Роман Карцев

Приснился мне Чаплин…

Монологи, миниатюры, воспоминания

От автора

Первую книгу – «Малой, Сухой и Писатель» – я стал писать случайно. Летел в самолете, долго, и начал вспоминать истории из детства и юности. Одесса, война, школа, работа, «Парнас-2», Райкин, Жванецкий, Ильченко…

На сцене я люблю импровизировать. Но когда брался за перо, зачастую просто не знал, с чего начать, как выстроить текст. Была идея или сюжет – и все.

Хотел посоветоваться со Жванецким, как нужно писать, но постеснялся.

Понятно, что если меня с ним сравнивать, то я проиграю, причем с разгромным счетом. Так что не стоит.

Книгу издали. Она понравилась читателям, даже друзьям. Некоторые тексты из нее вошли в эту, новую.

Сам я ту книгу не читал – лишь открывал. И думал: боже, откуда? Я ведь из простой семьи – папа футболист, мама коммунист, учился плохо, диктанты писал с массой ошибок, по три в одном слове мог сделать…

Я стал читать свои тексты со сцены, вошел в когорту выступающих авторов. Но из артистов – не бойтесь! – не ушел. Я не писатель – я артист, импровизирующий на бумаге.

Два последних года я самозабвенно сочинял, и меня не могли оторвать от этого занятия даже поездки с женой на рынок. Зачем? Кто меня просил? Как говорили классики, Остапа несло…

Когда я писал, то сам получал удовольствие от процесса. Теперь – ваша очередь.

Мой город

Рыжий

После войны, в сороковые годы, в Одессе был голод. За хлебом стояли ночью по очереди я, папа, мама. Мимо нас шли пленные немцы – в деревянных колодках, с котелками. И когда они подходили ближе, разносился грохот по булыжной мостовой. Очередь стояла засыпанная снегом и почти не шевелилась от голода и холода.

Я жил напротив оперного театра, а с другой стороны была Канава. Ходить туда вечером я бы не советовал. Когда сгущались сумерки, оттуда клином выходила канавская шпана. В голове шел главный бандит – Костя-капитан, в фуражке с «крабом» и тельнике. Они направлялись к скверу за оперным театром. Его называли по-французски – Пале-Рояль. Немедленно били все лампочки. Играли на гитаре, выпивали. И если в Пале-Рояль забредал какой-нибудь поздний прохожий, выбегал он оттуда уже в одних кальсонах. В Одессе редко убивали. Зачем? Снимали одежду, забирали сигареты, обувь, валюту и отпускали с богом.

У меня был хороший знакомый из этой компании. Лет тринадцати-четырнадцати. Рыжий, в веснушках, лицо красное от загара, крепко сбитый.

Когда я шел в школу, Рыжий сжимал меня в объятиях.

– Ты чего опаздываешь? Я уже полчаса тебя жду, замерз!

С этими словами он открывал мой ранец, вынимал оттуда сверток с едой, который мама давала мне в школу, и быстро пожирал мою котлету, чавкая и запивая компотом из сухофруктов. Затем отдавал ранец, ногой поддавал под зад:

– Все, иди! Учись хорошо! Завтра не опаздывай!

Назавтра я шел другой дорогой, окольной, через мост – но он снова был тут как тут! Как он узнавал?

– Хенде хох! Хотел меня надуть? Смотри, я разозлюсь!.. Что у нас сегодня?

Доставал сверток: куриная ножка, огурчик, хлеб.

– Ой, как вкусно!

Он глотал не разжевывая, как баклан.

– Все, иди! Учись! Завтра какой дорогой пойдешь?

И жутко хохотал.

Позже я узнал, что он шел за мной от самого дома…

Иногда в школу меня провожал отец. Рыжий испарялся! Хотя я чувствовал, что он за нами следит.

Как-то папа решил проверить, хожу ли я в школу, и незаметно пошел за мной. И на его глазах прошла трапеза Рыжего.

Папа подошел, дал ему по шее.

– Еще раз сожрешь – будешь завтракать в тюрьме! Понял?

– Папаша, – сказал Рыжий, – не бери меня на понт. Я ж его не трогаю, а только кушаю. Ваша жена так хорошо готовит! Может, пригласите меня на обед?

Захохотал и скрылся во дворе. Раздался свист, который был знаком всему городу, человек пятнадцать вышли из ворот и клином направились в Пале-Рояль.

…Пару лет я его не видел, даже спрашивал у пацанов: где Рыжий? Мне было грустно, я уже к нему привык. Он всем говорил:

– Кто артиста тронет, будет иметь дело со мной!

И вот он появился. Вырос, окреп. Правда, был уже не рыжий, а лысый, в наколках. Подошел, поздоровался. Хотел вернуть мне деньги за еду, даже покраснел (они, рыжие, всегда краснеют).

– Рыжий, ты что, мы же друзья!

Сунул мне какой-то сверток, попросил спрятать.

Дома я развернул сверток – финка! Я спрятал ее во дворе, в туалете.

Прошло время. Как-то я стоял у ворот, мимо бежал Рыжий, а за ним два милиционера. Он мне подмигнул. И больше я его не видел. А жаль! Ведь это была та Одесса – Одесса моего детства.

Футбол в Одессе

Для меня он начался после войны, в сорок шестом – сорок седьмом. Тогда играли во всех дворах, парках, на заброшенных стадионах. Крики, драки, ругань, разбитые окна… Но это позже, когда появились кирзовые мячи, которые калечили ноги, а если попадали в голову – отбивали мозги. А вначале играли тряпичными мячами. Набивали в чулок тряпки или опилки. Играли часами! По восемь-десять часов подряд. Затем у крана во дворе образовывалась очередь, долго пили воду, живот надувался, как пузырь, на лице пот, грязь – и так до следующего дня.

Мой отец, профессиональный футболист, после войны играть уже не мог. Он был судьей, и я часто ходил с ним на матчи. Там я впервые увидел Злочевского, о котором ходили легенды. Это о нем говорили, что на правой ноге у него была наколка: «Правой не бить, смертельный удар!» Там я впервые увидел игру Паши Виньковатого из киевского «Динамо». Я до сих пор вижу его: это был таран, от него отскакивали все. Остановить его было невозможно. Все помнят Стрельцова. Так Паша был вдвое мощней. А Коман! А Юст! Рыжий! Пытаться пройти Рыжего было бесполезно. Он тогда уже применял подкат.

Вся Одесса болела за киевское «Динамо». Конечно, после «Пищевика» – так называлась тогда одесская команда. И стадион назывался «Пищевик». Помню Хижникова, Степанова, Манечку, о котором шутили, что он написал книгу «Двадцать лет в офсайде и десять лет в запасе»…

Меня всегда привлекала судейская форма отца, и в один непрекрасный день (был я тогда классе в четвертом или пятом), когда его не было дома, что-то мне ударило в голову. Я надел отцовскую форму (с меня все свисало), бутсы (они были на пять размеров больше, ноги на асфальте разъезжались), взял судейский свисток – и в таком виде появился в школе. Вся школа сбежалась на мои свистки, уроки были сорваны, стоял хохот. Меня исключили на две недели, и вдобавок отец прибежал в школу – ему нужна была форма. Тогда он меня не тронул – просто снял с меня все. И я в одних трусах стоял в коридоре. Это было самое страшное наказание! Наконец уборщица сжалилась, дала мне какую-то одежку, и я побежал домой, где меня уже ждал отец…

Я не собираюсь писать историю одесского футбола – я просто вспоминаю.

В юности я работал на фабрике «Авангард» наладчиком швейных машин. Вы спросите: а при чем здесь футбол? Сейчас расскажу.

На фабрике я работал с напарником – старшим по смене. Звали его Боря. Он был страстным болельщиком СКА, а я болел за «Черноморец». Много лет СКА не мог выбраться в высшую лигу. И вот наконец в Одессе две команды в высшей лиге! Когда они играли между собой, Одесса напоминала действующий вулкан, извержение которого доходило до Кишинева и Николаева – еще недавно главных ее соперников.

Все начиналось с утра. Мы с Борей запускали смену, и часов в двенадцать я отправлялся на базарчик, расположенный рядом с фабрикой. Покупал сало, десяток яиц, скумбрию-качалочку, помидоры, лучок и обязательно шкалик-четвертинку. В нашей подсобке Боря клал на раскаленную сковородку сало и, когда оно плавилось, вбивал все десять яиц. Самое вкусное блюдо в моей жизни! Я в это время делал салат из помидоров и огурцов, нарезал скумбрийку. Боря наливал себе водку (я в двадцать лет не пил), и мы набрасывались на сковороду, салат, скумбрию. Девушки-швеи нас не беспокоили, знали: сегодня футбол. После утоления первого голода начиналось обсуждение составов – долго, обстоятельно, часов до двух. За это время Боря успевал заснуть, во сне проклиная какую-то Зину и Котю Фурса – главного бомбардира «Черноморца». И часа в три мы, закончив смену, шли на футбол, который начинался в семь.

Мы шли по улице Станиславского (сейчас это опять Раскидайловская). Медленно, не спеша, мы приходили на Соборную площадь, где собирались болельщики-фанаты. Старики, дети, женщины, семечки, шутки, напряжение, ожидание… Примерно час Боря орал, спорил, дразнил фанатов «Черноморца», лузгал семечки и запивал все это пивом. Споры были без ожесточения. И когда я сейчас смотрю на нынешних фанатов – орущих, дерущихся, организованных, в крови, в одинаковых шарфах, – по мне, это не фанаты – это фанатики, они ничего не смыслят в футболе. Они пришли поорать, выпустить пар. Так делай это дома! Настоящий болельщик молчалив. У него все внутри. Он не стучит в барабан. Он не красит волосы в цвета команды. Он любит футбол. Он его понимает.

Это было лирическое отступление, а мы с Борей идем дальше. Мы шли по Дерибасовской, доходили до Екатерининской, где стояли автоматы – сто грамм и бутерброд, все это быстро выпивалось-съедалось. Почему быстро? Потому что главное было впереди. Впереди был подвальчик – шашлычная «У тети Ути».

Заходили мы туда часов в пять. Очередь двигалась живо, все спешили. Из-за дыма, шума и запаха купат и шашлыка ничего не было видно. Но вот из облака дыма появлялась сама тетя Утя.

Тетя Утя порхала между столиками. Она работала по принципу «Одна нога здесь – другая хромая», приговаривая:

– Рыбки мои, счас всех обслужу, всех обсчитаю… Сейчас, мамочка, сейчас, птенчик… Шоб вы все были здоровенькими… Шо ты мине суешь, а?..

– Это долг с прошлого футбола!

– Спасибо, деточка! Шоб мы все выиграли от этой жизни!..

А какие это были купаты! Моим врагам!.. Тогда же они казались потрясающими. Все это запивалось дешевым крепленым вином, и часов в шесть мы оттуда выскакивали, обливаясь потом, сплевывая неразжеванные куски купат…

И вот людской поток со всех улиц течет к стадиону в парке Шевченко. По дороге покупаются семечки – стаканов пять, и в полседьмого мы уже сидим на тридцать восьмой трибуне. Боря переплачивал за билеты. На этой трибуне был весь цвет, самое отборное общество! Мясники с Привоза, таксисты, работники скупочных, бывшие футболисты – они знали друг друга, здесь они любили друг друга, их объединял футбол.

Без четверти семь появлялся Гроссман. О, это был великий одесский болельщик. Нет, даже не болельщик, не фанат – он был знаток! О нем ходили легенды. Говорили, что до войны он возил команду за свой счет. Маленький, толстенький, со слезящимися глазами… Он говорил: «Я уже дал установку на игру, объявил состав». Конечно, когда команда выходила на поле, все было наоборот, но он это объяснял хитростью тренера. У него было постоянное место на все матчи. И когда Котя Фурс обходил Рябова из московского «Динамо» и забивал Яшину гол, Гроссман вскакивал на скамейку и кричал: «Котя, моя семья признала тебя лучшим игроком в мире!»

Но вернемся к Боре. Когда вдруг СКА забивал гол, Боря орал во все горло. Когда я спрашивал его: «Боря, почему ты болеешь за СКА?» – он отвечал: «Там играет Блиндер! Понял?» Но чаще «Черноморец» выигрывал, и тогда Боря мрачнел, темнел, становился агрессивным, иногда лез в драку типа: «А ты кто такой?!» В те годы «Черноморец» называли «Утопленником», а СКА – «Мобутовцы»…

После матча шли на Соборку, и там начинался подробный разбор игры.

– А на седьмой минуте!.. Как он пробил в левый нижний угол!

– Какое на седьмой, это было на двадцатой!

И они в подробностях рассказывали друг другу только что всеми виденный матч.

– А ты помнишь, как играл Журавский?

– Конечно! Он же был глухонемой, ему ФИФА разрешила играть! Единственный в мире глухонемой!..

– Как он играл! Он каждые пять минут гол забивал! Не слышал свистка!..

– А ты помнишь, в Одессу приезжали индусы? Играли босиком! Дикари!..

– А как Одесса наказала «Интер»!..

– А скольких игроков мы дали Киеву!..

Эти разговоры заканчивались поздно ночью.

А Боря утром со мной не разговаривал. Но через четыре дня снова посылал меня на рынок, там я опять покупал сало, яйца, шкалик, и после первой рюмки он веселел, и мы шли на футбол…

Аркадийские картинки

Пляж Аркадия – излюбленное место одесситов. Его завсегдатаями были горожане среднего и выше среднего достатка – мясники, зубные врачи, артельщики, артисты филармонии. Здесь было чисто, здесь были ресторанчики, кафе-мороженое и обязательно фотографы с золотыми зубами, которые накрывали свою треногу черной тряпкой и кричали:

– Мамочка, деточка, улыбочка!

А когда фотография была готова, происходил такой обмен репликами:

– Ой, шо ж я такая толстая!.. Это же не я!

– Женщина, не морочьте голову, вы в жизни еще хуже! Это я вас еще подретушировал!..

Обычно с утра у моря все было занято – курортники, студенты, приезжие лежали на пляже с утра до вечера. Они постепенно краснели, бурели, как краснеют раки, когда их варят. Остальные располагались наверху, в парке.

После купания шли в кафе, сидели до темноты, слушали музыку, потом, усталые, плелись домой. Ехали кто на трамвае, кто на такси – частных машин почти не было.

Прошло много лет, я живу в отеле «Морском» в Аркадии. Выхожу к пляжу. Сентябрь, двадцать градусов, солнце. Море тихое, на пирсах одинокие рыбаки. Не клюет, и рыбак звонит по мобильному:

– Все, завтра выйдем в море!

Тетка лет шестидесяти раздевается догола, плывет. Вода градусов шестнадцать. Выходит, обтирается, обращается ко мне:

– Ой, я вас узнала! Не знаю, почему – я вас не стесняюся. Оботрите мне спину!

Я говорю:

– Может, мне и завтра прийти?

– Давайте, но я приду с мужем!

На пляже пусто, кто-то дрессирует собаку, бросает в воду палку: «Апорт!» – но собака в воду не лезет: холодно. Я стою у воды.

Красивая девушка загорает без лифчика, к ней подходит молодая пара: «Девушка, присмотрите за вещами?» – разделись и пошли в воду. Вы бы видели эти вещи – кто их возьмет?..

Поднимаюсь по лестнице выше, где вплотную друг к другу десятки ресторанчиков и кафе – «Ирочка», «Южная Пальмира», «Фальконе»… Сейчас они закрыты: связаны плетеные стулья, матрасики, оборванная реклама, пол-лица Петросяна, одна нога Фриске… Все они, видимо, выступали летом. Какая-то феллиниевская картина – прямо «Амаркорд». Бегают стаи тощих собак, облезлых кошек, их кормит старушка. Увидела меня, поздоровалась:

– Вот так… А что делать, они же еще живые. Котя-Котя, ко мне! Вы помните Котю Фурса, футболиста? Это я в честь его назвала…

Коты и собаки едят рядом, не трогая друг друга. Станешь что-то есть – тут же вокруг тебя хоровод! Хоть и голодны – не лают, берут с рук и вежливо смотрят тебе вслед.

Такие же облезлые бомжи здороваются, стесняясь, ждут. Даешь пять гривен – плачут…

И вдруг сзади:

– Ну ты видишь, что они сделали со страной?! Это разве та Аркадия! Здесь же ни одного русского! Средняя Азия! Ближнее зарубежье, а остальные в дальнем… Ты за кого голосовал? А, да, я забыл, ты же москвич…

– Да, я живу в Москве, но остался одесситом!

– Слава богу, не забыл! Так ты за кого?.. Что делать с флотом? Чей Севастополь? Рыба дорогая! Они мне говорят, на каком языке мне говорить! Я говорю на своем, на одесском! И не надо мне пудрить мозги!.. Ты надолго? А шо у вас там, в Москве? Лучше? Такой же бардак?.. Угробили город! Это Аркадия? Ты не представляешь, что здесь делается летом! Содом! Гвалт! Все гремит, кто орет под фанеру, кто живьем, крики, салют, танец живота! Шашлык! Под каждым кустом – любовь не до гроба, а до рассвета! Пять месяцев в году! Над этой Гоморрой приличные люди построили себе дома, чтоб отдохнуть! И шо?! Надо ложиться в шесть утра вместе с ними и вставать в шесть вечера, чтоб опять слушать эту какофонию!.. Говорят, один оперный певец сделал в подвале бункер, там распевается и спит! А какой-то инженер сделал подкоп, вышел в катакомбы и тем же путем возвращается…

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю.

– А я этот инженер. Сейчас кайфую – видите, никого. Только ветер и листья. И очистился от них воздух… Понаехали!.. Это они поднимают цены на Привозе, на квартиры… Ну ладно, ты мне надоел. Шучу! Пока…

Я долго смотрел ему вслед, вспоминая кадры из фильмов, как здесь прогуливались дамы в длинных платьях, играли духовые оркестры. Собаки были ухожены, газоны нехожены. Расхаживал усатый городовой, офицеры играли в бильярд, дети катались на лошадях, влюбленные на лавочках украдкой держались за руки. А еще гуляли интеллигенты, которые думали: «Скоро мы всех их перебьем, раздадим землю крестьянам, фабрики – рабочим и будем жить счастливо!..» Вот такое кино…

На пляж

Поход на пляж – это был ритуал.

Выбирались по нескольку семей. Распределялись обязанности: кто берет водку, кто рыбу, кто салаты, кто арбуз, кто воду и так далее. В пятницу утром, часов в шесть, все это закупалось на Привозе – и начиналась готовка. К вечеру трапеза была готова. Усталые хозяйки укладывали спать детей, чтобы в субботу пораньше прийти на пляж: нужно было занять хорошие места. Детям обещали купание, мороженое, карусель…

Часов в десять вечера вся Одесса смотрела на небо – есть ли звезды. Как правило, небо было чистым, в звездах, – и, как правило, утром шел дождь…

Дети спали. Мужчины спали. Женщины звонили друг другу:

– Как твои?

– Спят! А твои?

– Спят!

– Ну, завтра пойдем!..

А назавтра дождь еще больше…

Но мы возьмем ту удачную субботу, когда погода чудная – солнце, тепло! Все идут на пляж.

Одесса ходила на Ланжерон, в Аркадию (бомонд), на фонтанские пляжи – от восьмой до шестнадцатой станции. Были еще Люстдорф и Лузановка, закрытый пляж санатория Чкалова… Но мало кто знал самый лучший в Одессе пляж – Австрийский. Он располагался в порту, куда мы, пацаны, могли попасть только через забор. Роскошное место: песочек чистый, вода прозрачная, а самое главное – волнорез, уходящий далеко в море, и маяк. Мы прыгали с волнореза в воду, ловили рыбу, наблюдали за дельфинами. Рыбы тогда было много, особенно бычков.

А с домашними мы ходили на Ланжерон: близко – через парк.

Субботние сборы заканчивались уже после полудня, и до пляжа добирались часам к двум. В самую жару…

Всю дорогу слышались крики мамаш:

– Илюша, иди сюда!

– Рома, не трогай кошку!

– Додик, помоги маме нести!

Женщины тащили кошелки, мужчины шли впереди, вели разговоры: о футболе, о том, кого посадили, где заработать…

Минут через двадцать на горизонте появлялась полоска моря. Оно играло блестками, манило.

Потные, мокрые, мы входили в парк. Начинались споры, куда идти: то ли здесь, в парке, сесть на траву, то ли спускаться к воде.

– К воде, к воде! – кричали дети.

Но отцы уже расстилали клеенку. А женщины выкладывали еду…

Настало время рассказать, что брали с собой. Итак, пляжное меню: помидоры, огурцы, салат оливье, котлеты из барабульки (рыбка такая), говяжьи котлеты, жареная печенка, жареная курица, селедка с картошкой, черноморская скумбрия (тогда она еще была) – копченая, соленая, жареная, деликатесы – фаршированная рыба, фаршированная куриная шейка, малосольные огурчики, много хлеба. Напитки: водка, пиво, вода.

Пока все это выкладывалось, дети кричали:

– Хочу купаться!.. Мне обещали!..

Ведь по дороге на пляж детям говорили:

– Вот придем – будете купаться. Нырять, плавать! Загорать! Строить песочные замки!..

Ну а пока:

– Сиди!.. Никуда!.. Пойдешь с папой!.. Сейчас покушаем…

А мужчины уже разливают по рюмкам. А женщины уже едят…

Из репродуктора сладкоголосо поют Ободзинский, Магомаев, Бейбутов, Утесов. Громко…

Только подняли рюмки за здоровье – в центр еды падает мяч! Скачет по рыбе, размазывает оливье…

Зловещая пауза. Самый нервный вспарывает брюхо мячу. Крики:

– Что ты делаешь?

– Тебе жить надоело?!

В ответ:

– Сиди, а то мы встанем!..

И вдруг узнают друг друга:

– О! Гриша, привет! Как Миша?

– Ничего! Это как раз его мяч!..

Хохот.

– Ну, будем здоровы!..

Истерический крик:

– Мама! Хочу купаться!..

– Сейчас дядя Леня пойдет с вами. Да, дядя Леня?

– Почему я?!

– А кто? Пушкин? Иди! Иди!

– Ладно, пошли…

Один уходит, все продолжают есть. Ободзинский поет, подключается Радж Капур. Все едят, все подпевают: «абарая, а-а-а-а, абарая, а-а-а-а…» Никто из взрослых не идет купаться. Через час мужчины отваливаются и засыпают…

Женщины закуривают и начинают обсуждать жизнь. Вдруг одна вспоминает:

– А где дети?!

Бежит к морю и еще издалека истерически кричит:

– Миша, выйди с воды!.. Миша! Ты уже синий! Я тебе руки-ноги поломаю!.. Ты теперь у меня увидишь море!.. Паразит, выходи! Ты весь дрожишь!.. Я иду за папой!.. Не выйдешь?! Так, теперь ты будешь купаться только под душем!..

Виновник неохотно выходит, получает крепкий шлепок по мокрым трусам и по затылку, жутко ревет. Мама его успокаивает. Он ревет еще громче. А наблюдающие эту сцену говорят своим детям:

– Видишь? И ты получишь!..

Мужчины просыпаются, выпивают, закусывают – и освобождают место для карт или домино.

Играют обычно на деньги. Азартно. Жены тайком следят, кто сколько проиграл. Едят – беспрерывно!

Игра продолжается часа два. И вдруг кто-то говорит:

– Пошли купаться!

– Да, да! – кричат дети. – Купаться, купаться!..

– Вот вы как раз и не пойдете. Вы наказаны! Купаться будете в следующую субботу…

Солнце уже почти скрылось за деревьями. А значит, наступает время сладкого стола: арбуз, груши, виноград – и торт!

Внезапно появляются соседи:

– Мы до вас. Вы не пробовали еще нашей рыбки. А?.. Под водочку хорошо пойдет!

– Витя! Лена! Вика! Маша! Дети! Все сюда!.. Разрешите выпить за ваше здоровье, за ваших детей, чтоб они нам были здоровенькими, и за нашу Одессу!

– Хай нам усим щастыть!

И опять все закусывают – это уже вместе со сладким столом.

Песни, танцы в купальниках, с полными животами, свисающими до колен…

И вдруг на тебе – дождь!.. Лихорадочные сборы, всё в кучу – и бегом к трамваю. А он – битком! Кто-то животом вдавливает висящих на ступеньках. Дождь как из ведра!

Спокойно, не спеша подходит красный от выпитого Моня и говорит:

– Все в автобус! Я взял автобус, он нас развезет.

– Моня, по-моему, тебя уже развезло! – кипит его жена.

– Тихо, Зина, не позорь меня перед людьми!

– Ничего, ты у меня дома получишь! Я уже пойду с тобой на пляж!.. Ты уже меня увидишь на пляже, и ребенка, и море!..

– Зина, не порть мне вечер и жизнь, я же хотел как лучше!

Шофер:

– Так! Вы будете платить – или что?

– Кто выиграл в карты, тот пусть и платит!

– Все, поехали! Шофер, держи, только едь плавно, моего Шурика тошнит…

И вот все дома – уставшие, почти не купавшиеся, сытые.

И ложась спать, я слышу маму:

– Скоро суббота, мы пойдем на пляж, будешь купаться, загорать…

А я уже сплю…

…И когда наступала пятница, вся Одесса смотрела на небо.

Сказки одесского Привоза

В Одессе много мест, о которых наслышаны все: оперный театр, Молдаванка, порт… Есть люди, прославившие Одессу: Дерибас и Ришелье, Бабель и Ильф с Петровым, Столярский и Ойстрах, Утесов и Водяной… Пожалуй, не менее знаменит одесский рынок Привоз.

Помню, в субботу и воскресенье там можно было увидеть всю Одессу. Настоящие знатоки приходили в шесть-семь утра. Сначала делали обход, приценивались, потом начинали пробовать.

– Мамочка, рибонька, иди, я тебе даром отдам!

– Женщина! Отведайте мою сметану!

– Смотри на мой мед! Хочешь сладкую жизнь? Она у меня! Этот мед лучше башкирского!

В молочном корпусе продавали творог, сметану, молоко, ряженку. А варенец в стаканах, в банках, с корочкой сверху! О-о-о… фантастика!

Я выпивал по два-три стакана. Она заглядывала мне в глаза:

– А? Как? Сказка! Возьми еще! Чтоб ты был мне здоров!

В этом же корпусе продавалась гордость Одессы – копченое сало, и одесская домашняя колбаса, и копченое мясо, и карбонад, и кровянка, и брынза. Какой аромат там стоял! Это был самый вкусный корпус. И самый дорогой. Я пишу – был, потому что одно время запрещали всем этим торговать.

Но это еще что! Закрыли рыбный корпус. В Одессе запретили продавать рыбу! Исчезли скумбрия, камбала, бычки, хамса, раки. Корпус снесли, а на его месте ходили женщины с бюстом десятого размера и тихо шептали:

– Риба, мамоньки, риба, бички, раки, глосики!

И когда вы сходились в цене, торговка вынимала из-за пазухи живую рыбу и бросала в твою сумку. Постепенно грудь уменьшалась, и оказывалось, что это мужчина…

Оптовая торговля происходила во дворе напротив рынка. Хозяев квартиры, где хранилась, плескалась свежая рыба, часто накрывала милиция. Визитеры получали свою долю – и отступались до следующего раза.

Самым интересным был мясной корпус. Там начинали работать еще до восхода солнца. Свозились туши – свинина, говядина, баранина. Мясо рубили, отделяли кости, распиливали – и они опять попадали в мякоть при продаже. Сначала вырезка и отбивные – они шли для богатых, ну а потом все остальное – почки, печень, вымя, копыта на холодец. Справлялись до семи утра.

К открытию рынка мясники уже успевали позавтракать, запивая водку пивом. Красные, здоровые, – это были артисты, виртуозы. Как незаметно они могли засунуть кость в мякоть! И у каждого была своя клиентура – артисты, профессура, футболисты…

До обеда почти все распродавалось. Мясники садились обедать, вновь мешая водку с пивом, играли в домино, в карты. Все это сопровождалось матом, хохотом, бесконечными анекдотами. Вечером готовили товар на утро, выпивали и шли домой, чтобы назавтра снова встать в пять утра. И так каждый день.

Между прочим, и в Москве в восьмидесятые годы я приходил к своему мяснику в магазин через черный ход, потому что на прилавке лежали одни кости, да и за теми стояла очередь. Мясник был интеллигентным человеком, любил театр, эстраду, и пока он рубил мне биточки, я рассказывал всякие байки, иногда выпивал с ним. Дефицитную колбасу, сахар, маслины я тоже получал из-под прилавка – и все это из любви к искусству!..

…Летом Привоз – сказка! Фрукты из Молдавии и Грузии, Узбекистана и Крыма – отовсюду. Зелень, редиска, помидоры, моченые яблоки, арбузы, соленые и свежие огурчики, кукуруза, кабачки, баклажаны – все что хочешь!

К тебе подходят и спрашивают:

– Что нужно?

– А что у вас есть?

– Все!

Некоторые любители приходят на Привоз, берут скумбрийку, помидоры, зелень, копченое мясо, горячую картошку, пиво, находят свободное место – и едят.

Есть там и непродуктовые ряды – бытовая химия, галантерея, парфюмерия, игрушки, часы и так далее. Есть маленькие магазинчики с кожей, мехами, одеждой. Когда-то мой отец держал такой магазинчик, но недолго: все время воровали костюмы, брюки. Заходила толпа, кто-то (зачастую красивая девушка) отвлекал, а другой уносил, и как ни старались уследить, отцу каждый раз приходилось докладывать свои деньги…

Одесский Привоз – это целая империя. Да что там – это жизнь! А ведь я повидал разные рынки. Я помню ялтинский лук и батумские помидоры, ташкентский урюк и севастопольский чеснок, киевское сало и бакинскую хурму, ленинградские грибы и алма-атинские яблоки, астраханские арбузы и рязанскую картошку, дальневосточных крабов и северную рыбу. А оренбургские платки и армянская обувь, а гжель и палех! А взбитые сливки в Риге, кофе в Таллине, копчености в Вильнюсе!..

У нас было все! Не было только настоящей жизни.

Надо сказать, на Западе, где в магазинах все есть, рынки тоже имеются. И какие! Не забуду австралийский рыбный базар: это музей! Это рыбный Эрмитаж! Рыбой там не пахнет (буквально). Вся рыба – свежайшая! – во льду, она подсвечена, все уже разделано, очищено. В аквариумах плавает разнообразнейшая живая рыба, омары, лангусты и еще бог весть что. Ну почему, почему на нашем Дальнем Востоке такого нет?! Может, дело не в рыбе, а в нас?..

Или, скажем, Турция. Как поднялась она благодаря нашим «челнокам»! Вся Турция говорит по-русски. Вся Россия и Украина завалены турецкой кожей. Базары там фантастические: кожа, меха, дубленки, обувь, рыба… В витринах маленьких ресторанчиков на вертеле жарится барашек, и тебе отрезают от него любой кусок, какой захочешь.

А рынок в Лос-Анджелесе! Жизни не хватит, чтобы осмотреть его целиком. Но самое интересное – там нет туалета. То бишь он есть, но на улице, как у нас когда-то в деревне, с одним очком. И очередь – длинная, долгая. Ожидающие пританцовывают… некоторые не успевают… Служитель, который берет доллар за вход, засекает время и стучит в кабинку. Оттуда выходит сияющий, счастливый человек. Помните у Жванецкого: «Что нужно человеку для счастья?.. Увидеть туалет и добежать до него…» В таких местах вообще с туалетами плохо, даже в центре города. Уже все, кажется, знают: в любой стране нужно отыскать ближайший «Макдоналдс» – там бесплатный туалет. Слава богу, «Макдоналдсов» всюду много, их видно издалека…

Конечно, южные рынки отличаются от северных. Шумная, оживленная торговля, крики, свой особый жаргон.

– Почем это фуфло? – покупатель показывает на мясо.

– Сам ты фуфло! – отвечает продавец.

– У тебя же одни кости!

– А ты на себя посмотри! Тебе жить осталось до обеда!..

Или:

– Почем твое повидло?

– Какое повидло?

– Вот эта колбаса!..

И все это, надо заметить, вполне доброжелательно. Хотя встречаются и такие, что приходят сюда выпустить пар.

– О, понаехали… Откуда? Из Молдавии?.. Почем?! Чтоб ты подавился этими яблоками!

И пошло-поехало… Он хватает яблоко, кидает в продавца, тот в него… Собирается толпа, вспоминают войну, голод, выясняется, что оба воевали на одном фронте, вместе брали Берлин… Еще пять минут назад непримиримые враги, они закуривают, продавец собирает яблоки и дарит покупателю, а в толпе еще долго обсуждаются животрепещущие вопросы…

Увы, сейчас на рынках отношения обострились. Покупатели проклинают продавцов, особенно приехавших издалека, нерусских. В Москве рынки дорогие, люди обозлены, торгуют большей частью перекупщики. Один торгует – трое его охраняют. Перекупщики нанимают местных теток, а сами лузгают семечки и собирают «бабки». А рядом старушки продают хлеб, который они купили в магазине. Я всегда у них покупаю. Поговорю, узнаю: одна учительница, другая пенсионерка. И это уже не рынок – это борьба за выживание.

Вся страна – от Петрозаводска до Владивостока – превратилась в один сплошной рынок. Основные торговцы на Дальнем Востоке и в Сибири – китайцы и корейцы. Они продают дешевые и некачественные товары, их ловят, штрафуют, отпускают.

Толпы наших бывших инженеров, конструкторов, учителей занялись торговлей. Молодые, здоровые, они часами стоят на морозе, а покупателей все меньше, а милиции все больше, а еще рэкет… Сколько их разорилось, сколько потеряло деньги в банках!..

А когда едешь на поезде – на всех станциях базары. Продают, как всегда водилось, курицу, картошку, колбасу, селедку, семечки. А еще продают хрусталь, кастрюли, детские игрушки, пиво – то, что людям выдают на предприятиях вместо зарплаты… На перрон выходят и дети, и старики. Здесь тоже появились свои перекупщики – они ходят по вагонам, продают хрусталь.

Вокзалы – это тоже базар. Всюду на огромных полосатых баулах сидят «челноки». Они тащат товар через всю страну. Многие с детьми (а куда их деть?). Цыгане бродят толпами, гадают, продают наркотики. Беспризорные дети воруют, курят анашу. Иногда появляются парни в камуфляже, укладывают всех лицом в грязную лужу, шмонают, забирают деньги, товар, а то и самих людей…

Супермаркеты – это тоже рынок, но мертвый. Все есть, но не с кем поторговаться, не с кем поговорить. Все мороженое, все не наше, все дорогущее… Но все-таки есть.

А главное – нет очередей, в которых мы провели полжизни. Мы ели скользкие жирные сосиски, водянистую докторскую колбасу, липкий хлеб, ржавую селедку, елкое масло, мясо, которое невозможно разжевать, твердокаменную халву… А шпроты, печень трески, бычки в томате – это была уже роскошь, деликатес.

Сейчас есть все, и это самое большое завоевание рынка. Пускай еще безалаберного, дикого, но рынка. Нет вечного советского дефицита, о котором писал Жванецкий: «Пусть будет изобилие, пусть будет все! Но пусть чего-то не хватает!»

И хочется слышать на базаре:

– Женщина! Идите сюда, вы такой сметаны не видели!

– Отведайте, мужчина! Пусть у вас жена будет такая красивая, как мои помидоры!

– Чтоб ваши дети видели только такие гранаты, как у меня! Сочные! Полезные!..

И когда я снова приду на Привоз, я обязательно услышу:

– Ой! Романчик! Что ты здесь делаешь?! Надолго?..

Лето, море, секс

Секс в Одессе ничем не отличается от секса в Перми или в Новосибирске. Разница лишь в том, что в Одессе лето длиннее и много зелени, особенно кустов. Секс здесь начинается в шесть-семь часов вечера. В это время все судорожно ищут «хату».

Есть «хата» – есть секс, нет «хаты» – есть парк! Но хорошо, если это лето: природа спрячет. А самое большое несчастье – это осень или зима. Колготки, рейтузы, брюки, свитера… Хотя есть вариант – дача. Родители греются дома, а мы на дачу. К другу, к знакомым. Бутылка «крепыша», шпроты, матрас, холодные попы, молодость, упругое тело, стоячая грудь в пупырышках – и вперед!

Я не о зажиточных. У них все условия – баня, горячая вода, бассейн, шашлык, шампанское! А что делать рабочей молодежи?

Я работал на швейной фабрике наладчиком. Зарплата низкая, «хаты» нет, а объект для секса есть.

В моем цеху восемьдесят девиц, почти все из деревни, кровь с молоком, все торчком. Им тоже нужно! А «хаты» нет. Работали в 30—35-градусную жару, крыша раскалялась, моторы нагревались, духотища! Они раздевались и сидели в трусах и черных лифчиках. Возле каждой стояло ведро с водой, и они периодически обливали себя с ног до головы. От их тел шел пар – а меня бросало в дрожь…

Особенно интересно было подлезать под станок, чтобы починить ремень. Отверткой я щекотал их между ног. Хохот! Многим такая игра нравилась, и они частенько подзывали меня чинить ремень…

А когда мы всем цехом выезжали в колхоз – собирать помидоры, картошку!.. Вот где был секс! На сеновале. Рядом корова – вылупила глаза, смотрит и мычит. Скотина…

У меня была очень красивая девушка, фантастически, и когда я шел с ней по Дерибасовской, все смотрели на нее, – меня тогда еще никто не знал. Потом оказалось, что ее знал весь город…

Девушки встречались с моряками, у которых тоже не было «хаты». Но начиналось лето – парки, пляжи, палатки, музыка всю ночь – все те же Ободзинский, Магомаев, Утесов… Ночное купание…

В тогдашней Одессе было много круизных теплоходов, катеров, лодок. Были курени. Курень – это небольшой домишко на берегу с топчаном, консервами и, конечно, с «крепышом». Владелец куреня был королем. У него был большой выбор. Он с утра ходил между телами (а какие были тела!) и выбирал. Он рассказывал пошловатые анекдоты, покупал девушкам мороженое… И часов в девять, когда солнце садилось в воду, они шли в курень. Включалась музыка… Это могло повторяться хоть трижды в день. И так все лето!..

Особый человек – спасатель. Скольких он спас! У него была закрытая будка на сваях. Весь день его не видно и не слышно. И только часов в шесть вечера:

– Внимание, внимание! Говорит радиоузел пляжа Аркадия! На этом спасение на пляже закончено! Девочки, до завтра!

На пляже можно было найти все необходимое даже в три часа ночи. В кошелках у бабушек было все – выпивка, закуска, подстилки… И, конечно, бабушки предлагали «хату».

Почти все девушки носили легкие платьица, без трусиков, и когда кому-нибудь приспичит – проблем не было. А если трусики и были, то они так просвечивали, что все знали: эти трусики из Сингапура, куда заходила китобойная флотилия «Слава».

Одесситку ты можешь раздеть, снять с нее все, но если ты ей не нравишься, звучит фраза:

– А хуже тебе не будет?!

Что хуже? Почему хуже?.. Это значит – отвали!

Что в Одессе красивые девушки, знают все – и в Америке, и в Египте, и в Турции. Я не был в Бразилии, но когда гляжу на бразильский карнавал, уверен: если бы в Одессе разрешили подобное – Бразилии было бы нечего делать!

