в случае с творец, купец, боец, борец, пловец и гребец, похоже, причина та же. По правилам в феминитивах от них -ец замещается на -ица, а оставшиеся основы тоже короткие: твор-, куп-, бой, бор-, плов-, греб-.

И, похоже, от коротких основ феминитивы не выходят кристально понятными и с суффиксом -ица: чем короче слово, тем больше вероятность, что феминитив на -ка или -ица будет походить на какие-то другие слова. Что такое гребица – увидь это слово впервые, вы бы его поняли? Может, какая-то разновидность расчески или скребок? А купица – маленькая купа (связка, куча)? А борица? Возможно, какое-то боровое растение, как душица или полуница? А пловица? Представьте себе, что прямо сейчас вы видите такое слово впервые. Наверное, что-то, связанное с пловом? Некрасивые пловчиха, гребчиха и т. п. имеют преимущество – бо́льшую однозначность. Ну и изредка выгребают из профессионального языка в общенародный: “В девятом классе его отбила у Саши одна гребчиха из института физкультуры” (М. Вишневецкая. “Вышел месяц из тумана”. 1997).

Но ведь в русском языке есть несколько коротких феминитивов на -ица?

Да, какие-то единицы – жилица, певица – зацепились ещё в старину, прошли жесткий естественный отбор на понятность. Другие, типа гипотетических пловица или писица (от писец), в свое время не были нужны, а потом такого отбора уже бы не прошли. Творица в XVIII веке образуется только как вторая часть длинных, двукоренных феминитивов: стихотворица, миротворица. В XX веке появляется спортивный термин многоборка. Слово тоже длинное, двукоренное и потому понятное даже с многозначным -ка. А вот короткое борка без разъяснений смотрится загадочно.

• Язык – своего рода экосистема, где надо отвоевать свою нишу или довольствоваться тем, что осталось. В частности – более редкими суффиксами, если слово требуется кровь из носу, или вообще отсутствием того или иного деривата, если такой жгучей необходимости нет. Необразование феминитива непосредственно от творец, видимо, закономерно: абсолютно понятное творчиха может быть только шутливым из-за противоречия коннотаций основы и суффикса, а творица вряд ли пройдет тест на понятность.

• Стоп! Разве только абсолютно понятные слова возникают в языке? Разве не уточняем мы порой, что значит то или иное слово? Да, но… Но такие регулярные образования, как феминитивы, должны быть понятны хотя бы на шаг в глубину словообразования. Должны понятно отсылать к слову, от которого образованы. И не только феминитивы. Скажешь заспойлерить – и всем, кому известно слово спойлер, сразу понятно значение глагола. Скажешь гуглёж – снова понятно всем, кто знает слово гуглить. Скажешь стартапчик – опять понятно всем, знающим слово стартап. Скажешь хейтерша – поняли все, кто понял бы слово хейтер. Точно так же, как столетия или десятилетия назад появлялись подобные образования: засветить (плёнку), платёж, шкапчик, авторша.

• Понятность нового слова по своему родителю называется прозрачностью внутренней формы слова. Гребица, купица, пловица, борица не прозрачны. Феминитивы от длинных слов в основном прозрачны сразу, даже новые и необычные, как первопроходица. Им однозначный суффикс не нужен.

…А редкие, но более однозначные суффиксы в XX–XXI веках продолжают свое дело – обслуживать короткие основы. Последние их образования не слишком респектабельны и литературны, но с точки зрения словообразования это не очень важно. Главное – они живые.

Первое слово живет в языке уже больше 70 лет, но так и не утратило ауру молодежности. Как в 1962-м, когда за него ругают Василия Аксенова: “Герои “Звездного билета” В. Аксенова, семнадцатилетние юноши и девушки, употребляют в своей речи такие выражения, как “железно нарубались”, “закидоны глазками”, “чувиха”, “загибаешь”.

Так или иначе, слово образовалось, и прошло отбор, и стало сейчас единственным примером на -иха с прямо-таки одобрительной коннотацией. Вместе с нейтральными портниха и ткачиха поддерживает репутацию суффикса. Чего не скажешь о более новом бомжиха – пожалуй, более неодобрительном, чем производящее бомж.

А когда потребовалось называть представительниц грубоватого сказочного народа с коротким названием гномы, под рукой вновь оказался этот суффикс: гномихи – не гномки.

Обнаружил живучесть и -овка. Жаргонное ментовка, безусловно, прежде всего обозначает помещение. Но и феминитив от мент больше никак не образуешь – это вновь короткая основа с негативной коннотацией. Детективный сериал “Ментовка” и контексты неформальной речи: “Женщина ментовка – это диагноз”, “Прекрасная, но стыдливая ментовка травит людей” – подтверждают реальность этого значения.

Наконец, эльфийка, литературное и субкультурное, образовано не от эльф (было бы эльфка), а от прилагательного эльфийский – снова понадобилось удлинить -ка, и под рукой оказалось уже образованное ранее однокоренное слово с так называемой прокладкой -ий-, вставленной для удобства произношения.

• Когда-то – и почему бы не в этот момент – нужно задаться вопросом, почему же так унифицированы у нас правила образования феминитивов по месту жительства и так невероятно разнообразны – по профессии. Ну, ясно, не считая того, что исторически сложилось. И того, что абсолютное большинство названий по месту жительства находится в тени – свои и так понимают, что такое омичка, а чужим не обязательно. И даже если этим чужим будет смешно или непонятно, это их проблемы. А ещё? Еще – то, о чем мы уже говорили, но вскользь. Это – куда большее фонетическое разнообразие самих названий профессий, чем названий жителей. То есть под более разнообразные финали основ надо подбирать суффикс.

• Кроме того, обозначения женщин в связи с их деятельностью не обязаны образовываться от мужских коррелятов. И, как мы видели, они не так редко образуются напрямую от глаголов, в том числе с помощью суффиксов, образующих и названия орудий. Например, сиделка.

• И, совсем наконец, в 10-е годы XXI века возникает принципиально новое в русском языке явление: осознанное образование феминитивов, в основном с суффиксом -ка, от таких основ, от которых в русском языке уже существовали феминитивы с другими суффиксами.

В других славянских языках, в частности в польском, суффикс -ка используется для образования феминитивов куда шире, чем в русском, и та самая авторка, докторка, блогерка, бухгалтерка и т. п. фактически являются инославянизмами – полонизмами, болгаризмами и т. п. или новыми образованиями по инославянским словообразовательным моделям.

Собственно, именно эти единицы многие и считают феминитивами – зловредными, ужасными, пресловутыми, или, наоборот, зарей новой жизни. Мол, какой же лифтёрша феминитив? А также сотрудница или начальница. Это же обычные слова…

Связанные с новыми феминитивами коллизии – от скандалов и отторжения до причин, по которым такие феминитивы не образовывались в русском языке сами, – имеют прямое отношение к секретам словообразования, рождения слов. Об этом – в следующей главе.

Глава 11

Блеск и нищета новояза

Наступило время поговорить об авторке и сестрах ее комментаторке и докторке. О тех появившихся несколько лет назад и уже проникших в ряд СМИ единицах, которые привлекают больше всего внимания и вызывают больше всего отторжения. Им посвятила несколько неодобрительных постов и интервью писательница Татьяна Толстая: “Нет слова «авторка» в русском языке и, надеюсь, не будет. Противоестественно. Оно звучит как слово из какого-то другого параллельно славянского языка”.

Словообразование – дыхание или общественный договор?

В инициированной Татьяной Толстой дискуссии одна из защитниц слова возразила: “Но ведь язык – это общественный договор!” Мол, как договоримся, так и будем говорить.

На самом деле нет – если под договором понимать сколько-то осознанное поведение. Почти все, что есть в языке, и в частности лексика, словарь, – вовсе не предмет договора, а результат бессознательного естественного отбора говорящими единиц, что наилучшим способом удовлетворяют их коммуникативные потребности (тоже, как правило, неосознанные), – потребности в удобстве произношения, понятности, выразительности и т. п.

• Предметом договора в обычном, бытовом смысле, во всяком случае, признания и осознания, можно считать, например, правила пунктуации – или же правила приличного речевого поведения, соблюдение запрета на использование тех или иных слов “при дамах”. Словообразовательный уровень языка, как правило, не рефлексируется, примеров чему здесь приводилось немало. Нынешняя общественная рефлексия по поводу новых идеологических феминитивов на -ка – редкий случай. Можно сказать, прекрасный повод узнать больше о нашем восприятии этого уровня.

Итак, как же восприняли носители русского языка то, что другие носители языка начали массово употреблять феминитивы, которых раньше в русском языке не существовало, и даже созданные по отсутствовавшей модели?

Основных претензий две: 1) “от них мне больно” 2) “они унизительны”. У кого что. У кого-то – обе.

На вкус как стружка

“Мне больно от такого количества искусственно созданных феминитивов. Да, я считаю, что они удивительно уродливы”.

“Авторка – да, вот я авторка, хых. На вкус как стружка. И на ощупь как кора”.

“Поперек горла слово встает”.

“Ну это как гвоздем по стеклу или пенопласт потискать – кому-то пофиг, а кто-то может и убить”.

“Уничижительными не кажутся, именно что коробит от этих слов”.

• Частый аргумент в спорах – да это просто новые слова, к ним просто надо привыкнуть, так всегда бывает. Но это не так!

Привыкать специально надо к неестественному, как к зубным протезам. К новым естественным образованиям практически не привыкают. Они могут поначалу забавлять, останавливать внимание, как тот же ждун, но не вызывать поистине физиологический дискомфорт. И даже окказионализмы типа мордонабивательница (реальный) так же естественны, как учительница, писательница и т. п. Морфонологически правильное воспринимается сразу как правильное, языковое сознание даже не фиксирует его в качестве нового. Какие-нибудь айфончик или марсианка никогда не воспринимались как ненормальные новые слова, потому что они морфонологически правильные.

От чего же зависит восприятие и суффикса, и слова в целом как нормального или жутко сводящего горло?

• Мы уже знаем, что есть такие словообразовательные модели. Фактически – словообразовательные привычки. То, как мы привыкли делать слова, сами того не осознавая. В данном случае – подбирать суффикс к основе. За привычками стоит некий известный нам невидимый корпус слов с одинаковым словообразовательным значением, в котором однотипные основы сочетаются с определенными суффиксами. Мы подсознательно ориентируемся на эти образцы, на уже сделанные слова. Например, при образовании уменьшительных форм.

Вот ряды слов с созданными когда-то и вращающимися в речи уменьшительными дериватами:

телефон – телефончик, лимон – лимончик, стакан – стаканчик;

паровоз – паровозик, матрос – матросик, вопрос – вопросик;

снеговик – снеговичок, мужик – мужичок;

компот – компотик, билет – билетик, велосипед – велосипедик.

Теперь, если нам надо образовать уменьшительное от нового слова, например бензовоз, айфон, пуховик, мы бессознательно относим его к одному из классов и используем суффикс, который обслуживает этот класс: -чик, -ик, -ок – бензовозик, айфончик, пуховичок. Представьте, что будет, если поменять суффиксы. Если кто-то, например программа, напишет айфоник или пуховикчик, мы или вообще ничего не поймем, или у нас сведет горло.

Как это связано с нашим случаем? Что такого неправильного[39] в сочетании основ с суффиксом -ка в словах авторка, комментаторка, лифтёрка, бухгалтерка, блогерка, библиотекарка, кассирка, лекторка, лидерка? Ну, помимо того, что они зачем-то заменяют имеющиеся слова…

В русском языке есть старые нормальные феминитивы на -ка от основ, кончающихся на -ер, и подобные финали! Мы их вспоминали. Пионерка, революционерка, пенсионерка, танцорка, волонтёрка, знаха́рка, санитарка, коммунарка… Чем они отличаются от авторки?

Этого мы тоже касались. Отличие – в ударении слов, от которых они произошли. Если финаль -ор, -ер, -ар ударна, как в пионер и санитар, то одни феминитивы от таких слов образуются с -ка, другие с -ша. Так исторически сложилось. С одной стороны, пионерка, танцорка и санитарка, с другой – кассирша, маникюрша, партнёрша, бригадирша, секретарша, миллиардерша, гипнотизёрша, командирша, паникёрша. И это не только про финали типа -ер. Помните, в прошлых столетиях мы наблюдали конкуренцию форм типа музыкантка – музыкантша, магнетизёрка – магнетизёрша, гувернантка – гувернан(т)ша, комедиан(т)ка – комедианша, президентка – президентша, агрономка – агрономша. Из пары слов потом оставалось одно (если оставалось). Разнобой тут сложился исторически.

Ну а от основ с безударными финалями до эпохи идеологических феминитивов дериваты женскости на -ка в русском языке просто не образовывались! И это тоже исторически сложилось. Потому что безударные финали исконно русских основ -тель, -ец, -ник, -щик, -чик. Каждому из этих случаев соответствовал строго определенный суффикс -ница, -ица, -щица, -чица: учительница, стихотворица, мятежница и т. п. А заимствованные основы с безударными финалями чаще всего оканчивались на -ер, -ор, иногда -ан. Доктор, парикмахер, библиотекарь, мичман… И феминитивы от них, будь то обозначения жен или деятельниц, образовывались только с суффиксом -ша, начиная с докторша, гофмейстерша, малерша, продолжая словами авторша, парикмахерша, библиотекарша, авиаторша, кондукторша, нэпманша, организаторша, экзаменаторша и – уже в наши дни – блогерша, риелторша, биохакерша, фикрайтерша, руферша, геймерша и ещё бог знает чем. Плюс два слова на -ица: допетровское мастерица и фельдшерица XIX века. Плюс несколько заимствований – на -иса: директриса, инспектриса, редактриса. И ноль на -ка.

