Чудинов Александр Викторович

Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Памяти моего папы, Виктора Васильевича Чудинова, солдата Великой Отечественной войны,

посвящаю

ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Мир Французской революции

А. В. Чудинов

Alexander Tchoudinov

The lost army

The French in Egypt after Bonaparte

1799-1800

РОССПЭН

Москва

2019

УДК 94(44+620) ББК 63.3(0)5 4-84

Рецензенты:

доктор исторических наук Д. Ю. Бовыкин, доктор исторических наук А. В. Гладышев

Чудинов А. В.

4-84 Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799— 1800 / А. В. Чудинов. - М. : Политическая энциклопедия, 2019. - 383 с.: ил. - (Мир Французской революции).

ISBN 978-5-8243-2341-2

Генерал, затеявший опасную и рискованную кампанию за тридевять земель от метрополии, в один прекрасный момент вдруг решил, что с него достаточно, и сбежал на родину, забыв, словно ненужную вещь, свою армию в далекой стране. Звали его Наполеон Бонапарт. И были у него потом новые победы и новая слава. А тем временем солдаты и офицеры забытой им в Египте Восточной армии продолжали в безвестности сражаться и умирать на выжженной солнцем африканской земле. Более того, армия оказалась забыта не только в Египте, но и в истории...

Книга предназначена для всех, кого интересует история Франции, особенно для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов вузов.

УДК 94(44+620) ББК 63.3(0)5

ISBN 978-5-8243-2341-2

© Чудинов А. В., 2019 © Политическая энциклопедия, 2019

Пролог. Песок Египта

Ноябрьский дождь окрасил Париж в серые тона. Сорванные ветром листья кленов ржавыми пятнами ложились на мокрый асфальт набережной Аустерлиц. Однако ни ветер, ни холодная изморось не могли ослабить впечатления от только что увиденного. Не замечая промозглой осенней хмари, я шел вдоль Сены из Института арабского мира с выставки «Бонапарт в Египте». Перед мысленным взором всё еще полыхало то буйство красок, которым художники XIX в. наполнили картины, посвященные невероятной, потрясшей воображение современников авантюре Египетского похода... Палящее солнце Африки, раскаленные пески безбрежных пустынь, пестрое разноцветье восточных одежд и французских мундиров, экзотические птицы и животные, кровавые закаты над Нилом - всё таило в себе удивительное очарование, влекло, манило, притягивало. И вот тогда-то, пасмурным ноябрьским днем 2008 г., под впечатлением от увиденного я и принял решение написать эту книгу о завораживающей одиссее нескольких десятков тысяч французов, заброшенных не по своей воле в прекрасную, но не гостеприимную для них землю, где кого-то из них ожидали три года страданий, а кто-то остался в ее песках навсегда.

Хотя решение относительно книги пришло ко мне спонтанно, сам ее предмет новым для меня отнюдь не был. С 2006 г. я руководил курсовыми работами, а затем дипломной своей студентки Евгении Прусской, изучавшей взаимные представления арабов и французов в период экспедиции Бонапарта. Женя с детства хотела заниматься историей Египта; я же специализируюсь на истории Французской революции и Наполеоновских войн; поэтому, когда она попросила меня стать ее научным руководителем, тему для ее исследования я выбрал на стыке наших интересов. Но для того, чтобы эффективно осуществлять научное руководство, наставник обязан знать предмет по меньшей мере не хуже подопечного, а потому мне пришлось с головой погрузиться в историографию Египетского похода 1798 — 1801 гг. Зато два года спустя, когда я решил сам заняться одним из аспектов этой темы, я уже четко представлял себе, что за прошедшие 200 с лишним лет моими предшественниками тут сделано, а до чего у них руки так и не дошли.

Проблемы с определением конкретного сюжета книги не возникло. Меня давно занимала та странная коллизия, которой отмечена история Египетского похода. Генерал, затеявший опасную и рискованную кампанию за тридевять земель от метрополии и увлекший туда за собою десятки тысяч людей, в один прекрасный момент вдруг решил, что с него достаточно, и с ближайшими сподвижниками, составлявшими практически всю верхушку командного состава, сбежал на родину, забыв, словно ненужную вещь, свою армию в далекой стране. Тем не менее столь бесславный поступок не только не привел его на скамью военного трибунала и к расстрельной стенке, но, напротив, открыл ему путь к вершинам власти и громкой славе. Генерала этого звали Наполеон Бонапарт. Всего два месяца спустя после возвращения из Египта он встал во главе Франции. И были у него потом новые победы и новая слава. А тем временем солдаты и офицеры забытой им в Египте Восточной армии еще два года в безвестности сражались и умирали на выжженной солнцем африканской земле.

Более того, армия оказалась забыта не только в Египте, но и в истории. Чтобы убедиться в этом, достаточно присмотреться к названиям улиц французской столицы. На первый взгляд может показаться, что эпопея Египетского похода более чем достойно запечатлена в топонимике Парижа. Бродя по центру города, то и дело сталкиваешься с напоминаниями о триумфах французского оружия в Египте и Палестине. Так, площадь и улица Пирамид, что в первом округе, навевают воспоминания о битве с мамлюками{1} при Пирамидах, которой Бонапарт 21 июля 1798 г. проложил себе путь к Каиру. Там же, в первом округе, расположена улица Мон-Табор,

поименованная в честь победы Бонапарта и Клебера над турками при горе Фавор 16 апреля 1799 г. По соседству, во втором округе, есть улица Каира. Помещенная на ней мемориальная доска гласит: «Восхищенные вступлением Бонапарта в Каир 23 июля 1798 г. парижане в 1799 г. дали этой новой магистрали имя египетской столицы». Рядом с ней - площадь Каира и улицы Александрии, Нила и Дамьетты, также напоминающие об основных вехах завоевания Египта Бонапартом: высадившись у Александрии, он провел затем свою армию вдоль Нила к Каиру, откуда направил войска в Дамьетту.

Всё тот же второй округ пересекается по диагонали улицей Абукира. Если в наших учебниках египетский городок Абукир упоминается прежде всего в связи с уничтожением на его рейде французского флота английским адмиралом Нельсоном 1-2 августа 1798 г., то французам более памятен «второй Абукир» - сухопутное сражение 25 июля 1799 г., когда войска Бонапарта сбросили в море превосходящие силы турецкого десанта. В честь этой последней своей победы на египетской земле Наполеон в 1807 г. и назвал улицу.

Казалось бы, о каком забвении может идти речь, если история похода так увековечена в названиях улиц центральных, наиболее престижных, округов Парижа? Однако нетрудно заметить, что во всей этой топонимике отражены события первого года экспедиции, когда во главе Восточной армии стоял Наполеон Бонапарт. А о двух последующих годах, когда покинутые им войска продолжали отчаянно отбиваться от англичан, турок, мамлюков и бедуинов, напоминает лишь название крохотной, протяженностью чуть более 100 метров, улочки Гелиополис, затерявшейся на самой окраине французской столицы, в 17-м округе близ Периферийного бульвара - парижской «окружной». При Гелиополисе брошенная Бонапартом в Египте Восточная армия одержала под командованием генерала Клебера невероятную победу над многократно превосходившими ее полчищами турок. И тем не менее, как мы видим, зыбкую память о ней, граничащую с забвением, хранит лишь название небольшой улицы на краю города, больше похожей на переулок. Прочие же события двух последних лет экспедиции не заслужили даже этого.

Столь же избирательный подход к истории Египетского похода характерен и для его историографии. Авторы многих обобщающих работ заканчивают свое повествование отъездом Бонапарта, как если бы оно и впрямь стало завершением экспедиции. Именно так, августом 1799 г. завершается наиболее авторитетный для второй половины XIX в. труд по данной теме, написанный французским военным историком П. Гитри{2}. То же самое относится и к фундаментальной пятитомной истории Египетского похода, которую издал на рубеже ХІХ-ХХ вв. другой выдающийся военный историк - К. Ла Жонкьер и которая включает в себя не превзойденную на сегодняшний день по своей насыщенности публикацию источников о первом годе похода{3}. Подобная тенденция доминирует до сих пор. И замечательный британский исследователь Д. Дж. Чандлер, предложивший подробный анализ военных аспектов кампании{4}, и американский востоковед Дж. Коул, создавший относительно недавно оригинальное социокультурное исследование о взаимоотношениях французов и египтян как о конфликте цивилизаций{5}, и канадец П. Сир, автор первой в XXI в. обобщающей истории экспедиции{6}, - все они также ограничиваются освещением лишь первого ее года.

В тех же трудах, где история забытой армии так или иначе затрагивается, центр тяжести всё равно смещен в сторону «года Бонапарта». Например, в написанной современниками тех событий «Научной и военной истории французской экспедиции в Египет» периоду Бонапарта посвящено пять с половиной томов из восьми, а последующим двум годам - лишь два с половиной{7}. В лучшей на сегодняшний день обобщающей монографии о походе, созданной французским востоковедом А. Лорансом, первому году египетской эпопеи отведено 300 страниц, второму («году Клебера») - 74, третьему («году Мену») - 72{8}. Еще более ярко выражена аналогичная диспропорция в новейшей монографии директора парижского Института Наполеона Ж. О. Будона: о «годе Бонапарта» - 192 страницы, «годе Клебера» - 25, «годе Мену» - 26{9}.

Разумеется, количество написанного не определяет его качество. Даже на тех относительно немногочисленных страницах, которые

историки посвятили двум завершающим годам экспедиции, можно найти весьма ценные сведения, и далее по ходу повествования я сошлюсь на некоторые из таких работ. Тем не менее общая тенденция очевидна: история Восточной армии с Бонапартом во главе более привлекательна для историков, чем без него.

Зная о подобной диспропорции, я и решил посвятить свою книгу «году Клебера» в истории забытой армии - забытой не только покинувшим ее предводителем, но в немалой степени и большинством историков.

Чтобы принять решение, было достаточно одного только мига. Само же исследование заняло более 10 лет. Первые пять из них ушли на поиск и сбор источников. Те, что ранее были опубликованы, отыскать не составляло труда благодаря великолепной библиографии, выпущенной в 1993 г. французским историком Ф. Мёльнером{10}. Правда, большинство из них в российских библиотеках отсутствовало, а потому пришлось не одну неделю снимать их на фотокамеру в Национальной библиотеке Франции, где это, по счастью, можно делать совершенно свободно. Хотя процедура потребовала много времени и терпения, зато все необходимые для работы свидетельства современников и тексты документов находятся теперь под рукой - в моем персональном компьютере; в частности, бесценное при изучении данной темы четырехтомное издание египетской переписки Клебера, подготовленное А. Лорансом{11}.

Немало времени также ушло на копирование неопубликованных источников. Архив Восточной армии хранится ныне в Венсеннском замке на окраине Парижа: это фонд В^6 Исторической секции сухопутных сил{12} при Министерстве обороны Франции. Даже после того, как Наполеон в 1807 и 1810 гг. уничтожил значительную часть документов, связанных с Египетским походом{13}, этот фонд и сегодня включает в себя 199 картонов, из которых по меньшей мере 40 сдержат материалы по выбранному мною периоду. В каждом - сотни листов документов, уложенных в хронологическом порядке и плотно связанных в пачки. За 200 лет значительная часть бумаг пришла в крайне хрупкое состояние и требует ныне бережного обращения с собою. Некоторые листы вообще невозможно развернуть, ибо они грозят рассыпаться в прах. Соответственно, работать со многими документами изо дня в день, как это обычно делается в публичных архивах, невозможно без риска нечаянно их погубить. Выход был один - снимать на фотокамеру всё содержимое интересующих меня картонов насквозь, ибо если единичное прикосновение могли выдержать даже самые хрупкие из листков, то неоднократное - далеко не все. Съемка заняла в общей сложности несколько месяцев чистого времени за время моих приездов в Париж на протяжении ряда лет. Каждый рабочий день я приходил в архив к открытию, одетый в разгрузочный жилет à la militaire, нагрудные карманы которого, словно газыри черкески, заполняли многоразовые батарейки. Снимать приходилось стоя весь день напролет до самого закрытия, делая лишь краткие перерывы для того, чтобы сдать отработанные картоны и взять новые. Смена израсходованных батареек в фотоаппарате производилась по ходу съемки за считаные секунды. Однажды, когда отработанным за многие недели до автоматизма движением я в очередной раз перезаряжал свое «оружие», сидевший напротив французский офицер, улыбнувшись, заметил: «О-ля-ля, месьё, хороший беглый огонь!»

Многие из отснятых документов, похоже, никто не брал в руки со дня их поступления в архив. У меня всякий раз начинало учащенно биться сердце, когда в конце работы я видел на белой поверхности стола россыпи песчинок, выпавших в течение дня из пачек документов. Это был песок Египта, нечаянно привезенный во Францию участниками экспедиции вместе с бумагами. Осязаемый привет из прошлого.

Документы из отечественных архивов использовались в этом исследовании гораздо скромнее; тем не менее мал золотник, да дорог. Хранящиеся в Архиве внешней политики Российской империи{14} (фонд 89 «Сношения России с Турцией») донесения Энрике Франкини, русского представителя в ставке Великого визиря, дают уникальную возможность увидеть, как те же события выглядели с турецкой стороны.

Непременный атрибут исследования по военной истории - рекогносцировка на местности. Ее мы с коллегами, включая Евгению Прусскую, к тому времени уже аспирантку, провели в 2009 г., посетив Египет, где прошли далекими от традиционных туристических путей маршрутами по местам, связанным с событиями похода: площадь Азбакийя и Цитадель Каира, Матария и Гелиополис, Гиза и Александрия... Нам удалось даже попасть на полуостров Абукир, хотя теперь это охраняемая зона из-за расположенной в бывшем

форте военно-морской базы. Тем не менее часовой на удивление легко пропустил нас, когда молодой водитель тук-тука{15}, показав глазами на Женю, заговорщицки сообщил: «Госпожа хочет посмотреть то место, где Наполеон бился с Нельсоном», - этого «пароля» оказалось достаточно.

Посчастливилось нам побывать и в библиотеке основанного Бонапартом Института Египта. Два года спустя даже славное происхождение не убережет этот храм науки от гибели: участники «арабской весны» бросят туда «коктейль Молотова».

Посетили мы и духовный центр старого Каира - знаменитую мечеть аль-Азхар, где в 1800 г. провел последний месяц своей жизни Сулейман ал-Халеби (о нем речь пойдет в последней главе этой книги). Сегодня аль-Азхар, как и во времена Египетского похода, попрежнему одно из наиболее уважаемых в исламском мире учебных заведений. Пожилой муэдзин, водивший нас по лабиринту этого грандиозного архитектурного комплекса, узнав, что я изучаю события 200-летней давности, стал почтительно называть меня «доктором Искандером».

Между тем годы шли. Евгения Прусская успешно защитила в 2012 г. кандидатскую диссертацию, из которой затем выросла первая в отечественной науке монография о Египетском походе{16}. Я же продолжал копить впечатления и материалы, стремясь, вероятно, к недостижимому - собрать все известные источники о «годе Клебера». И хотя, в конце концов, непосредственно в исследовании удалось задействовать далеко не всё из собранного, мне по крайней мере, было из чего выбрать.

В 2014 г. затянувшаяся подготовительная работа вылилась в первую мою публикацию по данной теме - статью с детальной реконструкцией хода сражения при Гелиополисе{17}. Год спустя этот текст вышел и во Франции{18}, встретив теплый прием в международном научном сообществе, следствием чего стало включение меня в коллектив авторов «Кембриджской истории Наполеоновских войн» для написания главы о Египетском походе. В дальнейшем отдельные фрагменты исследования о забытой армии публиковались мною в виде

статей на страницах «Французского ежегодника»{19}. И вот теперь настала, наконец, пора представить целиком труд 10 лет на суд читателей.

Однако, прежде чем перейти собственно к повествованию, сделаю еще несколько предварительных замечаний. Транскрипции арабских имен и топонимов я согласую с переводом на русский язык хроники шейха ал-Джабарти, выполненным известным отечественным востоковедом И. М. Фильштинским{20}, а если в ней то или иное название отсутствует - с современными географическими картами.

В тексте упоминаются следующие денежные единицы, принятые тогда в Египте: кошелек = 25 тыс. мединов; 1 пиастр = 150 мединов = 5 ливров 7 соль 1 денье Франции; 1 патак = 90 мединов; 1 ливр = 28 мединов.

Меры длины того времени: 1 туаз = 1,949 м, 1 сухопутное лье = 4445 м.

Книга подготовлена при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 16-18-10041.

Глава 1. Новый главнокомандующий

«Око» Бонапарта

День 22 августа 1799 г. клонился к закату. Еще полчаса - и черная египетская ночь стремительно, как это обычно бывает на юге, опустится на землю. В ожидании ее чуть более двух сотен людей в военной форме французской армии расположились бивуаком среди невысоких песчаных дюн на пустынном берегу Средиземного моря, километрах в четырех западнее Александрии. Большинство из них сидят или лежат на песке, избегая лишних перемещений, чтобы не привлекать внимания случайных наблюдателей, если вдруг такие появятся. И лишь двое в генеральских мундирах прогуливаются вдоль кромки моря, о чем-то беседуя. Точнее, говорит в основном один - молодой, лет тридцати, худощавый, невысокого роста, с тонкими, резкими чертами властного лица. Другой, уже в возрасте, полный, с лысиной, больше слушает, преданно заглядывая в глаза собеседнику, и лишь иногда что-то переспрашивает. Первый - Наполеон Бонапарт, главнокомандующий Восточной армией, второй - Абдулла-Жак Мену, военный комендант округа Розетты.

Только что Мену узнал, что главнокомандующий срочно вызвал его из Розетты для того, чтобы дать прощальные наставления, ибо он, Бонапарт, вместе со своим ближайшим окружением предстоящей ночью отбывает на родину «спасать Францию». Через полтора с лишним десятка лет Наполеон, уже находясь на острове Святой Елены, так опишет эту беседу:

«Ему [Бонапарту] очень хотелось увезти его с собой. Генерал Мену был крайне огорчен. Он питал исключительное доверие к главнокомандующему, но понимал, как важно, чтобы Наполеон приехал в Европу. Об этом главнокомандующий, прогуливаясь перед своей палаткой по берегу, омываемому морскими волнами, сказал ему так: “Я прибуду в Париж,

разгоню эту кучку адвокатов, что издеваются над нами и не способны править Республикой. Я встану во главе правительства, сплочу все партии и восстановлю Итальянскую республику, а затем упрочу и эту славную колонию [Египет]”»{21}.

Разумеется, к подобной похвальбе их разговор не сводился, однако о других его подробностях Бонапарт нам ничего не сообщает, а Мену к тому времени, когда будут написаны эти строки, уже уйдет в мир иной. Дополнить, подтвердить или опровергнуть их он не сможет, а потому о главном содержании беседы двух генералов мы можем только догадываться.

Если бы Мену оставался преемником Бонапарта на посту командующего, то столь подробный инструктаж был бы легко объясним: сдавая такое сложное и хлопотное хозяйство, как Восточная армия со всеми ее службами и оккупационной администрацией, требовалось подробно объяснить сменщику, что ему со всем этим делать. Однако далее мы увидим, что в преемники себе Бонапарт выбрал совсем другого человека. И все же на последний разговор он вызвал не его, а именно Мену. Почему? Чем этот генерал заслужил подобное отличие? Ответ, видимо, следует искать в его биографии{22}.

Жак-Франсуа де Мену, родившийся 3 сентября 1750 г. в замке Буссе (Boussay), принадлежал к одному из древних дворянских родов Турени. В 1765 г. его отец, имевший титул маркиза и генеральский чин, скончался, оставив после себя четырех сыновей. Все они пошли на военную службу. Жак-Франсуа, имевший титул барона де Буссе, поступил с 1 января 1766 г. в полк карабинеров графа Прованского. Через два года он уже имел звание младшего лейтенанта (sous-lieutenant). Перейдя в 1773 г. в Лотарингский драгунский полк, он год спустя получил капитанский чин. Когда Франция вступила в Войну за независимость североамериканских колоний Англии, капитан Мену с 1778 по 1783 г. занимал должность помощника главного квартирмейстера войск, охранявших французское побережье. Соответственно, в его послужном списке появилось участие в четырех военных кампаниях, хотя на деле понюхать пороху ему так и не довелось.

Хорошо образованный, начитанный, много путешествовавший, Мену к началу Французской революции был типичным представителем просвещенной элиты, франкмасоном и сторонником либе

ральных преобразований. Избранный в 1789 г. депутатом Генеральных штатов от дворянства провинции Турень, он в Учредительном собрании сразу примкнул к конституционалистам, составлявшим большинство, и в качестве члена военного и дипломатического комитетов активно содействовал реформам. Участвовал он и в правовом оформлении аннексии Францией Авиньона.

После роспуска Учредительного собрания Мену вернулся на военную службу и в октябре 1791 г. принял командование над 12-м полком конных егерей. После начала в 1792 г. войны против австрийцев ему дали чин бригадного генерала, но на фронт не послали, а назначили командовать 17-м военным округом, в состав которого входил и Париж. Во время восстания 10 августа 1792 г. Мену находился в столице, но ни одну из сторон не поддержал. Эта неопределенность политической позиции навлекла на него подозрение в недостаточной лояльности Конвенту и не позволила получить должность военного министра, хотя его кандидатура осенью 1792 г. предлагалась на этот пост.

Весной 1793 г. Мену после 28 лет военной службы наконец получил шанс обрести настоящий боевой опыт: его отправили в армию побережья Ла-Рошели, сражавшуюся с вандейцами - крестьянами Западной Франции, восставшими против революционного правительства. По этому случаю ему присвоили высший во французской армии того времени чин дивизионного генерала. Мену повезло в том, что это назначение случилось раньше, чем он принял участие в своем первом бою, ибо затем подобная мысль уже вряд ли пришла бы в голову его начальству. 11 июня войска генералов Мену и Луи Александра Бертье были атакованы вандейскими крестьянами в Сомюре и наголову разбиты. Новоиспеченного дивизионного генерала срочно отозвали в Париж, и только заступничество ряда депутатов позволило ему избежать немедленного трибунала.

Тем не менее разбирательство затянулось, и лишь весной 1795 г. Мену вновь получил пост командующего 17-м военным округом. Во время прериальского восстания 20-23 мая 1795 г. он успешно провел операцию по разоружению Сент-Антуанского предместья и получил повышение - должность главнокомандующего Внутренней армией. Правда, справедливости ради заметим, что повстанцы сопротивления властям не оказывали{23}.

А вот уже с вандемьерским восстанием 3-5 октября 1795 г., где дело дошло до настоящих уличных боев, Мену справиться не смог. Когда бунтовщики стали продвигаться к Конвенту, главнокомандующий Внутренней армией растерялся и выпустил ситуацию из-под контроля. Только решительные действия П. Барраса и Н. Бонапарта позволили властям подавить мятеж. В ходе расследования Баррас даже выдвинул против Мену обвинение в пособничестве роялистам, которых официально объявили инициаторами бунта{24}. Всё могло закончиться самым печальным для незадачливого генерала образом, если бы за него не вступился победитель мятежников - Бонапарт. Именно ему Мену был отныне обязан своей жизнью.

Затем пути Бонапарта и Мену на какое-то время разошлись. Герой вандемьера отправился командовать Итальянской армией, во главе которой завоевал славу и популярность. Мену же остался в Париже обивать пороги чиновников в поисках нового назначения. Когда увенчанный лаврами Бонапарт вернулся во Францию, чтобы в начале 1798 г. приступить к подготовке Египетской экспедиции, Мену все еще находился в положении докучливого, но безуспешного просителя. Предложенная ему Бонапартом должность командующего одной из пяти дивизий будущей Восточной армии стала для Мену настоящим подарком судьбы. Правда, рядом со своими коллегами он смотрелся весьма бледно: Жан-Батист Клебер, Луи Шарль Антуан Дезе, Луи Андре Бон и Жан-Луи-Эбенезе Рейнье хотя и были младше его по возрасту и по времени производства в чин дивизионного генерала, имели за плечами большой боевой опыт и уже не раз добивались громких побед. Главным же, если не единственным, достоинством Мену была преданность Бонапарту, что, видимо, и побудило последнего взять его с собой.

Удивительно, но и в Египте Мену не удалось толком повоевать. В первом же бою - при штурме Александрии - ему со стены на голову сбросили камень. Получив легкую контузию{25}, Мену был оставлен Бонапартом поправлять здоровье на посту командующего военным округом Розетты. Завоевание Египта прошло без его участия.

В Розетте Мену неплохо прижился. Обстановка в этом богатом торговом порте, расположенном при впадении в Средиземное море западного рукава Нила, была довольно спокойной. Англичане и турки практически не тревожили с моря город и его окрестности, в отличие от того, что происходило в Александрии или Дамьетте. Имея массу свободного времени, Мену с энтузиазмом изучал экономические ресурсы региона, излагая результаты своих исследований в мемуарах, предназначенных для главнокомандующего. Горячий сторонник превращения Египта во французскую колонию, Мену прекрасно находил общий язык с местными шейхами и выказывал подчеркнутое уважение к исламу и связанным с ним обычаям. 20 октября 1798 г. Бонапарт расширил зону его ответственности, включив в нее Александрию и провинцию Бухайра, расположенную южнее Розетты. Тем не менее и после этого Мену продолжал держать свою штаб-квартиру в обжитой им Розетте.

Отправляясь в Сирийскую экспедицию, Бонапарт вызвал Мену в Каир, чтобы назначить комендантом столицы, а фактически - своим временным заместителем. Однако появление под Александрией английских военных кораблей дало Мену уважительный предлог остаться в Розетте. Пришлось Бонапарту поручить командование в Каире генералу Шарлю Франсуа Жозефу Дюга, сначала временно - пока не прибудет Мену, а затем и постоянно, поскольку Мену так и не прибыл.

Вскоре выяснилось, что задержали его в Розетте дела не только служебные, но и личные. Пришли вести, что генерал Мену женился на египтянке Ситти Зубейде, дочери владельца городских бань. Свою избранницу он описал таким образом в послании от 23 марта 1799 г. коменданту Александрии генералу Огюсту Фредерику Луи Мармону: «Она высокая, сильная и в целом правильно сложена. У нее очень красивые глаза распространенного в этой стране оттенка; волосы длинные и черные, как смоль; она хороша»{26}. И по отцу, и по матери Зубейда была потомком Пророка, и, чтобы брак стал возможным, жениху пришлось торжественно отречься от христианства и принять ислам. При обращении он выбрал себе новое имя Абдулла, и впредь стал подписываться «Абдулла-Жак Мену»{27}. Как правоверный мусульманин, он отныне регулярно посещал мечеть{28}.

Тем временем французская армия очистила от неприятеля Палестину и осадила Акру. Полагая, что Сирия, в которую тогда входили эти области, у него уже в руках, Бонапарт вызвал Мену, чтобы назначить губернатором новой провинции. На сей раз Мену все же успел выехать к месту новой службы, правда, весьма неспешно. Он сообщил дивану{29} Розетты о своем отъезде только 10 мая{30} - в тот самый день, когда французские войска под Акрой в последний раз пошли на штурм крепости, после неудачи которого Бонапарт принял решение возвращаться в Египет. И вот, когда отступающие французские части пересекали египетскую границу, им и повстречался генерал Мену, неторопливо ехавший управлять Сирией. Правда, и теперь опоздание сошло ему с рук. Бонапарт ограничился тем, что временно сослал его на «край света» - отправил с инспекцией в захваченный в самом начале Сирийской экспедиции приграничный форт Эль-Ариш.

Впрочем, 25 июля 1799 г., когда Бонапарт разгромил при Абукире высадившуюся с кораблей турецкую армию Саида Мустафы, паши Румелии, Мену уже снова находился в Розетте. Срочно вызвав его оттуда, Бонапарт доверил ему победно завершить кампанию, взяв всё еще удерживаемый турками форт Абукир. Задача была не из сложных. Все необходимые распоряжения об осадных работах сделал предшественник Мену на этом месте генерал, Жан Ланн, до того как получил ранение, вынудившее главнокомандующего заменить его. К тому же руководить осадой генералу Мену помогал молодой, но уже опытный командир Луи-Николя Даву. 2 августа форт Абукир пал. На боевом счету Мену появилась первая победа. Очевидно, Бонапарт поручил ему это совершенно беспроигрышное дело для того, чтобы хоть немного поднять в армии крайне низкий авторитет своего приверженца.

Разумеется, этого всё равно было недостаточно для того, чтобы Мену тогда мог претендовать на что-либо большее, нежели на командование округом. Однако для выполнения той задачи, которую перед ним ставил патрон, иного и не требовалось. Своей преданностью Бонапарту генерал Мену заслужил право стать его доверенным лицом, своего рода душеприказчиком, при передаче руководства армией преемнику, поскольку Бонапарт «не успел» (а точнее, не захотел) провести эту процедуру непосредственно, из рук в руки. По выполнении же этой задачи на Мену, судя по его дальнейшему поведению, похоже, возлагалась функция «ока» Бонапарта в Египте, ибо он имел право напрямую, через голову нового главнокомандующего, сообщать предыдущему обо всем, что происходит в Восточной армии.

Вероятно, именно такие задачи на будущее Бонапарт и поставил своему подчиненному вечером 22 августа 1799 г. во время их беседы на берегу Средиземного моря. Там же он вручил Мену объемистый пакет документов, который тот должен был передать новому главнокомандующему через 48 часов после отъезда нынешнего. Самому же Мену Бонапарт поручил впредь командовать сразу тремя военными округами - Розеттой, Александрией и провинцией Бухайра{31}.

Тем временем стемнело, и в импровизированном лагере началось активное движение. Подойдя к кромке моря, люди напряженно ждали, когда появятся шлюпки с двух французских фрегатов, еще засветло бросивших якоря на рейде. Ночь выдалась безлунной. А потому с берега пришлось подавать световые сигналы, поджигая пороховые запалы. Эжен Мерлен, служивший в Египте адъютантом Бонапарта и сопровождавший его в том путешествии, много лет спустя вспоминал:

«Прибыли шлюпки, и все, без различия званий и рангов, кинулись к ним по колено в воде, спеша погрузиться, так велико было нетерпение и так страшно было отстать от остальных. Все старались первыми попасть на погрузку и отталкивали друг друга без церемоний и стеснения. В результате между офицерами штаба вспыхнуло несколько ссор, которые были тут же забыты, когда мы прибыли на фрегаты»{32}.

В этом исходе, моментами напоминавшем паническое бегство, помимо самого главнокомандующего участвовали генералы Антуан Франсуа Андреосси, Иоахим Мюрат, Ланн, Мармон, начальник штаба армии генерал Бертье, адъютанты командующего, две сотни гидов{33}, а также ряд гражданских лиц, которых Бонапарт счел необходимым забрать с собою. Мало в каком сражении армия несла такие потери в командном составе, как в результате этой поспешной эвакуации.

В 21 час пассажиры были уже на кораблях. Оттуда Бертье прислал Мену записку, сообщив, что дарит ему трех своих коней, трех верблюдов с погонщиком в придачу, слугу и негра-раба, а Бонапарт отдает ему же свою карету и обещает прислать через 15-20 дней авизо, чтобы вывезти Мену во Францию{34}.

Отплытие, однако, задержалось из-за штиля. И только 23 августа в 8 часов утра подувший наконец бриз позволил небольшой эскадре из двух фрегатов и двух авизо взять курс на запад.

Проводив отъезжающих, Мену отправился в Александрию, откуда 24 августа послал в Розетту шефа бригады{35} Эссотье с поручением доставить от него письмо и ранее оставленный Бонапартом пакет документов новому главнокомандующему. Таковым должен был стать Жан-Батист Клебер.

Путь полководца

За прошедшие 200 с лишним лет французские историки посвятили биографии Клебера ряд пространных исследований{36}, что существенно облегчает мою задачу познакомить читателей с основными вехами жизни этого человека до того момента, когда ему не по своей воле пришлось возглавить армию, забытую в Египте ее главнокомандующим.

Жан-Батист Клебер родился 9 марта 1753 г. в Страсбурге. Его отец, немецкий католик, камнетес, совмещавший ремесло с муниципальной службой, умер, когда сыну было только три года. Мать вновь вышла замуж, и отчим, преуспевающий мастер плотницкого дела и владелец постоялого двора, отослал пасынка в деревню - на воспитание и обучение в пансион местного кюре. Там-то и прошло детство Клебера. Под руководством наставника он прекрасно усвоил основы латыни, античной истории и математики. Правда, интерес к религии, несмотря на все усилия священника, у него так и не пробудился.

Любер д’Эрикур, «сердечный друг» (так он сам себя определил) юности Клебера, свидетельствует, что тот с молодых лет отличался «неуступчивым характером и неукротимостью»{37}. Когда кюре однажды решил все же приобщить юного Жан-Батиста к церковной жизни, то он попросил мальчика помочь ему на воскресной мессе и для начала отнести в храм сосуды с вином для причастия. Однако по пути подросток выпил всё доверенное ему вино и на службе уже не появился. Рассерженный священник запер озорника на два дня в погреб, но мальчишка разгромил там всё, до чего только смог дотянуться. В результате его исключили из пансионата и вернули родителям{38}. Но нет худа без добра: мать и отчим отправили Жан-Батиста продолжать учебу в одно из лучших учебных заведений Страсбурга - в старинную протестантскую гимназию, основанную еще в XVI в.

Рано повзрослев, белокурый и голубоглазый Жан-Батист превратился в высокого юношу - около двух метров ростом, атлетического сложения. В 1769 г. он впервые попытался связать свою жизнь с армией, записавшись в гусарский полк. Однако мать, зная о способностях и интересе сына к изобразительным искусствам, уговорила его отказаться от столь поспешного решения и поступить в страсбургскую Школу рисунка. Окончив ее, юный Клебер в 1772 г. отправился в Париж совершенствовать свои умения в мастерской известного архитектора Жан-Франсуа Шальгрена, позднее прославившегося созданием знаменитой Триумфальной арки на площади Звезды в Париже.

Оказавшись без присмотра семьи, один в огромном, кипящем жизнью городе, полном соблазнов, молодой человек даже не подумал таковым сопротивляться, а предался им с большим удовольствием и со всей страстью юности. «Вертопрах, повеса, распутник» - так характеризует своего «сердечного друга» д’Эрикур{39}. Женщинам трудно было устоять перед голубоглазым блондином брутальной наружности:

«Клебер был одним из самых красивых мужчин своего времени. Он имел рост в шесть футов и идеальное сложение. Взгляд его либо излучал доброту, либо наводил ужас в зависимости от того, какие чувства выражал. Глаза, не слишком большие, отличались исключительной выразительностью, а зубы - абсолютной белизной, за которой он тщательно следил. Голос его звучал весьма приятно, когда Клебер был спокоен, и походил на раскаты грома в минуты ярости. Всегда хорошо, но скромно одетый, он притягивал к себе людей с необычайной силой, хотя, похоже, сам старался держать дистанцию»{40}.

В поисках удовольствий Клебер не раз находил приключения на свою голову, вступал в потасовки и попадал в полицию. Впрочем, все эти «маленькие развлечения» в большом городе ничуть не мешали его учебе, которую он благополучно завершил два года спустя.

Правда, возвращаясь в Страсбург через Безансон, юный Клебер влип в очередную историю. Поссорившись из-за некой прекрасной особы с молодым дворянином, Жан-Батист вызвал того на дуэль. Соперник сначала вызов принял, но затем, узнав, что эльзасец отлично фехтует, передумал и пожаловался отцу. Тот заявил на Клебера в полицию, откуда друзьям удалось его выручить не без усилий{41}.

В Страсбурге работы по специальности не нашлось, и, как только подвернулась возможность сменить род деятельности, Клебер за нее с готовностью ухватился. На исходе 1775 г., вступившись однажды в пивной за двух молодых немцев, которых задирала местная молодежь, а затем разговорившись с ними, он узнал о недавно открывшейся в Мюнхене военной школе. Через несколько дней Клебер стал ее курсантом.

Учился он легко и с удовольствием, регулярно получая отличия за свои успехи. Так продолжалось, по словам д’Эрикура, семь или восемь месяцев. А потом в жизнь Клебера опять вмешался случай, радикально изменивший ее траекторию. Началось всё с того, что один из руководителей школы, ранее заслуженный офицер, ушел в мир иной. Юный Клебер, явно не страдая излишней скромностью, подал в вышестоящие инстанции рапорт с просьбой назначить его на освободившееся место. Баварский министр, пораженный подобной дерзостью, велел посадить самоуверенного курсанта на гауптвахту. Обиженный Жан-Батист немедленно разочаровался в своем учебном заведении и решил при первой же возможности его покинуть.

Ждать пришлось недолго. В те же дни Мюнхен посетил австрийский генерал, граф Франц-Венцель фон Кауниц-Ритберг, сын канцлера империи Габсбургов. Конечно же, он не мог не побывать и в военной школе. А поскольку Клебер был одним из лучших учеников, способных произвести на высокопоставленного военачальника хорошее впечатление, его выпустили с гауптвахты. Он тут же воспользовался этим для реализации задуманного. Прекрасный рисовальщик, он устроил в одном из залов школы импровизированную выставку своих работ и тем самым обратил на себя внимание Кауница, который после беседы с юношей пригласил того служить в свой 38-й полк. Так в 1776 г. Клебер оказался в австрийской армии.

Годы спустя после смерти Клебера Наполеон скажет: «В нем не было ничего национального, он мог бы без труда служить и за границей. В юности он начинал службу у пруссаков, к коим остался весьма привязан»{42}. Однако это замечание к тому времени уже экс-императора пристрастно и несправедливо, тем более что в прусской армии Клебер никогда не служил. В целом же практика службы подданных одной страны в войсках другой была широко распространена в Европе Старого порядка и никоим образом не воспринималась как нечто предосудительное. Если такие страны не находились между собой в состоянии войны, никто не считал поступление на иностранную службу изменой. К примеру, известный полководец принц Шарль-Анри Нассау-Зиген за свою жизнь успел повоевать во французской, испанской и русской армиях.

На австрийской службе Клебер провел семь лет и четыре месяца, добравшись за столь солидный срок только до чина младшего лейтенанта. Увы, с его скромным происхождением рассчитывать на более быструю карьеру не приходилось. Разочарованный невозможностью дальнейшего продвижения по службе, Клебер в 1783 г. подал в отставку. Не исключено, что, случись в ту пору война, ему бы удалось добиться большего, но это был тот редкий случай, когда целых семь лет Австрия ни с кем по-настоящему не воевала, а Война за баварское наследство 1778-1779 гг. оказалась таковой лишь на бумаге. Прусские и австрийские войска ограничились тогда маневрированием, так и не вступив между собой в бой.

Вернувшись в Страсбург, Клебер в 1784 г., благодаря протекции своего сводного брата, преуспевающего архитектора, получил должность инспектора публичных зданий. Наконец-то он смог работать по специальности. В последующие восемь лет он выполнил в городах Верхнего Эльзаса ряд крупных архитектурных проектов - церковь в Шевремоне, госпиталь в Танне, ратуша в Бельфоре, а также построил и реконструировал множество других зданий. Среди них, словно предвестие будущего, был и Египетский павильон в садах замка Этюп, перепланированных по его личному проекту.

Так бы Клеберу и трудиться до конца дней своих, создавая и совершенствуя здания и парки, если бы не началась Революция, которую он с готовностью поддержал. В 1789 г. он вступил в национальную гвардию Бельфора, а в 1791 г. - в Общество друзей Конституции - местный аналог парижского Клуба якобинцев. Какое-то время ему удавалось совмещать работу архитектора и общественную деятельность, пока правительство революционной Франции не взяло курс на развязывание войны с империей Габсбургов. С объявлением в январе 1792 г. дополнительного набора в армию Клебер стал заместителем командира 4-го добровольческого батальона Верхнего Рейна. Месяц спустя, после того как Франция 20 апреля 1792 г. объявила войну императору, Клебер получил чин

подполковника и со своим батальоном влился в состав Вогезской армии генерала А. Ф. де Кюстина.

В октябре 1792 г. войска Кюстина двинулись на восток, пересекли границу и, не встречая сопротивления, захватили Майнц. Однако очень быстро подошедшая австро-прусская армия вынудила французов перейти к обороне на левом берегу Рейна. 23 марта 1793 г. союзники форсировали Рейн, и Кюстин, опасаясь окружения, увел свои основные силы в Эльзас. Для защиты Майнца был оставлен 22-тысячный гарнизон, который немедленно блокировала 50-тысячная армия неприятеля. Началась знаменитая оборона Майнца.

Здесь-то Клебер и получил свое боевое крещение, когда в ночь на 6 апреля во главе крупного отряда предпринял удачную вылазку, захватив у неприятеля большое количество скота и тем самым существенно пополнив запасы провианта у осажденных. За этот успех он получил повышение в звании, став шефом бригады. В ночь на 11 апреля французы предприняли новую вылазку, на сей раз закончившуюся неудачно из-за слабой дисциплины солдат-волонтеров. Но Клебер и в этой ситуации проявил себя с лучшей стороны, лично возглавив контратаку гренадеров и отбросив неприятеля, пытавшегося преследовать отступающие французские части.

30 мая он организовал дерзкую ночную вылазку, попытавшись - ни больше ни меньше - захватить в плен прусского короля Фридриха-Вильгельма II. Вместе с добровольцами он под покровом темноты проник в тыл неприятеля и атаковал вражескую штаб-квартиру. Король едва успел спастись бегством. Французы же сражались с пруссаками всю ночь, а под утро растворились в темноте, вернувшись в город. В ночь на 25 июня осажденные вновь предприняли вылазку под командованием Клебера, уничтожив батарею тяжелой артиллерии.

И все же положение осажденных продолжало неуклонно ухудшаться. В городе начался голод. Более 200 прусских орудий денно и нощно бомбардировали Майнц, а помощь всё не приходила. 23 июля 1793 г. французское командование было вынуждено подписать капитуляцию, правда, на самых почетных условиях: французские войска уходили со всем своим оружием и снаряжением, лишь дав обещание не воевать против австро-прусской коалиции в течение года. 25 июля гарнизон в боевом строю и с развернутыми знаменами покинул Майнц.

Однако из Парижа ситуация виделась иначе. Там тон задавали голоса, обвинявшие защитников Майнца в трусости, а их командиров - в измене. После того как части гарнизона вступили на фран

цузскую территорию, командовавшие ими генералы и старшие офицеры, включая Клебера, были арестованы и отправлены под конвоем в Париж. Предполагалось привлечь их к суду за капитуляцию. Лишь энергичное вмешательство членов Конвента А. К. Мерлена (из Тионвиля) и Ж.-Ф. Рёбелля, также участвовавших в обороне Майнца, побудило их коллег сменить гнев на милость и не только реабилитировать большинство героев осады, но и воздать им почести. 17 августа Клебер получил звание бригадного генерала.

Но кто-то всё же должен был ответить за потерю Майнца, и под трибунал отправили Кюстина. На его процессе Клебер, выступавший в качестве свидетеля, смело и решительно высказался в защиту главнокомандующего армией, подтвердив профессионализм его действий. Однако для судей гораздо более веским аргументом в пользу виновности Кюстина стало его аристократическое происхождение. Известная революционная активистка Клэр Лакомб даже потребовала в этой связи изгнать вообще всех бывших дворян из армии, заявив: «Чем они талантливее, тем опаснее»{43}. Кюстина осудили и 28 августа гильотинировали. Скорое и неправое судилище произвело на Клебера самое удручающее впечатление. В дальнейшем гражданские политики будут вызывать у него лишь подозрение и неприязнь, а на все предложения самому занять пост главнокомандующего какой- либо из армий он неизменно будет отвечать отказом.

Как уже отмечалось, согласно условиям капитуляции никто из военнослужащих бывшего гарнизона Майнца не имел права в течение года воевать против держав коалиции. Но у Республики имелся и другой враг, быть может даже более опасный, - вандейцы. О них в соглашении о капитуляции Майнца речи не шло, а потому Майнцская армия - такое название получил бывший гарнизон города - в полном составе отправилась на подавление Вандейского восстания. Клебер командовал ее авангардом.

В сентябре 1793 г. армия побережья Бреста генерала Ж. Б. К. Канкло и Майнцская армия генерала Ж. Б. Обер-Дюбайе начали совместное наступление из Нанта вглубь «военной Вандеи», как именовали охваченный восстанием регион. Здесь впервые Клеберу пришлось столкнуться с народной войной, кардинально отличавшейся от действий регулярных армий, хорошо знакомых ему по обороне Майнца. Первый опыт оказался не слишком удачным. 19 сентября авангард под командованием Клебера встретился возле местечка Торфу с основными силами «белых» или Католической и королевской армии, как называли себя повстанцы. Из-за слабого взаимодействия между собой «синих» - республиканцев - бригаде Клебера весь день пришлось в одиночку биться против пятикратно превосходивших ее сил неприятеля. «Я никогда не видел более яростного ожесточения в бою»{44}, - признавал позднее Клебер. В рядах восставших сражались даже женщины. В результате «синие» были вынуждены отступить, потеряв до полутора тысяч человек и почти всю артиллерию. Сам Клебер получил ранение в плечо. От полного разгрома республиканцев спасла только контратака подоспевших к вечеру войск генералов Канкло и Обер-Дюбайе, остановившая натиск вандейцев. Однако уже 21 сентября в местечке Монтэгю повстанцы нанесли поражение дивизии генерала Ж. М. Бессера, вынудив «синих» отказаться от дальнейшего наступления. Реакция Конвента последовала незамедлительно: в начале октября 1793 г. генералы Канкло, Обер-Дюбайе и Бессер были сняты с должностей, арестованы и отправлены в Париж.

На смену арестованным военачальникам прибыл генерал-санкюлот Ж. Лешель, возглавивший новообразованную армию Запада, в которую вошли Майнцская армия и армия побережья Бреста, а также часть армии побережья Ла-Рошели. Ничего не понимая в военном деле, Лешель часто отдавал абсолютно нелепые приказы. Опытные генералы по возможности старались их игнорировать или трактовать на свой лад. Прикомандированные к армии комиссары Конвента и вовсе предпочитали, чтобы в решающие моменты войсками командовал Клебер. Именно он руководил республиканцами 17 октября 1793 г. в битве при Шоле - самом масштабном сражении Вандейской войны, когда на поле боя сошлись 27 тыс. «синих» и 40 тыс. «белых». В жестокой, кровопролитной битве Клебер нанес повстанцам тяжелейшее поражение, стоившее жизни их лучшим военачальникам. «Мятежники сражались, как тигры, а наши солдаты - как львы»{45}, - напишет он позднее. В тот же день комиссары Конвента присвоили ему звание дивизионного генерала.

После поражения при Шоле основные силы Католической и королевской армии, сопровождаемые многотысячными толпами мирного населения Вандеи, спасавшегося от мести «синих», форсировали Луару и направились в Нормандию, рассчитывая на помощь англичан. Лешель повел армию Запада вдогонку. В ночь на 26 октября под Лавалем вандейцы атаковали приблизившийся к городу авангард «синих» под командованием Ф. Ж. Вестермана и обратили его

в бегство. Когда 27 октября к Лавалю подошли основные силы армии Запада, Клебер предложил не торопиться с атакой, а сначала закончить сосредоточение войск и дать им отдохнуть. Однако Лешель приказал наступать на Лаваль немедленно, построив к тому же армию в одну колонну. «Можно представить мое негодование при прочтении приказа, отмеченного печатью столь вопиющего невежества, но пришлось подчиниться»{46}, - вспоминал потом Клебер. В конце концов, шедшие по единственной дороге плотными рядами части «синих» на полпути к Лавалю попали под убийственный огонь повстанцев с близлежащих высот. Увидев, что его армия несет тяжелые потери, Лешель в панике покинул поле боя, а за ним побежали и войска. «Впервые я увидел, как солдаты Майнца бегут»{47}, - с горечью напишет Клебер. Сам он с несколькими десятками смельчаков до ночи защищал мост через Майен, не позволив неприятелю продолжить преследование и довершить разгром армии Запада, которая в тот день и так потеряла 4 тыс. чел.

Когда Лешель два дня спустя попытался провести в Анже смотр того, что осталось от армии, солдаты встретили его криками: «Долой Лешеля! Да здравствует Обер-Дюбайе! Пусть нам его вернут. Да здравствует Клебер!»{48} Видевшие всё это комиссары Конвента отстранили Лешеля от должности и предложили ее Клеберу, но тот, помня о печальной судьбе предшественников, отказался. Новым главнокомандующим несколько недель спустя был назначен еще один генерал-санкюлот - Ж. А. Россиньоль, столь же малосведущий в военном деле, как и предыдущий.

В ожидании его прибытия Клебер занялся в Анже переформированием армии. Вскоре он получил весть, что Комитет общественного спасения приказал арестовать его и Н. Аксо (Haxo), еще одного «майнцского» генерала, по обвинению в «роялизме», чтобы предать суду за неудачу под Лавалем. Обоих спасло только заступничество комиссаров Конвента при армии, прекрасно знавших достоинства каждого из военачальников. В очередной раз коса революционного террора прошла рядом с Клебером, не задев его.

К середине ноября 1793 г. две подчиненные Россиньолю армии - Запада и побережья Бреста - сосредоточились в Ренне. Вандейцы тем временем после неудачного штурма нормандского порта Гранвиль отступили в городок Дол. Клебер предлагал блокировать подступы к Долу и взять неприятеля измором, избегая лишних потерь. Однако Россиньоль прислушался к Вестерману, заверявшему,

что повстанцы не выдержат прямой атаки и можно будет одним ударом положить конец Вандейской войне. Увы, попытка взять 22 ноября Дол наскоком завершилась тяжелым поражением, после которого «синие» в беспорядке откатились в Ренн. Клеберу вновь пришлось прикрывать отступление армии, на сей раз с бригадой генерала Ф. С. Марсо. «Какого успеха можно ожидать от выполнения приказов, порожденных некомпетентностью и столь же пагубным пьянством?»{49} - подвел он печальный итог событиям того дня.

После этого поражения Россиньоль, не продержавшись на должности и месяца, подал в отставку. Клеберу предложили временно занять пост главнокомандующего, пока из Парижа не прибудет новый назначенец военного министерства, но Клебер вновь отказался выходить на авансцену, предпочитая действовать из-за кулис. 25 ноября 1793 г. на военном совете он предложил следующее распределение должностей: Марсо - временный главнокомандующий армией, Вестерман - командующий кавалерией, генерал-адъютант Ж. Б. Дебийи - командующий артиллерией. На пост коменданта Ренна Клебер выдвинул Франсуа-Этьена Дама, своего бывшего адъютанта, ранее участвовавшего в обороне Майнца, затем прекрасно проявившего себя при Шоле и всего лишь двумя днями ранее получившего чин бригадного генерала. Предложение Клебера было принято к его большому удовлетворению: «Реорганизация закончилась, и я почувствовал, что избавился от огромного бремени. Я дружил с Марсо и был уверен, что он ничего не предпримет, не посоветовавшись со мной. Он был молод, энергичен, умен, полон отваги и дерзости. Мне, более хладнокровному, чем он, предстояло сдерживать его горячность, если она будет выходить за рамки разумного. Мы обещали друг другу не расставаться, пока победа не вернется под наши знамена»{50}.

Новым главнокомандующим армией Запада был назначен генерал Л. М. Тюрро. Но, пока он ехал из армии Восточных Пиренеев к новому месту службы, армия Запада под командованием Марсо нанесла 12-13 декабря тяжелое поражение вандейцам при Ле-Мане. Дивизия Клебера приняла участие в боях на второй день сражения, но главная заслуга в победе принадлежала кавалерии Вестермана. Зато 22 декабря 1793 г. возле городка Савенэ именно Клебер привел «синих» к победе в последнем крупном сражении Вандейской войны.

Когда генерал Тюрро 26 декабря прибыл в армию Запада, воевать ему было уже практически не с кем: основные силы вандейцев были разгромлены и уничтожены. Новому главнокомандующему предстояло лишь выполнить приказ Конвента об умиротворении мятежного региона. 7 и 8 января 1794 г. Клебер представил Тюрро свои соображения на сей счет. Эльзасец предложил ограничиться точечными действиями мобильных колонн против еще сохранявшихся отрядов повстанцев и держать население под строгим контролем, воздерживаясь тем не менее от широкомасштабного военного вторжения в регион, чтобы не спровоцировать новую вспышку протестного движения{51}. Однако Тюрро отверг его предложение и привел в действие свой план массированной карательной экспедиции против населения Вандеи силами воинских соединений, названных позднее «адскими колоннами».

Клебер не имел ни малейшего желания участвовать в карательной операции против мирных жителей и был фактически отстранен от дел. В апреле 1794 г. военное министерство «вспомнило» о нем и направило в Бретань на борьбу с движением шуанов - крестьян- роялистов, партизанскими методами воевавших против Республики. Клебер только-только успел приступить к выполнению этой задачи, подготовив инструкцию для подчиненных о специфике подобной войны и отдав приказ о формировании мобильных колонн для преследования партизанских отрядов, как получил новое назначение - в Северную армию, сражавшуюся против войск антифранцузской коалиции на границе Австрийских Нидерландов (Бельгии). Оговоренный условиями капитуляции в Майнце годичный срок, в течение которого Клебер не мог воевать против коалиции, истек, и эльзасец получил право вернуться на фронты внешней войны. Впрочем, за истекший год он сумел многого достичь: приобрел ценный военный опыт и славу «победителя Вандеи», а главное - выжил в горниле революционного террора. Другим его сослуживцам повезло гораздо меньше. К тому времени Бессера и Вестермана уже гильотинировали, Лешель скоропостижно скончался накануне ареста, Канкло и Обер-Дюбайе все еще сидели в тюрьме, ожидая трибунала.

В середине мая Клебер прибыл к новому месту назначения, где получил под свое начало дивизию в только что образованной группе войск генерала Ж. Б. Журдана, куда вошли правый фланг Северной армии, Арденнская армия и левый фланг Мозельской армии. Всего месяц спустя, едва успев войти в курс дела, Клебер принял участие в грандиозной операции, оказавшей решающее влияние на исход всей кампании 1794 г.

Войска Журдана 12 июня форсировали реку Самбра и блокировали австрийскую крепость Шарлеруа, ключевой пункт обороны Австрийских Нидерландов. Одна дивизия приступила к осаде, а остальные для прикрытия расположились на близлежащих высотах дугой, имевшей в длину до 30 км. 16 июня армия союзников под командованием принца Оранского четырьмя колоннами атаковала французскую линию обороны, прорываясь на помощь крепости. Правый фланг и центр французов были выбиты с их позиций и в беспорядке отступили обратно за Самбру. А вот на левом фланге успешные действия дивизии Клебера поставили находившегося здесь принца Оранского в крайне сложную ситуацию. От поражения колонну принца спасло лишь то, что, узнав о неудаче французов на других направлениях, Клебер прекратил ставшее бесполезным наступление и тоже ушел за Самбру. Принц же, одержав верх в «первом сражении при Флерюсе» и полагая, что французы больше не вернутся, ушел от стен крепости.

Однако 18 июня Журдан повторил прежний маневр: опять форсировал Самбру, осадил Шарлеруа и развернул армию на высотах для прикрытия осады. 25 июня после интенсивной бомбардировки крепости комендант подписал капитуляцию, не зная, что к нему на помощь уже спешат основные силы союзников под командованием принца Кобурга. 26 июня войска Кобурга пятью колоннами предприняли концентрическую атаку французской оборонительной линии, тараня ее с разных направлений. Первым же натиском все пять колонн сбили французов с занимаемых теми позиций. Лишь с большим трудом Журдан сумел нейтрализовать начальный успех неприятеля, введя в бой резервы. В частности, левый фланг французов спасла отправленная туда дивизия Клебера. О том, как могло бы завершиться сражение, если бы австрийцы продолжали наседать, нам теперь остается лишь догадываться. Французы держались уже из последних сил, когда принц Кобург, узнав о капитуляции Шарлеруа, отказался от дальнейшего наступления и увел войска. Так, во «втором сражении при Флерюсе» Журдан одержал нечаянную победу, которая позволила ему обернуть ход всей кампании 1794 г. в пользу французов. И одним из главных творцов этого успеха, бесспорно, стал Клебер.

Преобразованные после победы при Флерюсе в отдельную Самбро-Маасскую армию войска Журдана продолжили наступление, заняв в последующие недели весь юг Австрийских Нидерландов. Дивизия Клебера взяла 15 июля штурмом город Лувен, вышла к границе с Соединенными Провинциями и 17 сентября блокировала мощную голландскую крепость Маастрихт. 2 октября Клебер, дове

рив генералу Луи Фриану руководить осадой Маастрихта на время своего отсутствия, с остальными силами дивизии принял участие в сражении при Альденхофене, где, командуя левым флангом армии Журдана, внес во многом решающий вклад в победу над австрийской армией. Вернувшись затем к Маастрихту, Клебер лично возглавил осаду крепости и уже 4 ноября принудил ее к капитуляции.

Слава и популярность Клебера во Франции достигли невероятных высот. Казалось, невозможного для него просто не существует. И, когда Самбро-Маасская армия встала на зимние квартиры, Конвент 20 ноября отозвал из нее Клебера для решения очередной сложнейшей задачи - отбить у австрийцев хорошо знакомый ему Майнц. Для этого Клеберу выделялись пять дивизий Мозельской и Рейнской армий, уже стоявшие у стен этой крепости. Однако подобное «доверие» у самого Клебера восторга не вызвало. После нескольких месяцев непрерывного наступления, больной и уставший, он вынужден был оставить однополчан для того, чтобы с не знакомыми ему войсками в условиях зимнего времени попытаться захватить одну из сильнейших крепостей Европы. «Зная, мой дорогой друг, обо всём том уважении и искренней привязанности, которые я к тебе испытываю, - писал он Журдану, - ты поймешь печаль, овладевшую мною при получении приказа покинуть победоносную армию, находящуюся под твоим началом. Зачем мне скрывать от тебя, что я плакал, как ребенок? Однако, заплатив эту дань дружбе и чувствительности души, которую бессердечные люди сочли бы слабостью, я принимаю свой удел и уезжаю послезавтра утром»{52}.

23 ноября Клебер отправился к Майнцу, захватив с собою несколько старших офицеров, в том числе своего верного друга Дама и генерал-адъютанта Мишеля Нея (будущего маршала). Его новая должность называлась «командующий Майнцской армией», но подчиняться он должен был главнокомандующему Рейнской армией генералу К. И. Ф. Мишо.

На месте выяснилось, что задача, стоявшая перед Клебером, даже еще сложнее, чем это казалось издалека. Хотя в его распоряжение и поступили отличные войска с превосходными командирами (в частности, одной из дивизий командовал генерал Дезе, с которым далее мы в этой книге еще не раз встретимся), они испытывали страшный дефицит снаряжения, боеприпасов и провианта. В ответ на соответствующие запросы Комитет общественного спасения присылал лишь новые требования ускорить взятие крепости. Однако армия Клебера не имела достаточно сил даже для полной блокады города, и гарнизон свободно получал с правого берега Рейна всё необходимое, включая свежие подкрепления.

Между тем зима выдалась на редкость холодной. Рейн покрылся льдом. Теперь французы испытывали острую нужду уже не только в хлебе, но и в дровах для приготовления пищи и обогрева. По ночам часовые порою замерзали насмерть. На военном совете Клебер предложил отвести войска от линии соприкосновения с неприятелем, чтобы обеспечить им более приемлемое размещение, но комиссары Конвента решительно этому воспротивились. В результате численность армии начала быстро таять: голод, холод и болезни неуклонно подтачивали ее силы. Здоровье самого Клебера также резко ухудшилось, и 13 февраля 1795 г. он получил разрешение уехать в Страсбург лечиться.

А ситуация под Майнцем продолжала усугубляться. Солдаты, изнуренные лишениями, находились на грани бунта. Отчаявшись выполнить поставленную Конвентом задачу, главнокомандующий Рейнской армией Мишо подал рапорт об отставке. Правительство 2 апреля предложило Клеберу временно занять этот пост. Он, скрепя сердце, согласился, но уже две через недели прибыл постоянный главнокомандующий Ж. Ш. Пишегрю, и Клебер, сдав ему бразды правления, с легким сердцем отбыл в свою любимую Самбро- Маасскую армию.

В летне-осеннюю кампанию 1795 г. Журдан поручил Клеберу командовать левым крылом армии, состоявшим из трех пехотных и одной кавалерийской дивизий и насчитывавшим в общей сложности более 40 тыс. чел. Именно этому корпусу отводилась решающая роль в форсировании Рейна и дальнейшем наступлении по правому берегу реки на юг - к злополучному Майнцу. Готовя операцию, Клебер особо позаботился о том, чтобы к нему из Рейнской армии вернулись его ближайшие сподвижники и в первую очередь генерал Дама. Подготовительные мероприятия продолжались всё лето; тем не менее австрийцы так и не смогли разгадать направление главного удара.

В ночь с 5 на 6 сентября корпус Клебера неожиданно для врага переправился через Рейн под Дюссельдорфом и, воспользовавшись смятением противника, с ходу захватил эту хорошо вооруженную крепость. В последующие дни, преследуя отступающего на юг неприятеля, он очистил от австрийцев правый берег Рейна, что позволило переправиться через реку и остальным силам Самбро-Маасской армии. Продолжая стремительное наступление, части Журдана 26 сентября подошли к Майнцу с севера. Осаду крепости вновь поручили Клеберу, передав ему в оперативное подчинение помимо его собственных войск три дивизии Рейнско-Мозельской армии.

И все же Майнц по-прежнему остался для французов камнем преткновения. Главнокомандующий Рейнско-Мозельской армией генерал Пишегрю, установивший к тому времени тайные связи с французскими роялистами, саботировал все усилия по активизации совместных действий двух армий. Австрийцы умело воспользовались предоставленной им паузой, перегруппировали силы и 11 октября перешли в контрнаступление, вынудив Самбро-Маасскую армию начать поспешное отступление на север, а затем - на левый берег Рейна.

Уходя от неприятеля, войска Клебера должны были перейти на левый берег по понтонному мосту в Нойвиде, однако досадная случайность едва их не погубила. Командовавший арьергардом генерал Марсо проявил излишнюю поспешность, приказав саперам спалить стоявшие у правого берега лодки, чтобы те не достались противнику. Горящие лодки понесло течением к понтонному мосту, который они в результате и сожгли. Путь через реку оказался отрезан. Марсо в отчаянии от содеянного попытался застрелиться, но Клебер остановил своего порывистого друга и хладнокровно приказал ему готовить войска к обороне. Затем эльзасец вызвал командира понтонеров и спросил, сколько времени нужно для постройки нового моста. - «Двадцать четыре часа», - ответил тот, на что Клебер заявил: «Даю вам тридцать, но за результат ответите головой». Французские войска развернулись в боевой порядок. Однако австрийцы, зная, что имеют дело с Клебером, так и не решились их атаковать на протяжении всех 30 часов. Следующей же ночью французские части спокойно переправились на левый берег по новому мосту{53}.

После вынужденного ухода войск Журдана с правого берега австрийцы бросили все свои силы против Рейнско-Мозельской армии, поставив ее на грань краха из-за злонамеренного бездействия Пишегрю. 12 ноября Клебер получил распоряжение правительства временно возглавить Рейнско-Мозельскую армию, пока Пишегрю съездит в столицу за новыми инструкциями. Клебер отказался, сославшись на болезнь и на то, что «подобное бремя превышает его силы»{54}. Правда, когда Журдан в начале 1796 г. отправился в Париж, Клебер вполне успешно подменял его на посту главнокомандующего Самбро-Маасской армией в течение нескольких недель.

В кампанию 1796 г. Клеберу опять доверили командовать левым крылом Самбро-Маасской армии, которому отводилась решающая роль в предстоящем летнем наступлении. Отчасти план действий повторял тот, что был реализован предыдущей осенью, за исключением первой фазы: теперь Клеберу уже не надо было форсировать Рейн, поскольку его войска и так стояли в Дюссельдорфе. В остальном же ему предстояло действовать по ранее отработанной схеме: идти на юг, очищая правобережье Рейна от неприятеля, чтобы дать возможность переправиться через реку главным силам Журдана. Наступление началось 1 июня 1796 г. Клебер во главе двух подчиненных ему дивизий успешно выдвинулся на юг и 4 июня в сражении у Альтенкирхена нанес поражение австрийской армии Нижнего Рейна, вынудив ее отступить с большими потерями. Это позволило беспрепятственно форсировать реку и остальным частям Самбро- Маасской армии.

Однако после нескольких дней успешного наступления французов вглубь вражеской территории ситуация резко переменилась. Командовавший австрийской армией Верхнего Рейна эрцгерцог Карл воспользовался тем, что Рейнско-Мозельская армия генерала Ж. В. Моро задержалась с наступлением, бросил все свои силы против Журдана. Обладая полуторным численным преимуществом, Карл 15 июня нанес ему поражение у Вецлара и отбросил основные силы Самбро-Маасской армии на левый берег Рейна.

Клебер остался на правом берегу один против многократно превосходивших его сил неприятеля. Он ускоренным маршем повел свои части обратно к Дюссельдорфу, но 19 июня был атакован австрийцами у Кирхгайма. Французы успешно отбили атаку неприятеля, попытались контратаковать, но, натолкнувшись на упорное сопротивление, не стали ввязываться в продолжительный бой и отошли со значительными потерями. В дальнейшем обе стороны приписали победу себе: французы - потому что отразили первоначальную вражескую атаку, австрийцы - потому что в итоге поле боя осталось за ними.

Как бы то ни было, после трех недель кампании Самбро-Маасская армия вновь очутилась на исходных позициях. И только когда двинувшаяся, наконец, на восток Рейнско-Мозельская армия оттянула на себя войска эрцгерцога Карла, Журдан вновь смог форсировать Рейн. На левом крыле его армии дивизии Клебера выступили 28 июня 1796 г. из Дюссельдорфа и уже 16 июля заняли Франкфурт- на-Майне.

31 июля Журдан из-за болезни опять временно передал свои полномочия Клеберу. Под командованием последнего Самбро-Маасская армия 4 августа заняла стратегически важный город Бамберг, а 7 августа нанесла поражение австрийцам при Форххайме. После этих побед Клебер вернул выздоровевшему Журдану бразды правления и, считая, что положение армии вполне устойчиво, сам взял краткий отпуск для поправки здоровья.

После возвращения он, однако, обнаружил, что в его отсутствие ситуация радикально изменилась в худшую сторону. Воспользовавшись нежеланием Моро и Журдана координировать свои действия, эрцгерцог Карл сосредоточил против Самбро-Маасской армии основные австрийские силы, значительно превосходившие ее по численности. Узнав об этом, Журдан начал отступать. Клебер, возмущенный тем, что армия столь легко уступает противнику стратегическую инициативу, подверг решения главнокомандующего острой критике. Отношения между прежними друзьями быстро ухудшались. Конфликт зашел так далеко, что в конце августа Клебер подал в отставку. В его отсутствие Журдан 3 сентября 1796 г. потерпел тяжелое поражение от эрцгерцога Карла под Вюрцбургом, после чего Самбро-Маасская армия безостановочно покатилась на запад и остановилась только на левом берегу Рейна. Следом пришлось отступить и Рейнско-Мозельской армии.

Из-за неудач в кампании 1796 г. Директория Французской республики сняла Журдана с поста главнокомандующего, заменив его генералом П. Р. Бёрнонвилем. Тому предстояло полностью реорганизовать армию, утратившую боеспособность, и он обратился к Директории с просьбой вернуть Клебера. На соответствующее предложение Клебер согласился, получив пост командующего центром и правым крылом Самбро-Маасской армии. Впрочем, вскоре Директория изменила свое решение: Бёрнонвилю поручили возглавить Северную армию, а новым главнокомандующим Самбро- Маасской армией назначили Клебера. Тот, по своему обыкновению, отказался. Правда, ему из-за нездоровья Бёрнонвиля всё же пришлось в течение января 1797 г. единолично руководить всей Самбро- Маасской армией. Предприняв за этот срок необходимые меры по ее восстановлению, он передал армию вполне боеспособной новому главнокомандующему - Моро и, наконец, ушел в отставку, как он полагал, теперь уже бесповоротно. В письме Моро от 13 января 1797 г. Клебер сообщал:

«Я покидаю армию 20 января: ни мое здоровье, ни та горечь, что переполняет мою душу, не позволяют мне служить моей родине на военном поприще, и меня очень огорчило бы, если бы Директория предприняла какой-либо демарш, пытаясь меня удержать. Мои лошади и снаряжение уже проданы, и я испытываю абсолютную потребность в отдыхе»{55}.

Разумеется, причиной столь неожиданной отставки и добровольного ухода с вершин славы в глухую безвестность частной жизни не могло быть одно лишь состояние здоровья. Ссылки на таковое считались у старших офицеров и генералов революционной армии вполне уважительным предлогом для отхода от дел, когда что-либо по службе шло не так, но редко бывали истинной причиной ухода из армии. Когда дела шли хорошо, на здоровье обычно никто не жаловался. Так, генерал Луи-Лазар Гош, вскоре сменивший Моро во главе Самбро-Маасской армии, к тому моменту был уже неизлечимо болен туберкулезом, но так и не покинул поста главнокомандующего до самой смерти. Впрочем, Клебер, как можно видеть из его письма Моро, и не сводил причины своего ухода исключительно к болезни, а упоминал также о «горечи, переполняющей душу». Чем она была вызвана? Возможно, отчасти это объясняет его письмо Бёрнонвилю от 28 сентября 1796 г.:

«Солдат Революции, я взял в руки оружие только для того, чтобы завоевать свободу и отбросить врагов от наших границ. Свобода завоевана, враги далеко от наших границ, родина довольна, а я служил только ей. Я не хочу быть и никогда не стану покорным исполнителем какого-либо плана завоеваний, способного хоть на миг отсрочить счастье моих сограждан»{56}.

Очевидно, война утратила в глазах Клебера всякий смысл, когда превратилась в откровенно завоевательную. Он и раньше испытывал острую неприязнь к «власти адвокатов», которые отправляли на эшафот заслуженных генералов одним росчерком пера и морили голодом солдат на передовой, наживаясь на махинациях с поставками. Теперь же, когда внешняя опасность Республике более не угрожала, он и вовсе не видел смысла им служить. Если многие военные продолжали делать это из честолюбия или корысти, то Клебер был свободен и от того, и от другого. Мы видели, как легко он отказывался от всех предложений занять пост главнокомандующего. Что же касается денег, то свое отношение к ним он так сформулировал 15 мая 1798 г. в одном из частных писем:

«Богатства я совершенно не жажду. Лишний обол, к тому же неправедно приобретенный, разрушит мое состояние счастья и всю мою философию. Если я перечислю вам, мой верный и надежный друг, все те преимущества, которые мне дает моя бедность во время этой политической бури, громы и молнии которой, направляемые жадностью и завистью, настигли и поразили, а также продолжают настигать и поражать столько невинных жертв, то вы сами настоятельно попросили бы меня никогда от нее не отказываться. И я буду сохранять ее всегда»{57}.

Оставив армию, Клебер сначала отправился в Страсбург, а затем в Париж, где поселился в квартале Шайо (сегодня там заканчивается проспект Клебера, идущий от площади Звезды). Он жил тихой, неприметной жизнью, избегая общения с политиками и поддерживая отношения преимущественно с такими же, как он сам, «отставниками» - Журданом, с которым помирился, и Моро, который после заключения Леобенского мира тоже ушел из армии.

Однако известность Клебера была слишком велика, чтобы о нем так просто забыли. Его стремление дистанцироваться от власти казалось ей подозрительным, и за ним внимательно наблюдали. Да и в армии у Клебера имелись недоброжелатели. Тот же Гош, находясь уже одной ногой в могиле, отправил после произведенного Директорией антироялистского переворота 18 фрюктидора V года Республики (4 сентября 1797 г.) донос властям на Клебера, требуя покарать того за «роялизм». Впрочем, эльзасцу опять повезло, и волна захлестнувших Париж репрессий прошла стороной. Тем не менее, по свидетельству д’Эрикура, Клебер в те дни постоянно держал при себе пару пистолетов, чтобы застрелиться в случае попытки ареста.

В последующие три месяца, однако, произошли события, заставившие Клебера прервать уединенную жизнь и вернуться на военное поприще.

В Париж 26 октября 1797 г. из Итальянской армии прибыл генерал Бертье с известием о том, что ее главнокомандующий Наполеон Бонапарт подписал восемью днями ранее с австрийцами мирный договор в Кампо-Формио. Это означало, что Первая антифранцузская коалиция прекратила свое существование. Теперь Французской республике противостояла одна лишь Англия. В тот же день Директория постановила создать армию для высадки на Британские острова и поручить командование ею Бонапарту.

5 декабря в столице появился и сам Бонапарт, немедленно приступивший к подготовке новой кампании. Стремясь собрать под свои знамена весь цвет французского революционного генералитета, он решил привлечь к экспедиции и Клебера, что, надо сказать, было совсем не удивительно. После того, как Журдан стал депутатом, Моро ушел в частную жизнь, Пишегрю примкнул к роялистской эмиграции, Марсо нашел смерть от австрийской пули, а Гош - от чахотки, во французской армии не оставалось больше ни одного генерала, способного по заслугам и известности сравниться с Клебером. Более того, по своему боевому опыту и количеству одержанных побед эльзасец превосходил тогда даже Бонапарта, имея за плечами пять полноценных военных кампаний, тогда как у корсиканца, если не считать мимолетного тулонского эпизода и подавления вандемьерского восстания, их было только две - в Италии 1796-1797 гг. Правда, Клебер, в отличие от Бонапарта, никогда не занимал на постоянной основе должности главнокомандующего, но, как мы видели, только потому, что сам этого не хотел. Командовать же ему порою доводилось и гораздо большими силами, чем те, что в 1796-1797 гг. составляли Итальянскую армию, и чем те, что предназначались теперь для высадки в Англии.

Не будучи лично знаком с Клебером, Бонапарт отправил для разговора с ним генерала Луи Максимилиана Каффарелли Дюфальга. Потомок давно офранцузившегося итальянского рода, военный инженер Каффарелли ранее воевал под командованием Клебера в Самбро-Маасской армии, в кампанию 1795 г. потерял ногу, но заменил ее деревянным протезом и продолжил воинскую службу. Теперь ему предстояло возглавить инженерные войска в армии, предназначенной для высадки в Англию. Каффарелли убедил Клебера встретиться с Бонапартом.

Этот момент мне хотелось бы осветить как можно более подробно, поскольку личные отношения Бонапарта и Клебера окажут во многом определяющее влияние на судьбу забытой армии, но имеющиеся у нас источники, к сожалению, не позволяют сделать это с удовлетворительной степенью достоверности. Об их первых встречах мы знаем только со слов Бонапарта, произнесенных много лет спустя на острове Святой Елены и записанных генералом А. Г. Бертраном. Впервые бывший император коснулся этой темы в разговоре 31 августа 1816 г.:

«Клебер еще до установления Империи предлагал мне возглавить государство: “Вы, Моро и я - мы же прогоним этих каналий, не беспокойтесь”. Но я не считал, что ситуация созрела, и к тому же был искренним республиканцем. Я не слишком хорошо понимал, как далеко они готовы зайти, и, возможно они сами этого не знали, если вообще не были жертвой обмана Бурбонов или их агентами»{58}.

В январе 1819 г., вспоминая о Клебере, Наполеон опять коснулся того же сюжета:

«Он не любил Революцию. Когда [я] вернулся из Италии, они с Каффарелли хотели захватить власть, видя в ней лишь средство быть на виду (paraître), иметь женщин и деньги. Он пользовался поддержкой Сийеса. Он сказал мне: “Я дам вам Рейнскую армию. Ну да вы ведь и сами можете сделать всё, что захотите, имея Итальянскую армию. Что вас пугает?”»{59}.

А. Лоранс принимает эти утверждения Наполеона за чистую монету{60}, однако, на мой взгляд, бывший император, ведя на острове Святой Елены свою последнюю битву - за место в памяти потомков, в данном случае все же выдавал желаемое за действительное. Ни Моро, ни Каффарелли, ни Клебера уже не было в живых, а потому опровергнуть его они не могли. В трактовке же Наполеона все трое выглядят, с одной стороны, «брюмерианцами до брюмера», то есть тем самым освящают своими именами его будущий переворот, с другой - людьми, в отличие от него самого лишенными государственной мудрости, не слишком далекими и готовыми пожертвовать Республикой ради низменных интересов. Однако, как мы видели ранее, Клебер отнюдь не стремился к богатству, да и в отношениях с женщинами проблем не испытывал, а потому едва ли ради всего этого стал бы затевать государственный переворот. Кстати, и к «Рейнской армии», точнее - к Рейнско-Мозельской, он, в отличие от Самбро-Маасской, прямого отношения не имел и вряд ли стал бы так уверенно обещать ее поддержку.

Впрочем, дело даже не в деталях этого гипотетического разговора, а в том, мог ли он состояться вообще? За время Революции Клебер неоднократно находился под угрозой репрессий. В последний раз такая участь миновала его лишь за три месяца до приезда Бонапарта в Париж. Весьма сомнительно поэтому, что он стал бы столь откровенно говорить на смертельно опасную тему с практически не знакомым ему человеком. А именно таковым Бонапарт оставался для него даже несколько месяцев спустя после начала их сотрудничества. 11 мая 1798 г., накануне отплытия в Египет, Клебер писал своей приятельнице мадам Шатожирон о Бонапарте:

«Я всё еще его совсем не знаю. Он так внезапно появился на сцене и сумел так рано обрести большой авторитет, а его возвышение было столь стремительным, что на том расстоянии, на котором я находился, мне было невозможно за ним наблюдать и его изучить. Однако в предстоящих событиях мне надо его узнать. Там, в непосредственной близости от него, я постараюсь постичь его особенности через те средства, которые он станет использовать для достижения задуманных им грандиозных результатов, а его характер - через поведение в тех необычных ситуациях, которые неизбежны в столь чрезвычайных обстоятельствах»{61}.

Влиятельный депутат Совета пятисот А. К. Тибодо позднее вспоминал, что и с ним Клебер накануне экспедиции делился своим желанием в ходе нее лучше узнать Бонапарта, правда, делал это в гораздо более резких выражениях, чем в процитированном выше письме к даме: «Генерал Клебер, искренне не любивший Бонапарта, также поехал [в Египет], чтобы, как говорил он в своей грубой и энергичной манере, “посмотреть, что там за душой у этого мелкого содомита”»{62}.

Поскольку эльзасец ничего не знал о личности главнокомандующего Итальянской армией, чья звезда лишь недавно взошла на небосклоне Французской республики, вряд ли он стал бы с ним столь откровенно делиться своим желанием свергнуть правительство, если даже такое желание у него и было. Единственное, что можно точно утверждать: Бонапарту удалось в ходе личной встречи убедить Клебера вернуться на воинскую службу и принять участие в экспедиции на Британские острова. Уже 11 января 1798 г. Бонапарт, сообщив в генералу Бертье, что тот назначен в его армию начальником штаба, добавляет, что в ее рядах будут также служить «Клебер, Дезе, Гувион Сен-Сир, Лефевр, Шампионне и др.»{63}. День спустя Директория издала постановление о составе армии для десанта в Англию: Клебер был назван среди ее 18 дивизионных генералов{64}.

Чтобы оценить возможности для будущей высадки, Бонапарт отправил в начале февраля 1798 г. наиболее опытных военачальников в ряд северных портов Франции, сам же поехал инспектировать берега Па-де-Кале. Клеберу достался Гавр. Результаты этих командировок обескураживали: у Франции не было достаточно ресурсов и, в частности, судов для осуществления подобной операции. 23 февраля Бонапарт представил Директории соответствующий доклад. Напрямую Англия оказалась недостижима. Требовалось искать иные средства для принуждения ее к миру. 5 марта Директория приняла решение отправить армию под командованием Бонапарта на завоевание Египта, которому предстояло стать плацдармом для дальнейшего продвижения в Индию.

Подготовка грандиозной экспедиции прошла в рекордно короткое время, заняв всего два с половиной месяца. Естественно, в столь сжатые сроки сделать это качественно было просто невозможно. Поэтому предприятие носило во многом авантюрный характер, что Клебер не преминул отметить в письме мадам Шатожирон от 8 мая 1798 г.:

«...Экспедиция мне кажется спланированной весьма поверхностно. Здесь, как и в тысяче других случаев, непредусмотрительность будет восполняться отвагой, и, может быть, фортуна увенчает успехом те начинания, которые здравый рассудок никогда не осмелился бы предпринять»{65}.

Тем не менее сам Клебер, которому было поручено командовать одной из пяти дивизий, состоявшей из солдат столь дорогой ему Самбро-Маасской армии, принял самое деятельное участие в подготовке к походу.

19 мая 1798 г. французская эскадра с армией Бонапарта на борту вышла из Тулона и взяла курс на восток. По пути к ней должны были присоединиться отряды кораблей с войсками из Италии и Корсики. Можно предположить, что Клебер покидал родину с тяжелым сердцем. Во всяком случае на эту мысль наводит содержание письма, отправленного им своему страсбургскому другу Селье 13 мая. Конечная цель экспедиции держалась в строгом секрете, поэтому Клебер говорит о месте назначения достаточно туманно, однако минорная тональность его настроения очевидна:

«Я покидаю Францию и, может быть, даже Европу. В моем возрасте редко возвращаются из подобных экспедиций, но я вновь посвящаю свою жизнь славе нашего оружия и процветанию Республики. Каково бы ни было расстояние, которое нас разделит, я буду любить вас всегда как моего лучшего друга...»{66}

Александрия

Если бы мы ничего не знали о том, как в ходе Египетской экспедиции развивались отношения двух наиболее именитых в ее составе военачальников, то решение Бонапарта при отъезде во Францию оставить своим преемником Клебера выглядело бы вполне логично с точки зрения целесообразности: новым главнокомандующим должен был стать наиболее опытный и авторитетный из остающихся в Египте генералов. Однако подобный вывод был бы излишне поспешен. «Неизбежные в столь чрезвычайных обстоятельствах необычные ситуации», как определил их Клебер, действительно позволили ему лучше узнать Бонапарта, что обогатило их взаимоотношения множеством нюансов.

Поход начался для Клебера не лучшим образом. После высадки в ночь на 2 июля 1798 г. в бухте Марабу, что в 12 км от Александрии, Бонапарт повел его дивизию вместе с дивизиями Мену и Бона ускоренным маршем к городу, чтобы захватить тот, используя фактор внезапности. Тем не менее гарнизон и местные жители оказали нападавшим ожесточенное сопротивление с обветшалых и полуразрушенных крепостных стен. Французам же пришлось вести штурм без поддержки артиллерии, которую еще не выгрузили с кораблей. И все же город был захвачен, хотя и не без потерь: в частности, из строя выбыли два командира дивизий. Но если Мену оказался лишь контужен сброшенным на него камнем, то Клеберу пуля попала прямо в лоб. По счастью, она находилась на излете и кость не пробила. Однако следствием ранения стали жестокие головные боли.

Восточная армия 6-7 июля двинулась дальше, на Каир. Клебер же был оставлен в Александрии командовать округом и в последующем завоевании Египта участия не принимал. Впрочем, и на этом месте сидеть сложа руки не приходилось. В отличие от спокойной Розетты, где поправлял свое здоровье Мену, в Александрии Клеберу пришлось держать оборону по всем фронтам.

Больше всего забот ему доставлял «фронт» внутренний. Клебер добросовестно попытался наладить сотрудничество с местными жителями, как того требовал Бонапарт. Еще во время морского перехода личному составу армии было зачитано обращение главнокомандующего от 22 июня 1798 г., где говорилось о необходимости с уважением относиться к обычаям и верованиям жителей Египта для установления с ними взаимопонимания и добрых отношений:

«Народы, с которыми вы будете жить, мусульмане. Первая заповедь их веры гласит: “Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его”. Не спорьте с ними. Поступайте с ними так, как мы поступали с евреями и с итальянцами. Уважайте их муфтиев и имамов так, как вы это делали по отношению к раввинам и к епископам. Проявляйте к церемониям, предписанным Кораном, и к мечетям ту же толерантность, что вы проявляли к религиям Моисея и Иисуса Христа. <...> Вы столкнетесь здесь с другими обычаями, чем в Европе, вам надо к ним привыкнуть. Эти народы иначе относятся к женщинам, чем мы, но во всех странах насильник считается чудовищем. Грабеж обогащает лишь немногих; он нас бесчестит; он уничтожает наши ресурсы; он превращает в наших врагов те народы, которые в наших интересах иметь друзьями»{67}.

Клебер и сам следовал инструкции Бонапарта и того же требовал от подчиненных. Однако те в мусульманской стране продолжали вести себя так, как привыкли в Европе, где солдаты революционной армии относились к религиозным святыням подчеркнуто пренебрежительно и даже агрессивно. В своем ежедневном приказе от 10 июля Клебер отмечал:

«Генералу доложили, что многие французы ходят испражняться возле мечетей или кладбищ. Поскольку это явно противоречит нашему обещанию относиться с уважением к религии мусульман, командиры не должны позволять подчиненным поступать подобным образом, а патрули обязаны следить за тем, чтобы такое больше не повторялось»{68}.

Совершали французские солдаты в отношении местных жителей и другие «эксцессы в ночное время»{69}. Особенно отличались своими бесчинствами сходившие на берег матросы французской эскадры. «Они, - образно пояснял Клебер в письме от 11 июля командующему флотом адмиралу Ф. П. Брюейсу, - не довольствуются тем, что рвут плоды, но рубят дерево под самый корень»{70}. И действительно, повседневные практики французских военнослужащих уже с первых дней оккупации рубили под корень и без того чахлое древо их взаимопонимания с мусульманским населением.

Уже 13 июля гарнизон был поднят по тревоге из-за произошедших почти одновременно двух чрезвычайных происшествий: один из канониров флота получил в городе от местного жителя удар саблей по голове и восемь ударов стилетом, а другой француз - слуга офицера - кем-то был сброшен в море{71}. Чем именно они заслужили такую немилость мусульман, официально не сообщалось. Однако уже 14 июля в ежедневном приказе по гарнизону Клебер объявил, что впредь будут караться смертью те, кто вторгается в гаремы, проникает, как вор, через ограду в дома мусульман, охотится с огнестрельным оружием на голубей внутри города, мешает верующим молиться в мечетях и совершать омовение в банях{72}. Подобный перечень, составленный, скорее всего, на основе опыта первых двух недель пребывания французов в Александрии, дает наглядное представление о характере некоторых из совершавшихся ими ночных и дневных «эксцессов». 15 июля Клебер учредил военный трибунал, чтобы судить правонарушителей из числа своих подчиненных{73}. К концу августа по приговору этого трибунала один человек за преступление против местных жителей был расстрелян, восемь отправлены на галеры, что позволило, по словам Клебера, «привести в чувство» 69-ю полубригаду, составлявшую ядро гарнизона Александрии{74}.

Личность горожанина, покушавшегося 13 июля на жизнь флотского канонира, была установлена, но наказать виновного не удалось, так как он скрылся. Суд, составленный из местных шейхов, постановил: за невозможностью применить к преступнику право талиона снести в течение двух дней дом, где проживает его семья. Клебер, стремясь не обострять отношений между горожанами и оккупационными войсками, заставил раненого канонира «попросить» о смягчении этого наказания и об отмене сноса дома. Впрочем, сообщая 19 июля Бонапарту о своем жесте доброй воли, Клебер не скрывал скептицизма:

«Я тем не менее не стал бы ждать большого успеха от подобного акта милосердия. Эти люди воспринимают любое проявление мною к ним доброты как признак слабости. А с другой стороны, едва лишь я выказываю в отношении их хотя бы немного даже не строгости, но твердости, они уже у моих ног. Они согнутся еще ниже, генерал, когда узнают, что вы вступили в Каир. До тех же пор, пока они все время колеблются между страхом и надеждой, я не слишком полагаюсь на их клятвы»{75}.

Внешний «фронт» для французского гарнизона в Александрии проходил одновременно и по суше, и по морю. С суши городу постоянно угрожали воинственные племена бедуинов, порою приближавшиеся к самым окраинам. Так, уже на другой день после ухода основных сил Бонапарта к Каиру они атаковали в окрестностях Александрии французский обоз и убили несколько солдат{76}. С моря же французам приходилось постоянно ждать нападения английского флота. Для отражения обеих угроз Клебер приказал построить укрепления на прилегающих к городу высотах.

Однако людей для проведения земляных работ не хватало, поскольку на относительно небольшой - чуть более 1000 чел. - гарнизон возлагалась также караульная служба в городе и поддержание контроля над провинцией посредством мобильных колонн. Пришлось привлечь местных рабочих. Их Клеберу доставил шариф{77} аль-Кораим, ранее присягнувший французам и поставленный Бонапартом во главе гражданской администрации Александрии{78}. Платить землекопам согласно совету Кораима стали по самым высоким расценкам, чтобы тем самым снискать симпатии египтян. В результате находившиеся в распоряжении Клебера скромные финансовые ресурсы начали быстро таять.

Деньги требовались и для формирования нового подразделения - Мальтийского легиона, куда вошли приехавшие в Египет вместе с французами бывшие рыцари и подданные Мальтийского ордена{79}. Кроме того, надо было платить жалованье солдатам и финансировать постройку лазарета из-за угрозы чумы, свирепствовавшей в других провинциях Османской империи{80}. В конечном счете не прошло и месяца после захвата Александрии, как Клебер столкнулся с острым дефицитом финансов. Отныне эта тема практически не сходила со страниц его официальной переписки.

На какое-то время Клеберу удалось смягчить финансовую проблему, обложив мусульманскую часть населения Александрии чрезвычайной контрибуцией в 100 тыс. ливров. В принципе подобный шаг представлял собою отступление от инструкции Бонапарта, однако Клебер, относившийся к местным элитам, как мы видели, с большим недоверием и без малейшей симпатии, воспользовался в сугубо прагматических целях подвернувшимся ему благоприятным предлогом. Таковым оказался арест тарифа Кораима по обвинению в измене. В первые недели своего пребывания в Александрии Клебер постоянно упоминал тарифа в донесениях Бонапарту как своего главного сподвижника в управлении городом. Но при этом имя Кораима всякий раз оказывалось связано с различного рода неудачами. Арабские курьеры, отправленные тарифом с донесениями Клебера главнокомандующему, вернулись, так и не найдя Бонапарта. Арестовать человека, ранившего канонира, шариф вовремя не сумел и позволил ему скрыться. Двинувшаяся к Даманхуру мобильная колонна встретила организованное сопротивление со стороны объединенных сил местных жителей и бедуинов, явно оповещенных заранее об операции и успевших подготовиться к приходу французов. Более того, слух о том, что колонна попала в засаду и якобы полностью истреблена, был запущен в Александрии еще за день до стычки. Эти и другие факты побудили Клебера заподозрить тарифа в двойной игре. Да и александрийский патриарх предупредил французского командующего об измене в его ближайшем окружении{81}.

В результате 19 июля Клебер приказал арестовать Кораима и отправить его на военный корабль, а затем - в Каир, чтобы Бонапарт сам решил его судьбу. Забегая вперед, отмечу, что судьба эта оказалась незавидной. Дальнейшее расследование подтвердило, что Шариф поддерживал связь с Мурад-беем, одним из двух мамлюкских правителей Египта (вторым был Ибрагим-бей), и организовал в городе антифранцузский заговор, за что в конечном счете и поплатился жизнью. Клебер же, нейтрализовав главного и наиболее авторитетного защитника мусульман в Александрии, воспользовался благоприятной ситуацией для пополнения армейской казны и обложил их упомянутой контрибуцией{82}.

Впрочем, даже поступление такой суммы могло лишь ненадолго ослабить, но отнюдь не устранить нехватку средств. 1 августа Клебер жаловался в письме к Мену:

«У вас положение трудное, но ему еще очень далеко до моего. Вы обретаетесь среди изобилия провизии, которую надо лишь реквизировать, я же нахожусь среди песков. Всё надо везти сюда извне, для чего нужна обстановка доверия и возможность получить выгоду, а потому за всё тут приходится платить наличными. Главнокомандующий потребовал тратить 78 000 ливров в месяц на флот, артиллерию и инженерные войска, не считая продовольственных припасов для того же самого флота и сухопутных частей, не считая также жалованья для солдат, которые уже в течение четырех месяцев не получали ни су, и на всё это мне оставили в кассе 60 000 ливров. <...> Из всех способов управления нет ничего хуже такого, когда вам приказывают производить расходы, не указывая четко и определенно, каким образом изыскивать для них средства»{83}.

Между тем ситуация еще больше осложнилась после того, как 1 августа 1798 г. английская эскадра адмирала Г. Нельсона стремительно атаковала и в многочасовом бою разгромила французский флот, стоявший на якорях у Абукира. Поскольку нападение оказалось неожиданным, несколько тысяч французских моряков так и не успели вернуться на свои корабли с берега, а после сражения им оказалось уже некуда возвращаться. Еще несколько тысяч моряков, взятых в плен во время сражения, вернули англичане: им было нечем их кормить. Вся эта дезорганизованная масса заполнила Александрию, губительно влияя на состояние воинской дисциплины и создавая дополнительную нагрузку на армейскую казну. Чтобы навести порядок и найти всем этим людям полезное применение, Клебер приступил к объединению их в морской легион{84}. На это тоже потребовались дополнительные средства.

Однако хуже всего было то, что отсутствовала какая-либо связь с главнокомандующим. Мену время от времени передавал Клеберу отрывочные известия о действиях основных сил армии, приходившие в Розетту по Нилу. До Александрии же не доходило ничего. Некоторые из отправленных Клебером депеш попали, как он узнал, в руки бедуинов, остальные, возможно, и достигли адресата, но ответа ни на одну из них не пришло. В очередном послании Бонапарту, от 11 августа, Клебер сетовал:

«Я испытываю, гражданин генерал, за ваше здоровье и само ваше существование большое беспокойство. И оно разделяется многими. Как могло такое случиться, что за 35 дней я не получил от вас ни слова? Половина моих писем, без сомнения, потерялась, но хотя бы часть-то из них вы получили. Заклинаю вас, подайте мне хоть какие-то признаки жизни, а если возможно, приезжайте сюда сами. Уверен, ваше присутствие здесь крайне необходимо. В армии ходят разные слухи, с которыми я пытаюсь бороться, но которые не могут не производить на людей впечатления»{85}.

Первое из писем Бонапарта дошло до Александрии лишь 15 августа. Сообщив главнокомандующему об этом радостном известии, Клебер тут же вновь обратился к наиболее болезненной из стоявших перед ним проблем - проблеме финансов:

«Необходимо, гражданин генерал, 300 тыс. ливров ежемесячно для содержания всех служб и выплаты гарнизону жалованья, с чем уже имеются серьезные задержки. Ведь здесь всё еще только предстоит сделать, а ничего не делается бесплатно. Сообщение с городом прервано и по суше, и по морю, из-за чего торговля находится в величайшем застое, и таможня, единственный источник наших поступлений, ничего не дает. Придите же к нам на выручку, гражданин генерал»{86}.

Пять дней спустя, 20 августа, Клебер повторяет эту просьбу: «Совершенно необходимо, гражданин генерал, чтобы вы оказали нам помощь суммой денег, достаточной для оплаты всех тех служб, которые вы от нас требуете»{87}.

По мере установления более или менее надежного сообщения по суше между Александрией и Каиром, куда войска Бонапарта вступили 22 июля, письма от главнокомандующего стали поступать более регулярно, однако они, похоже, не слишком обрадовали Клебера. Во всяком случае уже в его ответе от 23 августа на послание Бонапарта заметна некоторая напряженность:

«Вы были бы несправедливы, гражданин генерал, если бы приняли ту горячность, с которой я перечисляю наши нужды, за признак слабости или упадка духа. Я вам уже сообщал, что произошедшее 14-го [термидора, или 1 августа; имеется в виду гибель французской эскадры. - А. Ч.] вызвало у солдат лишь гнев и жажду мести. Что касается меня, то мне вообще не важно, где я должен жить и где я должен умереть, поскольку я живу ради славы нашего оружия и умру так же, как и жил. Рассчитывайте при любом ходе событий на меня и на тех, кого вы поставили под мое начало»{88}.

По всей видимости, в каком-то из писем главнокомандующего Клебер разглядел обидный для себя намек на якобы проявляемое им малодушие, что и вызвало с его стороны столь велеречивую реплику. Я не вижу иного объяснения для такой, обычно не свойственной Клеберу, высокопарности в сугубо деловой переписке. Тем более, как мы далее увидим, он обычно переходил на возвышенный тон именно под влиянием обиды. Правда, ни одно из сохранившихся посланий Бонапарта того времени вроде бы не дает оснований для такой реакции, но совсем не факт, что до нас дошли все подобные документы.

Впрочем, и те, что дошли, показывают, что напряжение между двумя корреспондентами не только существовало, но и постепенно нарастало. Получив процитированное мною выше письмо Клебера от 11 августа, где тот интересовался, не заболел ли часом Бонапарт, раз не пишет столько дней, последний не без сарказма ответил: «Я благодарю вас, гражданин генерал, за проявленную вами заботу о моем здоровье. Оно, могу вас заверить, никогда не бывало лучше». А всего через несколько абзацев, опять вернувшись к теме здоровья, на сей раз уже своего визави, Бонапарт в ответ на просьбу разрешить

Клеберу вернуться в свою дивизию не слишком деликатно замечает: «Вы понимаете, что ваше присутствие всё еще необходимо на том посту, который вы сейчас занимаете. Как видите, полученная вами рана обернулась для армии благом»{89}.

Больше всего Бонапарта раздражала та самостоятельность, которую командующий округом Александрии проявлял в финансовых вопросах, изыскивая всё новые способы решения стоявших перед ним проблем. От письма к письму тон Бонапарта становится всё более жестким: «Я не одобряю, гражданин генерал, принятой вами меры по удержанию у себя 15 000 ливров, отправленных мною генералу [sic!] Гантому. Я прошу вас, если он еще в Александрии, вернуть их ему»{90}. Контр-адмирал Оноре Жозеф Антуан Гантом командовал тем, что после сражения при Абукире осталось от французской эскадры. Разумеется, Клеберу на месте было гораздо виднее, чем Бонапарту из Каира, как лучше использовать имевшиеся скудные средства для покрытия наиболее острых на текущий момент потребностей войск, но Бонапарт не желал терпеть проявления излишней, на его взгляд, самостоятельности подчиненных. Тем более если это касалось военачальника, существенно превосходившего его по возрасту, времени производства в чин и боевому опыту. Роль генерала Лешеля, лишь сугубо номинально осуществлявшего в Вандее руководство Клебером, Бонапарта явно не привлекала. Однако и Клебер был готов выносить нажим со стороны молодого главнокомандующего только до определенной степени, а далее мог последовать взрыв. И взрыв последовал. Детонатором к нему стало письмо Бонапарта от 1 сентября:

«Гражданин Ле Руа{91} мне сообщил, что все мои распоряжения относительно флота оказались невыполнимы из-за вашего решения использовать отправленные ему мною 100 000 франков на другие цели. Вы должны после получения этого приказа немедленно вернуть 100 000 франков флоту и больше никогда не противодействовать сделанным мною распоряжениям, поскольку они определяются мотивами, о которых вы, не находясь в центре, не можете знать.

Администрация Александрии потребляет в два раза больше средств, чем вся остальная армия. Госпитали, в которых у вас не более 1000 больных, стоили и стоят намного больше, чем все госпитали армии.

Не думаю, что в каком-либо из разнообразных приказов, которые я вам отдал, вам было дозволено самому решать, брать или нет контрибуцию под видом займа с купцов Александрии. Поэтому, если вы задержали ее взимание, я попросил бы вас немедленно принять меры для возобновления ее сбора. Какие бы неудобства это ни вызывало, у нас в настоящий момент нет другого способа существования»{92}.

В подобном тоне разговаривать с Клебером не позволял себе никто, тем более молодой человек, почти годившийся ему в сыновья. И реакция не замедлила последовать:

«Я только что получил ваше письмо от 15-го [фрюктидора, или 1 сентября].

Мне надо было ожидать вашего недовольства из-за 100 000 ливров, которые предназначались флоту и которые я употребил для оплаты иных служб, хотя я и находился тогда в крайне затруднительном положении, что, возможно, должно мне послужить оправданием. Однако я не думал, что заслужу упрека за управление финансами. Если это правда, гражданин генерал, что Александрия расходует средств вдвое больше остальной армии, оставляя за скобками взимаемые в других местах реквизиции, которые здесь никогда не проводились, и те средства, которые здесь постоянно приходится выделять инженерным войскам, артиллерии и флоту, то было бы правомерно сделать вывод, что тут имеет место постыдное расточительство.

Вследствие этого главный казначей армии обязан строго расследовать деятельность здешнего комиссара и лишить его всякого доверия, пока тот не оправдается. И мои собственные действия должны быть проверены, чего я официально требую.

Вы, гражданин генерал, когда составляли это письмо, забыли, что вы высекаете в скрижалях истории{93} и что вы пишите Клеберу. Не допускаю, однако, что вы имели при этом какую-либо заднюю мысль, ибо вам бы не поверили.

Я жду, гражданин генерал, возвращения этого курьера с приказом мне сложить полномочия не только в Александрии, но и в армии вообще до тех пор, пока вы не будете лучше осведомлены о том, что здесь происходило и происходит. Я приехал в Египет отнюдь не для того, чтобы сделать себе состояние. Я везде гнушался этим. Но я никогда не позволял и впредь не позволю питать в отношении меня какие-либо подозрения»{94}.

Бонапарт неожиданно оказался перед угрозой потери самого опытного из своих генералов. За желанием Клебера сложить временно свои полномочия вполне могло последовать и прошение об окончательной отставке. Хотя Восточная армия находилась за тысячи километров от Франции и была отрезана от метрополии английским флотом, практика ухода в отставку старших офицеров и чиновников там действовала точно так же, как и во всех остальных армиях Республики. Для получения отставки и разрешения вернуться на родину требовалось лишь представить весомый аргумент, каковым, к примеру, могло стать плачевное состояние здоровья. Именно под таким предлогом, сложив свои полномочия, уехали во Францию главный казначей армии С. А. Ф. Сюси де Клисон, командующий кавалерией генерал Т. А. Дюма (отец автора «Трех мушкетеров») и еще целый ряд других участников экспедиции.

Несмотря на то что путь во Францию был сопряжен с риском попасть в плен к неприятелю, число желающих покинуть негостеприимный Египет не уменьшалось, и Бонапарту 9 декабря 1798 г. даже придется специальным приказом приструнить врачей армии, чтобы они впредь не проявляли чрезмерную, по его мнению, снисходительность при выдаче справок о состоянии здоровья{95}. Клеберу же после его ранения в голову получить такое разрешение и вовсе не составило бы труда. Однако Бонапарту он был крайне необходим в армии, причем не только как опытный командир, но и как человек, имевший непререкаемый авторитет у солдат и офицеров, ранее служивших в Германской армии (она появилась в 1797 г. после слияния Самбро- Маасской и Рейнско-Мозельской армий). Эти соратники Клебера по кампаниям 1794-1796 гг. составляли примерно половину Восточной армии. Они, в отличие от солдат, ранее воевавших в Италии и составлявших вторую половину Восточной армии, не знали Бонапарта до Египетской экспедиции и особого пиетета к нему не испытывали. Отставка же и отъезд Клебера, которого они любили и которому доверяли, бесспорно, произвели бы на них деморализующее воздействие. Прекрасно понимая это, Бонапарт резко сдал назад:

«Я только что, гражданин генерал, получил ваши письма от 19-го, 20-го и 21-го [фрюктидора, или 5, 6 и 7 сентября] и с огорчением увидел, что вы придали моему письму от 15-го [фрюктидора, или 1 сентября] тот смысл, которого в нем не было и быть не могло. Если я высекаю в скрижалях истории, то у вас есть меньше, чем у кого бы то ни было, оснований об этом сожалеть»{96}.

Но те слова, что молодому и самоуверенному главнокомандующему не следовало произносить, уже были произнесены. В отношениях между двумя генералами пробежала трещина. И 17 сентября Клебер, ссылаясь на проблемы со здоровьем, опять просит освободить его от должности и отпустить... пока только в Розетту:

«Похоже, гражданин генерал, я плохо соответствую вашим намерениям относительно гражданского и военного управления Александрией. Все эти промахи и оплошности, которые вы, очевидно, ставите мне в вину, я связываю с состоянием своего здоровья. Рана моя действительно совершенно зарубцевалась, но головные боли не проходят, и вызываемые ими жестокие страдания часто заставляют меня запираться в комнате. Мне прописан режим, я его соблюдаю, но состояние мое не улучшается. Вследствие этого прошу вас, гражданин генерал, разрешить мне не ехать в мою дивизию, раз вы не считаете это нужным, а немного отдохнуть и сменить обстановку в Розетте. Мне это кажется совершенно необходимым.

Гражданин Дюбуа{97}, который, как вы найдете, весьма изменился, сообщит вам на сей счет все подробности, что, без сомнения, убедит вас согласиться с моей просьбой. Я вновь приму командование над Александрией, как только почувствую себя лучше или в случае какой-либо угрозы городу»{98}.

Не дожидаясь ответа Бонапарта, Клебер два дня спустя, 19 сентября, ставит его перед фактом, слагая с себя полномочия командующего округом:

«Я только что, гражданин генерал, передал командование над Александрией генералу Манкуру{99}; мое здоровье в настоящий момент не позволяет мне этим заниматься. <...> Позвольте мне, гражданин генерал, настаивать на своей просьбе об отъезде в Розетту, чтобы там немного отдохнуть и сменить обстановку. Мне крайне необходимо то и другое»{100}.

Еще через три дня, 22 сентября, опять не дожидаясь ответа на предыдущее послание, Клебер поднимает ставки всё выше и привлекает к разрешению спора с главнокомандующим генерала Каффарелли, через которого он в свое время и получил приглашение Бонапарта принять участие в Египетском походе:

«Вы поручили генералу Каффарелли, гражданин генерал, сделать мне предложение сопровождать вас в дальней экспедиции. Ваше имя, ваша слава и моя признательность вам за то доброе мнение, которое вы, не будучи со мной знакомы, обо мне составили и высказывали, побудили меня дать согласие, не колеблясь ни минуты. Сегодня состояние моего здоровья и страдания, причиняемые мне последствиями ранения, не позволяют мне больше сопутствовать вам в вашей блистательной карьере, и я точно так же обращаюсь к генералу Каффарелли, чтобы получить ваше согласие на мое возвращение во Францию. Примите, гражданин генерал, благосклонно то, что он скажет вам на сей счет»{101}.

Возможно, тогда же Клебер написал Каффарелли и те слова, которые дошли до нас в переложении Рене Николя Дюфриш Деженетта, главного врача Восточной армии:

«В Египте я иду не в ногу. Я не умею ходить так, как это понравилось бы главнокомандующему, а его рука недостаточно сильна, чтобы заставить меня идти иначе. Когда два таких человека, как он и я, не могут найти между собой общего языка, им лучше мирно расстаться»{102}.