Сейчас секс перешел на сцену, в шоу-бизнес. Но что бы они ни обнажали – грудь или попу, как бы они себя ни называли – все эти группы «Кефир», «Ряженка», «Сгущенное молоко», – по сравнению с одесскими красавицами они пэтэушницы.

Зато сегодня секс стал индустрией. В Одессе есть военное училище, где учат арабов военному делу. А в свободное от военного дела время им снимают ресторан в гостинице, запускают туда три-четыре десятка девиц соответствующего пошиба, они едят, выпивают, танцуют, затем их ведут в номера – и так раз в неделю.

Многие наши девушки сделались арабскими женами – кто второй, кто четвертой… И теперь на Аравийском полуострове с тоской вспоминают Одессу, курень, Приморский бульвар, где в парке возле знаменитой Потемкинской лестницы они целовались так, что слышно было на Дерибасовской. По парку ходили милиционеры с фонариками, высвечивали голые попы и кричали: «Шайбу-шайбу!»

Самые удачливые брали палубные билеты на теплоход «Адмирал Нахимов», царство ему небесное, и ходили в Ялту и обратно. Ночь любви! Луна! Вино, музыка! «Нахимов» качался не от волн, а от секса (о котором какая-то тетенька сказала, что у нас его нет)…

Я тоже пользовался этой плавучей «хатой». У меня была швея, красивая и опытная. Мне было двадцать лет – ей пятнадцать. Она была из приличной семьи, родители врачи, и она знала все…

Те, кто был побогаче, брали каюты. Вот где не проверяли паспорта! И ты мог взять с собой кого угодно, даже жену. И семь суток – Ялта, Сочи, Сухуми, Батуми и обратно. Если сможешь… Семь суток не спали, общались, любили. Лучшего места для секса нет!

Но и на берегу, в Одессе, в кустах, на песке любили не менее страстно и темпераментно. А потом бросались в море и, лежа на спине и глядя в звездное небо, шептали: «Господи, как хорошо!»

Вот это Одесса! А вы мне про ваш секс!..

Одесский порт

Михаилу Жванецкому в день юбилея

Когда я жил в Одессе, в нашей коммунальной квартире был один телефон на всех соседей, и очень часто я брал трубку, а звонили соседке, соседка брала – звонили нам. Мало того, очень часто из порта (а мы жили рядом с Одесским торговым портом) звонили с криком, с матом. Я отвечал: «Вы не туда попали!» Звонили опять: «Куда сгружать вагоны?» Я снова: «Вы не туда попали!» – и так далее, и так далее. Мне это надоело, а импровизацию я любил с детства. И вот я стал на подобные звонки отвечать…

– Алло, это порт?

– Нет, вы ошиблись.

(Пауза.)

– Алло, это порт?

– Нет.

– Это 15-14-16?

– Нет, вы ошиблись.

– Но это 15-14-16?

– Да.

– Значит, порт?

– Нет, это баня!

– Я тебе пошучу! Мне нужен четвертый причал!

– Четвертый занят, иди на пятый!..

– Алло!

– Да!

– Что «да!»? Куда сгружать апельсины?

– Давай ко мне!

– Куда?

– Ласточкина, девять, квартира один, первый этаж!

– Ты, придурок, плевал я на тебя, я сгружаю!

– Давай!..

– Алло!

– Да.

– Это ты ему сказал сгружать на пятый?!

– Кто это говорит?!

– Диспетчер!

– Вы не туда попали!

– Это 15-14-16?

– Да, но вы не туда попали!

– Алло, это порт?

– Верно говоришь!

– Какой причал?!

– Седьмой!

– Это ты, Ваня?!

– Нет.

– А кто сгрузил апельсины на пятый?

– А что?

– Они все гнилые!

– Тем более, перегружай на четвертый!

– Алло! Седьмой?

– Третий!

– Фу ты!..

– Алло, диспетчерская?!

– Вы куда звоните?

– Куда сгружать каучук?

– Давай на четвертый!

– Там же апельсины!

– Они все равно гнилые… Сбрасывай на них каучук.

– Он же прыгает!

– Кто?

– Каучук!

– Ничего, апельсины самортизируют!

– Ты что, дурной?

– Нет, вы ошиблись номером!..

– Алло! Это Петр Васильевич?

– Нет.

– Алло! Это Петр Васильевич?

– Да.

– Диспетчерская?

– Нет его.

– Кого?

– Меня.

– Я могу слышать Петра Васильевича?

– А кто его спрашивает?

– Капитан «Дербента». Куда сливать мазут?

– А куда вы звоните?

– Это порт?

– Нет, вы ошиблись!

– Алло! Порт? 15-14-16!

– Это прачечная!.. Пи-пи-пи…

– Ты, пидор! Еще раз поднимешь трубку – я приеду к тебе на Ласточкина и сгружу тебя с первого этажа на апельсины, ударю каучуком и залью мазутом. Повесь трубку, придурок!

– Кто это говорит со мной?

– Диспетчер! Петр Васильевич!

– Слава богу, я давно хотел с вами познакомиться и поговорить, но когда вы будете выезжать на разговор, предварительно мне позвоните!

– О чем, придурок, тебе позвонить?

– Что вы выезжаете на разговор!

– Так я уже выезжаю!

– Это вы предварительно звоните?!

– А мы еще на вы?..

– Так… Кто это меня тревожит в такую рань!

– Алло, это Клайпеда! Вызывает вас!

– Кого? Кого вызывает?!

– Это порт? 15-14-16?

– Нет.

– Рома, привет! Это Миша!

– Какой Миша?

– Жванецкий!

– Какой Жванецкий? А? Напомни мне о себе!

– Я механик по портальным кранам!

– И что ты там делаешь?

– Пишу!

– Кому?

– Тебе!

– Раки на пятом большие, маленькие – на третьем?

– Кто же этого не помнит?

– Я не помню.

– Ты что, сдурел?

– Вы ошиблись номером! Когда будете набирать номер, вставляйте палец точнее!

– Рома, я сейчас приеду и вставлю палец точнее! Это ты сказал сгружать апельсины на пятый?

– Нет! Вы ошиблись номером! Все, катер «Бендиченко» отходит в Аркадию, провожающим покинуть лайнер! У-у-у-у… Отдать концы!

– Все! Тебе конец, я еду!.. Ты где?

– На твоем юбилее, чтоб ты был здоров! Целую, твой…

Приснился мне Чаплин…

Он мне приснился – с тросточкой, в котелке и с рыжими усами.

– Как вы сюда попали?

Он показал тростью в сторону порта. Там стоял огромный теплоход.

– Круиз!.. Ну, – сказал он, – что слышно у вас в Одессе?

Мы остановились. Он отдыхал, мы поднимались по Потемкинской лестнице.

– Помните «Броненосец „Потемкин”»? Только они шли вниз.

Присели. Молчим.

– А что, скумбрия исчезла? – спросил Чаплин.

– Да, эмигрировала, – пошутил я. – В Турцию.

– А камбала, тюлька, барабулька, бычки?

– Пока есть, но дорого.

Мы подошли к памятнику Дюку де Ришелье.

– Не снесли? – пошутил Чаплин.

– Нет, снесли матросов, поставили памятник Екатерине.

– Кто это? – спросил комик.

– Царица легкого поведения, – пошутил теперь я. – Но казаки не хотят, она их не любила. Кстати, Одесса – город юмора, вас здесь уважают. Каждый год проходит Юморина, приезжают знаменитые юмористы – Сердючка, Кролики, Новые русские бабки!

– Почему новые, а где старые?

– Старые были не все русские.

– А как Винокур? – спросил Чаплин озабоченно.

– Он воюет с папарацци.

– О, папарацци, они меня тоже достали! Я не всегда был один…

В это время нас догнала одесситка, улыбнулась, поздоровалась.

– А как вы меня узнали со спины? – спросил Чаплин.

– А вы со всех сторон одинаковый!

Чаплин улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй.

Женщина вернулась и попросила автограф. У меня.

– Вас все знают? Вы артист?

– Да! Юмор!

– О! – оживился Чаплин. – Ну расскажите что-нибудь смешное!

Я начал соображать, что ему рассказать. Вспомнил одну нашу убойную блицминиатюру. Выходит Витя Ильченко. «Марья Ивановна, позовите ко мне Сидорова!» Я выходил. «Товарищ Сидоров?» – «Да!» – «Вон отсюда!»

Великий комик помолчал.

– Ну-ну… дальше что?

Я сказал:

– Все!

– Я просил что-нибудь смешное!

– У нас смеялись…

– Так он что, – спросил Чаплин, – его уволил?

– Ну да!

– За что?

– Ну, он, наверное, плохо работал, прогуливал.

– А в чем юмор?

– В неожиданности. Он не ожидал, что его так быстро уволят!

– А профсоюз? – спросил Чаплин.

– Я лучше расскажу вам одесский анекдот. Встречаются две женщины, одна спрашивает: «Где вы были вчера?» – «У Гриши». – «Что вы делали?» – «Ой, я три часа играла им на рояле!» – «Да! Я тоже не люблю эту семью!..»

С Чаплином случилась истерика, он хохотал, вытирая слезы.

Я сказал:

– Мне очень приятно, что вам понравился одесский юмор. Знаете, Одесса вообще необычный город, второго такого в мире нет. Я здесь жил напротив театра оперы и балета. Кстати, вон моя квартира, там сейчас японский ресторан. Хотите суши?

– А что это?

– Сырая рыба.

– У них что, нет времени сварить? – неудачно сострил он.

– А вот наша гордость – театр оперы и балета, лучший в мире. Есть еще в Вене, тех же архитекторов, но у них там не получилось… Хотите, пойдем на «Паяцы»?

Мы вошли в кассу. В окошке, как в амбразуре, за решеткой сидело лицо в очках, диоптрий двенадцать, и не моргая смотрело на меня.

– Ты думаешь, я тебя не узнала? Думаешь, ты так состарился?.. А это кто?

– Это со мной, Чаплин.

– Не знаю. Так что тебе?

– Я бы хотел показать ему театр, послушать «Паяцы».

– Сколько билетов?

– Два.

– Два? А три? А сто? А двести?.. Никто в оперу не ходит. Смейся, паяц!

– Она меня не узнала! – обиделся великий клоун.

Он надолго задумался.

– Чем опечалены, гений? – спросил я.

– Марсель Марсо умер, великий и неповторимый…

Он остановился у витрины, где стоял клоун, похожий на него.

– Боже, это я? Почему я такой длинный?

– Видимо, из уважения! – польстил я.

Тут ко мне подошел незнакомый пожилой одессит.

– Привет! Ну как ты?

– Спасибо, нормально.

– Ты такой же, Роман! Совсем не изменился!

– Наверное, раз вы меня узнали.

– Как здоровье?

– Ничего, держусь!

– Чувствуешь себя хорошо?

– Да.

– Ну слава богу!

Отошел, вернулся.

– А это кто?

– Чаплин.

– С Молдаванки?

– Нет, с Голливуда!

– А он как себя чувствует?

– Тебя Роман зовут? Ты еврей? – спросил Чарли.

– Да! – заплакал я и проснулся.

Было три часа ночи. Я стал вспоминать его фильмы, многие я видел за границей. Подумал: боже, какой он гениальный режиссер, композитор, сценарист, комик, трагик, лирик! Ох, уже четыре часа… Я принял снотворное и уснул.

– Где ты был? – спросил Чаплин. – А сколько сейчас времени?

– Еще рано, а что?

– У меня часы остановились, лет пятьдесят тому назад. Это часы моего деда, и никто не может их починить.

– Вы поспите, а потом мы что-нибудь придумаем.

– Да ну… Я был во многих странах, и никто не берется их чинить.

И мы опять пошли гулять по городу, и я зашел в первую попавшуюся часовую мастерскую. Человек пять выскочили навстречу. Ну, думаю, узнали!

– Роман! Здравствуйте! Как вы сюда попали?

– Да вот, шел с другом, у него часы не ходят.

– Сейчас не только ходить – бегать будут! Славик!

Вышел Славик.

– О-о, кого я вижу! Чему мы обязаны?..

– Да вот, у друга часы никто не может починить.

Славик зашел в будочку, вынул лупу, вскрыл часы, клизмочкой сдул пыль – и ахнул.

– Это ваши часы?

– Он не говорит по-русски. Это часы его деда.

– Боже мой! Я впервые вижу такие часы, их в мире штук пятьдесят! Здесь написано: «Чаплину от Джорджа Вашингтона»…

Он долго ахал, охал, потом сказал:

– Зайдите завтра.

– Завтра он уплывает.

– Хорошо. Зайдите в пять!

Мы пришли в четыре.

Он сказал:

– Я же сказал – в пять!

Мы зашли в пять. На пятачке в мастерской был накрыт стол! Тюлечка, картошечка! Водочка! Зелень! Скумбрия!

– О! – сказал Чаплин. – Где вы достали скумбрию?

– Турки прислали. Прошу к столу!

Вышли еще человек пять, красивые девушки. У них там был комбинатик – часы, обувная мастерская, портняжная.

– Давайте выпьем за нашего земляка! Мы вас, Роман, очень рады видеть! И за вашего друга! Кстати, вот ваши часы. Ходят как часы! И не только ваши дети, но и внуки будут сверять время по этим часам…

– У вас действительно смешной город. – Мы опять шли по Одессе. – Смотрите, объявления: «Ремонт позвоночника», «Обмен валюты оптом»… А вот: «Продается квартира, 5 комнат, мрамор из Бразилии, евроремонт, цветущий сад, и никаких сволочей»!.. Мое судно будет стоять еще два дня, – сообщил Чаплин. – Я решил снять номер.

Мы вошли в гостиницу.

– Будь ласка, – сказал Чаплин по-украински, – прошу люкс на нич та чогось поисты.

– Фамилия?

– Чаплин.

– Только без шуток! Я серьезно спрашиваю!

– Чаплин.

– А чего усы рыжие? И один ус отклеился? Рома, где ты его нашел? Чаплин давно умер! На, приклей ему ус… А на люкс у вас не хватит денег!

В другой гостинице был только одноместный, без окна, с мертвой мышкой в ванной, туалет в коридоре.

Я позвонил администратору:

– Девушка! Что это?! Мертвая мышь в ванной!

– Да? Слава богу! Она сдохла!.. Пусть лежит! Не трогайте пока! Мы их травим.

– Девушка! Он комик знаменитый! Американец.

– Вот пусть там и смешит! Чмурик!

– Я проголодался, – простонал Чарльз Спенсер.

– Здесь нет ресторана. Пойдем к маме.

Только во сне можно приготовить за двадцать минут фаршированную рыбу, холодец, селедку под шубой, чернослив с орехами внутри – сверху сметана, синенькие трех видов, фаршированные перцы, борщ, вареники с вишней.

Он ел молча, задумчиво, потом сказал:

– Помните, как я в фильме облизывал гвозди и ел подметку вилкой и ножом?.. Спасибо!

У дверей мама протянула ему авоську с едой:

– Покушаете на пароходе.

– Сенк ю!

Чаплин развернулся, крутанул тросточку, приподнял котелок и пошел своей знаменитой походкой, подтягивая штаны.

Папа и мама рассмеялись, они не знали, кого я привел! Они знали Раджа Капура и Кадочникова.

Я привел его в номер, он сразу уснул.

А я проснулся – было шесть утра. Спать не хотелось. Я подумал: «Господи, если его уже не помнят, так же могут забыть и „Аншлаг”!»

Мои размышления прервал телефонный звонок:

– Это гостиница «Свежая рыба», Роман. Где твой Чаплин? Он не заплатил за телефонные разговоры! И свистнул пепельницу!

Я вспомнил, что сплю, закрыл глаза и увидел Чаплина на Привозе. Он разгуливал с гламурной блондинкой. Я присмотрелся – Собчачка!

– Познакомься! – сказал Чаплин.

– Чарли! Где пепельница?

Он покраснел:

– Это сувенир, вот написано «Одесса». А это Привоз. Смотри! Бычки в томате! Дунайская хамса! Бьютифул! Живая камбала! Май гад!

– Господа! Берите свежую камбалу! Сэр!

– Хау мач? – спросил Чаплин.

– Твенти долларз! – ответила без акцента продавщица.

– О! Но я не довезу ее до Голливуда, она испортится!

– Ой, довезете! Я вам выньму кишки!

Тут я во сне начал хохотать, подскочил, ударился о плафон и опять уснул.

За нами ходила по Привозу толпа.

– Кто это? Что-то знакомое… Чем он торгует?

– Это Чаплин.

– Боже ж мой! «Огни большого города»! «Диктатор»! – загудел Привоз. – Чаплин!.. Чаплин!.. Чаплин!..

И вдруг все исчезло. Он летел в сторону порта.

…В следующую ночь он мне приснился только под утро. Я стоял в порту у причала, огромный теплоход медленно отходил от пирса. Чаплин стоял на корме, махал котелком. И уплыл!

Больше он мне не снился. Пока…

Полет в Одессу

Как-то мы с Витей Ильченко приехали на гастроли в узбекский город Мары. Зверская жара. Только распаковали вещи – стук в дверь.

На пороге человек шесть. У одного в руках бутылка коньяка, у другого – кисть винограда килограмма на три. Цветы, арбузы, закуска…

Все это выкладывают на стол – и:

– Здравствуйте! Мы из Одессы!

Познакомились. Предлагают назавтра посмотреть на восьмое чудо света.

Мы, понятно, отнеслись к этому скептически: здесь, в Марах?..

Они обещают заехать за нами утром: мол, полетим на вертолете в пустыню Кара-Кум.

Я стал клевать виноград, а Витя, как обычно, задумался.

– В пустыню… вертолетом… – говорит. – Интересно…

Вертолет, самолет, дирижабль – это для него были магические слова.

В театре нас тогда было десять человек. Они сказали: всех берем! Только наденьте чего не жалко…

В восемь утра у гостиницы стояли две машины, и нас повезли в аэропорт. Это была, по сути, скромная вертолетная площадка. Взлетели. Летим час, полтора, – внизу пустыня, барханы. Я уже нервничаю, Витя, наоборот, наслаждается:

– Смотри, Рома, караван, верблюды гуськом!..

Летчик кричит:

– Это они за границу идут, к своим родственникам!..

– А пограничники? – спрашиваю.

Смеется.

И тут мы стали снижаться. Прямо в песок и сели. Пыль столбом!

И вдруг из-за барханов выходят двое, и в руках у них арбузы. Холо-о-одные! В сорокаградусную жару!

Разрезали мы арбузы и с жадностью уплели. И полетели дальше.

Примерно час еще летели, совсем уже очумели, и внезапно – о боже, действительно чудо! – под нами огромный завод, из алюминия, что ли, прямо сверкает на солнце. Снизу нам машут. Мы сели. Сразу подбежали люди с цветами. Здрасьте, говорят, мы из Одессы. Все? Почти… Есть из Николаева, Херсона, Ташкента… И повели нас на завод.

Он и впрямь оказался восьмым чудом света: посреди пустыни, громадный, полностью автоматизированный. Здесь перерабатывали нефть для оборонки.

Нас накормили. Потом мы полетели на базу, откуда возят рабочих на вахту. А потом главный инженер, казах, позвал нас зайти в юрту, где живет его семья. На полу и на стенах ковры, стульев нет, все сидят на ковре в позе лотоса. К нашему приезду хозяева зарезали барашка, и, конечно, фрукты, арбузы, вино. Уже минут через двадцать мы начали ерзать – с непривычки затекли ноги, заболела спина. А тут из другой комнаты высовывается рука с подносом, а на нем – печень барашка, почки, яйца… Все свежезажаренное, прямо шипит, и аромат!.. Ели мы уже и лежа, и стоя, – а хозяева посмеивались, сидя в привычной позе…

Летим обратно на базу. Нас принимает начальник, одессит, угощает, потом спрашивает:

– Ну как?

Мы рассыпаемся в восторгах, Витя (инженер все-таки) расспрашивает о технических подробностях, подобрался уже к военным секретам. Начальник ему:

– Виктор Леонидович, вы где в Одессе живете?

– На седьмой станции Фонтана, – отвечает Витя.

– А я на восьмой, – говорит начальник. – Давайте я к вам заеду и все расскажу.

Мы благодарим за сказочную экскурсию, прощаемся.

– Э-э, нет, – говорит начальник, – вас, между прочим, давно уже ждут.

Вышли мы – и глазам открылась поразительная картина: в песке скамейки, на них человек пятьсот сидят и аплодируют. И мы отыграли перед ними свои миниатюры. Удивительно удачный концерт получился.

Мало того, после концерта начальник принес панаму, а в ней – деньги за выступление. Оказывается, они пустили панаму по кругу… Мы поначалу всерьез обиделись, но он долго упрашивал:

– Выпейте за нас и за всю Одессу!

А вы говорите – где Одесса…

Наш юмор

Юмор в Одессе я называю разговорным джазом, потому что здесь нужен абсолютный слух: пойдешь налево – юмор угробишь, пойдешь направо – загубишь интонацию. Одесский язык требует точной интонации, чуткости к музыке слова, легкости.

Мне так дорога была наша одесская интонация, что я в конце концов сделал эту изумительную речь, этот солнечный язык, пронизанный юмором в каждом звуке, своей профессией.

Сейчас мало осталось в Одессе тех одесситов, среди которых я вырос, тех, кто населял мой город, как населяет тело его душа. Они разъехались, развезли Одессу по кусочкам, и эти кусочки ставят свои интонационные ударения на улицах Израиля, Австралии, Америки, Канады…

Здесь…

Как-то в Одессе ко мне подошел мальчик лет восьми:

– Дядя Рома, я вас первый раз вижу живым!

– Ну и какое у тебя впечатление?

– Я думал, что вы хуже! А вы нормальный!..

На стадионе возле меня сидел мальчишка лет одиннадцати. Он увидел своего друга на противоположной трибуне и закричал:

– Придурок, иди сюда! Здесь место есть, придурок! Придурок, место для тебя есть! Придурок!..

Он кричал полтора часа, он был синий! Его били по голове, он всем мешал, но он орал:

– Придурок! Место есть!..

Так он любил своего друга.

А главное, никогда не знаешь, чем закончится разговор.

Два одессита стоят разговаривают. Подходит третий, незнакомый, слушает часа два, потом бросает:

– Ой, не морочьте голову! – и уходит.

Звоню в Одессу из Москвы:

– Алло! Алло! Это Одесса?

Какой-то старичок:

– Пока да!

Поднимаюсь по лестнице в гостинице «Красная».

Швейцар снизу:

– Молодой человек, молодой человек!

Я себе иду…

– Молодой человек!

Уборщица ему:

– Ну что кричишь? Он правильно не оборачивается. Какой он молодой – погляди, сколько ему осталось!

Та же гостиница. Иду с пляжа в шортах. Навстречу горничные – одна молодая, другая пожилая. Молодая здоровается.

– Мы так рады вас видеть! Как здоровье?

Пожилая:

– Кто это?

Молодая:

– Да вы что, Зина, это же Карцев, что вы, он в люксе живет!

Пожилая:

– А я думала, иностранец! Я ему каждый день меняла полотенца!

Больше я ее не видел. Ни ее, ни полотенец…

На одной из одесских Юморин зашли мы с компанией в ресторан. Встретили нас возгласами:

– О! Кого мы видим!.. Чем обязаны?..

Подходит ко мне официант принять заказ.

– Не узнаешь меня? – спрашивает. – Я Миша. Мы в одной школе учились.

– В какой?

– В сто девяносто третьей.

– Я там не учился, – говорю.

– Не выдумывай! Что, я тебя не помню?!

– Но я учился в семьдесят второй!

– Не морочь голову! В сто девяносто третьей. Я же лучше знаю!..

Встречаю знакомую:

– Наташа, ты прекрасно выглядишь!

Она:

– Это я еще плохо себя чувствую!..

– Романчик! По пятьдесят!

Я:

– Почему по пятьдесят, давай по сто!

Он:

– Давай!

Я:

– Что давай?

Он:

– Деньги давай!

Встречаю на Дерибасовской знакомого, не видел его лет двадцать, он обзавелся огромной бородой. И еще издалека:

– Ты меня узнал? А?

Я:

– Конечно!

Он:

– Не может быть! Меня никто не узнает! Ну как меня зовут?

Я:

– Гриша.

Он:

– Где я жил?

Я:

– На Преображенской.

Он:

– Как маму зовут?

Я:

– Софа.

Он:

– Ну как тебе Путин?..

Прихожу в бассейн. Молодой тренер:

– О, кого я вижу! Ну, покажите класс!

Нырнул, плыву. У него ушла одна группа, другая, третья, он пришел закрывать бассейн – смотрит, я плыву.

– Сколько вы проплыли?

– Два километра.

– Ого! Класс! А по времени?

– Не знаю, часа полтора.

– Ого! Завтра у нас соревнования, вы всех побьете! Соревнования ветеранов!

– Так я уже ветеран? – говорю.

– Ну а кто же так медленно плывет?..

Захожу в магазин.

– Что такое, девушка! Я вчера покупал эту копченку по восемь гривен за кило, ночь прошла – она уже двенадцать стоит!

Продавщица:

– А вы не ложитесь!

Моментальный ответ, без обдумывания.

Привоз – любимое место. Рыночная экономика. Стоит женщина, кричит:

– Зелень! Зелень!

Я:

– Дайте два пучка.

Она:

– Отойди!.. Зелень!

Я:

– Дайте три пучка!

Она:

– Отойди, я доллары меняю! Зелень, зелень!..

В сентябре в Одессе огромный урожай винограда. На Привозе крики: «Пробуйте виноград!», «Без косточек!», «Лечебный виноград!»… Женщина ходит, пробует у одного, у другого.

– У вас виноград лечебный?

– Лечебный, мадам, лечебный, – и снова кричит: – Покупайте лечебный виноград!

А она все пробует, пробует…

– Мадам! Вы что, здесь будете лечиться?!

В одесской филармонии в шестидесятые годы работала контролером бессмертная мадам Гризоцкая, ей было тогда лет восемьдесят. Она уже плохо видела, и когда ей давали деньги, она их рвала вместе с билетами. Возле нее на полу лежали разорванные купюры. Ей говорили:

– Мадам Гризоцкая, идите уже на пенсию!

И она отвечала:

– Я умгу на контголе!..

– Куда вы едете? – спрашивала она меня.

– В Ташкент.

– Пгивезите мне фильдепегсовые чулки!

– Зачем?

– Пусть лежат!

В той же филармонии была уборщица тетя Маня: если ей вздумалось мыть пол, она выгоняла со сцены симфонический оркестр.

– А ну выходите, мне надо убирать!

Прервали генеральную репетицию, вышли. Она убрала, кричит:

– Идите играйте себе!

От нее я услышал лучшую рецензию на свое выступление. Она подошла ко мне после спектакля и заметила:

– Вы неплохой артист, товарищ Карцев, но вы сильно пересаливаете лицом!

Прилетаю в Одессу, меня не встречают. Таксисты толпой:

– О, давай подвезу за полцены!

– Давай за четверть цены!

Один подошел, отвел в сторону:

– Я тебя везу бесплатно, но ты будешь меня слушать!

Он повез меня в роддом – показать, где он родился. Потом повез в школу, где он учился, в ЗАГС, где он женился, на кладбище, где лежит его мама. Он возил меня часа два, и когда мы подъехали к гостинице, сказал:

– Знаешь, мой брат уехал в Америку лет тридцать тому назад. Он живет вот так! – и показал выше головы. – Я здесь эти тридцать лет живу вот так! – и провел по горлу. – Так из-за такого кусочка я должен уезжать?!

…и там

Одесситы на Брайтоне, как у себя дома, разговаривают через дорогу, почти все знают друг друга – кто с кем, кто куда и зачем.

Встречает меня женщина:

– О!

Я:

– Что «о!»?

Она:

– Ничего!

В гастрономе «Интернешнл» на Брайтоне есть все. Бычки в томате, дунайская селедка, свекольник, соленья – ну все! Хозяин – мой друг детства Марик, в магазине работают только его родственники – дяди, тети, сестры, племянники. Мы пришли с Витей покупать продукты. Марик со второго этажа дал команду сделать нам скидку двадцать пять процентов. Сказал громко – чтоб слышали все. Мы покупаем колбасу, мясо, рыбу, берем две селедочки, и продавщица берет с нас полную стоимость. Мы говорим:

– Марик же сказал – скидка!

Она:

– Ой! Что вы его слушаете!..

Оказалось, это его теща за прилавком.

Он сказал:

– Зачем вы к ней пошли, она даже мне не делает скидку!..

Моя тетя Поля уехала с дочкой в Америку давно. В Одессе жила плохо, в Америке тоже. И вот я прилетаю в очередной раз в Нью-Йорк – она прекрасно выглядит, в пенсне, красиво одета. Я спрашиваю:

– В чем дело, тетя Поля?

– Ой, что ты знаешь! У меня оказался талант, я открыла кабинет – маникюр, педикюр, макияж. У меня очередь, запись, ходят американки!

– Ну а как с языком? Вы уже говорите?

– И не говорю, и не хочу!

– Почему?

– Я не хочу коверкать свой!

– Ну хорошо, а люди, которые по-русски не говорят? С ними как?!

– Американки – они как лошадь: стучу по правой – дают правую, стучу по левой – дают левую!.. Еще эти, в магазине, вьетнамцы, – ни бум-бум по-русски. Я беру альбом и рисую. Рисую морковку, капусту, нарисовала яички. Он не понял. Я дорисовала все остальное – и он тут же сообразил!.. Так зачем мне их язык?!

Иду я как-то по Брайтону – ищу, где можно отремонтировать фотоаппарат (не работает вспышка), – и встречаю знакомого. А у него есть привычка: когда разговаривает, все время смотрит не на собеседника, а по сторонам.

– Ну что слышно? Чего ты здесь?

– Иду чинить фотоаппарат.

– Покажи!

И, едва взглянув, бросает его в урну.

– Леня, ты что?! – возмущаюсь я и чуть ли не с головой ныряю в эту урну. – Что ты делаешь?!

– У нас не чинят, – отрезает он. – У нас выбрасывают.

И тут же, без паузы:

– Что слышно в Одессе? Как «Черноморец»? Где ты выступаешь?

– В школе, – отвечаю, все еще роясь в урне.

– Я приду, – говорит он, – со всей семьей. Не волнуйся, я взял билеты. Идем, мусорщик!..

Переходим мы дорогу, заходим в магазин – там висят дубленки, кожаные пальто.

– Гриша! – с порога кричит мой спутник. – Дай ему фотоаппарат!

– Леня, какой фотоаппарат! – оторопел тот. – Ты что, не видишь, чем мы торгуем?!

– Дай фотоаппарат! Не видишь, что ли, кто это!

– Вижу, ну и что!

– Дай ему фотоаппарат!

Через пару минут на прилавке лежал десяток фотоаппаратов.

– Выбирай, – приказал Леня.

Я выбрал.

– Дай ему пленку! – приказал он Грише.

– Он заряжен.

– Тогда сфотографируй нас!

А когда мы уже уходили, он обратился к хозяину:

– Гриша, позвони мне! У меня есть для тебя товар!..

Это тоже Одесса. Которая уже там, на Брайтоне.

…Да, мой город дал сильный крен, он вот-вот опрокинется и уйдет под воду, как подбитый кит. Но кое-что осталось. Остались блестки одесского разговора. Это неистребимо, это в генах, и по этому коду я всегда узнаю Одессу – что на Приморском бульваре, что на брайтонской дощатой набережной. И оттого я твердо знаю: как бы Одесса ни менялась – все равно она останется Одессой.

Жизнь и сцена

Приглашение к Райкину

Одесса

В конце пятидесятых я участвовал в самодеятельности в трех местах: на швейной фабрике, во Дворце культуры моряков и в Доме культуры промкооперации. В ДК моряков я выступал в эстрадном коллективе, надевал маски-носы и исполнял миниатюры типа «Сон и сновидения», «Парикмахерская». Принимали меня на ура на всех вечерах и конкурсах. Я участвовал во всех районных и городских смотрах и даже в республиканских и всесоюзных конкурсах в Москве.

Там, во Дворце моряков, у меня появился партнер Леша, мы с ним разыгрывали сценки вдвоем. Когда в Москве на конкурсе в ДК железнодорожников мы должны были представлять Одессу, он напился, и я играл за двоих. Маевская, директор ДК моряков, была в шоке и выгнала Лешу.

В это время в драмкружке дворца заболел исполнитель небольшого эпизода, и меня пригласили сыграть немца. Там немцы допрашивали русского матроса (как сейчас помню, им был Толя Коган), он вырывался и бил меня по голове с криком: «Смотри, как умирает русский матрос!» – и я должен был упасть. Я придумал себе смешное падение – как танец. И на премьере я падал минут двадцать. Режиссер за кулисами кричал: «Падай, сволочь! Падай!..» А я не слышал. Публика хохотала, я был доволен. Я продолжал падать… Тут матрос Коган дал мне по голове по-настоящему, и я начал танец умирающего немца… Меня били уже и немцы, и свои, а я еще долго уползал в кулисы под хохот и аплодисменты зрителей…

Спектакль с трудом доиграли, и, когда дали занавес, режиссер подбежал ко мне и прошипел: «Чтоб я тебя больше не видел! Придурок! Бездарь!» Зато какой был смех!..

Я тогда еще не понимал, что смешно – это еще не все, что смех не должен быть самоцелью.

Потом я нашел нового партнера – Гарика Браславского, мы с ним исполняли миниатюры, куплеты.

В шестидесятые годы огромную популярность в стране приобрели СТЭМы – студенческие театры миниатюр. Они были в каждом институте, а в некоторых городах эта эпидемия приняла профессиональные формы. Так возникли знаменитые студия «Наш дом» при МГУ – в Москве или студия ЛЭТИ – в Ленинграде. Так возник в Одессе легендарный «Парнас-2». Поначалу это был просто студенческий театр миниатюр, но потом он перерос в городской. В его спектаклях играли Жванецкий, Ильченко, Кофф, Лозовский и другие. Они выступали в институте инженеров морского флота и в городе. Меня приглашали туда, но я оставался во Дворце моряков.

И еще я выступал в портклубе, играл на домре, участвовал в танцевальном коллективе, занимался пантомимой. Пытался поступать в театральное училище. Увы! Смеялись, но не принимали. Вы, говорили, испорчены.

И лишь когда у меня случился конфликт с партнером, я перешел в «Парнас-2». (Как раз в это время Витя Ильченко оттуда ушел и создал свою труппу, где сам ставил Чапека.) В «Парнасе» работали профессиональные режиссеры, а тексты и музыку писали сами актеры. Там было много красивых женщин и умных мужчин, и мой приход остался почти незамеченным. Я был зажат: все они были с высшим образованием – инженеры, врачи, философы, а я с улицы и с десятью классами…

Репетировали спектакль «Я иду по Главной улице». Я исправно ходил на репетиции, и через полгода или год режиссер поручил мне роль трамвайного вора. Видимо, я играл смешно, на меня начали обращать внимание. Я расхрабрился и придумал пантомиму с Давидом Макаревским (он весил сто пятьдесят кило, а я сорок семь), которая называлась «Братья Макакац», – она вошла в обозрение «Как пройти на Дерибасовскую». И еще мне дали монолог «работника культуры», который разносит спектакль в пух и прах.

И вот премьера в Одессе. Мои номера имеют успех. Затем гастроли в Прибалтике, Ленинграде – и везде нас принимают на ура. Я влюбляюсь в одну девушку, но она об этом не знает и смотрит на меня свысока (хотя сама, между прочим, чуть ли не на голову ниже).

Тем временем я продолжаю работать наладчиком на одесской швейной фабрике за тысячу двести рублей. Но мечтаю о сцене. И решаю ехать в Москву, в цирковое училище – поступать на единственное в СССР эстрадное отделение. Это училище окончил мой брат: он стал знаменитым фокусником, работал в цирке, на эстраде.

Конкурс был огромный. Первые два тура я прошел спокойно. Показал пантомиму, прочитал басню, исполнил монолог Жванецкого. На третьем туре мне задали такой этюд: я ночной сторож, который боится шорохов, мышей, комаров. Я решил все это оформить музыкой и сказал пианистке: следите за мной и играйте по состоянию. Когда аккомпаниаторша брала аккорд и смотрела в мою сторону, у нее начиналась истерика… Она хохотала и заражала комиссию. Строгие члены комиссии прикрывали рот рукой, давясь от смеха.

Мне предложили идти на клоунаду, я отказался, в итоге меня в училище вообще не взяли.

Удрученный, я вернулся в Одессу, снова чинил швейные машины и продолжал ходить в «Парнас». Там Миша читал свои новые тексты, все смеялись и шли на работу.

Прошел год, я уже успокоился по поводу цирка. И тут в Одессу приезжает на гастроли Райкин. Все на ушах: как достать билет? Но я попал на все спектакли. А Миша ходил то к Райкину, то к его жене Роме – просил посмотреть наш спектакль «Я иду по Главной улице». С большим трудом, но уговорил.

И вот после спектакля театра Райкина в помещении русского театра, часов в одиннадцать вечера, мы играем для ленинградцев свой спектакль. Помню какие-то смешки, но восторга не было. После спектакля мы спустились в зал, Райкин поблагодарил, сделал несколько замечаний, и все двинулись на выход. По дороге меня остановил конферансье Астахов, который был с Аркадием Исааковичем знаком, и шепотом сказал: «Райкин тебя ждет завтра в одиннадцать в санатории Чкалова. Только никому пока ничего не говори!»

Я тогда не мог предположить, что это перелом в моей судьбе, что впереди новая жизнь. И когда мы, парнасовцы, пошли прогуляться после показа, меня распирало желание с кем-то поделиться или посоветоваться. Все возбужденно болтали, обсуждали вечер, а я отозвал Мишу и тихо ему сообщил, что завтра меня ждет Райкин. Через несколько минут об этом уже знали все, а к утру – весь город! Родителям я рассказал об этом в час ночи, отец сказал: «Не морочь голову!» А я лежал и думал, думал…

В одиннадцать утра я был у ворот санатория. Все, кто смог, ждали меня на улице. И я пошел на Голгофу. Райкин, Рома и директор театра сидели на веранде и завтракали. Предложили сесть и завели разговор о театре, о предстоящих гастролях, о том о сем, поглядывая на меня и угощая арбузом.

– Сколько вам лет? – спросил директор.

– Двадцать два.

– Вы женаты?

– Нет.

– У вас есть в Ленинграде родственники?

– Нет.

– А как вы смотрите, – сказал Райкин, – если мы вас пригласим в театр?

Я что-то пролепетал, заикаясь.

– А? – переспросил Райкин.

Я говорил так тихо, что меня не было слышно…

– А родители вас отпустят?

– Если не отпустят, – сказал я, – сбегу.

Он кивнул.

– Вот наш директор, он вам все расскажет.

Провожая меня к выходу из санатория, тот сказал, что вопрос решен, но они едут в Румынию на гастроли, и по возвращении в Ленинград я получу официальное приглашение. Он поздравил меня, сказал, что я очень ему понравился, – и я очутился в объятиях друзей.

На следующий день я уволился с работы и стал ждать приглашения. Помню состояние невесомости, ликования, страха: получится ли? Мама гордилась и плакала одновременно – я до этого никуда не уезжал. Папа ходил напряженный и обиженный, что я бросаю такую профессию и еду в никуда, уверял, что у меня ничего не выйдет, но когда ходил по городу, его все поздравляли…

Это было лето шестьдесят второго года. Приглашение все не приходило. Прошел июнь, июль, август, сентябрь, октябрь…

И вот в начале ноября телеграмма: «Приглашаетесь в театр на работу».