Вот этот невидимый корпус основ и феминитивов от них и заставляет носителей языка ощущать дискомфорт при встрече с такими единицами, как а́вторка, кура́торка: что-то не то! А не то – сочетание ударения и суффикса.

• И этот дискомфорт тем больше, чем больше человек сталкивался с правильными единицами, чем больше его корпус. А на это влияет и уровень знакомства с русской прозой, и принадлежность к тому или иному поколению. Можно столкнуться с тем, что человек в возрасте 25–30 лет, вполне образованный и профессиональный, вообще не знает слов авторша или героиня. И искренне считает, что у слова автор ещё недавно, до авторки, просто не было феминитива, а к слову герой с той же простотой берет и придумывает, заполняя пробел, геройку.

Поколенческий разрыв, конечно, связан с оттеснением феминитивов в маргинальные сферы, с тем, что они стали встречаться реже. Кроме того, толерантность к новым феминитивам может быть обусловлена двуязычием – когда носитель русского языка одновременно и носитель украинского, например, где феминитивов на -ка тоже больше, чем в русском, и где слова типа авторка – это закономерные образования (даже если на их употребительность влияют контакты с польским). То есть упомянутые словообразовательные привычки – не совсем всеобщие привычки, и сводит горло от новых феминитивов не у каждого. Но у многих.

Членка – пенка, поэтка – нимфетка, персонажка – бедняжка

С уменьшительностью-пренебрежительностью – второй претензией к авторке – не так однозначно.

“Да-да-да, вот мне чудилось вот это вот уничижительно-пренебрежительное такое – «авторка», «членка»”.

“Членка – пенка”.

“С упорством, истинно достойным лучшего применения, лепят ко всем основам на -ор/-ер именно тот феминитивный аффикс, который гораздо чаще бывает уничижительным, чем феминитивным. А в случае этой основы и подавно, потому как уже есть уничижительный прецедент – чем отличается актерка от актрисы, ни одному образованному человеку объяснять не надо!”

“«Докторка» – звучит вообще убого и вызывает единственную ассоциацию «недоделка»”.

Между прочим, упомянутые герои фантаста Ивана Ефремова, хвалившие слова на -иня, тоже ругали слова на -ка, в частности гражданка, как неуважительные. Вообще их диалог очень органично бы смотрелся в современной дискуссии о феминитивах, и даже странно, что он написан в 1958 году.

• Откуда ощущение пренебрежительности? Да, помимо -ка феминитивного, в русском языке существует -ка уменьшительный, часто выражающий пренебрежительность: певичка, девка, мужчинка… Можно даже вспомнить принятое в некоторых роддомах и детских больницах снисходительное обращение персонала мамочки. Но, между прочим, уменьшительный -ка выражает и ласкательность: детка, зайка, киска, ножка. При этом никто не говорит, что авторка или докторка звучит слишком ласково. А ещё – что пренебрежительны нормальные слова на -ка – скрипачка, пианистка, аспирантка, журналистка… (Как выяснилось, при желании можно пытаться унизить любым феминитивом, но дело тут не в конкретном суффиксе, а в семантике женскости: этот нехороший человек ещё и женщина/еврей/кавказец старый юный и т. п.)

Вспомним о не всегда желательных семантических ассоциациях, возникающих при сочетании суффикса -ка с разными финалями основы. Эти ассоциации связаны с омонимами суффикса -ка. Яркий пример – поэтка, созвучное словам, которыми в русском языке традиционно передают заимствованные феминитивы на -ette: от кокетки до нимфетки и старлетки.

Свежий пример из мира компьютерных игр: “Демонетки – меньшие демоны Слаанеш, одаренные волнующей красотой”. Во всех -етках -ка по происхождению уменьшительный, и во всех есть семантика кого-то меньшего, несерьезного. К этому можно добавить аналогичные неодушевленные: виньетка, статуэтка. И созвучные уменьшительные, одушевленные, как детка, неодушевленные, как сигаретка, газетка, конфетка, котлетка, застывшие, как ракетка. Все уменьшительное на -етка ложится на одну сторону весов, а на другой всего лишь атлетка да эстетка. Естественно, первое перевешивает, и -ка на фоне -ет гораздо сильнее ассоциируется с уменьшительностью, чем с женскостью. Еще уменьшительнее на русский слух звучат и выглядят образования с -ка после “ж” от слов на -лог, -аж, например, то современно-идеологические персонажка и психоложка.

За финалью -ажка в русском языке стоят в основном уменьшительные: бедняжка, портняжка, бумажка, бродяжка, дворняжка, на слух ещё и кашка, рюмашка и т. п. За финалью -ожка – тоже: бульдожка, дорожка, ножка, крошка, мошка, картошка… Плюс длинный ряд сложных слов со второй частью – ножка: ложноножка, босоножка, хромоножка, сороконожка… Нет русских феминитивов на -ажка/-яжка и -ожка, кроме редкого исторического этнонима варяжка.

Ассоциации с уменьшительностью перевешивают ещё безусловнее, и в итоге персонажка с психоложкой выглядят забавно независимо от целей говорящего. Это может быть весьма ценным в языковой игре, в нейминге, нацеленном на детско-родительскую аудиторию, наконец, в эпатажном или популярном сейчас нарочито инфантильном стиле речи (я персонажка, у меня печалька, всем обнимашки), но вряд ли – в серьезном деловом контексте.

Полную противоположность этому представляет собой сочетание с суффиксом -ист, в котором -ка не может читаться иначе как феминитивный. Пианистка, хористка, авантюристка, телефонистка, программистка, да хоть таксистка или почти не существующее лингвистка. Все это однозначно обозначения женщин. А все потому, что, во-первых, -ист – суффикс с единственным значением деятеля, и сразу сигнализирует о значении “человек”. А во-вторых, в русском языке нет уменьшительных слов, которые бы кончались на -истка. То же относится и к другим сочетаниям звуков/букв. Характерен комментарий: “Не режет глаз” к заголовку с действительно редким феминитивом, который мог за всю жизнь не попасться человеку на глаза: “Как живет первая женщина-космонавтка”. Феминитив редкий, но понятный и не смешной.

Хорошо, но какое отношение все это имеет к авторке и блогерке? Да, кое-какие уменьшительные на -орка и -ерка в русском языке имеются икорка, шторка, каморка, пещерка, дверка… Но с нужным нам ударением – ничтожно мало: искорка да ящерка. Не могут они создать массового ощущения именно пренебрежительности, разве что некоторое ощущение уменьшительности. Ведь и сами они не пренебрежительны.

Не-люди партнёрка, пилотка и байкерка

Когда я написала статью “Пани авторка, или О нечаянном эксперименте с русскими суффиксами”[40], посвященную казусу с ударениями и вкусу стружки новых феминитивов, то предположила, что конкурентный успех -ша может вызываться тем, что он предотвращает омонимию с очень популярными в русском языке неформальными сокращениями словосочетаний и длинных слов. Устоявшийся феминитив партнёрша, в отличие от нового идеологического партнёрка, предотвращает омонимию с партнёрка – партнёрская программа (та или иная коллаборация в бизнесе).

То же самое можно сказать о парах лифтёрша – лифтёрка (помещение для лифтёров), гримёрша – гримёрка (комната, где гримируют) и т. п.

Но тогда я не осознавала масштаба этого явления в разнообразных профессиональных жаргонах. Из комментариев к статье: “Авторка” – это авторская работа. Слово жаргонное, но оно есть. Например, “на кукольной выставке в левом ряду показаны куклы массового производства, а в правом – авторка”. И конечно, называть этим словом человека мне совсем неприятно”. О том же напоминали в одной из дискуссий: “Режиссёрка – это режиссёрская версия фильма, без сокращений и купюр. А авторка – авторская работа. Это слово в ходу среди крафтеров и тех, кто крафт покупает. Поэтому, если вдруг попадется “продаю свою авторку” – не надо беспокоиться, речь не о торговле литнеграми, а о куклах, интерьерных мелочах, бижутерии и т. п.”.

Когда осознаешь, что слово авторка в контексте означает авторскую работу, на глазах происходит чудесное превращение: слово становится нормальным, дискомфорт исчезает. А все потому, что для таких неформальных сокращений безударная финаль -орка/-ерка вполне привычна, нормальна: взять старое полуторка (машина грузоподъемностью полторы тонны), или разговорное мусорка – мусорный контейнер или ведро, или разговорное же кондитерка.

Слова авторка – авторская работа и режиссёрка – режиссёрская версия фильма, где -ка нормально сочетается с -ор/-ер, образованы не от автор и режиссёр напрямую, а от прилагательных авторский и режиссёрский, как полуторка от полуторный, мусорка от мусорный, молочка от молочный, запрещёнка от запрещённый, а зачётка от зачётная… Список можно продолжать бесконечно, главное – закономерность: суффикс прилагательных при образовании таких сокращений отбрасывается.

Вообще такого рода словечки образуются на каждом шагу. Только что в комментариях к статье на психиатрическую тему мне попались префронталка, аутогенка и менталка. К одним, типа молочки, мы привыкли, другие живут в профессиональных жаргонах, как тассовка (сообщение информагентства), третьи входят на наших глазах: элитка, санкционка, запрещёнка, минималка… Конечно, чаще всего они ни с какими феминитивами не совпадают. Но нет-нет да и… ага, вот кондитерка – потенциальный омоним гипотетическому феминитиву нового типа от кондитер.

Слесарка – не женщина-слесарь, а слесарный инструмент. Ювелирка – не женщина-ювелир, а украшения. Столярка – не женщина-столяр, а столярная мастерская для одних, деревянная начинка здания – для других. Инженерка – это тоже совсем не женщина. “Но только инженерка для энергосбережения будет стоить ещё столько же. То есть на круг получится 30–40 тысяч рублей за квадратный метр. Это если только дом посчитать. Без ветряка” (О. Андреева. “Правильный дом для правильного человека”. “Русский репортёр”. 18.11.2010). А для кого-то инженерка – предмет “инженерная графика”.

Надо сказать, что общество относится к таким образованиям неоднозначно. Пуристы их порицают (хотя и пользуются, конечно), ну и нельзя отрицать их неформальный статус, местами прямо сниженный: туалетка – туалетная бумага, внешка – внешность человека или компьютерного персонажа (или внешняя ссылка). Даже воскреска – воскресная церковная школа. Может, ощущение пренебрежительности новых феминитивов на -ка от непривычных основ связано именно с такими сокращениями?

А следующее логичное предположение – что ощущаемый от некоторых сочетаний морфем дискомфорт может объясняться нежелательными ассоциациями с другими значениями этих морфем и предохранять от излишней омонимии при образовании новых дериватов.

• Каждый язык – уникальная система со сложнейшими внутрисистемными отношениями. Это и показал пример внедрения идеологических феминитивов. И то, что в чешском или в другом славянском языке есть слова докторка, профессорка, авторка или блогерка, не является аргументом за или против его использования в русском.

Кстати, персонажка встретилось мне в значении курс рисования анимационных персонажей. Вообще такие названия – средство сокращения дистанции с целевой аудиторией, нейминг такое любит. Одной из первых поняла это много лет назад моя знакомая хозяйка школы рисования для взрослых “Художка”, где -ожка смотрится вполне органично. Вот и слово “Кондитерка” появилось на вывесках…

Разумеется, в любом естественном языке омонимия неизбежна, но это тоже очень тонкий вопрос. Мы видели, что даже отбор этнонимов порой нацелен на предотвращение омонимии: китаянка, кореянка. Хотя большинство этнонимов может встретиться со своими омонимами в одном контексте – например, болгарка-инструмент с болгаркой-женщиной – с крайне низкой вероятностью. Чего не скажешь о названиях профессий, омонимичных названиям каких-то явлений в этой профессии. Авторка выставила свою авторку, а режиссёрка представила свою режиссёрку… Лифтёрка – в лифтёрке, а гримёрка в гримёрке…

Вспомним ещё некоторых не-людей на -ка. Штукатурка, матроска, анонимка и, наконец, пресловутая пилотка давно захватили законные формы потенциальных феминитивов.

Админка – панель управления сайтом. “В хорошей админке все понятно – как добавить текст, как редактировать текст, как добавить фото” (из Сети).

Старый феминитив товарка сейчас малоизвестен, и форму захватило новое значение. Даже значения – товарная древесина, товарный бизнес. “Так сложилось, что в августе я ушел в минус в товарке” (из Фейсбука).

Генералкой в одних групповых языках зовут генеральную репетицию, в других – генеральную уборку. Вы ведь в курсе существования в РФ женщин в звании генералов? Число их невелико, но одна генерал попала в наш дальний круг, став знакомой знакомого. И как-то естественно стала обозначаться генеральшей, невзирая на мощный корпус литературных генеральш – генеральских супруг.

Это благо, что в каких-то случаях выручает -ша. Вахтерка – помещение, кастелянка – лекарство, байкерка – куртка. А вот вахтёрша, кастелянша, байкерша – люди. В других случаях приходится мириться с омонимией. Например, ещё гуру правописания Дитмар Розенталь упоминал омоним толстовка – кофта и последовательница учения Толстого. Гражданка, землянка, шахтёрка не только женщины, но и жизнь вне армии, жилище и спецодежда.

А вот образовавшемуся было феминитиву от анатом: “Много лет спустя встретил ее в Киеве – уже профессором, работала в Ярославле. Анатомичка Серафима…” (Н. Амосов. “Голоса времен”. 1999) омонимия явно помешала закрепиться. Куда более известно значение слова анатомичка – анатомический театр, помещение, где препарируют трупы. То же произошло с совсем, казалось, прижившимся словом косметичка – мастер косметических процедур. Его вытеснило название объекта, распространившегося более широко – сумочки для косметики. Дело такое, зазеваешься – и форма уже занята. Конкуренция значений, растаскивающих формы. Почти как в живой природе. Побеждает частотное (то есть востребованное, приспособленное к актуальным условиям).