Понимая, что еще немного - и он потеряет Клебера безвозвратно, Бонапарт поспешил пригласить эльзасца в Каир, чтобы лично или с помощью Каффарелли убедить его сменить гнев на милость:

«Генерал Каффарелли передал мне, гражданин генерал, ваше пожелание. Я крайне огорчен вашим нездоровьем. Надеюсь, вам станет лучше от воздуха Нила, и, покинув пески Александрии, вы, быть может, найдете наш Египет не таким уж плохим, каким он мог показаться сначала. <...> Я, поверьте, желаю вашего скорейшего восстановления и высоко ценю ваше уважение и вашу дружбу. Боюсь, что мы немного повздорили, но вы проявите несправедливость, решив, что я из-за этого не страдаю. Над землей Египта облака если и появляются, то рассеиваются в течение шести часов. С моей стороны, если они имели место быть, то рассеялись и вовсе за три. Уважение, которое я к вам питаю, не уступает тому, что вы мне когда-то засвидетельствовали»{103}.

Александрийская «ссылка», как однажды Клебер назвал свое пребывание в этом городе{104}, завершилась. По приглашению главнокомандующего он 18 октября{105} отправился в Каир, еще не догадываясь, что главные испытания для его отношений с Бонапартом ждут впереди.

Сирия

Дорога из Александрии заняла у Клебера три дня, и 21 октября в 23 часа он приехал в Булак, пригород Каира, где узнал, что столица охвачена бунтом{106}. Это было Первое Каирское восстание, спровоцированное известиями о том, что Османская империя в ответ на захват Бонапартом Египта объявила Франции войну и что султан призвал мусульман к джихаду. Утром следующего дня Клебер прибыл собственно в Каир, где стал свидетелем завершающей стадии действий французских войск против мятежников. К вечеру 22-го восстание полностью подавили. Очевидно, что в столь чрезвычайных обстоятельствах выяснять отношения с главнокомандующим Клеберу оказалось неуместно.

В последующие же недели у них едва ли имелось много возможностей для общения, поскольку Бонапарт действительно дал Клеберу время познакомиться с «другим» Египтом, отличным от тесной и пыльной Александрии, и в последующие недели ничем его не загружал. «Не имея никаких дел в Каире, я занимался украшением дома и сада, а также закончил первую книгу своих мемуаров о Вандее»{107}, - пометил Клебер в записной книжке.

В декабре 1798 г. французы перехватили письмо великого визиря Османской империи Юсуф-паши к предводителям мамлюков Ибрагим-бею и Мурад-бею, первый из которых стоял со своими войсками на сирийско-египетской границе, а второй в Верхнем Египте вел маневренную войну против дивизии генерала Дезе. Из этого письма командование Восточной армии узнало о подготовке комбинированного наступления турок на Египет - со стороны Сирии по суше в сочетании с высадкой десанта на Средиземноморском побережье. Бонапарт принял решение разбить как можно скорее турецкие силы в Сирии, чтобы успеть вернуть войска в Египет до наступления сезона, благоприятного для высадки десанта. Встал вопрос о том, кому доверить командование Сирийской экспедицией.

Процитирую записную книжку Клебера, где он делал пометки для будущих мемуаров о Египетском походе (так никогда и не написанных):

«Утром 2 нивоза [22 декабря] Каффарелли заглянул ко мне и сказал:

- Я пришел к вам узнать, не будет ли вам угодно возглавить экспедицию в Сирию?

- Думаю, командование ею должно принадлежать мне по праву, если главнокомандующий не решит сам возглавить ее. Но будет он руководить или нет, меня вполне устроило бы участвовать в ней.

- Я скажу об этом главнокомандующему, который не знает, позволяет ли вам здоровье действовать. Однако выступать надо не мешкая.

- Я готов.

- Идите тогда к генералу и поговорите с ним.

- Я зайду к нему этим вечером, и т. д.

Я пришел на ужин к главнокомандующему, который готовился на следующий день отъезжать в Суэц. Меня очень удивило его предложение поехать с ним:

- Но Каффарелли этим утром говорил мне о моем предстоящем отъезде в Дамьетту и Катию...

- У нас будет достаточно времени после возвращения.

Я приготовился ехать в Суэц, но подумал, что мне здесь еще надо уладить дела до отбытия на кампанию, и на другой день попросил позволить мне остаться в Каире до его возвращения. Он согласился и доверил мне общее командование, пока он не приедет»{108}.

Как видим, Бонапарт, прекрасно разбиравшийся в человеческой психологии, сделал Клеберу предложение, от которого тот с его одержимостью идеей служения во славу французского оружия не мог отказаться. Действительно, что может быть более славным, чем возглавить поход в Святую землю?! В результате, чтобы получить командование экспедицией, Клеберу пришлось снять с повестки дня вопрос о своем нездоровье и о возвращении из-за него во Францию. И тогда хитрый корсиканец, добившись своего, несколько дней спустя объявил, что сам возглавит Сирийскую экспедицию. На сей счет Клебер пометил в записной книжке:

«Заговорили о походе в Сирию и стали готовиться к нему. Все полагали, что командовать им буду я. Это, возможно, уже был вопрос решенный. Но Бонапарт, который что-то доверяет кому-либо только тогда, когда обстоятельства не позволяют ему сделать это лично, решил, в конце концов, что будет командовать сам»{109}.

Клеберу предстояло принять участие в походе только в качестве командира дивизии. 21 января 1799 г. он отправился по Нилу в Дамьетту, где размещались его войска, и прибыл туда 23-го{110}.

Из-за кратчайшего - от силы месяц! - времени, отведенного на подготовку кампании, создать необходимые для ее ведения запасы продовольствия и фуража не удалось, что придавало экспедиции крайне рискованный характер. Французам приходилось рассчитывать только на то, что всё им необходимое они отобьют у неприятеля. Не хватало также вьючных животных для транспортировки припасов и снаряжения.

Авантюризм главнокомандующего, проявленный при организации похода в Сирию, крайне возмущал Клебера. Мемуары Шарля Антуана Морана, прошедшего в Восточной армии путь от подполковника до бригадного генерала, содержат выразительное описание реакции Клебера на приказ Бонапарта выступать к сирийской границе:

«20-го [плювиоза, или 8 февраля] Клебер получил депешу от главнокомандующего. После того как он ее прочел, никто не сомневался, что на него она произвела плохое впечатление. Он долго молчал и вдруг взорвался, бурно высказав свое возмущение дурными приказами главнокомандующего. У тех десяти тысяч людей, которым предстояло пересечь пустыню, не было продовольствия. Клебер прекрасно знал об этом и резко осуждал главнокомандующего за то, что тот, по всей видимости, надеялся на удачу»{111}.

Ценность свидетельства Морана несколько снижается тем, что сцену эту он пересказывает с чужих слов, так как сам в тот момент находился в Верхнем Египте, гоняясь вместе с дивизией Дезе за неуловимым Мурад-беем. И всё же суть ситуации изложена достаточно точно, о чем мы можем судить по свидетельствам людей из ближайшего окружения Клебера и по его собственным заметкам в записной книжке. Друг и сподвижник Клебера по всем его кампаниям, включая Египетскую, генерал Дама также весьма скептически отзывался о качестве подготовки Сирийской экспедиции:

«Мне казалось, что экспедиция, осуществляемая в такой спешке, должна столкнуться с множеством проблем. Прежде всего, для нее не подготовили достаточно продовольственных припасов. Хотя с момента объявления о ней началась работа в этом направлении, но слишком поздно. Склады

в Салихии и Катии не были обеспечены ни провиантом, ни снаряжением; организационные мероприятия не были завершены»{112}.

Возмущение Клебера авантюрной организацией Сирийской экспедиции нашло отражение на страницах его записной книжки, где по ходу кампании он весьма резко высказывался о делах и личных качествах Бонапарта:

«Есть люди, о которых нельзя судить по достигаемым ими результатам. Они потеряют всё, если только взглянуть на средства, использованные ими для достижения этого. Б[онапарт] из их числа. <...>

Он не умеет ни организовывать, ни администрировать и тем не менее хочет заниматься всем. Он организует и администрирует, а отсюда беспорядок, всевозможное разбазаривание ресурсов, абсолютная бедность, вся эта нищета даже посреди изобилия.

Никогда нет твердого плана, всё делается рывками и скачками, всё лишь на один день. Он заявляет, что верит в судьбу. <...>

В чем состоит его главное качество, ведь, в конце концов, он человек необычный? - в том, чтобы дерзать снова и снова, и в этом искусстве он уходит за пределы разумного»{113}.

Дивизия Клебера 3 февраля отправилась из Дамьетты водным путем к форту Катия, где уже располагались части генерала Рейнье. Этим двум дивизиям предстояло стать авангардом того 13-тысячного корпуса, который Бонапарт собрался вести в Сирию. 6 февраля в тот самый день, когда Клебер прибыл в Катию, дивизия Рейнье выступила из нее по направлению к форту Эль-Ариш на сирийско-египетской границе. Сирийский поход начался.

У Эль-Ариша Рейнье обнаружил превосходящие силы турок и мамлюков, занявших оборону не только в самом форте, но и в примыкавшей к нему хорошо укрепленной деревне. 9 февраля французы в ожесточенном бою штурмом взяли деревню. Основные силы неприятеля отступили, встав лагерем в дефиле на дороге к городу Газа. Форт продолжал удерживаться турецким гарнизоном. 13 февраля подошла дивизия Клебера. Она блокировала форт и развязала Рейнье руки для наступления по дороге к Газе. В ночь на 15 февраля части Рейнье обошли вражеский лагерь с тыла и стремительной атакой разгромили турок и мамлюков. Французы захватили запасы провианта и фуража на несколько дней, что оказалось весьма кстати, так как солдаты из-за отсутствия снабжения уже ели, по свидетельству

Дама, мясо убитых лошадей и верблюдов прямо на поле боя{114}. После прибытия 17 февраля к Эль-Аришу самого главнокомандующего с основными силами армии началась собственно осада форта, завершившаяся 20 февраля его капитуляцией.

21 февраля французские войска двинулись к Газе, которую заняли три дня спустя. Захваченные в городе запасы провианта сделали возможным продолжение похода на север. 3 марта армия Бонапарта осадила Яффу. Шедшая в авангарде дивизия Клебера прикрывала с севера и востока части, осаждавшие город, и не участвовала 7 марта в штурме, завершившемся массовой резней населения и убийством по приказу Бонапарта двух с половиной тысяч пленных.

Найденные в Яффе (а затем и в Хайфе) огромные запасы продовольствия позволили решить проблему снабжения армии практически до конца кампании. Если верить Морану, Клебер, узнав об этом, воскликнул: «И снова вмешательство судьбы (coup du sort)!»{115} Казалось, затеянная Бонапартом рискованная игра с фортуной вполне оправдывает себя. Подгоняемая угрозой голода, французская армия стремительно продвигалась вперед, захватывая у противника всё то, что позволяло ей идти еще дальше. Однако впереди ее ждала Акра, на подступы которой армия Бонапарта вышла 19 марта.

Город Акра (ныне - Акко) являлся резиденцией Ахмад-паши, могущественного губернатора эялетов{116} Сидон и Дамаск, получившего за свою жестокость прозвище аль-Джаззар (Мясник). Он восстановил и усилил бывшую крепость крестоносцев Сен-Жан д’Акр, доверив ее оборону сильному гарнизону из магрибских наемников.

Французские войска приступили к осаде. Бонапарт был уверен в том, что взять Акру не составит труда и она также не выдержит первого штурма, как ранее Яффа. Он постоянно торопил с завершением необходимых для подготовки к штурму земляных работ, из-за чего они во многих местах велись в спешке и крайне небрежно. Для этого периода мы не имеем возможности узнать из первых рук мнение Клебера о происходившем, так как переписку в те дни он ни с кем не вел, а с главнокомандующим и другими старшими офицерами решал все вопросы устно. Однако современники событий свидетельствуют, что он открыто выражал недовольство тем, как ведется подготовка к штурму. Л. А. Ф. Бурьенн, в то время секретарь Бонапарта, позднее вспоминал: «Клебер, прогуливаясь со мною по укрепленным линиям лагеря, часто выказывал свое удивление и недовольство. “Траншея мне по колено”, - говорил он»{117}. Еще более красочно описывает - причем не в мемуарах, а в письмах того же времени - критику Клебером качества осадных работ под Акрой армейский портной Ф. Бернуайе, находившийся в тот момент в Каире: «Клебер сказал Бонапарту в присутствии нескольких свидетелей: “Генерал, если бы я не знал, что здесь командует Бонапарт, я бы подумал, что этими работами руководили дети!”»{118}. Ясно, что портной излагает эту историю с чужих слов - так, как ее из уст в уста передавали в армии.

Первый штурм крепости, который состоялся 28 марта, Бонапарт доверил дивизиям Клебера и Рейнье. Артиллерия сумела проделать брешь в стене, но брешь эта находилась значительно выше дна рва и была практически недосягаема. Тем не менее Бонапарт, горя нетерпением взять город, отдал приказ об атаке. Бросившиеся в ров с лестницами гренадеры и карабинеры не смогли под убийственным огнем со стен даже подобраться к бреши и вынуждены были отступить, понеся большие потери.

Имеющиеся у нас источники не содержат сведений от непосредственных очевидцев относительно реакции Клебера на то, что случилось в тот день, и мы можем судить о ней только по более поздним свидетельствам. Однако, учитывая его ранее копившееся раздражение против авантюризма главнокомандующего и то, что теперь погибли именно его, Клебера, люди, едва ли он воспринял эти события с философским спокойствием. Во всяком случае до Морана происшедшее дошло в такой версии: «Генерал Клебер, которому, по слухам, пришлось командовать штурмом, выглядел крайне рассерженным той инструкцией, которая определила все диспозиции. С этого момента многие заметили, что он стал уже не столь усерден в стремлении завоевать славу покорителя этого города»{119}. А вот какую историю, связанную с первым штурмом Акры, услышал от сослуживцев по Восточной армии и пересказал в своих мемуарах маршал Мармон, в тот момент еще только генерал и комендант Александрии:

«Я упоминал об армейских льстецах в связи с первым штурмом Акры. Это дает мне повод повторить остроумное высказывание Клебера, в той ситуации преподавшего с изяществом и скромностью урок главнокомандующему, которым тот не воспользовался. Генерал Бонапарт ждал одобрения своему отданному в нетерпении приказу начинать штурм. Так называемая брешь представляла собою дыру диаметром в несколько футов, которая была проделана в стене, не прикрытой траншеей. Однако дыра эта не доходила до земли, и от дна рва ее отделяли еще шесть футов стены. Люди, которые отправляли других на штурм, но сами не должны были в нем участвовать, знали ситуацию весьма поверхностно и повторяли вслед за главнокомандующим: “Конечно же, брешь проходима”. Там же присутствовал и Клебер; его молчание выглядело как неодобрение. Главнокомандующий спросил его мнение в надежде получить поддержку, но тот ответил: “Без сомнения, мой генерал, брешь проходима. Кошка сквозь нее вполне пройдет”»{120}.

Дивизия Клебера вместе с дивизиями Бона и Ланна участвовала и во втором штурме - 1 апреля. Взрыв мины проделал новую брешь, но пройти сквозь нее под ураганным огнем так никому и не удалось, и атака опять захлебнулась.

9 апреля дивизию Клебера отправили в Галилею на подавление вспыхнувшего там антифранцузского движения. Прибыв на место, Клебер узнал и 13 апреля доложил Бонапарту о том, что из Дамаска на выручку Акре идет большая армия неприятеля. Утром 15 апреля он сообщил главнокомандующему, что намерен ее атаковать. Получив донесение, Бонапарт двинулся к нему на помощь с дивизией генерала Бона. Клебер планировал произвести ночную атаку на неприятельский лагерь у горы Фавор перед рассветом 16 апреля. Мусульмане в силу религиозных традиций предпочитали не воевать после захода солнца, а когда им навязывали такой бой, ночью обычно сражались хуже, чем днем. Однако из-за ошибки в оценке расстояния, отделявшего его от неприятеля, Клебер сумел выйти на рубеж атаки лишь с восходом солнца и был обнаружен дозорными противника. Его дивизия (около 2 тыс. чел.) оказалась окружена 35-тысячной турецкой армией. Построившись в каре, солдаты Клебера в течение 11 часов отражали атаки неприятеля. Когда боеприпасы у них уже были на исходе, к месту сражения подоспел Бонапарт с дивизией Бона (2 тыс. чел.) и атаковал турок с тыла. Клебер тут же приказал и своим войскам наступать. Оказавшись между двух огней, неприятель обратился в бегство.

После совместно одержанной блестящей победы Бонапарт вернулся под стены Акры. Клебер остался наводить порядок в Галилее и не участвовал 24 апреля в очередном неудачном штурме крепости. Там же, в Галилее, он 27 апреля получил печальное известие о том, что от тяжелого ранения, полученного 18 днями ранее, скончался его друг генерал Каффарелли. «За всю свою жизнь, - отметил Клебер в своей записной книжке, - я не знал другого человека, кто бы мог с такой легкостью завоевывать привязанность окружающих, кого отличала бы такая же врожденная доброжелательность к себе подобным, кто питал бы более пылкую любовь ко всему великому, прекрасному, справедливому, кто испытывал бы большее отвращение к всевозможному злу»{121}.

Два следующих штурма Акры - 1 и 8 мая - опять завершились неудачей и новыми потерями. Во втором из них был тяжело ранен командир дивизии генерал Ланн. В тот же день Клебер получил приказ отправить две полубригады своей дивизии к стенам Акры, оставив в Галилее лишь одну. Самому же ему предоставили право выбирать, за какой из частей дивизии последовать. Клебер отправился к крепости, где его войскам отводилась главная роль в новом штурме города.

10 мая состоялся последний штурм Акры, и вновь французы были отброшены, понеся большой урон в живой силе. Смертельное ранение получил командир дивизии генерал Бон. Вечером того же дня Бонапарт принял решение снять осаду и начать подготовку к отступлению. В ночь на 21 мая французская армия, бросив большую часть своей артиллерии и оставляя по пути десятки заболевших чумой, покатилась обратно в Египет. От окончательного уничтожения ее спасло только то, что Джаззар не отправился в погоню.

Подводя итог кампании, Клебер, потерявший под стенами Акры друзей и однополчан, не жалел в своей записной книжке горьких слов для автора авантюристического предприятия:

«Он говорит, что берет на себя все ошибки, совершенные под Акрой. Избавиться от этого ему уже не удастся»{122}.

«Однажды Бонапарт со своей постыдной самоуверенностью рассуждал при мне о поворотах судьбы, которых ему следует ожидать, о том успехе, на который он надеется даже после катастрофического морского сражения при Абукире, и сказал такие слова: “Что касается меня, который играет с историей, то я более хладнокровно, чем кто-либо, могу просчитать исход событий”. Однако играть с историей для меня означает играть событиями, а играть событиями - это значит играть человеческими жизнями, судьбами общества и отдельных людей, счастьем и процветанием родины... Хотел ли наш герой, чтобы я услышал именно это? Не знаю. Я понял бы, если бы он мне сказал: “Я живу и действую только для того, чтобы оставить свое имя на страницах истории. Быть знаменитым – вот единственная цель, к которой я стремлюсь, все остальное для меня лишь жаргон, лишенный смысла”. Как бы то ни было, я был настолько поражен его наглостью, что на какой-то миг не смог скрыть своего возмущения, и он тут же сменил тон и выражения»{123}

Судя по свидетельствам современников - некоторые из них я привел выше, - Клебер поверял такие мысли не только своей записной книжке. А то, что сами эти люди в осаде Акры не участвовали, собственно и доказывает, что Клебер открыто выражал свое несогласие с Бонапартом, если слухи о том, пусть и в разных интерпретациях, доходили до людей, находившихся тогда в других местах. Процитирую еще одного участника Египетской экспедиции, инженера П. Д. Мартена, который так вспоминал о периоде осады Акры:

«С этого времени в армии поднимается ропот. Бонапарта больше не считают непогрешимым человеком. Погибли генералы и лучшие солдаты. Все взоры теперь обращены лишь к одному - к Клеберу: он всегда осуждал поход в Сирию и уже с первого штурма понял, что Акру не возьмут никогда. Его способ воевать, бережно относясь к солдату, служил критикой способа Бонапарта, которого он называл “генерал десяти тысяч человек за неделю”. Вся армия говорила вслух, что если бы Клебер был главнокомандующим, то Акру давно бы уже взяли. Отсюда и происходит та ненависть, которую Бонапарт питал и к нему, и к его друзьям»{124}.

Конечно, надо принимать во внимание, что Мартен опубликовал свой труд в период второй Реставрации Бурбонов, когда ругать Бонапарта стало хорошим тоном. Однако учтем также, что он написал эти строки за несколько лет до того, как Клебер, чье имя в период Империи находилось практически в забвении, вновь будет восславлен как национальный герой, а стало быть, похвала ему в тот момент не могла принести автору каких-либо личных выгод.

После того как уходившие из Сирии французские войска пересекли границу Египта, пути Бонапарта и Клебера разошлись: главнокомандующий со штабом и основными силами направился в Каир, дивизия Клебера двинулась к месту постоянной дислокации в Дамьетту.

Вновь два военачальника на короткое время встретились только 25 июля 1799 г., после сухопутного сражения при Абукире, в котором Бонапарт разгромил и сбросил в море собранную на острове Родос и десантированную в Египте турецкую армию Мустафа-паши. Клебер по приказу главнокомандующего спешил со своей дивизией на соединение с основными силами армии, но Бонапарт начал бой, не дожидаясь его. По словам художника Д. Виван Денона, Клебер, прибыв к вечеру на место сражения и увидев его итог, якобы обнял Бонапарта и воскликнул в порыве энтузиазма: «Генерал, вы велики, как мир, а он недостаточно велик для вас»{125}. Позднее эту сцену увековечат в лубке, предназначенном для широкой публики. Правда, не будем забывать, что Виван Денон принадлежал к близкому окружению Бонапарта, и тот, уезжая во Францию, забрал его с собой. Кстати, именно Бонапарту благодарный Виван Денон и посвятил свою книгу. Клебера же к моменту ее публикации уже не было в живых, подтвердить или опровергнуть слова автора он не мог, а потому в предложенной тем интерпретации оказался посмертно занесен в число почитателей своего антагониста.

Если о скептическом отношении Клебера к военным и организационным способностям Бонапарта знали в Восточной армии даже люди, далекие от штабов, то, конечно же, знал об этом и сам Бонапарт. Главный врач армии Деженетт сообщает, что даже в своем последнем перед отъездом во Францию разговоре с Мену главнокомандующий якобы весьма раздраженно высказался о строптивом эльзасце: «Я часто делал этому человеку авансы, но в ответ всегда получал лишь выражение недовольства»{126}.

Разумеется, для корсиканца и речи не было о том, чтобы взять Клебера с собой во Францию. И дело тут не только в личной антипатии, но и том, что республиканские убеждения эльзасца плохо сочетались с намерением Бонапарта вступить в борьбу за единоличную власть. В свое время - возможно, после приезда Клебера из Александрии в Каир - Каффарелли провел с ним беседу (как тот полагал, по просьбе Бонапарта), в которой попытался прозондировать его политические взгляды:

«Д[юфалъга] К[аффарелли]. О какой репутации в наши дни, генерал, вы бы мечтали, если, конечно, с вашей нынешней репутацией вам еще есть о чем-то мечтать?

К[лебер]. Опускаю комплимент и отвечу на вопрос - о репутации Вашингтона.

Д. К. Ого! Не ожидал...

К. Вполне возможно.

Д. К. И вы больше не скажете ничего?

К. Скажу. Вашингтон начал и довел до завершения свое славное предприятие. Он просчитал результат и выбрал пропорциональные средства для его достижения. А когда он его добился, то избежал опьянения успехом. И, наконец, это предприятие было достойно похвалы с точки зрения как политики, так и философии, поскольку оно имело целью не завоевание, грабеж и опустошение, а независимость и счастье нации.

Я всегда думал, что этот вопрос был задан мне по поручению... [неразборчиво. - А. Ч.]»{127}

Вывозя из Египта свою ближайшую клиентелу для того, чтобы она помогла ему в борьбе за власть, Бонапарт не мог рассчитывать в этих планах на Клебера. Более того, столь влиятельного и популярного военачальника, который в силу личных и политических противоречий с Бонапартом мог помешать тому в реализации задуманного, следовало держать подальше от Франции. Позднее, уже на острове Святой Елены, в разговоре с генералом Бертраном 31 августа 1816 г. Наполеон обронит: «Если бы Клебер вернулся во Францию, он мог бы мне создать затруднения; но не после Амьенского мира - тогда я уже стал слишком велик, и мне было бы всё равно»{128}.

Таким образом, вполне очевидно, почему Бонапарт не взял Клебера с собою. Но почему он оставил своим преемником его, а не более близких к себе Дезе или Мену, которые к тому же по старшинству производства в чин имели перед Клебером преимущество? Как мне кажется, выбор этот определили два обстоятельства.

Во-первых, для того чтобы удержать Клебера подальше от Франции, где он со своим огромным авторитетом в войсках представлял бы угрозу для честолюбивых замыслов Бонапарта, его следовало покрепче привязать к Восточной армии. Если бы Клебер остался по-прежнему командиром дивизии при другом командующем, ничто не помешало бы ему поставить перед тем вопрос о своем возвращении на родину по состоянию здоровья, как он уже ставил его перед Бонапартом. И никто бы не посмел ему отказать в этом законном праве. Зато, возложив на Клебера ответственность за судьбу армии, можно было быть уверенным, что теперь он вернется во Францию только вместе с нею, а это, согласно оставленным Бонапартом инструкциям, предполагалось еще очень не скоро. Клебер, таким образом, удерживался в Египте на долгий срок.

Во-вторых, если бы Бонапарт оставил командование Восточной армией кому-то из близких себе людей, то в случае неудачи преемника тень поражения пала бы и на самого Бонапарта. А положение дел в армии и в управлении Египтом, как он прекрасно знал и как мы увидим в следующей главе, не просто оставляло желать лучшего, а было по-настоящему катастрофическим. Шансов на то, что новому главнокомандующему удастся выкрутиться, практически не оставалось, поэтому назначить своего соперника (по крайней мере, потенциального) на пост капитана тонущего корабля представлялось чрезвычайно выгодным. Именно ему пришлось бы нести ответственность за будущую неудачу экспедиции. А если Клеберу всё же удалось бы спасти положение, то и это можно было обернуть себе на пользу, сказав, что всё закончилось хорошо только потому, что он, Бонапарт, оставил своему преемнику дела «в полном порядке».

Таким образом, хорошо просчитанная комбинация при любом развитии событий оказывалась выигрышной для Бонапарта. Однако последний, похоже, не предвидел, что соперник, ознакомившись с расстановкой фигур на доске, может отбросить предписанные ему правила и начать играть по своим собственным.

Глава 2. Наследие Бонапарта

Опустевшее «гнездо»

Поздно вечером 24 августа 1799 г. командующий округом Дамьетты генерал Клебер прибыл по срочному приглашению главнокомандующего в Розетту. Однако здесь он не нашел не только Бонапарта, но и командующего округом Розетты генерала Мену. Встретил Клебера временно замещавший Мену генерал-адъютант Ф. Валантен. От него-то Клебер и узнал сногсшибательную новость...

Несмотря на желание Бонапарта, чтобы о его отъезде никому не сообщали в течение 48 часов, известие это пришло в Розетту гораздо раньше. Очевидно, его принес Валантену кто-то из младших офицеров, которые присутствовали при погрузке на корабли отбывающих и обязаны были позаботиться о брошенном беглецами имуществе: только оседланных коней насчитывалось до двух сотен{129}. Таким образом, Валантен узнал об эвакуации главнокомандующего из Египта еще до того, как о ней было объявлено официально. Днем 24 августа Валантен поспешил сообщить эту новость генералу Дюга, которого Бонапарт, как и во время Сирийской кампании, оставил «на хозяйстве» в Каире. Вернув Дюга письма, присланные тем на имя главнокомандующего, Валантен добавил от себя:

«Вы, конечно же, знаете, мой дорогой генерал, о его отъезде во Францию, который имел место в полночь 5-го [фрюктидора, или 22 августа]. С ним уехали генералы Бертье, Ланн, Мюрат, Андреосси, Мармон и т. д., адъютанты и т. д.

Уверяют, что скоро он вернет нас во Францию. Да будет так!

Будьте любезны, пожалуйста, сообщить мне о реакции, которую этот отъезд вызовет в Каире. Здесь он не произвел большого впечатления. Солдаты пожелали ему [Бонапарту] доброго пути и особенно того, чтобы Смит не доставил его в Лондон»{130}.

Командор Сидней Смит командовал английской эскадрой в Восточном Средиземноморье, осуществлявшей блокаду египетских портов. Его имя еще не раз встретится на страницах этой книги.

После прибытия Клебера в Розетту Валантен и ему рассказал о случившемся. О реакции эльзасца на эту новость мы можем только догадываться. Но, судя по язвительному тону написанных им утром 25 августа писем к Мену и Дюга, его отношения к Бонапарту она явно не улучшила. Так, Мену он написал:

«Вечером 5-го [фрюктидора, или 22 августа], мой дорогой генерал, ко мне пришло послание от главнокомандующего, отрывок из которого привожу ниже:

“Вы получите это письмо 3-го или 4-го [фрюктидора]. Прошу вас не отправлять ко мне кого-либо из адъютантов, а немедленно выехать в Розетту лично, если это не создаст никаких сложностей в Дамьетте. Я бы хотел, чтобы вы прибыли в Розетту 7-го [фрюктидора, или 24 августа]. Мне надо обсудить с вами вопросы чрезвычайной важности”.

За два дня я пересек пустыню и озеро Бурлос, приехав в Розетту 7-го [фрюктидора] в 10 вечера, но птица уже покинула гнездо, даже не заглянув сюда. Я возвращаюсь в Дамьетту, где буду спокойно дожидаться приказов от того, кто теперь командует армией. <...>

Держите меня в курсе всего, что происходит в вашем округе, я буду поступать так же. Нет для меня большего удовольствия, чем частое получение ваших писем, и я надеюсь, вы будете столь любезны, что в первом же из них сообщите мне подробности отъезда нашего героя и его достойных компаньонов»{131}.

Послание к Дюга в своей начальной части совпадало с приведенным выше за малым отличием: Клебер просил его сообщить, кто теперь командует армией. Закончив и отправив оба письма, генерал уже собирался возвращаться в Дамьетту, когда из Александрии прискакал шеф бригады Эссотье с посланием от Мену и толстым пакетом документов, оставленных Бонапартом преемнику. Пространным и велеречивым письмом, уже по одному тону которого можно было понять, что оно адресовано новому главнокомандующему, Мену извещал коллегу, что отныне тот в ответе за всё:

«Мой дорогой генерал, вы назначаетесь на верховное командование Египетской армией. Главнокомандующий Бонапарт позавчера ночью уехал с генералами Бертье, Андреосси, Мармоном, Ланном и Мюратом. Я не вхожу здесь подробно в мотивы действий генерала Бонапарта: это объяснение я могу дать только устно. Ограничусь сообщением, что нахожу эти мотивы справедливыми, а поступок единственно способным принести какую-либо пользу армии»{132}.

Далее Мену смиренно извещал, что, хотя Бонапарт перед отъездом назначил его командовать Вторым округом, включающим в себя Александрию, Розетту и провинцию Бухайра, он, Мену, оставляет исключительно на усмотрение Клебера место своей дальнейшей службы. В заключение, обсудив ряд текущих вопросов, автор сдобрил свое послание изрядной порцией лести:

«Вы должны поверить, мой генерал, что я чрезвычайно рад находиться под вашим началом. Будьте уверены, что во всём и везде вам не найти человека, в большей степени готового исполнять то, что вы мне прикажете. Я уже давно питаю к вам уважение и искреннюю дружбу. Надеюсь на такие же чувства с вашей стороны»{133}.

В прилагаемом же пакете находились инструкции Бонапарта Клеберу, а также обращение теперь уже бывшего главнокомандующего к войскам, короткое и туманное:

«Новости из Европы побудили меня уехать во Францию. Я передаю командование армией генералу Клеберу. Армия вскоре услышит известия обо мне, я не стану их сообщать раньше времени. Мне очень трудно покидать солдат, к коим я так сильно привязан, но это ненадолго; а генерал, которого я им оставляю, пользуется доверием правительства и моим лично»{134}.

Ознакомившись с письмом Мену и содержанием пакета, Клебер решил уже не возвращаться в Дамьетту, а сразу отправиться в Каир принимать дела. Но прежде он хотел встретиться с Мену и узнать от него, что же такого Бонапарт сказал перед отъездом, чего нельзя доверить бумаге. Клебер приказал Мену прибыть в Розетту не позднее 9 часов утра 27 августа и заодно утвердил его назначение командующим Вторым округом, обещав и впредь делать всё для его блага, ибо верит, что и Мену всегда будет ставить общественные интересы на первый план. Это звучало как завуалированное предостережение от двойной игры: близость Мену к Бонапарту ни для кого не была секретом. В этом послании нет того сарказма по отношению к поступку Бонапарта, что в предыдущем, но в самом конце досада Клебера все же прорывается наружу: «Если я и принимаю мотивы отъезда Бонапарта, то по крайней мере мне есть что сказать относительно формы [того, как это было сделано]»{135}.

Дожидаясь Мену, Клебер 26 августа написал в Каир генералу Дюга. С боевым генералом эльзасец был более откровенен, чем с царедворцем Мену: «Я и не думал вчера, когда писал вам, мой дорогой генерал, что именно на меня ляжет тягостное бремя [курсив мой. - А. Ч.] верховного командования армией. Об этом я узнал слишком поздно. Не буду высказывать здесь никаких соображений на сей счет: скоро мы сможем обо всём свободно поговорить. Пока же уверен, что если и пробудил у вас какой-либо чувство в данной связи, то интерес, а не зависть»{136}. Клебер попросил Дюга отправить каждому из генералов армии следующий циркуляр:

«Главнокомандующий уехал, гражданин генерал, в ночь с 5-го на 6-е [фрюктидора, или с 22 на 23 августа], чтобы вернуться в Европу. Те, кто, как вы, знает о том значении, которое он придает славному завершению Египетской экспедиции, должны понять, сколь важными были мотивы, побудившие его к этому путешествию. Но в то же время они должны верить, что при всех его грандиозных планах и во всех его предприятиях мы непрестанно будем главным предметом его заботы. “Я буду, - сказал он мне, - умом и сердцем с вами, и буду считать дурно прожитыми все те дни своей жизни, когда не сделаю хоть что-то для армии, командование которой я вам оставляю”. Поэтому мы должны скорее радоваться этому отъезду, чем о нем сожалеть.

Однако оставленная Бонапартом в армии и в общественном мнении пустота весьма чувствительна. Как ее заполнить? Удваивая усердие и активность, облегчая совместными усилиями то тягостное бремя, что легло на его преемника, вы обязаны, гражданин генерал, совершить эти усилия ради своей родины, ради собственной славы, ради того уважения и дружбы, которые я к вам питаю.

Привет вам!

P. S. Отправляйте мне все свои депеши в Каир, куда я вернусь через три дня»{137}.

* * *

До того как письма Клебера от 25 и 26 августа пришли в Каир, генерал Дюга, не имея вестей от Бонапарта, уехавшего якобы инспектировать положение дел в Дельте, тщетно пытался пресечь расползавшийся по городу слух о бегстве главнокомандующего. Профессиональный военный, получивший звание капитана еще при Старом порядке, а при Революции успевший повоевать против испанцев в Восточных Пиренеях, против шуанов в Бретани и против австрийцев в Италии, Дюга и мысли не допускал, что Бонапарт мог тайком сбежать, бросив армию. Тем не менее об этом говорили все громче. Первыми о происшедшем догадались входившие в состав экспедиции ученые, члены Института Египта. Их на такую мысль навел поспешный отъезд с главнокомандующим двух наиболее именитых коллег - математика Г. Монжа и химика К. Л. Бертолле, которых тот увез с собою во Францию. Дюга же, не веря разговорам, 18 августа написал в Розетту, где, как он думал, находится Бонапарт:

«Я сейчас узнал, что этим утром в Институте пошел слух: открыто обсуждают то, что вы уехали во Францию, забрав с собою Монжа, Бертолле, Бертье, Ланна и Мюрата. Эта новость немедленно распространилась по всему городу, где она способна вызвать самые негативные последствия, чему я бы не удивился. Однако надеюсь, что вы ее опровергнете» {138}.

Как вспоминал позднее Деженетт, «генерал Дюга, командующий в Каире и провинции, пытался пресечь слухи, и главным его аргументом, совершенно смехотворным, было то, что главнокомандующий не мог уехать втайне от него» {139}. Но дни шли, а вестей от Бонапарта не поступало. Более того, стало известно, что он изменил маршрут и вместо Дельты направился к Александрии. Отправленное ему вдогонку письмо Дюга от 26 августа ярко характеризует настроения в Каире перед тем, как туда пришло официальное известие о новом главнокомандующем:

«Известие о вашем отъезде во Францию распространяется всё шире, поскольку обстоятельства не позволяют прояснить данный вопрос, а сами вы этого не делаете.

Может ли случиться так, что вы бы не имели достаточно доверия ни к кому из тех, кого здесь оставляете, и не сообщили бы им, что вы их оставляете, ибо того настоятельно и неотложно требует состояние дел в Европе; ни к кому из тех, кто приехал сюда только потому, что вы возглавили экспедицию, и кто из привязанности к вам безропотно пожертвовал самым дорогим, что у него есть, - надеждой вновь увидеть свою семью? Ваше молчание, ваше бегство повергают их в отчаяние, поскольку вы ничего не объяснили. Вы могли бы это сделать и, я уверен, обязаны были это сделать.

Ваш преемник должен был бы прибыть в Каир на следующий день после вашего отъезда. Чем больше задерживается его появление, тем труднее становится наше положение. Вот уже девять дней, как вы уехали, а он еще не известен! Армия вот-вот окажется ввергнута в пагубную анархию. Вы обещали прислать деньги из Менуфа и Гарбии, и если за те несколько часов, что вы находились в Дельте, вы успели отдать такой приказ, то он был выполнен не лучше, чем такой же приказ, отданный вами генералу Рейнье. Никакие службы не действуют. Жалованье, которое вы приказали выплатить, не выплачивается. Недовольство достигло пика»{140}.

28 августа Дюга получил письмо Клебера, которое тот отправил из Розетты 25-го, еще не зная о своем назначении главнокомандующим. 29 августа Дюга известил Каир об отъезде Бонапарта из Египта кратким объявлением:

«Всё говорит о том, что генерал Бонапарт уехал во Францию. Во время своего путешествия он получил срочный приказ правительства. Его отсутствие не должно вызывать никакого беспокойства ни у французов, ни у египтян. Все его действия направлены на благо тех и других, а генерал, который его заменит, уже пользуется доверием всей армии»{141}.

Уверенность, выраженная в последней фразе, объясняется тем, что единственно достойным преемником Бонапарта на посту главнокомандующего Дюга считал Клебера. В тот же день, 29 августа, он отправил в Розетту депешу, где просил эльзасца как можно скорее прибыть в столицу:

«Повторяю вам, генерал, я убежден, что именно вам генерал Бонапарт мог передать командование армией и что чуть раньше или чуть позже вы получите об этом сообщение, однако сейчас совершенно необходимо, чтобы вы срочно вернулись в Каир для реорганизации армии. Штаба, генерал, больше нет; смена обмундирования приостановлена; фонды отсутствуют; у казначея нет средств для выполнения его обязанностей. Еще несколько дней и, похоже, ситуация может стать непоправимой. В силу всего сказанного я умоляю вас, генерал, немедленно прибыть в Каир»{142}.

31 августа 1799 г. Клебер приехал. В хронике Абд ар-Рахмана ал- Джабарти, шейха каирской мечети аль-Азхар, так описывается торжественное вступление в столицу нового главнокомандующего Восточной армии:

«В пятницу, 29 раби ал-аввала (31.VIII.1799), утром в Каир прибыл верховный главнокомандующий Клебер. По случаю его приезда французы произвели со всех фортов артиллерийский салют. Все французы, начиная от самых низших чинов и кончая самыми высокопоставленными лицами, вышли его встречать. Клебер направился в ал-Азбакийу{143}, в дом, в котором жил Бонапарт и который ранее принадлежал ал-Алфи{144}, и в нем расположился.

<...> в тот же день высокопоставленные лица города - шейхи и прочая знать - отправились встречать и приветствовать нового верховного главнокомандующего. В этот день они не сумели с ним встретиться, и визит был отложен на завтра. На следующий день они отправились к нему и встретились с ним. Клебер оказался не столь радушным и веселым человеком, как Бонапарт. Последний был приветлив, обращался с собеседниками просто и шутил с ними»{145}.

Но Клеберу было не до шуток. Принимая не по своей воле управление оккупированной страной, размерами почти в полтора раза превосходившей Францию, он с первых шагов на новом поприще столкнулся с массой тяжелейших проблем, которые ему оставил предшественник и решения которых теперь все ждали от него самого. Уже по приведенному выше письму Дюга можно судить о плачевном состоянии финансов в столице. В провинции дела обстояли не лучше. Приняв дела в дополнение к Розетте также в Александрии и в провинции Бухайра, Мену 30 августа написал Клеберу, что даже по приблизительным подсчетам долги командования во Втором округе доходят до 560 тыс. ливров, значительную часть которых составляют задержки по жалованью солдатам{146}. Не удивительно поэтому, что лейтмотивом обращения Клебера к армии от 31 августа в связи со своим вступлением в должность стал призыв к терпению:

«Солдаты!

Важнейшие обстоятельства заставили главнокомандующего Бонапарта отбыть во Францию.

Его не остановили те опасности, которыми чревато плаванье в неблагоприятный сезон по узкому морю, полному врагов. Он действовал ради вашего блага.

Солдаты, скоро к вам придет мощное подкрепленье или же скорее будет заключен славный мир, и этот мир, достойный вас и ваших трудов, позволит вам вернуться на родину.

Принимая на себя то бремя, которое нес Бонапарт, я осознаю важность такового и то, насколько оно тягостно. Однако, ценя ваши достоинства, столько раз позволявшие достигать блистательных успехов, ценя ваше постоянное терпение, дававшее возможность справляться со всеми невзгодами и выносить все лишения, ценя, наконец, всё то, на что такие солдаты способны, я думаю лишь о том, что возглавить вас - награда, командовать вами - честь, и силы мои умножаются.

Солдаты! Не сомневайтесь, ваши первейшие потребности непрестанно будут предметом моей самой деятельной заботы»{147}.

Заботясь о сохранении боевого духа армии и ее доверия к командованию, Клебер избегал какой-либо публичной критики действий своего предшественника. Однако среди друзей он, как вспоминал позднее Деженетт, отнюдь не стеснялся называть вещи своими именами:

«Ближний круг Клебера составляли его друг и начальник штаба Дама, его адъютант Бодо (Beaudot), его секретарь Бод (Baude) <...>. Следом за этим ближним кругом, который я называю интимным, шли в соответствии с деловыми связями и взаимными личными симпатиями главный казначей Дор, администратор финансов Пусьельг, члены Института Фурье и Глутье, а также автор этих мемуаров. Тальен был хорошо принят и благодаря своему умению светского человека приятно общаться, и благодаря тому, что при обсуждении важных дел он всегда мог дать хороший совет, несмотря на тот поверхностный тон, которого он придерживался в Египте.

Среди перечисленных здесь людей и еще некоторых других Клебер исходил негодованием: “Не имея возможности отказаться, я получаю на свою шею Египет... Задержки в жалованье... Люди в этой стране отвыкли платить, а наш человек [Бонапарт] в подобной ситуации сбегает (brûle la paillasse), как лейтенантик, слухами о долгах и проделках которого полнятся все гарнизонные кафе”»{148}.

Положение Клебера особенно осложнялось тем, что Бонапарт не предоставил ему свободы действий, а, уезжая, связал жесткими указаниями относительно дальнейшей линии поведения.

Заветы Бонапарта

В объемистом пакете, который 25 августа в Розетте вручил Клеберу шеф бригады Эссотье, находилась пространная инструкция Бонапарта по общим вопросам международной и военной политики с четырьмя дополнявшими ее мемуарами - «О внутреннем управлении», «Об укреплениях», «Об обороне Египта» и «О политических делах».

В первом и главном из этих документов Бонапарт объяснял свой отъезд необходимостью вернуть Франции утраченную в его отсутствие Италию. Перечислив взятых им с собою генералов и ученых, он просил Клебера в течение октября отправить следом генерала Ж. А. Жюно, а также оставленных Бонапартом в Каире «офицеров и слуг». Отдельно оговаривалась дальнейшая судьба Дезе: «В намерения правительства входит, чтобы генерал Дезе в течение ноября отправился в Европу, если этому не помешают какие-либо важные события»{149}. Очевидно, решив, что ввиду важной роли, которую Дезе играл в экспедиции как фактический правитель Верхнего Египта, одной только личной просьбы здесь окажется недостаточно, Бонапарт ссылается на некие «намерения правительства», хотя понятно, что при долгом отсутствии связи с Францией подобной информации он ниоткуда получить не мог.

Сообщая о прибытии в Тулон французской эскадры из Бреста, а в Картахену - флота союзной французам Испании, Бонапарт заверял своего преемника, что скоро будет обеспечена беспрепятственная доставка в Восточную армию необходимых ей подкреплений и оружия. Сам он «и как общественный деятель, и как частное лицо» обещал сделать всё возможное, чтобы Клебер впредь регулярно получал новости из Франции.

Однако главное в этой инструкции было высказано как бы между делом, вперемежку с частными и сугубо техническими деталями - приём, который Бонапарт позднее еще не раз будет применять в разных обстоятельствах, в частности при составлении конституций.

Именно так, мимоходом, он устанавливает Клеберу сроки дальнейшего пребывания Восточной армии в Египте:

«Если в силу непредвиденных событий все попытки [установить постоянное сообщение с метрополией] окажутся бесплодными, если к маю вы не получите из Франции ни подкреплений, ни известий, если в этот год, несмотря на все предосторожности, в Египте будет чума и убьет у вас более 1500 человек - потери значительные и превышающие те, что ежедневно наносит война, - то в таком случае, я думаю, вы не должны рисковать, вступая в новую кампанию, и вам дозволяется заключить с Османской Портой мир, даже если его главным условием станет эвакуация из Египта. Надо только оттянуть выполнение этого условия, если удастся, до заключения общего мира»{150}.

Таким образом, согласно воле Бонапарта, забытой им в Египте армии следовало продержаться как минимум до мая 1800 г., то есть без малого год, после чего ее командование получило бы в соответствии с его инструкцией право начать переговоры об эвакуации. Такой срок оставлял Бонапарту достаточно времени для того, чтобы решить во Франции вопрос о власти еще до того, как брошенные им в Египте десятки тысяч солдат и офицеров, едва ли питающих к нему из-за этого теплые чувства, вернутся на родину во главе с авторитетным и враждебно к нему настроенным генералом. К тому же если бы Восточной армии удалось каким-либо образом сохранить свои позиции в Египте до заключения общего мира, то на переговорах о таковом вполне можно было постараться в той или иной форме продлить доминирование Франции в этой стране, заслуга завоевания которой в подобном случае полностью принадлежала бы Бонапарту. Свои соображения о стратегическом значении владения Египтом он постарался донести в инструкции и до Клебера: «Вы лучше, чем кто-либо другой, гражданин генерал, можете оценить, насколько владение Египтом важно для Франции. Турецкая империя, которая грозит осыпаться с любой из сторон, сейчас разваливается, а потому эвакуация французов из Египта стала бы тем большим несчастьем, что на наших глазах сия прекрасная провинция перешла бы в руки других европейцев»{151}.

К инструкции Бонапарт приложил копию своего письма, которое еще 18 июля 1799 г. отправил Юсуф-паше, великому визирю Османской империи. В этом послании автор пытался убедить адресата в дружественных намерениях французов по отношению к туркам и в том, что Республика отнюдь не претендует на Египет. Правда, об эвакуации оттуда французской армии не говорилось ни слова, но «зато» Бонапарт предлагал туркам заключить союз против их «общих врагов» - России и Австрии{152}.

На случай, если визирь положительно ответит на это предложение, Бонапарт советовал Клеберу вступить в переговоры, а в ходе них постоянно подчеркивать, что «Франция никогда не собиралась отбирать Египет у Порты», и требовать у Османской империи покинуть антифранцузскую коалицию, предоставив французам право торговать на Черном море. Если же результатом таких переговоров станет подписание какого-либо соглашения, то Бонапарт рекомендовал не спешить с исполнением его условий вплоть до ратификации данного документа французским правительством, а до того времени заключить полугодичное перемирие.{153}

Во внутренней политике Бонапарт требовал продолжать его линию на «приручение» мусульманских элит страны. Для этого он советовал не давать слишком больших прав христианам, чтобы мусульмане не перенесли на французов свою «ненависть» к тем. Опираясь на местных религиозных лидеров - шейхов, «пугливых и не умеющих сражаться», а потому наименее опасных для французов, можно, по мнению Бонапарта, «усыпить религиозный фанатизм, пока не появится возможность его выкорчевать». Религиозные деятели, утверждал корсиканец следом за философами Просвещения, «возбуждают в людях фанатизм, сами не будучи фанатично верующими», а потому для успешного управления народом нужно привлечь симпатии его духовенства на свою сторону{154}.

Остальные же рекомендации Бонапарта и вовсе отдавали утопизмом, порожденным характерной для просветительского мировоззрения верой в неоспоримое превосходство европейской цивилизации над всеми остальными. Считая, что французы выполняют на Востоке именно цивилизаторскую миссию, Бонапарт предлагал довольно специфические методы воспитания египтян в духе утвердившейся во Франции системы ценностей. Он советовал арестовать 500-600 мамлюков или арабов и принудительно отправить их во Францию в качестве заложников. Прожив там год или два, эти люди не смогут не оценить преимуществ французского образа жизни и по возвращении на родину станут деятельными сподвижниками оккупантов в утверждении их ценностей на египетской земле. В качестве еще одного средства изменения нравов и европеизации местных жителей Бонапарт обещал прислать из Франции в Египет труппу комедиантов{155}.

Завершалась же инструкция велеречивым панегириком Бонапарта... себе самому: «Привыкнув считать наградой за страдания и труды моей жизни мнение потомства, я покидаю Египет с величайшим сожалением. Лишь интересы родины, ее слава, моя верность ей и недавно происшедшие там чрезвычайные события побудили меня пуститься в плаванье среди вражеских эскадр ради возвращения в Европу» и т. д.{156}

Обозначенные в инструкции вопросы получили развернутое освещение в четырех тематических мемуарах. Наиболее важным из них, бесспорно, был мемуар «О политических делах». Здесь Бонапарт наметил линию, которой, по его мнению, Клебер должен придерживаться во внешней политике, и прежде всего в вопросах войны и мира. Впрочем, большинство советов корсиканца отмечено крайним идеализмом и оторвано от реальности. Так, Клеберу рекомендовалось в отсутствие пополнений из Франции организовать ежегодную закупку во внутренних районах Африки 10 тыс. молодых чернокожих рабов для обучения их военному делу и зачисления в состав Восточной армии{157}. Однако в условиях оставленного Бонапартом после себя жесточайшего дефицита средств в армейской казне, где денег не хватало не только на жалованье французским военнослужащим, но даже на их обмундирование, производить массовые закупки невольников, а уже тем более вооружать и снаряжать новых солдат, было просто не на что.

Точно так же, выдавая желаемое за действительное, Бонапарт рассуждал о стратегических интересах держав Второй антифранцузской коалиции, предлагая Клеберу сыграть на их предполагаемых противоречиях. Характеризуя позицию Османской империи, Бонапарт, например, утверждал: «Султан Селим был против войны с Францией, диван расположен к нам благосклонно; потеря армий из Сирии и с Родоса открыла им глаза»{158}. Но утверждение относительно настроений султана и дивана имело совершенно произвольный характер и не подтверждалось какими-либо реальными фактами. Напротив, как мы увидим далее, турецкие власти имели самый решительный настрой на бескомпромиссную борьбу. И хотя большая часть их армии с Родоса действительно погибла в сухопутном сражении при Абукире, в Сирии Бонапарт сражался только с местными силами. Собираемая же великим визирем для вторжения в Египет армия в бой с французами еще не вступала.

Наивным выглядел и совет Бонапарта внушить туркам, что французы остановились в Египте лишь временно, по его выражению, «как в караван-сарае» на пути в Индию, и не собираются задерживаться на берегах Нила. Надо было иметь очень невысокое мнение об интеллектуальных способностях противника, чтобы надеяться скормить ему эту байку после целого года войны и оккупации.

Столь же произвольно и столь же безапелляционно автор мемуара оценивал позицию Российской империи: «Россия не против Египетской экспедиции. Если бы царь мог, не компрометируя себя и совладав со своим характером, он скорее повел бы себя благожелательно, а не враждебно по отношению к Восточной армии». Русские, утверждал Бонапарт, сами не претендуют на Египет, а потому не станут возражать, если французы там останутся, ведь в таком случае оккупированная провинция будет постоянным яблоком раздора между Францией и Османской империей, не позволяя им восстановить их традиционный союз. Кто действительно заинтересован в изгнании французов с берегов Нила, так это англичане, но для этого у них нет необходимых сил, занятых на других театрах военных действий{159}. Столь уверенно рассуждая о возможности заключения с противниками сепаратных соглашений, Бонапарт явно не знал о союзных договорах, заключенных в январе 1799 г. Османской империей с Россией и Великобританией для изгнания захватчиков из Египта и серьезно затруднявших французам игру на противоречиях между членами коалиции.

В целом же весь документ, несмотря на его стратегическую значимость - вопрос войны и мира являлся для французов в Египте вопросом жизни и смерти, - оставляет весьма странное впечатление. Явно испытывая дефицит информации о реальном положении дел в Европе или даже в Восточном Средиземноморье, Бонапарт тем не менее рассуждает тоном всеведущего пророка, что, как мы видели, и ранее раздражало Клебера (вспомним его реакцию на утверждение корсиканца: «...Я более хладнокровно, чем кто-либо, могу просчитать исход событий.»). Вместо сообщения преемнику имевшихся у главнокомандующего сведений о текущем международном положении, пусть и немногочисленных, но достоверных, что позволило бы тому хоть как-то сориентироваться в обстановке, Бонапарт принялся безапелляционно потчевать его собственными фантазиями с одной- единственной целью - убедить и его, и будущих читателей мемуара в том, что он, Бонапарт, оставил армию в такой ситуации, когда у нее есть достаточно ресурсов держаться и дальше.

В отличие от только что рассмотренного документа, мемуар «О внутреннем управлении» содержит гораздо больше практических советов, обобщающих конкретный административный опыт первого года французской оккупации Египта. Начинает Бонапарт с констатации полиэтничного характера населения Египта, который французы, по его мнению, должны постоянно учитывать и использовать в управлении этой страной. Разумеется, принцип divide et impera (разделяй и властвуй) был придуман еще до него, но Бонапарт подробно объяснял в указанном документе, как его преемнику следует применять подобное правило в данном случае:

«Араб - враг турок и мамлюков. Их власть над ним носит сугубо военный характер. Турецкий язык столь же чужд обитателям этой страны, как и французский. Арабы считают, что от природы превосходят османов. Улемы, великие шейхи являются предводителями арабской нации и пользуются доверием и любовью всех обитателей Египта, что во все времена вызывало к ним ревность со стороны турок и мамлюков, старавшихся держать их в стороне от управления общественными делами. Считаю, что следовать подобной политике нет нужды. Мы не можем оказать непосредственное влияние на народы, которым мы слишком чужды. Нам нужны посредники, а потому мы должны дать этим народам предводителей, иначе они выберут их сами. Я предпочитаю в качестве таковых улемов и докторов права, во-первых, потому что они местные; во-вторых, потому что они являются толкователями Корана, а наибольшие трудности из тех, что мы испытываем и еще будем испытывать, нам создают религиозные идеи; в-третьих, потому что эти улемы имеют мягкий нрав, любят справедливость, богаты и следуют добрым принципам морали. Они, без сомнения, наиболее порядочные люди в стране. Они не умеют ездить верхом, непривычны к военному делу, мало расположены к тому, чтобы возглавлять какое-либо вооруженное движение. Я заинтересовал их своим управлением. Я использую их, чтобы говорить с народом; я составил из них диван; они - канал, через который я управляю страной»{160}.

Объяснив, таким образом, мотивы и приоритеты своей политики по «приручению» местных религиозных элит, Бонапарт дал советы и относительно других групп населения. Мамлюков, считает он, можно и нужно привлечь на свою сторону, сохранив за ними определенные привилегии и используя в качестве вспомогательного корпуса. Ибрагим-бею и Мурад-бею можно дать титулы принцев, остальным беям - звания генералов. Копты и другие христиане, находившиеся прежде в подчиненном по отношению к мусульманам положении, в любом случае останутся естественными союзниками французов и должны активно привлекаться в администрацию, но чрезмерная их эмансипация, способная вызвать недовольство мусульман, вредна и опасна. Судя по дальнейшим событиям, советы Бонапарта в отношении внутреннего управления оказались далеко не бесполезны для его преемника, который, как мы увидим далее, во время Второго Каирского восстания умело сыграет на противоречиях между различными группами египетского населения.

Мемуар Бонапарта «Об обороне Египта» содержал тоже вполне конкретные и реалистичные оценки возможных военных угроз Египту в предстоявшую кампанию. Восточная армия, предупреждал Бонапарт, может столкнуться с тремя опасностями: 1) с наступлением турок по суше из Сирии; 2) с высадкой англичан с моря; 3) с тем и другим одновременно. В первом случае, считал он, французам придется, скорее всего, иметь дело примерно с 60 тыс. штыков и сабель неприятеля. Турки блокируют французский форт Эль-Ариш своим авангардом, расположив остальные дивизии эшелонами у колодцев Зувейд (Zawieh){161}, в Рафахе и Хан-Юнисе. Осада Эль-Ариша займет у турок, согласно подсчетам Бонапарта, не менее 20 дней. Столько же потребует осада форта Катия, следующего французского оплота на пути в Египет. Этого времени, полагал корсиканец, достаточно для того, чтобы стянуть основные силы Восточной армии численностью до 20 тыс. к Салихии и нанести поражение туркам при выходе их из Синайской пустыни.

При втором варианте развития событий для успеха английской высадки с моря, отмечал Бонапарт, в ней должно участвовать до 40 тыс. чел., которых у англичан в Восточном Средиземноморье просто нет. Меньший же по численности десант не имеет никаких шансов против французов.

И наконец, в третьем случае, при комбинированном наступлении по суще и с моря, в котором могли бы соответственно принять участие до 50 тыс. турок и 15 тыс. англичан, задача французского главнокомандующего, считал Бонапарт, должна состоять в том, чтобы не позволить армиям противника соединиться. В этом случае форт Эль- Ариш должен задержать турок, Александрия - англичан, что даст французам время сконцентрировать свои силы и разбить врагов поодиночке. Если же французы проиграют сражение, им необходимо всей армией отступить в Александрию и упорно оборонять ее, чтобы дотянуть до заключения всеобщего мира{162}.

Как видим, при любом варианте наступления врага по суше Бонапарт отводил стратегически важную роль форту Эль-Ариш: «Из этого анализа можно понять важность обладания Эль-Аришем, который, на мой взгляд, является передовым дозорным постом или одним из ключей к стране»{163}.

Соответственно, в мемуаре «Об укреплениях», дополнявшем предыдущий документ, давались практические советы по усилению важнейших фортификационных сооружений к будущей кампании. В частности, в ключевом для сухопутной обороны Египта форте Эль- Ариш предлагалось разместить наиболее сильный гарнизон по сравнению со всеми другими крепостями на пути из Сирии к Каиру - 400 чел. при 23 артиллерийских орудиях разных типов и калибров{164}.

В целом, оценивая «заветы» Бонапарта, изложенные в форме инструкции и четырех сопровождавших ее мемуаров, нельзя не отметить, что они, за исключением его совершенно произвольных фантазий на тему внешней политики, носили достаточно конкретный и практичный характер. Однако их автор полностью обошел молчанием ключевой для его преемника вопрос: где взять средства не только для осуществления рекомендуемых мероприятий по усилению обороны Египта, но хотя бы для выплаты солдатам долгов по жалованью, без чего рассчитывать на сохранение армией боеспособности не приходилось. В условиях же морального упадка войск любые, даже самые профессиональные, рекомендации стратегического порядка превращались в беспредметные абстракции.

Суровые реалии

После прибытия 31 августа в Каир Клебер начал знакомиться с доставшимся ему хозяйством, а 26 сентября завершил подробное послание Директории Франции о положении дел в Восточной армии. Таким образом, процесс изучения ситуации занял у него двадцать пять дней. О том впечатлении, которое он составил за этот отрезок времени, а затем изложил в письме Директории, будет сказано особо. Пока же попробуем проследить, как такое впечатление у него формировалось по ходу решения повседневных проблем армейских будней. Сделать это нам позволит анализ деловой переписки главнокомандующего, в которой день за днем отражались занимавшие его проблемы армии и оккупационной администрации.

Первым, кому Клебер написал, вступив в полномочия, оказался генеральный администратор финансов. Должность эту, одну из ключевых в Восточной армии, занимал Жан-Батист Этьен Пусьельг, личность в высшей степени примечательная. Он родился в 1764 г. В ходе Революции сделал блестящую административную карьеру и благодаря своим высоким профессиональным качествам и безукоризненной порядочности занимал руководящие должности в Министерстве финансов при всех поочередно сменявших друг друга политических режимах. Получив в 1795 г. пост секретаря министра финансов Г. Ш. Фэйпуля, Пусьельг вместе со своим патроном год спустя перешел с финансовой службы на дипломатическую. Работая во французском посольстве в Генуе, он выказал себя хорошим переговорщиком и успешно справился с секретной миссией в Турине. В Италии его приметил Бонапарт, по чьей инициативе Пусьельг в ноябре 1797 г. отправился с тайным заданием на Мальту, где в течение трех месяцев собирал информацию о военном потенциале Ордена госпитальеров и вел среди мальтийских рыцарей агитацию в пользу Франции. То, что в самом начале Египетского похода Бонапарт сумел захватить мощную крепость Ла-Валетты, практически не встретив сопротивления, была немалая заслуга Пусьельга{165}.

В Египте Бонапарт нашел применение богатому опыту Пусьельга в обращении с деньгами и назначил его генеральным администратором финансов. После отъезда главнокомандующего Пусьельг прекрасно поладил и с его преемником; более того, он вошел в ближайшее окружение Клебера. В судьбе забытой армии Пусьельг еще сыграет важную роль, однако именно за это тоже будет позднее обречен на забвение - сначала Бонапартом, а затем и историками. До сих пор его неординарный жизненный путь не стал предметом специального исторического исследования. И даже биографическая справка о нем, предваряющая публикацию описи его личного фонда в Национальном архиве Франции, содержит очевидную путаницу в фактах{166}. В «Словаре Наполеона», вышедшем под редакцией Ж. Тюлара{167}, имя Пусьельга и вовсе не упоминается, хотя сведения о персонажах той эпохи, куда менее значительных, там вполне можно найти.

То, что именно генеральный администратор финансов стал первым, к кому Клебер обратился с серией служебных записок, вступив в должность главнокомандующего, весьма показательно: казна была пуста, и требовалось изыскивать пути ее наполнения. Между тем, отмечал Клебер, четкого порядка в налогообложении местных жителей нет, а те суммы, что удается собрать, далеко не полностью доходят до армейской кассы, прилипая к рукам рядовых чиновников финансового ведомства. В целом же, хотя эти семь записок Клебера Пусьельгу от 2 сентября и были посвящены сугубо частным вопросам, все вместе они создают довольно удручающую картину состояния армейских финансов{168}.

Тема финансового дефицита чаще прочих встречается в переписке Клебера и с другими корреспондентами. Так, после прибытия в Каир он сообщает генералу Мену: «Я не нашел в казне ни гроша»{169}. А тот почти одновременно отправляет встречное письмо: «Мой генерал, здесь вы найдете длинный ряд моих посланий. Они весьма скучны, ибо содержат лишь счета, но этими деталями следует заниматься, чтобы общественные дела шли своим чередом»{170}. Генералы, командующие провинциями, получают письма с приказом как можно скорее выбрать еще остающиеся недоимки по налогам и контрибуциям. Вот, к примеру, послание Клебера генералу Оноре Виалю в Шибин-эль-Ком (Semenhoud) от 5 сентября:

«Когда я принимал командование армией, я не нашел ни гроша в казне, все службы прекратили работу и еще бездействовали. Проявите всё свое усердие и всю свою активность для взыскания недоимок по контрибуциям в вашей провинции и как можно скорее отправьте эти средства главному кассиру армии»{171}.

Такое же требование Клебер отправляет 4 сентября генералу Юзефу Зайончеку в Бени-Суэйф, 7-го - генералу Дезе в Верхний Египет, 8-го - генералам Жан-Антуану Вердье в Дамьетту, Симону Лефевру в Мансуру и Франсуа Ланюсу в Минуф{172}.

Денег катастрофически не хватало ни на что. 2 сентября командующий артиллерией Восточной армии генерал Николя Мари Сонжис де Гурон сообщает генералу Дюга, что из-за недостатка средств приостанавливает все работы в округе Каира, скупо добавив: «Главнокомандующий предупрежден»{173}. 7 сентября Клебер отдает приказ главному казначею армии за неимением средств приостановить выплату офицерам наличными пайковых денег и впредь использовать для этого только переводные векселя{174}.

11 сентября Клеберу пришлось разъяснять сложившуюся ситуацию генералу Жюно, чтобы умерить его финансовые аппетиты. Любимчик Бонапарта сразу же после прибытия Клебера в Каир попросил разрешения отправиться во Францию следом за патроном и немедленно получил согласие{175}. Однако, не удовлетворившись этим, Жюно стал требовать также, чтобы из армейской казны ему компенсировали 3 тыс. ливров, потраченные им ранее на ремонт дома в Гизе, который предоставил ему Бонапарт. Клеберу ничего не оставалось, как расставить точки над i:

«Мой дорогой генерал, когда я принял командование над армией, я не нашел ни гроша в кассе, но лишь задолженность по выплатам примерно в три миллиона ливров и абсолютно обнищавшую армию. Исходя из этого вы можете понять, какую строгую экономию мне приходится соблюдать. Я тем не менее приказал кассиру выплатить вам 3 тыс. ливров жалованья, а также пайковые деньги в переводных векселях для оплаты во Франции, и я готов оплатить вам всё то, что я оплачиваю и другим старшим офицерам»{176}.

Приказом главнокомандующего по армии от 16 сентября подобный порядок выплат был распространен и на других лиц:

«Главнокомандующий, узнав о требованиях некоторых уезжающих во Францию военных и служащих, чтобы им выплатили все задолженности, и учитывая, что нынешняя скудость армейской казны не позволяет удовлетворить их запросы, но желая тем не менее предоставить им средства отправиться в путь, постановляет:

1. Военные и служащие, уезжающие во Францию, получают перед своим отъездом наличными только свое жалованье за месяц. Выплата всех остальных задолженностей перед ними будет осуществлена главным кассиром в переводных векселях на национальное казначейство <...>»{177}.

Жестокий дефицит средств ощущался не только в Каире, но и в провинции. Не имея возможности из-за безденежья решить ни одной из стоявших перед ним задач, генерал Мену, не продержавшись и трех недель в должности командующего Вторым округом, запросился в отставку с этого поста{178}.

Для скорейшего наполнения казны Клебер сразу же после прибытия в Каир немедленно обложил коптов чрезвычайной контрибуцией в 150 тыс. ливров в возмещение ранее не выплаченных ими податей. Причем в мединах разрешалось выплатить только треть запрошенной суммы, а две трети взимались в золоте и серебре. Чтобы и на сей раз не было опозданий с внесением платежей, главнокомандующий принял жесткое решение взимать задерживаемые суммы в кратном размере, который непрестанно увеличивался бы с каждым днем задержки{179}.

Кроме того, с первых своих шагов на новом поприще Клебер постарался упорядочить поступление доходов. Ежедневным приказом по армии от 5 сентября он запретил военному командованию на местах распоряжаться собранными суммами без его санкции{180}. 8 сентября циркулярным письмом к армейским кассирам он предупредил о персональной ответственности их подчиненных - интендантов- коптов и французских финансовых агентов, совместно занимавшихся сбором податей с населения, за сохранность отправляемых в казну сумм, поскольку в стандартных упаковках по 1 тыс. мединов то и дело обнаруживались недостачи{181}.

Ежедневным приказом по армии от 14 сентября Клебер ввел новое административно-территориальное деление страны на восемь округов, в каждый из которых назначалась гражданская администрация в составе французского агента, его заместителя и переводчика. На агента или его заместителя возлагалась обязанность сопровождать мобильные колонны, отправленные для взимания налогов или контрибуций с местного населения, и тут же брать под свой контроль изъятые средства. В каждый округ назначался также интендант из числа коптов, который был обязан держать агента в курсе текущей ситуации в подконтрольной им местности и в случае необходимости сопровождать его на взимание податей. В каждый из округов назначалось также по одному военному комиссару с заместителем{182}.

Другим приказом того же дня создавались в административных центрах округов восемь касс, куда необходимо было вносить все виды платежей в течение суток после их поступления. Агентам и интендантам-коптам воспрещалось самостоятельно тратить собранные деньги без санкции центральной администрации{183}. По сути, этими двумя приказами была проведена всеобъемлющая административнофинансовая реформа, призванная максимально упростить и рационализировать систему управления оккупированной страной и получения с нее доходов.

Однако, если такая реформа и могла решить или хотя бы смягчить проблему дефицита финансов, для этого требовалось время. А близкая угроза внешнего вторжения его уже не оставляла. Хотя Бонапарт и Клебер разбили у горы Фавор войска, собранные дамасским пашой для помощи Акре, основные силы османской армии в дело еще не вступали. Из Сирии приходили сведения о том, что великий визирь Османской империи Юсуф-паша ожидается в Дамаске с армией из Константинополя, предназначенной для вторжения в Египет. После прибытия в Каир Клебер получил донесение от агента из Сирии, которое шеф батальона{184} Марк Антуан Жофруа, комендант форта Эль-Ариш, прислал вместе со своим письмом от 1 сентября:

«Абдулла-паша ожидает в Дамаске Юсуф-пашу, который со дня на день должен прибыть сюда с армией из Константинополя. Однако, пока его ждут, никто в Сирии не сдвинется с места. Джаззар-паша не проводит в своих владениях никакой мобилизации, довольствуясь тем, что активно восстанавливает Акру. В Яффе никого, и этот почти полностью разрушенный город остается всё в том же разоренном состоянии, в каком мы его оставили. Складов провианта нет ни в Яффе, ни в Газе. Предполагается, что Джаззар-паша, опасаясь как одной стороны, так и другой{185}, решил в предстоящей схватке соблюдать нейтралитет. Говорят, что султан доверил ему командовать караваном паломников в Мекку, но он отказался, сославшись на свой возраст и нынешнюю ситуацию.

В Газе мамлюки. Они вошли туда одновременно с уходом французской армии. Их насчитывается 300-400 человек. Вместе с ними там находятся 200 конных янычар султана, набранные в этой местности. Они питаются тем, что купят, и не имеют ни малейших запасов продовольствия. Говорят, что Алфи-бей, бывший губернатор Шаркии, соединился с Ибрагим-беем и часто предпринимает разведывательные рейды до Хан-Юниса, где проводит по несколько дней»{186}.

Впрочем, ситуация быстро менялась, и уже 7 сентября Клебер сообщил генералу Дезе, который продолжал гоняться в Верхнем Египте за Мурад-беем:

«В Сирии всё пришло в движение. Юсуф-паша в Дамаске. Там уже должны собраться 80 тыс. чел., и все они двинутся прямо на Каир. По пути, я полагаю, им встретится ужасный враг - голод»{187}.

Чтобы осложнить задачу великому визирю и оттянуть предстоявшее вторжение, Клебер запретил под угрозой смертной казни продавать из Египта в Сирию продовольствие, прежде всего рис и зерно{188}. Генерал Рейнье, чья дивизия стояла в Салихии и кому подчинялись гарнизоны Эль-Ариша и Катии, получил приказ перехватывать идущие в Сирию торговые караваны с продовольствием и изымать таковое в пользу армии{189}. Вместе с тем все эти меры могли лишь отсрочить грядущее столкновение, но не предотвратить его. А потому Восточной армии предстояло по воле Бонапарта не меньше года защищать Египет от объединенных сил Османской империи, Великобритании и России, не получая подкреплений и не имея денег даже на выплату жалованья личному составу. Детальное ознакомление с состоянием дел в полученном им от предшественника хозяйстве побудило Клебера всего лишь месяц спустя после отъезда Бонапарта сделать решительный шаг в сторону от намеченной тем политической линии.

Спор длиною в годы

Подробно изучив за три недели пребывания в Каире положение дел в армии, Клебер представил свое видение ситуации в пространном послании Директории Республики от 26 сентября 1799 г. Фактически он подвел тем самым итог годичному пребыванию своего предшественника во главе экспедиции. Уже одно только это должно было привлечь к данному документу внимание Бонапарта, всегда проявлявшего заботу о том, в каком контексте его имя окажется вписано в анналы истории. Ознакомившись далее с письмом Клебера, читатели без труда поймут, почему оно Бонапарту не понравилось. Однако еще больше ситуацию усугубляло то, что оно стало достоянием широкой публики, к тому же самым неприятным для Бонапарта образом. Судно, отправленное из Египта во Францию с почтой, включавшей одну из копий данного послания, было перехвачено английскими кораблями, и корреспонденция попала в руки неприятеля. Англичане опубликовали ее, чтобы вся Европа из письма Клебера узнала, в каком состоянии бросил в Египте свою армию человек, ставший к тому времени Первым консулом Франции{190}. О том, сколь болезненным оказался для Бонапарта этот удар по репутации и самолюбию, можно понять из того, что полтора с лишним десятка лет спустя, находясь на острове Святой Елены, бывший император обратится к анализу этого, уже давно, казалось бы, забытого общественным мнением, документа, чтобы написать его опровержение. Далее я приведу целиком текст Клебера с комментариями Бонапарта, а затем, опираясь на данные имеющихся у нас источников, попытаюсь определить, чья версия событий точнее:

Клебер: «Граждане Директора, утром 6 фрюктидора генерал Бонапарт уехал во Францию, никого не предупредив. Он назначил мне встречу в Розетте на 7-е, но там я нашел только его депеши. Находясь в неведении о том, имел ли счастье сей генерал успешно добраться, считаю своим долгом отправить вам копию письма, которым он передал мне командование армией, и копию письма, которое он адресовал великому визирю в Константинополь, хотя прекрасно знал, что этот паша уже прибыл в Дамаск».

Бонапарт: «В конце августа великий визирь находился в Ереване, что в Великой Армении. С собою у него было лишь 5 тыс. чел. В Египте 22 августа еще не знали, что этот первый министр уже покинул Константинополь. Да если бы и знали, данному обстоятельству большого внимания бы не придали. 26 сентября, когда было написано это письмо [Клебера], великий визирь не находился ни в Дамаске, ни в Алеппо, а был вообще за пределами Тавра»{191}.

В процитированном комментарии весьма ярко проявляется характерная для Бонапарта способность непререкаемым тоном рассуждать даже о тех вещах, о которых он имел лишь самое приблизительное представление. Точное указание на местопребывание великого визиря должно убеждать в том, что комментатор владеет абсолютно достоверной информацией. Однако приведенные Бонапартом сведе

ния - исключительно плод его фантазии. Видимо, не очень хорошо представляя себе географию региона, он «отправляет» великого визиря Османской империи в Ереван, принадлежавший в то время Персии. Любопытно, что ни в одном из документов периода самого Египетского похода ни о каком Ереване в данном контексте и речи не идет. Напротив, в письме генералу Рейнье от 27 июля 1799 г., два дня спустя после своей победы при Абукире, сам же Бонапарт сообщал: «Уверяют, что великий визирь с 8 тыс. чел. прибыл в Дамаск, имея план двинуться в Шаркию»{192}.

В свою очередь Клебер, говоря о нахождении Юсуф-паши, опирался на сведения своей разведки. Если в приведенном мною выше донесении агента из Сирии говорилось, что прибытие великого визиря в Дамаск ожидается со дня на день, то в депеше генералу Дюга от 1 сентября шеф батальона Жофруа, комендант Эль-Ариша, уже совершенно определенно писал о том, что главнокомандующий османской армией находится в Дамаске{193}. Таким образом, предложенное Бонапартом «опровержение» явно бьет мимо цели.

Клебер: «Моя первейшая задача состояла в том, чтобы получить четкое представление о нынешнем состоянии армии.

Вы знаете, граждане Директора, или можете узнать, какой у нее был численный состав при вступлении в Египет. Она уменьшилась наполовину, а нам теперь приходится контролировать все основные пункты в треугольнике от порогов [Нила] до Эль-Ариша, от Эль-Ариша до Александрии, от Александрии до порогов».

Бонапарт: «Французская армия на момент высадки в Египте в 1798 г. насчитывала 30 тыс. чел. Поскольку генерал Клебер утверждает, что она уменьшилась наполовину, она должна была бы составлять 15 тыс. чел. Это - явная ложь, поскольку сводки о численности личного состава от 1 сентября, присылаемые всеми командирами частей в военное министерство, показывают численность армии в 28 500 чел., не считая местных жителей. Ведомости главного казначея Дора показывают, что на довольствии состояло 35 тыс. чел., включая сюда приписки, вспомогательные войска, двойные порции, женщин и детей. Ведомости кассира Эстева, отправленные в национальное казначейство, показывают численность армии в 28 500 чел. Могут спросить: неужели завоевание Верхнего и Нижнего Египта, Сирии, болезни, чума стоили жизни лишь 1500 чел.?! Нет, умерло 4500 чел., но после высадки армия увеличилась на 3 тыс. чел., вобрав в себя остатки личного состава эскадры Брюейса.

Хотите еще одно, столь же убедительное, доказательство? Вот оно: в октябре и ноябре 1801 г., два года спустя, на корабли для отъезда из Египта во Францию погрузилось 27 500 чел., из которых 24 тыс. - личный состав армии, остальные - мамлюки и местные жители. А ведь армия не получала никаких подкреплений, не считая тысячи человек, прибывших на фрегатах “Ла Жюстис”, “Эжипсьен”, “Ла Реженере” и на двенадцати корветах и авизо, приходивших за этот период.

В 1801 и 1802 гг. [sic!] армия потеряла 4800 чел. от болезней и в кампаниях против великого визиря и англичан в 1801 г. Кроме того, 2300 чел. были взяты в плен в фортах Абукир, Жюльен, Рахмания, в пустыне с полковником Кавалье{194}, на джермах{195} конвоя, в Марабу, но все эти войска, отправленные затем во Францию, входят в число 27 500 вернувшихся. Таким образом, из этого второго доказательства следует, что в сентябре 1799 г. армия насчитывала 28 500 чел., включая увечных, ветеранов, пациентов госпиталей и т. д., и т. д.»{196}.

В момент отправки Египетской экспедиции из портов Франции и Италии в мае 1798 г. ее личный состав насчитывал 54 тыс. чел., включая 38 тыс. чел. сухопутных войск, 13 тыс. моряков военно-морского флота и 3 тыс. моряков гражданских судов, задействованных для перевозки войск{197}. На 25 сентября 1799 г., то есть как раз накануне завершения Клебером письма Директории, в Восточной армии под ружьем, согласно штабной сводке о количестве личного состава, находилось 21 646 чел.{198} Разница в численности возникла не из-за одних только потерь. Во-первых, армия добралась до Египта уже не в полном составе, поскольку на Мальте был оставлен гарнизон в 3 тыс. чел.{199} Во-вторых, далеко не все выжившие при Абукирском разгроме члены экипажей военно-морской эскадры влились в сухопутные части и в речную флотилию: часть кораблей всё же сумела ускользнуть во Францию. Более мелкие суда в дальнейшем тоже время от времени уходили в метрополию с корреспонденцией, а их экипажи соответственно выбывали из состава экспедиции. Ну и наконец, поскольку в данной сводке учтены только те, кто находился под ружьем, в нее, очевидно, не вошли больные, раненые, выздоравливающие и «ветераны», то есть непоправимо покалеченные. Если же взять всех находившихся в тот момент в Египте французов, то мы, пожалуй, как раз и получим примерно половину от изначального состава экспедиции. Однако обратим внимание на то, что Клебер говорит не об экспедиции в целом, а только об армии. В таком случае цифры не сходятся: 21 тыс. - это явно не половина от прибывших в Египет 35 тыс. Следует ли отсюда, что Клебер, желая произвести необходимое впечатление на Директорию, всё-таки преувеличил убыль личного состава? Пожалуй, немного преувеличил, но ничуть не больше, чем это сделал его предшественник тремя месяцами ранее, когда 28 июня 1799 г. писал всё той же Директории:

«Как следует из прилагаемой к этому посланию сводки личного состава французской армии, с момента прибытия в Египет по 10 мессидора VIII года [28 июня 1799 г.] мы потеряли 5344 чел. <...> в предстоящем сезоне наши силы сократятся до 15 тыс. Если из них вычесть 2 тыс. находящихся в госпиталях, 500 ветеранов, 500 рабочих, которые не сражаются, то у нас останется 12 тыс. человек, включая кавалерию, артиллерию, саперов, офицеров штаба, и мы не сможем оказать сопротивления десанту, поддержанному атакой через пустыню»{200}.

Как видим, в прогнозе Бонапарта на ближайшую перспективу присутствует даже сакраментальное число 15 тыс., означавшее, по его позднейшей оценке, невозможное сокращение армии наполовину. Однако свое послание Директории Бонапарт писал в тот момент, когда еще не надумал покинуть Египет, а потому считал вполне нормальным несколько сгустить краски. Ровно то же самое в письме тому же адресату сделал через три месяца и Клебер.

Клебер: «Однако теперь речь идет уже не о том, чтобы драться, как раньше, с дезорганизованными ордами мамлюков, а о том, чтобы сражаться и держаться против объединенных сил трех великих держав - Порты, англичан и русских.

Нехватка оружия, пороха, чугуна и свинца создает столь же тревожную картину, как и недостаток людей, о котором я только что сказал. Попытки создать плавильню не увенчались успехом. Пороховая мануфактура, устроенная на ар-Рауда{201}, не дает и, возможно, не даст того результата, каким можно было бы гордиться. И наконец, ремонт огнестрельного оружия производится медленно. Для того чтобы оживить все эти предприятия, требуются средства и фонды, которых у нас нет».

Бонапарт: «В фондах, как и в людях, недостатка не было. Из сводок командиров частей за сентябрь 1799 г. следовало, что на складах у них имелось 7 000 ружей и 11 000 сабель, а согласно штатам артиллерии, там

имелось 5000 [ружей] и еще 300 штук в виде запчастей, итого 12 000 ружей.

Не было также недостатка и в артиллерийских орудиях. Согласно штатам артиллерии, имелось 1426 орудий, из них 180 полевых; 225 000 снарядов, 1 100 000 пороховых зарядов, 3 миллиона патронов для пехоты, 27 000 готовых выстрелов для орудий. Точность этих штатов подтверждается тем, что два года спустя англичанам досталось 1 375 орудий, 190 000 снарядов и 900 000 пороховых зарядов»{202}.

Между тем повседневная переписка генералов Восточной армии отнюдь не свидетельствует о подобном изобилии вооружений. Когда Клебер в июле 1799 г. выступил со своей дивизией на соединение с Бонапартом для совместной атаки турецкого десанта у Абукира, он оставил в Дамьетте гарнизон в 400 человек, у которых имелось лишь 220 ружей{203}. 21 июля генерал Дюга писал из Каира Бонапарту:

«В Гизе до конца декады наберется не больше 200 ружей в рабочем состоянии. Генерал Клебер при этом запросил 300, так как у него в дивизии их не хватает. Несколько расположенных здесь депо{204} тоже их требуют, чтобы пополнить свое вооружение. Мы подошли к такому моменту, когда на складах не останется больше ни одного ружья. На всю Гизу есть лишь 27 гусарских сабель, и никто не занимается их производством...»{205}

Да и сам Бонапарт в упомянутом письме Директории попросил прислать 20 тыс. ружей, 40 тыс. штыков, 5 тыс. сабель, 6 тыс. пар пистолетов, 10 тыс. саперных инструментов{206}. С аналогичным пожеланием Бонапарт 30 июня 1799 г. обратился к французскому коменданту островов Иль-де-Франс (Маврикий) и Реюньюн, попросив отправить в Египет 3 тыс. ружей, 1,5 тыс. пар пистолетов и 1 тыс. сабель{207}. В свете подобных запросов утверждение Клебера о нехватке оружия и снаряжения выглядит более правдоподобным, нежели бодрые реляции Бонапарта, сделанные задним числом.

Клебер: «Войска раздеты, и это отсутствие одежды тем более прискорбно, что, как признано, оно в этой стране является одной из главных причин дизентерии и офтальмии - постоянно доминирующих болезней».

Бонапарт: «Недостатка в сукне, как и в снаряжении, не было, поскольку сводки по складам показывают, что драп в запасе имелся, обмундирование изготавливалось, и в октябре армия получила новую форму. К тому же как могло не хватать обмундирования в стране, которая одевала три миллиона человек в Африке и Азии и которая в таком большом количестве производила хлопчатобумажные ткани, парусину и сукно?»{208}

Оппоненты, как видим, по данному вопросу придерживаются прямо противоположных мнений, поэтому в качестве третейского судьи обратимся к лицу нейтральному, каким, бесспорно, можно считать генерала Дюга. До Египетского похода их пути с Клебером не пересекались, к числу друзей последнего Дюга не принадлежал, а, напротив, служил под началом его недоброжелателей, прежнего и нынешнего - Гоша и Бонапарта. Вместе с тем старый служака и человек чести, Дюга не лебезил перед начальством и всегда умел четко изложить ситуацию, не пытаясь ему потрафить. Неоднократно подменяя Бонапарта «на хозяйстве» в Каире, он прекрасно представлял себе положение армии в центре и на местах. 14 октября 1799 г. Дюга в письме Баррасу, Директору Республики, кратко, но выразительно описал текущее состояние Восточной армии:

«Признаюсь, гражданин Директор, я не мог поверить, что Бонапарт покинул нас в том положении, в котором мы находимся: без денег, без пороха, без ядер, а часть солдат и без оружия. Александрия - это большой укрепленный лагерь, в котором нет и половины необходимых для его защиты орудий; [форт] Лесбе{209}, возле Дамьетты, едва прикрыт оградой; часть стен Эль-Ариша того и гляди сама рухнет, а долги огромны. Более трети солдат армии вышли из строя в результате чумы, офтальмии и военных действий. Оставшиеся почти раздеты, выданная в прошлом году одежда из хлопка в лохмотьях, а враг лишь в восьми днях пути от нас»{210}.

Говоря об одежде, ни Клебер, ни Бонапарт не упоминают о ситуации с обувью. Однако она, судя по письму все того же Дюга Бонапарту от 21 июля 1799 г., также оставляла желать лучшего: «Вы приказали, гражданин генерал, прислать вам 2 тыс. пар башмаков... Это больше того, что есть на складе, и я уверен, что, когда это увезут, там не останется ни пары»{211}. На описанное Бонапартом изобилие подобная ситуация мало похожа.

Клебер: «Первая [из этих болезней - дизентерия] особенно сильно сказалась в этом году на частях, ослабленных усталостью. Офицеры медицинской службы отмечают и постоянно докладывают, что, хотя армия существенно уменьшилась, в этом году больных гораздо больше, чем было в прошлом в то самое же время.

Генерал Бонапарт перед своим отъездом, надо признать, дал приказ одеть армию в сукно, но в данном отношении, как и во многих других, он далеко не продвинулся, а дефицит финансов - новое препятствие, которое надо преодолеть, - без сомнения, вынудил его отложить сие полезное начинание. Надо отдельно сказать об этом дефиците [финансов].

Генерал Бонапарт исчерпал все экстраординарные средства в первые месяцы после нашего прибытия. Он собрал тогда столько военных контрибуций, сколько эта страна могла выдержать. Вернуться сегодня к этому средству, когда мы окружены врагами извне, значит подготовить вспышку восстания при первой же благоприятной оказии. Однако Бонапарт, уезжая, не оставил в кассе ни су и никакого иного эквивалента. Напротив, он оставил задолженностей по выплатам на 12 миллионов. При нынешних обстоятельствах это больше, чем наш годовой доход. Только задолженность по жалованью за год достигает четырех миллионов». Бонапарт: «Выплаты жалованья шли уже долгое время. Имелась задержка в выплате 150 000 франков, но она имела давнюю историю. Контрибуции должны были дать 16 миллионов, как показывают сводки мэтра Эстева от 1 сентября»{212}.

Сводки главного кассира армии Мартена Рока Ксавье Эстева, на которые ссылается Бонапарт и которые подтверждали бы его слова, до нашего времени не дошли, поэтому мы не можем проверить, какие данные там представил один из трех наиболее высокопоставленных чиновников финансового ведомства Восточной армии. Зато мы знаем мнения двух других его коллег о ситуации с бюджетом к моменту отъезда Бонапарта. Генеральный администратор финансов Пусьельг сообщал 11 октября 1799 г. в Национальное казначейство (его донесение также было перехвачено и опубликовано англичанами):

«Граждане комиссары, я дам вам [подробный] отчет, когда вернусь во Францию или когда установится безопасное и свободное сообщение [между Египтом и метрополией]. Этот же отчет будет кратким: больше подробностей вы найдете в отчете главного кассира. Ограничусь тем, что заверю вас: не может быть большего порядка в расчетах, большей безупречности и точности в платежах, большей скрупулезности в соблюдении правил, предписанных законами и вашими инструкциями, чем у нашего главного кассира.

Несмотря на самую строгую экономию, армия в огромных долгах. Задолженность превышает 10 млн, а, поскольку наши ресурсы тают, дальше она будет только расти. Вам вскоре станут предъявлять обменные векселя, которыми нам приходится расплачиваться по разным статьям, когда невозможно выдать наличные. Я вас прошу, граждане комиссары, окажите честь, сохранив армии этот единственный кредит, который у нее остался, проявите справедливость по отношению к тем людям, кто жертвует здесь своим здоровьем и испытывает все лишения, какие только можно помыслить»{213}.

Особо отмечу высокую оценку Пусьельгом профессиональных качеств главного кассира Эстева. Едва ли генеральный администратор финансов стал бы расточать ему такие комплименты, если бы тот представил в своем отчете картину, диаметрально противоположную той, что нарисовал сам Пусьельг. Данное обстоятельство заставляет с известной долей скептицизма отнестись к ссылке Бонапарта на несохранившийся отчет Эстева, якобы подтверждающий его, Бонапарта, точку зрения.

Что касается оценки ситуации третьим из главных финансовых чиновников армии - главным казначеем Жан-Пьером Дором, то лучше всего ее иллюстрирует приложенный им к письму Клебера обзор долгов армии на 23 августа 1799 г., то есть на день отъезда Бонапарта:

а Французы нередко использовали собирательное понятие «турки» для обозначения всех жителей Египта мусульманского вероисповедания, за исключением кочевников-бедуинов.

б Карло Розетти - венецианский купец, ранее консул Венеции и Австрии в Египте, тесно сотрудничал с командованием Восточной армии.

Данная таблица сопровождалась кратким комментарием Дора:

«Расходы превысили доходы на 11 315 252 [ливров] с момента отправления из Франции. Долг этот может только расти. После прибытия в Египет повсюду проводились реквизиции, чтобы обеспечить армию продовольствием. По этой статье ничего не платили.

Были наложены чрезвычайные контрибуции на купцов, негоциантов и т. д.

По прибытии было захвачено движимое и недвижимое имущество мамлюков, их жены заплатили нам экстренные подати.

Доход за VII год [сентябрь 1798 - сентябрь 1798] был больше, чем будет в VIII [сентябрь 1799 - сентябрь 1800]. В этом году разлив плох, и во многие деревни вода не пришла.

Сюда не включены долги провинциям за товары, изъятые при прохождении войск.

По этим же данным нетрудно заметить, что, чем дольше будут продолжаться военные действия, тем дольше не восстановится внешняя торговля, а потому не удастся и установить баланс между доходами и расходами. До наступления мира финансы не придут в удовлетворительное состояние»{214}.

Как видим, мнения главных финансистов Восточной армии о состоянии ее доходов и расходов полностью подтверждали точку зрения Клебера и опровергали излишне оптимистичные оценки его предшественника.

Клебер: «Разлив [Нила] сделал в настоящий момент невозможным взимание недоимок за только что закончившийся год{215}, которых едва хватило бы для покрытия расходов одного месяца. Взимание их можно будет возобновить не раньше фримера{216}, а потому собрать их, без сомнения, не получится, поскольку тогда уже придется сражаться.

И наконец, разлив Нила в этом году плох; до некоторых провинций он вообще не дошел, что обещает их бездоходность, из-за чего на них не стоит и рассчитывать. Всё, что я здесь утверждаю, граждане Директора, я могу подтвердить и протоколами, и заверенными сводками из разных провинций.

Хотя Египет внешне спокоен, он отнюдь не покорился. Народ возбужден и в нас видит исключительно врагов своей собственности. Его сердце постоянно расположено к благоприятным переменам».

Бонапарт: «Поведение народа во время войны в Сирии не оставило сомнений в его благоприятном расположении, но не стоило ему доставлять никакого беспокойства в делах религии, и надо было действовать заодно с улемами»{217}.

Данное утверждение Бонапарта даже трудно комментировать. Либо годы изгладили в памяти бывшего императора часть событий недавнего прошлого, либо он считал потенциальных читателей своего комментария абсолютно не сведущими в истории Египетского похода, либо просто его досада на Клебера была столь велика, что заставляла пренебречь очевидным. Как бы то ни было, слова Наполеона полностью противоречат всему тому, что мы знаем от современников о происходившем в Египте в феврале-июне 1799 г., пока шла Сирийская кампания.

Уход большей части сил Восточной армии в Сирию существенно ограничил возможности оставшихся в Египте войск контролировать ситуацию. Это вызвало активизацию антифранцузского сопротивления. В Верхнем Египте дивизия Дезе вела тяжелые бои с объединенными силами мамлюков Мурад-бея, местных крестьян и прибывших из Хеджаза добровольцев. 3 марта 1799 г. французская флотилия на Ниле, отстав от сухопутных войск, подверглась неожиданной атаке с берега и понесла тяжелые потери в личном составе. Флагманский корабль «Италия» был сожжен неприятелем.

Во второй половине марта 1799 г. в Восточной Дельте поднял бунт эмир-хаджи, бывший османский военачальник, которому Бонапарт поручил охранять направлявшихся в Мекку паломников.

Генерал Дюга, правда, быстро среагировал и успел подавить мятеж еще до того, как его поддержало местное население.

В апреле 1799 г. в Западной Дельте началось восстание под руководством некого марокканца, объявившего себя Махди, пророком Судного дня. В ночь с 24 на 25 апреля он с отрядом крестьян атаковал и полностью уничтожил французский гарнизон в городе Даманхур. В ответ посланная из Александрии мобильная колонна генерала Ланюса совершила 9 мая акцию возмездия, разрушив Даманхур и перебив его население. Решающее поражение повстанцам Ланюс нанес 4 июня, накануне возвращения Бонапарта из Сирии{218}.

Всё это мало походило на «благорасположение» египтян к французам, о котором писал Бонапарт.

Клебер: «Мамлюки рассеяны, но не уничтожены. Мурад-бей попрежнему находится в Верхнем Египте, имея достаточно людей, чтобы оттягивать на себя часть наших сил. Если бы его оставили в покое хоть на мгновение, его войска быстро выросли бы и он, без сомнения, стал бы нас тревожить вплоть до этой столицы, которая, несмотря на строжайший контроль, до сих пор продолжает снабжать его деньгами и оружием». Бонапарт: «Мурад бей укрылся в Оазисе [Эль-Файюм], не имея ни одного опорного пункта в долине [Нила], ни складов, ни барок, ни одной пушки, сопровождаемый лишь своими наиболее преданными рабами»{219}.

Реплика Бонапарта, очевидно, имела целью показать, что Мурад-бей в тот момент уже не представлял опасности для Восточной армии. В определенной степени он был прав: после ряда чувствительных поражений от французов Мурад-бей действительно отказался от наступательных действий и вот уже полгода спасался от мобильных колон генерала Дезе. Однако сила предводителя мамлюков была не в наличии у него складов, барок или пушек, а в его авторитете среди местного населения, позволявшем ему, как только предоставлялась возможность, быстро наращивать свои силы за счет бедуинов и крестьян-феллахов. Стоило Мурад-бею хотя бы ненадолго ускользнуть от преследования, как к нему начинали тянуться все желающие сразиться с оккупантами. Именно поэтому гнавшиеся за ним генералы старались не давать ему ни малейшей передышки. Как раз в те сентябрьские дни Дезе сообщал генералу Огюстену Даниэлю Бельяру: «Мурад соединился с арабами Джеммы, благодаря чему у него теперь 300 чел. Он находится недалеко от Миньи. Буайе{220} его атакует, а я через несколько дней начну его энергично преследовать»{221}. 28 сентября Клебер писал генерал-адъютанту Буайе: «Я получил несколько ваших писем и очень доволен их содержанием: постарайтесь поймать этого Мурад-бея, чтобы мы могли мирно пользоваться Верхним Египтом»{222}. Пока продолжалась эта бесконечная погоня, Мурад-бей действительно стратегической угрозы для Восточной армии не представлял, но только при таком условии.

Клебер: «Ибрагим-бей в Газе примерно с 2000 мамлюков. Мне сообщили, что туда уже прибыли и примерно 30 000 чел. из армии великого визиря и Джаззар-паши».

Бонапарт: «Ибрагим-бей находился в Газе с 450 мамлюками. Как у него могло их быть 2000, если он никогда не имел их больше 950, а ведь в боях в Сирии они еще и понесли потери?

В сентябре из армии визиря в Сирии не было ни единого человека. Напротив, Джаззар-паша вывел свои войска из Газы, чтобы сосредоточить их в Акре. В Газе находились только 450 мамлюков Ибрагим-бея»{223}.

Казалось бы, какая разница: несколькими сотнями бойцов больше или меньше, когда речь идет об армиях, насчитывавших десятки тысяч человек? Однако Бонапарту, стремившемуся дезавуировать утверждения Клебера, важно было продемонстрировать, что тот даже в мелочах ошибался либо сознательно вводил Директорию в заблуждение. Ну и конечно, в ход был пущен характерный для Бонапарта безапелляционный тон хорошо осведомленного человека, что должно было добавить убедительности его словам. Правда, цифры, содержавшиеся в документах того времени, заставляют усомниться в том, что он действительно был так хорошо осведомлен, как пытался показать.

Вот что, к примеру, сообщает об отряде Ибрагим-бея генерал Дюга в донесении Бонапарту от 26 июля 1799 г.: «Сегодня из Сирии поступили известия, что Ибрагим-бей находится в Газе с 1500 или 1800 кавалеристами и 3 тыс. арнаутов{224}, пытаясь раздобыть у разных арабских племен верблюдов для перехода через пустыню»{225}. 12 августа Клебер из Дамьетты писал генералу Рейнье:

«В этих краях ничего нового. Последние новости из Сирии гласят, что Ибрагим-бей находится в Газе во главе 2 тыс. мамлюков или арабов. Только что туда прибыла 1 тыс. магрибинцев, отправленных Джаззаром. Мухаммад-бей ал-Алфи занимает Хан-Юнис с 1 тыс. мамлюков и арабов. К нему примкнул Осман-бей аш-Шаркави{226}. В момент отправки донесения из Газы Джаззар прислал приказ отправить всех имеющихся в этой области верблюдов в Акру; цель сего неизвестна. Мухаммад-бей ал-Алфи планирует устраивать засады на французов, которые отправятся на разведку побережья Вади»{227}.

И наконец, по сообщению от 1 сентября Жофруа, коменданта Эль-Ариша, в Газе находятся 6-7 тыс. как мамлюков, так и войск султана и Джаззара{228}. Иначе говоря, тот апломб, с которым Бонапарт пытался уличить Клебера в незнании или искажении реальной ситуации в Газе, не имел под собой никаких оснований.

Клебер: «Великий визирь выступил из Дамаска примерно 20 дней тому назад. Сейчас он разбил лагерь близ Акры».

Бонапарт: «Великого визиря 26 сентября в Сирии не было. Его не было ни в Дамаске, ни в Алеппо. Он находился за горами Тавра»{229}.

В данном случае оба оппонента ошибались. Мы же сегодня можем точно определить время выступления Юсуф-паши из Дамаска благодаря тому, что в нашем распоряжении имеются донесения коллежского асессора Энрике Франкини, итальянского драгомана на русской дипломатической службе, который представлял интересы России в ставке великого визиря. Последний вышел из Дамаска 10 октября{230}. Причем османская армия двинулась на юг не через Акру, как предполагал Клебер, а напрямую к Яффе. Однако ошибка Клебера была невольной: он действовал, говоря словами К. фон Клаузевица, в условиях «тумана войны», когда приходилось судить о действиях неприятеля по отрывочным и не всегда достоверным разведданным. Напротив, упорство Бонапарта годы спустя в отстаивании абсолютно далекой от реальности версии, когда «туман войны» давно рассеялся и события тех лет уже стали достоянием историков, может быть объяснено лишь желанием любой ценой скомпрометировать неудобную для себя версию происшедшего.

Клебер: «Таково, граждане Директора, положение, в котором генерал Бонапарт оставил мне тяжкое бремя Восточной армии. Он видел, что приближается роковой кризис, а ваши приказы, без сомнения, не позволяли ему его избежать. В том, что такой кризис был реален, убеждают его письма, его инструкции, начатые им переговоры. Этот кризис был очевиден для всех, и наши враги, похоже, так же хорошо о нем знали, как и люди в Египте».

Бонапарт: «Этот роковой кризис существовал только в воображении генерала, а больше всего - тех интриганов, которые хотели заставить его покинуть Египет.

Бонапарт начал переговоры с Константинополем на другой день, после того как прибыл в Александрию. Он продолжил их в Сирии. Он преследовал этим несколько целей: сначала - помешать Порте объявить войну, а затем - ее обезоружить или по меньшей мере снизить активность ее враждебных действий и, наконец, узнать, что происходит, от курсирующих в обе стороны турецких и французских представителей, которые сообщали ему о событиях в Европе.

Где же там был роковой кризис? Так называемая русская армия в Дарданеллах была первым фантомом. Английская армия, уже прошедшая [Гибралтарский] пролив, - вторым. И, наконец, великий визирь в сентябре находился еще довольно далеко от Египта. Когда он перешел горы Тавра и реку Иордан, то столкнулся с ревностью Джаззара. С собой у него было лишь 5 тыс. чел. Ему пришлось формировать свою армию в Азии, где он собрал, быть может, 40-50 тыс. человек, никогда не воевавших и представлявших столь же мало опасности, как армия при горе Фавор. Это и стало третьим фантомом. Войска Мустафа-паши были лучшими османскими войсками. Они занимали при Абукире крепкие позиции, однако не смогли оказать никакого сопротивления. Великий визирь никогда не осмелился бы пересечь пустыню перед лицом французской армии, а если бы осмелился, то был бы очень легко разбит»{231}.

Разумеется, спустя годы проявлять «прозорливость» относительно событий прошлого достаточно легко. Задним умом все сильны, и для того, чтобы через полтора десятка лет объявить «фантомами» угрозы Восточной армии со стороны союзников Османской империи - России и Великобритании, большой проницательности не требовалось: русские в Египет так и не пришли, а англичане это сделали только в 1801 г.

Однако, если смотреть на ситуацию глазами французов, находившихся в 1799 г. в Египте, ни та, ни другая угрозы фантомом не покажутся. И Россия, и Великобритания находились в состоянии войны с Францией. В Средиземноморье действовала русская эскадра адмирала Ф. Ф. Ушакова и английская - адмирала Дж. Кейта Элфинстона. Обе прекрасно взаимодействовали с турками: русская - при освобождении от французов Ионических островов и портов Южной Италии, английская - при обороне Акры и морской блокаде Египта. Обо всём этом командование Восточной армии знало. Не удивительно поэтому, что оно постоянно ожидало появления русских и англичан в Египте. Так, когда стало известно о высадке в июле 1799 г. войск коалиции под Абукиром, в Каире решили, что это русско-турецкий десант{232}. 11 октября 1799 г. уже Клебер писал Директории, что, по его сведениям, флот союзников, собравшийся у Родоса, должен высадить в Египте русские войска{233}. Русская угроза тогда отнюдь не казалась французам призрачной. Да она таковой и не была, и если оказалась не реализована, то исключительно в силу стечения обстоятельств.

Непосредственное же участие англичан в военных действиях против французов и вовсе не прекращалось на протяжении всей Египетской кампании: британские корабли блокировали и время от времени обстреливали египетские порты, поддерживали антифранцузское движение египтян, попытались в июле 1799 г. высадить десант для захвата порта Эль-Кусейр на Красном море. Крайне мало зная о событиях в Европе, французы в Египте имели достаточно оснований опасаться появления у его берегов флота с английской армией на борту. Да и сам Бонапарт в инструкции преемнику предупреждал, как мы видели, о такой потенциальной возможности. Так что английскую угрозу считать фантомом тоже не было никаких оснований.

Что же касается силы и качества армии великого визиря, то далее мы о них поговорим отдельно. Пока же отметим лишь упорное стремление Бонапарта их преуменьшить, что должно было преуменьшить и заслуги сражавшегося с нею Клебера.

Клебер: «“Если в этот год, - сказал мне генерал Бонапарт, - несмотря на все предосторожности, в Египте будет чума и убьет у вас более 1500 человек - потери значительные и превышающие те, что ежедневно наносит война, то в таком случае вы не должны рисковать, вступая в новую кампанию, и вам дозволяется заключить с Османской Портой мир, даже если его главным условием станет эвакуация из Египта”. Хочу, граждане Директора, особо отметить данный пассаж, поскольку он весьма характерен в разных отношениях и хорошо показывает то критическое положение, в котором я нахожусь.

Разве имеет какое-то значение полутора тысячами человек больше или меньше при той огромной территории, которую мне надо оборонять, ежедневно ведя военные действия?»

Бонапарт: «Египту не угрожало никакой опасности, кроме низкого боевого духа в штабе армии. Чума, поразившая армию в 1799 г., лишила ее 700 человек. Если бы в 1800 г. она лишила ее 1500 человек, то оказалась бы вдвое губительней. На этот случай уезжающий генерал, предвидя основную опасность, угрожающую армии, хотел снять часть ответственности со своего преемника и разрешил ему, если тот не получит до мая 1800 г. известий от правительства, вступить в переговоры на условии, что французская армия остается в Египте до заключения общего мира. Однако ничего такого не случилось. Это был не май, а сентябрь. Должна была еще пройти зима, в течение которой из Франции, возможно, поступили бы известия. И наконец, чума не поражала армию в 1800 и 1801 гг.»{234}.