Ради этого случая мне сшили в ателье костюм цвета морской волны (это была очень голубая волна), купили черное драповое пальтишко и модельные туфли. С маленьким чемоданчиком меня проводили на поезд. На перроне стояла огромная толпа парнасовцев, родственников, зевак.

Ленинград

Двадцать второго ноября в полдень я сошел на Московском вокзале. В Ленинграде стоял двадцатиградусный мороз, я сразу околел. Я шел по Невскому до улицы Желябова, забегая в магазины и кофейни, чтобы согреться, и весь посиневший вошел в служебный вход Театра эстрады. Было пусто, холодно, неуютно. Я встретил Тамару Кушелевскую, которая с трудом меня узнала; первые ее слова были: «Идиот, зачем ты приехал?»

Я зашел к директору, меня стали оформлять, дали зарплату восемьдесят восемь рублей и тут же пригласили на репетицию. На меня почти не обращали внимания, с трудом вспоминали кто такой. Райкина не было, он в это время был в Западном Берлине, но дал задание вводить меня в избранные миниатюры. Я получил маленький эпизод: два здоровых лба спаивают маленького. Я выпивал – и падал. О, я вспомнил, как падал в Одессе! Но здесь меня быстро одернули: не тяни одеяло на себя.

Приехал Райкин, ласково со мной поздоровался, спросил, что мы успели сделать, – и мы показали ему эту сценку. Ему понравилось, и он посоветовал мне подольше и посмешней падать. Опыт у меня был – что-что, а падать я умел!..

И начались будни. Сначала меня поселили с актером театра Валерой Харитоновым – временно, пока не сниму себе угол. Мы с ним подружились, он вводил меня в курс, помогал, советовал. Это был очень мягкий симпатичный человек. И все равно – снежный, холодный, мрачный Ленинград, я один (еще не было Вити, Миши)…

Потом я снял угол за двадцать пять рублей, а из положенных мне восьмидесяти восьми рублей восемь высчитывали за бездетность, – что оставалось, уже шло на «кутеж». Меня сейчас искренне удивляют люди, которые взахлеб восхищаются той жизнью. И все же я был молод. Ем мало, одежды нет, зато есть театр – театр Райкина: мечта, которая сбылась, а это бывает так редко!

Театральный Ленинград переживал тогда время расцвета. Театр Товстоногова: молодые Юрский, Лавров, Лебедев, Смоктуновский, Борисов, Копелян, Луспекаев, Доронина, Попова, Стржельчик – да разве всех перечислишь… Театр Акимова, театр Пушкина: Симонов, Меркурьев. Глаза разбегались. А музеи, дворцы, мосты!.. И все для меня внове. Поэтому и зарплата, и скромная еда, и клопы в моем углу – все это было неважно. Завтракал за рубль в молочном кафе «Ленинград», обедал в пирожковой на Невском (четыре пирожка и бульон) – и вперед: репетиции, спектакли, Райкин, на которого я смотрел семь лет каждый вечер.

Помню свой первый выход на сцену – в маленькой миниатюре, на сцене Дворца Первой пятилетки. Мне укоротили чей-то костюм, лоснившийся в нескольких местах. Мы, четырнадцать актеров, становились в затылок, выходил Райкин – врач, слушал спину последнего и говорил: «У четвертого сухой плеврит, остальные здоровы». Четвертым был я. У меня дрожали ноги. Я был по-настоящему болен! Хохот, аплодисменты…

Постепенно меня вводили в разные эпизоды. Райкин предложил мне поменять фамилию. Так я стал вместо Каца Карцевым – и остаюсь до сих пор.

Я влюбился в девушку – продавщицу шапок из «Гостиного двора». Когда я примерял кроличью ушанку, собралась толпа, потому что она на меня орала. Я примерял все, что у нее было на прилавке и под ним. «Нет еще той шапки на вашу голову!» – кричала она, и когда я проваливался с головой в очередную шапку, она хохотала: «Посмотрите на этого клоуна!» Она еще не знала, где я работаю. Да, голова у меня маленькая. Но какие в ней мозги! Это она ощущала все годы, что мы с ней встречались. Она была красивая. И я чуть на ней не женился. Правда, «чуть» в Одессе не считается.

Затем был переезд в другой угол и, наконец, гастроли театра в Москве. Играли программу «Избранное» в Театре эстрады. Москва бурлила.

Какое счастье! Гостиница! Суточные два шестьдесят. Итого сто пятьдесят рублей в месяц. Богач! Таганка, «Современник» на площади Маяковского, Эфрос, Дом актера… Капустники!.. Харитонов, с которым мы жили в гостинице «Центральной» на Горького, водил меня в ресторан ВТО. Мы гуляли рубля на три. Но зато!.. Оглянулся по сторонам – Стриженов, Гриценко, Ролан Быков, Козаков, Высоцкий, Гердт, и все молодые, а я еще моложе. Крики: «Ты не актер, ты дерьмо!» – «А ты кто? Посмотри на себя, импотент эстрады!» Я слушал, разглядывал, жадно впитывал. Съедал по одиннадцать порций салата из капусты. Все для меня было ново, интересно.

В это время Райкин работал с Хазиным над спектаклем «Волшебники живут рядом», и кто знает, если бы не этот спектакль, я, может, никогда бы не встретился с Витей и с Милой Гвоздиковой. Там есть два персонажа – молодые волшебники, а совсем молодых в театре не было, и когда я впервые приехал в Одессу в отпуск, у меня возникла мысль найти молодых волшебников здесь. В спектакле «Парнаса» я и увидел Милу, молодую и красивую, и привел ее к Райкину, который отдыхал в санатории Чкалова, и он моментально пригласил ее на работу в театр. Так я невольно разбил ее первую семью и помог обрести вторую в этом театре. А самое главное – тогда я познакомился с Витей Ильченко и привел его к Райкину.

«Парнас» меня встретил как легионера из-за границы. Я рассказывал о театре, о Райкине, хотя рассказывать еще было, по сути, нечего. Родители пригласили Райкина на обед. Три дня все жарилось, шкварилось, фаршировалось. Почему-то Аркадий Исаакович пришел один, хотя ел за троих – я в первый и последний раз видел, чтоб он так много ел. Он не поднимал головы! Фаршированная рыба, синие трех видов, салат оливье, форшмак, отбивные, малосольная скумбрия, бычки, потом жидкое (у нас дома ели сначала второе, затем первое, и так до сих пор), бульон с манделех, фаршированная шейка, мороженое… Разговора не было – была трапеза. А мне двадцать два года, и меня ждет девушка… И я надумал пойти за хлебом, хотя хлеба на столе достаточно, но Аркадий Исаакович все понял и сказал:

– Да! Сходи! И не торопись, выбирай свежий…

У них шел разговор обо мне. Райкин меня хвалил, отец не верил (он-то меня знал), а мама собирала Райкину в санаторий то, что ему понравилось. В Одессе это закон – дать что-то с собой…

Одесситы в театре Райкина

После отпуска мы втроем поехали в Ленинград в театр. Мы с Витей и с Милой познакомились толком уже в поезде. Они меня попросили рассказать, как там в театре. Где жить? Какая зарплата? И когда наша троица появилась на сборе труппы, которая состояла из двенадцати-тринадцати актеров, нас встретили почти враждебно. Все одесситы, все молоды, красивы и застенчивы… Но мы очень полюбили театр и быстро вошли в труппу.

Хотя нет, Витя входил долго, он был молчалив, задумчив и всегда долго раскачивался. И вообще все пятнадцать лет до переезда в Москву он говорил мало. Он уже был женат, у него подрастал сын, нужно было кормить семью. А чем? Те же восемьдесят восемь рублей минус подоходный налог и двадцать пять рублей за угол…

Жили мы с ним отдельно, виделись на репетициях и спектаклях. Он и Мила постепенно входили в «Избранные миниатюры».

Началась подготовка к поездке в Чехословакию. Райкин вставил монолог Жванецкого, который я читал еще в Одессе: монолог начальника управления культуры, ругающего спектакль, этакого жлоба от культуры. Я исполнял его почти в самом конце. В верхний карман пиджака я закладывал множество красных карандашей и ручек.

Эта поездка сблизила нас с Витей. В Чехословакию можно было вывозить десять рублей (артисты всегда брали с собой колбасу, бульонные кубики, консервы, кипятильники), а мы с Витей взяли целых сто. Нам надо было их истратить до Чехословакии, в Москве, где мы были всего один день. Свободные номера в гостинице в то время найти было практически невозможно. Благодаря Райкину нам достался огромный роскошный люкс в «Национале» за одиннадцать рублей в сутки. Утром мы туда въехали, заказали завтрак в номер – икру, салаты, омлет, кофе. Истратили рублей двадцать. Пошли гулять. Пили пиво, ели мороженое. Обед заказали в номер: селедочку с картошкой, салаты, осетрину, борщ, котлеты по-киевски, пиво, фрукты – на это у нас ушло рублей тридцать. Пошли погуляли. Ужин заказали в номер, истратили двадцать пять рублей. Набрали еды в поезд – и вечером с театром рванули за рубеж…

Это была первая поездка за границу. Красавица Прага на нас произвела ошеломляющее впечатление. Готика! Соборы! Органные концерты! Ночные гуляния, ночью на улице шпекачки с горчицей и пивом… Я посмотрел чаплиновского «Диктатора», спектакль театра «Светофор».

Успех у Аркадия Исааковича был огромный. Я свой монолог выучил на чешском языке. Публика принимала прекрасно.

Затем – месяц в Словакии.

Мы с Витей немного приоделись-приобулись. Особенно не разгонишься, гонорар небольшой, и все же я купил себе первое приличное пальто из букле с черным воротником и носил его лет десять. У меня был сорок второй – сорок четвертый размер, и я покупал одежду в «Детском мире» – там все стоило дешевле.

Вернувшись в Ленинград, приступили к репетициям пьесы Александра Хазина «Волшебники живут рядом». Мы, одесситы, играли молодых волшебников – танцевали, пели, бегали, выходили в миниатюрах. Спектакль, на мой взгляд, получился не лучший, хотя там было несколько отличных миниатюр. Я весь вечер стоял за кулисами и наблюдал за игрой Райкина.

Центральная миниатюра – «Голова» – была самой острой. Аркадий Исаакович играл начальника отдела кадров сталинского времени. А Витя Ильченко с Наташей Соловьевой танцевали балетный номер на музыку Глюка.

Этот спектакль играли года два. Затем опять «Избранное», монолог «культурника». В шестьдесят четвертом году Жванецкий, увидев себя в программке театра Райкина, уволился с работы и вместе со своим соавтором Шурой Лозовским с шумом появился в Ленинграде. Они сняли комнату и – совершенно без денег – стали покорять город. В поисках куска хлеба Жванецкий писал миниатюры для самодеятельности, а Лозовский пытал счастья в игре в преферанс, как правило, проигрывал – и в результате был изгнан в Одессу.

С появлением Жванецкого в Ленинграде наша жизнь оживилась. Мы с Витей и Мишей даже сняли квартиру из трех комнат и матрасов. Варили еду, приглашали гостей, танцевали с девицами, завтракали в кафе «Ленинград», ходили в театры Товстоногова, Акимова, на капустники.

Жванецкий писал много и хорошо, приносил миниатюры Райкину, а тот складывал их в стол. Миша зверел, занимал у меня деньги, которые тут же проедал. Ел он очень много, и ему вечно не хватало. Я лез под диван, доставал из чемодана десять рублей, и он опять мчался в ресторан…

В то время Райкин работал с очень сильными авторами – Гиндиным, Рябкиным и Рыжовым («Гинряры») и не обращал внимания на тексты Жванецкого. А мы с Витей начали потихоньку репетировать его миниатюры. И в очередной приезд в Москву, где мы жили как короли в гостинице «Пекин», возник «Авас». Он был построен на сплошной импровизации. После спектакля мы шли в гостиницу, кипятили чай (в театре был сухой закон) и начинали импровизировать, хохоча на всю гостиницу. Сценическое решение было найдено случайно, но очень точно.

Когда мы показали эту миниатюру Аркадию Исааковичу, он никак не отреагировал. Но через какое-то время разрешил сыграть ее на шефском концерте для солдат в Театре эстрады. Хохот стоял истерический! Потом солдаты зашли за кулисы, толкая впереди себя чернявого грузина и показывая на него: «Вот он – Авас!» Этот номер стали исполнять все чаще, и его всегда восторженно принимали.

Тогда мы с Витей стали репетировать другие миниатюры Жванецкого. Постепенно у нас складывался репертуар. Мы подрабатывали втихаря в концертах и, когда нам повысили оклад до ста тридцати рублей, стали снимать номер за два пятьдесят в гостинице «Киевской».

Каждый год театр выезжал в Москву на гастроли. Мы и там подрабатывали в концертах, ходили в ВТО, брали рублей за пять сковородку – мясо трех сортов с картошкой – и сидели, разглядывая знаменитых актеров. Ходили в театры – на Таганку, к Эфросу, в «Современник», исполняли миниатюры на вечерах. У нас появились острые вещи.

Витя с Милой Гвоздиковой поступили в Москве в ГИТИС – заочно, а меня в очередной раз не приняли, и я жутко страдал. Мне очень хотелось окончить институт. И я туда все-таки поступил – когда прочел им Чехова, а не Жванецкого…

Каждый год летом я приезжал в Одессу – к родителям, к девушкам, к морю, к друзьям. В один из приездов что-то ударило мне в голову, и я решил поразить Райкина. Весь месяц я лежал на солнце; не играл в волейбол, не плавал – лежал. Я загорел как никогда. Я был иссиня-черный. А когда приехал в Ленинград и пришел в театр, то месяц не играл, пока не побелел. Негров на работу не берем, сказал Райкин.

Шестьдесят пятый год был, пожалуй, одним из самых-самых. Репетировалась программа на английском языке. Перед этим была Болгария, где мы играли на болгарском – миниатюру «Авас» с Витей и я свой монолог. Солнце, Золотые Пески, «Пиратская деревня», люля-кебаб, персики… Меня знакомят с моим двойником – болгарским артистом; мы смотрим друг на друга и жутко хохочем, гуляем всю ночь и расстаемся навсегда.

Помню забавный случай. В Болгарию приехал с визитом югославский президент Иосип Броз Тито, а мы с Витей жили в гостинице на центральной площади, по которой он должен был проехать. Мы в трусах вышли на балкон и в ожидании гостя стали кипятить бульон из кубиков. Толпа. Едет Тито. Приветственные крики. Мы засмотрелись, и кто-то из нас ногой задел кипящий бульон. Кастрюля перевернулась, и на стоящих внизу закапало. Крики, угрозы… Едва мы успели все убрать и быстро улечься в постель, в номер ворвались болгарские гэбэшники. У нас потребовали документы, но когда увидели советские паспорта, удалились.

В Болгарии мы с Райкиным заказали в ателье дубленки. Что мне стукнуло в голову?! Я истратил все деньги. Когда я появился в Москве в дубленке, их еще почти никто не носил. Меня тогда не знали как артиста, но все оборачивались на дубленку. Я носил ее лет пятнадцать.

В этом же году мы пробыли месяц в Венгрии. Перед этим в отпуске в Одессе я нашел девушку – переводчицу с венгерского, и мы с Витей выучили на венгерском языке «Авас» и мой монолог «культурника». И когда Райкин приехал в Одессу отдыхать, мы с Витей продемонстрировали ему свои лингвистические успехи. Аркадий Исаакович был потрясен и попросил привести к нему эту переводчицу, но она после двух занятий куда-то исчезла…

Будапешт нас потряс. В городе пахло черным кофе. С Яношем Кадаром тогда была дружба, да и Райкина в Венгрии любили, так что нас поселили в роскошной гостинице с кормежкой, и свои консервы мы повезли обратно. Миниатюра «Авас» на венгерском имела ошеломляющий успех, меня принимали за своего – произношение у меня на всех языках почти натуральное. Венгерский язык очень красивый, но трудный, однако мы были молоды, память у нас была цепкая. Мы играли миниатюру вместо семи минут пятнадцать. Хохот стоял дикий. За нами бегали репортеры, нас напечатали в журнале, снимали на телевидении, за что мы получили дополнительный гонорар. Честно говоря, нам было даже неудобно перед Райкиным за свой успех. И уже в следующей поездке – в Лондон (правда, без Вити – он заболел) я за неделю ввелся с Аркадием Исааковичем в миниатюру, которая называлась «Четыре точки зрения».

Поездка в Англию, в капстрану, на десять дней!.. Я волновался: до последнего дня не было визы. Но все обошлось, и мы, восемь человек, летим выступать на телевидении Би-Би-Си. У нас была посадка в Париже, там как раз проходила забастовка грузчиков, и мы, советские, взяли тележку и под улюлюканье бастующих тащили свои чемоданы, полные консервов и сухой колбасы. До отлета у нас было три часа, и посольские особисты показали нам Париж…

В Лондоне мы жили в частной гостинице «Принц Уэльский». Меня поселили вдвоем с актером, который по-английски вместо «литл» говорил «литр» и боялся взять ключ у портье. У нас был триста двадцать второй номер, и он стеснялся произнести «сри ту ту». Гостиница была старая, туалет в коридоре; он выскочил ночью в туалет, а дверь номера захлопнулась (я в это время шатался по ночному Лондону с нашими актрисами). И он в трусах метался по коридору, где никого не было, кроме ошалелых туристов, и не мог ничего объяснить. Вызвали полицию, его забрали в машину. Когда все выяснилось, они жутко смеялись, – англичане юмор понимают. После этого он, выходя в туалет, клал ботинок под дверь…

Нас поразило, что англичане обувь снимали в гостиничном коридоре, и возле каждого номера стояли великолепные английские туфли: бери – не хочу.

И вдруг в эту же гостиницу въезжает Ансамбль песни и пляски Черноморского флота. Я говорю соседу: все, мы пропали! И через полчаса после того, как они поселились (а было их человек сорок), в гостинице погас свет. Сорок кипятильников врубились одновременно… Забегали горничные, портье. Включили автоматику. Через пять минут свет снова погас! Снова врубили автоматику. Начальник ансамбля дал команду включать по два кипятильника…

В холле, где стоял телевизор, сидят англичане, курят сигары. Появляются двое из ансамбля, останавливаются возле телевизора, один говорит: «Коля, а ну переключи!» Тот крутит ручку: «Та нет ничего интересного». У англичан, которые смотрели телевизор, отвисли челюсти, выпали изо рта сигары, а наши спокойно ушли в номер…

Каждый день в десять утра мы выезжали на Би-Би-Си и до четырех часов репетировали, а затем были свободны и бродили по Лондону до ночи. Сохо, Темза, мост Ватерлоо, Музей мадам Тюссо, Нельсон, Трафальгарская площадь, Биг-Бен…

Как прошел концерт, я не помню. Что-то хорошо принимали, чего-то не понимали. Публика чопорная, билеты от пятидесяти фунтов, а я получил десять. Накупил много шмоток – себе, маме, папе, сестре. Замшевые туфли ношу до сих пор – им исполнилось тридцать лет!..

На обратном пути мы оказались в Москве часов в девять вечера, а в полночь отправлялись в Ленинград. Я был голоден и стал искать чего-нибудь поесть. До одиннадцати вечера ни в один ресторан, ни в один магазин я не попал – все занято и закрыто. На вокзале схватил бутерброд – и наутро оказался в туманном Ленинграде, который очень напомнил мне Лондон, по крайней мере погодой.

Когда мы жили в «Киевской», мы уже могли приглашать гостей, это был наш дом. Нас там все знали, тем не менее вечно пьяный швейцар каждый раз проверял пропуск, не пускал девушек, пока не сунешь ему трешку в лапу.

Обед в ресторане стоил рубля два. Жванецкий, заказывая суп-лапшу с курицей, всегда скандалил на кухне. Оттуда раздавались его крики: «Где лапша?! Где курица?!» После паузы Миша выходил с тарелкой, в которой плавали три лапшинки и лежала лапка. Все было вперемешку – завтраки, обеды, ужины, постоянные девушки и не постоянные…

Администратор гостиницы, красавица, держала с подругой что-то вроде притона, куда приходили артисты, художники, бандиты. Витю там чуть не застрелил один тип. Они поспорили, и Витя – Витя! – ударил его по щеке (был слегка навеселе). Я встал между ними, увел того парня в туалет, он вынул пистолет и заявил: «Я его вижу в гробу!» Он нас не знал (нас еще никто не знал), но когда услышал, что мы, как и он, из Одессы, сразу стал нашим другом.

Театр готовился к гастролям в Румынию, я учил с Витей «Авас» и свой монолог.

Поездка прошла довольно уныло. Принимали хорошо, но особых впечатлений не осталось, кроме роскошной гостиницы с автоматически открывающимися дверями.

Там произошел неприятный случай: у меня началось гнойное воспаление уха – перекупался. Меня отвели к врачу, он оказался бывшим одесситом, ухо мне залечил, но посоветовал дома срочно обратиться к специалисту. В Ленинграде я с помощью жены Райкина попал в известную клинику Эрисмана. Завотделением посмотрела, покачала головой и сказала: «Вы можете с этим жить долго, но можете в поезде, в самолете внезапно…» И предложила радикальную операцию – когда стамеской и молотком долбят за ухом.

Когда я сообщил Аркадию Исааковичу, что ложусь на операцию, он устроил показной скандал с криком: «В какое положение ты ставишь театр! Как ты можешь в такой момент нас бросить?!» А какой момент? Я играл очень мало, меня можно было не только заменить, но и не заметить… Но когда Райкин позвонил врачу и та ему все рассказала, он дал добро, и я лег в клинику.

Меня стали готовить к операции. В палате лежали прооперированные, и когда я что-то рассказывал, люди выбегали из палаты – им нельзя было смеяться, у них выскакивали тампоны, а те, кому удалили гланды, прямо-таки задыхались…

Меня оперировала завотделением под местным наркозом. Она просила меня разговаривать с ней во время операции. Боли я не чувствовал и рассказывал ей анекдоты, она смеялась и часто не попадала по стамеске… Операция была сделана блестяще, и я стал этим ухом лучше слышать (даже то, что слышать не стоило бы).

Райкин приехал в больницу: сбежались все врачи, все больные с улицы, меня стали угощать – кто конфеткой, кто бутылкой. Аркадий Исаакович отвечал на вопросы. Популярность у него была фантастическая, а ведь тогда телевизор был далеко не в каждом доме!

Приехал отец, предлагал вернуться домой и не валять дурака. В отпуск я всегда ездил в Одессу – встречался с друзьями, плавал в любимом море, целовался с девицами, на которых обещал жениться (я всем обещал и честно собирался, но в последний момент они испарялись)…

Уход и возвращение

Приближался шестьдесят седьмой год. Райкин наконец обратил внимание на Мишу Жванецкого, тексты которого лежали у него в сундуке, а мы с Витей их репетировали и играли, зарабатывая на жизнь. Аркадий Исаакович взял миниатюры «Врач и больной», «Кассир и клиент», «Полотенце» и другие.

В это время готовился спектакль «Светофор». Текст на восемьдесят процентов Жванецкого. Я был занят в спектакле довольно много, и всякий раз мы с Витей импровизировали и искали. Старый режиссер, ставивший этот спектакль, совершенно не понимал юмора Жванецкого, а мы с Витей слыли знатоками его стиля.

Дело дошло до конфликта с режиссером. По вечерам мы в гостинице возмущались и на репетициях нервничали. Все не то! Все не так! Жванецкий требует особого подхода, особого темпа, ритма.

К сожалению, Райкин подавлял автора, подминал его под себя. Так было не только с Мишей, но и со всеми. И все-таки нас троих он уважал, прислушивался к нам, и мы гордились тем, что в «Светофоре» уговорили его не надевать масок, которые уже были сделаны.

Репетируя миниатюру «Школа», где я играл Кочегарова – двоечника-хулигана, а Витя – старшего брата, которого вместо родителей вызвали к директору школы, мы с Витей нарвались на холодное «Стоп!» из зала.

– Что это? – спросил Райкин.

– Импровизация! – ответили мы.

– И вы думаете, что это смешно?

Режиссер молчал.

– Смешно! – ответил я, как всегда не думая.

– Выходит, вы юмор понимаете лучше всех? Лучше меня?!

– Выходит, так! – запальчиво ответил я – и тут же подал заявление об уходе.

Ни Витя, ни Миша не успели пикнуть, как оно было подписано, и я был уволен из-за собственной вспыльчивости. Это было за неделю до премьеры и за две недели до гастрольной поездки в Югославию на месяц.

Как рассказывали Миша и Витя, поездка была изумительной (почти капстрана, как-никак). А я, собрав пожитки, улетел в Одессу, оскорбленный и униженный самим собой.

Что такое отрыв от Миши и Вити, я осознал лишь придя в одесскую филармонию. В это время как раз создавался новый эстрадный коллектив – оркестр и танцевальная группа из восьми девушек по метр семьдесят ростом. Коллектив и программа назывались «Гамбринус-67», я был ведущим. Там были очень хорошие солисты, я играл «Авас» и другие миниатюры с одним из музыкантов, читал монологи, придумывал трюки, и все проходило на ура.

И вот мы выехали на гастроли в Среднюю Азию. Ташкент. Июль. Пятьдесят два градуса. Кондиционеров еще не знали, и я стоял под душем весь день и спал в мокрой простыне.

В этой поездке началась моя любовь с Викторией Кассинской, которая тянется до сих пор. Ей было семнадцать, мне двадцать семь. У нее рост метр семьдесят, с каблуками метр семьдесят пять, у меня метр пятьдесят девять и сорок семь кило живого веса. Это было прекрасное время, она была упругой, а я темпераментным. Когда она засыпала, могло случиться что угодно – землетрясение, война, взрывы! Ломали дверь!.. Сейчас она просыпается от шелеста листвы…

Затем был Учкудук, о котором поется в песне про три колодца. Поезд остановился в пустыне. Вокзала нет, автобусами нас повезли в город, где добывают уран, работают заключенные и ученые. В ресторане за ужином пьяные учкудукцы за моей спиной поспорили, кто из них меня прибьет – не понравился я им. Они так спорили, что подрались между собой. Крики, милиция, а я улизнул и с ужасом думал: где Миша, где Витя, где Ленинград?

Неудивительно, что я хотел вернуться в театр. Друзья и некоторые артисты пытались замолвить за меня слово, но Райкин обо мне и слышать не хотел. Все это продолжалось полтора года.

Когда я по приглашению Анатолия Кролла отправился в Тулу работать в его эстрадном оркестре, то, заехав в Москву, пришел на спектакль театра. И там все громко, чтобы Райкин слышал, наперебой восклицали: «Кто к нам пришел!», «Кого мы видим!», «Аркадий Исаакович, смотрите, кто пришел! Угадайте!» – и втолкнули меня в уборную, где гримировался Райкин. Состоялся такой диалог:

– Здравствуйте, Аркадий Исаакович, как здоровье?

– Ничего. Как дела?

– Да так себе. Я тут…

– Ну ладно, мы еще увидимся? Ты на спектакле?

– Да, конечно!

Спектакль прошел, как всегда, успешно. Да и вообще, это был Райкин более современный. Все монологи оттуда – «Дефицит», «Федя-пропагандист», «Изобретатель», «В греческом зале» – стали классикой.

После спектакля я зашел за кулисы, выждал, пока все – гости, друзья – уйдут, и взахлеб стал его благодарить. И когда он меня спросил (по поводу миниатюры, которую мы раньше играли вместе с Витей): – Ну как «Школа»? – я ответил: – Если честно – не то!

– Да? – сказал Райкин. – Посмотрим, как ты ее сыграешь. Подавай заявление и возвращайся, а то мне все уши прожужжали…

И я вернулся в театр, где шел спектакль «Избранное». Райкин с Витей исполняли «Авас», а я стоял за кулисами и нервничал. При всем райкинском таланте, в «Авасе» он играл результат, а не процесс. Но миниатюра была настолько точна, что пользовалась успехом даже и без него, с другими актерами. Потом я играл ее тоже – третьим.

Мы с Витей продолжали набирать репертуар из текстов Жванецкого, за что нам влетало от художественного руководителя. И мы уже втроем стали серьезно подумывать об уходе – о собственном пути.

А пока что Райкин начал нас брать на свои творческие вечера вне театра. Миша читал, мы с Витей играли две-три миниатюры. Так было в Донецке, в Одессе, в Баку.

Все это происходило летом в отпуске. Нам платили по восемь рублей за выступление, а если это был Дворец спорта – то шестнадцать.

В июле мы выступали в Баку. Когда пришли на репетицию, Райкин попросил гонг для отбивки миниатюр. Собралась вся филармония, и по цепочке передавали: «Гонг… гонг… гонг…»

– Зачем? – спросил один.

– Отбивать, – сказал другой.

– Что – отбивную? – сострил третий.

– Отходную, – зло пошутил четвертый.

– Гонг не проблема, – сказал старший, – завтра будет.

Назавтра была репетиция.

– Где гонг? – спросил Райкин.

– Какой гонг?

– Отбивать миниатюры.

– Где гонг?.. – пошло по цепочке.

– А разве не принесли? – спросил главный. – Гонг будет. – И он показал рядом стоявшему подчиненному кулак.

И когда мы пришли вечером на концерт, за кулисами висел огромный гонг, видимо одолженный с военного крейсера. Все показывали на него Аркадию Исааковичу и цокали языком:

– А?! Какой гонг! А?!

– В Армении вы такого не найдете!

Когда все ушли, Райкин всполошился:

– А где колотушка? Чем бить по гонгу?

Собрался консилиум.

– Где колотушка? – спросил главный.

– Какая?

– Которой бьют по гонгу.

– Нам не сказали.

– А что, нужно было сказать?!

– Конечно!

– Так вот я вам говорю!

– Уже поздно, через двадцать минут начало.

– Тогда встань сам и стучи своей башкой, и чтоб все слышали звон!

– Хорошо!

И когда закончилась первая миниатюра, он так шарахнул кулаком по гонгу, что тот сорвался и дал такой звон, после которого Райкин сказал:

– Все! Больше не надо, вы отбили сразу все миниатюры!

Это были прекрасные вечера. Райкин вне театра был совершенно другим. И мы могли с ним общаться в другой обстановке.

Миша получил в Ленинграде однокомнатную квартиру на улице Генерала Симоняна, а я восемнадцатиметровую комнату в двухкомнатной – в этом же доме. Мой сосед Кавно был в театре радиоинженером. Ночами он курил и слушал (правда, тихо) свои пластинки, которых у него была масса. Витя, женатый и с ребенком, ждал двух– или трехкомнатную. В это время (а может, и раньше – точно не помню) Райкин уволил группу пантомимы Гри-Гура за самовольные выступления и пригрозил нам: «Вас ждет та же участь!» Мы притихли.

Миша был уволен за самовольное чтение своих текстов во Дворце искусств и еще где-то. Готовилась акция и против нас. Но тут подоспела поездка в Польшу. Нас взяли скрепя сердце.

В Варшаве у нас была уйма денег: во-первых, зарплата, во-вторых, там можно было менять сколько хочешь. К нам примкнул Ваня Дыховичный, молодой красавец, с кучей денег и жаждой приключений. Мы жили в огромной гостинице – одной из сталинских высоток. Напротив располагался Дом актера, куда мы часто ходили, общались, выпивали, а в основном угощали польских артисток.

Гастроли проходили успешно, наш «Авас» пользовался успехом, особенно у женщин, с которыми мы водились открыто, – это жутко раздражало весь театр, и поползли шепотки. Мы выступали еще в нескольких городах, были встречи с актерами, которые заканчивались уходом с компанией и паненками. Раздражение нарастало, и на обратном пути нас вызвал в купе директор и заявил: «Подавайте заявление об уходе!» – «Как, сейчас?» – «По приезде». Мы были ошарашены: ждали всего, но не этого. А квартиру Вите?!

Вернулись в Ленинград, продолжаем работать. Тишина, нас не увольняют, но и квартиру Вите не дают. Я психую: надо уходить!

В это время нас приглашают в Одессу, мы строим планы. Райкин не обращает на нас внимания, и это признак бури.

И вот в театре вывесили квартирный список: Вите была предложена двадцатиметровая комната в коммуналке. Он обиделся. И одним пальцем на Мишиной машинке отстучал заявление об уходе по собственному желанию. Заявление это вызвало бурю негодования и было подписано моментально.

А что дальше? А дальше надо было запутать всех, скрыть, куда мы уходим: а вдруг из театра пошлют «телегу» и все там перепугаются? Мы начали игру: просили друзей из Свердловска, Донецка, Риги, и они на театр слали приглашение работать в местном театре миниатюр. Туда немедленно шли запросы. И когда, уже уходя, мы сообщили, что едем в Одессу, нам никто не поверил. Это нам и было нужно.

Своим курсом

Я тогда учился в ГИТИСе на четвертом курсе. Приезжаю в Москву – и вижу приказ об отчислении. За что? За уход из театра, из которого никто по своей воле не уходил. Мы с ректором идем в министерство к юристу, и тот доказывает, что это незаконно. И меня восстановили в институте, который я закончил довольно успешно – с одной тройкой по истории КПСС. А Витя этот же институт закончил с красным дипломом.

В Одессе я получил двухкомнатную квартиру в хрущевке, но в приличном месте, у Вити квартира была, а Миша жил то в Ленинграде, то в Одессе у мамы. И начался новый период в нашей жизни – одесский, длиною в восемь лет.

Вначале задумали гала-концерт с большим оркестром и театром миниатюр. У нас уже было шесть актеров, и мы потихоньку репетировали, а когда убедились, что несовместимы с оркестром, отделились и стали репетировать свою программу.

По предложению не помню чьему был приглашен из Москвы режиссер, который славился тем, что все его спектакли снимали, и он этим страшно гордился. Он приехал к нам ставить спектакль – и в Одессе грянула холера. И московский гость драпанул из города. Мы приходим на репетицию, звоним режиссеру домой, а нам сообщают, что он в Москве…

И мы стали репетировать сами. Жванецкий был в ударе, приносил все новые тексты, и наконец появился спектакль-концерт «Как пройти на Дерибасовскую». Одно название уже собирало публику.

Наш театр числился при филармонии, в нем было десять человек, шесть из них актеры. Актеры наши были талантливы, молоды, играли с азартом.

Это был семидесятый год. Слухи о том, что в Одессе холера и трупы валяются на улицах, были сильно преувеличены. Но когда мы слепили программу и зашла речь о гастролях, то обком партии ее даже не принимал, а срочно отправил нас в обсервацию на судно. У нас там брали анализы, и вокруг стоял хохот и веселье. А после карантина нас вызвали в обком и дали добро на гастроли: мол, Одесса жива, Одесса смеется.

Директор филармонии связался со своим другом в Ростове, и нас пригласили в Ростовскую область на тридцать концертов. Под дулами автоматов (Одесса охранялась) мы сели в самолет и прилетели в Ростов. Нас возили по области: Шолоховка, Шахты, села… Администратор ростовской филармонии вывешивал афиши «Как пройти на Дерибасовскую» и дописывал: «Эти артисты работали с Райкиным». Залы были пусты. Впрочем, какие залы – красные уголки, заводы, сельпо… Жванецкому кричали: «Выучи текст!» Мы объясняли, что он автор наш, Райкина, – без толку. А программа была шлягерная: «Авас», «Экзамен», «Дедушка», «Города», «Полотенце»… «Да-а, – говорил администратор, – вы не поете и не танцуете. Вот на лилипутов идут». Но мы стоили – весь коллектив – двести восемьдесят рублей. Даром!

К концу поездки пришел вызов на конкурс артистов эстрады в Москве. Мы подавали заявку просто так, наобум, – и вот вызов пришел, и мы, не доиграв в Ростове два концерта, сделали перерыв и вылетели в Москву с делегацией одесской филармонии.

Давно мы не были в Москве. Миша и Витя разбежались кто куда, а я остался волноваться, повторять специально написанный Жванецким текст – позитивный, для комиссии, под названием «Не гаснуть!» (мы его называли «Не тухнуть!»).

Конкурс начинался с девяти утра в ЦДРИ. Без четверти девять – нет ни Миши, ни Вити. Бегает секретарша, спрашивает, что мы будем играть, а я ничего не могу ответить: мы всегда решали, что играть, в последний момент. Появляется спокойный, как всегда, Витя, а за ним возбужденный Миша. Мы стоим и не знаем, что играть. Наконец объявляют наши фамилии, мы выходим, раздаются аплодисменты, хотя аплодировать на конкурсе запрещается. В жюри народные артисты, работники аппарата. Председателем жюри должен был быть Райкин, но, на наше счастье, в последний момент он отказался (у него были очередные неприятности с министром культуры), и председателем стал Любезнов.

Успех был ошеломляющий. В первом туре мы исполняли «Авас», «Везучий-невезучий» и монолог «Дедушка». Члены жюри сами аплодировали, и мы спокойно прошли во второй тур. Во втором туре история повторилась, мы играли свои шлягеры и были пропущены в третий тур – к безумной радости одесских боссов. В третьем туре жюри нас попросило сыграть вещи из первого, так как многие специально пришли нас посмотреть – в театральных кругах нас знали по театру Райкина. После второго тура сошли Хазанов и Высоковский, и в третьем туре мы оказались вне конкуренции. К тому же на конкурсе разрешалось играть одно и то же во всех турах, а мы исполняли разные вещи, так как у нас уже составился репертуар на сольный концерт.

Мы получили вторую премию (победителю первое место досталось благодаря ленинской тематике, и это все понимали), а еще двести рублей, которые проели и пропили с одесситами в «Арагви».

Через несколько дней состоялся заключительный концерт, который показывали по телевизору. Мы опять играли с Витей «Авас», «Везучий-невезучий» и «Дедушку». Успех был грандиозный. Думаю, что Райкин нас простил… И мы уехали в Ростов доигрывать два концерта, на которых уже была конная милиция (вот что значит телетрансляция!).

После конкурса – обвал, приглашения на гастроли. Практически слава – со всеми ее издержками и казусами.

Помню замечательный эпизод, случившийся на гастролях в Ленинграде. Мы выступали в ДК Дзержинского. Я выхожу:

– Есть у нас грузин по фамилии Горидзе, зовут Авас, а доцент тупой, вызывает грузина к доске: «Как ваша фамилия?» – «Горидзе». – «А зовут?» – «Авас». – «Меня – Николай Степанович, а вас?» – «Авас»…

Публика хохочет. Витя соображает. Вдруг по центру зала идет пьяный, подходит к рампе. Обращается к Вите:

– Ты чего, не понимаешь? Что ты молчишь?! Он тебе уже четыре раза рассказал! Все поняли, а ты не понял!..

Публика думает, что вышел третий актер! Я не знаю, что делать. Говорю:

– Товарищ, давайте на сцену, может быть, вы лучше меня расскажете!

Он:

– Конечно, отойди, не мешай! – И Вите: – Ну, доцент тупой, а грузин умный. Он спрашивает: «Как зовут?» – «Авас». – «А я доцент! Понял?»

Витя:

– Кто тупой?

Он:

– Доцент! И его спрашивает!

Витя:

– Кого?

– Грузина!

– Какого грузина?

Публика хохочет. Витя крепится.

– Счас как дам! – замахивается наш третий. – Сразу поймешь, кто грузин!..

