Тамара Михеева

Асино лето

Моим любимым мальчишкам Егору, Севке и Олежке

© Михеева Т. В., текст, 2013

© Брезинская О. М., иллюстрации, 2018

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», оформление, 2018

* * *

Часть I

1

«Ну что за мучения? – думала Ася. – Нет чтобы просто как-нибудь: Маша или Настя. Ну хотя бы Аня. Или Катя, Даша, Лиза. Вот сейчас уже доберутся… Ох!»

– Шустова Прасковья.

Ася встала.

– Это я. Но можно просто Ася.

На неё, конечно, все посмотрели. На неё всегда все смотрят, стоит только представиться.

В классе у них пять Насть, четыре Саши, три Лизы и три Полины. А Прасковья – на всю школу одна. Здесь, в лагере, полегче. Здесь, говорят, даже две Глафиры есть, и в отряде с именами поразнообразнее. Но Прасковья – всё равно одна.

Может, это и неплохо. Когда кто-нибудь издалека кричит: «Прасковья!» – можно не сомневаться, что зовут именно её. Да и что плохого, когда на тебя внимание обращают, стоит только представиться? Больше-то обращать не на что: внешность у Прасковьи ничем не примечательная. И в глубине души она своё имя любит, но сколько из-за него проблем! Ведь всем и каждому приходится объяснять, что Прасковья сокращённо – Паша, а так как это имя очень уж мужское, мама придумала называть её Ася. Со временем она так и стала представляться:

– Шустова Прасковья, можно просто Ася.

Многим казалось, что звучит это высокомерно, а сама Прасковья – задавака и воображала.

– Хорошо, Прасковья, будем называть тебя Ася! Какая коса у тебя замечательная, – вожатая Лена старалась при первом же знакомстве отметить в ребёнке что-нибудь особенное. Не у всех, правда, это особенное заметишь. Но тут, слава богу, всё в порядке у девочки: и коса, и имя.

Да, коса у Прасковьи такая… Даже слов нет – какая! Ниже пояса и не жиденькая, а густая, тяжёлая.

– Красивая, – вздохнул, глядя на Прасковью, гном Сева, прячась с прапрадедушкой в ветвях дуба.

– Да, – выдохнул прапрадедушка Старый гном и сказал строго: – И дело вовсе не в косе, понимаешь?

– Угу, – ответил гном Сева.

Он даже не совсем понимал, а скорее чувствовал: вон ещё одна девочка с косой – да ещё с какой! – длиннее Прасковьиной и совершенно неправдоподобного золотого цвета. И глаза у девочки ярко-голубые на пол-лица, и ресницы чёрно-длинные, а… всё равно не то что-то. И гном Сева продолжал смотреть на Прасковью.

Девочку с косой ещё длиннее, чем у Прасковьи Шустовой, звали Сашей.

«Надо было её косу похвалить, – досадливо подумала про себя вожатая Лена. – А у той оригинальное имя отметить».

Впрочем, Сашина коса не осталась незамеченной. И так как она не говорила высокомерных слов, вроде «можно просто Ася», то к вечеру была признана девочками первой красавицей отряда.

2

Детский оздоровительный лагерь, куда на всё лето приехала Прасковья Шустова, назывался «Светлячок». Очень подходящее для лагеря название. Потому что, во‐первых, даже ночью в нём было светло от фонарей, а во‐вторых, там и правда водилось множество жуков-светлячков. Вечером они светились в траве, как маленькие зелёные и синие звёзды. Жаль только, что долго любоваться светлячками нельзя – память потеряешь.

Дорога в лагерь идёт из города через лес. Лес – сосновый, вековой, полон цветов, волшебных трав, ягод, чудес и грибов. Дорога скатывается с горы и тянется вдоль реки. Речка неширокая, мелкая, особенно в жаркое лето, но красивая. На том берегу скалы – о-го-го какие! На них даже смотреть страшновато, а забираться-то и вовсе. На реке много островов, поросших ивами, черёмухой и крапивой. На один из них ребята из лагеря «Светлячок» приплывают на костёр.

Дорога утыкается в железные ворота, раскрашенные разноцветной краской. Над воротами большими буквами написано: «Детский оздоровительный лагерь „Светлячок“». У ворот – беседка с телефоном, здесь дежурные сидят. Это главный вход в лагерь, называется «Дальние ворота». «Дальние», потому что до первого корпуса идти ещё далеко. Сразу за воротами – дорога. Слева от неё растут тополя, за ними – картофельное поле; справа – ивы, за ними – поле футбольное.

Заканчиваются поля, начинаются заросли черёмухи, крапивы, мелкого кустарника. Здесь стоит и качает скрипучей головой железный Серый слон. Раньше у него был такой длинный хобот, что слон работал в лагере шлагбаумом. Но к старости Серый слон обленился, половина хобота отвалилась, и теперь он просто стоит у дороги. Малыши из пятнадцатого отряда любят забираться к нему на спину и играть в Индию. Когда у Серого слона хорошее настроение, он исполняет желания. Надо повиснуть на оставшейся половине хобота и шёпотом сказать ему желание. Жаль только, что настроение у Серого слона редко бывает хорошим, и поэтому желания не всегда сбываются.

Напротив слона – беседка, а за ней растёт очень много незабудок, но про это никто не знает: за беседкой непроходимый бурелом, крапива в человеческий рост и топкая земля болота. Добраться до голубого ковра незабудок могут лишь гномы.

После беседки одна дорога расходится на три: первая ведёт на площадь перед столовой, в центр лагеря; вторая поднимается круто вверх; третья убегает к реке, к пирсу, к вековым ивам. Если пойти по второй дороге, то выйдешь как раз к Старому лагерю.

Лагерь «Светлячок» построили так давно, что в нём отдыхали не только родители Прасковьи, но даже её бабушка. Только тогда вместо домиков были палатки и стояли они здесь, над рекой. Палаток давно нет. Только здание бывшей столовой стоит на пустыре, там теперь сторож живёт. У сторожа много собак: Пятнашка, Буль, Шарик, Ляля, Кузя, Бой и Найда. Они не то чтобы злые, но очень шумные, лают громко и бегают всегда стаей. Ребята их боятся и к дому сторожа не подходят. Сторож Михалыч тоже старик сердитый, его не очень-то в лагере любят.

За домом сторожа – бассейн для малышей, а за бассейном – дикий заброшенный сад. Никто-никто, даже директор, не знает, откуда в лагере этот сад. Может, его заложили ребята в те времена, когда бабушка Прасковьи Шустовой была ещё маленькой. Может, Весна несла в рукавах молодые побеги-саженцы да обронила по рассеянности. Может, сидели на заборе мальчишки-девчонки, яблоки-груши жевали, а огрызки за спину бросали, те проросли и выросли садом. А может, деревья сами из дачного посёлка пришли – удрали от нерадивых хозяев. Никто не знает, как было на самом деле, да это и не важно. Главное, что в те давние времена сад был молодым и добродушным. Ребята из старого палаточного «Светлячка» за ним ухаживали, заботились, сад рос и ширился, а потом… Потом построили Новый лагерь, с кирпичными корпусами и большой столовой. Обветшалые палатки списали, а сад почему-то забросили. Может быть, однажды летом кто-то поленился ухаживать за ним, и он одичал.

Так до сих пор и стоит: дикий, заросший крапивой и полынью. Туда никто теперь не ходит. Страшный он какой-то, косматый. Здесь, на месте Старого лагеря, ещё много есть интересного: беседка и качели, флагшток на площадке, где раньше проходили линейки, кусты акации, буйно цветущие в июне…

А если перейти по мостику через ручей, то окажешься в Новом лагере, где весёлые, уютные домики, ярко раскрашенные качели, фонтанчики, скамейки, горки и песочницы, где заросли черёмухи, шиповника и дикой малины; где в пятом корпусе разместился седьмой отряд, а в нём – Прасковья Шустова, которая любит, когда её называют просто Ася.

Ася не сразу поняла, что девочки посчитали её задавалой. Раньше с ней никогда такого не случалось. В классе Асю любили и во дворе тоже. А здесь подошла к ней Наташка Ястрова и сказала:

– Не воображай, пожалуйста, что если у тебя редкое имя, то ты какая-то особенная. Имя ничего не значит.

– Не имя красит человека, а человек имя, – сказала отличница Болотова.

– Это ещё доказать надо, что ты особенная, – продолжала Наташка.

– Да я и не воображаю, – удивилась Ася.

– Воображаешь, воображаешь. В глубине души, – настаивала Наташка. – Правда ведь, девочки? Может быть, в других местах это тебе и удавалось, но у нас тут свои правила.

Ася только плечами пожала и стала вещи раскладывать. Её кровать стояла у окна. На подоконнике одиноко торчал в горшке засохший кустик герани. Ася протянула к нему руку, но тут же услышала:

– Не трогай, он проклят!

Большеглазая вертлявая Алёна смотрела на неё очень серьёзно.

– Честно-честно! – сказала она. – Я пятый год сюда езжу, всё знаю, можешь обращаться. Этот цветок уже пятьдесят лет здесь стоит. Он про́клятый! Даже вожатые его не трогают. Кто дотронется – через три дня умрёт! И выбрасывать нельзя. Кто выбросит, тот тоже умрёт, на месте.

Ася так и застыла с вытянутой рукой. Ерунда, конечно, кто такому поверит? Но трогать всё-таки не стала. Кто его знает… Вот и спи теперь рядом с про́клятым цветком. А она-то сначала обрадовалась, что кровать у окна, удивилась, что никто не занял… Понятненько.

Когда пошли в столовую, все выстроились парами, а Асе пары не досталось: в отряде было одиннадцать девочек. Ну и мальчиков столько же.

– Коля, что ты стоишь? – сказала вожатая Лена. – Пары нет? А… вот Ася без пары, вставай с ней. Ну что значит «не пойду с девчонкой»? С девочкой, во‐первых. Вставай, говорю, не выдумывай. Ася не кусается.

– Тётя Ася, не кусайся, а то в лоб получишь, Ася! – продекламировал Даня Щеглов по прозвищу Мартыш.

Все захихикали.

Белобрысый Колька посмотрел Асе в глаза и быстро взял её за руку.

Неоригинальные имена стали теперь такими редкими, что Колька, как и Прасковья, был один на весь лагерь. Фамилия у него была Огурцов, и он был старшим сыном директора лагеря. Только об этом никто не знал, кроме вожатых, потому что Колька не выставлялся.

У Кольки было пять братьев, и все младшие. Самому-самому младшему Гошке исполнился недавно год, он только научился ходить и гулял по лагерю с мамой, которая работала здесь в библиотеке. Остальные братья были в отрядах: Мишка – в пятнадцатом, Стёпка – в тринадцатом, близнецы Федя и Петя – в восьмом. И все они были белобрысыми, зеленоглазыми, худыми, загорелыми. Похожими, как две капли воды.

– Мне хоть бы одну дочку, – вздыхал директор лагеря Василий Николаевич, тоже белобрысый и зеленоглазый. – Для разнообразия.

Все оживлённо болтали, а Колька с Асей шли молча. Было как-то неловко. Вдруг Колька взял и сжал Асину руку. Ася машинально сжала его. А потом опять Колька. А потом опять Ася. Так и шли всю дорогу, руки пожимали, а друг на друга не смотрели.

3

Наташка Ястрова с первого же дня стала в отряде командиршей. Была она существом костлявым и принципиальным. В приметы не верила, девчоночьи страсти презирала, к мальчишкам и взрослым относилась с подозрением. А так как Наташка была спортсменкой, то и отряд взял спортивное направление.

«Хорошо, когда есть такие помощники, как Наташа, – с удовольствием думала вожатая Лена, шагая вместе с отрядом на футбольное поле. – Сама команду собрала, сама с тренером договорилась. А главное – ребята её понимают и любят. Вот Полина Болотова, ведь она же совсем не спортсменка, а к футболу всей душой, потому что тянется за Наташей».

Вся мягкая и круглая, отличница Болотова вышагивала рядом с красавицей Сашей Лазаревой и, приводя все известные ей факты спортивной истории, а также пословицы и афоризмы, помогала Наташке доказывать, что девочки тоже могут играть в футбол, и ещё получше некоторых мальчишек. Красавица Саша в споре не участвовала. Она рассматривала косу идущей впереди Прасковьи. Изучение Асиной косы доставляло Саше громадное удовольствие. Было совершенно ясно, чья коса здесь самая-самая. «Ну, она, допустим, у неё потолще, но толщина, допустим, ещё не главное. Длина, допустим, главнее. И цвет! Одно дело – обычная русая коса, другое – золотая, как у меня». И Саша Лазарева бесповоротно решила участвовать в конкурсе красоты.

И ещё один человек смотрел на Асю. Смотрел искоса, украдкой. Думал он… ну, не важно, что думал. Не будем в его мысли лезть: эти мысли сейчас такие неясные, странные, он и сам-то их не понимает. Человек этот – Колька Огурцов.

А сама Ася старалась ни о чём не думать. Вернее, не думать о футболе. Но как о нём не думать? Сейчас дойдут до поля, Наташка разобьёт всех на команды, заставит мячик гонять. А Асе не хочется. Футбол вообще какая-то дурацкая игра, Ася её не любит. И болеть ей не хочется. Хорошо кричать «Гол!», когда рядом друзья и настроение замечательное. А когда нет никакого настроения? Опять над ней хихикали. Ну, не совсем над ней, а над её шляпой. Шляпа была большая, соломенная, с красной ленточкой. Её Асе папа из Африки привёз. Ася терпеть не могла головные уборы, а эту шляпу любила и носила часто. Потому что скучала по папе, который «вечно в разъездах».

«Не буду обращать на них внимания», – подумала Ася. Но на неё-то как раз внимание обращали, и не замечать этого было сложно. Когда пришли на поле и расселись на высоких скамейках в высокой траве, Наташка Ястрова принялась ходить перед ребятами и объяснять правила игры в футбол. Слушала её только отличница Болотова. Данька Щеглов схватил с Асиной головы шляпу и стал паясничать: то так примерит, то эдак, то начнёт махать, как веером, то пополам согнёт.

– Отдай! – крикнула Ася и бросилась на Щеглова с кулаками.

Но он увернулся и побежал, перепрыгивая через скамейки. Все засмеялись, заулюлюкали. Жгучая обида сорвала Асю с места. Она ему покажет! Но у Щеглова недаром прозвище Мартыш. У него и лицо обезьянье, подвижное, рот крупнозубый, и повадки мартышечьи – вечно он висит на каких-нибудь ветках, балках и перекладинах, скачет и прыгает, по деревьям лазает быстрее всех в лагере и умеет двигать ушами.

Вот и сейчас он забрался на баскетбольное кольцо и запустил оттуда шляпу: пусть, мол, Ася побегает, как собачка. Но шляпа не спланировала вниз, как положено соломенной шляпе в безветренный день, а наоборот – взлетела и преспокойненько улеглась на ветках сосны.

– Доставай немедленно! – закричала Ася.

– Щеглов! – крикнула вожатая Лена. – Сейчас же слезай оттуда!

– Мартыш, ты стоишь на воротах или нет? – возмутилась Наташка Ястрова.

Мартыш показал обезьянью рожу, спустился на землю и побежал к воротам.

Ася беспомощно оглянулась. Никто уже на неё не смотрел. Пришёл тренер Жора, и даже Колька Огурцов, обожающий футбол, не видел, что произошло. Ася подошла к дереву. Она хоть и не спортсменка, но на дерево забраться сумеет. А сосна, будто этого и ждала, сама подталкивала её вверх. Упругие ветки пружинили под пятками, и Ася быстро добралась до своей африканской шляпы. Протянула руку и… замерла.

На краю шляпы сидел маленький человечек в красном колпачке. Ася зажмурилась и снова открыла глаза: человечек сидел, болтал ножками-босоножками. И даже рукой Асе помахал приветственно. Такой настоящий, в зелёных шароварах, зелёной курточке на молнии и в красном колпачке.

– Колпак я у Горыныча одолжил, – сказал человечек, настоящий человечек, только ростом с мизинец. – Мой куда-то запропастился.

– А… кто такой Горыныч?

– Это мой брат.

– А почему Горыныч?

– Зовут так.

– Зовут? А почему так зовут?

– Ну… мама так назвала. Тебя вот тоже интересно зовут. Пра-аско-овья-а…

– Можно просто Ася. Ой, а откуда вы знаете? – удивилась Ася.

Маленький человечек смутился, пробормотал что-то невнятно и сказал:

– Меня зовут гном Сева.

– Настоящий гном?!

– Настоящий. Только ещё не очень взрослый.

Ася села на ветку, прижалась к стволу спиной. Гном Сева спрыгнул со шляпы на ветку пониже, посмотрел на Асю весёлыми карими глазами.

– Нас тут много в лесу и в лагере. Василий Николаевич нас любит.

– Василий Николаевич?! Наш директор?

– Ну да. С ним ещё мой папа дружил, когда Василий Николаевич маленьким был.

– А сейчас не дружит?

– Ну, почему же? – улыбнулся гном Сева. – Дружит, конечно. Только у дяди Васи дел много. Так, вздохнёт иногда: «Одни заботы, Степан, так и жизнь пройдёт…»

– А Степан… ой, то есть папа ваш, он что?

– А что папа? Вздохнёт и скажет утешительно: «Жизнь без забот не бывает, заботы – это и есть жизнь».

Ася смотрела на гнома Севу во все глаза. Ну надо же! Настоящий гном! Славный такой, большеглазый, улыбчивый, рыжие вихры торчат из-под колпачка.

– А у меня вот шляпа, – сказала Ася в продолжение разговора, чтобы гном Сева не исчез, – как-то залетела сюда, непонятно. Мартыш этот такой противный!

Сева переступил ножками-босоножками, виновато засопел.

– Извини, пожалуйста. Шляпу я сюда поднял. Ты же не хотела в футбол играть, вот я и подумал… Хотя, конечно, нехорошо это… Я тебя… ну, на дерево лезть заставил.

– Ой, да что вы! Огромное спасибо! Я люблю по деревьям лазить, а футбол терпеть не могу.

И Ася посмотрела вниз, на поле, где одна половина отряда гонялась за мячом, а вторая старательно болела.

– А как вы сумели шляпу поднять? – спросила Ася.

– А я Ветерок оседлал, и вместе с Горынычем подняли. Горыныч – летучий гном, а Ветерок – мой давний знакомый, ему ведь несложно.

– Летучий гном? Он летает?

– Ну да.

– А вы?

– Я не умею. Только можно мне «ты» говорить, я же не взрослый.

– Ладно, – согласилась Ася. – А где сейчас Горыныч?

– Я здесь! – с верхних веток спланировал и сел рядом с Севой ещё один гном. Он был повыше ростом, с чёрным ёжиком жёстких волос, в красном комбинезоне с большими пуговицами. А колпачок у него был жёлто-золотистый.

– Я колпак у Ежа одолжил, – сказал он. – Привет, Прасковья!

– Здравствуйте, а кто такой Ёж?

– Ёж – это я! – послышалось сверху, и на ветки спикировал майский жук. За задние лапы жука держал гном в золотистой куртке и ярко-зелёном колпачке. При посадке он проехался по ветке на животе. Потом отпустил жука, и тот, обиженно прожужжав, улетел.

– Странный какой-то, – удивился гном Ёж. – Не любит пассажиров. А я, Севка, твой колпак нашёл.

Р-раз! – и все трое поменялись колпачками. Уселись рядком на ветке: зелёный, как травинка, Сева, Горыныч – алый огонёк и золотистый Ёж. Разглядывали Асю в шесть глаз.

– Значит, вот ты какая, Прасковья, – сказал Горыныч.

– Вот такая. А вы – Горыныч? А почему вас так зовут? Ну, то есть… я хочу сказать… Змей Горыныч – он же страшный и некрасивый.

А зеленоглазый гном был очень симпатичным.

– Ну, мама так назвала, – Горыныч задумался. – Думаю, меня так назвали, потому что я очень умный. Знаешь пословицу: «Одна голова хорошо, а две лучше»? А я такой умный, будто у меня три головы, как у Змея Горыныча.

Ася рассмеялась.

– Только вы гораздо симпатичнее Змея Горыныча.

Горыныч раскланялся, а Ёж удивился:

– А вы что, ещё на «вы»?

– Нет вообще-то, – сказал Сева, – просто она стесняется.

– А почему… тебя Ежом зовут? – спросила Ася.

– Потому что я – Ёж, – ответил Ёж.

Футбол давно уже закончился. Команда Кольки Огурцова в пух и прах разгромила Наташкину, и сердитая Наташка ругала своего полузащитника Тёмку Бельца. Вожатая Лена разговаривала с тренером Жорой. А Ася всё сидела на дереве и болтала с гномами. В отряде её так и не хватились.

4

Пока Колька Огурцов с командой празднуют победу, Наташка Ястрова переживает поражение, а Ася общается с гномами, можно ещё рассказать о необыкновенных и даже таинственных местах в лагере «Светлячок». Вот, например, Ближние ворота. Расположены они недалеко от столовой, к ним ведёт узкая тропинка. Ведёт от беседки через заросли шиповника, по мостику над ручьём и у Ближних ворот не останавливается: бежит тропинка через лес в дачный посёлок. Некоторые несознательные дети ходят туда за клубникой и морковкой. Огородничают, одним словом. Кое-кто возвращается с хорошим соляным ожогом на известном месте.

В лагере ходит легенда, что рядом с Ближними воротами, чуть в стороне, триста лет назад стоял мужской монастырь. Жили там белые монахи. Белые, потому что ходили в белых одеждах. Они жили отшельниками, умели лечить травами и управлять облаками. Однажды на монастырь напали лесные разбойники. Монахов перерезали, а монастырь сожгли. Сейчас и места того не найдёшь, всё травой поросло. Только призраки белых монахов до сих пор бродят по лесу, а в полнолуние подходят к корпусам и в окна заглядывают. Кто их увидит – вмиг поседеет. Ну, и много чего ещё про белых монахов рассказывают. Все подробности знает Алёна Чаплашкина. Кому интересно, пусть у неё и спрашивает.

Корпуса в лагере стоят друг за дружкой, между ними – игровые площадки (у младших отрядов – качели-карусели, горки и песочницы, у старших – баскетбольные кольца и волейбольная сетка), вокруг каждого корпуса растут величавые сосны и повсюду, по всему лагерю – кусты шиповника и черёмуха. «Светлячок» – очень зелёный лагерь. И очень красивый. Особенно сейчас, в июне, когда шиповник цветёт. Ярко-розовые, алые, белые, бордовые цветы блюдцами сияют в листве, а над лагерем стоит сладкий запах.

Может быть, поэтому «Светлячок» так любят сказочные существа. Под крыльцом первого корпуса живёт Королевский уж. Он совсем ручной, хоть и волшебник. Даже малыши из пятнадцатого отряда берут его в руки, не боятся. Иногда уж-волшебник исполняет желания. Но тоже по настроению, как и Серый слон.

В седьмом корпусе, на чердаке, живёт угомон Костюша. Он добрый и не очень справляется со своей должностью угомона. Когда ребята долго не могут уснуть, он начинает топать на чердаке и завывать. А ведь угомоны должны сажать самых непослушных в мешки и уносить в лес.

На Летней эстраде живёт семейка ветров: папа, мама, взрослый сын Ветрище, три дочки Ветерочки и совсем маленький сын Ветерок. Они ничьи желания не исполняют, спать никого не укладывают, только и делают, что резвятся: хлопают форточками, бросаются шишками и срывают с голов панамки.

5

Вечером Ася забралась в постель самая первая. Девчонки ещё умывались, раздевались, бегали то к вожатым, то к мальчишкам, что-то обсуждали, а Ася уже лежала и мечтательно смотрела в потолок. Надо же! Настоящие гномы! Такие маленькие, такие весёлые, всё в лесу знают. И совсем безбородые, не такие, какими их Ася раньше представляла. Хотя есть у них и бородатые – те, кто постарше. А эти ещё просто мальчишки. Замечательные мальчишки: Сева, Горыныч и Ёж! Они угощали Асю сладкой, совсем спелой земляникой, хотя во всём лесу земляника ещё и не отцвела даже. Показывали гнездо зяблика с крошечными птенчиками и муравейник ростом с Асю! А потом они познакомили её со своим прапрадедушкой, которого звали Старый гном. Вот уж кто по-настоящему бородат! Седая, чуть зеленоватая борода свисала до земли, самым кончиком цепляясь за траву. Старый гном курил трубку и смотрел на Асю добрыми лучистыми глазами.

Они долго гуляли по лесу. Почти до самого ужина. Гномы то шагали впереди по тропинке, то садились Асе на плечи. А иногда Горыныч взлетал и летел рядом с Асиным лицом. Сева с Ежом тогда немножко отставали. Один раз Ася провалилась в болото, но Сева схватил её за косу и вытащил! Маленький, а сильный.

– Это он с перепугу, – усмехнулся Горыныч.

Горыныч и Ёж всё время смеялись, что Ася такая неловкая и ничего в лесу не знает. Сева сказал ей тихо:

– Ты не обижайся. Они всегда над всеми насмешничают.

– И над тобой?!

– Ну, бывает…

– А тебе не обидно?

– Да они же не со зла. Просто у них характер такой.

И Ася перестала обижаться. Когда пришло время возвращаться в лагерь, гномы уселись на Асину косу (лёгкие, невесомые, как заколки) и шумно заспорили, какой цвет больше подходит Асиным волосам: зелёный, алый или золотистый.

Горынычу и Ежу спор быстро надоел. Они оторвались от косы и, крикнув: «Пока-пока!», улетели, а Сева проводил Асю до самого корпуса. Там он спрыгнул в цветок шиповника, погладил по спине мохнатого шмеля и сказал Асе:

– Ну, я пойду потихоньку…

– Ты летать совсем-совсем не можешь?

Сева грустно улыбнулся:

– Горыныч – летучий гном, а Ёж – прыгучий, он умеет высоко-высоко, далеко-далеко прыгать, и тогда кажется, что он летит.

– А ты?

– А я… я просто так гном. Без талантов.

– Как это без талантов? Ты все травы знаешь, все цветы и деревья.

– Ну, это все гномы знают.

– Ну уж… Ты добрый.

– Все гномы добрые. Я же тебе говорил.

– А ты… ты – самый лучший друг! Вот!

Ася покраснела и стала смотреть в сторону.

Сева тоже смутился.

– Спасибо, – буркнул он. – Ну я пойду?

Ася кивнула. Хотя расставаться было грустно. И в палату, где нет друга и некому рассказать о новых знакомых, тоже не тянуло. Тоскливо как-то… и сразу к маме захотелось.

– Я навещу тебя завтра, можно? – спросил Сева.

– Ой, правда? – тут же просияла Ася и подумала, что мама приедет в воскресенье, а сегодня уже среда.

Вожатая Лена наконец-то заставила девчонок лечь и перестать разговаривать в полный голос. Тогда решили рассказывать страшные истории. Начала Алёнка. Сначала она рассказала про Белого монаха, потом про Гнилую речку, что течёт в овраге, а потом про Грозовой дом.

– Вот пойдём на остров, на костёр, и увидите: над лагерем гора – высокая-высокая. На горе – чёрный лес, а в лесу у самого края горы – поляна! Только это не поляна, а… Ну, то есть как бы поляна, а на самом деле не поляна…

– Да что ты заладила: «поляна – не поляна», – скривилась отличница Болотова. – Вечно ты, Алёна, свои мысли сформулировать не можешь.

Алёнка обиделась и сказала, что пусть Болотова сама рассказывает, раз она здесь самая умная. Все обрушились на Болотову, потому что она мысли формулировать умела, а интересно рассказывать – нет. Алёнка ещё немного подулась, чтобы её поуговаривали, а потом продолжила:

– Эта поляна… не просто так. Это место – выжженное. В каждую грозу туда обязательно ударяют четыре молнии и сжигают четыре дерева, потому что тогда на этой горе появляется Грозовой дом. В доме четыре башни: Южная, Северная, Восточная и Западная. И в каждой башне живёт привидение. Бывают добрые привидения, а эти четверо – они злющие: в грозу детей заманивают и превращают в деревья, чтобы молнии было… чем питаться. А сами у людей глаза вырывают и делают из них шаровые молнии…

– Всё это бабушкины сказки, – презрительно сказала Наташка Ястрова.

– Не хочешь – не верь! – обиделась Алёнка.

Ася улыбнулась: она бы могла рассказать им такое! Не страшное, но настоящее чудо! Но она не расскажет. Гномы не просили держать в секрете их существование, но ей самой почему-то не хотелось о них говорить. Да и не поверит никто. А если поверят, ещё хуже: будут разглядывать их, трогать и обо всём расспрашивать. Наверное, гномы сами знают, кому показываться. Ася опять улыбнулась, радостно и благодарно, и заснула под Настину историю про лондонских вампиров.

6

Наутро, едва солнце коснулось пушистой верхушки сосны, Ася открыла глаза. Разбудило её особенное чувство, будто сегодня её ждёт что-то необыкновенно радостное. Она выглянула в окно и сразу увидела гнома Севу. Он шагал туда-сюда по сосновой ветке и в своём зелёном комбинезоне был похож на живой листик. Ася оглядела палату. Кажется, все ещё спят. Тогда она осторожно открыла окно, стараясь не задеть про́клятую герань.

– Сева! – тихонько позвала Ася и опять огляделась. Она очень боялась кого-нибудь разбудить.

– Ася! – обрадовался Сева и спрыгнул на ветку пониже. – А я жду, жду! Как вы долго спите!

Ася глянула на Алёнкины часы, которые лежали на тумбочке. Половина седьмого!

– А вы когда просыпаетесь? – спросила она.

– Сначала мы, потом солнце. Одевайся, пойдём, я тебе такое покажу!

Ася натянула пёстрый сарафан и вылезла в окно. Сева тем временем, уцепившись за янтарную сосновую чешуйку, спланировал на землю. Ася присела перед ним на корточки.

– Куда пойдём?

– К двум мостикам.

– В Старый лагерь? Там собаки…

– Ты собак боишься? – удивился Сева.

– Ну… эти злые.

– Злые? Кто? Буль, Тяпа? Или Пятнашка злой? Или Кузя? Ты просто с ними не знакома, Ася, ты ничего не знаешь. Бери меня в руку, и бежим!

Ася прикрыла окно, взяла Севу и тихонько сжала в кулаке – так, что только его голова торчала в ярком зелёном колпачке.

Роса обожгла босые ноги. Ася засмеялась, окончательно проснувшись, и побежала под горку. А Сева торопил:

– Быстрее! Быстрее!

– Почему быстрее?!

– Я тебе такое покажу! Никогда не забудешь!

– А что? Что?

Споткнувшись о корень, Ася упала плашмя и проехала коленками по асфальту. Она тряхнула головой и осторожно села.

– Кха-кха! – послышалось в кулаке.

Ася осторожно его разжала.

– Прости, я тебя чуть не раздавила.

– О-о-о, – Сева повертел головой, взмахнул руками, потопал. – Я цел, – улыбнулся он. – А ты? Ой-ой-ой!

Коленки у Аси были содраны в кровь. Тонкие алые струйки текли по ногам.

– Надо найти подорожник, – деловито сказал Сева. – Верное средство.

– Чего его искать, вон его сколько.

Ася присела в траву у дороги. Было очень больно и обидно. Сева выбрал красивый гладкий подорожник и, пыхтя от натуги, сорвал его. Но подорожник совсем не помог. Кровь всё равно бежала, коленки болели, будто по ним прошлись острой тёркой. Ася отбросила подорожник, дохромала до фонтанчика и стала промывать раны. Сева виновато и сочувственно сопел, стоя на кране.

– Это я виноват, – сказал он. – Торопил тебя.

Кровь всё не останавливалась.

– Бежит и бежит, – испугалась Ася.

– Ох! Это, наверное, колдовской корень!

– Ка-кой?

– Ну, колдовской. Об него споткнёшься – несчастий не оберёшься. Надо теперь к солнечным зайчикам идти. Только они залечить смогут.

– К солнечным зайчикам?! – распахнула глаза Ася. – Это на Солнце, что ли?

– Да нет, – засмеялся Сева. – Тут рядом. Место такое волшебное. Идти-то сможешь?

Ася сказала, что в гости к солнечным зайчикам она готова даже ползти. И тут же услышала заливистый смех: прямо с неба к ним спустились Горыныч и Ёж.

– Это будет весело! – сказал Ёж.

– Все гномы сбегутся посмотреть! – подхватил Горыныч.

– Перестаньте, – попросила Ася. – Знаете, как больно?!

Моментально став серьёзными, Горыныч и Ёж сказали в один голос:

– Знаем.

– От колдовского корня всегда больно, – добавил Сева. – Он и людям вредит, и дерево губит.

– Надо это место запомнить.

– Ладно, чего болтаем? – сказал Горыныч строго. – Асе на Солнечную поляну надо.

– А как? – прохныкала Ася. Ноги ломило, голова раскалывалась. Ей казалось, она и шага сделать не сможет.

– Ну, это просто! – улыбнулся Горыныч снисходительно. – У меня тут осталось немного. Девчонки ещё на Новый год дарили…

Какие девчонки и что подарили они Горынычу на Новый год, Ася спросить не успела. Горыныч взлетел и повис у неё над головой. Потом стал быстро-быстро тереть ладошки друг о дружку, будто хотел согреться. Асе и впрямь стало тепло, даже жарко. Она почувствовала себя горячей-горячей и лёгкой-лёгкой. Земля качнулась и поплыла.

– Ай! Я… Я лечу! – прошептала она.

Какая-то сила подняла её в воздух и понесла вперёд. Тела своего Ася совсем не чувствовала. Иногда её переворачивало и крутило в воздухе. Рядом прыгал Ёж, а Горыныч взял Севу за руку, и они летели над Асей.

– Поворачивай! – крикнул Горыныч. – Нам через мостик! Поворачивай!

– А как?

– Прасковья, ты хоть что-нибудь умеешь?!

Но зря Горыныч ругался. Ася ведь не сама летела – что-то её влекло, какое-то горячее облако держало и несло над землёй. Всё в Асе булькало, и пузырилось, и взрывалось каждую секунду.

– Ура-а-а! – закричала она, чтобы выпустить рвущуюся наружу радость.

Гномы зажали уши.

– Я оглох! – возмутился Ёж.

– Веди себя прилично, а то ногами пойдёшь, – пригрозил Горыныч.

Асе казалось, что у неё уже и не болит ничего, но не тут-то было. Когда Ёж крикнул: «Спускаемся!» – и все они приземлились на поляну, будто забором окружённую кустами акации, Ася встала на ноги, охнула и села в траву. Ноги болели так, будто она без остановки три дня шла в гору по камням; руки ломило, даже в горле пересохло, и сердце стучало где-то в висках, да так громко, что в глазах потемнело.

А поляна-то была самая обыкновенная. В давние времена здесь проводили пионерские линейки. Одинокой мачтой торчал флагшток; вдоль кустов акации, по периметру поляны-площади, шла дорожка, выложенная каменными плитами. Между плитами проросла трава.

– Это же Старый лагерь, – удивилась Ася.

– А ты думала, мы тебя в Сказочное королевство отнесём? – съехидничал Горыныч.

Признаться, так Ася и думала.

– А кто же будет меня лечить?

– Да вот они.

Над поляной светящейся метелью носились, кружились, вертелись солнечные пятна. Они прыгали по траве, по кустам акации, по дорожке, по флагштоку и развалившейся трибуне. Тут были не только солнечные зайчики. Были солнечные белки, котята, бурундуки, медвежата, щенки, цыплята, даже солнечные оленята, жеребята и телята. Среди солнечной круговерти то тут, то там мелькало золотистое пятнышко: это ускакал резвиться вместе с солнечными зверятами гном Ёж. Улыбчивый и прыгучий, он сам был как солнечный зверёк. Ася во все глаза смотрела на их догонялки-прыгалки. А Ёж уже привёл солнечного бельчонка и солнечного козлёнка. Бельчонок был остролицый, юркий, хвост торчком, а козлёнок – лобастый, лопоухий, добродушный. Они пробежались по Асиным ногам. Стало тепло и щекотно. Козлёнок посмотрел на Асю хитрыми светящимися глазами и шершавым языком слизнул кровавые струйки. А бельчонок обмахнул коленки хвостиком, и все ссадины затянулись прямо на глазах. Боль прошла. Коленки стали такими загорелыми, будто Ася всё лето загорала на юге одними коленками.

– Спасибо, – смущённо пробормотала она и спросила: – А я думала, солнечных зайчиков, ну… всех солнечных… только зеркальцем пускать можно, разве нет?

– Зеркальцем – это когда на работу, – улыбнулся козлёнок, – а здесь наш дом.

Они засмеялись и ускакали. Солнце поднималось всё выше, высохла роса на траве. Скоро объявят подъём.

– А они целый день здесь играют? – спросила Ася.

– Нет, только утром. Сейчас ещё немного порезвятся и спрячутся в цветы, – объяснил Сева.

А Горыныч сказал:

– Нам пора. Если хорошо себя чувствуешь…

– Прекрасно чувствую! Летим!

Горыныч рассмеялся:

– Ну нет! Уже проснулись повара и вожатые. Представляешь, что они подумают, если увидят летящую Прасковью Шустову?!

Пришлось идти пешком. Это тоже было интересно. Горыныч сел Асе на одно плечо, Сева – на другое. Когда перешли мостик, их догнал сияющий разрумяненный Ёж и сел Асе на макушку. От него было жарко, как от солнца.

– Сева! – вспомнила Ася. – Ты же хотел мне что-то показать!

– Поздно уже, – вздохнул Сева. – Как родниковый цветок распускается, можно только ранним утром увидеть.

– Родниковый цветок?!

– Ну да. Спускайся вот здесь к ручью.

Без тропинки, через кусты Ася спустилась в овраг, где шумел ручей.

– Иди прямо по воде, против течения.

Вода была холодная. Ноги скользили по камням, вязли в песке, но Ася упрямо шагала против ручейного течения. Очень уж хотелось посмотреть родниковый цветок.

Постепенно ноги привыкли к воде, даже весело стало. Струйки щекотали кожу, почти как солнечный бельчонок.

– Пришли, – сказал Сева.

В большой ручей впадал маленький. Его студёная вода сотнями игл впилась Асе в щиколотки. Ручеёк бежал из круглого, как блюдце, родника.

– Вот он.

– Это обычный родник, – засомневалась Ася.

– Много ты понимаешь! – обиделся Горыныч. – Это он сейчас обычный, а если бы…

– …Некоторые под ноги смотрели, – подхватил Ёж, – не упали бы и увидели, как он распускается!

– Можно, конечно, на закате прийти, – сказал Сева, – посмотреть, как он закрывается и под землю уходит. Но это не так красиво.

Асе очень-очень захотелось увидеть, как распускается родниковый цветок.

– А завтра утром нельзя? – умоляюще спросила она.

– Конечно, можно!

– Мы за тобой зайдём!

– Только, чур, не пищать, что рано встать не можешь!

– Нет, я люблю рано вставать, – сказала Ася и стала выбираться на сушу.

– По земле не пройти, – сказал Ёж, – всё заросло. Только по ручью.

– Замёрзла, да? – забеспокоился Сева.

– Ничего…

Гномы проводили Асю до корпуса. Лагерь «Светлячок» просыпался. Хлопали окна и двери, от столовой плыл запах манной каши. Мимо прошёл тренер Жора, посмотрел подозрительно, хоть гномы и спрятались в карманы Асиного сарафана.

«Ох, не опоздать бы! – с тревогой подумала Ася. – А то начнут приставать: где была?» Почему-то никому не кажется странным, если человек поздно ложится, но никто не понимает, если он по доброй воле встаёт ни свет ни заря.

Уже около самого корпуса Горыныч сказал:

– Привет передавай Манюне и Марусе.

– Кому?!

Гномы удивлённо переглянулись.

– Ни за что не поверю, что девчонки с тобой ещё не познакомились, – недоверчиво сказал Ёж. – Да они, наверное, уже замучили тебя своей болтовнёй!

– Прасковья просто не признаётся, чтобы мы их не ругали. Это у них девчоночья солидарность.

– Да нет никакой солидарности! – ничего не понимала Ася. – И никаких Манюнь я не знаю!

– Манюня – одна и Маруся – одна, – поправил Сева. – Неужели вы не знакомы? Они же живут на подоконнике, в герани…

– В герани?! – ужаснулась Ася. – Она же про́клятая!

– Че-го?! – хором удивились гномы.

Ася пересказала Алёнкину историю, и гномы прыснули от смеха. А насмеявшись вволю, тут же начали возмущаться. Горыныч сказал:

– Я понимаю, когда про Белого монаха или Королевского ужа всякие небылицы сочиняют, но цветок-то что плохого сделал?

– Красивый такой, круглый год цветёт, – укоризненно сказал Сева.

– Да не цветёт он! Засох весь.

Гномы сначала не поверили. Потом Горыныч слетал к окну и убедился. Ох, как же ругали они неведомых Манюню и Марусю! И безответственные они, и бессовестные, и куда только смотрит Старый гном, почему он их не накажет, и надо что-то делать…

– Я знаю, где они, – сказал догадливый Ёж. – Они у Сдобной булочки. У неё, говорят, скоро бал.

– Вперёд! К Сдобной булочке! – скомандовал Горыныч.

– А я?

– Ты с нами, как свидетель.

– Но сейчас же подъём… на зарядку надо и на завтрак…

– Сдобная булочка тебя накормит.

– Ася! Тебе что дороже: манная каша или сказка?

– Мы ненадолго. Может, никто и не хватится. А у Сдобной булочки знаешь, как интересно!

Уже на ходу Ася спросила:

– А Сдобная булочка – это, что ли, имя такое?

– Ну да.

– А почему такое имя?

– Ну, мама так назвала. Перестань всё время спрашивать: «Почему такое имя?» Такое, вот и всё.

Когда в лагере протрубили подъём и вожатая Лена повела свой заспанный и недовольный седьмой отряд на зарядку, Ася с гномами были уже далеко в лесу. Они подошли к холму с норой, и Горыныч трижды топнул ногой. Тотчас же из глубины норы послышалось:

– Иду! Иду!

И через минуту показалась взрослая гномиха – румяная, пышная, с золотыми косами, уложенными вокруг головы. Увидев гостей, она засияла глазами и ямочками на щеках. Даже Асе досталась порция круглых сияющих улыбок. Это и была Сдобная булочка.

7

Ася еле-еле успела к обеду. Она забежала в столовую, когда седьмой отряд уже сидел за столами. Все повернулись и посмотрели на неё.

«Ага, – подумала вожатая Лена, – а я-то всё не могла понять, кого не хватает. Та-ак… разберёмся».

– Прасковья, где ты была?

Врать Асе не хотелось, но сказать правду было невозможно. Вряд ли Лена поверит, что Ася только что из гномьего дворца. Что сначала они долго ползли по узкому извилистому ходу, за шиворот сыпалась земля, а корни цеплялись за волосы и сарафан, зато этот ход вывел их в пышно убранный просторный зал, где даже Ася могла встать во весь рост. Наверное, это было глубоко под землёй. Но темно здесь не было: подземный дворец Сдобной булочки освещали тысячи светлячков, и сотня гномов и фей украшали зал к большому балу: натягивали гирлянды из цветов, взбивали кресла из пуха одуванчиков, щётками из осоки до блеска натирали паркет. А что творилось на кухне! Там всё кипело, булькало, пенилось, трещало, жарилось, пеклось, сушилось, варилось, взбивалось и замораживалось!

– Бал через два дня, а ещё столько дел, столько дел! Не знаю, успеем ли, – жаловалась Сдобная булочка. – Вы, конечно, будете моей гостьей? – обратилась она к Асе.

– Если позволите, – Ася присела в реверансе.

– Ах, что за милое дитя! – всплеснула руками Сдобная булочка. – Где вы нашли её, сорванцы?

– В седьмом отряде, – скромно сказал Сева и добавил многозначительно: – Там, где герань на окне.

– Засохшая, – уточнил Ёж.

– Потому что две ужасно бестолковые девчонки забыли о своих обязанностях! – прогремел на весь зал Горыныч.

Две сверкающие, как звёздочки, феи замерли, держа на весу гирлянду из куриной слепоты и незабудок. У одной платье и крылышки были золотистыми, а у другой – серебряными. По испуганным и виноватым лицам маленьких фей Ася тут же поняла, что это Манюня и Маруся.

– Это из-за меня! – поспешно вступилась за девочек Сдобная булочка. – Это я не проследила.

– Они сами должны помнить о своих делах, – сурово сказал Горыныч.

– Ты очень строгий старший брат, – покачала головой Сдобная булочка. – Они ещё совсем маленькие девочки…

– А про их герань уже страшные истории сочиняют, – добавил Сева. – Вот, Ася, расскажи, расскажи!

Ася послушно поведала Алёнкину историю.

– Представляете, что может случиться, если легенда доживёт до следующего лета…

– Что? – спросила Ася.

– Цветок на самом деле будет про́клятым, вот что! Где вы тогда будете жить?

– Он почти совсем высох…

– Ах, не может быть! – феи Манюня и Маруся готовы были расплакаться.

– Вот что, красавицы мои, бросайте все дела и бегите, спасайте герань, – сказала Сдобная булочка.

Феи тотчас растворились в воздухе. Ася подхватила их цветочную гирлянду и повесила её под самым потолком.

– Ах, оставьте! – остановила её Сдобная булочка. – Вы же в гостях! Прошу к столу, будем завтракать!

Что это был за завтрак! Крошечные пирожки и гренки, булочки с хрустящей румяной корочкой, всевозможное печенье, блинчики с мёдом, маслом, сыром, сметаной; варенья было двенадцать сортов, а ещё фруктовые салатики и три сладкие каши на выбор. Горсть пирожков – как горсть семечек для Аси. Душистого травяного чаю ей налили в самую большую гномью бочку (зимой в ней солили огурцы). И всё равно было столько всего, что Ася объелась. Ей смешно было видеть привычные вещи, вроде рисовой каши, только уменьшенные в сотни раз. Крохотные кружечки и тарелки, ложки в полспички, изюм размером с маковое зёрнышко. «Где они берут всё это? – недоумевала Ася. – Может, и в городах живут гномы, может, у них тоже есть заводы и фабрики, как у нас? Кто-то же делает им посуду, шьёт одежду, выращивает такие крошечные груши и виноград…» Было очень любопытно, но Ася постеснялась спросить.

– Сдобная булочка очень богата, – сказал Сева, облизывая серебряную ложку. – Она единственная дочь Лесного царя.

