Виктор Земсков

СТАЛИНСКАЯ ЭПОХА

ЭКОНОМИКА, РЕПРЕССИИ, ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

1924–1954

Глава первая

ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И СОЗДАНИЯ КОЛХОЗНО-СОВХОЗНОЙ СИСТЕМЫ В СССР

Минуло уже более восьми десятилетий с тех пор, как в 1930 г. началась сплошная коллективизация крестьянских хозяйств – и как бы к этому сейчас ни относиться, она коренным образом изменила пути развития и уклад жизни деревни, стала важной судьбоносной вехой в истории нашей страны.

Вопросов вокруг проблемы коллективизации и образования колхозносовхозной системы существует много. Что это такое? То ли это историческая ошибка? Или, наоборот, это нечто закономерное, прогрессивное? Или, может быть, это причудливый синтез того и другого? И масса других вопросов.

Изучение этой проблемы необходимо также и в контексте перспектив развития современного сельского хозяйства. Хотя в обозримом будущем фермерские хозяйства и будут развиваться, но не думаем, что они будут доминировать. А доминировать будут, представляется, акционерные сельскохозяйственные предприятия, как правило, на базе бывших колхозов и совхозов. Подчеркиваем: на базе бывших колхозов и совхозов. То, что было заложено в 1930 г. и о чем повествуется в «Поднятой целине» М. А. Шолохова, оказалось таким наследием, от которого сегодня невозможно избавиться, если даже кому-то это очень захотелось бы. Реально это наследие можно как-то трансформировать, придавать ему иное качественное содержание.

Все это обусловливает повышенную актуальность проблемы коллективизации и ее последствий в судьбах нашего народа.

Проблема коллективизации довольно интенсивно разрабатывалась в советский период, особенно в 1960-е – 1970-е гг. Надо сказать, что эта тема относилась к числу наиболее политизированных и идеологизированных. Существовал целый набор идеологических штампов, клише, шаблонов, стереотипов, которым авторы должны были следовать неукоснительно. Малейшее отклонение от них было чревато обвинениями в оппортунизме, ревизионизме, отходе от линии партии и т. п., а это по тем временам были страшные обвинения. Это касалось всего комплекса вопросов, связанных с коллективизацией и образованием колхозно-совхозной системы.

Допустить смысловую корректировку в идеологических и политических постулатах было для авторов чрезвычайно рискованно и чревато неприятными последствиями. Например, если речь шла о перегибах, то надо было писать: борьба партии против перегибов и искривлений в колхозном строительстве – и ни в коем случае нельзя было написать: перегибы и искривления, допущенные партией. Это могло означать конец научной карьеры – такого не простили бы. Поэтому авторам надо было тщательно следить за формулировками, чтобы не допустить какой-либо идеологической погрешности. Таковы были издержки профессии историка в те времена.

При оценке советской литературы все это, конечно, надо иметь в виду, но, абстрагируясь от чрезмерной политизированности и идеологизированное™, следует признать ее весомый вклад в разработку проблем коллективизации, развития колхозного строя и т. д.

Сказывалась в советское время и ограниченность Источниковой базы. В архивах выдавались далеко не все документы, а только те, которые не имели грифа «секретно» или «совершенно секретно». Выпадал целый пласт исторических источников партийных и государственных органов и целиком были недоступны документы органов ОГПУ–НКВД. При такой ограниченности Источниковой базы трудно было вести разговор о достаточно полной и разносторонней научной разработке этой проблемы и ее различных аспектов.

Апологетическому характеру исследований по коллективизации и колхозно-совхозному строительству способствовал и характер доступных источников. Ведь засекречены были документы, в которых все это выглядело в неприглядном виде, а в доступных, наоборот, как правило, в радужных тонах. Вольно или невольно это накладывало соответствующий отпечаток на содержание и тональность исследований по этой теме.

Коллективизация и колхозное строительство и даже раскулачивание с выселением людей выглядели в каком-то приглаженном виде. Получалось, что крестьянство не пережило никакой трагедии, а, наоборот, без особых издержек вступило в новую, счастливую жизнь, которая олицетворялась с колхозами. По нашему мнению, из всего комплекса выходившей в советской время научной, популярной, мемуарной, художественной литературы именно в романе М. А. Шолохова «Поднятая целина» нарисована наиболее объективная картина коллективизации.

Тем не менее большой позитивный вклад советской научной литературы в изучение проблемы бесспорен. Была проведена значительная работа по сбору, систематизации, анализу доступного материала. Литературы в количественном отношении было довольно много (включая статьи в журналах, ученых записках и т. д.), так что уже в советское время стали выходить соответствующие библиографические указатели[1].

Выделить в качестве ведущих научных исследований советского времени надо, прежде всего; работы В. П. Данилова по истории доколхозной деревни и коллективизации, вышедшие в 1950-е – 1970-е гг.[2] В таком направлении, как история раскулачивания, выделяется вышедшая в 1972 г. монография Н. А. Ивницкого[3]. Отдельным направлением было изучение истории совхозов и совхозного строительства, и здесь ведущей фигурой был И. Е. Зеленин, выпустивший ряд монографий по этой тематике[4]. Выходили в свет также фундаментальные коллективные труды по истории коллективизации и, еще шире, по истории советской деревни периода 1920-х – 1930-х гг.[5]

Однако уже в 1980-е гг. стала все острее ощущаться ограниченность источниковой базы. Для дальнейшего плодотворного развития данного направления исторической науки (как в фактологическом, так и в концептуальном плане) требовалось радикальное расширение источниковой базы, что и произошло в конце 1980-х – 1990-х гг. за счет получения доступа исследователям к ранее засекреченным пластам исторических источников в виде документации с грифом «секретно» или «совершенно секретно» ОГПУ, НКВД, а также ЦК ВКП(б) и других партийных органов, СНК СССР и других государственных органов.

Важное значение имела публикация в 1989 г. документального сборника «Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг.»[6], в котором ярко проявились отход от прежних стереотипов и стремление к коренному переосмыслению проблем коллективизации и раскулачивания. И хотя в сборнике преобладают материалы, отражающие официальные оценки происходивших в деревне событий, составителям удалось включить рассекреченные документы из партийных и государственных архивов, объективно освещающие положение в деревне (материалы ЦК ВКП(б), ЦИК и СНК СССР, ВЦИК, Нарком-зема, Колхозцентра и др.).

В конце 1980-х и 1990-х гг. произошел крутой поворот в разработке этой проблемы, который шел по двум линиям: 1) концептуальной; 2) и по линии массового ввода в научный оборот ранее засекреченных документов.

Вышел ряд документальных публикаций, среди которых надо выделить многотомное фундаментальное издание «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927–1939»[7]. Помимо Института российской истории РАН, в его подготовке участвовали Федеральная архивная служба России и ее архивы, Центральный архив ФСБ, Московская высшая школа социальных и экономических наук совместно со специалистами из США, Канады, Австралии, Великобритании и Республики Корея. Одновременно выходили в свет тома другого фундаментального документального издания – «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ–НКВД. 1918–1939»[8].

Большинство документов, представленных в этих фундаментальных документальных публикациях, выявлено в архиве бывшего КГБ (ныне – ФСБ). Они проливают свет на многие явления, о которых раньше можно было только догадываться. Главное, по нашему мнению, в них – это то, что показано сопротивление крестьян коллективизации и раскулачиванию, проявлявшееся в различных формах.

В 1997–1998 гг. изданы два уникальных по своему составу и содержанию сборника документов: «Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине» и «Рязанская деревня в 1929–1930 гг.: Хроника головокружения»[9]. Помимо этого, вышел в свет еще ряд документальных публикаций, в том числе в регионах[10].

Здесь уместно упомянуть, что в 2008 г. вышел очередной том за 1930-й год документального сборника «“Совершенно секретно”: Лубянка – Сталину о положении в стране», в котором, среди прочих, представлены также документы, касающиеся коллективизации, положения в деревне, настроений в деревне и, особенно, отчеты органов ОГПУ по «кулацкой контрреволюции»[11].

Радикальное расширение источниковой базы означало не просто начало нового этапа в развитии данного направления исторической науки, а настоящий «революционный переворот».

Во-первых, данная научная проблема получила мощные жизненные силы для дальнейшего изучения, а до этого она в источниковедческом плане все более загонялась в тупиковую ситуацию.

Во-вторых, изучение новых архивных источников вскрыло множество аспектов и нюансов, о многих из которых раньше ввиду засекреченности документов ничего (или почти ничего) не было известно.

В-третьих, даже те аспекты проблемы, которые ранее в той или иной степени не были секретом для исторической науки, под воздействием ввода в научный оборот обширного нового материала стали разрабатываться несравненно более глубоко и всесторонне.

Наконец, ввод в научный оборот нового мощного пласта исторических источников привел не только к радикальному обогащению источниковой базы, но и во многих случаях к серьезной корректировке и переосмыслению многих вопросов изучаемой темы.

Особенно ярко все это проявилось в посвященных истории коллективизации и раскулачивания работах Н. А. Ивницкого, опубликованных в постсоветский период[12]. Концептуально они сильно разнятся с его же трудами по данным сюжетам, вышедшими в 1960-х – 1970-х гг., что является следствием коренного переосмысления многих принципиальных вопросов изучаемой темы.

Следует отметить, что научные исследования и сборники документов по коллективизации (причем на довольно приличной источниковой базе, с наличием подчас уникальных документов и материалов) выходят в свет и за рубежом. Так, канадская исследовательница Л. Виола опубликовала в 1996 г. в США научную монографию, посвященную крестьянскому сопротивлению коллективизации. В том же году в Италии вышел тематический сборник «Красная Армия и коллективизация деревни (1928–1933 гг.)»[13].

В настоящее время выявились целые сюжетные направления, которые раньше, в советское время, совершенно невозможно было исследовать ввиду полного отсутствия источников. К ним, в частности, относится спецпо-селенческая проблема. Вот, например, вышедшая в 2003 г. в издательстве «Наука» наша монография «Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960» целиком построена на ранее строго засекреченных документах, главным образом ОГПУ–НКВД[14]. Истории спецпоселенцев и спецпоселенческой системы, составной частью которой являлась «кулацкая ссылка», посвящены также научные труды В. А. Берлинских, Н. М. Игнатовой, С. А. Красильникова, Т. И. Славко, В. Я. Шашкова и других исследователей[15].

В постсоветской литературе практически единодушно осуждается «ликвидация кулачества как класса» в той форме, какой она осуществлялась. И с экономической точки зрения (уничтожение передовых крестьянских хозяйств, дававших товарную продукцию) и особенно с гуманитарной она выглядит ужасающе. Поэтому тех, кто бы все это одобрял и восхвалял, в современной литературе нет.

Что касается коллективизации, то в ее оценке в постсоветской литературе нет такого единодушия. Здесь мнения расходятся по узловому вопросу – было ли вообще нужно или не нужно кооперирование крестьянских хозяйств, являлось ли это назревшей исторической потребностью? Что касается ведущего историка-аграрника В. П. Данилова, то его критика политики коллективизации касалась в основном форм и методов ее осуществления, проявленного насилия над крестьянством, серьезных негативных последствий для производительных сил сельского хозяйства и т. д.

Но в главном В. П. Данилов и в постсоветский период остался на прежних позициях: кооперирование сельского хозяйства было исторической необходимостью; хозяйствование на мелких земельных участках с помощью примитивных орудий обрекало крестьян на тяжелый ручной труд, обеспечивая им всего-навсего поддержание существования, бесконечное воспроизводство всё тех же отсталых условий труда и быта. Он, правда, оговаривался, что мелкое крестьянское хозяйство отнюдь не исчерпало возможностей для дальнейшего развития, но они, эти возможности, были ограниченными с точки зрения потребностей страны, вставшей на путь индустриализации.

Такая точка зрения в настоящее время далеко не всеми разделяется. Мы же склонны с ней согласиться. В стране, осуществляющей модернизацию, полномасштабный переход к индустриальному обществу, аграрный сектор, представленный в основном сетью мелких полунатуральных хозяйств и более характерных для слаборазвитых стран Азии, Африки и Латинской Америки, в любом случае нуждался в реформировании-, разумеется, не обязательно в форме тотального включения крестьянства в колхозносовхозную систему.

Открытым остается вопрос о людских потерях при коллективизации, раскулачивании, а также голоде 1933 г. Имеющиеся в литературе оценочные цифры нельзя признать удовлетворительными. Особенно неудовлетворительно выглядит отнесение всей убыли, всего сокращения сельского населения к умершим и погибшим от коллективизации, раскулачивания, голода, хотя тогда шел интенсивный процесс урбанизации, стремительный рост городского населения в основном за счет массового исхода сельского населения в города. И это было главной причиной сокращения численности сельского населения.

Разумеется, социальные преобразования такого рода и масштаба не могли негативно не сказаться на демографической ситуации в деревне, привели к повышению смертности, снижению рождаемости и, в конечном счете, к заметному замедлению темпов роста населения СССР в целом.

По данным ЦУНХУ (Центрального управления народнохозяйственного учета), за 1929 год численность населения СССР увеличилась почти на 2,8 млн. В последующие три года (1930–1932) это увеличение составило еще 6,1 млн человек, однако среднегодовые темпы прироста населения были ниже уровня 1929 г. почти на 30 %. Спорным остается вопрос о масштабах смертности от голода в 1933 г. Данные ЦУНХУ о том, что за 1933 год уменьшение численности населения СССР составило 1,6 млн, ряд исследователей считает неполными, полагая, что в действительности демографические потери были значительно большими[16]. Было бы неверным скачок в уровне смертности в 1933 г. причислять только к негативным последствиям коллективизации – здесь имел место целый комплекс неблагоприятных факторов, включая стихийное бедствие (засуху) на больших территориях, в основных зерновых регионах (Украина, Северный Кавказ и др.).

Можно считать установленным масштаб смертности в «кулацкой ссылке», или на спецпоселении, что одно и то же. Через «кулацкую ссылку» за четверть века, т. е. с 1930 г. до ее окончательного упразднения по постановлению Совета Министров СССР № 1738–789сс «О снятии ограничений по спецпоселению с бывших кулаков и других лиц» от 13 августа 1954 г., прошло порядка 2,5 млн человек. В «кулацкую ссылку» попали не все раскулаченные, но большая часть. Там умерло не менее 700 тыс., в том числе 450 тыс. приходятся на первые четыре года (1930–1933). Это неестественно высокий уровень смертности, во много раз превышающий все допустимые показатели естественной смертности. В последующие 20 лет, с 1934 по 1954 г., в «кулацкой ссылке» умерло еще около 250 тыс. человек, но это уже была в основном естественная смертность (от старости и т. д.)[17].

Преобразования такого масштаба, каковым являлась коллективизация сельского хозяйства, невозможно было провести, не опираясь на какую-то социальную базу в деревне. А таковой социальной базой могла быть в основном только бедняцко-батрацкая часть деревни (примерно ⅓ сельского населения)[18]. Для них была характерна безлошадность, а без лошади в тех условиях вести нормальное сельское хозяйство было невозможно… Даже имея землю, «безлошадные» хозяйствовать самостоятельно не могли и, как правило, находились в зависимости от зажиточных слоев деревни. Такое положение трудно было изменить в одиночку; для них, т. е. для бедняцко-батрацкой массы, объективно выход был в объединении. В их среде встречались люди, подверженные антиколхозным настроениям, в том числе и откровенно прокулацким («подкулачники»), но таковых было явное меньшинство. В целом же именно бедняцко-батрацкая часть сельского населения и стала той социальной базой, на которую в основном опирались и при коллективизации, и при ликвидации кулачества.

В отличие от безлошадных бедняков и батраков, семьи крестьян-середняков, составлявшие почти ⅔ от общего числа крестьянских хозяйств, имели минимальное количество рабочего скота (обычно одну или две лошади), что позволяло им в достаточно приемлемом объеме выполнять весь цикл необходимых сельскохозяйственных работ. Середняцкая масса деревни была неоднородной, прослеживалась дифференциация в материально-бытовом положении (существовали понятия «крепкий середняк», «маломощный середняк» и т. п.). Факты, которыми мы располагаем, говорят о том, что идею образования колхозов большинство середняков встретило отрицательно (главным образом из-за того, что членство в колхозах требовало передачи в «общий котел» своего земельного надела, рабочего скота и другой единоличной собственности, а к такому повороту событий они были психологически не готовы). Однако перспективы создать по-настоящему высокопродуктивные товарные хозяйства у них были весьма призрачными. Середняцкие хозяйства – это, чаще всего, хозяйства малотоварные, потребительские, с тенденцией к очень медленному и неустойчивому, зависимому от многих факторов (природных, демографических и др.) росту производства. В середняцких хозяйствах безраздельно господствовал ручной и конно-ручной труд. Финансовых возможностей для приобретения тракторов, комбайнов и другой дорогостоящей техники у них не было.

В литературе последнего времени прослеживается тенденция абстрагироваться от фактора неоднородности крестьянства и различающейся ментальности отдельных его групп, а этого делать не следует – иначе картина получается, мягко говоря, не совсем соответствующая исторической правде.

В свете этого следовало бы воздерживаться от абсолютизации определения «революция сверху» применительно к коллективизации. Миллионные массы «низов» тоже имели к ней отношение. В крестьянской среде было (и немало) настоящих энтузиастов колхозного движения. Трактовку коллективизации как исключительно «революции сверху» мы расцениваем как поверхностную, одностороннюю. Более того, такая трактовка существенно искажает реальную картину.

В литературе трудно найти ясное и вразумительное объяснение того факта, почему, несмотря на негативное и скептическое отношение большинства крестьян к колхозам, тем не менее к 1936–1937 гг. коллективизация практически завершилась с почти полным охватом сельского населения колхозно-совхозной системой. Основной постулат советской литературы, что это якобы произошло вследствие осознания крестьянами преимуществ колхозного строя, явно грешит лукавством и, по крайней мере, к ¾ крестьянства неприменим. Нельзя признать приемлемым и распространенный в литературе и публицистике новейшего времени тезис о том, что крестьяне были загнаны в колхозы в результате главным образом карательно-репрессивных мер, чуть ли не под дулом пистолета.

По нашему убеждению, главное объяснение того, что почти все сельское население оказалось в колхозах и совхозах, следует искать в сфере фискально-экономической. С одной стороны, это были объявленные налоговые льготы для колхозов и колхозников, а с другой – постоянное усиление налогового пресса на единоличников.

В процессе удушения единоличных хозяйств важную роль сыграло состоявшееся 2 июля 1934 г. совещание в ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации, на котором выступал с речью И. В. Сталин. Он объявил о начале нового, завершающегося этапа коллективизации. Предлагалось перейти в «наступление» на единоличника путем усиления налогового пресса, ограничения землепользования и т. п. В августе – сентябре 1934 г. были повышены ставки сельхозналога с единоличников и, кроме того, введен для них единовременный налог, а также на 50 % увеличены нормы обязательных поставок продукции государству по сравнению с колхозниками[20].

С этими налогами и обязательными поставками и колхозникам было сложно справиться, они и не всегда справлялись, а единоличники-то должны были поставлять на 50 % больше! При такой налоговой и фискальной политике вести единоличные хозяйства стало совершенно невозможно. Для единоличников в хозяйственном плане это было равносильно смертному приговору. Для них, единоличников, оставались два выхода: либо бежать в город и устраиваться на заводы, фабрики и другие предприятия, либо идти в колхозы. Третьего пути практически не было.

Каждая семья, вступающая в колхоз, должна была писать заявление с просьбой о приеме, где обязательно указывалось, что они вступают в колхоз добровольно, или по своей воле. Так что юридически все это оформлено как добровольное волеизъявление крестьянства. Но исследователи, конечно, имеют право на собственные мнения на этот счет. Соглашаясь с мнением многих исследователей, что коллективизация применительно к большинству крестьянства была насильственной, мы исходим из того, что усиление налогового пресса на единоличные хозяйства, служившего основным побудительным мотивом для вступления в колхозы, являлось формой насилия. Однако часть крестьян вступали в колхозы вполне добровольно, связывая с ними свои жизненные перспективы и надежды. После публикации в начале марта 1930 г. статьи И. В. Сталина «Головокружение от успехов», осудившей факты насилия над крестьянами и декларировавшей принцип добровольности колхозного движения[21], происходил массовый исход («отлив») из колхозов. В августе 1930 г., когда «отлив» прекратился, колхозы объединяли 21,4 % крестьянских хозяйств[22]. Вот эту величину мы условно определяем как удельный вес крестьян, для которых коллективизация была действительно делом добровольным.

Не следует изображать дело так, что проведение радикальных социально-экономических преобразований в деревне вопреки воле и желанию большинства крестьян будто бы является большевистским изобретением. Такой подход к крестьянству находится в русле многовековых российских традиций. В эпоху крепостного права и после его отмены поземельные отношения регулировались посредством административного ресурса, а любые протестные проявления подавлялись по преимуществу мерами карательного характера. Такие острейшие протестные проявления, как разинщина или пугачёвщина, в природе происхождения которых далеко не последнее место занимало недовольство существующими поземельными отношениями, подавлялись с особой жестокостью.

В современной литературе высказывается ряд оригинальных идей, некоторые из которых, мягко говоря, озадачивают. Чего стоят, например, определения, что система колхозов и совхозов есть якобы Агро-ГУЛАГ. Полагаем, не нужно объяснять, что такое ГУЛАГ и что такое организация сельскохозяйственного производства в форме колхозов и совхозов. Это же совершенно разные вещи. По нашему убеждению, подобные псевдоноваторские идеи следует решительно отметать как несостоятельные.

Довольно странно звучат также призывы вернуться к системе мелких единоличных хозяйств, существовавших до коллективизации. По всем канонам экономической науки колхоз при всех его недостатках по сравнению с мелким единоличным хозяйством – это значительно более передовая, более прогрессивная форма сельскохозяйственного производства.

Приведем такое образное сравнение. Допустим, археологи выявили какую-то археологическую культуру, носители которой достигли уровня бронзового века и вдруг на каком-то этапе утратили технику обработки металлов и откатились назад, в каменный век. Это регресс. Примерно то же самое означают и призывы вернуться к системе единоличных хозяйств периода 1920-х гг. – пятиться назад, а надо, наверное, все-таки двигаться вперед. Правда, впереди много туманного и неясного относительно перспектив развития сельского хозяйства.

Имеющие место в литературе и публицистике исключительно негативные оценки колхозам и совхозам зачастую даются безотносительно к общеисторическому контексту, без учета реалий соответствующей исторической эпохи. Как-то забывается, что в ту историческую эпоху, когда функционировала колхозно-совхозная система, наша страна сделала мощнейший индустриальный рывок, одержала победу в Великой Отечественной войне, превратилась в ядерную державу, вышла в космос.

Конечно, советская литература в силу известных причин была нашпигована всякого рода идеологическими штампами, шаблонами и стереотипами. Однако и в постсоветской литературе наблюдается нечто подобное, но, как правило, с противоположным знаком. Например, если советская литература была стереотипно антикулацкой, то постсоветская – не менее стереотипно прокулацкой.

Государственные закупочные цены на зерно и другие сельскохозяйственные продукты были в 10–12 раз ниже рыночных[23]. Это было очень похоже на прямой грабеж колхозов и колхозников со стороны государства (кстати, проблема низких закупочных цен, хотя и не так остро, как в 1930-е гг., существует и поныне). Такая закупочная политика формировалась еще в 1920-е гг. (главным образом в связи с поиском накоплений для индустриализации) и нередко была предметом острых внутрипартийных дискуссий. Выступая на одном из пленумов ЦК партии (9 июля 1928 г.), И. В. Сталин заявил, что основным источником такого накопления должны стать «ножницы» между городом и деревней, т. е. продажа крестьянину промышленных товаров по высоким ценам и закупка сельхозпродукции по низким, и «это есть нечто вроде “дани”, нечто вроде сверхналога»[24]. Подобная ценовая политика к сельскохозяйственной продукции (по определению Сталина, нечто вроде дани или сверхналога) утвердилась в стране на многие десятилетия вперед.

Распространено мнение, что колхозно-совхозная система, положительно проявившая себя на определенных исторических этапах, тем не менее в долговременной исторической перспективе оказалась тупиковой, не способной решить продовольственную проблему в стране, что и обусловило ее кризис на рубеже 80–90-х гг. XX века. Возможно, это и так, но нельзя забывать, что в развитие колхозно-совхозной системы изначально был заложен порочный экономический алгоритм, и всю свою историю она функционировала в условиях искусственно заниженных закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию, выплачивая, таким образом, «дань», или «сверхналог». Будь на ее месте фермерские хозяйства, то их в таких условиях неизбежно ожидало бы массовое банкротство, но колхозносовхозная система в силу своей организации ухитрялась выживать. Во всяком случае, от этого немаловажного фактора нельзя абстрагироваться при оценке системы колхозов и совхозов и ее места и значения в отечественной аграрной истории.

В основном как следствие выкачивания из сельского хозяйства в широких масштабах указанной выше «дани» («сверхналога»), в 1930-е – 1940-е гг. выдача колхозникам продукции по выработанным трудодням была крайне незначительной, далеко не обеспечивавшей прожиточного минимума. Причем она чаще всего была ниже прожиточного минимума не на какие-то проценты, а в разы. Поэтому, если человек избирал себе выплаты по колхозным трудодням в качестве единственного источника существования, то он обрекал себя на голодную смерть. Причем со 100-процентной гарантией, без вариантов. Вопрос стоял в том, когда именно человек умрет – до Нового года или после, но умрет обязательно. Чтобы не допустить этого, надо было, не полагаясь особо на выплаты по колхозным трудодням, вести личное подсобное хозяйство, на котором выращивали для пропитания различные продукты (в первую очередь картофель). В личном подсобном хозяйстве колхозников разрешено было также иметь одну корову, несколько голов овец, коз, свиней, домашнюю птицу. За счет этого и выживали. Хотя и это не всегда спасало от голодной смерти. Позднее, уже во времена Н. С. Хрущева и Л. И. Брежнева, положение существенно изменилось в лучшую сторону, но тогда, в 1930-е – 1940-е гг., именно так оно и было.

Заметное место в современной литературе занимают попытки найти альтернативы сталинскому плану коллективизации и раскулачивания. В конце 1920-х гг. единственной реальной альтернативой была бухаринская концепция постепенного построения аграрно-кооперативного социализма с мирным врастанием кулака в социализм. Оба плана, И. В. Сталина и Н. И. Бухарина, были социалистическими, и разницу между ними можно сформулировать так: сталинский план – радикальный социалистический, бухаринский – умеренно социалистический.

Поскольку оба плана были социалистическими, то в них, естественно, отсутствовали идеи (например, идея акционирования), которые воспринимались как капиталистические. Мы считаем, что в 1929–1932 гг. при массовой коллективизации крестьянских хозяйств буквально напрашивалась идея, чтобы осуществить это в форме акционирования и тем самым сохранить у членов колхозов чувство реальных совладельцев колхозной собственности. Однако термины «акции», «акционирование» и т. п. однозначно воспринимались как понятия сугубо капиталистические. В этом смысле мы расцениваем оба плана как ограниченные определенными рамками, и эта ограниченность диктовалась идеологией.

Вкратце бухаринская концепция выглядела так: частное крестьянское хозяйство постепенно вовлекается в русло социалистического развития через кооперативы для целей сбыта, снабжения, кредитования и, со временем, производства. Бухарин предупреждал, что для этого потребуется очень длительный период, что продвижение по этому пути пойдет черепашьим шагом[25]. Стержнем концепции аграрно-кооперативного социализма Бухарина было реформаторство, постепенность и стремление к сохранению гражданского мира. Поэтому, говорил Бухарин, не следует ориентироваться на какую-то «третью революцию»[26]. Насколько тезис о необходимости «третьей революции» был чужд Бухарину, настолько он был близок социалистическому мировоззрению Сталина. Перспектива постоянно ослабевающей классовой борьбы как правильного пути к социализму (по Бухарину) была психологически глубоко чужда Сталину, уверенному, что эта борьба (классовая) будет обостряться.

Явно слабым местом в позиции Н. И. Бухарина была его идея «мирного врастания кулака в социализм». Термин «кулаки» является синонимом понятия «сельская буржуазия», а их численность и удельный вес в составе сельского населения были относительно невелики (в 1927 г. к категории кулацких относились 3,9 % крестьянских хозяйств)[27]. Непонятно было, как кулаки могли мирно врастать в социализм, будучи выразителями и носителями фермерского, частнокапиталистического пути развития сельского хозяйства. Что значит врасти в социализм? Это значило, что рано или поздно придется вступить в какое-то коллективное хозяйство с отказом от единоличной земельной собственности, от частного предпринимательства. А сама эта идея была им глубоко чужда и ненавистна. Они были носителями тенденции, диаметрально противоположной той, которую навязывало Политбюро во главе с И. В. Сталиным, и в перспективе многие из них (если бы им не мешали) могли вырасти, выражаясь современным языком, в преуспевающих капиталистов-бизнесменов сельскохозяйственного профиля. На тот момент они, т. е. кулаки, в массе своей еще таковыми не были, но в перспективе могли ими стать. Поэтому проведенная операция по раскулачиванию, ликвидации кулачества как класса носила также и превентивный характер. Наносился смертельный удар по самой тенденции – фермерской, частнокапиталистической. Сама эта тенденция с корнем вырывалась и уничтожалась.

Концепция аграрно-кооперативного социализма Бухарина с идеей мирного врастания кулака в социализм была не революционной. Она была эволюционной, реформаторской. Бухарин претерпел трансформацию из революционера в эволюциониста-реформатора, а Сталин как был революционером, так и продолжал им оставаться.

С позицией Сталина ясно. А вот в какой степени он мог опираться на партгосаппаратных работников различных звеньев? Что представляли из себя эти люди, которых принято называть партгосноменклатурой? В первую очередь, что представляли из себя руководящие партийные работники всех звеньев, начиная от секретарей райкомов и вверх по вертикали до членов ЦК ВКП(б)? Получается так, что хотя и тогда полным ходом шла их трансформация из профессиональных революционеров в обычных чиновников, но на тот момент, т. е. на момент конца 1920-х – начала 1930-х гг., эта трансформация еще не зашла достаточно далеко, они еще оставались больше революционерами. Еще свежа была память о героике относительно недавних революционных битв, Гражданской войны, «военного коммунизма» – оттуда они черпали свое вдохновение и в массе своей психологически были предрасположены к действиям радикального, революционного характера.

Теперь коснемся вопроса о ментальности в этом вопросе сотен тысяч рядовых членов партии того времени. Еще в своем докладе XIV съезду партии (1925 г.) Сталин сказал: «Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия – к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать… я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака»[28].

Это к вопросу о том, насколько характерны или нехарактерны образы Давыдова и Нагульнова в «Поднятой целине» М. А. Шолохова с их нацеленностью на уничтожение (экономическое и социальное) кулака, что, в общем-то, находилось в полной гармонии с нацеленностью самого Сталина. Со слов Сталина получается, что таковых, т. е. типа Давыдова и Нагульнова, было 99 % от всего состава партии. Но даже если допустить, что Сталин здесь несколько преувеличил, сгустил краски, все равно ясно, что Бухарин со своей идеей мирного врастания кулака в социализм мог опираться на какую-то очень ограниченную часть партии. И это обстоятельство, конечно, в немалой степени предопределило конечное политическое поражение Бухарина.

Отсюда вытекает вывод, что, если говорить о реальности каких-то альтернатив, то всегда надо иметь в виду такой фактор, как тогдашний менталитет правящей партии, а не сводить все дело к личной позиции Сталина.

С учетом упомянутого выше радикального расширения и обогащения источниковой базы еще предстоит написать обобщающие монографические исследования (индивидуальные и коллективные). Есть здесь место и для подготовки кандидатских и докторских диссертаций. Наработки советской историографии ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов – все, что в ней есть полезного, надо использовать.

Самое сложное состоит в выработке новых концепций проблем коллективизации, колхозно-совхозной системы и их места в рамках командноадминистративной системы и, еще шире, их места в истории нашей страны в целом. Мы употребляем слово «концепции» во множественном числе, так как выработка какой-то одной согласованной концепции невозможна ввиду очевидного плюрализма мнений, различия в подходах и методиках. К тому же эта проблема до такой степени неоднозначна и противоречива, что просто обречена быть в науке остродискуссионной.

Глава вторая

«КУЛАЦКАЯ ССЫЛКА». СТАНОВЛЕНИЕ, ЭВОЛЮЦИЯ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ В 1930-е ГОДЫ

Как известно, коллективизация сельского хозяйства в 1929–1933 гг. сопровождалась раскулачиванием. В конце 1929 – начале 1930 г. в некоторых краях и областях по решениям местных органов власти началось выселение кулаков за пределы области (края) с конфискацией имущества. В дальнейшем раскулачивание приняло более широкие масштабы. Кулаки были разделены на три категории: первая – контрреволюционный актив: кулаки, активно противодействующие организации колхозов, бегущие с постоянного места жительства и переходящие на нелегальное положение; вторая – наиболее богатые кулаки, местные кулацкие авторитеты, являющиеся оплотом кулацкого антисоветского актива; третья – остальные кулаки. На практике выселению с конфискацией имущества подвергались не только кулаки, но и так называемые подкулачники, т. е. середняки, бедняки и даже батраки, уличенные в прокулацких и антиколхозных действиях.

Главы кулацких семей первой категории арестовывались, и дела об их действиях передавались на рассмотрение спецтроек в составе представителей ПП (полномочное представительство) ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры. Кулаки, отнесенные к третьей категории, как правило, переселялись внутри области или края, т. е. не направлялись на спец-поселение.

Раскулаченные крестьяне второй категории и семьи кулаков первой категории выселялись в отдаленные районы страны на спецпоселение, или трудпоселение (иначе это называлось «кулацкой ссылкой», или «трудовой ссылкой»). В справке Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ под названием «Сведения о высланном кулачестве в 1930–1931 гг.» указывалось, что в это время было отправлено на спецпоселение 381 173 семьи общей численностью 1 803 392 человека. В этом же документе представлена статистика выселенных семей по регионам[29].

До 1934 г. крестьяне, отправленные в «кулацкую ссылку», назывались спецпереселенцами, в 1934–1944 гг. – трудпоселенцами, с марта 1944 г. – снова спецпереселенцами (с 1949 г. – спецпоселенцами) контингента «бывшие кулаки». Во второй половине 30-х годов наряду с названием «трудпоселенцы» продолжал употребляться и термин «спецпереселенцы» (как на бытовом уровне, так и в официальных документах).

О существовании в СССР в период 1930-х – 1980-х гг. историографии этой проблемы говорить можно только с большими натяжками. Историки были лишены источниковой базы, так как вся соответствующая документация была строго засекречена. Не допускалась публикация никаких материалов, в которых бы упоминались «кулацкая ссылка» или спецпереселенцы. Поэтому не выходило не только научных исследований, но и мемуарной и художественной литературы по данной тематике. Даже простое употребление таких терминов, как «спецпереселенцы», «спецпоселенче-ская система», «кулацкая ссылка» и т. п., было категорически запрещено в открытой печати. Трудно найти какую-то другую тему, на исследование которой было бы наложено табу в столь тотальной форме.

Несмотря на прочность закрытия этой проблемы для историков в СССР, на практике в этой «броне» выявились отдельные слабые места, которые в той или иной степени удалось пробить советской исторической науке. Это касалось освещения ряда аспектов истории спецпоселенческой системы в виде «кулацкой ссылки» в 1930-е гг. Под прикрытием исследования проблемы коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества как класса ряд историков (прежде всего А. А. Голубев, Н. А. Ивницкий, В. А. Сидоров, А. П. Финаров, В. Т. Шуклецов) в своих трудах, опубликованных в 60-х – 70-х гг., сделали небезуспешные попытки проследить дальнейшую судьбу кулаков в местах высылки и в общих чертах обрисовали «кулацкую ссылку», по крайней мере, в период первой половины 1930-х гг.[30] Разумеется, эти авторы не употребляли «запрещенную терминологию» (и избегали «запрещенную» интерпретацию фактов), но им удалось пробить бреши в «запретной теме» посредством освещения, хотя бы отчасти, истории спецпоселенчества, опираясь в основном на собранные буквально по крупицам факты из очень узкого круга доступных тогда документов, выявленных в центральных и областных архивах. Однако отсутствие массовой источниковой базы в виде совершенно секретных документов ВКП(б), ОГПУ–НКВД и др. давало о себе знать, и о всестороннем освещении истории той же «кулацкой ссылки» говорить еще было рано.

Но даже такое ограниченное освещение спецпоселенческой системы в виде «кулацкой ссылки» с насыщенностью идеологически выдержанных (в глазах Идеологического отдела ЦК КПСС) формулировок и оценок типа «трудовое перевоспитание» и т. п. не всегда спасало авторов от неприятных последствий. В 1975 г. монография Н. А. Ивницкого была подвергнута разгромной критике на страницах журнала «Вопросы истории КПСС»[31].

В законченном виде концепция советской историографии относительно экспроприации кулачества и создания для него системы специальных поселений, где оно «перевоспитывалось» в политическом и трудовом плане, выражена в опубликованной в 1972 г. статье А. А. Голубева. В ней говорится, что «во-первых, партия сделала все для того, чтобы ликвидация последнего в стране эксплуататорского класса проходила наиболее безболезненным путем» и «во-вторых, исторический опыт КПСС доказал принципиальную возможность политического перевоспитания значительной части бывших эксплуататоров»[32]. Для советской литературы был характерен тезис о том, что с «эксплуататорами»-кулаками обошлись значительно гуманней и безболезненней, чем с их предшественниками – помещиками и капиталистами.

В советское время и в пропаганде, и в общественном создании экспроприация кулачества с выселением его в «холодные края» воспринималась как славная победа партии, рабочего класса и всего трудового народа.

Такое восприятие, прочно внедренное в массовое сознание, господствовало не только при Сталине, но и несколько десятилетий после Сталина, вплоть до конца 1980-х гг.

Ситуация в историографии резко изменилась с 1989 г., когда исследователи получили доступ к ранее закрытым архивным фондам, в том числе документации ОГПУ–НКВД – МВД – МГБ. В 1990–1992 гг. в журнале «Социологические исследования» вышла серия моих статей по «кулацкой ссылке», построенных почти исключительно на документах ранее засекреченных архивных фондов[33]. С 1993 г. стали выходить работы и других исследователей по истории «кулацкой ссылки», среди которых следует выделить монографии Н. А. Ивницкого, С. А. Красильникова, Т. И. Славко, В. Я. Шашкова[34]. Непосредственно по этой теме вышел ряд документальных публикаций[35]. Ценные сведения, касающиеся «кулацкой ссьшки», имеются также в фундаментальных документальных публикациях «Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД» и «Трагедия советской деревни»[36]. Концептуально постсоветская литература резко отличается от советской – в ней практически единодушно и само раскулачивание, и направление раскулаченных в «кулацкую ссылку» расцениваются как чудовищное преступление, совершенное сталинским политическим руководством по отношению к наиболее дееспособной в экономическом плане части крестьянства.

Идея спецпоселенчества была впервые сформулирована в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) о выселении раскулачиваемых от 30 января 1930 г. В той части постановления, где речь шла о высылке кулаков в Северный край, Сибирь, Урал и Казахстан, имелось добавление: «Высылаемые кулаки подлежат расселению в этих районах небольшими поселками, которые управляются назначаемыми комендантами». И здесь же отмечалось: «Районами высылки должны быть необжитые и мало обжитые местности с использованием высылаемых на сельскохозяйственных работах или промыслах (лес, рыба и пр.)»[37].

Термин «спецпереселенцы», трансформировавшийся в конце 1940-х гг. в «спецпоселенцы», обязан своим появлением «творчеству» комиссий В. В. Шмидта и В. Н. Толмачева. В апреле 1930 г. была создана Всесоюзная комиссия «по устройству выселяемых кулаков» во главе с зам. председателя СНК СССР В. В. Шмидтом, а на российском республиканском уроне аналогичную по функциям комиссию возглавлял зам. наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачев. В первых протоколах этих комиссий сначала употреблялся термин «выселяемые кулаки», потом – «переселяемые кулаки», затем – «кулаки-переселенцы», и, наконец, в протоколе № 5 заседания комиссии Толмачева от 9 июня 1930 г. впервые появилось обозначение «спецпереселенцы»[38]. По-видимому, оно «наверху» всем понравилось, поскольку сразу же прочно вошло в тогдашний специфический лексикон.

Казалось бы, ситуация со статистикой направленного в 1930–1931 гг. на спецпоселение кулачества предельно ясная. Однако в 2003 г. в журнале «Вопросы истории» вышла статья В. П. Данилова, в которой утверждается, что «общая численность спецпереселенцев на 30 сентября 1931 г. составила 517 665 семей, насчитывающих 2 437 062 человека»[39]. Откуда же взялись эти цифры, не фигурирующие ни в одном из известных науке документов? Оказывается, их вывел сам Данилов, исходя из ошибочного представления, что переселенные внутри областей (136 639 семей, 633 670 человек) якобы не входят в общую статистику высланного кулачества, Поэтому он произвел такие арифметические действия: в семьях – 381 026 + 136 639 = 517 665; в людях – 1 803 392 + 633 670 = 2 437 062. Эти расчеты, конечно же, являются грубой ошибкой и серьезным искажением реальной картины. Переселенные внутри областей входят в общую статистику высланного кулачества, и, следовательно, расчет следует вести такой: всего выслано в 1930–1931 гг. 381 026 семей (1 803 392 человека), из них 136 639 семей (633 670 человек) расселено внутри областей. Данные таблицы 1 не оставляют ни малейших сомнений на этот счет.

Для тех же, кто по-прежнему усматривает в «статистике Данилова» некое «серьезное научное открытие», еще более детально демонстрируем, как реально выглядят эти «расчеты»: в семьях – 244 387 + 136 639 + 136 639 = 517 665; в людях – 1 169 722 + 633 670 + 633 670 = 2 437 062. Тут уже совершенно ясно, что мы имеем дело не с «научным открытием», а с нелепой арифметической ошибкой. В обоих случаях одно из слагаемых приплюсовано дважды (видимо, по рассеянности). Конечно, В. П. Данилов не преследовал цель умышленно сфальсифицировать статистику – это досадное недоразумение, в целом совершенно не характерное для его научной деятельности.

Таблица 1

Межобластное и внутриобластное распределение направленного в «кулацкую ссылку» крестьянства в 1930–1931 гг.[40]

Откуда выселены

В том числе

Всего

Направлено в другие области

Размещено внутри областей

семей

чел.

семей

чел.

семей

чел.

Украинская ССР

63 720

277 465

63 720

277 465

–

–

Северный Кавказ

38 404

171 933

25 995

123 235

12 409

48 698

Нижняя Волга

30 933

152 099

30 933

152 099

–

–

Средняя Волга

23 006

119913

20 506

107 413

2500

12 500

Центрально-черноземная область (ЦЧО)

26 006

130493

26 006

130 493

–

–

Белорусская ССР

15 724

73 415

15 724

73 415

–

–

Крым

4325

19 200

4325

19 200

–

–

Татарская АССР

9424

50 409

9424

50 409

–

–

Урал

28 394

136 602

1540

8555

26 854

128 047

Нижегородскийкрай

9169

42 765

7672

36 449

1497

6316

Западная обл.

7308

36 654

7308

36 654

–

–

Башкирия

12 820

66 477

6820

36 477

6000

30 000

Северный край

3061

15 305

–

–

3061

15 305

Ивановская промышленная обл.

3655

18 020

3655

18 020

Московская обл.

10 813

52 868

10813

52 868

–

–

Ленинградский военный округ (ЛВО)

8604

37 286

3260

14 375

5344

22 911

Дальневосточныйкрай

2922

14 567

2922

14 567

Западная Сибирь

52 091

237 729

–

–

52 091

237 729

Восточная Сибирь

16 068

77 064

–

–

16 068

77 064

Средняя Азия

6944

33 278

5816

27 638

1128

5640

Казахстан

6765

34 898

–

–

6765

34 898

Закавказье

870

4957

870

4957

–

–

ИТОГО

381 026

1 803 392

244 387

1 169 722

136 639

633 670

В перспективе в ходе дальнейшего исследования реально возможны незначительные уточнения содержащихся в настоящей статье отдельных статистических показателей, но не влияющих на их масштаб. Поэтому встречающуюся в литературе и публицистике статистику принципиально иного масштаба можно смело квалифицировать как недостоверную.

Мы вынуждены опровергнуть один из основных статистических постулатов А. И. Солженицына, согласно которому при раскулачивании в 1929–1930 гг. было направлено «в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как-то и не поболе)»[41]. Эта «статистика» (разумеется, чисто интуитивная, без опоры на какие-либо документы) присутствует в его знаменитом труде «Архипелаг ГУЛАГ». Здесь допущено преувеличение более чем в семь раз. При этом столь грубое искажение действительности трудно ставить А. И. Солженицыну в вину, поскольку его труд «Архипелаг ГУЛАГ» носит мемуарно-публицистический характер, где автор имеет право строить «самодельную» статистику на основе собственных представлений. Однако мы, профессиональные историки, не имеем на это права и обязаны пользоваться документально подтвержденной информацией.

В 1932–1933 гг. на спецпоселение поступило еще свыше 300 тыс. человек, подавляющее большинство которых составляли раскулаченные крестьяне. Таким образом, всего за 1929–1933 гг. в «кулацкую ссылку» было направлено более 2,1 млн человек. Однако наличие этих людей на спецпоселении (трудпоселении) на определенные даты всегда было значительно ниже указанного числа из-за большой убыли (массовые побеги, высокая смертность, освобождение «неправильно высланных» и др.). По состоянию на 1 января каждого года численность спецпереселенцев (труд-поселенцев) в 1932–1940 гг. выглядела так: 1932 г. – 1 317 022,1933 г. – 1 142 084, 1934 г. – 1 072 546, 1935 г. – 973 693, 1936 г. – 1 060 361, 1937 г. – 1 053 137, 1938 г. – 1 010 749, 1939 г. – 987 918, 1940 г. – 997 513 человек[42].

К началу 1932 г. на учете в «кулацкой ссылке» числилось свыше 1,3 млн спецпереселенцев, а было их направлено туда в 1930–1931 гг. немногим более 1,8 млн. Следовательно, за 1930–1931 гг. убыль составила около 0,5 млн человек. В документах нет указаний на то, из каких компонентов слагалась эта убыль. Конечно, не вызывает сомнений, что главными компонентами являлись побеги и смертность. Причем, как правило, на первом место по численности находились бежавшие, на втором – умершие. Например, в 1930–1931 гг. в систему уральских трестов «Западолес» и «Свердлес» было передано 130 613 спецпереселенцев, из них к середине 1934 г. 60 214 бежало и 31 240 умерло[43]. Это же подтверждают и имеющиеся у нас сведения по отдельным районам. В Коми-Пермяцком округе из 26 964 спецпереселенцев к середине 1934 г. бежало 8904 и умерло 7249, в Чердынском районе Свердловской области из 20 323 – соответственно 7993 и 4182 и т. д. Такая ситуация, при которой число умерших было больше количества бежавших, тоже не была редкостью. Так, в Ныробском районе Свердловской области за тот же срок из 12 184 спецпереселенцев бежало 2474 и умерло 3853, в Красновишерском районе из 17 312 – соответственно 3282 и 6300 человек[44].

Из указанной убыли за 1930–1931 гг. (0,5 млн человек) число умерших составляло, по нашим оценкам, не более 200 тыс. (включая умерших при транспортировке в «кулацкую ссылку» из родных сёл и деревень). Относительно умерших в «кулацкой ссылке» в 1932–1940 гг. имеется точная статистика – 389 521 человек. Количество родившихся в спецпереселен-ческих семьях в 1930–1931 гг. не представляется установить даже приблизительно, а за 1932–1940 гг. этот показатель составил 230 258 человек. Причем отрицательное сальдо между рождаемостью и смертностью сохранялось в «кулацкой ссылке» до 1934 г. включительно (см. табл. 2).

В момент прибытия на спецпоселение сотрудники органов ОГПУ– НКВД нередко производили сортировку выселенных кулаков. Одни из них освобождались, другие направлялись в лагеря ГУЛАГа, но большинство оставалось на спецпоселении. В рапорте от 20 мая 1933 г. начальник ГУЛАГа М. Д. Берман докладывал заместителям председателя ОГПУ Я. С. Агранову и Г. Е. Прокофьеву: «По сообщению СИБЛАГа ОГПУ, из числа прибывших в Томск контингентов с Северного Кавказа, по состоянию на 20 мая с.г., произведена согласно Ваших указаний проверка 9868 человек. Из этого количества решением Тройки ПП ОГПУ ЗСК вовсе освобождено – 85 человек, освобождено с ограничениями – 2422, осуждено в лагеря – 64, а остальные 7297 человек направляются в трудпоселки»[45].

Много людей умирало в пути следования в «кулацкую ссылку». В одном из рапортов М. Д. Бермана на имя Г. Г. Ягоды отмечалось (май 1933 г.): «Несмотря на Ваши неоднократные указания ПП ОГПУ СКК о порядке комплектования и организации эшелонов, направляемых в лагеря и труд-поселки ОГПУ, состояние вновь прибывающих эшелонов совершенно неблагополучное. Во всех прибывающих из Северного Кавказа эшелонах отмечена исключительно высокая смертность и заболеваемость, преимущественно сыпным тифом и острожелудочными заболеваниями.

По сообщению Нач. Сиблага ОГПУ, из состава прибывших из Сев. Кавказа в Новосибирск эшелонов трудпоселенцев №№ 24, 25, 26, 27, 28 и 29 общей численностью в 10 185 человек умер в пути 341 человек, т. е. 3,3 %, в том числе значительное количество от истощения. Такая высокая смертность объясняется:

1) преступно-халатным отношением к отбору контингентов, выселяемых в трудпоселки, результатом чего явилось включение в этапы больных, стариков, явно не могущих по состоянию здоровья выдержать длительную перевозку;

2) невыполнением указаний директивных органов о выделении выселяемым в трудпоселки 2-х месячного запаса продовольствия; в указанных эшелонах трудпоселенцы никаких собственных запасов продовольствия не имели и во время пути снабжались только хлебом, скверного качества, в количестве от 200 до 400 грамм;

3) горячей пищей эшелоны снабжены не были, кипятком снабжались совершенно неудовлетворительно, с большими перебоями, потребление сырой воды вызвало массовые заболевания…»[46]

Существовал предельно прагматический взгляд на выселяемых кулаков как на будущую рабсилу в районах нового хозяйственного освоения. Отсюда полная непреклонность при рассмотрении просьб трудоспособных кулаков не выселять их в отдаленные края и очевидная либеральность, если эти просьбы исходили от нетрудоспособных лиц. Так, в «меморандуме» Г. Г. Ягоды, адресованном 20 мая 1931 г. председателю ГПУ Белорусской ССР С. Ф. Реденсу, указывалось: «Детей выселяемых кулаков до 10-летнего возраста и стариков старше 65-ти лет – разрешается оставлять родственникам и знакомым, изъявившим желание их содержать… Семьи кулаков, не имеющие трудоспособных мужчин, – выселению не подлежат»[47].

Однако на практике такие указания сплошь и рядом не выполнялись. В рапорте зам. начальника ГУЛАГа И. И. Плинера от 26 июля 1933 г. на имя Г. Г. Ягоды отмечалось: «Вопреки Вашим категорическим указаниям о не-направлении в трудпоселки семей, не имеющих в своем составе трудоспособных, по сообщению начальника СИБЛАГа, в эшелонах с высланными кулаками, прибывших в Томск с Северного Кавказа, имеется 930 человек совершенно нетрудоспособных…»[48]

В рапорте М. Д. Бермана от 8 июня 1933 г. на имя Г. Г. Ягоды отмечались следующие неблагополучные, по его мнению, моменты в комплектовании и организации эшелонов с выселенными кулаками: высокая смертность и заболеваемость сыпным тифом, острожелудочными заболеваниями и даже натуральной оспой; очень много истощенных, стариков, не могущих быть совершенно использованными; поголовная вшивость; полнейшее пренебрежение к учету (отсутствие личных дел, постановлений о выселении, искажения фамилий, неполнота учетных данных и т. п.); даже засылка людей, не подпадающих под действие постановления СНК СССР за № 775/146с от 20 апреля 1933 г.; после прибытия эшелонов к месту назначения иногда выясняется, отмечал Берман, что среди выселенных имеются рабочие, комсомольцы, иностранцы[49].

У вновь прибывавших в «кулацкую ссылку» показатели рождаемости и смертности всегда были значительно худшими, чем у относительных «старожилов». Например, 1 января 1934 г. в составе 1 072 546 спецпереселенцев было 955 893 «старожила» (поступившие в «кулацкую ссылку» в 1929–1932 гг.) и 116 653 «новосела» (поступившие в 1933 г.). Всего за 1933 г. в «кулацкой ссылке» родилось 17 082 и умер 151 601 человек, в том числе у «старожилов» – соответственно 16 539 и 129 800, у «новоселов» – 543 и 21 801 человек[50]. Если у «старожилов» в течение 1933 г. умерло больше, чем родилось, в 7,8 раз, то у «новоселов» – в 40 раз!

Особенно велика была детская смертность. В докладной записке Г. Г. Ягоды от 26 октября 1931 г. на имя председателя ЦКК ВКП(б) и наркома РКИ Я. Э. Рудзутака отмечалось: «Заболеваемость и смертность с/переселенцев велика… Месячная смертность равна 1,3 % к населению за месяц в Северном Казахстане и 0,8 % в Нарымском крае. В числе умерших особенно много детей младших групп. Так, в возрасте до 3-х лет умирает в месяц 8–12 % этой группы, а в Магнитогорске еще более, до 15 % в месяц. Следует отметить, что в основном большая смертность зависит не от эпидемических заболеваний, а от жилищного и бытового неустройства, причем детская смертность повышается в связи с отсутствием необходимого питания»[51].

Высокий уровень детской смертности входил в число главных причин отрицательного сальдо между рождаемостью и смертностью у спецпересе-ленцев. Например, в 1932 г. в Хибиногорске (Кировске) Мурманского округа у спецпереселенцев родилось 420 и умерло 864 человека, причем среди умерших было 589 детей. Таким образом, в данном случае 68,2 % общей смертности спецпереселенцев приходилось на детскую смертность. К середине 1935 г. детская смертность резко снизилась. Так, в том же Кировске в 1935 г. она понизились у спецпереселенцев по сравнению с 1934 г. на 40 %[52].

Детская беспризорность в «кулацкой ссылке» вплоть до середины 30-х годов была обычным явлением. Только в трудпоселках «Западолеса» (Западный Урал) в конце 1934 г. было установлено 2850 детей-беспризорников, родители которых умерли или бежали[53].

Таблица 2

Показатели рождаемости, смертности и бегства спецпереселенцев (трудпоселенцев) в 1932–1940 гг.[54]

Годы

Родилось

Умерло

Бежало

Возвращено из бегов

1932

18 053

89 754

207 010

37 978

1933

17 082

151 601

215 856

54 211

1934

14 033

40 012

87 617

45 443

1935

26 122

22 173

43 070

33 238

1936

27 617

19 891

26 193

23 075

1937

29 036

17 037

27 809

17 384

1938

31 867

15 961

9712

10 939

1939

33 716

16 691

7345

8290

1940

32 732

16 401

4430

4562

Всего за 1932–1940 гг.

230 258

389 521

629 042

235 120

Направление больших масс людей на спецпоселение – следствие государственной политики спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых районов страны посредством насильственных переселений. В постановлении СНК РСФСР от 18 августа 1930 г. «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирском краях и Уральской области» указывалось:

«1. Возложить на Наркомзем РСФСР проведение земельного и хозяйственного устройства спецпереселенцев и их семей, занимающихся сельским хозяйством, в Северном и Сибирском краях и Уральской области.

2. Поручить ВСНХ РСФСР, НКторгу и другим хозяйственным органам, по соглашению с НКземом и Наркомвнуделом РСФСР, проведение устройства спецпереселенцев, используемых по линии промышленности и промыслов.

3. Признать необходимым при проведении спецколонизации:

а) максимально использовать рабочую силу спецпереселенцев на лесоразработках, на рыбных и иных промыслах в отдаленных, остронуждаю-щихся в рабочей силе районах и

б) в сельском хозяйстве устраивать лишь тех спецпереселенцев, рабочая сила которых не может быть использована на лесоразработках и промыслах.

4. Поручить НКзему РСФСР совместно с ВСНХ РСФСР, НКторгом и с соответствующими краевыми (областными) исполкомами и по соглашению с НКВД РСФСР разработать в соответствии с указаниями п. 3 настоящего постановления конкретные хозяйственные мероприятия по использованию спецпереселенцев»[55].

Методы осуществления спецколонизации трудно назвать гуманистическими. Случалось, что людей привозили в какое-то безлюдное место, прямо в открытом поле, и здесь бросали. В осеннее и зимнее время у тех, кто не догадался взять с собой топоры, пилы и лопаты, шансы на выживание были весьма призрачны. Обладатели же этих орудий немедленно рыли землянки, рубили дрова, пилили брёвна, т. е. «активно обживались», и очень часто благодаря этому спасались от неминуемой смерти. Именно так рождались спецпоселки (трудпоселки). В них постепенно увеличивалось число построенных домов, но ещё быстрее росло количество могил на близлежащих кладбищах.

Что касается местных партийных, советских и хозяйственных органов, то они так или иначе участвовали в обустройстве спецпереселенцев, составлялись планы строительства спецпоселков и др. На практике сроки возведения спецпоселков, как правило, срывались, и недовыполнение планов такого строительства часто имело весьма внушительные масштабы. Северный крайком ВКП(б) весной и летом 1930 г. неоднократно в своих постановлениях обязывал хозяйственные органы завершить строительство спецпоселков к 1 сентября 1930 г. На состоявшемся же 25 сентября 1930 г. заседании крайкома было установлено, что на территории Северного края закончена постройка лишь 4 % спецпоселков и начато строительство – 25 %[56]. Вот в таких неблагоприятных жилищно-бытовых условиях спецпереселенцы первой волны вступали в зиму 1930/31 г.

При определении районов расселения специально выбирались места, откуда в силу природных условий побег был бы весьма затруднительным. Так, в одном из документов ПП ОГПУ Сибкрая от 25 апреля 1930 г. отмечалось: «Изысканы и детально проработаны под расселение необжитые, отдаленные северные районы… при этом в принципе отвода районов расселения для каждого округа наряду с экономическими соображениями (пригодность их к с/х и промышленному использованию) также учтены были и моменты политического характера, в частности в отводе районов учитывались природные условия, гарантирующие невозможность бегства выселенных обратно (болота, реки, отсутствие дорог)»[57].

Сотни спецпоселков были организованы в таких совершенно непригодных для налаживания даже подобия нормальной жизнедеятельности местах, где, несмотря на отчаянные усилия спецпереселенцев, «освоение необжитых земель» заходило в полный тупик. В таких спецпоселках люди вымирали, разбегались или переселялись в другие спецпоселки. Только в Свердловской области в 1930–1934 гг. прекратили свое существование 60 «бесперспективных» спецпоселков[58].

В письмах спецпереселенцев чаще всего содержались сетования на свою несчастную судьбу, на проявленную к ним несправедливость. За последние 20 лет опубликовано много таких писем в различных изданиях. В частности, интересная подборка спецпереселенческих писем на имя М. И. Калинина с мольбой о помощи представлена в сборнике «Неизвестная Россия. XX век»[59].

Однако уже в 1930 г. от некоторых спецпереселенцев к их родственникам и знакомым, не подвергавшимся выселению, стали поступать письма, в которых выражалась удовлетворенность своей жизнью и судьбой.

Правда, их удельный вес в общем потоке спецпереселенческой корреспонденции был крайне незначителен. Так, по состоянию на 10 октября 1930 г., Информационным отделом (ИНФО) ОГПУ было обработано 119 376 писем спецпереселенцев, из них только 622, или 0,52 %, оказались с «положительным содержанием». Ниже мы приводим несколько выдержек из писем такого характера:

«…Слава богу, нужды никакой не видим. Живем очень хорошо, продуктов вдоволь, мяса и рыбы хватает, зарабатываем подходяще от 5 до 10 р. Вы пишите, что у вас скот контрактуют, но это необходимо – нужно рабочих кормить и скорее построить социализм, вы нас будете кормить, мы за это вам дадим апатит для удобрения земли…»;

«…В тундре мне больше нравится, чем дома. Шапку никому не приходится снимать и кланяться, и не боимся обложения, отработали 8 час. и все, советую всем ехать к нам, много можно заработать…»;

«…Мы живем хорошо, да и вообще кто сюда сослан все хорошо живут.

Все работают кто что. К нам много высланных скобарей приехало в лаптях, а сейчас ходят в желтых туфлях, да в макинтошах, начинают жить уже по-городскому…»;

«…Вырабатываю в месяц 120 р., так что жить можно. Узнайте, если и вас высылают, то ничего и в холодном краю можно жить. Приезжайте и не бойтесь…»;

«…Как нам пишите, что дома плохой урожай. Хорошо, что нас отправили сюда. Здесь мы живем очень хорошо, продукты получаем очень хорошие. Кроме того – дети получают детский паек…»[60].

В «положительных» письмах спецпереселенцев проскальзывала идея о том, что доходы от заработка и премиальных рабочего-ударника выше прежних доходов от ведения кулацкого хозяйства. Но дело в том, чтобы стать ударником, надо было постоянно перевыполнять нормы выработки. А эти нормы были весьма непосильные (особенно на лесоразработках) почти для всех женщин (за редкими исключениями), да и далеко не каждый мужчина мог их выполнить, а тем более перевыполнить.

О том, что женщинам физически невозможно выполнить установленные нормы выработки на лесоразработках, отмечалось и в письмах спецпереселенцев. Так, в обзоре выдержек из документов высланного кулачества, подготовленном ИНФО ОГПУ по состоянию на 10 октября 1930 г., приводились выдержки из письма одной девушки-спецпереселенки, в котором имелись такие строки: «Сейчас зачли приказ, чтобы все от 15 и до 55 лет шли на работу, а кто не пойдет, тому не дадут паек, дадут принудиловки или посадят в тюрьму, а работа не под силу, я ходила кое-как, одну спилила, комары облепили все ноги, руки и лицо все очутилось в крови, и с лица текла кровь. Платят 43 коп. за куб. мет., на другой день все вспухло, на руках кровяные мозоли и мы больше не пошли на работу, лучше пускай лишают пайка, сажают в тюрьму, но эта работа нам не под силу»[61].

В отдельных областях спецпереселенцы стали превосходить по численности местное коренное население. Так, в 1929 г. население Кольского Севера составляло около 27 тыс. человек (только постоянные жители), а спецпереселенцев в 1930–1935 гг. поступило свыше 35 тыс. Это, однако, не означало, что спецпереселенцы стали составлять абсолютное большинство в населении указанной территории, так как одновременно со спец-переселенческим потоком шло еще более интенсивное прибытие добровольных переселенцев и вербованных – за 1930–1935 гг. около 45 тыс.[62] Таким образом, в 1935 г. в составе населения Кольского Севера на первом месте по численности находились добровольные переселенцы и вербованные, прибывшие в 1930–1935 гг., на втором – спецпереселенцы, на третьем – местное население, проживавшее здесь до 1929 г.

В ряде северных и восточных районов РСФСР высланные кулаки составили серьезную «конкуренцию» местным жителям в работах, являвшихся для последних традиционными отхожими промыслами (лесоразработки, торфоразработки и др.). Так, в обзоре выдержек из докумеЕГгов высланного кулачества, подготовленного 3-м отделением ИНФО ОГПУ по состоянию на 1 июля 1930 г., приводилась выдержка из письма одного спецпереселен-ца, в котором говорилось о том, что местные жители «в селах сами голодные как собаки и проклинают нас потому, что раньше они зарабатывали и кормились, а теперь их на работу не берут, а гонят нас за несчастный паек»[63]. Хозорганам по ряду причин было выгоднее использовать на работах именно спецпереселенцев, а не местных жителей, ибо первым можно было и недоплатить, и задержать зарплату, а со вторыми такие «операции» проделывать было сложнее. Для местных жителей (особенно крестьян) это был чувствительный удар, так как раньше (до появления спецпереселенцев) заработки на отхожих промыслах составляли весьма солидную часть доходов их семей. Поэтому они, как отмечалось в письмах спецпереселенцев, «проклинают нас», хотя эти проклятия шли явно не по адресу – ведь проклинать надо было не спецпереселенцев, а тех, кто их сюда пригнал.

К началу 1934 г., когда «кулацкая ссылка» в основном сформировалась и стабилизировалась, на территории России находилось 85,4 % от общего количества спецпереселенцев, в том числе на Урале – 28,0 %, в Западной Сибири – 27,0, Восточной Сибири – 7,4, Северном крае – 7,4, Дальневосточном крае (ДВК) – 4,3, на Северном Кавказе – 3,9, на территории Ленинградского военного округа (ЛВО) – 3,0, Средневолжском крае – 0,5, на Алдане – 0,5 %. Остальные 14,6 % спецпереселенцев находились в Казахстане (12,5 %), на Украине (1 %) и в Средней Азии (1,1 %)[64].

В самоназвании обычно использовались термины «спецпереселенцы» и «трудпоселенцы». Термин «кулаки» употреблялся значительно реже. Большинство раскулаченных крестьян не считали себя кулаками и избегали употреблять этот термин в самоназвании. В их среде были обычными такие высказывания: «Мы – не кулаки», «Наша семья была середняцкой», «Нас раскулачили по личным счетам», «Нас выселили по ошибке» и т. п. Психологически они не отождествляли себя с буржуазным классом и однозначно причисляли себя в прошлой жизни к трудовому крестьянству. Лишь незначительная часть спецпереселенцев не стеснялись называть себя бывшими кулаками. Это были, как правило, те, кто до раскулачивания владел какими-то предприятиями (мельницы и др.) с постоянным контингентом наемных рабочих и не отрицал свою принадлежность к сельской буржуазии.

Тезис о том, что они не буржуи-эксплуататоры, а трудовые крестьяне, постоянно присутствовал в письмах сосланных кулаков, которые они посылали в различные инстанции. Были даже попытки апелляции к рабочим коллективам промышленных предприятий. Так, в июне 1930 г. на имя завкома комбината «Югосталь» (Артемовский округ Украинской ССР) было получено заявление (за подписью 90 человек) с мест ссылки кулаков. Авторы заявления, указывая, что «мы считаем себя не кулаками, а истинными трудовиками нашей Советской Республики», обращались с просьбой к рабочим «поговорить с вашими собраниями и съездами о нашем несчастном положении и своим протокольным постановлением ходатайствовать перед высшими органами, чтобы нас вернули на родину»[65]. Такие письма изымались органами ОПТУ и не доводились до сведения рабочих коллективов.

У отдельных относительно высокооплачиваемых категорий рабочего класса (особенно железнодорожников) присутствовало опасение, что и их могут начать раскулачивать в связи с тем, что их заработки, как правило, выше доходов от ведения кулацкого хозяйства. Так, в справке ОГПУ от 12 августа 1930 г. «О недочетах массовой работы на железнодорожном транспорте» был отмечен имевший место среди рабочих депо станции Барнаул разговор: «Если разобраться, то какие они (раскулаченные) кулаки, они беднее нас… Скоро до нас доберутся»[66].

Выселение «кулацкого элемента» с направлением его на спецпоселение осуществлялось и в 1934–1935 гг. и даже позднее. Например, в рапорте начальника ГУЛАГа М. Д. Бермана от 26 апреля 1935 г. на имя Г. Г. Ягоды указывалось: «Доношу, что закончен прием в трудпоселки кулацких хозяйств, выселенных из национальных районов Северо-Кавказского Края. Всего принято 4711 семей 22 496 человек, в том числе в трудпоселки СККрая – 3215 семей 14 661 человек, в трудпоселки Южного Казахстана – 655 семей 3275 человек и в трудпоселки Узбекистана – 841 семья 4560 человек»[67]. По специальному постановлению СНК СССР от 21 мая 1936 г. было осуществлено выселение около 1000 кулацких хозяйств из Дагестанской АССР и Чечено-Ингушской АО; было выселено 5317 человек, из них 3028 расселено в Казахстане и 2289 – в Киргизии[68].

К 1935 г. раскулаченные крестьяне относительно обжились в местах высылки. Например, на севере Западной Сибири в 1935 г. трудпоселен-цы имели 16 819 жилых домов и 295 утепленных бараков, однако 12 % трудпоселенцев проживало ещё в землянках и полуземлянках[69]. В 1935 г. в «кулацкой ссылке» впервые было зафиксировано положительное сальдо (15 %) между рождаемостью и смертностью. В 1936 г. родилось больше, чем умерло, на 28 %, в 1937 г. – в 1,7 раза, в 1938–1940 гг. – почти в 2 раза (см. табл. 2).

В 1930–1933 гг. прочному обживанию очень мешала практика постоянных перебросок спецпереселенцев вместе с семьями с одного места работы на другое, что отрицательно сказывалось на их обустройстве, организации ими подсобного хозяйства, строительстве капитального жилья и т. д. В ходе таких перебросок люди вынуждены были покидать относительно обжитые спецпоселки, зачастую в пути следования и на новом месте жительства претерпевали всяческие лишения, возрастала смертность. С марта 1934 г. ОГПУ совместно с СНК СССР ввели систему заключения трудовых договоров между хозорганами и завербованными спецпереселенцами. Избыточная спецрабсила согласно трудовым договорам передавалась из одной хозяйственной организации в другую, которая испытывала в ней недостаток. Завербованные спецпереселенцы становились отходниками. Их же семьи оставались жить на прежнем месте, а снабжение членов семей продовольственными и промышленными товарами возлагалось на те хо-зорганы, которые получали рабсилу в порядке вербовки[70].

Рецедивы же частичных насильственных переселений внутри «кулацкой ссылки» имели место и во второй половине 1930-х гг. Так, в 1940–1941 гг. подобная акция осуществлялась в соответствии с постановлением СНК СССР № 2031–568с от 11 декабря 1939 г. «О временных жилых постройках вблизи железных дорог». Трудпоселенцы переселялись из поселков, расположенных в пятикилометровой зоне от железной дороги[71].

В первые годы жизни в «кулацкой ссылке» положение спецпереселенцев было крайне тяжелым. Так, в докладной записке руководства ГУЛАГа от 3 июля 1933 г. в ЦКК ВКП(б) и РКИ отмечалось: «С момента передачи спецпереселенцев Наркомлесу СССР для трудового использования в лесной промышленности, т. е. с августа 1931 года, Правительством была установлена норма снабжения иждивенцев-с/переселенцев на лесе из расчета выдачи в месяц: муки 9 кг, крупы 9 кг, рыбы 1,5 кг, сахару 0,9 кг. С 1 января 1933 года по распоряжению Союзнаркомснаба нормы снабжения для иждивенцев были снижены до следующих размеров: муки 5 кг, крупы 0,5 кг, рыбы 0,8 кг, сахару 0,4 кг. Вследствие этого положение спецпереселенцев в лесной промышленности, в особенности в Уральской области и Северном крае, резко ухудшилось… Повсеместно в ЛПХах Севкрая и Урала отмечены случаи употребления в пищу разных несъедобных суррогатов, а также поедание кошек, собак и трупов падших животных… На почве голода резко увеличилась заболеваемость и смертность среди с/переселенцев… Имел место ряд самоубийств, увеличилась преступность… Голодные с/переселенцы воруют хлеб и скот у окружающего населения, в частности у колхозников… Вследствие недостаточного снабжения резко снизилась производительность труда, нормы выработки упали в отдельных ЛПХах до 25 %. Истощенные спецпереселенцы не в состоянии выработать норму, а в соответствии с этим получают меньшее количество продовольствия и становятся вовсе нетрудоспособными. Отмечены случаи смерти от голода с/переселенцев на производстве и тут же после возвращения с работ…»[72]

В этой ситуации весьма неприглядно выглядели промышленные наркоматы. Они нередко игнорировали просьбы органов ОГПУ–НКВД материально поддержать работающих на их предприятиях спецпереселенцев и членов их семей. Видя тщетность этих призывов, органы ОГПУ–НКВД в ряде случаев вынуждены были из своих фондов выделять спецпересе-ленцам, переданным в систему промышленных наркоматов, соответствующие материальные и денежные средства, чтобы не допустить их полного вымирания и не сорвать тем самым мероприятия по освоению необжитых земель. Равнодушие промышленных наркоматов, особенно Наркомлеса, к массовой смертности спецпереселенцев, занятых на их же предприятиях, объяснялось главным образом надеждами и даже уверенностью в нескон-чаемости поступления новых контингентов данной категории работников.

Не было редкостью, когда различные ведомства использовали не по назначению выделенные для спецпереселенцев продовольственные фонды (т. е. фактически обкрадывали находившихся на грани голодной смерти людей). Так, в постановлении Комиссии исполнения при СНК СССР от 17 ноября 1932 г. подчеркивалось: «Указать Председателю правления Центролессекции т. Козлову на то, что он не организовал контроль за расходованием на местах фондов, выделенных для семей спецпереселенцев, несмотря на неоднократное сигнализирование ОГПУ о безобразных фактах разбазаривания этих фондов». Было одобрено наложение взысканий и привлечение к ответственности органами ОГПУ и КК-РКИ Уральской области, Западносибирского, Восточносибирского и Дальневосточного краев ряда работников системы Наркомлеса, виновных в разбазаривании и расхищении 4 тыс. т хлебных фондов, предназначенных для снабжения семей спецпереселенцев. Это постановление обязало Наркомснаб СССР и Центролессекцию ввести с 1 января 1933 г. карточную систему для снабжения семей спецпереселенцев[73].

С проблемой воровства различными должностными лицами выделенного для них продовольствия спецпереселенцы столкнулись практически сразу же после прибытия в места высылки. Об этом уже в 1930 г. упоминалось в спецпереселенческих письмах. Так, в одном из таких писем за 1930 г. читаем: «Паек уральский выдают совсем маленький, да и то урывают все жулики. Начальство каждый день пьяное, как баранье, редко выхмеляются, а нам от несчастного пайка и то урывают и прогуливают»[74]. Хотя данный вид воровства и не имел повсеместного характера, но все же был весьма распространенным явлением. Мы заостряем внимание на этом «явлении», исходя из убеждения, что «урывания» из выделенного для спецпереселенцев продовольствия входят в число главных причин чрезвычайно высокой смертности последних (особенно в 1930–1933 гг.). По нашему мнению, не будь этих «урываний», то можно было бы спасти жизнь десяткам тысяч спецпереселенцев, которые умерли от недоедания и истощения.

В советской литературе отмечалось, что «на переселение, хозяйственное устройство и обслуживание бывших кулаков в 1930–1932 гг. советское государство отпустило около 250 млн руб.»[75]. Возможно, это и так, но мы не можем согласиться с утверждением, что в среднем на одно раскулаченное хозяйство для указанных целей выделялось около 1 тыс. руб.[76] По нашим расчетам, этот показатель в 1930–1932 гг. составлял порядка 630–660 руб. – и это при условии, если все выделенные деньги пошли строго по назначению, в чем мы сомневаемся. Указанной суммы (она равнялась зарплате рабочих промышленности примерно за полгода) было совершенно недостаточно для возмещения расходов, связанных с возведением жилых домов и других построек, закупкой стройматериалов, инвентаря и т. д.

По данным на 1 июля 1938 г., на учете Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР состояло 997 329 трудпоселенцев, основная масса которых проживала в 1741 трудпоселке. Среднее число жителей-трудпоселенцев на один трудпоселок составляло 573 человека, но по регионам этот показатель колебался от 4553 (в Ставропольском крае) до 155 (в Алтайском крае) (табл. 3). Эти средние показатели получены путем деления общего числа трудпоселенцев (включая восстановленных в правах, но сохранявших трудпоселенческий статус) на количество трудпоселков, но фактически они были несколько ниже, так как некоторая часть трудпоселенцев проживала не в трудпоселках, а в других населенных пунктах. Так, в Архангельской области до 10 % трудпоселенцев проживало в городах Котлас и Архангельск. В других регионах удельный вес трудпоселенцев, проживавших вне трудпоселков, был ниже, чем в Архангельской области, но, тем не менее, и применительно к ним следует иметь в виду определенную корректировку в сторону понижения указанных средних показателей. С другой стороны, в этой статистике не учтены тысячи свободных людей, проживавших в трудпоселках (как бывших трудпоселенцев, снятых с учета трудпоселений, так и находившихся там лиц нетрудпоселенческого происхождения).

Большинство спецпоселков представляли собой компактные сельские населенные пункты. Но не были редкостью и так называемые распыленные поселения. Например, в Мурманской области в конце 30-х годов официально числилось лишь пять трудпоселков, а фактически их было несколько десятков, так как каждый трудпоселок состоял из нескольких отдельных населенных пунктов, находившихся на значительном удалении друг от друга. Наиболее «распыленный» трудпоселок в Мурманской области состоял из 14 отдельных населенных пунктов, самый дальний из которых находился на расстоянии до 50 км от поселковой комендатуры[77].

Совершенно не отражают реальной картины приведенные в табл. 3 данные Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР по Карельской АССР. Фактически там было не два трудпоселка, а около 80 (без учета трудпоселков Белбалткомбината НКВД), находившихся не только на значительном удалении друг от друга, но и в разных районах республики (Шелтозерский, Пудожский, Кондопожский, Заонежский и другие районы). Причем эти населенные пункты были очень мелкими, с населением от 15 до 200 человек, лишь в некоторых на них число жителей превышало 200 человек.

Важнейшим компонентом спецколонизации являлось сельскохозяйственное освоение ранее необжитых или малообжитых районов. Поэтому правительство СССР довольно регулярно выносило решения о наделении спецпереселенцев семенным фондом. Например, постановление СТО от 23 января 1932 г. «О семенах для спецпереселенцев Западной Сибири» обязало Наркомснаб отпустить спецпереселенцам северных районов Западной Сибири 5269 ц пшеницы, 17 482 ц овса, 6063 ц ячменя, 4774 ц льна и 754 ц конопли[78].

Таблица 3

География расселения трудпоселенцев и дислокации трудпоселков (по состоянию на 1 июля 1938 г.)[79]

Регионы

Численность

трудпоселенцев

трудпоселков

среднее число трудпоселенцев на один трудпоселок

Новосибирская обл.

195 523

517

378

Свердловская обл.

171 899

243

707

Красноярский край

58 863

120

490

Челябинская обл.

57 337

40

1433

Ставропольский край

45 531

10

4533

Омская обл.

44 378

ИЗ

393

Архангельская обл.

39 031

82

476

Иркутская обл.

32211

42

767

Дальневосточный край

29 276

128

229

Белбалткомбинат НКВД

29 181

21

1390

Ленинградская обл.

23 131

9

2570

Читинская обл.

22 745

73

312

Коми АССР

20 172

37

545

Башкирская АССР

12 624

13

971

Вологодская обл.

9606

45

213

Кировская обл.

7790

8

974

Карельская АССР

6167

2

3083

Якутская АССР

3988

8

498

Куйбышевская обл.

3287

4

822

Алтайский край

2783

18

155

Оренбургская обл.

2532

3

844

Бурят-Монгольская АССР

1945

5

389

Итого по РСФСР

820 000

1541

532

Карагандинская обл.

91 297

30

3043

Северо-Казахстанскаяобл.