Вообще омонимия всегда подстерегает формы на -ичка типа ботаничка, потому что чаще всего им соответствуют прилагательные: ботанический, а они часто попадают под сокращение: “У меня подруга на Ботаничке сняла шикарную однушку”. В повести Владимира Корнилова “Демобилизация” (1969–1971) герою “больше всего нравились Историчка и Тургеневка” [речь о библиотеках. – И. Ф.], а историчка может поднять грандиозный скандал (речь о преподавательнице).

При этом нет никаких вариантов образования феминитивов от слов на -ик типа практик, механик, академик и т. п., – только на -ка: католик – католичка, медик – медичка, фронтовик – фронтовичка, трудовик – трудовичка и пр. Но мало того, что такую же финаль имеют многие уменьшительные формы: певичка, страничка, вещичка, клубничка, – так ещё и универбаты типа методичка. Особенно в групповых языках, конечно. Практичка – практическое занятие. Академичка – творческая база Союза художников России на берегу реки Мсты, основанная Репиным. Тактичка и стратегичка – из сленга компьютерных игроков. Аналитичка – из сленга менеджеров: служебная записка или статья аналитического содержания.

А что делать с феминитивом от электрик? Женщины – инженеры-электрики появились в России ещё до революции, но не в таком количестве, которое бы спровоцировало появление феминитива[41]. Пригородному электрическому поезду эта форма оказалась нужнее. Впрочем, феминитив, как выяснилось, живет в качестве группового шутливого названия! “На Троицкой ГРЭС (был там в командировке) 4 женщины работают электромонтерами, бывает, даже на высоте. Кстати, их там “электрички” называют” (с форума).

Если шутливая аура не мешает употреблению слова, как это бывает в узких кругах, среди своих, то омонимия может быть даже на руку. Как в случае с глаголом шарить от английского share, выражениями послать по мылу (электронной почтой) или сидеть в бане. Примеры подобных игровых феминитивов -замша (от зам – заместитель) и спецкорка (так называет себя сотрудница “Афиши”, специальный корреспондент). Но это, конечно, ситуативно.

Забавно, что такая конкуренция за форму не слишком нова. В XVIII веке словом сиделка обозначали совсем не женщину, а все то, на чем можно сидеть. Андрей Болотов в “Записках”: “Состояла сиделка хотя из простой лавочки, но сзади приделан был для защиты от солнца щит”. Но в начале XIX века форма захватывается феминитивом, а первое значение исчезает. Его продолжают выражать другие слова: лавочка, сиденье и т. д.

В принципе, закономерность видна. Естественные феминитивы в среднем понятнее – саморегуляция позволяет разнести, отстроить по форме элементы с разным значением так, чтобы взаимопонимание сохранялось.

• Новому деривату сложно. Чтобы быть понятным, он одновременно должен быть похож и непохож на уже существующие слова.

Похож – на слова с таким же словообразовательным значением. Аспирантка – как гувернантка, как комедиантка. Перфекционистка – как оптимистка. Непохож – на слова с другим словообразовательным значением. Гипотетические русские психоложка (от психолог) или эколожка (от эколог) с тем же -ка – что это? Какие-то ложки? Одна психологическая, другая экологическая? Психологическая и экологическая ложка? Да, в родственном болгарском психоложка – женщина-психолог. Но в том же родственном болгарском ложку называют другим, непохожим словом лъжица. Каждый язык – отдельная система. Произвольный перенос невозможен.

Словообразование как дыхание

В жизни существуют вечные загадки. Почему, если человек не стремится специально придумать феминитив, не ломает голову, а просто, например, предлагает в объявлении услуги по коррекции (а то и архитектуре) бровей, то все получается нормально. “Бровистка). Помогаю восстановить и поддерживать природную красоту бровей”.

• Лишь только человек осознанно поставит себе цель повысить видимость женщин и сконструировать какой-то идеальный во всех отношениях феминитив – эстетичный, идеологически выдержанный, лингвистически правильный и т. п., – у него/нее получается гомункулус, вызывающий удивление: ну как можно так с родным языком?

“Как образовать феминитив от бровист? Мне нравится бровииня…” – наслаждается звуком и юная студентка филфака.

С другой стороны – то же самое. Издеваясь над “безумными затеями”, противники феминитивов рождают самые дикие предположения о том, как они могут выглядеть: писулька или писателька при живом писательница, педагогика как феминитив от педагог и т. п.

В первом случае руль речевого поведения в надежных руках внутреннего, подсознательного лингвиста. Как отключивший сознание нинзя, он бьет точно в цель, он мгновенно выдергивает единственно возможный способ образования феминитивов от бровист и водитель из сотен хранящихся в памяти пар: пианист – пианистка, хорошист – хорошистка, тракторист – трактористка, специалист – специалистка, коммунист – коммунистка, филателист – филателистка, учитель – учительница, родитель – родительница, житель – жительница, посетитель – посетительница, воспитатель – воспитательница, писатель – писательница…

Во втором случае сознание отнимает руль у подсознания, и итог примерно такой, как если бы мы сознательно, например, осуществляли движение ходьбы. Выбирали, на какую высоту поднять ногу, куда ее поставить…

• Поэтому словообразование как речевая практика отдано не сознанию, а непосредственно навыкам, программам, большому речевому компьютеру с невероятной интуицией. Поэтому даже филологи не могут выдумывать феминитивы, но и самые обычные люди легко их образуют, когда они вообще об этом не думают.

Страх бабищи и легенды о женах

Тем не менее использование идеологических феминитивов на -ка продолжается и стало, например для СМИ, определенным маркером принадлежности к продвинутому лагерю. Недавно слово миллиардерка употребила “Медуза” – несмотря на устоявшееся миллиардерша. В далекие 50-е в СССР пользовался успехом фильм “Миллиардерша из Милана”…

Почему же сторонницам новых феминитивов нужны именно они, а не устоявшиеся слова? Дело в том, что к авторше, комментаторше и т. п. у них свои претензии. Их тоже две: основная: “-ша – суффикс жены”; и не слишком оригинальная: “феминитивы на -ша пренебрежительны”. Мы где-то это уже видели…

С первым легко: идея, что какие-то суффиксы означают исключительно жен, относится к т. н. наивным представлениям о языке. Короче, является городской легендой. Правда, крайне живучей. Одна юная комментаторша ВКонтакте “своими глазами читала”, что авторшей называлась жена автора. Может, и в редакции “Медузы” думают, что миллиардерша – это обязательно жена миллиардера?

В XIX веке среди образований на -ша действительно было много званий женщин по мужу хотя бы потому, что многие мужские чины, звания и профессии относились к словам на -ор, -ер, -арь. Конечно, это не авторша. Это унтер-офицерша, которая сама себя высекла, это коллежская секретарша Коробочка, это бригадирша у Фонвизина и капитанша Василиса Егоровна у Пушкина, это лермонтовская тамбовская казначейша, генеральша Епанчина у Достоевского, чеховская докторша, сама стиравшая на речке белье… Все эти жены унтер-офицеров, генералов и т. п. перевесили таких обыденных и незаметных современных работниц: парикмахерш, кондукторш, библиотекарш, секретарш вместе с редакторшами. И даже перевешивают совсем современных хейтерш и риелторш. Человек при этом может вполне употреблять эти слова, но не рефлексировать их структуру. Русская культура литературоцентрична. “Образ суффикса -ша”, по крайней мере у старшего поколения, сложился из литературных впечатлений, из чтения Гоголя, Пушкина, Чехова, из гимназических и школьных сочинений и ответов на экзамене.

Почему-то при этом у всех выветрилось из памяти, что полковница, чиновница, прапорщица и даже сановница с прекрасными суффиксами -ница и -щица отнюдь не командовали полками, канцеляриями и частями, а разве что своими мужьями – полковником, чиновником, прапорщиком и сановником. Так же как дьяконица, протопопица и пономарица проповедовали не прихожанам, а разве что своим мужьям – дьякону, протопопу и пономарю. Что стремление персонажа ещё одного произведения Достоевского – “Дядюшкин сон” выдать дочь за дряхлого князя объясняется тем, что дочь после венчания станет княгиней. Что одна из трех девиц в сказке Пушкина стала царицей после того, как ее взял в жены царь Салтан. Что солдатка в царской России – это жена солдата, а морячка – моряка. Допетровская каштелянка – тоже именование по мужу, от полонизма каштелян, то есть комендант крепости.

Вот про сановницу Надежда Тэффи не даст соврать. “Как-то встретилась я у моей матери с ее старой приятельницей Л-ой, вдовой сановника… – Хочу почитать “Пулэмэт”, – говорила сановница, выговаривая почему-то это страшное слово через оборотное “э”. – Но сама купить не решаюсь, а Егора посылать неловко. Я чувствую, что он не одобряет новых течений. Егор был ее старый лакей” (Н. Тэффи. “Моя летопись”. 1929).

Известный журналист пишет в Фейсбуке, что -ша означает “принадлежность жены мужу”, а вот -иня – “самостоятельный персонаж” (княгиня). Правда, он лишь повторяет дословно сентенции героев Ефремова. Трудно представить большую путаницу, ведь как раз княжеский титул и право зваться княгиней женщина получала в результате брака с князем. Титул княжеской дочери звался иначе: княжна – и к мужу не переходил. Впрочем, графиня – это и графская жена, и графская дочь, но в любом случае не то звание, которое женщина имеет сама по себе. В отличие от современной инструкторши, авиаторши Серебряного века, музыкантши – современницы Пушкина и петровской “камедианши Анны”. У Лермонтова тамбовская казначейша – жена казначея, но у Даля это слово толкуется и как “мать-казначейша или казначея, монахиня, заведующая всем хозяйством, приходом и расходом обители”.

Собственно, то, что образования на -ша давным-давно – с момента их появления в русском языке – образуют названия деятельниц, доказывать не надо, мы это видели.

• Страшный секрет русских суффиксов женскости состоит в том, что все они по ситуации склонны к образованию названий как жен, так и деятельниц.

Среди образований на -есса есть как жены – баронесса и виконтесса, так и деятельницы – поэтесса и стюардесса. На -иха – Кабаниха и мельничиха, с одной стороны, сторожиха, ткачиха и портниха – с другой.

Допетровская дохтурица-докторица, докторша XVIII–XIX веков – жена доктора. Но когда девушки отвоевали право на медицинское образование и работу врачом, докторша превратилось в название деятельницы… Как и докторица, сохранившееся в современных южнорусских диалектах. Сейчас именование жены по мужу – функция безнадежно устаревшая, и беспринципные суффиксы легко с ней расстались.

Язык только и знает, что наливает новое вино в старые мехи, и в израильском русском солдатка – это девушка-солдат, а чиновница в современной России – госслужащая.

Бесконечно пережевываемая версия “авторша – жена автора” бессмысленна не только в свете советских и дореволюционных кассирш, библиотекарш и парикмахерш, она вообще ни в какую эпоху не была осмысленна, то есть в русском языке значения деятельницы и жены не различались грамматически никогда. И важное добавляет научный редактор этой книги Михаил Ослон: нынешние противницы -ша на самом деле ни разу не слышали в живом языке слов типа офицерша в значении “жена офицера”, т. к. они вымерли ещё в советское время. “В современном языке у суффикса -ша нет значения жены. О нем сейчас узнают даже в основном не из школьной программы по литературе, а из нового феминистического фольклора. Таким образом, возрождается старинное значение -ша, оживляется давно мертвый враг, чтобы снова убить труп. Получается совсем постмодерн”.

Со второй претензией – по поводу пренебрежительности – сложнее. Коннотации новых слов типа байкерша, каякерша, лайфхакерша, фикрайтерша, руферша, судя по контекстам, в основном нейтральны. Хороший симптом – можно сказать: я лайфхакерша. А вот что касается старых, можно заглянуть в словари.

Исторический словарь галлицизмов русского языка считает слово авторша разговорным или шутливым, Современный толковый словарь русского языка Татьяны Ефремовой (2012) – разговорным, Толковый словарь Сергея Ожегова (1949) – просторечным. Насчет слов лекторша и редакторша все словари согласны: эти слова – разговорные. Пометы “пренебрежительное” у них нет. Их окраску лексикографы считают чисто стилистической, а не оценочной. Принадлежность к разговорному стилю, кстати, не противоречит нормативности слова, разговорный стиль – один из стилей литературного языка. Просто такое слово не употребляется в официальных, формальных текстах.

Но дело ведь не только в словарях. Да и совсем не в словарях – если мы говорим о живой речи, то вовсе не в словарях мы справляемся о коннотациях употребляемых слов.

А откуда же берутся коннотации?

В обсуждениях традиционных феминитивов время от времени всплывает, что поэтесса – нехудая тетя, участница поэтического кружка; что директриса – это злобная школьная грымза; мизантропша – “это что-то толстое такое, принимающее билеты” (видимо, ассоциация с билетёршей). Но всех превзошла участница дискуссии на странице ещё одного журналиста, задавшего вопрос, как правильно назвать девушку – компьютерного игрока: геймерша или геймерка. Она откровенно выразила то, о чем, в принципе, и раньше можно было догадываться: “Гримёрша уже останется гримёршей (потому что гримёрка занята комнатой), но даже парикмахерша становится парикмахеркой, чтоб уйти от этой совковой бабищи в халате”.

• Бабища. Вот и отсюда тоже растут коннотации традиционных феминитивов. Из отношения к соотечественницам, отличающимся культурно, принадлежащим к другому поколению и социальному слою. Ко всем этим парикмахершам, кондукторшам, контролёршам, бухгалтершам. Страх, что тебя примут за них, языковое отгораживание.

Да, увы, у традиционных, прижившихся феминитивов тоже есть нежелательные ассоциации. Но это не ассоциации с названиями неодушевленных предметов, как в предыдущем случае, – зданиями, шапками, куртками, едой, учебными предметами. Это ассоциации с названиями людей. Со слишком реальными, телесными, халатными людьми женского пола.