…После конкурса мы очутились в Крыму. Администрация нас встретила прохладно (видно, не смотрели телевизор). Первый концерт был в Каче – это база военных моряков. Зал жуткий, микрофон жуткий, свет в зале периодически гаснет, публика полупьяная. После концерта – а играли мы «Как пройти на Дерибасовскую» – директор ялтинской филармонии в сильном подпитии спросил: «Ну и как же пройти на Дерибасовскую?» Я пошутил: «А вы идите, и она вас там пересечет». – «Да? – икнул директор. – Чтобы завтра вашей ноги в Крыму не было!» И опять икнул. К нему подскочил администратор из Севастополя Гриша и прокричал: «Я их беру на десять концертов! Я отвечаю за успех!» И он уговорил директора нас не выгонять, и мы успешно выступили в Севастополе, куда потом неоднократно приезжали, как и в Ялту, и всегда в Крыму собирали аншлаги, а директора того мы больше не видели.

Так начиналась наша долгая самостоятельная работа на эстраде…

Я лечу в самолете один

Лететь мне шестнадцать часов, и предыдущую ночь я не спал. Я вспоминал нашу жизнь с Витей Ильченко, моим другом. И если бы я смог записать все, что вспомнил…

Витя Ильченко ушел от нас в 1992 году, в пятьдесят пять лет. От нас всех – от семьи, от Миши Жванецкого, от меня, от друзей, от театра, от зрителей, которые тридцать лет смотрели на нас на эстраде, на телеэкране, в театре… Тридцать лет мы были вместе почти каждый день. А сейчас я лечу в самолете – один. Сижу в гримуборной – один. Играю – один. И вспоминаю, как это было…

Когда Витя Ильченко и Миша Жванецкий выступали в своем институте инженеров морского флота, я и не подозревал, что судьба сведет меня с ними на всю жизнь и что эти два человека сыграют в моей биографии главную и незаменимую роль…

В шестьдесят первом году я был приглашен в класс «А» – в знаменитый одесский городской театр миниатюр «Парнас-2», возглавляемый Жванецким и Ильченко. Но с Витей я тогда не встретился. Уже работая у Райкина, я приехал в отпуск в Одессу, пришел в «Парнас», посмотрел новый спектакль и, набравшись нахальства, предложил Миле Гвоздиковой показаться Аркадию Исааковичу.

Приступаю к самому главному – к знакомству с Витей Ильченко. А все было просто. Я шел на пляж и на Ланжероновской угол Пушкинской встретил Витю с сыном Сережей – они направлялись на бульвар. Состоялся такой разговор:

– Привет! – сказал Витя.

– Привет! – ответил я.

– Я слышал, ты работаешь у Райкина?

– Да.

– Ну и как?

– Пока ничего! Справляюсь.

– Я слышал, ты читаешь Мишин монолог в спектакле?

– Да.

– Ну и как?

– Ничего, смеются…

В это время Витин сын Сережа укусил меня за ногу.

– Ну и как к тебе относятся в театре?

– Неплохо… Витя, а ты где?

– Я в пароходстве. Начальник отдела испытания новой техники.

– Ого! – И вдруг меня осенило. – Витя, а ты не хотел бы показаться Райкину?!

Витя долго молчал. Он всегда вначале думал-соображал, потом отвечал.

– Я не готов… А впрочем, давай попробую.

Через несколько дней Витя стоял в санатории Чкалова перед Райкиным и показывал толпу прохожих.

Этот день нас связал навсегда. Судьба? Конечно. Я ведь мог пойти на пляж по другой улице, Витя – сидеть в это время дома и читать журнал «Наука и жизнь» (он читал его всю жизнь). Райкин мог бы отдыхать в Риге, а не в Одессе…

Да, я верю в судьбу, теперь верю. Она подарила мне талантливого друга, партнера, настоящего русского интеллигента. Он окончил с красным дипломом два института – инженеров морского флота и ГИТИС, у него была феноменальная память и очень добрая и ранимая душа…

В Ленинграде Витю встретили холодно, Милу – настороженно. Видимо, актеры считали, что три одессита – это уже чересчур.

Мы снимали с Витей дешевые углы и были счастливы. Мы впитывали в себя аромат Ленинграда и репетировали спектакль «Волшебники живут рядом». Витя входил в работу медленно, как всегда вдумчиво, не торопясь, вызывая насмешливые взгляды партнеров. Но когда Райкин поручил Вите и Наташе Соловьевой танцевать классический дуэт на музыку Глюка… Бог ты мой! Наташа была балериной, а Витя вообще танцевал первый раз в жизни! Да еще под Глюка… Витя был очень худой, но серьезный вид и туника придавали ему угловатую грациозность. Смотреть этот номер приходили все! И Витя своей смелостью заслужил уважение актеров и самого Райкина.

Тут и началась наша настоящая дружба. Мы ходили вместе в театры, завтракали в кафе «Ленинград» на Невском, обедали в пирожковой на углу Желябова. А вечером стояли за кулисами и впитывали в себя игру великого артиста.

Так прошел год. А в шестьдесят четвертом году в Ленинград приехал Миша, оставив работу сменного механика в одесском порту, и нам стало веселее. Во всех отношениях.

Миша любил поесть, Витя умел готовить, у меня в запасе всегда было рублей сто. Я их спасал от голодной смерти. Миша начал писать, а мы с Витей – репетировать. У нас стал накапливаться свой репертуар. Миша писал неистово, но Райкин складывал его тексты в сундук. И то, что не брал Райкин, брали мы с Витей – Сухим. Да, нас все так и называли – Сухой, Малой и Писатель. Друзья говорили:

– А где Писатель?

– Пошел к Сухому.

– А где Малой?

– А он уже там.

У нас появился первый шлягер – «Авас». Мы ездили на гастроли в Москву, жили в роскоши. Гостиница «Пекин»! Ресторан ВТО! Знакомство с актерами и театрами – Таганкой, «Современником», с Эфросом – его театр мы любили безумно, выступления на капустниках… Вы заметили, я все время говорю «мы»? Да, везде мы были вместе с Витей. И если он появлялся один, спрашивали: «Где Рома?» И наоборот. И когда кто-то видел одного из наших детей, то говорил: «Это ребенок Карцева и Ильченко».

Наши фамилии слились в одну, наши мысли совпадали, наши взгляды не расходились. И хотя мы были совершенно разными людьми – по темпераменту, по уровню образования, по отношению к некоторым сторонам жизни, к женщинам, выпивке и даже по отношению к общим друзьям, – нас объединяло главное: любовь к театру, к нашему жанру. И еще – уважение друг к другу. Я регулярно скандалил с режиссерами, я каждый день предлагал новые варианты роли, ставил в тупик постановщика спектакля и партнеров, я все время импровизировал не туда! И Витя все это терпел…

Он был очень умен, наш Витя. Когда мы с Мишей танцевали с барышнями, он сидел в углу и читал. Он знал Ленинград как свои пять пальцев. Он рассказывал таксистам в Москве, куда ехать, как доехать ближайшим путем. Он шпарил наизусть Ильфа и Петрова главами! Он знал все типы самолетов. Не могу не вспомнить: на гастролях в московском Театре эстрады мы с Витей в перерыве между номерами обычно сидели и смотрели из окон на Москву-реку. Как-то раз Витя своим орлиным взором увидел кружащий над Красной площадью самолетик и, в отличие от меня, жутко удивился и даже возмутился: «Как он сюда попал?» Оказалось, это был Руст – немец, перелетевший все границы, которые у нас на замке, и приземлившийся на Красной площади.

И если бы Витя не стал артистом-профессионалом, он мог бы стать министром, врачом, режиссером, хирургом, поваром, психологом, шахматистом…

Постепенно репертуар наш рос, и мы уже могли играть час и немного работать вне театра. Вите нужно было кормить семью, нужно было спасать от голода Жванецкого, который писал беспрерывно, но безвозмездно. И тут спасение – поездка на гастроли в Англию и Венгрию. Получали мизер, но валютой!..

А потом случился мой первый уход из театра, о котором я рассказал в «Приглашении к Райкину». Когда я попросился обратно, Райкин мое предложение не принял, но Миша и Витя, Тамара Кушелевская и Рома, жена Аркадия Исааковича, навалились на него – и он дрогнул.

Мы снова были вместе, втроем, причем Миша уже стал завлитом театра. Однако идиллия длилась недолго: вскоре Мишу уволили – за чтение своих произведений. А ведь Миша свои тексты читал всегда и всем. Как только собиралось больше трех человек, как только появлялся на коленях портфельчик – все затихали, и Миша читал. Новые вещи он сначала читал друзьям. Я, как всегда, хохотал, а Витя соображал. Он долго молчал, потом делал замечания, почти всегда точные.

А пока Миша увольнялся, мы с Витей съездили в Польшу. «Это наша последняя поездка за границу, теперь мы не скоро поедем», – сказал Витя и был, как всегда, прав.

Вернувшись в Ленинград, мы объединились с Мишей и уволились из театра Райкина. Мы понимали, что наш уход – это путь к самостоятельности, трудный путь в поисках жанра, в поисках своей формы и содержания.

Именно тогда, в начале семидесятых, мы утвердились в собственной манере игры. Импровизация – наш с Витей стиль, это тот случай, когда срабатывает таинственная связь автора и актеров. А если еще не мешает режиссер!.. Хотя режиссеров мы уже сами приглашали и вместе старались найти единственное решение каждой миниатюры.

Итак, жизнь наша с Витей продолжалась. Мы оба успели за это время окончить заочно ГИТИС, получить дипломы артистов театра и кино, а заодно и несколько выговоров. Еще был побег из Киева, с правительственного концерта, когда нас вернули обратно с соответствующими санкциями.

И мы уехали в Москву. Это тоже была Витина идея. И он опять оказался прав. Нам не хватало московских театров, нам надоело терпеть хамство киевских чиновников. Московский Театр миниатюр в саду «Эрмитаж» протянул нам руку, а Московское управление культуры показало кулак. И только благодаря друзьям, на которых нам всегда везло, мы с боем все-таки прорвались в Москву.

Мы играли «Избранные миниатюры» – с успехом, спектакль «Когда мы отдыхали» в постановке Михаила Левитина – со средним успехом и спектакль «Чехонте в Эрмитаже» – без успеха. А когда Левитин, уже режиссер театра «Эрмитаж», затеял ставить Хармса, у Вити случился инфаркт.

Витя болел полгода. И хотя врачи не разрешали выходить на сцену, он вернулся, быстро вошел в форму и играл в полную силу. Он узнал о болезни все, он изучил ее не хуже врача и давал рекомендации, как выйти из инфаркта.

Спектакль Романа Виктюка «Браво, сатира!» стал, как сейчас говорят, хитом, отдельные вещи оттуда пошли в народ. В этом спектакле Витя блестяще играл миниатюру «Обед». У него появилось то, чего я не замечал раньше. Он раскрылся. Он стал мастером.

Когда критики заговорили о двух масках, мы забеспокоились. Мы перестали играть «Авас» и стали делать такие миниатюры, как «Настроение», «Свадьба», «Фантаст», «Портрет». Тогда появилась статья критика Холодова «Карцев + Ильченко = Райкин». Статья была скандальной, Утесов написал опровержение. Но публика постепенно приняла лирические, драматические и даже трагедийные нотки в нашей работе. Между тем театр «Эрмитаж» начал играть «Смерть Занда», «Хронику смерти», «Вечер в сумасшедшем доме» – и мы с Витей решили уйти.

Мы организовали свой театр миниатюр под руководством Жванецкого. Директором пригласили Якова Безродного, который стал нашим другом на много лет. Начали репетировать с Марком Розовским спектакль «Птичий полет». Розовский, мудрый человек, нам не мешал – помогал. Споров почти не было, спектакль шел хорошо. Единственный недостаток – мало пластики, движения. Все подчинено мысли, тексту. Жванецкому этот спектакль нравился, и мы играли его года два.

И тут начали сыпаться предложения гастролей – в Америку, Израиль, Австралию. Я волновался до безумия. Первые поездки за рубеж спустя двадцать лет – и куда! Витя сдержанно восхищался заморскими реалиями, особенно аэропортами – ведь у него в родне почти все авиаторы. Да, лицо страны – аэропорт. Боже, какая чистота, какой сервис, какая согласованность всех звеньев! Ни накопителей, ни нахамителей! Никакого стояния у трапа!

И всюду нас встречали друзья. Друзья – они везде, по всему миру: одесситы, киевляне, ленинградцы… грузины, армяне, евреи, русские, украинцы… Судьба разбросала всех по свету. Как нам их не хватает! А им – нас.

Поездили мы с Витей и по стране. Были на Дальнем Востоке. Красота фантастическая, вот только грязь, мат, озлобленность (притом что принимали нас очень радушно). Затем Сибирь, Ленинград, Мурманск, Рига, Таллин, Вильнюс, Украина, Средняя Азия…

Приехал Женя Ланской из Америки. Началась работа над спектаклем «Политическое кабаре». Последним спектаклем, в котором участвовал Витя Ильченко.

Я не зря все время говорю – спектакль. Мы всегда были ближе к театру, чем к эстраде. Мы никогда не делали «номеров», не сворачивали на репризу, хохму, остроту. Так учил нас Райкин, так писал для нас Жванецкий. Сила его таланта не в злорадном вышучивании, не в смехачестве, но в обобщении явлений. Он пишет, опережая события, таков его дар мастера миниатюры, монолога, театра малых форм. В этом жанре мало авторов, мало актеров, да и адекватно воспринимающую публику редко найдешь. Поэтому его вещи иногда идут с третьего прослушивания.

А если бы вы знали, как тяжело учить его тексты! Какая нужна точность ритма, паузы, иронии, как нельзя давать публике отсмеяться до конца, как нужно наступать на смех и реакцию, чтобы не потерять основное! Да, от нас это требовало огромного труда – но труд этот был радостным.

Работа над «Политическим кабаре» шла быстро, но мучительно. Ланской уже прожил в Америке пятнадцать лет, привык к другим темпам: за месяц – спектакль. Споры, крики (мои) и, наконец, премьера. Спектакль получился, но его надо было еще доводить. Ланской улетел, а мы занялись чисткой и сокращением спектакля, и через полгода он заиграл, засверкал, пошел… На мой взгляд, это один из лучших наших с Витей спектаклей.

И опять приглашение в Америку – летом девяносто первого. В Нью-Йорке сорокаградусная жара. Мы объездили пятнадцать городов. У Вити сильные боли в желудке. Он думает, что это язва обострилась. Ходили к двум врачам – нашему бывшему и американцу. Уже практически все было ясно, но оставалась надежда.

В Москве сделали операцию, диагноз подтвердился: самое худшее, что может быть. Надежды нет. Врачи дали ему четыре-пять месяцев.

После операции Витя почувствовал облегчение, и мы начали по его просьбе репетировать. Как это было тяжело! Он боролся как мог. Молча. Наверняка все понимал, но достойно держался до конца. И перед новым, девяносто вторым годом мы поехали на гастроли в Киев. Выходя на сцену переполненного Дворца спорта, он видел зрителей в последний раз.

21 января 1992 года Витя от нас ушел. Ему было пятьдесят пять лет – и мало, и много. Мало для жизни и много для сцены.

Я пишу, а у меня слезы в глазах. Я никогда так не рыдал, как на его похоронах, на поминках даже не мог говорить, не мог взять себя в руки. Да и зачем? Тридцать лет жизни! Мы никогда не говорили друг другу любезностей, не заискивали, почти не врали, мы были порой жестокими к себе, к партнеру. И сейчас, когда прошло уже столько лет после его ухода, я скажу одно: спасибо, Витя, что ты у меня есть.

Сколько было народу на его похоронах! Артисты, писатели из Одессы, Ленинграда. Он лежал весь в цветах от поклонников в Театре эстрады, где начинал тридцать лет назад.

Мы сыграли с ним десять спектаклей, почти пятьсот миниатюр Жванецкого. Тридцать лет мы выходили на сцену вместе, а сейчас я лечу в самолете один, выхожу на сцену один… И мне очень трудно без Вити… мне пусто без Вити. Но я выхожу, чтобы продлить жизнь жанру, которому он отдал жизнь. И когда, выйдя на сцену, я говорю о Вите, где бы это ни было – в Америке, в Израиле, в Германии, в Ленинграде, в Киеве, в Одессе, – зал замирает…

Мы и они

В советские годы я представлял себе нашу жизнь так. Существует Политбюро, которое снабжается всем – едой, дачами, поездками на Запад и так далее. Вокруг друзья, родственники, соученики, охрана, помощники, повара, шоферы, электрики. А у них тоже дружки, дети…

Следом идет ЦК. У них у всех свои родственники. И в республиках та же обойма – квартиры, машины, поездки за границу. За границей тоже друзья: болгары, чехи, венгры, немцы, кубинцы… И у них дети, жены…

Затем генералитет. Дети, друзья, адъютанты, полковники, у которых тоже кое-кто. Флот, авиация, космос. Закрытые города под Иркутском, Красноярском, Новосибирском. Мы бывали в этих городках, покупали костюмы, обувь, сигареты.

Дальше обкомы. Дачи, пайки, родственники, друзья. Банкеты, повара, прогулки на катерах, охота, шашлыки. Неподалеку прокуратура, милиция, директора магазинов – «закромов Родины».

Потом горкомы – то же самое, только чуть поскромнее. И у них, понятно, родственники, друзья…

А еще комсомол, где все то же: поездки за границу, пайки, санатории, лыжные базы Домбая…

Чуть не забыл поликлиники и больницы Четвертого управления: отдельные палаты, импортные лекарства, импортная аппаратура…

Это получается почти вся страна.

И только несколько человек выходят на Красную площадь, протестуя против ввода войск в Чехословакию. Их сажают, высылают, а страна продолжает воровать, кроме разве что инженеров и учителей (которые так и живут до сих пор).

Я один раз в жизни видел кремлевский паек. Три забитых до отказа холодильника. Там было все – вырезка и икра, джин и виски, импортные сигареты и фрукты, пиво и боржоми… Все, что необходимо для борьбы с капитализмом.

А партийные съезды! Дубленки, костюмы, сервизы, французская парфюмерия!..

Однажды я жил в гостинице «Москва» во время съезда. На одном из этажей размещались магазины: брюки и рубашки, женское белье, пальто и шубы, галантерея, сигареты… Буфеты ломились, бутерброд с икрой стоил 50 копеек. Продавали дефицитные товары по мандатам. И «слуги народа» на тележках тащили это добро на почту (она была тут же, в гостинице) и отправляли во все республики СССР. А вечером после заседаний начинались возлияния, и в номерах орали: «Мы наш, мы новый мир построим – кто был никем, тот станет всем!» Стали…

Пришла как-то в Одессу депеша – отправить нас на встречу Нового года в Барвиху, в подмосковный правительственный санаторий. Я, как и многие, люблю встречать Новый год дома, но в подобных случаях желание в расчет не принимается. Нас с Витей посадили в самолет, в Москве поселили в отеле «Варшава», приказали ждать сигнала. Потом за нами заехала «Волга». По дороге – красота: лес, голубые ели…

В концерте должны были участвовать солист Ансамбля песни и пляски имени Александрова, какой-то фокусник, конферансье, которому сказали не шутить, и мы – юмористы.

В большом зале стояли столы буквой П, огромная елка, а за ней сцена – вернее, помост. Все сделали так, чтобы артистов не было видно…

Мы попросили убрать елку в сторону, но вдрызг пьяный электрик заявил, что у него не хватает шнура, послал нас подальше – и ушел. Тогда мы с певцом сами передвинули елку. Хотя лучше бы они нас не видели, а мы – их…

В половине двенадцатого мы поднялись наверх, где в гостиной члены ЦК с женами играли в домино. Многие нам были знакомы по портретам (правда, в жизни они выглядели гораздо хуже). Там были все, кроме Брежнева, который тогда болел. Без четверти двенадцать все сидели за столами. Без десяти все слушали приветствие товарища Подгорного советскому народу. Сам Подгорный сидел тут же и слушал себя. Дальше – гимн, куранты. Мы сидим сбоку, пить нельзя. Выбрали тамаду (им стал маршал Баграмян), и пошло.

Сначала выступает первый секретарь ЦК Компартии Украины – по-моему, тогда это был Шелест. Он начинает:

– Товарищи! Только что мы прослушали яркую речь товарища Подгорного, где он сказал…

И он почти полностью повторяет то, что сказал Подгорный.

Затем слово дают первому секретарю ЦК Компартии Белоруссии. Он заявляет:

– Только что мы услышали речь товарища Подгорного, который вдохновенно сказал…

И он тоже повторяет текст Подгорного, предлагает выпить за Брежнева, за советский народ…

Слово – первому секретарю из Узбекистана. Все повторяется.

Мы сидим. Рядом – зажаренный поросенок, икра красная и черная…

После паузы выскочил конферансье, объявил певца – жидкие разрозненные хлопки.

Первые секретари из Азербайджана, из Латвии, те же тосты:

– Мы прослушали яркое выступление товарища Подгорного…

Тамада не выдержал:

– Что-то мы устроили партсобрание! – и предложил конкурс на лучший тост.

Выскочил конферансье, объявил нас.

Я, задорно:

– Есть у нас грузин, Авас! И доцент тупой!..

Такой тишины мы в своей жизни не слышали! Это они так приняли «Авас», который всюду шел на диком хохоте – у нас, в Венгрии, в Румынии…

А вот после нас объявили тост первого секретаря ЦК Компартии Грузии. И тут уже стоял такой хохот, что он, бедный, не мог говорить, сам расхохотался, сказал, что в Грузии нет имени Авас, и предложил выпить за Брежнева…

И, наконец, тамада дал слово ветерану – члену партии с тысяча девятьсот не помню какого года. Под руки вывели старичка, который стал говорить по-французски. Говорил минут двадцать, потом очнулся и перешел на русский. Тамада объявил его победителем, вынесли торт – метра два в диаметре. Это была копия Кремля – с собором, Царь-пушкой, шоколадным караулом…

Мы с Витей зашли в буфет, купили блок «Мальборо» за три пятьдесят, коньяк «Наполеон» за восемнадцать рублей. Жутко напились, мне было плохо. До сих пор тошнит…

Мой роман с кино

Скажу сразу: кино для меня – это хобби. Никогда не пойму этого вида искусства – его прелести, его тонкостей. Да и попал я в кино случайно. Но ничуть об этом не жалею.

Я снимался в неплохих фильмах, потому что мог выбирать, и даже несколько сценариев известных режиссеров отверг, причем оказался прав – фильмы не получились. Исключение – «Из жизни отдыхающих» Николая Губенко: роль, которую он мне предлагал, блестяще сыграл Ролан Быков. Но я тогда репетировал у Михаила Левитина «Хармс! Чармс! Шардам!» и был поглощен этим трудным спектаклем, а работать на два фронта я до сих пор не умею.

В кино сценарий меняется каждые пять минут, и никто (по-моему, даже сам режиссер) не знает, чем все это кончится…

Кино – это искусство режиссера, сценариста, оператора, гримера – и чуть-чуть актера. Актеры-профессионалы знают, где опустить глаза, они видят и чувствуют камеру.

Кино – это монтаж. Здесь доделывается все, что не получилось и что получилось. Здесь колдует режиссер.

Кино – это дубляж. Самое муторное дело, между прочим: попадать в свою же речь, в свою интонацию, в тон партнеру. Просто пытка! В дубляже, кстати, можно спасти и бездарную игру. Что и делают нередко хорошие актеры.

Телефильм «Волны Черного моря» по Валентину Катаеву снимали на киевской студии, и все же результат, по-моему, замечательный. Настоящая Одесса, точный юмор.

Я играл эпизод – администратора цирка, который совершал прыжок с пятиметровой вышки в горящую яму, чтобы заработать денег, спасти детей и семью.

Хоть когда-то я и занимался акробатикой и прыжками в воду, но прыгать в огонь отказался. И тогда пригласили дублера Мишу, который даже вблизи был похож на меня, и он согласился за гроши рисковать жизнью. Видимо, у него тоже были дети. А может, он так любил кино?..

На крутом черноморском обрыве поставили столб высотой метров в пять, соорудили на нем площадку, на которой стоял в специальном костюме прыгун Миша, то есть якобы я. Внизу вырыли яму, залили мазутом. А вдали стояла пожарная машина. Скомандовали «Начали!», подожгли мазут. Барабанная дробь… Но мазута налили больше, чем нужно. Из ямы вырвалось пламя, не то что прыгнуть – снимать было невозможно! Ветром огонь перекинуло на столб, который стал гореть как спичка. Наверху заметался Миша. То, что он кричал, по-моему, было покрепче мата…

Все произошло в считаные секунды. Столб начал крениться и падать в яму. Закричали: «Пожарник! Пожарник!» Кто-то сказал, что он обедает. Да и вообще, у него нет воды… Откуда ж он знал, что загорится!..

Догадались – схватили одеяло: «Прыгай, Миша!» Он прыгнул – и тут же столб бухнулся в горящую яму…

Мишу, кричавшего: «Нога! Моя нога!..» – отправили в больницу. «Эх, жаль, – сетовал режиссер, – что мы этого не сняли!..»

Эпилог у этой трагикомической истории примечательный.

Через много лет, гастролируя в Америке, я обедал в ресторане. Мне сказали, что меня хочет видеть один человек. Вошел тот самый Миша в халате повара со словами:

– Ну, ты меня узнал?!

Я говорю:

– Вроде что-то знакомое…

– «Что-то!» – Он нагнулся, поцеловал меня. – Если бы не ты, не твое кино, я никогда не попал бы в Америку. Я был обозлен на всех – на тебя, на пожарных, на кино, на страну… Уехал сюда. В кино не снимаюсь, не прыгаю – кручусь! Видишь, это мой ресторан. И я счастлив! Спасибо тебе, Роман! Сегодня ты у меня ужинаешь бесплатно!..

Даже не помню, как назывался тот фильм – о юном герое-партизане Володе Дубинине. Хотя снимал его не кто-нибудь, а сам Роман Виктюк – правда, тогда еще никому не известный.

Съемки велись в катакомбах. Я играл (хоть «играл» – это слишком сильно сказано) повара-партизана.

По-моему, фильма никто не видел, и слава богу, потому что порой бывает стыдно за бесцельно прожитую жизнь, даже если это киножизнь…

Зато потом мы встретились с Виктюком в нашем с Витей Ильченко спектакле «Браво, сатира!». Но это уже другой сюжет.

Следующая моя киношная неудача была в фильме «Дюма на Кавказе». Прекрасный сценарий Резо Габриадзе, но – режиссер не потянул.

Мы с Витей изображали газетчиков. Играли в красивых костюмах, в бакенбардах. Жили в Крыму. Море, солнце, жара, а мы в сюртуках и цилиндрах – кошмар!

Никогда не забуду одну сцену. Мы спали в каких-то вагончиках, и вот часов в шесть утра я услышал тихое пение. Пели на грузинском, очень красиво. Я встал, подошел к окну и в лучах восходящего солнца увидел Резо и еще одного актера, сидевших на перевернутой катушке высоковольтных проводов. Рядом были разложены помидоры, сыр, стояло несколько бутылок вина. Как они пели!

Я вышел к ним, мне налили вина, и Габриадзе сказал:

– Я хочу выпить за вашу нацию, которая дала миру Христа и Жванецкого!

Еще одна неудача – в фильме «Нечистая сила». Трое артистов изображали сказочных персонажей и творили всяческие чудеса. Что-то даже было в этом сценарии, однако фильм, к сожалению, не получился.

Но что мне нравилось – «нечистая сила», хорошо одетая, регулярно приходила в ресторан, заказывала икру, севрюгу, балык (это было еще до перестройки)… Стол ломился. Мы ели, пили, затем делали несколько дублей – и снова ели, пили… Дублер мне здесь был не нужен!

Звонят мне как-то из Ленинграда с предложением сыграть Швондера в телефильме Владимира Бортко «Собачье сердце». Булгаковскую повесть я прочел много лет назад в самиздате, был потрясен и тогда уже думал, как это можно было бы сыграть, совершенно не предполагая, что когда-нибудь доведется это сделать.

И вот я в Ленинграде. Еще не знаю, кто играет. Сижу в гримуборной – и вдруг в зеркале вижу Шарикова. Боже! Какое точное попадание!..

Начались съемки. У режиссера была единственная просьба ко мне – не перебарщивать в мимике. Играть было поразительно легко. Ведь образ был мне так хорошо известен! Он сопровождал меня всю жизнь.

Я уже упоминал монолог Жванецкого, в котором маленький работник культуры долбает спектакль. Так вот, почти в каждом спектакле у меня был монолог подобного персонажа. Сколько крови попортили нам такие долбодубы, как они вредили искусству!..

Лучшей своей ролью в кино я считаю Боярского в телефильме Владимира Аленикова «Биндюжник и Король». Во-первых, Бабель, во-вторых, Одесса, в-третьих, блестящий актерский состав – Васильева, Гердт, Джигарханян, Евстигнеев, в-четвертых, мюзикл, где все поют своими голосами. Я пел, танцевал; я знал все это изнутри.

Фильм снимался на Молдаванке, во дворе, где бегали куры, стояла лошадь, висело белье. Железная лестница вела на второй этаж, там мы гримировались, ели, лежали, говорили – больше всего с Гердтом. Боже мой, как он знал Одессу, как он ее любил и понимал! Десятки знакомых, десятки историй… И Одесса его очень любила. Гердт был нам с Витей крестным отцом, потому что присутствовал на смотринах в театре Райкина. Кстати, Райкин Зиновия Ефимовича просто обожал. Да и кто его не любил?! Вокруг него всегда была толпа. Как-то в Москве он пришел на мой спектакль «Моя Одесса»: в самых тонких местах раздавался его низкий бархатный смех. Это была высшая похвала мастера.

А фантастическая Таня Васильева! А Армен Джигарханян – армянин, так блестяще сыгравший еврея! Нехаму играла замечательная киевская актриса Раиса Недашковская. А как потрясающе сыграл свою эпизодическую роль Евгений Евстигнеев! Великий актер. На съемках он был немногословен, немного замкнут, но если уж говорил, то смачно. А красавица Ирина Розанова – Марусечка! А Максим Леонидов, который пел Беню! А музыка Александра Журбина!..

Молдаванский двор сдавал нам один дядечка, лысый, как мяч. Каждые пять минут он меня спрашивал: «Ты уже кушал? Что тебе дать?.. Что слышно в Москве? Зачем ты уехал? Мы что, тебя обидели? Ты испортил себе жизнь!..»

Съемки в этом дворе шли уже много дней, как вдруг в один прекрасный вечер здесь произошло явление богини. Закончилась съемка, сидим усталые на ржавой мансарде, курим, и внезапно в лучах заходящего солнца появляется дива неземной красоты – высокая, с ногами от шеи, в полупрозрачном легком платье. Непонятно, откуда она взялась и где была раньше. Все обалдели. Съемки остановились. Дива спустилась по лестнице, проплыла меж нами, вышла из грязного двора, села в подкативший старый «Жигуленок» и укатила. Больше мы ее не видели… Это тоже Одесса!

Фильм получился, по-моему, хороший, хотя и несколько затянутый. И все-таки он имел специфический успех у специфической публики. Я как-то смотрел его в круизе на теплоходе «Федор Шаляпин». Минут через пятнадцать после начала народ начал понемногу расходиться. Антисемиты! Я говорю: подождите, скоро выйду я, и я буду петь – такого пения вы еще не слышали!..

Позже, когда мы загорали на палубе, один «крутой» подошел ко мне и заявил:

– Рома, я от тебя этого не ожидал!

Что ж, как водится, великие артисты остаются не поняты современниками…

Звонок. Голос Эльдара Рязанова:

– Роман, не хотите ли сняться в моем фильме «Небеса обетованные»?

Я не задумываясь отвечаю:

– Хочу!

– Завтра вам пришлют сценарий.

– Не надо, я согласен!..

Я очень люблю рязановские фильмы. За то, что у него смех и слезы всегда рядом, как в жизни. Трагикомедия вообще мой любимый жанр.

У меня там была небольшая роль – трогательного и обаятельного еврея Соломона. Сниматься у Рязанова всегда приятно. У Эльдара Александровича – это общеизвестно – потрясающее чутье на актерский состав. Кроме того, он дает импровизировать, всегда советуется с актерами, может вырезать удачную сцену ради целого, – в общем, он настоящий профессионал.

На съемках мне много помогали партнеры – Вячеслав Невинный и Валентин Гафт. Последний, надо сказать, патологически самокритичен. Если послушать его, все плохо: и сценарий скверный, и свет нехорош, и мизансцены никуда не годятся, и грим, а уж сам он играет хуже некуда… После премьеры «Небес обетованных» я шутя сказал Гафту:

– Валя, ты был прав – все плохо!

Он нагнулся ко мне и прошипел:

– Ты что, старик! Вот такой фильм!

И после паузы:

– А я хуже всех…

У Рязанова я снимался еще в телефильме «Предсказание», и, наконец, он пригласил меня в свою новую картину «Старые клячи».

– Опять еврей? – спросил я Эльдара Александровича.

– Да! Фамилия Коган.

Я попросил упростить фамилию. Просьба была удовлетворена: мой герой стал Лозовским…

Роль эта писалась специально на меня и постепенно из эпизода превратилась в почти главную. Фильм, по-моему, очень смешной. Ну а Лия Ахеджакова, Людмила Гурченко, Ирина Купченко, Светлана Крючкова – эти имена говорят сами за себя.

За что я все-таки люблю кино? За фанатичную преданность ему тех, кто снимается, и тех, кто снимает. При нашей-то технике, при наших условиях – даже сейчас, а уж раньше!.. Зато благодаря нехватке пленки, долгим простоям (пока оператор поменяет позу, пока режиссер заново перепишет сцену) ты можешь общаться с актерами, которых обожаешь, и часами говорить, говорить…

Вот еще один эпизод моей киношной жизни (было это на съемках «Собачьего сердца»).

Съемка назначена на одиннадцать – значит, надо, как сказал нам режиссер, явиться в девять. Я человек болезненно обязательный, за что расплачиваюсь всю жизнь. Прихожу ровно в девять. На двери замок – никого.

Через полчаса прибегает околевшая от холода помреж:

– Привет! Что, еще никого?

– А я? – говорю. – Я?!

– Так, не волнуйтесь, сейчас все будут, а мы с вами бежим в буфет пить кофе, я угощаю!

И мы идем в буфет. Несмотря на ранний час, там уже очередь – все пьют кофе. Мы тоже пьем. Я тороплюсь, обжигаюсь. Помреж спокойна.

– Так, – говорит она, – побежали!

На двери замок.

Минут через пятнадцать появляется второй оператор, заспанный, и сразу ко мне:

– Роман, время есть еще, пойдем выпьем кофе.

– Да я уже пил!

– Пойдем, пойдем!..

Сидим, пьем. Снова приходит помреж:

– Пошли костюм надевать!

Идем. Костюмерша:

– Здравствуйте, Роман! Зачем ты его привела? Я еще не готова. Романчик, пойдите попейте кофе, и минут через двадцать я вас жду.

Пью кофе. Подходит оператор.

– Привет, Роман, как дела? Мы сейчас пойдем все обсудим и заодно попьем кофе!

Сидим, говорим обо всем, но только не о работе. Буфет в сигаретном дыму, и кофе, кофе, кофе…

Прибегает помреж:

– Пошли!

Костюм, грим… А на часах уже два – это с девяти, а встал я в восемь… Накапливается усталость. Подходят актеры, гримируясь, повторяют текст.

Входит наконец сам режиссер:

– Так! Стоп! Будем снимать сегодня на улице!

– А пока переставят аппаратуру, – говорю, – в буфет?

– Зачем? – отвечает. – Нам принесут кофе сюда!..

Портреты

Аркадий Райкин

Впервые я услышал это имя в пятидесятые годы. Не помню, как у нас дома появилась пластинка с двумя миниатюрами Аркадия Райкина. Одна из них – «Тонкая рябина». Райкин с артистом Новиковым сидят в ресторане, говорят о трудной жизни и в это же время заказывают маслице, икорку, что-то еще. Заказывают оркестру за двадцать рублей песню «Тонкая рябина», выпивают, и Райкин заканчивает словами: «Вот так, Вася! Трудно! Еле сводишь концы с концами!..» Прошло более пятидесяти лет, а я помню этот сипловатый голос.

И еще как-то раз на детском дне рождения один мальчик надел маску и разыграл смешную сценку. Гости громко хохотали. Это был номер Райкина «Дача горит». Я на другой день побежал, купил нос с усами и стал показывать тот же номер – с большим успехом. Вот когда началось мое знакомство с Райкиным. Разве мог я тогда подумать, что через много лет буду работать в театре великого мастера!..

Следующая встреча состоялась уже в Москве. Я гостил у тети и попал на спектакль в саду «Эрмитаж» уже живого, настоящего Райкина. Это были «Времена года». Я сидел на балконе и почти не смеялся – я далеко не все еще понимал. Но какая легкость! Обаяние! Какие партнеры!.. Это потом я много раз был свидетелем, как в антракте он лежал вконец выжатый, вызывал актеров, делал замечания, переодевался – и снова шел на сцену…

Вернувшись в Одессу, я стал играть номера с масками во Дворце моряков. Публика была в восторге – Райкин тогда еще не был широко известен. И когда я в Москве провалился, поступая в цирковое училище, а в шестьдесят втором году Райкин приехал на гастроли в Одессу и после спектакля «Парнаса-2» пригласил меня в свой театр, – это была судьба.

Семь лет в театре Райкина – это двойное высшее образование. Семь лет работы с мастером! Я видел, как каждый спектакль изменялся, дорабатывался, шлифовался, пока не достигал совершенства. Я видел, как хохотал зал и как плакал. Его рассказ о несостоявшейся любви с одноклассницей – это маленький шедевр! А зрители шмыгали носом и через мгновение смеялись в другой миниатюре.

Райкину было скучно в традиционном театре, и он создал свой, где за один вечер можно сыграть двадцать миниатюр – и трагедию, и комедию, и фарс, исполнить массу ролей и даже спеть. Как он пел «Добрый зритель в девятом ряду»! Или «Осенние листья»! Или «Ты ласточка моя, ты зорька ясная, ты, в общем, самая огнеопасная»!

Жизнь человека от рождения до смерти Райкин мог уложить в две минуты. Это был шедевр мастерства, высший класс! Ведь он не просто перевоплощался, надевал маски, менял за секунду костюм. У него менялись глаза! Голос! Сущность!

Райкин не любил, когда смеялись во время репетиций. Потому что смех должен быть результатом! Да, заставить людей плакать гораздо легче, чем смеяться, поэтому так мало хороших комедий…

Когда мы с Витей Ильченко сделали миниатюру «Авас» и зал не принял ее, Райкин нас успокаивал: «Все нормально! Они еще пожалеют, что не смеялись!» И он оказался прав. Много лет эта миниатюра была нашей визитной карточкой.

Если вы от кого-нибудь услышите, что он ученик Райкина, – не верьте! У Райкина не было учеников. Тому, что он делал, научить нельзя. У Райкина были либо подражатели, либо обожатели. Мы учились у него профессионализму, колоссальной отдаче, уважению к зрителю, культуре, чувству ритма, темпа: каждая секунда на сцене была именно секундой.

Театр Райкина выступал в Болгарии, Венгрии, Югославии, Польше, Англии – и везде имел успех. И даже если зрители чего-то не понимали, то видели: перед ними великий артист! Маэстро!

