ЖНЕЦ АННА

ЛЕС ЗА СТЕНОЙ

Пролог

Послушайте. Меня зовут Магграх, и я никогда не видела землю. Я имею в виду ту землю, которая даёт урожай и крепко пахнет навозом. Или пыльную дорогу, разбитую колёсами грузовиков. Сухую или напитанную дождём. Любую. Не знаю её текстуру, вкус, запах. Как могу только представлять аромат полевых цветов, шелест трав, солнечные отсветы на воде, тени от деревьев. Кое-что я видела в книгах. В тех, что украла из библиотеки отца и спрятала в тайнике под старыми половицами. Если книги найдут, если узнают, что монахиня из разрушенного храма перед смертью научила меня читать…

Я сижу на диване с любимым томиком стихов на коленях, и часы над головой размеренно тикают. Даже если отец или брат вернутся с молитвы раньше, я готова: читая, прислушиваюсь к уличному шуму и не перестаю следить за временем. В доме никого, и я точно знаю, что успею положить своё сокровище обратно в тайник, едва заскрипит, открываясь, входная дверь. А если не успею, красный шерстяной плед перекинут через подлокотник дивана не просто так. В случае опасности я заверну в него книгу. Это займёт не больше секунды.

Я читаю по слогам, а значит, медленно, и в основном разглядываю картинки. Перелистываю засаленные страницы, и сердце колотится. С каждым движением часовой стрелки меня сильнее подташнивает. Пальцы такие влажные, что приходится вытирать салфеткой.

Ирма — монахиня из разрушенного храма — называла меня способной. Я помню круглые глаза и седые волосы, за которые её тащили на площадь к столбу позора. Помню камень в руке отца. Никогда я не оставлю книгу на диване, даже чтобы отлучиться в туалет, — уберу под половицы, какое бы время ни показывали часы.

В нашем городе не встретишь цветов. Ни садов. Ни парков. Ни пучка травы. Не увидишь даже маленького растения в горшочке на подоконнике.

Говорят, так было не всегда. Говорят, однажды люди испугались — вырубили деревья, осушили озёра, разорили разбросанные по городу клумбы, землю же закатали в асфальт. И теперь мы живём в лесу, но в лесу особенном: у деревьев здесь стволы из стекла и бетона. Эти деревья вырастают из асфальтового поля и, сверкая на солнце, царапают крышами облака.

Стоя у окна на сороковом этаже, можно увидеть настоящий лес, обнесённый четырёхметровым кирпичным забором. В этом заборе есть дверь — узкие металлические ворота с одним электронным замком и десятком простых, механических, но таких же надёжных. Иногда эта единственная дверь открывается. Бывает, даже несколько раз за вечер. Во время комендантского часа. Когда женщин и девочек нет на улице.

Мой отец служит Серапису. Это бог с человеческим телом и головой быка, жестокий и беспощадный. Глаза у него красные, как тот плед, который я всегда держу под рукой, читая. Как отметины от палки на спине моей несчастной сестры. Как родимое пятно у меня на шее.

Как у всякого служителя культа, у моего отца есть Ключ — плоский кусочек пластика, который он достаёт из потайного кармана и прикладывает к светящейся панели на запретной двери. Но, конечно, этого недостаточно, чтобы ворота открылись. У жрецов и охотников целый чемоданчик ключей всевозможных форм и размеров.

Ходят слухи, что в лесу обитают чудовища. Говорят, проникнув в лес, чудовищем становишься ты. Что кирпичная стена нас защищает. Ложь. Теперь я знаю, чего боится отец. Знаю, что так яростно скрывают служители культа. Что заставило наших предков вырубить деревья, осушить озёра. И зачем каждый миллиметр земли тщательно спрятали под асфальтом.

Глава 1

Нижний мир. Ахарон. Один из слоёв реальности.

— Что ты задумала? — я хромала за сестрой, боязливо озираясь.

Туфли гремели по асфальту и казались орудиями пыток. Я чувствовала себя подкованной лошадью. Жёсткая колодка сжимала ступни. Высокие, пусть и устойчивые каблуки держали голени в болезненном напряжении. Все мы — и молодые незамужние девушки, и матери семейств — носили такую обувь: тяжёлую, неудобную, в которой при опасности нельзя убежать и которая отбивает желание выходить из дома надолго.

Судя по лихорадочному румянцу на обычно бледных щеках, сестра задумала глупость. Её чудовищные туфли оглушительно стучали в такт моим, но ни мозоли, ни даже кровь из этих самых мозолей не могли остановить Раххан, когда впереди маячила цель. А вот я готова была повернуть назад в любую секунду.

— Куда бы ты ни спешила, пожалуйста, давай отдохнём! — со стоном я привалилась к фонарному столбу и извлекла кровоточащую ногу из тисков колодки.

— Комендантский час, — напомнила сестра.

Две стрелки на башне Быка показывал без четверти шесть.

— Хочешь сказать: мы не справимся до восьми? — я посмотрела на свои мозоли и едва не расплакалась.

— Я тебя не держу, — сказала Раххан. — Если не хочешь увидеть чудо…

Чудо я увидеть хотела, потому со слезами натянула обувь и, хромая, поплелась за сестрой.

К вечеру улицы пустели. Заходящее солнце бликовало в окнах высоток. На каждой второй стене нас преследовало схематичное изображение быка, объятого пламенем. На каждой первой — красное око Сераписа, неусыпно наблюдающего за своими рабами. Мрачные и суровые статуи заменили срубленные деревья. Каменные глаза без зрачков казались неприятно зрячими.

— Быстрее, Магграх! Быстрее!

Я принялась догонять сестру, лишь бы отвлечься от неуютного ощущения слежки. Залитые закатным светом фигуры казались готовыми ожить и броситься следом.

Раххан обернулась и посмотрела на меня с раздражением. Глядя на лицо сестры, я всякий раз думала о её бровях, о том, как могут эти тонкие, идеально изогнутые линии так красочно выражать эмоции.

Раххан на пять лет меня старше, а значит, в этом году, самое позднее в следующем, отец выберет ей жениха. Будет ли он любить её брови так же? Поймёт ли, насколько те совершенны?

К моему безграничному облегчению, мы оставили площадь Палачей за зубцами домов и направились к рынку, свернувшему работу ещё в полдень. Сегодня, впрочем, как и всегда, я была не готова наблюдать угрожающе торчащий из камней столб с болтающимися и звенящими на ветру цепями. Мне казалось: нет ничего, что я бы ненавидела больше.

Оранжевый свет стекал по небоскрёбам, сами же они отбрасывали на пустые прилавки рынка зловещие тени. Под ногами захрустела яичная скорлупа. Нос забила гремучая смесь запахов: тухлая рыба, гнилые фрукты — и то, и другое привозили из свободных стран, нередко испорченным. Селёдку с мутными глазами и рыхлым брюхом. Мятые персики в болезнетворных шариках ваты.

«Какое чудо я могу здесь увидеть?»

Сестра взмахнула руками, поскользнувшись на раздавленной сливе. Удержала равновесие и с ещё большей решимостью устремилась вперёд, словно ноги у неё не болели. Улучив минутку, я рухнула на скамейку за одним из грязных прилавков.

И тут же раздалось сердитое:

— Магграх! Пошевеливайся!

Как оказалось, опустевший рынок не был конечной остановкой. Бросив на меня взгляд из-под нахмуренных бровей, сестра нырнула в подворотню за торговыми рядами.

С непонятным волнением я подумала, как близко мы сейчас к лесу. К Настоящему лесу. Два квартала — и дома закончатся, вездесущий асфальт упрётся в забор, за которым шумят, переговариваясь, деревья.

Окраина города считалась местом небезопасным. Фонарей здесь было меньше, грязи больше. Ветер гонял по колдобинам порванные бумажные пакеты, царапался об осколки бутылок на обочинах. Дома не тянулись вверх, а растекались вдоль дорог, подобно мусорным кучам у ног титанов. Захватывающие дух небоскрёбы, монструозные башни из красного кирпича и даже всевидящие глаза Сераписа остались позади. За рынком начинались негласные владения воров, мошенников и прочих мерзавцев — место настолько гиблое, что Великий Бык махнул на него рукой.

Что сестра здесь забыла?

Асфальт под ногами был заплёван жевательным табаком и усеян окурками. Стараясь не греметь проклятыми туфлями, я с трудом догнала Раххан и вцепилась в её ладонь, тревожно оглядываясь.

— Время, — напомнила я шёпотом. — Не забывай о времени. Мы зашли слишком далеко. Мне тут не нравится.

Я проводила взглядом разбитый фонарь. Лампочка уцелела, но плафон стал похож на луну, от которой откусили кусок. Раххан затащила меня в проход между бараками.

Там нас уже ждали.

Вскрикнув, я вцепилась в сестру. Поморщившись, Раххан отодрала от себя мои пальцы.

В тупике, которым заканчивался проход, стоял гигантский ворон — так мне показалось сначала. На самом деле это был мужчина в чёрном плаще и капюшоне, надвинутом на глаза, — иноверец из Союза Свободных Стран, что отвергли учение великого рогатого бога. Нашивка на груди — предельно упрощённое изображение весов — указывала, что перед нами не бандит и даже не обычный лавочник, а чужеземный торговец. Ткань его просторных одеяний топорщилась: под плащом незнакомец что-то скрывал.

Он поднял голову. Из темноты под капюшоном, где я тщетно пыталась разглядеть лицо, вырвалась струя дыма.

— Всё-таки пришла, — прохрипел свободный, поднося сигарету к невидимым во мраке губам.

Раххан напряглась и нащупала мою ладонь:

— Принёс?

Судя по звуку, чужестранец усмехнулся. В темноте под капюшоном сверкнуло золотом. Должно быть, зуб.

Я попятилась. Происходящее пугало. Раххан тянула меня вперёд, я же упиралась изо всех сил, но тут полы плаща распахнулись, и мы с сестрой ахнули. Из груди в горло, а затем и по всему телу растеклась щекотная волна пузырьков.

— О Всесильный, это же…

Внутри трепетало. Я поняла, что завороженно тяну руку и едва дышу. В маленькой коробке с прозрачной передней стенкой…

Чужестранец запахнул плащ и оскалился. Снова сверкнул золотой зуб.

— Сначала плата.

Чтобы коснуться увиденного, я бы продала душу, но самое удручающее в этом и заключалось: ничего, кроме души, у меня и не было.

— Можно посмотреть ещё раз?

Сердце колотилось. Пальцы покалывало. Тело сделалось лёгким, невесомым, словно там, за оболочкой из кожи, был воздух. А ещё там была струна, о наличии которой я не подозревала и которая, потревоженная, теперь пронзительно, просяще звенела.

Незнакомец покачал головой и повторил:

— Плата.

Увиденное стоило и наших гудящих, сбитых в кровь ног, и страхов, которых я натерпелась в этих глухих переулках, и даже риска не успеть домой до комендантского часа. Оно стоило всего. Но ни у меня, ни у Раххан не было и ломаного гроша, чтобы заплатить за возможность подержать в руках чудо.

В огорчении я топнула ногой, словно пятилетняя девочка, которой в этот момент себя почувствовала. То, что чужеземец прятал за пазухой, было мне необходимо до зуда в пальцах. И, судя по выражению лица, сестре — тоже.

— Я заплачу, — сказала Раххан. Поджала губы и решительно вскинула подбородок. — Магграх, подожди за углом.

— Я…

— Ступай!

— Но у тебя нет денег!

— Пожалуйста!

Я попятилась, по-прежнему ощущая за рёбрами колебания странной, пронзительно звенящей струны. Невидимая нить тянулась по воздуху, соединяя сердце и то удивительное, что было безжалостно скрыто чужой пыльной тканью.

Перед тем как завернуть за угол, я успела заметить, как упал с головы незнакомца капюшон. Там, где я ожидала увидеть лицо, его не оказалось: голова мужчины была замотана чёрными тряпками, открытыми оставались только глаза и рот. Масленый взгляд и похотливо изогнутые, лоснящиеся от слюны губы.

Оглянувшись, сестра кивнула, и я скрылась за поворотом.

Кирпичная кладка за спиной была холодной и шершавой. Я стояла, зажмурившись и заткнув уши. Считала до ста и обратно. Колени тряслись. С крыши капало. Рядом в куче отбросов копошились крысы. В трущобах всегда было чем поживиться. Гробовщики и стражи Сераписа сюде не совались. Трупы убитых лежали в подворотнях неделями.

Спустя вечность сестра сжала мои ладони и отвела от ушей. Обняла, и мы стояли так, пока вечерний воздух холодил мои влажные щёки. Потом Раххан отстранилась.

— Восемь часов, — сказала она.

Глава 2

Возвращались медленно — боялись привлечь внимание стуком каблуков. Чудо, обошедшееся ей так дорого, Раххан убрала в холщовую сумку, с которой обычно ходила на рынок за продуктами к ужину. Солнце горело между золотыми рогами Сераписа — грандиозной статуи, взирающей на город с двадцатиметрового постамента.

— Оно того стоило? — спросила я, боясь взглянуть на сестру.

Раххан прижала сумку к груди и нежно погладила. Она молчала с тех пор, как мы оставили позади злополучный тупик.

— Теперь ты не выйдешь замуж.

Раххан смотрела вперёд. Хотелось взять её за руку, но я не решалась.

— Если женихи от тебя откажутся, если ты навсегда останешься в отцовском доме… — меня передёрнуло, — они… отец и брат… ты же понимаешь… они сделают твою жизнь невыносимой. Или даже…

«Я не буду об этом думать».

Пальцы смяли холщовую ткань.

— Она со мной говорила, — глухо прошептала сестра и закусила губу. Кожа на лбу собралась складками.

— Она?

— Да.

Я нахмурилась:

— Кто — она?

Раххан повела плечом:

— Не знаю. Она.

— И как она выглядела?

Сестра промолчала.

Солнце опускалось к ногам Сераписа, готовое исчезнуть за постаментом. Тени на асфальте удлинялись.

— Я её не видела, — сказала Раххан, когда я решила, что сестра не ответит.

— Она приказала тебе достать это? — я кивнула на сумку.

Раххан покачала головой:

— Нет. Ты не понимаешь.

Я и правда не понимала, но больше не приставала к сестре с расспросами: та рассказывала ровно столько, сколько считала нужным, и сейчас не была настроена на беседу.

Мы шли и шли, слишком погружённые в мысли, чтобы быть осторожными. Раххан прижимала к себе сумку бережно, даже благоговейно, словно несла младенца. Хотелось развернуть ткань и снова взглянуть на чудо, но просить об этом казалось неправильным.

«Отец нас убьёт».

Я представила, как забираюсь в машину: открываю дверцу отцовского пикапа и опускаюсь на скользкое кожаное сидение. Стискиваю руль влажными пальцами. Давлю на педаль. Колёса начинают вращаться, и горящая полоса заката над пустынной трассой — единственной, ведущей из города, — приближается, а красные башни, суровые статуи, бликующие свечки из стекла и бетона отражаются в зеркале заднего вида, маленькие, далёкие.

Меня бы задержали на первом же пропускном пункте. Да и водить автомобиль я не умела. Садиться за руль — преступление. В Ахароне для женщин преступление почти всё.

Мы обогнули трёхэтажный храм с крыльцом в виде бычьей головы. Я посмотрела на алеющее небо — и тут в тишине выстрелом раздалось:

— Стоять!

Я споткнулась. Раххан судорожно прижала к себе сумку. На другой стороне дороги под мерцающим фонарём стояли двое в красной форме блюстителей нравов. Патруль.

— Бежим! — крикнула сестра и толкнула меня в плечо, избавляя от оцепенения.

Туфли загрохотали по асфальту. Взорвали тишину безлюдных улиц. Поворот. Ещё один. Храм. Залитый бетоном пруд. Аллея Статуй с жуткими зрячими глазами.

«Если отец узнает…» — меня затошнило.

Оглянулась: стражи Сераписа бежали быстро, расстояние между нами стремительно сокращалось.

— Стоять! Именем Быка приказываю остановиться!

Нас догонят! Догонят! Догонят!

Жилые дома. Площадь с ненавистным столбом. Спина Раххан. Каштановые волосы, поймавшие последний луч солнца. Сестра скинула туфли и неслась босиком, оставляя на асфальте кровавые пятна. Я последовала её примеру и тоже избавилась от обуви. Иначе было не оторваться.

Если нас схватят, то что сделают? А вдруг потащат на площадь, бросят на колени и побьют палками в назидание остальным?

Быстрее, Раххан, быстрее!

Что же ты натворила?! Если попадёмся, если опозорим семью…

— К рынку! — крикнула сестра через плечо.

Я почти её догнала.

— Стойте, иначе будет хуже!

Да куда уж хуже? Отец наверняка об этом узнает…

Я разрыдалась.

Все будут показывать на нас пальцами, обсуждать случившееся. Ни одна семья не пожелает с нами породниться. Мы станем изгоями.

Я никогда — никогда! — не выйду замуж.

Я только что поставила на своей жизни крест!

Раххан споткнулась о бордюр и едва не упала. Схватилась за меня, пытаясь удержать равновесие.

Зашипела в лицо:

— Пару метров — и влево.

Мы сделали, как она сказала, и снова оказались между торговыми рядами. Бежали, не обращая внимания на мусор и вонь. Это была граница между благополучной частью города и трущобами, современными технологичными зданиями и нагромождением лачуг без электричества и воды. Если Раххан надеялась, что сюда, в этот лабиринт убожества, за нами не сунутся, то ошиблась. За спиной слышался нарастающий топот. — Они не должны увидеть нас с этим! — крикнула сестра, задыхаясь.

— Так брось! — я посмотрела на сумку.

Раххан упрямо поджала губы.

В сердце кололо от сумасшедшего бега. Ноги не чувствовались. Мы обогнули неустойчивую конструкцию из фанеры, как сбоку кто-то налетел на нас и толкнул в темноту — незаметную щель между домами.

— Тихо, — раздался голос, который я меньше всего ожидала услышать. — Отступите в тень и присядьте. Ни звука!

Альб вышел из укрытия. Мы забились в угол, опустились на корточки и, дрожа, прижались друг к другу.

Топот оборвался.

— Ты видел их?

— Кого?

— Девчонок. Нарушили комендантский час.

Пауза в два удара сердца.

— Видел.

Ногти Раххан впились мне в предплечье. Я повернула голову. Альб стоял в конце коридора, образованного кирпичными стенами. На его профиль падал свет из единственного горящего окна.

— Куда они побежали? Почему не остановил?

Брат сплюнул под ноги:

— Потому что вам, жирдяям, полезна физическая нагрузка. Сегодня не моя смена, и я не обязан делать вашу работу.

— Говнюк. Всегда им был. Завтра же расскажу Гилену о…

— А я расскажу о том, что вы… — голос Альба опустился до шёпота.

Мимо протопали двое. Красными тенями мазнули в полосе света. Грузный поправлял сползающие штаны, низкий и квадратный задел брата плечом. Альб вспыхнул. Обернулся, стиснув кулаки, но, видимо, вспомнил о нас и решил не рисковать.

— Уроды! — бросил вдогонку.

Он смотрел им вслед, уперев руки в бока, и ответные «любезности» таяли в воздухе, словно сахар — в чае. Затем сгорбился, точно сдулся, и ступил во мрак нашего убежища — свет заслонила надвигающаяся тень. Она росла, приближаясь, — чёрная фигура без лица — пока не заполнила всё пространство и не нависла над нами карой божьей. Нас с сестрой, сцепленных в клубок страха, вздёрнуло на ноги. Я ощутила рядом движение воздуха и услышала звук, похожий на шлепок плети. Раххан вскрикнула, скорее, удивлённо, чем болезненно. Я успела морально подготовиться, когда уже моя голова описала дугу, а щека загорелась.

— Дуры! — раздалось сквозь звон в ушах.

Щёлкнула зажигалка. Брат нервно закурил. Рядом в темноте сердито сопела Раххан, но, слава Быку, молчала.

— А-алль, ну А-алль, прости, — протянула я заискивающе. Снова я лепетала этим ласковым детским голоском, снова примеряла образ маленькой девочки — образ, который ненавидела, но в который пряталась, словно в домик, потому что знала: угрюмой, сверкающей глазами сестре всегда доставалось больше. Пусть я тоже получала свою порцию наказания.

— О чём вы, Заур и бесы, думали?! Хотели оказаться на площади у позорного столба?! — прошипел брат, взъерошив короткий ёжик волос. Затянулся. — Я не желаю, чтобы мою семью полоскали на каждом углу. Чтобы за спиной обсуждали, как моих сестёр били палками, словно блудниц.

— Аль, мы не… мы просто…

— Я искал вас по всему городу!

Раххан фыркнула, и у меня затряслись руки: если брат услышал… Отвлекая Альба, я кинулась вперёд и повисла на его плече. Каялась и пыталась его задобрить словами. Иногда подобная тактика работала, иногда — нет, и я отлетала, награждённая новой пощёчиной.

Сегодня Альб отшвырнул меня с особой яростью. Выплюнул, наставив на нас указательный палец:

— Я не позволю сделать из меня посмешище!

Затем его взгляд упал на сумку в руках сестры.

— Что там у тебя?

Я задохнулась. Скулы Раххан напряглись и даже будто заострились. Брат протянул руку и почти дотронулся до холщового бока.

— Там то, что необходимо женщине каждый месяц, — соврала Раххан, не моргнув и глазом.

Брат замер, нахмурившись, а потом осознал, что ему сказали, — и отдёрнул руку от сумки, словно его стегнули кнутом, и весь — весь! — от подбородка до линии роста волос вспыхнул. Посмотрел на Раххан так, будто не верил собственным ушам. Как она могла произнести такое при мужчине?! Немыслимо!

— Тебе, сестра, надо быть скромнее, — Альб сглотнул и отвёл взгляд.

Раххан злорадно улыбнулась:

— Я буду. Обязательно. Обещаю.

Глава 3

Пока Альб возвращал нас домой самыми тёмными и безлюдными тропами (самыми безопасными, по его словам, ибо «я знаю маршруты, по которым патрулируют город») — в общем, пока его спина в чёрной водолазке мелькала перед лицом, я не могла отделаться от мысли. От роя мыслей. Почему не помешала сестре, а спряталась за углом, словна маленькая безвольная овечка, делающая то, что хочет пастух?

Оттого ли, что фанатично, не меньше Раххан мечтала прикоснуться к чуду? Или потому что сестра, если вбивала что-то в голову, никого не слушала?

Следуя за братом от дома к дому, я постепенно осознавала: произошедшее в той злополучной подворотне не просто неприятный эпизод, который забудется со временем и в худшем случае осядет в кошмарных снах. Не то, на что с лёгкостью махнёшь рукой и скажешь: «прошлое — прошлому». А нечто, имеющее серьёзные последствия. Одно из тех событий, о которых говорят «перевернувшие жизнь».

Понимала ли это Раххан? Или для неё цель, как всегда, оправдывала средства? Ради того, что лежало в сумке, она жертвовала не только возможностью завести семью, а — посмотрим правде в глаза — рисковала жизнью, ибо тайны, подобные этой, хранились в Ахароне до первой брачной ночи, а бесчестье смывалось кровью.

Ужас накрыл меня.

Я должна была остановить Раххан! Должна была помешать ей, чего бы это ни стоило. Но слабый голосок в голове, будто и не мой вовсе, упрямо возразил: «Не должна». Я понимала это на неком глубинном уровне, вопреки страхам и здравому смыслу, вопреки даже собственным мыслям по этому поводу.

Пытаясь избавиться от чувства вины, я говорила себе, что отец и брат не поступят с Раххан так… так, как поступают другие отцы и братья.

Нашей семье, довольно известной в Ахароне, принадлежала половина небоскрёба на улице Гнева рядом с Аллеей Статуй в семи километрах от леса, обнесённого стеной. С первого по сороковой этаж. Верхние три — занимали брат с женой, молчаливой девушкой, с которой нам так и не удалось подружиться в силу её замкнутого характера и тридцати двух этажей, оказавшихся непреодолимой преградой. Эсса редко покидала свою территорию и спускалась ниже тридцать седьмого, где располагался домашний храм. Раххан её недолюбливала, считала сумасшедшей и неприятно набожной, хоть и не знала в той мере, чтобы составить объективное мнение.

Женщинам в Ахароне молиться было необязательно. Нас считали — как точнее выразиться? — безнадёжными. Учи не учи домашних питомцев грамоте, те вряд ли прочтут хотя бы строчку. Всё, на что мы были способны, — повторять слова молитвы, как попугаи. А значит, для спасения недалёких женских душ требовалось нечто более материальное, чем религия, — дисциплина и контроль. Направляющая мужская рука.

Исключением не были и монахини, выполняющие обязанности служанок при храме. Если обычных женщин, таких как мы с Раххан, вероятно, сравнивали с аквариумными рыбками, то монахинь повысили до собак. Проповеди они слушали, протирая от пыли золотые подсвечники и намывая до блеска мраморные полы в тёмных закутках, где не бросались в глаза раздутым от важности прихожанам. Так, по крайней мере, рассказывала покойная Ирма.

Все мы — и обычные женщины, и монахини — должны были жить по правилам, написанным великим Сераписом, но считались слишком слабыми разумом, чтобы смысл этих самых правил нам объяснили.

Почему нельзя выходить на улицу после восьми?

Почему мы обязаны носить обувь, в которой едва передвигаем ноги?

Почему рискуем жизнью, открывая книгу?

А главное, за что умерла моя мать?

Вот он — краеугольный камень, корень ненависти Раххан. История, породившая в душе сестры чёрную, безудержную ярость. Решение, которое ни одна из нас никогда не сможет ни понять, ни простить.

* * *

Полагаю, было около десяти, когда хромированные двери лифта с жужжанием разъехались, и наши лица отразились в зеркале на стене кабины. Прижимая к себе сумку, Раххан вошла. Меня втолкнули следом. Обе мы, как по команде, уставились на кнопочную панель, напряжённо ожидая, какой этаж выберет брат.

«Сорок. Пожалуйста, нажми сорок. Пожалуйста, пожалуйста!» — я вцепилась в поручень перед зеркалом и замерла.

Секунд десять палец парил над кнопками, потом надавил, и кружок с благословенным числом зажёгся зелёным.

Раххан тихо выдохнула. Я разжала пальцы и обнаружила, что сломала ноготь. Над дверями замелькали стремительно сменяющиеся номера этажей: один, два, три…

— Я сказал отцу, что Эсса учила вас готовить свой фирменный пирог, и вы заночевали у нас.

На глаза навернулись слёзы. Меня затопила всепоглощающая любовь к брату.

«Спасибо, спасибо, спасибо».

— Но это не значит…

«Да, мы знаем».

— …что вы избежите наказания.

Наказание неизбежно — я знала, как никто другой. Знала и то, что оно — это наказание — и вполовину не будет таким суровым, как если бы за дело взялся отец. Мягко несущаяся вверх кабина начала замедляться: тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок.

Первое, что я увидела, когда створки лифта разъехались, — лицо Эссы. Жена брата застыла в дверном проёме, пугающе неподвижная. У неё были глаза тех жутких, разбросанных по городу статуй, что следили за нами из каждого угла. При взгляде на её волосы, туго стянутые на затылке в пучок, сводило скулы.

Брат наклонился и поцеловал жену в щёку. Даже на каблуках Эсса едва доставала ему до груди.

— Я думал: ты уже легла, — сказал Альб, разувшись и затолкав туфли под оттоманку — туда, где грязной обуви было не место.

— Я выпила таблетку, — Эсса подала ему домашние тапки, — да, выпила таблетку. И чувствую себя лучше, — она бросила на нас с Раххан внимательный взгляд.

Гостиная на сороковом этаже поражала масштабами. Потолок поддерживали четыре квадратные колонны. Между двумя расположился диван — белый с красной подушкой: точь-в-точь пятно крови на брачной простыне.

— Можешь положить сумку сюда… да, положи сюда, — Эсса показала на круглый журнальный столик. Брусок синего пластилина затесался между белоснежными чашками со следами кофе на ободках.

Раххан покачала головой:

— Мне не тяжело.

Эсса прищурилась. Задумчиво поднесла руку к губам. Под её ногтями я заметила грязь — синие комки.

Редкие стены, не занятые панорамными окнами, были увешаны работами Эссы — чуть безумными картинами из пластилина, который любящий муж доставал ей с большим трудом из свободных стран. Меня они, признаться, пугали. Примитивные сюжеты напоминали рисунки ребёнка: прямоугольники небоскрёбов и привычные статуи, выполненные очевидно небрежно. Откровенно говоря, я бы опасалась засыпать рядом с человеком, создающим на досуге такие шедевры.

Всё это — картины на стенах, диван с подушкой, похожей на пятно крови, навязчивая, режущая глаз белизна — вместе с жутковатой хозяйкой перечисленного великолепия рождало в душе тревожное чувство. Мы словно очутились внутри одной из пластилиновых работ Эссы.

Альб вздохнул и пригладил волосы. Скрипнул натёртый до блеска паркет. Эсса исчезла за неприметной дверью, затем вернулась с дымящейся кружкой в руках. Предложила мужу и, когда тот отмахнулся, пристроила её на столике рядом с пустыми товарками.

— Видит Серапис, я не хочу вас наказывать, — покачал головой брат и прошёлся между колоннами: три шага вперёд, три — обратно. Вытянулся, уперев руки в бока. В окне за его спиной десятки небоскрёбов горели, словно свечи на праздничном торте.

— Не хочу, но мой долг убе…

— Часы остановились, — ни с того ни с сего сказала Эсса, и все инстинктивно взглянули на стену — единственный свободный от картин кусочек пространства между стеллажами.

Альб нахмурился:

— Да, действительно. Однако…

— Сколько… сколько сейчас времени? — перебила его жена.

Альб раздражённо потёр лицо. Поднёс к глазам левую руки и резко выдохнул.

— Посмотри, я оставил часы на прикроватной тумбочке, — повернулся к нам и…

— Их там нет.

— Заур и бесы! Ты дашь мне?..

— Их нет в спальне, — продолжила Эсса спокойно, словно провидица в трансе или умственно отсталый ребёнок, — нет на кухне, нет на твоей руке. Ты их потерял? Скорее всего. Да, скорее всего, ты их потерял. Уже вторые за месяц.

— Эсса! Я их не терял! — Альб побагровел.

О Всесильный, лучше бы она его не злила, учитывая, кто попадётся под горячую руку.

— Ты нашёл то кольцо с турмалином?

— Я… Нет.

— Должно быть, соскользнуло с пальца, когда мыл руки. Да, вероятно, так оно и было. Надо купить новые часы. И новое кольцо, да. И новый блокнот для заметок.

Сосредоточенная, она опустилась на диван и сложила руки на коленях, словно примерная ученица. Подол чёрного платья собрался складками на полу. Оно, это платье, было просторным, как накинутая на плечи скатерть, но с воротником тугим настолько, что, казалось, расстегни его — и увидишь наливающуюся на шее отметину.

Альб посмотрел на жену, на нас, нахмурился и сказал:

— Дорогая, выйди. Ложись, я скоро.

Что ж… пришло время для наказания.

В груди, за рёбрами, стало гулко и пусто. Колени обмякли.

«Сейчас», — с дрожью подумала я и на миг возненавидела сестру: это она втравила нас в очередную историю, закончившуюся таким образом.

Эсса, блуждавшая в глубине мыслей, взглянула на мужа с выражением, будто забыла, что в комнате она не одна.

— «И бросьте их на колени, и дайте почувствовать тяжесть их преступления. Пусть остальные смотрят, будет это уроком», — процитировала она замогильным голосом любимую проповедь свёкра. Альб поморщился. Раххан стиснула зубы. Брови — идеальные линии — сошлись на переносице, похожие на крылья птицы.

— Хорошо, — брат отвернулся, — смотри.

И она смотрела. Смотрела, как мы опускаемся на колени посреди белокипенной гостиной, упираемся ладонями в потёртый ковёр, не такой идеально чистый, каким казался с высоты моего роста. Смотрела, как Альб закатывает рукава водолазки, медленно разминается и снимает со шкафа палку — одну из тех, что держит в доме для подобных случаев каждый отец и муж. Гладкую деревяшку метр в длину и три-четыре сантиметра в диаметре.

Раххан метнула в сторону дивана ненавидящий взгляд, и первый удар обрушился на её спину. Сестра зашипела. Лицо исказилось. В следующую секунду закричала я.

Брат возвышался над нами с занесённой палкой в руках. Я плакала. Раххан кусала губы. Эсса смотрела. Не на нас — поняла я в попытках отдышаться. На мужа. Сверлящий, прожигающий взгляд был направлен строго между лопаток. Возможно, поэтому экзекуция закончилась быстро. Выдержать такой взгляд было тяжело. Я получила десять ударов, Раххан — пятнадцать. Как всегда, больше.