Последнее заявление Бонапарта противоречит свидетельствам современников о том, что чума из Египта никогда полностью не уходила, даже в конце 1799-1800 гг., когда масштаб эпидемии значительно уменьшился. Так, в брюмере VIII года Республики (23 октября - 22 ноября 1799 г.) главный врач армии Деженетт зафиксировал случаи «чумной лихорадки» (la fievre pestilentielle) - этот эвфемизм использовался французскими медиками вместо пугающего термина «чума» (la peste) - в форте Лесбе близ Дамьетты. В плювиозе (21 января - 20 февраля 1800 г.) Деженетт отмечает это же заболевание «почти во всех пунктах дислокации армии, особенно в Александрии, Лесбе, Розетте и даже в Каире». 9 жерминаля (30 марта 1800 г.) 11 человек одновременно заболели «чумной лихорадкой» в Дамьетте. Новая волна эпидемии поднимается в начале 1801 г. Так, 16 плювиоза IX года (5 февраля 1801 г.) Деженетт фиксирует поступление в госпиталь двух больных с явными симптомами данного заболевания, а восемь дней спустя констатирует: «Эпидемия постепенно расползается». В конце марта число заболевших уже столь велико, что для них в Каире создают отдельный лазарет. 15 жерминаля (5 апреля) Деженетт пишет генералу Мену: «После вашего отъезда из Каира эпидемия усилилась, несмотря на сокращение гарнизона. Смертность среди жителей постепенно достигла 100 человек [ежедневно], а один из дней даже достигала 110, что превышает все показатели с момента нашего прибытия в Египет»{235} и т. д. Иначе говоря, и здесь Бонапарт предложил версию событий, далекую от реальных фактов.

Клебер: «Генерал также сказал: “Александрия и Эль-Ариш - два ключа к Египту”. Эль-Ариш - дрянной форт в четырех днях пути по пустыне. Большие сложности с его снабжением не позволяют разместить там гарнизон более 250 чел. Шестьсот мамлюков и арабов смогут при желании перерезать его сообщение с Катией, и, поскольку в момент отъезда Бонапарта гарнизон имел припасов лишь на 15 дней, потребуется не много времени, чтобы заставить его сдаться без единого выстрела».

Бонапарт: «Форт Эль-Ариш, способный вместить пятьсот или шестьсот человек, имеет хорошие каменные стены. Он контролирует колодцы и пальмовую рощу в одноименном оазисе. Это главный опорный пункт вблизи Сирии, единственные ворота для любой армии, намеренной атаковать Египет. Местность создает немалые трудности для осаждающих. Благодаря этому форт по справедливости и может быть назван одним из ключей к пустыне”»{236}.

В данном отношении Клебер несколько сгущает краски. На деле, как мы далее увидим, он разместит в Эль-Арише гарнизон, значительно превышавший заявленные им самим 250 человек. И, как покажут события, «дрянной форт» окажется способен выдержать достаточно длительную осаду. Но сила любой крепости состоит всё же не столько в прочности ее стен, сколько в высоком боевом духе защитников, без которого никакие стены не спасут. А вот его-то утомленным пустынным климатом, оборванным и нищим солдатам как раз и не хватало.

Клебер: «Только арабы могут формировать караваны, способные выдерживать зной пустыни. Однако, с одной стороны, их столько раз обманывали, что они уходят и прячутся от нас, даже не думая предлагать нам свои услуги, а с другой - прибытие великого визиря, возбуждающего их фанатизм и расточающего им дары, заставляет и нас держаться от арабов подальше.

Александрия - это не крепость, а большой укрепленный лагерь. Она действительно была хорошо защищена многочисленной осадной артиллерией, но после того, как мы потеряли такую артиллерию во время катастрофической кампании в Сирии, а Бонапарт забрал морские орудия, чтобы вооружить те два фрегата, с которыми и отбыл, этот лагерь способен оказать лишь очень слабое сопротивление».

Бонапарт: «В Александрии находилось 450 орудий всех калибров. Те 24 пушки, что были утрачены в Сирии, входили в осадный парк и никогда не предназначались для обороны данной крепости. В 1801 г. англичане захватят там более 400 орудий, не считая тех пушек, которыми были вооружены фрегаты и другие суда»{237}.

К сожалению, Бонапарт не указывает источник своих данных. Хранящаяся же в Военном архиве Франции сводка штаба Восточной армии о численности ее личного состава от 23 сентября 1800 г. показывает, что на вооружении всей армии имелось 452 орудия разных калибров{238}, то есть как раз примерно такое количество, которое Бонапарт «отдает» одной Александрии, что дает повод вновь заподозрить его в представлении неточных сведений. Что же касается обороноспособности Александрии, то, как мы ранее могли убедиться, генерал Дюга тоже оценивал ее не слишком высоко.

Клебер: «И наконец, генерал Бонапарт строит иллюзии относительно последствий победы, одержанной при Абукире. Он действительно почти полностью уничтожил высадившиеся там войска. Но что значит подобная потеря для великой нации, у которой отняли прекраснейшую часть ее владений и которую религия, честь и выгода в равной степени побуждают отомстить и вернуть себе утраченное?»

Бонапарт: «Армия Мустафы, паши Румелии, высадившаяся в Абукире, состояла из 18 тыс. чел. Это были элитные войска Порты, воевавшие ранее против России. Они были несравнимо лучше тех сил, что сражались при горе Фавор, и всех тех азиатских войск, что должны были войти в армию великого визиря»{239}.

Оппоненты говорят о вещах принципиально разного порядка. Клебер - о том, что разбитая при Абукире армия далеко не единственная в Османской империи и что эта победа отнюдь не служит гарантией от нового вторжения неприятеля в Египет. Бонапарт же о том, сколь хороша была разбитая им армия.

Клебер: «К тому же эта победа ни на мгновение не задержала ни подготовительных мероприятий, ни движения великого визиря».

Бонапарт: «Великий визирь получил известие о поражении при Абукире, лишь уже находясь в Ереване, в Армении возле Каспийского моря»{240}.

Оставлю без комментариев нарисованную здесь картину: фантазия Бонапарта переносит визиря Османской империи в принадлежавший Персии Ереван, каковой помещает близ Каспийского моря...

Клебер: «Что при таком положении вещей я могу и должен делать? Думаю, граждане Директора, продолжить начатые Бонапартом переговоры. Даже если они не дадут другого результата, кроме выигрыша времени, то и тогда у меня будет повод радоваться. Вы найдете здесь копию того письма, что я написал великому визирю, отправив вместе с копией письма Бонапарта. Если этот министр ответит на мой демарш, то я предложу ему вернуть Египет на следующих условиях.

Султан назначает туда пашу, как и прежде.

Он сможет получать мири{241}, право взимать который Порта имела всегда, но практическую возможность - никогда.

Будет разрешена двусторонняя торговля между Египтом и Сирией. Французы останутся в стране, удерживая за собой крепости и форты и взимая в свою пользу все остальные подати, включая таможенные пошлины, до тех пор пока их правительство не заключит мир с Великобританией».

Бонапарт: «Задумано хорошо, но плохо выполнено. Эти условия далеки от условий капитуляции, подписанной в Эль-Арише. Любой договор с Портой был бы хорош, если бы ее обезоружил и сохранил армию в Египте»{242}.

Увы, планы на войне удается реализовать лишь в той степени, в какой это позволяет сделать противник. Далее мы сможем сами оценить, имел ли Клебер возможность с имевшимися у него средствами добиться на тот момент большего.

Клебер: «Если бы эти общие прелиминарные условия были приняты, то, я полагаю, сделал бы тем самым гораздо больше для родины, чем одержав самую блистательную победу. Однако я сомневаюсь, что к этим предложениям захотят прислушаться. Если даже им не воспротивится гордыня турок, мне придется преодолеть влияние англичан. В любом случае я буду действовать, руководствуясь обстоятельствами.

Я осознаю важность владения Египтом. Я говорил в Европе, что он станет для Франции точкой опоры, которая позволит ей перевернуть систему торговли во всех четырех частях света. Но для этого нужен мощный рычаг, и таким рычагом является военно-морской флот. У нас тогда он был, но с тех пор многое изменилось, и, как мне кажется, только мир с Портой способен дать нам возможность с почетом выйти из предприятия, в котором нам не по силам достичь поставленных целей».

Бонапарт: «Гибель одиннадцати линейных кораблей, три из которых были небоеспособны, ничего не изменила в положении Республики: в 1800 г. она так же была на море слабее неприятеля, как и в 1798 г. Если бы мы господствовали на море, то могли бы одновременно направиться прямо в Лондон, Дублин и Калькутту. Республика хотела владеть Египтом ради будущего. Однако у нее имелось достаточно судов, чтобы доставить туда подкрепления в случае необходимости. В тот самый момент, когда генерал писал свое письмо, адмирал Брюи господствовал в Средиземном море. Он оказал бы Восточной армии помощь, если бы войска не требовались в Италии, Швейцарии и на Рейне»{243}.

Бонапарт опять выдает желаемое за действительное. 26 сентября 1799 г., когда Клебер писал письмо Директории, эскадра адмирала Этьена Брюи не только не «господствовала в Средиземном море», но вообще там отсутствовала. 8 августа она, проведя без пользы два летних месяца в Западном Средиземноморье, прибыла в Брест{244}.

Клебер: «Я не стану здесь входить, граждане Директора, в подробности всех тех дипломатических комбинаций, возможности которых открывает нынешнее состоянии Европы; это не в моей компетенции.

В той печальной ситуации, в которой я нахожусь, будучи слишком далеко от центра событий, я могу заботиться лишь о чести и о спасении армии, которой командую. Буду счастлив, если мои усилия позволят осуществиться вашим пожеланиям! Находясь ближе к вам, я почел бы за честь следовать вашим указаниям.

Прилагаю, граждане Директора, точный перечень того, чего нам не хватает для материальной части артиллерии, и сводную таблицу долгов, сделанных и оставленных мне Бонапартом.

Р. S. В настоящий момент, когда я отправляю вам это письмо, граждане Директора, 14 или 15 турецких парусных судов бросили якоря перед Дамьеттой в ожидании флота капудан-паши, который стоит на якоре в Яффе и, как говорят, имеет на борту 15-20 тыс. чел. десанта».

Бонапарт: «Этот постскриптум хорошо показывает то состояние смятения, в котором находился генерал Клебер. Он служил восемь лет офицером в австрийском полку. Он участвовал в кампаниях Иосифа II, который позволил османам себя побить. И от всего этого у него [Клебера] сохранилось весьма преувеличенное мнение [о силе турок]. Сидней Смит, который уже помог туркам потерять высадившуюся у Абукира армию Мустафы, паши Румелии, привел к Дамьетте 60 транспортных судов с очень хорошими войсками - 7000 янычаров - на борту. Это был арьергард Мустафа-паши. 1 ноября они высадились на пляже у Дамьетты.

Храбрый генерал Вердье отправился против них с 1000 чел., их атаковал, убил и сбросил в море. Шесть пушек стали его трофеями»{245}.

Клебер, как мы видели, действительно служил семь (не восемь!) лет в австрийской армии, однако на этот период не пришлось ни одной реальной боевой кампании, тем более с турками. Он ушел в отставку за пять лет до вступления Австрии в войну с Османской империей. Однако Бонапарту так хочется хоть в чем-то изобличить оппонента, что он опять подменяет факты фантазиями. Впрочем, справедливости ради замечу, что и Клебер, испытывая взаимную неприязнь к Бонапарту, также был к нему излишне пристрастен, когда, например, занес в свою записную книжку следующую мысль: «Тюренн добыл славу, сражаясь против Монтекукколи, величайшего полководца столетия. Б[онапарт] получил известность, сражаясь против самых глупых генералов, какие только есть у австрийского дома»{246}.

Клебер: «30 тыс. чел. по-прежнему собраны в Газе, и великий визирь направляется туда из Дамаска. На прошлой неделе он прислал нам солдата 25-й полубригады, захваченного в плен близ Эль-Ариша. Показав тому весь свой лагерь, он поручил ему рассказать товарищам, что видел, и передать их генералу, чтобы тот трепетал. Это, похоже, свидетельствует или об уверенности великого визиря в своих силах, или о его желании пойти на сближение».

Бонапарт: «Капудан-паша не находился в Яффе, армия великого визиря еще не вошла в Сирию, не было и 30 тыс. чел. в Газе. Русская и английская армии не собирались атаковать Египет.

Это письмо полно лживых утверждений. Полагали, что Наполеон не доберется до Франции. Было принято решение эвакуироваться из страны, и это письмо должно было послужить оправданием эвакуации, поскольку пришло в Париж 12 января. Генерал Бертье представил его Первому консулу. Оно сопровождалось рапортом и счетами казначея Дора, кассира Эстева и 28 докладами полковников и командующих артиллерией, пе- хотой, кавалерией, дромадерами{247} и т. д. Все эти сводки, которые были проанализированы в военном министерстве, содержали сведения, противоречившие утверждениям главнокомандующего»{248}.

К сожалению, «лживыми утверждениями» изобилует именно комментарий Бонапарта. И тут тоже он ссылается на рапорт казначея Дора в доказательство собственной правоты, хотя, как мы видели выше, этот документ на самом деле полностью подтверждал сказанное Клебером.

Клебер: «Что касается меня, то мне невозможно собрать больше 5 тыс. чел., которые в состоянии участвовать в кампании. Несмотря на это, я испытаю фортуну, если не смогу выиграть время переговорами. Джаззар отозвал свои войска из Газы и приказал им вернуться в Акру»{249}.

Я не привожу здесь последнюю часть комментария Бонапарта, чтобы не забегать раньше времени вперед: она содержит краткое изложение тех событий, о которых подробно будет рассказано в этой книге. Тем не менее в свое время мы об этом тексте Бонапарта еще поговорим. Пока же лишь констатируем, что, несмотря на горячее желание Бонапарта опровергнуть Клебера, чье послание Директории звучало как обвинительный акт против предшественника, сделать это корсиканцу явно не удалось. Проверяя весомость аргументации каждого из участников затянувшегося на годы спора, мы убедились, что, несмотря на отдельные преувеличения, в целом письмо Клебера достаточно точно отражало положение Восточной армии на тот момент. И это положение требовало от нового главнокомандующего самых решительных шагов, чтобы избежать неуклонно приближающейся катастрофы.

Глава 3. Тревожная осень

В поисках мира

Неутешительные выводы, к которым пришел Клебер, анализируя положение Восточной армии, заставили его поспешить с мирными инициативами в развитие дипломатического демарша Бонапарта, направившего 18 июля 1799 г. письмо великому визирю. Ситуация для французов ухудшалась с каждым днем, поэтому Клебер не стал терять времени, дожидаясь ответа Юсуф-паши на послание предшественника, а сам 21 сентября написал великому визирю в Дамаск, о чем, как мы видели, и сообщил затем Директории.

Развивая линию, намеченную в инструкциях Бонапарта, Клебер пытался убедить адресата, что у французов и в мыслях не было отнять Египет у султана, а заняли они его временно, мол, лишь во имя мира и справедливости:

«Придя в Египет, французы не имели иной цели, кроме как заставить англичан убояться за свои владения в Индии и за свою торговлю и тем самым склонить их к миру. В то же время французы мстили за многочисленные обиды, полученные ими от мамлюков, и освободили Египет от их власти, вернув султану возможность полноценного обладания этой прекрасной страной, которую он в течение целого века не мог реально считать своей провинцией, ибо не получал от нее никакого дохода»{250}.

Ссылаясь в подтверждение «благих» намерений французов на то, что они сохранили прежнюю систему управления Египтом и широко использовали должностных лиц из числа местных жителей и османов, Клебер изображал шедшие на протяжении года военные действия между Восточной армией и турками чередой досадных инцидентов, вызванных взаимным недопониманием:

«Несмотря на объявление войны Блистательной Портой, французы продолжали придерживаться по отношению к ней открытого и лояльного поведения. Вопреки своему желанию и своим интересам они были вынуждены сражаться в Сирии и при Абукире с напавшими на них армиями, но и после этих побед, и в ходе войны ничто не уменьшало того уважения и того чувства восхищения, которое они выказывали к османам, понимая абсурдность такой войны и будучи убеждены, что нужно как можно скорей прийти к согласию» {251}.

Подобное «недопонимание», по заверению Клебера, тоже было лишь следствием рокового стечения обстоятельств. Накануне экспедиции французы, готовившие свое предприятие в секрете от англичан и боявшиеся утечки информации, не сообщили Порте, что направляются в Египет исключительно ради ее же собственного блага. А затем уже англичане потопили французский флот при Абукире, из-за чего Бонапарт лишился возможности объясниться с османскими «друзьями» и те попали под влияние общих врагов и Франции, и Порты. Желанное для французов замирение Клебер пытался представить едва ли не как акт милости с их стороны, продиктованный жалостью к своему бывшему союзнику, «обманутому» их общими врагами:

«Нужно, чтобы Ваше превосходительство обрел славу, заключив мир; это самая большая услуга, которую он может оказать своей стране. Французы не боятся ни своих врагов, ни их числа, не боятся они также и войны: за десять лет они дали тому немало подтверждений. Но вести войну против Блистательной Порты - это для них все равно как если бы вести войну против самих себя. Нам приходится оплакивать даже наши победы, ибо они ослабляют ваши армии, с которыми нам вскоре придется объединить силы, чтобы сражаться против ваших истинных врагов» {252}.

«Истинными» же врагами турок Клебер, как и его предшественник на посту главнокомандующего, считал их нынешних союзников.

В целом содержание письма Клебера по сути совпадает с тем, что ранее писал визирю Бонапарт. Небольшие расхождения возникают только при определении общих параметров мирного договора. Бонапарт, заявляя о том, что французы не собирались отнимать Египет у Порты, уклонился, однако, от подтверждения принадлежности в текущий момент этой страны султану, возможно, чтобы сохранить пространство для дальнейшего торга. Клебер же действует более прямолинейно и, вероятно, желая продемонстрировать туркам свою добрую волю к переговорам, сразу расставляет в этом вопросе точки над і:

«Переговоры об этом мире будут простыми и легкими. Между двумя нациями нет каких-либо спорных вопросов. Вопрос о Египте не стоит: Египет по-прежнему ваш, причем даже больше, чем когда-либо, так как мамлюки в нем больше не правят и править не будут»{253}.

В заключение новый французский главнокомандующий пригласил великого визиря прислать к нему своего полномочного представителя для переговоров о взаимовыгодном мире между двумя странами. Делая такое предложение, Клебер явно выходил за рамки обсуждения судьбы одного лишь Египта и пытался самовольно присвоить себе полномочия вести от имени всей Французской республики переговоры о заключении мира между двумя странами, как, впрочем, это ранее сделал и Бонапарт, когда подписал в 1797 г. с Австрией мирный договор в Леобене.

Письмо визирю было отправлено с турецким чиновником Али-ага, который служил казначеем у Мустафа-паши, бывшего командующего Родосской армией, и попал вместе с патроном в плен к французам при Абукире. Оказия представлялась не слишком надежной, и Клебер предупредил адресата, чтобы тот не удивлялся, если получит дубликаты этого послания по другим каналам. Предмет корреспонденции - мирный договор между двумя державами - был слишком важен, чтобы оставлять его на волю случая. И действительно, ненадежность способов связи и обусловленные ею задержки в диалоге между сторонами еще окажут, как мы увидим, свое влияние на ход событий. Впрочем, не исключено, что сыграл свою роль и способ доставки послания. В архиве британского министерства иностранных дел сохранилось пространное донесение Али-ага великому визирю о ситуации в Каире, написанное, очевидно, после прибытия в ставку Юсуф-паши. Сколько бы Клебер в своем послании ни заверял турок в том, что хотел бы заключить мир исключительно из благорасположения к ним, доклад Али-ага весьма убедительно выявлял истинные причины подобного «альтруизма».

Комментируя смену командующего Восточной армией, автор доклада совершенно иначе, нежели официальная французская версия, объясняет мотивы, которые побудили Бонапарта к отъезду из Египта и теперь определяют настроение оставшихся:

«Бонапарт бежал, несомненно, видя невозможность сопротивляться силам Его превосходительства великого визиря, ибо совсем не ожидал, что тот пойдет на Египет. Остальные французы пребывают в беспокойстве, растерянности и подавленном состоянии, и, возможно, только это и удерживает их тут, но в то же время они пытаются скрыть свое смятение. Подойти к ним и спросить, что они делают, невозможно. Но на основе косвенных признаков, различных разговоров и некоторых из их действий складывается впечатление, что они ни минуты не задержались бы здесь, если бы море у Александрии и Абукира было свободно от английских и османских кораблей»{254}.

Али-ага также докладывал, что Клебер часто приглашает к себе Мустафа-пашу, принимает его даже с большими почестями, чем это делал Бонапарт, и подолгу беседует с ним о преимуществах доброго мира и союза между Францией и Османской империей, прося соответствующим образом повлиять на позицию великого визиря. Мустафа-паша, человек весьма опытный в государственных делах, ранее правивший Румелией и воевавший против России в 1787— 1791 гг., тут же поинтересовался, имеет ли Клебер полномочия на такие переговоры от своего правительства, на что тот не моргнув глазом ответил утвердительно. На вопрос же паши, как Порте в таком случае следует поступить со своими союзниками, Великобританией и Россией, Клебер сказал, что турки могли бы выступить посредниками в мирных переговорах между французами и англичанами, а уж там, если все три державы договорятся между собой, с Россией они могут вообще не считаться. «Блистательная Порта не должна видеть в России друга», - убеждал Клебер{255}. Еще Али-ага передал, что Мустафа-паша советует великому визирю договориться с французами об их уходе из Египта, не доводя, по возможности, дело до военных действий, которые нанесут урон экономике страны{256}.

Можно предположить, что Юсуф-паша достаточно внимательно отнесся к сказанному. Этот уже немолодой человек, имевший огромный жизненный и политический опыт и совершивший головокружительный подъем с самых низов социальной лестницы до места высшего сановника Османской империи, отнюдь не утратил, по свидетельству современников, способности прислушиваться к чужому мнению. Вот как описывает его английский дипломат Джеймс Филипп Морье, прикомандированный к ставке великого визиря на время кампании по изгнанию французов из Египта:

«Юсуф-паша, нынешний великий визирь, грузин по происхождению, был рабом, а затем - тутунджи-баши или хранителем трубок покойного паши Эрзерума, чье место он после смещения хозяина унаследовал, благодаря богатствам своего армянского банкира, обеспечившего ему назначение на пост гражданского губернатора города Эрзерум. По его же доброму совету Юсуф занимался разработкой имевшихся в этой области месторождений золота и серебра и разбогател. Мягкостью своего правления он приобрел не только любовь подданных, но и расположение султана, который сделал его двухбунчужным пашой, то есть пашой второго ранга. Вскоре он достиг ранга трехбунчужного паши, а с началом войны между Турцией и Францией занял место великого визиря. Будучи еще пашой, он как-то устроил игру в джеррид{257}, разрешив приближенным метать в себя дротики. Один из них нечаянно попал ему в правый глаз. На другой день он послал тому человеку определенную сумму денег и приказ покинуть его [Юсуф-паши] территорию, чтобы ярость не вынудила его отомстить. Этот анекдот о Юсуфе приводят для того, чтобы доказать его гуманность.

Ему за шестьдесят, у него изысканные и располагающие к себе манеры. Среди турок он пользуется репутацией начитанного человека, поскольку некоторое знание арабского и персидского языков украшает его речь. У него мягкий нрав, но характер слабый и нерешительный. Те предрассудки, что глубоко укоренились у большинства турок и делают их не восприимчивыми к любым улучшениям, у него не столь сильны. Он выслушивает совет терпеливо и с благодарностью.

Поскольку он был призван руководить государством и командовать армией, не будучи ранее ни государственным деятелем, ни военачальником, его знания в политической и военной областях ограниченны. Однако такова особенность турецкой системы управления в целом, когда считается, что в силу самого по себе назначения на самые высокие должности в государстве человек обретает вместе с ними как дар те способности к выполнению своих обязанностей, которые дает лишь образование, помноженное на опыт»{258}.

Видя, что главнокомандующие противника засыпают его письмами, предлагая переговоры, осторожный Юсуф-паша с ответом не спешил и держал паузу. А вот Клебер, похоже, ждать не мог. Османский флот стоял на якорях перед Дамьеттой, о чем главнокомандующий, как отмечалось, сообщил в письме Директории. Очевидно, пытаясь предотвратить новый раунд военных действий, он 28 сентября написал капудан-паше, командующему османским флотом, предупредив, что «уже вступил в переговоры с великим визирем», и попросив переправить Юсуф-паше копию своего предыдущего послания{259}. О том, какое значение Клебер придавал скорейшему началу диалога, говорит выбор им нового гонца. На сей раз с посланием поехал уже упоминавшийся ранее генерал-адъютант Моран, которого Клебер называл одним из своих «детей по Самбро- Маасской армии»{260}. Морану предстояло прибыть в Дамьетту, подойти на джерме под флагом парламентера к турецкому флагману и вручить депешу лично в руки капудан-паше, после чего оставаться в городе до тех пор, пока вражеская эскадра не покинет рейд. В случае же высадки турками десанта Моран поступал под начало генерала Вердье, командующего округом Дамьетты{261}.

Моран прибыл в Дамьетту вечером 1 октября. Утром 3-го он отправился на джерме искать командующего турецкой эскадрой. Оказалось, что это всего лишь флотилия легких кораблей, составлявших, по предположению Морана, авангард основных сил турецкой эскадры:

«Флот, стоящий на якоре перед лиманом, включает в себя тринадцать кораблей, три из которых большие 20-пушечные корветы. Остальные - канонерские лодки и небольшие суда, вооруженные лишь одной пушкой на носу и несколькими фальконетами. Мне не показалось, что на борту этой флотилии есть войска для высадки... Командующего флотилией зовут капитан Мехмед. Ему 30-35 лет, это человек приятной наружности»{262}.

Турецкий капитан любезно принял Морана на корабле, взял у него депеши, а затем огорошил неожиданным известием:

«Он приказал принести кофе и предложил мне трубку. Сразу же после этого он спросил, не приходило ли недавно в Александрию небольшое судно из Франции. Я ему ответил, что ничего не знаю, и он поинтересовался, не хочу ли я узнать новости из Франции. Я ему показал, что очарован [его любезностью], и он мне сообщил, что англичане, русские и османы вновь посадили короля на трон Франции: это брат предыдущего, и в Европе больше не воюют. Еще [он сказал,] что король отправил в Константинополь посла по имени Буаль. Он добавил, что об этом ему сообщили с судна, шедшего из Константинополя и встреченного им у Кипра десять дней тому назад; само же событие произошло во Франции сорок дней тому назад»{263}.

Англичане с турками и раньше дозированно сообщали изолированным в Египте французам тщательно подобранную информацию, чтобы подорвать их боевой дух, в основном - о поражениях французских армий в Европе. Однако дезинформация подобного масштаба вбрасывалась неприятелем впервые. Видимо, именно поэтому она и не получила никакого отклика в Восточной армии: ложь оказалась слишком велика, чтобы ей поверили.

Тем временем Клебер в Каире ждал ответа на свои мирные инициативы, надеясь переговорами оттянуть начало военных действий. «Моя цель, - писал он 3 октября генералу Мену, - выиграть время всеми возможными способами, и каждый день, который я выиграю, должен рассматриваться как победа. Что бы я ни делал, я не могу собрать и семи тысяч против армии визиря, которая уже выступила в поход»{264}.

Однако ответа от визиря не приходило, и Клебер 7 октября опять написал ему, опасаясь, что предыдущее послание к нему не попало:

«То недопонимание, которое, как нам сказали, существует между Вашим превосходительством и Ахмад-пашой Джаззаром, заставляет меня опасаться, что письма, отправленные к нему с разными его единоплеменниками, до вас не дошли. <...> в конце концов, я не могу поверить, что Ваше превосходительство способно оставить без ответа предложения, в такой степени затрагивающие интересы Блистательной Порты, как сделанные вам генералом Бонапартом. Высочайшая мудрость Вашего превосходительства и окружающих вас людей слишком хорошо известны, чтобы можно было допустить подобную мысль»{265}.

Едва это письмо ушло, как в тот же день, 7 октября, в Каир прибыл турецкий чиновник Мехмед Рушди-эфенди. Ранее он тоже попал в плен при Абукире, но в июле был отправлен Бонапартом с обращением к великому визирю. Теперь же он доставил ответ на это послание{266}. Письмо Юсуф-паши было выдержано в резком, почти грубом, тоне:

«Весь мир знает и об издавна дружеском отношении Блистательной Порты к Франции, управлявшейся королями, и о ее большом расположении к Французской республике. Но ни для кого также не секрет, что французы, побуждаемые и движимые дурными намерениями, сеют повсюду волнение и беспорядок и делают вещи, никогда прежде не виданные и никакой современной нацией не совершавшиеся. Именно таким образом они неожиданно напали на Египет и захватили эту страну, хотя она и находилась под прямым управлением Блистательной Порты. Удивительно, что после подобного демарша вы можете писать в своем послании, что Французская республика является нашим другом, а врагами Блистательной Порты являются те, кого она считает своими истинными и преданными друзьями»{267}.

Отвергая главный аргумент Бонапарта, что французы пришли воевать с мамлюками, а не с султаном, великий визирь подчеркивал: мамлюки - подданные Порты, и не дело французов вмешиваться в их отношения.

Далее шел длинный перечень угроз, где османский главнокомандующий подробно объяснял, как он далее поступит с французами в Египте. Укомплектовав свою армию «артиллеристами, бомбами и пушками», собрав в Дамаске «бесчисленные, как звезды на небе», рати, он, едва окончится зима и наступит теплое время года, пошлет свои «несущие врагу смерть» войска в Египет. Османский же флот при поддержке английской и русской эскадр атакует с моря Александрию и ее окрестности. «А когда рассеется пыль, ты увидишь, на коне ты или на осле», - в заключение процитировал арабский стих Юсуф-паша{268}.

Подобное заявление выглядело как похвальба военачальника, настолько уверенного в превосходстве своих сил, что даже не считает нужным скрывать от неприятеля свои планы. Однако в данном случае имела место попытка ввести неприятеля в заблуждение и усыпить его бдительность. На деле великий визирь не станет ждать весны и попытается решить вопрос с изгнанием французов из Египта в ближайшие же месяцы. Причем первый удар с моря будет нанесен уже три недели спустя и отнюдь не по Александрии.

Вместе с тем великий визирь оставлял дверь открытой и для мирного решения проблемы, предлагая французам безоговорочную эвакуацию из Египта на турецких кораблях:

«Однако, поскольку вы в своем письме продемонстрировали свою готовность восстановить отношения чистой и искренней дружбы и, похоже,

просите таким образом о безопасности и пропуске, скажите мне, что вы хотите всего лишь спасти свою жизнь, и в таком случае я, в соответствии с законом Мухаммеда, не позволяющим предавать мечу тех, кто просит милости и прощения, позволю вам со всеми находящимися в Египте французами погрузиться на корабли и доставлю вас живыми и здоровыми в порты Франции...»{269}

Обсуждать же на месте вопрос о заключении мира между двумя странами Юсуф-паша отказался, предложив доверить соответствующие переговоры турецкому посланнику в Париже после того, как французы эвакуируются из Египта{270}.

Высокомерный и пренебрежительный тон великого визиря привел Клебера в ярость, хотя и был адресован не ему лично, а его предшественнику. «После этого, - писал он генералу Мену, - надо или отказаться вести разговоры с министрами Блистательной Порты, или покрыть себя бесчестьем, на что ни один человек в армии, конечно же, не согласится»{271}. Отправив перевод письма Юсуф-паши во Францию Директории, Клебер даже предположил в сопроводительной депеше от 11 октября, что письмо визирю «явно продиктовали эмиссары Англии и России»{272}.

Когда утром 11 октября Мехмед Рушди-эфенди поинтересовался у французского главнокомандующего, даст ли тот ответ великому визирю, это вызвало у Клебера взрыв гнева:

«Я ему сказал, что французы пишут ответы на подобные послания орудийным огнем или остриями штыков, что я ожидаю увидеть, как эта огромная армия выйдет из пустыни, и тогда визирь узнает, что умеют люди, привыкшие побеждать за десять лет войны и успехов. Поскольку я произносил эти слова с величайшим пылом, присутствовавшие при этом эфенди и Мустафа-паша постарались меня успокоить тем, что все выражения из этого письма, которые могут показаться язвительными или обидными, относятся скорее к Бонапарту, которого считают единственным инициатором бесчестного вторжения в Египет, нежели к французам в целом...»{273}

Можно только догадываться, каких трудов стоило двум туркам умиротворить разъяренного гиганта. В конце концов, все трое условились встретиться на следующий день для переговоров. 12 октября Клебер и приглашенный им Пусьельг, имевший дипломатический опыт, при помощи переводчика Дамьена Брасевиша провели с Мустафа-пашой и Мехмед Рушди-эфенди встречу, высокопарно названную «конференцией». Результаты ее были зафиксированы в протоколе, чтение которого оставляет несколько сюрреалистическое впечатление. Два высших должностных лица забытой в Египте армии, по их же собственным словам, раздетой, разутой, испытывающей нехватку оружия и денег, с каждым днем тающей из-за болезней и стычек с местными жителями, ведут со своими же пленниками переговоры, на которых «спокойно и величественно» (фраза из протокола) решают судьбы... всей Европы. Ни больше, ни меньше.

Клебер, обиженный тоном письма великого визиря, сразу же заявил, что ни за что не станет писать тому ответ, и потому высокие договаривающиеся стороны постановили: эфенди вместо послания главнокомандующего повезет в ставку Юсуф-паши протокол их «конференции». Далее участники встречи решили, что будущие франко-турецкие переговоры должны быть направлены против России, а потому визирю следует вести их в двух форматах - открытом, для отвода глаз, и секретном, к коему он должен привлечь и Великобританию. Французы эвакуируют свои войска из Египта, что станет прологом к заключению между Францией, Великобританией и Османской империей наступательно-оборонительного союза против России. Пока же соглашение между Францией и Великобританией не достигнуто, французы могут допустить в Египет пашу из Константинополя и передать султану право на доходы от мири, сохранив за собой взимание других налогов и пошлин. В целом же в интересах «европейского равновесия» участники «конференции» сочли необходимым, чтобы к направленному в основном против России и отчасти против Австрии союзу Франции, Великобритании и Османской империи присоединились также Испания и Пруссия. Пока же секретные договоренности не заключены, великому визирю следует для прикрытия их внешне проявлять воинственность, но на деле всячески откладывать вторжение в Египет под различными благовидными предлогами.

Эти интеллектуальные упражнения на тему геополитики показали, что их участники, бесспорно, обладают богатым воображением. Вместе с тем Клебер не упускал из виду и реалии текущего момента. Когда под занавес беседы Мехмед Рушди поинтересовался, что будет, если русские, заподозрив двойную игру турок, нападут на них, французский главнокомандующий, явно в расчете на великого визиря, которому предстояло вскоре прочесть протокол, уверенно заявил, что в таком случае он, не колеблясь, выступит на помощь османам во главе своих тридцати тысяч бойцов{274} Как мы знаем, в Восточной армии уже давно не насчитывалось столько людей, но визирю знать об этом было совершенно ни к чему.

Всем этим прожектерством, подобным строительству воздушных замков, Клебер занимался со своими пленниками, похоже, прежде всего для того, чтобы любой ценой вовлечь великого визиря в диалог. Еще 8 октября он написал генералу Мену: «Мой план - ни за что не идти в Сирию. Пустыня - это могила, и надо, чтобы через нее шел неприятель. Бельбейс и Салихия - вот где я буду его ждать. В остальном же я буду вести переговоры, я буду драться, я сделаю всё, чтобы выиграть время»{275}.

14 октября Мехмед Рушди-эфенди отправился в Дамьетту, чтобы оттуда морем уехать в ставку великого визиря. Клебер попросил командующего округом Дамьетты генерала Вердье оказать посланнику всё возможное содействие, чтобы тот поскорее добрался до места{276}. Вопреки своему первоначальному намерению главнокомандующий все же черкнул несколько слов и для Юсуф-паши: «Доверяя Мехмед Рушди-эфенди дать максимально широкое разъяснение идей, содержавшихся в письме, которое я имел честь адресовать Вашему превосходительству и на которое вы мне пока что не смогли ответить, прошу вас принять на веру всё то, что этот служащий Блистательной Порты сообщит вам на сей счет»{277}. Вечером 17 октября эфенди отплыл из Дамьетты{278}.

Между тем ежедневно со всех концов Египта в Каир шли донесения от комендантов военных округов и городов о буднях французских гарнизонов, раскиданных по стране. Содержание этих депеш более или менее схоже и хорошо дополняет картину, ранее нарисованную Клебером в письме Директории: конфликты с местными жителями, эпидемии, стычки с бедуинами («арабами») на суше, турками и англичанами на море. Процитирую для примера некоторые из таких депеш, описывающих повседневную жизнь оккупационной армии.

17 октября 1799 г. комендант Александрии генерал-адъютант Луи Жозеф Виктор Жюльен докладывал своему непосредственному начальнику, командующему округом генералу Мену:

«Этим утром, мой генерал, опять заметили корабль возле Абукира. Подозреваю, что враги хотят бросить якорь на рейде, чтобы перехватывать наши коммуникации, но они немножко поздно за это взялись.

Новый случай чумы, выявленный вчера, является, похоже, продолжением двух или трех предыдущих, и мы еще надеемся, что принятые меры позволят остановить распространение заразы. Я изолировал гарнизон и личный состав флота, насколько это возможно. Кабаре закрыты. Рынок перенесен в крепость Александрии, и солдаты почти не выходят в город. Санитарная комиссия считает излишним публиковать приказ о том, чтобы сжигать вещи заболевших чумой. Местные жители тщательно скрывают случаи чумы, чтобы не лишиться тряпья, принадлежавшего умершим. Эту меру можно применять и далее, но не объявляя о ней заранее. Мне сообщили, что войска в Рахмании сражались с арабами. В окрестностях Александрии таковых, говорят, нет, по крайне мере в большом количестве. И если три человека из эскорта шефа бригады Дельзона позволили себя убить, то лишь потому, что легкомысленно отстали, и три-четыре бедуина смогли их зарезать.

Комендант Абукира просит меня прислать ему дополнительное продовольствие, чтобы он мог держать осаду в случае нападения превосходящих сил неприятеля. Но я не думаю, мой генерал, что должен делать это без вашего приказа. Мне кажется опасным отправлять лишнее продовольствие в форт, который, как я считаю, невозможно будет удержать. Я подожду, пока вы известите меня о своем решении»{279}.

18 октября уже сам Мену писал Клеберу из Розетты:

«Враги по-прежнему на той же позиции: у них пять кораблей. Вчера одна из их канонерок подошла ночью к берегу между Александрией и Абукиром. На ней было двадцать турок. Они напали на джерму, которая везла сержанта, шесть добровольцев и экипаж из четырех “турок” [египтян]. По джерме они выстрелили картечью. Наши люди так хорошо защищались, что убили или ранили пять человек на борту канонерки и вынудили ее отойти от берега. Трое “турок” на джерме получили достаточно серьезные ранения, а французского сержанта пуля из пистолета только царапнула. Я приказал выдать в награду каждому из раненых “турок” по одному луи [20 франков]. Надеюсь, вы это одобрите: надо же поддерживать навигацию между Александрией и Розеттой»{280}.

Однако наиболее важные новости приходили из Сирии, где армия великого визиря уже начала движение. Сведения об этом присылал из Салихии генерал Рейнье, чья дивизия контролировала восточные подступы к Египту и к кому соответственно стекались данные разведки из примыкающих к границе регионов. Имелись свои каналы получения вестей из Сирии и у генерала Вердье. Он узнавал о них от Хасана Тубара, наиболее влиятельного из шейхов Дамьетты. В 1798 г. Тубар возглавлял антифранцузское сопротивление в этой провинции, но затем сложил оружие и пошел на сотрудничество с оккупантами{281}. Имея широкие связи по обе стороны границы, он время от времени делился информацией с командующим округом Дамьетты, которую тот затем пересылал Клеберу. 18 октября Вердье докладывал:

«Несколько дней тому назад четыре английских судна бросили якоря на широте Газы. Командир этого отряда сошел на берег, отыскал Ибрагим- бея и предложил ему идти со всеми его силами на наши аванпосты, сказав, что ввиду приближающейся зимы ему [англичанину] скоро придется покинуть море, и тогда им останется рассчитывать только на себя. Ибрагим-бей ему ответил, что может начать движение лишь по непосредственному приказу великого визиря и что единственно возможное сейчас - это попросить у последнего дать свое согласие. Сие привело английского командира в дурное расположение духа, потому что, несмотря на все его настояния, дальше ожидания ответа [от визиря] дело не пошло. А ответ этот всё еще не пришел к тому моменту, когда посланец Хасана Тубара, рассказавший эту историю, уехал оттуда.

<...> До сих пор неизвестно, когда армия [визиря] должна начать действовать: здесь много людей и мало солдат и совсем нет тех, которые прибыли из Константинополя и на кого возлагают главные надежды.

Весьма похоже на то, что эта армия получает провиант из Египта. Все гонцы из тех мест сообщают, что в разных частях пустыни видели большие караваны и много следов верблюдов. Это представляется тем более вероятным, что за последний месяц с небольшим из Дамьетты вывезли много риса как бы в Каир. Вызывает сомнение, что торговля этим товаром там активизировалась в такой степени, если, конечно, он не потребляется и кем-то еще помимо местных жителей.

<...> Число кораблей перед лиманом остается прежним. Большая и долгая стоянка, устроенная ими здесь, показывает, что они тут только для того, чтобы перехватывать наши коммуникации с выдвинутыми вперед постами, а потому они меня не беспокоят»{282}.

23 октября в Каир вернулся Али-ага, которого Клебер месяцем ранее отправил с письмом к великому визирю. Турок привез от Юсуф-паши ответ, которого французский главнокомандующий ждал с таким нетерпением. Тем большим было разочарование. От предыдущего послания Бонапарту нынешнее отличалось, пожалуй, лишь тоном, более спокойным и уважительным. По сути же визирь повторил свое прежнее предложение. Заявив, что полномочиями на переговоры о мире между двумя странами может наделять только правящая во Франции Директория, Юсуф-паша подчеркивал, что с командующим Восточной армии он готов обсуждать лишь вопрос об эвакуации французов из Египта, и подтвердил, что турецкий флот готов доставить их на родину в целости и сохранности со всем вооружением{283}.

С тем же гонцом Мустафа-паша получил от великого визиря письмо, коим был уполномочен договариваться с французами об их эвакуации из Египта, ежели они, конечно, не преследуют каких-либо других скрытых намерений:

«Если же они осмелятся сказать, что прибыли в Египет с согласия Блистательной Порты либо станут выдвигать другие измышления, как они это привыкли делать, и попытаются построить переговоры на подобных фальшивых основаниях, продолжая в соответствии со своим обыкновением выдавать за истину ту ложь, в которую не способен поверить ни один человек, то подобным поведением они ни на миг не задержат моего победоносного марша»{284}.

План Клебера - заключить мир между Французской республикой и Османской империей, вернув Франции ее традиционного союзника, после чего с почетом вернуться на родину, - провалился. Если Бонапарту в 1797 г. удалось проделать это с австрийцами в Леобене, а затем в Кампо-Формио, то лишь потому, что его Итальянская армия к тому моменту разгромила неприятеля на Апеннинах и угрожала продолжить движение на Вену. Восточная же армия осенью 1799 г. находилась, как мы видели, в совершенно иной ситуации: она не только не могла угрожать неприятелю каким-либо наступлением, но и с трудом удерживала ранее завоеванное. И турки об этом прекрасно знали.

В то же время согласиться на предложенную визирем безоговорочную эвакуацию было равносильно тому, чтобы капитулировать без единого выстрела, не попытав счастья на поле боя. Естественно, Клебер на это пойти не мог. Но не хотел он и закрывать дверь для продолжения с таким трудом начатого диалога. Поэтому его письмо великому визирю от 27 октября носит достаточно неопределенный и скорее выжидательный характер:

«Я получил письмо, которое Ваше превосходительство отправило мне с казначеем уважаемого Мустафа-паши, и, ознакомившись с содержанием, поговорил с последним, поручив ему ознакомить вас с моими дальнейшими намерениями. Мне остается только просить вас отнестись с доверием ко всему, что этот паша, наш пленник, но при этом наш весьма почитаемый друг, вам напишет. В настоящий момент, как мне кажется, речь идет о том, чтобы обратить наши взоры не к прошлому, а к будущему, и я осмелюсь попросить Ваше превосходительство задуматься о том, что, на чьей стороне ни оказалась бы победа в той битве, в которую мы готовы с вами вступить, она будет невыгодна для стратегических интересов обеих держав, которые мы представляем»{285}.

Не отвечая по существу на предложение Юсуф-паши об эвакуации, Клебер тем самым взял паузу, дожидаясь результатов встречи великого визиря с Мехмед Рушди-эфенди. Очевидно, французский главнокомандующий надеялся, что она позволит переломить ситуацию и побудит Юсуф-пашу расширить повестку будущих переговоров. 28 октября Клебер отправил свое письмо адресату всё с тем же Али-ага через Дамьетту, известив о том генерала Вердье{286}.

Через день-другой Клебер из той же Дамьетты получил послание от английского командора Сиднея Смита, полномочного представителя Великобритании в Восточном Средиземноморье. Это был в высшей степени незаурядный персонаж, которому предстояло сыграть видную роль в судьбе забытой армии.

Когда Смит, сын потомственного военного, пошел в 1777 г. служить на флот, ему только исполнилось 13 лет. Он хорошо проявил себя в войне против взбунтовавшихся североамериканских колоний, Испании и Франции, и начал быстро продвигаться по службе. Впрочем, в мирное время он заскучал и в 1790 г. с согласия своего начальства отправился в Швецию, где принял участие в русско-шведской войне. За его заслуги король Густав III присвоил ему рыцарское звание. С 1793 г. Смит в составе британского флота воевал уже против Франции. Когда англичане покидали оккупированный ими Тулон, именно Смиту было поручено уничтожить ранее захваченные корабли французского флота. Этой акцией он навлек на себя немилость французских революционных властей, и, когда в 1796 г. попал в плен, его не стали менять, как обычно делали с другими офицерами, а заточили в тюрьму Тампль. В 1798 г. ему удалось оттуда бежать в результате хитроумной операции, организованной его друзьями, французскими роялистами. В том же году, получив звание командора и 80-пушечный линейный корабль «Тигр» под свое начало, Смит отправился в Средиземное море. Его вклад в оборону Акры имел во многом решающее значение, и раздосадованный Бонапарт разразился в его адрес гневной диатрибой, за что Смит послал ему вызов на дуэль{287}.

Будучи фактически полномочным представителем Великобритании в Восточном Средиземноморье, Смит осенью 1799 г. крейсировал на «Тигре» вдоль берегов Египта, руководя морской блокадой его портов. Координируя свои действия с великим визирем, он был в курсе попыток Клебера тайно договориться с турками о сепаратном мире. И вот теперь, 26 октября, он сам написал французскому главнокомандующему, дав ему понять, что в силу заключенного 5 января 1799 г. англо-турецкого союзного договора никакое мирное урегулирование за спиной Великобритании невозможно:

«В соответствии со статьями VIII и IX высокие договаривающиеся стороны, находясь в состоянии войны с общим врагом, соглашаются вместе исполнять общее дело и не заключать ни мира, ни перемирия, кроме как по общему уговору... обещая извещать друг друга о своих планах относительно продолжительности войны и условий мира и консультироваться на сей счет друг с другом. Можете быть уверены, господин генерал, что османское правительство, славившееся во все времена своей верностью обязательствам, не откажется действовать, как обусловлено этим договором, в согласии с державой, которую я имею честь представлять»{288}.

Более того, если бы даже Порта и предоставила французам возможность покинуть Египет, они не смогли бы это сделать без согласия Великобритании, чей флот доминировал на море. Тем не менее, писал Смит, англичане готовы предоставить Восточной армии свободный проход на родину, но только потому, что обещали помочь Османской империи в освобождении ее территории. Интересам же самой Великобритании застрявшая в Египте французская армия никоим образом повредить не может:

«Британская торговля с Индией, как и с другими частями света, надежно защищена от всех злостных происков со стороны Французской республики. Смерть Типу-Султана, который имел несчастье поддаться на инсинуации Директории и ее агентов, положила конец его жестокостям и его империи. Таким образом, Восточная армия находится в месте, связывающем два моря, на каждом из которых мы - хозяева»{289}.

Упомянув о печальной судьбе Типу-Султана, правителя Майсура, заклятого врага британского владычества в Индии, на чью помощь рассчитывал Бонапарт, отправляясь в Египетскую экспедицию, но который вместе со своим государством был в мае 1799 г. уничтожен англичанами в результате превентивной войны, Смит дал понять французскому главнокомандующему, что помощи ждать неоткуда и лучше согласиться с предложением союзников. Восточной армии предлагалось без каких бы то ни было условий покинуть Египет и на турецких и английских кораблях вернуться во Францию. Переговоры же о всеобщем замирении, отмечал командор, лучше вести поближе к месту нахождения заинтересованных правительств, но уж никак не в Египте{290}.

30 октября Клебер ответил Смиту пространным посланием, заметив, что вовсе не собирался вести дела с Портой за спиной англичан. Напротив, в ходе «конференции» с Мехмед Рушди-эфенди он подчеркнул необходимость привлечь к переговорам также и представителей Великобритании. Однако такие переговоры, настаивал Клебер, всё же не стоит сводить лишь к обсуждению вопроса об эвакуации французов из Египта. В ходе них следует выработать прелиминарии общего мирного соглашения:

«Французы никогда не предлагали оставить Египет только для того, чтобы вернуться на родину; тем более они не предлагают этого сейчас, когда они справились со всеми внутренними трудностями и увеличили свои средства для отражения внешних. Но они покинут его с радостью и с готовностью, если эта эвакуация станет ценой установления всеобщего мира»{291}.

Далее Клебер подробно описывал адресату, сколь крепки позиции Восточной армии в Египте: у нее нет недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах, ни в людях, поскольку скоро в ее состав вольются солдаты из Нубии и Абиссинии. Подробно пересказывать этот бравурный монолог нет смысла, поскольку с известными нам реалиями он не имел ничего общего. Замечу лишь, что он являл собою полную противоположность приведенного выше письма Клебера Директории.

В завершение же своего послания командору Смиту французский главнокомандующий, чтобы поскорее перевести в практическую плоскость вопрос о начале переговоров, сообщил, что уже уполномочил на таковые дивизионного генерала Дезе и главного администратора финансов Пусьельга. Если потребуется, они могут для обсуждения условий мирного соглашения прибыть прямо на корабль Смита{292}.

Выбор парламентеров был далеко не случаен. Пусьельг и во Франции занимал достаточно высокий пост в правительстве, что придавало особый вес любому соглашению, достигнутому с его участием. К тому же он был одним из немногих среди руководителей экспедиции, кто обладал дипломатическим опытом. Включение же в делегацию Дезе, имевшего в армии высокий авторитет и приближенного к Бонапарту, имело целью возложить и на него часть ответственности за будущую договоренность, которая должна была явно идти вразрез с волей предыдущего главнокомандующего.

Доставить письмо к командору Смиту вновь поручили генерал- адъютанту Морану. Однако когда тот приедет в форт Лесбе, «Тигр» уже уйдет в Яффу, и Морану придется отправиться следом на английском авизо{293}. Несовершенство средств сообщения затягивало обмен мнениями, из-за чего сказанное в одной ситуации порою доходило до адресата, когда обстоятельства уже существенно переменились.

И в самом деле, после того как Клебер отправил свои мирные предложения Смиту, но еще до того, как англичанин успел их получить и тем более на них ответить, произошли события, серьезно повлиявшие на позиции обеих сторон.

Слава Дамьетты

Возможно, письмо командора Смита Клеберу от 26 октября имело целью не только пресечь попытки французского главнокомандующего договориться с турками в обход Великобритании, но и в какой- то степени усыпить его бдительность. Во всяком случае, одновременно с дипломатической перепиской союзники по антифранцузской коалиции ни на миг не прекращали подготовку к военным действиям.

«Тигр» появился близ Дамьетты далеко не один. 23 октября, в 6 часов утра, генерал Вердье написал Клеберу: «Имею честь вам сообщить, мой генерал, что этим утром число кораблей, вставших на якорь перед нашим лиманом, достигло тридцати пяти. Все новоприбывшие - большие суда, среди которых различимы “Тигр” и “Тезей”, а также фрегаты, которые мы видели перед Акрой»{294}. «Тезеем» назывался второй из английских линейных кораблей, входивших в отряд командора Смита. Это означало, что перед Дамьеттой помимо сил турецкого флота собралась и вся английская эскадра Восточного Средиземноморья.

Для того чтобы понять логику дальнейшего развития событий, надо несколько слов сказать об особенностях рельефа побережья в районе Дамьетты. Много воды и мало земли. Береговая линия изрезана и заболочена. Напрямую пройти к Дамьетте, расположенной в 15 км от моря между правым рукавом Нила и соленым озером Манзала, вражеские корабли не могли. Вход в устье реки со стороны моря прикрывал форт Лесбе. Высадка десанта была возможна лишь на узкие песчаные пляжи, стиснутые с одной стороны морем, с другой - каналами, протоками и лиманами.

Турки и англичане стягивали все новые силы к морскому побережью провинции Дамьетта. 25 октября генерал Вердье докладывал Клеберу:

«Число кораблей перед лиманом, мой генерал, постоянно растет. Этим утром их было уже сорок три, включая английские. Вчера около полудня они направили канонерские лодки вдоль полосы земли, отделяющей море от озера Манзала, и для развлечения произвели несколько пушечных выстрелов по тем постам, что я разместил вдоль этого пляжа. Они неоднократно производили здесь подобные демонстрации. В последние три дня они делали здесь замеры глубин и тщательно изучали побережье. Это доказывает, что в данном месте они ничего предпринимать не будут».

Для того чтобы предупредить о начале возможной высадки, генерал Вердье расставил в наиболее уязвимых местах дозорных, которые должны были его немедленно оповестить о происходящем. «Каково бы ни было число людей, высаженных на сушу, - добавлял Вердье, - я с небольшим отрядом, ни мгновения не колеблясь, атакую их». На тот момент в его распоряжении кроме 300 чел. гарнизона форта Лесбе находилось 500 чел. из 2-й легкой полубригады, включая полроты карабинеров{295}, 80 кавалеристов из 18-го драгунского полка и 50 дромадеров{296}.

На следующий день наращивание вражеских сил продолжалось, и Вердье сообщил в Каир: «Сегодня передо мной стоят на якорях сорок шесть кораблей. Они развлекаются, обстреливая расположенный на море форт [Лесбе] и мои посты на пляже»{297}.

Французские войска были приведены в состояние повышенной боевой готовности не только в Дамьетте, но и по всему побережью. 27 октября генерал Мену доложил: «В ожидании мы держимся настороже и внимательно следим от Дамьетты до Марабу за всеми перемещениями туда и обратно англо-турецких крейсеров{298}. Возможно, они могут в некоторые пункты прилететь, словно ветер, но, надеюсь, мы заставим их упасть, словно град»{299}. День спустя Мену подтвердил: «Все готовы выступить, если англо-турки будут угрожать какому-либо из пунктов на побережье. У меня есть 115 чел. из 15-го драгунского полка, 230 чел. из батальона 18-й [полубригады] и батальон 69-й [полубригады]. Но я предполагаю, что дым обойдется без огня. Они, возможно, испытывают больше трудностей, чем мы»{300}.

Если возле Александрии и Розетты дело и вправду ограничилось лишь демонстрациями, то близ Дамьетты неприятель быстро перешел к активным действиям. Находившийся в военном лагере возле форта Лесбе генерал Вердье сообщил главнокомандующему, что 29 октября три вражеских корабля приблизились к устью Нила, вынудив французскую канонерку, охранявшую вход в реку, подняться выше по течению. После этого с них на берег высадилось несколько человек, захвативших барку с тремя местными рыбаками. Двух из них турки задержали на своем корабле в качестве заложников, а третьего отправили в город с несколькими письмами. Почтальон поневоле, однако, тут же пошел к Хасану Тубару и вручил послания ему, а тот передал их французам. Письма содержали приказ местным жителям доставить имевшиеся у них лодки туркам, чтобы те смогли пройти в озеро Манзала и напасть на французов с той стороны, откуда те не ожидали. В качестве превентивной меры Вердье приказал своим подчиненным собрать все лодки в одно место и взять их под строгий контроль. Далее генерал продолжал:

«Я немедленно отправляюсь в Дамьетту, чтобы попытаться обнаружить эмиссара и людей, к которым его послали. Надеюсь, мне достаточно повезет, чтобы выявить и тех, и других. Если я преуспею, то, наверное, получу представление о предполагаемых действиях и не замедлю вам о них сообщить, ведь пятьдесят один корабль, большинство из которых транспорты, набитые людьми, находятся тут не просто так. Я верю, как вы говорите, мой генерал, что момент битвы приближается. Я сделаю всё для оправдания вашего доверия и попытаюсь так поколотить этих каналий, чтобы они вновь оставили нас в покое»{301}.

Впрочем, события разворачивались слишком быстро, и, похоже, Вердье так и не успел провести следствие. Во всяком случае, на другой день он в 8 часов утра по-прежнему находился в военном лагере возле форта Лесбе, откуда и написал главнокомандующему:

«Имею честь доложить вам, мой генерал, что вчера, начиная с двух часов пополудни, враг приблизился к нашей батарее возле устья лимана и стал ее активно обстреливать. Сотня человек захватила старую мечеть на море, где они поставили небольшую пушку. До сих пор у меня не было других потерь, кроме капрала из охраны батареи, убитого пушечным выстрелом. Я приказал установить на батарее мортиру небольшого калибра, чтобы выкурить людей из мечети. Полагаю, что решающий момент настал. Я нахожусь на месте и считаю нужным вызвать сюда из Дамьетты 2-ю легкую [полубригаду], которая должна была грузиться на суда для отправки в Каир»{302}.

Напряжение нарастало. Кульминация наступила 1 ноября 1799 г., когда турки начали десантировать с кораблей в окрестностях Дамьетты 7-тысячный корпус янычар. Генерал Вердье все-таки не угадал с местом высадки. Полагая, что перемещения вражеских судов, замеры глубин и разведка побережья вдоль пляжа, протянувшегося между морем и озером Манзала, предпринимаются исключительно для отвода глаз, он расположился с войсками близ форта Лесбе, ожидая десант именно там. Диверсия неприятеля, приведшая к захвату старой мечети, казалось, подтверждала его догадки. Однако основные свои силы турки всё же высадили как раз в том месте, подходы к которому так долго изучали. Хотя к моменту прибытия Вердье с войсками первая волна десанта не только успела выгрузиться со шлюпок, но и начала окапываться, это не помешало французам провести стремительную атаку, добившись блестящей победы. Еще не остыв от только что закончившейся схватки, Вердье с поля боя коротко доложил Клеберу:

«Имею честь сообщить вам, мой генерал, что те храбрецы, которые сейчас со мной, решили сосчитать своих врагов только после того, как их победят. Что ж, они сдержали слово!

Сегодня утром на рассвете три тысячи турок ринулись на этот пляж с первой волны шлюпок. До того как успела прибыть вторая волна, высадившиеся были атакованы и уничтожены. Восемьсот человек мы выловили из моря и взяли в плен, остальные пали под ударами штыков и сабель, поскольку мы не сделали ни единого ружейного выстрела. Завтра я вам сообщу детали. Не думаю, что мы закончили. У них еще осталось много народа.

Вместе с подробностями я буду иметь честь прислать вам список людей, отличившихся своими подвигами. Их много, ибо по меньшей мере в течение пятнадцати минут пришлось действовать штыками и саблями в рукопашной схватке, подобной которой я до сих пор не видал»{303}.

Впрочем, со стороны турок продолжения не последовало. Устрашенный бойней на берегу, неприятель не решился высадить вторую волну десанта. И день спустя генерал Вердье рассказывал Клеберу о славной победе уже во всех подробностях:

«Имею честь сообщить вам, гражданин генерал, что вчера, 10-го числа текущего месяца [брюмера], после артиллерийского обстрела в течение четырех дней враги осуществили высадку на полоску земли, отделяющую море от озера Манзала, примерно в трех четвертях лье от разрушенного форта у моря (перед лиманом Дамьетты), коим и овладели, установив там орудие.

Неприятель начал движение в шесть утра, и, хотя я стоял лагерем поблизости от имевшихся у нас на Ниле судов, я прибыл на место уже после того, как первая волна шлюпок доставила на берег переправлявшихся в них людей. По словам [вражеского] командира, взятого в плен, их было три тысячи, и они успели выкопать в песке некое подобие траншеи, в которой их и пришлось атаковать, невзирая на огонь с канонерских лодок и растянувшихся вдоль берега военных кораблей, обстреливавших нас с фланга и тыла. Такое положение принесло бы нам много бед, если бы не стремительность, с которой наши войска ринулись на высадившихся. Несмотря на свою отвагу, те были опрокинуты первым же ударом и так быстро, что половина из них утонула в море, куда бросилась, спасаясь от ужасных ударов штыками и саблями. Это было единственное оружие, которое использовалось в рукопашной, длившейся пятнадцать минут, - страшной схватке, когда враги с обеих сторон ринулись навстречу друг другу, смешались и бились молча. И только звон оружия нарушал эту жуткую тишину.

Со мной были только два слабых батальона 2-й [легкой полубригады], восемь рот 32-й [линейной полубригады] и 80 драгун из 18-го [драгунского полка], итого тысяча человек.

Выделить какую-то из этих частей за то, что лучше других себя проявила, значит погрешить против истины: все вели себя так, как только можно ожидать от лучших из лучших храбрецов. Смелый Денуайе{304} был ранен, получив четыре пистолетных пули и шесть сабельных ударов, и скончался у себя в палатке. Шеф батальона Гейтер из 2-й [легкой полубригады] был ранен ударом сабли в правую руку в рядах своего батальона. Под шефом эскадрона{305} Гийоном, командиром 18-го [драгунского полка], убили двух лошадей ударами кинжала и сабли. Генерал-адъютант Дево, чьей активности я немало обязан, проявил в этом деле высочайшую храбрость. Подвергаясь величайшей опасности, он на моих глазах захватил три знамени, убив их знаменосцев. Шеф эскадрона артиллерии Рюти проявил усердие и отличился, как обеспечивая снабжение артиллерии, так и руководя ею. Гражданин Анри, младший лейтенант 3-й гренадерской роты 32-й [линейной полубригады], находясь впереди своей роты, в течение трех минут сражался с турком, сумев его убить после того, как сам получил от него два удара саблей по голове и был тяжело ранен. Имена других отличившихся лиц указаны в списках, которые представили мне командиры их подразделений и которые прилагаются к этому донесению.

В результате это дело стоило врагу трех тысяч человек. Ни один из высадившихся не вернулся обратно на корабли. И только восемьсот человек, обескураженных зрелищем своих зарезанных товарищей, сдались в плен. 600 лопат и кирок и столько же мешков с землей были обнаружены в траншее, которую они начали копать. К нам попало также тридцать одно их знамя.

Наши потери составили 22 убитых, 97 раненых и 18 лошадей, выведенных из строя.

Среди наших пленников находятся заместитель командующего экспедицией по имени Исмаил, ага янычар и каймакан (он ранен в бедро), командир 74-пушечного корабля и ряд других высокопоставленных офицеров, как сухопутных, так и морских.

Три месяца тому назад эта армия, состоящая из семи тысяч янычар, покинула Константинополь. Ею командует Саид Али-паша, которому хватило здравого смысла не высаживаться на берег. У него есть приказ вторгнуться в Египет в любом месте от Дамьетты до Александрии. Поэтому, видя их корабли на прежнем месте, я думаю, что, несмотря на первую неудачу, они предпримут еще одну попытку или здесь же, или где-нибудь в Дельте. Я буду следить за ними внимательно, и, надеюсь, им не удастся скрыть от меня свои перемещения. В остальном эта армия независима от той, что в Сирии, из которой у них нет никаких сведений, и, похоже, они не сильно рассчитывают на ее силы и ее активность. Я пришлю вам знамена, когда будет возвращаться адъютант Даву. Будьте любезны сообщить мне, что делать с пленными, которых я пока поместил в Лесбе.

Не могу еще отправить к вам 2-ю [легкую полубригаду], учитывая присутствие противника, задержку батальона 32-й [линейной полубригады] в Катии и неприбытие драгун 20-го [драгунского полка], которых вы мне обещали. Как только все эти войска придут, я ее к вам отправлю»{306}.

Полный разгром и уничтожение турецкого десанта продемонстрировали блестящие боевые качества солдат Восточной армии. Не решившись повторить высадку, командор Смит вечером 4 ноября ушел на «Тигре» в Яффу. Вот тогда-то генерал-адъютант Моран, прибывший с депешами Клебера в военный лагерь близ Лесбе, и вынужден был проводить англичанина взглядом, чтобы на другой день отправиться вдогонку за ним{307}. Следом за «Тигром» потянулись и турецкие транспортные суда{308}.

Окрыленный вестью о победе, Клебер 8 ноября вновь обратился к великому визирю с предложением начать переговоры, сообщив теперь уже и ему, что назначил парламентерами Дезе и Пусьельга, и попросив визиря назначить своих. Дабы ускорить процесс согласования позиций по данному вопросу между Юсуф-пашой и командором Смитом, Клебер приложил к посланию визирю упомянутое письмо англичанина и свой ответ на него{309}. Встретившись в тот же день с Мустафа-пашой, Клебер вновь убеждал его повлиять на великого визиря и склонить того к переговорам о мире. Особо французский главнокомандующий отмечал, что русских представителей не должно быть не только на самих переговорах, но даже в том месте, где они будут проходить{310}.

На другой день, 9 ноября, турецкий курьер Муса Татарин привез в Каир ответ Юсуф-паши на предыдущее послание французского главнокомандующего, от 14 октября, и на протокол «конференции» Клебера и Пусьельга с их турецкими пленниками. Собственно уже выбор гонца показывал, что составленные в ходе той «конференции» прожекты реорганизации Европы, которыми Клебер надеялся увлечь Юсуф-пашу, если и вызвали у того отклик, то отнюдь не положительный. Мехмед Рушди-эфенди, один из участников их разработки, попал за свою неуместную инициативу в немилость у визиря и в Египет больше не вернулся. Юсуф-паша начал свое письмо как раз с прояснения данного вопроса: «Я выразил Мехмед Рушди- эфенди недовольство тем, что он говорил, и тем, что без моего на то согласия и какого бы то ни было распоряжения вмешался в дела, его не касавшиеся, чем оказал Блистательной Порте ложную услугу»{311}. Из доклада генерал-адъютанта Морана, составленного 9 декабря 1799 г. по возвращении того из неприятельского лагеря, мы узнаем, что великий визирь даже отправил Мехмед Рушди-эфенди в ссылку за то, что участники «конференции» своими предложениями хотели поссорить Османскую империю с ее союзницей - Россией, и это вызвало недовольство российского представителя при турецкой ставке{312}.

В своем письме Юсуф-паша вновь увещевал Клебера отказаться от несбыточной мечты вести в Египте переговоры о мире между державами и предлагал вместо этого согласиться на безоговорочную эвакуацию Восточной армии из Египта. Еще не зная о гибели турецкого десанта под Дамьеттой, великий визирь уверенно заявлял, что в случае отказа французского главнокомандующего принять предложенные ему условия, турки изгонят французов из Египта вооруженным путем: «Излишне вам говорить, что, имея штаб-квартиру уже в Яффе и с каждым днем приближаясь к Египту, я смогу без труда, если на то будет воля Всевышнего, освободить и захватить Египет силой»{313}.

Клебер не стал вступать в дискуссию, а на следующий же день отправил турецкого курьера обратно в ставку Юсуф-паши со своим прежним предложением начать переговоры через уполномоченных представителей без предварительных условий:

«Я предложил эвакуироваться из Египта; не думаю, что война, которую мы ведем, может иметь иную цель. Такая эвакуация должна стать ценой мира, хотя бы между двумя державами, если невозможно это сделать для всей Европы. <...> Но, в конце концов, чего бы ни желало Ваше превосходительство, и даже если бы речь шла просто-напросто об эвакуации Египта, всё равно необходимо выслушать друг друга, и потому я тем более настаиваю на проведении переговоров...»{314}

По сути, ничего нового сказано не было. Клебер, как объяснил он в письме генералу Дезе, решил дождаться перемены в позиции визиря после получения тем известия о катастрофе под Дамьеттой{315}.

Армия великого визиря

До того как Юсуф-паша узнал о гибели турецкого десанта, он явно полагал, что имеет все основания разговаривать с французами в ультимативном тоне. Выступив из Дамаска 10 октября, его войска к началу ноября встали лагерем под Яффой, где, по свидетельству Франкини, им предстояло дожидаться подхода новых отборных корпусов. И те на протяжении ноября действительно прибывали один за другим, всё более усиливая османскую армию:

«1 (12){316} текущего месяца [ноября] давно ожидаемый Хуссейн-паша присоединился к лагерю в[еликого] визиря. Его корпус, состоящий из хорошо вооруженных, элитных войск, включает в себя 3 тыс. кавалеристов и 1300 пехотинцев. <...> 3 (14) того же месяца Мустафа-паша прибыл с корпусом в 2500 чел. пехоты и кавалерии; эти войска прекрасно оснащены, прекрасно вооружены и являются лучшими в лагере <...> 9 (20) того же месяца османский лагерь усилили еще 5 тыс. янычар, из которых лишь 500 чел. пехотинцы. Корпус прибыл из Алеппо»{317}.

Как видим, только подошедшие за нескольких дней подкрепления уже превосходили по численности все те войска, которые французские генералы, по их собственным оценкам, могли собрать в одном месте для противодействия вторжению из Сирии. Впрочем, о численности османской армии мы поговорим чуть позже, а пока попробуем составить о ней общее представление.

В данном отношении ценнейшим для нас источником будут записки уже упоминавшегося английского дипломата Морье, личного секретаря британского посла в Константинополе лорда Элджина, опубликованные по горячим следам событий, в 1801 г. По заданию своего патрона Морье в декабре 1799 г. присоединился к армии великого визиря и сопровождал ее в походе на Египет, став очевидцем практически всей кампании, за исключением событий под Эль-Аришем. Его свидетельства, правда, порою излишне эмоционально окрашены, ибо у автора то и дело прорывается раздражение в адрес незадачливого турецкого союзника, но подобный источник личного происхождения просто по определению не может быть полностью свободен от субъективизма. Возможно, информативность этих записок была бы выше, если бы их составлял военный человек, а не такой сугубо штатский субъект, впервые увидевший армию вблизи, каким, по его собственному признанию, был Морье{318}. Тем более что ему приходилось довольствоваться сугубо внешними впечатлениями, поскольку турецкое командование с подозрением относилось к его попыткам задавать вопросы «ради получения информации как таковой» и избегало делиться с ним подробностями{319}. Впрочем, и при всех этих оговорках наблюдения англичанина представляют несомненный интерес.

Первое, что бросилось ему в глаза по прибытии в армию визиря, была ее этническая пестрота: «Обширность Османской империи и специфика ее военной организации обеспечили соединение в рамках одной армии множества наций, различающихся обычаями, одеждой, языком и религией»{320}. Такая же неоднородность отличала и состав османского войска.

Главную его силу, пишет Морье, составляют янычары. Они являются частью постоянной османской армии и делятся на полки. Однако численность разных полков далеко не одинакова, поскольку новобранцы стараются записываться в наиболее прославленные из них. «Хотя дисциплина, когда-то делавшая янычаров весьма грозными, существенно ослабла, они всё же соблюдают ее лучше, чем какие- либо другие части. Сохранилось у них и стремление соответствовать своей былой славе»{321}. Отличает янычаров от других частей и некое подобие у них военной формы: «Их одежда более единообразна, чем у других войск, и лучше приспособлена к пешим переходам, нежели большинство иных видов азиатского платья. Штаны у них более узкие и плотно облегают ногу, наподобие гетр. Кроме мушкета у каждого из них есть пара пистолетов и большой нож, прикрепленный к поясу»{322}. Вместе с тем, по мнению Морье, янычары из азиатских владений Османской империи по своим боевым качествам уступают тем, что пришли из ее европейской части. Жалованье рядового янычара составляет от 5 до 10 акче{323} в день, что, поясняет Морье, эквивалентно двум английским пенсам. В их ежедневный рацион входят рис и хлеб, мясо положено два раза в неделю{324}.

«Арнаутами» называют войска, набранные в Морее, Албании, Эпире и Македонии. Тем же термином, отмечает Морье, обозначают и албанцев. Это воинственный народ, поставлявший наемников в разные части Османской империи:

«Они во многом сохраняют свирепость спартанцев, потомками которых себя считают. Их одежда, напоминающая тунику, благоприятствует этому предположению. Они носят серебряные нагрудники и своего рода поножи, многие из них ходят в сандалиях. Передняя часть головы и макушка у них выбриты, а волосы задней части головы собраны в пучок. Свои красные шапочки они нахлобучивают до самых бровей, что придает им свирепый вид. Их огнестрельное оружие обычно украшено богатым золотым или серебряным орнаментом. У них легкие мушкеты с прикладами в форме томагавка, как я предполагаю, для защиты в случае необходимости. Арнауты пользуются репутацией очень смелых людей и сами имеют весьма высокое мнение о собственной доблести. Ими командуют офицеры их же нации, которых они очень уважают»{325}.

Лучшей легкой конницей, по оценке Морье, являются лезгины - люди «красивого мужественного народа, внешне весьма привлекательные, белолицые и хорошо сложенные». Живя в горах Кавказа, они приучены к войне и обладают богатым боевым опытом благодаря постоянным стычкам с русскими войсками. «Их одежда напоминает одежду татар, но головы не выбриты и вместо тюрбанов на головах шапки из овчины»{326}.

И янычары, и арнауты, и лезгины получают жалованье. Однако помимо них значительную часть армии составляют так называемые добровольцы, которые пошли на войну по религиозным убеждениям или в надежде пограбить. «Наиболее многочисленные и знаменитые среди этого племени авантюристов - делибаши (Delis). Это название, означающее безумцев, прекрасно к ним подходит. Они образуют легкую кавалерию и хвастаются тем, что никогда не отказываются выполнять самые рискованные задания. Это - настоящие сорвиголовы (enfants perdus) турецкой армии. В случае поражения они принимаются грабить собственный лагерь, причем часто - пока основная часть армии еще сражается. Во время перехода они рассыпаются по окружающей сельской местности, чтобы грабить несчастных крестьян. Одеты они так же, как османы, но отличаются высокими овечьими шапками цилиндрической формы, которые обвязывают платками»{327}. Добровольцы жалованья не получают, но им выдаются пайки хлеба и ячмень для лошадей.

В отличие от Бонапарта, который, как мы далее убедимся, всегда будет говорить о качестве солдат великого визиря в уничижительном тоне (хотя сам он их лично не видел!), на Морье они произвели хорошее впечатление: «Если принять во внимание их личную храбрость, их физическую силу или военные навыки, то они не уступят никому, если вообще не превзойдут любого. Каравай хлеба и лук - это то, чем они обычно живут. Рис для них - роскошь, мясо - деликатес. Благодаря умеренности этой диеты им неизвестны многие из наших болезней. Трудности лагерной жизни им привычны, поскольку с детства они спят на земле под открытым небом»{328}.

Однако совокупность этих воинов, поодиночке просто великолепных, имеет, по мнению англичанина, один огромный недостаток - отсутствие дисциплины, во многом нивелирующий все их личные достоинства. Это проявляется и в недостаточном соблюдении субординации внутри армии, и в организации ее повседневной жизни. Вот как Морье описывает полевой лагерь воинства великого визиря:

«Поверхность земли, на которой он располагался, была неровной - безлюдная пустыня, покрытая белым песком, без малейших признаков растительности, за исключением нескольких финиковых пальм, расположенных чуть поодаль. Шатры разного цвета и разных форм были в беспорядке разбросаны на пространстве периметром в несколько миль. Любой движущийся предмет бросался в глаза на белом фоне пейзажа. Всё вместе это напоминало ярмарку. Множество солдат, служивших без жалованья, занимались куплей-продажей, обеспечивая свое существование. Кроме того, армию сопровождали многочисленные торговцы. Некоторые содержали кофейни, отмеченные красным флагом. Другие барышничали лошадьми. Множество глашатаев постоянно делали объявления о бесчисленных потерянных вещах или о продаже различных предметов на аукционе. Подобный сумбур гораздо проще вообразить, чем описать, однако весьма оригинальное объяснение всему этому дал один турок, когда его спросили, по какому принципу устраивается лагерь. “А вот по такому”, - ответил он и, достав горсть мелких монет, небрежно бросил их на стол»{329}.

Отсутствие порядка выливалось, на взгляд Морье, и в абсолютную беспечность, царившую в лагере великого визиря. В качестве примера англичанин рассказывает о своем прибытии в эту армию:

«Стояла глубокая ночь. Я дошел до центра лагеря, не будучи никем окликнут. Более того, я не помню, чтобы встретил хоть кого-то. О присутствии здесь людей свидетельствовали только палатки и жующие лошади, верблюды и ослы между ними. Царившая повсюду безмятежность наводила на мысль скорее о скитальческой, но мирной жизни наших предков, нежели об армии деспота, отправившейся на завоевание. Я мог быть шпионом или поджигателем и ускользнул бы безнаказанно» {330}.

Особенно же недостатки османской армии, связанные с отсутствием порядка и дисциплины, бросались Морье в глаза во время ее маршей, организацию которых он описывает следующим образом:

«С вечера глашатай сообщает час, когда утром следует выступать. Сначала начинают движение обозы, повозки с имуществом лагеря и т. д., которые никто не охраняет. Каждый может идти быстрее или медленнее, как ему больше нравится. Пехота, кавалерия, артиллерия - всё движется вперемешку, образуя одну огромную толпу, напоминающую колонну переселенцев. Большое количество отставших, которые рассыпаются по окружающей местности с целью грабежа, не позволяет отрываться от общей массы, не подвергая себя опасности» {331}.

Тем не менее при всех отмеченных англичанином слабостях османской армии у нее имелось одно важное преимущество, которое, собственно, и давало Юсуф-паше основание вести переписку с французским главнокомандующим в надменно-снисходительном тоне, а именно - подавляющее численное превосходство над французами. Вряд ли великому визирю было известно распространенное во Франции XVII-XVIII вв., а затем увековеченное Наполеоном крылатое выражение «Бог всегда на стороне больших батальонов», но суть подобной мысли секретом для него, конечно, не была. И только сражение при Дамьетте, показавшее, что даже трехкратное численное преимущество турецких войск над французскими может быть легко нейтрализовано качественным превосходством последних, побудило визиря изменить тон в диалоге с французским главнокомандующим.

Бесчестье Дамьетты

Впрочем, прежде чем Клебер получил известие из османской ставки о некоторой перемене в позиции великого визиря под впечатлением от разгрома его соотечественников при Дамьетте, из самой Дамьетты чередой посыпались тревожные новости. 23 ноября генерал Вердье отправил Клеберу депешу о том, что солдаты 2-й легкой полубригады, той самой, которая тремя неделями ранее отличилась в сражении с турецким десантом, взбунтовались:

«В течение двадцати четырех часов, мой генерал, расположенные здесь войска находятся в состоянии открытого мятежа. 2-я [легкая полубригада], которой я приказал грузиться на суда, чтобы отправиться в Катию, официально отказалась покидать город. Мольбы, угрозы, близость неприятеля - ничто не могло тронуть этих солдат; на пристань прибыли только их командиры, офицеры и несколько унтер-офицеров. В приложении вы найдете прокламацию, которую я им огласил и которая имела не больше успеха, чем все мои просьбы. Я намерен отправиться сам с теми, кто готов за мной последовать, командовать в Лесбе оставлю генерал- адъютанта. Может быть, это движение их к чему-то подтолкнет. Это - последний оставшийся у меня ресурс. Мотив их действий - неуплата им денег и уверенность в том, что в Каире имеет сейчас место такое же движение, которое, говорят они, заставит вас заплатить бунтовщикам. Не имея ни единого су в кассе, я не могу удовлетворить их требования.

Если пехота станет упорствовать, я попытаюсь привлечь на свою сторону кавалерию, но, судя по слухам, последняя почти неизбежно поддержит другую сторону. Вы будете получать от меня известия каждые двадцать четыре часа. Возможно, время изменит ситуацию к лучшему.

В ожидании этого прошу вас верить, мой генерал, что, если потребуется мне пролить свою кровь для того, чтобы вразумить эти бунтующие войска и сохранить честь армии, я готов на такую жертву.

Если мне удастся повести за собой кавалерию, я выступлю на Салихию. Будьте добры направлять мне свои приказы в этот пункт, дав распоряжение его коменданту отправить мне их по суше через Эль-Малаким, Манзаль, Мит-эль-Мазара, Тареа в Дамьетту - по этому пути я буду идти по суше в Салихию. Если же вы мне отправите приказы в Дамьетту, я их тоже получу, так как поручил генерал-адъютанту Дево мне их переправить.

Похоже, этот мятеж хорошо организован, поскольку всё делается спокойно и без разговоров»{332}.

Из 32 лет своей жизни генерал Вердье 14 посвятил военной службе, поступив на нее еще в 1785 г. С 1793 г. он постоянно находился в действующей армии, воюя против испанцев в Пиренеях и против австрийцев на Апеннинах. При завоевании Египта, а затем в Сирийской кампании он прекрасно проявил себя, участвуя во всех крупнейших сражениях и операциях, а его победа под Дамьеттой стала настоящим триумфом храбрости и воинского мастерства французского солдата. Однако с такой ситуацией, когда его же солдаты сознательно нарушили воинскую дисциплину и отказались подчиняться, ему ранее сталкиваться не приходилось. И Вердье явно растерялся. Отсюда и решение двинуться пешим маршем в Салихию, чтобы только занять солдат движением, а если они не пойдут, то отправить туда весь командный состав бригады, и письменное обращение к бунтовщикам в попытке повлиять на них известием о якобы начатом неприятелем наступлении:

«Бригадный генерал Вердье

К гражданам, входящим во 2-ю легкую полубригаду.

Я передал вам приказ главнокомандующего выступить туда, куда вас призывают ваша честь и ваша собственная безопасность. Враг идет на Египет и уже, быть может, убивая ваших братьев, запертых в Эль-Арише, отмечает свой первый триумф. А вы отказываетесь выступить к ним на помощь.

Солдаты! Мой долг указать вам на совершаемую вами ошибку и на то пятно, которое вы оставляете на репутации своего соединения, всегда отличавшегося как дисциплиной, так и храбростью. Вспомните, что потомство, более строгое, чем вы думаете, припишет это движение скорее трусости, чем тем мотивам, которые вы сегодня назвали. Я оставляю в ваших руках оригиналы приказов, которыми меня известили о приближении неприятеля. Это - единственное оружие, которое у меня есть, и его должно быть достаточно для людей, имеющих честь. Если вы окажетесь глухи к этому гласу, мне не останется ничего другого, как оставить вас с вашим мятежом, предупредив, что выступаю ровно в полдень со всеми теми, кому еще дороги честь, слава и безопасность армии»{333}.

Впрочем, отправив офицеров и унтер-офицеров по месту назначения (за что ему позднее достанется от Клебера{334}), сам Вердье никуда не ушел. Действительно, покидать город еще и командующему, оставляя Дамьетту в полном распоряжении бунтовщиков, оказалось бы и вовсе странным решением.

На следующий день, 24 ноября, Вердье доложил Клеберу, что ситуация на внутреннем фронте не только не изменилась к лучшему, но и усугубилась:

«Имеющиеся у меня войска, мой генерал, по-прежнему находятся в состоянии бунта. Они по-прежнему упорствуют, отказываясь выходить из города для несения какой-либо службы, пока не получат денег. Я предпринимал все возможные меры по отношению ко всем частям, и я ничего не добился.

Только 300 человек из 2-й [легкой полубригады], включая офицеров и нескольких унтер-офицеров, отделились от остальных и выступили в соответствии с заданием. Сейчас они находятся в Омсареже (Omsareges). Из всей кавалерии, которую я сначала отправил в Фарескур (Farescourt), чтобы отделить ее [от бунтовщиков], там остался только 18-й [драгунский полк], а прочие покинули своих офицеров и увеличили число мятежников»{335}.

Вердье срочно занял в городе 10 тыс. патаков (ок. 32 тыс. ливров), чтобы покрыть хотя бы часть долга перед солдатами. Кроме того, он потратил на те же цели 5921 патак (ок. 19 тыс. ливров) поступлений из Мансуры. Однако ничто не помогало: мятежники требовали полного расчета, будучи уверены, что точно такие же события в этот самый момент происходят и в Каире. Кроме того, они заявили, что в Катии ранее уже служили и не собираются туда возвращаться. В заключение Вердье написал:

«Я не знаю, когда это закончится, поскольку сейчас окружающие меня люди заявляют, что хотят получить всё, что им должны, после чего они еще посмотрят, что им делать. Это всё приняло настолько плохой оборот, что теперь ничего не делается без приказа их предводителей, а оставшихся у них офицеров не слушают и совсем не признают, сказав им, чтобы сидели тихо у себя дома. Однако ко мне они еще сохраняют некоторое уважение. Полагаю, у них нет другого намерения, кроме как принудить меня выдать им всё, что им должны. Можете представить себе мое положение, если они будут настаивать.

Должен вас также предупредить, что порядок в городе ни на мгновение не нарушался, и теперь тут стало даже более спокойно, чем раньше, поскольку они хвастаются, что в данном отношении их невозможно упрекнуть»{336}.

Только 25 ноября генерал Вердье взял ситуацию под свой контроль: «Наконец-то, мой генерал, - сообщил он Клеберу, - мне удалось заставить эту проклятую 2-ю [легкую полубригаду] выступить». Перед этим, однако, зачинщики бунта заставили его выдать им сертификаты об их полной невиновности. «Если эти сертификаты когда-нибудь будут вам предъявлены, мой генерал, - продолжает Вердье, - рассматривайте их как доказательство вины»{337}.

Наряду с мятежной полубригадой «отличились» также 9-й и 20-й драгунские полки. Предводители бунтовщиков из этих частей, по свидетельству Вердье, предлагали «бить офицеров и унтер-офицеров, капитулировать перед неприятелем, чтобы вернуться во Францию, и даже захватить всю власть; они много кляли тех генералов, которые уезжают один за другим, увозя с собою сокровища Египта»{338}.

Бунт прекратился сам по себе в силу целого ряда факторов. Сыграла свою роль выплата командующим округом двухмесячной задолженности по жалованью за счет занятых им средств. Не поддержали мятеж военнослужащие других частей гарнизона Дамьетты - весь 18-й драгунский полк и значительная часть личного состава 32-й линейной полубригады. Но самым главным, по-видимому, было то, что бунтовщики не получили поддержки из Каира, которая им, вероятно, была кем-то обещана. «Мне удалось выведать, - замечает Вердье, - лишь то, что восстание было подготовлено в Каире, откуда мятежники получили письма»{339}.

30 ноября Клебер издал приказ по армии о расформировании опозорившей себя неповиновением 2-й легкой полубригады и распределении ее военнослужащих по другим частям{340}. В тот же день он коснулся этого вопроса в письме генералу Рейнье: «Генерал Дама вам напишет относительно той части 2-й легкой [полубригады], которая должна влиться в полубригады вашей дивизии. Соблюдайте осторожность при данной операции и держите под наблюдением этих негодяев»{341}. Правда, 9 декабря Клебер несколько смягчил наказание: полубригада сохранилась как отдельная часть, но была в наказание лишена своих элитных подразделений - рот карабинеров и музыкальной команды{342}. А это, в частности, означало, что получившие опыт бунта карабинеры 2-й полубригады, которых уже распределили по ротам карабинеров и гренадеров других полубригад, там и останутся.

Остальные подразделения, находившиеся во время мятежа в Дамьетте, также были переведены в другие места. 10 декабря Клебер сообщил коменданту Александрии генералу Ланюсу: «Предупреждаю вас, что отряд [кавалеристов] 22-го конно-егерского полка, который должен вскоре прибыть из Дамьетты, играл главную роль в мятеже, имевшем место в этом городе 1-го и 2-го числа этого месяца [фримера, или 22-23 ноября]. Приказываю вам отстранить от должностей офицеров, командующих этим отрядом, и держать их под арестом до тех пор, пока не назовут наиболее провинившихся, которых вы также арестуете и отправите сюда для предания военному суду. Проведите это дело весьма жестко»{343}.

Однако ввиду дефицита личного состава наказать всех бунтовщиков с должной строгостью не представлялось возможным. А это означало, что с передислокацией виновных в мятеже частей зараза неповиновения может быть перенесена и в другие гарнизоны.

Игра продолжается

Пока французское командование вынуждено было заниматься мятежом в Дамьетте, армия великого визиря после месячного пребывания в Яффе вновь пришла в движение. 23 ноября коллежский асессор Франкини написал из турецкой ставки: «Хуссейн-паша выступил к Газе. На днях за ним последуют Мустафа-паша, Шери-паша, войска из Алеппо, а немного погодя - весь лагерь, великий визирь и министр»{344}. С приближением ставки великого визиря к египетской границе обмен письмами между ним и Клебером существенно ускорился.

28 ноября Муса Татарин доставил в Каир сразу два письма от Юсуф-паши. Первое, как сообщалось в нем, являлось копией того послания, оригинал которого должен был привезти морем генерал- адъютант Моран, застрявший в Яффе из-за шторма. Здесь же говорилось, что на совещании с участием великого визиря, русского драгомана Франкини и командора Смита было решено, что именно последний станет полномочным представителем союзников на переговорах с французами. Во втором письме визирь извещал, что находится в Яффе с армией, ждущей приказа атаковать Эль-Ариш, однако ради предотвращения кровопролития он готов начать переговоры. Поскольку их ведение союзники доверили командору Смиту, французским парламентерам предлагалось прибыть на корабль «Тигр»{345}.

1 декабря Клебер с тем же курьером отправил Юсуф-паше ответ. Высказав сожаление о том, что визирь не согласился на сепаратную сделку; французский главнокомандующий тем не менее выразил готовность вести диалог в предложенном ему формате: «Я бы хотел иметь дело только с вами, Ваше превосходительство, и мы быстро бы поладили, но, поскольку обстоятельства сложились иначе, я им подчиняюсь»{346}.

Клебер рассчитывал на то, что с началом переговоров будет заключено перемирие, о чем 30 ноября сообщил генералу Рейнье{347}. В письме же Директории от 3 декабря Клебер объяснил, какие надежды связывает с подобной отсрочкой начала военных действий: «Армия визиря, расположенная на сырых равнинах Яффы и Газы, утратит боевой дух из-за лишений и болезней»{348}.

То, что нам сегодня известно о состоянии войск визиря, показывает, что расчет французского главнокомандующего был верен. Франкини регулярно сообщал из Яффы об испытываемых турками проблемах со снабжением и дисциплиной:

«8 (19) ноября <...>. С момента выхода из Константинополя и на протяжении всего марша до Хамы и затем до Дамаска в лагере ощущался существенный дефицит провианта, фуража, ячменя и дров, а от Дамаска и далее - абсолютно всего. Сегодня ячмень в значительной степени заменяется просом, которое выдают в размере двух пятых частей пайка. <...> Армия, собранная из разных провинций, нетерпелива, подвержена дезертирству и другим эксцессам. Лошади отказываются питаться просом, а войска уже воротит от одного только вида размоченных сухарей. Сливочное масло, когда оно есть, стоит от четырех до пяти пиастров за ок{349}; рис - 70 пара; их уже не потребляют. Свеча стоит 10 пиастров; булгур - 40 пара; небольшая вязанка дров стоит столько, сколько в других местах розы»{350}.

«10 (21) [ноября]. <...> Абсолютная нехватка всего - провианта, мяса, сухарей, ячменя, соломы и т. д. - и отсутствие надежды получить это в ближайшие дни приводят в уныние чиновников, военачальников и особенно министра»{351}.

Достать продовольствие на месте было практически невозможно, так как зимой-весной того же года в ходе Сирийской кампании Палестину уже опустошила французская армия, прошедшая по ней сначала на север, а затем в обратном направлении. Подвоз продовольствия из Египта был если и не полностью перекрыт, то, во всяком случае, серьезно осложнен французами. Даже в те дни, когда туркам удавалось доставить партию провианта по морю, снабжение в их армии не поднималось, по оценке Франкини, выше «посредственного»:

«21 того же [ноября] / 2 декабря. <...> в течение нескольких последних дней провизия стала менее дефицитной. Выдается мясо, хотя лишь и половина рациона, но ячмень и просо в достаточном количестве. Всё это привезено из Триполи и других мест. Со дня на день ожидаются суда, груженные провизией и скотом, из других областей Азии. Их прибытие позволит сохранить этот посредственный уровень снабжения.

Письма из Иерусалима сообщают о нескольких случаях заболевания чумой среди местных евреев. Не хватает только этого поветрия для опустошения провинции. Идет война, а потому голод здесь неизбежен. От самого Дамаска не было ни одного засеянного поля, ни одного возделанного участка земли. Фруктовые деревья, оливы и даже плуги - все использовано на дрова разными армиями. Египет закрыт, Кипр истощен»{352}.

Разумеется, сохранять как можно дольше ситуацию в подобном, подвешенном, состоянии французам было весьма выгодно. В свою очередь, представители союзных держав тоже это прекрасно понимали, когда вечером 2 декабря собрались в шатре великого визиря в лагере под Яффой, чтобы согласовать дальнейшие действия. В совещании принимали участие высшие турецкие сановники с великим визирем во главе, командор Смит и драгоман Франкини. О чем у них шла речь, мы можем узнать из письменного отчета, составленного последним.

После «традиционных комплиментов в соответствии с этикетом, распития кофе, угощения сладостями и курения кальяна»{353} стороны приступили к обсуждению технических деталей будущих переговоров с французами. Сходясь в том, что таковые следует вести на борту «Тигра», турки и Смит имели разные мнения относительно того, где, собственно, должен при этом находиться корабль. Командор предпочел бы не уходить от Дамьетты, отправляя на легких судах сообщения визирю о своих дискуссиях с французскими парламентерами. Однако Юсуф-паша, стремясь лично влиять на ход переговоров, пожелал, чтобы «Тигр» бросил якорь близ турецкого лагеря. Проблема состояла в том, что зимой на Средиземном море бушевали шторма, а это побережье не имело безопасных гаваней. Задержаться же в Яффе и отложить свой отъезд к основным силам армии в Газу великий визирь, по его словам, уже не имел ни малейшей возможности: «Обычай вставать на зимние квартиры в это время года, ненастье и усугубляющие его ветра, из-за которых сильно страдают войска, - всё это требует моего присутствия и переноса моей ставки» {354}. В итоге командор Смит обещал отплыть к Дамьетте в течение 24 часов и доставить французских парламентеров в ставку визиря возле Газы не позднее чем через восемь дней.

После утряски технических деталей разговор вдруг принял неожиданный оборот:

« - Однако если намерение французов состоит в том, чтобы тянуть время, не заключая никакого соглашения, - продолжал великий визирь, - то, высадив парламентеров на берег, предупредите меня об этом, чтобы я немедленно выступил против врага. Впрочем, я могу приказать выдвинутому для этой цели корпусу атаковать Эль-Ариш и в то время, пока господин командор ездит за парламентерами.

- Действительно, - ответил г-н Смит, - такой шаг и захват форта, уверен, дадут французам представление об их истинном положении. Вот почему Ваше превосходительство не должно откладывать осуществление этого плана, который может немало способствовать успеху моих демаршей.

- А не будет ли, - спросил визирь, - нарушением законов войны и чести атаковать врага в тот момент, когда он просит прислать парламентеров, чтобы договориться об эвакуации из Египта?

- Не думаю, - сказал г-н Смит, - поскольку никаких договоренностей на сей счет не достигнуто.

- Но это может прервать или по меньшей мере приостановить ход переговоров, - заметил визирь. - Поэтому, если при самой первой встрече с представителями Клебера еще до того, как они что-либо скажут, госпо

дин командор им предложит и получит их согласие на то, чтобы в знак искренности намерений французов их гарнизоны ушли из Эль-Ариша и Катии в обмен на обещание, что эти крепости будут возвращены им в случае невозможности достигнуть согласия относительно эвакуации, то я не стану вести военные действия на протяжении всего того времени, пока будут идти переговоры с парламентерами о возвращении во Францию.

- Раз Ваше Превосходительство обещает вернуть французам два указанных форта в случае, если переговоры об их уходе из Египта не увенчаются успехом, то, надеюсь, по этому пункту удастся легко договориться»{355}.

Совещание закончилось поздно. Смит, переночевав в шатре у Франкини, где, как можно предположить, они продолжили обсуждение ситуации и своих планов, утром нанес прощальный визит Юсуф-паше и во второй половине дня отбыл на «Тигр». В полночь корабль поднял паруса и ушел в Дамьетту{356}, где командор надеялся найти Дезе и Пусьельга. Не обнаружив в Дамьетте французских парламентеров, Смит 4 декабря написал Франкини о том, что уходит в Александрию, дабы проконтролировать соблюдение режима морской блокады главного порта Египта{357}.

Между тем Дезе и Пусьельг всё еще не покинули Каир. Даже получив согласие великого визиря на переговоры, Клебер питал сильные сомнения относительно серьезности его намерений и до возвращения Морана не хотел предпринимать в данном направлении никаких практических шагов. Об этом он сообщил генералу Рейнье письмом от 30 ноября, приказав на всякий случай усилить Эль-Ариш еще сотней бойцов{358}. Однако именно задержка с отправкой парламентеров и сыграет в конечном счете роковую роль в судьбе гарнизона этого форта.

Моран добрался до Каира лишь 6 декабря, привезя Клеберу письма командора Смита от 8 и 22 ноября{359}. Послания были выдержаны исключительно в дружеском тоне. Англичанин сообщал, что отправляет с Мораном трех французских пленных, «вырванных в Яффе из турецких рук»: они принадлежали к числу тех больных чумой, которых Бонапарт оставил, уходя из Сирии, но которые сумели выжить благодаря заботам армянских монахов. Главное же - командор подтвердил, что будет ждать прибытия французских парламентеров на своем корабле перед Дамьеттой.

7 декабря Клебер снабдил Дезе и Пусьельга подробной инструкцией для будущих переговоров. Первым же ее пунктом французским парламентерам предписывалось постараться немедленно заключить перемирие. Остальные требования Клебера показывали, что, хотя он и отказался от прежней претензии на подписание мира от имени Французской республики в целом, его амбиции всё же не ограничивались одним только Египтом. Он требовал, чтобы в обмен на эвакуацию его армии коалиция вернула французам Ионические острова и гарантировала сохранение ими Мальты до заключения общего мира. Османская империя после возвращения себе Египта должна была фактически выйти из войны, прекратив боевые действия против Франции. Если же оппоненты категорически откажутся обсуждать какие-либо другие вопросы, кроме безоговорочной эвакуации Восточной армии, то на случай такого поворота событий у Клебера была припасена следующая хитрость: «В этом случае пусть послы заявят, что никогда французский генерал не пойдет на подобную эвакуацию, кроме как по письменному приказу своего правительства. Пусть они потребуют свободного проезда курьера к Исполнительной Директории и до его возвращения приостановки военных действий на четыре месяца»{360}. Иными словами, представители Клебера должны были не мытьем, так катаньем добиться отсрочки начала военных действий и тем самым вынудить армию визиря сражаться не с французами, а с голодом и холодом.

Однако союзники по коалиции прекрасно отдавали себе отчет в том, чем чревата для них такая пауза. Еще не зная ничего об этих условиях французской стороны, Франкини 6 декабря написал Смиту, предостерегая от подобной уступки неприятелю:

«Министры Высокой Порты оказали мне честь, дав прочесть два письма, написанных вами Его превосходительству великому визирю и генералу Клеберу. Они сказали, что абсолютно невозможно согласиться на перемирие, которое дезорганизует уже собранную армию, даст французам время для подготовки к сопротивлению и, упустив текущий момент, позволит прибыть в Египет обещанному Бонапартом подкреплению. Вы же знаете, что войска, долго находясь в бездействии на одном месте, начинают вести себя недисциплинированно. Нужно поэтому думать о возможных последствиях еще до того, как они наступили. <...> Министры ждут вашего ответа, чтобы двинуть вперед войска. Те горят желанием вступить в бой. Они жаждут обрести славу. Недавно они захватили в Арише несколько французских пленных, были награждены, и эта награда умножила их храбрость. И, наконец, обстоятельства момента требуют принятия решения, каким бы оно ни было»{361}.

Таким образом, перед началом переговоров каждая из сторон имела на руках определенные козыри. Для Клебера таким козырем было время: оно работало на него, ибо каждый день отсрочки военных действий ослаблял армию визиря, вынужденную простаивать в бездействии, страдая от непогоды и лишений. И напротив, первое же серьезное столкновение было чревато для французов непредсказуемыми рисками: бунт в Дамьетте выявил серьезные моральные проблемы в их войсках. Сила же турецкой армии как раз и состояла в движении и высоком боевом духе, подпитывавшемся ожиданием щедрых наград и богатой добычи в случае победы. Однако едва лишь возникала заминка, как это пестрое и не слишком дисциплинированное объединение разнородных войск из разных частей империи, не имевшее четко налаженной системы снабжения, начинало испытывать серьезные затруднения морального и материального порядка. И всё же визирь не хотел упускать возможности мирным путем договориться с французами об их эвакуации из Египта, чтобы не испытывать удачу в открытом бою, где до тех пор турки неизменно терпели поражение. Но такой договоренности ему нужно было достичь очень быстро, для чего требовалось сохранять на руках такой важный козырь, как высокий боевой дух турецких солдат. Для поддержания его нужен был новый успех, и взятие Эль-Ариша вполне для этого подходило.

Глава 4. Падение Эль-Ариша

Форпост в пустыне

2 июня 1799 г., когда изнуренные Сирийской кампанией французские войска медленно тянулись через Эль-Ариш обратно в Египет, полковник Пьер Жакотен, главный инженер-географ Восточной армии, так описал это место в своем дневнике: «Эль- Ариш - форт в форме квадрата стороной от 85 до 90 туазов{362}, фланкированный четырьмя восьмиугольными башнями. Деревня с севера от него, прежде довольно значительная, уже на две трети снесена. Надо снести остальное, чтобы освободить подходы к форту, который предполагается окружить рвом и усилить новыми укреплениями. Главнокомандующий [Бонапарт] решил, что здесь будет находиться гарнизон в 500 чел. с четырьмя инженерами. Это место рассматривается как ключ к Сирии...»{363}

Бонапарт в оставленной Клеберу инструкции определил, как мы видели, Эль-Ариш несколько иначе - «ключ к Египту». Хотя точнее, наверное, было бы назвать его «замок Египта», не взломав который никакая армия из Сирии пройти в Египет не могла.

7 июля 1799 г. геометр Луи Коста (Costaz) в газете Courrier de l'Egypte объяснил то особое значение, которое этот форт имел для обороны страны:

«Форт Эль-Ариш дает многочисленные преимущества тому, кто им владеет. Он позволяет пользоваться объемистыми резервуарами пресной воды, которая хоть и не столь чиста, как в Ниле или Сене, но вполне пригодна для питья. Он дает возможность устроить здесь склады для снабжения войск, как той армии, что, перейдя пустыню, собирается идти из Египта в Сирию, так и той, что намерена пройти из Сирии в Египет. Этот форт всегда составлял часть Египта и необходим для его безопасности. Необходим он и для того, чтобы предпринимать наступательные действия в направлении Сирии всякий раз, когда враг готовит там силы вторжения. Даже не думая включать его в план разрушения, как мы поступали со всеми захваченными нами укреплениями по пути в Сирию, генерал Бонапарт приказал его усилить. Работы здесь не прекращались на протяжении всех тех четырех месяцев, что мы его занимаем. Только что туда дополнительно направили инженеров с новыми ротами рабочих, дабы усовершенствовать сделанное и еще больше укрепить его мощь»{364}.

Однако «укрепить мощь» Эль-Ариша на практике оказалось гораздо сложнее, чем на бумаге. Генерал Рейнье, анализируя по горячим следам причины неудачи Египетской экспедиции, так отозвался об Эль-Арише: «...Строительство шло крайне медленно в пустыне, где всего недоставало; путь по морю не был свободен, а припасов, доставляемых на верблюдах, едва хватало для очень слабого гарнизона. <...>. Начатые работы не были завершены, и этот пункт оказался весьма слабо укреплен, когда армия визиря пришла осадить его в нивозе VIII года [в декабре 1799 г.]»{365}.

Спустя семь месяцев после захвата французами Эль-Ариша капитан инженерных войск Пьер-Франсуа Ксавье Бушар, прибывший сюда 28 сентября 1799 г. для прохождения службы, нашел его примерно в том же состоянии, что и ранее полковник Жакотен: «Форт Эль-Ариш удален от моря примерно на 4 км. Он построен на холме, над которым с юга в досягаемости артиллерийского огня доминируют несколько песчаных возвышенностей. Он состоит из четырех не укрепленных земляной насыпью [курсив мой. - А. Ч.] стен, сходящихся перпендикулярно и фланкированных по углам четырьмя восьмиугольными башнями. Средняя толщина стен - от 2 до 4 м, башен - 3 м. Стены и башни сделаны из камня хорошей кладки»{366}.

Это описание хорошо дополняется тем, которое сделал последний комендант Эль-Ариша Луи-Жозеф-Элизабет Казаль в отчете об осаде форта, написанном 31 декабря 1799 г. уже в турецком плену:

«Стены фланкированы четырьмя небольшими, плохими башнями шестиугольной формы; по два фаса каждой из них не видны ни с какой точки стены и, соответственно, позволяют безопасно приблизиться вражескому подрывнику. Парапет толщиной в три фута, в котором сделаны бойницы, венчает башни, но у парапета поверх всех четырех стен толщина только 1,5 м. Снаружи только две стороны были прикрыты грудой обломков от снесенной деревни, основание двух других и даже двух башен просматривается извне. Ворота прикрывал небольшой люнет{367}, а одну из башен - недостроенный бастион{368}, высота стен которого достигала 14- 15 футов [4-4,5 м]. Внутри каждой из башен имелся закрытый погреб для складирования пороха и боеприпасов...»{369}

Одним словом, несмотря на внешне довольно солидный вид - толстые каменные стены, высокие башни, форт не соответствовал требованиям военно-инженерной науки того времени. Не прикрытые земельной насыпью или хотя бы «грудой обломков» стены были уязвимы для артиллерии, а возле построенных по старинке башен имелись «мертвые зоны», не простреливаемые фланговым огнем. Строительство внешних земляных укреплений, которые могли бы компенсировать слабости каменной крепости, в основном еще даже не начиналось, а там, где к нему всё же приступили, завершить не успели.