У Райкина были прекрасные партнеры – Новиков, Горшенина, Кушелевская, Ляховицкий и другие. Думаю, если бы у Аркадия Исааковича не было театра, он бы многое потерял. И он, к счастью, это понимал.

Говорили, что Райкин давит на артистов. Да, он был первым и главным. Это был его театр. И мы все это прекрасно сознавали. Сделать нас такими, как он, Аркадий Исаакович не мог – этому не научишь. Но уважать публику, работать на износ, не позволять себе расслабляться – этому мы у него учились. Да, он был строг, и если от тебя пахло спиртным или, скажем, чесноком, если ты был не готов к репетиции, если тебя видели в дурной компании – тебя безжалостно увольняли. Конечно, по прошествии времени вспоминается прежде всего хорошее – таково свойство памяти…

Нас из Одессы было четверо – Миша Жванецкий, Витя Ильченко, Мила Гвоздикова и я. Утесов говорил Райкину: «Аркаша, у тебя в театре четыре одессита, так тебе там уже делать нечего». Мы были заметны в театре, и частенько Аркадий Исаакович брал нас на свои сольные концерты. Сейчас уже можно сказать о «левых» концертах Райкина – ведь зарплата, которую он получал в театре, была оскорбительна для такого артиста. Да, он, что называется, халтурил. Но это была не халтура – это были блестящие вечера!

Иногда он позволял импровизировать в фарсах, и тут мы его смешили, как могли. Он открыто хохотал вместе с публикой. Аркадий Исаакович поразительно смеялся: смеялись его глаза!

Когда мы втроем от него ушли, он был очень огорчен, раздражен – и все-таки со временем простил. И много лет спустя мы не забывали, что вышли из Райкина. Надеюсь, мы его не подвели.

Я не люблю, когда говорят: «Райкин – это наш Чаплин». На Западе же не говорят: «Чаплин – это наш Райкин». Каждый из них неповторим. Хорошо, что наши потомки могут увидеть этих королей юмора хотя бы на экране…

Юрий Никулин

Цирк я люблю с детства. Лет с семи отец водил меня в одесский цирк. В особенном восторге я был от клоунов. Я всеми порами впитывал их искусство.

Есть семьи, где детей за такие наклонности шпыняют: «Не кривляйся! Клоун!» Как-то в школе, когда я смешил ребят, девочка сказала мне: «Паяц!» Тогда это прозвучало оскорблением. А теперь я этим эпитетом горжусь! Я мог с каменным лицом рассмешить класс, а позже – зрительный зал. Ведь настоящий юмор очень серьезен. Серьезным был и Юрий Никулин, любимец детей и взрослых.

Когда Никулина спросили, кто бы мог сегодня быть хорошим клоуном, он ответил: Карцев. И это была высочайшая похвала в мой адрес!

Я бывал в цирке на всех его программах. На его номерах с Шуйдиным – вы не поверите – я почти не смеялся. Я думал: как это? В чем секрет? Да, они оба были уморительно смешны, но при этом абсолютно серьезны! А как возникает юмор, смех, почему, в каком месте – не может сказать никто.

Попасть в цирк было трудно, и не все видели Никулина-клоуна. Зато в кино ходили все, все смотрели «Девушку с гитарой» и «Когда деревья были большими», а потом «Кавказскую пленницу» и «Бриллиантовую руку», а потом «Двадцать дней без войны», где он так сыграл, что все ахнули: ничего себе клоун!

В шестидесятых-восьмидесятых годах в цирке выступали выдающиеся артисты – в Одессе и в Ростове, в Киеве и в Ленинграде и, конечно, в Москве. Один Олег Попов чего стоил! Потрясающий! А Леонид Енгибаров! Феноменальный! А Карандаш! А король смеха и слез Вячеслав Полунин!..

С Юрием Никулиным я познакомился лет двадцать тому назад. Ему позвонил мой директор, и тут же мне были оставлены на служебном входе два места. Нас с дочкой встретили, раздели и торжественно представили моему любимому клоуну. В приемной был накрыт стол – конфеты, торт, фрукты, а еще живая обезьяна, – мы были ошарашены! А он спокойно и естественно тут же подружился с дочкой. На меня он почти не реагировал – он был занят ребенком. После представления нас повели за кулисы. Лошади, тигры, медведи, собачки… В общем, дочка была потрясена. Да и я был сражен…

Все знают, как Никулин рассказывал анекдоты. А это не так просто, как кажется. Я мог пять раз слышать от него один и тот же анекдот, и все равно смеялся. Хороших анекдотов много, а вот Никулин один!

В передаче «Белый попугай» я снимался несколько раз. Никулин сидел в центре в белой шапочке, ужасно серьезный. Вот ведь и великий Чаплин все делал на полном серьезе. И лучшие наши комедии – «Золотой теленок» Швейцера, «Не горюй!» Данелия, «Берегись автомобиля» Рязанова, «Любовь и голуби» Меньшова – вызывают не гогот, а осмысленный смех.

Мы выступали с программой «Белый попугай» в Израиле. Надо было видеть, как наши бывшие соотечественники встречали Никулина! И не только в зале – на улице, в гостинице… И когда мы улетали, ему в самолете подарили большую корзину с вином, коньяком, фруктами, а он ходил по салону, раздавал все это и приговаривал: «Не обессудьте, чем могу, чем могу…»

Юрий Никулин поражал воображение даже тогда, когда уже не выступал, а стал директором цирка, впоследствии названного его именем. Он ходил во власть, выбивал квартиры артистам, сделал колоссальный ремонт, добывал питание для тигров… Сколько добра он сделал людям! Да и зверям…

Сейчас на эстраде много клоунов. Но надеть нос, парик, короткие брюки – этого мало, нужно иметь еще такое сердце, так любить людей, детей. Я вожу в цирк уже своего внука, показываю фотографии Никулина. Нас так же встречает его сын – значит, жизнь продолжается, значит, цирк Никулина живет.

Зиновий Гердт

К сожалению, и его уже с нами нет. Мы не слышим его баритональный голос, не восхищаемся его ролями в театре, в кино… но, как только произносится его странная, редкая фамилия, возникает масса эмоций. Я его обожал! Если только мужчина может обожать мужчину! Фантастическое обаяние, потрясающее чувство юмора, резкий сарказм, влюбленность в талантливых людей. Он всегда при встрече говорил нам теплые слова, а услышать от него похвалу – это многого стоит!

Впервые я познакомился с Гердтом в Одессе, в 1963 году в санатории им. Чкалова. Он был в гостях у А.И. Райкина, в театре которого я работал уже семь месяцев. Зная, что ему для спектакля нужны молодые артисты, я привел Милу Гвоздикову, он принял ее моментально! И встретив Витю Ильченко, предложил показаться Райкину. На веранде сидели жена Райкина и Гердт, который читал или делал вид, что читает газету. Витя что-то исполнил, не очень удачно, Райкин посмотрел на Гердта, тот читал! А.И. посоветовал Вите оставаться инженером, и когда мы уходили, у Вити заиграло самолюбие, и он начал показывать импровизацию. Гердт отложил газету, смотрел, потом из-за газеты раздался его баритональный смех, и, видимо, это сыграло на зачисление Ильченко в театр Райкина.

Театр Райкина полгода гастролировал в Москве, и я имел возможность видеть персонажи Гердта в театре кукол! Он был за ширмой, но его талант был шире, чем эта ширма! И он стал сниматься в кино, играл в театре. И публика уже не замечала, что он потерял ногу на фронте! Такой спектакль, как «Костюмер», с Якутом, его персонажи в мюзиклах, а Паниковский в «Золотом теленке», а капустники!

Я имел счастье сниматься с ним в Одессе, в фильме «Биндюжник и Король» по Бабелю, вот где было много времени пообщаться. Снимали на Молдаванке, люди собирались, толпами подходили к Зиновию Ефимовичу, жали руки, кормили, рассказывали про свою жизнь, анекдоты! А как он любил Одессу! Думаю, что не меньше, чем свою Татьяну. Как-то он сказал мне: «Пойдем на Дерибасовскую, погуляем!» Я сказал: «Вам не удастся». – «Почему?» – «Вам нельзя». – «Тебе можно, а мне нельзя?» – «Погулять не удастся!» – «Не морочь голову, пошли!» – «Вам нельзя!» – повторил я. И когда мы появились на Дерибасовской, нас окружила толпа в пять колец. Шутки, смех, автографы, фото… И где-то через два часа самая активная одесситка крикнула: «Всё! Отходите! Дайте ему дышать! Ему нет воздуха!» Взяла его под руку и вывела с поля боя! Очнулись мы на Приморском бульваре. «Ну, – сказал я, – погуляли?» После большой паузы он сказал: «Завтра пойдем опять туда, я хочу, чтобы они узнали и тебя!»

Потом он читал стихи Пастернака, и когда он посмотрел фильм «Биндюжник и Король», сказал: «Это твоя лучшая роль в кино!»

А как он горевал, когда не стало Вити Ильченко! Он звонил мне, долго молчал, потом сказал: «Такого друга у тебя не будет! Играй сам! – Он, по возможности, ходил нас слушать, приходил тихо, и когда в паузе все молчали, раздавался его баритональный смех, именно там, где нужно. И я знал, Зяма, его так звали близкие, в зале! Он зашел за кулисы, поцеловал и сказал: «Ты знаешь, что сидишь в гримуборной, где сидел Райкин?» – «Конечно!», – сказал я.

«А знаешь, я до сих пор рад, что участвовал каким-то образом в вашей судьбе!»

Последняя встреча была на его юбилее. Он уже был болен, и когда в конце вечера Гердт поднялся, подошел к рампе и прочитал стихи Самойлова, зал плакал, хлопал, встал. Это был триумф, ради этого он жил, да нет, – живет! В сердцах миллионов людей!

Здравствуйте, Зиновий Ефимович! Искренне Ваш, Р. Карцев

Открытое письмо Жванецкому

Писателю, драматургу малых форм с большим смыслом, артисту, другу, наставнику – короче, моему всему – Мише Жванецкому. С любовью и уважением – от артиста, исполнявшего с большим успехом сто твоих монологов (я считал!), а вместе с Витей Ильченко – огромное количество миниатюр: «Авас», «Ставь „псису”!», «Собрание на ликеро-водочном заводе», «Свадьба», «Теория относительности» и т. д., игравшего в спектаклях «Как пройти на Дерибасовскую», «Кабаре шутников», «Встретились – разбежались», «Моя Одесса», «Птичий полет», «Престарелый сорванец», «Политическое кабаре». С искренним благоговением и трепетом перед превосходством твоим над остальными авторами, даже близко не подошедшими к твоему пьедесталу! Пусть много лет еще удается тебе доставлять удовольствие слушателям и заставлять их задуматься! И благодарю судьбу за то, что дала возможность быть с тобой на протяжении всей жизни!

Это же надо себя любить как никто! Как никто себя изучать, глядя в зеркало! И внутрь! И выворачивать себя наизнанку! Выставлять себя в таком виде как никто! Как никто удивляться себе! Как никто видеть себя со стороны!

Ты писал о себе так: «Прическа дохлая, круглое толстое лицо, морщины у глаз и через лоб. Тоскливые серые глаза, где-то около 38—39. Это не температура, это годы…»

Миша! Что ты клевещешь на себя! Я же тебя знал в эти годы. Красивые глаза! Умные! Пытливые! Любопытные! Да, серые. Ну и что! А что? Черные лучше? Зачем так убиваться? А есть еще косые! Успокойся!

А вот ты пишешь: «Не стрижен, не женат, с женщинами не получается».

Миша! Что ты несешь! Я же многих знал! Иногда мы были с ними вместе. Да! Тогда ты был в большом сексе! Ты и сейчас врешь, что ушел. Всех пугаешь. Не нервничай, слушай!

Пишешь: «Завидует чужому успеху, потерял свой. Получает удовольствие от выпивки. Перерывы огорчают. Давно не танцевал…»

Кому ты завидуешь, Миша?! Кто тебя переплюнет? Ты что, завидуешь писателю Измайлову? Побойся бога! И когда это у тебя были перерывы с выпивкой? Да, пьешь меньшими дозами! Но с тем же удовольствием!..

А как ты танцевал! В парке Шевченко! Пыль столбом! Грудь колесом! Брюки клеш набухшие! Я все помню! К тебе стояла очередь потанцевать! Ты чего?!

А это? Из твоего знаменитого монолога – «Я никогда не буду высоким. И красивым. И стройным…»

Ты чего? Хочешь быть высоким и тупым? Красивым и бездарным? Стройным и болеть? Ты чего? У тебя все при тебе! Женщины не любят красивых! Это я по себе знаю. Да, тебя любит одна, но как!..

И дальше ты пишешь: «Меня никогда не полюбит Мишель Мерсье. И в молодые годы я не буду жить в Париже…»

Миша! Окстись! Мишель Мерсье – половина от твоей Наташи, она лилипутка рядом с ней! А если бы Наташа не сутулилась? А танцевать с ней? А? Миша! Где твоя голова? Между грудями? Я по себе знаю!

«Не буду жить в Париже…»

А что, Одесса хуже? А что, девушки в Одессе хуже? Нас с тобой в Марселе пытались снять две марсельезки: они были страшные, маленькие, у нас не было франков, они по-русски ни слова… хотя с японками мы договорились молча, они нас сняли без копейки…

Ты пишешь: «Я не возьму семь метров в длину…»

Зачем тебе это, Миша?! Уже прыгнули на девять метров! Ты хочешь быть вторым? Не клевещи, ты всегда первый! Только не в длину, а вглубь!

А это что? «И в этом особняке на набережной я уже никогда не появлюсь…»

Миша! Я тебя умоляю! У тебя в Одессе такая халабуда! И не на набережной, а в Аркадии. Не скромничай! Тебе это не идет! Какой ты!.. Умница, а несешь чушь…

«Даже простой крейсер под моим командованием не войдет в нейтральные воды… Из наших не выйдет».

А это тебе зачем? Ты видел эти крейсеры? Они ржавые! Мы же были на авианосце «Кузнецове». Матросы проклинали конструкторов! На койке лежать нельзя, не помещаются! Их тошнит от долгого плавания… А ты жалеешь! Хрен с ним, с крейсером! Пиши, Миша! Что ты зациклился! Помнишь, мама тебе говорила: «Миша, пиши! Миша, пиши!» Ты это умеешь, а моряки – нет! Пусть себе тошнят!

Ой, а это! «И за мои полотна не будут платить бешеные деньги… И от моих реплик не грохнет цирк и не прослезится зал…»

Мишаня! Что с тобой? Ты хочешь еще писать картины? Тебе мало своих полотен?.. От твоих реплик сегодня грохнет не только цирк, но вся страна. Тебя цитируют в Думе, в метро, по радио, ты дежуришь по стране! Не кокетничай!.. Помнишь, к нам подошел Миша Галустян, который «Наша Раша», и сказал: «Я на вас вырос», а ты ответил: «Что же ты, сука, дальше не растешь!»

«Я наверняка не буду руководить Большим симфоническим оркестром радио и телевидения…»

Миша! Тебе мало знакомства с альтом Башметом? Пусть себе играет! Он, конечно, гений, но он ничего больше не может! Пусть попробует написать «Я видел раков…»!

«Зато я скажу теперь сыну: „Парень, я прошел через все. Я не стал этим и не стал тем. Я передам тебе свой опыт»».

Стал, Миша – и этим, и тем, и нашим всем! Как Пушкин!

И вот недавно так написал:

«Напоминает попугая в клетке. Сидит накрытый одеялом. Вдруг поднимают одеяло – яркий свет, тысячи глаз, и он говорит, говорит. Опустили одеяло – тихо, темно, кто в клетке – неизвестно…»

Миша! Известно всем! Даже под одеялом! Даже в клетке!

Иди! Тебя объявили! Выступай! Иди смеши, паразит, иди, любимый!..

Вышел!.. Тишина! Пауза! Смех!..

Вот что ты заработал! Имя! Овации! А это дороже денег!..

Твой Рома

Звонок

– Алло! Роман Андреевич?

– Да.

– Мы хотим пригласить вас к нам в Сочи!

– Когда?

– Пятнадцатого августа, с сольным концертом.

– Пятнадцатого? Ой, не могу! В этот день я в Ереване.

– Ай-ай-ай! А мы надеялись… Как жаль!

– Да. Давайте в другой раз.

– Мы вас встретим с распростертыми объятиями!

– Я понимаю, но я не смогу, я в Ереване!

– А может, там сорвется?

– Чего вдруг?

– Вас у нас так любят… Раки по пять… по три…

– Спасибо, но я в этот день в Ереване.

– Мы вам приготовили сюрприз…

– К сожалению, не смогу!

– У нас так встречают…

– Спасибо, давайте созвонимся! В другой раз!

– Жаль, мы так и не услышим «Начальника транспортного цеха»!

– Ну что делать…

– «Что делать, что делать»… Для вас Ереван лучше? Да?

– При чем здесь Ереван – лучше, хуже?! Я уже дал слово.

– Вы хотите сказать, что всегда держите слово, да?

– Да!

– Не надо пудрить мне мозги! Извините, конечно!

– Да вы что! Как вас зовут?

– Степа.

– Степа, вы как-то разговариваете грубовато!

– А как с тобой разговаривать? Тоже мне звезда! В Ереван он едет… Ты, видимо, тоже нерусский.

– Степа, кто тебе дал мой телефон?

– А ты мне не тыкай! А то так тыкну, что тебя ни один город не пригласит, кроме Еревана!

– У тебя аллергия на Ереван?

– Да! И на тебя тоже!

– Ну, Степа, у тебя большие шансы меня не увидеть.

– Да! Ты приедешь к нам через мой труп!

– Через твой – с удовольствием! У тебя отсутствует культура оскорбления противника, Степан.

– Это я тебя еще не оскорблял! Я приеду за тобой не один, мы увезем тебя к нам, закроем дней на пять в сортире, и будешь выступать как миленький – за глоток воды, за кусок мяса. Будешь смешить пацанов в бане, потом мы тебя будем мыть! И Леха сделает тебе такой массаж – Ереван тебе будет выплачивать за инвалидность!

– Ты мне уже угрожаешь?

– Я не угрожаю. Ты болен, а я ставлю диагноз. И попробуй пятнадцатого сентября не приехать к нам! У нас тебя так встретят! Мало не покажется!..

– Слушай, Степа! И ты думаешь, что я к вам после этого разговора приеду?!

– Это не разговор уже! Я в Москве, звоню из автомата.

– В тебя уже пора стрелять из автомата, жлоб!

– Роман Андреевич, какое сегодня число?

– Первое апреля.

– Ну! Ты меня не узнал?

– Я тебя знать не хочу!

– Я Гриша из Сочи. Помнишь? Ты что? Обиделся? Старик! Ты что? Юмор потерял? Это же розыгрыш! Мы плавали на пароходе. Я был с женой Светой…

– А! Да-да! Она еще флиртовала с капитаном…

– Кто?

– Света.

– Да ты что?!

– А ты что, не знал? Ну когда мы ушли с экскурсией, она осталась на мостике с капитаном. И все время хохотала.

– Ты что? Шутишь? Розыгрыш?

– Да нет. Потом ее видели с боцманом…

– Роман, кончай, я обижусь!

– Можешь обижаться, но к концу круиза ее видели уже в кубрике, а ты пил беспробудно.

– Да, я выпивал, но не так чтобы… Вот тварь! Я давно замечал за ней!.. То-то к нам часто ходит водопроводчик! А этим летом она хотела опять в круиз, на тот же пароход!.. Ну Светка!.. Да нет, не может быть! Ты шутишь?

– Конечно! У тебя самая верная жена!

– Да брось! Все они верные – до первого встречного капитана! Я у нее третий, хотя, если прикинуть, мне раньше говорили соседи… Я ей все – цветы, круизы, продукты! Да!.. Сколько женщин ни корми, они все равно на боцмана смотрят!.. Это еще хорошо, если только смотрят! Кошки! Гуляют сами по себе! И не одни!

– Да ладно, Гриша, не заводись! И тебя с первым апреля!.. Ты что, забыл?.. А знаешь, я обязательно приеду в Сочи! Прямо из Еревана!

Что-то с памятью моей…

Что с памятью? Не помню имен, не говоря уже о фамилиях, даже близких, друзей! Не могу вспомнить главного режиссера самого известного театра, не помню имени-отчества министра транспорта, депутата от моего округа! Как зовут Па… мы с ней проработали тридцать лет…

Только мне представляется человек – я тут же забываю, кто он, как зовут! Ужас! Набираю номер начальника АТС и сразу кладу трубку, потому что пока набирал, нужно было опять заглянуть в записную книжку, чтобы вспомнить, как его по имени-отчеству… Кошмар! «Ты помнишь?..» – говорит мне одноклассник, а я не помню даже его фамилии…

Но зато цифры!.. Все помню, все телефонные номера! Все дни рождения! Любой номер набираю наизусть, а вот чей?.. Помню, когда вышел на сцену, в каком году, в котором часу. Мне было пять лет, детсад номер сорок восемь, в группе двадцать шесть человек – шестнадцать девочек, десять мальчиков. Сорок четвертый год. Потом школа номер семьдесят два, потом семидесятая, в классе тридцать шесть человек, двух отчислили, шестеро перешли в другую школу, десять оставили на второй год – осталось восемнадцать.

Футбол, любимая игра, забил сто четырнадцать голов! Пятьсот двадцать раз был в офсайде!

Влюблялся двадцать восемь раз! Тринадцать раз предлагал жениться. Шесть раз бросали меня, три раза – я…

На сцену вышел в шестьдесят втором году в театре… Ну как его, господи! Он еще маски надевал! Мне было двадцать два года, это было двадцать второго ноября, я читал монолог своего друга… Как его, у него две тысячи семьсот восемьдесят три миниатюры, пятнадцать книг… А с другим другом мы сыграли двенадцать спектаклей, четыреста восемьдесят две миниатюры. У меня сто два монолога и восемь фильмов! В восемьдесят восьмом ездил в страны, ну как их там… соц, кап… Восемнадцать стран, шестнадцать тысяч человек, сто тридцать два ушли, одного вынесли – стало плохо…

Недавно исполнилось сорок лет с одной и той же, помню, ей было семнадцать, мне двадцать семь, весил сорок семь кило…

– Слушай, ты будешь у меня на дне рождения?

– А кто это?

– Ты что, сдурел?

– Да нет! Ты думаешь, я не знаю, кто это мне звонит? Ты по-прежнему в сорок шестом доме, третий подъезд, восьмой этаж, квартира четыреста сорок три?

– Ну вот, все помнишь… Позвони, я тебя встречу!

– У тебя номер тот же – 723-46-41? А у жены мобильный 916 346-54-42?

– Ты смотри, ну и память у тебя!

– А спросить тебя или жену?

– Да кто подойдет!

– А кто подойдет? Ну ладно, я даже помню твой старый – 916 670-15-24. А новый тот же? 903 128-40-44? Слушай, а будет на дне рождения… Ну, она жила в шестнадцатом, а потом в тридцать четвертом… Ну, у нее телефон 550-46-51! Блондинка, рост метр семьдесят, сидела на четвертой парте от окна!

– Да нет, у нее уже другой телефон! Зина?

– Какая Зина?

– Запорожцева! Вы с ней целовались в кустах! Вся школа знала! У нее другой телефон, запиши!

– Говори, я запомню!

– 130-41-56, добавочный 8 499.

– А-а, ну да, сейчас нужно добавлять 8 499…

– Давай! Будут Женька, Вика, Изя. Ну, все наши…

– Слушай, а Изя не уехал? Он же хотел лечить зрение. У него, помнишь, один глаз минус десять, другой плюс три. Зато рост метр восемьдесят два! Шпала! У него день рождения двадцатого мая!

– Ты и это помнишь? А у Котова помнишь?

– Да! Двадцать пятого октября сорок пятого! Цомык – двадцать седьмого ноября сорокового! Подольцев – двадцать пятого июня сорок седьмого! Никитин – шестнадцатого июня сорок второго! Стороженко – пятого марта тридцать четвертого! Краснокуцкая – седьмого мая тридцать девятого! Люда? Имени не помню… Размер груди помню – четвертый! Она вышла замуж за… ну, он был в параллельном восьмом «Б»… Сейчас у него классная машина «Вольво», У-790-МА.

– Вот с ним и подъезжай!

– Ладно! Спасибо! Привет твоей! Но если будет 130-26-54 – я за себя не ручаюсь! Он одолжил у меня три года назад тыщу двести евро, а отдал рублями!

– Да какая разница!

– Как какая?! Тогда евро был тридцать семь и две сотых, а сейчас – тридцать шесть и сорок пять сотых!

– Да! Ты прогорел! Да и баррель сейчас сто тридцать два доллара!

– Сколько? А сто сорок семь не хочешь?!

– Да у нас овощи дороже, чем в Нью-Йорке, на десять процентов!

– А Владимирскому централу двести двадцать пять лет!

– Да ты что? Вот время летит!

– Да! Мне уже скоро семьдесят!

– Позовешь?

– Конечно! Если вспомню, кто со мной говорил!..

Поздравляю себя

В мой день рождения хочу поздравить свою жену Викторию, своих детей Пашу и Лену, внуков Нику и Ленчика! Сестру Лизу, тетю Полю, брата Алика… Марика Гнома, всех в городе Одессе, Питере, Лос-Анджелесе… Партнеров по теннису, по бассейну, по больнице, особенно Пушкаря и Ларису Омелькину… Зубного техника и крестную моей внучки… Поздравляю работников кладбища в Одессе, где лежат мои родители, с пожеланиями навести наконец там порядок, чтобы можно было их найти… А тем, кто в Одессе еще живет и, слава богу, здравствует, мои поздравления ввиду моего дня рождения, и долгие мне лета!

Мои личные поздравления Михаилу Жванецкому и Семену Альтову с огромной благодарностью за сотрудничество, а также Сташку (он же Олег) и Наташе Жеромской, фамилию которой пока не назову, еще рано! А еще Кларе Новиковой, главной актрисе нашего театра, не знающей отдыха, а посему не пришедшей меня поздравить.

Мои поздравления Юрию Лужкову, организатору нашего театра и других помещений в Москве и Севастополе. Поздравляю вас, Юрий Михайлович, с моим днем рождения, желаю вам и мне здоровья и благополучия, и с переизбранием вас навечно!

С третьим сроком поздравляю главного в Московской области Громова! Ура генералу!

Мои поздравления малому бизнесу, «Лукойлу» и Оле-Лукойе, компании «РОСНО» и моему жэку!

Поздравляю также всех, кто, к сожалению, не сможет меня поздравить: Кантемировскую дивизию, Сашу Ворошило, Янчика Арлазорова, Кондолизу Райс, Саркози, нашу Думу и лично Алексея Митрофанова, канал «Культура», команду «Динамо», Цомыка, всю баню, Семеновых, города Киев, Сыктывкар, Сиэтл, Беер-Шева, «Камеди клаб», Ксению Собчак, Сосо Павлиашвили, Иосифа Кобзона, Счетную палату, Аллу Пугачеву, «Фабрику звезд», Юрского, Полунина, Рязанова, Бортко, завод шампанских вин…

Не поздравят меня Шура Ширвиндт, Шандыбин, Бермудский треугольник, радио «Эхо Москвы», «Наши», ваши, ихние… к великому прискорбию, Витя Ильченко.

Профессор Сыркин, семья Севидовых, футболист Шевченко, Абрамович, «Аншлаг» – многие ему лета! Не смогут поздравить балет Большого театра, Лукашенко, проспект Вернадского, Виктюк… Бригада строителей, которые делают у меня ремонт (чтоб они были быстрей здоровы, – они меня переносят из одной комнаты в другую, где я и царапаю этот текст)… Витас… Юстас… «Жальгирис»…

В этот день меня не поздравят ЦДКЖ, ЖКХ, «Европа Плюс», КНР, МЧС, Куршавель…

Не жду поздравлений от Билли Гейтса, Гусмана, «Дурдома-2», секс-бомбы Анфисы Чеховой… Ой, не могу, киска! Слиска! Не поздравит Лошак… Валя из Сочи… Ай, да ладно! Кто старое помянет… Не получу поздравлений от Светы из Краснодара, Таточки из Ленинграда, Иры из Ташкента, Шолпан из Алма-Аты, Тани из Чикаго, Вари с теплохода «Беларусь»…

Уже не надеюсь получить поздравлений от Наташ – из Одессы, Вятки, Омска, Брянска, Черновцов, Каменец-Подольского, из Бурятии, от соседки из Сиднея, от ребят из «Ужасов нашего городка», Фимы Шифрина, Сафина… От ГАИ (успехов ей со мной), от Русской православной церкви (слава богу), от генерального прокурора (счастья ему!), от хора Турецкого, от Третьяка… И от всех остальных, кто не сможет меня поздравить, – потому что уже три месяца у меня не работает телефон…

P. S. Алло! Кто это? Кто меня беспокоит, у меня не работает телефон! Кто прорвался? Гена, Хазанов?! Как ты дозвонился? По вертушке? Ты решил меня поздравить? А? Ты ошибся номером? Гена, познакомь меня с президентом, я тоже хочу вертушку!.. Это не Гена? А кто? Галкин?! Это ты говоришь голосом Гены? А сейчас – голосом президента, голосом Черномырдина, голосом Америки!.. Алло! Алло!.. Опять телефон не работает!.. Все! До следующего дня рождения! Звоните! Авось!.. Ха-ха…

Точная интонация

Смерть анекдота

За столом шум, гам, тосты за именинника, за родителей, за женщин, за здоровье, песни. Приглашен знаменитый юморист. Иногда шутит, но никто не слышит. Встает отец юбиляра, уже хорош. Все уже хороши…

– А сейчас анекдот, прошу внимания! Леша, давай!

Юморист:

– Ну, останавливает инспектор ГАИ машину, проверил документы, просит открыть багажник…

Гость, шепотом:

– Передайте, пожалуйста, селедочку… Валера, налей мне и Наде!

Юморист:

– «Вот вам сто рублей, – говорит водитель, – не надо открывать багажник!» Милиционер: «Открой багажник, тебе говорят!»

Гость:

– О-о! Степановы пришли, штрафную, только быстро, передайте им холодец и хрен! А пока анекдот… Леша, давай сначала!

– Ну, останавливает машину инспектор ГАИ, проверяет документы и просит открыть багажник. «Послушай, командир, – говорит ему водитель, – возьми тысячу рублей, только не открывай багажник!»

Хозяин:

– Мишенька, сядь! Ты хоть и именинник, веди себя прилично!

Миша:

– Не хочу!

Хозяин:

– Сядь! Дядя рассказывает, не мешай! Коля, давай за детей, пусть они будут лучше нас! Миша, положи нож!

– Сейчас как дам! Я терминатор!

– Ты паразит. Клава, уведи его, и пусть посидит в ванной, пока все не уйдут! Весь в маму!

– В маму! Ты на себя посмотри! Пришел в четыре утра! Ничего уже не можешь!

– Все, тихо! Давай, артист, дальше!

– «Кому говорят! Открывай багажник!» – требует гаишник.

– Ничего не может… А если может, но не хочет? Света, ты ее подруга! Скажи!

– Почему не может?! Клава, посмотри на себя! Как домработница! Ни кожи ни рожи!

– Да ты на себя посмотри! Расфуфырилась, как шалава!

– Ладно, давайте споем. «Ах, мамочка, на саночках каталась я весь день!..» Выпьем за любовь!

– Гриша, не пей! Тебе хуже будет!

– Хуже уже не будет! Меня от вас и так тошнит! Давай, артист, чего там дальше!

– Ну, водитель предлагает уже пять тысяч рублей. Ну, чтоб он не открывал багажник…

– А чего он боится? А-а! Догадываюсь, у него там труп! Расчлененка!

– Инспектор перепуган такой суммой и вызывает по рации начальника, тот подъезжает и говорит…

– Так, кто будет горячее? Шашлык!

– Опять шашлык?! Мы что, кавказское лицо? Сколько к вам ни приходишь, все шашлык! Вовик, наливай!

– О-о, Стасик пришел! Привет! Садись, а где Надя?

– В пробке!

– Тогда вытаскивай пробку, наливай! Тут смешной анекдот. Гаишник останавливает пьяного водителя и говорит: «Давай пять тысяч рублей!» – а тот говорит: «Я не пьян». А тут начальник, просит открыть багажник… Давай, Леша, дальше! Подожди, мы выпьем! Давай…

– Нет, ну, значит, он предлагает взятку, чтобы не открывать багажник…

– Стасик! Ну что за люди у нас! Да открой ты багажник! Чего ты боишься!

– Вот я был в Америке, вошел в метро туда, откуда выходят, – ну, выпимши. Меня останавливает полицейский. «Come one?» – говорит. Я ему показываю жетон – мол, задумался, случайно не туда пошел. Он снова: «Come one?» Тут наши подошли. «Ты чего, с ним знаком?» – «Да нет!» Дело было на Брайтоне. «Ты что, послал его?» – «Да нет!» Я не знаю, как матом по-английски! Я ему совал сто долларов. Он выписал квитанцию на шестьдесят пять и дал сдачи! А нашим сколько ни дашь – сдачу не дают, с нашими легче, они сами говорят, сколько дать…

– Давайте выпьем за ГАИ! Чтоб они брали, а мы давали! И все довольны! Так что, ты говоришь, сказал водитель?! Сейчас, подожди, мы выпьем и закусим! Клава, а где Мишка?

– В ванной.

– Пусть сидит, дай ему пепси. И по шее!

– А я что, был лучше? Учитель физики нам говорил: «Вася, похулигань минут пять, погримасничай, а потом затихни!» А раз уж вспомнили ГАИ… Анекдот. Приходит инспектор домой, злой, – плохой день. Открывает дверь сынишка. «А ну-ка давай дневник!» Сын бежит к маме: «Папа дневник спрашивает, а у меня две двойки». Мама дает ему десять долларов: «Дай отцу!» Отец открывает дневник, кладет деньги в карман: «Слава богу, хоть дома порядок!» Ха-ха! Леша, давай про багажник!

– Валя, Боря, вы куда?

– Нам пора. Пока доедем…

– Ну хоть анекдот дослушайте – интересно, чем кончилось.

– Да мы знаем этот анекдот! Старый, вот с такой бородой! А вот свежий. Путин пригласил Буша на обед. Жена говорит Бушу: «Ешьте грибочки, я сама солила». Буш говорит: «Я не люблю есть грибы, я люблю их собирать!» Ну, Путин взял и разбросал грибы!

– Ну, насмешил! Класс! Не боишься?

– А чего, там же Буш плохой! Пришел в гости – жри что дают! Ну, пока!

– Так вам что, тоже набросать грибов? Ешьте, гости!.. А где артист?

– Он в ванной играет с Мишей в карты.

– Давай его сюда! Так что ты говоришь, Леша? Ну, он открыл багажник?

– Нет, он говорит гаишникам: «Ребята, я даю десять тысяч на двоих, только не открывайте багажник!» – «Открывай, тебе говорят!»…

– О-о, Надя!

– Пробка! Три часа ехала.

– Давай штрафную!

– Я же за рулем! А где Мишенька?

– В ванной, наказан. Слушай, смешной анекдот! Леша, давай! Сейчас, подожди. Положите ей селедочку, налейте хотя бы пива, и выпьем за твоего мужа!

– Да пошел он!.. Поехал на метро – чтобы скорей выпить. А я, как дура, в пробке! Налейте мне водки! Я хочу выпить за любовь, настоящую, страстную! Налейте еще! Ах, какой был полковник! Настоящий, морской! А вы думали – пробка!.. А теперь вот вам анекдот: «Девушка, можно вас на минутку?» – «А вы успеете?»

– Давайте выпьем! Чтоб они успели.

– Подожди! Леша, так что с багажником? Чем все кончилось?

– Ну, открыл он багажник. А там ничего нет! Гаишник: «Ты что, совсем рехнулся?! У тебя ничего в багажнике нет! А ты нам десять тыщ предлагал».

– Несу, несу! Торт! Кофе! Зажгите свечи, выпустите Мишу из ванной! Что? Уснул? Ну и ладно, умаялся. Ну, на посошок, до дна! Спасибо, что пришли!

– Леша, ну! Открыл он багажник? Давай, Леша, ушли эти халявщики! Леша! Ну, давай!

…За столом, уткнувшись носом в пепельницу, спал артист.

Телефон-шоу

– Алло! Вика! Если Боря позвонит, я у Кеши!

– Алло! Кеша? Это Жорик! Если тебе Вика позвонит, я уже ушел!

– Куда?

– Ты не знаешь!

– А ты знаешь?

– Конечно!

– Куда?

– Ну, мне надо!

– Что? Приспичило?

– Так, короче. Вика позвонит – ты меня не видел, ты вообще только что из отпуска!

– А где я отдыхал? Если она спросит.

– Ну, скажем, в Яремче.

– А где это?

– Где-то в Карпатах. Пока! Я ей сам позвоню.

– Алло! Вика, Боря не звонил? Я кто? Я твой Жорик, уже мужа не узнаешь? Скажи ему, я был у Кеши, а сейчас в аэропорту, лечу на симпозиум! А ты где?

– Я у Маши, но для Зои я у Марии Петровны или у Серафимы. Но там меня уже нет!

– Да? А на самом деле ты где?

– Я у Надежды Александровны, но она с Серафимой не разговаривает. А ты на симпозиуме где? Если не секрет…

– Какой секрет… ну, допустим, в Праге.

– Ну, допустим… а если мы не допустим?

– Я буду в двенадцать дома! Скажем…

– Так тебя ждать?

– Да нет, я на два дня!

– Алло! Кеша, это Жорик! Если Зоя спросит, ты меня не видел.

– Да я тебя и видеть не хочу!

– Кеша, а ты сейчас где?

– У Маши, но не для всех! Понял?

– А для кого?

– Ни для кого!

– Понял! А на всякий случай – ты где?

– Для тебя?

– Нет, для Жанны.

– Для Жанны я у мамы, а мама у Семеныча.

– Алло! Жору? Нет, не видел, а кто спрашивает? Он в Праге! Когда будет? Для кого? Для Шолпан? Не платит алименты?

– Алло! Жора? Я, если что, пошел к тебе!

– А кто это?

– Паша.

– Так тебя сейчас нет?!

– Так и скажешь!

– Кому?

– Лизе! Я вроде в ночную! Потом был у тебя! Два дня!

– Ого, а где же ты был?

– Какое тебе дело? Ну, был у Бори.

– Так Боря в больнице!

– Скажешь, он уже вышел. Его ищут, он не помнит, где живет, а если вспомнит, скажи ему, что я был у него! А для Лизы ни слова! Или нет! Скажи, у меня пошел бизнес! Ну, пока! Да, тебе звонила Вика, просила передать, чтоб ты ее не ждал!

– А где она?

– Сказала, ночевать будет на работе.

– Алло! Вика, это Жора! Мне никто не звонил?

– Звонил Петя, я сказала, что ты уже спишь! А папе сказала, что ты у мамы! А что ты делаешь в Праге?

– Тут, понимаешь, умер Андрей!

– Он только что звонил тебе!

– Да нет, это другой Андрей, мы с ним служили в армии.

– Ты служил? Ты мне об этом не говорил!

– Ну, я скрывал! Я был в разведке. Связной, пароль Исаак! Ты меня не знала, меня никто не знал!