«Всё, — облегчение затопило меня, — всё, всё…»

На щеках высыхали слёзы. Альб бросил палку на диван. Отшвырнул со злостью. Та соскользнула с края и покатилась по ковру, пока не упёрлась в ножки журнального столика. Следы ударов горели. Я чувствовала каждый отдельно, а вместе они составляли симфонию боли, то резкой, то ноющей, то просто невыносимой. Брат протянул мне руку, помогая встать. Держась за Альба, я разогнулась, и позвоночник прошило болью от затылка до копчика. Ахнув, я вцепилась в ладонь брата. Ноги подгибались. Удержать равновесие получилось с третьей попытки.

Раххан поднялась сама, красная, с горящими глазами и дрожащей от гнева челюстью. Волосы облепляли лицо, словно водоросли. Сестра сжимала зубы так, что чудился треск. Больше всего я боялась, что она не выдержит, не смолчит. Откроет рот и выплюнет грубость — то, что заставит брата поднять палку с ковра.

К счастью, прежде чем Раххан успела совершить глупость, Альб обогнул диван и скрылся за дверью, махнув рукой, — знак, чтобы мы убирались. Эсса последовала за ним, как блаженная. На пороге она остановилась и пристально взглянула сначала на Раххан, потом на сумку у её ног.

Глава 4

— Ненавижу, — процедила сестра, когда мы направились к лифту. Платье на груди потемнело от пота. — Ненавижу их всех, но её особенно. Мерзкая тварь. Сидела и смотрела, как нас избивают. Получала от этого удовольствие.

Раххан нажала на кнопку, и мы спустились на тридцать восьмой этаж, где, помимо спортивного зала и библиотеки за кодовой дверью, было несколько спален, стерильных и голых, как палаты в больнице. Каждая дверь отмечалась табличкой с номером — чёрным ромбом с золотистыми цифрами. На ближайшей к лифту значилось «151».

Застеленная белым покрывалом кровать, простая, без изголовья, занимала треть комнаты. Напротив, на голой и такой же белой стене, висело зеркало в деревянной раме. Ноги щекотал ковёр с высоким ворсом из тех, что мгновенно теряли вид, если по нему ходили в обуви. Я помнила эту спальню, потому что убирала её раз в неделю: меняла простыни, на которых никто не спал, мыла зеркала, размазывала тряпкой воду по плитке в ванной. За мной были чётные этажи, за Раххан — нечётные. Эсса наводила порядок не ниже тридцать седьмого. А ещё она никому не разрешала убирать в храме. Однажды я пыталась отодвинуть алтарь, чтобы вымыть пол, и она впала в бешенство. Едва волосы мне не выдрала, пока, размахивая руками, выгоняла меня за дверь. Раххан тогда впервые назвала её сумасшедшей. И сегодня Эсса определение подтвердила.

Первым делом сестра подошла к окну и задёрнула шторы. Спрятала сумку в тумбочку. Пальцы зудели, так хотелось прикоснуться к драгоценному содержимому, но решать было не мне.

В аптечке под ванной нашлась какая-то мазь. Я покрутила смятый тюбик и прочитала: «По-мо… по-мо-щь Се-ра-пи-са. П… при о-жог…ожо-гах». Что ж… ничего другого не было. Мы опустились на кровать, расстегнули платья и помогли друг другу обработать синяки. Раздеваясь, я заметила, что рукав разошёлся по шву. Наружу торчали чёрные нитки.

— Видишь, она сумасшедшая, — продолжила сестра разговор, начатый в лифте. — Эти картины на стенах… Как ни спроси, она вечно в храме на тридцать седьмом. Никто, кроме неё, туда, наверное, и не ходит.

Я пожала плечами, слишком разбитая для таких бесед.

Раххан посмотрела на меня внимательно, просто вонзилась взглядом.

— Неужели ты не чувствуешь?

— Чего?

— Ярости? Злости? Возмущения? Это ведь… несправедливо. Альб и отец идут, куда захотят, и по ночам тоже, а нас бьют палками. И эти туфли… — сестра вытянула босую ногу, всю в мозолях, с чёткими полосками там, где в кожу врезались жёсткие края обуви.

Я вздохнула и откинулась на постель, но подскочила, зашипев от боли. Сегодня не получится спать на спине. Пожалуй, — не только сегодня.

— Нет, не чувствую. Я рада, что всё закончилось и мы получили на десять ударов меньше, чем обычно. И что отец ничего не узнал.

И хотя я говорила неправду, моя обида и рядом не стояла с гневом и ненавистью Раххан.

Сестра горела. День за днём варилась в этом котле. Кровь приливала к лицу, губы бледнели, а в глазах появлялось дикое выражение, заставляющее обходить её стороной или, как сегодня, наказывать с особой жестокостью.

Я же была одной из тех, кого сестра призрительно называла смирившимися. В плохом настроении она давала им и другие определения: «безмозглые овцы», «идиотки», «рабыни». И я была такой же смирившейся «безмозглой овцой», потому что больше всего на свете боялась лишиться благополучия — того немного, что имела.

Но в то же время я поддерживала Раххан во всех её опасных глупостях. Стоило позвать, и я слепо шла за ней, как сегодня, — в эту тёмную подворотню. Потому что любила, потому что туфли мне жали тоже, потому что чужой настойчивый голос в голове гнал вперёд. Раххан была бунтаркой. Я видела несправедливость, но готова была мириться, лишь бы не стать изгоем.

Я хотела замуж. Хотела детей. Быть как все. Встретить того единственного, кто меня полюбит и заберёт из отцовского дома. Туда, где всё будет иначе: без страха, без палки, хранившейся на шкафу, радостно и легко. Мечтала, как надену подвенечное платье — красное, с высоким воротником, расшитым сверкающими рубинами, обязательно с длинным шлейфом, таким, чтобы тянулся по полу. Раскатаю до локтей атласные перчатки без пальцев. Спрячу волосы под сеткой, а на шею повешу свадебный амулет — золотое око Сераписа. Все станут поздравлять нас, осыпая рисом, крашенным в шелухе лука. А потом на моём плече набьют татуировку — знак принадлежности, который сестра с отвращением называет клеймом рабыни, потому что его носят только жёны.

Раххан напряглась, прислушиваясь к тишине. Пересекла комнату и подёргала ручку, проверяя надёжно ли заперта дверь. Вернулась на кровать и перехватила мой взгляд.

— Хочешь посмотреть?

Я сразу поняла, о чём речь. Конечно, я хотела! Больше всего на свете! Пальцы задрожали. Я только и смогла, что кивнуть в ответ.

На столе перед зеркалом тускло мерцал ночник. Мы сидели на кровати в нижнем белье: платья висели на спинке кресла рядом с окном. Сестра потянулась к тумбочке и достала сумку. Положила на постель между нами. Сердце колотилось, как во время погони. Я будто снова скрывалась от ищеек Сераписа в глухих переулках трущоб. Раххан медлила. — Давай же, — не выдержала я.

В коридоре загудел лифт, и сестра испуганно замерла, дожидаясь, когда опять стихнет. Раскрыв сумку, она извлекла на свет картонную коробку с прозрачной передней стенкой. Заворожённые, мы смотрели на бутон с пятью широкими белыми лепестками. Сердцевина напоминала лодочку с жёлтыми разводами по краям и в розовую крапинку ближе к центру. На страницах книг, хранившихся под половицами в моей комнате, встречались картинки, и я знала, как выглядят цветы, но такого не видела.

— Он сказал, это называется «орхидея», — прошептала Раххан и благоговейно подняла крышку.

Стебель цветка был обрезан, зелёный хвостик вставлен в стеклянную колбу с водой и зафиксирован в отверстии резиновой пробки.

От эмоций я почти теряла сознание. В ушах шумело, сердце билось одновременно и в груди, и в висках. И дело было не в том, что мы, возможно, нарушали закон, — происходило нечто важное, знаковое. Я это чувствовала. С непреодолимой силой меня тянуло прикоснуться к цветку.

— Заур, — я перехватила руку сестра, — откуда мы знаем, что это не её происки? Она пожирает женские души, сеет в них ростки зла. Не просто же так лес обнесён стеной. Что если там живёт тьма? Что если за этой… этой орхидеей тебя послала сама Заур?

— Не говори глупостей, — оттолкнула меня Раххан. Она дотронулась до цветка, пытаясь вынуть из коробки, — и белые лепестки один за другим потемнели и съёжились, засыхая.

— Что…

В тишине раздался громкий хлопок: лампочка в ночнике взорвалась. Комната погрузилась во мрак. Сестра закричала и, судя по звуку, упала с кровати. Я бросилась к выключателю на стене. Свет ударил в глаза. В складках одеяла лежала коробка с увядшей орхидеей. На полу Раххан билась в конвульсиях.

Я рухнула на колени рядом с сестрой и схватила её за плечи, пытаясь остановить жуткие судороги.

«Неужели это действительно Заур?» — думала я, с ужасом глядя на блестящие белки закатившихся глаз.

«В каждой женской душе есть лазейка для зла», — любил повторять отец.

Что если он прав?

Тросы лифта снова пришли в движение. Всхлипывая, я прижимала Раххан за плечи к ковру. Слава Всесильному, она больше не кричала, а только тихо постанывала сквозь зубы.

«Пожалуйста, пожалуйста, приди в себя».

Я услышала, как разъехались створки лифта. Раздался звук торопливых шагов. Сестра на полу обмякла, потеряв сознание. Я посмотрела на закрытую дверь — и тут в неё заколотили.

— Что там у вас происходит?! — заорал брат.

Латунная ручка пару раз дёрнулась. Вверх-вниз, вверх-вниз.

— Зачем вы заперли дверь?!

Дрожащая, я смотрела на дверь, не в силах выдавить из себя ни слова.

«Я должна ответить. Должна ответить, иначе он выбьет замок и ворвётся в комнату. Говори, бесы Заур, говори! Скажи хоть что-нибудь!»

— Раххан…

«Слишком тихо. Он не услышит».

Я прочистила горло и произнесла громче:

— Раххан приснился кошмар.

Сестра лежала рядом по-прежнему без сознания. Из уголка губ по подбородку текла слюна.

— Открой дверь!

Я сглотнула.

«Цветок на кровати. Цветок! О бесы!»

— Мы не одеты!

Я вскочила на ноги, схватила коробку с чёрными, облетевшими лепестками и в панике заозиралась, не зная, куда её спрятать.

В тумбочку? Под кровать? В мусорное ведро под ванной?

— Зачем вы заперли дверь? — повторил брат.

— Калух в доме, — я смяла коробку и затолкала под матрас.

Калух — друг отца, один из странствующих жрецов Сераписа. Раз в год он останавливается у нас на несколько дней, прежде чем отправиться в очередное путешествие нести свет истинной веры погрязшим в пороке чужеземцам.

Альб замолчал, вероятно, довольный ответом: женщины обязаны быть предусмотрительны, опасаться посторонних мужчин и беречь свою честь.

— Не бойтесь, — сказал брат куда мягче. — Он на втором. Отец запрещает ему подниматься на другие этажи. И выход у него отдельный: боковая лестница ведёт только на улицу.

Раххан застонала, не приходя в сознание. Я стояла посреди комнаты в хлопковом бюстгальтере и закрытых трусах до талии. Надо было одеться и как-то затащить сестру на постель. Если накрыть её одеялом, Альб поверит, что она спит?

Пока я готовилась удариться в панику, из-за двери донеслось:

— Спите. Завтра важный день. Будь утром красивой, Раххан: отец нашёл тебе жениха. «Жениха…»

Вспомнились сырость и вонь мрачной подворотни, лицо, замотанное тряпками, взгляд Раххан перед тем, как я спряталась за углом барака.

«Это того стоило?»

Брат ушёл. Я осела на кровать и уставилась в стену перед собой без единой мысли. Звуки исчезли. В уши будто набили ваты. Я не слышала ни как поднимается лифт, ни как возится на полу очнувшаяся сестра, и заметила её, только ощутив осторожное прикосновение к щиколотки.

Раххан сидела на ковре, растрёпанная и бледная. Я поняла, что боялась увидеть в её глазах Заур, смотрящую из глубины сознания, но нашла только страх и растерянность.

— Я чувствую себя иначе, — прошептала сестра.

Глава 5

Раххан красивее меня. И выше, и грациознее. Если поставить рядом с изящным фужером стакан для воды, можно понять, как мы смотримся вместе.

Нет, я не бесформенна, но не могу похвастаться волнующими изгибами и единственное, чем по-настоящему горжусь, — глаза, в то время как Раххан вся — сплошное достоинство.

Талия у меня узкая, но бёдра и грудная клетка узкие тоже, поэтому я кажусь плоской. У меня плечи покатые — у сестры напоминают волну, благодаря чему осанка выглядит гордой, прямой, а я как будто немного сутулюсь.

Смотришь на лицо Раххан — и захватывает дух, настолько это идеальная скульптурная композиция: вытянутые скулы, глубокие тени под ними, подбородок с ямочкой и довольно приметный нос — штрих, который словно собирает черты в единое законченное и гармоничное произведение.

Моё лицо детское, а не волнующее, с округлыми щеками и милыми родинками. И волосы не полотно шёлка, струящегося до талии, а тёмные спирали и завитки. Зато глаза большие и выпуклые, с ресницами, как у кукол, и словно в тени от этих самых ресниц. Радужка у сестры чёрная, как зрачок. У меня — каряя, по цвету точь-в-точь её волосы. Пожалуй, глаза и правда красивее у меня. Но я не завидую и всему остальному — люблю и восхищаюсь Раххан.

Сестра повторяет: «Внешность — моё проклятие». Наверное, потому что отец надеется продать её как можно дороже. А деньги обычно водятся у стариков.

* * *

Утром Раххан казалась отстранённой, и я не знала, думает она о предстоящей встрече с женихом или о случившемся вчера. Украдкой я искала в ней признаки поселившейся тьмы, но сестра всегда была резкой и вспыльчивой. И в этом не изменилась.

Коробку с остатками орхидеи мы отнесли на кухню и затолкали на дно мусорного ведра. Затем спустились на третий и разошлись по комнатам.

Помимо спальни с одноместной кроватью под балдахином, у меня была личная маленькая гостиная. Белый диван с красными подушками, столик для рисования (рисовать в Ахароне женщинам разрешалось, писать — нет), кресло, удобное, но выбивающееся из общего стиля, в углу — полка с гипсовыми статуэтками Сераписа. Такие ставили в каждом доме, особенно в покоях молодых девушек, чтобы напоминали о неизбежности наказания. А ещё фигурки быка дарили на праздники в качестве амулетов: те отгоняли бесов Заур.

Заур — первая женщина, рождённая хаосом, всё зло, что есть в мире. Вместо волос у неё щупальца с присосками, как у морских чудовищ, кожа — зелёная чешуя змеи, а рот полон иголок. Говорят, даже её взгляд ядовит, а прикосновение — верная смерть. Но охотится она лишь на женщин, ибо — «В каждой женской душе есть лазейка для зла» — мы её потомки, обращённые Сераписом к свету, но готовые вернуться к тёмному началу.

Всегда готовые вернуться к тёмному началу.

Нервничая, я всегда хваталась за пилочку для ногтей: обычно это помогало успокоиться. Обычно, но не сегодня. Взволнованная, я металась по комнате. Опустилась в кресло. Подошла к окну: на стене противоположного здания сверкал красный треугольник с оком. Часы над диваном отмечали убегающие секунды. Скоро придёт жених Раххан, и они с отцом отправятся в золотую гостиную обсуждать грядущую свадьбу. Я посмотрела на сверкающий циферблат с ненавистью. Сняла часы и вынула батарейку. Повернула фигурки на полках лицами к стене: гипсовые глаза следили за мной с осуждением. Словно знали, что произошло на тридцать восьмом.

«А что там произошло?»

Я бросилась в коридор и толкнула соседнюю дверь.

Вместо того чтобы прихорашиваться перед встречей, Раххан вязала, чем занималась только в плохом настроении. На ней было вчерашнее платье с пятном на груди. Сестра даже не переоделась!

«Что произошло вчера? Что произошло? Ты изменилась? Почему цветок завял, стоило к нему прикоснуться? Почему лампочка в ночнике взорвалась? Отец нашёл тебе жениха, а ты больше не девственница. Что ты собираешься делать?»

Раххан вязала, не обращая на меня внимания. Раскачивалась в кресле нашей покойной матери. Вперёд — скрип, назад — шуршание. На полу — клубок чёрных ниток, на коленях — паутина начатой шали.

Из верхнего ящика комода я достала спицы и опустилась на пуф у окна.

Скрип — шуршание, скрип — шуршание.

— Он может оказаться молодым и красивым.

«Это сказала я? Это мой голос такой бесцветный и тихий?»

Раххан хмыкнула, распуская петлю за петлёй: ряд не получился.

— Во время брачной ночи…

Сестра подняла взгляд. Посмотрела из-за растрёпанных волос.

Скрип — тишина. Кресло остановилось.

Я сглотнула и продолжила шёпотом:

— Ты можешь проколоть палец и испачкать простыню. Никто не поймёт.

Сестра молчала. Руки застыли в воздухе. Спицы блестели в свете, падающем от окна. Свои — я стиснула в кулаках, словно готовясь обороняться. Кресло снова пришло в движение.

— Можно что-то придумать и… — набрала в грудь воздуха и выпалила: — Что там всё-таки случилось? — и закаменела.

Раххан отложила спицы. — Помнишь, ты спрашивала, стоило ли оно того?

— И? Стоило?

Сестра сверкнула глазами:

— Нам надо в лес.

В лес, обнесённый четырёхметровой стеной и спрятанный за стальными воротами с десятью замками? Тот самый, в котором, по слухам, обитают чудовища и живёт зло? В этот лес? Ты, должно быть, шутишь, Раххан?

В дверь постучали.

Глава 6

После знакомства будущие молодожёны, как правило, общались в течение часа в присутствии родственников мужского пола. Но, зная Раххан, отец не стал рисковать. Главным и единственным, по его мнению, достоинством дочери была внешность — прекрасная оболочка, скрывающая «гнилое нутро», которое непременно вылезет наружу, стоит Раххан открыть рот. Если б мог, отец запер бы её в комнате и показал жениху только на свадьбе, но покупатель желал увидеть товар.

— Будь красивой, — учил Альб, пока отец с важным гостем пили чай в гостиной на тридцать втором. — Всё, что от тебя требуется, — принести заварник и поставить на стол. Держи глаза опущенными. И молчи. Пожалуйста, молчи. Поставь заварник и возвращайся к себе. Ты меня слышишь?

Раххан раскачивались в кресле. Быстрее и быстрее.

— Кто он? — вцепилась я в брата. — Мы его знаем?

Альб оттолкнул меня и вышел за дверь.

Конечно, я увязалась за сестрой. Проводила до лифта. Подождала, когда цифры, сменяющиеся на табло, покажут нужный этаж, и поднялась следом на грузовом. В коридоре на тридцать втором можно было устраивать гонки. Идеальный мраморный пол и ни одного лишнего предмета. И единственная комната. Но какая!

Дверь оставили открытой для Раххан, несущей поднос с чайником. Затворить её оказалось некому: руки у сестры были заняты, а отец считал ниже своего достоинства работать швейцаром. Сквозь дверной проём я увидела кусочек гостиной. В нашей семье её называли парадной: столько золота не найти и в храме Сераписа. Скульптуры выше моего роста, усыпанные рубинами. Украшенный сусальным золотом потолок, который поддерживали четыре колонны с крошечными светильниками. Зеркала в массивных рамах из чистого золота. Диван, длиннее моей кровати. На нём — вышитые подушки удивительной красоты: монахини трудились неделю не покладая рук. На картинах — абстрактные узоры. Никаких — упаси Серапис — цветов и пейзажей. Чрезмерная роскошь, которая раздражала.

Мелкими шажками я подобралась к двери и первым делом — естественно! — попыталась разглядеть жениха. Рядом с отцом на диване сидел старик. Возможно, в восемнадцать лет стариком кажется любой мужчина представительной внешности, да ещё с бородой. Но тот, что расположился среди подушек, был действительно стар и дряхл без всяких «возможно». Борода у него лежала на животе, густая и белая. Волосы на макушке обрамляли лысину, как кусты — поляну. Такие же кусты торчали из внушительных ноздрей. Не менее внушительный нос украшали очки. Стёкла увеличивали глаза, и те занимали едва ли не всё пространство внутри оправы.

Худший вариант для молодой девушки сложно вообразить. И дело не во внешности. Этого старика я узнала.

«О Всесильный, Раххан ни в коем случае не должна стать его женой!»

Коренным жителям Ахарона, мужчинам, государство платило процент от продажи нефти и других полезных ископаемых, что добывали в закрытых рудниках на окраине Красной Долины — богатейшей страны. Но процент был разным и зависел от многих факторов. Основной доход оседал в карманах немногочисленной элиты, к которой и принадлежал будущий муж Раххан. И даже внутри этой элиты существовала иерархия. Кроме того, мужчина в возрасте до сорока лет был обязан заниматься полезной деятельностью. Альб, например, долгое время работал охотником, а сейчас служил в полиции нравов. Наша семья, хоть и считалась состоятельной, находилась на середине иерархической лестницы — жених Раххан принадлежал к самой верхушке.

Дважды он был женат и становился вдовцом при сомнительных обстоятельствах. Первую жену забили камнями на площади за измену, вторая — выбросилась из окна собственной спальни. Обеих после свадьбы за пределами дома не видели. Зато видели красный отпечаток ладони на оконном стекле. Ходили разные слухи.

Итак, Раххан должна была появиться в гостиной на пять минут, сразить жениха безупречной внешностью и тихо исчезнуть, но даже эту короткую роль умудрилась испортить. К будущему мужу она вышла непричёсанная, в несвежем платье и с самым злым выражением лица, какое только могла изобразить. Но она молчала — тут её упрекнуть было не в чем. Молча пересекла комнату, опустила поднос с сахарницей и заварником на кофейный столик, разлила кипяток по чашкам и якобы случайно задела одну рукой. Чай выплеснулся на столешницу и колени гостя. Зашипев, старик вскочил с дивана и принялся оттягивать от кожи мокрую ткань. При этом рассыпался в таких цветистых выражениях, что у меня горели щёки. Отец извинялся. Неудачливый жених перепрыгивал со ступни на ступню, комично согнув ноги колесом. Спереди на штанах темнело пятно.

Раххан вернула опрокинутую чашку на место и молча вышла из комнаты. То есть в точности выполнила указания Альба. Сделала всё, как велел брат. За маленьким исключением. Но кто же знал, что она окажется столь неловкой?

Проходя мимо с пустым подносом, сестра метнула взгляд в мою сторону, и я последовала за ней к лифту. В тишине движущейся кабины она дала волю эмоциям. Стиснула кулаки и коротко, зло выдохнула. А я вдруг испугалась: что если и мне отец выберет старого жениха?

Лет с тринадцати я воображала себя замужней, окружённой детьми. То беременной, то в свадебном платье, то идущей с супругом по улице. Я не пыталась представить внешность суженого, не гадала, какого цвета у него будут глаза и волосы, не присматривалась к общим знакомым. В мечтах у алтаря меня ждал размытый образ. Но за белым пятном скрывался заботливый красивый мужчина — факт, который до сегодняшнего дня не подвергался сомнению. Над головой словно грянул гром: почему я решила, что будущий муж мне понравится? Отец не станет учитывать мои вкусы, не спросит моего желания. Найдёт выгодную, по его мнению, партию и не подумает, каково дочери делить постель со стариком. Мир вокруг сделался серым и пыльным, и будто придавил своей тяжестью. Впервые я остро ощутила несправедливость, о которой твердила Раххан. Захотелось с силой ударить по стенке лифта. Вместо этого я спросила:

— Ты же его узнала? Думаешь, после твоей выходки он расторгнет помолвку?

— Я не выйду замуж, — сказала сестра уверенно, и я поняла: у неё есть план.

Глава 7

День Гнева праздновали без Раххан: в наказание за недавнюю выходку сестру неделю не выпускали из комнаты. Утром мужчины отправились на торжественную службу в храм рядом с разбитым фонтаном. Отец был в своей лучшей мантии, красной, как глаза быка, с языками пламени по краям. Сегодня он не читал проповеди, а собирался на молитву в качестве прихожанина. Альб нарядился в чёрный костюм с шейным платком. Эсса провожала мужа привычными причитаниями: «Только ничего не потеряй. Ты постоянно теряешь вещи. Да, постоянно. Всё на месте? Ключи? Бумажник?»

Мужчины забрались в машину — в это чёрное хромированное чудовище — и мы с невесткой разбрелись по этажам.

За стеной в комнате Раххан было подозрительно тихо. Иногда слышался скрип качающегося кресла. Я постучала в закрытую дверь, но не дождалась ответа. Свадьба была назначена на двадцатое — последний день перед Великим постом.

Служба закончилась после обеда, а вечером ближе к семи мы отправились в ресторан на праздничный ужин. Улицы по случаю были украшены любимыми тонами Сераписа. Между столбами над дорогой тянулись алые гирлянды, на каждом фонаре вдоль обочины развевался кровавый флаг с оком. Из небоскрёбов валил дым: к празднику покупали специальные окуривающие трубки, которые клали на подоконники. Город словно был охвачен пожаром. Из асфальта били огненные гейзеры: тут и там между домами были устроены газовые горелки, которые зажигались два раза в год — в день Гнева и ночью зимнего солнцестояния, когда, по легенде, бесы Заур спускались на землю. Пламя отпугивало нечисть.

Небо наливалось кровью: над крышами было голубым в пухе розовых облаков, а между зубцами небоскрёбов горело багрянцем. Мы с Эссой устроились рядом, на заднем сиденье, и всю дорогу она нервно теребила ремешок сумочки. Время от времени тишину салона нарушал обеспокоенный голос: «Дверь! Альб, ты закрыл дверь? Утюг! Мы выключили утюг? Ты не потерял в храме бумажник? А кольцо на месте? Помнишь, мы ходили в ресторан прошлым летом и ты оставил кольцо на умывальнике в туалете?»

Альб скрипел зубами. Я смотрела на широкие ладони отца, сжимающие руль. И вдруг увидела эти руки сдавившими шею матери. Картинка мелькнула и исчезла. Я не знала, истинное это воспоминание или ложное? Привет из прошлого или очередной выверт подсознания? Отец говорил: я часто помню то, чего не было. Например, как синие бабочки кружились над моей колыбелью.

Ресторан был тот же, что и в прошлом году, — вычурный и дорогой, соответствующий высокому статусу жреца Сераписа. Отец заглушил машину и передал ключи Альбу: собирался пить, брату предстояло везти всех обратно. Среди хрустальных люстр и накрахмаленных скатертей до пола мы в своих чёрных платьях выглядели воронами. Чернильными кляксами на бумажном листе. Незамужним девушкам разрешались только тёмные тона, юбка должна была закрывать щиколотку и не облегать бёдра. Единственное допустимое украшение — вышивка на груди. После свадьбы менялся цвет одежды, но не фасон: жёны носили красное или чёрное, наряды оставались глухими и длинными.

Наш столик прятался в глубине зала, под аркой, в алькове. Пока мы добирались до цели (три метра от машины до двери ресторана, потом восемь — от стойки метрдотеля до заказанного столика), мои ноги превратились в раздутые шары боли. Проклятые туфли! В магазинах продавалась одна модель. Бесконечные полки с красной и чёрной обувью, которая отличалась только размерами.

На стене, стилизованной под кирпичную кладку, висела картина со сценой из Гнева — главной религиозной книги, цитатами из которой нас регулярно потчевали. На столе в пузатых банках плавали зажжённые свечи. Официант в бордовой рубашке опустил перед нами меню. Сегодня разрешалось употреблять исключительно красное вино и бифштексы с кровью. Праздник был посвящён победе Сераписа над Заур, освобождению женских душ от первородной тьмы.

Отец сделал заказ. Ждали и ели молча. Потом отец промокнул губы салфеткой и сказал, как ударил:

— На следующей неделе Раххан переедет на площадь Возмездия.

Я сжала в кулаках скатерть.

— Удачная партия, — вставил брат.

Отец самодовольно кивнул.

«Неужели они не понимают?»

Губы задрожали. Раздался глухой стук: Эсса скинула под столом тяжёлые туфли.

— Простите, — пробормотала я и бросилась в уборную, сдерживая слёзы. Закрылась в кабинке и разрыдалась.

«У Раххан есть план, — утешала я себя, сидя на крышке унитаза и вытирая щёки туалетной бумагой. — Она что-то придумала».

А если ничего не получится? Если сестра умна не настолько или своим поведением сделает только хуже? Что если старик запрёт её в доме, где на оконном стекле видели кровавый отпечаток руки, и мы никогда больше не встретимся?

Я провела в туалетной кабинке минут пятнадцать и потратила столько же, пытаясь привести в порядок заплаканное лицо. С трудом заставила себя вернуться в зал: родные, должно быть, озаботились моим отсутствием.

За столом Эсса сидела в одиночестве. Отец с братом отлучились в уборную. А может, курили на крыльце. Я почти подошла к алькову, когда увидела: невестка расстегнула сумку, лежавшую на соседнем стуле, достала какой-то предмет и быстро опустила на пол, прикрыв краем скатерти.

«Что она делает?»

И тут меня осенило: это сумка Альба!

За окнами грохотал дождь. Отец с братом действительно выходили курить: одежда пахла сигаретным дымом, волосы блестели, влажные от воды. Мужчины заказали по второй порции полусырого мяса, а мы допивали вино: девушкам много есть было неприлично. Новая мысль завладела сознанием. Хотелось заглянуть под стол и узнать, что Эсса спрятала в складках скатерти. Я даже думала нечаянно уронить вилку. Но в зале царил полумрак, и я бы ничего не увидела.

— Ракьяр уже заплатил половину. Остальное — после свадьбы.

Брат сыто развалился на стуле.

Отец вскинул руку:

— Счёт!

Дождь в Ахароне редкость, но если уж начнётся — не остановить. Хорошо, что машина была припаркована возле входа. Мы сгрудились на крыльце, ёжась на вечерней прохладе. Альб полез в сумку в поисках ключей. Порылся, не находя. Постучал по карманам брюк. Проверил внутренние отделения пиджака. Побледнел. Снова открыл и основательно переворошил сумку. Вынул и зажал под мышкой бумажник, блокнот. Ключей не было.

— Потерял? — спросила Эсса, и, могу поклясться, в этот момент Альб готов был её ударить. Все смотрели на него, растерянного, с открытой сумкой в руках. На лице отчаяние граничило с паникой.

— Они были здесь, — прошептал брат. — Я помню, как клал их сюда. Этого не может быть. Просто не может быть.

Отец скрестил руки на груди, играя желваками массивной челюсти, но промолчал. В третий раз Альб обыскал сумку.

— Посмотри в уборной, — сказала Эсса своим любимым тоном чревовещательницы. Большую часть времени она напоминала местную сумасшедшую. — Или под столом. Да, вернись, поищи. В уборной или под столом. Ты постоянно теряешь вещи, да.

«Это она! Она украла ключи!»

Я могла бы рассказать о том, что видела, возвращаясь из туалета, но даже мысли такой не возникло.

На лице Эссы застыло привычное глуповатое выражение. Не раз на рынке я замечала, как одна и та же хорошо одетая девушка ворует фрукты — подходит к прилавку, придирчиво осматривает товар и, когда лавочник отвлекается на нового покупателя, незаметно смахивает персик или яблоко себе в корзину. Раххан говорила: существует такая болезнь. Но Эсса не оставила ключи себе — она их спрятала и даже намекнула, где искать.

«Зачем? Зачем она это сделала?»

Глава 8

И вот этот день настал: двадцатое вознесения — последний выходной перед постом, конец Полугодия Изобилия и начало Великих Лишений. И личных несчастий Раххан. День её свадьбы.

Утром — не было и восьми — привезли платье. По традиции расходы полностью взял на себя жених, и наряд для невесты оказался роскошнее, чем даже наша не самая бедная семья могла себе позволить. По коробке, в которую упаковали сеточку для волос, я узнала элитное ателье. Цены на шедевры местных гениев приводили в трепет. Платье, сшитое там, стоило, как половина небоскрёба. Дороже — только привезти из свободной страны.

Если бы Раххан выходила за любимого, я бы завидовала. Всю кровать занимало шёлковое великолепие — грандиозная юбка винного цвета, расшитая любимыми камнями Сераписа. Рядом, в шкатулке, ждали своего часа серьги с рубинами. Верх платья был гладким, сдержанным и идеально уравновешивал пышный низ. А рукава пришлось спешно коротить: лишняя ткань собиралась некрасивыми складками у запястий. К счастью, шить я умела не хуже монахинь в храме. Подол, пожалуй, тоже следовало подправить — вот, что значит снимать мерки со спящей.

— Зря стараешься, — хмыкнула сестра, наблюдая, как я орудую за швейной машинкой. — Свадьбы не будет.

От злой улыбки стало не по себе.