8905

9

989

Южный Казахстан

34 453

61

565

Узбекская ССР

14 307

13

1100

Киргизская ССР

11 845

26

456

Таджикская ССР

9052

17

532

Украинская ССР

7470

44

170

Итого по другим союзным республикам

177 329

200

887

Всего по СССР

997 329

1741

573

В начале 1938 г. насчитывалось 1058 неуставных трудпоселенческих сельхозартелей с числом членов всех возрастов 429 670 человек, а также 141 неуставная кустпромартель, объединявшая 8181 человека[80]. К этому времени трудпоселенцами было освоено 3 035 644 га земель, из них 1 128 194 га составляли пашня и пахотноспособные земли, 287 431 га – сенокос, 590 789 – выгон, 44 914–усадебные земли, 984 316 га – прочие угодья. В 1937 г. трудпоселенцы посеяли яровых на площади 377 352 га, озимых – 83 248 га, вспахали под зябь и пары – 308 939 га. Непосредственно на обслуживании неуставных сельхозартелей трудпоселенцев специализировались тогда 24 машинно-тракторные станции и 21 машиннотракторная мастерская, имевшие около 1000 тракторов, 100 комбайнов и 200 автомашин. Тем не менее, в трудпоселенческом сельском хозяйстве резко преобладал ручной и конно-ручной труд. В 1937 г. валовый сбор урожая в «кулацкой ссылке» составил (в тоннах): зерно – 294 859,3; хлопок – 14 119,4; масленичные и технические культуры – 4161,3; рис – 496,0; картофель – 167 800,5; овощи – 38 274,1; кормокорнеплоды – 14 041,0; сено – 402 284,5; силос – 45 241,3; грубые корма – 229 583,3[81]. Развивалось трудпоселенческое животноводство, насчитывавшее на 1 января 1938 г. 56,3 тыс. голов рабочего скота, 196,3 тыс. голов крупного рогатого скота, 62,3 тыс. свиней, 224,0 тыс. овец и коз[82].

В 1938 г. в основном завершился процесс трансформации трудпоселенческих артелей в обычные колхозы. Неуставные сельхозартели и кустпромартели были переведены на обычный колхозный и промартельный устав по постановлению СНК СССР от 9 сентября 1938 г. «О переводе неуставных артелей трудпоселенцев на устав артелей»[83].

К 1 января 1938 г. трудпоселенцами было поднято 243 161 га целинных земель. Большая часть последних была поднята в Казахстане (214 605 га). В Таджикистане этот показатель составлял 7340 га, Киргизии – 310, Узбекистане – 10 га. На долю Российской Федерации приходилось 20 896 га поднятых трудпоселенцами целинных земель (Омская область – 9193 га, Красноярский край – 9046, районы БАМа – 1489, Челябинская область – 665, Дальневосточный край – 320, Сталинградская область – 95, Куйбышевская – 60, Оренбургская – 26, Ленинградская – 2 га).

Ряд трудпоселков был организован в болотистой местности, где без осушения болот не только практически невозможно было наладить сельское хозяйство, но и во весь рост вставала сама проблема выживания. К началу 1938 г. трудпоселенцы осушили 2988 га болот, причем исключительно на территории РСФСР. Не менее остро вставала проблема выживания и для тех раскулаченных крестьян, которые были выселены в безводные засушливые районы. Без ирригационного строительства выжить в этих районах было чрезвычайно сложно, не говоря уже о их хозяйственном освоении. Эта проблема касалась, прежде всего, трудпоселенцев, расселенных в Казахстане и Средней Азии. К началу 1938 г. трудпоселенцами было орошено 12 857 га земель, из них 6070 – в Таджикистане, 3052 – Казахстане, 2900 – Киргизии, 575 – Узбекистане, 260 – России.

В комплекс показателей, определявших понятие «освоение малообжитых и необжитых районов», входили и такие, как раскорчевка, расчистка кустарников, строительство дорог, мостов, колодцев и т. д. К началу 1938 г. трудпоселенцами было раскорчевано 183 416 га земель (из них только 110 га в Казахстане, а все остальные в России); площадь расчистки кустарников составила 58 800 га (исключительно на территории РСФСР). К этому времени трудпоселенцами было проложено грунтовых дорог протяженностью 7294 км, из них 7121 км в РСФСР, 168 – Казахстане и 5 км – в других союзных республиках (Украина и Узбекистан). По регионам России этот показатель выглядел следующим образом: Новосибирская обл. – 3812 км, Свердловская – 1139, Архангельская – 724, Омская – 593, Красноярский край – 317, Вологодская обл. – 217, Ставропольский край – 110 и другие регионы – 209 км. Протяженность деревянных мостов, возведенных трудпоселенцами, составляла 21,4 тыс. м, из них свыше 11,2 тыс. м – в Свердловской области и 10 тыс. – в Новосибирской. Количество новых колодцев, построенных трудпоселенцами, составляло 1578 единиц[84].

Органы НКВД не в силах были предотвратить естественные социальнодемографические процессы, приводившие к постепенному размыванию «кулацкой ссылки». Поэтому с изрядной долей пессимизма руководство Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР констатировало в докладной записке в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «Пользуясь ослаблением режима, многие трудпоселенцы разъехались из трудпоселков, проникли на заводы оборонного значения, электростанции и другие предприятия в краевых, областных центрах и различных городах. Снятие их оттуда и водворение в трудпоселок встречает затруднения в связи с тем, что они работают на этих предприятиях ряд лет, приобрели квалификацию, многие сумели получить паспорта, вступили в брак с другими рабочими и служащими и обзавелись в ряде случаев своими домами и хозяйством»[85].

Сотрудников Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР серьезно беспокоило слишком быстрое, по их мнению, обогащение трудпоселенцев. Так, в сентябре 1938 г. начальник этого отдела М. И. Конрадов писал Н. И. Ежову в докладной записке: «…Некоторая часть трудпоселенцев пошла по пути хозяйственного кулацкого роста. Например, в Оборском районе Хабаровской области 64 хозяйства трудпоселенцев имеют по 3–5 коров, по 1 лошади, 2–3 свиньи, 2–3 головы молодняка. Имеют оружие, занимаются охотой. В Иркутской области рост количества скота в личном пользовании трудпоселенцев превышает рост обобществленного стада»[86]. А в докладной записке Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) в феврале 1939 г. отмечалось: «Имеются многочисленные факты хозяйственного обрастания трудпоселенцев, спекуляции, невыполнения ими при попустительстве, а в отдельных случаях и содействии сросшихся с трудпоселенцами комендантов, – госпоставок и платежей. 29 сентября 1938 года № 1818 тов. ЕЖОВЫМ даны указания нач. УНКВД об усилении режима в трудпоселках…»[87]

Поскольку допущение «быстрого кулацкого роста» трудпоселенче-ских хозяйств считалось грубой политической ошибкой органов НКВД, то последние, как это тогда широко практиковалось, сваливали все на «происки врагов народа». Репрессии 1937–1938 гг. коснулись и ряда видных сотрудников НКВД, которые объявлялись виновниками и обогащения трудпоселенцев, и многого другого. Вот выдержка из докладной записки Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «У руководства работой по кулацкой ссылке долгое время находились враги народа (Коган, Молчанов, Берман, Плинер, Фи-рин, Закарьян, Вишневский и др.). Вредительство проводилось по следующим направлениям… Высланные кулаки ставились в привилегированное положение по сравнению с окружающими колхозами. Проводилась политика нового окулачивания трудпоселенцев за счет государства. По представлению врагов народа, орудовавших в НКВД, трудпоселенцы освобождались от госпоставок, налогов и сборов, или пролонгировались и вовсе списывались ссуды уже тогда, когда трудпоселки не только хозяйственно окрепли, но и по своему хозяйственному уровню стояли выше окружающих колхозов…»[88]

Все эти заявления о «происках врагов народа» и т. п. являлись не более как специфической словесной и терминологической эквилибристикой, свойственной тому времени. В действительности дело обстояло совсем иначе. Многие трудпоселенческие хозяйства оказались в настоящей долговой кабале у государства, выбраться из которой в обозримом будущем было совершенно невозможно. Чтобы не допустить их разорения и не сорвать тем самым хозяйственное освоение малообжитых земель, местные органы власти, включая органы НКВД, на протяжении 1930-х гг. довольно часто выступали с ходатайствами о списании с трудпоселенцев ссудной задолженности или ее пролонгации. В ряде случаев эти ходатайства удовлетворялись. Например, по постановлению СНК СССР № СО-1219 от 21 апреля 1937 г. была списана ссудная задолженность с трудпоселенцев Омской области[89].

Заявления о быстром обогащении трудпоселенцев требуют критической оценки. Во второй половине 1930-х гг. в их материальном положении имела место существенная дифференциация. У многих материальное положение стало вполне сносным (по меркам того времени), но еще больше было таких, кто продолжал находиться в состоянии отчаянной борьбы за выживание, едва сводя концы с концами. Так, в отчете по отделам трудовых поселений за 1937 г. записано: «По ОТП Красноярского края основная масса долга числится за неуставными сельхозартелями Чульской и Би-рилюсской комендатур. С момента организации в 1933 году эти артели расходовали полученные ссуды в основном на раскорчевку и расчистку пашни и лугов, на устройство дорог, мостов, колодцев, покупку рабочего и продуктивного скота, приобретение сельхозинвентаря. Безвозвратных кредитов на эти цели артели не получали. Тяжелое финансовое положение артелей осложнилось неурожаями последних лет. В результате артели оказались неплатежеспособными, что подтверждено обследованием, проведенным в 1937 году специальной комиссией с участием представителя Сельхозбанка. В целях оздоровления хозяйственно-финансового положения неуставных артелей Чульской и Бирилюсской комендатур, Красноярский Крайисполком постановлением от 8 января 1938 года возбудил ходатайство перед СНК СССР о списании нереальной задолженности трудпоселенцев и пролонгации платежей по ссудам»[90].

В ходе изучения проблемы выявилось отчетливое несоответствие между решениями высших партийно-советских органов об устройстве спецпереселенцев, их материально-бытовом обеспечении и т. п. и их конкретном воплощением в жизнь. Судя по тому, что было написано в этих решениях, спецпереселенцы, казалось бы, должны были благоденствовать, но в реальной жизни, как правило, все получалось наоборот. В этой связи Н. А. Ив-ницкий, говоря о партийно-правительственных постановлениях по устройству и использованию труда спецпереселенцев, констатирует, что «их было достаточно много, но ни одно из них не было выполнено». Далее он пишет: «Возникает вопрос, почему не выполнялись решения Политбюро – всевластного органа, которому были подчинены и подотчетны все партийногосударственные структуры, не исключая ЦИК и СНК СССР, наркоматы и ведомства, суд и прокуратуру? Объяснение может быть одно: Политбюро не было заинтересовано в выполнении своих решений, а принимало оно их, скорее, чтобы создать видимость заботы о спецпереселенцах»[91].

Ответ Н. А. Ивницкого на поставленный им же вопрос выглядит весьма спорным. Ведь тогда получается, что все решения Политбюро и других высших органов по спецпереселенцам принимались не всерьез, а лишь для «отвода глаз». Это очень сомнительно. По нашему мнению, высшие партийно-советские органы относились к этой проблеме вполне серьезно, включая и вопрос о материальном обеспечении и бытовом устройстве спецпереселенцев. Другое дело, что в их решениях присутствовал солидный налет иллюзорности и утопичности. Здесь, видимо, уместно привести известную современную притчу «хотели как лучше, а вышло как всегда».

Безусловно, прав С. А. Красильников, который, полемизируя с Н. А. Ив-ницким относительно утверждения последнего, что ни одно из директивных указаний Политбюро в отношении спецпереселенцев не было выполнено, указывает на сомнительность этого тезиса. С. А. Красильников совершенно справедливо отмечает: «Точнее было бы считать, что большинство постановлений не выполнялось в полном объеме и в намечаемые сроки». Здесь же он делает совершенно очевидный и бесспорный, по нашему мнению, вывод, что «Политбюро было заинтересовано и в принятии, и в осуществлении своих решений»[92].

В повседневной жизни трудпоселенцы подвергались явной или завуалированной дискриминации. Например, в письме управляющего делами СНК СССР М. Д. Хломова, датированном 17 июня 1939 г. и адресованном наркому внутренних дел СССР Л. П. Берии, наркому земледелия СССР И. А. Бенедиктову и наркому совхозов СССР П. П. Лобанову, говорилось: «По поручению СНК Союза ССР сообщаю, что Совнарком СССР признал нецелесообразным привлечение трудпоселенцев в качестве кандидатов к участию в сельскохозяйственной выставке»[93]. Местные органы НКВД неоднократно уведомляли администрацию, парткомы и профкомы промышленных предприятий и строек о том, что ударникам из числа трудпоселен-цев не следует выдавать путевок на курорты, в дома отдыха и санатории Крыма, Кавказа и т. д., а поощрять их каким-то иным способом, который не повлек бы за собой выезд во время отпуска за пределы района обязательного поселения.

В качестве наказания к спецпереселенцам применялось их переселение из относительно обжитых районов «кулацкой ссылки» в необжитые. Например, осенью 1935 г. по предложению секретаря Западносибирского крайкома партии Р. И. Эйхе за саботаж хлебосдачи и других мероприятий 94 семьи трудпоселенцев в составе 460 человек были переселены из зоны Колыванской комендатуры в отдаленные северные районы края[94].

Ужесточение репрессивной политики в стране в 1937–1938 гг. коснулось и трудпоселенцев. В 1935–1936 гг. было осуждено 6530 трудпоселенцев, в 1937–1938 гг. – 41 215, в 1939–1940 гг. – 5467[95]. Если взять за 100 % общее число осужденных в 1935–1940 гг. трудпоселенцев, то на 1935–1936 гг. приходится 12,3 %, на 1937–1938 гг. – 77,4 % и на 1939–1940 гг. – 10,3 %.

Что касается имущества, оставшегося после смерти или побега спец-переселенцев, то, согласно циркуляру ГУЛАГа ОГПУ от 22 мая 1932 г., оно поступало в полное распоряжение их семей, остававшихся в местах высылки. В отношении имущества умершего спецпереселенца-одиночки принимались обычные меры охраны, установленные действующим законодательством, т. е. оно описывалось и хранилось в распоряжении общегражданских органов, извещенных о факте и составе оставшегося имущества. Имущество же бежавших спецпереселенцев-одиночек сохранялось в течение шести месяцев, после чего подвергалось конфискации[96].

Многие тысячи людей, в отношении которых было признано, что они выселены неправильно, были освобождены из «кулацкой ссылки». Однако удельный вес освобожденных по сравнению с такими составляющими убыли, как смертность и побеги, был весьма незначительным. Так, в первые месяцы 1930 г. в зону Кулайской комендатуры (Западная Сибирь) поступил 8891 спецпереселенец, из них к августу того же года оставались в наличии 1607 человек, а 6910 убыло (6222 бежало, 80 умерло и 208 освобождено)[97].

Таким образом, в данном случае удельный вес освобожденных к общему числу убывших составил всего лишь 3 %.

В Северном крае «за все время пребывания» и до 1 декабря 1930 г. из 230 370 спецпереселенцев умерло 21 213 человек, отправлено на родину 35 400 детей, возвращено неправильно высланных 1390 человек, отпущено на поруки 68, оставлено на свободное жительство в Севкрае 26 500 неправильно раскулаченных и 2100 сектантов («федоровцев»), 502 человека отправлены в другие районы спецпоселений и в бегах числились 15 458 человек. Таким образом, из 230 370 завезенных в 1930 г. в Северный край раскулаченных к 1 декабря того же года там состояло на учете только 127 739 спецпереселенцев[98].

До июля 1931 г. расселением, трудоустройством и другими вопросами, связанными со спецпереселенцами, ведали краевые и областные исполкомы. Постановлением СНК ССР от 1 июля 1931 г. «Об устройстве спецпереселенцев» их административное управление и хозяйственное устройство и использование были поручены ОГПУ. Специальные (трудовые) поселения ГУЛАГа (последний до 1934 г. входил в систему ОГПУ, с 1934 г. – в систему НКВД) для высланного кулачества были организованы согласно постановлениям СНК СССР от 16 августа 1931 г. № 174с, от 20 апреля 1933 г. № 775/146с и от 21 августа 1933 г. № 1796/393с. По этим постановлениям на ГУЛАГ была возложена ответственность за надзор, устройство, хозяйственно-бытовое обслуживание и трудоиспользование выселенных кулаков.

В июле 1938 г. для административного обслуживания 1741 трудпоселка имелись 150 районных и 800 поселковых комендатур. В 1937 г. аппарат отделов трудовых поселений и комендатур насчитывал более 2,5 тыс. человек. Руководство комендатурами осуществлялось отделами мест заключения (ОМЗ) и трудовых поселений УНКВД, а в центре – ГУЛАГом НКВД СССР. Аппарат Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР, отделений трудовых поселений ОМЗ УНКВД, районных и поселковых комендатур содержался за счет 5 % отчислений (до августа 1931 г. – 25 %, до февраля 1932 г. – 15 %) с заработной платы трудпоселенцев, занятых в хозоргани-зациях. Так, в 1937 г. на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений было израсходовано 17 млн руб., а 5-процентные отчисления от зарплаты трудпоселенцев составили 27,4 млн руб.[99]

В большинстве трудпоселков взаимоотношения между трудпоселенца-ми и сотрудниками комендатур сложились, можно сказать, нормальные. Однако имели место факты немотивированных издевательств и глумлений над спецпереселенцами со стороны поселковых комендантов, их помощников и стрелков охраны. В начале 30-х гг. практиковалось назначение на эти должности расконвоированных заключенных, не отбывших срок наказания за уголовные преступления. Чаще всего именно от них спецпе-реселенцы терпели всякого рода обиды и унижения. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 8 апреля 1932 г., надлежало к 15 мая 1932 г. снять с должностей комендантов, их помощников и стрелков всех заключенных, независимо от статей судимости[100].

Произвол сотрудников аппарата надзора над спецпереселенцами нельзя назвать безграничным, так как время от времени они привлекались за свои действия не только к административной, но и к уголовной ответственности. Так, в конце 1931 г. три поселковых коменданта из Чердынского и Чусовского районов Урала, уличенные в умышленных убийствах спецпереселенцев, по постановлению Коллегии ОПТУ были приговорены к высшей мере наказания с заменой 10 годами заключения в концлагерь[101]. Имели место также довольно суровые наказания комендантов (до 10 лет лишения свободы) за систематические избиения спецпереселенцев, изнасилования женщин-спецпереселенок, присвоение присылаемых в адрес спецпереселенцев денег и почтовых посылок и др.

По данным на 1 января 1938 г., в составе 880 007 трудпоселенцев (в это число не вошли 130 742 человека, восстановленные в правах до принятия Конституции 1936 г., которые не имели ограничений в выборе профессий и не включались в учет по трудоиспользованию) насчитывалось 420 615 трудоспособных (47,8 %) и 459 392 нетрудоспособных (52,2 %). Из общего числа трудоспособных на работах было занято 353 927 человек, или 84,1 %[102].

Десятки тысяч трудпоселенцев влились в коллективы крупнейших промышленных предприятий страны. Например, в начале 1938 г. 8304 труд-поселенца работали на Магнитогорском металлургическом комбинате, 2126 – Кузнецком металлургическом комбинате, 2809 – на Уралвагон-строе, 1727 – Уралвагонзаводе, 2240 – Тагилстрое, 658 – Уралмаше, 19115 – комбинате «Карагандауголь»[103]. В отдельных районах спецпересе-ленцы стали составлять большинство рабочих и служащих. Так, в общем балансе работающих на всех предприятиях г. Кировска Мурманского округа в 1934 г. спецпереселенцы составляли более 60 %[104].

Число ударников в массе работающих трудпоселенцев постоянно росло, причем подчас довольно стремительно. Так, в начале 1933 г. на предприятиях г. Кировска насчитывалось 1690 ударников-трудпоселенцев, а к началу 1935 г. их число возросло до 4366, что составляло 41,6 % от общего количества работавших в Кировске трудпоселенцев[105].

До сентября 1935 г. не существовало единого подхода к вопросу о социальном страховании трудпоселенцев. На одних предприятиях, где они работали, на них были распространены действующие законы о социальном страховании, на других – нет. В циркуляре ЦК профсоюза работников административных учреждений, ГУЛАГа и Финансового отдела НКВД СССР от 22 сентября 1935 г. указывалось, что «все трудпереселенцы (б. кулаки), где бы они не находились, если они работают в предприятиях и учреждениях по найму, подлежат социальному страхованию, и, следовательно, они имеют также все права на получение пенсий, пособий по временной нетрудоспособности и т. д. на общих основаниях наравне с нечленами профессиональных союзов». Этот циркуляр обязал ввести социальное страхование трудпоселенцев на всех предприятиях и в учреждениях, где они работали[106].

По постановлению Секретариата ВЦСПС «Об условиях труда и социальном страховании спецпереселенцев» от 27 июля 1936 г. в стаж, необходимый для назначения пенсий и пособий, не засчитывалось время до 1 августа 1931 г.[107] Вся жизнь и деятельность этих людей до 1931 г. считалась «эксплуататорским прошлым» и не засчитывалась в трудовой стаж. В дальнейшем выяснилось, что среди спецпереселенцев имеются люди не из числа бывших кулаков, работавшие много лет по найму. Поэтому в постановлении ВЦСПС от 11 августа 1937 г. было сделано уточнение, согласно которому в трудовой стаж не засчитывалось время до 1 августа 1931 г. только спецпереселенцам из числа бывших кулаков[108].

В соответствии с постановлением СНК СССР № 174с от 16 августа 1931 г. спецпереселенцы, расселенные в 1930–1931 гг., освобождались от уплаты всех государственных и местных налогов и сборов до 1 января 1934 г.[109] Для спецпереселенцев, занятых в сельском хозяйстве Северного Казахстана, эта льгота была продлена до 1 января 1935 г.[110] По истечении этих сроков спецпереселенцы были обязаны уплачивать все налоги и сборы на общих основаниях. Однако жизнь вносила коррективы, вызванные тяжелым положением трудпоселенческих хозяйств, и заставляла директивные органы принимать решения о продлении этих сроков. Так, в постановлении Наркомфина СССР от 27 июня 1933 г. было записано: «Освободить трудпоселенцев в Западной Сибири и Казахстане от всех налогов и сборов до 1-го января 1936 года»[111].

По постановлению СНК СССР от 11 октября 1935 г. от госпоставок в 1935–1936 гг. зерна, картофеля и продуктов животноводства было освобождено подсобное сельские хозяйство трудпоселенцев, занятых в промышленности[112].

Трудпоселенцы обязаны были погасить все ссуды, выдававшиеся государством на хозяйственное и иное освоение трудссылки. Так, в 1937 г. трудпоселенцами было погашено ссуд по задолженности на сумму около 10,5 млн руб. (остаток ссудной задолженности 1 января 1938 г. составлял почти 68,2 млн руб.)[113].

Трудовое использование трудпоселенцев производилось на основе договоров, заключенных УНКВД с хозорганами. Трудпоселенцы в оплате труда и других условиях работы приравнивались ко всем рабочим и служащим, за исключением: в профсоюз не принимались и из их зарплаты удерживалось 5 % на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений[114]. В августе 1937 г. начальник ГУЛАГа И. И. Плинер в докладной записке на имя Н. И. Ежова сетовал по поводу того, что «хозяйственные организации в ряде районов прекращают производить 5 %-ные отчисления из зарплаты трудпоселенцев, расходуемые на содержание комендатур трудовых поселений и на их административно-хозяйственные расходы. Этот отказ они мотивируют 135-й статьей Конституции, по шторой трудпоселенцы являются полноправными гражданами»[115].

Коменданты спецпоселков вели списочный учет тылоополченцев в возрасте от 18 до 45 лет. Тылоополченцы – лица призывных возрастов из числа лишенных избирательных прав (лишенцев). Вместо службы в армии они в течение двух-трех лет должны были выполнять трудовую повинность. Мобилизованные тылоополченцы жили в казармах, в условиях полувоенного режима, использовались на тяжелых работах (добыча угля, лесоразработки).

Однако в отношении раскулаченных крестьян – спецпереселенцев призывных возрастов дело ограничивалось обычно только проведением списочного учета. Политическое руководство СССР опасалось призывать их даже в тыловое ополчение. В разделе «Об использовании на работах оборонно-стратегического значения тылоополченцев, находящихся в спецпоселках» постановления СНК СССР «О хозяйственном устройстве и трудовом использовании спецпереселенцев, расселенных в Западной Сибири и Северном Казахстане» от 4 апреля 1932 г. говорилось: «Разъяснить, что спецпереселенцы призывного возраста не подлежат призыву в армию, в том числе и в части тылового ополчения»[116].

В 1930-х гг. трудпоселенцы в армию не призывались и на учете в военкоматах не состояли. Предпринимались также меры, чтобы они самостоятельно не овладевали военными знаниями и навыками. В письме от 15 мая 1932 г. «Всем нач. отд. по С/ПЕРЕСЕЛЕНЦАМ ПП ОГПУ» за подписью М. Д. Бермана указывалось: «В циркуляре № 389/ГУЛ от 13/Х–31 г. перечислены те добровольные общества группы содействия, которые могут быть организованы в спецпоселках, а именно: СВБ, ОДД, ОДН, Автодор, РОКК. Однако на местах до сих пор продолжают организовывать группы содействия Осоавиахиму и МОПР. Надо иметь в виду, что организация Осоавиахима содействует военизации спецпереселенческой молодежи, что должно быть пресечено самым решительным образом… Все имеющиеся организации Осоавиахима и МОПРа распустить путем тактичного слияния их с другими группами содействия, организация которых разрешена… В работе групп содействия всех добровольных обществ необходимо тщательно избегать занятий и работ, содействующих военизации спецпересе-ленческой молодежи…»[117]

Поскольку перечисленные выше аббревиатуры малопонятны современному читателю, то мы даём их расшифровку: СВБ – Союз воинствующих безбожников; ОДЦ – Общество «Друг детей»; ОДН – Общество «Долой неграмотность»; Автодор – Всесоюзное общество содействия автомобильному и дорожному транспорту; РОКК – Российское общество Красного Креста; Осоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР; МОПР – Международная организация помощи борцам революции.

В число мер по недопущению военизации спецпереселенцев входили и ограничения на владение ими охотничьими ружьями. Для многих труд-поселенческих семей это было достаточно серьезной проблемой, так как охота на диких животных и птицу занимала заметное место в их стратегии выживания. В разъяснении ГУГБ НКВД и ГУЛАГа от 8 мая 1937 г. отмечалось, что «выдача разрешений на право приобретения и хранения охотничьих ружей трудпоселенцам, как правило, запрещается» и что «правом на приобретение охотничьих ружей могут пользоваться только трудпоселенцы, состоящие в организованных, с ведома ОТП, охотничьих бригадах, ведущих плановую заготовку пушнины и сдающие продукцию по договорам заготовительным организациям». В этом разъяснении подчеркивалось, что «ружья должны храниться в поселковых или районных комендатурах и выдаваться охотникам только на сезон охоты и по его окончании подлежат возвращению в комендатуру на хранение», а «трудпоселенцев, хранящих без разрешения охотничьи ружья, привлекать к уголовной ответственности»[118].

Стремлением органов ОГПУ–НКВД перекрыть все каналы возможной самостоятельной военизации трудпоселенцев вызывалось и недопущение трудпоселенческой молодежи к сдаче норм на значки «Ворошиловский стрелок» и «Готов к Труду и Обороне»[119]. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 4 декабря 1932 г. запрещалась даже организация пионерских отрядов из детей спецпереселенцев[120].

Во второй половине 30-х гг. происходило постепенное снятие запретов на мероприятия, могущие способствовать военизации трудпоселенцев. Но это касалось только детей. По приказу ГУЛАГа от 20 апреля 1936 г. разрешалась организация пионерских отрядов из детей трудпоселенцев[121]. 21 июля 1939 г. вышло разъяснение Всесоюзного комитета по делам физкультуры, согласно которому трудпоселенческая молодежь (только школьного возраста) допускалась к сдаче норм на значки «ГТО» и «БГТО»[122]. Однако к сдаче норм на значок «Ворошиловский стрелок» по-прежнему не допускались даже школьники.

Из года в год в трудпоселках росло число жителей, не являвшихся трудпоселенцами. В начале 1932 г. таковых было учтено 4234 человека[123]. В последующие годы их число значительно возросло. Они не входили в общую численность спецпереселенцев (трудпоселенцев). Это были бывшие спецпереселенцы, освобожденные из «кулацкой ссылки», но по разным причинам не покидавшие трудпоселки, а также свободные граждане – рабочие и служащие (в основном системы Наркомлеса), которым в силу специфики своей работы было удобно проживать в трудпоселках. Сюда же входили тысячи свободных людей, прибывших к своим родственникам-трудпоселенцам, а также осевшие в трудпоселках всякого рода командированные, вербованные и т. п.

Случаи смешанных браков между трудпоселенцами и свободными гражданами постепенно учащались. В одном из документов Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР (февраль 1939 г.) отмечалось: «Многочисленны случаи вступления в брак трудпоселенцев (на трудпоселках) с другими гражданами, которые, уезжая к себе на родину или на другую работу, требуют освобождения своих жен. Существует практика освобождения их по согласованию с УГБ из трудпоселка, если на них нет компрометирующих данных и нет основания полагать, что брак является фиктивным с целью побега из трудпоселка»[124].

Десятки тысяч свободных людей прибывали в трудпоселки с целью соединения семей. Как правило, они сохраняли статус свободных граждан и могли при желании покинуть трудпоселки (хотя и имели место факты, когда их ставили на учет трудпоселений). Только в 1934–1938 гг. на соединение со своими семьями в «кулацкую ссылку» прибыло 31 352 свободных граждан (в 1934 г. – 8022, 1935 г. – 9692, 1936 г. – 6195, 1937 г. – 3758, 1938 г. – 3685)[125].

Тысячи свободных граждан приезжали в спецпоселки на короткий срок на свидания со своими родственниками-спецпереселенцами. В циркуляре ОГПУ от 14 октября 1932 г. говорилось: «В связи с поступающими запросами с мест о том, как надлежит поступать с родственниками высланных кулаков, приезжающих в спецпоселки на свидания к спецпереселенцам, разъясняется, что приезжающие на свидания оставшиеся не высланными члены кулацких семей по приезде в спецпоселки никаким ограничениям по задержанию не подвергаются, сохраняя за собой право свободного выезда обратно из спецпоселка»[126].

В документах ОГПУ–НКВД нет сведений сводного характера о национальном составе спецпереселенцев (трудпоселенцев). Совершенно ясно, что их национальный состав был чрезвычайно пестрым, причем на первом месте по численности находились русские, на втором – украинцы. Так, 1 января 1935 г. в г. Кировске Мурманского округа насчитывалось 18 300 трудпоселенцев 32 национальностей, из них 13 553 русских (74,0 %), 1196 украинцев (6,5 %) и 3551 (19,5 %) относились к 30 другим национальностям[127]. Данные о половозрастном составе трудопоселенцев по состоянию на 1 июля 1938 г. приведены в табл. 4.

По отдельным отрывочным сведениям об образовательном уровне взрослых спецпереселенцев можно сделать вывод, что в начале 30-х годов примерно ¾ из них являлись грамотными и имели образование, как правило, в объеме начальной школы. Впоследствии удельный вес грамотных еще более повысился в процессе ликвидации безграмотности, которая в той или иной степени коснулась и спецпереселенцев. В ряде районов охват спецпереселенцев ликбезом бьш весьма значительным. Так, из общего количества взрослого населения спецпереселенцев Хибиногорска (Ки-ровска) Мурманского округа 3635 человек (или 26 %) были неграмотными или малограмотными, но к началу 1935 г. 3374 из числа последних прошли обучение в пунктах ликбеза[129].

В первой половине 30-х годов у сотрудников комендатур не было ясности в вопросе, следует ли записывать в метрики детям, что они – дети спецпереселенцев (трудпоселенцев). Этот вопрос был окончательно решен в конце 1935 г. На рапорте зам. наркома внутренних дел СССР М. Д. Бермана от 29 октября 1935 г. по вопросу о записи в актах гражданского состояния детей трудпоселенцев Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Трудпо-селенцы будут восстановлены, поэтому надо записывать так, как хотят родители. В метриках писать, что это ребенок трудпоселенца – не следует и не к чему. Г. Я. 1 /XI»[130]. В инструкции Отдела актов гражданского состояния (ОАГС) НКВД СССР от 8 декабря 1935 г. разъяснялось, что в случае, если родители носят разные фамилии и один из них является трудпосе-ленцем, фамилия ребенку присваивается по соглашению родителей. Труд-поселенческое происхождение ребенка запрещалось указывать не только в выдаваемых свидетельствах о рождении, но и книгах записей актов гражданского состояния[131].

В первое время в «кулацкой ссылке» в плачевном состоянии находилась система школьного обучения. Количество детей школьного возраста только в спецпоселках Урала, Восточной Сибири и Северного Кавказа в 1931 г. превышало 129 тыс., из них охвачено учебой не более 3 %[132]. К середине 30-х годов такое положение в значительной степени удалось выправить, и большинство детей обучалось в школах. Органы власти придавали этому особое значение, поскольку школьное обучение рассматривалось как важный инструмент отрыва детей от влияния на них «реакционных» родителей.

В сентябре 1938 г. в трудпоселках имелось 1106 начальных, 370 неполных средних и 136 средних школ, а также 230 школ профтехобразования и 12 техникумов. Насчитывалось 8280 учителей, из них 1104 были трудпоселенцами. Всеми учебными заведениями трудпоселений было охвачено 217 454 детей трудпоселенцев. Сетью дошкольных учреждений было охвачено 22 029 малолетних детей (с ними занимались 2749 воспитателей). 5472 ребенка, не имевшие родителей, размещались в поселковых детских домах. В трудпоселках имелись 813 клубов, 1202 избы-читальни и красных уголка, 440 кинопередвижек, 1149 библиотек[133]. По постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках» разрешалось детей трудпоселенцев, окончивших неполную среднюю школу, принимать на общих основаниях как в техникумы, так и в другие специальные средние учебные заведения, а окончивших среднюю школу – допускать на общих основаниях в высшие учебные заведения[134].

Таблица 4

Половозрастной состав трудпоселенцев (по состоянию на 1 июля 1938 г.)[135]

Категории

Численность

Удельный вес в процентах

Мужчины

247 961

28,53

Женщины

261 774

30,12

Подростки от 14 до 16 лет

69 267

7,97

Дети до 14 лет

290 189

33,38

Всего

869 191

100

Примечание: В эту статистику не вошли 128 148 трудпоселенцев, восстановленных в избирательных правах до принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 г.

Принятию решения о возможности обучения детей трудпоселенцев в высших и средних специальных учебных заведениях наравне со свободными гражданами способствовали весьма лестные оценки в отношении учащейся трудпоселенческой молодежи, звучавшие в докладных записках местного партийно-советского руководства и органов НКВД. Так, в августе 1935 г. Северный крайком партии в своем письме в ЦК ВКП(б) так характеризовал выпускников неполных средних школ в трудпоселках: «Среди учащихся есть очень одаренные, талантливые ребята, у которых большое стремление продолжить образование. По своему мировоззрению это вполне советски настроенная молодежь, что является одним из ярких доказательств претворения в жизнь идеи о переделке сознания людей»[136].

Весной 1936 г. был положительно решен вопрос об освобождении из «кулацкой ссылки» лиц, поступивших в институты, техникумы и т. д. Согласно циркуляру НКВД СССР от 15 апреля 1936 г. и разъяснению ГУЛАГа от 20 апреля того же года, освобождению из трудпоселков подлежала труд-поселенческая молодежь, поступившая в высшие и средние специальные учебные заведения только после извещения учебного заведения о принятии заявителя в число учащихся. Для прохождения приемных экзаменов разрешался временный выезд из трудпоселков с выдачей на руки удостоверения на срок выезда. Этот же порядок освобождения и выезда из мест поселений распространяется и на молодежь, поступившую в 8–10 классы средних школ, при отсутствии последних в данном трудпоселке[137].

Поступление на учебу в высшие и средние специальные учебные заведения на практике превратилось в наиболее распространенный легальный способ освобождения из «кулацкой ссылки». Только в 1939–1940 гг. на учебу был освобожден 18 451 трудпоселенец[138]. И это без учета десятков тысяч юношей и девушек, освобожденных в 1939–1940 гг. по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г., о чем речь ниже.

В начальный период все выселенные кулаки были лишены избирательных прав. С 1933 г. стали восстанавливаться в этих правах дети, достигшие совершеннолетия. В постановлении Президиума ЦИК СССР от 17 марта 1933 г. «О порядке восстановления в избирательных правах детей кулаков» указывалось: «Дети высланных кулаков, как находящиеся в местах ссылки, так и вне ее, и достигшие совершеннолетия, восстанавливаются в избирательных правах районными исполкомами по месту жительства при условии, если они занимаются общественно полезным трудом и добросовестно работают»[139].

Что касается взрослых, то восстановление их в избирательных правах до 1935 г. производилось строго в индивидуальном порядке по истечении, как правило, 5-летнего срока с момента выселения и наличии положительных характеристик о поведении и работе. Первый опыт освобождения спецпереселенцев – передовиков производства был произведен в 1932 г. В письме Г. Г. Ягоды от 5 мая 1932 г., адресованном начальникам ПП ОГПУ ряда областей, краев и республик, говорилось: «ЦИК СССР досрочно восстановил в правах спецпереселенцев в Вашем Крае по прилагаемому при сем списку… На общих собраниях широко объявить во всех без исключения спецпоселках Вашего Края (Области) о досрочном восстановлении ЦИК СССР по ходатайству ОГПУ и хозорганизаций этой группы спецпереселенцев, доказавших своей честной работой, высокой производительностью труда и поведением лояльное отношение к Советской власти… Среди восстановленных в правах провести широкую кампанию с тем, чтобы они добровольно остались жить и работать на тех предприятиях, на которых они работают в данный момент… Восстановленные лица имеют право выезда из спецпоселка, пользуются всеми правами граждан СССР и к ним не могут быть применены никакие меры ограничения…»[140]

Практика восстановления спецпереселенцев в гражданских правах была законодательно закреплена специальным постановлением ЦИК СССР от 27 мая 1934 г.[141] Большинство освобожденных спецпереселенцев, несмотря на проводившуюся с ними пропагандистскую работу, выезжало из мест поселений, что вызывало серьезную озабоченность руководства ОГПУ– НКВД. 2 января 1935 г. М. Д. Берман в письменном рапорте на имя Г. Г. Ягоды отмечал: «…На 1-е ноября 1934 г. со дня существования трудпоселков всего восстановлено в правах 8505 семей – 31 364 человека, из которых осталось в трудпоселках 2488 семей – 7857 человек, или 25,1 % к числу восстановленных… По Северному Краю из восстановленных в правах 9621 чел. осталось в трудпоселках 968 человек… Для недопущения в будущем подобных явлений считаю необходимым предложить Нач. Управлений УНКВД следующее: 1. Воспретить массовое восстановление спецпереселенцев в гражданских правах; 2. Восстанавливать в правах в индивидуальном порядке исключительно хозяйственно закрепившихся спецпереселенцев в местах их вселения; 3. Развернуть массовую работу среди восстанавливаемых спецпереселенцев по их добровольному закреплению в трудпоселках; 4. Не допускать возвращения восстановленных в правах спецпереселенцев в районы их прежнего местожительства…»[142]

На этом рапорте Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Надо немедленно дать указание, что восстановление в правах не дает права отъезда. Если нет закона, то надо войти или в ЦК или в ЦИК. Составьте записку и приведите эти цифры. 5.1. Г. Я.»[143]. Не удовлетворившись этим, Г. Г. Ягода написал И. В. Сталину письмо следующего содержания (письмо датировано 17 января 1935 г.):

«Постановлением ЦИК СССР от 27/V-34 г. о восстановлении трудпоселенцев в гражданских правах, безусловно, предполагалось оседание восстановленных в местах поселения.

Однако, поскольку специального пункта в закон внесено не было, по мере восстановления в правах отмечены массовые выезды трудпоселенцев из мест поселения, что срывает мероприятия по освоению необжитых мест.

Вместе с тем, возвращение восстановленных трудпоселенцев в те края, откуда они были выселены, – политически нежелательно.

Считаю целесообразным издание ЦИКом Союза ССР дополнения к постановлению от 27 мая 1934 года, где должно быть указано, что восстановление в правах трудпоселенцев не дает им права выезда из места вселения»[144].

В постановлении ЦИК СССР от 25 января 1935 г. говорилось: «Восстановление в гражданских правах высланных кулаков не дает им права выезда из мест поселений»[145]. Это сильно девальвировало понятие «восстановление в правах». Если в 1932–1934 гг. восстановление в избирательных правах во многих случаях влекло за собой и освобождение из «кулацкой ссылки» и получение вслед за этим более или менее полноценного статуса полноправного гражданина, то с 1935 г. положение довольно резко изменилось. Теперь восстановленные в правах лишались возможности выезда из трудпоселков и сохраняли статус трудпоселенцев. Для них это событие мало что теперь меняло в их жизни, за исключением снятия некоторых ограничений по передвижению, выбору работы и места жительства внутри «кулацкой ссылки». Фактически в таком же положении оказались и остававшиеся в «кулацкой ссылке» восстановленные в правах в 1932–1934 гг., однако некоторым из числа последних в 1938–1941 гг. по решениям местных органов власти было разрешено покинуть трудпоселки и выехать к избранным ими местам жительства[146].

С 1932 г. установилась практика ограничений распространения соответствующих прав на членов семей восстановленных в правах. Это право распространялось только на жен и детей восстановленных в правах, а остальных членов семьи (родители, братья, сестры и др.) это не касалось. Если семья состояла из отца, матери и детей и в правах восстанавливался отец, то соответствующие права получали все члены данной семьи, а если в правах в такой семье восстанавливался кто-то из детей, не состоящий в браке и не имеющий собственных детей, то он (она) оставался единственным членом семьи, обладающим таким правом. В 1935–1936 гг. было восстановлено в правах 115 676 трудпоселенцев[147].

Однако восстановление в избирательных правах отнюдь не являлось синонимом полноправности. Трудпоселенцы по-прежнему ощущали себя несвободными, неполноправными людьми. В соответствии со статьей 135 принятой 5 декабря 1936 г. Конституции СССР трудпоселенцы были объявлены полноправными гражданами. На рубеже 1936/37 г. в трудпоселках царил эмоциональный подъем; многие надеялись, что им скоро разрешат вернуться в родные сёла и деревни. Вскоре наступило разочарование. Трудпоселенцам внушали, что хотя они и имеют теперь статус полноправных граждан, но… без права покинуть установленное место жительства. Это обстоятельство делало «полноправие» трудпоселенцев декларативным. В августе 1937 г. И. И. Плинер писал Н. И. Ежову в докладной записке: «За последние три-четыре месяца усилилась подача жалоб трудпоселенцами в центральные и местные правительственные учреждения, в которых они жалуются на то, что, несмотря на принятие новой Конституции, в их правовом положении не произошло никаких изменений»[148].

В конце 1936 – начале 1937 г. имели место отдельные факты возвращения бывших кулаков в сёла и деревни, где они проживали до раскулачивания. Некоторым из них по решениям местных органов власти были предоставлены дома, приусадебные участки и возвращена часть конфискованного движимого имущества. Однако подобная практика уже весной 1937 г. была пресечена. В разъяснении Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского от 14 апреля 1937 г., направленном в СНК СССР, отмечалось, что «лица, высланные за конкретные преступления, или как социально опасный элемент на определенный срок по отбытии этого срока имеют право вернуться в прежние места жительства», а лица, «высланные в порядке раскулачения в спецпоселки, в силу постановления ЦИК СССР от 25/1–1935 г. (Собр. Зак. СССР 1935 г. № 7 ст. 57) права возвращения в прежние места жительства не имеют»[149]. А в разъяснении Наркомата юстиции СССР от 14 апреля 1937 г. говорилось, что ст. 135 Конституции СССР «не имеет никакого отношения к вопросу о ссылке и высылке» и «ранее высланные не имеют права требовать своего возвращения на места прежнего жительства со ссылкою на 135 ст. Конституции СССР»[150].

После принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 г. трудпоселенцы, как и все взрослые граждане, вносились в списки избирателей и участвовали в выборах в Верховный Совет СССР, республиканские и местные Советы. Например, в постановлении Президиума Верховного Совета РСФСР от 21 октября 1939 г. «О ходе подготовки к выборам в местные Советы депутатов трудящихся» указывалось: «Установить, что в спецпоселениях избирательные округа и избирательные участки по выборам в краевые, областные, окружные и сельские Советы депутатов трудящихся образуются на общих основаниях»[151].

Все это, однако, не могло заслонить в сознании трудпоселенцев очевидного факта, что они лишены свободы и фактически находятся в ссылке. Естественным поэтому было стремление несвободных людей вырваться на свободу. Широкий размах приняло бегство из «кулацкой ссылки», благо бежать из трудпоселка было несравненно легче, чем из тюрьмы или лагеря. Только с 1932 по 1940 г. из «кулацкой ссылки» бежали 629 042 человека, а было возвращено из бегов за тот же период–235 120 человек (табл. 2). Причем в некоторых районах сосредоточения «кулацкой ссылки» количество бежавших превысило число остававшихся в трудпоселках. Так, в 1938 г. специальная комиссия НКВД обследовала трудпоселки в Архангельской области и установила, что из 89,7 тыс. состоявших здесь на учете трудпоселенцев 38,7 тыс. находились в наличии, а 51,0 тыс. числились в бегах. Активного розыска беглецов обычно не велось. В той же Архангельской области коменданты трудпоселков объявляли их розыск только в том случае, если им случайно удавалось узнать, где проживают бежавшие[152].

До 1937 г. количество бежавших было значительно больше, чем возвращенных из бегов, но эта разница из года в год неуклонно сокращалась. В 1932 г. бежавших было в 5,5 раза больше, чем возвращенных из бегов, в 1933 г. – в 4,0 раза, в 1934 г. – на 92,8 %, 1935 г. – 29,6 %, 1936 г. – 13,5 % и в 1937 г. – на 16,0 %. С 1938 г. картина изменилась – теперь уже, наоборот, возвращенных из бегов стало больше, чем бежавших: в 1938 г. – на 12,6 %, в 1939 г. – на 12,9 %, в 1940 г. – на 3,0 % (см. табл. 2).

Трудно определить состав бежавших по возрасту, полу, национальности и т. д. В отчетах местных органов ОПТУ – НКВД иногда в общей форме констатировалось, что побеги совершают в основном юноши и молодые неженатые мужчины. Это, конечно, не могло не сказаться на трансформации половозрастного состава трудпоселенцев в сторону повышения удельного веса женщин, детей, а также мужчин старших возрастов.

Массовые побеги в основном молодых и здоровых людей приводили к существенному понижению доли трудоспособного контингента в составе трудпоселенцев. Например, в 1934 г. в трудпоселках «Западолеса», расположенных в Коми-Пермяцком округе, Ныробском и Красновишерском районах нынешней Пермской области (это были не все трудпоселки системы «Западолеса»), было выявлено более 2 тыс. семей с количеством до 5 тыс. человек, не имевших в своем составе ни одного трудоспособного. Эти семьи целиком состояли из инвалидов, вдов с малолетними детьми, стариков и прочих нетрудоспособных лиц[153].

Беглецам зачастую весьма сложно было адаптироваться вне «кулацкой ссылки». Это вызывалось не только отсутствием нужных документов и характеристик для прописки и устройства на работу, но и необходимостью скрывать свою подлинную биографию, невозможностью возвратиться в родные селения, где они жили до раскулачивания, и др. Все эти обстоятельства весьма усложняли жизнь беглецам и перспективы ее устройства «на воле». Однако наряду с этими обстоятельствами беглецам приходилось сталкиваться с факторами морально-психологического характера. Вырвавшись из «кулацкой ссылки», они как бы попадали в другую социальную среду, с несколько иным менталитетом и ценностными ориентирами. Например, при тогдашнем менталитете в обществе преобладало одобрительное и даже восторженное отношение к ликвидации кулачества как класса и выселению кулаков в «холодные края», а беглецам из «кулацкой ссылки» приходилось делать над собой усилия, чтобы подлаживаться под эти настроения.

После нескольких лет жизни в «кулацкой ссылке» побег нередко влек за собой серьезные материальные потери, так как приходилось бросать построенные собственными руками жилища, относительно налаженное приусадебное хозяйство и др. Ту часть беглецов, которая в той или иной степени адаптировалась в местах высылки, после побега чаще всего ожидало разочарование, вызванное практической невозможностью достаточно быстро компенсировать указанные потери. Если в «кулацкой ссылке» они прошли мучительный процесс адаптации, то после побега из нее им предстояло как бы повторить этот процесс, может быть, не столь мучительный, но далеко не легкий. И далеко не все были к этому готовы. Сюда же накладывалась ностальгия по своим родным и близким, остававшимся в местах высылки.

Руководствуясь этими мотивами, а также сталкиваясь «на воле» с многочисленными сложностями при адаптации как в бытовом, так и в моральнопсихологическом плане, десятки тысяч беглецов принимали решение вернуться в трудпоселки. В начале 1930-х гг. добровольные возвращения беглецов в спецпоселки были редкостью, но по мере налаживания там более или менее нормальной жизни их число неуклонно увеличивалось (см. табл. 5). Это было возвращение в родную социальную среду с ее особым менталитетом и морально-психологическим климатом, общей трагической судьбой, где бывшие беглецы в психологическом плане чувствовали себя более комфортно.

Таблица 5

Возвращение беглецов в «кулацкую ссылку» в 1935–1939 гг.[154]

Годы

Всего (чел.)

В том числе

насильно возвращенные

добровольно вернувшиеся

чел.

в%

чел.

в %

1935

33 238

20 133

60,6

13 105

39,4

1936

23 075

12 929

56,0

10 146

44,0

1937

17 384

9418

54,2

7966

45,8

1938

10 939

5382

49,2

5557

50,8

1939

8290

4493

54,2

3797

45,8

До 1933 г. спецпереселенцы почти полностью состояли из раскулаченных крестьян. В дальнейшем в их составе появилась сравнительно небольшая «примесь» в лице других категорий. В спецпоселки выселялись колхозники и единоличники по обвинениям в срыве и саботаже хлебозаготовительной и других кампаний, городской деклассированный элемент, «неблагонадежный элемент» из погранзон, а также лица, осужденные органами ОГПУ и судами на сроки от 3 до 5 лет с заменой отбывания срока в местах лишения свободы высылкой в спецпоселки. Специальным постановлением СНК СССР от 26 апреля 1933 г. городской деклассированный элемент, лица, высланные в связи с паспортизацией, а также осужденные органами ОГПУ и судами на срок от 3 до 5 лет с заменой отбывания срока высылкой в спецпоселки, во всех отношениях были приравнены к спецпе-реселенцам[155].

Во время проведения паспортизации весной и летом 1933 г. в Москве, Ленинграде и некоторых других крупных городах был проведен ряд крупномасштабных облав на бродяг, нищих, проституток и прочих полууголов-ных и уголовных элементов, уклонявшихся от «добровольного» выезда из этих городов на соответствующее расстояние (в Москве и Ленинграде – за 101-й километр, в Харькове – за 51-й километр и др.). Уже к 15мая 1933 г. в спецпоселки Западной Сибири из городов европейской части СССР поступило 7985 человек «деклассированного соцвредного элемента»[156]. Деклассированные элементы были начисто лишены такого качества, как трудолюбие. Этим они резко отличались от выселенных крестьян. Коменданты трудпоселков всеми силами старались избавиться от «трудового» пополнения в лице бродяг, нищих и т. п.

В 1933 г. были предприняты попытки организовать цыганские труд-поселки. Объектом этой идеи стали цыгане, кочевавшие в Подмосковье. В рапорте И. И. Плинера на имя Г. Г. Ягоды от 10 июля 1933 г. отмечалось: «Доношу, что операция выселения т. н. “иностранных” цыган из окрестностей Москвы, начатая 28 июня, окончена 9 июля. Всего за этот период изъято и выселено 1008 семей, 5470 человек, в том числе 1440 мужчин, 1506 женщин и 2524 детей. Весь указанный контингент направлен в гор. Томск в трудпоселки ОГПУ Зап. – Сиб. края, где будет расселен в отдельных посёлках по национальному признаку…»[157] Для транспортировки этих цыган было сформировано пять эшелонов, куда погрузили также принадлежавшее им имущество, включая лошадей. Однако идея цыганских труд-поселков рухнула в самой начальной стадии ее осуществления. Цыгане, прибыв в места высылки, упорно не желали здесь обживаться и при первой же возможности совершали массовые побеги. Уже осенью 1933 г. этот контингент трудпоселенцев фактически перестал существовать, так как почти все цыгане бежали. В документах нами не обнаружено никаких указаний о предпринятых мерах по возвращению их назад в места высылки.

В середине 1930-х гг. происходил заметный переход от социальноклассового принципа выселения больших масс людей к национальному. При этом было бы ошибкой возводить «китайскую стену» между принципами, на основании которых происходило раскулачивание, и мотивами последующих этнических чисток. На самом деле они гораздо больше взаимосвязаны, чем это кажется на первый взгляд. Например, на Украине и в Белоруссии в период кампании по раскулачиванию местные немцы и поляки рассматривались чуть ли не как поголовные кулаки. Среди отправленных в «кулацкую ссылку» из числа раскулаченных на Украине и в Белоруссии доля поляков была непропорционально велика[158]. Это являлось следствием того, что на практике применялся комбинированный социально-классовый и этнический принцип выселения – одновременно и антикулацкий, и антипольский. Таким образом, еще в ходе «ликвидации кулачества как класса» в 1930–1933 гг. (при которой национальность человека вроде бы не должна была иметь никакого значения) вызревали симптомы грядущих «чисток» по этническому признаку.

Первой депортацией, которую можно квалифицировать как частичную этническую чистку, стало выселение весной 1935 г. финского населения из погранполосы Ленинградской области и Карелии (решение об этом было принято Бюро Ленинградского обкома ВКП(б) 4 марта 1935 г.). Всего тогда было выселено 5059 финских семей общей численностью 23217 человек, из них 1556 человек попали в трудпоселки Западной Сибири, 7354 – Свердловской области, 1998 – Киргизии, 3886 – Таджикистана, 2122 – Северного Казахстана и 6301 – Южного Казахстана[159]. Эти люди сразу же получили статус трудпоселенцев, т. е. включены в контингент «бывшие кулаки» и в последующем никогда из него не вычленялись.

По постановлению СНК СССР № 776–120сс от 28 апреля 1936 г. была произведена основательная «очистка» от польского населения 800-метровой полосы вдоль тогдашней советско-польской границы. Всего, по данным на 11 октября 1936 г., были выселены 69 283 человека[160]. В течение четырех лет они находились в Казахстане в неопределенном правовом статусе, пока, наконец, по приказу ГУЛАГа от 30 октября 1940 г. не были приравнены к трудпоселенцам (к этому времени их численность на поселении в Казахстане уменьшилась до 41 772 человек)[161]. Кроме того, ряды трудпоселенцев пополнили несколько тысяч выселенных в 1937 г. из Закавказья курдов.

Включение десятков тысяч «неблагонадежных элементов» в состав трудпоселенцев приводило к тому, что термины «трудпоселенцы» и «бывшие кулаки» всё меньше становились синонимами. В конце 1940 г. в составе 977 110 трудпоселенцев 888 449 человек, или 90,9 %, являлись раскулаченными крестьянами с семьями, а 88 661 человек (9,1 %) были, так сказать, «примесью» из числа высланных из крупных городов, погранзон и др. (включая выселенных в течение 1935–1937 тт. финнов, поляков, курдов)[162].

В течение 1930-х гг. постепенно шла на убыль готовность наиболее непримиримой части спецпереселенцев к вооруженной борьбе за изменение своей жизни. В начале 1930-х гг. в местах спецпоселений имели место попытки организации партизанских отрядов, а иногда даже повстанческого войска. Самое крупное спецпереселенческое восстание за всю историю существования спецпоселенческой системы произошло в конце июля 1931 г. в зоне Парбигской комендатуры в Нарымском крае. В нем участвовало до 1,5 тыс. спецпереселенцев. Восстание было подавлено силами ОГПУ, милиции и вооруженного партийно-комсомольского актива. Потери у восставших только убитыми составили 105 человек. Организаторы этого восстания были осуждены, а часть активных участников (несколько сотен человек, включая членов семей) отправлена на поселение в зону отдаленной штрафной Александро-Ваховской комендатуры[163]. Позднее же действия подобного рода в «кулацкой ссылке» если полностью и не прекратились, то, во всяком случае, были сильно минимизированы.

В начале 1930-х гг. в спецпереселенческой среде были распространены «интервенционистские ожидания», суть которых сводилась к тому, что какое-то иностранное государство скоро нападет на Советский Союз и освободит их. Некоторые даже нашествия японских самураев ожидали как спасения. К середине 1930-х гг. подобные настроения довольно резко пошли на убыль. Один из спецпереселенцев, бывший «зажиточный труженик», как он себя назвал, А. И. Панов (Северный край) в апреле 1936 г. писал Сталину: «Нет никаких оснований опасаться, что в случае войны эти люди станут вредить словом или делом. Давно прошло то время, когда они мечтали о войне, как об избавлении и средстве восстановления царского строя. Было это да прошло! Давно они поняли, что победа японцев ли, германцев ли будет означать великую кабалу, что в результате таковой придется выплачивать все многомиллиардные царские долги с процентами за многие годы, что все лучшие земли отойдут победителям, что мы окажемся тем навозом, на который будут насаждать свою “цивилизацию”, свою “арийскую” или “самурайскую” “культуру”, что миллионы молодежи – цвет наций, населяющих Советский Союз (а в том числе и их дети) погибнут и т. д.». И. В. Сталин, прочитав это письмо, передал его Я. А. Яковлеву (заведующий Сельхозотделом ЦК), который написал: «Письмо умного, хитрого врага»[164].

Судя по этой резолюции, Сталин не поверил в искренность автора письма. И напрасно. Письмо было, безусловно, искренним, и в нём отражался наступивший перелом в сознании основной массы спецпереселенцев относительно своего поведения в случае иностранной военной интервенции – от потенциально коллаборационистского к патриотическому.

Десятки трудпоселков были организованы в непосредственной близости от государственной границы СССР. По данным на 1 января 1938 г., дислоцированными в пограничной зоне (на расстоянии менее 100 км от границы) являлись 129 трудпоселков с количеством трудпоселенцев в них 55 969 человек, из них в Мурманской обл. – соответственно 8 и 16 513, Ленинградской – 2 и 3494, Таджикской ССР – 17 и 9434, Казахской ССР –12 и 5241, Дальневосточном крае – 43 и 12988, Украинской ССР – 44 и 7108, Красноярском крае – 3 и 750[165]. Причем в понятие «граница» входило и побережье морей. Так, все указанные выше трудпоселки, нахо-лившиеся в Украинской ССР (территория нынешней Херсонской области), были отнесены к пограничным на том основании, что они располагались на расстоянии менее 100 км от Черного моря.

Некоторые трудпоселенцы убегали за границу. Но это были единичные случаи. Что касается основной массы трудпоселенцев, проживавших в непосредственной близости от границы, то чекисты и пограничники никогда не усматривали в их поведении каких-либо признаков, которые можно было бы истолковать как намерение уйти в сопредельные страны (Финляндию, Афганистан, Китай). Такое поведение трудпоселенцев нельзя объяснять только боязнью задержания при попытке перехода границы и последующего сурового наказания. Оно проистекало из традиционной крестьянской психологии, согласно которой другие страны рассматривались как чужой, «басурманский» мир. Свое же государство, которое хоть их и ограбило и выселило из родных селений, по-прежнему считалось своим государством, своей страной, родиной в широком плане. Трудпоселенцы были составной частью той геополитической и этносоциальной общности, называвшейся тогда советским народом, хотя судьба и забросила их как бы на обочину этой общности. Но только на обочину, а не вне ее. Несмотря на серьезные претензии к собственному государству, эти люди не могли преодолеть в себе психологический барьер, позволявший перейти в «басурманский» мир, в чужую этно-социальную среду. К тому же было ясно, что за кордоном им земли не дадут, что их там, скорей всего, ожидает участь безземельных чужаков и изгоев, а трудпоселенцы по духу оставались крестьянами, нацеленными на ведение индивидуального сельского хозяйства.

В 1930-х гг. шел не только процесс направления людей в «кулацкую ссылку», но и имел место незначительный обратный процесс – процесс освобождения оттуда. Например, только в 1934–1938 гг. из «кулацкой ссылки» было освобождено 31515 человек как «неправильно высланных»[166]. Десятки тысяч людей были освобождены в связи с направлением на учебу, вступлением в брак с нетрудпоселенцами, передачей на иждивение и по другим причинам. Однако эти факты освобождения не имели широкого размаха и не могли серьезно подорвать «кулацкую ссылку».

Одним из каналов освобождения из «кулацкой ссылки» являлась передача на иждивение. В циркулярном распоряжении ГУЛАГа от 29 декабря 1931 г. подчеркивалось, что передачу на иждивение следует производить только в крайних случаях[167]. На практике же эти «крайние случаи» исчислялись десятками тысяч. Коменданты трудпоселков вынуждены были оформлять передачу на иждивение одиноких инвалидов, больных неизлечимым недугом, престарелых, которые не могли самостоятельно обеспечить свое существование. Передача этих людей их родственникам – свободным гражданам, а также в дома старчества и т. п. осуществлялась только после того, как выяснялось, что в трудпоселках некому взять их на иждивение. Только в 1934–1938 гг. из «кулацкой ссылки» было освобождено посредством передачи на иждивение 33 565 человек[168].

Первым правовым актом, реализация которого стала впоследствии (в конце 1940-х – начале 50-х гг.) одним из главных каналов ликвидации «кулацкой ссылки», было постановление СНК СССР № 1143–280с от 22 октября 1938 г. «О выдаче паспортов детям спецпереселенцев и ссыльных», текст которого приводится ниже полностью:

«Детям спецпереселенцев и ссыльных при достижении ими 16-ти летнего возраста, если они ничем не опорочены, – паспорта выдавать на общих основаниях и не чинить им препятствия к выезду на учебу или на работу.

В целях ограничения въезда их в режимные местности, в графе 10 в выдаваемых паспортах делать ссылку на пункт 11 постановления СНК СССР № 861 от 28 апреля 1933 г, предусмотренную постановлением СНК СССР от 8 августа 1936 г. за№ 1441»[169].

Согласно этому постановлению, дети трудпоселенцев, если они лично ничем не были опорочены, по достижении 16-летнего возраста на персональный учета Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР не ставились. 16-летние юноши и девушки получали паспорта на общих основаниях и могли покинуть трудпоселки, но с ограничением проживания в режимных местностях. Однако в первые месяцы после выхода этого постановления никаких освобождений не производилось, так как сотрудники Отдела трудовых поселений, ОМЗ УНКВД и комендатур не знали, по какому принципу это делать. Причем они никак не могли получить соответствующего разъяснения от вышестоящих инстанций. В одной из докладных записок Отдела трудовых поселений в ЦК ВКП(б) говорилось: «Необходимо разъяснение, как применять постановление от 22/Х–1938 г. к достигшим 16-летнего возраста: к моменту издания постановления и позже или же ко всем детям трудпоселенцев, которые в момент высылки были моложе 16 лет. СНК дать такое разъяснение отказался. Необходимо ведомственное разъяснение, так как на местах идет большая путаница в этом вопросе»[170].

В разъяснении зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышева от 27 января 1939 г., направленном начальникам управлений РК милиции республик, краев и областей, указывалось, что паспорта «выдаются только детям спецпереселенцев и ссыльных, которым сейчас исполнилось 16 лет, если они лично ничем не опорочены и если они из спецпоселков и мест ссылки выезжают на учебу или на работу»[171]. Из этого разъяснения вытекало, что круг претендентов на освобождение по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. ограничивался узкими возрастными рамками 1922–1923 гг. рождения, да и то с оговорками (выезд на работу или учебу, отсутствие порочащих данных). В 1939 г. по указанному постановлению СНК СССР из «кулацкой ссылки» было освобождено 1824 человека, что составляло менее 0,2 % от общей численности трудпоселенцев на 1 января 1939 г.[172]

Практика освобождения и выдачи паспортов по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. только для лиц 1922–1923 гг. рождения вызывала недовольство десятков тысяч трудпоселенцев более старших возрастов, но которые в свое время в момент поступления в «кулацкую ссылку» были моложе 16 лет. От них и их родителей в различные инстанции поступали соответствующие прошения. В ряде случаев местные органы НКВД, а также местные партийные и советские органы признавали доводы этих людей вполне справедливыми и отмечали это в своих отчетах и докладных записках в республиканские и общесоюзные органы.

Все это возымело действие. В докладной записке зам. председателя СНК СССР А. Я. Вышинского от 11 ноября 1939 г. на имя В. М. Молотова выражалось несогласие с разъяснением В. В. Чернышова от 27 января 1939 г. «…Так как это разъяснение ограничивает право выезда на учебу и на работу детей спецпереселенцев и ссыльных, достигших шестнадцатилетнего возраста до издания вышеуказанного Постановления СНК СССР, – отмечал А. Я. Вышинский, – полагаю необходимым указанное разъяснение НКВД СССР отменить. Т.т. Вознесенский и Булганин проголосовали за отмену этого разъяснения. Прошу Ваших указаний». На этом документе В. М. Молотов поставил резолюцию: «За отмену незаконного распоряжения т. Чернышова. В. Молотов»[173]. В письме А. Я. Вышинского от 21 ноября 1939 г. на имя В. В. Чернышова (копия – прокурору СССР М. И. Панкратьеву) говорилось, что СНК СССР отменяет разъяснение НКВД СССР от 27 января 1939 г.[174]

В связи с отменой в конце 1939 г. январского (1939 г.) разъяснения НКВД СССР, фактически ограничивавшего круг освобождаемых по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. только лицами 1922–1923 гг. рождения, ситуация с этой проблемой в 1940 г. резко изменилась. Теперь на освобождение по этому постановлению могли претендовать трудпоселенцы, которым в момент поступления в «кулацкую ссылку» в 1930–1931 гг. и позднее не было 16 лет. Нижняя планка претендентов на освобождение опустилась до значительного числа лиц 1915–1916 гг. рождения, а верхняя передвинулась в 1940 г. на лиц 1924 г. рождения (по мере достижения 16-летнего возраста). В 1940 г. по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. был освобожден 77 661 трудпоселенец, или в 42,6 раза больше, чем в 1939 г.[175]

Освобождение в 1939–1940 гг. почти 80 тыс. молодых трудпоселенцев по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. отнюдь не означало, что в «кулацкой ссылке» не осталось людей соответствующих возрастов. В ней продолжали находиться десятки тысяч людей, которые по возрасту могли бы быть освобождены. Одни по каким-то причинам не подавали соответствующих заявлений и, естественно, продолжали оставаться на учете труд-поселений, другие, подав заявления, не могли четко и внятно объяснить, на какую именно работу или учебу они собираются выехать из трудпоселков. В толковании понятия «порочащие факты» царили субъективизм и волюнтаризм. Случалось, что освобождались почти все подавшие заявления, за исключением имевших в своем активе серьезные правонарушения. В то же время в ряде трудпоселков при рассмотрении заявлений производился значительный отсев за счет включения в «порочащие факты» игру в карты, употребление спиртных напитков, драки и потасовки между подростками, недостаточно вежливую манеру разговора с начальством и др.

Вплоть до 1940 г. оставался открытым вопрос о призыве на военную службу бывшей трудпоселенческой молодежи, освобожденной из «кулацкой ссылки» по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. и другим решениям.

27 февраля 1940 г. вышло указание Главного управления РККА «О порядке приписки к призывным участкам трудпереселенческой молодежи», в котором говорилось (приводим весь текст):

«1. На основании статьи 30 Закона о всеобщей воинской обязанности к категории лиц сосланных и высланных относятся также и трудпе-реселенцы.

Призывников из числа трудпереселенческой молодежи, состоящей на учете местных органов ОТП ГУЛАГ НКВД, к призывным участкам не приписывать, учет их не вести и в Красную Армию и флот не призывать.

Лица, указанные в статье 30 Закона о всеобщей воинской обязанности, также не подлежат приписке к призывным участкам.

2. На основании постановления СНК СССР за № 1143–280с от 22 октября 1938 года, дети трудпоселенцев при достижении 16-летнего возраста, если они лично ничем не опорочены, освобождаются из трудовых поселков с выдачей паспортов, но с ограничением проживания в режимных городах.

Освобожденная из трудовых поселков призывная молодежь подлежит приписке к призывным участкам и призыву в Армию с зачислением в кадровые части по особому указанию НКО СССР»[176].

Таким образом, указание ГУ РККА от 27 февраля 1940 г. подтвердило незыбленность прежней практики, а именно: все лица, сохраняющие статус трудпоселенца, на военную службу не призываются. Исключение делалось только для молодежи, освобожденной по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г., т. е. для лиц, уже не имевших статуса трудпоселенца.

К концу 1930-х гг. подавляющее большинство трудпоселенцев продолжало оставаться без паспортов. Они не выдавались даже трудпоселенцам, работавшим в угольных шахтах и проживавшим в шахтных поселках бок о бок со свободными гражданами. В августе 1939 г. зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышев в письме на имя секретаря Президиума Верховного Совета СССР А. Ф. Горкина сообщал: «Трудпоселенцам, проживающим в зоне шахтных поселков, паспорта выдаваться не будут. Этот контингент будет прописываться по справкам комендатур трудпоселков…»[177] Во второй половине 1939 г. некоторым трудпоселенцам, работавшим на строительстве, лесосплаве и в других отраслях народного хозяйства по трудовым соглашениям, заключенным между ними и хозорганами, было разрешено выдавать паспорта с отметкой в графе 10-й: «Годен для проживания в таком-то районе». Лица, вступившие в брак с нетрудпоселенцами, обычно получали право на выезд в избранные ими места жительства и на получение паспортов.

В апреле 1939 г. Л. П. Берия представил в ЦК ВКП(б) и СНК СССР на утверждение проект партийно-правительственного постановления об «уточнении правового положения трудпоселенцев». По своей сути проект был ориентирован на наиболее радикальное за все 1930-е годы реформирование «кулацкой ссылки». В частности, предусматривалось упразднение комендатур с возложением функций последних на районные отделы милиции. Однако НКВД сделал всё возможное, чтобы не допустить такой «реформы», вследствие которой могла быть нарушена создававшаяся в течение почти десятилетия система «трудовой ссылки». Проект обсуждался и уточнялся на протяжении почти двух лет, пока, наконец, в марте 1941 г. руководство НКВД само не уведомило СНК о «неактуальности этого вопроса» и не попросило «проект с обсуждения снять»[178].

По нашим оценкам, общее число раскулаченных в 1929–1933 гг. и позднее крестьян (всех трех групп) могло максимально составлять 3,5 млн, из них порядка 2,1 млн побывали на спецпоселении («кулацкой ссылке»). Всего, по нашим расчетам, в период 1930–1940 гг. через спецпоселение в форме «кулацкой ссылки» прошли около 2,3 млн человек, включая «примесь» в лице городского деклассированного элемента, высланного из по-гранзон «сомнительного элемента» и др. В 1940 г. в «кулацкой ссылке» оставалось около 1 млн человек, и, следовательно, убыль за 1930–1940 гг. составила около 1,3 млн (2,3 млн – 1,0 млн), из них умерших было не более 600 тыс., а бежавших и освобожденных – свыше 700 тыс.

Экспроприация «эксплуататоров-кулаков» являлась составной частью политики «ликвидации эксплуататорских классов» и оправдывалась «государственными интересами» и «интересами трудового народа». Выселение людей с конфискацией их собственности органически вписывалось в теорию и практику «классовой борьбы» (в их большевистском понимании). Спецпоселенческая система («кулацкая ссылка») зародилась и стремительно росла в условиях «форсированного строительства социализма» и служила местом ссылки и «перевоспитания» для многих из тех, кого политическое руководство и карательные органы рассматривали как мешающих или вредящих указанному строительству. Сюда же была интегрирована идея спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых земель посредством насильственных переселений.

В течение 1930-х гг. «кулацкая ссылка» прошла определенные этапы в своем развитии – от зарождения в страшных родовых муках до относительной стабилизации. Сложился особый социальный слой – спецпереселенцы (трудпоселенцы), близкий поначалу по своему положению к политическим ссыльным, но в последующем имевшим тенденцию эво-люционизировать в сторону обычного гражданского населения. Эта эволюция постоянно находилась в стадии процесса, который по разным причинам то ускорялся, то замедлялся, но… не завершался. Можно сказать, что к 1940 г. «кулацкая ссылка» находилась в зените своего развития, а дальше начался её закат, вызванный рядом факторов, о чем речь в отдельной статье.

Глава третья

СОДРУЖЕСТВО ГОРОДА И ДЕРЕВНИ В ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

1938–1941 гг

История советского общества в предвоенные 1938–1941 гг. относится к числу наименее исследованных периодов отечественной истории XX века. Даже в официальной советской историографии ему уделялось явно недостаточное внимание. В различных трудах по истории СССР, истории КПСС и др. период 1938–1941 гг. освещался в основном ском-канно, схематично и как-то скороговоркой. В постсоветской же литературе история советского общества в предвоенные годы либо совсем перестала исследоваться, либо же затрагивались некоторые аспекты, представляемые чаще всего в разоблачительном или карикатурном виде.

А ведь речь идет о том поколении нашего народа, которому предстояло в недалеком будущем выдержать тяжелейшее испытание в виде Великой Отечественной войны и одержать в ней Великую Победу. Один только этот аргумент, казалось бы, должен был вызвать повышенный интерес исследователей к изучению отечественной истории периода 1938–1941 гг.

Конечно, в рамках настоящей статьи невозможно осветить все основные аспекты истории советского общества в 1938–1941 гг. В ней сделан акцент на освещение проявлявшегося в различных формах содружества города и деревни, рабочего класса и крестьянства.

Состоявшийся 10–21 марта 1939 г. XVIII съезд ВКП(б) утвердил директивы по составлению третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1938–1942 гг. Применительно к сельскому хозяйству был взят курс на ускорение темпов развития сельскохозяйственного производства, преодоление его чрезмерного отставания от темпов роста промышленности. Валовая продукция сельского хозяйства в ценах 1926–1927 гг. должна была возрасти с 20,1 млрд руб. в 1937 г. до 30,5 млрд руб. в 1942 г., т. е. на 52 %[179]. Среднегодовой прирост продукции сельского хозяйства за вторую пятилетку (1933–1937) составлял почти 2 млрд руб. В новом пятилетии намечалось увеличить этот показатель до 3,9 млрд руб. Производство валовой продукции сельского хозяйства на душу населения в 1942 г. предполагалось довести до 230 руб. вместо 135,5 руб. в 1937 г.[180]

С высоты сегодняшнего времени ясно, что эти планы в отношении сельского хозяйства были чересчур оптимистическими, почти утопическими. На наш взгляд, было бы большим достижением, если они к концу третьей пятилетки в 1942 г. были выполнены хотя бы наполовину (если бы их осуществление не прервала начавшаяся 22 июня 1941 г. Великая Отечественная война).

На укрепление материально-технической базы сельского хозяйства в первую пятилетку было вложено 1,5 млрд руб., во вторую–6,3 млрд, в третью– 5 млрд руб. Снижение капиталовложений в сельское хозяйство в третьей пятилетке по сравнению со второй в значительной мере являлось следствием постоянного увеличения расходов бюджета на нужды обороны. За 1938–1940 гг. расходы на оборону составили более 11,9 млрд руб. (24,4 % всех расходов) вместо 4,7 млрд во вторую пятилетку (12,7 % расходов бюджета). При этом в 1940 г. расходы на оборону составили почти 5,7 млрд руб. (32,6 % бюджета СССР), а на 1941 г. планировалось 8,3 млрд руб. (43,4 % бюджета)[181].

В течение первых двух пятилеток (1928–1937) были выполнены масштабные задачи по индустриализации страны. Этот процесс продолжался и в дальнейшем. С 1938 г. и до начала Великой Отечественной войны было сдано в эксплуатацию до 3 тыс. заводов, фабрик, шахт, электростанций и других предприятий. В 1940 г. объем основных фондов промышленности был выше, чем в 1928 г., в 8,1 раза, тогда как в 1937 г. – в 5,3 раза[182].

Согласно Всесоюзной переписи 1939 г., численность населения СССР составляла 170,6 млн, из них 56,1 млн – городское и 114,5 млн – сельское. Если в 1926 г. удельный вес городского населения составлял 18 %, то в 1939 г. – 33 %[183]. Это говорит о том, что процесс урбанизации имел постоянный и нарастающий характер. К 1941 г., с учетом присоединенных к СССР республик Прибалтики, западных областей Украины и Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, численность населения СССР оценивалась в 194,1 млн (есть и другие оценки), из них 63,1 млн – городское (33 %) и 131,0 млн – сельское (67 %)[184]. Рождаемость была значительно выше смертности. За 1940-й год только за счет превышения рождаемости над смертностью прибавка населения СССР составила 2,8 млн человек (7,0 млн родившихся – 4,2 млн умерших). Количество рабочих и служащих за период 1938–1940 гг. увеличилось на 4,5 млн (с 26,7 млн до 31,2 млн). В 1940 г. численность рабочего класса в «чистом виде» составляла 19,7 млн, а с учетом МОП (младшего обслуживающего персонала), работников охраны и персонала артелей промкооперации – 23,7 млн[185]. В таблице 1 представлена социальная структура населения по данным Всесоюзной переписи 1939 г.

Не следует отождествлять понятия «сельское население» и «занятые в сельском хозяйстве». Разница между ними исчислялась десятками миллионов людей. В 1939 г. общая численность сельского населения составляла 114,5 млн, из них 86,1 млн человек (включая членов семей) были заняты в сельскохозяйственном производстве. Что касается остальных 28,4 млн сельского населения (114,5 млн – 86,1 млн), то они в основном представляли из себя рабочих и служащих с семьями, занятых в промышленности, строительстве, транспорте, связи, торговле, общественном питании, просвещении, здравоохранении и т. д.[186]

Таблица 1

Социальная структура советского общества в начале 1939 г. (в % от общего числа каждой социальной группы)

№№ пп

Социальные группы

Всего

В том числе

городские

сельские

1

Рабочие

32,1

19,5

12,6

Социальные группы

Всего

В том числе

городские

сельские

2

Колхозники

46,2

–

46,2

3

Интеллигенция и служащие

14,1

9,4

4,7

4

Руководители партийных, государственных и прочих учреждений и организаций

2,5

1,3

1,2

5

Кооперированные кустари

2,2

1,3

0,9

6

Крестьяне-единоличники

2,2

–

2,2

7

Некооперированные кустари

0,6

0,2

0,4

8

Прочие

0,1

Нет сведений

ИТОГО:

100

31,7

68,2

В 1938–1940 гг. значительная часть тех крестьян, которые ранее упорно цеплялись за единоличные хозяйства, все-таки не выдержала наложенного на единоличников налогового пресса и вступила в колхозы. Уровень коллективизации сельского хозяйства в целом по СССР (в границах до 17 сентября 1939 г.) повысился по числу крестьянских дворов с 93 % в 1937 г. до 96,9 % в 1940 г., а по посевной площади – соответственно с 99,1 до 99,9 %[187].

В предвоенные годы была проведена большая работа по ликвидации хуторов и сселению хуторян в села и деревни. Хотя хуторяне в массе своей и считались членами колхозов, но само существование обособленных хуторов противоречило колхозно-совхозной системе. В 1939 г. (в старых границах) в Белоруссии насчитывалось 134 тыс. хуторов, в каждом из которых было не более трех дворов, на Украине – 151 тыс., в Смоленской области –113 тыс., Калининской (Тверской) – 52 тыс., Ленинградской – 26 тыс. и т. д. Всего по СССР в начале 1939 г. на хуторах и в мелких поселках (до 10 дворов) проживало свыше 800 тыс. семей колхозников[188]. Масштабная работа по ликвидации хуторской системы началась летом 1939 г., и к началу 1941 г. было сселено 689,2 тыс. крестьянских дворов, ранее находившихся на хуторах и в мелких поселках[189]. Это составляло примерно 86 % от бывших хуторских хозяйств. В 1941 г. число крестьянских хуторских дворов (не сселенных) снизилось до 112,2 тыс.[190]

В результате такого сселения, а также укрупнения мелких колхозов общее число колхозов несколько уменьшилось – с 242,5 тыс. в 1937 г. до 235,5 тыс. в 1940 г.[191]

В 1938–1941 гг. довольно интенсивно шел процесс перехода кочевых и полукочевых хозяйств на прочную оседлость. Это касалось, прежде всего, хозяйств оленеводческого направления с подсобными рыболовными и охотничьими промыслами. Характерна в этом отношении история эвенкийского колхоза «Северный луч» (Зейский район), который с момента организации в 1933 г. кочевал по долинам рек Зеи, Купури и Тока и лишь в 1939 г. обосновался в устье Ирикана. Здесь возник поселок. В колхоз «Северный луч» к этому времени вошло до 50 семейств, а в их общественном стаде насчитывалось около 18 тыс. оленей[192].