– Жора! Ты был Исаак? Боже! Какой позор!

– Ладно, я тебе все расскажу… А этот Андрей оставил телефон? Понял! Спасибо!

– Алло! Андрей? Это Жора! Чего тебе, сослуживец?

– Хотел тебя предупредить: если тебе позвонят из банка «Родина», – я должен им деньги, – скажи, что я уехал в Хабаровск, прилечу – заплачу. А для Нади я в Египте! Увидишь Саиду, скажи, что три года меня не видел! Скажи, меня вроде видели на телевидении.

– Ты что, уже поешь?

– Нет, я в жюри! Понял? Пока!

– Алло! Папа? Ты где? На ипподроме?

– Если мама спросит, я с внуком в цирке!

– Алло! Ленчик! Ты в цирке?

– Да нет, мама спросит – скажи, я в школе, а училке скажешь, что мне удалили гланды!

– А ты где, сынок?

– Для тебя?

– Нет, для себя!

– Старик! Не парься! Придумай что-нибудь! Ну, соври, наконец!..

Зануда

– Семенов! Вот вам билет, деньги, документация. Отдадите ее Новикову – и через три дня обратно. Жить будете в гостинице «Аркадия», номер четыреста двадцать. Без ответа не возвращайтесь, если что – Новиков поможет. А это от меня лично конверт. Вот адрес. Лучше рано утром или поздно вечером, в крайнем случае днем. Спросите Софью Андреевну Бойко, в крайнем случае Николая Андреевича Бойко.

– Понятно… Бойко… А если я ее утром не застану?

– Бойко по утрам дома.

– Ну а все-таки?

– Тогда вечером.

– А если вечером никого не будет?

– Тогда позвоните.

– Понятно… Ладно… А вдруг телефон не работает?

– Значит, опустите в почтовый ящик.

– Понятно… Ладно… А если я ее застану, а мужа – нет?

– Отдадите ей – и все.

– Ясно… Бойко. Поздно вечером либо утром… Когда выезжать?

– Сегодня в тринадцать ноль-ноль.

– Понятно… А если погода нелетная?

– Подождете в аэропорту!

– Ясно… А может, вылета вообще не будет?

– Полетите завтра!

– Понятно… А завтра, скажем, ураган?

– Поедете поездом!

– Хорошо… А если я из аэропорта поеду на вокзал, а самолет вылетит и поезд в это время уйдет?

– Возьмете такси! Догоните поезд!

– Так… Допустим, я беру такси, догоняю поезд, а гостиница не забронирована?

– Звоните Новикову – он все устроит.

– Понятно… А если и он номер не сделает?

– Переночуете у него.

– А если он оттуда съехал?

– Не съехал, я с ним вчера разговаривал.

– Хорошо… А если он съехал, пока я ехал?

– Как он может так быстро съехать?!

– Ну а если съехал?

– Не съехал, чего ему съезжать?!

– А вот взял и съехал… Мало ли…

– Съехал, не съехал… Не съехал!

– Ну хорошо, не съехал, а, скажем, заболел?

– Я с ним вчера разговаривал, он был здоров!

– Понятно… Ясно… Ну а если он утром пошел на работу, оступился… Наступил на арбуз… «Скорая»…

– «Скорая»! Съехал! Нелетная погода! Паровоз! Ураган! Вы что? Смеетесь?!

– Ну хорошо. Ясно… Хотя, скажем, вот я приехал, звоню Новикову, а мне говорят – он в отпуске, в Риге на взморье…

– Он не может быть на взморье, я с ним разговаривал, он никуда не уедет, пока не увидит вас и только вас!

– Понятно… А как он меня узнает?

– Я дам телеграмму!

– А если вы забудете?

– Я вас не забуду – никогда!

– Понятно… Хорошо… Ясно… Ну хорошо… Вот я прилетаю или приезжаю, Новиков меня встречает, я еду в гостиницу, номер есть – а Бойко нет! Она съехала!

– Дайте письмо! Я сам отправлю! Съехала! У меня крыша съехала! Сам полечу!

– А вылета не будет если?

– Почему?

– Ну, снег, завалы, прервана связь…

– Какой снег? Летом! В июле!

– Ну хорошо… Вы, скажем, полетели. Новиков вас встречает, вы ищете документацию, а ее украли в самолете, допустим! Или уже поздно лететь – они обанкротились, дефолт! Бойко под следствием, Новиков в реанимации! В городе войска, банки лопнули! Чрезвычайка!..

– Стоп! Стоп! Тогда… Тогда… Тогда я обращусь к вам! И вы еще что-нибудь придумаете! Вся надежда на вас!!!

– Конечно! Рад стараться!.. А если я вас подведу?

– Не подведете! Надежней вас человека нет!

Встреча

– О! Какая встреча!

– Да-а, рад вас видеть!

– А я как рад! Такие встречи безумно приятны!

– А вы меня узнали?

– Еще бы, ты мне сегодня третий раз попадаешься!

– Как это? Я что-то нарушил?

– Нарушил? Ты же едешь по встречной!

– Ну да, я рад вас встретить. Вот моя кассета – «Авас», «Раки»…

– Ты мне уже третью кассету даришь! Я уже не могу тебя слышать! Сколько можно нарушать! В прошлый раз ты за мной проехал при закрытом шлагбауме через переезд железнодорожный!

– Ну да, я же за вами еду, я всегда туда, куда милиция. Я уважаю ваш труд. У меня есть кассеты Пугачевой. Хотите Жванецкого – «Собрание на ликеро-водочном заводе», «Пароход», «Баржа»?

– Какой пароход, какая баржа?

– Ну, юмор, оборжетесь!

– Милиция не ржет, она вас бережет!.. Слушай, юморист, у тебя есть диски Спивакова, Башмета, Нетребко?

– Конечно, найдем! А кто это?

– Ну ты даешь, плесень! Жду дисков! Ты знаешь, где мой пост?

– Знаю!

– Алло! Да, товарищ полковник, задержал знаете кого? Раки по три и по пять! Эстрадник!

– Так, забери права, и пока мне не привезет Стравинского, Малера, «Хорошо темперированный клавир» Баха, а генералу – Губайдуллину и Шнитке – никаких поблажек! Понял?!

– Так точно! Понял!.. Юморист! В следующий раз нарушать не будешь! Езжай!

Поезд Одесса – Москва

– Света! Остановись! Хватит бегать, сядь! Что мама сказала?! В поезде нельзя бегать!

– Можно!

– Я кому сказала – нельзя!

– А я сказала – можно!

– Будешь наказана! Уже поздно, одиннадцать часов, пора спать!

– Не пора! Не лягу!

В купе поют:

– Розпрягайтэ, хлопци, конэй та й лягайтэ спочивать…

– Не лягу, назло вам!

– Света, не груби!

– А я выйду в сад зэлэный… а потом все лягут спать!

– Не все, я не лягу!

– Девочка, тебя как зовут?

– Света. А тебя как зовут?

– Дядя Миша.

– Сколько тебе лет?

– Пять. А тебе?

– Пятьдесят пять.

– Ого, такой старый!

– Сама ты старая, иди к маме!

– Не хочу! Спой еще!

– Уже поздно, все спят!

– Тогда я спою. Любовь нечаянно нагрянет…

– Света, иди к маме! Я кому сказала!

– Что, нельзя спеть?

– Нельзя! Все спят, и ты ложись! Иди вымой ручки, почисть зубки, почитай книжку! А утром нас встретит папа. Скажи дяде спокойной ночи!

– Дядя, спокойной ночи! А ты можешь мне рассказать сказку?

– Какую, веселую?

– Нет, страшную, про вампиров.

– А ты не боишься?

– Ты чего?!

– Ну ладно! Жил был вампир со своей вампирихой, у них был маленький вампиренок, который кусал всех. Однажды он в поезде увидел девочку, и как…

– Ха-ха! Дядя, это же не страшно!

– Сейчас будет! Иди спать, уже полночь! Я вампир! Ну, страшно?

– Идем к нам, и я лягу… Мама, познакомься, это дядя Миша, мой друг!

– Здравствуйте! Наташа. Она вас утомила?

– Да нет, живой ребенок…

– Света, раздевайся и ложись!

– Хорошо, только вы выйдите, дядя Миша, я стесняюсь. Вам нравится моя мама? Правда, симпатичная?

– Света!!!

– Дядя Миша, поухаживайте за ней, у нас папы нет, а вы мне нравитесь. Ну, пока, до завтра! И придумайте мне красивую сказку! Пока-пока!..

– Наташа, может быть, чаю?

– Нет, уже поздно… пока она уснет…

– У вас чудная дочь, прекрасная семья.

– Мать и дочь – это еще не семья. Она очень любила папу, а он ушел к моей подруге… Не знаю, как вам удалось ее разговорить. В последнее время она больше молчит. А у вас есть дети?

– Да, но их мама не разрешает нам встречаться.

– Это глупо! Я бы разрешила.

– Мама! Дядя Миша! Почему вы не целуетесь? Уже пора!

– Света! Ты почему не спишь?

– Дядя Миша, посиди со мной! Ну, рассказывай!

– Маленький вампир, когда вырос, он пришел к девочке…

– Нет, дядя Миша, про Золушку!

– Про Золушку, ты знаешь, я не помню, там что-то про туфельку и принца.

– Я тебе сама завтра расскажу. Ты к нам придешь?

– Конечно. Обязательно. Спокойной ночи!

– Дядя Миша, поцелуй меня…

– Наташа, извините, но я должен завтра к вам прийти, я обещал, только мне нужно вспомнить «Золушку»…

Секс в командировке

Из всех женщин ему нравились новые.

М. Жванецкий

Я думаю, что секс в командировке неизбежен. Бывают, конечно, исключения. Помню, в Польше театр гастролировал целый месяц, и у одного из актеров, красавца, никакого секса не было. Ему приносили девушку в постель – и через пять минут она от него сбегала! Нет, он не был импотентом, я знаю точно, – видимо, просто асексуален…

И все-таки, собираясь в командировку, врач, токарь, футболист, инженер, студент, солист Большого театра, спортсмен – все думают о встречах и знакомствах и подспудно надеются на большее…

Первенство здесь принадлежит, я думаю, музыкантам (как говорили раньше – лабухам). Я еще только распаковываю чемодан – а они уже ведут! Я еще не пробудился – а они уже уводят!

Это неизвестные. А звезды!.. У них громадный выбор. Правда, они много работают, и на секс их не всегда хватает…

В гостинице «Москва», которую уже снесли, жили обычно делегаты, депутаты, но порой туда поселяли и рядовых постояльцев. Провести командировочному женщину? Утопия! Но иногда идешь по коридору и видишь: в номере дверь настежь, на столе виноград, мандарины, конфеты, коньяк. И сидит командировочный, смотрит, кто идет мимо. Хоп, клюнула рыбка: «Который час?» – спрашивает. «По-моему, вам уже спешить некуда, – отвечает рыбак. – Вы уже пришли…»

В этой же гостинице я видел, как прямо на дежурную шла совершенно обнаженная девица на высоких каблуках, – видимо, запуталась, в какой ей номер. Дежурная, мимо которой муха не пролетит, грохнулась в обморок, и эта же девушка вызвала «Скорую» и исчезла в каком-то номере…

Во всех гостиницах в любое время дня и ночи раздавался звонок: «У вас гости, проводите гостей». А тебе не хочется, и ты вспоминаешь о том, что у дежурной дети, маленькая зарплата, а у тебя командировочные… Командировочные эти спасали не только дежурную, но и швейцара.

А если мы жили в гостинице по шесть месяцев, а если мы молоды, а она прекрасна, и ты с самого утра ждешь ее!..

– Девушка! Вы к кому пришли в сто тринадцатый? Он ушел в двести шестой, с четыреста двадцать пятым! Это другой этаж!

И покраснев с головы до пят, девушка на дрожащих ногах идет на другой этаж, где сидит другая дежурная.

– Вы куда, к кому?!

Сидим мы с другом в гостинице с двумя девушками, играет музыка, часов восемь вечера. Врываются в номер дежурная, милиционер, понятые.

– Так! Сидеть! Документы! Зачем вы выбросили бутылку вина из окна?!

Мой товарищ, юрист, не растерялся и задал вопрос милиционеру:

– Какой марки вино? Крепленое или сухое? Бутылка с какой пробкой?

Милиционер, после паузы:

– Ладно, на первый раз прощаю! А гостей проводите домой!..

Есть командировочные, которые едут по адресу. Их там ждут, они уже лет десять туда ездят. Звонят домой: «Как дети, как мама?.. Скоро буду, что привезти?.. Если позвонит директор – я все сделал, жду ответа от поставщиков…»

Помню, как-то поезд резко затормозил, и двое молодых упали с верхней полки… Оказалось, они ехали на симпозиум, а затем на трехмесячные курсы усовершенствования и повышения квалификации врачей.

А сколько анекдотов начинается словами «Муж уехал в командировку…» или «Жена уехала на курорт…»!

Кстати, о курортах. Санатории, дома отдыха существуют специально для встреч. Лечение – это предлог. Да и вылечиться иногда сложно. Иди знай, на кого нарвешься. В порыве страсти об этом не думаешь… И лечишься, лечишься, но уже не в санатории, а в диспансере. Врач-уролог: «Батенька, где вы подцепили такой букет?»

Но давайте о хорошем. В командировках не обязательно бывает один только секс. Они порой сводят людей на всю жизнь.

Да, когда-то это было непросто: в гостинице, в санатории, на работе следили, писали анонимки, стучали жене, выгоняли из института…

То ли дело сейчас! В любой гостинице только войдешь в номер, не успеешь побриться – звонок: «Интим-услуги не желаете?» В любом варианте.

Дежурная по этажу:

– Девочки нужны?

Как-то на гастролях пришел я поздно, а утром – стук в дверь. Открываю – высокая красивая блондинка:

– Услуги!

Я спросонья:

– А у меня уже убирали.

Она:

– Придурок, козел, колхозник!..

Сейчас можно вызвать девушку по телефону, да хоть двух или трех, можно заказать лимузин, сауну, тайский массаж, джакузи, завеяться в Анталию, Куршавель…

И все-таки раньше было интересней! Была опасность. Двое перекрывали дежурную, пытаясь заплатить за телефон, а третий вел караван из трех девиц с запасного выхода (иногда он бывал открыт). А утром девушки шли мимо дежурной, вызывая ее гнев и раздражение, мимо швейцара – главного стража нравственности.

– Ну артисты! – восхищался он, дыша перегаром. – Как провели? Ну молодцы!..

Но главный и неожиданный результат командировки – дети. Которые появлялись не через девять месяцев, а через девять-десять лет…

– Папа, папа, где ты был?! Мама, а кто наш папа?

– Понимаешь, дочка… Я был в командировке, встретил девушку…

И как только собираются за столом, в баре, все начинается со слов: «Однажды в командировке…»

Но лучше всех устроились разведчики. У них командировки иногда затягиваются на всю жизнь. Пока их не засекут или не обменяют на таких же… командировочных. Вот где раздолье! Суточные неограниченные. Чем больше тратишь, чем больше гуляешь, тем больше узнаешь. Вербуешь одну, другую, получаешь информацию – работа и удовольствие одновременно! Многие для запутывания врага даже женятся на чужбине, заводят семью, детей. Может быть, даже спят с мужчинами. Все для дела! Все для страны! А жены на родине все понимают и рады за них. Только бы вернулся с победой…

Бывает и так:

– Алло! Света?

– Да, кто это?

– Не узнала?!

– А, это ты, Зина!

– Какая Зина, это Иван! Когда увидимся?

– Зиночка! Я так рада тебя слышать!

– Света! Ты что, не одна? Это я, Иван!

– Когда ты приехала?

– Я никуда и не уезжал!

– Зина, как дети, старики?

– Старики умерли! Света! Это Иван! Ты можешь говорить?

– Зина, я так рада за тебя! Рядом Леша мой, привет тебе от него. Да, мы ждем второго ребенка! Целую, пока!..

P. S. Моряки дальнего плавания! Артисты цирка! Полярники на всех полюсах! Парламентарии! Заключенные! Горнолыжники! Бегуны на длинные дистанции! Космонавты! Геологи!.. Домой! Скорее домой! Вас ждут! Картошка остывает! Водочка запотевшая! Постель стынет! Жена верная!..

А я ездил в командировки сорок пять лет и буду ездить, пока смогу. Да и жена уже не возражает…

Борщ по-украински

– Ну что… Отдыхайте, купайтесь, Ленечка, слушай маму, Ксюша, звони. Оторвись по полной, но не теряй достоинства!..

– Я тебе оставила еду, ну а там смотри – сходи в ресторан или сам свари. Целую. Чао!

– Алло! Ну как вы долетели?

– Ничего. Номерок маленький, кондиционер, холодильничек, две кровати, вид на море – красота!

– Как Ленчик?

– Уже купается!

– А что там жужжит?

– Это стюард, убирает.

– Какой стюард? Стюардесса?

– Здесь только стюарды.

– Молодой?

– По-русски ни бе ни ме. Только улыбается!

– Ну, ладно, звони. Целую!

– Алло, Борюня! Ну как ты?

– Работаю, составляю циркуляр. И по вечерам тоже. Слава богу, вы хоть отдохнете!

– Что кушаешь?

– Да уже все почти кончилось, хочу сварить борщ. А он что, опять жужжит?

– Да, он три раза в день жужжит и улыбается!

– Ксюша, а как сварить борщ? Продиктуй! Только скажи, чтоб он не жужжал!

– Так, пиши! Свеклу нарезать соломкой, добавить соль, уксус, жир, сахар и тушить до готовности.

– Стоп! А где уксус, какой жир? Где это все?

– Уксус слева в нижнем, сахар наверху, а жир не помню. Это все тушить до готовности.

– До какой готовности? На сковородке? Да?

– Морковь и петрушку нашинковать соломкой, лук спассеровать с жиром…

– Пассерованный? Это как? Смешанный?

– Борюся, мы идем обедать, мы быстро. Пока. Я позвоню.

– Алло?.. Йес, монин… Вай? Ксю? Ланч!.. Ж-ж-ж-ж!

– Алло! Борюся? Смешал? В бульон положи нарезанный дольками картофель, нашинкованную капусту и вари десять-пятнадцать минут, добавь тушеные и пассерованные овощи, муку…

– А где Ленчик?

– Купается.

– А этот чего не жужжит?

– Скоро придет.

– В десять вечера?

– Ну я же не могу ему говорить, чтоб не приходил. Дальше: болгарский перец, специи и варить до готовности. Готовый борщ…

– Какой перец, специи, где их взять?!

– Все на кухне! Готовый борщ заправить чесноком, растертым с зеленью и шпиком.

– Это у тебя шпик жужжит! Неужели у тебя так грязно в номере, что так часто жужжит? Алло! Алло!

– Абонент недоступен, позвоните позже…

– Алло? Йес, монин. Ксю? Ши слип!

– А ты? Не спишь? Ю ноу слип?

– Ж-ж-ж…

– Алло! Борюся, ты сварил борщ? Я забыла тебе сказать про пампушки! Что это за музыка? У тебя гости?

– Нет, уборщица. Ень Юань.

– Где ты ее нашел?

– По вызову, она обещала китайский обед. Утка по-китайски, а борщ она не любит…

– У вас уже двенадцать ночи!

– Да, уже поздно, позвоню утром!..

– Алло! Ленчик! Как дела? Хорошо? А где ты? На пляже? Ты вообще дома бываешь? Где мама?

– Они с Чао-Чао делают уборку!

– Чау-чау? Это такая собака?

– Нет, это дядя стюард, он черный, хороший, мама с ним целуется. Пока! А вот и они… Мама, это папа звонит!

– Алло! Борюсик! Как китайская кухня?

– Я отравился! Буду готовить борщ.

– По-китайски?

– Нет, с Галей – по-украински. Она спрашивает, где сметана.

– За углом!

– Алло! Ленчик? А где мама?

– Не знаю! Папа, извини, у меня Джессика…

– Алло! Да, сэр!

– Кто это?

– Стюард Василий.

– А где хозяйка?

– Спит. А я вместо Чао-Чао. Ксюша просила его заменить. Что передать?

– Передайте привет! Ленчик опять купается?..

– Алло! Борюсик! Солнце, ты как? Скучаешь?

– Что там за Василий?

– Ну ты же Чао-Чао недолюбливал, он жужжал! А этот наш, свой…

– Он убирает, а ты спишь?

– Да он тихо. Скоро уйдет. Они с Ленчиком дружат! Он даже его как-то папой назвал… Ребенок!

– Борюсик! Алло! Мы через два дня вылетаем. Ничего, доберемся. Василий поможет. Он нас на яхте катал, угощал ухой, вином, мы купались ночью… Борюсик, как я тебя люблю, встречай! Целую.

– Ну вот мы и дома… Борюсик, Ленчик, садитесь, я сварила борщ!

День рождения

– Так! Сколько будет человек?

– Человек – не знаю, а друзей – раз-два и обчелся!

– Начнем с Петра Ивановича, с этой сволочи… Как его не позвать, с его выдрой, – большей твари я не видела!

– А я видел!

– Кого?

– Арнольда! Он начнет жрать, когда еще не сели. А его Клава, оторва! Она и здесь будет под столом гладить ногу Семена!

– А что? У них это давно?

– С прошлого дня рождения. Арнольд снял квартиру, живет с Надей. Клава знает – и хоть бы что!

– Мне звонит Аркадий: «А будет ли у вас фаршированная рыба?» Я его еще не пригласила! Козел! Халявщик! Помнишь, он принес подарок? Фляжку под коньяк! И это женщине! Ублюдок!

– А Эдик что, лучше? Подарил мне часы, которые я подарил ему два года назад! Хорошо, он сейчас в больнице, а то тоже бы приперся!

– Так! Сергея Анатольевича придется пригласить, он мне обещал сделать визу, но при нем ни слова о политике!

– Он что, из органов?

– Нет, но у него племянница там, машинистка.

– Да, этот заложит в секунду. Всем интересуется! Откуда приехал, что привез, куда едешь, когда вернешься… Подарит букет – и жрет, жрет… А пьет – как Стасик!

– Стасика даже на порог не пущу! Альфонс! Урод! А если он еще напьется и запоет комсомольские песни!..

– Да-а! Пока по списку и приглашать некого!

– Как! А Степан Петрович? Капитан теплохода, приносит коньяки, виски, устрицы. Правда, припрется со своей буфетчицей – она все время беременна, а детей нет… Алло! Зиночка? Привет, милая! Да, собираемся в семь у нас. Будем ждать, родная! (Кладет трубку.) Вот сволочь, помнит! Уже семьдесят два, а помнит!

– А надо было сказать, что мы заболели.

– Она все равно узнает – я у ее дочки лечусь!

– А с работы кто будет?

– Жорес Петрович и Семен Иванович.

– Они еще не разбежались?

– Да ты что! Такая любовь! Взяли ребенка с улицы! Вегетарианцы, жрут только морковку…

– Ну и пусть приносят с собой!

– Да, чуть не забыла! Уролог Кушнир. Анекдотчик! Пошляк! Он уже три раза дарит одну и ту же картину – «Танкисты в бане». У нас уже три танкиста… Алло! (С акцентом.) Вы ошиблись номером!

– Кто это?

– Твоя сестра, Рита! Глаза бы мои ее не видели! У нее твой характер! Карлица!

– Алло! Кто? Рита? Привет, дорогая! Да, в семь. Не можешь? Ой, как жаль, а мы так хотели тебя видеть! Что, опять аборт? Нет? А куда? В Анталию? Ну, купайся, купайся!.. (Кладет трубку.) Фу, слава богу! Она бы пришла со своим Васей. Он только что из тюрьмы. Надеюсь, временно.

– Да, это мы! Телеграмма? Зачитайте! «Чтоб вы сдохли! Целую, Петр». Тоже мне… Ему уже за шестьдесят, а он все время шутит! Живет ниже черты бедности, экономит деньги вот на такие телеграммы! Шизик!..

– Так! Звонил Зяма, хочет приехать на день рождения из Израиля. Просит оплатить дорогу, гостиницу с кондиционером в Аркадии, устроить экскурсию с переводчиком – он забыл язык!..

– Ха-ха! Он забыл! А кто его помнит?! Уехал сорок лет тому назад! Ни слуху ни духу! Там женился на эфиопке, двое черных детей. Приезжает сюда, сдает все анализы – у вас, говорит, дешевле. Собирается заменить почку…

– Слушай, а у нас есть приличные люди?

– Ну как же, будет Олег Петрович! Помнишь, он подарил нам барбекю, со столом и стульями, но оно не работает?

– Кто?

– Барбекю.

– А где оно?

– Мы его подарили Иосифу. Он его починил и подарил нам на Новый год…

– Жаль, не будет Бородавского. Он в бегах, хотя все знают, где он. Успел бросить все, продал бизнес, теперь бомжует в Монте-Карло. Обещал прислать подарок…

– Где будем складывать подарки?

– В кухне.

– Ты что! Прошлый раз оттуда кто-то видак свистнул! Думаю, Дорошенко – он у меня еще в пятом классе утянул фигуру футболиста (потом я ее видел у него дома – он только форму перекрасил), а в десятом классе сознался… Ворюга!

– Так… Сколько получается человек?

– Человек много, а друзей – раз-два и обчелся.

– Почему? Жора. Хоть и милиционер, а приличный человек!

– Этот да. Помог прописать Вадика, взял не много… Ты забыла Наташу с Зямой!

– Да ты что! Она как напьется, так кричит ему: «Езжай в свой Израиль!» Он уже два раза уезжал – ждал, пока она протрезвеет. А как трезвая – золотой человек!.. Я знала в Одессе одну пару, они работали в филармонии акробатами, и когда он неудачно ее поднимал, она тихо шипела сверху: «Жидовская морда!»

– Слушай, у нас стульев не хватит!

– Возьмем у соседей.

– Да? Их надо будет пригласить, потом не выгонишь! Они припрутся уже пьяные!..

– Так что, сидеть на полу?

– А может быть, вообще не собираться?

– Из-за стульев?

– Да нет! Давай снимем ресторан!

– Там дорого!

– Возьмем выпивку с собой, закажем что-нибудь легкое. А кому захочется – дозакажет себе и сам заплатит.

– Давай звони всем. Скажи, как мы решили.

– Так никто же не придет!..

– Вот и хорошо! Ведь главное ж не еда, а общение!

Встать! Суд идет!

– Жанка! Ну что ты плачешь! Этим ты себе не поможешь! Тебе, наоборот, надо взбодриться, развод – это еще не конец света! Может быть, это к лучшему! Сбрось камень! Обрети крылья! Радуйся, что он ушел!

– Девочки, я же его люблю!

– Да ты это придумала! Он же не с тобой живет, он с компьютером! А ты ишачишь!

– Да нет… Я с ним десять лет, вот его письма: «Любимая! Моя радость! Моя жизнь! Ты самая лучшая в мире. Я тебя люблю всегда, днем и ночью, ты наполнила смыслом мою жизнь! Ты меня спасла! Я был на дне! И ты, только ты протянула мне руку!» Он писал мне каждый день!

– Жанна, не морочь голову! Ты должна явиться на суд во всеоружии! Хорошо одеться! Где твоя новая юбка? Я ее видела, это прелесть, она подчеркивает твою талию, открывает коленки!

– Девочки, я ее ни разу не надевала! Ему она не нравилась…

– Тем более! Ты его убьешь! Пусть видит, кого он потерял!

– Нет, к этой кофточке она не идет! Давай розовый костюм!

– Он ему нравился…

– Если нравился – снимай!

– Снимай! Лучше брюки с бахромой! И это кольцо с топазом! Пусть подавится! Вернешь при всех.

– Девочки, это же развод… Я оденусь траурно!

– Да ты что! Наоборот! Пусть лопнет от твоей красоты! У тебя все при себе – ноги, глаза… Ты похудела… Он пожалеет! Ты секси!

– Или давай то платье, в котором ты была десять лет назад на дискотеке, – с вырезом! До копчика!

– О! Нет! Давай в спортивном костюме! Вот, мол, до чего он тебя довел!

– Нет! С вырезом! Ты должна подействовать на судью! Пусть он скажет: «Боря, подумайте! Такие жены на улице не валяются!»

– Жанна, клей ногти, ресницы, надень корсет, все кольца, парик а-ля Пугачева, подложи грудь…

– Девочки, нет настроения…

– Слушай! А вдруг он скажет: «Это шутка, я тебя люблю, поехали в Египет!»?

– Какой Египет! Я опять беременна!

– От кого?

– От кого, от кого… От него!

– Он знает?

– Еще нет.

– Ну так поезжай в Египет – и там ему скажешь! Пусть подавится, козел!

– А вдруг он обрадуется? Он так хотел девочку…

– Алло! Зинаида Павловна, это подруга Жанны. Вы уже готовы? Что вы надели? Да вы что! Какой строгий, наденьте праздничный, чтоб все видели, что вам по барабану! А где ваш муж? На работе? Они все такие! Я своему говорю: «Положи мне руку на грудь», а он: «Зачем?» – «Ну положи! Поцелуй меня!» – а он, блин: «Зачем?» – «Скажи, что ты меня любишь!» – «Я, блин, тебе уже десять раз говорил!» Чмо! Я ему говорю: «Возьми меня силой, будь мужчиной!» А он: «У меня нет сил, я устал!» А я говорю: «Возьми виагру, нога-ногу!» Ладно, мы выходим!

– Куда?

– В суд!

– А после развода сделаем поминки! Ха-ха!

– Ладно, тоже мне шуточки… Возьми с собой Ленчика, он его любит. Одень его красиво. Скажи, мы идем к папе на день рождения.

– Все, мама, машина приехала, не опаздывай! А где папа?

– Уже спит. Он его не любит!

– Ну так пусть хоть порадуется!

– Так! У меня порвались колготки, заедем в «Ашан», заодно мне нужны тени, помада, стиральный порошок, шампунь… Возьмем креветки и отметим развод!

– Мама, не вредничай, ты уже четыре раза была замужем, а мне грустно… Что будет с детьми?

– Отдашь в детдом! Шучу!.. Я его тоже не люблю, он тебе не пара, у него нет бизнеса, один кариес.

– Клава, а может, нам помириться? Какой ни есть – отец полутора детей!.. Ну и что, что нацмен? А я нацвумен! А папа у меня еще хуже!.. Мама чистокровная, у нее все татары в роду!

– Жанна, тебе нужен офицер! Их сейчас опять уважают и квартиры дают! Сказала «вольно!» – и он заснул, сказала «смирно!» – и он как штык…

– Встать! Суд идет! Для оглашения…

– Подождите, ваша честь! Подождите! Боря! Я тебе принесла поесть! Твой любимый свекольник! И свитер связала, ведь будет холодно!.. Ленчик, иди к папе! Как ты похудел!.. Ваша честь! Мы передумали! Борюся, идем домой! Не плачь! Ты хотел девочку? Я тебе обещаю. Идем! Всем привет! Пока!..

В последний путь

– Ну вот… Кто бы мог подумать?! Только недавно я его видела! Здоровый! Спортивный! Краснощекий! У него были такие планы! Мы все ему завидовали! И на тебе… Сколько ему было?

– Кому?

– Кому-кому – покойнику!

– Вы у меня спрашиваете?

– А что? У него спросить? Вы же его однокашник.

– Спросите что-нибудь полегче. И вообще, какая разница, сколько ему лет? От этого что-то изменится? Ну, я скажу шестьдесят – и что? Вам легче?

– А-а! Такой молодой!

– Ну, я скажу восемьдесят – вы успокоитесь?

– При чем здесь я? Он уже успокоился! Ему уже легче! А чего так мало народу?

– Набегут…

– Здравствуйте! Цветы вот сюда! Да… Не успели оглянуться, как его уже нет! И вас что-то давно не было видно…

– Болел… Еле пришел, я же его знаю с детства, он всегда болел! Красивый гроб! Сколько вы дали?

– За что?

– За место.

– Ой, не спрашивайте!

– Я как раз спрашиваю, у меня дядя на подходе… Сколько-сколько? За все?

– Нет, только за землю.

– А!.. У него было столько земли, и чем это кончилось? Двумя метрами! Да-а… Умирать невыгодно. А жить тем более…

– Да, сейчас камбала на Привозе двадцать пять долларов кило…

– Здравствуйте! Венок сюда! А вы, извиняюсь…

– Мы с ним работали, но смогли приехать только восемь человек. От нашего цеха…

– Какого цеха?

– Швейного. Мы из Полтавы.

– А как вы узнали, что он?..

– Его жена позвонила.

– Какая жена?

– Полтавская. Вон его двое детей!

– Что вы плетете? Вон его жена, плачет!

– А та в Полтаве плачет!

– И давно это у него?

– Ну, старшему двадцать пять, а младшему поменьше, вон его ведут – напился с горя… А где будут поминки? Честно говоря, мы проголодались…

– Куда венок?

– На холмик. А вы, простите?..

– ВДВ. Он был лучшим! Как он стрелял! Два десятка духов! Ну-ну… старик, встань! Здесь нет духов! Здесь мы! Зачем ты прыгнул так низко?..

– Простите… Какие ВДВ? У него было плоскостопие, зрение минус двенадцать, сердечная недостаточность, сахар!

– Он скрывал! Мы все скрываем, время придет… А где будут поминки?..

– Ой, ой! Такой человек! Зачем? Почему? Сколько подонков живет! И как! А он должен уйти… Куда? Кто его заменит? Таких уже не будет! Как он танцевал! Труженик! Все в дом! Святой человек! Ни сна, ни отдыха – и вот затих! Простите, а сколько ему было?

– А вы кто?

– Какая разница? Допустим, соседка! Смотрите, как он сохранился… Выглядит лучше, чем в жизни!

– О! Старый, привет! Надолго?

– Да нет – бизнес! Мы с ним начинали, потом он соскочил, ну и залетел. Он невезучий, тяжело ему было, две семьи. Ну, пока…

– А ты на поминки не останешься?

– А где?

– В «Хенде-хох».

– Ха-ха! Руки вверх? А протянул ноги!.. Пока!

– Боже! Как время летит! Казалось бы, только вчера мы с ним целовались… Как он целовался, я чуть не задохнулась!

– А вы кто?

– Нора!

– Нора, можно я с вами сяду на поминках?

– А вы не задохнетесь? Уже немолодой, а все туда же!

– А куда? Все там будем! Так я вас жду на поминках!..

– Здравствуйте! Примите наши соболезнования! Кто бы мог подумать?! Как он нам был нужен! Что мы без него?! Все министерство иностранных дел в трауре! Остальное скажем на поминках…

– А ты-то здесь чего? Лева!

– Чего-чего… Он у меня взял взаймы пятьдесят штук, все продул в казино… видимо, чувствовал, что ему конец…

– Так ты чего пришел?

– В глаза ему посмотреть!

– Зина, положи цветы, это цветы дяде.

– Так он же лежит…

– Мама, я кушать хочу!

– Потерпи, скоро поминки…

– Мария Ивановна, вы знали, что он был внучатым правнуком Джона, сэра Джона?

– Нет!

– А вот и он!

– О! Май френд! Ай лав ю!

– Что он говорит?

– Спрашивает, где поминки…

– Рита, попей водички! Тебе будет плохо!

– Хуже уже не будет! Я его любила… Да, это было двадцать лет назад, но я не могу забыть! Он был секси! Не с кем сравнить! С кем его рядом поставить?!

– Да, уже не поставишь, он уже лежит!

– У меня от него ребенок, он об этом так и не узнал!.. Белла, иди сюда, вот твой папа, познакомься!.. Как они похожи!

– Товарищ полковник? Мы потеряли лучшего агента! Он ушел нераскрытым, я принимаю от него эстафету. К сожалению, на поминках не буду! Здесь есть иностранцы. Честь имею!

– Ой, кого я вижу! Лора, какое платье! Сшила на похороны?

– Да ты что? Я на прошлых похоронах была в нем же. Где поминки?

– В «Хенде-хох».

– А ты тоже недавно похоронила своего второго?

– Да, представляешь? Спрятал акции под кафелем на кухне, но я нашла! У нас так делают ремонт! Кафель отвалился, и все обнажилось! Ну, пока, еще увидимся…

– Слушай, Сеня, говорят, что его отравили…

– Да ты что! Кому он нужен?!

– Говорят, у него счета в Чейз-Манхэттен-банке! И кое-что в металле…

– Да нет, сомневаюсь…

– А откуда такой гроб, такое место?

– Чего ты удивляешься? Он ворочал большими деньгами.

– Какими большими! Он недавно у меня занял две тысячи долларов, три тысячи евро и пять тысяч гривен.

– И что?

– И все! Ты что, его не видишь? Знаешь этот анекдот: «Здрасьте, Гриша дома?» – «Пока да!» – «Что значит – пока?» – «Скоро вынесут!..»?

– Дайте мне подойти! Дайте мне с ним выпить! Знаешь, сколько мы с ним выпили, сколько баб… потоптали?! Он был боец! Да он и сейчас мог бы, но что-то ему мешает! Будь здоров, друг, я тебе туда пошлю телок! Пошли все на поминки…

– Пропустите священника! Здравствуйте, батюшка!

– Господи, прости нас, грешных, что не уследили… Да упокой душу его! Вечная память и благодарность за его пожертвования. Его церковь стоит, а он лежит! Спи спокойно, ты это заслужил! Аминь!

– Ас-салам алейкум! Венок от исламской общины. Его образ будет жить с нами. Аллах взял его к себе как истинного мусульманина. Аллах акбар!

– Как тебе вчерашняя игра? С ума сойти! Ни одного удара в створ ворот! Получают такие бабки! А ты помнишь, как он играл? С двух ног! У него дома была коллекция трусов противника! Он стоял насмерть! И отстоял!

– Шалом! Наши соболезнования! Какой человек! Вся синагога сделана на его деньги!

– И на мои!

– Замолчи! Здесь не место!

– Евреи рыдают! Израиль в трауре!

– Аркаша! Как понять, кому он верил?

– Кому-кому – всем!

– Так что, его нельзя было похоронить бесплатно? Он умер в долгах, он был в розыске…

– Ну вот, они его нашли! Вон стоят! От налоговой, правда, с цветами. Слава богу, они не успели!

– Конечно! Лучше в гробу, чем их СИЗО!

– Да, там мы свободны от всех налогов!..

– Ты смотри, все-таки сколько он успел!.. А чего ждут?

– Не чего, а кого. Ждут посла Китая.

– А когда поминки?

– Кстати, китайская кухня мне нравится, особенно утка по-пекински. Недавно был на проводах одного артиста, так вообще поминок не было! Жмот! Но народу пришло!.. Когда на похоронах артиста столько народу – это настоящий успех!

– Стоп! Съемка закончена! Всем спасибо! Поднимите покойника! Завтра начнем с погребения!

Навязчивый сервис

– Здравствуйте, мы рады вас видеть. Завтракать будете?

– Нет, пока нет.

– Что на обед? Есть борщ, уха, солянка, харчо.

– Нет, спасибо, первое не ем.

– А на второе? Большой выбор…

– Да нет, что-то не хочется.

– Может быть, подать в номер?

– Нет, ну что вы!

– Давайте поедем по городу, у нас потрясающий собор, картинная галерея, катакомбы…

– Спасибо, я лучше отдохну.

– А на ужин можно рыбу, кальмары, семгу на вертеле, суши…

– Да нет, пока не решил.

– Перед концертом – чай, фрукты, боржоми, кофе?

– Пожалуй, нет… нет!