– Да-да, и мы в родстве с Морским царём, – подтвердила Сдобная булочка. – А он самый первый богач на Земле. То есть в воде… В общем, везде.

И она рассмеялась.

Может быть, после этого Ася и успела бы на обед, но на обратной дороге Сева, Горыныч и Ёж затеяли сражение в лесном ручье, и ей приходилось то и дело спасать тонущих. Гномам-то хорошо: они обсохнут где-нибудь на верхушке сосны и будут дальше играть, а ей, Асе, объясняйся теперь с вожатой.

– …Ты долго будешь у меня молчать?

– Нет, я… я за ягодами ходила, – выпалила Ася.

– За какими ещё ягодами?

– За земляникой.

– Ася, – стараясь быть доброй и терпеливой, сказала вожатая Лена, – я понимаю, ты первый раз приехала в лагерь и тебе, возможно, трудно привыкнуть к порядку, к дисциплине. За территорию лагеря уходить нельзя. Это правило номер один. Если все самовольно будут ходить за ягодами, где я буду вас искать?!

Ася молчала. Наверное, по здешним правилам она должна была что-то сказать, потому что Лена явно ждала от неё чего-нибудь вроде «Извините, пожалуйста» или «Я больше не буду». Но Ася вины за собой не чувствовала, а давать опрометчивые обещания опасалась. Поэтому молчала. Вожатая Лена вздохнула:

– К тому же в столовую нельзя приходить босиком. Иди за стол, и чтобы этого больше не было.

Ася чуть не присела в реверансе, но спохватилась. За столом к ней привязалась Наташка Ястрова.

– Знаешь что, Ася, это уж слишком! Мы всё утро тренировались, у нас скоро матч, а ты где-то гуляешь.

– Я же не в команде!

– Ну и что? Тренироваться надо всем, вдруг запасные понадобятся.

– Я же не играю в футбол!

– Ну… ты бы могла поболеть.

То, что Ася должна болеть за Наташкину команду, сомнений, видимо, не вызывало. Ася быстро глянула на Кольку Огурцова и подумала, что если когда-нибудь ей придётся смотреть футбол, то болеть она будет за его команду.

Колька, почувствовав взгляд, обернулся и встретился с Асей глазами. Он хитро улыбнулся, будто точно знал, где Ася пропадала всё утро.

А после обеда подошёл к ней и сказал:

– Прасковья, а, Прасковья!

– Что?

– А ведь Прасковья – это не Ася совсем, а Паша. Мне Василий Николаевич сказал.

– Я знаю, только мне не нравится, когда Паша. Как мальчик.

– Мало ли что тебе не нравится! – ухмыльнулся Колька. – Мне вот не нравится, что Настька меня Кукумбером зовёт, но кому это интересно?

– Почему Кукумбером?

– Ну-у, она же у нас в Лондоне полгода жила, англичанка почти!

– И что?

– Знаешь, как «огурец» по-английски пишется? Смотри!

И Колька нацарапал ногтем на загорелой руке: „Cucumber“.

– Как там читается, я не знаю, а пишется вот так. Так что… раз я – Кукумбер, быть тебе, Прасковья, Пашкой-Простоквашкой!

– Я-то здесь при чём?! – возмутилась Ася. – Я, что ли, тебя Кукумбером обзываю?!

– А ты будь со мной солидарна!

– Иди ты знаешь куда?! – разозлилась Ася и, перекинув косу на спину, гордо ушла с веранды.

Ася обиделась. А зря. Ведь Колька из-за неё, можно сказать, пострадал. Утром девчонки сидели на веранде, а они с Азатом были дежурными и вытряхивали коврики. И вот Настя Вигилянская говорит:

– Пусть эта Шустова не сочиняет: Ася – это сокращённо от Анастасии. Вот «Каменскую» смотрели? Там её часто Асей называют. И наши чемпионки по синхронному плаванью, две Анастасии: одну Настей зовут, а другую – Асей.

– И у Тургенева есть «Ася», – поддержала Алёна, которая выбрала Настю себе в кумиры.

– Тургеневскую Асю на самом деле Анной звали, – сказала отличница Болотова.

На неё посмотрели выразительно. А Колька крикнул:

– Так что ты, Настька, не очень-то наглей, хватит тебе и одного сокращённого имени. А Асей хоть кто может быть.

Тут Настя и рассвирепела.

– А ты, Кукумбер, вообще молчи! С тобой не разговаривают!

Даже девчонки удивились: почему это Колька Огурцов стал каким-то Кукумбером?

– Ну как же, – наслаждаясь местью, улыбнулась Настя. – «Огурец» по-английски произносится как «кьюкембе», а пишется…

И на пыльных перилах она написала тонким пальчиком: „Cucumber“.

– Кто английского не знает, как прочитает?

– Кукумбер! – восторженно провозгласила Алёнка.

Наташка Ястрова хмыкнула: ей тоже хотелось отомстить за вчерашний проигрыш на поле. Правда, она тут же спохватилась, что это несправедливо, и сказала:

– Ладно тебе, Настя, мы же не в Англии. Колька у нас просто Огурец.

«Огурец» – прозвище привычное и потому необидное, так что Колька вздохнул облегчённо и про себя поблагодарил справедливую Наташку. Даже пообещал следующий матч выиграть не с таким отрывом. Тоже про себя, конечно.

Но… видимо, слово «Кукумбер» было интереснее, и к обеду Кольку Кукумбером назвали раз десять. Пришлось смириться. Не драться же. Да и словечко-то, если честно, ничего, весёлое. Уж повеселее «Огурца»!

8

Весь день Ася старалась вести себя как приличный ребёнок, отдыхающий в детском оздоровительном лагере: читала книжку в тихий час, играла в пионербол с шестым отрядом, купалась по пятнадцать минут в речной заводи, не замечала Мартышевых ужимок и Колькиных взглядов-улыбок, вместе с Варей и Витей отрядный уголок оформляла, а вечером «болела» за своих в общелагерном конкурсе «Алло, мы ищем таланты». Было весело. Особенно когда выяснилось, что Маша Скрябинская, Варя Жилова и Карина Хафизова тоже не любят футбол. В делах и заботах утреннее приключение стало казаться совсем далёким, тем более что братья-гномы не показывались. Только сверкали шоколадом Асины коленки, да ощущение полёта до сих пор щекотало ладони и пятки и не давало грустить.

К отбою Ася так страшно устала, что уснула, как только оказалась в кровати. Даже Алёнкины истории не помешали.

Ей снилось что-то голубое, перламутровое, розовое, серебристое и золотое. Миллиарды солнечных зверят носились, заливаясь смехом Сдобной булочки. Вдруг в Асин сон ворвалось что-то постороннее, совсем не радостное, совсем не летящее, чьё-то горе-несчастье, чьи-то всхлипывания и слёзы. Она открыла глаза, села и оглядела палату. Все девочки спали. Может, кто-то плачет во сне? Ах, нет, вот кто плачет! На краю цветочного горшка сидели рядышком Манюня и Маруся и ревели в два голоса, то и дело вытирая слёзы кружевными платочками: Манюня – серебристым, Маруся – золотым. Ася растерялась. Она не знала, как утешают фей. Наконец они её заметили. Манюня шмыгнула носом и сказала:

– Маруся, ты своими рыданиями Асю разбудила.

Маруся шумно высморкалась в золотой платочек и спокойно возразила:

– Это ты её разбудила.

– Тише, пожалуйста! – попросила Ася. – А то мы всех разбудим.

– Ах, Ася, ты такая добрая! Такая заботливая! – всплакнули феи хором и подбросили вверх свои мокрые насквозь платочки – платочки растворились в воздухе. Через секунду феи вновь взмахнули руками и прямо из воздуха взяли по сухому кружевному платочку. И продолжили лить слёзы.

– Ну хватит! Ревёте как белуги!

– Кто такие белуги? – спросила Маруся.

– Ну… не важно. Вы из-за герани ревёте?

– Да-а…

– Тише, тише! Честно говоря, вы сами немножко виноваты. Бросили бедный цветок, забыли…

– Да-а…

– Её, наверное, надо полить хорошенько.

– Ася, ты такая умная, но неужели ты не видишь?

– Она слишком засохла, ей обычная вода не поможет.

– А Старый гном сказал, чтобы мы ему на глаза не показывались, пока герань не оживим, – зарыдала громче прежнего Манюня.

– Тише, пожалуйста, Манюнечка! – умоляюще прошептала Ася.

На соседней кровати заворочалась и что-то пробормотала во сне Алёна Чаплашкина.

– Маруся, ты сказала, что обычной водой её не оживить. А какой тогда?

– Живой, конечно!

– Значит, живая вода существует?! – уточнила Ася. На всякий случай, хотя уже тысячу раз за эти два дня обещала себе не удивляться.

Феи пожали плечиками:

– Если есть мёртвая вода, то почему бы не быть живой?

– А-а… – начала было Ася и закрыла рот. Есть и есть. – А где?

Лучше бы она не спрашивала. Манюня с Марусей захлюпали, загудели, заревели, засопели как духовой оркестр. Маша Скрябинская оторвала голову от подушки.

– Кто плачет, девочки? – сонно спросила она.

Ася бухнулась на кровать и укрылась с головой.

– Карина! Каринка, проснись! – зашептала Маша. Но Карина только пробормотала что-то во сне и перевернулась на другой бок.

Маша ещё раз оглядела палату.

– Ася, ты спишь?

Ася лежала не дыша. Маша ещё посидела немножко, послушала, а потом легла и заснула.

Ася подождала чуть-чуть и выбралась из-под одеяла. Манюня и Маруся грустно покачивались на сухих ветках герани.

– Ну, так где живая вода?

Феи переглянулись.

– Ася, мы не можем тебе сказать, – вздохнула Манюня.

– Извини, – опустила глаза Маруся.

Асе стало не то чтобы обидно… хотя чего там – обидно, конечно. За два дня она привыкла, что гномы ей доверяют, всё рассказывают, показывают, всё объясняют. А у фей – секреты.

– Не обижайся, – попросила Манюня. – Просто… – она посмотрела на Марусю. – Горыныч сказал, что крылья нам оторвёт, если мы тебя попросим…

– Ой! – Маруся зажала рот ладошками.

– Так-так, – улыбнулась Ася, – рассказывайте, почему мне нельзя знать, где взять живую воду.

– Да нет, дело не в том, что нельзя знать, – принялась объяснять Манюня. – Знать можно, просто Горыныч, Ёж и Сева боятся, что ты – такая добрая! – бросишься нам помогать.

– А почему нельзя вам помогать?

– Но ведь цветок-то из-за нас погиб, – всхлипнула Маруся.

– …Значит, нам и воду живую доставать, – уткнулась в перламутровый платочек Манюня.

– А если кто-нибудь другой, то волшебство, что ли, не сработает?

– Да всё сработает! Просто несправедливо!

Ася шумно выдохнула. Честно говоря, она начинала терять терпение с этими плаксами. Жалко их, конечно, совсем ещё крохи. Но как же они много плачут!

– Говорите, где ваша вода, – сказала Ася так, чтобы феям стало ясно: спорить бесполезно.

– Ты нам поможешь?!

Уж лучше бы они плакали. Это было тише, чем их радостный визг. К счастью, никто не проснулся.

– Тогда спи, спи спокойно, Асенька. Мы тебе красивые, радостные сны соткём, мы умеем. А на рассвете мы тебя разбудим и всё расскажем.

И опять Асе снилось что-то голубое и розовое, перламутровое, серебряное, золотое…

9

Утром её разбудили не Манюня с Марусей, а Сева. Он сидел на подушке и крохотным деревянным гребешком расчёсывал кончик Асиной косы, нетуго заплетённой на ночь. На Севе были шорты на лямках травяного цвета и рубашка в мелкую жёлто-зелёную клетку.

– Доброе утро, – улыбнулась Ася.

Перламутрово-жемчужно-серебристо-золотой сон ещё дрожал перед глазами, как вода от брошенного камешка.

– Доброе, – улыбнулся Сева, но какой-то не своей улыбкой. То ли грустный он был, то ли чем-то обеспокоен.

– Что случилось?

– Ася, – серьёзно начал Сева, – зачем ты пообещала девочкам, что достанешь живую воду?

Ася облегчённо выдохнула. Сейчас она объяснит, что гораздо больше несправедливости в том, что за живой водой отправятся такие совершенные малявочки. Но Сева не дал ей сказать.

– Конечно, они теперь надеются! Ждут тебя у родника, восхваляют… Глупые девчонки!

– Да что такого? Достану я эту воду!

– Ася, ты их пожалела, а они даже не предупредили тебя, что это опасно.

За шиворот Асе будто холодную скользкую лягушку засунули. Опасно? Да нет, не может быть! Неужели такие милые феи способны хитростью заманить её в опасное приключение? Потому что сами боятся? Не может быть, Сева что-то напутал.

– Подожди меня на улице. Я сейчас. А то проснётся ещё кто-нибудь, – шёпотом сказала Ася.

Она опустила Севу через окно на землю, потом быстренько умылась, оделась, косу переплела и вылезла в окно.

Сева забрался на её ладонь, сел, скрестив ноги, грустный, маленький.

– Ну, что там опасного? Рассказывай.

– Пойдём, Ася, я по дороге расскажу, а то поздно будет. Нам к родниковому цветку надо. Вот и посмотришь, как он распускается.

Ася медленно пошла по дорожке. Сева вздохнул протяжно и печально.

– Жалко цветок. Такой красивый. На солнце – золотистый, при лунном свете – серебристый. А главное – цветёт всегда, каждый день. Он из волшебного семечка. Звезда в августовский звездопад упала, давно ещё, лет пять назад, и попала в цветочный горшок. Прижилась там. А из звезды герань выросла. Знаешь, какие сказки девчонки знают! Это их звёздная герань научила. У нас, на Земле, таких не слышал никто! И девчонок жалко. Старый гном очень рассердился.

Сева тяжело вздохнул.

– Знаешь, я бы сам пошёл за живой водой. И Ёж бы пошёл, и Горыныч, ты не думай… Только без толку. Речной царь нам её не даст. Он уже давно с прапрадедушкой в ссоре. Раньше они такие друзья были – не разлей вода, а потом рассорились из-за ерунды. Вот Речной царь всем и говорит, что терпеть нас не может. Он нам назло воды не даст.

– А мне? – живо спросила Ася.

Речной царь! Как интересно!

– Сумеешь ему понравиться – даст, а нет…

– Что?

– У себя оставит. В кувшинку превратит, будешь у него в заводи цвести…

– Шутишь? – с надеждой спросила Ася.

– Да не шучу я!

В Севином голосе послышались слёзы. Какое-то время шли молча, потом гном сказал:

– Если с тобой хоть что-нибудь случится, я… этих девчонок… я не знаю, что с ними сделаю!

– Не плачь, Сева… А как можно Речному царю понравиться?

– Не знаю я… Перед ним притворяться бесполезно, он вглубь души смотрит.

На перилах мостика Асю и Севу уже ждал Горыныч. Он тоже был хмур и серьёзен.

– Доброе утро, Ася, – сказал он. – Говорил я тебе, Севка, нельзя наших девчонок наедине с Асей оставлять – обязательно уговорят.

– А где Ёж? – спросила Ася.

– У солнечных зайчиков на поляне. Он каждое утро с ними играет.

Втроём они спустились в овраг и пошли по ручью. Ася вдруг не выдержала:

– Хватит уже вам ругать Манюню с Марусей. Сами говорите, что Речной царь им живую воду не даст. Значит, надо мне идти.

– Это нечестно, – сказал Горыныч.

– А друзей в беде бросать честно? – и Ася покраснела. – Если мы, конечно, друзья.

– Ася! – укоризненно воскликнули Горыныч и Сева.

Вот и родниковый цветок. На камешке золотой и серебряной искрами сидят Манюня и Маруся. А воды в роднике нет. Там, где вчера была ледяная чистая вода, только песок да мелкая галька.

– Не волнуйся, – сказал Сева, хотя сам волновался, – сейчас он распустится.

Ждали недолго. Вот из-под земли проросла прозрачная струйка родниковой воды – выгнулась, распрямилась, развернулась лепестком, длинным и округлым. Следом появился ещё один. И ещё. Один за другим из земли появлялись водяные лепестки, вытягивались, распрямлялись, укладывались по кругу, заполняя собой ямку в песке. В центре родникового цветка горела голубая искра.

– Как красиво! – прошептала Ася.

Родниковый цветок расцвёл. Успокоилось движение лепестков, только пестик вздрагивал голубой искрой и неслышно бурлил.

Чтобы попасть к Речному царю, нужно научиться дышать под водой. Гномы объяснили Асе, как это можно сделать. Она, поёживаясь, легла на влажную землю, набрала полные лёгкие воздуха и опустила лицо в родник. Ледяные иголки впились ей в кожу. Сразу захотелось обратно, на солнышко, но нельзя – надо ждать, пока воздух не кончится. Вдруг Ася испугалась: может быть, гномы только притворяются добрыми, а на самом деле возьмут и утопят её? Но тут же она вспомнила Севины глаза, и ей стало стыдно. Так стыдно, что даже вода в роднике потеплела.

Ася держала и держала лицо в воде, а воздух всё не кончался. Потом кто-то потянул её за косу. Это Горыныч, Сева, Манюня и Маруся забрались ей на спину, вцепились в косу, как в тяжеленный канат, и тянули изо всех сил.

– Ай! Вы чего?!

– Ну ты даёшь! Жить, что ли, в этом роднике собралась?

Ася хотела вытереть лицо подолом платья, но Сева её остановил:

– Нет! Вода должна высохнуть на солнце. Бежим к солнечным зайчикам!

Уже на бегу Ася сказала:

– Сами сказали: лицо из родника не вынимать, пока дыхание не кончится, – а потом взяли и вытащили! У меня дыхание ещё не кончилось. Теперь волшебство не сработает!

– Сработает, сработает, – засмеялся Горыныч. – Глупенькая Прасковья, ты ничего не поняла? Ты десять минут в воде пробыла! Ты уже умеешь дышать под водой. Родниковый цветок сделал своё дело: у тебя есть двенадцать часов, чтобы достать живую воду у Речного царя.

Около поляны солнечных зайчиков честну´ю компанию встретила стая собак сторожа Михалыча.

– Привет, Пятнашка! Привет, Буль! Привет, Кузя!

– Привет, Найда! Привет, Бой! Привет, Ляля! Привет, Шарик! – радостно закричали Горыныч и Сева.

Собаки залаяли, завиляли хвостами, окружили Асю. Сначала ей стало страшно, но Сева прокричал:

– Не бойся, это самые добрые собаки на свете!

Ася погладила огромного лохматого Кузю. Он зевнул, показав розовую клыкастую пасть.

Самые добрые собаки проводили их до Солнечной поляны, где они встретили Ежа, играющего в чехарду с зайчиками, и условились о походе к Речному царю.

– На зарядке и завтраке я должна быть обязательно, – категорично заявила Ася. – А то меня накажут.

– Тогда встречаемся после обеда на пирсе.

Солнечный козлёнок забрался Асе в косу и проводил до самого корпуса.

10

Пирс – самое красивое место в лагере. Излучина реки делает здесь поворот, огибая большой остров. На острове – заросли черёмухи, большой луг и каменистый пляж. От пляжа через реку ведёт брод, который ещё несколько лет назад открыл Колька Огурцов. Брод начинается от поваленной бурей ивы, её верхушка лежит на пирсе. Сам пирс – это площадка из бетонных плит, нависающих над рекой. Отсюда качают воду в бассейн для малышей, и здесь находится пост дежурных.

Из столовой Асе удалось улизнуть незамеченной, до пирса она тоже добежала, не вызывая никаких подозрений, но как теперь с дежурными договориться? Обед прошёл, уже время тихого часа, на пирс её и близко не пустят! Дежурил сегодня первый отряд, они даже разговаривать не станут!

Дежурных, по красным пилоткам, оставшимся в лагере с пионерских времён, издалека видно. Один улёгся на пирсе, смотрел в воду. Второй ходил по поваленной иве. Ива качалась – запросто в речку можно упасть. Ася вздохнула, перебросила косу на грудь, будто это придало ей смелости, и решительно подошла к пирсу.

Мальчишка на дереве увидел её первым. Он побалансировал ещё немного, раскинув руки, потом пробежал всю иву и соскочил на пирс. Поправил пилотку и сказал Асе сурово:

– Куда идёшь? Почему не с отрядом? Почему не на тихом часе?

– А у меня нет тихого часа, – отчаянно соврала Ася. – И отряда нет. Я от дедушки иду. Он в лагере сторожем работает.

И она прошмыгнула мимо дежурных, побежала по тропинке вдоль реки.

– Врёт! – услышала Ася за спиной. – Я её в столовой утром видел. Догоним?

– Да пусть идёт, куда хочет. Нам-то что? От вожатых ей потом попадёт.

«Ой, попадёт!» – с весёлым страхом подумала Ася.

– Пра-асковья! А врать нехорошо!

С ветки могучей ивы слетел Горыныч с Севой на закорках и приземлился на подставленные Асей ладони.

– У-уф! Севка, учись летать, а то такой ты тяжёлый…

– А можно научиться летать? – удивилась Ася.

– Конечно, можно, – сказал Ёж, прыгая с другого дерева. Ветка словно сама подтолкнула его, и он приземлился прямо на Асину макушку. – Только надо, чтобы Старый гном разрешил.

– А тебе не разрешает? Ты же тоже не летаешь.

– А я не хочу! – с вызовом ответил Ёж.

Скоро тропинка вывела их на берег реки.

– Ася, а ты что-нибудь чувствуешь? – спросил Сева. – Ну, внутри? Вдохни поглубже!

Ася старательно вдохнула. В лёгких будто побежали мурашки, защекотали взрывающиеся пузырьки.

– Всё правильно, – вздохнул Сева.

Он так переживал за Асю, что совсем перестал улыбаться.

– А почему Манюня с Марусей всё время молчат? С самого утра ни слова не сказали?

– А они обет молчания дали. Будут молчать, пока ты от Речного царя не вернёшься.

– Это чтобы всё получилось, – объяснил Ёж.

– Поверь, это очень серьёзная жертва, – сказал Горыныч, и Манюня с Марусей закивали.

Ася, не снимая сарафана, зашла в воду (неудобно как-то к царю в купальнике). Речная заводь была тихая-тихая.

– Мы тебя здесь будем ждать! – крикнул Сева.

– Ни пуха ни пера! – пожелал Горыныч, и Ася нырнула.

Раньше она под водой боялась плавать, а теперь вот ничего – плывёт, дышит спокойно, глаза открыла и всё прекрасно видит. Вода зеленоватая, мягкая. По дну стелются водоросли. Ага, вот и коряга… Всё как Сева рассказывал. Раньше они часто бывали в гостях у Речного царя, пока тот со Старым гномом не поссорился.

Ася подплыла к коряге, надавила на изогнутый сук, и тут же дно реки качнулось, треснуло. Трещина расширилась, и Ася увидела лестницу, ведущую вниз. «Что же это, Речной царь под землёй живёт?» – удивилась Ася и стала спускаться.

Нет, это было не подземелье – кругом опять была вода. Теперь понятно, почему говорят, что эта заводь с двойным дном, и никто здесь не купается. Ася осторожно спускалась по отполированной каменной лестнице. Скользко. По обе стороны растут гигантские речные деревья с гладкими стволами – без коры, без листьев, одни голые ветки торчат. Вокруг снуют мелкие любопытные рыбёшки, пучат на Асю глаза. Дышать в воде совсем не трудно, и вообще водное пространство сейчас ничем не отличается от воздушного, только уши немного закладывает.

Лестница привела Асю в странно украшенный зал. Здесь были камни, отшлифованные до зеркального блеска, под ногами – мягкий ил вместо ковра, коряги, увитые цветущими водорослями, и множество неожиданных вещей: помятый чайник, галоша, кукла-голыш, чья-то кепка, ложки-поварёшки, сапог и разные сандалии… Всё это на длинных нитях свешивалось с потолка.

«Это, наверное, утонувшие вещи», – догадалась Ася.

– Ага! К нам новенькая! – раздался вдруг громовой голос.

– Фи, папа, что вы так кричите? Вас на Лысой горе слышно. И потом, вы же знаете: я терпеть не могу утопленников.

В центре зала возвышались трон большой и трон поменьше. И тот и другой были сделаны из корней каких-то гигантских деревьев. На большом троне сидел круглый, как бочка, старикашка с густой чёрной бородой, кривыми руками-ногами и перекошенным ртом. Ростом с Асю. На голове у него кое-как держалась корона из разноцветных камешков. Это и был Речной царь. Рядом с ним сидела его дочь. У неё был рыбий хвост, но больше она ничем не походила на русалку: никаких зелёных волос и прозрачных глаз, а наоборот – волосы у неё были чёрные, как смоль, а глаза блестели, как угли. На шее и руках сверкало столько украшений, что глаза разбегались. Она была похожа скорее на цыганку, чем на русалку. Заглядевшись на речную красавицу, Ася подошла поближе и робко сказала:

– Я не утопленница. Я по делу.

– По делу?! – прогремел Речной царь. – По делу принимаю по средам и пятницам, а сегодня четверг! Четверг! Понимаешь?

– П-понимаю. Но мне очень надо…

– Всем надо! В четверг не принимаю!

– Ну пожалуйста! – взмолилась Ася.

– А какие у тебя аргументы? – прищурил левый глаз Речной царь. – Вот приведи мне хоть один довод, из-за которого я должен тебя сегодня принять. Сегодня, в четверг? А?

– У меня очень-очень важное дело!

– Ну, это не довод, – отмахнулся Речной царь. – Было бы у тебя неважное дело, разве бы ты полезла в воду?.. Ты смелая – вижу, добрая – вижу, ты мне нравишься. Косичка такая славная… Хочешь, сделаю тебя придворной дамой?

– Нет-нет! – испугалась Ася. – Пожалуйста, выслушайте меня!

– Не могу, – развёл руками Речной царь. – Рад бы, да не могу. По делам принимаю только по средам и пятницам, а сегодня четверг.

– Ну… а четверг – это немножко ещё среда и немножко уже пятница.

Речной царь захлопал глазами, а его красавица дочь рассмеялась.

– Ловко, – сказала она. – Придётся вам принять её, папа.

– Хм… Думаешь? Что, девочка, нравится тебе моя дочка?

– Очень!

– Оставайся! Она тебя колдовству научит.

– Ой, нет! Мне надо обязательно вернуться.

– Ладно уж… – проворчал царь и крикнул: – Эй, Водяной! Принеси девочке воды… тебе какой: живой или мёртвой?

– Живой… А откуда вы знаете, что я за водой пришла?

– Ах, милая… Ко мне за другим давно никто не ходит.

Толстый дядька Водяной с лохматыми зелёными волосами подал Асе узкую бутылочку, в которой искрилась голубым светом живая вода. Водяной бубнил под нос, что вот, мол, ходят все кому не лень, царское добро растаскивают.

– А ты знаешь, – сказала вдруг Речная царевна, – что просто так живая вода даётся лишь однажды? В другой раз за неё придётся дорого заплатить.

Ася этого не знала, но тут же подумала, что ей бы только цветок спасти, больше ей живая вода и не понадобится. Правда, от царевниного взгляда как-то холодно внутри стало и мурашки по спине побежали.

– Спасибо большое, – поклонилась Ася. – Я пойду?

– Может, останешься? – опять спросил Речной царь. – Больно уж ты славная.

– Нет, я пойду, – твёрдо ответила Ася и покрепче сжала бутылку с живой водой.

– Ох-ох-ох-ох! Ладно уж, иди! Только учти: зря ты с этими гномами знаешься. Они такой народ… Только племянница моя, Сдобная булочка, ничего. Только с ней и можно пообщаться, а остальные… Что ты уставилась? Думаешь, не знаю, кто тебе сюда дорогу указал? У-ух! Я им! Эй, вы! Проводите гостью!

Два гигантских рака подхватили Асю под руки и потащили наверх. Минута – и она вынырнула из воды.

Как светло! Как хорошо! И солнце такое яркое!

С берега к ней бросились друзья.

– Ася!

Она вскинула над водой бутылку.

– Ура!

– Ой, я так переживала, так переживала!

– А я-то, я! Думала, летать от расстройства разучусь!

– А ты посмотри на мои крылышки: поблёкли, опустились…

– А я! Смотри, как побледнела!

– Замолчите! – гаркнул на девочек Горыныч. – Ася, может быть, ты ещё куда-нибудь отправишься, чтобы они помолчали?

Манюня с Марусей надулись.

– Всё хорошо? – спросил Сева.

– Да.

И Ася рассказала, как всё было. Потом гномы показали ей потайную тропинку, и они прошли мимо дежурных незамеченными.

Но это не спасло Асю, потому что около корпуса её ждала вожатая Лена.

11

Вожатая Лена очень старалась быть терпеливой и доброй. Она так и сказала:

– Я старалась быть к тебе терпеливой и доброй, Ася, но ты… Это переходит всякие границы! Тебе не семь лет, ты не в пятнадцатом отряде. Ты что, не знаешь, что в тихий час все должны спать? Ну, или хотя бы лежать в своих кроватях… Где ты была? У тебя… – в глазах Лены отразился ужас, – у тебя волосы мокрые… Ася? Ты… купалась?!

– Нет, нет, Лена, я… там просто мальчишки брызгались, играли, меня прямо из ведра облили…

– Куда ты опять ходила, можешь сказать? Опять за ягодами? Что у тебя в руках?

– Это просто…

– Что за гадость ты подбираешь? А в карманах что? Это… это шевелится…

– Это лягушонок! – поспешно сказала Ася. – Я его сейчас выпущу, честное слово! Лена, извини меня, пожалуйста!

Вожатая Лена поджала губы: конечно, к детям нужен особый подход, к каждому свой. Но девочка, которая носит в кармане лягушек, – это что-то ненормальное!

– Ты будешь наказана, Ася. Сегодня вечером дискотека, ты на неё не пойдёшь. Будешь сидеть в корпусе. Понятно?

– Понятно.

– А теперь выпусти лягушку, вымой руки и марш в кровать!

Ася спустилась с веранды, присела в траву и достала из кармана целую горсть испуганных гномов.

– Тебе попало, – сказал Сева.

– Сильно, – подтвердил Ёж.

– Из-за нас, – подхватил Горыныч.

У Манюни и Маруси стремительно намокли глаза.

– Ничего, – отмахнулась Ася. – Я и не хотела идти на их дурацкую дискотеку!

– Что ты там возишься? – крикнула с веранды Лена, а про себя подумала: «Какой странный ребёнок – разговаривает с лягушкой!»

– Пока! – быстро прошептала Ася.

– В полночь мы придём поливать герань, не забудь форточку открыть, – сказал Сева, и они исчезли в траве.

Ася пошла в палату и была самым примерным ребёнком. Она так устала, что тут же уснула, хотя девочки и выспрашивали, где она была, а Наташка Ястрова целый час делала внушение, что в отряде должна быть дисциплина.

12

Это только сказать легко: «Дурацкая дискотека! Я и не хотела на неё идти!» А на самом деле очень хотела! Особенно когда девчонки начали собираться-наряжаться. Ася сидела на кровати, смотрела на весёлую суету, и было ей грустно-обидно. Не из-за дискотеки даже, а из-за того, что она опять одна.

– Ты, Ася, какая-то единоличница, – сказала Наташка Ястрова. – Гуляла где-то, теперь вот опять не с отрядом.

– Сама виновата, – фыркнула Настя, а Саша Лазарева улыбнулась и поправила распущенные волосы: конкуренток нет.

Ася на реплики не отвечала. Хотя могла бы поспорить, что путешествие к Речному царю интереснее дискотеки. Но беда в том, что сейчас она сама не очень была в этом уверена. И нарядное платье кораллового цвета так и пролежит в чемодане. А оно, между прочим, гораздо красивее, чем Сашино и даже чем Настино!

Ася легла лицом к стене. «Зато ночью я увижу, как распускается звёздная герань, – думала она, чуть не плача. – Вот девчонки удивятся, когда проснутся!»

На кровать к Асе подсела Сашенька, не красавица с косой, а другая – Рекунова. Сашенька Рекунова сказала:

– Ася, ну ты не переживай! Это всего-то первая дискотека. Будут же ещё…

Слёзы были уже совсем близко.

– Конечно, – тихо ответила Ася.

Подошли Карина и Маша Скрябинская.

– Ну хочешь, мы с тобой останемся? – мужественно предложила Маша.

Ася села и вытерла слёзы:

– Нет, что вы, девочки! Идите, конечно! Спасибо…

– А ты тут плакать одна будешь, да?

– Нет. Ну правда! Это я так… Я посижу, почитаю… или погуляю.

– Лена тебе запретила из корпуса выходить, – сказала отличница Болотова.

– Чего ты лезешь? – возмутилась Карина. – Мы не с тобой разговариваем.

– Да ладно, – отмахнулась Ася и тяжело вздохнула.

Зашла вожатая Лена и сказала всем выходить на веранду. На Асю посмотрела многозначительно. Ася опять отвернулась к стене.

Дверь корпуса Лена заперла на ключ, и Ася осталась одна на всём белом свете.

Она побродила по палате, три раза перечитала отрядный уголок и призыв «Надо, надо умываться по утрам и вечерам…», взяла и тут же отложила книгу. Потом достала своё нарядное коралловое платье. Погладила его, надела, покружилась по холлу. С обидой подумала про гномов: «Мы придём в полночь!» Могли бы и сейчас прийти, побыть с ней, ведь это из-за них она здесь одна мается.

Вдруг в мальчишеской палате что-то зашуршало, завозилось, заскреблось, заохало… Ася замерла. Может быть, гномы? Нет, это что-то побольше Севы, Ежа и Горыныча вместе взятых. Может, это Костюша, угомон из седьмого корпуса, или Белый монах? Ася испуганно вжалась в подоконник. Несмотря на дружбу с гномами и феями, несмотря на знакомство с Речным царём, привидений она боялась.

За окном сгущались сумерки, и возня в мальчишеской палате становилась жуткой. Где-то прокричала ворона – сердито, зловеще. Вдруг дверь заскрипела протяжно, и на пороге возникло что-то белое… Оно приближалось – бесформенное, колеблющееся… Оно… Привидение!!! Ася завизжала и бросилась в свою палату. Захлопнула дверь и вцепилась в ручку. Хотя, кажется, призраки умеют проходить через стены.

В дверь забарабанили, и знакомый голос сказал:

– Пашка, не бойся, это я. Да ладно, чего ты… Испугалась, что ли? Открой, это я, Колька.

Ася заревела и сползла по стенке на пол. Колька с простынёй на плечах зашёл в палату, потоптался у двери и сел рядом с Асей.

– Ну чего ревёшь?

– Дурак! Ненавижу тебя! – выкрикнула Ася и вскочила. – Немедленно убирайся и…

– Ася…

– Ага, сейчас, значит, «Ася»! – пережитый ужас выливался из Аси слезами.

– Ну хватит тебе реветь! – рассердился Колька. – Я думал, ты не из пугливых…

– Не из пугливых?! Тебя бы вечером в корпусе одного закрыли и… и вообще! Почему ты не на дискотеке?

– А чего там делать? – как-то неловко сказал Колька и закусил губу, будто боялся сказать лишнее. – Я под кроватью спрятался.

Ася села на тумбочку, вытерла слёзы. Дурак этот Кукумбер, и вправду дурак!

– Пашка, ну не сердись, а?

– Перестань называть меня Пашкой!

– Не перестану, пока не пересердишься!

Ася набрала в лёгкие побольше воздуха (внутри уже ничего не щекоталось и не пузырилось), выпустила и сказала:

– Ладно, я пересердилась.

Они помолчали, посидели, не глядя друг на друга. Потом Колька сказал:

– А у меня орехи в сахаре есть. Хочешь?

– Хочу.

13

Для вожатой Лены дискотека сегодня была не в радость. Она нервничала и переживала: во‐первых, очень хотелось понравиться тренеру Жоре, а во‐вторых, волновалась, не выкинет ли эта странная Прасковья Шустова ещё какой-нибудь номер? Пару раз она порывалась сходить проверить Асю, но её порывы приходились на медленные танцы, и уйти было невозможно: вдруг Жора пригласит.

«Ладно, – сказала себе Лена, – корпус-то закрыт, куда она денется?»

Наивная Лена! Она забыла, что в корпусе есть окна. Для Аси в последнее время они стали привычным выходом наружу. А тут и Колька как раз предложил:

– Пойдём гулять?

– Мы же заперты… – на всякий случай сказала Ася.

– И что?

Через минуту они ели засахаренные орешки на улице.

– Ты была на острове?

– На каком острове?

– Пойдём, покажу! Там брод в реке есть. Это я его открыл. М-м-м… Василий Николаевич сказал, табличку поставит: «Брод Николая Огурцова». Не веришь?

– Верю.

Вечер был тёплый, орешки – вкусные, Колька – невредный, ни разу не назвал её Пашкой. Смотрел долгими взглядами, рассказывал про футбол и младшего брата Гошку. Один раз Асе показалось, что он хочет взять её за руку, но не решается. Ася спрятала улыбку. Ей было светло и тихо-радостно.

Когда переходили реку по Колькиному броду, Асе почудилось, что из глубины смотрят на неё колдовские глаза Речной царевны. Ася ей улыбнулась. На острове звенели кузнечики, цвёл клевер, пахло скошенной травой…

На лугу стояли три аккуратных стожка, а между сосен прятался шалаш. Ещё они увидели рыжую корову с белыми рогами и всё гадали, как она на остров попала.

– Придётся Василию Николаевичу на табличке написать: «Брод Николая Огурцова и рыжей коровы», – засмеялась Ася.

Колька не обиделся.

Уже был поздний вечер, наполненный звуками, шорохами, запахами трав и лесных цветов, а Колька всё показывал Асе свои любимые в лагере места. Потом они качались на качелях, брызгались друг в друга водой из фонтанчика и даже забрались в заброшенный сад. Там было темно, но почему-то не страшно.

– Пашка-букашка, – прошептал Колька.

– Кукумбер, – фыркнула Ася.

Когда седьмой отряд вернулся с дискотеки, Ася лежала в постели и читала, а Колька сидел в своей палате на подоконнике и что-то писал в толстой тетради. Лена облегчённо вздохнула и сказала Асе:

– Надеюсь, ты сделала выводы, и мне не придётся тебя больше наказывать. Да?

– Да, Лена.

14

У Аси был трудный день – столько всего в нём поместилось. Спать хотелось ужасно! Но обязательно надо дождаться полуночи. Бутылка с живой водой лежит под подушкой, силуэт высохшей герани тонок и трогателен… «Только бы не уснуть! Только бы не уснуть!» И, конечно, уснула.

Разбудил Асю Ёж. Он щекотал ей глаза лунным зайчиком. Луна отражалась в крохотном зеркальце и прыгала прозрачным тушканчиком по Асиным ресницам.

– Уже? Уже? – села Ася в постели.

– Через две минуты полночь, – сказал Ёж.

– А где Манюня с Марусей?

– Наряжаются. Вы же, девчонки, не можете без этого. Горыныч следит, чтобы они не опоздали.

На этих словах в открытую форточку впорхнули феи, следом влетел Горыныч с Севой на закорках.

Выглядели Манюня и Маруся ослепительно. Платья сверкали, крылышки блестели, в высоких причёсках светились золотые шпильки, крохотные туфельки переливались огнями. Феи затараторили наперебой:

– Мы успели?

– Мы не опоздали?

– Ещё бы вы СО МНОЙ опоздали! – возмутился Горыныч.

– Прошу вас, тише! – сказала Ася, доставая живую воду. – Вот проснётся кто-нибудь – помешает.

Все сразу затихли.

– Ну, Ася, давай – полночь! – скомандовал Ёж.

– Я?!

– А кто? Ты к Речному царю ходила…

– Ты воду хранила…

– Тебе и лить.

Ася заволновалась… Вытащила пробку дрожащими руками.

– Так… Ну ладно… Просто лить, и всё?

– Поливай как обычный цветок, – успокоил Сева.

Из бутылки в горшок полилась светящаяся голубая жидкость. Пересохшая земля тут же её впитала, и стебель герани мгновенно начал зеленеть. Даже в темноте было видно, как он набирает силы. Вытянулся, поднял веточки, распустил листочки. Один за другим, как в мультфильме, разворачивались светло-зелёные узорчатые листья. Тут же налился бутон – лопнул и распустился серебристый цветок. Чистый, прекрасный, как звезда. Ася смотрела не дыша. Это было настоящее чудо! От радости Манюня с Марусей расплакались, а гномы тихонько крикнули:

– Ура!

И стали дубасить друг друга между лопатками, скакать и кувыркаться под самым потолком палаты. Ася даже не боялась, что кто-нибудь проснётся. Это было такое чудо! И даже жалко, что никто не видит.

Манюня с Марусей пошептались о чём-то, подлетели к распустившемуся цветку, а потом – к Асиному лицу и сказали:

– Ася! Ты такая добрая…

– И смелая!

– Ты просто спасла нас!

– И нашу герань!

– И мы никогда…

– Никогда-никогда!

– Этого не забудем!

– И мы хотим…

– И Старый гном нам разрешил…

– Отблагодарить тебя.

– Пыльца нашей герани волшебная.

– Ой-ой-ой! – положил ладони на макушку Сева, догадавшись, в чём дело.

– Да… Она волшебная, почти звёздная.

– Мы на тебя её сейчас посыплем.

– И ты…

– Сможешь летать! – закончил Сева.

– Я?!

– Ну да! – засмеялись Манюня и Маруся. – Если хочешь…

– Спрашиваете! А Севу нельзя тоже посыпать?

Манюня и Маруся смущённо переглянулись.

– Пока нельзя. Старый гном не разрешает.

– Он говорит, я ещё маленький, – недовольно проворчал Сева, – думает, что со мной может что-нибудь случиться…

Феи взлетели над Асей, раскрыли ладони, и золотая пыльца посыпалась ей на макушку. Ася ждала, что ей опять станет тепло и щекотно, но ничего такого не происходило, пыльца только окутала её с головы до ног светящимся облаком. Ася поймала немножко на ладонь и украдкой посыпала Севу.

– Почему я не взлетаю? – разочарованно спросила она.

Девочки захихикали, а Горыныч вздохнул, как уставший учитель перед нерадивым учеником.

– Чтобы взлететь, надо хотя бы оттолкнуться от чего-нибудь.

Ася тут же взобралась на подоконник, открыла окно.

В палату ворвался прохладный ночной воздух. Ася зябко передёрнула плечами и прыгнула вниз.

Вернее, должно было быть вниз, пятки должны были уткнуться в шершавый холодный асфальт дорожки. Но вместо этого Ася поплыла над землёй, плавно, медленно.

– Сосна! – крикнул Горыныч.

Он с Севой на закорках летел рядом. Ася обогнула сосну, хотела крикнуть, что она Севу посыпала и он сам теперь может лететь, но ни слова вымолвить не могла. Это, наверное, от счастья!

Ася поднялась вверх. Она не знала, как ей это удаётся. Она не думала, не отдавала себе мысленных приказов, как не приказывала своим ногам идти или рукам держать книжку. Всё было так, как будто она всегда умела летать. Пролетела над корпусом, скользнула вниз, снова поднялась. Воздух был холодным наверху, тёплым и густым внизу, у земли. Ася раскинула руки, полетела быстрее, остановилась, перевернулась. Тело слушалось её так же, как на земле.

– Уф! – подлетел Горыныч. – Не угнаться за тобой. На вот тебе Севу в нагрузку.

И пересадил сияющего Севу Асе на плечо. Подлетели Манюня и Маруся, припрыгал Ёж. Ася опустилась на крышу третьего корпуса. Села на ещё не остывшие шершавые шиферные волны, похожие на пластины халвы, уткнулась в колени.

– Ася… ты чего? – осторожно тронул её за ухо Сева. – Ты не рада?

– Этого не может быть, – сказала Ася. – Это просто сон. Люди не могут летать… вот так просто, сами по себе.

– Если бы люди не могли летать, у них были бы корни, как у деревьев, – серьёзно сказал Ёж.

А Горыныч улыбнулся:

– Привыкнешь.

15

Утром на зарядку Асю еле разбудили.

– То встаёшь раньше всех, то не добудишься, – подозрительно прищурилась вожатая Лена.

Ася посмотрела на подоконник – герань цвела. Золотистые цветы распустились на всех веточках.

– Ой, девочки! – ахнула Даша Осипчук.

Тут же все столпились у Асиной кровати.

– Чудо какое… – прошептала Сашенька Рекунова.

– Откуда?

– Это что, тот кустик чахлый расцвёл?

– Ага, скажешь тоже!

– Так не бывает…

– Я знаю, – сказала Алёна Чаплашкина. – Это белые монахи в окно ночью заглядывали, они умеют цветы оживлять.

– Вечно ты, Алёнка, со своими глупостями! Наверное, Лена его полила каким-нибудь удобрением…

Ася только улыбалась. Она вспомнила ночной полёт, кожей опять почувствовала движение воздуха, и её наполнила упругая сияющая радость.

Чувство полёта не оставляло Асю весь день. Даже Наташка Ястрова со своим футболом не могла помешать ей радоваться. Когда началась игра и утомлённый жарой седьмой отряд стал вяло «болеть», Ася незаметно отошла в сторону.

Оставив босоножки в траве (ей казалось, что обувь будет тянуть её вниз), она мягко оттолкнулась и полетела низко-низко – так низко, что травинки щекотали ей пятки, а со стороны казалось, что она просто бежит, только ростом выше стала. Потом глянула ещё разок на свой отряд и ускользнула в лес. Там Ася сразу рванула вверх: к макушкам сосен, к синему небу, к простору…

16

У Саши Лазаревой – горе-несчастье. Весь день она ходит вокруг Аси, глаз с неё не сводит, всё думает-думает и не может понять. Как же так? Ну как же так? Вчера у Аси была коса как коса. Толстая, допустим, но обычная, русая, ни намёка на золото. А сегодня? Сегодня она какого-то особенного переливчатого цвета. Как же так?

– Ты что, волосы покрасила? – подозрительно спросила Саша Асю на зарядке.

– Я? Когда? Ночью, что ли? – ответила Ася.

Она, конечно, не красила волосы. Это волшебная пыльца герани осела в волосах и навсегда сделала их золотыми, сверкающими.

«Как же мой конкурс теперь? – в отчаянии думала Саша. – Теперь Аська, конечно, будет в конкурсе участвовать. Она только говорит, что не хочет; хочет, конечно, с такой-то косой… И Лена её уговаривает…»

Лена действительно с утра взялась за Асю всерьёз: стала допекать – не хочет ли она поучаствовать в конкурсе красоты? В конкурсе Ася участвовать не хотела. Этим она так озадачила Лену, что в тихий час та пошла к директору – советоваться.