К концу второй пятилетки была проведена техническая реконструкция сельского хозяйства, т. е. осуществлена в основном механизация наиболее трудоемких производственных процессов земледелия. XVIII съезд ВКП(б) впервые поставил задачу «завершить в третьей пятилетке комплексную механизацию сельскохозяйственных работ»[193]. Для этого необходимо было, во-первых, обеспечить полное удовлетворение потребности сельского хозяйства в тракторах и комбайнах, а также в прицепном инвентаре соответственно наличию и типам тракторов; во-вторых, обратить особое внимание на механизацию трудоемких процессов в животноводстве и производстве технических культур; в-третьих, увеличить выпуск конного прицепного, в особенности транспортного, инвентаря; в-четвертых, расширить производство простейших зерноочистительных машин и, наконец, увеличить выпуск аппаратуры по борьбе с вредителями и болезнями сельскохозяйственных растений. Предполагалось широко развернуть строительство мелких колхозных гидростанций, ветросиловых и газогенераторных электроустановок на местном топливе.

Рабочие индустрии продолжали играть решающую роль в укреплении материально-технической базы молодого колхозного строя. К началу третьей пятилетки производство абсолютного большинства тракторов для сельского хозяйства было сконцентрировано на Сталинградском, Челябинском и Харьковском тракторных заводах, а производство комбайнов и других сельхозмашин – на 15 заводах (ростовские заводы Ростсельмаш и «Красный Аксай», запорожский завод «Коммунар», одесский завод им. Октябрьской революции, Люберецкий завод сельскохозяйственного машиностроения им. Ухтомского, Гомсельмаш и др.).

В связи с ростом оборонных заказов планы производства тракторов для сельского хозяйства стали значительно сокращаться. Если в 1938 г. на Сталинградском тракторном заводе было запланировано 9312 тракторов сельскохозяйственного назначения, то в 1939 г. – только 7520, или на 1792 трактора меньше[194]. Уменьшалось производство сельскохозяйственного машиностроения. Выпуск зерноуборочных комбайнов упал с 43,9 тыс. в 1937 г. до 12,8 тыс. в 1940 г., плугов тракторных – с 96,4 тыс. до 38,4 тыс., сеялок тракторных – с 62,9 тыс. до 21,4 тыс., тракторных культиваторов – с 68,1 тыс. до 32,3 тыс., жаток-самосбросок – с 25,3 тыс. до 16 тыс. и т. д.[195]

В то же время производство более простых видов сельскохозяйственных машин и орудий возросло. Так, выпуск конных плугов увеличился с 15,8 тыс. шт. в 1937 г. до 34,3 тыс. в 1940 г., конных сенокосилок – с 24,2 тыс. до 46,4 тыс. шт. и т. д.[196]

В третьей пятилетке было сконструировано и освоено свыше 70 новых типов сельскохозяйственных машин: хлопкоуборочные машины, льнокомбайны, картофелесажалки, тракторные зерно- и травосеялки, разнообразные специальные пропашные, посадочные, прополочные и уборочные машины[197]. К началу войны первенец советского комбайностроения запорожский завод «Коммунар» выпустил 95 934 комбайна[198]. В 1940 г. на Ростсельмаше было освоено производство широкозахватного дискового лущильника. Ростовский завод «Красный Аксай» выпускал главным образом культиваторы и жатки. В 1938 г. завод Рязсельмаш приступил к выпуску картофелеуборочных машин. Коллектив одесского завода им. Октябрьской революции продолжал работать над созданием новых, более совершенных марок плугов. Коллектив кировоградского завода сельскохозяйственных машин «Красная Звезда» выпускал тракторные зерновые сеялки, молотилки и т. д. За 1938 – июнь 1941 г. колхозы и совхозы Белоруссии от завода «Гомсельмаш» получили около 70 тыс. сенокосилок, зерновых сортировок, молотилок, веялок и другой техники[199]. В Западной Сибири в 1940 г. выпускали сельскохозяйственную технику 17 заводов («Автотракгородеталь», им. В. В. Куйбышева и им. Коминтерна в Омске, «Сибметаллстрой» в Новосибирске и др.)[200]. Заводы Узбекистана – Ташсельмаш, Чирчиксельмаш и др. – обеспечивали сельское хозяйство сеялками, тракторными и конными культиваторами, машинами для работы на хлопковых полях, ирригационной и другой техникой[201]. Значительную помощь селу оказывали также предприятия местной промышленности.

В улучшении качества сельскохозяйственной техники важную роль играло творческое содружество рабочих, инженеров и техников заводов с сельскими механизаторами. Так, в 1939 г. по инициативе партийной организации на Ростсельмаше проводились совещания по улучшению конструкций выпускаемых комбайнов с участием механизаторов. Передовые комбайнеры внесли много конструктивных предложений. В результате в процесс изготовления комбайна было внесено 52 изменения[202]. После уборочного сезона – это стало традицией – на запорожском заводе «Коммунар» созывались конференции по качеству комбайнов, в работе которых участвовали комбайнеры из различных сельскохозяйственных зон страны. Эти конференции давали ценный материал для усовершенствования комбайна, его модернизации[203]. Личное общение, переписка, совместные встречи помогали не только улучшить качество сельскохозяйственных машин, но и способствовали дальнейшему упрочению дружбы рабочих и крестьян.

В настоящие праздники заводских коллективов превращались дни выпуска юбилейной сельскохозяйственной техники. Именно это произошло 30 марта 1940 г. на Челябинском тракторном заводе, когда с его конвейера сошел 100-тысячный трактор[204].14 июня 1940 г. с главного конвейера «Ростсельмаша» сошел 50-тысячный комбайн[205].

Большой вклад в укрепление материально-технической базы сельского хозяйства вносили рабочие-автомобилестроители. Основными поставщиками грузовых автомобилей в сельское хозяйство были коллективы Московского и Горьковского автозаводов.

Несмотря на сокращение производства тракторов и сельхозмашин, техническое оснащение сельского хозяйства в 1938–1941 гг. превышало уровень второй пятилетки. К началу 1941 г. оно располагало 684 тыс. тракторов (в 15-сильном исчислении) вместо 561 тыс. в 1937 г., 182 тыс. зерноуборочных комбайнов, 228 тыс. грузовых автомобилей. В составе тракторного парка увеличился удельный вес тракторов с дизельным двигателем[206]. Однако значительную роль продолжали играть машины конной тяги.

Основная масса тракторов и другой сельскохозяйственной техники, которой пользовались колхозы, сосредоточивалась на государственных предприятиях – машинно-тракторных станциях (МТС). При этом МТС и колхозы были производственно самостоятельны: свои производственные задания, нормы выработки, сдельные расценки, раздельный учет выполненной работы и оплаты труда, раздельная административная и финансовая ответственность за результаты работы.

Взаимоотношения МТС с колхозами регулировались на основании утвержденного типового договора. МТС брали на себя обязательства по производственно-техническому обслуживанию колхозов, оказанию постоянной помощи в организационно-хозяйственном укреплении путем агрономического обслуживания, составления производственно-финансовых планов, внедрения правильных севооборотов, подготовки кадров и постановки учета. Колхозы, в свою очередь, должны были последовательно проводить все предусматриваемые договором агротехнические мероприятия, своевременно рассчитываться за работы с МТС.

Сокращение производства одних видов сельскохозяйственной техники и расширение выпуска других сразу же сказались на снабжении ею колхозов и МТС. Если во второй пятилетке тракторный парк МТС ежегодно в среднем увеличивался на 48,5 тыс. ед., то в третьей пятилетке – только на 13,8 тыс.[207] Но если во второй пятилетке происходило, так сказать, первоначальное насыщение сельского хозяйства,! техникой, то в третьей механизация развивалась на основе относительно высокого уровня производительных сил. Вот почему даже в трудных условиях предвоенного времени материально-техническая база сельского хозяйства все же продолжала расти и крепнуть, несмотря на замедлившийся темп.

Тракторный парк МТС вырос не только количественно, существенным образом изменилась и его структура. Накануне войны в составе тракторного парка МТС имелось восемь типов тракторов. Увеличилось количество мощных гусеничных тракторов (ЧТЗ С-60, ЧТЗ С-65, СТЗ НАТИ и др.). Впервые появились газогенераторные тракторы, работающие на более дешевом твердом топливе. Количество тракторов в МТС возросло с 365,8 тыс. в 1937 г. до 435,3 тыс. в 1940 г., а их мощность на крюке – соответственно с 6,7 млн до 8,4 млн л.с.[208] Комбайновый парк МТС увеличился с 104,8 тыс. в 1937 г. до 153,4 тыс. в 1940 г.[209]

В 1938–1940 гг. было образовано свыше 1,2 тыс. новых МТС, и их общая численность возросла с 5818 в 1937 г. до 7069 в 1940 г. МТС охватывали в 1940 г. своим обслуживанием 85 % колхозов (200,0 тыс. из 235,5 тыс.)[210]. Те колхозы, которые пока не обслуживались МТС, использовали имевшиеся у них тракторы и другую технику самостоятельно.

Среднегодовой темп увеличения числа МТС в 1938–1940 гг. оставался высоким, но он все же был значительно ниже темпа второй пятилетки, когда осуществлялись главные задачи технической реконструкции сельского хозяйства. Ежегодно тогда в стране строилось по 674 новые МТС, а в годы третьей пятилетки – только 417, причем этот рост происходил не только за счет строительства новых, но и за счет разукрупнения старых МТС[211].

Во многих МТС наиболее больной и сложной проблемой являлись организация и осуществление своевременного и качественного ремонта тракторов, комбайнов и другой техники. Еще к концу второй пятилетки ремонтное дело было «узким местом» в работе МТС. В третьей пятилетке число тракторов, тракторных плугов и сеялок в МТС, «не готовых к использованию в весенних работах», т. е. фактически негодных, значительно превышало годовое поступление новой техники.

От рабочих ремонтных предприятий в этих условиях требовалась высокая организованность и слаженность в работе, мобилизация всех имеющихся возможностей повышения производительности труда.

Машинно-тракторные станции механизировали основные трудоемкие сельскохозяйственные процессы, облегчив труд крестьянина. К 1941 г. вспашка паров была механизирована на 83 %, вспашка зяби – на 71, сев зерновых культур – на 56, сев хлопчатника – на 81, сев сахарной свеклы – на 93, уборка зерновых культур – на 46 %. Однако по-прежнему отставала механизация уборки технических культур, работ по сенокошению и силосованию. В начальной стадии находилась механизация в животноводстве. Не в силу былой консервативности крестьянской жизни, а по необходимости колхозы не расставались с конно-ручными машинами и орудиями. На 1 января 1941 г. в колхозах насчитывалось почти 4,5 млн конных плугов, 546 тыс. зерновых сеялок, 715 тыс. жаток, 449 тыс. сенокосилок и т. д.[212] Это позволяло колхозам производить те сельскохозяйственные работы, которые не выполнялись машинно-тракторными станциями.

Существенные недостатки в работе МТС, объективные трудности предвоенного времени сдерживали развитие механизации колхозного производства. Но они не могли заслонить собой главного – технического прогресса сельского хозяйства к началу Великой Отечественной войны. Все энергетические мощности сельского хозяйства СССР с 1928 по 1940 г. возросли с 21,3 млн до 47,5 млн л.с. Если учесть, что мощность рабочего скота (в пересчете на механическую силу) за это время понизилась с 20,2 млн до 10,6 млн л.с., а мощность механических двигателей повысилась с 1,1 млн до 36,9 млн л.с., то становится ясно, что весь прирост энергетической мощности сельского хозяйства СССР стал возможен благодаря техническому прогрессу[213].

Рабочие крупных городов (Ленинград, Горький, Сталино, Ворошиловград) приняли участие в выполнении поставленной XVIII съездом партии задачи о создании картофелеовощных и животноводческих баз в пригородных зонах для снабжения городского населения сельскохозяйственной продукцией. Рабочие и инженеры монтировали в колхозах дождевальные агрегаты и инструктировали колхозников, как ими пользоваться[214].

В довоенные годы в соответствии с существующими материальными условиями проводились мероприятия по электрификации сельского хозяйства. Приходилось начинать, как говорится, с нуля. В целом потребление деревней электроэнергии за 1933–1940 гг. возросло более чем в 6 раз. В 1940 г. было в 9,5 раза больше сельских электроустановок, а их мощность – в 5 раз выше, чем в 1932 г. Деревня стала больше получать электроэнергии от государственных электростанций. Однако основная ее часть (56 % в 1940 г.) продолжала поступать от сельских электростанций. Число колхозов, имевших свои гидростанции, составляло 422, присоединенных к общей или колхозной электросети – 2682, имевших установки электромолотьбы – 1591. Электроэнергия преимущественно использовалась для освещения и в незначительных размерах – в производстве. Число электрифицированных колхозов с 8 тыс. (3,3 %) в 1937 г. возросло до 10 тыс. (4,2 %) в 1940 г., а число электрифицированных МТС – с 1750 (30,1 %) в 1937 г. до 2500 (35,3 %) в 1940 г.[215] Несмотря на то, что электрификация деревни развивалась быстрыми темпами, все же общий ее уровень был еще очень низким.

Рабочие промышленности производили для сельского хозяйства минеральные удобрения, помогали колхозным стройкам. Так, коллективы ряда заводов и фабрик Москвы, Одессы, завода «Электросила» в Ленинграде, предприятий Днепропетровска, Ростова-на-Дону, Свердловска, Новосибирска и других городов изготовляли стройматериалы, механизмы и оборудование для ирригационного строительства в Казахстане, республиках Средней Азии и Закавказья[216].

В предвоенные годы в сельском хозяйстве еще больше окреп государственный сектор. Численность работников МТС накануне войны составила 537 тыс. человек. Количество совхозов увеличилось до 4,2 тыс. в 1940 г. против 4,0 тыс. в 1937 г. Численность рабочих совхозов возросла с 1539 тыс. (1022 тыс. постоянных и 517 тыс. сезонных) в 1937 г. до 1558 тыс. (1096 тыс. постоянных и 462 тыс. сезонных) в 1940 г. В совхозах развивался процесс сближения сельскохозяйственного труда с индустриальным. Совхозные механизаторы, на которых в конце 30-х годов приходилось уже около четверти всех постоянных рабочих (а в черновых совхозах – более ⅔), по своему культурно-техническому уровню и квалификации по существу уже мало чем отличались от индустриальных рабочих. Государство ежегодно получало от совхозов не менее 10 % товарной продукции зерна, около 20 % животноводческой продукции[217].

Помощь рабочих совхозов колхозному крестьянству проявлялась в различных формах. Работники совхозов охотно делились своим производственным опытом с колхозниками, помогали им внедрять передовые агротехнические приемы, осуществлять социалистические формы организации и оплаты труда, подготавливать квалифицированные кадры. Превратившись к концу 30-х гг. в крупные механизированные и специализированные предприятия, политические и культурные центры села, совхозы стали оказывать еще большее влияние на укрепление колхозного строя. Расширение плодотворного сотрудничества, взаимопомощи и поддержки в отношениях между колхозами и совхозами служило важным фактором упрочения союза рабочего класса и колхозного крестьянства.

Вклад рабочего класса в укрепление и развитие материально-технической базы, в техническое перевооружение колхозно-совхозного производства в деревне являлся решающим фактором экономического и политического упрочения союза двух дружественных классов. Наряду с этим их сотрудничество и дружба развивались и крепли и по таким направлениям, как шефская производственная помощь колхозам со стороны коллективов промышленных предприятий, подготовка специалистов сельского хозяйства и механизаторских кадров, направление рабочих на организационную работу в колхозы, помощь городских партийных и общественных организаций в проведении на селе политико-воспитательной и культурно-массовой работы, выделение колхозами кадров для работы в промышленности, на транспорте, стройках, обеспечение индустриального сектора сырьем и населения городов продовольствием.

В условиях колхозного строя шефское движение претерпело существенные изменения. Еще в 1936 г. были ликвидированы шефские общества над деревней как в центре, так и на местах[218]. Рабочее шефство стало осуществляться непосредственно предприятиями, цехами и бригадами под руководством партийных и профсоюзных организаций. Оно было сосредоточено главным образом на вопросах передачи производственного опыта и практики социалистических форм труда промышленных предприятий колхозам, оказания культурной помощи и политического воспитания колхозников.

В третьей пятилетке наиболее широкое распространение в рабочих коллективах получили такие формы шефства, как организация культурно-полевых станов, индивидуальное шефство кадровых рабочих над трактористами и комбайнерами МТС, посылка бригад скорой технической помощи для ремонта сельскохозяйственного инвентаря, шефство лучших ударных и хозрасчетных бригад предприятий над отдельными колхозными бригадами. Характерная особенность шефства проявлялась и в том, что наряду с коллективами предприятий оно осуществлялось и отдельными отрядами рабочего класса над определенными участками колхозного производства. Шефы в первую очередь оказывали помощь отстающим колхозам.

Каждый коллектив промышленного предприятия шефствовал над одним или несколькими колхозами, совхозами и МТС. Наиболее крупные заводы шефствовали над десятью и более сельскохозяйственными предприятиями. Так, коллектив Коломенского завода им. В. В. Куйбышева шефствовал над 33 колхозами Коломенского района Московской области[219]. Свыше 3 тыс. колхозов и МТС являлись подшефными коллективов московских заводов и фабрик[220]. Кроме того, комсомольцы Москвы шефствовали над строительством Всесоюзной сельскохозяйственной выставки[221]. Предприятия Уфы шефствовали над колхозами и МТС, расположенными в Уфимском, Чишминском и Инглинском районам Башкирской АССР, и т. д.[222]

В Тульской области для лучшего использования тракторов и сельскохозяйственных машин в помощь отстающим МТС с промышленных предприятий были посланы 30 бригад квалифицированных рабочих, выделены 10 механиков для проверки качества ремонта техники[223]. В 1938 г. 70 квалифицированных работников промышленных предприятий Ростова-на-Дону, Таганрога и Новочеркасска выезжали в МТС для передачи опыта организации профилактического ремонта машин, широко практикуемого на заводах. Посылали в деревню ремонтные бригады и предприятия Ярославля, Горького, Краснодара, Кемерово, Новосибирска, Киева, Харькова, Минска, Алма-Аты, Ташкента и других городов. Заводы без ущерба для производственного плана ремонтировали в своих цехах станки для мастерских МТС[224].

В годы третьей пятилетки текстильщики Москвы, Ленинграда и Иванова предложили шефствовать над хлопководческими районами Узбекистана, Туркмении и Таджикистана. Промышленные предприятия Центра посылали в подшефные хлопковые районы рабочие бригады для оказания помощи колхозам в проведении сева, полива и уборки хлопка, организации заготовительной кампании по сдаче хлопка государству[225]. Шефская помощь хлопководческим районам была лишь частью той огромной помощи, которую оказывал рабочий класс страны национальным республикам в развитии их экономики и культуры, в укреплении дружбы между народами Средней Азии и всеми народами Советского Союза.

Рабочий класс, как и в предыдущие годы, оказывал помощь и в подготовке механизаторских кадров для сельского хозяйства. Многие сельские механизаторы учились своему делу непосредственно на промышленных предприятиях. Так, к началу войны только на запорожском заводе «Коммунар» было подготовлено 350 механизаторов-комбайнеров[226].

Техническая реконструкция сельского хозяйства, укрепление колхозного строя требовали подготовки для колхозного производства большого числа работников высшей и средней квалификации. Наряду с выходцами из деревни специалистами в области сельского хозяйства становились горожане, рабочие и их дети. В 1938 г. среди студентов сельскохозяйственных вузов насчитывалось 30,5 % выходцев из рабочих, а среди учащихся сельскохозяйственных техникумов –13,6 %[227]. Из них выросло немало способных руководителей крупных общественных хозяйств, сумевших организовать сельскохозяйственное производство на основе достижений науки и передового опыта.

По нашему убеждению, нельзя предавать забвению имена замечательных колхозных руководителей, пользовавшихся в свое время заслуженным авторитетом. В годы третьей пятилетки таковыми являлись: П. А. Прозоров – председатель колхоза «Красный Октябрь» Кировской области, С. К. Коротков – председатель колхоза им. В. И. Ленина Чувашской АССР, А. В. Чухно – председатель колхоза «Коммунистический маяк» Ставропольского края и многие другие[228].

В конце 1930-х гг. рядом колхозов продолжали руководить двадцатипятитысячники – посланцы рабочего класса, прибывшие в 1930 г. в деревню возглавить колхозное строительство. Так, бывший рабочий Ярославского вагоноремонтного завода Ф. А. Щукин продолжал возглавлять передовой колхоз «Горшиха» в Ярославской области. Колхозом им. Владимира Ильича в с. Горки Московской области бессменно руководил двадцатипятитысячник И. А. Буянов, в прошлом московский рабочий[229].

Город оказывал деревне существенную помощь в культурном строительстве. Широкий размах, например, приобрело шефство интеллигенции Ленинграда над сельскими районами области. Горожане помогали селу в постановке и организации культурно-массовой работы, улучшении работы сельских клубов и библиотек[230]. В июле 1938 г. «Учительская газета» опубликовала письмо группы учителей – депутатов Верховного Совета РСФСР ко всем городским учителям «Организуем товарищескую помощь молодым сельским учителям!» В нем предлагалось совершить поездки на места для оказания методической помощи сельским коллегам[231]. В декабре того же года в Москве состоялось совещание учителей – отличников городских и сельских школ, созванное редакцией «Учительской газеты». Перед учителями выступил М. И. Калинин[232].

В январе 1939 г. «Правда» опубликовала призыв мастеров искусств Москвы к артистам и музыкантам страны продемонстрировать в дни фестиваля музыки в колхозах свои творческие успехи перед работниками сельского хозяйства[233]. Городская интеллигенция участвовала в организации передвижных библиотек для обслуживания сельского населения (в 1941 г. насчитывалось 77 тыс. сельских библиотек[234], но этого было недостаточно). Часто для таких «передвижек» использовались автомобили. Первая библиотека-автомобиль была создана при Московском библиотечном институте; она вмещала в себя до 5 тыс. книг и была рассчитана на обслуживание сел и деревень, расположенных в радиусе от 30 до 150 км[235]. Целям культурного сближения горожан и сельских жителей служила организация в ряде городов специальных Домов крестьянина[236].

В 1938–1941 гг. между коллективами отдельных промышленных предприятий и колхозов заключались договоры на соцсоревнование. Так, в 1940 г. такой договор заключили коллектив Краснодарского машиностроительного завода им. Седина и колхозы Выселковского района Краснодарского края. На V партийной конференции Выселковского района представитель завода им. Седина заявил о решении коллектива взять на себя дополнительные обязательства по выполнению своего производственного плана и по оказанию помощи подшефным колхозам[237].

Одной из форм непосредственного контакта горожан и сельских жителей являлись командировки городских коммунистов на постоянную или временную партийно-политическую работу в сельские районы, периодические поездки лекторов и консультантов. Их вклад весьма весом в деле воспитания колхозного крестьянства в духе советского патриотизма. Коллективы промышленных предприятий нередко приглашали представителей подшефных колхозов к себе на революционные праздники. Они также посылали на село агитационные машины, катера и вагоны, автолавки с различной литературой, устраивали политдни, проводили беседы и доклады. Так, с этими целями более 200 коммунистов предприятий и учреждений Слободского района Кирова регулярно выезжали в деревню[238]. В ходе этой работы постоянно расширялось общение трудящихся города и деревни.

В отношениях горожан и сельских жителей далеко не все было безоблачно – и главным образом на почве нерешенности продовольственной проблемы, дефицита товаров первой необходимости. Многие городские рабочие и служащие в разговорах обвиняли крестьян в том, что те, приезжая в город для продажи продукции со своих участков, одновременно скупают в магазинах дефицитные товары. Возможно, доля истины в этом была, но сводить нерешенность продовольственной проблемы и острый дефицит к скупке крестьянами в городских магазинах всяких товаров было бы просто смешно.

Ходили слухи, что недостаток товаров – дело рук вредителей, диверсантов и шпионов. Причем официальная пропаганда активно способствовала поддержанию именно такого рода слухов. Более того, по нашему убеждению, «открытые судебные процессы» над «врагами народа» устраивались главным образом именно с этой целью. В марте 1938 г. состоялся последний «открытый процесс», известный как «процесс Рыкова – Бухарина», по которому проходил 21 человек. Они обвинялись в шпионаже в пользу Германии, Японии, Англии, Польши, саботаже в промышленности, вредительстве в сельском хозяйстве и др. Но это было только прелюдией к главному обвинению, прозвучавшему в речи Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского: «Задачей всей этой вредительской организации было добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным»[239]. Безусловно, подобное изречение можно причислить к шедеврам инквизиторской мысли.

А поскольку «то, что у нас имеется в избытке» (по версии А. Я. Вышинского), в последующем так и продолжало оставаться дефицитным, то страна, по существу, оказалась на пороге возврата к отмененной в 1935 г. карточной системе. Но высшее политическое руководство из принципа не могло на это пойти. Проблему «дефицита» пытались решать другими способами. Повсеместно в магазинах и торговых точках были введены нормы отпуска товаров в одни руки. Была создана система закрытой торговли и общественного питания для военнослужащих, работников НКВД, рабочих и служащих военно-промышленных объектов, железнодорожного транспорта и некоторых других.

Глава четвертая

ОСОБЕННОСТИ МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО И ИДЕЙНОГО СОСТОЯНИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА НАКАНУНЕ И В НАЧАЛЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

В течение года, предшествовавшего Великой Отечественной войне, и в обществе, и в политическом руководстве росло ощущение растущей военной угрозы. Война представлялась вероятной, но отнюдь не неизбежной. В разговорах рабочих, крестьян, служащих, интеллигенции противником в будущей возможной войне иногда назывались Япония или Англия, но чаще – Германия, т. е. в большинстве случаев потенциальный противник определялся совершенно правильно. Проведенные в январе 1941 г. масштабные военные учения, на которых отрабатывался сценарий отражения немецкой агрессии, показывают, что и политическое руководство СССР не заблуждалось относительно того, кто является главным потенциальным противником.

Однако господствовали представления, что войне с Германией будут предшествовать какие-то требования и ультиматумы, ухудшение и разрыв дипломатических отношений, официальная отмена действия советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. и т. д. Того, что немцы нападут внезапно, при действовавшем на момент вторжения советско-германском пакте о ненападении, – именно такого сценария, который на самом деле случился на рассвете 22 июня 1941 г., похоже, не предвидел никто. Это значит, что при в целом правильном определении потенциального противника в будущей возможной (но не фатально неизбежной) войне в то же время и в обществе, и в высшем политическом руководстве имела место недооценка степени коварства и вероломства германских нацистских правителей. И. В. Сталин и другие советские руководители до самого последнего момента лелеяли надежду, что войны с Германией удастся избежать дипломатическим путем.

По нашему мнению, наиболее верную оценку поведению Сталина (и в целом политического руководства СССР) перед лицом германской угрозы дала советский посол в Швеции А. М. Коллонтай, которая в день немецкого вторжения, 22 июня 1941 г., сказала, что Сталин, «конечно, надеялся и верил, что война не начнется, пока не состоятся переговоры, в ходе которых может быть найдено решение, позволяющее избежать войны»[240]. Это подтверждает и тот известный факт, что утром 22 июня 1941 г. Сталин, находясь в удрученном состоянии от известия о внезапной германской агрессии и осознания крушения указанных надежд, говорил, что немцы «обрушились на нас без всякого предлога, не проведя никаких переговоров; просто напали, подло, как разбойники». Пять дней спустя, 27 июня 1941 г., В. М. Молотов в разговоре с английским послом в Москве С. Криппсом признался, что советское руководство совершенно не ожидало, что война «начнется без всякого спора или ультиматума»[241].

Теперь вернемся немного назад, в 1940 год. Было зафиксировано, что после известия о поражении Франции и вступлении немецких войск в Париж (июнь 1940 г.), в народе велись такие разговоры: «Сколько с Германией ни дружим, а Советскому Союзу будет то же, что и Франции»[242]. Удручающее впечатление это известие произвело и на высшее советское руководство. По свидетельству Н. С. Хрущева, И. В. Сталин якобы тогда сказал, что «теперь Гитлер непременно даст нам по мозгам»[243].

Главной целью внешней политики СССР в этот период было стремление не быть втянутым в орбиту разрастающейся новой мировой войны. Американский посол в СССР Л. Штейнгардт писал 2 октября 1940 г. в Вашингтон: «Если говорить о советской политике, как я её понимаю, то она направлена на то, чтобы избежать войны…»[244]

Ещё со времён «хрущевской оттепели» Сталина активно критикуют за всякие «ошибки» и «просчеты». На наш же взгляд, его взвешенная и осторожная стратегия, направленная на предотвращение возможной войны с Германией, была в целом правильной, но, к сожалению, не дала желаемого результата. Надо понимать, что от политического руководства СССР далеко не всё зависело – ведь вопрос о том, быть или не быть войне, решался всё-таки не в Москве, а в Берлине. Могли ли у советского руководства в данной ситуации быть более верные альтернативы? На этот вопрос совершенно правильно ответил израильский историк Г. Городецкий: «И всё же даже теперь, задним числом, трудно назвать более верные альтернативы, какие могли бы быть у Сталина. Если бы он принял упреждающие меры, удар можно было бы в лучшем случае смягчить, но, конечно, не предотвратить»[245]. К этому верному заключению Г. Городецкого мы бы добавили следующее: известно, что план нападения на СССР (план «Барбаросса») был любимым детищем Гитлера (он лично его инициировал и взлелеял), и в свете этого никакая, даже самая мудрейшая, стратегия по недопущению германо-советской войны не могла сподвигнуть его, Гитлера, к отказу от плана «Барбаросса», т. е. практически не имела никаких шансов на успех.

Английский корреспондент Александр Верт, находившийся с 3 июля 1941 г. в СССР, писал: «…В годы войны я многим в Советском Союзе задавал два таких вопроса: “Что вы думали о советско-германском пакте?” и “Когда пакт еще находился в силе, в какой момент вы начали серьезно сомневаться насчет его?”

На первый вопрос мне почти всегда отвечали примерно следующее: “Каждый, конечно, понимал, что тошно и неприятно делать вид, будто мы друзья с Гитлером; но уж такое положение сложилось в 1939 г., что нам любой ценой надо было выиграть время, а другого выбора у нас не было. Мы не думали, чтобы и самому Сталину очень нравилась эта идея, но мы глубоко верили в его правоту; если он решил заключить с Гитлером пакт о ненападении, значит, он наверняка знал, что другого выхода нет. И не забывайте также, что нам в то же время грозила и японская агрессия; нам пришлось драться на Халхин-Голе как раз в то же время”.

А ответ на второй вопрос неизменно следовал в таком приблизительно духе: “Мы начали действительно нервничать, когда увидели, что Гитлер сумел за какой-нибудь месяц, если не меньше, разгромить французскую армию. Мы питали довольно большое доверие к французской армии, и мы многое также слышали о линии Мажино, а потому – будем говорить прямо – рассчитывали, что война во Франции продлится долгое время и что в результате немцы будут сильно ослаблены. Эгоисты? Да, мы были эгоистами, а кто ими не был?… Мы никогда не ожидали, что немцы так внезапно нападут на нас, а главное, что они сумеют захватить у нас такую огромную территорию, но мы чувствовали, что должны готовиться к очень тяжелой борьбе, если Гитлер спятит с ума настолько, что полезет на нас”.

Был также и дополнительный вопрос, который я задавал с интересом: “Между разгромом Франции и нападением Германии на Советский Союз происходила война между Германией и Англией – что вы о ней думали?” Тут ответы становились неопределенными, но в общем они сводились к следующему: “К Англии у нас относились совершенно по-разному. Знаете, сама жизнь научила нас быть против англичан – после этого Чемберлена, Финляндии и всего прочего. Но постепенно, как-то очень незаметно мы начали восхищаться англичанами, потому, очевидно, что они не склонились перед Гитлером. В наших газетах много писали о бомбардировках Лондона, Ковентри и других английских городов. И мы начали также сочувствовать английскому народу – начали думать, что рано или поздно нам тоже суждено будет испытать нечто подобное. Особенно болела за англичан наша интеллигенция. У многих уже тогда начала складываться мысль, что война Англии против Гитлера – это “справедливая война”. Но потом, в мае [1941 г.], в Англию вдруг прилетел Гесс, и мы вновь стали смотреть на Англию с опаской и подозрением”»[246].

Со смешанным чувством тревоги и надежды было встречено в народе опубликованное 14 июня 1941 г. сообщение ТАСС, в котором опровергались слухи о скорой войне между Германией и СССР. Основное содержание этого сообщения звучало так: «…В английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о “близости войны между СССР и Германией”. По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними; 2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР; 3) Советский Союз в свою очередь стал будто бы усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней.

Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны.

ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет ни могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…»[247]

В советской и постсоветской литературе было выпущено немало критических стрел в адрес этого сообщения ТАСС, что, на наш взгляд, не совсем справедливо. Советское руководство просто обязано было в той ситуации выступить с публичным миролюбивым заявлением, и тогда еще не было известно, что оно окажется бесполезным. Трудно согласиться и с распространенным в литературе мнением, что данное сообщение ТАСС оказало «расхолаживающее» или «усыпляющее» воздействие на советский народ. На самом же деле оно породило в нем определенную встревоженность и обеспокоенность, так как в тексте прямо говорилось о сосредоточении германских войск вблизи границ СССР. На этот счет А. Верт верно подметил: «Советские люди к тому времени уже достаточно привыкли читать правительственные сообщения между строк, чтобы не увидеть косвенного намека в такой фразе: “переброска германских войск… связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям”. Очень многие русские, которых это сообщение ТАСС далеко не успокоило, следующие несколько дней с тревогой ожидали, какова будет “реакция” на него Берлина. По словам бывшего румынского посланника в Москве Гафенку, тысячи людей сидели в эти дни за своими радиоприемниками, ожидая новостей из Берлина. Но они так ничего и не услышали. Германское правительство никак не ответило на это сообщение ТАСС и даже не опубликовало его»[248]. Тем не менее миллионы советских людей продолжали надеяться и верить, что Гитлер не решится напасть на СССР. Представлялось совершенно невероятным, чтобы политики, находящиеся в здравом уме, всерьёз могли вынашивать планы завоевания самой большой (по территории) страны в мире и к тому же имевшей, в чём многие были уверены, очень сильную армию. Казалось, элементарное благоразумие должно было удержать от такого рискованного шага. Когда же немецкое нападение всё же состоялось, то, по свидетельству А. Верта, «многих [советских людей] чрезвычайно удивляло, что СССР вообще подвергся вторжению»[249]. Это как-то не укладывалось в рамки здравого смысла.

Американский историк Г. С. Дойч, имея в виду скептицизм в настроениях политиков на Западе в конце 1939 – начале 1940 г. относительно намерений Гитлера напасть на ведущие западные страны – Францию и Англию, поскольку это выглядело чистым безумием и противоречило здравому смыслу, справедливо отметил: «Тогда мало кто осознавал, что все нормальные и разумные доводы не могут быть применимы к Гитлеру, который действовал по своей собственной, необычной и зачастую извращенной логике, бросая вызов всем доводам здравого смысла»[250]. Уповая на то, что у Гитлера якобы возобладают благоразумие и здравый смысл, на Западе фактически «прозевали» начавшееся 10 мая 1940 г. масштабное немецкое наступление с целью сокрушить западные демократии. Во многом теми же причинами объяснялась и «внезапность» немецкого нападения на СССР 22 июня 1941 г.

В советском общественном сознании весьма вероятной представлялась перспектива совместной германо-английской агрессии против СССР, несмотря на то, что было известно, что с сентября 1939 г. Англия и Германия находятся в состоянии войны между собой. Считалось, что это не помешает им организовать совместное нападение на СССР. Подобного рода подозрения еще больше обострились в дневные часы 22 июня 1941 г. при известии о немецком нападении, о чем, например, свидетельствует бывший нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов: «Все думали, что британский флот идет на всех парах в Северное море для совместной с Гитлером атаки на Ленинград и Кронштадт»[251]. Позднее в сознании советских людей с трудом, не без изрядной доли скепсиса и недоверия, происходило признание того факта (до войны, по общему мнению, совершенно невероятного), что англичане являются нашими союзниками.

А. Верт так описывает трансформацию в советском общественном сознании образа Англии из врага в союзника: «Почти все комментарии, которые я слышал от русских, сводились к следующему: “Мы слышали насчет Гесса, и мы подозревали, что между Англией и Германией существует какой-то сговор. Мы помнили о Мюнхене и об англо-франко-советских переговорах летом 1939 г. Мы глубоко переживали бомбежки Лондона, но мы все время испытывали чувства недоверия по отношению к Англии. Когда Германия напала на нас, одной из наших первых мыслей было, что, может быть, она сделала это по договоренности с Англией. А что Англия станет нашей союзницей, – да, союзницей, – это превзошло все наши ожидания”»[252].

1 сентября 1939 г. был принят Закон о всеобщей воинской обязанности (опубликован в газете «Правда» 3 сентября 1939 г.). Осенью 1939 г. в обстановке большого патриотического подъема проводился призыв городской и сельской молодежи в ряды РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Эту аббревиатуру надо понимать буквально – армия была именно рабоче-крестьянской, и лица рабочего или крестьянского происхождения составляли в ней абсолютное большинство. Служба в Красной Армии составляла не только почетную обязанность граждан СССР, но и прекрасную школу воспитания советской молодежи. Рейтинг красноармейца по степени почета и уважения в общественном сознании был неизмеримо выше, чем это имело место в царские времена у солдат старой русской армии. Старики, многие из которых являлись в прошлом солдатами царской армии, с гордостью смотрели на своих одетых в красноармейскую форму детей и внуков и даже завидовали им. Пожилой крестьянин Н. Н. Жаров из дер. Грабки Мытищинского района Московской области говорил: «Теперь идет красноармеец по улице и гордится своим званием. А то ли раньше было? Вспомнишь старое – сердце заболит. Солдата раньше за последнего человека считали. В общественный сад вход запрещен, в трамваях ездить нельзя, я сам на своей спине хорошо испытал, что значила служба в царской армии. Красная Армия – лучшая школа, особенно для нашего колхозного молодняка»[253]. Под специфическим термином «колхозный молодняк» имелась в виду крестьянская молодежь.

Именно в предвоенные годы окончательно сформировалась советская общественно-политическая система с присущими ей особенностями. Фактически на шестой части земного шара сложилась новая цивилизация. Это была уникальная цивилизация, аналогов которой не было в истории человечества ни в прошлом, ни в настоящем. Советская цивилизация, несмотря на наличие всякого рода недостатков, издержек и негативных явлений, в тот период еще являлась молодым организмом, достаточно жизнеспособным и имевшим потенции для дальнейшего поступательного развития.

В СССР царил дух боевитости, готовности к ратным и трудовым подвигам, предрасположенности к массовому героизму и самопожертвованию. Это как бы было визитной карточкой молодой советской цивилизации. Можно только поражаться удивительной близорукости и извращенности представлений политического и военного руководства фашистской Германии, что СССР вместе с его политической системой и вооруженными силами есть якобы «гнилое строение», которое «рухнет» при первом же ударе германской армии. Так, перед нападением на СССР Гитлер внушал фельдмаршалу Рундштедту: «Вам нужно только пнуть дверь – и все гнилое строение рухнет»[254].

Можно согласиться с выводом английского историка А. Кларка, что Гитлер, приняв решение о нападении на СССР и предвкушая быструю и легкую победу, «просмотрел один очень важный фактор в своей оценке потенциала русских. Теперь вермахт имел перед собой противника совершенно иного сорта, не похожего на мягонькие нации Запада»[255].

Конечно, в обществе существовали антисоветские, антибольшевистские и антисталинские настроения. Но не стоит преувеличивать их масштабы. Сложившийся в СССР общественно-политический строй имел массовую поддержку – большинство людей были преданы ему. Он олицетворялся с воплощенными идеалами Октябрьской революции 1917 года, и само Советское государство в сознании миллионов людей воспринималось как единственное в мире государство рабочих и крестьян. Поэтому советские граждане в массе своей в случае военной опасности были готовы защищать не только свою Родину, свое государство безотносительно к его политическому устройству, но и сложившуюся в СССР общественнополитическую систему, его общественный и государственный строй.

Эту особенность в ментальности советского народа тонко уловил А. Верт, понимавший, что советские люди борются с немецкими захватчиками не только за свою родину, но и за существовавший тогда общественнополитический строй. «Было бы, разумеется, слишком большим упрощением, – писал А. Верт, – считать (как считают некоторые), что это была “национальная” или даже “националистическая” война, и ничего больше. Нет, в этой национальной, народной войне советские люди сражались также за свою, советскую власть»[256]. Верт также правильно понимал, как это следует из его вышеприведенной цитаты, что советские люди считали советскую власть именно своей властью. Тут ещё надо иметь в виду, что тогда выражение «советская власть» имело более глубокий и широкий смысл (в том числе и заменяя собой понятие «российская власть»), в противовес намерению вторгнувшегося на территорию СССР противника навязать «немецкую власть». Надо также учитывать, что СССР был многонациональным государством, в котором декларировались идеи равенства, равноправия и дружбы народов, отрицался как национализм, так и национальный нигилизм. Включавший в себя десятки наций и народностей советский суперэтнос, который обычно называют советским народом, являлся порождением именно сложившегося в СССР общественно-политического строя. Историк Е. М. Малышева справедливо отмечала: «Общественно-политический строй, сложившийся в СССР на основе социалистической, марксистской идеологии, в предвоенный период создал такое феноменальное суперэтническое образование с высочайшей пассионарностью, как советский народ»[257]. Тезис, конечно, не бесспорный, но мы с ним в основном согласны. Понятия «советский общественно-политический строй» и «советский народ» до такой степени взаимосвязаны, что отрывать их друг от друга, как это иногда делается в литературе, методологически неверно и противоречит принципу историзма. Ведь такой суперэтнический феномен, как советский народ, вряд ли мог бы образоваться в условиях какого-то иного общественно-политического строя.

Та этнополитическая общность людей, которую мы называем советским народом, была воспитана в антифашистском духе. С момента прихода Гитлера к власти в Германии и до заключения советско-германского пакта о ненападении, т. е. с января 1933 г. до августа 1939 г., в СССР активно велась пропаганда по разоблачению фашизма. В результате этой пропаганды антифашизм стал важной составной частью менталитета советского народа. После заключения советско-германского пакта о ненападении 23 августа 1939 г. антифашистская пропаганда в СССР была приглушена, но антифашистская составляющая в ментальности советского народа отнюдь не исчезла. Она сохранялась как бы в латентном состоянии, готовая в любой момент при соответствующем изменении обстоятельств заявить о себе во весь голос. Этот момент, как известно, наступил 22 июня 1941 г. Сам по себе советско-германский пакт, заключенный 23 августа 1939 г., в широких кругах советского общества воспринимался с трудом, и никогда не исчезало ощущение его противоестественности. На сознание людей удручающе действовала неожиданная трансформация германского фашизма из врага чуть ли не в «друга». Всё это тонко подметил Константин Симонов, написавший в своих воспоминаниях: «Что-то тут невозможно было понять чувствами. Может быть, умом – да, а чувствами – нет. Что-то перевернулось и в окружающем нас мире, и в нас самих. Вроде бы мы стали кем-то не тем, чем были; вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта»[258]. То, что произошло 22 июня 1941 г., сразу же всё поставило на свои места, привело к возвращению адекватного восприятия германского фашизма как опасного врага. Представление о том, что это есть отечественная война, активно внедрялось в советское общественное сознание с первого же дня немецкой агрессии. В заявлении советского правительства, которое днём 22 июня 1941 г. зачитывал по радио В. М. Молотов, в частности, упоминалось, что Россия уже подвергалась вторжениям, что «в свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной и Наполеон потерпел поражение», и, подчеркивалось в заявлении, «то же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу». Дважды упоминавшийся в этом заявлении термин «Отечественная война» довольно прочно врезался в сознание людей – уже с 22 июня 1941 г. в народе пошли разговоры, что началась новая Отечественная война. Это тогда понимали и наиболее дальновидные и проницательные люди на Западе. А. Верт вспоминал, что у него 2 июля 1941 г. состоялась продолжительная беседа с английским историком Б. Пэрсом, который сказал: «Я уже вижу, что это будет огромная отечественная война, более крупная и успешная, чем война 1812 года»[259]. Верт и Пэре относились к немногочисленной тогда плеяде иностранцев-оптимистов, которые даже летом и осенью 1941 г., несмотря на впечатляющие успехи германской армии, были твёрдо убеждены, что Гитлер войну с Россией не выиграет. Верт обратил внимание на поразительное отличие в реакции французского общества на немецкое вторжение во Францию в мае 1940 г. и настроениях большинства советского народа в конце июня – августе 1941 г. О Франции он написал следующее: «…вся Франция была совершенно ошеломлена и её быстро охватили пораженческие настроения. Миф о неприступности линии Мажино, которым все эти годы убаюкивали французский народ, вдруг рассыпался в прах»[260]. Применительно же к СССР Верт дал совсем иную характеристику: «Страну охватил ужас, но к нему примешивалось чувство национальной непокорности и опасение, что это будет долгая, упорная и отчаянная борьба… И всё же, казалось, лишь очень немногие думали о возможности полного военного поражения и завоевания страны немцами. В этом отношении контраст с Францией во время германского вторжения 1940 г. был разительным»[261].

Попавший в плен к немцам генерал М. И. Потапов на допросе, состоявшемся 28 сентября 1941 г., на вопрос о том, готов ли русский народ в глубине души вести войну и в том случае, если обнаружит, что армия отступила до Урала, ответил: «Да, он будет оставаться в состоянии моральной обороны»[262].

Мы вынуждены упрекнуть западную историографию в системной фальсификации в одном важном вопросе. Из того, что известно сегодня о планах политического и военного руководства Германии в отношении Советского Союза, однозначно следует вывод, что для народов СССР понятие «Великая Отечественная война» является адекватным и по сути, и по содержанию. Однако в западной литературе именно это адекватное понятие тщательно избегают употреблять, подменяя его поверхностными, примитивными и иногда даже карикатурными формулировками типа «схватка двух тоталитарных режимов», «сталинская война» и т. п.

Впрочем, подобный упрёк можно адресовать и ряду современных российских авторов. Именно им известный историк А. К. Соколов напоминает непреложную истину, что для Советского Союза это была «война за выживание, за право России вообще существовать» и, следовательно, «термин “Великая Отечественная война”, которого многие авторы стараются избегать как советского идеологического штампа, является верным и позволяет правильно освещать события войны, не исключая даже самых мрачных и печальных её страниц»[263]. Надо признать, что у отдельных западных авторов при освещении войны Германии с Советским Союзом присутствует понимание того, что со стороны русского и других народов СССР это была именно Великая Отечественная война. Вот что, например, писал западногерманский историк Г.-А. Якобсен: «Советы провозгласили свою борьбу “Великой Отечественной войной” и тем самым пробудили в русском народе все национальные чувства и страстное желание защищать свою Родину; за многие века истории России такой призыв всегда открывал огромные источники силы для борьбы против иностранных интервентов»[264]. Как раз понимание характера этой войны со стороны СССР позволяет таким западным авторам, как Г.-А. Якобсен, более-менее правильно и адекватно интерпретировать и освещать ее возникновение, ход и результаты.

В литературе и публицистике постсоветского времени прослеживается тенденция, которую мы бы деликатно назвали недооценкой степени опасности, нависшей над самим существованием нашей цивилизации в связи с германским вторжением. Но недооценка здесь недопустима, так как факты говорят под этим углом зрения именно о страшной опасности. Так, находившийся в советском плену генерал-фельдмаршал Ф. Шёрнер на допросе, состоявшемся 28 апреля 1947 г., сказал: «В мае или июне 1941 г…Гиммлер открыто заявил, что вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России. Он тогда заявил буквально следующее: “Если мы при выполнении наших планов в России натолкнемся на упорное сопротивление народа и армии, то ничего не остановит нас перед очищением страны от славян”. Таковы известные мне факты, предшествующие нападению Германии на Советский Союз»[265].

Конечно, в 1941 г. такие откровения ещё не были известны, но советские люди в массе своей интуитивно чувствовали, что немецкие фашисты во главе с Гитлером замыслили нечто подобное. Во многом из этого интуитивного чувства проистекала непоколебимая решимость дать достойный отпор захватчикам и, невзирая на все жертвы, трудности и лишения, разгромить и уничтожить их. 28 июля 1941 г. в газете «Правда» была опубликована статья писателя А. Толстого, в которой говорилось: «Мы должны объединиться в одной воле, в одном чувстве, в одной мысли – победить и уничтожить Гитлера и его армию, которые несут смерть и рабство, рабство и смерть и больше ничего…» Эти слова как нельзя лучше отражали морально-психологический настрой подавляющего большинства советских людей. В этом общенародном порыве защитить Родину естественным образом произошло сплочение атеистов и верующих. Уже 22 июня 1941 г. глава Русской православной церкви митрополит Московский и Коломенский Сергий выступил с обращением к православным христианам, в котором говорилось: «В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству…» Заканчивалось обращение Сергия словами: «Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу»[266]. Советский посол в Англии И. М. Майский вечером 22 июня 1941 г. записал в своем дневнике: «Итак, война! Неужели Гитлер ищет самоубийства? Мы не хотели войны, очень не хотели войны. Мы делали всё возможное для того, чтобы её избежать. Но раз германский фашизм навязал нам войну, пощады быть не может. Будем драться твердо, решительно, упорно до конца…»[267] Примечательно, что применительно к Гитлеру И. М. Майский еще в первый день немецкого нападения на СССР употребил слово «самоубийство», и это, волею судеб, оказалось пророчеством в прямом смысле (как известно, Гитлер 30 апреля 1945 г. покончил жизнь самоубийством в бункере имперской канцелярии, окруженной со всех сторон наступающими частями Красной Армии).

Существует представление, что в СССР большинство населения пострадало от репрессий и якобы было ими запугано. Это, конечно, сильное преувеличение. Документально подтвержденная статистика репрессий известна – она неоднократно публиковалась, и из нее вытекают совсем иные выводы (см. главу 10). К тому же простые советские граждане в массе своей мало что знали или вообще ничего не знали о репрессиях, жертвами которых стали многие тысячи невинных людей, и впервые услышали об этом только после знаменитой речи Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 г. А тогда, в довоенные годы, сложившийся в СССР политический режим в сознании многомиллионных масс народа прочно ассоциировался не с террором и репрессиями, а с воплощенными идеалами социальной справедливости. И этот режим однозначно расценивался большинством советских граждан как самый справедливый на всем земном шаре. В литературе и публицистике последних двух десятилетий отчетливо прослеживается тенденция реанимировать лживый тезис Гитлера о «превентивной войне» Германии против СССР. Концепция «превентивной войны» с ее соответствующим обоснованием наиболее рельефно была изложена в речи Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г.: «…Я не искал войны, а, напротив, делал всё, чтобы её избежать. Но я бы забыл свой долг и действовал бы вопреки своей совести, если бы, несмотря на понимание неизбежности столкновения, не сделал отсюда одного единственно возможного вывода: считая Советскую Россию смертельнейшей опасностью не только для германского рейха, но и для всей Европы, я решил всего за несколько дней до этого столкновения дать сигнал к наступлению. Сегодня имеются поистине неоспоримые и аутентичные материалы, подтверждающие факт намерения русских осуществить нападение на нас. Точно так же нам известен и тот момент, когда должно было произойти это нападение. Учитывая осознанную нами во всём её объёме только ныне огромную опасность, могу лишь поблагодарить Господа нашего, вразумившего меня в нужный час и давшего мне силу сделать то, что должно было сделать…»[268].

В этом заявлении Гитлера нет ни слова правды. Абсолютно всё – сплошное враньё, и это было убедительно доказано ещё на Нюрнбергском процессе. Однако в последние два десятилетия в литературе и публицистике довольно неожиданно произошла реанимация этой выдумки Гитлера: мол, Гитлер всего лишь упредил Сталина, готовившего агрессию против Германии (по некоторым версиям, якобы даже не только против Германии, но и в целом против Запада). Делается это обычно посредством тенденциозного подбора фактов и их извращенной интерпретации, а также целой системы логических построений, носящих преимущественно казуистический характер. И все эти «творческие» усилия направлены на то, чтобы «доказать», что заявление Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г. будто бы было «правдивым».

Несмотря на все обоснования «правдивости» тезиса Гитлера о «превентивной войне», он, этот тезис, как был лживым, так таковым и останется навсегда. Ибо он прямо противоположен исторической правде. Тот же немецкий историк Г.-А. Якобсен (несмотря на то что в молодости он, будучи военнослужащим вермахта, участвовал в войне против СССР) нашел в себе мужество написать правду: «…Необходимо разрушить одну всё ещё распространенную легенду: германское нападение на Советский Союз в 1941 г…не являлось превентивной войной. Решение Гитлера осуществить его было порождено отнюдь не глубокой тревогой перед грозящим Германии предстоящим советским нападением, а явилось конечным выражением той его агрессивной политики, которая с 1938 г. становилась всё более неприкрытой»[269]. Именно это заключение Г.-А. Якобсена и является исторической правдой.

К разряду системной фальсификации истории следует отнести настойчивые в последние годы попытки представить СССР как якобы виновника Второй мировой войны, поставить его в один ряд с фашистской Германией. Это совершенно недопустимо. Томас Манн как-то сказал о Третьем рейхе: «Это не государство и не социальный порядок, это дьявольское злодейство. Война против него – это священная война человечества против самого дьявола»[270]. Сказано, конечно, слишком резко, с элементами мистицизма, но по большому счету Т. Манн прав. Ведь во Второй мировой войне речь шла о спасении европейской (и еще шире – в целом человеческой) цивилизации от «коричневой чумы».

И в этой «священной войне» (по выражению Т. Манна) прогрессивного и свободолюбивого человечества нельзя отрицать огромный вклад Советского Союза и его вооруженных сил. Нельзя забывать и о многомиллионных жертвах советского народа, принесенными на алтарь Победы. И как же в свете этого можно ставить на одну доску гитлеровскую Германию и Советский Союз, вермахт и Красную Армию? Д. А. Медведев в интервью газете «Известия» 7 мая 2010 г. сказал: «Те, кто ставит на одну доску роль Красной Армии и роль фашистских захватчиков, совершают моральное преступление». К сожалению, указанное моральное преступление процветает в литературе и публицистике, а также в политике и пропаганде.

Глава пятая

КОЛХОЗНОЕ КРЕСТЬЯНСТВО В 1941–1945 ГГ. ФЕНОМЕН ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ПОЗИЦИИ И ТРУДОВОГО ПОДВИГА

Крестьян глубоко возмущало стремление чужеземных завоевателей захватить их землю, политую потом, хлеб, скот. «Видите, время-то какое настало, – обращался к землякам-крестьянам член колхоза «Новая жизнь» Киренского района Иркутской области И. Г. Попов. – Фашист полез на нашу землю, приглянулась она ему, стервятнику. Мы ее, родную, полили своим потом и сделали плодородной, посмотрите наши хлеба! За них мы постоим!.. Земли не отдадим злодеям ни одного клочка»[271].

Можно привести еще множество подобных высказываний крестьян. Они примечательны, в частности, тем, что разъясняют «странный феномен» массового патриотизма (ратного и трудового) колхозников, непонятного многим зарубежным (да и некоторым отечественным тоже) исследователям и публицистам. Им непонятно, как можно было сражаться за землю, которую у них советская власть в 1929–1933 гг. в ходе коллективизации сельского хозяйства и образования колхозов «отобрала», «изъяла», «конфисковала», «экспроприировала» и т. п. Вся эта аргументация была бы справедливой только в том случае, если бы «отобранная» земля отошла к каким-то другим владельцам, но она же ведь осталась в коллективном владении тех же самых крестьян. Весь массив исторических источников, которым мы располагаем, неопровержимо свидетельствует о том, что советские крестьяне в массе своей не рассматривали колхозную землю как якобы чужую и отнюдь не собирались отдавать ее без боя чужеземным завоевателям.

Чтобы адекватно разбираться в истоках и мотивах массового патриотизма советских людей (и особенно многомиллионных масс крестьянства), самим исследователям желательно хотя бы чуть-чуть быть российскими патриотами. Но, поскольку у американских, английских и других зарубежных исследователей это «чуть-чуть» начисто отсутствует, то они в этом вопросе многое воспринимают в превратном и искаженном свете. Подлинным камнем преткновения для них стал феномен массового патриотизма колхозного крестьянства. Распространенной в западной историографии была тенденция истолковывать данный феномен «ошибками» и «просчетами» немецких захватчиков в плане привлечения на свою сторону основной массы населения СССР (и в первую очередь крестьян), будто бы стонущего под «игом» большевизма и, чтобы сбросить это «иго», готового к сотрудничеству с оккупантами. Английский историк А. Ситон выдвинул совершенно бредовую, по нашему мнению, идею «отторгнутой протянутой руки», смысл которой состоит в том, что, мол, немцы, проявив с первых дней оккупации непомерную жесткость, не сумели привлечь население на свою сторону, оттолкнули якобы «протянутую им руку»[272].

Несостоятельность указанной «идеи» совершенно очевидна, так как на самом деле никакой «протянутой руки» не было. Факты пособнической деятельности отдельных представителей крестьянства не носили массового характера, и их, следовательно, ни в коем случае нельзя ставить во главу угла. Следует четко уяснить: коллаборационизм некоторой части крестьянства – это не правило, а исключение из правила.

В этой связи даже в поведенческой позиции бывших кулаков (а это, как известно, наиболее пострадавшая от советской власти прослойка крестьянства) преобладали патриотические мотивы. Мы считаем своим долгом опровергнуть довольно прочный стереотип в общественном сознании, согласно которому бывшие кулаки, оказавшиеся на оккупированной территории, якобы чуть ли не поголовно становились полицаями или карателями. Разумеется, часть бывших кулаков, руководствуясь мотивами, которые условно можно назвать «классовой местью» или «попыткой классового реванша», пошла на полицейскую или иную службу к врагу. Однако у нас есть веские основания утверждать, что они составляли меньшую часть от общего числа бывших раскулаченных крестьян, находившихся на оккупированной территории, а большинство их не запятнало себя изменнической деятельностью.

В качестве примера приведем ситуацию со спецпереселенцами – бывшими кулаками, проживавшими в спецпоселках («кулацкой ссылке») Ставропольского края. По данным на 1 октября 1941 г., здесь на учете состояло 43 360 человек[273]. Во второй половине 1942 г. «кулацкая ссылка» Ставро-полыцины оказалась в зоне немецкой оккупации. В январе 1943 г. оттуда вместе с отступавшими немцами бежали 412 спецпереселенцев[274]. Их-то мы определяем как общее число активных коллаборационистов. А как же проявили себя остальные спецпереселенцы? Ответ на этот вопрос мы находим в письме секретаря Ставропольского крайкома ВКП(б) А. Орлова, датированном 11 июня 1946 г. и адресованном лично И. В. Сталину. В письме, в частности, говорилось: «В период Великой Отечественной войны из числа спецпереселенцев было призвано в РККА 7636 человек, причем многие из них отличились в боях за советскую родину. Из спецпереселенцев 3 чел. удостоены звания Героев Советского Союза, 303 чел. награждены орденами и 471 чел. медалями и 564 чел. возвратились в спецпоселки инвалидами Отечественной войны. В период временной оккупации края спецпереселенцы в своем абсолютном большинстве были настроены за Советскую власть, против гитлеровских захватчиков. Имели место факты, когда спецпереселенцы прятали у себя коммунистов и евреев»[275]. На основании всей этой информации мы можем сделать однозначный вывод: значительное большинство бывших кулаков, несмотря на серьезные претензии к советской власти, проявило себя вполне патриотично.

В первые месяцы войны у высшего руководства СССР имелись, видимо, определенные сомнения относительно благонадежности и патриотического настроя крестьянства. В значительной мере именно этим объяснялось создание по постановлению ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1941 г. чрезвычайных политических органов – политотделов при МТС и в совхозах. В дальнейшем же становилось все более очевидным, что поведенческая позиция подавляющего большинства крестьянства безусловно патриотическая, в связи с чем отпала необходимость в существовании на селе указанных чрезвычайных политических органов. Можно согласиться с В. Т. Аниско-вым, который следующим образом характеризует ситуацию с введением политотделов при МТС и в совхозах в ноябре 1941 г. и их упразднением в мае 1943 г.: «Видимо, неспокойно было на душе у Сталина и его окружения в отношении крестьянства после недавних репрессий во время коллективизации и в самый разгар голода и мора в стране начала 30-х годов. А потому и позаботились о воссоздании уже “испытанных” чрезвычайных органов с понятными превентивными целями. Но забота оказалась чрезмерной, ибо, как свидетельствуют многочисленные донесения тех же политотделов, колхозное крестьянство оказалось куда более благонадежным, чем могли о нем подумать (исключения здесь не в счет). Более того, как явствует из тех же донесений, политотделам вскоре пришлось не столько политически “курировать” колхозников, сколько, зная истинно патриотические настроения и дела в деревне, все чаще вставать на защиту самих крестьян от непомерного и неразумного сверхизъятия их продукции. Это и послужило одной из причин неожиданно быстрого упразднения политотделов на селе уже в мае 1943 г.»[276].

Война крайне тяжело отразилась на состоянии производительных сил сельского хозяйства. В первые же ее месяцы вследствие оккупации из хозяйственного оборота выпали большие площади посевов. Захваченные врагом сельскохозяйственные районы до войны располагали значительной материально-технической базой.

Расходы бюджета СССР на сельское хозяйство к 1943 г. по сравнению с 1940 г. сократились в 2,5 раза (с 12,6 млрд до 5,1 млрд руб.). Основную часть техники, причем самой лучшей, колхозы и МТС передали фронту. Из села почти полностью были изъяты новые мощные гусеничные тракторы, почти 75 % автомобильного парка, 60,2 % рабочих лошадей. В общей сложности сельское хозяйство лишилось почти 54 % всех своих механических энергетических мощностей, из которых 21,8 % осталось на оккупированной территории и 32,6 % было передано Красной Армии[277]. Резко сократились поставки горючего, запасных частей, инструментов, проволоки, лесоматериалов, брезента и т. д. Такие материалы, как стекло, толь, вообще не поступали. Выполнять возросший объем работ можно было лишь при условии огромного трудового напряжения, увеличения объема конно-ручных работ.

Между тем трудовые ресурсы колхозной деревни довольно сильно сократились. По данным годовых отчетов колхозов, в армию и в промышленность за годы войны ушло как минимум 13,5 млн крестьян. Динамические сведения об изменениях в трудовых ресурсах колхозов приводятся в табл. 1. К началу 1945 г. трудоспособных стало меньше на 13 471,5 тыс. (38 %), в том числе мужчин на 12 430,5 тыс. (73,7 %), женщин на 1041 тыс. (4,4 %). Общая численность трудоспособных в колхозах сокращалась вплоть до 1944 г., а мужчин – до 1945 г.

Таблица 1

Численность трудоспособных колхозников (по состоянию на 1 января каждого года)[278]

Годы

Число трудоспособных (тыс.)

Из них

мужчин

женщин

1941

35 448,3

16 873,4

18 574,9

1942

16 410,0

6262,8

10 147,2

1943

15 051,8

4021,1

11 030,7

1944

16 567,2

3620,7

12 946,5

1945

21 976,8

4442,9

17 533,9

Сокращение механизации основных работ неизбежно вело к резкому падению производительности сельскохозяйственного труда, продолжительности рабочего дня, росту затрат физических усилий. Если в промышленности производительность труда за годы войны в целом выросла на 14 %, то в колхозах, совхозах и на других государственных сельскохозяйственных предприятиях она снизилась на 40 %.

В условиях войны каждый трудодень, так же как и каждый килограмм хлеба, давался ценой дополнительных физических нагрузок. Поэтому лишь в немногих областях (Горьковская, Ивановская, Ярославская, Костромская и некоторые другие), где существовали более благоприятные условия для восполнения убыли рабочей силы за счет городского, эвакуированного населения, широкой помощи воинских частей (при относительно небольших посевных площадях и более развитом многоотраслевом производстве), имелась возможность удержать производство на довоенном уровне и даже превзойти его по некоторым показателям. В большинстве же районов страны, особенно в восточных, где недостаток рабочей силы и сельскохозяйственной техники оказалось невозможно восполнить, условий для расширенного производства не было. И вполне понятно, что здесь в целом на сопоставимой территории тыловых районов производство в период войны уменьшалось из года в год. Из-за сокращения количества тракторов в МТС колхозам рекомендовалось шире использовать на полевых работах лошадей, волов и даже коров из личных хозяйств. В первых колхозных планах военного времени предусматривалось большее, чем обычно, применение простейших механизмов и орудий ручного труда, организация работ в ночное время и т. д. Широкая инициатива и рационализация сочетались с мерами вынужденного характера, такими, как частичный Возврат к упрощенным приемам земледелия – переложной системе, мелкой пахоте, посеву по стерне, уменьшению зяблевой вспашки, отступления от севооборотов и ухода за посевами и т. п.

Таким образом, война оказала сильное разрушительное влияние на состояние производительных сил сельского хозяйства. Лишь благодаря стойкости и самоотверженности крестьянства удалось выстоять и дать стране необходимое продовольствие и сельскохозяйственное сырье.

Широко привлекали на полевых работах крупный рогатый скот – в упряжке были быки и коровы. Для максимального использования лошадей вводилась строгая личная ответственность за их состояние, устанавливались нормы выработки, условия оплаты и льготы для колхозников, работавших на своих коровах. Даже в ведущих зерновых районах объем работ на живом тягле уже к весенней вспашке 1942 г. составил более 50 % общего объема выполненных полевых работ, тогда как весной 1941 г. он достигал почти 4 %. Столь же необычно возросла и доля ручного труда. Если в 1941 г. в колхозах Западной Сибири и Красноярского края ручным способом было засеяно 10–20 % яровых зерновых культур, то весной 1942 г. – около 50 %. По неполным данным, в 1942 г. здесь было приучено к упряжи около 88 тыс. голов крупного рогатого скота, преимущественно коров[279]. В малоземельных районах страны, например в Нечерноземье, увеличение доли конно-ручных работ было еще более разительным.

Активизировалась трудовая деятельность крестьянства. Этому способствовало, в частности, постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней»[280]. Каждый член сельхозартели должен был вырабатывать в год не менее 100–150 трудодней (в зависимости от района). При этом основная доля трудового участия должна была приходиться на важнейшие периоды сельскохозяйственных работ. Впервые вводился обязательный минимум трудодней для подростков, которым стали выдаваться отдельные трудовые книжки. Колхозники, не выработавшие установленного минимума трудодней, считались выбывшими из колхоза и лишались приусадебного участка. За невыработку трудодней по периодам работ по неуважительным причинам трудоспособные колхозники могли предаваться суду и наказываться исправительными трудовыми работами в самих же колхозах на срок до 6 месяцев.

Однако основной формой воспитательной работы среди колхозников оставались методы убеждения. Санкции, рекомендованные Постановлением от 13 апреля 1942 г., применялись не так уж часто. В 1940 г. по тыловым областям колхозники, не выработавшие минимума, составляли 12,6 % трудоспособного населения, из колхоза было исключено 7,7 %; в 1944 г. при 11,1 % трудоспособных, не выработавших минимума, установленные законом санкции были применены всего лишь к 3,3 %[281].

Следовательно, есть основание утверждать, что в годы войны применение правовых мер как побудительного средства активизации общественного труда колхозников не только не усилилось, а, наоборот, заметно уменьшилось. Это воочию опровергает имеющие широкое хождение в зарубежной, а в последние годы – в отечественной литературе утверждения о так называемом принудительном труде в колхозах в годы войны, о том, что якобы только с помощью принудительных мер удалось поддерживать трудовое напряжение крестьянства. Подобные утверждения не имеют ничего общего с исторической правдой. Пожалуй, не было ни одной крестьянской семьи, у которых кто-либо из членов семьи не находился бы на фронте. Основную массу крестьянства не нужно было принуждать к тому, чтобы с полной отдачей сил трудиться и этим оказывать посильную помощь своим родным и близким, сражающимся с чужеземными захватчиками.

Лейтмотивом морально-психологического состояния и отношения к труду у подавляющего большинства крестьянства являлись патриотические побуждения, стремление оказать посильную помощь фронту. Это наше утверждение далеко не голословно, а основывается на многочисленных конкретных фактах, свидетельствующих о том, что из среды тружеников села исходило бесчисленное множество различных патриотических инициатив, которые обычно получали широкое распространение. Однако М. А. Вылцан в своей книге, выпущенной в 1995 г., назвал массовый трудовой героизм крестьянства «утвердившимися в исторической литературе клише и штампами». При этом о патриотических побуждениях в поведении крестьянства он не сказал ни слова, а мотивацию к трудовой деятельности объяснил тем, что, мол, «в поведенческой структуре крестьян не последнее место занимало и ощущение страха, неотвратимости наказания за неисполнение “своего гражданского долга”, приказа высших и местных властей»[282]. Если следовать логике М. А. Вылцана, то получается, что главным побудительным мотивом трудового подвига крестьян являлись не патриотические побуждения, а страх перед наказанием. Эта псевдоноватор-ская концепция могла бы быть предметом дискуссии, если бы не наличие огромного массива исторических фактов, прямо ее опровергающих. Причем М. А. Вылцан прекрасно осведомлен о том, что из среды крестьянства исходило множество патриотических инициатив. Поэтому его выводы мы не можем расценить иначе как умышленную фальсификацию, как осознанное стремление дегероизировать и опошлить величие трудового подвига советского крестьянства.

В вышедшей в 2004 г. статье М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина приводится статистика уголовного преследования за невыработку обязательного минимума трудодней и на основе этого делается совершенно неправильный и извращенный, по нашему убеждению, вывод: «Приведенные факты ставят под сомнение распространенные в литературе клише и штампы о “массовом трудовом героизме” крестьян, “жертвенном подвиге деревни” в годы войны. Да, многие тысячи, десятки тысяч крестьян трудились, не жалея сил, для обеспечения фронта всем необходимым, но зачем было вводить обязательный минимум трудодней? Крестьяне, безусловно, осознавали неизбежность тягот и лишений, вызванных войной, но, пожалуй, в большей степени в их отношении к труду действовал страх наказания за невыполнение своего “долга”, приказа центрального и местного начальства»[283].

Для недостаточно подготовленного читателя вышеприведенное высказывание М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина может показаться убедительным, но это далеко не так. В их концепции заложено чудовищное извращение исторической правды. Из логики их рассуждений вытекает, что массовый трудовой подвиг советских крестьян являлся следствием не их патриотических побуждений, а страха перед неким наказанием. Мы категорически не можем согласиться с подобной «концепцией». Очень странно, что Вылцан и Кондрашин, входящие в число ведущих историков-аграрников, не видят одну очевидную вещь, а именно: постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. не было направлено против большинства крестьянства. Оно не было направлено ни против стахановцев и ударников, ни против тех миллионов тружеников села, которые добросовестно выполняли установленные задания, движимые патриотическими побуждениями. Данное постановление было направлено в первую очередь против лодырей, бездельников и тунеядцев, а также против полулюмпенских и спившихся субъектов, чтобы заставить их работать. А заставить их работать надо было обязательно – этого требовала чрезвычайная военная обстановка, в рамках которой в сельском хозяйстве ощущалась острая нехватка рабочей силы.

Колхозники многих артелей по собственной инициативе принимали решения об утверждении размера обязательного минимума трудодней, который превышал установленный государством. Вот одно из таких решений, записанное в протоколе собрания артели им. С. М. Буденного Беловского района Новосибирской области от 21 марта 1942 г.: «Слушали: о пересмотре минимума трудодней для трудоспособного колхозника артели им. Буденного. Постановили: утвердить на 1942 год минимум трудодней для трудоспособной женщины – 200, для трудоспособного мужчины – 300»[284]. При обсуждении постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. многие колхозники отмечали, что установленный минимум является низким. Примечательно в этом отношении выступление 83-летнего колхозника артели им. XVII партсъезда Эхирит-Булагатского аймака Иркутской области А. Ф. Малянова: «120 трудодней и инвалид может выработать. Военное время требует от нас работы за двоих-троих. В прошлом году я выработал 436 трудодней, а в этом году выработаю не менее 500»[285].

Крестьянки, проводив на фронт своих братьев, мужей, сыновей, внуков, старались, насколько позволяли силы, помочь им своим ударным трудом. Так, выражая общие чувства и помыслы, колхозница сельхозартели «Путь Ленина» Чкаловской области А. П. Дюгаева, отправившая на фронт двух сыновей и внука, сказала: «Буду работать за двоих. Сил у меня хватит. Я знаю, мой труд пойдет на пользу фронту»[286]. Такие почины носили массовый характер.

Настоящая, полная самоотверженности битва за военный хлеб развернулась с началом уборочных работ в 1941 г. Работа велась почти круглосуточно. Днем косили хлеб, ночью скирдовали и молотили. Вся жизнь многих артелей переместилась на полевые станы, тока. Полеводы, особенно молодежь из отдаленных бригад, неделями, а то и до конца косовицы не возвращались домой. В деревнях оставались малые дети, старики да часть животноводов. Но и они охраняли колхозное и личное имущество односельчан, ремонтировали сбрую и тару, были заняты на приусадебных участках, а когда появлялась возможность – подключались к уборке, заготовке кормов, к подсобным работам. Получило распространение совмещение профессий. «Сколько я жил на свете, не помню, чтобы мои земляки так дружно работали, – вспоминал ветеран колхозного строительства Подмосковья И. А. Буянов. – Откуда только брались силы? И в полуденную жару, и в душные ночи – на жатве, на молотьбе, на копке клубней, на уборке пропашных, на фермах – люди работали и работали, не зная отдыха, не покладая рук»[287].

В колхозе «Путь Ильича» Калманского района Алтайского края средняя ежедневная выработка на сенокосилку в бригадах, состоявших из женщин, поднялась до 8 га вместо 4,5 по норме. В сельхозартели «Новая жизнь» Тяжинского района Новосибирской области группа женщин во главе с депутатом Верховного Совета РСФСР Чмырь ежедневно навязывала по 6 тыс. снопов, применяя раздельно-звеньевой метод работы. Колхозницы Белоглазовского района Алтайского края Корнева и Щеглова при норме 520 снопов связывали в день 1150–1500. Таких примеров можно привести очень много.

Героические усилия колхозного крестьянства, направленные на своевременную уборку первого военного урожая, в целом увенчались успехом. Колхозами тыловых районов был убран урожай с 51 630 тыс. га, т. е. почти с той же уборочной площади, что и в 1940 г. Сказались трудности войны и сложные погодные условия. Тем не менее план заготовок зерновых тыловые районы выполнили на 80 % – в закрома Родины поступило свыше миллиарда пудов хлеба (174,7 тыс. ц). Это была крупная победа тружеников сельского хозяйства. Важно отметить, что в 1941 г. колхозы и совхозы сдали государству 43,3 % валового сбора зерновых против 38,1 % в 1940 г.[288]

Уборочные и заготовительные работы всюду проходили под лозунгом «В труде, как в бою!». Прямое значение он приобрел в прифронтовых районах, где уборка и спасение хлеба представляли собой настоящее боевое задание. Нередко колхозники попадали под обстрел и бомбежку, боролись с поджогами вражеских парашютистов и диверсантов. Для уборки и вывозки хлеба на особо опасных участках создавались бригады из добровольцев во главе с коммунистами, здесь патрулировали ночные колхозные дозоры.

Исключительно трудным для крестьянства был 1942 г. Враг оккупировал такие богатейшие сельскохозяйственные районы страны, как Дон, Кубань, Северный Кавказ, Украина. Почти единственными поставщиками продуктов сельскохозяйственного производства становились восточные районы страны. Сосредоточив силы на уборке урожая 1941 г. и расширении озимых посевов, колхозы не смогли одновременно подготовить землю под урожай 1942 г. Объем вспаханных паров и зяби к яровому севу уменьшился на сопоставимой территории более, чем в 2,5 раза (с 26,4 млн до 10,5 млн га). Особенно неблагополучно с подготовкой земель под урожай 1942 г. было в областях Центра, Юго-Востока и Урала, где площадь паров и зяби сократилась в 3,5–5 раз. Соответственно резко возрос объем весенних пахотных работ и удельный вес ярового сева по весновспашке. Чтобы справиться с этими чрезвычайно трудными задачами, нужны были предельное напряжение сил и организованность.

Пройдя первые суровые испытания, крестьянство накопило опыт работы в условиях войны. В январе – феврале 1942 г. началось Всесоюзное соревнование сельских тружеников. Большое мобилизующее значение имели состоявшиеся пленумы партийных комитетов, а вслед за ними – областные и районные совещания передовиков сельского хозяйства, обсудившие итоги прошедшего 1941 года и задачи предстоящего сева.

12–15 января 1942 г. в ходе обсуждения на пленуме Новосибирского обкома ВКП(б) вопроса о плане сельскохозяйственных работ нового года делегация колхозников Купинского района вызвала на соревнование своих соседей из Тогучинского района. Через несколько дней участники областного совещания передовиков сельского хозяйства приняли обращение: «Горячо приветствуем почин колхозников, работников МТС и совхозов Купинского и Тогучинского районов области, начавших между собой соревнование за образцовое проведение сева, за высокий урожай… Развернем соревнование в каждом звене, в каждой бригаде, в каждом колхозе и между районами. Самоотверженным трудом на полях окажем мощную поддержку доблестной Красной Армии».

Первые недели 1942 г. показали, что колхозная деревня переживает небывалый трудовой подъем. Важной вехой в подготовке Всесоюзного соревнования стал патриотический почин работников сельского хозяйства Алтайского края. В газете «Социалистическое земледелие» от 14 февраля 1942 г. было опубликовано письмо колхозников артелей «Родина», «Красный боец» и коллектива Шипуновской МТС Алтайского края ко всем колхозникам, работникам МТС, земельных органов Поволжья, Урала, Сибири, Средней Азии и Казахстана с призывом вступить в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту. «Восточные области, – писали они, – стали основными базами производства зерна и других сельскохозяйственных продуктов. На эти области главным образом базируются тылы Красной Армии. Это возлагает на нас, сибиряков, так же как и на уральцев, волжан, жителей Казахстана, Средней Азии, колоссальную ответственность. Это требует коренного улучшения работы во всех колхозах и МТС… Вступайте в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту, за лучшее проведение весеннего сева. Помните, в этом деле нет мелочей, для успеха одинаково важно подготовить семена, кадры, своевременно составить план, отремонтировать каждый хомут, каждую постромку. Всю богатырскую мощь колхозного строя – на помощь фронту!».

Крестьянство Алтая не называло тогда начатое ими соревнование всесоюзным, но его почин, по сути дела, впервые в стране отразил эту идею. Начинание крестьян-алтайцев получило высокую оценку в руководстве страны. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин писал: «С их предложениями не только можно согласиться, их надо приветствовать и решительно проводить в жизнь… Обязательство, принятое колхозниками, показывает, что алтайцы правильно поняли требования момента. Этому пути должны следовать все колхозы и других областей…»[289]

4 мая 1942 г. Политбюро ЦК ВКП(б) одобрило предложения по организации Всесоюзного социалистического соревнования. 8 июня 1942 г. ГКО принял постановление об организации Всесоюзного социалистического соревнования колхозов, машинно-тракторных станций, районов, областей, краев и республик, а 10 июня «Правда» и «Известия» опубликовали его условия.

Руководя соревнованием, партийные и советские организации опирались на опыт довоенных лет. Но тогда условия работы были иные, и размах соревнования не был столь массовым. В 1940 г. соревновались, например, 55 % колхозов и 58 % МТС. Менее распространенным и далеко не повсеместным до войны было соревнование между районами, областями и республиками. Начиная с 1942 г. в сельском хозяйстве, как и в промышленности, Всесоюзное соревнование охватило все без исключения коллективы и административно-территориальные районы. На новую ступень поднялось внутрихозяйственное соревнование, а также соревнование тракторных бригад и отдельных механизаторов, комсомольско-молодежных бригад по выполнению различных видов работ, соревнование пахарей, бороновальщиков, звеньевых, полеводов, доярок, телятниц и т. д. Наибольшего накала достигало соревнование во время проведения декадников, месячников, трудовых вахт, связанных с ударным завершением важнейших работ и в честь побед на фронтах войны.