«Что ты задумала?»

Прикоснувшись к цветку, Раххан изменилась. Словно некая тайна заставляла её чувствовать себя увереннее. Или эта жёсткость в ней уже была и до поры дремала? О случившемся мы так и не поговорили.

Свадьбы в Ахароне устраивались с размахом и собирали толпы гостей, но отец настоял, чтобы церемония проходила в домашнем храме и была закрытой — только близкие родственники. Я знала, чего он боится и что его опасения небеспочвенны. Непредсказуемость Раххан и меня пугала до дрожи. Я и молилась, чтобы сестра сорвала свадьбу, и страшилась последствий. Была в ужасе от того, какой способ она могла выбрать.

Глядя на Раххан, исполненную мрачной решимости, я испытывала вину. За свой малодушный страх. За случившееся в той подворотне. За то, что у меня всё хорошо, а она выходит за старика. Даже платье подшивала, чтобы заглушить угрызения совести. Хотела показать заботу, но Раххан была безразлична к собственной внешности.

— Может быть… — я ненавидела себя за то, что собиралась сказать, — он не так плох, твой жених. — Как же я боялась отцовского гнева! — Слухам нельзя верить. В конце концов, первая жена ему изменяла и…

— С кем? Она не выходила из дома.

— Я просто… я имею в виду… нет ничего страшнее, чем остаться одной. Бездетной. Все станут тебя обсуждать. Пожалуйста, не делай того, что испортит твою репутацию. Тогда есть шанс, что…

— Помолчи.

Увидев сестру в свадебном платье, я поняла, как портили её внешность тёмные, траурные цвета. Оттенки красного шли Раххан невероятно. Делали глаза яркими, кожу сияющей, углубляли тени под скулами и нижней губой.

— Ступай, — сказала сестра, пряча волосы под сетку. — Тебе тоже надо привести себя в порядок.

Она достала из шкафа утюг.

— Складка, — показала на свою юбку. — Надо разгладить.

Церемонию вёл отец. По меркам городских храмов наш, маленький, домашний, казался скромным. Картины висели без золотых рам, а под алтарь был приспособлен обычный стол, накрытый красной скатертью до пола. Вдоль стен тянулись деревянные лавки. В больших храмах помещения делились колоннадой на зоны. Скамьи стояли ступенчато в пять — шесть рядов, окружая алтарь с трёх сторон, как в зрительном зале. За колоннами сидячих мест не было. Там горели свечи, стены украшали картины и фрески, а статуи Сераписа мрачно взирали на прихожан с золотых постаментов. В нашем маленьком храме зоны объединили в одну. У входа нас встречала скульптура быка, пригнувшего голову перед атакой.

Переступив порог, Альб прежде всего потёр золотые рога — верил: это принесёт удачу. Его жена выглядела напряжённой и, опускаясь на скамью, запуталась в юбке. Обычно она чинно складывала руки на коленях, но сегодня пальцы переплетались, словно змеи в клубке. Поймав мой взгляд, Эсса вздрогнула и отвернулась. Возможно, волновалась, вспоминая собственную свадьбу.

В ожидании Раххан я накручивала на палец вылезшую из рукава нитку и пыталась побороть приступ тошноты. «Свадьбы не будет», — сказала сестра, а значит, что-то должно случиться.

«Что-то случится! Что-то случится!»

Сидеть на месте было мучительно. Хотелось пройтись, но как бы я выглядела, нарезая круги по храму? В кармане всегда лежала успокаивающая пилочка для ногтей, и я с трудом боролась с желанием её достать — вот что действительно смотрелось бы странно.

Среди гостей по стороны жениха были только мужчины: светловолосый юноша (сын от первого брака?) и дряхлый дед, похожий на супницу из маминого сервиза. С нашей — я, брат с женой и отец. Всего шесть человек, не считая жениха с невестой, — самая скромная свадьба на моей памяти. Даже в квартале пятиэтажек праздновали масштабнее.

«Где же ты? Ты же не решила сбежать?»

Будущий муж Раххан достал из нагрудного кармана часы. Кряхтя, опустился на лавку и тяжело упёрся локтями в колени. Обтянутый рубашкой живот свесился между ног.

Отец зажигал свечи на алтаре, когда дверь открылась и вошла Раххан. Пышная юбка сияла россыпью рубинов и колыхалась, как колокол. Первым в глаза бросился ослепительно роскошный наряд, затем я подняла голову — и вскрикнула в ужасе. «О Серапис, — я зажала ладонью рот, — что ты наделала!?»

Восхищённый вздох, раздавшийся в храме с появлением невесты, сменился потрясённым молчанием. Гробовой тишиной. По моим щекам потекли слёзы.

«Зачем? О Всесильный, зачем?»

Раххан шла, гордо расправив плечи, и юбка шелестела, как листья в лесу за стеной. Волосы были собраны в высокий пучок и закрыты ажурной сеткой. В ушах блестели рубины. А лицо от подбородка до скулы пересекал треугольный ожог — след от утюга.

Не так часто я видела отца потерявшим дар речи и никогда — утратившим контроль над собственной мимикой. Глаза распахнулись. Бровь нервно дёрнулась. Рот скривился, словно у безумного клоуна.

— Ты… ты… — прохрипел отец. Лицо раздулось и покраснело. — Что…

Сестра остановилась напротив алтаря и опустила голову с демонстративным смирением, которое выглядело пощёчиной. Губы отца затряслись. Глаза от ярости округлились.

— Мы так не договаривались! — закричал жених. — Кого ты мне подсовываешь? Она же была красоткой! Что у неё с лицом?

Резким движением отец сдёрнул с алтаря скатерть. Свечи, бокалы полетели на пол. Задыхаясь от гнева, он занёс дрожащую руку и…

— Я упала на утюг, — сказала сестра. — Так бывает.

— Вон! — не стерпел отец.

Но уйти не дал — догнал в коридоре, впечатал в стену и заорал, брызгая слюной:

— Внешность была твоим единственным достоинством! Кому ты теперь нужна, глупая, вздорная, испорченная девчонка?! Ничтожество! — он кричал и тряс Раххан, заставляя биться затылком о стену. Юбка шелестела. Волосы вылезли из-под сетки и влажными прядями облепили лицо. — Женщина создана, чтобы рожать детей! Но ты останешься одна! Обуза для семьи! — он замахнулся и хлестнул Раххан по щеке. — Что ты можешь предложить мужу? Ничего!

Я пряталась за лифтом. Альб вернул меня в храм и усадил на скамейку. Слов я больше не различала, но слышала крик, приглушённый стеной и закрытой дверью, а ещё — звуки ударов.

«Ты должен его остановить», — сказала я брату и поняла, что произнесла это в своей голове, мысленно.

— Ты должен его остановить, — повторила вслух.

Альб встал, сжал кулаки. И не сдвинулся с места. Эсса смотрела в никуда.

— Ну и семейка, — проворчал жених, закуривая. — Что это за отец, который не может приструнить собственную дочь?

«Супница из маминого сервиза» согласно крякнул в усы.

Крики стали тише, а звуки ударов — громче.

«Я должна что-то сделать», — подумала я и не сделала ничего.

Все притворялись оглохшими и ослепшими.

Наконец в коридоре стихло. Сквозь пелену слёз я увидела, как открылась дверь. Отец, красный, потный, взъерошенный, подошёл к жениху и что-то сказал, старик покачал головой, нечаянно наступил на упавшую свечу и поморщился.

— Должен вернуть деньги, — донеслось до меня.

* * *

Раххан переставляла на полке глиняные фигурки быков. Меняла местами, подносила к глазам и рассматривала. Она по-прежнему была в подвенечном платье. Сетка запуталась в растрёпанных волосах. Рукава, которые я так старательно подшивала, болтались, оторванные. Одна щека была розовой, другая — розовой с красным треугольником в центре.

— Ты совсем с ума сошла! Что с тобой стало?! Ты безумна! Безумна! В тебя вселилась Заур! Другого объяснения нет!

Я злилась. На Раххан. На свою беспомощность. Вспоминала идеально вылепленное лицо: скульптурные скулы, чёткие линии носа, белую кожу — и слёзы наворачивались на глаза. То, что сделала Раххан со своей красотой, казалось святотатством. Как она могла! Я чувствовала себя ограбленной. Будто стояла в тёмноте и держала в ладонях волшебный огонь — настоящее чудо — и вдруг его потушили.

— Неужели не было другого способа? Ты испортила себе жизнь!

«Ты слушала, как её бьют, и ничего не сделала».

— Отец прав!

«А как бы я ему помешала?»

— Ты останешься одна.

«Прости меня, Раххан, я такая трусиха».

— Это не важно, — сестра улыбнулась.

Багровый ожог натянулся. Я представила, как накрываю его рукой и стираю с лица, словно краску.

— А что важно? — закричала я. — Что?

Раххан стиснула в кулаке фигурку быка. Подошла к окну. Посмотрела так, будто могла видеть сквозь стеклянные стены небоскрёбов, и уверенно ответила:

— Лес.

Глава 9

Я видела сон. Смесь воспоминаний. Тех, что заперла в подсознании, пока они не отравили меня так, как сестру. Раххан не могла с этим жить, а я нашла способ — запретила себе думать. Окружила боль четырёхметровой стеной, как та, что прятала в Ахароне лес. Знала: дам волю слезам — не остановлюсь, позволю себе размышлять о случившемся — сойду с ума.

«В каждой женской душе есть лазейка для зла».

«А что в твоей — отец, если ты поступил с нашей матерью таким образом?»

Мне десять. Я стою за дверью, приложив к уху стакан, чтобы лучше слышать. Мать плачет. Отец ходит по комнате. Старые половицы скрипят. За стеной кто-то третий.

Незнакомый голос:

— Плодное яйцо закрепилось в маточной трубе.

Мне десять, и я не понимаю. Но понимает мама, и стакан больше не нужен. Закрываю уши, чтобы не слышать её рыданий.

У матери холодные руки и каштановые волосы. Скулы и подбородок, как у Раххан, но глаза — мои. Только всё время красные. Она целует меня в лоб перед сном и пахнет лавандой. Лаванда — это растение. Диковинка из свободной страны. Одна из тех фантастических вещей, увидеть которые можно лишь в книгах.

Есть такой цвет: лавандовый — я слышала. Оттенок сиреневого с розоватым подтоном. Мама наклоняется, чтобы подоткнуть одеяло, и я представляю поле, усеянное фиолетовыми кустами. На самом деле я не знаю, как они пахнут.

— Она умрёт, — говорит Раххан, когда закрывается дверь. На лице — ярость.

— От такого не умирают!

Сестра смотрит на меня, как на дуру.

— Он не позволит сделать операцию.

Мне десять. Я снова прячусь за дверью. Здесь стены тонкие, отец кричит, и стакан стоит в шкафу за стеклом.

— Это воля Сераписа!

Чужой голос тихий — приходится прислушиваться.

— Беременность всё равно не сохранить. Ребёнок не выживет. Погибнут оба. Кровотечение…

— Если Великий Бык послал нам это испытание…

Раххан забивается в угол за шторой. Обнимает себя за плечи, раскачиваясь, как метроном.

— Вы не понимаете: шансов никаких!

— Всегда есть место чуду.

— Но…

— На всё воля Быка! Либо случится чудо, либо моя жена заплатит за свои грехи. Женщины — потомки Заур. Их удел — страдать.

Сестра резко подаётся назад, врезаясь затылком в стену.

Я смотрю на дверь. Смотрю на дверь. Внизу вмятина от игрушечной машинки. Ручка пошла пятнами: золотое напыление стёрлось.

Аборты в Ахароне разрешены, если жизни матери угрожает опасность, но даже в этом случае необходимо письменное разрешение мужа.

— Папа, спаси маму! — я врываюсь в комнату и получаю пощёчину.

* * *

Я открыла глаза и увидела щёку с треугольным ожогом. Раххан стояла на коленях рядом с моей постелью. Комнату заливал солнечный свет, разделяя кровать на тёмную и светлую половины. Наши лица были в тени.

— Пойдёшь со мной в лес? — спросила сестра так, словно только и надо было, что одеться и выйти за дверь.

— И как ты собираешься проникнуть за стену?

— Значит, пойдёшь?

Вчера я бы отказалась. Не привыкшая повышать голос, я бы кричала на Раххан во всю силу лёгких. Напомнила бы о её щеке и о других глупостях, которые всегда заканчивались одинаково. Но перед глазами стояла мама. Скорбные складки у губ, опухшие веки.

— У Альба есть ключи, — сказала я, сбросив одеяло.

В своё время брат получил лицензию охотника и снабжал местный рынок мясом и шкурами. С сельским хозяйством в Красной Долине было неважно. Большинство продуктов привозили из свободных стран. Мясо, молоко стоили дороже нефти, которой было в избытке. Ближе к границе остались удалённые пашни, огороженные колючей проволокой под напряжением, но поля вдоль дорог были запечатаны, леса закрыты. И не всякий мужчина осмеливался отправиться в логово тьмы.

Наигравшись в крутого охотника, Альб устроился в полицию нравов и с тех пор ходил в лес не чаще раза в неделю. Приносил к обеду подстреленных зайцев, реже — грибы и ягоды. Грибы всегда готовил сам, ягоды долго вымачивал, прежде чем разрешал попробовать.

Ключи были и у отца, но если соваться в клетку к тигру, то к менее опасному. Пусть лучше нас поймает брат.

«Только бы нас не поймали!»

— Завтра у него ночное дежурство, — сказала Раххан, и я поняла: сестра всё продумала.

— А что делать с Эссой? Если мы прокрадёмся ночью на сороковой, она услышит. Тем более понадобится время, чтобы найти ключи. Не представляю, где они могут быть.

— Снотворное.

Как же у Раххан всё просто! Снотворное. Где она, интересно, собиралась его достать? Мужчина мог пойти в аптеку — женщине требовался рецепт даже на таблетку от головной боли, а к рецепту — записка, что отец не против облегчить страдания дочери. Или если женщина замужняя, то супруг — жены. — Ты же знаешь, что…

— Мама принимала снотворное, когда боли становились невыносимыми.

«И лекарства ей давал Альб в тайне от отца».

— Думаешь… — я покачала головой. — Восемь лет прошло, срок годности истёк. Таблетки могут не подействовать. И мы же не хотим отравить Эссу.

— Ну отравится эта дрянь, и что? — Раххан раздражённо мотнула головой, длинные волосы хлестнули меня по лицу. — У тебя есть другие варианты?

Я вздохнула. Встала с постели и начала одеваться. Раххан рассматривала в зеркале своё отражение. Поворачивалась и так и этак, но самое большое внимание уделяла ожогу.

— Хорошо, — сказала я. — Поднимусь в спальню матери и поищу аптечку.

— Я могу.

— Нет уж, — я толкнула сестру на кровать. — Лучше тебе не показываться на этажах отца. Когда он, кстати, вернётся?

Раххан пожала плечами:

— Передо мной не отчитываются.

Поднимаясь на лифте, я рассуждала о том, что сама, похоже, не совсем адекватна, раз иду на поводу у сестры снова и снова. На восьмом я наконец признала, что обманываю себя и на самом деле потакаю собственным тайным желаниям. Та же сила, что заставляла часами разглядывать рисунки деревьев в книгах и мечтать прикоснуться к орхидее, влекла меня в лес. Мы с сестрой хотели одного и того же, только по характеру она была лидером, а я ведомой.

Как и ожидалось, девятый оказался безлюден. Когда семья из пяти человек распределяется по сорока этажам, неудивительно, что большинство комнат и коридоров пустует. Если бы отца спросили, зачем нам полнебоскрёба, он бы ответил: «Потому что мы можем себе это позволить». Вру. Он бы так подумал, а сказал бы: «Просторный дом угоден Серапису».

Окна в маминой спальне были завешаны. Пришлось зажечь свет. Ни один солнечный луч не проникал в комнату. Взгляд упал на застеленную кровать. Я помнила её другой — мятой, остро пахнущей потом. Я отвернулась. Юркнула в ванну и отсекла воспоминания дверью.

Мамину спальню всегда убирала Раххан. Сидела здесь часами — даже не знаю, что делала. А я… за восемь лет поднялась на этот этаж впервые. Прошло две минуты, и у меня уже закончился воздух.

Вцепившись в раковину, я смотрела, как вода утекает в сток. И вдруг мне привиделось лавандовое поле. Как я бегу между фиолетовыми кустами, ветер качает соцветия-колоски, и заходящее солнце касается горизонта.

Я закрутила кран и опустилась на пол. Под ванной обычно хранилась аптечка. Лекарства лежали в обычной коробке из-под обуви. Флакон с бесцветной жидкостью повредился, и картонные упаковки размякли от влаги — названия сделались нечитаемыми. Я поднесла к свету стеклянный пузырёк с жёлтыми таблетками, пытаясь разглядеть полустёртую надпись.

И дверь в ванную комнату открылась.

— Что ты здесь делаешь?

Таким тоном отец за секунду доводил меня, пятилетнюю, до слёз. Сейчас мне было восемнадцать, но сердце замирало от страха, как в детстве.

Пузырёк выскользнул из руки и разбился. Жёлтые шарики таблеток рассыпались у ног.

— Я…

Не знала, что сказать. Боялась пошевелиться. Сжимала в кулаке вторую склянку с таблетками, липкую от пролившегося сиропа.

— Я спрашиваю: что ты здесь делаешь? — выделив каждое слово, повторил отец.

Когда мне было четыре, я могла описаться от одного его взгляда или звука голоса. Я протянула отцу флакон из коричневого стекла.

— Искала таблетку от головы.

Отец нахмурился:

— Боль — наказание Сераписа. Грех пытаться избежать его воли.

Два года назад, когда отец потянул спину, врач вколол ему обезболивающее. Истекающей кровью жене он приказывал терпеть страдания молча.

— Извини, — прошептала я, опустив взгляд. — Ты прав.

Отец приблизился и поднял мою голову за подбородок:

— Как ты собиралась отыскать нужную таблетку, если не умеешь читать?

Сердце заколотилось.

— Я… — во рту пересохло, — думала… там будут картинки…

Отец отпустил моё лицо:

— Ты такая же дура, как твоя мать.

Раххан дожидалась меня, сидя на кровати. Женщинам в Ахароне, кроме готовки и уборки, развлечь себя было нечем, и сестра смотрела в окно.

— Я не нашла снотворное, — сказала я, войдя в комнату. И поняла, что расстроена. Действительно расстроена.

— Зато нашла я, — ответила Раххан, показав блестящую пластинку из фольги. — В спальне на тридцать восьмом, где мы тогда ночевали.

В блистере оставалось четыре таблетки. Краешек упаковки, где, вероятно, указывался срок годности, был оторван, и я со спокойной совестью решила больше об этом не переживать.

— И что теперь? — спросила, наблюдая, как Раххан выдавливает из пластинки белые кругляши и раскладывает перед собой на тумбочке. — Я имею в виду… мы достали снотворное, но… Что ты собираешься делать дальше? — Пирог, — ответила сестра.

— Пирог?

— Пирог с начинкой.

______________________

От автора:

В основу трагической истории матери Магграх легли вполне реальные события. Фанатик от религии на полном серьёзе отговаривал женщин с внематочной беременностью от абортов, убеждая, что такова воля божья. Он говорил: сохранив внематочную беременность женщина станет мученицей и, умерев, попадёт в рай, а это радостно и почётно.

Так же несколько фактов из современных реалий:

Согласно нормам некой арабской страны, чтобы сделать операцию по медицинским показаниям, женщине необходимо получить разрешение мужчины-опекуна.

Если женщину посадили в тюрьму (за попытку сделать аборт, или потому что она не так оделась, или по какой-нибудь другой причине), то выйти из неё она может лишь с согласия мужчины-опекуна. Даже если срок заключения истёк, но опекун не согласен забрать женщину из тюрьмы, то она остаётся там. Может, и на всю жизнь. Про такие случаи я читала.

Глава 10

В конце концов мы приготовили не пирог, а булочки с джемом. Те, что были со снотворным, сделали в виде косичек и выложили на тарелку сверху, посыпав сахарной пудрой, безопасным — придали форму рогаликов, их затолкали на дно.

— Готово, — сказала Раххан, выключив духовку. — Три таблетки использовали, одну возьмём с собой на всякий случай.

«Ничего не получится», — думала я, отдирая от скалки прилипшее тесто.

План был такой: дождаться, когда Альб уйдёт на дежурство, — в шесть он уже садился в машину — и наведаться к его жене с дружеским визитом.

Я представила, как Эсса открывает дверь с привычным отсутствующим выражением и мы тычим ей в лицо булками со снотворным. Не уверена, что она оценит. Эсса не создавала впечатление человека, знакомого с понятием гостеприимства.

Уже в лифте меня осенило:

— Ты уверена, что это безопасно, — я повернулась к сестре, — нагревать таблетки в духовке? Я имею в виду… с ними могло что-то стать.

Раххан пожала плечами.

— А если мы отравим Эссу?

Мало того что мы собрались накормить жену брата таблетками с неизвестным сроком годности, так ещё своими манипуляциями, возможно, превратили их в яд

— Что если мы не усыпим её, а убьём? — я потянулась к кнопке, чтобы остановить лифт.

Раххан шлёпнула меня по руке.

— Значит, эффект от снотворного будет более продолжительным.

— Ты не понимаешь? — я снова попыталась добраться до панели с цифрами. — Альб вернётся домой, а его жена мертва…

— Не обязательно, — Раххан заслонила кнопки.

— И все поймут, что мы её убили…

— Это вряд ли.

— И отец…

— Скажет: «Такова воля Сераписа».

— Но я не хочу её убивать!

— Да с чего ты взяла, что её убьёшь?!

«Дурацкий план».

Я отступила к стене с зеркалом и облокотилась о поручень. Раххан продолжала предусмотрительно закрывать спиной кнопочную панель.

— Думаю, надо было приготовить торт.

— Успокойся. Я не добавляла снотворное в начинку. Неужели ты не видела?

— Я раскатывала тесто, а потом мыла посуду. Не добавляла?

Раххан закатила глаза.

— Я размяла таблетки в порошок, полила булки сиропом, посыпала сверху снотворным и сахарной пудрой.

«Ничем хорошим это не кончится».

— Почему мы не могли просто добавить снотворное в чай?

В том, что произошло дальше, не было ничего удивительного. На самом деле события развивались точно по сценарию, написанному у меня в голове. Возможно, даже более абсурдному. Эсса открыла дверь, и на лице у неё было именно то бессмысленное выражение, какое наблюдалось при каждой встрече. Она посмотрела на Раххан, на булочки в глубокой тарелке, на закрывающиеся створки лифта за нашими спинами и, когда я уже собиралась заговорить, молча захлопнула дверь. Переглянувшись с сестрой, мы постучали снова. Действия повторились в той же последовательности, только Раххан успела втиснуть ногу между косяком и закрывающейся дверью. Эссе пришлось нас впустить. Довольной она не выглядела.

— Мы с дружеским визитом, — улыбалась я, тряся перед её лицом отравленным угощением.

У Эссы дёрнулась бровь.

— С дружеским визитом… — повторила она, словно впервые услышала это сочетание слов.

— Мы же… давно живём вместе… то есть… в одном доме… и ты… жена нашего брата, а значит, получается… в некотором роде… наша сестра.

У Эссы дёрнулся глаз. Виском я почувствовала прожигающий взгляд Раххан. И поспешила закончить:

— А родственники должны общаться.

— Очень мило, — сказала невестка, забрав у меня тарелку. — Да, очень мило. Прекрасно пообщались. Да, мне понравилось. Понравилось. Надо чаще общаться, да. А теперь можете уходить.

Эсса смотрела на нас, терпеливо придерживая открытую дверь. Мы претворялись слепыми и не двигались с места. Закончилось тем, что Раххан отыскала кухню и сама поставила чайник на плиту. Эсса неохотно опустилась за стол, наблюдая, как я перебираю кружки на полке.

«И как Альб с ней живёт?»

Кухня была частью малой гостиной, и, судя по состоянию посуды и шкафчиков, здесь не готовили. Две зоны — гостиная и кухонная — разделялись мраморной стойкой и рядом длинных потолочных светильников. Стулья на высоких хромированных ножках могли вращаться. На открытых полках стояли банки с приправами. Одинаковые по цвету и форме, они были выстроены в идеальную линию, сверкали металлическими боками без единого пятнышка и, скорее всего, не использовались ни разу. На стенах висели безумные пластилиновые картины.

Я разложила на столе блюдца и спешно, как договаривались, опустила на своё безопасный рогалик. Раххан сделала то же самое. На тарелке остались только булочки со снотворным. Затем мы разлили по кружкам чай. Итак, мы сидели за столом в напряжённом молчании, не двигаясь и, казалось, не дыша. Кусок не лез в горло. Надо было завязать разговор.

— Хорошо сидим, — попыталась я.

Эсса выглядела так, словно собиралась притворяться стеной, пока мы не уйдём, потеряв терпение.

Раххан ненавязчиво подвинула к ней тарелку:

— Угощайся.

Эсса посмотрела на булочки, влажно блестевшие от впитавшегося сиропа.

— «Презрейте искушения плоти», — извлекла она из памяти очередную цитату, и я заметила, как у сестры сжались челюсти.

— Мы старались, — «мило» улыбнулась Раххан. — Начинка сказочная. Попробуй.

С брезгливым выражением невестка подцепила сдобную косичку и надкусила. Мы с сестрой тихо выдохнули.

Подбородок девушки задрожал. Губы искривились. Эсса словно боролась с тошнотой. Склонившись над блюдцем, она неделикатно выплюнула в ладонь пережёванный кусок.

— Омерзительно, — заключила, вытирая рот.

Похоже, Эсса не только ничего не знала о законах гостеприимства, но также имела весьма расплывчатые представления о вежливости. Раххан закрыла глаза и стиснула зубы.

Пора было переходить к запасному плану.

— Где у вас туалет? — я поднялась из-за стола и замерла в ожидании ответа, но его не последовало.

Эсса гипнотизировала полку с приправами за моим плечом и своей неподвижностью — а сидеть, уставившись в одну точку, она могла сколь угодно долго — представляла пугающее зрелище.

— Где… у вас тут… уборная? — я всё ещё надеялась, что меня не услышали.

В книге, украденной из отцовской библиотеки, я читала про хамелеонов. Своим стремлением слиться с интерьером Эсса напоминала одного из них.

— Я… пойду… поищу?

Зрачки «хамелеона» чуть сдвинулись. Теперь Эсса смотрела в район моего горла. На шее словно затягивалась верёвка.

— Ну… я… пошла?

Сестра махнула рукой в направлении двери. Эсса молча проводила меня взглядом.

«Она ужасна», — я остановилась за стеной, чтобы отдышаться.

А ведь Альб её любил — в немыслимых количествах заказывал за границей пластилин, разрешал уродовать дом чудаковатыми картинами, терпел, когда его прилюдно упрекали в рассеянности. Ни разу я не замечала на лице Эссы синяков, хотя жена она была, мягко говоря, странная.

«А может, брат её боится? Меня она пугает точно».

Малую гостиную от большой отделяла стена. Выйдя за дверь, я оказалась в комнате с четырьмя колоннами и диваном, с которого месяц назад Эсса наблюдала за нашим избиением. Красная подушка в углу по-прежнему напоминала пятно крови на брачной простыне. Между креслом и стеллажом стояла пустая напольная ваза — то, что нужно! Я подошла и толкнула её ногой. Ваза упала, но не разбилась. Стекло оказалось толще и прочнее, чем я надеялась, а ковёр приглушил звук удара.

— Бесы! — прошипела я, возвращая комнате первоначальный вид.

Огляделась. Диван. Шкаф с навесным замком — сквозь решётчатые створки просматривались корешки книг. Зеркало над стеклянной тумбой. Торшер…

Зеркало над стеклянной тумбой!

Воодушевлённая, я ощупала тяжёлую раму. Представила, сколько шума она поднимет, рухнув на стеклянную конструкцию внизу, и пришла в восторг. Даже такая амёба, как Эсса, бросится посмотреть, что случилось. И, когда она покинет кухню, Раххан незаметно подмешает снотворное в чай.

«Прекрасный план», — похвалила я себя и попыталась снять зеркало.

Прекрасный план им и остался. Как выяснилось, я была склонна переоценивать свои силы. Крепления скрипели. Нижний край рамы на сантиметр отрывался от стены, верхний — не поддавался, сколько бы я ни дёргала.

И тут я сообразила, что на самом деле никакой это не прекрасный план и что, возможно, устроенный погром огорчит Эссу и ей станет не до чаепития. Да и вещи не падают со стен сами по себе. Закончив мучить себя и зеркало, я подошла к входной двери и хлопнула ею что было силы.

— Альб! — закричала так, чтобы Эсса на кухне услышала. — Ты вернулся! Что случилось?!

Раздались шаги. Эсса показалась в коридоре спустя секунду.

— Альб? — удивилась она и нахмурилась, никого не заметив.

Я поздравила себя с победой.

— Уже ушёл. Что-то забыл.

Эсса покосилась на дверь, окинула меня подозрительным взглядом и вернулась на кухню. Следуя за ней, я подмигнула зеркалу, с которым недавно сражалась.

По лицу сестры я поняла: получилось! Определённо, Раххан не была гением конспирации: на столе возле салфеток лежали две чайные ложки с остатками белого порошка. То, что между ними раздавили таблетку, — бросающаяся в глаза очевидность. К счастью, в той же степени, в которой мы с сестрой не умели заметать следы, Эсса, погружённая в свой внутренний мир, не обращала внимания на детали. Задумчивая, она поднесла кружку к губам. Мы с Раххан затаили дыхание.

Но, конечно же, засранка не сделала ни глотка. Покрутила чашку и вернула на стол. Этот трюк она проделала трижды, словно издеваясь. Я будто сидела в лодке посреди шторма, прыгая на волнах. Взлетала и падала. Вот Эсса приближает кружку к лицу, касается губами керамического края — и моё сердце замирает, Раххан в волнении сминает салфетку. Эсса ждёт. Проходит секунда, другая, и кружка с глухим стуком в который раз опускается на столешницу. «Да пей же ты!» — хотелось закричать мне.

От злости Раххан трясло. Казалось, ещё чуть-чуть — и стул под ней завибрирует. Я и сама с трудом сохраняла спокойствие. Разумеется, только внешнее.

Когда в приступе внезапного оптимизма я убедила себя в том, что у нас всё получится, — обязано получиться! — Эсса поднялась из-за стола и сказала:

— Чай остыл!

И на наших изумлённых глазах выплеснула содержимое кружки в раковину.

Никогда я не была так близка к тому, чтобы начать рвать на себе волосы. Раххан перекосило. Буквально. Её лицо самым конкретным образом утратило симметричность.

Эсса как ни в чём не бывало вернулась за стол, посмотрела на нас… и расхохоталась.

Расхохоталась! Впервые мы видели, как Эсса смеётся. Искренне, по-доброму, словно сбросив маску. Следующие её слова заставили меня окончательно попрощаться с челюстью.

— Подсыпали мне снотворное?

Повисло шокированное молчание. Эсса — другая Эсса, которую мы никогда не знали, — посмеиваясь, вытирала слезящиеся глаза.

Мы привыкли видеть её отрешённой, суетливо-навязчивой, повторяющей, как попугай, своё извечное «да», но за столом перед нами сидел другой человек. С лица исчезло глуповатое выражение. Взгляд больше не казался застывшим. Эсса смотрела серьёзно и чуть насмешливо, ничем не напоминая прежнюю сумасшедшую. В чертах появилась жёсткость, в жестах — уверенность. Даже голос изменился.

— Хотите проникнуть в лес.

Впервые она говорила, как нормальный человек, а не растягивала гласные, словно общаясь с духами в своей голове. Бесы Заур, мы её не узнавали!

Эсса улыбнулась, довольная произведённым эффектом:

— Хотите? Я знаю, как.

Глава 11

За Эссой мы следовали, как привязанные, и не задавали вопросов, шокированные тем, что видели. Изменилось всё: походка, речь, мимика. То, как Эсса подбирала слова, как смотрела — с иронией и самодовольством — как улыбалась, наклоняя голову и словно говоря: «Я вас провела. Не ожидали?» Она выглядела живой. Нормальной. Открытой. Человеком, который не захлопнет дверь перед твоим лицом и не станет с интересом наблюдать за чужим избиением.

В лифт Эсса вошла уверенно и выбрала тридцать седьмой этаж. И я не удивилась, заметив, куда мы направились. Пожалуй, я догадывалась с самого начала.

В храме было темно и пусто, как и большую часть времени. У входа нас встречал пригнувший голову бык. Эсса заперла дверь и зажгла переносной светильник.

— Сюда.

На тридцать седьмом окна были закрашены алым. Дрожащий луч света выхватывал из мрака пустые скамьи. Перед церемонией помещение окуривали, и сладковатый запах ещё витал в воздухе, воскрешая неприятные воспоминания. Доски под ногами скрипели, и в этом звуке мне чудились шлепки пощёчин и шелест свадебного фатина.