– Ну, может быть, у девочки есть какие-нибудь другие интересы, – предположил Василий Николаевич.

– Да какие интересы! Она… лягушек в кармане носит – это что за интерес? Да ещё разговаривает с ними. Странный, непонятный ребёнок.

Василий Николаевич покачал головой.

– Ладно футбол, – продолжала недоумевать Лена, – я могу понять: не всем девочкам интересен спорт, – но конкурс красоты?! Нет! Кружок мягкой игрушки? Тоже нет! А ведь там многие девочки занимаются. И потом, эти исчезновения по утрам! Я, Василий Николаевич, встала вчера в половине восьмого, а её уже не было! Во сколько же она встаёт? А сегодня еле разбудила её на зарядку, она будто всю ночь не спала.

– Дружит она с кем-нибудь? Ну, из мальчиков. Может, на свидания бегает?

– Ой, что вы! Они же дети! Но я… – Лена кашлянула и опустила глаза. – Вот об этом я тоже хотела вам сказать. Она тут гуляла в тихий час, и я её наказала, на дискотеку не пустила, так вот Коля…

– Мой?

– Да, Василий Николаевич. Он тоже на дискотеку не пошёл. Под кроватью спрятался. Я потом только заметила, что его нет, – вы же знаете, он мальчик скромный, тихий. Я его спрашиваю: «Почему ты не пошёл?»

– А он? – улыбнулся директор.

– А он… он мне: «Ты бы сама, Лена, вечером в корпусе одна посидела!» То есть это он Прасковью пожалел и остался из-за неё. Может быть, они даже дружат тайно…

– Ну и пусть дружат, – рассмеялся вдруг директор и, увидев вытянувшееся Ленино лицо, сказал: – Лена, тебе нужно быть внимательнее к ребятам. Человек может увлекаться чем-то помимо футбола и мягкой игрушки.

Василий Николаевич нахмурился.

– Плохо, конечно, что она гуляет где-то одна. Тем более в тихий час. А может, в отряде к ней плохо относятся, обижают?

– Что вы! – возмутилась Лена. – У нас такие хорошие ребята, такой дружный отряд!

– Ну… может, просто не привыкла ещё. Сама же говоришь, первый раз она в лагере. Будь повнимательнее, больше интересуйся внутренней жизнью ребят. Отряд у тебя сформирован на три смены, на всё лето. Это сложно, конечно…

Василий Николаевич задумчиво посмотрел в окно и улыбнулся:

– А за моего Кольку ты не беспокойся, Леночка. Он умеет выбирать друзей.

Лена ушла от директора разочарованная.

Разочарований в этот день хватило и у Аси, несмотря на радость полёта. Колька вёл себя так странно! Будто они и не гуляли вчера вечером, и орехов в сахаре не ели, и на острове не были. И будто не он шепнул ей в саду: «Пашка-букашка»! Кукумбер дурачился, на Асю внимания не обращал и вообще вёл себя как Мартыш. Ася обиделась. Всё! И в паре она с ним ходить не собирается, пусть Лена хоть как кричит. И вообще, очень нужен ей этот Кукумбер! Она дождётся ночи и будет летать с гномами!

17

День наконец-то устал, завалился набок и начал засыпать. Ася так торопила его, что улеглась раньше всех, ворочалась, вздыхала, а девчонки, как назло, долго болтали и не засыпали.

Вдруг Ася заметила в горшке герани что-то светящееся, какой-то камушек или шарик, будто Манюня лежала, свернувшись калачиком. Ася протянула руку, взяла шарик и спрятала под подушку. Укрылась одеялом с головой и стала рассматривать. Это был не просто шарик… Это была настоящая жемчужина! Она светилась в темноте белым светом.

Наконец все девчонки уснули. В окно заглянула полная луна, такая же круглая и светлая, как жемчужина. Ася забралась на подоконник, чтобы лучше рассмотреть находку. Как только на жемчужину упал свет луны, на ней высветились слова: «Милая Прасковья! Если у Вас не назначено ничего более привлекательного на этот вечер и если шумное общество не очень тяготит Вас, то я буду рада видеть Вас у себя на балу, сегодня, в полночь. Сдобная булочка».

Бал у Сдобной булочки! Ася успела о нём забыть.

Кто-то постучал в окошко – тихо, вкрадчиво, будто дождик начался. За стеклом улыбался во весь рот Сева. Он был такой красивый! В изумрудном камзоле, в зелёных бриджах с бантами под коленями и изумрудной шляпе, украшенной светло-зелёным пером.

Ася приоткрыла окно.

– Получила жемчужину?

– Да, вот.

– Ну так пойдём!

– Я не могу сейчас. Слышишь, вожатые ещё не спят.

– Хорошо, тогда я буду ждать тебя у Ближних ворот.

– Ты такой нарядный! – восхитилась Ася и тут же испугалась. – Ой, Сева! У меня нет бального платья, мне не в чем пойти! Есть одно нарядное, но мы с Колькой… с Кукумбером гуляли и…

– Ничего не надо, – снисходительно сказал Сева и поправил шляпу. – Приходи прямо так, платье тебя уже ждёт. Только поторопись, опаздывать нехорошо.

– Да, да…

На Асю свалилось ещё полчаса нетерпеливого ожидания. Но вот в холле погас свет – вожатые ушли на планёрку.

Ася выскользнула в окно. Тёплая июньская ночь обняла её за плечи и сама подтолкнула в небо. Звёзды приблизились, распахнулись окна созвездий. Внизу, на земле, пели сверчки, а здесь шумел ветер и гудели, как море, сосны. Ася скользила в воздушных потоках, воздух лежал пластами – тёплыми, густыми и холодными, игольчатыми. Лагерь остался внизу, подмигивал огнями. Только бы никто не вздумал смотреть на звёзды!

Как хорошо! Пять минут – и ты у Ближних ворот, не надо продираться сквозь кусты шиповника и бояться, что тебя поймают. Ася плавно опустилась на скамейку в беседке дежурных. Никого! Неужели Сева её не дождался? Темнота, тишина, строгий ночной лес. От ручья пополз и вылился на берег белёсый туман, придвинулся вплотную к Асе. Странный такой туман, будто живой. Двигается, куда захочет: то по земле расстелется, то по стволу сосны струйкой вытянется. Ася замерла. Туман принял очертания высокого человека в чём-то длинном, похожем на саван. У тумана были глаза! Живые, чёрные, под седыми бровями! «Белый монах!» – догадалась Ася. Волосы зашевелились у неё в косе, и Ася поняла, что сейчас завизжит на весь лагерь, и прощай тогда бал! Но тут на колени ей прыгнуло что-то тёплое, живое… Сева!

– Не бойся, – сказал он торопливо. – Это Белый монах.

– Да, я Белый монах, – унылым голосом сказал туман и присел на скамейку напротив Аси.

– Бе-бе-бе…

– …лый монах, – помог он Асе и вздохнул. – Уже триста лет все трясутся от страха, как только меня увидят. А чего трясутся? Я даже ударить никого не могу – моя рука не имеет веса. Вот дай, дай мне руку!

Ася с трудом, будто против воли, протянула руку Белому монаху. Она почувствовала прикосновение – прохладное, влажное, как если бы руку опустили в ручей. Потом её рука проскользнула сквозь ладонь призрака.

– Вот видишь, – грустно сказал тот, – бестелесное я существо.

– Не расстраивайтесь, – глотнув побольше воздуха, попросила Ася.

Белый монах улыбнулся безрадостно.

– А она ничего человечек, – сказал он Севе, а Асе объяснил: – Я – портной. Мне нужно было посмотреть на тебя, чтобы сшить бальное платье. А пугать я и не собирался.

– Извините, пожалуйста, – Асе стало неловко за свой страх.

– А, мне не привыкать, милая барышня. И потом… все эти извинения неискренни, а потому ценности не имеют.

– Почему это неискренни? – обиделась Ася.

– Ну, вот ты извиняешься сейчас, потому что я портной и в моей власти твоё платье, а значит, и успех на балу, а пригласи я тебя танцевать, ты ведь не согласишься, конечно…

– Конечно, соглашусь! Только вы не пригласите.

– Почему же?

– Застесняетесь. Забьётесь в уголок и будете вздыхать.

Сева захихикал: Ася угадала!

Белый монах кашлянул, пробормотал что-то и сказал:

– Ну ладно, займёмся платьем. Так. Что у нас?

Он поплыл вокруг Аси, окутывая её туманом, будто мерки снимал:

– Так-так… Волосы русые, глаза карие, веснушек немножко, так-так… Ну, я думаю, рассветная дымка подойдёт, немного летнего дождя и аромата черёмуховых веток. А сюда можно сделать вставку из тихого утра и травы в росе. Как ты считаешь, Сева?

– Будет неплохо.

– Неплохо? Будет великолепно! А если мы нижнюю юбку сделаем из предзакатного часа, а в подол и рукава добавим немного ветра… Всё! Готово!

Белый монах уселся на скамейке, а на Асе вместо пижамы каким-то чудесным образом оказалось совершенно неправдоподобное платье: лёгкое, светлое, всё какое-то струящееся – такое, что Ася почувствовала себя самой прекрасной на свете! Она рассмеялась, закружилась и чмокнула Белого монаха в холодную влажную щёку.

– О, женщины, женщины! – возвёл глаза к небу Белый монах.

– Надо торопиться, – сказал Сева и вытащил из кармана крохотную бутылочку с какой-то жидкостью. – Выпей.

– Что это?

– Выпей – узнаешь.

– Не буду я пить неизвестно что! – заупрямилась Ася.

– Ась, ну как ты на бал собираешься такой каланчой? С кем танцевать будешь? Да ты полдворца займёшь! И вообще… у Сдобной булочки сегодня ещё люди будут, и все пьют. Это уменьшительный мёд, ничего опасного.

– Уменьшительный мёд? А-а, понятненько. А назад?

– Не бойся: с восходом солнца всё вернётся – и пижама, и рост.

– Ой, а платье?! – испугалась Ася.

– Исчезнет, растает, как туман поутру, – грустно сказал Белый монах. – Но не расстраивайся. В любое время приходи, я тебе новое сочиню. Славная ты…

– Ася, мы опаздываем. Пей!

Ася залпом выпила уменьшительный мёд. Он был густым, тягучим и очень сладким. Дрогнул воздух вокруг, на секунду заломило все кости, стало очень больно, голова закружилась и потемнело в глазах, земля качнулась, всё поплыло куда-то. Деревья ушли резко вверх, сама Ася – вниз. И вот она стоит на скамейке, которая стала как большущий мост. Теперь она ростом с Севу, даже чуть-чуть пониже. Мир стал большим-большим, просто огромным. Сева протянул руку.

– Пойдём, Асёнок, – сказал он ласково, как старший брат. Так иногда зовёт её мама. Ладошка у Севы была твёрдая, крепкая. Настоящая мальчишеская ладонь. Ася улыбнулась: теперь ей совсем не было страшно.

– Когда полетишь, меня за руку возьмёшь, ладно? – попросил Сева. – Я в воздухе совсем лёгкий.

– Конечно! Мне кажется, ты немножко сам можешь летать…

– Ну… может быть, совсем чуть-чуть. Хорошо Горынычу, он летучим родился, а я пока научусь! А дедушка когда ещё разрешит звёздную пыльцу использовать…

– Разрешит… Или учись.

Они покрепче взялись за руки и взлетели, крикнув Белому монаху:

– Спасибо! До свидания! Увидимся на балу!

18

Бал начинался. Со всего леса стекались во дворец Сдобной булочки гномы, пришёл Леший, приполз Королевский уж, прилетел угомон Костюша, долговязый и неловкий, собрались жители Овражного города, феи цветочные и феи древесные, феи травяные и ягодные, привидения и лесные духи, шорох речной, шорох лесной, шорох ручейный…

У парадного входа столпились самые разнообразные кареты, запряжённые божьими коровками, кузнечиками, стрекозами; на гладком камне неподалёку замерли десятка два верховых ящериц.

Длинный извилистый лаз было не узнать: он был задрапирован белоснежными облаками, освещён светильниками с ароматическими маслами, а вместо земляного пола – ковёр нежного зелёного мха. Асе, которая теперь была ростом с мизинец, коридор казался огромным, стены уходили ввысь, а когда они с Севой вышли в бальный зал, у неё даже дыхание перехватило. Раньше она могла дотянуться до потолка, встав на носочки; теперь же этот потолок терялся где-то в вышине, будто его совсем не было. Светлячки выстроились в созвездия так, что казалось, бал проходит под открытым небом.

Оркестр из пятидесяти кузнечиков, тридцати сверчков и дирижёра-соловья настраивал инструменты. Гномы-лакеи разносили напитки, а гости бродили по залу в ожидании танцев, знакомились, разговаривали, охали-ахали.

В соседнем зале был накрыт стол. О, что это был за стол! На тарелочках тончайшего белоснежного фарфора лежали пирожные в виде цветов и украшенные цветами; рулеты с черносливом, маком, абрикосами, изюмом; фруктовые салаты; торты творожные, медовые, торты со взбитыми сливками; муссы, пудинги; пироги с яблоками, с вишней, с земляникой; горы шоколада чёрного, шоколада молочного, с орехами и печеньем; нежные круассаны со всевозможными начинками; воздушный зефир, засахаренные орешки, инжир; безе, суфле, миндальные корзинки с ягодами; айсберги мороженого – клубничного и ванильного, крем-брюле и с миндалём, с карамелью и мёдом, ромового и с шоколадной крошкой, с грецкими орехами и малиновым сиропом – целый Северный полюс мороженого!

На отдельном столе звенели и сверкали бокалы с морсами, соками, родниковой водой, коктейлями и шампанским. Над бочками с травяными отварами медленно поднимался пар…

Сдобная булочка принимала гостей в ярко-красном с золотым платье, и Ася отметила про себя, что Белый монах потрудился на славу. Сдобная булочка хлопнула в ладоши – вспорхнули бабочки, грянула музыка. Бал начался!

С кем только Ася не танцевала в этот вечер! Сначала, конечно, с Севой, Горынычем и Ежом. Потом её пригласил угомон Костюша, но так робел, что танцевать с ним было одно мучение – он отдавил Асе все ноги. После танца он бесконечно долго извинялся, шмыгая длинным носом и прижимая к впалой груди костлявые руки. Даже Старый гном пригласил Асю на вальс и нашёл, что она замечательно танцует. Оказалось, что у Аси здесь много знакомых.

Манюня и Маруся то и дело угощали её самыми вкусными пирожными и наперебой выбалтывали рецепты угощений. Сдобная булочка каждый раз, проходя мимо, ласково улыбалась, а Речной царь, приехавший на бал с красавицей дочкой, опять предложил Асе стать его придворной дамой. Речная царевна спрятала рыбий хвост под пышной юбкой бального платья и танцевала очень ловко. Престарелый Водяной всюду носил за ней шлейф с живыми кувшинками и ворчал, что терпеть не может подобные сборища.

Однажды Асе показалось, что один гном похож на Василия Николаевича, директора лагеря, но подходить и уточнять она не стала. Директор всё-таки. А про Белого монаха Ася угадала: он всю ночь грустно парил под потолком и только под утро застенчиво пригласил Асю на мазурку. Ася мазурку танцевать совсем не умела, но согласилась. И очень радовалась, что вместо ног у Белого монаха туман, который боли не чувствует…

Ах, что это был за бал! У Аси – самый первый и самый чудесный! Под утро, когда мальчики проводили её до окна и галантно преподнесли ей три букетика (крошечных-прекрошечных), Ася чувствовала себя самым счастливым человеком на свете! Немножко было жаль, что Колька не видел её в прекрасном бальном платье, но сам виноват – дурак и грубиян!

Действие уменьшительного мёда закончилось, волшебное платье превратилось в пижаму, но музыка, огни, дыхание бала жили в Асе, играли, звенели в крови.

Легко вспрыгнула она на подоконник, упала на свою кровать и…

– Ася, ты сумасшедшая?

– Где ты была?

– Ты рехнулась?

– Что ты себе позволяешь?

– Вот Лена узнает!

– Мы чуть с ума не сошли, всю ночь из-за тебя не спали!

– А если бы тебе встретился Белый монах?

– Ну и что? – улыбнулась Ася. – Он очень милый. Научил меня мазурку танцевать.

Лица ошеломлённых девочек позабавили Асю. Около её кровати собралась вся палата.

– А почему ты не поседела? – подозрительно оглядела её Алёнка.

– Это всё выдумки. Он очень добрый.

Ася наконец поняла, что из-за неё девочки не спали всю ночь, беспокоились. Ей стало стыдно.

– Извините, что я вас напугала, я… Я просто гуляла… ну, то есть, если честно, я поспорила, что не побоюсь гулять одна всю ночь.

– С кем поспорила?

– А-а… С Колькой Огурцовым.

– Два дурака – пара, – фыркнула Настя Вигилянская и пошла спать.

Девочки потихоньку стали расходиться. Только Наташка Ястрова всё смотрела на Асю внимательно и наконец сказала:

– А ты смелая… Надо было тебя в команду брать.

– Я не люблю футбол, Наташ.

Лицо у Наташки вытянулось так, что Ася поняла: в Белого монаха ей поверить легче.

19

Весь следующий день девчонки обсуждали Асину смелость. Если бы вожатая Лена прислушивалась к разговорам своих подопечных, то не сносить бы Асе головы. Но сегодня Лене было не до чьих-то там переживаний – своих хватало: сегодня вечером должно состояться самое ответственное отрядное мероприятие – Тропа доверия и костёр. На Тропе помогать ей будет Жора, и это тоже очень ответственно. Лена сильно нервничала.

Вообще-то она была против таких мероприятий: тащить детей на ночь глядя через реку на плотах, да потом ещё всякие испытания в лесу… Зачем? Лучше бы она им «Что? Где? Когда?» провела, а потом (ладно уж!) костёр. Но директор настаивает. Говорит, традиция лагеря. С директором разве поспоришь? С другой стороны, Жора весь вечер будет рядом, на виду. Лена припудрила нос и пошла собирать отряд.

Как тихо, как таинственно ночью на реке! Даже Алёна Чаплашкина перестала болтать, когда Жора в костюме пирата начал перевозить их на другой берег. Ночью всё другое – и вода, и берега. Ася сидела на самом краю плота и смотрела, как приближаются красные скалы и на закатную полосу над ними. Простучал по мосту поезд, ухнула в лесу ночная птица, плеснула рыбёшка. Ася смотрела в воду: нет ли в глубине Речной царевны?

Что-то придумывают им вожатые, из сил выбиваются, а лучше бы выводили их почаще ночью на берег реки. Посидеть, послушать…

Плот причалил к плоскому камню. Колька с Азатом подтянули его на берег. Сейчас Жора поедет обратно, привезёт последнюю партию.

– Никуда не расходитесь! – скомандовала Лена.

Но желающих расходиться и не было: лес, тёмный и зловещий, стоял стеной и не собирался впускать незваных гостей. Ася еле удержалась, чтобы не взлететь. Можно было бы долететь до вершины Красной скалы. Там, наверное, ещё ни один человек из их лагеря не был.

Ребята расселись кто где: на камнях, на поваленном дереве, – тихо переговаривались в ожидании жутковатого приключения.

– А спорим, слабо? – услышала Ася за спиной голос Азата.

– Ей? Спорим, нет? – ответил Колька и толкнул Асю: – Пашка-таракашка, слабо тебе одной в лес пойти?!

– Отстань, Кукумбер!

– Ага, я говорил! – возликовал Азат. – Проиграл ты, Кукумбер! Лоб подставляй.

– Мне слабо? Это вы все – слабаки и трусы!

Ася вскочила и ринулась в самую гущу деревьев. Пусть знают! Кукумбер… уж ему-то точно слабо такое сделать!

– Пашка!

– Ася!

Ася сердито раздвигала ветки и перешагивала через поваленные деревья.

«Тропа доверия! Тропа доверия! Какое доверие, если даже друга нет? Я думала, Колька… думала, хоть Кукумбер, а он тоже, как они, как все… спорит на меня… Что я им всем сделала?» – думала Ася.

Больше всего ей хотелось, чтобы сейчас появился откуда-нибудь Сева и успокоил её. Сказал, что она – его лучший друг, а Колька просто дурак и ничего не понимает.

Лес вдруг расступился перед скалой. Ася задрала голову. Перед ней возвышалась каменная стена, уступами уходила вверх, в самое небо. Ася оттолкнулась от земли, легко взлетела на самый нижний уступ. Не пойдёт она ни на какую Тропу доверия. Всё равно Лена её не хватится, а Колька с Азатом не признаются, побоятся.

Ася вытерла злые слёзы и услышала:

– Ты как туда забралась, а?

Внизу стоял Колька. Задрав голову, смотрел на Асю.

– Не твоё дело! – прошипела Ася.

– Паш, да ладно тебе, чего ты сразу обижаешься?

– Слушай, Кукумбер, тебя сюда звали? Вот и давай – двигай отсюда! Что, поставил Азату щелбан, доволен?

Колька, пыхтя, стал карабкаться на уступ.

– Да ни на что мы не спорили, просто так… Слушай, Паш… а как ты… сюда… забралась-то?

Ася перелетела на другой уступ, повыше, и отвернулась. Не будет она с ним разговаривать! Он дурак, и предатель, и…

– Пашка, ты скалолазка, что ли? – удивился Колька.

Он забрался на первый уступ и теперь карабкался за Асей дальше. Ася испугалась.

– Не лезь сюда! – крикнула она.

– Тебе можно, а мне нет? Сейчас вот… заберусь, нашим помашем… Только Лена нас убьёт… Высоко как… Смотри, лагерь видно!

– Кукумбер, пожалуйста, спускайся, а?

Ася всерьёз испугалась. Она-то спорхнёт со скалы птицей, а как Колька спустится? Высота уже с трёхэтажный дом!

Колька радостно оглянулся.

– Красота!

Поплевал на руки. Как он не понимает?

– Колька, спускайся!

– Мир?

– Мир, мир! Спускайся теперь! Ой, ну как ты спустишься?

– Как ты, так и я.

– Какой ты дурак! Надо Жору звать.

– Только крикни! – рассердился Колька. – Нас завтра же из лагеря выгонят. Да ладно тебе… Залезли – значит, и слезем, подумаешь.

Ася не смотрела на него.

– А ты здорово по скалам карабкаешься. На такую высоту никто не забирался, спорим?

– Колька, я… не то чтобы забралась… я…

– Ко-ля, А-ся! – закричали от реки.

– Ого, ищут! – удивился Колька. – А я думал, не заметят. Будем спускаться, пока не увидели?

Так Ася и не призналась ему. Глотая слёзы, стала спускаться за Колькой. На ощупь искала выемки и выступы в скале, руки жгло, пальцы от напряжения дрожали, ноги были как чужие. Ася будто и забыла, что умеет летать. Всё в ней холодело от страха. А Колька делал вид, что ему совсем не страшно.

– Здесь осторожно, – говорил он то и дело, – камешки осыпаются… Пашка, тут вот кустик торчит, держись…

Может быть, они бы и смогли спуститься, но из расщелины совсем рядом вдруг вырвалась летучая мышь. Колька дёрнулся, оступился и потерял равновесие. Он поехал по камню на животе, сдирая кожу, пытаясь ухватиться за что-нибудь… и ухнул вниз, ломая ветки деревьев.

– А-а-а! – завизжала Ася и отпустила руки. Она не упала, мягко приземлившись рядом.

– Колька… Кукумбер, что ты молчишь? – отчаянно затрясла она Кольку.

Послышался треск бурелома, замелькал в темноте Жорин фонарь. Колька приоткрыл глаза и, еле двигая губами, пробормотал:

– Ничего им не говори…

И тут же потерял сознание. Или умер. Ася не знала. Она сидела рядом с Колькой и не могла пошевелиться. Свет фонаря ударил ей в глаза, но она даже не зажмурилась. И, как в полусне, видела, что Жора бросился к Кольке, потряс его за плечи, потрогал пульс, крикнул:

– Живой! Лена, куртку!

Он подложил под Кольку Ленину куртку, выругался и, подав Лене один рукав, взял второй. Они приподняли Кольку, как на носилках. Асе дали фонарь.

– Свети!

Ася шла впереди и ничего не чувствовала, кроме того, что внутри у неё, где-то в лёгких, поселился зверь, когтистый, зубастый. И он рвёт её на части, и это так больно, что даже невозможно плакать…

Часть II

1

– Ася, ты расскажи мне, пожалуйста, как всё было, – Татьяна Сергеевна сидела рядом с Асей и спрашивала уже в третий раз: как всё было?

Татьяна Сергеевна работает в лагере в библиотеке. Ася и не знала, что Колька – её сын. И сын директора. А всегда его по имени-отчеству называл. Младший Колькин брат Гошка капризничает, ему неохота здесь сидеть, он тянет маму на улицу.

Как всё было? Стоит Асе об этом подумать – и на глаза набегают слёзы. Татьяна Сергеевна это видит. В отряде ей уже сказали, что Коля с Асей «почти дружили». «Как это – почти?» – удивилась Татьяна Сергеевна. Но никто не объяснил.

Ася понимала, что это самые ужасные минуты в её жизни – объяснить Татьяне Сергеевне, что из-за её, Асиной, глупости сейчас умирает её сын!

– Ладно, – Татьяна Сергеевна встала, потому что Гошка стал ныть ещё громче. – Не плачь, Ася. Я вот мама, и то не плачу.

– Вы плакали, у вас глаза красные.

Татьяна Сергеевна отвернулась. Потом сказала:

– Врачи же сказали: надежда есть.

Да, врачи так сказали. Когда Кольку принесли в лагерь и Ольга Алексеевна его осмотрела, оказалось, что везти его в город нельзя – опасно. Вызвали врачей в лагерь. Те тоже не решились его перевозить: дорога длинная, тряская, всё может случиться.

Колька лежал в изоляторе, под капельницей. Сюда из городской больницы доставили оборудование и лекарства. Ежедневно Василий Николаевич привозил из города главного врача.

Колька пришёл в сознание только через два дня, но пошевелиться не мог. Кроме сломанной ноги, двух рёбер и запястья, он повредил себе позвоночник.

– Хорошо ещё ветки смягчили падение, – сказала Ольга Алексеевна.

Ася к Кольке идти боялась. К нему не пускали. Она, может быть, пробилась бы, только вот…

И Ася убегала в лес за Ближние ворота, на остров, через Колькин брод, на Солнечную поляну. Она совсем не летала в эти дни, будто разучилась.

– Ася, Сдобная булочка спрашивает, придёшь ли ты на званый вечер. Они спектакль поставили домашним театром.

– Сева, ну какой званый вечер?!

– Надо пойти. Сдобная булочка может помочь. Она всех знает, у неё связи, она даст какой-нибудь совет.

Ася вздохнула.

– Тогда я без званого вечера, ладно?

– Хорошо, я с ней поговорю.

Ася ходила к Королевскому ужу. Покормила его молоком, взяла в руки, хотя больше всего на свете боялась змей. Шёпотом попросила:

– Пусть Кукумбер, ну, то есть Колька Огурцов, поправится.

Королевский уж отвёл глаза.

Ася вспомнила, что есть ещё Серый слон, который исполняет желания, когда у него хорошее настроение, – надо только повиснуть на оставшейся половине его хобота. Ася побежала к Серому слону. Она будет висеть на хоботе и днём, и ночью, она дождётся этого хорошего настроения! Но ещё издали Ася увидела, что на хоботе висят Василий Николаевич и четыре Колькиных брата. Василий Николаевич поджал ноги, чтобы не доставать до земли. Ася постояла и пошла к реке.

Вечером, после отбоя, пришёл Сева.

– Одевайся, – сказал он. – Сдобная булочка тебя ждёт.

– Сегодня же спектакль, разве ей до меня?

– Не будет никаких спектаклей и прочих развлечений, пока Колька не поправится. Все лесные жители так решили. Пойдём?

2

У Сдобной булочки собрались Старый гном, Степан и Василиса, Белый монах, Королевский уж, Горыныч, Ёж, Манюня с Марусей. Ася от такого общества растерялась. Она хоть и была больше всех ростом, но чувствовала себя маленькой и очень боялась сделать что-нибудь не то.

– Садись, садись, дорогая, – сказала Сдобная булочка.

Десять гномов тут же притащили огромную для их роста подушку. Ася присела на краешек. Взрослые гномы сели на высокие табуреты, а Горыныч, Ёж, Сева и девочки забрались на стремянку, к Асе поближе.

– Ох, деточка, – сказала Сдобная булочка. – Расскажи нам, что же произошло.

Как боялась этого вопроса Ася! От гномов ведь не скроешь, они знают, что она умеет летать. И Ася всё рассказала. Может быть, её пылающие щёки послужат хоть малюсеньким наказанием? «Никогда больше не буду летать!» – подумала она.

– Вот ещё, даже не думай, – прошелестел Королевский уж, обвиваясь вокруг её ног. – Одно с другим никак не связано.

– Ещё как связано! – шёпотом заспорила Ася и ужаснулась: – Вы мысли читаете?

– Ладно, не буду больше, – недовольно пообещал Королевский уж, кладя голову ей на колено.

– Ох-ох-ох! – вздохнула Василиса. – До чего же вы бестолковый народ! Тебя летать научили, а ты…

– Бабушка!!! – хором крикнули Сева, Горыныч и Ёж.

– Да-а, – попыхивая трубкой, протянул Старый гном, – твоей беде теперь трудно помочь…

– Но ведь можно? Можно, да? А как?

– Если бы ты знала как, ты бы не спрашивала даже! – рассердилась Сдобная булочка.

– Пожалуйста! – взмолилась Ася.

– Я категорически против! – сказала Василиса. – Это может стоить ребёнку жизни. И вы прекрасно об этом знаете!

– Бабушка!!!

– Что «бабушка»?! Ну что «бабушка»? Да если с ней что-нибудь случится, ты, Сева, первый себе этого не простишь.

– У неё уже случилось, – нахмурился Сева. – У неё друг умирает.

Сдобная булочка хлопнула в ладоши:

– Вот что! Манюня, Маруся, заварите-ка нам успокоительного чаю: Ася вся дрожит.

– Я не дрожу.

– Дрожишь, дрожишь, – махнула рукой Сдобная булочка.

– Васю очень жалко, – сказал Степан.

Ася не сразу поняла, что это он о Василии Николаевиче.

Старый гном набил трубку свежим табаком и сказал:

– Знаете что? Мы ей расскажем, а она пусть сама решит, что ей делать.

– Я всё что угодно! – заторопилась Ася. – Я куда угодно пойду, что хотите сделаю… Я буду…

– Да выслушай сначала! Тебе в Грозовой дом идти придётся! – сказала Сдобная булочка и вдруг расплакалась.

– В Грозовой дом?!

У Аси опустились руки.

Через час все вышли проводить Асю до лагеря, наперебой рассказывая всё, что слышали когда-либо о Грозовом человеке. Оказывается, его никто не видел. Но сколько о нём слухов, толков, сказок (одна другой страшнее), историй, легенд! С разных сторон на Асю посыпались советы, но она слушала вполуха. Не очень помог ей и успокоительный чай Сдобной булочки. Как она, обычная девочка, пойдёт к тому, кого боятся даже гномы?! Даже Белый монах и Королевский уж! Да она не посмеет ни на шаг приблизиться к его дому!

– Найти Грозовой дом можно, конечно, только в грозу. Страшную, сильную грозу, – рассказывал Старый гном.

– Но ты не волнуйся, – успокоила её Сдобная булочка, – завтра к ночи гроза соберётся. Мне одна знакомая ласточка сказала.

– Вы мне поможете? – с надеждой спросила Ася. – Вы пойдёте со мной?

Гномы замолчали.

Наконец Василиса произнесла:

– Нет, Ася. Есть дела, в которых гномы бессильны. Если ты хочешь помочь Коле, тебе придётся справиться одной.

– Помочь ему может только чудо, – объяснил Старый гном, – а чудеса привередливы. Они не любят суеты. Если ты берёшься за это чудо, тебе до конца придётся быть с ним один на один. Поэтому подумай хорошенько.

Асе на спину будто взваливали мешки с булыжниками, один тяжелее другого. Она кивнула и, попрощавшись, пошла к своему корпусу. Тихо скрипнула дверь, но Асе было всё равно: поймают её вожатые, ну и что? Проходя мимо их комнаты, она услышала Ленины всхлипывания и чей-то утешающий голос.

– И ведь по глупости, по дурости, перед ребятами храбрость хотел показать, наверное, – плакала Лена. Ей было жалко Кольку, страшно за себя и нестерпимо стыдно перед Василием Николаевичем.

Ася бросилась в палату. Скорей бы гроза! И пусть она будет пострашнее, самая страшная, самая чудовищная гроза в мире!

3

На следующий день Наташка Ястрова объявила, что надо собрать для Кольки цветы и сходить его навестить.

– Толку-то? – хмуро возразил Вовка Захаров. – Всё равно к нему не пускают.

Но за цветами пошёл весь отряд. Отрешённая Лена собрала больше всех. Их, конечно, не пустили. Но цветы взяли.

С Асей все были такими внимательными, заботливыми, что ей то и дело казалось, будто воротничок платья слишком тугой и душит её. А день был таким ясным, солнечным, и ничто не предвещало изменения погоды!

Но к ночи и вправду собралась гроза. Прозрачное июньское небо заволокли лохматые чернильные тучи. Они громоздились на сосны, цеплялись за крыши, вползали в окна, вселяя непонятную тревогу. Никто не мог уснуть. Девочки собрались на сдвинутых кроватях Вари и Даши и дружно вздрагивали при каждом раскате грома. Маша начала всхлипывать, переживая, что её кот Мурзя гуляет всегда один, – вдруг его убьёт молнией?!

– Да-а, – протянула жалобно Карина, – у тебя кот, а у меня бабушка вечно в огороде до темноты возится, а потом домой идёт еле-еле… А если её по дороге… – дальше Карина вслух рисовать картины своего воображения уже не могла, она просто спряталась под одеяло и тихонько заплакала.

Девочки стали наперебой вспоминать родственников и друзей, которые могли пострадать от этой страшной грозы. И получалось, что спрятаться от неё просто невозможно.

Асе от этого всеобщего страха было как-то полегче. А от того, что нужно было придумать, как выбраться туда, под проливной дождь и грохочущее небо, страх отступал и вовсе.

– Ты куда?

– В туалет.

– Я тебя провожу…

– Маш, ну что я, сама до туалета не дойду? В корпусе-то грозы нет…

И Ася побыстрее выбежала в коридор. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь за ней увязался!

В холле тихо разговаривали вожатые. Значит, обычным путём не выйти. Что же делать? Ждать больше Ася не могла. Страшно. Очень страшно! Минута промедленья – и она уже никуда не пойдёт, побоится.

В корпусе была ещё одна дверь, в конце коридора, но она никогда не открывалась. Может быть, она даже заколочена.

Ася подошла к двери, дождалась раската грома, подёргала за ручку. Глухо. Ася упёрлась лбом в дверь, прошептала: «Откройся. Прошу тебя. Мне очень надо». В небе опять загрохотало, и… дверь открылась сама собой! Ася выскочила на веранду и, ничего не понимая, уставилась на открытую дверь. Какое-то совсем волшебное волшебство…

– Я тебе помог немножко, – услышала Ася знакомый голос.

На перилах стоял промокший Ёж. Он тоже был в пижаме. Видимо, удрал из постели, как и Ася.

– Я – Повелитель дверей, – гордо сказал Ёж, – меня все двери слушаются. Заколоченные трудно открыть, но ты так хотела!

Ёж порылся в карманах пижамы и что-то протянул Асе.

– Вот тебе мой ключ. Он волшебный. Вдруг ещё упрямая дверь попадётся.

Ёж улыбнулся чуть-чуть виновато.

– Извини, но я больше ничем не могу тебе помочь.

– Спасибо, Ёжик…

В руках Аси ключик был крошечным, с ресничку, но на толстой, прочной верёвке. Ася повесила его на шею.

Лететь она побоялась. Грозовое небо обрушивалось на землю, ливень был такой, что Ася в минуту вымокла насквозь. По асфальтовым дорожкам катились потоки дождевой воды, тёмной, бурлящей. Деревья качались, трещали ветки, осыпались листья. То и дело кривые зигзаги молний рассекали небо на части. Ася вздрагивала, втягивала голову в плечи, и больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуться в свою палату, залезть под одеяло и обо всём забыть.

– Взлетай! – услышала Ася сквозь грохот дождя. – Почему не летишь?

Это Горыныч спустился откуда-то из-под самых туч. В руках у него был свёрток.

– Не могу! – крикнула Ася. – Я боюсь!

– Не бойся!

– Меня дождём к земле прибьёт! И молнии наверху!

– А ты не взлетай высоко, лети у самой земли. Всё равно так быстрее!

Ася оторвалась от земли, набрала скорость. Стало и правда быстрее, только ветер и дождь больно хлестали по лицу.

– Держи! – крикнул Горыныч и бросил ей свёрток. Он развернулся в воздухе и оказался лёгким покрывалом. Оно легло Асе на голову и плечи, сразу стало теплее.

– Спасибо, Горыныч!

– Так лучше?

– Да! Горыныч! А если не получится, оттого что вы мне помогаете?

Горыныч вздохнул:

– Это такая маленькая помощь, Ася…

Ну, маленькая не маленькая, а Асе полегчало. Накидка Горыныча защищала от дождя и холода, а без Ежа она вряд ли бы выбралась из корпуса.

Вот уже лагерь «Светлячок» позади, вот Ася пролетела спортивный лагерь «Олимпик» и стала подниматься в гору. Ветер усиливался, притягивал к земле. Устав с ним бороться, Ася опустилась и встала на ноги. Здесь, на лесной тропинке, было настоящее месиво из грязи, глины, воды, опавших листьев и хвои. Всхлипнув, Ася двинулась вперёд. Она плакала уже давно, только сама не замечала, думала – дождь. Ей было холодно, страшно до ужаса, до остановки сердца, и бесконечно одиноко. Шлёпанцы увязли в грязи и потерялись, ноги, израненные в кровь острыми шишками и ветками, ныли, гудела голова, нос хлюпал. Ася вдруг поняла, что сбилась с пути, что тропинка вильнула куда-то в сторону, что ни одной приметы, указанной гномами, она так и не встретила. Да и как разглядишь в темноте и дожде сломанную сосну, заброшенный колодец или камень-валун? Вокруг бушевали дождь и ветер. Казалось, все силы природы обрушились на неё одну.

Вдруг небо надвое раскроила такая молния, которую даже невозможно описать. Как ветка исполинского дерева, светящаяся, огромная, она вспорола темноту, прошила светом лес, прошла под Асиными ногами, унося свою страшную силу в напоённую водой землю. Всё вокруг наполнил грохот. Даже земля дрогнула, сдвинулась с места. Ася закричала и кинулась под ближайшее дерево.

– Ася! Ася! Я здесь! – отчаянный голосок прорвался сквозь шум дождя и грома.

В траве мелькнуло что-то узкое, влажное. «Змея!» – подумала в ужасе Ася. Но это была не змея. Мокрый, взъерошенный Сева сидел верхом на маленькой ящерице.

– Я здесь! – кричал он.

Выглядел Сева не лучше Аси: промокший, в пижаме, без колпака, всегда радостную улыбку будто дождём смыло.

– Сева, я заблудилась! – заревела Ася. – Я больше не могу! Правда больше не могу! Все тропинки одинаковые, ничего не видно! У меня голова болит… Я домой хочу-у-у!

Сева уже взобрался Асе на плечо и гладил её маленькой ладошкой. Ася поревела ещё немного и как-то сразу успокоилась. Шмыгнула носом, насухо вытерла слёзы. Никто не обещал, что это будет легко. Из-за неё сейчас умирает хороший человек, а она нюни распустила? «А если бы не из-за меня? – вдруг подумала Ася. – Если бы Колька просто так свалился, не по моей вине, но я бы знала, как его спасти, разве бы я не пошла? Вернулась бы назад? Конечно бы, не вернулась! И никто бы не вернулся. Даже Наташка Ястрова, даже Мартыш. Даже Настя Вигилянская», – с некоторым сомнением подумала Ася и сказала Севе:

– Ладно, я пойду. Как только теперь дорогу искать? А вдруг гроза скоро кончится, и Грозовой дом исчезнет?

– Не исчезнет. Будет виден, пока электричество в воздухе не развеется. До утра-то точно.

Сева спрыгнул на землю. Медленно приземлился: всё-таки волшебная пыльца герани действовала. Из мокрой травы Сева скатал шар, что-то над ним прошептал, и шарик засветился, будто внутри него загорелась свечка.

– Вот, он тебе дорогу покажет.

– Ох, спасибо, – выдохнула Ася.

Ей было стыдно за недавние слёзы. Но она поделилась с гномом ещё одной заботой:

– В отряде меня хватятся, переполох будет.

– Не хватятся, – успокоил её Сева. – Манюня и Маруся своё дело знают.

Сева оседлал ящерицу, ласково её погладил, помахал Асе и скрылся в траве.

Ася опять осталась одна. Она вышла из-под дерева, держа в руках светящийся травяной шар. То ли сама она успокоилась, то ли гроза действительно стала утихать. Ася бросила Севкин шар на раскисшую тропинку, и он покатился вперёд, указывая дорогу.

Долгий подъём наконец кончился, и открылась поляна, а на ней – искрящийся, потрескивающий электрическими всплесками Грозовой дом с круглой башней. «А говорили, их четыре», – вспомнила Ася Алёнкины байки и улыбнулась. Это придало ей силы, и она подошла к дому.

Это только так говорится – дом. На самом деле это был настоящий дворец со стрельчатыми окнами, резными воротами и остроконечной крышей. Ворота были распахнуты настежь. Гостеприимство или ловушка? На всякий случай Ася сжала Ёжикин ключик.

4

За воротами был широкий двор, вымощенный белыми плитами. Пустой, чистый, освещённый невидимыми лампами. И – вот чудеса! – совершенно сухой! Ася задрала голову: может быть, двор защищает прозрачная крыша? Нет, ничего нет. Колдовство! Ася шла и оглядывалась. Страх её почти прошёл – она так устала, что страху просто негде было поместиться.

В центре двора на белых плитах был выбит узор: разноцветные рисунки выстроились зодиакальным кругом. Среди привычных знаков зодиака Ася нашла никогда ею не виданные: прыгающая пантера, человек с корзиной на голове, два слона, сцепившиеся хоботами, дельфин с дельфинёнком, черепаха, на спине которой росло дерево… Знаков было очень много, но Ася спешила – рассвет приближался. Она пересекла двор и остановилась у двери, ведущей в Грозовой дом. Не успела достать Ёжикин ключ, как по всему двору раскатился громовой голос:

– А-а-а… Всё-таки дошла! Я думал, струсишь. Ну заходи, раз так. Ноги вытри, грязи-то сколько натащила.

Дверь распахнулась, на пороге лежала влажная тряпка. Ася торопливо вытерла ноги, пригладила волосы (в воздухе перед ней тут же возникло зеркало). И как ни страшно было Асе расставаться с Севиным шаром, накидкой Горыныча и Ёжикиным ключом, она оставила их у порога: вдруг Грозовой человек её прогонит, узнав, что ей помогали. Набрав в грудь побольше воздуха, Ася переступила порог Грозового дома. Дверь за ней бесшумно закрылась. Сердце у Аси испуганно дёрнулось.

Огромный зал с высокими потолками освещали висящие в воздухе огненные шары. Они крутились и зловеще потрескивали. «Шаровые молнии!» – догадалась Ася. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами. От пола до потолка ряды и ряды книг, самых разных по возрасту, толщине и размеру. Не одна тысяча томов! Даже в библиотеке Ася столько не видела. Кроме книг и шаровых молний-светильников в зале ничего не было, только темнело пятном большое кресло у окна и длинный высокий стол. В кресле сидел человек. Асе было неловко за пижаму, с которой ручьём текла вода, за грязные босые ноги и растрёпанную косу. Но громовой голос произнёс почти ласково:

– А ты смелая. Не каждый может до меня добраться. Видимо, очень надо?

– Очень, – шёпотом подтвердила Ася, но Грозовой человек её услышал.

Он встал с кресла, подошёл к окну и, глядя на дождь, сказал:

– Мои слуги доложили о тебе. Маленькая девочка, храбро идущая через лес в такую грозу… Подойди ко мне, дитя моё.

Голос вдруг стал мягким и тихим. И хотя в нём по-прежнему гремели грозовые раскаты, Асю он уже не пугал. Она подошла ближе.

Закутанный в тёмно-лиловый плащ, меняющий свою форму, как тучи, расшитый серебряными нитями дождя и золотыми молниями, у окна стоял высокий человек. Его длинные седые волосы серебрились в тусклом свете шаровых молний. У него были крючковатый нос, высокий лоб, острый взгляд и резко очерченный рот. Человек сильно сутулился.

Одной рукой он опирался на стол, уставленный самыми разными колбами и пробирками: большими, маленькими, вытянутыми, приплюснутыми, узенькими, шарообразными, пустыми и наполненными до краёв. На некоторых были надписи: «Ливень обыкновенный», «Дождь моросящий», «Ветер порывистый».

Ася робко переступила.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Не обмирай, – усмехнулся Грозовой человек. – Наслушалась про меня, наверное, всяких глупостей. Прошу!

В воздухе повис светящийся стул, тоже весь потрескивающий.

– Нет, я постою! – поспешно отказалась Ася. – Спасибо.

– Как хочешь, – сразу поскучнел Грозовой человек и вдруг совершенно обыкновенно высморкался. – Насморк замучил, – объяснил он, комкая платок. – Ну рассказывай, какая беда тебя ко мне привела?

Ася рассказала, стараясь не углубляться в подробности.

Грозовой человек повздыхал, покачал головой и подошёл к одному из книжных шкафов. Вытянул руку, и тут же к нему спустилась с верхних полок толстенная книжища. Он начал листать её.

– Так-так… предательство… лесть… не то… Можешь называть меня Кондрат Тарасович. Так, потеря памяти, аппетита, уныние, тоска… так… Не двигается, говоришь?

– Нет.

– А врачи что говорят?

– Позвоночник повреждён. Если и выживет, ходить не сможет.

– Ну, это мы ещё посмотрим. Помолчи теперь!