По итогам весеннего сева 1942 г. 680 трактористок были награждены знаком «Отличник социалистического сельского хозяйства». Первое место во Всесоюзном соревновании завоевала женская тракторная бригада Д. М. Гармаш из Рыбновской МТС Рязанской области. Только за период весеннего сева она обработала (в переводе на мягкую пахоту) 1296 га при 487 по плану и сэкономила 2110 кг горючего и 838 кг смазочных масел. По решению ЦК ВЛКСМ ей было присуждено переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ. В 1943 г. Д. М. Гармаш была удостоена Сталинской премии. М. Кострикина из этой же бригады на тракторе ХТЗ выработала на весеннем севе 260 га условной пахоты, выполнив план на 426 % при экономии 360 кг горючего, А. Демидова – 250 га (409,6 % плана), сэкономив 344 кг горючего. Бригада Д. М. Гармаш удерживала первенство в соревновании женских тракторных бригад страны и в последующие годы.

Женская тракторная бригада Больше-Раковской МТС Куйбышевской области, выступившая в числе инициаторов Всесоюзного соревнования, годовой план работ выполнила на 201 %, а трактористка А. Казакова – на 213 %. В Свердловской области в числе первых были созданы женские тракторные бригады Д. Ларионовой из Ирбитской МТС и Л. Жировой из Усениновской МТС. Обе бригады были признаны победителями областного соревнования, в котором участвовало 140 женских тракторных бригад (4636 трактористок). Д. Ларионова приняла руководство бригадой, которую до призыва на фронт возглавлял ее муж. В состав этого коллектива входили начинающие трактористки, но все они быстро освоили технику и добились высоких показателей. Трудовую доблесть проявила колхозница В. К. Борисова из артели им. XVII партсъезда Убинского района Новосибирской области. Мать пятерых детей, она пошла работать на трактор и за весну 1942 г. вспахала и засеяла свыше 200 га.

От механизаторов не отставали и те, кто трудился вручную. Даже многие крестьяне, находившиеся в достаточно пожилом возрасте, показывали образцы высокопроизводительного труда. Например, 75-летние И. Третьяков и И. Прошухлин из Красноярского края выкашивали литовкой по гектару и более пшеницы в день при норме в полгектара. Во многих областях развернулось соревнование женщин-косарей. В колхозе им. 1 Мая Усть-Абаканского района Хакасской АО комсомольское звено из трех колхозниц – Е. Дребенцовой, М. Дребенцовой и К. Касаткиной – на уборке урожая 1942 г. впервые применило новый, раздельный по операциям, поточный метод работы. В среднем звено связывало в день до 11 тыс. снопов при норме 1500. Метод звена Е. Дребенцовой нашел многочисленных последователей. Только в Красноярском крае его применяло до 3 тыс. звеньев.

С весны 1942 г. широкое распространение получила ценная инициатива рационального использования оставшегося конного поголовья, колхозного инвентаря и рабочей силы, проявленная В. Нагорным, 17-летним пареньком из колхоза «Красный партизан» Краснотуранского района Красноярского края. Используя сменных лошадей, он уже в первый день работы по-новому вспахал 4 га, выполнив более четырех норм. В последующие дни выработка поднялась до 500 %. Столь же высоких показателей добились пахари того же колхоза Д. Першин, Е. Шагоракова, И. Тимченко – всего более 20 человек. Почин новаторов, о котором оперативно рассказывала местная и центральная печать, был подхвачен не только в Сибири. В борьбу за перевыполнение норм по методу Нагорного включились не только пахари, но и бороновальщики, сеяльщики, трактористы, а затем машинисты сенокосилок и уборочных машин. На уборке урожая выдающихся успехов добились, используя метод Нагорного, колхозники артели «Революционный путь» Ташлинского района Чкаловской области Ерофеев, Иванов, Степанов, Катков. Двумя лобогрейками они скосили за день более 30 га, тогда как обычная норма выработки составляла 5–6 га. Но и это достижение не стало пределом. Всесоюзный рекорд выработки на лобогрейке был установлен в колхозе им. Шеховцева Челябинской области. Здесь председатель артели П. Н. Алтынов сам сел за лобогрейку. Работа началась в 4 часа утра на трех сменных лошадях и продолжалась весь день. Так как один круг поля составлял свыше 3 км, перепрягали лошадей после 17 кругов. Алтынова сменил напарник, который работал до 12 часов ночи. Выработка на одну лобогрейку составила в итоге 21 га[290].

В 1943 г. патриотические начинания сельских тружеников часто возникали в ответ на конкретные события. Разгром фашистских войск под Сталинградом, историческая победа под Курском, дальнейшее победоносное наступление советских войск все выше поднимали общенародный патриотизм. «Работать так, как воюют наши земляки!», «Трактор – это наш танк, который мы ведем в бой за высокий урожай!», «Больше хлеба, мяса, овощей – сильнее ударю по врагу!» – эти лозунги определяли все дела и мысли тружеников тыла.

В начале сентября 1943 г. во многих областях состоялись фронтовые декадники по усилению хлебозаготовок в честь освобождения Харькова. Так, в Новосибирской области передовые колхозы и целые районы успешно выполнили фронтовые задания: Нарымский округ – на 102 %, Верх-Ирменьский район – 118 %.

Мощный подъем в дни уборки урожая вызвало сообщение об освобождении Донбасса. Колхозники Павловского района Алтайского края обратились ко всем работникам сельского хозяйства края с призывом провести в честь этого события с 13 по 20 сентября 1943 г. Неделю труда. Почин павловцев нашел горячий отклик в колхозах и на промышленных предприятиях Алтая. За Неделю труда были убраны тысячи гектаров зерновых, многие колхозы полностью вывезли хлеб, собранный с участков, засеянных в фонд победы и помощи освобожденным районам.

Ярославские земледельцы обязались завершить хлебозаготовки к 20 октября 1943 г., сдать сверх плана в фонд Красной Армии 700 тыс. пудов зерна и вывезти его на государственные склады не позднее 5 ноября. Повсюду был организован круглосуточный обмолот зерна, созданы комсомольско-молодежные тракторные бригады, проводились дни массовых красных обозов. Промышленные предприятия Ярославля, Рыбинска и других городов выделили в помощь колхозам 328 автомашин, 350 лошадей и сотни рабочих для транспортировки зерна, погрузки и разгрузки обозов. В результате государственный план хлебозаготовок был завершен 16 октября – на 4 дня раньше срока, принятого обязательством. А к 20 октября область сдала сверх плана в фонд Красной Армии 200 тыс. пудов зерна. К 1 ноября ярославские колхозники выполнили уже план поставок картофеля.

Борьба за восстановление культуры земледелия активизировала соревнование бригад и особенно звеньев высокого урожая. Еще в довоенные годы широко было известно соревнование пятисотниц свекловичных полей Украины, движение за 100-пудовый урожай среди хлеборобов Поволжья и др. С начала войны многие знатные полеводы ушли на фронт, часть звеньев распалась. Уже в 1942 г. стали возрождаться звенья высокого урожая, они включались во Всесоюзное соревнование. Но более широкий размах это движение получило в 1944–1945 гг., став всеколхозным и преимущественно комсомольско-молодежным. Если в 1943 г., по данным 28 областей, краев и республик, в нем участвовали 24 тыс. комсомольско-молодежных звеньев, то в 1944 г. их число возросло до 64 тыс., а к концу войны – до 100 тыс.

На Алтае вновь набирало силу ефремовское движение за получение высоких урожаев зерновых, начало которому было положено М. Е. Ефремовым в 1936 г. Если в 1941–1942 гг. здесь в разное время года оставалось не более 200 ефремовских звеньев, то в 1944 г. их насчитывалось 1140, а весной 1945 г. – 1600. Сбор зерна на закрепленных за ними участках в 2,5 раза превышал среднюю в Алтайском крае урожайность. В колхозах Новосибирской области весной 1942 г. соревновалось только 112 звеньев высоких урожаев, а в 1943 г. – уже 926, в 1944 г. – 1012. Молодежные звенья здесь добивались урожая значительно выше среднего по области. Движение звеньев высоких урожаев получило широкое распространение также в Московской, Калининской, Воронежской, Свердловской и других областях.

В последние годы войны нарастали массовость и эффективность соревнования по профессиям. Этому способствовало учреждение в областях, краях и республиках почетных званий «Лучший пахарь», «Лучший сеяльщик», «Лучший бороновальщик», «Лучший женц», «Лучшая снопо-вязалыцица», а среди животноводов – «Лучший конюх», «Лучшая доярка», «Лучший овцевод» с вручением соответствующих дипломов и грамот. В Молотовской области по итогам соревнования за 1944 г. решением бюро обкома ВЛКСМ была отмечена хорошая работа 500 юных пахарей и бороновальщиков. Свыше 100 молодых колхозников и колхозниц заслужили почетные звания «Лучший машиновожатый», «Лучший жнец», «Лучшая сноповязалыцица». В Ярославской области в 1944 г. в областную Книгу почета были занесены имена 1002 передовиков сельского хозяйства, награжденных дипломами I, II и III степени. Показательно, что 75 % из них составляли женщины. В это число входили льнотеребилыцицы, машинисты сельскохозяйственных машин, косцы, пахари и т. д. Из 277 косцов Ярославской области, отмеченных дипломами, 273 – женщины.

Помимо плановых заготовок колхозной продукции, которые составляли главную долю поступлений продовольствия и сырья, государство получало от крестьянства большое количество средств и продовольствия в виде добровольных сборов в фонд обороны и др. Многочисленные документы и воспоминания современников свидетельствуют о том, что сразу после нападения фашистской Германии вместе с первыми призывниками из колхозов потянулись первые обозы с хлебом, мясом, овощами. Ширилось движение крестьянства за отчисление в фонд обороны части выработанных трудодней с причитавшейся из них продукцией. Следуя примеру москвичей и ленинградцев, начавших отчисления части зарплаты в фонд обороны, крестьяне колхоза «Ленинский путь» Чкаловского района Чка-ловской области стали отчислять в этот фонд по 10 трудодней с каждого трудоспособного колхозника. «Если все колхозы области последуют нашему примеру, то этим самым они дадут дополнительно один миллион пудов хлеба», – говорилось в их обращении[291]. Уже в первый период войны крестьянство страны отчислило в фонд обороны десятки миллионов трудодней, в счет которых из колхозной деревни поступили миллионы пудов хлеба, сотни тысяч рублей деньгами, а также мясо, молоко, овощи и другие продукты[292].

Ярким выражением глубокого понимания общенародных задач явилось движение крестьянства по восполнению хлебных и других продовольственных запасов страны. После сдачи излишков продовольствия из предвоенных урожаев труженики села выступили с такой новой патриотической инициативой, как сверхплановый посев зерновых и других культур в фонд обороны. Идея «гектаров обороны» родилась еще во время озимого сева 1941 г. С ней выступили колхозники Бузулукского района Чкаловской области, Каменского района Челябинской области и др. Весь урожай, собранный с «гектаров обороны», сдавался государству.

Еще больший размах это движение получило в 1942 г. С почином выступили колхозники артели им. Н. К. Крупской Выселковского района Краснодарского края. Они призвали всех тружеников сельского хозяйства страны организовать сверхплановые посевы в фонд обороны и помощи колхозам, пострадавшим от оккупации. Кубанские колхозники засеяли в этот фонд около 11 тыс. га яровых культур. Их патриотическое начинание получило повсеместное распространение и стало всесоюзным. По ориентировочным подсчетам, в общей сложности в стране было засеяно не менее 200 тыс. «гектаров обороны». В пересчете на среднюю урожайность зерновых в 1942 г. с этих площадей было получено около 60 млн пудов хлеба[293].

Патриотизм колхозного крестьянства был поистине всеобщим. «Почти нет таких колхозов, которые не считали бы своей моральной обязанностью, сверх установленных государством поставок, сдавать часть продукции в фонд Красной Армии», – отмечал М. И. Калинин[294]. При этом довольно часто сдавалось далеко не излишнее, а самое необходимое и даже последнее. Типично в этом отношении решение общего собрания колхозников сельхозартели «Красный пахарь» Шенкурского района Архангельской области. Когда встал вопрос о дополнительной сдаче в фонд обороны еще 200 ц зерна, председатель этого хозяйства П. И. Клыкова заявила: «Вот что, бабы, если 200 центнеров хлеба отдадим, мы еще проживем. А там люди за нас умирают». И решение было единодушным: «Отдать 200 центнеров для победы над врагом»[295].

Свидетельством трудового подвига крестьянства в годы войны являются приведенные в таблице 2 статистические сведения о выработке трудодней, взятые из годовых отчетов колхозов. Они свидетельствуют о том, что с начала войны повсюду происходил рост средней выработки трудодней каждым трудоспособным колхозником, которая в 2–2,5 раза превышала установленный минимум. Особенно высокий прирост выработки трудодней был у женщин – свыше 30 %. Правда, в 1941 г. средняя выработка трудодней колхозницами несколько уменьшилась. Объясняется это тем, что со второй половины 1941 г. на смену выбывшим 1,9 млн мужчинам пришло 428 тыс. женщин. До конца года они, естественно, не могли достичь среднегодового уровня выработки. В 1944 г. по сравнению с 1940 г. процент женщин, не выработавших обязательного минимума трудодней, понизился в колхозах тыловых районов с 18,3 до 12,8 %. В течение войны средняя выработка одним престарелым или больным составляли 130–135 трудодней, или половину среднегодовой выработки одним трудоспособным. Выработка одним подростком в возрасте от 12 до 16 лет поднялась с 74 трудодней в 1940 г. до 103 трудодней в 1944 г. и стала составлять 42,2 % среднегодовой выработки взрослого трудоспособного[296].

Таблица 2

Выработка трудодней в колхозах на одного мужчину, одну женщину и одного трудоспособного[297]

Год

Мужчины

Женщины

Один трудоспособный

1940

312

193

222

1941

323

188

227

1942

327

237

259

1943

338

244

267

1944

344

252

275

1944,% к 1940 г.

110,3

130,6

123,9

Важнейшей производственной задачей крестьянства первых лет войны было максимально возможное восполнение потерь, вызванных фашистской оккупацией. Особенное значение приобрел вопрос о посевных площадях в связи с утратой огромных земельных массивов Украины, Белоруссии, Прибалтики, Дона и других районов. Ухудшение всего комплекса агротехники практически исключало возможность быстрого и ощутимого прироста сельскохозяйственной продукции на старопахотных землях тыловых районов. Но здесь все же, особенно в Казахстане, Сибири, на Урале, имелись благоприятные условия для быстрого расширения площади посевов за счет освоения свободных земель. Уже в 1941 г., несмотря на небывалое сокращение производительных сил, труженики сельского хозяйства, часто по собственной инициативе, начинали расширять посевные площади озимых культур, особенно зерновых. В 1941 г. было засеяно 21671 тыс. га озимого клина (на 1,5 млн га больше, чем в 1940 г.). Наибольший прирост наблюдался в колхозах Западной Сибири – 762 тыс. га, Урала – 470 тыс., Казахстана – 280 тыс., Средней Азии – 186 тыс. га[298].

Таблица 3

Посевные площади, урожайность и валовой сбор сельскохозяйственных культур в колхозах[299]

Год

Уборочная площадь, тыс. га

Валовой сбор, тыс. ц

Сбор с 1 га, ц

Зерновые

1940

89 645,1

748 770,7

8,5

1941

50 722,3

355 606,5

7,0

1942

54 457,7

249 427,9

4,6

1943

52 548,3

205 611,1

3,9

1944

62 693,8

354 931,3

5,7

1945

64 778,6

333 338,0

5,1

Картофель

1940

2900,5

249 721,6

86,1

1941

1353,4

74 167,2

54,8

1942

1702,5

69 541,0

40,8

1943

1799,3

89 622,5

49,8

1944

2481,5

119 446,5

48,1

1945

2542,7

99976,8

39,3

Овощи

1940

709,5

59 346,3

86,3

1941

306,6

19 186,1

62,6

1942

351,2

23 945,6

68,2

1943

410,7

25210,2

61,4

1944

587,0

33 450,6

58,4

1945

625,0

28 957,0

46,3

Сахарная свекла

1940

1111,1

159 157,3

143,2

1941

94,5

14 614,7

154,7

1942

268,4

19 562,9

76,8

1943

228,7

7208,2

31,5

1944

555,3

35 768,9

64,4

1945

688,4

45 544,0

66,2

Подсолнечник

1940

3067,5

22 989,6

7,5

1941

869,3

2322,5

2,6

1942

800,2

981,6

1,2

1943

1326,8

3073,7

2,3

1944

2240,0

7486,0

3,3

1945

2198,4

6133,0

2,8

Хлопок-сырец

1940

1481,0

20226,1

13,7

1941

1496,1

23 485,1

15,7

1942

1449,1

13 234,6

9,1

1943

1099,6

7082,4

6,4

1944

1087,0

10 679,8

9,8

1945

1132,5

11 143,6

9,8

Это и предопределило курс на расширение посевных площадей как единственно возможный путь восполнения и приостановки дальнейшего сокращения сельскохозяйственного производства. При этом учитывалась не только неотложность данного мероприятия, но и его резервное значение на случай дальнейшего продвижения противника. Отсюда следует, что расширение посевов представляло вынужденную меру, вызванную стремлением предотвратить еще большее осложнение продовольственного положения. Но поскольку оно осуществлялось в обстановке нарастающих трудностей, то не всегда приводило к абсолютному приросту получаемой продукции, так как продолжившееся сокращение материально-технических и трудовых ресурсов, усугубленное неблагоприятными погодными условиями 1941–1943 гг., вызывало снижение урожайности на всей площади посевов, включая старопахотные земли.

Рост посевных площадей в тыловых районах, безусловно, смягчил продовольственные трудности первых, наиболее тяжелых лет войны. Но он не мог восполнить основные потери: общая посевная площадь в стране сократилась со 150,6 млн га в 1940 г. до 84,7 млн га в 1941 г. и до 87,5 млн га (или на 41,9 %) в 1942 г.[300] Это явилось основной причиной резкого сокращения сельскохозяйственного производства. Данные таблицы 3 показывают, что количество полученного хлеба в 1942 г. уменьшилось по сравнению с 1940 г. на 72 %. Значительным было также сокращение общего производства овощей, картофеля и других культур.

Война создала тяжелые условия и для животноводства. Из районов, которым угрожала фашистская оккупация, удалось эвакуировать свыше половины общественного стада, но до глубокого тыла доходило не более 13 % поднятого к эвакуации скота: часть его погибала в пути, много животных было сдано воинским частям, а затем в виде заготовок в счет обязательных поставок колхозов тыловых районов[301].

В эвакуации скота участвовали десятки тысяч сельских жителей. Нельзя без волнения говорить о самоотверженном труде этих людей. При перегонах скота в пути, за сотни километров от родных мест, неделями ночуя под открытым небом, претерпевая голод и холод, крестьяне мужественно переносили огромные трудности и лишения.

Доярка Е. Лебедева из села Потапово Гжатского района Смоленской области вместе со своими подругами ночью, за несколько часов до оккупации, вывела колхозный скот и более месяца гнала его на территорию Мордовии. Скотник совхоза из той же области Т. М. Иванцев вместе с дочерью О. Т. Иванцевой ночью, за несколько часов до прихода врага, вывел весь племенной совхозный скот. Колхозница М. И. Семенова через болота и лесные чащи из Карелии перегнала колхозный скот в Тотемский район Вологодской области. Житель аула Верхний Чегем Кабардино-Балкарии М. Кагабеков спас колхозные отары овец и табуны лошадей от врага, перегнав их через труднопроходимые перевалы в Грузию.

Когда фашистские войска ворвались в пределы Воронежской области, доярка колхоза «Россия» Д. И. Глаголева вместе с работниками фермы организовала перегон скота в отдаленный район. В густом лесу облюбовала она поляну и обосновала ферму. Там она пасла и доила коров, а молоко на коромыслах относила в полевой госпиталь. И как же благодарили раненые воины за заботу эту крестьянку! А когда отодвинулся фронт на запад, Д. И. Глаголева вместе с колхозным стадом вернулась в родное село.

Летом 1942 г. остро встала проблема эвакуации всего поголовья скота Ростовской области, и не только этой области. Дело в том, что в ее восточных районах скопились сотни тысяч коров, лошадей и овец, пригнанных из Украины и даже Молдавии. Эвакуация скота происходила в условиях близости фронта, частых налетов вражеской авиации. Но как бы ни было тяжело, гурты овец, стада коров, табуны лошадей день и ночь шли на восток, и уже к исходу лета 1942 г. большая часть скота скопилась у переправ через Волгу. Участница этих событий П. Е. Панченко, работавшая в 1942 г. в Наркомате совхозов СССР и командированная тогда в Ростовскую область, рассказывала: «Страшное это было место – переправа через Волгу. Особенно мне запомнилась одна из них – Черный Яр. Фашистские самолеты висели над ней день и ночь. Кроме бомб они набросали мин прямо в Волгу. А вода в реке покрыта тонкой пленкой нефти, мазута, бензина; небольшая вспышка огня – и вся река запылает. От непрестанных бомбежек на переправе гибло много скота, поэтому по нашей просьбе военное командование поставило у Черного Яра зенитную батарею. Фашисты присмирели – стали бомбить реже, да и с большей высоты, что снижало эффективность бомбежки. К сентябрю 1942 г. весь скот был переправлен через Волгу в колхозы и совхозы Приуралья, Казахстана и Западной Сибири»[302].

В ряде случаев сельские жители ухитрялись эвакуировать скот, уже находясь в окружении. Однако далеко не всегда это удавалось. Были и жертвы. Так, напоровшись в пути следования на вражеских автоматчиков, погибла крестьянка А. С. Хирная, руководившая эвакуацией скота из колхоза имени 3-й пятилетки Ставропольского края[303].

Численность скота значительно уменьшилась (см. табл. 4). Ухудшились условия содержания скота, ослабла ветеринарная служба, усилились заболевания животных. Сократилась кормовая база, почти не стало концентрированных кормов. Зерно и даже картофель использовались теперь только на продовольственные нужды. При всем этом колхозы восточных районов в трудных условиях военного времени увеличили поголовье продуктивного скота, в том числе крупного рогатого скота с 11,4 млн голов на начало 1941 г. до 12,5 млн голов на начало 1943 г., овец и коз – соответственно с 28,1 млн до 34,2 млн голов[304]. Даже поголовье свиней в течение первого года войны в тыловых районах практически оставалось неизменным, хотя именно эта отрасль животноводства больше всего пострадала в связи с ограниченными ресурсами концентрированных кормов и в ходе эвакуации.

Таблица 4

Численность скота в колхозах (на конец каждого года, млн. голов)[305]

Год

Крупный рогатый скот

В том числе коровы

В том числе свиньи

В том числе овцы и козы

В том числе лошади

1940

20,1

5,7

8,2

41,9

14,5

1941

13,8

4,2

4,0

39,5

8,0

1942

13,5

3,7

3,3

35,5

6,6

1943

14,1

3,5

2,2

35,9

6,2

1944

15,4

3,4

2,4

36,9

6,2

1945

15,9

3,6

2,7

37,1

6,6

Ухудшение кормовой базы и условий содержания скота не могло не привести к снижению его продуктивности. Тем не менее положение в животноводстве было значительно лучше, чем в растениеводстве. Если урожайность основных культур полеводства к концу первого периода войны упала на 150–200 %, то продуктивность животноводства – в среднем только на 10–25 %. Удойность коров, например, уменьшилась за это время на 20 % – с 949 л в 1940 г. до 764 л в 1942 г. На этом уровне она поддерживалась до конца войны. Самый высокий надой на корову (в литрах) имели Ивановская (1288), Ярославская (1237), Московская (1236), Рязанская (1181), Горьковская (1142) области[306].

Производство мяса, сала, животных жиров резко снизилось. Если в 1940 г. валовая продукция животноводства (в пересчете на убойный вес скота и птицы) составляла 939 тыс. т, то в 1941–729,6 тыс. т, а в 1942 г. – только 441,5 тыс. т, или в 2 раза с лишним меньше, чем до войны[307]. Столь ощутимая разница была, прежде всего, следствием оккупации врагом части территории страны.

Война сильно ослабила общественное хозяйство колхозов. Лишь немногие из них сумели удержать, а тем более превзойти довоенный уровень развития. В Московской области к таким хозяйствам относился колхоз им. В. И. Ленина, в Ярославской – колхоз «Горшиха», в Ивановской – сельхозартель им. XVII съезда партии, в Горьковской – им. К. А. Тимирязева, в Свердловской – колхоз «Заря», в Алтайском крае – колхоз «Родина», в Красноярском – колхоз «Власть труда», Томской области – колхоз «Молот» и др.[308]

Но таких хозяйств было мало. Подавляющее число колхозов не только приостановило свое поступательное развитие, но и сократило производство в силу необычайных трудностей. Чтобы свести к минимуму неизбежные потери, а главное, поддержать на допустимом уровне объем государственных заготовок, колхозы вынужденно сокращали натуральную оплату труда. В итоге снизилась доля продукции, выделяемой для материального обеспечения колхозников.

Отчисления продовольствия в пользу государства росли за счет фондов потребления, сокращавшихся из года в год. В 1943 г. для оплаты трудодней было выделено 16,7 % зерновых вместо 22,9 % в 1939 г. В натуральном выражении эта разница была еще ощутимее, так как фактически выдавалось меньше предусмотренного. В 1942 г. из предполагавшихся к выдаче на потребление колхозникам 44 млн ц зерна было выдано 24 млн, а в 1943 г. – 29,5 млн ц вместо 36 млн[309]. Значительная часть хлеба, предназначенная для фонда потребления, добровольно перечислялась колхозниками в фонд обороны. Так, в 1942 г. из 2283 тыс. ц зерна, выделенных к выдаче на трудодни колхозникам Урала, в фонд обороны и помощи рабочим было отчислено 35,6 %. В 1942–1943 гг. на трудодень выдавалось в среднем 650–800 г зерна, 200–400 г картофеля, т. е. примерно по 200 г зерна и 100 г картофеля на душу населения в день, или почти в 2 раза меньше, чем в 1940 г.[310]

Высокое понимание патриотического долга проявило крестьянство и при заготовках животноводческих продуктов. В 1943 г. из общей доли реализованного колхозного стада государственные заготовки крупного рогатого скота составили 84,1 % против 62,9 % в 1940 г., свиней – 30,5 против 20,9 %, овец и коз – 79,2 против 44,2 %[311]. В тот же наиболее тяжелый для сельского хозяйства год (1943) колхозы сдали по обязательным поставкам почти столько же мяса (686,3 тыс. т), сколько и в 1940 г. (691,5 тыс. т), хотя число колхозов за время оккупации сократилось почти на 40 %[312]. Начавшееся освобождение оккупированных районов не облегчало положение, так как тысячи и миллионы голов скота были направлены на возрождение хозяйств.

Во время войны неоднократно отмечались достижения ярославских и костромских животноводов. Они не только сохранили, но и увеличили поголовье общественного стада: крупного рогатого скота – на 15 %, свиней – на 25 %, овец и коз – на 32 %. Самой высокой продуктивностью славились молочно-товарные фермы колхозов им. XVII партсъезда Ярославского района, «Красный коллективист» Некрасовского района Ярославской области, где получали от каждой коровы по 5 тыс. л молока и более в год. В этих и других хозяйствах отдельные коровы ярославской и костромской породы давали за дойный период по 8, 9 и даже 11 тыс. л молока.

Животноводам всей страны было известно имя вологодской свинарки А. Е. Люсковой – жены фронтовика, матери семерых детей – из колхоза «Буденовец» Междуреченского района. Усовершенствовав методы выращивания и откорма, разработав свои рекомендации по уходу за свиньями, она получала ежегодно по 26–27 поросят от каждой свиноматки. Вместе со своими подругами Л. Н. Коротковой и А. И. Аносовой А. Е. Люскова вырастила за войну 5-тысячное стадо свиней, заготовила для государства 40 т свинины[313].

В возделывании картофеля и овощей широкую известность получило юткинское движение. В довоенные годы звено А. Юткиной из колхоза «Красный Перекоп» Мариинского района Новосибирской области получало по 600–800 ц картофеля с 1 га. Средний урожай за военные годы был выше – 900–1000 ц. Не отставало звено А. Картавой из артели «Путь новой жизни» того же района, которое в трудном 1943 году превысило показатель юткинского звена, соревновавшегося с ним. Урожай с гектара опытного участка поднялся здесь до 1680 ц картофеля, а на всей закрепленной площади – до 400 ц.

Соревнование юткинских звеньев было организовано во многих областях и республиках страны. В Московской области к концу войны 350 молодежных звеньев вырастили по 350 ц картофеля с 1 га и выше, а овощей – более чем по 400 ц. Высшее достижение принадлежало соревновавшимся между собой звеньям Т. Крутовой из колхоза «Пятилетка в четыре года» и К. Шориной из артели «День урожая» Коломенского района. Все годы войны оба звена получали по 500–600 ц картофеля с 1 га. В 1945 г. звено К. Шориной вырастило 1110 ц и завоевало первенство во Всесоюзном соревновании молодежных звеньев высокого урожая[314].

Несмотря на тяжелые условия труда, отсутствие минеральных удобрений и хороших семян, многие полеводы все же получали высокие и даже рекордные урожаи. Выдающихся результатов добился известный хлебороб А. Я. Карпов из колхоза «Путь к социализму» Аскизского района Красноярского края, снимавший с закрепленного участка до 80 ц пшеницы. В колхозе «Заветы Ленина» Шадринского района Курганской области новатор-опытник Т. С. Мальцев применил более рациональные для местных условий методы обработки почвы и посева зерновых, что позволило не только на опытном участке, но и на всей посевной площади колхоза получать по 20–25 ц яровой пшеницы с 1 га. Это в 3–4 раза превышало среднюю урожайность по стране и в 5–6 раз по Курганской области за военные годы. Не прекращая научной работы, Т. С. Мальцев вывел два новых сорта высокоурожайного картофеля[315].

Все это – свидетельство достижений выдающихся мастеров сельского хозяйства. Такие примеры не единичны, но вместе с тем массовые показатели развития производства были, конечно, намного ниже. Тяжелейшие условия труда военного времени, недостаток материально-технических средств чаще, чем когда-либо, сводили к минимуму даже самые максимальные усилия колхозников. За годы войны производительность труда в сельском хозяйстве, как отмечалось выше, сократилась на 40 %[316]. При этом необходимо учесть, что названный процент сокращения относится к 1945 г., когда уже началось восстановление производительных сил колхозной деревни. Если же сопоставить уровень предвоенной производительности труда с соответствующим уровнем 1943 г., то сокращение составит не менее 50 % и будет примерно равным аналогичному падению валовой продукции сельского хозяйства[317].

Приведенные данные о состоянии производительности труда исходят из среднегодовых расчетов без учета часовой и ежедневной выработки и тем более без поправки на фактическое трудовое напряжение крестьян в течение всего трудового дня. Такого учета, понятно, и быть тогда не могло. Но всем хорошо известно, что в годы войны трудовой день крестьянина продолжался от зари до зари и общий объем выработанных ими трудодней равнялся довоенному уровню при одновременном сокращении численности трудоспособного населения.

Тем не менее необходимо отметить, что даже в самое тяжелое для сельского хозяйства время, каким стал 1943 год, когда на сравнимых территориях был получен самый низкий за все годы войны валовой объем сельскохозяйственных продуктов, колхозы дали 94,2 % всех хлебных заготовок в стране, и этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить население и фронт необходимым продовольствием[318]. Крестьянство внесло величайший вклад в достижение экономической победы над врагом.

Мы не можем согласиться с рассуждениями М. А. Вылцана о том, что, мол, «сельское хозяйство оказалось на грани развала» и в «экономическую победу» явно не «вписывается», и что «для него больше подошло бы определение: «Пиррова победа»[319]. Такие оценки грешат против истины, и к тому же за ними явно скрывается стремление принизить значимость трудового подвига советского крестьянства. По нашему убеждению, результаты труда тружеников сельского хозяйства вполне вписываются в понятие «экономическая победа». Несмотря на все потери и лишения, тем не менее советское сельское хозяйство не находилось на грани развала. Напротив, уже в 1944 г. по подавляющему большинству показателей сельскохозяйственного производства прекратился спад, а по некоторым показателям наметилась даже тенденция к росту. В том-то и заключается величие трудового подвига советских крестьян, что они внесли весомый вклад в достижение экономической победы над врагом и, несмотря на все потери и лишения, не допустили развала сельскохозяйственного производства.

Отдельно следует остановиться на пресловутой «пирровой победе». Этот термин М. А. Вылцан употребляет применительно к советскому сельскому хозяйству в годы войны не только на страницах своей книги, но он вынесен даже на ее обложку и титульный лист в качестве подзаголовка. При этом многие читатели теряются в догадках, какое отношение «пиррова победа» имеет к исследуемой М. А. Вылцаном проблеме. Сделаем небольшой экскурс в античную историю. Пирр, царь Эпира, в своей войне с Римом (280–275 гг. до н. э.) ценой больших потерь выиграл одно сражение, но в конечном итоге войну проиграл. А в войне 1941–1945 гг. ценой больших потерь был достигнут диаметрально противоположный результат – Советский Союз войну выиграл. Поэтому отождествление итогов римско-эпирской войны 280–275 гг. до н. э. и Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. в любой сфере (включая сельскохозяйственное производство) не просто некорректно – оно в принципе неверно.

Главным итогом производственной деятельности всех тружеников сельского хозяйства военных лет было обеспечение основных потребностей страны в продовольствии и сырье. Высочайший патриотический подъем советского крестьянства, большие мобилизационные возможности колхозно-совхозной системы в целом позволили вопреки всем трудностям и утратам сосредоточить в руках государства такое количество товарной продукции, которого вполне хватило для бесперебойного снабжения фронта и нормированного распределения среди тружеников тыла. За 1941–1944 гг. государство заготовило 4264 млн пудов хлеба, из которых 3536 млн дало крестьянство[320].

Здесь уместны принципиальные итоговые сравнения. Заготовки и закупки хлеба в дореволюционной России (1914–1917 гг.) достигали только 1399 млн пудов, в разоренной Советской России (1918–1921 гг.) – 920 млн пудов, или соответственно в 3 и 4,6 раза меньше, чем в годы Великой Отечественной войны[321]. Несравненно меньшую долю к собственным заготовкам составляли продовольственные поставки из США, Канады и Австралии. К середине 1943 г. (по данным руководителя программы ленд-лиза Е. Стетгиниуса) из США СССР получил 1,5 млн т, или 93,7 млн пудов продовольствия. Всего же за время войны среднегодовой экспорт из США и Канады в СССР крупы, муки и зерна (в пересчете на зерно) был равен 0,5 млн т, т. е. в общей сложности 125 млн пудов, или 2,9 % наших внутренних заготовок[322]. Кроме хлеба Советский Союз заготовил 184 млн ц картофеля, 50,5 млн ц мяса, 132 млн ц молочных продуктов, а также 57 млн ц хлопка-сырца, 3,6 млн ц льноволокна, 3,3 млн ц шерсти[323] и много другой сельскохозяйственной продукции.

Но и этим не исчерпывался вклад тружеников села, прежде всего колхозников, в военно-экономическое обеспечение Победы. По примеру рабочего класса крестьянство активно участвовало в добровольных сборах материальных ценностей, денежных средств, теплых вещей, подарков для бойцов фронта, для их снаряжения и вооружения. Многочисленные добровольные отчисления продовольствия шли также на оказание помощи семьям фронтовиков, инвалидам войны, детским учреждениям, эвакуированному и освобожденному от оккупации населению, рабочим и служащим оборонных предприятий.

К сказанному добавим, что и это еще не все. Колхозная деревня являлась главным источником пополнения рабочей силой промышленности. Не покладая рук трудились ее посланцы вместе с рабочим классом на фабриках, заводах, транспорте, а в качестве сезонных работников – на заготовках леса и торфоразработках, на строительстве оборонительных рубежей, восстановлении мостов и дорог в прифронтовой полосе. Крестьянство полностью, всегда досрочно рассчитывалось с государством по всем видам налоговых сборов, перевыполняло планы подписок на военные займы.

Но основной задачей крестьян в тылу и на освобожденной земле была работа на полях и фермах. Это требовало максимального напряжения физических сил и воли. Война нанесла трудновосполнимый урон. Несколько миллионов крестьян-фронтовиков пали в сражениях с врагом. Сократилась численность крестьянского населения. Упали урожаи, снизилась продуктивность животноводства. Скудным стал и быт сельского населения.

Сельское хозяйство вышло из войны сильно ослабленным. Однако все решающие сражения за хлеб и продовольствие были выиграны. «В венок великой Победы, – как емко и образно сказал М. А. Шолохов, – навечно вплетен мозолистыми крестьянскими руками и золотой колос»[324]. В годы войны с небывалой силой проявились такие качества советского крестьянства, как патриотизм и интернационализм, коллективизм в общественном труде, верность гражданскому долгу.

Глава шестая

СОЮЗ РАБОЧЕГО КЛАССА И КРЕСТЬЯНСТВА В 1941–1945 гг. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ШТАМП ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

В советские времена широко пропагандировалась идея нерушимого союза рабочего класса и крестьянства. На эту тему писались научные и научно-популярные книги и статьи, защищались кандидатские и докторские диссертации. В последние два десятилетия эта идея предана забвению. Более того: понятие «союз рабочего класса и крестьянства» зачастую воспринимается как целиком надуманный идеологический штамп советской пропаганды, в реальности якобы не имевший места. А так ли это? Может быть, в реальности этот союз все же существовал? Ответить на эти вопросы мы намерены посредством привлечения конкретных фактов (именно фактов, без всяких домыслов) шефских и иных связей города и деревни, рабочего класса и крестьянства в годы Великой Отечественной войны. В настоящей статье основное внимание уделено освещению проявлявшейся в различных формах помощи горожан труженикам сельского хозяйства.

Одним из важнейших направлений помощи города селу являлось непосредственное участие горожан в сельскохозяйственных работах. Городское население пришло на помощь колхозам уже летом и осенью 1941 г., когда предстояло выиграть первую битву за военный урожай. 17 июля 1941 г. бюро Томского горкома партии обсудило вопрос «Об оказании помощи колхозам Томского и Туганского районов в уборке урожая». Было решено направить в эти районы в период уборки урожая 2 тыс. студентов, скомплектовав из них специальные уборочные бригады, а также направить в каждую МТС по ремонтной бригаде (в каждой по 7 квалифицированных рабочих). Секретари партийных организаций города предложили в период уборочной кампании по воскресным дням организовывать массовые выезды своих коллективов в подшефные колхозы на уборку урожая и для проведения политической работы среди колхозников. Всего на уборке урожая летом и осенью 1941 г. работало 23 728 трудящихся Томска. Кроме того, 4023 человека участвовали на уборке урожая в пригородных колхозах[325].

Участницы общегородского антифашистского митинга женщин Свердловска осенью 1941 г. обратились со следующим призывом к работницам и домохозяйкам Свердловской области: «Мы предлагаем, дорогие подруги, повсеместно провести в воскресенье –21 сентября областной воскресник по уборке богатого урожая и заготовкам сельскохозяйственных продуктов. Поможем колхозам по-боевому завершить уборку хлеба, картофеля и овощей, сохраним для победы над врагом каждое зернышко, каждый клубень картофеля»[326].

Большую работу по оказанию трудовой помощи селу оказывали городские комсомольцы и молодежь. Ценную инициативу в этом отношении проявили также комсомольцы Свердловска. 6 августа 1941 г. бюро Свердловского обкома партии одобрило предложение обкома ВЛКСМ направить 42 600 комсомольцев и молодежи области на уборку урожая. Партийным организациям было предложено оказать в этом деле помощь комсомольским организациям[327].

На Украине только в Запорожской и Ворошиловградской областях 120 тыс. горожан помогли колхозам и совхозам убрать урожай 1941 г. В Новосибирской области в этих работах участвовало 200 тыс. горожан, в Омской – 120 тыс., Иркутской – 68 тыс., Чкаловской – 21,3 тыс., Куйбышевской – свыше 100 тыс. и т. д. Всего в 1941 г. на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке в уборку урожая, прополку и другие сельскохозяйственные работы было вовлечено около 1 млн горожан[328]. Это позволило уже в первые месяцы войны частично компенсировать большую убыль трудовых ресурсов села и обеспечить без больших потерь заготовку сельскохозяйственных продуктов.

13 апреля 1942 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О порядке мобилизации на сельскохозяйственные работы в колхозы, совхозы и МТС трудоспособного населения городов и сельских местностей»[329]. В напряженные периоды сельскохозяйственных работ мобилизации подлежали следующие категории городского населения: трудоспособные, не занятые на предприятиях промышленности и транспорта; часть служащих государственных, кооперативных и общественных учреждений; учащиеся 6–10-х классов неполных средних и средних школ, студенты техникумов и вузов, за исключением выпускников, а также лица мужского пола от 14 до 55 лет и женского от 14 до 50 лет. Оплата труда горожан производилась по действовавшим нормам выработки наравне с колхозниками. Прибывшие горожане поступали в распоряжение правлений колхозов, директоров МТС и совхозов. Колхозы, совхозы и МТС были обязаны обеспечить их питанием и жильем. Транспортные расходы по перевозке горожан также оплачивали колхозы, МТС и совхозы. При райисполкомах была введена должность заведующего по мобилизации. При совнаркомах союзных и автономных республик, краевых и областных исполкомах создавались специальные отделы по руководству мобилизацией на сельскохозяйственные работы. Предусматривались и меры наказания для тех лиц, которые уклонились от мобилизации.

В 1942 г. в Казахстане на сельскохозяйственные работы было привлечено 300 тыс. горожан, в Челябинской области – 150 тыс., Новосибирской – 150 тыс., Омской –133 тыс., Горьковской – 107 тыс. Вскоре после освобождения от фашистских захватчиков городские предприятия Ставропольского края послали на полевые работы 23 тыс. человек, Харьковской области –16 тыс., Ворошиловградской – 50 тыс., Запорожской – 70 тыс. человек и т. д. На уборочные работы осенью 1944 г. из городов Молотов-ской (Пермской) области было направлено 30 тыс. человек. В Хабаровском крае в 1943 г. на полях работало 35,6 тыс. горожан против 13 тыс. в 1941 г. и 20,5 тыс. в 1942 г.[330]

Из всех горожан, участвовавших в сельскохозяйственных работах, не менее 50 % составляли школьники[331]. За 1942–1944 гг. городские пионеры и школьники страны выработали в колхозах 588,6 млн трудодней. Ими было собрано 240,8 тыс. т дикорастущих растений (77,6 % общих заготовок)[332]. В целом по стране в 1942 г. на сельскохозяйственные работы было привлечено свыше 4 млн горожан, которые выработали 222 млн трудодней, или 4 % общего их количества, начисленного в колхозах. В 1943 г. на сельскохозяйственных работах было занято 2,8 млн городских жителей, а в 1944 г. – 3,3 млн. Всего за годы войны горожане выработали в колхозах более 1,1 млрд трудодней[333].

Партийные и советские органы проводили заблаговременную подготовку городского населения к сельскохозяйственному труду. С декабря 1941 г. в Свердловской области принимались меры по обучению сельскохозяйственным работам учащихся старших классов средних учебных заведений, студентов высших учебных заведений, а также части служащих городов и районных центров. С 10 декабря 1941 г. во всех средних и высших учебных заведениях были введены дополнительные занятия по обучению учащихся сельскохозяйственным работам[334].

Такие мероприятия осуществлялись повсеместно. Зимой 1941/42 г. более миллиона горожан осваивали профессии тракториста и комбайнера, изучали основы агротехники[335]. В 1942–1943 гг. таким обучением было охвачено 678 тыс. жителей городов и районных центров, учащихся средних школ и студентов страны. 100 тыс. человек прошли подготовку трактористов, 20 тыс. – комбайнеров, 7 тыс. – шоферов и 551 тыс. – специалистов для работы на различных сельскохозяйственных машинах. Почти все они активно участвовали в полевых работах[336].

Городские организации укрепляли руководящие кадры колхозов, МТС и совхозов, оказывали помощь сельским коммунистам в проведении массово-политической работы, в мобилизации всех сил колхозной деревни на борьбу с врагом. «Опытные агитаторы из городского и районного парткомсомольского актива помогут сельским коммунистам улучшить массово-политическую работу, сделать ее более содержательной, – писала «Правда» в июле 1942 г. – Они могут также оказать сельским партийным организациям неоценимую помощь в воспитании агитаторов из числа колхозников, работников МТС и совхозов»[337].

Городские партийные и комсомольские организации направляли на село тысячи коммунистов и комсомольцев в качестве агитаторов, парторгов и комсоргов полеводческих бригад, комбайновых агрегатов. В 1942 г. только из городов и районных центров Новосибирской области в полеводческие бригады в качестве агитаторов-политруков прибыло 3385 коммунистов и комсомольцев. Из городов Оренбургской области для работы парторгами комбайновых агрегатов была направлена 1 тыс. коммунистов, а также 500 агитаторов-комсомольцев в полеводческие бригады. Городские партийные организации Куйбышевской области послали в подшефные колхозы на уборку урожая 1942 г. свыше 3,5 тыс. агитаторов[338]. Агитаторы-политруки несли в деревню опыт массово-политической работы города, его промышленных предприятий.

Дальнейшее развитие получали и другие традиционные формы шефства. В июне 1942 г. газета «Правда» писала: «Еще в годы мирного строительства в нашей стране было широко распространено шефство… над машинно-тракторными станциями, колхозами, совхозами. Теперь, в условиях войны, эта форма помощи города колхозной деревне имеет особо важное значение»[339].

Организацию планомерной производственной шефской помощи сельскому хозяйству также возглавили городские партийные организации. 9 января 1942 г. бюро Новосибирского обкома ВКП(б) приняло, например, специальное постановление «О задачах городских партийных организаций и партийных организаций промышленных предприятий области по оказанию помощи колхозам, МТС и совхозам в подготовке и проведении предстоящей весенне-посевной кампании 1942 года»[340]. В ноябре 1942 г. решение об организации шефства над МТС принял пленум Московского комитета ВКП(б)[341]. Подобные вопросы систематически обсуждались во всех звеньях партийного руководства ряда других областей, краев и республик Советского Союза.

В феврале 1942 г. с инициативой шефства над МТС выступил коллектив «Уралмаша». Выполняя важнейшие заказы фронта, он в то же время обратился ко всем рабочим Свердловской области с призывом взять шефство над сельским хозяйством. В обращении уралмашевцев говорилось: «В годы мирного строительства заводы активно помогли социалистическому сельскому хозяйству в организации трудовой победы на полях. В дни войны эта помощь должна быть настолько широкой и всесторонней, чтобы МТС и совхозы встретили весну в полной готовности, располагая техникой. Наш завод включился в решение этой ответственной задачи»[342].

Как правило, каждый завод брал шефство над одной-двумя МТС. Наиболее крупные заводы шефствовали над тремя и более МТС. Так, Горьковский автозавод взял шефство над 15 МТС. В 1944 г. на харьковском заводе «Серп и молот» шефскую МТС имел каждый из основных цехов: инструментальный цех помогал Криштопольской МТС, ремонтномеханический – Близнюковской МТС и т. д. В 1942 г. над МТС, колхозами и совхозами шефствовали 177 предприятий Москвы и Московской области, а над МТС Бурятии – 99 фабрик, заводов и мастерских республики[343].

Некоторые предприятия брали шефство над целыми сельскохозяйственными районами. Так, почти весь Наро-Фоминский район Московской области являлся подшефным московского завода «Динамо»[344]. Коллектив Молотовского (Пермского) машиностроительного завода им. В. И. Ленина в течение всей войны шефствовал над МТС Уинского, Суксунского и Щучье-Озерского районов области[345].

Шефство городских предприятий над МТС, колхозами и совхозами крепло и расширялось из года в год. Если в 1942 г. МТС, колхозам и совхозам оказывали шефство 106 предприятий Москвы, то в 1944 г. – уже 160 предприятий[346]. Практически каждые завод или фабрика Омской области шефствовали над МТС[347]. Коллективы предприятий Сталинграда, испытывая невероятные трудности, в 1944 г. помогали 38 МТС области[348]. В Архангельской и Вологодской областях в 1943 г. шефами колхозов и МТС являлись 88 фабрик и заводов[349], а предприятия Красноярска шефствовали над 36 МТС и двумя ремонтными заводами 16 районов своего края[350]. В Ленинграде сразу после снятия блокады коллектив Кировского завода взял шефство над Кингисеппским районом, завод им. Второй пятилетки – над Ефимовской МТС, заводы подъемно-транспортного оборудования, «Красная вагранка» и «Металлист» – над Тосненской МТС[351].

Одним из важнейших направлений шефской помощи города селу было обеспечение ремонта машинно-тракторного парка. Шефы осуществляли капитальный ремонт сельскохозяйственной техники непосредственно на своих предприятиях, создавая для этого фронтовые бригады. Они посылали ремонтные бригады квалифицированных рабочих и специалистов прямо в деревню, налаживали работу мастерских МТС, колхозов и совхозов, собирали и реставрировали запасные части к сельскохозяйственным машинам.

Весной и летом 1942 г. только коллектив завода им. В. П. Чкалова Новосибирской области послал в деревню 20 таких бригад. Они привезли с собой письмо к колхозникам. «Мы посылаем часть своего коллектива, – писали рабочие, – для помощи в выполнении важнейшей военнохозяйственной задачи. Коллектив сознает, что оставшимся придется работать еще больше, еще лучше, еще сплоченнее… Вместе с тем мы ставим перед колхозниками Купинского района – нашими подшефными – задачи, которые надо во что бы то ни стало разрешить. Богатейший урожай, который сейчас зреет на колхозных полях, должен быть убран в самые сжатые сроки»[352]. Предприятия Новосибирска послали на село в 1942 г. 129 ремонтных бригад[353].

В Свердловской области на ремонте сельскохозяйственной техники МТС зимой и весной 1942 г. было занято 700 квалифицированных рабочих промышленных предприятий[354]. Горьковский автомобильный завод направил тогда же в помощь МТС 200 рабочих. В феврале – марте 1942 г. в МТС Хабаровского края работали 124 шефские бригады, а осенью того же года ремонтировать технику МТС помогали 140 рабочих предприятий Бурятской АССР[355]. Большую помощь подшефным оказывали предприятия железнодорожного транспорта. В 1942 г. железнодорожники Томской железной дороги направили на село 29 специализированных бригад. В распоряжение каждой были предоставлены ремонтный вагон и вагон-платформа[356].

Городские рабочие щедро делились с сельскими механизаторами опытом своей работы. Рабочие Дальневосточного судостроительного и механического завода (Владивосток) научили, например, механизаторов подшефных МТС на месте производить многие инструменты, запасные части, реставрировать старые детали. Под руководством инструкторов завода ремонтники МТС отливали и точили шатунные втулки поворотного кулака, растачивали и шлифовали гильзы, точили компрессорные кольца для моторов к тракторам, делали нарезные плашки, метчики и различные ключи. Ранее это считалось невозможным без наличия специальных станков[357]. На многих промышленных предприятиях были организованы курсы, на которых колхозники не только приобретали специальность механизатора, но и знакомились с индустриальными методами организации труда, изучали общественно-политическую жизнь заводских коллективов.

Большое значение для дальнейшего развития шефского движения имело постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 января 1943 г. «Об обеспечении запасными частями и материалами ремонта тракторов и сельскохозяйственных машин в первом квартале 1943 г. и о расширении производства запасных частей на существующих заводах»[358]. Предлагалось создать в каждой области по 10–20 ремонтных бригад в составе квалифицированных рабочих (7–10 человек) и направить во главе с бригадиром, инженером или техником в отстающие по ремонту МТС и МТМ для помощи в проведении ремонта.

Этот вопрос обсуждался на всех прошедших в феврале – апреле 1943 г. пленумах крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов партии, а также на собраниях партийно-хозяйственных активов промышленных предприятий. Состоявшийся 5 апреля 1943 г. пленум Горьковского горкома партии обязал фабрики и заводы направить в помощь МТС на период весеннего сева не менее 50 и на проведение уборки не менее 60 ремонтных бригад[359]. В апреле 1943 г. промышленные предприятия Новосибирска направили в МТС 700 квалифицированных рабочих[360]. Архангельский, Северодвинский и Котласский горкомы партии в помощь МТС послали 90 квалифицированных рабочих и специалистов, а в МТС Кировской области из городов прибыло 76 рабочих и 7 инженеров и техников[361]. Заводы и фабрики Иркутской области направили в начале 1943 г. в МТС и колхозы для ускорения ремонта 195 слесарей, 60 токарей и кузнецов[362].

Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О государственном плане развития сельского хозяйства на 1943 г.» от 18 марта 1943 г. местные партийные и советские органы обязывались направлять в МТС передвижные ремонтные мастерские «для технического обслуживания тракторных бригад»[363]. В 1943 г. только из Горького в МТС уехало 11 передвижных ремонтных мастерских, из Казани – 36[364]. Из городов Приморья на село выехало 175 ремонтных мастерских на конной тяге[365] и т. д.

Еще больший размах помощь города селу в ремонте машинно-тракторного парка и обучения сельских механизаторов индустриальным методам труда получила на заключительном этапе войны. В феврале 1944 г. «Правда» опубликовала патриотическое обращение рабочих и инженерно-технических работников завода № 92 Наркомата вооружения ко всем коллективам заводов и фабрик СССР. Оружейники обязались досрочно, к 15 марта 1944 г., выполнить все заказы первого квартала 1944 г. по изготовлению запасных частей к тракторам и сельскохозяйственным машинам, обеспечить к весеннему севу и уборке урожая подготовку всего тракторного парка подшефной МТС, а в период посевной и уборочной кампаний организовать в МТС передвижные ремонтные мастерские, обеспечить их квалифицированной рабочей силой и инструментами, обучить к 1 апреля 1944 г. 40 трактористов и 10 ремонтных рабочих[366]. Тогда же коллективы 110 заводов Украины призвали все коллективы фабрик и заводов оказать действенную помощь МТС в подготовке механизаторских кадров[367]. Эти обращения подхватили коллективы многих промышленных предприятий страны.

Помимо ремонтных работ, город помогал МТС, колхозам и совхозам в сборе и реставрации запасных частей к тракторам, комбайнам и другим сельскохозяйственным машинам. Инициаторами движения за сбор и реставрацию старых запчастей выступили в начале 1942 г. комсомольцы и молодежь Иловлинской МТС Сталинградской области. Их горячо поддержали городские комсомольские организации. На предприятиях Новосибирска, Омска, Свердловска и многих других городов вскоре были созданы специальные комсомольско-молодежные бригады, с этой целью устраивались декадники и месячники. Уже в начале 1942 г. комсомольцы Куйбышева собрали для МТС свыше 33 тыс. различных дателей и инструментов, рейдовые комсомольские бригады Закавказской железной дороги – более 2 тыс. В течение года комсомольцы Горького собрали 315 тыс. запасных частей и инструмента для ремонта сельскохозяйственной техники на общую сумму 500 тыс. руб. К началу 1943 г. комсомольцы и молодежь предприятий Казахстана во внеурочное время собрали, реставрировали и изготовили для подшефных МТС и колхозов почти 40 тыс. запасных частей и деталей. За 1942–1943 гг. городскими комсомольцами и молодежью было собрано и реставрировано запасных частей сельскохозяйственного назначения на сумму около 65 млн руб.[368]

Это движение продолжалось и в последующие годы войны и сыграло огромную роль в обеспечении бесперебойной работы МТС. Но к тому времени все большее значение приобрело изготовление новых запчастей для села непосредственно на промышленных предприятиях. Повсеместно в мастерских заводов и фабрик, предприятий железнодорожного и водного транспорта стали создаваться специальные цехи или участки по производству запасных частей и инструмента. В рабочее время они выполняли военные заказы, а для изготовления запасных частей к сельхозмашинам устраивались воскресники, производились сверхурочные работы. При отсутствии лимитов на сырье, материалы, топливо и электроэнергию запчасти изготовлялись за счет экономии, использования заменителей, местных резервов. Все это предприятия передавали подшефным МТС, колхозам и совхозам. Такая централизованная форма материально-технических поставок для села росла с каждым годом. В 1943 г. промышленные предприятия Алтайского края выпустили для сельского хозяйства запчастей на сумму 4 млн руб. – столько же, сколько их было произведено за 1940–1942 гг. в целом[369].

Рабочие механического завода Уссурийска оборудовали специализированный цех для ремонта тракторов и моторов комбайнов, реставрации радиаторов и других дефицитных частей к машинам, наладили производство сердечников для запальных свечей. До войны они завозились издалека, теперь же их тысячами выпускали для нужд сельского хозяйства всего Приморского края[370]. К началу 1943 г. заводы и фабрики Иркутской области изготовили запчастей к сельхозмашинам более чем на 1 млн руб.[371]

В комплексе запасных частей и деталей наиболее дефицитными были поршневые кольца для тракторов. В феврале 1942 г. коллектив механического цеха Гурьевского металлургического завода Новосибирской области освоил технологию их изготовления, построив специальную печь для термической обработки этих деталей. Рабочие Владивостокского судоремонтного завода зимой 1942/43 г. изготовили 50 тыс. поршневых колец к тракторам. К весне 1943 г. коллективы предприятий Новосибирска выпустили 8 тыс. поршней и 30 тыс. поршневых колец[372].

Увеличению производства запчастей к тракторам и сельхозмашинам способствовало упоминавшееся выше Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 января 1943 г., которое предлагало союзным промышленным наркоматам рассмотреть и утвердить соответствующую программу. С этого времени производство запчастей для села приравнивалось к оборонным заказам[373]. Это повысило ответственность руководителей заводов за налаживание производства продукции сельскохозяйственного назначения. Уже в течение 1943 г. многие предприятия союзной промышленности получили обязательные задания с включением в основной план производства[374]. На Кузнецком металлургическом комбинате было организовано производство деталей для тракторов и сельхозмашин[375], а на Горьковском автомобильном заводе – производство моторов для комбайнов[376]. Только заводы Горьковской области в 1943 г. изготовили запчастей к сельхозмашинам на сумму 8 млн руб.[377]

В годы войны из-за нехватки горючего многие тракторы и автомобили приходилось переводить на твердое топливо. Коллективы промышленных предприятий активно участвовали в решении этой неотложной задачи. Так, рабочие предприятий Горьковской области перевели с жидкого на твердое топливо 1 тыс. колесных тракторов подшефных МТС. Только из областного центра в этом виде работ участвовало 60 рабочих, инженеров и техников. Коллективы Горьковского автомобильного и завода «Красное Сормово» изготовили к весне 1943 г. около 1,5 тыс. газогенераторных установок. Всего усилиями горьковских рабочих было изготовлено запасных частей и отдельных узлов для газогенераторных установок на сумму 6,7 млн руб.[378]

Движение по оказанию помощи селу особенно сильно развернулось с 1944 г. В январе рабочие Саратовского механического завода обратились ко всем работникам ремонтных заводов и мастерских колхозов страны. Они призвали развернуть соревнование за увеличение выпуска запчастей к тракторам и сельхозмашинам[379]. Обращение нашло живой отклик среди коллективов промышленных предприятий страны. Партийные, профсоюзные и комсомольские организации проводили массовые воскресники, декадники по производству запчастей и т. д.

В начале января 1944 г. в Алтайском крае состоялся фронтовой воскресник по оказанию помощи Алтайскому тракторному заводу в целях увеличения производства запасных частей. Накануне его было проведено 320 собраний, 140 митингов, 1030 бесед, выпущено 212 боевых листков, разосланы тысячи обращений, призывов, фронтовых заданий. Воскреснику были посвящены 2800 экз. газет «Алтайская правда» и «Гудок Алтая». На заготовку лесоматериалов вышли десятки тысяч рабочих, колхозников, железнодорожников, домохозяек. За один день они заготовили 16 450 куб. м древесины, вывезли 12 840 куб. м леса. Алтайский тракторный завод получил дополнительно 809 вагонов древесины. Только по трестам «Алтайлес» и «Запсиблес» было проведено свыше 20 подобных воскресников. Трудящиеся г. Рубцовска обязались ежемесячно, начиная с декабря 1943 г. и до начала полевых работ 1944 г., проводить общегородские воскресники. Выработанную продукцию и заработанные средства жители города передавали на премирование рабочих, отличившихся на изготовлении запчастей. В 1944 г. предприятия Рубцовска дали сельскому хозяйству запчастей на 2,5 млн руб.[380]

В 1944 г. к изготовлению запчастей для сельского хозяйства были привлечены промышленные предприятия всех наркоматов. В Челябинской области, например, в выполнении этого задания участвовали 84 завода, которые изготовили запчастей на сумму 3,3 млн руб., промышленные предприятия Молотовской (Пермской) области – на сумму 5,5 млн руб.[381] Если в 1943 г. промышленность Казани произвела для села запчастей на сумму 381 тыс. руб., то в 1944 г. – уже на 4,2 млн[382]. Предприятия Москвы за годы войны передали МТС и колхозам 7080 машин, 500 станков и на 45 млн руб. запчастей, изготовленных ими сверх нормы[383].

На заключительном этапе войны помощь сельскому хозяйству активизировали отраслевые ЦК профсоюзов промышленности. 15 января 1944 г. президиум ЦК профсоюза рабочих промышленности вооружения принял постановление «Об оказании помощи заводами сельскому хозяйству в проведении сельскохозяйственных работ». Завкомам профсоюза предлагалось обсудить вопрос о посылке в МТС ремонтных бригад, выявить потребность МТС в запасных частях и в ремонте техники, завести строгий учет выполнения работ по изготовлению запчастей, привлекая для этого рабочих-активистов, помочь МТС организовать собственные ремонтные мастерские, оказать помощь МТС в подготовке кадров механизаторов, привлекая в качестве преподавателей заводских специалистов[384].

Значительную работу по оказанию помощи сельскому хозяйству провел ЦК профсоюза рабочих промышленности боеприпасов, который в специальном постановлении от 12 февраля 1944 г. обязал все свои областные и заводские комитеты обеспечить мобилизацию трудовых коллективов на осуществление этой задачи. Всем завкомам было предложено обсудить конкретные социалистические обязательства на этот счет и организовать социалистическое соревнование за досрочное выполнение заданий по производству запасных частей для тракторов и сельхозмашин[385]. 28 февраля 1944 г. ЦК профсоюза рабочих промышленности боеприпасов разослал в областные комитеты специальный запрос об организации соревнования по выполнению заданий для сельского хозяйства, а в начале марта все областные комитеты представили в ЦК своего профсоюза подробные справки по этому вопросу, которые наглядно свидетельствовали о большой работе на местах[386].

Важное значение имело постановление Секретариата ВЦСПС от 4 апреля 1944 г. «О работе ЦК профсоюза рабочих сельскохозяйственного машиностроения по контролю за выполнением постановлений правительства об изготовлении запасных частей к тракторам и сельскохозяйственным машинам». Секретариат ВЦСПС предложил ЦК профсоюза рабочих сельскохозяйственного машиностроения развернуть на предприятиях соответствующую производственно-массовую работу по выполнению плана производства запчастей, обеспечить разработку практических мероприятий по увеличению их выпуска. Было решено также заслушивать доклады отдельных завкомов о проделанной работе. Постановление обязало ЦК профсоюзов рабочих среднего машиностроения, вооружения, боеприпасов, танковой, авиационной, судостроительной, резино-каучуковой промышленности, электропромышленности и тяжелого машиностроения заслушивать на президиумах отчеты о ходе выполнения плана по изготовлению запчастей к тракторам и сельхозмашинам и принимать меры, обеспечивающие выполнение и перевыполнение этого важного правительственного задания. Впредь ЦК этих профсоюзов были обязаны регулярно информировать ВЦСПС о ходе работы по выполнению плана изготовления запчастей к тракторам и сельхозмашинам. В постановлении подчеркивалось, что эта работа должна быть поставлена в центр внимания всей заводской общественности[387].

Как и рекомендовалось в постановлении Секретариата ВЦСПС, весной 1944 г. в промышленности СССР развернулось массовое соревнование за усиление помощи колхозному крестьянству. Его участники проявляли государственную заботу о нуждах колхозов. Особенно отличились рабочие томского завода «Манометр». В 1944 г. они изготовили запчастей для сельскохозяйственной техники на сумму 31,6 тыс. руб. На митинге рабочих этого коллектива весной 1944 г. была принята следующая резолюция: «Дадим досрочно запасные части и тем самым поможем МТС, совхозам и колхозам восстановить тракторы и сельскохозяйственные машины. Пусть это будет достойным подарком трудящихся города колхозному селу. Пусть эта помощь, так присущая советским людям, будет еще одним ударом по гитлеровским извергам»[388].

В 1944 г. на Молотовском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина появилась возможность, не снижая производства пушек, частично перейти на выпуск гражданской продукции. Было решено наладить производство коленчатых валов для тракторов, из-за отсутствия которых простаивало много техники в МТС области. Прошли считаные месяцы, и пермские машиностроители отправили на село первую партию коленчатых валов. А в начале 1945 г. из Москвы был прислан уже официальный заказ на изготовление значительного количества коленчатых валов. Начинание было одобрено[389].

Помощь города селу росла повсеместно, в том числе на освобожденной территории. Даже коллективы восстанавливаемых промышленных предприятий Сталинграда, сами испытывавшие невероятные трудности со строительными материалами, передавали подшефным МТС цемент, кровельное железо, доски, гвозди и т. п.[390]

Материально-техническая база сельского хозяйства была за годы войны ослаблена в целом по стране, а в оккупированных районах почти полностью уничтожена. Фашистские оккупанты вывозили в Германию тракторы и другую сельскохозяйственную технику, рабочий скот, а при отступлении под ударами советских войск, применяя тактику «выжженной земли», уничтожали все, что не в состоянии были вывезти. Немногочисленная уцелевшая техника была, как правило, непригодна к эксплуатации и требовала капитального ремонта[391]. И в первые месяцы после освобождения того или иного района колхозники, работники МТС и совхозов собирали всю уцелевшую технику и пахали землю старыми сохами, копали ее лопатами.

В Орловской области, например, осенью 1943 и весной 1944 г. тысячи колхозников копали землю под посев зерновых культур лопатами, а в плуги впрягали уцелевших коров[392]. В Смоленской области весной 1944 г. было обработано лопатами 45 тыс. га, в освобожденных районах Калининской области – 35 тыс. га. В весенних полевых работах 1944 г. в Курской области было использовано 174 тыс. коров, в Полтавской – 90 тыс., в Кировоградской – 37 тыс. В Запорожской области в 1944 г. на коровах было выполнено до ⅖ всех полевых работ, в Сумской – шестая часть[393].

Городское население пришло на помощь колхозникам. После освобождения Ставрополья предприятия направили на уборку урожая около 23 тыс. человек. В Харьковской области весной 1944 г. в полевых работах участвовало 16 тыс. горожан, в Ворошиловградской – 50 тыс., в Запорожской – 70 тыс.[394]

Важное значение имела шефская помощь предприятий промышленности и строительства колхозам, МТС и совхозам освобожденных районов. Чтобы не допустить стихийности в развертывании шефской помощи и разумно использовать резервы промышленных предприятий, партийные и советские органы провели в этом отношении большую организаторскую работу. Шефы согласовывали обязательства с первичными партийными и профсоюзными организациями и хозяйственными руководителями. При этом тщательно учитывались возможности предприятия, состояние сельского района и установившиеся связи между коллективами. В первую очередь оказывалась помощь в восстановлении машинно-тракторных станций, так как в них сосредоточивалась основная техническая база сельского хозяйства. Промышленные предприятия без ущерба выполнению военных заказов изготовляли запасные части к тракторам и сельскохозяйственным машинам, производили капитальный ремонт сельскохозяйственной техники, направляли бригады рабочих в МТС для ремонта сельскохозяйственных машин на месте[395].

Рабочие многих тульских предприятий сразу же после освобождения районов области от фашистской оккупации зимой и весной 1942 г. взяли шефство над восстановлением МТС этих районов. Рабочие Тульского станколитейного завода взяли шефство над Крапивенской МТС, оружейного завода – над Дедиловской МТС, Косогорского металлургического – над Одоевской МТС, Мышегского арматурного – над Алексинской, Новотульского металлургического комбината – над Кимовской и Епифанской МТС. Новотульские металлурги из сэкономленного сырья изготовили для МТС 25 слесарных молотков, несколько тисков, 75 гаечных ключей, 61 слесарное зубило, втулки, различные болты. На весь период ремонта тракторов они направляли в Епифанскую МТС бригаду слесарей. Наряду с выполнением заданий по ремонту бригада развернула большую массовополитическую работу: организовывала соревнование, выпускала боевые листки, проводила политинформации. Коллектив завода «Тула», шефствовавший над Полтевской МТС Чернского района, сумел в 1942 г. направить туда бригаду для восстановления МТС на весь зимний период. В состав бригады входили старший механик гаража, токарь, два кузнеца и слесарь. Сельских механизаторов шефы обеспечили различными материалами, сэкономленными на производстве. Благодаря помощи рабочего класса к началу весенне-полевых работ 1942 г. в МТС и совхозах Тульской области было восстановлено 2377 тракторов. Во время уборки урожая 1942 г. на предприятиях Тулы в порядке шефства было изготовлено запасных частей к уборочным машинам на 230 тыс. руб., сделано много деревянных граблей, брусниц, бабок для отбивки кос, колец для кос, точильных брусков, кос с крюками и без крюков и т. п. Помощь в возрождении материальнотехнической базы сельского хозяйства Тульской области оказывали и рабочие других областей. Так, горьковские рабочие прислали большое количество запасных частей для сельскохозяйственных машин[396].

По мере освобождения территории СССР от фашистских захватчиков разносторонняя помощь рабочего класса в возрождении материальнотехнической базы сельского хозяйства принимала все больший размах. Рабочие московских предприятий в течение 3-х лет (1943–1945) ежегодно во внеплановом порядке изготовляли и выделяли для МТС Смоленской области более чем на 500 тыс. руб. запасных частей[397]. В 1944 г. в Москве насчитывалось 160 предприятий, осуществлявших шефство над МТС освобожденных районов[398].

С августа 1943 г. челябинские рабочие взяли постоянное шефство над восстановлением МТС и МТМ Курской области. Зачинателем этого движения был коллектив завода им. Калющенко, выпускавший до войны сельскохозяйственные машины. Челябинский обком партии одобрил эту инициативу. Движение за оказание помощи в восстановлении сельского хозяйства в Курской области быстро распространилось по всей области. Уже в сентябре 1943 г. рабочие Южного Урала направили в Курскую область 60 вагонов с оборудованием для МТС и МТМ. Всего с августа 1943 по апрель 1944 г. было направлено 600 вагонов. Одних только станков челябинцы прислали для МТС и МТМ Курской области 300 шт. Такая значительная помощь челябинских рабочих в восстановлении материально-технической базы сельского хозяйства Курской области специально отмечалась в одном из постановлений Комитета по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации, при СНК СССР[399].

В 1944 г. коллективы предприятий Сталинграда шефствовали над 38 МТС области. В 1944–1945 гг. предприятия и строительные организации Сталинграда, сами испытывая невероятные трудности со строительными материалами, тем не менее передавали подшефным МТС цемент, кровельное железо, доски, гвозди и т. п. Рабочие тракторного завода помогли построить для Городищенской МТС все хозяйственные постройки, а для Лебяжинской и Солодчинской МТС – электростанции[400].

Рабочие, инженеры, техники, служащие, парткомы и профкомы предприятий индустрии изыскивали все возможные ресурсы, чтобы оказать действенную помощь в восстановлении сельского хозяйства освобожденных районов и подготовке новых кадров сельских механизаторов. Заводы оборонной промышленности в 1944 г. смогли выделить МТС освобожденных районов 3 тыс., а предприятия Наркомата военно-морского флота – 300 гусеничных тракторов. Это была, как правило, хорошая, исправная техника, которая сразу же включалась в полевые работы[401].

В районах, подвергавшихся фашистской оккупации, заводам тракторного и сельскохозяйственного машиностроения был нанесен колоссальный ущерб. Практически их заново пришлось восстанавливать. Эта работа нередко велась методом народной стройки, когда, помимо строительных организаций, в ней активно участвовали и крестьяне. Например, в Ростовской области для восстановления завода «Ростсельмаш» каждый колхоз выделил своих посланцев. Если в 1944 г. коллектив «Ростсельмаша» выпустил запчастей к сельхозмашинам на 2,5 млн руб., то в 1945 г. – уже на 5 млн руб.[402]

Возрождался из руин Сталинградский тракторный завод. 17 июля 1944 г., в день 14-летия завода, с его восстановленного конвейера сошел первый опытный трактор. К февралю 1945 г. завод выпустил уже 500 тракторов. На это потребовалось немногим более 7 месяцев. На выпуск следующих 500 тракторов было затрачено только 2 месяца. 9 апреля 1945 г. с конвейера Сталинградского тракторного завода сошел тысячный трактор[403].

Советское руководство наметило меры для восстановления и расширения базы сельскохозяйственного машиностроения. 18 марта 1943 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по восстановлению производства сельскохозяйственных машин и орудий». В нем определялись конкретные задания на 1943 г. по производству основных сельскохозяйственных машин и орудий, в том числе: плугов тракторных – 3 тыс. шт., сеялок тракторных – 2 тыс., плугов конных – 35 тыс., сеялок конных – 6 тыс., комбайнов – 300, жаток конных – 7 тыс. шт.[404]

18 февраля 1944 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О строительстве тракторных заводов и развитии производственных мощностей по выпуску тракторов для сельского хозяйства», в котором ставилась задача произвести в 1944 г. 5,5 тыс. тракторов и довести их производство в 1945 г. до 27 тыс.[405]

Начался перевод мощностей ряда сельскохозяйственных предприятий с выпуска военной на выпуск гражданской продукции, увеличили выпуск тракторов Алтайский и Владимирский тракторные заводы, вступившие в строй. 19 декабря 1943 г. Алтайский тракторный завод выпустил тысячный трактор, а в 1944 г. он увеличил выпуск тракторов и другой продукции более чем вдвое[406]. В конце 1944 г. началось производство тракторов на Липецком тракторном заводе. В апреле 1945 г. была сдана в эксплуатацию первая очередь Красноярского комбайнового завода[407].

Все это сыграло свою роль в том, что в условиях продолжающейся войны материально-техническая база сельского хозяйства освобожденных районов начала восстанавливаться. С 1943 по 1945 г. машиностроители страны направили сельскому хозяйству Смоленщины 766 тракторов и 4 тыс. других сельскохозяйственных машин[408]. Если в августе 1943 г. в Орловской области технической базы сельского хозяйства как таковой практически не существовало, то к концу войны по сравнению с 1940 г. уже имелось плугов – 33, сеялок – 22, жаток – 32, веялок и сортировок – 27 %. Из существовавших до войны на Орловщине 90 МТС было восстановлено 78[409]. К началу весеннего сева 1944 г. были восстановлены все МТС Краснодарского и Ставропольского краев[410]. Восстанавливалась материально-техническая база сельского хозяйства и других освобожденных областей Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Молдавии и других республик.

Принимались меры по развитию сельской электрификации. До войны удельный вес потребления электричества на селе в общем электроэнергетическом балансе страны был невысок – 1,1 %. В 1943–1945 гг. он снизился до 0,8–0,9 %[411]. Но и во время войны развитие сельской электрификации полностью не останавливалось. За 1941–1944 гг. было электрифицировано 584 МТС, МТМ и ремонтных завода. В 1941 г. было построено 48 сельских гидроэлектростанций, в 1942 г. – 25 ги-дро- и 95 тепловых электростанций, в 1943 г. – соответственно 44 и 155, в 1944 г. – 56 и 182. 8 февраля 1945 г. СНК СССР принял постановление «О развитии сельской электрификации». Оно предусматривало не только строительство малых колхозных и межколхозных электростанций, но и присоединение части колхозов к районной, заводской и коммунальной электросети. Государство выделило соответствующие средства и материалы, но само строительство выполнялось силами колхозов и заинтересованных организаций. Только путем мобилизации внутренних возможностей республик и областей сельское хозяйство получило 690 генераторов, 1700 электромоторов, 394 гидротурбины, около 3 тыс. м провода. Число электрифицированных колхозов за один 1945 год увеличилось почти наполовину, а МТС – примерно на треть[412].

Городские предприятия оказывали существенную помощь в осуществлении электрификации сельского хозяйства на заключительном этапе войны. Рабочие Сталинградского тракторного завода в 1944–1945 гг. помогли построить электростанции в подшефных Лебяжинской и Солодчинской МТС[413]. Подобную же помощь в электрификации сельского хозяйства оказывали и коллективы ряда других предприятий страны. В Ленинграде в начале 1945 г. с ценным почином выступили коллективы Металлического завода и «Электросилы», взявшие обязательство изготовить турбины и генераторы для сельских электростанций Ленинградской области[414]. Всего за годы войны в изготовлении оборудования и деталей для сельских электростанций участвовало свыше 800 промышленных предприятий страны[415].

К концу войны предприятия химической промышленности увеличили производство минеральных удобрений, а заводы нефтеперерабатывающей промышленности производили в 1944–1945 гг. горючего для сельского хозяйства немногим меньше довоенного[416]. Но главным в оказании помощи города селу являлись производство и поставки тракторов, комбайнов и других сельскохозяйственных машин. В первые годы войны город не мог оказать деревне сколько-нибудь существенной помощи, так как все производственные мощности заводов были использованы для выпуска боевой техники, оружия и боеприпасов. По мере изгнания немецко-фашистских захватчиков и восстановления тракторного и сельскохозяйственного машиностроения увеличивались поставки техники в деревню.

Необходимо отметить также большую помощь предприятий промышленности и строительства крестьянству освобожденных районов в производственном и культурно-бытовом строительстве. Так, в Клетнянском районе Брянской области при помощи промышленных и строительных рабочих было выстроено 578 общественных животноводческих построек, 2600 домов колхозников и рабочих совхозов[417]. Рабочие лесной и деревообрабатывающей промышленности направили 1,8 млн куб м леса для восстановления сожженных деревень Смоленской области[418]. Такая помощь оказывалась повсеместно. Благодаря этому уже к началу 1944 г. в сельской местности освобожденных районов было капитально отремонтировано и вновь построено более 226 тыс. домов, куда переселилось из землянок свыше 1153 тыс. человек[419].

И теперь мы возвращаемся к поставленному в начале статьи вопросу: существовал ли союз рабочего класса и крестьянства в реальности или же являлся целиком надуманным идеологическим штампом советской пропаганды? Ответ однозначен: этот союз в реальности существовал. Более того, в горниле суровых испытаний Великой Отечественной войны он еще больше упрочился. Рабочие и крестьяне в совместной напряженной борьбе на фронте и в тылу представляли собой единое целое, такую силу, которая стала для врага непреодолимой.

Глава седьмая

ФАЛЬШИВЫЙ ДОКУМЕНТ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОВОКАЦИЯ (о так называемом приказе Л. П. Берии и Г. К. Жукова от 22 июня 1944 г. о выселении жившего в оккупации украинского населения)

В феврале – марте 1992 г. на Украине наблюдался всплеск антироссий-ских настроений, что являлось следствием публикации совместного приказа НКВД СССР и Наркомата обороны СССР от 22 июня 1944 г. за подписями Л. П. Берии и Г. К. Жукова о выселении в отдаленные районы СССР всех украинцев, проживавших под немецкой оккупацией. Это было нечто вроде сенсации. Украинский историк В. И. Марочкин обнаружил этот приказ в киевском Центральном государственном архиве общественных организаций Украины (ЦГАООУ) и опубликовал его в газете «Литературная Украина»[420].