Натяжка, навет? Увы, нет. Вот опять: “Суффикс “-ш(а)” вообще неприятный – тут и кондукторша (сразу представляется грузная ворчливая женщина), и кассирша с обязательной фразой “пакетик брать будете?”, и ещё некоторые пейоративы, к которым и привычную докторшу отнести можно”. Опять статья про феминитивы, опять защита женских прав путем унижения реальных женщин – грузных (мы ж не фэтфобы какие, но лишний вес – зашквар и позор, ясное дело), работающих не на тех работах (поэтому кассирша превращается в пейоратив).

Кстати, геймерша в неидеологических контекстах вполне популярное и оценочно нейтральное. “Я геймерша. Ну как, играю редко, но метко”. Есть и паблики с названием “Типичная Геймерша”.

Мы видели, что до революции феминитивы авторша, лекторша, лидерша и даже авиаторша свободно употреблялись в газетах, статьях, воспоминаниях и никаких негативных коннотаций не содержали. А как насчет более современных источников?

Полностью нейтрально употребляет слово авторша Владимир Набоков, но он носитель законсервированного русского языка. У соотечественников же может звучать легкая снисходительность. “Молодая авторша запальчиво обругала его и ещё двух достойнейших драматургов на их встрече-беседе с молодыми драматургами Ленинграда” (С. Алешин. “Встречи на грешной земле”. 2001). Вот журналистка описывает “комическое впечатление”, которое производят большие бисерные картины, и в тексте возникают “анонимные авторши” (Э. Порк. “Эпоха бисера” в Музее имени Пушкина. Картинка с выставки”. “Известия”. 15.08.2002).

А вот и признаки бабищи, по крайней мере, кого-то стереотипно и нелепо чувствительного. И толстого, конечно. Быть одновременно толстым и чувствительным – грех непростительный. “Толстая авторша во время чтения рыдала и пила валерьянку – а мы все, не дожидаясь конца чтения, просили сделать перерыв в надежде, что в перерыве угостят пирогом” (А. Щеглов. “Фаина Раневская: вся жизнь”. 2003).

С лекторшей и редакторшей примерно то же. “Лекторша была ученая тетка в очках и сером костюме” (В. Аксенов. “Пора, мой друг, пора”. 1963); “Омерзительная старуха соседка Полина Власьевна, редакторша из “Профиздата”, как только выходила на кухню, начинала громко, хорошо поставленным голосом лекторши объяснять второй соседке, вдове шофёра-золотаря Файзуллаева, как в ее время относились к свободной любви” (А. Кабаков. “Сочинитель”. 1991); “Вышедшая из дверей павильона сердитая редакторша в досаде уставилась на них: “Господи, вы уже вместе?! Вы же все испортили! Мы планировали показать зрителям внезапную вашу встречу…” (“Мозаика войны”. “Наш современник”. 2004). В общем, что-то не так. “Гламурная акула, мудрая и циничная редакторша глянцевого журнала” (Алексей Маврин (А. Иванов). “Псоглавцы”. 2011).

Вообще-то, похоже, эти контексты свидетельствуют не столько о пренебрежительном налете самого слова, сколько снова об отношении. О некоторых особенностях не столько языковой единицы, сколько взгляда, падающего на редактора, автора, лектора в юбке.

Впрочем, вполне нейтральных контекстов не меньше. “А чуть ли не за день до отъезда Василий Макарович неожиданно сам ко мне подошел: – Ты свободен после обеда? Сегодня редакторша моя мосфильмовская приезжает, Ира Сергиевская. Будет смотреть в клубе, чего мы тут наработали” (В. Фомин. “Калина красная”. “Родина”. 2010). “Авторша некоей книги, обложку которой я разглядел не сразу, давала автографы. Тонкая, ломкая, большеглазая, с короткой мальчиковой стрижкой Эрота. Лицо вечной юности, нимфа беззаботности и наслаждения. Вся звонкая, изменчивая, как быстрая вода…” (А. Иличевский. “Перс”. 2009).

Еще интересный источник информации о коннотациях феминитивов – неформальное, но заслуживающее уважения исследование блогера kot_kam, проведенное в 2016 году на основе опроса пользователей Живого Журнала об их восприятии феминитивов. Отвечало более 200 человек. Этот опрос касался не только слов на -ша, но и самых разных единиц, традиционных и вновь созданных от таких, как поэтесса, певица, начальница, писательница, учительница, до таких, как экспертичка, комментаторка, магичка, гончарыня.

Варианты ответа включали: “нормальное, нейтральное слово”; “нейтральное, но разговорное, просторечное, есть ситуации, где оно неуместно”; “чисто книжное или устаревшее, сейчас так не говорят”; “пренебрежительное, ироническое или грубое”; “нет такого слова, оно придуманное”; “ни разу не встречала”; “затрудняюсь ответить”. Как и следовало ожидать, лишь певица для 100 % отвечавших стопроцентно нормально. Остальных лидеров нормальности таковыми сочло от 90 до 98 %. Это феминитивы учительница, писательница, преподавательница, аспирантка, лаборантка, начальница.

То, что некоторые считают эти слова разговорными/просторечными и неуместными в каких-то ситуациях – официальных, понятное дело, – тоже закономерно. Неожиданно, что нашлись и те, кто считает их грубыми или пренебрежительными. Так что обольщаться по поводу безупречных респектабельных финалей типа -ница не стоит.

На противоположном конце шкалы лидер по пренебрежительности, тоже ожидаемый, – врачиха. Его сочли таковым 57 %. Правда, для 40 % оно всего лишь разговорное или просторечное, но при этом оценочно нейтральное. На втором месте странное судьиха, дальше физичка и лишь на четвертом – директорша, после них – докторица и с большим отрывом – автоледи (видят пренебрежение 30 %).

У остальных феминитивов на -ша репутация лучше. Среди них лидер нормальности – кассирша, оскорбительное по мнению лишь 1 % голосовавших и стопроцентно нормальное по мнению почти 70 %. Слово барменша пренебрежительным сочли уже 7 %, а новомодное фикрайтерша – 10 %. За оскорбительность слова бухгалтерша проголосовало чуть больше десятой части опрошенных, зато более четверти считает слово абсолютно нормальным и применимым во всех ситуациях. Дальше идут диспетчерша, контролёрша и докторша. Последнее считают грубым 27 %, а полностью нейтральным – около 7 %.

В опрос попало только два “феминитива нового типа”: комментаторка и авторка. Больше половины опрошенных сочли эти конструкции придуманными или никогда их не видели (но три года назад!). Около четверти ощущали их пренебрежительными. Полностью нормальными – 7–8 %.

• Первый напрашивающийся вывод – слова, скроенные по одному лекалу, могут иметь очень разный статус. И стилистический (нейтральное/разговорное/просторечное), и оценочный (нейтральное/пренебрежительное). Нельзя по одному образованию на -ша судить обо всех геймершах, риелторшах и биохакершах.

• Второй напрашивающийся вывод – коннотации во многом дело индивидуальное, субъективное. Что для одного полностью нейтрально, то для другого ущербно стилистически или выражает что-то не то. И наоборот. Из дискуссии: “…очень зря на -ш ополчились, так звучит намного элегантнее и уважительнее. Адвокатша и адвокатка – тут даже без каких-либо знаний правил сразу чувствуется разница в статусе”; “Поэтесса такое… создание воздушно-эфирное; длинное платье, подчеркивающее красоту фигуры. Ахмадулина”.

• Третий вывод не менее очевиден – любой феминитив, имеющий коррелят мужского рода (унисекс), сейчас несет на себе хотя бы еле заметную печать второсортного слова. А это все названия профессий с суффиксами женскости. Единственное не второсортное – певица.

Что происходит, когда в семантике какого-то обозначения человека присутствует коннотация второсортности, неполной приемлемости слова? У слова начинают появляться синонимы-эвфемизмы – более приличные, более вежливые слова. Будь то ещё советское “лицо еврейской национальности” или современные политкорректизмы. Волей-неволей мы тем самым признаем, что принадлежать к группе X плохо и называть ее прямым обозначением нельзя. Если отношение к группе X не меняется, эвфемизмы обрастают негативом и их снова приходится заменять. Итог – синонимические ряды: старый – пожилой – в возрасте – возрастной и т. п.

И слова-унисекс, и идеологические феминитивы (при живых феминитивах традиционных) тоже как бы эвфемизмы. Они заменяют неприличные, слишком прямые обозначения бабищ и теток. Обе группы слов вытесняют реальные исторические феминитивы – названия профессий и делают невидимым профессиональный вклад женщин прошлого, тот факт, что ни феминитивы, ни сами деятельницы не появились в начале XXI века. Только вот унисекс выполняет эту роль замены гораздо лучше и последовательнее. Как мы видели, тень негативности все равно распространяется на любой феминитив, вплоть до слов художница и журналистка.

• Помимо стратегии политкорректности, эвфемизации – все нового и нового ухода от языковых единиц, заразившихся отрицательной оценкой, – существует и стратегия реаппроприации, перехвата даже оскорбительных обозначений в качестве самоназваний, после чего оскорбительность испаряется.

“Эксплуатация зашквара”, как сказал кто-то о нейминге кафе “Хачбургер”. Эту стратегию тоже можно назвать естественной. Гёзы, санкюлоты, импрессионисты, хиппи – все эти такие разные движения объединяет перезахват ими насмешливых названий со значениями нищие, бескюлотные, впечатляльщики, понимашки. После чего насмешливые коннотации навсегда остались в истории. Что ж, для использования этой стратегии нужна дерзость и уверенность в нормальности своей группы.

Глава 12, заключительная

Может ли язык уничтожить неравноправие

Что в итоге? Чего ждать и что делать? Да, мы выяснили, что ответ на вопрос “Являются феминитивы издевательством или новой эпохой русского языка?” лежит за рамками предлагаемой альтернативы. Но осознание их неотъемлемой частью прошлого и отчасти настоящего русского словообразования не проясняет будущего. Стоит ли ждать триумфального возвращения бинарности мужское—женское в мир профессиональных обозначений – или, наоборот, торжества слов-унисекс и обретения ими наконец полноценного грамматического общего рода?

Ну и, несмотря на признание за языком в целом и словообразованием в частности права на свободу и саморегуляцию, все же не обойти и вопрос “Что делать?” – хотя бы потому, что этот вопрос интересует очень многих.

И кассирша, и кассир, или Динамический баланс трендов

• Вряд ли стоит ждать, что в сферу наименований женщин по профессии в обозримое время вернется такое же единообразное царство феминитивов, как в сфере этнонимов. Тренд на унисекс – безусловная реальность. И помимо перечисленных факторов, он ещё и укладывается в так называемую аналитизацию русского языка – упрощенно говоря, тенденцию к снижению роли морфологии, к морфологическому упрощению.

В первую очередь она касается грамматических форм. В Пеньково вместо в Пенькове – вот это она, аналитизация. В одном конкретном месте языка, оказавшемся слабым звеном, форма предложного падежа заменилась на форму именительного-винительного. Стало меньше различий, произошло небольшое упрощение падежной системы существительных среднего рода. “Не хватает семьсот пятьдесят пять рублей” вместо “семисот пятидесяти пяти” – да, это она, аналитизация. У сложных и составных числительных перестают различаться падежи, это упрощение падежной системы числительных. Замена двух слов, кассир и кассирша, на единственное кассир – тоже упрощение, правда, касающееся не грамматических форм, но дериватов, близких к ним по степени регулярности.

Во всех этих изменениях присутствует ключевой момент. Оказывается, что в Пеньково продолжает оставаться понятным. Из контекста ясно, едем ли мы в Пеньково или живем в Пеньково, как раньше жили в Пенькове. Или выбираем главу Пеньково, как раньше выбирали главу Пенькова. Это изменение ещё не завершилось, и на одной странице новостных агрегаторов можно видеть одинаково понятные заголовки “Проверил ход строительства новой школы в Одинцово” и “Новую школу в Одинцове откроют в январе”.

• Ликвидация форм косвенных падежей у топонимов среднего рода в бюрократическом языке и была в каком-то смысле случайностью, но то, что она закрепилась в общенародном языке – не совсем случайность.

Ведь если бы собеседники регулярно не понимали друг друга, такое вряд ли случилось бы. И так же с числительными. Падежи исчезают там, где обойтись без них проще, чем запоминать, как их образовывать. Вбирание в себя словами кассир и руководитель семантики обоих полов во многих случаях тоже не нарушило взаимопонимания. В одних случаях информацию о поле несет контекст: зависимые слова, подлежащее (“Она наш новый руководитель”), имя (“кассир М.В. Петрова”), в других она не является значимой. В крайнем случае можно пояснить аналитической конструкцией: женщина-космонавт Ван Япин. Да, это очень похоже на аналитизацию на словообразовательном уровне: вместо двух разных форм остается одна, а информация передается с помощью контекста или отдельным словом женщина. В первую очередь это, конечно, относится к стилю хоть немного близкому к официальному. Если не при галстуке, то, по крайней мере, не в шлепанцах. Выходит, этот стиль в данном случае более аналитический.

Но это не значит, что любые изменения в русском языке укладываются в эту тенденцию. Вот универбаты типа зачетка, которые мы вспоминали, по сути, направлены в противоположную сторону: вместо словосочетаний минимальная зарплата, домашнее задание, античная литература появляются новые слова, где существительное спрятано в морфологию, в суффикс: минималка, домашка, античка. Но появляются, конечно, только в разговорном языке.

Получается, что неформальный язык менее аналитический (что обозначается термином синтетический). И это действительно так! Наблюдения исследователей русской разговорной (устной) речи ещё с 1970-х показывали, что в ней больше суффиксальных образований, чем в письменном языке (который тогда был почти всегда и более литературным). В том числе больше тех самых феминитивов!