* * *

Клебер, как мы ранее видели, с известным скептицизмом отзывался в письме Директории о возможностях защиты Эль-Ариша. Тем не менее, возглавив армию, он предпринял ряд мер по укреплению обороны на этом направлении. Уже 17 сентября 1799 г. он переподчинил гарнизон форта, ранее находившийся в ведении генерала Вердье, командующего округом Дамьетты, генералу Рейнье, чья дивизия прикрывала направление Салихии - Каир{370}. Это должно было улучшить оперативное управление войсками: Вердье отныне мог сосредоточиться на охране побережья, а Рейнье, перед которым стояла задача прикрывать кратчайший сухопутный путь из Сирии к Каиру, получил под свое начало форпост этого маршрута.

Впрочем, Клебер продолжал держать ситуацию в Эль-Арише и под личным контролем. 7 октября он писал Рейнье:

«Я только что узнал, что батальон, который вы отправили в Эль-Ариш, состоит лишь из ста пятидесяти человек. Если сие так и есть, нужно немедленно отправить туда еще сто человек и поставить во главе этих войск умного шефа батальона, который любил бы свое дело и обладал бы амбициями для дальнейшего продвижения по службе. Не надо, чтобы этот гарнизон ограничивался обороной; нужно, чтобы в случае необходимости он был способен и на вылазку. И еще, вы можете сообщить всем офицерам, находящимся в Эль-Арише, что, если его оборона будет отвечать моим ожиданиям, их ждут одновременно и слава, и новые чины»{371}.

Клебер лично подобрал «умного шефа батальона» на должность коменданта форта. В тот же день, 7 октября, он приказал бригадному генералу Николя-Антуан Сансону, руководившему инженерными войсками Восточной армии, «немедленно отправить шефа батальона Казаля (Cazals) в Эль-Ариш, чтобы принять командование фортом»{372}.

Назначение нового коменданта форта было связано отнюдь не с тем, что предшествующий - шеф батальона Жофруа - не справлялся с обязанностями, а с необходимостью периодической ротации командного и личного состава ввиду крайне неблагоприятных физических и психологических условий пребывания в Эль-Арише. Военный врач Ж. Б. Латтиль, опубликовавший свои воспоминания о Египетской экспедиции сразу же после возвращения Восточной армии во Францию, так описывал службу в этом месте:

«Эль-Ариш - это ключ к Палестине и Сирии. Он построен на песке, окружен несколькими строениями и обращен к морю. По форме он походит на крепости древних римлян. Гарнизон в тысячу человек может его с успехом оборонять. Мне очень жаль солдата, которому выпала такая доля. Арабы, лучше других приспособленные к погодным невзгодам и плохой пище, нередко стараются унести свои шатры подальше отсюда. Каждый год здесь появляется чума, а вид моря, столь часто заставляющий мореплавателя скучать, тут является единственным развлечением для обитателя форта»{373}.

А вот что сам комендант Жофруа сообщал 1 августа 1799 г. в письме своему брату, знаменитому зоологу Э. Жофруа Сент-Илеру: «Поскольку служба в Эль-Арише, весьма почетная по оказанному доверию, крайне неприятна из-за расположения крепости в сердце пустыни, решено, что мое пребывание здесь будет длиться не дольше трех месяцев, а потом на смену прибудет кто-то другой»{374}.

Этим «кем-то другим» и стал шеф батальона Казаль, которого Клебер знал еще по Самбро-Маасской армии. Отправляя ему 7 октября приказ о новом назначении, главнокомандующий приложил к официальному документу и личное письмо:

«Ваши товарищи, дорогой мой Казаль, провели трудную кампанию в Сирии, пока вы находились в форте Лесбе. Я знаю, так случилось не по вашему желанию, и знаю, что вы там были полезны и чрезвычайно заняты, но всё это никоим образом не сопоставимо с переходом через пустыню. Поэтому вы немедленно совершите таковой и примете командование над фортом Эль-Ариш. Там вы станете первым, кого атакует великий визирь. А сие означает, что это - почетный пост и у вас есть возможность отличиться. Я буду наблюдать за вами: вас ждут одновременно слава и чины. Единственное мое наставление вам - это сделать так, чтобы вас любили, чтобы вы вдохновляли свои войска и оборонялись до последней полуунции хлеба. Ночью против турок можно предпринимать всё, что угодно; пользуйтесь ее мглой, чтобы совершать активные вылазки и заклепывать им орудия, как только они смогут их установить. Не дожидаясь других распоряжений, отправляйтесь, едва лишь получите нынешнее; часовая задержка может означать потерю драгоценного времени, за что вам, возможно, придется ответить. Когда прибудете на свой новый пост, шеф батальона Жофруа может его покинуть и заменить вас в Лесбе»{375}.

Казаль прибыл в Эль-Ариш 12 октября в сопровождении 25 дромадеров и немедленно развернул бурную деятельность. При нем резко активизировались начатые его предшественником земляные работы по укреплению форта, осуществлявшиеся силами четырех рот саперов, 60 пленных турок, четырех минеров и нескольких добровольцев из гарнизона, получавших за это дополнительную плату{376}.

Кроме того, начались регулярные вылазки на разведку окрестностей форта, чего ранее не практиковалось. «До тех пор, - рассказывает капитан Бушар, - не проводилось никакой разведки; мы боялись удаляться от форта дальше расстояния орудийного выстрела, и несколько инцидентов, имевших место, так сказать, прямо под его стенами, казалось, оправдывали эти страхи»{377}. Теперь же подобные экспедиции проводились постоянно, занимая порою по несколько дней. В них участвовали отряды численностью до 100 человек с комендантом форта во главе. Помимо изучения местности французы в ходе таких вылазок перехватывали караваны арабских торговцев, чтобы воспрепятствовать поставкам продовольствия из Египта в Сирию для армии великого визиря. Сколько-нибудь существенного сопротивления арабы не оказывали, ограничиваясь обычно несколькими ружейными выстрелами, после чего всадники на верблюдах, бросив поклажу, спасались бегством вглубь пустыни.

Однако вскоре у французов под Эль-Аришем появился и более серьезный враг.

Первая кровь

В один из дней комендант Казаль отправил по Сирийской дороге на разведку, пишет Бушар, дозор в составе 12 пехотинцев и 3 саперов под командованием младшего лейтенанта. Вопреки «приказу своего командира» они зашли слишком далеко и попали в засаду мамлюков, окруживших их в мгновение ока. Из всей разведгруппы лишь трое открыли огонь по неприятелю, остальные сдались без боя. Определив по состоянию ружей, кто именно стрелял, мамлюки зарезали трех храбрецов, забрав с собою их головы, а остальных пленников увели в турецкий лагерь{378}.

По словам Бушара, это случилось 5 декабря. Однако капитан писал свой «Исторический дневник» в 1805 г.{379}, шесть лет спустя после указанных событий, и, похоже, ошибся с датой. Согласно донесению коллежского асессора Франкини, данный инцидент имел место 10 днями ранее:

«10 (25) [ноября] прибывший с депешами камердинер Реджеб-паши привез известие о том, что Алфи-бей захватил семнадцать [sic!] французов, вышедших из Эль-Ариша на разведку местности и расположения неприятеля. Трое из них, оказав сопротивление, лишились жизни, четырнадцать других находятся по дороге сюда и ожидаются в ставке с минуты на минуту. Эта новость была отмечена девятнадцатью залпами из пушек визиря, столькими же из пушек янычар, а также ружейной пальбой. <...>

12 (23) [ноября]. Сегодня утром прибыли пленники, захваченные в гарнизоне Эль-Ариша. Это лейтенант, капрал и четырнадцать солдат, из которых один тосканец и два мальтийца.

Лейтенант на допросе показал, что гарнизон Эль-Ариша насчитывает примерно четыреста человек с восемью артиллерийскими орудиями. Комендант по имени Казаль, имеющий чин подполковника, поддерживает постоянную связь с французами, расположенными в Бельбейсе в количестве четырех тысяч человек, и регулярно получает оттуда необходимые припасы, состоящие лишь из риса, растительного масла и сухарей. Форт обеспечен боеприпасами, а комендант, хотя и не получает жалованья уже восемь месяцев и не слишком доволен Бонапартом и Клебером, тем не менее полон решимости обороняться до последней крайности. Пленников после допроса перевели из лагеря в замок Яффы, а головы трех их товарищей, погибших из-за своего сопротивления, выставили на всеобщее обозрение»{380}.

Заметим, что пленный лейтенант достаточно точно описал противнику численность и вооружение защитников форта. По свидетельствам Казаля и Бушара, гарнизон Эль-Ариша действительно состоял примерно из 450 чел. с четырьмя 8-фунтовыми, четырьмя 4-фунтовыми пушками и двумя гаубицами{381}.

Подобное «правдолюбие» французского лейтенанта в общении с неприятелем и выказанный большинством его подчиненных «пацифизм» при встрече с врагом наглядно свидетельствовали об упадке боевого духа в рядах Восточной армии. Возможно, подобное поведение французских военнослужащих и подтолкнуло английских офицеров, несколько дней спустя появившихся в ставке великого визиря, к мысли разыграть в отношении гарнизона Эль-Ариша «психологическую карту».

Искушение

5 декабря, на другой день после упомянутого совещания у великого визиря, основные силы османской армии выступили из Яффы по направлению к Газе, куда, сообщает Франкини, прибыли 7 декабря{382}. А уже 8-го союзниками была предпринята тщательно спланированная психологическая диверсия против Эль-Ариша. Исполнителями ее стали английские офицеры.

Командор Смит еще в ноябре отправил несколько своих подчиненных из Хайфы в турецкую ставку, где они появились 30-го числа, о чем сообщается в донесении Франкини: «Сегодня в лагерь прибыли господа полковник Дуглас, подполковник Бромлей, капитан Фротте, лейтенанты Уинтер и Смит [однофамилец командора. - А. Ч.], а с ними - драгоман Антонио Спатос и четыре солдата с корабля “Тигр” для того, чтобы поступить в распоряжение великого визиря»{383}.

Особого внимания среди перечисленных заслуживает фигура подполковника Джона Бромлея. Под этим именем в английской армии служил бретонский аристократ Жак Жан-Мари Франсуа Буден граф де Тромлен (1771-1842) - человек умный, изобретательный и фантастически изворотливый, о чем свидетельствует история всей его жизни. Потомственный военный, он эмигрировал из революционной Франции в 1792 г., чтобы сражаться против нее в рядах армии принца Конде. В 1795 г. Тромлен принял участие в неудачной экспедиции роялистов на Кибероне, но сумел спастись после ее разгрома войсками Республики. В 1796 г. он всё же попал в плен к республиканцам на корабле своего друга капитана Сиднея Смита - будущего командора. От неминуемой казни ловкого бретонца спасло лишь то, что он назвал себя Джоном Бромлеем, канадским слугой Смита. Отпущенный на свободу в 1797 г., он уехал в Англию, где подготовил, а год спустя, вернувшись в Париж, организовал дерзкий побег Смита из тюрьмы Тампль. Освободив Смита, неугомонный Тромлен все в том же 1798 г. отправился в Нормандию и в рядах шуанов вновь принял участие в боях против республиканцев. Там он опять попал в плен и опять бежал. Уехав в Англию, он пошел служить в английский флот и на корабле «Тигр» отправился с командором Смитом в Средиземное море. Так он, в конце концов, и оказался под Эль- Аришем. Впрочем, для полноты характеристики этого удивительного персонажа скажу несколько слов и о его последующей биографии. Вычеркнутый в 1802 г. из проскрипционного списка эмигрантов, Тромлен вернулся во Францию и... вновь попал в тюрьму: на сей раз его сочли соучастником заговора Пишегрю и Кадудаля. И опять ему удалось выкрутиться. Выйдя на свободу шесть месяцев спустя, он поступил в звании капитана на французскую военную службу, где сделал успешную карьеру, отличившись в ряде сражений: после Ваграма (1809) он - полковник, после Лейпцига (1813) - бригадный генерал. При Ватерлоо (1815) его бригада сражалась дольше всех и самой последней покинула поле боя. Кавалер орденов Святого Людовика и Почетного легиона, Тромлен продолжал служить и при Реставрации, отличился в Испанской кампании 1823 г. и только после Июльской революции ушел в отставку, посвятив остаток жизни общественной деятельности{384}. В частности, он вошел в число авторов «Научной и военной истории французской экспедиции в Египет», где постарался, насколько возможно, затушевать роль «подполковника Бромлея» в истории падения Эль-Ариша{385}. Тем не менее именно этот человек в декабре 1799 г. и стал одним из исполнителей, если не инициатором, той психологической диверсии, которая оказалась роковой для французского Эль-Ариша.

Впрочем, со стороны всё выглядело достаточно безобидно, по крайней мере согласно донесению Франкини: «27 [ноября] / 8 [декабря]. К вечеру подполковник Бромлей отправился в Эль-Ариш с капралом по имени Флоран (Florent), одним из взятых там в плен французов, и с несколькими мамлюками, дабы передать письма и предложения о сдаче французскому коменданту, а в случае отказа того объявить ему о наступлении на него с нашей стороны 20 тыс. человек. Предложения не были приняты, и подполковник вернулся 29 [ноября / 10 декабря] вместе с сопровождавшими его лицами»{386}. Казалось бы, вполне рутинная процедура предъявления ультиматума. Непонятно только, зачем было таскать с собою пленного капрала. Но именно в том и состояла суть задуманного.

Формальным предлогом взять с собою француза была необходимость передать коменданту послание от находившегося в плену лейтенанта Пэнтьё (Painthieu). В своем рассказе о падении Эль-Ариша капитан Бушар, признавая во многом роковую роль этого письма в судьбе гарнизона, рассказывает душераздирающую историю о том, как турки обманом, угрозами и посулами склоняли пленника к его написанию. Однако у нас есть основания усомниться в правдивости этой истории, поскольку Бушар мог услышать ее только в плену от самого лейтенанта. Зная же, что Пэнтьё к тому времени уже подробно рассказал неприятелю о составе и диспозиции французских войск в форте и близлежащих окрестностях, трудно поверить, что туркам пришлось его долго уговаривать оказать им еще одну «любезность» и написать коменданту форта следующее:

«Гражданин комендант!

Я получил деньги и вещи, которые вы нам направили с татарином, возвращавшимся из Каира. Мы прибыли в Газу с армией великого визиря. Этот господин, планирующий большую экспедицию против вашего гарнизона, с нами хорошо обращается. Я видел здесь много орудий и большое количество людей. Мне сказали, что гарнизон, если захочет, может вернуться во Францию на условиях прокламации Высокой Порты (ее копию я вам отправляю): ему будет гарантирован свободный проезд и безопасность для людей со всем их имуществом. Визирь отправляет

к вам капрала Флорана, который расскажет вам, как с нами здесь обращаются. Он должен будет вернуться вместе с сопровождающим его турком. Если вы его задержите у себя, мы серьезно пострадаем из-за его опоздания.

Привет и уважение,

Пэнтьё»{387}.

О том, что произошло дальше у форта, мы можем узнать из рассказа капитана Бушара, который на сей раз выступает в качестве очевидца. 9 декабря подполковник Бромлей прибыл к Эль-Аришу, остановившись на некотором расстоянии от французских аванпостов. На нем была длинная турецкая одежда, под нею - английская форма. Комендант Казаль любезно отправил ему палатку и прохладительные напитки, а французский парламентер забрал у Бромлея письмо полковника Дугласа с предложением о сдаче. Пока Казаль знакомился с посланием и пока составлял свой ответ на него, за рамками официальной процедуры происходило именно то действо, ради которого собственно и была затеяна вся эта игра с ультиматумом.

Воспользовавшись тем, что внимание французских офицеров занято Бромлеем, пленный капрал, которому накануне англичане поднесли водки и дали денег, приблизился к французским позициям, где его тут же окружили сослуживцы. В ответ на расспросы о пребывании в плену капрал продемонстрировал эти деньги и сообщил, что с пленниками прекрасно обращаются и собираются отправить на родину. Показал он и письмо лейтенанта, которое должен был передать коменданту форта. «Совершенно случайно» оно оказалось не запечатано, а потому было немедленно прочтено солдатами. Когда офицеры наконец заметили происходящее, забрали письмо и отправили капрала обратно в палатку парламентера, было поздно: семена будущего бунта уже были посеяны{388}.

Французские солдаты, много месяцев не получавшие жалованья и питавшиеся только сухарями да рисом, оказались перед неравноценным выбором. Им предстояло решить: принять сражение против огромной армии визиря, что даже при самом лучшем исходе сулило продолжение всё того же безрадостного существования в пустыне, или, сдавшись в плен, отправиться на родину, покинув опостылевший Восток. При виде же ранее сдавшегося в плен сослуживца - сыт, пьян и куры денег не клюют - искушение и вовсе становилось непреодолимым.

Как покажут дальнейшие события, Бромлею и его английским коллегам удалось успешно посеять семена будущего мятежа. Более того, те упали на хорошо подготовленную почву, ибо по удивительному стечению обстоятельств именно 9 декабря в Эль-Ариш для частичной ротации личного состава прибыл пехотный батальон 13-й линейной полубригады, в гренадерской роте которого служили бывшие карабинеры 2-й легкой полубригады, ранее бунтовавшие в Дамьетте{389}.

Фактор времени

Между тем начала военных действий и кровопролития еще можно было избежать, поскольку командование обеих армий, как мы видели, проявило заинтересованность в том, чтобы решить вопрос о возвращении Египта Османской империи мирным путем, через переговоры. Однако за стол переговоров еще надо было сесть, а парламентеры от каждой из сторон двигались к нему отнюдь не с одинаковой скоростью. Более того, при параллельном рассмотрении действий участников конфликта трудно избавиться от ощущения, что они находились словно в разных измерениях, где время текло по-разному.

Клебер, получив столь желанное им согласие Юсуф-паши и Смита на переговоры, отнюдь не торопился к таковым приступить, ведя дела так, будто в запасе у него целая вечность. Могу предположить, что столь умиротворяющее воздействие на него произвело общение с генерал-адъютантом Мораном, рассказавшем главнокомандующему о своем почти месячном пребывании «в гостях» у командора Смита на «Тигре». Из разговоров с англичанином у Морана сложилось самое уничижительное впечатление об армии визиря, которое он подробно изложил 9 декабря в отчете главнокомандующему. Молодой офицер - Морану тогда было 28 лет - явно поддался обаянию гостеприимного хозяина (Смит принимал его по высшему разряду) и доверчиво внимал его речам, забыв о высказанной еще древними мудрости: «Сущность войны - обман». Очевидно, что еще до того, как он изложил свои соображения на бумаге, Моран устно поделился ими с Клебером:

«Армия визиря, стоящая лагерем севернее Яффы, насчитывает лишь 12 - 15 тыс. чел., в основном кавалерии. Это все силы Османской империи.

<...> Армия испытывает большую нужду и сильно страдает от дождей и ненастья. В ней царит полнейший беспорядок, кавалеристы продают своих лошадей, оружие и дезертируют. Целые корпуса покидают лагерь. Всё ополчение, набранное в Дамаске и Алеппо, дезертировало. Сражения при Абукире и на лимане Дамьетты наполнили войска невыразимым страхом. Офицеры отказываются выступать, солдаты в голос кричат, что их ведут на бойню. Недавно из пятитысячного корпуса, получившего приказ идти на Эль-Ариш, дезертировала половина личного состава, едва лишь они вышли из Газы»{390}.

Разумеется, при таком положении вещей в лагере неприятеля можно было не спешить с переговорами, а тянуть время, дожидаясь, когда вражеская армия сама разбежится. Вероятно, именно поэтому парламентеры и не торопились.

Выехав из Каира только 9 декабря (11 дней спустя после полученного от визиря приглашения!!!), Дезе и Пусьельг прибыли в Дамьетту 11-го, но Смита там уже не застали. «Нам сказали, - докладывал 13 декабря Пусьельг Клеберу, - что тремя-четырьмя днями ранее Смит появился здесь, отправив гонца сказать, что ждет нас, однако день спустя исчез из виду и больше не показывался»{391}. Французские парламентеры остались ждать возвращения «Тигра» в Дамьетте.

16 декабря они вновь написали Клеберу, что Смит до сих пор не объявился. Заодно сообщили (пять дней спустя после приезда!!!), что, оказывается, забыли в Каире присланные ранее великим визирем пропуска, которые следовало предъявить командиру блокирующей Дамьетту турецкой эскадры, дабы он пропустил их к Смиту, когда тот появится{392}. Возникшая пауза явно не смущала парламентеров. Клебера - тоже. Считая, что время все еще работает на французов, он не выказывал ни малейшего беспокойства возникшей заминкой и не спешил известить о ней великого визиря. Только 20 декабря, после получения известий об ультиматуме полковника Дугласа Эль- Аришу{393}, французский главнокомандующий заторопился и, наконец, написал Юсуф-паше о том, что по-прежнему готов к переговорам и что его представители давно ждут в Дамьетте командора, на которого он и попытался свалить вину за возникшую паузу{394}. Однако драгоценное время было уже упущено.

Если французы вели себя так, будто в их распоряжении - вечность, то турецкое командование, похоже, считало каждую минуту до прибытия парламентеров. 12 декабря Франкини докладывал:

«Задержку с возвращением Смита в ставку приписывают погоде, но от этого нетерпения не становится меньше, и на то есть свои причины. Для содержания армии, полностью собранной в Газе и ставшей весьма значительной, требуются немалые усилия, особенно если ее пребывание затягивается. В это время года доставка провизии по морю затруднена, по суше надо преодолевать большое расстояние, и провианта никогда не бывает в достаточном количестве. Кроме того, пребывание на одном месте утомляет и вынуждает острее чувствовать лишения, связанные с кампанией. Сие порождает множество сложностей, для преодоления которых никак не удается найти средства. На протяжении многих веков в этой части мира существовал риск однажды обнаружить свой лагерь без войск. Чтобы предотвратить всякие неприятности и занять умы, великий визирь и послал в Эль-Ариш ультиматум о капитуляции. <...> В соответствии с ультиматумом готовится отправка 15-20 тыс. чел. для выдвижения к форту и захвата колодцев между ним и Катией, чтобы перерезать французам коммуникации через пустыню. Общее мнение таково, что Эль-Ариш не окажет серьезного сопротивления, несмотря на приказы Клебера и усилия коменданта. <...> Ультиматум Эль-Аришу и ответ коменданта форта повлекли за собою подготовку экспедиции в 20 тыс. чел. <...> Эта армия без палаток, поклажи и тяжелых вещей выступит в поход через три-четыре дня. Она имеет пять 24-фунтовых орудий и десять - калибром от 4 до 8 фунтов. Сераскиром (командующим. - А. Ч.] в этом предприятии назначен Реджеб-паша, но Хуссейн-паша и Мустафа-паша, опытные в военном деле, будут руководить военными действиями. Великий визирь отправится несколько дней спустя после их ухода, чтобы лично присутствовать при атаке, соблюдая, однако, инкогнито. Он мне предложил его сопровождать, что я и собираюсь сделать, если здоровье позволит. Согласно полученным сведениям, не думаю, что этот форт продержится дольше недели»{395}.

Таким образом, при достаточно высокой степени готовности обеих сторон договориться о мирном разрешении конфликта путем эвакуации Восточной армии из Египта такой шанс на этом отрезке времени был упущен. Клебер, не доверяя противнику, осторожничал и действовал слишком медленно, очевидно, даже не подозревая о том, сколь узким окном возможностей обладает его контрагент - Юсуф-паша, который не мог надолго прерывать движение своей армии без риска ее потерять. А поскольку в течение трехнедельной паузы сторонам не удалось не только прийти к согласию, но хотя бы даже вступить в прямой диалог, великому визирю ничего не оставалось, как вновь привести в движение свое многотысячное воинство, дальнейший путь которого пролегал теперь через Эль-Ариш.

Развязка

21 декабря Дезе и Пусьельг отправили Клеберу известие о том, что корабль Смита появился наконец близ Дамьетты{396}. В тот же вечер командор прислал им приглашение со следующего же дня приступить к переговорам. Более того, дабы максимально ускорить переход к обсуждению конкретных условий возможного соглашения, Смит уже в этом письме передал французам предложение визиря временно очистить Эль-Ариш и Катию под обещание вернуть оба форта обратно, если договориться не удастся. В противном случае, предупреждал англичанин, «Великая османская армия», уже стоящая на краю пустыни, просто вынуждена будет идти вперед, что неизбежно приведет к кровопролитию{397}.

22 декабря французские парламентеры поднялись на борт «Тигра», где и провели первый раунд дискуссий. Вечером они спустились на берег, чтобы переночевать в форте Лесбе, откуда отправили в Каир сообщение о первом обмене мнениями, отметив, что предложение сдать Эль-Ариш и Катию в качестве условия перемирия они с ходу отмели как смехотворное{398}. На следующий день переговоры возобновились. Однако повлиять на судьбу гарнизона Эль-Ариша они уже не могли.

Ранним утром того же 22 декабря авангард Реджеб-паши приблизился к Эль-Аришу. В течение дня подтянулись и остальные части корпуса{399}. Отряд под командованием Ибрагим-бея перерезал дорогу на Катию, встав лагерем у источника Мессудия, другой сильный отряд кавалерии блокировал дорогу на Суэц{400}. Началась осада, подробности которой мы можем узнать из отчета коменданта Казаля и «Дневника» капитана Бушара.

До вечера турки растекались по окрестностям форта, занимая исходные позиции. В 16 часов Реджеб-паша прислал парламентера с предложением о сдаче, которое Казаль вполне предсказуемо отклонил, заявив, что «будет защищать доверенную ему крепость до последней крайности, как того требуют честь и долг»{401}. Гарнизон был хорошо укомплектован и обладал достаточным запасом продовольствия и боеприпасов{402}, чтобы продержаться те несколько недель, которые требовались основным силам армии для подхода на выручку. С наступлением темноты комендант отправил последнего из имевшихся в его распоряжении арабских лазутчиков в Каир с зашитым под подкладкой письмом к Клеберу. Позже выяснится, что гонец до места так и не добрался{403}.

Если при сражениях в поле турецкие войска тогда нередко оказывались слабее европейских, более дисциплинированных и лучше выученных, то при ведении осад и обороне крепостей турки, напротив, практически ни в чем им не уступали. Особенно это касалось инженерных работ. Уже в первую ночь осады Эль-Ариша турки под руководством английских офицеров проложили первую параллель в 500 м от стен и построили на возвышенностях батареи, откуда начали систематическую бомбардировку форта.

Весь день 23 декабря был заполнен обычной рутиной осадных будней. Турки оборудовали новые огневые позиции и продолжали тянуть и углублять траншею. Французы артиллерийским обстрелом из крепости и ружейным огнем из укреплений предполья стремились им в этом помешать, одновременно восстанавливая у себя то, что было разрушено неприятельскими снарядами.

24 декабря стороны действовали по тому же сценарию. Турки, получавшие снабжение по морю, продолжали вести круглосуточную артиллерийскую бомбардировку форта и под прикрытием огня возводить всё новые батареи в его окрестностях. Закончив строительство первой параллели, они заложили вторую уже в 300 м от крепостных стен.

25 декабря было отмечено жаркой артиллерийской дуэлью, в ходе которой французам удалось подавить одну из вражеских батарей. Однако турки, продолжая тянуть вторую параллель и постепенно продвигаясь вдоль стен, вынудили французских стрелков покинуть предполье и отступить под стены форта. В тот же день к Эль-Аришу прибыл сам великий визирь с дополнительной артиллерией. Очевидно, соблюсти инкогнито ему не удалось, поскольку его приезд, как свидетельствуют Казаль и Бушар, был зафиксирован французами.

В ночь на 26 декабря турки заложили ход сообщения между первой и второй параллелями, продолжая под прикрытием огня своих батарей вести его и с наступлением дня. Турецкие стрелки заняли позиции вблизи форта, ведя по нему прицельный ружейный огонь, но были опрокинуты и отброшены стремительной вылазкой французских солдат с личным участием коменданта{404}.

Несмотря на то что оборона форта шла вполне успешно и у его защитников имелось более чем достаточно ресурсов для дальнейшего сопротивления, вечером того же дня прозвенел первый тревожный звонок. Начальник артиллерии сообщил коменданту, что среди солдат замечено брожение: идет сбор подписей под неким подстрекательским письмом. Казаль предупредил о том командиров рот, приказав проявлять повышенную бдительность. Однако уже наутро ростки бунта, ранее посеянные подполковником Бромлеем, проклюнулись на поверхность. Рассказывает капитан Бушар:

«В 8 часов капрал 13-й полубригады принес письмо коменданту. Этого человека дотошно расспросили, но он не смог или не захотел ничего сказать ни о содержании письма, ни о том, от кого он его получил. Похоже, он не состоял в заговоре. По крайней мере, его имени не было среди подписантов. <...> Это письмо, сопровождавшееся восемьюдесятью подписями солдат и унтер-офицеров разных подразделений, было выдержано примерно в следующих выражениях:

“В форте Эль-Ариш, 4 нивоза VIII года Республики единой и неделимой [25 декабря 1799 г.].

Благоразумие, недоверие, память о Яффе{405}.

Солдаты, составляющие гарнизон Эль-Ариша, гражданину коменданту форта.

Извольте, гражданин комендант, сдать находящийся под вашим командованием форт врагу в течение 12 часов. Убежденные в том, что больше не можем оказывать сопротивление; видя, что для ухода за ранеными нет больше ни инструментов, ни медикаментов, мы вас призываем покончить с этим делом и снискать уважение своих товарищей”»{406}.

Комендант, собрав офицеров, ознакомил их с содержанием послания, после чего было принято решение утром следующего дня провести общее построение личного состава, где рассказать о сложившейся ситуации и о том, «каким позором они покроют себя в глазах даже османской армии», если там узнают о происходящем внутри форта.

День прошел как обычно: осажденные и осаждающие вели инженерные работы, пытаясь артиллерийским и оружейным огнем воспрепятствовать в том неприятелю. За ночь турки установили еще одну батарею, ближе к форту, что позволило усилить его обстрел.

На рассвете 27 декабря гарнизон в полном составе был построен внутри крепости. На стенах остались только дозорные. Перед строем вынесли знамя 13-й полубригады. Комендант обратился к подчиненным, сообщив, что в распоряжении защитников форта имеется достаточно ресурсов для обороны и что солдаты покроют себя беспримерным позором, предпочтя воинской чести трусливую сдачу в плен: «Хочет ли гарнизон Эль-Ариша себя обесчестить? Впервые случится так, что французы предпочтут трусливо сдаться, нежели сражаться. Разве вы забыли, вы - авангард армии и ваши братья по оружию надеются, что вы задержите неприятеля, пока они объединятся и придут вам на помощь?»{407}

Речь Казаля то и дело прерывалась мятежными возгласами, исходившими в основном из роты гренадеров. Когда комендант закончил, шум усилился. Большая часть гарнизона демонстрировала неповиновение. Офицеры тщетно пытались навести порядок, взывая к чести своих подчиненных. Тогда Казаль снова обратился к солдатам, предложив тем, кто не желает больше сражаться, просто пойти и сдаться неприятелю, для чего приказал открыть крепостные ворота. Никто, однако, не двинулся с места. Крики прекратились, порядок был восстановлен. Подразделения разошлись по своим позициям{408}.

В течение дня никаких радикальных изменений в ситуации не произошло. Осаждающие вели обстрел крепости и, вгрызаясь в землю, продолжали приближаться к ее стенам. Гарнизон отвечал интенсивным огнем. С наступлением темноты комендант собрал у себя командиров подразделений и предложил арестовать зачинщиков бунта, но офицеры сочли эту меру неисполнимой в сложившихся условиях, учитывая большое количество подписантов и поддержку их большинством личного состава. Казаль был вынужден ограничиться очередным призывом к бдительности и советом командирам лично показывать пример храбрости своим подчиненным.

Ночью активность военных действий лишь усилилась. Две роты саперов под командованием капитана Бушара совершили вылазку, отбросив приблизившихся к стенам турок, и на их плечах ворвались во вторую параллель. Французские артиллеристы также вели интенсивный огонь и сумели к утру подавить одну из неприятельских батарей, действовавшую под руководством английских офицеров. В свою очередь, артиллерия осаждавших нанесла серьезный ущерб укреплениям форта, хотя, отмечает Бушар, и не смогла пробить брешь в его стенах{409}.

В тот же самый день, 27 декабря (6 нивоза по республиканскому календарю), командующий французской дивизией в Салихии генерал Рейнье написал Клеберу в Каир о том, что под Эль-Аришем происходит неладное. 28-го курьер увез в Салихию ответ главнокомандующего:

«Я только что получил ваше письмо от 6 нивоза, где вы сообщаете мне о присутствии врага между Эль-Аришем и Катией и о присутствии великого визиря под Эль-Аришем. Хотя мне, как и вам, трудно поверить в эти известия, тем не менее надо действовать так, как если бы они были обоснованными: собрать ваши войска в Салихии и усилить Катию, ибо, если неприятель займет последнюю, возможности поддерживать сообщение с Эль-Аришем не останется.

Жду только сообщения от вас, чтобы выступить с остальной армией к Бельбейсу. Соответственно, необходимо активно поддерживать между нами связь. Что меня успокаивает, так это начавшийся вчера марш Морана с двумя батальонами 25-й полубригады к Катии. Если каждый выполнит то, что должен, этих пятнадцати батальонов окажется достаточно для того, чтобы остановить всё то, что визирь имел неосторожность двинуть против нас»{410}.

Учитывая расстояния между упомянутыми в депеше пунктами, гарнизону Эль-Ариша нужно было продержаться примерно неделю до подхода основных сил Восточной армии.

И ход боевых действий 28 декабря показывал, что эта задача ему вполне по силам. В течение дня турки продолжали тянуть траншеи, сокращая расстояние до стен, но французская пехота, выдвинувшись из форта, вынудила неприятеля прервать работу до темноты. Артиллерия весьма эффективно вела дуэль с вражескими батареями, используя, в частности, те вражеские ядра и неразорвавшиеся бомбы, которыми была покрыта земля внутри форта. Правда, ночью турки возобновили земляные работы и вновь стали неуклонно продвигаться вперед. Выдвинутые в предполье французские стрелки вынуждены были с приближением турецких траншей покинуть свои позиции одну за другой{411}.

Подводя итог семи дням осады, комендант Казаль считал, что у гарнизона имелись все возможности продержаться еще не меньше двух недель:

«...Успехи неприятеля были несопоставимы с теми огромными усилиями, которые он затратил. Его батареи, установленные чуть дальше, чем надо, били без разбора по башням и стенам, будто хотели снести форт целиком. Определить направление главного удара не представлялось возможным. Шесть дней спустя после того, как начались осадные работы, лишь немногие наши орудия вышли из строя, несмотря на то что противник, имевший батарею в 14 орудий, сделал семь тысяч пушечных выстрелов и выпустил три тысячи бомб. (Я весьма заботился о починке ночью, когда огонь ослабевал, всего того, что было повреждено днем.) И, наконец, несмотря на огромный объем произведенных работ, противник с первых дней осады не смог продвинуться.

Хорошее управление артиллерийской стрельбой и интенсивный ружейный огонь не позволяли туркам высунуться из траншеи и затрудняли их работы. Небольшие вылазки, имевшиеся снаружи земляные укрепления, линии контр-апрошей, оборона каждого фута земли в предполье - вот причины столь слабых успехов противника. <...> Я надеялся держать осаду до тех пор, пока не кончатся боеприпасы, которые я старался тратить так, чтобы их хватило выстоять до 20-го или 25-го [нивоза, или до 10-15 января 1800 г.]»{412}.

Однако уже 29 декабря в Эль-Арише с самого утра стали происходить странные события. Как свидетельствует капитан гренадеров Николя Феррэ (Ferray) в рапорте командованию о происшедшем, составленном 16 января 1800 г. в лагере под Салихией, уже поутру «большая часть гарнизона набралась водкой и была пьяна, хотя комендант и не приказывал производить раздачу»{413}.

Когда же в 7 утра турецкая пехота неожиданно ринулась на штурм Эль-Ариша, охрана двух находившихся за стенами постов бросила свои позиции, даже не попытавшись принять бой, бежала в форт. Покинутые укрепления немедленно были заняты неприятелем. Столь быстрое приближение противника вплотную к стенам крепости и бесславное бегство части гарнизона с поля боя вызвали панические настроения у остальных. Послышались крики, что надо немедленно сдаться, пока турки не ворвались внутрь. Дабы вернуть утраченные посты, комендант приказал капитану Феррэ и его гренадерам выбить турок оттуда. Капитан бросился в атаку, но за ним последовали лишь трое солдат, прочие остались на месте и категорически отказались сражаться{414}.

Мятеж перекинулся и на другие роты. Солдаты бросали позиции, крича, что командование покинуло форт на произвол судьбы и собирается принести их в жертву. Пехотинцы швыряли ружья на землю, артиллеристы оставляли орудия. Несколько гренадеров взобрались на стены и, скрестив ружья в знак прекращения сопротивления, стали взывать к неприятелю. Кто-то из мятежников сорвал трехцветный флаг с древка. Турки, видя происходящее, покинули окопы и столпились у гласиса, требуя, чтобы им открыли ворота.

Комендант Казаль, надеясь выиграть время и не позволить врагу немедленно захватить форт, отправил капитана Бушара парламентером к великому визирю с предложением о перемирии. Капитан помахал белым листком бумаги, показав, что собирается вести переговоры, и спрыгнул с парапета в толпу турецких солдат, которые немедленно обобрали его до нитки. Оставив француза в одних лохмотьях, они поволокли его в сторону от форта, намереваясь отрубить голову. По счастью, они наткнулись на Мустафа-пашу, известного, по словам Бушара, «своей храбростью и гуманностью». Он-то и спас жизнь французу, приказав отвести его к великому визирю. В османский лагерь капитан прибыл уже не как парламентер, а как пленник{415}.

В своем «Дневнике» Бушар подробно рассказывает и о том, что случилось в Эль-Арише после его ухода. Однако, поскольку делает он это с чужих слов, приведу свидетельство непосредственного участника событий - капитана Феррэ:

«Комендант и офицеры предпринимали тщетные усилия, чтобы заставить солдат и канониров продолжать огонь и убрать белые флаги; всё было бесполезно; взбунтовавшиеся трусы взывали со стен к туркам, которые, покинув окопы, толпою приблизились к форту. Некоторое время спустя тут уже была вся турецкая армия, пехота и кавалерия. Солдаты спускали со стен веревки, чтобы помочь туркам забраться в форт. Потерна{416} оказалась непонятно каким образом открыта, и форт мигом наполнился турками, обезоружившим гарнизон и принявшимся рубить головы тем самым людям, которые бросали им веревки, помогая забраться. В этот момент комендант Казот [sic: правильно - Казаль. - А. Ч.] попытался подписать капитуляцию с Селимом Мустафа-пашой и английским офицером, прибывшими в форт. Это удалось. Гарнизон должен был сложить оружие и сдаться в плен. Но призвать турок к порядку оказалось невозможно. Те французы, что попали в руки турецких или английских офицеров, были отведены в лагерь великого визиря. Остальные, устрашенные примером тех, кому отрубили голову, не хотели сдаваться и сопротивлялись еще в течение получаса после вступления турок в форт. Капитан Феррэ{417} находился уже в лагере визиря, когда раздался взрыв порохового склада. Французы, еще находившиеся вблизи форта, когда произошел взрыв, стали жертвой конвоировавших их турок. Те отрубили им головы, в том числе шефу батальона Гранпэру»{418}.

Рассказанное капитаном Феррэ полностью совпадает с тем, что говорит в своем отчете о происшедшем и комендант Казаль{419}.

Французский Эль-Ариш пал. Это поражение стало одним из наиболее кровопролитных для Восточной армии за время всей Египетской экспедиции. Из 450 чел. гарнизона за всё время осады погибло, по словам Казаля, 240 чел.{420} Однако его оценка потерь, сделанная всего лишь два дня спустя после падения форта, противоречит данным других источников. Если бы потери французов убитыми составляли именно столько, то в плену должно было оказаться 210 чел. Между тем, по свидетельству капитана Бушара, в плен попало лишь 160. Остальные 290 погибли, причем за неделю боев до рокового дня 29 декабря у французов было лишь 5 убитых. Все остальные, включая находившихся в лазарете 35 раненых, погибли при штурме и особенно в последовавшей за сдачей форта резне{421}. Эти сведения подтверждаются в целом и официальной реляцией турецкого командования о взятии Эль-Ариша: «В плен взяты сто пятьдесят человек с комендантом во главе. Больше никто не спасся: все были преданы мечу»{422}.

О потерях армии Юсуф-паши турецкая реляция умалчивает. Комендант Казаль говорит о 3 тыс. погибших турок{423}, но довольно сомнительно, что он мог получить столь точную информацию всего лишь два дня спустя после завершения осады, принимая во внимание, что учет личного состава в османской армии носил достаточно приблизительный характер (в главе 5 я остановлюсь на этом подробнее). Капитан же Бушар приводит якобы произнесенную визирем в его присутствии фразу о 6 тыс. турок, павших при взятии Эль-Ариша{424}, но в данном отношении это тоже не слишком надежный источник, чтобы верить ему на слово. Тем не менее даже официальная реляция отмечает значительные потери османов от взрыва порохового погреба форта, взлетевшего на воздух по так и оставшейся неизвестной причине. Там, в частности, погиб и Селим Мустафа-паша{425}, которому Бушар оказался обязан жизнью.

31 декабря в лагерь визиря прибыл курьер с сообщением, что на корабле «Тигр» командор Смит и французские парламентеры договорились приостановить военные действия на время ведения переговоров{426}. Гарнизону форта до спасения не хватило всего лишь двух дней.

Глава 5. Между войной и миром

Бунт в Александрии

В тот момент, когда французские парламентеры едва только приступили к переговорам с командором Смитом, Клебер получил тревожные вести из Александрии. До нее добралось поветрие мятежа, которое несли с собой выводимые из Дамьетты войска. Зачинщиками бунта в Александрии стали прибывшие из Дамьетты конные егеря, а поводом - известие о том, что на готовившемся к выходу из порта корабле «Америка», который должен был доставить во Францию почту и, как полагали в городе, раненых, вместо последних поедет «двор» Бонапарта. Действительно, генерал Жюно, уже полгода ожидавший в Александрии оказии, чтобы покинуть Египет следом за своим кумиром, не хотел упускать этой возможности. То же касается и генерала Дюмюи, уже давно получившего разрешение на отъезд по состоянию здоровья. Хотела вернуться во Францию и Полин Фуре, фаворитка Бонапарта во время Египетской кампании. Однако больше всего возбудил солдат слух о том, что отъезжающие увозят с собою несметные сокровища. Для тех, кто многие месяцы не получал жалованья, слышать о таком было нестерпимо.

17 декабря комендант Александрии генерал Ланюс сообщил Клеберу:

«Я, гражданин генерал, вместе со всеми остальными командирами и офицерами гарнизона предпочел бы избежать волнений в войсках, но, похоже, такая зараза неизбежна. Хотелось бы мне, чтобы всё это не получило еще более неприятного продолжения, чем сейчас. Никто не роптал до того самого момента, когда вспыхнул бунт. Толчок к нему дали конные егеря и несколько канониров, а 4-я [легкая] полубригада подхватила. Приняли участие и несколько человек из 69-й [линейной] полубригады, но гренадеры, в частности, не были затронуты.

Вчера в полдень двое или трое егерей прибежали в расположение 4-й [легкой] полубригады]. Тут же стали бить общий сбор, и карабинеры направились в форт Каффарелли{427}. Я прибыл туда почти одновременно с ними и, поговорив с заводилами, добился, чтобы все возвращались в свой лагерь. Однако едва половина их вышла из форта, как раздались голоса, что надо подстраховаться. Они вернулись, и не было никакой возможности помешать им дать выстрел из сигнальной пушки. Это, однако, не привело к существенному увеличению числа бузотеров, и, поговорив с ними несколько минут, я во второй раз добился того, что они решили уйти и отправились восвояси. Спустившись к подножию форта, их главари закричали, что надо идти на площадь. Я снова попытался им помешать, но тщетно. Там находились пьяные егеря и канониры, которые начисто заморочили им всем головы. Я решил, что им надо дать время остыть, и ушел к себе. Побыв полчаса вместе, они послали к офицерам узнать, соглашусь ли я принять депутацию, которую они намерены ко мне отправить. Принимая во внимание ситуацию, я решил, что не должен им отказывать. Согласно утверждениям этой депутации и той информации, что я сам собрал, причиной волнений стало то, 1) что несколько вполне здоровых людей уезжают на судне “Америка”, увозя с собою много денег; 2) что П[олин Фуре] и воры заняли места раненых; 3) что войска не получают жалованья в течение года и во всем нуждаются. Из- за недовольства всем этим карабинеры и канониры направились в форт Каффарелли, чтобы не дать судну “Америка” отчалить.

Я прибег поочередно к самым разным уловкам, чтобы вернуть их к субординации, и сумел восстановить порядок, обещав, что немедленно выплачу им деньги.

Теперь я же собираюсь немедленно арестовать тех, кто больше других проявил себя в мятеже. Таким путем, возможно, удастся выявить подстрекателей, которые, конечно, не из простых солдат. Я надеюсь, что принятые меры и инициированные мною действия в отношении войск позволят предотвратить новую смуту, над организацией каковой некоторые головы уже размышляют.

Данное обстоятельство, гражданин генерал, обязывает меня напомнить, что 100 000 ливров, обещанных вами в свое время генералу Мену, абсолютно необходимы здесь для покрытия самых насущных нужд. <...> Офицеры 4-й [легкой] полубригады держали себя вчера очень хорошо, а офицеры 69-й [линейной полубригады] вообще безупречны, поскольку из этого подразделения очень немногие приняли участие в мятеже. Все остальные проявили себя слабо, за исключением Шантуара, командующего артиллерией, который мне очень помог.

Я задержал отплытие “Америки” до тех пор, пока все окончательно не успокоится.

Привет и уважение.

P. S. Забыл вам сказать, что некоторые солдаты сильно возмущались отъездом генерала Бонапарта. Были даже такие, кто утверждал, что вы, замаскировавшись под турка, находитесь на борту “Америки”, чтобы уехать во Францию. По этой причине дюжина из их числа поднялась на судно, чтобы установить истину. Однако после высказанных им нескольких соображений они ретировались с судна, не став его обыскивать, и вернулись к порядку»{428}.

Сцену посещения солдатами судна герцогиня д’Абрантес, вдова Жюно и знаменитая мемуаристка, позднее опишет во всех красках, полагая, правда, что такая обида ее мужу была нанесена по наущению Клебера, действовавшего из ненависти к Бонапарту:

«В армии распространяли слух, что Жюно везет сокровища, найденные главнокомандующим в Пирамидах. “Он не смог их увезти сам, - говорили солдатам, - и теперь это сделает тот, кто пользуется его полным доверием”. В конце концов, дело дошло до того, что несколько унтер-офицеров и солдат пришли на берег, и часть из них поднялась на торговое судно, которое тем же вечером должно было увезти Жюно. Они открыли всё, так ничего и не найдя. Наконец, между палубами был обнаружен огромный сундук, который не могли сдвинуть с места и десять человек. “Вот оно сокровище! - закричали солдаты. - Вот оно жалованье, которое нам задерживают уже целый год! Где ключ?”. Напрасно слуга Жюно, храбрый и добрый немец, кричал безумцам, что это не принадлежит его “хе- нералу”! Они не слушали. К сожалению, Жюно не было на борту, он должен был прийти на судно только вечером. Мятежники схватили топор и принялись рубить сундук. Они уже почти разбили его, когда прибежал запыхавшийся корабельный плотник: “Какого дьявола вы тут беснуетесь! Вот ключи. Оставьте в покое мой сундук”. Он сам его открыл, и все увидели там... инструменты корабельного плотника»{429}.

Разумеется, Клебер не имел никакого отношения к неприятностям Жюно, и обвинение знаменитой мемуаристки в его адрес не следует принимать всерьез. Напротив, сообщение о бунте в Александрии, полученное главнокомандующим 24 декабря{430}, стало для него вторым тревожным звонком после событий в Дамьетте.

Третьим и последним звонком станут известия из Эль-Ариша, после чего Клебер окончательно поймет, что больше не может столь же безоговорочно рассчитывать на своих солдат, как прежде.

Выбор Клебера

Но пока Клебер не узнал во всех подробностях, что именно произошло под Эль-Аришем, он полагал, что вправе вести с оппонентами диалог в жестком тоне. 24 декабря Муса Татарин привез в Каир послание от великого визиря. Тот извещал французского главнокомандующего о том, что часть османской армии уже выдвинулась под Эль-Ариш и вступила в боевое соприкосновение с гарнизоном форта. Юсуф-паша предлагал Клеберу поспешить с переговорами, если тот еще намерен решить дело миром, поскольку турки не могут долго ждать: «Обстоятельства не позволяют мне откладывать продвижение своей армии. Соответственно мы не сможем прийти к мирным договоренностям, если не используем [должным образом] время, которое утекает»{431}.

Клебер, уверенный - и, как мы знаем, напрасно - в стойкости своих войск, а также, возможно, держа в уме доклад Морана о «развале» турецкой армии, отправил день спустя, 25 декабря, Мусу Татарина обратно к визирю с ответом спокойным и величественным: «Приближение армии Вашего превосходительства ничего не добавит и не убавит к моим инструкциям [парламентерам]. Они отвечают интересам Франции, Блистательной Порты и Англии. Если бы Ваше превосходительство еще находилось в Дамаске, я ничего не изменил бы в сказанном: я предлагаю мир, дружбу и эвакуацию Египта, с одной стороны, и готов принять сражение - с другой: мудрость Вашего превосходительства поможет выбрать»{432}. Чтобы придать своим словам больший вес, Клебер сделал так, чтобы гонцу визиря пришлось насквозь проехать через расположение французских частей, размещенных под Каиром: «Всё было подстроено так, что в течение двух часов, подряд он видел только войска, орудия и верблюдов, что, похоже, его удивило. Не знаю, какой эффект всё это в результате произведет»{433}, - сообщил он генералу Рейнье. Также 25 декабря Клебер написал своим парламентерам, Дезе и Пусьельгу, поручив им потребовать у турок, чтобы те отвели войска от Эль-Ариша и не продвигались во время переговоров дальше Газы{434}.

Не рассчитывая только на силу дипломатии, главнокомандующий всё в тот же день, 25 декабря, затребовал у генерала Фриана, с которым служил еще в Самбро-Маасской армии и который теперь сменил Дезе в Верхнем Египте, значительную часть его войск для своей будущей кампании против великого визиря{435}.

27 декабря генерал Рейнье доложил Клеберу из Салихии, что враги перерезали дорогу из Эль-Ариша в Катию и что, по его сведениям, великий визирь лично находится под Эль-Аришем. 28 декабря главнокомандующий ответил: «Хотя, как и вы, я с трудом поверил этим новостям, необходимо действовать так, как если бы они имели под собой основание. Объединим наши войска в Салихии и укрепим Катию, ибо, если враги захватят ее, мы лишимся сообщения с Эль-Аришем»{436}.

29 декабря Клебер оповестил командующих округами и диван Каира, что назавтра выступает с большей частью своих войск в Бельбейс{437}. Одновременно он отправил в Салихию генералу Рейнье приказ двинуться с имеющимися у него силами к Эль-Аришу и разбить осадивших форт турок{438}. Впрочем, уже к вечеру главнокомандующему пришлось полностью поменять свои планы. Из Дамьетты ему доставили письмо генерал-адъютанта Дево с сообщением о том, что 24 декабря Дезе и Пусьельг подписали с командором Смитом перемирие на месяц для ведения переговоров. Соответственно Клебер отменил запланированное выступление к Бельбейсу. Однако, сообщив о перемене ситуации генералу Рейнье, он предоставил ему карт- бланш на дальнейшие действия:

«Что касается вас, то я оставляю на ваше усмотрение: либо идти на Эль- Ариш и опрокинуть Дервиш-пашу{439}, сделав вид, что еще ничего не знаете о перемирии, - то, за что потом можно будет более или менее оправдаться, либо, если у вас нет возможности это сделать, дождитесь курьера, которого я немедленно отправлю с депешами, содержание которых вам сообщу, чтобы вы могли согласовывать с ними свои действия. Как вы можете догадаться, это будет соглашение, которое я предложу великому визирю, чтобы сохранить свободную коммуникацию с Эль-Аришем. Однако я предпочел бы первую из этих мер, поскольку она позволила бы сохранить коммуникации.

Я с оставшимися силами выступлю к Бельбейсу, либо если получу от вас письмо с сообщением о приближении врага, либо дней через пять-шесть»{440}.

Как видим, Клеберу правило «сущность войны - обман» было хорошо известно. Несовершенство средств сообщения порою создавало в те времена подобные казусы, когда, еще не зная о результатах переговоров, шедших за сотни миль от поля боя, армии вступали в сражение после того, как дипломаты где-то там уже подписали мир. Именно под такой казус Клебер и хотел замаскировать неожиданный удар дивизии Рейнье по расположенным у Эль-Ариша турецким войскам. При всех раскладах он ставил на первое место интересы своих солдат, в данном случае гарнизона Эль-Ариша.

Поэтому сразу же после получения известия о перемирии французский главнокомандующий подготовил послание к великому визирю с предупреждением о том, что будет считать перемирие вступившим в силу только после отвода турецких войск от Эль-Ариша{441}. Клебер не знал, что именно в этот день Эль-Ариш пал, и 30 декабря еще дважды написал к Рейнье, торопя выступить на выручку гарнизона форта: «Поддерживать свободные коммуникации между Катией и Эль-Аришем - вот мое последнее слово»{442}. 2 января 1800 г. Клебер, уже получив официальное известие о перемирии, вновь попросил Рейнье приложить все усилия, чтобы наладить коммуникации с Эль- Аришем, но только теперь уже действовать аккуратно, чтобы не скомпрометировать усилия парламентеров{443}. 3 января главнокомандующий обратился уже к командору Смиту, потребовав повлиять на визиря, дабы тот отвел войска от форта{444}. Судьба гарнизона больше всего в те дни занимала внимание Клебера. Известие же о падении Эль-Ариша до него к тому моменту всё еще не дошло, поскольку первый из курьеров, отправленных генералом Рейнье с этой вестью, был по пути убит между Салихией и Бельбейсом, вероятно, бедуинами{445}.

Вместе с тем ни на мгновение не упускал Клебер из виду и мирные переговоры в лагере визиря, куда на корабле Смита прибыли Дезе и Пусьельг. Категорический отказ союзников обсуждать с ним условия прелиминарного мира, с одной стороны, а с другой - нависшая угроза османского вторжения и непрерывное ухудшение ситуации внутри Египта - финансовый дефицит, чума, бунты французских войск - вынуждали Клебера идти на уступки. В немалой степени на его позицию повлияли и новости из полученных от Смита европейских газет, освещавших международную ситуацию до 10 октября - в тот момент крайне неблагоприятную для Французской республики. Было ясно, что помощи из метрополии ждать не приходится. 3 января Клебер существенно смягчил свои изначальные условия, решив отказаться от требования прелиминарного мира и ограничившись более скромными предложениями, о чем и сообщил своим представителям на переговорах:

«Вследствие всего этого, как только вам предложат соблюдение Османской Портой нейтралитета до конца войны и свободный уход [Восточной армии] из Египта с оружием, имуществом и снаряжением с правом по возвращении во Францию служить везде и воевать против кого угодно, вы должны, не колеблясь, заключить договор, и я немедленно его подпишу»{446}.

В качестве гарантии соблюдения договора Клебер даже был готов передать туркам Эль-Ариш, удерживая за собой все остальные позиции до того, как в Александрию и Дамьетту придут корабли, на которых армия сможет эвакуироваться на родину. Общее количество личного состава для отправки во Францию он определял в 25 тыс. чел.{447}

Только поздним вечером 4 января Клебер получил сообщение генерала Рейнье о падении Эль-Ариша{448}. Хотя подробности происшедшего еще оставались неизвестны, но уже одно то, что турки взломали «замок Египта», радикально меняло ситуацию. Теперь в случае дальнейшего продвижения армии великого визиря в Египет французам предстояло встречать ее на выходе из пустыни, рискуя тем, что конные отряды турок и мамлюков просто обойдут их с флангов и захватят во французском тылу базы снабжения в Бельбейсе и Салихии. Под угрозой оказался и гарнизон Суэца, к которому могли теперь беспрепятственно направиться войска неприятеля. Не удивительно, что весть о взятии турками Эль-Ариша заставила Клебера срочно отправить инструкцию вдогонку генерал-адъютанту Бодо, направлявшемуся через Дамьетту и Яффу в лагерь визиря с корреспонденцией для Дезе и Пусьельга: «Сообщите моим представителям об этом событии и скажите им, чтобы больше не колебались, а заканчивали переговоры по возможности на условиях, близких к тем, что я изложил в своей предшествующей инструкции»{449}. 5 января главнокомандующий написал непосредственно Дезе и Пусьельгу, предупредив, чтобы они не выдвигали заведомо невыполнимого требования возвращения Эль-Ариша, а ограничились подтверждением условий перемирия{450}.

7 января Муса Татарин привез в Каир послание великого визиря от 31 декабря, в котором Юсуф-паша сообщал о возвращении под власть Порты крепости Эль-Ариш, «всегда ей принадлежавшей», и о том, что готов на 15 дней приостановить дальнейшее продвижение своей армии в Египет, чтобы дать возможность парламентерам согласовать условия эвакуации французской армии из этой страны{451}. Теперь спешить приходилось уже Клеберу, и в тот же день он ответил:

«Ваше превосходительство предлагало мне в своих предыдущих посланиях 1) наш свободный уход из Египта со всем оружием, снаряжением и имуществом; 2) предоставление [Восточной] армии для этой цели Блистательной Портой всех необходимых для возвращения во Францию судов и припасов. Я принимаю эти два предложения с одним простым условием, а именно, что как только французы эвакуируются из Египта, Блистательная Порта выйдет из тройственного союза [с Великобританией и Россией], в коем она находится и действует только ради сохранения своей территориальной целостности, которая посредством этой эвакуации будет восстановлена»{452}.

Последнее из условий должно было позволить Клеберу сохранить лицо и превратить будущее соглашение в нечто чуть большее, чем всего лишь безоговорочная капитуляция. Если бы ему удалось добиться принятия Портой данного пункта, то подобную договоренность можно было бы представить как определенный успех: антифранцузскую коалицию де-факто покидал один из ее участников. О содержании своего письма великому визирю главнокомандующий также сообщил Дезе и Пусьельгу, поручив им руководствоваться изложенными в нем требованиями на переговорах{453}.

Ведя разговоры о мире, Клебер вынужден был готовиться и к войне. 10 января он с большей частью имевшихся у него войск выступил в Салихию, чтобы быть готовым встретить османскую армию на выходе из пустыни, если она продолжит свое движение. Впрочем, великому визирю он сообщил, что поменял дислокацию исключительно для ускорения обмена с ним корреспонденцией относительно условий эвакуации{454}. Именно здесь, в военном лагере под Салихией, французский главнокомандующий и получил 14 января послание командора Смита из Эль-Ариша, написанное двумя днями ранее (сообщение между оппонентами действительно ускорилось), с известием о том, что единственное из требований, которым Клебер попытался обусловить эвакуацию, категорически отвергнуто великим визирем: «Блистательная Порта не может принять никакое предложение, ведущее к нарушению ею обязательств, установленных договорами»{455}. Клеберу оставляли выбор лишь между согласием на безоговорочную эвакуацию (фактически капитуляцию) и возобновлением военных действий.

А где в этот момент находились Дезе и Пусьельг, представители французского главнокомандующего, которые должны были на переговорах убедить Смита согласиться на более почетные и приемлемые условия эвакуации Восточной армии? В тот же день, 14 января, Клебер получил от них целый пакет документов{456}, присланных из Газы, куда «Тигр» доставил их тремя днями ранее. В этих бумагах Клебер прочел, что за те две недели, что корабль из-за неутихающего шторма не мог подойти к берегу, Дезе и Пусьельг в своих беседах с командором Смитом ни на йоту не продвинулись к заключению конечного соглашения. И произошло это не столько потому, что значительную часть времени они пролежали разбитыми морской болезнью, сколько из-за того, что в рамках изначально полученных ими инструкций достичь согласия оказалось просто невозможно. Действительно, требования вернуть французам Ионические острова и оставить за ними Мальту в той ситуации, когда армия визиря уже вторглась в Египет, выглядели полной утопией. Там же Дезе и Пусьельг сообщили главнокомандующему, что 12 января отправляются в Эль-Ариш для переговоров в расширенном составе с турецкими и английскими представителями. Именно там, в Эль-Арише, предстояло прояснить дальнейшую судьбу Восточной армии.

Однако сначала свой выбор должен был сделать Клебер: война или эвакуация. В каких условиях ему приходилось делать, говорят его письма из Салихии своим подчиненным в Каир. Всё в тот же день, 14 января, он писал главному кассиру Эстеву:

«Вы заверили меня, что 23-го [нивоза, или 13 января] я найду в кассе Бельбейса 200 000 ливров, чтобы выдать армии жалованье за десять дней и оплатить различные службы. Однако я не обнаружил там ни гроша. Боюсь, что то же самое в Александрии...»{457}

О том, в сколь отчаянном положении находился командующий армией, говорит его отданный в тот же день приказ генералу Дюга арестовать генерального интенданта-копта. Сразу после завоевания Египта Бонапарт отдал на откуп христианам-коптам сбор с населения налогов, податей и контрибуций. Клебер сохранил за коптами эту функцию на условиях внесения каждый месяц в казну определенной фиксированной суммы. За всеми провинциями для этого были закреплены интенданты-копты, подчинявшиеся генеральному интенданту. Однако активное и пассивное сопротивление местных жителей этим поборам, неуклонное обеднение египтян в условиях французской оккупации и злоупотребления самих откупщиков нередко приводили к задержкам поступлений в казну. В условиях же обострившейся ситуации отсутствие у командования армии необходимых средств было чревато самыми тяжкими последствиями. Поэтому приказ Клебера гласил: если в течение трех дней генеральный интендант не обеспечит уплату 600 тыс. ливров, на четвертый ему отрубят голову. Генерал Дюга был предупрежден о личной ответственности за исполнение этого приказа{458}. Чрезвычайные обстоятельства порождали чрезвычайные меры.

В столь безнадежной ситуации Клебер 15 января и принял решение, о чем известил своих представителей, которые к тому моменту уже должны были приехать в Эль-Ариш. Отметив, что, судя по информации о положении во Франции, полученной из осенних газет, нет никаких оснований надеяться на скорое прибытие в Египет подкреплений, Клебер продолжал:

«Всё это, а также ощущаемая мною крайняя нехватка денег, которая делает мое положение даже более сложным, нежели присутствие неприятеля ; побудили меня поручить вам согласиться на эвакуацию из этой страны при одном простом условии: Османская Порта тут же покинет тройственный союз. С тех пор пал форт Эль-Ариш, а мне, несмотря на все мои усилия, не удалось собрать против наступающей неприятельской армии больше шести тысяч человек, размещенных здесь [в Салихии], в Бельбейсе и Катии. Я понимаю, этого достаточно, чтобы одержать победу, но какие выгоды она даст? Я уже ничего не смогу сделать при первой же угрозе, которая последует за моим минутным успехом? А если я проиграю эту решающую баталию, то кто меня когда-либо простит за то, что я ее принял?

Эти соображения, а также другие, которые я не стану здесь излагать, вынуждают меня настаивать на своем решении относительно эвакуации из Египта. Но, если великий визирь, слишком жестко связанный условиями договора от 5 января 1799 г. и еще более жестко нынешними обстоятельствами, не может вернуться к нейтралитету, который я ему предлагаю и которого он в глубине души жаждет больше, чем мы, я разрешаю вам отказаться от этого требования и договариваться только о простой эвакуации, избегая, однако, для нее формулировки “капитуляция”...»{459}

Вечером 16 января Клебер получил первое донесение от Дезе и Пусьельга, написанное двумя днями ранее в ставке великого визиря под Эль-Аришем. Выдержано оно было в достаточно мрачных тонах. Французские представители рассказали о первом раунде переговоров со своим турецкими контрагентами - с рейс-эфенди и с даф- тардаром{460} Османской империи - при участии командора Смита. Французам крайне не понравилась напористость их турецких коллег, которые требовали от них как можно скорее подписать соглашение о безоговорочной эвакуации. В ответ же на неоднократно высказанную французскими представителями просьбу отправить курьера к Клеберу за дополнительными инструкциями турки всякий раз ставили под сомнение их полномочия вообще о чем-либо договариваться. Дезе и Пусьельг крайне пессимистично оценивали возможность добиться выхода Порты из войны (они еще не получили известия о том, что Клебер снял это условие) и сомневались не только в том, что турки согласятся воздержаться от ввода армии в Египет до эвакуации французов, но и в том, что удастся удержать их воинство на месте хотя бы до конца перемирия:

«Армия здесь же. Подкрепления подходят каждый день. Солдатам не терпится двигаться вперед, поскольку им тут очень плохо. Надеемся, что у нас будет время хотя бы получить через пять дней ваш ответ и новые указания. Настроения тут таковы, что, если ваш ответ запоздает или будет означать разрыв, нам окажется не вполне безопасно здесь находиться. Авторитет великого визиря или господина Смита не помогут, и нам будет очень непросто к вам вернуться. В конце концов, гражданин генерал, дело зашло так далеко, что ваш ответ должен или содержать приказ нам немедленно вернуться, или предоставить нам абсолютные полномочия на принятие в окончательной редакции статей, определяющих условие эвакуации...»{461}

К этому донесению прилагалось также личное письмо Дезе Клеберу от 14 января. Оба генерала знали друг друга уже не один год, еще с кампании 1794 г. в Германии. И, хотя Дезе служил в Рейнско-Мозельской армии, а не в Самбро-Маасской, как Клебер, ему всё же довелось повоевать под началом эльзасца в ходе неудачной осады Майнца зимой 1794/95 гг. И, хотя в дальнейшем Дезе продолжил свою карьеру в Итальянской армии, где вошел в ближнее окружение Бонапарта, он продолжал сохранять с Клебером товарищеские отношения. Теперь же Дезе испытывал весьма противоречивые чувства. С одной стороны, он, как военный человек, старался добросовестно исполнить приказ главнокомандующего, хотя при этом явно тяготился необходимостью разговаривать с противником, а не воевать с ним; с другой - прекрасно понимал, что своей миссией идет наперекор воле Бонапарта. Эта раздвоенность чувств в полной мере проявилась в его письме Клеберу:

«Вы поручили мне, мой генерал, самую жестокую миссию, какую только я когда-либо имел. Весь больной и уставший, я не имел ни минуты, чтобы отдохнуть и прийти в себя.

Все здесь теперь исполнены гордыни. Смит, визирь и вообще каждый уже считают, что нас сожрали. Не знаю, как нам удастся отсюда выбраться.

Ужасно терять людей без пользы, но я действительно не вижу, что может быть лучше, чем их [турок] хорошенько взгреть. Они этого весьма заслужили. Я очень хотел бы установить с турками взаимопонимание, но это трудно. Господин Смит часто рассуждает разумно, предлагает нам правильные вещи, но его союзники всё портят. Что совершенно ясно, так это то, что они абсолютно ничего не хотят нам позволить, кроме простой и безоговорочной эвакуации.

Я вас прошу хорошенько подумать о том, что именно вы хотите сделать, и подумать как можно быстрее, поскольку они хотят воевать сразу же по истечении перемирия через двенадцать дней. Таким образом, вы не должны терять ни мгновения, если хотите им сопротивляться.

Я рад, что вы приблизились к Салихии. Нам будет легче поддерживать связь друг с другом. Если мы не сможем всё уладить, то нам будет очень трудно выбраться отсюда, поскольку эти люди не слишком сговорчивы, но пусть это вас не беспокоит и не влияет на ваши планы; мы выкарабкаемся, как сможем.

Не могу сообщить подробных сведений о вражеской армии. Савари{462} расскажет вам, что видел. Я заметил, что она состоит из людей не слишком впечатляющих; в основном это азиаты, за исключением янычаров из Константинополя. Ее артиллерия выглядит довольно хорошо организованной; не знаю, насколько она многочисленна. А вот кавалерия не слишком сильна, почти как у арабов.

Если нам придется драться, то в большом сражении надо использовать несколько подвижных каре, чтобы двинуться на пушки и захватить их. Дело тут же будет сделано: все сразу бросятся наутек.

Лагерь большой и заполнен множеством обозов. На мой взгляд, они слишком тяжелы для сколько-нибудь продолжительного марша. Савари вам это лучше расскажет, чем я.

Надеюсь, завтра мы найдем наших турок чуть более вменяемыми. Если нет, то я их покину. Не могу их больше видеть. Приветствую вас»{463}.

В тот же день, когда было получено это письмо, 16 января, Клебер ответил Дезе также очень личным, доверительным посланием. В какой-то степени оно показывает нам ход мыслей главнокомандующего в те дни, когда ему пришлось сделать свой нелегкий выбор. Прекрасно зная, что пишет другу Бонапарта, Клебер тем не менее совершенно откровенно объяснял, почему теплый прием корсиканца во Франции, о котором они оба знали из осенних газет, ничего не изменит в положении Восточной армии:

«Никаких известий из Франции, как вы, похоже, предполагаете, я не получал. Я даже убежден, что и не получу, поскольку, не имея возможности отправить мне помощь, там предпочтут дать мне возможность самому выпутываться из этого дела, а потом одобрят или осудят мои действия в зависимости от обстоятельств. Однако не надо сомневаться, Бонапарт пожертвовал этой страной еще задолго до своего отъезда, ему нужна была лишь оказия, чтобы бежать отсюда, и сделал он это только для того, чтобы избежать такой катастрофы, как капитуляция. Скажу больше: даже если бы он обнаружил в Тулоне 10 тыс. чел., готовых к отправке мне в подкрепление, он удержал бы их на месте. Он скорее усилил бы ими ту армию, которую сам возглавит, потому что сейчас больше, чем когда-либо, ему надо укрепить свое положение успехами в Европе, без чего он всё проиграет и падет даже быстрее, чем взлетел»{464}.

Далее Клебер сделал Дезе предложение, которое уже само по себе многое говорит о личности эльзасца. Чуждый тщеславия и совершенно далекий от жажды власти, он ощущал свою должность главнокомандующего прежде всего как воинский и человеческий долг, как тяжкое бремя ответственности за тысячи соотечественников, возложенное на его плечи вопреки его воле. И если бы кто-то знал, как лучше в данной ситуации поступить, Клебер, не колеблясь, готов был уступить ему свое место:

«Вы видите, что я действую в полном соответствии с тем, что вам только что сказал. Однако, если ваше сердце открыто для надежды и не одобряет мое поведение, скажите это открыто. Я передам вам командование, которое без моего ведома на меня возложили, и я буду вам подчиняться с таким же усердием и преданностью, какие вы проявляете в нынешней ситуации. Только скажите. Что касается меня, то я совсем не хочу видеть поголовное истребление остатков этой армии без всякой реальной пользы для отечества. Лично я понял, что эта экспедиция полностью провалилась, после катастрофы при Абукире и объявления войны Портой. Я буду настаивать на своем решении, не беспокоясь о том, ожидают меня за него упреки или похвалы. Самая лучшая награда для меня - это согласие с собственной совестью и чтобы она подсказывала мне, что я поступаю правильно. Надеюсь, я достаточно вооружен для того, чтобы защититься от тех, кто захочет на меня напасть.

Наши победы в Голландии и Швейцарии весьма меня порадовали, но ни эти успехи, ни тот восторг, с которым, как и следовало ожидать, встречали Бонапарта, ничего не меняют в моей ситуации. Я всё так же нахожусь на пределе возможностей»{465}.

Дезе не принял щедрого предложения Клебера, но, похоже, понял мотивы действий главнокомандующего. Во всяком случае, он больше не роптал и не жаловался на трудную миссию, а, получив вместе с Пусьельгом неограниченные полномочия на подготовку соглашения об эвакуации{466}, добросовестно работал над текстом договора. Клеберу пришлось еще лишь раз вмешаться в действия переговорщиков, когда речь зашла о суммах, которые турки брались выплачивать на содержание Восточной армии до ее эвакуации. Он потребовал от парламентеров проявить в этом вопросе настойчивость и даже, если потребуется, пошантажировать представителей визиря прекращением переговоров, не доводя, впрочем, дело до реального разрыва ввиду крайне сложного положения французских войск. В приводимом ниже фрагменте письма Клебера от 19 января Дезе и Пусьельгу весьма выразительно нарисована общая ситуация Восточной армии на тот момент:

«Проявите то же упорство, чтобы обеспечить выплату 800 000 ливров в месяц, пока армия остается в Египте, а если это окажется слишком сложно, то хотя бы добейтесь одноразовой выплаты 1 500 000 ливров. Я придаю этим пунктам такое значение, что в случае отказа [турок] разрешаю даже поставить переговоры на грань срыва, если на основе собранных вами сведений о силах неприятеля вы решите, что мы сможем одержать победу. Однако, прежде чем предпринять подобный демарш, учтите, что если мне придется отступать, то у меня не будет на пути ни единого места, где я бы смог консолидировать армию; что враг окажется в Каире раньше, чем я смогу туда добраться; что Мурад находится в Атфихе с шестью сотнями арабов; что эта провинция, так же как Шаркия, вот-вот восстанет; что все беи, ушедшие за пороги [Нила], с началом военных действий спустятся оттуда на соединение с Мурадом и мне придется разворачивать против этих сборищ те войска, что я вызвал из Верхнего Египта; что я смог собрать в Катии только 4500 чел. в связи с необходимостью оставить остальные свои силы в Салихии и Бельбейсе, слабо укрепленных пунктах, которые иначе можно будет захватить с налета; и, наконец, что после вашего отъезда из Египта произошло в Александрии новое восстание войск, которые стреляли из пушки, вслух говорили о том, чтобы сдаться англичанам, и если не предприняли такой попытки, то лишь потому, что, на счастье, перед портом не находилось ни одного вражеского корабля. Вы, конечно, знаете, что форт Эль-Ариш взят неприятелем только из-за измены гарнизона, который сам впустил противника внутрь. Я уже не говорю о состоянии финансов, которое таково, что я живу уже не изо дня в день, а из минуты в минуту. И вот среди всего этого я соблюдаю спокойствие и хладнокровно жду развития событий, но, как мне кажется, я имею право в подобных обстоятельствах оставлять как можно меньше на волю случая и, напротив, стараться просчитать результаты посредством точных математических вычислений. Так вот эти расчеты говорят, что нам надо отнюдь не драться, а вести переговоры, пока у нас есть возможность силой добиться у этих варварских народов исполнения согласованных условий. А если к нам всё-таки прибудет подкрепление? Я уже как-то излагал вам свои соображения, по которым я убежден, что этого совсем не стоит ждать. Разве после прибытия Бонапарта во Францию не прошло достаточно времени, чтобы прислать не одно, а десять авизо? Он этого не сделал, потому что ему нечего мне обещать. Вот вся та масса обстоятельств, о которых вы должны помнить, завершая это дело. Если я одержу победу, то выиграю лишь отсрочку в три месяца, а потом придется вновь уже не драться, а капитулировать. Если меня разобьют, то я буду нести ответственность перед Республикой за двадцать тысяч сограждан, ибо они не смогут избежать смертоносных клинков разнузданной и разъяренной солдатни, которой слишком много заплатили, чтобы она уважала международное право или обычаи войны, в чем мы ей подали самый губительный пример. Взвесьте всё это и действуйте»{467}.

Те же самые аргументы в более развернутом виде были изложены Клебером на военном совете в Салихии 21 января и нашли отражение в протоколе заседания{468}. Кроме самого главнокомандующего в совете участвовали дивизионные генералы Франсуа Огюст Дама, Жан-Луи Эбенезе Рейнье и Луи Фриан, бригадные генералы Николя- Антуан Сансон, Николя-Мари Сонжис, Антуан-Жозеф Робен, Луи Николя Даву, Жозеф Лагранж и Антуан-Гийом Рампон. Протокол вел главный казначей армии Жан-Пьер Дор. По словам авторов «Научной и военной истории», доводы главнокомандующего в пользу подписания договора об эвакуации армии особых возражений не вызвали ни у кого, кроме Даву, который «пытался энергично оспаривать доводы Клебера один за другим. Но этот эпизод привел лишь к обмену едкими репликами. А когда все увидели, что главнокомандующий объясняет уже принятое им решение, то от дальнейших дебатов воздержались и подписали протокол заседания»{469}. Подписал его и Даву.

24 января 1800 г. соглашение об эвакуации Восточной армии из Египта было подписано в Эль-Арише с французской стороны Дезе и Пусьельгом, с турецкой - рейс-эфенди Мустафой Расихом и дафтардаром Мустафой Рашидом{470}. Командор Смит, активно участвовавший в переговорах и выработке текста, подписывать его не стал, ограничившись ролью посредника. Четыре дня спустя документ ратифицировали Клебер и Юсуф-паша.

По соглашению французская армия должна была через три месяца покинуть Египет на турецких судах, которым предстояло доставить ее со всем вооружением во Францию. На время подготовки французов к эвакуации объявлялось перемирие. Документ предусматривал четкий график передачи турецкой стороне населенных пунктов по всему пути следования армии визиря от сирийской границы до Каира; саму же египетскую столицу французы должны были покинуть на 40-й, в крайнем случае на 45-й день после ратификации документа. Однако уже с самого начала переходного периода турецкая администрация получала право собирать налоги по всему Египту, выплачивая, в свою очередь, французам на содержание их войск оговоренные в соглашении суммы: в 15-й и 30-й дни - по 500 кошельков, затем каждые 10 дней - по 300 и в последний, 90-й, - 500{471}.

Формально Эль-Аришское соглашение обеспечивало мирное разрешение конфликта. Однако на деле путь от войны к миру был еще достаточно извилист и тернист: обе стороны не доверяли друг другу, постоянно ожидая подвоха от оппонентов. И не напрасно. Русский посол в Константинополе Василий Степанович Томара докладывал в Санкт-Петербург, что во время переговоров об эвакуации Восточной армии турецкие и английские дипломаты обсуждали с ним возможность организации нападения эскадры адмирала Ф. Ф. Ушакова на корабли, вывозящие из Египта французские войска, что должно было стать «должным и справедливым возмездием за неслыханную обиду, нанесенную французами Порте Оттоманской»{472}. Хотя подобная инициатива воплощения на практике не получила, она наглядно показывает, что древнее правило «сущность войны - обман» было хорошо известно и союзникам по антифранцузской коалиции.

Вести из Франции

Только после того как Эль-Аришское соглашение было заключено и ратифицировано, командор Смит, настоящий его вдохновитель и соавтор, отправил Клеберу довольно специфический «подарок». Врач армии Деженет позднее вспоминал:

«Еще в лагере возле Салихии до Клебера дошли смутные сведения о событиях, приведших Бонапарта на вершину власти. Его адъютант Бодо получил от сэра Сиднея Смита № 2233 английской газеты The Sun, где прочитал обо всем этом деле.

По возвращении в Каир Клебер заперся в своей большой гостиной со мной и с одним из своих офицеров. Я перевел целиком весь этот номер Sun и прочел им. Потрясенный и ошеломленный Клебер все время повторял: “Да это абсолютно сцена из «Кромвеля»”»{473}.

Хитрый Смит, думаю, отнюдь не случайно преподнес такой «подарок» уже после заключения Эль-Аришского соглашения. Известие о том, что за всё сделанное в Египте ответ во Франции придется теперь держать перед новым главой государства, чью волю люди, готовившие соглашение, откровенно нарушили, могло удержать их от подписания уже готового документа.

Клебер пока воздержался от объявления армии о происшедшем на родине, поскольку не получил еще официального извещения, которое неприятельская газета заменить, конечно, не могла. Свои же мысли, вызванные этим известием, он поверил лишь записной книжке в форме диалога:

«- Что думаете вы о событиях 18 брюмера?

- Что Франция не могла попасть под власть более убогого шарлатана.

- Он вовсе не спасет Родину, и я должен из того, что вы говорите, заключить также, что вы совсем не являетесь сторонником той конституции, что служит лишь отвратительной маской, которой Тиран счел удобным временно прикрыться и которую он потом выбросит в окно, если до того, как она станет ему бесполезна, его самого туда не выкинут»{474}.

Впрочем, что бы Клебер ни думал о Бонапарте, теперь ему придется постоянно помнить, что за каждое свое действие он по возвращении на родину будет держать ответ перед тем, чью политику в Египте публично осудил и чье пожелание сохранить власть французов над этой страной нарушил, заключив соглашение об эвакуации армии.

Междувластие

Для жителей Египта Эль-Аришское соглашение означало возникновение новой реальности: французы еще не ушли, но оккупация де- юре заканчивалась. Быстрее всего эту перемену ощутили в Каире.

Хотя на протяжении всего Египетского похода в отношениях между французами и населением Каира, особенно низшими слоями, сохранялась определенная напряженность, египтянам долгое время приходилось сдерживать свое недовольство, которое после октября 1798 г. на протяжении полутора лет не выливалось в какие-либо масштабные насильственные действия. Быстрое и решительное подавление Бонапартом Первого Каирского восстания стало для жителей египетской столицы жестоким уроком, надолго отбившим охоту к повторению подобного опыта. Однако их настроения стали быстро меняться, когда в городе узнали о заключении Эль-Аришского соглашения.

28 января Клебер из военного лагеря в Салихии прибыл в Каир, привезя с собой турецкого военачальника Мухаммад-ага, которому визирь и поручил наладить сбор налогов. Уже один только вид представителя властей Османской империи вызвал, по свидетельству шейха ал-Джабарти, настоящий ажиотаж у горожан, хотя они и не знали о цели его приезда: «Жители собирались в большие толпы, чтобы посмотреть на него, шумели и кричали. Некоторые забрались на мастабы лавок и крыши. Женщины приветствовали его пронзительными радостными возгласами из окон домов»{475}.

Когда на следующий день Мухаммад-ага огласил фирман великого визиря о том, что поставлен начальником над городскими таможнями и что комендантом Каира до прибытия визиря временно назначен находящийся в плену у французов Мустафа-паша, каирцы поняли, что ненавистная оккупация и вправду подходит к концу. Даже значительная контрибуция, наложенная на них новыми турецкими властями для передачи французам предусмотренной в соглашении суммы, не вызвала у горожан недовольства: «Каждый обложенный этой контрибуцией житель, - писал ал-Джабарти, - спешил с уплатой и приносил деньги от чистого сердца с радостной мыслью, что он ускоряет эвакуацию французов, и говорил: “Благословен тот день и час, когда неверные собаки уберутся”. Это говорилось в присутствии французов, те слышали и озлоблялись»{476}.

В последующие дни французы во исполнение Эль-Аришского соглашения сдавали туркам по утвержденному графику один укрепленный пункт за другим. Армия визиря постепенно приближалась к египетской столице: 7 февраля она заняла Катию, 12-го - Салихию, 19-го - Бельбейс{477}. И по мере ее приближения в Каире всё больше накалялись отношения между местными жителями и французскими военными. Свидетельствует ал-Джабарти:

«Что касается жителей Каира и простого люда, то они были беспечны. Они смотрели на французов с презрением и всячески унижали их своим бесцеремонным обращением, насмешками, ругательствами и даже проклятиями. При этом, не думая о последствиях, к которым всё это может привести, они лишали себя возможности какого бы то ни было примирения с французами в дальнейшем.

Дело дошло до того, что ученики, собранные своими школьными учителями, ходили толпами, громко, во весь голос выкрикивая в рифму: “Проклятие христианам, их начальникам и пособникам! Да ниспошлет Аллах победу султану и уничтожит неверных” и другие подобные слова. Они думали, что с французами уже покончено, и не могли сдержать свое нетерпение до окончания срока соглашения»{478}.

Постепенно страх перед французами вытеснялся презрением к ним, что проявлялось даже на бытовом уровне. Так, Николя- Филибер Девернуа, тогда капитан гусаров, позднее вспоминал, что именно в эти смутные дни ожидания эвакуации был дочиста обкраден собственным слугой, который со всем его имуществом бежал к себе на родину, в Дарфур. Еще недавно такое было просто немыслимо, теперь же французов перестали бояться{479}.

Росло также напряжение между мусульманами и христианами среди самих горожан. Местные христиане широко сотрудничали с оккупационной администрацией: копты, как уже отмечалось, осуществляли сбор налогов и контрибуций, сирийские христиане и греки выполняли различные поручения французских властей, а их женщины скрашивали досуг французских военных. Всё это, естественно, раздражало мусульман, которым, однако, до поры до времени приходилось скрывать свое недовольство. Теперь же оно всё чаще стало выплескиваться наружу. Представитель английского военного командования Джон Кейт, прибывший в Каир после установления перемирия, даже обратился 19 февраля к Клеберу с письмом, предупреждая, что «положение всех категорий христиан и франков [европейцев], живущих в этом городе, день ото дня становится все тревожнее с приближением срока эвакуации французской армии»{480}.

Бельбейс, где разбила свой лагерь армия великого визиря, находился на расстоянии примерно 10-часового перехода от Каира, а селение Эль-Ханка, где стоял ее авангард, еще ближе - в четырех часах ходу{481}. Впрочем, Юсуф-паша никуда не спешил и провел в Бельбейсе три недели в ожидании, пока французы в соответствии с соглашением эвакуируются из города. Однако его солдатам после изнурительного многодневного марша по пустыне было трудно усидеть на месте вблизи соблазнов большого города, и они небольшими группами начали проникать в Каир. Рядовой состав, отмечает англичанин Морье, испытывал к концу похода нехватку продовольствия{482}, а дисциплина у турок не отличалась большой строгостью. Не удивительно, что, оказавшись вблизи Каира, многие из солдат отправились туда, не дожидаясь официального разрешения.

Ал-Джабарти сообщает, что появившиеся в городе турки сразу же повели себя по-хозяйски и «начали навязываться владельцам кофеен и бань, цирюльникам, портным и так далее в качестве компаньонов для получения части доходов от ремесел и других занятий»{483}.

В отчете о событиях весны 1800 г., составленном офицером штаба Восточной армии Антуаном Этьеном Мишо{484}, также отмечалось:

«Полиция работала плохо, да и караульная служба после возвращения [французской] армии [в Каир] осуществлялась небрежно. Безобразия всё множились. Османы облагали частными поборами купцов, которым писали на дверях домов “Я - твой компаньон”. Эти беспорядки продолжались до самого разрыва [Эль-Аришского] соглашения»{485}.

Турецкий комендант Мустафа-паша, которому горожане пожаловались на бесчинства солдатни, ответил, что такова обычная практика османской армии{486}. Однако местные жители были к турецким порядкам не приучены, поскольку до прихода французов власть султана над Египтом носила скорее номинальный характер, а реально страной управляли мамлюкские беи.

Прибыли в те дни к Каиру со своими отрядами и предводители мамлюков Ибрагим-бей и Мурад-бей. Первый находился в составе армии великого визиря. Второй разбил свой лагерь в стороне от турок - в ал-Адлие, ограничившись лишь кратковременным визитом вежливости к Юсуф-паше. Не покидавшие Каир на протяжении всей оккупации жены и управляющие беев отправились навстречу главам своих домов, спеша доставить им в походный лагерь всё необходимое для того, дабы скрасить им вынужденное пребывание в полевых условиях. Между Каиром и Бельбейсом установилось оживленное сообщение: утром и вечером слуги везли своим хозяевам в лагерь предметы роскоши и яства. Именитые люди города также спешили засвидетельствовать свое уважение великому визирю{487}. Именно он воспринимался теперь в качестве носителя верховной власти. Французов горожане все меньше принимали во внимание.

Появление в Каире слабо дисциплинированных турецких солдат, к тому же еще и религиозно экзальтированных в священный месяц рамадан, повысило до предела градус напряженности в городе и усилило риск конфликтов. Те не заставили себя ждать. О первом из них глухо упоминается в записке Клебера генералу Рейнье от 25 февраля:

«Примите, пожалуйста, самые строгие меры, чтобы обеспечить спокойствие в городе и чтобы ни один из солдат не выходил из казарм ни под каким предлогом. Необходимо также с текущего момента и на все три дня, пока длится праздник [окончания рамадана], удвоить посты. Французы только что совершили убийство, которое вызовет самые печальные последствия»{488}.

Последствия, однако, так и не наступили. Возможно, убийство это, если оно действительно имело место, удалось скрыть, и оно не получило огласки в городе. Во всяком случае, никакие другие источники о нем не упоминают. Зато практически все они с разной степенью подробности сообщают о конфликте на городском базаре 3 марта. Правда, детали происшедшего в разных свидетельствах весьма разнятся. Официальную французскую версию изложил генерал Дама в письме турецкому коменданту города Мустафа-паше:

«Имею честь известить Ваше превосходительство о том, что патруль, обязанный поддерживать порядок в городе, только что подвергся нападению османов, открывших по нему огонь в кофейне, где тот находился. Французский гренадер из 61-й [линейной] полубригады погиб, другие получили ранения»{489}.

В отчете Мишо говорится о двух погибших гренадерах из 75-й линейной полубригады без каких-либо подробностей столкновения{490}. Гораздо более яркую картину этого инцидента рисует арабский хронист Никула ат-Турк, христианин из Сирии, находившийся с наблюдательной миссией по заданию ливанского эмира при штабе Восточной армии:

«В один прекрасный день пятеро янычаров сидели на рынке и увидели проходящего мимо французского солдата. Один из янычаров кинулся к нему и уложил на месте ударом сабли по шее. Новость стала распространяться, как огонь по дорожке пороха, и взбудоражила французов. Все дома стали закрываться»{491}.

Наиболее масштабным этот конфликт выглядит в изложении ал-Джабарти:

«7 шаввала (3.III.1800) произошло столкновение между французскими и турецкими солдатами. Это была первая стычка между ними. Группа турецких солдат повздорила с группой французских солдат, и в стычке был убит один француз. Охваченные волнением и тревогой, жители закрыли лавки. В ал-Джамалийе и в примыкающих к ней районах турки начали строить траншеи и укреплять их. В последовавшем за этой стычкой новом столкновении между французами и турками было убито с обеих сторон небольшое число солдат. События угрожали перерасти в настоящее восстание. Обе стороны провели ночь, готовясь к бою. Но высшие чины армии с обеих сторон вмешались в эти приготовления, удержали своих солдат и приказали разрушить траншеи»{492}.

Это сообщение шейха созвучно показаниям ряда французских военных. Так, в дневнике лейтенанта артиллерии Луи-Жозефа Брикара события 3 марта, стоившие, по словам автора, жизни одному из гренадеров, характеризуются термином «восстание» (insurrection). Более того, «маленькие восстания», пишет Брикар, имели также место и в последующие два дня{493}. В воспоминаниях гусара Девернуа говорится о трех-четырех столкновениях французов с янычарами на улицах Каира и приводится любопытная деталь: почувствовав, что уступают, турки забаррикадировались в одном из домов и принялись палить во все стороны{494}.

Как видим, расхождения в описаниях довольно существенные: от одиночной стычки до столкновений с довольно большим числом участников. Вместе с тем дело отнюдь не ограничилось частным конфликтом, поскольку три дня спустя генерал Дама отправил в ставку великого визиря письмо к рейс-эфенди с просьбой отсрочить на несколько дней вывод французский войск из Каира и среди факторов, не позволявших им эвакуироваться в те сроки, что были предусмотрены Эль-Аришским соглашением, на первое место поставил «кратковременные беспорядки, вызванные в Каире солдатами, покинувшими османскую армию»{495}.

Интересное объяснение происшедшему мы находим в донесении Франкини послу Томаре от 18 мая 1800 г. Однако, прежде чем процитировать его, следует несколько слов сказать о позиции России в конфликте и ее отношении к наметившемуся урегулированию. Вторжение Бонапарта в Египет стало для российской дипломатии настоящим подарком, открыв путь для сближения давних соперников - Российской и Османской империй. А дружить с турками оказалось гораздо выгоднее, чем с ними враждовать: всего за год союза с ними, заключенного 3 января 1799 г., Россия обрела то, на что не могла и рассчитывать за все войны с ними, произошедшие на протяжении XVIII в.: свободный проход через Проливы, создание союзного себе греческого государства - Республики семи островов - и основание на Корфу постоянной базы для своего флота в Средиземном море{496}. Заинтересованные в укреплении и развитии связей с Константинополем, российские власти поддерживали усилия турок по освобождению Египта и даже задержали по их просьбе в Средиземном море эскадру Ушакова, чтобы оказать им в случае необходимости и военную помощь{497}. Вместе с тем, русских дипломатов не могло не беспокоить то, что все попытки примирения с османами как Бонапарта, так и Клебера имели ярко выраженную антироссийскую направленность. Оба главнокомандующих Восточной армии пытались стравить Османскую империю с Российской, предлагая первой свою помощь. Поэтому российские дипломаты и старались сделать так, чтобы освобождение турками Египта от французов не стало прологом к восстановлению франко-турецкого альянса антироссийской направленности. Надежнее всего этого можно было достичь, если бы такое освобождение произошло вооруженным путем, через разгром французов. Поэтому-то Франкини, находившийся на переднем крае дипломатического фронта и пользовавшийся большим доверием визиря, делал всё возможное, чтобы сорвать перемирие и вновь столкнуть турок с французами, о чем и докладывал послу:

«Твердое намерение великого визиря и министра не повредить французам даже ценой отсрочки эвакуации тех из Каира; сообщенные мне великим визирем приказы Османской Порты их обхаживать, хотя я настаивал на необходимости атаковать Клебера; усилия англичан, направленные на то, чтобы сохранить статус-кво, заставили меня воспользоваться единственным из имевшихся у меня в тот момент ресурсов для того, чтобы навсегда развести эти две нации.

Две тысячи цехинов, которые получил от меня ага янычар, привели к восстанию в подчиненной ему воинской части, что поставило Порту в затруднительное положение»{498}.

Впрочем, Мустафа-паша, по требованию французского командования, немедленно принял против возмутителей спокойствия жесткие меры. Несколько участвовавших в конфликте янычаров были повешены на площади ал-Азбакийя перед бывшим дворцом Алфи-бея, где теперь располагалась штаб-квартира Клебера. Остальным турецким военнослужащим было запрещено входить в Каир с оружием. Данные источников расходятся только в отношении числа казненных: ат-Турк говорит о пяти повешенных, ал-Джабарти - о шести, Мишо - о пяти повешенных и пяти, которым отрубили головы{499}. Решительные действия турецкого коменданта позволили прекратить столкновения, однако обстановка в городе всё равно оставалась взрывоопасной.

Между тем английский флот в ожидании эвакуации Восточной армии несколько ослабил блокаду, что облегчило французам связь с метрополией. 3 марта из Александрии на родину отбыли Дезе, Даву, Савари и еще целый ряд офицеров. Из Франции же в Египет 5 марта прибыл генерал-адъютант Мари Виктор Николя Латур- Мобур, привезший Клеберу официальные известия о брюмерианском перевороте и не слишком содержательное письмо от нового военного министра генерала Бертье. Бонапарт же своим бывшим подчиненным не написал ни слова.

Подготовка французов к эвакуации шла свои чередом. 8-10 марта пушки и содержимое складов из каирской Цитадели и расположенных возле города фортов были отправлены по Нилу в Розетту{500}. Клебер ждал только прибытия частей из Верхнего Египта, чтобы передать город великому визирю и двинуться к морским портам.

Оставалось всего лишь два дня до полной эвакуации французских войск{501}.

Однако 10 марта ситуация резко изменилась после того, как Клебер получил срочное сообщение от командора Смита. Выступив посредником при заключении Эль-Аришского соглашения, англичанин считал для себя делом чести его точное исполнение, а потому предупреждал Клебера о том, что командующий английским флотом на Средиземном море адмирал Кейт, руководствуясь старыми, еще ноябрьскими, инструкциями из Лондона, отказывается пропустить французскую армию на родину и готов вывезти ее личный состав из Египта только в качестве пленных. Копия соответствующего письма адмирала Кейта прилагалась{502}.

В тот же день, 10 марта, Клебер обратился к Юсуф-паше с предложением приостановить реализацию Эль-Аришского соглашения до тех пор, пока французы не получат разрешение адмирала Кейта на свободную эвакуацию{503}. Находившийся в Александрии Пусьельг отправился по совету командора Смита уговаривать адмирала Кейта пропустить Восточную армию на родину{504}. Начальник артиллерии генерал Сонжис получил от Клебера приказ вновь вооружить Цитадель и форты{505}.

Клебер не ошибся: на следующий день великий визирь в ответном письме, выразив готовность и далее соблюдать перемирие, подчеркнул необходимость точно соблюсти все пункты Эль-Аришского соглашения, включая сроки эвакуации французских войск из Каира{506}. Подкрепляя эти слова демонстрацией силы, османская армия 12 марта{507} приблизилась к городу: основные силы и ставка Юсуф-паши разместились в селении Эль-Ханка, на расстоянии четырехчасового перехода от Каира (4 лье), а турецкий авангард под командованием Насуф-паши{508} - в деревне Матария, в двухчасовом переходе от города (2 лье{509}).

Стараясь выиграть время, Клебер отправил своего начальника штаба Дама и главного финансиста армии Алексиса Глутье, преемника Пусьельга на этом посту, вести переговоры с представителями визиря, затянувшиеся до 18 марта. Параллельно шла активная военная и дипломатическая подготовка к возобновлению военных действий. Рассказывает ал-Джабарти:

«Французы использовали упомянутый восьмидневный период для того, чтобы стянуть свои войска из Верхнего и Нижнего Египта. Они раскинули свои палатки вдоль берега Нила, и их лагерь растянулся по всему Каиру - от Старого Каира до Шубра. Они вновь заняли пустовавшую крепость и с лихорадочной поспешностью днем и ночью завозили туда на повозках боеприпасы, снаряды, военное оборудование, порох, ядра, бомбы и пушки. Жители удивлялись всему этому. Мустафа-паша, комендант, и его приближенные видели всё это, но ничего не говорили»{510}.

Одновременно по заданию Клебера секретарь дивана математик Жан-Батист Жозеф Фурье через посредников тайно вступил в контакт с Мурад-беем, и тот обещал ему соблюдать нейтралитет в случае возможного столкновения между французами и турками{511}.

Когда из Верхнего Египта прибыли ожидавшиеся французские части, а форты были вновь вооружены, Клебер 18 марта прекратил переговоры с турками и велел арестовать Мустафа-пашу. Главнокомандующий издал также приказ по армии, в котором ознакомил ее личный состав с текстом письма адмирала Кейта, добавив от себя: «Солдаты, на такое дерзкое послание мы можем ответить только победами. Готовьтесь к бою»{512}. Его обращение буквально наэлектризовало армию. Разъяренные вероломством англичан, которые разом лишили их надежды на скорое возращение домой, солдаты рвались в бой. 19 марта военный совет французской армии принял план наступления. Визирю было отправлено извещение о возобновлении военных действий{513}. Тот ответил призывом единоверцев к джихаду. Главным аргументом в споре теперь становилось оружие.

В ночь на 20 марта французская армия выступила против великого визиря.

Глава 6. Гелиополис

Неизвестное сражение

В древности Гелиополисом, «городом солнца», греки называли египетский город Иуну, где располагалось главное святилище бога Ра. К концу XVIII в. от былого величия Гелиополиса сохранились лишь остатки руин близ Каира да непоколебимо возвышающийся над ними гранитный обелиск (он и по сию пору на том же месте украшает окраинный район разросшейся египетской столицы). Тем не менее именно этот давно исчезнувший город и дал название крупнейшему из сражений Египетского похода. Здесь 20 марта 1800 г. французские войска под руководством своего главнокомандующего, генерала Клебера, сошлись в бою с турецкой армией великого визиря Юсуф-паши.

Однако в дальнейшем битве при Гелиополисе так же «не повезло» в историографии, как и всей истории забытой армии. Если сражения Бонапарта в Египте и Сирии были разобраны историками во всех подробностях{514}, то победа, одержанная Клебером, до самого последнего времени {515} предметом столь же детального анализа не становилась. Нельзя, правда, сказать, что о ней совсем не писали. И в «Научной и военной истории Египетского похода», и в наиболее подробной из биографий Клебера, принадлежавшей перу Ш. П. В. Пажоля, рассказывается как о самом сражении, так и о дальнейшем преследовании армии великого визиря{516}. Однако при ознакомлении с этими текстами в глаза бросается их практически полное совпадение по содержанию - различия сугубо стилистические. И это неудивительно: оба издания воспроизводят информацию одного и того же источника - «Доклада французскому правительству о событиях, произошедших в Египте, начиная с заключения договора в Эль-Арише по прериаль VIII года». Этот документ, составленный преимущественно Клебером (ему, в частности, принадлежит и описание битвы при Гелиополисе), а после его смерти законченный генералом Дама, напечатала в Каире типография Восточной армии{517}. Текст был хорошо известен во Франции. К примеру, отрывок из него с описанием сражения при Гелиополисе издатель мемуаров маршала Бертье о Египетском походе поместил в приложении к основному тексту{518}. Ранее упомянутый Пажоль, повествуя о Гелиполисе, напрямую цитировал тот же самый источник, а в «Научной и военной истории» авторы пересказали таковой своими словами, добавив лишь некоторые художественные детали. Позднее версия сражения, изложенная в «Докладе», более или менее кратко воспроизводилась также в отдельных изданиях по военной истории{519}.

Вышедшая в серии «Забытые сражения» небольшая книга о битве при Гелиополисе военного историка Ф. Делэтра, также строится преимущественно на одном «стержневом» источнике{520}. Правда, на сей раз им стал не вышеупомянутый «Доклад», а написанные в 1828 г. заметки далекого предка автора - генерала Шарля Делэтра, воевавшего под знаменами Клебера в чине капитана. Введение в научный оборот нового источника составляет бесспорную заслугу автора, однако при внимательном прочтении заметок Ш. Делэтра нетрудно убедиться, что его текст всё же во многом вторичен, ибо нередко дословно повторяет всё тот же «Доклад».

В этой главе читателю будет предложена всесторонняя историческая реконструкция сражения при Гелиополисе с привлечением максимально широкого круга источников и с их перекрестной верификацией.

Силы сторон

О количестве принявших участие в сражении мы можем судить только по косвенным данным. Причем, как ни странно, это относится даже к французской армии, где обычно учет личного состава производился на постоянной основе и регулярно составлялись штабные сводки (situations) о его количестве. Однако для периода, непосредственно предшествовавшего возобновлению военных действий, таких документов по армии в целом у нас нет. Вероятно, с началом подготовки к эвакуации армии из Египта, когда практически все части пришли в движение, сбор подобных сведений представлял определенную сложность, либо штабу тогда было просто не до этого.

Из источников, наиболее близких по времени к битве при Гелиополисе, в нашем распоряжении имеются сводки только о личном составе частей, расквартированных в Каире и его окрестностях. Такие документы ежедневно составлялись штабом до начала марта 1800 г. Последний из них был подготовлен в ночь с 5 на 6-е{521}. Этот источник дает нам определенное представление о численности воинских частей, принявших через две недели участие в сражении при Гелиополисе, но представление далеко не полное. В сводку не попали данные о тех подразделениях, которые дислоцировались в окрестностях Каира, и о войсках, пришедших из Верхнего Египта.

Гораздо более широкое, хотя тоже достаточно приблизительное, представление о количественном составе французских частей, участвовавших в сражении при Гелиополисе, мы можем получить из двух других документов, составленных соответственно за полгода до сражения и через два месяца после него.

Первый - ранее упомянутая краткая справка от 25 сентября 1799 г. о количестве «находящихся под ружьем» офицеров и солдат различных частей Восточной армии{522}. И, хотя данный документ был подготовлен задолго до сражения, содержащиеся в нем цифры едва ли могли в дальнейшем радикально измениться. С одной стороны, не было никаких оснований для их существенного увеличения, поскольку блокированная в Египте армия не получала подкреплений из метрополии. С другой - в указанный период этими частями активных военных действий не велось, что исключало значительные потери в них. Разумеется, постоянно имела место некоторая убыль личного состава из-за болезней и мелких стычек с местным населением, которая лишь частично компенсировалась возвращением в строй людей из госпиталей и депо.

Другой наш источник - развернутая сводка численности личного состава Восточной армии от 24 мая 1800 г.{523} Ниже в таблице представлены данные о военнослужащих, реально несших строевую службу, а в круглых скобках - об общем списочном составе различных частей (включая лиц, находившихся в депо, госпиталях и плену). Разумеется, на эти цифры повлияли потери французов в ходе весенней кампании 1800 г., начавшейся сражением при Гелиополисе и закончившейся подавлением Второго Каирского восстания. Однако, принимая во внимание то, что такие потери были относительно невелики (об этом речь пойдет в следующей главе), эти данные тоже могут дать нам примерное представление о количестве французских участников сражения при Гелиополисе.

а Первое число - количество несущих службу, второе (в круглых скобках) - списочный состав.

6 185 чел. - в депо, 21 - в госпиталях, 25 - в плену.

в 37 чел. - в депо, 38 - в госпиталях.

г 40 чел. - в госпиталях.

д 89 чел. - в депо, 105 - в госпиталях.

е Данные по дислоцированным в Каире 1-му и 2-му батальонам этой бригады. В Гизе на 15 февраля в ее депо находилось 75 чел. - 190 (308) чел., по сведениям от 15 февраля, дислоцировалась в Гизе. См.: Place de Gizet. 15 février 1800. - S.H.A.T. Fond B^6. Carton 189.

ж 82 чел. - в депо, 74 - в госпиталях.

3 Данные по дислоцированным в Каире 2-му и 3-му батальонам этой бригады. 1-й батальон этой бригады в составе 190 (308) чел., по сведениям от 15 февраля, располагался в Гизе.

и 62 чел. - в депо, 150 - в госпиталях.

к В сводке по Каиру данных об этой бригаде нет, но в Гизе 15 февраля в ее депо находился 31 чел.

л 321 чел. - в депо, 147 - в госпиталях, 5 - в плену.

м Данные по дислоцированному в Каире отдельному отряду военнослужащих этой бригады. В Гизе на 15 февраля в ее депо находилось 6 чел.

н 167 чел. - в депо, 92 - в госпиталях.

° 83 чел. - в депо, 162 - в госпиталях.

Таким образом, во французских пехотных подразделениях, принимавших участие в битве при Гелиополисе, за полгода до сражения находилось под ружьем 10 213 солдат и офицеров, а через два месяца после сражения - 11 287, из них несли службу 9402 чел. То, что итоговые майские цифры существенно превосходят сентябрьские, несмотря на все случившиеся за полгода потери, объясняется тем, что сентябрьская сводка не учитывала откомандированных в другие места, а также находившихся к моменту предоставления данных в депо и госпиталях. В майских же подсчетах откомандированные включены в число несших службу. Число таких откомандированных могло колебаться весьма значительно: например, по майским данным, в 65-й полубригаде их насчитывалось 26 человек, а в 85-й - 987, или, соответственно, 2 и 84 % от числа несших службу.