Ася, затаив дыхание, подошла к окну. Верхняя его часть была выложена разноцветными стёклышками, а нижняя – прозрачная. По стеклу бежали струйки дождя. Гроза отгремела, утихла, дождь стал медленным, убаюкивающим. В тепле Грозового дома Ася согрелась, пижама начала высыхать. Её потянуло в сон. Она изо всех сил с ним боролась, смотрела на тёмный мокрый лес, светлеющее небо, на весь в огнях лагерь «Светлячок». Его из окна было хорошо видно. Как на ладони. Асе представилась обратная дорога, и стало тоскливо.

– Апчхи! Проклятый насморк! Вот, я выписал рецепт. Прочитай, всё ли понятно, а то у меня почерк неразборчивый, – Грозовой человек Кондрат Тарасович протянул Асе листочек в клетку.

На нём золотыми, ярко горящими чернилами было написано:

Вода живая – 400 мл

Зайчик солнечный (или любой другой солнечный зверь) – 1 шт.

Цветок папоротника свежесорванный – 1 шт.

Цветы незабудки, которых никто не видел, – 10–15 шт.

Цветы клевера – 1 кг

Яблоко с яблони, посаженной заказчиком, – 4 шт.

Листья смородины, рябины красной, мяты обыкновенной – по вкусу.

– Всё разобрала?

Ася помотала головой. Может, от усталости её глаза не то видят?

– Что такое?

– Кондрат Тарасович, как это – «солнечный зайчик – одна штука»? Как его в лекарство? Они же живые!

– А тебе твой Колька какой нужен? Мёртвый?

Ася замотала головой. Но как же она сможет? Солнечные зверята – они же все настоящие, живые, а их распотрошат, в живой воде вымочат и Кукумберу выпить дадут?!

– Этого нельзя делать!

– Послушай, милая девочка! – рассердился вдруг Кондрат Тарасович. – Ты попросила найти способ вернуть к жизни твоего друга. Я его нашёл. Я даже берусь соединить все ингредиенты, потому что уважаю дружбу. Но где ты их найдёшь и как – это совершенно не мои проблемы. Понятно?

– Д-да…

– В конце концов, можно же определиться, кто тебе дороже.

Больше Ася ничего не посмела спрашивать. Грозовой человек смягчился, подошёл к ней, взял за руки и сказал очень серьёзно:

– А теперь слушай внимательно и запоминай. Каждую из составляющих будешь приносить мне сразу – сразу же! – как только она попадёт тебе в руки, чтобы была жива вся сила волшебства, поняла? Доставать всё будешь сама. Помогать тебе могут все кто угодно: люди, звери, нечисть лесная. Но! Никому! Из людей! Ничего нельзя говорить! Ни словечка! Найдёшь таких помощников – молодец, хороший ты человек. Нет – справляйся сама. Ни единому человеку ни про меня, ни про рецепт – ни слова. А то ничего не получится.

– А гномам?

Кондрат Тарасович усмехнулся.

– Гномам можно. Гномы-то и так всё знают. Не сама же ты мой дом нашла. Ах да! Приходить ко мне можно теперь в любое время, не дожидаясь грозы. Поднимешься на эту гору, выйдешь на поляну и скажешь: «Гром и молния». И ногой топнешь. Дом и появится. Поняла?

– Поняла.

– Всё запомнила?

– Всё.

– Тогда спокойной ночи, Прасковья Шустова, – ласково сказал Кондрат Тарасович и легонько сжал кончики её пальцев.

У Аси закружилась голова, сами собой закрылись глаза, и она провалилась в сон, как в глубокую яму.

5

Утро было сияющим. Сверкали на солнце выполощенные грозой деревья и травы. Влажный воздух был свежим и будто пузырился от избытка кислорода. Блестел на ослепительном солнце мокрый асфальт. А в воздухе ещё чувствовалось напряжение, будто электричество невидимыми нитями протянулось от неба к земле.

Сквозь сон Ася слышала, как протрубили подъём, как заглянула в палату Лена и грустно сказала:

– Встаём, девочки.

Лена теперь всегда всё говорила грустно. Девочки просыпались, потягивались, щебетали что-то про то, как хорошо спалось и какие снились удивительные сказочные сны.

Ася рывком откинула одеяло и тут же укрылась до подбородка. Ноги были в грязи и глине по колено, с прилипшими листьями, хвоинками. Значит, не приснилось! Ася совсем не помнила обратной дороги. Наверное, Грозовой человек колдовством перенёс её из дома прямо в постель. «Ой, а рецепт! – испугалась Ася. – Уф, вот он, в кармане пижамы». Аккуратно сложенный листочек из тетрадки в клеточку. Каллиграфически стройные золотые буквы…

– Подъём! Подъём! – бодрый Жорин голос звал седьмой отряд на зарядку.

Ася торопливо оделась и положила рецепт в карман рубашки.

Зарядку Жора проводил на футбольном поле. Он выстроил в одну колонну мальчиков, в другую – девочек, прыгал, шутил, всячески стараясь развеселить заспанных ребят. Ася терпеливо делала махи ногами и думала, что именно здесь и началась эта история, здесь она познакомилась с Севой, Горынычем и Ежом.

Ася вдруг с грустью подумала, что, если бы не гномы, всё было бы сейчас по-другому. И Колька бы не лежал в изоляторе с повреждённым позвоночником, и ей бы не пришлось ломать голову над рецептом. Но думать так было предательством, и Ася поскорее прогнала эти мысли. И тут же увидела, как с ближайшего куста машут ей руками все трое: Горыныч, Ёж и Сева. Ася стояла в ряду последняя, поэтому без труда упрыгала с площадки в кусты.

– Ну?

– Дошла? Получилось?

– Мы до утра тебя на дороге ждали!

Ася улыбнулась: как всё-таки здорово, что у неё есть такие друзья! Она всё подробно рассказала гномам и показала рецепт.

– Выполнить его невозможно, – сказала Ася. – Может быть, он что-то напутал…

Сдвинув головы в разноцветных колпачках, гномы прочитали составляющие эликсира жизни.

– Так, живая вода… это не проблема, – сказал Горыныч, – тут ты всё уже знаешь.

– Клевер мы тебе соберём. Хоть тонну, – пообещал Сева.

– Солнечный зайчик, – сказала Ася. – Представляете? Как это возможно? Да я никогда не смогу ни одного зверька… вот так отловить и отдать, чтобы из него лекарство сделали.

– Я поговорю с ними, – задумчиво сказал Ёж. – Здесь что-то не просто так.

– А «яблоки с яблони, посаженной заказчиком» – что это значит?

– Заказчик – это ты. Значит, тебе надо посадить яблоню.

– Горыныч! Ты представляешь, сколько лет будет расти эта яблоня?

Ася села на землю, уткнулась лицом в колени. Сколько растёт дерево? Пять лет, десять? А Колька все эти годы будет прикован к постели?

Гномы тоже приуныли. Ёж нахмурил длинные золотистые брови, Горыныч подпёр ладонью подбородок, смотрел вдаль. А Сева вдруг сказал:

– Сад!

– Что?

– Заброшенный сад у бассейна!

– Ну и что?

– Там есть яблони. Наверное, и яблоки есть.

– Яблоки и на дачах есть, и в магазине. Не в этом же дело.

– Да, но сад-то заброшенный, весь заросший. Яблони там одичали, и яблоки мелкие, кислые. А вот если мы его расчистим… м-м… облагородим, как говорится, вдохнём жизнь… как бы заново всё посадим.

– Это будет считаться? – с сомнением спросила Ася.

– Я не знаю. Но попробовать можно. Если другого выхода нет.

– Ладно, – согласилась Ася, потому что другого выхода и впрямь не было. – А цветок папоротника?

– Через неделю ночь на Ивана Купалу. Папоротник только в эту ночь цветёт. Будем искать.

У Аси затеплилась надежда, что всё ещё может получиться.

– Значит, завтра – к родниковому цветку. Мы за тобой зайдём, – сказал Горыныч, и они распрощались. Ася прыжками вернулась на площадку.

Жора укоризненно покачал головой и скомандовал ребятам переходить к бегу.

6

Всё было как в первый раз: раннее утро, колючая вода ручья, чудо рождения родника, мокрый холодный песок и лопающиеся пузырьки в лёгких. К реке пошли сразу же, чтобы времени не терять. Ася зашла в воду, а гномы стайкой уселись на берегу – ждать.

Тёмная вода, старая коряга, лестница между гладкоствольных деревьев. Асе совсем не было страшно. Колька – не герань, это и Речной царь поймёт.

– А-а! Надумала, значит? Будешь нашей придворной дамой?! Доченька, она надумала!

– Здравствуйте, ваше величество. Доброе утро, ваше высочество. Я по делу.

– Да что же это такое! – подпрыгнул на троне Речной царь. – Ты что, дни недели выучить не можешь?! Сегодня у нас что?

– Не знаю… Четверг? – предположила Ася, которая в днях недели и правда запуталась. В каникулы все дни как воскресенье.

– Суббота сегодня! Суб-бо-та! Да ты хоть представляешь, сколько дел в субботу у порядочного царя? Одной уборки сколько! Если на реке каждую неделю порядок не наводить, даже представить страшно, что здесь будет!

Речная царевна пристально смотрела на Асю, да так, что Асе даже не по себе стало.

– Разве я тебе не говорила, что ты ещё к нам придёшь? – сказала она.

Ася этого не помнила.

– Короткая у тебя память! А что дорого заплатить теперь за живую воду придётся, надеюсь, не забыла?

– Хо-хо-хо! За водичкой опять?! – возликовал Речной царь, даже корона с головы слетела. Услужливые раки её поймали и водрузили царю на голову. – Ну-у-с! Что возьмём с неё, доченька? Руку? Какую руку за воду отдашь – правую или левую?

– Руку?

– Ну, жалко руку – давай ногу, – поморщился царь. – Только руки мне твои больше нравятся. Они как-то поизящнее. Ноги что-то все в синяках, а коленки! Смотреть страшно – такие грязные…

– Они загорелые, а не грязные, – вступилась Ася за свои коленки.

– Значит, ногу?

Чёрный рак тут же принёс на синей атласной подушке настоящую двуручную пилу.

«Что я делаю? – ужаснулась Ася. – Нет, не могут же они это взаправду!»

Но Речной царь всерьёз надулся. Обиделся, что Ася руку пожалела.

– Я бы в неё факел поставил, было бы красиво… А с ногой что мне делать?

– Вот именно, – вздохнула Речная царевна, – у вас этих ног-рук… Что за любовь к конечностям?

Царевна поднялась с трона и подплыла к Асе. Она стала оглядывать её со всех сторон, будто выискивая, что бы ещё такое отпилить. Асе стало жутко и очень хотелось дать дёру.

– Да что ещё взять с такой пигалицы? – фыркнул Речной царь.

Речная царевна, улыбаясь, рассматривала Асю.

– Может быть, у такой славной девочки есть какие-нибудь достоинства? – спросила она вкрадчиво.

– Умеешь чего-нибудь? Петь, танцевать, сказки рассказывать? – по-прежнему хмуро спросил Речной царь.

– Я летать умею.

– Это нам без надобности. Ну а ещё? Таланты у тебя какие-нибудь есть?

Ася лихорадочно стала думать, но никаких способностей у себя вспомнить не могла. Она, как Сева, совсем без талантов.

– Вот этот взгляд мне у неё очень нравится, – сказал Речной царь. – Ласковый такой… О чём ты сейчас думала? Ну-ка, подумай ещё разок!

– Подождите, папа! – недовольно перебила его дочь. – На что нам эти взгляды? У вас уже сундуки от них ломятся.

– Ну тогда я не знаю! Сама выбирай, – вспылил Речной царь и пробурчал себе под нос: – Ну и люди пошли, даже взять с них нечего!

Речная царевна ещё раз оплыла вокруг Аси, заглянула ей в глаза. Ася поёжилась: такая душу вынет – крикнуть не успеешь. Царевна усмехнулась недобро, будто Асины мысли прочитала, и, сев на трон, сказала:

– Я возьму твои волосы. Хорошая коса, качественная. К тому же с пыльцой звёздной герани. Парик себе сделаю.

– Ох уж эти женщины! – проворчал старик царь, пряча улыбку.

Ася облегчённо вздохнула.

Косу она всю жизнь растила, её ни разу не стригли. Мама расчёсывала Асины волосы только деревянным гребнем, а после мытья ополаскивала травяным отваром. Но всё-таки коса – не рука и не нога. Пила на синей подушке превратилась в огромные ножницы.

– Режьте! – приказала Речная царевна.

– Мне четыреста миллилитров надо! – пискнула Ася.

– Она ещё и условия ставит! – возмутился Речной царь. – Режьте тогда под корень! Налысо брей!

– Перестаньте зверствовать, папа! Не бойся, тебе даже пойдёт короткая стрижка.

Речная царевна сама взяла ножницы – чик! – и прекрасная Асина коса упала к её ногам. Ася ощутила непривычную пустоту. Захотелось тут же перебросить косу на грудь, расплести-заплести кончик, как она часто делала, когда о чём-нибудь задумывалась. А оставшиеся волосы, освободившись от тяжести длины, вдруг закурчавились и защекотали шею и уши. Ася почувствовала себя почти что лысой. Она повертела головой из стороны в сторону, передёрнула плечами. И почему-то ей показалось, что летать теперь будет совсем легко.

Старый Водяной принёс изогнутый крутобокий кувшин, у Аси на глазах отмерил четыреста миллилитров живой воды, налил в бутылку, запечатал пробкой из водорослей и отдал ей.

– Забирай и проваливай! – совсем уж сердито сказал Речной царь. – И больше у меня не показывайся! Что за ребёнок: за неделю второй раз кого-то оживляет!

– Ох, папа, сами со всеми разругались, а теперь жалуетесь, что просто так в гости к вам никто не приходит, только за водой…

– Молчи!

Ася прижала драгоценную бутылку к груди и выпалила:

– А вы помиритесь со Старым гномом. Он про вас спрашивал. Он скучает.

– Вот видите, папа…

– Что? Мне? Указывать? Вон! Вон отсюда! Вон!

Раки, огромные чёрные раки, подхватили Асю под руки и вынесли на поверхность. Ася чуть бутыль с водой не выронила. Кончики её коротких теперь волос прилипли к щекам.

7

– Ну это уж слишком! – сказала Наташка Ястрова, когда увидела Асю. – Мы все к Коле пробиваемся, к нему не пускают, хотя он уже в сознании. Мы делегацию составили, тебя хотели включить, где ты была?

Ася боялась, что вожатая Лена будет опять ругать её за отсутствие на зарядке, да ещё выяснять, зачем она волосы постригла, но Лена теперь постоянно ходила несчастная и ничего не замечала.

Зато для девочек Асина стрижка не осталась незамеченной. Больше всех сокрушалась Карина. Ей так нравились Асины косы! Зато красавица Саша Лазарева осталась довольна.

– Тебе так гораздо лучше, – сказала она. – Правда ведь, девочки?

Девочки только вздыхали и охали.

Но больше всех удивил Асю Грозовой человек Кондрат Тарасович.

Вынырнув из воды и стряхнув с себя раков, Ася тут же полетела на гору. Летела высоко, так высоко, как могла. В ушах ровно гудел ветер. Сева с Ежом дважды выпадали из её карманов, со страшными криками летели к далёкой земле, и Горыныч едва успевал их подхватывать. В конце концов Ася зажала их в кулаке.

Приземлившись на поляне, она оставила гномов в траве и сказала строго:

– Ждите меня здесь. Не знаю, можно ли вам туда.

Тряхнув высохшими на ветру волосами, она топнула ногой: «Гром и молния!» Тут же перед ней возник светящийся Грозовой дом. Пахнуло дождём, влажным лесом, даже будто пасмурнее стало. Ворота дома гостеприимно распахнулись.

– Ух ты! – выдохнули где-то в траве гномы.

Ася оглянулась и, помахав им, зашла внутрь.

Тот же широкий белый двор с зодиакальным кругом в центре, распахнувшаяся перед ней дверь, тёмный зал с книжными стеллажами. Шаровые молнии были бледными, тусклыми. Тихо. Только Асины шаги да тиканье часов.

– Кондрат Тарасович! – крикнула Ася.

От стены отделилась сутулая тень.

– Здравствуй, – тихо улыбнулся Грозовой человек.

– Я живую воду принесла. Четыреста миллилитров. Вот.

Губы Кондрата Тарасовича исказила грустная усмешка.

– Вот, значит, какую цену назначил тебе Речной царь. Дивные, чудесные косы… Жалко, наверное?

– Жалко, – не стала скрывать Ася.

– Ты ещё дёшево отделалась. Мне пришлось заплатить гораздо дороже!

– Вам?!

Кондрат Тарасович грустно улыбнулся, взял со стола стеклянный шар с водой внутри и стал перекатывать его из руки в руку.

– Милая девочка, – вздохнул он тяжело, – думаешь, я всегда был тем, кто я есть сейчас? Когда-то… давно… я был простым человеком. Правда, очень весёлым. Самым большим счастьем для меня было общение с людьми, самыми разными, лишь бы они были интересными собеседниками. Сколько друзей у меня было! Я легко знакомился, и дом мой всегда был полон гостей, приятелей, товарищей… Вот Речной царь и забрал мою общительность, умение знакомиться, моё дружелюбие.

– Но ведь вы спасли кого-то?

– Да, спас. Сначала гнома – на него села лягушка.

– Вы знакомы с гномами? – ещё больше удивилась Ася.

– Был знаком. Дружил, когда был мальчишкой. Вот ещё мальчишкой и спас Захара. На него лягушка села.

– А сейчас почему не дружите? – тревожно спросила Ася. Она помнила, с каким страхом гномы говорили о Грозовом человеке.

Тяжело вздохнул Грозовой человек Кондрат Тарасович, отвернулся к окну, а когда заговорил, то очень удивил Асю: голос его был нежным, ласковым, как самый первый дождь.

– Она была самой прекрасной девушкой на свете. Я сразу это понял, как только её увидел. Я, не задумываясь, отдал бы за неё свою жизнь. Впрочем… так и получилось. Она заболела, очень тяжело, какой-то неизлечимой болезнью с названием – и не выговоришь. Её родные сбились с ног, приглашали со всего света лучших врачей, возили её на воды. Но всё было бесполезно. Знаешь, она просто таяла, угасала, тихо так, медленно. Тогда я встретил одного старика. Смешной такой старик, ходил по домам и собирал старые ненужные книги. Сейчас-то я понимаю, что он был волшебником, Великим целителем, но тогда мы просто подружились, потому что меня привлекали необычные люди. Он жил у меня несколько дней. И за это время узнал о моей беде.

Однажды он исчез, неожиданно, как и полагается волшебнику. А на столе оставил книгу рецептов абсолютно на все случаи жизни: от сглаза и зависти, от чахотки и переломов. Из книги я узнал, что всё, что мне нужно, – это кусок золота, лунный зайчик да живая вода. Тогда я продал дом, поймал лунного зайчика и отправился за живой водой. Речной царь дал мне её, эту воду, триста двадцать пять миллилитров, строго по рецепту. Даже помог все ингредиенты смешать. Но взамен… взамен я должен был всю жизнь прожить в одиночестве. Он взял мою общительность, дар нравиться людям. Теперь я обязан был запереть себя в доме на горе, жить отшельником, ни с кем не разговаривать, никого не любить. Нет, любить, конечно, мне никто запретить не может, но только так, как можно любить звезду или солнце. Даже домашнее животное я не мог завести.

– А та девушка… она выздоровела?

– Да. Мне сказали, что да.

– Она тоже вас любила?

– Не знаю… Не успел узнать.

– И вы стали Грозовым человеком?

– Да. Жил вот здесь, читал от скуки, играл с шаровыми молниями, научился притягивать грозу. Теперь я сильнее Речного царя, его чары надо мною больше не властны.

– Так что же вы сидите?! – возмутилась Ася. – Разыщите её! Может быть, она до сих пор вас ждёт!

Грозовой человек невесело рассмеялся.

– Что ты, милая! С тех пор прошло двести тридцать два года, четыре месяца, семнадцать дней… Вместе с одиночеством мне было подарено бессмертие. Право, Речной царь расщедрился в тот раз.

Асины глаза давно уже были на мокром месте. Она погладила Кондрата Тарасовича по руке, чтобы хоть как-то утешить. Он вдруг показался ей похожим на её дедушку, который всегда ворчит, но только так, по привычке, а на самом деле очень добрый. Грозовой человек замер от Асиного прикосновения и боялся пошевелиться. Потом встряхнулся, криво улыбнулся и взял из Асиных рук бутыль с водой.

– Иди. У тебя ещё очень много дел.

8

Весь день Асе было грустно. Так грустно, что хотелось убежать куда-нибудь, спрятаться от всех и погрустить вволю. Ей казалось, что она очень мало делает для Колькиного спасения. Подумаешь, косы! Ася отправилась в заброшенный сад. Всё равно разведать надо, а искать её там точно никто не будет. А то все девчонки в отряде будто сговорились её опекать!

Около изолятора Асю окликнули. Её догонял Азат.

– Ты к Кольке? – спросил он. – Я тоже.

– К нему же не пускают…

– Ха! Меня давно пускают! – гордо сказал Азат. – Ну сама посуди: скучно же ему там. А я такую игру придумал! Хочешь посмотреть?

И Азат развернул сложенный вчетверо лист ватмана, который нёс под мышкой.

Это была обычная игра-путешествие, где надо бросать кубики с точками и ходить по клеточкам. Только Азат её сам нарисовал. Извилистая река текла среди зелёных берегов и впадала в море.

– Пока по реке плывёшь, всякие препятствия встречаются, опасности… Тут вот пираты, видишь? Тут лес горит, надо помочь, тут перекаты, а здесь на острове клад зарыт. А по пути нужно ещё денег заработать, чтобы маяк починить. Вот…

Лодочки Азат сделал из скорлупы грецкого ореха, мачты – из спичек, паруса – из цветной бумаги.

– С красным парусом – Колькина, с синим – моя. Ася! Хочешь, я тебе тоже сделаю? Вместе играть будем!

Глаза у Азата были внимательные, тревожные. И Ася, покусав губу, сказала о том, что её мучило:

– Колька, наверное, не захочет, чтобы я с вами играла.

– Захочет! – обрадовался Азат. – Давай я сделаю тебе жёлтую лодку? Пойдём прямо сейчас, а? Моей поиграешь.

Ася попятилась.

– Азат… А как вы играете? Колька, он разве… ну…

Азат сразу потускнел, отвёл глаза в сторону и сказал:

– Ну, как играем… Я за него кубик бросаю, за него лодку двигаю. Он смотрит.

И Азат медленно, скучно как-то свернул карту, убрал в карман кубики и две лодочки – синюю и красную.

– Азат… Я поиграю с вами… потом… Мне очень в заброшенный сад надо!

– Куда?! – оторопело закричал ей вслед Азат, но Ася не ответила.

9

Заброшенный сад, окружённый низким забором, местами поваленным, местами сгнившим и растасканным на дрова, Асю встретил сурово. За столько лет одиночества он отвык от людей и непрошеных гостей не любил. Ася перешагнула через забор и сразу обожглась о крапиву. Крапива стояла стеной, макушками упиралась в нижние ветки яблонь. Когда они приходили сюда с Колькой, сад не показался ей настолько враждебным. Наверное, Колька, перелезая через забор, прошептал какое-то заклинание.

Ася прикрыла лицо руками и шагнула в крапивное войско. Она хотела пробиться на тот островок без травы, где Колька шепнул ей: «Пашка-букашка». Сева, конечно, хорошо придумал: расчистить этот сад – всё равно что посадить новый. Ася с ожесточением вырвала куст разросшегося репейника и оцепенела – в лопухах на подстилке из сопревшей старой травы копошились маленькие змеёныши. Длинное тёмно-коричневое тело мамы-змеи неподвижно лежало рядом.

Больше всего на свете Ася боялась змей, даже маленьких ужат в руки не брала. Она, конечно, терпела, когда Королевский уж обвивался вокруг её ног, и даже однажды сама его в руки взяла, но это только из вежливости. На самом деле она даже картинки со змеями ненавидела, а уроки биологии о рептилиях были для неё самыми тоскливыми.

Ася зажала руками рот и бросилась бежать. Она выскочила из сада, сбежала с горки к бане, перелезла через забор и остановилась только в лесу, у оврага.

Она попыталась сказать себе старую мамину фразу: «Они такие же существа, как и я. Просто… вот такие… противные!» На сердце холодными волнами накатывали ужас и отвращение. Гномы могут сколько угодно говорить, что она смелая, но Ася-то себя знает. Ни за что она не вернётся в заброшенный сад!

Успокаиваясь, Ася села у сосны. Надо разыскать Севу. Может, он что-нибудь придумает? Она не знала, где он живёт, зато Сдобная булочка наверняка знает. Её дом Ася быстро нашла: топнула ногой три раза у норы в холме, как это Горыныч делал, и тут же послышалось из-под земли:

– Иду, иду! Здравствуй, моя дорогая! Что-то случилось? На тебе лица нет!

– Здравствуйте… Мне очень надо Севу найти.

– Пойдём, пойдём, обсудим наши дела, – сказала Сдобная булочка и скрылась в темноте холма.

Ася встала на четвереньки и поползла следом.

В зале, где был бал, Сдобная булочка подошла к стеклянному ящику на стене и, достав оттуда крошечный старинный телефон, стала набирать номер.

– Василиса? Здравствуй, родная моя. Как здоровье? Как дедушка? Дорогая, мне нужен Сева. Вот как? Передай ему, что у меня его ждёт Прасковья. А то что это такое – бросили девочку одну! Нет, пока ничего не знаю, моя милая. Конечно, конечно, сразу же. Ну, не болейте. – И Сдобная булочка положила трубку и обратилась к Асе: – Мальчики за хворостом пошли, но, как придут, Василиса их немедленно к нам отправит. А ты расскажи-ка мне, что случилось.

Пока Ася рассказывала, десяток гномов приволокли ей всё ту же огромную подушку и бочку с душистым чаем.

– Ну… Сева тебе здесь не поможет. Тебе к Королевскому ужу надо. Вот что! Допивай чай и отправляйся к нему. Зачем тебе этих сорванцов ждать, время терять? Где он живёт, ты знаешь, а разговаривать с ним очень просто: главное – думать внятно. И вежливо, конечно. А мальчиков я к тебе отправлю.

10

Королевский уж согласился помочь Асе. Но всю дорогу он вздыхал так тяжело, что Асе было неловко.

– Я приду за тобой, – прошелестел Королевский уж и исчез в траве.

Ася осталась ждать около бассейна. Покачалась на качелях, хотела сходить на Солнечную поляну, но передумала. Вдруг она заметила Азата. Он спускался по лесенке к мостику и, увидев её, замахал руками. Ася занервничала, но Королевский уж уже выползал из сада.

– Ох и скандальная особа эта гадюка! – прошипел он, нервно извиваясь.

– Га-гадюка?..

– Вот что, – строго сказал Королевский уж, – сейчас она покинуть своё гнездо не может – у неё дети. Но я с ней договорился: она не тронет ни тебя, ни кого-либо ещё. С условием, конечно: заходить в сад будете с противоположной стороны и к гнезду её не приближаться. Дети подрастут – она уйдёт. Но, Ася… будь всё-таки осторожна.

– Спасибо!

– Пока-пока!

Не успел Королевский уж скрыться в траве, подбежал Азат.

– Ну, как заброшенный сад?

– Как Колька?

– Выиграл. Тебе привет передавал.

– Врёшь?

– Нет.

Ася опустила голову. Ей хотелось улыбаться и было стыдно перед Азатом. Она проковыряла пяткой ямку в песке и вдруг сказала:

– Азат, давай этот сад расчистим. Смотри, на яблонях вон яблочки завязались. Если траву выдрать, удобрения достать, ну и вообще… Может, они вызреют, а?

– А зачем? – удивился Азат.

Ася сжала зубы, сосчитала до десяти.

– Да так просто.

– Ну давай, – неуверенно согласился Азат. – Прямо сейчас, что ли?

Ася вздохнула. Задрала голову – посмотрела в небо, на лёгкий ход облаков.

– Да нет, это я так, пошутила. Слышишь, уже на обед всех зовут, пойдём.

И, спрыгнув с качелей, пошла не оглядываясь.

11

Асе давно не снились сны. С того самого дня, как Колька Огурцов упал со скалы. Она знала, что Манюня с Марусей очень стараются: ткут на невидимых ткацких станочках лучшие сны – золотые, яркие, захватывающие. Но даже эти волшебные сны не могли пробиться сквозь чёрную стену Асиных несновидений. А сегодня, стоило Асе закрыть глаза, в душной темноте усталости начинали копошиться сотни маленьких гадюк.

– Ты рано сдаёшься, – вдруг услышала Ася и еле-еле разлепила глаза.

На спинке кровати сидел Сева и смотрел на неё строгими глазами.

– Что?

– Это неправильно – сдаваться.

– Тебе легко говорить, – обиделась Ася.

– Нет, не легко! – сурово сказал Сева. – Но сейчас ты сдашься, а потом будешь жалеть.

– Я не могу! – всхлипнула Ася. – Я правда не могу! Эти змеи… это гадюки!

– Ася! – уже ласково сказал Сева. – Да, это гадюки. Но есть непоправимые вещи. Нельзя вернуть и изменить тот день, когда Колька упал и разбился. И если сейчас ты струсишь и сдашься – это тоже будет непоправимо. У тебя потом не будет возможности его спасти.

– Да-а! А если она начнёт там ползать?

– Она не будет ползать там, где ходишь ты. Она обещала Королевскому ужу. Такие обещания не нарушают.

– Ну, а… если я сама не замечу и наступлю на них?

– Мы что-нибудь придумаем. Спи, Асёнок, спи.

До утра Ася спорила во сне с Севой, что-то ему доказывала и возмущалась. Ей было жалко себя и обидно, что Сева не понимает. А с восходом она, конечно, проснулась, оделась (джинсы, рубашка с длинными рукавами, шляпа), взяла полотенце и майку, чтобы руки обвязать, и выпрыгнула в окно.

12

Всё заросло травой наглухо. Кустов смородины, крыжовника, жимолости и не видно. От грядок не осталось и следа. Зато малина разрослась и вся усыпана твёрдыми бледно-зелёными ягодами. Ася осторожно перелезла через поваленный забор, раздвинула траву, ветки. Никогда в жизни она не смотрела под ноги так внимательно.

Ася вздохнула и ринулась в бой. Обмотав одну ладонь майкой, другую – тонким полотенцем, она яростно врезалась в гущу крапивы. Э-эх! Ого, вот это стебель! Ещё – р-раз! Ещё – два!

Она расчищала дорогу к яблоням. В саду их было много: высокие, крепкоствольные, старые. Ещё издалека Ася увидела на одной из них с десяток мелких зелёных яблочек. Только бы сработало волшебство! Только бы получилось!

Ей нужно ещё столько всего собрать для рецепта: и клевер, и незабудки, которые никто не видел, и солнечного зайчика, и цветок папоротника! Ася изо всех сил старалась не думать о гадюке, только боялась, что увлечётся, заработается и наступит на её логово нечаянно.

«Надо это место как-то обозначить, – подумала Ася. – Хоть палку воткнуть, что ли…» Она выдернула из забора палку и двинулась в ту сторону. Медленно и осторожно пробиралась она по саду, враждебному, чужому и нелюдимому. Вдруг в траве мелькнуло что-то яркое. Будто огонёк вспыхнул. Может, малина раннего сорта поспела? А вот ярко-жёлтое пятнышко! Ярко-зелёное, опять красное!

Ася счастливо рассмеялась: на тонких длинных прутиках висели гномьи колпачки – алый, золотистый, зелёный. Они огораживали, как забором, змеиное гнездо. Уж теперь-то Ася на него ни за что не наступит! Теперь не страшно!

– Кха-кха! – кашлянул кто-то внизу.

Ася присела и увидела мохнатый клубок с руками-ногами и лицом улыбчивого старичка.

– Я – дедушка Эхо. Не бойся меня, милая…

– Ой, а я мультик про вас видела.

– Видела? – обрадовался дедушка Эхо. – Хороший мультик! Только редко его показывают. Жалко.

– Жалко, – согласилась Ася и догадалась: – Человек, который его придумал, наверное, дружил с вами, когда маленьким был?

– А как же! Дружил, дружил… Меня гномы попросили посторожить здесь, так что ты не волнуйся.

– Ну, я тогда пойду дальше крапиву рвать.

– Иди, милая, иди. И ничего не бойся!

Ася терпеть не могла прополку. Тем более такую, от которой руки опускаются: сколько бы она ни мучилась, травы не убавлялось. Вдруг она услышала, что кто-то лезет через забор. Ася замерла со стеблем крапивы в руках. А если это Михалыч? Как она ему объяснит, зачем она здесь и что делает?

Но высокая трава раздвинулась, и навстречу Асе вышли Азат и Сашенька Рекунова. Азат потеребил зачем-то ухо и сказал:

– Ась, я вот подумал: хорошая идея с садом! А что? Приведём его в порядок, ухаживать будем. Мы же здесь на всё лето. Будет у нашего отряда свой сад. А малина поспеет – вот наедимся! А директор нам ещё спасибо скажет, да и Лена тоже. И Жора. Может быть.

– А то всё равно делать нечего, – сказала Сашенька. – Скучно.

– Спасибо, – немножко не к месту сказала Ася. Она просто не знала, что сказать. Не кинешься ведь им на шею и не скажешь, что ещё чуть-чуть – и она бросила бы эту затею. Но теперь не бросит ни за что.

13

С этого дня началась у Аси, Азата и Сашеньки совсем другая жизнь. Они вставали в семь часов утра, одевались, умывались и бежали в сад. Ася первым делом шла к дедушке Эхо.

– Всё в порядке, милая, – говорил он. – Она-то, гадюка, конечно, сердится и грозится всех искусать, но я за ней строго слежу, не бойся.

Однажды дедушку Эхо увидела Саша.

– Ой, какой чудесный! – воскликнула она. – Вы гном, да? Или леший? Вы здесь живёте, да? Ой, я знаю: вы домовой, только для сада, да?

Подошёл Азат, сказал с восхищением:

– Ух ты! Заводной, да?

Дедушка Эхо застеснялся и спрятался в траву.

Целый час до зарядки Ася, Саша и Азат выдирали крапиву, репейники, одуванчики и полынь. Дело шло медленно, очень медленно, потому что не было ни лопат, ни мотыг, ни грабель, а корни у крапивы и репейников такие, что, казалось, растут от самого центра Земли. Даже перчаток не было, и ребята обвязывали руки полотенцами и футболками.

– Надо корни выкапывать, – сказала Саша. – А то всё опять зарастёт.

Пробовали выкапывать палками, но это было долго и утомительно. Руки у них потемнели, в одежду накрепко впитался травяной сок, из-под ногтей не вымывалась грязь.

На третий день работы к ребятам присоединились Кирилл Евсеев и Гошка Конаков. Мальчишки посовещались и куда-то убежали. Ася с Сашенькой сели на выполотый участок земли, сняли платки, вытерли разгорячённые лица. Сашенька сказала:

– Знаешь, я прямо вижу, как здесь здорово будет. Всё оживёт… Я папу попрошу, он удобрения привезёт. Видела, на смородине ягодки завязались?

– Ага, и на малине.

– Если побыстрее всю траву выполоть, удобрить землю, может быть, они и вызреют.

– Может быть.

– А я, Ась, так и вижу: всю крапиву выдерем, забор новый поставим!

– Где мы его возьмём-то?

– Ну… где-нибудь, не важно! Я папу попрошу, он привезёт. Во-от… И деревья побелим. А ещё, знаешь, можно здесь везде дорожки протоптать, выложить плиткой… Ой, не плиткой. Раз её нет, просто камнями. Всё равно, знаешь, как красиво будет!

– Наверное, – согласилась Ася и посмотрела на большую яблоню. – Саш, скажи, а яблоки когда поспевают?

– Ну-у… к сентябрю, наверное, может, чуть пораньше. Но это поздний сорт. У нас дома такие же, зимние, они долго зреют, зато до весны хранятся. Ты чего расстроилась, Ась? Попробовать хотела? Да они всё равно кислые – одичали же… Ой, мальчишки!

Азат, Кирилл и Гошка перепрыгнули через забор. У каждого в руке было по лопате, а у Азата ещё и ведро.

– Где взяли?

– Откуда?

– Мы вернём! – успокоил девочек Кирилл. – Мы только на часочек.

– Михалыч всё равно до обеда дрыхнет.

– А его собаки тоже? Они вам пятки не пооткусывали? – насмешливо прищурилась Саша.

– Ладно вам, работать давайте, а то подъём скоро, – улыбнулся Гошка.

14

Иногда Ася приходила в сад одна, ходила между деревьев, рвала потихоньку траву. Сегодня сбежала с тихого часа: столько времени пропадает!

– Дедушка Эхо! – позвала Ася. – Ау! Вы где?

Тишина в саду. Не отзывается дедушка Эхо. Неужели что-то случилось? Осторожно Ася двинулась к гадюкиному логову. Но не сделала и двух шагов, как из травы выскочил на неё один, второй, третий… м-м… Ася даже не знала, как их назвать.

– Вы кто?

– Я – чумсик Федя!

– Я – чумсик Петя!

– Я – чумсик Миша!

– Я – чумсик Гриша!

– Я – чумсик Витя!

– Я – чумсик Митя!

– Я – чумсик Даня!

– Я – чумсик Ваня!

– Я – чумсик Паша!

– Я – чумсик Саша!

Чумсики были разноцветные, яркие, невысокие, Асе по пояс, с огромными остроконечными ушами. На ушах торчали рысиные кисточки. У чумсиков были мохнатые лапы и круглые животы, а ещё большие глаза с пушистыми, как у телят, ресницами.

– Что вы здесь делаете? – весело удивилась Ася.

– Сад охраняем, – дружно ответили чумсики, а красный Федя спросил:

– Ты – Прасковья?

– Да, а дедушка Эхо где?

– Дедушку ревматизм замучил. От сырости. С реки дует.

– Ой, это я виновата!

– Раз виновата – сходи навести, – сказал коричневый Ваня.

– Варенья какого-нибудь захвати.

– Он черешневое любит.

– А где он живёт? – спросила Ася.

– Девочки тебя проводят.

Оранжевый Петя свистнул, и из травы выскочили разноцветные чумсинки.

– Я – Маша!

– Я – Даша!

– Я – Вера!

– Я – Лера!

– Я – Аня!

– Я – Таня!

– Я – Оля!

– Я – Поля!

– Я – Маринка!

– Я – Иринка!

– Очень приятно, – сказала Ася. – А я – Прасковья.

– И нам очень приятно! – хором ответили чумсики и чумсинки.

– Пойдём, мы тебя проводим. Дедушка Эхо про тебя спрашивал.

– Он скучает.

– Очень!

– А за сад ты не волнуйся.

– Мальчики справятся.

– Они у нас такие…

– Молодцы!

Окружённая толпой разноцветных чумсинок, Ася шла по лагерю и удивлялась, что никто особенно не удивляется. Не останавливают их, не оглядываются. Только вожатая первого отряда Света воскликнула:

– Ой, у малышей маскарад! Дети, где вы такие костюмы потрясающие взяли?

– На складе, – спокойно ответила бирюзовая Иринка. – Тётя Валя выдала.

«Надо же, чумсинки, а тётю Валю знают!» – подумала Ася.

Они прошли через весь лагерь и вышли на дорогу, ведущую к спортивному лагерю «Олимпик», потом свернули налево на еле заметную тропинку, потом прошли вдоль Гнилой речки, через Волчий лог, вышли на партизанскую тропу и по ней вернулись к «Светлячку».

– Мы в лагерь идём? – удивилась Ася, которая уже устала плутать.

– Мы идём к дедушке Эхо, – строго сказала зелёная Таня.

Они поднялись по тропинке, с трудом продрались сквозь заросли черёмухи и вышли к пятому корпусу.

– Это же наш корпус! – возмутилась Ася. – Я здесь живу!

– Здесь живёт дедушка Эхо.

Чумсинки подошли к большому старому дубу. Про этот дуб ходили легенды. Он, конечно, был волшебный. Ещё бы! Ведь это был единственный дуб на многие, многие километры соснового леса. Как он здесь вырос? Кто его посадил? Может быть, ему поклонялись белые монахи? Но этого никто точно не знал, даже Алёнка Чаплашкина. Единственный дуб был очень большим, просто огромным. Чтобы его обхватить, нужны трое взрослых или пятеро ребят из седьмого отряда… А какая крона! Не крона – дремучий лес! Резные плотные листья величиной с Жорину ладонь! А жёлуди – с грецкий орех! Залезть на Единственный дуб невозможно: ни сучка, ни выемки в коре. До нижней ветки не дотянуться даже с перил веранды.

В лагере многие, особенно малыши, верят, что, если родители долго не приезжают, надо Единственный дуб полить водой из реки – тогда сразу приедут. А если хочется в этот лагерь ещё вернуться, то надо от Единственного дуба в любую сторону сделать столько шагов, сколько тебе лет плюс количество букв в твоём имени плюс номер твоего отряда, и где остановишься, на земле своё имя написать. Обязательно вернёшься!

– Железно работает! – уверяла Алёнка Чаплашкина. – Я пять раз проверяла.

Вот к какому замечательному дереву привели Асю чумсинки. Замечательное-то оно замечательное, но растёт у самого пятого корпуса. Ася мимо него по сто раз на дню ходит, а что-то дедушку Эхо ни разу не видела.

– Значит, плохо смотрела, – улыбнулась золотистая Маша.

– Да зачем вы меня кругами-то водили?

– Чтобы интереснее было.

У сиреневой Оли появилась в лапках банка с вареньем, она протянула её Асе, а жёлтая Вера, встав на цыпочки, постучала по дереву. Ася, всё ещё не привыкшая к чудесам, но уже знающая, что ждать можно чего угодно, затаила дыхание. В дереве было тихо. Вера постучала ещё раз. Тишина.

– Спит, наверное, – сказала розовая Лера.

Но тут по стволу дуба будто дрожь пошла, и Ася увидела, как морщины и складки древесной коры складываются в винтовую лесенку, бегущую вверх и исчезающую в густой листве.

– Быстрее! – подтолкнула её к дубу фисташковая Аня.

Ася легко взбежала по лесенке, ступеньки за ней тут же исчезли. Она добралась до кроны и села верхом на толстую ветку, прижимая к животу банку с вареньем. Так, что дальше? Чумсинки остались внизу, машут ей разноцветными ладошками, сияют от радости, а ей-то что делать?! И тут она увидела в стволе дуба настоящую маленькую дверцу. Дверцу с петлями и деревянной ручкой! Из-под неё узкой полоской тянулся свет. Ася дёрнула за ручку – дверь мягко открылась. Вниз ствола вели ступеньки, крохотные и крутые, и Ася осторожно стала по ним спускаться. Долго шла – наверное, до самой земли. Внутри дуба было сухо, пахло деревом и молодыми весенними листочками. «Как же он растёт, живёт, зелёный весь, а внутри пусто?» – удивлялась Ася.

Наконец ступеньки кончились. Они привели Асю в комнату с маленькой кроватью, застеленной лоскутным одеялом, столиком, сколоченным из грубо выструганных досок, и тремя стульями. На столе горела старая керосиновая лампа, только вместо огня сидел в ней солнечный зайчик, морковку грыз, настоящую, оранжевую.

– Дедушка Эхо! – шёпотом позвала Ася.

Одеяло на кровати зашевелилось, и из-под него вылез дедушка Эхо.

– А! Милая моя, это ты! Как я рад!

Пухлые губы дедушки Эхо растянулись в улыбке.

– Как ты? Справляешься там?

– Справляюсь потихоньку. Что это вы разболелись, дедушка Эхо?

– Да, ревматизм, старость…

– Это из-за меня! Из-за сада!

– И-и, что ты, милая! Для меня, старого, это хорошее развлечение. А то только чужие слова и повторяю. Скучновато. Что это у тебя?

– Варенье.

– О-о! Черешневое? Чумсинки постарались? Славненько! Ну, давай чай пить.

Дедушка Эхо достал из шкафа деревянные кружки и крохотные деревянные ложки, и даже чайник у него был деревянным. Впрочем, чайник был для виду. Чай дедушка Эхо налил из большого термоса.

– А почему у вас солнечный зайчик в лампе?

– Марфуша-то? Она сама попросилась. Хочу, говорит, работать, ну и угол свой иметь. Понимаешь? Сначала она у меня так просто бегала, да всё ведь деревянное – то стол прожжёт, то стену. А дуб – он тоже живой, сколько же ему терпеть. Вот теперь в лампу её пристроил старую, она мне ещё от отца досталась.

Вкусный чай был у дедушки Эхо, а чумсинкино варенье ещё вкуснее! Потом дедушка Эхо проводил Асю наверх:

– За сад не беспокойся. Чумсики очень ответственные и много их, без присмотра не оставят.

Ася закрыла за собой дверцу и прыгнула вниз. Она так давно не летала, что даже прыгать было страшно.

– Ася! – услышала она, приземлившись. К ней бежала Маша Скрябинская. – Ты с ума сошла? Ты разбиться хочешь?

– Она к Кукумберу в изолятор хочет, – пропела насмешливо Настя Вигилянская, и Ася вдруг увидела, что она совсем не красивая. Ну вот ни капельки!

15

Незаметно подошла ночь на Ивана Купалу. Вечером в седьмой отряд пришла старшая вожатая Жанна. Она теперь часто приходила. Девочки в отряде опекали Асю, а вожатые опекали Лену. Жанна сказала:

– Кто знает, какой сегодня праздник?

– Ночь на Ивана Купалу! – вскочила с места Ася.

Как она могла забыть?! Ведь гномы ещё вчера её предупредили. А она со своими садовыми заботами чуть не прозевала!

– Да. Ночь на Ивана Купалу. Ты чего вскочила, Ася?

– Нет-нет, – смутилась Ася и села.

– В такую ночь просто грех в корпусе сидеть.

Седьмой отряд отреагировал бурно.

– Сегодня ночь волшебная, раз в году такая бывает. Так что собирайтесь, девочки, гадать пойдём.

– А мы?! – возмутились мальчишки.

– А мужчинам на гадании нельзя присутствовать. Ещё смеяться будете над нашими суевериями. Но за вами сейчас Жора придёт. У него для вас дело, – ответила Жанна.

Больше возражений не было. Только Наташка Ястрова надулась. С одной стороны, она тоже против всяких суеверий, но с другой – не идти же с мальчишками.