• Дело не только в том, что в неформальной речи просто больше свободы. Разговорная речь может себе позволить сокращать словосочетания до слов (и тем самым увеличивать долю информации, передаваемой формой самих слов), потому что в большей степени рассчитана на осведомленного слушателя – того, кто знает, разделяет общий контекст.

Участник неформальной коммуникации чаще всего свой, и разговорная речь может позволить себе экономную точность. И минималку вместо минимальной зарплаты (все и так понимают), и математичку вместо математика Марьиванны (все и так понимают). В последнем слове в суффикс уже прячется слово женщина. Эта ситуация тоже никуда не денется. Разговорные феминитивы как образовывались, так и будут образовываться.

Новое – то, что идеологическое употребление делает, как ни крути, любые женские названия профессий более приемлемыми единицами. В результате феминитивы, по крайней мере, устоявшиеся или с привычно звучащими финалями, типа космонавтка, водительница, участковая, ученая, вполне могут начать употребляться шире в тех случаях, когда информация о поле все же нужна и из контекста не ясна. Мы видели, что это уже происходит, например, в заголовках СМИ, даже далеких от идеологии феминизма.

То есть итоговая картина будет складываться, как всегда, из суммы разных тенденций, в том числе противонаправленных. И не исключено, что у женщин будет два равно возможных способа обозначения по профессии в зависимости от ситуации, контекста и необходимости.

Помогут ли феминитивы решить проблему видимости женщин?

Есть ли вообще такая проблема?

Удивляет, когда участники и студенты внезапно оказываются девушками? Значит, не очевидно, что так можно назвать женскую группу. Феминитив во мн. ч. легко внесет точность: участницы, студентки. А если в группе и мужчины, и женщины? Одни пишут «волонтерки и волонтеры». Справедливо, но длинно… Более радикальные активистки обозначают смешанные группы просто словами россиянки, волонтерки. То есть мужчин тоже. Хм… Но ведь теперь уже феминитивы утратят семантику пола?

Гендер-гэп как решение?

Третьи заимствуют из немецкого так называемые гендергэпы – гендерные пробелы. Студент_ки, студент_ок, участни_ца, участни_ц… В пробел между основой и женским суффиксом как бы засунуты люди, гендерно не определившиеся. Где здесь мужчины, не совсем понятно. В образцовых примерах часть до пробела выглядит нормальным словом мужского рода: Student_in (нем.), студент_ка. То есть стремление, чтобы запись была логичной, как форма официальных бланков: участник/-ца, просматривается. Эта запись используется не только для смешанных групп, но и в ед.ч., когда пол не определен. И в русском языке шанс на логику есть лишь в этом случае. “Для опроса приглашается студент_ка”. “Для опроса приглашается студент или студентка”. Работает! А что с множественным числом? И косвенными падежами?

Студента и участень как печальный результат

Вообще-то даже в немецком часть слова до пробела часто выглядит странно – хотя бы потому, что у женских и мужских форм могут несколько отличаться основы. Что говорить о русском, где в косвенных падежах пропадают все мужские окончания: студент_кам. Суффикс типа – ник или – ец тоже пропадет: участни_цам, пев_ицам. Если развернуть эти записи, получится бессмыслица: “вручаем дипломы студент и студенткам, участни и участникам, пев и певицам”.

А иногда возникнут забавные монстрики. “Приглашаем студент_ок”. Кого-кого приглашаем? Студент и студенток? Рыб и рыбок? Потеря окончания – ов навязывает слову студент 1-е склонение на – а: студента. “Разыскиваются участни_цы”. Кто-кто? “Участни”? Как слепни?

Сомневаются и внутри движения. “Участни_цы это точно обычное слово? Но ведь должно быть участни_цы_ки?” А небинарная персона Яна Ситникова в журнале Makeout рассуждает: “…автоматический перенос этого нововведения из немецкого в русский может приводить к достаточно странным формам… причудливые формы вроде участни_ц или е_ё [его или её – И. Ф.], где обрубок слова перед подчеркиванием вообще непонятно чего символизирует”. Не поспоришь.

Гендер-слэш как возможный компромисс

Старые добрые формы с “гендер-слэшами” – участник/ца – содержат оба варианта финалей во всех числах и падежах: студенты/ки, студентов/ок, участников/иц и т. п. Гендерно неопределившимся можно отдать дополнительный слэш и пробел в конце. Такая же канцелярщина, как и гендер-гэпы, но хотя бы функциональная.

В других и более типичных случаях невидимости феминитивы вообще ни при чем. Не язык ее создает, и не ему проблему решать. Хотя решить было бы неплохо.

Симптом ожидания мужчины

Какого пола математики Е. Вентцель и Л. Петерсон, астрономы С. Герасименко и П. Шайн[42], психологи Б. Зейгарник[43] и Ш. Бюлер, анестезиолог В. Апгар? Ну или просто Шайн, Вентцель, Шапиро, Седых и т. п. Вопрос может показаться бессмысленным, если бы мы то и дело не “угадывали” пол людей, о чьих открытиях и заслугах читаем или по чьим учебникам занимаемся сами или наши дети. Кавычки при слове “угадывали” – потому что на самом деле ошибались. И такие ошибки случаются в одну сторону. Как в анекдоте: “– Мальчик?” – “Нет!” – “А кто?”

Мы выходим за рамки темы “дайте женщине слово”. Феминитивы здесь ничем не помогут.

Мои дети в младших классах учились математике по замечательному “учебнику Петерсона”, как эта книжка называлась в нашей семье. Называлась довольно долго, несколько лет, пока я случайно не заглянула на последнюю страницу книги и не узнала, что автора зовут Людмила. По совпадению вскоре разразился скандал с изгнанием учебника из перечня рекомендованных Минобрнауки РФ за непатриотичных гномов и фей. Скандал прибавил Людмиле Георгиевне известности. А вот чем бы ей помогли феминитивы? На обложке стоит фамилия автора и инициалы – и всё.

О том же пишет психолог Адриана Имж: “Сравните два высказывания: “Ш. Бюлер описывает пять фаз развития” или “Шарлотта Бюлер описывает пять фаз развития”. Если вы говорите, что разницы нет, то вы даже не представляете, сколько раз эта знаменитая женщина-ученая “меняла пол” в тех случаях, когда ее имя сокращалось до Ш., – потому что ученый по умолчанию “он”.

О том же пишет комментатор под статьей о женщинах-ученых. “ТерВер [теорию вероятностей. – И.Ф.] учили по учебнику Вентцель, думали, жутко умный мужик был, однако…” Однако автором оказалась советский математик, доктор технических наук, профессор Елена Сергеевна Вентцель, родившаяся на окраине империи, в Ревеле, за 10 лет до революции и умершая уже в Москве XXI века. По учебнику Вентцель “Теория вероятностей” училось несколько поколений советских инженеров. А свои повести, романы и пьесы Елена Сергеевна подписывала псевдонимом И. Грекова (от “игрек”). Ее романы “Кафедра”, “Благословите женщину” и “Вдовий пароход” экранизированы (1982, 2003, 2010).

Вот тексты минимальной длины, в которые умещается жизнь ученого наполненная работой, исследованиями, чередой обнаруженных закономерностей: “Физика Ландау – Лифшица”. “Закон Бойля – Мариотта”. “Тервер Вентцель”. “Фазы Бюлер”. Но в последних случаях они превращаются в “Тервер Вентцеля” и “Фазы Бюлера”.

“Пирамида Минто” – принцип подачи информации в деловом общении. Умный мужик Минто при ближайшем рассмотрении окажется Барбарой. Если вы будете искать шкалу Апгар (система быстрой оценки состояния новорожденного), в большинстве подсказок поисковиков будет значиться “шкала Апгара”. А при ближайшем рассмотрении “умный мужик Апгар” окажется Вирджинией.

И так далее. Синдром ожидания мужчины-деятеля все ещё работает, и что нужно сделать, чтобы перестал работать, непонятно.

Хотя вообще-то понятно: писать “Людмила Петерсон” или “Елена Вентцель”, “пирамида Барбары Минто”, как сейчас пишут имена в случае совпадения инициалов двух авторов с одинаковыми фамилиями. Феминитив тут даже вставить некуда. Виноват не язык, а реальные стереотипы, сохраняющиеся в нашем сознании.

Паблик “Феминизм: наглядно” пишет о “чудо-женщине, о которой мало кто знает”: “Софи Жермен – французская математикесса, философиня и механикесса”. Но без мучительных четырех безударных слогов подряд можно обойтись. Язык и так сообщает, что Софи – женщина, а не мужчина. Оригинальный текст в Википедии не менее информативен благодаря имени и роду сказуемого: “Софи Жермен (фр. Marie-Sophie Germain; 1 апреля 1776 – 27 июня 1831) – французский математик, философ и механик. Внесла весомый вклад в дифференциальную геометрию, теорию чисел и механику”.

Что делать с “неудобными” феминитивами?

Вот мы и подобрались к запретной теме – фантазиям на тему, что все-таки делать, если удобного феминитива нет, а употребить его очень хочется.

Именно – неудобными, а не отсутствующими.

• Как мы выяснили, вообще-то на каждую основу есть свой шаблон, практически для каждого обозначения человека феминитив при желании/необходимости образуется. От каждого образуется, да не каждый нравится.

Вот членша вряд ли имеет шанс понравиться. Членка, впрочем, тоже. При этом вопросы “как будет феминитив от член?” реальные люди задают то и дело. Давайте поговорим о таких вот трудных случаях.

И прежде всего вспомним, что даже самые что ни на есть регулярные образования – грамматические формы – могут иметь разное происхождение. Ребенок – дети. Иду – шел. Был – есть. И ничего. Мы относимся к таким формам совершенно нормально.

Откуда же идея, что гораздо менее регулярные единицы должны образовываться от любого слова? Почему не от синонима с тем же значением? Ведь язык – это сплошные исключения. Может, не стоматологиня, а дантистка?

Шофёрша или шофёрка? Водительница!

Фантаст Ефремов, как мы помним, вообще ратовал за шофёриню… Но в феминитиве от слова шофёр нет никакой необходимости, так как у этого слова есть более употребительный синоним с тем самым суффиксом – тель, от которого сейчас женские варианты образуются максимально легко: водитель – водительница.

Творчиха или творица? Создательница!

Заглянув в словари синонимов, мы можем обнаружить уже готовый ряд: создательница, образовательница, основательница, созидательница. В конце концов, если действительно кровь из носу необходим дериват с корнем твор-, в XVIII веке существовал синоним к слову творец – творитель. Феминитив от него образовать легче легкого.

Членша или членка? Участница!

Слово член само по себе не является названием деятеля (как автор, жнец, писатель и т. п.). Исходно это метафора на базе значения “часть тела”. Человек как часть тела общества, организации, аналогично слову глава. Если у вас нет цели подставляться под каламбуры, во многих случаях вполне можно использовать готовые феминитивы от синонимов: участница, сотрудница, активистка.

Директриса – редактриса – модератриса и психиатриса?

Время от времени раздаются предложения приткнуть то туда, то сюда суффикс – иса, до сих пор входивший лишь в состав немногочисленных галлицизмов, начиная с актрисы и заканчивая редактрисой и директрисой. Часть таких заимствований уже стала фактом истории: инспектриса, лектриса (чтица), совсем старые и редкие импровизатриса и даже амбасадрисса. По сути, таким же галлицизмом является и заимствование петровского времени императрица, в котором, однако, суффикс русифицировался, уподобился русскому – ица.

Во всех этих случаях феминитивы образовались ещё во французском языке от основ, заканчивающихся на – eur, причем последняя гласная чередовалась с нулем при образовании феминитива, что перешло и в русский: актёр – актриса, инспектор – инспектриса. А это делает феминитив менее похожим на исходное слово, опять-таки менее прозрачным. Как предлагаемое иногда и совершенно непонятное автриса. Но для длинных основ это не страшно. Редактриса и директриса – это вполне понятно и без последнего – о– (редакт-о-р). Гипотетическое модератриса – тоже. Так же понятны гипотетические образования от основ на – тр, без гласного: педиатриса. Хотя, конечно, этого факта недостаточно, чтобы слова появились. Но вдруг…

Косарка? Косарша? Косарица? А ещё хиппарша и технарша

Закончим наше путешествие в той точке, откуда начали. Как назвать бабушку-косаря?

В Толковом словаре русского языка Дмитрия Ушакова (1935–1940) имеется областное, то есть диалектное, слово косарка. Оно подобно другим феминитивам от слов на ударный – арь: свинарь – свинарка, дикарь – дикарка, почтарь – почтарка, да и глухарь – глухарка (ср. от слов на безударный – арь – аптекарша, библиотекарша). Но феминитивов на – арка немного, часть их устарела, да и косарь уже малоизвестно – если речь не о тысяче рублей. В итоге косарка звучит и выглядит не очень-то понятно. Скорее приходит в голову, что это какая-то птица, как цесарка или казарка.

Интересно, а что там с новыми образованиями на – арь? Старинный суффикс, который уже академик Виноградов в 1930-х годах считал непродуктивным, ожил как экспрессивный: технарь, блатарь, гопарь, хиппарь. И, оказывается, народ создал феминитивы технарша и даже хиппарша. В детективе Александры Марининой: “Она, если так можно выразиться, сумасшедшая технарша. Работала в каком-то закрытом НИИ, разрабатывала спецтехнику”; “Пьяная хиппарша стала наезжать на полицейских, защищая чувака, которого копы паковали” (ВКонтакте). Но тут сами основы для современного человека прозрачнее и однозначнее.

В общем, если цель – историчность, можно назвать ту самую бабушку косаркой, если цель – попасть в актуальный словообразовательный шаблон – косаршей, а если цель – максимальная понятность – косильщицей. От более понятного сегодня косильщик. Все три слова естественны. Заодно теперь ясно, как назвать бабушку-технаря, бабушку-хиппаря, а также бабушек разных других профессий. И не только профессий, конечно.