Независимо от того, какие цели преследовал сам автор, публикация подобного рода объективно являлась политической провокацией, призванной осложнить и ухудшить российско-украинские отношения. Указанная публикация в «Литературной Украине» была снабжена редакционным послесловием, в котором напоминалось: Н. С. Хрущев в своем секретном докладе XX съезду КПСС (1956 г.) говорил, что украинцев не депортировали только потому, что их было очень много и что некуда уже было их выселять. Неудивительно, что в украинском парламенте эта публикация произвела тогда ошеломляющий антироссийский эффект.

Опровержение этой псевдосенсации последовало довольно оперативно. Уже весной 1992 г. в «Военно-историческом журнале» появляется статья полковника Е. Н. Москаля «Сеятели вражды», где названный «документ» воспроизведен факсимильно и полностью[421]. Выяснилось, что ни по линии НКО, ни по линии НКВД/НКГБ ведомственные приказы № 0078/42 от 22 июня 1944 г., согласно справкам из Центрального архива Министерства обороны (ЦАМО) и из Центрального архива Министерства безопасности РФ (ЦА МБРФ, позднее – ЦА ФСБ РФ), не значатся. Приказ № 0078 по НКВД за 1944 г. датирован 26 января, подписан зам. наркома С. Н. Кругловым и посвящен организации лагерей для немецких военнопленных в городах Нежин и Полтава и на станции Згуровка.

Одних этих фактов вполне достаточно для заключения, что мы имеем дело со сфальсифицированной фальшивкой. В дополнение к ним Е. Н. Москаль приводит еще примеры грубейших ошибок фальсификаторов: так, упомянутых в тексте «приказа» особых отделов в 1944 г. попросту не было (их функции были переняты созданными 19 апреля 1943 г. органами СМЕРШ). В составе войск НКВД дивизий с обозначением «карательные» не существовало.

Но самое интересное заключается в следующем: приказа не оказалось и в киевском ЦГАООУ, на который ссылался В. И. Марочкин. Там хранится вовсе не приказ, а немецкая пропагандистская листовка. Документ в действительности заканчивается так: «УКРАИНЦЫ! Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования». В своей публикации в «Литературной Украине» В. И. Марочкин эту концовку документа, в корне меняющую суть дела, не привел, пойдя тем самым на прямую умышленную фальсификацию. И это еще не все: архивное дело № 997 в ЦГАООУ, к которому относится этот «приказ Берии и Жукова», озаглавлено так: «Листовки, журнал “Вестник немецко-фашистского и украинского националистического Харькова”». Стало совершенно ясно, что этот «документ» сочинен в недрах немецко-фашистских пропагандистских или разведывательных служб.

Ниже мы приводим полный текст «совместного приказа НКВД и НКО», являющегося в действительности немецко-фашистской пропагандистской листовкой:

«ПРИКАЗ НКВД СССР И НКО СССР № 0078/42 О ДЕПОРТАЦИИ В ОТДАЛЕННЫЕ РАЙОНЫ ВСЕХ УКРАИНЦЕВ, ПРОЖИВАВШИХ ПОД ОККУПАЦИЕЙ

22 июня 1944 г.

Совершенно секретно

ПРИКАЗ № 0078/42

г. Москва

По Народному Комиссариату Внутренних Дел СОЮЗА ССР

и Народному Комиссариату Обороны Союза ССР

1

Агентурной разведкой установлено:

За последнее время на Украине, особенно в Киевской, Полтавской, Винницкой, Ровенской и других областях, наблюдается явно враждебное настроение украинского населения против Красной Армии и местных органов Советской власти. В отдельных районах, областях украинское население враждебно сопротивляется выполнять мероприятия партии и правительства по восстановлению колхозов и сдаче хлеба для нужд Красной Армии. Оно, для того чтобы сорвать колхозное строительство, хищнически убивает скот. Чтобы сорвать снабжение продовольствием Красной Армии, хлеб закапывает в ямы. Во многих районах враждебные украинские элементы, преимущественно из лиц, укрывающихся от мобилизации в Красную Армию, организовывали в лесах “зеленые” банды, которые не только взрывают воинские эшелоны, но и нападают на небольшие воинские части, а также убивают местных представителей власти. Отдельные красноармейцы и командиры, попав под влияние полуфашистского украинского населения и мобилизованных красноармейцев из освобожденных областей Украины, стали разлагаться и переходить на сторону врага. Из вышеизложенного видно, что украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов. Поэтому, в целях ликвидации и контроля над мобилизованными красноармейцами и командирами освобожденных областей Украины,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов.

2. Выселение производить:

а) В первую очередь украинцев, которые работали и служили у немцев;

б) Во вторую очередь выслать всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации;

в) Выселение начать после того, как будет собран урожай и сдан государству для нужд Красной Армии;

г) Выселение производить только ночью и внезапно, чтобы не дать скрыться одним и не дать знать членам его семьи, которые находятся в Красной Армии.

3. Над красноармейцами и командирами из оккупированных областей установить следующий контроль:

а) Завести в особых отделах специальные дела на каждого;

б) Все письма проверять не через цензуру, а через особ[ый] отдел;

в) Прикрепить одного секретного сотрудника на 5 человек командиров и кр[асноармей]цев.

4. Для борьбы с антисоветскими бандами перебросить 12 и 25 карательные дивизии НКВД.

Приказ объявить до командира полка включительно.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР БЕРИЯ

Зам. народного комиссара обороны Союза ССР

маршал Советского Союза ЖУКОВ

Верно: Начальник 4-го Отделения полковник (ФЕОДОРОВ)

УКРАИНЦЫ!

Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования»[422].

В марте 1992 г. «Литературная Украина» под рубрикой «Возвращаясь к напечатанному» опубликовала письмо директора ЦГАООУ Р. Я. Пирога, вносящее ясность в вопрос об источнике приказа и дезавуирующее публикацию В. И. Марочкина. Но даже после этого редколлегия «Литературной Украины» сочла необходимым от себя заметить, что, учитывая «сталинский геноцид», существование такого документа все-таки возможно.

Так что не приходится удивляться тому, что письмо Р Я. Пирога не остановило «триумфального шествия» фальшивки по Украине. Ее перепечатывали газеты «Вече» (печатный орган житомирской организации «Руха»), «Вестник Переяславщины» и др. 18 марта 1992 г. поэт и один из руководителей «Руха» Иван Драч сослался на фальшивый приказ в полемике с российским писателем Борисом Можаевым.

Докатилась волна публикаций этого «документа» и до России. Фальшивка в виде подлинного документа была помещена С. У. Алиевой в подготовленное ею трехтомное издание, посвященное национальным репрессиям в СССР и опубликованное в 1993 г.[423] При этом вся аргументация, содержавшаяся в ранее опубликованной статье Е. Н. Москаля в «Военноисторическом журнале», была попросту проигнорирована.

На состоявшейся 28 марта 2001 г. в обществе «Мемориал» (М. Каретный, 12) презентации монографии П. М. Поляна «Не по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР» (М., 2001) выступила также и С. У. Алиева. Из ее выступления стало ясно, что она по-прежнему считает подлинным приказ НКВД и НКО от 22 июня 1944 г. о выселении украинского населения, находившегося под немецкой оккупацией. Но ее никто не поддержал. Слишком очевидны признаки, говорящие о том, что этот приказ – фальшивка.

Случай с С. У. Алиевой – это нонсенс. В целом же не только в исторической науке, но и в публицистике, в журналистской среде, среди общественных деятелей, включая руководителей и активистов «Мемориала», сложилась довольно единодушная оценка этого «документа» как фальшивки, состряпанной немецко-фашистскими пропагандистскими или разведывательными службами.

Помимо Е. Н. Москаля анализом этого «приказа НКВД и НКО» занимался и ряд других специалистов. В. А. Козлов и O.K. Локтева, откликнувшиеся на разразившийся скандал в первой из серии своих статей «“Архивная революция” в России (1991–1996)», указали и на другие «просчеты» фальсификаторов. Так, двойной номер совершенно секретного приказа должен был иметь два нуля перед обеими составляющими: 0078/0042, а не 0078/42[424]. Специалисты по истории сталинских депортаций H.Л. Поболь и П. М. Полян детально проанализировали этот «приказ» и полемику вокруг него и выразили свое полное согласие с выводами Е. Н. Москаля, В. А. Козлова и O.K. Локтевой о его фальсифицированном происхождении[425].

Многих исследователей сбивает с толку правдоподобие содержания «приказа Берии и Жукова», но при внимательном изучении получается, что это не так. Мы лично знакомы с текстами десятков приказов такого рода (настоящих), и «приказ Берии и Жукова» выбивается из общего ряда из-за наличия в нем текстуальных и смысловых странностей и несуразностей. Первая – отсутствие фамилий ответственных за операцию. Берия не мог поручить осуществление столь важной акции неизвестно кому (во всех подписанных им приказах обязательно указывались фамилии ответственных). Чтобы не быть голословным, приведем один пример. В приказе НКВД СССР и НКГБ СССР № 00419/00137 за подписями Берии и Меркулова от 13 апреля 1944 г. «О мероприятиях по очистке территории Крымской АССР от антисоветских элементов» четко сказано: «Выполнение настоящего приказа возложить на зам. наркома государственной безопасности СССР тов. КОБУЛОВА, зам. наркома внутренних дел СССР тов. СЕРОВА, наркома внутренних дел Крымской АССР тов. СЕРГИЕНКО и наркома государственной безопасности Крымской АССР тов. ФОКИНА»[426]. Повторяем, фамилии и должности ответственных обязательно присутствуют во всех приказах, которые подписывал Л. П. Берия, что недоучли немецко-фашистские сочинители «совместного приказа НКВД и НКО».

Еще одна странность – двухчленная градация жившего в оккупации украинского населения: 1) украинцы, которые работали и служили у немцев; 2) все остальные украинцы, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации. Во всех известных нам инструкциях, которыми пользовались органы НКВД, НКГБ и СМЕРШ в работе с бывшим оккупированным населением, такой градации не было. Там она была более дифференцированной и не объединяла всех подряд (от бургомистра до дворника) под одной рубрикой работавших и служивших у немцев. Причем даже пособники оккупантов четко дифференцировались: первый, верхний, слой составляли бургомистры, крупные чиновники оккупационной администрации, руководящий состав органов полиции, пропаганды и т. п.; далее следовал слой пониже, состоявший преимущественно из рядовых полицейских и деревенских старост. Собственно, в основном только представители этих двух «слоев» подлежали аресту и ведению следствия. Подавляющее же большинство бывшего оккупированного населения, включая работавших при немцах простыми рабочими на заводах, фабриках, шахтах и т. п., не подпадало под репрессирование ни в какой форме (ни в форме ареста, ни в форме высылки, ни в какой-то иной форме).

В «приказе НКВД и НКО» дается указание выслать «всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов». А где оговорка относительно украинцев – активных участников партизанского движения и боевого подполья? Или их тоже решили выслать? Последнее – более чем невероятно.

Отдельные пассажи в фальшивке просто смехотворны. «Приказ» выходит в конце июня, а осуществление операции планируется после сбора урожая, т. е. не ранее конца сентября (разница в три месяца). Планируемая акция относится к категории строжайшей государственной тайны, и о ней должен знать чрезвычайно ограниченный круг лиц. А что же мы наблюдаем? Оказывается, с «приказом» знакомится относительно широкий круг лиц (до командира полка включительно) – и это за три месяца до начала операции! В такой ситуации утечка информации и расползание слухов о предстоящем выселении были бы неизбежны. И о какой же тут секретности и внезапности можно говорить? Невозможно представить, чтобы Берия, хорошо разбиравшийся в подобного рода делах, мог подписать такой откровенно глупый приказ.

Массовой депортации украинского народа на основании так называемого «приказа НКВД и НКО» от 22 июня 1944 г. в реальности не было. Этот факт неоспоримый – и его бессмысленно отрицать. Однако в науке и публицистике имеют место сомнения такого рода: приказ, возможно, существовал, но не был выполнен, так как «украинцев слишком много», «их некуда выслать» и т. п. Еще более распространены предположения, что, вероятно, приказа и не было, но имели место соответствующие намерения. Тем более что Н. С. Хрущев не упоминал никакого приказа или постановления, а говорил именно о намерениях И. В. Сталина. И здесь нелишне задаться вопросом: а насколько основательно данное свидетельство Н. С. Хрущева?

Рассмотрим подробнее соответствующее заявление Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В том месте своего доклада, где говорилось о выселении карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей и балкарцев (он назвал не все депортированные народы; в частности, не упомянул крымских татар), далее Н. С. Хрущев сказал: «Украинцы избежали этой участи потому, что их слишком много и некуда было выслать. А то он бы и их выселил»[427]. Он – это, естественно, Сталин. Конечно, заявления высших партийных и государственных руководителей являются важным историческим источником. Но доверяться им безоглядно нельзя. Из указанной цитаты в докладе Хрущева на XX съезде совершенно непонятно, высказывал ли Сталин когда-либо такую «идею» или же это является приписываемым ему, Сталину, домыслом. Последнее весьма вероятно, учитывая имевшуюся у Хрущева склонность к импровизации. Во всяком случае, историческая наука на данный момент не располагает никакими документами, которые подтвердили бы правдивость выдвинутого Хрущевым обвинения в адрес Сталина (именно в отношении украинцев).

Такое важное решение, как выселение многомиллионного украинского народа, не могло приниматься не только на уровне НКВД и НКО, но даже Президиума Верховного Совета СССР и Совета народных комиссаров СССР. На этот счет обязательно должно было быть политическое решение Политбюро ЦК ВКП(б) или Государственного Комитета Обороны (ГКО), являвшегося в период войны высшим органом власти в стране (и обязательно за подписью самого Сталина). Мы можем констатировать со всей определенностью, что политических решений такого рода по рассматриваемому нами вопросу на уровне Политбюро и ГКО не существовало.

За последние два десятилетия в научный оборот введено множество ранее засекреченных документов, касающихся деятельности и ГКО, и высших партийных органов. Но в них нет даже намека на то, что в Политбюро или ГКО когда-либо ставился и обсуждался вопрос о выселении бывшего в оккупации украинского населения. Полное отсутствие подтверждающих документов – это фактор настораживающий, ставящий под серьезное сомнение достоверность заявления Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС относительно украинцев.

Настораживает и тот факт, что другие лица из бывшего сталинского окружения (В. М. Молотов, Г. М. Маленков, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян и др.) никогда и словом не обмолвились в подтверждение хрущевской версии сталинских намерений в отношении украинского народа. Сам же Н. С. Хрущев, сделав это сенсационное заявление (не совсем конкретное и бездоказательное) на XX съезде КПСС, в дальнейшем старался не возвращаться к этому вопросу и никак его не комментировать.

В свете всего вышеизложенного, существование сталинского намерения депортировать украинский народ невозможно признать историческим фактом. Приходится отнести это к категории исторических мифов.

В известных нам политдонесениях за 1943–1944 гг. из Украинской ССР поведение и настроения украинского населения, бывшего ранее в оккупации, в целом характеризуются как достаточно патриотические. Имели место факты, когда украинские крестьяне, ранее прятавшие от немцев зерно и другую сельскохозяйственную продукцию в различных тайниках, теперь, с приходом Красной Армии, извлекали эти продукты из тайников и добровольно передавали их в Фонд обороны Родины.

Из смысла этих документов (подлинных) вытекало, что основная масса украинского населения вполне лояльно и с пониманием относилась к мобилизационным, хлебозаготовительным и другим мероприятиям советских властей. Саботаж же этих мероприятий обычно приписывался «отдельным антисоветским элементам», а отнюдь не всему украинскому населению. В свете этого присутствующий в «совместном приказе НКВД и НКО» тезис о том, что «украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов» находится в вопиющем противоречии с выводами, содержащимися в политдонесениях о настроениях населения.

В подлинном документе не могло быть утверждения, что украинское население «стремится к возврату немецких оккупантов». Здесь авторы фальшивки явно перестарались, стремясь выдать желаемое за действительное. На самом деле в 1943–1944 гг. на освобожденных территориях Украины резко превалировали удовлетворение и радость по поводу того, что немецких захватчиков удалось изгнать, но существовало опасение (особенно в прифронтовой полосе), что немецкие войска могут вернуться. Однако по мере продвижения Красной Армии на Запад эти опасения постепенно рассеивались.

В бытность свою под немецкой оккупацией среди некоторой части украинского населения были распространены пессимистические настроения, выражавшиеся в том, что, мол, немецких захватчиков невозможно изгнать, поскольку они, немцы, якобы «непобедимые». Теперь же даже эти «пессимисты» воспрянули духом и давали восхищенные эпитеты в адрес Красной Армии, громящей «непобедимую» немецкую армию и заставляющей ее отступать в западном направлении.

Составители фальшивки имели весьма смутное представление о выработанных в органах НКВД, НКГБ и СМЕРШ принципах решения судьбы военнослужащих, являвшихся членами семей выселяемых. Из текста «приказа» вытекает, что таковые по-прежнему должны были воевать в рядах действующей армии, но под усиленным контролем «особых отделов» (как уже отмечалось, к тому времени не существовавших). Однако на практике дело обстояло совсем иначе. Когда были выселены калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, то военнослужащие соответствующих национальностей увольнялись из армии (исключение делалось только в отношении части старших офицеров) и направлялись к своим семьям в места высылки; у них изымались военные билеты (их заменяли справки), им запрещалось ношение погон, огнестрельного и холодного оружия.

Грубый промах составители этого «документа» допустили в названии должности Г. К. Жукова, обозначив ее как «зам. народного комиссара обороны Союза ССР». В действительности с августа 1942 г. его должность официально звучала так: первый заместитель народного комиссара обороны Союза ССР – и прилагательное «первый» в подлинных документах всегда присутствует! Отсутствие же указанного прилагательного служит дополнительной веской уликой, изобличающей рассматриваемый нами так называемый «совместный приказ НКВД и НКО» как безусловно фальшивый документ.

В марте – мае 1944 г. Г. К. Жуков, сохраняя должности первого заместителя наркома обороны СССР и заместителя Верховного Главнокомандующего, командовал также войсками 1-го Украинского фронта. К этому времени относятся известные нам документы, подписанные Жуковым и касавшиеся украинского населения. Так, в апреле 1944 г. по решению военного совета 1-го Украинского фронта колхозам, совхозам и крестьянам-единоличникам Каменец-Подольской области, испытывавшим острейший дефицит семенного зерна, было выдано для посева 1000 тонн зерна яровых культур из трофейных запасов, а также 455 тонн крайне дефицитного горючего[428]. Личный состав ряда подразделений фронта непосредственно участвовал в посевных работах. Более того, тогда же, весной 1944 г., в специальном постановлении военного совета 1 – го Украинского фронта, подписанном Г. К. Жуковым, было сказано: «Военный совет фронта считает, что это задание не исчерпывает всех возможностей частей и подразделений по оказанию помощи совхозам и колхозам и единоличным крестьянским хозяйствам в проведении весеннего сева, и обязывает военные советы армий и политические отделы изыскать другие источники дополнительной помощи местным органам власти в проведении весеннего сева»[429].

Как видим, не о выселении украинского населения подписывал в 1944 г. приказы Г. К. Жуков. За его подписью выходили совсем другие приказы – об оказании помощи украинским крестьянам со стороны подчиненных ему частей Красной Армии в возрождении хозяйственной жизни на их родной земле.

Глава восьмая

«СТАТИСТИЧЕСКИЙ ЛАБИРИНТ» К ВОПРОСУ ОБ ОБЩЕЙ ЧИСЛЕННОСТИ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ И МАСШТАБАХ ИХ СМЕРТНОСТИ

Различным аспектам истории Великой Отечественной войны посвящена обширнейшая литература. И тем не менее есть вопросы, по которым далеко не все ясно. К таковым относится и поднятая нами проблема. Имеются публикации, непосредственно посвященные истории советских военнопленных[430], но вопрос об их общей численности и масштабах смертности остается открытым. На этот счет в литературе и публицистике и по сей день бытуют самые разнообразные оценки. Имеет место неприемлемая в науке практика, когда прямые показания исторических источников игнорируются, а взамен них преподносятся собственные домыслы и сомнительные «расчеты».

Мы не претендуем на изучение проблемы плена в широком смысле. Нас интересует только статистика (общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности). И разобраться в этом мы намерены посредством максимального приближения к показаниям (подчас спорным и противоречивым) известных к настоящему времени исторической науке документальных источников. Имеющиеся в литературе интуитивные оценки нами не брались в расчет, а использовались только величины (цифры), которые подкреплены ссылками на документы.

Сам факт бытования в литературе самых разнообразных оценок численности советских военнопленных несколько странен, так как еще с конца 1950-х гг. она известна по немецким документам – с начала войны и до 1 февраля 1945 г. было взято в немецкий плен более 5,7 млн (точнее – 5754 тыс.)[431]. Эту информацию выявил в немецких архивах американский историк Александр Даллин и опубликовал в своей монографии «Германское правление в России. 1941–1945», вышедшей в 1957 г. на английском языке (в 1958 г. – на немецком языке). В СССР Даллин был немедленно причислен к «буржуазным фальсификаторам», и введенная им в научный оборот статистика (не оценочная, а документально подтвержденная) не использовалась в научных трудах вплоть до конца советской эпохи (во многих случаях и в постсоветское время – видимо, по инерции). В зарубежной же историографии, наоборот, эта статистика активно использовалась, выдержала проверку временем и по сей день котируется как наиболее достоверная.

Вызывает удивление, что в литературе и публицистике довольно часто встречаются оценки, значительно ниже указанной величины (обычно в диапазоне от 4,0 млн до 5,2 млн). Ведь в данной ситуации корректировка возможна только в сторону увеличения, исходя из предположения, что, возможно, в этой немецкой статистике имел место быть какой-то недоучет. Корректировка же в сторону понижения совершенно исключена. Сам А. Даллин допускал, что выявленная им статистика, возможно, неполная, и снабдил ее соответствующей ремаркой[432].

Указанная величина (5,75 млн) слагалась из 3,35 млн, взятых в плен в 1941 г., и 2,4 млн – в период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г. И здесь налицо недоучет в данных за 1941 г. – не хватает 0,45 млн пленных. Ибо по состоянию на 11 декабря 1941 г., согласно сводке донесений немецких воинских частей, численность советских военнопленных составляла 3,8 млн[433]. Затем из этой статистики таинственно «исчезли» 0,45 млн человек (3,8 млн – 3,35 млн). Нас нисколько не удовлетворяют объяснения об «уточнении» статистики. Дело гораздо серьезнее. 3,8 млн – это число пленных по донесениям воинских частей, а 3,35 млн – соответствующие данные лагерной статистики. Получается, что 0,45 млн пленных в 1941 г. не довели живыми до лагерей (они погибли в промежуток времени от момента пленения до момента поступления в лагеря).

Есть на этот счет и соответствующие свидетельства. Объясняя на Нюрнбергском процессе причины массового вымирания советских военнопленных, захваченных под Вязьмой в октябре 1941 г., подсудимый генерал-полковник А. Йодль заявил: «Окруженные русские армии оказывали фанатическое сопротивление, несмотря на то, что последние 8–10 дней были лишены какого-либо снабжения. Они питались буквально корой и корнями деревьев, так как отошли в непроходимые лесные массивы, и попали в плен уже в таком истощении, когда они были едва ли в состоянии передвигаться. Было просто невозможно их везти… Поблизости не было мест для их размещения… Очень скоро начались дожди, а позднее наступили холода. В этом и была причина, почему большая часть людей, взятых в плен под Вязьмой, умерли»[434].

Это свидетельство А. Йодля весьма примечательно. Оно подтверждает факт массовой смертности пленных в районах пленения, до поступления в лагеря. Поэтому произведенное немцами снижение числа взятых в плен в 1941 г. советских военнослужащих почти на 0,5 млн (с 3,8 млн до 3,35 млн) и соответственно всей статистики за всю войну с 6,2 млн до 5,75 млн являлось не просто «уточнением статистики». Это было «списание» почти 0,5 млн пленных, умерших в промежуток времени от момента пленения до момента регистрации в лагерях, и в немецкой лагерной статистике они, естественно, не учтены.

Любопытное исследование провели И. А. Дугас и Ф. Я. Черон – авторы изданной в 1994 г. в Париже книги на русском языке «Вычеркнутые из памяти: Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным». Они установили, что в начале 1942 г. было «скорректировано» в сторону понижения (с 3,8 млн до 3,35 млн) только итоговое количество попавших в 1941 г. в немецкий плен советских военнослужащих, а первичные данные (донесения воинских частей) остались без изменений и при их суммировании дают именно 3800 тыс. человек[435].

На Нюрнбергском процессе (20 ноября 1945–1 октября 1946) советская сторона представила документ из аппарата рейхсминистра оккупированных восточных территорий А. Розенберга (это была справка на имя Г. Геринга, датированная 1 февраля 1942 г., но сведения в ней давались по состоянию на 10 января 1942 г.), в котором говорилось об общем числе советских военнопленных и называлась цифра в 3,9 млн, из них имелись в наличии только 1,1 млн[436]. О «недостающих» 2,8 млн в справке ничего не говорилось, но из других немецких источников нам доподлинно известно, что общее количество умерших советских военнопленных к середине января 1942 г. перевалило за отметку в 2 млн[437] – и это только умершие в лагерях, без учета свыше 400 тыс. пленных, погибших еще до поступления в лагеря. Освобожденных и бежавших из плена максимально могло быть 0,4 млн. И в итоге ситуация к 10 января 1942 г. со статистикой советских военнопленных получается такая: всего взято в плен – 3,9 млн, из них умерло – 2,4 млн, находилось в наличии – 1,1 млн, освобождено и бежало – 0,4 млн.

Кроме указанной справки на имя Геринга, историкам известен еще один источник – сводка донесений немецких штабов. Там тоже по состоянию на 10 января 1942 г. названо общее число советских военнопленных – 3,9 млн[438]. Затем эти величины (3,8 млн – на 11 декабря 1941 г., 3,9 млн – на 10 января 1942 г.) исчезают из немецкой статистики и появляются «уточненные» 3,35 млн за 1941 г. Как это произошло и при каких обстоятельствах, исследователям выяснить не удалось. Но тут надо иметь в виду, что нацисты, при их амбициозности и тщеславии, не могли просто так пойти на аферу с уменьшением численности советских военнопленных, т. е. принизить собственные «успехи» в пленении войск противника. Они явно чего-то опасались и, образно говоря, заметали следы. Возможно, прав немецкий (западногерманский) историк К. Штрайт в своем подозрении, что природа «статистического изъяна» кроется в желании скрыть «грубейшие нарушения» от Международного Красного Креста, представители которого время от времени допускались для обследования положения военнопленных[439].

Российский исследователь П. М. Полян, автор дважды издававшейся (в 1996 и 2002 гг.) монографии «Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация», говоря об «уточнении» немецкой статистики за 1941 г. посредством снижения общего числа советских пленных с 3,8 млн до 3,35 млн, высказал неприемлемое, на наш взгляд, предположение: «Вместе с тем не вполне ясно, учтены ли в этих цифрах военнопленные, отпущенные на свободу»[440]. По документам известно, что в период с июля по ноябрь 1941 г. немцы отпустили почти 320 тыс. советских пленных (точнее – 318,8 тыс.)[441]. Однако последние не имеют никакого отношения к «исключенным из статистики». Из анализа содержащегося в монографиях А. Даллина и К. Штрайта обильного статистического материала с детальным указанием «убыли» («умерло», «казнено», «освобождено», «бежало» и т. д.) освобожденные в течение всей войны неотъемлемой составной частью входили в сводную «уточненную» немецкую статистику общей численности советских военнопленных. Это значит, что они (освобожденные) в статистике за 1941 г. входили в «уточненные» 3,35 млн, а в «списанных» 0,45 млн их нет.

В период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г., согласно немецким документам, в немецкий плен попало 2,4 млн советских военнослужащих. Если сюда прибавить 3,8 млн пленных 1941 г., то их общее число составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн. Это состояние до 1 февраля 1945 г., и надо иметь в виду, что какое-то количество (вероятно, незначительное) попало в плен в феврале – апреле 1945 г.

Но ведь существовал еще финский и румынский плен. По финскому плену за 1941–1944 гг. имеется точная статистика – 64 188 человек[442]. Статистики такого же характера по румынскому плену нет, а имеющиеся в литературе оценки (на наш взгляд, вполне приемлемые) варьируются обычно в пределах от 40 тыс. до 45 тыс. человек[443]. Советские военнослужащие, взятые в плен венгерскими, итальянскими и словацкими войсками, передавались немцам и учтены в немецкой статистике. Следовательно, общая численность советских военнопленных (суммарно по немецкому, финскому и румынскому плену) составляла порядка 6,3 млн человек.

В отечественной историографии наиболее авторитетным источником по этому вопросу считается подготовленный коллективом военных историков под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева и изданный в 1993 г. статистический сборник «Гриф секретности снят». Это издание готовилось под эгидой Генштаба и Минобороны с определенной претензией на директивность. В нем в графе «Пропало без вести, попало в плен» указана цифра – 4559 тыс. человек[444]. Имеется и пояснение: «Всего в плену находилось 4059 тыс. советских военнослужащих, а около 500 тыс. погибло в боях, хотя по донесениям фронтов они были учтены как пропавшие без вести»[445]. Есть и еще одно пояснение: «Кроме того, в начальный период войны было захвачено противником около 500 тыс. военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в войска»[446]. Отметим, что вся эта статистика – расчетная.

Перед нами статистика совсем иного масштаба, нежели немецкая. По расчетам Г. Ф. Кривошеева и его коллег, максимально могло попасть в плен не более 4,2–4,3 млн военнослужащих (с учетом захваченных противником военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в штаты воинских частей). Общая численность советских военнопленных получается почти на 2 млн меньше, чем это было на самом деле. Понимая, что их расчеты резко расходятся с показаниями немецких источников, авторы книги «Гриф секретности снят» предприняли попытку опровергнуть немецкую статистику, приводя доводы, что противник якобы «завышал» число пленных, включал туда находившихся при войсках партийных и советских работников, гражданских лиц (мужчин) и т. п.[447] Мы согласны, что такая практика имела место, но и соответствующая корректировка радикально не меняет положения – немецкая и «кривошеевская» статистики остаются разномасштабными. Приведенные в книге «Гриф секретности снят» расчеты мы вынуждены признать недостоверными, существенно искажающими реальную картину.

В своей негативной оценке данной «статистики» мы далеко не одиноки. Это – общее мнение всех ведущих специалистов, занимающихся разработкой этой проблемы. Так, П. М. Полян обращает внимание на недостоверность этих «расчетов» и, не без юмора и сарказма назвав их «альтернативными результатами», далее констатирует, что «говорить о корректном сравнении» с немецкими данными «было бы преждевременно»[448]. П. М. Полян недвусмысленно дал понять, что подобного рода «расчеты» не могут всерьез восприниматься в научном историческом сообществе.

Определением общего числа попавших в плен военнослужащих занималась также Комиссия при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий во главе с А. Н. Яковлевым («Комиссия А. Н. Яковлева»). По ее данным, за все время войны попало в плен 4,07 млн военнослужащих[449]. Эти сведения еще более сомнительные, нежели те, что насчитали авторы сборника «Гриф секретности снят». В отличие от противника, считавшего пленных по головам (в прямом смысле), члены «Комиссии А. Н. Яковлева», понятно, были лишены такой возможности и пользовались какой-то другой «методикой» подсчета, суть которой не раскрыли. Немецкую статистику они проигнорировали и «изобретали» альтернативную статистику – заведомо недостоверную. Реально «Комиссия А. Н. Яковлева» могла опираться на какие-то данные о пропавших без вести (за 1941–1943 гг. – явно неполные), а уже из них умозрительно вычислять попавших в плен. Она представила рассчитанную ею динамику попадания в плен по годам войны (в книге «Гриф секретности снят» этого нет), и это позволило сопоставить ее с имеющейся в немецких источниках соответствующей динамикой (см. таблицу 1).

Таблица 1

Динамика попадания в немецкий плен советских военнослужащих по годам (по немецким источникам и данным «Комиссии А. Н. Яковлева»)[450]

Годы

По немецким источникам

По данным «Комиссии А. Н. Яковлева»

Насколько больше (+) или меньше (–)

ВСЕГО

6,2 млн*

4,07 млн

– 2,13 млн

В ТОМ ЧИСЛЕ

1941

3,8 млн**

почти 2 млн

– 1,8 млн

1942

1653 тыс.

1339 тыс.

– 314 тыс.

1943

585 тыс.

487 тыс.

– 98 тыс.

1944

147 тыс.

203 тыс.

+ 56 тыс.

1945

34 тыс.**

40,6 тыс.

+ 6,4 тыс.

* В немецких данных за 1941 г. приводятся не «уточненные» 3,35 млн, а то количество (3,8 млн), которое зафиксировано в сводке немецких воинских частей. Соответственно этому и общее число советских военнопленных за всю войну составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн.

** Немецкие данные за 1945 г. доведены только до 1 февраля.

При сопоставлении указанных в таблице 1 данных бросается в глаза их вопиющая неадекватность. Ясно, что одна из этих статистик (немецкая) близка к истине, а другая – явно «халтурная». В статистике «Комиссии А. Н. Яковлева» на редкость нелепо выглядит взятая «с потолка» и чрезмерно заниженная численность попавших в плен в 1941 г. (почти 2 млн человек). Это противоречит показаниям всего комплекса имеющихся источников. Неадекватность данных за 1942–1943 гг. проявляется в значительно меньшей степени, нежели за 1941 г. Форменный сюрприз преподнесла «яковлевская» комиссия при исчислении попавших в плен в 1944 г. – она насчитала на 56 тыс. человек больше, чем немцы на самом деле взяли в плен. Такое невозможно себе представить.

В некоторой степени указанная неадекватность объясняется разницей в определении понятия «военнопленные». Противник трактовал это понятие значительно шире, а не ограничивался только военнослужащими. Немцы включали в военнопленных довольно большой перечень категорий лиц: во-первых, личный состав спецформирований различных гражданских ведомств (путей сообщения, морского и речного флотов, оборонного строительства, гражданской авиации, связи и т. д.); во-вторых, личный состав незавершенных формирований народного ополчения; в-третьих, личный состав отрядов самообороны городов и местной про-тивоздушной обороны; в-четвертых, личный состав истребительных отрядов; в-пятых, личный состав милиции; в-шестых, часть партизан и подпольщиков, а также партийных и советских работников; в-седьмых, часть гражданских лиц, мужчин, в которых противник подозревал переодетых красноармейцев; в-восьмых, больные и раненые военнослужащие в госпиталях, которые ранее в донесениях советских воинских частей были учтены как санитарные потери[451].

Подавляющее большинство перечисленных категорий лиц – это, как правило, вооруженные люди, совместно с военнослужащими участвовавшие в боевых действиях. Мы в корне не согласны с трактовкой авторов книги «Гриф секретности снят», что противник неправомерно включал их в военнопленные и за счет этого «завышал» их число. Спрашивается: а куда противник должен был включать захваченных вооруженных врагов? Естественно, в военнопленные, ибо эти люди, не будучи военнослужащими, тем не менее имели на руках оружие, которое было направлено против противника.

Но дело даже не в этом. Несмотря на внушительный перечень категорий этих «неправомерно включенных» (по версии Г. Ф. Кривошеева), их удельный вес в составе военнопленных был относительно незначительным (едва ли более 5 %). Поэтому даже с учетом этой корректировки несоответствие (разномасштабность) между немецкой и отечественной («кривошеевской» и «яковлевской») статистикой отнюдь не устраняется, так как подавляющее большинство военнопленных составляли именно военнослужащие.

Главная же причина указанной разномасштабности статистик кроется в другом, а именно: в сборнике «Гриф секретности снят» действительное количество пропавших без вести занижено примерно на 30 %. Их было не 4559 тыс., а по крайней мере на 2 млн больше, и мы это можем доказать, оперируя статистическими показателями данного сборника. Там сказано, что за годы войны из вооруженных сил убыло по различным причинам в общей сложности 21,7 млн человек[452]. Далее следует подробное перечисление составляющих этой убыли с указанием их численности (упомянутые 4559 тыс. там присутствуют), но в сумме получается не 21,7 млн, а 19,45 млн[453]. Не хватает 2,25 млн человек (21,7 млн – 19,45 млн). Составители сборника видели эту нестыковку в статистике и отнесли «недостающую убыль» к отчисленным из армии и флота по политической неблагонадежности (включая лиц ряда национальностей, семьи которых насильственно выселялись в восточные районы СССР), а также «значительным количеством неразысканных дезертиров»[454].

Мы согласны сделать скидку величиной порядка 250 тыс. человек на отчисленных «по политической неблагонадежности» (хотя на самом деле их, возможно, было меньше), а остальная «недостающая убыль» (2 млн человек) однозначно, без всяких оговорок, относится к категории пропавших без вести. Из этого следует, что в графе убыли под названием «Пропало без вести, попало в плен» должно быть не 4559 тыс., а свыше 6,5 млн (4559 тыс. + 2 млн).

После этого многое из ранее необъяснимого становится вполне объяснимым, а главное, немецкая и отечественная статистики из разномасштабных сразу же превратились в одномасштабные. Подавляющее большинство из этих более 6,5 млн, безусловно, попало в плен, хотя какая-то их часть, конечно же, пропала без вести по каким-то иным причинам. В свете этого, с учетом указанного выше расширительного толкования противником понятия «военнопленные», установленное нами общее количество советских военнопленных (6,3 млн) из ранее опровергаемой отечественной статистикой (в лице сомнительных цифр в книге «Гриф секретности снят») превратилось в укладывающееся в ее рамки.

Можно считать установленным, что к февралю 1942 г. уже не было в живых более 2,4 млн советских военнопленных. В дальнейшем масштабы смертности весьма заметно снизились – с февраля 1942 г. и до конца войны умерли, по нашим расчетам, еще около 1,5 млн. Это являлось следствием изменения подхода германского руководства к данной проблеме, и оно, изменение подхода, проистекало отнюдь не из гуманистических побуждений, а из сугубо прагматических соображений – до этого (до февраля 1942 г.) большие массы советских военнопленных воспринимались как ненужный балласт, от которого надо избавляться (понятно, как избавлялись), а теперь стали смотреть как на источник рабочей силы. Претерпела разительные перемены динамика ежемесячной смертности. Если в первые семь с лишним месяцев войны (по январь 1942 г. включительно) в среднем в месяц умирало порядка 340–350 тыс. советских военнопленных, то в последующие 39 месяцев (февраль 1942 – апрель 1945) – 35–40 тыс.

Рассмотрим, в какой степени результаты нашего исследования о масштабах смертности советских военнопленных согласуются с выводами наиболее авторитетных специалистов в этой области. К. Штрайт, лично обработавший и изучивший огромный массив немецкой документации, пришел к выводу, что в немецком плену умерло 3,3 млн советских военнопленных, из них около 2 млн – до февраля 1942 г.[455] При этом Штрайт допускал, что какая-то часть из почти 0,5 млн «исключенных из статистики» за 1941 г. военнопленных в действительности погибла, но не решился включить их в общую статистику смертности. Напротив, А. Дал-лин был уверен, что эти «исключенные из статистики» – это в основном погибшие на этапах пленения и транспортировки в лагеря, и полагал, что общее число умерших советских военнопленных составляло 3,7 млн[456]. Что касается И. А. Дугаса и Ф. Я. Черона, то они выразили согласие с выводами А. Даллина[457].

Таким образом, в зарубежной научной литературе оценка смертности советских военнопленных в 3,7 млн человек представляется наиболее убедительной и приемлемой. Именно такое количество умерло в плену (подчеркиваем: в плену). Установленное же нами количество (3,9 млн) включает в себя все без исключения категории военнопленных, в том числе погибших коллаборационистов (ориентировочно 0,2 млн), сражавшихся в рядах немецкой армии, армии Власова и прочих изменнических (воинских и полицейских) формированиях.

Посмотрим теперь, как оценивает масштабы смертности советских военнопленных коллектив военных историков во главе с Г. Ф. Кривошее-вым. На страницах их книги «Гриф секретности снят» на этот счет немало странного и загадочного. Так, читаем: «673 тыс., по немецким данным, умерли в фашистском плену (на самом деле немецкие данные совсем другие. – В. З.). Из оставшихся 1110,3 тыс. чел., по нашим данным, больше половины составляют тоже умершие (погибшие) в плену»[458]. Затем эти две непонятные цифры (673 тыс. и 1110,3 тыс.) складываются, и получается еще более непонятная величина в 1783,3 тыс. человек, которая в виде итоговой цифры помещена в рубрике «Не вернулось из плена (погибло, умерло, эмигрировало в другие страны)»[459]. В результате этих более чем странных арифметических манипуляций реальные масштабы смертности советских военнопленных были «подсокращены» более чем на 2 млн человек. Это – редкостный образец «статистической алхимии». Понятно, что «статистикой» подобного рода нельзя пользоваться в научной, преподавательской и пропагандистской работе.

В 2001 г. вышло второе издание книги «Гриф секретности снят» под названием «Россия и СССР в войнах XX века» (руководитель – тот же Г. Ф. Кривошеев). В ней эта нелепая цифра (1783,3 тыс.) прямо не упоминается, но она, к сожалению, использовалась авторами в расчетах принципиального характера, что делает результаты этих расчетов неправильными. Именно эта заведомо недостоверная цифра составляет разницу (по расчетам Г. Ф. Кривошеева и его коллег) между демографическими потерями военнослужащих (8668,4 тыс.) и боевыми и не боевыми потерями советских вооруженных сил убитыми и умершими (6885,1 тыс.)[460]. Арифметика здесь простая: 8668,4 тыс. – 6885,1 тыс. = 1783,3 тыс. Можно произвести и другое арифметическое действие: 6885,1 тыс. +1783,3 тыс. = 8668,4 тыс. Как не считай, все равно всплывает этот «статистический суррогат» (1783,3 тыс.). Мы поясняем, что две другие цифры (8668,4 тыс. и 6885,1 тыс.) различаются тем, что первая из них учитывает погибших в плену, а вторая – нет. И тут становится ясно, что рассчитанный «кривошеевским» коллективом масштаб демографических потерь военнослужащих за время войны (8668,4 тыс.), воспринимаемый многими исследователями как вполне достоверный, на самом деле таковым не является и нуждается в коренном пересмотре.

Справедливости ради надо сказать, что далеко не все российские военные историки неукоснительно следуют статистическим установкам Г. Ф. Кривошеева и его коллег. Так, военный историк Н. П. Дембицкий в статье «Судьба пленных», опубликованной в 2004 г., сделал следующий вывод: «Сопоставление различных документов позволяет сделать вывод, что всего советских военнопленных было не менее 5 млн человек, из которых свыше 3 млн погибли»[461]. Это можно принять как допустимую точку зрения, не выходящую за рамки здравого смысла. Другой военный историк, В. А. Пронько, в опубликованной тогда же статье «Цена победы», совершенно проигнорировав «кривошеевские» расчеты, целиком оперировал наиболее ходовой в западной историографии статистикой: всего советских военнопленных было 5,7 млн, из числа которых «от голода и болезней умерли либо были расстреляны около 3300 тысяч человек»[462]. Из этих цифр совершенно правильно определяется число выживших (2,4 млн), а вот общее количество военнопленных и масштабы их смертности занижены на 0,6 млн.

Повторяем, всего советских военнопленных было порядка 6,3 млн, из них около 3,9 млн погибло и умерло и не менее 2,4 млн осталось в живых. Эта статистика уже введена в научный оборот. Например, именно она указана в соответствующем томе фундаментального научного труда «Население России в XX веке»[463].

Существует представление, что советские военнопленные вымирали в основном от голода, истощения, болезней и т. д., а их уничтожение посредством расстрелов и повешений, хотя и имело место, но якобы занимало относительно незначительный удельный вес. Это совсем не так. По нашим расчетам и оценкам, количество расстрелянных, повешенных и убитых при попытке к бегству в общем числе умерших советских военнопленных составляло около 1,5 млн. Правда, по данным Управления по делам военнопленных Верховного главнокомандования вермахта, таковых якобы было 1 030 157 человек[464], но это, безусловно, заниженная статистика – во-первых, она доведена только до 1 мая 1944 г., и, во-вторых, в ней не учтены «исключенные из статистики» за 1941 г., а это ведь в основном расстрелянные и убитые при попытке к бегству.

Известно, что часть военнопленных содержалась в лагерях на оккупированной территории СССР, другая часть – в Германии и других европейских странах (подвластных и союзных ей). По данным К. Штрайта, до 1 мая 1944 г. в рейхе перебывало 3,1 млн советских военнопленных[465]. Эти данные, безусловно, достоверные. К ним надо добавить как минимум 200 тыс. человек (это, во-первых, взятые в плен в период с мая 1944 г. по апрель 1945 г., и, во-вторых, содержавшиеся в плену в Финляндии, Румынии и на территории других стран). Следовательно, из 6,3 млн военнопленных за пределами СССР содержалось не менее 3,3 млн.

С достаточно высокой степенью достоверности можно утверждать, что из числа военнопленных, содержавшихся в Германии и других странах, осталось в живых около 1,7 млн (это суммарная численность репатриантов и «невозвращенцев»). Поскольку они находились за пределами СССР, то представляли из себя живую демографическую потерю. Исправить такое положение можно было только посредством их массовой репатриации. В октябре 1944 г. было образовано Управление уполномоченного СНК СССР по делам репатриации во главе с генерал-полковником Ф. И. Голиковым, которое занималось не только возвращением на родину военнопленных, но и всех так называемых «перемещенных лиц». К середине 1947 г. ведомству Ф. И. Голикова удалось вернуть в СССР из Германии и других стран 1549,7 тыс. советских военнопленных[466]. Порядка 150 тыс. военнопленных по тем или иным причинам не вернулось (эта величина оценочная, максимально допустимая; возможна ее корректировка в сторону понижения).

В литературе нередко ошибочно называется другое количество репатриированных военнопленных – 1836,0 тыс. Эта цифра фигурирует в книге «Гриф секретности снят» в рубрике «Вернулось из плена по окончании войны (по данным органов репатриации)»[467]. Но дело в том, что органы репатриации включили в свою статистику 286,3 тыс. военнопленных, освобожденных из плена в 1944 – начале 1945 гг. в ходе наступления Красной Армии на советской территории, и они составной частью входят в число выживших военнопленных на оккупированной территории СССР (об этом см. ниже). Репатриированных же военнопленных, по состоянию на середину 1947 г., было именно 1549,7 тыс. (1836,0 тыс. – 286,3 тыс.).

Поскольку за пределами СССР из 3,3 млн военнопленных остались в живых около 1,7 млн, то количество погибших и умерших составляет порядка 1,6 млн (3,3 млн – 1,7 млн). И теперь посмотрим, в какой степени наши расчеты согласуются с имеющимися историческими источниками. Согласно К. Штрайту, до 1 мая 1944 г. на территории рейха умерли 1,1 млн советских военнопленных[468]. У нас нет оснований сомневаться в достоверности этой информации. Однако эти данные на 1 мая 1944 г., а война-то продолжалась еще целый год, и какое-то количество (какое именно – никто не знает) умерло именно в этот период. Думается, не будет большой ошибкой, если мы определим количество умерших советских военнопленных на территории тогдашней Германии (рейха) в период с мая 1944 по май 1945 г. величиной порядка 200 тыс. О смертности советских военнопленных в финском плену в 1941–1944 гг. имеется точная статистика – 19 016 человек[469]. Аналогичной статистики по румынскому плену нет – предположительно там умерло около 10 тыс. советских пленных. Десятки тысяч советских военнопленных нашли свою кончину в других странах Европы – места их захоронений выявлены во Франции, Бельгии, Голландии, Норвегии, Польше (той ее части, которая не входила в состав рейха), Югославии, Венгрии и др. Количество этих мест захоронений исчисляется многими сотнями. Советские органы репатриации располагали в 1952 г. информацией, что только в Норвегии находится 217 таких мест захоронений[470]. Погибшие коллаборационисты из числа бывших военнопленных тоже входят в общую статистику военнопленных, не доживших до конца войны. На наш взгляд, определяемое нами количество умерших за пределами СССР советских военнопленных (около 1,6 млн) выглядит достаточно обоснованным.

Определив, что на оккупированной территории СССР содержалось примерно 3,0 млн советских военнопленных (6,3 млн – 3,3 млн), попробуем вычислить количество выживших. Многие десятки тысяч сумели бежать (мы полагаем, что их было скорее более 100 тыс., чем менее).

Как уже отмечалось, немцы с июля по ноябрь 1941 г. отпустили из плена 318,8 тыс. человек – прибалтов, немцев, украинцев, белорусов. В ноябре 1941 г. оккупанты прикрыли подобную «благотворительность» в отношении украинцев и белорусов, но сохранили ее в отношении прибалтов и немцев. В 1942–1944 гг. освобождение из плена производилось лишь при обязательном условии поступления на военную или полицейскую службу. За три года (с середины 1941 по середину 1944) общее число освобожденных и бежавших из плена на оккупированной территории СССР составляло никак не менее 0,5 млн. Однако мы не можем их всех включить в число выживших, так как какая-то их часть, безусловно, погибла уже после освобождения или побега из плена. Еще 286,3 тыс. военнопленных было освобождено Красной Армией на советской территории в 1944 – начале 1945 г.[471] С учетом всего вышеизложенного, мы определяем общее количество оставшихся в живых военнопленных на территории СССР, подвергавшейся оккупации, величиной примерно в 0,7 млн человек. Число же погибших и умерших составляет около 2,3 млн (3,0 млн – 0,7 млн).

В таблице 2 представлены результаты нашего исследования по определению масштабов смертности советских военнопленных (и количества выживших) как в целом, так и отдельно по тем из них, кто содержался на оккупированной территории СССР, а кто – в Германии и других странах.

Таблица 2

Соотношение умерших и выживших советских военнопленных (млн чел.)

Всего

В том числе

На оккупированной территории СССР

В Германии и других странах

ВСЕГО

6,3

3,0

3,3

ИЗ НИХ:

Погибло и умерло

3,9

2,3

1,6

Осталось в живых

2,4

0,7

1,7

Таким образом, можно считать установленным, что, учитывая все имеющиеся данные и факторы, общее число советских военнопленных, погибших и умерших на оккупированной территории СССР, определяется величиной примерно в 2,3 млн человек. И здесь мы сталкиваемся с еще одной статистической загадкой. На Нюрнбергском процессе советская сторона располагала информацией, что будто бы лишь на оккупированной территории СССР было убито и замучено 3,9 млн советских военнопленных. При этом подразумевалось, что, поскольку речь идет только о соответствующих жертвах на оккупированной территории СССР, то их общее число (с учетом неизвестного количества погибших в Германии и других странах) намного больше. В советских газетах эта цифра до конца 1960-х гг. вообще не называлась и только в 1969 г. «всплыла» в одном из номеров газеты «Правда» в статье бывшего главного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе Р. А. Руденко[472]. В 1970-е – 1980-ё гг. эти 3,9 млн (и обязательно с ремаркой: «на оккупированной территории СССР») появлялись иногда на страницах отдельных научных трудов; в частности, в вышедшем в 1973 г. 10-м томе «Истории СССР с древнейших времен до наших дней»[473]. В изданной в 1985 г. энциклопедии «Великая Отечественная война» сказано: «Немецко-фашистские захватчики лишь на оккупированной территории СССР уничтожили 3,9 млн советских военнопленных»[474].

Естественно, возникает резонный вопрос о происхождении этой загадочной статистики. Выясняется, что это данные действовавшей с конца 1942 г. Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (сокращенно – ЧГК). Она насчитала свыше 3,9 млн (точнее – 3 932 256) убитых и замученных военнопленных на территории СССР, подвергавшейся вражеской оккупации. По регионам оккупированной территории СССР, согласно данным ЧГК, этот показатель распределялся так: РСФСР – 1 125 605, Украина–1 366 588, Белоруссия – 810 091, КарелоФинская ССР – 3 600, Эстония – 64 000, Латвия – 330 032, Литва – 229 737 и Молдавия – 2603[475].

Ясно, что эти данные завышенные и нуждаются в существенной корректировке в сторону понижения. Следует воздерживаться от навешивания на них ярлыков «фальсифицированных» и т. п., поскольку статистика ЧГК была получена в результате кропотливой поисковой работы. Это – исторический источник, требующий серьезного критического анализа и осмысления. Оккупированная территория СССР была покрыта густой сетью лагерей военнопленных, смертность в которых (особенно в зиму 1941/42 г.) носила пошлине чудовищные масштабы. Так, 14 декабря 1941 г. А. Розенберг докладывал Гитлеру, что в лагерях на Украине «в результате истощения ежедневно умирает до 2500 пленных»[476]. Имеются свидетельства, что во многих из этих лагерей содержались не только военнопленные, но и немало гражданских лиц. Так, бывший начальник отдела по делам военнопленных Данцигского военного округа генерал-лейтенант К. фон Остеррейх в своих показаниях, данных 28 декабря 1945 г., отметил, что в подчиненных ему лагерях на Украине одновременно с военнопленными в отдельных бараках содержались под арестом до 20 тыс. советских граждан, взятых в качестве заложников из ряда районов, охваченных партизанским движением[477].

Похоже, многие захоронения, выявленные комиссиями ЧГК в местах расположения бывших лагерей военнопленных, являлись общими братскими могилами и для военнопленных, и для гражданских лиц (пленных партизан, заложников, партизанских семей и др.). Не исключено, что в них покоится и какая-то часть жертв холокоста (известно, что на оккупированной территории СССР нацисты уничтожили не менее 2,8 млн евреев). Местные комиссии ЧГК, возможно, относили к погибшим военнопленным все сосчитанные ими останки из захоронений в местах бывших лагерей для военнопленных. Однако только за счет этого не могло образоваться столь значительное завышение соответствующей статистики. В работе комиссий ЧГК широко практиковался также опрос свидетелей, а тут уже вступал в силу субъективный фактор, и в ряде свидетельских показаний могло присутствовать сильное преувеличение.

Собственно, эти данные ЧГК были единственной статистической информацией о советских военнопленных, которой располагала советская историческая наука. Не было ясности в вопросах о их общей численности, масштабах смертности в лагерях в Германии и других странах и количестве оставшихся в живых. Хотя еще с 1960-х гг. нам было известно, что западные историки обычно оперируют величиной в 5,7 млн человек как общим числом попавших в плен советских военнослужащих. Было понятно, что многие сотни тысяч военнопленных погибли в лагерях за пределами СССР, но и многие сотни тысяч выжили. Наши личные представления в тот период (до конца 1980-х гг.) выглядели примерно так: всего попало в плен – 5,7 млн, из них умерло на оккупированной территории СССР – 3,9 млн (в этой цифре тогда нельзя было сомневаться, иначе это было бы «крамолой»), 1 млн – умерло в лагерях в Германии и других странах и 0,8 млн – осталось в живых.

В 1989 г. и последующие годы, при работе с документами из ранее засекреченных архивных фондов, а также со ставшими доступными исследованиями зарубежных авторов, наши прежние представления, естественно, претерпели существенные изменения. Подлинным сюрпризом (приятным) для нас оказался тот факт, что выживших военнопленных было по крайней мере в три раза больше, чем мы ранее представляли (не 0,8 млн, а 2,4 млн). Второй приятный сюрприз: содержавшиеся в передачах «Голоса Америки», «Би-би-си» и «Немецкой волны» во времена «холодной войны» утверждения об ужасной участи бывших военнопленных в Советском Союзе на поверку оказались сильно преувеличенными. Третий сюрприз такого же рода – умерших оказалось на 1 млн меньше (не 4,9 млн, в чем мы были уверены все 1970-е – 1980-е гг., а 3,9 млн).

Гибель советских военнопленных в таком огромном количестве – это чудовищное гуманитарное преступление, уступающее по своим масштабам только холокосту (уничтожению нацистами 6 млн евреев). Результаты нашего исследования подтвердили, что советская сторона на Нюрнбергском процессе располагала в принципе верной статистической информацией об умерщвлении нацистскими преступниками 3,9 млн советских военнопленных. В уточнении нуждается только формулировка: надо убрать оговорку «на оккупированной территории СССР» или же ее оставить и добавить к ней «и на территории Германии и других стран». С учетом этой смысловой корректировки масштаб гибели советских военнопленных (3,9 млн) является совершенно правильным.

Глава девятая

ВОЗВРАЩЕНИЕ СОВЕТСКИХ ПЕРЕМЕЩЕННЫХ ЛИЦ В СССР

1944–1952 гг

Вопрос о возвращении на Родину советских военнопленных, насильно угнанных в Германию граждан СССР и беженцев является одним из наименее изученных в исторической литературе. Вплоть до конца 1980-х гг. документация по этому вопросу в нашей стране была засекречена. Отсутствие источниковой базы и, соответственно, объективной информации породило вокруг него много мифов. Это относится к ряду публикаций, издававшихся как на Западе, так и в нашей стране. Нередко можно встретить тенденциозный подбор фактов и предвзятое их толкование.

В настоящее время исследователи получили доступ к ранее закрытым источникам, среди которых особое место занимает документация образованного в октябре 1944 г. Управления уполномоченного Совета народных комиссаров (Совета министров) СССР по делам репатриации (это ведомство возглавлял генерал-полковник Ф. И. Голиков, бывший руководитель военной разведки). Эти материалы и послужили основным источником для автора. Кроме того, использованы документы Государственного Комитета Обороны (ГКО), Управления делами СНК (Совета министров) СССР, Секретариата НКВД/МВД СССР, ГУЛАГа, Отдела проверочнофильтрационных лагерей НКВД СССР, Отдела спецпоселений НКВД/ МВД СССР, 9-го управления МГБ СССР, Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД/МВД СССР.

Первой научной публикацией, основанной на материалах ранее закрытых архивных фондов, стала вышедшая в 1990 г. моя статья в журнале «История СССР». В последующие годы мной опубликован еще ряд статей. Активно подключились к изучению этой проблемы и другие исследователи – вышли в свет монография П. М. Поляна, статьи А. А. Шевякова и др.[478] В освещении проблемы репатриации советских перемещенных лиц многое зависит от ее видения самими авторами. Например, А. А. Шевяков и П. М. Полян в концептуальном плане являются антиподами: у первого присутствует апологетика политики руководства СССР; второй, напротив, склонен квалифицировать обязательную репатриацию как гуманитарное преступление. Шевяков рассматривает проблему с позиций советского государственника, а Полян – больше с позиций правозащитника. Оба критически относятся к политике англичан и американцев в этом вопросе, но с диаметрально противоположных позиций: Полян – считает, что они слишком много передали советским властям перемещенных лиц, которые не хотели возвращаться в СССР; Шевяков же, наоборот, обвиняет англо-американцев в том, что они не всех таковых выдали и тем самым допустили образование новой антисоветской эмиграции.

С моей же точки зрения, хотя во всей истории с репатриацией советских перемещенных лиц имели место элементы и насилия, и нарушения прав человека, и гуманитарного преступления, все же во главу угла следует поставить совсем другое. В своей основе, несмотря на все издержки, это была естественная и волнующая эпопея обретения Родины миллионами людей, насильственно лишенных ее чужеземными завоевателями.

Рассматриваемая проблема является сложной и противоречивой. Она имеет много аспектов, и осветить все их в рамках одной статьи невозможно даже в самой лаконичной форме. Поэтому остановимся на главных.

Ведомство, возглавляемое Ф. И. Голиковым, установило, что к концу войны осталось в живых около 5 млн советских граждан, оказавшихся за пределами Родины, из них свыше 3 млн находились в зоне действия союзников (Западная Германия, Франция, Италия и др.) и менее 2 млн – в зоне действия Красной Армии за границей (Восточная Германия, Польша, Чехословакия и другие страны). Большинство из них составляли «восточные рабочие» («остарбайтер»), т. е. советское гражданское население, угнанное на принудительные работы в Германию и другие страны. Уцелело также примерно 1,7 млн военнопленных, включая поступивших на военную или полицейскую службу к противнику. Сюда же входили сотни тысяч отступивших с немцами с территории СССР их пособников и всякого рода беженцев (часто с семьями). Всю эту массу людей принято называть «перемещенными лицами».

Ведомство Голикова пыталось установить общее количество советских граждан, оказавшихся за пределами СССР в годы войны (включая умерших и погибших на чужбине). В марте 1946 г. оно оценивало их численность в 6,8 млн человек[479], в число которых входили и гражданские лица и военнопленные. Выживших было, как уже говорилось, около 5 млн. Если исходить из этих данных, то до конца войны не дожили примерно 1,8 млн советских перемещенных лиц (6,8 млн – 5,0 млн). Мы склонны расценивать эту статистику как близкую к истине – если в определении общего числа советских граждан, оказавшихся за пределами СССР, и масштабов их смертности до окончания войны и есть какое-то занижение, то оно не может быть очень значительным.

Вопреки распространенному убеждению, в политике руководства СССР не существовало отождествления понятий «пленные» и «предатели». К предателям относили тех, кто именно таковыми и являлись (полицаи, каратели, зондеркомандовцы и т. д.), а на основную массу советских перемещенных лиц (включая военнопленных) такой ярлык не вешался. Приписываемое И. В. Сталину выражение – «у нас нет пленных, у нас есть предатели» – является басней, сочиненной в 1956 г. в писательско-публицистической среде на волне критики культа личности Сталина. Эта басня имеет широкое хождение в публицистике, художественных фильмах и художественной литературе, но в научной литературе по указанной причине, естественно, не используется. Заметим также, что в уголовном законодательстве СССР не фигурировало такое «преступление», как «сдача в плен». В статье 193 тогдашнего Уголовного Кодекса РСФСР в перечне воинских преступлений было зафиксировано: «Сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой». И надо понимать, что понятия «сдача в плен» и «сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой» – это далеко не синонимы.

Из документов ведомства Ф. И. Голикова можно заключить, что хотя высшее советское руководство осенью 1944 г. и было обеспокоено сообщениями из англо-американских источников о том, что большинство советских военнопленных будто бы враждебно настроено к советскому правительству и не желает возвращаться в СССР, достоверность этой информации подвергалась сильному сомнению. Исходили из того, что советские военнопленные, как правило, являлись лицами не буржуазно-помещичье-кулацкош происхождения, а выходцами из простых рабочих и крестьян, и у них вроде бы не должно было быть серьезных объективных причин для ненависти к советскому правительству. В дальнейшем из различных источников, в том числе по линии внешней и военной разведок, были получены подтверждения, что основная масса советских военнопленных и интернированных гражданских лиц желает возвратиться на Родину и остается просоветски настроенной. Вот, например, выдержка из письма начальника Главного разведывательного управления Красной Армии И. И. Ильичева на имя Ф. И. Голикова от 26 октября 1944 г.: «…Среди английских офицеров, работающих с русскими военнопленными в лагере Кэмптон Парк (пригород Лондона), имеется некий капитан Филипсон – русский белогвардеец, настоящая фамилия которого Солдатенков. Филипсон-Солдатенков производил большое количество допросов советских военнопленных с целью получения сведений о Красной Армии… Филипсон-Солдатенков утверждает, что основная масса русских пленных желает возвратиться в СССР и не является враждебно настроенной к Советскому правительству, хотя и опасается расследований, ожидающих их по возращении домой»[480]. Здесь речь вдет о тех советских пленных, которых англичане взяли в плен в бою, в немецкой военной форме.

Коллаборационисты имели сравнительно небольшой удельный вес в составе советских граждан, оказавшихся за пределами СССР. Подавляющее большинство советских граждан составляли лица, находившиеся в концлагерях, лагерях для военнопленных, арбайтлагерях, штрафлагерях и по месту жительства хозяев. Хотя они и подвергались усиленной идеологической обработке со стороны геббельсовской и власовской пропаганды, эффект от этого был весьма слабый. Им не удалось привить чувство ненависти ни к советским руководителям, ни к их союзникам – англоамериканским «плутократам». В их среде с удовлетворением воспринимались известия о победах Красной Армии и англо-американских войск. Этих людей, конечно, беспокоила вероятность того, что в случае возвращения в СССР у них могут быть неприятности по фактам расследования жизни и деятельности за границей, обстоятельств сдачи в плен и т. д., но больше всего их волновала совсем другая проблема: зная о негативном и подозрительном отношении правящих кругов СССР к «иностранщине» и к людям, побывавшим в ней, они опасались, что советское правительство не разрешит им вернуться на Родину. Большинство советских перемещенных лиц боялось не того, что им не разрешат остаться на Западе, а того, что им не разрешат вернуться в Советский Союз.

Приведем одно свидетельство. В докладной записке сотрудников торгпредства А. Синяка и М. Пашинина от 19 сентября 1944 г. на имя и.о. торгпреда СССР в Великобритании П. И. Соловьева говорилось: «Будучи в командировке во Франции с 13 по 17 сентября 1944 г., мы бьши свидетелями большого передвижения по дорогам Франции у Вердена русских людей, угнанных немцами в разное время из СССР. Эта процессия движущихся полузамученных людей в одиночку и группами, мужчин, женщин, детей и стариков представляет исключительно жалкую картину. Полуодетые, в лохмотьях, босые, в случайных головных уборах, до цилиндров включительно, без знания французского языка и Франции – движутся вереницы недавних немецких рабов, а сейчас фактически нищих людей, по направлению к Верденскому лагерю для русских… Из разговоров с отдельными группами людей установлено, что все они направляются американскими властями в город Верден, где для их приема организован специальный лагерь… Однако ни одного русского представителя нет ни в лагере, ни по дорогам… Зная об этом, американские солдаты и офицеры, а также французы задают довольно недвусмысленные вопросы о том, что мы (русские) предполагаем делать со своими людьми, почему нет наших представителей здесь и т. д. А сами пострадавшие, узнав, что мы русские, со слезами радости на глазах спрашивают: “Вы из комиссии приехали, чтобы увезти нас домой?”»[481].

В дни, когда бушевало пламя войны, освобожденные из фашистской неволи советские граждане, ожидая в транзитных лагерях отправки в СССР, стремились помочь родному государству тем, что было в их силах. Об этом свидетельствовала массовая кампания по сбору валюты и ценностей в Фонд обороны Родины, проведенная по инициативе самих репатриантов. В январе – марте 1945 г. в Италии только в одном лагере (лагерь «Святого Андрея») советские граждане собрали 206 тыс. лир. Во Франции в Фонд обороны Родины поступило от советских перемещенных лиц добровольных пожертвований в размере почти 4 млн франков[482].

На одном из транспортов с советскими военнопленными, отправленном в СССР союзниками в последние месяцы войны, было составлено коллективное письмо на имя И. В. Сталина. В нем говорилось: «Оказавшись снова свободными гражданами, находясь в пути на Родину, мы ежедневно, ежечасно повышаем свои военные знания, проводим строевые и тактические занятия. Мы всеми силами стремимся вернуться на Родину хорошо подготовленными красноармейцами, в совершенстве владеющими оружием. Наше единодушное желание – скорее расплатиться с проклятым Гитлером за все перенесенные нами страдания»[483].

Военнопленные 29-летний В. И. Губарев и 25-летний И. Е. Сидоров, находившиеся в английской зоне оккупации Германии, добровольно вызвались нести охранную службу. Проявив исключительную бдительность, они 21 мая 1945 г. задержали возле местечка Зидорф некую подозрительную личность и передали английским властям. Как вскоре выяснилось, задержанной ими «подозрительной личностью» оказался бывший рейхсфюрер СС Г. Гиммлер. После репатриации Губарев и Сидоров были призваны в Красную Армию и зачислены на службу в группу репатриации 2-й Ударной армии 2-го Белорусского фронта, где, как говорилось в характеристике, «показали себя дисциплинированными, исполнительными и выдержанными красноармейцами». Относительно дальнейшей судьбы этих двух репатриантов, арестовавших самого Гиммлера, побеспокоилось Управление уполномоченного Совмина СССР по делам репатриации: в мае 1946 г. за подписью начальника политпросве-тотдела Логунова в адрес начальника СПП г. Москвы полковника Горячева было направлено письмо, в котором предписывалось красноармейцев И. Е. Сидорова и В. И. Губарева демобилизовать из рядов Красной Армии и направить их «к постоянному месту жительства с соответствующими личными документами»[484].

Перед советским руководством проблема возвращения больших масс советских граждан, угнанных немцами и по другим причинам оказавшихся за пределами СССР, вплотную встала в августе 1944 г., когда части Красной Армии перешли государственную границу с Польшей. 24 августа 1944 г. вышло постановление Государственного Комитета Обороны (ГКО) № 6457сс, специально посвященное возвращению на Родину советских граждан, оказавшихся по разным причинам за пограничной линией между СССР и Польшей[485]. Из содержания этого постановления ГКО вытекало, что политика высшего советского руководства в данном вопросе была достаточно ясной и недвусмысленной, а именно: все эти советские граждане, безусловно, должны быть возвращены в СССР. В последние месяцы 1944 г. и в 1945 г. ГКО принял еще ряд постановлений, касавшихся репатриации советских граждан.

Таким образом, опасения находившихся в Германии и других странах перемещенных лиц, что советское правительство может не разрешить им вернуться на Родину, оказались напрасными. Советский Союз, понесший огромные людские потери, был остро заинтересован в их возвращении. Причем политическое руководство СССР задалось целью возвратить их всех без исключения, невзирая на желание части этих людей остаться на Западе. Репатриация была обязательной. Впоследствии принцип её добровольности, в виде исключения, был установлен только для двух категорий лиц, являвшихся к 22 июня 1941 г. подданными СССР: бессарабцев и буковинцев, принявших румынское подданство, и женщин, вышедших замуж за иностранцев и имевших от них детей.

4 октября 1944 г. СНК СССР принял постановление о назначении уполномоченного СНК СССР по делам репатриации советских граждан, его заместителей и помощников, а два дня спустя, 6 октября, – постановление о их деятельности[486]. 23 октября того же года постановлением СНК СССР были утверждены штат Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации и штат заграничных представителей этого нового ведомства[487]. Располагалось оно в Москве по адресу: Кропоткинский пер., д. 7.

В начале ноября 1944 г. Ф. И. Голиков дал интервью корреспонденту ТАСС, в котором была изложена политика советского правительства по вопросам репатриации советских граждан. В нем, в частности, говорилось: «…Люди, враждебно настроенные к Советскому государству, пытаются обманом, провокацией и т. п. отравить сознание наших граждан и заставить их поверить чудовищной лжи, будто бы Советская Родина забыла их, отреклась от них и не считает их больше советскими гражданами. Эти люди запугивают наших соотечественников тем, что в случае возвращения их на Родину они будто бы подвергнутся репрессиям. Излишне опровергать такие нелепости. Советская страна помнит и заботится о своих гражданах, попавших в немецкое рабство. Они будут приняты дома, как сыны Родины. В советских кругах считают, что даже те из советских граждан, которые под германским насилием и террором совершили действия, противные интересам СССР, не будут привлечены к ответственности, если они станут честно выполнять свой долг по возвращении на Родину»[488]. Интервью Ф. И. Голикова впоследствии использовалось как официальное обращение Правительства СССР к военнопленным и интернированным гражданам.

В середине ноября 1944 г. интервью Голикова было распространено среди советских граждан, освобожденных Красной Армией и войсками союзников. Его содержание вызвало вздох облегчения, хотя полностью не сняло всех мучивших людей вопросов. 20 ноября в сводке Управления репатриации отмечалось: «Интервью Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, помещенное в печати 11.11.44 г., распространяется по лагерям и имеет благоприятные отзывы со стороны военнопленных и интернированных советских граждан как в Англии, Франции, Румынии, так и в других государствах»[489]. В конце 1944 г. представители Управления репатриации сообщали из Франции: «Наши люди смотрят на этот документ как на свое спасение и не хотят с ним расстаться… Основной вопрос, который больше всего мучил большинство наших граждан – “что их ждет по возращении домой”, – становится теперь для них полностью разрешенным, и сейчас этот вопрос слышать почти не приходится»[490]. В конце 1944 – начале 1945 г. интервью было издано отдельной листовкой (общим тиражом свыше 2 млн экз.) и широко распространялось среди репатриируемых. Эти листовки даже сбрасывались с самолетов над германской территорией в тех районах, где, по данным разведки, наблюдалась значительная концентрация советских военнопленных и «восточных рабочих». Тогда же началась подготовка к выпуску серии брошюр для советских граждан, находившихся в плену или угнанных в Германию. До 1 марта 1946 г. на русском языке было издано 19 названий общим тиражом 1,1 млн экз. Брошюры выходили также на украинском, белорусском, литовском, латышском и эстонском языках. В пропагандистской работе широко использовалась и наглядная агитация. Общий тираж специальных плакатов составил 105 тыс. экз.[491]

Несостоятельна легенда о том, что почти все репатрианты якобы были репрессированы. Подавляющее их большинство избежало каких-либо репрессий. Даже многие прямые пособники фашистов были удивлены тем, что в СССР с ними обошлись далеко не так жестоко, как они ожидали.

Приведем характерный пример. Летом 1944 г. при наступлении англоамериканских войск во Франции к ним попадало в плен большое количество немецких солдат и офицеров, которых обычно направляли в лагеря на территории Англии. Вскоре выяснилось, что часть этих пленных не понимает по-немецки и что это, оказывается, бывшие советские военнослужащие, попавшие в немецкий плен и поступившие затем на службу в немецкую армию. По статье 193 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР за переход военнослужащих на сторону противника в военное время предусматривалось только одно наказание – смертная казнь с конфискацией имущества. Англичане знали об этом, тем не менее поставили в известность Москву об этих лицах и попросили забрать их в СССР. 31 октября 1944 г. 9907 репатриантов на двух английских кораблях были направлены в Мурманск, куда они прибыли 6 ноября[492]. Среди них высказывались предположения, что их расстреляют сразу же на мурманской пристани. Однако официальные представители объяснили, что советское правительство их простило и что они не только не будут расстреляны, но и вообще освобождаются от привлечения к уголовной ответственности за измену Родине. Больше года эти люди проходили проверку в спецлагере НКВД, а затем были направлены на 6-летнее спецпоселение. В 1952 г. большинство из них было освобождено, причем в их анкетах не значилось никакой судимости, а время работы на спецпоселении было зачтено в трудовой стаж.

Авторы, критикующие англо-американцев за насильственную выдачу Советскому Союзу этих людей, не улавливают одну тонкость в тогдашней психологии и мышлении английских и американских политиков и чиновников. А эта тонкость заключалась в том, что отнюдь не исключалась гипотеза, согласно которой попавшие к ним в плен в немецкой военной форме бывшие советские подданные на самом деле являются людьми Сталина и выполняют какую-то роль в его хитрой игре. Отсюда естественно рождалось стремление побыстрее очистить от них Западную Европу, а самый простой способ решения этой задачи был очевиден – вернуть их всех Сталину. Позднее англо-американцы отрешились от указанных подозрений, но до этого успели выдать советским властям немало активных противников большевизма и советской власти.

Советское руководство беспокоил сам факт наличия в руках союзников большого количества советских граждан. Еще сильнее оно опасалось того, что англичане и американцы могут предоставить им (или какой-то их части) статус политических беженцев и, хуже того, использовать впоследствии в антисоветских целях. Исходя из этого, а также чтобы перемещенные лица не боялись возвращения в СССР, советское руководство (во многом вразрез со своими прежними принципами) пошло на значительную либерализацию своей политики в отношении военнопленных и интернированных гражданских лиц, вплоть до обещания непривлечения к уголовной ответственности тех из них, кто поступил на военную службу к противнику. При этом подразумевалось, что эти последние совершили действия, противные интересам СССР, в результате германского насилия и террора. Это относилось и к упомянутым выше лицам, прибывшим 6 ноября 1944 г. в Мурманск, так как было известно, что они в массе своей поступили на военную службу к противнику, не выдержав пытки голодом и жестокого режима в гитлеровских лагерях.

Основная масса репатриантов проходила проверку и фильтрацию во фронтовых и армейских лагерях и сборно-пересыльных пунктах (СПП) Наркомата обороны (НКО) и проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП) НКВД: часть военнопленных – в запасных воинских частях. Выявленные преступные элементы и «внушавшие подозрение» обычно направлялись для более тщательной проверки в спецлагеря НКВД, переименованные в феврале 1945 г. в проверочно-фильтрационные лагеря (ПФЛ) НКВД, а также в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) ГУЛАГа. Лица, проходившие проверку и фильтрацию в лагерях, СПП и запасных частях НКО и ПФП НКВД, в отличие от направленных в ПФЛ и ИТЛ, не являлись спецконтингентом НКВД. Большинство репатриантов, переданных в распоряжение НКВД (спецконтингент), составляли лица, запятнавшие себя прямым сотрудничеством с чужеземными завоевателями и подлежавшие по закону за переход на сторону противника в военное время самому суровому наказанию, вплоть до смертной казни. Однако на практике они отделывались чаще всего 6-летним спецпоселением и не привлекались к уголовной ответственности.

Согласно инструкциям, имевшимся у начальников ПФЛ и других проверочных органов, из числа репатриантов подлежали аресту и суду следующие лица: руководящий и командный состав органов полиции, «народной стражи», «народной милиции», «русской освободительной армии», национальных легионов и других подобных организаций; рядовые полицейские и рядовые участники перечисленных организаций, принимавшие участие в карательных экспедициях или проявлявшие активность при исполнении обязанностей; бывшие военнослужащие Красной Армии, добровольно перешедшие на сторону противника; бургомистры, крупные фашистские чиновники, сотрудники гестапо и других немецких карательных и разведывательных органов; сельские старосты, являвшиеся активными пособниками оккупантов[493].

Мы считаем своим долгом развеять имевший хождение в западной литературе миф о неких «расстрельных списках», «расстрелах» части репатриантов якобы сразу же по прибытии в советские сборные пункты и лагеря. Причем ни разу не было приведено какого-нибудь бесспорного доказательства, и эта версия целиком строилась на всякого рода предположениях, домыслах и слухах, которые даже косвенными уликами признать сложно. Особенно преуспел в этом мифотворчестве Н. Толстой в своей книге «Жертвы Ялты», вышедшей в 1977 г. на английском языке (переиздана в 1988 г. в Париже на русском языке). Сочиненные им басни о «расстрельных списках» и «расстрелах» подчас имели такую видимость правдоподобия, что даже видные профессиональные историки М. Геллер и А. Некрич попались на эту удочку и, ссылаясь на Н. Толстого, вполне серьезно написали: «Часть бывших советских пленных, доставленных на английских судах в Мурманск и Одессу, расстреливались войсками НКВД тут же в доках»[494]. Разумеется, это утверждение бездоказательное и, более того, не соответствующее истине. Нами изучен весьма большой массив источников по проблеме репатриации советских граждан – достаточный для того, чтобы твердо заявить: «расстрельных списков» не существовало, это – миф! Для примера приведем ситуацию с распределением 9907 репатриантов, поступивших 6 ноября 1944 г. в Мурманск: 18 человек арестованы органами СМЕРШ (но не для расстрела, а для ведения следствия), 81 больной помещен в мурманские госпитали, и все остальные (естественно, живыми) направлены по двум адресам – в Таллинский спецлагерь (ПФЛ) № 0316 и Зашеекский ПФП в Карело-Финской ССР[495].

Поначалу оставляла желать лучшего организация торжественных встреч возвращающихся на Родину советских граждан. Сцены встреч репатриантов в портах, носивших, мягко говоря, неторжественный и непраздничный характер, происходили на глазах английских и американских матросов. Свидетельства последних были использованы определенными кругами в антирепатриационной пропаганде среди советских людей, оказавшихся в зонах действия союзных войск. Вот что услышал, например, репатриант В. Оболенцев от одного английского моряка о встрече французских военнопленных, привезенных на его судне в Марсель, и встрече советских репатриантов в Одессе. «Французов встречают с музыкой, цветами и большой радостью… – рассказывал этот английский моряк. – А когда я привозил русских в Одессу, то пароход разгружали с 6 утра до 4 вечера, никто их не приветствовал, только жители Одессы, проходя мимо новоприбывших, бросали на них дикие взгляды. После разгрузки работники НКВД построили всех мужчин и увели куда-то на допросы. Оставшимся женщинам и детям, у которых были тяжелые вещи, пришлось всю ночь просидеть во дворе под открытым небом, ожидая, когда придут машины. Только на следующее утро, в 9 часов, пришли две старые русские машины. Несмотря на просьбу женщин, чтобы мужчины помогли им в погрузке, никакой помощи не было оказано, и женщинам самим пришлось грузить вещи»[496].