Вожатая Жанна попросила девочек вести себя потише и повела к Дальним воротам. Отбой уже протрубили. В старших отрядах шли вечерние огоньки, малыши спали. Мягкие июньские сумерки растушевали краски, приглушили звуки. Тихо было у горизонта, тихо на земле. По дороге Жанна завела девочек на футбольное поле, и они долго плели венки из душицы, клевера, травы и белых пушистых цветов с горьковатым запахом, которые очень нравились Асе.

Жанна раздала всем разноцветные тесёмочки, каждой – свою, чтобы венки перевязать.

– Только запомните, у кого какая тесьма.

– А зачем, Жанна?

– Потом узнаете.

Уже совсем стемнело, когда они вышли за ворота лагеря и пошли по дороге к железнодорожному мосту. Проходя мимо кострового острова, Наташка Ястрова сказала грустно:

– Так ни одного костра у нас и не было.

– Ой, смотри, Жанна! Там костёр! – воскликнула Полина.

– Наверное, опять у первого отряда, – фыркнула Настя Вигилянская.

– Наверное, – согласилась Жанна.

– А у нас? У нас так и не будет? – не унимались девочки.

Но Жанна уверила, что когда-нибудь… когда-нибудь – обязательно!

Наконец они спустились на поляну к самой реке, и Жанна сказала, что венки надо в воду опускать. Гадание такое. Как венок поплывёт, такая у девушки жизнь и будет.

– Только сначала надо песню Ивану Купале спеть, лето задобрить. Кто какую хороводную знает? Ну, или хотя бы просто подходящую русскую народную?

Стали вспоминать, то одну, то другую предлагали, но каждый знал только какую-то свою песню, а так, чтобы всем в хороводе спеть, не знали ни одной.

– Так уж и ни одной? – хитро улыбнулась Жанна. – Что же вы, зря к Ирине Николаевне на музыкальный час ходили?

– Ой, правда! – тут же вспомнили и обрадовались девочки.

Красивую песню выучила с ними Ирина Николаевна, светлую, медленную. Она была не ивано-купальская, но всё равно очень подходила сегодняшнему тихому вечеру. Девочки встали в круг и запели – сначала нестройно, неуверенно, неловко хихикая над собой:

Лён над водой,

Ой, лён над водой,

Лён над водой расстилается.

Жених у ворот,

Ой, жених у ворот,

Жених у ворот дожидается.

Но Жанна пела очень проникновенно, и девочки тоже стали серьёзными. Песня окрепла, набрала силу:

Вывели ему,

Ой, вывели ему,

Вывели ему

Ворона коня.

«Это не моё,

Ой, это не моё,

Это не моё,

Это тестя моего…»

Потом жених так же отказался и от «сундука добра», сказал, что «это – тёщино». Асе эта песня очень нравилась. В ней было что-то такое настоящее, чего она словами и объяснить не могла. Какая-то старинная печаль и сила. И Ася бы даже слова все выучила и пела бы со всеми, если бы Настя Вигилянская в первый же день не сказала томно:

– Столько песен про Анастасию, я прямо не знаю! Ну просто через одну! Про Настю да про Настю!

Но сейчас, на берегу, в сумерках, Ася подумала, что ну её, эту Вигилянскую, песня-то здесь при чём, – и стала подпевать:

Вывели ему,

Ой, вывели ему,

Вывели ему

Свет-Настасьюшку.

«Это вот моё,

Ой, это вот моё,

Это вот моя верносуженая».

И пошли они,

Ой, и пошли они,

И пошли они, взявшись за руки…

Хорошо было. И от тёплого вечера, и от песни, и от горького запаха таволги. И девочки все такие свои, такие родные, а всё, что вначале было, то когда это было, ещё в начале смены! Варя Жилова стояла в хороводе напротив Аси и улыбалась. Сегодня утром Варя тоже пришла в сад помогать. Её Сашенька привела. И, когда отдыхали под яблоней, Варя вдруг сказала:

– Знаете, а я загадала: вот расчистим сад, и Кукумбер поправится.

– Он и так поправится, и хватит его уже Кукумбером называть! – крикнул Азат.

– Чего ты кричишь? – удивилась Сашенька и сжала Варину руку.

Потом они потихоньку вернули на место вёдра и тяпку с лопатой. Собаки Михалыча завиляли хвостами, увидев Асю, стали ласкаться.

– И как ты их не боишься? – восхитился Кирилл.

Тогда Варя, влюблённая в Кирилла, взяла и тоже погладила огромного Боя. Он ткнулся ей в колени. Варя ойкнула и тихонько засмеялась…

Тёплый вечер медленно погас, перелился в звёздную светлую ночь. Жанна сказала, что пора спускаться к реке. Она раздала девочкам маленькие тонкие свечки, их закрепили на венках, зажгли и спустили венки на воду.

– А если кто из ребят венок поймает, тот и суженый твой.

Все разом притихли, и стало очень торжественно. Ася зашла в воду по колено, подальше от всех, даже закатанные джинсы намокли. Вода была медленная, мягкая, тёплая. Она подхватила Асин венок, вынесла на стремнину, закрутила и понесла. Огоньки свечек дрожали. Самих венков уже не было видно, только эти неяркие огоньки. Девочки молча смотрели им вслед. «Это вот моё, ой, это вот моё…» – пело у Аси в голове.

А когда они выбрались на берег, Жанна их обрадовала:

– А костёр на острове – наш. Там нас мальчики с Жорой дожидаются.

Девчонки шумно обрадовались, и ивано-купальское настроение разбилось, рассыпалось.

– Ты чего такая грустная? – спросила Асю Маша Скрябинская.

– Думаю, – честно призналась Ася. Она и правда думала, когда в лес сбежать: сейчас или от костра. «Ладно, перейдём на остров, а там видно будет», – решила Ася.

Только перешли вброд на остров, как Мартыш заскакал вокруг них:

– А мы ваши венки поймали! Все почти выловили! Чей, чей это у меня венок? У кого тут ленточка синяя с белым?

– Отдай! – подскочила Настя Вигилянская. – Отдай, уродина!

Она вырвала венок из цепких Мартышевых рук и разорвала его в клочья. Ей! Насте Вигилянской! Мартыша! В суженые?!

– Всё это ерунда, – усмехнулась Наташка Ястрова. – Чему ты веришь?

А на берегу в это время разбивались сердца. Артёмка Бельц поймал Машин венок и, бледнея-краснея, отдал ей. Алёнка и Полина Болотова, страшно влюблённые в него, чуть не разрыдались. Гошка Конаков выловил Жаннин, и та взлохматила ему волосы, засмеялась и стала называть женихом. Данила Брен прочно подрался с Вовкой Захаровым за Каринин венок, а Саша Лазарева, безнадёжно влюбленная в Жору, начала стремительно расплетать косу: Жора поймал её венок! Это судьба! Судьба! Кирилл Евсеев выловил Варин венок – теперь она от счастья с ума сойдёт. «Перевлюблялись все», – подумала Ася и отвернулась к реке, которая уносила её и Наташкин венки куда-то далеко, к другим берегам.

И показалось Асе, что запела флейта, томительно и нежно. Может, это молодой синеглазый Леший сидит на ветке ивы и играет на своей деревянной дудочке? Сева рассказывал, что он – прекрасный музыкант. А может быть, это сам Иван Купала зовёт девушек купаться? Оттолкнуться бы сейчас от земли ногой и полететь за своим венком к далёким клеверным берегам, синим Лешевым глазам и тихой его музыке…

– Ася!

– Ася!

– Прасковья витает в облаках!

На плечо Асе опустился Горыныч. Из травы на неё смотрели Сева и Ёж, с ивы слетели Манюня и Маруся. У всех пятерых на головах были венки из каких-то невиданных, ярких цветов.

– Где твой венок? – сдвинул брови Ёж.

– Уплыл, – мечтательно отозвалась Ася.

– Без венка никак нельзя. Иван Купала в лес не пустит.

– А если пустит – нечисть растерзает.

– Под землю утащит…

– Служить себе заставит…

– Да хватит вам её пугать, – сказал Сева. – Лучше венок сплетите.

Маруся и Манюня взмахнули руками, из воздуха вытянули красные и синие, с золотой сердцевиной, цветы и тут же сплели венок для Аси.

– Красота! – оценил Ёж.

– Надо торопиться, – сказал Горыныч. – Скоро полночь, как бы не пропустить.

– Идите, идите, – успокоила Манюня, – а мы ребят усыпим.

– Как это – «усыпим»?! – испугалась Ася.

– На минуточку, чтобы ты могла уйти незаметно.

Манюня с Марусей улыбнулись друг другу и взлетели над костром. Огонь взметнулся в небо, выпустил яркие искры. Они сложились в оранжевую светящуюся сетку, которая стала опускаться на землю. Едва она коснулась ребячьих макушек, как сами собой потяжелели их веки, начали слипаться глаза, а лица стали умиротворёнными и красивыми. Немножко жалко было уходить от костра и отряда, но Ася оттолкнулась и взлетела.

– Манюня и Маруся – настоящие волшебницы, – сказала она, застёгивая на лету карман куртки, куда спрятались Сева и Ёж.

– Конечно, – согласился Горыныч.

16

Странный это был полёт, совсем не похожий на другие полёты этого лета. Внизу проносился тёмный лес, очерченный серой полосой дороги, вверху – россыпи звёзд, больших и ярких, а где-то там, далеко, всё звенела и звенела флейта синеглазого Лешего да горел огонёк уплывшего венка. На этот огонёк Ася и летела.

Наконец Горыныч дал знак, что пора спускаться. Ася плавно спустилась в лес. Она приземлилась на просеке недалеко от дачного посёлка, выпустила из кармана Ежа и Севу.

– Асе грустно, – сказал Сева.

Ася хотела возразить, что ей не грустно, а как-то тихо, но не стала, только тряхнула золотистой стриженой головой и спросила:

– А что, цветок папоротника в каждом лесу расцветает?

– Что ты! – рассмеялись гномы. – Цветок папоротника один-единственный на всём белом свете.

– Только корень его всю землю оплетает, так что он каждый год в разных местах прорастает.

– Поэтому люди его так редко и находят.

– А откуда вы знаете, что в этом году он в нашем лесу прорастёт? – спросила Ася.

– Мы и не знаем. Ну а вдруг? – ответил Сева.

Асе представилась огромная-преогромная планета Земля, на которой тянутся километры лесов, полей, лугов, гор, степей, и крохотный, капризный, вечно странствующий цветок, похожий, наверное, на аленький цветочек из сказки.

– Искать его, конечно, бесполезно, – не скрывая разочарования, сказала Ася и покосилась на Севу, который тут же стал суровым. – Но я попробую.

Ася пошла по просеке, а гномы бежали за ней в траве и кричали наперебой:

– Вот-вот, ты попробуй… Отстань, пожалуйста! Это я комару – разлетался в такую ночь!

– Главное, никто не верит, что его можно найти. Но ведь были случаи – находили!

– Это, наверное, случайность, – Ася очень старалась выглядеть спокойной, – или повезло.

– Может, и тебе повезёт.

– Ну может быть, может быть…

– Фу-уф! Ася, стой! За тобой же не угнаться! У тебя вон какие шаги семимильные.

Ася остановилась, и гномы налетели на её ноги, попадали.

– Знаете что, – сказал, поднимаясь, Горыныч, – надо разделиться. Кому-нибудь да повезёт. И думать о Кольке: Сдобная булочка говорит, что цветок папоротника боль чувствует.

– Только надо увеличительного мёда выпить.

Гномы достали из карманов курточек кожаные фляжки и одним глотком выпили жидкий мёд. Раздался оглушительный треск, и прямо на глазах у Аси Горыныч, Сева и Ёж превратились в обычных мальчишек. Сева потянулся, Ёж подпрыгнул, а Горыныч пару раз присел. Они будто проверяли, подходит ли им этот рост.

– Какие вы… – выдохнула Ася. Она хотела сказать: «настоящие», но спохватилась. Раньше не настоящие, что ли, были? – Красивые…

Они засмеялись – они всё поняли.

– Так, – сказал Горыныч, который при любом росте оставался командиром. – Идём на все четыре стороны. Ты, Ёж…

– На запад!

– Сева…

– На восток.

– Я на юг, а ты, Ася, на север. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Ася. Какая разница, куда идти? Может быть, этот цветок прорастёт сегодня в африканской саванне? Или на острове Пасхи? Да если и в сибирской тайге – не слетаешь ведь…

– Не вешай нос раньше времени, – попросил Сева, и они разошлись на все четыре стороны.

Гномы умели ходить совсем неслышно, их силуэты растворились в светлом сумраке самой короткой ночи, и Ася осталась одна. Вроде бы и не страшно в лесу, но то ночная птица вспорхнёт, то ветка хрустнет, будто кто-то бродит совсем рядом и смотрит на тебя. Ася поправила венок и постаралась успокоиться. Только вот она – голова садовая! – даже не спросила, как цветок выглядит! Хотя они, наверное, и сами не знают…

Просека, знакомые тропинки давно остались позади. Ася шла напрямик через лес, не заботясь о том, что заблудится. Долетит как-нибудь. Главное – цветок. Цветок папоротника! Самого папоротника вон сколько, весь лес им зарос, ажурные листья покачиваются, как маленькие пальмы. Но Ася никогда не видела на них ничего похожего на цветы.

Вдруг от дерева отделилась густая тень. Ася замерла, но тут жёлтый луч фонарика пробежал по её лицу и уткнулся в носки её кроссовок.

– Здравствуй, – сказал знакомый голос.

Это был Василий Николаевич. Ася его сразу узнала, но он её, наверное, не узнал или сделал вид, что не знает, потому что спросил:

– Не страшно одной в лесу гулять?

– Не очень.

– Откуда ты такая храбрая?

– Из посёлка.

– Ага… А родители, наверное, спят и не ведают, где их чадо в такой час бегает? Что тебя в лес-то ночью понесло?

Они пошли рядом, луч фонаря освещал землю.

– А я… – Ася запнулась, – я цветок папоротника ищу.

И тут запнулся Василий Николаевич. На ровном месте. Да так, что чуть было не полетел вверх тормашками.

– Имеешь точные данные, что он в нашем лесу прорастёт?

– Не имею. Ну а вдруг?

– Вдруг, вдруг, вдруг… – задумчиво пробормотал Василий Николаевич. – Клад найти хочешь?

– Клад? Нет.

– Значит, желание заветное?

– Да.

– Ну, тогда… – Василий Николаевич остановился, – тогда наши дороги здесь и разойдутся. Хотя вдвоём в ночном лесу, конечно, приятнее… Но я тоже ищу цветок папоротника, и если мы его найдём, то я, как джентльмен, буду вынужден уступить даме, а сделать этого я не могу. Очень уж важное у меня желание. Жизненно важное. Понимаешь?

Василий Николаевич крепко сжал Асино плечо и тут же свернул в сторону. Ася и сказать ничего не успела. Да и нельзя ей ничего говорить: большой секрет и великая тайна!

17

Ася шла и настраивала себя: цветок боль чувствует, надо думать о Кукумбере. Но думала о Василии Николаевиче. Он всегда такой подтянутый, спокойный, разговорчивый… Если ничего не знать, то и не скажешь, что у него такая беда. Но даже страшно подумать, как тяжело ему сейчас. А Колькиной маме? Ася вспомнила, как просто, даже ласково Татьяна Сергеевна разговаривала с ней после того дня и как отвернулась, когда Ася ей сказала, что у неё глаза красные. Задумавшись, Ася не заметила, как ветка ольхи зацепилась за её венок, и он соскользнул с головы. «А если завтра Василий Николаевич увидит меня, вспомнит и из лагеря выгонит? – подумала Ася и тут же одёрнула себя. – О Кольке думать надо!»

Вдруг корявая ветка ухватила Асю за край куртки и потянула. Ася дёрнулась, но ветка не отпустила. Тогда Ася оглянулась и с ужасом увидела, что это не ветка вовсе, а скрюченная костлявая рука! Старый куст ожил, заскрипел, задвигался, стал хватать Асю за руки, за щиколотки, цепляться за волосы.

– У-ух! – ухнула с высоты сова, будто подавая тайный сигнал.

– Ха-ха-ха-ха! – захохотали в ответ кусты.

Они будто специально собрались вокруг Аси. Их становилось всё больше, они сбегались со всего леса, вырвав корни из земли, хлестали Асю по лицу, рвали волосы, одежду. Замелькали, закружились вокруг сотни светящихся глаз, зловещих, страшных.

– Фр-ррых!

– Ух-хор-рох!

– Ха-ха-хар!

Ася отбивалась и кричала на весь лес, но воздух в одну секунду словно уплотнился, стал как ватный и глушил все звуки. Кусты теснили её к оврагу, она оступилась и ухнула вниз.

На дне оврага чавкала холодная жидкая грязь, перемешанная с бурыми опавшими листьями, будто не июнь сейчас, а глубокая осень. Ася вскочила на ноги, но грязь под ней завозилась, как живая, захлюпала и стала её засасывать. Ася даже крикнуть не успела, как оказалась под землёй. Больно ударилась о сосновый корень, длинный и мощный, как удав, и наверняка колдовской. Хотела встать, но упёрлась головой в земляной потолок. Она вытянула руки и поняла, что заживо погребена в тесной и душной норе. И никто даже не узнает, что она здесь! А злобные кусты теперь протянули сюда свои корни и стали Асю щипать, щекотать и дёргать.

– Пошли вон! – в бешенстве закричала Ася. – Убирайтесь! Помогите! Сева! Ёж! Горыныч! Спасите меня! Василий Николаеви-и-ич!

Но земля Асины крики не пропускала и никто её не слышал, только лесная нечисть, обернувшаяся кустами, хихикала. Ася попробовала копать землю руками, но она осыпалась и затягивала её ещё глубже.

– Отстаньте! – отчаянно крикнула Ася кустам. Так крикнула, что они даже притихли. Ася села на толстый корень сосны и заревела. Вот вам, пожалуйста! Хотела Кольку спасти, а сама попалась и теперь погибнет! Где она могла венок потерять? Вдруг Ася почувствовала, что сосновый корень под ней вздрогнул, потянулся, будто спросонья, обхватил её за талию и рванул вверх, вытащив на поверхность, прямо в небо, к звёздам. Размахнулся и широким жестом положил Асю на землю. Она только ойкнула. А корень, как большая лапа, помахал Асе на прощание и снова забрался в землю.

Ася лежала, уткнувшись в траву, и вздрагивала. Вот жуть, до сих пор колотит! Поэтому она не сразу заметила, что стало совсем светло, но не по-утреннему, а как бывает, когда из тёмного леса выйдешь к костру. Может, большая сосна перенесла её прямо на остров, к отряду: не шастай, мол, где не надо? Ася осторожно приподнялась на локтях и поняла, что случилось чудо: прямо перед ней, на её глазах, распускался цветок папоротника! Ася сразу его узнала. Таким он и должен быть – волшебный цветок. На невысоком упругом стебельке горел огонёк – семь лепестков. Маленький такой, пройдёшь – не заметишь, а свету от него – на всю поляну. Ася встала на колени, вытерла грязные руки о джинсы, оглянулась. Как же теперь Горыныча, Севу и Ежа позвать? Вдруг она неправильно сорвёт и всё испортит? Ася нагнулась над цветком, заглянула в сердцевинку… и потеряла сознание.

…Что-то лёгкое, ласковое касалось её щек, а совсем рядом пела тихая флейта. Или это показалось? Ася открыла глаза. Она лежала на траве. Горыныч листиком стирал грязь с её лица, Ёж распутывал волосы, а Сева прикладывал к царапинам подорожник. Они опять были своего обычного гномьего роста. Сева увидел, что Ася очнулась, и улыбнулся:

– Ты нашла его.

Ася повернула голову. Горел алый живой огонёк, горел спокойно и надёжно. Она сказала:

– А меня нечисть под землю утащила, я чуть не задохнулась, – и всхлипнула.

Гномы сочувственно засопели, и Горыныч сказал:

– Ты не Прасковья, а Маша-растеряша какая-то… говорили ведь тебе: нельзя сегодня в лес без венка.

Ася только вздохнула. Потом вспомнила Василия Николаевича и сказала:

– А говорят, цветок папоротника там вырастает, где клад зарыт.

– Сказки, – презрительно фыркнул Ёж.

– Для жадных людей, – подтвердил Сева.

– Да нет, – сказал Горыныч, – это правда. Хочешь клад – копай землю, хочешь Кольку спасать – рви и лети к Грозовому человеку.

– Нужен мне этот клад! – повела плечом Ася и осторожно сорвала цветок-огонёк.

18

– Что с тобой, Ася? – испуганно уставилась на неё Маша.

– Не спрашивайте меня, я уже не могу на эти вопросы отвечать! – капризно выпалила Ася, но, увидев обиженное Машино лицо, всё-таки объяснила: – Упала в овраг вчера на острове, вот и исцарапалась. Там… кусты, колючки.

Её всё утро допекали: всё выясняли, что с ней случилось. Немудрено: на лбу – шишка, лицо – в царапинах, на руке – кровоподтёк, по всему телу – синяки.

– Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты сильно подралась с кем-то, – сказал Азат.

– Пожалуйста, пойдёмте лучше в сад! – взмолилась Ася.

– И где на острове овраг? – задумалась Маша.

В саду теперь работало много ребят. Это стало такое отрядное хобби. Лена, погружённая в угрызения совести и жалость к себе и Кольке, даже не пыталась узнать, куда после завтрака исчезает половина отряда. Про сад знал Жора. «Мёдом им там, что ли, намазано?» – удивлялся он. Жора надеялся сколотить в седьмом отряде серьёзную футбольную команду, и его такое садоводческое рвение раздражало.

А сегодня к забору сада подошёл Василий Николаевич. Ася вытягивала репейник, разросшийся под старой яблоней, разогнулась, чтобы отдохнуть, и встретилась с ним глазами.

– Ну здравствуй, – улыбнулся Василий Николаевич, – девочка из дачного посёлка.

– Здравствуйте, – прошептала Ася и мысленно начала прощаться с лагерем. Только куда она поедет? Сейчас, когда так много уже сделано! Да и мама через три дня уезжает, а вернётся только в августе. Но разве будет директор её слушать?

– Можно тебя на минутку? Разговор есть.

Ася бросила траву и перелезла через забор. Ребята смотрели ей вслед.

– Ну, давай поговорим, – почему-то вздохнул Василий Николаевич.

Они сели на длинную скамейку-качели.

– Давайте, – с вызовом сказала Ася, а у самой сердце стучало невпопад: тук-тук, тук-тук.

Но директор будто забыл про ночную встречу в лесу. Спросил:

– Где ты так расцарапалась? Здесь?

– Здесь.

– Нравится в саду работать?

– Нравится.

– Это хорошее дело. Замечательное. Даже стыдно немножко, что мне как директору эта идея в голову не пришла. Как ты считаешь?

Ася пожала плечами.

– Ася… скажи только: зачем тебе этот сад?

– Сами же говорите, что дело хорошее.

– Говорю. И думаю. Но что-то не верится мне, что десяток мальчишек и девчонок, забросив всякие весёлые дела, будут добровольно вкалывать в заброшенном саду.

– А нам нравится!

Василий Николаевич помолчал. Оттолкнулся ногой, раскачивая качели.

– У тебя есть какая-то тайна, Ася. Не расскажешь?

Ася покачала головой. Она могла что-нибудь придумать. Ну, например, что бабушка ей часто рассказывала про этот сад, как они сажали тут первые деревья в детстве. Или что те отрядные дела, которые Лена им придумывает, не такие уж и весёлые. И это была бы почти правда. Но Ася промолчала.

– Просто я мог бы помочь. Ну, инструмент дать, чтобы вы перестали его у Евгения Михайловича таскать… Или можно насос поставить и воду для поливки качать.

– Ой, правда? Как было бы хорошо! – обрадовалась Ася. – А грабли есть? И вёдра нам нужны, хотя бы штук пять…

– Есть, есть, всё есть, – засмеялся Василий Николаевич и поднялся. – Только я прошу: обед не пропускать, режим не нарушать. А то меня из-за вас уволят.

– Не будем, – пообещала Ася и тоже спрыгнула с качелей.

Она хотела уже идти, но Василий Николаевич взял её за руки и спросил осторожно:

– Скажи… ты нашла цветок папоротника?

– Да, – честно призналась Ася, глядя ему прямо в глаза.

Василий Николаевич посмотрел зачем-то на небо, потом провёл рукой по щеке, будто проверял, не пора ли бриться, и сказал медленно:

– Что ж… Прасковья… Тебя ведь так на самом деле зовут? Видно, твоё желание было важнее моего…

Он опустил её руки и пошёл прочь. И Ася крикнула ему уже в спину:

– У нас с вами одинаковое желание! Только один цветок папоротника тут не поможет!

Спина директора лагеря окаменела, но Ася этого уже не видела. Она убежала поскорее. Василий Николаевич постоял, посмотрел ей вслед и быстрыми шагами пошёл в сторону Ближних ворот. Он кивнул дежурным и углубился в лес. Там директор лагеря Василий Николаевич Огурцов сделал вещь совсем уж странную: свернул с тропинки, отсчитал двадцать семь шагов на север и перед небольшим мшистым холмом встал на колени, не жалея белых брюк. Потом он три раза хлопнул раскрытой ладонью по макушке холма, дёрнул себя за ухо и негромко позвал:

– Степан!

19

Первая смена в лагере подошла к концу. Прошли последняя дискотека и прощальный костёр. Ребята обмениваются адресами и телефонами, фотографиями, подарками, клятвами, признаниями. На пятьдесят метров вокруг Единственного дуба всё исписано именами.

Только седьмой отряд в этой суете не участвует и смотрит на всех даже как бы свысока: они-то на два дня всего разъезжаются, на пересменку. Так уж подобрался их отряд – на все три смены одним составом. Алёнка Чаплашкина всегда так ездит: ей здесь лучше, чем дома. А Наташка Ястрова сбежала от мамы с бабушкой, которые решили вдруг сделать из неё настоящую леди. У Кирилла Евсеева дома грандиозный ремонт. Артёма Бельца отправили на всё лето дышать полезным сосновым воздухом, а Витюша Ряжских решил доказать родителям, что он – самостоятельный, взрослый человек, способный прожить без них целое лето. У Насти Вигилянской родители уехали в тур по Европе, потом решили пожить на острове Бали, а дочку отправили приобщаться к жизни в коллективе. Ну и так далее. У каждого были свои причины купить путёвку в лагерь «Светлячок» на все три смены. У Аси, например, папа этим летом преодолевает на велосипеде пустыню Сахару, а мама целых два месяца будет ездить с фондом детской литературы по всей стране, открывать библиотеки.

Не все ребята из седьмого отряда и на пересменку поехали, больше половины в лагере остались. Но Ася решила съездить, пока мама ещё дома.

Хорошо дома! Хорошо после большой палаты спать у себя в комнате. Ложиться, когда захочешь, и есть, что нравится. И даже телевизор хорошо посмотреть, и даже поиграть с близнецами. Только мама очень расстроилась из-за обрезанных кос, а ещё больше из-за того, что Ася толком объяснить не хочет – зачем? И где теперь её коса?

– Сохранили бы, – сердилась мама. – Такое сокровище! Когда теперь вырастет!

«Никогда», – грустно подумала Ася.

– По-моему, тебе грустно, Асёнок, – сказала вдруг мама. – Послушай, если ты не хочешь, не возвращайся в лагерь. Поезжай вместе с Соней и Савелием к бабушке.

– Нет, нет! – испугалась Ася.

К бабушке ей очень хотелось. Просто жуть как хотелось, но ведь Кольку не бросишь. И сад не бросишь. И как же Сева, Горыныч и Ёж? Ася видела, как много они ей помогают. Они работали в саду ночами, когда их никто не видел, и делали такую работу, которую никто, кроме гномов, наверное, и сделать-то не может. Они распутывали ветки деревьев, которые переплелись между собой, а это совсем, совсем не просто. Сева сказал как-то, что, пока деревья стоят такие спутанные, сад будет оставаться диким, как бы ни выпалывали и ни облагораживали его ребята.

Уставали гномы страшно. Однажды Ася увидела, что они все трое уснули на ветках вишни. Ёж свернулся калачиком, положив колпачок под голову, уткнувшись лбом в колени; Горыныч раскинулся широко, вольно и спал сладко-сладко, чуть приоткрыв рот. А Сева лёг на ветку животом, обхватил её руками, свесив ногу…

Ася аккуратно сняла их с дерева, стараясь не разбудить, положила в большой лопух и отнесла к Сдобной булочке. Та заохала, запричитала, велела стелить постели. Сева рассказал потом, что проспали они два дня, не просыпаясь.

– Нет, я в лагерь поеду, – вздохнула Ася.

– Что-то тебе совсем не весело…

Ася от маминой нежности чуть не расплакалась, чуть всё не рассказала, но вовремя опомнилась:

– Да нет, просто… Кукумбера жалко.

– Кого? А… это Колю? Который упал? Почему Кукумбер?

– Потому что Огурцов… Мам, а бывает так, что врачи говорят: всё, ничем помочь нельзя, а потом – бац – и какое-нибудь чудо, и…

– Бывает. Тебе этот Коля нравится?

– Он хороший, – уклончиво сказала Ася и вдруг вспомнила, как они с Колькой ходили на остров и там залезли на стог сена. Колька начал ей соломинки в волосы вставлять, а она сопротивлялась. Они даже подрались в шутку, но не удержались на стогу и съехали вниз, как с горки. И как Колькины глаза на секундочку оказались так близко-близко, серьёзные такие, внимательные…

– Да, наверное, он мне нравится, – со вздохом призналась Ася.

Мама притянула её к себе, и они долго сидели так, обнявшись и ничего не говоря.

20

Вернувшись в «Светлячок», Ася первым делом побежала в сад. Оказывается, она соскучилась по нему не меньше, чем по Севе, Горынычу и Ежу, не меньше, чем по Сашеньке, Карине и Варе. Неужели когда-то он казался ей страшным и неуютным? Даже не верится! Теперь, когда большая трава осталась только на задворках и у гадюкиного гнезда, когда умница Сашенька наметила место для грядок и все деревья стали будто чуть выше, – теперь этот сад для Аси был лучшим местом в лагере. Она по-хозяйски обошла его, увидела, как много сделали гномы, пока она была дома, погладила высокую яблоню, на плоды которой была вся её надежда, и пошла к обрыву.

Здесь было ещё много работы. Надо освободить из травяного плена облепиху и две груши. Старая развесистая облепиха росла на самом краю. Внизу белела узкая полоска каменного берега, медленно, дремотно текла река, а за ней был Колькин остров.

Ася вернулась к яблоне и уже хотела бежать в лес, разыскать братьев-гномов, по которым она ужасно соскучилась, как вдруг что-то изменилось, что-то незримое, будто воздух стал гуще. Ася замерла. С реки повеяло каким-то особенным ветром, и ветер этот принёс песню. Ася побежала к обрыву.

Пели у реки. Ася забралась на облепиху, чтобы лучше было видно берег, и прислушалась.

…Спи, мой мальчик-егоза,

Пусть приснится стрекоза,

Речка и зелёный лес,

Сосны, ели до небес,

Облака и муравьи,

Спи, сыночек мой, усни…

По берегу ходила женщина, качала ребёнка и пела. Сначала Асе показалось, что это Татьяна Сергеевна Гошку спать укладывает, но тут же увидела, что одета женщина необычно – в изумрудное платье до пят с белым поясом и каймой по подолу. А еще у неё длинная коса, ниже колен. И голос – чистый, звонкий, летящий. И песня какая-то совсем незнакомая, странная.

Посажу тебе я сад,

Время поверну назад,

Будет сад с тобой расти,

Засыпай, сынок, усни…

Будут ливни поливать,

Грозы будут грохотать,

Будет солнышко сиять,

А мой мальчик – крепко спать…

Ася стояла у обрыва, держась за гладкий ствол облепихи, и не знала, спуститься ли вниз к певунье или только окликнуть её, плакать или смеяться. А песня летела над рекой, над островом, над садом, таяла в небе, и было Асе от неё и хорошо, и тревожно, и больно, и радостно. Тоненько так, незнакомо защемило сердце…

Певунья вдруг обернулась, и даже на таком расстоянии Ася увидела, какие у неё невероятно зелёные глаза, сияющие, лучистые. Они обожгли Асю изумрудным огнём. А певунья обернулась белым лебедем и поднялась в небо, унося на сильных крыльях сонного лебедёнка. Будто и не было её… Пуст речной берег, только воздух звенит от пролитой в него песни. Ася тряхнула головой, улыбнулась. Непонятно было у неё на душе: тихо и грустно.

21

После обеда Лена собрала отряд на веранде и объявила:

– Ребята, началась новая смена, и так как у нас особенный отряд, мы на всё лето здесь, Василий Николаевич попросил нас быть отрядом Особого назначения. Помогать вожатым в организации мероприятий, выполнять его поручения, ну и вообще… Это, конечно, нелегко…

Все зашумели, повскакивали с мест, показывая, что они готовы и трудности их не пугают.

– А ещё, – радостно сказала Лена, – нам разрешили навестить Колю Огурцова. Ему уже лучше!

И добавила строгим голосом:

– Только не всем сразу, а собрать делегацию от отряда…

Тут зашумели ещё сильнее – все хотели пойти к Кукумберу. Ася тоже хотела пойти, но толкаться и настаивать ей было почему-то стыдно. Азат посмотрел на неё внимательно, головой покачал и крикнул Наташке Ястровой, которая список составляла:

– Ястрова! Вычеркни меня, вместо меня Шустова пойдёт.

Наташка дёрнула бровями, но сделала как просили. Ребята опять нарвали Кольке цветов и взяли садовую клубнику, которую Полина Болотова из дома привезла.

Ольга Алексеевна строго предупредила:

– Не шуметь, не расстраивать и главное – недолго.

Наташка Ястрова, Вовка Захаров, Матвей, Даша, Саша Лазарева и Ася зашли в палату. Ася так боялась увидеть Кольку среди всяких аппаратов, трубочек, лекарств, больного и несчастного, что зашла последней.

Колька им обрадовался:

– О, ребята! Здоро́во!

Он лежал на кровати под простынёй – бледный, с сонными запавшими глазами, но смотрел спокойно, весело. Встретившись с Асей взглядом, на секунду стал серьёзным, а потом подмигнул. И показалось, что он просто… ну, простыл, например, что встанет сейчас и пойдёт с ними в футбол играть и купаться. Наташка вручила ему цветы и ягоды.

– Спасибо. Только ягоды давайте вместе есть. Меня от них уже тошнит. Кто-то каждое утро по большущему лопуху земляники приносит. Вот, видите? Угощайтесь.

Ася взглянула и поняла: земляника от гномов, сразу видно. Только они знают, где такая крупная и красивая растёт.

Колька опять посмотрел на Асю. Как-то по-особенному посмотрел, будто не просто смотрел, а шептал: «Пашка-дурашка, Пашка-простоквашка». Ася хотела рассердиться, но не смогла и, наверное, сама смотрела на него так же. Ребята что-то рассказывали Кольке, про то, что они теперь – отряд Особого назначения, а он вроде бы и слушал, а вроде бы и нет, и вдруг спросил:

– Ты зачем косы обрезала?

Все разом замолчали и посмотрели на Асю. Вожатая Лена всполошилась:

– Ой, правда, Ася!

– Мама постригла, – не моргнув, соврала Ася, глядя Кольке в глаза. – У меня от них голова болит, тяжёлые очень.

И никто из ребят её не выдал. Наташка Ястрова открыла было рот, но Ася так на неё посмотрела, что та промолчала, только фыркнула.

Ася проснулась до рассвета, когда ещё темно, но воздух уже не густой, как ночью, а будто разбавленный молоком. Что-то потянуло её на улицу. Может быть, особенный, пахнущий дальней дорогой ветер. Ася открыла окно и поняла, что её разбудило: пели соловьи. Не далеко, у реки, где они обычно поют в июне, а где-то совсем рядом. Их переливчатая трель была похожа на ту грустную колыбельную, что пела женщина-лебедь на берегу. Ася оттолкнулась от подоконника и легко поднялась в предрассветное небо.

Как давно она не летала вот так, не по делу, а просто потому, что хочется! Не чувствовала внутри, в сердце и в животе, этот простор, этот широкий воздух! Она медленно проплыла вдоль корпуса, заглядывая в окна. Все спят. Колькина кровать белеет пустым прямоугольником – будто Колька тоже убежал слушать соловьёв и где-то ждёт её. Ася вылетела на центральную аллею и замерла в воздухе.

С пригорка открывался вид на горы и лес, на рассветное небо. Горизонт горел огнём зарождающегося дня. Полосы розового, золотого, красного, жёлтого, голубого переливались из одной в другую, а янтарного и алого было так много, что глазам больно смотреть, но оторваться невозможно. Даже тёмные ночные облака были раскрашены яркими красками, будто поверх будничных, серых одежд надели праздничные – пурпурные, расшитые золотом. Над рассветно-солнечной полосой нежно голубело лёгкое утреннее небо. В этом небе летели два самолёта, оставляя за собой розовые следы.

Ася вдохнула глубоко, длинно, будто хотела вобрать в себя побольше этого рассветного воздуха и неба, и розовые следы самолётов, и соловьиную трель. А потом полетела, раскинув руки, прямо к горизонту. Сосны, как большие строгие птицы с тёмными крыльями, смотрели ей вслед.

Окунувшись в зарю, Ася вернулась в лагерь. Спать совсем не хотелось. Пролетая мимо изолятора, она увидела, что у Кольки в палате открыто окно. Ася осторожно влетела и положила на тумбочку только что сорванную ромашку. И вдруг услышала:

– Па-ашка…

Колька смотрел на неё спокойно так, ласково и безо всякого удивления, будто к нему каждый день девочки прилетают. А потом сказал:

– Опять снишься, да? Ну ладно… А чего ты в воздухе висишь? Летаешь, что ли?

– Летаю, – вздохнула Ася и присела на краешек стула у Колькиной кровати. – Колька, это я во всём виновата. Я же не сама туда забралась, я взлетела…

– Ты, Пашка, даже во сне выдумщица. Ну разве люди умеют по-настоящему летать?

– А меня гномы научили. То есть феи…

– Ага, и Леший со Змеем Горынычем.

– Не хочешь – не верь, – обиделась Ася.

Колька тут же перестал смеяться и сказал ласково:

– Не обижайся… Хочешь, никогда больше не буду тебя Пашкой звать?

– Да зови, пожалуйста, мне-то что, подумаешь…

Они замолчали, друг на друга не смотрели. Потом Ася сказала:

– Соловьи поют…

– Ага, а один прямо над моим окном на черёмухе живёт. Каждую ночь поёт.

– Красиво…

– Ага. Пашка, а правда, зачем ты постриглась? Такая коса была!

– Говорю же, голова от них болит.

– Врёшь ты всё. Столько лет не болела, а тут вдруг заболела. Ещё и во сне без кос! Почему ты мне стриженая снишься?

Ася усмехнулась:

– Твой сон, себя и спрашивай. Я пойду, ладно?

– Ну давай.

– Спокойной ночи. То есть доброе утро. Ты поправишься, правда.

Колька только криво усмехнулся.

– Помочь мне может только чудо. Это вчера Ольга Алексеевна папе сказала.

– Будет тебе чудо, – улыбнулась Ася и вылетела в окно.

Когда она пролетала мимо Единственного дуба, её окликнули. На ветке стоял сияющий Сева в зелёном комбинезоне.

– Ася! Ура! – Сева от радости подбросил в воздух свой колпачок. – А знаешь… – он склонил голову набок, глаза стали хитрыми-прехитрыми, – вот Сдобная булочка вчера говорит: «Чует моё сердце, не вернётся ваша Ася, не выдержит». Но это её сердце, а моё чуяло как раз наоборот!

Ася рассмеялась. Ну и Сдобная булочка! Как это Ася могла не вернуться?

– Полетаем? – она протянула Севе ладонь.

Сева спрыгнул на неё, и они взмыли в небо.

– Сева, а я теперь всегда-всегда буду летать?

– Пока не вырастешь.

– А потом?

– Потом пыльце герани тебя будет уже не поднять. Хотя… если не повзрослеешь всерьёз…

– Как это?

– Ну как, как… Знаешь, в детстве очень многие с гномами дружат, а потом вырастают и говорят, что это были детские игры и выдумки. Или вообще забывают.

– Я не забуду, – пообещала Ася.

Над горизонтом поднималось розово-золотое солнце.

22

Чуть позже, встретившись в саду с Ежом и Горынычем, Ася рассказала о прекрасной певунье, которую видела вчера на берегу.

– А что за песню она пела? – спросил Горыныч.

Ася свела брови, вспоминая, и поняла, что помнит мелодию и слова, тот услышанный кусочек в точности, хотя обычно песни и с третьего раза не запоминает. Ася спела, и опять защемило сердце – тревожно и нежно.

– А потом?

– Превратилась в белого лебедя и улетела, а на спине, представляете, между крыльев птенчик свернулся калачиком, как ребёнок, и спит. Я лебедя первый раз видела, разве они у нас водятся?

– Да ты же Царевну-Лебедь видела! – воскликнул Ёж, и по глазам гномов Ася поняла, что это что-то очень волшебное.

– Царевна-Лебедь?

– Да! Она – Хозяйка лета и может в лебедя превратиться, а может – в стрекозу…

– Или в дерево…

– Или даже в луну…

– В цветок, в травинку, в облако, в дождик, в радугу…

– И в человека. Она очень редко кому показывается.

– Ох, и повезло же тебе, Ася!

– Да уж, Хозяйка лета раз в сто лет на берег приходит, своему сыну песни петь, спать его укладывать.

Гномы замолчали, только смотрели на Асю выразительно, будто проверяя, достаточно ли она впечатлилась. Ася молчала. Ну и лето! И гномы, и Грозовой человек, и Речной царь, а теперь ещё и Хозяйка лета!

– Я думаю, она нам знак подала, – авторитетно заявил Горыныч.

– Какой знак?

– Ну, в песне как было? М-м… «Посажу тебе я сад, время поверну назад» – значит, всё получится с садом. И время будто назад повернётся, и Колька будет здоров, как будто никогда и не падал. Понимаете?

– Понимаем, – вздохнула Ася.

23

На вторую смену приехало много Колькиных друзей и знакомых: одноклассники, соседи, двоюродные и троюродные братья-сёстры. И каким-то неведомым образом по лагерю разнёсся слух, что седьмой отряд восстанавливает сад по личной просьбе Кольки Огурцова. Желающих участвовать в этой затее сразу прибавилось. Василий Николаевич выделил им пятнадцать вёдер, четыре лопаты, пять тяпок и двое грабель. Так что сад день ото дня становился всё краше. И даже гадюка с детёнышами его покинула: уползла у всех на виду, уводя свой выводок, и так шипела, что Асе даже слова почудились:

– Шумят, шумят… Сущий ад!

Гадюку проводили бурными аплодисментами.

А однажды в сад пришла Наташка Ястрова со своей футбольной командой: Витей, Вовкой Захаровым, Артёмом, Максом, Даней и Дашей. За Гошкой пришли, своим нападающим. Встали у поваленного забора и смотрят.

– Ну чего уставились, заняться нечем? – спросил у них Азат.

– Нам-то есть чем, – ядовито сказал Даня. – Только вот Гошки не хватает. Конаков, ты что, девчонка – в грядках ковыряться?

– Кто девчонка?! – двинулись к нему Азат, Кирилл и Гошка.

– А чего? Не так, что ли? Делать вам нечего!

– Команду подводишь, – крутанув на указательном пальце мяч, сказал Артёмка.

– Да надоел мне ваш футбол! – закричал Гошка. – В школе – футбол, в лагере – футбол! Вот уже где этот футбол!

Наташка молчала. Гошка, конечно, слабак и дезертир, но всё-таки что они в этом саду забыли? Может, клад ищут? Наташке было обидно. Обидно, что у этих садоводов чокнутых есть какой-то секрет от неё. Она всё-таки командир отряда и со всеми такая справедливая. А её не позвали! Наташка перемахнула через забор. Команда потянулась следом. Даша сорвала одуванчик, дунула, усмехнулась Азату в глаза:

– Колька выбыл, и вы все сдулись. Без него слабо с нами сыграть?

– Отвали, а! – огрызнулся Азат.

Наташка прохаживалась по саду, осматривалась. Сашенька Рекунова сказала Асе сердитым шёпотом:

– Чего она здесь как хозяйка ходит!

Ася тоже сердилась: только Ястровой здесь не хватало. Пусть катится, в свой футбол играет! Ася ни за что бы не призналась, что Наташка ей нравится. Нравятся её независимый характер и честность, её смелые серые глаза и взгляд – всегда открытый, с вызовом. И что она всегда за справедливость. И уж точно бы Ася не призналась, что ей хотелось с Наташкой подружиться. Ну, может быть, не сразу захотелось, а когда та её смелость похвалила, после гномьего бала.

А Наташка вдруг вздохнула, наклонилась и вырвала разросшийся одуванчик. Наташка тоже никому бы не призналась, что единственная девчонка в отряде, которая заслужила её уважение, – это Прасковья Шустова.

– Куда сорняки? – спросила Наташка, глядя Асе в глаза.

Ася захлопнула рот и молча кивнула в сторону травяной кучи.

Мальчишки Наташку освистали и ушли. Даша осталась. Грустно смотрела она на капитана команды, рвущего сорняки. Потом покачала головой и тоже ушла. Но через два дня вместе с Артёмкой и Витей Даша тоже пришла работать в сад. Не дело это – бросать капитана, даже если он… того… временно помешался.

Очень обижались малыши из пятнадцатого и четырнадцатого отрядов, что их на прополку не берут. Лопоухий Максимка Арсёнов ходил за Асей и Сашей по пятам и требовал:

– Я тоже человек! Я тоже хочу морковку сажать!

– Поздно уже сажать, – терпеливо объясняла Сашенька Рекунова. – Не сажаем мы там ничего. Крапиву рвём и землю копаем.

– Я тоже буду землю копать! Я тоже человек! И Колька мне тоже друг! Он мне лук сделал, настоящий!

– Колька-то здесь при чём? – удивлялась Сашенька.

– Как это при чём? – удивлялся в ответ Максимка.

Наконец Ася нашла дело и ему, и всему его отряду. В овраге у реки было много круглых белых камней величиной с кулак. Ими ребята решили выложить в саду дорожки. Вот Ася и поручила малышам из пятнадцатого отряда доставать камни из оврага. Карина с Машей за ними присматривали, а Кирилл и Гошка мыли камни в реке.