И с точки зрения лингвистики это замечательно. А с точки зрения жизни?

• К сожалению (или к счастью), язык и жизнь связаны совсем не так однозначно, схематично и просто, как этого кому-то хотелось бы. Мы видели в прошлом сочетание идеального царства феминитивов и куда большего гендерного неравенства, чем во все последующие эпохи. Но это о русском языке и российском обществе в их динамике. А ведь можно сравнить не разные времена, а разные языки и страны, сосуществующие в одном времени. Рейтинг ООН, составленный на основе индекса гендерного равенства, возглавляет Словения, а замыкает арабоязычный Йемен. По иронии судьбы как словенский, так и арабский языки представляют собой феминитивное царство.

Получается, что феминитивы – в гораздо большей степени чисто языковая особенность, чем отражение действительности.

И в русском языке эта особенность весьма интересна для исследователя – именно в силу ее яркого и сложного разнообразия.

Приложение

Женский суффиксарий

Суффиксы животворящие и выдохшиеся

– анк(а)/-янк(а)

Это сращение суффикса – ан- и – ка. Суффикс – ан– регулярно образует названия людей по национальности и месту жительства (этнонимы): волжане, армяне, марсиане, а – ка – стандартный для этнонимов суффикс женскости: волжане – волжанин – волжанка. С помощью – анка/-янка образовано несколько феминитивов-этнонимов: горянка от горец, китаянка от китаец, кореянка от кореец. Очевидно, он заменяет стандартный – ка в результате отталкивания от омонимии с названиями неодушевленных предметов: горка, китайка (популярная хлопковая ткань), корейка (окорок). Еще в нескольких случаях, например гречанка, турчанка, суффикс – анка стал выделяться после того, как утратились варианты этнонимов, от которых они произошли: гречане, турчане. Фонетически и орфографически суффикс полностью идентичен последовательности суффиксов – ан-/-ян- и – ка: в устной речи парные согласные смягчаются перед суффиксом, а на письме после шипящих и “ч” пишется – анка: гречанка, после остальных согласных пишется – янка: горянка. После гласных произносится и пишется я: кореянка.

Суффикс малопродуктивен, редкий.

– есс(а)

Суффикс появился в русском языке в начале XVIII века, в Петровскую эпоху, в составе заимствований душесса (дуцесса) – жена дюка; герцогиня и принцесса. Приток заимствований на – есса продолжался в течение последующих столетий и включал как женские титулы по мужу: баронесса, виконтесса, так и обозначения по деятельности и т. п.: метресса, патронесса, поэтесса, стюардесса, клоунесса. В русском языке суффикс не проявлял продуктивности до начала второй половины XX века, когда появились уже образованные в самом русском языке иронические или шутливые критикесса и адвокатесса. В начале XXI века возникло сетевое и полностью нейтральное френдесса – наверняка, образовалось у нас, а не заимствовалось от забытого friendess. А ещё – субкультурные готесса и квилтесса от заимствованного квилтер – мастер(ица) лоскутного шитья – нейтральные самоназвания. В 2010-е в СМИ в статьях о женщинах-пилотах регулярно употребляется пилотесса, явно тоже образованное в русском языке независимо от устаревшего английского pilotess.

То есть суффикс обрел в последние десятилетия слабую продуктивность. Это неудивительно: ниша для него есть – те самые основы типа пилот, для которых – ка нежелателен из-за омонимии.

– еj(а)

В современном русском языке суффикс выделяется в феминитивах ворожея, швея. Сопоставление их с утраченными швей (это слово приводится в Этимологическом словаре Фасмера) и ворожей (из “Сказки о Коньке-Горбунке” Петра Ершова), а также утраченным казначея при сохранившемся казначей позволяет понять, как образовались эти феминитивы: с помощью простой смены окончаний, как кум – кума, раб – раба. Но устаревшие жнея и плачея – плакальщица, приводимые Далем писея (мастерица писать) и тчея (ткачиха) свидетельствуют, что суффикс – еj(а) образовывал феминитивы и напрямую от глаголов, независимо от мужских коррелятов. Ср. показательную пословицу: “Жена твоя не печея, не швея, а только толчея и мелея”. Слово ищея – истец (от искать) обозначало в московскую эпоху в основном мужчин.

А устаревшие врачея от врач (Даль), келарея от келарь (монахиня и монах, заведовавшие кельями) говорят о том, что суффикс мог выполнять роль и обычного суффикса женскости: образовывать феминитивы от названий деятелей.

Суффикс непродуктивен и редок. Ударение обычно на конце слова: печея.

– ин(я)

В образе красивого и старинного суффикса – иня в сознании носителя современного русского языка объединились два совершенно разных суффикса.

Первый – это древнерусский – ын(и), – ын(я). В XII–XIV веках сочетания звуков гы, кы, хы в древнерусском языке переходили в ги, ки, хи, поэтому теперь этот суффикс существует в двух вариантах:

– ыня – государыня, боярыня, рабыня, гусыня, и – иня после “г”, “к”, “х” – княгиня, инокиня, монахиня, богиня. Большинство дериватов с этим суффиксом утрачены, в частности все этнонимы: туркиня, болгарыня и пр. В поэзии XVIII века как возвышенное употребляется старинное слово другиня; в простонародной речи одного из чеховских персонажей единично появляется слово врагиня.

Второй – суффикс – иня в заимствованных графиня, герцогиня и героиня, от нем. Gräfin и Herzogin, франц. héroïne. Немецкий и французский суффиксы адаптировались в русском языке в виде – иня независимо от предыдущей согласной.

Столетиями, вплоть до середины XX века, суффикс был непродуктивным. Но в 1956 году Евгений Евтушенко в стихотворении “Продукты” употребил, по-видимому, авторский окказионализм геологини (рифма к благими). С этого времени геологиня употребляется в советской прозе, в основном как ироническое. Затем возникают также иронические, разговорные психологиня и филологиня, а в XXI веке – гинекологиня и косметологиня. То есть суффикс стал обслуживать основы на – лог, обретя слабую, но продуктивность. При этом получившиеся феминитивы из-за противоречия архаичных коннотаций суффикса и современных основ часто используются для языковой игры, создания шутливой атмосферы, таким образом, современный суффикс нельзя назвать стилистически нейтральным.

Суффикс мифологизирован фантастом Ефремовым как образующий названия женщин самих по себе (“Юрта Ворона”. 1958). На самом деле исторически мог образовывать именования жен по мужу (княгиня, боярыня, герцогиня).

– ис(а)

Выделяется исключительно в составе заимствований из французского: актриса, директриса, редактриса, устаревшие импровизатриса, инспектриса, лектриса. Феминитивы на – иса соответствуют названиям профессий на – ор, – ёр: редактор, актёр (во французском – eur). В феминитивах исчезает последний гласный основы: актёр – актриса, директор – директриса.

Суффикс непродуктивен, редкий.

– истк(а)

В большинстве слов, заканчивающихся на – истка, этот сегмент является не одним суффиксом, а последовательностью суффикса деятеля – ист и феминтивного – ка: пианист – пианистка, колумнист – колумнистка. Но некоторые феминитивы образованы именно с помощью – истка как единого суффикса. Во второй половине XIX века – стенографистка от стенограф и машинистка (феминитив без пары). С исторической точки зрения имеет смысл выделять этот суффикс в феминитивах, образованных раньше, чем мужской коррелят: суфражистка и феминистка (начало XX века). Кроме того, суффикс образовал несколько более поздних феминитивов от основ на – граф: картографистка и каллиграфистка. См. также новые единичные мизантропистка и мизогинистка. Сочетание ист + ка отличается отсутствием неформальных и любых других нежелательных коннотаций и однозначностью в силу однозначности суффикса – ист (у существительных).

Суффикс малопродуктивен и редок.

– их(а)

Сейчас высокопродуктивен только для новых названий самок животных (кенгуриха и т. п.). В прошлом образовывал просторечные/сниженные/неодобрительные наименования жен по мужу: вориха, дьячиха, купчиха, Кабаниха; эта функция устарела. Согласно исследованиям Юлии Азарх, феминитивная функция суффикса исходно возникла в северных диалектах старорусского языка в XV–XVI веках. Часто воспринимается как грубый, “деревенский”, пренебрежительный, а также суффикс жены, хотя с XVIII века образует и обозначения деятельниц: повариха, шутиха, франтиха, дворничиха, ткачиха, сторожиха, портниха, врачиха, спортивные термины пловчиха, гребчиха, борчиха; чувиха – девушка (арго). Сказочные персонажи: гномиха. Для названий людей малопродуктивен, используется по особым случаям, когда не подходят другие, высокопродуктивные суффиксы: короткие основы (шут, ткач, врач, гном), форма занята (дворница – хозяйка постоялого двора, сторожка – помещение). По мнению Розенталя, на неприятие такого образования, как врачиха, литературным языком могли повлиять ассоциации с названиями животных (зайчиха).

Суффикс ограниченно продуктивный.

– иц(а)

Старинный, некогда самый продуктивный феминитивный суффикс. Образовывал феминитивы:

1) параллельные мужским на – ец от глаголов, прилагательных, словосочетаний: богомолец – богомолица, жнец – жница, чернец – черница, черноризец – черноризица, стихотворец – стихотворица, миротворец – миротворица, продавец – продавица, живописец – живописица, сослуживец – сослуживица, любимец – любимица, счастливец – счастливица, однофамилец – однофамилица и т. п. Как показывает анализ современной речи, в том числе медийной и неформальной (при этом неидеологической), эта модель сохранила потенциал продуктивности, что проявляется в образовании окказионализмов или просто редких феминитивов от мужских коррелятов на – ец: очевидица, первопроходица, выходица и т. п. Такие формы имеются в словарях, но, возможно, в современной речи они создаются заново.

2) от основ на – ер, – арь: царица, докторица (в допетровское время – жена доктора, затем вытеснено феминитивом докторша, по-видимому, из нижненемецкого Doktorsche), золотарица, мастерица. Последнее по времени образование в этом ряду – фельдшерица в XIX веке.

3) раньше суффикс образовывал феминитивы и от некоторых других основ: пророчица от пророк – употреблено ещё в Мстиславовом Евангелии, древнем русском списке Евангелия-апракоса, написанном на рубеже XI–XII веков в Новгороде; бобылица – безземельная женщина (1600), от бобыль – человек, не имеющий своей земли; карлица от заимствованного карлик; еретица от заимствованного еретик (и то и другое – XVII век).

От сращения суффикса – ица с другими суффиксами произошли продуктивные феминитивные суффиксы – ница, – чица, – щица, ср. старое бездель-н-ый – бездель-н-ик – бездель-н-ица и непродуктивный старый суффикс – лица.

Таким образом, суффикс – ица сохранил продуктивность только для образования феминитивов, парных к имеющимся словам на – ец, типа очевидец – очевидица. И эта продуктивность не может быть высокой, потому что от большинства таких основ (богомолец, певец и т. п.) феминитивы уже имеются.

Образования на – ица могли обозначать жен: царица, протопопица.

– ичк(а)

Хотя на – ичка заканчивается множество русских феминитивов: католичка, истеричка, большевичка, медичка, фронтовичка, алкоголичка, физичка и т. п., в большинстве случаев они образованы с помощью суффикса – ка от мужских коррелятов на – ик, заимствованных и исконных: большевик, медик, фронтовик, алкоголик и т. п. А вот меньшинство образовано с помощью возникшего в XIX веке суффикса – ичка.

Первое такое образование – педагогичка, употреблявшееся уже Достоевским. Так называли слушательниц и выпускниц Педагогических курсов и факультетов. Можно предположить, что на возникновение суффикса повлияла не только аналогия с феминитивами на – ичка, особенно медичка от медик (слушательница Высших женских медицинских курсов при Медико-хирургической академии в Петербурге). Возможно, педагогичка – это ещё и сокращение от педагогический, как впоследствии техничка от технический. В начале XX века употреблялось фребеличка – последовательница немецкого педагога Фрёбеля, сформулировавшего идеи дошкольного воспитания, образованное без посредства как мужского коррелята, так и прилагательного. Вскоре возникают астрономичка, географичка, биологичка, затем хирургичка, наконец, пейоративное психичка, в школьном жаргоне – русичка. Новое – мизантропичка.

Суффикс продуктивен в школьном жаргоне, например, экономичка – преподавательница экономики.

Коннотации как суффикса, так и финали – ичка в целом (включая комбинацию ик + ка) имеют определенный негативный оттенок. Она ассоциируется, во-первых, со словами, обозначающими больных теми или иными душевными заболеваниями: истерик – истеричка, алкоголик – алкоголичка, шизофреник – шизофреничка; во-вторых, со школьными феминитивами: математичка, физичка и т. п.; в-третьих, с неодушевленными на – ичка типа анатомичка, косметичка. Наконец, есть пренебрежительное певичка с уменьшительным – ка. Тем не менее есть и вполне нейтральные феминитивы на – ичка, как старые (католичка), так и новые (ролевичка).

– j(а)

Суффикс – jа регулярно сочетается с отглагольными основами на – ун: вещун – вещунья, колдун – колдунья, болтун – болтунья, драчун – драчунья, ворчун – ворчунья, бегун – бегунья и т. п. Диалектное вралья (ср. литературное враль) свидетельствует, что то же самое могло происходить при необходимости и с отглагольными основами на – ль. Когда все слова на – ун уже были осчастливлены, а новых не появлялось, суффикс – jа утратил продуктивность по уважительной причине. Собственно, как и сам суффикс – ун. Но оказалось, что оба суффикса живы, просто им долго было нечего делать. И вот работа нашлась: благодаря мему появилось новое отглагольное ждун. А следом уже рекламируют “набор стикеров “Ждун и ждунья”. То же можно сказать о новой паре насмешливых образований борцун и борцунья.