— Ты смотрела, как нас бьют, — сказала Раххан, и я вспомнила тяжёлый, прожигающий взгляд, направленный между лопаток Альба, когда он заносил палку. Десять ударов вместо обычных двадцати.

— Смотрела, — согласилась Эсса, и светильник в её руке качнулся, как маятник. — Поэтому всё закончилось быстро.

Эсса поставила лампу на пол, и, вероятно, во мне проснулся дар ясновидения, ибо я знала, что она сделает дальше. Руки легли на алтарь. Стиснули край столешницы поверх алой скатерти. Деревянные ножки громко заскрежетали по доскам. И я увидела расшатанные половицы, как те, что скрывали тайник в моей спальне. Вспомнилось, как я впервые попыталась прибраться в храме и Эсса с криком отогнала меня от алтаря. Её поступок, показавшийся тогда безумным, обрёл логичное объяснение.

Раххан приблизилась, застыв на границе светового круга, рождённого лампой. Эсса подняла половицы. Под ними в тёмном углублении сверкнуло металлом. Один за другим она выложила вдоль края отверстия восемь разных ключей.

Я не верила глазам.

«Это ведь то, о чём я думаю?»

— Двух не хватает, — сказала Эсса, спрятав обратно своё сокровище. — Но они будут готовы завтра.

— Что значит "готовы"? — прошептала Раххан.

Я помогла поставить алтарь на место.

— Я сделала слепки, — ответила Эсса, подняв с пола светильник. — С помощью пластилина и масла. Получилось не сразу. И понадобилось время, чтобы подсмотреть код от сейфа, где Альб хранит ключи. Собрать деньги тоже было непросто.

«Код от сейфа… Наш план изначально был провальным, — поняла я. — Не зря Эсса над нами смеялась».

Значит, она не украла ключи, а сделала копии.

— Деньги? — нахмурилась сестра.

— Изготовить дубликат по слепку — дорогое удовольствие, особенно, если никто не должен об этом узнать.

— И где?..

— В трущобах, конечно, — Эсса наклонилась и поправила на алтаре скатерть. — Чтобы оплатить все, понадобилось три года. Хорошо, что Альб постоянно теряет вещи, — она усмехнулась. — То бумажник потеряет, то кольцо с драгоценным камнем, то золотую цепь.

«Она крала его вещи и продавала!»

Раххан посмотрела на Эссу с восхищением. У меня не было слов. Всё это время она водила нас за нос. Обманула всех! Мурашки бежали по коже, когда я об этом думала.

Лицо сестры вдруг сделалось странным. Брови поползли вверх, едва ли не до границы роста волос, а рот сложился в идеальную "о", будто она что-то поняла и это что-то изумило её сильнее всего увиденного ранее.

— Скажи ещё, что твои картины из пластилина просто прикрытие, — прошептала Раххан, и её подбородок задрожал.

Эсса фыркнула:

— А ты не видела, какие они убогие?

Они улыбались друг другу, и Раххан зажимала рот, чтобы не рассмеяться. Темнота вокруг была приятной, как горячая ванна после мороза. В груди стало легко-легко. Вспомнилось, как в детстве мы с сестрой сооружали палатки из одеял и сидели там, подсвечивая себе фонариком. Мы будто снова оказались в таком шалаше — только втроём.

— Пошли, — Эсса поманила нас за собой. В луче света показалась рогатая голова быка.

Я остановилась:

— Но ведь есть ещё один замок. Электронный. Ключ от него ты бы не смогла подделать.

Эсса ухмыльнулась, извлекла из кармана в юбке тонкий прямоугольник пластика и покрутила перед моим лицом.

— Поэтому я его украла.

— Но Альб хватится! — меня накрыло ужасом. Дышать стало больно: я представила, как нас троих тащат за волосы к столбу позора.

— Но пока не хватился. Послушай, — Эсса сжала моё плечо и заглянула в глаза, — Альб решил, что потерял его, как потерял три бумажника, четыре кольца, две золотые цепочки, ключи от машины, зажигалку, часы — этот список можно продолжать бесконечно. И он никому не расскажет о пропаже, потому что стыдится своей рассеянности. А потерять ключ от леса… — она покачала головой. — Не волнуйся. Я обо всём позаботилась. «Она заставила мужа поверить в собственную рассеянность, чтобы, когда ключ исчезнет, у него не возникло подозрений!»

Эсса подтолкнула меня к двери. Выходя из храма, Раххан светилась.

— Зачем ты хочешь попасть в лес? — спросила она уже в лифте.

Эсса посмотрела на неё с удивлением:

— За тем же, зачем и вы.

Глава 12

В лес собирались вечером во время комендантского часа, поэтому Раххан вязала, а я спилила ногти почти под корень. Раз в пять минут кто-нибудь из нас отвлекался от своего занятия и подходил к окну проверить, не отъехала ли машина брата, хотя до нашего этажа прекрасно доносился уличный шум и звуки заводящегося двигателя мы бы услышали.

Моя юбка стала белой от ногтевой пыли, а Раххан распускала уже вторую шаль, когда в вечерней тишине наконец взревел мотор и одновременно открылась дверь в комнату. На пороге показалась Эсса в чёрном платке, прятавшем половину лица. В руках она держала объёмный мужской рюкзак и собственные туфли. Раххан судорожно вдохнула. Я машинально сунула пилочку в карман платья. Этого момента мы ждали неделю: отец уехал на выходные с Калухом по своим мужским делам, а брат только что отправился на ночное дежурство.

Эсса полезла в рюкзак и бросила на диван два куска чёрной ткани:

— Прикройте лица на всякий случай.

— На какой такой случай? — спросила я севшим голосом.

Сестра закуталась в платок, оставив открытыми только глаза.

— И туфли снимите: они гремят.

Спускаться на лифте босиком было странно, ещё необычнее — ощущать голой кожей шероховатость асфальта. С началом полугодия Великих Лишений ночи делались холоднее. Днём солнце обжигало, но к вечеру температура падала градусов на двадцать.

Мы прошли триста метров до Аллеи Статуй, а ноги уже онемели от холода. Надо было украсть у брата носки. Я вспомнила Альба, и меня кольнуло острой, болезненной завистью. Я не понимала, почему вынуждена идти босиком, когда у него в шкафу целые полки тихой и мягкой обуви. Почему у меня нет такой? Почему такой нет ни в одном женском магазине?

Раххан сказала бы, почему. Я её мнение знала, не хотела себя расстраивать, поэтому не жаловалась. Молча дрожала на ветру в тонком платье, ибо женщинам в Ахароне не нужна тёплая одежда даже в суровое полугодие Великих Лишений. Зачем тёплая одежда тем, кто прохладными вечерами сидит дома?

Аллея была хорошо освещена. Вместо деревьев по обеим сторонам дороги тянулись статуи Сераписа — бога с человеческим телом и бычьей головой. Отличались скульптуры незначительно. У большинства ноги были прямые, а руки — скрещены на груди. Но некоторые держали подобие скипетра или наклонялись, словно собираясь наброситься.

— Мы здесь как на ладони, — сказала Раххан, поглядывая на зловещие изваяния. Голос казался приглушённым из-за платка, закрывающего рот. — Неудачный маршрут.

— Очень удачный, — возразила Эсса, поправив рюкзак за спиной. — Патруль будет здесь не раньше полуночи.

— Ты это узнала от Альба?

— Я умею слушать.

Я поёжилась. Статуи окружали нас, облитые красным светом фонарей. За ними горели окнами небоскрёбы, словно монструозные обелиски в языках пламени.

— Альб рассказывал, что видел там, в лесу, за стеной? — спросила Раххан.

— Грибы, ягоды, зайцев. Зло.

— И ты в это веришь?

Эсса улыбнулась:

— Я ела эти ягоды и грибы. И зайцев тоже.

— Ты поняла, о чём я. Веришь, что в лесу живёт зло?

Эсса долго молчала, а потом сказала тихо, на грани слышимости:

— Я видела, как отец бьёт мою мать. Как на площади монахиню закидали камнями, потому что застали, читающей книгу. Я зло вижу каждый день. Здесь.

Мы свернули в район магазинов — лес двадцатиэтажных торговых центров. Я ожидала увидеть яркие, кричащие рекламой витрины, огромные неоновые вывески на крышах — то, что наблюдала днём — но вот мы скользнули в проезд между домами и словно провалились в тёмный колодец: ни одно здание на улице не горело.

— Комендантский час, — пояснила Эсса. — Торговать после восьми невыгодно. За покупками чаще всего отправляют женщин.

Она достала из рюкзака карманный фонарик и посветила под ноги.

Новый участок дороги полностью отвечал принципам конспирации — Раххан, вероятно, была довольна: никто не мог увидеть нас в тени погасших высоток, но и сами мы не видели ничего. Шли вслепую. Нас вёл тонкий луч света, направляемый Эссой.

— Я бы сделала иначе, — вдруг сказала она, направив фонарик Раххан в лицо.

— О чём ты? — сестра заслонилась от света.

Эсса прикоснулась к своей щеке.

— Ты могла бы постричься налысо. Выиграла бы год — два, пока росли волосы. Необязательно было себя уродовать.

Раххан огрызнулась:

— Не твоё дело.

— Когда мне было пятнадцать, — продолжила Эсса как ни в чём не бывало, — меня хотели выдать за моего дядюшку, старого развратника. У меня аллергия на миндальный крем. Я втирала его в кожу и к свадьбе покрылась красной бугристой сыпью. Стала похожей на прокажённую. Меня даже не поколотили: вдруг заразная? — она беззвучно засмеялась. — Потом, конечно, показали врачу. Выяснилось, что это обычная аллергия, но жених больше не хотел со мной связываться. — Я ненавижу своё лицо, — призналась Раххан, и я споткнулась на ровном месте от таких откровений.

«Что она говорит? Как?»

— Чувствую себя товаром.

Эсса хлопнула её по спине:

— Здесь ты товар, какое бы лицо у тебя ни было.

Магазины закончились. За небоскрёбами мелькнул кусочек пространства, озарённый кровавым светом. Ветер донёс перезвон цепей. Эсса спрятала фонарик и нырнула в арку под часовой башней. Красный циферблат с золотыми точками охранял стоящий на парапете бык.

— Уже близко.

К лесу мы подбирались через «похороненный город». Обошли заброшенную будку охраны с разбитыми стёклами. Отыскали в ржавой сетке, натянутой между столбами, дыру. Эсса сняла рюкзак и пролезла под ограждением. Сунула руку в отверстие и перетащила на другую сторону свои вещи. Мы последовали её примеру. Я опустилась на четвереньки, прижалась грудью к асфальту и осторожно протиснулась под краем порванной сетки. Платок, которым я на всякий случай обмотала лицо, зацепился за проволоку, и потревоженный забор загремел.

Я похолодела. Застыла, стараясь не создать ещё больше шума. Раххан присела на корточки и освободила меня из ловушки.

— Тут более или менее безопасно, — сказала Эсса, протягивая мне руку и помогая встать. Юбка ниже колен запылилась. — До стены мы доберемся без проблем, но потом придётся пробежаться: патруль проверяет ворота каждые полчаса.

Она снова вытащила из сумки фонарик.

Похороненный город…

Здесь не было ни статуй, ни башен — только груды камней. Мы шли по кладбищу разрушенных зданий из прошлых эпох. Царапались о разбитый асфальт и оступались на ямах. Из темноты выплывали архитектурные призраки — колонны, держащие остатки каменных балок, ступени, ведущие в никуда, развалины дымоходов и обломки стен с пустыми проёмами.

За кучами щебня возвышались руины библиотеки — портик с фронтоном. От женской школы сохранился только фундамент. Тут и там лежали бетонные плиты с торчащими наружу металлическими штырями. Ветер носился между развалинами домов, подгоняя нас в спины.

Я была здесь, очень давно, с Ирмой. Ей об этом месте рассказывала мать, а той — бабушка. Когда-то эта часть Ахарона была под запретом. Сейчас считалось, что всё забыто, прошлое похоронено. Монахиня многому меня научила. Она говорила: «Знания — первое, что отнимают у тех, кого боятся». Знания женщины её семьи хранили бережно, передавая от дочери к дочери.

Впереди показалась Стена. За ней, почти невидимые во мраке, качались деревья — чёрная шелестящая масса.

Эсса тронула меня за плечо. Раххан со вздохом прижала руки к груди. Я смотрела, затаив дыхание, и давила в себе вопль восторга. Лес шумел под ветром, как море. Колыхался, как волны. Тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз. Величественный. Могущественный. Вечный. Впервые я видела его так близко.

Всё внутри трепетало. Хотелось упасть на колени и стать с ним единым целым. Раствориться в шорохе листьев, просочиться в древесную кору.

Я представила, как ветер подхватывает меня, невесомую, и опускает прямо на качающиеся кроны. И поняла, что плачу. Сжимаю кулаки от злости и бессилия, отчаянного желания проникнуть за стену.

Эсса передала фонарик Раххан и достала из кармана часы на цепочке.

— Бежим, — сказала она. И мы побежали вдоль стены, взволнованные и возбужденные.

Глава 13

Я бежала и больше не ощущала ни страха, ни холода. Мне стало безразлично, что будет с моими босыми ногами. Я чувствовала себя на своём месте. Словно возвращалась домой.

Эсса выставила руку, преграждая путь. Возмущённая, я готова была оттолкнуть её с яростью и бежать дальше — бежать, пока не достигну цели. Но потом увидела.

К воротам в стене приблизились двое. И среди них — Альб. Мы спрятались за углом здания. Затаились. Напарник брата подёргал дверную ручку, фонариком осветил замки, и они с Альбом продолжили путь, исчезнув за домами. Мы дождались, когда звуки шагов стихнут, и только затем вышли из укрытия.

— У нас тридцать минут, — Эсса протянула мне часы с откинутой крышкой. — Следи за временем.

Я кивнула. Вжикнула молния рюкзака. Зазвенели ключи. Эсса достала маленький плоский с двумя рядами зубцов и задумчиво осмотрела замочные скважины.

— Сюда, — показала Раххан на нижнюю.

— Да, похоже, — согласилась Эсса и для удобства опустилась на колени. Сестра подсветила ей фонариком.

«Скорее! Скорее!» — подгоняла я.

Ключ вошёл в отверстие и повернулся со щелчком. Первый ряд металлических стержней задвинулся обратно в замок.

Раххан тихо выдохнула. Я посмотрела на часы: цифры расплывались.

— Двадцать шесть минут. Давай быстрее.

Руки дрожали, когда Эсса тянулась за следующим ключом — длинным стержнем с зубцами разной толщины и формы.

— Второй сверху, — подсказала Раххан.

— Да.

Скрежет и лязг.

— Двадцать четыре минуты, — по виску потекла капля пота.

— Этот.

Эсса вставила в замок третий ключ, но провернуть не смогла.

— Не подходит.

— Попробуй другой.

Щелчок.

— Двадцать минут.

Эсса вытерла лоб и уронила ключ на асфальт. Подняла и вставила в замочную скважину.

— Восемнадцать.

Оторвав взгляд от часов, я посмотрела в темноту между домами. Я вся тряслась. И в этот раз не от холода.

— Двенадцать.

Сердце ломало грудную клетку.

«Ох, бесы…»

С тревогой я прислушивалась к ночным шорохам, боясь уловить звуки приближающихся шагов. Раххан обернулась и посмотрела на циферблат.

— Десять.

Остался последний ключ — пластина с горизонтальными прорезями — и последний замок.

— Давай.

Вытерев влажные пальцы о подол платья, Эсса всунула ключ в отверстие под дверной ручкой. Нахмурилась и закусила губу. Надавила. На лбу вздулась вена. Пластина с трудом протиснулась в щель. Эсса перевела дыхание.

— Семь минут, — прохныкала я, сжав часы.

— Ну! — подогнала Раххан.

Эсса попыталась провернуть ключ. Навалилась на него изо всех сил. Застонала от напряжения. Тщетно.

— Я не… не получается, — она посмотрела на нас расширенными глазами.

— Что значит не получается?! — Раххан оттолкнула её и покрутила металлическое кольцо головки. Ключ застрял в воротах.

— Пять минут!

— Что ты наделала!? — прошипела Эсса. Сжала ключ и, осторожно раскачивая в замочной скважине, вытащила из двери.

— Скорее, пожалуйста, скорее! — взмолилась я.

— Тихо, — шикнула Эсса.

— Ты точно ничего не перепутала? — спросила Раххан.

Эсса кивнула на горку использованных ключей рядом с рюкзаком:

— Остался один. Этот.

— А замки? Мы точно не открывали этот замок?

— Я что дура, по-твоему?

— Две минуты!

Но двух минут у нас не было. Не были нисколько. Темноту прорезал луч света. Упал на асфальт между мной и Раххан. Скользнул по воротам и ударил Эссе в глаза.

Хвала огню, мы догадались прикрыть лица платками! Хвала, что человек, направивший на нас фонарик, был один. Патрулировал улицы без напарника. И что это был не Альб.

Резкий окрик сорвал с тел оцепенение.

— Кто вы? Не двигайтесь!

Естественно, мы побежали. Бросились врассыпную: Эсса — в сторону далёких огней трущоб, мы с сестрой — обратно в «похороненный город». Страж порядка разорваться не мог и кинулся за двоими — мной и Раххан. «Это уже было», — подумалось мне. Мы уже скрывались от патруля тем безумным вечером, когда Раххан заплатила за орхидею собственным телом. Тогда я была в панике, сейчас с удивлением поняла: страха нет — только злость на то, что нашим планам помешали. В груди, пульсируя, рос клубок ярости — огненный шар. Пожалуй, я могла бы сжать его в руке и швырнуть в преследователя, испепелив всё вокруг на несколько метров. Я почти в это верила. Думала об этом, перепрыгивая ямы в асфальте и огибая бетонные плиты, ощерившиеся металлическими штырями. Раххан нырнула в темноту между колоннами и побежала по остаткам фундамента. Я бросилась за ней к руинам библиотеки. Рядом с ногами скользил луч фонаря.

— Стоять!

Лес был так близко. Деревья звали. Я представила, как падаю в шелестящую траву. Как земля принимает меня в объятия, мягкая, тёплая, свежая. Как пахнут цветы. Но стена удалялась. Вернее, мы убегали от неё дальше и дальше. Из-за какого-то стражника!

«Ненавижу!»

— Стой, иначе буду стрелять!

«А ведь у них есть оружие. У Альба точно есть».

И дубинки, которые пускают в ход ещё чаще.

Оступившись на груде битого кирпича, я плюхнулась на задницу и ободрала ладони. Обернулась, и меня ослепил свет фонарика. Мужчина — тёмный силуэт — взобрался по разбитым ступенькам портика и остановился рядом с колонной. Во второй руке он держал пистолет. Сердце замерло. И тут события начали стремительно развиваться. Я всё ещё сидела на горе кирпичей и сперва услышала треск, словно поблизости искрил оголённый электрический провод. Запахло как после грозы. На краю зрения ярко сверкнуло. Неизвестно откуда взявшийся синий шар ударил в основание колонны, и та рухнула, увлекая за собой другие, держащие фронтон. Грянул выстрел. Пуля срикошетила в сантиметре от моего бёдра, осыпав колени каменным крошевом. С жутким грохотом портик сложился, похоронив под собой нашего преследователя. Когда пыль улеглась, я увидела ноги, торчащие из-под развалин фронтона.

В метре от меня на каменном возвышении стояла Раххан и в изумлении смотрела на синие молнии между своими ладонями.

— Это… ты? Ты… это сделала?

Сестра подняла голову.

— Не знаю, как это получилось. Я просто… испугалась, — и она снова потрясённо уставилась на свои руки.

«Цветок, — подумала я. — Орхидея в коробке».

«Я чувствую себя иначе», — сказала тогда Раххан.

Чувствую себя иначе.

Глава 14

«Мы убили человека. Убили человека. Но он в меня стрелял! И этот шар…»

Эсса высматривала нас, прячась за развалинами кирпичного здания. Рефлексировать не было времени. Мы вернулись к стене. К тому, с чего начали, — закрытым воротам и ключу, не отпиравшему замок. У Раххан тряслись руки, поэтому и часы, и фонарь держала я. Эсса приложила пластиковую карту к горящей панели, и та сменила цвет с красного на зелёный. Я подёргала массивную ручку. Ворота не поддавались. Нам оставалось открыть один замок. Всего один! Но проклятый ключ не поворачивался.

— Я не понимаю, — прошептала Эсса.

В течение следующих десяти минут она подносила к замочной скважине каждый из имеющихся у неё ключей — не подходил ни один.

«Неужели мы не попадём в лес?» — я стянула с головы платок и швырнула на асфальт. Я хотела внутрь так сильно, что испытывала физические муки из-за невозможности осуществить своё желание немедленно.

— Дубликат сделали плохо, — озвучила сестра общую мысль.

Мы столько пережили, так рисковали и будем вынуждены вернуться домой ни с чем, потому что нечистый на руку мастер из трущоб некачественно выполнил свою работу. Я почувствовала, как во мне закипает ярость.

Мне надо в лес! Надо! Сейчас!

— А ты не можешь пульнуть в ворота таким же синим шаром? — спросила я у Раххан.

Сестра закатила глаза:

— Я не знаю, что это было. Не умею этим управлять.

— Попробуй!

Как я хотела в лес!

Раххан демонстративно вздохнула и расположилась напротив ворот. Вскинула руки с такой театральностью, что стало понятно: она не верит в успех затеи и не старается.

— Напрягись!

Сестра цокнула и изобразила сосредоточенность. Мы с Эссой, не моргая, уставились на её ладони. Прошло три минуты — ни шаров, ни молний, ни единой искры.

— Я же говорила, — прошипела Раххан, опуская руки.

Эсса покрутила перед глазами ключ.

— Десять минут, — напомнила я, посветив фонариком в сторону домов. — Скоро здесь появится новый патруль. И, возможно, это будет смена Альба.

— Было бы у меня что-то, чтобы немного подточить бородки, — задумчиво прошептала Эсса, ощупывая то ключ, то отверстие в двери.

Глаза сестры распахнулись, и она толкнула меня в плечо:

— Ты же постоянно носишь с собой пилочку для ногтей.

— Я? Э-э… да.

В детстве я имела отвратительную привычку грызть ногти, когда нервничала. В один прекрасный день Раххан подарила мне маникюрный набор, и с тех пор я справлялась с волнением другим способом. Обычно пилочка хранилась в закрытом отделении дамской сумочки, но сегодня, уходя, я машинально сунула её в карман платья.

— Давай сюда скорее, — прошептала Эсса.

Не без доли сомнения я передала ей предмет своей тайной страсти.

— Посвети мне. Да, вот так.

Я отдала часы Раххан, а сама удобнее перехватила фонарик. Обе мы внимательно следили за манипуляциями подруги. Аккуратно, даже нежно Эсса прошлась пилочкой по бородкам ключа, затем вставила его в замочную скважину и повернула. Мы затаили дыхание. Раздался металлический лязг. Стержни, запиравшие дверь, пришли в движение.

«О Всесильный, это происходит! Она открывается! Сейчас мы попадём в лес! Сейчас я увижу, увижу… всё».

Эсса тихо, радостно рассмеялась и прижалась лбом к стальной обшивке ворот. Скупая на эмоции Раххан стиснула меня в объятиях.

— Получилось. У нас получилось!

Эхо принесло из темноты шорох подошв и обрывки разговора.

— И тогда я его ударил…

Я узнала голос Альба, но это уже не имело значения. Эсса толкнула дверь, и мы вошли в лес.

Ароматы наполнили меня, как вино — сосуд. Опьянили. Пахло горечью и свежестью. Я стояла, жадно втягивая ноздрями воздух, а над головой шумели деревья. Ветер качал далёкие кроны, словно колыбель, и я качалась с ними в едином умиротворяющем ритме. Ощущала себя младенцем в любящих объятиях матери. Земля ласкала босые ступни. Упав на колени, я набрала полные её пригоршни и прижала к лицу. Сквозь всё моё тело — по венам, по мышцам, по коже — бежали волны искрящегося тепла. Разогнавшись, я могла бы взлететь — такой невесомой стала. Я была целой. Была всесильной.

Раххан кружилась, раскинув руки, а затем упала в траву и впервые на моей памяти рассмеялась мягко и счастливо. Эсса прижималась щекой к шершавой древесной коре. Я дышала землёй, рассыпающейся в руках, нежной, бархатной. И не понимала, как жила раньше, без всего этого.

Безмолвие полнилось звуками. Кричали ночные птицы, шуршали зверьки, зарываясь в норы, шептались деревья. Сквозь полог листьев пробивались косые лучи лунного света и расчерчивали полумрак. Я откинулась назад, и земля приняла меня, словно постель. Кустики травы защекотали лицо. Я могла бы лежать так вечно. До конца жизни наблюдать, как мерцают звёзды в кружеве сплетающихся ветвей.

Раххан загребала руками опавшие листья, серо-зелёные в темноте, и бросала в воздух. Откуда их столько взялось, облетевших? Не жёлтых и сухих, а свежих и сочных. Сугробы вокруг широких стволов.

— Твоё лицо, — прошептала Эсса, и я обернулась, но обращались не ко мне.

Раххан осторожно потрогала щёку. На месте ожога белела гладкая кожа.

— Видишь, — сказала сестра, — она не требует жертв.

«Кто она?»

Мы поднялись на ноги. Первый ослепляющий восторг схлынул, и я заметила странность. На каждом дереве на высоте полутора метров кора была счёсана. Царапины, оставленные лезвием топора, дробили очертания букв. Кто-то вырезал на стволах послания. Другой кто-то в ярости пытался их уничтожить.

— Вот почему они не хотели, чтобы мы умели читать, — сказала Эсса, трогая насечки на древесине.

— Можешь разобрать, что здесь было написано? — спросила Раххан.

Я подошла ближе:

— Два слова. Это, кажется, «м». А может, «н». Или «п». Я не уверена.

— Они так боялись, что мы это увидим, поэтому обнесли лес стеной? — изумилась Эсса.

— Не только поэтому, — Раххан посмотрела на свои ладони.

Я задумалась. В хаосе рассуждений внезапно возникла мысль, не связанная с надписями на деревьях и точно не принадлежавшая мне. Её словно вложили в голову. Секунду назад в том уголке сознания гуляло гулкое эхо — но вот родилась идея. Чёткая, практически осязаемая. Как если бы в темноте зажглась неоновая вывеска.

Это был Её беззвучный голос — той, о ком упоминала Раххан. Её способ общаться. Я заметила, как вытянулись лица сестры и Эссы: она — Заур? — говорила с ними, и, судя по восторгу в глазах Раххан, им открыла больше, чем мне.

— Невероятно! — воскликнула сестра, и, к моему безграничному изумлению, они с Эссой обнялись и запрягали по траве, как дети.

Невестка вытирала слёзы, бегущие по щекам.

«Что? Что она им сказала? Почему они так счастливы?»

Споткнувшись о мой удивлённый взгляд, сестра нахмурилась:

— Ты не рада?

Пришла моя очередь озабоченно сдвигать брови.

— Не рада чему?

Девушки переглянулись. От обиды у меня задрожали губы: весь этот путь мы прошли вместе, но в итоге я оказалась лишней, выкинутой из круга, недостойной быть посвящённой в тайну.

— Она не знает. Ей не сказали, — Эсса опустила ладонь на плечо Раххан. И когда они успели так сдружиться?

— Но мы всё равно это сделаем? Сделаем же?

«Что сделаем?»

— Конечно, — заверила Раххан, и мне захотелось взвыть.

Глава 15

Дверь, ведущая в лес, запиралась автоматически. Срабатывал электронный замок, но изнутри ворота открывались простым нажатием кнопки.

Мы тщательно осмотрели друг друга, чтобы ни листик, ни травинка не запутались в одежде и волосах. Отряхнулись от земли, способной нас выдать. Вернувшись домой, необходимо было срочно принять душ: даже запахи представляли опасность.

На обратной дороге молчали, но не потому что были погружены в свои мысли. Мои спутницы обменивались выразительными взглядами: жаждали остаться вдвоём и обсудить открытия, сделанные в лесу, — тайну, известную только им. Эсса улыбалась, у Раххан дрожали уголки губ, а я кипела от злости, чувствуя себя лишней. За стеной я получила кусочек мозаики, в то время как мои сообщницы собрали её целиком. Чем я была хуже?

Мысль, возникшая в лесу, чужая, навязанная, не давала покоя. Я знала, чего от нас хотят, — Она хочет — но то была первая веха на пути к чему-то глобальному. Я это чувствовала. Видела в глазах сестры. Чем дальше мы отходили от леса, тем стремительнее росло беспокойство и отчаяннее атаковали сомнения. Сражались мы со злом или шли у него на поводу? Кто Она, говорящая с нами мыслями, зовущая, но не желающая помогать? Что если мы совершили ошибку, отперев дверь, за которую заходить было нельзя? Что если… отец прав?

Мы пробирались сквозь развалины древнего города. Камни его помнили времена, когда улицы были свободны от красного цвета и огненные быки не смотрели на прохожих со стены каждого здания. Эпоха, канувшая в лету, когда я смогла бы свободно зайти в магазин и купить любую понравившуюся книгу.

А вот и руины библиотеки. От портика остались только ступени. Сегодня в стремлении к своей цели мы убили человека. Раххан убила. Случайно. И я, привыкшая считать себя милосердной, не испытала по этому поводу никаких чувств.

— Может, расскажем ей? — донёсся до меня приглушённый шёпот.

Я демонстративно отвернулась, но напрягла слух.

— Нет. Если Она решила не говорить, значит, так надо.

«Раххан — предательница!»

Домой добрались без происшествий — удивительно, учитывая наше везение. В лифте Эсса нацепила привычную маску. Лицо поглупело, и выражение стало пустым.

— Чудесно провели время. Да, чудесно, — сказала она уже в образе.

Раххан фыркнула. Мы вышли на третьем, а Эсса поехала дальше, на сороковой. В коридоре под потолком, касаясь крылышками плафона, порхал мотылёк, и я уставилась на него, как на чудо. В Ахароне с его бетонными парками, залитыми асфальтом прудами и лесом за высокой стеной встретить насекомое — событие из ряда вон выходящее. Да что там насекомое! Я кошек и собак видела только в книгах, а зайцев и куриц — уже разделанными на кухонном столе.

Я моргнула — и мотылёк исчез. Раххан замерла напротив двери в свою комнату.

— Спокойной ночи? — сказала она, и в её тоне одновременно прозвучали и вопрос, и надежда.

Я молча завернулась в темноту своей спальни. Все сорок этажей были в распоряжении нас троих. В любое другое время эта мысль наполнила бы меня восторгом, но сегодня только углубила одиночество. Я основательно вымылась, бросила одежду в стирку, затем упала на кровать и прислушалась. Ждать пришлось недолго. Подтверждая мои подозрения, дверь в комнату Раххан со скрипом открылась. За стеной в сторону пожарной лестницы прошелестели шаги. Спустя пять минут тишину прорезал характерный гул. Подниматься на сороковой пешком — безумие, поэтому сестрица спустилась на этаж и оттуда вызвала лифт, уверенная, что о её маневрах не догадаются. Щадила мои чувства. Вероятно, полагала, что я глухая. Что ж, у них с Эссой было, что обсудить. Но кое-что в лесу открылось и мне.

«Допустим, мы это сделаем, но что дальше?»

Уснуть не получалось — кто бы сомневался. Я тоже была сегодня за стеной, тоже оказалась переполнена впечатлениями, которыми жаждала поделиться. Хотелось ощущать себя частью общего, загадочного и важного.

Вспомнилось: в детстве, перед тем как уснуть, я долго не отпускала маму из комнаты — держала за руку, гоняла за водой, просила проводить до туалета, чтобы монстры не набросились из темноты. Было скучно просто лежать в кровати. И тогда, и сейчас.

Необутая, я отправилась на кухню. Ближайшая — была на втором, но та, что на пятом, мне нравилась больше. Все эти новомодные штучки — гудящие аппараты для приготовления кофе, барные стойки с хромированными держателями для бокалов — отталкивали. Мне нравились голубые занавески на пятом, ажурные скатерти и уютная теснота.

Я налила себе воды, выпила и поставила пустую кружку на край стола.

«Интересно, о чём они сейчас говорят?»

И вовсе не интересно! И пусть говорят, о чём хотят! Я резко повернулась и задела кружку. Попыталась её схватить, но та уже летела со стола под аккомпанемент моего испуганного вдоха. Падала, но цели не достигла — зависла в трёх сантиметрах от пола.

«Что?..»

Орхидея.

Шар, обрушивший портик библиотеки. «Я чувствую себя по-другому».

Лес.

Мотыльки над колыбелью, которых я себе придумала. Или… нет?