– Сумасшедший дом! – жаловалась вожатая пятнадцатого отряда Оля вожатой четырнадцатого отряда Юле. – Моим крошкам больше ничего не надо теперь, кроме этих камней. Ни игр на свежем воздухе, ни конкурсов, ни походов в лес. Сразу после завтрака незаметненько так, по одному, сбегают они в этот овраг и сидят там до ужина! Нет, я ничего не хочу сказать, эти девочки – из седьмого отряда, кажется? – о них заботятся, в столовую приводят, в тихий час спать укладывают…

– Хорошие вожатые будут, – вставила Юля.

Оля посмотрела на неё обиженно, но, подумав, согласилась:

– Наверное. Но мне-то что делать?

– Тоже сиди в овраге, – радостно предложила Юля.

И для её ребят дело нашлось. Они белые камни носили от реки в сад. Простое было дело: бегай с двумя камушками в руках, вот и всё. Зато в тихий час весь отряд спал без задних ног.

– Смеёшься, да? – обиделась Оля и тут же возмутилась: – Куда только Василий Николаевич смотрит?!

– Ты знаешь… – осторожно начала Юля и оглянулась, – мне кажется, он это одобряет.

24

Плотно закрыты двери, опущены жалюзи. Но настырный свет фонарей упрямо пробирается сквозь щели. Поэтому всё в комнате – полосатое. Столы полосатые, и флаг лагеря на стене, и старое кресло, и шкафы с методическими пособиями. И те, что сидят за столами, – тоже полосатые.

Столы стоят буквой «Т». Во главе стола – высокий худой человек; он сложил ладони домиком и упёрся в них подбородком. Слева от него – кто-то очень прямой и изящный, а справа – ещё двое: один – большой, широкоплечий, второй – поменьше, но тоже ничего. Свет эти четверо не включают, сумерничают. Может быть, не хотят привлекать внимания, а может быть, тот, кто сидит во главе Т-образного стола, не хочет, чтобы видели, какие тени залегли у него под глазами, как укрупнились морщины и постарел весёлый рот. Как сдал он за последние дни. А директор не имеет права сдавать ни при каких обстоятельствах.

Невысокий изящный говорит:

– Работают.

Это Жанна Мартемьянова, старшая вожатая лагеря.

– Работают? – переспрашивает директор.

– Работают, Василий Николаевич, – вздыхает большой широкоплечий.

Это Жора, физрук. Его дело – зарядку проводить и «Весёлые старты» организовывать, но за те дни, что он помогает Лене, он душой прикипел к седьмому отряду, и ему небезразлично, что половина этого отряда пашет с утра до вечера в диком саду.

– И неплохо работают! – то ли удивился, то ли обрадовался четвёртый.

Это Лёша Зонов, лучший вожатый в мире.

– Работают, работают, работают… – пробормотал Василий Николаевич и уткнулся взглядом в свои скрещённые ладони. – Знаю, что работают. Огромную работу проделали. Траву вырвали, землю перекопали, лишние ветки обрезали, даже дорожки камнем выкладывают. Что делать будем?

– Может, запретить строго-настрого? – предложил Жора.

Жора был обычным физруком, он не знал, что если запретить, то завтра не половина, а весь небезразличный ему отряд будет пахать в саду круглосуточно.

– Не выйдет! – хором сказали Василий Николаевич, Жанна и Лёша.

– А может, бог с ними, пусть работают? – предложил Лёша.

– Там змеи, – вздохнул Василий Николаевич. – Сам видел. Гадюки. Целое гнездо.

– И потом, Лёша, они же все мероприятия пропускают, все отрядные дела, – возмутилась Жанна.

– Подожди, Жан-Жак, – заспорил Лёша. – Нет у них никаких отрядных дел – это раз. Точнее, у них одно отрядное дело – этот сад. Ну и… пусть. Раз им нравится. Хорошее ведь дело, разве нет, Василий Николаевич?

– Хорошее, – вздохнул Василий Николаевич. – Только ведь гадюки…

– Может, показалось вам?

– Да нет, ясно видел, когда ещё не знал ничего.

– Чего не знали?

– А? – будто очнулся Василий Николаевич. – Нет, это я так, о своём… На днях видел, выползает прямо из сада гадюка и целый выводок. Впереди здоровая такая, а сзади гадюнчики… гадёныши… тьфу ты! Гадюкины дети, в общем. И шипят так злобно, будто возмущаются.

– Это они от наших деток сбежали, – хихикнула Жанна и тут же стала серьёзной. – А в какую сторону поползли?

– К лесу. Чертовщина какая-то! Надо ещё раз со Степаном поговорить, – сказал директор.

– С кем?

– Слушайте! – будто не расслышал Василий Николаевич. – Надо нам с вами как-то незаметно сад прочесать, убедиться, что змей там нет. Так… Какие по седьмому отряду предложения будут, братцы-кролики?

– Я, Василий Николаевич, предлагаю не запрещать, а поощрять, – сказал лучший в мире вожатый Лёша. – Классно работают, молодцы! Они и малышей подключили, и из других отрядов кое-кого…

– Да, близнецов моих. Бабушке в деревне помощи не допросишься, а тут…

– Вот видите! А то получается, что мы одно веселье поощряем, а как же трудовое воспитание?

– Не переутомились бы, – вздохнул Жора.

– Ничего, они крепкие, – успокоил Василий Николаевич. – Как же ей это удалось?

– Что? О чём-то вы своём думаете всё время…

– Я вот о чём думаю: вся эта садовая эпопея началась с одной девочки. И каким-то непонятным образом ей удалось включить в работу – да ещё в такую, прямо скажем, нудную – весь отряд.

– Два отряда.

– Три. И ещё кое-кого.

– Моих близнецов… Ладно, пусть работают. Надо только это официально оформить.

– «Три Д» объявить? – загадочно спросила Жанна.

– Да, Жася, голубчик, объяви. И всё подготовьте. Успеете? Ну отлично. Ну всё, други мои, спать, спать, спать!

25

Ночь спустилась так низко, что можно было заглянуть ей в глаза. Тихая ночь, кроткая. А по улицам «Светлячка» ходили-бродили Сон Большой и Сон Маленький. Шептались о чём-то, в окна заглядывали, присаживались на крылечки то одного, то другого корпуса – передохнуть. И к вожатым заглянули, повздыхали, головами покачали. Не спят вожатые, хотя давно уже за полночь перевалило. Сидят тесным кругом, обсуждают что-то. Внеплановое мероприятие – дело нешуточное. Всё продумать надо, подготовить, обязанности распределить.

Трудный был день у вожатых. Такой же трудный, как и вчера, и позавчера, как все дни в лагере. Но почему-то они всё равно сидят в вожатской, разговаривают весело, глаза горят, будто спать и не хотят вовсе. Странный народ – вожатые, и ни Большой Сон, ни Маленький ничего не могут с ними поделать.

В углу на стуле кипит чайник. Чайник зовут Булькин, он здесь любимец. На другом стуле – кружки, башня бисквитов. Это добрейший шеф-повар Александр Петрович испёк, зная, что вожатые сегодня припозднятся. На большом столе орудует художник Юра. Разноцветные баночки гуаши толпятся у его рук, кругом – россыпи кисточек и карандашей. Юра, сдвинув хмурые брови, выводит буквы. Он стал художником совсем недавно, когда в лагерь приехал. А вообще-то он вожатый двенадцатого отряда. Под руку Юре лезет Галка:

– Вот тут бы, знаешь, жёлтеньким оживить, чтобы, знаешь, ярко так было, весело.

– Оживим, – соглашается Юра. Он добрый.

– Пресс-центр как выбирать будем? Как обычно?

– Да, по человеку от отряда. Сами посмотрите таких… м-м-м…

– Шустрых…

– Ответственных…

– Честных выбирать надо, чтобы объективно могли оценить.

– Ну и чтобы рисовать умели, хоть немножко, – подал голос Юра.

– Жан-Жак, а если мои захотят… ну, я не знаю… реку от водорослей очистить, что делать? Разрешить?

– Под строгим контролем. Но лучше пусть берег от мусора очистят.

– Жан, а если мои вообще не захотят участвовать?

– Никакого принуждения! Только добровольно! – Жанна улыбнулась. – Хотя не помню, чтобы кто-нибудь не захотел.

Вот и сделаны дела, и чай выпит, и съедены бисквиты. Пора и спать. Но нет, не спится вожатым. Расчехлили гитару и песни поют. Что тут поделаешь? Странный народ – вожатые…

Вздыхает Большой Сон, вздыхает и Маленький. Они бесшумно выскальзывают из вожатской и опять идут бродить по лагерю, в окна заглядывать, отдыхать на крылечках.

26

А утром на стенде напротив столовой появилось объявление:

Всем! Всем! Всем!

Грустным, бодрым и весёлым,

Тихим, дружным, незнакомым,

Рыжим, честным и влюблённым,

Тонким, толстым, детям, взрослым!

Сегодня объявляется День Добрых Дел!

Спешите делать добро!

Дарите радость людям! За подробностями обращаться к вожатым.

ДДД начинается прямо сейчас!

У объявления толпился разномастный «светлячковский» народ.

– Что такое «ДДД»? – тянули малыши.

– День Добрых Дел, ты что, читать не умеешь? Вроде не маленький…

– Я не маленький. Я – маленькая, я – Глафира. Только я всё равно не маленькая, мне восемь лет. А что такое День Добрых Дел?

– Вот и я знать хочу.

– Не знаешь… А ещё из первого отряда!

– А я знаю!

– Ну?

– Правда знаю! В том году в третьей смене такое проводили. Это когда ты всем помогаешь, а тебе за это призы дают.

– Нет! Это когда надо такое интересное придумать, чтобы всем понравилось, а потом ещё…

– Нет, надо всем помогать, а потом – призы!

– А ещё надо идти в посёлок и там старушек одиноких искать…

– А мы в том году поляну у Дальних ворот от мусора очистили. Это после родительского дня было. Мы мусора десять мешков набрали и первое место заняли!

– Поду-умаешь! А мы в этом займём!

– Ну-ну! – усмехнулся Артём из первого отряда и, сунув руки в карманы модных шорт, величественно удалился.

Стриженная под мальчика Глафира, кудрявый Ромка, синеглазый Никита и все остальные восхищённо смотрели ему вслед – первый отряд!

Седьмой отряд тоже был взбудоражен объявлением. После завтрака «шайка садоводов», как давно прозвали их в лагере, собралась заняться своим обычным делом. Они даже на объявление особого внимания не обратили. Вчера дядя Олег, Сашенькин папа, доски для забора привёз – сегодня ставить надо. Дел невпроворот.

– Да вы что?! – округлила глаза отличница Болотова. – С ума посходили в своём саду? Это же «Три Д»! Это же сам директор! Это ответственно! А призы там таки-ие!

– Да какие призы! – фыркнула Маша Скрябинская. – Ну, дадут пирожное-мороженое да килограмм конфет. Что мы, конфет не ели?

– Ребята! – взмолилась вожатая Лена. – Ну нельзя же так… вот так совсем… игнорировать жизнь лагеря! Ася! Девочки! Все отряды в «Три Д» участвуют! Даже первый!

– Да уж, конечно, – взвизгнула поросёнком Настя Вигилянская. – Вы… Вы… Больше таких чокнутых нету! Только парочка ненормальных, как вы, да малышня из пятнадцатого отряда!

– У вас с ними уровень один – детсадовский! – пропела Саша Лазарева. Мальчишки повскакивали, девчонки закричали. «Подерутся!» – почти испугалась Лена.

– Наташка! – отчаянно выкрикнула в общем гаме Алёнка. – Ну ты-то чего с ними? Будто тебе нравится в земле ковыряться!

Наташка Ястрова зажала уши и процедила с ненавистью:

– Да я не могу уже про ваши наряды и романы разговаривать и всех обсуждать! Прасковья! Давай в сад, чего их слушать!

И Наташка сбежала по лесенке. Остальные садоводы потянулись следом. Седьмой отряд окончательно раскололся на два враждующих лагеря. «Плохая идея была этот „Три Д“», – тоскливо подумала вожатая Лена.

– Подумаешь, садоводы несчастные! – закричал им вслед Мартыш.

– Обойдёмся! – взвизгнула Настя Вигилянская. – Мы такое дело придумаем, мы…

– Пусть проваливают!

– Скатертью дорожка!

– Ребята, ребята! – почти стонала Лена. – Я больше не могу! – сдалась она и побежала за Жанной.

27

В хорошем лагере каждый день полон событий, но сегодня жизнь забурлила, как борщ в котле у поварихи тёти Даши! Подметали дорожки, убирали мусор в лесу и на берегу реки, бегали, суетились – добрые дела искали. Ребята из второго отряда собрали в лесу ведро земляники и попросили в столовой испечь земляничный пирог на весь лагерь. Первый отряд и бассейн почистили, и актовый зал вымыли, и в посёлок пошли – пенсионерам помогать. А четвёртый отряд взяли у Василия Николаевича инструмент, краски и все беседки починили и покрасили. Девочки из пятого отряда каждому карапузу из пятнадцатого смастерили по игрушке: девочкам – соломенных кукол, а мальчикам – кораблики из сосновой коры.

Василий Николаевич с удовольствием говорил своей жене Татьяне Сергеевне:

– Люблю этот день! Всё, до чего руки не доходят, обязательно в этот день сделают. И ведь всё подметят, что сделать надо. Хорошо!

А наши садоводы занимались садом как ни в чём не бывало. Доски были свежевыструганные, пахучие, даже жалко было что-то с ними делать. Тяжёлая работа – ставить забор. Хорошо, ребята из первого отряда рядом бассейн чистили, помогли.

То и дело прибегал смотреть, чем они занимаются, Мартыш.

– Шпион! – цедила Даша.

– Мы такое дело придумали, – докладывал Мартыш. – Ха-ха-ха! Мы первое место займём, вы примазываться будете, а мы вам – фигу с маслом!

– А ну топай отсюда! – схватил грабли Витька Ряжских. – А то получишь!

Драться Мартыш, конечно, не стал – убежал как миленький.

Несколько раз проходил мимо сада Василий Николаевич. Довольно осматривался. Про змей спросил, но его уверили, что они здесь больше не показывались. Артёму и Костику из первого отряда он строго сказал:

– Это что же, ваше доброе дело – помочь забор поставить?

– Да нет, Василий Николаевич, это мы так, попутно.

– По доброте душевной. А то ведь пупы без нас надорвут.

– И абсолютно бескорыстно.

Прибежал Максимка Арсёнов. Даша шепнула:

– Аська, держись!

– А-ася-а, дай какую-нибудь работу!

– Сегодня же День Добрых Дел, тебе с отрядом надо…

– А они в «Олимпик» пошли, концерт показывать, а меня Оля прогнала.

– Как прогнала? Почему?

– Она говорит, что я неодарённый, что пою, как сирена, а танцую, как варёный крокодил, и что я всем мешаю, потому что Никитка меня шарахнул, а я его, и… и всё. Оля сказала, чтоб я ей на глаза не показывался.

– Вот хорошо, что ты к нам пришёл, – сказала Ася. – Нам как раз помощь нужна. Сбегай к Василию Николаевичу, попроси у него краски какой-нибудь – забор покрасить.

Максимка убежал, зато пришли Федя с Петей Огурцовы, Колькины братья.

– Здравствуйте! Классный забор! Сегодня привезли? Это ваше доброе дело?

– Да нет… – пожала плечами Наташка Ястрова и фыркнула. – У нас добрые дела Настя Вигилянская делает, а мы – так, просто.

– А мы, понимаете… Ну, у нас там, в отряде… Мы все вместе… и поэтому…

– Мы сегодня в саду поработать не сможем.

– Но завтра мы – прямо с самого утра!

Ася улыбнулась:

– Да ладно вам, вы так говорите, будто обязаны тут работать…

Весь день по лагерю летали быстрее ветра пятнадцать ребят в красных пилотках – пресс-служба «ДДД». Каждый час они вывешивали на стенд отчёты: кто чем занят, как продвигается работа, проводили опросы среди вожатых: какое дело самое лучшее?

А перед обедом Жанна разговаривала с Василием Николаевичем.

– Уверены? – спросила она.

– Ну, а сама как считаешь?

– Не знаю, – вздохнула Жанна. – Вот второй отряд здорово придумал с земляничным пирогом.

– Здорово, да, – согласился Василий Николаевич. – Но не на первое место.

– А девятый отряд мусор до самого посёлка собрал, всю тропинку очистили. Это же…

– Замечательно! Действительно молодцы. Колька мне сегодня говорит: больше всего в лагере этот день люблю. Все такие занятые, деловые становятся… – сказал директор и вдруг спохватился: – Жанна, мне, ты знаешь, к одному человеку сходить надо, а потом, наверное, ещё в посёлок.

– Зачем? – не сдержала любопытства Жанна.

– Ну… – неловко улыбнулся директор, – зачем, зачем, зачем… Ну не знаю… Ну, вот первый отряд пошёл пенсионерам помогать, одни, без Лёши, надо проследить, чтобы не огородничали. Так что ты уж сама тут, ладно?

И он убежал побыстрее, чтобы Жанна не успела больше ни о чём спросить. Только вот странно: побежал он не к Ближним воротам, а в сторону горы над лагерем, про которую всякие легенды ходили. Жанна удивлённо смотрела ему вслед. Во-первых, первый отряд никогда не будет огородничать. Всем известно, что они считают это занятие недостойным их возраста. А во‐вторых, Василий Николаевич никогда не опускался до слежки за своими подопечными.

– Странно, – задумчиво пробормотала Жанна и поспешила в пресс-центр.

28

Доедая земляничный пирог, Ася грустно подумала, что зря они, наверное, День Добрых Дел проигнорировали. Можно было бы придумать что-нибудь интересное. Вон, весь лагерь на ушах стоит, кипит, бурлит и пенится, а они будто лишние. Обидно! Некоторые отряды даже на обед не пришли – так увлечены своими добрыми делами. И Наташка только что чуть не подралась с Вигилянской. И Лена их ругает, говорит: «Вы – отряд Особого назначения! Вам Василий Николаевич доверял, а вы так себя ведёте!»

– Зря мы, наверное, – сказала Варя, когда уже вышли из столовой. – Уж один-то день можно было не работать в саду.

– Тебя туда насильно никто не тащит! – тут же вспыхнула Наташка. – Можешь пойти к нашим куклам и их подпевалам!

– Да при чём здесь это? – возмутилась Варя. – Просто жалко: «Три Д» редко устраивают. Я третий раз сюда приезжаю, а только в первый раз на него попала. А вечером, говорят, костёр будет.

– Ага, – подтвердил Кирилл, – Василий Николаевич речь толкнёт, наградит…

– И зря ты, Маша, про конфеты. В том году десятый отряд в парк аттракционов на весь день возили…

– А ещё классно, что в Большую летопись лагеря запишут, – вздохнул Азат. – Навсегда о тебе память останется.

– Да ладно вам! – жалобно протянула Сашенька. – Ну подумаешь, летопись, зато у нас сад!

– Да кому нужен этот сад!

Сашенька вскинула обиженные глаза, оглядела всех, а Ася закусила губу и зажмурилась: только бы не проболтаться!

– Садоводы-огородники, – пропела сладким голосом Настя Вигилянская, проходя мимо со своей свитой, – много крапивы вырастили?

– Да у них у всех колючки из одного места торчат! – загоготал Мартыш.

Вовка Захаров бросился на него с кулаками, но Мартыш увернулся и сбежал по лестнице.

– Прибью! – пообещал Вовка.

– Вова! Что за угрозы? – Лена как раз выходила из столовой.

Вовка только дёрнул плечом и стал спускаться по лестнице. Остальные потянулись следом.

Около стенда с объявлениями ребята остановились. Пресс-центр сообщал новости: четвёртый отряд закончил героическую борьбу с мусором на поляне у Дальних ворот; пятнадцатый отряд отправился с концертом в спортивный лагерь «Олимпик»; шестой отряд собрал невероятное количество дров для вечернего костра, а первый отряд помог уже пяти пенсионерам в дачном посёлке. «К сожалению, – писал пресс-центр, – не для всех действует сегодня закон „Три Д“. Несознательная половина седьмого отряда, по словам сознательной половины, не пожелала принимать участие в столь значимом для нашего лагеря событии. Ну что ж! Им можно только посочувствовать! Уж им-то точно неведомо ощущение счастья от того, что делаешь доброе дело, помогаешь людям, даришь им радость!»

– Докатились, – сказала Наташка Ястрова, вдруг вспомнив, что она командир отряда.

Уныло они поплелись к саду. Работать там уже совсем не хотелось, но сидеть в палате – ещё хуже, тем более что тихий час сегодня отменили.

– Не дело это, – сказал Артёмка Бельц. – Нет, ну правда! Хуже всех мы, что ли?

– Слушайте, – крикнула Наташка, – времени-то ещё вагон и маленькая тележка, давайте тоже что-нибудь сделаем, а?

– Что ты сделаешь, все дела давно разобраны.

– Дурак ты, Гошенька, в «Три Д» все сами дела находят. И мы найдём.

– Айда искать! – вскочил Азат. – А то опозорились уже на весь лагерь.

– Это Вигилянская на нас настучала. Сознательная!

– Да мы такое дело сделаем, что они ещё сами приползут примазываться!

Шумной вдохновлённой гурьбой несознательная половина седьмого отряда бросилась на поиски доброго дела. В саду остались только Ася и Сашенька. Ася тоже хотела пойти, но встретилась глазами с Сашенькой и осталась.

Молча они сложили в стопку вёдра, собрали лопаты, грабли и тяпки. Сели на землю под большой яблоней, посмотрели на сад. Он стоял перед ними во всей красе. Ухоженный, величественный, благодарный… Только малинник зеленел буйным взъерошенным островом, колючей кляксой. Белыми полосами протянулись каменные дорожки, разноцветно горел свежевыкрашенный забор.

– Надо мальчиков попросить скамейки сделать, чтобы на земле не сидеть, – сказала Сашенька. Ей было грустно. Работы в саду совсем не осталось. Конечно, ухаживать всё равно надо, пропалывать вовремя. Сорняки – они настырные, каждый день лезут. Но всё-таки теперь сад будет расти сам по себе, а Сашенька – сама по себе.

– Скажем, – улыбнулась Ася и увидела, что к ним идёт Василий Николаевич с близнецами. Близнецы несли тонкие саженцы, а Василий Николаевич – целое деревце. На деревце качались мелкие зелёные яблоки.

Василий Николаевич без разговоров протянул Асе яблоньку.

– Сажай.

Ася непонимающе смотрела на него.

– Прасковья требует объяснений, – сказал Петя.

– Как и мы, – сказал Федя. – Обидно что-то делать, когда ничего не понимаешь.

– Особенно если тебя оторвали от других важных дел.

– Я ничего не требую, – глядя директору в глаза, сказала Ася и, взяв лопату, пошла вглубь сада.

– Ты, главное, место хорошее выбери, – пошёл за ней следом Василий Николаевич, – чтобы солнца побольше. Сад расчистить – это замечательно, но сказано – самой посадить, значит, сама и сажай.

– Как вы узнали? – шёпотом выдохнула Ася.

– Не бойся. Волшебство не нарушится, ты же не сказала ни словечка, а что гномы к старости становятся болтливы – это всем известно. Ну что ты бледнеешь? Я и у Кондрата Тарасовича был, еле нашёл его – без грозы-то трудно. Он мне сам сказал, что раз я не от тебя узнал, то имею полное право помогать. А сам я никому ни слова, клянусь… Ещё чуть-чуть углуби ямку.

Ася углубила. Поставила в неё яблоньку, стала закапывать. Василий Николаевич придерживал саженец.

– Садовод из меня, Асенька, никудышный. В середине лета, по-моему, никто деревья не пересаживает, тем более с плодами. Боюсь, не приживётся. Но Степан мне идею подал. Если, говорит, её живой водой полить, то приживётся, никуда не денется.

Ася даже в лице изменилась: опять к Речному царю идти?

– Ты, пожалуйста, не бойся, я тебя туда в третий раз не пущу. Не отпустит тебя Речной царь. Сам пойду. Он, говорят, взрослых не очень любит, но я первый раз, не имеет права он мне воды не дать.

У Аси уже целую минуту что-то скребло в горле и щипало в глазах. Ещё секунда – набух нос и слёзы покатились по щекам.

– Василий Николаеви-ич! Простите меня-я…

– Господи, Асенька, хорошая моя, за что?!

Василий Николаевич суетливо достал платок, стал Асе слёзы вытирать.

– Это из-за меня он упал, – всхлипывая и заикаясь, призналась она.

Василий Николаевич притянул Асю к себе. Вздохнул тяжело.

– Ох, Ася, Ася… Из-за тебя, не из-за тебя, с тобой, без тебя… Человек, и на арбузной корке поскользнувшись, может разбиться насмерть. Здесь ведь другое важно. Что ты его не бросила. Вот за это тебе огромное отцовское спасибо. Ты сейчас – наша последняя надежда.

Над Асей и Василием Николаевичем закружилась необыкновенно синяя большая стрекоза, присела на только что посаженную яблоньку.

Посажу тебе я сад,

Время поверну назад…

– К Речному царю проводишь?

Ася кивнула.

– Завтра на рассвете.

– Ко второму мостику приходите, – всхлипнула Ася и вернула директору носовой платок.

29

Шумный, суетливый день склонил усталую голову на плечо тихому вечеру. Зажглись светлячки, звёзды в траве, зажглись фонари у каждого корпуса, с минуты на минуту разожгут большой костёр на поляне. Здесь собрался весь лагерь, даже малышей спать не отправили. Нетерпеливо ждали, когда Василий Николаевич объявит победителей. И совсем не в призах дело, правда?

– Что мы здесь делаем? – сумрачно сказал Артёмка. – Лучше бы в футбол пошли играть.

Сто́ящего доброго дела они так и не нашли. Ну, клумбы у столовой пропололи. Ну, стенд с надписью «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!» помыли, очень уж пыльный и заляпанный был. Ну, подмели летнюю эстраду. Но всё это такие мелочи – даже и говорить не стоит. Алёнка Чаплашкина и красавица Саша злорадно хихикали: они весь день подклеивали потрёпанные книги в библиотеке, и Татьяна Сергеевна их очень благодарила, а ведь она – жена директора лагеря, это все теперь знают.

Наконец к не зажжённому ещё костру вышел Василий Николаевич. Все захлопали, директор поклонился и поднял правую руку. Стало тихо.

– Дорогие ребята! – торжественно сказал Василий Николаевич. – Вот и закончился наш замечательный и трудный День Добрых Дел. Я рад, что все вы приняли в нём участие. Справились на отлично! Честно говоря, даже не хочется места распределять, такие все молодцы…

Триста пятьдесят молодцов дружно закричали, что места распределять и подарки вручать просто необходимо.

– Хорошо, хорошо! – рассмеялся Василий Николаевич. – Хотя ваши добрые дела были бы во сто крат ценнее, если бы вы делали их бескорыстно. Ну да ладно! Приступим.

Директор откашлялся. Снова стало очень тихо.

– Все молодцы сегодня. И шестой отряд, собравший столько дров для костра, и пятнадцатый – такой концерт устроили, и четвёртый отряд, который у Дальних ворот порядок навёл, и, конечно же, первый… Но нам особенно хотелось бы отметить второй отряд, который угостил нас таким вкусным пирогом с земляникой. Представляете, сколько земляники надо собрать, чтобы накормить весь лагерь! Спасибо, второй отряд!

Аплодисменты, поздравления, командир второго отряда подошёл к Василию Николаевичу за рукопожатием, грамотой и призом.

– Второе место мы присуждаем девятому отряду за очистку всей тропы от лагеря до посёлка, а также за спасение от мусора двух родников. Молодцы! Это настоящее доброе дело!

– Такие малявки, – вздохнул Костик из первого отряда, – а нас переплюнули!

– Почему это? – возмутилась большеглазая Настя. – Может, мы первое место займём?

– За бассейн и пять пенсионеров? Как же…

– Ну, а первое место… Мы долго совещались и решили, что первое место заслужил отряд, который своё доброе дело делает уже вторую смену. Не за призы и не за грамоты делает, а просто так. Может, оно покажется не таким значимым, как помощь пожилым людям, и не таким важным, как ремонт беседок и библиотечных книг, но поверьте мне: дело, начатое этими ребятами, теперь станет делом всего лагеря. Первое место в Дне Добрых Дел присуждается седьмому отряду за возрождение сада детского оздоровительного лагеря «Светлячок»!

У Насти Вигилянской так отвисла челюсть, что даже Мартыш не выдержал – захохотал. Вокруг начался страшный шум и гам. Все кричали: кто-то возмущался, что несправедливо, но всё-таки большая часть радовалась, особенно те, кто помогал садоводам. Малыши – те вообще церемониться не стали: как один бросились к своим вторым вожатым, Карине и Маше, обнимали, висли на плечах, визжали. Наташку толкнули за призом. Она оглянулась, нашла глазами Асю.

– Иди ты, это же твоя идея.

– Зато ты – командир, – весело ответила Ася.

Василий Николаевич крепко пожал Наташкину руку.

– Спасибо вам, ребята. За проявленное мужество и терпение в борьбе с сорняками седьмой отряд награждается поездкой в аквапарк со свободным билетом, то есть с посещением любых аттракционов неограниченное число раз. Поедем через два дня. А теперь – костёр и дискотека!

Потом, когда костёр уже догорал, Ася сидела совсем близко к огню и сама себе улыбалась. Аквапарк! Здорово! А завтра на рассвете они встречаются с Василием Николаевичем и идут к Речному царю. Он идёт. Завтра, кажется, как раз среда. Только не прав Василий Николаевич: не такое уж бескорыстное дело её сад!

– Это не важно, Асенька. Главное – яблонька растёт, тобою посаженная яблонька, – раздался шёпот откуда-то снизу.

Рядом с Асиными ногами прошелестел, уползая в траву, Королевский уж.

– Ой, а вас не раздавят? Осторожнее…

Королевский уж не ответил, лишь мелькнул в траве его хвост. Ася улыбнулась: и правда ведь, яблонька растёт.

И тут же она услышала чей-то тихий голос:

– Ася…

Рядом с ней на бревне пристроился Сева.

– Сева! Привет! А нам первое место почему-то за сад дали!

– Почему-то?! – удивился Сева.

– Ну… то есть… мы же не участвовали в «Три Д». Нас даже в газете ругали, а потом… вот.

– Ну и что? Дело-то всё равно доброе.

– А может, Василий Николаевич нам первое место присудил, потому что узнал, что это из-за Кольки? А не узнал бы – не дал. И тогда ведь нечестно.

– Всё равно бы дал. Потому что никто раньше до такого не додумывался.

– Это ты додумался, – вспомнила Ася и сказала неловко. – Спасибо.

Севка улыбнулся.

– Василий Николаевич такой допрос папе устроил! «Я, – говорит, – чувствую, что всё это как-то с Колькой связано».

– А папа твой?

– «Правильно, – говорит, – чувствуешь. Связано». – «И цветок папоротника неспроста, и сад». – «Неспроста, неспроста…» Так потихоньку всё у него и вытянул. А потом ещё к Грозовому человеку ходил…

– Ой! – вспомнила Ася. – Мне тебе такое надо рассказать! Про Кондрата Тарасовича…

– С кем это ты? – бухнулась с другой стороны бревна Наташка Ястрова.

Сева тут же сиганул в траву.

– Я? Да я так. Сама с собой.

– Ничего себе с садом вышло! А мы, как дураки, полдня доброе дело искали… Ась, ты не обижайся на меня.

– То есть? – не поняла Ася.

– Ну, – Наташка нахмурилась, сорвала травинку, – я к тебе придиралась всё время, думала: дура какая-то, в шляпе ходит.

Ася рассмеялась. Чудная она, эта Наташка! Наташка тоже улыбнулась и спросила:

– А ты в аквапарке была?

– Ни разу, – вздохнула Ася и мечтательно улыбнулась: аквапарк!

– И я не была.

Так они и просидели весь вечер рядом, Ася и Наташка, и весь вечер Асе тепло и радостно было на сердце.

30

Раннее утро Ася проспала. Проснулась от нетерпеливого стука в окно.

– Ася! Ну что же это такое?! – послышался голос директора.

– Ой! Я сейчас, Василий Николаевич!

Ни разу в жизни Ася так быстро не одевалась. Ну и Сева! Разбудить не мог! Ведь знал, что ей сегодня надо пораньше!

– Быстрее, быстрее! Ноги в руки! – торопил Василий Николаевич.

Ему хорошо так говорить, у него вон какие ноги! И шаги такие, как Асиных двадцать! Она рассердилась и взлетела. Чего уж теперь…

– Догоняйте!

– Ого! – застыл от удивления Василий Николаевич, а потом бросился вдогонку. Кубарем скатился под откос, пошлёпал по холодной воде, вымок и закоченел. Но не зря торопились – родниковый цветок уже почти весь распустился. Два-три лепестка осталось.

– Скорее! – командовала Ася, будто это не директор лагеря был, а Кукумбер.

Длинный Василий Николаевич послушно растянулся на сыром песке, неловко поджав ноги. Вдохнул поглубже и погрузил голову в родник. Ася вспомнила, как игольчато покалывает кожу ледяная вода, и передёрнула плечами от холода.

Вот минута прошла, две. Ася ждала. Сколько же точно надо в роднике лицо держать? Оказывается, время идёт по-разному, когда ты внутри родника и когда снаружи. А спросить она как-то всё время забывала.

– Прасковья, – сонно раздалось над её головой, – странный ты человек: могла бы предупредить, что помощь понадобится.

Горыныч потягивался, повиснув в воздухе.

– Доброе утро, – обрадовалась Ася, – как же ты узнал, что понадобится?

– Севка сказал. Он на тебя настроен, как радиоприёмник.

– Ты радио знаешь?!

– Прасковья! Двадцать первый век на дворе!

Ася вспомнила телефон у Сдобной булочки.

– Ну, вот Севка с тобой… вроде как на одной волне. Чуть его несравненной Прасковье плохо или трудно, он сразу чувствует. Ты разве не замечала?

– Да-а, а в ночь на Ивана Купалу я чуть не погибла, где же он был?

– Здрасте! А кто тебя, Машу-растеряшу, спас-то? Севка сразу почувствовал, что что-то не так. Да пока мы добежали, пока нашли, пока Ёж сосну уговорил…

Ася виновато сопела.

– Спасибо, – вздохнула она. – А сейчас они где? Ёж с Севой?

– Ёж с солнечными зайчиками, как всегда, резвится, а Севу мама не пустила. Наказала за то, что он вчера к вам на костёр сбежал. Нам на людских сборищах появляться строго-настрого запрещено – раздавить могут.

– Бедный… – пожалела Ася Севу.

– Маму надо слушаться, – строго сказал Горыныч и покосился на Василия Николаевича. – Пора, наверное.

Он приземлился на торчащую из родника директорскую макушку и бесцеремонно попрыгал по ней.

– Дядя Вася! Хватит!

Фыркнув, Василий Николаевич поднялся и отряхнулся, как собака. Увидев Горыныча, он расплылся в улыбке:

– А-а, доброе утро! Группа поддержки?

– Здравствуйте. Булькает в лёгких, пузырится?

– Пожалуй, пузырится.

– Тогда пойдёмте, – вздохнул Горыныч и присел Асе на плечо. – Что-то я сегодня невыспавшийся какой-то.

Первый раз Ася провожала кого-то к Речному царю, а не сама шла. Оказывается, когда ждёшь, волнуешься сильнее. Они с Горынычем и на берегу посидели, и по макушкам сосен попрыгали, и в сад слетали – посмотреть на посаженную вчера яблоньку. Зрелище было неутешительное. Ветки у яблоньки опустились, поникли, листья скрутились на кончиках жёлтой ломкой бумагой.

– Да-а, – протянул Горыныч.

– Пойдём на берег. Вдруг Василий Николаевич вернулся.

Но он не вернулся. Протрубили подъём, зарядку, пришли на пирс дежурные. Скоро по мурлыканью в животе Ася поняла, что и завтрак уже прошёл. «Сашенька, наверное, уже в саду», – подумала Ася. Томительные минуты становились всё тяжелее, и всё страшнее было за Василия Николаевича. Речной царь взрослых не любит, Василий Николаевич сам говорил.

– Как бы нам ещё и дядю Васю выручать не пришлось, – проворчал Горыныч.

– Ты тоже мысли читаешь, как Королевский уж?

– Нет, – улыбнулся Горыныч, – совпадение. Ой, наконец-то!

Над водой показалась взлохмаченная директорская голова. Он тут же вскинул руку и помахал им двухлитровой бутылкой из-под лимонада.

– Ура!

Василий Николаевич выбрался на берег.

– Как вы долго! Мы уже испугались за вас!

– Ого! – уважительно обошёл Горыныч вокруг бутылки, которая была для него как настоящая башня. – Расщедрился Речной царь!

– Как же, – хмыкнул Василий Николаевич, – в шахматы проиграл. Нашёл с кем играть! Меня ещё никто в шахматы не обыгрывал.

– Я обыграю, хотите? – встрепенулся Горыныч.

– Ну да, конечно!

– Обыграю! Давайте!

– Да меня даже Речной царь на пару со Старым гномом обыграть не смогли.

– Со Старым гномом?! – воскликнула Ася.

– Помирились?! – подскочил Горыныч.

– Они ссорились? Ах, ну да… Нет, помирились уже, сидят чай пьют и в шахматы режутся. Речной царь даже принимать не хотел, но я сказал, что сегодня среда и он не имеет права.

– И вы с ним вот так вот спорили?

– А сама-то! – совсем уж по-мальчишески усмехнулся Василий Николаевич. – Думаешь, мне не рассказали?

Сашенька и правда была уже в саду. С улыбкой вышла им навстречу и сказала озабоченно:

– Не приживётся яблонька, Василий Николаевич. Не надо было в такую жару пересаживать.

– Приживётся, приживётся, куда она теперь денется!

Директор стал поливать деревце прямо с макушки.

– Василий Николаевич! – закричала Сашенька. – Что вы делаете?! Кто так деревья поливает? Под корень надо лить!

– Подожди, подожди, здесь случай особый. Это… такое удобрение специальное, надо сверху лить.

Василий Николаевич вдруг внимательно посмотрел на Сашеньку.

– Тебя как зовут?

– Саша.

– Саша, Саша… Вот что, Сашенька, я вижу, тебе нравится в саду работать, да? А ты в следующем году в «Светлячок» приедешь?

– Ну я не знаю… Если папе путёвку дадут…

– Да я тебе путёвку сам выпишу, почётную и бесплатную! А ты за садом смотреть будешь, а? Нужно, чтобы человек был с пониманием, с душой… Должность введём – смотрительница сада.

– Да чего там должность, – смутилась Сашенька, – я и так просто могу. Мне нравится.

Она покраснела и опустила голову, пряча смущённую улыбку. Но ни Ася, ни Василий Николаевич, ни притаившийся в ветвях вишни Горыныч уже на неё не смотрели: маленькая яблонька, посаженная вчера Асей, победно подняла ветки, расправила яркие листья. Яблоки на глазах налились янтарным соком и потяжелели.

31

Ася сидела в гостях у Кондрата Тарасовича. Она стала иногда заходить к нему, помогать лекарственные травы на просушку развешивать, пыль с книг стирать, учиться варить разные травяные настои и чаи: от бессонницы, для хорошего аппетита, для улучшения памяти… Это было интересно. Кондрат Тарасович доставал большой ящик, в котором было много маленьких отделений, и в каждом лежала высушенная измельчённая трава: душица, зверобой, тысячелистник, донник, клевер, мать-и-мачеха… Ася почти всё уже знала. Маленькой лопаткой она брала разноцветные травяные порошки, взвешивала их на старинных весах с медными чашками и гирями, смешивала в чугунной ступке. Иногда она что-нибудь путала, и Кондрат Тарасович сердился, но не всерьёз, а так, для порядка. А однажды Ася вытирала пыль на столе с колбами, нечаянно опрокинула одну и выпустила «дождь грибной, короткий». На лагерь пролился солнечный лёгкий дождик. В окно Ася видела, как малыши прыгают по лужам, но Кондрат Тарасович даже не рассердился, только головой покачал, руку высунул в окно, поймал дождик за хвост и втянул обратно в колбу.

Сегодня Кондрат Тарасович попросил высушенный чистотел измельчить. Ася взяла тяжёлую ступку, положила туда ломкие листья и спросила:

– Кондрат Тарасович, а зачем в Колькином рецепте незабудки? Это же не лекарственное растение.

– Все растения обладают какой-нибудь силой, и незабудки тоже. А у Коли в рецепте они… Понимаешь, средство мы для него готовим очень сильное, встряска у организма будет колоссальная, а организм-то юный, неокрепший, да ещё возраст переходный. Вообще-то можно без незабудок обойтись, но тогда твой друг наверняка потеряет память. Ты этого хочешь?

– Нет-нет!

– Тогда ищи незабудки. Помни только, что от человеческого взгляда они тут же теряют всю свою силу, становятся просто милыми цветами.

– Как же я их с закрытыми глазами найду? И как точно узнать, что на них до этого никто не смотрел?

– Да надо это дело гномам поручить. Они в такие места могут пробраться, куда нам с тобой вовек не попасть. И незабудкам они не страшны. Ведь гномы и цветы, по сути, одно и то же.

В тот же день Ася передала этот разговор Севе, и он обещал поискать:

– Только надо наверняка знать, что их ни один человек не видел. Постой-ка! – вспомнил он. – Тайное озеро за беседкой! Всё, жди меня, через полчаса буду! Покажи-ка рецепт, сколько их там надо? Десять-пятнадцать? Лучше пятнадцать, да? Хорошее число пятнадцать, яркое.

Сева улыбнулся и спрыгнул с Асиной ладони в траву. У земли он замедлил падение, оглянулся на Асю, рукой помахал. Тогда Ася поняла, что Сева всё-таки немножко летает.

32

Сева раздвигал высокую траву, перепрыгивал через ветки, обходил камни. Он знал, что торопиться нельзя. Тайное озеро суеты не любит. Да и не покажется, не пустит к себе, спрячется среди травы и кустов – не найти. На Тайное озеро настроиться надо, только о нём и думать, представлять, будто рисовать мысленно. Тогда оно само тебя позовёт, к себе потянет и появится вдруг среди травы, полное чистой голубой воды, с мягкими берегами, заросшими камышом, осокой и цветущей калужницей. С разноцветными камнями-самоцветами на дне. С чудесными бледно-розовыми кувшинками, распускающимися на рассвете. С семейством дикой утки – пятью коричневыми утятами. Сева вздохнул, зажмурился и… вышел на берег.

Каждый раз озеро было новым. О чём-нибудь да забудешь подумать, пока его ищешь. Вот в прошлый раз была у самой воды тонкая полоска белого песка – Сева только сейчас о ней вспомнил, – а теперь нет её. Ну ничего, он же по делу. Сева подошёл к озеру, опустил руки в воду, голубую, будто перевёрнутое небо, и попросил шёпотом:

– Озеро, озеро, разреши мне твоих незабудок взять, пятнадцать цветочков всего. Они хорошему человеку выздороветь помогут.

По озеру пробежала волна и плеснула Севе на босые ноги.

– Спасибо, – улыбнулся Сева, умылся озёрной водой и пошёл рвать незабудки. Это было непросто, потому что каждый цветок был выше его и тяжелее. Не тридцать минут, как обещал Асе, а три часа провозился Сева, зато собрал все пятнадцать, завернул в большой лопух, чтобы их видно никому не было. Потом свистнул звонко, и тут же прошуршала в траве и появилась перед ним ящерица Юми, посмотрела умными глазами, мигнула и подставила коричневую спинку. Длинными травинками Сева бережно привязал к ней ценный груз, сел верхом и направился к Грозовому дому.

Голубое озеро сверкнуло синим лоскутом в траве и исчезло, растаяло, будто его и не было. Только трава на том месте колышется, но и этого никто не видит – такие здесь заросли непроходимые, что и зверь не пройдёт, а человек и подавно…

33

Замечательный день – пятнадцатое июля, будто самая серединка лета, его сердцевинка, макушечка. Папа давно объяснил Асе, что на самом деле, если быть точным, середина лета – это ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля. Но Ася всё равно думала по-своему: пятнадцатое июля – середина серединного летнего месяца. Очень ей хотелось, чтобы именно этот день был сердцем лета. Чудесный день – Асин день рождения!

По привычке она проснулась рано-рано, сладко потянулась, зажмурилась на солнце и вдруг весело ойкнула. Над её кроватью прямо в воздухе висели золотые буквы: «С днём рождения, Ася!» Она дотянулась до буквы «я» – буква тут же рассыпалась, осталась на пальцах золотой пыльцой. Ася посмотрела на подоконник. Ни Манюни, ни Маруси не было видно, но в горшке белела записка: «С днём рождения, Ася! Приходи на Летнюю эстраду прямо сейчас. Это очень важно! М. и М.»

«М. и М.» – улыбнулась Ася. Наверное, феи подготовили ей сюрприз. Как интересно! Ася умылась побыстрее, надела коралловое платье, причесалась и неслышно вышла из корпуса.

Лагерь «Светлячок» погасил фонари, но ещё спал крепко-крепко, как спится только свежим летним утром. Солнце выкатилось из-за мохнатого леса, обещая жаркий день.

Ася добежала до Летней эстрады. Никого. Обошла кругом, побродила между скамейками. Ничего. Что за ерунда? Розыгрыш? Она ещё раз прочитала послание. Заволновалась: не случилось ли чего?

Пробежал по веткам Ветерок, западали с сосен шишки, будто кто-то затопал по деревянному полу сцены. Ветерок засмеялся, дунул Асе в ресницы, взъерошил волосы, закружился у колен, завертел подол платья.

– Ну перестаньте! – отогнала его Ася.

– С днём рождения! – переливчато засмеялся Ветерок и положил перед Асей дубовый лист. На нём было нацарапано: «Пятнадцать шагов от отца моего в сторону Солнца до знака всех дорог».

– Белиберда какая-то, – рассердилась Ася. Чей отец? Какой знак? И где она – сторона Солнца? А… ну, это восток, конечно. А что значит «от отца моего»?

Ася покрутила лист. Может, какая-нибудь подсказка есть? Нет, обычный лист. Лист! Дубовый лист! Ася крикнула Ветерку: «Спасибо!» – и бросилась к дубу.