Таким образом, продуктивность суффикса – jа напрямую зависит от продуктивности суффикса – ун. Экспрессия – тоже. Поскольку – ун сейчас употребляется только как экспрессивный, насмешливый, феминитивы от него имеют такие же коннотации.

– к(а)

В допетровскую эпоху феминитивы на – ка в основном были этнонимами или близкими по смыслу названиями: бобылка, исполинка, иноземка, христианка, полонянка, мирянка. После возникновения потока заимствованных названий деятелей на – ист, – ант, – ат, – ер (ударный), – ном, – ик и т. п. суффикс становится высокопродуктивным для обслуживания основ этих типов: модистка, гувернантка, лауреатка, пансионерка, институтка, теософка, католичка, исчезнувшие философка, астрономка и т. п. – и сохраняет этот потенциал продуктивности: программистка, логистка, волонтёрка.

Кроме того, с помощью – ка образуются феминитивы от некоторых исконных основ:

– на – евик/-овик: большевик – большевичка, фронтовик – фронтовичка;

– на – ак: бедняк – беднячка, левак – левачка;

– парные к дериватам на – овец: торговец – торговка, толстовец – толстовка, райкомовец – райкомовка, омоновец – омоновка, а также к отаббревиатурным на – ец: комсомолец – комсомолка.

Единичное образование от основы на – ух: пастушка.

Является основным средством образования обозначений по месту жительства и национальности: москвичка, парижанка, американка, немка, фрязинка. С помощью – ка образуются новые идеологические феминитивы по моделям, переносимым из других славянских языков. Последнее приводит к омонимии типа партнёрка – партнёрша и партнёрская программа в силу нагруженности суффикса – ка, который образует, помимо феминитивов, универбаты, уменьшительные и отлагольные образования.

Вопреки легенде, суффикс мог образовывать феминитивы со значением жены: солдатка, морячка, рыбачка (два значения), декабристка. Несколько феминитивов животных: лебедка, глухарка, голубка, кошка (от кот, с – ш неясного происхождения).

– лк(а)

С помощью этого суффикса образованы непарные отглагольные феминитивы: литературные сиделка, гадалка и приживалка и просторечные училка и воспиталка. Ср. также пейоративное давалка. Модель полностью аналогична той, по которой образуются неодушевленные отглагольные существительные: грелка, крутилка, стрелялка, пищалка, брызгалка и т. п.

– лиц(а)

Выделяется в феминитивах жилица, кормилица, владелица, страдалица от глаголов жить, кормить, владеть, страдать (как и парные им жилец, кормилец, владелец, страдалец). Возник из сращения суффиксов – ица и – л-.

Сейчас суффикс уже непродуктивный, устаревший.

– льниц(а)

Старинные баяльница от баять (рассказывать, лечить заговорами), кормильница от кормить и сохранившее свежесть родильница от родить – хороший пример независимых феминитивов, образованных напрямую от глаголов. Суффикс – результат сращения суффиксов – ница и – ль или – л-. В образовании новых слов не замечен.

– льщиц(а)

Об этом суффиксе – сращении суффиксов – щица и – ль или – л– вспоминают редко, а он не так уж редок. На – льщица образовано множество названий разных занятий, в том числе типично женских, без мужских пар: вышивальщица – напрямую от глагола вышивать, одевальщица (то есть модистка, XVIII век) от одевать, вязальщица (мужской вариант вязальщик обычно имеет другое значение: не тот, кто вяжет на спицах, а тот, кто что-то связывает). Впрочем, ещё больше тех, у которых мужские пары все же есть: рисовальщица, фехтовальщица, штопальщица, подавальщица, сеяльщица, косильщица и т. п.

В советское время по этой модели было образовано множество названий женских рабочих специальностей, в том числе непарных: шлифовальщица, навивальщица, набивальщица, копировальщица, обжигальщица, чесальщица, выдувальщица и т. п.

– ль(я)

Этот архаичный суффикс представлял собой сращение суффикса деятеля – ль и феминитивного – jа и образовал несколько непарных устаревших отглагольных феминитивов: ткалья, бралья (ткачиха, специализирующаяся на скатертях), прялья.

– ниц(а)

Высокопродуктивный, давно и регулярно образует феминитивы от двух типов основ:

1) парные образованиям на – ник: художник – художница, мятежник – мятежница, всадник – всадница, начальник – начальница, вплоть до нового сеошница;

2) от основ на – тель: руководительница, учительница, писательница, создательница.

С помощью этого суффикса образовывались названия жен: чиновница, советница, сановница, полковница. Эта функция устарела.

– овк(а)

С давних пор образует феминитивы от коротких основ с негативной семантикой, пейоративов: воровка, плутовка, чертовка, мотовка, хрычовка, бесовка, хлыстовка. В Словаре Ушакова приводится слово щегловка – самка щегла. Судя по такому образованию, как жаргонное ментовка, а также некоторым другим пейоративам, суффикс обладает слабым потенциалом продуктивности.

– тельниц(а)

Конечно, большинство феминитивов на – тельница – это образования от основ на – тель с помощью суффикса – ница: приятель – приятельница, руководитель – руководительница. Но ещё академик Виноградов отмечал “непосредственное производство названий лиц женского пола от глагольной основы с помощью суффикса – тельниц(а) (очаровательница, отправительница)”[44].

Сейчас время от времени в речи возникают окказионализмы типа забивательница (колов в кровососов) – имеется в виду воительница с вампирами. Так что надо признать существование и такого отдельного суффикса.

– ух(а)

Суффикс не образует обозначения женщин от мужских коррелятов, а лишь напрямую от глаголов и прилагательных. Два отглагольных обозначения по роду деятельности: стряпуха и повитуха, оба устаревшие. Несколько образований от прилагательных по возрасту, семейному статусу: старуха, устаревшие большуха – глава крестьянской семьи, молодуха. См. также оленуха – самка оленя. Чаще суффикс используется для образования экспрессивных негативных обозначений женщины: потаскуха, устаревшее побируха, толстуха, грязнуха, а также разных экспрессивных и нейтральных неодушевленных образований от прилагательных, которые могут обозначать животных, напитки, болезни, явления и т. п.: белуха, лысуха, пищуха, краснуха, золотуха, медовуха, показуха, развалюха, новые невезуха, чернуха и веселуха. Очевидно, из-за нежелательных семантических ассоциаций и не распространился.

– х(а)

Архаичный суффикс, в современном русском языке представлен в феминитивах пряха и сваха.

– чиц(а)

Высокопродуктивный, регулярно образует феминитивы, парные образованиям на – чик: советчица, заводчица, доносчица, летчица, буфетчица, докладчица.

– ш(а)

Высокопродуктивный суффикс, появившийся в русском языке в Петровскую эпоху, видимо, вместе с нижненемецкими феминитивами на – sche: Doktorsche – докторша, Komödiantsche – актриса, Generalsche – генеральша. Судя по очень раннему камедианша – актриса, дериваты с этим суффиксом с самого начала обозначали как жен, так и деятельниц. В XVIII веке можно встретить феминитивы в значении деятельница: малерша, докторша (в романе Федора Эмина – о египетской целительнице) и директорша (труппы). В основном обслуживал и обслуживает заимствованные основы. Исключительно с его помощью образуются традиционные феминитивы от основ на безударный – ор/-ер/-арь: парикмахерша, авторша (с 1830-х), кондукторша, авиаторша, лидерша, лекторша, бухгалтерша (все начала XX века), новые риелторша, блогерша, байкерша, фикрайтерша, руферша, хейтерша и т. п. Многие феминитивы от основ с аналогичной ударной финалью также образуются на – ша: паникёрша, бригадирша, секретарша, маникюрша, кассирша, партнёрша, лифтёрша, гримёрша. В XVIII–XIX веках многие из образований на – ша имели значение жены: унтер-офицерша, коллежская асессорша, ректорша; с появлением соответствующих женских профессий слова меняли значение: докторша – с конца XIX – начала XX века, профессорша – с 1930-х. По данным научных исследований, сейчас является наиболее продуктивным суффиксом, что связано с массой новых заимствованных обозначений людей на – ор/-ер.

– щиц(а)

Высокопродуктивный, давно и регулярно образует феминитивы, парные образованиям на – щик: банщица, пайщица, скупщица, танцовщица, закройщица, барабанщица, дальнобойщица.

Смена окончаний

Помимо суффиксального словообразования, в русском языке есть несколько феминитивов, образованных с помощью смены окончаний: раб – раба, кум – кума, супруг – супруга, а также парные к словам на – ей: ворожея, швея, утраченное казначея. В XVIII веке в ряду вариантов гувернант, гувернер; гувернанша, гувернантка, гувернанта выделяется такая же пара гувернант – гувернанта. Эта модель непродуктивна.

– вумен как суффиксоид

Поскольку в русском языке есть несколько заимствований, кончающихся на – вумен (англ. woman – женщина): бизнесвумен, редкое конгрессвумен, сегмент – вумен фактически выполняет в этих словах функции показателя женскости.

…Наконец, отметим феминитив, образованный с помощью уникального механизма: эльфийка. Здесь – ка присоединяется к основе не напрямую (эльфка), а с помощью сегмента – ий– из прилагательного эльфийский.

Рекомендуемая литература

“Авторка”, “нянь” и другие феминитивы. Интервью с лингвистом Максимом Кронгаузом // URL: https://chrdk.ru/other/feminitivy

Беркутова В. В. Феминативы в русском языке: лингвистический аспект // Филологический аспект. 2019. № 1 (45).

Битва с серьезными последствиями. Лингвист Максим Кронгауз о феминитивах и русском языке: https://www.currenttime.tv/a/29810850.html

Максим Кронгауз: “Феминитивы укоренятся, если изменится сама наша жизнь” // URL: http://portal-kultura.ru/articles/person/236355-maksim-krongauz-feminitivy-ukorenyatsya-esli-izmenitsya-sama-nasha-zhizn/

Пиперски А. Ч. Доисторические феминитивы. Что такое грамматический род и откуда он взялся: https://nplus1.ru/material/2019/11/27/grammatical-gender

Пиперски А. Ч. Коварные суффиксы. Как современные феминитивы меняют русский язык: https://nplus1.ru/material/2019/11/28/russian-feminitives?fbclid=IwAR3b2dkjJj0JHVjvcOabxoo6TmzL_6NzBIRxzpXrbiDTh3-q5uxndZ1975s

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / В. И. Даль. Т. I–IV. М., Русский язык, 1981–1982 (воспроизведение издания 1880–1882 гг.).

Словарь русского языка: В 4 т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под ред. А. П. Евгеньевой. 4-е изд., стер. М., Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999.

Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный: Св. 136 000 словар. ст., ок. 250 000 семант. единиц: [В 2 т.]. М., Русский язык, 2000.

Ефремова Т. Ф. Современный толковый словарь русского языка: в 3 т.: около 160 000 слов / Т. Ф. Ефремова. М., Астрель, АСТ, 2006.

Национальный корпус русского языка // URL: http://www.ruscorpora.ru (дата последнего обращения: 19.11.2018).

Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., Русский язык, 17-е изд., стер., 1985.

Ожегов С. И. Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений / Российская академия наук. Институт русского языка им. В. В. Виноградова, 4-е изд., дополненное. М., ООО “Темп”. 2006.

Словарь Академии Российской. СПб., 1789–1794, ч. 1–6.

Словарь русского языка XVIII века / АН СССР. Ин-т рус. яз.; гл. ред.: Ю. С. Сорокин. Вып. 1–6. Л., Наука. Ленингр. отд-ние, 1984–1991; вып. 7–19. СПб.: Наука. С.-Петерб. отд-ние, 1992–2011.

Словарь русского языка XI–XVII веков // URL: http://etymolog.ruslang.ru/index.php?act=xi-xvii

Толковый словарь под ред. Д. Н. Ушакова. Т. 1–4. М., 1935.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка = Russisches etymologisches Wörterbuch / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. 2-е изд., стер. М., Прогресс, 1986–1987.

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь русского языка. 3-е изд. М., 1999.

Благодарности

Я благодарна Максиму Анисимовичу Кронгаузу, руководителю моей кандидатской диссертации, в которой, в частности, разбиралось образование слов, не менее мифологизированных обществом, чем феминитивы: уменьшительных, или диминутивов. Для меня это было хорошим погружением в сложную жизнь таких динамично меняющихся и многоликих словообразовательных категорий, какими являются и русские феминитивы, и русские диминутивы, и вообще в природу русского суффикса. Далее, я благодарна Максиму Анисимовичу за обмен мнениями по теме русских обозначений женщин, а что касается настоящей книги – за ряд ценных замечаний и идею “словаря” русских суффиксов женскости. Спасибо Михаилу Ослону и Александру Пиперски за обсуждение нелегкой, но успешной судьбы суффикса – ша в русском языке, а затем и внимание к соответствующим разделам в книге. Спасибо Ольге Северской за ценные идеи, высказанные в ходе нашей беседы о феминитивах на радио “Эхо Москвы” в ее популярной программе “Говорим по-русски”; Дмитрию Сичинаве, поделившемуся своими наблюдениями эксперта за сложной “зоной турбулентности” русской грамматики – родовой принадлежностью названий профессий; спасибо за обратную связь Ирине Левонтиной.

Спасибо прочитавшей первые главы рукописи и поддержавшей ее главному редактору издательства Corpus Варваре Горностаевой, моим редакторам Алле Хемлин и Михаилу Ослону, усовершенствовавшим текст, дизайнеру Андрею Бондаренко, верстальщику Ивану Пичугину, корректору Лине Лозицкой, и всем, кто помог тексту превратиться в самую настоящую книгу (во что до сих пор не верится).