Я судорожно сглотнула — и кружка стукнулась о плитку пола. Ручка треснула.

Возвращаясь из леса, я была поглощена обидой и не заметила, что тело стало ощущаться иначе. Как если бы после месяцев тяжёлой болезни я проснулась, переполненная энергией.

Я подняла кружку и поставила обратно на стол, предельно сосредоточилась и столкнула её с края. В тишине раздался звон разбившейся керамики.

Я смотрела на осколки.

«Как это работает?»

Глава 16

Я ползала на четвереньках, собирая в совок осколки разбитой кружки, когда дверь открылась и раздался голос сестры:

— Так и знала, что ты здесь. Всегда сбегаешь на пятый, когда не можешь уснуть.

Под столом напротив своего лица я увидела босые ноги. На пальцах наливались мозоли, кровавые овалы повторяли вырезы снятых туфель. Я разогнулась, и моя голова показалась над столешницей.

Вид у Раххан был виновато-воинственный. С таким видом она смотрела на меня после наших детских драк, исполненная уверенности в собственной правоте, однако готовая признать, что переборщила. Полагаю, поняла, что план незаметно прокрасться к Эссе, провалился, когда в тишине пустого дома загудел лифт, и устыдилась.

«Уж не извиниться ли ты пришла?»

Раххан и извинения — не смешите!

— Чем ты здесь занималась? — спросила сестра, с сомнением глядя через стол на осколки.

Я поднялась с колен, открыла дверцу кухонного шкафчика и высыпала содержимое совка в мусорное ведро.

— Повторяла твой трюк с синим шаром, но несколько иначе.

Случившееся в «похороненном городе» мы не обсудили, как не обсудили и множество других важных вещей: орхидею в коробке, ожог, чудесным образом пропавший с лица, невидимую сущность в лесу, которая, возможно, Заур, а быть может, и нет.

Раххан потёрла лоб:

— Надо поговорить.

Что ж, вот оно и пришло — время для обсуждений.

Эсса ждала рядом с лифтом. Створки пытались закрыться, но разъезжались, натыкаясь на её ногу, поставленную на входе. Заметив меня, девушка вошла в кабину, бледная в свете мерцающей лампы. И как вы думаете, куда мы отправились?

Сегодня храмовый бык служил вешалкой. Эсса вернула ключи под алтарь. Надела ремешок сумки на золотой рог и замерла на скамейке воплощением чопорности. Поколебавшись, Раххан зажгла ещё одну лампу. Этой ночью дом принадлежал нам (по крайней мере, его половина), и можно было не таиться.

Назревал разговор. С приготовлениями было покончено — свет горел, рюкзак закрывал морду быка, ключи лежали в тайнике, и каждая из нас застыла на своём месте: Эсса — на скамейке, Раххан — у двери, я — в неуютном свободном пространстве между ними. Решив, что дощатый пол, скрипящий при малейшем движении, так себе точка опоры, я тоже опустилась на лавку. Раххан, единственная оставшаяся на ногах, напоминала пастыря перед прихожанами. Обороняясь от наших взглядов, она скрестила руки на груди.

Кто-то должен был нарушить тишину, но точно не я, знавшая меньше других. Новоиспечённые подруги незаметно, как им казалось, обменивались взглядами, даже бровями двигали, предоставляя друг другу право начать разговор. Устав наблюдать этот балаган, я сказала:

— Хотите спросить, что мне известно?

Конечно, они хотели! Так или иначе, требовалось обсудить, что делать дальше, и они боялись случайно выдать детали, не предназначенные для моих ушей. Девушки напряглись, ожидая, когда я продолжу.

— Она хочет, чтобы мы отвели женщин в лес.

Эта идея вспышкой пронеслась в голове, когда я рассматривала изрубленные надписи на стволах деревьев. Мысль, дополненная красочным видением: вереница фигур тянется через распахнутые ворота в стене.

— Что ещё тебе показали? — осторожно спросила Раххан.

— Ничего, — ответила я и вдруг отчётливо поняла: открыв запретную дверь, мы запустили цепочку событий с непредсказуемыми последствиями. Что-то грядёт. Что-то масштабное.

— В любом случае, — прошептала я, пытаясь себя успокоить, — у нас ничего не получится.

«Я надеюсь».

— Это почему? — взвилась Раххан.

— Многие не готовы.

— Но лес зовёт их так же, как нас!

— Магграх права, — сказала Эсса, смяв юбку на коленях. — Им с детства внушали страх перед Заур…

— Это не Заур! — возразила Раххан, меря шагами комнату.

— Не важно. Всю жизнь им говорили, что женщины подвержены злу, а зло обитает за стеной. Там, куда ты собираешься их позвать.

— Можно попробовать, — сказала сестра менее уверенно.

— И кто-нибудь из них сдаст нас стражам Сераписа, — отрезала Эсса. — Нет, действовать открыто нельзя. Надо быть осторожными. Ты хоть представляешь, как мы рискуем? Одно слово не в те уши — и нас забьют камнями, как ту монахиню.

Я похолодела. Во что мы ввязались? Я помнила свои ощущения в лесу — охвативший меня экстаз. Хотела — жаждала! — вернуться за стену, но боялась, что это ловушка Заур. Ловушка, в которую мы приведём остальных. Или ещё хуже — погибнем, пытаясь осуществить задуманное. О Всесильный! Да я сама была не готова к переменам, как те женщины, которых упоминала Эсса! Собственными глазами видела мерцающий синий шар, плывущий по воздуху, кружку, зависшую в трёх сантиметрах от пола, деревья со счёсанной корой, но продолжала сомневаться. А вдруг, обретая эти загадочные способности, мы меняемся? Что если зло так и проникает в душу? Может ли быть, что эйфория, испытанная в лесу, — попытка заморочить голову? Почему Эсса и Раххан не волнуются, слепо идут на поводу у непонятной сущности, которую никто в глаза не видел? — Что же мы будем делать? — спросила сестра. Опустилась на лавку, но снова вскочила и заметалась по храму.

Эсса задумчиво коснулась подбородка:

— Для начала надо понять, кому можно доверять, а кто побежит докладывать о наших планах в полицию.

— Как ты это узнаешь? — не выдержала я.

«Что мы творим? Жили бы себе спокойно…»

— Их надо подготовить. Женщин, я имею в виду. Сблизиться с ними, подружиться, понять, что каждая из себя представляет. Аккуратно подвести к нужной идее.

Раххан хмыкнула:

— Подружиться с каждой женщиной в Ахароне? Ты себя слышишь? Будем подходить к ним на улице и приглашать к себе выпить чаю?

— Предлагай ты, — зашипела Эсса.

— А что если мы ошибёмся? — задала я главный вопрос. — Ошибёмся в человеке? Решим, что вот эта женщина готова услышать правду, — «Какую правду? Мы сами то знаем эту правду?» — откроем ей наши планы, а она… — Горло сжало спазмом. — Такое тоже возможно. Ты же не залезешь в голову к каждой.

«Я не хочу умирать!»

Девушки нахмурились. Эсса комкала платье. Раххан стучала пальцами по алтарю.

«Мы задумали самоубийство!»

Я могла бы отойти в сторону. Заявить, что не участвую в этом безумии. Часть моей души отчаянно желала так сделать, но другая — всё ещё была в лесу, окутанная запахами земли и листьев, обласканная мягкой травой. Закрывая глаза, я слышала шелест, и в голове возникала картинка: луна за кружевом веток, ветер играет в кронах. Как бы я хотела знать названия этих деревьев! У меня было ощущение, словно я влюбилась, но имени возлюбленного не спросила.

Голос Эссы вернул меня из фантазий в реальность.

— А если организовать женский кружок? — сказала она. — Чтобы собрать всех вместе.

— Кружок? — Раххан скептически изогнула бровь. — Кому это интересно?

— Что ты понимаешь? Женщины будут приходить ради общения. Чтобы занять свободное время. В Ахароне же скука смертная! Например, ты — чем себе развлекаешь? Купаешься в собственном яде?

Раххан улыбнулась:

— Как догадалась?

Я покачала головой:

— Не всех отпустят мужья и отцы.

— Да, — согласилась сестра. — Я знаю очень строгие семьи. Помните тот высокий дом на площади Возмездия? Который со шпилем. Часть его принадлежит одному из жрецов. Говорят, свою новую жену — нашу ровесницу — он отпускает только на рынок. Даёт час, чтобы закупить продукты, и бьёт, если она не успевает вернуться домой к назначенному времени.

— Не все такие снисходительные к жёнам, как Альб, — добавила я, и Эсса скривилась.

— Был бы он снисходительным, если бы знал, какая я на самом деле? Он любит безобидную дурочку, которая встречает его с работы горячим кофе и, как собачка, приносит тапки. — Она обхватила себя руками. — А я… мечтаю о другом. Он может запретить мне лепить из пластилина, выходить из дома, снимать эти ужасные туфли. Может заставить рожать каждый год. И у меня не будет выбора, кроме как подчиниться. Мне повезло: Альб не такой жестокий, как многие, но знаешь… Мой отец тоже любил маму… первое время, а потом… она ему надоела… и я… до сих пор помню её крики. Он срывал на ней злость… Потому что хотел другую женщину.

Повисло смущённое молчание, какое бывает после чужих неожиданных откровений. Эсса замкнулась. Я попыталась её обнять, но меня оттолкнули.

— Ох, не надо меня жалеть, — улыбнулась она сквозь слёзы, — я иду к своей цели, и у меня всё получится.

Заскрипели половицы. Раххан обошла алтарь и остановилась напротив скамьи.

— Значит, кружок, — возвратилась к прежней теме, чтобы избавиться от неловкости. — Возможно, и неплохая идея.

Идея была отличная. Стоило это признать. Женщины Ахарона редко ходили в гости, и многим не хватало общения. На рынке и в магазинах они вцеплялись друг в друга, пользуясь редким шансом поговорить, поделиться новостями, обсудить планы. А Эсса предлагала дать такую возможность на постоянной основе: не перебрасываться словами на ходу, совмещая беседу с выбором хлеба и покупкой картошки, а насладиться общением в удобной обстановке за чашкой чая и приятным занятием.

— Школа примерных жён, — мысль сорвалась с языка, прежде чем я успела её удержать.

Раххан и Эсса переглянулись.

— А ведь и правда, — просияла невестка. — Кто будет против, чтобы его жена или дочь посещала такую школу?

Исполненная энтузиазма, она поднялась с лавки.

— Мы представим это как кружок, где обмениваются опытом, учатся готовить, вести хозяйство, делятся кулинарными секретами.

Раххан не разделяла её восторга:

— Нужно место, где мы сможем собираться. Большое помещение, способное вместить для начала человек двадцать.

Эсса обвела руками пространство вокруг себя.

— Тридцать этажей пустует. Приспособим один из просторных залов. Например, тот, что на тридцать девятом. Я уговорю Альба. Он будет счастлив, что его супруга нашла себе полезное занятие. И что сёстры выбросили из головы всякую дурь и пытаются стать примерными жёнами, — Эсса злорадно хихикнула. — Он уговорит друзей отпустить к нам своих благоверных и… — А как другие женщины узнают о нашем кружке? — перебила я.

Эсса задумчиво прикусила костяшку пальца.

— Ирима, — ухмыльнулась Раххан, поправив сумку, висевшую на рогах быка.

— Ирима? — не поняли мы.

В голове всплыл образ пышнотелой брюнетки с румяными щеками и косой, замотанной в объёмный пучок. Два — три раза в неделю мы встречались на рынке. Или это была не она?

— Ирима, — повторила Раххан, оскалившись. — Главная сплетница. То, что знает Ирима, рано или поздно становится известно всем.

Глава 17

Не знаю, какие женские уловки применила Эсса, но Альб не только выделил для нашей затеи пустующее помещение на тридцать девятом этаже, но и помог его обустроить. Комнату восемь на девять метров изначально планировали использовать для приёма гостей, но уже десять лет она зарастала пылью. Последнее и единственное масштабное мероприятие, которое видели эти стены, — день рождения Альба, когда он вошёл в возраст мужественности. Та жалкая горстка гостей едва ли могла оправдать наличие в доме бального зала. Но, когда ты владелец небоскрёба, полагающегося тебе по статусу, а семья у тебя из пяти человек, волей-неволей приходится думать, чем занять бесхозные площади.

Помещение было просторным, но стены требовали покраски, дощатый пол — полировки, а мебель — содействия в путешествии на ближайшую свалку. Мы с Раххан активно разоряли пристанище плесени, Эсса с веником в руках помогала пыли мигрировать из угла в угол. Подозрительно довольный Альб расставлял стулья, собранные со всех сорока этажей.

— Чего он такой радостный? — шепнула я невестке, когда появился случай.

— Я выбросила картины и сказала, что у меня новое увлечение.

К вечеру мы вымыли окна, покрасили часть стены и, довольные, развалились на стульях, расставленных полукругом. Во время уборки тревога в моей душе боролась с энтузиазмом, но усталость притупила оба чувства, и единственная мысль, крутившаяся в голове, была о мягкой кровати. Как же хотелось спать! Давно я не ощущала себя такой разбитой. От частых наклонов разболелась поясница, от запаха краски — голова.

Странно, что ремонт выбил меня из колеи. Мыть, чистить, подметать — обычные, ежедневные обязанности. Содержать в порядке сорок этажей не шутки. Нанимать служанок в Ахароне — во всей Красной долине — не принято.

«А зачем тратиться, — говорила Раххан, — если у тебя есть личная рабыня».

В нашем случае целых две.

Не сказать, что рабынями мы были примерными, рьяно выполняющими свои обязанности. Комнаты, в которые никто, кроме пыли, не заглядывал, мы убирали спустя рукава. Но обеды не готовились сами, и пятна не исчезали с одежды по волшебству. Вся эта рутина требовала сил и времени. И в осадке оставалась только усталость без привкуса удовлетворения: каждый день из года в год делать одно и то же… можно сойти с ума.

— Снов без кошмаров, — пожелала Раххан, и мы разошлись по комнатам.

Оба холодильника на пятом и втором были забиты продуктами, но утром мы всё равно отправились на рынок, надеясь встретить Ириму и пустить слух о «школе примерных жён». Выяснилось, что память меня подвела: главной сплетницей Ахарона оказалась худощавая блондинка с острыми скулами, а дородная краснощёкая брюнетка была её соседкой, с которой они вместе ходили по магазинам. Обе они — Ирима и Тара — загорелись идеей посетить наш кружок, и уже в четыре мы наливали им чай в бывшем бальном зале, где всё ещё слабо пахло краской и полиролем. С собой девушки привели подруг. А через неделю пришлось искать на этажах дополнительные стулья: в нашей школе насчитывалось тридцать человек.

Никакими кулинарными секретами мы не делились и по большей части обсуждали погоду, увлечения и несправедливость мужей. Начинали разговор, не успевая рассесться, и не умолкали до вечера. Некоторые приносили на встречу домашние печенья и пироги, Эсса разливала по кружкам чай, Раххан включала украденные из гостиных торшеры — и обстановка становилась по-дружески уютной. Наш кружок стремительно набирал популярность, так как был одним из немногих развлечений в Ахароне и чуть ли не единственной возможностью для женщины выйти в свет. Однако, как вскоре стало известно, самые консервативные главы семей запрещали подопечным посещать какие-либо мероприятия и не смягчились даже ради «школы примерных жён». Если несчастных сутками держат взаперти и не отпускают одних даже на рынок, как ни называй кружок, делу это не поможет.

В шесть девушки расходились, чтобы успеть домой до комендантского часа. Мы относили на кухню грязные кружки, блюдца с крошками пирога, гасили свет. Когда Альб отправлялся на ночную смену, Раххан поднималась к Эссе, и они обсуждали то, что Она — не-Заур — решила от меня скрыть.

«Ты не готова узнать всё», — сказала сестра, и мне стало страшно.

Подруги что-то замышляли. Что-то, способное меня взволновать или даже привести в ужас.

За два месяца я узнала о женщинах, с которыми пересекалась на рынке, больше, чем за последние десять лет. Муж Тары запрещал ей рисовать, называя это праздным, бесполезным занятием, которое развращало душу. На следующий день я принесла в бывший бальный зал свои альбомы и краски. С тех пор Тара, обычно болтающая без умолку, притихла — сидела в уголке с кисточкой в руках. Когда она показала свою первую работу, все остолбенели. Мне доводилось видеть шедевры признанных гениев, естественно, мужчин: картины знаменитых и не очень художников украшали стены обжитых спален. Но никогда у меня не возникало ощущения, будто я смотрю в окно. Что стоит протянуть руку и она пройдёт сквозь альбомный лист. Что нарисованное реально и его можно потрогать. Вне всяких сомнений, Тара была талантлива, но не это поразило каждую, сидящую в комнате. Она изобразила… лес. Не кирпичную стену с шапками деревьев за ней, а то, что видели только охотники и мы, укравшие ключи от ворот. Курганы листьев, щупальца корней, стволы со счёсанной корой.

— Мне это приснилось, — оправдывалась Тара, стоя в круге, образованном стульями, и испуганно глядя на шокированных девушек. Задрожав, она смяла лист — нарисованные деревья съёжились в колючий бумажный ком. Я понимала её страх. Признаться, что тебе снится лес, — рискнуть жизнью. Это как во всеуслышание объявить себя одержимой злом или подверженной влиянию Заур. Монахиню казнили за то, что она читала книгу. Что сделают жрецы с Тарой, если увидят её рисунок и поймут: она знает, как выглядят деревья за стеной. Стоит кому-нибудь из собравшихся в комнате на неё донести…

— Мне… пора, — прошептала Тара, хватая сумку. Ремешок зацепился за спинку стула, и тот грохнулся. Нижняя губа девушки затряслась. Неловко нагнувшись, Тара попыталась поднять сумку и стул, но обронила на пол мятый рисунок.

— Всё в порядке, — Ирима обняла дрожащие плечи подруги. — Мы никому не расскажем. Никто не узнает.

Другие девушки закивали.

— А вдруг, — сказала одна, — зло пытается проникнуть в твою душу через сны?

Остальные на неё зашикали.

— Ничего подобного! — Ирима заслонила подругу, угрожающе уперев руки в бока. — И держи свои мысли при себе!

Поддерживая её, девушки одобрительно загалдели. Раххан посмотрела на меня с ликованием: от эмоций лицо раскраснелось, глаза блестели, уголки губ против воли ползли вверх.

«Вот видишь! — словно говорила она. — Видишь!»

Я видела: только что дружба победила предрассудки. То, с какой решительностью девушки готовы были защищать подругу, несмотря на вбитый с детства страх перед Заур, поражало. Сегодня мы стали заговорщицами, хранительницами общей тайны, и это сплотило нас сильнее ежедневных чаепитий и разговоров. Конечно, глупо было делать выводы на основе одной ситуации, но произошедшее позволяло надеяться, что наш план небезнадёжен.

Я ещё не знала, что отец нашёл мне жениха.

Глава 18

Отец нашёл мне жениха!

Новость, которую я ожидала услышать не раньше своего двадцатилетия. Альб что-то говорил: губы двигались, но я не различала ни слова. Ошеломлённая, осела на диван. Вскочила и час металась по комнате, не в силах успокоиться. Даже не заметила, как за братом закрылась дверь.

Отец нашёл мне жениха. Нашёл мне жениха.

Руки тряслись. Лицо горело. Сердце колотилось так сильно, что от боли я прижимала ладони к груди.

О Всесильный! Вечером я его увижу. О Великий Бык! Уже сегодня. Уже сегодня это случится.

Со всхлипом я бросилась в спальню, к зеркалу. Мерцающая в солнечном свете гладь отразила меня целиком. Чёрное платье в пол, целомудренно закрытые запястья и щиколотки, массивные туфли. Я накрыла ладонями грудь — какая маленькая! Обхватила талию, перевязанную шёлковой лентой, — изгибы едва намечены! Коснулась растрёпанных волос — что за пакля! Рассерженная, схватила с тумбочки массажную щётку. Искры летели — так я старалась превратить непослушные кудряшки в роскошные локоны. Бесполезно. Только клок волос оставила на зубцах расчёски.

«Успокойся», — сказала я себе, но тут же снова приблизилась к зеркалу.

А что, если я ему не понравлюсь? Такое тоже может быть.

Всхлипнув, я прижала руки к щекам. Ладони были ледяными, лицо, наоборот, пылало, как асфальт на солнце.

«Интересно, какой он? Какого цвета у него глаза, волосы?»

Разумеется, у меня были предпочтения, касающиеся внешности избранника, как, впрочем, и у любой девушки, но я запрещала себе об этом думать — и раньше, и тем более сейчас. Выбирал мужчина. Мы, женщины, могли только рассчитывать на благоразумие отцов и собственное невероятное везение.

Неважно, окажется мой жених блондином или брюнетом, будут у него карие глаза или голубые, лишь бы меня не сосватали старику. Вспомнилась несостоявшаяся свадьба Раххан, и меня заколотило.

«Пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет молодым! Не старше сорока. Молю тебя, Великий Серапис!»

Я прошлась от окна к двери, заглянула в гостиную, переставила фигурки быков на полках, поискала в сумочке пилочку для ногтей, но та исчезла — потерялась в суматохе безумного вечера, когда мы пытались проникнуть за стену.

«Сегодня, — в который раз повторила я мысленно. — Неужели сегодня я увижу своего будущего мужа?»

Не верилось. Не в силах справиться с волнением, я бросилась к лифту. Вдавила кнопку с горящей единицей в панель, да так, что побелела фаланга большого пальца. Прикипела взглядом к сменяющимся числам над закрытыми створками. В это время Альб обычно был в гараже — сдувал пылинки со своего любимого внедорожника. Я должна обо всём его расспросить. Из комнаты не выпущу, пока он не расскажет всё, что знает.

Но в гараже брата не оказалось. Я успела выбежать на улицу за миг до того, как знакомый красный бампер скрылся за углом здания. Проклятие! Как теперь дожить до вечера?

Меня разрывало — так я жаждала поделиться тревогами, да только Раххан — отвратительная собеседница. Не хотелось лишний раз выслушивать, какая я дурочка и рабыня. Что скажет Эсса, можно было догадаться, поэтому я вернулась на свой этаж. Открыла шкаф и попыталась отыскать в его недрах наряд, который наиболее выгодно подчеркнул бы мои достоинства. Занятая примеркой, я впервые за три месяца пропустила ежедневное собрание в бывшем бальном зале. Я как раз закалывала непослушные пряди шпилькой, когда взгляд упал на часы. Я опоздала на сорок минут, но ещё могла подняться на тридцать девятый и два часа обсуждать чужие проблемы, но вместо этого сняла с вешалки очередное платье.

Как я ни затягивала кожаный поясок, талия не казалась уже. Какая же я прямоугольная! И в этом наряде, и в том! С досадой я посмотрела на гору вещей, перекинутых через спинку кресла.

В дверь постучали.

— Магграх, — раздался голос Раххан, — где ты застряла?

— Я… Мне нездоровится.

Прежде я никогда не врала сестре.

— Что случилось? С тобой всё в порядке?

Беспокойство, с которым Раххан интересовалась моим самочувствием, разбудило угрызения совести. Я уже собиралась закрыть шкаф и пойти вместе с сестрой, но взгляд скользнул по отражению в зеркале. Разве могла я встретить жениха замарашкой?

— Не волнуйся, — сказала я, ощутив себя предательницей. — Просто болит голова. Прилягу — и пройдёт.

Шорох удаляющихся шагов отчего-то звучал набатом. Настроение упало. Ничего особенного не случилось, но я почувствовала себя разбитой. Отшвырнула платье, вынула шпильки из волос и тяжело опустилась на кровать.

* * *

Я держала в руках поднос с чашками и видела, как он дрожит. Вода бултыхалась в плену форфоровых стенок, готовая выплеснуться через края. Больше всего я боялась запутаться в ногах и повторить маневр сестры, ошпарив гостя кипятком. Или споткнуться, переступая порог комнаты, и уронить свою ношу. О том, что надо дышать, я вспоминала, когда начинала задыхаться. Прядь волос упала на лицо — какая напасть! Я попыталась её незаметно сдуть, но сделала только хуже. Теперь волосы не просто закрывали обзор, а щекотали нос. Только бы не чихнуть!

Дощатый пол закончился. Под туфлями мягко проминался ковёр. До меня доносились два мужских голоса. Один принадлежал отцу, другой — низкий, приятно хрипловатый, был мне незнаком. В этот голос я влюбилась сразу! Но, как бы мне ни хотелось увидеть жениха, я не отрывала глаз от серебряного подноса, пока благополучно не опустила его на стол. И только потом с замиранием сердца подняла взгляд.

Посмотрела на будущего мужа и поняла, что родилась под счастливой звездой. Что мои мечты осуществились все до единой. Он был не просто красив, мой жених, — он оказался воплощением моих тайных девичьих грёз: жгучий брюнет с карими, глубоко посаженными глазами и взглядом обольстителя. Не гладко выбритый, а, как я любила, с синью наметившейся щетины. Идеальный.

То ли от волнения, то ли от радости ноги подкосились, и я продемонстрировала всем свою неуклюжесть. К счастью, поднос с чашками уже стоял на столе, и я просто рухнула в объятия мужчины, вскинувшегося, чтобы меня поддержать. Вблизи он оказался ещё прекраснее. Чёрные ресницы, родинка под нижней губой, глаза — не карие (я ошиблась), а с зеленью, как тронутые увяданием листья на земле. Широкие горячие ладони сжимали мои предплечья. Впервые меня касался мужчина, который не был мне родственником. И это было неловко. И сладко. И волнующе.

Мы сидели на разных концах дивана, разделённые моим отцом, и я не знала, куда деть руки. Переплетала пальцы на коленях. Мяла шёлк платья. Теребила кончики волос. И смотрела на сахарницу, словно та была центром мира, что вертелся с немыслимой скоростью: оторви взгляд от белых крупиц за стеклом — и увидишь мешанину цветных пятен.

Моего жениха звали Равад. Для будущих супругов помолвка была единственной возможностью узнать друг друга до свадьбы. Но, что успеешь выяснить о своём избраннике, сидя в трёх метрах от него и не говоря ни слова? Пока всё, что мне позволили узнать о человеке, с которым я собиралась связать судьбу, — имя. Моё будущее обсуждали так, словно меня рядом не было. Оставалось напрягать слух в попытке почерпнуть из чужой беседы как можно больше важных деталей.

С восторгом я поняла, что после свадьбы перееду на улицу Огненного Выбора, что всего в двух километрах от леса. Не самый престижный район из-за близости к рынку и кварталам малоэтажек, но зато из окна я смогу наблюдать шапки деревьев за стеной. Конечно, если соседнее здание не заслонит живописный вид. Но ведь это мелочи! Если бы я, к примеру, жила в одном из небоскрёбов на площади Возмездия, то держала бы шторы всё время задёрнутыми. Каждый раз, выглядывая на улицу, видеть позорный столб и потемневшие от крови тротуарные плиты… Меня передёрнуло.

Я оторвала взгляд от сахарницы и украдкой посмотрела на своего жениха. Посмотрела во второй раз за встречу, до слёз полная благодарности. В этот момент Равад показался мне образцом добродетели, потому что был красив, жил рядом с лесом и почти наверняка не хранил в шкафу палку.

Поймав мой взгляд, мужчина улыбнулся уголком губ, так чтобы не заметил отец, и сердце заколотилось. В голове промелькнула мысль: в следующий раз мы увидимся только на свадьбе. А впервые поговорим уже в супружеской спальне, вероятно, после того как узнаем друг друга ближе некуда.

Глава 19

Я кружилась перед зеркалом в алом платье, расшитом жемчугом и золотыми нитями, и единственное, что омрачало настроение, — взгляды, которые бросала на меня Раххан из кресла. В самом деле, почему сестра смотрела на меня так, словно я была тяжело больна или приносилась в жертву кровожадному богу? Сегодня моя свадьба. Важнейший и счастливейший день в жизни девушки. Миг моего личного триумфа. Я улыбнулась зеркалу, впервые довольная своим отражением, и подумала: «Вот момент, о котором я мечтала, к которому шла всю сознательную жизнь. Теперь всё изменится».

Счастливая, я кружилась по комнате, и пышная юбка шелестела. Жемчужинки на платье переливались в мягком утреннем свете. Солнечные лучи золотили стены, теплом скользили по лицу и закрытым глазам.

Мы с Раххан потратили полчаса, чтобы уложить под сетку непослушные кудри, но зато, когда волосы были убраны от лица, глаза стали выразительнее. Да я настоящая красавица! Не хуже сестры! Рассмеявшись, я дотронулась до жемчужин в ушах — моего первого украшения.

Сгорбившись, Раххан смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

«Ты не рада за меня? Почему?»

Как так получилось, что ни радостью, ни тревогами я ни с кем не могла поделиться? В первом случае натыкалась на недовольство и жалость, во втором — на непонимание. Утром Эсса остановила меня в дверях — я шла на кухню с мокрой головой, обёрнутой полотенцем, — и сказала: «Я знаю, о чём ты мечтаешь, но это не тот мир и не то общество, где подобные мечты могут исполниться». И удалилась с грустной улыбкой, оставив меня в недоумении. Какую мысль она хотела донести? Зачем вместе с Раххан портила мне настроение перед свадьбой? Неужели так сложно было просто меня поздравить?

Насчёт моего поведения отец не волновался, поэтому свадьба должна была состояться в центральном храме рядом с разбитым фонтаном.

Я с трудом затолкала юбки в салон отцовской машины, по случаю украшенной флажками с изображением глаз Сераписа. В кузов пикапа бросили десять курительных трубок, и, пока мы ехали, за автомобилем тянулся столб серого дыма. Альб приоткрыл окно своего внедорожника и высунул наружу такую же трубку. Люди на улицах оборачивались вслед свадебной процессии, и я не могла сдержать улыбку. Как же я была счастлива! Рядом на заднем сиденье, притиснутая к дверце моими юбками, расположилась Раххан. В окно она смотрела без энтузиазма. Не знай я Раххан как облупленную, решила бы, что сестра завидует. Однако и у Эссы было такое же бледное и осунувшееся лицо. Как будто на заклание меня провожали!

Машина притормозила рядом с крыльцом стопятиметрового храма, самого высокого в Ахароне. Лестница с двадцатью ступеньками, словно водопад, вытекала из пещеры, прятавшей вход. Грандиозное сооружение из красного кирпича ярким пятном выделялось среди бетонных высоток: две острые башни напоминали рога, огромные арочные витражи — глаза, налитые кровью, крыльцо — распахнутую пасть, а всё вместе — голову Сераписа. Приветствуя невесту, по обеим сторонам лестницы били огненные гейзеры. Из открытых окон валил дым. Толпа гостей встречала свадебный кортеж внизу, у ворот, и, стоило подъехать, разразилась оглушительными криками.

От эмоций кружилась голова. Отец открыл дверцу и помог мне выбраться из машины. Внутри храм был огромен и, пожалуй, способен вместить ещё один дом. Согласно обычаю, перед церемонией помещения окуривали, и от сладкого дыма слезились глаза, люди казались тенями в сизом мареве. Но, к счастью, жаровни стояли только у входа. Дальше, в центральной части, с трёх сторон окружённой ступенями лавок, света и воздуха было больше. Лучи солнца, проходя сквозь витражи, окрашивались алым.

Гости следовали за мной и рассаживались по скамьям, а впереди, рядом с алтарём, ждал Равад, ослепительно красивый в чёрном костюме с шейным платком. Кровавый свет, падающий от витражей, придавал лицу потустороннее, демоническое выражение. Волосы казались каштановыми с красноватым отливом. Лучики морщин бежали от глаз к вискам. Он улыбался. Мне. Смотрел. Только на меня. Никогда ещё я не ощущала себя настолько привлекательной и желанной. Волны дрожи расходились от кончиков пальцев по всему телу.

Во время церемонии я ощущала себя, как в тумане. Стояла, околдованная красотой жениха, и видела только карие глаза с зелёными крапинками. Жрец что-то говорил, вверял мою судьбу в руки будущего мужа, я же мечтала вверить в них своё тело. Не подозревала, что внутри меня заключён огонь. Что могу так пылать. Странное чувство заставило оторвать взгляд от Равада и посмотреть через его плечо.

И я увидела.

Увидела и испугалась, как никогда в жизни.

Свечи, горящие в высоких канделябрах за колоннадой, которая делила храм на две зоны, задрожали, оторвались от золотых гнёз и начали парить в воздухе.

«Я! Это я!» — мелькнула мысль, полная паники.

Глава 20

«Что делать?»

Горящие свечи парили в воздухе.

Я дёрнулась в ужасе — и те, погаснув, упали на мраморный пол. Словно град застучал по крыше. Привлечённый этим звуком, жрец замолчал. Посмотрел в сторону колоннады. Равад обернулся. Гости насторожились и вытянули шеи, пытаясь выяснить, что случилось. Гнёзда подсвечников были пусты. На полу под стойками канделябров валялись восковые огарки.