Сотрудники советских миссий по репатриации за рубежом находились в сложном положении при ответах на соответствующие вопросы перемещенных советских граждан. По настоянию Управления репатриации с июня 1945 г. были широко организованы торжественные встречи с цветами, музыкой и транспарантами «профильтрованных» и отпущенных к месту жительства репатриантов.

Договоренность об обязательной репатриации советских граждан была достигнута на Ялтинской встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в феврале 1945 г. Во время работы конференции 11 февраля 1945 г. были заключены двухсторонние советско-американское и советско-английское соглашения о взаимной репатриации советских, американских и английских граждан. Аналогичное соглашение с Францией было заключено 26 июня 1945 г.[497]

Репатриация была обязательной только для советских граждан. Все прочие лица (белогвардейцы и др.) обязательной репатриации не подлежали. Имели место исключения из этого правила, но в основном оно соблюдалось. Самым значительным исключением из этого правила была выдача англичанами Советскому Союзу казачьей армии атамана Краснова, состоявшей преимущественно из белогвардейцев.

В письме № 597/6 от 26 мая 1945 г. Л. П. Берия информировал И. В. Сталина и В. М. Молотова, что от англичан должно быть принято 40 тыс. человек, имея в виду красновских казаков. Никаких конкретных планов по их репрессированию тогда не существовало – они должны были пройти обычную для «спецконтингента НКВД» процедуру проверки и фильтрации. Планировалось направить их в лагеря, специально созданные в свое время для обслуживания угольной промышленности, в том числе 31 тыс. – в лагеря системы ОПФЛ – Отдела проверочно-фильтрационных лагерей НКВД СССР (Кизеловский ПФЛ № 0302 – 12 тыс., Прокопьевский ПФЛ № 0315 – 12 тыс., Кемеровский ПФЛ № 0314 – 7 тыс.) и 9 тыс. офицеров и немецких инструкторов – в Прокопьевский лагерь № 525 системы ГУП-ВИ (Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР). Такое распределение означало, что казачьи офицеры рассматривались как «чужие» наравне со взятыми в плен немцами, венграми, румынами и т. д., а рядовые казаки приравнены к «своим», т. е. к советским гражданам, проходившим в ПФЛ «государственную проверку». Фактически же от англичан было принято 46 тыс. человек (включая членов семей), причем казачьих офицеров и немецких инструкторов оказалось меньше, чем ожидалось. Поэтому в Прокопьевский лагерь № 525 ГУПВИ было направлено только около 5,5 тыс. человек, а в лагеря ОПФЛ – 40,5 тыс., из них в ПФЛ № 0302–14 тыс., ПФЛ № 0314–9,5 тыс. и ПФЛ № 0315 – 17 тыс.[498] Сам атаман Краснов и его ближайшее окружение впоследствии были приговорены к смертной казни.

Характер Ялтинских соглашений дал повод называть в различных публикациях советских перемещенных лиц «жертвами Ялты», а Рузвельта и Черчилля – соучастниками «преступника» Сталина. Но ведь тогда не вызывало никаких сомнений, что если кто и будет уклоняться от репатриации, то это прежде всего коллаборационисты. До осени 1945 г. настроение в английском и американском обществе было таково, что любой политик, покрывающий коллаборационистов (петэновцев, квислинговцев, власовцев и т. п.), сильно рисковал своей репутацией. Черчилль и Рузвельт просто не могли поступить иначе.

Однако со временем отношения между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции стали охлаждаться. Советские перемещенные лица, желающие найти убежище на Западе, постепенно трансформировались в сознании англичан и американцев из «квислинговцев» в «борцов против коммунизма». Руководители западных стран получили возможность, не рискуя вызвать гнев общественности, предоставлять им статус политических беженцев.

В СССР и на Западе были противоположные представления о праве человека на свободу выбора подданства. Если в США и Великобритании это право, безусловно, признавалось и было зафиксировано в законодательстве, то по законам СССР (что было внедрено в сознание населения) стремление сменить подданство или выражение эмигрантских настроений входили в перечень политических преступлений (ст. 58 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР) вкупе со шпионажем, антисоветскими заговорами, вредительством, контрреволюционной агитацией и т. д. Безусловно, идя навстречу до осени 1945 г. советской стороне в вопросе об обязательной репатриации, англо-американское руководство преследовало и ряд своих практических целей. В частности, оно хотело, чтобы СССР вступил на их стороне в войну с Японией, и старалось лишний раз не раздражать Сталина, в том числе и в отношении советских перемещенных лиц. К тому же оно стремилось не давать повод Советскому Союзу для задержки у себя американских и английских военнослужащих, освобожденных из немецкого плена Красной Армией. Это были весьма веские причины, чтобы временно поступиться собственными принципами.

Принцип обязательности репатриации касался не только советских граждан. В соглашениях СССР с США, Великобританией и Францией был зафиксирован принцип взаимной обязательной репатриации, т. е. американские, английские и французские граждане, освобожденные из немецкого плена Красной Армией или по иным причинам оказавшиеся в советских оккупационных зонах, подлежали обязательной выдаче США, Великобритании и Франции независимо от того, хотят ли они этого или нет. В 1945–1946 гг. СССР передал 24 544 англичанина и 22 481 американца и в 1945–1951 гг. – 313 368 французов (включая пленных эльзасцев и лотарингцев). Подавляющее их большинство возвращалось на родину с радостью и воодушевлением, но существовала и небольшая прослойка невозвращенцев. В период их нахождения в советских сборных пунктах и лагерях в их среде был выявлен 19 091 коллаборационист (19 021 француз, 52 американца и 18 англичан), которые отнюдь не жаждали встречи с правосудием своих стран. Однако СССР, руководствуясь принципом взаимной обязательной репатриации, передал их всех французским, американским и английским властям[499].

Обязательность репатриации не следует понимать так, что чуть ли не все советские граждане были возвращены в СССР вопреки их желанию. Опираясь на многочисленные свидетельства (в частности, на такой массовый источник, как опросные листы и объяснительные записки репатриантов), можно смело утверждать, что не менее 80 % «восточников», т. е. жителей СССР в границах до 17 сентября 1939 г., в случае добровольности репатриации возвратились бы в СССР добровольно. Что касается «западников», т. е. жителей Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, то они существенно отличались от «восточников» по менталитету, морально-психологическому состоянию, политическим и ценностным ориентирам, и в их среде действительно значительно преобладали невозвращенцы. Те из них, кто оказался в зоне действий Красной Армии, были насильственно возвращены в СССР.

«Западников», оказавшихся в западных зонах, англо-американцы с самого начала освободили от обязательной репатриации: они передали советским властям только тех из них, которые сами этого хотели. Во время войны с Германией и в первые месяцы после ее окончания англо-американцы насильственно передавали Советскому Союзу «восточников» – невозвращенцев (преимущественно коллаборационистов), но с сентября – октября 1945 г. стали распространять принцип добровольности репатриации и на «восточников», окончательно перейдя на этот принцип с началом «холодной войны». По нашему мнению, если бы репатриация была добровольной, то численность советских граждан, не возвратившихся в СССР, составила бы не почти 0,5 млн, а, вероятно, около 1 млн, вряд ли больше.

В 1946–1947 гг. со стороны англо-американцев имели место рецидивы насильственной выдачи людей, не желавших возвращаться в СССР, в духе Ялтинских соглашений. Западные историки располагают конкретными фактами насильственной выдачи советских перемещенных лиц до апреля 1947 г. После этой даты таких фактов не выявлено. Следовательно, апрель 1947 г. является конечной хронологической гранью практического выполнения англо-американцами Ялтинских соглашений об обязательной репатриации советских граждан. По одним параметрам они свои обязательства недовыполнили, по другим – перевыполнили. «Недовыполнение» заключалось в том, что среди перемещенных лиц, не возвращенных в СССР, оказались десятки тысяч людей, являвшихся до 1 сентября 1939 г. советскими подданными, а «перевыполнение» – в том, что бывшие союзники передали советским властям ряд старых эмигрантов, прежде всего казаков-белогвардейцев, которых в соответствии с Ялтинскими соглашениями совсем не обязательно было выдавать. Англо-американцы предельно жестко соблюли свой принцип невыдачи «западников», однако в западной литературе бытует не подтвержденное бесспорными фактами утверждение, что будто бы Франция выдала СССР прибалтов в обмен на находившихся в советском плену эльзасцев и лотарингцев. По нашим данным, СССР в 1945 г. действительно передал Франции часть пленных эльзасцев и лотарингцев, но в обмен не на прибалтов, а на «власовцев», которых французы поначалу не хотели выдавать, собираясь судить их по своим законам как военных преступников, участвовавших в подавлении французского Сопротивления.

Это, в частности, отмечено в сводке Управления репатриации от 1 февраля 1945 г.: «Как видно из последней беседы тов. Богомолова (посол СССР во Франции. – В. З.) с французским министром по делам военнопленных Флене, французские власти склонны рассматривать наших людей бывших “власовцев” как военных преступников, подсудных французскому суду»[500]. Позднее эта проблема была урегулирована, и «власовцы» в соответствии с принципом обязательной репатриации были переданы СССР. Для самих «власовцев» это являлось подлинным спасением, так как у французского правосудия был настрой пустить их под нож гильотины, а в СССР они в массе своей после соответствующей проверки в ПФЛ или ИТЛ были направлены на спецпоселение сроком на 6 лет.

В зарубежной и отечественной литературе тем не менее имеет хождение не подтвержденное бесспорными фактами утверждение, что Франция будто бы насильственно передавала Советскому Союзу прибалтов и других «западников». Мы полагаем, что это заблуждение. У французов политика в этом вопросе была в принципе такой же, как у англичан и американцев, а именно: основополагающим критерием в определении советского гражданства и выявлении круга перемещенных лиц, подлежащих обязательной выдаче советским властям, являлось проживание до 1 сентября 1939 г. на территории СССР в его границах до этой даты. Так, военный губернатор французской зоны оккупации Австрии в беседе с советскими офицерами по репатриации, состоявшейся 23 ноября 1945 г., сказал: «У меня имеются от французского правительства указания, что советскими подданными считаются только те, кто жил в государственных границах СССР 1939 г.»[501].

До мая 1945 г. союзники передавали Советскому Союзу перемещенных лиц, как правило, привозя их на кораблях в советские морские порты (Мурманск, Одесса и др.). После капитуляции Германии встал вопрос о передаче репатриантов через линию соприкосновения советских и союзных войск в Германии и Австрии. Переговоры об этом велись 16–22 мая 1945 г. в г. Галле (Германия). Делегацию союзников возглавлял американский генерал Р. В. Баркер, советскую делегацию – генерал-лейтенант К. Д. Голубев, один из заместителей Ф. И. Голикова. 22 мая был подписан «План передачи через линию войск бывших военнопленных и гражданских лиц, освобожденных Красной Армией и войсками союзников»[502], и на следующий день, 23 мая, первые партии репатриантов были переправлены через линию соприкосновения войск[503].

В научной литературе и публицистике высказывалось немало мнений относительно того, почему англичане и американцы с явным энтузиазмом участвовали в насильственной выдаче Советскому Союзу сотен тысяч людей, которые не хотели и боялись туда возвращаться. Мнений много, но выпадает из поля зрения один важный аспект – это была грандиозная «этническая чистка» с целью недопущения образования в рамках западной цивилизации значительного русско-украинско-белорусского этнического компонента.

Во многих случаях оказывались бесполезными заявления от отдельных перемещенных лиц на имя английских и американских начальников с просьбой предоставить им гражданство США или Англии. В политдоне-сении Управления по делам репатриации ГСОВГ (Группы советских оккупационных войск в Германии) от 2 февраля 1946 г. были приведены тексты двух таких заявлений на имя коменданта г. Крефельд в английской зоне оккупации Австрии: «Честь имею просить Вас разрешить мне ходатайствовать перед Вами выехать мне совместно с семьей на постоянное местожительство в любимую вашу страну – великую Англию»; «Настоящим изъявляю желание выехать навсегда в Англию со своим семейством. Если это невозможно, то прошу оставить меня при действующей армии. Желаю остаться верноподданным Англии». Однако на английского коменданта это не возымело никакого действия: авторы этих заявлений среди прочих перемещенных лиц, подлежавших обязательной репатриации, были переданы советским властям[504]. Вероятно, они были неприятно поражены тем обстоятельством, что сотрудники контрразведки СМЕРШ оказались прекрасно информированными о их попытках получить английское гражданство. Под углом зрения тогдашнего советского законодательства эти лица являлись политическими преступниками (за одно только написание указанных заявлений), подлежавшими осуждению по 58-й статье.

Даже власти тех стран, где стояли советские оккупационные войска (Польша, Чехословакия и др.), проявляли явную заинтересованность в том, чтобы, используя принцип обязательной репатриации, как можно больше передать советским властям лиц, проживающих в их странах и являвшихся в прошлом гражданами СССР. Происходила «зачистка» от «иностранных элементов». Мотивация таких действий была достаточно прозрачной и понятной: дескать, если пока нет возможности избавиться от русских оккупационных войск, то хотя бы избавимся от русских перемещенных лиц. Польские, чехословацкие и австрийские власти по собственной инициативе доставляли на советские сборные пункты даже состоящих в гражданских браках с местными жителями советских женщин, а там, на сборных пунктах, толком не знали, как с ними поступать. Эта проблема даже стала фигурировать в квартальных планах работы ведомства Ф. И. Голикова. Так, в плане на второй квартал 1950 г. было записано: «Поставить на решение МИДа СССР вопрос о порядке репатриации в СССР женщин, состоящих в фактических браках с иностранцами, поскольку местные правительства эти браки не признают и права проживания на территории Польши, Чехословакии и Австрии не предоставляют, а в принудительном порядке доставляют их на сборный пункт»[505].

К началу 1950-х гг. страны, где стояли советские войска, были основательно «очищены» от советских перемещенных лиц. Например, на территории ГДР осталось только 150 советских граждан, из них женщин, вступивших в брак с немецкими гражданами и имевших от этого брака детей, – 61; больных, престарелых и нетранспортабельных – до 80 чел.; несколько детей-сирот советского подданства, усыновленных немцами[506]. К этому же времени почти полностью была «очищена» от перемещенных граждан СССР и советская зона оккупации Австрии, за исключением 35 женщин, вступивших в брак с австрийскими гражданами и имевших от них детей[507].

Массовая передача союзниками весной и летом 1945 г. советских граждан – «восточников» отнюдь не означала, что они никого из них не оставляли у себя. Уже в августе 1945 г. Управление уполномоченного СНК СССР по делам репатриации располагало сведениями, что в лагерях перемещенных лиц американские и английские службы развернули настоящую «охоту за умами». Из числа «восточников» вычленялись профессора, доценты, доктора и кандидаты наук, конструкторы, технологи и другие специалисты, с которыми велась активная агитационная работа с целью склонить их к отказу от возвращения в СССР[508]. Это происходило одновременно с насильственной передачей англо-американцами в руки НКВД власовцев, национальных легионеров и др., которые в массе своей имели начальное или неполное среднее школьное образование и, следовательно, были не способны усилить интеллектуальный потенциал западного мира.

Имеются сведения, говорящие о том, что англо-американцы позволили уклониться от обязательной репатриации из числа «восточников» ряду активных коллаборационистов – бывших руководителей и сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов. Это наглядно видно на примере бывших офицеров 29-й русской гренадерской дивизии СС «Каминский» (её также называли 1-й русской дивизией СС). Дивизия так называлась по фамилии её командира бригадефюрера СС Б. В. Каминского (погиб в 20-х числах августа 1944 г.). Союзники выдали многих многих бывших офицеров-«каминцев». Среди выданных был, в частности, И. Д. Фролов – командир сводного полка дивизии СС «Каминский», участвовавшего в августе 1944 г. в подавлении Варшавского восстания и «отличившегося» своими зверствами и грабежами. Тем не менее два видных офицера-«каминца» не были выданы и тем самым избежали обязательной репатриации – бывший начальник разведки дивизии Б. А. Костенко и бывший начальник контрразведки Ф. А. Капка-ев. Было бы наивно объяснять данный факт случайным стечением обстоятельств. По этому поводу исследователи Д. А. Жуков и И. И. Ковтун справедливо констатировали: «Это не вызывает удивления, поскольку западные – в первую очередь американские – спецслужбы с большой охотой пользовались услугами бывших нацистских и коллаборационистских бойцов “невидимого фронта”»[509].

18 января 1945 г. Военным советам фронтов и военных округов была дана директива начальника тыла Красной Армии и уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, согласно которой военнопленные и гражданские лица, освобожденные Красной Армией, подлежали направлению:

– военнослужащие Красной Армии (рядовой и сержантский состав), находившиеся в плену, – в армейские СПП, после проверки в них установленным порядком – в армейские и фронтовые запасные части;

– офицерский состав, находившийся в плену, – в спецлагеря НКВД;

– служившие в немецкой армии и специальных строевых немецких формированиях, власовцы, полицейские и другие лица, вызывающие подозрение, – в спецлагеря НКВД;

– гражданское население – во фронтовые СПП и пограничные ПФП НКВД; из них, после проверки, мужчины призывного возраста – в запасные части фронтов или военных округов, остальные – к месту постоянного жительства (с запретом направления в Москву, Ленинград и Киев);

– жители приграничных областей – в ПФП НКВД;

– дети-сироты – в детские учреждения Наркомпросов и Наркомздра-вов союзных республик[510].

Растущий поток репатриантов требовал ускорять их проверку, хотя бы в отношении «не вызывающих подозрений». В директиве НКВД – НКГБ СССР, адресованной в феврале 1945 г. НКВД и НКГБ Украины, Белоруссии, Литвы и Молдавии, Главному управлению погранвойск НКВД СССР и Главному управлению НКВД СССР по охране тыла действующей Красной Армии, в частности, указывалось: «В связи с успешным наступлением Красной Армии ожидается наплыв на проверочно-фильтрационные пункты НКВД возвращаемых на Родину советских граждан, находившихся в немецком плену и на каторжных работах в Германии… Разрешаем производить упрощенную проверку в 5-дневный срок в отношении стариков, старух и женщин с детьми, с немедленным направлением их к постоянному месту жительства. Мужчин, вызывающих подозрение и требующих более длительной проверки, – немедленно направлять в спецлагеря НКВД»[511].

После капитуляции Германии началось массовое возвращение граждан, насильственно оторванных от Родины. Едва советские и союзные войска сомкнули тиски, окончательно раздавив гитлеровский вермахт, советские люди стихийно хлынули по всем дорогам на восток. Большинство их оказалось в зоне действия англо-американских войск, и сразу же после капитуляции Германии началась подготовка к приему советских граждан от союзников. Ее содержание изложено в справке, подготовленной в середине мая 1945 г. в НКВД СССР, которая приведена ниже (с сокращениями):

1. Всего организуется по директиве Ставки (№ 11086 от 11 мая 1945 г.) лагерей для приема репатриируемых советских граждан, освобожденных союзными войсками, – 100 на 10 ООО каждый, в том числе:

1-й Белорусский фронт – 30;

2-й Белорусский фронт– 15;

1-й Украинский фронт – 30;

2-й Украинский фронт– 10;

3-й Украинский фронт – 10;

4-й Украинский фронт – 5.

2. Проверка Ставкой возложена:

а) бывших военнослужащих Красной Армии – на органы СМЕРШ;

б) гражданских лиц – на проверочные комиссии представителями НКВД, НКГБ и СМЕРШ под председательством представителя НКВД.

3. Для приема и проверки гражданских лиц на фронтах в составе 100 лагерей выделяется 30 лагерей, в которые и будут направляться все гражданские лица для проверки, в том числе:

– на 1 – м Белорусском фронте – 9;

– на 2-м Белорусском фронте – 5;

– на 1-м Украинском фронте – 8;

– на 2-м Украинском фронте – 3;

– на 3-м Украинском фронте – 3;

– на 4-м Украинском фронте – 2.

На этих же фронтах имеется 46 сборных пунктов для приема советских граждан, освобожденных советскими войсками, в том числе:

1-й Белорусский фронт – 10;

2-й Белорусский фронт – 6;

1-й Украинский фронт – 15;

2-й Украинский фронт – 6;

3-й Украинский фронт – 5;

4-й Украинский фронт – 4.

4. Руководство работой проверочных комиссий возложено приказом НКВД СССР от 14 мая на уполномоченных НКВД СССР по фронтам, а там, где таковых нет, – на начальников войск охраны тылов…

6. Для пропуска репатриантов установлено 9 пунктов, из них 7 – Вис-мар, Кравлетц, Пархим, Магдебург, Дессау, Торгау и Риза. Остальные два будет назначены позже.

Начало приема советских граждан намечено с 21–22 мая по 3000–5000 на каждом пункте.

7. Товарищ Берия написал в ГОКО письмо с предложением не задерживать репатриантов во фронтовых лагерях больше 10 дней. После регистрации все советские граждане подлежат направлению к месту постоянного жительства, где органы НКВД и НКГБ будут обязаны их в последующем проверить.

Военные подлежат направлению в запасные части НКО[512].

22 мая 1945 г. ГКО принял постановление, устанавливавшее 10-дневный срок регистрации и проверки гражданских репатриантов и отправки их по месту жительства[513]. Практика показала, что этот срок оказался нереальным, и они находились в лагерях и СПП, как правило, 1–2 месяца и даже дольше. К 30 мая 1945 г. общая емкость лагерей и СПП была доведена до 1,3 млн человек[514]. Никакой разницы между лагерями и СПП не было. В данном случае термин «лагерь» означал не место заключения, а сборный пункт, равно как и СПП. Большинство этих сборных пунктов находились за границей (в Германии, Австрии, Польше, Румынии и др.).

Создание сети лагерей и СПП диктовалось не только необходимостью тщательной проверки перемещенных лиц и выявлением в их среде преступных элементов, но и рядом другим причин. Концентрацией в сборных пунктах распыленных чуть ли не по всей Европе масс перемещенных лиц значительно облегчалась задача поставки их на централизованное продовольственное снабжение (репатрианты от момента поступления в лагеря и СПП до прибытия на место жительства получали паек, соответствующий нормам питания личного состава тыловых частей Красной Армии)[515]. До августа 1945 г. часть репатриантов проживала на частных квартирах вблизи СПП и лагерей, но характер их взаимоотношений с местными жителями заставил переместить их в лагеря и СПП, дабы уберечь от соблазна устраивать самосуды над местным немецким, австрийским и другим населением. С медицинской точки зрения предварительная изоляция репатриантов перед отправкой в СССР была совершенно необходима, так как в их среде были распространены различные инфекционные заболевания.

Укомплектованность лагерей и СПП медицинскими работниками считалась достаточной. Судя по их отчетам, им удалось значительно снизить уровень заболеваемости у репатриантов за время их нахождения в лагерях и СПП; в частности, по сыпному тифу – в 3 раза, по брюшному тифу и дизентерии – в 10 раз, а по венерическим болезням – в 16 раз[516].

Организация сети лагерей и сборных пунктов преследовала также цель придать процессу репатриации организованные формы, не допустить анархии в этом деле. Во многом теми же мотивами руководствовались англичане и американцы, организовавшие в своих зонах оккупации широкую сеть лагерей для перемещенных лиц. В любом случае, сосредоточение больших масс людей в указанных лагерях и сборных пунктах не может быть квалифицировано как политическая репрессия.

Что касается побегов из лагерей и СПП, то таковые имели место, но не носили массового характера. Бежали в основном те, кто подлежал отправке в ПФЛ или преданию суду. Часть беглых репатриантов летом и в начале осени 1945 г. объединилась в довольно опасные бандгруппы, терроризировавшие местное (немецкое, австрийское, польское, румынское) население. К октябрю 1945 г. все эти бандгруппы были ликвидированы охранными войсками НКВД[517].

Грабежи и насилия над немецким населением со стороны советских перемещенных лиц всё решительней пресекались. Многие уличенные в этом были отданы под суд военного трибунала. Так, в г. Рыбнитц шайка грабителей из числа репатриантов лагеря № 208 в количестве шести человек была арестована и осуждена военным трибуналом. Такая же участь постигла в Ростоке и группу грабителей (шесть человек) из числа репатриантов лагеря № 210[518].

Как ни странно, многие прибывшие от союзников репатрианты, недовольные тем, что советская администрация не позволяет им грабить немецкое население и издеваться над ним, ставили в пример англичан и американцев, которые, по их уверениям, якобы позволяли им это делать. Так, в политдонесении Управления по делам репатриации ГСОВГ от 2 февраля 1946 г. отмечалось: «Многие репатрианты, прибывшие в лагери в июне – июле 1945 года, были настроены грабить местное немецкое население.

Надо сказать, что имелась масса случаев, когда репатрианты рассказывали, что американцы, англичане в некоторых городах не только не наказывали за грабеж немецкого населения, но и сами натравливали на это советских людей. Репатриант ДЕМИН А. Ф., лагерь № 210, уроженец Ленинградской области, 1927 г. рождения однажды заявил: “Нам союзники позволяли грабить немцев, они позволяли любого немца превратить в лепёшку и даже поощряли это и никого не наказывали. А вот прибыли к вам в лагерь, так нам не разрешают поиздеваться над немцами”»[519].

Сотрудников проверочно-фильтрационных комиссий и Управления репатриации, общавшихся с перемещенными лицами, несколько удивлял охватывавший некоторых из числа последних страх перед перспективой возвращения в родной город или село. А ведь зачастую эти люди больше страшились не НКВД – МВД, а угрозы самочинной расправы, т. е. линчевания со стороны местного советского населения, испытывавшего ненависть к пособникам фашистских оккупантов. Например, в политдонесении Управления по делам репатриации ЦГСВ (Центральной группы советских войск) от 24 января 1946 г. отмечалось: «…Некоторые не спешат домой еще и потому, что скомпрометировали себя перед односельчанами своими связями с немцами. Репатриант Просолов, пойманный при попытке к дезертирству, в беседе с заместителем по политчасти 300 лагеря майором т. Вовченко заявил: “Я думал, что мне дадут лет 5–10 и буду работать, оказалось же, что мне надо ехать домой, а там меня убьют односельчане без всякого суда”. Один репатриант, узнав о том, что его должны отправить в родное село, покончил жизнь самоубийством, скрыв свою фамилию. Следует отметить, что лишь незначительное число репатриантов страшится того, что их отправляют в родные места. Большинство же советских граждан довольны тем, что их отправляют по месту жительства…»[520]

Из этого документа явствует, что среди репатриантов было незначительное число лиц, боявшихся самочинных расправ (линчевания) в случае возвращения их в родные места. А в рядах невозвращенцев, уклонившихся от обязательной репатриации, удельный вес таковых, безусловно, был на порядок выше. Для них уверения официальных советских представителей, что в случае отсутствия серьезной вины перед Родиной им нечего опасаться по возвращении в СССР, были явно недостаточны. Здесь речь шла не столько о вероятности ареста и осуждения, сколько о том, способны ли органы НКВД – МВД и НКГБ – МГБ защитить их от линчевания.

В этом плане опасения части перемещенных лиц были весьма небезосновательными. Именно этой проблеме была посвящена директива НКВД – НКГБ СССР № 194/119 от 3 ноября 1945 г., но в ней ни слова не говорилось о выявлении и наказании организаторов и исполнителей самочинных расправ над репатриантами. Напротив, эта директива предписывала «при возникновении попыток со стороны местного населения к организации самочинной расправы с антисоветскими элементами из числа репатриантов, органам НКВД – НКГБ немедленно обеспечивать изоляцию таких лиц и проведение по их делу необходимых оперативно-следственных мероприятий»[521]. Короче, из смысла директивы № 194/119 вытекало, что аресту и ведению следствия подлежали потенциальные жертвы линчевания, а отнюдь не их потенциальные убийцы.

Многие активные коллаборационисты, хорошо знавшие немецкий язык, пытались «раствориться» в массе немецких военнопленных. Для них это был неплохой способ уйти от ответственности за измену Родине. Поэтому выявлять таковых приходилось не только в лагерях и сборных пунктах для советских репатриантов, но и лагерях ГУПВИ (Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД – МВД СССР), где содержались немецкие и другие иностранные военнопленные. Здесь требовалась довольно тонкая агентурно-оперативная работа, так как лица, замаскировавшиеся под немецких военнопленных, отлично говорили по-немецки (иначе они не могли бы выдавать себя за немцев), и разоблачить их было весьма непросто. Например, в лагере ГУПВИ № 417 (Днепропетровская обл.) в поле зрения оперативных работников попал обер-лейтенант Э. Колитц, который, по сообщениям агентуры из среды военнопленных, имел по крайней мере три странности: во-первых, называл себя немцем, но ощущался едва уловимый иностранный акцент; во-вторых, называл себя берлинцем, но очень плохо разбирался в топонимике Берлина и не знал названий ряда кафе, ресторанов и т. п., хорошо известных каждому настоящему берлинцу; в-третьих, уверял, что не знает русского языка, но однажды во сне говорил по-русски. В результате проведенного расследования выяснилось: под личиной немецкого обер-лейтенанта Э. Колитца скрывается советский гражданин Б. Б. Перлов, который до войны работал в Москве, потом, будучи призванным в Красную Армию, добровольно перешел на сторону немцев, служил у них сначала переводчиком, а затем заместителем начальника группы тайной полевой полиции (ГФП), вербовал агентуру, допрашивал советских военнопленных, принимал активное участие в карательных операциях на территории Харьковской и Воронежской областей, где разыскивался как военный преступник[522].

До июня 1946 г. среди военнопленных германской армии, содержавшихся в лагерях ГУПВИ, было выявлено и арестовано 1334 изменников Родине – граждан СССР, из них на указанную дату 1083 человека были осуждены военными трибуналами. Среди разоблаченных изменников Родине, выдававших себя за немецких военнопленных, оказались, в частности, бывший старший лейтенант Красной Армии В. М. Глушаков, бывший секретарь райкома ВКП(б) г. Вязьмы Д. Н. Сахаров, бывший уполномоченный СНК Украинской ССР по эвакуации скота И. Н. Дворниченко и др. В докладной записке от 19 июня 1946 г. министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов довел эту информацию до сведения И. В. Сталина, В. М. Молотова и Л. П. Берии[523].

Имели место факты, когда некоторые иностранцы по каким-то причинам маскировались под советских перемещенных лиц и по вымышленным фамилиям и подложным документам в качестве «советских репатриантов» прибывали в СССР. Так, проходившая проверку в ПФП № 226 (Бранденбург) репатриантка Ю. Е. Левина (по паспорту якобы латышка, уроженка Риги) получила разрешение на въезд в СССР и поселилась в Харькове; позднее выяснилось, что никакая она не Левина, а уроженка г. Цвиккау в Германии У. Г. Мюнстер, по национальности немка (паспорт же на имя Ю. Е. Левиной она приобрела на «черном рынке» в Германии еще до поступления в ПФП № 226). В 1951 г. Главное управление милиции МВД СССР располагало сведениями, что только в Украине, Белоруссии, Литве, Латвии, Эстонии и Молдавии проживает 220 «советских репатриантов», в действительности являвшихся иностранцами и никогда ранее не проживавших в СССР[524].

Сотрудники органов НКВД, НКГБ и контрразведки СМЕРШ, проводившие проверку и фильтрацию репатриантов, опасались, что довольно длительное бесконтрольное пребывание за границей могло серьезно повлиять на их мировоззрение и политические настроения. Однако в процессе общения с репатриантами эти опасения в значительной мере рассеивались. Так, в докладе командования войск НКВД по охране тыла Центральной группы советских войск от 26 октября 1945 г. отмечалось: «Политнастрое-ние репатриируемых советских граждан в подавляющем большинстве здоровое, характеризуется огромным желанием скорее приехать домой – в СССР. Проявлялся повсеместно значительный интерес и желание узнать, что нового в жизни в СССР, скорее принять участие в работе по ликвидации разрушений, вызванных войной, и укреплению экономики Советского государства»[525]. В августе 1945 г. при известии о начавшейся войне с Японией только в одном лагере № 269 3150 репатриантов подали заявления с просьбой отправить их на фронт[526].

Во многих документах ведомства Ф. И. Голикова и проверочнофильтрационных комиссий отмечалось, что у репатриантов нет «круговой поруки» и они не покрывают преступников. Более того, у них существовало массовое стремление к выявлению и разоблачению замаскировавшихся в их среде военных преступников и прочих активных пособников врага. «Большое количество таких лиц, – говорилось в одном из документов СВАГ (Советской военной администрации в Германии), где речь шла о положении репатриантов в лагерях и СПП, – было разоблачено самими репатриантами и передано в органы “СМЕРШ”»[527].

Позднее, когда волна просоветски настроенных репатриантов схлынула, оценки и тональность в отношении вновь прибывших репатриантов существенно изменились. В письме Ф. И. Голикова от 1 октября 1947 г., адресованном министрам госбезопасности и внутренних дел B.C. Абакумову и С. Н. Круглову, отмечалось: «В настоящее время репатриация советских граждан из английской и американской зон оккупации в Германии имеет совершенно отличительные черты от репатриации, проводимой ранее. Во-первых, в наши лагери поступают люди, имевшие в большинстве случаев вину перед Родиной; во-вторых, они длительное время находились и находятся на территории английского и американского влияния, подвергались там и подвергаются интенсивному воздействию всевозможных антисоветских организаций и комитетов, свивших себе гнезда в западных зонах Германии и Австрии. Кроме того, из Англии в настоящее время поступают в лагеря советские граждане, служившие в армии Андерса. За 1947 г. принято в лагеря советских граждан из английской и американской зон – 3269 чел. репатриантов и 988 чел., служивших в армии Андерса. Нет сомнения, что среди этих граждан прибывают в СССР подготовленные разведчики, террористы, агитаторы, прошедшие соответствующие школы в капиталистических странах»[528].

По статистике ведомства Ф. И. Голикова, к 1 марта 1946 г. было репатриировано 5 352 963 советских гражданина (3 527 189 гражданских и 1 825 774 военнопленных). Однако из этого числа следует вычесть 1 153 475 человек (867 176 гражданских и 286 299 военнопленных), которые фактически не являлись репатриантами, так как не были за границей. Их правильнее называть внутренними перемещенными лицами (имеется в виду перемещение внутри СССР). Среди них преобладали «восточники», которых во время войны по разным причинам судьба забросила в Прибалтику, Западную Украину, Западную Белоруссию и другие западные районы СССР. 831 951 внутреннее перемещенное лицо (165 644 мужчины, 353 043 женщины и 313 264 детей) было направлено к месту жительства (831 635 гражданских и 316 военнопленных), 254 773 – призвано в армию (26 705 гражданских и 228 068 военнопленных) и 66 751 – спецкон-тингент НКВД (8836 гражданских и 57 915 военнопленных)[529]. В таблице 1 представлена динамика поступления в 1944–1952 гг. «репатриантов» (в интерпретации ведомства Голикова) с делением их на настоящих репатриантов и внутренних перемещенных лиц.

Таблица 1

Соотношение репатриантов и внутренних перемещенных лиц[530]

Даты

Всего (чел.)

В том числе

Репатрианты

Внутренние перемещенные лица

чел.

в %

чел.

в %

10.12.1944

601 189

99 159

16,5

502 030

83,5

20.12.1944

869 332

116 464

13,4

752 868

86,6

30.12.1944

1 050 398

162 403

15,5

887 995

84,5

10.01.1945

1 079 500

184 863

17,1

894 637

82,9

20.01.1945

1 144 420

197 841

17,3

946 579

82,7

1.02.1945

1 185 682

226 235

19,1

959 447

80,9

10.02.1945

1 205 447

244 408

20,3

961 039

79,7

20.02.1945

1 232 444

267 825

21,7

964 619

78,3

1.03.1945

1 255 949

287 785

22,9

968 164

77,1

10.03.1945

1 311 359

335 983

25,6

975 376

74,4

20.03.1945

1 373 178

351 397

25,6

1 021 781

74,4

1.04.1945

1 448 933

424 458

29,3

1 024 475

70,7

10.04.1945

1 532 532

503 295

32,8

1 029 237

67,2

1.06.1945

1 946 326

880 732

45,3

1 065 594

54,7

10.06.1945

2 097 738

1 000 805

47,7

1 096 933

52,3

20.06.1945

2 396 154

1 277 413

53,3

1 118 741

46,7

1.07.1945

2 433 520

1 307 004

53,7

1 126 516

46,3

10.07.1945

2 565 129

1 438 049

56,1

1 127 080

43,9

1.03.1946

5 352 963

4 199 488

78,5

1 153 475

21,5

1.01.1952

5 457 856

4 304 381

78,9

1 153 475

21,1

Таблица 2

Национальный состав репатриированных советских граждан (по состоянию на 1 марта 1946 г.)[531]

Национальность

Всего(чел.)

В том числе

Гражданские

Военнопленные

Русские

1 631 861

891 747

740114

Украинцы

1 650 343

1 190 135

460 208

Белорусы

520 672

385 896

134 776

Литовцы

50 396

47 377

3019

Латыши

35 686

32 230

3456

Эстонцы

14 980

12 231

2749

Молдаване

36 692

31 598

5094

Евреи

11428

6666

4762

Грузины

33 141

7600

25 541

Армяне

25 063

4406

20 657

Азербайджанцы

24 333

2348

21 985

Татары

43 510

11 332

32 178

Узбеки

31 034

1446

29 588

Казахи

26 903

2455

24448

Киргизы

6249

1950

4299

Таджики

4711

453

4258

Туркмены

3968

177

3791

Калмыки

6405

2318

4087

Башкиры

5793

1215

4578

Поляки

53 185

50483

2702

Карелы

3441

1247

2194

Финны

4705

4122

583

Ингерманландцы

43 246

43 246

–

Другие

173 156

138 651

34 505

Из них представители коренных народов СССР (удмурты, мордва, осетины, кабардинцы, чеченцы, ингуши и др.)

97 560

65 974

31 586

Представители некоренных народов (немцы, греки, болгары, румыны и др.)

75 596

72 677

2919

ИТОГО

4 440 901

2 871 329

1 569 572

Таблица 3

Результаты проверки и фильтрации репатриантов (по состоянию на 1 марта 1946 г.)[532]

Категории репатриантов

Всего

В том числе

Гражданские

Военнопленные

чел.

в %

чел.

в %

чел.

в %

Направлено по месту жительства*

2 427 906

57,81

2 146 126

80,68

281 780

18,31

Призвано в армию

801 152

19,08

141 962

5,34

659 190

42,82

Зачислено в рабочие батальонные НКО

608 095

14,48

263 647

9,91

344 448

22,37

Передано в распоряжение НКВД (спецконтингент)

272 867

6,50

46 740

1,76

226 127

14,69

Находилось на сборно-пересыльных пунктах и использовалось на работах при советских воинских частях и учреждениях за границей

89 468

2,13

61 538

2,31

27 930

1,81

ИТОГО

4 199 488

2 660 013

1 539 475

* Включая репатриантов – немцев (советских граждан), крымских татар, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев и некоторых других, направленных на спецпоселение. Репатриированных из Финляндии интегрманландцев, вопреки обещаниям отправить их на родину в Ленинградскую область, насильственно расселили в Великолукской, Калининской, Ярославской, Псковской и Новгородской областях. Репатрианты, умершие в период нахождения их в лагерях, сборнопересыльных, проверочно-фильтрационных и других сборных и проверочных пунктах, включены в число направленных к месту жительства.

Надо сказать, что в период немецкой оккупации внутренние перемещенные лица являлись объектом безжалостной эксплуатации не только со стороны гитлеровцев, но в ряде случаев и со стороны зажиточных слоев местного «западнического» населения. Например, в донесении политпросветотдела Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации от 28 ноября 1944 г. на имя Ф. И. Голикова говорилось: «В Литве много советских граждан из Ленинградской области, насильно вывезенных немцами, работали у кулаков. “Хозяева” более года не оплачивали труд и сейчас платить отказываются»[533]. В Литве, Латвии и Эстонии было учтено 283 407 внутренних перемещенных лиц (227 044 гражданских и 56 363 военнопленных), в других западных регионах СССР–870 068 (соответственно 640 132 и 229 936)[534]. Не все они захотели вернуться в родные места, и образовалась специфическая прослойка «внутренних невозвращенцев». Так, по данным на 1 июня 1946 г., в Латвии остались на жительстве 11 947 внутренних перемещенных лиц[535].

Таким образом, в действительности на 1 марта 1946 г. насчитывалось 4 199 488 репатриантов (2 660 013 гражданских и 1 539 475 военнопленных), из них 2 352 686 поступили из зон действия союзников, включая Швейцарию (1 392 647 гражданских и 960 039 военнопленных) и 1 846 802 – из зон действия Красной Армии за границей, включая Швецию (1 267 366 гражданских и 579 436 военнопленных). Их национальный состав представлен в таблице 2, а результаты проверки и фильтрации – в таблице 3. Кроме того, в таблице 4 показано детальное членение репатриантов (по численности и удельному весу) на военнопленных и гражданских лиц.

Таблица 4

Соотношение военнопленных и гражданских лиц в составе советских репатриантов по странам, из которых они прибыли (по состоянию на 1 марта 1946 г.)[536]

Страны

Всего (чел.)

В том числе

Военнопленные

Гражданские

чел.

в %

чел.

в %

Германия

2 995 312

1 064 039

35,5

1 931 273

64,5

Австрия

326 929

84 820

25,9

242 109

74,1

Румыния

133 552

28 799

21,6

104 753

78,4

Франция

120 878

85 409

70,6

35 469

29,4

Финляндия

101 184

42 778

42,3

58 406

57,7

Польша

87 850

9950

11,3

77 900

88,7

Норвегия

84 775

77 812

91,8

6963

8,2

Италия

53 240

44 205

83,0

9035

17,0

Чехословакия

40 655

6423

15,8

34 232

84,2

Англия

26 329

21 900

83,2

4429

16,8

Югославия

25 738

11 370

44,2

14 368

55,8

Бельгия

12 344

7352

59,5

4992

40,5

Швейцария

9807

6060

61,8

3747

38,2

Дания

7570

4635

61,2

2935

38,8

США

3950

3823

96,8

127

3,2

Болгария

3682

643

17,5

3039

82,5

Венгрия

3259

698

21,4

2561

78,6

Швеция

3208

2156

67,2

1052

32,8

Греция

1402

1288

91,9

114

8,1

Албания

805

805

100,0

0

0,0

Голландия

234

74

31,6

160

68,4

Люксембург

39

0

0,0

39

100,0

Нет сведений по странам

156 746

34 436

22,0

122 310

78,0

ИТОГО

4 199 488

1 539 475

36,7

2 660 013

63,3

Массовая репатриация фактически завершилась в первой половине 1946 г. В последующие годы репатриация резко пошла на убыль. До 1 июля 1952 г. было репатриировано 4 305 035 советских граждан, из них 162 403 – в 1944 г., 3 888 721 – в 1945 г., 195 273 – в 1946 г., 30 346 – в 1947 г., 14 272 – в 1948 г., 6542 – в 1949 г., 4527 – в 1950 г., 2297 – в 1951 и 654 – в январе – июне 1952 г.[537] Из общего числа репатриированных до 1 июля 1952 г. советских граждан 3 222 545 поступило из Германии, 332 792–из Австрии, 137856–Румынии, 123 267–Франции, 102278 – Польши, 101 359 – Финляндии, 84 777 – Норвегии, 54 350 – Италии, 42 706–Чехословакии, 27 967–Англии, 26 268 – Югославии, 13 614 – Бельгии, 9872 – Швейцарии, 7835 – Дании, 4070 – США, 3806 – Болгарии, 3429 – Венгрии, 3409 – Швеции, 1404 – Греции, 824 – Албании и 544 – из других стран[538]. Более детально эта статистика представлена в таблице 5.

Таким образом, к 1952 г. по линии органов репатриации в СССР было возвращено свыше 4,3 млн советских граждан. В это число не включены депортированные советские граждане (военнопленные и гражданские), которые во второй половине 1941 – первой половине 1944 г. совершили удачные побеги из-за границы в СССР, а также порядка 150 тыс. потерявших работоспособность «восточных рабочих», которых немцы в 1942–1943 гг. возвратили на оккупированную ими территорию СССР[539]. Репатриация, хоть и в крайне незначительных размерах, продолжалась и после 1952 г. С учетом всего этого, общее число советских граждан, оказавшихся вследствие войны за границей и возвращенных впоследствии в СССР, оценивается величиной примерно в 4,5 млн человек.

Вся статистика ведомства Ф. И. Голикова, которая является официальной, строилась на скрупулезном суммировании лиц, прошедших регистрацию во всех сборных и проверочных лагерях и пунктах. Следовательно, она, эта статистика, не учитывает репатриантов, пробравшихся из-за границы домой нелегально, в обход всех фильтрприемников. По сведениям 1-го спецотдела МВД СССР, на 1 января 1948 г. среди 2 069 550 учтенных в местах их жительства репатриантов числилось 152 473 человека (7,4 %), не проходивших регистрацию в сборно-пересыльных пунктах и лагерях для репатриированных[540]. Это только выявленные к началу 1948 г. нелегальные репатрианты. А сколько было невыявленных, сумевших скрыть факт своего пребывания за границей? Об этом даже приблизительно трудно что-либо сказать.

В статистике репатриированных советских граждан из Германии имеются некоторые противоречия. Если исходить из числа поступивших к 1 июля 1952 г. из всех четырех оккупационных зон Германии (из советской зоны – 886 286, английской – 1 073 545, американской – 1 039 032, французской – 84 416), то в сумме получается не 3 222 545, а 3 083 279 человек. Недостающие 139 266 человек в источнике названы как прибывшие «из СПП и лагерей»[541], без указания стран, откуда они были репатриированы. Причем из контекста ясно, что это, во-первых, не внутренние перемещенные лица и, во-вторых, не переданные союзниками, т. е. речь идет о людях, находившихся за пределами СССР в странах, где стояли советские войска. Мы включили эти 139 266 человек в число репатриированных из советской зоны оккупации Германии, исходя из того, что значительная их часть, безусловно, поступила из бывших германских территорий (Восточная Пруссия и другие), отошедших к СССР и Польше. В ходе дальнейшего исследования возможна корректировка этой статистики в сторону уменьшения на несколько десятков тысяч человек поступивших из Германии и соответствующего увеличения количества репатриированных из Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии.

Примерно с октября 1945 г. повсеместно в лагерях перемещенных лиц в западных зонах стали численно преобладать невозвращенцы (основная масса возвращенцев уже была в СССР), настроенные, как правило, враждебно и агрессивно к любому человеку, заподозренному в намерении возвратиться в СССР. С плюрализмом мнений у них было туговато, и они решительно и беспощадно искореняли «инакомыслие» в основном посредством такого старого как мир и банального способа, как мордобой. Советские граждане, подавшие заявления о репатриации в СССР, еще некоторое время вынуждены были находиться в лагерях перемещенных лиц, ожидая оформления документов на выезд, и нередко становились жертвами экзекуций, издевательств и глумлений не только со стороны антисоветчиков-невозвращенцев, но и со стороны венгров-хортистов, югославов-четников и прочих находившихся в этих лагерях антисоветских элементов[542].

Решившиеся вернуться на Родину «западники» нередко чрезвычайно удивлялись, когда при общении с советскими должностными лицами выясняли, что те являлись выходцами из простых рабочих и крестьян. Приведем характерный пример. В августе 1946 г. в лагере № 312 в Гродно сотрудник ведомства Ф. И. Голикова майор Гурьев беседовал с группой репатриантов, которые никогда не были гражданами СССР, а еще в 1920-е – 1930-е гг., будучи подданными Польши, уехали на заработки во Францию. Они, узнав, что майор Гурьев – в прошлом шахтёр, сначала не верили этому. Затем, испытав его по вопросам напластования, техники и способов разработки угля, очень удивлялись, что в СССР из рабочих вышли командиры Красной Армии, администраторы, научные сотрудники, артисты, инженеры и другие работники умственного труда. Репатриант И. А. Брозовский (1897 года рождения, белорус) заявил, что за 15 лет работы шахтёром во Франции «сменил десятки шахт, но нигде не встречал, чтобы из шахтёров кто-нибудь выбился в люди. Самое большее – десятник или надсмотрщик. Значит, правда, что Советское государство – государство рабочих и крестьян. Я искренне рад, что хотя под старость приехал в свою рабочую страну…»[543].

По данным на 1 января 1952 г., ведомство Ф. И. Голикова определяло численность так называемой «второй эмиграции» в 451 561 человек (в это число не вошли бывшие советские немцы, ставшие гражданами ФРГ и Австрии, бессарабцы и буковинцы, принявшие румынское подданство, и некоторые другие), среди которых было 144 934 украинца, 109 214 латышей, 63 401 литовец, 58 924 эстонца, 31 704 русских, 9856 белорусов и 33 528 прочих. Среди украинцев и белорусов преобладали выходцы из западных областей Украины и Белоруссии. «Вторая эмиграция» более чем на ¾¼ состояла из «западников» и менее чем на ¾ – из «восточников». В начале 1952 г. расселение «вторых эмигрантов» по странам мира выглядело так: Западная Германия – 84 825, западные зоны Австрии – 18 891, Англия – 100 036, Австралия – 50 307, Канада–38 681, США – 35 251, Швеция – 27 570, Франция – 19 675, Бельгия – 14 729, Аргентина – 7085, Финляндия – 6961, Бразилия – 3710, Венесуэла – 2804, Голландия – 2723, Норвегия – 2619, другие страны – 36 694 человека[546].

Политическое руководство СССР на протяжении второй половины 1940-х и первой половины 1950-х гг. не теряло надежды их репатриировать, продолжая твердо придерживаться принципа обязательной репатриации советских граждан (включая «западников»). Более того, советская дипломатия прилагала большие усилия, чтобы в этом вопросе склонить на свою сторону мировое общественное мнение. Так, 15 декабря 1946 г. А. А.Громыко, выступая на заседании Генеральной Ассамблеи ООН, заявил: «Мероприятия по перемещению беженцев и перемещенных лиц в другие страны, во-первых, создают условия, при которых военные преступники, квислинги, предатели легко укрываются от наказаний. Во-вторых, даже с чисто гуманной точки зрения нельзя считать правильным поощрение переселения в другие страны, поскольку такое переселение обрекает беженцев на безотрадное существование, вдали от родины, в условиях всякого рода дискриминации»[547]. В этой фразе были приведены основные аргументы, на основании которых СССР продолжал твердо придерживаться политики обязательной репатриации перемещенных лиц, и, кроме того, сформулирована концепция, призванная придать позиции СССР гуманистическое содержание.

Таблица 5

Динамика репатриации советских граждан (1944 – первая половина 1952 гг.)[548]

Страны

Всего

В том числе

1944

1945

1946

1947 (с января по июнь)

с июля 1947-го по июнь 1952-го

Германия

32 22 545

–

30 13 133

179 807

12 324

17 281

советская зона**

10 25 552

834 022

168 853

10810

11 867

английская зона

10 73 545

–

10 64 352

5243

898

3052

американская зона

10 39 032

–

10 31 590

5011

532

1899

французская зона

84416

–

83 169

700

84

463

Австрия***

332 792

–

325 508

1632

334

5318

советская зона

330 260

–

325 508

–

–

4752

английская зона

1085

–

–

688

120

277

американская зона

1160

–

799

158

203

французская зона

287

–

145

56

86

Румыния

137 856

68 068

65 272

1635

225

2656

Франция

123 267

–

120 422

2132

368

345

Польша

102 278

–

86 953

1142

2801

11 382

Финляндия

101 359

73 754

27 387

123

–

95

Норвегия

84 777

–

84 362

413

–

2

Италия

54 350

7215

45 749

670

438

278

Чехословакия

42 706

835

34 665

5155

293

1758

Англия

27 967

9907

16 416

493

82

1069

Югославия

26 268

706

24 866

451

2

243

Бельгия

13 614

–

12 122

899

26

567

Швейцария

9872

–

9807

61

–

4

Дания

7835

–

7470

272

66

27

США

4070

–

3950

118

–

2

Болгария

3806

629

3053

32

41

51

Венгрия

3429

–

3259

–

–

170

Швеция

3409

1289

1894

81

8

137

Греция

1404

–

1402

–

–

2

Албания

824

–

805

19

–

–

Голландия

333

–

226

61

3

43

Люксембург

77

–

–

77

–

–

Египет

29

–

–

–

18

11

Другие страны****

105

–

–

–

–

105

ИТОГО

43 05 035

162403

38 88 721

195 273

17 029

41 609

** В число репатриированных из советской зоны оккупации Германии включены 139 266 человек, относительно которых в источниках не указано, из каких стран они прибыли.

*** В сведениях за 1945 г. советские граждане, поступившие из западных зон Австрии, учтены вместе с репатриированными из советской зоны.

**** Венесуэла – 28, Аргентина – 22, Канада – 16, Южно-Африканский Союз – 9, Индокитай – 7, Палестина – 7, Австралия – 4, Уругвай – 4, Испания – 3, Алжир – 3 и Индия – 2 репатрианта.

17 ноября 1947 г. под давлением советской делегации была принята резолюция Генеральной Ассамблеи ООН, в которой говорилось, что Генеральная Ассамблея «подтверждает свою точку зрения, согласно которой главная задача в отношении перемещенных лиц заключается в том, чтобы поощрять всеми возможными способами их скорейшее возвращение в страны их происхождения»[549]. Однако эта, казалось бы, серьезная дипломатическая победа СССР не привела ни к каким приемлемым для него практическим результатам в процессе образования «второй эмиграции».

Как и «первая» (белая) эмиграция, «вторая эмиграция» тоже являлась ярко выраженной политической, антисоветской. Поскольку в её составе численно преобладали антисоветски и русофобски настроенные прибалты и западные украинцы (к примеру, в Западной Германии удельный вес украинцев, литовцев, латышей и эстонцев в составе этой так называемой «новой волны русской эмиграции» составлял, по данным на начало 1952 г., 89,9 %, в Англии – 90,0, в США – 92,8, а в Канаде – 93,2 %)[550], то именно они определяли её политическое лицо. Своё невозвращение на родину они, как правило, объясняли не только «русской оккупацией», но и неприятием советского общественного и государственного строя и даже самого государственного образования в виде СССР. Их невозвращенческая позиция покоилась на четырех основных постулатах – национализме, антикоммунизме, антисоветизме и русофобии.

В октябре 1945 г. в «Правде» была опубликована статья Ф. И. Голикова, в которой называлось число репатриированных к тому времени граждан СССР–5236 130 человек (3 104 284 мужчин, 1498 153 женщины и 633 693 ребенка)[551]. Однако при этом не было сделано никаких пояснений. В результате приведенное Голиковым число репатриантов воспринималось в том смысле, что все они прибыли из-за границы. В действительности же к началу октября 1945 г. из-за границы возвратилось около 4,1 млн человек, остальные же были внутренними перемещенными лицами (см. табл. 1) и их, следовательно, нельзя считать репатриантами. Персонифицированная картотека на репатриированных советских граждан, которая составлялась сотрудниками аппарата Ф. И. Голикова, охватывала только немногим более 4,6 млн человек, т. е. была на порядок ниже официальной статистики (которая, напоминаем, включала в себя и внутренних перемещенных лиц). В 1946–1948 гг. Управление уполномоченного Совмина СССР по делам репатриации передало МВД СССР картотеку персонального учета на 4 619 110 репатриантов: в ноябре 1946 г. – на 2 815 660 гражданских лиц и в начале 1948 г. – на 1 803 450 военнопленных[552].

В 1965 г. в открытой советской печати были обнародованы официальные данные о количестве репатриированных советских граждан – 5 457 856 человек[553]. Это была суммарная численность репатриантов и внутренних перемещенных лиц по состоянию на 1 января 1952 г. (см. табл. 1). Однако именно такого пояснения не было сделано, и эта статистика вплоть до 1990 г. вводила исследователей в заблуждение. Во многих трудах эта цифра (5 457 856) представлялась как общее число советских граждан, возвращенных в СССР именно из-за границы (из Германии и других стран).

Историки М. Геллер и А. Некрич, судя по тексту раздела «Репатриация» в их книге «Утопия у власти», вышедшей в 1986 г. в Лондоне на русском языке, явно были озадачены тем обстоятельством, что советских перемещенных лиц в Европе было около 5 млн (из коих почти 0,5 млн не возвратились в СССР), и из этого числа, оказывается, по официальным советским данным, было репатриировано почти 5,5 млн. Для них это оказалось неразрешимым «математическим ребусом». Они так и не догадались, что их собственные данные об общем числе советских перемещенных лиц в европейских странах – правильные, а официальные советские данные о количестве репатриированных в СССР – фактически фальсифицированные. Пребывая в уверенности, что в официальных советских данных речь идет только о поступивших в СССР из европейских стран (о существовании приписки в почти 1,2 млн человек они не догадывались), М. Геллер и А. Некрич вынуждены были строить предположения о существовании в Европе дополнительно еще каких-то советских граждан, которые «возвратились или были возвращены в Советский Союз»[554].

Тем не менее сомнения относительно достоверности официальной советской статистики и тогда, в 1970-е – 1980-е гг., имели место. Сотрудники Института истории СССР АН СССР В. Е. Полетаев, Ю. К. Стрижков и В. Б. Тельпуховский неоднократно высказывали подозрения, что официальные советские данные являются существенно преувеличенными. Ход их рассуждений сводился к тому, что, по-видимому, в западных регионах СССР были выявлены большие массы советских граждан, не являвшихся местными жителями, и их всех включили в общее число «репатриантов». Теперь же документально доказано, что они в своих подозрениях были совершенно правы.

К 1 августа 1946 г. по месту жительства было направлено 3 322 053 репатриантов и внутренних перемещенных лиц. Среди них было 3 024 229 гражданских (2 192 594 репатриантов и 831 635 внутренних перемещенных лиц) и 297 824 военнопленных (соответственно 297 508 и 316). На 3 289 672 человек имелись сведения о распределении их по союзным республикам (см. табл. 6). Разница между общим числом направленных к месту жительства к 1 августа 1946 г. и тем количеством, на которое имелись сведения о распределении по союзным республикам, составляет 32 381 человек (3 322 053–3 289 672). По-видимому, эта цифра адекватна числу умерших в период нахождения этих людей в лагерях, СПП, ПФП и других сборных и проверочных пунктах. Благополучно прошедшим проверку и отпущенным домой выдавались временные удостоверения, в которых указывались фамилия, имя, отчество, год и место рождения, время содержания во фронтовом или армейском лагере, на СПП, ПФП, ПФЛ или в ином подобного рода месте (например: г. Торгау, проверочно-фильтрационный пункт НКВД СССР № 282), а также и выбранное репатриантом место жительства. В этом же документе имелись два примечания: «Видом на жительство служить не может» и «Удостоверение по приезде к месту жительства должно быть сдано в местный орган НКВД для получения вида на жительство»[555]. Больше никаких документов репатриантам на руки не выдавалось. Все документы, подтверждавшие пребывание людей в концлагерях и тюрьмах фашистской Германии, были изъяты у них при проверке в лагерях, СПП, ПФП и ПФЛ и других проверочных лагерях и пунктах.

Таблица 6

Распределение по союзным республикам направленных к месту жительства репатриантов и внутренних перемешенных лиц (по состоянию на 1 августа 1946 г.)[556]

Союзные республики

Всего, чел.

Вв том числе

Мужчины

Женщины

Дети

Россия

1 578 570

439 471

688 690

450409

Украина

1 145 484

408 641

607 015

129 828

Белоруссия

332 301

110 367

153 280

68 654

Литва

48 780

16 900

19 556

12 324

Латвия

54 621

19 775

24 133

10713

Эстония

14 321

5336

6500

2485

Молдавия

45 945

24 329

14 682

6934

Грузия

4679

4545

107

27

Армения

2045

2008

30

7

Азербайджан

4204

4119

75

10

Казахстан

43 501

5969

17 218

20 314

Узбекистан

4780

4374

344

62

Таджикистан

8455

1306

3329

3820

Киргизия

901

680

197

24

Туркмения

723

717

4

2

Карело-Финская ССР

362

194

105

63

ИТОГО

3 289 672

1 048 731

1 535 265

705 676

Среди возвращавшихся к местам своего прежнего жительства было довольно много киевлян. Однако в постановлении СНК СССР от 6 января 1945 г. «Об организации приема и устройства репатриируемых советских граждан» говорилось о запрете направления репатриантов в Москву, Ленинград и Киев[557]. Этот же запрет фигурировал и в приведенной выше директиве начальника тыла Красной Армии и уполномоченного СНК СССР по делам репатриации от 18 января 1945 г. Несколько позднее проблема с репатриантами-киевлянами была существенно сглажена. По распоряжению СНК СССР от 7 июля 1945 г. разрешалось направлять в Киев репатриированных юношей и девушек при условии, если их родители проживают в Киеве[558].

Прибывших к месту жительства репатриантов местные органы внутренних дел и госбезопасности обязаны были проверить на основании приказа НКВД – НКГБ СССР от 16 июня 1945 г. «О порядке проверки и фильтрации по месту постоянного жительства возвращающихся на родину репатриированных советских граждан». В нем указывалось, что для производства проверки в каждом пункте, куда будут прибывать репатрианты, необходимо создать проверочно-фильтрационные комиссии и основное внимание уделить выявлению: а) гласных и негласных сотрудников немецких разведывательных, контрразведывательных, полицейских и карательных органов; б) немецких агентов, обучавшихся в разведывательных, контрразведывательных, диверсионных и полицейских школах и выполнявших задания немцев в советском тылу; в) агентуры, завербованной немцами для проведения работы среди советских граждан, содержавшихся в лагерях противника, а также специальной агентуры, завербованной немцами с заданием вести разведывательную работу против СССР в послевоенный период; г) агентов, завербованных другими иностранными разведками для разведывательной работы против СССР; д) изменников Родины, предателей, ставленников, пособников оккупантов и прочий антисоветский элемент, бежавший из СССР с отступавшими частями противника, а также участников вооруженных формирований, созданных немцами из числа советских граждан («власовцы», «национальные легионы», казачьи части и т. п.); е) участников белоэмигрантских и националистических организаций, действовавших по указке немцев («КОНР», «НТСНП», «РОВС», грузинские, армянские, татарские, среднеазиатские и другие националистические организации и группы)[559].

По состоянию на 1 сентября 1947 г., проверка считалась завершенной в отношении 1 981 411 человек (в это число входили более 1924 тыс. репатриантов и около 57 тыс. внутренних перемещенных лиц). На 1 627 590 человек из числа проверенных не было выявлено никаких компрометирующих материалов (82,1 %), 21 617 арестовано (1,1 %), 202 805 взято в агентурную разработку (10,2 %) и еще 129 399 человек (6,6 %) значились как «выбывшие по другим причинам». На указанную дату для того, чтобы считать, что приказ от 16 июня 1945 г. полностью выполнен, требовалось завершить проверку в отношении еще 56 761 репатрианта. Таким образом, в списки проверяемых на основании указанного приказа, по состоянию на 1 сентября 1947 г., вошли 2 038 172 человека[560]. Такое количество было на порядок ниже общего числа репатриантов и внутренних перемещенных лиц, направленных к месту жительства. Это объяснялось главным образом тем, что, во-первых, проверялись в основном только взрослые и, во-вторых, местные органы МВД – МТБ не считали репатриантами (за исключением «репатриированных из Прибалтики») граждан, которых мы условно называем внутренними перемещенными лицами, и не вносили их в списки на проверку на основании приказа от 16 июня 1945 г.

Из табл. 3 видно, что к 1 марта 1946 г. к месту жительства было направлено свыше 80 % от общего числа гражданских репатриантов и только 18,3 % репатриированных военнопленных. Это нельзя расценивать как дискриминацию военнопленных. Деление на гражданских и военнопленных в ходе проверки и фильтрации и при решении судьбы того или иного репатрианта не имело принципиального значения и относилось к категории второстепенных факторов. Главными критериями были поведение в плену и за границей, а также возраст, пол и другие социальные характеристики. В составе гражданских было огромное количество лиц пожилого возраста, женщин, детей, а также мужчин непризывных возрастов, которые не могли быть призваны в армию или зачислены в рабочие батальоны и, естественно, направлялись к месту жительства. Среди же военнопленных совсем не было детей, очень мало женщин, равно как и стариков. Преобладали мужчины призывных возрастов, подлежавшие восстановлению на военной службе или зачислению в рабочие батальоны. За счет этого и образовалась диспропорция между гражданскими и военнопленными, направленными к месту жительства. После победы над Германией из Красной Армии были демобилизованы военнослужащие 13 старших возрастов, и вслед за ними отпущены по домам их ровесники из числа военнопленных. Причем на них полностью распространялись льготы, предусмотренные статьями 3–10 Закона от 23 июня 1945 г. «О демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии»[561].

Указанное в табл. 3 количество репатриированных военнопленных, направленных к месту жительства (свыше 280 тыс.), на самом деле значительно ниже реального числа лиц этой категории. Дело в том, что в табл. 3 приведена численность только тех отпущенных по домам репатриантов-военнопленных, которые к моменту выхода приказа о демобилизации 13 старших возрастов ещё не были восстановлены на военной службе и находились в проверке во фронтовых и армейских лагерях и СПП, запасных воинских частях, ПФП и прочих проверочных пунктах. Нам неизвестно, сколько человек было демобилизовано в 1945 г. на основании этого приказа из числа военнопленных-репатриантов, ранее восстановленных на военной службе (в табл. 3 указано, что всего их было почти 660 тыс.). Думается, что под приказ о демобилизации 13 старших возрастов подпали никак не менее 100 тыс. находившихся на военной службе бывших репатриированных военнопленных (возможно, даже и значительно больше). Учитывая всё это, мы определяем общее число военнопленных-репатриантов, направленных к концу 1945 г. по месту жительства, величиной примерно в 400 тыс. человек.

В течение 1944–1948 гг. правительством СССР было принято 67 постановлений, которыми обеспечивались права репатриантов как граждан СССР, из них 14 – о льготах и материальном обеспечении. К числу основных постановлений СНК (Совмина) такого рода можно отнести следующие: «Об организации приема и устройства репатриируемых советских граждан» (6 января 1945); «О разрешении въезда на территорию Украинской и Белорусской ССР в упрощенном порядке всем гражданам украинцам и белорусам, признавшим себя гражданами СССР» (14 июня 1946); «О порядке назначения и выплаты пенсий военнослужащим, получившим инвалидность во время пребывания на службе в Красной Армии, на фронте и в плену» (9 июля 1946); «О порядке назначения и выплаты государственных пособий многодетным и одиноким матерям, репатриированным в СССР» (19 сентября 1946) и др. Важное значение имело постановление Президиума Верховного Совета СССР от 1 декабря 1945 г. «О внесении в списки избирателей репатриированных граждан СССР».

В деле защиты прав репатриантов весьма заметна была роль прокурорского надзора. Был спущен на места ряд директив Генеральной прокуратуры СССР, важнейшими из которых являлись следующие: «О возврате домов, принадлежавших репатриантам, возвратившимся на Родину, которые за их отсутствие были переданы в жилфонд городов и поселков» от 21 декабря 1945 г. и «Об охране прав репатриируемых советских граждан» от 24 мая 1948 г.[562]

На репатриантов, поступивших на работу, полностью распространялось действовавшее законодательство о труде, а также все права и льготы, которыми пользовались рабочие и служащие соответствующих предприятий. То же самое касалось и репатриантов, работавших в сельском хозяйстве. Правительство СССР обязало директоров предприятий и министерства предоставлять репатриантам работу по специальности и при необходимости переводить с их согласия на другие предприятия и использовать по специальности. Репатриантам, работавшим на предприятиях министерств угольной и лесной промышленности, а также черной металлургии, было разрешено выдавать денежную ссуду на индивидуальное жилищное строительство в размере 15 тыс. руб. с погашением в течение 15 лет и, кроме того, ссуду до 5 тыс. руб. на первоначальное хозяйственное обзаведение с погашением ее в течение пяти лет. Репатрианты, работавшие не там, где проживали их семьи, имели право перевезти их к себе за счет средств предприятия. Репатриированные – бывшие военнопленные пользовались льготами, предусмотренными для демобилизованных воинов. Исполкомы местных Советов депутатов трудящихся, руководители предприятий и учреждений были обязаны предоставлять им работу в месячный срок со дня прибытия к месту жительства. Работа должна была предоставляться с учетом приобретенного опыта в армии и специальности. Бывшим военнопленным, возвратившимся в деревню, исполкомы районных и сельских Советов были обязаны оказывать всемерную помощь в устройстве на работу и обзаведении хозяйством. Возвратившиеся в районы, пострадавшие от фашистской оккупации, и нуждавшиеся в постройке или ремонте жилищ имели право получить бесплатный лесосечный фонд, необходимый для заготовки строительного леса и, кроме того, ссуду от 5 до 10 тыс. руб. на строительство и восстановление жилищ с погашением ее в сроки от 5 до 10 лет. Репатриированные инвалиды имели право на пенсионное обеспечение. Всем им, как и инвалидам Великой Отечественной войны, было предоставлено право ухода с предприятия или из учреждения, при желании переехать к месту постоянного жительства. Всем рабочим и служащим время нахождения на оккупированной территории и в плену в непрерывный стаж работы не засчитывалось, однако общий трудовой стаж не прерывался. Репатриированные многодетные матери с момента возвращения в СССР получали право на пособие и льготы по многодетности на общих основаниях.

Репатриантам было объявлено, что они сохраняются все права граждан СССР, включая избирательное право, трудовое законодательство, социальное страхование. Однако по возвращении домой репатрианты часто сталкивались с ущемлением своих прав. Причем местные органы власти нередко действовали вопреки указаниям из Москвы. Например, в Москве выезд по повестке биржи труда на работу в Германию в качестве «восточного рабочего» склонны были интерпретировать как насильственный угон, а местные власти часто трактовали это как граничащий с предательством добровольный выезд во вражескую страну и не стеснялись демонстрировать перед репатриантами свое подозрительное, презрительное и враждебное к ним отношение. От репатриантов пошел поток писем в различные инстанции с соответствующими жалобами.

4 августа 1945 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «Об организации политико-просветительной работы с репатриированными советскими гражданами», в котором указывалось: «Отдельные партийные и советские работники встали на путь огульного недоверия к репатриируемым советским гражданам. Надо помнить, что возвратившиеся советские граждане вновь обрели все права советских граждан и должны быть привлечены к активному участию в трудовой и общественно-политической жизни»[563]. Это смягчило на местах атмосферу недоверия к репатриантам, но отнюдь её не устранило. Высшее руководство, в отличие от местного, действовало более корректно, но тоже не питало доверия к репатриантам. В повседневной жизни они продолжали подвергаться явной или завуалированной дискриминации, в частности при выдвижении на руководящие должности, при приеме в партию и комсомол, при поступлении в высшие учебные заведения. Военнопленные не считались участниками войны, за исключением тех, кто после освобождения из плена, будучи мобилизованным в Красную Армию, на заключительном этапе войны участвовал в боевых действиях на фронте.

Недоверчивое отношение к репатриантам проистекало из факта их бесконтрольного пребывания в «иностранщине». Миллионы советских военнослужащих – участников похода 1944–1945 гг. в Европу тоже побывали в «иностранщине», но к ним отношение было принципиально иное по причине того, что они воевали за пределами СССР под постоянным и бдительным контролем существовавших при войсках политических и контрразведывательных органов. В ходе репатриации командование партизанских формирований, состоявших из беглых военнопленных и восточных рабочих и действовавших во Франции, Италии, Югославии, Бельгии и других странах, обращалось с просьбами сохранить их в качестве самостоятельных войсковых единиц в Красной Армии, но эти просьбы не удовлетворялись. Основная причина отказа: эти партизанские формирования действовали вне контроля со стороны «компетентных советских органов».

В 1946–1952 гг. из года в год заметно росло подозрительное отношение к репатриантам со стороны политического руководства СССР. Это являлось следствием ведшейся тогда пропаганды по искоренению «низкопоклонства перед Западом» и начавшейся «холодной войны», а с 1948 г. еще и усугубилось развернутой кампанией по борьбе с космополитизмом и иностранщиной. В обществе искусственно нагнетались настроения «шпиономании». Особое недоверие вызывали репатрианты, поступившие из зон действия англо-американских войск.

В ГУЛАГе появилась новая прослойка политических заключенных под названием «падовцы» (производное от ПАД – пропаганда американской демократии). Кроме того, часть репатриантов была обвинена в шпионаже. Органы МГБ и военной контрразведки выявляли среди них лиц, действительно завербованных американскими и английскими спецслужбами, однако имели место и огульные обвинения подобного рода.

Несмотря на возрастание подозрительного отношения к репатриантам, руководство СССР все же воздержалось от крупномасштабных репрессий. Поэтому основная их масса не пострадала даже в этой неблагоприятной для них политической атмосфере. Однако в морально-психологическом плане репатрианты испытывали все больший дискомфорт; сам термин «репатрианты» приобрел в общественном сознании однозначно негативный смысл, и их все чаще стали сторониться как прокаженных.

Отдельные группы репатриантов, к которым руководство СССР испытывало особо сильное недоверие, были репрессированы (чаще всего в форме выселения с отправкой на спецпоселение). Так, в 1951 г. из Западной Украины, Западной Белоруссии и Литвы были выселены вместе с семьями репатрианты – бывшие военнослужащие польской армии Андерса, прибывшие в СССР в 1946–1949 гг. в основном из Англии. Поляков среди репатриантов-«андерсовцев» было сравнительно немного, и подавляющее их большинство составляли украинцы и белорусы. На спецпоселение в Иркутскую область в 1951 г. поступило более 4,5 тыс. «андерсовцев» (включая членов их семей)[564]. Этот контингент находился на спецпоселении до августа 1958 г.

Во время войны освобожденные из вражеского плена военнослужащие в большинстве случаев после непродолжительной проверки восстанавливались на военной службе, причем рядовой и сержантский состав, как правило, – в обычных воинских частях, а офицеры обычно лишались офицерских званий и из них формировались офицерские штурмовые (штрафные) батальоны. В послевоенное время, как отмечалось в мартовском (1946 г.) отчете Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, «освобожденные офицеры направлялись в лагеря НКВД и запасные части Главупраформа Красной Армии для более тщательной проверки и установления категории. После проверки ни в чем не замешанные направлялись в войска для дальнейшего прохождения службы или увольнялись в запас. Остальные направлялись по назначению НКВД (“СМЕРШ”)»[565]. К 1 марта 1946 г. среди военнопленных репатриантов было учтено 123 464 офицера (311 полковников, 455 подполковников, 2346 майоров, 8950 капитанов, 20 864 старших лейтенанта, 51 484 лейтенанта и 39 054 младших лейтенанта)[566].

В соответствии с указанием Главного управления кадров (ГУК) НКО СССР № 1969 от 20 октября 1945 г., офицеры, благополучно прошедшие проверку, направлялись в отдел кадров своего военного округа для восстановления в офицерских званиях и последующего увольнения в запас[567]. Здесь речь шла в основном об офицерах, проходивших проверку в запасных воинских частях, т. е. не являвшихся спецконтингентом. 20 января 1946 г. вышло распоряжение ГУК НКО СССР № 1038, касавшееся офицеров, находившихся в составе спецконтингента в ПФЛ. Согласно этому распоряжению, все бывшие офицеры Красной Армии, находившиеся в плену у противника и прошедшие в ПФЛ установленную проверку по первой категории (не служившие в немецких строевых формированиях, в армии Власова, легионах и полиции), направлялись после проверки в распоряжение начальника отдела кадров соответствующего военного округа. Оформление освобождения и передача проверенных офицеров в распоряжение военных округов производились по спискам, утвержденным начальником ПФЛ и визированным СМЕРШ и ОЧО (оперативно-чекистский отдел) лагеря. По прибытии этих офицеров в отдел кадров военного округа через УСУ ГУК НКО проверялась принадлежность их к офицерскому составу, после чего они увольнялись в запас приказом Военного совета округа[568].

Во вражеском плену находились 83 советских генерала, из них 15 были казнены гитлеровцами (Д. М. Карбышев, И. С. Никитин, В. Н. Сотенский, Г. И. Тхор, С. А. Шевчук, И. М. Шепетов и др.) и еще 10 умерли от ранений, болезней и по другим причинам. По репатриации прибыло в СССР 57 советских генералов. В ходе следствия отчетливо прослеживалась тенденция свалить на них вину за военные поражения в 1941–1942 гг., сделать своего рода «козлами отпущения». Тем не менее не все они были репрессированы. По итогам следствия 23 человека были приговорены к смертной казни, пятеро осуждены на сроки от 10 до 25 лет, двое умерли в тюрьме до суда и 27 репатриированных генералов продолжили службу в армии. Однако командовать войсками им уже не доверяли – их использовали, как правило, на преподавательской работе в учебных военных заведениях. Впоследствии большинство репрессированных генералов было реабилитировано. Восемь генералов (Власов, Жиленков, Малышкин и др.) остаются нереабилитированными[569].

Большинство офицеров-репатриантов после соответствующей проверки были либо восстановлены на военной службе, либо уволены, в запас. Офицеры, служившие в немецкой армии, армии Власова и прочих изменнических формированиях, осуждались по 58-й статье за измену Родине. Статья 193 (воинские преступления) не применялась ни к ним, ни к самому генералу Власову (он был приговорен к смертной казни по совокупности политических преступлений по пунктам 1, 8, 9, 10 и 11 статьи 58-й). Надо отметить, что в ходе проверки применительно к офицерам-репатриантам, на которых не было выявлено серьезного компрометирующего материала, органы госбезопасности и контрразведки, выдерживая принцип неприменения статьи 193, в то же время старались применить к ним статью 58, предъявляя обвинения в шпионаже, антисоветских заговорах и т. п. В 1946–1952 гг. была репрессирована и часть тех офицеров, которые в 1945 г. были восстановлены на службе или уволены в запас. Не оставили в покое и офицеров, которым посчастливилось избежать репрессий, и вплоть до 1953 г. они обязаны были регулярно являться на регистрацию в местные органы МГБ.

После войны военнопленные рядового и сержантского состава, не служившие в немецкой армии или изменнических формированиях, были разбиты на две большие группы по возрастному признаку – демобилизуемые и недемобилизуемые возраста. В 1945 г. после увольнения из армии в запас красноармейцев тех возрастов, на которых распространялся приказ о демобилизации, вслед за ними, как уже отмечалось, были отпущены по домам и военнопленные рядового и сержантского состава соответствующих возрастов. Военнопленные рядового и сержантского состава недемо-билизуемых возрастов подлежали восстановлению на военной службе, но поскольку война закончилась и государству теперь больше требовались рабочие, а не солдаты, то в соответствии со специальным постановлением ГКО от 18 августа 1945 г. «О направлении на работу в промышленность военнослужащих Красной Армии, освобожденных из немецкого плена, и репатриантов призывного возраста»[570] из них были сформированы рабочие батальоны НКО. Кроме того, из числа гражданских репатриантов в эти батальоны были зачислены мужчины недемобилизуемых возрастов, которым по закону надлежало служить в армии (в рабочие батальоны зачислялись те, кто в 1941 г. уже находился в призывном возрасте; те же, кто в 1941 г. находился в допризывном возрасте, а теперь достиг его, призывались на военную службу на общих основаниях). Отправка по месту жительства зачисленных в рабочие батальоны НКО ставилась в зависимость от будущей демобилизации из армии военнослужащих срочной службы соответствующих возрастов.

Хотя рабочие батальоны предназначались только для репатриированных военнопленных и военнообязанных рядового и сержантского состава, фактически же туда было зачислено около 6 тыс. офицеров[571]. В отличие от офицеров, направленных на 6-летнее спецпоселение, эти офицеры не были лишены офицерских званий, а члены их семей – государственных пособий. Это объяснялось тем, что офицеры, направленные на 6-летнее спецпоселение, однозначно считались предателями, а на офицеров, зачисленных в рабочие батальоны НКО, такой ярлык не был навешан. Впрочем, последние в рабочих батальонах пробыли недолго. Согласно директиве Главупраформа Красной Армии № 1/737084с от 26 января 1946 г. репатриированные офицеры, зачисленные в рабочие батальоны НКО и переданные в постоянные кадры промышленности, освобождались от работ и направлялись в распоряжение отделов кадров соответствующих военных округов[572]. Из того, что нам известно о их дальнейшей судьбе, можно заключить, что меньшая их часть была восстановлена на военной службе, а большая часть – уволена в запас (в обоих случаях – с сохранением офицерских званий).