Может, дедушка Эхо затеял с ней эту игру? Вроде «Украденного полдника», что в каждой смене организовывают вожатые. А вдруг с дедушкой Эхо что-то случилось? Нет, тогда бы просто послали кого-нибудь из чумсиков. Вот он, Единственный дуб. И опять никого. Ася постучала по стволу, как это делали чумсинки. Тут же складки коры сложились в буквы: «С днём рождения, Асенька!». Ей стало весело. Она отсчитала от дуба по направлению к солнцу пятнадцать шагов. «Надеюсь, имелись в виду мои шаги, а не гномьи», – пронеслось у неё в голове.

И опять тишина: ни записки, ни Манюни с Марусей. Только белели на асфальте нарисованные мелом классики, а рядом – знак. Кто-то в стрелки играл и путал следы. После такого знака не знаешь, куда бежать: на все четыре стороны? Знак всех дорог! Только Ася подумала об этом, зажглась на асфальте золотая надпись: «Вниз летит – смеётся, вверх ползёт – плачет».

«Старая загадка», – усмехнулась Ася и, пустив по ветру не нужный больше дубовый листик, побежала к мостикам. В лагере был только один колодец. А то, что это загадка про колодец, Ася не сомневалась. Они с мамой иногда ходили пить воду из колодца. Просто так, для интереса. Мама говорила, что колодезная вода вкуснее всего, и сама Асе эту загадку загадывала, а потом показывала. Когда ведро вниз опускаешь, оно о стенки колодца стукается и будто смеётся, а когда вверх поднимаешь, капли со дна капают, будто ведро плачет.

Про колодец в лагере знали только самые отчаянные храбрецы. Он был недалеко от первого мостика через ручей, между Старым и Новым лагерем. От асфальтовой дороги уходила в лес тропинка, выложенная разлохмаченными от старости досками. Со стороны её не сразу и заметишь – так буйно растёт здесь высокая тёмная трава. Ася, обмирая, ступила на тропинку. Она не могла даже объяснить, почему боялась этого места. Его, наверное, все в лагере боялись. Там, в тени деревьев и густо разросшегося боярышника, стояла заброшенная избушка. Она была такая старая, что вросла в землю по самые окна, а крыша и стены мхом поросли. Про эту избушку даже никаких легенд не рассказывали – так все боялись сюда заглядывать. А что около избушки есть колодец, ей Колька говорил. Он один в лагере ничего не боялся.

Доски пружинно прогибались под Асиными ногами. И вроде бы в двух шагах всего от центральной дорожки и первого корпуса, а такое ощущение, что за тридевять земель! Даже птицы и кузнечики замолчали, стоило Асе свернуть к избушке.

«Избушка на курьих ножках», – подумала Ася и поёжилась. Ничего ещё, если Баба-Яга – с ней Ася договорится, наверное, а если мертвецы? Ася передёрнула плечами. Вокруг стояла оглушительная тишина. Неспешно двигались в небе облака. Их прошил чёткий белый след самолёта. Сердце висело внутри тяжёлым мокрым комом. Ася поняла, что долго этого ужаса не выдержит, и, чтобы не броситься наутёк, побежала вперёд: пусть это поскорее кончится.

Закопчённые чёрные окна, съехавшее набок крыльцо, разваленная наполовину печная труба торчит из крыши… Ася старалась избушку не разглядывать, но глаза будто сами смотрели, против её воли. Она поскорее подошла к колодцу. Верёвка сгнила, обрывок её валялся рядом. А к вороту новая привязана, и сразу видно, чья работа, – так и переливается золотыми и серебряными нитями. Она звенела натянутой тетивой. Ведро было опущено в глубину и тайну колодца. Ася оглянулась. Всё казалось, что из окон избушки на неё кто-то смотрит. «Мне только к колодцу, до вас мне и дела нет», – выразительно взглянула на окна Ася и стала поднимать ведро. Заскрипел ворот, заплакала вода, и от усилий Асин страх вроде бы уменьшился, легче, суше стало сердце. Ведро было большое, настоящее. Медленно качалась в нём холодная даже на вид вода. На дне ведра было написано: «Постучи в дверь три раза».

«Ну уж нет!» – почти в обмороке от страха подумала Ася и против собственной воли поднялась на шаткое крыльцо, стукнула три раза в щелястую дверь.

Что-то грохнуло внутри дома, в его тёмных, страшных недрах. Медленно, со скрипом дверь начала открываться…

34

Сначала Асю ослепил яркий свет, потом зазвучала музыка, обрушились конфетти из цветов и бабочек и сотни голосов, кричавших «Ура!». Ослепшая, оглохшая, осыпанная цветами, Ася стояла на пороге и приходила в себя. Она глазам своим не верила! Внутри избушка сияла чистотой, была просторна и украшена цветочными гирляндами, флажками, воздушными шарами; сотни стрекоз и бабочек резвились под потолком. А сколько Асиных друзей поместилось здесь! Горыныч и Сева со своими родителями, Ёж со своими, Василиса, Сдобная булочка, Старый гном, Манюня и Маруся, чумсики и чумсинки, дедушка Эхо, Василий Николаевич, Костюша, Белый монах, Королевский уж. Скромно в уголке сидел синеглазый Леший, держа в руках флейту, и Ася как-то сразу поняла, что это – его дом, а страху он специально нагоняет, чтобы не беспокоили.

– С днём рождения! – подлетел к ней Горыныч и надел венок из настоящих, живых бабочек. Они щекотали ей лоб своими крылышками.

Ася вертела головой по сторонам и ни слова не могла вымолвить. Да никто и не требовал от неё слов. Её усадили за большой стол и начали дарить подарки. Сводный хор чумсиков и чумсинок спел «Пусть бегут неуклюже…» и подарил большую банку черешневого варенья. А дедушка Эхо – керосиновую лампу.

– Тут только стёклышко немножко треснуло, но так-то она исправная. Мало ли что в жизни пригодится, – сказал он.

Леший сделал для неё деревянную флейту, а Сдобная булочка подарила шкатулку в форме ракушки, наполненную настоящим жемчугом. Манюня и Маруся соткали ей тончайшую рубашку, которая грела в холод и холодила в жару. А Белый монах сшил бальное платье необыкновенной красоты. Королевский уж прошипел, обвиваясь холодным телом вокруг её щиколоток:

– Я его заколдовал. Оно не исчезает на рассвете. А ещё оно будет расти вместе с тобой и всегда будет тебе по размеру, чтобы в любой момент своей жизни ты могла отправиться на бал.

Наконец пришла очередь Старого гнома. Он кашлянул так значительно, что все разом замолчали, даже стрекозы.

– Я подарю тебе заветное желание, – сказал Старый гном. – Стоп! – крикнул он. – Не торопись! Не загадывай сейчас. Я знаю, что ты хочешь загадать, – и он посмотрел на Василия Николаевича. – Не так всё просто: заветное желание дарится один раз в жизни и исполняется только тогда, когда все другие средства испробованы и все силы истрачены. Иначе оно не сбудется, будет потеряно навсегда. Поэтому не торопись, Асенька. Пусть оно у тебя будет. Про запас.

Ася серьёзно кивнула. Потом все стали угощаться пирожками со щавелем и вишней. А к Асе подошли Горыныч, Сева и Ёж.

– Понравился тебе наш сюрприз?

– Очень-очень! Спасибо!

– Только мы не знаем, что тебе подарить…

– Думали, думали…

– Вы и так подарили – праздник!

– Ну-у, – надул щёки Горыныч, – это не считается. Подарить надо что-нибудь такое… ну, чтобы потрогать можно было. Потом… зимой. В руках подержать и вспомнить.

– Мы не увидимся зимой? Совсем-совсем? – вмиг погрустнела Ася.

– До города далеко, – сказал Ёж. – Снег глубокий, а шубы тяжёлые.

– Не долетишь, – грустно улыбнулся Горыныч.

– Не допрыгаешь, – нахмурился Ёж.

– Не дойдёшь, – вздохнул Сева.

Ася как-то об этом не думала, и теперь ей стало грустно-грустно!.. Несмотря на подарки. А братья-гномы стояли перед ней на столе, смотрели внимательно – алый Горыныч, зелёный Сева, золотистый Ёж.

– Подарите мне ваши колпаки, – попросила Ася.

– Колпаки? Они же обычные, не волшебные…

– Ну и что! Зато ваши. Честное слово, это лучше всего… ну, как подарок. Я буду зимой на них смотреть и вас вспоминать. Ой, ну я, конечно, и так буду, но… если можно…

– Ася! – возмутились хором братья-гномы, сняли колпаки и сложили ей в ладошку.

– Нам мамы новые сошьют, – сказал Горыныч.

– А мне – шляпу! – добавил Ёж.

35

Корзинка с подарками получилась такой тяжёлой, что Василию Николаевичу пришлось провожать Асю до самой палаты. «Вот Лена удивится: откуда это мы с директором в такую рань возвращаемся?»

– Ася, – сказал Василий Николаевич, – я долго думал, что тебе подарить, но всё какая-то ерунда лезет в голову и банальщина: то книжка, то кукла… Понимаешь, дочки-то у меня нет, что девочкам дарят, я даже и не представляю…

– То же, что и мальчикам, – улыбнулась Ася.

– Да? – хитро улыбнулся в ответ Василий Николаевич. – Тогда как ты к собакам относишься?

И прямо из-за пазухи он вытащил крохотного шоколадного щенка с тёмными, серьёзными, похожими на Севины глазами. У щенка были длинная мордочка, гладкая шерсть и светло-коричневые брови. Он помещался на сложенных ладонях Василия Николаевича.

– Таксёнок, – прошептала Ася, не смея поверить такому чуду.

Она так мечтала о собаке, что прочитала все книги по собаководству, какие только нашла в библиотеке, выучила все собачьи породы и выписывала журнал «Друг». Она долго упрашивала родителей, но они говорили, что собака – это ответственно и что Ася недостаточно взрослая. А когда они почти согласились, родились близнецы и, конечно, «о собаке не может быть и речи». Но теперь Соне и Савве по два года, они большие, теперь можно!

– Нравится? – спросил директор.

До чего же взрослые любят глупые вопросы задавать! Как про это вообще можно сказать обычным словом «нравится»? Такое счастье в Асином сердце поселилось, что даже слов никаких не было! Не бывает таких слов. Ася осторожно взяла щенка из директорских ладоней и прижала к себе. Он был пружинистым, шёлковым и весь тёпло-нежным. Ткнулся мокрым носом Асе в плечо. У неё тут же намокли глаза. За что же такое счастье, люди?!!

Василий Николаевич рассмеялся. Он был доволен. Поднял корзинку, и они пошли дальше.

– Родители не выгонят?

– Нет, что вы! Я скажу, что от вас.

Василий Николаевич крякнул, но ничего не сказал.

– Ой, а как же я сейчас? Лена нас в корпус не пустит!

– Пустит, пустит. Я с ней поговорю. И корзинку тебе принесу, специальную. И поводок.

И корзинка! И поводок! Ася осторожно поцеловала щенка в складочку на лбу.

– А его уже как-нибудь зовут?

– Нет. Это же ТВОЙ щенок.

– А это мальчик или девочка?

– Девочка.

– Ну тогда… Ой, не знаю! Но я подумаю.

– Подумай, подумай.

Вдруг в небе появилась большая белая птица.

– Лебедь? – удивился Василий Николаевич. – Разве у нас водятся лебеди? Никогда не видел!

Лебедь покружилась над ними недолго и уронила белоснежное перо. Прямо в корзинку с подарками. Ася улыбнулась ей вслед.

На веранде корпуса Ася остановилась и, пряча глаза и запинаясь, попросила:

– Василий Николаевич, если всё получится… ну, если… вы понимаете… не говорите Кольке, что я… ну, что…

– Что это ты его спасла?

– Да ну, спасла! – Ася нахмурилась. – Ну да. Пожалуйста!

– Но почему, Ася?

– Не говорите, и всё.

Василий Николаевич долго, испытующе смотрел на неё. Потом вспомнил, что они с Колькой «почти дружили», и сказал:

– Хорошо. Не буду. Хотя хотел. Но если ты просишь – не буду.

– Обещаете? – Ася подняла глаза.

– Обещаю, – твёрдо сказал Василий Николаевич.

36

В этот день в седьмом отряде не было зарядки. Вожатую Лену разбудил подозрительный шум и визг. Это были какие-то совсем не утренние звуки. Она накинула китайский шёлковый халатик и пошла узнать, в чём дело.

Шоколадный щенок носился по палате; Каринка, Маша и Ася носились за ним, а остальные девочки сидели в своих постелях и подвывали от восторга и зависти.

– Аська, она будет длинная, как ящерица!

– Как щётка для обуви!

– Давайте назовем ее Щётка!

– Щётка, Щётка!

– Нет, она на ящерицу будет похожа, когда вырастет! Надо Ящерицей и назвать!

Ася вспомнила ручную Севину ящерицу Юми. У неё были такие же, как у щенка, глаза: тёмные, кроткие, умные.

– Я назову её Юми.

– Юми? Что за имя такое – Юми?

– Юми, Юми… Ася, она откликается!

Только Настя Вигилянская с подружками восторгов не разделяла. Она сказала презрительно:

– Тебе не чистопородную собаку подсунули: у неё подпалины слишком большие и хвост торчком. Да ещё у хвоста пятно.

Девочки закричали на Настю, что «подумаешь!» и что «непородистые ещё умнее!», а Ася подумала: «Мне же не важно, чистопородные ли гномы Сева с Горынычем и Ёж и чистопородный ли человек Кукумбер», но вслух сказала только:

– Всё равно она самая лучшая.

Могла бы вообще ничего не говорить, но девочки на неё смотрели очень уж выжидательно. Настя усмехнулась: мол, что с дурака возьмёшь. А Наташка Ястрова возвела к потолку глаза. Ей самой не верилось, что она дружила с Вигилянской и ещё недавно считала её умной.

– Посмотрим ещё, что скажет Лена, – сказала отличница Болотова.

Но Лена ничего не сказала. У неё не было слов.

– У меня нет слов! Чья это собака?

– Моя, – Ася сгребла в охапку брыкающуюся Юми.

– Можно было и не спрашивать, – криво усмехнулась Лена. – Откуда?

– Василий Николаевич подарил. У меня сегодня день рождения.

Лена уставилась на Асю: да в своем ли уме эта Шустова? Чтобы она, вожатая Лена, поверила, что директор… Нет, он, конечно, у них своеобразный человек, но не настолько же!

– Вот что, Прасковья, – стальным голосом сказала Лена. – Меня не интересует, где ты взяла эту собаку, но чтобы через пятнадцать минут её у нас в корпусе не было. И прекрати врать!

– Я не вру! Мне её Василий Николаевич подарил! Куда я её дену?!

– Хватит! Мне надоели твои выходки! Встаём, одеваемся, выходим на зарядку. А ты, Шустова, немедленно иди к Евгению Михайловичу и верни ему собаку.

– Да нет же! – в отчаянии крикнула Ася. Почему Лена никогда ничего не понимает? Почему ей невозможно объяснить?

– Разговор окончен!

Лена ушла, хлопнув дверью, а Ася бросилась на кровать. Юми стала слизывать шершавым языком её слёзы.

– Не отдавай, Ася, – сказала Сашенька Рекунова.

– Конечно, не отдавай!

– Отвези домой, да и всё!

– Да нет у меня сейчас никого! – плакала Ася. – Все разъехались!

– Тогда… тогда мы вместе! – вскочила на кровати Алёнка Чаплашкина. Настя на неё зашипела, но та не слушала. – Мы её прятать будем и еду носить из столовой по очереди! И так сделаем, что никто не догадается!

– А то, что после еды бывает, тоже будешь убирать? – пропела Саша Лазарева, тут же возненавидевшая Алёнку за предательство их дружбы: ведь договаривались же презирать и изводить эту задаваку Шустову! – Как раз для тебя занятие!

Даша Осипчук огрела Сашу подушкой. Саша завизжала и вцепилась Даше в волосы. Девочки бросились их разнимать, но тут как раз зашёл Жора и остановил кровопролитие.

– Она первая! – визжала Саша.

– Сама начала! – кричали девчонки.

– А ну, на зарядку всем! – рявкнул Жора.

День рождения был испорчен.

– Она не имеет права! – горячилась Варя, когда они шли на зарядку. – Это подарок, значит, это твоё.

– Это частная собственность, между прочим, а она распоряжается!

Ася несла Юми на руках. Жора сказал бежать до футбольного поля, но девочки и ухом не повели: есть дела поважнее зарядки. Ася девочек слушала вполуха. Она обиженно думала: почему же Василий Николаевич не поговорил с Леной? Ведь обещал! И корзинку, и поводок!

На поле Жора выстроил ребят в две колонны, а Ася демонстративно села в траву: не будет она делать зарядку! Очень надо! Пусть хоть к директору ведут! Туда-то ей как раз и нужно! Юми выскользнула из рук и стала носиться вокруг ребят, хлопая на ветру ушами. Все гладили её и пытались поймать. В общем, зарядка была сорвана. Жора укоризненно покачал головой и отпустил ребят без долгих нотаций.

– Я тебя предупреждаю в ПОСЛЕДНИЙ РАЗ: ещё одна подобная выходка, и тебя выгонят из лагеря, – так встретила Асю вожатая Лена.

Ася вспыхнула и чуть не ответила, что это ещё посмотрим, кого выгонят, и что нужен ей вообще этот лагерь с такой вожатой, и что если бы Лена только знала, что…

Но тут на веранду поднялся Василий Николаевич. У него были сонные глаза и мятая рубашка, но в руке он держал плетёную корзинку с крышкой и по-свойски кивнул Асе.

– Лена… Доброе утро, ребята… можно тебя на минуточку? – спросил директор.

Они отошли, и о чём разговаривали, слышно не было, но лицо у Лены вытягивалось и зеленело, а глаза становились большими и растерянными. Потом Василий Николаевич ушёл, отдав Лене корзинку и подмигнув как-то сразу всему седьмому отряду, да так ловко, что каждый подумал, что директор именно ему подмигивает. Лена подошла к Асе, и было очень заметно, что ей непросто заговорить. Она протянула Асе корзинку со словами:

– Поводок там, внутри.

Лена тут же ушла в вожатскую и до завтрака не выходила. Но к завтраку она отошла и смирилась и даже попросила на кухне кефира для Юми и маленькую железную чашку. И Асе стало немножко стыдно, что она хотела наговорить Лене всяких грубостей.

37

Вот и вторая смена закончилась; лето пошло на убыль, и дни, хоть и незаметно, но становились короче. Яблонька вытянулась и окрепла, а яблоки налились соком и теплом. Всю пересменку Ася возилась с Юми. В лагере почти никого не осталось, тихо было, пусто…

Хорошо в лагере на пересменке. Можно вставать во сколько хочешь, и зарядку можно не делать, и даже не завтракать. Отряд Особого назначения, отряд № 7, получил Специальное задание: навести в лагере порядок. Так что пересменка стала для них ещё одним Днём Добрых Дел. Они подметали дорожки, убирали пляж, дрова для первого костра третьей смены собирали, почистили малышковый бассейн. А ещё несколько раз навестили Кольку. Асе даже разрешили показать Кукумберу Юми – хотя изолятор, конечно, не место для собак.

– Это нашей бабушкиной собаки щенок, – сказал Колька и строго посмотрел на Юми. – Так что я тебе… м-м… вроде дяди, и ты меня должна теперь слушаться.

Юми рвалась из Асиных рук, хотела лизнуть Кольку в щёку, и её мокрый язык метался розовым лоскутком. Ольга Алексеевна пришла в ужас.

– А ну брысь отсюда! – рассердилась она.

Колька поднял на Асю запавшие глаза и сказал:

– И ты, Пашка, тоже меня слушайся.

– С чего это? – повела плечом Ася.

– Ну, ты же её хозяйка, а я хозяин её мамы, значит, я главнее.

– Ты не хозяин, ты внук хозяйки.

– Это одно и то же, – заявил Колька. – Ты разве не знаешь, что бабушка и внук… одна сатана, в общем.

Ася засмеялась и спрятала лицо в Юмину шею.

Гномы тоже пришли от Юми в восторг. Они забирались ей на спину, висли на носу, хлопали по лапам, гладили и давали ласковые прозвища. А потом придумали забаву: двое седлали Юмин хвост, а один начинал её дразнить. Разыгравшаяся Юми вертела хвостом, как пропеллером, гномы верещали, стараясь удержаться, но всё равно соскальзывали и летели в траву.

– Хватит! – рассердилась в конце концов Ася. – Совсем замучили человека!

Она взяла Юми на руки, позволила себя лизнуть и поцеловала её в лоб.

– Ты испортишь собаку, – наставительно сказал Горыныч. – Она совсем ручной станет.

– Зато не замученной, – ответила Ася.

А вечером, когда развели костёр прямо у пятого корпуса, ребята сидели вместе с вожатыми, пили чай из котелка, пели песни. Ася увидела, что Юми выбралась из своей корзинки и легла на землю, напряжённо вытянув шею. Около её носа замерла серебристо-зелёная ящерица с коричневой полоской на спине. «Юми!» – узнала её Ася по глазам.

– Знакомятся, – сказал приветливо ей кто-то в ухо.

– Ой, Сева, как ты забрался, я и не заметила.

– Я с дерева спустился.

– Слетел?

– Ну… спрыгнул.

Ася пожала плечами. Спрыгнул так спрыгнул. Почему-то Сева стесняется, что немножко умеет летать. Может быть, хочет научиться получше, а потом показать?

– Сева, а тебе не попадёт? Ты же опять на людское сборище пришёл.

– Не-ет… здесь тихо… песни поют… я люблю, когда песни.

И он устроился поудобнее на Асином плече.

Утром Ася с Юми и Наташка пошли в сад собирать малину на пирог. Они договорились с шеф-поваром Александром Петровичем, что он им пирог испечёт на весь отряд. Малина была мелкая, рассыпчатая, но в таком количестве, что глаза разбегались. Юми носилась по саду, поскальзываясь на каменных дорожках, обнюхивая деревья, припадая к траве и пугая птиц.

– Ася, а почему тебе Василий Николаевич Юми подарил? – спросила вдруг Наташка.

– Я не знаю.

– Да ладно! Брось! Не мог же он просто так взять и подарить.

– Ну, на день рождения же…

– И что? У Варьки в первой смене тоже день рождения был, он ей почему-то ничего не подарил. Или ты его давно знаешь? Вы в одном дворе живёте, да?

– Нет.

– А-а, он знакомый твоих родителей, да?

– Нет.

– Ну честно!

– Да честно. Я его первый раз здесь увидела, Наташ…

– Ну скажи, а? Это тайна, что ли?

Ася вздохнула и призналась:

– Тайна. Не обижайся, но я правда-правда не могу тебе сказать. И вообще никому.

Наташка кивнула: понимаю, мол. Но через пять минут опять начала:

– Это за сад, да? Идея же твоя была, и вообще… Сашеньке – путёвку на будущее лето, а тебе, что ли, ничего? Вот и…

– Ну хорошо! – сдалась Ася. Вот как не врать, если человек сам напрашивается? – Это за сад. В аквапарк, говорит, все ездили, даже кто не работал, но ты это придумала и начала ты…

– Врёшь? – поняла Наташка.

– Вру, – не стала отрицать Ася и вдруг почувствовала, что её прямо распирает: так захотелось Наташке настоящую правду сказать! Даже голова закружилась! Рот сам собою начал открываться, но тут ворона сорвалась с яблони, каркнула зловеще прямо Асе в лицо, да ещё подмигнула ей зелёным, не вороньим глазом. Ася быстро зажала рот рукой.

– Ты чего? Тебе плохо? – испугалась Наташка

Ася помотала головой, отдышалась. Чувство было такое, будто стометровку пробежала. Юми тревожно ткнулась Асе в ногу. Наташка погладила её и спросила:

– Когда у Юми щенки родятся, дашь одного?

– Конечно! Только это, наверное, ещё не скоро…

– Ничего, мне ещё маму с бабушкой подготовить нужно.

38

– Самый волшебный клевер растёт на острове, – сказал Сева.

– Волшебный? Как это – волшебный? Он другой? А как он выглядит?

– Самый лучший! Ася, я хотел сказать: самый лучший клевер растёт на острове.

И они решили отправиться за клевером на остров.

Прекрасным солнечным утром в третий день третьей смены на берегу собралось великое множество гномов всех возрастов. Столько Ася даже на балу у Сдобной булочки не видела. Сдобная булочка тоже была здесь, только вместо привычного пышного платья на ней были джинсовый комбинезон и кепка с надписью «Лесстройком». Сдобная булочка руководила переправой.

Все, кто умел летать, перебрались на остров без проблем, но таких, к удивлению, оказалось немного – гномов пятнадцать, не больше. Остальные строили плоты.

– Ты же умеешь летать! – удивилась Ася, увидев среди строителей Горыныча.

– Тс-с! Ну, умею… Подумаешь, летать! А когда ещё на плоту смогу поплавать? Иди, Ася, пока они меня не заметили и влёт через реку не отправили.

Ёж отыскал тонкий кусочек сосновой коры и скользил на ней по речной волне, как на сёрфинге. Ася боялась близко подходить к стройке: вдруг не заметит кого-нибудь и раздавит. Она села в сторонке и собирала тонкие прутики, что валялись вокруг. Для гномов это были целые брёвна. Они клали их рядком, связывали особо прочной травяной верёвкой и подтаскивали к воде.

– Сева! – позвала Ася. – А давай я лучше посажу всех в Юмину корзинку и перенесу на остров. А потом за ней вернусь. Никаких проблем!

– Не порть нам, пожалуйста, удовольствия, – возмутился Сева, а маленький гномик Лёшик пискнул:

– Это же целое приключение!

И Ася не стала настаивать. Солнце поднималось всё выше, оглушительно пели птицы, а переправа никак не начиналась. Юми совсем истомилась в корзинке, но выпускать её Ася боялась: смирно сидеть она не будет, всех гномов распугает. Наконец к Асе подошел Старый гном и сказал:

– Асенька, ты не могла бы нас подстраховать?

– В смысле?

– Мы сейчас поплывём, но вдруг какой-то плот снесёт течением. Ты уж поймай, ладно? Здесь неглубоко.

– Конечно, конечно!

Ловить Асе пришлось всех. Шесты гномов были так малы, что не доставали до дна и были бессильны против течения, а волшебство почему-то не помогало.

– Ничего не понимаю, – бормотал Старый гном, – я же всё правильно наколдовал… А-а-ася-а-а!

Плоты несло по течению, как опавшие листья, многие гномы от страха прыгали в воду. Ася вытащила Юми из корзинки и вбежала в воду. Сразу пошли такие волны, что плоты стали переворачиваться, гномы кричали и звали на помощь. Горыныч схватил Севку и Лёшика и взлетел, Ёж на своей дощечке подплыл к затонувшей флотилии и вытащил Старого гнома. Ася перелетела вниз по течению, встала на перекате, как Гулливер, и вылавливала горе-сплавщиков. Она очень торопилась, боялась, что кто-нибудь утонет. Попадая в Юмину корзинку, гномы стонали и охали, выплёвывали воду, ругали Речного царя, который мог бы им помочь по-дружески. А на берегу жалобно скулила Юми.

Скоро вся флотилия сидела на каменном пляже острова и дружно стучала зубами. Только мальчишки были в восторге: приключение! Старый гном пересчитал всех и, убедившись, что все живы-невредимы, облегчённо вздохнул. Ася перевела дух: не хватало, чтобы из-за неё ещё кто-нибудь погиб!

Вдруг что-то шлёпнулось в воду. Сева вскрикнул, Ася оглянулась и увидела, что Юми уже нет на берегу. Её отважный маленький щенок бросился за ней в воду! Собаки, конечно, хорошо плавают, но Юми такая маленькая! И течением её тут же стало сносить к насосу, который качает воду в сад. А там затянет – и всё! Ася бросилась на помощь. Гномы страшно перепугались. Пожилой гном Жалейка стал рвать свою жёлтую бороду и рыдать.

– Прекрати истерику! – прикрикнула на него Василиса. – Ася её спасёт.

– Плохая была идея строить плоты, – пробормотал Степан.

– Юми, Юми! – кричала Ася.

Юми старалась изо всех сил. Она тянула шею, барахталась, как могла, но преодолеть течение у неё не хватало сил. Река была сильнее.

– Лети, Ася, лети! – закричал Горыныч и сам бросился за Юми, а за ним и все летающие гномы.

Ася рванула вверх, но водоросли, такие мягкие всегда, вдруг мёртвой хваткой вцепились ей в щиколотки. Ася потеряла равновесие и ушла под воду. А когда вынырнула, Юми была так далеко, что казалась тёмным пятнышком. Летающие гномы догнали её, но вытянуть из воды не могли.

– Она застряла! – кричал Горыныч. – Какая-то коряга тащит её на дно!

Ася заревела: «Речная царевна, помоги!» Но только скользнули у её ног мальки, будто в насмешку. Нет, не поможет Речная царевна. Это она, она тянет и Асю, и Юми в своё подводное царство. Старый гном тоже это понял.

– Что же это такое?! – рассердился он. – Я сейчас же иду к Речному царю! Не успели помириться, как они опять со своими шуточками!

«Заветное желание!» – вспомнила Ася, но не успела даже его сформулировать, как что-то изменилось, что-то незримое, будто воздух стал гуще, каким-то особенным ветром повеяло… Река замедлила бег, остановилась, будто кто-то в одну секунду выстроил плотину. И сильная, но ласковая волна, похожая на большую руку, хлынула к Асе. На её гребне барахталась испуганная, обессилевшая Юми. Всхлипнув, Ася поймала её, прижала к себе. Юми сильно дрожала. Водоросли тут же ослабили хватку, отпустили Асины ноги, расстелились по дну. Большая волна подтолкнула Асю к берегу и откатилась назад. «Спасибо», – прошептала ей вслед Ася и увидела, что волна встала стеной, превратилась в прозрачную женщину с длинной косой. Женщина кивнула и исчезла, рассыпалась брызгами, только синяя стрекоза с золотыми крыльями пронеслась над водой.

Ася покрепче прижала Юми и заковыляла к берегу. Гномы уже развели костёр и приготовили согревающий чай.

– Царевна-Лебедь, Хозяйка лета! – слышался отовсюду взволнованный шёпот.

Ася пила чай и думала: почему ей Царевна-Лебедь помогает? И есть ли у неё теперь заветное желание, или она его всё-таки потратила? А если не получится с зельем, и желания теперь нет? Юми, пригревшаяся на её коленях, спала, тревожно вздрагивая во сне после всех переживаний. Ася тяжело вздохнула: сбор клевера ещё не начался, а у неё уже нет сил.

Но волновалась она зря. Гномы высушились, успокоились и развернули на поляне целый завод по сбору клевера. Асю решительно попросили сесть в стороне и не мешать. Деликатный, очень воспитанный гном Жалейка сказал:

– Понимаете, Прасковья, вы несколько… крупноваты.

Ася послушно села у поваленной черёмухи и стала наблюдать за гномами. Из веточек, травинок, кусочков коры и волшебства они смастерили тележки, катапульты, носилки; достали из рюкзачков пилы, ножницы, ножи. Потом разбились на бригады, и работа закипела. Два гнома забирались по стеблю клевера, срезали головку цветка и бросали вниз. Там её ловили носилками, клали в чашу катапульты и тут же стреляли: клеверные головки летели точно в раскрытую наволочку, которую предусмотрительно сняла со своей подушки Ася.

Смотреть на эту дружную работу было весело. Ася прекрасно понимала, что сама бы она справилась быстрее и без таких хлопот. Но её друзья были так уверены, что ей без них никак не обойтись, что, пожалуй, даже обиделись бы, если бы Ася отказалась от помощи. Скоро наволочка была туго набита душистыми цветами. Ася опустила в неё голову и вдохнула поглубже. Так пахло само лето…

– А будет здесь килограмм? – озадаченно оглядел наволочку Горыныч.

– Не знаю… – ответила Ася.

– Я знаю, Прасковья, что ты не знаешь. Ты никогда ничего не знаешь.

– Зачем тогда спрашиваешь? – обиделась Ася.

– На всякий случай.

– Подумаешь! Отнесу Кондрату Тарасовичу и спрошу. Ой! – Ася вдруг вспомнила об очень важном деле. Она отыскала Старого гнома, поставила его на ветку черёмухи, чтобы удобнее разговаривать было, и спросила:

– А вы не помните мальчика… он очень давно с гномами дружил. Он ещё Захара спас, когда на него лягушка села.

– А, Кондратик! – просиял в бороду Старый гном. – Славный был мальчик. Весёлый, улыбчивый. А вырос вот – забыл нас.

– Он не забыл, – прошептала Ася. И рассказала историю Грозового человека.

– Ох! Ох, ох, ох! – заходил по ветке Старый гном. – Сдобная булочка! Василиса! Жалейка! Савелий! Послушайте-ка, что Ася рассказывает! Ох, бедный, бедный наш Кондратик! Такой ласковый, такой ясный… И Захара-то нет, он в город подался. Бояться стал лягушек, не смог в лесу жить. Ох, ох, ох!

– Надо срочно что-то делать! – сказал Жалейка.

– Надо вернуть Захара!

– Нет, это долго, мы сами пойдем к Грозовому человеку, то есть к Кондратику!

– Я помню, он сделал мне такую чудесную лодочку, – прослезилась Сдобная булочка. – Я тогда была совсем ещё крошкой.

– А Речной царь-то каков! Такой обмен!

– Да, мы к нему сходим, – решил Старый гном, и все закивали, – завтра же. Как ему тоскливо там одному!

– А мы-то, старые олухи, боялись Грозового человека! – воскликнул Жалейка. – А это наш Кондратик!

– Спасибо, Асенька. Это такая добрая весть!

– Да что вы… – смутилась Ася. – Это вам спасибо. За клевер.

Она взяла один цветок и выдернула скрученные в трубочку лепестки. Сунула их в рот и потянула сладкий сок.

39

Вечером следующего дня Ася достала из пакета со всякими важными вещами рецепт зелья. Совсем чуть-чуть осталось: яблоки и солнечный зайчик. Для яблок она сделала всё, что могла, теперь надо только ждать, когда поспеют, а солнечный зайчик – это уже завтра утром. Так с Ежом договорились. Асе даже жарко стало – завтра её ждёт самое трудное, она в этом не сомневалась.

Утром Ася надела нарядное коралловое платье и причесала волосы. Она взяла Юми на поводок и вышла из корпуса. Той хотелось побегать, она рвалась вперед, тявкала, юлила, но Ася волновалась так, что даже Юми её не радовала. И Ася сказала ей строго:

– Веди себя прилично!

Юми уныло затрусила рядом. Только на Солнечной поляне Ася спустила её с поводка. Юми радостно взвизгнула и принялась гонять солнечных зайчиков. Ася огляделась. Гномы должны были быть уже здесь, но почему-то опаздывали. Она прислонилась к штанге футбольных ворот и стала ждать. То и дело солнечные зверята прыгали Асе на макушку, съезжали с плеч, как с горки, тыкались в колени, смеялись и радостно кричали. Но Асе от их веселья становилось только хуже. Никто-никто из них не знает, зачем пришла сюда Ася и о чём будет просить. «Наверное, я в последний раз здесь, – подумала она. – Ни за что не смогу прийти сюда… потом, когда заберу кого-то из них для Кукумбера».

– Эге-ге-гей! Э-э-эй!!!

Ася оглянулась на крик и увидела в воздухе приближающуюся точку.

– Ася! Я! Летаю! Я! Умею! – кричала точка.

Сева! Ну да, это Сева летит! И Горыныч рядом, и Ёж! Ёж тоже летит!

– Да я всегда умел, только притворялся, – скромно сказал Ёж, когда они замерли в воздухе перед Асей.

– Ну-ну, – усмехнулся Горыныч, – с утра Манюню дразнил, дразнил, а она целое ведро звёздной пыльцы взяла на него и высыпала. Вот всё притворство и кончилось.

– Ага! – радостно подтвердил Ёж.

– А ты? – спросила Ася Севу.

– А я тренировался, тренировался, ну, прямо каждый день, и уже даже получаться стало, особенно если вниз. А сегодня гуляли со Старым гномом на рассвете по ветке дуба, он и говорит: «Лети, мой мальчик!». И столкнул меня с та-акой высоти-ищи! А я ка-а-ак полечу!

Все рассмеялись. Правда, Ёж тут же стал серьёзным.

– Ладно, я пошёл, ждите меня здесь, – сказал он и полетел к солнечным зверятам.

Ася не смотрела ему вслед. Она сидела в траве, спиной к Солнечной поляне, и внимательно разглядывала коричневую гусеницу. Горыныч и Сева пристроились на кончиках Асиных сандалий. Сева сиял, как медный грош, а Горыныч смотрел на него снисходительно, как и полагается старшему, давно летающему брату.

– Волнуешься? – на секунду перестал сиять Сева.

Ася молча кивнула. Но Ёж уже летел обратно. Он привел с собой того самого козлёнка, который лечил Асе коленки. Лобастый козлёнок тут же прыгнул ей в руки, потыкался в ладони.

– Вот он согласен, – сказал Ёж, а козлёнок подтвердил:

– Да, я согласен.

– Правда? Честно-честно? А вам не страшно?.. Ну, то есть…

– Да нет, Ася, – сказал козлёнок ласково. – Это же… ну как объяснить? Ну, как бездомной собаке хозяина найти. Наши многие так делают. Думаешь, это смерть? Совсем нет, вот нисколечко! Я буду жить теперь в Кольке, вот и всё. Буду ему помогать во всём. Ты в глаза ему посмотришь, а там я прыгаю. Здорово?

Ася только улыбнулась растерянно.

– Я сейчас со своими попрощаюсь, и летим, ладно?

Козлёнок ускакал, а сердце у Аси всё ещё стучало невпопад, хоть всё так хорошо и вышло.

40

Политая живой водой яблонька к концу июля стала настоящим взрослым деревом, выше Василия Николаевича, с крепким, гладким стволом и пышной кроной. Яблоки тоже покрупнели, потяжелели, сквозь кожицу светился золотой сок. Ася не удержалась, попробовала одно – объеденье!

– Пора собирать, – сказал Кондрат Тарасович, – а то остальные ингредиенты уже давно лежат, могут силу потерять.

– Никак не могу одна побыть, – пожаловалась Ася. – Сегодня к вам еле вырвалась, девчонки всё время за мной увязываются…

– Радуйся, – улыбнулся Кондрат Тарасович и стал разливать чай гостям.

Теперь у него в доме целыми днями было шумно и весело. После визита Старого гнома, Жалейки и всех остальных, после объяснений, воспоминаний и даже слёз тишина и покой навсегда покинули Грозового человека. Малыши-гномики так его полюбили, что Грозовой дом стал похож на детский сад. Целыми днями гномы детсадовского и младшего школьного возраста носились по гулким залам, съезжали по перилам лестниц, играли в прятки в закутках и чуланах, катались на шаровых молниях, прожигая штаны до дыр, распевали песни и то и дело что-нибудь разбивали и опрокидывали. Над лагерем в эти дни стояла ужасная погода. То ни с того ни с сего шёл ливень, то с ясного неба сыпал град, то лёгкие перьевые облака начинали плеваться молниями. Наконец Кондрат Тарасович догадался убрать колбы со стола в шкаф, а шкаф закрыть на замок.

– Замучили мы тебя, – вздыхал Старый гном, но Грозовой человек только смеялся в ответ. Он помолодел лет на сто, насморк его навсегда прошёл, и даже сутулиться он стал меньше. С утра он пёк булочки с корицей и имбирное печенье, заваривал чай и начинал ждать гостей. И гости всегда приходили. Иногда малыши так заигрывались, что оставались у Кондрата Тарасовича ночевать. Он рассказывал им на ночь сказки, которых за долгую жизнь накопилось у него немало…

Дел у Грозового человека стало невпроворот, но и про зелье для Кольки он не забывал. Завязав глаза чёрным платком, он мелко нарезал незабудки, высушил клевер; всё ещё горящий цветок папоротника в воду поставил, а козлёнку разрешил пока бегать по всему дому. И с яблоками торопил:

– Раз они поспели, нечего время тянуть. Для Кольки ведь каждый день…

– Хорошо, я прямо завтра, прямо с утра! – быстро сказала Ася.

Ася попросила Севу разбудить её пораньше.

– Мы тоже придём, – пообещал Горыныч.

– Поможем, – кивнул Ёж.

Утро наступило – звонкое, переливчатое, но когда они пришли в сад, весь мир померк, даже в глазах потемнело. На заветной яблоне не было ни одного яблочка! Сева замотал головой, будто хотел проверить, не сон ли это.

– Как же… – начала было Ася и замолчала. Поняла, что разревётся.

С тех пор как гадюка с детёнышами покинула сад, никто и не думал его охранять.

– Какая я дура! – в отчаянии воскликнула Ася.

Гадюка показалась ей теперь доброй знакомой. Что гадюка! Гадюка яблок не ест! Люди! Вот от кого надо было защищать сад, как только поспел урожай.

– Спокойно! – сказал Горыныч. – Что-нибудь придумаем.

– Что?! Что тут придумаешь? Ещё одну яблоню сажать? – почти плакала Ася.

– Прасковья, ты паникёрша. Надо думать. Логически мыслить. И понять, у кого сейчас наши яблочки.

– Вчера вечером яблоки были, – сказал Ёж. – Я одну солнечную белочку на закате до дома провожал, видел.

– Значит…

– Значит, кто-то поогородничал ночью. Или поздно вечером.

– Или рано утром. И этот кто-то близко живёт. Не из города же за нашими яблоками приезжали.

– Но это навряд ли ребята. Они огородничать в дачный посёлок ходят, им так интереснее.

– Да что ты, Сева! Какой наивный! Хоть кто из ребят мог. Тот же Мартыш.

Юми во время разговора вела себя странно. Сначала убежала куда-то, вернулась, стала скулить, то садилась, то вскакивала, будто слова просила, а перебивать не хотела. Потом стала кусать Асю за штанину, тянуть за собой и сердито тявкать. Ася уже несколько раз ей сказала:

– Отстань, Юми, видишь, не до тебя…

Тогда Юми подползла к Севе и стала носом толкать его к выходу.

– Да что с тобой? – удивилась Ася, вздохнула и пошла за ней. Гномы полетели следом.

Юми вела их к бывшей столовой Старого лагеря.

– Михалыч! – разом догадались Ёж и Ася.

Конечно, это он! Как Ася сразу не поняла! Во-первых, живёт в двух шагах, во‐вторых, жадный, а в‐третьих, зол на ребят за то, что они у него вёдра да грабли таскали. Думает, если его лопатами вскопано, то здесь всё его?!

– А если он их уже съел? Сорвал вчера и компот сварил? – предположила Ася.

– Смотрите! – крикнул Ёж.

Окна бывшей столовой, где жил теперь Михалыч, были открыты, и на одном из них в мятой алюминиевой чашке лежали янтарные яблоки. Даже издалека было видно, что из их сада, волшебные, Колькины!

– Ворюга! – возмутилась Ася, и не успели гномы её остановить, как она затарабанила в дверь. – Откройте! Эй, вы! Быстро открывайте!

Ася вспомнила, как заблудилась ночью в лесу, когда первый раз шла к Грозовому человеку, как страшно ей было и как от молний трещала под ногами земля. А потом ещё гадюку вспомнила и как чуть не погибла под землёй в ночь на Ивана Купалу, и так ударила в дверь, что та ответила ей хрустом треснувшей фанеры.

– Эта чё такое, а?

В вытянутой майке и полинявших трико вышел на крылечко сторож Михалыч. Он с сочным хрустом ел яблоко, и брызги от каждого укуса летели в разные стороны, попадали Асе на лицо.

– Вы… Это не ваши яблоки! Отдавайте немедленно! – закричала Ася.

– Чего-о?! – растянул в усмешке рот Михалыч.

И сразу стало ясно: всё бесполезно. Михалыч неспешно доел яблоко, бросил огрызок в траву. Ася заметила, что упал он в неглубокую ямку, и тут же проклюнулся из яблочной семечки росток. Вот это живая вода! Вот это силища!

– Иди-ка ты отсюдова. Подобру-поздорову, – сказал Михалыч ласково и захлопнул дверь.

Ася представила, как он сейчас сядет у окна, возьмёт своими ручищами яблоко, проглотит его – не подавится, а потом возьмёт ещё одно…

– Я Василию Николаевичу всё скажу! – в бессильной ярости крикнула она.

– Ася, – подлетел к ней Ёж, – летим, Горыныч там одно яблоко нашёл, наверное, в траву упало, Михалыч его и не заметил…

– Одно, – горько усмехнулась Ася. – А надо четыре!

– Ну хотя бы одно! Вдруг получится! Отнесём Кондрату Тарасовичу, спросим…

Ася знала, что не получится. Всё должно быть строго по рецепту, Кондрат Тарасович тысячу раз об этом говорил. Но всё-таки встала и пошла. Она села под яблоней, готовая расплакаться. Взяла это единственное яблоко, вытерла с лица сладкие капли, которые почему-то до сих пор не высохли, и тут же вскочила.

– Куда ты? – испугался Сева.

– Значит, так… Вы будете его отвлекать. Не знаю как. За уши щипайте, в глаза лезьте… А я доберусь до окна и заберу яблоки, – решительно сказала Ася.

– Смотрите! – крикнул Горыныч.

Толкнув калитку лапами, в сад осторожно зашёл Бой, большой шоколадно-коричневый, почти породистый пёс Михалыча. В зубах он бережно держал яблоко. Бой подошёл к Асе и положил яблоко в траву у её ног. Следом за ним пришёл Кузя, потом Буль, Ляля и Найда, Пятнашка и Шарик. Каждый нёс в зубах по яблоку. Они сложили их в траву и сели рядом. Ася обняла по очереди их мохнатые, не очень чистые головы и всё-таки расплакалась.

– Вот с девчонками всегда так, – проворчал Горыныч.

Вокруг с радостным лаем носилась Юми.

41

Набив яблоками карманы, зажав Юми под мышкой, высоко в небе летела Прасковья Шустова, и за ней, как хвост кометы, мчались Сева, Горыныч и Ёж. Ася волновалась: а если Михалыч сорвал яблоки ещё вчера, и их волшебная сила ослабла?

– Не бойся, – успокоил её Сева, – сегодня он их сорвал, за пять минут до нашего прихода.

– Откуда ты знаешь? – удивился Ёж.

– Пятнашка сказал.

– Ты с собаками умеешь разговаривать?! – Ася, Горыныч и Ёж резко затормозили.

– Ну и что? – смутился Сева. – Хоть кто умеет.

Но по виду Ежа и Горыныча Ася поняла, что ничего подобного.

– И молчал! – упрекнул его Горыныч.