Я замерла, задержала дыхание. Встретила испуганный взгляд Раххан.

В оглушительной тишине Эсса вдруг вскочила со скамьи и закричала, лихорадочно сверкая глазами:

— Чудо случилось! Только что Великий Бык благословил этот союз! Слава Серапису! Слава жениху и невесте!

— Слава Серапису! Слава жениху и невесте! — после паузы подхватили гости. Первые неуверенные выкрики сменились восторженными овациями. Я разрыдалась от страха и облегчения.

Что было дальше, запомнилось смутно. Сущность, обитающая в лесу, едва не испортила мою свадьбу. Зачем, зачем меня наделили этими опасными, никому не нужными способностями? Что если случившееся сегодня повторится? Если однажды во время ужина столовые приборы зависнут в воздухе, и Равад узнает, что жена у него неправильная, испорченная, с гнильцой, как сказал бы отец? Вдруг он решит, что в меня вселилась Заур?

Боль отвлекла от тревожных мыслей. Жрец закончил выводить на коже вензеля брачного узора, и предплечья коснулась игла. Вскрикнув, я сжала зубы. Следующие сорок минут я не думала ни о чём: процедура оказалась мучительной, а не романтичной. Равад с интересом следил за моим лицом, и я старалась не морщиться, чтобы оставаться красивой. Теперь я замужем — у всех моих платьев будут специальные вырезы в районе плеч, открывающие татуировку принадлежности.

Когда всё было кончено, муж надел мне на шею амулет Сераписа — круглую пластину с изображением глаза. Держась за руки, мы покинули храм. Монахини, собравшиеся на ступеньках крыльца, осыпали нас крашеным рисом — символом достатка и плодовитости.

Спускаясь по лестнице, я думала о том, что больше не вернусь в привычную обстановку, что сейчас отправлюсь на улицу Огненного Выбора и увижу свой новый дом. Впервые лягу в постель с мужчиной. С человеком, которого совсем не знаю.

Я надеялась понести в эту ночь. Знала, что должна родить в первый год, иначе поползут слухи о моей бесплодности и я буду вынуждена пройти унизительное обследование. Родственники мужа захотят проверить здоровье невестки, и, если обнаружат проблемы, меня с позором вернут отцу.

Если повезёт, в ближайшее время я рожу Раваду наследника. Тогда, возможно, он позволит мне пользоваться таблетками до тех пор, пока не решит завести второго ребёнка. Первым обязательно должен быть сын — обязательно! — доказательство мужественности Равада, второй — дочь: ценное имущество. Если она вырастет красавицей, после свадьбы семья получит за неё хороший выкуп.

«Пожалуйста, пусть всё получится сегодня», — молила я, даже не задумываясь, готова ли в свои восемнадцать лет к материнству.

Я была уверена, что мы поедем в наш теперь уже общий дом, взявшись за руки, поговорим, хотя и не могла выдавить из себя ни слова — онемела от волнения. Но Равад посадил меня на заднее сиденье незнакомой машины, а сам устроился на переднем — рядом с водителем. И всю дорогу они обсуждали свои дела.

Иногда Равад оборачивался и вскидывал бровь, словно спрашивая, всё ли в порядке, и я улыбалась, проглатывая обиду, тёрла глаза, пытаясь не заплакать. Моя жизнь полностью изменилась, неизвестность пугала, я ехала в чужой дом, чтобы впервые разделить ложе с мужчиной, и мне нужна была поддержка. Но красавец-муж почти не смотрел в мою сторону. Одинокая, я сгорбилась на заднем сиденье и уставилась в окно.

Улица Огненного Выбора была прекрасна. Чувствовалась близость к лесу. Здесь даже пахло иначе. Не выхлопными газами и нагревшимся от солнца асфальтом, а свежестью и травой. Не ощущай я себя потерянной и ненужной, то оценила бы чистоту дорог, белые свежевыкрашенные бордюры и такую невероятную редкость как скамейки, стоящие у крыльца каждого дома.

Равад вышел из машины и помог выбраться мне.

— Волнуешься? — спросил хрипло.

Безжалостный дневной свет стёр с его лица демоническое выражение, и передо мной стоял обычный мужчина, растерявший по дороге часть своего шарма. Возможно, во мне говорила обида, но Равад больше не казался таким привлекательным, как в первую встречу. Золотое свечение, что окутывало его образ, заметно поблекло. Раньше его глаза притягивали магнитом. Напоминали землю в лесу с вкраплениями опавших листьев. Сейчас я подумала, что они похожи на чайную муть.

Но вот муж взял меня за руку, и волшебство вернулось.

«Скоро мы поднимемся в спальню и избавимся от одежды», — обеспокоенно подумала я.

То, что должно за этим последовать, я представляла смутно. Никто не рассказывал подробностей. Я не знала, что делать, как себя вести. Будет мне приятно или, наоборот, больно. Наверное, последнее, ведь на простыне должна появиться кровь — доказательство моей девственности.

Равад отпустил водителя, и тут же к дому подъехал красный внедорожник брата. Дверцы открылись, выпустив Раххан, Эссу и ещё двух женщин — родственниц мужа: худую брюнетку неопределённого возраста и расплывшуюся шатенку в чёрном платье, напоминающем мешок. Они проведут ночь в соседней комнате, чтобы утром забрать брачную простыню и показать собравшимся следы моей непорочности. Завтра я проснусь, а дом будет полон желающих посмотреть на пятно крови на чужом постельном белье.

Равад приобнял меня за талию, подтолкнув к дому, и я ощутила себя той самой жертвенной овцой, которую вели на заклание. Мы поднимались по лестнице, собираясь уединиться, а за нами следовала целая процессия. Я представила, как Равад меня раздевает, дарит первые в моей жизни ласки, как укладывает на кровать, а за дверью сидит толпа свидетелей и внимательно слушает звуки, доносящиеся из супружеской спальни.

— Ты дрожишь, — улыбнулся муж, и в его голосе проскользнуло самодовольство.

— Мне не приятно, что они… — я незаметно кивнула себе за спину, — ну ты понимаешь… они будут… всё слышать.

— Так принято, — пожал плечами Равад. — Эта традиция должна волновать только порочных девиц, которым нечего показать мужу.

Я поняла, что он говорит о девственной крови.

— Но мне… стыдно и неудобно.

Равад посмотрел на меня снисходительно.

— Тебе и должно быть стыдно и неудобно, ты ведь приличная девушка.

Подъём завершился на третьем этаже. Свидетели расположились на диванах гостиной, в которой суетилась незнакомая женщина, расставляя на столиках подносы со сладостями и чаем. Равад провёл меня по короткому коридору, что закончился решётчатой дверью с матовым стеклом.

В спальне царил полумрак и пахло чистящим средством — лимоном и яблоком. Ночные шторы были задёрнуты неплотно: по центру окна оставался просвет шириной в палец — яркая вертикальная полоса.

— Не бойся, — широкие ладони мужа легли на мои плечи.

Я вздрогнула. Сама не знаю, почему. И куда делся тот огонь, охвативший моё тело в храме?

— Ш-ш-ш, — Равад наклонился и поцеловал мою шею. Щетина кололась.

Вжикнула молния платья, и спине стало холодно.

— Не бойся, — повторил супруг, но мне показалось, что страх жены его возбудил. — Такая красивая.

Я закрыла глаза, пытаясь расслабиться. Если бы страсть, проснувшаяся во время свадебной церемонии, вернулась. Если бы раздевавший меня мужчина был мне близок. Если бы перед браком мы поговорили хотя бы чуть-чуть.

Платье с шуршанием заскользило по плечам, по бёдрам. Я не знала, куда деть руки, и опустила их супругу на грудь. Равад накрыл мои ладони, сжал и отвёл в стороны.

— Беззащитная и вся моя, — прошептал, оглаживая татуировку. Оглядел с головы до ног. Всё, что на мне осталось, — белые кружевные трусики, в которых я ощущала себя полностью обнажённой.

— Скажи.

— Что сказать? — растерялась я. От пристального взгляда хотелось спрятаться. Опустить руку, прикрыться.

— Скажи, что ты моя, — глаза Равада блеснули.

— Твоя.

— Скажи, что принадлежишь мне.

— Я принадлежу тебе.

Супруг усмехнулся и толкнул меня на кровать.

Глава 21

Приятно не было, но и больно было только первые секунды, а потом начало мутить — немного, самую малость. Внизу живота неприятно тянуло. Хотелось скинуть с себя этого малознакомого мужчину, моего супруга, и уйти в другую комнату. Кровать скрипела, и я думала о том, что эти звуки слышны в гостиной. Какими бы толстыми ни были стены, в тишине любые шорохи громоподобны.

Равад коротко застонал и затих, скатился с меня и лёг рядом. Потянулся к тумбочке и достал из выдвижного ящика пачку сигарет. Курил, выпуская дым в потолок.

— Тебе было хорошо? — спросил он, стряхнув пепел в маленькую стеклянную вазу рядом с лампой.

Я знала, какой ответ он ждёт, какой ответ ждёт любой мужчина, поэтому солгала:

— Да, — и кивнула, хотя на меня не смотрели.

Равад усмехнулся. Сжал пальцами мой подбородок и грубо, почти болезненно поцеловал, словно клеймо поставил.

— Хочешь ещё?

Я не хотела, но боялась отказать. Никто не объяснял мне, как вести себя в такой ситуации. Отец говорил, что мужчине перечить нельзя, что слово мужа — закон. Мои желания не имели значения.

— Да.

При других обстоятельствах я могла бы быть страстной и получать от происходящего удовольствие, но сейчас ощущала себя мороженой рыбой и ужасно боялась, что Равад поймёт, какая холодная жена ему досталась.

Супруг раздавил сигарету в пепельнице и повернулся ко мне спиной, натянув на плечо одеяло. Через пять минут он уже спал. Не так я представляла свою первую брачную ночь. В вечернем сумраке я смотрела на своего мужа, на своего прекрасного принца, в одночасье превратившегося в храпящее бревно, и чувствовала себя не просто ненужной — использованной. Вспомнился лес, наша опасная эскапада, ощущение сопричастности. То, как мы — Раххан, Эсса и я — помогали друг другу на пути к общей цели. Я была на своём месте. Там, вскрывая замок перед стеной и купаясь в запахах леса за ней, я ни секунды не чувствовала себя одинокой. Здесь же, в супружеской спальне, мне не хватало воздуха, потолок готов был упасть на голову. Я завернулась в свой краешек одеяла и попыталась ни о чём не думать.

Утром простыню, на которой мы спали, должны были выставить на всеобщее обозрение. Стоило открыть глаза, и эта мысль обрушилась на меня холодным, отрезвляющим душем. Сонную негу как ветром сдуло. Я поднялась с кровати, собираясь привести себя в порядок. По всему выходило, что встречать гостей я буду в мятом свадебном платье. Мои вещи ещё не привезли. Даже расчёска осталась дома, хотя отражение в зеркале настаивало, что эта вещь мне необходима. Распутывая колтуны, образовавшиеся за ночь, я бросила взгляд на развороченную постель — и похолодела.

«Не может быть!»

Простыня рядом с откинутым одеялом была белой, без единого красного пятнышка. В панике я опустилась на колени перед кроватью и дрожащими пальцами разгладила ткань. Осмотрела её всю. Даже подушку подняла. Ни следа крови. Нигде. Но ведь я была девственницей!

А кто в это поверит, если доказательств нет?

Тяжело дыша, я взглянула на спящего мужа. Что Равад говорил про порочных девиц? Он не поверит мне. Не станет слушать оправданий. Выкинет на улицу, как собаку. Хуже — опозоренную, вернёт отцу, и уже он будет решать, что со мной делать. Главное правило Ахарона — женщины, которые обесчестили семью, исчезают.

Я зажала ладонью рот.

«Но я ведь ни в чём не виновата! Ничего плохого не сделала!»

Сдерживая рыдания, я отодвинула свою часть одеяла как можно дальше и ещё раз осмотрела постельное бельё. Хотя бы капля крови должна была остаться на простыне. Возможно, следы есть на половине Равада, но как это проверить, не разбудив мужа?

О Великий Бык, что же делать? Они и правда решат, что я… Нет-нет-нет! Это несправедливо! Нечестно! Я не позволяла себе никаких вольностей. Даже поцеловалась впервые только на собственной свадьбе, а теперь Равад подумает…. и отец… Все будут смотреть на меня так, словно я… Нет!

В отчаянии я заметалась по комнате. Нужно было найти нож, иголку — какой-нибудь острый предмет, чтобы проколоть палец и испачкать постель. Стараясь не шуметь, я выдвинула ящик комода, обшарила шкаф и прикроватные тумбы. Ничего.

Я представила, как в спальню входит свидетельница, как забирает брачную простыню и разворачивает её перед родственниками, сидящими на диванах в гостиной. А пятна крови нет. И все взгляды устремляются в мою сторону. Губы Равада кривятся, и он называет меня… называет меня…

Всхлипнув, я закрыла лицо ладонями и затряслась.

О Всесильный! За что мне это? За что?

Я попыталась прокусить палец, но не смогла — испугалась боли.

А если незаметно прокрасться на кухню за ножом?

«Бегать по этажам в свадебном платье и заглядывать во все комнаты?»

Из-за стены доносились голоса. Слышались шаги и звон столовых приборов. Родственники в гостиной пили чай, с нетерпением ожидая, когда мы проснёмся.

Дыхание перехватило: Равад потянулся и сел на постели.

«Он захочет увидеть кровь. Сейчас откинет одеяло, посмотрит на простыню и…»

Но супруг даже не взглянул в мою сторону. Не сказал ни слова. Поднялся с кровати и, сонно потирая лицо, скрылся в уборной. Зашумела вода. Обнажённая, я прижималась к стене и не могла заставить себя пошевелиться.

В дверь постучали.

— Открой, — крикнул Равад из ванной.

Негнущимися пальцами я подобрала с пола белые кружевные трусы и натянула на бёдра. Кое-как застегнула платье. Стук повторился. Ударил по напряжённым нервам. Словно сомнамбула, я подошла к двери и повернула ручку.

— Всё в порядке? — спросила Раххан.

Что я могла ей ответить?

За спиной сестры маячила бесформенная шатенка в платье-мешке. Бесцеремонно отодвинув Раххан, она вошла в спальню и, как в моих кошмарных видениях, направилась к супружескому ложу. Туфли громко застучали по полу. Быстрым движением незнакомка сдёрнула с кровати простыню и смяла в руках. Я увидела, как за миг до этого исказилось её лицо: брови сошлись на переносице, глаза осветились пониманием. Она заметила! Заметила, что постельное бельё чистое.

С каменным выражением шатенка покидала комнату, унося с собой мой приговор.

И я не могла ей помешать.

Глава 22

«Что случилось?» — спросила Раххан одними губами, с тревогой вглядываясь в моё испуганное лицо.

Я зажмурилась и покачала головой, пытаясь справиться с подступающей истерикой.

«Всё кончено. Я опозорена».

Хотела попросить сестру о помощи, но шум воды стих, дверь открылась, выпустив клубы пара, и из ванной комнаты вышел Равад в коротком полотенце, обмотанном вокруг бёдер.

— Ждём вас в гостиной, — бросила сестра и, смущённая, поспешила скрыться. Уходя, она оглядывалась на меня и кусала губы.

Приблизившись, Равад затянул меня в поцелуй. Я думала только о простыне — белой, чистой простыне в руках свидетельницы.

«Я не пойду в гостиную. Нет! Я не смогу! Как я посмотрю в глаза родственникам?»

Не замечая моего состояния, Равад толкнул меня на кровать. Перевернул на живот, как куклу. Задрал пышную юбку изрядно мятого платья и без лишних прелюдий поставил меня на колени и локти.

Он брал меня грубо, можно сказать, жестоко. Словно знал, что на простыне не было крови, и обращался со мной соответствующе.

«Меня убьют, — думала я, сотрясаемая толчками. — Отец и брат отвезут меня за городскую стену, выкинут из машины на одной из безлюдных трасс и… У Альба есть ружьё…»

Равад за моей спиной зарычал, и я поморщилась.

«Обгоревшие трупы на обочинах Красной Долины не редкость. Сколько раз я о них слышала? Если тела женские, эти убийства никто не расследует».

— Шлюха, — простонал Равад, шлёпнув меня по ягодице.

«Но это неправда. Неправда! Я отдала ему свою девственность. Это какой-то ужасный сон. Я сейчас проснусь, и всё будет хорошо».

Но кошмар не заканчивался. Утолив похоть, супруг отстранился, обхватил ладонями мою голову и с улыбкой вытер большими пальцами слёзы.

— Я переборщил, извини, — он говорил мягко, но я не верила этому ласковому тону. За показной нежностью читалось самодовольство.

— Умойся. Нас давно ждут.

По ногам текло. Я не помнила, как приводила себя в порядок. Открутила краны и, опустившись на бортик ванной, слушала шум воды. Подол юбки был порван, между жемчужинами белели заскорузлые пятна. Волосы торчали в разные стороны. Я драла колтуны пальцами и плакала, но тихо, чтобы муж за стеной не слышал.

— Давай быстрее.

«Я не выйду отсюда».

Мысль запереться в ванной была тревожно-заманчивой. Что если я поверну ключ в замке и не стану реагировать на крики и удары в дверь? Просто не буду открывать?

Вздохнув, я сполоснула лицо ледяной водой и закрутила кран.

Ещё вчера я была самой счастливой женщиной в Ахароне, а сегодня не знала, доживу ли до утра. Всегда была уверена: следуй правилам — и ничего плохого тебе не грозит. Но моё представление о мире и справедливости не пошатнулось — рухнуло, погребя меня под обломками.

Словно в тумане, я прошла по короткому коридору, ощущая спиной горячую руку мужа. Переступила порог гостиной и оказалась нанизана на десятки взглядов. Все смотрели на меня.

«Они знают? Они уже знают?»

Отец развалился на диване, широко расставив ноги. Он занимал все три сиденья. На подлокотнике приютилась Эсса. Сзади, положив ладонь на её плечо, стоял Альб. Тощая блондинка размешивала сахар, звеня ложкой по фарфоровым стенкам кружки. В кресле у журнального столика курил свёкр, дымя в сторону замершей рядом женщины — своей жены, матери Равада. Раххан отошла к окну.

Никогда я не жаловалась на зрение, но сейчас перед глазами всё расплывалось. Лица казались смазанными, словно я смотрела на них сквозь запотевшее стекло.

— Заделали мне внучка? — засмеялся отец Равада, и в груди заныло.

Скоро меня вышвырнут из этого дома. Даже если мне сохранят жизнь, семьи и детей у меня не будет. Кому нужен испорченный товар?

Как всё в один миг могло обернуться таким кошмаром? Как? За что?

Стеклянные двери медленно отворились. Сначала одна створка, затем другая. В гостиную вошла та самая шатенка. В руках у неё была простыня, сложенная пополам. Её появление встретили нестройным гомоном. Женщины молчали. Мужчины пошло улюлюкали. Равад гордо выпрямил спину, раздувшись от важности.

Ещё немного — и добродушное выражение на лицах превратится в гримасу гнева и отвращения. Не желая этого видеть, я закрыла глаза. Меня не трясло — колотило со страшной силой. Не знаю, как я держалась на ногах. Я разрешила себе не смотреть, но не могла не прислушиваться. Всё ждала, когда оживление сменится потрясённой тишиной и осуждающим перешёптыванием. Раздался шорох ткани: свидетельница развернула простыню и… Что это? Возгласы одобрения?

Я распахнула глаза. В центре развёрнутой простыни отчётливо выделялось пятно крови. Маленькое, размером с монету или… подушечку большого пальца. Моя спасительница едва заметно улыбнулась мне уголками губ. И голова закружилась от облегчения и благодарности.

Глава 23

Однажды Эсса сказала: в этом мире и в этом обществе мои мечты не исполнятся, как бы я ни старалась. И я решила доказать себе и ей, что это неправда. Три месяца прошло, а я не могла забыть то жуткое утро, когда почувствовала себя травинкой, попавшей в быстрину. Ощущение твёрдого асфальта под ногами ко мне так и не вернулось. В один не самый прекрасный день я поняла, что невластна над своей судьбой. Примерное поведение не гарантирует счастья. Не гарантирует безопасности. Не гарантирует ничего. А мне так необходимо было снова поверить, что я способна управлять ситуацией!

Больше всего я боялась признать, что разочарована семейной жизнью, поэтому направила все усилия, пытаясь сделать свой брак идеальным. Сколько угодно я могла обманывать окружающих счастливой улыбкой и врать собственному отражению в зеркале, но в глубине души понимала: мои детские мечты не сбылись. Как бы я ни старалась, они не осуществятся. И всё же…

И всё же я была кроткой, милой и тихой, какой и хотел меня видеть Равад. Примерной женой, встречающей мужа с работы горячим ужином. Безмолвной тенью, наводящей в доме уют. Послушной куклой, исполняющей мужские желания в постели.

Супруг был доволен, как доволен всякий торговец удачной сделкой. А я… продолжала надеяться. И всё казалось прекрасным со стороны: красавец муж, собственный дом, шкаф, полный нарядов. Вот только наряды надевать было некуда, дом стал тюрьмой, а любимый супруг воспринимал меня как прислугу. Ночью я меняла одну функцию на другую, но это не делало меня в глазах Равада более одушевлённой. Я ощущала себя вещью, красивой и полезной, но не любимой. Такой, которую легко могут заменить. Верить в это не хотелось. И я предпочитала обманываться.

«Всё наладится, — говорила я себе. — Надо только показать ему, какая я…»

Добрая, нежная, скромная…

И я из кожи вон лезла, показывая.

С сестрой мы отдалились. После свадьбы я перестала ходить на собрания в бывший бальный зал. У меня была своя миссия — заслужить любовь мужа. Другое меня не интересовало.

Спустя три месяца после первой брачной ночи моё тело начало меняться. Грудь набухла. Соски потемнели. Утрянняя тошнота заставляла вскакивать с кровати и сломя голову нестись в уборную. Я поняла, что готовлюсь к самому важному событию в жизни женщины. Внутри меня зрел драгоценный дар, который я могла преподнести мужу и наконец-то — наконец-то! — завоевать его благосклонность. Стать кем-то большим, нежели бессловесной уборщицей и кухаркой, — матерью его наследника, сына.

Окончательно убедившись в своих подозрениях, я накрыла праздничный стол, нарядилась в лучшее платье и, взволнованная, поделилась радостью с мужем. Сердце колотилось в горле, когда я говорила, что жду ребёнка. В моих фантазиях после этой новости Равад подхватывал меня на руки и в восторге кружил по комнате. В реальности реакция супруга оказалась более сдержанной, но я всё равно ощутила себя на седьмом небе от счастья: любимый обнял меня впервые по-настоящему нежно, поцеловал в висок, и от этой невинной ласки я вспыхнула, как брошенный в огонь лист бумаги. Каждая клеточка моего тела жаждала прикосновений. Я не горела так с того дня в храме рядом с разбитым фонтаном.

Наконец-то я чувствовала, что двигаюсь в правильном направлении, что снова стою у руля собственной жизни.

«Теперь всё будет хорошо», — думала я, и первые месяцы беременности так и было.

* * *

Свободное платье скрывало живот, да и я заметно похудела и осунулась из-за сильного токсикоза. До последнего я не решалась поделиться с сестрой важной для меня новостью. Откладывала встречу, оправдываясь плохим самочувствием, но прекрасно понимала: причина в другом. Трещина, пробежавшая между мной и Раххан, превратилась в пропасть. И я не была уверена, что смогу её перепрыгнуть. Что, пытаясь это сделать, не расшибусь насмерть.

Иногда мне чудилось, будто тем особенным вечером сестра и Эсса так и остались в лесу, за воротами, и я вернулась домой в одиночестве. Наши пути разошлись. Со временем боль притупилась, и лишь порой кололо под рёбрами — так ноют старые, давно затянувшиеся рубцы, реагируя на погоду.

Фокус сместился — мне стало не до душевных терзаний: я готовилась привести в этот мир новую жизнь. Могло ли быть что-то важнее?

Ближе к шестому месяцу я решила, что должна рассказать Раххан о своём положении, иначе это сделают наблюдательные соседи, подчеркнув, насколько мы с сестрой отдалились.

Полугодие Великих Лишений было в самом разгаре, и последние дни в Ахароне царили аномальные холода. Утеплившись как могла, я впервые после свадьбы покинула улицу Огненного Выбора.

Покрытые инеем тротуары наводняли мужчины в шляпах и кашемировых пальто. От ветра меня защищала шаль, накинутая поверх шерстяного платья. Раз в неделю перед походом на рынок Равад выдавал мне деньги. Хватало, чтобы купить хлеб, молоко, овощи и немного отложить. Сэкономленное я потратила в лавке иноземных торговцев, заказав из свободной страны две пары плотных чёрных колготок. С каждым днём столбик термометра опускался ниже, тротуарные плиты обрастали непривычным для Ахарона белым налётом, а я, беременная, ходила за продуктами с голыми ногами под длинной юбкой. С северных морей задули ледяные, пронизывающие ветра. Красная Долина оказалась не готова к неожиданным заморозкам. Но если мужские магазины наполнились тёплой одеждой, то женские — предлагали тот же скудный, стандартный набор вещей. Шерстяные плащи против шёлка с кокетливым кружевом. Кожаные ботинки на меху, а в соседнем отделе — открытые туфли с неустойчивыми колодками. О нас, женщинах, как будто забыли.

Время я подгадала так, чтобы не застать дома отца и брата. Несомненным плюсом замужества была возможность сбежать из атмосферы страха и постоянного напряжения. И хотя брак не сделал меня счастливее, а Равад не дотягивал до образа прекрасного принца и палка в моём новом доме всё же нашлась, пусть и запрятанная в чулане за коробками с бытовой химией, здесь, на улице Огненного Выбора, рядом с лесом, дышалось свободнее.

Код не изменился, и входную дверь я открыла самостоятельно. Поднимаясь на лифте, я разрывалась между желанием увидеть сестру и отложить разговор до родов. Живот, пусть и хорошо замаскированный платьем, казался огромным, неуместным и стыдным. Я ощущала себя не замужней женщиной, а гулящей девчонкой, боящейся наказания.

Светящиеся цифры на табло замерли. Я вышла в коридор и остановилась напротив спальни Раххан. На третьем всегда было сумрачно. Лампочка над головой моргала, готовясь погаснуть. Свет вспыхивал и пропадал. Я собралась постучать в дверь, но услышала голоса и опустила руку, занесённую для удара. Спустя десятилетия я всё ещё вспоминала этот момент и сокрушалась, что не ушла сразу. Мне следовало вернуться к лифту или постучать в дверь, прервав чужой разговор, однако неизвестная сила — любопытство? злой рок? — заставила прижаться ухом к деревянному полотну, затаившись. Скрип кресла-качалки заглушал другие звуки, и слов было не разобрать, но затем полозья в последний раз с протяжным шорохом проехались по паркету и остановились. Я услышала голос Эссы.

Ноги, и без того отёкшие, налились тяжестью. Рука, лежавшая на двери, задрожала.

«О чём они говорят? Они же не серьёзно?.. Может, я неправильно поняла?»

В животе кольнуло, и я инстинктивно накрыла его ладонью.

«Не может быть! Это… это безумие!»

В ужасе я отшатнулась от двери. Сердце колотилось. Воздуха не хватало. Я словно взбежала на сороковой этаж без единой остановки.

«Они же… они же не…»

Защищая руками живот, я пятилась к лифту, пока не ощутила спиной холод металлических створок.

«О Всесильный… Вот, что они от меня скрывали…»

И скрывали не зря!

Лампа под потолком моргнула в очередной раз и погасла окончательно, погрузив коридор во мрак. Я дышала шумно, со свистом, и в тишине пустого дома этот звук — звук моего дыхания — казался оглушительным.

«Эсса сошла с ума. Они все спятили!»

Я давила всхлипы, не в силах отвести глаз от полосы света под закрытой дверью.

«Их надо остановить!»

В темноте рядом с лифтом зловеще горела красная кнопка вызова, и я бросилась к ней. Нажимала и нажимала. Проклятая кабина успела опуститься на первый и теперь поднималась громко и медленно.

«Это была Заур. Там, в лесу. Это всё-таки была она».

Едва створки лифта начали разъезжаться, я протиснулась в щель и сползла по стене на пол, задыхаясь.

«А ведь я была с ними. Я им помогала».

Надо было успокоиться. Взять себя в руки. Найти способ исправить свою чудовищную ошибку.

«Может, в их души и правда проникло зло?»

Я собиралась вернуться домой, запереться среди знакомых вещей, этой успокаивающей обыденности, и подумать, что делать дальше. Но, словно повинуясь мышечной памяти, палец нажал на другую кнопку — вместо того, чтобы ехать вниз, лифт начал подниматься, и я поняла, куда хочу попасть.

Сегодня золотой бык у входа в домашний храм смотрел особенно угрожающе. Путаясь в юбке, я бежала к алтарю. С трудом его отодвинула. Доски, закрывающие тайник, отчётливо бросались в глаза. Щели между ними были на полсантиметра шире.

«Я не позволю им это сделать!»

Низ живота тянуло. Неуклюже опустившись на колени, я подняла доски и отложила в сторону. Опустила руку в тёмное углубление. Нащупала холодный металл. Ключи зазвенели. Я перебирала их, пока не отыскала тонкую прямоугольную пластину. Поднесла карту к глазам. Ухватила за оба конца дрожащими пальцами и со вздохом переломила.

Я держала в руках половинки электронного ключа, в полной мере осознавая, что другого такого Эссе и Раххан не достать. Я нашла способ помешать их планам. Путь в лес был закрыт. Эта мысль наполнила меня и ужасом, и облегчением.

«Я всё сделала правильно», — подумала я и повторила это вслух — один раз, второй, третий — и под конец разрыдалась, не веря самой себе, не в силах заглушить внутренний голос, вопящий о страшной, непоправимой ошибке.

В воздухе почудился запах листьев, омытых дождём. В гудении лифтовых тросов — завывание ветра, качавшего кроны.

Я сложила половинки ключа вместе и вдруг страстно, отчаянно захотела, чтобы он снова стал целым.

Глава 24

Половинки пластикового ключа я оставила в тайнике под алтарём. Створки лифта разъехались, и в кабине я увидела Калуха, стоявшего лицом к зеркалу. Наши взгляды встретились в отражении.

Откуда он здесь? Отец запрещал посторонним разгуливать по этажам. В нерешительности я топталась на пороге. Жрец обернулся и вскинул бровь — седовласый мужчина с ямкой на подбородке и глубокими носогубными складками. Этот треугольник морщин вокруг рта — первое, что привлекало внимание. Остальное рассмотреть я не успевала — опускала взгляд, как и полагалось приличной девушке.

Двери начали закрываться, но Калух нажал на кнопку, и створки снова приветливо распахнулись перед моим лицом. Запереться наедине с мужчиной в замкнутом пространстве лифтовой шахты было не лучшей идеей. В Ахароне такое не одобрялось. Но передо мной был не просто незнакомец, а жрец — честный и набожный человек, вхожий в семейный круг. Отказаться ехать вместе — проявить неуважение. Взволнованная, я жаждала как можно скорее покинуть место преступления и вернуться домой. И меньше всего мне хотелось оскорбить отцовского друга необоснованными подозрениями, поэтому, поколебавшись, я вошла в кабину.

Под мышкой Калух держал книгу. Роскошная кожаная обложка бросалась в глаза, и я старалась не пялиться. Не показывать интереса к запрещённым вещам — инстинкт, вбитый в подкорку.

— Богатая у твоего отца библиотека, — сказал жрец, видимо, заметив мой взгляд.

Я мысленно отругала себя за неосторожность. Лифт зашумел и тронулся. И всё-таки стоило придумать повод остаться на этаже, потом незаметно спуститься по лестнице или подождать минут десять и отправиться вниз следующим рейсом.

Чудовищная неловкость заставляла нервничать. Низко опустив голову, я смотрела в пол и жалела, что не могу завешаться волосами: те были собраны в высокую причёску. Взгляд, как назло, нет-нет да и соскальзывал к корешку книги, зажатой между рукой и туловищем. Стоило ослабить контроль, и это получалось совершенно случайно. Когда в очередной раз я поймала себя за этим опасным занятием и украдкой посмотрела на Калуха проверить, не заметил ли тот моего любопытства, наши взгляды встретились. От неожиданности я ахнула и задела локтем кнопку на панели. Лифт дёрнулся и остановился. Свет заморгал.

— Запретный плод сладок и всегда интересует молодых девиц, — сказал жрец.

Он повертел книгу в руках и протянул мне, забавляясь моим испугом. Отшатнувшись, я вжалась в стену, словно на меня наставили нож. Свет падал на кожаную обложку с золотым тиснением. В этом маленьком помещении предложенная мне книга была самым опасным предметом. Так соблазняют вора дорогим ожерельем, чтобы, когда он поддастся искушению, отрубить ему кисть.