Обозначение «НКО» следует понимать так, что рабочие батальоны входили в систему данного наркомата только в период их формирования, а в дальнейшем направлялись на предприятия и стройки различных других наркоматов (в марте 1946 г. наркоматы были переименованы в министерства) и ведомств и подчинялись последним. По данным на 6 февраля 1946 г., из 578 616 репатриантов, зачисленных в рабочие батальоны, в Наркомат угольной промышленности было передано 256 300 человек, черную металлургию – 102 706, лесную промышленность – 25 500, нефтяную – 27 800, химическую – 15 440, в различные строительные организации – 37 750, на стройки и предприятия в системе НКВД – 3500, в Наркомат электростанций – 10 тыс., Наркомат путей сообщения – 11 тыс., промышленность стройматериалов – 9070, судостроительную промышленность – 2800, резиновую – 2850, бумажную – 5450, рыбную – 8 тыс., слюдяную – 2200, цветную металлургию – 7 тыс., на заготовку дров для Москвы – 10 тыс., в систему «Главсталинградвосстановление» – 12 тыс. и в распоряжение других наркоматов и ведомств – 29 250 человек[573].

География их размещения (данные на 618 305 человек, прошедших через рабочие батальоны до 1 ноября 1946 г.) выглядела так: Украинская ССР – 185 337, Московская область – 54 619, Челябинская – 44 820, Свердловская – 32 738, «Дальстрой» – 31 580, Кемеровская область – 29 047, Молотовская (Пермская) – 28 260, Ростовская – 23 128, Сталинградская – 20 374, Тульская – 12 605, Приморский край – 11 634, Иркутская область – 10 826, Хабаровский край – 9588, Азербайджанская ССР – 9481, Ленинградская область – 9291, Башкирская АССР – 9220, Краснодарский край – 9128, Казахская ССР – 9117, Горьковская область – 6336, другие регионы – 71 176 человек[574]. Таким образом, эта география была весьма широкой, и поэтому нельзя согласиться с бытующим в литературе утверждением, что рабочие батальоны НКО направлялись якобы только в «отдаленные районы страны»[575].

В 1946 г. произошла довольно быстрая трансформация этой категории репатриантов из весьма неясного «арбайтбатальонного» состояния в обычных гражданских рабочих и служащих. По директиве Генерального штаба вооруженных сил СССР от 12 июля 1946 г. рабочие батальоны были расформированы[576], и к этой категории репатриантов стал применяться термин «переведенные в постоянные кадры промышленности». По постановлению Совета Министров СССР от 30 сентября 1946 г. «Об упорядочении использования в промышленности, на строительстве и транспорте репатриантов – бывших военнопленных и военнообязанных и распространении на них льгот, предусмотренных для демобилизованных» на них было полностью распространено действующее законодательство о труде, а также все права и льготы, которыми пользовались рабочие и служащие соответствующих предприятий и строек[577]. Они сохраняли статус полноправных граждан СССР, но без права покинуть определенное государством место работы (не установленное место жительства, как у спецпереселенцев, а именно место работы). За самовольный уход с работы им грозило заключение в ГУЛАГ на срок от 5 до 8 лет (в мае 1948 г. эта мера наказания была снижена – от 2 до 4 месяцев).

В 1946–1948 гг. из Красной (Советской) Армии были демобилизованы военнослужащие ряда возрастов, и соответственно их ровесники, ранее зачисленные в рабочие батальоны, пытались получить разрешение вернуться в места, где они жили до войны. И тут-то выяснилось, что с мечтами об освобождении от работ по достижении демобилизуемого возраста следует распрощаться. Политика в отношении этих людей была совсем иная, а именно: оставить их на постоянном жительстве в тех местах, куда они прибыли в свое время в составе рабочих батальонов. Для этого их склоняли к заключению долгосрочных трудовых договоров, агитировали перевозить свои семьи к себе. Часть репатриантов – бывших «арбайтбатальонников» именно так и поступила, но большинство их такое положение никак не устраивало. Широкий размах приняли самовольные уходы (побеги) с предприятий и строек. Беглецы, число которых исчислялось многими десятками тысяч, рисковали тем, что их могли привлечь к уголовной ответственности за самовольный уход с установленного места работы, но практически риск был не так уж велик, поскольку их не объявляли во всесоюзный розыск, а местный розыск результатов обычно не давал. В распространенный способ освобождения от этих работ вылилось невозвращение из отпусков (поскольку репатриантам – бывшим «арбайтбатальонникам» было объявлено, что они обладают всеми правами советских рабочих и служащих, то, следовательно, они имели право на ежегодный отпуск). Легальным образом возвратиться на свою родину можно было в основном только прибалтам и закавказцам. По решениям Совета Министров СССР от 13 апреля 1946 г., 2 октября 1946 г. и 12 июня 1947 г. на свою родину были возвращены зачисленные в рабочие батальоны репатрианты всех возрастов (кроме немцев, турок-месхетинцев, курдов и некоторых других), являвшиеся жителями Литвы, Латвии, Эстонии, Грузии, Армении и Азербайджана[578].

Уже к началу 1948 г. количество репатриантов, числившихся в постоянных кадрах промышленности, сократилось более чем в два раз. В письме заместителя председателя Госплана СССР Г. Косяченко от 9 марта 1948 г. на имя К. Е. Ворошилова отмечалось: «В настоящее время, по данным министерств, работает на предприятиях и стройках из числа репатриантов в угольной промышленности западных районов около 47 тыс. человек, угольной промышленности восточных районов 69 тыс. человек, черной металлургии 47 тыс. человек, лесной промышленности 12 тыс. человек и в других министерствах в небольших количествах. Госплан СССР считает, что вопрос об освобождении от работы рабочих и служащих из числа репатриированных военнопленных и военнообязанных, переданных для постоянной работы в промышленность и строительство, должен решаться в каждом отдельном случае руководителями предприятий и строек в соответствии с законодательством о труде. Поэтому принимать решение Правительства об освобождении от работы всех бывших репатриантов нет необходимости, тем более, что многие из них заключили трудовые договоры на постоянную работу»[579].

В литературе прослеживается тенденция расценивать рабочие батальоны НКО как якобы форму репрессии. На самом же деле лица, зачисленные в эти батальоны, вместе с направленными к месту жительства и призванными в Красную Армию составляли одну большую нерепрессированную категорию репатриантов. Рабочие батальоны – одна из форм оргнабора рабочей силы, явления в 1940-х гг. в СССР обычного и заурядного. Через различные формы оргнабора рабочей силы в эти годы прошли многие миллионы советских людей, а не одни только репатрианты. Причем люди в массе своей совершенно справедливо воспринимали эти многочисленные мобилизации как суровую необходимость, вызванную обстоятельствами военного и послевоенного времени, а отнюдь не как наказание или репрессии. Задача же сведения части репатриантов в рабочие батальоны и отправки их в организованном порядке на предприятия и стройки состояла не в том, чтобы их якобы наказать, а в том, чтобы удовлетворить запросы промышленных наркоматов, испытывавших острейший дефицит рабочей силы. Поэтому следует признать предвзятым и не соответствующим истине фактическое приравнивание этих лиц к категории репрессированных граждан, данное в оценках двух комиссий – в 1956 г. Комиссией во главе с Г. К. Жуковым, которой Президиум ЦК КПСС поручил разобраться с положением вернувшихся из плена бывших советских военнослужащих, а затем, в 1990-х гг., возглавляемой А. Н. Яковлевым Комиссией по реабилитации жертв политических репрессий[580].

Репрессированными можно считать тех, кто, после зачисления в рабочие батальоны, впоследствии был арестован. По данным на 20 января 1947 г., органами контрразведки, госбезопасности и внутренних дел был «изъят» 18 761 репатриант из числа ранее прошедших через рабочие батальоны, из них 14 284 направлены в ПФЛ и на 6-летнее спецпоселение и 4477 арестованы[581]. Указанное «изъятие» происходило по мере выявления в рабочих батальонах замаскировавшихся власовцев и им подобных.

Мы не можем согласиться и с утверждением, что репатрианты, зачисленные в рабочие батальоны и переданные потом в постоянные кадры промышленности, являются якобы «жертвами принудительного труда». Здесь игнорируется тот факт, что они являлись лицами призывных возрастов и нахождение в рабочих батальонах было одной из разновидностей службы. Определение «жертвы принудительного труда» было бы применимо к упомянутым выше военнопленным 13 старших демобилизуемых возрастов в том случае, если бы их не отпустили домой, а зачислили бы в рабочие батальоны. Но этого не произошло.

В 1945–1946 гг. руководители предприятий часто отличали репатриантов в общей массе «постоянных кадров» только для того, чтобы платить им пониженную зарплату, не спешить с предоставлением им нормального жилья и т. д. Но к началу 1947 г. такое дискриминационное отношение директоров предприятий к своим «постоянным кадрам» из числа репатриантов, главным образом усилиями ведомства Ф. И. Голикова, удалось в основном преодолеть.

Обе указанные комиссии – Г. К. Жукова и А. Н. Яковлева – чрезвычайно исказили и запутали вопрос о численности и составе репатриантов в рабочих батальонах НКО. В действительности до начала 1947 г., т. е. до того момента, когда рабочие батальоны были расформированы и прекратили свое существование, через них прошли около 660 тыс. репатриантов, в том числе примерно 370 тыс. военнопленных и 290 тыс. гражданских лиц (военнообязанных). Однако Комиссия Г. К. Жукова представила дело так, что эти 660 тыс. человек якобы были только бывшими военнопленными, а в такой интерпретации это не просто искажение. Это – фальсификация! Много лет спустя Комиссия А. Н. Яковлева пошла по пути дальнейшего фальсифицирования. Уцепившись за то, что в данных Комиссии Г. К. Жукова говорится только о зачисленных в рабочие батальоны НКО бывших военнопленных, а «число военнообязанных из гражданских репатриантов не указывалось» (на самом деле, как уже отмечено, последние входили в приведенные выше 660 тыс. человек), Комиссия А. Н. Яковлева пустилась в умозрительные подсчеты и, продемонстрировав вопиющую некомпетентность в этом вопросе, совершенно бездоказательно сделала вывод, что всего за 1945–1953 гг. через рабочие батальоны «прошло не менее 1,5 млн советских репатриантов, бывших военнопленных и военнообязанных»[582]. Эти «статистические открытия» поражают своей нелепостью и абсурдностью: спрашивается, откуда в 1947–1953 гг. могли взять для зачисления в рабочие батальоны еще 840 тыс. новых репатриантов (вдобавок к 660 тыс. зачисленным в 1945–1946 гг.), если в этот период (1947–1953) в СССР было репатриировано лишь около 60 тыс. советских граждан, из них большинство направлено к месту жительства? И каким образом в 1947–1953 гг. людей можно было зачислять в рабочие батальоны, если они к началу 1947 г. были ликвидированы и, следовательно, в этот период не существовали?

Советские немцы, возвращенные после войны в СССР в порядке насильственной репатриации, разделили участь своих соплеменников, выселенных в 1941–1942 гг. из бывшей Республики немцев Поволжья и других регионов. Они были направлены в отдаленные районы СССР на спецпоселение. В контингент репатриированных немцев были включены и немцы, выселенные в 1945–1948 гг. из западных регионов СССР. По данным на 1 января 1953 г., на учете спецпоселений состояло 208 388 репатриированных немцев (в это число входили и не побывавшие за границей члены семей репатриированных), из них 42 850 – в Казахстане, 18 023 – Таджикистане, 17 831 –Молотовской (Пермской) области, 13 841 –Алтайском крае, 13 262 – Новосибирской области, 12 076 – Свердловской, 10976 – Архангельской, 10 131 – Коми АССР, 9462 – Вологодской области, 7580 – Удмуртской АССР, 6342 – Костромской области, 5735 – Кировской, 4888 – Кемеровской, 4418 – Иркутской, 4264 – Челябинской, 3200 – Красноярском крае и 23 509 – в других регионах[583]. По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1955 г. они были освобождены из спецпоселения. Однако с них были взяты расписки о том, что они не имеют права возвращаться в прежние места жительства.

Проживавшие на подвергавшейся немецкой оккупации территории Ленинградской области ингерманландцы в течение короткого срока (1943–1945 гг.) дважды подвергались депортации: сначала немцами, потом советским руководством. В 1943–1944 гг. по приказу немецко-фашистского командования происходила тотальная «эвакуация» населения Ленинградской области. Ингерманланды вынуждены были покинуть свои селения и оказались в Эстонии, где были поставлены перед выбором: эвакуация либо в Германию, либо в Финляндию. Они предпочли Финляндию. После подписания 19 сентября 1944 г. Соглашения о перемирии между СССР, Великобританией и Финляндией началась массовая репатриация этих лиц в СССР. По постановлению ГКО от 19 ноября 1944 г. они направлялись на постоянное жительство в Ярославскую, Калининскую, Новгородскую, Псковскую и Великолукскую области[584]. Спецпереселенческий статус на них не был распространен. Репатриированные ингерманландцы фактически превратились в административно высланных, без права возвращения на свою историческую родину.

В мартовском (1946 г.) отчете Управления репатриации было указано число репатриированных ингерманландцев – 43 246 человек. Во всех других документах указанного ведомства отмечалось, что к этому времени из Финляндии вернулось 55 942 ингерманландца, из них 19 336 расселено в Ярославской области, 14 169 – Калининской, 10 513 – Новгородской, 6335 – Псковской и 5589 – в Великолукской области[585]. Расхождение в документах ведомства Ф. И. Голикова в определении численности репатриированных ингерманландцев (43 246 и 55 942) объясняется тем, что в первом случае учитывались только этнические ингерманландцы, а во втором – вместе с представителями других национальностей, репатриированными из Финляндии и направленными с ингерманландцами на поселение в указанные области.

К концу 1940-х гг. стало ясно, что затея по насильственному расселению репатриированных из Финляндии ингерманландцев в Ярославской, Калининской, Новгородской, Псковской и Великолукской областях провалилась. В течение 1945–1948 гг. подавляющее их большинство самовольно покинуло установленные места жительства. Поскольку они не имели спец-переселенческого статуса, то местные органы МВД не могли объявлять их в розыск. Однако возвратиться в Ленинградскую область ингерманландцы не могли – за этим строго следили. Поэтому они по большей части расселились в соседних с этой областью районах Эстонской и Карело-Финской ССР, в родственной им этнокультурной среде. Следует признать, что все эти действия по «очищению» территории Ленинградской области от её коренных жителей – ингерманландцев по современному международному праву квалифицируются как этническая чистка и входят в разряд гуманитарных преступлений.

Указанным постановлением ГКО от 18 августа 1945 г. был узаконен перевод на спецпоселение сроком на 6 лет лиц, служивших в армиях противника, изменнических формированиях, полиции и т. п. Это касалось основной массы спецконтингента, содержавшегося в ПФЛ и ИТЛ. Такое решение было для этих людей подлинным спасением, так как согласно статье 193 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР за переход военнослужащих на сторону врага в военное время предусматривалось только одно наказание – смертная казнь с конфискацией имущества. Статья 193 к ним не применялась, и этот коллаборационистский контингент направлялся на 6-летнее спецпоселение без привлечения к уголовной ответственности. Под постановлением ГКО от 18 августа 1945 г. стоит подпись И. В. Сталина[586]. Следовательно, это было его личное обдуманное решение именно так распорядиться судьбой рядовой «власовской» массы.

По состоянию на 1 января 1946 г. в ПФЛ и ИТЛ насчитывалось 228 018 человек спецконтингента, из них в ПФЛ – 125 812 и ИТЛ – 102 206. В ПФЛ строек НКВД находилось 45 162 человека (Медвежегорский № 313 – 9195, Минеевский № 318 – 1556, Московский № 319 – 3055, Коломенский № 322 – 7102, Киевский № 327 – 1716, Тарусский № 328–366, Перовский № 329 – 2593, Кутаисский № 331 – 7553, Лива-дийский № 332–543, ГУАС НКВД Грозненской обл. – 915, Сталинградское лаготделение № 2 – 298, Ленинабадский № 333 – 7200, Омутнинское лаготделение – 510, Главпромстрой № 334–2560 человек). В смешанных ПФЛ находилось 10 354 человека (Таллинский № 316 – 2411 и Подольский № 174 – 7943 человека). В ПФЛ угольной промышленности содержалось 61 907 человек (Шахтинский № 048–555, Петровский № 240 – 9466, Угольный № 283 – 8316, Березниковский № 302 – 16 191, Тульский № 308 – 5234, Ворошиловградский № 310 –1447, Кемеровский № 314 – 4040, Прокопьевский № 315 – 16 658 человек). В других ПФЛ находилось 8389 человек (Калининский № 140 – 1801, Харьковский № 258 – 1996, Северо-Уральский № 305–773, Дубровский № 317 – 1820, Орехово-Зуевский № 325 – 1999 человек). Остальной спецконтенгент содержался в ИТЛ ГУЛАГа, в том числе в Печорлаге – 8406, Воркутлаге – 13 320, на строительстве № 500–15 ООО, в Норильлаге – 10 399, Ягринлаге – 389, Дальстрое – 34 680, Соликамстрое – 918, Ухтинлаге – 5716, БАМе – 1000, Усольлаге – 9320 и Устьвымлаге – 3058 человек[587].

В 1946–1947 гг. численность спецконтингента, проходившего проверку в ПФЛ и ИТЛ, быстро сокращалась (главным образом в связи с массовым переводом этих людей на 6-летнее спецпоселение). К 1 января 1948 г. количество проверяемого в ПФЛ и ИТЛ спецконтингента уменьшилось до 2923 человек[588].

Коллаборационистский контингент, направлявшийся на 6-летнее спецпоселение, по учету Отдела спецпоселений МВД СССР и 9-го управления МГБ СССР условно и коротко назывался – «власовцы». Динамика их направления на поселение выглядела следующим образом: 1945 г. – 4985, 1946 г. – 132 479, 1947 г. – 30 751, 1948 г. – 4575, 1949 г. – 3705, 1950 г. – 2078, январь – июнь 1951 г. – 316 человек, и всего с 1945 г. по 1 июля 1951 г. получается 177 573 человека[589]. Уже на спецпоселении выяснилось, что в этот контингент были включены тысячи людей, которые, строго говоря, не находились на военной или полицейской службе у противника, а именно: лица, работавшие в немецких воинских частях конюхами, истопниками, плотниками и т. п., рядовые участники созданных немцами различных трудовых формирований и др. Причем в директиве МВД СССР № 97 от 20 апреля 1946 г. «О порядке оформления материалов и направления для расселения на положении спецпереселенцев лиц, служивших в немецкой армии, “власовцев”, легионеров и полицейских» прямо запрещалось направлять этих людей на 6-летнее спецпоселение, и они подлежали освобождению[590]. До 1 июля 1948 г. из спецпоселения были освобождены 8943 человека как ошибочно причисленные к власовцам и лицам, служившим в немецких строевых формированиях[591].

В составе спецпоселенцев «власовцев» имелась и прослойка офицеров. По нашим оценкам, их было примерно 7–8 тыс., что составляло около 7 % офицеров, выявленных среди репатриированных военнопленных. Встает вопрос: если офицеры «власовцы» осуждались по 58-й статье как изменники Родине и отбывали наказание в лагерях и тюрьмах, то как могла образоваться офицерская прослойка в составе лиц, определенных на 6-летнее спецпоселение? Здесь имела место одна тонкость, связанная с разными критериями вынесения решения о предании суду или же о направлении на 6-летнее спецпоселение солдат и офицеров. В специальной инструкции, имевшейся у начальников ПФЛ и других проверочных органов, относительно солдат, подпадавших для перевода на 6-летнее спецпоселение, было записано следующее: «Лица, служившие в немецкой армии, в специальных немецких строевых формированиях (исключая трудовые), “власовцы”, полицейские и легионеры»[592]. Относительно же офицеров, которых можно было не отдавать под суд по 58-й статье, а ограничиться переводом на 6-летнее спецпоселение, в той же инструкции было сказано: «Служившие в немецких строевых формированиях»[593]. Причем оговорка «исключая трудовые» была снята. Считалось, что эти офицеры добровольно работали в трудовых формированиях за дополнительное питание, сигареты и т. п. (у немцев действительно имел место принцип добровольности участия пленных офицеров на работах, который, правда, соблюдался не всегда), чего нельзя было инкриминировать солдатам, которых, не спрашивая их, немцы в принудительном порядке под конвоем гоняли на всякие работы. По специальному постановлению СНК СССР № 2678–735с от 22 октября 1945 г. эти офицеры были лишены офицерских званий[594], а по приказу НКО СССР № 1046 от 5 февраля 1946 г. направлялись на 6-летнее спецпоселение в Коми АССР[595].

На спецпоселении численность контингента «власовцы» постоянно снижалась. Часть их уже на спецпоселении была арестована и переведена в лагеря, колонии и тюрьмы. Весьма высоким у них был уровень смертности – за 1946–1952 гг. умерло почти 9 тыс. человек[596]. Тысячи людей были освобождены или бежали. 1 января 1949 г. на учете спецпоселений состояли 135 319 «власовцев», из них в системе «Дальстроя» (Магадан)–28 366, в Кемеровской обл. – 19 693, Молотовской –15 355, Коми АССР – 8219, Иркутской обл. – 8064, Красноярском крае – 6233, Карело-Финской ССР – 5925, Таджикской ССР – 5772, Якутской АССР – 4048, Приморском крае – 3676, Амурской обл. – 3185, Киргизской ССР – 2974, Хабаровском крае – 2692, Читинской обл. – 2369, Башкирской АССР – 2263, Бурят-Монгольской АССР – 2142, Мурманской обл. – 1793 и в других регионах – 12 550 человек[597].

В марте 1949 г. национальный состав 112 882 находившихся в наличии спецпоселенцев «власовцев» (без арестованных и бежавших) выглядел так: русские – 54 256, украинцы – 20 899, белорусы – 5432, грузины – 3705, армяне – 3678, узбеки – 3457, азербайджанцы – 2932, казахи – 2903, немцы – 2836, татары – 2470, чуваши – 807, кабардинцы – 640, молдаване – 637, мордва – 635, осетины – 595, таджики – 545, киргизы – 466, башкиры – 449, туркмены – 389, поляки – 381, калмыки – 335, адыгейцы – 201, черкесы – 192, лезгины – 177, евреи – 171, караимы– 170, удмурты– 157, латыши –150, марийцы –137, каракалпаки – 123, аварцы – 109, кумыки – 103, греки – 102, болгары – 99, эстонцы – 87, румыны – 62, ногайцы – 59, абхазцы – 58, коми – 49, даргинцы – 48, финны – 46, литовцы – 41 и другие – 2095 человек[598].

В приведенном национальном составе бросается в глаза одна странность – крайне незначительное количество латышей, эстонцев и литовцев (менее 300 человек), а их, по идее, должны были бы быть десятки тысяч. Но ничего странного в этом нет, так как с прибалтами случилась особая история. По постановлению Совмина СССР от 13 апреля 1946 г. «О возвращении на родину репатриантов – латышей, эстонцев и литовцев» лица этих национальностей – постоянные жители прибалтийских республик, служившие по мобилизации в немецкой армии, легионах и полиции в качестве рядовых и младшего командного состава, освобождались от перевода на 6-летнее спецпоселение и из ПФЛ и ИТЛ подлежали направлению в Прибалтику[599]. По состоянию на 10 мая 1946 г., в составе спецконтингента, содержавшегося в ПФЛ и ИТЛ, насчитывалось 38 512 прибалтов (в ПФЛ – 20 106, в ИТЛ – 18 406), из них 29 705 латышей, 4815 литовцев и 3992 эстонца. Лиц непризывных возрастов, подлежавших направлению к месту жительства их семей, было 24 659, а лиц призывных возрастов, подлежавших направлению на стройки и в промышленность прибалтийских республик, – 13 853[600]. В общей сложности к 20 января 1947 г. в Прибалтику из ПФЛ, ИТЛ, спецпоселения и рабочих батальонов было возвращено 40 416 латышей, литовцев и эстонцев[601].

К концу 1952 г. большинство спецпоселенцев «власовцев» было снято с учета спецпоселений по истечении 6-летнего срока. С них брались расписки о том, что им нельзя проживать в Москве, Ленинграде, Киеве, запретных зонах пограничной полосы и других режимных местностях, а также в Литовской, Латвийской, Эстонской, Молдавской ССР, западных областях Украинской и Белорусской ССР[602]. Лица немецкой, калмыцкой, чеченской, ингушской, балкарской, карачаевской, греческой и крымскотатарской национальностей, выявленные среди «власовцев», были переведены на спецпоселение навечно (в 1954 г. это решение было отменено). Часть «власовцев» русской, украинской и других национальностей, занятых на незавершенных строительных объектах, была временно оставлена на учете спецпоселений. В течение 1953–1955 гг. они освобождались из спецпоселения по мере завершения того или иного строительства. Окончательно этот контингент спецпоселенцев перестал существовать осенью 1955 г., когда еще остававшиеся на спецпоселений «власовцы» были освобождены по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

По нашему мнению, к середине 1950-х гг. в основном завершился непростой и противоречивый процесс реинтеграции репатриированных перемещенных лиц в советское общество.

Глава десятая

О МАСШТАБАХ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ В СССР. СКВОЗЬ ДЕБРИ СПЕКУЛЯЦИЙ, ИЗВРАЩЕНИЙ И МИСТИФИКАЦИЙ

Человеческая жизнь бесценна. Убийство невинных людей нельзя оправдать – будь то один человек или миллионы. Но исследователь не может ограничиваться нравственной оценкой исторических событий и явлений. Его долг – воскрешение подлинного облика нашего прошлого. Тем более, когда те или иные его аспекты становятся объектом политических спекуляций. Все это в полной мере относится к проблеме статистики (масштаба) политических репрессий в СССР. В настоящей статье сделана попытка объективно разобраться в этом остром и болезненном вопросе.

К концу 1980-х гг. историческая наука оказалась перед острой необходимостью доступа к секретным фондам силовых ведомств (бывшим и настоящим), так как в литературе, по радио и телевидению постоянно назывались разные оценочные, виртуальные цифры репрессий, ничем не подтвержденные, и которых нам, профессиональным историкам, нельзя было вводить в научный оборот без соответствующего документального подтверждения.

Во второй половине 1980-х гг. на какое-то время сложилась несколько парадоксальная ситуация, когда снятие запрета на публикацию работ и материалов по этой теме сочеталось с традиционным недостатком Источниковой базы, так как соответствующие архивные фонды по-прежнему были закрыты для исследователей. По своему стилю и тональности основная масса публикаций периода горбачевской перестройки (да и позднее тоже) носила, как правило, резко разоблачительный характер, находясь в русле развернутой тогда пропагандистской антисталинской кампании (мы имеем прежде всего в виду многочисленные публицистические статьи и заметки в газетах, журнале «Огонек» и т. п.). Скудность конкретно-исторического материала в этих публикациях с лихвой перекрывалась многократно преувеличенной «самодельной статистикой» жертв репрессий, поражавшей читательскую аудиторию своим гигантизмом.

В начале 1989 года по решению Президиума Академии наук СССР была создана комиссия Отделения истории АН СССР во главе с членом-корреспондентом Академии наук Ю. А. Поляковым по определению потерь населения. Будучи в составе этой комиссии, мы в числе первых историков получили доступ к ранее не выдававшейся исследователям статистической отчетности ОГПУ–НКВД – МВД – МГБ, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР, находившейся на специальном хранении в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР), переименованном ныне в Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

Комиссия Отделения истории действовала в конце 80-х – начале 90-х гг., и уже тогда нами была опубликована серия статей по статистике репрессий, заключенных, спецпоселенцев, перемещенных лиц и т. д.’ В дальнейшем и до настоящего времени мы продолжали эту работу.

Еще в начале 1954 г. в МВД СССР была составлена справка на имя Н. С. Хрущева о числе осужденных за контрреволюционные преступления, то есть по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик, за период 1921–1953 гг. (Документ подписали три человека – Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов и министр юстиции СССР К. П. Горшенин.)

В документе говорилось, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 г. по настоящее время, то есть до начала 1954 г., за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 чел., в том числе к высшей мере наказания – 642 980[603].

В конце 1953 г. в МВД СССР была подготовлена еще одна справка. В ней на основе статистической отчетности 1-го спецотдела МВД СССР называлось число осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления за период с 1 января 1921 г. по 1 июля 1953 г. – 4 060 306 человек (5 января 1954 г. на имя Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева было послано письмо за подписью С. Н. Круглова с содержанием этой информации).

Эта цифра слагалась из 3 777 380 осужденных за контрреволюционные преступления и 282 926 – за другие особо опасные государственные преступления. Последние были осуждены не по 58-й, а по другим приравненным к ней статьям; прежде всего по пп. 2 и 3 ст. 59 (особо опасный бандитизм) и ст. 193–24 (военный шпионаж). К примеру, часть басмачей была осуждена не по 58-й, а по 59-й статье (см. таблицу № 1).

Таблица 1

Число осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления в 1921–1953 гг.

Годы

Всего осужденных (чел.)

В том числе

Высшая мера

Лагеря, колонии и тюрьмы

Ссылка и высылка

Прочие меры

1921

35 829

9701

21 724

1817

2587

1922

6003

1962

2656

166

1219

1923

4794

414

2336

2044

–

1924

12 425

2550

4151

5724

–

1925

15 995

2433

6851

6274

437

1926

17 804

990

7547

8571

696

1927

26 036

2363

12 267

11 235

171

1928

33 757

869

16211

15 640

1037

1929

56 220

2109

25 853

24 517

3741

1930

208 069

20 201

114 443

58 816

14 609

1931

180 696

10 651

105 683

63 269

1093

1932

141 919

2728

73 946

36 017

29 228

1933

239 664

2154

138 903

54 262

44 345

1934

78 999

2056

59 451

5994

11 498

1935

267 076

1229

185 846

33 601

46 400

1936

274 670

1118

219418

23 719

30 415

1937

790 665

353 074

429 311

1366

6914

1938

554 258

328 618

205 509

16 842

3289

1939

63 889

2552

54 666

3783

2888

1940

71 806

1649

65 727

2142

2288

1941

75 411

8011

65 000

1200

1210

1942

124 406

23 278

88 809

7070

5249

1943

78 441

3579

68 887

4787

1188

1944

75 109

3029

70 610

649

821

1945

123 248

4252

116681

1647

668

1946

123 294

2896

117 943

1498

957

1947

78 810

1105

76 581

666

458

1948

73 269

–

72 552

419

298

1949

75 125

–

64 509

10316

300

1950

60 641

475

54 466

5225

475

1951

54 775

1609

49142

3425

599

1952

28 800

1612

25 824

773

591

1953 (1-е полугодие)

8403

198

7894

38

273

Итого

4 060 306

799455

2 634 397

413 512

215 942

Примечание: В период с июня 1947 г. по январь 1950 г. в СССР была отменена смертная казнь. Этим объясняется отсутствие смертных приговоров в 1948–1949 гг. Под прочими мерами наказания имелись в виду зачет времени нахождения под стражей, принудительное лечение и высылка за границу.

Следует иметь в виду, что понятия «арестованные» и «осужденные» не являются тождественными. В общую численность осужденных не входят те арестованные, которые в ходе предварительного следствия, т. е. до осуждения, умерли, бежали или были освобождены.

Вплоть до конца 1980-х гг. в СССР эта информация являлась государственной тайной. Впервые подлинная статистика осужденных за контрреволюционные преступления (3 777 380 за 1921–1953 гг.) была опубликована в сентябре 1989 г. в статье В. Ф. Некрасова в «Комсомольской правде». Затем более подробно эта информация излагалась в статьях А. Н. Дугина (газета «На боевом посту», декабрь 1989 г.), В. Н. Земскова и Д. Н. Нохотович («Аргументы и факты», февраль 1990 г.), в других публикациях В. Н. Земскова и А. Н. Дугина. Число осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления (4 060 306 за 1921–1953 гг.) впервые было обнародовано в 1990 г. в одной из статей члена Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлева в газете «Известия». Более подробно эту статистику (I спецотдела МВД), с динамикой по годам, опубликовал в 1992 г. В. П. Попов в журнале «Отечественные архивы»[604].

Мы специально привлекаем внимание к этим публикациям, потому что именно в них содержится подлинная статистика политических репрессий. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. они являлись, образно говоря, каплей в море по сравнению с многочисленными публикациями иного рода, в которых назывались недостоверные цифры, как правило, многократно преувеличенные.

Реакция общественности на публикацию подлинной статистики политических репрессий была неоднозначной. Нередко высказывались предположения, что это фальшивка. Известный публицист А. В. Антонов-Овсеенко, акцентируя внимание на том, что эти документы подписывали такие заинтересованные лица, как Руденко, Круглов и Горшенин, внушал в 1991 г. читателям «Литературной газеты»: «Служба дезинформации была на высоте во все времена. При Хрущеве тоже… Итак, за 32 года – менее четырех миллионов. Кому нужны такие преступные справки, понятно»[605]. Несмотря на уверенность А. В. Антонова-Овсеенко, что эта статистика является дезинформацией, мы позволим себе смелость утверждать, что он ошибается. Это подлинная статистика, составленная путем суммирования за 1921–1953 гг. соответствующих данных, имеющихся в I спецотделе. Этот спецотдел, входивший в разное время в структуру ОГПУ, НКВД, МГБ (с 1953 г. и по настоящее время – МВД), занимался сбором полной информации о числе осужденных по политическим мотивам у всех судебных и внесудебных органов. I спецотдел – это орган не дезинформации, а сбора всеобъемлющей объективной информации.

Вслед за А. В. Антоновым-Овсеенко с резкой критикой в наш адрес выступил в 1992 г. другой известный публицист – Л. Э. Разгон[606]. Смысл обвинений Антонова-Овсеенко и Разгона сводился к тому, что, мол, В. Н. Земсков занимается фальсификацией, оперируя сфабрикованной статистикой, и что документы, которыми он пользуется, будто бы недостоверны и даже фальшивы. Причем Разгон намекал на то, что Земсков причастен к изготовлению этих фальшивых документов. При этом они не смогли подкрепить подобные обвинения сколько-нибудь убедительными доказательствами. Мои ответы на критику Антонова-Овсеенко и Разгона в наш адрес были опубликованы в 1991–1992 гг. в академических журналах «История СССР» и «Социологические исследования»[607].

Резкое неприятие Антоновым-Овсеенко и Разгоном наших публикаций, опирающихся на архивные документы, вызывалось также их стремлением «спасти» свою «самодельную статистику», не подтверждавшуюся никакими документами и являвшуюся не более чем плодом их собственного фантазирования. Так, Антонов-Овсеенко еще в 1980 г. опубликовал в США на английском языке книгу «Портрет тирана», где назвал число арестованных по политическим мотивам только за период 1935–1940 гг. – Л8,8 млн человек[608]. Наши же публикации, с опорой на архивные документы, прямо разоблачали эту «статистику» как чистое шарлатанство. Отсюда и проистекали их, Антонова-Овсеенко и Разгона, неуклюжие попытки представить дело так, что их «статистика» правильная, а Земсков якобы является фальсификатором и публикует сфабрикованную статистику.

Со стороны Л. Э. Разгона была предпринята попытка противопоставить архивным документам свидетельства репрессированных сотрудников НКВД, с которыми он общался в заключении. По словам Разгона, «в начале 1940 года встретившийся мне на одной из пересылок бывший начальник финансового отдела НКВД на вопрос: “Сколько же посадили?” – призадумался и ответил: знаю, что на 1 января 1939 года в тюрьмах и лагерях находилось около 9 миллионов живых заключенных»[609]. Нам, профессиональным историкам, прекрасно известно, насколько сомнительна подобного рода информация и как опасно вводить ее в научный оборот без тщательной проверки и перепроверки. Детальное изучение текущей и сводной статистической отчетности НКВД привело, как и следовало ожидать, к опровержению указанного «свидетельства» – в действительности в начале 1939 г. в лагерях, колониях и тюрьмах насчитывалось около 2 млн заключенных, из них 1 млн 317 тыс. – в лагерях[610].

Попутно заметим, что общее число заключенных во всех местах лишения свободы (лагеря, колонии, тюрьмы) на определенные даты редко когда превышало 2,5 млн. Обычно оно колебалось в разные периоды от 1,5 млн до 2,5 млн. Наивысшее количество заключенных за всю советскую историю нами зафиксировано по состоянию на 1 января 1950 г. – 2 760 095 человек, из них 1 416 300 – в лагерях, 1 145 051 – в колониях и 198 744 – в тюрьмах[611].

Поэтому нельзя всерьез воспринимать, к примеру, утверждения того же А. В. Антонова-Овсеенко, что после войны в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось 16 млн заключенных[612]. Надо понимать, что на ту дату, которую имеет в виду Антонов-Овсеенко (1946 г.), в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось не 16 млн, а 1,6 млн заключенных. Следует все-таки обращать внимание на запятую между цифрами.

Главную причину роста численности заключенных в конце 1940-х – начале 1950-х гг. следует усматривать в успехах правоохранительных органов в борьбе с уголовной преступностью. Это – положительный результат деятельности плеяды прототипов Жеглова и Шарапова из телевизионного фильма «Место встречи изменить нельзя», их успехов в обуздании распоясавшейся уголовной стихии. Что касается политических репрессий, то таковые, конечно, тогда тоже имели место, но по своим масштабам, как это видно из таблиц 1 и 3, намного уступали уровню 1937–1938 гг.

А. В. Антонов-Овсеенко и Л. Э. Разгон были бессильны предотвратить массовый ввод в научный оборот архивных документов, включая и ненавистную им статистику репрессий. Данное направление исторической науки стало прочно опираться на документальную архивную базу (и не только в нашей стране, но и за рубежом). В этой связи в 1999 г. А. В. Антонов-Овсеенко, по-прежнему пребывая в глубоко ошибочном убеждении, что опубликованная Земсковым статистика является фальшивой, а его, Антонова-Овсеенко, «собственная статистика» якобы правильной (в действительности чудовищно извращенной), вновь с прискорбием констатировал: «Служба дезинформации была на высоте во все времена. Жива она и в наши дни, иначе как объяснить “сенсационные” открытия В. Н. Земскова? К сожалению, явно сфальсифицированная (для архива) статистика облетела многие печатные издания и нашла сторонников среди ученых»[613]. Этот «крик души» был не более чем гласом вопиющего в пустыне, бесполезным и безнадежным (для Антонова-Овсеенко). Идея «явно сфальсифицированной (для архива) статистики» уже давно воспринимается в ученом мире как на редкость нелепая и абсурдная; подобные оценки не вызывают иной реакции, кроме недоумения и иронии.

Таков был закономерный результат схватки между профессионализмом и дилетантизмом – ведь в конечном итоге профессионализм обязан победить. «Критика» Антонова-Овсеенко и Разгона в наш адрес находилась тогда в общем русле наступления воинствующего дилетантизма с целью подмять под себя историческую науку, навязать ей свои правила и приемы научного (вернее: псевдонаучного) исследования, с профессиональной точки зрения совершенно неприемлемые.

Свою лепту в фальсификацию вопроса о численности заключенных внес и Н. С. Хрущев, который написал в своих мемуарах: «… Когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 млн человек»[614]. Если даже понимать термин «лагеря» широко, включая в него также колонии и тюрьмы, то и с учетом этого в начале 1953 г. насчитывалось около 2,6 млн заключенных[615]. В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) хранятся копии докладных записок руководства МВД СССР на имя Н. С. Хрущева с указанием точного числа заключенных, в том числе и на момент смерти И. В. Сталина. Следовательно, Н. С. Хрущев был прекрасно информирован о подлинной численности заключенных и преувеличил ее почти в четыре раза преднамеренно.

Большой резонанс в обществе вызвала публикация Р. А. Медведева в «Московских новостях» (ноябрь 1988 г.) о статистике жертв сталинизма[616]. По его подсчетам, за период 1927–1953 гг. было репрессировано около 40 млн человек, включая раскулаченных, депортированных, умерших от голода в 1933 г. и др. В 1989–1991 гг. эта цифра была одной из наиболее популярных при пропаганде преступлений сталинизма и довольно прочно вошла в массовое сознание.

На самом деле такого количества (40 млн) не получается даже при самом расширенном толковании понятия «жертвы репрессий». В эти 40 млн Р. А. Медведев включил 10 млн раскулаченных в 1929–1933 гг. (в действительности их было около 4 млн), почти 2 млн выселенных в 1939–1940 гг. поляков (в действительности – около 380 тыс.), и в таком духе абсолютно по всем составляющим, из которых слагалась эта астрономическая цифра.

Однако эти 40 млн скоро перестали удовлетворять «растущим потребностям» определенных политических сил в очернении отечественной истории советского периода. В ход пошли «изыскания» американских и других западных советологов, согласно которым в СССР от террора и репрессий погибли 50–60 млн человек. Как и у Р. А. Медведева, все составляющие подобных расчетов были чрезвычайно завышены; разница же в 10–20 млн объяснялась тем, что Р. А. Медведев начинал отсчет с 1927 г., а западные советологи – с 1917 г. Если Р. А. Медведев оговаривал в своей статье, что репрессии не всегда смерть, что большая часть раскулаченных осталась жива, что из репрессированных в 1937–1938 гг. расстреляна меньшая часть и т. д., то ряд его западных коллег называл цифру в 50–60 млн человек как физически истребленных и умерших в результате террора, репрессий, голода, коллективизации и др. Словом, потрудились над выполнением заказов политиков и спецслужб своих стран с целью дискредитировать в наукообразной форме своего противника по «холодной войне», не гнушаясь фабриковать прямую клевету.

Это, конечно, не означает, что в зарубежной советологии не было исследователей, старавшихся объективно и добросовестно изучать советскую историю. Крупные ученые, специалисты по советской истории А. Гетти (США), С. Виткрофт (Австралия), Р. Дэвис (Англия), Г. Риттершпорн (Франция) и некоторые другие подвергали открытой критике исследования большинства советологов и доказывали, что в действительности число жертв репрессий, коллективизации, голода и т. д. в СССР было значительно меньше[617].

Однако труды именно этих зарубежных ученых с их несравненно более объективной оценкой масштабов репрессий у нас в стране замалчивались. В массовое сознание активно внедрялось только то, что содержало недостоверную, многократно преувеличенную статистику репрессий. И мифические 50–60 млн скоро затмили собой в массовом сознании роймедве-девские 40 миллионов.

Поэтому, когда председатель КГБ СССР В. А. Крючков в своих выступлениях по телевидению называл подлинную статистику политических репрессий (он неоднократно приводил данные по учету в КГБ СССР за 1930–1953 гг. – 3 778 234 осужденных политических, из них 786 098 приговоренных к расстрелу)[618], то многие в буквальном смысле не верили своим ушам, полагая, что ослышались. Журналист А. Мильчаков в 1990 г. делился с читателями «Вечерней Москвы» своим впечатлением от выступления

В. А. Крючкова: «…И дальше он сказал: таким образом, о десятках миллионов не может быть и речи. Не знаю, сделал ли он это сознательно. Но я знаком с последними широко распространенными исследованиями, которым верю, и прошу читателей “Вечерней Москвы” еще раз внимательно прочитать произведение А. Н. Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”, прошу ознакомиться с опубликованными в “Московском комсомольце” исследованиями известнейшего нашего ученого-литературоведа И. Виноградова.

Он называет цифру в 50–60 миллионов человек. Хочу обратить внимание и на исследования американских советологов, которые подтверждают эту цифру. И я в ней глубоко убежден»[619].

Комментарии, как говорится, излишни. Недоверие было проявлено только к документально подтвержденной информации и безмерное доверие – к информации противоположного свойства.

Можно констатировать, что информационное противостояние Крючков – Мильчаков в плане влияния на массовое сознание завершилось победой последнего. Почему так произошло? Мильчаков довольно эффектно встал в позу «борца за историческую правду» (на самом деле все было с точностью до наоборот – он в данном случае осознанно или не совсем осознанно выступал как борец за историческую неправду). Ни Солженицын, ни американские советологи, на которых ссылался Мильчаков, не имели доступа в советские секретные архивы, и, следовательно, вся их «статистика» является не более чем плодом их собственного фантазирования. Это понятно профессиональным историкам, но далеко не всем из многомиллионной читательской аудитории, и на их недостаточной компетентности активно спекулировали Мильчаков и ему подобные. На этой зыбкой «Источниковой» базе (фактически у него не было никакой источниковой базы) Мильчаков в эмоциональной форме, не без использования действенных методов «психологической войны», как бы «опроверг» те цифры (в действительности достоверные), которые называл Крючков. Это был один из методов обработки общественного сознания, чем-то похожий на зомбирование, по результатам которого подлинная, зафиксированная в документах статистика репрессий в сознании людей отторгалась.

Однако и это еще не было пределом оболванивания общественности. В июне 1991 г. в «Комсомольской правде» было опубликовано интервью А. И. Солженицына испанскому телевидению в 1976 г. Из него мы узнаем следующее: «Профессор Курганов косвенным путем подсчитал, что с 1917 года по 1959 только от внутренней войны советского режима против своего народа, то есть от уничтожения его голодом, коллективизацией, ссылкой крестьян на уничтожение, тюрьмами, лагерями, простыми расстрелами, – только от этого у нас погибло, вместе с нашей гражданской войной, 66 миллионов человек… По его подсчетам, мы потеряли во Второй мировой войне от пренебрежительного, от неряшливого ее ведения 44 миллиона человек! Итак, всего мы потеряли от социалистического строя – 110 миллионов человек!»[620]

На волне этой псевдосенсационной и лживой «статистики» родилась и стала довольно активно пропагандироваться (особенно в публицистике) идея «геноцида собственного народа». Отчасти подобная «идея» (как бы в виде вируса, разъедающего здоровый организм) проникла и в научную среду. Но, если руководствоваться элементарным здравым смыслом, надо понимать: сам термин «геноцид» предполагает, что территория СССР в конечном счёте должна была стать почти безлюдной. Однако Всесоюзная перепись населения 1959 г. показала, что тогда в СССР жило даже больше людей, чем до Великой Отечественной войны. И как же в свете этого быть с идеей «геноцида собственного народа»? Ведь само понятие «геноцид» означает тотальное или почти тотальное физическое истребление людей! Для нас совершенно очевидно, что идея «геноцида собственного народа» придумана в определенных политических и пропагандистских целях и входит в арсенал клеветнических измышлений озлобленных антисоветчиков. Чаще всего в качестве примера «геноцида собственного народа» приводится смертность от голода в 1933 г. – дескать, это «заранее планировалось». На самом же деле, конечно, такого «планирования» не существовало. Для Политбюро и Правительства разразившийся тогда голод являлся непредвиденным неприятным сюрпризом, и реакция на это была при тогдашних нравах обычной и стандартной: «найти и покарать виновных». В качестве «козлов отпущения» оказались 10 руководящих работников Наркомата земледелия, которые были приговорены к расстрелу якобы за организацию голода в стране[621]. На этом примере видно, что политическое руководство СССР в лице И. В. Сталина и его окружения не только не планировало «геноцида собственного народа», но и лица, только заподозренные в чём-то подобном, несли суровое наказание, вплоть до расстрела.

Формулировкой «от пренебрежительного, от неряшливого ее ведения» А. И. Солженицын все людские потери в Великой Отечественной войне фактически приравнял к умершим и погибшим в результате коллективизации и голодомора, которые многими историками и публицистами включаются в число жертв политического террора и репрессий. Мы же склонны решительно дистанцироваться от подобного приравнивания.

Оценка этих потерь в 44 млн человек, конечно, чрезвычайно завышена. К общепринятой в последнее время оценке в 27 млн, вошедшей во многие учебники, мы тоже относимся скептически, считая ее завышенной. Не беря в расчет обычную ежегодную смертность населения (а также снижение рождаемости), мы пытались установить людские потери (военные и гражданские), так или иначе связанные именно с боевыми действиями. К потерям вооруженных сил погибшими (около 11,5 млн, включая умерших в плену) прибавлялись потери гражданских добровольческих формирований (ополченцы, партизаны и др.), ленинградских блокадников, жертвы гитлеровского геноцида на оккупированной территории, убитые и замученные советские граждане в фашистских лагерях и др. Итоговая цифра не превышает 16 млн человек.

В средствах массовой информации время от времени, но довольно регулярно приводилась статистика политических репрессий по воспоминаниям О. Г. Шатуновской. Она – бывший член Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и комиссии по расследованию убийства С. М. Кирова и политических судебных процессов 30-х гг. во времена Н. С. Хрущева. В 1990 г. в «Аргументах и фактах» были опубликованы ее воспоминания, где она, ссылаясь на некий документ КГБ СССР, впоследствии якобы таинственно исчезнувший, отмечала: «…С 1 января 1935 г. по 22 июня 1941 г. было арестовано 19 млн 840 тыс. “врагов народа”. Из них 7 млн было расстреляно. Большинство остальных погибло в лагерях»[622].

Мотивы поступка О. Г. Шатуновской не совсем понятны: то ли она сознательно выдумала эти цифры с целью мести (она была репрессирована), то ли сама стала жертвой какой-то дезинформации. Шатуновская уверяла, что Н. С. Хрущев якобы затребовал справку, в которой приводились эти сенсационные цифры, в 1956 г. Это очень сомнительно. Вся информация о статистике политических репрессий была изложена в двух справках, подготовленных в конце 1953 – начале 1954 г., о которых мы говорили выше.

Мы уверены, что такого документа никогда не существовало. Ведь уместен вопрос: что же мешает ныне находящимся у власти политическим силам, не менее О. Г. Шатуновской заинтересованным, надо полагать, в разоблачении преступлений сталинизма, официально подтвердить статистику Шатуновской со ссылкой на заслуживающий доверия документ? Если, по версии Шатуновской, служба безопасности в 1956 г. подготовила такую справку, что же мешало сделать то же самое в 1991–1993 гг. и позднее? Даже если сводная справка 1956 г. и была уничтожена, то первичные данные сохранились.

Ни Министерство безопасности Российской Федерации (МБРФ, позднее – ФСБ РФ), ни МВД, ни другие органы не могли этого сделать по той простой причине, что вся соответствующая информация, которой они располагают, прямо опровергает статистику Шатуновской.

Утверждение О. Г. Шатуновской «большинство остальных погибло в лагерях» (надо полагать, 7–10 млн, если считать от ее виртуальных почти 13 млн «остальных»), разумеется, тоже не соответствует истине. Подобные утверждения могут восприниматься как достоверные только в той среде, где господствуют ошибочные представления, что в ГУЛАГе якобы умерли и погибли десятки миллионов людей. Детальное же изучение статистической отчетности о смертности заключенных дает иную картину. За 1930–1953 гг. в местах лишения свободы (лагеря, колонии и тюрьмы) умерло около 1,8 млн заключенных, из них почти 1,2 млн – в лагерях и свыше 0,6 млн – в колониях и тюрьмах[623]. Эти подсчеты не оценочные, а основаны на документах. И здесь возникает непростой вопрос: какова доля политических среди этих 1,8 млн умерших заключенных (политических и уголовных)? Ответа на этот вопрос в документах нет. Думается, что политические составляли примерно одну треть, т. е. порядка 600 тыс. Этот вывод базируется на том факте, что осужденные за уголовные преступления обычно составляли примерно ⅔ заключенных. Следовательно, из указанного в таблицах 1 и 2 количества приговоренных к отбыванию наказания в лагерях, колониях и тюрьмах приблизительно такое количество (порядка 600 тыс.) не дожило до освобождения (в промежутке времени между 1930 г. и 1953 г.).

Наивысший уровень смертности имел место в 1942–1943 гг. – за эти два года в лагерях, колониях и тюрьмах умерло 661,0 тыс. заключенных, что в основном являлось следствием значительного урезания норм питания в связи с чрезвычайной военной обстановкой. В дальнейшем масштабы смертности стали неуклонно снижаться и составили в 1951–1952 гг.

45,3 тыс. человек, или в 14,6 раз меньше, чем в 1942–1943 гг.[624] При этом хотелось бы обратить внимание на один любопытный нюанс: по имеющимся у нас данным за 1954 г., среди свободного населения Советского Союза на каждые 1000 чел. умерло в среднем 8,9 чел., а в лагерях и колониях ГУЛАГа на каждые 1000 заключенных – только 6,5 чел.[625]

Составной частью системной фальсификации советской истории периода 1930-х – 1940-х гг. является намеренное отождествление немецких лагерей смерти (особенно Освенцима) с гулашвскими лагерями. Однако отождествлять их, мягко говоря, некорректно. Только за период 1936–1940 гг. из лагерей ГУЛАГа (без учета сотен тысяч освобожденных из колоний, тюрем и ссылки) по отбытии установленных сроков и досрочно было освобождено в общей сложности 1 554 394 заключенных, в том числе 369 544 – в 1936 г., 364 437 – в 1937 г., 279 966 – в 1938 г., 223 622 – в 1939 г. и 316 825 – в 1940 г.[626] Что же касается узников гитлеровского концлагеря Освенцим, то им пути на свободу не было – они сотнями тысяч заживо сжигались в крематориях и газовых камерах. И как же в свете этого можно отождествлять Освенцим и лагеря ГУЛАГа? Ведь некорректность подобного отождествления совершенно очевидна.

В сталинский период и в течение нескольких лет после смерти Сталина система мест заключения была трёхчленной и выглядела так: исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) – исправительно-трудовые колонии (ИТК) – тюрьмы. Систему ИТЛ принято называть гулаговскими лагерями. Последние в течение 1956–1961 гг. были ликвидированы[627], и установилась существующая и поныне несколько иная система мест заключения, но тоже трёхчленная: исправительно-трудовые колонии строгого режима – исправительно-трудовые колонии общего режима – тюрьмы. Причем современные исправительно-трудовые колонии строгого режима мало чем отличаются от бывших гулаговских лагерей. К сказанному выше надо добавить, что в середине и во второй половине 1950-х гг. произошли довольно радикальные качественные изменения в составе заключенных. В этот период стремительно уменьшались численность и удельный вес политических. Из таблицы 2 видно, что с 1 января 1952 г. по 1 января 1959 г. количество последних в лагерях и колониях ГУЛАГа понизилось в 52,4 раза (с 579 757 до 11 059 человек), а их удельный вес в общем составе заключенных упал с 23,1 до 1,3 %.

Таблица 2

Снижение численности и удельного веса политических в составе заключенных лагерей и колоний ГУЛАГа в 1952–1959 гг. (без тюрем) (данные на 1 января каждого года)[628]

Годы

Общее количество заключенных лагерей и колоний

В том числе

Уголовные

Политические

чел.

в %

чел.

в %

1952

2 509 788

1 930 031

76,9

579 757

23,1

1953

2 472 247

1 932 764

78,2

539 483

21,8

1954

1 325 003

914 446

69,0

460 557

31,0

1955

1 075 280

766 192

71,2

309 088

28,8

1956

781 630

667 895

85,5

113 735

14,5

1959

862 707

851 648

98,7

И 059

1,3

Обладая документально подтвержденными доказательствами, что статистика О. Г. Шатуновской недостоверна, мы в 1991 г. на страницах академического журнала «Социологические исследования» опубликовали соответствующие опровержения[629].

Казалось, что с версией Шатуновской еще тогда вопрос был решен. Но не тут-то было. И по радио, и по телевидению продолжали пропагандироваться ее цифры в довольно навязчивой форме. Например, 5 марта 1992 г. в вечерней программе «Новости» диктор Т. Комарова вещала на многомиллионную аудиторию о 19 млн. 840 тыс. репрессированных, из них 7 млн расстрелянных в 1935–1940 гг. как о якобы безусловно установленном факте. И это происходило в то время, когда историческая наука доказала недостоверность этих сведений и располагала подлинной статистикой.

За счет 10-кратного преувеличения реальных масштабов жертв Большого террора в СССР в 1937–1938 гг. (с почти 0,7 млн до 7 млн) отодвигается на второй план совершенное нацистами во главе с Гитлером и Гиммлером действительно самое чудовищное гуманитарное преступление XX века – холокост (уничтожение 6 млн евреев). Гитлер, Гиммлер и иже с ними уже не выглядят главными гуманитарными преступниками XX века (каковыми они в действительности были), так как на первый план выдвигается тогдашнее советское руководство во главе со Сталиным. И достигается эта поразительная «рокировка» посредством откровенного статистического мошенничества, в результате чего жертв политических репрессий в СССР в 1937–1938 гг. (приговоренных к расстрелу) становится на 1 млн больше, чем жертв холокоста (на самом же деле их было примерно на 5,3 млн меньше).

Ложным является и прошедшее в средствах массовой информации заявление руководителя Центра публикации документов по истории XX века Института всеобщей истории РАН Н. Б. Лебедевой, что в период с 1937 по 1941 г. в СССР было репрессировано 11 млн человек[630]. При этом она не пояснила, откуда взяла эту цифру, которая всеми имеющимися в нашем распоряжении достоверными документами безоговорочно опровергается. В недоумении находятся и другие специалисты, причем не исключается версия умышленной фальсификации со стороны Н. Б. Лебедевой. Так, М. А. Колеров в статье, опубликованной в 2011 г. в журнале «Родина», делает вывод, что Н. Б. Лебедева «до сих пор, видимо, следует тому предположению, что в идейной борьбе против сталинизма полезней всего не фундированные источниками факты, а произвольные, зато максимальные, поражающие воображение цифры»[631]. Если же допустить, что Н. Б. Лебедева видела эту цифру (11 млн) в каком-то документе (на который почему-то не сослалась), то, скорей всего, речь идет об общей уголовной статистике за 1937–1941 гг. Но поскольку мы занимаемся политическими репрессиями, то из этой статистики надо отсеять убийц, насильников, воров, жуликов, взломщиков, взяточников, хулиганов, мошенников всех мастей и прочих осужденных за уголовные преступления.

Уголовных в общем составе осужденных всегда было значительно больше, чем политических. Их нельзя смешивать при разработке проблем политических репрессий, поскольку подавляющее большинство уголовных было осуждено именно за уголовные преступления, без предъявления обвинений политического характера. К тому же политические и уголовные довольно резко отличались друг от друга по ментальности, поведенческой позиции, восприятию в общественном сознании и др. Особенно наглядно эти отличия продемонстрированы в художественном фильме «Холодное лето пятьдесят третьего…», где двое политических ссыльных (их сыграли артисты Приёмыхов и Папанов) противостоят группе амнистированных уголовников и, по сюжету фильма, дело дошло до вооруженной схватки между ними.

2 августа 1992 г. в пресс-центре Министерства безопасности Российской Федерации (МБ РФ) состоялся брифинг, на котором начальник отдела регистрации и архивных фондов МБ РФ генерал-майор А. Краюшкин заявил журналистам и другим приглашенным, что за все время коммунистической власти (1918–1990) в СССР по обвинению в государственных преступлениях и некоторым другим статьям уголовного законодательства аналогичного свойства осуждены 3 853 900 человек, 827 995 из них приговорены к расстрелу. В терминологии, прозвучавшей на брифинге, это соответствует формулировке «за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления». Любопытна реакция средств массовой информации на это событие: большинство газет обошли его гробовым молчанием. Одним эти цифры показались слишком большими, другим – слишком маленькими, и в итоге редколлегии газет и журналов различных направлений предпочли не публиковать этот материал, утаив тем самым от своих читателей общественно значимую информацию (умолчание, как известно, одна из форм клеветы). Надо отдать должное редколлегии газеты «Известия», опубликовавшей подробный отчет о брифинге с указанием приводимой там статистики[632].

Примечательно, что в указанных выше данных МБ РФ добавление сведений за 1918–1920 и 1954–1990 гг. принципиально не изменило приводимую нами статистику политических репрессий за период 1921–1953 гг. Сотрудники МБ РФ пользовались каким-то другим источником, сведения которого несколько расходятся со статистикой 1 – го спецотдела МВД. Сопоставление сведений этих двух источников приводит к весьма неожиданному результату: по информации МБ РФ, в 1918–1990 гг. по политическим мотивам было осуждено 3 853 900, а по статистике 1-го спецотдела МВД в 1921–1953 гг. – 4 060 306 человек. По нашему мнению, такое расхождение следует объяснять отнюдь не неполнотой источника МБ РФ, а более строгим подходом составителей этого источника к понятию «жертвы политических репрессий». При работе в ГАРФ с оперативными материалами ОГПУ–НКВД мы обратили внимание, что довольно часто на рассмотрение Коллегии ОГПУ, Особого совещания и других органов представлялись дела как на политических или особо опасных государственных преступников на обычных уголовников, ограбивших заводские склады, колхозные кладовые и т. д. По этой причине они включились в статистику 1-го спецотдела как «контрреволюционеры» и по нынешним понятиям являются «жертвами политических репрессий» (такое про воров-рецидивистов можно сказать только в насмешку), а в источнике МБ РФ они отсеяны.

Проблема отсева уголовников из общего числа осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления является гораздо серьезнее, нежели это может показаться на первый взгляд. Если в источнике МБ РФ и был произведен их отсев, то далеко не полный. В одной из справок, подготовленных 1-м спецотделом МВД СССР в декабре 1953 г., имеется пометка: «Всего осужденных за 1921–1938 гг. – 2 944 849 чел., из них 30 % (1062 тыс.) – уголовники»[633]. Это означает, что в 1921–1938 гг. осужденных чисто политических насчитывалось 1883 тыс.; за период же 1921–1953 гг. получается не 4060 тыс., а менее 3 млн. Это при условии, если в 1939–1953 гг. среди осужденных «контрреволюционеров» не было уголовников, что весьма сомнительно. В пропаганде, публицистике и кинематографе весьма широко распространен следующий фальсификаторский приём: преступников, заслуженно осужденных за свои преступные деяния, изображать «невинными жертвами сталинизма». Так, по сюжету фильма «Последний бой майора Пугачёва», вышедшего на экраны к 9 мая 2005 г., 12 заключенных, являвшихся будто бы невинно осужденными заслуженными офицерами-фронтовиками, поднимают в одном из лагерей нечто вроде восстания. Встаёт вопрос: а кто же был их прототипами? Выясняется, что подобный факт действительно имел место 26 июля 1948 г. – тогда из одного гулаговского лаготделения бежали 12 опасных преступников (один убийца, два полицая и девять бандеровцев), убив при этом троих человек (старшего надзирателя, дежурного по взводу и дежурного по вахте). В ходе их преследования действительно состоялся бой – в завязавшейся перестрелке девять беглецов были убиты, а троих удалось взять живьём[634]. И вот в фильме «Последний бой майора Пугачёва» эта шайка немецких пособников, участников бандформирований и «мокрушников» чудесным образом трансформируется в «заслуженных офицеров-фронтовиков, невинно осужденных сталинским правосудием». Это – сознательный фальсификаторский трюк.

В 1997 г. В. В. Лунеев опубликовал погодовую статистику осужденных политических, взятую из источника КГБ СССР (МБ РФ, ФСБ РФ)[635]. Это дало возможность составить сравнительную таблицу статистики осужденных в 1921–1952 гг. по политическим мотивам (с указанием числа приговоренных к расстрелу) по данным двух источников – 1-го спецотдела МВД СССР и КГБ СССР (см. таблицу 3). По 15-ти годам из 32-х соответствующие показатели этих двух источников в точности совпадают (включая 1937–1938 гг.); по остальным же 17-ти годам имеются расхождения, причины которых еще предстоит выяснять.

Таблица 3

Сравнительная статистика осужденных в 1921–1952 гг. по политическим мотивам (по данным I спецотдела МВД СССР и КГБ СССР)[636]

Годы

По данным I спецотдела МВД СССР

По данным КГБ СССР

Всего

Из них к высшей мере

Всего

Из них к высшей мере

1921

35 829

9701

35 829

9701

1922

6003

1962

6003

1962

1923

4794

414

4794

414

1924

12 425

2550

12 425

2550

1925

15 995

2433

16481

2433

1926

17 804

990

17 804

990

1927

26 036

2363

26 036

2363

1928

33 757

869

33 757

869

1929

56 220

2109

56 220

2109

1930

208 069

20 201

208 069

20 201

1931

180 696

10 651

33 539

1481

1932

141 919

2728

141 919

2728

1933

239 664

2154

239 664

2154

1934

78 999

2056

78 999

2056

1935

267 076

1229

267 076

1229

1936

274 670

1118

114 383

1118

1937

790 665

353 074

790 665

353 074

1938

554 258

328 618

554 258

328 618

1939

63 889

2552

66 627

2601

1940

71 806

1649

75 126

1863

1941

75 411

8011

111 384

23 726

1942

124 406

23 278

119 445

26 510

1943

78 441

3579

96 809

12 569

1944

75 109

3029

82 425

3110

1945

123 248

4252

91 526

2308

1946

123 294

2896

105 251

2273

1947

78 810

1105

73 714

898

1948

73 269

–

72 017

–

1949

75 125

–

74 778

–

1950

60 641

475

60 908

468

1951

54 775

1609

55 738

1602

1952

28 800

1612

30 307

1611

Всего за 1921–1952 гг.

4 051 903

799 257

3 753 490

815 579

Сравнительная статистика за 1921–1952 гг. не лишена отдельных странных феноменов. Так, по учету КГБ (ФСБ) за этот период осужденных «контрреволюционеров» получается почти на 300 тыс. меньше, чем по статистике 1-го спецотдела МВД, а приговоренных к смертной казни в их составе – на 16,3 тыс. человек больше. Конечно, основная причина такой ситуации кроется в данных за 1941 г., когда органы госбезопасности учли 23 726 приговоренных к высшей мере по политическим мотивам, а 1-й спецотдел НКВД – только 8011.

Наибольшее расхождение в числе осужденных по политическим мотивам зафиксировано в данных за 1931 г.: 1-й спецотдел их насчитал 180 696, а органы госбезопасности – лишь 33 539, т. е. разница в 147 157 человек. Мы скептически относимся к гипотезе, согласно которой органы госбезопасности якобы допустили «оплошность» и «забыли» поставить на свой учет означенные 147 157 человек. Дело, скорее, в другом. Из общего числа осужденных по всем статьям Уголовного кодекса в 1931 г. сотрудники 1-го спецотдела усматривали наличие политической подоплёки у 180 696 человек, а сотрудники органов госбезопасности – только у 33 539 человек. Это, на наш взгляд, является одним из наглядных свидетельств очень высокой степени субъективизма, предвзятости и волюнтаризма в выявлении пресловутой «политической подоплёки», и при различных трактовках получился указанный разнобой в статистике. В данном случае даже трудно сказать – завышены ли данные 1-го спецотдела или, наоборот, занижены данные органов госбезопасности. Во всяком случае, насколько нам известно, в статистике органов госбезопасности учтены все осужденные в 1931 г. участники подпольных антисоветских организаций и групп. Тем не менее, важно, что, несмотря на указанные расхождения, показания этих двух источников за период 1920-х – начала 1950-х гг. находятся в рамках одного масштаба.

В этой статистике особое место занимают два года (1937-й и 1938-й), известные как годы Большого террора, когда наблюдался резкий взлет (или скачок) масштаба политических репрессий. За эти два года было осуждено по обвинениям политического характера 1 млн 345 тыс. человек, или 35 % от общего их числа за период 1918–1990 гг.

Еще более впечатляющая картина по статистике приговоренных к смертной казни из их числа. Всего за весь советский период их было 828 тыс., из них 682 тыс. (или свыше 82 %) приходится на эти два года (1937–1938). На остальные 70 лет советского периода приходится в общей сложности 146 тыс. смертных приговоров по политическим мотивам, или менее 18 %.

В данной статистике приговоренных к высшей мере по политическим мотивам наличествуют определенные нестыковки. На указанном брифинге в пресс-центре МБ РФ было названо их общее число за весь советский период – 827 995 человек. Однако простой подсчет по годам даёт несколько иную цифру – 841 288 только за 1918–1952 гг., без учета приговоренных к высшей мере по политическим мотивам в 1953 г. ив последующие годы, вплоть до конца советской эпохи.

Общее количество осужденных по политическим мотивам по учету КГБ СССР за 1918–1990 гг. (3 853 900 человек) подразделяется во времени на две неравные части: 3 815 721 – за 1918–1952 гг и 38 179 – за 1953–1990 гг. Если взять за 100 % указанное общее число за 1918–1990 гг., то на период 1918–1952 гг. приходится 99 %, а на период 1953–1990 гг. – 1 %.

Излюбленным приёмом фальсификаторов, утверждающих, что данная статистика – «фальшивая», «фальсифицированная», «заниженная» и т. п., является следующий аргумент: часть политических осуждалась по уголовным статьям, которые якобы не учтены в ней, так как, дескать, учитывались только осужденные по 58-й статье. Это неправда. У органов госбезопасности не было такого формалистского подхода, и они ставили на свой учет всех лиц, в действиях которых усматривалась политическая подоплёка (реальная или мнимая), независимо от того, осуждены ли они по политической 58-й статье или же по уголовным статьям. Так что в указанную статистику органов госбезопасности (3 853 900 человек за 1918–1990 гг.) входят все осуждавшиеся по 58-й статье с добавлением тех осуждавшихся по уголовным статьям, в действиях которых усматривалась какая-то политическая подоплёка.

Попутно заметим: лживое утверждение о «непонимании» Земсковым того факта, что часть политических осуждалась по уголовным статьям, и, следовательно, публикуемая им статистика является «заниженной» и «недостоверной», активно используется фальсификаторами в закулисной дискредитации нашей скромной персоны.

В арсенале мошеннических приёмов фальсификаторов, подвизающихся на поприще «ниспровержения» публикуемой нами статистики, заметное место занимают клеветнические утверждения о «низком профессионализме» Земскова: дескать, он, Земсков, чего-то «не понимает», чего-то «не учитывает» и т. п. В августе 2009 г. одна из передач радиостанции «Эхо Москвы» специально была посвящена подобному «ниспровержению», и там основной аргумент звучал так: Земсков не является специалистом в области сравнительного источниковедения. Это просто чудовищная клевета. На самом деле в кругу соответствующих специалистов мы имеем репутацию одного из лучших, не говоря уже о том, что в бытность нашу студентом истфака МГУ (1968–1974) по источниковедению у нас всегда были только отличные оценки (впрочем, как и по многим другим предметам, в результате чего в 1974 г. мы окончили истфак МГУ с дипломом красного цвета). Важно отметить, что со стороны крупных ученых в оценке результатов наших исследований принципиальной критики нет. Она в основном исходит из дилетантской и псевдонаучной среды. В солидной же научной литературе (и в нашей стране, и за рубежом), в которой в той или иной мере затрагиваются проблемы политических репрессий, заключенных ГУЛАГа, спецпоселенцев, «кулацкой ссылки» и т. п., именно публикуемая нами статистика воспринимается как наиболее достоверная, с высоким индексом её цитирования и использования в соответствующих научных разработках. Такое восприятие наших научных разработок является доминирующим в учёном историческом мире. Однако бывают и исключения – как говорится, в семье не без урода. 18 апреля 2008 г. на Ассоциации историков Второй мировой войны с докладом «Репрессии в 1930-е годы: новый взгляд» выступил главный научный сотрудник Института российской истории РАН доктор исторических наук Ю. Н. Жуков и сделал шокирующее аудиторию безответственное лженаучное заявление: «Статистики репрессий не существует. Нет её». Это прозвучало как смертный приговор моей научной деятельности. Докладчик вскоре исчез, и мне потом долго пришлось втолковывать недоумевающим членам Ассоциации, что Ю. Н. Жуков в данном случае попался на удочку одного фальсификаторского приёма. В основе его лежит сочиненная А. В. Антоновым-Овсеенко клеветническая басня о «двух статистиках» – «фальшивой», находящейся в государственном архиве (которую «подсунули» Земскову для публикации), и «достоверной», которую в государственный архив не передавали и «припрятали» где-то в МВД и КГБ. Поскольку со временем становилось всё более очевидным, что «припрятанная» в МВД и КГБ (ФСБ) «подлинная» статистика – это всего лишь нелепая выдумка, что не существует никаких «двух статистик» и в государственном архиве хранится подлинная статистика (а именно её-то и публиковал Земсков), то в фальсификаторской среде родилась идея подкорректировать «концепцию» А. В. Антонова-Овсеенко, а именно: сохранить в неизменности лживый тезис о том, что Земсков публиковал «фальшивую» статистику, а взамен легенды о «припрятанной» в МВД и ФСБ «подлинной» статистике заявить, что её, подлинной статистики, якобы вообще не существует. Насколько нам известно, Ю. Н. Жуков лично не участвовал в сочинении этой гнусной клеветы в наш адрес, но кое-кто сумел это ему внушить.

Поскольку настоящая глава посвящена масштабам, т. е. статистике политических репрессий, то в ней не ставится задача исследования их причин и мотивации. Но на одно обстоятельство мы всё же хотели бы обратить внимание, а именно: на роль И. В. Сталина в этом деле. В последнее время раздаются голоса, утверждающие, что Сталин будто бы лично не является инициатором массовых репрессий, в том числе Большого террора 1937–1938 гг., что это ему якобы навязали местные партийные элиты и т. д. Мы же должны понимать, что это не так.

Существует большое количество документов, в том числе опубликованных, где отчетливо видна инициативная роль Сталина в репрессивной политике. Взять, к примеру, его речь на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г., после которого начался Большой террор. В этой речи Сталин сказал, что страна оказалась в крайне опасном положении из-за происков саботажников, шпионов, диверсантов, а также тех, кто искусственно порождает трудности, создает большое число недовольных и раздраженных. Досталось и руководящим кадрам, которые, по словам Сталина, пребывают в самодовольстве и утратили способность распознавать истинное лицо врага. О троцкистах же он сказал, что это есть «разбойники с большой дороги, способные на любую гадость, способные на всё мерзкое, вплоть до шпионажа и прямой измены своей родины»[637].

Для нас совершенно ясно, что эти заявления Сталина на февральско-мартовском Пленуме 1937 г. – это и есть призыв к Большому террору, и он, Сталин, его главный инициатор и вдохновитель.

Естественно желание сравнить масштабы политических репрессий в СССР с соответствующими показателями в других странах с тоталитарными, репрессивными режимами – прежде всего с гитлеровской Германией и франкистской Испанией.

В то же время хочется предостеречь от некорректного характера сравнений с масштабами политических репрессий в фашистской Германии. Утверждается, что, мол, в Германии масштаб репрессий в отношении германских граждан был значительно меньше. Да, политические репрессии в отношении этнических немцев выглядят относительно невысокими, хотя речь идет о десятках тысяч людей. Но именно в этом случае нельзя замыкаться в рамках отдельных государств, и следует ставить вопрос в иной плоскости: а что принес гитлеровский режим человечеству? И получается, что это холокост с шестью миллионами жертв и плюс к этому еще длинный ряд гуманитарных преступлений со множеством жертв, исчисляемых миллионами, в отношении русского, белорусского, украинского, польского, сербского и других народов.

Или другой пример – сравнение с масштабами политических репрессий во франкистской Испании. Значит, в СССР свыше 800 тыс. приговоров к смертной казни по политическим мотивам, в Испании при Франко – более 80 тыс., или в 10 раз меньше. Отсюда делается вывод, что масштабы политического террора в СССР были неизмеримо выше, чем в Испании при Франко. Этот вывод совершенно неправильный, на самом деле эти масштабы были примерно одинаковыми. Львиная доля смертных приговоров по политическим мотивам в Испании приходится на конец 30-х – начало 40-х гг., когда население Испании составляло около 20 млн человек, а население СССР к началу Великой Отечественной войны приближалось к 200 млн, т. е. разница в численности населения в 10 раз. Да, во франкистской Испании смертных приговоров по политическим мотивам было в 10 раз меньше, чем в СССР, но и население страны было в 10 раз меньше, т. е. в пересчете на душу населения эти показатели одинаковые, практически идентичные.

Мы отнюдь не посягаем на известный постулат об отсутствии в США преследований по политическим мотивам. Однако у нас есть основания утверждать, что американская юриспруденция отдельные преступления, имеющие политическую подоплеку, сознательно квалифицирует как чисто уголовные. В самом деле, в СССР Николаев – убийца Кирова – однозначно политический преступник; в США же Ли Харви Освальд – убийца президента Кеннеди – не менее однозначно уголовный преступник, хотя и совершил чисто политическое убийство. В СССР выявленные шпионы осуждались по политической 58-й статье, а в США таковые – уголовные преступники. При таком подходе у американцев, естественно, есть все основания рекламировать самих себя как общество, в котором полностью отсутствуют преследования и осуждения по политическим мотивам.

Грандиозной мистификацией является прочно внедренный в массовое сознание известный миф о тотальном (или почти тотальном) репрессировании в СССР советских военнослужащих, побывавших в фашистском плену. Мифология выстроена, как правило, в самых мрачных и зловещих тонах. Это касается различных публикаций, издававшихся на Западе, и публицистики в нашей стране. Для того чтобы представить процесс репатриации советских военнопленных в СССР из Германии и других стран и его последствия в максимально жутком виде, используется исключительно тенденциозный подбор фактов, что само по себе уже является изощренным способом клеветы. В частности, смакуются подчас жуткие сцены насильственной репатриации личного состава коллаборационистских воинских частей, а соответствующие выводы и обобщения переносятся на основную массу военнопленных, что в принципе неправильно. Соответственно этому и их репатриация, в основе которой, несмотря на все издержки, лежала естественная и волнующая эпопея обретения Родины многими сотнями тысяч людей, насильственно лишенных ее чужеземными завоевателями, трактуется как направление чуть ли не в «чрево дьявола». Причем и тенденциозно подобранные факты подаются в искаженном виде с заданной интерпретацией, буквально навязывая читателю абсурдный вывод, будто репатриация советских военнопленных осуществлялась якобы только для того, чтобы их в Советском Союзе репрессировать, а других причин репатриации вроде бы и не было.

Однако приведенные в таблице 4 данные решительно не подтверждают столь пессимистических оценок. Напротив, они вдребезги разбивают миф о якобы чуть ли не поголовном репрессировании в СССР советских военнослужащих, побывавших в фашистском плену. В эту статистику вошли 1 539 475 военнопленных, поступивших в СССР за период с октября 1944 г. и до 1 марта 1946 г. из Германии и других стран, из них 960 039 прибыло из зон действия союзников (Западная Германия, Франция, Италия и др.) и 579 436 – из зон действия Красной Армии за границей (Восточная Германия, Польша, Чехословакия и др.)[638]. В 1945 г. из армии были демобилизованы военнослужащие 13 старших возрастов, и соответственно их ровесники из числа военнопленных (свыше 280 тыс.) были отпущены по домам. Часть военнопленных недемобилизуемых возрастов была зачислена в рабочие батальоны – это отнюдь не репрессированные, а одна из форм мобилизованной рабсилы (обычная практика в то время), и их направление к месту жительства ставилось в зависимость от будущей демобилизации их ровесников, продолжавших службу в Красной (Советской) Армии. Большинство же военнопленных недемобилизуемых возрастов было восстановлено на военной службе. Остается только спецконтингент НКВД (удельный вес – менее 15 %), но при этом не надо забывать, что основную массу этой категории репатриированных военнопленных составляли лица, которые в свое время после пленения поступили на военную или полицейскую службу к противнику. Представление о том, что высшее политическое руководство СССР якобы отождествляло понятия «пленные» и «предатели», относится к разряду придуманных задним числом небылиц (артефактов). Подобное «сочинительство» обычно преследовало цель побольше ошельмовать и дискредитировать И. В. Сталина. В частности, приписываемое Сталину выражение – «у нас нет пленных, у нас есть предатели» – является басней (артефактом), сочинённой в 1956 году в писательско-публицистической среде на волне критики культа личности Сталина. Вообще-то придуманных артефактов бытует довольно много. К ним, например, относится и сказка об «отказе» Сталина произвести обмен пленными – фельдмаршала Паулюса на своего сына Якова Джугашвили (в реальности этого не было; это – позднейший художественный вымысел). Специально с целью дискредитации Сталина ещё в хрущёвские времена было сфабриковано подложное «донесение» советского разведчика Рихарда Зорге, якобы датированное 15 июня 1941 года и сообщавшее дату немецкого вторжения – 22 июня 1941 года (на самом же деле Зорге такого донесения не посылал, так как не знал точной даты немецкого нападения на СССР).