Тем не менее исходя из указанных данных мы с известной долей приближения все же можем оценить численность французских пехотных подразделений под Гелиополисом примерно в 9,5-10 тыс. человек.

Для сравнения заметим, что офицер конной артиллерии Шарль Ришардо, практически единственный из участников сражения, кто попытался в своих мемуарах произвести точный подсчет сил французской армии, оценивает количество пехоты в 10 800 чел.{524} Однако эту цифру он получил исходя из посылки, что численность каждой полубригады должна была составлять 1200 чел., чего, как мы видели, никогда, за исключением 21-й легкой полубригады, на практике не было.

Опираясь на те же документы, определим приблизительную численность французской кавалерии, участвовавшей в сражении.

а 15 чел. - в госпиталях.

6 8 чел. - в госпиталях.

в 7 чел. - в госпиталях.

г 13 чел. - в госпиталях.

д 14 чел. - в госпиталях.

е 14 чел. - в депо, 4 - в госпиталях.

И хотя здесь, в отличие от данных по пехоте, разрыв между сентябрьскими, мартовскими и майскими цифрами существенно меньше, последние также превосходят предыдущие, несмотря на все потери в прошедшую кампанию. Причина, очевидно, в том, что данные за сентябрь и март не учитывают откомандированных из этих частей в другие места. В мае число таковых для кавалерийских полков довольно значительно: от 25 чел. из 7-го гусарского до 156 из полка дромадеров, то есть, соответственно, от 8 до 49 % несших службу.

Таким образом, с известной долей приближения мы можем оценить количество французской кавалерии в сражении при Гелиополисе примерно в 1,5 тыс. чел.

Уже упомянутый выше Ришардо определил численность полков французской кавалерии в 2800 чел. плюс еще 120 чел. полка дромадеров и 65 конных гидов, то есть в сумме - 2985 чел.{525} Однако если его данные по дромадерам и гидам близки к нашим, то количество остальной кавалерии выглядит, на мой взгляд, явно завышенным. Во-первых, автор неправомерно включает в число участников сражения 15, 18 и 20-й драгунские полки, а во-вторых, исходит из посылки, что каждый полк насчитывал 400 чел., чего на практике, как мы видим, никогда не случалось.

В составе французской армии под Гелиополисом находилось также некоторое количество саперов, численность которых, пусть даже приблизительную, установить еще сложнее, ибо, судя по упомянутым документам, значительная часть представителей этого рода войск обычно была прикомандирована к другим подразделениям. Впрочем, в количественном отношении они составляли в армии незначительное меньшинство. Так, на 25 сентября 1799 г. в батальоне саперов под ружьем находилось 670 чел. Тот же батальон 24 мая 1800 г. насчитывал по списку 712 чел., из которых службу несли 493 чел.{526}, но при этом подавляющее большинство последних - 382 чел. (77,5 %) - было в тот момент прикомандировано к другим частям. Очевидно, при оценке числа саперов, которые могли участвовать в сражении при Гелиополисе, нужно исходить, прежде всего, из имеющихся у нас данных по войскам, находившимся на начало марта в Каире. Соответствующая сводка зафиксировала, что по списку там числилось 187 саперов, из которых службу несли 154. Если даже предположить, что военнослужащие этого рода войск были прикомандированы еще к каким-либо частям в окрестностях египетской столицы, то все равно общее их количество под Гелиополисом едва ли превышало 200 чел. Впрочем, тот же Ришардо дает значительно меньшую цифру - 60 чел.{527}

И, наконец, артиллерия. В сентябре 1799 г. личный состав этого рода войск в Восточной армии насчитывал 2768 чел. Однако 20 марта 1800 г. далеко не все они могли находиться на поле сражения при Гелиополисе, поскольку артиллерия входила и в состав французских гарнизонов Александрии, Розетты и Каира. Некоторое представление о территориальном распределении артиллерийских частей можно получить из уже известной нам майской сводки. Конная артиллерия на 24 мая базировалась в Каире и в его пригороде Булаке, пешая - там же и еще в Гизе, то есть тоже поблизости от египетской столицы. А вот местом пребывания морской артиллерии, которая после гибели французской эскадры при Абукире использовалась в крепостях, и вспомогательного личного состава артиллерийских частей сводка указывает Гизу, Александрию, Бельбейс и «другие места». Поскольку данный документ зафиксировал дислокацию французских частей фактически сразу после окончания кампании против армии великого визиря и подавления Второго Каирского восстания, логично предположить, что в соответствующих операциях принимали участие все те войска, которые к этому моменту находились в районе театра боевых действий - в окрестностях Каира. К таковым следует отнести всю конную артиллерию (278 чел. личного состава по списку, или 236 - в строю{528}) и большую часть пешей артиллерии. Личный состав последней насчитывал 687 чел. по списку, или 652 - в строю{529}, но из них 170 чел. были откомандированы «в разные места». Таким образом, к концу кампании на театре боевых действий в строю находилось 482 чел. из состава пешей артиллерии. Но сколько из них участвовало в сражении при Гелиополисе и сколько в тот же самый момент оборонялось в Каире?

В составленной французским штабом накануне сражения справке - 20 марта 1800 г. - о численности и составе войск, остававшихся в Каире (всего 1965 чел.), после того как основные силы Восточной армии выступили против великого визиря, отмечено пребывание в Гизе 130 артиллеристов{530}. Вполне вероятно также, что и в Цитадели Каира по-прежнему оставались те 36 пушкарей, которые в начале марта обслуживали ее орудия{531}. К сожалению, нам не известно, сколько артиллеристов находилось в других местах наибольшей в тот момент концентрации французских сил в Каире - в форте Сулковский и на ферме Ибрагим-бея, но едва ли их число было большим, чем в Цитадели - ключевом пункте для огневого контроля над городом{532}. Впрочем, обслуживать орудия фортов частично могли и морские артиллеристы, каковых к началу февраля, за полтора месяца до возобновления военных действий, насчитывалось в Каире 43 чел.{533}

Итак, после ухода 20 марта 1800 г. основных сил французской армии из Каира в городе осталось, скорее всего, где-то 160-190 чел. личного состава пешей артиллерии. Следовательно, в сражении при Гелиополисе могло принять участие около 300 их сослуживцев. Добавим сюда такое же число вспомогательного персонала (оно соотносилось в армии с количеством собственно артиллеристов как 1:1{534}), а также упомянутое число военнослужащих конной артиллерии, в результате чего общее количество артиллеристов, участвовавших в сражении при Гелиополисе, получится где-то около 800 чел. Но это по самой приблизительной прикидке. Если же исходить из сведений Ришардо о том, что в сражении приняло участие только 5 рот артиллерии - 3 конных и 2 пеших, а уставной состав каждой артиллерийской роты составлял 65 чел., то получается еще меньшая цифра - 325 чел. плюс 180 чел. вспомогательного персонала, то есть 505 чел. {535}

Теперь нам остается сложить все полученные по родам войск цифры, что нам даст в сумме примерно 12,5-13 тыс. солдат и офицеров. Ими, очевидно, и располагал Клебер, атакуя армию великого визиря. Заметим попутно, что полученное нами в результате всех подсчетов число несколько превосходит приведенное в работе Ф. Делэтра - 10 тыс. {536} Правда, этот автор не указал, на чем именно он основывался в своих подсчетах. Соответствующая же цифра, указанная в воспоминаниях Ришардо, - 14 350 чел. - выглядит неправдоподобно высокой, поскольку, как мы видели, он почти в два раза завысил количество французской кавалерии{537}.

Все упомянутые нами сводки не содержат сведений о числе артиллерийских орудий, находившихся на вооружении французской армии. По оценке офицера инженерных войск Этьена-Луи Малюса де Митри, оно составляло 50 стволов{538}, однако Ришардо, попытавшийся в своих воспоминаниях о сражении при Гелиполисе представить, как мы увидим далее, точную роспись расстановки орудий в боевой линии французской армии, приводит несколько меньшую цифру: «Всего 30 орудий линейной артиллерии. Плюс несколько 4-фунтовых орудий, приписанных к полубригадам и находящихся в резерве, в парке артиллерии» {539}. Итого, видимо, не больше 40.

Еще более приблизительны наши представления о численности турецкой армии. Если количество французских войск можно установить с погрешностью в 1-2 тыс. чел., то в отношении турок приходится допускать погрешность в десять раз большую. Клебер в своем «Докладе» так охарактеризовал неприятеля: «...Почти все донесения, которые мы получили, определяли численность этой армии в 80 тыс. чел., но некоторые - только в 60 тыс.»{540}.

Примерно те же цифры называет и Пусьельг, имевший возможность в ходе своей дипломатической миссии с генералом Дезе воочию увидеть, что представляет собою турецкое воинство. Об этом он рассказал по приезде во Францию в письме Бонапарту от 5 июня 1800 г.:

«Армия великого визиря, говорят, насчитывала 80 000 чел., из которых больше трети - кавалерия: в ней находилось 11 пашей, в том числе 6 трехбунчужных и 5 двухбунчужных, не считая Джаззара и мамлюков. Мы с генералом Дезе, проезжая, рассмотрели эту армию в Яффе, Газе и Эль-Арише. Не учитывая ее авангарда, который мы не видели, и ежедневно прибывающих многочисленных рекрутов из глубин азиатской Турции, генерал Дезе лично насчитал 50 000 чел. с 62 полевыми орудиями.

...После подписания Эль-Аришского соглашения великий визирь... опасаясь разграбления Египта своими войсками, что повредило бы контрибуциям, которые он хотел сам собрать, отправил больше половины армии обратно в Сирию. Говорят даже, что после подчинения Египта он хотел ограничить власть Джаззар-паши. С собою в Египет он повел лишь наиболее дисциплинированные войска, на которые рассчитывал больше всего»{541}.

Разумеется, от противника трудно ожидать большей точности: ему приходится оценивать силу оппонента на глазок. Гораздо ценнее была бы соответствующая информация с другой стороны фронта. Однако если какая-то подобная статистика в турецкой армии и существовала, то в научный оборот никогда она не вводилась.

В Константинополе, по сведениям, полученным русским послом Томарой, армию великого визиря оценивали в 60 тыс. чел.{542} Но Константинополь находился далеко от театра военных действий, поэтому гораздо важнее было бы получить сведения от очевидца. Таковым был уже известный нам англичанин Морье. Ему и слово:

«Два обстоятельства делают весьма затруднительным точное определение реальной силы турецкой армии: первое - невероятное число тех, кто следует за ней с любыми намерениями, кроме участия в бою, и кого сложно отличить от солдат; второе - широко распространенная среди командиров отдельных частей практика указывать на бумаге больше людей, чем реально находится под их началом, дабы получить дополнительные порции провианта для них и фуража для их лошадей. Когда я присоединился к армии, говорили, что она насчитывает 80 тыс. чел. Но из этого числа по справедливости вполне можно было бы вычесть половину за счет всевозможных бездельников. Только ставка великого визиря, включавшая в себя сопровождавших его лиц и министров, насчитывала до 10 тыс. чел.»{543}.

Из данных, приведенных Морье, более или менее определенными выглядят цифры 80 тыс. - общая численность турецкой армии, о которой англичанину сообщили по прибытии в ставку великого визиря, где, по свидетельству того же Морье, всё же велся определенный учет личного состава для определения норм снабжения отдельных частей продовольствием и фуражом. Остальные прикидки сделаны им явно на глазок. Так же как и проскользнувшая в его рассказе о сражении при Гелиополисе оценка основных сил турецкой армии в 40 тыс. чел.: «К полудню французы начали линией продвигаться вперед. Турецкая армия являла собою зрелище полного смятения. Можно было видеть, как сорок тысяч человек, практически не вступив в бой, пустились бежать во все стороны; великий визирь во главе своих приближенных не раз пытался остановить эту трусливую чернь, но тщетно»{544}. Разумеется, от автора столь эмоционально насыщенного повествования трудно ожидать скрупулезной точности в цифрах. Однако какие-то приблизительные ориентиры он нам дает.

Отметим, что приведенные Морье цифры общего количества людей в турецкой армии совпадают с верхним пределом тех оценок, о которых доносили Клеберу и о которых тот сообщил в своем «Докладе». Так что вполне возможно, что именно столько - примерно 80 тыс. чел. - и пришло во главе с великим визирем в Египет. И пусть даже половина из них, если верить Морье, действительно не представляла собой реальной боевой силы, необходимо учесть, что после вступления на египетскую землю армия визиря получила пополнение. Как сообщает Клебер, когда французы отказались эвакуировать Каир, Юсуф-паша разослал приказ членам оджака{545} - военным поселенцам, жившим в Египте и ранее подчинявшимся султану, прибыть в турецкий лагерь с лошадьми и оружием{546}. Начальник штаба французской артиллерии, шеф батальона Жан-Пьер Догеро, свидетельствует:

«Пока шли переговоры, визирь приказал доставить новую артиллерию из Эль-Ариша; он весьма умножил свои силы, призвав обитателей деревень, которые прибывали в его лагерь с оружием и знаменами; разослал по провинциям фирманы, где французы изображались неверными, врагами ислама, нарушителями соглашений. В том же духе он написал арабским племенам и назначил предводителей мятежников во всех городах, и особенно в Каире, Меалет-эль-Кебире и Танте, где не замедлили вспыхнуть восстания»{547}.

Нам, к сожалению, неизвестно, насколько именно удалось всеми этими мерами усилить турецкую армию в количественном отношении, но они, очевидно, не остались без результата. Капитан Шарль Франсуа из полка дромадеров, сопровождавший парламентеров к визирю накануне возобновления военных действий, констатирует: «Равнина была покрыта призванными им крестьянами из провинций Шаркия, Мансура, Гарбия, Менутия и Гелиобея, прибывавшими с оружием, поклажей и знаменами»{548}.

И наконец, даже если бы мы приняли на веру сделанную Морье эмоциональную оценку основных сил визиря в 40 тыс., то с учетом авангарда под командованием Насуф-паши в деревне Матария и находившейся при нем кавалерии Ибрагим-бея общая численность турецкой армии всё равно оказалась бы близка к 60 тыс. - нижнему пределу тех оценок, что содержались в «некоторых из рапортов», полученных Клебером.

Таким образом, не имея возможности установить точную численность турецкой армии, мы всё же имеем основания констатировать, что даже по самым скромным оценкам она в количественном отношении как минимум в пять раз превосходила французскую.

Штурм деревни Матария

В ночь на 20 марта Клебер со своим штабом покинул Каир и в сопровождении конвоя конных и пеших гидов прибыл на равнину Куббэ, простиравшуюся к северу от города. Здесь уже располагалась часть его армии. Остальные войска подходили следом, занимая места в боевом порядке. Погода, как обычно в это время года, стояла ясная, и света луны оказалось достаточно, чтобы можно было перемещаться, не зажигая огня. В то же время ночь была не настолько светлая, чтобы противник заметил эти маневры{549}. По свидетельству дромадера Франсуа, «каждый унтер-офицер и солдат имели по 60 патронов и горели желанием их использовать... Все передвижения совершались в полнейшей тишине»{550}.

Левый фланг французской армии занимала 1-я дивизия под командованием генерала Рейнье. Каждая из двух ее бригад была построена в каре. Первая, располагавшаяся ближе к центру и находившаяся под командованием генерала Робена, состояла из 22-й легкой и 9-й линейной полубригады. Вторая, располагавшаяся левее нее и возглавлявшаяся генералом Лагранжем, - из 13-й и 85-й линейных полубригад. Глубина каждой из сторон каре составляла три человека. Внутри каре находились верблюды, груженные боеприпасами.

Позади левого фланга, во второй линии, находилось еще одно небольшое каре, выполнявшее роль резерва командующего. Его составляли два батальона 25-й линейной бригады. Здесь же располагалась артиллерия резерва под прикрытием нескольких рот гренадеров и саперов, вооруженных ружьями.

Правый фланг армии Клебера занимала 2-я дивизия генерала Фриана. Две ее бригады также были построены в каре. Первая, под командованием генерала Бельяра, включала в себя 21-ю легкую и 88-ю линейную полубригады и занимала правый край построения, практически на кромке пустыни. Вторая, которой командовал генерал Франсуа-Ксавье Донзело, состояла из 61-й и 75-й линейных полубригад и располагалась ближе к центру.

Изнутри углы всех каре были усилены ротами гренадеров и карабинеров, которые в случае необходимости могли выйти из каре, образовав штурмовые колонны. Перед каре было развернуто несколько рот разведчиков.

Расстановку артиллерийских орудий в боевом порядке французской армии Ришардо описывает следующим образом: «В первой линии находилось 12 орудий: восемь 8-фунтовых пушек и 4 гаубицы, обслуживаемых двумя ротами конной артиллерии. Одна была придана правой дивизии, другая - левой. Располагались они так: по 2 перед правым флангом первого каре и по 2 перед левым флангом второго каре каждой из дивизий; и по 2 между каре обеих дивизий. Таким образом, между двумя дивизиями с фронта находилось 4 орудия. Во второй линии - 6 орудий, обслуживаемых ротой конной артиллерии, были приданы корпусу кавалерии; и 6, обслуживаемых ротой пешей артиллерии, прикрывали с фланга резервное каре. Еще 6 орудий с ротой пешей артиллерии находились в резерве в артиллерийском парке»{551}.

Артиллерией командовал генерал Сонжис, саперами - генерал Сансон.

Центр занимала кавалерия под началом генерала Пьера Лафажа Леклерка: в первой линии - 22-й конно-егерский и 7-й гусарский полки, во второй - 3-й и 14-й драгунские полки. На флангах кавалерии размещалась конная артиллерия под прикрытием двух дивизионов полка дромадеров{552}.

Около трех часов ночи по приказу Клебера французская армия начала движение к позициям неприятеля.

Основные силы великого визиря стояли лагерем в селении Эль- Ханка, на расстоянии четырехчасового перехода от Каира. Выдвинутый вперед авангард под командованием Насуф-паши в составе 5-6 тыс. отборных янычар, 16 орудий и большого кавалерийского отряда укрепился в деревне Матария в двухчасовом переходе от города. Через Матарию цепочка турецких аванпостов тянулась от берега Нила до мечети Сибилет Алем{553}.

К рассвету правое крыло французской армии подошло к мечети Сибилет Алем, где располагался передовой отряд неприятеля в 500- 600 всадников, и артиллерийским огнем вынудило его к отступлению. Франсуа, вместе с другими дромадерами сопровождавший конные орудия, так описывает этот эпизод: «Наша легкая артиллерия <...> выстрелила из пушки по этому авангарду, убив командовавшего им офицера. Отряд отступил в беспорядке»{554}.

По словам же артиллериста Ришардо, начать это сражение довелось именно ему: «Прибыли к святилищу Сибил Алем на краю пустыни, где пребывание аванпоста - большого отряда турецкой кавалерии, изготовившейся к бою, - обеспечило мне честь произвести первый в этот прекрасный день выстрел из орудия. Ядро и бомба, запущенные одновременно, попали в самую середину тех эскадронов, которые немедленно рассеялись»{555}.

А вот как тот же момент зафиксировал инженер Малюс:

«На восходе мы встретили аванпост у Сибилалем; по нему были произведены два орудийных выстрела, после чего он поспешно ретировался и отправился в лагерь великого визиря сообщить о нашем приближении. С первыми выстрелами по всей боевой линии [французской армии] от одного края до другого прокатился невнятный гул, подобный тому, что издают [в театре] многочисленные зрители при начале спектакля, с нетерпением ожидаемого ими. Армия продолжила движение вперед, следуя по краю пустыни. В шесть часов на горизонте уже можно было разглядеть передвижения многочисленной кавалерии. Несколько вражеских стрелков гарцевали перед нашим фронтом. В семь часов показалась Матария. Вокруг деревни можно было видеть множество натянутых палаток и толпу османов, снующих по лагерю»{556}.

Дивизия Рейнье приблизилась к деревне Матария и остановилась перед ней за пределами досягаемости турецкой артиллерии. Дивизия Фриана продолжила движение вперед, оставляя Матарию в 500 туазах слева{557}, чтобы занять позицию между расположенными позади Матарии развалинами Гелиополиса и деревней Эль-Марг, где бы она могла взять под огневой контроль возможные пути отступления турецкого авангарда или подхода к нему подкреплений{558}.

До этого момента сведения «Доклада» Клебера не противоречат информации других источников. Однако далее возникают расхождения.

* * *

Возможно, в тот момент, когда дивизия Рейнье остановилась перед деревней Матария, случилась первая в тот день (но, как мы далее увидим, отнюдь не единственная) попытка одной из сторон вступить в переговоры. О ней в «Докладе» Клебера нет ни слова. Но в воспоминаниях гусара Девернуа соответствующий эпизод описан достаточно подробно. В битве при Гелиополисе он командовал 4-м эскадроном гусаров, который был прикомандирован в тот день к отряду гидов для усиления охраны штаба. Таким образом, Девернуа находился в непосредственной близости от Клебера и, по собственному утверждению, наблюдал происшедшее воочию:

«На заре раздался первый холостой выстрел из пушки, за которым вскоре последовал ужасный шум в турецком лагере. После второго орудийного выстрела, также холостого, мы увидели, как пять или шесть турецких генералов подъехали галопом, попросив возможности поговорить с главнокомандующим французской армии. Приведенные к генералу Клеберу, эти генералы представились посланцами великого визиря, который поручил им поприветствовать его [Клебера], заверив в разделяемом всей турецкой армией восхищении и уважении тем, как он командует. Затем самый главный из этих генералов, довольно бегло говоривший по- французски, очень вежливо сообщил Клеберу, что Каир находится во власти его противников; что сопротивление небольшого французского войска отныне бесполезно и что подобная бравада лишь рассердит турецкую армию. Он закончил, предложив главнокомандующему сложить оружие и довериться милосердию великого визиря. Услышав столь дерзкие слова, напомнившие ему письмо адмирала Кейта, главнокомандующий, охваченный гневом, стер бы турецкого генерала в порошок, если бы его не остановили и не напомнили об уважении, которое надо оказывать послам. Тем не менее, с трудом сдерживая ярость, он повторял: “Даровать милосердие мне! ...Ничтожество! ...Он скоро узнает, кому, ему или мне, оно потребуется. Немедленно возвращайтесь к тому, кто вас послал”. Турецкие генералы не заставили повторять это дважды и умчались галопом. Я не пропустил ни слова, ни жеста из всей этой сцены»{559}.

Хотя Девернуа писал свои воспоминания много лет спустя, в 1844 г.{560}, едва ли он мог выдумать весь эпизод с таким количеством подробностей. Если бы рассказанное им было сугубо плодом его фантазии, то ничто не мешало бы ему дать ей волю и при описании всего сражения. Однако в изложении общего хода битвы он строго следует за текстом «Доклада» Клебера и отступает от него, только касаясь тех моментов, в которых участвовал лично, причем только о них повествует с упоминанием различных мелких деталей.

Факт предпринятой турками попытки вступить после первых выстрелов в переговоры подтверждается также начальником штаба французской артиллерии Догеро: «С началом канонады Насуф-паша прислал турецкого офицера, который под нашим огнем доехал почти до главнокомандующего, но тот отослал его обратно, не выслушав»{561}. Любопытно, что это единственное расхождение в рассказе Догеро о сражении с текстом «Доклада». В день битвы этому офицеру очень нездоровилось: «В течение нескольких суток у меня был сильный жар, а с восьми часов предыдущего вечера я находился в седле. Я дико страдал весь день от жестокой головной боли...»{562} Не удивительно, что большинство событий того дня прошло мимо его внимания, и, описывая их позднее, он просто воспроизводил «Доклад» Клебера. Однако, находясь при штабе, Догеро не мог не заметить прибытия турецкого парламентера, если таковое действительно имело место быть. И даже если в силу своего плачевного физического состояния он, вероятно, лично не присутствовал при разговоре с ним (откуда, возможно, и расхождение с версией Девернуа), то всё же зафиксировал этот факт, о котором в «Докладе» не упоминается.

* * *

Дальнейшая перекрестная верификация источников позволяет, как будет показано ниже, уточнить или исправить изложенную в «Докладе» Клебера официальную версию еще по целому ряду аспектов, что, впрочем, неудивительно. Было бы чрезмерно оптимистично ожидать, что в документе, предназначенном для отправки во Францию, ход сражения получит абсолютно аутентичное отражение. Ведь на войне, где исход дела зависит от взаимодействия многих тысяч самых разных людей, действующих в экстремальной ситуации, всегда неизбежны те или иные просчеты, ошибки, недопонимание, пагубное или, напротив, счастливое вмешательство случая, а потому все, даже самые замечательные, планы, практически никогда не выполняются так, как были изначально задуманы. Клебер же, составляя свой «Доклад», наверняка помнил о том главном, более чем квалифицированном, но и столь же пристрастном читателе, который будет знакомиться с его отчетом и от которого зависит его, Клебера, судьба, - о Первом консуле Наполеоне Бонапарте. Поэтому не стоит слишком строго судить командующего Восточной армией за стремление обойти молчанием или сгладить те аспекты, которые могли быть в дальнейшем истолкованы ему во вред.

Одним из таких наиболее щекотливых моментов в ходе сражения был прорыв части турецких войск в Каир. То, что его не удалось предотвратить, поставило французскую армию на грань катастрофы. С появлением мамлюков и турецких солдат в столице Египта полумиллионный город немедленно восстал против неверных. Та горсть французских солдат, что оставалась в Каире, - напомним, их было менее 2 тыс., с огромным трудом удерживала несколько ключевых пунктов, но, разумеется, уже не могла контролировать весь город. Фактически Восточная армия лишилась тыловой базы и оказалась в оперативном окружении - в случае неудачного исхода сражения отступать ей было бы некуда.

Много лет спустя артиллерист Ришардо так скажет об этом в своих мемуарах: «Задают вопрос: “Как получилось, что Клебер не предвидел намерения визиря и не предусмотрел эффективных мер, дабы воспрепятствовать проникновению вражеских войск в Каир?” Насколько я знаю, на этот вопрос нет ответа, и мне самому нечего сообщить на сей счет, кроме того, что это была ужасная вещь»{563}.

Вероятно, именно для предотвращения столь опасного поворота событий Клебер и предпринял обходной маневр правым флангом. Если бы дивизии Фриана удалось выйти в тыл турецкому авангарду, стоявшему в деревне Матария, и отрезать неприятелю пути отхода, то в окружении оказались бы уже турки: им оставалось бы только сдаться или быть уничтоженными.

Тем не менее прекрасно задуманный план не удался и часть группировки противника все же прорвалась в Каир. Вот как это описано в «Докладе» Клебера:

«Пока осуществлялось такое продвижение [дивизии Фриана], я заметил, что отряд турецкой кавалерии и пехоты вместе со значительными силами мамлюков, сделав большой крюк по возделанным землям, направляется к Каиру. Гидам был дан приказ их атаковать. Они [враги], встретили атаку и, получая все новые подкрепления, окружили наших. Исход схватки был бы для нас печален, если бы 22-й конно-егерский и 14-й драгунский полки не пришли тотчас на помощь. После долгого и упорного боя враг обратился в бегство и, скрывшись по полям у нас из виду, продолжил движение к Каиру»{564}.

При таком изложении событий прорыв выглядел как спланированная акция неприятеля, удавшаяся благодаря его значительному численному превосходству. Тем самым случившееся представлено как следствие непреодолимых обстоятельств.

Вместе с тем подобная версия оставляет осведомленного читателя в некотором недоумении. Если командующий французской армией действительно заметил начавшийся прорыв значительных сил неприятеля в сторону Каира, то почему приказ атаковать их получили только гиды, число которых, как мы ранее видели, не превышало пяти-шести десятков и даже с приданным им эскадроном гусаров едва

ли было больше сотни? И то, что французские кавалеристы, столкнувшись с превосходящими силами неприятеля, немедленно оказались в критическом положении, из которого их пришлось выручать введением в бой дополнительных сил, не свидетельствует ли, скажем мягко, о недостаточной обдуманности полученного ими приказа?

Разрешить возникшее недоумение позволяет знакомство с гораздо менее известным, чем «Доклад» Клебера, источником - уже упоминавшимся выше «Подробном отчете о сражении при Гелиополисе и осаде Каира» штабного офицера Мишо. Составленный по свежим следам событий, этот документ предназначался для внутреннего пользования и готовился без оглядки на мнение публики. В результате содержащееся там описание событий выглядит более логичным, хотя, быть может, и не столь героическим:

«Армия поднялась на возвышенность [деревни] Матария; левое крыло, которое должно было ее атаковать, открыло интенсивный артиллерийский огонь, чтобы выбить неприятеля. Толпа пеших людей выбежала оттуда и рванулась в поля левее нас, делая крюк, дабы выйти нам в тыл. Белый флаг над головами этой беспорядочной кучи народа наводил на мысль, что это крестьяне идут просить пощады для своей деревни. Рота конных гидов была отправлена выяснить, что происходит, и доставить их флаг.

Как только гиды приблизились, из Матарии выехала колонна турецкой кавалерии, бросившаяся на помощь своим пехотинцам. Между гидами и [турецкими] кавалеристами завязалась схватка, в которой гиды, менее многочисленные, должны были потерпеть поражение. Отправленный им на помощь 22-й конно-егерский полк атаковал и рассеял турок. То же сделало резервное каре дивизии Рейнье, и поле боя в этом месте полностью осталось за нами»{565}.

Уже знакомый нам гусарский офицер Девернуа, чей эскадрон был в тот день прикомандирован к отряду гидов, тоже принял участие в деле:

«Часть нашей кавалерии, в первых рядах которой находились гусары 7-го полка, бросилась преследовать врага, который, видя свое численное превосходство, принял бой, оказавшийся долгим и упорным. Наши кавалеристы были уже окружены, когда 22-й конно-егерский и 14-й драгунский полки примчались помочь им и вместе с ними ударили на врага, который обратился в бегство. Он оставил на поле боя сотню мертвых и примерно полторы тысячи пленных, из которых 940 тяжелораненых. В этом деле 7-й гусарский полк потерял еще четырех офицеров и двадцать шесть унтер-офицеров и рядовых, павших или тяжело раненных в рукопашной»{566}.

Как видим, по версии «Подробного отчета» Мишо, косвенно подтверждаемого свидетельством Девернуа о полном разгроме неприятеля на этом участке поля боя, речь шла не о прорыве к Каиру, а о попытке охвата французской армии с фланга. Возможно, французы приняли боевой флаг мусульман ал-лива, имеющий белый цвет, за принятый у европейцев белый флаг парламентеров и капитуляции, из-за чего отправленные на разведку гиды и оказались неожиданно окружены превосходящими силами неприятеля. Однако совместными действиями резервного каре и двух полков французской кавалерии последний был наголову разгромлен. Заметим, что об уходе в Каир спасшихся из переделки турок ни один из этих двух источников не упоминает.

Чем же объяснить появившееся в «Докладе» описание прорыва неприятеля к Каиру уже в самом начале боя? Ответ на этот вопрос нам даст перекрестный анализ источников, рассказывающих о штурме деревни Матария.

* * *

«Доклад» Клебера изображает взятие деревни Матария как результат четкой реализации детально разработанного плана французского командования.

Для выполнения данной задачи от каждой из полубригад дивизии Рейнье было выделено по две роты гренадеров (от линейных полубригад) и карабинеров (от 22-й легкой). Роты из 13-й и 85-й линейных полубригад составили левую штурмовую колонну под началом Тарэйра, шефа батальона из 85-й полубригады. Правой колонной, составленной из рот 22-й легкой и 9-й линейной полубригад, командовал Реаль, капитан из 9-й полубригады. Далее в «Докладе» описывается сам штурм:

«Генерал Рейнье начал атаку Матарии. Предназначенные для этого роты гренадеров получили приказ захватить укрепления и выполнили его с храбростью, достойной похвалы. Когда они продвигались ускоренным шагом, невзирая на огонь вражеской артиллерии, янычары покинули свои окопы и с холодным оружием в руках бросились на левую колонну, но назад уже не вернулись. Остановленные с фронта беглым огнем, который непрерывно вела эта колонна, многие из них рухнули на месте.

Оставшимся нанесла удар с фланга правая колонна, и, атакуемые со всех сторон, они вскоре пали под штыками. Рвы, наполнившиеся убитыми и ранеными, больше не служили препятствием для взятия укреплений. Знамена, артиллерийские орудия, бунчуки пашей, палатки - всё оказалось в наших руках. Часть их пехоты бросилась к домам, надеясь обороняться там. Но им не дали времени закрепиться: все они были перебиты или преданы пламени. Другие, кто попытался бежать из деревни Матария, пали под огнем дивизии Фриана [курсив мой. - А. Ч.]. Оставшиеся были уничтожены или рассеяны атакой кавалерии»{567}.

Однако другие источники свидетельствуют, что всё складывалось отнюдь не так гладко, как это было представлено широкой публике, на которую рассчитан «Доклад». В «Подробном отчете» Мишо те же события выглядят гораздо более драматично, а потому и более реалистично:

«Основные силы [авангарда] врага находились в деревне и в садах Матарии. Был дан приказ об атаке.

Посыльные Насуф-паши, возглавлявшего турецкий авангард и мамлюков Алфи-бея, прибыли к Клеберу с известием, что их начальник желает вступить в переговоры. Генерал-аншеф, который ранее разорвал соглашение о перемирии не по своей воле, решил предпринять еще одну попытку уладить дело миром и выслушать врага, не согласен ли тот отступить в Бельбейс, чтобы ждать там заключения нового соглашения. Ему и самому хотелось этого. Чтобы узнать о намерениях Насуф-паши, он отправил к нему одного из своих адъютантов, шефа бригады Бодо, с переводчиком.

Однако дивизия Рейнье уже начала атаку. Бригадный генерал Лагранж бросил вперед гренадеров и карабинеров, а один из батальонов дивизии Фриана двинулся к выходу из деревни, чтобы отрезать противнику пути отступления. Генерал [Клебер] приказал приостановить атаку. Но генерал Лагранж уже схватился с неприятелем и слишком продвинулся вперед, чтобы иметь возможность отступить. Лагерь [противника] был в нашем распоряжении, и гренадеры прорвались в деревню.

Враги произвели несколько орудийных выстрелов по нашим каре, но не попали. Тогда они бросились в рукопашную с саблями наголо. [Наши] скрестили с ними штыки и открыли огонь шеренгами, обратив [неприятеля] в бегство.

Противник оставил деревню, за исключением садов, где засело до сотни турок.

Батальон дивизии Фриана, которому поставили задачу отрезать врагу пути отступления, а затем остановили приказом, видел, как турецкая пехота покидает деревню, но не имел возможности этому помешать.

Дивизия Рейнье захватила во вражеском лагере значительное число палаток, разбитых вокруг деревни без всякого порядка, и 17 орудий полевой артиллерии, развернутых в батарею на нескольких улицах. Дивизия потеряла от 8 до 10 человек убитыми и 20 ранеными. 22-й конно-егерский и конные гиды потеряли несколько человек во время атаки, совершенной ими в тылу каре.

Во время наступления [курсив мой. - А. Ч.] часть вражеской кавалерии ушла, взяв правее нас, в пустыню, а часть покинувшей деревню пехоты бросилась левее нас к Каиру»{568}.

О том, что задуманный Клебером план окружения не удался (вопреки утверждениям «Доклада»), свидетельствуют и другие независимые источники. Так, инженер Малюс сообщает, что уже с началом французской атаки мамлюкская конница покинула деревню и, обойдя правый фланг французов по пустыне, ушла к Каиру, а значительное число турецкой пехоты и кавалерии отправились к городу в обход левого фланга дивизии Рейнье. Остальные бросились в Каир после того, как были вытеснены из Матарии, благо, что путь отступления для них оставался свободным:

«Их [турок] пехота была смята в лагере и выбита из деревни. Она рассеялась по равнине, забирая влево, так как справа она попадала по огонь дивизии Фриана. Последняя двинулась, чтобы отрезать [врагу] пути отступления, но было уже слишком поздно [курсив мой. - А. Ч.]. <...> Османы, изгнанные из Матарии и рассеявшиеся по равнине, направились к Каиру отрядом в 5-6 тыс. чел.»{569}.

Ришардо, чья батарея действовала вместе с дивизией Фриана, подтверждает роковую задержку правого фланга:

«На правом фланге мы продвигались вперед, понемногу смещаясь влево, чтобы отрезать пути отступления окопавшимся в Матарии войскам. Но их окопы были поспешно покинуты; кавалерия, стоявшая в тылу, ретировалась с такой скоростью, уйдя по полям вправо [в обход левого фланга французов. - А. Ч.], что мы не успели приблизиться [курсив мой. - А. Ч.] на дальность артиллерийского выстрела»{570}.

Как видим, намерение Клебера взять авангард противника в «клещи» не увенчалось успехом из-за того, что главнокомандующий, на мгновение увлеченный призраком надежды добиться отступления турок без кровопролития, в какой-то момент заколебался и приостановил движение войск. С субъективной точки зрения его действия более чем объяснимы: Клебер, отличавшийся и в других своих кампаниях бережным отношением к жизням подчиненных, в условиях Египетского похода тем более стремился максимально избегать потерь, что отрезанная от метрополии французская армия практически не имела источников пополнения, но, напротив, постоянно терпела убыль из-за неблагоприятного для европейцев климата. Однако в тот конкретный момент, под Гелиополисом, его минутное колебание, пусть даже обусловленное самыми гуманными соображениями, обернулось негативными последствиями: во-первых, турецкие войска, сумевшие выскользнуть из приготовленного им «котла», прорвались в Каир, чего Клебер, планируя окружить войска Насуф- паши, явно хотел избежать; во-вторых, в плену оказался один из старших офицеров французской армии - шеф бригады Бодо.

Учитывая тот сложный для Клебера политический контекст, в котором составлялся «Доклад», едва ли нас должно удивить то, что генерал постарался максимально сгладить впечатление от своей промашки. Вероятно, именно с этой целью в «Докладе» он развел по времени события, происходившие практически одномоментно. В его описании прорыв турок и мамлюков в Каир предшествует атаке Матарии и фактически отождествлен с той попыткой флангового обхода, которая была предпринята неприятелем в начале сражения. Операция по штурму деревни, согласно версии «Доклада», была успешно разыграна как по нотам: дивизия Рейнье выбила неприятеля с укрепленных позиций, а дивизия Фриана уничтожила отступавших. Пленение же Бодо в «Докладе» отнесено к моменту уже после (!) взятия французами Матарии:

«В это время Насуф-паша дал мне знать, что желает вести переговоры, и попросил прислать высокопоставленного офицера. Я направил к нему своего адъютанта, шефа бригады Бодо. Как только турецкие солдаты увидели того, они на него напали со всех сторон и ранили в голову и руку. Два сопровождавших его мамлюка этого паши с трудом сумели спасти его от убийц. Доставленный к визирю, он был задержан в качестве заложника...»{571}

На мой взгляд, в подобной интерпретации весь эпизод выглядит не слишком логично. Зачем Насуф-паше вступать в переговоры с французами, когда его войска уже наголову разгромлены и ему самому остается лишь спасаться бегством, что он, кстати, и сделал, отправившись в Каир? И уж тем более о чем Клеберу договариваться с разбитым неприятелем?

Зато, если мы поместим описанный эпизод в тот временной контекст, куда его относит «Подробный отчет» Мишо - к началу атаки на Матарию, становится вполне объяснимой агрессивная реакция турецких солдат при виде французского парламентера: он приехал на переговоры, а тем временем его соотечественники и не думают останавливать военные действия, а, напротив, продолжают штурм, что могло быть расценено турками как вероломство.

В заключение разбора этого эпизода сражения приведу рассказ о нем молодого гражданского инженера Рене-Эдуара Вилльер дю Терража. Он, правда, не был очевидцем самого события, ибо в тот день находился в Александрии, а потому описывает происшедшее так, как услышал о нем от очевидцев после возвращения в Каир. Любопытно, однако, что эта версия почти полностью совпадает с картиной, полученной нами в результате сопоставления данных разных источников:

«Два каре должны были зайти между Матарией и войсками великого визиря, два других - остаться сзади, чтобы [вместе] окружить эту деревню и не позволить находившемуся там турецкому авангарду выскользнуть. Насиф-паша, сын великого визиря{572}, под предлогом переговоров затребовал к себе французского офицера. Бодо, отправленный к визирю, был задержан, несмотря на свою неприкосновенность [парламентера], пашой в качестве заложника. (Его освободят только в термидоре.)

Поскольку движение каре Фриана не было завершено из-за неровности почвы, Клебер приказал задержать атаку, но генерал Лагранж, чьи войска уже начали действовать вовсю, не смог сдержать пыл своих солдат. Они ринулись вперед столь стремительно, что авангард османов бежал и смог спастись через то пространство, где должны были находиться войска Фриана, если бы атака началась попозже»{573}.

Разгром великого визиря

Изложение последующего хода битвы в «Докладе» Клебера и в других источниках разнится не столь значительно, как описание боя за Матарию, тем не менее определенные расхождения в трактовке событий есть, и далее я на них остановлюсь. Однако происходившее в первые часы после разгрома турецкого авангарда освещается более или менее сходно.

После успешного штурма деревни Матария дивизия Рейнье восстанавливала свой боевой порядок возле обелиска Гелиополиса, а кавалерия и дивизия Фриана продолжали движение вперед. В результате боевой порядок французской армии приобрел сходство с лесенкой. Слово военному инженеру Малюсу:

«Армия возобновила движение, расположившись в шахматном порядке: первое каре справа опережало второе, а второе - кавалерию; кавалерия опережала первое каре левого фланга, и, наконец, оно само - последнее из каре. Такая диспозиция была наиболее оптимальна для ведения огня. И фронтальная, и тыловая стороны прикрывались фланкирующим огнем таким образом, что все фасы [каре] могли вести огонь одновременно» {574}.

В этот момент поднявшиеся на севере клубы пыли известили о подходе основных сил турок под командованием великого визиря. Турецкая армия развернулась на пологой возвышенности между селеньями Сирьякус и Эль-Марг, выдвинув вперед артиллерию. Ставка визиря разместилась за пальмовым лесом, окружавшим Эль- Марг. Большую часть турецкой армии составляла кавалерия {575}. Вот как дальнейшее описано в «Подробном отчете» Мишо:

«[Французская] армия двинулась на [вражеское] войско. Артиллерия дивизии Фриана, выйдя на расстояние выстрела, открыла по центру [турецкого строя] беглый огонь, который вскоре рассеял всю эту тучу конников. Здесь мы смогли убедиться в слабом взаимодействии турок в атаках. Каждый солдат, наступая и отступая, руководствуется исключительно собственной волей. Один потрясает длинной пикой с флажком, другой размахивает саблей, третий гарцует за пределами досягаемости пули, стреляя из карабина или пистолета. Большая часть этих конников бросилась в лес Эль-Марг, а несколько кавалеристов оказались достаточно дерзкими для того, чтобы воткнуть свои флаги в землю в 50 туазах перед дивизией Фриана. Наши разведчики их быстро отогнали.

Неприятель собрался во второй раз возле высоты Биркет-эль-Аджи. Тот же маневр с его стороны, та же атака с нашей. Стая птиц при выстреле охотника разлетается в стороны не быстрее, чем рассеивается турецкая конница под артиллерийским огнем.

После третьей такой атаки мы увидели, что отряд кавалерии обогнул позади леса наш правый фланг и взял курс на Каир. Французская армия продолжила марш на Эль-Ханка в строжайшем порядке»{576}.

Нетрудно заметить, что описание этой фазы сражения, основные события которой развернулись на правом фланге, описаны в «Подробном отчете» Мишо гораздо более скупо, чем штурм Матарии. Возможно, автор находился на левом фланге, почему и не смог зафиксировать происшедшее во всех деталях. Клебер же, который находился в тот момент при дивизии Фриана, дает в своем «Докладе» гораздо более подробное освещение событий:

«Генерал Фриан, уже находившийся на марше, вскоре был атакован стрелками, заполнившими этот лес [Эль-Марг]. Генерал Рейнье получил приказ наступать на правый фланг неприятеля по направлению к деревне Сирьякус. Наша армия продвигалась вперед, постепенно восстанавливая свой первоначальный боевой порядок. Генерал Фриан сперва отбросил стрелков, а затем выбил их из леса Эль-Марг. Из пушки и гаубиц он обстрелял группу кавалеристов, составлявших ставку визиря. Артиллерийские орудия, размещенные перед фронтом турецкой армии, некоторое время вели огонь по нашим каре, но безуспешно: все их ядра пролетали в нескольких туазах над нашими головами. Наши орудия отвечали непрерывным огнем, который вскоре заставил вражеские умолкнуть. И тогда практически через мгновение все вражеские знамена соединились в одну линию по всему строю - обычный сигнал всеобщего наступления. Правое каре генерала Фриана приняло атаку на себя и позволило наступающим приблизиться на половину дистанции картечного выстрела. Остановленные первыми залпами, они разделились. Наш огонь продолжался, и они вынуждены были обратиться в бегство. Наша пехота намеревалась стрелять только в упор и не истратила ни одного патрона»{577}.

Большинство сообщаемых здесь подробностей подтверждается, как мы далее увидим, и другими источниками: артиллерийская дуэль между французскими и турецкими батареями, выдвижение турецких знаменосцев в линию как сигнал к общему наступлению и отражение турецкой атаки силами одной только артиллерии практически без ведения ружейного огня. Некоторое сомнение вызывает только информация об очистке французами леса Эль-Марг от турецких стрелков. Никаким другим источником она не подтверждается. Напротив, военный инженер Малюс прямо пишет, что французские войска обошли лес стороной:

«Подходили всё новые многочисленные отряды вражеской кавалерии. Она нас окружала, закрывая нам весь горизонт. Османы испускали воинственный клич, гарцевали на скорости вокруг нас и стреляли с довольно далекого расстояния. Армия шагом продвигалась вперед и влекла за собою все это скопище всадников. Мы оставили по правую руку от себя лес Эль-Марг, занятый неприятелем [курсив мой. - А. Ч.]. К полудню их армия, похоже, соединилась, и они несколько раз предпринимали общую атаку. Они сбивались в многолюдные отряды, которые стремительно неслись на нас. Но едва они оказывались в зоне действия нашей картечи, как разделялись надвое, огибая наш строй справа и слева.

Разные маневры подобного рода продолжались некоторую часть дня. Мы неоднократно останавливались. Время от времени враг обстреливал нас из нескольких орудий, которые привозил в упряжках и потом увозил с собою.

За время этих кавалерийских атак у нас только однажды появилась возможность выпалить из мушкета. Мы использовали больше половины артиллерийского боезапаса, произведя в течение дня около пяти тысяч орудийных выстрелов»{578}.

Поскольку артиллерия правого крыла французской армии сыграла на этой стадии сражения решающую роль, особый интерес представляет рассказ уже неоднократно цитируемого здесь артиллериста Ришардо, который находился в самой гуще событий:

«Можно было видеть, как из разных частей их весьма протяженного и глубокого построения одновременно выехало множество кавалеристов со знаменами. При этом движении, очевидно предварявшем атаку, генерал Клебер, находившийся в правой дивизии, наиболее близкой к неприятелю, приказал остановиться и посоветовал пехоте стрелять только в упор, а артиллерии, орудия которой были заряжены картечью, - открывать огонь лишь с самого близкого расстояния.

В этот момент батарея, расположенная в центре вражеского строя, открыла довольно беглый огонь по нашим каре. Однако наша артиллерия второго и третьего каре поспешно выдвинулась вперед и несколькими быстрыми выстрелами тут же повергла эту батарею в смятение.

Тем временем многочисленные конники выехали из вражеской линии и, перейдя на галоп, атаковали наше первое правое каре. Следуя приказу, мы их подпустили вплотную, после чего картечь из наших шести орудий усеяла землю телами лошадей и кавалеристов. Лишь немногим удалось пустить в дело мушкеты или пистолеты.

Тут же после первой атаки мы увидели, что готовится вторая. Она так же, как и первая, была остановлена картечью перед нашим каре. Наконец, с коротким интервалом за ней последовала третья, уже далеко не столь стремительная, как две предыдущие; ее постигла та же участь.

Пехота, ощетинившаяся штыками, не сделала ни выстрела.

<...> Сразу после трех последовательных атак вражеской конницы, в которых она потеряла несколько сот человек и лошадей, наша легкая артиллерия по команде генерала Фриана выдвинулась крупной рысью вперед, сопровождаемая справа и слева нашей же кавалерией. Мы быстро вышли на дистанцию выстрела от неприятельской линии. Противник сохранял боевой строй, в коем можно было заметить определенные передвижения, свидетельствовавшие о намерении предпринять еще одну атаку. Мы сумели предотвратить этот маневр, почти одновременно выстрелив из шести орудий, после чего враг начал поспешно отступать по всей линии. Однако это был, без сомнения, благоприятный момент для того, чтобы атаковать наши орудия. Тогда произошла бы кавалерийская схватка. Но враг не решился попытать счастья, и тогда мы крупной рысью пустились за ним вдогонку. На некотором расстоянии неприятель опять развернулся к нам лицом по всей линии. Это делалось, без сомнения, для того, чтобы дать время скрыться визирю, который разместил свою ставку на правом фланге своей армии{579} в небольшой пальмовой роще у деревни Эль-Марг и который незадолго до этого предложил генералу Клеберу перемирие, каковое тот не имел ни малейшего желания принимать. Несколько бомб, пущенных нами по роще и по замеченному там большому отряду кавалерии, заставили [противника] поспешно отступить.

Мы со своими пушками продолжали преследовать противника, держась от него на близком расстоянии, а за нами на короткой дистанции двигалась вся армия. Многочисленная кавалерия противника отступала перед нами, сохраняя порядок. Время от времени она останавливалась и поворачивалась к нам, но, увидев обращенные к ней орудия батареи, вновь разворачивалась и удалялась крупной рысью»{580}.

В приведенном рассказе Ришардо нет ничего, что противоречило бы сведениям, содержащимся в «Докладе» Клебера. В частности, это касается упомянутой здесь попытки турок еще раз вступить в переговоры на завершающем этапе сражения. По свидетельству Клебера, когда французская армия уже двигалась к главному турецкому лагерю в Эль-Ханке, визирь прислал к нему гражданина Ломаку (Lhomaca), французского переводчика, ранее сопровождавшего Бодо и вместе с ним задержанного турками. Через него Юсуф-паша, по словам Клебера, вновь предложил французам эвакуировать Каир в соответствии с условиями Эль-Аришского соглашения. Командующий французской армией, естественно, ответил отказом и попросил передать визирю, что скоро сам прибудет к нему в Эль- Ханку{581}. От себя заметим, что в данной ситуации, когда турецкая армия потерпела полное поражение, призыв визиря к французам очистить египетскую столицу выглядит по меньшей мере странно. Однако возможности проверить свидетельство Клебера по другим источникам у нас, к сожалению, нет.

Вместе с тем по ряду других аспектов Ришардо открыто ставит под сомнение достоверность сообщаемого в «Докладе». Он даже отвел этой критике особый раздел в своих воспоминаниях, правда, ошибочно считал, что полемизирует с маршалом Бертье. Выше уже упоминалось, что издатель воспоминаний последнего поместил в качестве приложения к ним отрывок из «Доклада» с описанием сражения при Гелиополисе, и Ришардо, очевидно, счел данный текст частью самих мемуаров.

Первый из фрагментов, вызвавший недовольство Ришардо, касается описания действий турецкой кавалерии в последней фазе сражения:

«Визирь, находившийся в деревне Эль-Марг, попал под огонь наших орудий. Он ожидал, что его приказы принесут успех, хотя его армия и дрогнула. Разделившись на части, она окружила нас со всех сторон. Мы будто оказались внутри кавалерийского каре стороной в половину лье. Такое положение сохранялось, пока армии находились на поле боя [курсив мой. - А. Ч.]. Увидев, что его атака не увенчалась успехом, визирь поспешно ретировался в Эль-Ханку»{582}.

Комментируя данный фрагмент, Ришардо произносит настоящую инвективу против допущенного, как он считает, искажения исторической истины:

«...Это абсолютно неверно. Турки, несмотря на их огромное число, были далеки от намерения нас окружить. Зачем же умалчивать совершенно очевидный факт, который известен всей армии и в подтверждение которого можно привести множество цитат, и подменять его другим, гораздо менее обоснованным и, более того, просто вымышленным?»{583}

Не претендуя на роль арбитра в заочном споре двух участников битвы при Гелиополисе, замечу, что чисто субъективно многочисленность и постоянные перемещения турецкой кавалерии, вероятно, могли создать впечатление ее вездесущности. Писал же, как мы видели ранее, военный инженер Малюс о том, что она окружала французов, закрывая им горизонт. К тому же, о чем сообщают другие источники, отряды неприятеля на разных этапах сражения огибали то один, то другой фланг французской армии, фактически оказываясь на какое-то время у нее в «тылу». Другое дело, что при осуществленном Клебером построении его войска фактически не имели тыла - наиболее уязвимой части боевого порядка - и готовы были встретить атаку с любого направления. Может быть, именно поэтому обходившие французскую армию отряды неприятеля избегали вступать с ней в боевое соприкосновение (за исключением печально закончившейся для них контратаки при Матарии) и сразу направлялись в сторону беззащитного, как они полагали, Каира. Вместе с тем в «Докладе», на мой взгляд, речь всё же идет не об эпизодическом проникновении противника в «тыл» французской армии, а о совершенно определенном факте ее тактического окружения неприятелем, пусть и на очень недолгое время. Подтверждения этому факту в других источниках я не нахожу и могу очень осторожно предположить, что в данном случае имело место некоторое риторическое преувеличение, призванное добавить драматизма тексту, рассчитанному на публикацию.

Ришардо также подверг критике попытку автора «Доклада» объяснить особенностями рельефа ту слабую активность, которую французская кавалерия проявила в преследовании отступающего противника:

«Жара, наступающая после ухода воды [с окончанием разлива Нила], часто вызывает появление глубоких трещин в земле; именно это сдерживало порыв вражеской кавалерии и не позволило нашей преследовать бегущих»{584}.

По мнению Ришардо, подобные дефекты почвы если и могли иметь место, то лишь на левом фланге французской армии, который передвигался по кромке земель, покрываемых водой во время ежегодных разливов Нила. На правом же фланге, где развернулись основные события решающей фазы сражения и где находился сам Ришардо, французские войска действовали фактически на границе с пустыней, куда воды реки не доходили и где рельеф не имел каких- либо неровностей, способных помешать атакам турецкой конницы. «Что же касается французской кавалерии, - заключает Ришардо, - то она, очевидно, была слишком малочисленной, чтобы померяться силами с неприятельской. Именно это было причиной ее бездействия, а не какие-либо дефекты почвы»{585}.

Строго говоря, аргументация Ришардо мне и здесь кажется более убедительной. Ни в каких независимых (то есть не повторяющих содержание «Доклада») свидетельствах очевидцев нет упоминания о подобных неровностях. Да и французская кавалерия в этом сражении всё же не бездействовала, а выполняла пусть и вспомогательные, но полезные функции. И если она не слишком удалялась от своих каре, то причиной тому была именно ее малочисленность. Об одной из таких вылазок, оказавшейся лично для него довольно выгодной, рассказывает гусар Девернуа:

«...Генерал Фриан позволил туркам приблизиться и привел разом в действие все свои орудия, встретив атакующих картечью. Те тут же обратились в бегство, оставив на земле множество убитых и раненых. Отправленный со своим эскадроном собрать этих раненых и взять в плен с полсотни беглецов, я добыл там себе мушкетон и пару пистолетов ювелирной работы, отделанных серебром, а также кривую саблю с коротким клинком шириной в ладонь, расширяющимся от эфеса, и с рукояткой из рога носорога до трех дюймов длиной, имеющую тембр долгий и протяжный. Инкрустированная на ней довольно потертая арабская надпись сообщала, что сабля эта изготовлена в древнем Вавилоне»{586}.

Да и турецкой кавалерии никакие «трещины в земле» не помешали совершить три полноценные атаки на дивизию Фриана. Зачем же в «Докладе» потребовалось ссылаться на неблагоприятный рельеф? Могу лишь в качестве гипотезы предположить, что таким образом автор попытался снять саму возможность неудобного вопроса о том, почему не была использована кавалерия для добивания потерпевшей поражение турецкой армии.

Преследование отступающего врага кавалерией являлось аксиомой военного искусства, однако в конкретной ситуации Восточной армии оно было сопряжено с чрезмерным риском. Применение полутора тысяч кавалеристов против нескольких десятков тысяч турецких конников, отступавших в полном порядке, могло окончиться для французов плачевно. Именно поэтому преследование неприятеля осуществлялось французской армией в полном составе - дольше, но надежнее. Возможно, чтобы не объяснять на пальцах непосвященным все нюансы сложившейся в Египте ситуации, Клебер и предупредил соответствующий вопрос ссылкой на неудобный рельеф. Впрочем, это всего лишь моя гипотеза, не более.

Как бы то ни было, французская армия действительно в полном составе продолжала неспешное, но уверенное продвижение вслед за отступающим противником. Когда великий визирь оказался на безопасном расстоянии от неприятеля, турецкая кавалерия тоже ускорила отход, и вскоре французы потеряли ее из виду. По свидетельству Малюса, составившего точный хронометраж сражения, это произошло около 3 часов пополудни{587}.

Перед заходом солнца французские войска подошли к главному турецкому лагерю у Эль-Ханки и без боя заняли его, встав там на ночлег. Солдаты отчаянно нуждались в отдыхе, ведь почти сутки они находились на ногах, не имея возможности подкреплять свои силы ничем, кроме водки, которую им раздали накануне сражения{588}. Армия же визиря бежала в Бельбейс, бросив большую часть своих запасов воды и продовольствия. Битва при Гелиополисе закончилась.

Погоня

Когда опустилась ночь, и лагерь французской армии затих, стало слышно, пишет Клебер в своем «Докладе», как в Каире грохочут пушки. После короткого отдыха главнокомандующий около полуночи приказал выступить на помощь гарнизону города генералу Лагранжу с четырьмя батальонами: двумя из 25-й полубригады, по одному от 61-й и 75-й. Остальная армия 21 марта еще затемно двинулась по дороге к Бельбейсу в погоню за войсками великого визиря, путь которых был отмечен брошенным имуществом, включая несколько орудий{589}.

К утру французы уже находились перед Бельбейсом. Сам город и форт внутри него обороняла турецкая пехота. Левее города виднелось до тысячи человек турецкой конницы. Дивизия Рейнье развернулась по фронту. Дивизия Фриана направилась туда, где находилась вражеская кавалерия, обходя город слева. Артиллерия тем временем открыла огонь по позициям неприятеля.

Турецкая конница боя не приняла и отступила. Дивизия Фриана продолжила свое движение, вышла во фланг оборонявшим город войскам, атаковала их, выбила с занимаемых позиций и заставила отступить в форт. Штурм форта был намечен на следующий день, и ночь прошла в подготовке к нему.

Утром 22-го турки предложили сдать форт, если им позволят уйти следом за армией великого визиря со всем оружием. В последнем им было отказано, и военные действия продолжились. Но к середине дня, неся тяжелые потери от огня французской артиллерии и страдая от нехватки воды, турки предложили сдать форт и уйти, если только им разрешат взять с собой минимум оружия для самообороны от бедуинов. Это им позволили сделать, и около полудня 800 турецких солдат покинули Бельбейс, оставив там 10 орудий, включая два английских, и до 300 убитых.

При разоружении произошел неприятный инцидент: один из турок вдруг закричал, что предпочитает смерть позору и выстрелил из ружья в шефа бригады Латур-Мобура, с которого пуля сорвала эполет. Французские гренадеры немедленно расправились с покушавшимся{590}.

После взятия Бельбейса Клебер отправил на помощь гарнизону Каира генерала Фриана с пятью батальонами (по два из 61-й и 75-й полубригад и один из 25-й), отрядом кавалерии и несколькими легкими орудиями. Пока главнокомандующий инструктировал уходящих, колонна капитулировавших в Бельбейсе турок ушла в направлении Салихии. Чуть отстав, за ними последовала дивизия Рейнье, усиленная 22-м конно-егерским и 14-м драгунским полками. Они уже скрылись из виду, когда Клебер двинулся вдогонку со штабом, бригадой Бельяра, гидами и 7-м гусарским полком. По пути его нашел еще один посланец великого визиря, передавший письмо, в котором Юсуф-паша предлагал остановить обе армии и провести переговоры в Бельбейсе{591}.

Переночевав в деревне Сенека, Клебер выступил со своим отрядом на рассвете 23 марта. Неподалеку от деревни Кораим он услышал артиллерийскую канонаду и, приказав пехоте Бельяра ускорить шаг, поскакал вперед с гидами и 7-м гусарским полком выяснить, что происходит. Поднявшись на один из многочисленных барханов, окружавших деревню, он увидел на некотором от себя расстоянии каре дивизии Рейнье, окруженной 3-4 тыс. вражеской кавалерии. Заметив эскорт главнокомандующего, неприятельская конница тут же ринулась к нему. Гиды попытались развернуть имевшиеся у них пушки конной артиллерии, но атака противника была столь стремительна, что прислуга орудий оказалась изрублена раньше, чем успела открыть огонь. Вдобавок на французов напала толпа жителей деревни Кораим, вооруженных копьями и вилами. Противники смешались в рукопашной схватке. Клебер был ранен в руку копьем. Ситуация для него складывалась крайне опасная, и только атака 3-го и 14-го драгунских полков спасла ситуацию. Неприятель был обращен в бегство, оставив на поле боя до 300 человек убитыми и ранеными{592}.

После боя французский главнокомандующий написал ответ на письмо Юсуф-паши, предупредив того, что идет со своими войсками на Салихию. Впрочем, до Салихии французы в тот день не добрались, встав на ночевку в 2 лье от города. Клебер предполагал, что поутру состоится генеральное сражение, и дал возможность своим войскам отдохнуть. Однако, достигнув 24 марта Салихии, французы обнаружили лишь пустой турецкий лагерь. Великий визирь с эскортом из 500 чел. бежал через пустыню в Сирию, бросив свою армию. Его войска отправились следом за ним практически без воды и припасов{593}.

«Сразу же после нашего прибытия сюда, - пишет Клебер в “Докладе”, - генерал Леклерк получил приказ продолжить преследование до моста Сокровищ. На дороге он нашел множество умирающих, трупы лошадей и вьючных животных, брошенные вещи. По ту сторону моста он видел арабов, которые убивали и грабили отстающих. Решив, что дело в надежных руках, он вернулся в лагерь»{594}.

Оставив в Салихии дивизию Рейнье, чтобы Юсуф-паша не вздумал вернуться в Египет, Клебер послал бригаду Бельяра отбить обратно Дамьетту, а сам с 88-й полубригадой, двумя гренадерскими ротами 61-й полубригады, 7-м гусарским полком, 3-м и 14-м драгунскими полками отправился в Каир.

Армия же великого визиря прекратила свое существование: большинство из тех, кому удалось спастись от французских штыков и картечи, прикончили в пустыне голод, жажда и бедуины.

Глава 7. Второе каирское восстание

Расположение французских частей в Каире

Несмотря на то что Клеберу удалось собрать для участия в генеральном сражении все находившиеся поблизости от Каира войска, на стороне противника всё равно оставался гигантский численный перевес. Поэтому в Каире французский главнокомандующий смог оставить лишь минимальное количество войск, состоявших к тому же в значительной степени из раненых, больных и выздоравливающих - тех, кто, по словам капитана 75-й полубригады Жозефа Мари Муаре, не мог полноценно сражаться в поле{595}. В архиве Восточной армии сохранилась следующая таблица распределения находившегося в Каире личного состава по ключевым для контроля над городом пунктам.

Список войск, остававшихся в Каире, фортах и Гизе

в тот период, когда армия ушла сражаться с великим визирем

29 вантоза [20 марта] 1800 г. {596}

Эта таблица, очевидно, была составлена в период работы Клебера над его «Докладом». Судя по описанию, именно она упоминается в списке ответов штаба армии на вопросы, заданные тогда главнокомандующим:

«2. Какие войска я оставил в Каире под командованием генерала Вердье, помимо 32-й линейной полубригады, и какова была их общая численность?

- 1965 чел. из различных частей, включая 32-ю линейную полубригаду, как в Цитадели, так и в Гизе, Старом Каире, штаб-квартире и во всех фортах. Соответствующий список прилагается.

3. Имена комендантов в различных фортах, городе и Гизе.

- в прилагаемом списке они указаны»{597}.

Как видим, французские войска были весьма неравномерно распределены в ряде укрепленных пунктов по периметру и в окрестностях Каира. Наиболее боеспособные силы располагались в Цитадели. Построенная еще Саладином, эта крепость доминировала над Каиром. Именно отсюда в октябре 1798 г. Бонапарт подверг город интенсивной бомбардировке, позволившей ему быстро подавить Первое Каирское восстание. Обладание ею позволяло контролировать артиллерийским огнем большую часть города восточнее канала Халидж.

Довольно значительная по численности группировка была сосредоточена также в бывшем загородном доме («ферме») Ибрагим-бея и на примыкавшем к ней острове Ар-Рауда - там размещались склады и госпиталь армии.

Еще одним местом скопления складов был пригород Каира - Гиза, расположенный выше по течению Нила, на его левом берегу. Расквартированная здесь французская группировка была наиболее многочисленной. К ней же можно отнести и отряд в Старом Каире, пригороде на правом берегу Нила прямо напротив Гизы. Впрочем, эти части, как и гарнизон форта Акведука, были по сравнению с остальными в наибольшей степени удалены от Каира и оказались на безопасном расстоянии от основного театра военных действий.

В городке же Булак, «речных воротах» столицы, оставалось лишь пять десятков солдат, несших караульную службу в карантинной зоне порта.

Весьма неравномерно были распределены силы французов и по ранее построенным ими четырем фортам, три из которых - Сулковский, Дюпюи и Камен - носили имена офицеров Восточной армии, погибших во время Первого Каирского восстания. Действительно значительная группировка оставалась лишь в форте Сулковский, контролировавшем дорогу, по которой осуществлялась оперативная связь с основными силами армии, выступившей против великого визиря. В остальных фортах численность гарнизонов колебалась от 10 до 24 чел., обслуживавших несколько артиллерийских орудий.

И, наконец, непосредственно в Каире находилась главная штаб- квартира французской армии, размещавшаяся, как уже выше отмечалось, в бывшем дворце Алфи-бея. Впрочем, и она располагалась не в глубине городских кварталов, а на их окраине: сразу за садом дворца начиналась сельская местность - пригородные поля и посадки фруктовых деревьев. В «Докладе» численность гарнизона штаб- квартиры определена примерно в 200 чел.{598}, что несколько выше цифр, приведенных в таблице. Очевидно, разница возникла из-за того, что в ней не учтены пешие гиды, также оставленные Клебером в Каире. Согласно данным на 25 мая 1800 г., то есть через месяц после окончания весенней кампании (более ранние сведения до нас не дошли), в Восточной армии находилось в строю 98 пеших гидов (6 офицеров и 92 рядовых и унтер-офицера){599}, что примерно и соответствует указанной разнице.

И вот этим примерно двум тысячам французских солдат и офицеров во главе с комендантом города генералом Вердье предстояло держать в повиновении полумиллионную{600} столицу Египта.

Начало восстания

Согласно официальной французской версии, изложенной в «Докладе» и получившей затем распространение в историографии, Второе Каирское восстание стихийно началось в Булаке, когда ушедшие из Каира основные силы армии Клебера вступили в сражение с войсками великого визиря:

«Несколько часов спустя после начала битвы при Гелиополисе восстание вспыхнуло в городе Булак; его жители под руководством небольшой группы османов подняли белые флаги{601}, вооружились ранее припрятанными ружьями и саблями, вышли за городскую стену и яростно бросились на форт Камен, гарнизон которого насчитывал всего лишь десять человек. Комендант приказал открыть по ним артиллерийский огонь картечью, и они тут же рассеялись. Самые фанатичные упорствовали в нападении, пока отправленные генералом Вердье стрелки и энергичная вылазка из главной штаб-квартиры не вынудили их отступить. Тогда обитатели Булака ограничились стрельбой по французским войскам, с какой бы стороны те ни пытались войти в город»{602}.

Однако эта версия происшедшего не подтверждается независимыми свидетельствами французских участников событий. Так, офицер артиллерист Ришардо, настроенный, как мы помним, весьма критически к сведениям, изложенным в «Докладе», замечает в своих мемуарах относительно приведенного выше фрагмента: «Нет, жители ни Булака, ни Каира не “вооружались ранее припрятанными ружьями и саблями”! Припрятанное жителями оружие! Невозможно!»{603} Действительно, трудно представить себе, что горожане могли сохранить у себя значительные запасы оружия при установленном французами жесточайшем полицейском режиме.

Не совпадает версия «Доклада» и с тем, что говорится о начале восстания в «Подробном отчете» Мишо. По его словам, детонатором бунта стало вступление в Каир остатков разбитого у деревни Матария авангарда армии визиря - отряда турок и мамлюков под командованием Насуф-паши и Ибрагим-бея:

«29 вантоза [20 марта] в Каире стали заметны первые искры того пламени, которое тлело с момента прибытия туда османов, бежавших, или скорее посланных, из лагеря визиря. Было проявлено так мало предусмотрительности, чтобы затруднить им проникновение [в город], и мер, чтобы изгнать их оттуда, что в день битвы при Матарии их там уже находилось изрядное количество.

От пяти до шести тысяч турок и мамлюков с Насуф-пашой, командиром авангарда визиря, и Ибрагим-беем во главе, избежав разгрома при Гелиополисе, <...> по частям проникло в Каир с разных сторон, в основном через ворота Баб ан-Наср, на протяжении 29-30 вантоза [20-21 марта]. 30 вантоза прозвучало несколько ружейных выстрелов на площади Азбакийя» и т. д.{604}

Таким образом, согласно Мишо, первые боевые столкновения в Каире последовали лишь за приходом войск Насуф-паши, о событиях же в Булаке не говорится ни слова.

Однако почему мы должны отдавать предпочтение отчету Мишо перед официальным «Докладом»? Самого Мишо в момент начала восстания, скорее всего, в Каире не было, и он вместе с другими офицерами штаба сопровождал Клебера на поле боя. В пользу такого предположения говорит то, что его пространный рассказ о сражении при Гелиополисе содержит намного больше подробностей, чем довольно схематичное описание им первых дней восстания, сделанное, очевидно, с чужих слов.

Тем не менее в данном отношении служебный отчет Мишо внушает больше доверия, чем «Доклад», поскольку подтверждается показаниями непосредственных очевидцев начала бунта. Среди французов таковых, естественно, было немного: те из них, кому не повезло оказаться в тот день на улицах Каира, в большинстве своем не дожили до следующего дня. Но кое-кому всё же удалось спастись, как, например, типографу Антуану Галану. Не предупрежденный заранее о разрыве перемирия, он, прихватив с собой лишь самое необходимое, едва успел сбежать из Европейского квартала, где уже начинался погром христиан{605}. Так вот Галан прямо связывает начало бунта с прибытием в город Насуф-паши: «Поддержанный беями, он вскоре поднял на восстание народ Каира, встретивший его с ликованием»{606}.

Версия Мишо подтверждается также свидетельствами арабских очевидцев восстания. Ат-Турк 20 марта, скорее всего, находился в Каире, о чем, как и в случае Мишо, мы можем с большой долей вероятности судить, сравнивая описание им двух одновременно имевших место событий - сражения при Гелиополисе и начала Каирского восстания, ведь очевидцем можно было быть только одного из них. И вот, в отличие от Мишо, ат-Турк дает совершенно фантастическую картину битвы, даже отдаленно не схожую с тем, что мы знаем о ней из других источников. Зато его рассказ о происходившем в городе, напротив, вполне согласуется со свидетельством такого их непосредственного очевидца, как ал-Джабарти, о котором пойдет речь ниже. Соответственно, гораздо более вероятным выглядит предположение, что в тот день ат-Турк всё же находился в Каире. Правда, остается открытым вопрос: где именно? Для сирийского христианина пребывание непосредственно на улицах мятежного города могло оказаться фатальным. Но, как бы то ни было, ат-Турк напрямую увязывает начало восстания с приходом в Каир турок Насуф-паши и мамлюков Ибрагим-бея:

«Насуф-паша и мамлюки <...> вступили утром в Каир через ворота Баб ан-Наср. Это был ужасный миг, самый страшный момент за время восстания, поскольку поднялся весь город»{607}.

И наконец, обратимся к наиболее авторитетному из свидетелей - ал-Джабарти. Для него, в отличие от французов и местных христиан, мятежная толпа не представляла угрозы: шейх мечети ал-Азхар, он принадлежал к числу наиболее уважаемых жителей города. Не удивительно поэтому, что именно его хроника дает наиболее подробную и нюансированную картину развития событий:

«Между тем среди жителей Каира, услыхавших пушечную стрельбу, начались всякие толки и пересуды, но никто из них не знал истинного положения дел. Жители заволновались, устремились на окраины города и убили нескольких французов, выходивших из города и направлявшихся к своим соотечественникам. Толпа каирского простонародья проникла во французский лагерь [откуда ночью ушла армия Клебера. - А. Ч.] и разграбила все, что там нашла, например изделия из дерева и меди и тому подобное».

Многие авторитетные люди города, пишет ал-Джабарти вышли за крепостные стены посмотреть, что происходит:

«За ними последовала большая толпа простонародья. Все собрались за Баб ан-Наср на холмах. Многие из них были вооружены дубинами и палками, некоторые имели оружие. Многочисленные группы простонародья, черни и бродяг с шумом и криками двигались по улицам и по окрестностям Каира, перебрасываясь по дороге всякими вздорными словами собственного изобретения. Таким образом все жители города поднялись, и многие из них вышли за пределы города.

<...> Так продолжалось до полудня, когда с криком и шумом появилась большая толпа тех самых жителей, которые ранее вышли из города, как мы об этом рассказывали выше. За этой толпой шел Ибрахим-бей. <...> Далее двигался Насух-паша с большим числом солдат.

<...> в это время Насух-паша, обращаясь к простонародью, сказал: «Убивайте христиан! Ведите священную войну с ними!» Услыхав эти слова, народ зашумел. Раздались выкрики. Толпа двинулась, убивая попадавшихся на ее пути христиан - коптов, сирийцев и других...»{608}

Таким образом, ал-Джабарти во всех деталях рисует процесс вызревания восстания. Сначала всеобщее смятение и замешательство, когда горожане поутру обнаружили, что ненавистная внешняя сила, заставлявшая их месяцами держать под спудом недовольство, вдруг исчезла, будто ее и не было. Ощущение вакуума власти. Смутные надежды, вызванные звуками канонады: в городе знают, сколь велика армия визиря по сравнению с силами «неверных», и верят в ее победу. В обстановке охватившего всех возбуждения ал-Джабарти особо выделяет роль городских низов («простонародья, черни и бродяг»).

Маргинальные элементы представляли собою наиболее подвижную часть общества, постоянно балансировавшую на грани правового поля и наиболее легко ее преступавшую. Первые спорадические правонарушения не заставляют себя ждать: одиночные убийства французов и разграбление оставленного армией Клебера лагеря. Восстание еще не вспыхнуло, но, как выразился Мишо, первые искры уже появились. И всё же огонь массового вооруженного бунта, согласно свидетельству ал-Джабарти, раздуло из этих искр лишь вступление в Каир отрядов Насуф-паши и Ибрагим-бея. Завершая же свое повествование о восстании, ал-Джабарти особо подчеркивает: «Все рассказанное выше произошло из-за нарушения мира и прихода турок и их солдат в город [курсив мой. - А. Ч.]. Они заставили жителей совершить недостойные дела, в результате чего произошло все вышеизложенное»{609}.

Таким образом, представленная в «Подробном отчете» Мишо версия возникновения Второго Каирского восстания подтверждается данными других источников, а потому выглядит гораздо более убедительной, чем официальная версия, представленная Клебером в «Докладе».

Вероятно, в последнем изложение событий того дня подверглось такому же редактированию в политических целях, как и описание битвы при Гелиополисе. Прорыв турок и мамлюков к Каиру стал следствием допущенной Клебером ошибки, когда в начале боя он на мгновение позволил себе увлечься призрачной надеждой добиться путем переговоров ухода турецкой армии и, после того как неприятель попросил прислать парламентера, приказал остановить движение французских войск по охвату деревни Матария. В результате захлопнуть «котел» не удалось и часть авангарда Насуф-паши ушла полями к Каиру. Учитывая, что главным читателем «Доклада» должен был стать Первый консул Франции, не удивительно, что главнокомандующий Восточной армией постарался максимально смягчить впечатление от своей промашки и попытался представить в «Докладе» дело так, что восстание вспыхнуло само по себе, а не из-за прибытия в Каир турок и мамлюков, ставшего прямым следствием его ошибки.

Впрочем, отсюда никоим образом не следует, что мятеж в Булаке был выдумкой автора «Доклада». Ал-Джабарти подробно рассказывает и об этом событии, относя его, однако, к чуть более позднему времени и не упоминая ни о каком «ранее припрятанном» оружии:

«Что касается Булака, то там восстали все как один. Хаджи Мустафа ал-Баштили и другие ему подобные были полны решимости и подняли народ. Булакцы заготавливали палки и оружие, ковали копья и щиты. Первым делом восставшие отправились на берег Нила к палаткам, которые оставили там французы [возможно, речь идет об упомянутой выше припортовой карантинной зоне. - А. Ч.]. Около этих палаток находилась французская охрана. Восставшие перебили всех попавшихся им французов и разграбили все, что там находилось: палатки, имущество и так далее. Затем они вернулись в город, открыли принадлежавшие французам склады с зерном и имуществом и забрали там всё, что хотели. После этого они соорудили вокруг города траншеи и баррикады и приготовились к священной войне»{610}.

Не исключено даже, что описанная в «Докладе» неудачная попытка булакцев захватить форт Камен действительно имела место, но лишь как один из эпизодов восстания, а не его пролог. Если так, то, стало быть, Клебер в своем отчете о происшедшем, ничего не додумывая от себя, опять лишь поменял последовательность фактов, в результате чего роль детонатора Второго Каирского восстания оказалась отведена спонтанному мятежу жителей Булака, а не прибытию в египетскую столицу упущенных из Матарии турок Насуф- паши и мамлюков Ибрагим-бея.

К сожалению, имеющиеся у нас источники не дают четкого ответа на вопрос: сколько турок и мамлюков приняло участие в восстании? Ранее мы видели, что Мишо оценил их число приблизительно в 5-6 тыс. По мнению ат-Турка, таковых было 15 тыс.{611} Клебер в «Докладе» уверенно говорит о 10 тыс. турецкой кавалерии, 2 тыс. мамлюков и 8-10 тыс. вооруженных египетских крестьян{612}. И наконец, турецкий министр Осман Катхода{613} в письме Мустафа-паше от 28 марта 1800 г. оценил общую численность турецких и арабских войск, оборонявших Каир, в 30 тыс. чел.{614} Правда, если учесть, что Мустафа-паша в тот момент находился в плену у французов и выступал посредником в заочных переговорах между Клебером и Насуф- пашой, то сообщенные ему Османом Катходой цифры вполне могли быть преувеличены в расчете на передачу их французам. Тем более не поддается исчислению количество участвовавших в восстании жителей Каира. Если свидетельства очевидцев, говоривших о том, что это было практически всё взрослое мусульманское население полумиллионного города{615}, верны хотя бы отчасти, то и тогда речь должна идти о десятках тысяч человек.

Впрочем, французские источники, как правило, не проводят различий в национальной принадлежности защитников города и называют их всех «турками», из-за чего трудно оценить вклад каждой из названных групп участников восстания в общее дело обороны Каира.

Погром христиан

Стихийный характер восстания и отсутствие у его предводителей какого бы то ни было заранее подготовленного плана стали очевидны уже с первых часов выступления: взбунтовавшиеся жители Каира направили свою ярость не на тех, кто представлял для них реальную угрозу, - еще остававшихся в городе французских военных, а на тех, кто был ближе и наименее защищен, - на обитавших в Каире европейцев («франков») и местных христиан. В описании произошедшего погрома свидетельства французских и арабских источников примерно совпадают. Вот что об этом говорится в «Докладе»:

«Насуф-паша немедленно направился в Европейский квартал, чернь последовала за ним. Он приказал открыть ворота, и, хотя двое купцов припали к его стопам, показывая охранную грамоту от великого визиря, солдаты и чернь ринулись внутрь. Они выламывали двери домов, лавок и контор; обитателей убивали, не обращая внимания на возраст, пол и национальность, и бросали тела в канал Халидж. Все имущество торговцев подверглось разграблению меньше чем за час, а квартал был подожжен. <...> Пока одни поднимали белые знамена, муэдзины слали проклятия неверным, мамлюки и янычары рыскали по городу, чернь с ужасными криками следовала за ними, а женщины и дети улюлюкали, что является обычным способом выражения радости. Дома коптов, греков, сирийских христиан подверглись нападению; и множество этих несчастных, не имея никакой защиты, было перебито; их тела, выброшенные на улицу, лежали там на протяжении всей осады, подвергаясь поруганию»{616}.

Правда, уже известный нам скептичный мемуарист Ришардо ставит под сомнение нарисованную в «Докладе» картину происшедшего, называя ее плодом «пылкого воображения» автора, каковым, напомню, он считал маршала Бертье. И хотя сам Ришардо 20 марта находился на поле боя под Гелиополисом и происходившего в Каире не видел, он, по его собственному утверждению, нашел после окончания осады Европейский квартал точно в таком же состоянии, как до прихода турок. А встреченные им там знакомые заверили его, что под властью турок не терпели никаких притеснений, кроме денежных поборов{617}. На это можно заметить только то, что знакомым Ришардо, видимо, просто повезло, поскольку в данном отношении сведения столь нелюбимого им «Доклада» полностью подтверждаются арабскими источниками, в том числе хроникой ал-Джабарти, наблюдавшего за происходившим с другой стороны фронта:

«...Толпа двинулась, убивая попадавшихся на ее пути христиан - коптов, сирийцев и других. Одна группа направилась в христианские кварталы, к домам христиан в районе Байна-с-Сурайн, Баб аш-Ша’рийа и в квартале ал-Муски. Они врывались в дома, грабили, убивали или захватывали попадавшихся им мужчин, женщин и детей. Так они поступали и с жившими по соседству мусульманами»{618}.

Еще подробнее о страданиях своих единоверцев-христиан рассказывает ат-Турк:

«Население не нашло другого объекта для осуществления своей мести, как несчастных, беззащитных христиан. Чернь поспешила сначала в Европейский квартал, где жили французские купцы, уже за многие годы до того обосновавшиеся в Каире. Там находилось человек пятьдесят: мужчин, женщин, детей - мальчиков и девочек. Ворота квартала были выломаны, что вызвало подле них толчею. Обитателей резали, как баранов; женщин и девушек обращали в рабство; мальчиков отправляли на продажу; и лишь немногим из мужчин удалось избежать этой бойни; стоимость расхищенных денег и вещей оценивается примерно в 2 тыс. “кошельков”. Мусульманская часть населения словно с цепи сорвалась: она врывалась в христианские кварталы, чтобы убивать и грабить. Тот четверг показал христианам, какие муки ожидают их в час Страшного суда. Многие умерли просто от потрясения»{619}.

В отличие от автора «Доклада», ат-Турк считал, что вся эта бойня христиан не только не инспирировалась пришедшими в город высокими должностными лицами Османской империи, но и не одобрялась ими. Он даже вложил в уста Османа Катходы назидательный монолог о том, что «убийство христианских подданных и разграбление их имущества запрещены всеми религиями». Осман Катхода, по словам ат-Турка, отправил в христианские кварталы стражу, чтобы прекратить погром, а повстанцев призвал к нападению на французские позиции именно для того, чтобы отвлечь их от истребления местных христиан. Ал-Джабарти же свидетельствует, что истребление христиан, напротив, и возглавлялось, и материально поощрялось турецкими сановниками, причем не только в первые часы восстания, но в последующие дни:

«Осман Катхода постоянно находился в торговом дворе Зу-л-Факара в ал-Джамалийе, и всякий, кто хватал христианина, еврея или француза, отводил его в ал-Джамалийу, где находился Осман Катхода, и получал за это награду. Некоторых людей посадили в тюрьму для установления их вины, а некоторых невиновных убили. Возможно, что и простой народ тоже кое-кого убивал. Головы убитых приносились для получения награды. Таким образом, каждый, отрубивший голову французу, приносил ее или Насух-паше в ал-Азбакийу, или Осману Катходе в ал-Джамалийу и получал за это деньги»{620}.

Жертвами погрома стали не только иноверцы, но и мусульмане, сотрудничавшие с французской администрацией. Секретарь дивана Абу ибн Ибрагим Сабах Аккауи, пишет ат-Турк, «был зарезан на пороге собственного дома»; убит за свои симпатии к французам некий Абд ал-Кадер Багдади; «были перебиты также все слуги-мусульмане, которых заподозрили в услужении французам»{621}. Дом шейха ал-Бакри, обвиненного в сочувствии оккупантам, был, по свидетельству ат-Турка и ал-Джабарти, разграблен солдатами и простонародьем, а сам шейх подвергся поруганию и был спасен только вмешательством Османа Катходы{622}. Наиболее же ненавистный из «коллаборационистов» - начальник полиции Мустафа-ага - был захвачен турецкими солдатами и доставлен к Насуф-паше, который приказал его, по версии Клебера, посадить на кол, по свидетельству ат-Турка - повесить, а по словам ал-Джабарти - задушить и выбросить тело в помойную яму{623}.

В связи с эпизодом ареста начальника полиции Клебер в «Докладе» приводит довольно любопытную историю. У Мустафа- ага в доме скрывались восемь французских солдат с сержантом Кламом (Klam) во главе. Обнаруженные повстанцами, они сами атаковали их, положив нескольких на месте и заставив остальных держаться на расстоянии. Более 1 лье (около 5 км) отважная восьмерка шла по улицам города до Цитадели, преследуемая неприятелем. Трое из ее числа получили ранения, но с помощью товарищей добрались до своих{624}. Столь чудесное спасение, вероятно, стало возможным не только благодаря хладнокровию и боевой выучке французских военных, но в немалой степени и тому, что в самом начале восстания жители Каира еще испытывали перед ними трепет, который с накоплением боевого опыта вскоре пройдет. Обретение же такого опыта не заставило себя ждать.

Осада главной штаб-квартиры

О том, когда именно турецким и мамлюкским военачальникам удалось взять под контроль стихию народного бунта и направить ее против французских войск - в день начала восстания 20-го или уже 21 марта, сведения источников разнятся. По словам автора «Доклада» и ат-Турка, это произошло уже в первый день восстания{625}. Мишо утверждает, что бои на площади Азбакийя начались только в пятницу 21-го{626}. Однако, если учесть, что отправленный Клебером из Эль-Ханка отряд генерала Лагранжа прибыл в главную штаб- квартиру 21 марта после полудня, когда бои в городе шли уже два дня{627}, предпочтение явно следует отдать первой версии и датировать начало военных действий в городе 20 марта.

Здание главной штаб-квартиры Восточной армии было удачно расположено для обороны. С востока оно выходило на площадь Азбакийя, представлявшую собою открытое, хорошо простреливаемое пространство. С севера приблизиться к дворцу можно было лишь через Коптский квартал, оказавшийся для повстанцев, как мы увидим далее, непреодолимой преградой. С запада дворцовый сад выходил на открытую сельскую местность. Наиболее доступным для атакующих был подход с юга, через квартал больших, богатых домов на площади Азбакийя. Однако некоторые из этих зданий, и прежде всего наиболее значительные из них - штаб инженерных войск и резиденция генерала Рейнье, были также заняты французской пехотой. Как только началось восстание, французы принялись спешно укреплять свои позиции, используя подручные материалы. У выходивших на площадь Азбакийя ворот дворца был для защиты от пуль устроен импровизированный бруствер из сваленных в кучу матрасов и подушек (в дальнейшем его заменят грунтовым бруствером), за которым поставили артиллерийское орудие. Улицу, ведущую к штаб- квартире с юга, перекрыли баррикадой{628}.

Восставшие не решились наступать на главную штаб-квартиру по открытому пространству площади, а, как отмечает Мишо, попытались подобраться к ней через жилые кварталы с севера и юга:

«Дом главнокомандующего стал убежищем, где все остававшиеся в Каире французы укрылись в ночь перед сражением при Матарии. Враг, овладев городом, захотел выбить французов также из этого здания. Сначала он попытался занять дома, окружавшие площадь: от дома генерала Рейнье до штаб-квартиры и от него же в обход всей площади до самого Казначейства»{629}.

Южнее штаб-квартиры наступающие наткнулись на упомянутую баррикаду и, по словам Мишо, потеряли в бою одного из военачальников - кашифа{630}.

На другой день, 21 марта, бои возобновились с новой силой. Насуф-паша, по свидетельству ал-Джабарти, в пятницу с утра отправил людей в деревню Матария, откуда днем ранее бежал от Клебера, и они привезли в город три брошенные там турецкие пушки: французы оставили их на поле боя, заклепав стволы. Орудия исправили, после чего восставшие направились с ними к площади Азбакийя:

«Тогда Насиф-паша встал, засучил рукава, подпоясался и двинулся вперед. Его сопровождали пешком мамлюкские беи. Впереди волокли три пушки. Установив их в ал-Азбакийе, открыли огонь по дому ал-Алфи, в котором находился отряд французских солдат. Те открыли ответный огонь из пушек и ружей. Бой продолжался весь день и утих только к вечеру»{631}.

Заметим, правда, что французские источники фиксируют начало применения повстанцами артиллерии тремя днями позднее - 24 марта{632}.

Севернее штаб-квартиры повстанцам преградили путь жители Коптского квартала. Ими руководил один из наиболее влиятельных лидеров коптской общины Муалем Якуб Сайиди. До прихода Восточной армии он, как сообщает ат-Турк, служил секретарем у мамлюкского предводителя Сулейман-бея, но затем перешел к французам и в составе корпуса генерала Дезе участвовал в покорении Верхнего Египта: «Это был храбрый в бою человек, надежный, как скала. Очень богатый, он накопил много оружия и возглавил оборону»{633}. Практически в тех же выражения о нем отзывается и ал- Джабарти - редкий для имеющихся у нас источников случай полного совпадения оценок: «Что касается Йакуба, то он, собрав солдат и много оружия, укрепился в своем доме на Дарб ал-Васи, в районе ар-Рувайи и в своей крепости, которую он соорудил после первого сражения [после Первого Каирского восстания 1798 г.]»{634}.

Трагизм положения французов, оборонявшихся в главной штаб- квартире, усугублялся тем, что и на второй день осады они всё еще ничего не знали об исходе генерального сражения: если бы Клебер потерпел неудачу, помощи им ждать было бы неоткуда. Ат-Турк, который, судя по его подробному описанию происходившего во дворце Алфи-бея, находился в главной штаб-квартире, так передает драматизм ситуации:

«Эти два дня, четверг и пятница, оказались очень тяжелыми для обитателей [дома на площади] Азбакийя, осажденных тысячами разъяренных людей. Они и впрямь полагали, что настал их последний час. Восемьдесят солдат, составлявших охрану [дома] главнокомандующего, сдерживали ожесточенный натиск, будучи окружены со всех четырех сторон. Отчаявшись, они уже обсуждали, как в ночь с пятницы на субботу укрыться во дворце Каср эль-Айни{635}, чтобы затем переправиться на другой берег [Нила] в Гизу. <...> Однако после полудня к ним прибыл кавалерист, который сообщил, что следом за ним движутся еще триста кавалеристов, что армия великого визиря бежит в Газу и что французские войска мало- помалу вскоре будут возвращаться в столицу. Эта весть обрадовала их и воодушевила»{636}.

Строго говоря, за гонцом, принесшим добрую весть, следовало не 300 кавалеристов, а сводный отряд пехоты под командованием генерала Лагранжа, отправленный Клебером в Каир из лагеря в Эль- Ханка, примерно 1200 чел. с четырьмя орудиями{637}. Муаре, офицер 75-й полубригады, попавший в отряд Лагранжа, так описывал их переход:

«Едва мы прибыли на [равнину] Куббэ, как увидели направляющуюся к нам многочисленную кавалерию. Вместо того чтобы развлечься, сразившись с нею, мы постарались от нее уклониться и продолжили свой путь к Каиру. Однако она наскакивала на нас, и мы были вынуждены время от времени отбрасывать ее ружейным огнем. Это неудобство не помешало нам прибыть в главную штаб-квартиру в три часа пополудни»{638}.

Прибытие Лагранжа оказалось как нельзя вовремя и фактически спасло защитников главной штаб-квартиры, что признает в «Докладе» и Клебер:

«Основной целью Насуф-паши был захват главной штаб-квартиры, но он не смог этого сделать: двести французов выдержали небывалую осаду против объединенных сил мамлюков, османов и мятежников. Они [французы] даже заняли несколько соседних домов, откуда их стали активно теснить, когда показалась колонна генерала Лагранжа, прибывшая из Эль-Ханку. Перед ней появился отряд в 4 тыс. кавалеристов, как османов, так и мамлюков. Генерал Лагранж построил свои четыре батальона в каре и приготовился встретить атаку. Ружейный огонь и несколько артиллерийских выстрелов рассеяли нападавших. Наши войска продолжили марш, и около двух часов пополудни 30-го [вантоза (21 марта)] генерал Лагранж вступил в штаб-квартиру. Он оказал помощь столь же необходимую, сколь и неожиданную, и принес первую весть о победе [при Гелиополисе]»{639}.

Хрупкое равновесие

Прибытие отряда Лагранжа хотя и позволило французам удержать штаб-квартиру, но отнюдь не переломило ситуацию. На стороне восставших по-прежнему оставался огромный численный перевес, и они были исполнены решимости продолжать борьбу. «Ночь, - сообщает ал-Джабарти, - жители города провели возле укреплений. Когда стемнело, французы открыли артиллерийский огонь из Цитадели и фортов по городу, прежде всего по кварталу ал-Джамалийа, где собралась большая часть жителей»{640}. Вместе с тем, свидетельствует Галан, из-за недостатка боеприпасов эта бомбардировка велась медленно и с большими интервалами{641}.

С утра 22 марта военные действия вокруг дворца Алфи-бея продолжались. В них, по свидетельству ал-Джабарти, участвовали уже не только профессиональные военные - турецкие солдаты и мамлюки, но и тысячи вооруженных чем придется горожан:

«Когда наступила суббота, военачальники, солдаты и жители Каира, за исключением больных, которые не имели сил участвовать в войне, приготовились к борьбе. Большая их часть направилась в сторону ал-Азбакийи, многие расположились пустых домах, а некоторые - за баррикадами.

Они взяли с собой кроме трех упомянутых выше еще несколько пушек, которые были найдены закопанными в домах эмиров, а также забрали из лавок торговцев пряностями каменные и железные гири, которыми взвешивали товары, и, используя их вместо ядер, начали обстреливать дом верховного главнокомандующего в ал-Азбакийе»{642}.

В тот же день, в субботу 22 марта, французы, получившие накануне подкрепление, попытались перехватить инициативу. С утра, пишет Муаре, его батальон занял позицию на площади Азбакийя. Сначала всё было спокойно, но как только в 8 часов французы попытались, видимо через площадь, продвинуться в сторону Европейского квартала, чтобы оказать помощь его обитателям, они столкнулись «с весьма упорным и хорошо организованным сопротивлением» защитников баррикад, перекрывавших соседние улицы. Когда командир батальона, несколько офицеров и солдат получили серьезные ранения, французам пришлось отступить. Повстанцы «с быстротой орла» бросились через площадь в контратаку, но попали под ураганный огонь неприятеля. «Неоднократно повторявшиеся и удачно попавшие ружейные и орудийные залпы, - пишет Муаре, - серьезно проредили их ряды; и после нескольких отчаянных попыток те, кому не пришлось грызть землю, поняли, что для них же будет лучше не лезть на нас с фронта»{643}.

Гораздо более эффективными, по признанию того же Муаре, оказались попытки восставших приблизиться к штаб-квартире через жилые кварталы: «...Целая толпа других [повстанцев], не менее бесстрашных, пробиралась из дома в дом, дырявя смежные стены, и добралась до тех [зданий], которые оборонялись нашими. Последние были вынуждены отступить перед превосходящими силами и потеряли несколько человек». Наступление повстанцы вели одновременно со стороны резиденции Рейнье и через Коптский квартал. «Таким образом, они смогли бы атаковать главную штаб-квартиру. Дабы им воспрепятствовать, - сообщает Муаре, - мы вели огонь направо и налево, что вскоре остановило их продвижение и в немалой степени охладило их пыл»{644}.

В ночь с 22 на 23 марта, по свидетельству Мишо, французы отбили у противника занятые им накануне дома близ площади и в наиболее важных из них оставили охрану. Однако утром 23 марта повстанцы проникли сначала в пустые здания, а затем, передвигаясь из одного в другое, вновь выдавили французов отовсюду, кроме резиденции генерала Рейнье и штаба инженерных войск{645}. Днем 23-го, пишет Муаре, «они нас вновь атаковали таким же образом [как днем ранее], но с еще меньшим успехом, чем накануне»{646}.

В ночь с 23 на 24 марта, по свидетельству канонира Брикара, бедуины подошли к самой Гизе, решив, очевидно, воспользоваться общей неразберихой и разжиться добычей если не у французов, то у местных крестьян:

«...Часовой поднял тревогу на укреплениях Гизы. Стояла такая темнота, что невозможно было различить равнину. Нескольких пушечных и с полсотни ружейных выстрелов наугад обратили арабов в бегство. Утром мы увидели в поле множество людей, бежавших из деревень со своим скотом, который арабы хотели у них угнать»{647}.

Хотя за первые четыре дня восстания ни одна из сторон не смогла склонить чашу весов на свою сторону, общий итог борьбы в указанный период был всё же скорее в пользу повстанцев. Это касается и организационной, и военной стороны дела.

Турецкому командованию и мамлюкам удалось взять народную стихию под свой контроль и наладить достаточно эффективную систему управления военными операциями. Как свидетельствует ал- Джабарти, по всем стратегически важным пунктам города были распределены отряды турецких солдат и мамлюков, возглавляемые турецкими командирами и мамлюкскими беями. Каждый из таких отрядов фактически становился тем боевым ядром, вокруг которого группировалась многочисленная, но менее организованная масса вооруженных жителей соответствующего района. Подобная децентрализация командования позволяла быстро реагировать на возникавшие угрозы, поскольку конкретные тактические решения принимались на месте. Вместе с тем существовал и своего рода стратегический резерв: «...Часть турецких солдат и присоединившихся к ним жителей находились в квартале ал-Джамалийа, и, если к ним присылали за подкреплением гонца из какого-либо района, они посылали туда часть своих людей».

Как мы уже видели, все французские источники были едины в констатации высокого боевого духа повстанцев. О том же пишет и ал-Джабарти: «Все жители Каира днем и ночью находились либо на улицах города - кто не мог воевать, либо на окраинах за баррикадами - кто обладал отвагой и мог сражаться. Никто не спал дома, кроме больных и трусов»{648}.

Восставшие старались по возможности нейтрализовать те два основных фактора, что с начала Египетской экспедиции обеспечивали победы французской армии над местными воинскими формированиями, - превосходство в артиллерии и организации. Что касается артиллерии, то в Каире были налажены ремонт и производство артиллерийских орудий:

«Осман Катхода устроил мастерскую для производства боеприпасов в доме Каида Ага на улице ал-Хурунфиш. Сюда привели также оружейников, тележников, кузнецов и литейщиков и заставили их изготовлять пушки и бомбы, исправлять пушки, найденные в некоторых домах, делать колеса, ядра и так далее. Им доставляли всё то, в чем они нуждались: дерево, ветки, железо. Сюда собрали также кузнецов, литейщиков и различных ремесленников, которые умели изготовлять военное снаряжение. <...> Осман Катхода уделил этой мастерской много внимания и израсходовал на нее большие средства. Привезли и остальные пушки, находившиеся в Матарийе, и всякий раз, когда подвозили пушку, за ней с криком и воплями следовала большая толпа черни и детей. Они выкрикивали: “Аллах! Дай победу султану! Погуби неверных!” и подобные этому слова»{649}.

Преимущество же французской армии в военной организации существенно нивелировалось условиями городской войны. Если в поле отработанные до автоматизма навыки быстрого перестроения и ведения беглого огня позволяли французам одерживать верх над многократно превосходившим их по численности полчищами восточных воинов, то в городе противникам приходилось сражаться в ближнем бою на ограниченном для маневра пространстве. После окончания восстания Клебер рассказывал генералу Ланюсу: «Это совершенно адская война - война в водостоках и на баррикадах; наши солдаты первое время не хотели в нее ввязываться...»{650}, и повстанцы это быстро поняли. Как мы могли заметить, они после неудачи во фронтальных атаках стали предпочитать им постепенное перетекание из дома в дом, где в скоротечных рукопашных схватках французам не могли помочь отточенные годами умения слаженно маневрировать и вести огонь залпами.

Подводя в «Докладе» промежуточный итог первым четырем дням боев, Клебер фактически признает, что, хотя приход Лагранжа и позволил временно стабилизировать ситуацию, перспективы ее дальнейшего развития не сулили французам ничего хорошего:

«Позиции вокруг штаб-квартиры вскоре стали непреодолимыми: артиллеристы и саперы соревновались между собой в организации этой доблестной защиты, приведшей врага в замешательство. Цитадель и форт Дюпюи продолжали бомбардировки города, начатые еще в первые часы восстания. Однако нам пришлось оставлять один за другим дома, которые мы занимали у площади. Инсургренты продвинулись также и на нашем левом фланге вглубь Коптского квартала. Они заняли наиболее удобные позиции для того, чтобы перехватывать все наши коммуникации и поддерживать свои с внешним миром»{651}.

Даже после прибытия Лагранжа французы по-прежнему находились в осаде.

Перемена ролей

Утром 24 марта повстанцы возобновили наступательные действия при поддержке артиллерии. «Мы не слишком удивились, - пишет Муаре, - увидев, что на третий день{652} они вернулись с пушками. Это были те орудия, которые мы захватили и беспечно бросили в Матарии, даже не заклепав{653}. Подобная недальновидность могла оказаться для нас губительной...»{654} Мишо также констатирует, что утром этого дня восставшие открыли огонь по главной штаб- квартире из пушек, доставленных ранее из Матарии и установленных теперь на другой стороне площади:

«На этот не слишком интенсивный обстрел мы ответили огнем батареи из трех пушек: одна была установлена на минарете возле главной штаб- квартиры, другая у ворот квартала, третья - на орудийной площадке возле входа во двор»{655}.

Вскоре после начала перестрелки французы, осажденные в главной штаб-квартире, получили неожиданное подкрепление - отряд генерала Фриана в 1600 чел.{656} Утром 24-го отряд он подошел к Каиру и с ходу вступил в бой. Это прибытие подкреплений, по свидетельству Мишо, позволило остановить продвижение неприятеля и местами даже оттеснить его:

«Дивизионный генерал Фриан прибыл утром с двумя полубригадами{657}. Враг по-прежнему пытался подобраться к нам справа. Чтобы оттеснить его, был предан огню весь квартал от штаба инженерных войск до главной штаб-квартиры. Попытки неприятеля выйти через улицу Мясников тылами на Булакскую дорогу также не увенчались успехом. Его выбили с баррикады в начале этой улицы»{658}.

Однако, несмотря на удачный исход контратаки Фриана, она, как отмечает Клебер в своем «Докладе», продемонстрировала явную неспособность французов добиться кардинального перелома ситуации имевшимися силами:

«Тем временем прибыл генерал Фриан с пятью батальонами. Он отбросил противника по всем направлениям, но достигнутые им успехи показали, сколь трудно будет проникнуть внутрь города. Куда ни обратись, на каждой улице и, можно сказать, на каждом шагу встречались баррикады из камней, поднимавшиеся на 12 футов и снабженные двумя рядами бойниц. Жилые помещения и террасы соседних домов были заняты османами, которые защищали их с величайшей отвагой»{659}.

И всё же с прибытием отряда Фриана в положении сторон наметилась определенная тенденция к перемене ролей. Дополнительные войска позволили не только усилить гарнизон главной штаб- квартиры и надежно обеспечить коммуникации между ней и фортами, но и приступить к постепенному установлению контроля над подступами к самому Каиру. Если ранее в осаде находился французский гарнизон дворца Алфи-бея, то теперь, консолидировав свои прежде разрозненные силы, французы приступили к организации осады города в целом. Подход подкреплений к повстанцам, ранее свободный, был отныне затруднен расположившимися возле города французскими войсками, как показывает эпизод, описанный ал-Джабарти:

«В это время возвратился отряд французских солдат. Они прибыли из своего лагеря на помощь своим соотечественникам в Каире. Это подкрепление усилило французов, находившихся в Каире. Часть прибывших расположилась за Баб ан-Наср, а другая - за Баб ал-Хусаннийа. <...> Тем временем прибыло около пятисот солдат-арнаутов, тех самых, которых везир послал по деревням для сбора налогов и податей. Когда они приблизились к Каиру, им преградили путь французские солдаты, находившиеся на холмах за городом. Арнауты стали защищаться, сумели отбиться от французов и прорвались в Каир»{660}.

В последующие несколько дней стороны вели изнурительные позиционные бои, где атаки чередовались с контратаками. Мишо в своем отчете излагает по дням хронику этой городской войны.

В ночь на 25 марта французы укрепляли позиции вокруг главной штаб-квартиры. На небольшую возвышенность под деревьями на площади Азбакийя была вынесена артиллерийская батарея, связанная со штаб-квартирой ходом сообщения. Французские солдаты продолжали также жечь дома в квартале Мясников и разрушать стены садов, которые могли бы послужить укрытием для неприятеля. У Булакских ворот был возведен редан, чтобы контролировать подходы к ним со стороны квартала Мясников. С наступлением дня турки усилили артиллерийский обстрел и атаковали Коптский квартал, сбив французов с их позиции. Те предприняли контратаку и отбили утраченное. Чтобы предотвратить новое нападение на Коптский квартал, французы подожгли примыкающие к нему дома.

На правом фланге повстанцы готовились предпринять атаку через площадь Азбакийя и скапливались за стенами цистерны, расположенной перед домом шейха ал-Бакри, но французы рассеяли их стремительной контратакой, убив несколько человек, включая одного мамлюкского бея.

В ночь на 26 марта французы разрушили стены этой цистерны, чтобы предотвратить новые вылазки со стороны дома ал-Бакри. Правее штаб-квартиры была установлена еще одна артиллерийская батарея, призванная контролировать подходы к дворцу Алфи-бея со стороны захваченной повстанцами резиденции Рейнье. Днем наиболее ожесточенные бои разгорелись на правом фланге. Французы, предприняв контратаку, заставили неприятеля отступить в резиденцию Рейнье, но при этом потеряли ранеными двух старших офицеров, имевших звание шефа бригады. Дабы воспрепятствовать новым нападениям с этой стороны, был подожжен квартал Мясников.