— Пожалуйста, уберите это от меня, — я отодвинулась как можно дальше и отвернула голову.

Мужская рука, липкая от пота, старчески шероховатая, сжала моё плечо и скользнула к запястью.

— Что вы делаете?!

От шока я впала в ступор и не сразу начала сопротивляться, а когда оцепенение схлынуло, было поздно: Калух навалился на меня, задирая юбку. Не знаю, почему, но я не решалась его ударить по-настоящему, сильно. В голове крутилось нелепое опасение показаться невежливой. Я нелогично надеялась воззвать к чужому благоразумию.

— Ты же этого хочешь, — прохрипел жрец в ухо, и я ощутила себя испорченной, словно в самом деле нескромным взглядом или кокетливым жестом его спровоцировала.

Шеи коснулось влажное дыхание. Омерзительно! Задранная юбка складками собралась на талии. Колготки приспустили, и жёсткие пальцы отодвинули трусики.

И тут я поняла, что чуда не случится.

— Отпустите! — закричала, рыдая и исступленно вырываясь. — Я беременна!

— Заткнись! — меня хлестнули по щеке. — Как ты разговариваешь со старшими?

Рука зашарила между ног. Я молотила Калуха по плечам, но всё ещё боялась пускать в ход ногти. С детства меня учили покорности, подчинению, и сейчас, когда ситуация вдруг потребовала стать решительной, злой, царапаться и кусаться, не получалось побороть привычную установку. Слёзы капали на ладонь, зажимающую мне рот. Мысль о том, что моему ребёнку навредят, заставила собрать волю в кулак и укусить насильника.

Калух взревел.

Как только он убрал руку от моего лица, я закричала:

— Не подходите! Я всё расскажу отцу и мужу! Вас забьют камнями на площади!

Жрец оскалился.

— Это тебя забьют, идиотка. Тебя! За то, что ехала со мной в лифте. Осталась с мужчиной наедине значит сама хотела, — и он засмеялся мне в лицо. — Ты никому не расскажешь. Самой будет хуже.

Заправив рубашку, он наклонился ко мне с ехидной ухмылкой, но, к счастью, лишь нажал на кнопку за моей спиной. Лифт двинулся. Калух отошёл к зеркалу и, словно ничего не случилось, пригладил растрепавшиеся волосы. В ступоре я уставилась на свои дрожащие пальцы. В голове было звеняще пусто.

«Этого не может происходить на самом деле. Я брежу».

Как только кабина остановилась, я бросилась к выходу — к стеклянным дверям, ведущим на улицу. Колготки так и остались приспущенными. Воздух холодил кожу в порванном лифе платья.

* * *

Если бы, прибежав домой, я никого не застала, то, вероятно, успокоившись и хорошенько подумав, сохранила бы произошедшее в тайне. Но распахивая дверь в гостиную, я едва сдерживала рыдания. Одного взгляда на меня, растрёпанную, в порванном платье, хватило, чтобы понять: что-то случилось.

Я тряслась. Вся. Не знаю, как на подгибающихся ногах поднялась по лестнице. Как повернула дверную ручку дрожащими пальцами. Как не рассыпалась пылью под обжигающим взглядом мужа. Мне надо было почувствовать щекой родное плечо. Укрыться в надёжных объятиях. Ощутить себя в безопасности. Потеряв равновесие, я качнулась к любимому.

«Обними меня! Пожалей! Скажи, что всё будет хорошо. Что такого не повторится».

Я падала. Падала со своих ненавистных тяжёлых туфель, и меня подхватили. Но не прижали к груди, как я жаждала, как мне отчаянно было нужно. Равад стиснул мои предплечья и, взбешённый, посмотрел в глаза.

— Где ты шлялась? Почему в таком виде? Кто-нибудь видел тебя?

С высокой колокольни я плевала, что подумают посторонние люди, о чём станут сплетничать. Меня почти изнасиловали. Я неслась через весь город в свою уютную гавань, где меня успокоят и вернут ощущение безопасности. Сотрут фантомную грязь от чужих потных прикосновений. Но Равад смотрел на меня, словно я блудница. Словно я, только я виновата в произошедшем. Словно Калух тут ни при чём. Единственное, что волновало моего благоверного, — испорченная репутация.

— Меня… меня…

Вторая за день пощёчина обожгла лицо.

— Молчи, — зашипел Равад. — Ничего не хочу знать. Умойся. Немедленно.

Он оттолкнул меня. Брезгливо. Как налипшую на ботинок грязь. Мой любимый. Мой муж. Отец моего будущего ребёнка.

— Ничего не было, — сказал Равад и в ярости поджал губы. Мышцы на заострившихся скулах подрагивали. — Ни-че-го не было, — повторил по слогам. — Запомнила?

Я медленно помотала головой, не веря ушам. Затем кивнула, чтобы не злить Равада.

«Что со мной не так? Что не так с ним?»

Супруг размашисто прошёлся по комнате. Стиснул кулаки до побелевших костяшек. Когда он развернулся, мне показалось, что меня ударят. Вздрогнув, я отшатнулась, и Равад поморщился.

— Ты хорошая жена. Покладистая. Готовишь вкусно. Убираешь чисто. И ты беременна. Я не хочу ничего менять.

«О чём он говорит?»

— Никто, слышишь, никто не должен узнать о том, что случилось.

«Ты даже не спросил, что именно произошло!»

— Я…

— Держи язык за зубами!

— Но я ни в чём не…

— Хочешь, чтобы тебя убили? — Равад побелел от злости.

Я потянулась к нему бездумно, как тянется замерзающий к огню, пытаясь согреться. Супруг нетерпеливо ушёл от прикосновения. Кончики пальцев мазнули по воротнику рубашки.

— Ради Всесильного, приведи себя в порядок! Смотреть тошно.

Неужели он не спросит? Его не интересует, почему лиф моего платья порван? Отчего руки дрожат и слёзы катятся по щекам? Куда ты, Равад? Ты уходишь? Собираешься оставить меня в одиночестве? Сейчас, когда мне так необходима поддержка? Тебе… всё равно?

Супруг не смотрел в мою сторону. Наклонился, взял с подлокотника кресла пиджак, и спустя минуту входная дверь с шумом захлопнулась.

________________

От автора: Возможно, вам показалось глупым то, как Магграх цепляется за свои иллюзии и не желает расставаться с розовыми очками. Но. Это лишь защитная реакция психики на безвыходную ситуацию. Магграх не может уйти от мужа, как бы тот себя ни вёл. Ключ от леса сломан. И у Магграх только два выхода: верить, что отношения с супругом можно наладить, или признать, насколько всё безнадёжно и скатиться в депрессию. Однако заверяю вас: выход есть, Магграх изменится. Всё это необходимый этап становления её личности.

Глава 25

Я родила девочку, и муж перестал меня замечать. Подарки, которые он принёс в палату, на моих глазах отправились в мусорную корзину. Красное одеяльце, плюшевый бык с колокольчиком на шее, коробка, перевязанная алым бантом. Окинув взглядом голенького младенца на пеленальном столике, Равад изменился в лице. Не сказал ни слова. Развернулся и вышел.

Комнату заполнял детский плач. Эхом отдавался в ушах. Растерянная, я смотрела на закрытую дверь и не понимала, в чём провинилась.

Ребёнок достался мне тяжело. Восемнадцать часов я мучилась в родах и едва не попала под нож хирурга. И, разрешившись от бремени, чувствовала себя не лучше. Грудь болела, каменная, переполненная молоком. Две недели мне нельзя было сидеть, а ноги со вспухшими венами отказывались держать.

Я стояла у окна и с завистью смотрела, как подъезжают к главным воротам празднично украшенные машины. Красные и оранжевые флажки рядом с зеркалами заднего вида торжественно развивались. Автомобильные дверцы распахивались перед счастливыми матерями, несущими свою главную гордость — сыновей в алых конвертах. Девочек кутали в белое и встречали с меньшим размахом. Без радостных возгласов, салютов и дымовых трубок.

Меня поздравить не пришёл никто. За пять дней, что мы с Дианой лежали в родильном доме, ни муж, ни отец, ни брат не навестили нас ни разу. Раххан я не ждала.

На следующий день после того случая в лифте она ворвалась в гостиную на улице Огненного Выбора, красная, перекошенная от ярости. Судя по сбившемуся дыханию, всю дорогу до моего дома сестра бежала, не останавливаясь. Кричать Раххан начала с порога. Орала и размахивала руками, пока не натолкнулась взглядом на мой округлившийся живот. Заметила — и резко замолчала, как будто её ударили. Смотрела долго, так, что, не выдержав, я закрылась руками от её взгляда.

Тогда Раххан подняла голову:

— Ты губишь себя. Это твой выбор. Но зачем ты тянешь на дно остальных? О чём ты думала?

— Я защищала свою семью! Своего ребёнка!

Раххан расхохоталась. Вцепилась себе в волосы, жуткая, пугающая громким неестественным смехом.

— Это была Заур. Там, в лесу, — я бросила это как вызов.

Губы сестры скривились.

— А кто такая Заур? — спросила она. — Первая женщина, виновная во всех бедах? Чудище с иголками вместо зубов и щупальцами на голове? Монстр?

— Зло, — ответила я, не раздумывая.

Раххан ткнула в меня пальцем.

— «В каждой женской душе есть лазейка для зла» — так они говорят? Но то, что для них зло, для тебя — благо.

Из родильного дома меня забирал Альб. Приехал на своём красном внедорожнике. Принёс мне коробку абрикосовых пирожных, посыпанных пудрой, а Диане — куклу. Мне нельзя было сладкое: я кормила грудью — но расплакалась, растроганная подарком. Прижимая к груди белый свёрток, забралась в машину. Позади сидела Эсса, вся в чёрном. Её молчаливое неодобрение ударило сильнее пылающего гнева Раххан. Мне оставалось лишь раз за разом убеждать себя в том, что, сломав ключ от леса, я поступила правильно.

В тайне я желала, чтобы кто-нибудь из приехавших за мной приподнял край детского одеяльца, заглянул в конверт, из любопытства, из вежливости полюбовался личиком моей спящей дочери. Но Эсса отвернулась к окну, а её муж, мой брат, стиснул кожаную обмотку руля, впился взглядом в лобовое стекло и за всю дорогу не проронил ни слова. Не повернулся к нам, даже когда пробудившаяся от тряски Диана зарыдала на весь салон. И так же молча по приезду поднялся со мной на лифте, помогая отнести сумки.

Из-за стены долетали обрывки телефонного разговора: Равад был дома, но встречать нас не вышел. Альб опустил вещи на пол рядом с дверью, а я направилась в детскую — просторную комнату, смежную с нашей спальней. В глаза бросились решётчатые боковины кроватки, сваленные в углу кучей хлама. Равад хотел собрать кроватку, пока я буду в родильном доме, но…

Руки устали. Диана хныкала и причмокивала губами — хотела есть, да и я умирала от голода. Прижимая дочку к груди, кое-как опрокинула опёртый о стену детский матрас, затем уложила на него ребёнка. Без сил рухнула рядом и расстегнула пуговицы на лифе платья. Ткань под моими пальцами была мокрой, липкой и приторно пахла молоком.

Глава 26

В тот день на рынке я увидела Раххан. Захотела, но побоялась окликнуть, и только крепче сжала ладошку дочери.

— Ай, больно, — скривилась Диана, отнимая у меня свою руку.

Часы на центральной башне показывали без четверти два, и золотые стрелки на циферблате ослепляли, отражая солнечный свет. Пахло перебродившим вином: фрукты, выставленные на прилавках, были не первой свежести и при такой жаре безбожно гнили.

— Мама, пойдём.

Не знаю, как долго Диана дёргала меня за руку, пытаясь привлечь внимание. Мир замер, перестал существовать, сузился до знакомой спины и каштановых волос, выгоревших на солнце.

Раххан…

Пять лет прошло. Сестра закостенела в своей обиде. Разговор, случившийся на следующий день после того, как я разрушила их с Эссой план, стал последним. С тех пор мы не общались. Пересекались на улицах и в торговых центрах, но, как правило, заметив меня, Раххан поворачивала в другую сторону.

Эсса оказалась не столь непримиримой и спустя шесть месяцев появилась на моём пороге с подарками для племянницы. Своими детьми они с мужем не обзавелись. Эсса не могла зачать и каждый год в течение пяти лет проходила долгие болезненные обследования, а потом случайно выяснилось, что причина не в ней — бесплоден Альб. И законы Ахарона перечеркнули её надежду на счастливое материнство. Вероятно, поэтому к Диане Эсса относилась как к родной дочери и невозможно её избаловала.

Со мной бывшая сообщница говорила редко. Простила ли? Эту тему мы старались не поднимать, соблюдая шаткое перемирие. Но после случившегося, после моего чудовищного предательства Эсса замкнулась. Стала ещё молчаливее, чем Раххан. Даже забывала изображать сумасшедшую. Знаю, что новый ключ им добыть не удалось. Да и у кого бы они его украли? Альб не мог заявить о пропаже, а значит, и получить замену, а отец… Даже Эсса не была настолько умна, чтобы с ним связываться.

Часто накатывала тоска, и тогда отчаянно хотелось вернуться на улицу Гнева, в свой старый дом, снова сидеть на жёстком стуле и пить чай в окружении подруг в бывшем бальном зале, освещённом торшерами. Теперь я понимала, почему для многих эти часы были отдушиной.

В особо тяжёлые моменты я заталкивала неловкость и стыд туда, где давно покоилась моя гордость, обувала туфли, собирала Диану и даже доходила до перекрёстка перед Аллеей Статуй, но неизменно разворачивалась и брела домой под промозглым ветром или палящим солнцем. Существовало ли на свете чувство более сильное, чем страх? Я не представляла, как смогу открыть дверь и войти в комнату, которую когда-то вместе с Раххан красила, убирала, освобождая от пыли. Как посмотрю в глаза сестре и выдержу её ярость, её презрение.

— Мама! — Диана ещё раз настойчиво дёрнула меня за руку.

Торговец за прилавком нетерпеливо кашлянул, и я расплатилась за подвявший салат, который уже загрузила в корзину. Зелёные листы по краям тронула желтизна. Фрукты и овощи в Ахароне были либо с гнильцой, либо невыносимо воняли химией и выглядели пластмассовыми. Пока я отсчитывала монеты, Раххан затерялась в толпе, и внутри болезненно кольнуло сожалением. Когда-нибудь я наберусь храбрости, и мы с сестрой поговорим. Обсудим произошедшее. Должна ли я буду извиниться? А чувствую ли себя виноватой? Сожалею о своём предательстве или, наоборот, считаю, что поступила правильно? Вопросы, которые я боялась себе задавать.

— Тётя Эсса сегодня ко мне придёт? — Диана прижимала к груди плюшевого быка — единственную игрушку, подаренную отцом.

— Не знаю, милая, — я достала платок и вытерла пот, выступивший на её переносице.

Дочка смешно скривилась.

— Ночью над моей кроваткой летали бабочки.

Я похолодела. Замерла с поднятой рукой, в которой сжимала платок.

— Синие. Такие красивые.

— Нет, — я схватила Диану за плечи и, вне себя от ужаса, посмотрела в тёплые карие глаза. — Нет. Этого не было, — прошептала немеющими губами. — Ты ничего не видела.

— Видела! — дочка топнула ножкой, обутой в красный сандалик.

— Тебе приснилось. Никому об этом не рассказывай. Ты же никому не говорила о своём сне?

— Мне некому рассказывать, — Диана опустила голову и крепче обняла игрушечного быка. — Кроме Эссы.

Вздохнув, я прижала её к себе, мою одинокую, ненужную собственному отцу малышку.

— Пойдём.

Вставив ключ в замочную скважину, я поняла: дверь не заперта. И внутренне напряглась: Равад был дома. Взглянув на Диану, я приложила палец к губам. Дочка понимающе кивнула и повторила мой жест. На кухню мы пробирались на цыпочках, стараясь не шуметь пакетами.

«Уф, кажется пронесло. Надеюсь, нам повезёт, и на работу он уйдёт раньше, чем заметит, что мы вернулись».

Пока я раскладывала по полкам холодильника сыр, яйца и овощи, Диана сидела на стуле и болтала ногами. Затем спрыгнула на пол и стала мне помогать — приносила из корзины красные, натёртые воском яблоки.

— Папа монстр? — вдруг спросила она.

— Нет. Что ты, — я опустилась перед Дианой на корточки и покосилась на закрытую дверь. — Пожалуйста, говори тише.

— Если папа не монстр, — продолжила она, морща носик, — то, почему мы от него прячемся?

«Потому что я больше не могу выносить его упрёки!»

— Мы не прячемся, милая.

Как только я это сказала, половицы за стеной заскрипели — и стало трудно дышать. Я отвернулась к холодильнику, чтобы разложить по контейнерам оставшиеся яйца, но неловко подняла руку и разбила одно о пластиковую полку на боковой дверце. Скорлупа треснула. Склизкая масса шлёпнулась на плитку под моими ногами.

— Продукты стоят денег, — сказал Равад, и я вздрогнула. Съёжилась под его взглядом.

— Не ругай маму! Я всё убиру. — Диана схватила со столешницы полотенце и принялась елозить им по полу, а я остолбенела, не могла пошевелиться. Стояла, как дурочка, сжимая в ладони разбитую скорлупу, и яичная слизь стекала между дрожащими пальцами.

— Бесполезная. Никакого от тебя толка. На шкафах пыль. На зеркалах пятна. Теперь ещё пол изгадила.

— Извини.

— Я всё убрала. Папа, посмотри, я всё убрала, — Диана комкала полотенце, готовая разрыдаться.

Я хотела её обнять, утешить, но не находила сил сдвинуться с места: взгляд Равада был бетонной плитой, упавшей на мои плечи.

— Суп был пересолен, — муж подошёл к плите, схватил торчащий из кастрюли половник и демонстративно швырнул его в раковину. Брызги супа полетели во все стороны — на столешницу, на плитки фартука, на хромированную варочную панель.

Диана захныкала.

— Такими помоями только свиней в свободных странах кормить.

«Но ты приехал на обед домой и съел всё. Всё, что я приготовила», — я знала, что не могу этого сказать: сделаю только хуже.

— Пожалуйста, не пугай ребёнка, — всё-таки выдавила из себя.

Плача, Диана спряталась за шторой, как часто в детстве делали мы с Раххан.

— Какого ребёнка? — взревел супруг и сделал вид, что внимательно оглядывает комнату в поисках этого самого ребёнка. — Я никого не вижу. Ты не только не умеешь готовить, но и ребёнка родить не можешь.

«А Диана? Как же Диана?»

Это был контрольный удар. Последний. Самый болезненный. В ссорах Равад не упускал возможности напомнить о моих неудачных беременностях: обе закончились выкидышем на раннем сроке. Врач говорил: после первых тяжёлых родов организму требовалось время, чтобы восстановиться. Но Равад и слышать не хотел: ему был нужен наследник. Сын. Я думала подделать подпись мужа и купить в аптеке таблетки, но если бы кто-то из знакомых увидел, если бы правда раскрылась…

— Никчёмная. Какая же ты никчёмная! О Серапис, мне досталась самая никчёмная жена в Ахароне!

Возможно, если бы он меньше кричал на меня во время третьей беременности…

— У Гилена уже три сына!

Я хотела уйти. Мы были на четвёртом этаже, и мне хотелось уйти прямо в окно. Ударит ли он меня, если я сейчас заткну уши? Бедная Диана.

— Ты ешь продукты, купленные на мои деньги. Живёшь в моём доме. Носишь одежду, за которую заплатил я. Но не приносишь никакой пользы.

«Я родила тебе дочь. Я готовлю тебе завтраки, обеды и ужины. В одиночестве убираю десять этажей. С утра до вечера ползаю с тряпкой из комнаты в комнату, но ты всё равно находишь к чему придраться».

— Зачем я только на тебе женился?

Я смотрела на своего мужа и недоумевала, как когда-то могла находить его красивым. Он был безобразен. Рот как у мороженой рыбы. Глаза — грязные лужи. На лице — злость и брезгливость.

Наконец Равад вышел из кухни, и я осела на пол, сжимая в кулаке остатки разбитого яйца.

«Я больше не могу. Не могу так жить. Не могу».

Мягкие ручки обняли меня за шею. Диана положила голову на моё плечо.

— Мамочка, я тебя люблю.

«Соберись. Не рыдай при ребёнке».

— Всё хорошо, милая. Всё хорошо, — я вытирала слёзы, но они собирались на глазах, стекали к уголкам губ. Я чувствовала их солёный вкус. Теперь я понимала Раххан, которая обожгла лицо утюгом, лишь бы не выходить замуж за того, кто наверняка стал бы над ней измываться.

Диана остановилась передо мной, прижала тёплые ладошки к щекам.

— Мамочка, не плачь, ты хорошая. Ты очень-очень хорошая.

Глава 27

Я развесила на спинке стула жёлтое платье дочери. В Ахароне яркие цвета, кроме традиционного красного, имели право носить только дети, и я отводила душу, заказывая Диане наряды из свободных стран. На дочь Равад давал деньги неохотно, и я искала способы сэкономить, часто отказывая себе в необходимом, зато в гардеробной моей малышки висели платья каких угодно оттенков: салатовые, бирюзовые, персиковые, розовые. По правде говоря, это красочное изобилие больше радовало меня, чем Диану. Мне нравилось любоваться ею, и других детей — детей от Равада — я не хотела.

Перед сном я окуривала детскую, отгоняя злых духов. Делала это по привычке, а не из суеверного страха перед нечистой силой, в которую теперь не верила. Единственное зло в этом доме скрипело пружинами матраса этажом ниже, дожидаясь меня в супружеской спальне. Никакими ароматическими палочками его было не изгнать.

— Спой мне про дорогу, — попросила Диана, кутаясь в тонкое покрывало из хлопка.

Звуки, издаваемые моим горлом, пением могла назвать только она. Я неумело растягивала гласные и редко попадала в ноты. Вот у Раххан голос был — низкий, грудной, под стать её драматической внешности. Убирая, сестра иногда забывалась и начинала мурлыкать под нос мелодию, которой нас научила мама.

Как бы сильно я ни фальшивила, Диана слушала меня, затаив дыхание, и я пела. Про дорогу, серой лентой бегущую к облакам, зажатую высокими бетонными стенами, что закрывали поля вдоль обочин. В маминой песне этих стен не было, но я боялась будить в детском разуме столь опасные фантазии. В конце концов, мы жили в мире, где зелёный цвет можно было увидеть только на детских платьях.

Глаза Дианы медленно закрывались, потом распахивались и начинали закрываться опять. Заканчивая второй куплет, я подняла голову — и подавилась воздухом: под потолком над кроватью порхали бабочки. Призрачные крылышки переливались всеми оттенками синего: от небесного до сапфирового. Тонкие, похожие на булавки усики трепетали.

«О Всесильный…»

— Прекрати! — я схватила Диану за плечи и затрясла её, сонную, изо всех сил. — Прекрати немедленно! Никогда! Никогда так не делай!

Бабочки исчезли. Дочка смотрела испуганно, и я прижала её к груди, ругая себя за срыв. В отличие от Равада, я никогда не повышала на Диану голос. Хотя бы со мной она должна чувствовать себя в безопасности.

— Прости, прости, — зашептала я в тёмную макушку. — Ты не виновата, но… То, что ты делаешь… бабочки… это плохо. Тебя могут… наказать.

— Тётя Эсса так делает, — Диана отстранилась и завернулась в одеяло. Спряталась в нём, как в коконе. От меня. Своей матери. Видеть это было настолько больно, что я не сразу обратила внимание на её слова.

Эсса? Колдует? И учит всяким опасным глупостям мою дочь!

— Ты больше не будешь с ней общаться!

Хотела бы я, чтобы во мне говорил только страх за Диану, но под толстым слоем возмущения и обоснованного испуга скрывалась в том числе и зависть — чувство, которое я не ожидала в себе обнаружить.

Крепче завернувшись в одеяльный кокон, малышка заплакала, и при виде этих горьких слёз я поняла, что не смогу отнять у неё единственного друга: не так много она знает людей, которые относятся к ней хорошо.

— Тётя Эсса больше ничего не умеет, — захныкала дочка. — Только создавать бабочек. Она говорит, что у нас отобрали чудеса. Однажды в сказку пришли чудовища, украли чудеса и спрятали, а фей превратили в своих служанок.

«Эсса! Что ты творишь?!»

— Она говорит, что чудовища завидовали феям. И боялись их. И хотели быть сильнее.

— Это просто сказка, — прошептала я дрогнувшим голосом. — Просто сказка…

— Я тоже так думаю, — Диана зевнула. — Тётя Эсса считает, что феи не могут делать чудеса, потому что голодные…

«Что?»

— Но у нас она пила чай с пирогом и всё равно не смогла заставить моего быка летать.

У меня затряслись руки.

«Я убью её! Убью! Чего она добивается? Своих детей не имеет, хочет чтобы и я…»

— Но ты не волнуйся, мамочка, — Диана положила ладошку под голову. — Я знаю, что никому нельзя рассказывать о своём даре. Особенно чудовищам. Тётя Эсса запретила. Но тебе ведь можно? Ты ведь тоже фея?

Всхлипнув, я закрыла лицо руками.

* * *

Уложив Диану, я спустилась на кухню, чтобы успокоиться и выпить воды. После услышанного меня ещё потряхивало. Не знаю, как я сдержалась и не кинулась звонить Эссе, крича и запрещая приближаться к моему ребёнку. Завтра у нас намечался серьёзный разговор: неужели она не понимает, что, затрагивая такие темы, подвергает Диану опасности?!

Дочка — единственный лучик света в моей безрадостной жизни. Последнее утешение. Всё, что у меня осталось. Я не позволю ей навредить!

Руки дрожали, когда я подносила стакан к губам, и вода в плену прозрачных стенок плескалась. Зубы застучали по стеклянному краю, да так, что не удалось сделать ни глотка.

«Как я докатилась до такой жизни?»

Взгляд упал на белый тюль. В складках ткани пряталось пятно от детских пальцев: утром Диана помогала готовить для курицы маринад и, видимо, нечаянно испачкала штору.

Со вздохом я отложила стакан, взяла мыло и кухонное полотенце. Может, удастся оттереть грязь, не снимая тюля с карниза? Равад не должен увидеть это пятно, иначе…

Как же осточертела бесконечная уборка! Непрекращающаяся, выматывающая рутина. И упрёки, упрёки. По поводу и без. Утром я просыпалась усталой, а к вечеру валилась с ног. Звенел будильник, и я с трудом заставляла себя открывать глаза и двигаться. Домашние туфли словно отяжелели вдвое, а мир спрятался за серой дымкой. Краски выцвели, поблекли. Куда бы я ни взглянула, на всём будто лежала пыльная вуаль. Только платья Дианы, её глаза, её волосы оставались яркими.

Моя усталость не была физической.

Я смотрела на жёлтое пятно в складках тюля с ненавистью. Хотелось спать. Я представляла, как голова касается подушки, и в бессилье комкала полотенце. Я не могла отложить дела до утра. Не могла оставить проклятую штору висеть испачканной. Равад заметит. Он замечает любые детали, словно специально ищет, к чему придраться, — повод устроить моральное избиение.

«Исчезни, исчезни», — повторяла я ненавистному пятну.

Эсса умела создавать синих бабочек. У Раххан однажды получилось сотворить шар, отправивший нашего преследователя навстречу с Сераписом. Всё, чего хотела я, — заставить пятно на занавеске исчезнуть. Но оно насмехалось надо мной в мутном свете лампы, и, стиснув зубы, я намылила полотенце.

Глава 28

Диана протянула мне красную резиновую тряпочку, которая оказалась воздушным шариком, и потребовала надуть. Самое время, учитывая, что, одетые и обутые, мы стояли в коридоре в ожидании лифта.

— Милая, зачем ты это с собой взяла?

Всё, чего мне хотелось, — как можно быстрее и незаметнее добраться до улицы Гнева, а такие вещи — флажки, шары — привлекали внимание. Я сказала Раваду, что собираюсь в торговый центр — смотреть новые чистящие средства для дома. Сама не знаю, почему солгала. Муж не запрещал встречаться с родственниками, но, когда я заговаривала о том, чтобы проведать Эссу, его лицо кривилось, а в глазах мелькало неодобрение. Думаю, взбреди мне в голову навещать родных чаще одного раза в год, его терпение лопнуло бы, как передутый воздушный шар.

— Верни это в детскую.

Я удерживала кнопку вызова, не позволяя дверцам подъехавшего лифта закрыться.

Диана поджала губы. Я знала это выражение. Моя дочь не из тех, кто станет плакать или канючить, добиваясь желаемого, но с этого момента она не скажет ни слова и всю дорогу будет идти с несчастным видом, так что в конце концов я поверну обратно и надую проклятый шар. Лучше уступить сейчас и сэкономить время.

Я поднесла к губам красный мешочек, и тот стал округляться, наполняясь воздухом из моих лёгких. Лицо Дианы посветлело, на губах заиграла радостная улыбка, и я отругала себя за эгоизм: в самом деле отказала дочери в такой малости!

— Мне тётя Эсса подарила.

— Помню, — я завязала хвостик шара узлом и вручила Диане. — Держи крепко. Без нитки неудобно.

Глаза малышки засияли.

— Тёте Эссе будет приятно, если я приду к ней с её подарком.

Я кивнула. Нам с тётей Эссой надо было обсудить её возмутительные методы воспитания, и сделать это следовало с глазу на глаз.

На улице, вдали от спасительных кондиционеров, солнце жгло нещадно, и только редкие, неожиданные порывы ветра приносили облегчение. Красный шарик бликовал, и Диана не сводила с него восторженного взгляда. Как редко я видела дочь улыбающейся. Весёлой она выглядела лишь рядом с Эссой, либо наедине со мной, и никогда — при отце. В присутствии Равада Диана затихала, старалась стать незаметнее и, как мышка, пряталась по углам. Вечером не выходила из своей комнаты, даже если мучилась жаждой или хотела в туалет. Терпела до последнего, только бы случайно не пересечься с родителем. Мне это было знакомо. Я словно наблюдала со стороны сцены из нашего с Раххан детства. И как же близка я была к тому, чтобы повторить судьбу матери! Надо найти способ достать таблетки: ещё одной неудачной беременности — беременности, закончившейся выкидышем, — я не выдержу.

— Мама, не грусти. Смотри, какой шарик!

— Чудесный.

Улица Огненного Выбора с её относительно свежим воздухом, белыми бордюрами и аккуратными скамейками у домов осталась позади. Сейчас мы огибали площадь Возмездия. На самом деле это была не площадь в прямом смысле этого слова — скорее, проспект. Так назывался район, охватывающий центральную часть Ахарона, которая включала в себя ратушу, главный храм, тюрьму, здание суда, несколько домов и магазинов и, собственно, саму площадь — одну из двух печально известных в городе. В народе её окрестили площадью Палачей. Это место предпочитали обходить стороной.

Пожалуй, я могла бы выбрать менее оживлённый маршрут, идти дворами, но пока путь соответствовал легенде: за дорогой начинался лес торговых центров, а за ним было рукой подать до Аллеи Статуй. Приближаясь к отчему дому, я волновалась. Какова вероятность, что мы с сестрой пересечёмся? Отвернётся ли она от меня так, как отворачивается всегда? Что скажет? Каким взглядом окинет?

— Магграх!

Я стояла на перекрёстке, сжимая ладонь дочери, когда знакомый голос вырвал меня из тревожных мыслей. Я обернулась. Приветливо улыбаясь и махая рукой, навстречу шла Тара. Последний раз мы виделись пять лет назад во время традиционного собрания в бывшем бальном зале. С тех пор она будто стала массивнее. То ли поправилась на размер, то ли яркое красное платье, расклешенное от груди, её полнило. Когда Тара приблизилась, я поняла, что она беременна и особый фасон одежды скрывает выступающий живот. Её щёки остались такими же румяными, но глаза светились уверенностью, которой раньше в них не было.

— Давно тебя не видела на нашем кружке, — сказала Тара, и хотя в её тоне не слышалось осуждения, я едва не принялась оправдываться.

Почему надо было начинать разговор именно с этого?

Пока Диана хвасталась шариком, я думала, как аккуратно расспросить Тару о всех тех вещах, которые интересовали меня неимоверно, и при этом не выдать своей абсолютной неосведомлённости о жизни близких людей. С Эссой мы виделись регулярно, но почти не разговаривали. Как-то незаметно множество тем оказались под запретом. Единственное, что я знала о судьбе Раххан, — отец больше не пытался выдать дочь замуж: боялся очередного скандала.

— Вы по-прежнему собираетесь каждый день?

— Теперь только дважды в неделю, — с сожалением ответила Тара. — Организовать кружок было отличной идеей, но последние три года Раххан и Эсса им почти не занимаются. Что такое с ними случилось? У них словно пропал ко всему интерес.