– Да ну… чего там… Я и с Юми моей разговариваю, и с Асиной тоже. Да хоть с кем! Если есть о чём поговорить.

Увидев волшебные яблоки, Кондрат Тарасович разволновался, а услышав утреннюю историю – ещё больше. Он попросил гномий детский сад немедленно удалиться и, закрывшись с Асей и братьями-гномами в башне, сказал:

– Верю, что всё получится. Столько преград! А чем больше преград, тем зелье вернее – это старое правило.

Он достал бутыль с живой водой, чёрную коробку с незабудками, мешок высушенного клевера, поставил на стол вазу с цветком папоротника.

– А это ничего, что мы его сорвали? – шёпотом спросила Ася. – Он сможет ещё вырасти?

– Сможет. Конечно, сможет. Как обычный цветок. Как хвост у ящерицы… Подсолнух! – позвал кого-то Грозовой человек.

Тут же откуда-то примчался солнечный козлёнок, лизнул в щеку Ежа, подмигнул Асе и сказал радостно:

– Хорошее имя мне Кондрат Тарасович придумал? Ой, он столько всего мне про Кольку рассказал хорошего, что прямо не терпится познакомиться. А ещё целую неделю ждать!

– Почему?

– Неделю зелье настаиваться будет, – улыбнулся Кондрат Тарасович.

– Ой, вот ещё! – спохватился Горыныч, скинул с плеч алый рюкзачок, достал оттуда мятые листы смородины, мяты, рябины. – А то Прасковья, конечно, забыла.

– Конечно! – состроила ему рожицу Ася. Она на Горыныча давно не обижалась за все его насмешки.

– Ну, это уж так… Для вкуса… чтобы пить приятно было. Спасибо, Горыныч.

Кондрат Тарасович разложил все ингредиенты на столе, раскрыл на нужной странице толстую книгу рецептов, хлопнул по ней ладонью и сказал строго, с громовым раскатом в голосе:

– Теперь, друзья мои, прошу покинуть мой дом и в течение недели здесь не появляться, даже если очень захочется узнать, как идут дела. И всем, будьте добры, строго-настрого накажите: эту неделю мой дом для визитов закрыт. Буду зелье готовить. Тут внимание нужно, сосредоточенность и… В общем, непросто это. Да и годы у меня к тому же… А зелье созревать должно в тишине и покое.

– Спасибо, – сказала Ася.

Кондрат Тарасович улыбнулся всем лицом, будто включил какое-то тайное внутреннее солнце.

– Это тебе, девочка моя, спасибо. Ты спасла меня от одиночества.

– Перестаньте! – сердито вскрикнул Ёж. – А то я расплачусь!

42

Потянулись бесконечные, томительные дни. Ася учила Юми разным командам, пропалывала с Сашенькой грядки в саду, играла в пионербол, помогала Лене рисовать газету и даже поучаствовала в интеллектуальной игре «Взломщик». А думала только об одном: зелье, зелье, зелье… Она ходила и твердила то вслух, то про себя:

Вода живая, яблоки

И папоротника цветок,

Волшебный клевер,

Солнечный козлёнок,

Незабудки, мята,

Смородина, рябина…

Вода живая, яблоки

И папоротника цветок…

И так без конца.

– Что ты всё время бормочешь? – удивлялась Наташка.

– Я? Нет, это я так, ерунда всякая…

Ей бы радоваться – ведь просто чудо, что удалось всё собрать, найти, что цветок папоротника расцвёл не на Камчатке и не в Перу, что Степан проболтался Василию Николаевичу, что такие замечательные ребята у них в отряде… Но на сердце было тяжело, будто ничего не вышло. Всё вроде бы как надо, но… а вдруг на незабудки кто-нибудь всё-таки посмотрел? Или Речной царь обманул и воды дал не четыреста миллилитров, а триста пятьдесят? Он может… Вдруг ТАК посаженная яблоня не считается? Или яблоки силу потеряли оттого, что их не Ася сорвала? От всех этих мыслей наваливались на Асю то чёрная тоска, то судорожное волнение, когда и делать ничего не можешь, и усидеть на месте не в силах.

В один из таких чёрно-тоскливых дней приехала весёлая, довольная поездкой мама с загоревшими, подросшими близнецами и уставшей бабушкой. Привезли Асе целую гору сладостей и подарков, умилялись Юми, засыпали Асю вопросами.

– Нет, Ася, ты, пожалуйста, не увиливай, а скажи прямо: зачем волосы обрезала? Мама, ты только посмотри, какое самовольство! – обратилась Асина мама к бабушке. – Такие косы были! Взяла и срезала под корень, да ещё не рассказывает.

– Взрослеет девочка, – вздохнула бабушка.

– Ни посоветовалась, ни разрешения не спросила! Что за дела, Ася?

В общем, не сносить бы Асе головы, но тут, на её счастье, Савелий полез в воду, а Соня запустила в него комком тины. Савелий заревел и кинулся на неё с кулаками, Соня бросилась наутёк и прямо к дороге, по которой ездили машины. «Надо узнать у Кондрата Тарасовича, можно ли будет потом, после всего, расcказать маме правду», – подумала Ася и с особой нежностью поцеловала Юми в нос – мама забирала собаку с собой.

Несколько раз Ася летала к Грозовому дому. Долетит, покружится над поляной и улетает. Даже не опускалась, не топала ногой, говоря заклинания: «Гром и молния!». Боялась, что если дом покажется, то так сильно захочется зайти, что не удержится.

Ещё Ася познакомилась с Савушкиным. Он был известным на весь город художником, потому что его рисунки печатали в столичном детском журнале, он уже иллюстрировал настоящую детскую книжку, а в городе постоянно проходили его выставки. Савушкину всего четырнадцать лет, он во втором отряде, но художник – самый настоящий.

Ася познакомилась с ним в саду. Она пришла сюда утром, до зарядки, Сашеньку искала и увидела, что недалеко от забора присел на корточки веснушчатый Савушкин и что-то быстро-быстро рисует в альбоме.

– Тихо! – попросил он Асю. – Не спугни.

На разноцветном заборе, свесив ноги, сидели разноцветные чумсики. Они сидели спиной и Савушкина с Асей не видели.

– Чудо, правда?

– Это чумсики.

– Откуда ты знаешь?

Ася неопределённо пожала плечами.

– Ты с ними знакома?

– Ну, немножко.

Тогда Савушкин нарисовал и Асю.

А как-то ночью Кирилл, Азат и Артём позвали девчонок мазать пастой шестой отряд. Согласились на эту авантюру только Наташка, Ася, Варя, влюблённая в Кирилла, и Алёнка, которая с появления Юми раздружилась с Вигилянской и делала теперь всё, как Наташка.

Они нагрели зубную пасту и тихонько пробрались на другую половину своего корпуса, в палату мальчишек шестого отряда. Но оказалось, что там тоже никто не спит, а рассказывают страшные истории и едят черёмуху. Горе-мазатели хотели дать дёру, но добрый шестой отряд великодушно простил их, угостил черёмухой и страшной историей. Потом кто-то предложил намазать первый отряд, и они мелкими перебежками пробрались в седьмой корпус, дрожа от страха и собственной наглости.

Утром разъярённый первый отряд пообещал «разукрасить этих салаг под хохлому». Но так как непонятно было, кого именно надо разукрасить, а на весь лагерь пасты не хватит, то гнев их вылился впустую.

Потом Ася с гномами затеяли сплав по реке. Асе дали уменьшительного мёда, чтобы ей тоже было интересно. Связали плот. Река при гномьем росте казалась невероятно огромной, больше Волги, на которую Ася ездила с папой прошлым летом. А ведь это ещё не вся река, а только излучина, огибающая остров! А течение! Вот это да!

– Я боюсь, – попятилась Ася.

– Да ты что! Это же ПРИКЛЮЧЕНИЕ! – возмутился Горыныч.

– А если мы утонем?

– Старый гном сходит к Речному царю и вызволит нас, – беспечно сказал Ёж.

В общем, построили плот и поплыли. Хотя нет, слово «поплыли» тут не подходит. Вода подхватила их плотик, как листик, и понесла с такой силой, что оставалось только визжать от восторга и жути.

– Нас несёт в Долину Семи Радуг!

– А что это?

– Волшебная страна!

– Класс!

– Прасковья! Думай, что говоришь! Оттуда дороги нет!

– Почему?!

– Туда попасть можно только по реке, а как ты вверх по течению-то поплывёшь?

– А-а-а-а!!!

Река сделала крутой поворот. Это кончился остров. Излучина впадала тут в основное течение. Здесь была стремнина, и на плотик со всех сторон навалились волны, каждая с дом. Ася зажмурилась. Река стала как море. Вода клокотала и бурлила на перекате, будто выговаривала свои водяные слова.

– Нужно к берегу! Гребите! – прокричал сквозь её рев Горыныч.

Более нелепой команды нельзя было и придумать. Бороться с такой водой при гномьем росте – всё равно что пытаться ладонью сдержать цунами или смерч.

Вдруг небо потемнело, на солнце наползла тёмно-лиловая туча и двинулась вдоль реки. Она будто нарочно искала наших путешественников, потому что остановилась прямо над ними и тут же разразилась дождём.

– Спасайся, кто может! – крикнул Сева и рванул вверх, за ним бросились остальные.

И вовремя: плот опрокинуло. Сначала им удавалось уворачиваться от тяжёлых, но пока ещё редких капель. Но стоило дождю набрать силу, как братьев-гномов и Асю, словно гвозди, вколотило в воду.

– Держись, Ася! – крикнул Горыныч и кинулся ей на помощь.

– Сам спасайся! – успела она крикнуть ему в ответ и ушла под воду.

«Как глупо погибнуть сейчас и так вот… не из-за чего… Интересно, кончится действие уменьшительного мёда, если я буду уже мёртвая? А если нет, то меня не найдут… И я буду пропавшая без вести…» – думала Ася.

Печально-торжественные Асины мысли были бесцеремонно прерваны. Чья-то рука схватила её за воротник рубашки и потянула вверх. Чья-то огромная и грубая рука. Она подняла Асю высоко над водой. «Великан!» – ахнула Ася, но тут же вспомнила, что это она сейчас – гном. А «великан» уже вытащил из воды гномов, швырнул их на берег и проворчал сердито:

– Вот и сидите тут, нечего в воду соваться. А то утопнете, опять воду клянчить придёте, царское добро разбазаривать.

И только когда «великан» погрузился в воду, Ася поняла, что их спас Водяной, ворчливый слуга Речного царя.

43

Ася лежала на верхней ветке сосны. Сосна была могучая, высоченная, наверное, самая высокая в этом лесу. С неё было видно далеко-далеко. Сине-зелёные волны леса, изрезанные линиями просек, редкие поля, узкая лента реки… Ася смотрела то на лес вокруг, то в синее небо: там неспешно ползли облака, лениво выстраиваясь в причудливые замки и города. Вдруг ни с того ни с сего упала с неба капля, и не успела Ася стереть её со щеки, как на землю обрушился дождь. Настоящий ливень! Все дороги превратились в реки, зазвенели деревья, заметались птицы и люди. Ася спикировала вниз, добежала до своего корпуса. Дождь начался так внезапно, что она подумала, не опрокинул ли Кондрат Тарасович свой стол с колбами, но потом вспомнила, что он спрятал их в шкаф, под ключ. Не по себе стало Асе. Вдруг что-нибудь случилось, и Кондрат Тарасович за ней все эти дожди присылает? Но что, что могло случиться? Пролилась живая вода? Удрал солнечный козлёнок? А вдруг сам Кондрат Тарасович заболел? Возраст всё-таки…

Ася тут же пожалела, что поторопилась спрятаться от дождя в корпусе. Надо было сразу лететь на гору, а теперь Лена загнала всех под крышу, усадила за настольные игры, и попробуй её переспорь! Ася с шумом отодвинула стул. Не будет она ни во что играть! Она сердито пошла в палату, захлопнула не глядя форточку и села на кровать. Что за жизнь! Девочки столпились в дверях и смотрели на неё как-то странно.

– Что? – не поняла Ася. Она оглянулась на окно: напротив форточки висел жёлтый шар величиной с футбольный мяч. Он угрожающе потрескивал. Сердце у Аси кольнуло так, будто в него вставили иглу. Что же случилось? Что? Там, на горе, в Грозовом доме, что-то не так, а она должна слушаться вожатых и торчать здесь!

А девочки, как назло, охали и ахали и обсуждали, какая Ася совсем отчаянная, шаровой молнии не испугалась, а ведь могло убить, и хорошо, что Лена не видела. За окнами грохотала гроза, шаровая молния метнулась куда-то вверх, булькал, захлёбываясь собственной торопливостью, дождь. Его струи летели по стеклу, оставляя размытые дороги. И вдруг – тишина. Гроза оборвалась внезапно, будто Кондрат Тарасович поймал её за хвост и втянул в колбу.

– Ну и погодка, – вздохнул кто-то в коридоре.

Но Ася-то знала, что грозы хранятся в окованных медью сундуках. Их так просто не выпустишь, да и не соберёшь в одну минуту, это вам не послушный грибной дождик.

«Что-то случилось, – стучало Асино сердце, – что-то не так». Лететь на гору? Ещё пять минут назад Ася сердилась, что её не выпускают из корпуса, а сейчас сомневалась. Кондрат Тарасович ведь предупреждал, что к нему всю неделю нельзя показываться, что зелье должно настаиваться в покое. Куда же она пойдёт? Может, вообще все эти дожди оттого, что Кондрат Тарасович зельем занимается, не до погоды ему, вот они и разбаловались?

– Шустова! – ворвался в палату Матвей. – Тебя там дед какой-то спрашивает. Странный такой, в плаще… Э, потише! – Ася сбила Матвея с ног, выбегая на улицу.

На веранде столпились ребята из седьмого и шестого отрядов, а у крылечка возвышался Грозовой человек. Волшебный плащ клубился тучами и потрескивал молниями у него за спиной, глаза из-под широких седых бровей смотрели пристально, руки с узловатыми старческими пальцами были сложены на груди. В воздухе сильно пахло дождём.

– Кондрат Тарасович! – подлетела к нему Ася. – Что вы… Что случилось?

Он схватил её за руку и потянул за собой. Ему насторожённое детское внимание было неприятно. За Единственным дубом они остановились.

– Я два раза посылал тебе грозу! – сердито прогремел он. – Как ты не догадалась, что надо прийти? Думаешь, в мои годы легко проделать такой путь! Да я уже двести тридцать лет не выхожу из дома!

– Я… я почти догадалась… То есть я догадалась, но ведь вы сами сказали: неделю не показываться.

– Я надеялся, сердце тебе подскажет, что надо появиться, – поджал губы старик.

– Оно подсказывало! Но я… решила послушаться вас и…

– «Послушаться»! Слушать, Асенька, нужно только своё сердце. Ладно, прости меня, старика, за этот выговор. Устал я что-то. Давай о деле. Зелье почти готово. Но одно «но»: у меня пропало оранжевое стекло.

– Что?

– Оранжевое стекло. Бутылка, в которую будет налито зелье, должна быть из оранжевого стекла. Ну, или содержать в себе хоть немного оранжевости, или чтобы дно у неё было оранжевое. Понимаешь?

– Где же я найду бутылку с оранжевым дном?

– Ты кусочек оранжевого стекла найди, а бутылку я сделаю! Это обязательно надо! И не позднее завтрашнего утра. Как назло: ведь помню, было у меня такое стекло, но весь дом перевернул, все витражи просмотрел – нет нигде! То ли гномы утащили для своих игр, то ли просто потерялось… Ты поспрашивай у ребят, может, найдёшь?

– Я поспрашиваю.

Ася побрела прочь, не простившись. Она чувствовала такую усталость, будто ей тоже двести лет. Где искать оранжевое стекло? Бред какой-то! День продолжался, и Ася делала машинально всё, что нужно было делать: убирала территорию, репетировала танец для гала-концерта, играла в пионербол, что-то соврала про Кондрата Тарасовича, когда стали расспрашивать… А в голове стучало: оранжевое стекло, оранжевое стекло…

– Аська! Спишь, что ли! Уже три мяча пропустила! Иди подавай!

На площадку прибежал Максимка Арсёнов.

– Ася, а пойдём в саду работать?

– Да там уже нечего делать, Макс.

– Ну, А-а-ася-а-а-а…

– Вот хвостик! – всплеснула руками Даша. – Говорят тебе, нечего там делать.

– Ну, дайте какую-нибудь работу! Ску-у-учно!

– Скучно – найди мне оранжевое стекло! – в сердцах сказала Ася.

Максимку как ветром сдуло. Даша удивлённо посмотрела на Асю и спросила.

– Зачем тебе оранжевое стекло?

– Откуда я знаю? Пусть ищет.

– Здорово ты его… отшила.

Асе стало так стыдно, что она чуть не бросилась за Максимкой вдогонку. И, нахмурив брови, сказала:

– Давайте ещё партию.

Но не успели и трёх голов забить, как примчался Максим и, чуть не плача, закричал возмущённо:

– Ася! Я нашёл, а она не отдаёт! Я ей говорю, что для дела, а она всё равно не отдаёт!

– Кто не отдаёт? – оторопела Ася.

– Да Глашка! Кричит: «Мне тоже для дела!» Я ей объясняю, а она…

– Да что не отдаёт-то?

– Оранжевое стекло, что же ещё?!

Бросив игру, Ася подскочила к Максиму.

– Максимка… А где она, Глаша?

– Да вон там, в песочнице. Я ей объясняю, главное, а она…

– Веди!

– Ася, ты куда?

– А матч?

– Шустова! Всегда так!

– Я сейчас! – крикнула Ася, убегая с Максимкой.

В песочнице у второго корпуса в полном одиночестве сидела большеглазая, стриженная под мальчика Глафира. Ася спросила:

– Она?

– Она, – возмущённо шмыгнул носом Максимка. Он, наверное, подрался бы, не будь Глафира девчонкой.

– Так. Максим, ты молодец. Ты такой молодец… даже слов нет. Настоящий Колькин друг. Только я сейчас сама с ней поговорю, ладно? Тут, кажется, подход нужен.

Ася подошла к Глафире. Села рядом с ней на песок. Сказала, будто они знакомы:

– Привет, Глаша.

– Я не Глаша. Я – Глафира.

– А я – Прасковья.

Глафира покосилась на неё синим глазом. Ладно, мол, дальше что?

– А что ты делаешь?

– Не скажу, – потом улыбнулась: – Секретик.

– Расскажи?

– Секретики не рассказывают. Их показывают, – произнесла Глафира строго и стала указательным пальцем по песку водить, расчищая свой секретик.

Ася смотрела не дыша. Конечно, она знала, что такое секретики, сама только недавно перестала их делать. Вот что-то блеснуло под Глафириной рукой среди песка. Глафира завозилась, вздохнула и отодвинулась, чтобы и Асе, и Максиму было видно.

Хорош был секретик, что и говорить. Редкой красоты и качественной работы. На песке лежал кусочек золотой фольги от шоколада, на нём – цветок анютиных глазок, по бокам – бусинки. А накрыт секретик был стёклышком, небольшим, овальным, но очень оранжевым.

– Он замечательный, – прошептала Ася и попросила: – Глафира, будь другом, подари мне это стёклышко!

– А зачем?

– Ну… – Если бы она могла сказать зачем! – Мне очень надо. Честно. Для очень важного дела.

– Секретик – тоже важное дело.

– Важное. Но ты пойми… И для секретиков прозрачные стёкла лучше подходят. А то здесь даже не видно, какого цвета бусинки и анютины глазки. Из-за стёклышка всё оранжевым кажется. Хочешь, я тебе прозрачных стёкол много принесу?

– Хоть тыщу! – пообещал Максимка.

– Нет, не надо. Лучше куклу.

– Какую куклу?

– Любую. Мне без куклы плохо, – вздохнула Глафира.

– Хорошо. Значит, меняем куклу на стёклышко.

Глафира сдержанно кивнула.

– Только ты не потеряй стёклышко, ладно? Я тебе завтра куклу принесу. Слушай, а это настоящее стекло, не пластмасса?

– Не-ет, это из маминых очков стёклышко выпало; я попросила, она мне и отдала. Только переживала, что такие дорогие очки сломались, – сказала Глафира и стала смотреть в сторону.

«Скучает по маме», – поняла Ася и тоже посмотрела в сторону.

Они распрощались, и Ася побежала в шестой корпус. Там стоял телефон, и можно было позвонить домой.

Мама долго не брала трубку. Может, гуляет с близнецами?

– Алло?

– Мама? Мам, это я, Ася! Мамочка, приезжай ко мне сегодня! Пожалуйста!

– Сегодня?!

– Мне очень-очень кукла нужна! Любая! Только не Маруся, ладно? Ну та, в синей шляпке…

– Я знаю, Асёнок. Но я никак не могу приехать. Савелий с Соней простыли немножко, перекупались в субботу, наверное. Ты же знаешь, как это у близнецов – всё хором, всё враз. Мы с бабушкой целыми днями…

– Да… да… – сказала Ася.

Она уткнулась лбом в стенку. От стены влажно пахло свежей извёсткой. Не будет куклы. Оранжевого стёклышка не будет. Зелья не будет. И Кольки не будет.

– Ася! Алло, Ася! Куда ты пропала?

– Я здесь, мам.

– Доченька, мы же были у тебя совсем недавно. Потерпи, моя хорошая, ты ведь уже большая.

– Да, да.

– Скоро и конец смены, да?

– Да.

– У тебя такой голос. Тебе плохо там? Ася, тебя забрать домой?

– Нет-нет! – поспешно сказала Ася. – Здесь хорошо. Ладно, я потом позвоню, пока.

Ася положила трубку, вышла на улицу, на яркое солнце. Надо было сказать маме: «Да, забери!» – и она бы приехала, и всё бы это кончилось. И не надо было бы ни о чём думать. Сидела бы Ася дома, играла бы с близнецами, рисовала бы с ними, мастерила бы им игрушки… Кукла! Как же она раньше не подумала?

Ася бросилась к себе. Сколько раз она делала Соне кукол из ниток, маленьких и смешных; их в школе на уроке труда Лариса Ивановна научила. Это просто! Только надо нитки найти или пряжу. А где? У неё самой нет, а у девочек и Лены тоже не попросишь, тут много надо. Сходить в кружок мягкой игрушки? Но до конца смены пять дней, её уже не запишут. Надо разыскать гномов, вот что… Но это время, время, которое уходит. Зелье должно быть готово завтра и, если перестоит, может потерять силу. Но…

Но есть полосатый свитер, который мама связала Асе в прошлом году на день рождения. Хороший свитер, из тонкой разноцветной пряжи. Ася взяла у Лены ножницы, отпорола рукав и осторожно начала распускать.

– Ты что?! – подсела к ней Варя. – Ася, ты зачем? Такой хороший свитер!

Ася промолчала. Свитер был самый любимый. Ряд, ещё ряд, полоска…

– Ася, что ты молчишь?

– Она чокнулась! – схватилась за щёки отличница Болотова и многозначительно переглянулась с Вигилянской.

Ещё вчера Ася услышала, как они вдвоём и Саша Лазарева её обсуждали. Всерьёз и даже сочувственно говорили, что Шустова помешалась и её лечить надо. Но Асе было наплевать на такие разговоры, лишь бы не помешали куклу сделать.

– Не лезь! Отстань от неё! – вступилась Карина и подсела с другой стороны. – Ты нервы успокаиваешь, да? У меня бабушка всё время что-нибудь вяжет, когда нервничает. Но и распускать можно, тоже помогает.

Ася не ответила. Нервы здесь ни при чём. У неё вообще никаких нервов больше нет. Все её нервы в лесу остались, на ивано-купальную ночь.

– Нет, это уж слишком! – прошипела Настя Вигилянская. – То волосы обкромсала, то свитер! Я с ней в одной палате жить не собираюсь!

Ряд, ещё ряд, ещё одна полоска.

– Это у неё от встречи с Белым монахом, – прошептала Алёнка. – Я вам говорила, а вы не верили.

Девочки только отмахнулись. А Варя внимательно посмотрела Асе в глаза.

– Это ты из-за Кольки, да? Из-за вчерашнего?

– Что? А что было вчера? – встрепенулась Ася.

– Разве ты не слышала? Лена у себя плакала: врачи сказали окончательно, что Колька не поднимется, останется инвалидом… Ты куда?!

Кукла получилась славная: разноцветная, кудрявая, смешная. У Сдобной булочки Ася попросила для неё красивое платье и заколку для волос. Глафира осталась довольна. Сбегала в песочницу, и через минуту Ася уже летела над лесом, сжимая в руке оранжевое стёклышко.

44

Ася осторожно присела на край кровати, долго смотрела на Кольку. На его лицо падал свет уличного фонаря. И в этом жёлтом неярком свете его лицо было очень красивым и очень спокойным. Ася смотрела на него, сжимала в руках тёплую бутылку с оранжевым донышком и думала о том, что сказала ей Варя: Колька останется инвалидом. Она вспомнила, как в первый день её дразнил Мартыш, а Колька протянул ей руку. Он тогда ещё посмотрел ей в глаза, долго и серьёзно. Глаза у Кольки – светло-зелёные, а ресницы – длинные и тёмные, поэтому глаза кажутся яркими, как светлячки вечером в траве. Наверное, в такие глаза, как и на светлячков, долго нельзя смотреть – память потеряешь. Но Ася долго смотреть ещё и не пробовала.

Она потёрла коленки. Кожа на них была содрана и болела. Ася побоялась лететь с зельем из Грозового дома, всю дорогу шла пешком. Кондрат Тарасович попросил стаю светлячков освещать ей дорогу, и они летели чуть впереди звёздным облаком. Зелье Ася держала в руках и шла, как по гвоздям – так боялась споткнуться и разбить драгоценную бутылку. Каждый корень обходила, каждый камешек. И уже около самого изолятора споткнулась на ровном месте. Бутылка выскользнула из рук и упала в траву. Ася лежала, уткнувшись в асфальт, и не могла пошевелиться. Боялась, поднимет голову и увидит, что случилось непоправимое: вместо бутылки с оранжевым дном – светящаяся жидкость растекается между стеблей травы, и прозрачными айсбергами торчат из неё осколки… Наконец Ася приподнялась на корточки, облегчённо выдохнула: бутылка не разбилась, лежала в траве и мягко светилась. Светлячки повисли над ней и тихо стрекотали крылышками. А коленки Ася опять в кровь содрала, как в начале лета…

Колька дёрнул бровями и проснулся. Распахнул глаза, будто и не спал вовсе.

– Па-ашка, – прошептал он. – Опять снишься, да?

– Опять.

– Это хорошо. А то совсем не приходишь. Как Юми?

– Мама домой забрала.

Колька вздохнул, облизал сухие губы, наверное, пить хотел. И вдруг заговорил, быстро-быстро:

– Слушай, Пашка, я тебе сейчас кое-что скажу, потому что во сне можно. Мне это очень надо сказать, а так я… ну, в общем, не решусь я, когда не во сне. Думаешь, может, что я злюсь на тебя, что свалился? Думаешь, из-за тебя? Нет, я сам во всём виноват. Потому что дразнил тебя, но это я, понимаешь…

– Не надо! – вдруг испугалась Ася.

– Нет уж! Пришла – слушай! – строго сказал Колька. – Просто ты мне очень нравишься. Правда. Вот.

Он замолчал, но смотрел Асе в глаза, будто ждал ответа. Ася прижала бутылку к пылающим щекам. Сердце встало как вкопанное и не желало двигаться с места. Она протянула Кольке бутылку.

– Коль, выпей, а?

– Это что, яд?

– Яд, яд, пей.

– Скажи «Кукумбер» – выпью.

– О Господи! Кукумбер, пожалуйста, выпей!

– Сейчас?

– Да, при мне. Это очень важно.

– Ну пожалуйста, если очень важно. Только… Ну, помогай тогда.

Ася взяла с тумбочки ложку для лекарств, налила в неё зелье.

– Светится! – удивился Колька. – И вправду яд.

Медленно и осторожно Ася поила Кольку.

– Ничего, вкусненький такой яд, клевером пахнет.

Бутылка опустела, Ася сжала её в руке и сказала:

– Спокойной ночи, Кукумбер. Выздоравливай.

– Спокойной ночи, Пашка-букашка. Завтра же всё пройдёт.

Ася вздрогнула, скрестила пальцы, чтобы не сглазить, и вылетела в окно.

Она резко набрала высоту, поднялась выше деревьев, к самым звёздам, в холодное и тёмное небо. Там она замерла на секунду, подставив ветру лицо, и стала камнем падать вниз. Только у самой земли затормозила. Мягко упала в траву, легла ничком и горько заплакала. Так, что сердце – на куски.

Недалеко от неё сидели на бревне Сева, Горыныч и Ёж. Смотрели на Асю, вздыхали.

– Ну чего она, – протянул Сева, сам готовый расплакаться от жалости и тревоги, – будто ничего не вышло.

– Да нет, – вздохнул Горыныч, – переволновалась она.

– И устала, – сказал Ёж. – Столько всего…

– Может, подойдём? – предложил Сева через несколько минут.

– Пусть выплачется. Говорят, это иногда полезно.

Понемногу Ася успокоилась. Села. Повсхлипывала. Повздыхала. Внутри у неё было пусто, как в бутылке с оранжевым дном. Медленно побрела Ася по лагерю, не заботясь, что кто-нибудь её заметит. Неслышно и невидимо проводили её гномы до окна.

45

Едва солнце позолотило стволы сосен, Ася проснулась от стука в окно. Три сияющих гнома прижались носами к стеклу. Ася вскочила, открыла створку. Она смотрела на Горыныча, Севу, Ежа и не решалась спросить о главном. А гномы, как назло, молчали, только улыбались. Наконец Горыныч сказал:

– Тебя, Прасковья, как-то неправильно назвали. Надо было Соней.

– Всё главное проспишь, – сверкнул глазами Ёж.

– Мы у Кольки были, – сжалился Сева.

Ася отвела взгляд: по дорожке бежали Пятнашка и Буль, прошмыгнула по стволу сосны рыжая белка, где-то недалеко, в лесу, протрещала сорока… Ася боялась спрашивать и боялась услышать.

– На лавочке сидит. На солнышко смотрит.

– Про тебя спрашивал.

– Ну, то есть он бы спросил, если бы мы были знакомы.

– Да нет, он спросил, но только не вслух, а глазами…

– У него всё на лице написано.

– Так что ты уж сходи к нему, проведай.

Ася сползла с подоконника и упала лицом в подушку. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышит вся палата.

После зарядки в лагере началась страшная суматоха. Врач Ольга Алексеевна пришла на работу и увидела Кольку Огурцова, сидящего на скамейке перед медпунктом. Ольга Алексеевна упала в обморок. Колька бросился ей помогать. Через полчаса Ольга Алексеевна и Татьяна Сергеевна везли Кольку в город, к самому главному врачу, а Василий Николаевич бегал по своим директорским делам и весело отдавал распоряжения. Пробегая мимо взбудораженного седьмого отряда, идущего на завтрак, он поймал Асю за руки и прямо при всех крепко обнял, а потом ещё и в макушку поцеловал. Все замерли с открытыми ртами, а в вожатскую Ленину душу закрались совсем уж чёрные мысли и подозрения. С этими мыслями она бросилась к Жанне, но та с каким-то весёлым недоумением посмотрела на Лену и попросила её заниматься своими делами. «Никогда больше не поеду работать в лагерь», – обиделась Лена.

Весть о чудесном Колькином выздоровлении облетела «Светлячок» и добралась до города. В лагерь начали съезжаться Колькины друзья и родственники. Они проникали на территорию и мучили Василия Николаевича вопросами. А он только счастливо смеялся в ответ:

– Ну чудо, чудо – и всё тут!

Сам Колька шёпотом рассказал маме, что этой ночью ему приснилась Прасковья Шустова, с которой они «почти дружили», и сказала:

– Знаешь что, Кукумбер, давай вставай, а то мне без тебя скучно.

Сестёр у Кольки не было, и спорить с девочками он не умел. Пришлось выздороветь.

– Вот она, сила детской любви, – растерянно пробормотал самый главный врач в городе.

– Какой ещё любви?! – старательно возмутился Колька и порозовел.

А вечером того же дня Асю украли на глазах у всего отряда.

Замученная подозрениями Лена проводила вечерний «огонёк». Говорила, как хорошо, что выздоровел Коля Огурцов, и что совсем скоро конец третьей смены, и все они разъедутся, но, конечно, будут скучать друг по другу. И у всех вдруг намокли глаза, даже у Насти Вигилянской, которая всего только час назад говорила Саше, что скорей бы уже домой, «сразу поеду к родителям на Бали, отдохнуть перед отъездом в свою английскую школу». Сидели в темноте, при свечке. На лица ложились жёлто-рыжие тёплые отсветы и делали всех особенно красивыми.

Вдруг свечка погасла, ни с того ни с сего. «Где-то сквозняк», – подумала Лена. Но сквозняка не было. Было душно и пахло дождём. Ася улыбнулась. И тут же ей на голову упала темнота, будто с ног до головы накрыло тёмным покрывалом, закутало, а потом подняло в воздух и понесло в неизвестном направлении.

– Чёрное одеяло! – завизжала Алёнка Чаплашкина.

Но Ася и не думала пугаться. Её несло с такой скоростью, что было просто не до страха. А через пять минут полёта её опустили на землю и властным жестом сдёрнули покрывало.

Ася думала, что увидит Кондрата Тарасовича, но она была одна под звёздным небом на лесной поляне. Звёзды сияли так близко, будто их притянули к земле за невидимые нити. Под звёздами громоздились вечерние разноцветные облака: розовые, золотые, лиловые, тёмно-синие, багряные. От облаков протянулись к земле серебряные струны застывшего дождя. Они тихо звенели в лесной тишине. Почти чёрные в сумерках стволы сосен уходили ввысь, и там, в вышине, их ветки переплетались с облаками, на макушках засыпали звёзды.

Перед Асей стала разматываться светящаяся лента тропинки, и она пошла по ней, будто кто-то неведомый тянул её за руку. Вдруг сосны и застывшие нити дождя расступились, и Ася увидела расцвеченное огнями золотое облако. Оно лежало на земле, послушное, мягкое, тёплое. И было не из пара, каким должно быть любое облако; оно было таким, какими облака кажутся с земли – пушистыми, надёжными кораблями. Ася забралась на него, и облако, поднявшись, плавно поплыло над лесом. «Как странно всё», – думала Ася, но не удивлялась. Она знала: это гномы опять устроили ей сюрприз.

Облако опустилось на маленькую поляну, окружённую колоннадой сосен, и стоило Асе ступить на землю, как из травы показались все её друзья: гномы, феи, Белый монах, выполз Королевский уж, вышли из тени сосны Леший и Грозовой человек. Все они аплодировали.

Ася улыбалась смущённо и не знала, что ей делать. Наконец Старый гном откашлялся и вышел вперёд. Аплодисменты стихли. Ася присела на корточки.

– Милая, чудесная, удивительная Прасковья! – сказал Старый гном проникновенно. – Ты совершила чудо. Колька Огурцов жив и здоров. И это сделала ты. Чудеса, Асенька, нелёгкая ноша, но тебе она оказалась по плечу. Значит, теперь ты настоящая волшебница. Дорогая Ася! Пусть твой дар, дар любви, терпения и дружбы (ведь именно этот дар помог тебе совершить чудо) никогда тебя не покинет. А ты пообещай мне, пожалуйста, помнить нас и это лето.

– Обещаю, – прошептала Ася дрогнувшим голосом.

Потом ещё Кондрат Тарасович сказал речь: хвалил Асю, что она не отступила и справилась. Ася слушала и думала, что это они все молодцы, что, если бы не они, она бы отступила и не справилась.

А после всех речей Старый гном щёлкнул пальцами, и в центре поляны зажёгся костёр, маленький, уютный, домашний, хотя гномам он, конечно, казался огромным. Все расселись вокруг. Старый гном ещё раз щёлкнул пальцами, и откуда-то появился древний помятый чайник, железный, с длинным гнутым носиком и массивной крышкой. Чайник до краёв был наполнен родниковой водой. Его поставили на костёр, а когда вода закипела, Грозовой человек заварил в нём чай. Сева, Горыныч и Ёж забрались к Асе на колени. Синеглазый Леший заиграл на флейте, тихо и печально, а Сева сказал:

– Сегодня лето кончается. Мы ждём в гости Царевну-Лебедь…

Царевну-Лебедь, Хозяйку лета! Ася вдруг почувствовала, что сегодня все грустят. Почему? Ведь Колька выздоровел, и Царевна-Лебедь будет в гостях – лето кончается.

Лето кончается… Ася вздохнула и стала смотреть на огонь. Лето кончается…

Вдруг из-за сосны напротив вышла длинноногая, золотистая даже в темноте лошадь. Она мотнула головой, фыркнула; крупно дрогнули её ноздри, дёрнулся хвост. Лошадь наклонила голову и стала есть траву. «Откуда здесь лошадь? Неужели из посёлка забрела?» – удивилась Ася и тут же увидела, что нет никакой лошади, а стоит у дерева белогрудая цапля, тонконогая и изящная, как балерина. «Далеко до болота», – подумала Ася, начиная понимать. Цапля расправила крылья, обернулась ящерицей, невидимкой скользнула в траве, вспорхнула узкокрылой ласточкой, сделала круг над костром, присела на сосновую ветку, спрыгнула рыжей белкой, проросла цветком, большим, тёмно-лиловым, с золотой каймой. Из сердцевины цветка вырвался ветерок, закрутился вихрем, рассыпался дождиком, залился детским смехом, развернулся тропинкой. Тропинка превратилась на миг в высокую улыбающуюся женщину с изумрудными глазами – и растаяла в тихом августовском небе.

Все как заворожённые смотрели на превращения Царевны-Лебедь. А когда она исчезла в густых сумерках, завздыхали ещё грустнее. Только Грозовой человек Кондрат Тарасович не мог оторвать взгляда – всё смотрел и смотрел туда, где только что стояла Хозяйка лета, будто увидел самое большое в жизни чудо. Будто видел то, чего другие не видели.

– Я думала, она посидит с нами, – разочарованно протянула Ася.

– Что ты, дорогуша! – усмехнулась Сдобная булочка. – Это же Хозяйка лета!

– У неё много дел, – грустно улыбнулся Старый гном.

Белый монах тряхнул туманной головой и сказал:

– Давайте веселиться! Ведь последняя тёплая ночь сегодня!

– У нас всё готово! – в один голос сказали Манюня с Марусей и, значительно посмотрев друг на друга, взмахнули руками.

И тут же на соснах вспыхнули огни, будто от корней до макушек на них сидели миллионы светлячков. Заиграла музыка, и Ася увидела знакомый оркестр: пятьдесят кузнечиков, тридцать сверчков и дирижёра-соловья. Гномы и феи в огромном количестве засуетились в траве, расставляя и накрывая столы, разворачивая площадку для танцев. Прошёл мимо Аси Белый монах, будто ненароком дохнул туманом, и на ней в ту же секунду оказались белоснежное, расшитое жемчугом платье и атласные туфельки. Музыканты настраивали инструменты, и уже кто-то нёс Асе, Лешему и Кондрату Тарасовичу уменьшительный мёд.

– Это ты всё устроила? – сдвинул брови Старый гном.

– Надо проводить лето достойно, – вскинула голову Сдобная булочка, и Старый гном улыбнулся.

Ася танцевала, время от времени взлетая над поляной; были фанты, фокусы и фейерверк. Всё вокруг шумело, сверкало, кружилось, и длилось это до самого утра.

А утром Ася проснулась у себя в постели и мысленно поблагодарила Кондрата Тарасовича: шёл проливной дождь, и зарядку отменили.

46

До конца смены оставалось всего три дня, но в них уместилось много событий.

Во-первых, привезли Кольку. С диагнозом: здоров. Колька чуть-чуть прихрамывал на левую ногу, но это, сказали, пройдёт. «Наверное, всё-таки из-за Михалыча», – подумала Ася.

Сашенька Рекунова собрала в саду урожай: остатки малины, смородины, крыжовника и целое ведро мелких яблок. Из них на кухне сварили компот.

Асе в один день пришло сразу три письма с признаниями в любви: от Данилы Брена, от Лёньки из шестого отряда, с которым она и танцевала-то всего один раз на дискотеке, и ещё одно – без подписи. На первые два Ася грустно улыбнулась, а про то, которое без подписи, думала и думала целый день.

Ещё в лагере был карнавал. Все восхищались Асиным платьем, которое подарили ей на день рождения Белый монах и Королевский уж, и Колька смотрел на неё удивлённо-весело. Прошёл конкурс красоты «Девица-краса – длинная коса», и Саша Лазарева стала Мисс «Светлячок». Она первым делом бросилась почему-то к Асе и звонко чмокнула её в щеку. Настя Вигилянская потом полдня с Сашей не разговаривала.

Был замечательный вожатский концерт, был последний костёр, на котором вручали грамоты «За активное участие в жизни лагеря». Вожатая Лена считала, что в их отряде грамоту заслужила только Наташка Ястрова, да и то с натягом, но директор дал ещё почему-то Сашеньке Рекуновой, Прасковье Шустовой и Азату (который вообще всё время где-то пропадал со своей самодельной игрой). Лена пожала плечами, а Колька Огурцов незаметно сжал в кармане лодочку из грецкого ореха… Потом пели прощальные песни, плакали и обещали помнить друг друга. Вечно.

Утром последнего дня Ася встретилась с Севой около Единственного дуба. Сева принес фляжку с уменьшительным мёдом.

– Это Старый гном тебе передал. Иногда хочется побыть маленьким, – сказал он, не глядя Асе в глаза, и вздохнул протяжно.

– А Ёж и Горыныч больше не придут? – спросила Ася.

Горыныч приходил прощаться ночью. Сказал, что не хочет в суете завтрашнего дня. Они сидели на раскрытом окне: Ася на подоконнике, а Горыныч прямо в воздухе, хотя ночи стали уже по-осеннему зябкими, – и разговаривали. То есть сначала разговориться никак не удавалось, только вздыхали по очереди и очень печально. Потом Горыныч сказал:

– Ася, ты не сердись, что я тебя дразнил иногда. Я ведь совсем не специально. Я даже не хочу вовсе, а всё равно получается.

– Я понимаю. Я не сержусь.

– Мама говорит: такой характер…

– Хороший характер.

– Ну уж!

– Правда! Ты вон какой! Во всём старший. И умный. И вообще ты…

– Да ладно тебе, захвалишь.

– Я правду говорю!

Так и разговорились. И проболтали почти до утра. Манюня с Марусей наконец вылетели из герани и сказали, что если Горыныч не пойдёт спать, то Ася не выспится и проспит отъезд.

– Было бы здорово, – вздохнул Горыныч, – жила бы с нами в лесу…

Он улетел, но не успела Ася досмотреть первый сотканный феями сон, как её разбудил Ёж. Он возник в окне, окружённый золотым сиянием: это носились, резвились, радовались вокруг него солнечные зверята. Так странно было на это смотреть. Солнца ещё нет, а солнечные зайчики – вот они, здесь.

– Ася, привет! – радостно сказал Ёж ещё не совсем проснувшейся Асе. – Ты спишь, что ли? Слушай, а я попрощаться, у меня сегодня дел столько, не успею днём.

Он смотрел на Асю большими лучистыми глазами и, кажется, только радовался, что она уезжает, что у него много дел, что лето кончилось и скоро зима.

– А то, что мы тебе тогда сказали, что зимой встретиться нельзя, то это ерунда, и ты этому не верь. Всё можно. Сложно, конечно. А мы всё равно постараемся. Всё, мне пора! Пока-пока! Счастливой дороги! Не поминайте лихом! Будете в наших краях – заходите, не стесняйтесь!

Он выпалил всё на одном дыхании (Ася даже не поняла, что это он попрощаться пришёл) и взлетел, а за ним и его солнечные друзья-приятели. И вдруг Ёж бросился к Асе, прижался на секунду к её плечу, подпрыгнул, поцеловал в щёку и тут же улетел прочь.

И вот теперь – Сева. Стоит на её ладони, в легкой зелёной куртке, зелёных штанах, зелёный колпачок в руках мнёт.

– Ася! – вскинул Сева глаза, огромные, тёмные, грустные. – А ты ещё в этот лагерь приедешь?

– Я постараюсь… – чуть не плача, сказала она.

– Ася! – возмутился Сева. – Так не отвечают, когда спрашивают, встретятся друзья ещё или нет.

– Се-ева… если бы не ты… не все вы… я бы, наверное, никогда бы больше не приехала, а теперь я… я буду стараться изо всех сил!

И Ася несильно сжала ладонь, будто обняла Севу.

Прихромал Колька Огурцов.

– Что это у тебя там?

– Ничего, – быстро спрятала Севу в карман Ася.

Они стояли с Колькой рядом. Молчали. Было грустно и хорошо.

– Пашка, а ты в какой школе учишься?

– В первой. А ты?

– Я в седьмой. Учился. Теперь тоже буду в первой.

Ася отскочила как ошпаренная, запылала огнём.

– Ты обалдел, Кукумбер?!

– Ты чего скачешь? – удивился Колька. – Мы в Заречье жили, а теперь нам квартиру в центре дают. Придётся в первую школу переходить, а то ездить далеко. А ты что подумала?

– Ничего, – прошептала Ася, продолжая пылать.

В автобусе Ася села в самом конце. Рядом грустила Сашенька Рекунова. Наташка Ястрова пыталась поддерживать дисциплину. Мальчишки бесились: сдернули с Мартыша бейсболку и кидали ею друг в друга. Девчонки заполняли свои девчоночьи анкеты, писали трогательные пожелания на память, обменивались адресами.

Автобус тронулся. Спустился с горки, проехал вдоль корпусов, мимо Ближних ворот, мимо бани, пирса, Серого слона, футбольного поля… Ася прижалась носом к заднему стеклу. Скоро она будет дома. Расскажет всё-всё маме. Кондрат Тарасович сказал, что теперь можно, даже нужно – для закрепления волшебства. Покажет подарки: и флейту, и бальное платье, и неволшебные колпачки… И про заветное желание расскажет. Уж мама-то разберётся, есть оно у неё ещё или уже нет.

Ася мигнула. За автобусом летели три точки: красная, жёлтая, зелёная. Около Дальних ворот они опустились на ветку тополя. И хотя Асе не было видно, она знала, что они там, они смотрят ей вслед: алый Горыныч, зелёный Сева и золотистый Ёж.

Ася шмыгнула носом и улыбнулась, слизнув со щеки солоноватую слезу.

Content

Тамара Михеева
Асино лето

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46