В ночь на 27 марта французские войска продолжили расширять зону своего контроля вокруг главной штаб-квартиры. Они установили еще одну батарею западнее дворца Алфи-бея, на самой окраине города, чтобы держать под огнем сады, примыкавшие к кварталу Мясников. На самой же площади Азбакийя они выбили неприятеля из траншеи, ведшей от дома ал-Бакри к ранее разрушенной цистерне.

С наступлением дня центр боевых действий переместился в квартал Мясников, где дома по нескольку раз переходили из рук в руки. Сражение было в самом разгаре, когда на равнине Куббэ показались направляющиеся к городу каре{661} основных сил Восточной армии с самим Клебером во главе{662}. Битва за Каир вступила в решающую фазу.

Divide et impera

27 марта к Каиру из-под Салихии прибыли войска под командованием самого Клебера и заняли позиции на подступах к городу: от форта Сулковский до форта Камен и далее на юг до квартала Дубильщиков{663}.

Общая численность личного состава прибывших с Клебером частей не превышала 2500 чел., тем не менее они существенно - примерно в 1,5 раза - усилили группировку французских войск, позволив гораздо более плотно прикрыть подходы к Каиру и блокировать мятежный Булак. «Французские солдаты, - сообщает ал-Джабарти, - окружили Каир и Булак и не давали никому входить и выходить из города. Таково было положение через восемь дней после начала восстания. Французы, окружив оба города плотным кольцом наподобие браслета, не допускали никакого подвоза продуктов»{664}. И всё же у Клебера было явно недостаточно сил для того, чтобы взять город штурмом.

Гораздо более важное значение имело, на мой взгляд, появление на театре военных действий самого главнокомандующего: только он обладал необходимыми полномочиями для тех политических шагов, которые при невозможности подавить восстание сугубо военным путем могли иметь решающее значение. Сам Клебер признает в «Докладе», что, ознакомившись по прибытии в главную штаб- квартиру с ситуацией, счел нужным прибегнуть к сочетанию политических и военных методов, убедившись в недостаточности одних лишь последних:

«У нас было слишком мало боеприпасов, особенно бомб и артиллерийских гранат{665}. Считая слишком опасной любую частную операцию, я решил дождаться возвращения нашего снаряжения, войск генерала Бельяра, которые должны были подняться [по Нилу] в Каир сразу же после занятия Дамьетты, и вызванной мною [сюда же] дивизии Рейнье. Пока же я ждал объединения наших сил, я приказал совершенствовать наши укрепления, оборудовать новые батареи и готовить зажигательные материалы. Эту паузу, необходимую для успеха наших военных операций, я использовал, чтобы посеять раскол в рядах повстанцев путем переписки и переговоров и чтобы напугать их, сообщив всем о поражении великого визиря»{666}.

Последний момент следует отметить особо. Боевой дух повстанцев, по свидетельству ал-Джабарти, во многом поддерживался ожиданием скорого прихода к ним на помощь армии великого визиря. Насуф-паша и другие военные руководители восстания на протяжении всей первой его недели тщательно скрывали от жителей Каира правду о результатах сражения при Гелиополисе:

«Когда паша и эмиры, осажденные в Каире, узнали об этих событиях, они скрыли это известие от жителей, стремясь поддержать их решимость в борьбе, и распространили слухи, противоположные полученным сведениям. Паша продолжал делать вид, будто он отправляет гонцов с письмами, в которых требует подкрепления и помощи. Время от времени паша и эмиры сочиняли ответы, якобы полученные на эти письма. Распространяясь среди жителей, эти ответы успокаивали доверчивых людей. Паша и эмиры постоянно твердили жителям, что господин великий везир прилагает все силы в войне с французами и что через день или два после того, как он отрежет противника от города, он двинется с солдатами в Каир. А когда он придет, наступит окончательная победа»{667}

Между тем высокий боевой дух являлся, пожалуй, главным ресурсом повстанцев в условиях подавляющего превосходства противника в выучке и военном снаряжении. Их артиллерия, несмотря на все усилия горожан по ее пополнению, не могла соперничать с французской ни в количественном, ни в качественном отношении. Когда по окончании восстания она в соответствии с условиями капитуляции будет сдана французам, то Мишо насчитает в ее составе лишь 30 пушек калибром от 2 до 4 фунтов и одну гаубицу, отлитую жителями Каира уже во время осады{668}. Для сравнения замечу, что, по данным на ноябрь 1799 г., в одной только Цитадели французы имели 40 орудий калибром от 4 до 14 фунтов{669}.

Надежда на скорый приход помощи извне позволяла также до определенной степени сглаживать внутренние противоречия в весьма неоднородных рядах защитников Каира. Ал-Джабарти, наблюдавший ситуацию изнутри, сообщает о нескольких видах таких противоречий, прежде всего между горожанами и турецкими военными. Ранее уже отмечалось, что еще до начала восстания появившиеся в городе турецкие солдаты прибегали к откровенному произволу по отношению к местным жителям. С блокированием же французами подступов к Каиру и возникновением в городе дефицита продовольствия подобное поведение турок стало носить и вовсе вызывающий характер:

«В городе начала ощущаться нехватка продовольствия и поднялись цены на товары. Стали исчезать с рынков продукты питания: зерно и хлеб. Исчезли разносчики хлеба на лотках. Находившиеся в городе солдаты отнимали у жителей пищу и питье»{670}.

Если в критике турок ал-Джабарти еще достаточно сдержан (хроника писалась уже после восстановления ими власти над Египтом), то о противоречиях между городской верхушкой, к которой принадлежали влиятельные шейхи мечети аль-Азхар, включая его самого, и «низами» он пишет много и охотно, не скрывая своей антипатии к последним. Во время восстания, как это часто случается в периоды разлада устоявшегося общественного порядка, маргинальные элементы, среди которых было немало пришлых, приобрели в городе большое влияние благодаря своей мобильности и постоянной готовности прибегнуть к насилию. Более того, сплотившись вокруг самозваных лидеров, они присвоили себе часть функций власти. Под предлогом борьбы с «приспешниками неверных» маргиналы по своему произволу лишали имущества и жизни тех, кого сами же и обвиняли в подобном преступлении. Особое негодование ал-Джабарти вызывал один из неформальных лидеров «черни» - некий магрибинец:

«Прибыл также один магрибинец, о котором говорили, что это был тот самый, который прежде сражался с французами в провинции ал-Бухайра. Вокруг него сплотилась группа местных магрибинцев и группа хиджазцев из числа прибывших до этого <...>. Этот магрибинец совершал дела, заслуживающие порицания, так как большая часть грабежа и убийств невинных людей в основном была делом его рук. Он следил за домами, в которых находились французы и христиане, и нападал на них. С ним действовал отряд, состоящий из черни и солдат. Они убивали всех, кто попадался им под руку, грабили дома, хватали женщин и отнимали у них украшения и одежду»{671}.

Ал-Джабарти в своей хронике еще неоднократно упоминает об аналогичных деяниях «магрибинца» и ему подобных, причем каждый раз с резким осуждением, демонстрируя то крайнее отвращение, которое у именитых людей города вызывал разгул «черни».

На всех этих противоречиях и решил сыграть Клебер, чтобы ослабить сплоченность рядов противника.

28 и 29 марта французы продолжали обустраивать свои позиции в районе главной штаб-квартиры и постепенно стягивали кольцо блокады вокруг Булака. Вместе с тем, судя по отчету Мишо, интенсивность боевых действий в эти дни существенно ослабла{672}. Основные события разворачивались на дипломатическом фронте. 28 марта находившийся в плену у французов Мустафа-паша написал Осману Катходе письмо, сообщив о предложении французского главнокомандующего всем туркам, а если захотят мамлюки, то и мамлюкам, покинуть на другой день город и отправиться в Сирию к великому визирю. Всем уходящим Клебер обещал свободный пропуск, необходимые для путешествия припасы на 60 верблюдах и военный эскорт до границы. Осман Катхода отклонил это предложение, сославшись на то, что при существующем огромном численном превосходстве турок, мамлюков и арабов над французами подобная договоренность не будет понята и принята его же собственными войсками. В свою очередь, он предложил Клеберу заключить перемирие при условии, что французы оставят главную штаб-квартиру на площади Азбакийя и уйдут в Гизу{673}. Однако уже 29 марта Осман Катхода изменил свою позицию на диаметрально противоположную. Едва ли его переубедил краткий ответ Клебера: французский главнокомандующий лишь вновь обещал туркам, если они решат уйти, дать им эскорт до Салихии, после чего начать с великим визирем переговоры о мире. В случае отказа он пригрозил возобновить военные действия. Вряд ли на перемену мнения турецкими военачальниками повлияла и военная обстановка, поскольку на фронте, о чем уже было сказано, за эти сутки активных действий не велось. Возможно, решающую роль здесь сыграли те самые внутренние противоречия в лагере восставших, на которых и пытался сыграть Клебер. Одновременно с Османом Катходой генерал, как сообщается в «Докладе», связался с шейхами и с другими наиболее влиятельным в городе людьми, очевидно пытаясь склонить их к миру. «Мамлюки, народ Каира и османы имели слишком разные интересы, чтобы долго сохранять единство»{674}, - поясняет Клебер. Как бы то ни было, Осман Катхода в письме от 29 марта снял прежнее требование к французам оставить главную штаб-квартиру и попросил прислать парламентера, уполномоченного обговорить условия турецкой капитуляции{675}.

30 марта стороны через переписку согласовывали кандидатуру такого парламентера. Приближенные Насуф-паши наотрез отказались идти к французам, заявив, что не доверяют тем, кто уже однажды нарушил международное право. Имелся в виду разрыв Эль- Аришского соглашения. В результате обоюдный выбор пал на турецкого чиновника Хасана Ага Незлимини. Ранее назначенный визирем на должность генерального директора почт в Египте, он после начала военных действий находился в плену у французов вместе с Мустафа-пашой.

Утром 31 марта на площади Азбакийя возле особняка ал-Бакри был поднят флаг, сигнализировавший о прекращении огня и начале переговоров. Хасан Ага отправился туда с предложенными Клебером условиями капитуляции{676}. Сохранились записки, в которых он сообщал о ходе переговоров Мустафа-паше, находившемуся все это время при французском главнокомандующем в главной штаб-квартире. Несмотря на взаимную заинтересованность сторон в соглашении, дело шло не слишком споро. Насуф-паша и Осман Катхода поддержали идею Клебера о встрече с ним влиятельных каирских шейхов ал- Махди, ал-Шаркави, ал-Файюми и Мухаммада ал-Эмира. Эти почитаемые в городе люди пользовались уважением французов и до восстания входили в диван. Предполагалось, что Клебер лично обещает им, что при капитуляции ни уходящим, ни остающимся не будет причинено никакого вреда{677}. Однако шейхи жили в разных кварталах, и, чтобы собрать их, потребовалось время. Еще больше его ушло на то, чтобы их уговорить: после всего происшедшего в Каире шейхи боялись идти к Клеберу. В результате Насуф-паша, Осман Катхода и Ибрагим-бей сами написали французскому главнокомандующему о том, что согласны на его условия почетной капитуляции и готовы эвакуировать свои войска из города{678}. Впрочем, визит шейхов к французскому главнокомандующему, по свидетельству ал-Джабарти, всё же состоялся{679} и, очевидно, в тот же самый день, поскольку заключенное между Клебером и Насуф-пашой соглашение об условиях капитуляции турок датировано именно 31 марта.

Документ этот сам по себе весьма примечателен и полностью подтверждает ранее приводившееся мнение Клебера о несходстве интересов разных групп повстанцев. В пяти пунктах соглашения подробно оговариваются обязанности турок и французов по отношению друг к другу: 1 апреля французский офицер должен прийти с белым знаменем к дому ал-Бакри и вместе с турецким представителем осуществить передачу французам всех турецких позиций вокруг площади Азбакийя; османские войска покидают Каир до полудня 2 апреля и на пятый день после этого выходят к границе с Египтом в Катии; французы предоставляют 50 верблюдов с провиантом на время перехода и обязуются ухаживать за остающимися турецкими ранеными как за своими; сразу же после подписания документа устанавливает-

ся перемирие{680}. Но в документе нет ни слова о дальнейшей судьбе египтян, сражавшихся бок о бок с турками на протяжении предыдущих дней, - никаких гарантий их дальнейшей безопасности.

Между тем местные жители прекрасно помнили о тех жестоких репрессиях, которые обрушились на них после Первого каирского восстания, и опасались их повторения. Это сразу же подметил Хасан Ага, едва только прибыл для переговоров на территорию, контролируемую повстанцами. Он сообщил Мустафа-паше: «Убежден, что если обеспечить горожанам ощущение безопасности, то они позволят турецким войскам уйти; но я также вижу, что, если у них не будет полнейшей уверенности в отсутствии поводов для беспокойства, они воспрепятствуют их уходу»{681}. Соглашение в той форме, в которой оно было заключено, едва ли могло развеять подобные сомнения.

В ночь на 1 апреля горожане взбунтовались против своих предводителей. Утром Хасан Ага рассказал о происшедшем в письме Мустафа-паше:

«На протяжении этой ночи город пребывал в состоянии ужасного беспорядка. Мы вышли из дома и, для того чтобы достичь жилища Кьяйя-бея [Османа Катходы] и Сераскера [Насуф-паши], подвергли себя тысяче опасностей. Сегодня мне невозможно прибыть к Вашей светлости. Здесь множество вооруженных людей; народ ни чуточки не верит обещаниям амнистии. Они бросались на Кьяйя-бея и Насуф-пашу и едва не разорвали их на части за желание покинуть город. Все жители и даже женщины кричали: “Зачем бездействовать? Как можно доверять этим людям!” Обо мне тоже злословили. Да спасет меня Аллах!»{682}

В мгновенье ока были низвергнуты все прежние авторитеты. По свидетельству ал-Джабарти, досталось и шейхам, а на первый план вышли вожаки толпы:

«Когда шейхи вернулись и передали эти слова янычарам и жителям, те накинулись на них, ругали и поносили их, а шейхов аш-Шаркави и ас- Сирси избили, сорвали с них чалму и обругали их. Они говорили: “Эти шейхи отступили от веры и действуют заодно с французами, а цель их - добиться поражения мусульман. Они получили от французов деньги”. Подобный несуразный вздор исходил от черни и всякого сброда. Особенно в этом деле усердствовал окруженный толпой магрибинец. Он кричал от своего имени: “Мир расторгнут! Вы должны вести священную войну, а кто отступится - тому отрубят голову!”»{683}.

Сложилась патовая ситуация: несмотря на желание командующих обеих сторон прекратить военные действия, подписанное соглашение о капитуляции осталось всего лишь клочком бумаги. В тот же день Насуф-паша сообщил Мустафа-паше:

«Совершенно верно то, что вы сказали: с подписанием договора надо исполнять его положения, но с нашей стороны это совершенно невозможно. После происшедшего этой ночью брожение, охватившее город, достигло столь крайней степени, что я не в силах сие описать. Все войска пришли, чтобы напасть на меня. Не сумев погибнуть на поле боя, я не хотел встретить мученическую смерть у себя дома. Солдаты говорили только о том, чтобы разорвать на клочки своих предводителей. С утра все обитатели Каира, включая женщин и детей, заполнили улицы, крича, что не позволят никому уйти»{684}.

Оставалось только, как написал Хасан Ага Мустафа-паше, надеяться на то, что при сохранении перемирия страсти за пару дней улягутся и можно будет приступать к реализации соглашения{685}. Однако надежда эта быстро испарилась, поскольку утром 1 апреля турецкие солдаты, очевидно, по собственной инициативе и без санкции командования открыли интенсивный артиллерийский и ружейный огонь по французским позициям, о чем генерал Фриан не замедлил сообщить Клеберу{686}.

Хотя попытка французского главнокомандующего восстановить контроль над Каиром дипломатическим путем и не увенчалась успехом, она оказалась далеко не безрезультатной. История с несостоявшейся капитуляцией показала, что турецкие военачальники отнюдь не собираются класть свои жизни за египетскую столицу, а готовы при случае сдать ее на приемлемых для себя условиях. Таким образом, своим демаршем Клебер сумел внести раскол в прежде сплоченные ряды повстанцев и посеять у них недоверие к предводителям. Это стало серьезным достижением: при явной недостаточности имевшихся у французов сил для подавления восстания сугубо военным путем методы психологического воздействия на неприятеля приобретали решающее значение.

Кнут и пряник

Пауза в военных действиях была использована французами для подготовки к новым боям. Прибытие с Клебером дополнительных сил давало возможность попытаться перехватить инициативу. Если до того, как отмечается в «Подробном отчете» Мишо, все усилия французов были направлены скорее на удержание главной штаб- квартиры и Коптского квартала, нежели на расширение контролируемой ими территории, то теперь появились ресурсы и для наступательных действий. «Необходимо было, - пишет Мишо, - убедить врага, что не страх и не наша слабость удерживали нас от действий против него»{687}. Иначе говоря, для предстоящих операций во многом определяющее значение имел именно психологический фактор.

Пока велись переговоры о турецкой капитуляции, французы доставили из Александрии боеприпасы для артиллерии, в которых до того времени испытывали серьезный дефицит. Это позволило начать регулярные бомбардировки жилых кварталов города:

«Из Цитадели, из форта Дюпюи, из фортов Сулковский и Института, из главной штаб-квартиры и с холмов возле квартала Дубильщиков по городу велся огонь настолько интенсивный, насколько позволяли наши ограниченные возможности»{688}.

Не имея большого военного значения, подобная непрестанная бомбардировка носила изматывающий характер и была направлена прежде всего на ослабление у жителей Каира воли к сопротивлению.

Кроме того, воспользовавшись временным затишьем, французы установили на дистанции прямого выстрела от занятого турками штаба инженерных войск тяжелое 8-фунтовое орудие и, как только перемирие было нарушено, открыли из него огонь, пробив к следующему дню брешь в стене особняка. 2 апреля отряд карабинеров выбил турок из этого стратегически важного здания, но под интенсивным ружейно-артиллерийским обстрелом из соседних домов вынужден был поджечь его и отступить. В тот же день были отбиты у неприятеля, а затем сожжены несколько домов Коптского квартала.

Очевидно, тогда же, 2 апреля, на помощь к осаждающим Каир войскам подошла из Салихии дивизия генерала Рейнье в составе 9-й линейной и 22-й легкой полубригад, общей численностью чуть более 1800 чел. Когда стало понятно, что возвращения великого визиря ждать не приходится, это соединение также было вызвано на осаду столицы. Хотя Мишо и фиксирует прибытие дивизии к Каиру лишь два дня спустя, Рейнье уже 2 апреля получил от Клебера приказ осуществить диверсию в районе ворот Баб эн-Наср{689}, что подтверждает его появление под Каиром именно к этому сроку. Войска Рейнье расположились между фортами Камен и Сулковский, протянув далее линию постов по гребню возвышенности от форта Сулковский до Цитадели{690}.

* * *

Прибытие дополнительных сил дало возможность Клеберу заняться проблемой Мурад-бея. Выше уже отмечалось, что этот наиболее влиятельный, наряду с Ибрагим-беем, Мамлюкский лидер, неутомимо ведший на протяжении полутора лет в Верхнем Египте борьбу против французов, после заключения Эль-Аришского соглашения и прибытия великого визиря занял особую, достаточно независимую, позицию. Условившись с Клебером о нейтралитете в канун возобновления военных действий, Мурад-бей в дальнейшем строго следовал этой договоренности. Хотя во время битвы при Гелиополисе он находился со своим отрядом возле поля боя, наблюдая за происходившим, в сражение он так и не вступил. Не прибыл он в Каир, в отличие от других мамлюкских беев, и с началом восстания. Вместе со своими людьми он расположился в нескольких километрах от Старого Каира, в местечке Дайр ат-Тин, по-прежнему не примыкая ни к одной из сторон{691}. По свидетельству ал-Джабарти, мамлюкские лидеры восстания не раз обращались к нему с просьбой о помощи, но он отвечал им призывами к компромиссу с французами, подрывая тем самым решимость соотечественников к сопротивлению:

«Осажденные в городе повстанцы отправили Мурад-бею посланца с просьбой, чтобы он либо сам прибыл на помощь, либо прислал своих беев и солдат. Мурад-бей отказался выполнить эту просьбу, сославшись на то, что он должен защищать район, в котором находится. Тогда к нему вновь направили гонца с просьбой сообщить о положении армии везира. Мурад-бей ответил, что он примерно за десять дней до этого отправил на восток солдата верблюжьей кавалерии, но посланный до сих пор не вернулся, и что французы, победив турок, не будут их убивать и бить. “И вас с ними также, - писал он. - Примите мой совет: просите мира - и уйдете невредимыми”. <...> Ибрахим-бей посоветовал отправить обратно ал- Бардиси{692} в сопровождении Осман-бея ал-Ашкара для того, чтобы последний передал Мурад-бею то, что нужно. Когда ал-Ашкар, повидавшись с Мурад-беем, возвратился в Каир, он относился к создавшемуся положению уже не так, как до отъезда. Решимость его ослабла, и он склонялся к тому мнению, которого придерживался Мурад-бей»{693}.

Вместе с тем неопределенность позиции влиятельного мамлюкского вождя не могла не беспокоить Клебера. Их не связывали никакие обязательства, кроме прежней устной договоренности, достигнутой через жену Мурад-бея накануне возобновления военных действий. Пребывание же в тылу французской армии вооруженного отряда в несколько тысяч человек могло оказаться опасным, если бы его предводитель надумал выступить на стороне противника. В «Докладе» Клебер сообщает, что решил возобновить контакты с Мурад-беем сразу после вынужденного отказа лидеров восстания от уже подписанной капитуляции{694}. По свидетельству Догеро, вскоре после прибытия французского главнокомандующего к Каиру в его лагере появился посланник Мурад-бея - кашиф Хусейн, персонаж сам по себе интересный. Этот человек служил Мурад-бею еще до прихода французов, но с их появлением поступил к ним на службу и командовал ротой мамлюков в составе Восточной армии. С заключением Эль-Аришского соглашения кашиф Хусейн вернулся к прежнему хозяину. И вот теперь Мурад-бей именно его и прислал к Клеберу. После разговора с французским главнокомандующим Хусейн отправился обратно к своему патрону{695}.

Ожидание ответа затянулось на два дня. Клебер начал готовить меры на тот случай, если договориться не удастся. 2 апреля он написал Рейнье:

«Я прикажу завтра атаковать Мурад-бея; его отряд насчитывает больше тысячи человек, не считая двух тысяч крестьян, собравшихся на правом берегу и ожидающих только сигнала, чтобы выступить, или артиллерийского залпа, чтобы разбежаться»{696}.

Впрочем, к крайним средствам прибегать не пришлось: в тот же день, 2 апреля, к Клеберу приехали посланцы Мурад-бея с мирными предложениями - все тот же кашиф Хусейн и бей ал-Бардиси. «Конференции, в которых участвовали переговорщики с той и другой стороны, - сообщает Клебер в “Докладе”, - проходили в моей штаб-квартире и часто прерывались артиллерийским огнем из города»{697}. Тем не менее дело спорилось, и уже 5 апреля стороны подписали договор, по которому Французская республика признала Мурад-бея правящим Принцем (Prince gouverneur) Верхнего Египта. Взамен он обязался платить французам ежегодную подать (мири) и предоставлять вспомогательные войска{698}. Некогда опасный противник был превращен в сильного и полезного союзника.

* * *

Между тем после прекращения перемирия военные действия в городе развернулись с новой силой. 3 апреля, как сообщает Мишо, на правом фланге от главной штаб-квартиры продолжались позиционные бои вокруг бывшей резиденции Рейнье. Основной же удар восставшие нанесли вдоль большой улицы, шедшей севернее Коптского квартала к Железным воротам. В ходе этого наступления повстанцы, так же как французы, использовали массовые поджоги домов, чтобы изгнать оттуда неприятеля. В ночь на 4 апреля французские войска встречной атакой по той же улице отбросили повстанцев и укрепились в четырех рядом расположенных мечетях:

«Для этой атаки отрядили генерал-адъютанта Альмераса с ротой карабинеров из 4-й легкой [полубригады], ротой из 75-й [линейной полубригады], 100 чел. из 61-й [линейной полубригады] и 20 саперов. У них было также одно орудие. У первой вражеской баррикады погиб капитан карабинеров, и вся его рота отступила назад; ее вновь повели в бой, и она погнала неприятеля до самой мечети. Все дома справа и слева [по этой улице] до самой мечети были взломаны, и все турки, найденные там с оружием в руках, перерезаны. Враг, защищавший здания перед мечетью, вел интенсивный огонь, но это не помешало нам поджечь дома перед своими позициями и забаррикадировать улицу. Была установлена связь с Коптским кварталом. Мы потеряли в этой атаке 3 чел. убитыми и 12 ранеными. Противник должен был потерять много народа. 14 [жерминаля (4 апреля)] наши войска утратили позиции, занятые предыдущей ночью. Они были напуганы, увидев несколько турок, просочившихся к ним на фланги, и отступили в беспорядке. Позицию восстановить не удалось, и пришлось забаррикадироваться позади первой из мечетей. Мы потеряли несколько человек, которые не успели из нее выскочить»{699}.

Сведения доклада Мишо подтверждаются свидетельством Муаре, лично участвовавшим в той операции:

«13-го [жерминаля (3 апреля)] в 11 вечера мы атаковали квартал, расположенный позади Коптского квартала. Огонь врага был ужасным и смертоносным; нашей колонне пришлось отступить, но вскоре после этого она с удвоенной храбростью понесла страх и смерть в ряды неприятеля и захватила территорию. Она добилась бы и большего, если бы приказ сверху не остановил ее продвижение. А поскольку победу от поражения часто отделяет лишь один шаг, на другой день наша колонна была атакована превосходящими силами неприятеля и вынуждена была оставить часть завоеванного. Несколько наших солдат погибло, несколько гренадеров оказались в плену и потом были возвращены (что необычно для варварских народов)»{700}.

Генерал Дама в своей части «Доклада» описывает происшедшее в ту ночь примерно так же, допустив лишь одно небольшое, но принципиальное отличие: его рассказ об этом тяжелом, длившемся восемь часов бое заканчивается констатацией того, что французы успешно выбили турок с их позиций и отразили все контратаки неприятеля{701}. О последовавшем же за этим успешном контрнаступлении повстанцев Дама, в отличие от Мишо и Муаре, ни словом не упоминает, что еще раз свидетельствует о необходимости весьма осторожно относиться к сведениям официальной версии событий, предназначавшейся для публикации.

В последующие несколько дней, с 5 по 11 апреля, стороны, как сообщает Мишо, вели позиционные бои местного значения: «Все действия неприятеля были направлены на то, чтобы поджечь дома, занимаемые нашими войсками, и тем самым оттуда их выгнать. Мы постоянно отражали эти удары, тушили пожары и препятствовали продвижению турок»{702}. Однако и в этих мелких стычках, не дававших французам никаких существенных преимуществ, им приходилось нести потери. Капитан полка дромадеров Франсуа записал в своем дневнике 10 апреля:

«Небольшая перестрелка в разных местах города. В Булаке, где я находился в пешем строю, огонь был весьма интенсивным, но мы потеряли только 5 человек убитыми и 14 ранеными. Захвачено несколько позиций»{703}.

Впрочем, основные события в тот период разворачивались за пределами Каира. В их описании сведения «Доклада» и отчета Мишо полностью совпадают. В обоих документах подчеркивается, что альянс с Мурад-беем очень быстро принес прямую выгоду.

Новоиспеченный принц Верхнего Египта взялся помогать своему новому сюзерену не за страх, а за совесть. Он выдал французам всех турок, искавших убежища у него лагере, и передал французским войскам то продовольствие, что было ранее собрано по распоряжению великого визиря{704}. Через своих приближенных Мурад-бей пытался также повлиять на мамлюкских вождей в Каире, склоняя их к капитуляции. Свидетельствует ал-Джабарти:

«В это время то и дело являлись посланцы от французов (это были то Осман-бей ал-Бардиси, то Мустафа Кашиф Рустам - оба из числа приближенных Мурад-бея). Они вели переговоры о мире и об уходе турецких войск из Каира. Они говорили, что город будет сожжен и разрушен, если их миссия не увенчается успехом. Они упорно пытались добиться своего»{705}.

Однако, пишет Клебер о Мурад-бее, поскольку «его влияние в Каире не дало того эффекта, на который он рассчитывал, он предложил мне поджечь город и некоторое время спустя прислал барки, груженные тростником»{706}. Позднее капитан дромадеров Франсуа отметит в своем дневнике: «Факелы, которые несли мы, дромадеры, и другие [солдаты] и которые использовались для освещения улиц и поджога домов, нам, как мы узнали, прислал наш друг Мурад- бей»{707}.

Также именно Мурад-бей лишил восставших последней надежды на помощь извне, помешав подходу корпуса Дервиш-паши. Последнего великий визирь еще до возобновления военных действий отправил в Верхний Египет исполнять обязанности наместника. С началом восстания Дервиш-паша набрал из местных крестьян и кочевников 10-тысячное войско, двинулся на помощь повстанцам и находился лишь в нескольких дневных переходах от Каира. «Я потребовал от Мурад-бея, - сообщает Клебер, - чтобы он выступил против него [Дервиш-паши]. Но принц меня опередил и сообщил, что уже отдал необходимые приказы, вследствие которых пашу покинуло две трети его людей. “Что касается остального, - сказал он [Мурад-бей], - то дайте мне только знать, хотите ли вы его голову или только того, чтобы он покинул Египет”. Дервиш-паша немедленно отправился в Сирию»{708}.

В отношении же самого Каира Клебер продолжал политику кнута и пряника. Те, кто сохранил лояльность французам, получали поощрение. Так, 7 апреля Клебер издал приказ о компенсации жителям Коптского квартала, потерявшим жилища в ходе боев. Согласно тому же приказу Муалем Якуб получил титул «Ага коптской нации». Для его охраны и поддержания его власти выделялось 30 французских солдат{709}.

Уделом же непокорных горожан были непрестанные артиллерийские бомбардировки и блокада, которая стала причиной все более обострявшегося дефицита продовольствия. Вот как ал-Джабарти описывает усугублявшуюся день ото дня ситуацию в Каире:

«Горести и невзгоды усилились. Из фортов на дома и жилища падали бомбы. Разрушения и пожары продолжались. В домах женщины и дети кричали от страха и тревоги. Жители терпели голод, потому что не хватало пищи и питья, лавки, мельницы и пекарни бездействовали, торговля замерла, к тому же население разорилось и не имело средств на расходы даже в тех случаях, когда что-либо можно было купить.

Огонь из пушек и ружей продолжался непрерывно, так что ни днем ни ночью людям не было ни сна ни покоя. Они не имели времени, чтобы хоть на мгновение присесть, постоянно находясь в переулках и на улицах, и замерли в тревожном ожидании. Что же касается женщин и детей, то они отсиживались в подвалах зданий, складов, под сводами и тому подобным»{710}.

С этим свидетельством перекликаются показания ат-Турка:

«Французы начали ночные бомбардировки города со всех четырех сторон, что вызывало многочисленные пожары, в то время как форты продолжали бросать бомбы. Кому доведется вспомнить ужас этих дней? Чтобы защититься от бомбардировки, женщины и дети в страхе бежали укрываться под каменными сводами. Бомбы весом в 32 ока{711} разрушали дома, в которые попадали. Каждую ночь слышался крик женщин и детей. Пожары вспыхивали во всех частях города»{712}.

Всё это должно было подорвать боевой дух повстанцев и ослабить их волю к сопротивлению перед тем, как французские войска соберутся начать генеральное наступление.

Проба сил

После недели относительного затишья, в ходе которого французская армия подготовила все необходимые внешние и внутренние условия для начала активных наступательных действий, она в ночь с 11 на 12 апреля нанесла неожиданный удар по неприятелю южнее генеральной штаб-квартиры. Вот как эта операция описывается в отчете Мишо:

«21-го [жерминаля (11 апреля)] генерал приказал выбить турок из здания штаба инженерных войск, откуда они еще не были изгнаны. Эта атака была поручена дромадерам, поддержанным ротой гренадеров из 25-й и отрядом из 88-й [линейных полубригад]. Через брешь, пробитую 12-го [жерминаля (2 апреля)], они проникли внутрь здания, быстро распространились по всем помещениям, обращая турок в бегство, и затем всю ночь возводили в окнах и дверях необходимые баррикады, чтобы обезопасить свою позицию. Неприятель досаждал им, как мог, с террас и верхних этажей бывшей резиденции Рейнье и со своей батареи в саду шейха ал-Бакри. Наши убили у него несколько человек возле бойниц дома Рейнье и на террасах, что заставило остальных укрыться позади этого дома»{713}.

Капитан Франсуа рассказывает об этой же атаке с точки зрения участника:

«Около пяти часов вечера главнокомандующий отправил нас, дромадеров, с гренадерской ротой из 25-й линейной [полубригады] атаковать здание штаба инженерных войск, расположенное справа [от главной штаб-квартиры] на площади Азбакийя, где укрепилось множество турок. Мы в количестве около 200 человек проникли внутрь сквозь брешь, пробитую артиллерийским огнем, и убили много врагов из ружей и пистолетов. Неприятель бежал, оставив от 600 до 700 человек убитыми и ранеными, а мы заняли этот дом. У нас оказалось 7 человек убитыми и 14 ранеными. Ночью мы работали над тем, чтобы обеспечить себе безопасность и удержать позицию. Недостаток боеприпасов не позволил развить успех дня. Враги, догадавшись об этом обстоятельстве, надеялись, что нам придется отступить. Жители и солдаты нас оскорбляли, пели, танцевали, их веселье достигло предела. Имамы с высоты минаретов поддерживали боевой дух, обращая молитвы к своему пророку. Эмиссары великого визиря заверяли народ в скором прибытии помощи. Исполненные ярости от того, что нас оскорбляют, а мы не можем отомстить, мы провели на этой позиции без еды и питья тридцать два часа»{714}.

Заметим, что соотношение потерь сторон выглядит у Франсуа крайне преувеличенным. В приказе, которым Клебер выразил благодарность принимавшим участие в операции, говорится, что неприятель в этом деле потерял 20 человек убитыми и примерно столько же ранеными{715}.

Согласно отчету Мишо, днем 12 апреля активных действий французы не вели, однако в ночь на 13 апреля нанесли столь же неожиданный удар на другом фланге. По приказу генерала Рейнье через час после захода солнца бригадный генерал Робен с двумя ротами гренадеров 9-й линейной полубригады и двумя ротами карабинеров 22-й легкой полубригады атаковал святилище (santon) Абу-Риш, расположенное на высотах западнее форта Сулковский. Укрепившиеся там турки серьезно осложняли коммуникации этого форта и лагеря Рейнье с главной штаб-квартирой. Судя по описанию Мишо, противник оказался застигнут врасплох и не успел оказать реального сопротивления:

«Пятьдесят гренадеров взяли приступом святилище и отбросили врага в город, а затем проделали бойницы в стене, обращенной к городу, и укрепили траншеей вершину холма, на которой оно находилось. Одновременно с этой атакой три другие роты и отряд саперов, вооруженных топорами, захватили несколько отдельно стоявших домов между святилищем и фортом Сулковский и подожгли их. Не тронули только один дом слева от святилища, чтобы он прикрывал его с фланга, и связали эту оборонительную позицию с захваченной поблизости мечетью.

Около полуночи неприятель предпринял контрнаступление, стремительно приблизился к нашей позиции на расстояние в двадцать шагов и заставил наших рабочих покинуть траншею, но был вынужден отступить. Интенсивная перестрелка продолжалась здесь до утра 23-го [жерминаля (13 апреля)]»{716}.

Здесь отчет Мишо вновь несколько отличается от версии «Доклада», представленной Дама. Согласно последнему, обе атаки состоялись одновременно - в ночь с 11 на 12 апреля. Дама представляет их своего рода репетицией общего комбинированного наступления с флангов по сходящимся направлениям внутрь города{717}. Однако в упомянутом выше приказе Клебера от 13 апреля с благодарностью войскам за успех, достигнутый в ночь с 11 на 12 апреля, о захвате святилища Абу-Риш не упоминается, что косвенно свидетельствует всё же в пользу версии Мишо. Очевидно, в заключительной части «Доклада» Дама старался следовать той же тональности, которую ранее для изложения официальной версии происшедшего избрал Клебер, - убеждать читателей, что на протяжении всей кампании он постоянно держал ситуацию под контролем и планомерно осуществлял избранный план, не оставляя места для случайностей.

Между тем положение Восточной армии, несмотря на ряд тактических успехов, оставалось весьма сложным. Хотя в результате двух ночных атак 11-13 апреля французские войска добились поставленных целей, эти достижения, отмечает Мишо, оказались слишком скромными по сравнению с тем, какими потерями пришлось заплатить за них{718}. К тому же за несколько дней интенсивных боевых действий французская армия, по свидетельству Дама, потратила столько боеприпасов, что вновь ощутила их недостаток{719}. И самое главное - французам не удалось сломить боевой дух повстанцев, который руководители обороны поддерживали на высоком уровне самыми разными способами. В частности, они сообщали о якобы присланных великим визирем письмах с обещанием прийти на подмогу. Использовалась, по словам ал-Джабарти, и своего рода наглядная агитация:

«В это время ал-Алфи [Алфи-бей] пришел к Осману Катходе с предложением, которое у него возникло и которое он считал правильным. Его мысль состояла в том, чтобы на полумесяцах минаретов днем вывесить флаги, а ночью зажечь фонари, чтобы подходящее войско, увидев это, поняло, что город находится в руках мусульман и что они берут верх над противником. Это сделали также и жители Булака, так как они были уверены в том, что им на помощь приближается войско»{720}.

Тем самым в народе поддерживалась надежда на скорую помощь извне. А вот как, по описанию Дама, это выглядело с другой стороны фронта:

«Минареты были освещены, муэдзины (общественные глашатаи, созывающие в определенные часы народ на молитву) славили радостными песнопениями то состояние бессилия, в которое, как они думали, мы впали»{721}.

Война нервов продолжалась.

Гибель Булака

Попытки наступательных действий 11-13 апреля показали командованию французской армии, что на постепенное, шаг за шагом, сжимание кольца осады посредством захвата отдельных стратегически важных пунктов у французов может просто не хватить сил и средств. Поэтому, сообщает Мишо, была начата подготовка к общему штурму города. А чтобы произвести на неприятеля наибольший психологический эффект, было решено начать генеральное наступление с взрыва мины под одним из ключевых пунктов обороны повстанцев. В качестве подобной цели выбрали бывшую резиденцию генерала Рейнье, которую всего лишь несколько десятков метров отделяло от здания штаба инженерных войск. В ночь на 14 апреля саперы заложили в одном из хозяйственных помещений этого здания колодец глубиной 12 футов (около 4 м) и повели из него мину в сторону резиденции Рейнье. Работа шла ночью и днем. Гарнизон здания штаба инженерных войск прикрывал ее, находясь под интенсивным артиллерийским огнем неприятеля из особняка ал-Бакри.

В тот же день, 14 апреля, ожесточенные бои развернулись и возле святилища Абу-Риш, которое повстанцы пытались вернуть под свой контроль{722}.

Чтобы обеспечить тыл своей армии во время штурма Каира, Клебер еще в предыдущие дни предпринял несколько попыток замирить мятежный Булак, предлагая его жителям сложить оружие и обещав взамен всеобщую амнистию. Так, в его обращении к населению Булака от 10 апреля говорилось:

«Бог всемогущий и милосердный желает, чтобы тот, кому Он дает победу, пользовался ею, проявляя великодушие и милость. Поэтому генерал Клебер дарует общее и частное прощение жителям Булака, которые в период пребывания османской армии вооружились и предпринимали наступательные или оборонительные действия против бесконечно победоносных французских войск, и надеется, что этот акт гуманности еще сильнее привяжет большинство жителей к французскому правительству, ибо судьбе угодно сохранить его власть над этой страной. Главнокомандующий поручает шейхам и улемам довести настоящее распоряжение до всех обитателей Булака и велит каждому мирно заниматься своими трудами и заботами»{723}.

По словам Мишо и Дама, Клебер трижды делал жителям Булака подобные предложения; ал-Джабарти насчитал их пять, ат-Турк - целых восемь, но все эти авторы сходятся в том, что повстанцы сочли мирные инициативы французского главнокомандующего свидетельством шаткого положения его армии (как мы видели, зерно истины в таких представлениях всё же имелось) и отклонили их{724}. Тем самым судьба Булака оказалась решена: на его-то усмирение сил у французов хватало. Эта операция, по признанию Дама, была задумана как показательный акт устрашения, который должен был продемонстрировать повстанцам Каира возможности французской армии и дать понять им, что ждет их самих в случае дальнейшего неповиновения: «Взятие Булака должно было ускорить взятие столицы, жители которой считали нас слишком слабыми, чтобы подчинить этот первый город. Его пример должен был повлиять на поведение командиров турецкой армии, которых шейхи Каира призывали капитулировать»{725}.

Прибытие 13 апреля из Дельты 21-й легкой полубригады генерала Бельяра, насчитывавшей в своих рядах немногим более 1300 чел., и артиллерийского парка из Розетты позволило Клеберу осуществить штурм Булака, практически не снимая дополнительных войск с фронта. После того как 14 апреля жители Булака отклонили последний ультиматум, на следующее утро, 15 апреля, был назначен штурм города, общее руководство которым осуществлял генерал Фриан. Кроме войск Бельяра в нем принимали участие две роты гренадеров из 32-й линейной полубригады, легкая артиллерия дивизии Фриана и отряд саперов{726}.

Отмечая упорную оборону защитников Булака в тот день, официальные французские источники весьма скупы на подробности происходившего. Однако и они вскользь упоминают об «ужасах», выпавших на долю обитателей этого города. Наиболее лаконичен рассказ о штурме в отчете Мишо.

Французские войска, пишет он, «на заре ринулись по улицам, защищаемым неприятелем, атаковали и захватили множество баррикад, с которых турки вели самый интенсивный огонь, убили всех, у кого нашли оружие, и подожгли те дома, которые не смогли захватить. В Булаке имели место все те ужасы, которые случаются, когда город берут приступом. Генерал Фриан приказал положить им конец, как только убедился, что город взят. Наиболее влиятельные горожане бросились перед ним на колени, прося милости для того, что осталось от этого несчастного города. Им было даровано прощение»{727}.

Чуть больше подробностей приводит генерал Дама в «Докладе»:

«Город подвергли интенсивной бомбардировке, чтобы испробовать еще и такое средство принуждения к покорности, прежде чем ввергнуть его в хаос, возникающий при штурме живой силой. Однако мятежники продолжали сопротивление, ведя интенсивный огонь из домов, в которых укрепились, и через бойницы баррикад, защищавших подступы и перекрывавших проходы. Тогда артиллерийским огнем была проделана брешь, прозвучал сигнал к атаке и солдаты одновременно ринулись ко всем укреплениям. Большинство было взято приступом, некоторые продолжали сопротивление. Неприятель защищался с величайшим упорством. Каждый дом становился для него новой Цитаделью, уничтожить которую могло только пламя. Это вызвало ожесточение солдат. Они поджигали все дома, которые не смогли захватить. Вскоре уже повсюду можно было услышать вопли ярости и отчаяния. Среди такого хаоса этим неистовым людям было вновь предложено прощение, но они его вновь отвергли. Стрельба возобновилась, вновь полилась кровь, и пламя пожрало большую часть этого густонаселенного города, пока, наконец, побежденные не воззвали к милости победителей.

Главы всех корпораций предстали перед генералом Фрианом с выражением покорности. В тот же миг беспорядок прекратился, военные действия остановились, с высоты минаретов и на всех площадях было оглашено прощение. Главнокомандующий немедленно его подтвердил»{728}.

Картина немедленного прекращения насилия по мановению руки генерала Фриана выглядит излишне театральной. По словам ат- Турка, остановить бесчинства оказалось далеко не так просто:

«Жители попросили пощады у генерала Бельяра, тот приказал прекратить резню, но солдаты грабили дома, лавки, конторы и склады, овладевали женщинами и юными девами. Складированное в Булаке имущество христианских и мусульманских торговцев - хлопок, рис, кофе, кошельки с деньгами - составляло огромную ценность общей стоимостью в 20 тыс. “кошельков”. И всё оно было утрачено во время тех событий, а треть Булака - сожжена»{729}.

А вот как происшедшее в Булаке описывается шейхом ал-Джабарти:

«Французы овладели Булаком и предались грабежу и разбою, поступая с населением так, что при воспоминании об этом волосы седеют от ужаса. На всех дорогах и улицах валялись трупы. Здания были сожжены, особенно дома и дворцы, выходившие к Нилу и расположенные на окраинах Булака.

Многие жители, убедившись в победе французов, спасаясь, бежали в Верхний Египет. Но французы окружили город и не давали никому выходить из него. Они захватили лавки, торговые дворы и склады, завладели хранящимся там имуществом и товарами, заняли дома и захватили находившиеся там вещи и деньги, женщин, служанок, мальчиков и девочек, склады с зерном, сахаром, льном, хлопком, семенами, рисом, жирами, благовониями - одним словом, захватили столько, что всего не описать ни в каких строках и не охватить никакой книгой»{730}.

Справедливости ради заметим, что ал-Джабарти не присутствовал при описываемых событиях и мог рассказывать о них только с чужих слов. Тем не менее его изложение происшедшего полностью подтверждается показаниями французских очевидцев и участников штурма. Например, свидетельством Муаре:

«25 жерминаля VIII года [15 апреля] мы с нескольких сторон атаковали дерзкий и несчастный Булак. Он защищался с упорством, но после нескольких часов боя мы выбили его ворота и ворвались внутрь. Как же этот бедный городок заплатил за свой неразумный бунт! Я видел там, что большинство жителей были заколоты штыками, множество домов сожжено и всё разграблено. После этой печальной и жестокой экзекуции те, кто видел Булак раньше, не могли его узнать»{731}.

Офицеру Ришардо, чьи орудия вели артиллерийскую подготовку к штурму, издали показалось, что сопротивление повстанцев было не слишком упорным. Однако и он ужаснулся тому, что пережил Булак после взятия его французами:

«Город, как можно догадаться, был подвергнут грабежу и опустошению. Несколько офицеров, пытавшихся воспрепятствовать хотя бы иным эксцессам, рисковали своей жизнью. Солдат в этих ужасных обстоятельствах уже не признает над собой никаких начальников. Дисциплина для него - всего лишь безжизненное правило. Ему чуждо всякое чувство гуманности. Он руководствуется лишь чувством мести, которое всегда сле- по в своем яростном исступлении. Нет ничего более печального, чем взятие города штурмом, ибо нет ничего страшнее, ужаснее, чем следующее за этим разграбление, которое никакая сила не способна остановить»{732}.

Гренадерский офицер Франсуа Виго-Руссильон, судя по его реакции на происшедшее, вполне мог быть среди тех командиров, кто тщетно пытался унять ярость своих подчиненных:

«...Чтобы устрашить Каир, солдатам был разрешен грабеж, и они, совершив тысячу ужасных деяний, подожгли этот город. Я уже был ранее знаком с подобными сценами насилия, но не с такими эксцессами, которые, как я видел, совершались в Булаке. Это было омерзительно!

Солдаты пользовались и злоупотребляли так называемым правом завоевания, которое отдавало на их милость несчастных обитателей города, взятого штурмом. Булак был одним из наиболее богатых городов Египта, и наши солдаты взяли там огромную добычу, которую свалили в лагере возле Каира»{733}.

Однако наиболее откровенный и насыщенный деталями рассказ о трагической судьбе Булака мы находим в дневнике непосредственного участника штурма - капитана Франсуа:

«На восходе генерал Фриан велел напасть на Булак и обстрелять его гранатами из гаубиц. Повстанцы продолжали сопротивление, ведя огонь с террас домов. В 7 часов в нескольких местах начался пожар, вызвавший большое смятение в городе, построенном из дерева. Также наша артиллерия пробила брешь в стене.

Поступил приказ войти в город. Барабаны пробили атаку. Мы ринулись во вражеские окопы, коля штыками их защитников. Их трупами мы заполняли рвы. Мы вошли в город и стали поджигать дома - единственное средство справиться с мятежниками, поливавшими нас огнем. Тем не менее нам удалось проникнуть внутрь города, повсюду устраивая пожары. <...> При взятии Булака среди мятежников были обнаружены английские офицеры, а среди убитых - французские дезертиры. Попавшие в плен европейцы были расстреляны без суда. Я сам среди нескольких захваченных мною пленных признал одного англичанина по его речи. Чтобы удостовериться в этом наверняка, я заговорил с ним на арабском. Он не ответил. Тогда я спросил: “Вы англичанин?” Он мне ответил на немецком языке, смешанном с английским. Убедившись, что это действительно англичанин, я выстрелил ему в голову. Так я выразил свою ненависть к этой нации - причине всех наших бед.

<...> у врага было много убитых: штыками закалывали мужчин, женщин, детей. Невозможно установить точную цифру их потерь. У нас же из строя выбыли не более 200 человек, три четверти из них раненые. Среди последних - несколько генералов и старших офицеров.

Этот бой велся только штыками. Каждый боец нес в руке горящий факел, устраивая повсюду пожары. Почти половина города сгорела, включая значительное число складов, ведь Булак был кладовой каирской торговли. Однако, несмотря на катастрофу, там нашлось множество ценных ресурсов, которые в дальнейшем были распределены между частями армии для оплаты жалованья и содержания»{734}.

В течение всего дня, пока защитники Булака вели неравную и безнадежную борьбу, повстанцы Каира, видя с высоких зданий и слыша то, что происходило в пригороде, отчаянно атаковали французские позиции, пытаясь таким образом помочь своим соотечественникам. В отчете Мишо отмечается, что на правом фланге восставшие предприняли атаку из квартала Мясников, но были отброшены, после чего принялись обстреливать штаб инженерных войск, хотя и без большого успеха. Еще более ожесточенные боевые действия развернулись на левом фланге:

«Слева противник яростно атаковал святилище [Абу-Риш]. Батарея из двух орудий, стрелявших книппелями{735}, обрушила его купол. Османы бросились к нам в окопы, выхватывали штыки у наших солдат и продвигались вперед с такой решимостью, что добрались до бойниц святилища. Хладнокровие наших гренадеров и ведение ими интенсивного огня заставили турок отступить. Те забрали с собою своих раненых и оставили мертвых»{736}.

Несмотря на отчаянные усилия повстанцев Каира, им не удалось помочь защитникам Булака. Французам в тот день повсюду сопутствовала удача. В итоге они добились несомненного успеха: ликвидировали очаг сопротивления у себя в тылу и завладели большими материальными средствами, что имело далеко не маловажное значение при сложном финансовом положении Восточной армии. Вместе с тем успех этот носил сугубо тактический характер. Падение Булака, расположенного в отдалении от основного театра военных действий, не наносило прямого ущерба обороне собственно Каира. А то, насколько эффективной в психологическом плане оказалась акция устрашения, которую французы произвели с демонстративной жестокостью, могли показать только дальнейшие события.

Генеральный штурм

Пока в Булаке и Каире шли бои, французские саперы под землей не прекращали работы и к утру 16 апреля подвели мину под бывшую резиденцию Рейнье. Именно с ее взрыва и должен был начаться генеральный штурм города в ночь с 16-го на 17-е. В преддверии его по армии было распространено следующее обращение главнокомандующего:

«Солдаты!

Вам предстоит атаковать несколько кварталов города Каира. Если вы будете грабить, то вы сами сделаете так, что каждый дом станет вашей могилой. Вы не останетесь без награды, это я вам обещаю; но сначала надо победить и уничтожить наших врагов. Поэтому я приказываю каждого, кто будет застигнут за грабежом, предать смертной казни.

Клебер»{737}

Почему появился такой приказ на другой день после того, что французы сделали с Булаком? Потому что в Каире французское командование преследовало принципиально иную цель. Если в Булаке ставилась задача произвести показательную экзекуцию - настоящий акт террора, призванный устрашить защитников столицы и подавить их волю к сопротивлению, для чего и были дозволены все возможные эксцессы, то в Каире речь шла о принуждении турецкого командования и лидеров мамлюков к капитуляции, которую излишнее ожесточение борьбы могло только осложнить. В той партии психологической войны, которую вел Клебер, важны были любые нюансы.

В ходе штурма предполагалось вновь широко использовать поджог домов. «Разведчики, занимавшие передовые посты, получили просмоленные факелы, - сообщает капитан Франсуа. - Им первым предстояло войти в город»{738}. Атака должна была начаться с наступлением темноты. Однако в тот день на стороне повстанцев оказались силы самой природы: с заходом солнца на Каир обрушился небывалый для тех мест ливень. «Это был первый ливень, который я увидел в Египте»{739}, - отметил Франсуа в дневнике. Французы моментально лишились одного из своих главных средств ведения уличного боя - возможности поджигать здания. Наступление пришлось отменить{740}. Одна из колонн дивизии генерала Рейнье, раньше других начавшая движение, была возвращена на исходные позиции уже после того, как вступила в огневой контакт с неприятелем. Она отступила, потеряв 5-6 человек ранеными{741}.

Правда, по словам ал-Джабарти, боевые действия продолжались и в ливень{742}. Однако, согласно его версии, французы в тот день одновременно штурмовали и Булак, и Каир, что противоречит данным всех остальных источников. Очевидно, в данном случае арабский хронист смешал воедино события разных дней. Тем не менее зерно истины в его сообщении о жестоком сражении под дождем, возможно, все же есть. Мишо сообщает о развернувшихся у святилища Абу- Риш кровопролитных боях утром 17 апреля, когда ливень, возможно, еще не закончился. Но там инициатива атаки исходила как раз от повстанцев. Днем ранее, 16 апреля, они, установив пушку перед святилищем, открыли по нему интенсивный огонь, пробив в стене здания брешь. В ночь на 17-е французы под дождем притащили в святилище тяжелое, 8-фунтовое орудие, из которого с утра начали обстреливать вражескую батарею. В ответ неприятель пошел в атаку, но был отброшен, потеряв до 30 чел. убитыми и ранеными.

На правом фланге повстанцы продолжали обстреливать здание штаба инженерных войск от особняка ал-Бакри из пушек, а от бывшей резиденции Рейнье - из ружей. Французам приходилось заделывать бреши и отстреливаться{743}.

18 апреля французские войска вновь получили приказ готовиться к общему ночному штурму города. Согласно отчету Мишо, дивизии Фриана предстояло наступать четырьмя колоннами с запада, дивизии Рейнье - тремя с севера. Сигналом к началу атаки должен был стать подрыв мины, уже два дня тому назад подведенной под бывшую резиденцию Рейнье. Рассказывает капитан Франсуа:

«В пять вечера мы взялись за оружие. Передовые посты и мы, дромадеры, как и разведчики, имели с собой просмоленные факелы. В шесть часов мина взорвалась с большим успехом. Турки, набившиеся в этот дом, были погребены под руинами, а площадь Азбакийя оказалась усеяна частями тел вражеских солдат»{744}.

А вот как это запомнилось Муаре:

«28-го [жерминаля (18 апреля)] с наступлением ночи взрыв мины поднял на воздух дом Рейнье, являвшийся для врага неприступным укрытием. Множество мятежников были погребены под обломками, других пожирало пламя, вырвавшееся из недр, отчего вокруг распространялся невыносимый запах»{745}.

После взрыва французские войска пошли на приступ. Капитан Франсуа со своими дромадерами действовал в составе дивизии Фриана, составлявшей центр и правый фланг французских порядков:

«Мы двинулись внутрь города, распространяя огонь повсюду, где шли. Мы убивали османов, мамлюков, турок, мужчин, женщин и детей. Нами командовали генералы Фриан, Бельяр и Донзело»{746}.

Однако если в поисках общей картины действий дивизии Фриана мы обратимся к «Докладу», то обнаружим, что Дама описывает события генерального штурма немногим более пространно:

«Взрыв мины, которую мы подводили в течение нескольких дней, стал сигналом к наступлению. С началом ночи она была очень удачно приведена в действие: множество османов и мамлюков, защищавших эту позицию, были погребены под развалинами. Немедленно повсюду начался бой. Дивизия Фриана составляла правый фланг и центр: генерал Донзело руководил атакой правого крыла, где находился и генерал Фриан; оно состояло из подразделений 61, 75 и 88-й полубригад; генерал Бельяр руководил наступлением центральной группировки, состоявшей из 21-й легкой [полубригады] и отряда из состава 25-й линейной [полубригады] под командованием генерал-адъютанта Дюранто»{747}.

И всё!!! Даже некоторые бои частного значения освещены в «Докладе» более подробно, чем решающее сражение за город. Подобная лаконичность могла бы удивить, если бы мы ранее уже не констатировали стремление авторов «Доклада» сгладить или вообще обойти молчанием те неудобные моменты, которые они не хотели доводить до сведения широкой публики. Между тем, если судить по «Подробному отчету» Мишо, хвастаться действительно было нечем: на участке дивизии Фриана штурм захлебнулся:

«Дивизия Фриана должна была наступать по четырем направлениям: по первому - на квартал Института, по второму - на квартал Дубильщиков, по третьему - на квартал Мясников, по четвертому - через площадь Азбакийя на Коптский квартал.

<...> Шеф бригады Силли во главе 88-й [линейной полубригады] ринулся в квартал Института и не смог в него проникнуть.

Бригадный генерал Донзело, продвигавшийся в квартал Дубильщиков по Печной улице (Fours-àa-chaux), обнаружил, что она перекрыта рвом шириною в 12 футов и глубиною в 6 футов. Дома справа и слева от канавы были заняты врагом, который встретил голову колонны градом пуль. Он [Донзело] не смог преодолеть такое препятствие и занял оборону на этой улице, забаррикадировав ее, и на возвышенности позади печей для обжига извести.

Генерал Фриан, руководивший основным наступлением, должен был проникнуть в город по улице, шедшей мимо бывшей резиденции Рейнье. Взрыв мины завалил эту улицу. Тогда генерал двинулся по улице Мясников через еще горящие руины домов и остановился возле перекрестка с Печной улицей, чтобы войти внутрь квартала левее него. Первым препятствием, которое ему предстояло преодолеть, были ворота квартала, восстановленные противником и заваленные грудой земли{748}. Дома по бокам от них были заняты противником, который начал кидать камни и произвел несколько ружейных выстрелов. Из-за отсутствия инструментов для того, чтобы выбить ворота, было решено их поджечь, а [солдатам] подняться внутрь этих не слишком высоких домов. Неприятель был выбит, дома взломаны, и разведчики приготовились штурмовать новую баррикаду из камня, высившуюся в 50 туазах [около 100 м] от сожженных ворот. Преодолев это новое препятствие, колонна подошла к разветвлению улиц, одна из которых спускалась к площади Азбакийя, а другая ее огибала. Враг большими силами занимал дома по обеим этим улицам и встретил интенсивным огнем наши войска, которые не решались идти вперед. Колонны [Силли и Донзело], которые должны были прикрывать эту колонну справа, не смогли продвинуться [вглубь города], и генерал Фриан счел нужным отступить к перекрестку Печной улицы, приказав поджечь перед ним все дома квартала. Неприятель всю ночь интенсивно обстреливал наш правый фланг из ружей.

Атака бригадного генерала Бельяра через Коптский квартал завершилась неудачей. Улицы, по которым он должен был идти, были так хорошо забаррикадированы и защищены, что солдаты не смогли продвинуться»{749}.

В результате всех этих неудачных попыток дивизия Фриана потеряла убитыми капитана разведчиков и десяток солдат, а ранеными - двух офицеров и 50 нижних чинов. Особенно пострадала колонна генерала Бельяра, а сам он был тяжело ранен{750}.

Контраст между освещением генерального штурма в «Докладе» и в отчете Мишо еще более разителен при описании действий дивизии Рейнье на левом фланге. Изложенная в «Докладе» версия Дама коротка и бравурна:

«В то же время генерал Рейнье весьма успешно атаковал на левом фланге. Войска, которыми здесь командовал генерал Робен, включали в себя 22-ю легкую, 9, 13 и 85-ю линейные полубригады. Повсюду бои шли с крайним ожесточением.

Дивизия генерала Рейнье, далеко продвинувшаяся вглубь города через ворота Баб эль-Шарье, подожгла немалую часть домов в этом квартале и убила много врагов»{751}.

Напротив, «Подробный отчет» Мишо и здесь не менее пессимистичен, чем ранее:

«На левом фланге дивизия Рейнье сформировала три колонны. Правая под командованием шефа бригады Гоге атаковала с позиций левее Коптского квартала. Она встретила упорное сопротивление и не смогла преодолеть турецкие позиции.

Вторая колонна под командованием бригадного генерала Робена ринулась от святилища на окопы противника, опрокинула его и гнала штыками до большой улицы Коптского квартала, где соединилась с третьей колонной, возглавляемой шефом бригады Пепеном, командиром 9-й линейной [полубригады]. Оба подразделения начали укрепляться на захваченных улицах. Однако, когда генерал Рейнье узнал, что его правый фланг не прикрыт, он около часа ночи приказал отступить к святилищу, после того как занятый квартал будет подожжен»{752}.

В результате дивизия Рейнье потеряла убитыми с десяток человек, включая двух офицеров, и 60 ранеными, в том числе 15 саперов. Общие потери неприятеля за первый день штурма Мишо оценивает примерно в 200 чел. убитыми и 80 пленными{753}. Приведенные в «Докладе» цифры потерь противника больше в разы - до 800 чел. убитыми{754}. Правда, и они выглядят довольно скромными по сравнению с тем, как увиделись итоги дня находившемуся в передовых порядках капитану Франсуа:

«Более 500 домов было сожжено и убито более 2000 османов и мамлюков, включая многих командиров. Однако мы не знаем число тех повстанцев и жителей обоего пола и всех возрастов, которые сгорели в своих домах, но оно должно быть значительным, так как пленных мы не брали»{755}.

Относительно военных результатов первого дня штурма расхождения в оценках Дама и Мишо столь же существенны. Автор «Доклада» и здесь лаконичен: «С наступлением дня бой прекратился, мы заняли позиции, с которых выбили неприятеля»{756}. Напротив, Мишо, ранее уже рассказавший о том, что практически повсюду французы как раз и не смогли выбить неприятеля с его позиций, а там, где смогли, все равно вынуждены были потом отступить, делает акцент не столько на достаточно скромных военных результатах штурма, сколько на его психологическом значении: «В целом наша атака должна была наполнить город ужасом, но она стоила нам очень дорого, учитывая понесенные потери и то разочарование, которое испытали наши солдаты, видя, что отброшены назад во многих местах»{757}. О том же пишет и Муаре: «Мы потеряли много людей, хотя противник и потерял намного больше»{758}.

Несмотря на явно неудовлетворительный военный результат первого дня штурма, действия французов показали их готовность прибегнуть к самым решительным мерам для подавления восстания, что, несомненно, должно было произвести эффект на жителей Каира. И Клебер постарался этот эффект усилить, развернув вслед за военной атакой настоящее психологическое наступление. Как сообщает Мишо, главнокомандующий предпринял самые активные меры для распространения в городе тревожных слухов о том, что Каир ожидает судьба Булака{759}. Дама отмечает, что на протяжении всех предшествующих дней Клебер поддерживал тайные связи с городской верхушкой{760}, которая, очевидно, в силу своего положения - ей-то было что терять - должна была оказаться наиболее восприимчива к подобным слухам и могла благодаря своему влиянию в городе способствовать их распространению.

Пацифизм каирских шейхов помимо усталости от военных невзгод и опасений за свою собственность, которой могли в равной степени угрожать как французы, что было наглядно продемонстрировано в Булаке, так и городская чернь, приобретшая в военное время большое влияние, подпитывался также враждебным отношением арабского населения города к османам. Отмечавшиеся ранее противоречия между горожанами и турецкими военными переросли за время осады в настоящий антагонизм. «Жителям, - пишет ал- Джабарти, - стало более невмоготу выносить сумятицу, напряжение, пожары, бодрствование и днем, и ночью. На их долю выпало испытать голод, доводивший до гибели людей, особенно бедняков, и их скот, перенести обиды от солдат, которые забирали всё, что находили. Поэтому жители хотели ухода солдат и возвращения французов, чтобы восстановить прежнее положение»{761}. Мишо также указывает, что Клебер пытался сыграть на недовольстве населения Каира турецкой армией: «Это разнузданное воинство творило в городе все возможные эксцессы»{762}.

Шейхи, по свидетельству Дама, «довели до сведения турецкого командования и их представителей жалобы народа на то, что более длительное сопротивление приведет к разрушению города без какой- либо выгоды для великого визиря». И наконец, как последнее из искушений в тот же самый день перед Насуф-пашой и Ибрагим-беем предстали уже известные нам доверенные лица Мурад-бея - Осман ал-Бардиси и кашиф Хусейн, предложившие выступить посредниками в мирных переговорах{763}.

Психологическая атака Клебера оказалась успешнее военного наступления. Предводители восставших всё же поддались на звучавшие со всех сторон уговоры и отправили к французскому главнокомандующему парламентеров - Османа ал-Ашкара из дома Ибрагим- бея и Атман-ага, приближенного великого визиря{764}.

Для того чтобы закрепить эту обозначившуюся у вражеского командования слабину, Клебер продолжал демонстрировать самые решительные намерения и приказал 19 апреля вести наступление даже при свете дня, хотя обычно французы атаковали ночью. Правда, как бесстрастно констатирует Мишо, и в этот день удача была ничуть не более благосклонна к французским военным, чем накануне:

«29-го [жерминаля (19 апреля)] главнокомандующий приказал генералу Фриану занять мечеть выше дома Рейнье. Подобная атака не могла проводиться при полном свете дня. Была предпринята попытка подобраться к мечети через квартал Мясников, пробираясь из дома в дом, но неприятель, который тут был силен, открыл интенсивный огонь из мечети и близлежащих домов, вынудив наших саперов и наши войска к отступлению.

Войска, расположенные на возвышенности возле печей для обжига извести, испытывали большое неудобство из-за ружейного огня из квартала Дубильщиков»{765}.

Впрочем, исход сражения решался не на поле боя, а в зале переговоров. Дневное наступление Фриана служило своего рода фоном, на котором разворачивалось основное действие спектакля, блестяще сыгранного Клебером перед представителями вражеского командования. Рассказывает Дама:

«На другой день, 29-го [жерминаля (19 апреля)], главнокомандующий дал им публичную аудиенцию в присутствии всех своих генералов и штабных офицеров, дабы выслушать предложения, которые ему должны были представить.

Выслушав, он с презрением отверг их, сказав, что, если сказанное станет известно армии, та исполнится негодованием и всякие возможности для примирения будут утрачены навсегда.

В завершение главнокомандующий провел троих парламентеров [Османа ал-Ашкара, Атман-ага и ал-Бардиси] в помещение, откуда можно было видеть Каир и Булак. Указав рукой на второй из этих городов, который еще продолжал гореть, он без помощи переводчика доступно объяснил им, что произойдет со столицей, если она не покорится французской армии. И наконец, он попросил их показать Ибрагим-бею свой мирный договор с Мурад-беем, о котором они еще не знали. Это произвело именно тот эффект, на который главнокомандующий и рассчитывал. Он предвидел изумление этого бея, когда тот узнает [о договоре], и то, что он после этого попытается сделать командование турецкой армии более сговорчивым»{766}.

Парламентеры вернулись в город, а французская армия между тем продолжала попытки наступления, правда без большого успеха. Впрочем, в той игре, что вел Клебер, сама по себе демонстрация активности была важнее полученных результатов. Согласно Мишо, в ночь с 19 на 20 апреля генерал Фриан выделил отряд в 80 человек, включая 30 саперов, чтобы атаковать квартал Дубильщиков, откуда непрестанный обстрел досаждал его войскам на позиции возле печей для обжига извести. Атакующим удалось потеснить повстанцев и занять несколько домов, однако командовавший наступлением офицер главного штаба Фуассак был убит. Французам пришлось остановиться и прибегнуть к испытанному оружию - поджечь дома, отделявшие их от неприятеля.

На левом фланге войска генерала Рейнье, преодолев несколько баррикад, вновь выдвинулись к воротам Баб эль-Шарье, к которым они уже выходили двумя днями ранее, и стали укрепляться возле них, несмотря на интенсивный ружейный огонь противника{767}.

Днем 20 апреля, сообщает Дама, парламентеры от неприятеля прибыли уже с гораздо более приемлемыми предложениями. Проявленная руководителями повстанцев готовность к компромис

су свидетельствовала о том, что Клеберу все же удалось психологически подавить неприятеля, и за первыми уступками можно ожидать новых. Поэтому генерал не спешил принимать предложенный ему текст соглашения о капитуляции повстанцев, а внес в него дополнительную правку. Демонстрируя решительный настрой и уверенность в своих силах, он отказался заключать перемирие до тех пор, пока капитуляция не будет подписана. В качестве еще одной меры психологического воздействия он позволил парламентерам встретиться с турецкими офицерами, ранее захваченными в Дельте генералом Бельяром, и те подтвердили, что французы полностью восстановили свой контроль над Египтом и помощи Каиру ждать неоткуда. После этой беседы парламентеры отправились обратно с теми условиями капитуляции, что предложил им французский главнокомандующий{768}. Клебер же коротко сообщил о происходящем находившемуся в Александрии генералу Ланюсу: «Мы атаковали один из кварталов города, к чему добавилась удачно подведенная мина, вызвавшая большие потери у неприятеля. Сейчас опять идут переговоры»{769}.

21 апреля боевые действия продолжались и на военном, и на дипломатическом фронтах. Как сообщает Мишо, войска генерала Фриана опять попытались продвинуться вперед от бывшей резиденции Рейнье. На сей раз они делали это поверху - перекидывая мостики между окнами и переходя по ним из дома в дом. Таким образом им удалось занять несколько зданий возле той самой мечети, которую главнокомандующий приказал взять еще 19 апреля. Неприятель ответил контратакой, очевидно достаточно массированной, если от огня в упор потерял до сотни человек убитыми. Общие потери французов Мишо не приводит, упоминая только о гибели капитана инженерных войск Роже. Закончилось же всё как обычно: обе враждующие стороны подожгли тот квартал, за который сражались{770}.

Это был последний бой. В тот же день, 21 апреля, Насуф-паша, Осман Катхода и Ибрагим-бей подписали соглашение о капитуляции. Согласно этому документу, все подчиненные им вооруженные силы должны были 22 апреля, в 7 часов утра, оставить свои позиции и отступить на правый берег канала Халидж. 25 апреля на восходе турецкие войска и мамлюки обязаны были покинуть Каир и уйти в Сирию с вещами и личным оружием, оставив в городе всю свою артиллерию. Французы предоставляли им сто верблюдов с провиантом и фуражом для этого перехода. До Салихии, куда уходившие из Каира турки и мамлюки обязаны были прибыть на четвертый день, их должна была сопровождать дивизия Рейнье. Предусматривался обмен пленными всех на всех. Жителям Каира, принимавшим участие в восстании, объявлялась амнистия, но права уйти вместе с войсками Насуф-паши и Ибрагим-бея они не получили{771}. Вероятно, последним пунктом французы просто хотели предупредить массовый исход населения из Каира. На деле же тем представителям городских верхов, кто решил уйти с турками, препятствия не чинились. Таковых, по свидетельству Франсуа, набралось 6-7 тыс.{772}

Бесспорно, это был феноменальный успех Клебера. Чередуя увещевания и запугивание, он дипломатическим путем возвращал себе контроль над Каиром, вернуть который сугубо военными средствами шансов у него практически не было. Оставалось теперь лишь не спугнуть удачу и добиться реализации соглашения на практике, помешать чему могла любая нелепая случайность. Чтобы предотвратить ее со стороны своих подчиненных, Клебер издал следующий приказ:

«Солдаты! Дабы сберечь вашу кровь, я одновременно с военными операциями вел переговоры. Самое трудное, с чем мне пришлось столкнуться, это было убедить жителей в том, что они не подвергнутся грабежу и разорению. Пример Булака, где я позволил вам на время утолить свою жажду мести, вселял в них ужас. Я сумел их разуверить. Я обещал безопасность и защиту им самим и их собственности, и только тогда они перестали чинить препятствия уходу османских войск.

Солдаты! Когда ваш командир берет на себя обязательства, ваш долг их выполнять. Я рассчитываю в данном отношении на ваше повиновение и на понимание вами ваших собственных интересов. Один-единственный эксцесс может превратить в ничто соглашение о капитуляции, которое я только что подписал. Не ограничивайтесь тем, что сами будете воздерживаться от малейших правонарушений, но не позволяйте их совершать и всему тому множеству людей, кто прятался в убежище, пока было опасно, и покинул его, лишь когда угроза миновала, дабы [постыдными делами] довершить свое бесчестие. А потому я запрещаю любой грабеж и напоминаю о соответствующем моем приказе от 27 жерминаля [17 апреля]»{773}.

Немалые усилия для сохранения перемирия пришлось приложить и другой стороне. Если основная масса жителей Каира устала от войны и от присутствия турецких военных, то маргиналы, которым нечего было терять и которые чувствовали себя во время осады полноправными хозяевами города, желали продолжения военных действий. Сложности возникли уже на другой день после подписания капитуляции. Утром 22 апреля стороны в качестве гарантии выполнения соглашения обменялись заложниками. От французов, пишет Дама, таковыми стали генерал-адъютант Рене и капитан Тиош. Однако едва они покинули резиденцию Насуф-паши, чтобы последовать за Алфи-беем, отвечавшим за их безопасность, как подверглись атаке черни. От гибели их спасла только решительность провожатого: Алфи-бей запер их в ближайшей мечети и лично с саблей в руке охранял со своими мамлюками вход в нее до самого вечера, пока опасность не отступила{774}. По словам же ал-Джабарти, в защите заложников принял участие даже лично Насуф-паша{775}.

Имели, по свидетельству ал-Джабарти, в период между подписанием капитуляции и уходом турок также и другие провокации:

«Магрибинец сел на коня, направился в ал-Хусайнийу и призвал к продолжению войны с французами. Тогда жители ал-Хусайнийи пришли к Осману Катходе и спросили его, должны ли они последовать за магрибинцем или им следует помешать ему в его намерениях. Насух-паша приказал остановить магрибинца и прекратить военные действия.

Тогда ал-Махруки{776} сел на коня и поехал через Сук ал-Хашаб, а перед ним шел глашатай и объявлял о том, что мир нарушен и необходимо строить баррикады. Но его остановил турецкий интендант.

Затем открыли дверь торгового двора, и из него вышли солдаты с палками. Они разогнали толпу, а затем ушли, и наступило спокойствие»{777}.

О том, что в городе 23 апреля имели место волнения недовольных капитуляцией, сообщается и в отчете Мишо. Судя по его же словам, 24 апреля напряжение достигло предела: в ожидании новых провокаций французские посты повсюду были удвоены, а подступы к площади Азбакийя дополнительно укреплены{778}. В тот же день капитан Франсуа побывал на другой стороне недавнего фронта:

«Я получил задание отвезти несколько распоряжений османо-турецким и английским руководителям. Это оказалось более чем опасно из-за постоянной угрозы со стороны черни. Однако постовые мамлюков меня защитили и проводили к самому Насуф-паше, который со мною хорошо обошелся и подарил от себя горсть золотых монет»{779}.

В конечном счете стремление обеих сторон к миру возобладало:

«5 флореаля [25 апреля] турецкие войска, мамлюки Ибрагим-бея и некоторое количество жителей Каира, преданных вражескому делу, покинули город в 6 часов утра. Сопровождаемые дивизией Рейнье, они направились в Салихии»{780}.

Вместе с ними ушло в историю и Второе Каирское восстание.

Итоги восстания

Читая французские исторические работы, так или иначе затрагивающие тему Второго Каирского восстания, трудно избавиться от ощущения полной безнадежности этой самой масштабной в период Египетского похода 1789-1801 гг. попытки египтян избавиться от ига иностранной оккупации. Выступление жителей Каира против французского господства представляется не более чем стихийным взрывом неконтролируемых эмоций, а последующая борьба слабо вооруженных повстанцев против отлаженной военной машины Восточной армии выглядит заранее обреченной на поражение. Затянувшуюся же на месяц осаду историки{781} объясняют лишь осторожностью Клебера, стремившегося, как утверждал он сам в «Докладе», прежде всего сберечь город и жизни своих солдат{782}. При таком взгляде на происшедшее неизбежность победы французов сомнений не вызывает: речь шла, мол, лишь о стоявшем перед их командующим выборе наиболее оптимального пути к ней.

Преобладание подобного подхода вызвано, на мой взгляд, излишней доверчивостью исследователей в отношении версии, изложенной самим Клебером и его начальником штаба Дама в «Докладе», который до сих пор остается основным источником для освещения указанных событий. Однако перекрестная верификация данных, представленных в этом документе и в других свидетельствах современников, и прежде всего в предназначавшемся для служебного пользования «Подробном отчете» Мишо, позволяет констатировать определенную тенденциозность текста Клебера и Дама, изначально готовившегося для публикации. Авторы «Доклада», отчитывавшиеся о своей деятельности во главе Восточной армии, старались убедить читателя в том, что выбиравшиеся ими решения всякий раз были наиболее оптимальными и ситуация постоянно находилась под контролем. Между тем мы видели, что исход кампании был далеко не столь однозначно предопределенным.

В отличие от Первого Каирского восстания, вызревшего внутри египетского общества, Второе восстание оказалось спровоцировано внешним фактором. Оно, бесспорно, имело свои внутренние причины, главной из которых было недовольство широких слоев египетского населения французской оккупацией. Однако в условиях жесткого контроля и непрестанного террора со стороны оккупационной администрации возникновение собственно в городе каких-либо центров организованного сопротивления французам было просто невозможно. И только прибытие в Каир значительных военных сил турок и мамлюков, сообщивших к тому же его жителям о победе великого визиря над французами, стало детонатором мощного социального взрыва.

Значительное присутствие внешних сил в среде восставших - это определяющая особенность Второго Каирского восстания, которая обусловила и его силу, и его слабость. С одной стороны, турецкий военный контингент и отряды мамлюков стали тем организующим ядром повстанческих сил, вокруг которого объединились массы вооруженных горожан. Участие в защите Каира турецких военных, которых сами европейцы признавали блестящими специалистами оборонительного боя, по-настоящему цементировало ее, сделав невозможным стремительное наступление внутрь города, предпринятое Бонапартом в период Первого Каирского восстания.

Кроме того, за полтора года после Первого Каирского восстания соотношение сил существенно изменилось не в пользу французов: численность Восточной армии за прошедшее время сократилась, тогда как приход турок и мамлюков значительно умножил число ее противников в Каире. С учетом этого обстоятельства значительно большая продолжительность Второго Каирского восстания по сравнению с Первым выглядит и вовсе закономерной.

Причиной того, что восстание затянулось на столь долгий период, была отнюдь не какая-то особая гуманность Клебера, не желавшего штурмовать город, чтобы не разрушить его. Французы ежедневно разрушали Каир, непрестанно бомбардируя его и используя в уличных боях массовые поджоги домов. Да и сам Клебер в письме генералу Ланюсу от 16 апреля, как раз накануне генерального наступления, признавал, что в случае необходимости готов на самые решительные меры: «Исчерпав все средства убеждения и милосердия в отношении Булака, я вынужден был отдать приказ штурмовать его войсками, предав разграблению и пламени. Мне крайне претит использовать такое же средство против Каира, но мне придется это сделать [курсив мой. - А. Ч.], если голод, уже начавший свое дело, не вразумит его жителей»{783}.

Второе Каирское восстание продлилось так долго не потому, что Клебер избегал применять крайние средства, а потому что у него их просто не было. Даже собрав воедино все имевшиеся у них в наличии силы, французы в ходе генерального штурма 18 апреля не добились успеха ни на одном из направлений своих атак. Благодаря специфическим условиям уличного боя, высокому боевому духу повстанцев и их большому численному перевесу оборона города оказалась непреодолима для французской армии. А какими-либо дополнительными ресурсами для того, чтобы усилить натиск, та уже не обладала.

Однако для массовых восстаний, где, в отличие от действий профессиональных армий, участвуют самые широкие и разнообразные слои населения со своими, далеко не схожими между собой, интересами, политический фактор зачастую оказывается не менее, а то и более значимым, чем сугубо военный. Клебер в свое время прекрасно понял это, воюя против инсургентов Вандеи. И теперь, в условиях явной нехватки чисто военных средств, он разыграл политическую карту, используя противоречия внутри повстанческого лагеря. Вот тут-то присутствие внешних элементов в среде повстанцев и обернулось слабостью восстания. Применяя широкий диапазон методов психологического давления, сочетая посулы и запугивание, Клебер тонко провел свою партию, добившись политическим путем того, чего не смог достичь чисто военным.

Всё это делает его весеннюю кампанию 1800 г. практически образцовой по искусному сочетанию военных и политических средств.

Тем более что благодаря подобному чередованию методов Клебер сумел достичь максимально возможных результатов при относительно скромных издержках. За всю кампанию, приведшую к практически полному уничтожению армии великого визиря и новому завоеванию Египта, безвозвратные потери Восточной армии составили 39 офицеров и 642 солдата и унтер-офицера, то есть 681 чел.{784} Для сравнения замечу, что в Сирийскую кампанию Бонапарта безвозвратные боевые потери составили 1200 чел., не считая еще 1000 умерших от чумы{785}, и это притом, что значительная часть поставленных в ходе нее целей так и не была достигнута.

Глава 8. Смерть Клебера

Контрибуция

Блестяще проведенная Клебером весенняя кампания 1800 г. надолго - на целый год, как покажут дальнейшие события, - устранила внешнюю угрозу французскому доминированию в Египте. Однако после ее завершения главнокомандующий вновь столкнулся с теми же внутренними проблемами Восточной армии, с которыми не смог справиться осенью. Разрыв Эль-Аришского договора отодвинул возвращение войск во Францию на неопределенный срок, и соответственно растаяла надежда переложить на правительство Республики решение болезненного вопроса о гигантской задолженности в жалованье перед военнослужащими. Проблема эта опять встала перед Клебером. Правда, на сей раз ему удалось справиться с нею, благодаря радикально изменившейся ситуации. Платить по счетам теперь пришлось жителям Каира и других проявивших непокорство городов и селений. Объявленная каирцам в соответствии с соглашением о капитуляции амнистия защитила их жизни, но не кошельки.

Однако, прежде чем приступить к наполнению армейской казны, главнокомандующий провел две важные реформы, которые должны были упростить и ускорить взимание налогов и снабжение войск. Уже через два дня после восстановления контроля над Каиром он 28 апреля 1800 г. издал приказ о ликвидации прежней администрации финансов. Французские служащие, занимавшиеся ранее сбором налогов на местах, отзывались в столицу и должны были в кратчайший срок представить казначею армии итоговые отчеты о своей деятельности. Вместо откупов на различные виды прежних, исторически существовавших налогов, связанных с землей, вводился единый сбор в денежной форме. Обязанность взимать его возлагалась на местных интендантов из числа коптов, подчиненных генеральному интенданту-копту. Предполагалось, что общую сумму поземельного налога ежегодно будет определять сам главнокомандующий в зависимости от размера урожая, затем генеральный интендант разверстает ее по провинциям, а интенданты произведут непосредственно сбор налога. Контролировать деятельность интендантов и соблюдение ими отчетности поручалось французским военным властям на местах{786}.

День спустя, 29 апреля, Клебер издал приказ о создании из высших должностных лиц армии, отвечавших за хозяйственную деятельность и снабжение, единого административного комитета, которому предстояло регулировать поставки армии зерна, в том числе в счет различного рода сборов и контрибуций{787}.

После создания этих новых механизмов управления потоками денежных средств и материальных ресурсов главнокомандующий принял решение по наполнению этих потоков. 2 мая жители Каира получили приказ Клебера выплатить в течение 15 дней контрибуцию в 10 млн ливров. Половину этой суммы требовалось внести звонкой монетой, другую половину - такими товарами, как железо, свинец, кофе, сахар, оливковое масло, сукно, кожи, изделия из кож, льняное полотно, шелка, бархат и драгоценные камни. Помимо того, жители столицы были обязаны поставить французам 20 тыс. ружей, 10 тыс. сабель, 10 тыс. пар пистолетов, 3 тыс. мамлюкских седел с необходимой сбруей, 400 мулов, 100 верблюдов.

Взимание всех этих средств возлагалось на уже известного нам «коптского интенданта» Муалема Якуба, деятельность которого должна была контролировать специальная комиссия, учреждавшаяся административным комитетом. За выполнение этих обязанностей Якубу причиталось 5 % от денежной суммы, собранной в первые пять дней, 2,5 % - во вторую пятидневку и 1 % - в третью. Таким образом, глава коптов получал прямую заинтересованность в том, чтобы произвести сбор средств как можно быстрее. От уплаты контрибуции освобождались бедняки, имевшие менее 60 мединов дневного дохода, и христиане. Тому, кто не выплатит в срок предписанную ему сумму, был обещан штраф в 10 % от нее за каждый день просрочки и «очень суровое наказание».

Отдельной статьей оговаривались размеры тех долей контрибуции, которые должны были внести пять поименно названных шейхов. Из них самый большой штраф наложили на престарелого шейха

Садата - 250 тыс. патаков (более 800 тыс. ливров). Четверке остальных упомянутых в приказе шейхов предстояло выплатить «лишь» по 50 тыс. патаков каждому{788}.

Чем же старик Садат так не угодил французам? Мухаммад Абу-ал-Анвар ас-Садат - персонаж весьма примечательный{789}. Прямой потомок Пророка, он принадлежал к влиятельной семье, еще с XIV в. возглавлявшей одно из самых крупных суфийских братств Каира, и пользовался огромным авторитетом среди жителей города. Ловкий, беспощадный к своим противникам политик, он находил общий язык со всеми властями, коих на его долгом веку в Египте сменилось немало. Когда пришли французы, Бонапарт тоже выказал ему свое почтение и включил, наряду с другими наиболее уважаемыми шейхами, в число членов дивана. Однако во время Первого Каирского восстания французский главнокомандующий почему-то счел виновником неповиновения горожан именно Садата, о чем позднее рассказал в своей истории Египетского похода, написанной на острове Святой Елены:

«С восходом солнца [24 октября 1798 г.] 60 шейхов и имамов главной мечети явились во дворец. Они не ложились спать уже трое суток. У них был вид людей виновных и мучимых тревогой. Между тем их ни в чем нельзя было упрекнуть. Они оставались верны, но не смогли противиться бурному потоку народного движения. Шейх Сада[т] не явился, сославшись на нездоровье. Его плохим поведением можно было пренебречь; если бы французы показали, что им об этом известно, то пришлось бы отрубить ему голову. При тогдашнем же настроении умов его смерть принесла бы больше неудобств, чем выгод; его имя уважали на всем Востоке; казнить его значило превратить его в мученика. Главнокомандующий передал ему, что его не удивляет, что человек в его возрасте в разгар столь странных событий чувствует себя плохо, но что он желал бы видеть его завтра, если это возможно. <...> 25-го шейх Сада[т] явился к утреннему туалету и был принят как обычно. По его лицу нетрудно было судить об охватившем его страхе. Он запинался и произносил бессвязные речи. Желая поздравить султана Кебира [Наполеона] с избавлением от угрожавших ему опасностей, он возблагодарил бога за то, что тот вызвал бунт, а затем дал восторжествовать справедливости; судорожным движением, словно желая вернее обеспечить себе прощение, он схватил и поцеловал руку султана Кебира»{790}.

Чем руководствовался Наполеон, возлагая на Садата вину за бунт, остается только догадываться. Шейх ал-Джабарти, изнутри описавший ход восстания, ничего не сообщает об участии в нем Садата, с которым сам был хорошо знаком. А ведь хроника ал- Джабарти писалась уже в те времена, когда былое участие в антифранцузском сопротивлении почиталось бесспорной заслугой. Не отмечает хронист какой-либо особой роли Садата и во Втором Каирском восстании. Тем не менее Клебер поступил с шейхом гораздо суровее своего предшественника. Можно предположить, что он тоже счел его одним из лидеров бунта, помня о своем давнем разговоре с Бонапартом, состоявшемся, если верить последнему, после подавления Первого Каирского восстания:

«Увидев, как шейх Сада[т] целовал руку главнокомандующему, Клебер, только что прибывший из Александрии, спросил у него, кто этот старик с таким смущенным видом, на лице которого написано такое сильное волнение? “Это вождь восстания”, - ответили ему. - “Как! и вы не прикажете его расстрелять?” - “Нет, этот народ слишком чужд нам и нашим обычаям; я предпочитаю, чтоб у него были вожди вроде того, который не может ни сесть на коня, ни действовать саблей, чем видеть во главе его таких людей, как Мурад-бей и Осман-бей. Смерть этого бессильного старца не принесет никакой пользы и будет иметь для нас более гибельные последствия, чем вы предполагаете”»{791}.

Но если в бытность Бонапарта главнокомандующим Садат отделался лишь испугом, пусть даже отнюдь не легким, то после издания Клебером приказа о контрибуции для старика наступили воистину черные дни. Уже 2 мая 1800 г., когда Садат вместе с другими почтенными шейхами пришел к главнокомандующему, чтобы заслушать новый приказ, его немедленно взяли под стражу. Конвой отвел шейха домой, откуда, дождавшись ночи, видимо, чтобы не привлекать внимания жителей, препроводил его в Цитадель. Проведя несколько дней в подвале, где ему, по словам ал-Джабарти, приходилось спать на земляном полу, подложив под голову камень, Садат отдал французам всё ценное, что имелось у него доме, но закрыл тем самым лишь малую часть долга. Продолжение его мытарств Ал-Джабарти описывает следующим образом:

«После того как шейх ас-Садат отдал французам полностью все свои ценности, они приступили к обыску его дома, рылись везде, даже землю ко-

пали, стремясь отыскать спрятанное. Они дошли до того, что раскапывали уборные и спускались в них, но ничего не нашли.

Затем они перевели шейха ас-Садата в дом коменданта, причем заставили его идти туда пешком. Там они начали его избивать. Каждое утро они давали ему пятнадцать палочных ударов. То же самое они делали вечером. Затем они приказали привести его жену и сына, но, так как их не удалось найти, они потребовали к себе его слугу Мухаммада ас-Сандуби и страшно пытали его до тех пор, пока тот не указал убежище последних. Их привели, причем сына поместили к аге янычар, а жену заключили вместе с шейхом и били его в ее присутствии. Она плакала и кричала. Они это делали, чтобы еще сильнее запугать ее»{792}.

После нескольких дней подобного обращения Садат написал пространное письмо Клеберу, где, в частности, говорилось:

«Что касается утверждений о закопанных мною деньгах, то какая польза мне будет от денег, если я потеряю жизнь? Клянусь, что, если бы у меня было 100 000 кошельков, я бы их немедленно отдал, лишь бы выйти из того ужасного положения, в котором нахожусь. Мне шестьдесят восемь лет, и никогда в жизни меня не били: ни мой отец, ни те, кто меня воспитывал. Напротив, высокопоставленные лица и ученые меня всегда чтили и уважали, правители так же относились ко мне и одаривали своими милостями. Дом Садатов существует в Каире уже около пятисот лет, окруженный подобными почестями, и правители следовали в этом примеру своих предшественников. Бонапарт меня чтил и любил, и я вас прошу тоже меня любить, а не прислушиваться к дурным людям.

Вы заточили меня в тюрьму, разлучили с сыном и со слугами. Меня бьют дважды в день. Я взываю к вашему милосердию. Если вы меня уморите, то какая польза вам будет от смерти немощного старика, обремененного ребенком и семьей? Эта смерть огорчит даже ваших друзей. Ее следствием станет крах дома Садатов, чтимого на протяжении пятисот лет, и в истории будет записано, что генерал Клебер погубил первый дом Каира, чего вам, наверняка, не хочется»{793}.

Письмо, впрочем, не возымело желаемого результата, и старый шейх остался в тюрьме. Возможно, дело было даже не в реальных или мнимых его прегрешениях перед оккупационными властями и не только в его богатстве, а в том, что ему в силу его высокого положения в каирском обществе досталась роль козла отпущения. Демонстративно жестокое и унизительное обращение с одним из наиболее видных представителей местной элиты наглядно показывало, что Клебер решительно порывает с политикой ее «приручения», проводившейся его предшественником.

Политика Бонапарта и политика Клебера различались не столько методами, сколько конечными целями. В качестве метода оба без колебаний использовали террор, причем первый делал это не только для подавления непокорства, но и для его предотвращения, своего рода «профилактически». Всего месяц спустя после начала завоевания Египта Бонапарт в письме генералу Мену от 31 июля 1798 г. следующим образом сформулировал свое кредо: «Турками можно управлять только с величайшей суровостью; каждый день я приказываю отрубить пять или шесть голов на улицах Каира. До сих пор нам приходилось с ними церемониться, чтобы опровергнуть ту пугающую репутацию, что предшествовала нашему появлению; сегодня же, напротив, мы должны взять такой тон, который позволит держать эти народы в повиновении; а повиноваться для них - значит бояться»{794}. Клебер, как мы видели на примере показательной расправы с Булаком, тоже умел использовать политику устрашения. Однако цели такой политики у каждого из главнокомандующих были разные.

Основной целью Бонапарта являлось завоевание Египта и превращение его в колонию Франции. Для этого недостаточно было одержать верх на поле боя, требовалось еще обрести поддержку местных элит, без которой удержать страну под своей властью было бы невозможно. Добиваясь такой поддержки, Бонапарт постоянно сигнализировал верхам египетского общества: «Я свой!» Этому служила и официальная пропаганда Восточной армии, изображавшая пришедших в Египет французов искренними друзьями мусульман, и дискурс персональных обращений главнокомандующего к населению, где он фактически приписывал себе сверхъестественные черты пророка последних времен - Махди, и его попытки завоевать симпатии шейхов мечети аль-Азхар беседами на богословские темы. Даже применение террора, о котором шла речь в процитированном выше письме к Мену, Бонапарт объяснял тем, что для жителей стран Востока такой способ управления ими наиболее привычен. Иными словами, он и тут пытался выглядеть для местных «своим» - настоящим «восточным» правителем, который согласно распространенным в Европе стереотипам непременно является деспотом. Вместе с тем, сколько бы деспот ни запугивал своих подданных, он, чтобы править долго и успешно, не должен посягать на привилегированное положение элит общества. Поэтому и Бонапарт, каких бы подозрений в отношении Садата ни питал, ограничивался лишь внушениями ему, чтобы не оттолкнуть от себя других шейхов.

Клебер же преследовал совершенно иную цель - сберечь армию и вернуть ее на родину. Симпатий местных элит он, в отличие от Бонапарта, не искал: «своими» для него были исключительно французские солдаты и офицеры, да еще, пожалуй, отчасти местные христиане, которыми он пытался восполнить нехватку личного состава. Для того чтобы выжить во враждебном окружении, небольшая французская армия должна была строго хранить то внутреннее единство, которое ранее дало трещину из-за недовольства солдат задолженностью по жалованью и которое позволила восстановить лишь смертельная опасность, угрожавшая всем французам без исключения со стороны надвигавшихся на Каир полчищ великого визиря. Дабы раз и навсегда устранить повод для новых раздоров, Клеберу необходимо было закрыть долг перед военнослужащими и впредь регулярно выплачивать жалованье. Ради этого он готов был пожертвовать даже той, во многом показной, лояльностью местных элит, которой ранее настойчиво добивался Бонапарт. При такой расстановке акцентов главнокомандующий не имел нужды считаться с условностями существовавшей в Египте социальной иерархии. Напротив, демонстративное ниспровержение и унижение главы «первого дома Каира» не могло не произвести устрашающего эффекта на всех остальных, наглядно показав, что единственной гарантией безопасности любого лица, невзирая на его положение, может стать только скорейшая уплата им своей доли контрибуции.

Перемена тона французских властей в отношении местного населения была столь разительна, что ее заметили и в Яффе, в ставке великого визиря, откуда внимательно следили за происходившим в Египте. В донесении Франкини от 4 июля 1800 г. говорилось: «Житель мусульманского и другого вероисповедания жалобно стонет под гнетом притеснений со стороны французов, особенно после их возвращения в Каир. Они отказались от той умеренности, с которой управляли населением. Сегодня они возложили на него железное ярмо. Тем самым они отвратили от себя все умы. Не скрывая больше своей алчности, они сеют повсюду лишь страх и ужас»{795}.

Еще более драматичной картина выглядела вблизи. По словам ал- Джабарти, «никогда еще на жителей Каира не обрушивались такие страшные бедствия. Никогда не случалось ничего, даже отдаленно напоминавшего все это. <...> Все были поглощены обрушившимся на них несчастьем и теми унижениями, которые они терпели и которые невозможно описать. Эти бедствия затрагивали всех жителей, независимо от того, были ли они богаты или бедны»{796}. Разверстка контрибуции проводилась как по профессиональному принципу - по ремесленным цехам, так и по территориальному. В результате многие подверглись двойному обложению: и как члены цехов, и как домовладельцы. Имевшейся в обороте наличности не хватало, а попытки раздобыть ее путем распродажи имущества эффекта не давали, так как цены на движимую и недвижимую собственность упали из-за резкого роста предложения. Между тем задержка с выплатой была, по свидетельству ал-Джабарти, чревата самыми негативными последствиями:

«Притеснения при сборе контрибуции все усиливались. Рассылались специально назначенные люди и солдаты, которые вызывали жителей, нападали на дома, хватали жителей, невзирая на их общественное положение, даже женщин, оскорбляли их, арестовывали и избивали. Если им не удавалось найти владельца дома вследствие его отъезда или бегства, они арестовывали его родственников или жен и забирали находившееся в доме имущество. Если же они не находили там ничего, они накладывали причитающуюся с него контрибуцию на других членов его цеха или корпорации»{797}.

Помимо Каира подобная практика чрезвычайного налогообложения была перенесена на те города и деревни, что «провинились» перед французами в предшествующую кампанию своим неповиновением. Так, 2 мая Клебер в письме генералу Вердье посетовал, что штраф в 10 тыс. ливров для мятежной деревни Альябат явно недостаточен, и приказал увеличить сумму до 10 тыс. патаков, то есть втрое. Примерно в таком же размере предписывалось обложить и другие непокорные селенья. Жители Дельты должны были также поставить французской армии 500 верблюдов и 300 лошадей. Независимо от выполнения этих мер наиболее влиятельные шейхи деревень и их близкие подлежали аресту и отправке в Каир{798}. 3 мая главнокомандующий издал приказ, обязав шейхов города Танта, находившихся за антифранцузский мятеж под арестом в Цитадели Каира, уплатить штраф в 50 тыс. патаков (примерно 150 тыс. ливров), а горожан Танты - контрибуцию в том же размере. Шейхам предстояло оставаться в тюрьме до полной выплаты указанных сумм{799}. 6 мая Клебер отправил генералу Вердье постановление о взимании штрафа с «провинившихся» шейхов города Мехаль-аль-Кебир, а 7 мая издал приказ о взимании контрибуции с этого города{800}. Всякий раз подобные поборы были сопряжены с арестами наиболее уважаемых жителей города, дабы ускорить внесение остальными денег в казну. 13 мая Клебер написал генералу Рампону о том, что контрибуция с Дамьетты в 170 тыс. ливров слишком мала и должна быть повышена до 600 тыс. ливров (200 тыс. патаков){801}. Многострадальному Булаку, как сообщал 5 мая в письме матери секретарь командующего Андре Пейрюс, предстояло заплатить 200 тыс. патаков (600 тыс. ливров) деньгами и 300 тыс. патаков (900 тыс. ливров) товарами{802}.

Сбором контрибуции по приказу командующего занимались местные христиане, прежде всего копты с Муалемом Якубом во главе. Если учесть, что одни из них потеряли во время Второго Каирского восстания родственников, другие - имущество, третьи - то и другое, ждать от этих людей беспристрастного отношения к мусульманам не приходилось. Они, по свидетельству ал-Джабарти, восприняли предоставление им в связи со сбором контрибуции широчайших полномочий как возможность взять реванш и отомстить за ранее пережитое:

«Христиане - копты и сирийцы оскорбляли мусульман, ругали их, били и забирали у них все, что хотели. Они выказывали всю свою ненависть к ним, не оставляя никакой возможности для примирения. Они кричали о гибели ислама и о конце могущества сторонников единобожия»{803}.

Поскольку взимание контрибуции сплошь и рядом производилось путем откровенного принуждения, с применением жестокого насилия и запугивания, это фактически давало ее сборщикам, по крайней мере главному из них - Якубу, возможность распоряжаться жизнью и смертью своих соседей-мусульман. Так, например, случилось, когда Клебер 2 мая, в день принятия приказа о контрибуции, поручил коменданту Булака произвести показательную казнь, чтобы сделать население впредь покладистее:

«Жители Булака истощили мое терпение. Вследствие этого я вам, гражданин комендант, приказываю отрубить голову одному из тех, кто особенно противится исполнению моих приказов. В то же время это будет пример жителям Каира, у которых я не ожидаю встретить большего рвения. Поручите выбор этого индивида Муалему Якубу [курсив мой. - А. Ч.]»{804}.

В письме от 14 мая своему начальнику штаба, генералу Дама, Клебер призывал рассматривать Муалема Якуба «в некотором роде как нашего апостола во всех этих делах: сохраняйте связанным то, что он вяжет, разрешайте то, что он решит»{805}.

Однако любые привилегии чреваты искушением. Очень быстро местные христиане, оказавшиеся при новых порядках в фаворе у оккупационной администрации, начали столь активно злоупотреблять своим положением, что уже 19 мая главнокомандующему пришлось в своем ежедневном приказе констатировать следующее:

«Главнокомандующий ежедневно получает жалобы от жителей Каира на оскорбления и лихоимство по отношению к ним, кои самым беззаконным образом творят коменданты районов города (sections). К этим жалобам сегодня добавляется еще одна - на другое, не менее предосудительное злоупотребление. Франки и другие христиане приходят к этим комендантам и лживо либо правдиво указывают те дома мусульман, где находятся вещи, отнятые у них мусульманами во время мятежа. После таких заявлений коменданты районов по своему собственному усмотрению приказывают проводить домашние обыски и позволяют христианам без соблюдения каких-либо процедурных норм забирать себе вещи, которые они объявляют им ранее принадлежавшими»{806}.

Впрочем, принудительный характер сбора контрибуции открывал широкие возможности для злоупотреблений и французским офицерам на местах. 15 мая Клебер написал генералу Вердье, усмирявшему Дельту:

«Я с таким же удивлением, как и с возмущением, узнал, что командиры мобильных колонн, призванные обеспечивать поддержку сбора налогов, требуют для себя или для своих войск 10 % сверх того, что каждая деревня должна заплатить. Командир отряда в Гарбии{807} особенно замечен в том, что постоянно занимается таким лихоимством. Сообщите мне его имя и арестуйте его, чтобы я мог его сместить с должности.

Я узнал также, что другие командиры, обязанные проводить реквизиции лошадей и верблюдов, облагают деревни дополнительными поставками этих животных и заставляют выплачивать деньгами то, что люди не могут представить в натуральной форме. Это не только противоречит моим намерениям и не идет на пользу службе, но и является откровенным расхищением казны. Общественный доход не принадлежит ни подобному индивиду, ни подобному отряду, но армии в целом. Это значит, что вы недостаточно хорошо знаете офицеров, которых отправляете с такой миссией»{808}.

Вместе с тем возможности самого главнокомандующего бороться с подобного рода правонарушениями были достаточно ограниченны. При отсутствии пополнения из Франции и неуклонной убыли личного состава если и не из-за военных действий, то хотя бы из-за болезней каждый человек был на счету, и даже уличенный в лихоимстве офицер рисковал в худшем случае перемещением по должности.

Однако, несмотря на все сопутствующие издержки, массированная кампания изъятия средств у населения Дамьетты, Булака, Танты, Мехаль-аль-Кебира и особенно Каира - именно эти города приняли на себя основную тяжесть контрибуции{809} - достаточно быстро дала плоды. В армейской казне наконец появились достаточные средства для регулярной выплаты жалованья и закрытия долгов перед военнослужащими. Уже 7 мая Клебер приказал главному казначею приступить к соответствующим выплатам начиная с первого числа следующего по революционному календарю месяца - прериаля, то есть с 21 мая{810}. В течение ближайших недель ему удалось полностью погасить долги армии{811}.

Туземные войска

В качестве еще одного важного шага Клебера по укреплению армии обычно отмечается широкое привлечение в ее ряды местных христиан. Впервые о такой его инициативе написал генерал Дама, заканчивая после смерти Клебера уже неоднократно цитировавшийся здесь «Доклад»:

«Постоянно изыскивая способ пополнить наши силы и питая самый живой интерес к данному аспекту, главнокомандующий умело использовал соответствующее настроение местных жителей для того, чтобы сформировать части вспомогательных войск, которые могли если не сражаться в одном строю с нашими солдатами, то хотя бы подменять выступающие в поход гарнизоны, которые армии приходилось держать в населенных пунктах и фортах.

Были немедленно сформированы рота мамлюков, две роты конных сирийских янычаров и два легиона - греческий и коптский. <...>.

Коптский легион численностью в 1200 чел., экипированный фактически так же, как остальные соединения, и умеющий действовать строем, уже нес караульную службу и сопровождал конвои, когда пришлось объединить остальные силы армии в кулак.

Ранее созданная греческая рота, которая в ходе осады Каира доказала свою храбрость, вскоре вобрала в себя всех рекрутов этой нации, прибывших в Египет после заключения Эль-Аришского соглашения, и выросла до размеров легиона численностью более 2 тыс. чел., имеющего своих гренадеров, канониров и полевую артиллерию»{812}.

Авторы «Научной и военной истории» рассказывали об этом схожим образом, приводя, однако, несколько иные цифры:

«Коптам внушали, что если их квартал и подвергся разграблению [во время Второго Каирского восстания. - А. Ч.], то лишь из-за отсутствия у них военной силы. Коптам говорили, что, связавшись с французами и скомпрометировав себя до такой степени, что в случае нападения на последних им тоже придется защищаться, они теперь имеют прямую заинтересованность в создании вооруженного соединения из своих соплеменников исключительно для защиты своих домов, своих близких и самих себя в случае новой агрессии. Таким образом удалось сформировать батальон из пятисот коптов, которых Клебер приказал экипировать на французский манер, рассчитывая, что количество этих войск увеличится и они приобретут более регулярный характер.

Что касается ранее сформированного греческого или берберского (barbaresque) легиона, то в отношении него была применена та же система. Во время осады он насчитывал две роты, одна из которых несла службу в Каире и сражалась там очень хорошо. Клебер хотел увеличить его за счет добровольцев, которыми кишели порты Нижнего Египта. Этот легион вырос вскоре до 1500 чел. Более того, мамлюков, арабов и коптов включили в состав полубригад, где они смешались с французами, научились у них дисциплине и стали хорошими солдатами»{813}.

Однако сохранившиеся в архиве штабные сводки личного состава содержат цифры, весьма отличающиеся от приведенных и генералом Дама, и авторами «Научной и военной истории».