Она смотрела, ожидая ответа, а у меня язык прилип к нёбу. Как много Тара знала о лесе? Делились ли Раххан и Эсса с кем-либо своими планами? Мне вспомнился рисунок, испуганно смятый в бумажный ком, — древесные корни, счёсанная кора. Тара согласилась бы отправиться за стену. И её подруга, Ирима, тоже. И многие другие. И я в том числе. Сейчас — да. Я поняла это внезапно, как если бы сделала самое важное открытие в своей жизни. Вот так, стоя посреди оживлённой улицы, на краю шумной проезжей части, осознала весь ужас совершённой пять лет назад ошибки. Я лишила женщин надежды.

Как я могла?

Пока я думала, что сказать, неожиданно налетел ветер. Подхватил красный воздушный шарик, вырвал его из детской руки и понёс в сторону дороги с сумасшедшим движением.

— Мой шарик! — закричала Диана, и её ладонь выскользнула из моей.

— Стой! — я попыталась схватить дочку за ворот платья, но только царапнула ногтями по ткани. — Нет!

Время замедлилось. Стало тихо, словно уши набили ватой. И в этой тишине отчётливо, ужасающе громко взвизгнули автомобильные шины. Я видела, как оранжевый седан, несущийся на мою дочь, пытается тормозить, но не успевает, как водитель выворачивает руль, задевая бампером серую легковушку в соседнем ряду, и та начинает неконтролируемо вращаться.

Шарик взмывает в небо. Во все стороны летит дорожная пыль. Металлический скрежет и лязг, звон разбивающегося вдребезги ветрового стекла.

Оранжевый седан остановился, протаранив две машины, но серая легковушка, продолжала крутиться, как стрелка взбесившегося компаса. И на её пути была моя дочь — маленькая фигурка, парализованная паникой.

— Диана!

Всё произошло за секунды. Я растерялась. Не успела ничего сделать. Только закричала. И в этом имени, в этом истошном вопле смешались боль и отчаяние.

Столкновение было неизбежно. Неизбежно, но…

На моих глазах, на глазах невольных свидетелей вращающуюся машину подбросило в воздух и смяло, словно в гигантском невидимом кулаке. Стёкла лопнули. Осколки посыпались на асфальт.

На другой стороне дороги стояла Раххан. Её глаза были круглыми, руки — поднятыми. Синие нити тянулись из раскрытых ладоней, удерживая над головой Дианы ком покорёженного металла. Машину, которая должна была её сбить.

Глава 29

О том, что сестру арестовали, я узнала от Эссы и сначала не поверила: как же так? За что? Спасая мою дочь, Раххан себя выдала: человек пятьдесят, не меньше, наблюдали, как она удерживала в воздухе четыре тонны металла, согнутого в рог. Водитель выжил чудом. Но выжил! В больницу его доставили с многочисленными переломами и порезами. Краем зрения я видела, как мужчину вытаскивали из изуродованной машины и, окровавленного, укладывали на носилки.

Когда Раххан осознала произошедшее, её лицо исказилось от ужаса и паники. Она колдовала на виду у изумлённой толпы! И, похоже, сама была шокирована своими способностями. Позже, дома, мне вспомнился синий шар, что пролетел в полуметре от моего плеча и обрушил на вооружённого стражника фронтон библиотеки.

«Я просто испугалась».

«Я не знаю, как это работает».

На оживлённом перекрёстке, разделяющем старую и новую часть города, Раххан тоже действовала инстинктивно. И судя по тому, что позволила себя арестовать, по-прежнему не имела представления, как управлять этой скрытой силой.

Об этом я тоже подумала после, в уютном полумраке детской комнаты, когда укладывала дочку спать. Меня трясло. Я не могла от неё отойти — держала, спящую, за руку и содрогалась при мысли о том, как близко была к трагедии, самой страшной для любой матери. Я просидела у постели Дианы всю ночь и задремала, положив голову на краешек её подушки. А в сером утреннем сумраке, проснувшись, вспомнила о сестре. Я даже её не поблагодарила!

В тот момент мне было не до Раххан. Стоя на коленях посреди дороги, усыпанной осколками стекла, я рыдала и прижимала к себе Диану. А когда смогла успокоиться и взять себя в руки, сестры и след простыл. Испуганная, она сбежала.

Дальним уголком сознания, свободным от ужаса и облегчения, я понимала: случившееся незамеченным не останется. Слухи разлетятся по Ахарону, как подхваченный ветром дым из окуривающих трубок, и к вечеру о способностях Раххан будет известно всем. Но могла ли я предположить, что предрассудки окажутся сильнее здравого смысла и человека, спасшего ребёнка — мою дочь! — от смерти, заключат под стражу, бросят за решётку, словно преступника?

Ближе к полудню Эсса прибежала ко мне в слезах. Голос тонул в рыданиях, и я с трудом её понимала. Всхлипывая, она говорила о тьме, проникающей в женские души. Не сразу до меня дошло, что она пересказывает чужие слова.

— Они… они её боятся. Твой отец… Я слышала, как твой отец говорил, что в Раххан вселилось зло.

— Но это абсурд!

Я не могла поверить, что поступок сестры — хороший, благородный поступок — мерк на фоне всеобщего суеверного страха. Страха перед необъяснимым, сверхъестественным.

— Вспомни Ирму, монахиню, — Эсса схватила меня за плечи. — Раххан для них слишком опасна. Её способности угрожают существующему порядку.

— Нет, — я оттолкнула невестку. — Нет. Это недоразумение. Уверена, её скоро отпустят. Она же спасла жизнь ребёнку!

Я взглянула на Диану, играющую в кресле с куклами и быком, и сердце сжалось от нежности. О Раххан, если бы не ты…

Её отпустят. Поймут, что совершили ошибку, и освободят. Это вопрос времени. Сестра ведь не сделала ничего плохого. Наоборот. Не может быть, чтобы…

Эсса закрыла лицо руками.

— Если бы у нас был ключ. Но где его достать теперь?

Я ощутила укол вины и повторила, пытаясь оправдаться в первую очередь в собственных глазах:

— Не сегодня завтра, они разберутся, что к чему и…

— Один цветок. Всего один. Горсть земли. Хоть что-нибудь. Я бы нашла способ пронести ей это в камеру. Пять лет прошло. У неё совсем не осталось сил. Их просто неоткуда было брать.

— О чём ты говоришь?

— Ты знаешь, о чём. Ты была с нами в ту ночь. Подслушала наш разговор. Ты прекрасно понимаешь, почему они обнесли лес стеной. Не только этот — все. Каждый луг, каждое поле, каждый клочок земли. Спрятали. От нас. Чтобы мы не могли вернуть то, что у нас украли. То, что принадлежит нам по праву! — Эсса в ярости стукнула кулаком по стене.

— Феи и чудовища?

— Мы не феи. Но они… они — чудовища. Самые настоящие. Неужели ты этого ещё не поняла?

Эсса отвернулась, обнимая себя за плечи.

— Нет никакой Заур. Эта страшилка, придуманная, чтобы держать нас в цепях. Удобная легенда, оправдывающая режим. Как и Серапис. Большинство уже и не помнят, с чего всё началось. Почему наши предки отгородились от природы как от величайшего зла. Такие, как Альб, просто бездумно следуют традициям, но жрецы… жрецы знают.

Я покачала головой.

— Однажды Раххан купила у иноземного торговца цветок…

— Орхидею. Она рассказывала.

— И когда до него дотронулась, то забилась в судорогах.

— Цветок был срезан. Раххан неосознанно попыталась вытянуть из него силу — инстинкт любой голодной ведьмы — и ощутила агонию умирающего растения. Какую-то крупицу силы она всё-таки получила, потому что в критический момент смогла воспользоваться своим даром.

«Голодной ведьмы?»

— Ты хочешь сказать, что она… что мы…

— Должны принять себя такими, какие есть.

— Но я не…

— Не ведьма? — Эсса горько усмехнулась.

— Конечно, я не ведьма! Что за ерунду ты несёшь!

— Нет, ты именно она. И я, и Раххан, и маленькая Диана.

«Ложь!»

— Не смей так говорить про мою дочь! Она хорошая, добрая. В ней нет ничего плохого!

— А с чего ты взяла, что быть ведьмой значит быть плохой?

«Она ещё спрашивает? Разве это не очевидно?»

— Я сломала ключ, потому что услышала, как Раххан назвала сущность, обитающую в лесу, тьмой. Тьма — это зло. И то, что вы собирались сделать…

Эсса посмотрела на меня с болью:

— Какое такое страшное преступление совершила Раххан, чтобы сидеть в тюрьме? Что дурного в жизни сделала ты? А твоя мать? Мы — тёмные колдуньи. Такова наша природа. Но тёмное не значит плохое. Мы просто другие. И нас боятся.

Неужели это правда? Неужели в тот день, когда, шокированная подслушанным разговором, я залезла в тайник и сломала ключ, то всё неверно поняла?

— Но вы… вы собирались… — виски ломило. — Вы хотели… Я не могла позволить вам это сделать…

Тогда, пять лет назад, я была беременна. Наши отношения с Равадом начинали налаживаться, и мне казалось, что я вот-вот ухвачу свою детскую мечту за хвост. А они, Раххан и Эсса, собирались нарушить привычное течение моей жизни. Перевернуть всё с ног на голову. Я думала, что защищаю семью, но чего добилась? Раххан сидела в тюрьме. Диана боялась собственного отца и даже дома не чувствовала себя в безопасности. А я… Я не была счастлива.

— Злая колдунья спасла жизнь твоему ребёнку. Спасла с помощью тёмных чар. Добрые слуги Сераписа бросили её за это в тюрьму.

Молчи, Эсса, молчи. Как мне жить с осознанием того, что я сделала? Тяжесть совершённой ошибки давила на плечи.

«Если бы можно было повернуть время вспять…»

Словно почувствовав моё состояние, дочка бросила куклы и обняла мои бёдра, такая солнечная в своём жёлтом платье.

Никогда я не смогу оплатить сестре этот долг, как никогда не искуплю свою вину перед ней.

Глава 30

Эсса уговорила Альба устроить нам с Раххан встречу. Следуя за охранником по тюремному коридору, я думала о том, что это будет наш с сестрой первый разговор за пять лет. И я не знала, что сказать. Мысли путались, словно вязальные нитки в клубке. Хотелось упасть перед Раххан на колени и молить о прощении. Хоть как-то заглушить это невыносимое чувство вины.

Пять минут — а казалось, целую вечность — мы шли по узкому коридору, и по обеим его сторонам тянулись решётки пустующих камер. Внутри — голые бетонные стены и деревянные лавки с прохудившимися матрасами. За символическими ширмами пожелтевшие унитазы с бачками без крышек.

С трудом передвигая ноги, я смотрела в спину провожающему меня тюремщику и мысленно поторапливала: «Скорее!» Звуки шагов обгоняли нас, подхваченные эхом, и в тишине казались оглушительными. Громче был только стук моего сердца.

Наконец страж остановился. Железная решётка, делившая коридор на зоны, открылась с пронзительным скрипом. В кармашке за ней было три камеры.

Тихо гудела люминесцентная лампа, разбрызгивая зеленоватый свет. Таким он казался из-за оливковой краски, который были покрыты стены. Пахло испорченным сыром.

Я думала, что, увидев сестру, брошусь к ней, рассыпавшись в извинениях, но онемела, приросла к полу. Вопреки ожиданиям, охранник не уходил — топтался за моей спиной, усиливая чувство неловкости. Его присутствие раздражало. Неужели нельзя оставить нас наедине?! Хотя бы на минуту!

Вздохнув, я заставила себя подойти к решётке. Сначала показалось, что сестра спит: она лежала на полке, вмурованной в стену, но, когда я приблизилась, открыла глаза. Взгляд был мутный, бессмысленный. Ей что-то кололи — препараты, превращающие человека в овощ.

Слёзы хлынули, словно прорвало плотину. Я обнаружила себя на коленях, что-то бессвязно шепчущей. Зрение затуманилось. Во рту было солоно. Я не понимала, что говорю. Не слышала себя за шумом крови в висках.

«Как они могли сотворить с ней такое? Поднять рука на женщину, спасшую жизнь ребёнку? Мучить невинного человека… За что?»

Я смотрела на Раххан, в её бледное, осунувшееся лицо, и последние иллюзии таяли. Вера в справедливый мир — мир, где каждый получает то, что заслуживает, окончательно рухнула.

Эсса оказалась права: они — чудовища.

Взгляд Раххан прояснился. Губы разомкнулись, сухие, потерявшие цвет. Протянув руку между железными прутьями, она погладила меня по мокрой щеке.

— Прости, — прохрипела Раххан.

За что она извинялась? Это я — я! — должна была молить о прощении!

Сестра улыбнулась потрескавшимися губами и, обессиленная, закрыла глаза. Чтобы различать её прерывистый шепот, приходилось вжиматься лицом в решётку камеры.

— Я ошибалась, — скрипела Раххан. — Мне стыдно…

За что? За что ей могло быть стыдно? Это не она — я всё испортила, уничтожила единственный шанс на спасение, на лучшую жизнь. Подвела Раххан, Эссу. Всех. И Диану. Мою дочь тоже.

— Я ошибалась, — каждое слово давалось сестре c трудом, но она говорила, превозмогая усталость и боль, хрипела, когда голос подводил, кашляла, собиралась с силами и продолжала, словно не было ничего важнее, чем донести свою мысль: — Мне стыдно… за то… что…когда-то я… называла их рабынями… овцами. Они… лучше… чем я о них думала. Узнала их… в школе… на нашем кружке… Они… помогают… друг другу… Гэрха… испачкала кровью… твою простыню… Ирима…защитила Тару. Аггра…

Невыносимо было видеть сестру такой.

— Прости, прости, прости. Я поговорю с Альбом, с… с отцом. Тебя выпустят. Это недоразумение.

Кого я собиралась просить о помощи? Кто меня стал бы слушать? Я понимала, что несу чушь, обманываюсь, но остановиться не могла.

— Мне так жаль, так жаль. Если бы я не сломала ключ. Если бы я…

Раххан приложила палец к моим губам.

— Ты поведёшь их.

Я?

Обычная испуганная девчонка? Во мне не было ни храбрости и решительности Раххан, ни ума и хитрости Эссы. Как я могла вести кого-то за собой?

Сестра вытирала слёзы, бегущие по моим щекам. Смотрела так, словно прощалась.

— Ты… Я в тебя верю.

Глава 31

Я задыхалась. Бежала, не разбирая дороги, и сердце болезненно колотилось. Её казнили. Казнили за то, что она колдовала, спасая жизнь моей дочери. Ублюдки! Как они могли? Кем надо быть, чтобы сотворить такое? Я не верила. Не верила, пока собственными глазами не увидела тело, прикованное к столбу на площади Палачей. Мёртвое тело, не способное стоять без поддержки. Удерживаемое вертикально цепями.

За что?

Они боялись Раххан настолько, что не решились казнить прилюдно — убили ночью в собственной камере, а труп выставили на всеобщее обозрение, чтобы запугать остальных. Ненавижу! Чудовища! Трусы!

«Ты знала. Знала, что так будет. Помнишь её последний взгляд? Она смотрела, прощаясь».

А если я знала, если предвидела, что ждёт Раххан, то почему не поговорила с Альбом, с отцом? Почему не попыталась открыть им глаза на происходящее? У обоих связи. Они бы её спасли. Нашли бы способ. Это ведь их родная кровь. Сестра. Дочь.

Я ничем ей не помогла.

Из-за слёз перед глазами мелькали цветные пятна. Всё расплывалось. Я не помнила, с кем оставила Диану. Возможно, одну. Я бежала, чтобы не сойти с ума. Словно пыталась обогнать свои мысли.

Раххан больше нет. И это моя вина.

Я вспоминала, как с хрустом ломался в руках тонкий кусочек пластика. Снова и снова прокручивала в голове этот момент и понимала: никогда себя не прощу. Если бы в тот день я осталась дома. Если бы застряла в чёртовом лифте или пришла к сестре на час позже. Если бы не подслушала чужой разговор. Если бы не сломала ключ…

Как жить с таким грузом вины? Как? Просыпаться и помнить, что сделала. Знать, что могла избежать смерти близкого человека. Что этот человек погиб из-за твоей глупости.

А ты, невидимая сущность в лесу, вручившая нам этот опасный дар, — почему ты не спасла её? Почему не защитила? Верни её! Верни! Я знаю: ты можешь. Что тебе стоит? Я сделаю всё, что скажешь. Всё, что захочешь. Только верни её. Умоляю!

Гул возмущённых голосов пробился сквозь туман боли и достиг сознания. Приковывая тело моей сестры к столбу, чудовища рассчитывали устроить акцию устрашения, но добились противоположного. Десятки разгневанных женщин вышли на улицу, крича и размахивая руками. Те, кто знали Раххан, кто видели, что она сделала на перекрёстке у красной часовой башни или услышали об этом от свидетелей. Ученицы «школы примерных жён» во главе с Тарой и Иримой собрались перед моим домом, пришедшие меня поддержать. Но мне не нужна была поддержка. Я пронеслась сквозь толпу, не остановившись.

— Магграх! — окликнула меня Тара.

Двигаться, двигаться, чтобы не думать, чтобы не начать разваливаться на части. Чтобы не упасть на ненавистный асфальт и не захлебнуться в рыданиях.

Впереди между домами показалась стена — серая кирпичная полоса выше меня почти в три раза. За ней колыхался зелёный полог. Вот, куда я стремилась, переполненная горем, куда бежала за помощью или утешением. Я осознала это только сейчас.

Лес.

«Впусти! Пожалуйста…»

Ключей у меня не было, но стоило подбежать к воротам, и они начали открываться. Красное табло загорелось зелёным. Заскрежетали отпирающиеся замки. Сперва я решила, что Она — та, которую Раххан называла Тьмой, — меня услышала, но в дверном проёме нарисовалась тщедушная мужская фигура. Местный лавочник выходил из леса с корзиной грибов в руках. Я схватила его за грудки и в ярости оттолкнула, убирая с дороги. Скользнула в открытую дверь, пока та не захлопнулась.

Меня окружил зелёный сумрак. Ветер качал деревья, и они ревели, как море в шторм. Громко кричали птицы, перелетая с ветки на ветку.

— Кто ты?! — заорала я в лесной гомон. — Чего ты хочешь от нас?! Почему она умерла?

Ответа не было. Гнев наполнил меня до краёв. Перелился через эти края. Затопил всё. В бешенстве я принялась пинать древесные корни, разбивать кулаки о кору, а потом обхватила один из широких стволов и сползла на землю. Боль и ярость сменились опустошением. Я ничего не чувствовала, словно мне вкололи препарат, под которым держали Раххан в тюрьме. Ощутила себя овощем. Чем-то вялым, гнилым, безвольно лежащим на прилавках городского рынка. Веки налились тяжестью. Голова стала неподъёмной и сама собой опустилась на гладкий белый корень, выросший из земли. Вымотанная, я уснула. А открыв глаза, ощутила Её присутствие.

Ветер стих. Лесной сумрак сгустился, и я испугалась, что наступил вечер, но потом сквозь переплетение веток увидела: тучи затянули небо. Поэтому и стемнело. Прошло не так много времени. Возможно, несколько минут. Непостижимым образом я это знала. Как знала и то, что среди мрачных вязов я больше не одна.

Новое слово всплыло в сознании, и я покатала его на языке: «Вязов». Так назывались эти деревья. Я встала, странно умиротворённая. Дальним уголком разума я чувствовала, как пульсирует боль, запертая в ментальную клетку. Я могла выпустить её, но открыть дверь — позволить вихрю вырваться наружу.

— Кто ты?

Я знала ответ. Мгновение назад этого понимания в голове не было, но прошла секунда — и всё стало кристально ясно.

Тьма, но не зло. Не плохая и не хорошая. Без имени, без тела, без голоса, если не считать голосом чужие мысли, возникающие в сознании. Она была повсюду, невидимая и всемогущая. Окружала каждое дерево, каждый куст в лесу. Но не только там. Она обнимала звёзды в небе и обволакивала миры. Жила в воздухе, которым мы дышали, в звуках, рождённых голосовыми связками, бежала по венам с кровью. Не было Сераписа. Не было Заур. Лишь она. И её сестра-противоположность. А мы — её любимые дочери. Те, кого не ведут проторенной тропой, словно стадо глупых овец, а кому указывают путь и дают выбор. Кто сам должен бороться за свою свободу. И приносить жертвы, если по-другому не получается.

«Мы должны принять себя такими, какие есть».

Лес изменился. На каждом дереве, на каждом стволе, там, где кора была счёсана топором, сквозь царапины проступила надпись. Идеально ровные буквы. Два простых и коротких слова.

Пора Домой.

«Пора Домой».

Глава 32

Я покинула лес, полная мрачной решимости, но чем дальше отходила от стены, тем сильнее ощущала растерянность. Знала, что надо сделать, но не представляла как. Получить великий дар не означало уметь им пользоваться. Я была всё той же неуверенной в себе маленькой девочкой, может, чуть менее испуганной и слабой, чем раньше.

И у меня по-прежнему не было ключей от ворот, запирающих лес. И по-прежнему я не знала, смогу ли заставить кружку повиснуть в воздухе. Но ради Раххан, ради дочери я должна была научиться управлять своими способностями.

Сначала я услышала крики — нечто, напоминающее вой ветра в трубах, — а завернув за угол, увидела скандирующую толпу. Женщины, возмущённые смертью Раххан, их подруги, невинного человека, спасшего жизнь ребёнку, не побоялись отцов, мужей, собрались у моего дома и перегородили дорогу, выкрикивая придуманные на ходу лозунги. Я видела перекошенное от ярости лицо Тары, её беременный живот, натянувший красное платье. Плачущая Ирима снова и снова со злостью вскидывала кулак вверх и что-то орала. Здесь были все ученицы школы примерных жён. Все, кто знали и любили мою сестру. И на них надвигались чудовища с дубинками наготове. А среди них — мой брат, мой отец, мой муж.

Когда мужчины приблизились, сбитые с толка, ещё не решающиеся применить силу, толпа женщин расступилась, и мне навстречу выбежала растрёпанная бледная Эсса:

— Они убили Диану! — закричала она.

«Что? Какую Диану?»

Перед внутренним взором пронеслась вереница лиц. Почему-то я подумала, что невестка говорит об одной из девушек, посещавших собрания в бывшем бальном зале на улице Гнева. Неужели их план раскрыли и виновных покарали, как мою сестру? Или ещё кто-то невольно выдал свои способности и поплатился жизнью?

Довольно. Так не может продолжаться. Я положу этому конец. Клянусь, больше смертей не будет. Не будет публичных казней и порок. Ветер не зазвенит цепями, свисающими с позорного столба. Камни на площади не окропятся кровью. И рука, поднявшаяся на женщину, на любую из нас, будет сломана!

— Магграх!

Эсса плакала. Слёзы текли и текли по осунувшемуся лицу, и белки глаз краснели, наливаясь кровью. Не глаза — влажные щели между опухшими веками. Рот кривился. Рыдая, она заламывала руки и смотрела на меня. А мой брат, застыв, не отрывал взгляда от асфальта под своими ногами. Стоял, сгорбившись и опустив голову.

— Они убили Диану!

Я не знала ни одной девушки с таким именем. Ни одной девушки, только…

— Они… — прохрипела Эсса с надрывом.

Нет. Замолчи.

Сердце пропустило удар. Холод закрался в рёбра, заскользил по позвоночнику.

— Сказали, что…

Я замотала головой.

— Сказали, что… — её голос хрипел и тонул в рыданиях, — что Раххан не должна была…

Я не хочу слышать.

— …не должна была её спасать…

Я не хочу этого знать.

— Сказали: её направляла Заур, и они…

Нет. Прекрати.

— …исполняли волю Сераписа!..

Волю…

— Довели дело до конца, — Эсса закрыла лицо руками. — Задушили… задушили… её подушкой.

Задушили…

— Твой отец и муж.

Равад? Он…

— Диану! Нашу Диану! Твою Диану!

Мою Диану.

Мир пошатнулся, треснул и поплыл.

О чём ты говоришь, Эсса? Что за дурная шутка? Так не бывает. Нет, нет, такого не может быть. Я пройду триста метров до своего дома, поднимусь на третий этаж, открою дверь, и она будет там. Улыбнётся и бросится мне на шею. Обнимет своими крохотными тёплыми ручками.

Эсса тряслась.

— Они убили её!

Ложь.

Ты ошибаешься.

Это неправда.

Я посмотрела на Альба. На опущенную голову и сжатые кулаки. Посмотрела в уродливое испуганное лицо своего мужа.

— Где Диана, Равад? Где моя дочь?

Ответа не было.

Моя Диана.

Она дома. Играет в детской с любимыми куклами. Каштановые волосы заплетены в косички. Плюшевый бык, тот, которого я пять лет назад вытащила из мусорного ведра, звенит колокольчиками на шее: дочка угощает его воображаемым чаем из игрушечного сервиза.

Моя Диана…

Грудь сдавило. Лёд достиг лёгких, горла. Я не могла дышать. Не могла сделать ни вдоха. Перед глазами стояло круглое личико с милыми ямочками на щеках. Вот она бежит ко мне, смеющаяся, с рисунком в руках: солнце занимает половину альбомного листа, дома в его лучах маленькие, жмущиеся к нижнему краю. Улыбается, а между передними зубами щербинка. Мягкие прядки щекочут моё лицо.

Эсса рыдала, всхлипывала и царапала свои щёки, а я смотрела на неё и не слышала.

Я бросилась в толпу, и толпа расступилась передо мной. Навстречу шла женщина — тёмное расплывающееся пятно. Но что, что у неё в руках? Это…

Жёлтое платьице. Маленькие ножки в белых колготках, аккуратно заштопанных под лодыжкой. Я знаю. Я зашивала их утром перед тем, как надеть Диане. А эти красные туфельки всего несколько часов назад помогала застёгивать. Они, эти туфельки, слишком яркие, неуместные в окружающей серости, приковали мой взгляд. Ноги в таких туфельках должны бегать, а не безвольно болтаться в воздухе, удерживаемые чужой рукой.

Задушили.

Я смотрела на туфли, потому что была не в силах перевести взгляд на восковое лицо, спрятанное на груди посторонней женщины. Лицо, знакомое до последней чёрточки. Любимое лицо. Мёртвое.

Моя дочь.

Родной отец или дед, кто-то из них, прижал подушку к её лицу, вдавил, перекрыв дыхание. Она погибала в агонии, моя добрая, солнечная малышка, задыхалась, приглушенно кричала, молотила по кровати руками и ногами, не понимая, что происходит, почему те, кого она любит, кому доверяет, делают больно.

Её страх. Её боль.

Она не могла молить о помощи, не могла позвать меня, потому что меня не было рядом. Её крик был не слышен, но она звала меня. Должна была звать. Меня, свою маму. Единственную, кто мог уберечь, кто должен был защитить, кто…

Кого не было рядом.

Диана, я хочу обнять тебя. Я хочу почувствовать твоё тепло. Отдайте мне её, отдайте! Я обниму тебя, и всё будет хорошо, нас больше никто не обидит. Вот твой бычок: он тёплый и пахнет воображаемым чаем.

Слишком поздно. Моя Диана…

Когда я оторвала взгляд от жёлтого платьица, когда взглянула в посиневшее лицо дочери, тогда лёд наконец достиг моего мозга.

Её больше нет.

И я закричала.

* * *

Я рухнула на колени, прижимая к груди тело убитой дочери. Не было слов, которые я могла бы сказать, слёз, которые могла бы выплакать, способов излить свою боль. Этот звук, этот дикий вой рождён моим горлом? Что это за оглушительные треск и звон резонируют с моим криком? Я рыдала, выла, и словно рябь бежала по оконным стёклам небоскрёбов, возвышающихся над толпой. Не было нужды оборачиваться, чтобы понять: стена, запирающая лес, пала. Подчиняясь моей ярости, ветви деревьев стремительно разрастались и выбивали кирпичный забор, корни сминали металлические засовы. Земля сотрясалась, и по асфальту, сковавшему её, во все стороны расходились трещины. Наружу из разломов вырывались гибкие толстые стебли и лианами оплетали дома, карабкались до самых крыш, подбрасывали в воздух стоящие на тротуарах машины, гнули фонарные столбы. Нарастающий гул, идущий сквозь моё тело, иссушал, но приносил облегчение. Я чувствовала, как вваливаются щёки, как высыхает кожа, натягиваясь на скулы. И как Она, невидимая, безымянная, милосердная, забирает боль. И шепчет беззвучным голосом в глубине сознания, обещая: «Диана будет жить. Не здесь. В другом, лучшем мире».

Асфальт взрывался, выпуская на свободу всё новые побеги и корни, и они расползались по городу, превращая улицы в джунгли. Люди бежали: мужчины — не женщины. Те слышали силу, взывающую из леса, дремлющую в их собственных душах.

Равад и отец в ужасе обгоняли друг друга, перепрыгивая через корни, маленькие, жалкие человечки. Лианы настигли их, прошли сквозь тела, вздымая высоко в воздух. Глаза расширились, рты распахнулись, и на губах выступила кровь.

Я стояла в центре хаоса на коленях и, когда голос сорвался, поднялась, обнимая мёртвую дочь. Эсса подбежала и стиснула мои плечи.

Магия ревела внутри, вилась, металась в воздухе, и я позволила этой силе захлестнуть мой разум — и стала той, кем должна была стать.

Я сказала тихо, но голос мой разнёсся по всему Ахарону.

— Сёстры. Пришло время вернуться домой.

* * *

Магия, прошедшая через моё тело, вырвавшаяся наружу с криком, растворила боль. Сквозь лёд, сковавший сознание, я смотрела, как Эсса уводила растерянных женщин к лесу. Они шли, оставляя позади прежнюю жизнь, не унося с собой ни единой вещи-воспоминания, забирая только детей. Там, куда мы направлялись, всё необходимое, важное нас ждало в избытке.

Как в моём старом видении, длинная вереница женщин тянулась к стене, перелезала через горы битого кирпича и продолжала путь среди разрастающихся деревьев. Но за стёклами небоскрёбов, оплетённых лианами, маячили бледные лица тех, кто боялся присоединиться к мрачной процессии. Сила, жившая в их сердцах, запуталась в страхе, утонула в неверии и не смогла пробиться сквозь муть предрассудков. Они, эти женщины, мои сёстры, смотрели нам вслед — призрачные силуэты за шторами в тёмных окнах. И их, оставшихся, было большинство.

Я скинула туфли, отвернулась, оставляя за спиной разрушенный город, свою неуверенность, свою слабость, свою боль, и с телом мёртвой дочери на руках направилась к лесу. Я шла последняя, замыкая процессию. Под ногами хрустел кирпич, трещины в асфальте кололи босые ступни, а потом волшебная мягкость земли обула меня в надежду, исцеляя раны душевные и физические.

Диана будет жить. Не со мной, не с нами, не здесь, но будет. И Раххан тоже.

Тьма распахнула объятия: за деревьями, сияя первозданной космической чернотой, раскручивался портал. Ворота, открытые специально для нас, поднимались над верхушками вязов и манили в свои глубины. Туда, где мы построим свой новый дом — лучший мир, без боли, без ненависти, без запретов. Сёстры расступились, пропуская меня вперёд, и ладонь Эссы накрыла моё плечо.

— Веди, — сказала она с благоговением, с восторженным вздохом. — Веди нас, Первая Тёмная.

Примечание:

И только сейчас коварный автор скажет вам, что, хотя это отдельная самостоятельная книга, но всё же она является частью цикла о Верхнем мире, а если быть точной — своеобразным приквелом, историей возникновения самой могущественной расы из «Рай тебя не спасёт». Те, кто читали, скорее всего, вспомнили, кто такая Первая Тёмная. Те, кто не читали, но хотят узнать, что было дальше с женщинами, покинувшими Ахарон, — добро пожаловать в «Рай тебя не спасёт». Там вы узнаете о мире, в который они ушли, и что стало с потомками Магграх — величайшей предводительницы будущих ведьм.

Р.S. Диана и Раххан действительно будут жить, ибо в авторском мире души перерождаются.

Послесловие

Спасибо всем за поддержку в виде лайков и комментариев. Для любого автора это очень важно и нужно. А теперь хочу пригласить вас в новую историю, лёгкую и весёлую, с обязательным хэппи-эндом и некоторыми знакомыми персонажами. Роман самостоятельный, и читать его можно в отрыве от остальных произведений, но тем, кому уже знаком «Лес за стеной» и/или «Рай тебя не спасёт», будет особенно интересно. Подписывайтесь, чтобы не пропустить. Завтра-послезавтра я начну его выкладывать.

Content

ЖНЕЦ АННА
ЛЕС ЗА СТЕНОЙ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Послесловие