Таблица 4

Распределение репатриированных советских военнопленных по категориям (по состоянию на 1 марта 1946 г.)[639]

№ п/п

Категории

Количество

чел.

в %

1.

Направлено к месту жительства

281 780

18,31

2.

Призвано в армию

659 190

42,82

3.

Зачислено в рабочие батальоны Наркомата обороны (НКО)

344 448

22,37

4.

Передано в распоряжение НКВД (спецконтингент)

226 127

14,69

5.

Находилось на сборно-пересыльных пунктах и использовалось на работах при советских воинских частях и учреждениях за границей

27 930

1,81

ИТОГО

1 539 475

100,00

Р. А. Медведев предполагает, что до 1946 г. включительно органами НКВД было репрессировано от 2 до 3 млн человек, проживающих на территории СССР, подвергавшейся фашистской оккупации[640]. В действительности по всему Советскому Союзу в 1944–1946 гг. было осуждено по политическим мотивам 321 651 чел., из них 10 177 приговорено к высшей мере (по учету I спецотдела МВД). Думается, большинство осужденных с бывшей оккупированной территории было наказано справедливо – за конкретную изменническую деятельность.

Имеющее широкое хождение в западной советологии утверждение, что во время коллективизации 1929–1932 гг. погибло 6–7 млн крестьян (в основном кулаков), не выдерживает критики. В 1930–1931 гг. в «кулацкую ссылку» было направлено немногим более 1,8 млн крестьян, а в начале 1932 г. их там оставалось 1,3 млн. Убыль в 0,5 млн приходилась на смертность, побеги и освобождение «неправильно высланных». За 1932–1940 гг. в «кулацкой ссылке» родилось 230 258, умерло 389 521, бежало 629 042 и возвращено из бегов 235 120 человек. Причем с 1935 г. рождаемость стала выше смертности: в 1932–1934 гг. в «кулацкой ссылке» родилось 49 168 и умерло 271 367, в 1935–1940 гг. – соответственно 181 090 и 108 154 человека[641].

В научной и публицистической литературе нет согласия в вопросе – причислять ли раскулаченных крестьян к жертвам политических репрессий или нет? Раскулаченные делились на три категории, и их общее число варьировалось в пределах от 3,5 млн до 4 млн (точнее установить пока сложно). Здесь следует сразу же отметить, что кулаки 1-й категории (арестованные и осужденные) входят в приводимую в таблицах 1 и 3 статистику политических репрессий. Спорным является вопрос относительно кулаков 2-й категории, направленных под конвоем на жительство в «холодные края» (на спецпоселение), где они находились под надзором органов НКВД, что очень походило именно на политическую ссылку. Кулаков 3-й категории, избежавших как ареста и осуждения, так и направления на спецпоселение, нет оснований, по нашему мнению, включать в число жертв политических репрессий. Попутно заметим, что из числа помещиков, у которых в 1918 г. была экспроприирована собственность, к жертвам политических репрессий можно относить только тех из них, кто в дальнейшем был арестован и осужден карательными органами советской власти. Не следует отождествлять понятия «экспроприированные» и «репрессированные».

Нами изучен весь комплекс статистической отчетности Отдела спец-поселений НКВД – МВД СССР. Из него следует, что в 1930–1940 гг. в «кулацкой ссылке» побывало около 2,5 млн человек, из них порядка 2,3 млн – раскулаченные крестьяне и примерно 200 тыс. – «примесь» в лице городского деклассированного элемента, «сомнительного элемента» из погранзон и др. В указанный период (1930–1940) там умерло приблизительно 600 тыс. человек, из них подавляющее большинство – в 1930–1933 гг.[642] В свете этого известное и часто цитируемое утверждение У. Черчилля, что в одной из бесед с ним И. В. Сталин якобы назвал 10 млн высланных и погибших кулаков[643], следует воспринимать как недоразумение.

В число жертв политического террора часто включаются умершие от голода в 1933 г., что вряд ли правомерно. Ведь речь-то идет о фискальной политике государства в условиях стихийного бедствия (засухи). Тогда в регионах, пораженных засухой (Украина, Северный Кавказ, часть Поволжья, Урала, Сибири, Казахстана), государство не сочло нужным снизить объем обязательных поставок и изымало у крестьян собранный скудный урожай до последнего зернышка, обрекая их на голодную смерть. Полемика по вопросу о численности умерших от голода далека от своего завершения – оценки варьируются в основном в пределах от 2 млн до 8 млн[644]. По нашим оценкам, жертвами голодомора 1932–1933 гг. стали около 3 млн человек, из них примерно половина – на Украине. Наш вывод, конечно, не является оригинальным, поскольку примерно такие же оценки еще в 80-х гг. XX века давали историки В. П. Данилов (СССР), С. Виткрофт (Австралия) и др.[645]

Главным препятствием для включения умерших от голода в 1933 г. в число жертв именно политического террора с выработанной в правозащитных организациях формулировкой «искусственно организованный голод с целью вызвать массовую гибель людей» является то обстоятельство, что фискальная политика была вторичным фактором, а первичным – стихийное бедствие (засуха). Не преследовалась также цель вызвать массовую гибель людей (политическое руководство СССР не предвидело и не ожидало столь негативных последствий своей фискальной политики в условиях засухи).

С начала 1990-х гг. на Украине активно пропагандируется идея (в том числе в научных кругах), что голод 1932–1933 гг. явился следствием ан-тиукраинской политики Москвы, что это был сознательный геноцид в отношении украинцев и т. п. Но ведь точно в таком же положении оказалось население Северного Кавказа, Поволжья, Казахстана и других районов, где царил голод. Здесь не было какой-то избирательной антирусской, анти-украинской, антиказахской или какой-то иной направленности. Собственно, такими же соображениями руководствовалась и Организация Объединенных Наций, отказавшаяся в 2008 г. большинством голосов признать факт геноцида украинского народа (хотя США и Англия и голосовали за такое признание, но они оказались в меньшинстве).

Сильно преувеличены также потери у депортированных в 1941–1944 гг. народов – немцев, калмыков, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, крымских татар и др. В прессе, к примеру, проскальзывали оценки, согласно которым до 40 % крымских татар умерло при транспортировке в места высылки. Тогда как из документов следует, что из 151 720 крымских татар, направленных в мае 1944 г. в Узбекскую ССР, было принято по актам органами НКВД Узбекистана 151 529, а в пути следования умер 191 человек (0,13 %)[646].

Другое дело, что в первые годы жизни на спецпоселений в процессе мучительной адаптации смертность значительно превышала рождаемость. С момента первоначального вселения и до 1 октября 1948 г. у выселенных немцев (без трудовой армии) родилось 25 792 и умерло 45 275, у северокавказцев (чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы и др.) соответственно 28 120 и 146 892, у крымчан (татары, армяне, болгары, греки) – 6564 и 44 887, у выселенных в 1944 г. из Грузии (турки-месхетинцы и др.) – 2873 и 15 432, у калмыков – 2702 и 16 594 человек. С 1949 г. у всех них рождаемость стала выше смертности[647].

Выселение отдельных народов, с лишением их исторической родины, иначе называемое этнической чисткой, однозначно входит в разряд гуманитарных преступлений.

В число безусловных жертв большевистского режима дилетанты от истории включают все людские потери во время Гражданской войны. С осени 1917 г. до начала 1922 г. население страны сократилось на 12 741,3 тыс. человек[648]; сюда входит и белая эмиграция, численность которой точно неизвестна (ориентировочно 1,5–2 млн). Виновником Гражданской войны безапелляционно объявляется только одна противоборствующая сторона (красная), и ей приписываются все жертвы, включая свои собственные. Сколько в последние годы публиковалось «разоблачительных» материалов о «пломбированном вагоне», «кознях большевиков» и т. п.?! Не сосчитать. Нередко утверждалось, что не будь Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров, то и не было бы революции, Красного движения и Гражданской войны (от себя добавим: с таким же «успехом» можно утверждать, что не будь Деникина, Колчака, Юденича, Врангеля, то и не было бы Белого движения). Нелепость подобных утверждений совершенно очевидна. Самый мощный в мировой истории социальный взрыв, каковым являлись события 1917–1920 гг. в России, был предопределен всем предшествующим ходом истории и вызван сложным комплексом трудноразрешимых социальных, классовых, национальных, региональных и других противоречий. В свете этого наука не может расширительно толковать понятие «жертвы политических репрессий» и включает в него только лиц, арестованных и осужденных карательными органами советской власти по политическим мотивам. Это значит, что жертвами политических репрессий не являются миллионы умерших от сыпного, брюшного и повторного тифа и других болезней. Таковыми не являются также миллионы людей, погибших на фронтах Гражданской войны у всех противоборствующих сторон, умершие от голода, холода и др.

И в итоге получается, что жертвы политических репрессий (в годы красного террора) исчисляются вовсе не миллионами. Самое большее, о чем можно вести речь, – это о десятках тысяч. Недаром, когда на брифинге в пресс-центре МБ РФ 2 августа 1992 г. было названо число осужденных по политическим мотивам начиная с 1917 г., оно принципиально не повлияло на соответствующую статистику, если вести отсчет с года 1921-го.

По имеющемуся учету в ФСБ РФ, в 1918–1920 гг. за «контрреволюционную преступность» был осужден 62 231 человек, в том числе 25 709 – к расстрелу[649]. Эти сведения составной частью входят в указанную выше статистику, названную на брифинге в пресс-центре МБ РФ 2 августа 1992 г. Мы считаем, что приведенная статистика по периоду Гражданской войны неполная. Там наверняка не учтены многие жертвы самосудов над «контрреволюционерами». Эти самосуды нередко вообще не документировались, а в ФСБ явно учтено только то количество, которое подтверждается документами. Вызывает также сомнение, что в 1918–1920 гг. в Москву поступала с мест исчерпывающая информация о числе репрессированных. Но даже с учетом всего этого, мы полагаем, что общее число репрессированных «контрреволюционеров» (включая жертв «красного террора») в 1918–1920 гг. едва ли превышало 100 тыс. человек.

Наши публикации с опирающейся на архивные документы статистикой политических репрессий, заключенных ГУЛАГа, «кулацкой ссылки» оказали существенное влияние на западную советологию, заставив ее отказаться от своего главного тезиса о якобы 50–60 млн жертв советского режима. От опубликованной архивной статистики западные советологи не могут просто так отмахнуться как от назойливой мухи и вынуждены принимать ее в расчет. В подготовленной в конце 1990-х гг. французскими специалистами «Черной книге коммунизма» этот показатель снижен до 20 млн[650].

Но даже этот «сниженный» показатель (20 млн) мы не можем признать приемлемым. В него вошли как ряд достоверных, подтвержденных архивными документами, данных, так и оценочные цифры (многомиллионные) демографических потерь в Гражданской войне, умерших от голода в разные периоды и др. Авторы «Черной книги коммунизма» в число жертв политического террора включили даже умерших от голода в 1921–1922 гг. (голодомор в Поволжье, вызванный сильнейшей засухой), чего ранее ни Р. А. Медведев, ни многие другие специалисты в этой области никогда не делали.

Тем не менее сам факт снижения (с 50–60 млн до 20 млн) оценочных масштабов жертв советского режима свидетельствует о том, что в течение 1990-х гг. западная советология претерпела значительную эволюцию в сторону здравого смысла, но, правда, застряла на полпути в этом позитивном процессе.

По нашим подсчетам, строго опирающимся на документы, получается не более 2,6 млн при достаточно расширенном толковании понятия «жертвы политического террора и репрессий». В это число входят более 800 тыс. приговоренных к высшей мере по политическим мотивам, порядка 600 тыс. политических заключенных, умерших в местах лишения свободы, и около 1,2 млн скончавшихся в местах высылки (включая «кулацкую ссылку»), а также при транспортировке туда (депортированные народы и др.). Составляющие наших расчетов соответствуют сразу четырем критериям, указанным в «Черной книге коммунизма» при определении понятия «жертвы политического террора и репрессий», а именно: «расстрел, повешение, утопление, забивание до смерти»; «депортация – смерть во время транспортировки»; «смерть в местах высылки»; «смерть в результате принудительных работ (изнурительный труд, болезни, недоедание, холод)»[651].

В итоге мы имеем четыре основных варианта масштабов жертв (казненных и умерщвленных иными способами) политического террора и репрессий в СССР; 110 млн (А. И. Солженицын); 50–60 млн (западная советология в период «холодной войны»); 20 млн (западная советология в постсоветский период); 2,6 млн (наши, основанные на документах, расчеты).

Может возникнуть вопрос: а где же роймедведевские 40 млн? Эта цифра несопоставима с приведенными выше: там речь идет только о казненных и умерщвленных иными способами, а статистика Р. А. Медведева включает в себя также миллионы людей, которые хотя и подвергались различным репрессиям, но остались живы. Это, однако, не отменяет того факта, что статистика Р. А. Медведева все равно является многократно преувеличенной.

В серьезной научной литературе современного периода авторы избегают делать легковесные заявления о якобы многих десятках миллионов жертв большевизма и советского режима. В свете этого резким диссонансом выглядит книга Ю. Л. Дьякова «Идеология большевизма и реальный социализм» (М., Тула, 2009), в которой в перечне преступлений КПСС упомянуто также «уничтожение десятков миллионов своих людей» (с. 146). Более того, Ю. Л. Дьяков считает вполне достоверными и так называемые «расчеты» профессора И. Курганова (которые в свое время воспринял А. И. Солженицын), согласно которым по вине большевизма потери населения России (СССР) в 1918–1958 гг. составили свыше 110 млн человек (с. 234). Такая позиция автора этой книги покоится на полном игнорировании всего комплекса имеющихся исторических источников. Использование Ю. Л. Дьяковым документально опровергнутой статистики, на основе которой он строит далеко идущие выводы и обобщения по исследуемой теме, нельзя назвать иначе, как патологическим отклонением от магистрального направления в данной области исторической науки.

Ещё один вопрос, который мы хотели бы осветить, – это статистика реабилитаций и ее этапы. Возвращаемся к нашей базовой цифре – 3 млн 854 тыс. (точнее – 3 853 900) осужденных по политическим мотивам за все 73 года советской власти. От этой цифры отталкивались, рассчитывая количество и удельный вес реабилитированных.

Реабилитации имели место еще при жизни Сталина, но их масштабы были совершенно незначительны. Период массовой реабилитации начался с 1953 г., сразу после известных событий, связанных со смертью Сталина, арестом и расстрелом Берии, и особенно после XX съезда КПСС 1956 г., осудившего культ личности Сталина.

Реабилитацию возглавило бывшее сталинское окружение во главе с Н. С. Хрущевым, напрямую причастное к прежним сталинским репрессиям. В данном случае оно, в особенности Хрущев, проявило известную политическую прозорливость. В первые годы после смерти Сталина ситуация была такова, что продолжать линию покойного вождя без существенных корректировок – это был путь заведомого политического самоубийства. Идея массовой реабилитации по многим соображениям была политически выигрышной и буквально напрашивалась. Тот факт, что этот процесс инициировало и возглавило бывшее сталинское окружение, напрямую причастное к репрессиям, то их внутренние побудительные мотивы мы бы сформулировали так: «Лучше это сделаем мы, чем вместо нас кто-то другой». Тут сработал инстинкт политического самосохранения.

Процесс реабилитации во времени имел свои взлеты и падения. Первый ее этап – массовая «хрущевская» реабилитация – охватывает период 1953–1961 гг. Затем реабилитация пошла на спад, но тем не менее продолжалась (замедленными темпами). С 1987 г. началась массовая «горбачевская» реабилитация, значительно превзошедшая по масштабам «хрущевскую». Численность и удельный вес реабилитированных (и нереа-билитированных) представлены в таблице 5.

Таблица 5

Процесс реабилитации в 1953–1999 гг.[652]

Периоды

Реабилитировано

Оставались нереабилитированными

чел.

в %

чел.

в %

1953–1961

737 182

19,1

3 116 718

80,9

1962–1986

157 055

4,1

2 959 663

76,8

1987–1990

1 043 750

27,1

1 915 913

49,7

1991–1999

500 013

13,0

1 415 900

36,7

Состояние к началу 2000 г.

2 438 000

63,3

1 415 900

36,7

Надо сказать, что не все осуждавшиеся по политическим мотивам желают быть реабилитированными. Известный диссидент Натан Щаран-ский, отсидевший более 10 лет в советских местах заключения и ставший позднее министром в правительстве Израиля, решительно отклонил предложение председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий А. Н. Яковлева реабилитировать его на том основании, что акт реабилитации девальвирует его, Щаранского, имидж борца против КПСС и КГБ.

Термин «невинно осуждённые» применим далеко не ко всем реабилитированным. Действительно, сотни тысяч оказались жертвами целиком надуманных и сфабрикованных обвинений. Но было и немало таких, кто имел в своём активе конкретные действия (в том числе вооружённого характера), направленные против существующего строя. Их реабилитировали на том основании, что их борьба против большевизма и советской власти якобы «была справедливой». В частности, в середине 1990-х гг. под этим политически ангажированным и весьма сомнительным с правовой точки зрения тезисом происходила массовая реабилитация практически всех участников многочисленных кулацко-крестьянских восстаний и мятежей периода 1918–1933 гг. (причём реабилитировали таковых всех подряд, включая и палачей, расстреливавших и вешавших коммунистов, комсомольцев и беспартийных советских активистов).

Дело дошло даже до того, что в 1996 г. был реабилитирован решением Главной военной прокуратуры (ГВП) группенфюрер СС Г. фон Паннвиц. Казачьи части под командованием Паннвица – 1-я казачья кавалерийская дивизия, затем развёрнутая в 15-й казачий кавалерийский корпус – участвовали в карательных операциях в Югославии. В 1947 г. вместе с другими военными преступниками он был повешен по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Реабилитация же означала, что он, оказывается, был «невинной жертвой сталинизма». Правда, в 2001 г. ГВП вынесла уже иное заключение: фон Паннвиц за совершенные преступные деяния осуждён обоснованно и реабилитации он не подлежит.

Из таблицы 5 видно, что из почти 3 млн 854 тыс. осужденных по политическим мотивам (по имеющемуся в ФСБ РФ персонифицированному учету) к началу 2000 г. было реабилитировано 2 млн 438 тыс. (63,3 %) и остались нереабилитированными около 1 млн 416 тыс. (36,7 %).

В дальнейшем процесс реабилитации застопорился, поскольку, собственно, и реабилитировать стало некого. Основу нереабилитированных составляют пособники фашистских оккупантов – все эти полицаи, каратели, зондеркомандовцы, власовцы и т. д. и т. п., которые, как правило, проходили по 58-й статье как политические преступники. В советском законодательстве существовало положение, запрещавшее реабилитацию пособников фашистских оккупантов. Это положение перешло и в нынешнее российское законодательство, т. е. их реабилитация прямо запрещена законом. Помимо пособников фашистских оккупантов остается нереабили-тированным еще ряд лиц, действия которых носили такой характер, что их просто невозможно реабилитировать.

Для ответа на вопрос о влиянии репрессий в их реальном масштабе на советское общество мы бы посоветовали ознакомиться с выводами американского историка Роберта Терстона, выпустившего в середине 1990-х гг. научную монографию «Жизнь и террор в сталинской России. 1934–1941» (Thurston R. Life and Terror in Stalin’s Russia. 1934–1941. New Haven, 1996). Основные выводы, по Терстону, звучат так: система сталинского террора в том виде, в каком она описывалась предшествующими поколениями [западных] исследователей, никогда не существовала; влияние террора на советское общество в сталинские годы не было значительным; массового страха перед репрессиями в 1930-е гг. в Советском Союзе не было; репрессии имели ограниченный характер и не коснулись большинства советского народа; советское общество скорее поддерживало сталинский режим, чем боялось его; большинству людей сталинская система обеспечила возможность продвижения вверх и участия в общественной жизни.

Эти выводы Р. Терстона, являющиеся под углом зрения традиций и духа западной советологии чуть ли не кощунственными и именно так воспринимаемые большинством советологов, основаны на документально подтвержденных фактах и статистике. Кроме того, Терстон, не будучи сторонником коммунизма и советской власти, тем не менее в своем стремлении докопаться до исторической правды сумел абстрагироваться от устоявшихся антикоммунистических и антисоветских стереотипов и догматов. Это, образно говоря, луч света в тёмном царстве.

Особое неприятие у многих советологов вызывает вытекающий из исследования Терстона вывод, что большинство населения СССР не подвергалось никаким репрессиям. Известная и авторитетная в западной советологии исследовательница Шейла Фицпатрик написала рецензию на монографию Терстона и опубликовала её в 1997 г. в американском научном журнале «Американское историческое обозрение» («American Historical Review»). В ней был подвергнут критике ряд положений Терстона, но больше всего «досталось» его выводу, что террор не был так страшен, как его обычно представляют, что он не затронул большинство советских людей, которые были вполне удовлетворены своей жизнью[653]. Конечно, для школы классической западной советологии, представительницей которой является Ш. Фицпатрик, выводы, сделанные R Терстоном, звучат по меньшей мере непривычно и нетрадиционно и (это главное) фактически опровергают сложившиеся в ней, западной советологии, соответствующие концептуальные построения.

И здесь возникают отнюдь не риторические вопросы. Кто же всё-таки прав: Терстон или Фицпатрик? Подвергалось репрессиям большинство советских граждан или не большинство? Для ответов на эти вопросы надо, во-первых, иметь представление об общей численности подвергавшихся различным репрессиям по политическим мотивам и, во-вторых, – об общем количестве населения, проживавшего в 1918–1958 гг. Согласно Всесоюзной переписи, состоявшейся 15 января 1959 г., население СССР составило тогда 208,8 млн человек[654]. Но это только жившие в начале 1959 г., а здесь надо учитывать и десятки миллионов людей, которые жили в 1918–1958 гг. и тогда же умерли. По имеющимся источникам чрезвычайно сложно определить общее число умерших в 1918–1958 гг., но мы всё же попробуем это сделать. В 1918–1922 гг., по самым минимальным оценкам, в среднем в год умирало и погибало никак не менее 6 млн человек, и в сумме за указанный период получается около 30 млн. За 1923–1926 гг. точной статистики нет, но если взять за основу количество умерших в 1927 г. (3984 тыс.)[655], то получится свыше 15 млн. Согласно статистической сводке, приведенной в 1-м томе книги «Население России в XX веке», в 1927–1940 гг. умерло 62 млн человек[656]. По нашим расчетам и оценкам, из числа живших до начала Великой Отечественной войны (с учетом родившихся во время войны и тогда же умерших) к началу 1946 г. не было в живых около 38 млн человек (из коих 16 млн составляют прямые жертвы войны и 22 млн – естественная смертность с учетом косвенных людских потерь вследствие войны). Весьма сложно определить ежегодную смертность в 1946–1958 гг., но ясно, что она не могла быть ниже уровня 1940 г. (4,2 млн умерших)[657]. Следовательно, в 1946–1958 гг. умерло свыше 50 млн человек.

Вышеприведенные расчеты показывают, что на том геополитическом пространстве, называвшемся с декабря 1922 г. Советским Союзом, в 1918–1958 гг. проживало свыше 400 млн человек, из них почти 209 млн существовали в начале 1959 г., а примерно 195 млн умерли в течение указанных четырех десятилетий.

Именно от этой цифры (свыше 400 млн) и следует рассчитывать удельный вес жертв политических репрессий и террора в составе населения СССР. «Мемориал» определяет общее число таковых в 14 млн человек (осужденные по политическим мотивам, высланные кулаки, депортированные народы, жертвы коллективизации и голода периода 1930–1933 гг. и некоторые другие). И сколько же в процентах указанные 14 млн составляют по отношению к свыше 400 млн? Отвечаем: 3,5 %. Это означает, что даже при таком широком толковании понятия «репрессированные по политическим мотивам», какое дает «Мемориал», 96,5 % населения СССР не подвергалось политическим репрессиям ни в какой форме. Такая статистика получается, если исходить из мемориальской версии количества репрессированных по политическим мотивам. Наша же версия несколько иная. Мы исходим из того, что таковых было не 14 млн, а около 10 млн (осужденные по политическим мотивам, кулаки 1-й и 2-й групп, депортированные народы, пострадавшие за политические или религиозные убеждения, подвергавшиеся «чисткам» по социальным и иным признакам). Таким образом, и наша интерпретация понятия «репрессированные по политическим мотивам» достаточно широкая. В отличие от «Мемориала», мы не включаем в число жертв политического террора и репрессий умерших от голода в 1933 г., исходя из убеждения, что такое включение на практике производится весьма искусственно, посредством ряда малоубедительных и спорных доводов, носящих зачастую казуистический характер и к тому же используемых для подкрепления ложного тезиса о неком «геноциде украинского народа».

Таким образом, исходя из нашей версии общего числа репрессированных по политическим мотивам, удельный вес таковых в составе населения, жившего в 1918–1958 гг., составляет 2,5 % (около 10 млн по отношению к свыше 400 млн). Это значит, что 97,5 % населения СССР не подвергалось политическим репрессиям ни в какой форме. На сокрытие этого непреложного факта в последние почти четверть века направлена вся мощь пропагандистской машины. Делается всё возможное и невозможное, чтобы сохранить внедренное в массовое сознание ложное представление о том, что якобы весь или почти весь народ подвергался различным репрессиям. На этом «чёрном мифе» взращено младшее поколение нашего народа и изрядно распропагандированы в соответствующем духе старшие поколения. Если ещё во времена «холодной войны» на Западе было немало людей, которые сомневались в достоверности немецко-фашистской, англо-американской и перестроечно-советской пропаганды относительно «гигантских масштабов» политического террора и репрессий в СССР в 1930-х – 1940-х гг., то теперь там таковых почти не осталось.

А. Н. Яковлев, как председатель упоминавшейся выше Комиссии, в 1990-х гг. в своих выступлениях и интервью иногда использовал статистику «Мемориала», но к 2000 г. отказался от неё: дескать, «точных данных нет». В своей книге, изданной в 2000 г., он написал: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет»[658]. Это клеветническое заявление – на самом деле данных, основанных именно на документах, вполне достаточно если не для выведения точной цифры, то для установления реального масштаба (а А. Н. Яковлев говорил именно о масштабе) политических репрессий и в узком и в широком смысле. Мы не можем отделаться от подозрения, что А. Н. Яковлев сделал такое заявление с целью не мешать фальсификаторам сочинять запредельно высокую, фантастическую статистику репрессий. Кроме того, в его приведенной цитате заложена изощренная фальсификация, направленная на поддержание в общественном сознании ложного представления о «гигантских» масштабах репрессий. Ведь сочетание выражений «точных данных нет» и «всенациональная трагедия» при желании можно истолковывать и так, что, дескать, репрессии носили такие «огромные» масштабы, охватившие чуть ли не весь народ, что и сосчитать невозможно (массовый читатель именно так и понимает). Помимо всего прочего, это заявление А. Н. Яковлева адресно направлено против добросовестных исследователей, старающихся объективно и беспристрастно разобраться в этой проблеме. Всё это, однако, не отменяет того факта, что миллионы людей (хотя и далеко не большинство народа) действительно стали жертвами политических репрессий, в том числе за политические и религиозные убеждения, по социальным, национальным и иным признакам. Этому не может быть оправдания.

Иллюстрации

«Иди в колхоз». Советский плакат

Колхозники Донецкой области. 1930-е гг.

Митинг колхозников в поддержку коллективизации

«Против воя кулаков – дружным коллективным фронтом на посев!» Советский плакат

«Ударная работа обеспечит город хлебом, колхозы машинами». Советский плакат

Деревенская изба-читальня

Поселок трудопоселенцев

Спецпоселенцы на заготовке дров. Урал. 1930-е гг.

На заготовке картофеля. Урал. 1930-е гг.

В школе одного из спецпоселков Урала

Группа пленных красноармейцев в окружении немецких солдат

Группа советских военнопленных перед отправкой в тыл

Жители Киева, отправляемые на принудительные работы в Германию

Жители оккупированной советской деревни, мобилизованные немцами на ремонт моста

Советские военнопленные в лагере под открытым небом

Советские военнопленные в концлагере

Прием пищи в лагере военнопленных

Восточные рабочие шахты за обедом в бараке

Группа советских подневольных рабочих шахты

Остарбайтеры выходят после смены с территории завода в Берлине

Колхозник А. М. Сарсков передает в дар фронту самолет Ли-2

Колхозница М. Ф. Шарманова с экипажем именного танка Т-34 «Подарок сыну»

«Чем крепче тыл – тем крепче фронт!» Советский плакат

Подготовка подарков для отправки бойцам РККА в действующую армию

Работники тыла собирают подарки воинам-фронтовикам

«Все для фронта! Все для победы!» Советские плакаты

Советские подневольные рабочие со знаками «OST» в Германии

Советские подневольные работники, освобожденные американскими войсками во Франции

Примечания

1

См., напр.: История советской деревни (1917–1967): Указатель литературы (1945–1967 гг.) / Отв. ред. В. П. Данилов. Сост.: Р. Г. Стольникова (отв.), О М. Вербицкая, Л. H. Денисова и др. Вып. 1–4. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1975.

2

Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957: Он же. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977; и др.

3

Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. 1929–1932 гг. М., 1972.

4

Зеленин Н. Е. Зерновые совхозы СССР (1933–1941 гг.). М., 1966; Он же. Совхозы СССР в годы довоенных пятилеток. 1928–1941. М., 1982; и др.

5

Ленинский кооперативный план и борьба партии за его осуществление. М., 1969; Коллективизация сельского хозяйства в СССР: Пути, формы, достижения. Краткий очерк истории. М., 1982; История советского крестьянства. Т. 2. Советское крестьянство в период социалистической реконструкции народного хозяйства. Конец 1927–1937 / Редколлегия: И. Е. Зеленин (отв. ред.) и др. М., 1986; и др.

6

Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг. Сб. документов / Сост.: В. П. Данилов, Н. А. Ивницкий, С. А. Иникова и др. М., 1989.

7

Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы в 5 томах. 1927–1939 / Главные редактора: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. Т. 1. Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999; Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3. Конец 1930–1933. М., 2001; Т. 4. 1934–1936. М., 2002; Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937. М., 2004; Т. 5. Кн. 2. 1938–1939. М., 2006.

8

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ–НКВД. 1918–1939: Документы и материалы в 4 томах / Под редакцией А. Береповича и В. П. Данилова. Т. 2. 1923–1929. М., 2000; Т. 3. 1930–1934. Кн. 1. 1930–1931. М., 2003; и др.

9

Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине (ноябрь 1929 – март 1930 гг.) / Отв. ред. – сост.: В. Васильев, Л. Виола. Винница, 1997; Рязанская деревня в 1929–1930 гг.: Хроника головокружения / Отв. ред. – сост.: Л. Виола, Т. Макдоналд, С. В. Журавлев, А. Н. Мельник. М.; Торонто, 1998.

10

Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931 гг. / Сост.: Л. И. Драздович, А. Ю. Жуков, В. Г. Макуров и др. Петрозаводск, 1991; и др.

11

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 8. 1930 г. / Редколлегия: А. Н. Сахаров, B.C. Христофоров, Г. Н. Севастьянов (отв. редакторы) и др. М., 2008.

12

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание: начало 30-х годов. М., 1994; Он же. Репрессивная политика советской власти в деревне. 1928–1933 гг. М., 2000; Он же. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004.

13

Красная Армия и коллективизация деревни (1928–1933 гг.) / Отв. за ис-след. Ф. Беттанин. Сост.: А. Романо, Н. Тархова. Наполи, 1996 (на рус. и ит. языках); Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resistence. N.Y., 1996; и др.

14

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003.

15

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане: Роль спецпереселенцев в развитии производительных сил на Кольском полуострове. 1930–1936 гг. Мурманск, 1993; Он же. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев. 1930–1954 гг. Мурманск, 1996; Он же. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. Мурманск, 2004; Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995; Бердинских В. А. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. Киров, 2003; Красильников С. А. Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003; Игнатова Н. М. Спецпереселенцы в Республике Коми в 1930–1950-е гг. Сыктывкар, 2009; и др.

16

Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 1. 1900–1939 / Отв. редакторы: Ю. А. Поляков, В. Б. Жиромская. М., 2000. С. 339–340, 346.

17

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 216; Земсков В. Н. Указ. соч. С. 20–21, 281.

18

Данилов В. П. Коллективизация: как это было // Страницы истории советского общества: факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 240.

20

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 251.

21

Правда. 1930. 2 марта.

22

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 238.

23

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 251.

24

Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 158–159, 162–172.

25

Ваганов Ф. М. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром (1928–1930 гг.). М., 1970. С. 63, 92, 105, 112, 115; Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929: История и личность / Пер. с англ. М., 1990. С. 358–362; Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938 / Пер. с англ. М., 1992. С. 380–385; Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 142–143.

26

Путь к социализму в России: Избранные произведения Н. И. Бухарина / Под ред. С. Хайтмана. Нью-Йорк, 1967. С. 322–323.

27

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 240.

28

Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 337.

29

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205.

30

Финаров А. П. К вопросу о ликвидации кулачества как класса и о судьбе бывших кулаков в СССР. М., 1961; Шуклецов В. Т. Из истории экспроприации и трудового перевоспитания кулачества в Сибирском крае // Из истории партийных и советских организаций Сибири. Новосибирск, 1962; Сидоров В. А. Мероприятия по трудовому перевоспитанию бывших кулаков // Вопросы истории. 1964. № 11; Голубев А. А. О дифференцированном классовом подходе в процессе экспроприации кулачества и судьбе бывших кулаков: По материалам Ленинградской области // Вестник ЛГУ. 1972. № 8. История. Язык. Литература. Вып. 2; Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. 1929–1932 гг. М., 1972.

31

Вопросы истории КПСС. 1975. № 5. С. 134–141.

32

Голубев А. А. Указ. статья. С. 29.

33

Земсков В. Н. Спецпоселенцы: по документации НКВД – МВД СССР // Социологические исследования. 1990. № 11; Он же. «Кулацкая ссылка» в 1930-е гг. // Там же. 1991. № 10; Он же. «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны // Там же. 1992. № 2; Он же. Судьба «кулацкой ссылки» в послевоенное время // Там же. 1992. № 8.

34

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане: Роль спецпереселенцев в развитии производительных сил на Кольском полуострове. 1930–1936 гг. Мурманск, 1993; Он же. Репрессии в СССР против крестьян и судьбы спецпереселенцев Карело-Мурманского края. Мурманск, 2000; Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание: начало 30-х годов. М., 1994; Он же. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004; Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995; Красильников С. А. Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003; и др.

35

Раскулаченные – спецпереселенцы на Урале (1930–1936 гг.): Сб. документов/Сост.: Т. И. Славкой А. Э. Беделъ. Екатеринбург, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930–1945 / Сост.: С. А. Красильников, В. Л. Кузнецова, Т. Н. Остатке и др. Вып. 1–4. Новосибирск, 1992–1996; и др.

36

Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД. Т. 3. 1930–1934. Кн. 1. 1930–1931: Документы и материалы / Отв. редакторы: А. Берелович и В. П. Данилов. М., 2003; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы в пяти томах / Гл. редакторы: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3. Конец 1930–1933. М., 2001; Т. 4. 1934–1936. М., 2002; и др.

37

Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации»: Из документов «особой папки» Политбюро ЦК ВКП(б). 1930–1932 гг. / Сост. Г. М. Адибеков II Исторический архив. 1994. № 4. С. 149.

38

Зеленин И. Е. Рецензия на сборники документов «Спецпереселенцы в Западной Сибири» // Отечественная история. 1996. № 5. С. 197; Красильников С. А. Серп и Молох. С. 23–24.

39

Данилов В. П. Необычный эпизод во взаимоотношениях ОГПУ и Политбюро (1931 г.) // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 127.

40

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205; Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД: Документы и материалы. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 771–772.

41

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989. Т. 1. С. 34.

42

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–216.

43

Там же. Д. 22. Л. 42.

44

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

45

Там же. Д. 19. Л. 4.

46

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

47

Там же. Д. 3. Л. 14.

48

Там же. Д. 19. Л. 8.

49

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

50

Там же. Д. 89. Л. 207.

51

Там же. Д. 7. Л. 9.

52

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 124.

53

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

54

Там же. Д. 89. Л. 216.

55

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

56

Государственный архив общественно-политических движений и формирований Архангельской области (ГАОПДФ АО). Ф. 290. Оп. 1. Д. 947. Л. 172–174.

57

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 89–90.

58

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 39–45.

59

Неизвестная Россия. XX век. Кн. 1 и 2. М., 1992.

60

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

61

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

62

Население Кольского Севера. Мурманск, 1968. С. 22; Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 35.

63

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

64

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

65

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 653. Л. 332.

66

Там же. Д. 655. Л. 835–836.

67

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 11.

68

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 77.

69

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 18.

70

Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. С. 126; ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Франкфурт-на-Майне; М., 1999. С. 150–151.

71

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 69. Л. 204.

72

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 16. Л. 15.

73

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 47

74

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 653. Л. 379.

75

Гущин Н. Я., Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920-е – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 272.

76

Там же.

77

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 63.

78

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

79

Там же. Д. 48. Л. 9–10.

80

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–5, 16а.

81

Там же. Д. 48. Л. 9–10.

82

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 21.

83

Там же. Д. 43. Л. 5.

84

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 22.

85

Там же. Д. 54. Л. 10.

86

Там же. Д. 48. Л. 12.

87

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 9–10.

88

Там же. Л. 8–9.

89

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 3103. Л. 27.

90

Там же. Л. 29.

91

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание. С. 235–236.

92

Красильников С. А. Серп и Молох. С. 19.

93

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 52. Л. 2.

94

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 16.

95

Там же. Д. 89. Л. 208–209.

96

Там же. Д. 11. Л. 41.

97

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 210.

98

Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 595–600.

99

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 2. Л. 17; Д. 10. Л. 2; Д. 48. Л. 1, 9–13; Д. 949. Л. 77.

100

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 34.

101

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1946. Л. 94.

102

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–5.

103

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Л. 6–7.

104

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 60.

105

Голубев АЛ. Указ. статья. С. 28.

106

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 24.

107

Там же. Ф. 5446. Оп. 29. Д. 1178. Л. 4.

108

Там же. Л. 5.

109

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 6. Л. 18; Д. 21. Л. 22.

110

Там же. Д. 21. Л. 22.

111

Там же. Д. 16. Л. 14.

112

Там же. Д. 27. Л. 64.

113

Там же. Д. 48. Л. 23.

114

Там же. Л. 1, 9–13; Д. 10. Л. 2.

115

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 41. Л. 7.

116

Там же. Д. 9. Л. 17–18.

117

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. И. Л. 39.

118

Там же. Д. 39. Л. 4.

119

Там же. Д. 48. Л. 16.

120

Там же. Д. 33. Л. 10.

121

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

122

Там же. Д. 56. Л. 2.

123

Там же. Д. 89. Л. 211.

124

Там же. Д. 54. Л. 10.

125

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

126

Там же. Д. 11. Л. 79.

127

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 58–59.

129

Там же. С. 60.

130

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 17.

131

Там же. Д. 26. Л. 28.

132

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1945. Л. 74.

133

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 12–13.

134

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 25. Л. 19.

135

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 11.

136

Сидоров В. А. Указ. статья. С. 64.

137

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

138

Там же. Д. 89. Л. 216.

139

СЗ СССР. 1933. № 21. Ст. 117.

140

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 10. Л. 4.

141

СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 257.

142

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 12–15.

143

Там же. Л. 12.

144

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 10.

145

СЗ СССР. 1935. № 7. Ст. 57.

146

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 949. Л. 77.

147

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–210.

148

Там же. Д. 41. Л. 8.

149

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 20 а. Д. 931. Л. 2.

150

Там же. Л. 1.

151

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 52. Л. 3.

152

Там же. Д. 48. Л. 15; Д. 54. Л. 7.

153

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

154

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–214.

155

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 4.

156

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994. С. 79.

157

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

158

Martin Т. The Origin of Soviet Etnic Cleansing // The Journal of Modem History. December 1998. Vol. 70. № 4. P. 837–840; Полян П. М. He по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 86.

159

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 13.

160

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ. С. 76.

161

Там же. С. 98.

162

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 725. Л. 67.

163

Восстание в Парбигской комендатуре. Лето 1931 г. / Сост.: С. А. Красильников и О. М. Мамкин // Исторический архив. 1994.№З. С. 128–138; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Новосибирск, 1996. С. 299; Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне. 1928–1933. М., 2000. С. 221.

164

Ивницкий Н. А. Судьбы раскулаченных в СССР. С. 285.

165

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 10.

166

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

167

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 9.

168

Там же. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

169

Там же. Д. 43. Л. 6.

170

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 10.

171

Там же. Ф. 5446. Оп. 23 а. Д. 288. Л. 1.

172

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 213–214.

173

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23 а. Д. 288. Л. 6.

174

Там же. Л. 7.

175

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 113. Л. 6.

176

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. ИЗ. Л. 6.

177

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 23.

178

Красильников С. А. Серп и Молох. С. 258.

179

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1985. Т. 7. С. 64.

180

История советского крестьянства. М., 1987. Т. 3. С. 18. (Далее – ИСК. Т. 3.)

181

Советская социалистическая экономика. 1917–1957 гг. М., 1957. С. 568; Страна Советов за 50 лет: Сб. стат. материалов. М., 1967. С. 40, 42, 187, 188.

182

История советского рабочего класса. М., 1984. Т. 3. С. 61 (Далее – ИСРК. Т. 3).

183

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР. Сводный том. М., 1962. С. 13.

184

Народное хозяйство СССР в 1979 году: Стат. ежегодник. М., 1980. С. 7.

185

ИСРК. Т. 3. С. 102–103; Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2. 1940–1959. М., 2001. С. 14.

186

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР. Сводный том. С. 162–164; ИСК. Т. 3. С. 98.

187

ИСК. Т. 3. С. 45.

188

Федорова М. И. Укрепление общественного хозяйства колхозов и изменения в политике заготовок сельскохозяйственных продуктов в мирные годы третьей пятилетки. М., 1960. С. 18.

189

Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны. 1938–1941 гг. М., 1970. С. 46.

190

ИСК. Т. 3. С. 27–28; Федорова М. И. Указ. соч. С. 21.

191

Там же. С. 59.

192

Клещев В. А. Из истории колхозного строительства у эвенков (Зейский район) // Записки Амурского областного музея краеведения и общества краеведения. Благовещенск, 1961. Т. 5. С. 60.

193

КПСС в резолюциях… Т. 7. С. 65.

194

Первенец советского тракторостроения: История Волгоградского двух орденов Ленина, орденов Отечественной войны I степени и Трудового Красного Знамени тракторного завода им. Ф. Э. Дзержинского. Волгоград, 1980. С. 101, 105.

195

ИСК. Т. 3. С. 57.

196

Тракторы и сельхозмашины. 1967. № 7. С. 46; ИСРК. Т. 3. С. 63; ИСК. Т. 3. С. 57.

197

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. М., 1968. С. 127; ИСК. Т. 3. С. 57; ИСРК. Т. 3. С. 63.

198

«Коммунару» – 100 лет. Запорожье, 1963. С. 60–61.

199

Котенок И. П. и др. Гомсельмаш. Минск, 1970. С. 49, 55.

200

Очерки социально-экономической и культурной жизни Сибири. Новосибирск, 1972. Ч. 2. С. 249–252.

201

Коммунистическая партия – организатор союза рабочего класса и крестьянства. Ташкент, 1966. С. 54, 58.

202

Зайцев Е. В. КПСС – организатор производственной смычки рабочих и крестьян в годы третьей пятилетки: На материалах Дона и Кубани // Учен. зап. / Ростовский пед. институт. 1957. Вып. 4 (23). С. 9.

203

«Коммунару» – 100 лет. С. 61.

204

ИСРК. Т. 3. С. 542.

205

Там же.

206

Развитие советского сельскохозяйственного машиностроения с 1921 по 1958 г.: Стат. сборник. М., 1959. С. 15, 144; История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970. Т. 5. Кн. 1. С. 46.

207

ИСК. Т. 3. С. 58.

208

Вылцан М. А. Колхозный строй накануне Великой Отечественной войны // История СССР. 1962. № 1. С. 36.

209

Венжер В. Г. Основные вопросы производственной деятельности МТС. М., 1949. С. 40

210

ИСК. Т. 3. С. 59.

211

Там же.

212

ИСК. Т. 3. С. 62.

213

Там же.

214

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. С. 156; ИСРК. Т. 3. С. 64.

215

ИСК. Т. 3. С. 64.

216

Ивашкин С. С. Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании сельского хозяйства Казахстана. 1918–1958 гг. // Вопросы истории. 1968. № 11. С. 48; Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны. С. 98; ИСРК. Т. 3. С. 64.

217

Арутюнян Ю. В., Вылцан М. А. Историческая роль МТС и их реорганизация. М., 1958. С. 53–56; Зеленин И. Е. Совхозы СССР в годы довоенных пятилеток. 1928–1941. М., 1982. С. 231–233.

218

Труд. 1936. 3 марта.

219

Борьба КПСС за укрепление союза рабочего класса и крестьянства. М., 1963. С. 213.

220

Спектор Н. П., Куликов В. И. Одна цель двух классов. М., 1967. С. 87.

221

Славный путь Ленинского комсомола. М., 1974. Т. 2. С. 37.

222

Кузеев Р. Г., Ямалов М. Б. Рабочий класс – колхозному крестьянству: Из опыта шефства рабочего класса над колхозным крестьянством. Исторический очерк. Уфа, 1974. С. 15.

223

Очерки истории Тульской организации КПСС. Тула, 1967. С. 419–420.

224

ИСРК. Т. 3. С. 146.

225

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. С. 162–163.

226

«Коммунару» –100 лет. С. 61.

227

Культурное строительство СССР: Стат. сборник. М.; Л. , 1940. С. 114.

228

ИСК. Т. 3. С. 66.

229

ИСРК. Т. 3. С. 147.

230

Очерки истории Ленинградской организации КПСС. Л. , 1980. Т. 2. С. 336.

231

Учительская газета. 1938. 23 июля.

232

Там же. 29 дек.

233

Правда, 1939. 25 янв.

234

Пиналов С. А., Чернявский Г. И. История культурно-просветительской работы в СССР. Харьков, 1970. Ч. 2. С. 176.

235

Известия. 1940. 3 авг.

236

ИСРК. Т. 3. С. 148.

237

Зайцев Е. В. Указ. статья. С. 11.

238

ИСК. Т. 3. С. 127–128.

239

Цит. по: Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 234.

240

Цит. по: Городецкий Г. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз / Пер. с англ. М., 2008. С. 344.

241

Там же. С. 350.

242

Цит. по: Ивницкий Н. А. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004. С. 287.

243

Khrushchev N. Khrushchev Remembers. Boston, 1970. P. 176–177.

244

Цит. по: Ржешевский О. А. Международное положение СССР накануне войны // Вторая мировая и Великая Отечественная войны: исторические уроки и проблемы геополитики. М., 2010. С. 29.

245

Городецкий Г. Роковой самообман. С. 362.

246

Верт А. Россия в войне. 1941–1945/Авториз. пер. санш. М., 2001. С. 40–41.

247

Правда. 1941. 14 июня.

248

Верт А. Россия в войне. С. 53.

249

Там же. С. 94.

250

Дойч Г. С. Заговор против Гитлера: Деятельность Сопротивления в Германии.

1939–1944 / Пер. с англ. М., 2008. С. 133.

251

Цит. по: Городецкий Г. Роковой самообман. С. 351.

252

Верт А. Россия в войне. С. 78.

253

Социалистическое земледелие. 1936. 20 июня; История советского крестьянства. М, 1987. Т. 3. С. 136–137.

254

Цит. по: Кларк А. План «Барбаросса»: Крушение Третьего рейха. 1941–1945 / Пер. с англ. М., 2004. С. 48.

255

Цит. по: Кларк А. План «Барбаросса»… С. 49.

256

Верт А. Россия в войне. С. 7.

257

Малышева Е. М. Патриотизм и коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны // Россия в XX веке. Война 1941–1945 годов: современные подходы. М., 2005. С. 306.

258

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1990. С. 77.

259

Верт А. Россия в войне. С. 67.

260

Там же. С. 41.

261

Верт А. Россия в войне. С. 67–68.

262

Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 53–58.

263

Соколов А. К. Основные направления фальсификации истории Великой Отечественной войны в зарубежной и российской историографии: истоки, причины, следствия II Сборник Русского исторического общества. М., 2011. № 11 (159). С. 16.

264

Якобсен Г.-А. 1939–1945. Вторая мировая война: Хроника и документы / Пер. с нем. // Вторая мировая война: два взгляда. М., 1995. С. 34.

265

Генералы и офицеры вермахта рассказывают…: Документы из следственных дел немецких военнопленных. 1944–1951 / Сост.: В. Г. Макаров и B.C. Христофоров. М., 2009. С. 107.

266

Москва военная. 1941–1945: Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 44–46; 1941 год. Страна в огне: Документы и материалы. М., 2011. Кн. 2. С. 84–85.

267

Майский И. М. Дневник дипломата: Лондон, 1934–1943 гг. М., 2006. Кн. 2. Ч. 2. С. 6.

268

Цит. по: Якобсен Г.-А. 1939–1945… С. 170.

269

Цит. по: Якобсен Г.-А. 1939–1945… С. 24.

270

Цит. по: Лeccep Й. Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933–1945 / Пер. с англ. М., 2010. С. 268.

271

Патриотизм трудящихся Иркутской области в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): Сб. документов и материалов. Иркутск, 1965. С. 14.

272

Seaton A. The Russ-German War. 1941–1945. L., 1971. P. 54.

273

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 189–191.

274

Там же. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 2510. Л. 318.

275

Там же. Ф. 5446. Оп. 48 а. Д. 2544. Л. 3.

276

Анисков В. Т. Крестьянство против фашизма. 1941–1945: История и психология подвига. М., 2003. С. 36–37.

277

История советского крестьянства. М., 1987. Т. 3. С. 174–175. (Далее – ИСК. Т. 3.)

278

Ист. архив. 1962. № 6. С. 26.

279

ИСК. Т. 3. С. 180.

280

Важнейшие решения по сельскому хозяйству за 1938–1946 гг. М., 1948. С. 310–311.

281

ИСК. Т. 3. С. 181.

282

Вылцан М. А. Крестьянство России в годы Большой войны. 1941–1945: Пиррова победа. М., 1995. С. 17.

283

Вылцан М. А., Кондрашин В. В. Патриотизм крестьянства // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 56.

284

Советская Сибирь. 1942. 28 марта.

285

ИСК. Т. 3. С. 181–182.

286

Урал – фронту. М., 1985. С. 130.

287

Буянов И. А. Тебе, жизнь. М., 1965. С. 130.

288

Арутюнян Ю. В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970. С. 44–45; Советская экономика в период Великой Отечественной войны. 1941–1945 гт. М., 1970. С. 263.

289

Калинин М. И. О весеннее-полевых работах. Ярославль. 1942. С. 7.

290

ИСК. Т. 3. С. 189.

291

Известия. 1941. 6 авг.

292

Синицын А. М. Всенародная помощь фронту. М., 1979. С. 142.

293

ИСК. Т. З. С. 251.

294

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании. М., 1947. С. 235.

295

Овсянкин Е. И. В годы суровых испытаний. Архангельск, 1965. С. 80.

296

Там же. С. 67; ИСК. Т. 3. С. 195.

297

Ист. архив. 1962. № 6. С. 52–53.

298

ИСК. Т. 3. С. 209.

299

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 307–308, 422–431.

300

История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945. М., 1961. Т. 2. С. 167, 516.

301

ИСК. Т. 3. С. 212.

302

Кузница Победы: Подвиг тыла в годы Великой Отечественной войны. Очерки и воспоминания. М., 1974. С. 371.

303

Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. М., 1995. С. 301.

304

Вознесенский Н. А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948. С. 97.

305

Численность скота в СССР. М., 1957. С. 6–7.

306

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 194, 442–443.

307

Страна Советов за 50 лет. М., 1967. С. 122, 130, 149; История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945. М., 1965. Т. 6. С. 67, 69.

308

Численность скота в СССР. М., 1957. С. 6–7.

309

История социалистической экономики СССР. М., 1978. Т. 5. С. 387.

310

ИСК. Т. 3. С. 241.

311

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 210.

312

ИСК. Т. 3. С. 241.

313

ИСК. Т. 3. С. 223.

314

Там же. С. 222.

315

Там же. С. 222; Коммунист. 1967. № 11. С. 99.

316

Народное хозяйство СССР за 60 лет: Юбилейный стат. ежегодник. М., 1977. С. 12, 14.

317

Страна Советов за 50 лет. М., 1967. С. 122, 128, 130–131.

318

ИСК. Т. 3. С. 224.

319

Вылцан М. А. Указ. соч. С. 24.

320

Советское крестьянство: Краткий очерк истории. М., 1973. С. 384.

321

Вознесенский Н. А. Указ. соч. С. 90.

322

Stettinis E.R. Lend-Leus. N.Y., 1944. P. 192; Чернявский У. Г. Война и продовольствие: Снабжение городского населения в Великую Отечественную войну. М., 1964. С. 20.

323

Всемирно-историческая победа советского народа. 1941–1945. М., 1971. С. 306–307.

324

Правда. 1984. 20 янв.

325

Томская партийная организация в годы Великой Отечественной войны: Сборник документов. Томск, 1962. С. 52–53, 115.

326

Уральский рабочий. 1941. 19сент.

327

История советского крестьянства. М., 1987. С. 197. (Далее – ИСК. Т. 3.)

328

Арутюнян Ю. В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970. С. 42; Анисков В. Т. Колхозное крестьянство Сибири и Дальнего Востока – фронту. 1941–1945. Барнаул, 1966. С. 142–143; ИСК. Т. 3. С. 197.

329

Собрание Постановлений Правительства СССР. 1942. № 4. Ст. 60.

330

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 42, 98, 100; Очерк истории Хабаровской краевой организации КПСС. Хабаровск, 1979. С. 247; ИСК. Т. 3. С. 198.

331

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10. С. 612.

332

Славный путь Ленинского комсомола. М., 1974. Т. 2. С. 178.

333

История социалистической экономики СССР. М., 1978. Т. 5. С. 385.

334

ИСК. Т. 3. С. 198.

335

Союз созидателей нового общества: Краткий очерк истории союза рабочих и крестьян. 1917–1977. М., 1979. С. 185.

336

Идеологическая и организаторская работа КПСС в период строительства социализма и коммунизма. Л. , 1976. С. 74.

337

Правда. 1942. 8 июля.

338

ИСК. Т. 3. С. 198–199.

339

Правда. 1942. 5 июня.

340

Коммунистическая партия в период Великой Отечественной войны, июнь 1941–1945. М., 1961. С. 357–358.

341

Союз созидателей нового общества. С. 185.

342

Уральский рабочий. 1942. 15февр.

343

ИСК. Т. 3. С. 199.

344

История завода «Динамо»: «Динамо» в наши дни. История завода. М., 1973. Кн. 3. Ч. 1. С. 204.

345

Слово о Мотовилихе: Годы. События. Люди. Пермь, 1974. С. 553.

346

ства // Историко-филологический сборник. Сыктывкар, 1960. Вып. 6. С. 98; Ару-тюнян Ю. В. Указ. соч. С. 147.

347

Союз созидателей нового общества. С. 192.

348

Люшин С. П. Участие трудящихся Волгограда в подъеме сельского хозяйства области. 1944–1958 // Сб. науч. работ / Волгогр. пед. ин-т. 1964. Вып. 1. С. 116.

349

Шушкин Н. Н., Улитин С. Д. Союз рабочих и крестьян в Великой Отечественной войне: На материалах республик и областей Северо-Запада РСФСР. Л. , 1977. С. 87.

350

Докучаев Г. А. Рабочий класс Сибири и Дальнего Востока в годы Великой Отечественной войны. М., 1973. С. 240.

351

Ежов В. А. Рабочие Ленинграда в борьбе за восстановление города. 1944–1945. Л„1961. С. 98–99.

352

Союз созидателей нового общества. С. 185.

353

Анисков В. Т. Указ. соч. С. 209.

354

Правда. 1942. 20 марта.

355

Ивашкин С. С Из истории помощи рабочего класса сельскому хозяйству в годы Великой Отечественной войны // История СССР. 1975. № 3. С. 144.

356

Анисков В. Т. Указ. соч. С. 209.

357

Материалы по истории Владивостока. Владивосток, 1960. Кн. 2. С. 130.

358

ИСК. Т. 3. С. 201.

359

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 1. Д. 307. Л. 24.

360

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 144.

361

Шушкин Н. Н., Улитин С. Д. Указ. соч. С. 87.

362

Социалистическое земледелие. 1943. 18 февр.

363

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. М., 1968. Т. 3. С. 103.

364

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 145.

365

Материалы по истории Владивостока. Кн. 2. С. 129.

366

Правда. 1944. 26 февр.; История второй мировой войны. 1939–1945. М., 1977. Т. 8. С. 360.

367

Украинская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза. 1941–1945: Документы и материалы. Киев, 1975. Т. 3. С. 220–221.

368

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 184. Л. 43; Комсомольская правда. 1942. 22 февр.; Большевик. 1943. № 19/20. С. 50; Союз созидателей нового общества. С. 193, 197.

369

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 146.

370

Материалы по истории Владивостока. Кн. 2. С. 130.

371

Социалистическое земледелие. 1943. 18 февр.

372

ИСК. Т. 3. С. 203.

373

Правда. 1943. 3 июля.

374

Нерушимый союз рабочих и крестьян. Свердловск, 1966. С. 16.

375

История Кузнецкого металлургического комбината им. В. И. Ленина. М., 1973. С. 296.

376

История социалистической экономики СССР. Т. 5. С. 399.

377

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 291. Л. 21; ИСК. Т. 3. С. 203.

378

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 144.

379

Нерушимый союз рабочих и крестьян. С. 17.

380

ИСК. Т. 3. С. 204.

381

Идеологическая и организаторская работа КПСС… С. 72.

382

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 8. Д. 141. Л. 54.

383

Спектор Н., Куликов В. Одна цель двух классов. М., 1967. С. 98.

384

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 7679. Оп. 8. Д. 262. Л. 12–14.

385

Там же. Ф. 7678. Оп. 7. Д. 196. Л. 5–6.

386

Там же. Л. 1–50.

387

ГАРФ. Ф. 5451. Оп. 24. Д. 241. Л. 18.

388

Союз созидателей нового общества. С. 193.

389

Слово о Мотовилихе. С. 553–554.

390

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

391

Социалистическое сельское хозяйство. 1945. № 3. С. 23; 1946. № 7/8. С. 75.

392

Очерки истории Орловской партийной организации. Тула, 1967. С. 267.

393

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 625.

394

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 42, 98, 100; История социалистической экономики СССР. Т. 5. С. 385.

395

История советского рабочего класса. М., 1984. Т. 3. С. 339.

396

Плотников А. П. Всенародная помощь колхозникам Тульской области в ликвидации ими последствий временной фашистской оккупации // Учен. зап. / Моск. обл. пед. ин-т им. Н. К. Крупской. 1964. Т. 135. Вып. 8. С. 257–258; Очерки истории Тульской организации КПСС. Тула, 1967. С. 463–464.

397

Смоленщина в дни войны и в дни восстановления. Смоленск, 1946. С. 51.

398

Филимонова Г. С. Указ. статья. С. 98.

399

Филимонова Г. С. Указ. статья. С. 96–97.

400

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

401

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 624.

402

Борьба партии и рабочего класса за восстановление и развитие народного хозяйства СССР. 1943–1950. М, 1978. С. 205–207.

403

Первенец советского тракторостроения: История Волгоградского двух орденов Ленина, орденов Отечественной войны I степени и Трудового Красного Знамени тракторного завода им. Ф. Э. Дзержинского. Волгоград, 1980. С. 162–163.

404

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 3. С. 115.

405

Там же. С. 183–184.

406

Пустынников И.А., Севастьянов K.P. Ордена Ленина Алтайский тракторный: Очерк истории Алтайского тракторного завода им. М.И. Калинина. Барнаул, 1978. С. 57–60.

407

Экономическая жизнь СССР. 1917–1965: Хроника событий и фактов. М., 1967. Кн. 1. С. 377, 384

408

Очерки истории Смоленской организации КПСС. М., 1970. С. 360.

409

Очерки истории Орловской партийной организации. С. 270.

410

История Второй мировой войны. Т. 8. С. 377.

411

Кравченко Г. С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. М., 1970. С. 254.

412

ИСК. Т. 3. С. 323.

413

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

414

Ежов В. А. Указ. соч. С. 99.

415

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 143.

416

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 610.

417

Очерки истории Брянской организации КПСС. Тула, 1968. С. 278.

418

Очерки истории Смоленской организации КПСС. С. 360.

419

Правда. 1944. 5 февр.

420

Марочкин В. «Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев…» // Литературная Украина. 1992. 27 февр.

421

Москаль Е. Н. Сеятели вражды: По поводу одной провокации «Литературной Украины» // Военно-исторический журнал. 1992. № 4–5. С. 38–40.

422

Центральный государственный архив общественных организаций Украины (ЦГАООУ). Ф. 1. Оп. 70. Д. 997. Л. 91. Немецкая листовка.

423

Так это было: Национальные репрессии в СССР. 1919–1952 годы. Худож. – док. сборник / Сост. С. У. Алиева. М., 1993. Т. 3. С. 140–141.

424

Козлов В. А., Локтева O. K. «Архивная революция» в России (1991–1996) // Свободная мысль. 1997. № 1. С. 118–119.

425

Сталинские депортации. 1928–1953 / Сост. Н. Л. Поболь, П. М. Полян. М., 2005. С. 781–782, 787–788.

426

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9401. Оп. 2. Д. 761. Л. 41–42.

427

О культе личности и его последствиях: Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза. 25 февраля 1956 года // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 152.

428

Советская Украина в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945: Документы и материалы. Киев, 1980. Т. 3. С. 74.

429

Там же. С. 74–75; История советского крестьянства. Т. 3. Крестьянство накануне и в годы Великой Отечественной войны. 1938–1945 / Редколлегия: М. А. Вылцан (отв. ред.) и др. М., 1987. С. 341.

430

Датнер Ш. Преступления немецко-фашистского вермахта в отношении военнопленных / Пер. с польск. М., 1963; Назаревич Р. Советские военнопленные в Польше в годы Второй мировой войны и помощь им со стороны польского населения // Вопросы истории. 1989. № 3; Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // Вопросы истории. 1995. № 4; и др.

431

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945: Eine Studie flber Besatzungspolitik. Dflsseldorf, 1958. S. 440.

432

Там же.

433

Штрайт К. Солдатами их не считать: Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 годах / Пер. с нем. М., 1979. С. 99; Дугас К. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти: Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным. Париж, 1994. С. 399; Полян П. М. Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996. С. 65, 71.

434

Цит. по: Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. М., 1995. С. 260.

435

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 399.

436

Война и общество. 1941–1945 / Отв. редактор Г. Н. Севастьянов. М., 2004. С. 234.

437

Streit C. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetichen Krigsgefangenen 1941–1945. Bonn, 1991. S. 244–246.

438

Schustereit H. Vabanque: Hitlers Angriff und die Sowietunion 1941. Herford; Bonn, 1988. S. 69.

439

Streit С. Keine Kameraden. S. 128–130.

440

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 71.

441

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование / Под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева. М., 1993. С. 334.

442

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 59.

443

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 66–67.

444

Гриф секретности снят. С. 140.

445

Там же. С. 338.

446

Там же. С. 140.

447

Там же. С. 336–337.

448

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 66.

449

Судьбы военнопленных и депортированных граждан СССР: Материалы Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 92.

450

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945: Eine Studie iiber Besatzungspolitik. Diisseldorf, 1958. S. 440; Судьбы военнопленных и депортированных граждан СССР: Материалы Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 92.

451

Гриф секретности снят. С. 338–339.

452

Гриф секретности снят. С. 139.

453

Там же. С. 140.

454

Там же. С. 140–141.

455

Streit С. Keine Kameraden. S. 244–246.

456

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland. S. 440.

457

Дугас K. A., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 399.

458

Гриф секретности снят. С. 338.

459

Там же. С. 131.

460

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование / Под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева. М., 2001. С. 237.

461

Дембицкий Н. П. Судьба пленных // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 236.

462

Пронько В. А. Цена Победы // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 392.

463

Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2. 1940–1959 / Отв. редакторы: Ю. А. Поляков, В. Б. Жиромская. М., 2001. С. 144.

464

Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. 2-е изд., доп. и испр. М., 2005. С. 261.

465

Streit С. Keine Kameraden. S. 244.

466

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 53; Д. 55. Л. 135.

467

Гриф секретности снят. С. 131.

468

Streit С. Keine Kameraden. S. 244–245.

469

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 59.

470

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 125–126.

471

Руденко Р. А. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта. С. 4.

472

Руденко P. A. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта. С. 4.

473

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10. С. 390.

474

Великая Отечественная война. 1941–1945: Энциклопедия. М., 1985. С. 157.

475

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 1976. С. 369.

476

Streit С. Keine Kameraden. S. 259.

477

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками: Сборник материалов. М., 1958. Т. 3. С. 130

478

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР, 1990, № 4; Он же. Рождение «второй эмиграции». 1944–1952 // Социологические исследования, 1991, № 4; Он же. Репатриация советских граждан и их дальнейшая судьба. 1944–1956 гг. // Социологические исследования. 1995. №№ 5 и 6; Он же. Репатриация перемещенных советских граждан // Война и общество. 1941–1945. Кн. 2. М., 2004; Шевяков А. А. «Тайны» послевоенной репатриации // Социологические исследования. 1993. № 8; Он же. Репатриация советского мирного населения и военнопленных, оказавшихся в оккупационных зонах государств антигитлеровской коалиции // Население России в 1920–1950-е годы: численность, потери, миграции. М., 1994; Полян П. М. Жертвы двух диктатур. М., 1996; Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: Репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. М., 2001; и др.

479

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 3, 223.

480

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3.

481

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 16. Л. 12–13.

482

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 17.

483

Там же. Л. 16–17.

484

Там же. Оп. 1. Д. 241. Л. 171.

485

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 644. Оп. 1. Д. 296. Л. 237–239.

486

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 118.

487

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 22–23; Ф. 5446. Оп. 46 а. Д. 51. Л. 11–20.

488

Правда. 1944. 11 нояб.

489

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 11.

490

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 5. Л. 55–56.

491

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 127–130.

492

Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 10–11; Д. 22. Л. 5.

493

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 31–34.

494

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти: История Советского Союза с 1917 года до наших дней. London, 1986. С. 498.

495

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 21. Л. 10–11.

496

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 46.

497

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 2. Л. 19–22. Полный текст соглашения с Францией опубликован в кн.: Полян П. М. Указ. соч. С. 377–379.

498

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 191. Л. 125–126; Оп. 2. Д. 96. Л. 169.

499

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 229–230; Д. 7. Л. 135–139.

500

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 51.

501

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 38.

502

Там же. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 23–24.

503

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 22.

504

Там же. Оп. 1. Д. 239. Л. 205–206.

505

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 80 а. Д. 11963. Л. 27–28.

506

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 68.

507

Там же.

508

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

509

Жуков Д. А., Ковтун И. И. 29-я гренадерская дивизия СС «Каминский». М., 2009. С. 203.

510

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 63–64.

511

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 7. Л. 31.

512

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 15. Л. 6–8.

513

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 121; РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 418.

514

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 28–29.

515

Там же. Д. 2. Л. 48, 123–124.

516

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 111–112.

517

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 21.

518

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 203.

519

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 203.

520

Там же. Л. 157–158.

521

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 192. Л. 81; Ф. 9408. Оп. 1. Д. 2. Л. 175

522

Чайковский А. С. Плен: За чужие и свои грехи (Военнопленные и интернированные в Украине. 1939–1953 гг.). Киев, 2002. С. 256.

523

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 137. Л. 202–207.

524

Там же. Ф. 9415. Оп. 3. Д. 1401. Л. 72–73.

525

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 22.

526

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 185.

527

Там же. Ф. 7317. Оп. 20. Д. 1. Л. 103.

528

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 2828. Л. 98.

529

Там же. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175, 270–271; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 223, 226.

530

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 1, 4, 8, 12, 28, 33, 38, 43, 49, 55, 60, 65, 70, 75, 79, 82, 88; Д. 22. Л. 1, 7, 9, 13; Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 1. Л. 62, 223; Д. 7. Л. 157.

531

ГАРФ.Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 226–229. В эту статистику вошли все репатрианты (4 199 488), а также 241 413 внутренних перемещенных лиц (211316 гражданских и 20 097 военнопленных).

532

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 226–229. В эту статистику вошли все репатрианты (4 199 488), а также 241 413 внутренних перемещенных лиц (211316 гражданских и 20 097 военнопленных).

533

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 4. Л. 18.

534

Там же. Оп. 3. Д. 53. Л. 270–271.

535

Там же. Д. 54. Л. 42.

536

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175.

537

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 77.

538

Там же. Л. 81–82; Ф. 9526. Оп. 4. Д. 33. Л. 120.

539

Полян П. М. Указ соч. С. 68.

540

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 267.

541

Там же. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 82.

542

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 35.

543

Там же. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 50. Л. 189–190.

546

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

547

Брюханов А. И. Вот как это было: О работе миссии по репатриации советских граждан. Воспоминания советского офицера. М., 1958. С. 127–128.

548

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 81–82; Ф. 9526. Оп. 4. Д. 33. Л. 120.

549

Внешняя политика Советского Союза: Документы и материалы. Январь – декабрь 1949 г. М., 1953. С. 85.

550

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

551

Правда. 1945. 4 окт.

552

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6724. Л. 3–8.

553

История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945. М., 1965. Т. 5. С. 107.

554

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. С. 499.

555

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 193. Л. 204об.

556

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 174–176.

557

Там же. Ф. 5446. Оп. 47 а. Д. 23. Л. 11–12.

558

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 47 а. Д. 10. Л. 55.

559

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 2. Л. 89–90; Д. 7. Л. 153–154.

560

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 215, 251, 254.

561

Там же. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251.

562

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251–252.

563

Пропаганда и агитация в решениях и документах ВКП(б). М., 1947. С. 486–487.

564

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 641. Л. 315.

565

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 106.

566

Там же. Л. 226–228.

567

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1225. Л. 57.

568

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1225. Л. 26–28.

569

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 241. Л. 7; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 159; Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 259.

570

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 457. Л. 194–198.

571

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48 а. Д. 13. Л. 20.

572

Там же. Ф. 9526. Оп. 4. Д. 62. Л. 225.

573

Там же. Ф. 5446. Оп. 48а. Д. 13. Л. 31–34.

574

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 208–209.

575

См., напр.: Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // Вопросы истории. 1995. № 4. С. 32.

576

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251.

577

Там же. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6723. Л. 34.

578

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 49 а. Д. 62. Л. 7.

579

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6723. Л. 33.

580

См.: Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 108.

581

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 256–257.

582

Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 108.

583

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 641. Л. 22–68.

584

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 333. Л. 99–104; Сталинские депортации. 1928–1953. М., 2005. С. 610–613.

585

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 5; Оп. 4а. Д. 1. Л. 228–229.

586

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 457. Л. 198.

587

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1265. Л. 1.

588

Там же. Д. 1306. Л. 1.

589

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 96.

590

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 207. Б/л.

591

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 573. Л. 290.

592

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 31–33.

593

Там же.

594

Там же. Ф. 5446. Оп. 47а. Д. 81. Л. 3, 6.

595

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 49.

596

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 436. Л. 65–67, 106; Д. 642. Л. 14–15.

597

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 488. Л. 3–8.

598

Там же. Д. 489. Л. 39, 43.

599

Там же. Ф. 7523. Оп. 65. Д. 65. Л. 1–2.

600

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1248. Л. 51.

601

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 950. Л. 130–131, 146.

602

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 614. Л. 178.

603

Земсков В. Н. Численность и состав спецпселенцев по состоянию на 1 января 1953 г. // Аргументы и факты. 1989. № 39; Земсков В. Н. «Архипелаг ГУЛАГ»: глазами писателя и статистика // Аргументы и факты. 1989. № 45; Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4; Земсков В. Н. Об учете спецконтингента НКВД во всесоюзных переписях населения 1937 и 1939 гг. // Социологические исследования. 1991. № 2; Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6 и 7; и др.

604

Некрасов В. Ф. Десять «железных» наркомов // Комсомольская правда. 1989. 29 сент.; Дугин А. Н. ГУЛАГ: открывая архивы // На боевом посту. 1989. 27 дек.; Земсков В. Н., Нохотович Д. Н. Статистика осужденных за контрреволюционные преступления в 1921–1953 гг. // Аргументы и факты. 1990. № 5; Дугин А. Н. ГУЛАГ: глазами историка // Союз. 1990. № 9; Дугин А. Н. Говорят архивы: Неизвестные страницы ГУЛАГа // Социально-политические науки. 1990. № 7; Земсков В. Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные: статистико-географический аспект // История СССР. 1991. № 5; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отечественные архивы. 1992. № 2; и др.

605

Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние // Литературная газета. 1991. 3 апр. С. 3.

606

Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: Об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8. С. 13–14.

607

История ССР. 1991. № 5. С. 151–152; Социологические исследования. 1992. № 6. С. 155–156.

608

Antonov-Ovseenko A. The Time of Stalin: Portrait of a Tyrany. New York. 1980. P. 212.

609

Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: Об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8. С. 14.

610

ГАРФ. Ф. 9413. Оп. 1. Д. 6. Л. 7–8; Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1154. Л. 2–4; Д. 1155. Л. 2, 20–22.

611

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 330. Л. 55; Д. 1155. Л. 1–3; Д. 1190. Л. 1–34; Д. 1390. Л. 1–21; Д. 1398. Л. 1; Д. 1426. Л. 39; Д. 1427. Л. 132–133, 140–141, 177–178.

612

Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние // Литературная газета. 1991. 3 апр.

613

Антонов-Овсеенко А. В. Черные адвокаты // Возрождение надежды. М., 1999. № 8. С. 3.

614

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 3. С. 82.

615

Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 183.

616

Медведев Р. А. Наш иск Сталину // Московские новости. 1988. 27 ноября.

617

Davies R., Wheatcroft S. Steven Rosefielde’s «Kliukva» // Slavic Review, 39 (December 1980); Wheatcroft S. On Assessing the Size of Forced Concentration Camp Labour in the Soviet Union. 1929–1956 // Soviet Studies, 35, no. 2 (1983); Getty A. Origins of the Great Rurges: The Soviet Communist Party Reconsidered. 1933–1938. New York, 1985; Pittersporn G. Stalinist Simplifications and Soviet Complications: Social Tensions and Political Conflicts in the USSR. 1933–1953. Philadelphia, 1991; и др.

618

Правда. 1990. 14 февр.

619

Вечерняя Москва. 1990. 14 апр.

620

Размышления по поводу двух гражданских войн: Интервью А. И. Солженицына испанскому телевидению в 1976 г. // Комсомольская правда. 1991. 4 июня.

621

Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 190.

622

Шатуновская О. Г. Фальсификация // Аргументы и факты. 1990. № 22.

623

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1155. Л. 2–3; Д. 1190. Л. 1–34; Д. 1390. Л. 1–21; Д. 2740. Л. 1, 5, 8, 14, 26, 38, 42, 48, 52, 58, 60, 70, 96–110; Д. 2891. Л. 1, 6, 11, 16, 18; Ф. 9413. Оп. 1. Д. 11. Л. 1–2; Возрождение надежды. М., 1999. № 8. С. 3; Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 22, 35, 41, 43, 45, 49; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2000. Т. 1. С. 319–320; То же. М, 2001. Т. 2. С. 195.

624

Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 195.

625

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 2887. Л. 64.

626

Там же. Д. 1155. Л. 2.

627

См.: Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960: Справочник / Сост. М. Б. Смирнов. М., 1998. С. 60–62.

628

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1356. Л. 139–140; Д. 1398. Л. 9; Д. 1426. Л. 39; Д. 1427. Л. 132–133, 140–141, 177–178; Д. 1429. Л. 2–5.

629

Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 13.

630

Колеров М. А. «Архивная революция» и «оппортунисты» от истории: К вопросу о достоверности статистики сталинских репрессий // Родина. 2011. № 11. С. 130.

631

Там же.

632

Руднев В. НКВД – расстреливал, МБ РФ – реабилитирует // Известия. 1992. 3 авт.

633

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 202.

634

Бирюков А. М. Колымские истории: очерки. Новосибирск, 2004. С. 250–251, 268.

635

Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180.

636

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 201–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 28; Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314.

637

Доклад И. В. Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б). 3 марта 1937 г. // Лубянка: Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. М., 2004. С. 98–100.

638

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 223–226.

639

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 70, 223.

640

Медведев Р. А. Наш иск Сталину // Московские новости. 1988. 27 ноября.

641

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205, 216.

642

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 2005. С. 34–35.

643

Черчилль У. Вторая мировая война / Пер. с англ. М., 1955. Т. 4. С. 493.

644

Данилов В. П. Дискуссия в западной прессе о голоде 1932–1933 гг. и «демографическая катастрофа» 30–40-х годов в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 116–121; Конквест Р. Жатва скорби // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 86; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2000. Т. 1. С. 270–271.

645

Данилов В. П. Коллективизация: как это было // Страницы истории советского общества: факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 250.

646

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 179. Л. 241–242.

647

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 436. Л. 14, 26, 65–67.

648

Поляков Ю. А. Советская страна после окончания Гражданской войны: территория и население. М., 1986. С. 98, 118.

649

Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314.

650

Черная книга коммунизма: Преступления. Террор. Репрессии / Пер. с франц. М, 1999. С. 37.

651

Там же. С. 36.

652

Известия. 1992. 3 авг.; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314–316.

653

Fitzpatrick S. Review «Life and Terror in Stalin’s Russia» by Thurston // American Historical Review. 1997. Vol. 102. Is. 4. R 1193.

654

Народонаселение стран мира / Под ред. Б. Ц. Урланиса. М., 1974. С. 23.

655

Население России в XX веке. Т. 1. С. 339.

656

Там же. С. 339–340.

657

Население России в XX веке. Т. 1. С. 340.

658

Яковлев А. Н. Омут памяти. М., 2000. С. 432.

Content

Виктор Земсков
СТАЛИНСКАЯ ЭПОХА
ЭКОНОМИКА, РЕПРЕССИИ, ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ
1924–1954

Глава первая ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И СОЗДАНИЯ КОЛХОЗНО-СОВХОЗНОЙ СИСТЕМЫ В СССР

Глава вторая «КУЛАЦКАЯ ССЫЛКА». СТАНОВЛЕНИЕ, ЭВОЛЮЦИЯ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ В 1930-е ГОДЫ

Глава третья СОДРУЖЕСТВО ГОРОДА И ДЕРЕВНИ В ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ 1938–1941 гг

Глава четвертая ОСОБЕННОСТИ МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО И ИДЕЙНОГО СОСТОЯНИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА НАКАНУНЕ И В НАЧАЛЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Глава пятая КОЛХОЗНОЕ КРЕСТЬЯНСТВО В 1941–1945 ГГ. ФЕНОМЕН ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ПОЗИЦИИ И ТРУДОВОГО ПОДВИГА

Глава шестая СОЮЗ РАБОЧЕГО КЛАССА И КРЕСТЬЯНСТВА В 1941–1945 гг. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ШТАМП ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

Глава седьмая ФАЛЬШИВЫЙ ДОКУМЕНТ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОВОКАЦИЯ (о так называемом приказе Л. П. Берии и Г. К. Жукова от 22 июня 1944 г. о выселении жившего в оккупации украинского населения)

Глава восьмая «СТАТИСТИЧЕСКИЙ ЛАБИРИНТ» К ВОПРОСУ ОБ ОБЩЕЙ ЧИСЛЕННОСТИ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ И МАСШТАБАХ ИХ СМЕРТНОСТИ

Глава девятая ВОЗВРАЩЕНИЕ СОВЕТСКИХ ПЕРЕМЕЩЕННЫХ ЛИЦ В СССР 1944–1952 гг

Глава десятая О МАСШТАБАХ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ В СССР. СКВОЗЬ ДЕБРИ СПЕКУЛЯЦИЙ, ИЗВРАЩЕНИЙ И МИСТИФИКАЦИЙ

Иллюстрации

Примечания