Последняя из составленных при жизни Клебера развернутых штабных сводок подобного рода - от 25 мая 1800 г. - вообще не упоминает о туземных вспомогательных частях{814}, что отнюдь не удивительно, поскольку даже 5 июня, судя по письму Клебера генералу Мену, греческий и коптский легионы находились лишь в стадии формирования{815}. А вот уже следующая по времени развернутая штабная сводка - от 23 сентября 1800 г.{816} - содержит такие сведения о численности личного состава этих подразделений:

Вспомогательные войска

Греческий легион 32 офицера, 602 солдата Итого: 634 чел.

Коптский легион 25 офицеров, 871 солдат Итого: 896 чел.

ВСЕГО: вспомогательной пехоты 1530 чел.

Однако в этом же архивном картоне находится краткая сводка за тот же день 23 сентября 1800 г.{817}, где указаны совершенно иные цифры:

Вспомогательный корпус

Конные мамлюки и сирийцы 257 чел.

Пеший греческий легион 690 чел.

Пеший коптский легион 879 чел.

ВСЕГО: 1826 чел.

И, наконец, в составленной месяц спустя сводке от 23 октября 1800 г.{818} представлены такие данные:

Легионы

Сирийцы 10 офицеров, 247 солдат Итого: 257 чел.

Греки 15 офицеров, 272 солдата Итого: 287 чел.

Копты 22 офицера, 676 солдат Итого: 698 чел.

Янычары{819} 2 офицера, 64 солдата Итого: 66 чел.

ВСЕГО: 1306 чел.

Таким образом, несмотря на большой разброс данных, который может быть косвенным свидетельством либо высокой текучки личного состава, либо плохо организованного его учета, либо того и другого, численность военнослужащих вспомогательных туземных подразделений в указанный период, даже еще до начала активных военных действий, никоим образом не достигала тех двух тысяч, о которых сообщают авторы «Научной и военной истории».

Качество этих войск, естественно, не шло ни в какое сравнение с собственно французскими. 24 мая (4 прериаля) Клебер писал командующему артиллерией армии генералу Сонжису:

«Отвечаю, гражданин генерал, на ваше письмо от 3-го числа сего месяца [прериаля], в котором вы просили меня прислать две сотни греков или коптов для использования их в качестве погонщиков верблюдов или в санитарном обозе. Хотя я сомневаюсь, что вы сможете многого добиться от этих людей, я весьма расположен вам их предоставить, и, когда я проведу их смотр, вы можете взять из них тех, кто в наибольшей степени проявит к тому добрую волю. И чтобы сразу же их мотивировать, вы могли бы даже дать им в качестве аванса пятнадцать-двадцать пиастров. Без такой приманки они предпочтут остаться дома. Я сообщу вам о дне их сбора»{820}.

Впрочем, выбирать не приходилось: по крайней мере, передав туземным подразделениям ряд вспомогательных функций, можно было освободить от таковых самих французов, пригодных к выполнению боевых задач.

К сожалению, у меня нет данных, которые позволили бы перепроверить утверждение авторов «Научной и военной истории» об успешной интеграции местных христиан в собственно французские соединения. Однако о том, что практика подобной амальгамы действительно имела место, свидетельствует, в частности, письмо Клебера генералу Рейнье от 5 июня, где упоминается об отправке Муалемом Якубом 300 рекрутов-коптов для включения в состав 13-й линейной и 22-й легкой полубригад{821}. Оценить размеры подоб

ных пополнений в масштабах всей армии можно, разве что сравнив количественные показатели ее личного состава в мае и в сентябре по вышеупомянутым штабным сводкам. На 25 мая в составе Восточной армии находились 22 631 солдат и офицеров, а на 23 сентября - 24 734, согласно краткой сводке, или 24 695, согласно развернутой сводке. Таким образом, за четыре месяца армия увеличилась примерно на 2 тыс. чел. Однако если вычесть отсюда 1500-1800 чел. вспомогательных войск, сформированных в указанный период, то увеличение численности личного состава собственно французских частей с мая по сентябрь составит от 200 до 500 чел. Вероятно, именно в таком количестве и произошло пополнение армии местными жителями. Как видим, оно оказалось довольно скромным и принципиально ситуацию изменить не могло.

Эвакуация или колонизация?

Энергичные усилия Клебера, направленные на увеличение доходов и личного состава армии, убедили его подчиненных в том, что главнокомандующий отказался от идеи немедленной эвакуации и взял курс на обеспечение условий для продолжительного пребывания армии в завоеванной стране. В это поверил даже его личный секретарь Пейрюс, рассказывая о том времени в письме к матери от 20 июня 1800 г.:

«Армия наслаждалась своим триумфом и отдыхала после двух месяцев треволнений. Принятые генералом Клебером меры гарантировали ей выплату денежного содержания. Он реорганизовал администрацию, покончив с множеством злоупотреблений, активизировал сбор налогов и выплатил почти всю задолженность по жалованью. Мысль о возвращении во Францию больше никого не занимала [курсив мой. - А. Ч.]; все доверяли Клеберу поиск возможности покинуть Египет почетным образом»{822}.

Интересно, что даже 30 лет спустя участники Египетского похода, написавшие его «Научную и военную историю», продолжали считать, что после успешного завершения осады Каира Клебер отдал предпочтение колонизации перед эвакуацией:

«Его планы, его взгляды, его действия претерпели перемену в соответствии с этим новым направлением. Речь шла уже не о чем-то временном, что он хотел бы сделать лишь в текущий момент, а об окончательном. Мысль о продолжительной колонизации, о постоянной оккупации, с этого времени засела у него в голове и породила те проекты и концепции, которые он задумал осуществить»{823}.

Вероятно, авторы этого утверждения отчасти проецировали на прошлое современную им политику, поскольку в 1830-е гг., когда публиковалась «Научная и военная история», французское общество грезило завоеванием Алжира. Тем не менее мысль об отказе Клебера от идеи скорейшей эвакуации в пользу колонизации встречается и в современной историографии{824}.

Внешне, пожалуй, всё так и выглядело: главнокомандующий больше не обращался в своих публичных выступлениях и ежедневных приказах по армии к теме скорейшего ухода из Египта. Но означало ли это радикальную смену им стратегического курса или же просто нежелание будить у подчиненных преждевременные надежды, что лишь ослабило бы силу их духа и боевой настрой? Изучение переписки Клебера за данный период убеждает, что есть гораздо больше оснований для второй версии ответа.

Уже 10 апреля 1800 г., то есть после победы при Гелиополисе, но еще до завершения осады Каира, Клебер обратился с письмом к каймакаму Блистательной Порты - высшему на тот момент в Константинополе должностному лицу, исполнявшему в столице обязанности великого визиря, пока тот находился в армии:

«Ваше превосходительство, несомненно, осведомлено о ходе и результате переговоров, которые я провел с Его превосходительством великим визирем. Согласно заверениям, полученным мною от высших должностных лиц вашей страны, я должен был полагать, что Эль-Аришское соглашение одобрено Его Величеством императором Селимом III. Некоторые из статей этого соглашения уже были реализованы, и, в частности, французская армия добросовестно выполняла свои обязательства.

Я уже занимался исполнением Пункта об эвакуации Каира, когда получил от лорда Кейта, главнокомандующего английским флотом в Средиземном море, письмо, вызвавшее удивление и в еще большей степени возмущение всех французов (прилагаю его копию). Автор послания выказывает абсолютное незнание моей позиции и забывает о своем долге перед союзниками, делая иллюзорным не только Эль-Аришское соглашение, но и любой из тех договоров, которые я в будущем мог бы заключить с Блистательной Портой. Что касается оскорбительных условий, содержащихся в этом письме, то Вашему превосходительству нетрудно понять, что французская армия в Египте никогда на них не согласится.

Я поделился этими соображениями с великим визирем и предложил ему отсрочить эвакуацию Каира до тех пор, пока это неожиданное затруднение не будет устранено. Я не мог бы потребовать более умеренных гарантий исполнения нашего соглашения. Его превосходительство отказался, предпочтя подвергнуть обладание этой страной, уже полностью ему обеспеченное, тому риску, которым чревато сражение. Битва состоялась 29 жерминаля, и небеса, защищая справедливость моего дела, дали мне победу. Однако это событие не смогло изменить моего искреннего желания восстановить дружеские и взаимовыгодные отношения, которые на протяжении стольких веков связывали две страны. Блистательная Порта всё еще может рассчитывать на мою готовность вернуть Египет под ее власть на согласованных в Эль-Арише условиях, за исключением нескольких изменений, ставших необходимыми в текущей ситуации.

Таким образом, новое кровопролитие оказалось бы бессмысленным, и нормальные договоренности, реализация которых не тормозилась бы непредвиденными приказами, вернули бы Османской империи те провинции, каковые она тщетно пыталась бы отнять у нас при помощи оружия. Если Его превосходительство разделяет эти устремления к миру и согласию, оно сообщит о них Его Величеству императору Селиму III и безотлагательно добьется от него распоряжения о возобновлении переговоров, которые приведут нас к цели, в равной степени желаемой для нас всех»{825}.

Как видим, Клебер открыто говорит, что тема эвакуации армии из Египта им никоим образом не закрыта, и он готов вернуться к реализации прежних договоренностей. Однако почему он написал не великому визирю, от которого, собственно, и зависела реализация Эль- Аришского соглашения и который находился гораздо ближе к Египту - в Яффе, а его заместителю в Константинополь? Возможно, после произошедшего под Гелиополисом Клеберу было не слишком удобно обращаться к Юсуф-паше напрямую, однако он прекрасно понимал, что избранный им способ отправки письма обеспечит скорейшую доставку послания именно к данному адресату. В качестве курьера он избрал некоего Мустафа-эфенди, одного из тех турецких чиновников, что прибыли во время перемирия в Александрию, дабы принять город от уходящей французской армии, но после разрыва Эль-Аришского соглашения оказались у французов в плену. По мнению Франкини, таким способом Клебер попытался, не обращаясь напрямую к великому визирю, сообщить тому о своей готовности вернуться к исполнению Эль-Аришского соглашения:

«Не зная, как возобновить отношения с великим визирем, не демонстрируя открыто подобного желания, Клебер решил отправить одно из своих писем каймакаму, но таким образом, чтобы оно попало в руки к великому

визирю. Для этого он сделал своим гонцом некоего Мустафа-эфенди, представителя османской армии при капитуляции Александрии. Он послал его в Константинополь, будучи убежден, что этот чиновник не осмелится избрать иное направление, кроме Яффы»{826}.

Однако всё получилось еще проще. После выхода из Александрии судно, на котором Мустафа-эфенди выехал в Константинополь, было остановлено блокировавшим порт английским кораблем, письмо Клебера попало к командору Смиту, а от него прямиком к великому визирю. Разумеется, сам Смит тоже ознакомился с содержанием послания и сопроводил его довольно благожелательным комментарием:

«Я всегда откровенно высказывал свое мнение Вашему превосходительству, и оно остается прежним. А именно, что французы уйдут легко и добровольно, если вести себя по отношению к ним с мягкостью, великодушием и умеренностью; изгнать же их силой весьма непросто, поскольку угрожающая опасность придаст им храбрость отчаяния, заставит сплотиться перед необходимостью бороться за свое спасение, а сражения, которые за тем последуют, опустошат страну, что не в интересах Блистательной Порты. <...> Я нахожу, что это [письмо Клебера] написано в умеренном тоне, в отличие от предшествующих посланий Бонапарта, и потому заслуживает внимания...»{827}

Однако на великого визиря мирная инициатива Клебера произвела совсем не то впечатление, на которое рассчитывал французский главнокомандующий. Юсуф-паша, ожидая реакции султана на проигранную турками кампанию, имел все основания опасаться за свое будущее, а потому весьма болезненно воспринял отправку Клебером в Константинополь такого послания, где ответственность за срыв перемирия фактически возлагалась на великого визиря. Даже два с лишним месяца спустя Юсуф-паша, по свидетельству Франкини, будет считать это письмо нечестным ходом, нарушающим рыцарские правила поведения на войне: «Война против французов в Египте приобрела сегодня такой характер, какой обычно не носят войны между государствами. Письмо Клебера каймакам-паше убедило великого визиря в том, что сей генерал попытался подорвать его репутацию в глазах султана»{828}. Не удивительно, что реакция великого визиря на демарш Клебера оказалась весьма болезненной, чем не преминул воспользоваться Франкини, всеми силами мешавший примирению турок с французами:

«Министра обескуражило доставленное ему письмо Клебера, и он, опасаясь нападок, хотел бы помешать тому войти в прямые сношения с Портой. Спросив моего совета на этот счет и не имея возможности сему воспрепятствовать, он составил, по моему наущению, ответ в манере презрительной и резкой»{829}.

В ответном письме Юсуф-паша оправдывал свои действия после заключения Эль-Аришского договора и возлагал ответственность за нарушение перемирия исключительно на Клебера, не захотевшего терпеливо дожидаться разрешения созданной адмиралом Кейтом проблемы. Следующие же абзацы, написанные, очевидно, под влиянием Франкини, выдают крайнюю степень возмущения великого визиря происшедшим:

«Если вы и атаковали неожиданно авангард нашей армии, выдвинувшийся вперед без артиллерии и снаряжения, и таким образом воспользовались нашим доверием к вашим обещаниям и к договору, то знайте, что Блистательная Порта достаточно сильна, чтобы через короткое время прислать в Египет многочисленную армию со всей необходимой военной амуницией, что вы скоро сами увидите. А если вы предприняли этот демарш для демонстрации своих сил, то излишне напоминать, что они тают день ото дня. Я верю, что вы обо всём этом знаете - вы, одаренный столь высоким интеллектом.

Как же храбрый и честный главнокомандующий мог пойти на то, чтобы обмануть Порту? Какой мотив побудил вас атаковать армию Блистательной Порты, верным другом которой вы себя всегда называли? Какие враждебные действия Блистательной Порты или какие злонамеренные шаги с ее стороны могли заставить вас решиться на такой постыдный поступок, как разрыв договора, и на поведение, не совместимое с международным правом? Какое правительство отныне захочет поверить обещаниям тех, кто подобным образом попирает договоры? Бог, несомненно, вскоре нашлет на вас кару, которую заслуживают действия, столь противоречащие правилам приличия»{830}.

Франкини, очевидно, постарался от души, настроив великого визиря соответствующим образом. Подобный тон делал продолжение диалога невозможным, чего, собственно, и добивался русский дипломат.

В какой-то момент могло даже показаться, что ему это удалось окончательно и бесповоротно. Клебер, получив 20 апреля оскорбительное послание, немедленно вернул его с тем же курьером, сделав, очевидно в сердцах, не менее оскорбительную пометку на обороте листка: «В данном письме выражения неуместны, утверждения лживы и абсурдны, угрозы смехотворны, оно не заслуживает ответа»{831}. О том, что почувствовал Юсуф-паша, когда его драгоман Караджиа в присутствии рейс-эфенди перевел слова Клебера, мы можем только догадываться. Однако переводчику было немедленно запрещено под страхом смертной казни сообщать о них Франкини. Великий визирь явно опасался потерять лицо перед представителем союзной державы. Русский посол в Константинополе Томара прокомментировал ситуацию в депеше Павлу I следующим образом: «Клебер огорчился весьма отзывом визиря на письмо его к каймакаму паше. Ответ Клебера визирю утаен был Франкинию в Лагере и мне здесь, и видно по той же притчине»{832}. Впрочем, поскольку Франкини описал всё случившееся в своем донесении, можно констатировать, что кто-то из присутствовавших - либо Караджиа, либо рейс-эфенди - язык за зубами не удержал{833}.

Несмотря на подобный обмен «любезностями», письмо Клебера каймакаму всё же произвело желаемый эффект, продемонстрировав готовность французского главнокомандующего к решению дипломатическим путем вопроса о возврате Египта Османской империи. И, если взаимопонимания с великим визирем ему найти пока не удалось, командор Смит откликнулся на его демарш с гораздо большей готовностью. 27 апреля он обратился к Клеберу с посланием по вполне частному сюжету - продублировал содержавшееся помимо прочего в письме великого визиря требование вернуть прибывших во время перемирия на французскую территорию турецких офицеров и чиновников, которые после возобновления военных действий оказались в плену{834}. Однако в данном случае важен был не столько повод обращения, сколько тон самого письма: в отличие от визиря Смит изложил свое требование, или скорее даже просьбу, в предельно любезной форме, показав тем самым готовность к продолжению диалога. И оно последовало.

6 мая Клебер ответил Смиту на это обращение, упомянув мимоходом и о послании Юсуф-паши: «Великий визирь тоже написал мне из Яффы относительно оставшихся у меня турок, и он был полностью вправе это сделать. Однако его письмо выдает человека, совершенно потерявшего голову, и я счел необходимым вернуть таковое без ответа»{835}. Тем не менее Клебер выражал готовность удовлетворить пожелание великого визиря и отпустить пленников в обмен на Бодо, находившегося у турок со дня сражения при Гелиополисе. Судя по тону ответа, не исключено, что к тому моменту главнокомандующий уже пожалел о первоначальной реакции на письмо визиря и теперь старался загладить свою резкость.

Желание Клебера восстановить взаимопонимание с турецкой стороной сквозит и в проявленной им заботе о сохранности личной собственности великого визиря, волею случая попавшей в руки французов. В тот момент, когда французские войска еще осаждали мятежный Каир, в Александрию, не зная о разрыве перемирия, прибыл турецкий конвой из 45 судов с припасами для армии Юсуф- паши. Естественно, и суда, и груз были захвачены французами в качестве военной добычи{836}. Когда трофеи были рассортированы и описаны, оказалось, что среди них находятся 16 сундуков с личным имуществом великого визиря. 29 апреля Клебер в письме генералу Ланюсу дал в отношении них следующее указание:

«В перечне вещей, прибывших в Александрию на разных судах, я заметил шестнадцать сундуков, принадлежащих великому визирю. Я отдаю их под ваш особый надзор и назначаю гражданина Тальена лично отвечать за их сохранность. Только будущие события определят, станет ли это добрым трофеем или нет. В последнем случае их нужно будет вернуть нетронутыми. Разумеется, мне нет нужды напоминать, что в первом случае я сам буду ими распоряжаться. Пишу вам об этом для того, чтобы предупредить: некоторые лица втайне от вас уже положили глаз на этот объект»{837}.

В тот же день Клебер написал на эту тему Жану Ламберу Тальену. Известный деятель Французской революции, прибывший с миссией к Бонапарту в Египет и тоже «забытый» им на берегах Нила вместе с остальной армией, Тальен исполнял в оккупационной администрации обязанности своего рода чиновника по особым поручениям. В описываемый момент он находился в Александрии, занимаясь подготовкой к эвакуации во Францию тяжело раненных и увечных солдат и офицеров. То, что Клебер поручил именно ему отвечать за сохранность имущества визиря, показывает, какое значение командующий придавал данному вопросу:

«Я глубоко убежден в том, что вы с непреклонной суровостью стремитесь пресекать любые попытки расхищения различных товаров, прибывающих к нам извне. Но то, что я хочу передать под вашу персональную и особую ответственность, это шестнадцать сундуков, принадлежащих великому визирю. Я буду распоряжаться ими единолично, если нам придется продолжить войну против Порты, и рассчитываю, что они останутся в неприкосновенности, если дела вновь начнут налаживаться. Я прошу вас опечатать эти сундуки в присутствии коменданта города и военного комиссара»{838}.

5 мая, давая указание административному комитету о том, как следует распорядиться захваченными грузами, Клебер вновь подчеркивает: «Среди этих временно секвестрированных вещей находятся шестнадцать сундуков, предназначавшихся великому визирю, которые следует тщательно отделить от остального, чтобы отправить [сюда] под охраной специально назначенного лица и контролем административного комитета»{839}.

Как видим, французский главнокомандующий отнюдь не был настроен на долгое противоборство с османами, которое оказалось бы неизбежно в случае колонизации Египта, а рассчитывал на то, что «дела вновь начнут налаживаться» или, иными словами, прежние договоренности будут приведены в действие. Поэтому следовало не раздражать великого визиря, что, несомненно, произошло бы в случае конфискации его имущества, а, напротив, продемонстрировать ему свою добрую волю, сохранив таковое в неприкосновенности.

О настрое Клебера на скорейшее замирение с Османской империей (а оно было возможно только при условии эвакуации французов из Египта) свидетельствует и его реакция на предложение Шарля Франсуа Гийома де Шаналейса (Chanaleilles), сделанное тем в письме от 25 апреля 1800 г. Бывший мальтийский рыцарь прекрасно знал геополитическую ситуацию в Средиземноморье и предложил Клеберу самым решительным образом взорвать ее, призвав греческих подданных Османской империи встать под французские знамена и получить за это в Египте землю и освобождение от религиозного гнета{840}. Если бы Восточной армии предстояла долгая борьба с османами за обладание Египтом, то лучшего средства ослабить неприятеля и увеличить свои силы французам трудно было бы придумать, однако их главнокомандующий имел на сей счет совершенно иные планы, о чем и сообщил 30 апреля в ответном письме Шаналейсу:

«Проект обращения, приложенный к вашему письму от 5 флореаля [25 апреля], является для меня, мой дорогой Шаналейс, новым доказательством вашего усердия и ваших способностей; но принятая мною линия поведения по отношению к Порте, не позволяет мне его использовать. Я хочу сделать так, чтобы вина за последние события пала на одних англичан, и вы понимаете, насколько подобный призыв к бунту противоречил бы тому искреннему желанию сближения Франции и Османской Порты, которое я непрестанно выказываю, и какую выгоду из этого могли бы извлечь англичане»{841}.

Однако все эти примеры служат скорее лишь косвенным подтверждением того, что Клебер отнюдь не отказался от намерения поладить с турками мирным путем, что, конечно же, было бы совершенно невозможно в случае французской колонизации их бывшего владения. Между тем у нас есть и прямые свидетельства того, что колонизация не входила в планы Клебера: а именно он сам об этом откровенно высказался в конфиденциальной переписке с генералом Мену.

Клебер и Мену

Генерал Мену, «око Бонапарта» в Египте, после подписания Эль- Аришского соглашения, которое противоречило воле его патрона, изложенной в оставленных перед отъездом инструкциях, перешел в откровенную оппозицию к Клеберу. После того как он в ноябре 1799 г., ссылаясь на безденежье, не поехал по вызову генерала Дама в Каир и таким образом уклонился от участия в заключении Эль- Аришского соглашения, раздраженный Клебер оставил его в Розетте продолжать ранее начатую Мену работу над мемуарами об экономике Египта и надолго о нем «забыл».

С установлением перемирия Мену, пользуясь ослаблением английской блокады побережья, 24 февраля 1800 г. поспешил доложить во Францию своему покровителю, что не имеет ничего общего с решением Клебера об эвакуации армии из Египта:

«Мой генерал, не могу выразить ту печаль, которую вызывает у меня недавно принятое решение о полной и безоговорочной эвакуации Египта.

Вы давно знаете мое мнение на сей счет: я всегда рассматривал Египет

как чрезвычайно перспективное владение Французской республики. <...> Таково мое убеждение, но его не разделяет тот, кто командует. Я не хочу вмешиваться ни во что из того, что связано с этими переговорами. Я письменно изложил свое мнение в мемуаре, который представил главнокомандующему, но он мыслит иначе. <...> Не могу выразить свое огорчение. Я думаю лишь о благе моей страны; ей я отдаю все свои физические и моральные силы. Я могу ошибаться, но мои намерения чисты. Если по возвращении во Францию меня сочтут достойным служить Республике, я прошу вас вспомнить обо мне и верить в мое беспредельное усердие и преданность, которую ничто не могло поколебать»{842}.

Аналогичное по сути, но более короткое по форме послание было отправлено также ближайшему сподвижнику Бонапарта генералу Бертье{843}.

С прибытием в Египет Латур-Мобура, принесшего Восточной армии известие об установлении во Франции Консулата, Мену 28 февраля вновь обратился к Бонапарту, теперь уже как к Первому консулу, сделав это не просто в подчеркнуто уважительном, а, скорее, в униженно-подобострастном тоне:

«<...> Осуществите свое высокое предназначение, гражданин Консул, сделайте судьбу Франции счастливой: и такой же станет судьба всей вселенной.

Кто лучше вас умеет сражаться и побеждать? Докажите также, что никто лучше вас не умеет править свободными французскими республиканцами.

Если среди всех тех трудов, которыми вы заняты во имя того, чтобы дать мир Франции, а может быть, и всему миру, у вас найдется несколько мгновений досуга, вспомните об одном из тех людей, которых так часто преследует клевета и кто не имеет в жизни иной цели, кроме счастья своей страны и уважения Бонапарта.

P. S. Скажу здесь лишь слово о нашем положении: капитуляция, заключенная с г-ном Смитом и великим визирем, погрузила в глубокую печаль всех тех, кем движет любовь к чести и родине»{844}.

В тот же день Мену написал в столь же заискивающем тоне коллегам Бонапарта - консулам Ж. Ж. Р. Камбасересу и Ш. Ф. Лебрену, новоиспеченному зятю Бонапарта - Мюрату, секретарю Бонапарта - Ю. Б. Маре и новому военному министру, каковым стал всё тот же Бертье. Поздравив каждого с новым статусом и излив очередную порцию похвал гению Бонапарта, Мену известил всех высокопоставленных адресатов о своем решительном неприятии намерения Клебера вывести французскую армию с негостеприимных берегов Нила:

Камбасересу: «Ничего не скажу вам о Египте. Из официальных депеш вы узнаете о печальном результате этой великолепной экспедиции. Друзья чести и родины стенают».

Лебрену: «Египет, который французы под предводительством Бонапарта с такой славой завоевали, мог и должен был стать великолепным достоянием Французской республики: официальные депеши известят вас о печальном итоге. Не могу передать, сколь велика моя печаль».

Мюрату: «Я самый несчастный из людей. Вы нас оставили триумфаторами, а теперь вот подписана позорная капитуляция. Мы покидаем Египет, который должен был стать прекраснейшей из колоний Франции. Все, кому дорога честь и родина, возмущены».

Маре: «Что касается меня, дорогой Маре, то я глубоко несчастен из-за происходящих здесь событий. Египет мог стать великолепным достоянием Французской республики» и т. д.

Бертье: «Латур-Мобур высадился вчера в Абукире и сегодня уехал в Каир. Он был поражен, узнав о капитуляции, подписанной со Шмитом [Смитом] и великим визирем. Она погрузила меня в черную меланхолию, как и всех тех, кто любит честь и родину. Если бы я мог предвидеть такое гибельное развитие событий, я бы забился на дно трюма “Карьера” или “Мюирона”»{845}.

Впрочем, беспокоясь о своем будущем - о том времени, когда он, как полагал, вскоре вернется во Францию, Мену заботился и о настоящем: его фактическая изоляция в Розетте слишком бросалась в глаза, чтобы не вредить его репутации в армии. 14 марта 1800 г. он обратился с выспренным посланием к генералу Дама, прося сообщить, в какую из воинских частей он, Мену, мог бы поступить простым гренадером, ибо «принести какую-либо пользу своей стране и, если потребуется, умереть за Республику - это всё, на что может претендовать один из наиболее пылких и усердных ее защитников»{846}. Столь странная, если не сказать нелепая, просьба со стороны самого старшего как по возрасту, так и по сроку службы генерала Восточной армии свидетельствует о полном прекращении в указанный период какого бы то ни было общения между ним и Клебером. Вместо того чтобы напрямую обратиться к главнокомандующему в рабочем порядке, как это постоянно делали другие генералы, Мену, чтобы обратить на себя внимание, вынужден прибегать к подобного рода эскападе.

Впрочем, на войну он, по своему обыкновению, опоздал. Его письмо прибыло в Каир накануне разрыва Эль-Аришского соглашения и возобновления военных действий, когда Клеберу и Дама было явно не до переживаний розеттского затворника. Поэтому тот продолжал коротать время в кругу семьи, строча донесения своему далекому покровителю во Францию. 19 марта он отправил Бонапарту очередное письмо. Сообщив о срыве перемирия по вине адмирала Кейта, Мену выразил удовлетворение тем, что теперь-то армия из Египта точно не эвакуируется. Далее он подробно описал плачевное состояние финансов (как будто оно стало таковым лишь после отъезда Бонапарта), попенял на плохую работу оккупационной администрации и в очередной раз пропел осанну Первому консулу:

«Надо сказать, гражданин Консул, поскольку вы любите правду, что наша администрация здесь была отвратительна. Преобладала жажда золота, а также забвение всех принципов чести и морали. Вы бы, конечно, тут всё исправили, но обстоятельства дали вам положение еще более предпочтительное для нашего блага»{847}.

В заключение Мену не преминул отметить, что готов и далее исполнять обязанности доверенного информатора Бонапарта, которые тот возложил на него перед своим отъездом из Египта: «Я счел должным сообщить вам, гражданин Консул, о том, что здесь произошло, как вы мне это велели делать, садясь на корабль у Александрийского маяка»{848}.

Лишь после того как армия великого визиря была уничтожена, Дама 22 марта нашел время передать Мену ироничный ответ Клебера на намерение коменданта Розетты идти воевать простым гренадером:

«Генерал Мену не приехал в Каир, куда я вызывал его на протяжении трех месяцев, чтобы доверить ему важную миссию. С тех пор мне ничего не оставалось, как думать, что он предпочитает мирно сочинять у себя кабинете мемуары о торговых связях Франции с различными колониями. А поскольку меня гораздо меньше интересовало то, как выращивать хлопок, сахарный тростник и индиго в Египте, чем то, как накормить армию, выплатить ей жалованье и обеспечить оружием и боеприпасами, я не счел нужным открывать дискуссию о политической экономии и забыл о генерале Мену. Теперь же, если генерал Мену хочет нести активную службу, пусть быстрее приезжает в Каир. Я выкажу ему свое доверие и дружеское отношение, назначив комендантом этого города и его окрестностей; такой пост после моей должности самый важный в Египте, и поэтому я хочу ему его доверить»{849}.

Почему, несмотря на откровенную оппозицию Мену политике Клебера, последний всё же готов был предоставить ему столь высокую должность? Скорее всего, зная о близости Мену к новому правителю Франции, перед которым, как предвидел Клебер, ему вскоре придется держать ответ за Эль-Аришское соглашение, главнокомандующий стремился вовлечь оппозиционного генерала в текущую деятельность армии и тем самым заставить принять на себя долю ответственности за происходящее в Египте. Тем более что в самый разгар осады Каира должность коменданта этого города отнюдь не являлась почетной синекурой.

И все же Мену опять сумел уклониться от того, чтобы взять на себя какую-либо реальную ответственность, и по-прежнему сохранил свое беспроигрышное положение независимого критика. 29 марта он прислал генералу Дама письмо, в котором поздравил командование армии с победой при Гелиополисе, попутно заметив, что, если бы оно не забыло о существовании «старого солдата», то он, Мену, сражаясь против турок, конечно, доказал бы свое право на уважение со стороны Клебера. Далее он пояснил, что работал над мемуарами об экономике Египта не просто так, а выполняя свой священный долг, каковым для французов является колонизация этой страны. По той же причине он выступает и против эвакуации армии. Ну а поскольку он человек столь честный и откровенный, беззаветно преданный Республике и чуждый всякой интриге, то, конечно же, сработаться с вороватой администрацией не сможет, и, стало быть, пост коменданта Каира не для него. Но вообще-то он вполне готов к совместной работе{850}.

Это надо было так ухитриться: не просто отклонить нежелательное для себя предложение (критиковать со стороны всегда гораздо проще, чем пытаться сделать что-то реальное), но и превознести при этом до небес собственные достоинства, заодно бросив тень на всех остальных, кто, в отличие от него, принципиального, мирится с недостатками существующей системы управления Египтом. Не удивительно, что после такого демарша Клебер «вновь» забыл о Мену, на сей раз почти на два месяца. И только 19 мая главнокомандующий вернулся к решению его судьбы, отправив генералу Дама соответствующую записку:

«Генерал Мену не считает возможным принять никакую из тех миссий или должностей, которые я ему предлагал, поскольку его не устраивают то люди, то положение вещей. Не имея возможности поднять вещи и людей до уровня, достойного его, я вынужден предоставить ему полную свободу действий. Отныне он может заниматься, чем пожелает. Я звал его в Каир, чтобы назначить комендантом города, но, поскольку он не захотел принять эту должность, зачем ему сюда ехать? В остальном я считаю необходимым предоставить ему средства для удобного обитания. И у него не должно быть повода жаловаться на то, что обхождение с ним не соответствует его положению»{851}.

Вероятно, и на сей раз Дама дословно передал адресату мнение главнокомандующего, как он это делал ранее, и оно Мену явно встревожило. Он отнюдь не хотел оказаться отстраненным от всех дел в тот самый момент, когда Клебер, как думали многие, отказался от идеи эвакуации армии из Египта и взял курс на колонизацию страны, за что, собственно, Мену и ратовал все прошедшие после отъезда Бонапарта месяцы. Всего лишь четыре дня спустя, 23 мая, он, не прибегая более к посредничеству Дама, напрямую написал главнокомандующему из Булака, сообщив, что прибыл в карантинную зону этого речного порта и готов выполнить любую миссию, которую Клебер ему поручит, но просит лишь не возвращать его в Розетту или Александрию, где он практически безвыездно находился с начала похода{852}.

К сожалению, текста ответного послания Клебера у нас нет. Судя по дальнейшей переписке, Мену был опять предложен пост коменданта Парижа. Похоже, главнокомандующий затронул также тему их разногласий, ибо Мену немедленно счел нужным объясниться, но, ибо Клебер находился в тот момент в Гизе, объяснение это вылилось в велеречивое послание. Рассыпавшись в комплиментах Клеберу, Мену заявил о своей готовности участвовать в проведении тем «нового» курса:

«Мой генерал, вы меня совсем не знаете и не справедливы ко мне. Вы решили, что моя, отличная от вашей, политическая позиция - это следствие интриги или каких-то маневров, совершенно чуждых моему образу мысли и для меня отвратительных. И я должен вам это откровенно сказать, поскольку написанное вами письмо дает мне на это право. Да, мой генерал, если заключенное в Эль-Арише соглашение о капитуляции было, по моему мнению, политической ошибкой, то одержанная вами блестящая победа и совершенное вами второе завоевание Египта покрыло вас славой. Нет в мире никого, кто не хотел бы совершить всё то, что вы совершили.

Мой генерал, я хочу быть лишь вашим помощником в славе, вашим сподвижником, таким же как и другие старшие офицеры, находящиеся под вашим командованием. Вспомните, кто вы есть, и станьте основателем великолепной колонии, если вдруг Франция сумеет сохранить Египет при заключении общего мира. У вас самая прекрасная миссия, какую только может иметь французский генерал, а я, клянусь вам в том своей честью, всегда заботился только о славе моей страны и вашей славе. Да, я хочу служить под вашим началом, не важно кем, и ничего более. И я вам докажу, что я к вам привязан более искренне, более преданно и более прочно, чем кто бы то ни было еще.

Дайте мне службу, ибо бездействие для меня подобно ужасной болезни, и верьте в честность человека, который не имеет иной мотивации для своих действий, кроме чести, иной цели, кроме интересов Французской республики, иных чувств к своему главнокомандующему, кроме уважения и почтения»{853}.

Слабо замаскированная избыточным славословием попытка Мену навязать Клеберу свое видение ситуации и свою политическую линию, вызвала у того столь сильное раздражение, что тут же, 23 мая, главнокомандующий ответил резким посланием, где, вероятно в порыве эмоций, раскрыл свои истинные намерения, о которых до сих пор всем оставалось только догадываться:

«Я получил ваше письмо, гражданин генерал. Моя косность такова, что и сегодня я не считаю Эль-Аришское соглашение политической ошибкой; что не вижу в победе, одержанной армией, повода для упоения; что и сегодня глубоко убежден: этим договором я смог обеспечить разумный выход из самого сумасбродного предприятия на свете; что и сегодня я полагаю: мы не дождемся никакой помощи из Франции и никогда, или по крайней мере в эту войну, не создадим никаких колоний в Египте, поскольку хлопковые фабрики и пальмы не обеспечат нас в ближайшем будущем солдатами и железом. Вы видите, гражданин генерал, насколько я в силу своего крайнего безрассудства должен из любви к вашей родине настаивать на том предложении, которое сделал вам сегодня утром. В любом случае на этом мы закончим наши политические дебаты. Вы, генерал, смотрите на Восток, я - на Запад, и мы никогда не услышим друг друга»{854}.

Таким образом, Клебер недвусмысленно обозначил свою позицию относительно дальнейшего пребывания армии в Египте. Правда, это признание было сделано не публично, а в конфиденциальной переписке с одним-единственным адресатом.

24 мая состоялся новый обмен посланиями между Клебером и Мену. Сначала Мену короткой запиской известил главнокомандующего, что готов прекратить политические дискуссии и просит себе какое-либо задание, но только не то, что ему уже предложено. Клебер немедленно прислал ему приказ о назначении комендантом расположенного, в соответствии с новым территориальным делением, у границы с Верхним Египтом Второго округа, штаб которого находился в городе Бени-Суэйф. Это была самая что ни на есть беспросветная глушь. Отправившись туда, Мену лишался всякой возможности влиять на принятие политических решений о судьбе армии. Он даже не смог бы впредь напрямую сообщаться с Францией, как это делал из Розетты. Тем не менее отказаться еще раз после стольких отказов он тоже не мог: еще одно предложение ему уже вряд ли сделали бы. Поэтому Мену поблагодарил главнокомандующего за назначение, обещал не медлить с отъездом к новому месту службы и принялся собирать вещи{855}. Впрочем, сборы затянулись, и, как мы далее увидим, недели ему на это не хватило...

Считаные дни

Историк, изучающий события тех последних двух недель, когда Восточную армию возглавлял Клебер, сталкивается с весьма сложной задачей. Счет времени здесь идет буквально на дни, в каждый из которых что-то происходит, но происходит далеко не в одном и том же месте. Этот пространственный фактор заставляет постоянно принимать во внимание разницу во времени между моментом самого события и тем, когда о случившемся узнают заинтересованные лица. Ранее мы видели, как подобный временной лаг сыграл роковую роль в судьбе французского гарнизона Эль-Ариша. Не менее, а, может быть, и более драматичное значение фактор времени имеет для рассматриваемых ниже событий. Однако, к огромному сожалению, мы не всегда можем измерить этот временной лаг с необходимой точностью. В нашем распоряжении есть ряд важных документов, на которых имеется точная дата их появления на свет, но установить, когда они достигли адресата и в зависимости от этого кто в тот момент оказался таким адресатом, мы можем лишь весьма приблизительно, по косвенным признакам, хотя разница даже в один день имеет решающее значение для понимания цепи событий. Поэтому далее нам то и дело придется вступать на зыбкую почву предположений, с величайшей осторожностью передвигаясь от одного четко фиксируемого факта к другому и воздерживаясь от однозначных выводов, подобно путнику, бредущему в трясине от кочки к кочке, избегая резких движений.

В архивном фонде Восточной армии сохранился интересный документ - «Перевод письма, написанного английским адмиралом Кейтом французскому представителю на переговорах об Эль-Аришском соглашении г-ну Пусьельгу на борту корабля “Минотавр” возле Генуи 23 апреля 1800 г.», который я привожу здесь целиком:

«Сударь, я получил письмо, написав которое сегодня, вы оказали мне честь. Должен вам сообщить, что я никогда не приказывал и не дозволял ничего такого, что было бы направлено против соглашения, заключенного между великим визирем и генералом Клебером, поскольку не получал на сей счет никаких инструкций от министров Короля. Из этого я заключаю, что Его Величество не имел никакого отношения к этому делу. Однако, после того как это соглашение было заключено и Его Величество пожелал сообщить союзникам о своем к нему отношении, я получил инструкции, разрешающие проход французских войск, и, не теряя ни мгновения, отправил в Египет приказ, дозволяющий им вернуться во Францию без каких-либо препятствий в ходе их путешествия. Тем не менее считаю своим долгом перед Королем и перед союзниками, чьи государства расположены на морях, по которым будут перевозиться эти войска, потребовать, чтобы таковые перемещались не общей массой и не на военных кораблях. Требую также, чтобы суда, упомянутые в соглашении, не везли никаких товаров, что противоречило бы международному праву. Требую у генерала Клебера дать слово чести, что ни он, ни его армия не будут предпринимать никаких враждебных действий в отношении держав коалиции, и не сомневаюсь в том, что генерал Клебер сочтет эти условия совершенно разумными.

Капитан Хэй (Нау) получил от меня приказ разрешить вам вернуться во Францию вместе с генерал-адъютантом Камби (Cambis), как только тот прибудет в Ливорно.

Ваш покорный и т. д. Подписано Кейт.

Подтверждаю соответствие оригиналу, который находится у меня

Пусьельг» {856}.

Пусьельг, как мы помним, отправился по соглашению с командором Смитом в марте 1800 г. убеждать адмирала Кейта не препятствовать осуществлению Эль-Аришского соглашения. Он нашел командующего британским флотом возле Генуи, осажденной с суши австрийскими войсками и блокированной с моря английской эскадрой. Здесь, на борту британского флагмана, французский уполномоченный и получил от Кейта письменное согласие на беспрепятственную эвакуацию французской армии из Египта, то есть на желанную для Клебера реализацию Эль-Аришской конвенции. Далее Пусьельг проследовал во Францию и уже 5 июня написал Бонапарту из Тулона, рассказав о положении Восточной армии в Египте{857}. Оригинал письма Кейта, как явствует из приписки, Пусьельг забрал с собой, а сделанную собственноручно и лично заверенную копию с этого документа отправил в Египет, благодаря чему она и попала в архив армии. Таким образом, Пусьельг предупредил Клебера, что путь свободен и препятствий для эвакуации больше нет. Разумеется, само по себе письмо Кейта еще не было официальным документом, разрешающим французам выехать из Египта, но оно давало понять, что такие документы - паспорта - непременно будут получены.

Однако, чтобы в полной мере оценить значение этого документа, важно понять, когда именно он попал к адресату. Французский историк Жорж Риго, выпустивший в 1911 г. первое и единственное в историографии специальное исследование о пребывании Восточной армии в Египте после отъезда Бонапарта, упоминает о письме Кейта в подтверждение своего тезиса о том, что Клебер после сражения при Гелиополисе не хотел ни о чем договариваться с англичанами: «Он обещал себе никогда больше не связываться с англичанами и сдержал свое слово. 3 флореаля (23 апреля) адмирал Кейт известил Пусьельга о предоставлении французским войскам свободного прохода <...>. Клебер пренебрег этим письмом»{858}. Если бы в эпоху Египетского похода уже имелся, как во времена историка Риго, электрический телеграф, позволявший доставить адресату срочное послание в тот же самый день, когда оно было отправлено, подобное утверждение имело бы все основания: действительно, никакой реакции Клебера на послание Кейта более чем за полтора месяца после того, как оно было написано. Однако мы знаем, что подобных средств сообщения тогда не было и письма шли гораздо дольше. К сожалению, нам не известно, когда именно Клебер получил послание Кейта, и мы даже не можем быть уверены на все сто

процентов, что он его действительно получил. На документе нет соответствующей пометки, а в архивном картоне он помещен в папку «23 апреля» соответственно стоящей на нем дате. Сколько же примерно могло идти такое письмо, даже если бы его немедленно отправили из Генуи в Египет на попутном корабле, мы можем примерно судить по тому, что Бонапарт из Египта до Корсики, расположенной относительно недалеко от Генуи, добрался, как считалось, достаточно быстро - за 40 дней. Учитывая подобный временной лаг, Клебер вряд ли мог получить послание Кейта раньше конца мая - начала июня.

Косвенно в пользу того, что к концу мая Клеберу уже, скорее всего, было известно о принципиальном согласии англичан на эвакуацию Восточной армии, свидетельствует его реакция на пришедшую из Розетты новость о захвате там французским гарнизоном британского корвета «Корморан», севшего на мель недалеко от города. 31 мая в послании генералу Дэстену главнокомандующий подтвердил получение отправленных тем бумаг с «Корморана», которые англичане не успели уничтожить, и при этом разочарованно заметил: «Паспорта для нашего возвращения наверняка упали в море, поскольку я их не обнаружил. То, что было бы важно заполучить, это - письма лорда Кейта командору Смиту, так же как письма ему великого визиря, которые капитану [«Корморана»] Куртенею Бойлу вручили при выходе из Яффы. Думаю, если бы там было что-то для нас позитивное, их бы с такой поспешностью не бросили в море. Как бы то ни было, надо ждать развития событий»{859}. Из этих слов следует, что Клебер уже явно ждал тогда доставки ему англичанами необходимых для эвакуации паспортов, а стало быть, был осведомлен о согласии лондонского кабинета на возвращение французских войск на родину. Это наводит на мысль, что к тому моменту письмо Кейта уже было Клеберу доставлено.

Впрочем, похоже, что Клебер получил информацию об изменении позиции англичан относительно эвакуации французской армии не только из этого источника. В донесении из ставки великого визиря от 26 мая Франкини сообщает, что Смит отправил французскому главнокомандующему послание, в котором предложил смягчить условия Эль-Аришского соглашения, разрешив французам удержать за собой несколько египетских портов до заключения общего мирного договора. Подобная инициатива командора, очевидно, не согласованная с великим визирем, вызвала недовольство турок, которые заподозрили англичан в двойной игре. Дело даже дошло до того, что находившийся при османской армии английский дипломат Морье подвергся оскорблениям и угрозам со стороны турецких военных, в результате чего к нему пришлось приставить охрану{860}. О том, что такое предложение Смита имело место, сообщает и Томара в реляции Павлу I от 13 июля: «Коммодор Смит изобрел новое средство и предложил, утверждая Эль-Аришскую конвенцию, оставить французам некоторые места Египта, отлагая упразднение оных по общем замирении» {861}. Интересно, что во французских архивах это послание Смита не сохранилось. Как бы то ни было, можно констатировать, что у Клебера имелись основания ожидать скорого прибытия английских паспортов для беспрепятственного возвращения его армии на родину.

Развитие событий, которого ждал французский главнокомандующий, не заставило себя ждать, правда, произошли они опять на изрядном расстоянии от Каира, а именно в ставке великого визиря. Сюда, как сообщил Франкини в депеше 26 мая, привезли из Константинополя 72 паспорта (видимо, по одному на корабль) от английского посла лорда Элджина для транспортировки частей Восточной армии во Францию{862}. Однако командор Смит, отвечавший за переговоры с французами, в это время находился на Родосе, где «Тигр» пополнял запасы провианта и воды, а потому Клеберу о доставке паспортов сразу не сообщили. Увы, эта задержка в несколько дней окажется роковой для тысяч людей с обеих сторон - тех, кто в ближайший год погибнет в боях, которых могло бы и не быть.

Дни шли. Смит все не появлялся в Яффе, и тогда великий визирь, «находясь в ожидании, попросил господина Морье, дабы не терять зря времени, написать Клеберу о том, что Двор Лондона устранил имевшиеся помехи для эвакуации»{863}. Морье 31 мая составил следующий текст:

«Сударь,

Имею честь сообщить вам, что те помехи, на которые вы постоянно ссылались как на препятствие для выполнения Эль-Аришского соглашения, исчезнут, лишь только вы и ваша армия соберутся эвакуироваться из Египта.

Его Британское Величество, приказав своим эскадрам дать свободный проход во Францию находящимся в Египте французам, отправило соответствующие паспорта своему чрезвычайному и полномочному послу при Блистательной Порте.

Извещая вас как можно быстрее об указанных обстоятельствах, я снимаю с себя эту обязанность, оставляя на ваше усмотрение предпринять те действия, которые вы сочтете уместными, в отношении османского правительства»{864}.

Однако в таком виде послание, сообщает Франкини, не понравилось великому визирю, из-за чего и не ушло к адресату в тот же день. Юсуф-паша потребовал снять последний абзац, поскольку из него можно так или иначе сделать вывод, «что англичане устраняются от всего связанного с Египтом, а это противоречит существующему союзу»{865}. Морье уперся. В бесплодных препирательствах было потеряно еще два дня. Наконец, англичанин сдался, переписал послание Клеберу без последнего абзаца, и оно, по словам Франкини, 2 июня было без промедления отправлено в Каир{866}. Однако в чьи руки оно там попало?

С уходом командора Смита на «Тигре» к Родосу блокада Александрии на время отсутствия английских кораблей была доверена турецкой эскадре во главе с капудан-пашой Хуссейном, командующим флотом Османской империи. 1 июня Клебер, получив из Александрии от генерала Ланюса сообщение о появлении перед городом 15 турецких кораблей и опасаясь, что это служит предвестием нового десанта, разослал командирам отдельных частей, разбросанных по Дельте, приказы оставить на местах минимально необходимые гарнизоны и двигаться с остальными войсками к Рахмании, где назначил пункт сбора армии{867}. Генерал Мену, все еще неспешно собиравший в Каире вещички для отъезда в Бени-Суэйф, обратился к главнокомандующему, прося разрешения задержаться в столице в связи с обострившейся военной обстановкой. 2 июня Клебер не преминул воспользоваться благоприятной возможностью вновь ангажировать Мену на пост коменданта Каира, хотя бы временно:

«Вы сообщили мне, гражданин генерал, о своем желании отложить свой отъезд в Верхний Египет до тех пор, пока не завершатся угрожающие нам события. Я, однако, полагаю, что вы не рассердитесь на меня, если я воспользуюсь вашим пребыванием в Каире, а потому отправляю вам приложенный здесь приказ, желая, чтобы с ним согласились. Я даю вам право открывать все письма, которые могут быть мне адресованы в мое отсутствие, а если в них пойдет речь о каком-либо продвижении неприятеля извне, знакомить с ними и генерала Рейнье <...>{868}.

К письму прилагался приказ о назначении генерала Мену комендантом Каира на период отсутствия главнокомандующего{869}.

Утром 3 июня Клебер выехал в Рахманию. Два дня спустя он написал Мену с дороги, в частности, следующее: «Никакого десанта еще не было. Между тем установлено, что Капудан-паша находится на борту “Селима”, который сопровождают еще 14 кораблей. Последние новости из Александрии были от 11-го [прериаля (31 мая)]. Поддерживайте спокойствие в Каире <...>, а я постараюсь отправить капудан-пашу той же дорогой, что и визиря»{870}.

Вскоре, однако, выяснилось, что у капудан-паши нет каких-либо воинственных намерений. Напротив, как следовало из письма генерала Ланюса от 4 июня, командующий османским флотом прислал к нему для переговоров опытного дипломата Исаак-бея, ранее долгое время жившего во Франции и своими манерами буквально очаровавшего коменданта Александрии{871}. Очевидно, письмо Ланюса попало в Рахманию к Клеберу через Каир, где его в силу имевшихся у него полномочий вскрыл и прочел Мену, поскольку уже 6 июня он спешно написал главнокомандующему, предостерегая от общения с турецким уполномоченным:

«Должен вас предупредить о том, что нужно быть очень сдержанным с Исаак-беем, который действительно провел несколько лет в Париже, куда его привез господин Шуазель-Гуффье, тогдашний посол Франции в Константинополе. У этого человека были неприятности в его стране, где он подвергся преследованиям. Его взял под свою защиту и спас господин Шуазель, увезший его с собою во Францию. Там его [Исаак-бея] привлекательная внешность и весьма гибкий ум интригана обеспечили ему множество галантных приключений. Прекрасно владея французским языком, он предложил свои услуги правительству, обещав тому золотые горы, поскольку один из его друзей, ставший теперь капудан-пашой, начал в ту пору входить в фавор»{872}.

Мену, похоже, очень не хотелось, чтобы Клебер возобновлял контакты с представителями вражеских держав, поскольку однажды такие контакты уже привели к заключению соглашения об эвакуации, шедшего вразрез с намерениями его, Мену, патрона относительно Египта. Впрочем, Клебер 8 июня поспешил успокоить коменданта Каира:

«Я получил, генерал, пакет, отправленный вами с отрядом дромадеров. Никакой высадки не произошло. Я отправлю генералу Ланюсу достаточные силы для того, чтобы отразить таковую, если она случится, и оставлю резерв в Дельте в районе Рахмании, после чего вернусь в Каир, куда, возможно, прибуду 21-го [прериаля (10 июня)] вечером. Предупредите об этом влиятельных людей города и скажите им: я ожидаю, что к моему возвращению контрибуция будет полностью выплачена, и пусть прекратят испытывать мое терпение.

Я давно знаю о репутации очень любезного интригана Исаак-бея. Не думаю, что в этот раз у него будет возможность использовать свой привлекательный облик и обольстительное красноречие»{873}.

В тот же день Клебер написал Ланюсу, рекомендовав прекратить всякие разговоры с парламентером{874}. Означает ли это, что главнокомандующий передумал договариваться с неприятелем? Едва ли. Во- первых, Исаак-бей был не той фигурой, которая что-либо решала. Непосредственными контрагентами Клебера, как мы видели, были люди гораздо более высокого ранга - великий визирь и командор Смит. Во-вторых, договариваться теперь, в отличие от осени, Клебер явно предпочитал лично, не ставя, подчиненных в известность, чтобы, пока нет официального согласия неприятеля на эвакуацию, не ослаблять их боевой дух преждевременными надеждами на скорое возвращение домой. Характерно, что, отправляя в те же дни генерала Сансона руководить оборонительными работами в Александрии, Клебер объяснял ему значимость этой миссии тем, что «Сидней Смит, так же как и великий визирь, делают все, что в их силах, дабы возобновить наступление»{875}. Едва ли Сансон проникся бы важностью своей задачи, если бы Клебер сообщил ему, что в действительности уже возобновил корреспонденцию и с визирем, и с командором для обсуждения вопроса об эвакуации. Да и к тому же лишние контакты французских военнослужащих с неприятелем, как показали декабрьские события в Эль-Арише, могли быть использованы противником для психологических диверсий. Поэтому в ежедневном приказе по армии от 8 июня Клебер запретил кому-либо из комендантов прибрежных крепостей вступать в прямые переговоры с неприятелем, а послания от представителей вражеской стороны разрешил принимать лишь в Александрии, Розетте и Дамьетте{876}.

В Каир Клебер вернулся вечером 10 июня. Пришло ли за время его недельного отсутствия письмо Морье? Если оно действительно было отправлено, как сообщил Франкини, сразу же 2 июня, то, учитывая расстояние от Яффы до Каира, за этот срок его уже должны были доставить. Но тогда в чьи руки оно попало? По возвращении в Каир Клебер в своей корреспонденции последующих четырех дней, вплоть до 14 июня, не упоминает о нем ни словом. Если учесть, что Морье в своем послании официально сообщил об устранении всех имевшихся препятствий для того, чтобы политика французского главнокомандующего на возвращение его армии во Францию увенчалась полным успехом, то подобная «сдержанность» выглядит по меньшей мере странно. Поэтому наиболее логично предположить, что письмо Морье Клебер все же не получил. Тому могут быть две причины.

Первое: для доставки послания Морье двух недель не хватило. Но для такого промедления должно было случиться нечто поистине сверхординарное. В апреле, как мы видели, отправив письмо визирю, Клебер уже через 10 дней получил от него ответ, то есть путь между Каиром и Яффой курьер в среднем преодолевал за 5 дней. И даже у обычного торгового каравана, с которым из Газы в Каир прибыл Сулейман ал-Халеби (с ним читатель познакомится чуть позже), дорога заняла лишь шесть дней. Между тем ни о каких форс-мажорных обстоятельствах, которые столь существенно осложнили бы в начале июня сообщение между двумя городами и столь значительно задержали бы доставку письма Морье, нам не известно.

Остается второе: послание Морье попало в руки оставшегося «на хозяйстве» Мену, который, имея полное на то право, его вскрыл, прочел и... от Клебера утаил. Если что-либо подобное действительно имело место, то мотивы Мену понять нетрудно. Стоило главнокомандующему, получив официальное согласие неприятеля на беспрепятственную эвакуацию французов, сделать это жизненно важное известие достоянием подчиненных, как уже никакая сила не смогла бы после этого удержать армию в Египте: любого, кто попытался бы помешать возвращению домой, солдаты просто разорвали бы. Но что могла дать подобная задержка, если рано или поздно Морье написал бы второе письмо, третье и Клебер все равно получил бы ту весть, которая для колониальных планов Бонапарта и Мену прозвучала бы похоронным звоном?

За это время, к примеру, можно было попытаться скомпрометировать отправителя письма в глазах французских военнослужащих, а кое-какой компромат на Морье имелся. В конце марта, после сражения при Гелиополисе, англичанин не последовал за великим визирем, ушедшим со своим окружением в Сирию, а отправился в тогда еще занятую турками Дамьетту, близ которой стоял «Тигр».

Спасаясь от наступавших французов, Морье так спешил на корабль, что, бросив на берегу повозку, забыл в ней свой дневник. И хотя, по мнению Франкини, содержание записей англичанина носило достаточно безобидный характер{877}, в них неоднократно упоминалось в разном контексте о некой «военной хитрости», что могло быть при желании истолковано совершенно любым образом, в том числе самым негативным. Поэтому публикация с 10 июня в газете Courrier de l’Égypte выдержек из дневника Морье вряд ли могла иметь иную цель, кроме компрометации английского дипломата в глазах французов{878}. По мнению историка Риго, приказ на такую публикацию отдал сам Клебер{879}, однако исследователь не ссылается ни на один документ, который бы это подтверждал. Между тем, учитывая, что Клебера целую неделю перед началом данной публикации не было в Каире и прибыл он лишь в тот день, когда первый номер с нею уже увидел свет, у нас есть все основания полагать, что к этой акции, имевшей целью бросить тень на Морье, имел самое прямое отношение Мену.

Впрочем, и предполагаемое утаивание письма Морье, и компрометация его самого могли лишь задержать приход в Египет известия о снятии англичанами препон для эвакуации Восточной армии, но не воспрепятствовать ему. В конце концов, Морье был не единственным, от кого французы могли получить эту новость. 9 июня Клеберу попытался сообщить ее командор Смит, отправив ему послание со своим секретарем Райтом (Wright). В тот момент «Тигр» еще находился возле Родоса, но вскоре должен был отплыть в Яффу, а потому Смит и указал этот город в письме как пункт отправления:

«Господин генерал,

Хотя я еще не получил ожидаемых ответов на свои депеши об Эль- Аришском соглашении, отправленные мною напрямую моему правительству, у меня есть основания полагать, что те приказы английским эскадрам, которые препятствовали его реализации, отменены и мне уже послано новое распоряжение, позволяющее довести это дело до полного завершения. Его Высочество великий визирь сообщил мне об этом, пригласив вернуться к нему для проведения новых консультаций, как вы можете увидеть из прилагаемой мною копии его письма.

Поэтому я немедленно отправляюсь в османский лагерь в Яффе, где надеюсь восстановить с вами, господин генерал, непосредственные отношения, основанные на откровенности и доверии, которыми характеризовалось все наше предшествующее общение. Я искренне и горячо надеюсь, что эти обсуждения позволят уменьшить печаль от нашей с вами неудачи в реализации того, к чему нас побуждало общее стремление предотвратить ненужные страдания людей. Имею честь оставаться с величайшим почтением и полнейшим уважением к вам, господин генерал, ваш покорный и почтительный слуга»{880}.

Хотя послание Смита носило частный характер, а сам он, как видим, еще не знал о прибытии в лагерь под Яффой официальных паспортов британского правительства для возвращения французской армии домой, его письмо показывает, что получение Клебером долгожданного известия о возможности беспрепятственно эвакуировать Восточную армию из Египта было лишь делом времени. Но именно времени-то у Клебера и не осталось...

Шахада{881} Сулеймана ал-Халеби

По возвращении в Каир из Рахмании Клебер вновь занялся решением двух важнейших из стоявших перед ним задач - пополнением армейской казны и формированием туземных войск. 12 июня он издал ряд распоряжений по регулированию сферы финансов, 13-го приказал комендантам гарнизонов и командирам мобильных колонн в Дельте активно содействовать интендантам-коптам в сборе налогов{882}.

В тот же день, 13 июня, Клебер написал генералу Мену, предложив тому либо продолжить исполнение обязанностей коменданта Каира, но уже на постоянной основе, либо вступить в ранее согласованную должность коменданта Второго округа. Клебер также сообщил Мену, что собирается назавтра в 8 часов утра провести под сикоморами острова Ар-Рауда смотр греческого легиона и приказал обеспечить построение личного состава в указанное время.

О том, что случилось 14 июня 1800 г., мы узнаем из рассказа Пейрюса, секретаря главнокомандующего, описавшего всё в послании матери шесть дней спустя. В отличие от многих других современников, излагавших эти события с чужих слов, Пейрюс лично сопровождал в тот день Клебера и был их непосредственным очевидцем:

«Опасения относительно возможной высадки десанта развеялись, и Клебер вернулся в Гизу, где находилась его штаб-квартира. Сразу по прибытии он захотел провести смотр греческой бригады. По его приказу, она была собрана под сикоморами острова Ар-Рауда. Генерал отправился туда, а после смотра в силу какого-то злого рока решил поехать в Каир, чтобы осмотреть свой дворец, где сейчас идет ремонт. Он пообедал у своего начальника штаба, генерала Дама, пошел прогуляться по саду, ознакомился с производимыми работами и возвращался с архитектором Протеном по крытой террасе с видом на площадь Азбакийя. Здесь, возле одного из колодцев с водоподъемным колесом, Клебер и получил смертельный удар кинжалом»{883}.

Прервем на мгновение Пейрюса, поскольку он вместе с остальной свитой главнокомандующего ждал возвращения Клебера в особняке Дама и не видел воочию, что именно случилось в саду, на крытой виноградными лозами террасе{884}, тянувшейся вдоль площади Азбакийя между особняками Дама и Клебера. Поэтому дадим слово архитектору Протену, единственному спутнику главнокомандующего в его последней прогулке. Обо всем с ними случившемся он рассказал на другой день в ходе начавшегося следствия:

«Жан-Константен Протен, член Комиссии ремесел и Института [Египта], показал, что, когда они с главнокомандующим прогуливались по выходящей на площадь большой галерее сада штаб-квартиры, из глубины галереи, где находятся колодцы с водоподъемными колесами, вышел одетый на турецкий манер человек. Находясь в нескольких шагах от генерала и глядя в другую сторону, он [Протен] услышал, как генерал зовет охрану, и, обернувшись, увидел, что упомянутый человек наносит генералу удары кинжалом. Он [Протен] побежал на помощь и попытался защитить генерала, но получил несколько ударов тем же кинжалом, упал на землю и откатился на несколько шагов. Услышав снова крик генерала, он опять кинулся к нему и увидел, как указанный человек опять наносит удары. Он [Протен], также получив еще несколько ударов кинжалом, потерял сознание и никаких подробностей больше добавить не может. Он только заметил, что, несмотря на их крики, помощь к ним не приходила более шести минут»{885}.

Вернемся опять к письму Пейрюса, в тот момент ожидавшего у Дама возвращения Клебера:

«Тем временем все начали беспокоиться из-за отсутствия генерала: охрана была готова седлать коней, а все адъютанты, томимые дурными предчувствиями, стали искать генерала. Наконец, его нашли в луже крови, без чувств и почти бездыханным. Протен находился в таком же состоянии. Мы позвали на помощь, перенесли их и окружили всей той заботой, на какую способны друзья. Генерал Клебер не подавал признаков жизни и умер, не проронив ни слова. Исследовали его раны, прозондировали их. Первая проходила через верхнюю часть правого предреберья, проникая в правое предсердие. Вторая, на расстоянии в ширину пяти пальцев от первой, проникала в брюшину. Третья проходила через левое предплечье между лучевой и локтевой костями. Четвертая была нанесена в среднюю внешнюю часть правого бедра.

Дом и сады немедленно были окружены гидами. Убийцу нашли спокойно сидящим на груде щебня. Его выдавала покрывавшая его кровь, кинжал был зарыт в землю. Он попытался оказать сопротивление, но был ранен в руку ударом сабли. Его повели в штаб-квартиру. Протен, очнувшийся от забытья, его опознал. Все адъютанты и офицеры Клебера узнали в нем человека, который непрерывно сопровождал генерала от самой Гизы. Адъютант Девуж тогда его даже обругал. Стали его допрашивать, но он отказался говорить правду. Применили допрос с пристрастием, и страдания сломили его упорство. Он заявил, что будет говорить правду, и его перестали бить»{886}.

«Военная и научная история Египетского похода», написанная, как мы помним, его участниками, содержит интересные подробности того, что тем временем происходило вокруг особняка Дама. Новость об убийстве главнокомандующего моментально облетела город. Французские солдаты, собравшиеся на площади Азбакийя, требовали страшного возмездия: одни предлагали поджечь Каир с четырех сторон, другие - собрать всех мусульманских священнослужителей в мечети и сжечь их там живьем. Офицерам с большим трудом удавалось сдерживать подчиненных. Местные жители в страхе попрятались по домам. Улицы опустели. Среди французов пошел слух о том, что убийство - дело рук легендарной секты ассасинов (об этой молве сообщает и Пейрюс{887}). Первое подозрение пало на наиболее авторитетных людей города, и адъютанты командующего в сопровождении мамлюков Мурад-бея отправились проводить обыски в домах шейхов.

Беспорядочные поиски виновных продолжались довольно долго. И только через час при осмотре офицерами соседнего с особняком Дама сада Французских бань в руинах был обнаружен неизвестный в окровавленной одежде. При задержании он оказал сопротивление, но был ранен в руку ударом сабли и отведен в дом начальника штаба. Еще час спустя при обыске этих руин там нашли и закопанный в землю окровавленный кинжал{888}. Отмеченный авторами «Истории» фактор времени, прошедшего между убийством и арестом неизвестного, имеет, как мы увидим далее, определенное значение для понимания происшедшего. Пока же лишь констатируем: убийца обладал достаточным временем, чтобы попытаться в общей суматохе сбежать через сады, но этого не сделал.

Интересные детали авторы «Истории» сообщают о ходе следствия. Пришедшему в сознание архитектору Протену представили подозреваемого не лицом к лицу, а среди задержанных к тому моменту арабских рабочих, что обеспечило большую достоверность опознания{889}. Довольно подробно они освещают и установленную на следствии череду событий того дня, предшествовавших убийству:

«К изобличающему свидетельству Протена добавились и другие доказательства. Этот молодой турок в течение некоторого времени шел за Клебером. Похоже, он его искал и повсюду преследовал. Его видели в Гизе, где он пытался приблизиться к генералу, как будто хотел попросить о какой-то милости. Секретарь Пейрюс несколько раз оттолкнул его, а слугам пришлось прогнать его силой. Тем же утром он втиснулся в ряды охранников (saïs), которые с длинными палками пешком сопровождали Клебера. Адъютант Девуж заметил его и выставил за дверь, когда тот настойчиво попытался проникнуть следом за Клебером внутрь дома»{890}.

Авторы «Истории» дают также важное пояснение о том, каким образом удалось заставить подозреваемого заговорить. Решающую роль, по всей видимости, сыграли не палочные побои (далее мы увидим, с какой стойкостью этот человек перенесет и более страшные пытки), сколько ложное обещание начальника городской полиции и по совместительству главного палача во французской оккупационной администрации, грека Бартелеми Серра сохранить арестованному жизнь, если тот скажет правду{891}.

Допрашивал подозреваемого лично Мену как комендант Каира, переводил драгоман Брасевиш, протокол вел гражданский чиновник - комиссар-распорядитель Антуан Леже Сартелон. Присутствовали высшие чины армии и оккупационной администрации, включая дивизионных генералов Дама, Рейнье и Фриана.

На вопрос об имени, возрасте, месте жительства и профессии молодой человек сообщил, что зовут его Сулейман, он уроженец Сирии, 24 лет от роду, по профессии писарь{892}, ранее был жителем Алеппо (по-арабски - ал-Халеби). Его вера ислам. На вопрос Мену: «Знаком ли задержанный с великим визирем и видел ли его некоторое время тому назад?» - юноша ответил, что обычный араб, как он, не может быть знаком с великим визирем.

Решительно отрицая свою вину, Сулейман далее начал рассказывать о себе явно выдуманные вещи, делая, впрочем, это так, что порою казалось, будто он просто издевается над французами. Например, на вопрос, зачем он шел за генералом Клебером от самой Гизы, юноша ответил: «Потому что мне нравилось на него смотреть»{893}.

Для понимания происшедшего этот первый допрос мало что дает, поэтому, не задерживаясь более на нем, перейду ко второму, начавшемуся сразу же после того, как Бартелеми с глазу на глаз дал Сулейману обещание сохранить ему жизнь в обмен на правду:

«Вопрос: Сколько времени он находится в Каире?

Ответ: Он здесь 31 день; приехал сюда на верблюде из Газы за шесть дней.

Вопрос: Зачем он приехал?

Ответ: Чтобы убить главнокомандующего.

Вопрос: Кто отправил его совершить это убийство?

Ответ: Его отправил ага янычар. По возвращении из Египта мусульманские войска в Алеппо просили, чтобы кто-нибудь вызвался убить главнокомандующего французской армии. Они обещали за это деньги и военные чины. Он и взялся сделать это.

Вопрос: К кому он обратился в Египте? Посвятил ли он кого-то в свои планы? Что он делал после прибытия в Каир?

Ответ: Он ни к кому не обращался. Он пришел поселиться в большой мечети [аль-Азхар. - А. Ч.]. Он виделся там с законоведами: сеидом Мухаммадом ал-Адеси{894}, сеидом Ахмадом ал-Уали, Абдуллой ал-Гази и сеидом Абдель Кадером ал-Гази, жившими в той же мечети. Они его отговаривали от осуществления этого плана, ибо исполнить таковой невозможно: он [Сулейман] будет убит; а потому можно было бы поручить эту миссию и кому-то другому. Все дни они беседовали об этом замысле. Наконец, вчера он им сказал, что хочет покончить со всем этим и убить генерала. Он пошел в Гизу посмотреть, можно ли это сделать. Он обратился к матросам лодки генерала, желая узнать, выйдет ли тот, но они поинтересовались, зачем ему это знать. Когда он ответил, что хочет поговорить с ним [генералом], они ответили, что тот по вечерам гуляет у себя в саду. Этим же утром он увидел, что генерал поехал в Мекьяс (Meqyas) и в Каир, и преследовал его, пока не убил»{895}.

К 20 часам в дом генерала Дама доставили шейхов Абдуллу ал- Гази, Мухаммада ал-Гази и Ахмада ал-Уали, предполагаемых соучастников в убийстве Клебера. Четвертый из посвященных Сулейманом в его план - Абдель Кадер ал-Гази - каким-то образом ареста избежал, очевидно успев скрыться раньше, чем за ним пришли. Эти, в общем-то, молодые люди служили читчиками Корана в мечети аль-Азхар: первому было около 30, второму - около 25, третий своего точного возраста не знал. В присутствии высших командных чинов армии их допрашивал генерал Мену; переводил гражданин Ломака (Lhomaca).

Любопытно, но еще до завершения следствия генерал Мену уже самой формулировкой некоторых из вопросов довольно прозрачно намекал на то, что за спиной убийцы маячит фигура великого визиря. Так, спросив Абдуллу ал-Гази, знает ли тот каких-либо выходцев из Сирии, прибывших в Каир с месяц тому назад, и получив отрицательный ответ, Мену заявил, что сеид явно говорит неправду, так как человек, «прибывший тридцать дней тому назад из армии визиря» [курсив мой. - А. Ч.], заявил, что с ним знаком{896}.

Шейхи сначала активно отрицали свое знакомство с Сулейманом ал-Халеби, но, поскольку они явно не договорились заранее о какой- либо общей позиции, их быстро поймали на противоречиях, а затем на очных ставках заставили признаться, что такого человека они все же знали. Правда, все трое продолжали твердо стоять на том, что Сулейман не посвящал их в свои планы относительно французского главнокомандующего.

Тем временем долгий, казалось, бесконечный день 14 июня, наполненный печалями и треволнениями, подошел к концу. Однако прежде чем он закончился, предстояло решить вопрос о преемнике покойного главнокомандующего. На высший пост могли претендовать два дивизионных генерала: Мену, старший по времени присвоения этого звания, и Рейнье, блестяще проявивший себя во многих сражениях и чрезвычайно популярный в войсках. Мену для проформы (так считают авторы «Научной и военной истории») поотнекивался, но Рейнье решительно высказался в пользу соблюдения принятого во французской армии порядка: приоритет - старшему по выслуге. В результате Восточную армию возглавил Мену{897}.

На другой день он уже в качестве главнокомандующего издал приказ о создании комиссии из девяти человек - семи высших офицеров армии и двух чиновников администрации - для суда над убийцей Клебера. Члены комиссии избрали своим председателем генерала Рейнье и немедленно приступили к работе. Сначала они заслушали свидетелей. Затем суд вызвал Сулеймана ал-Халеби:

«Вновь допрошенный относительно фактов, приведших к данному убийству, он ответил, что приехал на верблюде с караваном, груженным мылом и табаком; что этот караван, опасаясь идти прямо в Каир, прибыл в деревню Гайтах (Ghayttah) провинции Атфих; что там он взял осла, дабы отправиться в Каир; что осла он арендовал у крестьянина, имени которого не знает.

Убить генерала ему поручили Ахмад-ага и Ясин-ага, янычары из Алеппо. Они велели ему никому не открываться в этом, ибо дело сие деликатное. Послали именно его, поскольку он хорошо знает Каир, где жил три года. Ему сказали идти в большую мечеть и хорошо подготовиться, чтобы не упустить возможности убить генерала.

Он, однако, открылся четырем шейхам, которых уже назвал, поскольку иначе они не хотели селить его в мечети. Все дни он обсуждал с ними свой план, от которого они его отговаривали, повторяя ему, что это невозможно. Он не просил их ему помогать, поскольку они слишком трусливы.

В тот день, когда он решил совершить упомянутое убийство, он из четырех названных шейхов нашел только Мухаммада ал-Гази, которому сказал, что идет для этого в Гизу. Он один пошел убивать генерала и полагает, что находился в безумии с тех пор, как взялся за этот план, ибо иначе он никогда бы не отправился из Газы ради того убийства, которое совершил.

Бумаги, которые он оставил в мечети, это всего лишь стихи из Корана; у переписчиков с арабского принято их часто копировать.

Того эфенди, у которого он учился, зовут Мустафа-эфенди. Он его, как принято, посещал каждый понедельник и четверг, но не осмеливался с ним говорить о своем плане, опасаясь быть преданным.

А вот тем четырем шейхам, которых он уже назвал, он сообщал о своих планах, ибо они, как и он, были сирийцами. Им он говорил о своем намерении вступить в священную битву, действительно всем четверым говорил.

Вопрос: Где он находился тогда, когда великий визирь ушел из Египта - в начале прошедшего месяца жерминаля, называемого по-турецки зуль-каада?

Он ответил, что был в Иерусалиме, куда совершал паломничество и где он находился и ранее, когда великий визирь взял Эль-Ариш.

Вопрос: Где он увидел Ахмад-ага, который, как он утверждает, предложил ему совершить убийство, и в какой день они виделись?

Ответил, что, когда визирь был разбит и отступил к Эль-Аришу и Газе в конце турецкого месяца шавваль или в начале месяца зуль-каада, который соответствует месяцу жерминалю французского календаря, Ахмад- ага присоединился к его армии. После взятия Эль-Ариша он [Ахмад-ага] по приказу визиря находился под арестом в Газе. Затем этого агу перевели в Иерусалим в дом муллы Селима, губернатора города. Он [Сулейман] находился в это время в Иерусалиме и пошел повидать Ахмад-ага в первый день его приезда, дабы пожаловаться на то, что его [Сулеймана] отец по имени Хаджи Мухаммад Амин, торговец сливочным маслом в Алеппо, постоянно подвергается оскорблениям (avanies) со стороны Ибрагима, паши упомянутого Алеппо. Последний нанес ему очень серьезные оскорбления еще до ухода визиря из Дамаска в Египет, но за них затем было заплачено. Однако, опасаясь, как бы таковые не возобновились, он [Сулейман] попросил у аги покровительства.

На другой день он [Сулейман] опять пришел к Ахмад-ага, и на сей раз ага ему сказал, что является другом Ибрагим-паши и походатайствует перед ним за него [Сулеймана], если тот возьмется убить главнокомандующего французской армии.

На третий и четвертый дни он делал ему такие же предложения, а затем отправил к Ясин-ага в Газу, чтобы тот обеспечил его [Сулеймана] средствами на расходы. Через три или четыре дня он [Сулейман] выехал из Иерусалима в деревню Халиль [Хеврон], так и не получив никакого письма от Ахмад-ага, который отправил слугу в Газу, чтобы сообщить обо всем Ясин-ага.

Вопрос: Сколько времени он прожил в Халиле?

Ответил, что прожил там 20 дней.

Вопрос: Зачем он прожил 20 дней в этой деревне и не присылали ли ему тот или иной ага письма?

Ответил, что опасался арабов [бедуинов], которыми кишели дороги, и ожидал каравана, чтобы с ним отправиться в путь, так и не получив никаких писем. По истечении 20 дней он поехал с караваном в Газу на исходе месяца зуль-каада, что соответствует началу флореаля по французскому календарю [20-е числа апреля].

Вопрос: Что он делал в Газе и что ему сказал Ясин-ага?

Ответил, что на второй день прибыл в Газу и был представлен Ясин-ага, который сказал, что знает о деле, с коим тот приехал. Ага поселил его [Сулеймана] в большой мечети, куда несколько раз приходил то днем, то вечером, чтобы тайно с ним сговариваться. Он обещал избавить его отца от оскорблений и оказать ему самому всевозможную протекцию. Он дал ему [Сулейману] 40 турецких пиастров по 40 паратов в каждом для оплаты дорожных расходов и те инструкции, о которых уже говорилось. 10 дней спустя после своего приезда он [Сулейман] отправился на верблюде в путь, занявший у него шесть дней. Так что он приехал, как и говорил, в первых числах турецкого месяца зуль-хиджа, что соответствует середине месяца флореаля по французскому календарю. Стало быть, к тому времени, когда он убил генерала, он находился в Каире уже 31 день.

Вопрос: Узнает ли он кинжал, которым был убит главнокомандующий? Он ответил, что узнает в нем именно тот, которым он убил генерала. Вопрос: Кто ему дал этот кинжал? Не дал ли его ему один из двух ага? Как он его раздобыл?

Он ответил, что никто его ему не давал. Он купил его на рынке в Газе, чтобы убить генерала. Он приобрел первое попавшееся ему на глаза оружие.

Вопрос: Говорили ли ему Ахмад-ага или Ясин-ага или оба вместе о великом визире, предлагая протекцию на тот случай, если он [Сулейман] убьет генерала?

Он ответил, что нет. Они предлагали только свою собственную [протекцию], если ему удастся выполнить задуманное.

Вопрос: Издавал ли визирь прокламации против французов, побуждая их убивать?

Он ответил, что не знает ничего такого. Он знает лишь, что визирь отправил Тахир-пашу на помощь повстанцам Каира, но тот вынужден был вернуться, встретив уходящих оттуда османов.

Вопрос: Был ли он единственным, кому поручили такую миссию?

Он ответил, что полагает именно так. Он один находился в сговоре с двумя агами.

Вопрос: Как он должен был сообщить обоим ага об этом убийстве? Ответил, что должен был сам отправиться к ним или срочно послать им сообщение»{898}.

После продолжительного допроса обвиняемого ему были устроены очные ставки с арестованными шейхами Мухаммадом ал-Гази, Ахмадом ал-Уали и Абдуллой ал-Гази. Каждая последующая проходила значительно быстрее предыдущей. Мухаммад ал-Гази повторил свои прежние показания о том, что Сулейман не известил его о своих планах убить Клебера, однако Сулейман заявил, что шейх лжет. После того как французы подвергли последнего пытке - его били палкой, тот признался, что был в курсе намерений убийцы. Ахмад ал- Уали тоже сначала настаивал на своей прежней версии о незнании подлинных намерений Сулеймана, но, когда тот изобличил и его в сокрытии правды, решил не доводить дела до пытки и немедленно сознался в том, что Сулейман говорил ему о своем плане. И наконец, Абдулла ал-Гази, вероятно, уже зная о том, как проходили очные ставки предшественников, запираться не стал и сразу же отрекся от своих прежних показаний, заявив, что Сулейман действительно сообщал ему о намерении вступить в священную битву и убить французского главнокомандующего.

Затем перед комиссией предстал старик Мустафа-эфенди, бывший наставник Сулеймана ал-Халеби. Отвечая на заданные вопросы, Мустафа-эфенди рассказал, что ему 81 год, что работает он учителем в школе и что тремя годами ранее Сулейман у него учился. 10 или 20 дней тому назад Сулейман пришел к нему и попросился переночевать, но так как он, Мустафа-эфенди, беден, то вынужден был отправить его искать другое прибежище. Нет, он не интересовался планами Сулеймана в Каире, ибо был озабочен только тем, чтобы отделаться от него, ведь он, Мустафа-эфенди, беден. Однако он всё же спросил, зачем тот приехал, и получил ответ; совершенствоваться в чтении. Никого из влиятельных в Каире шейхов он, Мустафа- эфенди, не знает, поскольку у него очень мало свободного времени, а учитывая его возраст и немощь, он и дом нечасто покидает. На вопрос, явно заданный с подвохом, о том, что если Мустафа-эфенди наставлял своих учеников в чтении Корана, где говорится о священной войне против неверных, то, наверное, он учил и Сулеймана, что убивать неверных хорошо, старик простодушно ответил, что учил Сулеймана только письму. В конце концов, допрашивавший старого учителя докладчик комиссии, комиссар-распорядитель Сартелон, видя, что кружить вокруг да около бесполезно, спросил его в лоб:

«А если бы он узнал, что какой-то мусульманин убил вчера главнокомандующего французской армии, принадлежавшего к иной религии, то, согласно принципам Корана, был бы такой поступок достоин похвалы и одобрил бы его Пророк?

Он ответил, что тот, кто убивает, должен быть убит. Что касается его лично, то он полагает, что принципы чести французов такие же, как и у мусульман. А если Коран говорит иное, то в этом не его [Мустафа-эфенди] вина»{899}.

На устроенной тут же очной ставке Мустафа-эфенди с Сулейманом последний подтвердил, что приходил к своему бывшему наставнику только для того, чтобы поприветствовать его и ни в какие свои планы не посвящал, как, впрочем, и никого другого, кроме четырех ранее названных им шейхов.

На этом комиссия завершила свой первый рабочий день.

На следующий день она начала свою работу в доме генерала Рейнье с того, что заслушала комиссара-распорядителя Сартелона, выступившего с обвинительным заключением. Знакомясь с этим текстом, трудно избавиться от впечатления, что его автор либо не слышал, либо уже забыл всё то, что говорилось на заседании комиссии днем ранее. Как мы видели, в показаниях ни Сулеймана ал-Халеби, ни кого-то из его предполагаемых сообщников не было даже намека на то, что за покушением на французского главнокомандующего мог стоять великий визирь. Тем не менее в докладе Сартелона о вине визиря в смерти Клебера говорилось как о непреложном факте:

«Пусть Европа и весь мир узнают о том, что верховный министр Османской империи, ее генералы и ее армия имели подлость подослать убийцу к храброму и несчастному генералу Клеберу, которого они не смогли победить. К своему постыдному поражению они добавили ужасное преступление, коим запятнали себя в глазах вселенной. <...> Визирь наводнил Египет и Сирию прокламациями, где призывает убивать победивших его французов. И прежде всего против их главнокомандующего постарался направить он свою месть. <...> Для исполнения ее им был использован впавший в немилость ага: тому предложили совершить подобное преступление, связав с этим возвращение в милость и спасение его уже пропащей головы»{900}.

После сообщения этих, неизвестно откуда взявшихся, подробностей следовало красочное, но в целом точное изложение сведений, уже известных нам из показаний Сулеймана ал-Халеби и свидетелей. Подводя итог сказанному, Сартелон потребовал для убийцы Клебера «ужасного наказания, соответствующего обычаям этой страны»: сначала сжечь на огне кисть правой руки преступника, после чего посадить его на кол. Для «соучастников», то есть для четырех шейхов аль-Азхара, знавших о готовившемся убийстве, но ничего не сделавших для его предотвращения, предлагалась «просто смертная казнь»{901}. В завершение своей речи оратор не преминул еще раз напомнить о том, кто является истинным виновником содеянного Сулейманом: «Пусть визирь и свирепые османы, коими он командует, с ужасом узнают о каре, постигшей того монстра, что осмелился исполнить их жестокую месть»{902}.

Заслушав докладчика, трибунал приступил к голосованию. Сулеймана ал-Халеби и его «сообщников» единогласно признали виновными и осудили: первого - на ту казнь, которой потребовал для него обвинитель, четырех же шейхов (скрывшегося Абдель Кадера ал-Гази - заочно) приговорили к отсечению голов. Материалы следствия и приговор было решено опубликовать на французском, арабском и турецком языках и распространить «везде, где потребуется»{903}.

По свидетельству авторов «Научной и военной истории», столь суровый приговор оказался для Сулеймана неожиданным. Его реакция, по их мнению, свидетельствует о том, что Бартелеми, очевидно, дал ему ложное обещание сохранить жизнь. Услышав приговор, молодой человек воскликнул в сердцах: «О да, я знал это! Нельзя доверять таким собакам, как вы. Посмотрим же. Поторопитесь, я готов»{904}.

Что надо было обещать человеку, чтобы в такой ситуации он еще мог надеяться на спасение? Этого нам уже не узнать. Возможно, Бартелеми посоветовал убийце ссылаться на безумие в качестве смягчающего вину обстоятельства, что, дескать, и позволит ему избежать казни. На такую мысль наводит сделанное в ходе допроса заявление Сулеймана о том, что «он находился в безумии с тех пор, как взялся за этот план». Но это не более чем предположение.

17 июня французская армия хоронила своего главнокомандующего. Процессию открывал отряд кавалерии, затем везли пять полевых орудий, за ними шествовали 22-я легкая полубригада, кавалерийский полк{905}, пешие гиды, военный оркестр. Гроб с забальзамированным телом Клебера, покрытый черным бархатом с вышитыми на нем серебряными слезами - символ скорби, - был водружен на античную колесницу, которую влекла шестерка коней, укрытых черными попонами и украшенных белыми плюмажами. За гробом шел главнокомандующий Мену в сопровождении старших чинов армии. Далее следовали военные инженеры, члены Института Египта, военные чиновники, офицеры медицинской службы, оккупационная администрация, мамлюки Мурад-бея, каирские ага, кади, шейхи и улемы, греческие и армянские епископы, священники и монахи, копты и католические монахи, городские корпорации, 9-я и 13-я полубригады, моряки, саперы, специалисты по аэростатам, полк дромадеров, пешая артиллерия, греческий легион, коптский легион, вспомогательный корпус сирийских мамлюков. Замыкала шествие французская кавалерия.

Под залпы крепостных орудий и траурную музыку оркестра многотысячная процессия потянулась с площади Азбакийя по улицам Каира к воротам Баб-Гейт-эль-Паша, выходившим к форту Института, куда прибыла к 11 часам утра. На эспланаде возле форта войска под грохот холостых залпов из орудий и мушкетов произвели несколько показательных перестроений, после чего кортеж двинулся к французскому укрепленному лагерю на ферме Ибрагим-бея. Чтобы огромная процессия могла без задержки войти в лагерь, заранее проделали обширную брешь в окружавшем его земляном валу - куртине. Возле вырытой внутри лагеря могилы гроб Клебера поставили на постамент, вокруг которого построились войска. Солдаты возложили себе на головы лавровые и кипарисовые венки, символизировавшие соответственно воинскую славу и траур{906}. Надгробную речь произнес математик Фурье, секретарь Института Египта и представитель французской администрации в каирском диване. Интересно, что в его пространном выступлении, изобилующем античными образами и упоминаниями о предшествовавших славных страницах Египетского похода, о виновнике гибели Клебера было сказано крайне скупо: «человек, движимый темной яростью фанатизма»{907}. И ни слова о великом визире и его предполагаемом «заговоре»!

Затем войска прошли строем перед гробом под грохот залпов крепостной и полевой артиллерии, отдав последние почести своему генералу. После этого процессия вновь направилась к форту Института. Возле него возвышался тот холм, которому и предстояло стать голгофой для Сулеймана ал-Халеби и его «сообщников». Здесь похоронная церемония, до того момента выстроенная в полном соответствии с традицией публичных торжеств эпохи Французской революции, должна была завершиться леденящей душу средневековой казнью.

Со всех сторон холм был окружен войсками и толпами горожан. Все ожидали прибытия осужденных. Наконец, те показались. Три шейха горько оплакивали свою судьбу. Сулейман держался невозмутимо. Его мужество произвело большое впечатление на французов и отмечалось в мемуарах многими очевидцами того страшного дня. Даже много лет спустя авторы «Научной и военной истории» вспоминали о последних часах жизни молодого сирийца с нескрываемым уважением. Впрочем, как истинные приверженцы просветительского рационализма, они стремились к технической точности в описании деталей, поэтому приводимый далее фрагмент их сочинения людям впечатлительным лучше не читать:

«С первого до последнего мгновения этой медленной агонии Сулейман держался поистине героически. Он бесстрашно смотрел, как отрубили головы трем шейхам. Их кровь брызнула на него, но это его не смутило. Когда настал его черед и принесли жаровню, на которой предстояло сжечь кисть его правой руки, он принял муки этой первой кары без малейшего ропота. Воздевая глаза к небу, невозмутимый, восхитительный в своей самоотверженности и воодушевлении, он наблюдал за тем, как горит его рука, и ни один мускул не дрогнул у него на лице, выдавая страдание. Он вскрикнул лишь однажды, когда отскочивший уголек упал ему на сгиб локтя. А когда палач Бартелеми Грек (Бартоломео Серра) укорил его за эту слабость, он ответил: “Собака неверная, как ты смеешь мне это говорить? Выполняй свой долг и позволь мне выполнить мой. Судьи не приказывали жечь мне локоть”.

Когда плоть кисти его руки полностью выгорела, Бартелеми занялся приготовлениями к посажению на кол. Эта ужасная казнь была осуществлена со всеми сопутствующими ей печальными эффектами. Приговоренного положили животом на землю, двое подручных [палача] раздвинули и удерживали его ноги, Бартелеми Грек мощными толчками загнал ему в заднепроходное отверстие огромный кол, который вошел в тело на двенадцать дюймов [30 см]. Затем при помощи веревок и досок закрепили ноги и подняли всё устройство примерно на двенадцать футов [3 м] над землей. Во время этой ужасной пытки Сулейман чистым голосом разборчиво пропел священные для мусульман строки, свидетельство о вере, обычно звучащее с высоты минаретов: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад - Пророк его», сопроводив эту формулу несколькими стихами из Корана. Раздираемый изнутри ужасным орудием смерти, Сулейман пытался, раскачиваясь, принять такую позу, которая позволила бы ему быстро умереть. Хладнокровно и гордо обведя взглядом зрителей, он попросил воды{908}, а когда никто ему ее не дал, плюнул в толпу. В течение трех часов он агонизировал на колу, время от времени потряхивая головой, чтобы ускорить миг кончины, и отклоняясь назад в попытке высвободиться из пут. Одни говорят, он умер от того, что этими движениями добился своей цели, другие говорят, что его последний вздох ускорил стакан воды, поданный ему солдатом на стволе ружья»{909}.

Так закончилась шахада Сулеймана ал-Халеби. Однако тело его так и не обрело покоя. Главный хирург Восточной армии Доминик Жан Ларрей забрал труп для вскрытия, составив потом подробный протокол, где описал, от чего именно умирает человек, посаженный на кол. Затем он отделил костяк от плоти и увез с собою скелет во Францию как научный экспонат{910}. До сих пор череп Сулеймана ал- Халеби можно видеть в парижском Музее человека.

Qui prodest?

Убийцу Клебера, как мы видели, нашли быстро и быстро же покарали. Однако смерть главнокомандующего Восточной армии имела столь далеко идущие международные последствия, что даже современники не захотели поверить в то, что она была делом рук всего лишь фанатика-одиночки. Сомнения в этом прозвучали уже во время следствия, которое старательно искало связь между Сулейманом ал-Халеби и великим визирем. И, хотя такой связи не было обнаружено, в обвинительном заключении уже однозначно утверждалось, что убийство инспирировал именно Юсуф-паша. Рассмотрим эту версию подробнее.

Прежде всего, отмечу, что у нас нет сколько-нибудь веских оснований ставить под сомнение показания самого Сулеймана. Если он столь подробно изложил хронику своих взаимоотношений с командирами янычаров - Ахмад-ага и Ясин-ага, - то что помешало бы ему сделать и признание в отношении великого визиря, какими бы мотивами при даче этих показаний подследственный ни руководствовался? Если он решил рассказать правду, поверив обещанию Бартелеми сохранить ему жизнь, то признание в связи с великим визирем, которого от него так настойчиво добивались, тем более должно было облегчить ему достижение этой цели. Если же он изначально считал себя обреченным, видя в убийстве Клебера акт своего самопожертвования (на эту мысль наводит отказ убийцы от попытки скрыться в течение целого часа после преступления), и заговорил на следствии лишь потому, что не хотел лгать перед смертью, то опять же - какой смысл был ему выгораживать визиря? В конце концов, стремление Сулеймана говорить правду и только правду стоило жизни трем шейхам, его землякам, предоставившим ему кров в Каире. Именно его честные показания на очных ставках обрекли их на гибель. Иными словами, каких-либо мотивов скрывать вину великого визиря в происшедшем, если таковая была, у Сулеймана не просматривается.

А может быть, молодого человека решили использовать втемную и великий визирь стоял за спинами завербовавших Сулеймана предводителей янычаров, о чем юноше просто не сообщили? К счастью, у нас есть возможность проверить эту версию по донесениям Франкини, который регулярно докладывал о том, что происходило в ставке Юсуф-паши.

20 июня в Яффе еще не знали о смерти Клебера. Напротив, командование союзников активно готовилось договариваться с ним об эвакуации французской армии из Египта:

«Поутру 9/20 числа прошлого месяца [июня] мы наконец увидели, что на нашем рейде бросили якоря г-н командор Сидней Смит, прибывший с Родоса, и Капудан-паша, прибывший из Александрии. Их появление воодушевило армию, вселив надежду на скорое урегулирование. 25 июня состоялся совет у великого визиря. Присутствовали Капудан-паша, кьяйя-бей, рейс-эфенди, командор Смит, господин Морье и я. Заседание получилось долгим, много спорили, хотя всё на одну тему.

Командор после получения на Родосе писем великого визиря написал генералу Клеберу [речь идет о письме от 9 июня. - Л. Ч.], сообщив ему об их содержании и о прибытии паспортов, и призвал к оговоренной эвакуации. Господин Райт, повезший это письмо, по прибытии в Александрию вынужден был отдать конверт коменданту города для переправки в Каир, поскольку согласно приказам главнокомандующего никому из иностранцев не дозволено ехать сушей из этого порта в столицу под каким бы то ни было предлогом.

На этом совете в целом единодушно постановили дождаться ответов и, если они будут в пользу эвакуации, согласиться с ними. Любые условия, не противоречившие согласованным между тремя союзными Дворами принципам, предпочтительнее военных действий, которые разорят Египет, повлекут за собой огромные расходы и отсрочат его возвращение к законному владельцу. Если же Клебер откажется от эвакуации, что весьма сомнительно, следует, не теряя времени, прибегнуть к оружию и определить средства закончить всё как можно быстрее»{911}.

Далее участники совета еще долго спорили относительно деталей будущего урегулирования, на которых мы здесь не будем останавливаться. Отмечу главное: ни у кого из представителей союзного командования, включая великого визиря, не было и тени сомнений в том, что их главным контрагентом в осуществлении соглашения об эвакуации французской армии из Египта и впредь будет Клебер. Из этого же они исходили в программе своих дальнейших действий, решив дождаться всем вместе ответа Клебера на письмо Смита от 9 июня, после чего командор и Капудан-паша отправятся 28 июня в Александрию для дальнейших переговоров в случае положительного ответа или для подготовки к новым военным действиям - в случае отрицательного{912}.

Однако уже следующий день, 26 июня, радикально изменил всю ситуацию: из Каира прибыло официальное известие о смерти Клебера. Может возникнуть вопрос: если путь от Яффы до Каира занимал 5-6 дней, почему эта новость пришла только на 12-й день? С одной стороны, Мену не имел какой бы то ни было необходимости спешить с извещением неприятеля о происшедшем и отправил курьера только тогда, когда счел нужным. С другой - соответствующие слухи, как мы увидим из донесения Франкини, в османской армии циркулировали еще до получения официальной вести, видимо просочившись из Египта с оказией. Нам же важно здесь отметить, что для визиря эта новость явно оказалась сюрпризом: «Дромадер, отправленный этой [османской] армией к генералу Клеберу, чтобы сообщить ему о получении господином Морье паспортов для транспортировки французской армии, вернулся 15/26 июня с письмом генерала Мену командору Смиту в ответ на послание того с Родоса генералу Клеберу»{913}.

Здесь я позволю себе прервать донесение Франкини, чтобы процитировать письмо Мену, о котором идет речь:

«Я получил, сударь, письмо, которым вы оказали мне честь, написав его 9 июня на борту “Тигра” возле Родоса. Ужасное покушение на убийство, совершенное против главнокомандующего Клебера, лишило французскую армию ее предводителя, и теперь я принял командование.

Ваши союзники, турки, не сумев победить французов при Матарии, воспользовались для мести кинжалом. Это оружие трусов. Из Газы 42 дня тому назад был отправлен янычар, чтобы совершить сие ужасное преступление. Французам хотелось бы верить, что виновны в этом только османы. Такое убийство заслуживает осуждения со стороны всех наций, и в интересах каждой из них за него отомстить.

Та линия, которую вы, сударь, проводите относительно соглашения заключенного в Эль-Арише, прекрасно показывает то, какой линии следует придерживаться и мне. Вы обратились за ратификацией соглашения к своему правительству. Я также должен запросить у консулов, правящих сегодня Французской республикой, согласия на любой договор, который мог бы быть заключен между возглавляемой мною армией, англичанами и их союзниками. Таков единственно легальный образ действий и единственно приемлемый для переговоров, которые могли бы состояться».

В завершение Мену не преминул уколоть Смита, заметив, что договоры должны, конечно же, строиться на доверии, а потому французам чужды всякие «военные хитрости», о которых говорится в бумагах Морье{914}. Это внешне вполне лояльное послание означало по своей сути разворот политики командования Восточной армии в прямо противоположном направлении. Мену отказывался от всех ранее достигнутых его предшественником договоренностей и перекладывал ответственность за решение египетского вопроса на правительство Французской республики, что фактически означало отсрочку на неопределенно долгий срок - до заключения общего мира. Не удивительно, что письмо Мену вызвало в ставке великого визиря настоящий переполох. Слово Франкини:

«После получения этого послания господин командор и я пошли к в[еликому] визирю. Тот, узнав от нас его содержание, позвал нас с собою в шатер капудан-паши. Кьяйя-бей и рейс-эфенди тоже туда пришли. Мне было поручено устно перевести его для всех собравшихся. Смерть Клебера, о которой уже несколько недель говорили в [турецкой] армии, была подтверждена этим письмом, где высказывалось также мнение об убийстве генерала.

В этом собрании опять повторили то, о чем говорилось на последнем совете. Приняли решение как можно скорее возобновить военные действия одновременно в нескольких пунктах. Подтвердили также отъезд капудан-паши в ранее намеченный день.

Тем не менее Смиту поручили ответить на письмо генерала Мену, обещав ему свободный проход французской армии во Францию и предложив ему эвакуацию, как было намечено тремя днями ранее»{915}.

Таким образом, поведение великого визиря в эти дни не дает никаких оснований считать его причастным к заговору по убийству Клебера. Странно было бы, отправив убийцу для покушения на жизнь французского главнокомандующего, строить затем далеко идущие планы на взаимодействие с последним по эвакуации его армии. Подобное поведение выглядело бы по меньшей мере не слишком адекватным.

Да и отвечая на ключевой вопрос любого расследования: Qui prodest? (Кому выгодно?) - едва ли мы в связи со смертью Клебера укажем на великого визиря. Гибель генерала в один момент лишила Юсуф-пашу возможности мирным путем вернуть Египет под власть султана, что, казалось, было уже делом ближайшего будущего. Теперь же ему предстояла новая военная кампания со всеми ее материальными издержками и неопределенным исходом.

Спрашивается, разве Мену, возлагая вину за смерть своего предшественника на великого визиря, не понимал, что Юсуф-паша от этого события не только ничего не выиграл, но и проиграл? Я уверен, что всё он прекрасно понимал, поскольку был человеком совсем не глупым, однако его собственный интерес заставлял обвинить именно турецкого министра. Интерес этот состоял в том, чтобы развернуть громоздкий корабль Восточной армии с курса на эвакуацию, которым следовал прежний капитан, на новый курс - на колонизацию, горячим сторонником которой был Мену. Причем, этот поворот на 180 градусов предстояло сделать вопреки желанию подавляющего большинства экипажа, который вполне мог выйти из повиновения, узнав, что новый капитан хочет опять направить корабль в открытое море в тот момент, когда до вожделенной родной гавани уже рукой подать. Поскольку весть о мирных предложениях со стороны противника и его обещаниях беспрепятственно пропустить французов домой рано или поздно дошла бы до личного состава армии, надо было настолько скомпрометировать источник этих предложений, чтобы французские солдаты им просто не поверили.

Компрометация Морье, автора официального послания, которое могло бы стать судьбоносным для всей Восточной армии, началась, как отмечалось выше, с публикации его дневника в газете Courrier de l’Egypte еще при жизни Клебера, пока Мену временно подменял главнокомандующего в Каире. Гибель Клебера и вовсе придала словам Морье о «военной хитрости» зловещий смысл, бросая тень подозрения в соучастии убийству и на него лично, и в его лице на всех английских представителей. Мену отнюдь не случайно съязвил по поводу «военной хитрости» в письме Смиту. О том, что усилия по компрометации Морье получили ожидаемый эффект, мы можем судить по фрагменту из письма Пейрюса матери от 20 июня 1800 г.:

«Когда англичане, опомнившись от своих прежних ошибок, вновь предложили нам вернуться во Францию, Смит не позволил нам получить эти письма. Господин Морье, секретарь лорда Элджина, посла в Константинополе, сделал нам это предложение напрямую, но события изменили наши представления, и мы уже не хотим покидать Египет»{916}.

Как видим, к этому моменту Пейрюс уже знает о послании Морье, которое Клебер в последние дни своей жизни, похоже, так и не получил. Подобная осведомленность юноши неудивительна, ибо он продолжал какое-то время исполнять обязанности секретаря главнокомандующего и при генерале Мену. Однако характерно, что шесть дней спустя после трагической смерти Клебера письмо уже не производит на молодого человека такого впечатления, какое могло бы произвести до того: прошедшие события не позволяют ему впредь верить обещаниям англичан.

Усилия по дискредитации великого визиря, предпринятые в ходе расследования убийства Клебера, имели целью вызвать у личного состава армии такое же недоверие к туркам. Мену надо было спешить, чтобы поднять уровень этого недоверия у своих подчиненных на нужную высоту еще до того, как мирные предложения неприятеля станут достоянием широкого круга военнослужащих. В данном отношении весьма показателен прием, оказанный им Райту, привезшему в Каир новое письмо Смита. Вернувшись, Райт в докладе командору от 5 июля так описывал свою встречу с новым французским главнокомандующим:

«Прибыв 29 июня 1800 г. в штаб-квартиру французской армии в Каире, я был встречен у дверей адъютантом главнокомандующего Мену, которому я сразу представился английским парламентером, доставившим послание главнокомандующему от сэра Сиднея Смита.

Адъютант спросил, кто те два человека, что меня сопровождают. Я ответил ему, что один - турецкий парламентер, другой - мой переводчик. Он ответил: что касается турецкого парламентера, то, по его мнению, тому лучше возвращаться, откуда приехал. Он покинул меня со словами, что пойдет и сообщит обо мне генералу Мену, который после убийства генерала Клебера является главнокомандующим Египетской армией. Адъютант быстро вернулся и попросил меня подняться с моим переводчиком к главнокомандующему, а турецкому парламентеру велел ждать у дверей, приказав охране не позволять ему ни с кем разговаривать.

Я вошел в сопровождении своего переводчика, одетого на турецкий манер, к генералу Мену и двинулся вглубь помещения, где он сидел, когда он резко и зло крикнул своему адъютанту, повторив затем несколько раз: “Я не звал турка!” Я сказал ему, что это не турок, а мой переводчик. Он [Мену] поднялся мне навстречу и посадил меня на стул возле себя.

Я тут же заговорил, сообщив о том, что являюсь парламентером, и протянул ему привезенное с собой письмо. Взяв его, он спросил меня таким же тоном, какой я уже отметил: “Какова цель? Хотите вернуть мне шефа бригады Бодо, которого визирь удерживает у себя вопреки международному праву и всем правилам войны?” Я ответил, что этот офицер еще до моего приезда в Яффу уже отправлен Его превосходительством [великим визирем] морем в Дамьетту в обмен на удерживаемых французами эфенди и что я рассчитывал встретить его в Каире.

Тогда он открыл письмо и, прежде чем его прочесть, сказал мне, что он уже ответил относительно эвакуации Египта и что я должен был встретить по дороге курьера с посланием. Оно содержит абсолютно такой же ответ, что и ранее, а именно то, что всякое соглашение между французской армией, великим визирем и союзниками Порты должно быть представлено на ратификацию консулам, правящим сегодня во Франции. У него нет полномочий поступать иначе, и он не понимает, как покойный генерал Клебер мог рассчитывать потом оправдаться, заключая такое соглашение. Он лично был против подобного соглашения еще на стадии переговоров и принимал волю и дела вышестоящего начальника, хотя их и не одобрял.

Затем он заговорил со мной об убийстве генерала Клебера, которое он ставит в вину великому визирю, и сказал мне с возмущенным и презрительным видом: “Таковы, сударь, союзники, которым вы служите, пытаясь нас победить. Кинжал - оружие одних лишь трусов. О том постыдном применении, которое ему нашли, все правительства будут извещены через протоколы следствия, включающие в себя признание преступника (который показал, что его использовал Мухаммад-паша{917}, обещав большую награду) и отправленные мною сейчас в печать. Дело чести всех правительств отомстить за это ужасное покушение, и армия под моим началом намерена свершить впечатляющее возмездие”. После этого он дал мне прочесть копию своего письма, адресованного сэру Сиднею Смиту.

Я ответил ему, что отсрочка в реализации условий соглашения не отвечает интересам союзников, учитывая, насколько они уже продвинулись в своих военных приготовлениях; что великий визирь уже собрал в большом количестве новые войска, число которых растет день ото дня с прибытием албанцев, чья храбрость известна, а число превышает 20 тыс. чел.; что с нашей стороны поворот в европейской войне высвободил значительную часть армии и что союзники выделят военные средства для отвоевания Египта вновь, а его решение не исполнять соглашение станет известно. Что касается невозможности для него что-либо заключать без одобрения его правительства, то я полагаю (не пытаясь, однако, предугадать тот объем полномочий, коим он обладает), что всякий генерал во главе армии, подверженной превратностям войны, имеет право в критически крайних обстоятельствах заключать ради ее спасения ту или иную капитуляцию. А Эль-Аришское соглашение столь тщательным образом и с такой деликатностью заботится о чести армии, что большего в данном отношении невозможно и пожелать.