– А коньячку?

– Ну что вы!

– Прекрасно, отдыхайте! Все ваши желания будут исполнены как нельзя лучше!

Детские игры

– Так… Бабушка! Спокойно! Руки за голову, лицом к стене, ты заложница! Где наш скотч? Закрой рот. Молодец! Сиди тихо! Где дед?

– В туалете.

– Дед, выходи, ты мне нужен! Живым! Ты заложник! Одевайся, едем!

– Куда?

– Потом узнаешь! Скорей, нас трое из одного класса. Они в машине, мы вас берем в заложники!

– Ладно, Ленчик, перестань шутить, займись уроками!

– Молчать! Со скотчем замолчишь, вперед! К бабушке на кухню! Сядь рядом! Алло! Милиция? Я взял заложников! Требую немедленно уволить физичку, математичку, убрать охрану, выпустить на свободу кролика, приказать Ирке, чтоб она со мной дружила, вернуть деньги, взятые на развитие школы! Требую пятьдесят жвачек, десять бутылок кока-колы, сорок пять бигмаков!

– Стоп! Стоп! Мальчик! С тобой говорит полковник Зудов! Что это за шутки? Освободи всех и иди в школу, мальчик!

– Это не шутки, мент поганый! Я не один, и если мои требования не будут выполнены, мы взорвем аэропорт! Захватим власть! И школу!

– Мальчик! Не валяй дурака, мы уже засекли твой телефон! Мы сейчас приедем, будет хуже! Понял?

– Полковник, это будете делать в вашем вонючем сериале, от которого меня уже тошнит! Учтите, я вооружен! И меняю место пребывания каждые десять минут!.. Алло! Рокки? Это Рэмбо, скажи Тарзану и Кинг-Конгу, пусть заводят машину, мы переезжаем на ранчо, у меня там фазенда!

– Ленчик, перестань! Поиграл – и хватит! Насмотрелся!..

– Бабушка! Shut up! Я в ночном дозоре! Вперед на ранчо! Поехали!

– Леня, у тебя завтра контрольная по физике!

– Ха! У меня завтра развлекаловка – «Дом-2» и «Наша Раша».

– Алло! Рэмбо? Полковник Зудов. Мы вас ведем. Посмотри вверх, видишь вертолет? Пошутил – и хватит!

– Это не шутки, командир, это жизнь!

– Мы уволили физичку, а Ира хочет с тобой встретиться!

– Алло! Бригада? Белый? Рэмбо говорит. Ирку ко мне на ранчо! Подготовить смертников из четвертого бэ! Взрываться по команде!.. Бабушка, зарежь барашка – и на кухню! Дед, руби дрова для бани! Эх, попаримся!.. Алло! Это мэр города? Это Рэмбо! Слышали? Мы уже в городе! Завезти в тайник в дупле еду, жвачку, чупа-чупс, патроны к «калашникову»! Два часа на выполнение, а не то обижусь!

– Алло! Можно Рэмбо к телефону?

– Да! Кто это? А, мама…

– Ленчик, я уже здесь, меня привезли добровольно! Леня!.. Хорошо, Рэмбо!.. Уже математичку уволили, вернули деньги на развитие школы и даже на экскурсию в мавзолей!

– Так там же бесплатно!

– В том-то и дело, а деньги вернули, и мы идем бесплатно! Без очереди!.. Ирочка здесь, она тебя любит!.. Тебе привет от дяди Бори из Чикаго, он тобой гордится!.. Я тебе привезла пирог с яблоками, компьютер, письмо от ФСБ – они туда тебя примут без экзаменов… Все тебя любят, отпусти хотя бы бабушку!

– Не могу, она делает шашлык, а дед смазывает автомат Калашникова и разливает «коктейль Молотова». Будут драться до конца!

– А они чего хотят? Бабушка и дедушка?

– Повышения пенсии, дешевых лекарств, возвращения в СССР…

– Мама! Опомнись! Здесь твоя подруга Серафима. Даю трубку…

– Алло! Вера! Держись! Я за тебя! Мы, коммунисты, не сдаемся! Врешь! Не возьмешь! Но пасаран! Долой ЖКХ!..

– Алло! Рэмбо? Полковник Зудов. ОМОН готов, не доводи до штурма! Кстати, здесь друзья твоего дедушки. Дай ему трубку!

– Алло, Витек? Жора-афганец. Ну дед!.. Не забыл Кандагар! Духи не в духе! Качай права! Требуй положенное! Мы с тобой! Только свистни!..

– Алло! Рэмбо? Полковник Зудов. Все твои требования выполнены! Выкинь белый флаг!

– А кролика выпустили?

– Да, его охраняют смертники из четвертого бэ! Выходите! По одному! Сначала бабушка!.. Поздравляю вас с повышением пенсии и началом возврата в СССР!.. Дедушка! Виктор Петрович, вас встречают афганцы. Получите боевые! И квартиру от Путина!.. Леня! Тебя встречает директор школы и второй кролик! Здесь телевидение, скажи, а то хуже будет!

– Обещаю больше этого не делать! Любить Родину! Бороться с коррупцией, не быть наркоманом, олигархом, вернуть математичку, физичку, иметь пятерых детей, не любить Запад, помогать пенсионерам выжить… а сейчас спать, спать…

– Леня! Леня! Вставай! Пора в школу!

– А? Какую школу? Я уже был! А где кролик?

– Какой кролик, Леня?

– Серый, бабушка, серый!..

Секретный доклад

Товарищи, нам достоверно известно… но я пока не хочу называть фамилии, не в этом дело. А в том, что их было пятеро. Фамилии известны, но пока не известен заказчик. Он известный человек, пока не будем говорить кто. Зачем? Скоро его все узнают, сколько бы веревочке ни виться!

Конечно, врач был виновен, он перепутал, какой делать укол, и человек умер. Пока не будем говорить, в какой клинике, дело не в этом. Люди все знают!

Как сказал большой начальник: «Я знаю этих людей, это не секрет, а дело в том, кто за их спинами». Хотя и это известно, и деньги давали миллионами, вы знаете кто. И я знаю, и милиция знает, и налоговики. Знаем, от кого он получил, и сколько, и кому должен передать. Где и в какое время, у какой гостиницы. Под каким камнем. Но пока брать не будем. Рано. Потому что должна состояться сходка воров в законе, их будет шестнадцать, известны их фамилии, клички, адреса, явки, знаем, о чем они будут говорить. Они будут рваться во власть. Но пока брать их не будем. Улики есть! Но нет доказательств! Хотя мы знаем все. Сколько бы ни виться веревочке… И если кто-то захочет пуститься в бега, спрятаться в офшорах… Достанем!

Пока рано рассказывать, кто подмешал в водку этиловый спирт… Кто отравил сотни людей… Чья рука искусно направляет нас по ложному пути… Кому это на руку… Мы знаем эту руку! Правда, некоторые уже умерли. А другие далече… Кто-то очень хочет, чтобы мы назвали их имена? Назовем! Время придет! Но еще не пришло.

Известны все участники теракта! Но они ушли. Мы знаем их родственников… даже если этого кому-то не хотелось. А вот кто дал команду?! У кого поднялась рука? Где взяли оружие? Кто прозевал проход боевых групп?.. Знаем – и скоро назовем их поименно. Хотя не в этом дело. Потому что их имена известны. Известны те, кто стоял за их спинами, кто из-за океана финансировал, известны кукловоды… Чья-то рука их прикрывает. И эту руку мы знаем! У нас есть неопровержимые доказательства, фамилии, адреса, явки… Но рано! Надо проследить всю цепочку. Известны и оборотни в погонах, кто с ними спелся, сколько брали, куда спрятали, в каких офшорах…

Нам известны все, и скоро мы их будем брать, даже несмотря на презумпцию невиновности. Плевать! Финальный аккорд будет за нами! Он будет мажорным!

Мы уже знаем, кто стоит за нефтью, за газом, за лесом. Они на виду. Но не все сидят в тюрьме… Сядут! Поможем!

Мы знаем, кто застрелил бизнесмена, негра, корреспондента, сколько их было, кто родители и где живут… Назвать? Сказать? Зачем, что это даст?! Ну, посадят условно… Пока они ходят, а их жертвы лежат. Но время работает на нас! Сколько бы веревочке ни виться…

Где золото партии? Знаем! Да и нужно нам не столько оно, сколько знать: кто его закопал? Где? Главное – сколько? Это варварство! Но время придет. Мы их похороним!.. Но вот идолы где?! Так сказать, идеологи. Знаем всех! И даже больше. Найдены штаб-квартира, литература, оружие, взрывчатые вещества, камуфляж, фураж… Скоро назовем всех! Поименно! Побатальонно!

Так что теневая экономика засветилась, выходит из тени. Известно, кто их покрывал, кто сколько украл. Сколько стоит место в парламенте, кто заказывает музыку… Всех знаем!.. Ну, я назову – вам станет легче? Они свое получат не в январе, так в апреле. И это только начало! Мы встанем с колен! Пока мы на четвереньках. Но мы встанем! Вся надежда на общественность. Вместе мы одолеем всех! Возьмем всех! Но рано. Нельзя спугнуть! Сейчас главное – не спугнуть!

Наш человек – капитан ФСБ, фамилию пока не назову, – уже внедрился. В хорошо известные этнические группировки. Единственное, что могу сказать, что капитан – женщина. Ладно, скажу! Она уже в Англии. Занимается полонием, таллием, гелием. Кто кого отравил, мы знаем!..

Западным акулам пора знать, что мы уже все знаем! Мы напали на след. След длинный, но куда он ведет? Откуда и чей полоний?.. Сказать? Рано! Не время! Капитан-женщина идет по следу. Осужденные будут осу€ждены! Дела будут возбу€ждены!

Мы арестовали семь человек, подозреваемых в убийстве. Они разоблачены, сознались во всем, пока отпустили одного, потом остальных. Туда им и дорога!

Благодарю за понимание сложности положения! По местам!..

«Смерть егеря»

– Алло! Зоя Александровна?

– Да!

– Вас беспокоит артист Жмурак, помните, я играл покойника в фильме «Труп на виселице»?

– Что-то не…

– Ну там играл артист, а вытаскивали меня.

– Ах, это вы?

– Помните? Слава богу! У вас что-нибудь есть для меня?

– Да, я собиралась вам звонить, завтра выезд в шесть утра, берите еду, воду, снимаем в лесу; убили егеря, сложный грим, весь в крови, голый, 17 ножевых ран, заплатим два съемочных дня, за вами заедут.

– Так! Съемка через десять минут! Следователи здесь, понятые, давайте покойника! Жмурак, ложитесь! Холодно, я понимаю, обмажьте его грязью, лег нестандартно, раскинул руки, съемка! Дубль первый, смерть егеря, начали! Поехала «Cкорая»! Кто там хохочет? Стоп!

– Накиньте на покойника одеяло! Дайте сто грамм!.. Так, съемка! Дубль два! Жмурак, ложитесь! Камера! Есть камера! Мотор! Есть! Начали! Стоп!

– Жмурак! Я видела, как вы дышите. Приготовились! Начали! Дубль три! «Смерть егеря»! Следователь, изучайте тело, считайте ножевые раны, ищите улики, Жмурак, пока можете дышать! Начали! Не дышите! Крупным планом покойник, наезд на ворону на дереве! Ворона каркает! Стоп! Перезарядка!

– Отдыхаем! Жмурак, в автобусе можете поесть! Вы молодец, здорово играете покойника, многие артисты отказываются, а вы запросто! У меня было впечатление, что вы по-настоящему, а вы… так правдиво!

– Спасибо! Я недавно получил заслуженного, за обгоревшего в танке. Меня черного несли на руках. Деготь попал в глаз, я еще еле живой, ору! Режиссер кричит: «Молодец!» – а я ору! Дым, стрельба и я отключился. Очнулся в больнице. Режиссер у постели, плачет! «Как ты сыграл! Я таких покойников не видел!»

– Так, обед закончили! Съемка, разденьте Жмурака. Дым! Камера! Мотор! Начали! Фильм «Смерть егеря», дубль четыре! Стоп! Жмурак, ты чего дрожишь?

– Холодно! Я привык, что гроб с подогревом!

– Ты где видел гроб с подогревом? Добавьте на него грязь, траву, кровь, давай, дружок, соберись, уже темнеет, завтра снимаем вскрытие, там тепло, а потом в гробу! Соберись! Дайте ему сто грамм.

– Зоя, Жмурака к телефону!

– Давайте, только быстро.

– Да, слушаю! Кого? Расчлененка? Только моя голова и ноги? Когда вылет? На Багамы? Расчлененка? Я такого еще не играл! А почему на Багамах? Так далеко, я могу умереть до съемок… Кто убил ворону?!

– Она мешала, каркала…

– Сволочи!.. Начали! Наезд, хорошо!.. Сняли!.. Так, на сегодня хватит, оденьте Жмурака, все в автобус! Поехали!

– Алло! Жмурак? Нам нужен покойник на парашюте! Он раскрылся, но вы уже мертвый!

– Когда?

– Когда сможете…

– Минуточку, посмотрю запись, так… у меня расчлененка, потом гибель на свалке, потом труп в сейфе, затем суицид, потом меня порвал тигр… Я умираю на руках королевы Англии, потом меня сливают в унитаз… Как они это сделают?! Смогу только в августе…

– Хорошо, хорошо! Мы вас будем ждать живым и здоровым! Вам заплатят как каскадеру!

– Добрый вечер! Начинаем пресс-конференцию с артистом Жмураком, блистательным исполнителем многих ролей покойников!

– Здравствуйте! Да, мне пророчили большое будущее в институте, я сыграл покойника на выпускном, зал рыдал, даже мастер сказал: «Все, хватит, вставай! Отлично!» А я еще долго лежал и думал, а вдруг не встану?! Я был почти в коме!

– А как жена относится к вашему творчеству?

– Две ушли! «Не хотим, – говорят, – спать с покойником!» Дур-ры! Это мое призвание, я нарасхват, а живой кому я нужен? Как-то снимали, ой, юмор! двух воров в законе, лежим с Васей в гробах, болтаем, бабка проходит мимо, увидела – и упала замертво! Так что вначале хоронили ее! А как-то снимали в Одессе убитого горем бизнесмена – у него жену украли, и он на радостях выпил и умер.

Везут меня по Ришельевской, музыка, венки, массовка, жара!

Вдруг я вспомнил анекдот: «Гриша дома?» – «Пока да!» – «Что значит – пока?» – «Скоро вынесут!»

Я стал хохотать! Сел в гробу! Музыканты хохочут. Зеваки аплодируют. Режиссер в истерике, кричит: «В гробу я тебя видел!» Я ответил: «А где же еще?» Вышел из гроба и пошел в кино на «Покойник в кляре-2». Вот где класс! Покойника закатывают в тесто и в печь!

– А как вы готовитесь к роли покойника?

– Главное, это уметь не дышать и думать. Противно, когда целуют пожилые артистки просто взасос! Они же знают, что я живой! Смешат речи загробные: «Куда ты ушел? Что, там лучше?» Один наклонился: «Когда долг вернешь? Прибью по-настоящему». Это еще ничего! А вот когда комар!

– А как ваши дети реагируют?

– Кричат: «Папа, папа, он живой, это наш папа!» И пальчиком в глаз!.. В Питере появился конкурент, играет Сталина, Ленина, Коллонтай, Мао Цзэдуна… Такой политический покойник…

– Ну а какие творческие планы?

– Сейчас собираюсь сниматься в фильме «Месть покойника». Он встает из могилы и идет убивать своего начальника, он меня уволил, застав меня с его женой. Я его убиваю электротоком, захожу к его жене, а она уже с другим. Я хватаю утюг… А дальше узнаете из фильма. Скажу только, что страшновато было вылезать из могилы, лежать в гробу куда более приятно!

Пишу книгу «Живой покойник». Он-то живой, а вот она фригидна…

– А есть ли у вас, как у артиста, мечта?

– Вы будете смеяться, но я мечтаю сыграть всех покойников в «Мертвых душах» Гоголя и хочу открыть бизнес, устрою кастинг покойников под девизом: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино!»

Кто там?

Звонок в дверь:

– Кто там?

– Свои, откройте!

– Кто свои?

– Налоговая, УВД! Открывайте!

– А кто вас интересует?

– Вы.

– Я?

– Да.

– Чего вдруг?

– Не вдруг, а откройте!

– Откуда мне знать, что это вы?

– Так! Сейчас будем вскрывать дверь!.. Вот так-то лучше! Всем на пол! Не двигаться!

– Кому всем, здесь только я!

– Сержант, капитан, осмотреть все! Мухтар, след!

– Какой след? Что случилось? Вы знаете, кто я?

– Конечно, поэтому и пришли. Стоять! Руки на стенку! Где остальные?

– Кто?

– Сообщники.

– Какие?

– Те, кто с вами брал банк! Вас было трое! Один маленький, второй еще меньше. У нас есть фоторобот. Группа захвата поехала за ними. Колитесь! Явки, адреса, клички! Чистосердечное признание вам облегчит наказание.

– Какое признание? Когда это было? Какой банк?!

– В шесть вечера где вы были?

– У мамы.

– Какой мамы! Что ты врешь! Ее уже лет двадцать нет в живых! Сержант, ну что там?!

– Много чего. Нашел книгу «Банки России». На ней пятна крови!

– Ну… что скажете?

– Пил вишневый сок на книге…

– Так! Возьмите у него отпечатки пальцев и кровь на анализ! А сок будешь пить в Бутырке!

– Да вы знаете, кто я?!

– Знаем, поэтому и пришли. Капитан, что у вас?

– Нашли сто фунтов стерлингов.

– Ну и что?! Я недавно был в Англии, читал лекции.

– Ну да, теперь в СИЗО будешь читать Уголовный кодекс! Мухтар, ищи!

– А с чего вы взяли, что у меня нет мамы?

– Я пошутил!

– Ладно, ребята, кончайте ваши шуточки. Я хочу спать!

– У тебя впереди лет десять! Выспишься!

– Есть!

– Что?

– Наркотики! Экстази!

– Давай понятых!.. Вы знаете этого человека?

– Конечно, мы его видели в банке, с ним были еще двое, один маленький, второй еще меньше.

– Алло! Да, я! Взяли? Обоих? Давайте их сюда! Очная ставка!.. Алло! Кто это? Марья Петровна? Какая? А, мать… Нет его, уехал. Когда будет? Пока не знаю. Мы кто? Сантехники. Суп в холодильнике? Хорошо, передам!..

– Давайте сюда соседку!.. Проходите! Вы его знаете?

– Еще бы! Каждый день пьянки, бабы, драки! Выгнал жену с ребенком! Изверг! Маньяк!

– Кто эта женщина? Я ее не знаю! Жена уехала в Турцию отдыхать, а детей у нас пока нет!..

– Товарищ полковник! Идите сюда, здесь потайной ход, видите?

– Да нет, Коля, это камин, ищи дальше… Молодец!

– А вот соучастники! Снимите наручники! Вы знакомы?

– Конечно, мы познакомились в Англии. Потом он предложил взять банк. Мы отказывались, а он нарисовал план, все довольно просто, – и мы согласились!

– Он говорит, что читал там лекции…

– Да нет, у нас там был только шоп-тур!

– Какой шоп, какой тур? Я их первый раз вижу!

– Скоро увидишь во второй! И надолго! Ну что там, ребята, что-нибудь есть?

– Есть! Две гранаты, «Муха», «калашников»!

– Ну что, банкир, будем говорить? Онемел?.. Давай, ребята, выноси мебель и все остальное.

– Эй, вы чего!.. Да вы знаете, кто я?!

– Уже знаем! У вас задолженность по плате за свет, газ, землю! Долги отдавать нужно! Полтора миллиона рублей!

– Да вы что, у меня все оплачено!

– Ну да! Оплачивать и оплакивать будете на лесоповале!.. Ты чего?! Побледнел! За сердце схватился!.. Сержант, вызови «Cкорую»! Шуток не понимаешь?.. Уважаемые телезрители! Вы смотрели программу «Розыгрыш». Увидимся… Пока-пока.

Путь звезды

Алло! С вами говорит директор и продюсер мегазвезды Ксении! Вы получили райдер?

Значит, так! Вольтарен, растирающий массаж, китайский чай, нанодухи, нанокрем для ступней! Кондиционер убрать! Утром рис припущенный, курага, кефир, все в номер. Гостиница в лесу, белочки, портьеры в номере темные, шоколад, цветы у самолета в ВИПе, кофе, конфеты, интервью. В номере розы, черные, в другой комнате белые гвоздики, аквариум с рыбками, водопад, рояль, бассейн с дельфинами. Завтрак, обед и ужин – припущенный рис в номер. Овощи, авокадо, лимон, охрана в зале, решетки от фанатов, на балконе снайперы. Лошадь для прогулки, магазины элит-класса, все покупки со скидкой (скидку я оплачу). Под камерой примерка костюмов, шуб. Что-нибудь от насморка. Ну и что, что лето!..

К вам вышли две фуры с пиротехникой, дымом, салютом, декорациями. Пятнадцать человек подтанцовка. Девять полулюксов, шесть двухместных. Рис азербайджанский, цветы, овощи, семечки, парфюм, водка, тайский массаж, пять тайцев, сауна, рядом туалет. Для технических рабочих – двадцать номеров со всеми удобствами, телевизор, мясо, виски, селедка, торт, сигареты, девочек, мальчиков утром не будить.

Для мегазвезды – лимузин белый, там цветы, коньяк для друзей, красная рыба, черная икра, белое вино, в номера друзьям – шашлык, долма, рыба фаршированная, лимоны, гранаты, охрана, экскурсия в подвалы «Массандры» с презентом (презент я оплачу). Для балета – бассейн с футболистами, фрукты, виски, контрацептивы, тайцы. Побалуйте их перед концертом. В гримуборной – парикмахер, яблоки, коньяк. Цветы, которые вынесут из зала (цветы я оплачу), места для друзей. В антракте – стол для друзей, рыбец из Ростова, раки из Одессы, лук из Ялты. После концерта – крики «Браво!», слезы фанатов, на улице толпа, крики «Мы счастливы!». Пять автографов, не больше. Едем в фитнес-клуб, в это время готовится банкет (я оплачу).

Пригласите мэра, от него подарок, который я вам передам, отъезд в аэропорт. Там похмелка, газеты, бизнес-класс, в полете – горячая уха, водка, поход в кабину летчиков. По прилете – звонок от мэра с благодарностью и пожеланиями впредь… День отдыха и вылет. Париж…

Прошло три года.

Алло! К вам едет Ксения, звезда. Не слышали? Вы что! Вам выслали райдер. Билеты проданы? Пока нет? Ну, это ваши проблемы! Да, под фанеру. Четверо рабочих, шесть человек кордебалет, дым, свет крутящихся фар, охрана два человека, один люкс, фрукты, минеральная вода, желательно ванна, утром шведский стол.

В обед либо уха, либо борщ или харчо – короче, что будет. На второе – котлеты, огурчик, селедка, пиво, водка. На ужин – рыбка, хлеб. Перед концертом – кофе, банан, коньяк.

Организовать десять человек для успеха, букет. Подарок я куплю сам, плюшевого мишку. Нет, магазины, экскурсии отпадают – она уже видела. Рабочие в четырехместном, кордебалет по два, питание напротив, в столовой. После концерта – на трамвае на банкет. Шашлык, водка, соленые огурцы. Кордебалету – матросов, контрацептивы, пиво.

Утром разбудить криками «Пожар!» Иначе не проснутся… Вокзал, поезд общий, сами покупают пиво, по приезде сами добираются на метро.

Прошло еще пять лет.

Внимание! Только у нас в казино можно увидеть, услышать и даже послушать суперстар! Песни о главном! Десятого мая в двадцать три часа, столики еще есть. Ксения ждет вас!

Через неделю. Эй, вы!.. Никто вас ждать не будет! Столики еще есть!

25 июня. Подонки! Родные! Остался один столик и приставной стул. Звезда вас хочет! Новое платье, заказной парик, пластическая операция. Завтра может быть поздно!

15 июля. Козлы! Есть еще немного столиков. Лечимся песней! Потом в диспансере! Шутка!.. Быстрей в казино! У нас Ксюша! Бери столик! Цены снижены! Кто позвонит сейчас, получит два столика в одни руки!

20 августа. По просьбе наших постояльцев – концерт Ксении! Любимицы народа! Переносится на сентябрь… Скидка пенсионерам. Инвалидам! Спиртное бесплатно!

28 сентября. Вы будете смеяться, но вместе со звездой Ксенией! Для разогрева!.. Юмор! Хохот… Столики ограниченны! За юмор не отвечаем! Ну, как мы вас?!

12 ноября. Объявленное выступление Раши для разогрева Ксении переносится на утро! Вставай, проклятьем заклейменный! Рабы юмора, гастарбайтеры шуток! Только для вас! Даем стриптиз! Вход свободный! Детям можно! Ну, доигрались?!

31 декабря. С наступающим! Вас приветствует ваше казино! Мы открылись в селе Сосенки! Все к нам! Люля-кебаб! Ксения с хором механизаторов! Первач-самогон! Столиков не будет, они ушли на отоп-ление!

1 января. С Новым годом! У нас пока Дед Мороз спит, Снегурочка в отпаде. Охранника тошнит… А жизнь продолжается! Мы уже засеяли озимые. Однорукие бандиты строят коровники, телки доятся. Даешь казино-хлев! Смотрите «Сельский час»! Агроном Ксения что-нибудь споет!..

Новый год

Геннадий. Ну что, Василий, взял?

Василий. Взял, а ты?

Геннадий. Шкалик и закуску – начальство подарило к Новому году, шоколадку и мандарины. А твое?

Василий. От моего дождешься… Сам купил колбаски. Ну что, встретим?

Геннадий. Кого?

Василий. Не кого, а чего! Новый год!

Геннадий. Давай! Где-нибудь найдем Снегурочку…

Василий. Какую Снегурочку?

Геннадий. Платную! Шучу!.. Василий, а нам хватит одной чекушки?

Василий. Вполне! У меня еще пол-литра есть и бутылка «крепыша»! А не хватит – магазин всю ночь работает.

Геннадий. А сейчас сколько времени?

Василий. Одиннадцать!

Геннадий. Давай в сад «Эрмитаж»! Там красиво! Каток, елка, театр…

Василий. Какой?

Геннадий. «Новая опера». Ты что, там не был?

Василий. О! В опере давно не был!

Геннадий. Сколько?

Василий. От рождения.

Геннадий. Ну вот и «Эрмитаж»! Красота! Ну, давай проводим старый год!.. А стаканы?!

Василий. Давай из ладошек!.. Ну, чтоб не было хуже! Закусывай!

Геннадий. Хуже уже не будет! После первой не закусываю… О! Как тепло стало! Вась, а ты чего не дома гуляешь?

Василий. Мои уехали в Таиланд, с ума посходили, Новый год в жаре! Как нерусские!.. Давай по второй! А то они вернутся!

Геннадий. Вася, давай за объединение церквей! Все же христиане… Чего артачиться! Слава богу, объединилися! Аминь!

Василий. Закусывай – колбаска, шпроты… Открывай свою! Стоп! Милиция! Отбой…

Геннадий. Здрасьте, командир, с Новым годом, наступающим! Вот пришли на коньках покататься! Давай, Вась, надевай коньки!.. Ушел… Наливай!

Василий. Давай за них, за наших… А твои где?

Геннадий. Выгнал к маме в Черкассы.

Василий. А где это?

Геннадий. Украина. Ну, давай, куда от них денешься! Вась, а ты с женой сколько можешь?

Василий. Ну, раз в неделю с трудом! От силы.

Геннадий. А выпимши?

Василий. Не успеваю! А ты?

Геннадий. Раз в год! И то она должна ходить весь день голая, а она в спортивном костюме, и в нем спит…

Василий. Ну, давай… чтоб не моглось, а хорошо жилось! Хорошо сидим! Слава богу, что здесь сидим!

Геннадий. Да, я сейчас пощусь! Хлеб, молоко… Жаль, коммунисты в меньшинстве – кроме них, никто управлять нами не может…

Василий. Ну ты даешь! И что ты можешь вспомнить хорошего?!

Геннадий. Да, билет на футбол стоил пятьдесят копеек, а сейчас?

Василий. Сейчас я не хожу. Дадут по голове – и болеть будешь в больнице…

Геннадий. Ладно! Уже без десяти, наливай. Сейчас как раз наш говорит. Небось говорит, что будет нам лучше.

Василий. Да ничего он нового не скажет!.. Давай! У меня еще шпроты есть с прошлого Нового года… А то еще свет отключат, за неуплату…

Геннадий. С Новым годом! С новым счастьем! А старое счастье чтоб ушло к чертовой матери!..

Василий. А запить чем? Давай «крепыш»! Эх, жаль, яблочка нет… Знаешь этот случай? Из армии пишет домой солдат с твоей Украины: «Мамо, пришліть мені яблука, я вже не можу – цілий рік без яблук, засинаю з запахом яблука, прокидаюся – думаю тільки о яблуках! Мені спокою не дає запах яблук! Вишліть посилку з яблуками… та вложіть туди шматочок сала. Якщо сало не вміститься – викиньте до біса яблука!»

Геннадий. Ха-ха!.. Ну, Василий, вот и Новый год! Давай! Стоп, милиция!.. Командир, с Новым годом! Налить? С удовольствием, давай ладошки! Ого! Вот это лапа, грамм сто потянет!.. И вам счастья! И вам успехов! И вам чтоб моглось!.. Нет, командир, мы уже катались. Отдыхаем! Пока! Скользкого льда!

Василий. Ну и рожа!.. Слушай! Хорошо как! Снежок пошел! Давай бабу сделаем?

Геннадий. Ни в коем случае! Тебе что, живых не хватает?! О! Сосулька упала! Слава богу, мимо!

Василий. Тут недавно сосулька упала на американца… И правильно, пусть не ставит ракеты у нашей границы! А то вдарим невидимкой!

Геннадий. Правильно! Мы уже встаем с колен!.. Давай, Вася, вставай! Наливай! Еще есть? «Крепыш»? Давай!

Василий. Ген, а ты в Мавзолее был?

Геннадий. Был, пионером. А ты?

Василий. Стоял в очереди, как за мясом, но мне не хватило… Я думаю, надо его похоронить. Ходят, смотрят… Представляешь, если бы ты там лежал!

Геннадий. Не, я верующий! А ты?

Василий. Не, я выпивающий!.. Давай за Ленина! Хороший был человек!

Геннадий. Почему был? Он всегда живой! Живее всех живых! Наливай!

Василий. Гена! А ты ведешь статистику своих расходов? Как у тебя с бюджетом?

Геннадий. Плачевно.

Василий. А я капитан запаса! А запасы кончились! Подорожало! Хотя жизнь лучше. Правда, не хватает на рыбу, фрукты, икру…

Геннадий. Слава богу, на ладошку хватает! Накапай!

Василий. По последней!

Геннадий. Почему? Я сбегаю! Все открыто!

Василий. Давай за Россию! Представляешь, на Дальнем Востоке уже пошли на работу, а мы гуляем! Большая страна! Там рыба стоит четырнадцать рублей, а у нас девяносто восемь! Махнем на Дальний Восток! Не, давай махнем за Дальний Восток, на Курилы! Японцам – хрен! Мы и так у японцев покупаем нашу рыбу! Я читал. Ловим – а потом у японцев покупаем!.. Э-э! Ген! Не засыпай, замерзнешь! Уже два часа ночи! Идем в оперу, погреемся!.. Откройте! Новая опера, с Новым годом!.. Давай присядем. Скоро откроется…

Геннадий. О! Цыгане! Джавела! Погадай! Денег нет! Ладошку могу налить!… Ого, сколько ладошек! Ну, гадай! Что? Сто два года? Зачем? Столько еще мучиться?! Еще будет две жены? Ты чего? Зашибись! Я эту не знаю куда деть!.. Все, иди, иди! Больше не наливаю, самим еще надо встретить рассвет! Вась, сбегай, давай еще по двести!

Василий. Деньги давай!

Геннадий. Нету!

Василий. Да?.. А цыгане! Джавела, иди сюда! Давай свитер за бутылку. Ну и что, что поношенный? Чистая шерсть! На, держи! Все, Ген, мы живем!.. Смотри, елка! Давай украсим!

Геннадий. Чем?

Василий. У меня мандаринка, обертка от шоколадки. Стоп! Командир, ты чего, лыка не вяжешь? Слабак! Помоги елку нарядить!

Милиционер. Не, наливай, ладошки замерзли… Салют мальчишам!..

Геннадий. Ну что, Вась, на посошок? Давай за Новый год. Чем ближе к смерти, тем дороже кладбище! Так выпьем, чтоб мы дожили до тех пор, когда похоронить будет дешевле!

Василий. Давай, Ген!.. Надеюсь, что Новый год мы встретили достойно. А на старый Новый год я тебя приглашаю в парк Горького!

Секс по телефону

– Позвони мне… Я исполню любое твое желание… Позвони мне, позвони… Я хочу расслабиться в твоих руках… Позвони, неужели ты оставишь меня одну! А не то будет поздно, я остыну… Набери 70-98-76… Я уже тебя чувствую… Я иду в душ… Слышишь, как струи душа обволакивают мою грудь?.. А теперь я в белом халате на голое тело!.. Ну позвони!.. Милый!..

– Алло!

– Да!

– Ну, я звоню.

– О!.. Мой милый!.. Чего бы ты хотел? Как бы ты хотел?

– Чего?

– Ни чего, а кого! Я снимаю халат!

– Зачем?

– Тебе будет хорошо!

– Да… А как тебя зовут?

– Алла. Какой у тебя сексуальный голос!..

– Да это я вчера выпил… Ты что, уже без халата?

– Конечно! Играет музыка, полумрак!..

– А что за музыка?

– Это секс-музыка, слушай, я сделаю громче… (Слышны эротические стоны и вскрики.)

– Алла! А у тебя Ротару есть?

– Нет, не отвлекайся… Возьми мою грудь… Взял?

– Нет еще.

– Ну давай, я уже дрожу!

– Укройся.

– Я дрожу от страсти!.. Все, милый, сеанс окончен, ты удовлетворен!

– Да ты чего? Давай поговорим! Приезжай ко мне, выпьем, забудемся – ну, как положено!.. Алло! Алла!

– Вы занимались сексом по телефону. Надеемся, вам понравилось. Вам надо уплатить за услугу три тысячи рублей.

– Чего?! За что три тыщи? Кидалы! Я не удовлетворен! Верните деньги!..

– Позвони мне!.. Я исполню любое твое желание… Самые сокровенные фантазии… Даже то, чего ты не захочешь… Я без тебя не могу!.. Мы сломаем три кровати… Мы собьем штукатурку со стен… Мы рухнем в пучину страсти! В экстаз любви! В бездну секса! А потом еще, еще… Ну позвони 70-90-40… Жанна.

– Алло! Жанна?

– Да, милый!

– Я тебе не милый! Раздевайся!

– Не торопись, ты все испортишь!

– Ладно, давай снимай лифчик! Какой размер?

– Четвертый… О, какой ты страстный! Я уже тебя чувствую… Боже, какой напор!.. Ты меня дико возбудил… Я уже открылась…

– Так! Лифчик сняла? Снимай бикини!

– О! Мой мужчина… Все, что хочешь!..

– Сняла?

– Да, хулиган! Ты выпил?

– Нет, мне нельзя, я закодирован. Включай музыку и ложись на живот!

– Ой! Садист! Что ты задумал?

– Жанна! Заткнись! Я раздеваюсь!

– А мне что делать, родной?

– Одевайся, я сам тебя раздену! Оделась? Все, завтра позвоню!

– Вы занимались сексом по телефону. Благодарим за участие. Вам надо уплатить тысячу восемьсот рублей.

– Позвони мне, позвони!.. Куда ты пропал, где твои ласки, твои руки, твои губы, я не могу забыть!.. Какой ты… Ты мне снишься… Я ложусь и встаю с тобой… Мои позывные те же – 90-12-40. Ну же, негодник! Совратитель! Сексуальный маньяк! Дружок! Киска тебя ждет! Займись мной!..

– Алло! Киска?

– Да, мой, только мой!.. Я узнала твой голос! Воркуй!..

– Киска! Я встретил дружка! Я счастлив!

– Боже, мой голубой! Мой блакитный! Я тебе не помешаю, все вместе будем!

– Да, но я люблю его! Ему двадцать лет, он водитель такси.

– Ой, ты меня завел, я уже раздеваюсь… Говори дальше!

– Сначала мы идем в ванну, потом выпиваем, он в бикини, я в халате, полумрак, музыка…

– Подожди! Я уже не могу… Я все это вижу… Ну, дальше, дальше!..

– Я готовлю кофе, он любит капучино… Выпиваем джин с тоником…

– Подожди, я задыхаюсь… Что ты со мной делаешь, изверг?.. Дальше, дальше!..

– Он надевает колготки, лифчик, вечернее платье, делает макияж, надевает парик…

– Ой! Не могу! Ну и?..

– Танцуем! Белый танец!..

– Все!.. Голубок! Я на работе! У меня обед!..

– Вы занимались сексом по телефону! Спасибо за участие, звоните днем и ночью! С вас две тысячи рублей.

– За что? А скидка для геев?..

– Позвони мне! Не пожалеешь!.. Одно твое слово – и я раскроюсь!.. Только для тебя!.. Я тебя поведу в страну жгучего, незабываемого секса!.. У меня родинка на груди, я дам тебе ее поцеловать… Я тебя съем, целиком… Позвони!.. 90-10-30. Я готова!.. На все!..

– Алло!..

– Да!.. Ой, подожди, что же ты так сразу!.. Ты меня прижал к железу!.. Ой! Это офигенно!.. Я торчу!.. Боже, как хорошо!.. Ты мне изменял?

– Нет, повернись!.. Я не изменял, но я уверен: если напьюсь – могу случайно изменить!

– Ой, подожди, не торопись!.. Мне щекотно!..

– А ты изменяла?.. Повернись!.. Алло!.. Пропал звук!.. Алло!..

– Нет, это я отдыхала! Я тебе не изменяла, но если захочу – и не спрошу!.. Алло! Ты где? Я повернулась!

– Я покурю!.. Как тебя зовут?

– Не отвлекайся! Иди сюда!

– Куда?

– Ко мне…

– Темно!

– Зажги свет!

– Я при свете не могу!

– Так это же по телефону!..

– Ты сейчас где?

– На полу. Ты меня завел… Я готова на все!..

– Повернись!

– Ой, любимый, ты что?! Ты куда? Сними носки!.. Что ты делаешь?.. Сойди!.. Мне тяжело!

– Повернись!

– Ой, какой ты!.. Неугомонный, я в шоколаде!.. Алло!.. Алло!.. Мальчик, ты уже спишь? Вот козел! Уснул!..

– Если вы еще не занимались сексом по телефону, звоните. А с вас шесть тысяч рублей.

– Позвони мне!.. О-о-о!.. Только я могу такое вытворять!..

– Алло!..

– Алло!.. Коля? Да, родной!

– Жанна! Я Сережу отвез в школу! Да, накормил! Сметану? Взял! Картошку, сосиски – в общем, все, что ты сказала. Целую, работай спокойно…

Э-Э-Э-Х!

– Поел?

– Да! Спасибо, давай арбуз!

– Какой?

– Я вчера купил!

– Съели!

– Что, весь?

– Ты же говорил, что он плохой, мы и съели!