Спасибо всем, кто заполонил новыми феминитивами социальные сети и вызвал море обсуждений и непримиримых, категоричных суждений. Я благодарна их авторам из разных лагерей, стимулировавшим меня бежать к клавиатуре.

Первым результатом были статьи в научно-популярной газете “Троицкий вариант – наука” (спасибо редактору Наталье Деминой!) и интеллектуальном журнале о культуре и обществе “Нож” (спасибо редактору Марии Штерн!), выступления на разных площадках (спасибо Наталье Санниковой, шеф-редактору ГТРК “Башкортостан”, за целый цикл бесед о феминитивах). В свою очередь, они вызвали множество комментариев; в некоторых приводились интересные языковые и речевые факты. Спасибо комментатору с ником Сова за слово авторка в значении “авторская работа” из сленга художников-прикладников и другим за примеры подобных же профессиональных образований, а также за умные наблюдения и вопросы, например, Федору Д. – за вопрос о подробностях перехода слов типа судья и врач в общий род, Наташе – за вопрос о феминитивах на – иха (и то, и другое я постаралась осветить в книге!). Спасибо моим собеседникам-филологам, поддерживавшим со мной в соцсетях диалог о происходящем в этой зоне русского языка: Олегу Добровольскому, Яну Бухарову, Марии Елиферовой, Надежде Макеевой, Насте Пяри и другим. Когда же ваша покорная слуга (воспользуемся тем, что слово слуга редко, но регулярно используется как существительное общего рода) дерзко задумалась о книге, отличную консультацию по практической стороне вопроса дала Ася Казанцева.

Мой близкий друг и товарищ, журналист Алексей Аронов, он же поэт Федор Репейников, не только постоянно поддерживал меня, но и придумал основной заголовок. За веру в меня спасибо моим родным по крови или долгой совместной жизни людям – Никите, Даниле и Евгению Фуфаевым. А Российскому научному фонду – за поддержку исследования политкорректности в русском языке и русской культуре.

Примечания

1

Так называемое склонение.

2

Новоторы и новоторки – так зовут жителей Торжка.

3

У писательницы начала XX века Лидии Чарской встречаются “маленькие горяне и горянки”, но, похоже, это ее словотворчество.

4

Поделилась радиожурналист Наталия Санникова при обсуждении феминитивов для эфира “Радио России – Башкортостан”.

5

Архив Онежского Крестного монастыря. 1667.

6

Как объясняет Толковый словарь русского языка под редакцией Дмитрия Ушакова, это, соответственно, рабочий, который подвозит грузы, рабочий-строгальщик и рабочий макательного резинового производства.

7

Бьюкен У. Полный и всеобщий домашний лечебник. Творение г. Бухана. Т. 1. М., 1790–1792.

8

Разговоры о множестве миров г. Фонтенелла. С фр. перев. и потребными примеч. изъяснил кн. Антиох Кантемир в Москве 1730 г. СПб., 1740.

9

Полное собрание законов Российской империи. Т. 17. СПб., 1830.

10

Сборник материалов для истории императорской Санкт-Петербургской Академии художеств за сто лет ее существования. Цитируется по Словарю русского языка XVIII века.

11

Сборник военных рассказов, составленных офицерами – участниками войны 1877–1878. Т. 1 // Издание князя В. Мещерского. СПб., 1878.

12

В 1911 году законопроект, позволяющий женщинам выступать в суде и адвокатуре, был принят судебной комиссией Государственной думы, прошел в Государственной думе во всех инстанциях, но был отклонен в Государственном совете в 1913-м. Только в марте 1917-го под давлением многотысячной манифестации женщин, организованной Российской лигой равноправия женщин, Временное правительство предоставило женщинам право занимать все должности на госслужбе вплоть до министерских. Попытка первой женщины – адвоката по уголовному праву Екатерины Абрамовны Флейшиц (1888–1968), окончившей с отличием юрфак Парижского университета в 1907-м и принятой помощником присяжного поверенного округа Петербургской судебной палаты, участвовать в заседании встретила яростный протест прокурора. И ее исключили из адвокатуры. С конца 1940-х Флейшиц – в числе основных участников работ по кодификации гражданского права. Она готовила проекты Гражданского кодекса СССР (1947–1951), Основ гражданского законодательства (1958–1961), Гражданского кодекса РСФСР (1957–1964), участвовала в консультировании проектов ГК всех союзных республик (1964–1965).

13

Есть написание “авиатриса” и “авиатрисса”.

14

Каролина Гершель (1750–1848) – англо-немецкий астроном, открывшая ряд космических объектов, почетный член Королевского астрономического общества Великобритании.

15

“Жена-астрономка” – Валентина Лосева (Соколова), судя по воспоминаниям, будучи незаурядным ученым, практически пожертвовала ради гениального мужа карьерой, став его бесконечно преданной помощницей, а вскоре вместе с ним и тайной монахиней, и лишь урывками защищалась, преподавала, совершала открытия.

16

У Степана Жихарева в “Записках современника” (1806–1809) читаем: “… возразил прозаик И. С. Захаров”. Латинское prosaicus означает прозаический.

17

У Михаила Загоскина в романе “Юрий Милославскоий, или Русские в 1612 году” (1829) читаем: “Ты православный и стоишь за наших, а она дочь предателя, еретичка и невеста злодея нашего”.

18

Александр Пиперски (Высшая школа экономики, Москва) и Михаил Ослон (Институт славяноведения РАН, Москва) тоже и независимо друг от друга заметили это явление – что основы с безударными финалями не сочетаются с – ка в традиционных русских феминитивах. При этом Пиперски и Ослон не ограничили правило финалями – ор/-ер/-арь, поскольку под него подпадают ещё и феминитивы с безударным – ан: нэпманша, мичманша.

19

Г. Кругликов. Рассказ “Парижская тайна” из сборника “Альбом балагура. Собрание забавных повестей, рассказов, сатирических очерков…”. СПб., 1851.

20

Н. Кареев, В. Золотарев. Прожитое и пережитое. Издательство Ленинградского университета. 1990.

21

В. Лукашевич. Молодая республика: быт и психология учащихся и школьная летопись 1921–1922 гг. Земля и фабрика. 1923.

22

В статье Эдуарда Сепира “Язык. Введение в изучение речи” в книге “Избранные труды по языкознанию и культурологии” (1993) читаем: “Дрейф языка осуществляется через не контролируемый говорящими отбор тех индивидуальных отклонений, которые соответствуют какому-то предопределенному направлению. Направление это может быть в общих чертах выведено из прошлой истории языка”.

23

Известный современный лингвист Максим Кронгауз предупреждает: чем чаще сегодня мы вновь называем женщин феминитивами, тем больше названия профессий опять теряют “общечеловеческость”, возвращают себе семантику мужского пола. Опасность в том, что утрачивается общее слово. Это особенно неприятно, когда сама профессия никак не связана с полом, и общее слово важнее, чем соответствующие наименования мужчин и женщин.

24

Евгений Евтушенко писал: “Я не люблю слова “поэтесса”… В нем есть что-то неуважительное к женщинам, которые пишут стихи, особенно когда – настоящие”.

25

В последующих изданиях автор оригинала заменил поэт на она.

26

Акты Холмогорской и Устюжской епархии. Книга III. 1624.

27

Там же.

28

Кстати, в болгарском языке женщин-судей называют феминитивом – съдийка, от существительного съдия, сохранившего мужской род. Хороший пример того, что у каждого языка своя ситуация и нет лингвистического смысла в том, чтобы кивать даже на близкородственные языки. У каждого свой дао.

29

Правда, у архиепископа Платона (Левшина) в “Слове в день Святых апостолов Петра и Павла” (1766) читаем о Екатерине II: “Ея императорское величество как есть глава управляющая всем Российского общества телом, так есть надежнейшая руководительница ко всякому благочестия делу”. Но здесь глава – не административный термин, а вновь метафора, как и тело Российского общества. То есть слово, уже развившее из метафоры полноценное переносное значение, может продолжать употребляться метафорически.

30

Но мы помним боярыню-судью из XVII века!

31

Слово повторяет – а латинского colle¯ga, буквально – соизбранник.

32

Слово унаследовало склонение от существительного женского рода в основном, непереносном, неодушевленном значении “голова”.

33

От орфографии язык обычно не зависит совсем, но и ее реформы люди воспринимают болезненно. Взять хотя бы страдания Александра Блока по букве “ъ” на конце слов. Или ужас, который до сих пор охватывает народ от того, что ему предлагали писать заец и парашут. Люди неизменно путают орфографию с языком… Однако, как ни пиши – заяц, заец, заиц, произносить это слово все равно будут примерно одинаково, с краткой и неясной второй гласной, близкой к “и” и “е”.

34

Многие пишут это слово с двумя “г”, хотя Институт русского языка предлагает писать блогер.

35

Понятно, что мы сейчас говорим не о возможности однополых браков, а о том, что вероятность такого понимания “Х женился на Y” становится практически стопроцентной при использовании ряда слов, которые в других случаях действительно теряют семантику мужского пола.

36

В России, если верить статистике, из почти 8000 нотариусов женщин – более 85 %.

37

В значении “система качеств человека” это слово ближе к словам “характер”, “индивидуальность”, оно неодушевленное, а у неодушевленных, как мы знаем, род не семантизирован. Ср. у Даниила Гранина в повести “Зубр” (1987): “Силы влияния или обаяния его личности были таковы, что люди, сами того не замечая, перенимали его выражения, его манеры”.

38

Заголовок на редакционном сленге.

39

Неправильного очень условно, конечно, – только для русского, но не для других славянских языков.

40

“Троицкий вариант – наука”, 31.07.2018, № 259.

41

Первая женщина – инженер-электрик и исследовательница в сфере электротехники, автор многочисленных изобретений – англичанка Герда Айртон, урожденная Маркс (1854–1923), дочь польского эмигранта-часовщика.

42

Пелагея Федоровна Шайн (1894–1956) открыла астероид Полонию и стала первой в мире женщиной, обнаружившей малую планету. Шайн открыла 19 малых планет и более 150 новых переменных звезд.

43

Блюма Вульфовна Зейгарник (1900–1988) – психолог и основоположница отечественной патопсихологии, лауреат Ломоносовской премии I степени, одна из создателей факультета психологии МГУ. Открыла “эффект Зейгарник”.

44

В. В. Виноградов. Русский язык: грамматическое учение о слове. М., 1972.

Content

Ирина Фуфаева
Как называются женщины. Феминитивы: история, устройство, конкуренция

Глава 1 Лексика со сложной судьбой

Назови бабушку правильно, или Новая народная забава

В стране невыученных феминитивов

Раздражает всё

Китиха – тоже фемина

Почему род ≠ пол

Глава 2 Контрольная группа: красноярка, японка, мусульманка

Тихая заводь

Кристальные правила

Китаянка – не китайка

Резюме: всё просто

Глава 3 Маникюрша, техничка и молодая врач

Слова “только для женщин”

Слова-унисекс

Резюме: всё сложно

Глава 4 Золотарица, ткалья и казначея. Исконно и скрепно

Время Аввакума и Софьи

Чем занимались мужчины

А как насчет женщин?

Какие суффиксы носят в XVII веке?

Глава 5 Импровизатриса, камедианша и виртуоза

Время Петра и Екатерин

Новые профессии…

…Затрагивают ли они женщин?

Какие суффиксы в моде?

Глава 6 Авторша, товарка, авиаторша

С днем рождения пары для автора

Стихотворица, поэтка и поэтесса

Консерваторки, бестужевки, юристки и новые докторши

Вниз по социальной лестнице

Автомобилистки, авиаторши, циклистки

За рамками профессий

Комбедовка, лауреатка, метростроевка

Суффиксы XIX–XX веков: лидеры, аутсайдеры и исключения

Суффикс -ка берет новую высоту

Резюме исторических глав

Глава 7 Рождение новации. Княгиня-президент и батрачка-парторг

Рождение выбора

Тактика: захват выгодных позиций

Маховик положительной обратной связи

Резюме: феминитивы – архаика?

Глава 8 Своя стоматолог, или Метаморфозы согласования

Поэт подумала и отказалась

Зависимые, но принципиальные

Как сирота стал круглым, а звезда выступил Четыре истории о смене согласования

…Как врач стал “этой”

Что говорят правила?

Глава 9 Какого пола врач и генерал, или Условимся об общем роде

Обязательно ли быть размазней?

Обязательно ли кончаться на -а?

Какого рода врач, кассир, политик и ещё 100500 названий профессий

Какого пола генерал, или Гендер члена

А как же “легендарная личность”?

Резюме: помидор теряет цвет

Глава 10 Анимешница, бровистка, очевидица…

Где и зачем живет современный народный феминитив

…и просто грамматическая привычка

Сделать женщин видимыми

Суффиксы. Что носят в XXI веке

Похоже, дело опять в эффекте коротких слов

Глава 11 Блеск и нищета новояза

Словообразование – дыхание или общественный договор?

На вкус как стружка

Членка – пенка, поэтка – нимфетка, персонажка – бедняжка

Не-люди партнёрка, пилотка и байкерка

Словообразование как дыхание

Страх бабищи и легенды о женах

Глава 12, заключительная Может ли язык уничтожить неравноправие

И кассирша, и кассир, или Динамический баланс трендов

Помогут ли феминитивы решить проблему видимости женщин?

Гендер-гэп как решение?

Студента и участень как печальный результат

Гендер-слэш как возможный компромисс

Симптом ожидания мужчины

Что делать с “неудобными” феминитивами?

Шофёрша или шофёрка? Водительница!

Творчиха или творица? Создательница!

Членша или членка? Участница!

Директриса – редактриса – модератриса и психиатриса?

Косарка? Косарша? Косарица? А ещё хиппарша и технарша

Приложение Женский суффиксарий

Суффиксы животворящие и выдохшиеся

Смена окончаний

Рекомендуемая литература

Благодарности

Примечания