Он меня прервал, сказав, что не изменит свой первоначальный ответ и что даже если из всех французов он останется в Египте один, то будет придерживаться того же мнения.

Обвинение Его превосходительства визиря в убийстве генерала Клебера я расценил как несправедливые и безосновательные. Его гуманное отношение к пленным французам известно всей армии. И я счел себя вправе ответить, что во всей Османской империи нет другого человека, столь одаренного чувствами, прямо противоположными тем, которые приписываются ему в данной ситуации. Генерал ответил, что он осведомлен о характере Юсуф-паши (визиря) одним из его родственников, занимающих пост паши в Константинополе, и этот отзыв неблагоприятный.

Он продиктовал затем при мне письмо сэру Сиднею Смиту, где вновь сообщил о намерении не исполнять соглашение без ратификации своего правительства, и сказал мне, что выслушает любое предложение, которое ему сделают, но что все они должны быть представлены на одобрение консулов, прежде чем что-либо заключать. Я ответил ему, что уверен: сэр Сидней Смит больше не сделает никаких предложений.

Он с раздражением завел речь о господине Морье, сказав, что прикажет повесить его на первом дереве как шпиона, если тот когда-либо попадется ему в руки. Он упомянул о “военной хитрости”, о которой, сказал он, говорится в его бумагах, и добавил, что французы имеют честь сражаться с оружием в руках и не знают никаких “военных хитростей”. Я ему ответил, что не могу судить господина Морье, не видев его бумаг, но к “военным хитростям” прибегают все военные, и я не могу, не зная ее сути, порицать ту из них, о которой он мне говорит. Мне кажется правильным не придавать этому слову безграничного значения, поскольку оно вполне может означать что-то, вполне соответствующее принципам чести. Генерал мне сказал, что эти бумаги будут опубликованы и тогда о них можно будет судить.

Закончив письмо, он пригласил меня на обед и за ним уделял мне много внимания. Затем он отвел меня в отдельную комнату, вручил мне письмо и сказал, что обстоятельства не позволяют мне долго оставаться в Каире, а потому я должен буду уехать завтра в пять часов утра.

За разговором у него немного исправилось настроение, и он обещал мне прислать всех эфенди и всех находящихся в Египте английских пленных, как только получит официальное сообщение о прибытии в Дамьетту шефа бригады Бодо. Потом он пожелал мне хорошего возвращения и меня покинул.

На другой день я выехал из Каира около семи часов утра, больше не увидев генерала. В Салихии офицер охраны дал мне комнату, приказав не разговаривать ни с кем из солдат, и пригрозил в противном случае выгнать меня в пустыню»{918}.

Таким образом, Мену тщательно ограждал свой личный состав от контактов с представителями неприятельской армии, по всей видимости желая уберечь его от нежелательной информации о существовании легко достижимой возможности быстрого и беспрепятственного возвращения на родину. Тем временем пресса Восточной армии продолжала публиковать «разоблачительные» бумаги Морье и муссировать тему вины великого визиря в убийстве Клебера.

Сам же Юсуф-паша крайне болезненно воспринял подобные обвинения и в беседе с Франкини посетовал на нечестные способы борьбы, применяемые французами:

«В этой уверенности его укрепило письмо генерала Мену, содержащее самую черную клевету. Оно убедило его в том, что французы стараются всеми силами создать для него любые возможные трудности: всё, что исходит от них и что их касается, можно с полным основанием рассматривать как интригу против него самого и против лиц, составляющих его правительство»{919}.

Чтобы опровергнуть несправедливые обвинения, перечеркивавшие все его предшествующие усилия по обеспечению мирного ухода Восточной армии из Египта, великий визирь приказал распечатать на французском языке соответствующую прокламацию для распространения среди французских военнослужащих:

«ПРОКЛАМАЦИЯ

великого визиря и генералиссимуса армии Б[листательной] П[орты]

К офицерам и солдатам Французской армии в Египте Французы,

На вашего главнокомандующего совершено покушение, которое посредством самой отъявленной лжи осмеливаются вменять в вину османам под тем предлогом, что убийца, говорят, был мусульманином и янычаром. Но какая выгода нам от этого преступления? Какая польза нам от смерти Клебера? Его заменил другой такой же генерал, и он уже третий. Одним человеком больше, одним меньше - это не влияет на судьбу Египта.

Однако Клебер имел врагов и завистников как во Франции, так и в Египте. Он высказывал собственное мнение о вторжении в эту провинцию. Здравомыслящее большинство в его войсках это мнение одобряло. Поэтому кое-кому не нравилось видеть его во главе армии. Опасались его возвращения во Францию и тех докладов, которые он мог там представить. Поэтому сочли за благо его убрать и обвинить в этом Б[листательную] П[орту].

Французы, не позволяйте ввести себя в заблуждение клевете столь же наглой, сколь и абсурдной. Вам следует искать авторов убийства своего

генерала исключительно среди ваших соотечественников, именно им следует отомстить за его смерть, если это утешит вашу скорбь. Константинополь, 20 июня 1800 г.»{920}.

Мы не знаем, какой эффект произвело это обращение на французов, но отмечу один момент, который мог это впечатление существенно ослабить или даже изменить на прямо противоположное желаемому. Согласно приведенной в прокламации дате - 20 июня - она появилась всего лишь шесть дней спустя после покушения - в срок слишком короткий, чтобы известие могло дойти до Константинополя, если уж в Яффе, как мы видели, его получили только 26 июня. Соответственно, у внимательного читателя это могло вызвать подозрения, что обращение было приготовлено заранее, в ожидании рокового события, а стало быть, визирь о предстоящем убийстве знал и к нему приготовился. Впрочем, на мой взгляд, здесь мы имеем дело скорее с типографским курьезом или чьим-то недосмотром. Собственно в ставке великого визиря, где, казалось бы, должны были знать об истинной подоплеке дела, если бы нити заговора об убийстве Клебера тянулись именно туда, на самом деле выдвигались совершенно иные гипотезы относительно происшедшего, причем, заметим, не для публичного оглашения, а, так сказать, «для внутреннего пользования». Сообщает Франкини:

«Различные версии убийства Клебера сходятся лишь в том, что убийца по своему вероисповеданию был мусульманином. Этот человек, держа в руке бумагу, попросил пустить его к Клеберу, которому он, как объяснил, хотел вручить прошение. Его провели в сад к генералу, который там был один, он [убийца] приблизился к нему, подал бумагу и в тот момент, когда генерал протянул руку, чтобы ее взять, вонзил ему в грудь до половины лезвия кинжал, который прятал у себя на животе. Клебер сразу умер, а убийцу арестовали. Он рассказал, что на этот шаг его побудил Мухаммад-паша лестными обещаниями. Установив его вину, ему сожгли руку, а самого потом посадили на кол. Сейчас материалы процесса печатают. Лишили жизни также двух шейхов, коих осужденный выдал в качестве своих сообщников. Такова версия Мену.

Другая гласит, что убийца при осаде Каира и до того потерял отца, братьев и родных, печаль по которым толкнула его на крайний шаг»{921}.

Прервем на миг Франкини, чтобы заметить: эта, вторая, версия о простом человеке из народа, отомстившем французам за страдания мусульман, была весьма популярна и среди «низов» Константинополя, о чем сообщал в сводке городских новостей за июль 1800 г. русский посол Томара:

«8 [июля] <...> Известие о смерти Клебера разсказывается здесь с оказательствами большаго удовольствия и вообще приписывают оную мщению янычара, потерявшаго в Булаке от руки французов все свое семейство. Весьма опасаются, однако же, чтоб раздраженные до крайности сим обстоятельством французы не умертвили всех содержащихся у них пленных турок. Команду над армией принял генерал Абдулаг Мену»{922}.

Впрочем, эта «народная» версия событий, очевидно, не заслуживала, по мнению Франкини, серьезного внимания, и, лишь бегло упомянув о ней, он перешел к рассмотрению третьей, на его взгляд, более правдоподобной:

«Еще одно предположение, отнюдь не фантастическое, состоит в том, что Бонапарт, опасаясь возвращения Клебера во Францию, особенно в нынешней ситуации, поручил Мену организовать его убийство. Известно о ненависти двух генералов друг к другу, а Мену не может снять с себя подобное подозрение или оправдаться, учитывая, с какой поспешностью он умертвил убийцу, чьи показания могли бы сделать более правдоподобным то, что он [Мену] собирается напечатать. Виновного в деле подобного рода надо беречь с особым вниманием, чтобы потом можно было его допросить в присутствии свидетелей, заслуживающих доверия»{923}.

Нельзя не признать, что с точки зрения логики подобная гипотеза не имела таких противоречий, как официально оглашенная французская версия. Действительно, если исходить из принципа Qui prodest?, то не вызывает никаких сомнений, что главными бенефициарами гибели Клебера, независимо от реальной подоплеки происшедшего, оказались Наполеон Бонапарт и Абдулла-Жак Мену. Буквально за считаные дни до того, как эвакуация Восточной армии из Египта стала делом окончательно решенным и необратимым, чего ни тот, ни другой категорически не желали, случилось то единственное, что смогло ее предотвратить.

Режим Консулата, установленный Бонапартом в результате военного переворота 18 брюмера, в тот момент еще находился в достаточно шатком состоянии. Помимо роялистов, традиционного противника всех революционных правительств во Франции последнего десятилетия XVIII в., новой власти приходилось также иметь дело с весьма активной республиканской оппозицией. Особую же опасность для власти Бонапарта, опиравшейся в первое время существования Консулата преимущественно на армию, представляло то, что именно в армии у республиканцев имелось достаточно много сторонников{924}. Известно, с какой настороженностью относился Первый консул к другим популярным и успешным военачальникам, как, например, генерал Моро, которые не захотели примкнуть к его клиентеле и потому могли стать центром притяжения для недовольных военных. А тут из Египта прибыл бы генерал, ничуть не уступавший тогдашнему Бонапарту по количеству и масштабу одержанных побед, который был достаточно враждебно настроен по отношению к своему предшественнику на посту главнокомандующего Восточной армии. Причем приехал бы он во Францию отнюдь не один, а с той самой армией, которую Бонапарт сначала завез в Египет, а потом там бросил. В глазах солдат и офицеров этой армии ее первый главнокомандующий выглядел бы предателем, а второй - спасителем. Иначе говоря, в случае успешной эвакуации армии Клебера из Египта Первый консул Бонапарт, чья власть над Францией еще в полной мере не утвердилась, рисковал получить могучего соперника, исход борьбы с которым для него был отнюдь не предопределен. Смерть Клебера избавила его от этой опасной перспективы. Генералу же Мену помимо предоставления возможности выполнить волю патрона, велевшего удерживать Египет, как минимум до заключения общего мира, гибель Клебера дала шанс приступить к осуществлению желанного проекта колонизации этой страны.

Гигантские политические выгоды, которые точным ударом кинжала Сулейман ал-Халеби принес Бонапарту и Мену, слишком бросались в глаза, что мысль о возможной взаимосвязи одного с другим не пришла в голову современникам, причем не только в ставке великого визиря. Судя по всему, эта идея имела достаточно широкое хождение, поскольку и полтора десятка лет спустя, уже находясь на пути к острову Святой Елены, Наполеон в беседах со своим камергером и секретарем Лас Казом пытался отвести от себя это подозрение. В записанных Лас Казом разговорах от 26-30 сентября 1815 г. Наполеон дважды возвращался к теме смерти Клебера. Сначала он бегло заметил: «Клебер пал жертвой мусульманского фанатизма.

Ничто, как бы то ни было, не дает оснований для абсурдной клеветы, которая пытается приписать эту катастрофу политике его предшественника или интригам его преемника»{925}. Некоторое время спустя, сообщает Лас Каз, Наполеон высказался на сей счет уже подробнее:

«Гофмаршал{926} входил в число судей, вынесших приговор убийце [Сулейману ал-Халеби]. Однажды, когда он рассказал нам об этом за обедом, император заметил: “Если бы о том узнали клеветники, утверждающие, что это я подстроил смерть Клебера, они бы тут же назвали вас убийцей или сообщником, заключив, что ваш титул гофмаршала и ваше пребывание на Святой Елене являются достойной наградой за это”»{927}.

Почему же идея причастности Бонапарта и Мену к гибели Клебера оказалась столь живучей? Разве можно было при существовавших тогда средствах коммуникации эффективно подготовить и осуществить в достаточно сжатые сроки устранение потенциального политического противника, находясь более чем за 3000 км от него? Далее я попытаюсь ответить на этот вопрос. Хочу сразу подчеркнуть, что речь не идет о раскрытии преступления: пытаться изобличить убийцу 219 лет спустя - задача неблагодарная, да и, скорее всего, невыполнимая. Мы лишь постараемся понять: имелась ли с чисто технической точки зрения у подозреваемых такая возможность или нет? А уж воспользовались ли они ею на деле, этого, думаю, мы уже никогда не узнаем. Подозреваемыми же в силу принципа Qui prodest? для нас, как и для части современников тех событий, являются Бонапарт и Мену.

Проще всего ответить на вопрос, была ли у Бонапарта возможность передать Мену свое пожелание, любым способом не допустить эвакуации Восточной армии? - Да. После заключения Эль-Аришского соглашения в Египет из Франции поочередно прибыли два старших офицера: генерал-адъютант Латур-Мобур, а затем - бригадный генерал Франсуа-Тома Гальбо-Дюфор. Каждый из них встречался с Мену и вполне мог передать ему в устном или письменном виде соответствующее послание Первого консула, если таковое имелось.

Сложнее ответить на вопрос о том, каким образом, получив такое послание, можно было организовать собственно устранение Клебера. Трудно представить себе, что Мену, если он, допустим, всё же был организатором убийства, находился в непосредственной связи с Сулейманом ал-Халеби. После гибели Клебера и задержания преступника Мену лично руководил следствием и присутствовал при допросах. Если бы Сулейман был с ним знаком, то что заставило бы его в подобной ситуации продолжать молчать и выгораживать столь важного сообщника, когда он своими показаниями уже с легкостью обрек на смерть людей, виновных в одном лишь недоносительстве? Все поведение Сулеймана в последние дни его жизни более чем убедительно показывает, что в основе его действий лежала прежде всего религиозная экзальтация. Никакой наемник ни за какие деньги не прошел бы с таким мужеством и таким презрением к смерти через те страшные муки, что выпали на его долю. Стало быть, если его использовали, то использовали вслепую. Или же его никто не использовал, и он действовал исключительно на свой страх и риск? Однако в таком случае некоторые обстоятельства дела выглядят по меньшей мере странно.

Сулейман ал-Халеби приехал в Каир, чтобы убить французского главнокомандующего. Но после прибытия в город он 31 день жил в мечети аль-Азхар, даже не пытаясь приступить к осуществлению своего плана. И даже нельзя сказать, что он хоть как-то готовил задуманное. Он не выходил в город для того, чтобы узнать, где и когда можно встретить Клебера, и не пытался его увидеть - хотя бы издали. Все это время Сулейман проводил в мечети за разговорами с шейхами-земляками, да разве что еще навещал своего старого учителя. Такое впечатление, что он никуда не торопился. Может быть, он ждал чьего-либо сигнала? Во всяком случае, вышел Сулейман из своего убежища ровно тогда, когда нужно: он не сделал это ни в конце мая, когда Клебер болел и не появлялся на людях{928}, ни в первую декаду июня, когда Клебер уезжал в Рахманию, а отправился его искать сразу после того, как генерал вернулся в Каир. И пошел он его искать именно туда, где Клебер, накануне решивший проводить смотр греческого легиона на острове Ар-Рауда, в тот момент должен был находиться. Откуда, сидя практически безвылазно в мечети, Сулейман узнал, что пришла пора начинать свою страшную охоту? Причем по странному стечению обстоятельств это совпало с прибытием письма Морье о возможности французам беспрепятственно эвакуироваться из Египта. Во всяком случае, так долго тянул Сулейман явно не из лености: взяв в роковой день след будущей жертвы, он уже не упускал ее из виду, неутомимо преследовал несколько часов, вновь и вновь пытаясь приблизиться на дистанцию кинжального удара, и, в конце концов, настиг.

Если же генерал Мену, главный после Бонапарта бенефициар гибели Клебера, был - на мгновение допустим - организатором убийства, а действовавший в соответствии со своими религиозными убеждениями Сулейман ал-Халеби оказался невольным исполнителем чужого замысла, то между ними должен был быть посредник, поскольку напрямую друг с другом они явно не контактировали. Нужен был кто-то:

- кто мог известить Мену о прибытии в Каир человека, имеющего намерение убить главнокомандующего;

- кто убедил бы Сулеймана не рисковать раньше времени и дождаться известий о том, где и когда он легко сумеет найти Клебера;

- кто в нужный момент получил бы эту информацию от организатора и сообщил ее исполнителю.

На роль такого посредника в этом гипотетическом построении вполне может претендовать Абдель Кадер ал-Гази, один из тех четырех шейхов, с кем Сулейман, приехав в Каир, поделился своим замыслом, и единственный из них, кто сумел вовремя скрыться, избежав тем самым ареста и смерти. Про него нам больше ничего не известно, поскольку никаких вопросов о нем в ходе расследования, если верить опубликованному протоколу, не задавалось. Не нашли его французы и позднее, до самого конца оккупации. Познакомиться же с шейхом генерал Абдулла-Жак Мену вполне мог в мечети, которую он, как мусульманин, регулярно посещал{929}.

Таким образом, с чисто технической точки зрения подобный заговор, о котором, к большому огорчению Бонапарта, судачили злые языки современников, не был чем-то невозможным. Посланцы Первого консула могли известить Мену о воле патрона. Комендант Каира мог узнать о появлении в городе потенциального убийцы от одного из шейхов мечети аль-Азхар. Через того же посредника он мог подать Сулейману в нужный момент сигнал, где искать Клебера, после чего рекомендовать этому посреднику скрыться и тем самым вывести его из-под удара. Как видим, всё это вполне могло быть, но у нас нет оснований утверждать, что всё это было именно так. Предполагать мы вправе, утверждать - нет.

Но что мы знаем точно, так это то, что в том же году у генерала Мену родился сын, и одно из имен, которые новый главнокомандующий Восточной армии дал своему первенцу, было Сулейман{930}.

Эпилог. «Узник» замка Иф

Кампания Клебера весной 1800 г., завершившаяся вторым завоеванием Египта, представляла собою одну из ярчайших страниц в военной истории Франции. В иных обстоятельствах подобный триумф французского оружия был бы восславлен на века: французы умеют и любят чтить своих полководцев. Но на сей раз этого не случилось. И причин тому несколько.

Отчасти это было связано с тем, что первое известие о славной победе при Гелиополисе пришло в Париж не в громе победных реляций, вызывающем взрыв народного ликования, а в виде смутных слухов, которым не знаешь, верить или нет. Прямое сообщение между Францией и Египтом после разрыва перемирия опять прекратилось. Британский и турецкий флоты вновь блокировали египетские порты. А потому сведения о сражении при Гелиополисе по капле просачивались во Францию из других стран.

Впервые о предполагаемой победе в Египте официальная французская газета Moniteur бегло упомянула 23 мая 1800 г. в постскриптуме, помещенном на последней странице. В заметке говорилось: «Письма из Вены сообщают, что генерал Клебер полностью разгромил в Египте армию великого визиря. Эта нежданная новость преподносится как достоверная; она может показаться вполне правдоподобной...» И далее излагались доводы редакции в пользу такого предположения{931}.

8 июня Moniteur напечатала выдержку из английской газеты Morning Chronicle, где со ссылкой на бюллетень из Константинополя, присланный британским послом лордом Элджином, сообщалось, что Клебер «обрушился на турецкую армию и “за какой-то час” разнес ее в клочья. Дело было 25 или 26 вантоза [16 или 17 марта]. Говорят, десять тысяч турок пало на поле боя. Остальные были рассеяны и разбрелись куда глаза глядят. В тот момент, когда это известие отправляли, они еще не собрались. Таким образом, у французов больше не осталось врагов в Египте»{932}.

И лишь 9 июня Moniteur, наконец, поместила на первой странице информацию от собственного корреспондента из Константинополя с описанием общей канвы происшедшего. Любопытно, что автор текста гораздо более сдержанно оценивал масштабы сражения по сравнению с процитированными ранее австрийцами и англичанами: «Выдвинувшись с 6 тыс. человек, находившимися в его распоряжении под стенами Каира, он [Клебер] атаковал корпус, которым командовал ага янычар, и без труда его опрокинул. Спасшиеся известили великого визиря, стоявшего лагерем в двух лье далее, о поражении этих войск. Он собрался было прийти к ним на помощь со всей своей армией, но его солдаты в страхе сами пустились в бегство и рассеялись во все стороны»{933}. Как видим, ни тебе «полного разгрома», ни «разноса в клочья», как оценивали происшедшее сами противники Франции. Фактически в военном отношении значимость случившегося была сведена автором сообщения к локальной стычке, повлекшей за собой общее отступление турок только в силу низкого боевого духа их армии. На великую победу всё это не походило.

И только 29 июня, более чем месяц спустя после первых известий о сражении, Moniteur опубликовала полученную из Константинополя выдержку из газеты Publiciste, где приводился полный текст воодушевляющего обращения Клебера к своим войскам накануне боя, подробно излагался ход сражения и его блистательные для французов итоги{934}. Казалось бы, все компоненты, необходимые для возникновения легенды, налицо. Но легенды так и не сложилось. Во- первых, ждать достоверных подтверждений случившемуся пришлось слишком долго и эффект нежданной радости был утрачен. А во- вторых и, может быть, прежде всего, французская публика в тот момент уже вовсю ликовала по поводу другой славной победы, одержанной накануне и гораздо ближе к границам Франции, - победы в битве при Маренго.

Первое известие о разгроме Бонапартом австрийцев 14 июня при Маренго появилось в Moniteur 22 июня{935}, а уже четыре дня спустя читатели смогли узнать обо всех перипетиях происшедшего из опубликованного в той же газете детального рапорта генерала Бертье, номинально - командующего французской армией, реально - начальника штаба при Бонапарте{936}. И 29 июня, когда в Moniteur появилось более или менее достоверное описание сражения при Гелиополисе, французская пресса всё еще продолжала смаковать подробности битвы при Маренго. Триумф Бонапарта полностью затмил победу Клебера.

Впрочем, помимо объективных сложностей с получением сведений из Египта были тому, по всей видимости, и политические причины. Первый консул уделял огромное внимание формированию общественного мнения и лично контролировал содержание информации, публикуемой в Moniteur{937}. Славить военные успехи своего потенциального соперника ему было совсем ни к чему. Возможно, именно поэтому в первом официальном сообщении о победе Клебера военная значимость произошедшего в Египте была столь недооценена. Не исключено, что по той же причине подробности сражения при Гелиополисе появились в печати только после того, когда общественное мнение Франции было уже безраздельно занято победой при Маренго.

Гораздо быстрее, всего лишь через два с небольшим месяца после случившегося, в Париж пришло известие о смерти победителя при Гелиополисе. Уже 28 августа 1800 г. в Moniteur было опубликовано полученное из Константинополя письмо генерала Мену командору Смиту с сообщением об убийстве Клебера{938}.

Известность и популярность Клебера во Франции были столь высоки, что власти просто не могли не воздать долг его памяти. А поскольку по роковому стечению обстоятельств в тот же самый день и почти в то же мгновение, когда кинжал Сулеймана ал-Халеби оборвал жизнь главнокомандующего Восточной армии, погиб в сражении при Маренго и генерал Дезе, решено было почтить память обоих. 6 сентября 1800 г. власти Французской республики приняли постановление возвести на парижской площади Побед (place des Victoires) монумент «в честь генералов Дезе и Клебера, погибших в один и тот же день, в одну и ту же четверть часа, первый - в сражении при Маренго, позволившем Республике отвоевать Италию, второй - в Африке после сражения при Гелиополисе, позволившего французам отвоевать Египет»{939}.

23 сентября на площади Побед в присутствии Консулов прошла торжественная церемония открытия временного памятника двум героям. Скульптор Шальгрен, некогда учивший юного Клебера искусству архитектуры, спроектировал монумент в виде сделанного из дерева египетского храма, внутри которого поместил гипсовые бюсты обоих полководцев. Сенатор и литератор Доминик Жозеф Гара, в прошлом видный деятель Революции, произнес на инаугурации пространную речь в честь Дезе и Клебера, однако, похоже, переборщил с похвалами последнему (о Дезе Бонапарт и сам отзывался в превосходной степени), чем вызвал крайне раздраженную реакцию Первого консула{940}.

Тем временем в самом Египте Мену и его окружение, не жалея сил, всячески старались принизить военные заслуги Клебера. Так, Мену демонстративно отказался поддержать организованную в армии подписку на возведение памятника своему предшественнику{941}, а назначенный им вместо Дама на пост начальника штаба армии генерал Лагранж написал послание Бонапарту, представлявшее собою одновременно пасквиль на покойного главнокомандующего и политический донос на тех его друзей, кто не соглашался с действиями Мену. В частности, Лагранж утверждал:

«Европе и всему миру, без сомнения, известно теперь, гражданин Консул, поведение того человека, который в силу каких-то совершенно непонятных представлений упорствовал до самого своего конца, до того момента, пока смерть не унесла его, во всепоглощающем желании эвакуировать Египет, сколь бы ни был позорен такой удел для него и для храбрецов, коими он командовал. Он постоянно руководствовался этим желанием, даже когда две армии стояли друг против друга и обстоятельства вынуждали его сражаться. Поразительная истина состоит в том, и многие могут это подтвердить, что победа при Гелиополисе была одержана вопреки приказу Клебера прекратить сражаться. Лишь непредвиденное событие позволило решить исход этого дня к чести французской армии в тот самый момент, когда ее командующий, всегда нерешительный, всегда миролюбивый, потребовал вступить в переговоры. Вследствие этого его первый адъютант Бодо был отправлен к великому визирю и прибыл туда, когда сражение уже началось»{942}.

Помимо общего крайне негативного настроя автора к памяти Клебера отметим здесь и два момента, подтверждающих сделанные нами ранее выводы. Во-первых, описание общей последовательности событий боя за деревню Матария полностью соответствует той, которую нам удалось реконструировать по другим источникам. Во- вторых, автор письма совершенно определенно подтверждает сделанное мною ранее заключение о том, что и в последние два месяца своей жизни Клебер отнюдь не отказался от идеи эвакуации армии из Египта, как было подумали многие современники, а потом повторили историки.

Лагранжем в его стремлении бросить тень на образ Клебера вполне могла двигать помимо карьерных соображений и личная обида: его гренадеры сыграли решающую роль в схватке за Матарию, а победителем при Гелиополисе все считают Клебера, приказавшего задержать атаку. Что же касается Шассье, шефа батальона 85-й полубригады, то он пошел тем же путем явно из желания выслужиться перед начальством. Свой пространный пасквиль против Клебера в форме подобострастного обращения к Бонапарту он переслал Мену с таким сопроводительным письмом:

«Я уверен, гражданин генерал, что простой человек, один из толпы, сообщив Первому консулу Республики об истинном положении дел в армии в тот момент, когда вы приняли командование, о ее нынешнем состоянии, обо всех гадостях и бесчисленных возражениях, которые вам пришлось преодолевать; такой человек, говорю я, выступая гласом общественного мнения, может быть, вызовет больше доверия, чем если бы вы сами обо всем этом написали. Какой еще интерес, кроме заботы об общественном благе, может им двигать?

Достигнет ли такой цели адресованное Первому консулу письмо, которое я имею честь вам отправить? И я не знаю, достигнет ли оно ее без каких-либо осложнений?

Я долго колебался, размышляя, должен ли я его отправить, не показывая вам, или же я должен его вам показать. То и другое меня равно пугало: первое - опасением вас скомпрометировать; второе - тем, что вы его неправильно поймете и примите за низкую лесть то, что я там говорю о вас. Может, не стоит мне так задевать вашу скромность? Я этого не знаю. Если мой демарш вам не понравится, сожгите письмо, генерал, и простите меня за те чувства, что мне его продиктовали»{943}.

Поскольку письмо ушло к адресату, подобный демарш генералу Мену явно понравился. Да и как ему было не понравиться, если Шассье с упоением пел осанну «честнейшему и благодетельному» Мену, рассыпая ядовитые инвективы его критикам - уже хорошо известным нам Рейнье, Дама, Ланюсу и другим, кого он обозначил только инициалами. Особо же виртуозные пируэты этот «простой человек из толпы» выделывал, пиная мертвого льва. В чем только он не обвинял покойного главнокомандующего: и в лихоимстве, и в самоуправстве, и в сознательной сдаче туркам Эль-Ариша с целью получить предлог для эвакуации. Доходило до курьезов. Шассье возмущенно писал о возникшей при Клебере десятимесячной задолженности солдатам по жалованью{944}, явно не замечая, что подобным утверждением кидает камень в огород своего высокопоставленного адресата: весь срок командования Клебера составлял меньше 10 месяцев, а значит, задолженность образовалась еще при Бонапарте! Вершиной же творчества самозваного «гласа общественного мнения» стало обвинение Клебера... в провоцировании солдатских мятежей и попытке проиграть сражение при Гелиополисе:

«Более того, генерал, чтобы оправдать позорную капитуляцию, Клебер оклеветал армию. Он объяснял мнимую необходимость переговоров с противником отдельными бунтами, которые, может быть, сам же и проплатил. Он делал вид, что боится вступать в сражение, опасаясь, как бы армия не обесчестила себя трусостью. Но армия посрамила своих хулителей в сражении при Гелиополисе, несмотря на злонамеренную расстановку частей в тот день. Если бы войска были правильно расположены, то шесть тысяч османов или мамлюков не ринулись бы в Каир и те восемь сотен храбрецов, которых стоило взятие этого города, были бы еще живы»{945}.

В этом потоке клеветы выделим лишь одну любопытную деталь, перекликающуюся с тем, что мы ранее отмечали, говоря о сражении при Гелиополисе: Шассье констатирует как данность то, что восстание в Каире спровоцировала вырвавшаяся из-под Матарии часть османского авангарда.

И, хотя друзья Клебера о подобных опусах, исходивших из окружения Мену, узнали уже только после возращения во Францию, стремление нового главнокомандующего и его окружения очернить память предшественника ни для кого в Египте не составляло секрета. Не удивительно, что генерал Дама, закончив работу над ранее упомянутым «Докладом французскому правительству о событиях, произошедших в Египте», опасался, что Мену внесет в текст нежелательные для посмертной репутации Клебера поправки. Поэтому Дама отправил для подстраховки копию этого документа генералу Моро с просьбой опубликовать ее за пределами Франции, если будет допущено подобное искажение{946}.

Трудно сказать, что стало бы с останками Клебера после эвакуации французской армии из Египта, если бы их дальнейшую судьбу довелось решать Мену. Однако в июле 1801 г., когда к Каиру приблизились британские и турецкие войска, Мену с половиной армии был уже плотно блокирован англичанами в Александрии. Поэтому договор о капитуляции столицы Египта, во многом повторявший Эль- Аришское соглашение, подписывал комендант Каира, генерал Бельяр. Он же счел необходимым забрать прах покойного главнокомандующего с собой на родину. 14 июля 1801 г. гроб с телом Клебера под залпы французских, английских и турецких орудий был торжественно извлечен из земли и водружен на мостик речного судна. Под черным парусом, где серебряными буквами было начертано «Клебер», оно прошло вдоль берега, на котором выстроились французские войска, и проследовало в Розетту{947}. Любопытно, что эти почести праху Клебера Мену помимо прочего поставил в вину Бельяру, когда, вернувшись во Францию, тщетно попытался привлечь того к ответственности за капитуляцию{948}. 9 августа гроб с телом Клебера был поднят на борт английского корабля, который для своего бывшего противника специально выделил адмирал Кейт{949}.

Однако на родине прах Клебера встретил совсем иной прием. После прибытия в Марсель гроб отправили «на карантин» в замок острова Иф, позднее прославленный романом А. Дюма «Граф Монте- Кристо». Там останки полководца ждали погребения целых... 17 лет. Этот факт уже сам по себе красноречивее всяких слов демонстрирует отношение Бонапарта к своему покойному сопернику, ибо без санкции сверху посмертное «заточение» прославленного генерала было просто немыслимо. В те самые дни, когда прах Клебера доставили во Францию, в Париже с помпой прошло перезахоронение останков виконта Тюренна, знаменитого военачальника XVII в., давшее повод правительству Консулата лишний раз напомнить миру о неувядаемой славе французского оружия. О Клебере же просто «забыли». В 1803 г. обветшавший монумент на площади Побед заменили статуей одного только Дезе{950}.

Тень негативного отношения Бонапарта к Клеберу распространялась и на тех генералов, которые составляли в Восточной армии ближайшее окружение последнего. Если из сопровождавших Бонапарта в его путешествии из Египта четверо - Бертье, Мюрат, Ланн и Мармон - стали позднее маршалами, как и уехавший после подписания Эль-Аришского соглашения Даву, то из сподвижников Клебера по блистательной весенней кампании 1800 г. никто в дальнейшем так и не удостоился маршальского жезла, несмотря на то что все они прекрасно проявили себя в войнах Империи.

Лишь после того как Наполеон лишился власти, о Клебере опять «вспомнили». 7 сентября 1818 г. правительство Реставрации организовало торжественное захоронение его праха в родном ему Страсбурге на одной из центральных площадей, которая ныне носит его имя{951}.

Впрочем, Бонапарт даже в ссылке на острове Святой Елены продолжал борьбу с памятью былого конкурента. Хотя низвергнутый император воздерживался от прямых нападок на Клебера и время от времени даже воздавал ему должное, что было отчасти данью общественному мнению, тем не менее в беседах с Лас Казом не упускал случая брошенным мимоходом замечанием так или иначе «приземлить» образ героя Гелиополиса и по контрасту возвысить свой собственный:

«Восточные люди придают большое значение телосложению; они не понимают, как такой гений может помещаться в столь малой оболочке. Лишь внешность Клебера отвечала их представлениям. Он выглядел великолепно, но имел грубые манеры. Мудрость египтян позволила им понять, что он не француз. Он был эльзасцем и провел ранние годы своей жизни в прусской армии»{952}.

«После отъезда главнокомандующего [Бонапарта. - А. Ч.] во Францию его преемник Клебер, подстрекаемый и управляемый интриганами, вступил в переговоры об эвакуации из Египта»{953}.

«Клебер имел талант от природы, талант Дезе был в полной мере плодом образования и трудов. Гений Клебера бил фонтаном только в те моменты, когда пробуждался к жизни важностью обстоятельств, и тут же засыпал среди неги и наслаждений. Талант Дезе не покидал его ни на мгновение»{954}.

«Клебер, говорят, был одарен величайшим талантом, но он являлся всего лишь человеком момента. Он искал славы как единственного пути к удовольствиям»{955}.

«Когда он [Дезе] прибыл во время сражения при Маренго, Наполеон его спросил, как тот мог подписать капитуляцию в Египте, если армия имела достаточно сил, чтобы таковой удержать. “Да, она их имела, - ответил Дезе, - но главнокомандующий не хотел там оставаться. А главнокомандующий на таком расстоянии [от метрополии] - это не один человек из армии, а половина, три четверти, пять шестых армии. Мне оставалось лишь свергнуть его, но вряд ли я бы преуспел. К тому же это было бы преступлением, ибо в подобном случае долг солдата - повиноваться, и я это сделал”»{956}.

В написанной на острове Святой Елены истории кампании в Египте, где освещались не только события ее первого года, в которых Бонапарт лично принимал участие, но и те, что происходили после его отъезда, он также постарался умалить достижения своего преемника. В частности, такое стремление явно сквозит в рассказе Наполеона о сражении при Гелиополисе:

«Многочисленная кавалерия окружила [французские] каре со всех сторон, гарцевала возле них, но не предпринимала никакой атаки. По своим боевым качествам эти войска значительно уступали тем, что были у мамлюков при Пирамидах»{957}.

«Относительно сражения при Гелиополисе невозможно оспорить: армия великого визиря не оказала никакого сопротивления. Сам этот первый министр вообще не имел военного опыта, а его армия существенно уступала той, что была у горы Фавор»{958},

Показательно, что Бонапарт сравнивает битву при Гелиополисе с теми сражениями - при Пирамидах и Мон-Табор, которые во время Египетского похода выиграл он сам, и настойчиво пытается убедить читателя, что это сопоставление оказывается явно не в пользу его конкурента.

В еще более уничижительном тоне Бонапарт пишет о сражении при Гелиополисе в заключительной части своего комментария на письмо Клебера Директории, которое было нами разобрано во второй главе:

«Это сборище отребья, называемое армией великого визиря, было выброшено на другую сторону пустыни, не оказав никакого сопротивления. Французская армия, потеряв меньше ста человек убитыми и ранеными, убила 15 000 чел. у неприятеля, захватив их палатки, поклажу и полевой обоз. Клебер полностью изменился: он серьезно занялся улучшением положения армии, но 14 июня 1800 г. пал от кинжала убогого фанатика»{959}.

Даже годы спустя, побывав на таких вершинах власти и славы, о которых ни один его современник не мог даже помыслить, Наполеон продолжал состязаться с тенью давно ушедшего из жизни соперника. Однако на самом деле ему уже не было нужды убеждать кого-либо в чем-либо: его звезда и так на многие десятилетия безраздельно приковала к себе внимание историков, затмив остальных его современников. Сказалось это, как мы видели, и на изучении истории Египетского похода, в которой внимание подавляющего большинства исследователей традиционно привлекает именно «год Бонапарта».

В свое время, говоря о выигранной Клебером битве при Гелиополисе, Ф. Р. Шатобриан назвал ее «подвигом, сравнить с которым Наполеону нечего»{960}. Если иметь в виду Египетский поход, то это действительно так, но кто сегодня помнит о победах забытой армии?

Научное издание

Мир Французской революции

Чудинов Александр Викторович

Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Ведущий редактор Я. А. Волынчик

Редактор Я. Я. Дунаева

Художественный редактор А. К. Сорокин

Технический редактор М. М. Ветрова

Выпускающий редактор Я. Я. Доломанова

Компьютерная верстка Т. Т. Богданова

Корректор Е. Л. Бородина

Л. Р. № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 28.06.2019. Формат 60x90/16. Печать офсетная. Усл.-печ. л. 24. Тираж 1000 экз. Заказ № 5366.

Издательство «Политическая энциклопедия»

127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1

Тел.: 8 (499) 685-15-75 (общий, факс),

8 (499) 672-03-95 (отдел реализации)

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д.1

Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59

Комментарии

1

Мамлюки - военное сословие в Египте периода Средних веков и Раннего Нового времени. Их ряды пополнялись юношами-рабами, преимущественно с Кавказа. С 1250 г. и до османского завоевания в 1517 г. мамлюкам принадлежала верховная власть в стране. В Османской империи они сохраняли свои привилегированные позиции, а с 1770-х гг. мамлюкские беи вновь стали фактическими правителями Египта, сведя свою зависимость от султана к чисто номинальной. Придя в Египет, Бонапарт первые три месяца экспедиции - до того, как Османская империя объявила войну Франции, - подчеркивал, что воюет только против мамлюков, но не против турок.

2

Guitry P. L’armée de Bonaparte en Egypte, 1798-1799. Paris, 1898.

3

La Jonquière C., de. L’expédition d’Egypte. 5 vols. Paris, 1899-1907; 2e éd. Paris, 2003.

4

Chandler D. G. The Campaigns of Napoléon. 2e ed. New York, 1973.

5

Cole J. Napoleon’s Egypt. Invading the Middle East. Cairo, 2008.

6

Cyr P. Égypte, la guerre de Bonaparte. Paris, 2015.

7

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte; précédée d’une introduction présentant le tableau de l’Égypte ancienne et moderne, depuis les Pharaons jusqu’aux successeurs d’Ali-Bey; et suivie du récit des événements survenus en ce pays depuis le départ des Français et sous le règne de Mohammed- Ali d’après les mémoires, matériaux, documents inédits. 10 vols. Paris, 1830-1836. Последние два тома из 10 не имеют отношения к истории похода: в них идет речь о событиях в Египте после ухода французов.

8

Laurens H. L’expédition d’Égypte 1798-1801. Paris, 1997.

9

Boudon J. O. La campagne d’Egypte. Paris, 2018.

10

Meulenaere Ph., de. Bibliographie raisonnée des témoignages occulaires imprimées de l’expédition d’Égypte (1798-1801). Paris, 1993.

11

Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1988-1995. T. 1-4.

12

Service Historique de la Défense (далее - SHD).

13

Cm.: Tulard J. Ombres et Lumières de la campagne d’Égypte. Paris, 1995. Р. 17.

14

Далее - АВПРИ.

15

Тук-тук - мини-такси в виде мотороллера с кабиной на двух человек позади водителя.

16

Прусская Е. А. Французская экспедиция в Египет 1798-1801 гг.: взаимное восприятие двух цивилизаций. М., 2016.

17

Чудинов А. В. Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа // Французский ежегодник. 2014. Т. 2: Франция и Восток. М., 2014. С. 122-165.

18

Tchoudinov А. La bataille d’Héliopolis, ou la victoire oubliée // Napoleonica. La Revue. 2015. № 3 (24). Р. 5-47.

19

Чудинов А. В. Второе Каирское восстание: 20 марта - 21 апреля 1800 г. // Французский ежегодник. 2015: к 225-летию Французской революции. М., 2015. С. 262-342; Он же. Народы против Французской революции // Французский ежегодник. 2016: Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М., 2016. С. 5-35; Он же. Падение французского Эль-Ариша. Декабрь 1799 г. // Французский ежегодник. 2017: Франция и Средиземноморье в Новое и Новейшее время. М., 2017. С. 55-93.

20

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта / пер., предисл. и комм. И. М. Фильштинского. М., 1962.

21

Mémoires de Napoléon. T. 2. La Campagne d’Égypte 1798-1799. Paris, 2011. Р. 306.

22

Подробно см.: Rigault G. Le general Abdallah Menou et la dernière phase de l’expédition d’Égypte (1799-1801). Paris, 1911. Р. 30-46.

23

См.: Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль // Тарле Е. В. Сочинения в двенадцати томах. М., 1959. Т. 6. С. 481-486.

24

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794-1799 гг. М., 2016. Гл. 10.

25

Л. А. Бертье - военному министру, 6 июля 1798 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. Paris, 2003. T. 2. Р. 48.

26

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. P. 662.

27

Подробнее см.: Khoury R. Le marriage musulman du général Abdallah Menou // Egyptian Historical Review. 1978. Vol. 25. Р. 65-93.

28

A. Ж. Мену - Ш. Дюга, 19 февраля 1799. - La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 660, note.

29

Диван - совещательный орган, включавший в себя наиболее уважаемых людей города или местности. Стремясь заручиться поддержкой египетских элит, Бонапарт требовал от французских оккупационных администраций взаимодействовать с местными диванами.

30

См.: Laurens H. L’expédition d’Égypte 1798-1801. P. 538, note 66.

31

Н. Бонапарт - Ж. А. Мену, 22 августа 1799 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 606.

32

Note sur le départ de général Bonaparte de l’Égypte, et sur la traversée jusqu’à Fréjus, fournie par le général Eugène Merlin // Amault A. V. Souvenirs d’un sexagénaire. Paris, 1833. T. 4. Р. 425.

33

Гиды - французская легкая кавалерия, составлявшая эскорт командующего армией в Итальянских 1796-1797 гг. и в Египетской кампаниях.

34

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 610-611, note 4.

35

Шеф бригады - воинское звание, существовавшее во французской армии 1793-1803 гг. вместо звания полковника.

36

Ernouf A. A. Le Général Kléber. Mayence et Vendée, Allemagne, expédition d’Égypte. Paris, 1867; Pajol Ch. Р. V. Kléber, sa vie, sa correspondance. Paris, 1877; Aubigné, d'. Vie de Kléber. Paris, 1891; Holl Р. Le Général Kléber, notes et souvenirs. Strasbourg, 1800; Klein J. Р. Kléber. Strasbourg, 1994; Brégeon J. J. Kléber. Le dieu Mars en personne. Paris, 2002; Bazin Ch. Kléber, l’indomptable. Paris, 2003.

37

Hericourt L., d’. Vie du général Kléber. Paris, 1801. Р. 4.

38

Ibid. P. 5-6.

39

Ibid. P. 14.

40

Ibid. P. 33.

41

Hericourt L., d'. Vie du général Kléber. P. 19-22.

42

Las Cases E., de. Le Mémorial de Sainte-Hélène. Paris, 2017. P. 224.

43

Цит. по: Brégeon J.J. Kleber. P. 70.

44

Kléber J. B. Mémoires politiques et militaires. Vendée 1793-1794. Paris, 1989. P. 103.

45

Ibid. P. 147.

46

Ibid. P. 161-162.

47

Ibid. P. 163.

48

Ibid. P. 167.

49

Kléber J. В. Mémoires politiques et militaires. Vendée 1793-1794. Р. 196.

50

Ibid. Р. 204.

51

Ibid. P. 231-235.

52

Цит. по: Pajol Ch. P. V. Kléber, sa vie, sa correspondance. Р. 127.

53

См.: Pajol Ch. P. V. Kléber, sa vie, sa correspondance. Р. 189-190; Бовэ де Прео Ш. T. Революционные войны. Победы, завоевания, поражения, перевороты и гражданские войны французов. 1792-1802 гг. [1817]. 1794-1795. М., 2018. Т. 2. С. 461-462.

54

Цит. по: Pajol Ch. P. V. Kléber, sa vie, sa correspondance. Р. 193.

55

Цит. по: Pajol Ch. P. V. Kléber, sa vie, sa correspondance. P. 260.

56

Chuquet A. Quatre généraux de la Révolution: Hoche et Desaix, Kléber et Marceau. Paris, 1911-1920. P. 237.

57

Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1988. T. 2. Р. 552.

58

Bertrand H. G. Cahiers de Sainte-Hélène. Paris, 1951. T. 1. Р. 115.

59

Idem. Op. cit. Paris, 1959. T. 2. P. 223.

60

Cm.: Laurens H. Introduction // Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1988. T. 1. P. 93-94; Idem. L’expédition d’Égypte 1798-1801. P. 38.

61

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. P. 551-552.

62

Tibeaudeau A. C. Mémoires sur la Convention et le Directoire. Paris, 1827. T. 2. P. 348.

63

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 1. P. 90.

64

Ibid. P. 97.

65

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. P. 551.

66

Цит. по: Brégeon J.J. Kléber. P. 175.

67

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 2. P. 22.

68

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. P. 114-115.

69

Ж. Б. Клебер - H. Бонапарту, 9 июля 1798 г. - Ibid. P. 111.

70

Ibid. P. 115.

71

Ibid. P. 119-120.

72

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. P. 124.

73

Ibid. Р. 127-128.

74

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 23 августа 1798 г. - Ibid. P. 253.

75

Ibid. Р. 141-142.

76

Ibid. Р. 108, 113.

77

Шариф (шериф) - потомок пророка Мухаммеда.

78

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 9 июля 1798 г. - Ibid. Р. 109-110.

79

Ж. Б. Клебер - Ж. Мену, 14 июля 1798 г. - Ibid. Р. 126-127.

80

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 12 июля 1798 г. - Ibid. Р. 117.

81

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 17 июля 1798 г. - Ibid. Р. 133.

82

Документы по «делу Кораима» см.: Ibid. Р. 122-123, 143-149.

83

Ibid. Р. 170-171.

84

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 10, 20 и 22 августа 1798 г. - Ibid. Р. 193, 234, 246-247.

85

Ibid. Р. 195.

86

Ibid. Р. 210.

87

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. Р. 232.

88

Ibid. Р. 249.

89

Bonaparte N. Correspondance générale. La campagne d’Égypte et l’avènement. 1798-1799. Paris, 2005. T. 2. Р. 279.

90

Н. Бонапарт - Ж. Б. Клеберу, 30 августа 1798 г. - Ibid. Р. 363.

91

Жан-Жак Себастьян Ле Руа был главным казначеем флота.

92

Bonaparte N. Correspondance générale. T. 2. Р. 371.

93

Дословно «держите в руке резец истории» (vous teniez en main le burin de l'histoire) - принятое в то время выражение, которое употребляли, желая подчеркнуть историческую значимость происходящего. Подробнее см.: Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. Р. 302, note 247.

94

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 7 сентября 1798 г. - Ibid. Р. 300-302.

95

Подробнее см.: Laurens H. L’expédition d’Égypte 1798-1801. P. 231.

96

Н. Бонапарт - Ж. Б. Клеберу, 12 сентября 1798 г. - Bonaparte N. Correspondance générale. T. 2. Р. 415.

97

Антуан Дюбуа - военный хирург.

98

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. Р. 327-328.

99

Жан-Батист Феликс Манкур де Розуа, бригадный генерал, комендант Александрии. В марте 1799 г. отправлен Бонапартом во Францию из-за профессиональной непригодности.

100

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 1. P. 339, 341.

101

Ibid. Р. 341-342.

102

Souvenirs d’un médecin de l’expédition d’Égypte. Paris, 1893. Р. 30.

103

Н. Бонапарт - Ж. Б. Клеберу, 4 октября 1798 г. - Bonaparte N. Correspondance générale. T. 2. Р. 504.

104

Ж. Б. Клебер - Н. Бонапарту, 12 июля 1798 г. - Kléber en Égypte 1798— 1800. T. l. P. 118.

105

Kléber J. B. Carnet d’Égypte // L’etat-major de Kléber en Égypte 1798 - 1800. Paris, 1997. P. 3.

106

Ibid.

107

Ibid.

108

Ibid. P. 3-4.

109

Ibid. P. 3.

110

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. P. 100, note 2; 117.

111

Morand Ch. Notes sur les Opérations de général Kléber // L’etat-major de Kléber en Égypte 1798-1800. P. 56.

112

Journal de Damas // La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. P. 118.

113

Kléber J. B. Carnet d’Égypte. P. 7-8.

114

См.: La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. Р. 169.

115

Morand Ch. Notes sur les Opérations de général Kléber. Р. 58.

116

Эялет - административно-территориальная единица в Османской империи.

117

Цит. по: La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. P. 336.

118

Bernoyer F. Avec Bonaparte en Egypte et en Syrie, 1798-1800: 19 lettres inédites. Port-Laval, 1981. P. 163-164.

119

Morand Ch. Notes sur les Opérations de général Kléber. P. 59.

120

Mémoires du Maréchal Marmont, Duc de Raguse de 1792 à 1841. Paris, 1857. T. 2. Р. 21-22.

121

Kléber J. В. Carnet d’Égypte. P. 16.

122

Ibid. Р. 7.

123

Kléber J. B. Carnet d’Égypte. P. 14-15.

124

Martin P. D. Histoire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1815. T. 1. P. 306.

125

Vivant Denon D. Voyage dans la Basse et la Haute Égypte pendant les campagnes du général Bonaparte. Paris, 1802. P. 220.

126

Souvenirs d’un médecin de l’expédition d’Égypte. P. 55.

127

Kléber J. B. Carnet d’Égypte. P. 14.

128

Bertrand H. G. Cahiers de Sainte-Hélène. T. 1. P. 114-115.

129

См.: Н. Бонапарт - А. Ж. Мену, 22 августа 1799 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 606.

130

Ibid. P. 630.

131

Ibid. P. 631.

132

А. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 24 августа 1799 г. - Ibid. Р. 627.

133

Ibid. Р. 629.

134

Ibid. Р. 593.

135

Ibid. P. 632.

136

Ibid. P. 633.

137

Ibid. P. 632.

138

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 635-636.

139

Ibid. Р. 637.

140

Ibid. P. 639-640.

141

Ibid. P. 641.

142

Ibid. P. 641.

143

Ал-Азбакийа - район Каира возле одноименной площади. Там располагались дворцы мамлюкских беев, занятые французскими генералами.

144

Мухаммад-бей-ал-Алфи, или Алфи-бей (во франц. транскр. Elfy-bey), - один из наиболее влиятельных мамлюкских беев. После битвы при Пирамидах ушел с Мурад-беем в Верхний Египет, где сражался против дивизии Дезе. В августе 1799 г., преследуемый мобильными колоннами французов, прорвался в Сирию к Ибрагим-бею.

145

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М., 1962. С. 226-227.

146

А. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 22 августа 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 29.

147

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 643-644.

148

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 646.

149

Ibid. Р. 594.

150

Ibid.

151

Ibid. P. 594-595.

152

Cm.: Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1995. T. 3. P. 83-88.

153

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. P. 595

154

Ibid.

155

Ibid. Р. 596.

156

Ibid. Р. 597.

157

Ibid. P. 604-605.

158

Ibid. P. 605.

159

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 605.

160

Ibid. Р. 597-598.

161

Местечко Шейх-Зувейд находится в 33 км к северо-востоку от Эль- Ариша и в 15 км к юго-западу от Рафаха.

162

La Jonquière С., de. L'expédition d’Égypte. T. 5. Р. 603-604.

163

Ibid. Р. 604.

164

Ibid. Р. 600.

165

Cm.: Poussielgue // Biographie universelle ancienne et moderne. Nouv. éd. Paris, [186-?]. T. 34. P. 234.

166

Fonds Jean-Baptiste Poussielgue (1784-1817). Répertoire (131AP/1- 131AP/4) / par S. d’Huart, S. Lacombe. Pierrefitte-sur-Seine, 1957. P. 3.

167

Dictionnaire Napoléon / Sous la direction de J. Tulard. Paris, 1999.

168

Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1995. T. 3. Р. 8-13.

169

Ж. Б. Клебер - А. Ж. Мену, 4 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 15.

170

А. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 5 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 20.

171

Ibid. Р. 24.

172

Ibid. Р. 15, 27. 32.

173

SHD. Fond В^6. Carton 30.

174

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 27.

175

Ж. Б. Клебер - Ж. А. Жюно, 4 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 16.

176

Ж. Б. Клебер - Ж. А. Жюно, 11 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 41.

177

Ibid. Р. 61-62.

178

А. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 14 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 54-56.

179

Ibid. Р. 44-45, 48; Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. С. 227.

180

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 18.

181

Ibid. Р. 33-34.

182

Ibid. P. 50-52.

183

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 53-54.

184

Шеф батальона - первый чин старшего офицерского состава в пехоте, аналог звания майор.

185

Джеззар-паша на протяжении многих лет правил Сирией фактически независимо, подчиняясь Константинополю сугубо номинально, а потому имел основания опасаться, что с приходом большой османской армии Порта может попытаться урезать его самостоятельность или вообще лишить власти.

186

SHD. Fond B^6. Carton 30.

187

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 28.

188

Ж. Б. Клебер - Ж. Б. Пусьельгу, 27 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 103-104.

189

Ж. Б. Клебер - Ж. Л. Э. Рейнье, 26 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 102.

190

Copies of original letters from the French army in Egypt. Part 3. London, 1800. P. 28-37.

191

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. P. 515-516.

192

Н. Бонапарт - Ж. Л. Э. Рейнье, 27 июля 1799 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 426.

193

M. A. Жофруа - Ш. Ф. Ж. Дюга, 1 сентября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 30.

194

Шеф бригады Жак Кавалье 17 мая 1801 г. сдался в плен англичанам вместе со своим полком дромадеров.

195

Джерма - большая парусная лодка в Египте.

196

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 516-517.

197

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 1. Р. 524.

198

État des forces de l’armée en présents sous les armes, le 3 vendemaire (sic!) an 8e (25 septembre 1799) - S.H.A.T. Fond B^6. Carton 187.

199

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 1. Р. 630.

200

Bonaparte N. Correspondance générale. Paris, 2005. T. 2. Р. 972.

201

Ар-Рауда - остров на Ниле возле Каира.

202

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 517-518.

203

Ж. A. Вердье - Ш. Ф. Ж. Дюга, 21 июля 1799 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 386, note 1.

204

Депо - учебные подразделения. В условиях Египетского похода, где приток новых рекрутов отсутствовал, использовались для восстановления военнослужащих, вернувшихся из госпиталей.

205

Ш. Ф. Ж. Дюга - Н. Бонапарту, 21 июля 1799 г. - Ibid. Р. 390.

206

Bonaparte N. Correspondance générale. T. 2. P. 972.

207

Ibid. Р. 976.

208

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 519.

209

Лесбе (искаж, от араб. ал-Эзбе - крайний) - форт в устье восточного рукава Нила. См.: Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1830-1836. T. 6. Р. 408-409.

210

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 7.

211

Ibid. Р. 390-391.

212

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 2. Р. 519-520.

213

Copies of original letters from the French army in Egypt. Part 3. P. 82-83.

214

Copies of original letters from the French army in Egypt. Part 3. P. 57-59.

215

Французский революционный календарь начинался с 22 сентября.

216

Месяц революционного календаря фример начинался 21 ноября.

217

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 521-522.

218

Подробнее см.: La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Livre IX; Laurens Н. L’expédition d’Égypte 1798-1801. Р. 283-298.

219

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 523.

220

Пьер Франсуа Жозеф Буайе - генерал-адъютант в дивизии Дезе.

221

Л. Ш. А. Дезе - О. Д. Бельяру, 8 сентября 1799 г. - Ibid. Т. 3. Р. 35.

222

Ibid. Т. 3. Р. 109.

223

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 523-524.

224

Арнауты - субэтническая группа албанцев, переселившихся в XIV- XVII вв. в пределы Греции. В османской армии этот термин нередко использовался как собирательный для обозначения нетурецких войск, набранных на Балканах.

225

La Jonquière Сde. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 393.

226

Осман-бей аш-Шаркави - один из лидеров мамлюков, бывший губернатор провинции Шаркия. Подробнее о нем см.: Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. С. 434.

227

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 492.

228

SHD. Fond B^6. Carton 30.

229

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 524.

230

Донесение Э. Франкини № 12. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 5.

231

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 2. Р. 524-525.

232

Ш. Ф. Ж. Дюга - Н. Бонапарту, 26 июля 1799 г. - La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 5. Р. 394.

233

Kléber en Egypte 1798-1800. T. 3. Р. 167.

234

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 525-526.

235

Desgenettes R. Histoire médicale de l’armée d’Orient. Paris, 1802. Р. 130, 145, 147, 205, 209, 213, 214.

236

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 526.

237

Ibid. P. 527.

238

Tableau général des forces de l’armée d’Orient à l’époque du premier vendemiare de l’an neuf de la République française une et indivisible (23 septembre 1800). - SHD. Fond B^6. Carton 188.

239

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. P. 527.

240

Ibid. P. 528.

241

Мири - поземельный налог, выплачиваемый султану.

242

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 528.

243

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 528-529.

244

Laurens Н. L’expédition d’Égypte 1798-1801. Р. 299-300.

245

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 529-530.

246

Kléber J. B. Carnet d’Égypte // L’etat-major de Kléber en Égypte 1798— 1800. Paris, 1997. Р. 7.

247

Дромадеры в Восточной армии - кавалерия на верблюдах. Полк дромадеров был создан Бонапартом 10 января 1799 г. См.: La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. Р. 74.

248

Kléber en Egypte 1798-1800. T. 2. Р. 531.

249

Ibid. Р. 532.

250

Kléber en Égypte 1798-1800. P., 1995. T. 3. Р. 84-85.

251

Ibid. P. 86-87.

252

Ibid Р. 88-89.

253

Kléber en Égypte 1798-1800. P., 1995. T. 3. Р. 88-89.

254

Ibid. P. 92.

255

Ibid. P. 93.

256

Ibid. P. 93-94.

257

Джеррид - тупой дротик, использовавшийся для метания в потешных боях на Ближнем Востоке.

258

Morier J. Р. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army in Egypt from February to July 1800. London, 1801. P. 34-37.

259

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 109.

260

Ж. Б. Клебер - А. Ж. Мену, 16 сентября 1799 г. - Ibid. Р. 66.

261

Ж. Б. Клебер - Ш. А. Морану, 28 сентября 1799 г. - Ibid. P. 110.

262

Ш. А. Моран - Ж. Б. Клеберу, 4 октября 1799 г. - Morand Ch. Л. La fin de l’Égypte française: de Kleber à Menou, du repli négocié à l’évacuation forcée: 1799-1801. Paris, 2006. Р. 5.

263

Morand Ch. A. La fin de l’Égypte française: de Kleber à Menou, du repli négocié à l’évacuation forcée: 1799-1801. Р. 4.

264

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 125.

265

Ibid. Р. 129-130.

266

См.: Ж. Б. Клебер - A. Ж. Мену, 11 октября 1799 г. - Ibid. Р. 162.

267

Великий визирь - Н. Бонапарту, без даты. - Ibid. Р. 163.

268

Ibid. Р. 165.

269

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 165.

270

Ibid. Р. 166-167.

271

Ibid. Р. 162-163.

272

Ibid. P. 167.

273

Ж. Б. Клебер - Директории, 12 октября 1799 г. - Ibid. P. 168.

274

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 169-173.

275

Ibid. Р. 139.

276

Ibid. Р. 175.

277

Ibid. Р. 174-175.

278

Ж. A. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 18 октября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 33.

279

Ж. В. Жюльен - А. Ж. Мену, 17 октября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 33.

280

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 179.

281

Подробнее о нем см.: Прусская Е. А. Антифранцузское движение протеста в Египте 1798-1801 гг. // Французский ежегодник. 2016: Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М., 2016. С. 125-144.

282

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 18 октября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 33.

283

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 188-190.

284

Ibid. Р. 191.

285

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 196.

286

Ibid. Р. 202-203.

287

Подробнее о нем см.: Barrow J. The Life and Correspondence of Admiral William Sidney Smith. 2 v. London, 1848.

288

Ibid. P. 198.

289

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 199.

290

Ibid. Р. 200.

291

Ibid. Р. 207.

292

Ibid. Р. 209.

293

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 6 ноября 1799 г. - Ibid. Р. 218.

294

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 23 октября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 34.

295

Карабинеры - элитные роты в легких полубригадах. Выполняли те же штурмовые функции, что и роты гренадеров в линейных полубригадах.

296

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 25 октября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 34.

297

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 26 октября 1799 г. - Ibid.

298

Крейсер в то время - корабль, действовавший автономно от эскадры, в частности использовавшийся для блокады порта.

299

А. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 27 октября 1799 г. - Kléber en Égypte 1798— 1800. T. 3. Р. 201.

300

A. Ж. Мену - Ж. Б. Клеберу, 28 октября 1799 г. - Ibid. Р. 203.

301

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 29 октября 1799 г. - Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 205.

302

Ж. A. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 30 октября 1799 г. - Ibid. Р. 210.

303

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 1 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 35.

304

Поль Денуайе - шеф бригады во 2-й легкой полубригаде.

305

Шеф эскадрона - первый чин старшего офицерского состава в кавалерии, аналог звания майор.

306

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 2 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 35. См. также несколько сокращенный вариант этого письма: Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 213-215.

307

Morand Ch. A. La fin de l’Égypte française. Р. 8.

308

Ж. A. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 6 ноября 1799 г. - Kléber en Égypte 1798— 1800. Т.З. P. 218.

309

Ibid. Р. 222-223.

310

Мустафа-паша - великому визирю, 8 ноября 1799 г. - Ibid. Р. 220-222.

311

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 225.

312

Morand Ch. A. La fin de l’Égypte française. P. 14.

313

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 224-226.

314

Ibid P. 230-231.

315

Ж. Б. Клебер - Л. Ш. А. Дезе, 9 ноября 1799 г. - Ibid. Р. 226-227.

316

Франкини датировал свои донесения русскому послу одновременно по принятому в России юлианскому календарю и по календарю григорианскому. Письма командору Смиту он также датировал двумя числами, но уже по григорианскому и мусульманскому календарям.

317

Nouvelles du camp près de Jaffe 8/19 novembre 1799. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 58 об. - 59 об.

318

Morier J. P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army. P. 4-5.

319

Ibid. P. 5-6.

320

Ibid. P. 7.

321

Ibid. P. 9.

322

Ibid. P. 10.

323

Акче - мелкая серебряная монета в Османской империи.

324

Ibid. Р. 11-12.

325

Ibid. Р. 13-14.

326

Ibid. Р. 14-15.

327

Morier J. P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army. P. 16-17.

328

Ibid. P. 17-18.

329

Ibid. P. 23-24.

330

Ibid. Р. 25-26.

331

Ibid. Р. 28-29.

332

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 23 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 36. Сокращенный вариант письма см.: Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 258.

333

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 23 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 36. Сокращенный вариант письма см.: Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 258.

334

Ж. Б. Клебер - Ж. А. Вердье, 4 декабря 1799 г. - Kléber en Égypte 1798 — 1800. T. 3. Р. 279.

335

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 24 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 36. Сокращенный вариант письма см.: Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 259.

336

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 260.

337

Ibid. Р. 263.

338

Ж. А. Вердье - Ж. Б. Клеберу, 25 ноября 1799 г. - SHD. Fond В^6. Carton 36.

339

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 263.

340

Ibid. Р. 275.

341

Ibid. Р. 274.

342

Ibid. Р. 295-296.

343

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 300-301.

344

Traduction d’une lettre de drogman Frankini au Camp près de Jaffe 12/23 novembre 1799. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 28. «Министром» Франкини называет рейс-эфенди, главу внешнеполитического ведомства Османской империи, также находившегося в ставке великого визиря.

345

Kléber en Egypte 1798-1800. T. 3. Р. 269-272.

346

Ibid. Р. 277.

347

Ibid. P. 274.

348

Ibid. P. 278.

349

В Турции и Египте «ок» - это и мера веса в 1,28 кг, и мера объема в 1,52 л.

350

Nouvelles du camp près de Jaffe 8/19 novembre 1799. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 57-57 об.

351

Nouvelles du camp près de Jaffe 9/20 novembre 1799. - Там же. Л. 59.

352

Nouvelles. - Там же. Д. 907. Л. 59 об.

353

Conférence du Commodore Sidney Smith avec le G. Visir. - Там же. Л. 50.

354

Там же. Л. 51.

355

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 51 об. - 52.

356

См.: Visite de congé du Commodore Sidney Smith au G. Visir dans la matinée du 22 novembre / 3 décembre. - Там же. Л. 53-56; Nouvelles. - Там же. Л. 59.

357

Lettre du Commandant Anglais Smith au Drogman de la Cour de Russie Franchini, le 19 Redgeb 1214 (le 23 novembre / 4 décembre 1799). - Там же. Л. 45.

358

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 274.

359

Ibid. Р. 284-286.

360

Ibid. 291-294.

361

Lettre du Drogman de la Cour de Russie Franchini au Commandant Anglais Smith du 6 de Décembre (le 21 de Regeb 1214). - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 45-45 об.

362

1 туаз = 1,949 м.

363

La Jonquière С., de. L’expédition d’Égypte. Paris, 2003. T. 4. Р. 601.

364

La Jonquière C., de. L’expédition d’Égypte. T. 4. P. 598.

365

Reynier J. L. E. De l’Egypte après la bataille d’Hélliopolis. (1802). - Цит. по: La chute d’El-Arich (Décembre 1799) / préfacé et annoté par G. Wiet. Le Caire, 1945. P. 11.

366

Bouchard P. F. X. Journal historique // La chute d’El-Arich. P. 17.

367

Люнет - открытое с тыла укрепление из не менее чем трех фасов (сторон).

368

Бастион - пятистороннее укрепление на углу крепостной стены.

369

Л. Ж. Э. Казаль - Ж. Б. Клеберу, 31 декабря 1799 г. - Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 360.

370

Kléber en Égypte 1798-1800. Р., 1995. T. 3. Р. 70.

371

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 132.

372

Ibid. P. 133.

373

Lattil J. B. Campagnes de Bonaparte à Malte, en Egypte et en Syrie. Marseille, 1802. P. 72-73.

374

La chute d’El-Arich. P. 8.

375

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 138.

376

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 19.

377

Ibid. P. 21.

378

Bouchard P. F. X Journal historique. P. 35.

379

Ibid. P. 15.

380

Nouvelles du camp près de Jaffe 8/19 novembre 1799. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 906. Л. 59 об. - 60.

381

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 360; Bouchard Р. F. X. Journal historique. Р. 42.

382

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 60.

383

Там же. Л. 59.

384

Cm.: La chute d’El-Arich. P. 170; Lachouque H. Sous la République et Napoléon, un gentilhomme d’aventure, le Général de Tromelin. P., 1968.

385

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1834. T. 7. Р. 30-34.

386

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 60.

387

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 57.

388

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 37-39.

389

Ibid. P. 40, 68-69.

390

Morand Ch. A. La fin de l’Égypte française: de Kleber à Menou, du repli négocié à l’évacuation forcée: 1799-1801. Paris, 2006. Р. 21.

391

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 307.

392

Ibid. Р. 311.

393

Ж. Б. Клебер - Л. Ш. A. Дезе, 17 декабря 1799 г. - Ibid. Р. 312.

394

Ibid. Р. 320.

395

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 65-66.

396

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 333-334.

397

Ibid. Р. 347-348.

398

Ibid. Р. 346-347.

399

Bouchard Р. F. X. Journal historique. Р. 42-43.

400

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 359.

401

Ibid. Р. 360.

402

3000 ядер и артиллерийских гранат, 300 тыс. ружейных зарядов. - См.: Ibid.; Bouchard P. F. X. Journal historique. Р. 42.

403

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 44.

404

Ibid. Р. 44-48; Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 563.

405

Очевидно, авторы письма напоминали о резне жителей Яффы французами после взятия города штурмом 3 марта 1799 г. и о массовом истреблении в тот же день по приказу Бонапарта пленных турецких солдат, опасаясь, что в случае дальнейшего сопротивления турки поступят с ними так же.

406

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 48-49.

407

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. P. 563-564.

408

Ibid. P. 564; Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 50-51.

409

Bouchard P. F. X Journal historique. P. 51-53; Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. P. 565-566.

410

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. P. 365.

411

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 54-56.

412

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. P. 567.

413

Rapport du citoyen Ferray, capitaine des grenadiers de la treizième brigade, sur ce qui s‘est passé à El-Arich. - La chute d’El-Arich. P. 110.

414

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 56-57; Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 568-569.

415

Ibid. Р. 58-60.

416

Потерна - скрытый выход из крепости.

417

Автор рапорта пишет о себе в третьем лице.

418

Rapport du citoyen Ferray. Р. 110.

419

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 570-573.

420

Ibid. Р. 575.

421

Bouchard Р. F. X. Journal historique. Р. 67.

422

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 68 об.

423

Le Spectateur militaire. 1831. T. 2. Р. 575.

424

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 72.

425

Ibid.; АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 68 об.

426

Bouchard P. F. X. Journal historique. P. 73.

427

Командование Восточной армии назвало форты в Александрии и Каире именами своих погибших генералов и старших офицеров.

428

Kléber en Égypte 1798-1800. P., 1995. T. 3. Р. 314-316.

429

Mémoires de Madame la Duchesse d’Abrantès ou Souvenirs historiques sur Napoléon. Paris, 1831. T. 2. Р. 225-226.

430

Ж. Б. Клебер - Ф. Ланюсу, 24 декабря 1799 г. - Kléber en Égypte 1798 — 1800. Paris, 1995. T. 3. Р. 339.

431

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 344.

432

Ibid. Р. 343.

433

Ж. Б. Клебер - Ж. Л. Э. Рейнье, 28 декабря 1799 г. - Ibid. Р. 365.

434

Ibid. Р. 342, note 11.

435

Ibid. Р. 355-356.

436

Ibid. Р. 365.

437

Ibid. Р. 367-371.

438

Ibid. Р. 371.

439

Дервиш-паша, один из военачальников османской армии. Клебер, вероятно, полагал, что именно он руководит осадой Эль-Ариша.

440

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 372.

441

Ibid. Р. 373.

442

Ibid. P. 376-377.

443

Ibid. P. 386.

444

Ibid. P. 387-388.

445

Ж. Б. Клебер - Ж. Л. Э. Рейнье, 6 января 1800 г. - Ibid. Р. 398.

446

Ibid. P. 390.

447

Ibid.

448

Ibid. P. 393.

449

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 393.

450

Ibid. Р. 397.

451

Ibid. Р. 403-406.

452

Ibid. Р. 407.

453

Ibid. Р. 408.

454

Ibid. P. 426.

455

Ibid. P. 446.

456

Ibid. P. 427-441.

457

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 449.

458

Ibid. Р. 447-448.

459

Ibid. P. 450.

460

Дафтардар - главный казначей.

461

Ibid. P. 461-462.

462

Анн Жан Мари Рене Савари - адъютант Дезе, выступал курьером в переписке между Дезе и Клебером.

463

Ibid. P. 462-464.

464

Ibid. P. 464-465.

465

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 3. Р. 465.

466

Ibid. Р. 470.

467

Ibid. P. 489-490.

468

Ibid. P. 494-500.

469

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1834. T. 7. P. 72-73.

470

Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1995. T. 4. P. 541-547.

471

Ibid. P. 545-546.

472

В. С. Томара - Павлу I, 27 января 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 1.

473

[Desgenettes R.] Souvenirs d’un médecin de l’expédition d’Égypte. Paris, 1893. Р. 31-32. Клебер, вероятно, упоминает появившуюся во время Французской революции пьесу Марка Луи де Тарди (1769-1857) «Кромвель, или генерал убийца свободы». - Tardi М. L. Cromwell ou le général liberticide, tragédie en cinq actes et en vers. Liège, 1793.

474

Kléber J. B. Carnet d’Égypte // L’etat-major de Kléber en Égypte 1798- 1800. Paris, 1997. P. 15.

475

Абд ар-Рахман ал-Джабарти Указ. соч. С. 242. Мастаба (араб.) - каменная скамья.

476

Там же. С. 244.

477

См.: Morier J. Р. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army. London, 1801. P. 42-70.

478

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М., 1962. С. 244.

479

Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. Paris, 2012. P. 148-149.

480

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. P. 584.

481

Cm.: Morier J. P. Op. cit. P. 70; Journal du capitaine François, dit le dromadaire d’Égypte. Paris, 2003. P. 357.

482

Morier J. P. Op. cit. P. 51.

483

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 245.

484

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé sur la bataille d’Héliopolis et sur la siège du Kaire. - SHD. Fond B^6 Carton 42. Далее указанный документ цитируется по изданию: L’état-major de Kleber en Égypte: 1798-1800: d’après leurs carnets, journaux, rapports et notes / éd. établie par S. Le Couëdic. Paris, 1997.

485

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 76.

486

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 245.

487

Там же. С. 246-247; Turc N. Ор. cit. Р. 95.

488

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. P. 595.

489

Ibid. P. 608.

490

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 76.

491

Turc N. Chronique d’Egypte 1798-1804 / ed. et tr. par G. Wiet. Le Caire, 1950. P. 96.

492

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 247-248.

493

Journal du canonnier Bricard. Р. 394-395.

494

Desvernois, général baron. Op. cit. Р. 152.

495

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 609.

496

Подробнее обо всём этом см.: Станиславская А. М. Русско-английские отношения и проблемы Средиземноморья (1798-1807). М., 1962.

497

См.: В. С. Томара - Павлу I, 27 января 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907.

498

Э. Франкини - В. С. Томаре (шифрованное письмо), 18 мая 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 10. Впервые на это сообщение Франкини обратил внимание российский исследователь Т. Ю. Кобищанов [Кобищанов Т. Ю. Политика России на Ближнем Востоке в годы экспедиции Наполеона Бонапарта в Египет и Сирию (1798-1801). - Вестник Моск, ун-та. Сер. 13: Востоковедение. 2013. № 1. С. 14]. Правда, он не связал его с беспорядками в Каире начала марта 1800 г., возможно, из-за того, что сам Франкини, набивая себе цену, попытался представить спровоцированные им волнения причиной разрыва перемирия, который произошел двумя неделями позднее.

499

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 248; Turc N. Chronique d’Egypte 1798-1804. P. 96; [Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. Р. 76. В сравнении с этими цифрами сообщение в мемуарах Девернуа о 150-200 казненных (Desvernois, général baron. Op. cit. P. 152) выглядит излишне преувеличенным, не находит подтверждения в других источниках и объясняется, вероятно, лишь тем, что эти воспоминания были записаны спустя годы после указанных событий.

500

Journal du canonnier Bricard. Р. 396; Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ, соч. С. 246.

501

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 622.

502

Ibid. Р. 625-628.

503

Ibid. Р. 621-622.

504

С. Смит - Ж. Б. Клеберу, 11 марта 1800 г. - Ibid. Р. 671.

505

Ibid. Р. 623.

506

Ibid. Р. 636-638.

507

Morier J. Р. Ор. cit. Р. 70.

508

В источниках и в исторической литературе его также называют Насиф-пашой или Насух-пашой.

509

Journal du capitaine François. Р. 357, 359.

510

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 249.

511

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 641-644.

512

Ibid. Р. 680-681.

513

Ibid. Р. 681-682.

514

См., например: Chandler D. G. The Campaigns of Napoléon. 3 vols. London, 2002.

515

Чудинов A. В. Сражение при Гелиополисе, или Забытая победа. - Французский ежегодник. 2014. Франция и Восток. М., 2014. Т. 2; Tchoudinov A. La bataille d’Héliopolis, ou la victoire oubliée. - Napoleonica. La Revue. 2015. № 3 (24).

516

Histoire scientifique et militaire. Paris, 1830-1836. T. 7. Р. 373-395; Pajol Ch.-P-V., le comte. Kléber, sa vie, sa correspondance. Paris, 1877. Р. 469- 476.

517

Rapport fait au Gouvernement français des événemens qui se sont passés en Egypte, depuis la conclusion du traité d’El-A’rych, jusqu’à la fin de prairial an VIII. Kair, s.d.

518

Mémoires du Maréchal Berthier. Pt. 1: Campagne d’Egypte. Paris, 1827. Р. 386-433.

519

См., например: Голицын Н. С. Всеобщая военная история новейших времен. СПб., 1874-1875; Военная энциклопедия / под ред. В. Ф. Новицкого [и др.]. СПб., 1911-1915.

520

Delaître F. La bataille d’Héliopolis: 20 mars 1800. Allonzier-la-Caille, 2011.

521

Place du Kaire. Situation de la garnison, du 14 au 15 ventôse 8e année de la République Française [5-6 mars 1800]. - SHD. Fond B^6. Carton 189.

522

État des forces de l’armée en presents sous les armes, le 3 vendemaire (sic!) an 8e.- SHD. Fond B^6. Carton 187.

523

État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 prairial (sic!) an 8e Rep. - SHD. Fond B^6. Carton 188.

524

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Nouveaux mémoires sur l’armée française en Égypte et en Syrie. Paris, 1848. P. 238.

525

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op.. cit. P. 238.

526

79 чел. находились в депо, 140 - в госпиталях.

527

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. Р. 238.

528

36 чел. - в депо, 5 - в госпиталях, 1 - в плену.

529

17 чел. - в депо, 18 - в госпиталях.

530

État des troupes restées au Kaire, dans les forts et à Gizéh à l’époque du 29 ventôse départ de l’Armée pour aller combattre le Grand-Vizir. - SHD. Fond B^6. Carton 189.

531

Place du Kaire. Situation de la garnison, du 14 au 15 ventôse 8e année de la République Française.

532

Так, по данным на 21 ноября 1799 г., в Цитадели находилось 40 орудий разных калибров, тогда как в форте Сулковский и на ферме Ибрагим-бея лишь по 5. (Situation du personnel et du materiel de la direction d’artillerie du Kaire au 30 brumaire an 8. - SHD. Fond B^6. Carton 189.) Разумеется, к концу марта 1800 г. количество орудий могло измениться, особенно после их временной эвакуации, а затем после возвращения обратно на укрепления, но соотношение едва ли существенно поменялось, ведь Цитадель по-прежнему оставалась важнейшей для контроля над городом позицией.

533

Place du Kaire. Situation de la garnison, du 19 au 20 nivôse 8e année de la République Française [8-9 février 1800]. - SHD. Fond B^6. Carton 189.

534

Cm.: État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 prairial (sic!) an 8e Rep.

535

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. P. 238.

536

Delaître F. Op. cit. P. 37.

537

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. P. 238.

538

L’Agenda de Malus. Souvenirs de l’expédition d’Égypte // Publié et annoté par le général Thoumas. Paris, 1892. P. 169.

539

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. P. 242.

540

Rapport. Р. 736.

541

Lettre de М. Poussielgue ancient administrateur-général des finances de l'Égypte, accompagnée de pièces justificatives à M. Thiers. Paris, 1945. Р. 53-54.

542

Записка Константинопольских вестей и разглашений. Январь 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 907. Л. 70.

543

Morier J. P. Memoir of a Campaign with the Ottoman Army in Egypt. London, 1801. P. 29-30.

544

Ibid. P. 90.

545

Оджак - общее наименование территориальных корпусов османской армии в Египте.

546

Rapport. Р. 733.

547

Doguereau J. P. Journal de l’expédition d’Égypte / éd. de C. de La Jonquière. Paris, 1997. Р. 153.

548

Journal du capitaine François, dit le dromadaire d’Égypte. Paris, 2003. Р. 359.

549

Rapport. Р. 734-735; L’Agenda de Malus. P. 169.

550

Journal du capitaine François. Р. 362.

551

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. P. 242.

552

Rapport. P. 735; [Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 5-6; L’Agenda de Malus. P. 169.

553

Rapport. P. 731-735.

554

Journal du capitaine François. P. 363.

555

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. Р. 239.

556

L’Agenda de Malus. Р. 169-170.

557

Ibid. Р. 171.

558

Rapport. Р. 736.

559

Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. Paris, 2012. P. 153-154.

560

Meulenaere Ph., de. Bibliographie raisonnée. P. 73.

561

Doguereau J. P. Journal de l'expédition d’Égypte. P. 156.

562

Ibid. Р. 158.

563

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op.. cit. P. 245.

564

Rapport. P. 736.

565

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 6-7.

566

Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. Р. 155— 156.

567

Rapport. P. 736-737.

568

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 7-9.

569

L'Agenda de Malus. Р. 171, 173.

570

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. Р. 239.

571

Rapport P. 736-737.

572

Неточная информация.

573

Villiers du Terrage E. L’expédition d’Égypte. Journal et souvenirs d’un jeune savant engagé dans l’état-major de Bonaparte (1798-1801). Paris, 2001. Р. 198.

574

L’Agenda de Malus. P. 173-174.

575

Rapport. P. 738; [Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 10.

576

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 10-11.

577

Rapport. P. 738.

578

L'Agenda de Malus. P. 174-175.

579

Неточность; правильно - на левом фланге.

580

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. Р. 243-244, 246-247.

581

Rapport. Р. 739.

582

Rapport P. 738-739.

583

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. P. 255.

584

Rapport. Р. 738.

585

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. Р. 256.

586

Desvernois, général baron. Avec Bonaparte en Italie et en Égypte. Р. 156— 157.

587

L’Agenda de Malus. P. 175.

588

Histoire scientifique et militaire. T. 7. P. 382.

589

Rapport. P. 739-740.

590

Ibid. P. 740-741.

591

Ibid. P. 742.

592

Ibid. P. 742-743.

593

Rapport. P. 743-744.

594

Ibid. P. 744-745.

595

См.: Moiret J.-M. Mémoires sur l’expédition d’Égypte. Paris, 1984. Р. 146.

596

SHD. Fond B^6. Carton 189.

597

L'etat-major de Kleber en Egypte. P. 74.

598

Rapport. Р. 747.

599

État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 prairial (sic!) an 8e Rep. - SHD. Fond B^6. Carton 188.

600

Cm.: Turc N. Op. cit. Р. 105.

601

Согласно шариатским текстам, пророк Мухаммед сражался под белым флагом (аль-Лива).

602

Rapport. Р. 745-746.

603

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. Р. 270.

604

[Michaux. A.-E.\. Rapport détaillé. Р. 83-84.

605

[Galland A.] Tableau de l’Égypte pendant le séjour de l’Armée française. Paris, an XI (1803). T. 1. P. 252-253.

606

Ibid. P. 251.

607

Turc N. Op. cit. P. 101.

608

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М., 1962. С. 250-251.

609

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 276.

610

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 260.

611

Turc N. Ор. cit. Р. 105.

612

Rapport. Р. 746-747.

613

Катхода или кяхья - в мусульманском Египте заместитель должностного лица. Осман Катхода занимал в иерархии турецкого командования в Каире второе место после Насуф-паши.

614

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 781.

615

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 255.

616

Rapport. Р. 746-747.

617

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel Op. cit. Р. 270-271.

618

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 251-252.

619

Turc N. Op. cit. Р. 101.

620

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 254.

621

Turc N. Op. cit. P. 102, 106.

622

Ibid.; Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 256.

623

Rapport. Р. 747; Turc N. Op. cit. P. 105; Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 262.

624

Rapport. Р. 747-748. По словам ал-Джабарти, который, правда, не приводит в этой связи никаких цифр, большинство обнаруженных в доме Мустафа-ага французов было всё же убито, а спастись удалось только нескольким. - Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 262.

625

Rapport. Р. 747; Turc N. Ор. cit. Р. 102.

626

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 84.

627

Rapport. Р. 748; Turc N. Op. cit. Р. 104; Moiret J.-M. Op. cit. Р. 146.

628

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 84.

629

Ibid.

630

Ibid. Кашиф - губернатор провинции в османском Египте.

631

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 252.

632

Moiret J.-M. Ор. cit. Р. 147; [Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 84.

633

Turc N. Ор. cit. Р. 104.

634

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 261.

635

Французы его называли «фермой Ибрагим-бея».

636

Turc N. Ор. cit. Р. 104.

637

L'état-major de Kleber en Égypte. Р. 74; Moiret J.-M. Op. cit. Р. 145.

638

Moiret J.-M. Ор. cit. Р. 145-146. Содержащееся в отчете Мишо утверждение о том, что «Генерал Лагранж, выйдя из лагеря в Эль-Ханка 30 вантоза [21 марта], прибыл в Каир 2 жерминаля [23 марта]» ([Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 84), представляется явно ошибочным. Трудно представить себе, что для преодоления 18 км, отделяющих Эль-Ханку от Каира, Лагранжу потребовалось три дня.

639

Rapport. Р. 747; Turc N. Ор. cit. Р. 102.

640

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 252-253.

641

[Galland A.] Tableau de l’Égypte pendant le séjour de l’Armée française. Р. 256.

642

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 252-253.

643

Moiret J.-M. Op. cit. Р. 147.

644

Moiret J.-M. Op. cit. P. 146-147.

645

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 84.

646

Moiret J.-M. Op. cit. P. 146-147.

647

Journal du canonnier Bricard. Paris, 1891. P. 495.

648

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 255.

649

Там же.

650

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 849.

651

Rapport. Р. 749.

652

Третий день после прибытия отряда Лагранжа.

653

Муаре ошибается: согласно другим свидетельствам, в частности ал- Джабарти, эти орудия были заклепаны французами, но отремонтированы повстанцами.

654

Moiret J.-M. Ор. cit. Р. 147.

655

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 84.

656

L’état-major de Kleber en Égypte. Р. 74; Rapport. Р. 742.

657

Неточность: сводный отряд Фриана состоял из 5 батальонов, а в двух полубригадах их было бы 6.

658

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 84.

659

Rapport. Р. 749.

660

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 259.

661

По свидетельству Догеро, начальника штаба артиллерии, при подходе Каиру армия перестроилась из колонн в каре, в ожидании возможных атак неприятеля. - Doguereau J. Р. Journal de l'expédition d’Égypte / éd. de C. de La Jonquière. Paris, 1997. Р. 166.

662

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 84-85.

663

Ibid. Р. 85.

664

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 260.

665

Ср.: «Мы вынуждены были отвечать на огонь этих бандитов и использовали почти все боеприпасы. У нас осталось очень мало ядер и стало не хватать гранат для гаубиц. Пришлось прекратить огонь в ожидании прибытия артиллерийского парка, который должен был подняться по Нилу, как только генерал Бельяр возьмет Дамьетту». - Journal du capitaine François. Р. 371.

666

Rapport. Р. 750.

667

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 259.

668

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 97.

669

Situation du personnel et du materiel de la direction d’artillerie du Kaire au 30 brumaire an 8. - SHD. Fond B^6. Carton 189.

670

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 261.

671

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 256.

672

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 85.

673

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 779-782.

674

Rapport. Р. 750.

675

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 784-785.

676

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 786-787.

677

Ibid. Р. 789-790.

678

Ibid. P. 790.

679

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 267-268.

680

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 792-793.

681

Ibid. Р. 790.

682

Ibid. P. 794.

683

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 268.

684

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 796.

685

Ibid. Р. 795.

686

Ibid. Р. 793.

687

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 87.

688

Ibid.

689

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 798-799.

690

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 87.

691

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 258-259.

692

Мажордом Мурад-бея.

693

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 264-265.

694

Rapport. Р. 750.

695

См.: Doguereau J. Р. Op. cit. Р. 170.

696

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 798-799.

697

Rapport. Р. 750-751.

698

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 803-806.

699

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. Р. 87.

700

Moiret J.-M. Ор. cit. Р. 148.

701

Rapport. Р. 754-755.

702

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 89.

703

Journal du capitaine François. Р. 373.

704

Journal du capitaine François. Р. 88; Rapport. Р. 753.

705

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 266-267.

706

Rapport. P. 753. См. также: [Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 88.

707

Journal du capitaine François. Р. 377.

708

Rapport. Р. 753. См. также: [Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 89.

709

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 807-808.

710

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 265-266.

711

Ока - мера веса в Турции и Египте, равная примерно 1,2 кг.

712

Turc N. Op.cit. Р. 107.

713

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 89.

714

Journal du capitaine François. Р. 374.

715

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. P. 820.

716

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 89.

717

Rapport. P. 756.

718

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 89-90.

719

Rapport. Р. 756.

720

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 271.

721

Rapport. Р. 756.

722

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 90.

723

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 811.

724

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 90; Rapport. Р. 757; Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 271; Turc N. Ор. cit. Р. 106.

725

Rapport. Р. 757.

726

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 90.

727

Ibid.

728

Rapport. P. 758.

729

Turc N. Op. cit. P. 107.

730

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 273.

731

Moiret J.-M. Ор. cit. Р. 150.

732

Richardot (Ch.), le lieutenant-colonel. Op. cit. Р. 267.

733

Vigo-Roussillon F. Journal de la campagne (1793-1837). Paris, 1981. Р. 110.

734

Journal du capitaine François. Р. 375.

735

Книппель (франц. boulet ramé) - артиллерийский снаряд из двух чугунных ядер, соединенных стержнем.

736

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 91.

737

Ibid.

738

Journal du capitaine François. Р. 376.

739

Ibid. Р. 376.

740

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 91; Rapport. Р. 759.

741

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 91.

742

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 272-273.

743

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 91-92.

744

Journal du capitaine François. P. 376.

745

Moiret J.-M. Op. cit. P. 150.

746

Journal du capitaine François. Р. 377.

747

Rapport. Р. 759.

748

Кварталы Каира были огорожены стенами с запиравшимися на ночь воротами. Оккупировав город, Бонапарт приказал снять все ворота между кварталами еще накануне Первого Каирского восстания. Во время Второго восстания жители города эти ворота восстановили.

749

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 92-93.

750

Ibid. P. 93.

751

Rapport. P. 759.

752

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 93.

753

Ibid.

754

Rapport. P. 760.

755

Journal du capitaine François. P. 377.

756

Rapport. P. 760.

757

[Michaux А.-Е.]. Rapport détaillé. P. 93.

758

Moiret J.-M. Op. cit. Р. 150.

759

Ibid. Р. 96.

760

Rapport. Р. 760.

761

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 272.

762

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 96.

763

Rapport. Р. 760. Cp.: [Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 96.

764

Rapport. Р. 760.

765

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 95.

766

Rapport. Р. 761.

767

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 95.

768

Rapport. Р. 761.

769

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 836.

770

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 95.

771

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 99-100.

772

Journal du capitaine François. P. 379.

773

Ibid. P. 96-97.

774

Rapport. Р. 762.

775

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 275-276.

776

Саид Ахмад ал-Махруки, старейшина каирских купцов, в период оккупации пользовался у французов большим уважением, был членом дивана, а в декабре 1798 г. даже сопровождал Бонапарта в Суэц. Однако во время Второго каирского восстания принял активное участие в обороне Каира, потратив значительные средства на поддержку повстанцев и призывая к продолжению священной войны до победного конца. После заключения капитуляции он покинул Каир с турецкой армией, а его оставшееся в городе имущество было конфисковано. Однако в 1801 г. ал-Махруки с почетом вернется в Египет в составе новой армии великого визиря. Подробнее о нем см.: Там же. С. 75, 127-128, 243-244, 257, 266, 275, 285, 454, 467; Turc N. Ор. cit. Р. 109.

777

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 276.

778

[Michaux A.-E.]. Rapport détaillé. P. 97.

779

Journal du capitaine François. Р. 379.

780

[Michaux A.-Е.]. Rapport détaillé. Р. 97.

781

См., например: Laurens Н. Op. cit. Р. 375.

782

«Я решил использовать все средства, чтобы восстановить власть над Каиром иным путем, нежели штурмуя его войсками, и пожертвовал громом победы ради двух наиболее желанных для меня целей - сохранения армии и города, необходимого для утверждения в этой стране». - Rapport. Р. 751.

783

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 4. Р. 832.

784

Pertes faites pendant la campagne contre le grand vizir et le siège du Kaire. - SHD. Fond B^6. Carton 189.

785

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М., 2011. С. 215.

786

Kléber en Égypte 1798-1800. Paris, 1995. T. 4. Р. 850-854.

787

Ibid. Р. 855-857.

788

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 83-865.

789

О нем см.: Laurens H. L’expédition d’Egypte 1798-1801. Paris, 1997. Р. 215 et suiv.

790

Бонапарт Н. Египетский поход. M., 2007. С. 145-147.

791

Там же. С. 147-148.

792

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М., 1962. С. 288.

793

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 886.

794

Bonaparte N. Correspondance générale. T. 2: La campagne d’Égypte et l’avènement 1798-1799. Paris, 2005. P. 224-225.

795

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 75.

796

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 289-290.

797

Там же. С. 290.

798

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 867-868.

799

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 869-870.

800

Ibid. Р. 875-876; 879-880.

801

Ibid. Р. 894.

802

Peyrusse A. Expédition de Malte, d’Égypte et de Syrie. Correspondance. Maurepas, 2010. Р. 106.

803

Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Указ. соч. С. 291.

804

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 868.

805

Ibid. Р. 897.

806

Ibid. P. 906.

807

Гарбия - провинция в Дельте Нила с центром в г. Танта.

808

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 899.

809

См. письмо Ж.-Б. Клебера административному комитету от 21 мая 1800 г. - Ibid. Р. 911. Впрочем, уже 24 мая Клебер принял решение обложить чрезвычайной контрибуцией и Розетту, хотя ее жители в весеннюю кампанию 1800 г. сопротивления французам не оказывали. См.: Ibid. Р. 926.

810

Ibid. Р. 878.

811

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1834. T. 7. Р. 471.

812

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. P. 768-769.

813

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 7. P. 472-473.

814

État de la situation des troupes composant l’Armée d’Orient au 5 prairial an 8e Rep. (25 mai 1800). - SHD. Fond B^6. Carton 188.

815

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. P. 958.

816

Tableau général des forces de l’armée d’Orient à l’époque du premier vendemiare de l’an neuf de la République française une et indivisible (23 septembre 1800). - SHD. Fond B^6. Carton 188.

817

Situation de l’armée d’Orient au 1er vendémiaire an 9 (23 septembre 1800). - SHD. Fond B^6. Carton 188.

818

Situation de l’effectif de l’armée d’Orient à l’époque du 1er brumaire an 9 (23 octobre 1800). - Ibid.

819

Каирские янычары выполняли полицейские функции как при мамлюках, так и при французах. Клебер сформировал из них воинское подразделе ние. См.: Laurens Н. Op. cit. Р. 385.

820

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 924-925.

821

Ibid. Р. 958.

822

Peyresse A. Op. cit. P. 107.

823

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 7. Р. 466.

824

См., например: Laurens Н. Op. cit. Р. 387.

825

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 4. Р. 812-813.

826

Э. Франкини - В. С. Томаре, 18 мая 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 17.

827

Копия письма командора Смита Великому визирю, 20 апреля 1800 г. - Там же. Л. 19 об.

828

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - Там же. Л. 74.

829

Э. Франкини - В. С. Томаре, 18 мая 1800 г. - Там же. Л. 11.

830

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 838.

831

Ibid. Р. 839.

832

В. С. Томара - Павлу I, 13 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 5 об.

833

Э. Франкини - В. С. Томаре, 18 мая 1800 г. - Там же. Л. 11.

834

С. Смит - Ж. Б. Клеберу, 27 апреля 1800 г. - SHD. Fond В^6. Carton 43.

835

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 877.

836

Ж. 3. Дэстен - Ф. Э. Дама, 13 апреля 1800 г. - SHD. Fond В^6. Carton 43.

837

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 855.

838

Ibid. Р. 857.

839

Ibid. Р. 871.

840

См.: Проект обращения генерала Клебера к жителям Мореи и островов Греческого архипелага. - Ibid. Р. 861-862.

841

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 4. Р. 861.

842

Ibid. P. 592-594.

843

Ibid. P. 589-590.

844

Ibid. P. 603.

845

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 604-608. «Карьер» и «Мюирон» - фрегаты, на которых Бонапарт и его окружение покинули Египет.

846

Ibid. Р. 639.

847

Ibid. P. 772.

848

Ibid. P. 773.

849

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 639-640.

850

Ibid. Р. 783-784.

851

Ibid. P. 908.

852

Ibid. P. 921.

853

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 917-918.

854

Ibid. Р. 920.

855

Ibid. P. 927-929.

856

SHD. Fond B^6. Carton 43.

857

См.: Lettre de М. Poussielgue accompagnée de pièces justificatives à M. Thiers. Paris, 1845. Р. 46-55.

858

Rigault G. Le général Abdallah Menou et la dernière phase de l’expédition d’Égypte (1799-1801). Paris, 1911. Р. 82. Следом за Риго это утверждение некритично воспроизвел и А. Лоране: Laurens Я. Op. cit. Р. 390.

859

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 4. Р. 938-939.

860

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 27.

861

Там же. Л. 7.

862

Там же. Л. 26.

863

Там же. Л. 31-31 об.

864

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 34.

865

Там же. Л. 33.

866

Там же. Л. 31 об.

867

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 944, 946-957.

868

Ibid. Р. 948.

869

Ibid. Р. 949.

870

Ibid. Р. 957-958.

871

SHD. Fond В^6. Carton 45.

872

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 961.

873

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 960-961.

874

Ibid. Р. 964.

875

Ж. Б. Клебер - Н. А. Сансону, 8 июня 1800 г. - Ibid. P. 962.

876

См.: Courrier de l’Egypte. N 70. 21 prairial an VIII (08.06.1800). Р. 4.

877

Э. Франкини - В. С. Тамара, 4 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 917. Л. 21-21 об.

878

См.: Courrier de l’Egypte. N 70. 21 prairial an VIII (08.06.1800). Р. 1-3.

879

Rigault G. Op. cit. Р. 82.

880

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 964-965.

881

Шахада (араб.): 1) свидетельство мусульман о вере «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад - Пророк его»; 2) мученическая смерть мусульманина за веру.

882

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 4. Р. 965-969.

883

Peyrusse A. Op. cit. P. 107-108.

884

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. Paris, 1834. T. 8. P. 10.

885

Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El-Hhaleby, assassin du général en chef Kléber. Le Kaire, an VIII [1800]. P. 18-19.

886

Peyrusse A. Op. cit. P. 108-109.

887

Ibid. P. 109.

888

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 8. P. 12-14; Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El-Hhaleby. P. 17.

889

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 8. P. 14.

890

Ibid. P. 15.

891

Ibid. P. 16, 27.

892

В протоколе указано écrivain, что обычно переводится на русский язык как «писатель», однако далее Сулейман говорит, что ходил в Гизу искать себе работу, а именно кому бы что-нибудь написать, то есть в его случае речь идет именно о ремесле писца.

893

Recueil des pieces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El-Hhaleby. Р. 7.

894

В дальнейшем этот сеид проходит в документах как Мухаммад ал-Гази.

895

Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El-Hhaleby. P. 8-9.

896

Ibid. P. 10.

897

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 8. Р. 19-20.

898

Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El- Hhaleby. Р. 21-25.

899

Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El- Hhaleby. Р. 32.

900

Ibid. P. 35-36.

901

Ibid. P. 40.

902

Ibid. P. 42.

903

Recueil des pièces relatives à la procédure et jugement de Soleyman El- Hhaleby. Р. 43-47.

904

Histoire scientifique et militaire de l'expédition française en Égypte. T. 8. Р. 27.

905

Авторы «Научной и военной истории» называют его «1-й полк армейской кавалерии», но такого в составе Восточной армии не было. Возможно, для торжественной церемонии был создан сводный полк.

906

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 8. Р. 27-29.

907

Ibid. Р. 32.

908

Считалось, что глоток воды приносит посаженному на кол быструю смерть.

909

Ibid. Р. 38-40.

910

См.: Hutin J. F. La campagne d’Égypte: une affaire de santé (1798-1801). Paris, 2011. Р. 469.

911

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 69-69 об.

912

Там же. Л. 70-70 об.

913

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 71.

914

Ж. А. Мену - С. Смиту, 20 июня 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 62-62 об.

915

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - Там же. Л. 71.

916

Peyrusse А. Ор. cit. Р. 107.

917

Откуда в данном контексте появился некий «Мухаммад-паша», сказать трудно. Возможно, Райт ослышался или ошибся, когда по памяти составлял отчет о разговоре. То же касается и определения Сулеймана в качестве «янычара». Ни того, ни другого во французских документах нет, зато после доклада Райта в ставке Великого визиря при пересказе французской версии происшедшего всякий раз будут упоминать таинственного «Мухаммада-пашу» и «убийцу-янычара». Последний даже попадет, как мы увидим далее, в официальную Прокламацию великого визиря.

918

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 917. Л. 29-32 об.

919

Э. Франкини - В. С. Томаре, 4 июля 1800 г. - АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 74.

920

АВПРИ. Ф. 89. Оп. 8. Д. 916. Л. 63.

921

Э. Франкини - В. С. Томаре, 12 июля 1800 г. - Там же. Д. 917. Л. 28.

922

Записка Константинопольских вестей и разглашений. Месяц июль. - Там же. Л. 93 об.

923

Э. Франкини - В. С. Томаре, 12 июля 1800 г. - Там же. Л. 28-28 об.

924

Подробнее см., например: Гэно Б. К истории военной оппозиции бонапартистскому режиму // Французский ежегодник. 2006: Наполеон и его время. К 100-летию А. 3. Манфреда (1906-1976). М., 2006. С. 181-198; Villefosse L., de; Bouissounouse J. L’opposition à Napoléon. Paris, 1969.

925

Las Cases E., de. Le Mémorial de Sainte-Hélène. Paris, 2017. Р. 139.

926

Генерал Анри-Гасьен Бертран, сопровождавший Наполеона на острове Св. Елены в качестве гофмаршала, был участником Египетского похода.

927

Ibid. Р. 143.

928

Kleber en Egypte 1798-1800. Т. 4. Р. 937.

929

Rigault G. Op. cit. P. 41, 44.

930

Полностью - Жак-Сулейман-Мурад. См.: Ibid. P. 45.

931

Gazette Nationale ou le Moniteur Universel. An VIII. 3 prairial.

932

Ibid. 19 prairial.

933

Ibid. 20 prairial.

934

Ibid. 10 messidor.

935

Ibid. 3 messidor.

936

Gazette Nationale ou le Moniteur Universel. An VIII. 7 messidor.

937

Подробнее см.: Туган-Барановский Д. M. Наполеон и власть (Эпоха Консульства). Балашов, 1993. С. 227-231.

938

Gazette Nationale ou le Moniteur Universel. An VIII. 10 fructidor.

939

Цит. по: Pajol Ch. Р. V., le comte. Kléber, sa vie, sa correspondance. Р. 495.

940

Подробнее см.: Klein J. P. Kléber. Strasbourg, 1994. P. 120; Brégeon J. J. Kléber. «Le dieu Mars en personne». P., 2002. P. 245-246; Bazin Ch. Kléber, l’indomptable. P., 2003. P. 250-251.

941

Laurens H. Op. cit. P. 433.

942

Ж. Лагранж - H. Бонапарту, 19 января 1801 г. - Mémoires du comte Reynier, général de division. Paris, 1827. P. 172-173.

943

Шассье - А. Ж. Мену, 15 декабря 1800 г. - Mémoires du comte Reynier, général de division. Р. 183.

944

Шассье - Н. Бонапарту, 23 октября 1800 г. - Ibid. Р. 185.

945

Ibid. Р. 187.

946

Laurens H. Op. cit. P. 433.

947

Histoire scientifique et militaire de l’expédition française en Égypte. T. 8. P. 277.

948

Ibid. P. 280.

949

Cm.: Bazin Ch. Op. cit. P. 253.

950

Klein J. P. Op. cit. P. 121.

951

Cm.: Brégeon J. J. Op. cit. P. 246-247.

952

Las Cases E., de. Le Mémorial de Sainte-Hélène. P. 146.

953

Ibid. P. 147.

954

Ibid. P. 150.

955

Ibid. P. 224.

956

Las Cases E., de. Le Mémorial de Sainte-Hélène. P. 637.

957

Mémoires de Napoléon. T. 2. La Campagne d’Egypte 1798-1799. P. 331.

958

Ibid. P. 332.

959

Kléber en Égypte 1798-1800. T. 2. Р. 532.

960

Chateaubriand F. R. Mémoires d’outre-tombe. Bruxelles, 1849. T. 3. Р. 194.

Content

Чудинов Александр Викторович Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Пролог. Песок Египта

Глава 1. Новый главнокомандующий

«Око» Бонапарта

Путь полководца

Александрия

Сирия

Глава 2. Наследие Бонапарта

Опустевшее «гнездо»

Заветы Бонапарта

Суровые реалии

Спор длиною в годы

Глава 3. Тревожная осень

В поисках мира

Слава Дамьетты

Армия великого визиря

Бесчестье Дамьетты

Игра продолжается

Глава 4. Падение Эль-Ариша

Форпост в пустыне

Первая кровь

Искушение

Фактор времени

Развязка

Глава 5. Между войной и миром

Бунт в Александрии

Выбор Клебера

Вести из Франции

Междувластие

Глава 6. Гелиополис

Неизвестное сражение

Силы сторон

Штурм деревни Матария

Разгром великого визиря

Погоня

Глава 7. Второе каирское восстание

Расположение французских частей в Каире

Начало восстания

Погром христиан

Осада главной штаб-квартиры

Хрупкое равновесие

Перемена ролей

Divide et impera

Кнут и пряник

Проба сил

Гибель Булака

Генеральный штурм

Итоги восстания

Глава 8. Смерть Клебера

Контрибуция

Туземные войска

Эвакуация или колонизация?

Клебер и Мену

Считаные дни

Шахада Сулеймана ал-Халеби

Qui prodest?

Эпилог. «Узник» замка Иф

Научное издание

Комментарии