– Могла бы кусочек оставить!

– Ты же не захотел!

– Так что, нужно было все съесть?

– А что, лучше было все выбросить?

– Да нет, ну съела так съела! На здоровье! Но кусочек, для приличия, можно было оставить!

– Да он в самом деле невкусный! Ты не хотел!

– Хотел, не хотел, съела – и все, я рад за тебя!

– Ты что, меня попрекаешь куском арбуза?

– Да ты что? Кстати, это не первый раз! На днях я кинулся за отбивной, а там одна кость! Ты что, ночью съела?

– Какая разница, тебе свинину нельзя!

– С каких это пор?

– Ты сам сказал, от свинины у тебя расстройство.

– Ты что придумала? Мне можно все, даже арбуз! Ну съела!

– А ты меня и свининой попрекаешь! Куском мяса?!

– Не куском, там было два куска!

– Я не считала!

– Да мне не жалко, ешь на здоровье, но одну отбивную можно было оставить, для приличия, или спросить: «Ты отбивную будешь?» Я бы сказал: «Буду!» Кстати, а где баночка с красной икрой? В четверг я ее еще видел.

– Ты что, забыл? Ребенок с другом пришел, что же мне, ребенку отказать?

– Да мне не жалко, но это как-то неожиданно!

– Ты был в Питере, мне что же, звонить в Питер и спрашивать: «Можно мне твое пиво выпить?»

– Конечно, конечно, но было пять бутылок! Я думал, приеду, откроем икру с пивом!

– Ну да! Разогреем отбивные, разрежем арбуз…Что с тобой? Ты раньше таким не был! Я пойду куплю арбуз, сожрешь его сам!

– Ну что ты завелась? Ну так я персики съем.

– Уже нет.

– А где?

– Дочка съела, ты забыл, что у тебя дочь!

– Что, все съела?

– Ну я ела, она, соседка…

– Ну для приличия могли бы оставить парочку!

– Так, завтра пойду, наберу, пожарю, наварю, для приличия!

– Завтра я уезжаю!

– Ну вот, приедешь – опять ничего не будет!

– Почему?

– У Светы день рождения, забыл? Будет человек тридцать. Ты же знаешь, как я готовлю, – сожрут все, не говоря о выпивке, один Семен пьет как Вова… Что успею спрятать – оставлю тебе! Они гулять будут до утра, а ты приедешь вечером! В морозилке будут сосиски, твои любимые!

– В Питере минус двадцать, где моя дубленка новая?

– Ты что, с лестницы упал? Коля носит, ребенок в аляске в школу ходил, одиннадцатый класс, с него все смеялись, ты же ее не носил!

– Ну спросить меня было можно?

– Тебе что, ребенку жалко?

– Да не жалко, ладно, в старой поеду!

– На чем, куда?

– На машине в министерство.

– Какой машине? Коля на ней уехал, в школу, приедет – поедешь в свою синагогу! Я шучу! Кстати, евреи воевали?

– Да, двести сорок генералов.

– Ты их видел?

– Нет!

– А говоришь!

– Ладно! Борщ есть?

– Вчера съели!

– Кто?

– Твои друзья приехали из твоего Израиля, все подмели, еще спят, я их положила на твою кровать, а ты на раскладушке будешь нежиться.

– Я никого не приглашал!

– Это я пригласила! Мы с ними были в круизе, они хотят пойти в мавзолей, они коммунисты старой закваски! Подожди… Алло! Лера, хочешь к нам? Сейчас, подожди, я возьму другую трубку, а то мой не в духе. Ну давай, жду! Я как раз варю варенье, возьмешь внукам, а ты привези сало, мой сосед любит. Да, знаешь, у нас в гостях капитан с теплохода с собакой, бультерьер, мы ходим в туалет по очереди! Закрутим с тобой соленья, компоты возьмешь детям, внукам, своему Зяме! Разошлись? Чего? Ну да, кто их нацию знает! И мой весь день что-то пишет, а я пашу, так он еще недоволен! И так все ему! Взбесился, почему я подарила его парфюм моему папе!

– Как он узнал?

– По запаху! Они ехали вдвоем в лифте, он остановил лифт, пришел и стал собирать чемодан! У него нюх, как у собаки. Эти духи только у него, это ему дедушка подарил, трофейные, привез после войны из Германии. Да, Лера! Захвати караоке, будем петь, танцевать, найдем тебе католика! Тоже русский, но другой!

– Зачем он мне?

– Для разнообразия, шучу, ну пока!

– О! Ты чего собрал чемоданы? Куда? Когда вернешься?

– Поеду на дачу, отдохну!

– Какую дачу?

– На нашу.

– Опять упал с гамака, я ее давно сдала!

– Кому?

– Каким-то шведам, надо же платить за квартиру, за учебу твоих детей, ты же кушаешь каждый день, ты что, меня попрекаешь?

– Что ты! Я и не знал!

– Я что, должна все тебе докладывать? Раздевайся, гостем будешь! Шучу!

Депрессия

Я не хочу есть! Я не хочу пить! Выключи телевизор, зашторь окна! Все, тихо, можете идти! Отключи телефон, Интернет, выключи мобильник! Все, началась депрессия!

Дай мне аспирин! А воду, где вода, чем я запью?! Я должен об этом напоминать!.. Где лекарства, только что они лежали здесь?! Может быть, здесь у кого-то тоже депрессия? Может быть! Может быть, я здесь кому-то мешаю?! Может быть, я здесь лишний?!

Открой шторы! Темно… Где Женька?.. Иди сюда! Почему не в школе? Горло болит? У меня еще хуже, но я пойду на работу! Я им устрою! Позвони, что я буду в два часа!.. Дай мне трубку! Наташа! Нет ее? А Света? Света! Где Наташа, едет в метро? Скоро будет? В метро!.. Она что, бедная? А ты что делаешь? Печатаешь? А что ты должна делать? Печатать?.. Хорошо, печатай! У меня депрессия, но я скоро буду! Так! Подошло время укола! Давай!

Ну а где обед? Опять котлеты?! У меня от котлет будет не только депрессия, но и дистрофия! Почему цветы не политы? Я один только это вижу?! Кто сегодня моет посуду?

Где Олег? Пошел на теннис? Какой теннис?! У него сессия! А у меня депрессия, а кругом агрессия!.. Когда они выйдут из Ирака? Сколько можно?! Они уже хотят выйти, но не могут! Погрязли! Столько людей гибнет! Они борются за власть! Им бы мою депрессию!..

Жоржик! Песик, ты один меня понимаешь!.. Служи! Так! А они не хотят служить!..

Света! Алло! Ты уже напечатала? Куда ты спешишь? У меня есть дополнения! Наташа пришла? Дай ей трубку!.. Наташа! Последний раз… Тебе повезло, что я в депрессии, но я вернусь! Будь готова!

Кто там хихикает? Электрик? Что он там делает? Вкручивает лампочку? Он вам вкручивает мозги!.. Какую пилюлю?! Я уже вышел из депрессии!

Алло? Паша? Ты как? Я в депрессии! Но нет покоя! Они без меня ничего не могут! А ты как? Давление? Как у молодого? Сто двадцать на восемьдесят?! А сахар? Какой? Ты что, не проверяешь? Ты смотри! Как твой камень? Какой? У тебя же был камень в почке! Я придумал? Да ты что?.. А спишь как? Как убитый?! А как писаешь? Брызги шампанского? Пожарный шланг?.. Ты смотри! А у меня как из пипетки… Ну давай! Ты хоть будь здоров!..

Откройте окна! Включи Интернет, давай котлеты! Сто грамм… нет, двести! Запью пивом! Потом ликер. И кофе. Включи телевизор!.. Жоржик, ко мне! Будем выходить из депрессии! На, жри котлету!

Боже! Кого они выбрали?! Убери котлеты! Он же был председателем колхоза! Мы погибли! Закрой окна! Выключи все! Я впадаю в депрессию! На звонки не отвечаем! Тишина! Тоска! Осень!.. Интересно, как Пушкин выходил из депрессии? Писал стихи? Какой у него был сахар? Он не любил весну? А мне надо выйти из осени!.. Включи телевизор! Боже, опять «Камеди клаб»! Кто это смотрит?! Юмор ниже ступни! Выключи! Тоже мне юмор! А где Гоголь? Вот у кого была депрессия! Сжег второй том «Мертвых душ»! А у меня и сжигать нечего!..

Жоржик, уйди, не надо служить! У тебя нет депрессии! Собака и есть собака!.. Кто сегодня гуляет с собакой? Я один должен все помнить!.. Сколько? Уже два часа ночи? Я ничего не успел!.. Ладно! Завтра так войду в депрессию – всем мало места будет!.. Тьфу ты! Опять туалет занят!..

Нельзя спрашивать!

Я уже в том возрасте, когда меня нельзя спрашивать: «Куда идешь, к кому идешь? Кто там будет? Когда вернешься? Зачем тебе это? Это не надевай, почему ты себе это позволяешь? Вынеси мусор! Не думай только о себе и вообще поменьше думай! Встань, дай здесь пропылесосить! Другого борща у меня нет!» Не надо перебирать мои вещи, иначе я потом ничего не найду! Нельзя говорить: «Как ты похож на своего отца!» Нельзя спрашивать: «Какой у тебя сегодня распорядок дня?» – «Никакой! Не знаю, не думал!» – «Ты помнишь, что ты обещал?» – «Не помню!» – «Тебе напомнить?» – «Не надо!» Нельзя мне говорить: «Тебя опять надули в автосервисе!» Потому что там надувают всех! «Пойди попроси землю под строительство дома!» – «Не пойду!» Я не могу попросить даже два места на кладбище! И вообще до кладбища еще есть время!

Даже если я не взял в магазине хлеб, не надо спрашивать почему! Догадайтесь! Забыл! В моем возрасте можно и забыть! Почему? Забыл – и все! Видимо, думал о другом! Нельзя мне говорить на ночь, что кто-то умер! Тем более если я его уже забыл! И не надо напоминать, ложась спать, я буду думать, кто он. И не засну! Наоборот! Сказать: «Смотри, ему уже восемьдесят, а как он хорошо выглядит!» Хотя тоже могу расстроиться! Восемьдесят – а ходок! Правда, за деньги! А я… Черт, что хотел сказать?.. Была хорошая мысль! Надо было сразу сказать! А я сделал паузу…

Вдруг мне кто-то напомнил про завещание! Ну зачем? То-то я слышу: «Надень шарфик – простудишься!» Кошмарное слово – «завещание». Я же не Ленин! И что это? Конец? Или близость к бессмертию? Или это радость оставшихся? Завещание! Нет чтобы спросить: «Хочешь креветки с пивом? Или жареную камбалу?» Нельзя меня спрашивать: «Ты когда уезжаешь? А когда вернешься?»

– Не знаю, не люблю говорить заранее!

– Ну хоть по дороге подумай про завещание!

– Опять! Я еще живой, а как только напишу – загнусь!

– Вот-вот! Поэтому напиши и живи себе спокойно!..

Любовь и телевизор

– Ну что ты ходишь в этих шароварах?! Что это за мертвецкого цвета свитер?! Пришел муж с работы – ходи в шелковой пижаме или в прозрачной сорочке, чтобы видны были трусики! Действуй на меня сексуально!

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем тебе это? Ты все равно меня в упор не видишь. У тебя работа, секретарша, домработница.

– Кто домработница?

– Я! На, жри!

– Не груби! Успокойся! Мы уже тридцать лет вместе, а как чужие. Ты бы хоть надушилась! Пахнешь селедкой!

– Когда-то я пахла для тебя пять раз ночью и три раза в день! А сейчас селедкой… Ты на себя посмотри! Диван продавил! Перхоть сыплется. У меня от тебя уже спазм! Идешь мимо моей спальни и проходишь мимо! Так, чтоб я не слышала!..

– Ты же мне говоришь, что тебе надо подготовиться! Ты готовишься три часа! А сама смотришь телевизор – «Секс в большом городе»! А секс, настоящий, бывает утром! Я читал… А ты утром спишь!

– Я Восьмого марта сделала прическу, надушилась «Шанелью»! Ходила в бикини! Зажгла свечи! А ты выпил, заснул за столом! Я тебя тащила на себе в спальню, а ты кричал: «Уйди, жаба!» А когда я рожала, ты плавал на пароходе! Круизник!

– Да я не хотел мешать тебе рожать!

– Не выдумывай! Секс – это не только постель!

– Это я понимаю! Это взгляд! Походка, улыбка! Это умение вовремя уйти! Вовремя прийти! Это открытые коленки! Прижаться грудью! Гладить все места! А во время акта выключить телевизор, а то я этого Пуаро уже видеть не могу!

– А я не хочу видеть сплошной футбол! Ты так отдаешься спорту, что отдаться мне уже нету сил! На меня тебя не хватает!

– Во-первых, футбол не каждый день! И потом, могла бы в перерыве матча!

– Не дождешься!

– А я уже не жду!.. А когда-то, помнишь, – в парке, в поезде, в бассейне, на кухне, на пляже, под столом, в роддоме, в автобусе, в телефонной будке… В самолете Москва – Сингапур!

– Да, а помнишь, в Ташкенте жара сорок пять градусов, мы потные, сползали… Какой ты был!

– А ты! Тебе было семнадцать лет, еще было нельзя! Но мы были одно целое, и ты стала женщиной! Но какой!..

– Вася! Подожди, я сейчас!.. Все, иди!.. Ну как?

– О боже! Какая сорочка, как ты пахнешь! Шампанское, свечи… Какая грудь!.. Я готов! Все!.. Идем скорей смотреть футбол!.. Ну как тебе наши?

– Наши – не знаю, а ты хорош! Как прежде! Я остаюсь на второй тайм!..

Успокойтеся, мама!

Мама! Сядьте уже, мама, шо вы шнёраете туда-сюда, отдохните, мама, шо вы, домработница?! Есть кому двигать мебель, зачем вам ее переставлять, мы сами переставим, когда захотим! Мама, не двигайте диван, он тяжелый!..

А чего вы стали клеить обои в гостиной? Мама, сойдите со стремянки! Вы упадете, у вас борщ выкипает и пирог горит. Мама, сядьте уже!..

А где мои и Гришины дубленки? Сдали в химчистку? Зачем? Они чистые, я их только что забрала оттуда! Мама, вы хоть спросили бы!..

Мама, шо вы делаете в огороде? Зачем? В магазинах все есть! Кому? Сереже? Картошку? Зачем?! Он шо, вас просил? Нет! Так шо?..

А зачем вы ему перестелили крышу? И построили собачью будку? У него нет собаки!..

Мама, отдохните, вам уже пора! Какие уроки с Ленчиком? Он сам сделает, вы уже с ним получили две двойки! Не надо разбираться с учителем! Мы сами разберемся!..

Боже мой! Шо вы делаете, зачем вы поменяли резину на зимнюю – еще нет снега! Лучше к машине вообще не подходите!..

Мама, шо вы сели за рояль! В два часа ночи! Все спят! Шо тихо! Мне уже звонили соседи: «Прекратите шуметь!» И вообще, вы спите с включенным телевизором, там крики, стрельба. Люди пугаются, а вы спите спокойно…

И потом, я не могу выносить этот запах! Вы покрыли паркет лаком! Мама, успокойтесь, вам уже шестьдесят пять лет. Сойдите с крыши, сегодня не будет затмения!..

Завтра поедете с Ленчиком на теннис? Не надо! Он не любит теннис. А? Вы любите? По дороге купите крышки? Какие крышки? Консервировать огурцы, помидоры, баклажаны… Соления… Зачем?! У нас с прошлого года осталось сто банок! Кому? Сереже, Лене, Коле… Соседям?..

А где вы вчера были в такой холод? На митинге? Вы в движении сопротивления? Против убийства собак? Мама, шо вы везде лезете! Шо вам больше всех надо?! Шо вы суете свой нос всюду?! Мама! Вас же не просят!..

А зачем вы играете на бирже, купили акции?! А если дефолт? Откуда вы знаете? Вы уже были в МММ… Шо? Купили акваланг? Плавать с акулами?.. Мама, шо вы уже под воду лезете?! Вам мало суши? Не хватает, шоб вы сиганули с самолета! Уже готовитесь? Вам шо, мало воды?..

Шо-шо? Пишете оперу? Кому? Зачем? Заказали? Кто? Ла Скала? Мама! Вам шо, приснилось? Вы шо, с ума спятили?! Мама, не суетитесь! Посмотрите на себя! Зачем вам пластическая операция? Замуж? За кого? За футболиста? Сколько ему лет? Тридцать два?! Мама, шо вы совращаете малолетних? Чего вам не хватает? Страсти? Бурных ночей? Ну да, днем вы заняты!..

А когда свадьба? Уже была? А где он будет жить? С вами на чердаке? То-то я смотрю – вы туда затащили рояль! Картошку! Шпроты!.. Как хоть его зовут? Джон? Американец? Где вы его подхватили? На футболе? В Лос-Анджелесе? А, вы там делали пластическую операцию…

Мама, а кто будет варить, стирать, сажать цветы, – вдумайтесь! Мама, вы шо! Мама, не выпендривайтесь! Мы же вас лю-ю-бим! Ах, свадьбы еще не было? Вы пошутили со свадьбой?.. Разве так шутят?! Вы шо, сбрендили?!

Так! Мы с Гришей идем в театр, а вы отдыхайте. Ну, как всегда! Как обычно. Пока! Пока!..

Вы уезжаете в Америку? И где вы будете жить? У него? На вилле? Наконец сядете за руль… Он вам подарил «Крайслер»? У него яхта? Четверо детей, две собаки? Он учится на врача?.. А кто нам будет варить? Сами? Да вы шо?! Мы же вас любим! Вы шо, чокнулись, мама, совсем сбрендили?.. Когда самолет? Завтра? Да вы шо!..

Алле, алле! Мама? Какая Дженни? Мама Джона… Здрасьте! А где наша бабушка? В огороде? Сажает картошку? А шо, в магазинах нет? Собирается делать ремонт? Начала играть в футбол? Собирается рожать? Вы шо!.. Подошла? Дайте ей трубку!..

Мама, вернитесь! Вам там нравится? Они не умеют варить борщ? Солить грибы? Штопать?.. Болтаете на английском?.. Они вас любят, а мы? Мы тоже любим!.. Мама, где Ленчика спортивные штаны? У нас поломалась посудомойка, отсырел рояль! Нет солений!.. Приедете? Когда? Закончите ремонт?!

Мама, вы за старое? Успокойтесь! Отдохните! Как дети? Ленчик болеет! Шо? Летите? Когда? Леня, бабушка к нам летит! Какой рейс? На своем самолете? Мама, привезите шо-нибудь сладенькое! Пока! Да, встретить не можем. Добирайтесь сами!..

Николай Карполь, великий тренер

Так, девочки! Вы понимаете, что сегодня главная игра? От этой игры зависит, куда мы поедем – домой или дальше! В Париж или в Тамбов! Вспомните, что я вам всегда говорю, чему я вас учил! Вспомните маму, сестру, любимого!..

Баранова! Ты поздно уснула? Читала?! Тебя видели в казино с хоккеистами! А читать будешь после победы! А сегодня читай игру! Зоя, страхуй ее на блоке! Баранова! Что ты смотришь в окно! Баранова, ты кончишь проводницей Магадан – Уренгой!

Зина, вся надежда на тебя! На твою подачу! Не на авось! Играть до верного!.. Вы знаете, как я вас люблю! Но пощады не ждите! Прокляну! Лишу надбавки!

Дорогие… Не подведите! Вы – лучшие! Порвем всех! Живота не жалея! Целую! Все, вперед!

Вера! Вера! Дай пас! Уйди! Бей! Возьми! Блок!.. Баранова! Взять! Достать! Баранова, где ты должна быть?! Дай пас! Куда ты бьешь?! Света! Поедешь домой! Люда, страхуй! Страхуй! Что ты падаешь, как мешок с этим!.. Баранова! Сволочь! Куда бьешь, скотина?! Спокойно, взяли… ну, взяли! Пас, бей! Клава, бей! Группируйся!

Стоп, замена! Валя, смени Баранову! Баранова, сядь! Зоя, бей вторым темпом! Вторым! А ты бьешь пятым! Шура, что ты стоишь! Падай! Падаешь, как на кровать!.. Стоп! Уйди! Блок! Руки! Стоп! Тайм-аут!

Клава (шепотом), я тебя этому учил! Я тебя вывез за границу из твоей вонючей деревни! Так играй! Умри! Зашибись!

Баранова! Мне противно на тебя смотреть! Корова! Поправилась! Ты разваливаешься до удара! Может, ты беременна? Иди рожай! А не то я рожу!.. Все, девочки! Вперед!.. Баранова! Бей! Баранова, достань, падай! Баранова! Блок! Тьфу! Корова! Стоп! Замена!.. Баранова, сядь навсегда! Медуза! У тебя рост два десять! А ты бьешь в трос! Тебе играть с лилипутами! Света, замени ее!

Светик, бей! Бей! Шура, играй от блока! Света! Не вижу азарта! Амеба! Беспозвоночная!.. Стоп! Баранова, на поле! Светка! Это твоя последняя игра! Корми мужа! К мячу не подходи!.. Баранова! Достань! Ну, тварь! Я тебя лишу звания! Ты меня запомнишь! Я тебе буду сниться! Баранова, Шура, Света – тройной блок! Баранова, ты что, назло мне?! Стоп! Тайм-аут!

Шура (шепотом), посмотри на счет! Тебя он устраивает?! А меня нет! Золота тебе не видать! С такой игрой будешь играть в шашки! У вас последний шанс! Пенсия маленькая! Вам не хватит на лекарства! А здесь у вас массажист! Зарплата! Все условия! Париж! Мадрид! Хотите играть в Шепетовке? Так я вам это устрою! Будете играть за мешок картошки! Будете ездить в метро! Все, пошли, вперед! Дружно! С вами страна! Концентрируйтесь! Баранова, пас Семеновой! Семенова, пас Рожковой! Рожкова! Бей! Ну! Тьфу! Куда?! Ты же диагональная, а ты круглая как… сказать кто?.. Бей, бей! Был аут! Был! Не спорь, Баранова, был аут, не трогай судью! Он прав, был аут! Зачем ты швырнула в него кроссовку?! Баранова! Судья прав всегда!

Ну, Рожкова! Ускоряй! Куда ты бьешь?! Там нет поля! Там аут! Там наша гибель! Баранова! Либеро принимает! Баранова, ты любитель! Сядь! Замена! Баранова, плакать будешь дома… и вспоминать команду, которую ты кинула! Будешь игры в Японии смотреть по телевизору! Ты здесь теряешь время! Годы, жизнь! Иди, играй как хочешь! Я тебе больше слова не скажу!

Баранова! Ну! Бей! Умница! Девочка! Класс! Можешь! Все можешь! Золото наше!.. Шура, пас Барановой, она в ударе! Пошла! Прыжок! Удар! Куда ты бьешь! Шмара, колхозница! Все, Баранова! Финиш! Верни форму! Сдай кроссовки! Пиши заявление! Иди на незаслуженный отдых!..

Ну, Светик, нужен эйс! Умница! Взять! Молодец! У нас матчбол! Один мяч! Ну! Девочки!.. Все, мы выиграли! Спасибо! Вы отдались полностью! Если бы вы все так отда… Баранова! Если захочешь вернуться, я тебя буду ждать! Ты классный игрок! Ты лучшая! Не плачь! Привет маме! Я ведь хочу как лучше!.. Девочки, у кого есть валидол? Все на банкет, тренировка через два часа…

Реквием по СССР

Наблюдается тенденция к возврату СССР. Песни о старом. Песни о главном. Песни забытых песен. Советские фильмы. Народ за СССР (45%), за КПРФ (20%). «Единая Россия» – преемница КПСС. Вертикаль власти, те же ритуалы, тот же гимн, в Думе почти все – бывшие члены партии.

Поэтому предлагаю рухнуть в СССР. Разогнать Думу, собрать Политбюро, во всех странах бывших наших друзей вернуть власть коммунистов. Клонировать Чаушеску, Тито, Живкова, забыть Чубайса, Гайдара, Хакамаду. Обобществить заводы и фабрики, возродить колхозы, пятилетки, оставить старую историю страны, дружинников, поп-звезд одеть, голосовать за одну партию, думать всем одинаково. Изъять мобильники, запретить выход в Интернет. Вернуть бесплатное лечение и бесплатное обучение. Оставить только холодную воду, горячую – лишь в общей бане общего пользования, телефоны только у некоторых. Вернуть на Запад «боинги», сантехнику, джакузи. Коттеджи и особняки олигархов отдать под детские сады, снести ненавистные небоскребы, не трогать хрущевки. Восстановить очереди на квартиры.

Вернуть обратно отданные долги. Мавзолей оставить в покое, пусть себе Ильич лежит. И Сталин пусть тоже там лежит. Вернуть все республики, не захотят – силой. Гнать домой китайцев. Евреев в институты не принимать. Армян домой, таджиков, грузин – они там нужнее. Рублевку разрыть и забыть. Ввести обратно расстрел. Милиции – брать, но меньше. Поставить Дзержинского на место. Вернуть комсомол (хотя уже почти). Уничтожить ксероксы, банки, офшоры. В каждом коллективе – человек из КГБ. Наблюдатель.

Выбросить лишние продукты, оставить колбасу по два двадцать, маргарин, рыбу хек, консервы «Килька в томате», селедку по праздникам. Ананасы зимой – боже упаси! Виски-шмиски – в унитаз, водку – по талонам. Ввести рыбный день. Закрыть «Рамсторы», «Ашаны», «Макдоналдсы». Вышвырнуть «Ауди», «Тойоты» и «Вольво», оставить только «Волги», «Победы» и «Москвичи». Никаких креветок, лангустов, кока-колы. Мебель оставить только нашу и восстановить очередь с записью на диваны, стулья, стенки. Ну и другие очереди – на ковры (1 шт.), холодильники (1 шт.), обои, посуду, кроличьи шапки, колготки, туалетную бумагу… Из парфюмерии-косметики сохранить пудру, «Шипр», стиральное мыло. И примусы не забыть. Уничтожить памперсы – пусть писают в колготки. Из детских игрушек – плюшевые мишки и ваньки-встаньки. Изъять микроволновки, обменные пункты и вообще всю валюту. Курить «Приму». Уничтожить всю импортную технику. И утварь садово-огородную изъять – копать лопатами!

Убрать американские фильмы, всякие там «Шреки», «Гарри Поттеры», «Рэмбо». Всем смотреть «Подвиг разведчика», «Кубанские казаки» и индийские фильмы. Все не наши шоу – ток-шоу, шоу-бизнес, футбол-шоу – прекратить. Транслировать «Алло, мы ищем таланты!» и «Голубой огонек». Телевизоры только с ручным переключением. Закрыть «Эхо Москвы», оставить «Маяк». Уничтожить казино, игры на деньги по ТВ – «Свою игру», «Колесо удачи», «О, счастливчик!» и т. п. Закрыть дансинги, боулинги, фитнес-клубы. Прекратить дурить людям голову фанерой – петь живьем. Программу «Время» оставить как есть. Запретить нашим спортсменам, артистам, врачам, летчикам, рыбакам, балетным, проституткам работать за рубежом. Из футбола убрать черных и желтых. Играть в теннис между собой. На Олимпиаду выпускать только надежных. Установить для народного артиста СССР ставку 200 рублей, для заслуженного – 150. И восстановить гастроли по плану, шефские.

Зубы рвать без наркоза, рожать – как сможешь. Геев – на сто первый километр. Вернуть цензуру в СМИ, литературе, кино. Закрыть архивы. В церквях устроить склады. Остановить инвестиции. Продолжить «холодную войну» с Америкой, бороться с НАТО, быть готовым пожертвовать собой ради чего угодно. Попробовать не воровать. Пустые прилавки должны опять украсить нашу страну. Землю вернуть крестьянам, фабрики – рабочим. Восстановить БАМ, ТРАМ, трам-тарарам, профсоюзы. И вперед, к победе коммунизма! В одной отдельно взятой бедной стране!

P.S. А еще хотелось бы вернуть молодость, любовь, дружбу, Гагарина, Королева, Туполева, Ландау, Иоффе, Курчатова, Ильюшина, Сахарова, Галлая, Цветаеву, Ахматову, Пастернака, Маяковского, Есенина, Ильфа и Петрова, Булгакова, Зощенко, Галича, Окуджаву, Бродского, Лихачева, Листьева, Холодова, Политковскую, Дунаевского, Блантера, Соловьева-Седого, Рихтера, Гилельса, Утесова, Русланову, Шульженко, Уланову, Нуриева, Моисеева, Боровского, Михоэлса, Акимова, Товстоногова, Образцова, Симонова, Райкина, Эфроса, Гончарова, Марецкую, Орлову, Мартинсона, Раневскую, Грибова, Зельдовича, Смоктуновского, Дворжецких, Высоцкого, Ефремова, Ролана Быкова, Леонида Быкова, Ульянова, Стржельчика, Лаврова, Лебедева, Евстигнеева, Богатырева, Мкртчяна, Миронова, Луспекаева, Гердта, Папанова, Леонова, Ильченко, Даля, Гундареву, Мордюкову, Абдулова, Полищук, Нетто, Харламова… И еще десятки и десятки других замечательных и талантливых людей, которых я не назвал. Царствие небесное. Аминь.

Разговор с внучкой

– Дедушка, почему ты не звонишь? Я волнуюсь!

– У меня кончилась зарядка в мобильном, а нормальный уже два месяца не работает. У них там что-то прогнило, и они не знают, чей кабель – федеральный или региональный.

– Дед! А как вы раньше жили? Как вы жили без телефона, мобильника, Интернета, без пульта переключения программ в телевизоре? Вы что, вскакивали, влезали в тапочки и переключали, потом опять вскакивали и переключали шестьдесят программ?

– Моя прелесть!.. У нас вообще телевизора не было, а у кого был, к нему весь двор приходил… А ты говоришь – без мобильного! Хотя у нас был свой телефон – улица Дерибасовская. Вечером были известны все новости! Кто слушал Би-Би-Си, кто «Голос Америки»… И шепотом, шепотом…

– А потом что?

– Потом кто шептал – пропадал… Твоя прабабушка была коммунист, а прадедушка – футболист, он слушал «Голос Америки», а она – закрытое письмо на партсобрании. Потом он рассказывал, что там, а она – что здесь…

– Дед, а где ты отдыхал летом? В Турции, на Канарах, в Баден-Бадене?

– Я отдыхал в Молдавии. Всей семьей сбивали ящики для винограда, жара, ели мамалыгу, один ящик – две копейки…

– И твоя мама сбивала?

– Конечно, она же была коммунисткой, а им отдыхать не положено. Они строили коммунизм. Днем и ночью!

– А что это – коммунизм?

– Не знаю, я до него не дожил, слава богу, а вот капитализм вижу воочию. Ем хорошие сосиски, отличную селедку, хожу – и не могу привыкнуть к изобилию. Правда, если бы я жил на пенсию, я бы ходил в магазин на экскурсию… У нас ведь и колбасы не было, а если была, то не для нас.

– А для кого?

– Для них!

– Каких таких них?

– У кого была мебель, черная икра, виски, сигареты «Мальборо», сыр, молочные продукты… Три холодильника забивались… Они жили в другой стране! А сейчас у них есть еще больше – яхты, самолеты, Куршавель…

– О! Я была в Куршавеле с папой! И в Китае, и в Египте!

– Значит, тебе повезло. А мы, внучка, стояли в очередях годами – за квартирой, за детсадом, за операцией, часами – за хлебом и молоком, за мясом, за кроличьей шапкой, за колготками, за нижним бельем, за обувью, за посудой… На витрине написано: «Мясо – рыба», а внутри ничего, одни кости – ни рыбы, ни мяса. Самая вкусная еда была – хлеб с маслом и сахаром. Многие жили за счет воровства: на швейной фабрике крали ткани, на обувной – кожу, на Дальнем Востоке – икру. Сейчас воруют покрупней – газ, нефть, сталь, металлолом, суперфосфаты…

– А ты воровал?

– У меня были левые концерты, иначе я бы не прожил…

– А как это – левые?

– Вот как выйдешь из дому, сразу налево… И вообще, почему у тебя до трех ночи горел свет?

– Я сидела в Интернете, а потом смотрела «Дом-2».

– Это не дом – это дурдом, я видел: ругаются матом, курят, дерутся, предают друг друга, крича вслед «Мы счастливы!»…

– Так это же телевизор!

– Нет, это жизнь.

– Дед, не нравится – переключи!

– А тебе нравится?

– Я тащусь от «Камеди клаб», от «Наша Раша»!

– Извини, но это ваша параша!

– А что это – параша?

– Не дай бог тебе узнать!.. Хотя уже показывают фестиваль малолетних убийц. Первое место занял пацан, убивший четырех человек…

– Слушай, мама говорит, ты выступал в театре какого-то Райкина… Расскажи…

– Да, мне повезло.

– А кто он?

– Как тебе сказать? Великий комик! Петросян хуже.

– А кто это?

– Ты даже Петросяна не знаешь?

– Нет, я знаю Собчачку – это класс!

– А кто это?

– Дед, ты не знаешь Собчачку?!

– Нет. Я знаю Шуру.

– А это кто?

– Шура? Это бренд. Можно сбрендить. Совсем поехать…

– Дед, а какая у тебя пенсия?.. Чего молчишь? Ты плачешь?

– Нет, я зашелся хохотом. Я редко смеюсь… Какая пенсия? Да вы все на нее живете – твоя мама, брат, бабушка… Спасибо стране, она всех пенсионеров по заслугам, по труду, в хвост и в гриву!..

– Да не расстраивайся, ты же еще можешь!

– Да, еще чуть-чуть могу, а остальные?

– Каждый живет, пока может!

– Не живет, внучка, а выживает…

– Ты не прав. Посмотри, сейчас все есть – машины, памперсы, сникерсы, посуда, мебель – все!

– Да, есть, но не наше, все импортное – от джинсов до «Макдоналдсов», от сериалов до футбола. Где наши Стрельцовы, Яшины, Лобановские?! Хотя ты не знаешь… Это был футбол!

– Дед, ты любишь чупа-чупс?

– Что это, чипсы?

– Ха-ха!.. Дед, ты вообще как? Хау ар ю?

– Да так себе… Давление, сахар… Осталось поперчить!

– Что тебе привезти? Я скоро еду в Англию, учиться!

– У нас уже не учат?

– Так папа хочет.

– А ты?

– Я – нет.

– А зачем ты едешь?

– Не знаю… Слушай, дед, кто нарисовал «Подсолнухи»?

– Зачем тебе?

– Ну, это тест в Англии.

– Ван Гог.

– Ну да! А кто это?

– Художник, у него нет одного уха.

– Он таким родился?

– Нет, отрезал сам.

– Зачем?!

– Ему не понравились «Подсолнухи».

– А «Джоконду»?

– Леонардо.

– Его так зовут?

– Да. Да Винчи.

– А каких ты знаешь террористов?

– Твою бабушку…

– Я серьезно! Это тоже тест.

– Что-то слышал… Черт их знает… Хамас, группировка ЭТА…

– Какая эта?

– Ну, вроде баски… Были еще красные кхмеры…

– Это типа «Наших»?

– Нет, «Наши» у нас.

– А чего они хотят?

– Кто, кхмеры?

– Нет, «Наши».

– Чтобы ты училась не в Англии, а у нас. Ты что, не патриотка?

– Не знаю.

– Ну, ты кого любишь?

– Маму, папу, тебя, бабушку, Ленчика.

– А Родину?

– И Родину. Меня в школе спрашивают: ты за кого? Я не знаю. А ты?

– Я знаю: я за тебя!

– Дед, а мы евреи? В школе говорят, что я похожа…

– Ты нет, а я да.

– Почему?

– У тебя папа русский и мама.

– Как? Мама же твоя дочь!

– Да, но она русская.

– Как это?

– Так нужно было. У меня и фамилия не моя.

– А чья?

– Псевдоним.

– А что это?

– Я был вынужден. Подрастешь – расскажу.

– Извини, дед, у меня вторая линия!.. Алло! Танечка, что? На «Зверей»? Пойду! Бай!.. Ну все, дед, я иду на «Зверей»!

– В зоопарк?

– Дед, ты отстой!

– Ты бы лучше что-нибудь почитала. У меня такая библиотека, альбомы художников… Кому это оставить? Ты читала «Двенадцать стульев», «Собачье сердце»?

– Видела, там ты! Если честно – скучно… А вот «Няня»!..

– Боже, и это моя внучка!

– Дед, у меня все впереди, я все прочитаю! Я уже прочла половину твоей книги!

– Ну и как?

– Мне нравятся фотографии, бабушка красивая! Сколько ей лет было, когда вы познакомились?

– Семнадцать.

– А тебе?

– Двадцать семь.

– Ого, ты уже тогда был староват! А сколько вы вместе?

– Сорок лет.

– Ничего себе! С одной?

– Ну да.

– Ну ты даешь, дед!..

– А у тебя есть бойфренд?

– Есть, но он, к сожалению, грузин.

– Почему к сожалению?

– Он хочет увезти меня в Грузию.

– Грузия – прекрасная страна. Это у вас уже серьезно?

– Ну, он мне нравится. Он сексапильный.

– Боже, тебе пятнадцать лет! Хотя Джульетта… ей было тринадцать, что ли…

– А кто это?

– Одна решительная девица… Это плохо кончилось.

– Они не предохранялись?

– Вот это да! Ты и это знаешь?

– У нас в школе есть урок сексологии, мальчишкам дают презервативы, учат с ними обращаться…

– Да-а-а… Я полный отстой!

– Дед, знаешь, я не пойду на «Зверей»… Мы давно с тобой так подробно не говорили. Давай лучше поедем в твою Одессу!

– Мы обязательно поедем в Одессу. Этот город лучше, чем Лондон! Там солнце, море и очень гостеприимные люди, и юмор там особенный… Но Одессу нужно знать изнутри, там нужно родиться. И когда-нибудь ты обязательно привезешь своих детей в Одессу и расскажешь им обо мне. Договорились?..

Content

Роман Карцев
Приснился мне Чаплин…
Монологи, миниатюры, воспоминания

От автора

Мой город

Рыжий

Футбол в Одессе

Аркадийские картинки

На пляж

Сказки одесского Привоза

Лето, море, секс

Одесский порт

Приснился мне Чаплин…

Полет в Одессу

Наш юмор

Здесь…

…и там

Жизнь и сцена

Приглашение к Райкину

Одесса

Ленинград

Одесситы в театре Райкина

Уход и возвращение

Своим курсом

Я лечу в самолете один

Мы и они

Мой роман с кино

Портреты

Аркадий Райкин

Юрий Никулин

Зиновий Гердт

Открытое письмо Жванецкому

Звонок

Что-то с памятью моей…

Поздравляю себя

Точная интонация

Смерть анекдота

Телефон-шоу

Зануда

Встреча

Поезд Одесса – Москва

Секс в командировке

Борщ по-украински

День рождения

Встать! Суд идет!

В последний путь

Навязчивый сервис

Детские игры

Секретный доклад

«Смерть егеря»

Кто там?

Путь звезды

Новый год

Секс по телефону

Э-Э-Э-Х!

Депрессия

Нельзя спрашивать!

Любовь и телевизор

Успокойтеся, мама!

Николай Карполь, великий тренер

Реквием по СССР

Разговор с внучкой